Ничто так не привлекает романтиков и мечтателей, как тайны и загадки, запретное, то, что находится за гранью дозволенного. Поэтому, в связи с утонченностью романтической натуры, я всегда интересовался тем, что будоражит человеческое сознание. Правда, порой лучше чего-то не знать, тем более, если это что-то является недостижимым и опасным: не зная о существовании определенных вещей – их для вас не существует.

Я любил часто себе внушать, что настоящая жизнь состоит из грязи, страданий, обмана, лицемерия, несправедливости, насилия и одиночества, чтобы даже не мечтать о каком-то подобии рая на земле. Я пытался избавиться от ощущения, что жизнь проходит мимо. Что любовь меня чурается, как прокаженного, что я ни на что не способен, кроме того, как волочить жалкое существование, пока другие живут настоящей жизнью.

Я словно моль, словно блеклая серая тень своего отражения, которая сливается с асфальтом и исчезает как дымка. Я говорил сам с собой − рассматривая свое отражение в зеркале. Навязчивые мысли роились день и ночь в усталой, тяжелой голове. От таких мыслей не было спасения, укрытия, лекарства. Я постоянно чувствовал дискомфорт среди окружающих и желал скрыться от посторонних глаз: стать невидимым. Однажды, за такими размышлениями о тщетности бытия, меня побеспокоил официант:

− Это вам.

Я ничего не ответил, только посмотрел, что мне на стол положили конверт. Стоило было, наверное, спросить у официанта от кого это, но я так был погружен в свои мысли, что даже не подумал об этом. Конверт был без подписи и адреса. Я аккуратно раскрыл его и достал маленькую бумажку, находящуюся внутри: больше там ничего не было. С одной стороны были цифры – 28.11, 00:00, а с другой – четверостишье:

3 – 4, 9

Кто–то бы на моем месте, долго не думая, выбросил бы это послание в мусорное ведро, но это никак не относится к таким людям как я. К тому же, интерес подогревался недавней встречей с моим приятелем, который, сидя в баре за кружкой пива, рассказал мне о тайном cобществе, в котором он состоит.

Я предположил, что 28.11 – это 28 ноября, а 00: 00 – это время. Четверостишье было написано какому–то близкому человеку, скорей всего юноши или мужчине, ну кто бы мне мог его написать?.. И что такое 3 – 4, 9? Если представить, что это третья или четвертая строка, то что тогда означает цифра 9?.. Я читал много книг, где речь шла о разнообразных шрифтах и способах шифрования текста, но моих знаний было недостаточно, чтобы разгадать эту загадку…

Я предполагал, что это вообще какая-то ошибка. Но что–то в глубине души подсказывало, что это не так… и заставляло опять браться за эту головоломку. Для меня – это была возможность доказать себе, что я обладаю хорошими аналитическими способностями. В конце концов − я попробовал ввести первую строчку стиха в поисковике Google. И вуаля!

Я узнал, что этот стих Юлия Друнина посвятила своему мужу Алексею Каплеру, которого она очень любила. Прошло больше десяти лет со смерти мужа, как Друнина покончила жизнь самоубийством отравившись в 1991 году. Меня очень тронуло интервью про Юлю, которое я прочитал в интернете:

– Это правда, что ее добил распад Советского Союза, крах тех ценностей, которые она считала незыблем и единственно верными? – Ее угнетали неуважение к людям в военной форме, которое демонстрировала новая власть, нищенские пенсии, которые страна выплачивала своим бывшим защитникам, калеки в камуфляже, вынужденные просить подаяние в подземных переходах. Но еще тяжелее она переживала моральное унижение – в то время только ленивый не называл военных убийцами и оккупантами.

Юля, прошедшая почти всю войну санинструктором, дважды тяжело раненная, не могла снести таких оскорблений. Она не была готова жить в новом прагматичном мире, потому что для этого оказалась слишком романтичной. На душе у нее было очень плохо, жизнь казалась беспросветной («БУЛЬВАР ГОРДОНА», № 47 (343) 2011, НОЯБРЬ 22 НОЯБРЯ, 2011).

Думая о Друниной – возникали аналогии с японскими самураями, для которых кодекс чести значил гораздо больше, чем сама жизнь.

Теперь у меня было имя автора стиха, но по большой мере, на первый взгляд, мне это ничего не дало. Мне оставалось только смериться с собственным бессилием перед этим загадочным посланием, но вдруг – я вспомнил, что в Пуще–Водице есть усадьба Каплера, купца миллионера Якова Анатольевича (Нафталийовича) Каплера, который в начале 20–ого века был владельцем киевского магазина одежды, «Московских бань», «Днепровских бань» вместе с купцом Меером–Лейбой Ципенюком и усадьбой в Пуще между 3–ю и 4–ю линиями по улице Гоголевская (Краснофлотская).

Вот теперь то все и стало на свои места: 3 – 4, 9 – это усадьба Якова по адресу краснофлотская 9, которая расположена между 3–ей и 4–той линиями. Я был в предвкушении встречи с неизведанным и загадочным. В свой старый школьный рюкзак я положил фонарик на батарейках, раскладной нож и термос с чаем, чтобы не замерзнуть холодной февральской ночью.

С Контрактовой площади в Пущу–Водицу ходит 12–ый трамвай. На нем, собственно говоря, я и отправился к усадьбе купца. В такое позднее время в трамвае было мало людей, а через окна (с обеих сторон) виднелись заснеженные ветви деревьев в ночном полумраке лесных чащ. Старый чехословацкий трамвай, словно ледокол, пробирался через ледяные чащи, а мороз и холод гуляли по вагону.

Когда я вышел из трамвая, меня встретила пустынная остановка, безлюдная, но освещенная луной улица, бедная, несчастная дворняга возле покосившегося забора ̶ не добавляли мне смелости. В зарослях я увидел прекрасную, но заброшенную усадьбу с изящной башенкой, изысканной деревянной резьбой, побитыми стеклами и облезлой краской.

Пробравшись сквозь сугробы и заросли − я подошел к разбитому окну и присветил фонариком, чтобы разглядеть, что же там внутри. В комнате ничего не было кроме мусора, бутылок, каких–то коробок и оборванных старых обоев. Все указывало на то, что это периодическое убежище для бомжей или наркоманов. Когда я заглядывал в пустоту и мрак заброшенной дачи, то по спине пробегал холодок: любой шорох вызывал настороженность; возникло ощущение, что за мной наблюдают и следят, что со мной играют в странную игру. На всякий случай – я вынул нож и выключил фонарик, чтобы не привлекать лишнего внимание. Я старался осторожно и бесшумно ступать по сугробам и не цепляться за ветки заросших кустарников.

Абсолютно полная, яркая луна, словно ночной небесный фонарь, освещала мистическим светом землю, а на улице доносился вой собак, словно волки или оборотни обитают в этих окрестностях. От этого воя и холода хотелось поскорей сбежать в свою уютную теплую квартиру. Дверь парадного входа оказалась незапертой. На свой страх и риск я зашел внутрь заброшенной дачи и отправился осматривать комнаты.

В одной из них стоял старый рояль, а напротив – какие–то чемоданы с вещами и тряпками. Посветив фонариком − я увидел обшарпанные стены, потолок с торчащими проводами для люстры. В другой комнате я наткнулся на чудом уцелевший пустой старый шкаф с выломанной дверцей и разбитым стеклом. На нижней полке в шкафу лежало что–то круглое, напоминающие человеческий череп. Я застыл на месте: это был человеческий череп!.. Мое сердце, как пойманная ласточка в руках мальчишки, колотилось от страха.

Я так испугался, что решил поскорее сбежать из усадьбы, но вдруг, что–то заскрипело. Я мигом выключил свет и стал прислушиваться… Это был хруст снега под ногами человека. Внутри меня все опустилось. Промелькнула мысль, что хоть бы это был какой–то забулдыга или бомж. Кто–то открыл замок на двери подвала. Заскрипела дверь… Я почти выбежал на улицу, но услышав шаги и голоса людей – вернулся обратно.

– Ты слышал какой – то шум внутри?

– Да нет, видимо тебе показалось, кто там может быть?..

Я от страха решил спрятаться в старом шкафу и накрыл себя валяющимися вонючими тряпками с чемоданов. Шаги слышались все ближе и ближе, а мое сердце колотилось все сильнее и сильнее.

–Несите сюда, ̶ послышался тихий женский голос.

–Хорошо.

–И нужно зажечь свечи… принеси подсвечники?

–Да, я их положил в том углу!

– А где наш гость, ты ему отдал конверт?

– Да.

Узнав, среди чужих и незнакомых голосов, голос своего приятеля, я облегчено выдохнул и стал выбираться из своего укрытия, но вдруг меня что-то остановило.

– Сегодня мы должны принести подношение Бафомету, надеюсь они будут щедрыми.

– Ave Satani! – хором прокричали присутствующие.

В комнатах зажгли свечи, и усадьба запылала адским огнем под вой собак, а может оборотней, кто его знает.

– А череп где?

– Сейчас принесу.

К старому шкафу подошел человек в черной рясе. От него веяло какой-то зловещей и темной силой. Я замер. Даже не дышал, когда его рука потянулась к черепу. Взяв его – он удалился в другую комнату, а я, наконец-то, выдохнул с облегчением. С соседней комнаты доносились какие-то непонятные мне возгласы и крики, бормотания, воняло чем–то похожим на запах пота и жира.

– Братья, в каждом из нас есть Мефистофель. Христиане и так называемые гуманисты называют это злом, но на самом деле они глубоко ошибаются, так как они сами не могут отличить зло от добра. Они не могут помочь человеку с эвтаназией и заставляют его испытывать ежеминутную боль во имя Иисуса, а мы лишаем его мучений и страданий помогая уйти на вечный покой, но именно мы совершаем преступление, а не они. Мы просвещаем людей, дарим им свободу и наслаждение, а их все пророки от ислама до буддизма учат покорности, смирению и рабству с самых первых дней их жизни. Вместо того чтобы наслаждаться жизнью и вкушать всевозможные запретные плоды, они себя во всем ограничивают и утишают себя верой. А посмотрите на этих современных безбожников, которые выступают за защиту животных или собирают деньги на лечение обреченно больных детей, вместо того чтобы дать хорошие образование здоровым детям. Это люди, которые напрочь лишены логики. Они все бы сошли с ума, если бы узнали, что всем в мире управляют наши братья, но держат это в тайне от человеческих масс.

– Ave Satani ! ̶ опять провозгласили собравшиеся.

– Великий Антон Ла-Вей писал: «Благословен тот, кто разбрасывает врагов своих, ибо они сделают из него героя. Проклят тот, кто творит благо глумящимся над ним, ибо будет презираем… Прокляты покорные и смиренные праведники, ибо они будут раздавлены парнокопытными. Как ни стучите в дверь – не отворится вам, поэтому выбивайте дверь сами… „Возлюби врагов своих и твори благо тем, кто ненавидит и злоупотребляет тобою“, – разве не есть сие презренная философия льстивого пса, который катается на спине, когда его бьют? Так ненавидь же врага своего от всей души и всего сердца, и если кто-нибудь ударит тебя по щеке – дай ему как следует по другой… Да будут прокляты кроткие, ибо они наследуют угнетение… Да будут блаженны сильные, ибо они будут владеть землёй». (Ла–Вей «Сатанинская библия»)

Помните, что Маккиавели писал в «Первой декаде Тита Ливия» о христианстве? Что именно эта религия убила доблесть итальянских солдат и погубила величие Рима. Да будут прокляты на вечное прозябание и нищету дети Иисуса, истреблены слабые народы или порабощены властью Люцифера. Да будем порабощать души безбожников и обращать врагов в рабов своих!

А теперь, дамы и господа, пришло время позвать сюда нашего неофита, – в зале раздался оглушительный смех.

К моему укрытию подошла нагая женщина… прошептала загробным голосом:

– Братья ждут тебя, не затягивай церемониал, слышишь?

В тот момент я так испугался, что потерял дар речи и не мог пошевелиться. Через маленькую щёлку я пытался разглядеть её лицо. Свеча в руке женщины освещала округлую грудь, шею с красным, похожим на рубин, кулоном. Большой красный камень весел на серебряной цепочке и утопал меж пышных грудей. На её лице была изысканная венецианская маска с инкрустацией из разноцветных камней и перьями жар-птицы.

– Я не привыкла повторять по два раза! – командным тоном сказала она.

Женщина открыла дверцу шкафа и громко, дьявольски, засмеялась. Её смех заполнил всё пространство в помещении и заглушил все звуки. Начала сыпаться штукатурка, биться стекла, поднялся животный рев и крик из её нутра, а подо мной трястись и проваливаться пол. Я как будто летел в бездну тьмы: проваливался в подвал.

Открыв глаза, я почувствовал боль в спине и дикий холод: вокруг была тьма и какой-то странный запах гари. Когда я пошевелился, то понял, что нахожусь все в том же шкафу. Сбросив грязные тряпки ̶ я вылез из своего укрытия и распрямил спину. Вокруг было абсолютно тихо. Мне трудно было найти для себя объяснение, что же происходило этой ночью? Куда все исчезли? Меня тошнило и так трусило от холода, что зуб на зуб не попадал. Ощущение грязи и мерзости мотивировали ускорить шаг по направлению к выходу. Я достал из своего рюкзака термос и смочил пересохшее горло холодным чаем. Вызвал такси. Через час с лишним я лежал дома в горячей ванной и засыпал.

Мой сон, звонком по телефону, прервал Глеб… меня охватил какой–то внутренний страх.

– Алло, – я ответил сонным голосом.

– Привет, сегодня не занят?

– Я планировал отдыхать, а что?

– Хотел с тобой обсудить один очень важный вопрос, давай встретимся сегодня вечером на нашем месте, выпьем по бокальчику?

– Ой, даже не знаю.

– Это важно, – настаивал Глеб.

– Ну… а в котором часу?

– Давай в 19:00.

– Ладно.

– До встречи.

Мы встретились как будто ни в чем не бывало. Заказали по 0.5 светлого пива. Глеб начал рассказывать про женские манипуляции и прочую ерунду, а я все пытался понять ̶ в чем же была такая важность этой встречи. Но вот, когда мы уже решили расходиться, он между прочем сказал:

– Кстати, это не ты случайно забыл? Глеб достал из кармана раскладной нож… положил его на стол. Это был мой нож. Я раздумывал над тем, что ему ответить…

После промышленной революции в России – возросло количество состоятельных граждан империи, что, в свою очередь, способствовало строительному буму конца 19 го – начала 20 века: строились доходные дома, гостиницы, храмы, молельные дома и синагоги, учебные заведения и больницы, фабрики и заводы. В моде того времени был модерн, но также и другие архитектурные стили (более консервативные). В это время Городецкий загорелся идеей своего знаменитого дома с химерами. В конце 19 века, на заседании Киевской думы, по инициативе гласного думы Николая Чоколова, было принято решение основать дачный поселок…

В прошлые века, в Пущу-Водицу, князья и дворяне ездили на охоту, а разбойники прятались от правосудия. В 20 веке большевики совершали там тайные встречи, а в наше время здесь располагается дачный рай, тут есть все: театр, синематограф, парк, почта, купальни, рестораны, курсирует трамвай (сперва на паровой тяге, но через несколько лет – линию электрифицировали ), замечательный сосновый воздух, густые чащи, триста домов в лучших традициях русского деревянного зодчества. Например, на рабочих окраинах города не было нормального транспортного сообщения и коммуникаций. Пуща-Водица ̶ идеальное место для летнего отдыха и тайных встреч с любовницами, для лечения лёгочных заболеваний (по проекции врачей, а именно, Феофила Яновского и Карла Тритшеля был открыт первый в Российской Империи санаторий для больных чахоткой, в 1903 году ).

Именно Пущу выбрали местом своих встреч члены сообщества «Дионисий». Членами этого клуба были исключительно мужчины. Каждый, кто становился его участником, получал печатку с надписью на идише: вечное ничто. Участников клуба было не так много: человек 8-9. Новым членом клуба можно было стать только по проекции одного из старых участников и одобрения его кандидатуры всеми участниками. Если это происходило, то для него устраивали своеобразное посвящение в клуб. Если же кто-то из старых участников клуба хотел покинуть его, то он должен был об этом сообщить всем на специальном заседании. Но стоит сказать, что пока ни один человек не покидал это сообщество. Этот клуб еще, в особо тесных кругах, называли «клубом джентльменов». Дионисием, как нетрудно догадаться, он был назван в честь греческого бога вина и наслаждений.

Образовался данный клуб благодаря одному очень состоятельному купцу первой гильдии, Оскару Гершевичу Гронфейну, который владел одним из участков в Пуще-Водице. Он со своими товарищами, уставшими от городской суеты, жен и детей, решили тайно уехать на дачу, чтобы в абсолютно мужской компании играть в преферанс, бильярд, пить вино, коньяк, ром, курить дорогие сигары, обсуждать политику и женщин: японских, польских, русских, еврейских проституток, зону оседлости, социализм и прочие крамольные вещи…

Постепенно клуб пополнялся новыми участниками, в связи с этим росли и запросы на развлечения, что привело к всеобщей тайне. Чтобы тайну хранили – придумали весьма интересную инициацию: кандидатов в клуб приглашали в одну из комнат, где черной тканью были занавешены все окна, а на стенах и люстре горели свечи; по центру комнаты стоял большой стол с мраморной столешницей (из белого и черного мрамора), на котором горел подсвечник в виде обвитого змеей дерева, рядом стояла серебряная чаша с рубиновым вином. Первородная Ева, в маске и черной полупрозрачной накидке из китайского шелка, читала вошедшему тайное заклинание. Неофиту разрешалось снять повязку с глаз… Ева соблазняла и искушала его своим магнетизмом и очарованием, своей непорочностью, чистотой, свежестью утренней розы. Ее лепестки, от бликов мерцающих свечей, переливались в лучах восходящего солнца с тьмой похороненной луны. Тягучий аромат витал в пространстве терпкого полумрака. Необузданная похоть просачивалась в чертоги человеческого естества под видом непорочной святости. Запретный плод – путь к познанию истины мироздания. Древо жизни, древо мудрости, древо любви, древо смерти ̶ звенья одной цепочки бесконечной вечности и мимолетности мгновения. Две реки соединяются в одну точно так же, как две рельсы сходятся в одну, когда плоть превращается в прах.

Люди в белых масках и черных фраках хлопали и танцевали в такт грехопадения человека. После этого девушка удалялась из комнаты, а кандидату в клуб «Дионисий» сообщали, что он вкусил запретный плод – теперь пора познать смысл человеческого бытия. Ему задавались вопросы о существовании Бога, дьявола, бессмертия, любви, семье, истине и смерти. После давали выпить вина из серебряного кубка, на дне которого лежал золотой перстень. Выпив вино – посвященный одевал перстень на безымянный палец правой руки (в миру он носил его на левой руке). После этого произносилась речь на идише, или русском. Далее участники пускались в пляс и веселье. Так заканчивался процесс посвящения.

Возможно, участники клуба вдохновлялись масонскими ложами с их ритуалами, но, по правде говоря, они обладали неким другим смыслом. Это, скорее, был клуб для развлечений взрослых мужчин, для приятного времяпровождения за игрой в карты: так как игра, порой, так увлекает, что можно забыть о работе, еде и времени… Можно всю ночь напролет играть, а под утро совсем выбившись из сил от недосыпания – свалится в постель и уснуть мертвецким сном. Проснутся в 12 часов дня, позавтракать, выпить кофе, закурить сигару и продолжить игру. Играли на деньги и не только. Но никогда не играли с человеком на такую сумму, которую тот не мог бы отдать. Это был своего рода своеобразный кодекс. Встречались вчетвером или вшестером: не всегда все участники могли присутствовать в один и тот же день.

Помимо Пущи-Водицы, где встречи проводили в основном летом, также встречались в роскошных апартаментах Якова Каплера, усадьбе Савелия Игнатьева, который был состоятельным купцом первой гильдии и промышленником. В доходном доме Лазаря Гершмана на Константиновской, а также в апартаментах Аркадия Яновского, архитектора и инженера.

Когда карточная игра пресыщала, то появились новые идеи: по воплощению всевозможных запретных желаний, о которых можно только мечтать и фантазировать, но когда люди с огромным влиянием и деньгами начинают воображать что-либо, то мало что может их остановить от воплощения их в жизнь. Как, например, раздвижной потолок на крыше дома, чтобы в праздник Суккот смотреть на ночное звездное небо или иметь свой собственный передвижной вагон с оркестром. Чтобы познать любовь с роскошными куртизанками, французскими и польскими кокетками, японскими жрицами любви, принять участие в самых непостижимых оргиях в честь бога Дионисия, крутить романы с балеринами, актрисами и певицами.

Элизабет Доллан, жена купца первой гильдии, Дмитрия Морозова, овдовев – осталась одна с двумя детьми на руках: Оскаром и Лизой. Помимо такого горя, имущество Морозова было заложено под кредит, а сам он, пристрастившись к картам и рулетке, погряз в долгах. Кому он только не был должен: собственному брату, друзьям, отцу Элизабет, который был владельцем кондитерской на Хрещатицкой. Доходы у отца Лизы Доллан, так ее называли на русский лад, были хоть и неплохие, но их было недостаточно, чтобы рассчитываться с долгами по кредитам. Все имущество Морозова изъяли, но даже этого не хватало для погашения долгов. Снова просить деньги у отца – Элизабет уже не могла, так как и у него были обязательства перед кредиторами.

Ничего кроме пения и флирта с мужчинами мадам Доллан не умела. К нищенской жизни питала всяческое презрение – ей срочно нужны были деньги. Помимо умершего Морозова, у Доллан были любовные отношения с молодым поручиком Боровским, но рассчитывать от него на крупную сумму и роскошную жизнь ей не приходилось. Роман со служащим высокого ранга Игнатьевым, но того перевели по службе в другую губернию. Положение мадам Доллан усложнялось наличием двоих маленьких детей и весьма немолодым возрастом, а это значило, что ее шарм и красота будут постепенно увядать, как роза в старой вазе. Возвращение в Лиль не с чем было весьма непривлекательной затеей, поэтому мадам Доллан обратилась в «Общество взаимного кредита».

Она была наслышана, что судо-сберегательные товарищества давали кредиты, но, к большому сожалению для Доллан, служащий был хорошо наслышан о долгах Морозова, о его кончине – отказал в кредите. Но, очарованный ее красотой, предложил попытать счастья с бароном Вильгельмом фон Нойером. Хотя мадам Доллан и было уже за 30, но выглядела она не более чем на 27-28 лет: черные кудрявые волосы, белоснежная кожа лица, большие карие глаза, густые брови, аккуратный, слегка вздернутый нос, сочные губы и пышная грудь… Это делало ее желанной и привлекательной для большинства мужчин.

Словив пролетку, Доллан со служащим отправились в поместье барона. Ее встретила роскошная постройка в стиле классицизма с собственным парком и лабиринтом, фонтаном и красивыми обнаженными античными статуями. Долго можно описывать все изыски внешнего декора: именной герб, колонны и т.д. Но давайте поговорим о том, что было внутри этого роскошного здания. Огромный зал, пол из итальянского мрамора, винтовая лестница, ведущая на верхний этажа, выполнена из того же материала. Огромные картины с портретами близких и дальних родственников барона, статуи, коллекция разнообразного оружия, множество комнат в различных стилях: китайском, японском, мавританском, европейском. Описанию всей роскоши внутренней отделки помещения можно посвятить не одну страницу.

Гостей встретил садовник. Узнав знакомого барона, он предложил им с мадам пройти в зал. Дворецкий поздоровался с гостями. Когда приказчик собирался пойти к барону, чтобы сообщить о везите, то барон сам, как раз в это время, спустился со второго этажа в зал.

– Добрый день, ваше благородие, – поприветствовал хозяина усадьбы приказчик. – А это мадам Доллан, вдова покойного Морозова.

– Очень рада встрече, барон, – поздоровалась учтиво мадам Доллан.

– Весьма рад вашему визиту, – радостно ответил барон.

– Я оставлю вас наедине, ваше благородие, – сказал приказчик.

– Хорошо, сухо ответил барон. – Мадам Доллан, пройдемте ко мне в кабинет, чтобы мы могли с вами спокойно поговорить.

Наедине с бароном ̶ Элизабет рассказала о своем печальном финансовом положении: долгах, горести о смерти мужа. Стоить сказать, по правде говоря, Доллан совсем не сожалела о смерти покойного супруга. Барон внимательно слушал Элизабет, затем закурил сигару и предложил ей что-либо выпить. Мадам поблагодарила барона за предложение, но тактично отказалась.

Барону было около пятидесяти лет, на русском он говорил с весьма выраженным немецким акцентом. Неплохо знал французский. Вскоре барон перешел с мадам Доллан на французский, но, по впечатлению Элизабет, его французский был ничем не лучше русского, но зато Доллан льстило, что он перешел с ней на ее родной язык. Доллан достала изящный мундштук из слоновой кости с серебряным декором и закурила. Барон, словно гипнотизируя, своими маленькими черными глазами пристально смотрел на Элизабет – ей стало неловко, но она не показала виду, держалась элегантно и уверено.

– Ну что же, мадам Долан, – сказал барон, – я думаю, что смогу вам дать определенную сумму денег: около 250 рублей.

– Учитывая, что имущество Морозова вдова возвращать не собиралась, но при этом ее долги были значительно более 250 рублей. Нужно было вернуть долг одному приятелю мужа, который после смерти Морозова угрожал ей расправой, если та не вернет долг, а если она сбежит, то пострадает ее отец, брат и дети. Долг был более 3000 рублей. Еще нужно было отдать отцу 380 рублей, друзьям Морозова около 450 рублей, брату около 300 рублей. 250 рублей – это конечно не маленькие деньги, но в ее случае они не решали проблему – Доллан сказала барону, что ее долги гораздо больше и ей нужно хотя бы 4000 рублей, чтобы частично расплатится с человеком, который угрожает расправой ей и ее семье.

– Можно, конечно, 4000 рублей и более, – сказал барон, – но есть и одно условие: не нужно ничего подписывать или отдавать полученную сумму… Вы должны будете сыграть в одну любопытнейшую игру, конечно, правила игры вас могут весьма смутить или напугать, но я думаю, что вы согласитесь. Такое предложение показалось очень странным для Элизабет, но какой у нее был выход?

– Я могу ознакомиться с правилами игры, барон?

– Конечно, завтра к вам домой приедет г-н Шехтель, он познакомит вас с правилами и сутью игры. Куда за вами заехать?

Элизабет сказала барону адрес и вежливо попрощалась.

На следующий день, по указанному Элизабет адресу, к ней приехал Шехтель. Вежливо поздоровавшись с мадам Доллан – вручил запечатанный конверт. Мадам Доллан, разрезав конверт, достала из него лист бумаги, на котором были детально прописаны условия и правила игры. Она внимательно их читала. Дочитав до половины – сильно смутилась, ее лицо выражало раздражение смешанное со злостью. Она отвела глаза, улыбка Шехтеля показалась ей омерзительной. Продолжив читать дальше, мадам Доллан смяла лист бумаги и бросила его на пол.

– Мадам Доллан, сказал Шехтель, – я вижу, что вы огорчены и смущены прочитанным, но тем не менее, скажите, вы согласны с условиями барона?

– До что это еще за игра такая!? – возмутилась Елизабет. – Кто согласится на такое безумное предложение?

– Я буду ждать в карете на улице, где-то 10-15 минут, – раздраженно сказал Шехтель, – если вы выйдете, то я вас отвезу в указанное место, а если нет, то это будет означать, что вы отказываетесь.

Шехтель вышел на улицу и сел в карету. Доллан подошла к окну, чтобы посмотреть на улицу. Под окнами ее дома стояла роскошная карета. Мысли о большом долге, опасность за свою жизнь, жизнь отца и детей ̶ перевесили на чаше весов по сравнению с омерзением от предложенных условий. Стоит сказать, что Елизабет, где-то в глубине души, даже чувствовала какой-то странный интерес. Острота ощущений позволяет почувствовать настоящий вкус жизни… Тайное любопытство на бессознательном уровне заставило Елизу выйти на улицу и сесть в карету.

– Я рад, что вы согласились, сказал подбадривающим тоном Шехтель, – я восхищаюсь вами.

Элиза ничего не ответила Шехтелю. Она просто молча смотрела в окно кареты и мчалась к неизведанному.

– Мадам Доллан, я вынужден завязать, на время, вам глаза – учтиво сказал Шехтель, – это ненадолго.

Шехтель аккуратно это сделал черным шелковым платком – теперь было непонятно, куда несется карета. Через минут 40-50 она остановилась.

– Мадам, не снимайте повязку, – сказал Шехтель, – я сейчас вас проведу к дому.

Элиза одобрительно кивнула головой. Она слышала звук открывающихся ворот… Шехтель, держа ее за руку, аккуратно подвел ее к ступенькам двери… она слышала какой-то незнакомый мужской голос.

– Хорошо, дальше я ее проведу, – сказал незнакомец.

– Очень рад вас видеть мадам Доллан, дайте пожалуйста свою руку. Этот мужчина был очень вежлив и обходителен с Элизой. Доллан, молча, дала руку, поднялась по ступенькам к двери и зашла в зал.

– Теперь можете снять повязку, мадам.

Элизабет, сняв с глаз шелковый платок, увидела рядом возле себя невысокого мужчину в черном фраке и белой рубашке с бабочкой. На его лице была маска шута. Элиза зашла в огромный зал с зашторенными окнами. Голые стены создавали странное ощущение холода и пустоты. По центру висела огромная бронзовая люстра. Человек во фраке повел Лизу в другой зал, который, как и первый, был абсолютно пустынным. Дальше они зашли в комнату с алой драпировкой стен: в ней не было окон, никаких предметов интерьера, а пол в виде шахматной доски: сделанной из черного и белого мрамора. В канделябрах, на стенах, горели свечи. Необычность этой комнаты заключалась еще в том, что в ней было три двери разного цвета: белого, красного и черного. Джентльмен в шутовской маске вежливо указал Элизе на белую дверь.

Там ее встретила японка в черном кимоно. Зная условия договора ̶ ей пришлось покорно раздеться. Мадам Доллан ни один раз в своей жизни раздевалась перед различными мужчинами – это было не так уж и сложно. Но сегодня ей пришлось это сделать перед женщиной. Она руками прикрывала низ живота… Черные глаза, как две маслины, сверкали таким блеском, который свойственный молодым влюбленным корсиканкам или сицилийкам. Это блеск юной мадмуазели, а не взрослой, уставшей от житейских хлопот, мадам с двумя детьми. Алые сочные губы, грациозный подбородок и пышная грудь… была на редкость большого размера для ее фигуры: слегка обвисшей, но не такой, как часто бывает у взрослых пышных женщин. По бокам живота были слегка заметные складки. Округлые упругие ягодицы и бедра, длинные ноги добавляли ее фигуре грациозности ̶ скульпторы могли бы по ее образу изготавливать статуи, а художники писать полотна. Ступни ног и пальцы были немассивными или мясистыми, но в то же время не худосочными или костлявыми. Ее волосы и тело пахло Средиземным морем, корсиканским солнцем, маслинами и терпким красным вином. Что происходило далее, дорогой читатель, останется пока что в тайне – можно только представлять и рисовать в своем воображении различные картины…

Мадам Доллан покинула усадьбу с обещанной суммой денег. Её, с завязанными глазами, посадили в карету и отвезли к дому. Возле дома с ней попрощался Шехтель. Поднявшись в свои апартаменты, Элиза, первым делом, приняла горячую ванну, налила бокал красного вина и закурила. В ее голове, по всей видимости, крутились мысли по поводу увиденного и происшедшего в этот день.

На днях она расплатилась с назойливым человеком, который угрожал ей и ее близким расправой за долг покойного супруга. Оставшееся сумма Элизабет явно не вдохновляла. Этого было недостаточно, поэтому, в голове стали возникать мысли о том предложении, которое ей сделал барон: вход через красную дверь и баснословная сумма денег. Этих денег хватило бы для того, чтобы расплатится со всеми долгами, чтобы с чистой совестью отправится к бывшему любовнику в Нижегородскую губернию или возлюбленному в Петербург: к тому, который из-за нее стрелялся на дуэли и предлагал ей выйти за него замуж. Но что-то, помимо обязательств, влекло ее испытать еще раз что-то немыслимое в самых изощренных фантазиях, запретное. К тому же она понимала, что во второй раз ее ждут более непостижимые вещи ̶ Элизу одолевали сомнения, но она решила второй раз отправится к неизведанному.

Отдав долг брату и отцу – Элиза исчезла из города. Двое детей остались с ее отцом: кондитером Франсуа Долланом. Никто не знал куда она отправилась: ни записки, ни какого-либо нового адреса Элиза никому не оставила. Отец Доллан надеялся, что дочь скоро объявится или даст о себе какую-либо весточку, но его надежды были напрасными: проходили дни, недели, месяцы, но о дочери ничего не было известно.

Месье Доллан обратился в полицейский участок и сообщил о пропаже дочери… Прошло еще некоторое время, но результата никакого не было, Франсуа Доллан второй раз пошел в полицейский участок, но на этот раз ему сказали, что мадам Доллан не пересекала границу России и скорее всего ее скоропостижное исчезновение связано с любовными интригами. Возможно, ей угрожали из-за долга, поэтому она отправилась, например, в Москву или Петербург, чтобы начать новую жизнь. Отец был очень расстроен таким ответом, потому что его дочь расплатилась со всеми должниками – бежать ей не было смысла. Тем более она оставила своих маленьких детей, но это не особо учли. Пропажу Элизабет не приняли всерьез, потому что хватало более важных и серьезных дел.

Месье Доллан на этом не остановился. Он слышал про опытного сыщика Демидова, который ушел из сыска и занимается частной практикой, но, естественно, неофициально. Так как правительство Российской империи не одобряло такого рода деятельности, но, тем не менее, спрос на таких людей, профессионалов своего дела, был немалым: кому-то нужно было проследить за женой или мужем, другим – выяснить платежеспособность просящих кредит, другим – собрать нужные матерьялы для судебных дел или выяснить пропажу человека и т.д.

У Демидова не было своей конторы – свои встречи он проводил в питейных заведениях, в парках, банях, потому как принимать посетителей в домашнем кабинете было небезопасно. Затем он стал назначать встречи в съёмных апартаментах в центре города. Именно туда и пришел Франсуа Доллан. Это была обычная и ничем не примечательная квартира. Встретив месье Доллана, Демидов проводил его в свой кабинет, закурил и предложил гостю чего-то выпить.

– Благодарю… но ничего не нужно, – ответил Доллан.

– Хорошо, месье Доллан, – так что вас ко мне привело?

– Пропажа дочери, Элизабет, Александр Дмитриевич.

– Как давно она пропала? – серьезным тоном спросил Демидов.

– Сперва я полагал, что она уехала с каким-то из своих любовников и скоро даст о себе знать. Ну с того момента прошло больше полугода и она так и не объявилась. Никто ничего не знает, куда она исчезла.

– Вы обращались в полицейский участок?

– Да, но без результата. Единственное, что мне там сообщили, так это то, что она не пересекала границу.

– Понятно, – с ухмылкой сказал Демидов, – теперь мне предельно ясна цель вашего визита. Что могу сказать, к сожалению, прошло слишком много времени с ее исчезновения, а это может сильно усложнить поиски, к тому же, не хочу вас огорчать, конечно, но нельзя исключать самого худшего варианта.

– Что вы имеете в виду!? – истерично спросил месье Доллан. ̶ Вы думаете, что она мертва?

– Я пока ничего не думаю, месье Доллан, я только предполагаю.

– Вы можете мне помочь в этом деле?

– Я могу вам помочь найти дочь, но не гарантирую на 100%.

– Мне больше не к кому обратится, Александр Дмитриевич, на вас вся надежда.

– Хорошо, вы осведомлены насчет того сколько это будет стоить для вас?

– Я не пожалею денег, не переживайте на счет этого. Если нужно будет, то я продам свою кондитерскую.

– Траты на переезды, осведомителей – это одна из основных статей растрат. Я беру деньги за каждый день своей работы – если результат поисков положительный, то беру полную стоимость, а если нет – то только то, что я потратил за время своей работы. Такие мои условия.

– Я согласен.

– Хорошо, ответил сыщик, – первое что мы сделаем, это выясним всё, что вы знаете о своей дочери. Важными могут быть любые мелочи, которые на первый взгляд могут казаться неважными или незначительными: адрес последнего места жительства, род занятий, увлечения, все знакомые и друзья, с кем были любовные отношения, были ли долги и так далее.

– После смерти мужа, который промотал все свое состояние в карты и рулетку, от него осталось множество долгов. Но незадолго до исчезновения ̶ Элиза рассчиталась с долгами. Она жила на улице Ярославской №, в квартире N. О последних ее отношениях мне ничего не известно. У нее была очень близкая подруга, Гальперина… А так я больше ничего и не знаю о ее личной жизни.

– Насколько большими были долги? – спросил Демидов.

– У меня, в общей сумме, она заняла 380 рублей, брату должна была 300 рублей, Гальпериным около 200-250 рублей, может еще кому-то, что-то была должна. Кредиторам за имение Морозова платить она не собиралась.

– Выходит, что по меньшей мере около 1000 рублей, а то и больше. Сумма не такая уж и маленькая. Откуда, как вы считаете, у нее появились такие деньги? – спросил сыщик.

– Понятия не имею, Александр Дмитриевич. На мои вопросы о деньгах ̶ она отвечала уклончиво и раздражительно – я не стал ее об этом расспрашивать.

– Хорошо, месье Доллан. Вскоре я начну свое расследование…

– Весьма буду вам благодарен…

Демидов проводил Франсуа Доллана до двери и попрощался с ним.

На следующий день, Александр Дмитриевич, сев в пролетку, отправился по адресу, где проживала мадам Доллан. Это был красивый четырехэтажный дом в стиле арт-деко. Элиза жила на 2 этаже, окна и балкон выходили на улицу. Сыщик посмотрел на окна – они были занавешены шторами. Поднявшись на второй этаж, Демидов подошел к дверям квартиры, прислушался, чтобы убедится, что в ней никого нет. Затем, несколько раз, постучал в дверь. В ответ – тишина. В квартире никого нет, подумал сыщик. Но случилась весьма неприятная оплошность: Демидов забыл у себя дома набор отмычек (одевая более легкое пальто, он оставил инструменты в кармане другого пальто). Разочарованный своей оплошностью – Демидов вышел на улицу и еще раз посмотрел на окна квартиры Элизы. Одна из штор была отодвинута к краю окна больше, чем тогда, когда Демидов только приехал. Означало это только одно, что в квартире кто-то есть…и это явно не родственник мадам Доллан. Сыщик снова поднялся на второй этаж, внимательно прислушался, приставив ухо к двери. К удивлению сыщика – в квартире было мертвецки тихо. Затем он поднялся на 3 этаж, сел на подоконник и закурил папиросу, чтобы выждать кое-какое время. Примерно через минут 30-40 сыщик, осторожными беззвучными шагами подкрался к двери, но опять-таки – было абсолютно тихо. Собравшись уходить – кто-то вышел из соседней квартиры и обратился к Демидову:

– Добрый день, вы к кому?

– Здравствуйте, я хотел навестить свою старую знакомую, Элизабет Доллан, но никого, по всей видимости, нет дома.

– Так она тут уже давно не появлялась, так что, скорее всего, она переехала жить в другое место.

– А вы не знаете, после ее отъезда, сюда кто-нибудь приходил?

– Видела месье Доллана, который наведывался сюда несколько раз…а больше, вроде, никого не видела.

– Весьма вам благодарен, – вежливо ответил сыщик и распрощался с соседкой Долланов.

В городе моросил холодный дождь, дул неприятный ветер, сумерки постепенно окутывали дома, церкви, улицы… Стемнело. Александр Дмитриевич, взяв свои инструменты, вернулся к дому мадам Доллан, еще раз посмотрел на окна. Шторы никак не изменили своего прежнего положения. Поднялся на второй этаж, еще раз внимательно прислушался к двери, но опять-таки – в квартире было абсолютно тихо. Демидов быстро справился с замком двери. Зашел в темный коридор, присветил фонарем и осторожно закрыл за собой дверь. Осматривая комнаты, он обнаружил, что в одной из них, по всей видимости в спальне Элизабет, были разбросаны вещи и скинуты с книжной полки книги. Кто и что искал в ее спальне? Задавался вопросом сыщик: это было точно не ограбление, так как рядом на тумбочке лежала шкатулка с украшениями, да и другие комнаты не обыскивали. Александр Дмитриевич внимательно осматривал полку, на которой лежали книги. Он обнаружил, что возле нее отходили обои, как будто их кто-то пытался оторвать. Сняв полку со стены, сыщик увидел, что под ней было отверстие в стене… Оторвав кусок обоев, Демидов увидел небольшую нишу в стене: размером, примерно, в два небольших кирпича. Она была пустой. Что же так тщательно прятала мадам Доллан?.. Вряд-ли это были деньги и драгоценности, ну что же тогда? Размышлял про себя сыщик внимательно исследовав тайную нишу в стене ̶ он пальцами рук обнаружил небольшую щель в левой стороне нише: она была такого размера, что в нее можно было просунуть лишь пальцы рук. Сыщик использовал для этого маленькую ложку, которая валялась около комода. Засунув ложку в эту щель, он нащупал, что-то наподобие свертка или пачки с деньгами. Вдохновленный находкой ̶ Демидов вытащил оттуда блокнот: больше там ничего не было. В блокноте были записи, по всей видимости – это был личный дневник Элизабет. Положив себе его в пальто, сыщик аккуратно прикрепил на место книжную полку. Он собирался осмотреть еще и другие комнаты квартиры, но, вдруг услышал, как кто-то ковыряется в замке входной двери. Демидов решил спрятаться в дальней комнате, чтобы выяснить, кто и для чего пришел в квартиру пропавшей девушки. На всякий случай он приготовил свой «браунинг».

Дверь открылась. Послышались быстрые шаги в коридоре. Человек поспешил в спальню мадам Доллан – по всей видимости, подумал Демидов, это тот же человек, который прежде обыскивал спальню. Было слышно, как он бросил что-то на пол. Видимо – это была полка. Он ковырялся в нише и говорил различные гадости. Через минут 5, также, быстрыми шагами, он вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Сыщик быстро подошел к окну и увидел, как из крыльца вышел мужчина в шляпе и сером пальто. Быстро окинув взглядом стену спальни Доллан, сыщик сразу понял, что нужно было этому человеку. Закрыв дверь, Александр Дмитриевич быстро выбежал из дома. Вдали мелькала фигура человека – Демидов последовал за ним. Пройдя пару кварталов, человек в сером пальто остановился и закурил папиросу, подошел к дремавшему извозчику, разбудил его и сел в пролетку.

Пролетка тронулась с места и огибая угловой дом скрылась в мраке ночного города. Как назло, для Демидова, рядом не было ни одной пролетки – повернув за угол дома, восстанавливая дыхание от бега, холода и пристрастия к табаку, уже не было видно пролетки, на которую сел человек в пальто. Зайдя во двор, через арку дома, – там также никого не было. Выбежав обратно на улицу, ̶ Демидов завернул за угол и вышел на другую улицу, но и там он никого не увидел: лишь проходящего вдали человека. Зайдя в другой двор, проверить на всякий случай… там никого не оказалось. Демидов закурил папиросу. Вдыхая табачный дым и сырой мокрый воздух, разочарованный сыщик отправился домой.

Дома он разогрел уху, оставленную кухаркой, отрезал кусок черного хлеба и налил стопку анисовой. Уха была наваристая: из ершей, окуньков и судака. Демидов принялся за поздний ужин. Вкусно поев и закурив папиросу, Александр Дмитриевич взялся за дневник.

Когда я с завязанными глазами шелковым платком ехала в карете, то думала над тем: зачем я все-таки согласилась на предложение барона… Можно было бы просто исчезнуть с этого наскучившего города. Самое интересное меня ждало внутри усадьбы.

В комнате было три двери: красная, черная, белая. Человек в элегантном фраке, с бабочкой… его лицо было скрыто под японской театральной маской, которая изображает шута выдыхающего воздух (маска усобуки). Он указал мне на белую дверь… Я повернула позолоченную ручку и вошла в светлую комнату. Меня встретила женщина в строгом кимоно (мофуку), которое было абсолютно черным, на нем можно было разглядеть черные узоры. Ее лицо скрывала маска, которую используют в традиционном японском театре: оно изображало безграничную тайну, кокетство очаровательных гейш. Белоснежное лицо с окрашенным черным цветом ртом и тонкой линией волос: все дело в японской традиции чернения зубов. На голове был парик с традиционной прической для достопочтенных гейш. На люстре и в канделябрах горели свечи.

– Еву в Эдеме ждало искушение познать тайну создателя, – бархатным, обволакивающим, гипнотическим голосом произнесла женщина с лицом кокетливой японки, – но тебя ждет познание через многогранность любви. Лишь из-за женщины человек вкусил от древа познания… Что же произошло? Ветхим богом овладел адский страх. Оказалось, что человек ̶ самая большая из его ошибок, он в нем создал соперника себе, ̶ благодаря знанию становишься как бог… так писал Ницше. Смерть дает рождение новому ростку. Однажды, каждый из нас, хоронит свою любовь, свою нежность, свой трепет… Проходит через ненависть, обиду, безразличие… Безразличие праздной жизни – это обида на ушедшую любовь. Чувство любви, доведенное извращенной похотью до абсурда, избавляет человеческую душу от обиды на погребенную любовь. Сладостная боль и отвратительная нежность переплетается, как краски в воде. Боль и наслаждение. Наслаждение и боль. Раскрепощенность, табу, греховность, божественность, ненависть, брезгливость, поглощенность, унижение, покорность, рабство, эстетичность, отвращение – грани любви, желаний человеческого естества.

Словно заклинатель змей, жрец или колдун околдовывает вас своей магией, так и слова японки повергали меня в схожее состояние.

– Сними с себя всю одежду, – сказала она.

Я стала выполнять ее указания. Сперва платье, потом корсаж, шелковые светлые чулки на подтяжках, корсет, хлопковая сорочка, юбка и панталоны с ажурными рюшами, кружевом и шелковыми лентами ̶ все оказалось на полу. Я была, как Ева в Эдемском саду, только черные вьющиеся волосы на белоснежной коже, частично, скрывали мою наготу.

Японка одела на мою шею ошейник с кольцом… прикрепила металлическую цепь. Словно своего пса, на четвереньках, она ввела меня в следующую комнату. Это был большой зал с занавешенными шторами. В центре горела огромная люстра. Если я медлила, то ошейник впивался в мою шею, а японка дергала его еще сильнее. У меня болели колени. К ней подошло двое мужчин с обнаженным торсом и лошадиными головами. Они стали обвязывать мое тело веревками: руки завязали за спиной, ноги согнули в коленях и соединили с завязанными руками. Веревки впивались в бедра, ягодицы, грудь. Тело было изогнуто. Далее зацепили крюки за веревки, просунули их через свисающее с потолка кольцо и начали подвешивать. Затем закрепили веревку.

В зал вошли странно одетые мужчины с козлиными головами и в средневековых платьях. Их головы были похожи на чучела убитых животных, которые вешают на стену охотники. Они говорили какие-то заклинания и хлопали в ладоши. Я не понимала их языка. Мое состояние было таковым, что я потеряла связь с реальностью, потеряла ход времени. Мне казалось, что я – это не я, а другая личность. Время остановилось.

В следующий раз меня встретила женщина в золотой маске и пекторалью, как у египетских цариц. Такое ощущение, что передо мной предстала настоящая Клеопатра или Нефертити. Ее тело благоухало ароматными маслами. Поверх ленного платья, на ней было надето ажурное платье из бисера: собрано из неисчислимого количества бусин лазурного цвета. Широкие браслеты в виде змеи на руке, массивные серьги с подвесками и обруч с лентами на голове, на другом запястье золотой браслет с бирюзой, лазуритом и застежкой в виде скарабея.

Я разделась… Она надела на меня платье малахитово-лазурного цвета из бисера: изготовленное из фаянсовых бусин в виде сетки – оно лишь незначительно прикрывало мою наготу. На шею надела короткое ожерелье, состоящее из 5 рядов цепочек из жемчуга с золотой прямоугольной застежкой, которая была украшена изумрудами, рубинами и другими драгоценными камнями; серьги с подвесками, браслет с коброй на запястье и один на лодыжку.

Я открыла красную дверь… в зале было пиршество. За столом, накрытом различными яствами и сосудами с вином, сидели мужчины в белых тогах с пурпурными полосами, на их лицах были древнегреческие театральные маски: они изображали различные эмоции: грусть, веселье, гнев или досаду. Горели свечи, факелы. Обнаженные женщины, на которых были лишь драгоценные украшения и изысканные венецианские маски, совершали непристойные жесты и крутились в танце. В зале раздавались восточные напевы, играла живая музыка. Восточные красавицы, у которых грудь была лишь слегка прикрыта позолоченной бахромой, танцевали танец живота с таким изяществом и страстью, что позавидовал бы любой султан или шах. Одна из восточных красавиц, забравшись на стол, стала из кубка поливать себя вином. Мужчины, судя по издаваемым звукам, смеялись. Все предвкушали неистовую вакханалию в честь древнегреческого бога виноделия. Я, заколдованная, наблюдала за происходящим. В зал зашла египетская царица. Она взяла меня за руку и повела к столу…

Я лежала на столе. Вино лилось на мое тело. Восточная музыка раздавалась среди стен этого алтаря раскрепощения похотливых и страстных фантазий. Омар Хаям своим прахом освятил бы эти стены, римские сенаторы оценили бы изысканность данного маскарада, а маркиз де Сад отвел бы для этого празднества множество строк. Я не буду описывать все детали, чтобы не смущать саму себя этими строками ̶ пусть они останутся лишь в моих воспоминаниях. Эта оргия, которую трудно себе даже вообразить, останется лишь в моих снах наяву…

Омар Хаям писал:

Дома, раздевшись, я пристально смотрела на себя в большое бронзовое зеркало: рассматривала свое обнаженное тело, следы от веревок и кровоподтеки. Я выпила вина. Оно согрело меня и смыло чувство омерзения от собственного грехопадения.

Откуда это чувство сексуального возбуждения от состояния вещи, состояния резервуара, общественного клозета, в который каждый может справить свою нужду? Это что-то архаичное, возможно, то, что в извращенной форме пришло до наших дней. То, чего мы так стыдимся и чураемся. Женщины грезят об изнасиловании, но боятся этого… Как часто мужчины с вожделением смотрят на женскую плоть, сношаются с ними. В этот момент они страстно желают женское тело, но как только происходит разрядка инстинктивной потребности либидо, то они становятся холодными и отчужденными. Женщина, ее сосуд, более не есть девой Марией: он осквернен. Идея непорочного зачатия на символическом уровне испаряется как дымка. Возможно, в этом заключается скрытый смысл, почему мужчины видят эстетику в порочности блудниц, в осквернении священного сосуда. Как больно представить своего отца или мать, например, которые придаются блуду сразу с несколькими партнерами, но будь он или она на их месте, то не желали бы они разделить их участь и поддаться такому искушению?..

Женщина должна стыдится таких вещей: у нее в мыслях не должно быть таких желаний. Это тема абсолютно табуированная. Религиозность, пуританские нравы ̶ словно инквизиция готовая сжечь ее гневным праведным огнем позора и презрения. Образ непорочного зачатия преследует человечество с времен возникновения христианства, а то и ранее…

Я не могу дать для себя точный ответ: для чего я пишу эти строки, ну видимо в этом есть скрытый смысл. Я исследую себя и свои чувства.

Я решила для себя, что больше не буду участвовать в чем-то подобном и не соглашусь ни на одно предложение. У меня есть достаточная сумма денег. Меня тут больше ничего не держит… кроме детей. Стоит их оставить на время с отцом, он о них позаботится. Я оставлю ему приличную сумму денег. Дальше меня ждет Петербург. Пора попрощаться с провинциальной жизнью.

Я не знаю, что меня ждет: черная дверь ведет в самую опасную пучину сладострастия и извращенной формы любви, туда, что находится за гранью дозволенного. Не приходится говорить о каких-то моральных принципах и ограничений после всего мной увиденного: у этих людей их просто нет. Больны ли они?.. Думаю, что отчасти – да. А наше общество здорово ли?.. Не больно ли оно больше этих людей? Общество, презирающее любовь во имя религиозных догм. Общество, жаждущее смерти чужеродцу, готовое пытать, наслаждаясь тем, что с моральной точки зрения есть недопустимым, то, что есть смертным грехом. При этом католические священники благословляли солдат на убийство и крестовые походы. Смерть иноверца – это не есть смертным грехом лишь потому, что оно совершается во имя Христа, но это противоречит 7 заповедям.

Поэтому стоит стыдиться публичных домов… хотя это есть неотъемлемой частью человечества с древних времен: жрицы любви жили в храмах. Матери сами отправляли своих дочерей в эти храмы: это не было постыдным. Удовлетворять инстинктивные потребности считалось нормальным явлением. Откуда появились перверсии? Мне кажется, что извращенные формы любви – есть лишь только наши предрассудки и наше восприятие нормальности.

Буду ли я жива, увижу ли еще раз своих детей и родственников? Если вы читаете этот дневник, то значит моя тайна известна и вам. Вы вправе поступать на свое усмотрение. Знайте, что эти люди, о которых шла речь в моих записях, обладают большой силой и влиянием – они ни перед чем не остановятся…

С Глебом я познакомился в весьма невеселом месте: психиатрической больнице имени Павлова. Я не психопат или шизофреник, не подумайте чего-то такого: у меня, как и у большинства, кто обращается к психиатрам – депрессия. Эндогенная затяжная депрессия.

У крыльца полуподвального помещения имперской застройки – я ждал своего психиатра, а Глеб стоял рядом и курил сигарету.

– Не знаешь, Александр Викторович у себя? – спросил у меня Глеб, – мне нужно забрать рецепт: я забыл у него в кабинете. Это всего на 1 минутку делов, а я торчу здесь больше часа.

– Пока не заходил, – ответил я, – но скоро должен быть.

– Так я зайду забрать рецепт, хорошо?

– Да, хорошо. – А можно сигарету?

– Да, бери.

– Спасибо.

– Подкурить?

– Да, было бы неплохо.

Я закурил сигарету. Это был голубой LM. На улице было сыровато. В конце октября так часто бывает. Как подует холодный ветер, так вообще дрожишь от холода, особенно, если одет в легкий плащ или куртку. А на мне как раз таки был легкий серый плащ. Пришел психиатр. Глеб зашел за рецептом, через пару минут в кабинет психиатра зашел я. Это был старый советский кабинет ̶ в котором не делали ремонт, наверное, лет 40-50. Ну это и не удивительно для того, как обстоят дела в украинской медицине. А дела там обстоят херово…

Заполнив опросник и рассказав о своих жалобах – Александр Викторович выписал мне антидепрессант и нейролептик. С тем я и ушел… В надежде на улучшение моего самочувствия. Идя по территории больницы – я снова встретил Глеба.

– О, ты уже все? – спросил он у меня. – Я проведывал тут одну свою знакомую.

– Ясно. Да, я уже был у Смулевича.

– Слушай, – спросил Глеб, – а как тебя зовут?

– Володя.

– Так не хочется идти домой… Не хочешь зайти в паб, посидеть немного?

Я ответил, что когда принимаешь антидепрессанты, то лучше не употреблять алкоголь.

– Да ладно, если выпить по 0,5 пива, то ничего страшного не будет. Я не пил ничего из спиртного уже месяца 2-3. Зайдем, поговорим, – сказал Глеб.

– Ладно, а куда зайдем?

– Да тут не далеко есть один паб.

Мы с Глебом зашли в какой-то паб. Названия уже не помню. Что-то вроде «Бритиш паб» или чего-то в таком духе, как стало модно называть пивнушки в Киеве. Заказали по 0,5 авторского светлого пива. Но не уверен, что пиво, которое авторское «крафтовое» сильно отличается от обычного, но тем не менее ̶ никто не отменял правила маркетинга. Приятно выпить холодного светлого пива, особенно, когда ты ничего, как я, не пил из спиртного полгода. Даже то, что я замерз и у меня покраснели от холода руки, не помешало мне с удовольствием пить пиво.

– Мне поставили биполярку, выписали кучу препаратов, – сказал Глеб, пригубив пенного пива, – а что у тебя?

– Эндогенная депрессия, как-то так, – грустным голосом ответил своему собеседнику и брату по несчастью.

– БАР и эндогенная депрессия – дело серьезное. Тут бы хоть в ремиссию уйти – это уже хорошо.

– Часто у тебя мания сменяются депрессией? – спросил я.

– Ну как сказать, раньше было редко, но в последнее время чаще. Х..во, что депрессивная фаза более затяжная и тяжелая.

– Понятно, – ответил я.

Почти допив свое пиво, – я хотел попрощаться, но Глеб предложил обменяться контактами в ВК. Я с радостью согласился на его предложение, но вспоминая свой опыт, что люди часто добавляют друг друга в друзья, а затем за год не напишут ни одного сообщения… Но в этот раз было не так: Глеб мне написал на следующий день. Мы стали общаться ВК и решили, что было бы хорошо еще раз встретится. Я, для приличия, согласился, но как выраженный интроверт, надеялся на то, что он забудет об этом ̶ мы ограничимся (раз в месяц или раз в полгода) пересылкой друг другу смешных картинок, видео и прочей бессмыслицы. Ну и еще, конечно же, аудио с музыкой, которые мне чаще всего лень слушать, когда мне их кто-то скидывает. Потому что вкусы у меня привередливые. Я не меломан, но тем не менее, не категоричен к какому-либо определенному жанру.

Как-то я встретился с Глебом и его знакомой, возможно, его девушкой. С виду ей было лет 20. Судя по одежде – она была неформалкой. Прошли до контракта, а затем, девушка, которую звали Марина, предложила подняться на Щекавицу. Эта гора, с которой открывается чудесный вид на Подол. Мы поднимались по крутой дороге, иногда, нам встречались обветшалые домики с резьбой и ставнями, современный новострой и архитектурная безвкусица. Подниматься там было не так уж и легко: у меня была задышка. Пройдя через старые общежития, поржавевшие машины, которые были пригодны лишь для металлолома, свалки мусора, порванные покрышки, какие-то пристройки и гаражи, через густые деревья, сорняки, заросли с крапивой… по тропинке мы вышли на вершину горы. В тускнеющем небе вечерних сумерек, с правой стороны, маячили желтые трубы. Они напоминали об индустриальной эпохе. Подольские кварталы, со своим еврейским колоритом, были разорваны на части высотками, уродливыми офисными центрами и огромной гостиницей. В самой дали маячили каменные джунгли панельных спальных районов.

На этой горе чувствовались остатки живого города, старого Киева. Островок зелени в шумном и хаотичном городе. Островок природы. Там, где есть душа и тайна, где можно задуматься над смыслом бытия или погрузится в невесомости мыслительного процесса, который замедляется до такой степени, что исчезает ощущение времени.

Кто-то курил каннабис. Этот запах, который трудно с чем-то спутать, доносился снизу до нас. Некоторые пили пиво, вино, бренчали на гитаре и слушали музыку. С колонки доносилась «Сансара» Басты. Глеб из кожаного рюкзака достал бутылку джина. Вообще-то я люблю его пить с содовой и льдом, но в нашем случае мы пили его просто с горла. Марина сделала несколько больших глотков и передала мне эстафету. Закурила. У нее был Парламент. Не тонкие сигареты, а обычные, стандартные, что в некоторой степени, может свидетельствовать о ее характере. Она, даже, умела выпускать кольца дыма. Выпив водки из можжевельника… я тоже закурил. Думаю, вам знакомо то чувство, как хочется покурить в хорошей компании после того, как вы выпили.

Выпуская дым и смотря на поглощающий тьмой город, на то, как на небе появляются первые звезды, как ночная прохлада обволакивает твое тело, ты словно в трансе перестаешь думать о чем-либо, ты останавливаешь свой поток мыслей, концентрируешься на моменте. Тебе совсем не хочется говорить. Ты просто существуешь. В зарослях слышны звуки… как будто там кто-то есть. Летучие мыши летают в небе. Луна освещает часть пространства возвышенности. Высотки… словно маяки на утесе морских берегов.

Марина ведет, тем временем, с Глебом разговоры на эзотерические темы и т.д. Я пытаюсь как-то поддержать их разговор, чтобы не выглядеть отстраненным и молчаливым, но мне больше хочется просто молчать. Допив джин, мы стали спускаться в ночной шумный город. По пути к дому старшей сестры Марины ̶ нам встречались опустившиеся алкоголики, еле стоявшие на ногах, но крепко держащие чекушку водки в грязных руках. Модницы, которые, как по мне, модные лишь тем, что соблюдают тренды, которые до нас доходят немного с опозданием. В этом они все похожи – это, своего рода, унитаризм пост модерной культуры. Быть как все – это своего рода мода. Но, а те, кто одевается и выглядит как все – это тоже унитаризм, но без приставки «модный». Субкультура – это бегства от одиночества, попытка выделится из толпы, заявить о своей боли, позиции. Потому что у большинства людей нет других возможностей.

Травмированная личность причисляет себя к группе обиженных на мужчин, отцов, матерей, правительство, социум, народы и т.д. Им хочется чем-то подчеркнуть то, что они принадлежат к какой-то из этих групп. Настоящая свобода, настоящая мода – это быть вне группы, вне модных тенденций, но это требует большой силы воли и осознанности, но думаю, что это возможно.

Марина жила с сестрой на Борисоглебской, мы дошли пешком до ее дома за 30 минут, квартира была на 3 этаже старого дома, построенного, по всей видимости, в первой половине 20 века. Сестру Марины звали Аля, она нас встретила в одном нижнем белье и накинутом на него рубашкой, которая была ей не по размеру: она была мужской. Поздоровавшись с Алей – я зашел в коридор, он был небольшой и тесный. Сняв обувь – я не знал куда мне дальше пройти, но Аля пригласила меня в комнату. В ней было уютно: на стенах висело большое количество картин, в подавляющем большинстве сюрреалистических. Диван, на полу ковер, окна в пол выходили на балкон, что немаловажно для небольших квартир, потому что это создает ощущение увеличения пространства. В другой комнате шел ремонт. В движении Али была простота, легкость, уверенность и раскрепощенность…На вид ей было где-то 22-23 года, но на самом деле она была старше.

– У тебя есть, – спросила Марина у Али, – шишка?

– Немного оставалось где-то.

– Доставай тогда то, что осталось.

– Все будут? – спросила Аля.

– Ну да, – за всех ответила Марина.

– Ну того, что здесь осталось, на четверых будет маловато – я не буду, – ответила Аля.

– Тогда забьем на троих, чтобы всем хватило нормально расслабится, – сказала Марина.

– А где трубка, Аля?

– Была где-то, – сказала Аля, сейчас найду.

Измельчив каннабис, Марина положила часть содержимого в трубку, подожгла зажигалкой и хорошенько затянулась… Характерный запах, как бы его описать: едкий, землянисто-травянистый, медово-тягучий, вяжущий, окутал пространство комнаты. Марина снова подожгла трубку. Я сделал глубокую затяжку, немного задержал дыхание… закашлялся. В горле, как будто, застряли крошки хлеба, которые ты не можешь проглотить. Прокашлявшись и сделав пару глотков пива – это ощущение стало постепенно проходить. Я передал эстафету Глебу. Он затянулся и задержал дым в легких, а затем, придвинул руками лицо Марины к себе, вдохнул в нее дым. Аля, наблюдая за этой картиной, посмеивалась. Марина снова затянулась с трубки и выдохнула дым в мои легкие: она прикоснулась к моим губам, что для меня было неожиданностью. Я снова закашлялся, но на этот раз не так сильно. Заложив в трубку остатки каннабиса, Аля – передала ее Глебу.

Аля и Марина смеялись с каких-то странных шуток, а я лишь улыбался для приличия. Мои улыбки и смех были нелогичными и беспричинными. Я чувствовал какую-то невесомость, мои руки и ноги размякли так, что ими было трудно пошевелить. Тело стало таким легким и воздушным, как, в солнечный июльский день, плывущие по небу облака, которые сливаются с горизонтом желто-зеленых полей… От полуденного пекущего солнца, пьющего влагу из летних озер с сине-зелёной водой, на которой блестят солнечные блики. Желтые и белые лилии, словно звезды на ночном небе, украшают эти озера. На круглых, зеленых листьях лилий отдыхают от зноя стрекозы и бабочки. Я плыву среди этих лилий.

С этого безмятежного состояния меня вывела Аля: она спросила, как я отношусь к оккультизму? Ее вопрос, учитывая то, о чем я думал последние 10-20 минут, стал таким же неожиданным, если бы меня разбудили в 2 часа ночи и спросили про какую-то малоизвестную теорему по математике. Немного собравшись с мыслями, вернувшись в реальность, я ответил, что даже не знаю. Наверное, это похоже на развлечение для тех, кто любит эзотерику, мистику и прочие вещи. Это интересное развлечение. Как-то так.

– Значит, – переспросила Аля, – ты не воспринимаешь это как что-то серьезное?

– Мне трудно относится к этому серьезно. Это примерно также, как вызывать духов умерших, гадания и т.д. А где, – спросил я у Али, – где Глеб с Мариной?

– Они пошли в другую комнату, где не окончен ремонт.

– А зачем? – задал я глупый риторический вопрос.

– Ну, а как ты думаешь? – с улыбкой спросила Аля, – что они там могут делать.

– Судя по всему, – ответил я, – делают ремонт.

– Вроде того, – улыбнувшись сказала Аля.

– А чего ты про оккультизм заговорила?

– Я, – с очень серьезным видом сказала Аля, – очень давно изучаю данный вопрос. Для меня – это своего рода хобби. Глеб и Марина, кстати, тоже увлекаются этой же темой. Мы лазим по странным местам: старинным кладбищам, усадьбам, заброшкам, иногда проводим ритуалы.

– Интересно, – сказал я с искренним любопытством, – а какие ритуалы проводите?

– Хочешь сигарету? – спросила Аля.

– Да, давай.

– Ну вот так вот сразу и не ответишь, что именно за ритуалы: одни совсем безобидные, чисто для развлечения, а другие – такие, о которых лучше и не рассказывать никому. Тем более, если ты в это все не веришь, то оно тебе и не нужно.

– Жаль, – я грустно ответил, – так как мне действительно было интересно узнать об этом.

– Я пошутила: все наши ритуалы сводятся к заклинаниям на картах таро, хождениям по старым кладбищам, заклинаниям по фото, стилизованным куклам, фотографированию в готическом стиле, совместное употребление алкоголя и легких наркотиков. Еще у нас есть череп, который где-то достал Глеб, но он не настоящий.

– Жаль, я-то действительно подумал, что вы занимаетесь чем-то серьезным.

– А чем более серьезным можно заниматься? – с удивлением спросила Аля.

– Жертвоприношения, убийства и т.д., – пошутил я.

– Ясно, – рассмеялась и задумалась Аля.

– Тем не менее, если тебе интересно, конечно, мы на днях будем устраивать поэтический вечер, при свечах, на Байковом – хочешь, можешь присоединиться?

– Вообще-то, – я ответил Але, – я не против.

– Хорошо, – тогда я тебе напишу.

– А давай я тебя добавлю ВК?

– Ок. Я подписана в друзьях у Глеба, как Саша Дубенкова. Кстати, как

ты познакомился с Глебом, – спросила Аля.

– В Павловке. Он как раз в тот день навещал свою подругу.

– О, так это он ко мне приходил, – рассмеялась Аля. – меня туда положили из-за передоза ЛСД. Мне было тогда очень х..во – сейчас я практически ничего не принимаю, кроме каннабиса, но это не несерьезно. А еще я пью антидепрессанты, чтобы х..вые мысли не лезли в голову.

Экипаж остановился около имения барона. Александр Дмитриевич неторопливо слез с сидения, осмотрелся по сторонам и направился к центральному входу. Возле двери стоял Шехтель. Демидов сразу заподозрил в нем того человека, который обыскивал комнату мадам Доллан.

– Добрый день, сударь, вы к барону? – любезно спросил Шехтель.

– Да, к барону. Как я могу к вам обращаться, – ответил сыщик.

– Аркадий Львович Шехтель, – а по какому вопросу вы к барону?

– По-личному.

– Ясно-с, – дело в том, что барон уехал в город и будет только к вечеру.

– Вы работаете на Вильгельма фон Нойера? – спросил Демидов.

– Можно и так сказать-с: занимаюсь его юридическими вопросами на протяжении последних 10 лет.

– Я могу задать вам несколько вопросов, раз уж барон в отъезде?

– Конечно-с, – учтиво ответил Шехтель, – давайте пройдем к беседке.

– Скажите, Аркадий Львович, – сыщик пристально смотрел в черные сверкающие глаза собеседника, – вам знакомо мадам Доллан?

Шехтеля очень смутил данный вопрос частного детектива, но он старался никак не подавать это своим видом.

– Нет! – сухо и коротко ответил Шехтель.

– Вы уверены? – переспросил Демидов.

– Я же вам уже сказал, почему вы переспрашиваете у меня?

– Вдруг, возможно, вы запамятовали или есть какие-то другие причины, по которым вы не хотите об этом говорить. Ведь она исчезла. И есть предположение, что мертва, но смерть наступила неестественным путем.

– Я на свою память еще не жаловался, – ответил Шехтель, – так что, действительно, такую мадмуазель я не знаю.

– А если я вам скажу, что есть свидетель, который видел, как именно вы проникли в ее квартиру. Это является подсудным делом, а также то, что вы причастны к ее исчезновению… И в таком случае вам не стоит отрицать того, что вы знакомы с мадам Доллан.

– Вы меня в чем-то подозреваете, сударь? Или вы из сыска – заметно нервничая спросил Шехтель.

– Насчет второго – вы абсолютно правы. Да и подозревать вас у меня есть все основания, – задумчиво сказал Демидов. ̶ Вы не могли бы мне показать усадьбу?

– Думаю, что в таком случае вам лучше дождаться барона.

– Но не в беседке же мне его дожидаться, – иронично ответил сыщик.

– А вот и барон! – взволновано сказал Шехтель.

– Как хорошо все складывается, – с улыбкой произнес Демидов.

– С приездом, ваше благородие, тут один господин, похоже на то, что он из сыска, хотел с вами поговорить.

– Из какого это еще сыска!? – недовольно сказал барон.

– У меня всего несколько вопросов, барон. Это не займет много времени, ̶ любезно сказал Демидов.

̶ С кем имею честь…

̶ Александр Дмитриевич Демидов, подполковник в отставке!

– Хорошо, ваше высокоблагородие, пройдемте за мной.

Барон провел в свой кабинет Александра Дмитриевича. Сел в кожаное кресло и закурил сигару. Недовольный взгляд барона был хорошо заметен сыщику, но он пытался сделать вид, что он никак не обращает на это внимание.

– Скажите, барон, – вам знакома мадам Доллан?

– Доллан…– задумался барон, – нет… не знакома, хотя я наслышан про ее покойного супруга.

– И она никогда в жизни не посещала ваше имение?

– Нет! Я же говорю, что не знаком с ней.

– Барон, а как тогда вы объясните тот факт, что мадам Доллан в мельчайших подробностях описала ваше имение, вас, Шехтеля и прочих…

– Что вы имеете в виду?

– То, что именно Шехтель привез Доллан к вам. Что она просила у вас деньги, которые вы пообещали ей дать. Согласитесь, что трудно это отрицать, особенно, когда есть прямые доказательства и свидетели.

Барон очень сконфузился, занервничал. Налил себе рюмку коньяка и предложил выпить Демидову. Сыщик не отказался выпить.

– Хорошо, допустим, она действительно приезжала сюда, чтобы попросить деньги для погашения долгов, но что из этого?

– Но вы ведь ей дали обещанную сумму?

– Да, дал.

– Дали… Хотя знали, что супруг умер, что Доллан была кокеткой и отдать полученные деньги ей было невозможно. Так что же вы ей предложили взамен денег? Можете тут не обманывать меня: так как я прекрасно осведомлен, что это было за предложение. Если вы скажите, как есть – это облегчит мне дальнейшее расследование, а следовательно – пойдет вам на пользу, барон.

– Это участие в карнавале, которое подразумевает то, что она должна была обнажить свое тело, но не более того – неохотно ответил барон.

– А что это за три комнаты, у которых разного цвета двери?

– Вот это я уж не знаю, что за комнаты вы имеете в виду!

– Хорошо, а куда по вашему мнению исчезла госпожа Доллан?

– Понятия не имею! – раздражено ответил барон. – Мне надоели ваши вопросы, я не на допросе, сударь, чтобы на них вам отвечать!

– Верно, вы не на допросе, но это пока что.

– Вы мне изрядно надоели…

– Как скажете, барон, – вежливо ответил Демидов.

Выйдя из усадьбы – сыщик увидел курящего и задумчиво глядящего вдаль Шехтеля.

– Аркадий Львович, оказывается барон знаком с мадам Доллан, – сказал сыщик, – да и более того, оказывается, вы ее и привезли к нему. А также, по указанию барона, незаконно проникли в квартиру, где жила Элизабет Доллан. Мне даже известно, что вы там искали… Может вы сами мне расскажите, что вы там так и не смогли найти?

– Раз вы уж так осведомлены в данном вопросе, сударь, то я не рекомендую где-нибудь распространятся на данную тему.

– Так скажите, Аркадий Львович, что же вы все-таки искали в ее квартире?

Шехтель молчал: ничего не хотел отвечать.

– Не ее ли личный дневник, – спросил сыщик.

– Послушайте, – нервно сказал Шехтель, – все что она там написала, – это ее больное воображение. Она занималась шантажом и не более того.

– Так вот значит и мотив, из-за которого она исчезла, верно?

– Я не имею, не малейшего понятия, куда исчезла мадам Доллан. Она получила все свои обещанные деньги: мы были полностью с ней в расчете.

– А откуда вы узнали про интимный дневник Доллан, Аркадий Львович?

– Так она сама мне его показала, когда мы с ней виделись в ресторане! Кое-что зачитала из него: про интимные подробности и лиц, которые участвовали в этом действии. Но смею вас заверить, сударь, что подавляющее большинство из того, что она написала, а вернее вообразила в своем больном воображении – это несусветная чепуха и ложь.

– Если это все выдумки и ложь, – логично заметил Демидов, то какой смысл был проникать в ее жилище и устраивать обыск ее вещей?

– Она была совсем не той невинной овечкой, которой бы могла показаться на первый взгляд, а очень расчетливой и меркантильной особой. Которая очень любит роскошь и деньги, – немного заикавшись сказал Шехтель. Бросил папиросу, продолжил, – Как известно о смерти мужа она не сожалела, тем более что от него остались только долги. И после того, как она приняла предложение поучаствовать в экстравагантном маскараде барона, то, видимо, в ее голове созрела очередная авантюра: шантажировать всех участников маскарада и требовать деньги за молчание. Она грозилась отправить всем женам письма с детальными подробностями всего происходящего, что принесло бы немало проблем и хлопот уважаемым господам. И когда мы обсудили с мадам Доллан все финансовые вопросы, то я должен был с ней встретится, чтобы отдать обещанную за молчание сумму денег. Но на встречу Доллан так и не явилась, что вызвало у меня глубочайшее беспокойство. Именно по этой причине я проник в ее квартиру.

– Как-то не очень вяжется, Аркадий Львович, ведь мадам Доллан пропала около полугода назад, а вы проникли в ее квартиру спустя такое длительное время, как же так?

– Ах, это, все дело в том, что мадам Доллан поселилась в шикарных апартаментах барона. Это было нашим секретом. А затем, когда она решила съехать, то стала выдвигать свои финансовые требования. Она обещала, что после того, как получит желаемую сумму, – отправится во Францию и больше не вернется в Россию.

– Но почему вы два раза обыскивали целенаправленно ее комнату?

– Я был всего один раз, ̶ удивлено ответил Шехтель.

– И что вам удалось найти? – пронзительно взглянув в глаза Шехтелю, спросил сыщик?

– Ничего существенного.

– Какую сумму вы должны были отдать мадам Доллан?

– 10000 рублей, – аж поперхнулся от такой суммы Шехтель.

– Не кажется ли вам, голубчик, что за такие деньги легче избавится от человека – нежели платить?

– Господи упаси! Разве я похож на душегуба, сударь?

– Вы, на данный момент, главный подозреваемый, потому что мне не известны иные лица, которые участвовали в ваших вакханалиях…Назовите их, чтобы, так сказать, не быть главным подозреваемым?

– Я, к сожалению, не могу сказать, так как все лица были засекречены…Вы слышали-с про клуб джентльменов?

– Нет.

– Это все, что я вам могу сообщить. Прощайте…

Александр Дмитриевич достал из портсигара папиросу и закурил. Начал моросить мелкий дождь… Экипаж тронулся. Демидов достал дневник и стал его внимательно прочитывать:

«Трамвай нес нас через хвойный лес от городской суеты… Наконец-то мы приехали. Меня сопровождал надоевший мне Шехтель. Поднявшись по небольшой лесенке – мы зашли в одну из небольших дач, которая располагалась неподалеку от трамвайных путей. В большой комнате, за резным деревянным столом, сидело 4-ре мужчины, они приветливо со мной поздоровались. Шехтель предложил чего-то выпить, а один из мужчин сказал:

– Шампанского даме. Я выпила бокал… потом ничего не помню, абсолютно ничего не помню. Я проснулась у себя дома на диване. Я попыталась вспомнить этих мужчин, но моя память была слишком смутной. Помню, что на стене комнаты висел портрет одного из них: в очках и с седой бородой. Остальных совсем не помню…»

Демидов сразу догадался, что речь идет об одной из дач в Пущей Водице. Уставшего и голодного от столь длительной поездки Александра Дмитриевича, в данный момент, интересовали: сытый ужин и мягкая теплая постель – дела он решил отложить на завтра. Сунув руку в пальто – он нащупал помятый лист бумаги. Удивительно, но в нем были перечислены люди, которые, по мнению того, кто ее написал, были участниками клуба джентльменов. В списках был барон, Гальперин, Морозов, Каплер, Грашдельфельд, Пучков и прочие…Сыщик сразу догадался, что это дело рук Шехтеля, потому что, когда мы с ним прощались, – он слишком близко ко мне подошел, почти что обнял меня.

На следующий день Александр Дмитриевич встретился с одним из своих бывших коллег по сыску, чтобы тот помог ему разузнать адреса проживания указанных Шехтелем особ, а также точную причину смерти Морозова и кто из данных лиц владеет участками земли в Пуще Водице.

Оказалось, что данными участками владели Гальперин и Каплер по n адресу. Что – же касается покойного мужа госпожи Доллан, то его смерть наступила из-за острой сердечной недостаточности, потому что никаких признаков насильственной смерти не было обнаружено. Александр Дмитриевич, перед тем как наведаться к Шехтелю, решил поехать в Пущу-Водицу.

Доехав на трамвае до Пущи-Водицы – Демидов направился к участку Каплера. Судя по всему – там никого не находилось: дверь была заперта, внутри абсолютная тишина. Александр Дмитриевич подошел к участку Гальпериных, но там тоже никого не оказалось: везде тихо, двери заперты. Разочарованный бесполезным визитом, вдруг, Демидову повстречался один из соседей Гальпериных:

– Здравствуйте, вы кого-то ищете? – приветливо к сыщику обратился пожилой человек.

– Вы правы, – не подскажите, часто ли Гальперины бывают в здешних краях, ну или Каплеры?

– Иногда бывают, причем устраивают гуляния до поздней ночи, а то и до утра. Но это все по выходным дням.

– Благодарю Вас, – вежливо сказал Демидов.

– Да не за что, – ответил старик.

Сыщик сел в трамвай и отправился до Думской. Там словил пролетку и поехал в контору Шехтеля.

– Чем могу служить-с? – обратился Шехтель к Демидову.

– Аркадий Львович, у меня к вам весьма серьезный разговор.

– Слушаю-с, весь во внимании.

– Вам хорошо известен клуб джентльменов, верно?

– Не понимаю, Александр Дмитриевич.

– Можете мне показать один из составленных вами документа, конечно-с, вот держите, – Шехтель любезно подал документ сыщику.

– А вот лист бумаги, – уверенным голосом сказал Демидов, ̶ почерк на нем идентичен тому, который на составленном вами документе, – не стоит, более, отрицать очевидное.

– Никто не должен об этом знать! Иначе это может стоить мне жизни, понимаете?

– Как Морозову, – леденящим голосом спросил Демидов.

– Не знаю, насколько мне известно, то он умер своей смертью.

– А кому отошло его имущество? Не вашей ли конторе? Разве не у вас он брал взаймы?

– Мы давали кредиты, потому что он был состоятельным и уважаемым человеком.

– Но вы же знали, что он банкрот?

– Когда мы об этом узнали, то более кредитов не выдавали.

– Забавно, верно. Ведь он один из участников клуба джентльменов. А затем ̶ его супруга обращаться к вам за кредитом, ну а вы ее отправляете к Вильгельму фон Нойеру, который удовлетворяет ее просьбу о получение денежной суммы, а затем она исчезает. Не кажется ли вам это странным?

– История действительно странная…

– Вы только дайте мне ответ: она жива или ее уже постигла участь супруга?

– Что за вздор!.. Я понятия не имею, куда она исчезла и что с ней.

– У меня к вам есть предложение: если вы не хотите отправиться в Сибирь, Аркадий Львович, то помогите мне разыграть некий маскарад. Я хочу поучаствовать в тайном собрании вашего клуба – если вы мне поможете, то это вам зачтется.

– Это невозможно сделать, вас же сразу распознают, – взволновано ответил Шехтель.

– Мы продумаем все до мелочей, Аркадий Львович, это же в наших с вами интересах. Как нужно быть одетым, что говорить, как себя вести и т.д.

– Хорошо, Александр Дмитриевич, но хочу предупредить вас, если что-то пойдет не так или вас заподозрят, – это может стоить вам жизни.

– Хочу заметить, что если со мной что-то случится, – сказал Демидов, – то это коснется и вас, – постарайтесь как следует.

– У вас больше всего сходства с графом Домогаровым: рост, телосложение и т.д. Вы бы могли себя выдать за графа… Он с любовницей, насколько мне известно, в Тоскане. Нужно придумать легенду, что вы с ней разругались и скоропостижно вернулись в Россию. И еще, вот перстень, который обязан носить каждый участник клуба, возьмите его.

– Благодарю, – ответил сыщик.

– Никто не должен знать, – шепотом сказал Шехтель, – что мы с вами виделись, после нашей последней встречи в поместье барона…

Около 10 часов вечера, карета в которой ехал Демидов, остановилась возле роскошной усадьбы с французским садом. Сыщик был одет в черный фрак, белую накрахмаленную рубашку с золотыми запонками, инкрустированными рубинами, шелковый бардовый шарф с узорами, лицо скрывала венецианская маска. Походка Александра Дмитриевича была уверенной и непринуждённой, что должно было соответствовать лжеграфу Домогарову. На безымянном пальце была одета печатка, которая была пропуском в тайное общество избранных. У двери горело несколько фонарей, окна были темнее глухой безлюдной ночи – складывалось впечатление, что все давно уже спят. Подойдя к двери, граф Домогаров, а именно так я сейчас буду называть нашего частного сыщика, постучал несколько раз в дверь.

Дверь приоткрылась. Граф, осторожными шагами, зашел внутрь усадьбы. Там все горело и сверкало, играла прекрасная музыка, складывалось впечатление, что все готово к какому-то светскому рауту. Окна были прочно закрыты черной плотной тканью. В центре зала стоял стол из красного дерева, а около него 6 роскошных стульев. За столом сидело четверо мужчин в элегантных костюмах, на лицах были маски. Эти маски были загадочными и одновременно пугающими. На столе в канделябрах горели свечи. Граф Домогаров пытался определить возраст по рукам и голосу, потому что у нескольких человек на голове были парики, а у других – средней длины темные волосы, с легкой проседью, что могло означать, что данные господа уже не молоды, но и не совсем стары. Руки их соответствовали приблизительным расчетам Домогарова. На одном человеке, в парике, руки были высушенными, тонкими, длинными, с заостренными к концу пальцами ̶ на них хорошо проступали набухшие вены. Пигментация кожи с желтоватыми сегментами, как бывает у пожилых людей, свидетельствовала о том, что человек весьма преклонного возраста. Руки второго человека, на котором был одет парик, были пухлыми, с кожей, как первый снег. В парике он был похож на придворного Людовика XVI, потому что в нем он выглядел как разжиревший белоснежный пудель. Перстень на безымянном пальце, казалось, сильно сдавливает палец руки. Возраст этого тучного человека, по всей видимости, не более пятидесяти лет, своими пухлыми пальцами он держал толстую сигару: сладостно затягивался, а затем, как паровоз, выпускал дым. Стряхивал пепел в большую серебряную пепельницу. Подробности того, что эта пепельница была в виде большой раковины на четырех ножках с русалкой, не уверен, что уж сильно интересны моему читателю, тем не менее, я решил описывать все мелочи и детали… Другой рукой, этот полный человек, потягивал, небольшими глоточками, из бокала коньяк. Немного скрипучим, даже, можно сказать, писклявым голосом он обратился к графу Домогарову:

– Добро пожаловать в нашу уютную компанию.

Естественно, что граф ему ответил и поздоровался с остальными членами клуба. Домогаров кашлял и делал вид, что простужен, чтобы его голос не вызывал лишних подозрений. Графу предложили красного вина из Франции. Он радушно принял это предложение…. Голос человека, со старческими пятнами на коже рук, был хрипловатым, но, при этом, довольно басистым и уверенным. Парик смотрелся на нем более гармонично, но весьма непривычно для нашей современности. Жаль, что за маской нельзя разглядеть выражение лица, глаз, породу. Но графу и этого хватило, чтобы выдвинуть предположение, что этот пожилой мужчина весьма благородного происхождения. Знаете, как часто бывает, стоит человеку только заговорить, сделать пару жестов, пройтись, затронуть, поверхностно, совсем вскользь, какие-то вопросы: искусства, социальные или еще какие-то вопроси… и сразу становится ясно – кто перед вами.

Вино, коньяк, кокаин, какой-то странный таинственный карнавал, карты. Складывалось впечатление, что это какое-то развлечение для взрослых детей, которые любят переодеваться, представлять себя мушкетерами, рыцарями, графами и т.д.

Терпкое, рубиновое, с нотками фруктов и лесных ягод, вино… Домогаров выпил бокал. Один из джентльменов предложил сигару. Это были крепкие сигары с прекрасным ароматом. Кто курил наши или египетские папиросы, то прекрасно знает, что их запах никак не сопоставим с запахом дорогих сигар. Жаль, что словами нельзя передать в точности вкус и аромат, нельзя описать то, как музыка влияет на нашу психику, на те образы, которые возникают у нас при звуке мелодий; то, как пробегают мурашки по коже от голоса исполнителя, когда вы слушаете его вживую, особенно, если он находиться в нескольких шагах от вас.

– Скажите, – обратился к графу тучный джентльмен в парике, – как там ваша юная прелестная особа, о которой вы нам в прошлый раз рассказывали… Осталась в Тоскане?

Лжеграф старался меньше говорить, отвечать сухо и коротко и делать вид, что у него серьезная простуда.

–Кокетка, увы, она и есть кокетка, – как бы с сожалением, вздыхая, отвечал на вопрос граф.

Этот ответ вызвал небольшой смех у мужчин за столом. Эта радость, которая возникает, порою, у человека, когда он слышит об каком-то деле, которое прогорело у товарища: радость, смешанная с подбадриванием… и в душе радость. Это человеческая зависть, которая берет свое начало, наверное, с древних времен. Зависть и сочувствие – две вещи, которые идут бок о бок.

Граф налил еще вина, чтобы избавить себя от скуки данного раута и маскарада, потому что все казалось нелепым ребячеством. Время шло, а ничего не происходило. Велись разные светские беседы о финансах, любовницах, женах, социализме и о различных сплетнях, но граф старался не встревать в диалог или дискуссию, чтобы не выдать себя. Уже было за полночь. Домогарова начало клонить в сон, лица сидящих людей расплывались перед глазами. Граф понял, что совершил, по всей видимости, ошибку, но уже было поздно. Из всех сил он пытался держаться бодро и не показывать виду, что вот-вот впадет в сон. В зал зашла прекрасная женщина в лазурном платье. На ней было небольшая венецианская маска. Она стала что-то говорить с явным французским акцентом. Дама обратилась к графу, но тот не мог вымолвить ни слова: его язык заплетался, как у самого-самого последнего пьяницы. Глаза закрылись…

Граф почувствовал скованность в теле. Голова трещала от боли. Руки связаны за спиной, затекли, ноги были привязаны к ножкам стула. В помещении, где он находился в столь удручающем виде, было темно и пахло сыростью. Похоже на погреб или подвал. Постепенно он стал припоминать, что последнее, что предшествовало заточению в этой темной дыре ̶ был выпитый бокал вина, женщина в лазурном платье и размытые странные лица людей в масках, которые сидели напротив.

Граф услышал, как отворилась дверь. Яркий свет, как луч палящего солнца, сверху, осветил помещение подвала и лестницу. Человек с фонарем опустился вниз и поднес фонарь к лицу узника, наверное, подумал сыщик, чтобы убедится, что пришел ли я в себя. Зажег еще один фонарь на стене, а свой – повесил с другой стороны. Теперь лжеграф мог отлично разглядеть все помещение и человека, который спустился к нему. Это действительно был подвал: на деревянных стеллажах лежали различные инструменты, на полу валялись какие-то тряпки. Тучный человек в маске, но теперь уже без парика, взял табуретку, чтобы сесть напротив лжеграфа. Идея с графом Демидовым полностью провалилась, но стоило придумать что-то новое…

– Ваше настоящие имя?

–Разве вы не знаете моего имени? – ответил граф.

– Знаю, что вы выдали себя не за того, кем являетесь на самом деле, что было очень нелепо с вашей стороны. Каким чудесным образом у вас на безымянном пальце оказалась печатка нашего общества – у меня два вопроса: ваше имя и откуда печатка?

Значит не Шехтель меня выдал, думал сыщик, они не знают моего настоящего имени, не знают откуда печатка, но при этом всем… ах, плохо я сыграл свою роль. И в вино что-то подмешали… Демидов на ходу придумал легенду, что работает на одно издательство. Раскрывает различные запутанные истории: наподобие изнанки сеансов спиритизма, различных любовных историй светских особ и тайных сообществ. Сыщик представился Петром Аркадьевичем Демушкиным.

– А откуда печатка, – с раздражением и нескрываемой злостью спросил тучный человек.

– Видимо один из ювелиров, к которому обращался один из членов вашего сообщества, уж не знаю по какому вопросу: чтобы уменьшить или увеличить диаметр печатки, проговорился товарищу по ремеслу. Что как-то принесли странный перстень, ну вернее, со странной гравировкой и символикой, которую он раньше нигде не встречал. Его товарищ, разузнав подробности, сообщил, что ему приходилось уже встречаться с такими печатками. Эти слухи дошли до одного из наших сотрудников: разоблачителей мифов, ереси и прочего. Таким образом была изготовлена аналогичная печатка.

Было видно, что человек, который производил у сыщика допрос, как бы это смешно не звучало, был сильно недоволен, раздражен, тяжело дышал и постоянно вздыхал.

– Это невозможно! – яростным фальцетом закричал он, – откуда известно, что эта печатка принадлежит тому или иному сообществу, откуда известно местное время встречи? Вздор и ложь!

Демидов понимал, что его легенда имеет слишком много изъянов; что в нее вряд ли всерьез поверят, но ярость и раздражение, непонимание того, как сыщик узнал про их клуб, может сыграть ему на руку – нужно было использовать увертку.

– В вашем клубе есть человек, который раскрыл вас. Более того, скажу по секрету, – как бы шепотом сказал сыщик, – что это сотрудник царской охранки.

– Вздор! – яростно закричал толстый, набухший от собственной злобы человек.

– Это не вздор! Вы же, наоборот, должны мне спасибо сказать, что я открыл вам все карты. Известно о съездах большевиков в Пущей Водице, а также о тайном сообществе…о крамольных дискуссиях и политических воззрениях участников клуба. Я лишь выполнял задание редакции, но увы, я полностью провалился. Но в любом случае, я не услышал и не увидел ничего такого, чем можно было бы заинтересовать даже неискушенную публику. Все похоже на какой-то странный маскарад, игру и развлечение – если отбросить тот факт, что мне что-то подсыпали в вино, связали и бросили в подвал, сейчас допрашивают, то вам нечего предъявить противозаконного. Если мне развяжут руки и ноги и выпустят из этого мрачного и серого места на свежий воздух, то я абсолютно не стану упоминать об этом инциденте. Это останется, лишь, между нами, а редактор напишет, что ваш клуб – это лишь способ разнообразить досуг и приятно провести время за игрой в карты и бильярд.

Тучный человек поднял фонарь, поднялся по лестнице и захлопнул за собой дверь в подвал. Сыщик, естественно, догадывался, что сейчас на верху станут обсуждать то, что с ним дальше делать: отпустить или пристрелить и закопать где-нибудь – нужно подготовиться к худшему сценарию, размышлял про себя частный детектив.

Хорошо, что один из фонарей остался висеть на стене и освещал помещение. Демидов начал раскачиваться на стуле, чтобы упасть на бок, затем, лежа на полу, стал двигать ногами… На пол из обуви выпала бритва. Он аккуратно передвигался, вместе со стулом, по полу. Кончиками пальцев захватил бритву. Перерезав веревку на руках – почувствовал сильное облегчение: очень приятно выпрямить затекшие руки. Дальше, перерезав веревку на ногах, встал и выпрямился, распрямил плечи и спину, прогнул ее руками и почувствовал хруст в позвоночнике. Далее… снова сел на стул и сделал бутафорские узлы на руках, а бритву спрятал в рукаве. Руки завел за спину, предварительно, обмотав их веревкой.

Поднявшись наверх. Тяжело дыша и вытирая платком капли пота с висков и щек, тучный человек рассказал присутствующим о сути допроса лжеграфа. Мадам Доллан, стряхивая пепел с папироски, вставленной в мундштук, обратилась к господам: «Судя по тому, что рассказал этот таинственный незнакомец, то о встречах знает гораздо большее количество людей, чем вы можете предполагать, а следовательно, если вы его убьете – это вызовет очень большое подозрение.»

̶ А если мы его отпустим, ̶ сказал один из джентльменов, то он расскажет всем о том, что его связали, допрашивали…Узнает хозяина усадьбы, что приведет к огромному репутационному урону нашего сообщества. Да и где не факт, что этот господин не является сотрудником полиции и не донесет на нас?

Пожилой джентльмен, немного покашляв, сказал: «Как мне известно, то мадам Доллан вела личный дневник и красочно описывала происходящее на встречах нашего клуба, а когда, что уж тут скрывать, Шехтель пытался найти его в указанном мадам месте, то ничего не обнаружил – у нас две проблемы, господа?»

– Пожалуй три проблемы, – сказал худощавый черноволосый мужчина, – потому что Шехтель не выходил на связь уже несколько дней и нам абсолютно неизвестно где он сейчас находиться, а также – четвертая проблема – это то, кто является сотрудником полиции, охранки, как угодно назовите. Если он сегодня среди нас, так как человек в подвале явно отпадает…

Пожилой джентльмен заметил: «Значит, по-вашему – это могу быть я или барон, которого шантажировала эта несчастная кокетка? – сердито показал пальцем на мадам Доллан.»

– Это вообще может быть ложь: дневник, история этой канальи в подвале, – добавил полный мужчина…

– Разве не Шехтель сообщил, что граф возвращается и будет рад поучаствовать в нашей компании, – сказала Доллан, – Разве не Шехтель пропал? Может он и есть тот, о ком говорит незваный гость. Про дневник тоже ложь: он был в указанном мной месте. Он вас всех водил за нос, а вы решили, что я все выдумала.

В зале стало тихо. Кто-то беспокойно курил, кто-то, устав от всего происходящего, просто ждал, что вот-вот все разрешиться само собой, потому что не хотел брать на себя ответственность за то, что с этим всем делать.

– Нам нужно, для начала, выяснить две вещи, – сказал самый старый из джентльменов, – говорит ли правду тот, что связан в подвале, а также выяснить куда исчез Шехтель?..

Дверь в подвал снова приоткрылась. На пол был брошен нож, но при этом ничего не было сказано. Александр Дмитриевич понял, что джентльмены, посоветовавшись, решили дать ему возможность самом, с помощью ножа, выбраться из этого мрачного места. А значило это то, что они стали действительно сомневаться в том, кто же сыщик есть на самом деле и правдива ли его история про предателя в их стане. Демидов, не теряя времени, быстро поднялся по лестнице и увидел, что тучный человек гасит свет и выходит на улицу вместе с мадам Доллан.

Две кареты уже уехали, оставался лишь один экипаж для Доллан с толстяком. Так как все двери были заперты, то сыщик, оторвав ткань – открыл окно и перелез на улицу. Пока экипаж еще не успел отправиться сыщик быстро помчался к нему. Доллан уже сидела внутри, а толстяк как раз залазил в карету. Услышав шум за спиной – толстяк неповоротливо повернулся. Он явно был перепуган и удивлен от того, что узник подвала так быстро справился с веревками, которыми он был связан, перелез через окно и находиться в 10 шагах от него. Он пытался быстро вскочить в карету, но из-за своей слоновой неповоротливости он поскользнулся и упал на землю. Через мгновение сыщик схватил толстяка за шею и хорошенько придавил! Кучеру приказал стоять на месте.

– Ну что же, господин хороший, теперь пришло уже мое время допрашивать. Выходите мадам, – Демидов обратился к Доллан, – пойдемте обратно.

Толстяк послушно шел к усадьбе: его погонял Демидов, а мадам Доллан шла рядом возле сыщика.

– Открывай! Чего медлишь, – сыщик гаркнул на толстяка.

Теперь за столом сидел ужасно напуганный, вспотевший, тучный джентльмен, мадам Доллан, а напротив них Александр Дмитриевич.

– Ну что же, теперь пришло время для моих вопросов.

– Я могу попросить вас, – мадам Доллан обратилась к сыщику, – чтобы мы поговорили наедине?

Немного задумавшись – сыщик ответил: – Хорошо, это возможно.

– Тогда отпустите этого несчастного.

– Можете идти, – Демидов сказал толстяку.

Уставший и недовольный толстяк, откланявшись, быстро покинул усадьбу.

– Предполагаю, – сказала Доллан, – вы здесь, сударь, чтобы разыскать меня, верно?

– Допустим, – сухо ответил сыщик.

– Скорее всего вас нанял мой отец…И как вы поняли, судя по выпуклой округлости моего живота, что я в весьма интересном положении…

– Скажите, мадам, что все-таки произошло в третьей комнате?

– Я вам расскажу, месье, только верните, пожалуйста, мне мой дневник.

– Вашего дневника со мной у меня нет. Но обещаю вам его вернуть. Слово офицера!

– У меня будет к вам еще одна просьба, – смотря прямо в глаза сыщику сказала Доллан, – я думала отправить письмо отцу, но все никак не решалась, но сейчас понимаю, что надо было это сделать раньше…Но по крайней мере нужно сделать это сейчас. Передайте его моему отцу. Вы выполнили свою работу очень хорошо. Теперь я хочу, чтобы вы помогли мне и моей семье…

Забудьте обо всем, что вы видели сегодня, о том, что вы читали в дневнике, кого видели, забудьте про меня и мою беременность. Если вы передадите это письмо и выполните мою просьбу – я буду вам очень признательна.

Доллан положила на стол письмо.

– Хорошо, – сказал Демидов.

– Merci, monsieur.

Я встретился с Алей и Глебом возле входа на Байковое, у центральных ворот, где-то около 20:00. Марина и ее друзья – должны были подойти чуть позже на оговоренное место. Было прохладно, я по самое горло застегнул свою коричневую кожаную куртку. Аля была одета в готическом винтажном стиле: кожаное пальто, накинутое на черное платье, черные чулки, темно-вишневые высокие ботинки grinders, кожаный чокер с серебряным Бафометом, элегантная шляпка, накрашенные черной помадой французские губы, готические стрелки на веках, большие серебряные серьги. Ее магнетические черные глаза притягивали к ней мое внимание ̶ я смотрел в них, как в черное море, которое, слегка, освещенное лунными бликами в глухую ночь, таит в себе неизведанную тайну мироздания нашей Вселенной. Глеб распустил свои волосы. На нем было пальто и джинсы, черные высокие ботинки.

Мы пошли к готическим склепам. Как же прекрасна эта эстетика, почему же вокруг нет такой красоты, как на старых могилах и склепах? Обветшалые, заброшенные, разбитые – они выглядят немного красивее и гармоничнее современных безвкусных памятников. Это свойственная черта Киева: красота руин в море безвкусия и пошлости. Закурив, Глеб достал из рюкзака бутылку красного вина и передал ее мне, чтобы я открыл. Вскоре ̶ подошла Марина с подругой и ее парнем. Все они выглядели подобающе тому мероприятию, которое должно было состоятся.

Марина курила самокрутку с каннабисом, пила с горла вино и рассказывала о поэзии, декадансе и смерти. Аля делала все то же самое, но вместо декаданса, поэзии и смерти, она говорила о том, что ЛСД – это полная х..ня. На небе горела Луна. Огромный небесный фонарь освещал покосившиеся мраморные кресты, надгробия, миллионы небесных светлячков усеяли темно-синее море. Запах ночной свежести, прохлады, наполнял мое сердце пустотой и умиротворением. Глеб зажег заранее подготовленные свечи. Это была волшебная готическая атмосфера: вино согревало, раскрепощало, создавалось ощущение волшебства. Разве такое возможно в 21 веке в наших реалиях?.. Ну, оказывается, возможно.

Глеб стал читать стих. Это был средненький белый стих. Но тогда он мне показался прекрасным, потому что я впервые прикоснулся к чему-то подобному. Прикоснулся к чему-то волшебному. Кто в своей жизни слушал авторские стихи на кладбище у склепа, под луной, при свечах? Думаю, что почти никто. Марина прочла стих А. Блока. Это был один из ее любимых поэтов: я узнал об этом, когда мы стали обсуждать любимых авторов. Вот Але, например, больше всего нравился Бодлер и Брюсов. Мне же – Маяковский, Бодлер, Омар Хаям… Да и Борис Рыжий, много кто мне нравится… всех и не перечислить: вообще трудно выделить кого-то одного. Ведь все еще зависит от настроения: сегодня оно может быть есеневское, а завтра – Бродского или Рыжего и т.д. Аля встала в круг из горящих свечей и стала рассказывать свой стих:

Мне предложили прочитать что-то из своего. Я сперва не хотел, но атмосфера, которая витала в воздухе, вынудила меня выйти в круг, и я стал читать стих:

Далее в круг вышел Глеб. В одной руке у него бутылка вина, а в другой он держал свечу. Допив с горла вино ̶ бросил бутылку в сторону, а свечей подсвечивал свой блокнот со стихами. Стал читать:

Закончив поэтический вечер и изрядно напившись, мы вышли на Байковую улицу. Метро уже не ходило – Аля с Глебом вызвали такси. Глеб с Мариной поехали к себе, а Аля предложила мне поехать вместе с ней. Я согласился. Приехала серебристого цвета шкода актавиа. Мы с Алей сели на заднее сидение. В салоне играл дип хаус, машина быстро ехала по ночным и удивительно пустым улицам. Аля спросила: «Хочешь еще зайти ко мне выпить вина?». Я был удивлен ее предложением, потому что девушки практически никогда не приглашали меня к себе домой, тем более ночью. Я согласился. Машина подъехала к подъезду. Я расплатился и поблагодарил водителя. Мы поднялись на второй этаж. Аля немножко возилась с ключами, но через какое-то время мы попали в ее квартиру. Я нервничал, а Аля улыбалась.

– Откроешь вино? – спросила Аля, – вот штопор.

– Да, конечно.

Это было терпкое, рубиновое мерло. Мы слегка чокнулись бокалами и выпили за прекрасную жизнь.

– Слушай, – по-деловому сказала Аля, – я хочу принять душ, это не займет более 10-15 минут, а ты, пока что, если хочешь, выбери на свой вкус виниловую пластинку. Умеешь пользоваться проигрывателем?

– Да, умею, у меня у самого дома есть проигрыватель: еще советский – ВЕГА.

– Отлично, ̶ радостно произнесла Аля, ̶ тогда у тебя с этим не должно быть никаких проблем. Ну все, я в душ!..

– Давай.

У меня в голове крутилась одна мысль: какой в этом всем подвох? А может это я себе все придумываю, может это сон?.. Перебирая пальцами пластинки – я остановился на группе «Пикник». Аккуратно достал ее из конверта и положил на диск проигрывателя, включил усилитель и опустил головку с иглой. Характерный виниловый звук заполнил комнату, а не на кого непохожий голос Шклярского ̶ окутывал готическими нотками эту волшебную ночь.

Я рассматривал книги, которые лежали на полке мебели: мне было интересно, что она любит читать. Мое внимание привлекли старые книги: обшарпанные, с пожелтевшими страницами сборники стихов первой половины 20 века. Среди них я увидел дневник с очень облезлой обложкой: очень старый дневник, по всей видимости, дореволюционный. Написанный красивым почерком, чернилами, на французском языке, с некоторыми вставками на русском. Меня очень заинтересовал данный дневник.

Шум душа в ванной стих ̶ Аля через пять минут вышла из душа. На ней был белый халат, влажные волосы закутаны в полотенце, как в тюрбан. Она шла босиком.

– А ты знаешь французский?

– Конечно, я же учусь на французской филологии, ̶ как бы с удивлением ̶ ответила Аля.

– У тебя, смотрю, есть старинный дневник какой-то француженки. Расскажешь о нем?

– Мне его подарил Глеб на день рождение. Это дневник мадам Доллан: француженки, которая приехала в Россию, когда у нас был царь Николай II.

̶ И о чем она там пишет?

– Описывает свои любовные приключения… О том, что с ней происходило, когда она связалась с тайным клубом «Дионис».

– Не знал, что в Киеве когда-то был такой клуб.

– Да никто не знал. Да и я бы не узнала, если бы не дневник. Выпьем вина?

– Давай выпьем, конечно.

– А ты не прочитаешь что-то из ее дневника про данное сообщество?

– Держи бутылку и штопор… Да, могу прочитать. Садись на диван.

Я штопором откупорил бутылку красного чилийского вина и разлил по бокалам. Аля стала читать дневник: «Пришло время третьей комнаты. Я с осторожностью открыла черную дверь. К моему удивлению – там стоял только стол и два стула. За столом сидел барон, на столе в подсвечнике горели свечи. Барон любезно предложил мне присесть за стол. Предложил шампанского, но я отказалась.

– Мадам Доллан, – хрипловатым голосом начал барон, – я решил предварительно с вам обсудить, что вас сегодня ждет, так как посчитал, что так будет лучше для вас, хотя, как вы понимаете, мог бы этого и не делать согласно нашего с вами договору. Вы станете женщиной, которая родит дитя новой эры. Это будет общий для нас всех ребенок: ребенок революции, который кровными узами сплотит наше сообщество, понимаете о чем я?

– Не совсем понимаю, барон.

Так я ответила барону, хотя, если быть честной перед самой собой, то я все прекрасно понимала, что он имеет в виду».

– Давай приоткроем балкон, покурим, – предложила Аля, – а потом дочитаем.

– Давай.

Балкон выходил во внутренний двор: на старую детскую площадку, фруктовые деревья и липу, а напротив стоял пятиэтажный дом. Балкон был незастекленным. Аля легла на ковер, а под голову подложила подушку с дивана. Я же просто сидел на ковре и смотрел во двор. Я переместил свой взор на ее испачканные ступни, которые лежали неподалеку от моих колен. На накрашенные темно-красным лаком ногти. Ее ступни были небольшие: слегка припухшие. Пальцы не худые и не толстые. Я смотрел на темноту, которая начиналась, под халатом, с линии колен. Аля привстала. Слегка оголилась левая грудь, но она быстро поправила халат и улыбнулась.

– Ну что же, – сказала Аля, – вернемся к нашему дневнику: «…Все произошло в Пуще Водице. Было 9 мужчин. Кто из них отец моего ребенка – я не знаю, но думаю, что это не столь важно, в связи с обстоятельствами зачатия. После того как я забеременела, согласно нашему договору, я должна была скрываться в одной из дач в Пуще до того момента, пока не родится ребенок. У меня были слуги, регулярно приезжал доктор, который осматривал меня и следил за моим здоровьем. Иногда, чтобы развеять мою скуку и тоску, меня отвозили на тайные празднества, которые устраивали джентльмены.

Я боялась, что после рождения ребенка, вместо денег и свободы, меня принесут в жертву – я стала размышлять о том, как обезопасить себя от столь печальной участи. Я отправила послание своему папеньке. В этом мне помог Шехтель, который был тайно очень влюблен в меня. Я обещала ему, что как только все закончится, то я с ним уеду во Францию».

Аля стала зевать.

– Я уже засыпаю, может спать будем?

– Ну давай спать, хотя я еще не очень хочу.

Аля сняла с головы полотенце, немного протерла им влажные волосы и сняла халат. Под ним ничего не было. Абсолютно ничего. То, что я чувствовал в данный момент… Мое сердце… Трудно подобрать слова, чтобы описать мои чувства. Ее обнаженные грушеобразные груди, нежную белую кожу, упругие крупные бедра, темные вьющиеся волосы на лобке. Она легла на кровать и укрылась одеялом. Предложила мне тоже ложится спать… Рядом.

Утром, через арку, я вышел со двора, оглянулся, чтобы посмотреть на окна Алиной квартиры, закурил, вдохнул дым и холодный воздух. Идя по улице, заставленной машинами на тротуаре, я злился от того, почему в городе такой бардак? Как часто бывает по утрам, когда ты не выспался, не позавтракал, меня подташнивало – я решил зайти выпить кофе и съесть круассан или булочку. Сел за столик возле окна, сделал заказ, задумался о всем, что происходило этой ночью. Мысли о Але не выходили из головы… Официантка принесла мне кофе cо сливками и пару круассанов с фруктовой начинкой. Когда я съел круассаны и почти допил кофе – ко мне подошел официант, чтобы передать конверт.

Я стоял перед зеркалом. Смотрел как на мне сидит фрак и бабочка, примерял маску. На улице меня дожидалась карета – я закрыл квартиру и быстро спустился по лестнице вниз. Сел в экипаж. Закурил. Внешность кучера была очень странной: я бы сказал, что какой-то уродливой. Карета мчалась по пустынным ночным улицам города. Это были незнакомые для меня улицы… вдоль алей деревьев, сквозь лес, сквозь ночную тьму… в лоно тьмы.

Карета остановилась возле усадьбы. Я очутился в освещенной зале, заполненной кавалерами и дамами в торжественных нарядах. Они кружились в танце, смеялись, играла музыка. На лицах были разнообразные маски. Я наблюдал за происходящим… Такое ощущение, что меня никто не замечал, что я невидимый. Какой-то господин залез на стол. На нем была шутовская маска, а на груди пурпурная гвоздика. Он вскочил на стол, как на трибуну, и надрывистым картавым голосом стал декламировать стих:

Открылись двери в зал. Вошла красивая обнаженная женщина с младенцем на руках: он прижимался к ее груди, а с его глаз лились слезы. В зале все веселились и смеялись. Когда она подошла ближе, то я увидел, что ее тело и руки окровавлены, тонкая струйка крови стекает по ее левой ноге. Даже в маске я узнал в этой женщине Алю. Я стал кричать: «Аля! Аля!.. Аля!». С сильным ужасом я проснулся от телефонного звонка. Это был Глеб. Я с ним встретился в баре…

Глеб оставил на столе мой нож. Меня это поразило ̶ я не мог с ним попрощаться, чтобы не спросить, откуда у него мой нож:

– Постой, скажи, где ты его нашел!?

– Но разве ты забыл?.. Я у тебя его брал, чтобы открыть вино, – ответил он.

– Это когда было?

– Ты что шутишь? Разве ты не помнишь?..

– Я совсем запутался. Неужели я сошел с ума?.. Почему я не помню того, о чем он мне говорит?

Я в ужасном настроении вернулся домой. Сильно болела голова – я выпил таблетку анальгина. Сел за свой письменный стол. На книжной полке ̶ нашел свой дневник. В него я записывал то, когда я обращался к врачам и что они мне назначили. В нем лежал конверт: тот, который оставил официант. Я его открыл… там был чек за круассаны и кофе, а с обратной стороны цифры: 28.11, 00:00 и четверостишье:

Все написано моей рукой. Что-же получается, что я сам себе отправил это послание?.. Стал листать свои последние записи… Осенью поставили шизотипическое расстройство, с галлюцинациями и деперсонализацией попал в стационар. Пробыл там несколько недель. Назначили Паксил, Гидазепам и Хлорпротиксен. В ноябре стало гораздо хуже – из-за побочных реакций не принимал хлорпротиксен. Нарушился сон. Постоянные гнетущие мысли преследуют меня.

Стал искать в списках контактов Глеба, чтобы позвонить ему и прояснить ситуацию, но там не оказалось ни одного человека с таким именем – я стал просматривать входящие и исходящие вызовы, но за сегодня и вчера мне звонили только родители. Два дня назад ̶ я звонил своему психиатру. Кто в таком случае Глеб?

Этот вопрос меня мучает и не дает покоя: если это все галлюцинация, то с кем я тогда сегодня виделся в баре? Если же я виделся с Глебом, то почему в моем телефоне нет вызовов? Существуют ли Марина, Аля и Глеб?.. Видел ли я их в реальности? В ВК я не нашел их у себя в друзьях. Никаких сообщений и переписок. В телефонных контактах их тоже не было.

Я действительно болен. Тяжело болен. Мне стало очень больно на душе. Степень тревоги и страха постепенно нарастали. Все начало казаться каким-то нереальным, а мое тело чужим. Стало очень тяжело дышать: как будто не хватает воздуха… Голову сдавливает огромные металлические тиски: они с обеих сторон давят на череп. Слышу, что кто-то звонит по телефону, но я не в силах сейчас разговаривать: мне нечем дышать, мое сердце колотится, у меня жар. Я открыл окно – холодный воздух дунул мне в лицо. Звонок не прекращался – я подошел к телефону, чтобы ответить. Номер был неизвестным.

– Привет, – ты чего так долго не отвечаешь?.. Я думал может с тобой уже что-то случилось.

Я узнал голос Глеба.

– Слушай, ты давно приехал домой? – я задал ему этот вопрос, чтобы удостовериться, встречался ли я с ним сегодня на самом деле.

– Я же в больнице, ты чего? – ответил он.

– Мы же сегодня с тобой пили пиво! Какая больница? А Марину и Алю ты знаешь?

– Марину знаю, а кто такая Аля? – удивленно ответил Глеб, ̶  понятия не имею.

– Аля – сестра Марины! Как же ты ее не знаешь?!

– Слушай, я не знаю про какую Марину ты говоришь, но я не слышал, чтобы у нее была сестра.

Я сделал отбой. Сердце колотилось. Я совсем ничего не понимал: этот разговор меня запутал еще больше. Страх и ужас охватили меня. Я забыл, где я, кто я?..

На следующий день я оказался в стационаре: была попытка суицида. Глеб мне больше никогда не звонил, а Аля осталась лишь в моих воспоминаниях, фантазиях. Про Марину и вовсе забыл.

Доктор Смулевич размышлял… вошь ли он или право имеет? О бессмысленности потраченных лет на загнивающую и никому не нужную науку в этой стране. Он думал над тем, что можно ли внушить какому-либо индивидууму, например, что у того бред, паранойя или галлюцинации. Проверить это эмпирическим путем: подобрать нужное количество испытуемых и создать такие условия, чтобы воздействовать на психику человека, изменить его сознание до такой степени, что у того возникнут ложные психопатические симптомы.

Задумка, с точки зрения гуманности и этики, просто отвратительная, но, как мы знаем из истории психиатрии и науки в целом, что каких только ужасающих экспериментов только не проводилось в истории человечества. Успех в манипуляции сознанием, с помощью искусственно созданной психотической симптоматики у одного или нескольких психически здоровых индивидуумов, можно успешно экстраполировать на более широкие социальные группы, этносы, а затем проводить подобные опыты на уровне народов и наций. Ну как реализовать эти далеко идущие планы? Смулевич рассчитывал на помощь своего сына, который был аспирантом. Глеб был хорошим учеником своего отца: амбициозный, эрудированный мизантроп.

Допустим, размышлял психиатр, некий пациент N, который попадает на прием в мой кабинет, будет потенциальным кандидатом для психиатрических опытов. Естественно, что его личные характеристики, анамнез, симптоматика, должны соответствовать нужным параметрам. После этого ставиться условный диагноз и в дело вступает Смулевич Глеб Александрович. Его задача ̶ наладить контакт с подопытным N, втереться к нему в доверие. Для этого у Глеба Александровича будет заранее придуманная история. Можно использовать разные техники гипноза, чтобы снизить критичность обработки поступающей из вне информации.

Гипноз ̶ это не совсем то, что представляет себе среднестатистический обыватель, который не посвящен в тонкости этого древнего метода внушения: если бы большинство людей было ознакомлено с основными принципами возникновения трансовых состояний, гипнотического воздействия, то они бы очень сильно огорчились узнав о том, что их жизнь, поведение, эмоции, когниции, потребности и желания ̶ ничто иное, как набор установок и внушений, которые им внушили с раннего детства.

Психические отклонения, болезни ̶ это результат конфликта. Об этом писал еще Зигмунд Фрейд. Ну а что, если искусственно создать интрапсихический конфликт и вызывать деструктивную реакцию с психотическими симптомами, но для этого требуется много времени и соответствующая среда, а также глобальные установки, которые будут способствовать конфликту. Как нам, в таком случае, достичь локального воздействия на нужного индивидуума не прибегая к вышеперечисленным факторам?

Если интроэкцировать галлюцинаторно-бредовый синдром в сознание человека с помощью регрессивного гипноза: вернутся по временному вектору в состояние, которое подопытный реконструирует (в связи с физиологической амнезией несформировавшегося сознания из-за раннего возраста) в нужном ключе для оператора. Затем вернуть N по временной петле в настоящее и закреплить реконструированные (ложные) воспоминания и установки.

Мы можем говорить об эффекте ноцебо (противоположен плацебо). К примеру, венский доктор VIII века, Эрих Менингер фон Верхенталь описал случай, что ученики в его школе решили злобно пошутить над одним из своих ассистентов: прижали его к полу… положили голову на колодку, а на шею бросили мокрую тряпку. Несчастный, пологая, что это лезвие топора ̶ скончался на месте. Человеку можно внушить, что у него онкология 4 стадии, СПИД, шизофрения… Занимательный случай Сюзанны Кэхалан: из-за галлюцинаций, депрессии и суицидальных мыслей она стала полагать, что она сходит с ума. Ей очень повезло встретить грамотного врача, который ей поставил правильный диагноз. Оказалось, что у нее аутоиммунный энцефалит (воспаление тканей головного мозга из-за нарушений иммунной системы).

Зигмунд Фрейд в работе «Тотем и Табу» описал случай, где местные аборигены сильно кричали и ругались на деревья, а те, со временем, ̶ стали увядать. Люди верили в предсказания жрецов, колдунов, шаманов, в проклятие рода, порчу, карму и т.д. Они искренне верили, что их преследует злой дух или злой рок по той или иной причине. Они верили, что прокляли их род или племя. Неудачи и несчастья воспринимались как должное.

Если человек поверит в тяжелую психическую патологию, как это повлияет на его образ мышления и жизнь? Не отразится ли это на нем таким образом, что ложные симптомы станут реальными? Даже если предположить, что это возможно, то в этом, также, будет научная ценность.

Нужно переходить от теории к практики. То, что я решил делать со своими участниками эксперимента может напомнить пьесу Патрика Гамильтона «Газовый свет», но уверяю вас, что подобные эксперименты тайно проводились и проводятся в разных странах мира. Я же решил эмпирическим путем подтвердить данную теорию.

Подопытному N ̶ был поставлен диагноз шизотипическое расстройство с депрессией. Назначено лечение антидепрессантом и нейролептиком. Для слежки и манипуляций на его телефон была установлена шпионская программа. С ее помощью можно удаленно управлять телефоном. Этим объясняется исчезновение определенных входящих и исходящих вызовов, сообщений и имен из списка контактов, исчезновение друзей в социальной сети. Гипноз подкреплял убеждения подопытного N в его галлюцинациях. Всем знакомо такое состояние, когда вы просыпаетесь утром и не понимаете, то что происходило с вами во сне ̶ это реальность или сон? Проходит совсем незначительное мгновение, несколько секунд или минут, и вы понимаете, что это вам просто приснилось.

Если пациент рассказывает вам о своих снах, то во время гипноза вы можете использовать этот материал для создания реальных воспоминаний, а что-то удалять из памяти пациента. Отрезки жизни, которые исчезают, как при амнезии, восстанавливаются фрагментами снов и вымышленными историями. Чтобы подкрепить это в сознании N ̶ я прибегнул к помощи Глеба: он должен был стать связующим звеном между вымышленным миром снов и реальностью. Аля и Марина ̶ это реальные люди, которые опосредованно участвовали в эксперименте.

История, которую мне рассказал местный трактирный пропойца, так меня впечатлила, что я решил поделиться ей с вами, уважаемые читатели. В один из весенних дней, когда мороз отступает, дамы складывают в гардероб теплые шубы, а на реках тает лед и чувствуется, что природа оживает после леденящего сна, произошло весьма любопытное событие. На первый взгляд, конечно, будничное и заурядное, но, если присмотреться, а вернее, прислушаться, то не все так однозначно.

Представьте себе захудалое злачное место на Ямской: трактир для рабочих, ломовых извозчиков, воров, бродяг, бедных студентов и прочих элементов, которые упали на социальное дно. За одним из столов сидят трое мужчин. На столе стоит графин с водкой и закусками: капустой и солеными огурцами. Один из них – Кондрат, из артели могильщиков. Как не трудно догадаться – он копает могилы. Два его товарища: Гришка и Иван – работяги из цементного завода. Кондрат достает кисет с махоркой и скручивает папироску. Закуривает –клубы дыма зависают в сбитом воздухе над столом.

– Вообразите себе, что, примерно полгода назад, в этом же самом трактире, я стал свидетелем любопытного разговора… Трое молодых людей, вот за тем столом, – Кондрат показал рукой на соседний столик, решили сыграть в одну прелюбопытнейшую игру: кому выпадет пиковая дама, тот должен будет ночью пойти на кладбище, отыскать нужную могилу и снять с надгробия платок, который заранее привяжут. Так вот, тот, кому выпала эта карта, на следующий день был найден мертвым на кладбище.

– Ну, брат, и истории ты рассказываешь, – выпучив глаза прокряхтел Иван. – И что же с ним случилось? Пожалуй мертвец из могилы вылез и задушил несчастного?!

– Да не,брат, его другой могильщик обнаружил, – ответил Кондрат. – Он рассказал, что тело студента с окровавленным лицом лежало около могилы.

– Святые угодники! Это же чертовщина какая-то, сказал Гришка и опрокинул в себя рюмку водки.

– Ну это только начало истории, братцы, – шепотом сказал Кондрат. – Вы же помните, что я говорил вам, как ходил к одной барышне на Ямской?

– Эх! Как же не помнить, – почти одновременно сказали два товарища.

– Беда в том, что эту девку нашли задушенной в своей комнате. Это произошло как раз в тот вечер, когда студенты затеяли свою игру: после полуночи один из них должен был отправиться к нужной могиле, а то время, которое оставалось, они решили скоротать в доме Ливенсон на Ямской.

– Кондрат, а откуда ты знаешь, что они ходили в бордель в тот вечер?

– Так меня опрашивал городовой. Он то мне и сказал, что студенты подозреваются в причастности к убийству.

– И чем все кончилось?

– Самому хотелось бы знать, ну что интересно, – сказал Кондрат, – что в эту барышню был влюблен какой-то поэт, а через два дня, после ее смерти, его нашли повешенным в своем нумере.

Давайте представим себе все тот же трактир, но только теперь – отмотаем время назад. Вечер. Трое молодых людей, по всей видимости студентов, сидят за столом и пьют наливку. Один из них Владимир – белокурый, гладко выбритый с аккуратными светлыми усами юноша. Второй – Андрей. Черноволосый, статный… лицо продолговатое, а глаза, как две маслины. Павел, третий товарищ, с рыжеватыми усами и аккуратной клинообразной бородкой, тонкими губами и прямым носом с небольшой горбинкой.

– Коллега, – Андрей обратился к Павлу, – вот скажите, для чего вы учитесь? Изучаете философию?

– Какой-то странный вопрос вы задаете, – с недоумением ответил тот.

–Ну почему же странный?.. Вот я и Володя учимся понятно почему: чтобы не на заводе или фабрике работать, а в тепле и добре, да и зарабатывать хорошо.

– А вот вы, зачем медицину изучаете? Не для того ли, чтобы продолжить дело своей семьи. У вас же папенька доктор, не так ли? – спросил Павел

– Верно-с.

– А призвание души?

– Я вас умоляю, мon ami.

– Послушайте, никто из нас не хочет работать на износ, но основа нашей империи – это рабочие и крестьяне: на них держится наша экономика, – сказал Павел.

– Чувствуется веянье Маркса у нашего философа, – пошутил Андрей, – а там одной рукой и до Конституции и свержения самодержавия!

– А что вы имеете против Конституции? – спросил Павел.

– Да ровным счетом ничего, мой дорогой друг, но посмотрите вокруг себя. Разве этот сброд не заслуживает такой жизни?.. Вот убери Бога, царя, оставь только одну философию и liberalis, так это темная масса сметет все на своем пути, а нас она сожрет в первую же очередь.

– Что же вы подразумеваете под словом «сброд»?

– Но вы оглянитесь по сторонам в этом трактире, посетите Ямскую, пообщайтесь с рабочими на высокодуховные темы, сходите с барышнями с фабрики на рандеву, потолкуйте с крестьянами о том, например, чем отличается вошь дрожащая от человека, который право имеет?

– По-моему вы просто презираете простой народ! – возмутился Павел.

– Я не презираю, а боюсь этой темной силы.

– А давайте проверим: не трусливы ли мы, господа? – сказал Володя.

– И как мы это проверим? – с улыбкой спросил Андрей.

– Помните, господа, как в детстве мы боялись историй про мертвецов? Так вот, – продолжил Володя, – кому-то из нас, после полуночи, нужно будет пойти на кладбище, к заранее выбранной могиле, и, например, с надгробия снять платок, который давеча мы привяжем.

– Мы же не дети уже! Разве этим можно кого-то испугать, – иронично сказал Андрей.

– Я, например, никогда ночью на кладбище не был, поэтому не знаю, но мне представляется, что это не из приятных прогулок, – заметил Володя.

– Вот колода карт. Давайте так: кому выпадет дама пик, то тот, после полуночи, пойдет на Байковое кладбище к нужной могиле. Согласны? – спросил Володя.

– Хорошо, – сказал Андрей.

Павел ничего не ответил, но одобрительно кивнул головой. Владимир перемешал колоду и стал раскладывать по одной карте:

– Шестерка, туз, бубновый король, опять туз, – комментировал Володя.

Чем меньше карт оставалось в колоде, – тем больше нарастало напряжение, потому что хоть никто и не подавал виду, что он боится идти ночью на кладбище, тем не менее, каждый хотел избежать сей участи. В конце концов – дама пик выпала Павлу.

– Ну, коллега, вам повезло: сегодня идете на кладбище, – с облегчением и иронией сказал Володя.

– Выпьем ка водки по такому случаю! – воскликнул Андрей.

Он подозвал полового и попросил принести водки с закусками.

– Есть-с жареная колбаса, телятина, сало, соленные огурцы, квашенная капуста…

– А есть моченые яблоки? – спросил Володя.

– Да, есть-с.

– Тогда принесите яблок!

– И жареной колбасы с огурцами, – добавил Андрей.

Через минут 10 – половой принес графин с водкой и тарелку с моченными яблоками и огурцами, а чуть позже тарелку с колбасой.

– Ну, господа, давайте выпьем, – предложил Андрей и стал разливать водку в рюмки.

– Давайте! – поддержал своего товарища Володя.

Друзья стукнулись рюмками. Выпили. Володя стал жевать яблоко. Андрей достал из портсигара папиросу и закурил.

– А не сходить ли нам сегодня на Ямскую?! Что думаете? – предложил товарищам Андрей.

– Можно: все равно времени уйма, – согласился Володя.

Андрей, тем временем, налил полные рюмки водки.

– Ну что, идем? – сказал, хлопая рукой по плечу Павла, Андрей.

– Я вообще-то не любитель таких заведений, – сконфужено ответил Павел.

– И почему же… это противоречит вашей философии?

– Причем тут философия… Просто какой в этом смысл?

– Ну а какой смысл в табаке или тульском прянике? – с усмешкой сказал Андрей.

– В этом споре, господа, нет смысла. Так что, Паша, идем? Спросил Володя.

– Если вы так настаиваете, то тогда сходим, – ответил Павел.

– Славно! Тогда допиваем водку и в путь! – подытожил Андрей.

Пьяные друзья вышли из трактира и закурили папиросы. На улице было прохладно, но водка согревала, что даже в расстёгнутой тужурке было жарко.

– Надобно сперва на кладбище! – заметил Володя.

– Да успокойтесь, коллега, вот этот платок, – Андрей достал из кармана алый платок, – нужно будет его повязать на мраморное надгробие. Держи, Павел.

– На любое надгробие? – спросил Павел.

– Напротив, Вознесенской церкви – повернуть влево, а там, за склепом, будет надгробие из белого мрамора: ангел с крестом. Вот на него и нужно будет повязать платок. Утром мы проверим: на месте ли он.

Павлу досталась совсем молодая девушка. У нее были почти детские черты лица и невинный взгляд. Ее звали Олеся. Она здесь оказалась совсем недавно, поэтому отличалась от остальных барышень своей скованностью и скромностью. На ней было светлое ситцевое платье и не очень много косметики и украшений. Ее нежный голос в сочетании с детскими чертами лица вводили Павла в замешательство – его сердце обливалось кровью при мысли, что ее тело становилось доступным каждому, у кого есть пару рублей в кармане сюртука. Ею мог воспользоваться солдат, рабочий, купец, дряхлый старик, студент, вор, сифилитик. Конвейер доступной любви был безотказным – Павел задавался вопросом: неужели он один из тех, кто подносит свое подношение к алтарю этого конвейера? А с другой стороны – эти размышления будили в нем какую-то животную страсть, агрессивные инстинкты.Вся Ямская улица оживала ближе к ночи: во всех домах горели красные фонари, подъезжали и уезжали пролетки, в домах играла музыка, жизнь кипела. Сладострастие доступной любви привлекало людей из всего Киева и его окрестностей. Молодых и старых, богатых и бедных. Немощных и здоровых. Наши товарищи решили зайти в двухрублевое заведение мадам Ливенсон. Внутри борделя горели люстры и светильники, играла скрипка, раздавались пьяные голоса посетителей и смех куртизанок. Стоял запах табака и пота, перемешанного с парфюмами. Праздная жизнь, похоть и саморазрушение витали в воздухе этого дома. Девушки были разного телосложения и возраста: на любой вкус и цвет. Среди них была одна еврейка и полька.

Все происходило безмолвно и ропотно. Время и пространство слились в единое целое. Павел выбежал на улицу и достал папиросу, закурил. Он не стал ловить пролетку. Шел мокрый снег, кое-где горели уличные фонари. Сырость и холод пробирали до костей. Павел шагал на кладбище. В голове крутились мысли о сегодняшнем вечере: доме терпимости и девушке. Павел сгорбился от сырого мокрого ветра. Он шел по безлюдной темной улице: вдоль каменной стены, которая ограждала северную часть кладбища. Почему-то сзади слышался какой-то топот, но когда Павел оборачивался – то никого не было и стояла гробовая тишина – от этого было как-то не по себе. Около Вознесенской церкви – Павел перекрестился и стал читать молитву:

Яко Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь. (Мф.6:9-13 и Лк.11:2-4).Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.

Его сердце учащенно билось: ему казалось, что за ним кто-то наблюдает из темноты – в шуме ветвей деревьев слышались непонятные и страшные голоса. Он поджег спичку, чтобы подкурить папиросу. От небольшого огонька света Павел смог разглядеть надпись на сером склепе: «Усыпальница Т…» Дальше свет потух. Павел снова поджег спичку, чтобы разглядеть нужную могилу, которая должна быть чуть дальше склепа. Он увидел, в тусклом свете, мраморного ангела с крестом, а возле него – страшный силуэт в черном плаще с капюшоном. От страха у Павла замерло сердце…

Эжен Сю. Парижские тайныНесчастные существа! Они часто даже не обладают инстинктом животных, их происхождение почти всегда остается неизвестным: неведомые никому и даже сами себе, они шагают по жизни, лишенные чувств, мыслей, испытывая лишь самые ограниченные потребности… Отвратительное порождение бедности и разврата, происходящее в глубине зловонных трущоб, является причиной потрясающего вырождения рода человеческого… происходящего в основном среди бедноты.

Как Олеся оказалась в трактире на Ямской – история умалчивает, но ходят слухи, что после смерти ее матери, отец стал сам не свой: его охватила такая тоска, что он две недели ничего не ел и не выходил со двора, а через некоторое время – попал в Кирилловские богоугодные заведения. После этого девушка поехала в Киев. Денег и каких-либо знакомств в городе у нее не было: денег хватило бы только на ночлег в захудалом постоянном дворе и один скромный обед.

То, что молодая розовощекая девушка, с легкой детской припухлостью на лице, красивыми русыми волосами, зашла выпить в трактир, наверное, уж никак не могло ни привлечь внимание Розалии Львовны, которая в этот момент кокетничала с хорошо подвыпившим поручиком. Оставив своего кавалера, Ливенсон подошла к девушке и спросила:

– Милейшая барышня, отчего вы пьете?

– От горя пью.

– И насколько велико ваше горе?

Олеся задумалась. Выпила оставшуюся в рюмке горечь. Скривилась. По пищеводу и желудку разлилось жгучее тепло… закружилась голова.

– Я потеряла мать и отца: мать умерла от чахотки, а отец … – с горечью и слезами на глазах – Олеся махнула рукой.

– Лучше держатся подальше таких мест, барышня, а то легко можно пропасть, – хриплым прокуренным голосом сказала Ливенсон.

– А что мне делать? Куда идти? – вопрошала горем убитая девушка.

– На завод или фабрику, – с сожалением и легкой усмешкой сказала Роза Львовна.

– А кем я там работать буду?

– Много есть всякой работы, да только больно мало платят там… У тебя есть где переночевать?

– Нет, грустно ответила девушка.

– Можешь сегодня переночевать у меня, – предложила Роза Львовна.

Так произошло знакомство Олеси с бандершой Ливенсон. Можно сказать, что, возможно, девушке еще повезло, потому что ей действительно не было куда идти, а перспектива была не самая лучшая: торговать собой на ярмарках или пойти работать на фабрику… А там, среди малообразованных рабочих, погрязнуть в порочном образе жизни и спится от тяжелой работы.

Ливенсон была хозяйкой борделя около 15 лет – опыта, как находить молодых девок для занятия проституцией, у нее было предостаточно. Стоит сказать, что относилась она к своим желтобилетницам – не так уж и плохо: девушки были нормально одеты, всегда накормлены, била хоть какая-то гарантия безопасности, вода, свет и тепло. Для них она была как мать родная!

Вскоре, вместо паспорта, Олеся получила желтый билет и медицинскую книжечку. В эту книжку делал запись доктор, когда девушки проходили формальный медицинский осмотр. Роза Львовна быстро ввела в курс дела Олесю: как нужно себя вести с гостями, что говорить и прочее. Другие постоялицы дома терпимости приняли ее благодушно. Трудно себе представить, что творилось у нее в душе, но она покорно приняла приложение Розы Львовны. Согласилась на денежные условия. Большую часть дохода забирала хозяйка. Олесе нужно было придумать для себя имя… как представляться гостям. Коллективно решили, что ей подойдет Матильда.

Первым ее гостем был Кондрат, могильщик из артели Визеля. Потом был тучный купец Гришин, какой-то хромой солдат, студент с сифилисом и т.д. Однажды ее гостем стал весьма утонченной молодой человек: литератор и поэт, Андрей Майков. Если быть более точным, то никому не известный поэт. Олеся не испытывала к нему какого-либо омерзения или отвращения, как это было с прежними мужчинами. Можно даже сказать, что он ей показался симпатичным и трогательным.

– Как вас зовут? – Майков спросил у Олеси.

– Матильда.

– Матильда?! – Майков улыбнулся, – а как ваше настоящее имя?

– Извините, – смущенно сказал поэт.– Разве это имеет какое-то значение? – печальным голосом ответила Олеся.

– Я вас люблю, давайте вместе сбежим из этого проклятого города! – Майков говорил возбужденно и взволновано.Наступило неловкое молчание… Андрей стал постоянным посетителем дома Ливенсон, ходил он только к Матильде. Через какое-то время он узнал ее настоящее имя. Стал посвящать ей стихи. И однажды, даже, признался в любви:

– И куда же мы с вами, голубчик, сбежим?

– Да хоть к моей тетушке в Казань!

– Да вы же тут заживо сгниете! Вам разве не жаль себя?..– Нет, нам не стоит этого делать, – печально и спокойно ответила девушка.

Александр Дмитриевич Демидов, куря сигару в своем кабинете, изучал матерьялы следствия, чтобы поставить точку в деле о смерти желтобилетницы Олеси Сачко и Павла Крыжановского, которого нашли мертвым на кладбище. Если не вдаваться в тонкости медицинской терминологии, то можно сделать вывод: исходя из заключения полицейского прозектора, смерть Крыжановского – это несчастный случай. Он зацепился за корягу – упал и ударился головой об мраморное надгробие. Олеся Сачко, которая числилась в борделе Ливенсон, умерла от удушения: присутствуют следы насилия и борьбы. Главным обвиняемым в ее смерти, по результатам допросов полицейских сыщиков, был Крыжановский: он последним посещал Олесю в тот злосчастный вечер. Еще одна смерть, которая так или иначе имеет отношение к делу – это самоубийство Андрея Майкова. Его нашли мертвым в квартире родителей. На столе была обнаружена предсмертная записка: «Я ухожу к тебе. Прости, что не смог нас спасти».

– Здравия желаю, ваше благородие!

– Здравствуйте, Иван Александрович, есть ли что-то новое по нашему делу? – спросил Демидов.

– Ничего существенного, ваше благородие.

Затем в кабинет к Демидову зашел Аркадий Вернер. Это был один из опытных сыщиков, товарищ Демидова.

– Добрый день, Александр Дмитриевич, – поздоровался Вернер.

– Здравствуйте, проходите, Аркадий Иоганович, – сказал Демидов. – Вы не находите дело об убийстве Сачко чрезмерно странным?

– Я полагаю, – ответил Вернер, – что дело хоть и не обыденное, но так сложились обстоятельства, что все разрешилось само собой.

– А какой мотив был у студента убивать проститутку? – задался вопросом Демидов.

– Сиюминутное помешательство в порыве чрезмерного напряжения и страсти. Ведь такое бывает у молодых людей, увлеченных декадентством.

Александр Дмитриевич решил, чтобы полностью разобраться в деле, стоит встретиться со своим осведомителем. Это была проститутка Прасковья, которая работала на Ямской. Демидов с ней встретился в питейном заведении на Ярославской.

– Спасибо, хорошо, – сухо ответил сыщик. – Ты что-то знаешь про Олесю Сачко?– Здравствуйте, ваше благородие, как ваши дела? – с улыбкой спросила Прасковья.

– А что насчет повесившегося Майкова? Часто он ее посещал?– Знаю, что она недавно приехала в город, посетителям представлялась Матильдой, а еще говорили, что у нее был больной отец, который находится в Кирилловской больнице. Он грозился ее задушить, чтобы очистить мир от скверны.

– Да, частенько захаживал. Вообще он странный был какой-то… чтобы из-за желтобилетницы повеситься?

– А убить он мог ее?

– Ой, не знаю, ваше благородие.

– Ничего ты толком не знаешь! – с досадой сказал Демидов.

За информацию Александр Дмитриевич дал Прасковье 3 рубля, вздохнул… Вышел на улицу, словил пролетку. Извозчику приказал ехать в Кирилловскую больницу. По дороге в его голове вырисовывались различные догадки и предположения, но все они были лишены главного связующего звена, что вызывало внутреннее раздражение. Доехав до больницы – Демидов расплатился с извозчиком и стал искать нужный корпус. Он обратился к доктору, который стоял возле крыльца:

– Господин доктор, вы мне не подскажите, где у вас находится на лечении Иван Петрович Сачко?

– Вон в том корпусе…

– Я могу его увидеть? – Демидов, перебив доктора, сразу перешел к делу.

– Извините, но это, увы, невозможно, – флегматично ответил доктор.

– Я с сыскной полиции, – мне нужно его видеть!

– Я понимаю, но, к сожалению, вы опоздали, потому что он сбежал от нас, – с досадой развел руками седовласый доктор.

– Как же это он у вас умудрился сбежать? И куда?

– Пару дней назад… Взял и сбежал.

– В каком состоянии он к вам попал? – спросил сыщик.

– В тяжелом состоянии: бред, галлюцинации, не помнил он своего имени, не того, какой сейчас год и день. Твердил о чистилище и очищении от скверны, голоса слышал, а в остальном, если можно так выразится, вел себя благоразумно, – иронично и безразлично сказал доктор

Александр Дмитриевич ехал в N хутор, где жил отец Олеси, в запряженном двумя клячами экипаже. На козлах сидел извозчик. Мокрый снег с дождем не щадил его, а вот Демидова укрывал кожаный навес. Смеркалось, черной ровной полосой, вдоль грунтовой дороги, тянулся сосновый лес. С другой стороны дороги – раскинулось бескрайние поле. Свинцовое небо, словно купол, укрывало землю холодными и мрачными красками. На пути встречались одинокие хаты. В некоторых из них, словно тусклые звезды, сверкали огоньки. Ночь полностью завладела пространством. Неполная луна висела над черным горизонтом. Дорога становилась все хуже и хуже, косой холодный дождь попадал в лицо сыщику, влажный сырой воздух пробирал до косточек: это та сырость, которая ощущается в теле хуже мороза.

– Скоро мы уже приедем?! – с раздражением в голосе спросил Демидов у озябшего извозчика.

– Уже подъезжаем-с, ваше благородие, скоро будем на месте.

– Быстрее б уже, – со вздохом сказал Демидов.

– А ну, стой! Куда пошла? Куда?! – извозчик покрикивал на лошадей.

– Приехали, ваше благородие.

На хуторе было совсем мало хат: если быть точным, то всего семь или восемь. Из-за темноты было непонятно, где чья хата.

– Жди здесь! – сыщик приказал извозчику.

– Слушаюсь, ваше благородие, – только вы постарайтесь побыстрее, а то назад путь неблизкий.

Старик взял банку с керосином и стал им обливать Демидова – времени, чтобы спастись, оставалось совсем немного. Он поджог спичку. От этой спички зависела жизнь сыщика. Когда безумец поднес спичку к Демидову, то она потухла. Это было чудо, которое дало надежду на спасение, но безумный старец – зажег новую спичку… Александр Дмитриевич умудрился связанными руками открыть бритву… Из всех оставшихся сил быстро разрезал веревку и, освободившимися руками, резко ударил бритвой старца – с него хлынула кровь. Старик завопил от боли и побежал из хаты на улицу. Демидов стянул со рта повязку и крикнул извозчику:Только в одной хате горел свет – сыщик решил спросить у хозяев этого жилища, где живет Сачко. Когда сыщик стал подходить ближе, то свет в окне погас. Это сильно насторожило Демидова – он стал аккуратно, почти бесшумными шагами, подходить к окну, но разглядеть ничего не удавалось. Сыщик подошел к двери и дернул ручку. Дверь открылась. Он постучал пальцами рук об дверь, но в ответ никто не отозвался… Перешагнув порог – Демидов поджег спичку, чтобы хоть что-то разглядеть в кромешной тьме. На столе, возле окна, стояла керосиновая лампа. Когда сыщик подошел к столу, чтобы зажечь лампу, то внезапно, сзади, – получил сильный удар тяжелым предметом по голове. Потерял сознание. Александр Дмитриевич очнулся со связанными ногами и руками. На столе горела лампа, напротив сыщика сидел какой-то заросший старик с обезумевшими глазами. По всей видимости, думал про себя Демидов, это и есть, сбежавший из больницы, отец Олеси. Он странно и истерично бормотал себе что-то под нос: какие-то бессвязные предложение. Уловить логику его слов было практически невозможно: обрывки фраз переплетались с животными звуками и мычание: «Бог послал тебя мне испытания… Где я был? Нет, нет! Ах… Я докажу, что я не забыл. Да! Нужно только вспомнить, кто ты? Я спрашиваю… Ах, ах…». Демидов в ужасе наблюдал за обезумевшим стариком и пытался как-то растянуть веревку на связанных за спиной руках, но ничего не получалось: узлы были крепко затянуты. Опытный сыщика, еще с ранних лет службы, носил с собой, в ботинке, складную бритву: она была очень острая и компактная. Двигая ногами вверх и вниз – Демидов хотел, чтобы бритва, незаметно для старика, выпала на пол. Когда это произошло, он, движением ног, двинул ее к своим рукам. Это привлекло внимание старика – он резко опустил свой взор на сыщика, который, к своему счастью, успел укрыть ее за своей спиной. Старик бормотал: «Благодатный огонь, очисть этот мир от порока, от грязи и блуда».

– Держи суку! Лови его! Слышишь?!

Извозчик, который тем временем дремал, подпрыгнул от этого крика в таком недоумении, что не знал, что и делать.

– Ваше благородие, кого ловить? – сонным голосом вопрошал извозчик.

– Ну ты и болван, – с раздражением сказал Демидов, сплюнул. – Эта каналья меня связала и чуть не убила, а ты, черт бы тебя побрал, спишь!

Развязав веревку на ногах и схватив керосиновую лампу, сыщик подошел к извозчику.

– Ты не видел, куда этот старый дьявол побежала? – сыщик спросил у извозчика

– Никак нет, ваше благородие.

– Это Сачко, который сбежал с больницы, он не мог далеко уйти – бери свой фонарь.

– Слушаюсь, ваше благородие, – ответил перепуганные извозчик.

– Сейчас мы найдем эту каналью!

На улице была такая тишина и темень, что хоть глаз выколи. Сразу за хатами начинался лес, а с другой стороны – поля.

– Он в лес побежал: тут больше нету куда бежать, – констатировал сыщик.

– Вы правы, ваше благородие.

– Ну что, пойдем тогда.

– Слушаюсь, ваше благородие.

Демидов с извозчиком прочесывали лес несколько часов, но поиски не увенчались успехом

– Ну что у тебя, ничего?!

– Ничего!.. Ваше благородие.

Уставшей, исцарапанный ветвями деревьев, Александр Дмитриевич решил отложить поиски до завтра.

– В такой темноте мы уже ничего не найдем – пора возвращаться, продолжим поиски завтра: утро вечера мудренее. – сказал Демидов

Сыщик с извозчиком, промокшие, исцарапанный и выбившийся из сил, вернулись в хату Сачко, чтобы там переночевать.

Александр Дмитриевич вернулся в Киев. Поиски Сачко не дали никаких результат, но у опытного сыщика была еще одна версия того, что произошло с задушенной девушкой – он решил, что нужно еще раз провести тщательный осмотр комнаты, где жил Майков. На этот раз Демидов лично взялся осматривать квартиру.

– Вы не заметили, ваш сын в последнее время, может быть, вел себя как-то странно или необычно? – Демидов расспрашивал мать Майкова. – Или же был безмерно подавленным?

– Вы знаете, – грустно отвечала женщина, – ему еще со студенческих лет была свойственна тоска и печаль.

– А где его комната?

– Я осмотрю его вещи?– Вот здесь, направо. Тут он проводил большую часть своего времени. Закрывался, просил никого не беспокоить. Он жил поэзии и литературой складывалось впечатление, что, кроме этого, его больше ничего в жизни не интересует.

– Как вам угодно. Хотите чаю?

– Нет, спасибо, – вежливо ответил Александр Дмитриевич.

Над кроватью висел, написанный маслом, портрет молодой девушки, а над столом – натюрморт: желтые хризантемы в старой вазе. На столе лежала стопка книг, а под ними какие-то бумаги, подсвечник, часы, чернильница, пепельница. В столе было много исписанных тетрадей со стихами, различными заметками и цитатами. Демидов их все перелистывал, но ничего касающегося дела, чего-то важного, не было. В книжном шкафу находилось множество разнообразной литературы и сборников стихов на разных языках. Гете, Бодлер, Гейне, Вольтер, Лермонтов… Глядя на книги, сыщик заметил, что некоторые из них были покрыты толстым слоем пыли, а другие – нет. Он стал просматривать, в первую очередь те книги, которые не были покрыты пылью. В одной из них – сыщик обнаружил тайник для дневника: вырезанный в страницах толстой книги – квадрат. В нем помещалось записная книжка. Это был личный дневник Майкова. Демидов внимательно читал записи, сопоставлял их с имеющимися у себя данными. Больше всего его интересовали записи, где Майков описывает свои встречи с Олесей в борделе. «Когда я засыпаю, то не могу ни думать об этой прекрасной и одновременно несчастной девушке: ее образ не выходит у меня из головы, эти мысли превратились в навязчивую идею, которая преследуют меня. Последний раз я наблюдал за тем, как она раздевается перед зеркалом. Ее тело так прекрасно, потому что оно еще молодое; потому что она еще совсем дитя, но как долго сохранится ее естественная красота от такой жизни, что сделается с ее душой? Мне нравится наблюдать за ней, но порой это делает мне так больно: ею овладевают другие мужчины… Как она притворяется, что они ей не противны. Как она выполняет их всевозможные извращенные желания. Это приносит удовольствие и страдание. Я наблюдаю за этим через маленькое отверстие в стене, которое спрятано под картиной. На ней изображена изящная куртизанка с обнаженной пышной грудью. Я созерцаю великий божественный акт любви, который свергнут с пьедестала духовности и морали до уровня площадных девиц с провалившимися носами и зловонием отхожих мест. Об этой комнате с секретом, по всей видимости, девушки не знают, как и не знают обычные посетители дома терпимости».

Александр Дмитриевич сразу сообразил, что раз об этой комнате не сообщила хозяйка борделя, то значит – это ключ к разгадке того, что же произошло в тот вечер на самом деле. Демидов словил пролетку и приказал извозчику ехать на Ямскую.

– Ваше благородие, вы к нам по какому делу? – Роза Львовна вежливо обратилась к сыщику.

– Наверху. Пойдемте, я вас проведу.– Да все по тому же. Скажите, а где комната, в которой убили девушку?

– Давно это картина висит тут? – спросил сыщик.Демидов взялся осматривать комнату. В первую очередь его интересовала картина с куртизанкой. При поверхностном осмотре, к удивлению сыщика, картина была абсолютно цельной, без изъянов. Но Демидов заметил, что Ливенсон немного побледнела, когда он стал интересоваться картиной.

– С того самого момента, когда делали ремонт: лет 10 уже.

Сыщик одел пенсне, чтобы лучше рассмотреть лицо куртизанки и провел пальцами по холсту.

– Ваше благородие, смотрю, что вам приглянулась картина!

– Да, мадам.

Демидов вышел из комнаты и спросил:

– А в соседней комнате что?

– Это комната Катьки!

– Я зайду, если не возражаете, осмотрю и эту комнату?

– Проходите, пожалуйста.

– Доброго вам дня, – ответила Катька, – вы, сударь, больно рано к нам пришли: нужно к нам вечерком заглянуть.

– Любезнейшая, я по другому вопросу, – с улыбкой сказал Демидов. – Скажите, в тот вечер, когда задушили Олесю, вы были в этой же комнате?

– Я?! – сконфузилась Катька… посмотрела на строгое лицо Ливенсон. – Я в это время была в зале, с гостями.

– А скажите, – Демидов, задалвопрос смотря на Ливенсон, – в этот момент среди гостей был промышленник Коваль?

– А к чему вы клоните? – встряла в разговор хозяйка борделя.

– Кажется нет, – ответила Катька.

– Я к тому клоню, что раз господина Коваля не было в зале, то он, по всей видимости, был в этой комнате.

– Если даже это и так, то о чем это нам говорит? – с удивленными глазами вопрошала Ливенсон.

– Значит он должен был видеть момент преступления, потому что, – Демидов показал на висящую возле трюмо картину, – за этой картиной находится отверстие, через которое можно подсматривать за происходящим в соседней комнате.

– Боже мой! Да с какого перепугу вы это решили? – возмутилась Ливенсон.

– Да вот с чего! – Демидов снял со стены картину, – Видите отверстие? Если вытащить деревяшку, которая с обратной стороны выглядит как часть глаза мадмуазель на полотне в соседней комнате, то все видно: кровать, стену. Можно наблюдать за весьма увлекательными сюжетами. Естественно, об этом могли знать только особенные посетители, которыми вы очень дорожили, поэтому вы и не рассказали полиции об этом. В прошлый раз, когда опрашивали девушек, они все как одна утверждали, что Коваля в тот момент нигде не было, но один из извозчиков видел, как тот, через крыльцо, заходил к вам, примерно около 10 часов вечера. Извозчик простоял на Ямской до полуночи, дожидаясь хозяина, но так и не видел, что бы Коваль выходил обратно. Зато студент, которого нашли мертвым на кладбище – выходил. Куда же делся г-н Коваль? Не находите ли вы это странным?

– Действительно, он был нашим гостем. Человек богатый, семейный, не без своих причуд, но, собственно говоря, то, что касается наслаждений и любви, то можно ли в таком вопросе говорить о причудах. Мы сделали для него отверстие в стене: он за это хорошо нам заплатил. Естественно, что об этом мы никому не рассказывали, чтобы сохранить свое лицо. Он стал частенько к нам наведываться и хорошо платил.

– Так значит в ту ночь он был именно в этой комнате, верно? Спросил сыщик.

– Да, верно.

– Значит он главный свидетель, который каким-то волшебным образом испарился из вашего дома, а убийцей сделали несчастного студента, – с ухмылкой сказал сыщик. – Знаете, как дело было? Он наблюдал за тем, что происходит в соседней комнате: это его сильно возбуждало, у него просыпалось агрессивное желание. И вот, когда студент вышел, Коваль, одолеваемый своими желаниями, вбежал в комнату Олеси. Это очень испугало девушку, но это не остановило опьянённого страстью Коваля – он набросился на нее с вожделением. Но, а чем все это кончилось – мы знаем. А испарился он, из вашего прекрасного дома, через окно, которое было приоткрыто, когда обнаружили мертвое тело девушки. Дактилоскопические исследования с легкостью это докажут…

Когда Александр Дмитриевич приехал в усадьбу, где жил Коваль, то дома его не оказалось. Служанка сообщила, что они с женой уже как несколько недель тому назад отправились в Швейцарию на отдых. В лесу, неподалеку хутора N, через неделю крестьяне нашли закоченевшее и искорёженное тело заросшего старика. По всей видимости – это был отец Олеси. В его хате, в скрыне, валялся черный плащ с капюшоном.

Демидов Александр Дмитриевич устремил свой взор вдаль, туда, где красная линия горизонта и пурпурные облака пылали в преддверье наступления ночи… За фруктовыми деревьями раскинулись широкие золотые поля, а за ними – голубая извилистая речка, которая разделяла поле и лес. Августовские вечера особенно печальные: они напоминают, своей легкой прохладой и уменьшением светового дня, о наступлении осени. Легкая печаль обволакивала Демидова, который сидел в деревянной резной беседке, она располагалась около старой яблони; её ветви опускались, под тяжестью спелых плодов, на крышу беседки. Аромат яблок, вечерней прохлады и табака перемешивался в прекрасный парфюм. Напротив Демидова сидел отставной офицер, а ныне сыщик, Корнеев Владимир Прокопьевич.

– Александр Дмитриевич, – сказал Корнеев, – считаете ли вы, что любое преступление должно быть наказано по закону? Не было ли в вашей практике таких дел, где вы были всем сердцем и душой на стороне преступника?

– Вот что… – задумался Демидов, – само правосудие может быть преступлением.

– Интересная мысль, Александр Дмитриевич. Давеча ко мне пришел один солидный господин, Голованов Петр Сергеевич: ограбили его антикварный магазин. Из сейфа, который находился за картиной, пропали все драгоценности и деньги, а также три картины. Самая ценная пропажа – это подвеска с огромным рубином и множеством бриллиантов, которая хранилась в сейфе… Голованов практически не покидал свой магазин: у него были навязчивые мысли, что за ним следят и обязательно ограбят – он дважды в день проверял сейф и ночевал в магазине.

– Не нужно быть чрезмерно привязанным к материальным ценностям, – сказал Демидов, – это делает человека пленником собственного богатства.

– Самое любопытное то, что антикварный магазин ограбил невидимый дух, – сказал Корнеев.

– Хм… Какой это ещё невидимый дух? – иронично спросил Демидов. – С каких это пор вы стали верить в духов?

– Я то в духов не верю, Александр Дмитриевич, но сами рассудите… в день ограбления Голованов, после того как закрыл входную дверь, проверил, по обыкновению, сейф – все было на месте. В помещении никого кроме него не было. Из-за своей паранойи – он практически лишился друзей. С семьей не жил: все время проводил за реставрацией и приемом посетителей. К Голованову приезжали люди со всех окраин города, и даже из Москвы и Петербурга. Магазин служил не только антикварной лавкой, но был, по совместительству, ломбардом и мастерской. Голованов занимался реставрацией картин. Его самым близким другом был Гинзбург Лев Моисеевич, который посвятил всю свою жизнь ремонту и производству часов. Голованов относил ему в ремонт часы. Иногда, в свободное время, они любили сыграть партию в шахматы. У Голована был помощник, Котс Михаил Моисеевич, который занимался реставрацией; он был художником, а чтобы как-то зарабатывать себе на жизнь – устроился работать к Голованову. Загадка в том, кто мог украсть картины и вскрыть сейф, если окна были закрыты изнутри, замок висел на месте, а хозяин всегда ночевал в магазине?

– Владимир Прокопьевич… Это ваше дело…

– Абсолютно верно, Александр Дмитриевич, но я вам это говорю не просто так… Я понятия не имею, как произошло ограбление, а вы, насколько я осведомлен, любите такого рода головоломки. Я отказался от этого дела, а Голованову порекомендовал вас. Смею вас заверить, что гонорар солидный причитается. Вот я и подумал, что может вы возьмётесь за столь запутанное дело: на полицию надежды никакой нет… Сами знаете – такие дела не для их ума.

– Я должен поговорить с самим Головановым, а потом принимать какое-то решение.

– Я сказал, что вы к нему завтра заедете…

– Я даю вам время, чтобы убедиться в неэффективности этого психологического приема, который вы применили по отношению к Голованову; а потом, я готов объявить это происшествие спланированным фарсом: игрой,которую затеяли с благими целями. И то, что я с вами был участником этого розыгрыша.2 Пролетка остановилась около магазина Антикваръ. Демидов расплатился с извозчиком и зашел в магазин. Внутри всё было заставлено роскошной антикварной мебелью: шкафами, буфетами, полочками, сервантами. В первой комнате стоял резной секретер, а рядом трюмо с бронзовым зеркалом, книжный шкаф, который был забит старинными и редкими книгами, на полочках стояли различные статуэтки и подсвечники; свободные участки стен были завешаны картинами. Из-за китайской ширмы выглянул Голованов и поздоровался с сыщиком. – Добрый день, милостивый государь. – Добрый день, – ответил Демидов. – Вы хотите приобрести что-то конкретное или так просто зашли посмотреть? – Я пришел по просьбе Корнеева. – Значит вы тот самый легендарный сыщик, Александр Дмитриевич Демидов. Лучший сыщик нашего города! – Насчёт лучшего не знаю, а во всём остальном – вы правы. – Пройдемте… – вежливо сказал Голованов, – вот видите – остались лишь пустые рамы, но эти картины – чепуха, а вот сейф… Там лежало всё самое ценное. Как такое вообще возможно?! Ведь пароль состоял из цифр и букв. Никто бы не смог его подобрать. Пароль я нигде не записывал: все держал у себя в голове. – А что находилось в сейфе? – Деньги и драгоценности. Самое ценное – это подвеска французских мастеров времен Людовика XVI, которому отсекли голову на гильотине. Большой рубин… Самая большая ценность в этой подвески. – В котором часу вы последний раз проверяли сейф? И были ли вы тогда абсолютно одни? – Я был один тогда. Как сейчас помню, что сперва я закрыл замок на ключ и навесной замок, потом закрыл еще одну дверь на замок… Лишь затем, около девяти часов вечера, я открыл сейф – все было на месте. Я закрыл сейф, выпил рюмочку настойки, чтобы лучше спать… И затем лег спать. – Может бывали такие дни, когда вы ночевали в другом месте? – За последние несколько лет такого не было. – Я попрошу мне помочь в этом деле, – вежливо сказал сыщик, – мне нужны отпечатки ваших пальцев. – Я, конечно, всячески готов вам помогать и содействовать расследованию, но зачем вам мои отпечатки пальцев? Неужели вы меня подозреваете? – Вовсе нет. Ваши отпечатки помогут мне легче идентифицировать невидимый и зловещий дух, который проник в ваш магазин. – Если так, то конечно… – грустно сказал Голованов. Демидов потушил папиросу и принялся за отпечатки пальцев. У сыщика для этого было всё необходимое: лупа, кисточка, тальк, клейкая лента и бумага – Корнеев сперва думал, что это я сам себя ограбил, – с иронией сказал Голованов. – Какой вздор! После того как Демидов закончил с отпечатками Голованова – он стал пристально рассматривать рамы украденных полотен. С помощью лупы Демидов рассматривал возможные места с отпечатками. Тальк был нанесен на все три рамы, который Димидов встряхнул кисточкой, а затем наклеил клейкую ленту и перенес отпечатки на бумагу. Сыщик проделал то же самое с сейфом. – Вы знаете, Александр Дмитриевич, когда я потушил свет и лег спать, то услышал скрип в дальней комнате, но не предал этому должного внимания… – А утром, когда вы еще не открыли магазин, вы ничего не заподозрили? – Когда я подошел к сейфу, а его я проверял несколько раз в день, то обнаружил пропажу. Я так разнервничался, что плохо помню свои дальнейшие действия. – Он был закрыт утром? – Да… Но, совсем забыл сказать, в нем лежало послание. – Можно взглянуть на послание? – Увы, но его забрал Корнеев. Но я помню его наизусть… "Золото делает нищего рабом более оков". Демидов снял отпечатки с сейфа и сравнил их с отпечатками Голованова – они были идентичны. На рамах были отпечатки Голованова и ещё чьи-то. – Владимир Прокопьевич, скажите, вы показывали украденные картины кому-то в последнее время? – Нет, – уверенно ответил Голованов, – они тут висели много лет, даже пылью покрылись. – Я бы хотел поговорить с вашим подмастерьем. – Вы думаете, что это он меня ограбил? – Пока рано делать какие-то выводы, Владимир Прокопьевич. Демидов с Головановым словили пролетку и отправились к Котсу. Котс жил в деревянном одноэтажном доме неподалеку Щекавицы. Пролетка остановилась на склоне. Демидов с Головановым застали Котса возле крыльца. – Добрый день, сударь, – любезно обратился к Котсу сыщик. —Добрый день, – ответил сыщику Котс. – О, рад вас видеть, Владимир Прокопьевич, прошу зайти на чай. Сыщик с Головановым выпили чаю с пирогом и обсудили ужасную пропажу в магазине. – Можно ваши отпечатки, сударь? – спросил Демидов у Котса. – Вы меня подозреваете?! – возмутился Котс – Нет, так положено по протоколу, – слукавил сыщик. – Я никак не причастен к краже, ну раз положено, то мне нечего скрывать. Отпечатки Котса не совпадали – Все факты, господа, – сказал Демидов, – свидетельствуют о том, что преступник невидим человеческому взору и не оставляет отпечатков пальцев… – Господа! – воскликнул Котс, я вспомнил, что пропавшей картиной интересовался один импозантный мужчина. Он, даже, хотел снять картину, но я ему не позволил-с. Его, при этом всем, вовсе не интересовала цена. – Прекрасно, сударь, – сказал Демидов, – как выглядел сей джентльмен? Описанный Котсом мужчина был очень похожим на господина Корнеева, что изумило Голованова. – Мне нужно срочно вас покинуть, господа, – сказал Демидов. Сыщик спустился со склона вниз, где словил пролетку, чтобы отправиться к Корнееву. 3 Демидов зашел в кабинет Корнеева. – О, моншер, я вас аж заждался, – любезно сказал Корнеев – У меня есть ответ! – торжественно произнес Демидов. – Я даже не сомневался в вас, Александр Дмитриевич, но не томите, рассказывайте, – с ехидной улыбкой сказал Корнеев. – Некий господин N, назовем его невидимым духом, прекрасно выучил повадки антикварщика; особенно те навязчивости, которые связанные с драгоценностями хранящимися в сейфе. Навязчивости Голованова переросли в болезненную форму, из-за чего он лишился практически всех друзей и семьи. Невидимый дух, осматривая картины, обнаружил сейф. Зная то, что Голованов ночует один – господин N, незаметно для хозяина, спрятался за гардинами. Голованов решил, что тот просто ушел. В зеркале, которое висит на стене (напротив картины), за которой находится сейф, можно было видеть, если стоять неподалеку, какие цифры вводит Голованов. Когда везде потух свет и хозяин пошел спать – через некоторое время господин N отправился к сейфу. Аккуратно снял картину, набрал нужные цифры и буквы. Забрал все содержимое и оставил записку. Срезал 3 холста и скрутил их в рулон. После чего спрятался в шкафу и стал дожидаться утра, чтобы незаметно испариться. Утром у несчастного Голованова случился припадок… Когда все двери были открыты – господин N вышел незамеченным. Отпечатки пальцев есть лишь на одной раме из под картины, которую осматривали вы: вы ведь использовали перчатки в тот вечер… – Браво, Александр Дмитриевич, значит виновный, по вашему мнению, я? – Виновным может быть тот, кто не совершил, на первый взгляд, ничего дурного. Вина может быть в пассивности и бездействии. Невиновным может быть тот, кто совершил противозаконное действие во благо, а не во вред. А какую цель преследовали вы? – Почему вы уверены, что это был я? – Ваши отпечатки пальцев есть на одной из рам. Есть свидетель, который подтвердит, как вы хотели снять одну из картин. Вы тогда были без перчаток… В день ограбления, конечно же, вы одели их. Вы можете заявить: что это не доказывает вину… – Вы правы – это не доказывает абсолютно ничего! – Сюда не явились с обыском по нескольким причинам, – сказал Демидов, – первая причина – это благие цели. Вы ограбили Голованова по просьбе его семьи… Записка, которую вы оставили несчастному – хороша. Вы настоящий философ. С помощью ограбления лишить человека патологической навязчивости. Очень радикальный метод. Вторая причина – это то, что мне жаль разрушать сей прекрасный психологический эксперимент. Вы решили втянуть меня в эту игру, чтобы показать общественности, что я не смог разрешить эту головоломку. Вы хотели мокнуть меня лицом в грязь. Это, конечно, очень благородно с вашей стороны. – Какая у вас прекрасная фантазия, Александр Дмитриевич. Вам бы начать писать романы.

Лунный свет, по обеим сторонам центральной аллее кладбища, освещал мраморные надгробия и проржавевшие кресты. Ночная мгла от этого света растворялась в бархатном полумраке. Дождь, своей влагой и сыростью, обволакивал храм усопших, колючий ветер гнул ветви деревьев, которые напоминали кривые лапы причудливых и страшных существ. Лики ушедших в царство Аида оживали из белого мрамора и становились на стражу своего мрачного бога.

Я чувствовал, что за каждым моим шагом наблюдают из кромешной тьмы тысячи глаз. Мне слышались шаги за моей спиной, но, оборачиваясь, я никого не видел. Холодными, мокрыми, замёрзшими руками поправлял волосы с глаз, потом подносил к своему рту, чтобы согреть своим дыханием.

Возле церкви Вознесения Господня, в нескольких десятков шагов от нее, находились пару склепов: усыпальница Тышевичей, построенная в стиле синагоги персидских евреев (кераимов), и усыпальница Диателовичей с треугольным фронтоном по центру с крестом, четырьмя коринфскими пилястрами, имеющими базу и капитель, двумя нишами для скульптур и красивой черной дверью с белыми тонкими полосками, образующими прямоугольники.

Я, промокший до нитки, прислушивался к детскому плачу, который доносился из склепа. Мне казалось, что я схожу с ума… Этот плачь был отчаянным и проникновенным: невыносимым для моего слуха. Я, закрыв уши руками, побежал прочь, но мое пальто зацепилась за что-то – я упал на вязкую, холодную землю… Плачь и крик не прекращался, поэтому, вымазанными в сырой земле руками, я закрыл уши. Что-то стало ползти по моему лицу – это был белый могильный червь. От омерзения и страха – начал бить себя руками по лицу, плеваться. Размазал его рукой по щеке. Из склепа доносился детский голос: «Папа, папа».

Это был голос ребенка, который жаждет помощи и спасения, но я задавался вопросом: как же он мог тут оказаться? Дверь в склеп была приоткрыта, а возле нее стояла истощенная маленькая девочка. Когда я к ней подошёл – она спряталась во тьме склепа.

– Не бойся, что с тобой?

Я зажёг спичку, чтобы рассмотреть, что внутри усыпальницы. Из тьмы на меня вылетела летучая мышь, что немало меня испугало.

– Ты кто? – я спросил у девочки.

Ее лицо было жутко замученным и бледным.

– Соня, – девочка ответила тихим охрипшим голосом.

– Соня, как ты здесь оказалась? Что произошло?

– Мне папа сказал, чтобы я его тут дожидалась, потому что плохие люди могут нам причинить зло.

– А кто твой папа?

– Шмуль.

– А куда он пошел?

– За едой, но так и не вернулся. У нас совсем не было еды.

– Пошли со мной, я тебе дам что-то поесть, а потом отведу к отцу.

Девочка молча забилась в угол – мне было больно смотреть в её глаза: они выражали страх, печаль и обречённость.

– Ты слышишь, пойдем! Тут нельзя оставаться. Пойдем.

– Не надо: вон мой папа. – девочка показала указательным пальцем на могилу рядом возле склепа.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду?

– Вон, смотри. – с глаз маленькой девочки потекли слёзы.

– Он умер?

– Да.

– Господи, ну что же ты тут сидишь, давай я отведу тебя к твоим родным.

– Маму вместе с бабушкой украинцы отвели к немцам, – она закрыла своими маленькими детскими ручками глаза и продолжила. – Они отвели к немцам и моего братика, Леву.

Ночное небо, словно громом и молнией, разрывало от снарядов: жуткий звук самолётов Люфтваффе (Luftwaffe) резал слух гвоздем по стеклу. Стальные стервятники, кружа в ночном небе, выискивали разложившуюся падаль. Мы лежали на полу усыпальницы, чтобы не стать добычей для воронов, чтобы не умереть от удушья в газовой камере или сгореть в крематории. Мы прятались от смерти в царстве мертвых.