Она пришла в утренних сумерках. Несильная, но равномерная и точная, как маятник. Болела левая стопа с наружной стороны. От этой боли Лидия проснулась и поначалу, еще в полусне, попыталась изменить положение ноги, решив, что всего лишь «отлежала» ее. Лидия ни за что не хотела сосредоточиться на неприятном ощущении, а потом не заснуть до звонка будильника, до семи часов. Но боль не уходила, она по-прежнему накатывала правильными волнами и отступала: ра-аз – накат, раз-два-три – перерыв… ра-аз – раз-два-три…

Лидия вынуждена была сесть. Осторожно, боясь разбудить мужа, она стала растирать больной участок пальцами: боль не усилилась и не ослабела.

«Что за глупость, интересно?!» – обиделась Лидия. Ей стало ясно, что сон отлетел надолго. После таких вот ночных просыпаний никогда не удавалось снова заснуть раньше, чем через два часа – а в это время уже нужно быть на ногах и готовить завтрак. Значит, весь день на работе ей предстоит засыпать за компьютером и пытаться перебить навязчивый сон беспрерывным черным кофе, от которого станет колотиться сердце; а к вечеру, когда начнется ее второй рабочий день – дома – она вообще перестанет соображать от усталости… Между тем, боль и не думала проходить. Как и раньше, ритмичными накатами она вступала в одну-единственную точку, как раз под косточкой щиколотки, на секунду захватывала ее словно горячими щипцами и отпускала – раз-два-три.

«Может, я днем ушиблась и не заметила? – логично рассудила Лидия. – Раз уж все равно не заснуть, так хоть помажу чем-нибудь…».

Она бесшумно выскользнула из постели, накинула халат и на цыпочках прокралась в кухню, где в холодильнике, она помнила, должен был лежать тюбик мази от ушибов. Тюбик нашелся, и Лидия густо намазала больное место вонючей желтой мазью, предварительно придирчиво изучив свою ногу. Никаких следов травмы: ни синяка, ни кровоподтека, ни припухлости. Ровная розовая кожа, абсолютно безболезненная при касании. Боль казалась внутренней, но болела явно не кость, а мякоть, что порадовало Лидию: значит, не трещина, а непорядок с маленькой мышцей или сухожилием.

«Столько времени потерять из-за такой нелепости! – по-настоящему рассердилась Лидия. – И так уже не помню, какую ночь больше шести часов спала! С ума сойти можно!».

Она поставила чайник, решив, что остатки сна придется прогонять с помощью того же кофе, села и прислушалась к своим ощущениям: ничего не изменилось. Ра-аз… раз-два-три… Ра-аз…

– Тьфу, – вслух сказала Лидия.

Это была хитрая боль: не настолько сильная, чтобы заставить застонать, но и не настолько слабая, чтобы можно было о ней не думать. Как раз между тем и этим.

– Бред, просто бред какой-то, – раздраженно бормотала Лидия, не в силах отвлечься.

Она вспомнила, что очень давно, когда ей было лет двадцать пять, у нее среди бела дня заболела грудная клетка – ровно посередине. Создалось впечатление, что спереди воткнули нож, он вышел меж лопаток, где и остался. На третий день Лидия побежала к врачу. Она очень любила их старенького участкового доктора, проработавшего в поликлинике со дня ее открытия до самой своей смерти (через год после того случая). Доктор, как всегда, серьезно отнесся к ее жалобе и послал на обследование. Сняли кардиограмму, просветили легкие и желудок, ощупали косточки со всех сторон… Результаты оказались нулевыми: причину недуга установить так и не удалось. Тогда старый доктор выписал ей обезболивающее и, протягивая рецепт, сопроводил его умными словами – их Лидия запомнила на всю жизнь: «Не беспокойтесь ни о чем. Я уже сорок лет сижу в этом кабинете и могу вас уверить: у любого, я подчеркиваю – у любого практически здорового человека когда угодно может появиться сильная боль в какой-нибудь точке организма. И она может ничего не значить. Ровно ничего. Тайна. Лечить причину невозможно, потому что она неизвестна. Можно только назначить обезболивающее и ждать, когда все пройдет само собой…».

Таблетки Лидия принимала две недели, а потом боль и правда сошла на нет – совсем незаметно – и никогда больше не возобновлялась. Но тот случай навсегда отучил ее от мнительного внимания к сигналам о неполадках в организме: она поняла, что тело – это такое совершенное устройство, которому лучше всего просто не мешать самому устранять мелкие поломки. К неприятным сегодняшним ощущениям Лидия решила подойти точно с таким же отношением: поболит – пройдет, и нечего зацикливаться. Но напрасно она пыталась отвлечься – черным кофе, приготовлением горячего сытного завтрака для всей семьи, мыслями о грядущей аудиторской проверке на работе – навязчивый счет – ра-аз…раз-два-три – ра-аз… – проникал в самую сердцевину мозга, не давал ни на чем сосредоточиться, заставлял мотать головой и стискивать зубы – не от силы боли, а от ее неотступности.

Тем не менее Лидия приготовила обильный завтрак, успела сама без спешки выпить три чашки кофе, но ни на секунду не могла забыть про пульсирующий счет в мозгу…

В половине восьмого один за другим на разный манер просвистели, протрещали и продребезжали три будильника: сначала у дочки, потом у мужа и, наконец, у сына. Муж, хотя с трудом и проклятиями, но всегда поднимался сам. Дочь-жаворонок легко вспархивала с кровати, сразу начиная по-птичьи напевать, а вот сына каждый раз приходилось едва ли не вытряхивать из постели, прибегая к таким крайним мерам, как поливание холодной водой из кувшина.

И сегодня он ныл, зарывался головой под подушку, норовя несильно лягнуть мать в живот, и бормотал нечто вроде: «Плевать, пойду ко второму…». Лидия стервенела, стягивая своего оболтуса на пол, где он еще долго и упрямо продолжал изображать из себя невинно спящего карапуза…

Дочка действовала иначе. Она весело мелькала по квартире между своей комнатой, ванной и кухней. Полуодетая, хватала куски со стола, размахивая в такт своей легкомысленной внутренней музыке зубной щеткой с выдавленной на нее пастой; потом, стоя в одной туфле и балансируя босой ногой, быстро-быстро выхлебывала чай и неслась в комнату вроде бы краситься, но появлялась на кухне еще несколько раз: то поклевать прямо со сковородки, то опять глотнуть чаю или сока, то стянуть конфету из вазочки…

Пока сын тяжко ухал и шумно плескался в запертой ванной, успевший умыться муж, как всегда по утрам тихо ненавидевший весь мир и оттого бессловесный, угрюмо и бесчувственно поедал завтрак, отгородившись вчерашней газетой.

Когда муж мрачно поднимался из-за стола, на его место плюхался до сих пор не проснувшийся сын и начинал вяло жевать, морщась и раздраженно грохая чашкой о стол.

А Лидия всем подавала, за всеми убирала, на ходу, как и дочь, приводя себя в порядок и ни на секунду не отвлекаясь от пульсирующей боли. Сообщать кому-нибудь о своей неприятности она сочла излишним: ничего серьезного не происходит, а до мелочей никому нет дела, особенно по утрам…

Как Лидия и предположила еще в пять часов утра, на работе она начала засыпать. Глаза закрывались, она часто моргала и трясла головой, словно в уши попала вода. А боль и не собиралась стихать. В том же ритме, как прилив и отлив, она приходила и уходила, мучительно-неотвязная. Если бы боль держалась постоянно, то к ней, пожалуй, можно было и привыкнуть, но именно прерывистость и не давала возможности с ней сродниться.

То и дело опускала она глаза на свою стройную ногу, затянутую в серебристую лайкру и утвержденную на высоком каблуке. Боль нисколько не мешала ходить на каблуках, не заставляла даже прихрамывать, ничуть не усиливалась от напряжения и не ослабевала в покое…

«Нет, это кошмар какой-то, надо с ним заканчивать», – твердо решила Лидия и, налив себе воды, отправила в рот две таблетки анальгина.

– Голова болит? – посочувствовал кто-то.

– Ага, – соврала она: не признаваться же было, что – нога!

Лидия не помнила, как дожила до конца рабочего дня – словно плавая в тумане полусна, где назло всему работал насмешливый метроном: раз-два-три… ра-аз… Наплыв – перерыв – наплыв…

«Что же это такое? Неужели к врачу придется?» – испугалась Лидия по дороге домой.

С семи часов и едва ли не до полуночи для нее обычно начиналась хозяйственная свистопляска. Еще мама, жена известного профессора и по этой причине домохозяйка, приучила Лидию к неукоснительному соблюдению неких незыблемых правил ведения дома, и как-то само собой вышло, что если подобный уклад жизни вынужденно прерывался, то Лидия чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Ей казалось, что она уже видит, как рушатся надежные стены домашнего очага – и в глазах темнело от ужаса…

Лидия никогда не могла допустить, чтобы ее близкие перехватывали на ужин что попало, какую-нибудь канцерогенную пищу, вроде подозрительных сосисок и пельменей или, еще хуже, вываливали себе в тарелку готовый засушенный яд, заливая его сверху кипятком. Поэтому при любых обстоятельствах, придя с работы, Лидия надевала передник и занимала прочную позицию на кухне: следовало быстро приготовить основательный ужин, потом – суп на завтра, чтобы дети, придя днем домой, не дай Бог, не стали жевать какие-нибудь хот-доги, – но ведь сколько супа ни свари, при их аппетитах больше, чем на два дня не хватает! Одновременно следовало помыть, почистить и порезать продукты для завтрака – непременно горячего и обильного. Лидия намеренно не привлекала детей к работе: жалко их, все-таки – дети ведь, успеют еще в жизни наработаться… Потому и гору посуды перемывала и перетирала сама.

– Мам, да чего ты ее трешь – сунь в сушилку, и все дела! – советовала дочка, аппетитно хрустя яблоком.

Но мама когда-то однозначно сказала Лидии:

– У сушилки еще одно название есть: лентяйка. Поэтому у ленивых хозяек тарелки всегда в потеках.

Нет, Лидия ни за что не хотела, чтобы у нее были тарелки в потеках и мутные вилки-ножи: последние она неукоснительно чистила мелом каждую субботу…

После кухни наступал черед стиральной машины: в ней следовало выстирать сегодняшнее белье со всех, плюс носки, плюс рубашки, плюс блузки – по очереди…

– Как чисто ни мойся, – произнесла, помнится, приговор ее гениальная по части хозяйства мама, – а от вчерашней одежды хочешь, не хочешь, а – припахивает.

И Лидия определенно чувствовала, что да, припахивает, и стирала, а потом еще и гладила к вечеру как раз высохшую вчерашнюю порцию.

Как и всегда, сегодня, идя домой, она думала о том, что предстоит еще длинный изнурительный вечер дома, но когда вошла и скинула плащ, то вдруг поняла: она ничего делать не станет. Она сейчас пойдет и ляжет. Спать. Потому что перед глазами все плывет.

Не сказав никому ни слова, Лидия почти моментально сбросила одежду, наскоро ополоснула лицо и с удовольствием растянулась под одеялом. Она закрыла глаза, намереваясь уплыть в приятной дреме туда, где нет никаких волнений и печалей, но, как только вокруг не осталось ничего, кроме нее, Лидии, и принадлежащего ей тела, то внимание снова сфокусировалось на болезненной пульсации в ноге: ра-аз… – раз-два-три… Эти толчки разрывали дремоту, не позволяли думать ни о чем, кроме злосчастной ноги, и Лидия начала метаться по постели, пристраивая больную ногу и так, и этак. Но ни тесно прижатая к матрацу, ни свободно покоящаяся на подложенной подушке, нога не переставала болеть, и скоро для Лидии вообще ничего не осталось в мире, кроме приливов боли. К этому прибавилась почти дурнота от желания спать – и невозможности заснуть…

– Просто пытка какая-то… – шептала, ворочаясь, страдалица. – Неужели что-то серьезное?

В дверь для проформы легко стукнули, и явилась дочка Ася, грызя неизменное яблоко: она и часа не могла прожить без яблока.

– Лежи-ишь?! А ужин? – такова была ее непосредственная реакция.

– Вместо «А ужин?» я бы спросила: «Что с тобой?»! – резко крикнула озверевшая к тому времени Лидия.

– А что с тобой? – хрустко откусила фрукт дочь.

– Нога болит.

– Ушиблась? – жуя, спросила Ася; у нее вышло «уфыблась».

– Может быть, – уклонилась Лидия. – Так что ужин сегодня тебе готовить. В холодильнике все есть, разберись уж…

– Здрасьте! – оскорбилась Ася и немедленно исчезла, не посмев хлопнуть дверью, но весьма шумно закрыв ее.

Только тут впервые за день Лидия вспомнила, что ее дочь в это воскресенье выходит замуж. В воскресенье. А сегодня – среда.

Училась Ася плохо, отличаясь исключительной, патологической ленью. Еще до того, как она окончила школу, всем стало ясно, что никакой институт ей не светит никогда. Но Ася и не расстроилась, случайно поступила в медицинский колледж и теперь через пень колоду училась на фельдшера. Лидия не очень горевала по этому поводу: не найдя в дочке никаких талантов, мать видела ее теперь просто счастливой женщиной в уютном доме, под крылом заботливого ответственного мужа, в окружении румяных толстеньких деток. Не в дипломе счастье. А если уж начистоту, то в дипломе, как раз, и горе: сколько примеров того, как заброшенный муж и сам бросал жену, слишком углубленную в любимую работу или научную карьеру! Асеньке не во что будет особенно углубляться, кроме собственной семьи, а стало быть, шансов на удачный брак у нее куда больше, чем у любого кандидата наук. Но этот жених ее, Борик… С кем угодно могла представить себе Лидия счастье дочери – но только не с этим бритоголовым качком – «пальцы веером». Хотя Ася и говорила матери, что Борик – бизнесмен, оттого имеет такие большие деньги, но с каждым днем Лидии становилось все понятнее, что дочь собралась замуж за обыкновенного бандита, по которому тюрьма плачет, и который непременно там скоро окажется, если его не подстрелят раньше свои же. Она деятельно препятствовала этому нелепому браку до сегодняшнего дня, но сейчас, когда за Асей захлопнулась дверь, вдруг зло подумала: «А и выходи за кого хочешь! Сама потом локти кусать будешь! Дура!».

В коридоре послышался щелчок замка, скрип двери, и раздалось дочкино неизменное «Вау!» – значит, явился с работы некормленый муж и отец. Асино короткое восклицание заставило Лидию пропустить один болевой толчок. Эта американская мода выражать таким образом восхищение или удивление, была подхвачена обоими детьми, заменив тысячу лет имевшееся в русском языке на такие случаи простое и понятное «О!». По мнению Лидии, звук «Вау!» пристало производить лишь разъяренному коту, а в устах человека надрывное междометие звучало, по меньшей мере, непристойно.

Дверь в спальню открылась, и муж Петя, всей своей большой фигурой выражая недоумение и растерянность, протопал в ботинках по паласу к постели. Конечно, ковер же не он пылесосит, почему бы и не натоптать?

– Привет. Аська говорит – ты ногу повредила? Как тебя угораздило?

– Никак, – созналась Лидия. – Я вообще не уверена, что я ее повредила. Просто болит и болит, с ночи еще. Таблетки не помогают. Я думала, пройдет, а не проходит. И спать не могу.

– Покажи, где болит, – безоговорочно велел супруг.

Лидия покорно высунула ногу из-под одеяла:

– Прямо под косточкой, снаружи, там, где мякоть…

Деловито, будто играя на сцене хирурга, Петя помял и потискал больное место:

– Так болит? А так? – и постановил: – Ерунда.

– Ерунда или нет – а болит! Прямо, как зуб дергает! – пожаловалась Лидия.

– Ерунда, – повторил Петя. – Пройдет. Ты так и намерена валяться?

– Да не из-за этого я валяюсь! – попыталась втемяшить Лидия. – А потому, что я и так мало сплю, а сегодня часа три только спала! У меня аж голова кружится!

– Ладно, тогда спи, – разрешил он и сменил тему: – А Стас где? Опять шляется? Дождемся когда-нибудь…

– Он опять к Людке своей помчался! – доложила из-за двери старшая сестра. – Она только позвонила, и он сразу, как собачка, за дверь…

– Та-ак, – протянул муж. – Теперь раньше часа не заявится, – и оборотился к жене: – Воспитала сыночка, нечего сказать!

– Оставьте вы все меня в покое! – со слезами выкрикнула Лидия, отворачиваясь к стене.

Она долго слушала, как на кухне перебранивались муж с дочкой, потом раздался громкий треск и звон: разбили тарелку или даже что-то покрупнее. Лидия впервые застонала: дочка – неумеха, что с нее взять! Но Петя-то – взрослый мужик, месяц, как сорок пять исполнилось! А при полном холодильнике, кастрюле с борщом на плите и котлетах в духовке – голодом помрет, если не подать на стол! У него тоже мама домохозяйка и обо всем заботилась. Поэтому взгляды на семейную жизнь у Лидии с мужем изначально совпали: муж – глава семьи и добытчик; жена – на хозяйстве, и оно должно быть образцовым. Но ведь она-то не домохозяйка! Она работает! И семью кормит тоже, можно сказать, она. Потому что о деньгах, доставляемых мужем, и говорить смешно: слезы, вот как это называется! Преподает в техническом вузе дисциплину с непроизносимым названием, защитил кандидатскую, теперь девятый год вымучивает докторскую. Нет, Лидия далека от тех кумушек, которые сказали бы: «идиотская дисциплина», «никому не нужная докторская». Она знает, что все это очень нужно и важно и для общества, и для страны, но вот только пока общество и страна осознают, что им это нужно, ее муж успеет выйти на пенсию. Или даже умереть. А пока – жить приходится. Вчетвером. И этих четверых содержит почти полностью Лидия. Вся зарплата уходит целиком на семью, на свои нужды она тратит самый минимум, чтоб уж совсем бомжихой не выглядеть… Да она не против – долг он и есть долг. Мужа сама выбирала, детей рожать тоже никто не заставлял. Но ведь и предел должен быть какой-то! Почему, придя с работы, муж ложится отдыхать, чувствуя за собой это неотъемлемое право, а она вьется, как птица над гнездом – присесть некогда! А стоит на один день выйти из строя, как кругом – полная беспомощность, даже тарелки бьются… Потом они их горой в раковину свалят – дожидаться маминого выздоровления… Кроме того, у мужа есть женщина. Или женщины, кто знает. Потому что если здоровый сорокапятилетний мужчина снисходит до жены не чаще раза в три месяца, то это может означать только одно: он все, что ему нужно, получает на стороне…

– Терпи и делай вид, что ничего не замечаешь, – наставляла мама. – Потому что если только заговоришь об этом – в два счета семьи как не бывало. Храни семью, храни… Увлечения его пройдут, а семья останется.

И вот уже двадцать лет, как Лидия хранит. И, кажется, удается на славу: никаких скандалов, все тихо, прилично, все ночуют дома, дети при деле. Детей она никогда не запускала, думала не только о том, чтобы были сыты-одеты-обуты, обо всем позаботилась: чтоб и музыкальная школа, и репетитор по английскому, и теннис, а для Стасика – карате, хоть за себя постоять сможет… А толку чуть, прости, Господи…

Лидия в десятый раз перевернулась в постели, укладывая дергающую болью ногу. Ра-аз… раз-два-три… Ра-аз… Она только начинала проваливаться в сон, как с последнего рубежа яви ее выдергивал этот назойливый, как будильник, счет…

Когда Асеньке было пять лет, она однажды потерялась. Ее выпускали с подружкой Аленкой во дворик, на скамеечку под окнами – играть в куклы. Очень было удобно: мамы, каждая в своей квартире, заняты делом, а дочки под контролем. Только однажды Лидия выглянула – а зеленая скамеечка пуста… И сразу раздался звонок: прибежала Аленкина мама Юля, самая близкая подруга Лидии. Муж ее был моряком, чуть не по году пропадал за экватором, поэтому Юля билась в одиночку.

– Девчонки, где девчонки?! – с порога закричала она.

А у Лидии уже был Стасик, на годик младше, и он как раз болел свинкой – тяжело болел, не отойти! Но она отошла, воспользовавшись тем, что он уснул, и вдвоем женщины долго безрезультатно бегали по всем окрестным дворикам. Через час заявили в милицию. Примчавшийся с работы Петя рухнул в кресло и обхватил голову руками.

– Мы ее больше не увидим, – бормотал он, раскачиваясь. – Когда так пропадают дети, то это – навсегда…

Все время он так и просидел в кресле – серый, как камень, и такой же неподвижный. А она металась, каждые полчаса звонила в отделение, еще раз обежала с Юлей прежние дворы и закоулки… В девять часов зимнего вечера Юлю увезла с сердечным приступом «скорая», и через две минуты после этого в дверь позвонили. На площадке стояла абсолютно незнакомая девушка, держа за руки обеих присмиревших девчонок – Асю и Аленку…

Оказалось, Ася подбила подружку самостоятельно ехать в Петергоф «на фонтаны». Они всей семьей ездили туда летом, и впечатления оказались для Аси неизгладимыми. Может, она считала, что в Петергофе вечное лето, кто знает… Ася помнила, что нужно сесть в электричку на Балтийском вокзале – через улицу – и ехать до конечной станции. У них тогда, летом, так получилось, что электричка шла только до Петергофа, и Ася это запомнила. И вот, зимой дети сели в поезд. Только конечной станцией у него оказался Сосновый бор, куда они приехали через два с лишним часа. И, пока питерская милиция искала их трупики по подвалам и чердакам, они тоже терпеливо искали свое лето: золотые статуи и невиданные фонтаны. Потом, сделав основательный круг, они случайно вновь оказались на вокзале, где сели и заплакали. Там и нашла их та девушка – ополоумев от счастья и засуетившись, Лидия не догадалась спросить ее имя, как, впрочем, не позаботилась пригласить гостью в дом и хотя бы напоить чаем. Девушка заподозрила неладное, увидев двух одиноких малышек, и расспросила их. Глотая слезы, дети все честно выложили. Более того, Ася даже знала свой домашний адрес: еще давно Лидия заставила дочь на всякий случай заучить его, как считалку, наизусть. И девушка решила не связываться с милицией, чтоб детей там не потеряли окончательно. Она просто дождалась очередной электрички – а ходили они очень редко – и доставила детей по указанному адресу… В тот день у Лидии появились первые седые пряди. И ради чего? А ради того, чтобы эта самая найденная Ася спустя тринадцать лет снисходительно втолковывала матери:

– Что ты понимаешь? Какие там еще интеллектуальные запросы? Не хочу больше жить в дерьме. Не-же-ла-ю, понятно? Хочу – как человек, как женщина! Чтоб и шубы, и бриллианты, и Карибское море – да не в восемьдесят лет, когда пора уж гроб присматривать, а не шмотки! А сейчас – с самого начала и навсегда! Он отморозок, говоришь? Нет, мамуля, отморозки это те, которые до пятидесяти лет вкусней карамельки ничего не пробовали и пробовать не хотят из принципа…

«Может, лучше было бы, если б она тогда совсем потерялась?» – вдруг пришла Лидии страшная мысль. «Ра-аз… раз-два-три… Ра-аз…» – отозвалась нога.

Говорят, женщина не может без любви. Чепуха. Вот она, Лидия, живет же – и ничего.

– Нашла, о чем думать! – упрекала мама. – Такие муки для тех, кому заняться нечем, кто дурью мается. А у тебя муж, дом, дети – знай, поворачивайся! Станешь трудиться по-настоящему, так и страдать некогда будет!

Это оказалось правдой: Лидия вовсю поворачивалась, и времени не оставалось не только страдать, но и задуматься! А если задуматься, то у нее не хуже других: вон, хоть ту же Юльку взять! У нее муж как из плаванья вернется – и сразу ну с женой скандалить! Ревнует, видите ли. Так орут, что через два этажа слышно. И это называется – любовь? Нет уж, пусть лучше, как у нее, Лидии: тихо, спокойно, никто на нервы не действует… Правда, есть на работе Игорь Игнатьевич, но…

– И думать забудь! – категорически приказала мать. – Муж на сторону ходит – это еще ничего. Натура у них такая кобелин… тьфу ты, полигамная… А вот если жена – то все. Прощай, семья…

Конечно, прощай, согласилась про себя Лидия. А как же без семьи? Поэтому в тот далекий теперь зимний вечер, когда вдвоем с Игорем во время аврала им пришлось засидеться в офисе за компьютером допоздна, и он сказал, что давно любит ее, что всю жизнь ждал именно такую женщину, – она мягко, но решительно дала понять, что с ней такое не проходит: у нее семья, и это все… А ведь как нравился ей Игорь! Да что греха таить – и по сей день нравится. Но она устояла и еще устоит, сколько потребуется, потому что семья – главное. Самое главное, что бы ни случилось. И лучше не думать том, каким взглядом провожает ее каждый день Игорь, в то время как муж смотрит в телевизор или газету с гораздо большим интересом. А она для него вроде стенки. Хоть и банально, но лучше не скажешь. И зовет он Лидию не иначе, как «Мышь». Девичья фамилия у нее была Мышина. Сначала Петя называл ее «Мышонок» или «моя Мышка». Все правильно – она была молоденькая и хрупкая – его Мышка. А теперь повзрослела, заматерела и постепенно превратилась в Мышь. И уже не его – зачем ему мышь? – а так, вообще, ничья мышь. А Игорь называл Лидунькой, верней, порывался называть, но она сразу пресекла: зачем? Только раны разъедать.

С новым стоном Лидия села в кровати и принялась яростно крутить стопой во все стороны, изо всех сил растирать ее. Но несмотря ни на какие манипуляции, неумолимо, как ледяная вода, каплющая на темя (была, говорят, такая казнь в Китае), умеренная боль приходила и уходила: ра-аз…раз-два-три…ра-аз… Но зато Лидии хотелось теперь есть. Есть – не спать, тут ей боль не помешает. Она встала и, пошатываясь, отправилась на кухню. Петя и Ася уже ушли оттуда смотреть телевизор, но в раковине, как и предполагала Лидия, в беспорядке громоздились грязные тарелки и чашки, вперемешку со сковородками, вилками и ножами. Все было покрыто жиром. В Лидии сработал было инстинкт хорошей хозяйки: вымыть – вытереть – расставить – немедленно!!! – и, подчиняясь ему, она рефлекторно рванулась к раковине. Но застыла, положив руку на кран. Ее вдруг охватило туманное безразличие ко всему: да пропади она, эта посуда… Рушься все, она хочет только спать… И стучит уже не только в ноге под косточкой, но и в висках, и, кажется, в затылке… Когда людей пытают бессонницей, они теряют сознание. Хорошо бы и ей потерять сознание и хоть сколько-нибудь времени не чувствовать эту проклятую боль. Вот отпустило: раз-два-три… Вдруг навсегда? Нет, вот опять, неуклонно, как рок: ра-аз… Говорят, в застенках теряли сознание через пять дней после начала пытки. Неужели и ей придется ждать пять дней, чтобы забыться?! Но она же не в застенке – она пойдет к врачу! Завтра – обязательно!

В прихожей опять защелкал замок, что означало появление сына Стасика. Через минуту, в куртке и грязных кроссовках, он ввалился в кухню и, не обращая никакого внимания на бессильно привалившуюся к столу мать, широким движением распахнул холодильник, извлек оттуда кастрюлю с супом и грохнул ее в центр кухонного стола. Мурлыча что-то невообразимое, он ухватил первую попавшуюся ложку и, как ни в чем не бывало, принялся хлебать холодный суп прямо из кастрюли, жадно причмокивая и утираясь рукавом. Он усиленно делал вид, что ничего сверхъестественного не происходит, и возвращаться домой без пяти минут полночь для него дело вполне обычное, а предкам давно следовало бы привыкнуть к подобной самостоятельности сына.

Лидия наблюдала за ним сквозь легкий туман, который начал образовываться вокруг нее еще в середине рабочего дня, и теперь был уже почти заметен на глаз, как ей казалось. Она натужно соображала, как сейчас должно поступить. Накинуться на сына с упреками, как же еще – но до чего же не хотелось!

– Где ты был? – с усилием начала она, мучительно ожидая следующего укуса боли.

– Там меня уже нет, – весело ответил Стас.

– Ты что, совсем, что ли, с ума сошел? – Лидия говорила глухо и медленно, по обязанности, не вкладывая чувства. – У тебя выпускные через месяц… Вступительные через два… Неужели ты не способен думать ни о чем серьезном?.. Вот провалишь, загремишь в армию…

– Да не загремлю я ни в какую армию, – отмахнулся сын от мамы, продолжая шумно хлюпать над кастрюлей. – Надоело, достала…

– Да ты же ни одного экзамена не сдашь с таким трудолюбием! – слабо отбивалась Лидия.

– Ну, на платное пойду.

«Ра-аз… – нахлынуло в ногу. – Раз-два-три…» – отпустило.

– Для этого тебе нужно было родиться в семье новых русских, – хмуро пошутила она.

– А-а… – опять махнул рукой сын. – Извернешься… Ты этой армии боишься больше, чем я сам. Ну, продашь что-нибудь и либо отмазу мне купишь, либо на платное пристроишь. А я что – лох, что ли? В школе надрывайся, потом в институте пять лет… Жить-то когда? Ладно, все, я спать пошел…

Лидия поникла, почти упала головой на стол. Стас сказал абсолютную правду. Родители уже приняли бесповоротное решение продать несколько доставшихся в наследство ценных фарфоровых статуэток и дать взятку – не на платное отделение, а за поступление на бюджетное. Лидия даже озаботилась узнать «черную таксу» в выбранном институте и пришла к выводу, что сумма ей по зубам. Посвящать сына в детали данной комбинации родители считали преждевременным: он мог расслабиться вконец и сбросить последние, весьма условные оглобли… Но семнадцатилетний юнец походя раскусил родительскую хитрость, как гнилую семечку, – и со спокойным цинизмом довел это до сведения матери. И ничто не дрогнуло в нем, не шевельнулось. А чего ради и шевелиться-то? Ведь он давно и очень просто скинул мать со счетов… Неужели она вырастила такую сволочь? А может, это теперь норма, все так живут, а она просто отстала и плетется, так сказать, в хвосте истории? А будущее как раз за такими, как Стас, – самоуверенными, безжалостными, готовыми мать родную перешагнуть? Господи, что же это тогда за будущее такое? Уж лучше и не дожить до такого будущего!

Все эти мысли могли тяжко ранить Лидию, но – вчера. Сегодня, отупевшая от неразрешимой усталости, вынужденная постоянно повторять про себя в навязанном болью ритме: «Ра-аз… раз-два-три…Ра-аз…» – она могла только горестно прошептать: «Боже мой, да что же это такое?!» – и уронить голову на руки…

В раннем детстве Стасик часто, серьезно и подолгу болел. Особенно страшна была одна двусторонняя пневмония, схваченная им в три месяца отроду… Он лежал под капельницей в реанимации – крошечный на казавшейся огромной детской кровати – и бутылка, из которой переливалась в него жизнеподдерживающая жидкость, казалась сама больше его бледного тельца. Врач написал на бумажке название редкого по тому времени антибиотика и сказал – твердо и безнадежно:

– Достанете – возможно, спасем. А если нет, то… – и он опустил глаза.

Лекарства не было во всем городе, более того, во многих аптеках даже не слышали о его существовании. Трясущейся рукой вертела Лидия диск телефона, и везде слышала одно и то же – нет, нет, – а убегали драгоценные минуты, и каждая уносила с собой частичку маленькой, в мучениях кончавшейся жизни.

– Знаешь, куда позвони? Катьке Нечаевой! – взволновано посоветовала одна из бывших одноклассниц. – Она в Москве теперь живет, замужем. Так вот, свекор у нее – в Кремлевке завотделением. А если уж и там нет, то… – и на другом конце провода она тоже опустила глаза, почувствовала Лидия.

Одноклассница дала телефон Катьки. И хотя с этой Нечаевой Лидия никогда особенно близко не сходилась в школе, таинственные узы, навсегда почему-то роднящие бывших соучеников и однополчан, не подвели и на этот раз:

– Сейчас спрошу… – Лидия услышала и навечно запомнила, как далеко, в Москве, трубка легла на твердую поверхность… Несколько жутких минут слышался лишь слабый хруст. – Да, есть такое, конечно… Только как передать тебе? Посылать ведь долго, наверное?

– Я прилечу сама! – дрожащим голосом крикнула Лидия. – Прямо сейчас еду в аэропорт!

В Москве в зале прибытия стояла почти неузнаваемая Катя Нечаева, ярко иллюстрируя своей персоной концовку сказки о гадком утенке. В руках она держала две коробочки нужного лекарства.

– Я, наверное, должна… – заторопилась Лидия. – Сколько я должна?

Она на всякий случай прихватила с собой, кроме денег на дорогу, и всю остававшуюся на тот момент в семье наличность: идеально новую сторублевку.

Катя перевернула одну коробочку и ткнула пальцем в цену. Лидия увидела: одиннадцать копеек. Лекарство за одиннадцать копеек могло спасти жизнь ее ребенку, и его нигде нельзя было купить ни за какие деньги…

– Вот так-то… – прошептала Катя. – Чтобы сюда добраться, я потратила на такси в десять раз больше, чем стоят три такие коробочки…

Она спешила, отдала лекарство, поцеловала Лидию в щеку и пошла к выходу, а Лидия – к кассам, покупать обратный билет. А там ей сказали, что на сегодня все билеты проданы, и надеяться можно только на бронь. Вон за бронью очередь. Лидия глянула и почувствовала, как ноги быстро слабеют: там стояло человек сто, не меньше… Но объявили посадку на самолет, следующий рейсом на Ленинград, и она ринулась к другой очереди – счастливцев. Выбрала миловидную женщину в зеленой куртке, подскочила к ней и, отчаянно глядя в глаза, выпалила:

– Я вас умоляю, помогите мне! У меня в Ленинграде умирает ребенок, ему нужно срочно передать это лекарство, а билетов нет! Прошу вас, пожалуйста, возьмите лекарство с собой! В аэропорту вас встретит мой муж, я сейчас позвоню ему! А если вдруг вы разминетесь, то я пишу – видите – на коробке наш телефон… И телефон соседки…. Отдайте, я умоляю вас, отдайте! Ведь он умрет, мой мальчик, если вы и сами мать, то поймите меня! – так лепетала Лидия, а симпатичная женщина стояла перед ней незыблемо, как закон природы, и молчала.

– Христа ради! Богом прошу вас! – атавистически прорыдала Лидия на виду у нарочито равнодушной очереди.

Много лет вспоминая потом эту душераздирающую сцену, она всегда удивлялась: почему ни один из свидетелей ее бурного горя и молчания женщины не сделал к ней шага со словами: «Давайте, я передам!»? Чем так были испуганы люди? Неужели все еще опасались каких-нибудь шпионов, боясь стать невольными контейнерами для секретного донесения? Или подозревали, что в коробочках наркотики? Почему они все стояли, как истуканы, и отводили глаза?

Видя, что женщина по-прежнему глуха и нема, Лидия прибегла к последнему средству – она словно испытала мгновенное озарение: воровато сунув незнакомке в кулак заветную сторублевку, шепнула:

– Пожалуйста, я вас очень прошу, здесь сто рублей…

Приятное лицо ничуть не изменилось, но его обладательница едва заметно кивнула.

– Ладно, – это было единственное слово, услышанное от нее Лидией.

Она чуть было не отдала обе коробочки, но чудным наитием удержалась: врач говорил, что одной вполне хватит, а вторую Катя прихватила на всякий случай. Если б только она знала, что это окажется за случай!

Примчавшийся сломя голову в аэропорт Петя никакой женщины в зеленой куртке в зале прибытия нужного рейса не обнаружил. Напрасно он дежурил в аэропорту еще два часа, встречая все подряд рейсы, хоть краем зацепившие Москву: тщательно описанная женой по телефону женщина так и не появилась. Никто не позвонил и по написанным на коробочке телефонам… Об этом Лидия узнала шесть часов спустя, когда сама чудом добралась до дома. Некогда было удивляться и рассуждать, оставалось немедленно доставить в больницу уцелевшую коробку… Трехмесячный Стасик дождался ее в стабильном состоянии комы, а врач благоговейно положил лекарство за одиннадцать копеек на ладонь и принялся разглядывать его, как восьмое чудо света.

– Нашли… Где ж вы его нашли… – растерянно бубнил он.

Стасик выздоровел. Но до сего дня Лидия так и не смогла поверить в то, что миловидная пассажирка сознательно – с какой целью? – не отдала ее мужу лекарство и вышла в зал прибытия, сняв свою зеленую куртку. Разве мог нормальный человек, зная, что умирает ребенок, украсть нечто, предназначенное для его спасения? Да еще и прикарманив перед этим сравнительно большую сумму, полученную от убитой горем матери? Такое не укладывалось в голове, и Лидия предпочитала лучше думать, что с той женщиной в самолете случился, скажем, инфаркт, и она умерла, чем считать ее такой беспросветной нелюдью…

Но вот Стасик вырос, переболев, не так, правда, страшно, еще много-много раз… «Если б я отдала тогда обе коробочки, то одним негодяем на свете было бы меньше», – хотя и сквозь пелену дурноты, но очень ясно подумала Лидия.

Ночь оказалась еще хуже, чем день и вечер. Несчастная не могла даже толком понять – удалось ли ей забыться на час. Она, казалось, задремывала, плыла в сером тумане без мыслей, ощущений – но не прекращавшиеся ритмичные приходы и уходы боли опять и опять насильственно возвращали ее в мучительную полуявь. Она ворочалась, ненароком толкая мужа. Несколько раз он в раздражении подскакивал и рявкал спросонья:

– Да прекратишь ты когда-нибудь вертеться или нет?!!

Уже перед самым рассветом, в очередной раз разбуженный, он резко сел и сбросил одеяло:

– Можешь ты мне объяснить, наконец, что происходит?!!

– Болит нога. Болит, не могу. Сил моих нет, – упадочно сообщила жена.

– Так сильно? – усомнился Петя. – Значит, ушибла все-таки, – и постановил: – Сегодня ты с работы давай отпрашивайся и дуй к хирургу. Там, наверное, трещина, или нерв какой защемило. А то это не жизнь, а…

Последнее относилось явно к его, Петиной «не жизни».

В девять часов утра в поликлинике талонов к хирургу не оказалось.

– А вы когда пришли? – удивилась нарядная дама в регистратуре. – Бесплатные талоны бывают в восемь утра. И то не на этот день, а вперед на две недели. Люди с ночи очередь занимают. А вы в девять приходите. Смешные какие люди, просто поразительно!

– А у кого сегодня болит? – спросила Лидия, превозмогая второе приплюсовавшееся час назад неудобство: голову стянуло будто тугим железным обручем, что, правда, нимало не перебило нерезкую, но злобную боль в стопе.

Дама пожала томным плечом:

– Платные номерки есть всегда. Двести.

– Долларов?! – испугалась, но не удивилась Лидия.

– Пока еще рублей. Записывать вас? – сделав каменное лицо, осведомилась служащая.

У кабинета хирурга очереди не было. Вероятно, бесплатные больные раскидывались на значительном временном отрезке, а желающих раскошелиться набиралось не так уж много. Хирург, здоровенный дядька, по виду – грузин, прервал свое откровенное безделье и оказал относительное внимание платной пациентке. Мял, тискал и крутил он, на непосвященный взгляд, добросовестно. Выпрямился и важно изрек:

– Ничего не нахожу, – но, столкнувшись с полным тоски взглядом Лидии, добавил: – Рентген можно сделать.

– А когда будет готово? – робко спросила она.

– А как сами захотите. Если бесплатно – то в следующий вторник в регистратуре. А заплатите – через полчаса выдадут на руки.

Через полчаса с мокрым еще снимком больная вбежала в по-прежнему свободный кабинет. Доктор долго щелкал языком, качал головой, а съежившаяся в ожидании приговора жертва поедала его затравленным взглядом, внутренне готовая к тому, что у нее, по крайней мере, саркома. Грузин еще немного поцокал и постановил:

– Все в порядке.

– Да-а? – она не знала, радоваться или огорчаться.

Конечно, хорошо было, что не нашлось ничего ужасного. Но боль-то – вот она, тикает, как ни в чем не бывало, и никто, похоже, не собирается ее ликвидировать.

– Но у меня же болит! – почти взмолилась Лидия.

– Поболит и перестанет, – впервые улыбнулся врач. – Боль, скорей всего, невралгического характера. Ничего страшного, спите спокойно.

– Да вот спать-то я как раз и не могу! Вторую ночь! И голова из-за этого раскалывается! Я не только спать, я жить не могу!

– Вах… Жить не можете? – заинтересовался большой грузинский мужчина.

На всякий случай Лидия приняла неприступный вид. Доктор, по всей видимости, устыдился. Все-таки, если больной заплатил деньги за прием, то как-то не очень удобно отпустить его совсем ни с чем. Надо подыскать ему болезнь хоть для приличия, даже если перед тобой всего лишь хорошенькая истеричка.

– Раз голова болит, давайте тогда давление измерим, – предложил он.

Врач начал было невнимательно следить за стрелкой тонометра, но вдруг его толстые брови сползлись над переносицей в одну изумленную гусеницу.

– Двести двадцать на сто шестьдесят… – прошептал он и, не доверяя себе, перемерил. – Точно… Милая вы моя, вам не про ногу, а про голову думать нужно! У вас же настоящий гипертонический криз! В старое время я бы вас прямо отсюда в больницу на «скорой» отправил!

– А в новое… куда? – хрипло шепнула Лидия.

– Только в процедурный – делать укол. Вот. Это – внизу, в киоске, купите. И еще шприц, одноразовый. И в девятнадцатый кабинет, мухой.

– Это от бессонницы у меня давление… – тихо заплакала больная. – А бессонница от боли в ноге проклятущей…

– Ладно, – сдался врач. – Укол идите делайте, а чтобы могли спать… – он слегка подмигнул, – и жить… Рецептик вот на снотворное возьмите, в аптеках должно быть… Эффективное и недорогое…

Когда Лидия добралась до своей постели, Петропавловская пушка как раз грохнула. В квартире было непривычно безлюдно, стояла благодатная тишина. Она уже не помнила, когда в последний раз оставалась дома одна, но сейчас это не имело значения. Страдалица вытряхнула таблетку из коричневого пузырька на ладонь, поразмыслила немного, прибавила к ней вторую и проглотила обе. Она думала, что снадобье подействует через какое-то время, дав ей возможность выпить пока чаю, но оно подействовало немедленно. Лидия едва успела откинуть одеяло и повалиться на подушку…

Ей снилось, что у нее болит нога. Она шла по длинному коридору с мягкими розовыми стенами, а ногу все дергало, по-дурному, накатами. Но она знала, куда идет: если ей суждено добраться до конца, то у выхода она встретит Игоря. Он прекрасно знает, как прогнать ненавистную боль, как прекратить жестокую пытку… Лидия должна только выбраться из коридора – и тогда боль обязательно отступит…

Она проснулась в семь часов вечера, когда в спальню бесцеремонно вступил вернувшийся с работы Петя и, растормошив, принялся расспрашивать. Лидия все честно рассказала.

– Ну, так я и думал! – бодро вскричал муж. – Ничего особенного, просто женские нервы. Или… Тебе уже сорок два, так что вполне возможно… Хотя, может, и рановато…

– А нога-то причем?! – испугалась Лидия.

– Климактерический психоз. Или невроз. Называй, как хочешь, – с невозмутимым профессорским видом пояснил супруг. – Тебе просто кажется, что у тебя что-то болит. А на самом деле это у тебя в мозгах. Гормональная перестройка. Короче, чтобы нога не болела, надо о ней не думать. Забыть и все тут. Не обращать внимания.

– Да не могу я не обращать внимания! – взвилась Лидия. – Сам бы попробовал!

Петя посмотрел на нее скептически:

– Да-а… Мы тут с твоим климаксом еще хлебнем горюшка… Ты еще нам нервы потреплешь… А что, ужина и сегодня нет? Хорошенькое дело…

С этого дня жизнь Лидии протекала как в бреду. Она быстро привыкла оглушать себя теми же таблетками не только на ночь, но и среди дня. Благодаря этому она теперь постоянно находилась в состоянии безразличной заторможенности, и ее единственным занятием стало напряженное прислушивание к ритмичной пульсации в совершенно здоровой – Лидия знала это! – ноге.

В ресторане на свадьбе Аси она сидела напротив молодых во главе стола и упорно пялилась остановившимся взглядом в одну точку, забыв про наклеенную на равнодушное лицо улыбку.

– Да не переживай ты так! – утешала подсевшая сбоку верная Юлька. – Ну подумаешь, через полгода разведутся. Лишь бы ребенка не слепили…

Лидия хотела повернуться и ответить, что ей глубоко плевать, разведется Ася или нет, зарежут зятя или пока подождут, и думает она только об одном: прекратится ли когда-нибудь эта никому не нужная, непонятная, беспричинная дергающая боль… Но она не наскребла в себе сил даже произнести несколько фраз, только тупо кивала в ответ…

Лоб, виски и затылок давно уже, будто раз и навсегда, сдавило как бы тугим ремнем, голова даже не болела, просто ощущалась пустой, чужой и… квадратной. Поначалу таблетки еще могли вырубить Лидию если не из боли, то хоть из мира на несколько беспросветных часов, но теперь не приносили ничего, кроме ровного оцепенения… За сутки она не забывалась более, чем на три часа, – но ведь невозможно было не ходить на работу, не суетиться по дому, не разговаривать с людьми – и Лидия автоматически, как во сне, выполняла все это, вдруг утратившее живой смысл и высокую цену. Потом она перестала и мечтать о том, что боль когда-нибудь кончится, и желала одного: заснуть хоть раз основательно, глубоким оживляющим сном, проснуться освеженной и легкой, готовой бороться с болью на ясную голову…

– По-моему, Мышь, ты скоро совсем помешаешься, – сказал ей муж как-то наутро, дня через четыре после свадьбы Аси. – Нельзя же зацикливаться: так и спятить недолго. Говорю же тебе – не думай. Отвлекись. И сама не заметишь, как пройдет.

Лидия вспомнила, как в каком-то известном произведении герою разрешили думать о чем угодно, но предупредили, о чем именно нельзя: об обезьяне. Естественно, что после такого предупреждения он и помыслить не мог ни о чем ином. Вроде бы, тот герой был отпетым мерзавцем, но она сейчас почти по-родственному любила его: они оказались в одном плачевном положении.

– Не могу я не думать… – не в силах даже заплакать, прошептала Лидия. – Особенно ночью…

– Тогда скоро сбрендишь, – вынес вердикт Петя. – Знаешь, тебе, наверное, психолог нужен. Если еще не психиатр.

Он не мог найти в шкафу свежую рубашку и в раздражении громко хлопал дверцами. Лидии казалось, что ей стреляют в голову.

– Голым мне, что ли, сегодня лекции читать! – гаркнул, наконец, Петя. – Чем дурью маяться – взяла бы да постирала!

– Не могу… – еле выговорила Лидия… – Ничего не могу…

– Мам, ну чем завтракать-то?! – без стука влетел в комнату сын.

– Чем хочешь, – без выражения отозвалась она.

Дверь закрылась, из коридора она услышала:

– Совсем дом в бардак превратила…

В психодиспансере очереди не оказалось, и денег платить не заставляли. Очевидно, желающих добровольно записаться в сумасшедшие находилось весьма ограниченное количество. У кабинетов сидели только рослые, явно здоровые парни с мамами, и цель их прихода была как на ладони: шел очередной призыв. Нет уж, сюда она Стасика не приведет!

Психиатром оказалась тоненькая, беленькая и кудрявая, как березка, девушка с высоким голоском.

– Доктор, я, наверное, сошла с ума, – без предисловий выложила Лидия. – Мне кажется, что у меня болит нога.

Девушка озадачилась:

– Так кажется – или болит?

– Болит. Так болит, что я ни спать не могу, ни работать. Но хирург говорит, что болеть там нечему. И все говорят, что это психоз. Климактерический.

– А она болит. Как болит? – уточнила девушка.

– Вот так: ра-аз – заболела, раз-два-три – отпустило. Потом опять: ра-аз… И так днем и ночью, без отдыха, уже больше недели. Но все говорят, что мне это кажется. А у меня жизни нет… Давление скачет… Господи, доктор, да сделайте же что-нибудь!!! – Лидия бурно разрыдалась и затряслась, утирая щеки ладонями.

– Хирург что сказал, конкретно? – спросила доктор.

– Он сказал – ничего! Совсем ничего! Рентген сделали – тоже ничего! – всхлипывала больная. – Я сошла с ума, я с ума сошла, доктор!

– Так. Для начала все-таки посмотрим ногу, – решила та. – Давайте-ка перейдем сюда… Так… Садитесь… Ногу вытяните… Где болит?

Лидия показала пальцем. Докторица внимательно вгляделась, потрогала. Конечно, ничего. Абсолютно здоровая нога. Классический случай невроза. Транквилизаторы, транквилизаторы и еще раз транквилизаторы. И ее озарило. Почему бы не попробовать? Чем черт не шутит! Она озабоченно склонилась над красивой стройной ногой. Сделала сколько смогла серьезное лицо и покачала головой:

– Во, дают, хирурги! Тоже мне – ничего! Я – и то вижу! С первого взгляда!

Пациентка встрепенулась:

– Да?! А что там?!

– Да как вам сказать… Были у меня уже такие случаи. И как только ваш хирург не заметил? У вас там две вены одна за другую зацепились. Кровоток нарушен, оттого кровь и бьется так… толчками. Ну, ладно, сейчас поправим… Будет немножко больно… Расслабьтесь… – и она изо всех сил ущипнула указанное место.

Больная взвизгнула. Девушка выпрямилась. Детская радость озарила ее нежное личико:

– Получилось, получилось!

Лидия недоверчиво перевела взгляд с доктора на многострадальную ногу. Под косточкой образовалось пурпурное пятно, но под ним ничего не дергало. Боль ушла.

Она бежала по улице, как на первое свидание. Еще не веря в такое чудо, постоянно прислушивалась к ноге и каждый раз радостно убеждалась: кончилась! Ее пытка кончилась! Можно жить нормально, дышать глубоко, спать по ночам! Ах, если б только так не гудела голова! Но это пустяки, это просто от бессонницы и переживаний. Она сейчас придет домой, выспится от души, проспит десять, нет, пятнадцать часов и проснется молодая и здоровая! И начнет совсем новую жизнь! Дети, муж… Аська теперь и сама замужем, взрослая… Что посеяла, то пусть и пожнет, и нечего ей, матери, из-за этого убиваться. Стасик в институт провалит – и Бог с ним. Не станет она больше тянуть за уши этого наглого недоросля, давать взятки, унижаться, чтобы он еще пять лет пробездельничал и получил дармовой диплом. Зачем ему диплом, на нем воду возить можно! Больше он ни на что не годится. В армию? Очень хорошо, там ему самое место, там ему мозги вправят, рога пообломают – хлебнет дерьма – может, одумается… Итак, решено: пусть идет в армию.

Теперь Петя. Посторонний, равнодушный, жестокий. У него другая женщина – великолепно! Пусть собирает манатки и к ней выкатывается. Завтра же. Квартира принадлежит ей, Лидии, – от бабушки досталась. Муж здесь даже не прописан: держит еще и другую жилплощадь, говорит – для Стасика. Ничего, Стасик жениться надумает – она для него свою квартиру разменяет. А Петечка пусть собирается, а то хорошо устроился: одна ублажает, другая обслуживает… Фигушки! Поездили на ней – и хватит. Она еще молодая, у нее вся жизнь впереди. И в этой жизни есть Игорь… Почему она так упорно боялась сбросить проклятую сбрую и шоры, так покорно и понуро волокла непосильный воз?! Ничего, вовремя одумалась. И зачем откладывать в долгий ящик? Не домой спать она сейчас поедет, а на работу, там как раз перерыв кончился. Она прямо вот так сразу подойдет к Игорю и скажет: ты знаешь, я долго думала, думала и решила…

Что ж голова-то так трещит, сил никаких нет терпеть… Вон аптека на той стороне, стоит купить анальгин, а то кончился… И Лидия стала переходить дорогу. В голове, казалось, полыхало белое пламя, но вдруг там словно что-то обрушилось, как балка в горящем доме, – и перед глазами стало красно…

«Надо посидеть, надо посидеть… На остановке скамейка, дойти туда и отдохнуть… Нет, не дойти… Придется прямо на асфальте… Здесь машины, нельзя… Нужно хотя бы на середину… Дотянула… Не торопиться, сначала на колени… Можно даже прилечь… Вот так… Не шевелиться… Главное – не шевелиться…».

Спустя два месяца Лидию, у которой после инсульта отнялась речь и левая сторона тела оказалась парализованной, привезли домой дочь с зятем и, как чурку, положили на кровать. Из ее теперь единственного открытого правого глаза текла слеза. У постели на стуле сидела незнакомая женщина.

– Это, мама, твоя сиделка, – терпеливым сладким голосом, каким говорят с малыми детьми, выжившими из ума стариками и труднобольными, растолковала Ася. – Это Борик ее пригласил через агентство. Он ей и будет платить, пока ты не выздоровеешь. Борик тебе и лекарств купил. Много и самых лучших. Видишь, какой у тебя хороший зять. А ты еще не хотела, чтоб я за него выходила. Надеюсь, когда мы вернемся, ты уже встанешь на ноги.

Единственный подвижный глаз округлился.

– Ну да, мы уезжаем, – голосом диктора продолжала Ася. – На Кипр, в отпуск. Но ты не волнуйся, денег мы оставили. На хозяйство и лечение. Они у папы.

Зять, у нее теперь богатый зять. И, может быть, даже не очень плохой: заботится, в беде не бросил. А ну, как у них с Асей и сладится…

Вечером объявился и Петя. Он резко помолодел, загорел и плохо скрывал свое великолепное настроение. Еще бы: два медовых месяца с кем-то провел, пока ее в больнице с того света вытаскивали.

– Ты уж извини, Мышь, но разговор у меня к тебе серьезный. Насчет Стаса. В общем, провалил он все, что можно было провалить. Ему восемнадцать, так что сама понимаешь… Короче, спасать нужно парня. Я вот что придумал. Тебе ведь инвалидность дают, нетрудоспособную группу. Так? Так. А если у парня одинокий родитель инвалид, то ему полагается отсрочка. Но ты не одинокая. Значит, нам нужно срочно развестись. Так? Так. Поэтому завтра я приведу нотариуса: нужно заверить твое согласие на развод. Правая рука у тебя работает, подписать сможешь. Так? Так.

Глаз прикрылся. Лидия была на все согласна. Конечно, разве можно ее мальчику в армию? Там будут измываться, каждый день бить, унижать… Разве он сможет такое перенести, он же домашний… У него душа хрупкая… А что грубит – так это он самоутверждается. Все через это проходят…

Легок на помине, примчался и Стас:

– Мам, ты как, нормально? А я уезжаю. С Людкой и ребятами. На байдарках. Клёво так, вниз по Вуоксе…

Лидия начала проваливаться в сон: «Каких дров чуть не наломала… Спасибо инсульту… Все в порядке, все на месте, я выздоровею…».

В квартире слышались осторожные шаги, тихие голоса: боялись потревожить. Семья о ней заботилась – как же иначе, ведь это ее семья, и она всегда рядом… Левая сторона тела ничего не чувствовала. Поэтому и нога больше не могла заболеть.

Август 2002 г.

Мартышкино