Читателям, которые всю свою жизнь переживали, что никто никогда не полюбит их самые темные стороны.

Примечание автора

- вторая книга дилогии «Роковое увлечение» с мрачным, медленно разгорающимся романом между главными героями. В определенные моменты вы можете задаться вопросом, где же в игру вступают темные части этого мрачного романа - и я уверяю вас, продолжайте читать. Они здесь.

не только содержит более мрачный и откровенный контент, чем его предшественник, но и отношения между Поппи и Адрианом заметно мрачнее - и изображают токсичное, нездоровое поведение, которое никогда не было бы приемлемо в реальной жизни. Вы можете найти конкретные триггеры на следующей странице.

Приятного чтения!

Ты можешь это сделать.

Я делаю глубокий вдох.

Именно сегодня, из всех дней, ты можешь это сделать.

Зеленый сок, булькающий в моем пластиковом стаканчике, выглядит более неаппетитно, чем расплющенный картофель фри, который голуби раскусывают на улице, но я уже зашла так далеко.

Разум превыше материи, думаю я, не обращая внимания на бурлящий желудок, делаю глоток и...

О Боже.

Оно комковатое.

Я не могу вспомнить точное сочетание органических фруктов, овощей и зелени в списке ингредиентов, но почти уверена, что сейчас соломку забивает спаржа.

На меня накатывает волна тошноты.

Не могу сказать, от чего я чувствую себя хуже - от смеси сока одуванчика, спаржи, сосновой пыльцы - первого, что попало мне сегодня в желудок, или от того, что я заплатила за него пятнадцать долларов.

Могло ли их убить добавление в меню чего-то, что не включает сосновую пыльцу?

Звенит входная дверь, и я поднимаю взгляд, но соблазнительная блондинка, которая гордо расхаживает внутри Chakra Green Juicery, не та, кого я жду.

— Мне омолаживающий зеленый смузи без глютена, — говорит она, как только оказывается на расстоянии плевка от прилавка. — Но добавьте пробиотик, уберите органическое травяное гхи, добавьте молозиво без запаха и органическую пчелиную пыльцу.

Кассирша даже не моргает. Это Верхний Ист-Сайд. Органическая пчелиная пыльца, вероятно, более традиционный выбор, чем латте, приготовленный на пару с цельным коровьим молоком.

Блондинка сбрасывает куртку «Канада Гус», открывая тренировочный комплект, настолько облегающий, что с таким же успехом он может быть пришит к ее коже.

Хм.…Я предполагаю, что это для тренировки на велотренажёре.

— Я узнаю, если вы добавите тростниковый сахар вместо стевии, — предупреждает она кассиршу. — Я только что закончила заниматься пилатесом и очень разборчива в том, что ем и пью.

Пилатес.

Я должна была догадаться.

Я могу пересчитать каждую мышцу ее живота через рубашку.

Она лезет в сумочку за бумажником от Prada, и у меня в животе вспыхивает вспышка зависти.

Держу пари, ей не нужно проверять свой банковский счет, прежде чем она потратит пятнадцать долларов.

Блондинка, занимающаяся пилатесом, поворачивается в мою сторону, и я утыкаюсь в свой альбом для рисования, надеясь, что она не почувствует мою ревность так же, как она чувствует неискусственные подсластители.

К счастью, я здесь единственный посетитель, а это значит, что я заняла идеальный столик для себя. Он спрятан в углу, но все равно достаточно заметен, чтобы любой, кто войдет в парадную дверь, увидел меня.

Чтобы она увидела меня.

Я не могу поверить, что я действительно это делаю.

Мои нервы плохо сочетаются с тошнотой, и я внезапно жалею, что не приняла предложение Луэнн разделить наш последний подгоревший сэндвич на завтрак этим утром.

Вместо этого я тереблю акварельные краски, которые разбросала по всему столу. Я обмакиваю кисть в красный цвет, смешиваю его с зеленым и перемешиваю их на палитре передо мной.

Но на самом деле я никогда не рисую кистью.

Сложный акварельный портрет, на котором я открыла свой альбом для рисования, я закончила на прошлой неделе, но нанесла сверху достаточно краски, чтобы казалось, что я только начала.

Как будто я проделала весь этот путь пешком, в сорока минутах езды на метро от того места, где я на самом деле живу, чтобы просто выпить комковатого зеленого сока, пока рисую.

Как будто я не была на пределе нервов, наблюдая за дверью в течение последнего часа.

— Вот ваш омолаживающий зеленый коктейль без глютена, — кассирша протягивает напиток блондинке через прилавок, и она молча принимает его, высоко вздернув подбородок, как будто она самый важный человек в зале, если не во всем мире.

И, возможно, так оно и есть.

Меня бы это не удивило. Нью-Йорк - это такое место, где вы с такой же вероятностью столкнетесь с никем вроде меня, как со знаменитостью, выгуливающей свою собаку.

Это также то место, где за недели планирования, исследований и небольшую взятку вы можете даже узнать, где самый известный владелец художественной галереи города любит заправляться раз в неделю.

Словно по сигналу, дверь снова звякает, я поднимаю глаза, мое сердце подскакивает к горлу и...

Вот и она.

Оушен Уинтон выше, чем кажется на фотографиях. На мой взгляд, ее рост, вероятно, близок к шести футам, и она не носит каблуки - просто пару греческих сандалий на плоской подошве, которые должны выглядеть нелепо, учитывая, что на дворе январь, но она каким-то образом их носит. Может быть, все дело в бирюзовой крестьянской юбке и джинсовом жакете, с которыми она их сочетала.

Ее рост - единственный сюрприз - все остальное именно то, чего я ожидала от моего тщательного изучения ее. Бутылочно-зеленые глаза и веснушки, покрывающие ее от макушки до подбородка. Блестящие вьющиеся медные локоны, которые она перестала пытаться выпрямить с тех пор, как, согласно ее Instagram, три года назад «изменила жизнь» на ретрите йоги в Перу.

Я заставляю себя продолжать смешивать краску, как будто это все, для чего я здесь, пока она плетется, браслеты на ее запястьях звенят всю дорогу до прилавка.

— Как обычно, Оушен? — Спрашивает кассирша.

— Пожалуйста, — говорит она, и даже ее голос звучит звеняще. Как перезвон колокольчиков на ветру. — Вишневый смузи...

— Смузи-эликсир с добавлением коллагена, драконьего фрукта и экстракта мукуны.

Я тоже хочу поблагодарить ее Instagram за этот лакомый кусочек. Она не употребляет кофеин, но каждый вторник, перед тем как отправиться в галерею, балует себя бодрящим эликсиром.

Это единственная часть ее дня - на самом деле, ее жизни - когда вокруг нее не толпятся ассистенты, коллекционеры произведений искусства, кураторы, режиссеры и художники, жаждущие взять у нее интервью.

И теперь это мой единственный шанс привлечь ее внимание.

Если бы я сказала кому-нибудь, кроме Луэнн, что я преследовала владельца художественной галереи и подкупала людей, чтобы получить информацию о ее расписании, и все ради возможности организовать «случайную» встречу в ее любимом кафе, они направили бы меня к психиатру.

Но этим решением движет не иллюзия, а данные.

И много отчаяния.

У «Ocean's gallery» трехлетний лист ожидания только для того, чтобы пройти собеседование с одним из ее арт-директоров, а затем, при условии, что вы им достаточно понравитесь, еще год, чтобы предстать перед Оушен, которая редко одобряет тех, кто заходит так далеко.

Потому что Оушен не нравится собеседовать художников с подготовленными портфолио и готовыми ответами.

Ей нравится открывать их.

Она наткнулась на Нико Костаса, продававшего свои скульптуры на ярмарке ремесел. Она увидела одну из фресок Эйсии Бауэр на скамейке в парке. Она нашла картины Джексона Валентайна, висевшие на стенах крошечной кофейни в Квинсе по десять баксов за штуку.

И все трое - на самом деле, все художники, которых Оушен представила в «Ars Astrum», - добились международного успеха. Продавали свои работы коллекционерам в Париже и Лондоне. Рисовали фрески на Таймс-сквер за сотни тысяч долларов. Получали покровительство от скандинавских миллиардеров, которые хотят иметь собственного художника по найму.

Я прошу вселенную послать мне хоть раз в жизни талант, и Мать-Земля подает знаки, вот что сказала Оушен в своем последнем интервью ARTnews.

Я не могу говорить за Мать-Землю, но если это знак того, что ищет Оушен Уинтон, я более чем счастлива подать его.

— Я принесу ваш напиток через минуту, Оушен. — Я слышу шум блендера и удаляющиеся мягкие шаги. Моя рука дрожит, когда я смешиваю краску.

Видит ли она меня?

Мой взгляд устремляется вверх, но она смотрит на листовку на доске объявлений.

Она должна меня увидеть. Я здесь единственный человек.

Я делаю глубокий вдох и сосредотачиваюсь на том, чтобы унять дрожь в руке. Блендер выключается.

Может быть, она и не собирается подходить. Может быть, я не похожа на знак вселенной. Может быть, я просто похожа на претенциозного художника, занимающего место в этом кафе. Может быть...

— Вы используете интересную технику.

Я вздрагиваю, чуть не обливая свою композицию зеленым соком стоимостью в пятнадцать долларов.

— Я прошу прощения. Я не хотела вас напугать, — говорит Оушен, поднимая обе свои тонкие, бледные ладони в знак капитуляции. — Но я заметила, что вы рисуете, стоя за прилавком, и не смогла сдержать любопытства. Я сама в некотором роде художник. — Ее бутылочно-зеленые глаза скользнули к альбому для рисования. — Можно мне?

— Э-э-э... — Я представляла себе этот точный сценарий сотни раз за последний месяц, и все же - у меня как будто короткое замыкание в мозгу. Я потеряла способность произносить слова.

Однако Оушен, кажется, истолковывает мое молчание как дискомфорт.

— Конечно, я не хотела вас беспокоить. — Она делает шаг назад. — Я позволю вам продолжить...

— Нет! — Это звучит резче, чем я намеревалась, и ее глаза расширяются.

Черт.

Попридержи язык.

Я прочищаю горло.

— Я имею в виду, нет. Это совсем не проблема. Продолжайте. Я Поппи. — Я протягиваю альбом для рисования, и Оушен грациозно берет его. — Хотя в нем ней ничего сложного. Просто для практики.

И под этим я подразумеваю, что это долгие часы рисования.

— Это прекрасно, — отвечает она мгновение спустя. — Если и есть что-то, к чему я питаю слабость, так это акварель.

О, я знаю.

Вы упомянули об этом три года назад в интервью цифровому журналу.

— Вы используете технику «мокрое по мокрому», — бормочет она, и я немного не уверена, говорит ли она сама с собой или со мной, но затем следует выжидающий взгляд.

— Да, — киваю я.

— Большинство художников-акварелистов предпочитают технику «мокрое по сухому». Так проще. Больше точности. — Она все еще изучает картину, и я хотела бы прочесть ее мысли. — Техника «мокрое по мокрому» более сложная, особенно с таким портретом, как этот.

— Так и есть, — отвечаю я. — Но так получаются более мягкие края и лучший градиент цвета.

Она кивает, как будто уже знала это, а затем спрашивает:

— Пратт?

Мои глаза расширяются от неподдельного удивления.

— Э-э, да. Откуда вы знаете?

Оушен улыбается мне, как будто она тоже ожидала этого вопроса.

— Потому что это тоже техника Пратта. Все ученики этого института учатся таким образом, — объясняет она. — Это одна из многих моих проблем с программами художественных школ. Как бы многому они вас ни учили, они также учат, что есть неправильный и правильный способ творить. Лучшая техника. Я видела, как это убивало индивидуальность художника, больше раз, чем могу сосчитать.

Черт.

Ну ... наверное, я не произвожу особого впечатления, если она думает, что художественная школа убила мою индивидуальность.

— Я надеюсь, вы не обидитесь на это мнение, — добавляет она. — В этом все дело - просто, когда ты проводишь в мире искусства столько времени, сколько я, ты видишь это постоянно. Художники, которые оказываются в коробках, из которых они никогда не решаются выбраться.

И я вижу это, вспышку незаинтересованности, когда она смотрит на мою акварель.

У меня сводит живот.

Она собирается списать меня со счетов как очередного выпускника художественной школы, застрявшего в коробке.

— Я согласна с вами, — выпаливаю я.

Ее брови приподнимаются.

— Правда?

Я колеблюсь, не зная, какой ответ ей дать. Я могла бы солгать - сказать ей, что считаю свое образование в Пратте пустой тратой времени, и я бы узнала больше об искусстве, путешествуя пешком по горам Вильгельмины.

Я могла бы стоять на своем, сказать ей, что в отношении Пратта нет ни одного момента, о котором я сожалела, и надеюсь, что моя убежденность произведет на нее впечатление.

Или я могла бы просто быть честной.

— В некотором смысле Пратт был бесценен. Технические навыки, которым я там научилась, то, как меня подтолкнули к пределам моего творческого потенциала ... — Я верчу в руках кисть. — Но это также душило. Из-за этого было труднее отделить мой голос от голосов всех остальных.

Ее зеленые глаза пронзают мои.

— И у вас получилось?

— Что получилось?

— Отделить свой голос от голосов всех остальных?

Я сглатываю.

— Хотелось бы так думать.

Я бы хотела, чтобы вы так думали.

Выражение лица Оушен удручающе непроницаемо, когда она возвращает мне альбом, но потом...

— У тебя есть еще какие-нибудь подобные картины, Поппи?

***

В недавней статье The New York Times назвали Ars Astrum «следующим MоMA»(Музей современного искусства в Нью-Йорке), и теперь, увидев воочию блестящие бетонные полы, скошенные световые люки и открытую планировку, я понимаю почему.

Стены сейчас пустые - как всегда в перерывах между показами, - и мысль о том, что на них будут висеть мои работы, возбуждает меня больше, чем мог бы любой Ред Булл.

— Сюда, Поппи. — Пока Оушен ведет меня по широким коридорам, горстка ассистентов требует ее внимания. Она отмахивается от них. — Я сейчас с художником.

Никто из них на самом деле с ней не спорит - вероятно, привыкли к тому, что Оушен таскает бродячих художников, как будто мы камни с тротуара, которые она планирует отполировать до драгоценных камней.

Ну, она не согласилась отполировать меня.

Пока.

Хотя Оушен может считать, что вселенная посылает ей художественный талант через парковые скамейки и батончики с органическими соками, она также не глупа. Есть причина, по которой каждый артист, чье имя значится на табличке у входной двери, добился ошеломляющего успеха.

У Оушен настоящий нюх на таланты, и акварельный портрет из кафе, возможно, привлек ее внимание, но теперь она хочет увидеть все.

Мое портфолио, которое я сейчас держу под мышкой.

— Присаживайся, где тебе удобно.

Я не уверена, что плетеный вручную коврик для медитации, покрывающий большую часть пола, и мешки для фасоли, забитые в угол, можно считать сидячими местами, но когда она направляется к мешкам для фасоли, я следую за ней.

С потолка свисают растения с длинными извилистыми стеблями, диффузор на подоконнике источает масло с ароматом лаванды, а единственная в своем роде книжная полка в офисе забита несметным количеством названий.

Я просматриваю их, пока она возится с богато украшенным медным чайником в углу: Руководство по раскрытию экстрасенсорных способностей с помощью Третьего глаза, Семь чакр: объяснение, интерпретация аур и энергий других, Проявление жизни вашей мечты, и Откройте для себя свои земные вибрации за пять простых шагов.

— Вот, — Оушен протягивает мне маленькую фарфоровую чашечку, от которой идет пар от горячего чая, и я вдыхаю. Пахнет свежескошенной травой. — Это моя личная травяная смесь. Гречневая крупа и корень солодки.

Я не могу придумать ничего хуже для моего все еще пустого, бурлящего желудка, чем гречневая крупа и корень солодки, но я благодарю ее так, словно она дала мне стодолларовую купюру.

Она устраивается, скрестив ноги, на подушке напротив меня.

— Я годами совершенствовала рецепт, но он основан на трех самых поучительных неделях в моей жизни...

В тибетских горах восемь лет назад.

Я уже знаю.

Согласно старому блогу на WordPress, который она больше не обновляет, это было началом духовного путешествия Оушен. Вернувшись в Штаты, она бросила колледж и направила весь свой трастовый фонд в Ars Astrum.

— Тебе нравится? — Спрашивает она, переводя взгляд на чашку.

— О, это… — я делаю глоток, едва сдерживая кашель, когда гречка скребёт горло, как наждачная бумага.

Ужасно.

— ...восхитительно.

— Рада это слышать, — сияет она и следующие пять минут рассказывает о своих испытаниях и невзгодах, связанных с приготовлением чая, в то время как я пытаюсь не дать своей нервной энергии взять верх.

Я не могу поверить, что это сработало.

Я действительно здесь.

И если бы я все еще не оправилась от пережитого шока, меня, вероятно, глубоко встревожила бы мысль о том, что зеленый сок по завышенной цене официально продвинул меня гораздо дальше, чем четыре года учебы в художественной школе, изнурительная стажировка в Смитсоновском институте и еще более изнурительная работа с минимальной оплатой труда в художественной галерее чуть дальше по улице.

— А теперь, — Оушен прочищает горло, ставит свою допитую чашку и берет мое портфолио. — Я не могу вспомнить, когда в последний раз видела бумажное портфолио, — замечает она, открывая папку. — Кажется, в наши дни у всех есть возможность публиковаться на Squarespace.

— Ну, я думала об этом, — говорю я. — Но нет ничего лучше...

— Смотреть на настоящие чернила на бумаге, — заканчивает она, глаза одобрительно блестят. — Я согласна.

Думаю, тот факт, что я не могу позволить себе подписку на Squarespace, сработал в мою пользу.

Оушен не задает вопросов, листая портфолио с моими работами.

Я борюсь с желанием поерзать, не зная, как истолковать ее молчание.

Хотела бы я прочесть выражение ее лица, но оно удручающе пустое, и под таким углом я даже не могу сказать, на какой рисунок она смотрит.

Если бы ей это действительно не нравилось, она бы уже прекратила ... Верно?

— Ты когда-нибудь выставляла свои работы? — Наконец спрашивает она, не отрывая глаз от портфолио.

— Пару раз, — отвечаю я ей. — Я провела несколько групповых выставок в Пратте и нескольких небольших галереях здесь, в Челси ... но ни разу персональную выставку. — Немного нервничая, я добавляю: — Но я продала все работы, которые когда-либо выставляла.

Хотя у меня большинство из них было оценено в сотню баксов или меньше.

Даже все те рисунки зерен кофе, которые я сделала для кафе в Бронксе.

Она напевает и переворачивает страницу на следующую.

— Ты когда-нибудь раньше выставляла эту коллекцию?

— Нет, — честно отвечаю я. — Эта коллекция ... ну, это то, над чем я работала долгое время. — Я прочищаю горло. — Это смешанная техника, как вы можете видеть, и я называю это ”Погружаясь во тьму". Это исследование тьмы ...

Во мне.

— ...в людях. Человечество в целом, я полагаю. Все наши темные, неприглядные стороны, которые мы не хотим показывать другим. — Я тереблю подол своей блузки.

— И что же привлекло тебя к этой теме?

— Ну, темнота есть у всех, — объясняю я. — У некоторых больше, чем у других, но никто не хочет этого признавать. Мы надеваем маску перед всем миром и притворяемся, что ее не существует.

Она напевает.

— Значит, это о том, как вытеснить тьму на свет?

— И да, и нет. Превращение тьмы в свет подразумевает, что ты избавляешься от тьмы. Это больше о ... — Я замолкаю, подыскивая правильные слова. Я всего лишь сто раз репетировала это объяснение. — Погружении зрителя в темноту. Я делаю глубокий вдох. — Принимая нашу...

Мою.

— ...внутреннюю тьму.

— Понятно. — Оушен снова замолкает, и я беспокоюсь, что надоедаю ей до слез, но затем она прочищает горло. — Я буду честна с тобой, Поппи.

У меня сводит живот.

— Эта коллекция... — Она переворачивает страницу, и я готовлюсь к сокрушительному удару. — Это невероятно.

Мое сердце останавливается.

Что?

— Что? — Это вздох, а не слово.

Она кивает.

— Это честно. Я имею в виду, ты не первый художник, пытающийся исследовать внутреннюю тьму и травму с помощью искусства, но, по крайней мере, здесь есть настоящая тьма. — Она наклоняет папку, и я вижу картину, на которую она смотрит.

Сильно затемненный карандашный рисунок, призванный напоминать один из старых фильмов нуар. В перспективе виден тротуар, на котором лежат очертания мертвого тела, вскрытого и истекающего кровью.

— Это жёстко, — добавляет она.

Она переворачивает страницу на сюрреалистическую картину маслом, изображающую меня тонущей в бассейне.

А затем к более абстрактному произведению, отдаленно напоминающему безликую девушку без сознания, распростертую на земле, апельсиновый сок капает у нее изо рта, как кровь.

— Это так тревожно, — бормочет она. — Мне это нравится. Невероятно, что может придумать человеческое воображение.

Ну, в большинстве из них не было задействовано столько воображения.

И, может быть, это и нездорово, но никто не может сказать, что этот силуэт должен быть изобразить Микки Мейбла. Или девушка без сознания, которую я вроде как отравила, чтобы обманом попасть в подготовительную школу Лайонсвуда.

Оушен добирается до последнего фрагмента - окровавленного гаечного ключа, лежащего на полу гаража, прежде чем закрывает папку.

— Ну, — она наконец поднимает на меня взгляд. — Поппи, твоя коллекция удивительно освежает. Темная. Именно такие вещи мы хотели бы выставить в Ars Astrum.

Мое сердце воспаряет.

Это происходит.

Она собирается предложить мне персональную выставку.

Она поджимает губы.

— Но...

Но?

В этом предложении не должно быть союза.

— Но? — Я выдыхаю.

— Но я не уверена, что согласна с твоим тезисом, — заканчивает она. — Ты сказала, что эта коллекция о том, как погрузить зрителя во тьму - очевидно, в твою версию тьмы - и принять эту тьму.

Я не двигаюсь ни на дюйм.

— Верно.

— Но для меня это не похоже на принятие, — говорит Оушен, нахмурив брови. — Каждое произведение ощущается как отдельное событие. Они мрачные, и явно являются частью более масштабной истории, но связь отсутствует. — Она смотрит на меня своими большими зелеными глазами, и на мгновение я начинаю беспокоиться, что она действительно может быть экстрасенсом. — Как часть головоломки, которую ты не раскрыла.

— Ох. — В горле пересохло, и я делаю еще глоток уже остывшего гречневого чая. Это не помогает. — Я имею в виду, я не знаю, почему ты...

— Нет никакого недостающего кусочка головоломки.

— Ты уверена? — Она хмурит брови. — Потому что это кажется незавершенным.

— Все готово, — лгу я.

Мое сердце бешено колотится, и мне кажется, что она видит меня насквозь.

Как, черт возьми, она может это определить?

Я допиваю свой чай, просто чтобы выиграть немного дополнительного времени.

Ну, вот и мой бывший парень, чуть не говорю я. Он довольно часто фигурирует на большинстве этих мероприятий, но мне не нравится думать об Адриане Эллисе, не говоря уже о том, чтобы рисовать его.

Черт возьми, я заблокировала его имя на большинстве сайтов социальных сетей, включая Google, так что мне никогда не приходится думать о нем.

На самом деле, единственное, что мне нравится делать с Адрианом Эллисом, - это запирать его в пыльном ящике у себя в голове.

И мысль о том, чтобы открыть эту коробку, вызывает у меня еще большую тошноту, чем этот чай.

Оушен протягивает руку и слегка сжимает мое колено.

— Я не хотела совать нос не в свое дело, — говорит она. — Ты не должна рассказывать историю, которой не хочешь, но у меня хорошее чутье на такие вещи, Поппи. Как бы мне ни было интересно, я не могу показать историю, которая завершена лишь наполовину.

Она не говорит этого прямо, но отказ очевиден.

— Если ты когда-нибудь передумаешь, — добавляет она, мягко улыбаясь. — Или, если у тебя есть новая коллекция, которую ты хотела бы показать, всегда можно присоединиться к нашему списку ожидания и посмотреть, не ...

Мое сердце стучит у меня в ушах.

Верно.

Список ожидания.

Ваш список ожидания рассчитан на три года.

Я чувствую, что мое будущее - то, ради которого я годами трудилась - утекает у меня сквозь пальцы. У меня больше не будет такой возможности. У меня больше не будет даже половины такой возможности. Вернусь к стажировкам и выступлениям ассистентов в галереях, которые не включают медицинскую страховку. Вернусь к групповым выставкам, где я загнана в угол и ...

К черту это.

Я зашла так далеко.

Я ставлю свой чай на стол.

— Вообще-то, — говорю я и надеюсь, что она не видит ужаса в моих глазах. — Есть кое-что еще. Есть еще одна деталь, которую я сюда не включила. Ну, кусочек.

— Правда? И это объединяет всю коллекцию?

К сожалению.

Я киваю.

— И я могу просто добавить ее.

Она колеблется.

— Как я уже сказала, Поппи. Ты не обязана рассказывать историю, если не хочешь. Я бы никогда не хотела давить на тебя, чтобы ты...

— Это не так, — лгу я. — Я хочу рассказать эту историю.

То есть нет ничего, что я хотела бы делать меньше.

Она пристально смотрит на меня, между нами воцаряется тишина.

Не слишком ли долго я колебалась?

— Что ж, — наконец произносит она. — У меня есть свободное место в следующем месяце, но, кажется, это немного быстро...

Это чертовски рано.

— Это не так, — говорю я. — Вовсе нет.

Она морщит лоб.

— Ты уверена?

Я не уверена, но я вкладываю в свой ответ ту же бредовую уверенность, которая дала мне это собеседование.

— Я уверена.

И когда Оушен хлопает в ладоши, я стараюсь не думать о том, что я только что согласилась продемонстрировать миру.

— За Поппи! Следующее общеизвестное имя в Нью-Йорке! — Луэнн приходится кричать, чтобы перекричать хоккейный матч, доносящийся из телевизора, установленного прямо над нами.

— Ладно, «общеизвестное имя» - это небольшое преувеличение, — поправляю я, поднимая бокал и залпом выпивая. Дешевая малиновая водка обжигает горло.

— Это не так! — Луэнн протестует, ее медово-карие глаза сияют сквозь тусклое освещение бара и дымку сигаретного дыма. — Каждый житель Нью-Йорка знает об «Ars Astrum». Моя лучшая подруга станет звездой, а я буду вечно ходить за тобой по пятам. Тебе не позволено забывать меня, когда ты улетишь на самолете в Париж, чтобы показать свое искусство кучке богатых людей. — Она произносит это с самым ужасным французским акцентом, который я когда-либо слышала, и даже Джо слегка хихикает.

Я закатываю глаза и смеюсь. Тепло малиновой водки уже растекается по моему желудку, и я чувствую себя хорошо.

На самом деле лучше, чем хорошо.

Я в приподнятом настроении.

Я даже не возражаю против того, что наш любимый, немноголюдный бар сегодня вечером переполнен - или против того, что мы едва ухватили два последних поцарапанных барных стула. Луэнн пришлось примоститься на коленях у Джо, но я не думаю, что кто-то из них возражает против небольшой порции публичных нежностей.

— Для меня все это по-прежнему кажется таким безумным, — качает головой Джо, небрежно обнимая Луэнн за талию загорелой рукой. — Очевидно, я не знаком с арт-обществом, но даже я знаю, что выставка в «Ars Astrum» - это огромный шаг. Тебе приходилось обращаться к кому-нибудь из своих знакомых из художественной школы для собеседования или чего-то подобного? Или вставать в список ожидания?

— Э-э-э... — Они оба с любопытством смотрят на меня, и я все еще достаточно трезва, чтобы понимать, что мне, вероятно, не следует признаваться в преследовании владелицы галереи. И уж тем более не адвокату. — Мне просто повезло. Вселенная наконец-то в кои-то веки работает в мою пользу.

— Ох. — Джо потирает затылок своей бритой головы. Я убеждена, что он один из десяти мужчин во всем мире, которые на самом деле выглядят лучше с короткой стрижкой, чем с густой шевелюрой. — Ну, эй, это удача. Рад за тебя, Поппи.

Глаза Луэнн прищуриваются.

— Я тебе не верю.

Я поднимаю бровь.

— Нет?

— Нет, — говорит она. — Из всех людей только тебе не везет.

— Что это значит? — Взгляд Джо мечется между нами.

Луэнн поворачивается, чтобы посмотреть на него, поправляя большой заплетенный пучок на макушке.

— Когда Поппи чего-то хочет, она добивается, чтобы это произошло. Мы должны проверить, не заперта ли эта женщина по имени Оушен где-нибудь в подвале.

Я снова закатываю глаза.

— Ладно, я не настолько сумасшедшая.

Но если бы это был мой единственный вариант ...

— Суть в том, — говорит Луэнн. — Ты чертовски пугающая, когда чего-то хочешь.

Я пожимаю плечами.

Я никогда не делилась неприятными моментами своего прошлого с Луэнн, но мы были соседками по комнате шесть лет. Она видит больше, чем большинство людей.

Наверное, именно поэтому мы так близки.

— Что ж, — говорит Джо. — Тогда напомни мне никогда не выводить тебя из себя, Поппи.

Я выдавливаю улыбку.

— Ты никогда не выведешь меня из себя, Джо. По словам Луэнн, однажды мне может понадобиться твоя помощь, чтобы снять обвинения в похищении.

— Или в убийстве, — поддразнивает она.

Джо прижимает свободную руку к груди в костюме, как будто дает торжественное обещание.

— Конечно. Тебе нужен адвокат, я буду рядом.

Джо и Луэнн вместе всего восемь месяцев, поэтому он все еще пытается произвести на нее впечатление через «Произвести впечатление на лучшую подругу». Он слишком громко смеется над моими шутками. Он никогда не забывает захватить мне что-нибудь, когда им заказывают еду на вынос. Он даже соглашается оплатить счет в мой праздничный вечер.

И поскольку я иногда получаю удовольствие от бесплатных ужинов и напитков, у меня не хватает духу сказать ему, что несколько месяцев назад он произвел на меня впечатление.

— В любом случае! — Луэнн спрыгивает с колен Джо и отряхивает свою рабочую форму лавандового цвета. В тусклом освещении виден слой шерсти немецкого дога, который все еще прилипает к ткани, но цвет подчеркивает ее темную кожу. — Еще по одной?

Я киваю.

— Конечно. Думаю, я смогу выпить еще одну порцию, прежде чем у меня случится экзистенциальный кризис.

— Я поддерживаю это, — добавляет Джо. — Но, может быть, на этот раз уже не фруктовую водку? — Я не думаю, что мой желудок выдержит это.

— Конечно, любимый. — Луэнн приподнимается на цыпочки, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на его губах, ее глаза горят так, что я чувствую себя так, словно это я вторгаюсь в их ночь. — Сейчас вернусь.

Пока Луэнн пытается отвлечь внимание бармена от шумного девичника, мы с Джо предоставлены сами себе.

Неловкое молчание. Мое любимое.

Как бы сильно мне ни нравился Джо, у нас есть только одно что-то общее, и она только что ушла.

Мой взгляд скользит к телевизору. Теперь это на новом канале - уже не хоккейный матч, а какой-то ведущий ток-шоу с густыми волосами, имени которого я не помню. Салли? Сэнди? Су…

— Сьюзи Эдмонд, — вмешивается Джо. — По какой-то причине она всегда играет в офисе окружного защитника.

— Правда? — Спрашиваю я, не проявляя особого интереса.

Он кивает.

— Она немного драматична, но, кажется, привлекает всех действительно известных знаменитостей и ... Ладно, есть кое-что, о чем мне нужно с тобой поговорить.

Я моргаю, внезапная серьезная перемена застает меня врасплох.

— Что?

Он бросает взгляд через мое плечо, а затем наклоняется вперед, как будто собирается разгласить государственную тайну.

— Это насчет Луэнн.

Мои глаза сужаются.

— Что насчёт Луэнн?

— Ну... — Он сглатывает. — Дело в том, что... — Он замолкает, сжимая губы в тонкую линию. Нервная энергия с таким же успехом могла бы сочиться из его пор, и это заставляет меня тоже нервничать. — Извини. Я не знаю, почему это так трудно просто сказать. Я не говорил ей этого, но ты ее лучшая подруга, поэтому я подумал, что, возможно, будет проще...

В моей голове уже проносятся худшие из худших возможностей. Измена, незапланированная беременность…

— Я хочу попросить Луэнн переехать ко мне.

Что?

— Что?

Джо одаривает меня застенчивой, неуверенной улыбкой и почесывает свою пятичасовую щетину.

— Я не думаю, что она имеет хоть малейшее представление о том, что я думаю об этом - черт возьми, я даже не знаю, думает ли она об этом, но я хочу спросить. Скоро.

— О… — это единственный ответ, на который я способна.

— Ты можешь сказать мне, если считаешь меня сумасшедшим, — продолжает Джо. — И я знаю, что это немного быстро...

Немного?

Вы встречаетесь всего восемь месяцев.

Я знаю, что с таким же успехом это может быть вечность, если ты живешь к югу от линии Мейсон-Диксон, но в Нью-Йорке это как две недели.

— Но я люблю ее, — заканчивает он, карие глаза сияют искренностью. — И я хочу сделать следующий шаг.

Я должна быть рада за Луэнн.

Она заслуживает любящего, милого парня вроде Джо, который не покрывается крапивницей при первом упоминании об обязательствах.

Бог свидетель, у нее было достаточно дерьмовых бойфрендов, чтобы заслужить свое счастливое завершение - так почему же от этой мысли у меня сжимается живот?

Потому что это означает, что больше никаких киномарафонов на нашем уютном диване.

Больше не будем топить наши горести после расставания в миске бульона из Нудлтауна.

Больше никакого двухдолларового шампанского из круглосуточного магазина в соседнем квартале.

Больше никакой дружбы.

По крайней мере, не та легкая, близкая дружба, которая возникает после шести лет проживания на одних и тех же шестистах квадратных футах.

Если Луэнн переедет в квартиру Джо в Краун-Хайтс - это шестимильный переход через Ист-Ривер, который с таким же успехом может быть океаном, - она превратится во всех моих друзей на расстоянии, которые у меня есть.

Случайные сообщения типа "Я скучаю по тебе!" и обещания встретиться за кофе или другими напитками, которые так и не случаются. Наши ночные тусовки станут раз в неделю, затем раз в месяц, затем раз в год, и мы будем обмениваться парой поздравительных сообщений, когда будем видеть обновления статуса друг друга в Сети.

— Серьезно, Поппи, — голос Джо прорывается сквозь мою спираль. — Ты лучшая подруга Лу. Если ты думаешь, что она не готова, скажи мне. — В его глазах пляшет надежда, и ужасная, эгоистичная мысль мелькает у меня в голове.

Я могла бы просто сказать ему, что она не готова.

Я могла бы сказать ему, что, по-моему, он действует слишком быстро.

Я могла бы притвориться, что не проводила часы, слушая, как Луэнн рассказывает мне, как с ним безопасно, легко и волнующе. Как будто я не застала ее просматривающей доски объявлений Pinterest в поисках свадебных идей в 3 часа ночи.

Я могла бы отсрочить неизбежный счастливый конец Луэнн всего на один год с ней, и она бы никогда не узнала.

Я могла бы оставить свою лучшую подругу при себе еще ненадолго.

Но когда я открываю рот, чтобы сделать именно это, вместо этого выходит:

— Я думаю, это отличная идея, Джо.

Его глаза расширяются.

— Правда?

Нет.

— Да. — Я киваю, улыбаясь сквозь стиснутые зубы. — Я думаю, Луэнн будет в восторге.

Его облегчение ощутимо, и узел в моем животе затягивается почти до боли.

Я хочу быть эгоисткой.

Но еще больше я хочу, чтобы Луэнн была счастлива.

Даже если это означает потерять ее.

— Надеюсь, вы не слишком скучали по мне! — Луэнн снова появляется со стопками в руках, и я как никогда рада, что немного алкоголя сняло напряжение.

Джо теперь сияет от уха до уха, и я выпиваю обжигающую жидкость, замаскированную под дешевый виски, - одним глотком. Я уже могу сказать, что мне будет плохо, но эффект не заставил себя ждать: в комнате становится светлее. Я чувствую себя легче.

— Надеюсь, вы, ребята, благодарны. Ради этого мне пришлось отбиваться от толпы туристок, — говорит нам Луэнн, кивая в сторону стайки девушек на другом конце прилавка.

Их, должно быть, семь или восемь, все загорелые блондинки в одинаковых футболках с надписью: Я ❤ Нью-Йорк. На той, что посередине, тоже диадема и ярко-розовый пояс ДЛЯ НЕВЕСТЫ .

— Им всем двадцать один, — говорит Луэнн. — Бармен проверял их удостоверения личности. Ты можешь представить, если бы мы поженились в двадцать один год? — Она поворачивается к Джо, ее лицо смягчается. — Мне повезло, что я встретила тебя в нужное время. Если бы я встретила тебя тогда, только что окончив второй курс, до того, как узнала, каким адом были свидания в Нью-Йорке ... — Она качает головой. — Ну, давай просто скажем, что двадцативосьмилетняя Луэнн ценит тебя намного больше, чем двадцатиоднолетняя.

Они смотрят друг на друга так, словно они единственные люди в комнате, может быть, даже во всем мире, и мне приходится отвести взгляд, прежде чем пустота, образующаяся у меня в животе, станет невыносимой.

Когда в последний раз кто-нибудь так смотрел на меня?

Определенно нет с тех пор, как...

— Кстати, о браке, свиданиях и обо всем, что связано с любовью... — Луэнн подталкивает меня локтем.

— Я не хочу говорить об этом сейчас, — стону я, уже точно зная, к чему приведет этот разговор. В последнее время это любимая тема Луэнн. С тех пор как она нашла своего принца на белом коне, она она сделала своей миссией найти и моего.

— Ты никогда не хочешь говорить об этом, — парирует она. — Кроме того, разве сейчас не идеальное время? Тебе двадцать восемь, ты горячая штучка, и ты только что сделала большой рывок в карьере. У тебя есть варианты, Поппи.

— Десять секунд назад ты назвала нью-йоркскую сцену свиданий адским пейзажем, — напоминаю я ей. — Могут быть варианты, но они не из лучших.

Она открывает рот.

— Если я смогла...

— ...найди Джо, и ты тоже сможешь найти кого-нибудь, — заканчиваю я, повышая голос, чтобы подражать ее. — К сожалению, я думаю, что ты нашла последнего привлекательного, всесторонне развитого подходящего мужчину в Нью-Йорке. Все, что осталось, - это финансисты, которые думают, что они Божий дар человечеству, потому что они больше 6 футов 2 дюймов, и женатые мужчины, пытающиеся изменять своим женам.

— Ладно, что ж ... — Она хочет возразить, но восьми блаженных месяцев с Джо недостаточно, чтобы настолько сильно затуманить ее память. — Возможно, это правда, но ты также и не пыталась. Ты не ходишь на свидания. Ты не пытаешься знакомиться с людьми. Ты не пользуешься приложениями для знакомств. Неужели серьезные отношения должны сваливаться с неба прямо тебе на колени?

В большинстве случаев мне больше всего нравится прямота Луэнн. Она прямолинейна. Я всегда точно знаю, о чем мы говорим и что ей нужно от меня.

В некоторые дни это также моя наименее любимая черта в ней, а именно, когда она не желает принимать мою чушь, даже на одну ночь.

Я вздыхаю.

— Я бы не возражала, если бы что-нибудь упало мне на колени, но я действительно пытаюсь. Адский пейзаж, помнишь?

Она бросает на меня такой же взгляд, каким смотрит на Тоби, когда он пытается выманить у нее второй завтрак.

— Ладно, если ты так стараешься ... Когда ты в последний раз ходила на свидание?

Я делаю паузу. Прокручиваю в голове цифры.

Черт.

— Ладно, в последнее время свидания не были приоритетом, но...

— Год, — повторяет она, и я моргаю, удивленная тем, что она следит за ходом событий. — Последний раз, когда ты ходила на свидание, и да, я знаю, потому что буквально живу с тобой, был год назад. Какой-то старый одноклассник из Пратта, и ты вернулась, жалуясь, что он такой же напыщенный, как и в колледже...

— Он был таким, — говорю я ей. — Его «искусство» – это просто куча записей, где он орёт, пропущенных через старое видеооборудование, чтобы выглядело круто. Он заставил меня слушать это целый час, Луэнн. Ещё одна запись – и я бы дала ему реальную причину орать.

— А как насчёт того парня до него? Маркус… как-то там? Вы же всего два раза сходили на свидания, прежде чем ты всё закончила.

— У него был австралийский акцент.

Она поднимает бровь.

— И что?

— Он был не из Австралии.

Она выдыхает.

— А бариста, которого ты привела домой? Тот, которого я застала за приготовлением блинов на нашей кухне, совершенно с голой задницей? Кевин, или Кайл, или...

— Ты имеешь в виду Кена?

— Верно, — кивает она. — Кен. Он казался достаточно милым и по-настоящему горячим, что делает бесстыдную наготу немного более простительной.

Джо усмехается, но я вспоминаю Кена и его блинчики.

Перепихоны для меня еще реже, чем свидания, но, как призналась Луэнн, он был действительно сексуальным.

— Да, мне нравился Кен, — пожимаю я плечами. — Он был хорош в постели. Я бы дала ему шанс.

Она выжидающе смотрит на меня.

— И что?..

— Итак, он мне так и не перезвонил, — говорю я ей. — Совершенно сбил меня с толку.

Она поджимает губы.

— Ладно, Кен - исключение, но это ничего не меняет. Встречаться в Нью-Йорке - отстой, но ты не из тех людей, которые когда-либо уклонялись от сложных задач. Ты умеешь добиваться своего. Точно так же, как ты сделала с этой художественной выставкой. — Она бросает взгляд на своего парня. — Поддержи меня, Джо.

Он поднимает руки вверх, сдаваясь.

— Я не вмешиваюсь в эту тему.

Луэнн закатывает глаза, а затем вздыхает.

— Послушай, я не хочу быть назойливой, но я хочу, чтобы ты была счастлива, и я просто надеюсь, что тебя ничто конкретно не сдерживает. — Она делает паузу, взгляд смягчается. — И никто.

Я замираю.

— Что ты имеешь в виду?

Она не отводит взгляда.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Я яростно мотаю головой. Обсуждать мою личную жизнь и так неприятно, а уж сюда мы точно не пойдём.

— Нет, нет. Мы не будем говорить об этом.

Она наклоняется вперед.

— Ты никогда не хочешь говорить о нем.

Взгляд Джо мечется между нами.

— Ладно, что я здесь упускаю?

— Этот парень, с которым она встречалась десять лет назад в старших классах, — объясняет Луэнн, прежде чем я успеваю ее остановить. — Он действительно облажался с ней, но Поппи отказывается говорить об этом.

Я снова издаю стон.

Я больше никогда не буду пить ром "Малибу".

И уж точно не рядом с Луэнн.

Я не помню подробностей, но год назад я выпила целую бутылку этого напитка и, очевидно, решила, что хочу поделиться всей историей своей жизни с Луэнн.

К счастью, я была слишком пьяна, чтобы она разобрала смысл сказанного, и я быстро отключилась, не успев сказать ничего слишком ужасающего, но Луэнн собрала воедино общие штрихи: что я любила только одного человека, в старших классах, и это плохо закончилось.

И с тех пор она добивается дополнительной информации.

— Я не зациклена на нем, — говорю я ей. — Это было миллион лет назад. То, что я делаю сейчас, не имеет к нему никакого отношения.

Луэнн оценивает меня.

— Тогда почему ты не говоришь об этом?

— Потому что мне нечего сказать, — парирую я, не в силах сказать, притупляет ли алкоголь мое разочарование или усугубляет его. — Я была молода и глупа, и я влюбилась в того, кто не смог полюбить меня в ответ. Поэтому я ушла. Он обещал… — Я замолкаю. — ...что мы...воссоединимся однажды, но очевидно, что этого так и не произошло. Я не думаю о нем, и уж точно не принимаю решения о свиданиях, основываясь на нем. Он - воспоминание. Вот и все.

Я откидываюсь на спинку барного стула, чувствуя, как под кожей нарастает зуд.

Она хмурит брови.

— Где он сейчас?

— Ни хрена не знаю, — честно отвечаю я ей. Если мир и оказал мне одну услугу, так это не тычет Адриана Эллиса мне в лицо. — Вероятно, врач и женат на какой-нибудь супермодели. Или спортсмен-олимпиец, который может скрутить свое тело в крендель. Или и то, и другое. Вероятно, и то, и другое.

Я очень стараюсь, чтобы в моем голосе не звучала горечь - потому что нельзя испытывать горечь из-за воспоминаний, - но, судя по выражениям лиц Луэнн и Джо, мне это не удается.

— И это не имеет значения. — Я почесываю предплечье. — Пусть он будет каким-нибудь суперуспешным, богатым врачом с женой-супермоделью-олимпийской спортсменкой, которая понятия не имеет, насколько он псих. Или, может быть, она знает. Может, он женат на другой психопатке, и они просто психи вместе - мне все равно. — Я делаю глубокий вдох. — Нет.

Лгунья, шепчет тихий голосок у меня в голове.

Я думаю, что сейчас зуд распространяется - я чувствую, как он поднимается вверх по моим рукам, к плечам.

Луэнн выглядит так, будто у нее накопилось еще больше вопросов, но все, что она говорит, это:

— Прости. — Она гладит меня по плечу, но это никак не облегчает невидимый зуд. — Мне не следовало совать нос в чужие дела. Это не мое дело.

Я хочу резко ответить, что так и есть, но сдерживаюсь.

В глубине души я знаю, что она не понимает.

Луэнн хорошая.

Честный, искренний и безусловно хороший человек.

Она не прячется. Она не притворяется. Она не хранит свои секреты, как будто у них есть зубы, - в отличие от моих.

И я не могу винить ее за то, что она ожидает такой же честности, какую она проявляет ко мне.

— Все в порядке, — в конце концов вздыхаю я, почесывая ключицу. — В любом случае, мне нужно вернуться к некоторым из этих ... воспоминаний. Для художественной выставки.

— И мы здесь, чтобы это отпраздновать, верно? — Джо вмешивается, улыбаясь сквозь напряжение.

— Верно, — кивает Луэнн. — Итак... тогда еще по одной?

Мы не возвращаемся к теме Адриана Эллиса.

Но зуд не проходит.

Это глупо - этот зуд.

Я не могу избавиться от этого, независимо от того, как долго я чешусь, сколько полоскаю горло соленой водой (идея Луэнн) или как часто втираю в грудь антигистаминный крем с истекшим сроком годности, который я нашла в нашей аптечке (тоже идея Луэнн).

Но теперь это у меня под кожей, как призрачный паук, ползущий у меня между ребер. Не болезненный, просто настойчивый до такой степени, что постоянно мешает мне сосредоточиться.

Во всем виновата Луэнн, говорю я себе. Мне было хорошо не знать. Я хорошо умела притворяться, что мне все равно ... но она должна была настаивать. Она должна была спросить, а потом я должна была подумать об этом - действительно подумать об этом.

И теперь я не могу остановиться.

Предполагается, что я буду рисовать.

Предполагается, что я использую свою творческую энергию для создания последних экспонатов своей коллекции, но я с трудом могу думать, и ничто из того, что я создаю, сейчас не достойно холодильника, не говоря уже об «Ars Astrum».

Итак, на третий день, ради моей карьеры и моего здравомыслия, я унимаю зуд.

В темноте своей спальни я снимаю ограничения с имени «Адриан» в своем браузере.

А потом я ищу, ну, все.

Я не совсем уверена, что ожидаю найти - может быть, пару зернистых фотографий папарацци и несколько эксклюзивов о семье Эллис, - но очевидно, что Адриан сделал значительный шаг в центр внимания с тех пор, как покинул Лайонсвуд.

Адриан Эллис основывает Благотворительный фонд от имени Своей семьи

Фонд Эллиса отправит расходные материалы на сумму 10 миллиардов долларов клиникам по всему миру

Адриан Эллис Произносит Трогательную выпускную речь После получения степени бакалавра наук на два года раньше срока в Гарвардском университете

Адриан Эллис с отличием и на год раньше заканчивает Гарвардскую медицинскую школу

Адриан Эллис прошел стажировку в ординатуре Джона Хопкинса по общей хирургии

Адриан Эллис получит стипендию по сердечно-сосудистой хирургии; Местонахождение неизвестно

Одна за другой появляются десятки авторских статей, восхваляющих многочисленные достижения Адриана в фонде Эллиса, его многообещающую хирургическую карьеру и случайные спекуляции о его чистом капитале (интернет, кажется, разрывается, стоит ли он пятьсот миллиардов или семьсот).

И если я думала, что студенты Лайонсвуда боготворили Адриана, то теперь публика любит его. Его однокурсники по Гарварду отзываются о нем с любовью. Его пациенты восхищаются исключительным уходом - и время от времени безвозмездными пересадками сердца, - которые они получили. Когда его обсуждают коллеги из клиники Майо, в их голосах слышится неподдельное уважение.

Даже The New York Times заискивает перед ним. Одна из их недавних статей, датированная всего тремя месяцами назад, гласит: Адриан Эллис: наступает новая эра ответственности миллиардеров.

— Я просто делаю то, что должен делать любой человек с бесконечными ресурсами, — говорит он в статье, и журналисту, берущему у него интервью, этот ответ нравится не меньше, чем триста комментариев.

Я думаю, никто из этих людей понятия не имеет. Понятия не имеет, какой он на самом деле.

Но как они могли?

Он посвящает не только свои деньги, но и время спасению жизней, и он настолько хорошо подготовлен для СМИ во всех этих статьях, что на мгновение я задаюсь вопросом, не превратился ли он на самом деле в альтруистичного, сострадательного миллиардера, каким его считает остальной мир.

Это просто маска, которую он надевает для всего мира, напоминаю я себе. Его маска.

И на всех масках есть трещины.

Итак, я пробираюсь мимо пиара и флаффов в поисках чего-то более конкретного, но это непросто. Адриан гораздо более скуп на подробности своей личной жизни, чем на профессиональную.

В конце концов, кажется, я нахожу что-то стоящее той головной боли от экрана, что назревает у меня за глазами – видеоинтервью шесть месяцев назад со Сьюзи Эдмонд, ведущей ток-шоу, которую я увидела по телевизору в баре прошлым вечером.

Что странно, так это то, что интервью полностью отсутствует на ее сайте. Об этом нет никаких упоминаний в ее социальных сетях, никаких роликов на ее официальном канале.

Как будто кто-то - Сьюзи, Адриан или пиар-команда, я не знаю - попытался полностью стереть его из памяти.

Есть только одно повторно загруженное видео об этом на канале сплетен YouTube, набравшее около трех просмотров.

Я становлюсь четвертой.

— С возвращением, все! — Гнусавый голос Сьюзи прорывается сквозь умирающие динамики моего ноутбука. — У меня здесь сегодня очень особый гость. Возможно, вы не узнаете его, но я уверена, что вы слышали его фамилию. — Она делает паузу для драматического эффекта, а затем хлопает в ладоши. — Итак, Адриан Эллис здесь, чтобы поговорить о невероятной работе, которую делает Фонд Эллиса!

Камера поворачивается к креслу напротив Сьюзи, и у меня сводит живот.

Срань господня.

Я внезапно пожалела о десятилетнем решении избегать всего, что касалось Адриана Эллиса, потому что чувствую себя совершенно неподготовленной к этому.

К нему.

В формате full HD видео.

Неужели это действительно он?

Должно быть, так, потому что Сьюзи представила его как Адриана Эллиса, но мужчина, развалившийся в кресле, не тот восемнадцатилетний парень, который все еще живет в моей голове.

Я совсем не узнаю этого Адриана.

Его волосы длиннее, чем я помню, обрамляют лицо и затылок настолько тщательно, что кажется, будто он сам расположил каждый темный локон.

Камера приближается, запечатлев детали его лица на неровном экране, и я резко вдыхаю.

Я не думала, что для него возможно стать более красивым, но теперь, когда время стерло мягкость молодости, у него появились четкие линии.

Квадратная челюсть.

Скулы как ножи.

Полные губы и густые, чернильные ресницы.

— Спасибо, что пригласили меня, мисс Эдмонд, — говорит он, и даже его голос стал громче - он глубже, мягче, насыщеннее.

Голос мужчины.

Этот Адриан - мужчина, и он мало похож на мальчика, которого я знала в Лайонсвуде.

Однако, одна вещь не изменилась.

Его глаза точно такие, какими я их помню - два бездонных обсидиановых озера, готовых поглотить тебя целиком.

— Пожалуйста. Для всех моих гостей я - Сьюзи. Вы даже не представляете, как я рада видеть вас здесь, доктор Эллис, — говорит Сьюзи, снова хлопая в ладоши. — Я заметила, что вы редко даете видеоинтервью вроде этого - только печатные материалы. Есть причина «почему»?

Камера поворачивается обратно к нему, и...

Он... больше?

Я склоняю голову набок, пытаясь понять: всегда ли плечи, укутанные в этот бледный свитер, были такими широкими - или они появились недавно?

— Ну, я немного стесняюсь камеры, Сьюзи. — Он улыбается, почти застенчиво, и отводит глаза, как будто смущен, но я знаю лучше.

Адриан Эллис никогда не смущается.

Сьюзи смеется, ее взгляд скользит по нему с небольшой хитринкой.

— Почему-то я в этом сомневаюсь.

Адриан меняет позу в кресле и - да. Определенно шире.

Неприятная тяжесть поселяется внизу моего живота.

Я не думаю, что урод и Адриан могут существовать в одном предложении, но какая-то часть меня хочет, чтобы сразу появилось хоть какое-то отвращение, чтобы притупить моё влечение.

Я бы согласилась на что угодно - на очевидную привычку к сигаретам, на облысение по мужскому типу, на пивной животик...

Но нет.

Конечно, десять лет спустя, он все еще должен выглядеть как неземной красавец - Адонис, который не пропустил ни одного дня в тренажерном зале.

Сьюзи начинает перечислять вопросы о Фонде Эллиса, в то время как аудитория в студии охает и благоговеет перед каждым ответом.

Во всем этом нет ничего нового - по крайней мере, ничего такого, чего я уже не почерпнула из множества статей Forbes и Business Insider, - но Адриан заставляет даже самые подготовленные ответы, ориентированные на пиар, звучать так, будто он заново изобрел велосипед.

Теперь мои пальцы чешутся по новой причине.

— Вы действительно такой альтруист, как о вас говорят, доктор Эллис, — восхищается Сьюзи. — Я имею в виду, просто сидеть напротив вас, слушать, как вы говорите… Я могу сказать, что у вас искренняя, добрая душа.

Я фыркаю.

— Я вот о чём, — продолжает Сьюзи. — У вас есть все деньги мира, а вы всё равно выбираете посвятить жизнь такой благородной – и одновременно смиряющей – профессии, как медицина.

— Что такое все деньги в мире, если ты не можешь потратить их на благое дело? Или жить целеустремленной жизнью? Я с самого раннего возраста знал, что хочу делать нечто большее, чем просто выписывать чеки из башни из слоновой кости. Профессия врача позволяет мне применять обоснованный, практический подход к оказанию помощи людям - и это бесконечно более полезно.

На меня обрушивается воспоминание, прежде чем я успеваю его прогнать: моя недоверчивая усмешка, когда Адриан говорит мне, что собирается стать врачом. Холодный блеск в его глазах, когда он признается, что не может дождаться, когда проведет скальпелем по коже.

Верно.

Интересно, что бы подумали его пациенты, если бы узнали, каким на самом деле был их «целитель»?

Но искренность на его лице настолько реальна, так близка к настоящей, что я даже не могу винить аудиторию за то, что она аплодирует ему, как будто он только что объявил о прекращении голода во всем мире.

— Ну, — Сьюзи опускает взгляд на карточки у себя на коленях, затем снова на Адриана - в ее глазах появляется озорной блеск. — Если у вас есть время, у меня есть к вам еще пара вопросов, доктор Эллис. Они не по теме, но я надеюсь, что вы окажете мне честь.

Если Адриан и раздражен, то виду не подает.

— Конечно, Сьюзи.

— Идеально. — Ее яркие виниры сверкают под студийным освещением. — Тогда я не буду тратить время. Сразу к тому, что люди хотят знать, а именно... — Она делает паузу, откинувшись на спинку стула, чтобы усилить напряженность. — Является ли самый альтруистичный миллиардер в мире также завидным женихом?

У меня перехватывает дыхание.

Адриан смеется - не по-настоящему, как тогда, когда он запрокидывает голову и звук вибрирует в глубине его горла, - а смехом для вида.

— Я сомневаюсь, что всем это интересно.

Сьюзи приподнимает бровь.

— О, уверяю вас, это так. — Она поворачивается к аудитории. — Что скажете?

Громкие аплодисменты – лучший ответ.

— Я предпочитаю сохранять свою личную жизнь в тайне, — говорит ей Адриан. — Но...

Но?

Сьюзи наклоняется ближе.

— Но?

— Я бы не назвал себя завидным женихом, но в настоящее время я ни с кем не встречаюсь, — заканчивает он, и у меня нет объяснения волне облегчения, которая захлестывает меня.

По состоянию на полгода назад он ни с кем не встречался.

Никаких подружек или жен-супермоделей-олимпийских атлетов.

Что для меня не имеет значения, напоминаю я себе. Вовсе нет.

— Понятно, — Сьюзи почти мурлычет, ее улыбка становится шире. — Ну, по этой теме у меня есть еще один вопрос. О вашей матери.

— Ну, она с моим отцом. — Я чувствую очарование Адриана - даже через экран - оно без усилий притягивает меня так же, как притягивает аудиторию. — Счастлива замужем - в сентябре этого года исполнится тридцать лет.

— Приятно это знать, но на самом деле... — Сьюзи на мгновение хихикает, а затем возвращается к делу. — Читая о вас, я наткнулась на старое интервью, которое Мэри Эллис, должно быть, дала много лет назад, и в нем она упоминает жемчужное ожерелье. Семейная реликвия, переходящая от дочери к дочери. У ваших родителей, конечно, есть только вы один.

Адриан приподнимает брови, на его лице появляется игривая улыбка.

— Насколько мне известно, да.

В зале снова раздаются смешки, когда Сьюзи спрашивает:

— Итак, это ожерелье. Это то, что получит ваша будущая жена?

Адриан кивает.

— Ожерелье, о котором идет речь, представляет собой набор из натурального жемчуга, который передавался через семью Эллис на протяжении сотен лет, первоначально подаренный одной из моих предков женского пола голландским принцем. — Он делает паузу ровно настолько, чтобы зрители охнули. — Когда моя мать выходила замуж за моего отца, моя бабушка подарила ей жемчуг - в знак того, что она одобряет этот брак. Так что да, когда этот день настанет, моя будущая жена тоже получит ожерелье.

Мой желудок не сжимается при мысли о безликой жене Адриана, супермодели-олимпийской спортсменке, носящей жемчужное ожерелье стоимостью в миллионы.

Это не имеет значения.

— Семья Эллис, похоже, очень дорожит своими семейными традициями, — говорит Сьюзи.

— Как и любая другая семья, я полагаю, — отвечает Адриан.

— Но большинство семей не передают по наследству сотни миллиардов долларов.

Это явно резкий вопрос, но безупречный фасад Адриана никогда не колеблется.

— Это правда. Мы - я обладаю несравненными привилегиями.

— До меня дошли слухи, — продолжает Сьюзи. — Что дети Эллисов не получают доступ к полному семейному фонду, пока им не исполнится двадцать восемь лет. — Взгляд Сьюзи голодный. — А в прошлом месяце вам исполнилось двадцать восемь - кстати, с опозданием, но с Днем рождения, - так что, я уверена, вы понимаете, к чему я клоню.

И вот оно - подергивание брови Адриана.

Совершенно незаметно для всех остальных, но я вижу это таким, какое оно есть.

Трещина у линии роста волос на маске.

Тем не менее, он почти ни разу не сбился с ритма.

— Для того, чтобы разобраться в финансовых махинациях моей семьи, потребовалось бы три дипломированных бухгалтера, два обычных бухгалтера и бухгалтер-кассир - уверяю вас, это не стоит вашего драгоценного времени..

— О, я бы не была так уверена, — возражает Сьюзи. — Мне очень любопытно. Вы получили доступ к полному трасту вашей семьи?

Если бы это было частное интервью, записанное на пленку, Адриан, вероятно, отключил бы камеры еще два вопроса назад.

Но Сьюзи выставила его перед живой аудиторией в студии, и, судя по слегка прищуренным глазам, Адриан, кажется, понимает это.

— Нет, — он прочищает горло. — Пока нет. Есть несколько юридических моментов, которые, опять же, не стоят вашего эфирного времени, которые нужно прояснить в первую очередь, но это должно быть вопросом пары месяцев. — Он складывает руки вместе. — Теперь, когда я побаловал вас, может быть, мы вернемся к текущей теме? Фонд Эллиса?

Сьюзи улыбается.

— Конечно, доктор Эллис.

Интервью длится еще несколько минут, но больше в нем нет ничего примечательного, и когда я закрываю свой ноутбук, а первые лучи рассвета пробиваются над горизонтом Манхэттена, у меня кружится голова.

А зуд?

Он все еще здесь.

Это ничего не меняет.

На самом деле, это не так.

Моя жизнь сейчас ничем не отличается от той, что была прошлой ночью, когда я открыла Google, ввела имя Адриана в строку поиска и позволила Интернету собрать десятилетнюю историю.

Я все еще Поппи, мне все еще двадцать восемь лет, я все еще живу в крошечной двухкомнатной квартирке на Ту-Бриджес, Манхэттен, и я все еще не замужем.

И все же...

Вот уже много лет я отношусь к Адриану Эллису как к воспоминанию, а не как к мужчине. Как фотография "полароид", лежащая в верхнем ящике моей тумбочки, которую я могу достать или спрятать, когда захочу. Сувенир из прошлого.

Но теперь он настоящий.

Настоящий миллиардер, настоящий врач-резидент, живущий в Мэриленде, спасающий мир по одной бесплатной пересадке сердца за раз, и...

Лжец.

Он обещал, что выследит меня и заберет, как приз, но вот я здесь, десять лет спустя, все еще не пойманная.

А это значит, что он ничего не искал.

Он даже не пытался.

И это хорошая новость.

Абсолютно счастливая, хорошая новость, которая не приносит мне ничего, кроме облегчения, и определенно совсем не жалит.

Я потираю виски.

Ни капельки.

— Доброе утро! — Луэнн входит в кухню, уже одетая в темно-синюю форму, и выглядит более сияющей, чем я когда-либо выглядела в 7 утра.

— Доброе утро, — я зеваю, подперев подбородок ладонью, и без особого энтузиазма просматриваю утренние новости.

Вот откуда я знаю, что становлюсь старше - мне кажется, что мой день не начался, пока я не выпью по крайней мере восемьдесят миллиграммов кофеина и не буду в курсе мировых событий.

— Ты допоздна сидела и рисовала? — Спрашивает Луэнн, бочком проходя мимо меня к холодильнику.

Ну, это слишком широкое определение - на самом деле, это больше похоже на завернутый в фольгу контейнер. Внутренний термостат сломан, из-за чего все внутри примерно на пять градусов теплее, чем должно быть, и мы оказываемся в опасной близости от пищевого отравления каждый раз, когда готовим яйцо.

Джо пришел в ужас, когда в первый раз узнал, что мы используем пакеты со льдом, чтобы сохранить йогурт холодным.

К сожалению, наш домовладелец, Йоши, месяцами тянул с заменой холодильника (он убежден, что мы сломали холодильник, чтобы обманом заставить его купить нам совершенно новый), и ни у Луэнн, ни у меня нет денег на новый холодильник.

Итак, мы довольствуемся чуть теплым йогуртом.

— Да, рисование. Определенно, — вру я.

Она берет протеиновый коктейль с нижней полки и оборачивается.

— Хочешь… Поппи! — Ее взгляд опускается на банку передо мной, в нем явное неодобрение. — Я думала, ты бросаешь.

— Я совсем не спала прошлой ночью, — говорю я ей, слишком выспавшаяся, чтобы чувствовать себя виноватой. — И я собиралась... я бросаю. — Я хватаю почти пустую банку "Ред Булл" и залпом допиваю остатки. — Вот. Моя последняя.

И этот последний глоток цитрусовой, химической сладости имеет божественный вкус.

Такой божественный, что я хочу еще один глоток.

Она поджимает губы.

— Ты говоришь это уже два года. Еще один ”Ред Булл", и я вмешаюсь.

— Знаешь, в них меньше кофеина, чем в чашке кофе...

— И в десять раз больше сахара, — вмешивается она, презрительно поглядывая на пустую банку. — Я ни в коем случае не помешана на здоровье, ты это знаешь, но это ужасно для тебя, особенно когда ты пьешь так много. Я просто переживаю за твое сердце в будущем.

Я почти закатываю глаза, но внезапно мысль о необходимости обратиться к сердечно-сосудистому хирургу, даже просто за консультацией...

— Может, ты и права, — говорю я. — Мне следует бросить.

Она улыбается.

— Согласна.

Я открываю рот, чтобы ответить, но громкое, настойчивое мяуканье внезапно разносится по квартире.

— Ты уже покормила Тоби? — спрашивает Луэнн, уже потянувшись за банкой его корма для похудения.

— Час назад, — киваю я, и мгновение спустя наш слегка полноватый серый полосатый кот рысцой входит в кухню. — Не слушай его. Он просто пытается обмануть тебя.

Как будто понимая, что я саботирую его план, Тоби запрыгивает на приставной столик и чуть не опрокидывает мою любимую вещь в этой квартире – лампу Nordic Bonbon, которую я купила на гаражной распродаже.

— Тоби!

Я хватаю лампу как раз вовремя, и Тоби направляется к окну, с тоской глядя на нераспечатанные консервы с кошачьим кормом.

Очевидно, что я не единственная, кто борется с зависимостью в этом доме.

Признаюсь: я была настроена скептически, когда Луэнн привела Тоби домой с работы три года назад. Истощенный бездомный, которого кто-то нашел в Бед Стай, Тоби (каким-то образом) покорил ее сердце в промежутке между введением лекарства от блох и купанием - и Луэнн не смогла вынести, отдав его в другой переполненный приют.

Хотя он все еще пытается завоевать меня.

— Он слишком умен для своего же блага, — Луэнн засовывает руки в карманы халата, ее глаза внезапно расширяются от паники. — О, черт.

— В чем дело?

Из левого кармана она достает широкий блокнот размером чуть больше чековой книжки.

— Мой рецептурный бланк, — вздыхает она. — Я случайно принесла его домой. Снова. — Она выдыхает. — У меня могут быть серьезные неприятности из-за этого. Он должен быть заперт в офисе. — Она прикусывает губу. — Если он потеряется и кто-нибудь его найдет...

— Они могли бы подделывать рецепты на твое имя, — заканчиваю я. — Да, звучит не очень.

Луэнн убирает блокнот в свою рабочую сумку.

— Уже третий раз за месяц я случайно приношу его домой. Мне нужно установить напоминания или что-то в этом роде. — Она разочарованно качает головой. — Последнее, что мне нужно, - это открытое расследование или приостановленная лицензия, потому что я не могу вспомнить, что нужно проверить свои карманы.

Затем она бросает взгляд на стопку нераспечатанной почты, лежащую на прилавке.

— Мы ведь еще не получили письмо о продлении аренды, не так ли?

Я смотрю на нее с подозрением.

— Нет. Я его не видела, но уверена, что это произойдет со дня на день.

Джо уже попросил ее переехать к нему?

Меня бы это не особо удивило, учитывая, с каким энтузиазмом он относился к этой возможности прошлой ночью.

И я только что дала ему зеленый свет.

— Хорошо, — кивает она. — Я проверю почту сегодня днем. Будем надеяться, что в этом году они не повысят нам арендную плату еще на сотню долларов.

Хм.…может, и нет.

Луэнн хватает свою куртку Patagonia, висящую на крючке, ту самую, которую я купила ей на выпускной в ветеринарной школе два года назад. Над логотипом вышито: Доктор Луэнн Харт, ветеринарный врач - дополнение, ради которого мне пришлось потратить свои сбережения, но оно того стоило.

— Давай посмотрим, — снова вздыхает она. — Ключи, телефон, сумка, пропавший блокнот с рецептами - о! Есть кое-что, о чем я хочу с тобой поговорить, пока не забыла.

Я наклоняюсь вперед, опершись локтями о стойку.

— В чем дело?

— На этих выходных у меня благотворительное мероприятие, — говорит она мне. — Больница устраивает торжественный прием в честь своих крупнейших спонсоров. Посещение обязательно для всех врачей, и Джо должен был быть моим «плюс один», но теперь он отказывается.

— Значит, я твой запасной вариант на вечер? — Я поддразниваю.

Она игриво надувает губы.

— Я знаю, ты очень занята, рисуя что-то для своей художественной выставки, но будет бесплатное шампанское и закуски. И мы сможем вместе посмеяться над всеми по-настоящему знатными богачами.

Ну, я занята, но...

— Почему бы и нет? — Я пожимаю плечами. — Я могу придумать худший способ провести свой вечер, чем наряжаться, потягивать бесплатное шампанское и флиртовать с парой действительно богатых парней.

На лице мелькает удивление.

— Я думала, свидания не являются приоритетом.

— Ну... — Я ерзаю на кухонном барном стуле. — Я думала о том, что ты сказала прошлой ночью. В баре.

— Хорошо. — Она кладет ключи на стол.

— И, может быть... — Я прочищаю горло. — Может быть, в этом была доля правды. Может быть, те отношения, о которых я рассказывала тебе раньше ... — Я делаю глубокий вдох, подавляя свои колебания.

С ромом было бы проще.

— Может быть, это и сдерживало меня, — наконец говорю я.

Луэнн не пытается скрыть свое потрясение.

— Правда?

— Да... — Такое чувство, что я захлебываюсь каждым словом. — Не намеренно, но когда мы расстались, это было очень внезапно. Я сказала ему, что люблю его, а он не смог сказать этого в ответ, и через двадцать четыре часа я уже летела в Нью-Йорк . — Я верчу в руках пустую банку из-под "Ред Булла". — Конечно, он был очень расстроен. У нас должно было быть совместное будущее, а я ушла, не сказав ни слова. В том последнем разговоре он давал всевозможные обещания о том, что мы будем навсегда и снова будем вместе.

— С тех пор мы не разговаривали, но я думаю... — Еще один глубокий вдох. — Я думаю, что часть меня ждала, что он выполнит эти обещания ... даже спустя столько времени.

Мои щеки краснеют от смущения. Вслух, без контекста, я знаю, это звучит безумно.

Единственные двадцативосьмилетние женщины, которые все еще тоскуют по своим школьным парням, - это те, кто замужем на ними.

Но Адриан не был обычным парнем из средней школы, как и наши отношения.

Нас связали убийства, шантаж и взаимно гарантированное уничтожение, а не школьные танцы и свидания в кино.

Ну, не только танцы и свидания в кино.

— Это ... много. — В ее тоне нет осуждения, когда она опирается предплечьями на стойку. — Ты жалеешь, что ушла?

Вопрос тяжело повисает в воздухе между нами, и я не уверена, что когда-либо думала об этом так прямо, но...

— Нет, — говорю я, и меня удивляет, насколько серьезно я это говорю. — Если бы ты спросила меня девять, восемь, пять, даже три года назад, я думаю, мой ответ был бы другим, но сейчас я не жалею об этом. Если бы я осталась с Адрианом… — Я замолкаю, понимая, что впервые называю его имя Луэнн. Кому бы то ни было. — Я была бы счастливее, чем когда-либо могла надеяться, но какая-то часть меня всегда ждала бы подвоха. И это произошло бы. В конце концов. Подвох всегда случается. Увлечение прошло бы. Я бы ему надоела. Он бы увидел слишком много и ушел. Или заставил меня уйти.

И тогда у меня бы ничего не осталось.

Комок подкатывает к моему горлу.

— Лучше, что я пошла своим путем. Если бы я этого не сделала, если бы я осталась и подождала, пока он уйдет, это было бы...

Это разбило меня вдребезги.

Ремонту не подлежит.

Когда я поднимаю глаза, в ее взгляде читается понимание - но есть и что-то еще.

Печаль.

— Я не жалею об этом, — повторяю я.

Я этого не делаю.

Но иногда я задаюсь вопросом, не стоили ли пара лет счастья с Адрианом того, чтобы провести остаток своей жизни сломанной.

***

Я не уверена, что когда-либо страдала от такого серьезного арт-блока.

Я думала, что вытащить Адриана Эллиса из запертого ящика в моей голове и открыться Луэнн поможет мне закончить эту коллекцию, но, думаю, получилось наоборот.

Я ненавижу каждую идею, которая приходит мне в голову.

Я ненавижу каждый мазок кисти, который наношу на холст.

И особенно я ненавижу рисовать в тесной квартире площадью шестьсот квадратных футов, где мало естественного света, где наглый кот пытается опрокинуть мои принадлежности, а также не хватает места для настоящего мольберта.

Как только я начинаю подумывать о том, чтобы сжечь дотла свое портфолио, сменить имя и купить билет на самолет в Австралию, я решаю, что пришло время сменить обстановку.

К счастью, я живу в Нью-Йорке, городе, где все, что вы захотите - буквально, все, что угодно, - находится всего в одном шаге ходьбы и поиске в Google.

Хочется гречневого хлеба в 2 часа ночи? В восьми кварталах отсюда есть кафе, где подают блюда словенской кухни. Пытаетесь найти малоизвестное растение, выращиваемое только на другом конце света? Вероятно, в Бруклине есть питомник, готовый импортировать его.

И просторная художественная студия, которая позволит художникам приходить и уходить, когда им заблагорассудится?

Ну, в районе Митпэкинг есть одно кафе, которое работает без перерывов.

— Хорошо! Один маленький кофе со сливками - это будет стоить 7,82 доллара, — щебечет бариста, и я стараюсь не съеживаться, проводя своей карточкой. — Я принесу его вам прямо сейчас.

Становится ли Нью-Йорк дороже, или у меня просто очень не хватает наличных?

Моя последняя работа ассистента в галерее, за которую платили из рук вон плохо, прекратилась в прошлом месяце. Дэвид, владелец, переехал в Париж, уведомив об этом за два дня и расплывчато пообещав похвастаться моей работой всем своим европейским друзьям - так что в эти дни я считаю монеты достоинством в пять центов.

Но если восьмидолларовый кофе поможет мне излечиться от творческого застоя, то так тому и быть, думаю я, принимая дымящуюся кружку кофе из рук баристы.

Когда я сажусь за одно рабочее место, я разглядываю большие стеклянные окна вдоль каждой стены, мольберты (настоящие, с Н-образной рамой, а не переносные, которыми мне приходится пользоваться дома) и мягкий джаз, разливающийся в воздухе.

Я определенно могу с этим работать.

***

— Вы художница?

У меня чуть не случился сердечный приступ, когда через тридцать минут я подняла глаза и обнаружила маленького ребенка, уставившегося прямо на меня широко раскрытыми глазами. Ему не может быть больше шести-семи, и он крепко сжимает в бледных костлявых руках бутылку шоколадного молока.

— Э-э-э... — Я оглядываю студию, но очевидных родителей поблизости нет.

— Ты выглядишь как художница, — говорит он, а затем указывает на мой холст. — Но ты не рисуешь.

Это хороший способ вызвать меня на дуэль, малыш.

Однако он не ошибается - даже кофеин, джаз и естественное освещение не смогли сломить этого художника.

— Я пытаюсь рисовать, — говорю я ему. — С тобой есть кто-нибудь из родителей?

Он игнорирует меня.

— Что ты пытаешься нарисовать?

— Ты здесь с...

— Саймон! — В поле зрения появляется затылок блондина. — Ты меня напугал. Я думала, ты ждешь у прилавка. — Мужчина приседает до уровня мальчика, широкие мышцы спины напрягаются под его курткой. — Ты в порядке?

— Я хотел познакомиться с настоящей художницей, — вот и все, что говорит Саймон, указывая на меня. — Но она ничего не рисует.

Мужчина поворачивается в мою сторону и...Привет.

Он не может быть намного старше меня, у него пшенично-светлые волосы, сильная квадратная челюсть и голубые глаза, такие яркие, что их невозможно не заметить.

Широкая извиняющаяся улыбка расплывается на его лице, когда он замечает меня.

— Извините, что прерываю вашу работу, — говорит он, и его голос такой глубокий, что кажется хриплым.

Я не уверена, нравится ли мне это.

— Все в порядке, — пожимаю я плечами. — Ваш сын прав. На самом деле я ничего не рисую.

Лицо Саймона морщится.

— Том не мой отец.

Извиняющаяся улыбка становится застенчивой, когда мужчина - судя по всему, Том - встает. У него телосложение полузащитника, но он скорее коренастый, чем высокий.

— Нет, Саймон просто один из моих учеников в... Вы уверены, что мы вам не мешаем?

Может быть, виной всему прокрастинация, но я качаю головой и откладываю кисть.

— Вовсе нет.

Саймон тянет Тома за рукав.

— Можно мне пойти поиграть в музыкальном автомате? — Он указывает на аппарат, установленный в задней части студии.

— При условии, что ты пообещаешь оставаться возле музыкального автомата, — говорит Том скорее озабоченно, чем строго. — На этот раз не убегай.

Саймон так и делает, и Том поворачивается ко мне, его голубые глаза сияют.

Это добрые глаза. Не настороженные и не осуждающие, а искренние и...

— Ты не из Нью-Йорка, — выпаливаю я.

Он приподнимает кустистую светлую бровь.

— Что меня выдало?

— Ты не выглядишь как житель Нью-Йорка.

— Не могу сказать, оскорбление это или комплимент.

— Ни то, ни другое, — я качаю головой. — Это просто взгляд. Жители Нью-Йорка, они ... настороже. Не доверяют, пока не докажешь обратное. Просто у тебя пока нет этого настороженного вида.

— Хм. — Том кивает, засовывая руки в карманы. — Ну, я из Айовы. Люди там открытые. — Он оглядывается по сторонам, как будто другой житель Айовы в пределах слышимости может услышать и обидеться. — Правда, и скорость они не любят, как видишь.

— Я верю в это.

Том склоняет голову набок.

— Но ты тоже не отсюда.

Он это понимает?

Я хмурюсь.

— Как ты понял это ?

Прошли годы с тех пор, как кто-либо был в состоянии распознать, что я нездешняя.

— Ты назвала жителей Нью-Йорка ”они", а не "мы", — усмехается он. — Но ты не производишь впечатления девушки со Среднего Запада.

Может быть, это потому, что он из Айовы, но в моем голосе нет ни капли смущения, когда я отвечаю:

— Я выросла в Алабаме.

Том тихонько присвистывает.

— Ты далеко от дома.

Ну, Мобил - это не дом. На самом деле никогда и не был, хочу сказать я, но вместо этого:

— Я переехала сюда учиться в колледже и влюбилась в этот город. К тому же, я художница… — Мы оба смотрим на мой пустой холст. — По крайней мере, большую часть времени. Так ты учитель?

— Вроде того, — объясняет он. — Я преподавал во втором классе в Айове, но мой приятель руководит некоммерческой организацией здесь, в городе, и ему понадобились дополнительные руки. Это частное обучение для детей, которым нужна дополнительная помощь, и, честно говоря, самая полезная работа, которую я когда-либо...

В голосе Тома, когда он говорит, слышна страсть, и я внимательно наблюдаю за выражением его лица, но через несколько минут понимаю...

На нем нет маски.

Здесь нет притворства. Его глаза теплые.

Он верит каждому слову.

И это не должно меня удивлять.

Но это так - совсем чуть-чуть.

— В любом случае, — заканчивает он. — Мне, наверное, стоит вернуться к Саймону, пока он снова не сбежал.

— Да, мне, наверное, тоже стоит вернуться к не рисованию, — говорю я. — Но было приятно познакомиться с тобой.

— Мне тоже, и э-э... — Он переминается с ноги на ногу. — Можешь смело отказаться, но не хотела бы ты обменяться номерами? — Снова шарканье. — Выпьем как-нибудь кофе?

Я моргаю.

О.

Я открываю рот, чтобы вежливо отказать ему, прежде чем осознаю это, но потом...

Почему?

Что со мной не так?

Милый, добрый школьный учитель из Айовы пытается пригласить меня на свидание, а я собираюсь отказаться без всякой причины.

Я слышу голос, подозрительно похожий на голос Луэнн, эхом отдающийся в моей голове: что тебя сдерживает?

— Еще раз... — Том поднимает руки. — Никакого давления. Если ты встречаешься с кем-то или...

— Нет, — вмешиваюсь я, и его улыбка гаснет. — Нет, я имею в виду, я ни с кем не встречаюсь. Да, кофе.

Не Адриан, это точно.

— Я ненавижу все это.

— Ты не ненавидишь.

— Да. Я ненавижу это.

— Ты не можешь ненавидеть событие, которое еще не произошло, — говорю я Луэнн, подправляя макияж на заднем сиденье Uber. Благотворительный вечер, на который она меня ведет, находится в Верхнем Ист-Сайде – куда слишком далеко идти пешком, особенно на каблуках.

— Ну, я ненавижу это из принципа, — объясняет Луэнн. — Сегодня не праздник. Речь идет о поцелуях в задницу кучке очень богатых людей, которые, кстати, уже получают специальное лечение в больнице. — Она скрещивает руки на груди. — Как мистер Ли. Он пожертвовал пару миллионов больнице в прошлом году, и пару недель назад мне пришлось расчистить свой весь график на день, чтобы осмотреть кошку его подруги. Она была в шоке от всех этих маленьких бугорков, которые обнаружила у него на груди. Она была так убеждена, что у него рак ... — Она качает головой. — Это были соски. Она нашла его соски.

Я делаю паузу в нанесении макияжа достаточно надолго, чтобы усмехнуться.

— Ладно, если отбросить поцелуи в задницу, это не может быть настолько плохо. Ты сказала, что там будет открытый бар. И необычные закуски.

Водитель Uber резко поворачивает, и я едва не попадаю себе в глаз кисточкой от туши.

— Наверное, это правда, — вздыхает она.

— И ты выглядишь великолепно.

С ее косами, свободно падающими на плечи, и высокими скулами, подчеркнутыми мерцающим хайлайтером, она действительно выглядит хорошо. К тому же, скромное черное платье Reformation, которое она взяла из моего шкафа, облегает ее бедра так, как, я уверена, оно никогда не облегало мои.

— Ну, ты гораздо симпатичнее, чем Джо, — говорит она, и ее взгляд скользит по моему черному коктейльному платью без рукавов. — Я имею в виду, это платье…Не могу поверить, что комиссионный магазин продал тебе винтажный Dior и не поднял цену на тысячу долларов или что-то в этом роде.

— Я знаю, — говорю я, теребя подол платья.

Ложь о комиссионном магазине может показаться притянутой за уши, но это все же лучшая альтернатива, чем сказать ей правду: что Адриан Эллис купил мне это платье, когда мы встречались, и с тех пор я позволяю ему пылиться в шкафу, не в силах заставить себя продать или надеть его.

До вечера.

Оно немного свободнее, чем было десять лет назад - побочный эффект жизни с бюджетом, который не включает плату за проезд в метро, - но все еще облегает нужные места.

Что касается моих волос, я собрала их в прическу, чтобы скрыть тот факт, что они отчаянно нуждаются в стрижке, но пара непослушных прядей свисает вокруг глаз.

По крайней мере, они наконец-то снова стали нужного оттенка.

Когда я уехала из Лайонсвуда, у меня был небольшой кризис с волосами.

Или, может быть, это был кризис расставания, я не уверена, но мне нужны были перемены, поэтому я взяла краску для волос медового цвета, ножницы и позволила выпускнице косметологической школы, которая сидела рядом со мной на графическом дизайне, приступить к работе.

К сожалению, французская стрижка, которую она мне сделала, не выглядела хорошо, и потребовалось около четырех лет, чтобы мои волосяные фолликулы восстановились должным образом - но наконец-то они вернулись к пепельно-платиновому оттенку, с которым я родилась.

Полностью распущенные, они доходят до середины спины, за вычетом челки, которая, по убеждению Луэнн, - обрамляет мое лицо.

Я все еще не убеждена.

— Честно говоря, нам не стоит задерживаться, — говорит мне Луэнн, когда Uber подъезжает к обочине. — Ты будешь флиртовать, а я совершу пару кругов по комнате, поцелую столько задниц, что директор больницы будет доволен, и как можно больше выпью в открытом баре - так что, желательно, чтобы мы убрались отсюда через час. Полтора часа.

Я прячу тушь в клатч.

— Звучит как план.

***

Все идет не по плану.

Прошло два часа, Луэнн растворилась в толпе ветеринаров и спонсоров, бесплатное шампанское ограничено двумя бокалами, а перспективы флирта оказались совсем не такими, как я себе представляла.

— В наши дни люди действительно недооценивают стоимость акций, понимаете? Они не понимают рынок. Теперь у них есть все эти приложения ...

Я не произнесла ни слова за сорок минут, но Марк, один из сегодняшних спонсоров - и корпоративный финансовый аналитик, который выглядел намного симпатичнее в двадцати футах от меня, - похоже, еще не заметил.

Где Луэнн?

Я обвожу взглядом комнату, но ее нигде нет, и мне ничего не остается, как кивать головой и восхищаться архитектурой.

Луэнн не ошиблась. Больница действительно пытается поцеловать меня в задницу сегодня вечером.

Внутреннее убранство этого величественного довоенного здания напоминает греческий храм с его арочными каменными входами и большими коринфскими колоннами, обрамляющими атриум.

И белое.

Все такое белое.

Белый мрамор, белые колонны, белые скатерти на столах - единственный источник цвета, который я могу найти, - это водоворот причудливых коктейльных нарядов, когда люди вальсируют от одной беседы к другой.

Я вытягиваю шею вверх, к высоким сводчатым потолкам, которые с таким же успехом могли бы простираться до бесконечности.

— Эй, Марк?

Он делает паузу.

— О, я говорил слишком быстро? Тебе нужно, чтобы я повторил последнюю часть о пенсионном счете?

— Вообще-то, нет, — отвечаю я. — Я хотела узнать, будешь ли ты допивать свой напиток? — Я указываю на нетронутый солодовый виски перед ним.

Виски - не мой любимый напиток, но я уже выпила два бесплатных бокала шампанского, и мне понадобится что-нибудь, чтобы притупить чувства, если мы возвращаемся к теме пенсионных счетов.

— Э-э, держи, — неловко соглашается Марк, подвигая напиток через стол. — Я вообще-то не пью. Просто взял для галочки. — Он поправляет галстук, и я притворяюсь, что не вижу пятнышка беконного соуса, украшающего узел.

Я делаю большой глоток виски. Оно в миллион раз мягче, чем то, что из нашей забегаловки, и с каждой секундой я чувствую себя более подготовленной к тому, чтобы услышать о пенсионных счетах.

— Итак, ты говорил…пенсионные счета?

Марк без колебаний возобновляет свою тираду, и я делаю еще глоток - только для того, чтобы по моему позвоночнику пробежали мурашки, как будто кто-то плеснул мне на спину ледяной воды.

Что это было?

Я оглядываюсь через плечо.

За соседним столиком группа ветеринарных специалистов горячо обсуждает исследовательскую работу.

Пара, раскачивающаяся на танцполе, полностью поглощенная нежной симфонией, которую играет струнный квартет.

Официанты порхают от одного гостя к другому, вооруженные чипсами из лосося и кростини, намазанными бри.

Но на меня никто не смотрит.

Странно.

Я стряхиваю с себя это чувство, бросаю взгляд в сторону лестницы и ... благодарю Бога.

— Марк, — перебиваю я, уже поднимаясь со своего места. — Я действительно ценю выпивку - и информацию, — но у меня на счету около девятисот баксов. — Я хватаю виски. — Если это изменится, я позвоню тебе, и мы сможем поговорить о пенсионном счете, как насчет этого?

Я направляюсь к винтовой лестнице, прежде чем он успевает ответить.

Луэнн встречает меня на нижней ступеньке, в ее глазах светится извинение.

— Мне так жаль, — шепчет она. — Один из спонсоров загнал меня в угол и решил, что хочет обсудить потенциальные преимущества сыроедения для своего мопса. Затем, через тридцать минут, позвонил своему любимому экстрасенсу, чтобы узнать его мнение. — Она массирует щеки. — Я так много улыбалась сегодня вечером, что кажется, будто мой рот вот-вот раскроется. — И тут она замечает виски в моей руке. — Это что...

— Дерзай, — говорю я. — Звучит так, будто тебе это нужно больше, чем мне.

Спустя пару глотков, ее плечи уже расслабляются.

— Что ж, надеюсь, тебе не так ужасно, как мне.

Я пожимаю плечами.

— Я лучше, чем когда-либо, осведомлена о портфелях акций, а это место...

— Слишком, да? — Вмешивается Луэнн, поджимая губы, как будто попробовала что-то кислое. — Я же говорила. Очень богатые люди.

Знакомо, я думаю. Я собиралась сказать, что здесь все знакомо.

Ну, не здесь конкретно, потому что я никогда не переступала порог этого здания до сегодняшнего вечера - если только я не была жвачкой, прилипшей к подошве чьего-то ботинка в прошлой жизни, - но здесь, в энергии, которая циркулирует по комнате.

Они в сумочках Chanel, висящих на стульях. Часы Rolex, поблескивающие на свету. Группа седеющих мужчин справа от нас, каждый из которых привязан к женщине моложе и красивее предыдущей.

В мире недостаточно дорогого одеколона, чтобы скрыть зловоние привилегий, которое исходит от хорошо образованных врачей и филантропов в той же степени, что и от группы подростков, отправленных в элитную школу-интернат.

Луэнн начинает что-то говорить, и я снова чувствую это, маленькие волоски у меня на затылке встают дыбом.

Кто-то наблюдает за мной.

Я обвожу взглядом комнату, но опять же, не нахожу никого, кто пытается прожечь дыру в моей голове.

— Ты в порядке? — Спрашивает меня Луэнн.

На этот раз избавиться от этого сложнее.

— Да, просто...

— О, Луэнн! — Дородный седовласый мужчина прерывает ее и притягивает в крепкие объятия. — Вот ты где.

— О, доктор Николс. — Луэнн натягивает на лицо улыбку и тут же сует виски обратно мне в руки. — Я так рада вас видеть.

Я прищуриваюсь на крошечного человечка, уверенная, что уже слышала, как Луэнн жаловалась на него раньше.

Доктор Николс, руководитель чего-то там...

Или, может быть, это директор чего-то?

— Ты знаешь, — говорит он. — Я столкнулся с мистером Ли сегодня вечером, и он рассказал мне, как его впечатлил уровень заботы, который он получил от тебя несколько недель назад.

— О, — она улыбается немного застенчиво. — Честно говоря, я не так уж много сделала. Просто медицинский осмотр.

— И все же, — продолжает он, и хотя говорит так же громко, наклоняется ко мне, как будто делится секретом. — Именно такую обратную связь я запоминаю как директор больницы.

Директор больницы - вот и все.

— Я вижу большие перспективы в твоем будущем, Луэнн, и… — Доктор Николс замечает, не меня, а кого-то позади меня, и его лицо светлеет. — О, вот и он! Кстати, о спонсорах, Луэнн, ты должна познакомиться с самым щедрым благотворителем больницы в этом году. Уверен, ты слышала это имя, но позволь мне официально представить вас...

На этот раз у меня не просто по спине пробежал холодок - по всему телу.

— Доктор Адриан Эллис.

Я оборачиваюсь одновременно с Луэнн.

Мой желудок опускается на пол.

Как и виски.

Вокруг меня царит хаос - разлетаются осколки, кто-то зовет официанта, виски стекает по моей ноге - но с таким же успехом это могло происходить на другой планете.

Потому что мой мир сузился до одного человека, и только до одного человека -Иисус Христос.

Разрешение в 1080 пикселей могло бы передать красоту Адриана в общих чертах, но оно явно упустило более мелкие детали: его безупречную фарфоровую кожу, блеск его темных кудрей, достойный рекламы шампуня, длинные темные ресницы, отбрасывающие тени на острые скулы.

И я хочу нарисовать все до единого.

Я хочу нарисовать его всего. Я хочу упиваться им часами, пока не запомню каждую деталь, старую и новую, и...

— Поппи? — Кто-то кладет руку мне на плечо.

С его стороны должно быть преступлением выглядеть так хорошо спустя десять лет. Он такой...

— Поппи? У тебя идет кровь. — Я моргаю, и весь остальной мир становится четким. Рука на моем плече принадлежит Луэнн, и она смотрит на мою ногу, на ее лбу запечатлено беспокойство.

Я прослеживаю за ее взглядом.

— У меня нет кровотечения, — говорю я. — Это просто… — Хотя, она права. Это не виски стекает по моей ноге; это кровь сочится из глубокой раны на икре. — О.

Я не уверена, из-за шока или алкоголя я чувствую себя такой оторванной от своего тела, но моя нога не болит.

— Тут определенно понадобится нечто большее, чем пластырь, — вздыхает она. — Вот. Сядь на нижнюю ступеньку. — Она уже в режиме доктора, ведет меня к винтовой лестнице, подальше от всего этого битого стекла и любопытных взглядов.

Мое лицо заливается краской, и смущение немного затуманивает шок.

Отличная работа - сохранять хладнокровие, Поппи.

— Хотите, чтобы кто-нибудь отвез вас в больницу? — доктор Николс появляется в поле зрения, когда я сажусь на нижнюю ступеньку. — Просто глядя на это, я бы сказал, что есть большая вероятность, что вам понадобятся швы.

Мои глаза расширяются.

Швы?

Я едва могу позволить себе билет на метро, не говоря уже о медицинском счете на десять тысяч долларов.

Но мне кажется совершенно неуместным говорить боссу Луэнн, что я предпочла бы сама зашить рану суперклеем, чем сидеть в приемном покое скорой помощи, поэтому я просто неловко откашливаюсь.

— Э-э...

— Может быть, нам следует действовать постепенно, — вмешивается Луэнн, и я бросаю на нее благодарный взгляд. — Почему бы мне не осмотреть рану? Если потребуется наложить швы, я отвезу Поппи в больницу.

Перевод: если мне понадобятся швы, Луэнн отвезет меня домой и сама зашьет на кухонном полу.

Это не первый раз, когда она играет для меня роль доктора.

Доктор Николс выглядит так, словно нет ничего лучше, чем посадить меня в такси и отправить восвояси, чтобы ночь могла возобновиться, но он неохотно кивает и хлопает в ладоши.

— Может кто-нибудь принести сюда аптечку первой помощи? — Он отходит назад и подает знак струнному квартету, который прекратил играть. — И музыку, пожалуйста! Никто не умирает - нам не нужно прекращать танцевать. Это всего лишь небольшой порез.

Порез, который начинает чертовски болеть.

Шок, должно быть, проходит, потому что теперь я чувствую это - острую боль, распространяющуюся по голени. Неприятно, конечно, но, по крайней мере, я могу сосредоточиться на чем-то, что не является слоном в форме Адриана, стоящим в десяти футах от меня.

Если я действительно постараюсь, говорю я себе. Я могу притвориться, что его здесь вообще нет.

Я концентрируюсь на персонале, который быстро разбирает разбитое стекло.

Вообще не здесь.

И Луэнн, которая роется в увесистой аптечке в поисках пары перчаток.

Нет. Здесь. В…

— Позвольте мне.

Я не могу сказать, то ли я задыхаюсь, то ли Адриан Эллис только что высосал из комнаты весь кислород, но в любом случае, я прикована к месту, широко раскрыв глаза и наблюдая, как он молча забирает аптечку у Луэнн.

Какого черта он делает?

— О, доктор Эллис, — выдыхает Луэнн, выглядя более пораженной, чем в тот раз, когда мы стояли в одной очереди за кофе с Крисом Хемсвортом. — Вам не нужно утруждать себя. Поппи - моя подруга. Я не против подлатать ее.

Она тянется к аптечке, но полные губы Адриана изгибаются в одной из тех загадочных улыбок и...черт. Я уже и забыла, каково это - получать одну из этих улыбок. Кажется, что все в радиусе двух миль светятся от него.

— Если мы собираемся отказаться от визита в больницу, — говорит он, источая очарование настолько сильное, что это душит. — Тогда, вероятно, будет лучше, если осмотр проведет кто-то, кто немного больше знаком с анатомией человека, не так ли?

Из уст любого другого человека это прозвучало бы снисходительно - и Луэнн восприняла бы это как таковое. Она расправляла плечи и отпускала какой-нибудь язвительный комментарий о том, что люди на самом деле просто большие безволосые чихуахуа, и ей не нужны советы какого-то скучающего миллиардера, который учился в медицинской школе.

Но даже Луэнн не безразлична к его очаровательной внешности, потому что все, что она делает, - это хихикает.

Как будто он пошутил.

Как будто он просто еще один симпатичный доктор, о котором мы будем болтать позже вечером.

Как будто он не психопат, которому она добровольно отдает меня.

Его улыбка становится шире - совсем чуть-чуть - и он спрашивает, не меня, а Луэнн:

— Так вас это устраивает?

Нет.

Абсолютно нет.

Это НЕХОРОШО.

Но Луэнн только нетерпеливо кивает, а когда она отступает, чтобы пропустить его, то подмигивает мне.

Как будто делает одолжение.

У меня сводит желудок.

Я должна высказаться. Я должна кричать. Я должна сообщить Луэнн, что передумала насчет больницы и предпочла бы провести восемь часов и двадцать тысяч долларов в приемном покое скорой помощи, чем восемь минут с Адрианом Эллисом.

Но я чувствую себя остолбеневшей, моя челюсть сжата, и я совершенно беспомощна остановить то, что уже пришло в движение.

Какого черта он делает?

Знал ли он, что я собираюсь быть здесь сегодня вечером? Спланировал ли он это?

У меня есть около двух секунд, чтобы обдумать эти вопросы, прежде чем Адриан подойдет ближе, и весь остальной мир снова выровняется.

Или, может быть, это я - может быть, я та, кто сидит неподвижно, - когда он присаживается передо мной на корточки.

Не обращая внимания на мои мысли, Адриан перебирает содержимое аптечки, и я замечаю, как напрягаются его бицепсы под пиджаком при каждом движении.

Я помню его высоким - выше почти всех в Лайонсвуде, - но сейчас он просто массивный. Его руки и плечи легко очерчивают линии костюма, и какая-то инстинктивная часть меня встает на дыбы с предупреждением.

Этот человек опасен.

Адриан всегда был опасен, но эта его версия кажется угрожающей.

Он старше.

Он более обаятельный.

И я, черт возьми, не знаю, каковы его намерения.

Если бы он захотел, то мог бы протянуть руку и переломить мою поврежденную ногу пополам. Он мог бы сломать мне шею. Он мог ударить меня головой о ступеньки и испачкать мраморные полы не только виски.

Мое дыхание учащается, и я чувствую, как подкрадывается приступ паники, поэтому я прижимаюсь к холодным мраморным ступеням.

Он просто осматривает мою ногу, говорю я себе. Даже если бы он хотел причинить мне боль, он не смог бы сделать это здесь. Не в комнате, полной людей.

Просто не думай о нем.

Подумай о чем-нибудь другом.

Подумай о жгучей боли в своей ноге.

И это именно то, что я пытаюсь сделать, пока он надевает пару стерильных перчаток, берет из аптечки флакон неоспорина и начинает чистить мою ногу.

Я вздрагиваю - не от боли, а потому, что он прикасается ко мне.

Адриан Эллис прикасается ко мне, и его руки такие большие, что, когда он обхватывает мою икру, чтобы она оставалась неподвижной, его пальцы полностью обхватывают мышцу.

Это все, о чем я сейчас могу думать, и какая-то предательская часть меня хочет, чтобы он сбросил тонкий слой латекса, отделяющий мою кожу от его.

Но он этого не делает.

Подход Адриана можно назвать исключительно профессиональным, поскольку он наносит на порез щедрое количество неоспорина. Он точен и методичен - как будто уже на три шага впереди, рассчитывая, как точно распределить мазь или перевязать мою ногу для полного покрытия.

Он не задерживается, не делает пауз и не прикасается ко мне с какой-либо фамильярностью, которая могла бы сигнализировать о том, что мы больше, чем незнакомцы.

Он совершенно трезво относится ко всему этому делу, за исключением...

Он не смотрит на меня.

На самом деле, он не смотрел на меня все это время.

Он посмотрел на разлитое виски на полу. Он посмотрел на Луэнн. Он посмотрел на мою ногу.

Но он даже не взглянул на меня.

Ни разу.

— В порезе нет стекла, — говорит он, и я вскидываю голову, чтобы посмотреть на него, но опять же - он обращается не ко мне. — Ей не понадобятся швы. Сомневаюсь, что останется даже шрам. Я бы держал повязку двадцать четыре часа, и что ж, сомневаюсь, что мне нужно обсуждать основы ухода за повязкой с коллегой-врачом.

Краем глаза я замечаю, как плечи Луэнн с облегчением поникли.

— Нет, мы с этим справимся. Спасибо вам.

Адриан закрывает аптечку, встает и не смотрит на меня.

Почему он не смотрит на меня?

Он выбрасывает окровавленные перчатки в мусорное ведро, которое принес кто-то из персонала, и по-прежнему не смотрит на меня - даже когда я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги.

— Вы святой, Адриан. Действительно, — доктор Николс хлопает его по плечу. — И теперь я могу похвастаться перед всеми своими коллегами тем, что видел в действии новейшего специалиста по сердечно-сосудистой хирургии в Маунт-Синай!

Я замираю.

Что?

В этом предложении много слов, но мой мозг улавливает только два из них: Маунт-Синай.

Как в крупнейшей больнице Нью-Йорка.

В моем городе.

У меня перехватывает дыхание, потому что, согласно интернету, Адриан должен заканчивать свою ординатуру в университете Джона Хопкинса.

В Мэриленде.

В 192 милях отсюда.

— Ну, пока нет, — Адриан расплывается в улыбке, которая совершенно очаровательна для всех остальных и совершенно неискренна для девушки, которая на самом деле видела его истинное лицо. — Приходите в понедельник, это будет официально.

Адриан будет жить здесь.

В моем городе.

— Возможно, вы многого не увидите за пределами операционной, но вы не могли бы оказаться в лучшем городе, доктор Эллис. Вам понравится Нью-Йорк, — говорит другой ветеринар, маячащий поблизости. Я не узнаю его - или группу врачей, которые сейчас окружают Адриана, как будто он заслонил солнце.

— Я бы сказал, что он уже это делает, — вмешивается доктор Николс. — Доктор Эллис сделал свой выбор. У него могло быть место в любой точке страны, и он выбрал Маунт-Синай.

Я не слышу скромного комментария Адриана в ответ, но вижу, как он поворачивается ко мне спиной и делает шаг в сторону докторов.

И что-то во мне обрывается.

Посмотри на меня.

— Адриан, — говорю я и тянусь к рукаву его пиджака, прежде чем светские приличия смогут пересилить мое разочарование.

Посмотри. На. Меня.

И он это делает.

Впервые за несколько минут, за годы, Адриан поворачивается, и наши взгляды встречаются.

Мое сердце замирает.

Он все еще улыбается - очаровательно, вежливо и неискренне, - но когда его темные глаза останавливаются на мне, мне кажется, что кто-то прикрепил к груди пятидесятифунтовую гантель.

Я не могу говорить.

Я не могу дышать.

Он наконец-то смотрит на меня, и это душит.

Он приподнимает бровь, явно ожидая вопроса.

И я стою там, разинув рот, не имея возможности задать никаких вопросов, в то время как все остальные в комнате наблюдают за нами.

— Э-э-э... — Мои щеки горят, а мозг не работает. Как будто он щелкнул выключателем в моей голове в тот момент, когда переступил порог.

— Вам еще что-нибудь нужно, мисс ...? — Он делает паузу, как будто ждет, пока я добавлю остальное.

Мисс?

Мои брови хмурятся.

Я пристально смотрю на него.

Он смотрит в ответ. Все еще ждет.

— Дэвис, — наконец произношу я, когда становится ясно, что он этого не сделает.

— Что ж, спокойной ночи, мисс Дэвис. — И, может быть, мне это кажется, но, клянусь, его взгляд скользит по моему платью - платью, которое он купил мне десять лет назад, - когда он отворачивается.

Что за черт?

Я остаюсь, прикованная к месту и таращащая глаза, когда он исчезает в толпе, и только один вопрос крутится у меня в голове:

Неужели этот засранец серьезно только что притворился, что не знает моего имени?

В такие моменты я хочу, чтобы кто-нибудь еще знал правду о моих отношениях с Адрианом. Не те размытые обрывки, которыми я поделилась с Луэнн, -а правда об этом. Все кровавые подробности, вплоть до шантажа, угроз и убийства.

Просто один человек, с которым я могу поговорить, не стесняясь в выражениях.

Потому что именно это делают нормальные люди с нормальными отношениями, когда сталкиваются со своими бывшими: они изливаются перед друзьями за выпивкой, они звонят своим матерям, они пересматривают отношения в тускло освещенном кабинете психотерапевта.

Но за попытку меня бы отвезли в ближайший полицейский участок.

В результате остаюсь только я, погруженная в свои мысли до рассвета - не ближе к пониманию того, что произошло на вечеринке, чем когда я заталкивала Луэнну в ближайший Uber.

Он притворился, что не знает моего имени.

Это та часть нашего взаимодействия, к которой я постоянно возвращаюсь. Выжидающе поднятые брови, отсутствующий взгляд на лице - как будто я была просто еще одной безымянной девушкой, мимо которой он прошел на улице, не задумываясь.

Как будто я была невидимой.

А ведь это исходит от единственного человека, который когда-либо по-настоящему видел меня, и это ранит сильнее, чем любой осколок стекла.

Но зачем притворяться?

Может, я больше и не та восемнадцатилетняя девушка с румянцем на лице, но внешне я не сильно изменилась.

Конечно, мои бедра расширились, челка-шторка, возможно, была неудачным выбором, и ушла та подростковая припухлость, но я все еще я.

Тот же рост, те же пепельно-платиновые волосы, те же веснушки на переносице.

Может быть, это амнезия, думаю я, вспоминая все те дурацкие фильмы о жизни, которые любит Луэнн. Это маловероятное объяснение, но ...

Или, может быть, он просто не хотел объяснять, откуда он меня знает, в комнате, полной людей.

С его публичным имиджем, видит Бог, нас бы размазали в какой-нибудь статье в Daily Mail с заголовком вроде: — Адриан Эллис занимается благотворительностью и в личной жизни.

Итак, он пытался сохранить лицо.

Это было бы простым объяснением.

Или...

Я сглатываю.

Или встреча с ним прошлой ночью не была случайностью.

Если бы это был кто-то другой, я бы, не задумываясь, назвала вчерашний вечер неудачным совпадением, но мы говорим об Адриане Эллисе.

Он обещал выследить меня и забрать, как приз, и теперь он здесь, в моем городе. Жертвует деньги клинике моей соседки по комнате.

Так вот что происходит?

После стольких лет он наконец здесь, готовый сдержать свое слово?

Что-то во мне - страх, возбуждение, я не уверена - пробуждается к жизни и...

— Поппи!

Голос Луэнн, полный неподдельного ужаса, эхом разносится по квартире, и я останавливаюсь только для того, чтобы схватить то, что спрятано у меня под матрасом, прежде чем врываюсь в дверь своей спальни.

— Луэнн! Что случилось? Что происходит?

Я не уверена, что ожидаю найти - злоумышленников, совершающих набег на наши шкафы в поисках упаковки чая Lipton, срок годности которой истек в 1999 году? Луэнн подавилась черной жижей, которая вытекла из нашей экономной кофеварки?

Но когда я врываюсь на кухню, там нет ни незваных гостей, ни неотложной медицинской помощи - только моя лучшая подруга стоит неподвижно, крепко сжимая в руках сложенное письмо.

— Луэнн? — Я резко останавливаюсь, и она смотрит на меня широко раскрытыми от паники глазами. — Что это?

Не говоря ни слова, она протягивает письмо, но не раньше, чем ее взгляд падает на оружие в моей правой руке.

— Поппи, откуда у тебя молоток? — Она настороженно смотрит на меня.

— Ты кричала, — пожимаю я плечами. Я откладываю инструмент и беру письмо, от страха у меня сразу скручивает живот, когда я замечаю имя, небрежно нацарапанное внизу.

Черт.

Сообщение от нашего домовладельца Йоши, которое не написано заглавными буквами?

Это не может быть хорошей новостью.

Я быстро просматриваю бумаги, пропуская все юридические тонкости, которые Йоши определенно не писал, и сразу к концу, который...

— Нет, — в ужасе выдыхаю я. — Нет. Он не может этого сделать.

Выражение лица Луэнн отражает тревогу на моем.

— Правда?

Я смотрю на бумагу, как будто цифры могут перестроиться в более приемлемую цифру, но нули не сдвигаются с места.

Я ожидала небольшого повышения - от двух до пяти процентов; именно на столько Йоши обычно повышает нашу арендную плату при продлении аренды.

Раздражает, но определенно не стоит того, чтобы искать новое жилье, бороться за остатки нашего страхового депозита и иметь дело с другим арендодателем, который может быть еще более колючим, чем Йоши.

Но это...

— Шесть тысяч долларов, — я задыхаюсь от цифры. — Он пытается удвоить нашу арендную плату.

— Меня тошнит от одного взгляда на это, — бормочет она.

— Шесть тысяч долларов, — повторяю я. Теперь мое неверие уступает место гневу. — Для этой квартиры? У нас даже нет посудомоечной машины! Наш холодильник не работает… — Я дико указываю на гостиную. Сейчас, как никогда, кажется, самое подходящее время подсчитать все сломанные вещи в нашей квартире. — Шкафы закрываются неправильно, у нас низкий напор воды ...

— У нас самые тонкие стены, известные человечеству, — добавляет Луэнн. — Здесь нет лифта.

Я киваю в знак согласия, вспоминая все те случаи, когда мне приходилось таскать продукты на четыре лестничных пролета, и еще больший гнев наполняет мои вены.

Этот жадный, самодовольный засранец...

В течение многих лет мы платили почти три тысячи за потрескавшиеся столешницы из пластика, неисправный термостат, а совсем недавно даже подвергались риску пищевого отравления - и все это ради удовольствия жить на Манхэттене.

Но это...

— ...это не может быть законно, — говорю я.

Луэнн согласно кивает головой.

— Я собираюсь написать Джо. Посмотрим, что он скажет по этому поводу, и... Вау, Поппи, что ты задумала?

— Ты поговори с Джо, а я поговорю с Йоши, — мрачно говорю я. Если он собирается испортить мне утро понедельника, то я собираюсь отплатить ему тем же.

Я уже включила его контакт в свой телефон, когда она вмешивается, кладя руку мне на запястье.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

Для человека, столь прямолинейного по отношению к людям, которые ей небезразличны, Луэнн на удивление неконфликтна со всеми остальными.

— Это письмо нам ни о чем не говорит, — говорю я. — И я хочу знать, почему Йоши внезапно проснулся и решил, что хотел бы потерять некоторых из своих лучших арендаторов.

— Может быть, нам стоит сначала подождать и послушать, что скажет Джо, — возражает она. — Если ты разозлишь Йоши, у него будет еще больше причин избавиться от нас.

Она не совсем неправа, но во мне слишком много гнева, пульсирующего в моих венах, чтобы обращать на это внимание.

— Я буду милой, — говорю я, прежде чем набрать номер.

Телефон звонит один, два, три раза, и я бормочу:

— Тебе лучше взять трубку, придурок, Йоши, привет! Это Поппи. Из квартиры 408 на Монро-стрит.

Его грубый голос потрескивает в трубке.

— 408. Верно. Художница-подражатель и ветеринар. Чего ты хочешь, детка?

Я игнорирую реплику.

— Ну, сегодня утром мы получили продление аренды, и мы в замешательстве по поводу увеличения цены.

— В замешательстве? С чего? — Его голос звучит странно равнодушно для человека, который пытается выставить нас из нашего дома.

Луэнн, должно быть, видит ярость, зарождающуюся на моем лице, потому что она имитирует глубокие вдохи со всем энтузиазмом инструктора по йоге.

Я следую ее совету, вдыхая и выдыхая, пока не убеждаюсь, что не собираюсь угрожать Йоши убийством.

— Ну, шесть тысяч в месяц кажется немного смешным для квартиры, в которой даже нет работающего холодильника.

— Этот холодильник работал просто отлично, когда я устанавливал его пару лет назад, — парирует он. — Он был совершенно новым. Я с радостью заменю его, но это будет за счет твоего страхового депозита, малыш.

Я стискиваю зубы.

Притворные глубокие вдохи Луэнн становятся все более неистовыми.

— Нам не нужно, чтобы ты заменял холодильник прямо сейчас, — говорю я, и каждое слово вырывается сквозь стиснутые зубы. — Мы довольствуемся тем, что ты не удваиваешь нашу арендную плату.

— Да, об этом, — говорит он. — Теперь эти решения вне моей компетенции.

Мои брови хмурятся.

— Что ты имеешь в виду?

— Это значит, что кто-то купил здание, детка, — отвечает он. — Если у вас возникнут проблемы, вам придется решать их с новым владельцем.

Меня охватывает удивление.

— Ты продал здание?

— Конечно. Шесть месяцев назад.

— Шесть месяцев назад? — Повторяю я, обмениваясь взглядами с Луэнн. — Ты никогда нам не рассказывал.

— Новый владелец не хотел поднимать шум из-за приобретения. Я все еще занимаюсь некоторыми повседневными управленческими вопросами, — объясняет он. — Но я больше не тот, кто обналичивает ваши чеки за аренду.

— Почему ты продал?

Это выходит немного резче, чем предполагалось, что вызывает насмешку со стороны Йоши.

— Это не твое дело, не так ли?

Я открываю рот, но Луэнн вмешивается первой.

— Мы не пытаемся выпытывать, Йоши, но ... шесть штук? Ты можешь винить нас за беспокойство? Мы просто хотим знать, почему цена поднялась так высоко.

Может быть, это мое воображение, но я клянусь, что в его голосе слышится скрытый страх, когда он говорит:

— Послушайте, я действительно больше не могу отвечать ни на один из этих вопросов. Это не мое дело.

— Тогда ты можешь связать нас с новым владельцем? — Я спрашиваю.

— Ты слышала ту часть, где говорилось о том, что не стоит поднимать много шума?

Это вызовет много шума, если нам придется привлекать юристов, вертится у меня на кончике языка, но, как обычно, Луэнн доберется туда первой.

— Должен же быть кто-то, с кем мы могли бы поговорить, Йоши.

— Ты со мной разговариваешь, — парирует он. — Это все, что я могу для тебя сделать, детка. Итак, что-нибудь еще?

Я усмехаюсь.

— Да, я не...

— Я уверен, что ты можешь написать мне, что бы там ни было, — его последние слова перед тем, как линия обрывается, и меня охватывает то особое разочарование, которое возникает только при общении с нашим арендодателем.

Или, я полагаю, бывший домовладелец.

Я выдыхаю, и впервые за сегодняшний день паника, скручивающаяся под моей кожей, не имеет ничего общего с Адрианом Эллисом.

Что, черт возьми, нам теперь делать?

— Ну... это было бесполезно, — вздыхает Луэнн, потирая виски. — Не могу поверить, что он продал здание.

— О, я могу в это поверить, — говорю я, скрестив руки на груди. — Бьюсь об заклад, кто-то пришел, предложил ему тонну денег за это место, и он, не раздумывая, надул своих арендаторов.

В моей голове уже прокручиваются идеи мелкой мести: сырая курица в вентиляционных отверстиях, оплата аренды пенни, реклама на Craigslist, призывающая выложить фото члена с прикрепленным номером Йоши ... Вариантов бесконечное множество, и одна мысль об этом немного успокаивает мой гнев.

Бьюсь об заклад, я могла бы привлечь к этому кого-нибудь из соседей.

Я делаю паузу.

Кстати, о соседях...

Они что, всем удваивают арендную плату?

Они должны быть, но я не слышала ни звука от кого-либо еще в здании, что странно, учитывая, что восьмидесятилетняя мисс Харрис из 412 пыталась спровоцировать массовые беспорядки, когда они изменили цвет мусорных контейнеров. Не может быть, чтобы она ни за что не стала бы молчать о таком повышении арендной платы.

— Я сейчас вернусь, — говорю я Луэнн, отодвигаю наш древний засов и выхожу в коридор, прежде чем она успевает ответить.

Здесь, как всегда, тускло освещено, но я шагаю по узкому коридору, и каждый шаг наполнен оправданной яростью.

Я беспокоюсь, что мисс Харрис может не услышать мой стук из-за громкого звука телепрограммы, которую она смотрит, но мгновение спустя раздается какое-то шарканье и...

— Меня не интересует то, что вы продаете. Или проповедуете. Не пытайтесь подсунуть под дверь какие-либо брошюры.

Я громко прочищаю горло.

— Э-э, нет, мисс Харрис. Это Поппи. Из 408-го. Мы можем немного поговорить?

И действительно, щелкает засов, дверь открывается, и мисс Харрис, моргая, смотрит на меня сквозь свои по-совиному большие очки. У нее белые волосы, накрученные на бигуди, и халат цвета фуксии, который ничего не скрывает.

— Чего ты хочешь? Виагра Ричарда вот-вот начнет действовать, так что у тебя есть пять минут.

Я моргаю, переваривая это предложение, и моя вежливая, добрососедская улыбка дрогнет - совсем чуть-чуть.

— Э-э, не буду вас задерживать. Вы уже получили письмо о продлении срока аренды?

— На прошлой неделе, — кивает она.

— И ...? — Я жду того же возмущения, которое она выразила, когда в пятницу в вестибюле перестали раздавать бесплатные рогалики, и она собрала подписи под петицией от всех жильцов здания. — Они увеличили вам арендную плату?

— Вообще-то, — говорит она, поправляя одну из больших плоек. — Она уменьшилась примерно на пятьдесят баксов.

У меня отвисает челюсть.

— Цена упала вниз?

— Я была так же удивлена, как и ты, — говорит она. — Я здесь с 90-х, и это первый раз, когда это делается. — Ее брови с интересом приподнимаются. — А у тебя? Ваша цена поднялась?

Я киваю.

Она наклоняется, вероятно, жаждая услышать очередную сплетню о здании, о которой можно поболтать в почтовом отделе.

— Сколько?

Делиться этой цифрой не менее болезненно, чем читать ее пять минут назад, и мисс Харрис задыхается от соответствующей доли ужаса.

— Звучит так, будто они пытаются вас вытолкнуть.

— Вы так думаете?

— О, да, — искренне говорит она. — Другого объяснения этому нет. — Она указывает на облупленные, потрескавшиеся стены нашего темного коридора. — Ты думаешь, кто-нибудь заплатит шесть тысяч за это? В этом районе? Они выталкивают вас. Хотя не уверена, почему это касается только вас. — Она издает щелкающий звук испачканным помадой ртом. — Ты в последнее время мочилась кому-нибудь в кукурузные хлопья, милая?

Я открываю рот, чтобы ответить, но откуда-то из ее квартиры доносится мужской голос.

— Этель! Ты идешь?

Ее глаза искрятся от возбуждения.

— Я иду! — Она поворачивается ко мне и подмигивает. — Надеюсь, много раз. — Это последнее, что она говорит, прежде чем захлопнуть дверь у меня перед носом.

Я моргаю.

Должно ли меня беспокоить, что у моей восьмидесятилетней соседки более полноценная сексуальная жизнь, чем у меня?

Я стараюсь не размышлять над этой мыслью, пока бреду обратно в квартиру, ее слова звенят у меня в голове.

Почему кто-либо - не говоря уже о той безликой, жадной компании по корпоративному управлению, которой Йоши продал здание, - выталкивает нас?

Конкретно, я и Луэнн?

Потому что, вопреки тому, что может подумать мисс Харрис, я никому не писала в кукурузные хлопья. По крайней мере, никто, обладающий такой властью, чтобы...

Я останавливаюсь.

Может ли это быть...

Нет.

Нет.

Это просто смешно.

Он бы этого не сделал.

Не может быть, это дело рук Адриана.

Прошлой ночью он смотрел на меня так, словно я незнакомка, столкнувшаяся с ним плечом к плечу на улице. Незнакомая. Чужая. Неважно.

Но - у меня сводит живот - я не могу игнорировать череду совпадений: Адриан на благотворительном вечере в честь работы моей лучшей подруги, Адриан переезжает в мой город, а теперь мой многоквартирный дом продают какому-то безымянному владельцу, который повышает арендную плату за мою квартиру.

У меня перехватывает дыхание.

Может ли это быть его игрой?

Притворяется, что не знает меня в лицо, в то время как за кулисами разрушает мою жизнь?

Нет, это слишком нелепо, говорю я себе. Одна только организация...

Это означало бы, что Адриан согласился на работу в Нью-Йорке, организовал встречу на вчерашнем благотворительном вечере, и купил недвижимость на Манхэттене стоимостью в миллионы долларов, чтобы ... что? Наказывать меня за то, что я бросила его столько лет назад? Смотреть, как я извиваюсь, как букашка, попавшая под микроскоп, для его развлечения? Разрушить мою жизнь просто потому, что он может?

Не смешно - безумно.

Он должен был бы быть психопатом-интриганом Макиавелли, чтобы провернуть это, а это...

У меня внутри все переворачивается.

... слишком правдоподобно, когда речь заходит об Адриане Эллисе.

У меня отвисает челюсть.

Если он думает, что я собираюсь просто сидеть сложа руки и позволять ему обращаться с моей жизнью как с доской для игры в Монополию, его ждет жестокое разочарование.

Несмотря на чашку "Венти Старбакс", украшающую ее стол, секретарша средних лет, охраняющая центр сердечно-сосудистой хирургии Маунт-Синай, выглядит совершенно измученной.

К счастью, очереди нет, но она не отрывает глаз от экрана компьютера, когда я подхожу, мои угги небрендовой марки скрипят по линолеуму.

Я барабаню пальцами по нижней части стеклянной перегородки.

— Что, простите?

Она по-прежнему не смотрит на меня.

— Фамилия и время встречи?

Буду честна: всю сорокаминутную поездку на работу я обдумывала, что скажу Адриану, когда мы встретимся лицом к лицу, и ни разу не придумала, как я улучу это время для разговора с глазу на глаз.

Очевидно, было слишком надеяться, что я наткнусь на него, покупающего кофе через дорогу или слоняющегося без дела на парковке.

— Итак, вот в чем дело ... — Я прочищаю горло. — У меня здесь нет официальной записи, но есть врач, с которым мне нужно поговорить. — Ее глаза по-прежнему не отрываются от экрана, поэтому я добавляю: — Срочно.

— Какой врач?

— Адри… доктор Эллис, я имею в виду. — Имя кажется мне чужеродным на моем языке.

Секретарша наконец поднимает на меня взгляд, поджав губы.

— У вас назначена встреча с доктором Эллисом?

— Ну, не формально, но...

— Вы его пациентка?

— Я имею в виду, нет, но...

— Тогда я предлагаю вам уйти, пока я не вызвала охрану, — внезапно огрызается она, прищурив глаза, как будто я только что спросила девичью фамилию ее матери и номер банковского счета.

У меня отвисает челюсть.

— Что?

— О, я точно понимаю, что здесь происходит, — продолжает она, указывая наманикюренным пальцем прямо на меня. — Ты не так уж и умна.

— Простите, я не...

— Конечно, нет, — усмехается она, и ее рука угрожающе нависает над кнопкой вызова. — Он может быть общественным деятелем, но это не дает таким фанатикам, как вы, права просто появляться здесь и преследовать этого беднягу только потому, что он Эллис. — Ее палец дергается. — Так что, ты можешь избавить себя от лишних хлопот. Этого не случится не в мое дежурство.

Я моргаю.

— Фанатик?

— О, ты не первая, — огрызается она. — У нас было немало таких, как ты, которые пытались проскользнуть через эти двойные двери, чтобы предложить доктору Эллису все, что угодно. — Ее взгляд блуждает по моей мятой хлопчатобумажной пижаме и уродливому неоновому пальто, взятому прямо с полок Goodwill. — Хотя, возможно, ты одета хуже всех из этой компании.

Мои щеки горят, и я внезапно жалею, что не потратила десять минут, чтобы переодеться и смыть вчерашнюю тушь, прежде чем импульсивно вылететь за дверь.

— Вы не понимаете, — начинаю я. — Я не...

Я закрываю рот.

Но именно так это и выглядит, не так ли?

Я - ничтожество, пытаюсь обмануть аудиторию с кем-то настолько важным, что его фамилией пользуются как прилагательным. С таким же успехом я могла бы ворваться в мэрию, требуя поговорить с мэром.

Как унизительно, по-моему. Десять лет назад Адриан был внутри меня, а теперь я даже не могу оказаться с ним в одной комнате.

Потому что это больше не кампус, разделяющий наши социальные классы, - это пропасть размером с Марианскую впадину.

И если я не хочу закончить это и без того ужасное утро, зажатая между двумя сидячими больничными охранниками, мне понадобится новый подход.

Я делаю глубокий вдох, переводя взгляд на стол секретарши.

Ну же. Дай мне что-нибудь.

Кроме обширной коллекции шариковых ручек, здесь мало что есть. Несколько фигурок такс, одна табличка с надписью "ЛЮБИТЕЛЬНИЦА КОЛБАСНЫХ ИЗДЕЛИЙ ДЛЯ СОБАК", и фотография в рамке заметно помолодевшей Салли, обнимающей ... бойфренда? Я прищуриваюсь - нет. Не парень. Определенно родственник. Двоюродный брат? Брат? У них обеих одинаковые тонкие брови, а внизу кадра подпись: НАВСЕГДА В НАШИХ СЕРДЦАХ.

Итак… покойный родственник, заключаю я. Я могу с этим смириться.

Я делаю еще один глубокий вдох, несколько раз моргаю, пока не убеждаюсь, что мои глаза хотя бы слезятся, а затем встречаю каменный взгляд секретарши лицом к лицу.

— Простите, — говорю я дрожащим голосом. — Я пришла сюда не для того, чтобы просить у доктора Эллис денег или чего-то еще. Я не одна из этих фанатиков. Просто... — Я делаю паузу, качая головой. — Мне жаль, об этом все еще трудно говорить. — Еще один глубокий вдох. — Доктор Эллис оперировал моего двоюродного брата пару месяцев назад. В больнице Джона Хопкинса. — У меня дрожат губы. — Он не выжил, но доктор Эллис сделал все, что мог...

Хотя на самом деле я не плачу, громкое шмыганье носом и зажмуривание глаз производят тот же эффект - и секретарша убирает палец с кнопки вызова, чтобы подвинуть ко мне коробку с салфетками.

— Я живу здесь, в Нью-Йорке, — продолжаю я. — И я не смогла поблагодарить его лично в тот день, но я прочитала в Интернете, что он теперь работает здесь и… — Я качаю головой. — Мне жаль. С моей стороны было глупо думать, что я могу просто пританцовывать здесь и благодарить человека, который сделал все, что мог, для моего кузена.

Секретарша ничего не говорит, пока я делаю вид, что сморкаюсь в салфетку.

Это было слишком?

Не переборщила ли я с драматизмом?

Может быть, мне следовало выбрать брата, а не двоюродного брата…

Из-за стекла доносится тихий выдох, и враждебность на ее лице тает.

— Тебе не нужно извиняться, — говорит она, и на этот раз в ее голосе нет раздражения. Просто понимание. — У меня были похожие чувства, когда скончался мой брат. — Ее взгляд скользит по фотографии и -бинго.

Я знала, что это был кто-то из родственников.

— Просто мне кажется, что это неправильно, — шмыгаю я носом. — Не благодарить доктора Эллиса после всего, что он сделал ... но я понимаю. Он очень важный человек, и люди пользуются этим. Я не хочу создавать проблем. Спасибо, что уделили мне время. — Поправляя куртку, я изо всех сил изображаю побитого щенка.

Ну же.

Не дай мне уйти.

Взгляд секретарши возвращается к экрану компьютера, и она вздыхает.

— Что ж...

Ну?

Я наклоняюсь вперед.

— Похоже, доктор Эллис как раз заканчивает операцию, — говорит она, щелкая мышью. — Итак, это займет несколько минут, но если вы готовы подождать...

— Я готова подождать, — выпаливаю я, и когда понимаю, насколько нетерпеливо это звучит, отвечаю: — Я имею в виду, да, я совсем не возражаю.

Она закусывает губу.

— Я не могу гарантировать, что у него будет больше минуты или двух.

Что ж, мне нужно всего пять секунд и один взгляд на него, чтобы понять, лжет ли он мне.

— Большое вам спасибо. — Моя улыбка и вздох облегчения - на этот раз совершенно искренни. Я игнорирую укол вины. — Вы даже не представляете, как я это ценю.

— Ты можешь присесть вон там, — говорит она, указывая на ряд пустых кушеток в приемной хирурга, но когда я поворачиваюсь, чтобы сделать именно это, она окликает: — О, мисс?

Я поворачиваюсь.

— Да?

— Как звали твоего брата? Доктор Эллис знает, от имени кого ты здесь?

Я открываю рот, намереваясь назвать ей первое пришедшее в голову вымышленное имя, когда возникает еще одна импульсивная (и потенциально глупая) идея.

— Это Микки Мейбл, — говорю я ей, улыбаясь еще шире. — Я уверена, что он знаком с этим делом.

***

Я сто раз прокручиваю в голове то, что собираюсь сказать Адриану.

Будь прямолинейна, но не сердись.

И сдержанна тоже. Ты же не хочешь, чтобы он знал, что ты потрясена всем этим.

Я все же потрясена.

Я была взволнована вчера вечером на вечеринке; я была взволнована этим утром, и я взволнована даже сейчас, потягивая травяной чай и смотря какое-то шоу HGTV, которое крутят на плоском экране в приемной.

Правда в том, что я понятия не имею, чего ожидать от Адриана.

А это значит, что я должна быть готова ко всему.

Я делаю глоток чая.

Предполагается, что это какая-то «успокаивающая смесь» лаванды и ромашки, но на вкус она как трава, меня это не успокаивает, и я действительно жалею, что у меня сейчас нет Ред Булла.

Мое колено нервно подрагивает.

Прямая, но не резкая.

Собранная. Спокойная. Владеющая собой.

Прямая, но не…

Акустические двойные двери распахиваются с пневматическим вздохом, и внутрь входит Адриан, выглядящий так, словно он только что сошел со съемочной площадки "Анатомии Грей".

Мое колено затекает.

Как это ему удается выглядеть хорошо абсолютно во всем?

Мешковатый синий больничный халат никак не скрывает его мощного, поджарого телосложения, и когда он протягивает руку, чтобы развязать хирургическую шапочку и легко взъерошить свои темные кудри, я испытываю такую же зависть, как и влечение. Мои волосы завязались бы в гордиев узел, если бы мне пришлось надеть одну из этих шапочек.

Я делаю глубокий вдох.

Помни: прямая, а не резкая.

Собранная. Но…

Его темные глаза находят мои, и остальной мир превращается в фоновый шум.

Вот и все.

Я ничего не могу понять за вежливой улыбкой, которой он одаривает секретаршу или других людей в приемной, но как только он подходит ближе, Адриан кивает головой в сторону выхода.

Он не останавливается, чтобы убедиться, что я следую за ним, но я иду, мое сердце колотится громче, чем мои шаги.

Прямая, но не резкая.

Собранная. Спокойная. Владеющая собой.

За исключением того, что я чувствую что угодно, только не это, когда мы переходим пустынный небесный мост, и он ведет меня к нише, огороженной желтой лентой с табличкой "ИДУТ РАБОТЫ. НЕТ ПРОХОДА". Большие колонны размером со ствол окружают нас со всех сторон.

Как будто он может прочитать вопрос, формирующийся в моей голове, Адриан говорит:

— Я полагаю, ты хотела уединения для этого разговора.

Я думала об офисе, хочу сказать. Где люди все еще смогут услышать меня, если я закричу.

Вместо этого я просто киваю, несмотря на комок беспокойства, подступающий к моему горлу.

— Здесь подходит.

Здесь - пустынный коридор, где уборщику, вероятно, потребуется три дня, чтобы обнаружить мой труп.

Я сглатываю.

Собранная. Спокойная. Владеющая собой.

Адриан прислоняется к колонне напротив меня, его плечи такие широкие, что почти совпадают по ширине с моими - и мои инстинкты самосохранения начинают вопить, что я наедине с высшим хищником.

Убийцей.

И я собираюсь обвинить его в попытке разрушить мою жизнь.

Неуверенность клокочет у меня в животе.

Где схема, по которой можно обвинить своего бывшего парня-социопата в попытке разрушить твою жизнь? Должна ли я начинать это общение со светской беседы, крика или удара кулаком в горло?

Я имею в виду, что второй вариант кажется мне последним средством, решаю я. И третий, вероятно, закончится хуже для меня, чем для него, так что...

Я прочищаю горло.

— Спасибо, что согласился встретиться со мной.

Адриан поднимает бровь.

— Я не уверен, что ты оставила мне большой выбор, — сухо отвечает он.

— Да, ну... — Я снова прочищаю горло. — Ты не можешь быть настолько удивлен, что я разыскала тебя.

Его лицо, безупречная маска безразличия, ничего не выдает.

— Нет, не удивлён.

Мои глаза сужаются, пытаясь понять, означает ли это: Нет, я не удивлен, потому что мы бывшие и у нас есть история или Нет, я не удивлен, потому что я в одиночку пытаюсь разрушить твой мир.

У меня отвисает челюсть.

Есть только один способ это выяснить.

— Что ж, тогда я сразу перейду к делу. — Я скрещиваю руки на груди. Встречаю его темный, удушающий взгляд прямо в глаза. — Ты здесь из-за меня?

Вопрос повисает в воздухе между нами, бесконечно тяжелее, чем я ожидала - и, затаив дыхание, я собираю себя в кулак, готовясь к любой реакции, которую он может вызвать. Переменчивый гнев. Ледяная ярость. Психологическая война. Ностальгический момент рукопашной.

Вместо этого я получаю в ответ одно плоское, безжизненное слово:

— Что?

Внутри меня нарастает разочарование. Полагаю, мне следовало добавить «прикинуться дурочком» к списку возможных реакций на Адриана.

— Я не дура, — говорю я. — Я прожила в Нью-Йорке десять лет, и вдруг ты появляешься здесь, совершенно неожиданно. Это...

— Неудачное совпадение, — заканчивает он.

— Это чертовски удачное совпадение, — говорю я, скривив губы. — Ты переезжаешь в мой город спустя столько времени.

Он приподнимает бровь.

— Что ж, тебе придется меня простить. Я не понимал, что город, в котором живут еще восемь миллионов человек, может считаться твоим, но я переехал сюда, потому что получил стипендию в Маунт-Синай.

— Ты мог бы получить стипендию где угодно, — парирую я, ничуть не смущенная этим комментарием. — Тот доктор вчера вечером сказал, что у тебя был выбор.

— Конечно, — пожимает он плечами. — Но Маунт-Синай - лучший. Почему я должен соглашаться на меньшее?

Итак, мне не нужно беспокоиться о том, что я встречу тебя в моей любимой кофейне, или в заведении с бубликами, или в тайском кафе, или где-нибудь еще в этом городе, я хочу ответить.

Поэтому у меня не сводит живот всякий раз, когда я замечаю на улице спину высокого кудрявого мужчины.

Итак, мне не нужно проводить каждое бодрствующее мгновение своей жизни, просто осознавая, что ты существуешь. Здесь. Отделенный только полосой бетона и магазинами на углу. Достаточно близко, чтобы быть на расстоянии вытянутой руки, но совсем не близко к моей.

Но у Адриана и так слишком много козырей, и поскольку я ни за что не собираюсь добровольно сдавать ему больше, я просто стискиваю зубы.

— А как же прошлая ночь? — Подсказываю я. — Ты появился на благотворительном вечере в пользу клиники моей лучшей подруги? Это тоже было совпадением?

— Я жертвую деньги нескольким больницам, для людей и животных, через фонд Эллиса, — объясняет он, снова пожимая плечами.

— Но...

— Я не мог предсказать эту личную связь так же, как не мог предсказать, что ты окажешься там.

Я готова признать, что его логика выдерживает критику. Адриан может быть макиавеллистским вдохновителем в свои худшие дни, но он не может предсказать будущее.

Джо должен был сопровождать Луэнн на вечеринку, я была просто заменена в последнюю минуту.

Я сглатываю.

Если прошлая ночь действительно была совпадением, то...

— Почему ты притворился, что не знаешь меня? — выпаливаю я, и когда он морщит лоб, добавляю: — На вечеринке. Ты уходил, а я схватила тебя, и ты повел себя так, будто ты...

—… не знал твоего имени, — перебивает он, в его голосе звучат насмешка и раздражение в равной степени. — Да, я помню. Я тоже там был.

Я усмехаюсь.

— Ну, очевидно, я не могу быть уверена, что ты помнишь.

Он игнорирует меня.

— Это не было тактикой манипуляции, если ты на это намекаешь, — говорит он. — Честно говоря, я просто не чувствовал особого желания объяснять или поднимать вопросы о нашей истории в зале, полном людей.

За вычетом приукрашивания, я почти уверена, что это переводится так: я не хотел объяснять комнате, полной людей, что раньше встречался с бедной художницей без имени из Алабамы.

— Прости, если это задело твои чувства...

— Этого не было, — огрызаюсь я слишком резко, чтобы в это можно было поверить.

Этого не произошло.

Адриан некоторое время смотрит на меня сверху вниз.

— Верно.

Я отворачиваюсь, прежде чем он успевает заметить румянец, заливающий мои щеки.

— Ладно. Итак, ты переехал сюда по работе. Вечеринка была случайным совпадением, — признаю я. Он кивает. — Ты знал, что кто-то купил мой многоквартирный дом?

Он наклоняет голову, как бы говоря: и?

— Теперь моя арендная плата удваивается. — Я даже не пытаюсь скрыть подозрение в своем голосе.

Выражение его лица не меняется.

— Я слышал, что рынок недвижимости в Нью-Йорке жесток.

— Может быть, — говорю я. — Но знаешь, что странно? Только моя арендная плата стремительно растет. Ни у кого из моих соседей. Больше никто. Только я. И это кажется ... — Я бросаю на него вызывающий взгляд. — ... личным.

Его брови взлетают к потолку.

— Как бы сильно я ни расширил свой портфель недвижимости за последние несколько лет, единственное место, которое я купил в твоем городе - как вы, кажется, склонны его называть, - это моя собственность. — Его рука опускается в карман, и он достает телефон. — Если ты мне не веришь, можешь поговорить с моим агентом по недвижимости. Я уверен, что он был бы рад подтвердить детали любой собственности, которой я владею на Манхэттене.

Раньше я так легко замечала мелкие трещинки на маске Адриана, но либо время притупило мой дар, либо он просто научился лучше прятаться, потому что, глядя на него снизу вверх, я понимаю, что не имею понятия, лжет ли он обо всем этом.

И это ужасно.

Мой взгляд скользит к блестящему, изящному вызову, лежащему на его ладони. Я могла бы разоблачить его блеф. Поговорить с агентом. Он бы не сделал этого предложения, если бы не имел этого в виду.

Но он также не сделал бы этого предложения, если бы не был уверен в результате.

Я качаю головой.

— Нет, все в порядке.

Я не попадусь в твою ловушку.

— Ну что ж. — Адриан убирает телефон обратно в карман. — Что-нибудь еще? — Его голос звучит скорее апатично, чем сердито. Как будто я просто очередная задача, с которой нужно справиться. Как будто он находит этот разговор таким же стимулирующим, как обновление паспорта или стирка белья.

Уход ранит сильнее, чем следовало бы, и мое разочарование перерастает в решимость.

— Не делай этого, — говорю я.

Его брови лениво приподнимаются.

— Чего не делать?

Я качаю головой.

— Не делай вид, что это нелепые вопросы.

— Я никогда не говорил, что они нелепые. Возможно, параноидальные...

— Параноидальные? — Это мгновенно - все то возмущение, которое я почувствовала, собрав воедино возможную причастность Адриана этим утром, нахлынуло с новой силой. Десятикратно.

Он поднимает руки в притворной капитуляции.

— Возможно, это был неудачный выбор из...

— Это не паранойя, — огрызаюсь я. — Я тебя раскусила.

Я ожидаю большего притворного замешательства, большего хождения на цыпочках вокруг очевидного, но Адриан удивляет меня.

— Хорошо. — Он склоняет голову набок. — Я соглашусь с ходом твоих мыслей. Допустим, я виновен во всем, в чем ты меня обвиняешь... скажи мне, почему. Какой у меня мотив?

Я делаю глубокий вдох.

Потому что ты пытаешься морочить мне голову.

Потому что ты пытаешься разрушить мою жизнь.

— Потому что ты хочешь наказать меня. — Слова вырываются на одном дыхании. — За то, что я бросила тебя столько лет назад.

— Наказать тебя? — Холодный взгляд Адриана не дрогнул, но уголок его рта приподнялся, как будто его что-то позабавило. — С какой целью? Прошли годы. Если бы я собирался получить компенсацию за то, что мне разбили сердце, это произошло бы давным-давно.

В меня закрадывается тень неуверенности, но я сдерживаю гнев. Разочарование.

— Ну, когда у нас был этот разговор в последний раз, — начинаю я. — Ты ясно дал понять, что для наших отношений не существует временных ограничений. Ты сказал...

— Что я собираюсь выследить тебя и забрать, как приз? Гнаться за тобой на край света? — Эти слова звучат странно пусто, без того пыла, который был у него десять лет назад.

Я сглатываю.

— Не говори, что ты этого не имел в виду. Я знаю, что ты это имел в виду. Ты был...

— Я был ребенком с разбитым сердцем, — огрызается он, и резкость в его голосе пронзает меня насквозь, как размягченный стейк. — И я сказал все это, потому что ты уходила от меня, и я был опустошен.

Это первые слова из его уст, которые, как я знаю правдивы, и чувство вины, сдавливающее мне горло, ощущается таким же жгучим, как в тот день, когда я приземлилась в этом городе.

Я хочу сказать, что мне жаль, что все так закончилось. Этого не должно было быть ... Но я не уверена, что все закончилось бы иначе.

— Возможно, тогда я имел в виду именно это, — продолжает он, и с каждым словом его голос теряет резкость. — Но мы больше не подростки. Я не тратил последние десять лет своей жизни на то, чтобы разрабатывать стратегию, как разрушить твою. Я переехал в Нью-Йорк не ради тебя. — Он проводит рукой по своим кудрям, и я притворяюсь, что мои пальцы не чешутся при воспоминании о том, как я их теребила. — На самом деле я здесь уже три месяца.

Я перевариваю все, что он говорит, кроме...

Три месяца.

Он живет в Нью-Йорке уже три месяца, а я понятия не имела.

— Я двигаюсь дальше, Поппи, — заканчивает он, и использование моего имени, моего настоящего имени, ощущается как еще один гвоздь в крышку гроба извращенной связи, которую мы когда-то разделяли. — Очень давно. У меня нет интереса возобновлять те короткие отношения, которые были у нас в подростковом возрасте.

Три месяца, а он ни разу не искал меня.

Потому что он никогда этого не планировал.

— Я говорю все это не для того, чтобы показаться грубым, — говорит он, и все его лицо смягчается во что-то, ужасно похожее на жалость. — Очевидно, ты все еще цепляешься за прошлое, и мое присутствие здесь, в Нью-Йорке, выбило тебя из равновесия до такой степени, что… — Он делает паузу. Он хочет сказать "паранойя". Я знаю, что он хочет сказать "паранойя". — ты веришь в заговор. Если тебе нужна помощь, чтобы справиться с этими мыслями, есть специалисты. У меня есть несколько коллег, специализирующихся в психиатрии. У меня есть коллеги-психиатры, я могу порекомендовать тебе кого-нибудь надежного.

Я моргаю.

И затем я снова моргаю - на этот раз, чтобы убедиться, что я случайно не оказалась в какой-нибудь альтернативной вселенной с альтернативным Адрианом.

Не может быть, чтобы Адриан Эллис в этой вселенной просто так намекнул, что мне нужна терапия.

Мое недоверие очень быстро перерастает в возмущение.

— Мне не нужны специалисты, — киплю я.

— Я этого и не говорил.

— Ты это подразумевал, — парирую я в ответ.

— Я предложил, — говорит он. — Это все. Я не думаю, что есть что-то постыдное в том, что тебе нужна небольшая помощь в работе с прошлым.

— Да, но мне не нужна помощь, чтобы справиться с чем-либо, — настаиваю я. — Я прекрасно двигаюсь дальше. Поверь мне.

Кажется, его это не убедило.

— Верно.

Ладно, мне нужно убираться отсюда, пока я не попыталась его убить.

Я делаю глубокий вдох.

— Послушай, — я хмурюсь, уставившись в пол. — Ты высказал свою точку зрения. Ты двигаешься дальше. Я двигаюсь дальше. Вот и все. — Я засовываю руки в карманы пальто и отворачиваюсь. — Я больше не буду отвлекать тебя от твоих пациентов.

Я протискиваюсь мимо него, но рука Адриана вытягивается вперед, обхватывая мое запястье.

— Еще кое-что.

Я не могу объяснить изменение в воздухе, но я чувствую это - как будто лед пробегает по моему позвоночнику, мое тело осознает, что я нахожусь в присутствии хищника, на долю секунды раньше, чем это делает мой мозг.

Этой доли секунды ему достаточно, чтобы нанести удар - прижать меня к колонне, его большие руки лежат по обе стороны от моей головы, так что смотреть некуда, кроме него.

Он наклоняется достаточно близко, чтобы я могла ощутить его прохладное мятное дыхание на своем лице.

— Если ты когда-нибудь придешь сюда и используешь имя Микки, чтобы снова привлечь мое внимание, — мрачно бормочет он, — обещаю, ты его получишь. Все до последней капли.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, сердце бьется, как крылья колибри.

Он собирается причинить мне боль?

Его руки, прямо там, и его обсидиановые глаза, напряженно блестящие, и его полные губы, которые произносят что-то вроде...

Рука - его рука - крепко сжимает мою челюсть, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Ты понимаешь, Поппи?

Страх переполняет мои чувства.

Его пальцы такие большие, что почти закрывают нижнюю половину моего лица и...

Он мог бы убить меня прямо сейчас.

Он мог бы свернуть мне шею.

Он мог расколоть мне челюсть, как яичную скорлупу.

Я знаю это, и я думаю, что он тоже это знает, потому что он смотрит - не на меня, - а на мою шею.

На хрупкую сонную артерию, трепещущую под моей кожей.

Черт.

У меня нет оправдания жару, разливающемуся внизу моего живота, но я молюсь, чтобы он предположил, что мое прерывистое дыхание - всего лишь страх.

Мне кажется, со мной что-то не так. Что-то, требующее изучения ... Но не сейчас.

— Я понимаю, — шепчу я, слегка приглушая слова его рукой, и его глаза возвращаются к моим.

— Хорошо. — Его губы растягиваются в довольной улыбке, и я слишком отчетливо ощущаю, как его рука скользит вниз, пальцы касаются моей сонной артерии, большой палец задерживается на моей нижней губе, как будто он хочет...

Но потом этот момент упущен.

Адриан полностью отступает, как будто он никогда и не вторгался в мое личное пространство с самого начала, и уходит.

Я всё ещё дрожу, прижимаясь спиной к колонне, хотя он уже давно ушёл.

Что за черт?

Мне следовало догадаться, что дело плохо, когда Джо предложил угостить нас варениками в Ист-Виллидже.

Поскольку восемь вареников, два сырных блинчика и бесчисленное количество картофельных оладий готовы, он наклоняется над безвкусной виниловой скатертью и откашливается.

— Итак, я поговорил со своим приятелем по юридической школе. Тем, кто специализируется на праве недвижимости в Нью-Йорке.

— И? — Луэнн проглатывает кусочек вареника. — Что он сказал?

Мне не нужен диплом юридической школы Фордхэма, чтобы понять, что серьезное выражение его лица (и тот факт, что он ни разу не возразил, когда я заказала сметанный соус за три доллара) не может быть хорошей новостью. Несмотря на то, что рот битком набит сыром и тестом, мой желудок сжимается.

Джо пускается в трехминутное объяснение, для правильного понимания которого мне, вероятно, действительно нужно четырехлетнее юридическое образование, но суть я улавливаю достаточно хорошо.

— Другими словами, нам крышка, — заключаю я.

— С профессиональной точки зрения я бы так не выразился, — говорит Джо. — Но лично...

— Я все еще просто не могу поверить, что это происходит, — качает головой Луэнн. — Или что это даже законно.

В Нью-Йорке существует сотня законов о защите арендаторов, и почему-то ни один из них в настоящее время не применим к нам.

— Вы могли бы оспорить законность происходящего в суде, — предлагает Джо, но в его голосе мало оптимизма. — Но одни только судебные издержки ... — Он откидывается на спинку стула, подразумевая очевидное.

Я являюсь живым воплощением стереотипа "голодающей художницы” до дальнейшего уведомления, а Луэнн тонет в студенческих кредитах на четверть миллиона долларов. Ни у кого из нас нет тысяч долларов, которые можно было бы потратить на многомесячную судебную тяжбу.

Я вздыхаю.

— Итак, у нас есть два месяца, чтобы найти новое место.

Я добавлю это к растущему списку причин, по которым моя жизнь в руинах.

Если бы это был Мобил, или Коннектикут, или практически любое другое место в стране, это были бы выполнимые временные рамки, но в Нью-Йорке один из самых конкурентных рынков аренды в мире.

Он перенасыщен объявлениями жилья, на которые нам нужно было бы иметь, ну, в общем, миллиарды, чтобы позволить себе их. А те, которые мы можем себе позволить, либо расхватывают в течение нескольких часов, либо теряются в войнах торгов, которые поднимут цену.

Нам повезло найти это жилье несколько лет назад, когда рынок был лучше, так что каковы шансы, что мы найдем другую квартиру с двумя спальнями по доступной цене на Манхэттене в течение шестидесяти - нет, пятидесяти семи дней?

Возможно, у меня было бы больше шансов выиграть в лотерею.

— Может быть, нам стоит рассмотреть другие варианты, — предлагает Луэнн.

Я киваю.

— Это хорошая идея. Я знаю, что дорога на работу не самая удобная, но мы могли бы найти что-нибудь относительно недорогое в Бушвике или Флэтбуше - и ты будешь ближе к Джо. — Я жестом указываю на него, как будто он еще один пункт в списке удобств здания.

Она улыбается, но это что-то вроде поджатой гримасы, которую она делает официанту, когда ее заказ приносят не тот.

— Ну, вообще-то... — Она протягивает руку, чтобы взять Джо за руку. — Я думала о гораздо большей близости, чем эта. — Ее глаза встречаются с его. — Джо попросил меня переехать к нему.

Я моргаю.

О.

О.

— О? — У меня едва хватает времени, чтобы замаскировать свое сокрушительное разочарование под удивление.

— Не притворяйся шокированной, — она закатывает глаза. Ее улыбка такая лучезарная, что почти ослепляет. — Он сказал мне, что разговаривал с тобой, и ты подтолкнула его к этому.

...верно.

Я сделала это.

— Это был тот толчок, который мне был нужен, — говорит он, сияя так же широко. Учитывая все, что произошло за последние пару недель, в туманных воспоминаниях о том, как Джо упоминал о своих планах в баре, кажется, что это произошло в другой жизни.

Тем не менее, они оба выжидающе смотрят на меня, так что у меня нет выбора, кроме как скривить рот в форме, отдаленно напоминающей улыбку.

— Вау, — выдыхаю я. — Это ...так волнующе.

Очевидно, что считыватель лжи Луэнн не работает, когда она безумно счастлива.

— Я знаю!

— Я так рада за вас, — лгу я, мое тело разрывается между шоком, виной за то, что не чувствую себя счастливой за нее, и пронизанной тревогой осознанием того, что...

— Время выбрано удачно, — вздыхает Луэнн. — Я знаю, что это не очень хорошо, но ты все равно собираешься совершить большой прорыв с этой художественной выставкой, верно? Тебе не понадобится соседка по комнате, когда ты станешь такой знаменитой художницей, у тебя будет куча наличных. — Она дразнит меня, но я ерзаю на стуле, чувствуя себя неуютно от этой мысли.

Соседка по комнате? Нет.

Это была ты. Всегда.

— И я все еще буду рядом, чтобы помочь с поиском квартиры. Все, что тебе нужно, — продолжает она. — Одна из моих техников только что переехала в однокомнатную квартиру в Краун-Хайтс, и ее арендная плата составляет всего две тысячи.

Мне бы пришлось сократить эту сумму вдвое, чтобы позволить себе это, думаю я, но у меня нет духу портить Луэнн её энтузиазм своими финансовыми проблемами – особенно когда Джо поворачивается и нежно целует её в лоб.

Глупая влюблённая улыбка появляется на её лице, и она не омрачена типичными неуверенностями, которые преследуют её в отношениях: чувством собственной незначительности, страхом, что она нравится ему меньше, чем он ей, ссорами из-за паролей от телефонов и каких-то там Джессик и Сар.

Впервые у Луэнн надежные, серьезные отношения, и она заслуживает уединенного добрачного блаженства.

Поэтому, когда она тянется через стол, чтобы обнять меня, бормоча о поиске мебели на Facebook Marketplace, чтобы оживить однокомнатную квартиру Джо, я притворяюсь, что не ненавижу ее за то, что она бросила меня.

— Я собираюсь закрыть счет, — говорит Джо, оставляя нас наедине с моментом.

Луэнн отстраняется.

— Ты действительно не против, правда?

Нет, я против.

Такое чувство, что ты запихиваешь меня в ту же коробку, что и свое школьное кольцо и диски Тейлор Свифт.

Не говоря уже о финансовых последствиях, как, черт возьми, я собираюсь позволить себе жить в этом городе самостоятельно.

Я подавляю порыв.

— Более чем.

Она кивает с облегчением, и я притворяюсь, что вовсе не теряю самообладание.

Пятьдесят семь дней.

Мой телефон жужжит на столе, на экране высвечивается новое текстовое сообщение.

Суббота, восьмое число - идеально! Буду ждать нашей встречи с нетерпением :)

Глаза Луэнн расширяются.

— Кто это?

— Его зовут Том, — небрежно отвечаю я. — Мы встретились в кафе пару недель назад, и он попросил мой номер. Мы переписывались иногда, но я, наконец, нашла время спросить, свободен ли он.

— Пару недель назад? — Она поднимает бровь. — Ты не ничего мне не рассказывала о Томе.

Я пожимаю плечами.

— Ну, я не была уверена, что из этого что-нибудь получится, но...

— Но? — Она подсказывает. — Что заставило тебя передумать?

Я тереблю обертку от соломы на столе.

— О, ничего особенного...

И под этим я подразумеваю, что мой бывший парень-социопат сказал мне, что у меня паранойя, и предположил, что мне нужна терапия, чтобы забыть его.

А потом схватил меня за горло и спровоцировал странное сексуальное напряжение между нами.

Даже сейчас, несколько дней спустя, горькое послевкусие того момента все еще сохраняется.

Возможно, у нас и были странные отношения в подростковом возрасте, но очевидно, что Адриан думает обо мне так же часто, как я думаю об Инид, штат Монтана, то есть: никогда.

И, как бы это ни было унизительно, с этого момента я достаточно странно успокоилась, чтобы перестать погрязать в жалости к себе.

Плюс, это помогает мне преодолеть творческий блок.

Я не хочу приписывать Адриану заслугу в том, что он вылечил мой художественный кризис, но после нашего общения в больнице у меня не возникло проблем с тем, чтобы взять кисть.

Если мой нынешний темп сохранится, возможно, я даже подготовлю остальную коллекцию для Оушен к следующей неделе.

Так будет на один способ меньше рушить мою жизнь прямо сейчас.

И - я смотрю на сообщение Тома - надеюсь, и в других отношениях тоже.

О чем это говорит?

"Лучший способ двигаться дальше - это закрутить роман с кем-нибудь другим"?

Двумя короткими словами я скрепляю наши судьбы.

Звучит неплохо :)

Я знала, что без Луэнн, с которой мы делили арендную плату, выбор будет невелик, но не ожидала, что будет настолько скудным.

— Итак, просто для ясности... — Я делаю шаг вперед, ритм расстроенной электрогитары и ударной установки отдается стуком по половицам. — В настоящее время нет плиты, микроволновой печи, работающего термостата и водонагревателя?

Хозяин, который любезно предложил мне эту экскурсию (Будь здесь через час, или я не возьму твоих денег), ворчит в знак согласия.

— И вы сможете устранить эти проблемы до моего переезда, верно?

Он поправляет воротник своего плохо сидящего поло.

— Я займусь этим, когда у меня будет время.

Перевод: никогда.

Снизу снова раздается стук - похоже, кто-то выпустил своего малыша поиграть на тарелках.

— А соседи снизу? Они часто играют подобную музыку?

Он пожимает плечами.

Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе, что это дешевое жилье. Действительно, действительно дешевое.

Домовладелец, Донни, напоминает мне парня моей матери (извините, спутника жизни, согласно ее недавнему обновлению статуса отношений в Facebook). У них обоих едва держащиеся за жизнь линии волос, расширяющиеся пояса и точно такое же апатичное отношение, когда дело доходит до того, чтобы хоть немного облегчить мою жизнь.

Мой пристальный взгляд обводит пустую квартиру-студию.

Это место выглядит так, словно могло быть очаровательным сто лет назад, но сейчас древнее деревянное покрытие так сильно потрескалась, что мне пришлось бы постоянно носить обувь, стены кое-как заделаны и облупилась белая краска, а планировка странная - даже для Нью-Йорка. Стены выступают и изгибаются в странных местах, а необычный коридор такой узкий, что я удивлена, что он не привлек спелеологов.

Я мысленно составляю в своей голове список "за" и "против".

Против: Это место расположено в районе Бруклина, о котором я никогда не слышала, и выглядит сомнительно безопасным для одинокой женщины.

За: Никогда не бывает плохого времени, чтобы освежить свои навыки самообороны, верно?

Против: Ни плиты, ни микроволновой печи.

За: Еще одно оправдание для меня, чтобы не готовить.

Против: Не работает термостат.

За: Я могу провести зиму в радиусе десяти футов от обогревателя, и, полагаю, летом мне даже не понадобится микроволновая печь.

Против: Горячей воды тоже нет.

За: Я почти уверена, что погружения в холодную воду приносят пользу здоровью.

Против: Я определенно видела пару тараканов, бегающих по кухонному столу ранее.

За: По крайней мере, я не буду совсем одна.

Против: Если мне придется каждый день слушать «джем-сейшн» соседей, я могу просто сойти с ума и перебить их всех.

За: В тюрьме мне не пришлось бы беспокоиться о жилье.

Список можно продолжать бесконечно, но на самом деле важен только один момент: у меня действительно ограниченный бюджет, а аренда здесь действительно дешевая.

Преступно дешево, учитывая количество нарушений в сфере жилищного строительства, которые арендодатель, похоже, не спешит исправлять.

— Так тебе нужно это место или нет? — Он нетерпеливо притопывает ногой.

Я втягиваю воздух.

— Могу я подумать об этом?

Перевод: могу ли я найти квартиру с работающим термостатом, плитой и горячей водой в течение следующих пятидесяти дней?

— Не думай слишком долго. — Он указывает на меня пальцем, в нем слышится сильный нью-йоркский акцент. — У меня есть пара других, которые придут посмотреть на квартиру позже, и цена не снижается.

***

Разочарование острым ножом вонзается в желудок, пока я иду пешком шесть кварталов до метро (ещё один минус), плотно закутавшись, чтобы январский холод не пробрался до самых костей.

Только в Нью-Йорке я оказалась бы втянутой в борьбу за квартиру размером с картонную коробку.

Я вздыхаю.

Не пора ли начать просматривать объявления в поисках новой соседки по комнате?

Меня пугает мысль об игре в русскую рулетку с незнакомцами по поводу их привычек в области уборки и гигиены, но, учитывая мои финансы, не похоже, что у меня есть большой выбор.

И я думаю, что это временно, попытка направить часть оптимизма Луэнн по поводу художественной выставки.

Всего через пару недель меня ждёт самый важный прорыв в карьере.

И что с того, если придётся несколько месяцев - а может, и целый год - делить ванную с тараканами или обмениваться едкими сообщениями о немытой посуде в раковине?

Нет ничего такого, чего бы я не делала раньше.

Я цепляюсь за этот обрывок надежды, когда сворачиваю на одну из узких боковых улочек, с которых пришла - но разве я шла этим путем?

Я останавливаюсь посреди тротуара и осматриваюсь по сторонам. Слева от меня есть захудалый, залитый неоновым светом бар, автомастерская и дымящаяся фабрика на другой стороне улицы - и нет.

Я не шла этим путем.

Беспокойство пробегает по моему позвоночнику, когда я осознаю, насколько здесь пустынно ... но сейчас ведь разгар дня. Мне просто нужно собраться с мыслями. Выяснить, где я свернула не туда и как оказалась в этом месте.

Вот что бывает, когда позволяешь себе отвлекаться в незнакомом районе.

Запахнув куртку поплотнее, я направляюсь к заросшей травой аллее с граффити, примыкающей к бару, и открываю Google Maps.

Я как раз меняю маршрут, когда дверь в бар с грохотом распахивается, и оттуда выбегают четверо мужчин средних лет.

Один из них почти сразу спотыкается о трещину в тротуаре, кубарем валится в заросли и приземляется прямо лицом в полынь.

Думаю, кто-то немного перебрал во время перерыва.

Его друзья, одетые в темную потертую униформу с названием фабрики через дорогу разражаются хриплым смехом.

Я не обращаю на них внимания, когда они неуклюже закуривают пару сигарет, большая часть их разговора слишком невнятна для меня, чтобы ...

— Эй, детка! — Упавший пьяница - Рон, судя по желтой нашивке с именем, приколотой к его униформе, - одаривает меня частично беззубой улыбкой, и у меня сводит желудок. — Ты хорошо выглядишь!

Без колебаний огрызаюсь:

— Не интересует.

Его друзья смеются, но выражение лица Рона искажается гневом.

— Что тебе не нравится, сука?

— Оставь меня в покое. — Я уже разворачиваюсь в противоположном направлении, мои инстинкты вопят, что мне нужно убираться к чертовой матери, но Рон, кажется, не хочет меня отпускать.

— Ты куда, сучка? Я еще не закончил.

Чья-то рука сжимает мою руку, и я замахиваюсь, прежде чем успеваю подумать, что не должна этого делать.

Моя раскрытая ладонь ударяет его по щеке, он отшатывается назад, и наступает момент недоверия, когда мы оба осознаем, что я натворила.

А затем он бросается на меня.

Я не замечаю ничего, кроме своих ног, двигающихся назад, и его рук, тянущихся вперед, - и визга шин.

Мучительно громкий визг шин.

Я оглядываюсь, и глаза у меня расширяются, когда я замечаю элегантный черный Лексус, который врезался в бордюр перед баром, чуть не сбив при этом одного из пьяниц.

— Эй, что за...

Задняя дверца лексуса открывается, оттуда выглядывает блестящий итальянский мокасин и … Что за черт?

Это единственная реальная мысль, которая звучит в моей голове, когда Адриан выходит из машины, излучая столько ярости, что я временно забываю, что нахожусь на расстоянии вытянутой руки от человека, который только что пытался домогаться меня.

Мужчины, должно быть, тоже это чувствуют, потому что все, включая меня, неподвижны, как его глаза, острые, как углеродистая сталь, оценивающие сцену.

У меня перехватывает дыхание, когда его глаза находят мои.

У него сводит челюсть.

— Садись в машину, Поппи.

Что ж, мне не нужно повторять дважды.

Без малейших колебаний я протискиваюсь мимо Рона, мимо его друзей прямо к Адриану.

Мне приходится поднырнуть под его руку, чтобы забраться в Лексус, и я почти задыхаюсь от облегчения, когда касаюсь прохладных кожаных сидений, которое проходит, как только я понимаю, что Адриан не следует за мной в машину.

На самом деле, он переместился, так что загораживает дверь, закрывая мне обзор всего, кроме его мышц спины. Даже под его толстым шерстяным плащом они туго натянуты.

Что, черт возьми, происходит прямо сейчас?

— Эй, чувак ... — Я думаю, это Рон, но теперь его голос звучит совершенно по-другому. Более трезвый. Более нервный. — Мы просто дурачились, мы не...

Адриан крадется вперед, останавливаясь совсем рядом с Роном.

— Рон, не так ли? — В его голосе столько сарказма, что я дрожу, несмотря на свое пальто. — Я собираюсь запомнить твое имя.

Я все еще смотрю широко раскрытыми глазами, как он шагает обратно к машине, грациозно проскальзывает на сиденье рядом со мной и захлопывает дверцу.

Срань господня.

На мгновение между нами повисает тишина, пока Адриан, который обычно так тщательно контролирует свои эмоции, что с таким же успехом их можно было бы запереть где-нибудь в подвале, кипит холодной яростью, которая кажется слишком большой для этой машины.

Он не говорит ни слова - ни мне, ни водителю, спрятавшемуся за перегородкой, - откидывается назад, закрыв глаза и сжав кулаки.

Мое сердце все еще колотится со скоростью миллион миль в час, а мое тело поет: Опасность! Опасность!

Не знаю, связано ли это с опасностью, таящейся снаружи, или с тем, что я оказалась в тесном контакте с существом совершенно иного рода - но это никак не уменьшает поток адреналина, бурлящего в моих венах.

Адриан делает глубокий вдох, но я могу сказать, что это никак не снимает физическое напряжение, нарастающее в его теле. Он выглядит так, словно одно неверное слово, один неверный шаг отделяют его от того, чтобы распахнуть дверь и закончить то, что начали эти люди.

Я не могу перестать смотреть на его кулаки, сжатые так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Я понятия не имею, что заставило меня это сделать, но я перегибаюсь через консоль и накрываю его руку своей.

Он замирает.

Полностью.

Черт.

Ладно, плохая идея, плохая идея...

Я отдергиваю руку - или пытаюсь, - но Адриан, быстрый, как змея, хватает мою руку и крепко переплетает наши пальцы.

У меня перехватывает дыхание, и я с удивлением смотрю на наши соединенные руки.

Он ничего не говорит, но есть что-то знакомое в том, как его большие, ловкие пальцы обхватывают мои. Тепло его ладони, прижатой к моей.

До боли знакомой.

Однако, какую бы технику самоконтроля он ни использовал, она, должно быть, работает, потому что мгновение спустя его плечи заметно расслабляются.

Однако он не открывает глаза, предпочитая вместо этого возиться с чем-то на центральной консоли.

Опускаясь, матовая перегородка гудит, и в зеркале заднего вида становятся видны стальные голубые глаза и глубоко посаженные морщины.

Адриан прочищает горло.

— Теперь ты можешь вести, Алекс.

— Да, сэр. — Двигатель с ревом оживает, и перегородка снова поднимается.

Адриан делает еще один долгий, прерывистый вдох, открывает глаза - и тут же устремляет их на меня.

Я замираю под их весом, но часть ледяной ярости растаяла, и он спрашивает мягче, чем я ожидала:

— Ты в порядке?

Я моргаю, глядя на него.

Со мной все в порядке?

Честно говоря, я была слишком занята, пытаясь расшифровать психическое состояние Адриана, чтобы задумываться о своем, но когда я смотрю вниз, то понимаю, что все мое тело дрожит. Мое сердце все еще пытается выскочить из груди.

— Это обычное явление при острых стрессовых реакциях, — объясняет он, как будто вырвал вопрос из моей головы. — Это должно пройти через несколько минут.

Я все еще могу представить причину своей острой реакции на стресс, его лицо исказилось от ярости, его руки потянулись ко мне, надеясь...

— Сделай глубокий вдох, — мягко приказывает Адриан. — Сосредоточься на том, что тебя сейчас окружает.

Это должно быть связано с тем, как быстро мое тело реагирует на его команду.

Я делаю глубокий вдох.

Сосредоточься на тихом урчании двигателя Лексуса. Мягкие кожаные сиденья подо мной. Наши руки, все еще переплетенные вместе. Тепло, исходящее от тела Адриана, так близко к моему. И его запах - Боже, как я могла забыть об этом аромате? - наполняет каждый дюйм машины.

Это специфическое сочетание кедра и чистоты, как свежевыстиранные простыни, и оно вызывает волну воспоминаний, к которым я не готова: куртка Адриана, наброшенная на мои плечи. Занимаюсь в его комнате в общежитии. Мы лежим в том гостиничном номере, его обнаженное тело поверх моего.

Я внезапно испытываю благодарность за то, что нас разделяет консоль, хотя бы для того, чтобы не забраться к нему на колени, не потереться носом о его грудь и не попытаться впитать в себя как можно больше его присутствия.

— Чувствуешь себя лучше? — Его вопрос выводит меня из транса, и мне удается кивнуть. Я действительно чувствую себя лучше, хотя не уверена, насколько это связано с его техникой самоконтроля.

Мое тело, по крайней мере, перестало дрожать.

— Я в порядке, — говорю я тихо, не уверенная, кого из нас я пытаюсь убедить. — Я в безопасности.

— Ты будешь в безопасности, — бормочет он, и это звучит как клятва. — Со мной.

Что-то мрачное проскользнуло в его чертах, но исчезло прежде, чем я успела это заметить. На его месте возникла фальшивая улыбка, более искусственной я не видела нигде, даже на Канал-стрит.

— Почему бы нам не отвезти тебя домой?

Когда пейзаж расплывается за тонированными стеклами, я прихожу к выводу, что, возможно, я вляпалась по уши.

Просто по уши.

Этот Адриан, кажется, разительно отличается от того, с кем я разговаривала в клинике - или даже на вечеринке.

Тот Адриан заставил меня думать, что я сумасшедшая.

Тот Адриан заставил меня почувствовать, что я ничего не значу - разительная разница с этим Адрианом, который держит меня за руку. Говорит, что с ним я буду в безопасности. Смотрит на меня с таким беспокойством, какого я не видела уже ... годы.

У меня просто нет сил справиться с этим прямо сейчас.

— Тебе действительно не нужно отвозить меня домой, — говорю я ему. — Ты можешь просто высадить меня у метро. — Я притворяюсь, что мысль о поездке в вагоне метро, полном незнакомцев, не вызывает у меня сейчас мурашек по коже.

И это досадно - в любое другое время я была бы в восторге от того, что еду через весь город на заднем сиденье комфортабельного бронированного Лексуса, но не с Адрианом.

Не после того, как закончился наш последний разговор.

Мое эго, каким бы растоптанным оно ни было, все еще живо и брыкается.

— Серьезно. — Я прочищаю горло. — Я не хочу создавать проблем.

Перевод: Я не хочу проводить с тобой ни единой минутой дольше, чем мне нужно.

— Это не проблема, — говорит Адриан, но его глаза прикованы к экрану телефона, он пишет что-то. К моему смущению, я действительно оплакиваю потерю его руки в своей.

— Я живу в нижнем Манхэттене, — пытаюсь я снова. — Полагаю, тебе не по пути.

Он по-прежнему не отрывает взгляда от телефона.

— Вовсе нет.

Меня охватывает разочарование. Это не прямой отказ, но увиливание очевидное, и это только еще больше раздражает меня.

Знаешь что?

Я тянусь к центральной консоли и нажимаю ту же кнопку, что и Адриан несколько минут назад.

Перегородка опускается на четверть пути, и те же стальные глаза водителя смотрят в зеркало заднего вида.

— Если вы не возражаете, поверните здесь налево, я думаю, перекресток Бродвея недалеко, — говорю я ему. — Вы можете просто высадить меня там.

Взгляд водителя метается к Адриану, который ничего не говорит.

— Прямо здесь, — повторяю я, указывая на приближающийся перекресток.

Он не поворачивает налево.

...ну, ладно.

Думаю, он не собирается выполнять приказы ни одного пассажира, который не оплачивает свои счета.

Я сглатываю, не зная, как с этим справиться, когда Адриан снова закрывает перегородку и, наконец, отрывает взгляд от своего телефона.

— Знаешь, большинство людей были бы благодарны, если бы их спасли из потенциально опасной ситуации и предложили подвезти домой, — беспечно замечает он, приподняв брови.

Ну, большинство людей разрешили бы мне поехать на метро, если бы я попросила, я почти возражаю, но не делаю этого.

— Я благодарна, — говорю я. — Искренне. Если бы ты не появился, все могло обернуться гораздо хуже, чем потенциально опасно. — И тут мне в голову приходит другая мысль: — Что ты делал в том районе?

Я не могу полностью скрыть подозрение в своем голосе, но Адриан только пожимает плечами.

— У меня была встреча с деловым партнером в Квинсе, и Алекс подумал, что мы могли бы немного избежать дневной суеты, срезав путь по более жилым улицам.

Я пристально смотрю на него.

Это... достаточно разумно, я полагаю.

И я благодарна ему за спасение, но делить с ним замкнутое пространство вызывает эмоции, которые я предпочла бы не испытывать.

Я ерзаю на своем сиденье.

Срань господня, какая удобная машина.

Я прочищаю горло.

— Мне просто нужно выполнить кучу дел, — продолжаю я, и это не полная ложь. Меня ждут покупки. — И я уверена, что у тебя впереди очень напряженный день - к тому же, время обеда уже прошло, и пробки на Манхэттене будут ужасными, так что ...

Так что просто скажи своему водителю остановиться и выпусти меня.

Я снова смотрю в окно.

Сейчас мы подъезжаем к Манхэттенскому мосту, а это значит, что мое окно для возможности выхода из машины, пока мы не застряли в пробке из семи полос движения "бампер к бамперу" по крайней мере на десять минут, закрывается с каждой секундой.

Как будто он чувствует мое огорчение, уголки его рта приподнимаются в улыбке.

— Как прекрасно, — говорит он. — Я направляюсь в Манхэттен, и сегодня у меня выходной, так что я не занят - ни в малейшей степени. Я бы с удовольствием побегал с тобой по делам.

Мои глаза расширяются.

Что за черт?

Как получилось, что мы перешли от поездки домой на машине к совместным выполнению дел?

Я качаю головой.

— Думаю, ты неправильно меня понял…когда я говорю "дела", я имею в виду обычные дела. Действительно скучные дела. Например, поход за продуктами.

К сожалению, эти два слова, кажется, не внушают Адриану такого ужаса, какой они обычно внушают мне, потому что он нажимает кнопку консоли - снова.

— Алекс, пожалуйста, направься в ближайший продуктовый магазин на Манхэттене.

— Да, сэр.

О, так ты слушаешь, когда он просит тебя что-нибудь сделать?

Либо Алекс не видит моего свирепого взгляда в зеркале, либо ему просто все равно, потому что перегородка снова закрывается, и моя паника возвращается.

— Ты действительно хочешь пойти со мной за продуктами, — настаиваю я. — Я медленно хожу по магазину. — Когда он не выглядит убежденным, я добавляю: — И у меня есть купоны.

Он хихикает.

— Думаю, я выживу.

— Разве ты не хочешь заняться чем-нибудь более интересным в свой выходной? — Спрашиваю я. — Например, осмотреть достопримечательности или что-то в этом роде?

— Мы посмотрим достопримечательности после выполнения твоих дел, — отвечает он, и я внутренне успокаиваюсь.

Это становится смешным.

Значит, теперь мы - это «мы»?

Я беспомощно смотрю, как проплывает последний съезд перед тем, как мы попадаем на верхнюю часть моста, и мое раздражение растет по мере того, как мы поднимаемся.

Ну и что?

Он называет меня параноиком, предполагает, что мне нужна терапия, а потом просто пытается тусоваться, как будто мы…что? Старые друзья? Как будто ничего не случилось? Как будто я просто игрушка, которой можно швырять туда-сюда, как ему заблагорассудится?

На мгновение я подумываю о том, чтобы распахнуть дверцу машины и рискнуть - перелезть через сетчатый забор и броситься через шесть полос несущихся автомобилей.

Это был бы отличный способ дать понять Адриану, что его попытки давить на меня ни к чему не приведут.

Но если у этого лексуса особо прочные стекла военного образца и пуленепробиваемый выступ, то, вероятно, у него стандартные детские замки.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — Адриан прерывает мой мыслительный процесс, и я поворачиваюсь, приподняв брови.

О, я в этом сомневаюсь.

— Наш разговор в больнице, — начинает он, его веселье сменяется более серьезным выражением лица. — Я был резок и пренебрег твоими переживаниями.

Мои глаза сужаются.

Что?

— Это не оправдание, но ты застала меня в конце двадцатичетырехчасовой смены, всего через несколько минут после операции, и в первые тридцать минут мне пришлось сесть и поесть, — продолжает он, проводя рукой по своим кудрям. — Мой темперамент взял надо мной верх, но я не должен был принижать значение нашей совместной истории.

Я настороженно смотрю на него.

— Тебе не следовало принижать нашу историю, потому что это было грубо или потому что это было неправдой?

Мои нервы, должно быть, расшатаны недавним противостоянием, потому что я не испытываю ни малейшего беспокойства, задавая этот вопрос.

Его темные глаза встречаются с моими.

— И то, и другое.

Ну, это расплывчато.

— И вся эта чушь насчет того, что я помешанная и параноик? — Я скрещиваю руки на груди. — Ты действительно так думаешь?

Как я ни стараюсь, я не могу скрыть нотку обиды в своем голосе, и выражение лица Адриана смягчается.

— Эти комментарии были неуместными, — признает он. — У тебя было полное право беспокоиться о моих намерениях в Нью-Йорке, учитывая наш послужной список, и я должен был действовать более активно после того, как мы столкнулись друг с другом на вечеринке. Если бы я просто отвел тебя в сторону той ночью и объяснил, почему я здесь, я подозреваю, что в больнице все могло бы сложиться по-другому - если бы вообще сложилось. — Он делает паузу, достаточную для того, чтобы извинения улеглись, прежде чем добавляет: — И если не принимать во внимание ужасные обстоятельства, наша сегодняшняя встреча, похоже, может стать возможностью. Начать все сначала. Как друзья.

Начать все сначала? Как друзья?

Я смотрю на него, логика и эмоции сталкиваются в моей голове, как бойцы в клетке.

Эмоционально, это чертовски хорошее извинение, и почти каждая частичка меня хочет верить, что он говорит серьезно. Что Адриан, спустя столько времени, возможно, все еще жаждет каких-то отношений со мной - даже просто дружбы.

Логически, я знаю, что не могу доверять ни единому слову сладкоречивого Адриана, независимо от того, насколько искренне он может звучать — и тот факт, что я уже чувствую, как слабеет моя решимость, рушатся края моих укрепленных стен, является красным флагом.

Мне также трудно поверить, что такой тщательно собранный человек, как он, сказал бы что-то, чего не имел в виду, даже если не выспался. Это тот самый мужчина, который годами сохранял обаятельный, вежливый вид, не допустив даже грубой оговорки по отношению к коллеге или однокласснику. Есть очень реальный шанс, что весь этот эмоциональный всплеск может быть преднамеренным и ...

И я просто не могу доверять ему, решаю я. Я не могу терять бдительность. Я не могу «начать все сначала» или быть «друзьями». Это слишком рискованно.

Потому что Адриан Эллис - всепоглощающая сила.

Он не случайная сигарета, которой вы балуетесь, - он укол героина прямо в вену. Зависимость на грани разорения.

Мне посчастливилось уйти невредимой в прошлый раз, но я не забыла кайф, и я знаю, без всяких сомнений, если я буду потакать ему - даже как друзья - Адриан погубит меня.

— Поппи? — Он наклоняет голову набок, его силуэт с резкими тенями вырисовывается на фоне городского пейзажа, и - нет. На этот раз у меня нет ни малейшего шанса оправиться.

Никаких новых начал.

Никакой дружбы.

Я делаю глубокий вдох, моя грудь сжимается до предела от дискомфорта.

— Я ценю твои извинения, — наконец говорю я. — Но я не уверена, что это действительно необходимо.

Он приподнимает бровь.

— Не пойми меня неправильно, — продолжаю я. — Ты вёл себя как полный придурок в больнице, но моё появление и бомбардировка тебя кучей безумных, в духе Макиавелли, обвинений, возможно, была...

— Домогательством? — легко подбрасывает он.

— Я собиралась сказать «импульсивным поступком», — парирую я. — Как бы то ни было, мы оба выглядели не лучшим образом, и я не держу зла, если ты тоже. Но, честно говоря...

Слова застревают в горле, словно тело физически пытается удержать их от выхода наружу.

Разрушительно, напоминаю я себе. Ты спасаешь себя от гибели.

— Я не хочу начинать все сначала, — выдавливаю я. На его лице мелькает удивление, но я продолжаю. — Ты сам сказал это на днях. Ты двигаешься дальше, я двигаюсь дальше ... И я думаю, мы должны оставить прошлое там, где ему и место. — Я прочищаю горло. — Я желаю тебе всего наилучшего, и, очевидно, я очень благодарна, что ты был там, чтобы спасти мою задницу раньше, но я не хочу быть друзьями. Я не хочу выполнять с тобой дела, осматривать достопримечательности или делать что-то еще. И, честно говоря, ты не можешь сказать ничего такого, что заставило бы меня передумать, поэтому я была бы признательна, если бы ты просто подбросил меня до моей квартиры.

Даже я шокирована уверенностью в своем голосе, хотя легкое удовлетворение от того, что я звучу как взрослый человек, и близко не сравнится со все более неприятной болью в моей груди.

Адриан рассматривает меня долгое, затянувшееся мгновение, и я с тревогой жду его реакции.

Возможно, мне следовало подождать, пока мы не спустимся с высоты 135 футов над уровнем реки, прежде чем отказываться от его дружбы.

Но когда он, наконец, отвечает, в его голосе нет возмущения - только сдержанный кивок согласия.

— Я понимаю.

Я не могу скрыть удивления в своем голосе.

— Правда?

Еще один спокойный кивок.

— Конечно. У нас, так сказать, очень... яркая история. Возвращаться к этому в любом качестве - это эмоциональный риск, и я ничего не могу сделать, что могло бы смягчить этот риск.

Либо это он проходит терапию, либо с каждым потерянным кусочком детского жира он становится все более эмоционально зрелым.

— Ну... — У меня нет объяснения приступу разочарования, который пронзает меня. Я должна быть счастлива, что Адриан способен смотреть на ситуацию через ту же логичную, уравновешенную призму, что и я. — Я рада, что мы на одной волне.

Это к лучшему.

— Да, — соглашается он, а затем лезет в карман своего шерстяного пальто за телефоном. — Именно поэтому у меня другое предложение. Проведи со мной день, и я дам тебе тысячу долларов.

У меня отвисает челюсть.

Что?

— ...что?

— Ты сама это сказала, — объясняет он совершенно серьезно. — Слова не заставят тебя передумать, но деньги осязаемы. Ты идешь на риск, а я предлагаю кое-что взамен.

Я моргаю.

Затем моргаю снова - но Адриан все еще сидит напротив меня, все еще терпеливо смотрит на меня, телефон в руке.

— Итак, просто чтобы прояснить ситуацию, — говорю я, сбитая с толку. — Ты хочешь заплатить мне, чтобы ты мог присоединиться к моим покупкам?

Он кивает.

— Тысяча долларов, — повторяю я, как будто это сделает предложение менее невероятным. — Чтобы делать мои дела.

Еще один кивок.

— Только...сегодня?

— Только сегодня, — подтверждает он. — И, в конце концов, если ты решишь, что ненавидишь меня и никогда больше не хочешь видеть, это твое решение.

Я бросаю на него скептический взгляд.

— И там нет мелкого шрифта, верно? Если я скажу ”да", я ведь не стану тайно расписываться до конца своих дней в качестве твоей горничной или что-то в этом роде, не так ли?

Его глаза искрятся весельем.

— Нет, не в качестве моей горничной.

Я тереблю молнию на куртке.

Это безумие.

Я была готова к эмоциональным манипуляциям, когда отвергла его дружбу, но к финансовым? Я не ожидала, что он выкинет такой трюк, но...

Мне бы действительно не помешали деньги.

Ну, лишние тысяча долларов мне бы не помешали, но сейчас, когда над моей головой нависают расходы на переезд, новую квартиру и материалы для рисования, было бы неплохо дать моей кредитной карте передышку.

Я могу потерять только свою эмоциональную стабильность.

И свое достоинство.

Я действительно произнесла ту большую речь о том, что не хочу быть друзьями или начинать все сначала ...

Я расправляю плечи.

— Все равно это слишком рискованно - даже за тысячу долларов, — говорю я ему.

Его глаза сужаются.

— Понимаю.

— Но тысяча долларов за час, — возражаю я, чувствуя, как внутри все трепещет от нервов. — И я готова рискнуть.

Это гребаное безумие.

Я гребаная психопатка.

Он не собирается...

— Дай мне свой телефон, — приказывает он.

Я нащупываю в кармане устройство, разблокирую экран и без колебаний отдаю его.

Это серьезно происходит?

Я не улавливаю, что он вводит, но мгновение спустя он возвращает его обратно, казалось бы, без изменений.

Может быть, он просто издевается надо мной.

Может быть, он...

На экране появляется новое уведомление, и я почти уверена, что вообще перестаю дышать.

Адриан прислал Вам 1000 долларов

— Наше время начинается сейчас, — говорит он, и по медленной удовлетворенной улыбке, которая расплывается по его лицу, можно подумать, что он здесь настоящий победитель.

С тех пор как я переехала в Нью-Йорк, я перебивалась множеством случайных заработков, чтобы подзаработать - чем угодно, от раскрашивания лиц и пожертвования плазмы до заполнения онлайн-опросов о мыле для мытья посуды и ответов на сомнительные объявления Craigslist.

Ну, история с Craigslist произошла только один раз.

Какому-то парню в Бруклине понадобилась «подставная невеста» для семейного торжества, и он заплатил мне двести баксов плюс проезд, чтобы я провела пару часов, солгав его родителям в их домике на озере Монтаук.

Это была легкая работа, но Луэнн взбесилась, когда узнала, и взяла с меня обещание никогда больше не отвечать на «убийственные объявления» Craigslist.

И все же, из всех странных способов заработать на аренду жилья, домашние дела с Адрианом Эллисом, пожалуй, берут главный приз - и мой рассудок.

— Я и не знал, что люди могут выжить, питаясь только замороженными блюдами с высоким содержанием натрия, чипсами тортилья и лапшой, залитой маслом, — растягивает слова Адриан, уставившись на замороженную пиццу в моей корзинке так, будто это оскорбило его.

Двадцать семь минут, я думаю. Он продержался двадцать семь минут и два прохода с замороженными продуктами, прежде чем прокомментировать мой рацион.

Впрочем, я более чем готова к паре язвительных замечаний.

— Ну, во-первых, — говорю я. — Лапша с маслом - деликатес...

— Для кого? Придирчивых едоков?

— И я скоро переезжаю, поэтому не хочу привязываться к чему-то вроде...

— Овощей? — Вмешивается он. — Я полагаю, ты не хочешь отдать свою жизнь кочану брокколи. Или, не дай Бог, артишоку.

Я закатываю глаза.

— К тому же, у меня сломался холодильник, так что выбор пока ограничен. Либо замороженная еда, либо годная к хранению. — Я бросаю банку куриного супа с лапшой - тоже фирменного, поскольку в настоящее время я зарабатываю четырехзначную цифру в час - в корзину, которую он держит под мышкой.

Адриан усмехается.

— Серьезно? — Я поднимаю бровь. — У тебя проблемы с куриным супом с лапшой?

— С консервированным куриным супом с лапшой, — поправляет он меня. — Это важное различие.

— Что ж, я бы с удовольствием могла позволить себе все свежие органические супы собственного производства, которые ты, вероятно, покупаешь в магазине для гурманов, где бы ты ни делал свои покупки, но, увы… — Я бросаю еще одну банку супа в корзину. — Это Campbell's для нас, плебеев. — Я делаю паузу; мой комментарий наводит на другую мысль. — Подожди, а где находится твой продуктовый магазин?

Я пытаюсь представить Адриана, разглядывающего хорошо укомплектованные полки в Butterfield Market, или Citarella, или где-нибудь еще, где за чернику придется заплатить больше двадцати долларов, но образ не совсем подходит.

Он пожимает плечами.

— Я не знаю.

— Ты не знаешь? — Я недоверчиво смотрю на него. — Ты не ходишь за продуктами?

Он качает головой.

— Значит, ты просто питаешься вне дома каждый раз? Только рестораны, отмеченные звездами Мишлен, на завтрак, обед и ужин?

Я в основном поддразниваю, но Адриан отвечает серьезно.

— Конечно, нет. У меня есть личный повар. Хотя он удостоен звезды Мишлен.

Я усмехаюсь.

— Ты шутишь.

— Я не пользуюсь услугами Амадео так часто, как во время стажировки, — объясняет он. — Иногда в течение недели для приготовления еды. В свободные от работы выходные я предпочитаю готовить сам, но ингредиенты по-прежнему закупает он.

О, он не шутит.

Должна ли я удивляться, что у Адриана личный шеф-повар, отмеченный звездой Мишлен, и, вероятно, целая команда отмеченных наградами домработниц - в полном распоряжении? Вероятно, нет. Это абсурдно? Определенно.

Меня бросает в жар от зависти? Тоже да.

И дело не только в том, что Адриан может переложить на других все скучные, утомительные или неприятные дела своего дня - то, что действительно привлекает моё внимание.

Эта легкость.

Возможность получать все, что захочу, когда захочу, даже если это желание такое же нелепое, как заставить шеф-повара, отмеченного звездой Мишлен, приготовить мне завтрак. Способность принимать решения, не просчитывая все возможные последствия для моей краткосрочной и долгосрочной финансовой стабильности. Способность создавать произведения искусства ради самого творчества, а не потому, что я должна их продавать.

Я хочу этого.

Я хочу этого так сильно, что чувствую, как этот продуктовый ряд активно сжимается под тяжестью моего желания.

Я выдыхаю, боясь, что он заметит зависть на моем лице.

— Эм, думаю, мне хватит продуктов в этом отделе.

Я слишком быстро направляюсь к отделу со сладостями - не то чтобы мне там что-то действительно было нужно.

Помимо пространства для дыхания.

И я именно это и делаю, притворяясь, что нудно выбираю между различными видами мармеладных червей на полке передо мной.

— Я удивлена, что у тебя нет язвительного комментария по поводу обработанного сахара или чего-то подобного, — кричу я Адриану, но когда поворачиваюсь, нахожу его в другом конце прохода.

Уставившимся на леденцы с таким вниманием, какого леденцам никогда раньше не уделял.

— Что-то ты не производишь впечатление любителя «Вертерса» (известной марки карамелек), — поддразниваю я.

Он не отвечает, и только сейчас я замечаю, как напрягаются его плечи.

Он расстроен?

Насчет... выбора конфет?

Я слежу за его взглядом.

— Фруктовые леденцы? Тебе нравятся такие? — Не могу сказать, что я когда-либо раньше видела металлическую жестяную банку, но...

Адриан все еще смотрит на конфету с непроницаемым выражением лица.

— Нет, — отвечает он отрывисто, без легкости наших предыдущих взаимодействий.

Хорошо.

Мои брови хмурятся, я не уверена, чего здесь упускаю.

— Ну, ты просто уделяешь им много внимания из-за того, что тебе не нравится.

— Это... — Он качает головой и опускает взгляд на свои мокасины. — Это просто пробуждает во мне воспоминания. Кое-что, о чем я совсем забыл.

Я не хочу переходить границы дозволенного, и, судя по его стиснутой челюсти, это нехорошо. Итак, я отступаю назад, намереваясь дать ему ту же передышку, в которой я нуждалась несколько минут назад, когда он тихо произносит...

— Это из-за моей матери.

Мои брови удивленно приподнимаются.

— Твоей матери?

Это совсем не то, что я ожидала услышать.

Он так пристально смотрит на конфету, что удивительно, как она не сгорает.

— У нее всегда была одна и та же жестяная банка на кухне, и иногда я просил одну конфету, но она всегда говорила ”нет". — Он наклоняет голову набок, как будто воспоминания активно возвращаются к нему сейчас. — Я мог есть их только перед наказаниями. — Пауза. — Она растворяла одну в стакане сока. Мне тоже приходилось выпивать весь стакан, иначе она говорила, что это не считается.

Я хмурю брови.

— Звучит как таблетка, а не конфета.

Как только слова слетают с моих губ, и я замечаю, как глаза Адриана сужаются, я понимаю...

О.

О.

Он отворачивается с мрачной улыбкой.

— Через некоторое время я перестал просить.

— Глупый. Чертов. Лифт. Всегда сломан, когда ты мне нужен, — бормочу я себе под нос, открывая дверь в свою квартиру.

Я все еще тяжело дышу, мои легкие и бедра горят от напряжения, вызванного необходимостью подниматься на четыре лестничных пролета.

В моем будущем нет карьеры скалолаза, не так ли?

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — Рядом со мной Адриан, совершенно не пострадавший от подъема, с моей сумкой с продуктами в руке.

В любое другое время я бы воспротивилась предложению впустить Адриана в мои захламлённые шестьсот квадратных футов, которые я сейчас называю домом. Но сейчас у меня есть тысяча причин ценить каждую минуту.

— Я в порядке, — успокаиваю я его, но это выходит полусловом, полу вздохом. — Я просто… обычно я просто поднимаюсь на лифте в свою квартиру. Прошло много времени с тех пор, как мне приходилось иметь дело с лестницей. — Только благодаря чистой воле и представлению лица Йоши в виде мишени для дротиков я добралась до верха.

Я слишком запыхалась, чтобы задержать дыхание, когда распахиваю дверь квартиры, надеясь, что какие-то высшие силы существуют, что Луэнн не решила прийти сегодня домой на ланч.

К счастью, это всего лишь мяукающий Тоби, который приветствует нас.

— Ладно, ты завтракал пару часов назад. Ты не умираешь с голоду, — напоминаю я ему, но с таким же успехом я могла бы быть банкой низкокалорийного рецептурного кошачьего корма, к которому он не притронется, учитывая, насколько хорошо он меня игнорирует.

Я ожидаю, что Адриан последует за мной, но он остается в дверях, все еще сжимая мои покупки.

— У тебя есть кот, — говорит он, глядя на Тоби так, словно видит его впервые.

Я киваю.

— У тебя есть кот, — повторяет Адриан, а затем, гораздо тише: — Как я мог не знать, что у тебя есть кошка? — Кажется, что вопрос адресован не мне, но я все равно отвечаю.

— Откуда ты вообще можешь знать, что у меня есть кошка?

О чем бы он ни думал, Адриан качает головой и, наконец, заходит в квартиру.

— Просто предположение, — пожимает он плечами, выкладывая продукты на стол, но движение выглядит слишком натянутым, чтобы быть полностью естественным.

Мой взгляд задерживается на нем.

Ну, это странно.

Тоби запрыгивает на стойку - привычка, от которой ни Луэнн, ни я не смогли его отучить, независимо от того, сколько рулонов алюминиевой фольги мы потратили впустую - и направляется прямо к Адриану, который все еще, кажется, очень скептически относится ко всему его существованию.

Наверное, не любитель кошек.

Тоби несколько раз пробно обнюхивает его, прежде чем потереться о дорогую ткань его пальто, и Адриан неохотно чешет его за ухом.

— Пусть тебя не вводит в заблуждение его привлекательность, — предупреждаю я. — Он очень умеет манипулировать. Может показаться, что он хочет внимания, но у Тоби есть только одно земное желание, и это еда. Он будет изматывать тебя до тех пор, пока ты не доставишь ему удовольствие.

Словно в подтверждение моих слов, Тоби подходит к запертой коробке с кошачьими лакомствами на столе и снова мяукает.

Уголок рта Адриана приподнимается.

— Ты умеешь манипулировать, не так ли? — В его устах это звучит как нежность, особенно когда он протягивает руку и нежно чешет Тоби за ушами.

Это не мило, говорю я себе. Определенно, абсолютно, совсем не мило.

— Хочешь чего-нибудь выпить? У нас есть чай, вода и «Ред Булл», но, к сожалению, нет кофе... — Я опускаю взгляд на разобранную кофеварку, лежащую на кухонном столе. Луэнн официально назвала время смерти этим утром после того, как я потратила большую половину прошлой ночи, восстанавливая ее, но мне еще предстоит перенести останки к месту их последнего упокоения в мусоропровод.

— Чай - это прекрасно, — говорит он и отвлекает свое внимание от Тоби достаточно надолго, чтобы сесть за барную стойку и оглядеться по сторонам. Я могу только представить, что он думает: тесная гостиная, заваленная художественными принадлежностями для моей предстоящей выставки. Наши «декоративные подушки» мы выдаем за дополнительные места для сидения. Нетронутые счета попадают на прилавок. Вчерашняя посуда все еще маринуется в раковине.

— Твоя квартира... — Его губы кривятся. — Необычная.

Я скрещиваю руки на груди, не в силах сдержать знакомую защитную нотку, которая просачивается в мои слова.

— Ну, как я уже сказала, сейчас все меняется. Мы скоро переезжаем, у меня скоро художественная выставка...

— Художественная выставка? — Вмешивается Адриан.

Я замираю.

Я просто должна была проговориться, не так ли?

Дело не в том, что я не хочу рассказать Адриану - на самом деле, совсем наоборот. Я бы хотела, чтобы он знал, что я не терплю неудачи в каждом аспекте взрослой жизни, но...

Что, если он станет слишком любопытным?

Что, если он захочет посмотреть коллекцию?

В моем мозгу вспыхивают последние материалы, которые я оставила в офисе Оушен всего несколько дней назад, те, над которыми она изливалась.

Те, у кого темные глаза, большие руки и сверкающие белые зубы.

Я сглатываю.

— Э-э, да, просто выставка, которую я устраиваю через пару недель. На самом деле это не так уж и важно.

Просто сделка, полностью меняющая жизнь.

— Где будет проходить выставка?

Я чувствую тяжесть его взгляда, пока вожусь с чайником.

— О, просто маленькая галерея в Челси. В том районе их целая куча, так что...

В манере истинного Адриана, он сразу видит сквозь мою притворную беспечность.

— Как называется галерея?

Не похоже, что он настолько связан с миром искусства, верно?

И он только что переехал в Нью-Йорк, во всяком случае.

— Э-э-э, «Ars Astrum», — бормочу я, надеясь, что слова получаются слишком поспешными и неразборчивыми, чтобы он их разобрал, но...

— «Ars Astrum»? Ты выставляешься там? — Его брови взлетают вверх. — Вряд ли ее можно назвать «маленькой галереей».

...Отлично.

Может быть, мне следовало просто придумать название - что-нибудь случайное, что он мог забыть проверить позже.

Я потираю затылок, в моем тоне слышится легкая паника.

— Тебе знакомо?

Он усмехается.

— Конечно. Я никогда не был там лично, но у меня были друзья, которые ввязывались во всевозможные войны торгов из-за картин. Это чрезвычайно престижная галерея. — Я ловлю его взгляд, когда беру чайные пакетики из шкафчика, в его глазах светится неподдельное восхищение. — Такая возможность выпадает раз в жизни.

Одобрение Адриана не должно ничего для меня значить, но я не могу сдержать теплоту, которая в результате разливается по мне.

— Да, это так, — соглашаюсь я.

Что-то похожее на веселье мелькает в его глазах.

— У меня такое чувство, что скоро весь мир узнает твое имя.

Не улыбайся, Поппи.

Не улыбайся.

Я опускаю голову, полностью сосредоточившись на том, чтобы не разлить его заваренный чай по столешнице, чтобы скрыть, что я именно это и сделала.

— Ну, если все пойдет по плану, мне не придется жить в дерьмовом районе вроде того, который я осматривала сегодня утром, — говорю я, и мой желудок скручивается от этой мысли. — По крайней мере, не больше, чем на пару месяцев.

Прижав дымящуюся кружку к губам, Адриан застывает.

— Ты рассматриваешь возможность жить в том районе? — Он смотрит на меня с недоверием. — Тот, в котором я нашел тебя сегодня?

Честно говоря, я лишь слегка обдумываю это, но возмущение на лице Адриана заставляет меня задуматься. Весь день я улавливала проблески чего-то - частички той знакомой тьмы, которая заразила каждую грань наших отношений в Лайонсвуде. Сегодня утром в машине, в магазине, а теперь...

Он как будто сдерживает себя.

Но почему?

Я принимаю мгновенное, импульсивное решение, которое может закончиться ужасно.

— Вообще-то, — говорю я, делая глоток чая. — Я не раздумывала. Я подписала договор аренды сегодня утром.

Я словно дразню зверя, но хочу увидеть, что скрывается за его тщательно контролируемым фасадом - и я мгновенно вознаграждена, когда лицо Адриана искажается от гнева.

— Как ты могла...

Но потом он останавливается.

Он делает глубокий вдох, гнев исчезает, как будто его никогда и не было, и выражение его лица полностью расслабляется.

— Неважно.

— Неважно?

Он делает еще один глубокий вдох.

— Неважно, — повторяет он. — Это не мое дело.

Я делаю еще глоток чая.

— Правда?

Он улыбается.

— Ты взрослая, более чем способная принимать взвешенные решения относительно своей жизни. Если ты хочешь жить в этом районе, то это не мое дело вторгаться сюда.

Я слегка удивленно поднимаю брови.

— Что ж, это очень разумно с твоей стороны.

И почему я испытываю укол разочарования?

Мне кажется? Эти его мгновенные реакции?

Неужели ему действительно все равно?

Он отражает мое удивление.

— Это плохо?

— Вовсе нет. — Мои глаза сужаются. — Это просто... удивительно, я полагаю, учитывая, как ты был расстроен после того, как напугал тех мужчин сегодня утром.

Адриан не сбивается с ритма.

— Я был расстроен, — объясняет он. — Я также испытывал сильный выброс адреналина. Мои эмоции были обострены - как и все, что я мог сказать или сделать в тот момент. — Он делает паузу. — Но это было несколько часов назад. Я больше не реагирую на эмоции, и если бы ты хотела узнать мое мнение о районе, в котором ты живешь, или о твоем рационе, или о чем-то еще, я уверен, ты бы спросила.

— Ты прав, — напеваю я в знак согласия. — Мне не нужно твое мнение.

Я внимательно наблюдаю за ним, но его спокойное выражение лица не меняется.

— На самом деле, — продолжаю я. — Я действительно ценю, что ты поступаешь разумно. Я имею в виду, что любой другой человек в моей жизни, вероятно, взбесился бы, если бы узнал, что я планирую жить в квартире без горячей воды и кондиционера ...

Его улыбка становится натянутой, но он делает глоток чая.

— Если ты счастлива, это все, что имеет значение.

— Это все, что имеет значение, — говорю я. — Я имею в виду, меня не радует возможная утечка газа, но...

— Утечка газа? — Он чуть не подавился чаем, и меня пронзает волна удовлетворения.

— О, я не упоминала об этом? — Я изображаю неведение. — Ну, я не знаю наверняка, но пахло определенно так. Однако домовладелец не слишком обеспокоился.

Я волнуюсь, что, возможно, выразилась слишком резко, когда глаза Адриана сужаются в ответ.

— Понятно.

Мой желудок переворачивается.

Знает ли он, что я пытаюсь спровоцировать реакцию?

— Я уверена, что все будет хорошо, — добавляю я. — Если дела с моей выставкой пойдут хорошо, мне не нужно будет находиться там дольше полугода или около того. Даже если произойдет утечка, я уверена, что выживу. — Я пожимаю плечами. — Возможно.

— Возможно? — недоверчиво переспрашивает он. — Ты не переживаешь из-за того, что возможно выживешь?

Мне приходится сделать еще один глоток чая, чтобы скрыть улыбку, которая грозит расползтись по моему лицу.

— Мы все так или иначе умрем, не так ли?

Я почти пропускаю это - мышцу, подергивающуюся на его челюсти.

— Ну, обычно нет, когда причину смерти легко предотвратить, достаточно предупредить. — Еще одно подергивание. — Как утечка газа.

Я не уверена, что обо мне говорит то, что мой желудок трепещет, когда я слышу явное раздражение в его голосе.

— Тебя это беспокоит? —спрашиваю я, не в силах сдержаться. — Что я буду жить одна в небезопасном районе? В квартире, где может быть утечка газа?

Я знаю, что зашла слишком далеко в тот момент, когда эти слова слетели с моих губ, но уже слишком поздно.

Черт.

Адриан склоняет голову набок, выглядя как хищник, который наконец-то учуял запах.

Или игру.

У меня перехватывает дыхание, когда он резко встает, но он только тянется за своим пальто.

Я моргаю, глядя на него.

— Ты уходишь?

Вот так просто?

— Алекс убьет меня, если я буду медлить достаточно долго, чтобы мы застряли в пробке в час пик, — это все, что он говорит, и мне приходится броситься к двери раньше него.

— Подожди. — Моя рука обхватывает ручку, как будто я хочу физически помешать ему уйти.

Адриан ждет, его пристальный взгляд все еще сверлит меня, и это кажется слишком агрессивным, чтобы чувствовать себя комфортно.

— Да?

— Э-э-э... — Я все еще не оправилась от эмоционального удара его реакции, но в конце концов, заикаясь, выговариваю: — Я просто хотела сказать тебе спасибо. За сегодня. За... все. — Я убираюсь с его пути. — Вот и все.

Выражение его лица непроницаемо.

— Нет.

Мои брови хмурятся.

— Нет?

— Отвечаю на твой вопрос, — говорит он. — Нет.

Мое тело чувствует перемену раньше, чем я сама, по коже бегут предупреждающие мурашки.

— Но... тебя это не беспокоит?

Улыбка, которая медленно появляется на его лице, была бы успокаивающей, если бы не была полна угрозы.

— Нет, — повторяет он. — Ты не захочешь знать, как сильно меня это беспокоит.

Он уходит прежде, чем я могу по-настоящему осмыслить этот ответ, не говоря уже о том, чтобы отреагировать на него.

Что за черт?

Я все еще стою там, пытаясь осмыслить, ну, все, что произошло с Адрианом за последние два часа, когда звонит мой телефон.

Одно новое уведомление.

Адриан отправил Вам 2000,00 долларов

Если бы на людях были предупреждающие ярлыки, я почти уверена, что на Адриане среди прочего было бы написано: «Вызывает сильное привыкание. Действуйте осторожно.

И это именно то, что я делаю - проявляю осторожность.

Встречаться с Адрианом лично, независимо от того, насколько утомительны домашние дела или сколько финансовых стимулов прилагается, слишком рискованно.

Слишком непредсказуемо.

Я не могу доверять себе, не говоря уже о нем, когда он стоит прямо передо мной.

Но переписываться...

Что ж, это предусмотрительно, не так ли?

Существует дистанция. Нет места спонтанной импульсивности. Нет шансов, что выражение моего лица или тон выдадут то, чего я не хочу.

Легко поддерживать границу между бесконечными часами Адриана в больнице и моим ... ну, всем, что есть на данный момент.

Итак, мы переписываемся.

Все время.

Когда он не вскрывает чью-то грудную клетку под стерильными светодиодными лампами, он отправляет мне сообщения. Рассказывает о своем дне. О своих коллегах. Иногда угрожает их жизням.

Последнее было бы более милым, если бы я могла быть уверена, что он действительно шутит по этому поводу.

В основном, достаточно легко направить наши разговоры на более легкие, поверхностные темы, избегая при этом вопросов типа: Убивал ли ты кого-нибудь за последние десять лет? Как насчет шантажа?

Иногда, однако, Адриан давит.

Я провела много времени, размышляя о том, каким бы мог быть этот момент. Возможно, победным. Триумфальным. Заслуженным. Приносящим удовлетворение. Несокрушимым.

Все поздние ночи в Пратте, вся ложь, все коварные интриги - все это было ради этого.

Этого момента.

Моего момента.

Но, стоя в галерее «Ars Astrum», где мои работы освещены наклонными потолочными окнами, я не чувствую ничего из этого.

Может быть, реальность всего этого просто еще не осозналась, я думаю. Это все еще кажется слишком сюрреалистичным.

Технически, шоу еще не началось, но некоторые из наиболее известных гостей Оушен уже начали слоняться по атриуму, указывая на экспонаты и разговаривая тихим голосом, слишком приглушенным, чтобы я могла их расслышать.

Я бы хотела это услышать, но совет Оушен из сегодняшнего обсуждения программы звучит так.

Тебе захочется поговорить со всеми гостями.Тебе захочется прогуляться и представиться. Тебе захочется стоять рядом со своим искусством, демонстрировать его и отвечать на вопросы, потому что это то, чего хотят все художники, — сказала она мне. Но не делай этого. Сегодняшний вечер посвящен не тебе, а твоей работе. Люди должны воспринимать это органично, и чем меньше они тебя видят, тем лучше.

У меня, конечно, было несколько дополнительных вопросов, но Оушен была твердой в этом вопросе: Просто исчезни. Если люди захотят познакомиться с тобой или задать вопросы, я помогу им.

Итак, я отсиживаюсь у винного бара и надеюсь, что мой дорогой бокал пино пробудит некоторые из этих победоносных, торжествующих, непобедимых чувств.

Однако удача пока не улыбнулась.

Я проверяю свой телефон на наличие обновлений и не удивляюсь, обнаружив, что меня ждет море уведомлений.

Множество поздравлений! Сообщения от старых одноклассников Пратта (и парочки, которые уже надеются, что я помогу им наладить связи).

Пара искренних сообщений от нескольких профессоров, с которыми я поддерживаю связь.

Несколько новостей от Луэнн относительно местонахождения ее и Джо в пробках на Манхэттене.

Еще одно сообщение от Тома, просто «проверяющего» и спрашивающего, не сделал ли он что-то не так.

Я вернусь к этому позже.

И абсолютно ничего от Адриана. Ни разу с той ночи, когда я позвонила ему, симулируя чрезвычайную ситуацию.

Я связывалась с ним пару раз, и в момент особой слабости даже пригласила его на сегодняшнюю выставку - но по-прежнему ничего. Просто радиомолчание.

Он злится, что я позвала его на свидание? Это что такое? Он наказывает меня молчанием за ... что? За то, что двигаюсь дальше? Изучаю свои возможности в городе с восьмимиллионным населением?

Или ему просто все равно, что ответить. Может быть, он занят работой или рассматривает варианты, а я была просто мимолетной мыслью, чтобы скоротать время.

Обе возможности обжигают, и я всю неделю задумывалась об этом - но нет. Не хочу думать об этом. Не сегодня.

К черту Адриана, решаю я. Он не может писать мне смс каждую минуту каждого дня, платить мне за то, чтобы я проводила с ним время, а потом просто исчезнуть с радаров в самый важный вечер в моей жизни.

Я допиваю остатки своего вина.

Это никак не заполняет странную пустоту внутри меня, но притворяться достаточно легко - особенно когда я замечаю Луэнн и Джо, идущих через комнату.

— Поппи! — Луэнн улыбается от уха до уха, обнимая меня. — Я знала, что это будет выглядеть потрясающе, но не думала, что это будет настолько.

Ее приподнятое настроение немного поднимает мое, и мне легче улыбнуться в ответ, когда я отстраняюсь.

— Спасибо, что пришли, ребята.

— Ты действительно не шутила насчет дресс-кода, — комментирует Джо, поправляя воротник своего темного пиджака.

Я киваю.

— Ага. Все черное. Никаких исключений - даже для меня.

Ничто в моем простом черном платье и его консервативном круглом вырезе не кричит о художнице, но у Оушен, несмотря на всю ее легкомысленную энергию, есть строгие правила относительно выставок в «Ars Astrum».

Луэнн и Джо проводят еще пять минут, восхищаясь моими работами и расспрашивая о некоторых незнакомых лицах в толпе, прежде чем Луэнн мило спрашивает:

— Джо, не мог бы ты принести мне бокал вина?

— Конечно, детка, — он целует ее в висок. — Хочешь чего-нибудь, Поппи?

Я киваю.

— Спасибо.

Луэнн провожает Джо взглядом всю дорогу до бара, прежде чем снова поворачивается ко мне, сдвинув брови.

— Мне нужно сказать тебе кое-что, — шепчет она, и паника в ее голосе немедленно выводит меня из себя. Луэнн редко впадает в панику. — И я понимаю, что сейчас неподходящее время, и я обещаю, что не пытаюсь помешать тебе провести важный вечер, но я не знаю, что делать, и это просто...

— Что происходит? — Я прерываю ее бессвязный лепет. — Это как-то связано с Джо?

Она качает головой.

— Нет, это, э-э... — Она делает глубокий вдох, прикусывает губу и поднимает на меня взгляд медово-карих глаз, блестящих от страха. — Это мой рецептурный бланк. Я не могу его найти.

Мой лоб морщится.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, я не могу его найти, — объясняет она. — Его нет ни в запертом ящике в моем кабинете, где он должен быть, ни где-либо еще в моем кабинете.

— Ну, может быть, ты принесла это домой случайно, — говорю я, вспоминая, сколько раз она делала именно это. — Возможно, он в одном из карманов твоего пальто или в паре рабочих штанов, лежащих в куче белья.

Она снова качает головой.

— Поверь мне, это первое место, которое я проверила. Я перерыла всю квартиру - даже заглянула под диванные подушки.

— А как насчет квартиры Джо? — Предполагаю я.

Еще одно покачивание головой.

— Говорю тебе, — настаивает она. — Его нигде нет. Я перерыла свой офис, нашу квартиру и дом Джо - по состоянию на пару часов назад. Его больше нет.

Она практически вибрирует от беспокойства, поэтому я стараюсь оставаться на месте.

— Хорошо, — говорю я. — Итак, мы повторяем твой путь. Когда ты его видела в последний раз?

— В том-то и дело, — выдыхает она. — Последние две недели я не была в клиниках, поэтому не пользовалась им. Он мог пропасть давно, и я бы понятия не имела об этом. — Она прикусывает губу. — Я имею в виду, что, если бы он выпал у меня из кармана на улице и кто-нибудь его подобрал? Что, если они выписывали рецепты по моему номеру в УБН все это время? — Она прерывисто вздыхает. — Это может закончиться действительно плохо. Например, из-за того, что-моя-лицензия-будет-приостановлена-до-проведения-расследования.

— И ты не сказала Джо? Даже после того, как перевернула вверх дном его квартиру?

— Он думает, что я ищу свой паспорт, — вздыхает она. — Я найду, если понадобится, но, наверное, я вроде как надеюсь на чудо. — В ее глазах появляется мольба. — Или на одно из твоих чудес.

Я фыркаю.

— Я не могу творить чудеса.

— Нет. Не чудеса, — тихо говорит она. — Но ты добиваешься своего. Как с этой выставкой. Или две тысячи за аренду, которые у тебя внезапно появились. — Наши взгляды встречаются, и я неловко ерзаю. — И я не задаю вопросов - никогда не задавала, - но я прошу сейчас. О помощи. Я не могу лишиться лицензии.

У меня нет ни малейшего представления, как помочь Луэнн, но ее уверенность во мне, кажется, будоражит мою собственную, и я киваю.

— Мы поговорим позже, — говорю я. — Завтра. Мы во всем разберемся.

Я надеюсь, что мы сможем с этим разобраться.

Один едва заметный кивок, прежде чем ее взгляд скользит мне за спину, и ее улыбка возвращается в полную силу.

— О, спасибо тебе, детка. — Она принимает свой бокал Просекко, целуя Джо.

— Спасибо. — Я беру второй бокал из рук Джо, но не успеваю даже насладиться им, как тонкая бледная рука обхватывает мою руку.

— Поппи? — Оушен улыбается мне, одетая в свободное черное платье с запахом, облегающее ее стройную фигуру, и туфли. Настоящие туфли. — Есть несколько человек, с которыми я хотела бы тебя познакомить.

— О… — Это немного раздражает, переключаться в режим художника после того, как я потратила последние тридцать минут на то, чтобы быть такой же полезной, как одно из растений в горшке в углу. — Конечно. Конечно.

Она уводит меня прежде, чем я успеваю сказать что-либо еще, и таким образом начинает знакомство с коллекционерами произведений искусства и кураторами со всех уголков мира.

Нет недостатка в вопросах об отдельных произведениях, о коллекции в целом, даже обо мне - но я очень быстро понимаю, что ни один из вопросов на самом деле не ко мне.

— У тебя такое чутье на потенциал, Оушен. Как ты открыла это в себе? — Вопрос исходит от Энн Янник, чье имя смутно всплывает у меня в памяти - позже я узнаю, что она основательница одного из моих любимых журналов о цифровом искусстве.

Взяв меня под руку, Оушен рассказывает историю нашей первой встречи, драматизируя ее такими словами, как: — Мой третий глаз привел меня к Поппи. Я просто чувствовала ее энергию через всю комнату.

Я киваю, слегка раздраженная тем, что "третий глаз Оушен" присвоил себе все заслуги за сегодняшний вечер.

Если бы только эти люди знали.

— Эта работа... Такая мрачная, — комментирует полный седеющий коллекционер с сильным французским акцентом и именем, которое я не могу вспомнить. — Подразумевается ли, что в этой коллекции должна быть всеобъемлющая тема морали?

Я открываю рот, чтобы ответить, но первой отвечает Оушен.

— Разве иначе бывает? — Спрашивает она. — Вы же знаете художников - они любят по любому поводу обсуждать добро и зло в человеческом существовании.

В группе, собравшейся вокруг, раздаются смешки, и я прочищаю горло.

— Это больше похоже на моральную неопределённость, — говорю я. — И я буду рада ответить на любые другие вопросы по этому поводу.

С таким же успехом я могла бы обращаться к одному из мраморных бюстов в задней комнате за всеми благодарностями, которые получаю в ответ.

Куратор едва заметно кивает, прежде чем снова поворачивается к Оушен.

— Знаете, я мог бы посмотреть эту коллекцию в... — Остальная часть его предложения произносится по-французски и в сто раз быстрее, чем я успеваю понять, даже за год изучения иностранного языка в Лайонсвуде.

Однако у Оушен, похоже, нет никаких проблем с тем, чтобы понимать. Она кивает один раз, а затем отвечает - по-французски.

Что ж, это полезно.

Моя улыбка не исчезает, но настроение определенно меняется, пустота, которая была раньше, возвращается десятикратно, по мере того как Оушен задают все больше вопросов.

Думаю, это самая важная ночь в моей жизни, и я чувствую себя просто декорацией. Просто еще одной частью коллекции, о которой говорят, но не обращаются ко мне.

Я убираю свою руку с руки Оушен, пока она обсуждает мою технику акварели с куратором из Японии.

— Если вы не возражаете, я возьму еще один бокал.

Оушен делает паузу ровно настолько, чтобы с энтузиазмом кивнуть мне, и я воспринимаю это как разрешение исчезнуть.

Итак, где, черт возьми, оказались Луэнн и Джо?

К сожалению, в комнате в геометрической прогрессии больше народу, чем было час назад, и я пробираюсь сквозь море темной одежды, выискивая взглядом какие-либо признаки медово-карих глаз.

Они уже ушли?

Я поворачиваюсь ко входу и...ни за что.

Мое сердце замирает, и я моргаю, просто чтобы убедиться, что я действительно вижу того, о ком думаю, но Адриан Эллис не из тех, кого можно принять за кого-то другого.

Он здесь.

Он действительно здесь.

Освещенный огнями галереи, Адриан выглядит так, будто он должен быть выставлен сегодня вечером, его темные кудри аккуратно уложены, а полностью черный костюм абсолютно не скрывает худощавого телосложения.

Он действительно здесь.

И у меня нет времени выяснять, почему или как или какие вопросы могут быть связаны с этим осознанием, потому что, как только он передает свое пальто ближайшему служащему, то оборачивается, и его глаза находят мои.

У меня перехватывает дыхание, и я не знаю, как описать неуловимое изменение в воздухе, или почему это ощущение отличается от любого другого раза, когда мы встречаемся взглядами через переполненный зал, но оно есть - между нами течет заряженный ток, который невозможно игнорировать.

И я почти уверена, что он тоже это чувствует, судя по интенсивности, которая вспыхивает в его глазах, когда он подходит.

— Милая, — говорит он, и имя «это имя» вызывает у системы шок, которого я не ожидала. — Ты сегодня прекрасно выглядишь.

Я также не ожидала, что он наклонится и притянет меня в объятия, но он это делает, его большая рука обнимает меня сзади за шею так, что это кажется слишком интимным для комнаты, полной незнакомцев.

Что происходит?

Я почти уверена, что лучше всего изображаю оленя, попавшего в свет фар полуприцепа, когда он отъезжает, но мне удается выдавить слабое:

— Ты пришел.

Он склоняет голову набок.

— Конечно, я пришел.

Все мое тело, включая мозг, все еще гудит от электричества, и я пользуюсь моментом, чтобы проморгаться из-за помех.

— Ты не сказал мне, что придешь, — говорю я.

Почему я все еще чувствую тепло его пальцев на своем затылке?

— На самом деле ты мне ничего не сказал, — продолжаю я. — Уже несколько дней. — Требуется значительное усилие, чтобы сдержать гнев, разочарование и все другие разумные эмоции, которые существовали до того, как он вошел в дверь, выглядя как одно из творений Микеланджело.

— Прости. — Он опускает взгляд, выглядя застенчивым. — Это была невероятно напряженная неделя. Нужно было привести в действие множество вещей, но я подумал, что все еще могу удивить тебя.

Я бы, наверное, поверила ему, если бы думала, что Адриан Эллис способен чувствовать себя застенчивым по поводу чего угодно.

Я лишь натянуто улыбаюсь.

— Считай, что я удивлена.

Долгая, затянувшаяся пауза, и он выглядит так, словно хочет что-то сказать, но я опережаю его.

— Я собираюсь выпить, — объявляю я. — Почему бы мне не взять что-нибудь для нас обоих?

***

Я ожидаю, что кто-нибудь втянет Адриана в разговор к тому времени, как я вернусь с вином в руке, но он все еще один, уставившись на холст, прикрепленный к стене.

У меня сводит живот, когда я вижу, какая из картин привлекла его внимание.

Конечно.

— Ты нарисовала меня. — Это не вопрос, и он не поворачивается, чтобы посмотреть на меня, когда я подхожу, поэтому я не могу определить выражение его лица.

— Да. — Я не вижу смысла отрицать это, не тогда, когда Адриана Эллиса так же невозможно не заметить на абстрактной картине, как и в реальной жизни. — Вообще-то, на паре этих полотен.

Наконец, он оборачивается, совершенно непроницаемый.

— Почему?

Почему?

Вопрос застает меня врасплох, и я моргаю, внутри меня поднимается буря эмоций, подпитываемых алкоголем.

— Потому что...

Потому что я не могу рассказать историю своей тьмы, не включив в нее частички твоей.

Потому что, даже спустя столько времени, я беспокоюсь, что она так глубоко запала мне в душу, что я никогда не смогу разделить ее по кусочкам.

Потому что я сказала себе, что не позволю тебе поглотить меня, и это именно то, что ты сделал.

— Потому что... — я сглатываю. — Думаю, ты уже знаешь.

Его темные глаза блестят.

По крайней мере, мне так кажется.

Адриан берет бокал вина, который я протягиваю ему.

— Ты, должно быть, в восторге, — говорит он. — Вся твоя тяжелая работа приносит плоды вот так. Я не слышал ничего, кроме комплиментов от других посетителей.

Я пытаюсь улыбнуться с энтузиазмом, но я так много улыбалась сегодня вечером, что мышцы моих щек напрягаются только наполовину.

— В восторге. Вот подходящее для этого слово.

Он приподнимает бровь.

— Или нет?

— Дело не в этом, — пытаюсь я снова. — Я в восторге.

— Но?

Как это ему удается видеть меня насквозь каждый раз?

— Это просто... — Я виню свои болтливые губы в том, что это мой третий бокал вина. — Наверное, я думала, что сегодняшний вечер будет больше похож на мой.

В его глазах нет осуждения.

— И это не так?

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы подслушать.

— Кроме того, что это мои рисунки на стенах, нет, — честно отвечаю я. — Это похоже на выставку Оушен. Именно она отвечает на все вопросы по этому поводу, и мне кажется, что я просто еще одна часть ее спектакля. — Горечь просачивается в мой голос. — Реквизит.

Адриан отвечает не сразу, и я начинаю чувствовать себя виноватой.

— Я знаю, как глупо это звучит, — я качаю головой. — Это возможность, которая выпадает раз в жизни, верно? В любом случае, это не имеет большого значения. Мое ощущение важности или того, что меня видят сегодня вечером, не является целью. Продавать все это... — Я указываю на свои картины. — Вот что важно. Налаживать связи - вот что важно. И если мне нужно слиться с фоном, пока Оушен делает это возможным, то это справедливо.

— Это имеет значение, — тихо говорит Адриан, и у меня перехватывает дыхание, когда я замечаю суровость в его взгляде. — Ты должна всегда чувствовать, что тебя видят. — Он делает шаг ко мне, и я чувствую это - тот ток, который все еще существует, все еще искрится между нами. — Ты не должна заходить в комнату и чувствовать себя хоть каплю менее важной, чем всё остальное в ней.

Именно в эту секунду я понимаю, что мне конец, потому что этот момент - самое близкое к экстазу, что я испытывала за всю ночь, а он даже не прикасается ко мне.

Глупо, я думаю. Все эти границы, все эти правила…У меня действительно не было ни единого шанса с того момента, как он ступил на порог Нью-Йорка.

Я позволила мужчине, который даже не смог сказать мне, что любит меня в первый раз, поглотить меня ... И что теперь?

Что, черт возьми, мне теперь делать?

Понятия не имею, но мне нужно пространство.

Мне нужно подумать.

Во второй раз за вечер я делаю шаг назад.

— Э-э, я должна найти Оушен. Узнать, не нужно ли ей от меня чего-нибудь еще.

Мое эмоциональное отступление очевидно, и Адриан хмурится.

— Конечно.

Мне просто нужно немного пространства.

Мне просто нужно подумать.

Мне просто нужно выяснить, что, черт возьми, делать с этой ... связью, которая возникла сегодня вечером.

Это появилось сегодня вечером? Или это всегда было, притягивая нас к себе

— О, Поппи. Вот ты где! — Оушен отделяется от другой группы высокопоставленных кураторов и бочком подходит ко мне. — Я хотела убедиться, что застала тебя до того, как все закроется на ночь. У меня отличные новости.

Мое сердце замирает.

— Кто-нибудь заинтересован в покупке одной из моих работ?

Надеюсь, не одной.

Она отмахивается от меня, браслеты на ее запястьях позвякивают.

— О, с этим уже разобрались. Я говорю об Энн Янник. Она хочет выставить тебя в следующем месяце в...

— Подожди, — перебиваю я. — Что ты имеешь в виду, с этим уже разобрались?

Она делает паузу.

— О, ну, обычно я не обсуждаю финансовые последствия, пока у нас нет необходимых документов, но раз уж ты спрашиваешь, то да. У тебя есть покупатель.

Я судорожно втягиваю воздух.

— Кто-то купил одну из моих работ. Ты знаешь, какую именно?

Оушен моргает.

— Думаю, ты меня неправильно поняла. На твою всю коллекцию есть один покупатель.

Я почти уверена, что вообще перестаю дышать.

— Как... на всю?

Она кивает.

Срань господня.

Сегодня вечером я заработала двадцать тысяч.

Ну, я поправляю себя. Скорее, пятнадцать, как только галерея получит свой процент - но все же.

— И это решенная сделка? — Спрашиваю я. — Типа, деньги уже на расчетном счетк?

Оушен снова кивает.

— Мы просто ждем последние документы, — объясняет она. — Но да, коллекция была приобретена.

Я качаю головой, все еще сбитая с толку.

— Когда это случилось?

— Нам позвонили за пару часов до выставки, — говорит она мне, и у меня отвисает челюсть.

— Перед выставкой?

— Это необычно, — объясняет она. — Но это случается время от времени. Мы публикуем фотографии коллекции в Интернете за двадцать четыре часа до начала выставки, и иногда покупатели забирают экспонаты еще до того, как их покажут.

Пятнадцать штук.

Я заработала пятнадцать тысяч еще до того, как переступила порог галереи сегодня вечером.

Это кажется нереальным, независимо от того, сколько раз я повторяю это число в своей голове.

— Единственная по-настоящему странная вещь в этой сделке, — продолжает она. — Это просто выбор времени для всего этого. Обычно, независимо от объема продаж, мы храним коллекцию еще месяц, чтобы публика могла зайти и посмотреть на нее в обычные рабочие часы ... но твой покупатель настоял на том, чтобы получить ее немедленно. — Она вздыхает с ноткой усталости в голосе. — Нам придется отправить их на этой неделе.

— Это действительно кажется странным для… — И тут я замолкаю, осенив себя определенной мыслью.

Ни за что.

— Оушен, — говорю я. — Кто был покупателем?

— Я не уверена, — пожимает она плечами. — Это была анонимная покупка, что меня не удивляет. Многие известные покупатели предпочитают не упоминать свои имена при подобного рода покупках. Они не хотят оказаться в заголовке какой-нибудь вульгарной статьи о поп-культуре, анализирующей их эстетический вкус.

Известность ничего не значит, говорю я себе. Любой, кто купит произведения искусства стоимостью в двадцать тысяч плюс непомерные расходы на доставку, автоматически становится заметной фигурой.

— Ты помнишь что-нибудь о звонившем? Или что он говорил? — Спрашиваю я, и когда она бросает на меня странный взгляд, добавляю: — Просто... Я так духовно связана с этими произведениями искусства, Оушен. Мне нужно знать, что они достанутся покупателю с нужной энергией.

Ее лицо смягчается.

— Я понимаю. Мне трудно различить энергию по телефону, но голос покупательницы звучал женственно. И у нее был акцент…Британка, я думаю.

У меня вырывается облегченный вздох.

Ладно.

Покупательница из Великобритании женского пола.

Тогда, вероятно, это не Адриан.

— Кстати, об энергиях, — говорит Оушен, складывая руки. — Ты сегодня кажешься... неуравновешенной.

Ну, я провела всю ночь, чувствуя себя одним из твоих реквизитов, я пытаюсь разобраться в своих совсем не платонических чувствах к своему бывшему парню, и, по-видимому, заработала пятнадцать штук ... неуравновешенное состояние – это про меня.

Вместо этого я просто неловко потираю затылок.

— Я имею в виду, это была довольно длинная ночь.

— Нет, дело не в этом. — Оушен разглядывает меня, как будто я статичная радиостанция, на которую она пытается настроиться. — Ты ... чем-то расстроена. Конфликт между головой и сердцем.

Мой желудок переворачивается.

— Что-то вроде этого.

Как в том, что прямо сейчас в моем сердце идет тотальная гражданская война.

Я ожидаю, что она выпытает у меня больше подробностей, но она только задумчиво хмыкает.

— Тебе следует прислушаться к своему сердцу.

Вырывается тихая усмешка.

— Откуда ты это знаешь?

Она склоняет голову набок.

— Ну, до сих пор ты прислушивалась к своему разуму, и ты не удовлетворена тем, к чему он тебя привел. Может быть, пришло время прислушаться к другому органу.

Я открываю рот, переполненная вопросами, но она в последний раз сжимает мое плечо и исчезает в толпе.

Что за черт?

В любой другой вечер, в любой другой ситуации, я бы рассмеялась, если бы кто-то сказал мне следовать зову сердца, но слова Оушен не выходят из головы.

Говоря таким образом, это звучит так просто.

Не обращай внимания на голову, следуй за сердцем.

Отбрось логику, гонись за эмоциями.

Пренебреги всеми инстинктами самосохранения, которые были встроены в свой мозг, и просто ... сдайся. Следуй этому течению, куда бы оно ни привело - к сокрушительному разбитому сердцу, возможной смерти и всем другим потенциальным последствиям, будь они прокляты.

Стоит ли мимолетное удовлетворение от общения с Адрианом любых разрушений, которые могут последовать за этим?

Мое тело отвечает за меня.

Я пробираюсь сквозь толпу, преступник, о котором идет речь, колотит меня по грудной клетке, но...где он?

При его росте совершенно очевидно, что он больше не в атриуме, и у меня сводит желудок.

Он уже ушел? Уже?

Нью-йоркский мороз обжигает, когда я выхожу на улицу, но не так сильно, как осознание того, что я не вижу черного Лексуса, припаркованного где-нибудь поблизости.

Он действительно ушел.

Я выдыхаю, холод пробирает меня до костей, как заслуженное наказание.

И я упустила свой момент.

— Милая?

Мое сердце замирает.

Я резко оборачиваюсь, наполовину уверенная, что у меня, должно быть, галлюцинации, но Адриан стоит менее чем в пяти футах от меня на тротуаре, прижимая телефон к уху. — Дайте мне минутку, — говорит он тому, кто на другом конце провода. — Я вам перезвоню.

В моем горле встает комок, когда он подходит.

— Ты не ушел.

— Конечно, нет, — говорит он. — Я только что вышел поговорить по работе. Где твое пальто?

Он уже начал сбрасывать свое, и в животе у меня все переворачивается, когда он подходит ближе, чтобы накинуть его мне на плечи.

Здесь пахнет так же, как и он, - кедром и чистыми, свежевыстиранными простынями, - и я глубоко вдыхаю.

Я могла бы жить с этим ароматом. Вечно.

Адриан делает шаг назад, но я протягиваю руку и хватаю его за предплечье.

Он замирает.

Он смотрит на меня сверху вниз, глаза блестят ... любопытством? Интересом? Я не могу расшифровать конкретную эмоцию в его взгляде - только то, что она не похожа на страх или отвращение, и этого для меня достаточно.

Сокрушительное разбитое сердце, возможная смерть...

Знакомые последствия проносятся у меня в голове, но на этот раз я переключаю передачу.

Сердце над головой.

Разрушение из-за чувства самосохранения.

А потом я наклоняюсь и целую Адриана.

Мои губы касаются его губ.

Неуверенно. Мягко. Спрашивая разрешения.

Единственный ответ, который я получаю, - это то, что он замирает подо мной, и на секунду я начинаю беспокоиться, что катастрофически неправильно истолковала всю эту ситуацию.

Черт.

Он этого не хочет.

А теперь мне придется бежать с континента и сменить имя или что-то в этом роде.

Я отрываю свои губы от его.

— Прости...

Я не успеваю произнести больше ни слова, как его большие руки хватают меня за щеки, он смыкает наши губы и проглатывает остаток моих извинений.

Срань господня.

Между нами вспыхивает электричество, и я позволяю себе на мгновение сдаться и погрузиться в поцелуй.

Его язык приоткрывает мой рот со всей настойчивостью человека, умирающего от жажды, и мой рот приоткрывается в безмолвном приглашении: возьми меня. Бери столько, сколько захочешь.

И он это делает.

Он откидывает мою голову назад, обхватывая руками мои затылок по бокам, так что у меня нет выбора, кроме как позволить ему контролировать темп поцелуя. Мои руки обвиваются вокруг его шеи, прижимаясь ближе к...

— Эй, снимите комнату!

Я не уверена, что способна смущаться из-за поцелуя с Адрианом Эллисом, но хор кошачьих выкриков и невнятный смех группы пьяных студентов колледжа, спотыкающихся на ходу, все же прерывает момент - и служит очевидным напоминанием о том, что мы целуемся в тридцатиградусную погоду.

На очень людном тротуаре.

Где любой мог пройти мимо, сфотографировать и разнести наши фотографии по всему Интернету.

Как будто придя к такому же выводу, Адриан отстраняется, в его обсидиановых глазах нет ничего, кроме жара.

— Ты вернешься со мной в мою квартиру, — говорит он, и мягкость в его голосе почти маскирует тот факт, что это не вопрос.

Я все равно киваю.

Он улыбается, полный тепла, и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

***

До пентхауса Адриана в Верхнем Ист-Сайде двадцать минут езды - и он ждет примерно тридцать три секунды (именно столько ему требуется, чтобы открыть дверцу машины, приказать водителю "отвези нас домой" и поднять перегородку), прежде чем снова поцеловать меня.

— Ты знаешь, сколько раз мне приходилось сопротивляться желанию прикоснуться к тебе сегодня вечером? — Он шепчет мне в губы.

Каким-то образом я оказываюсь у него на коленях - положение, которое было бы тесным и неудобным на любом другом заднем сиденье, - но мягкие кожаные сиденья его Лексуса с комфортом вмещают даже мужчину такого роста, как Адриан.

Забудьте о конференц-звонках... Думаю, здесь вполне можно было бы заняться сексом - и тут же пожалеть об этом, когда воображение рисует очевидную картину: я, Адриан, груда сброшенной одежды и запотевшие окна.

Вот к чему это ведет?

Мы займемся сексом в движущейся машине?

Он игриво покусывает мою нижнюю губу.

— Я почти слышу, как ты думаешь. О чем?

Я отодвигаю достаточно, чтобы сделать зрительный контакт.

— Перегородка...она звуконепроницаемая?

Его глаза блестят.

— Я могу обещать тебе, что нет ни единого шанса, что я когда-нибудь позволю кому-нибудь услышать... — Он прикусывает мою губу так сильно, что я задыхаюсь, — как это происходит… и остаться вживых.

Это чувство не должно вызывать во мне жар, но это происходит - и Адриан немедленно замечает перемену.

— Это тебя заводит? — бормочет он, и уголок его рта приподнимается. — Знать, что я убил бы кого-нибудь только за то, что он услышит, как ты кончаешь? Даже случайно?

Волна удовольствия пробегает по мне, и я инстинктивно прижимаюсь бедрами к нему, потому что...черт побери. Это действительно меня заводит.

Это возбуждает меня куда сильнее, чем следовало бы, и я не могу понять: то ли дело в том, что это говорит Адриан — он, наверное, мог бы зачитать вслух целую статью из PubMed ( это крупнейшая бесплатная база данных научных статей и исследований в области медицины и естественных наук), и мои трусики всё равно намокли бы, - то ли в том, что я знаю: он говорит совершенно серьёзно.

Это не просто пустые, пропитанные похотью слова какого-то бывшего члена студенческого братства, который в жизни не поднял руку на кого-либо.

Это тот самый мужчина, который чуть не сломал челюсть мальчику за то, что тот назвал меня красивой.

Тот же человек, который сказал мне, что положит мир к моим ногам. Тот же человек, который шантажировал и заплатил тому, чью жизнь я разрушила.

И - я замолкаю, жар в моем животе остывает - тот же мужчина, который не мог сказать мне, что любит меня.

Который, по его собственному признанию, всего несколько недель назад полностью двинулся дальше.

Который, вероятно, говорит всем своим партнершам, что готов убить ради них. Возможно, даже...

Его хватка на моей талии усиливается до боли, и я тихо всхлипываю.

— Ты снова думаешь. — Он издает цокающий звук губами, как будто я плохо воспитанный ребенок, который потянулся за печеньем на прилавке после того, как ему сказали "нет".

Прошло десять лет. У тебя были другие партнеры, у него были другие партнерши... Не позволяй небольшой (иррациональной) ревности испортить вечер.

И я, конечно, не хочу обсуждать свою иррациональную ревность.

Итак, я выбираю другой подход.

Я снова прижимаюсь своими бедрами к его - на этот раз сильно, - наслаждаясь тихим, напряженным дыханием, которое вырывается у него.

Но это временная победа, потому что, когда я пытаюсь в третий раз, его руки остаются на моих бедрах.

— Скажи мне, — приказывает он. — О чем ты думаешь.

Жизнь в Нью-Йорке, как правило, искажает ваше представление о богатстве. Здесь о деньгах говорят не дизайнерские сумки или аксессуары, а владение собственностью. Услуга парковщика. Квартира с четырехзначной стоимостью квадратных метров и местом для нескольких диванов. С неподдельным видом на Центральный парк.

В нынешнем виде, я почти уверена, что в многомиллионном пентхаусе Адриана, расположенном на 5-й-й авеню, можно было бы разместить по меньшей мере десять секционных залов, не считая частного лифта или гаража.

— Хочешь экскурсию? — Адриан проскальзывает мне за спину, его руки обвивают мою талию, а его прохладное дыхание касается раковины моего уха. — Может быть, быструю?

Я не доверяю себе и не разеваю рот, как рыба, и не начинаю бессвязно перечислять площадь, поэтому просто киваю, даже когда в моем животе поднимается пыльная буря беспокойства.

Я в порядке, говорю я себе. Все здесь прекрасно и совершенно не подавляет.

Я на мгновение оплакиваю потерю тела Адриана, прижатого ко мне, когда он отходит, чтобы повозиться со своим телефоном, но затем загорается несколько ламп, полностью освещая открытую планировку этажа.

Я подавляю вздох.

Все в полном порядке.

— Это кухня, — сначала указывает он, но у меня едва хватает времени рассмотреть матово-черные шкафы и столешницы из темного мрамора, прежде чем он уводит меня.

— ...столовая...

Он кивает в сторону подвесной люстры и большого стола со стеклянной столешницей, которые выглядят так, будто их можно использовать как произведения современного искусства.

—...и гостиная...

Я отмечаю три итальянских кожаных дивана и огромный домашний кинотеатр, но по-настоящему мое внимание привлекают окна от пола до потолка с видом на бескрайнюю зелень Центрального парка.

Представляю себе рисование при таком естественном освещении. Это позорит каморку, которую я называю окном спальни.

— Я почти уверена, что могла бы разместить всю свою квартиру в этой одной комнате. — Я отказываюсь от попыток казаться невозмутимой к тому времени, как мы добираемся до его офиса, просторного кабинета с высокими книжными полками и массивным письменным столом.

В углу мерцает газовый камин без вентиляции, но он не добавляет комнате тепла - и я понимаю, что меня беспокоит в этой квартире.

Как будто почувствовав перемену, Адриан, все еще прислонившись к дверному косяку, спрашивает:

— Что случилось?

— Все в порядке. У тебя прекрасная квартира, — я качаю головой, но по выражению его глаз могу сказать, что он не собирается отпускать это, пока не вытянет слова из меня. — Просто... немного холодновато.

Скорее, температура ниже нуля с риском обморожения.

Он выгибает бровь.

— Вся эта квартира - дело рук Роффе Туре. — Заметив мой непонимающий взгляд, он уточняет. — Всемирно известный дизайнер из Швеции.

Его голос звучит слегка обиженно, и я поднимаю руки вверх, сдаваясь.

— И я уверена, что всемирно известный дизайнер знает лучше меня - это было всего лишь скромное наблюдение.

Он скрещивает руки на груди.

— И, согласно твоему скромному наблюдению, некоторые аспекты дизайна кажутся ... холодными.

— Дело не в дизайне.

— Тогда дело в мебели.

— Нет. Это не так, — я качаю головой. — Я имею в виду, что все, что ты мне показал, выглядит так, как будто это могло быть взято прямо из статьи в Architectural Digest. Все это прекрасно... Но выглядит постановочно.

— Постановочно?

— Все безупречно, — говорю я и провожу пальцами по темному дереву его стола. — Видишь? Ни единой пылинки.

— У меня есть домработница, которая заглядывает ко мне три раза в неделю. Я бы расстроился, если бы там была пыль, — парирует он. — Я не знал, что чистота означает холодность.

— Ладно, забудь о пыли, — говорю я. — Похоже, никто никогда не сидел на твоем диване и не пачкал посуду на твоей кухне. Это...стерильно.

Он морщит лоб, как будто искренне сбит с толку.

— Я не понимаю негативного подтекста. Стерильная среда полезна для здоровья. Без бактерий. Настолько близко к идеальной чистоте, насколько это возможно. Ты не хочешь жить в стерильном доме?

— Чистом? ДА. Стерильный? Абсолютно нет, — отвечаю я. — Дома все должны чувствовать себя уютно, понимаешь?

— И если оставить грязную посуду в моей раковине, это сделает это место уютным? — Он саркастически растягивает слова. — Для меня или для тараканов?

Я издаю взрыв смеха.

— Дело не в том, чтобы устраивать беспорядок. То, что заставляет место чувствовать себя по-домашнему, — это личные штрихи, — объясняю я. — Например, фотографии твоих друзей и семьи на каминной полке. Коллекция студенческих фото со времен колледжа. Одеяло на диване, которое всегда пахнет кошкой, сколько бы раз ты его ни стирал. Шестьдесят миллиардов наполовину сгоревших свечей, валяющихся в ванной. Вмятина на кофейном столике, любезно предоставленная твоими пьяными друзьями в 2 часа ночи.

Воспоминания о доме, которых у меня скоро больше не будет, застревают у меня в горле, и я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя неловко от нахлынувшей ностальгии.

— В любом случае, — говорю я. — Я уверена, что ты понимаешь. Это глупо сентиментально, но мне хотелось бы думать, что все эти мелочи - то, что связывает нас с людьми, которые нам небезразличны, - это то, что заставляет чувствовать себя в этом месте как дома.

И я знаю, о чем говорю.

Первые восемнадцать лет своей жизни я прожила в месте, где этого не было.

— Понятно. — Лицо Адриана с таким же успехом можно было бы высечь из камня, учитывая, какое пугающе пустое у него выражение - и внезапно до меня доходит.

Он не понимает.

Потому что у Адриана нет эмоциональной связи с людьми. Он никогда этого не делал - ни со своей семьей, ни со своими одноклассниками в Лайонсвуде, ни даже со своими нынешними коллегами.

Он будет изображать интерес к ним. Он будет улыбаться. Он задаст все нужные вопросы. Он заставит их почувствовать, что они могут рассказать ему все, и он обманом заставит их принять их уязвимость за свою.

Но я понимаю: связь можно имитировать лишь на расстоянии. Стоит подойти слишком близко - и становятся очевидными все трещины.

И в этой квартире недостаточно дорогой мебели, классных удобств или квадратных метров, чтобы восполнить недостаток человечности.

В душу просачивается нотка сожаления.

Отличная работа, Поппи. Мужчина приглашает тебя в свой многомиллионный пентхаус на ночь физической связи, а ты высмеиваешь его неспособность создать эмоциональную связь.

Я прочищаю горло.

— Но, знаешь, может быть, какие-нибудь картины на стенах - или фотографии, или что-то еще - действительно украсили бы обстановку, — говорю я, пытаясь спасти момент. — И ты только что переехал. Требуется время, чтобы в каком-то месте почувствовать себя как дома. — Я сопротивляюсь желанию съежиться под его взглядом, проницательным, как всегда.

Адриан ничего не говорит, и мое сожаление превращается в тревогу.

Он сердится?

Перешла ли я черту?

Неужели я испортила сегодняшний вечер еще до того, как он начался?

Я открываю рот, чтобы извиниться, но Адриан отталкивается от дверного косяка и подходит ко мне.

— Только вещи заставляют чувствовать себя здесь как дома? — Его руки обвивают мою талию. — Или... — Он наклоняется. Целомудренно целует меня в подбородок. — Может ли человек заставить меня чувствовать себя здесь как дома?

Я замираю.

Подразумевает ли он то, что я думаю, что он подразумевает?

Я не уверена, но мое сердце все равно воспаряет.

Не забегай вперед, Поппи, тихий голос, очень похожий на логику, шепчет у меня в голове. На самом деле он тебе ничего не обещал. Старая татуировка, которую он, возможно, сделал в муках разбитого сердца, и единичный комментарий не означают, что он способен по-настоящему любить тебя или кого-либо еще.

И я знаю это, правда.

Но в этот конкретный момент я не могу заставить себя беспокоиться об эмоциональной зажатости Адриана - не сейчас, когда он осыпает поцелуями мою шею.

Мне не нужны обещания, признания или связи с ним, я лгу. Мне просто нужна сегодняшняя ночь.

— Ты понятия не имеешь, что я запланировал для тебя, — шепчет он мне под нос, и возбуждение пробегает искрами по моему позвоночнику.

Только сегодня вечером, а завтра я отправлюсь к психотерапевту.

Его рот посасывает чувствительный изгиб моей шеи - и я задыхаюсь.

Только сегодня вечером, клянусь. И я буду преследовать только хороших парней без серьезных проблем с эмоциональной привязанностью или одержимых студенческих подруг.

Только сегодня вечером и...Что, черт возьми, вибрирует?

Мне требуется секунда, чтобы уловить слабое ощущение, а затем еще одна, чтобы понять, что оно исходит от штанов Адриана.

Неужели прошло так много времени с тех пор, как я занималась сексом, что мужская анатомия действительно изменилась?

Адриан стонет, его рот все еще прижат к моей шее, когда он выуживает вибрирующий телефон из кармана - и ох. В этом больше смысла.

Он бросает взгляд на определитель номера, его челюсть сжимается.

— Конечно, — бормочет он, а затем медленно, словно ему требуется вся его сила воли, чтобы оторваться от меня, отступает назад.

— Кто это? — Спрашиваю я, не в силах сдержать раздражение, которое просачивается в мой голос.

Потому что, если они собираются звонить так поздно и прерывать разговор, момент... лучше им быть на грани жизни и смерти.

Он проводит рукой по волосам.

— Из больницы, — вздыхает он. — На этой неделе меня вызывают на консультацию.

Мои брови приподнимаются, я смутно знакома с этой концепцией после почти шести лет жизни под одной крышей с Луэнной.

— Ты ведь должен отвечать на каждый звонок, верно?

Потому что, в конце концов, это может быть просто вопрос жизни и смерти.

— К сожалению. — Еще одно движение челюсти - и что бы он ни бормотал себе под нос, в основном неразборчиво, но, клянусь, я улавливаю окончание "отпусти и умри - прежде, чем он поворачивается и целует меня. — Я обещаю, это не займет больше нескольких минут, милая.

Я киваю.

— А пока... — Еще один поцелуй. — Ты будешь вести себя очень хорошо и не сдвинешься с места, пока я не вернусь.

Я ничего не могу поделать с озорным ответом, который срывается у меня с языка.

— А что произойдет, если я не буду хорошо себя вести?

Он улыбается - немного чересчур широко и ярко.

— Тогда в следующий раз... — Он наклоняется, снова целует меня, а затем прижимается губами к мочке моего уха. — Я буду отвечать на эти звонки, пока ты будешь обхватывать губами мой член.

Я слегка задыхаюсь, не ожидая такого ответа, но Адриан уже выходит из комнаты, прижимая телефон к уху - и его вежливый, очаровательный вид остается на месте.

Дверь со щелчком закрывается за ним, его шаги эхом отдаются от деревянного пола.

Я прерывисто выдыхаю.

Ну, это было... уже что-то.

Желание, скручивающееся в нижней части моего живота, с течением минут колеблется где-то между слегка неприятным и совершенно невыносимым.

Хорошо, каково на самом деле определение понятия «несколько минут»?

Больше одной? Меньше пяти? Меньше десяти?

Я просматриваю все свои ленты в социальных сетях. Я пишу Луэнн, что я на пятнадцать тысяч богаче. Я отвечаю на остальные поздравления! сообщения от старых одноклассников Пратта. Я проверяю папку со спамом. Я играю в «Вордл»(популярная онлайн-игра).

Я делаю все, но не двигаюсь - и когда отсутствие Адриана исчисляется двузначными числами, я решаю, что пришло время придумать новый способ скоротать время.

Он даже не расстроится по этому поводу, я думаю. Этого следует ожидать, когда ты оставляешь кого-то одного в своем кабинете.

Возможно, это не самая убедительная защита в суде, но я кладу телефон в карман.

А потом я начинаю рыться в его вещах.

Что ж, не похоже, что его литературные вкусы сильно изменились за эти годы.

Это похоже на дежавю, когда я просматриваю высокие книжные полки вдоль стен кабинета Адриана, но подавляющее большинство из них - просто толстые медицинские учебники с надписью "кардиохирургия " на корешках, поэтому я быстро теряю к ним интерес.

К моему удивлению, он даже организовал свою личную библиотеку по темам и в алфавитном порядке.

Книги по психологии немного интереснее — "Наука об эмпатии и отражении других людей", "Всеобъемлющее руководство по эмоциональной грамотности и пониманию своих эмоций", - и это совершенно неудивительно, учитывая все, что я знаю об Адриане Эллисе.

Однако несколько других книг на полке заставляют меня задуматься.

«Психология и нейробиология любви», «Тонкая грань между одержимостью и любовью» - и тут моя голова в замешательстве наклоняется набок – «Практическое руководство по браку и моногамии».

Я моргаю.

Что ж ... возможно, его вкусы расширились больше, чем я думала.

Какая-то предательская часть меня вспыхивает надеждой, но я быстро гашу тлеющий уголек.

У меня нет причин думать, что все это имеет отношение ко мне, говорю я себе. То, что у нас есть ... история с определенной фразой из восьми букв, еще ничего не значит.

Нам обоим под тридцать - нет ничего необычного в том, что Адриан может быть заинтересован в более серьезных отношениях, хотя бы для вида или из-за любопытных интервьюеров.

Что меня не беспокоит.

Вовсе нет.

У меня нет никаких чувств по поводу того, что Адриан на ком-то женится. Бог свидетель, у него не будет проблем в этом городе, и слишком легко представить себе образ: какая-нибудь красивая и утонченная уроженка Верхнего Ист-Сайда, которая, вероятно, никогда не спускалась ниже 57-й^-й улицы. Кто-то, кто хорошо фотографирует и еще лучше берет интервью. Кто-то, кто был бы готов закрыть глаза на любые ... эмоциональные недостатки или старые татуировки, если бы это означало связать себя узами брака с Эллисом. Может быть, даже ... неа. Не хочу думать об этом.

Не мое дело.

Только сегодня вечером, помнишь?

Я перехожу к его столу. Я даже не утруждаю себя его элегантным первоклассным рабочим столом, зная, что для доступа к чему-либо такого уровня потребуется либо отпечаток пальца, либо Face ID.

Однако в правом нижнем углу стола есть глубокий ящик.

Что ж, это выглядит достаточно старомодно.

Я наклоняюсь, хватаюсь за ручку - и затем замираю, логика берет верх над любопытством.

Должна ли я действительно это делать?

Не похоже, что рытье в вещах Адриана когда-либо приносило мне что-то хорошее.

В лучшем случае: я ничего не найду.

В худшем: я по-прежнему ничего не найду, но он зайдет сюда, когда я роюсь в его вещах, и так разозлится, что выгонит меня вон.

Я напрягаюсь, пытаясь расслышать эхо шагов, но ничего.

Я прикусываю губу.

Я просто мельком взгляну.

Если в этом нет ничего предосудительного, я остановлюсь на этом.

Я делаю глубокий вдох, наполовину ожидая, что ящик будет заперт - или раздастся какой-нибудь вопль «Поппи снова что-то вынюхивает!» - но он открывается только с тихим скрипом.

Бинго.

Я прислушиваюсь к шагам - и по-прежнему ничего.

Ты действительно хочешь это сделать, Поппи? Что, если это хуже, чем дневник? Что, если у него там ... отрубленная рука или что-то в этом роде?

Я дрожу.

Смешно, наверное, но это Адриан, так что я не исключаю совершенно.

Я задерживаю дыхание, заглядывая внутрь и...

О.

Я выдыхаю с облегчением.

Это всего лишь бумажная волокита.

Никаких ампутированных частей тела и никаких личных дневников.

Как и все остальное, папки из темной бумаги были четко организованы и помечены по тематике, поэтому я быстро просматриваю названия.

Похоже, что большая часть из них представляет собой просто физические копии сертификатов о медицинском образовании, больничной документации и конспектов лекций - и даже просмотр некоторых прилагаемых документов подтверждает это.

Все совершенно нормальные, разумные вещи вы бы хранили в нижнем ящике стола своего домашнего офиса.

Я не уверена, что обо мне говорит то, что я чувствую смутное разочарование от этого обескураживающего открытия. Я имею в виду, не то чтобы я хотела раскрыть еще один темный секрет, который поставил бы меня в затруднительное положение с Адрианом.

И даже если у него есть темные секреты, он, вероятно, не хранит их в незапертом ящике стола, каким бы уединенным ни был его кабинет.

Я уверена, что это урок, который я ему преподала.

Я вздыхаю, намереваясь закрыть ящик и притвориться, что последних пяти минут никогда не было, когда мой взгляд натыкается на другую папку, спрятанную в самом конце.

Папка без пометки.

Странно, я думаю. Все остальное в этом ящике четко обозначено.

При ближайшем рассмотрении я понимаю, что это толстый органайзер для файлов, а это значит, что мне нужно будет полностью вытащить его, чтобы изучить содержимое.

Вероятно, это просто конспекты лекций в медицинской школе, которые он забыл пометить.

Я смотрю на файл без пометки, любопытство и тревога борются в моей голове.

И уж точно не стоит рисковать тем, что Адриан войдет и застукает меня роющейся в его вещах ... снова.

Я бросаю взгляд в сторону двери, но единственный звук, который я слышу, - это стук моего собственного сердца.

НЕТ…определенно не стоит рисковать.

Мои пальцы тянутся к папке.

Я быстро взгляну, вот и все.

Он достается легче, чем я ожидала, и когда не начинает завывать сигнализация или противоугонная сирена, я сажусь на пол, скрестив ноги, прислушиваясь к любым признакам приближающихся шагов.

Когда я по-прежнему ничего не слышу, то отстегиваю шнур и открываю органайзер.

Неудивительно, что это кажется таким увесистым, это моя первая мысль, когда я смотрю на то, что, должно быть, состоит из сотен страниц бумаги.

Однако, в истинной манере Адриана, все разделено на разные разделы, каждый снабжен вкладками и пометками его элегантного почерка.

Юридическая информация

Документы, удостоверяющие личность

Медицинская карта

Контакты

Финансовые показатели

Мои брови хмурятся, заголовки только вызывают еще большее замешательство.

Что это, черт возьми, такое?

Повинуясь наитию, я сначала открываю «Юридическую информацию» и изучаю скрепленные документы, которые лежат ближе всего к верху - окончательный договор купли-продажи, как гласит жирный и подчеркнутый заголовок вверху.

Юридический сленг - не моя сильная сторона, но я могу понять, что речь идет о недвижимости, а Адриан - покупатель.

Для этого пентхауса? Интересно.

Так вот что это такое?

Просто папка, в которой он хранит физические копии конфиденциальных документов?

Это, конечно, объяснило бы размер.

Но затем я замечаю адрес недвижимости - и шок обрушивается на меня со всей силой удара в живот.

Нет.

Ни за что на свете.

С широко раскрытыми глазами я просматриваю оставшуюся часть контракта, ища какой-нибудь признак того, что я неправильно все истолковала, что это не то, что я думаю, но седьмая страница, имя продавца, напечатанное и датированное чуть выше имени Адриана, только подтверждает это.

Последние шесть месяцев моим многоквартирным домом владел Адриан Эллис.

Я моргаю, глядя на высохшие чернила, как будто они могут внезапно измениться во что-то меньшее, чем конец света.

Зачем ему...

Как бы он...

Что, черт возьми, это за игра…

Мои мысли разбегаются, как шарики по твердой доске, но я не могу перестать пялиться на размашистую, плавную дугу элегантной подписи Адриана.

Никаких пауз.

Никаких колебаний.

Всего один уверенный росчерк пера, и он переписал траекторию всего моего года.

Восемь месяцев назад.

За пять месяцев до того, как он вообще переехал в Нью-Йорк.

За два месяца до того, как я вообще увидела его на той вечеринке.

Кислота обволакивает мой язык, и я отбрасываю контракт в сторону, боясь, что вино, все еще бурлящее у меня в желудке, может появиться снова, если я продолжу искать.

Восемь гребаных месяцев.

Я позволяю себе два самых глубоких вдоха, на которые способна, прежде чем снова хватаюсь за папку, набираясь решимости.

Что, черт возьми, еще ты скрываешь?

Я выбираю наугад другую вкладку «Документы, удостоверяющие личность» и вытаскиваю все. Этот раздел значительно тоньше остальных, и когда я переворачиваю документы, у меня тоже сводит живот.

О Боже.

Документы, удостоверяющие личность.

Мои документы, удостоверяющие личность.

Ксерокопии моего свидетельства о рождении. Мой паспорт. Моя карточка социального страхования.

О Боже.

Как он...

Я в спешке просматриваю остальные документы, мое дыхание учащается от осознания того, что у него есть копии всего… - даже водительских прав с истекшим сроком действия и старых карточек медицинской страховки, которые затерялись со временем.

По крайней мере, я думаю, что это всего лишь копии, но эта мысль не приносит облегчения. Насколько я знаю, оригиналы документов также были украдены из коробки из-под обуви под моей кроватью и просто хранятся где-то в другом месте в папке.

От страха у меня скручивает живот.

Что это, черт возьми, такое?

Какое-то навязчиво подробное досье обо...мне?

Я смотрю на папку, все еще переполненную Бог знает чем еще.

Это все равно что наблюдать за крушением поезда, от которого ты не можешь отвести взгляд.

Это как наблюдать за крушением поезда - невозможно отвести взгляд.

Только... - я делаю ещё один глубокий вдох, который совершенно не помогает, и подтаскиваю папку ближе к себе - только это крушение «моей» жизни я сейчас наблюдаю.

К сожалению, ксерокопия моих первых в жизни водительских прав, выданных штатом Алабама, когда мне было семнадцать, - далеко не самое вопиющее вторжение в личную жизнь из всего, что хранится в этой папке.

Во вкладке Медицинские карты содержится моя вся история болезни. И не просто краткое изложение ключевых моментов, а все подробно описано.

Записи о вакцинах из центра медицинского обслуживания Пратта.

Стоматологическая карта и рентгеновские снимки тех времен, когда у меня действительно была страховка, позволяющая оплачивать регулярные чистки.

Заметки о процедуре установки ВМС, которую я установила четыре года назад.

Полное медицинское заключение и отрицательные результаты по ЗППП после посещения врача в срочном порядке после неудачной связи на одну ночь и порванного презерватива два года назад.

У меня кружится голова.

Желчь подступает к горлу.

Это...

Шокирующее.

Маниакально.

Полное и бесповоротное разрушение моей частной жизни.

Как давно у него все это было?

Медицинские записи охватывают все десятилетие нашей разлуки, и на покупку моего многоквартирного дома у него ушли месяцы, если не год, но...

Он действительно следил за мной в течение десяти лет?

Или это более ... недавно появившаяся мания преследования?

Мысль о том, чтобы найти что-нибудь похуже, действительно вызывает у меня тошноту, но я должна. Копии всех моих официальных документов и медицинских записей, мягко говоря, нарушают закон, но он покупает мой многоквартирный дом? Выставляет мне двойную цену, чтобы я ушла?

Это война.

Какими еще способами он трахал мою жизнь?

За какие еще ниточки он дергал?

И как долго?

И почему? Это месть? Или что-то в этом роде…

Я крепко зажмуриваю глаза.

Нет.

Желание сорваться с места так заманчиво, но у меня нет времени сидеть здесь в подавленном, паническом молчании и пытаться понять мотивы Адриана.

Я смотрю на часы, сердце бешено колотится.

Его нет уже двадцать минут.

Мне повезет, если у меня будет еще пять-десять минут наедине. Он может войти в двери офиса в любую секунду.

С желанием сорваться придется подождать. Прямо сейчас мне нужно просмотреть как можно больше этого досье.

Холодная решимость охватывает меня, мой страх, мое неверие, мое возмущение расплющиваются, как коробка, которую я засунула на задворки своего мозга.

А потом я ныряю обратно.

Мое ознакомление с остальными файлами носит исключительно клинический характер.

Когда я открываю финансовые документы и физические копии моих ежемесячных банковских выписок, задолженности по кредитной карте и всего остального, что когда-либо находилось на моем банковском счете за последние годы, я не зацикливаюсь на этом ужасе.

«Я абсолютно ничего не подозревала», - непрошеная мысль проскальзывает в голове, но я не даю себе погрузиться в пучину размышлений - сейчас не время.

Я делаю снимки самых последних бумаг и перехожу к следующей вкладке.

С этими пугающими вопросами придётся разбираться другой версии Поппи - желательно с таблеткой ксанакса в организме.

Контакты - самый сложный раздел для прохождения.

Возможно, было глупо предполагать, что нарушение закончится подробностями моего заказа в винном магазине или подробным отчетом о введении мне ВМС.

Конечно, нет.

Конечно, ему тоже нужно было бы знать все о людях в моей жизни....Конечно....

И все же - небольшая паника просачивается сквозь кирпичную стену, которую я возвела между собой и своими эмоциями, когда замечаю исчерпывающие заметки о Луэнн. И о Джо. И о старых боссах. О моей матери. О Рике. О моей соседке по общежитию из Пратта, с которой я жила в одной комнате почти все четыре года учебы.

Любой человек за последнее десятилетие, который провел на моей орбите больше пары месяцев, в той или иной степени задокументирован здесь. Заметки о Луэнн, безусловно, самые обширные - осознание этого сжимает мою грудь почти до боли.

Она понятия не имеет.

Луэнн понятия не имеет об Адриане, о нашей истории, об этом ... беспорядке, и все же я втянула ее в это просто из-за связи.

Чувство вины сменяется замешательством, когда я добираюсь до списка имен, не связанного с какой-либо другой информацией.

Стивен, Маркус, Кен...

... кто, черт возьми, эти люди?

Я должна знать, кто эти...

Я все еще не понимаю.

Лед скользит по моему позвоночнику.

Иисус Христос.

Возможно, я бы сразу уловила связь, если бы к именам были прикреплены фотографии - или, еще лучше, любое прозвище, под которым я их на самом деле запомнила.

Несмотря ни на что, осознание этого превращает мою кровь в лед.

Стивен Краузе, мой одноклассник из Пратта, с которым я ходила на единственное свидание больше года назад.

Маркус с фамилией, которую я не могу вспомнить, и австралийским акцентом - хотя на самом деле я пошла с ним на свидание только во второй раз, потому что подозревала, что он симулирует акцент, и хотела знать наверняка (так оно и было).

И Кен - горячий бариста, ставший моим партнером на одну ночь.

Мои глаза пробегаются по списку, закономерность очевидна.

Это список всех мужчин, с которыми я встречалась за последние десять лет - даже таких, как Стивен и Маркус, которые никогда не ограничивались выпивкой в баре и неловкими объятиями.

Я задерживаюсь на имени Кена.

Я помню его.

Не только потому, что он один из немногих мужчин в Нью-Йорке, кто действительно переступает порог моей спальни, но и потому, что следующее утро он провел у меня на кухне, полностью обнаженный, готовя мне подгоревшие блины (и, вполне возможно, лучшую чашку кофе, которую я когда-либо пробовала в своей жизни).

А потом он стал игнорировать меня.

Он что, привиделся мне?

Эта мысль ударяет, как кувалда, прежде чем я успеваю подавить ее, и я в ужасе смотрю на строку с его именем.

О Боже.

Так вот почему...

Я качаю головой.

Не смотри туда.

Не сейчас.

Я дышу сквозь панику, сжимающую мне горло. Я делаю снимок списка, притворяясь, что не вижу связи между вычеркнутыми именами и моим смущающе коротким списком сексуальных партнеров.

Гребаный Иисус Христос.

У него здесь даже есть Ральф с курса керамики…я почти уверена, что держалась с ним за руки в кино, когда мне было девятнадцать.

С таким же успехом это мог бы быть список всех мужчин, на которых я когда-либо смотрела дважды за последние десять лет, думаю я, просматривая список, но затем мои брови хмурятся.

Минус один?

Я перепроверяю имена, чтобы быть уверенной, но, конечно же, в списке отсутствует одно имя.

Том.

Он приложил все усилия, чтобы записать Ральфа из курса керамики, но не Тома?

Это похоже на серьезную оплошность, учитывая, что я позвонила Адриану во время свидания с Томом, но...

Может быть, он перестал пополнять список моих навязчивых знакомств, когда переехал в Нью-Йорк?

Может быть, он не думал, что Том имеет значение?

Может быть, он...

Звук приближающихся шагов Адриана прерывает мой внутренний монолог.

Мое сердце подскакивает к горлу, и я опускаю взгляд на раскрытое досье, его содержимое все еще разбросано по полу его кабинета.

О, черт.

А потом я слышу, как поворачивается дверная ручка.

Это происходит в течение двух - может быть, трех секунд.

Адреналин бьет ключом с удвоенной силой.

Я вскакиваю на ноги с бумагами в руке и запихиваю их обратно в досье. Ни одна из них не находится в нужных разделах - проблема, с которой в будущем придется иметь дело другой версии Поппи, - но я закрываю папку.

Дверная ручка поворачивается.

Я небрежно бросаю ее в ящик стола.

Дверь кабинета открывается.

Я задвигаю ящик и...

— Прошу прощения за задержку. Работник отделения неотложной помощи оказался чрезвычайно болтливым. Он никак не мог сразу перейти к сути, — вздыхает Адриан, входя в комнату.

Я поворачиваюсь, с трудом выпрямляясь и маскируя явную панику на своем лице, к тому времени, как он отрывает взгляд от телефона и...

Черт.

Ужас охватывает меня, мгновенный и парализующий, когда наши взгляды встречаются, и реальность ситуации проникает в меня, как осколок стекла.

Все это было ненастоящим.

Все это время...это не судьба, не вселенная и не космос свели нас вместе напоминаниями о нашей неоспоримой связи.

Это был Адриан.

Играл со мной в какую-то игру.

И я позволила ему.

Я проигнорировала свои инстинкты. Я позволила пантере убедить меня, что она домашняя кошка, и подпустила ее слишком близко, а теперь...

Теперь у него есть когти, и они совсем не похожи на когти домашнего кота.

Теперь мне нужно...

— Что-то не так, милая? Ты странно выглядишь. — Я не слышу ничего, кроме беспокойства в тоне Адриана, но то, как он склоняет голову набок, слегка нахмурив брови...

Я никогда так не чувствовала себя букашкой, попавшей в объектив микроскопа, как сейчас, пригвожденная к месту его темными глазами.

Он знает?

Слышит ли он, как мое сердце пытается выскочить из груди прямо сейчас?

Я сглатываю, боясь, что если посмотрю вниз, то тоже увижу это - выступ моего самого уязвимого органа, пробивающийся сквозь грудную клетку.

Скажи что-нибудь, Поппи.

Ты выглядишь как олень в свете фар.

Я прислоняюсь спиной к столу, выставляя вперед плечи, чтобы скрыть, как побелели костяшки пальцев.

Скажи что-нибудь.

Я пытаюсь загнать свой страх в те же рамки, что и раньше, но это не совсем получается, когда источник его находится менее чем в пяти футах от меня.

Он собирается убить меня?

Это и есть финал?

Провести десять лет, выслеживая меня, как добычу, заманить обратно в свою квартиру, а затем закончить игру ... навсегда?

Еще больше паники захлестывает мой организм.

— Э—э... — я прерывисто дышу. — Есть кое-что… Мне нужно идти. — Я отталкиваюсь от стола, намереваясь проскользнуть мимо него, но мои ноги, дрожащие и напряженные от избытка адреналина, подкашиваются.

Адриан подхватывает меня, когда я спотыкаюсь, и обхватывает руками за талию.

— Я думаю, тебе нужно сесть, — говорит он и сажает меня на край стола.

Я качаю головой.

— Нет, я...

Мне нужно выбираться отсюда.

Я пытаюсь встать со стола, но его руки остаются на моих бедрах, физически удерживая меня на месте.

— Ты вся дрожишь.

Я дышу сквозь ужас.

— Я в порядке. Серьезно, мне просто нужно...

Его рука сжимает мое горло.

Я задыхаюсь, глаза расширяются от явной паники, но его хватка чрезвычайно нежна, когда он наклоняет мою голову в сторону, указательным и средним пальцами слегка прижимая мою сонную артерию, как будто...

— Твое сердце бешено колотится, — замечает он, и мне требуется мгновение, чтобы осознать, что он не пытается выжать из меня жизнь.

Он просто проверяет мой пульс.

Я сглатываю, испытывая мгновенное облегчение, хотя его рука по-прежнему слегка сжимает мое горло.

— Я в порядке, — выдавливаю я. — Но мне нужно идти, есть кое-что...

— Ты никуда не уйдешь, пока находишься на грани панической атаки, — вмешивается он, приподняв бровь. — Это не то состояние, в котором я оставил тебя, когда вышел, чтобы ответить на тот звонок. Что случилось?

Я чуть не смеюсь.

Нет, я не такая, какой ты меня оставил, я хочу сказать. Вовсе нет. Девушка, которая смотрела, как ты выходил из этого офиса, подумала, что последние несколько недель были естественным воссоединением, а не запутанной паутиной жизней, которые складывались годами.

Вместо этого я делаю глубокий вдох.

И я позволяю ему увидеть каждую капельку страха, мелькающего в моих глазах.

— Это Луэнн. Она позвонила мне всего минуту назад. Тоби залез в коробку с виноградом, когда она чистила холодильник. Они уже на пути в больницу. — Даже я удивлена тем, как легко из меня вырывается ложь - хотя нет необходимости изображать дрожь в моем голосе или тревогу в глазах.

Извини, Тоби, думаю я. Я обещаю, что вручу тебе целую коробку вкусностей Чуру, если выберусь отсюда целой и невредимой.

Адриан ничего не говорит, его рука все еще свободно обвита вокруг моей шеи, и я могу только надеяться, что он способствует учащению моего пульса из-за беспокойства о Тоби.

— Мне нужно идти, — продолжаю я. — Если я уйду сейчас, то успею с ними там встретиться.

Я съеживаюсь под ястребиным пристальным взглядом его темных глаз, в которых нет ни капли искреннего сочувствия или беспокойства.

Жучок, попавший в объектив микроскопа.

На мгновение я начинаю беспокоиться, что он видит фарс насквозь. Он уже собрал воедино то, что произошло, и не собирается меня отпускать.

А может, его никогда и не было, шепчет тихий голосок в глубине моей головы. Может быть, ему все равно, что ты видела или не видела в этом офисе, потому что он все равно планировал закончить эту игру сегодня вечером.

Тревога сжимает мне горло, но я открываю рот, готовая умолять, умолять сделать все, что мне нужно, но затем Адриан моргает, выражение его лица проясняется.

И он отпускает меня.

— Конечно, — говорит он, и за то время, что ему требуется, чтобы отступить, его пустое выражение лица превращается в нежную улыбку. — Тебе следует уйти прямо сейчас.

Я не могу сказать, из-за того, что его взгляд стал невыразительным, или просто из-за общей настороженности после всего, что я обнаружила сегодня вечером, но ни одна часть меня не чувствует облегчения от его внезапной перемены.

Какие еще козыри у тебя припасены в рукаве?

Я осторожно киваю, соскальзывая со стола.

— Прости, что так спешу, — вру я. — Но ты же знаешь, как обстоят дела. Они могут пойти под откос в одно мгновение.

В футе от меня он наблюдает, как я дрожащими руками поправляю платье.

— Конечно, — напевает он. — Значит, ты отправляешься в клинику?

Я делаю паузу.

— ...да. Луэнн там работает. Она знает всех.

Дрожь пробегает у меня по спине.

И ты это тоже знаешь.

Потому что в прошлом году ты пожертвовал ее клинике миллионы долларов.

Ужас скручивается у меня в животе, но я стараюсь не показывать этого на своем лице, пока Адриан выводит меня из офиса обратно в главную гостиную.

Мне просто нужно выбраться отсюда.

Позже я смогу размышлять обо всех тех ужасных, навязчивых способах, которыми он проникал в мою жизнь.

Раскрытие правды об Адриане даже искажает мое представление о его квартире, поскольку грифельно-серые тона, острые углы и матово-черная сантехника отбрасывают гораздо более зловещие тени, чем тридцать минут назад.

— Я сообщу Алексу, что тебя нужно подвезти, — говорит Адриан, когда мы приближаемся ко входу.

Мои глаза расширяются.

— О, тебе не нужно этого делать. Я просто вызову Uber.

Мы подходим к лифту, и Адриан поворачивается ко мне лицом.

— Не нужно. Я хочу помочь.

Я сглатываю.

— Я бы не хотела причинять неудобства.

— Это не доставляет неудобств, — пожимает он плечами.

— Для тебя, может быть, — парирую я в ответ. — Но твой водитель...

— Мне слишком много платят, чтобы я беспокоился об этом, — перебивает он. Я открываю рот, чтобы возразить, но он опережает меня. — И в любом случае, это будет быстрее, чем ждать Uber. Я полагаю, ты хочешь добраться туда как можно быстрее, не так ли?

Я закрываю рот.

Черт.

Короче говоря, я подумываю согласиться на напрасную поездку, хотя бы потому, что продолжать настаивать на Uber будет выглядеть более подозрительно, но ...

Что, если у него припасен еще один козырь в рукаве?

Что, если он прикажет водителю оставаться здесь, пока не закончится «встреча с Тоби»? Что, если он предупредит Адриана о моей уловке? Что, если Адриан прикажет ему просто не везти меня в клинику? Что, если ... любое количество других переменных, которые я не смогу контролировать, как только окажусь в его машине?

Нет. Этого не произойдет.

Сердце колотится, я одариваю Адриана застенчивой улыбкой.

— Я действительно ценю предложение, — говорю я. — И ты прав, вероятно, так было бы быстрее, просто... — Я смотрю на него из-под ресниц. — Ну, я не уверена, как бы я объяснила это Луэнн. Появиться на частной машине, с водителем ...У нее возникнут вопросы, и я не уверена, что это те обстоятельства, при которых я хотела бы на них отвечать. Ты ведь понимаешь, верно?

Я надеюсь, что моя застенчивая улыбка скрывает, насколько неубедительным на самом деле является это оправдание.

Как будто я когда-нибудь откажусь от частной машины с шофером.

Адриан приподнимает бровь, как будто пришел к такому же выводу, но затем кивает.

— Все, как ты захочешь, милая.

Я настороженно смотрю на него.

Это слишком вменяемый ответ для психопата, помешанного на контроле, которому принадлежит файл, который я нашла в офисе, но очевидно, что это тоже часть игры.

Напустить на себя разумный, добродушный вид, чтобы я чувствовала, что у меня есть подобие контроля - и все это при том, что я дергаю за ниточки за кулисами.

И я купилась на это.

Лифт открывается, и Адриан наклоняется ровно настолько, чтобы нежно коснуться своими лживыми губами моих.

— Будь осторожна там, милая.

Ироничное чувство, учитывая, что моя самая большая угроза не снаружи, а прямо здесь - на высоте семидесяти этажей, когда ты сладко целуешь меня в губы в кашемировом свитере.

Но я киваю.

А потом я убегаю.

Я не могу вернуться домой.

Я прихожу к такому выводу, как только сажусь в такси (спонтанное решение после того, как я поняла, что мне придется ждать три минуты ближайшую машину, что на три минуты дольше, чем я сейчас хотела бы потратить в Верхнем Ист-Сайде).

Я не могу вернуться в квартиру, которая принадлежит Адриану — он может в любой момент прийти туда с ключами в руках, когда захочет.

Кто знает, может он уже ждет меня, и я проделаю весь путь домой только для того, чтобы обнаружить его сидящим у меня на кухне с давно остывшей кружкой чая Lipton и моим совершенно здоровым котом у его ног.

Нет, не домой.

В Бруклине есть дом Джо, где Луэнн, скорее всего, проведет ночь. Они бы позволили мне переночевать, не задавая вопросов, на бугристом зеленом матрасе Джо в гостиной, но я тоже не могу туда пойти.

Только не после прочтения всей их информации в своем досье.

Он бы вычислил меня в Бруклине так же легко, как и в моей квартире.

Холод осознания пробирает меня до костей.

Мой жилой дом, вся моя социальная сеть, мои финансы ... Мне некуда идти. Я могла бы выложить деньги за гостиницу, но он неизбежно выследил бы меня и там.

Мне нужно время.

Где-то - кто-то, о ком он еще не знает.

Но проблема в том, что любой, на кого я когда-либо смотрела дважды, не говоря уже о том, чтобы знать достаточно хорошо, чтобы просить об одолжении, задокументирован в этом файле.

Я провожу дрожащей рукой по волосам.

Ну... это не совсем так, не так ли?

Есть один человек, которому удалось ускользнуть от его внимания.

Если бы я не была в таком отчаянном положении, возможно, меня мучила бы совесть из-за того, что я собираюсь сделать дальше.

***

Том ждет на крыльце своей квартиры в Астории в центре города, плотно закутанный в пушистое одеяло, когда мое такси подъезжает к тротуару.

От меня не ускользает облегчение, вспыхивающее в его голубых глазах, когда он замечает мое лицо в окне, и он осторожно приближается.

— Тебе нужна помощь в оплате такси? — Спрашивает он, и я открываю дверь. — Я знаю, что путь от Манхэттена долгий.

Он уже лезет в карман своих клетчатых флисовых пижамных штанов, но я качаю головой.

— О, нет, все ... в порядке. Я ценю твое предложение, но уже все оплачено.

Тем не менее, я задерживаюсь в такси под предлогом двойной проверки наличия сумочки и телефона, меня одолевают сомнения.

Я действительно это делаю?

Том невиновен. Он понятия не имеет, какой опасности подвергается, просто открыв мне дверь сегодня вечером.

Мои мысли возвращаются к файлу, к зачеркнутым именам, которые...

— Поппи? — Том топчется на тротуаре, беспокойство омрачает выражение его лица. — Ты в порядке?

Нет, я не в порядке.

Я очень далека от того, чтобы быть в порядке.

Я чувствую себя как снежный шар на чьей-то полке — весь мой мир встряхнули и оставили в полном беспорядке.

И я рискую жизнью невинного человека, чтобы выиграть себе немного времени.

Я прерывисто вздыхаю и выхожу из такси.

— Я в порядке.

Том не выглядит убежденным, поэтому я пытаюсь снова - на этот раз со слабой улыбкой.

— Серьезно. Я в порядке. Просто это была долгая ночь.

Он кивает, и вблизи я вижу румянец на его носу, щеках и ушах.

— Тебе действительно не нужно было ждать меня здесь, на холоде, — говорю я ему, слишком хорошо осознавая резкий мороз, который уже просачивается сквозь мое платье.

Мой пиджак все еще висит на крючке в галерее - решение, которое не казалось безответственным три часа назад, когда я уходила, завернувшись в дорогое шерстяное пальто Адриана, но теперь...

Что ж, если я окажусь в бегах, мне просто придется жить в жаркой стране.

— О, я здесь недавно, — пожимает плечами Том, но тихое постукивание зубов выдает его. Это, и под одеялом на нем только выцветшая футболка с надписью IOWA STATE CYCLONES. — И я не возражаю. Для меня физически невозможно просто сидеть внутри и ждать, пока гости нажмут кнопку домофона. Почти уверен, что это укоренившаяся во мне вежливость жителей Мидвеста.

Несмотря на панику, все еще сжимающую мою грудь, несмотря на все, что произошло сегодня вечером, я улыбаюсь.

— Я не думаю, что «вежливость» - подходящее слово для того, что ты делаешь для меня сегодня вечером.

Он взбегает на крыльцо и теребит связку ключей.

— О, даже не думай об этом, — отмахивается он от меня. — Я рад помочь.

Я не уверена, что ты был бы так же рад помочь, если бы знал правду.

Паранойя охватывает меня, пока я жду, когда Том откроет нам дверь в здание.

Что, если он послал кого-нибудь следить за мной?

Что, если они прямо сейчас здесь, наблюдают за мной? Докладывают Адриану?

Все эти отчеты о моей повседневной деятельности должны были исходить от кого-то.

Мое горло сжимается от страха, и я оглядываюсь на дорогу, как будто могу увидеть именно это - машину без опознавательных знаков или темную фигуру, но на жилой улице тихо.

Он не знает, что ты выяснила, напоминаю я себе. И о Томе он тоже не знает. У меня, по крайней мере, есть ночь перед тем, как мне нужно будет беспокоиться о том, что Адриан поймет.

— Я предупреждаю тебя сейчас, — говорит он, когда мы добираемся до его квартиры на втором этаже. — Здесь довольно аскетично. У меня не было времени… ну, это неправда. Я живу здесь уже год, так что, вероятно, больше не смогу использовать это оправдание.

Я просто пожимаю плечами.

— Раз ты уверена, — говорит он, а затем толкает дверь. — И не обращай внимания на беспорядок - в этом я могу, по крайней мере, винить свои рабочие часы в благотворительной организации, которые были ... — Его голос растворяется в стенах обшарпанной штукатуркой, пока я осматриваю однокомнатную квартиру.

Небольшое пространство выглядит скудно, но в нем также присутствует типичный исторический шарм, присущий многим непереоборудованным довоенным квартирам - паркетные полы, мебель из массива дерева, высокие потолки.

Держу пари, у него в шкафу вдвое больше места, чем в моей квартире.

— Я бы предложил тебе экскурсию, — шутит Том. — Но я почти уверен, что ты видишь всю квартиру целиком. Высокие потолки занимают большую часть площади.

— Все в порядке, — говорю я.

Думаю, на сегодня с меня хватит экскурсий по квартирам.

Он снимает пушистое одеяло со своих плеч и кладет его на спинку оливково-зеленого дивана.

— Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? У меня есть вода, вино, кофе, чай и апельсиновый сок с сомнительным сроком годности.

Я не уверена, что есть что-то, чего я хотела бы больше в этот момент, чем бокал вина размером с термос Stanley, но когда я открываю рот, чтобы попросить именно об этом, я замолкаю.

Притупленные чувства и плохой контроль над импульсами - это, вероятно, последнее, чего я хочу сегодня вечером.

Том внезапно добавляет:

— Порошковые зелёные тоже вариант, если тебе это нравится. Я обычно принимаю их утром, до завтрака. На вкус они далеко не так ужасны, как выглядят, и, кажется, именно они порой спасают меня от полного и абсолютного недоедания. Обычно я принимаю его утром, перед завтраком. На вкус они не так уж плохи, как выглядят, и я почти уверен, что это единственное, что спасает меня от полного недоедания в течение нескольких недель.

Мои губы скривились при этой мысли.

— Это ... нормально. Чай - это прекрасно.

Я все еще на взводе, пока Том возится на кухне, поэтому внимательно осматриваю его гостиную.

Она не намного больше моей, но он удивительно эффективно использовал пространство. И диван, и сосновый кофейный столик выглядят как уценённые вещи из Pottery Barn (известная сеть магазинов мебели и товаров для дома), но.

— Старинное кресло-качалка, — отмечаю я. — Это ... интересный выбор дизайна. — Он такой громоздкий, что занимает половину гостиной, деревянная часть обветшала, а клетчатая подушка покрылась пятнами и выцвела от времени.

— Кресло-качалка в стиле Амишей, — кричит Том из кухни. — Оно принадлежало моей бабушке. Какой-то поклонник, пытавшийся признаться ей в любви, смастерил его для нее пятьдесят лет назад ... или что-то в этом роде. История менялась в зависимости от ее настроения, — объясняет он. — Я понимаю, что оно не совсем вписывается в интерьер, но это одна из последних вещей, которые у меня остались от нее.

Я склоняю голову набок.

— Ну, теперь, когда я знаю, что это не просто находка из какого-нибудь дорогущего комиссионного магазина, мне оно нравится немного больше. Это делает пространство... уютным.

Уютная – вот какая квартира Тома.

Сначала я предполагаю, что фигурки животных из полимерной глины странных пропорций и рисунки с отпечатками рук, прикрепленные к его стенам, должны быть просто результатом его необычного вкуса в искусстве, но потом я вижу имена учеников, подписанные внизу.

Это... более мило, чем я хотела бы признать.

Однако на этом все не заканчивается.

Книжный шкаф, неуклюже втиснутый между кухней и гостиной, завален семейными фотографиями. Седеющая голубоглазая пара обнимает Тома с детским личиком на его выпускном в средней школе. Затем колледж. Затем даже здесь, в городе, с мерцающими экранами Таймс-сквер позади них.

Я предполагаю, что эти двое - история происхождения всей доброй, всесторонне нормальной жизни Тома.

Есть и другие фотографии - молодой, стройный Том, лучезарно улыбающийся с большой группой друзей во время пешего похода. И катание на каяках по реке. И загорание на пляже. И множество других живописных мест, достойных ежегодной рубрики Instagram highlight.

Становится совершенно ясно, что, несмотря на одиночество, Том ни одного дня в своей жизни не был один.

Даже книги, какими бы немногочисленными они ни были, являются связующим звеном с другими людьми. По крайней мере, я сильно сомневаюсь, что Том покупает себе «Нью-Йорк для чайников» и «позы для секса 69, о которых вы никогда не знали».

— Прежде чем ты подумаешь, что я полный чудак, — говорит Том, возвращаясь в гостиную с двумя дымящимися кружками чая в руках. — Я обещаю, что у них есть история.

Он протягивает мне кружку с красочной надписью самый хороший учитель Айовы, и начинает рассказывать какую-то историю о Джейни и проигранном пари. Я отключаюсь от него почти сразу, во мне поднимается новая паника.

Что, черт возьми, мне теперь делать?

Каждый раз, когда я закрываю глаза, мне кажется, что я все еще в кабинете Адриана, открываю досье и обнаруживаю...

— Ты в порядке? —Тяжесть руки Тома, лежащей на моем плече, возвращает меня к реальности. — Ты дрожишь.

Ты дрожишь, я слышу голос Адриана в своей голове - мягкий и немного насмешливый, его рука обнимает мою...

— Я в порядке. — Я прочищаю горло и отступаю назад, но когда этого все еще недостаточно, спешу к дивану и сажусь там. — Просто, э-э, долгая ночь. Как я уже говорила. — Я потягиваю чай дрожащими руками.

Том не идет за мной. Он не давит. Он больше не вторгается в мой пузырь.

Что он говорит, так это:

— Что ж, ты в безопасности. Столько, сколько тебе нужно.

Мне хотелось бы в это поверить, но я выдавливаю дрожащую улыбку и киваю.

— Спасибо. За все, но особенно за то, что «приютил меня, как бездомную».

Его улыбка бесконечно светлее моей.

— Ты не бездомная. Ты друг в беде.

И я могу сказать, что он говорит серьезно.

Здесь нет никаких кавычек, обозначающих друга. Никаких скрытых ожиданий по поводу того, что я останусь у него ночевать. Никаких условий.

Том помогает мне ради того, чтобы помочь мне.

И это никак не облегчает чувство вины, бурлящее у меня в животе.

Он даже не подозревает, что подвергает свою жизнь риску.

Он не знает, что...

— Прости, — внезапно выпаливаю я, и он хмурит брови. — О том, что сбежала с нашего свидания. А потом не ответила тебе. Это было дерьмово, и я просто решала... — «игры разума Адриана», —жизненные проблемы, — заканчиваю я. — Но ты заслуживал лучшего.

Какая-то часть меня желает, чтобы он был немного зол - хотя бы для того, чтобы уменьшить чувство вины за то, что пришла сюда сегодня вечером.

Но в нежной улыбке, которой он одаривает меня, нет ничего горького или обиженного.

— Эй, я понимаю. Всякое случается. Не нужно извинений. — Он проводит рукой по затылку. — Ты, э-э ... хочешь какую-нибудь пижаму или что-нибудь в этом роде? Это платье выглядит не особенно удобным для сна. Я почти уверен, что в глубине моего шкафа лежит что-то от бывшей девушки или что-то в этом роде.

Чувство вины обжигает мне горло.

— Это было бы здорово.

Мне не терпится побыть наедине со своими мыслями, и, к счастью, Том не задерживается, а приносит мне скромный хлопковый пижамный комплект и указывает, в каком шкафу я могу найти дополнительные одеяла.

Но когда я наконец ложусь на диван, в квартире темно и тихо, если не считать шипения радиатора, усталость берет верх.

***

В следующий раз, когда я открываю глаза, солнце светит в окно гостиной Тома.

Я сажусь, смахивая остатки сна с глаз - и тут до меня доносится звук льющейся воды на кухне, и я оживляюсь.

Он уже встал?

Обычно я чутко сплю, особенно вне своей постели, но постоянный приток адреналина и паники прошлой ночью, должно быть, сказался.

— Доброе утро, — я громко зеваю, потягиваясь.

Если скованность в шее и спине является каким-либо признаком, я, вероятно, буду ощущать последствия пребывания на этом диване еще несколько дней - ну да ладно.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты сварил там что-нибудь с кофеином, — кричу я, поднимаясь с дивана.

Ответа нет.

— Между прочим, я просто шучу, — добавляю я. — Тебе определенно не нужно готовить мне кофе.

Ответа нет, но я слышу, как в кухонной раковине все еще льется вода.

Может быть, он надел наушники.

— Том? — Я направляюсь на кухню. — Ты все еще...

Остальная часть этого предложения прерывается сдавленным вздохом в тот момент, когда я заворачиваю за угол.

Потому что Том здесь.

Его почти пустой стакан с зеленым соком стоит открытым на кухонном столе. Раковина на кухне полна мыльных пузырей.

А его безжизненное тело лежит на линолеуме.

Мои тонкие хлопковые пижамные штаны почти не защищают меня от некомфортной обстановки комнаты для допросов полицейского управления Нью-Йорка..

Поцарапанный пластиковый стул постоянно впивается мне в бедра, как бы я ни ерзала, а температура воздуха слишком низкая, чтобы к ней привыкнуть.

Я не могу сказать точно, сколько мне осталось ждать, знаю только, что к тому времени, как входят детективы, моя кожа покрывается фиолетовыми пятнами, а на задней поверхности бедер появляются вмятины.

— Мисс Дэвис, — кричит первый полицейский из-за двери. — Спасибо, что подождали. Я детектив Далтон. — Глубокий звук его голоса несет в себе властность - и, безусловно, подходит к его массивному, округлому телосложению, - но когда он подходит достаточно близко, чтобы пожать мне руку, я поражаюсь, насколько он молод.

Он не может быть старше меня, думаю я, отмечая его бледные пухлые щеки.

Но ни в крепком рукопожатии детектива Далтона, ни в пристальном взгляде его карих глаз нет никаких признаков юношеской неопытности.

— Это детектив Брайант, — кивает он, и другой мужчина - стройный, темнокожий и ниже меня ростом - торопливо пожимает мне руку.

— Э-э, приятно познакомиться, — говорю я, но это звучит как хриплое карканье. Вероятно, побочный эффект от холода в комнате для допросов.

— Не хотите ли стакан воды? — Детектив Брайант спрашивает меня.

Только мое общее недоверие к правоохранительным органам удерживает меня от того, чтобы кивнуть, как бы сильно ни протестовало мое пересохшее горло.

Оба мужчины садятся на темные вращающиеся стулья по другую сторону прикрученного стола, и я провожу пальцами по своим обнаженным рукам, завидуя их темным костюмам с длинными рукавами.

Не убьет ли их включение термостата?

У Брайанта есть тонкая папка из манильской бумаги, которую он передает Далтону, который открывает ее и начинает молча просматривать содержимое.

Я тереблю пустые прорези для наручников на столе.

После всего того времени, которое я уже провела в этой комнате, не находя себе покоя, тишина становится почти невыносимой.

Надеюсь, у них будет меньше вопросов, чем у офицера, прибывшего на место происшествия.

Наконец Далтон отрывает взгляд от папки.

— В каких отношениях вы были с Томасом Палмером?

Этот вопрос застает меня врасплох - как и использование полного имени Тома, - но я прочищаю горло.

— Я бы сказала, что мы были друзьями.

По крайней мере, вчера вечером он назвал меня другом.

Печаль, сопровождающая эту мысль, мимолетна - и я стараюсь не зацикливаться на ней.

Не прямо сейчас.

— Дайте определение слову «друзья», — приказывает детектив Далтон.

— Ну, мы не очень хорошо знали друг друга, — честно признаюсь я. — Или очень долго. Он подошел ко мне в кафе и попросил мой номер телефона. Мы случайно переписывались, и один раз потусовались, но этим все и ограничилось.

— Он попросил ваш номер, — уточняет Далтон. — В романтическом контексте?

— Да, я...

— Значит, вы тогда встречались.

Я моргаю.

Неужели он так прямолинеен с каждым свидетелем?

Я качаю головой.

— Я имею в виду, я бы не сказала...

— Но он добивался вас, ухаживал, — снова вмешивается Далтон. — Что означает, что характер ваших отношений не был дружеским, они были романтическими.

В стальном взгляде Далтона нет ничего снисходительного, и я в замешательстве хмурю брови.

— Простите, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я немного сбита с толку этими вопросами. Офицер, который сопровождал меня в участок, сказал, что я здесь только для того, чтобы дать подробные свидетельские показания о... — Слова застревают у меня в горле. — …о смерти Тома.

Невольно мои мысли возвращаются к сегодняшнему утру: безвольное тело Тома на полу. Его глаза, стеклянные и безжизненные. Его рот приоткрылся, на щеке засохла струйка слюны.

Я прекрасно помню это с высокой четкостью, хотя все остальное все еще немного туманно. Я не помню, как выключила кухонный кран. Или позвонила в 911. Или проводила парамедиков внутрь. Или почти ничего другого, вплоть до того, как меня сопроводили в участок.

— Мы берем у вас показания. — Мне отвечает детектив Брайант. Его тон далеко не такой резкий, как у Далтона. — Нам просто нужно убедиться, что мы получили как можно более полную, непредвзятую картину.

Я одариваю Брайанта - кажется, хорошего полицейского - едва заметной улыбкой.

— И я обещаю вам мое полное сотрудничество, чем бы я ни могла помочь, — я провожу рукой по лицу. — Просто это были очень долгие двадцать четыре часа, и я действительно хотела бы попасть домой и переодеться. Сходить в душ. Покормить свою кошку.

Луэнн, вероятно, покормила Тоби несколько часов назад, но я надеюсь, что упоминание о беспомощном живом существе, зависящем от меня, вызовет больше сострадания, чем я получаю его сейчас.

Я буду должна Тоби две коробки угощений, если это сработает.

К сожалению, Далтона, похоже, это не переубедило.

— Что ж, приносим свои извинения, — усмехается он. — Нам бы не хотелось, чтобы смерть вашего друга доставила вам неудобства.

Я отступаю.

— Это не...

— Ну, это подразумевалось, не так ли?

Брайант протягивает руку через стол, прежде чем я успеваю возразить.

— Мы очень ценим ваше сотрудничество, мисс Дэвис, — говорит он. — И чем скорее мы доберемся до сути того, что произошло, тем скорее сможем перейти к тому, что будет дальше.

От моего внимания не ускользнуло, что он не упомянул, что дом - мой следующий шаг, но Далтон продолжает, прежде чем я успеваю слишком долго обдумывать этот комментарий.

— Как вы оказались в квартире Томаса Палмера прошлой ночью?

Я сглатываю, вооруженная расплывчатым ответом, который уже дала офицеру на месте происшествия.

— Я поссорилась с другом и не была уверена, куда пойти, поэтому написала Тому. Он был достаточно любезен, чтобы позволить мне переночевать у него на диване.

— И вы это сделали? — Подсказывает Далтон.

— Что я сделала?

— Вы легли спать на диван?

Я не хочу фыркать, но не могу сдержаться.

— Конечно.

Далтон приподнимает бровь.

— Ну, нет необходимости вести себя как святоша. По вашему собственному признанию, вы встречались. Это естественное предположение.

— Мы не были...

— Двигаемся дальше, — обрывает меня Далтон. Еще раз.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь обуздать свое раздражение.

Просто отвечай на вопросы, Поппи.

А потом ты сможешь вернуться домой и разобраться со своей оставшейся жизнью.

— Согласно вашим первоначальным показаниям на месте преступления, — говорит Далтон, и я испытываю почти облегчение от того, что его взгляд прикован к делу, а не ко мне. — Вы сказали, что нашли Томаса Палмера вскоре после того, как очнулись.

У меня сжимается горло.

— Я слышала, как на кухне льется вода. Я думала, он просто моет посуду или что-то в этом роде, но, очевидно...

Глаза Далтона сужаются.

— Итак, просто для пояснения: вы были на диване в ... гостиной?

Я киваю.

— И на кухне, — говорит он. — Это... сколько? Может, в десяти футах - если не меньше

— Э-э-э, наверное.

— Значит, человек падает в обморок и умирает менее чем в десяти футах от вас, а вы не просыпаетесь? — Далтон говорит напрямик. — Вы не услышали, как он упал? Вы не слышали, как он звал на помощь?

Я чувствую себя рыбой, хватающей ртом воздух, когда у меня отвисает челюсть.

— Я имею в виду, я не знаю. Я была измотана прошлой ночью, так что...

— Слишком измотана, чтобы слышать, как умирает человек. Понял. — Щелчок его ручки заставляет меня вздрогнуть. — Итак, вы входите, обнаруживаете Томаса Палмера без сознания на полу и вызываете полицию.

Я киваю.

Он переводит взгляд на меня.

— А вы делали искусственное дыхание или какие-либо другие попытки реанимации?

Мой лоб морщится.

— Э-э, нет. Насколько я помню, нет.

— Почему?

Я ерзаю на стуле.

— Он был ... мертв. Я могла сказать точно, что он был мертв.

— Откуда вы знаете? — Далтон наклоняется вперед, сцепив руки на столе.

Этот остекленевший взгляд играет у меня перед глазами.

— Я имею в виду, я просто чувствовала, что там ... ничего не было.

Он снова смотрит в папку, сдвинув брови.

— О, должно быть, я пропустил это в досье.

— Что вы имеете в виду?

— Часть о том, что вы лицензированный медицинский работник, — резко отвечает он. — Учитывая, что это единственные люди, имеющие право объявлять людей умершими.

У меня сводит челюсть.

Неужели ему действительно нужно неправильно истолковывать каждое мое слово?

Я делаю глубокий вдох.

— Ладно, я не знала. Но я думала, что он мертв, и, несмотря на это, парамедики на месте происшествия пришли к тому же выводу.

Далтон прищелкивает языком.

— Верно, но это было более чем через десять минут после того, как вы позвонили в 911. — Он достает ручку из кармана костюма.

Я разочарованно провожу рукой по волосам.

— Ну, как вы заметили, я не медицинский работник. Я не проходила сертификацию по искусственному дыханию, кажется, со средней школы. Имело бы это какое-нибудь значение...

Далтон делает паузу в своих каракулях достаточно надолго, чтобы огрызнуться:

— Меня не интересуют гипотезы. Я просто хочу убедиться, что в отчете отражено, что вы, первый человек, обнаруживший, что Томас Палмер не реагирует, не предпринимали никаких попыток реанимации в течение двенадцати минут до прибытия скорой помощи на место происшествия.

У меня скрипят зубы.

Просто дай показания, Поппи. У них не может быть так много вопросов.

Но они это делают.

Далтон, кажется, полон решимости рассматривать каждый мой ответ через призму подозрительности, в то время как Брайант время от времени вмешивается, обычно для того, чтобы умерить враждебное отношение своего коллеги.

— И вы больше ничего не помните? — Спрашивает Далтон. — Ни соседей, ни других подруг, которые приходили к нему просто «поспать»?

Головная боль, пульсирующая у меня за глазами, частично вызвана обезвоживанием, а частично мышечным напряжением из-за того, что я сопротивляюсь желанию перепрыгнуть через стол и придушить Далтона за шею.

— И снова...нет. Я больше никого не помню.

Он щелкает ручкой.

— Значит, вы были единственным человеком наедине с Палмером в течение ... восьми часов, предшествовавших его смерти?

Каждое слово из уст Далтона пронизано скептицизмом, но сейчас это особенно заметно - и чувство паранойи зудит у меня под кожей.

— Да.

Он записывает мой ответ, и я пользуюсь паузой молчания, чтобы задать свой собственный вопрос.

— Я знаю, что, вероятно, еще слишком рано определять, но есть ли предполагаемая причина смерти? Я слышала, как один из парамедиков на месте происшествия упомянул о возможном сердечном приступе. Или инсульте. — Я чешу затылок. — Том никогда не упоминал о каких-либо проблемах со здоровьем, так что я не знаю ... но, возможно, его близкие друзья или семья рассказали бы.

А им тоже достанется специальный приём «Подозреваемый в стиле Law & Order»?

(Примечание: *Law & Order* — это отсылка к известному сериалу про полицию и правосудие, где подозреваемых часто допрашивают довольно жёстко).

Мысль о том, что Джейни подвергнется тому же допросу, что и я, - первое, что вызвало у меня улыбку за все утро.

Детективы обмениваются еще одним взглядом, который заставляет меня почувствовать, что я единственная, кто упускает здесь ответы. Брайант откидывается назад, выражение его лица становится холодным.

— Судебно-медицинский эксперт еще не определил официальную причину смерти, — говорит он мне. — Но предварительно предполагается, что остановка сердца могла быть вторичной по отношению к передозировке.

У меня кружится голова.

— Передозировка? Типа передозировка наркотиков?

Он кивает.

У меня вырывается неглубокий вздох.

— О, это...…Я имею в виду, я понятия не имела. Он никогда не упоминал о проблемах с зависимостью, и я не видела никаких признаков ... Не то чтобы я была рядом достаточно долго, чтобы заметить их. — Затем, более нерешительно, я спрашиваю: — Что-нибудь нашли?

Далтон усмехается.

— Это не ваше дело.

Брайант натянуто улыбается.

— Мы проверяем несколько моментов.

Краем глаза Далтон наблюдает за мной, как ястреб, готовый наброситься.

— Хотя, конечно, не совсем классическая картина. Вероятно, здесь играют роль другие факторы.

Я замираю.

— Другие факторы?

— Прямо сейчас мы ничего не знаем, — уверяет меня Брайант, но его поджатые губы и бесстрастное выражение лица говорят об обратном. — Пока причина смерти не будет установлена, нам нужно изучить все возможные варианты. Случайность. — Он барабанит пальцами по столу. — Или нет.

У меня пересыхает в горле.

— Вы думаете, он сделал это ... нарочно?

Только легкое покачивание головы Далтона удерживает меня от срыва.

— Ладно... — Мой лоб морщится. — Если вы не думаете, что это было случайно, и вы не думаете, что он сделал это намеренно, что вы...

О.

О.

Мои глаза расширяются.

— Вы думаете, что это было умышленное убийство? Типа кто-то убил его?

На этот раз Далтон совершенно безмолвствует, звук его ручки по странице слышен, как скрежет ногтей по классной доске.

Я качаю головой.

— Но больше там никого не было. Там были только он и...

И тогда я замолкаю.

Кровь стучит у меня в ушах.

Комната то появляется, то выходит из фокуса.

— Вы думаете, это сделала я?

Не говоря ни слова, Брайант переводит взгляд на папку в руках Далтона.

А Далтон - гребаный Далтон - просто продолжает делать заметки.

Меня охватывает паника.

Тихий голосок в глубине моей головы кричит мне, чтобы я заткнулась, но я ничего не могу с собой поделать и наклоняюсь вперед с дикими глазами.

— Вы же не можете всерьез думать, что я это сделала, — умоляю я. — Я бы никогда этого не сделала - черт возьми, я даже не знаю, как это вообще произошло.

Брайант снова поднимает на меня взгляд - официально и отстраненно.

— Как я уже сказал, мы рассматриваем все возможные варианты. А пока я бы на вашем месте позаботился о других вариантах размещения для вашего кота.

Когда Джо входит в полицейский участок почти час спустя, он - воплощение спокойствия, собранности и профессионализма.

Он останавливается у стойки регистрации, чтобы поприветствовать администраторов и кивнуть паре полицейских, прогуливающихся мимо, прежде чем направиться ко мне, воплощению дерганой, едва контролируемой паники, свернувшейся калачиком на одном из стульев в вестибюле.

Только когда он подходит ближе, я вижу трещины в его профессиональном поведении - его темно-синий свитер помят, брюки покрыты шерстью Тоби, а челюсть сжата сильнее, чем я когда-либо видела.

— Им действительно нужно дать тебе отпуск, Агнес, — в последний раз обращается он к секретарше, а затем поворачивается ко мне, его улыбка исчезает.

Я открываю рот, но он качает головой.

— Пока нет. Поговорим в комнате адвокатов.

Он молча ведет меня в комнату примерно того же размера - что и комната для допросов, но немного теплее, с ковром, плюшевыми кожаными креслами и деревянным столом, который не привинчен к полу.

И где - я быстро замечаю - никаких камер слежения по углам.

— Здесь запрещено вести запись, — объясняет Джо, поймав мой взгляд. — Эти комнаты предназначены для частных встреч клиента и адвоката. — Он садится и снимает с плеча потертую кожаную сумку-мессенджер. Это та же самая, которую я видела, как он приносил в квартиру сотни раз - та, которая заставляет Луэнн стонать, потому что это, вероятно, означает, что ему все еще нужно подготовиться к делу.

И теперь я – то самое дело.

Я ожидаю, что Джо начнет забрасывать меня вопросами, как только я сяду, но единственное, что он делает, - это достает завернутый сэндвич и бутылку воды.

Мои глаза загораются.

— Это для меня?

Он кивает.

— Я подумал, что ты, вероятно, мало ела и пила этим утром.

Сначала я залпом выпиваю бутылку воды, уверенная в том, что Джо не собирается брать с нее мазок на отпечатки пальцев или ДНК, прежде чем принимаюсь за сэндвич.

— В этом нет ничего особенного, — говорит мне Джо. — Я не знал, что ты обычно заказываешь, поэтому решил, что сэндвич с ветчиной и сыром подойдет.

— Поверь мне, — говорю я, впиваясь зубами в сэндвич. — Ты мог бы принести мне просроченные, черствые чипсы ”Дорито", которые хранятся в задней части кладовки, и я бы все равно их съела.

Пока я расправляюсь с едой, Джо листает тонкую картонную папку, мало чем отличающуюся от той, что была у детективов в комнате для допросов.

Надеюсь, эта нахмуренная бровь вызвана сосредоточенностью, а не беспокойством.

Только когда я откидываюсь назад, утолив свой зверский голод, Джо бросает папку на стол.

— Ну, в предварительном отчете не так много информации, — говорит он. — Но это выглядит как типичная процедура по делу у Далтона и Брайанта.

Я скрещиваю руки на груди.

— Ты раньше имел дело с этими детективами?

— Несколько раз, — бормочет он, и это чувство подчеркивается закатыванием глаз. — Я почти уверен, что администрации нравится передавать им дела о любой смерти, которая даже немного кажется необычной. Эти парни как собаки с костью. Как только у них появляется теория, которая им нравится, они будут следовать ей до тех пор, пока не найдут убедительных доказательств обратного.

Я сглатываю.

— И я - их теория?

Он вздыхает.

— Я думаю, у них есть теория об умышленном убийстве, и прямо сейчас ты единственная подозреваемая, которой стоит заняться.

Это слово эхом отдается в моей голове.

Подозреваемая.

Я настоящая подозреваемая в расследовании убийства.

Какая-то часть меня находит извращенное удовольствие в том, что за все ужасные поступки, которые я совершила в своей жизни, меня привлекают к ответственности за то, чего я не делала.

Джо, должно быть, принимает мое молчание за беспокойство, потому что быстро успокаивает меня.

— Послушай, эти ребята сейчас хватаются за соломинку. Нет никаких конкретных доказательств того, что это даже было умышленным убийством, — объясняет он. — Они строят предположения в надежде, что одно из них окажется верным, но у них нет прямых доказательств, связывающих тебя с этой смертью, кроме твоего присутствия на месте происшествия. — Его карие глаза смягчаются. — Они могут попытаться напугать тебя, но у них ничего не выйдет. Тебе не нужно беспокоиться.

Я бы волновалась гораздо меньше, если бы прямо сейчас загорала на юге Франции, а не дрожала в тускло освещенном полицейском участке.

Я выдавливаю слабую улыбку.

— Ну, я надеюсь, ты не говоришь это всем своим клиентам.

Он почесывает щетину, пробивающуюся вдоль подбородка.

— Поверь мне. У меня слишком много дел, чтобы кого-то щадить или приукрашивать.

Выражение моего лица становится серьезным.

— Я знаю. И ты не представляешь, как я благодарна тебе за то, что ты бросил все, примчался сюда и взял меня в качестве клиента, особенно в этих ... обстоятельствах. — Я тереблю край бумажной обертки. — По сути, я в долгу перед тобой до конца своей жизни ... при условии, что не проведу ее в тюрьме.

За мрачную шутку я в ответ только приподнимаю бровь.

— Ну, мы еще не выбрались. Далтон и Брайант не могут задерживать тебя более чем на двадцать четыре часа без предъявления обвинения, для чего им понадобятся не только косвенные доказательства, — сообщает он мне. — Но если бы мне пришлось делать предположения, я бы сказал, что они сделают все возможное, чтобы ускорить отчет коронера и токсикологическую экспертизу в надежде, что они найдут что-то достаточно конкретное для ареста.

Я тру глаза, тушь со вчерашней ночи все еще комками на ресницах.

— Итак, мне следует беспокоиться. По крайней мере, до тех пор, пока не придет отчет коронера, доказывающий, что в смерти Тома не было злого умысла.

На этот раз обе его брови взлетают вверх.

— Томас Палмер ... Это тот самый Том, с которым ты встречалась?

— Встречаться - это сильно сказано, — поправляю я. — Мы сходили на одно свидание, и из этого ничего не вышло - но да. Тот же Том.

Я не совсем уверена, что делать с жалостью, которая омрачает выражение лица Джо - как будто он ждет неизбежного срыва со слезами на глазах.

Но ничего не происходит.

Мое тело похоже на дизельный двигатель, который израсходовал свой эмоциональный запас. Больше не осталось ни паники, ни печали, ни гнева, которые могли бы подпитывать меня. Я лишь на последним издыхании ползу по дороге, используя оставшуюся силу.

Хотя, наверное, не самое подходящее время признаваться, что ты не испытываешь никакой печали по поводу человека, в убийстве которого тебя подозревают.

Я отвожу взгляд.

— Э-э, Луэнн знает? Все, что происходит?

Джо качает головой.

— Не все. Она знает, что есть ситуация, которая требует моих услуг, но это все.

— И я уверена, что этот расплывчатый ответ действительно удовлетворил ее.

Его рот дергается.

— Ни в малейшей степени ... Но теперь у тебя есть адвокатская тайна. По закону я не могу сказать ей ничего такого, чего ты не хочешь, чтобы я говорил.

Я пожимаю плечами.

— Впрочем, мне нечего рассказывать. Я его не убивала. Я не травила его. Я не запихивала ему в глотку кучу наркотиков - или в чем там еще они меня обвиняют.

Только сейчас, когда я произношу это вслух, мне приходит в голову еще одна мысль.

Что, если это сделал кто-то другой?

Я имею в виду, время смерти Тома после того, как выяснилось, что Адриан следил за мной годами? Это...

Даже измученная, я ощущаю мимолетное чувство ужаса.

Нет, это слишком нелепо.

Я могла бы проспать сердечный приступ, или инсульт, или даже случайную передозировку ... Но убийство?

Ни за что.

Но я не могу отрицать, что складывается печальная картина: вот я здесь, второй раз в своей жизни, в разгар расследования возможного убийства.

А что, если Адриан Эллис - общий знаменатель?

Когда я снова вижу Джо, он уже не такой взъерошенный.

За четыре часа, прошедшие с момента нашей первой встречи «адвоката с клиентом», он побрился. Он погладил брюки. Он надел свежую рубашку, к которой не прилипла шерсть Тоби.

Он превратился из забавного, неизменно присутствующего третьего лишнего на вечерах кино с Луэнн в закаленного государственного защитника, который пять дней в неделю сражается с системой уголовного правосудия Нью-Йорка.

— Говорить в основном буду я, — инструктирует меня Джо, пока мы ждем детективов в другой комнате для допросов. Эта комната незначительно отличается от предыдущей - стены чуть менее безжизненно-серого цвета, стулья металлические, а не пластиковые, и, похоже, никто не включает кондиционер. — Они могут задавать тебе вопросы, но у тебя нет юридических обязательств отвечать. По крайней мере, не больше, чем уже есть.

Я краснею под его пристальным взглядом.

— Я думала, что просто даю свидетельские показания.

Он качает головой.

— Они скажут что угодно, лишь бы заполучить тебя в одну из этих комнат и поговорить перед камерой.

И я должна была догадаться об этом, я думаю. Я позволила шоку взять верх надо мной. Я позволяю этому мешать мне мыслить ясно.

У меня больше нет времени радоваться тем неудачам, которые привели меня сюда, потому что мгновение спустя дверь с грохотом распахивается, и неторопливо входит детектив Далтон.

— Мистер Кастелли, — голос Далтона отражается от стен с тем же громоподобием, что и раньше. Он тянется через стол, чтобы пожать Джо руку. — Рад снова вас видеть. Сколько это было? По крайней мере год, верно?

— Детектив Далтон, — коротко отвечает Джо. — Минимум год.

— Мой коллега скоро придет. Он ждет результаты токсикологического анализа, — Далтон садится в кресло напротив нас и расправляет ту же самую папку на столе. — Но я постараюсь сделать это быстро.

Вокруг него витает аура самодовольства, и у меня сводит живот от предвкушения.

Не может быть, чтобы они на самом деле что-нибудь нашли.

Джо откидывается назад, расправляя плечи.

— Я согласен. Давайте побыстрее. Единственное, на чем вы сейчас можете задержать моего клиента, - это косвенные улики, — говорит он, и в его голосе нет обычной теплоты.

Далтон ухмыляется.

— Ну, у нас были косвенные улики, но… — Он мягко машет закрытой папкой в нашу сторону. — ...отчет коронера может свидетельствовать об обратном.

Что?

Мой взгляд метнулся к Джо, который одарил меня слабой ободряющей улыбкой, прежде чем снова обратиться к Далтону.

— Умышленное убийство? — Он приподнимает бровь. — И какова причина смерти?

Далтон перекладывает папку через стол.

— Остановка сердца на фоне острой наркотической интоксикации. Убедитесь сами.

— Передозировка, — вздыхает Джо. — Это не доказывает того, что это сделал мой клиент - или кто-либо еще, - если только у вас здесь нет какого-нибудь чудесного неопровержимого доказательства.

Ухмылка Далтона становится только ярче, когда Джо открывает файл, просматривает его содержимое - и весь его лоб морщится от замешательства.

— Пропранолол?

— Это бета-блокатор, — объясняет Далтон. — В терапевтических дозах его используют для лечения высокого кровяного давления и сердечных аритмий, иногда мигрени и беспокойства. — Он скрещивает руки на груди. — Однако доза, обнаруженная в организме Палмера, была практически смертельной - по крайней мере, в три-четыре раза больше, чем когда-либо назначил бы врач. Судмедэксперт считает, что это, вероятно, привело к остановке сердца в течение пяти или десяти минут.

Иисус Христос.

Брови Джо приподнимаются.

— Понятно. Итак, смерть была преднамеренной.

Далтон кивает.

— Это больше похоже на самоубийство, чем на умышленное убийство, — отвечает Джо.

— Видите ли, я думал об этом, но...

Дверь снова распахивается, входит Брайант и передает Далтону новый отчет.

— Держи.

Далтон принимает файл.

— А это что еще?

— Читай немедленно.

Брайант выходит из комнаты, а Далтон просматривает файл, и его улыбка становится шире.

Что ж, это нехороший знак.

— Так я и думал, — бормочет он, а затем — впервые с тех пор, как вошел, — Далтон смотрит мне прямо в глаза. — Вы беспокоитесь о своем здоровье, мисс Дэвис?

Я смотрю на Джо, который слегка кивает мне, поэтому я отвечаю.

— Э-э-э... Я не знаю. Зависит от вашего определения понятия «беспокоиться о своем здоровье».

— О, вы знаете, — карие глаза Далтона блестят. — Любите салаты. Смузи. Соки. По-моему, вы похожи на девушку, которая пьет много зеленого сока.

— Это имеет отношение к делу, детектив, или вы просто пристаете к моему клиенту? — Вмешивается Джо.

В ответ Далтон берет распечатанную фотографию из нового отчета и протягивает ее мне.

— Вы узнаешь это?

Я прищуриваюсь, глядя на него.

Увеличенная фотография немного зернистая и расфокусированная, но...

— Думаю, да, — отвечаю я. — Это было на стойке, когда я нашла Тома.

— Итак, вы знаете, что в нем было? — Далтон нажимает.

— Ты не обязана отвечать на этот вопрос, — вмешивается Джо. — Только если ты хочешь.

Я ерзаю на стуле, чувство страха только растет.

— Он пил зелень каждое утро перед завтраком. Я думаю.

Далтон хмыкает.

— Интересно. Значит, вы заранее знали об этой привычке?

Я ничего не говорю.

— Вы знаете, на месте происшествия у нас не было особых доказательств, — продолжает Далтон. — Но мы провели химический анализ содержимого той бутылки. Хотите угадать, какой пришел ответ? — Он присвистывает. — Следы пропранолола. — Я приросла к месту под пронзительным, неумолимым взглядом Далтона. — Позвольте мне высказать предположение. Когда вы «уснули на диване» накануне вечером, вы добавили немного пропранолола в единственный напиток в холодильнике, зная, что Томас Палмер проснется и выпьет его. Может быть, вы не думали, что он сделает это так рано. Может быть, вы думали, что сможете улизнуть до того, как он...

— И теперь вы пытаетесь добиться признания от моего клиента, — огрызается Джо и наклоняется вперед, тыча пальцем в сторону Далтона. — Допрос окончен. Несмотря на все ваши подозрения, вам все еще еще нужно доказать, что моя клиентка приложила руку к смерти Томаса Палмера, помимо ее присутствия на месте преступления. У нее нет мотива. Нет отпечатков пальцев. Нет других свидетелей. Ваши теории о мисс Дэвис беспочвенны, и, честно говоря, на данный момент вы даже не доказали, что у вас есть обоснованные подозрения, чтобы задержать ее. — Металлический стул скрипит, когда он поднимается. — Я буду говорить с вашим начальником о вашем поведении в этом деле.

Далтон просто откидывается назад, закидывает ногу на ногу и пожимает плечами.

— Если хотите, адвокат, можете поговорить с моим начальником, — говорит он. — Но я думаю, вы измените свое мнение, когда увидите, что еще мы нашли.

Брайант снова входит в комнату, и когда я вижу, что он несет, моя кровь застывает в жилах.

— Я не буду спрашивать вас, узнаете ли вы этот предмет, — саркастически протягивает Далтон. — Учитывая, что это ваше. — А потом он берет сумочку - мою сумочку - у Брайанта и начинает вываливать ее содержимое.

Мой телефон, бумажник и запасной тюбик туши, который я храню в наплечной сумке, вываливаются первыми.

— Признаюсь, я не ожидал, что это будет так просто, — говорит он. — Но в этом есть смысл. У вас не было времени избавиться от него.

Какая-то часть меня уже знает, что он собирается сделать, прежде чем он это сделает. Дребезжание таблеток выдает это, когда Далтон достает из сумочки пузырек с рецептом, этикетка повернута так, что я отчетливо вижу ...

Пропанолол.

У меня замирает сердце.

— Знаете, — продолжает Далтон. — На самом деле я знаком с этим материалом. После того, как пару лет назад у моего датского дога диагностировали сердечную недостаточность, ветеринар прописал пропранолол, чтобы справиться с его симптомами. Дозировка тоже аналогичная. — Он гремит почти пустой бутылочкой, пока Брайант роется в остальной части моей сумочки. — Это выписывается по рецепту. Я чуть было не вызвал доктора, но, думаю, в этом не было необходимости. — Он переводит взгляд на меня. — Вы и это нам облегчили, мисс Дэвис.

На этот раз он переворачивает флакон, чтобы я могла прочитать название лекарства, выписанного по рецепту, - и мои мышцы каменеют.

Нет.

Нет, это...

Брайант кладет рецептурный бланк Луэнн на стол перед нами.

— Что ты думаешь? — Далтон кивает головой в сторону своего коллеги. — Кто-то мог украсть рецептурный бланк доктора Луэнн Харт для своих собственных гнусных целей?

Нет.

Паника выбивает воздух из моих легких.

Комната расплывается, и я едва слышу скрип стула Далтона. Или резкость в его голосе, когда он перечисляет все мои законные права. Или Джо, застывший и молчаливый, как статуя, с глазами, по-прежнему прикованными к бланку с рецептами.

Только когда холодный металл сжимает мои запястья, меня осеняет правда - ясная как день.

Меня обвиняют в убийстве.

Автор: Адриан Эллис.

Тишина, окутавшая меня, когда я осталась одна - запертая за стальными прутьями камеры предварительного заключения, с испачканными чернилами пальцами, - кажется странной.

Это долгожданная передышка от постоянной паники, к которой моё тело привыкло за последние тридцать часов. Но это также неестественная тишина перед бурей - мгновение затишья перед тем, как Адриан сделает свой следующий ход.

Он поймал меня именно там, где хотел - изолированным, без вариантов и в его власти. Это только вопрос времени, когда он нападет и закончит игру.

Но я не волнуюсь.

Я прислоняюсь головой к холодной бетонной стене и чувствую себя более собранной, чем когда-либо за последние дни.

Даже годы.

Потому что теперь я знаю, что это за игра.

***

Я нахожусь в пустой камере не более нескольких часов, прежде чем появляется пугливый офицер с детским лицом и сообщает, что у меня посетитель.

— Я думала, мне запрещено принимать посетителей, — говорю я, но единственный сюрприз - это время. Я была уверена, что он подождет до окончания утреннего слушания по моему обвинению.

Взгляд полицейского с детским лицом неуверенно скользит по мне, прежде чем он отпирает камеру, стальная сетка с лязгом открывается, и он выбегает из пустого тюремного блока.

Я не двигаюсь.

Мне потребовалось пару часов, чтобы найти сидячее положение, которое было бы хотя бы отдаленно удобным - моя спина прижата к неровному бетону, ноги вытянуты на холодной стальной скамье, а руки скрещены на груди, чтобы сохранить как можно больше тепла тела.

Я слышу приглушенный стук ботинок Адриана по бетонному полу, прежде чем вижу их: коричневые мокасины из телячьей кожи, которые поблескивают в резком свете флуоресцентных ламп.

Они останавливаются прямо у входа в мою камеру.

Мое сердце бешено колотится.

Даже сейчас, после всего, что произошло, присутствие Адриана так же легко игнорировать, как низко нависшую грозу над Мобил-Бэй. Он давит на меня, плотный, удушающий и заряженный электричеством между нами.

Не давай ему ничего.

Медленно и с большим усилием, чем мне хотелось бы признать, я окидываю его взглядом с тем же скучающим безразличием, с каким смотрела на таракана, бегающего по сломанной раковине камеры.

Он - воплощение спокойного мужского красноречия в своих плиссированных темно-серых брюках и облегающем темно-синем свитере, его темное шерстяное пальто перекинуто через руки.

Кроме того, он одет более подходяще для экскурсии по частным виноградникам на Фингер-Лейкс, чем для расплаты в тюремной камере.

Я, с другой стороны...

Я выгляжу как «До» на рекламе, которую вы использовали бы, оценивая эффективность салфеток для снятия макияжа и шампуня. На моей голове слой жира, остатки подводки и туши, которые я нанесла для художественной выставки, все еще стекают по моему лицу, а скользкая от пота пижама бывшей девушки мертвеца прилипла к моей коже.

— Ты выглядишь так, словно у тебя было неудачное утро, милая, — растягивает он слова, и я напрягаюсь от звука его голоса, отражающегося от стен. — Ну, теперь, я полагаю, вечер.

Наши взгляды встречаются, и у меня перехватывает дыхание, когда я не вижу в его глазах ничего, кроме торжества. Я даже не сдалась, но он явно пришел сюда, ожидая победы.

Это - или он считает мой вид, грязный, недосыпающий и официально занесенный в федеральную базу данных, достаточным поражением.

Я расправляю плечи.

Да, чертовски верно.

Мой рот дергается.

— Ну, я бы не сказала, что это было неудачно.

Он слегка приподнял бровь.

— Нет?

— Нет, — качаю я головой. — На самом деле, я бы сказала, что нам очень повезло. Нет доступа к технологиям и нет возможности сбежать... это что-то вроде одного из тех цифровых детоксикационных центров, за которые люди платят тысячи долларов, но зато бесплатно. И без всех этих отвлекающих живописных видов на пляж или Гранд-Каньон. — Я бросаю взгляд на стену, где кто-то выцветшим фломастером нарисовал удивительно подробно пенис. — Я имею в виду, этот вид.

Наступает пауза тишины, и моя кожа зудит под тяжестью его темных глаз, прежде чем он тихо отвечает:

— Тогда это к счастью.

Именно так. Ты думал, что найдешь меня, обезумевшую и рыдающую, как ребенок, готовую покориться любой судьбе, которую ты мне уготовил?

— Хочешь знать, какая часть была самой лучшей?

Его пристальный взгляд давит на меня.

— Какая?

— Все это время мне нечего было делать, кроме как думать. — Я оглядываюсь на него, выражение моего лица становится жестче. — И я почти уверена, что теперь собрала большинство мелких кусочков воедино. Это просто общая картина, в которой я все еще немного запутана.

Медленная, довольная улыбка, которая появляется на его лице, напоминает мне кота, облизывающегося после того, как съел мышь. Как будто он ждал этого момента.

— Я расскажу тебе все, что ты захочешь, милая.

Мои глаза сужаются.

Теперь ты это сделаешь.

Теперь, когда все сработало в точности по твоему плану, я уверена, ты более чем счастлив рассказать мне обо всех тех способах, которыми ты разрушал мою жизнь.

Какая-то злобная часть меня почти хочет ни о чем не спрашивать - разрушить ясную кульминацию, на достижение которой он потратил месяцы, если не годы.

Но мое собственное любопытство берет верх надо мной.

— Хорошо, — киваю я, немного выпрямляясь. — В таком случае, правда или ложь? Ты купил мой многоквартирный дом.

Он даже не моргает.

— Правда.

— И ты следил за мной дольше, чем те три месяца, что прожил в Нью-Йорке.

— Правда.

— С того дня, как я уехала из Лайонсвуда? — Спрашиваю я, и Адриан с любопытством наклоняет голову.

— Почему ты задаешь мне вопросы, на которые уже знаешь ответы, милая? Ты читала то досье в моем офисе. Ты точно знаешь, как долго я следил за тобой, — отвечает он.

Моя голова наклоняется набок, отражая его.

— Потому что я хочу услышать, как ты признаешься в этом, — говорю я мягко. — Во всем. И на этот раз я хочу знать правду -только правду.

И я не позволю своим сомнениям, эмоциям или чему-то еще встать на пути моего нутра.

Правда или ложь - это все, что мне нужно услышать.

Его взгляд чуть смягчается.

— У меня больше нет причин лгать тебе, милая. Что бы ты ни хотела узнать, я буду честен. Обо всем.

Было бы приятнее, если бы не подразумевалось очевидное: у меня нет причин лгать, потому что я уже выполнил свой план.

Потому что я стою здесь, в том же самом полицейском участке, в котором подставил тебя, не опасаясь последствий - ни от кого.

У меня сводит челюсть.

— Правда или ложь? Ты подбросил это досье в свой кабинет специально для того, чтобы я его нашла.

— Верно. — Уголок его рта кривится от нескрываемого стыда. — Я знал, что ты не сможешь удержаться и не порыться в моих вещах, если останешься без присмотра.

Мои глаза сужаются.

— Ты не мог знать, что я начну разнюхивать.

Он с вызовом приподнимает бровь.

— Может, и нет, но я знал, что у тебя была обширная история неспособности совать нос не в свое дело. Особенно с моими вещами. Это было справедливое предположение.

Я краснею.

— Я немного обижен, что ты подумала, будто я все еще настолько глуп, чтобы опрометчиво оставлять конфиденциальную информацию в незапертом ящике стола, — добавляет он с ноткой веселья во взгляде. — Как будто я не усвоил свой урок в первые два раза.

И я не могу поверить, что была настолько глупа, чтобы думать, что это не ловушка.

Но если это было оставлено для того, чтобы я пронюхала информацию, и он знал, что я лгу, чтобы скрыться от него, тогда...

Мой желудок переворачивается.

— Ты намеренно убрал имя Тома из списка, — говорю я. — Зная, что я запаникую и побегу прямиком к единственному человеку, не попавшему в поле твоего зрения.

Это первый раз, когда я вижу что-то близкое к раздражению в его глазах.

— Я не знал, — говорит он, и теперь в его голосе слышится раздражение. — Но да, я подумал, что это наиболее вероятная возможность.

Я сглатываю.

— И рецептурный бланк Луэнн - ты украл его, когда я впустила тебя в нашу квартиру в тот день.

— «Украсть» - кажется удачным выбором слов, — отвечает он, игнорируя мою насмешку. — Честно говоря, именно она принесла его домой, без какой-либо защиты или запертой коробки. Я воспользовался предоставленной мне возможностью.

На самом деле, из-за тебя все выглядело так, будто я воспользовалась случаем и украла бланк с рецептами моей лучшей подруги по гнусным причинам.

При мысли о Луэнн и Джо комок подкатывает к моему горлу. Конечно, она уже знает - если не потому, что Джо рассказал ей, то, вероятно, потому, что детектив Далтон звонил, чтобы узнать больше о рецептурном бланке.

Итак, шесть лет дружбы пошли насмарку. Она решит, что я какая-то мошенница-убийца, разыгрывающая против нее длительный план, и я не смогу дать правдоподобного объяснения обратному.

Печаль собирается внутри меня, как грозовые тучи, но я стряхиваю это чувство.

Я уверена, что в тюрьме у меня будет достаточно времени, чтобы дуться и жалеть себя.

Я прочищаю горло.

— И я предполагаю, что ты подбросил таблетки и бланк в мою сумочку, пока я рылась в твоем кабинете.

Он кивает.

— Верно.

Я так и думала, но от его подтверждения у меня голова идет кругом.

— А таблетки? Тебе пришлось бы вламываться, пока мы спим, просто чтобы...

— Ложь, — Адриан качает головой, выглядя слегка оскорбленным таким предположением. — Это было бы смешно. Я не вламывался. — Веселая ухмылка растягивает его губы. — Ну, не совсем.

Я почти боюсь спрашивать.

— Тогда...?

Он опускает взгляд - и хихикает.

— Он оставляет свою дверь незапертой.

Я бросаю на него скептический взгляд.

— Что?

Адриан кивает.

— Днем. Когда он на работе.

Я усмехаюсь.

— Ни за что, он бы...

— О, я тоже не мог в это поверить, — говорит он. — Никто, живущий в большом городе, никогда не был бы так доверчив к людям. Это своего рода философия соседства в маленьком городке, которая, вероятно, присуща только...напомни, откуда он был? Где-то на Среднем Западе, верно? Вроде Индианы? Иллинойс? Что-нибудь с «А».

— Айова, — выдыхаю я.

Еще один смешок.

— Совершенно верно. Айова. Я уверен, что все равно нашел бы способ проникнуть, но ... — Он прищелкивает языком. — Такое глупое, легковерное мышление сработало в мою пользу.

Мои глаза сузились.

— Он был не глуп. Он просто верил в лучшее в людях...

— То же самое, — он закатывает глаза. — И посмотри, к чему это его привело.

Я не уверена, что пугает меня больше. Этот Адриан говорит о человеке, которого хладнокровно убил, как о домашней мухе, которую он отогнал от своей еды, или об последней части.

Посмотрите, к чему это его привело.

И в самом деле - посмотрите, куда я его привела.

Той ночью я пришла к нему домой, прекрасно понимая, что Адриан стал опасной, непредсказуемой личностью.

Я решила рискнуть его жизнью ради своей собственной, и это убило его.

Это убило его из-за меня.

Я мирно спала на диване, в то время как он умирал в одиночестве, напуганный и, вероятно, взывающий о помощи…

Чувство вины ударяет меня между ребер, и я наклоняюсь вперед на скамейке, обхватив голову руками.

Что, если бы я проснулась на двадцать минут раньше? Или на десять? Или даже...

Шаги Адриана эхом отдаются все ближе, и я напрягаюсь, поднимая голову ровно настолько, чтобы покачать ею.

Шаги стихают.

Мне не нужно твое утешение. Нет.

Тишина окутывает камеру. Длинные, элегантные пальцы Адриана несколько раз сжимаются и разжимаются по бокам, прежде чем он, наконец, спрашивает:

— Какие эмоции ты испытываешь? — И не так, как большинство людей задали бы этот вопрос - как теплый, сострадательный переход, побуждающий к большей эмоциональной уязвимости. Адриан спрашивает, нахмурив брови, с неподдельным замешательством. Потому что он не знает. Он всего лишь изображает чувство вины - на самом деле он ее не чувствует.

Не о Томе.

Не о том, чтобы подставить меня.

Ни о чем таком.

Еще раз качаю головой.

— Я в порядке.

Я поднимаюсь на ноги.

— Правда или ложь… — я поворачиваюсь и встаю прямо перед ним с каменным лицом. — Том был бы все еще жив, если бы я не решила пойти к нему домой прошлой ночью.

Ему достаточно одного моргания, чтобы собраться с мыслями.

— Ложь.

Мои глаза расширяются.

— Ложь?

— Я все еще думаю, что убил бы его, — открыто признается он. — Даже если бы ты выбрала другое место. Даже если бы ты никогда больше не связывалась с ним. Даже если его смерть не была мне полезна. Даже если это было просто для того, чтобы доказать свою точку зрения.

Ужас и растерянность захлестывают меня в равной степени, и я, запинаясь, выговариваю:

— Но почему? Он не сделал ничего плохого.

— Не намеренно. — В его пронзительном взгляде нет теплоты - но тепло есть. Что-то дикое и темное едва скрывалось под поверхностью. — Но он все еще думал, что может забрать то, что ему не принадлежало. Он был ходячим мертвецом в тот день, когда увидел тебя. — Пауза. — Как и другие.

— Другие? — Мое тело становится таким же каменным, как и выражение лица. — Как другие имена в списке? Люди, которых я... ты убил их?

— Только некоторых, — отвечает он.

Я моргаю.

Только некоторых.

— Только некоторых, — повторяю я.

Как будто я попросила его подсчитать количество картофельных чипсов, которые он съел из пакета, а не конкретное количество человеческих жизней.

Его взгляд становится острым, как нож.

— Я должен был оставить их в живых? Зная, что они видели тебя? Касались тебя?

Собственничество, грубое и нефильтрованное, светится в его глазах - и я игнорирую мгновенный приступ жара в моем животе.

Нет, это не заводит.

Это полный пиздец.

Это безумие.

Это...

Я делаю шаг назад. Провожу пальцами по волосам.

И я делаю пару глубоких вдохов, пока не убеждаюсь, что лучше справляюсь со своим самообладанием, прежде чем задать следующий вопрос.

— Правда или ложь? В течение последних нескольких недель, и явно дольше, все наши встречи были ложью. Каждое твое безобидное оправдание по поводу переезда в Нью-Йорк по работе, все случаи, когда ты просто «случайно» оказывался в тех же местах, что и я, - все это было уловкой, призванной заманить меня, чтобы я ослабила бдительность.

Я думаю, это правда.

— Ложь, — говорит он. — Да, я солгал, но это было не только для того, чтобы заманить тебя. — Выражение его лица смягчается от искренности. — Те моменты связи, уязвимости, которые у нас были друг с другом, - это не я придумал.

Выражение моего лица разглаживается.

— Ну, от этого я чувствую себя намного лучше, — саркастически протягиваю я. — Я собираюсь по-настоящему дорожить всеми теми «моментами связи», которые, казалось, произошли прямо перед тем, как ты украл или подбросил улики, чтобы обвинить меня в убийстве. Мне будет о чем подумать, пока я буду в тюрьме.

Адриан закатывает глаза.

— Ну, теперь ты просто драматизируешь.

У меня отвисает челюсть.

— Я же...

— Очевидно, — вставляет он. — Я не собираюсь на самом деле отправлять тебя в тюрьму.

Замешательство вспыхивает раньше, чем приходит какое-либо облегчение, и мои брови взлетают к линии роста волос.

— Что ты имеешь в виду, очевидно? — Я делаю еще шаг назад, скрестив руки на груди. — Разве это не финал? — Я наклоняю подбородок в сторону стальных прутьев. — Своего рода последнее наказание за то, что я бросила тебя столько лет назад? Ты ждешь целое десятилетие, чтобы заставить меня думать, что ты двигаешься дальше - только для того, чтобы ворваться в последний момент и забрать все это? — Я расхаживаю по камере.

— Нет. — Он не двигается с места, но его взгляд следит за моими движениями. — Вовсе нет. Я подставлял тебя не для того, чтобы наказать за то, что ты бросила меня. — Пауза. — Это было к лучшему, что ты сделала. Вот почему я вообще тебя отпустил.

Это останавливает меня на полпути.

— Что?

— Не пойми меня неправильно, — продолжает он. — Мое сердце было разбито, когда ты ни с того ни с сего ушла. Я бы никогда…— Он делает паузу, его лицо дергается, как будто он попробовал что-то горькое. — Я не знал, что могу испытывать такие чувства.

— Какие?

Его глаза находят мои.

— Чувство одиночества и покинутости.

Что-то шевелится у меня в груди, и я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно.

— Знаешь, я же не пряталась. Я была в одном и том же месте все эти годы.

— Поверь мне, — он улыбается, но в его улыбке есть нотка цинизма. — Меня удерживало от этого не отсутствие желания.

Я ничего не могу с собой поделать - мое предательское сердце сжимается.

Если не желание, то...?

К сожалению, его ответ удручающе расплывчат.

— Были ... другие факторы. А именно, моя семья, которая наверняка использовала бы такую уязвимость, как ты, против меня, — говорит он мне. — Просто незаконченные дела, от которых я думал, что смогу избавиться до того, как верну тебя в свою жизнь, но из этого ничего не вышло. — Следует вспышка разочарования, но затем оно трансформируется во что-то более легкое. Мягче. — Но я устал ждать.

Мой мозг цепляется только за последнюю часть этого предложения - дом.

Я настороженно смотрю на него.

— А где дом?

— Со мной, конечно, — отвечает он, как будто это очевидный вывод.

— С тобой… в твоей квартире в Верхнем Ист-Сайде?

— Пока, — кивает он. — Но мы можем жить где угодно. Мы могли бы снять особняк в Бруклине. Или где-нибудь на Парк-авеню. Или в Челси, где ты сможешь быть поближе к художественным галереям. Или где-нибудь за городом - решать тебе, любовь моя.

Я бросаю на него скептический взгляд.

— Ты это несерьезно.

— Я очень серьезен. — Он подходит ко мне, сложив руки перед собой, и выражение его лица все еще необычно теплое при резком освещении.

Я фыркаю.

— Что? Вот так просто? Я ухожу отсюда с тобой, и мы...налаживаем нашу совместную жизнь, как будто ничего этого никогда не было?

— Такой и должна быть наша жизнь, — бормочет он, протягивая руку, чтобы обхватить мое лицо. — Ты понимаешь, как тяжело было последние десять лет? Знать, что ты где-то там, существуешь, но не со мной? Не иметь контроля? Знать только то, что существует снаружи и на бумаге - и ничего больше? — Он смотрит на меня сверху вниз, выражение его лица искажено тревогой. — Вот почему я так усердно посвятил себя учебе и карьере. Я боялся, что совершу что-нибудь отчаянное, если буду предоставлен самому себе.

Он не уточняет, кто пострадает от этого решительного поступка - я, мир или, может быть, он сам, - но мое сердце все равно замирает.

— Я больше никогда не хочу расставаться с тобой. — Его большой палец касается моей щеки. — Пойдем со мной домой.

Я наклоняюсь навстречу его прикосновениям, наслаждаясь приятным теплом, которое разливается по мне. Его большой палец продолжает водить кругами по моей щеке, и я знаю, что могла бы оставаться такой вечно, но…

— Нет.

Его рука замирает.

Мои глаза встречаются с его.

— Я не поеду с тобой домой.

Выражение его лица не меняется, но его пальцы слегка сжимаются на моей челюсти.

— Тебе больше некуда идти. Твоя соседка по комнате и ее парень думают, что ты убийца.

Я слабо улыбаюсь.

— Ну, мне не нужно никуда идти.

Его глаза сужаются, а затем слегка расширяются от осознания.

— Ты бы предпочла остаться здесь? В этой кишащей бактериями камере на всю ночь, чем пойти ко мне домой?

Я невозмутимо моргаю, глядя на него.

— Ну, это не так плохо, не так ли? У меня тут все в полном распоряжении - за вычетом тараканов, - а твердые поверхности ведь полезны для спины, верно?

Выражение его лица становится раздраженным.

— Ты не это имеешь в виду. Ты просто пытаешься вывести меня из себя.

— Это не так, — отрицаю я, а затем склоняю голову набок. — Я убийца, помнишь? Мое место здесь. У меня даже утром слушание по предъявлению обвинения.

Его большой палец проводит по моей щеке, мимо подбородка и задерживается прямо над точкой пульса.

— Ты здесь не останешься.

Я стою на своем.

— Ты не можешь заставить меня уйти. Я нахожусь под следствием за убийство. Я нахожусь под присмотром полиции Нью-Йорка.

— Пока, — поправляет он. — Но я сделаю один звонок, и эти обвинения исчезнут. У них не будет ничего, за что тебя можно было бы удерживать.

Я мычу в знак согласия, а затем улыбаюсь.

— Если только я просто не признаюсь в этом.

Я наслаждаюсь вспышкой неуверенности в его глазах.

— Ты не собираешься признаваться в убийстве, которого не совершала.

— Почему бы и нет? Ты обвинил меня в том, чего я не совершала, — парирую я.

Его глаза сузились.

— Подстроенное обвинение, которое я могу отменить, когда захочу. Ты не можешь всерьез стоять здесь и говорить мне, что предпочла бы провести свои дни в тюрьме, чем со мной.

— Предпочесть? Нет. — Я качаю головой, в моем голосе слышится неподдельное разочарование. — Но все, что ты делал в течение нескольких недель, - это давал мне понять, что твоими мотивами в Нью-Йорке было одно - просто чтобы ты мог выбить почву у меня из-под ног, когда тебе это будет удобно. Я должна доверять тебе после этого? Поверить тебе на слово? — Я делаю шаг назад, и его рука убирается. — В тюрьме, по крайней мере, есть охрана.

Ни одна часть меня не хочет признаваться в убийстве, которого я не совершала, но Адриан уже разрушил большую часть моей жизни - если мне придется разрушить все остальное, чтобы доказать свою точку зрения, я это сделаю.

Клянусь, я так и сделаю.

Дрожа, я готовлюсь к любой словесной перепалке, которая последует дальше.

Но Адриан не спорит со мной.

— Ты права, — тихо говорит он и отводит взгляд. — Тебе не следует верить мне на слово.

Я моргаю, почти уверенная, что, должно быть, неправильно расслышала.

Он уступает?

Однако радость победы почти сразу же омрачается разочарованием.

... вот так просто?

Он даже не собирается пытаться?

— На самом деле, это всегда было нашей проблемой, не так ли? — Его правая рука опускается в глубокий карман брюк. — Безопасность - или ее отсутствие. Ты всегда ждешь, когда что-нибудь случится. На тот день, когда я проснусь и решу, что ты больше не та, кто мне нужна.

Я ерзаю, чувствуя себя неловко из-за того, что он видит меня насквозь.

— И ты так убеждена, что это произойдет, — продолжает он. — Ты даже не останешься здесь, чтобы выяснить. Ты просто сбежишь.

— Не то чтобы я этого хотела, — защищаюсь я. — Но...

— Это инстинкт самосохранения, — вставляет он и поворачивается ко мне лицом, в глазах светится что-то нечитаемое. — Что, по иронии судьбы, является одним из моих любимых качеств в тебе. Твоя способность позаботиться о себе независимо от того, кто или что встанет у тебя на пути. — Он делает шаг ко мне. — И это понятно. Ты должна была позаботиться о себе, потому что никто другой никогда этого не делал для тебя.

Ну, я думаю, вы уже встречались с моей матерью.

— Даже сейчас, — продолжает он. — Твоя жизнь здесь, в городе. Постоянные финансовые трудности. Постоянное стремление к стабильности. Постоянная борьба за каждый полученный дюйм. Это, должно быть...

— Прекрасно, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Моя жизнь прекрасна. Это...

— Это не то, чего ты на самом деле хочешь, — перебивает он, его взгляд пронизывает насквозь. — Этого никогда не было. Ты хочешь безопасности. Ты хочешь комфорта. Ты хочешь всего того, чего никогда не могла позволить себе сама.

Меня бесит, что я не могу этого отрицать, поэтому я качаю головой.

— Даже если бы я и хотела, — говорю я. — Ты не смог бы дать их мне. Комфорт - да. Но безопасность? Эмоциональная безопасность? — Я сглатываю. — У нас были полноценные отношения, а ты даже не мог сказать мне, что любишь меня.

Я ожидаю гнева или защиты, но Адриан отводит взгляд.

— Это правда. Я не мог, — признается он. — Я никогда не мог. — Пауза, а затем он добавляет: — До тебя.

Воздух застревает у меня в легких.

Он...

— Но теперь я понимаю. — Он снова поворачивается ко мне, и я замираю совершенно неподвижно.

В его глазах нет ни фасада, ни маски, ни настороженного расчета.

Только он.

Голый и уязвимый.

— Дело не в том, что я не могу чувствовать любовь, — объясняет он. — Просто выражение другое. Моя версия любви - это что-то вроде одержимости. Это поглощение. Это контроль. Это фиксация до крайности. И даже если бы я был способен выбирать объект своей привязанности, большинство людей не захотели бы этого, не говоря уже о том, чтобы пережить это ... Но ты - при всем твоем стремлении к самосохранению - хочешь.

Пауза.

— И я люблю тебя.

Я тихо ахаю.

Его глаза приковывают меня к месту, когда он уверенно шагает вперед.

— Ты раньше спрашивала меня, какова моя конечная цель. — Адриан останавливается прямо передо мной.

Его взгляд скользит вниз, к его рукам, и когда мой взгляд следует за ним...

Срань господня.

— Выходи за меня замуж, — предлагает он. — И у тебя будет вся безопасность в мире.

Восемнадцать часов спустя мы уже стоим на ускоренной церемонии в здании суда. Адриан одет в темный костюм от Армани, подчеркивающий цвет его глаз, а на мне атласное платье с длинными рукавами, корсетным каркасом и юбкой, струящейся, словно водопад.

Это работа какого-то итальянского дизайнера, который сразу же согласился подарить его мне, как только услышал имя моего будущего жениха.

Возможно, мы слегка переборщили с нарядами - всё-таки нас только двое, безлюдная комната без окон, монотонный голос церемониймейстера и личный фотограф. Но сама церемония - идеальна.

Никаких фанфар. Никаких ярких зрелищ. Никаких членов семьи, которые пытаются испортить наш день. Только он, я и обручальное кольцо с розовым бриллиантом овальной огранки стоимостью пять миллионов долларов, которое сейчас занимает большую часть моего безымянного пальца на левой руке.

Я до сих пор не привыкла ни к весу кольца на своём пальце, ни к тому, как оно рассыпает радужные блики на всех поверхностях - даже на идеально гладких и блестящих поверхностях кухни в пентхаусе Адриана.

У меня такое чувство, будто я ношу на пальце драгоценность, похищенную из музея.

Я рассматриваю его так внимательно, что не замечаю тихих, широких шагов Адриана, возвращающегося на кухню, пока он не прижимается спереди к моей спине, фактически прижимая меня к столешнице.

— Моя жена, — приветствует он меня, оставляя легкий, как перышко, поцелуй в мочку моего уха. Он вибрирует с той же легкостью, что и с тех пор, как мы покинули Мэрию, наш союз скреплен чернилами.

— Ты продолжаешь называть меня так, — говорю я, хватаясь пальцами за край стойки, когда он прикусывает мочку моего уха.

— Потому что это правда, — бормочет он. — Теперь ты моя жена. — Он целует меня под подбородком. — Ты живешь в моем доме. — Затем в точку пульса на моей сонной артерии. — Носишь мою фамилию. — В основание моей шеи. — Нет ни одной причины, по которой ты не бы не принадлежала мне. — Он убирает руку со стойки и проводит ею вниз по моему платью, прямо к застежкам на пуговицах, застегивающим его. — Ну, кроме одной.

Низ моего живота опускается от предвкушения, которого я ждала десять лет, но он только парит там, играя с застежками и оставляя мягкие поцелуи с открытым ртом на моей шее.

Слишком много одежды.

Я нетерпеливо шевелюсь.

— Ты собираешься...

Я вскрикиваю, когда он прикусывает - на этот раз еще сильнее - точку пульса на моей шее.

— Нет, — отвечает он. — Не здесь.

А затем, одним быстрым, непринужденным движением, он поднимает меня на руки.

— Я хочу тебя в своей постели. — Его взгляд возвращается к стойке. — В первый раз.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз я так нервничала из-за секса, когда Адриан переносит меня через порог главной спальни - и мой взгляд останавливается на огромной двуспальной кровати.

Я собираюсь заняться сексом со своим мужем.

Жадное чувство желания прокатывается по мне.

Очевидно, Адриан не единственный, кто получает какое-то собственническое удовлетворение, зная, что кто-то по закону принадлежит ему.

Да, я думаю. Один из самых могущественных мужчин в мире отнес меня в постель.

И он мой.

И когда он ставит меня на ноги и снова тянется к застежкам - я качаю головой.

Он вопросительно приподнимает бровь.

— Нет, — говорю я с колотящимся сердцем. — Я хочу...

Я действительно это делаю?

— Я хочу извинений, — заканчиваю я.

Он не выглядит сразу оскорбленным идеей моего требования извинений - просто сбит с толку.

— Извинений?

Я колеблюсь.

Ты должна либо придерживаться этой полосы, Поппи, либо убираться с нее.

Я расправляю плечи и смотрю на него суровым, неумолимым взглядом.

— Ты пытался разрушить мою жизнь, — говорю я. — И ты пытался обвинить меня в убийстве.

И вот две вещи, о которых я никогда не думала, что скажу мужчине, за которого однажды выйду замуж.

— И это привело тебя сюда, — парирует он. — В мой дом, в мои объятия и с моей фамилией. Я не могу извиняться за то, о чем не сожалею, милая.

— А как же мои душевные страдания? — спрашиваю я. — Всё то время, что я боролась со своими инстинктами, пока ты неделями играл со мной в игры? Или все те часы, что я провела, дрожа от холода, в камере предварительного заключения? За это ты тоже не испытываешь ни капли сожаления?

Выражение его лица становится неуверенным.

— Ну, конечно. Это было не то...

— Итак, — вмешалась я. — Я хочу извинений.

Наступает пауза, пока он переваривает смысл сказанного мной, прежде чем его глаза загораются интересом.

— Скажи мне, какого рода извинения ты хочешь.

У меня перехватывает дыхание.

— Одно, когда ты стоишь на коленях.

Его глаза на мгновение расширяются от удивления, и я беспокоюсь, когда он отступает на шаг назад, что он отступает от меня, но затем он делает, как я прошу.

Без колебаний.

Он опускается на одно колено.

А потом еще один.

Срань господня.

Даже сейчас очевидно, что в Адриане Эллисе нет ни капли покорности. У него вздернутый подбородок и расправленные плечи человека, которому никогда не приходилось просить, только требовать. Его глаза отслеживают меня, как у хищника, ожидающего возможности наброситься.

— Вот так? — мурлычет он.

Я киваю.

— Да... Это... что ты делаешь?

— Ну, я должен быть смиренным, когда приношу извинения, верно? — спрашивает он, кривя рот в дикой улыбке, когда расстегивает рубашку. Он обнажает напряженные мышцы под ней, понемногу, пока не снимает рубашку полностью.

Я впитываю его, мой взгляд задерживается на цветке мака, нарисованном прямо над его сердцем.

Я наклоняю голову.

— Знаешь, есть что-то такое... — Я подхожу ближе, вторгаюсь в его пространство и провожу пальцем по татуировке.

— Знакомое? — Он заканчивает и прижимает мою руку прямо к своему сердцу. Я чувствую, как бьется его пульс под стеной мышц, костей и крови. — Почти как будто это...твое?

— Что? — Я смотрю на татуировку, и тут меня осеняет осознание. У меня перехватывает дыхание.

Подождите.

— Это же мой дизайн. Я создала его ... — Мои глаза устремляются к нему, и я выдыхаю: — Как?

На его губах играет загадочная улыбка.

— Восемь лет назад клиент заказал у тебя серию минималистичных цветочных композиций...

— Для декора их офиса благотворительной организации, — заканчиваю я, расширяя глаза. — Это был ты? Тот, кто прислал мне электронное письмо? — Это было так давно, что я даже не могу вспомнить подробностей - только то, что этот заказ покрыл почти годовую стоимость аренды моей квартиры.

— Технически, нет, — говорит он. — Я попросил Мэгги, одну из сотрудниц Фонда Эллиса, отправить заказ. Все остальные эскизы были вывешены в нашем офисе в Балтиморе - и, насколько мне известно, до сих пор висят там, - но этот я, очевидно, сохранил для себя.

Я недоверчиво моргаю.

— Я…

— Я так и думал, — говорит он. — Если я собираюсь навсегда запечатлеть тебя на своей коже, то пусть это будет твой дизайн.

Жар пронизывает меня насквозь.

Было эротично сознавать, что на его коже было выгравировано мое имя, но теперь знать, что это также мой дизайн...

— Что-нибудь еще? — Мне удается справиться с подступающими к горлу эмоциями. — Татуировка, досье ... Это все, верно? За последние десять лет ты никакими другими способами не дергал за ниточки?

Он бросает на меня застенчивый взгляд.

— Ну, я полагаю, есть еще одна последняя вещь, о которой ты не знаешь.

У меня сводит живот.

О Боже.

— ...хорошо, — выдыхаю я, готовясь ко всему.

— Это звучит до нелепости собственнически, — признаётся он. — Но я никогда не мог смириться с тем, что чьи-то ещё стены украшают твои картины. Что кто-то вешает их у себя дома. — Пауза. — Поэтому я купил все твои работы.

В моей голове крутятся мысли:

— Из «Ars Astrum»?

Он кивает.

Британская покупательница, — говорила Оушен? — Женщина?

Он кивает.

Покупательница из Великобритании женского пола, так сказала Оушен?

— Дай угадаю, — вздыхаю я. — Еще один твой сотрудник?

Он ухмыляется, а затем спрашивает:

— Тебя это расстраивает?

Меня это расстраивает?

Может быть, пару дней назад это было бы...

Но сейчас все чертовски сильно отличается от того, что было пару дней назад.

Я яростно целую его.

Адриан отвечает серьезно, обхватывая мой затылок и сплетая свой язык с моим. Хотя это немного неудобный угол, когда он стоит на коленях, поэтому я собираюсь наклониться - только для того, чтобы его руки легли мне на плечи и остановили меня.

Он качает головой.

— Это я должен стоять на коленях, помнишь? Извиняться, верно?

Слегка затуманенный желанием, я киваю.

— Подними платье, — внезапно приказывает он. — Вокруг талии. — Я делаю, как он просит, и его взгляд опускается на мои белые кружевные трусики, теперь полностью обнаженные. Он улыбается мне из-под темных ресниц. — Ты надела их только для меня?

Я фыркаю.

— Ты в буквальном смысле выбрал их для меня. Этим утром.

— Я знаю. — Его глаза игривы, вот почему я не ожидаю, что он внезапно прижмет мои бедра к своему лицу. — Ты как моя маленькая куколка. — Он целует внутреннюю поверхность моего бедра. — Я могу играть с тобой в переодевания, когда захочу. — Еще один поцелуй - на этот раз выше по бедру, и я прерывисто выдыхаю. — И я могу овладеть тобой, когда захочу. — Он стягивает мои трусики вниз - зубами - и прижимается языком к моему клитору.

О, черт.

Меня сбивает с толку то, как быстро Адриан превосходит любого другого сексуального партнера, который у меня был, парой щелчков языком. Удовольствие пронзает меня искрами, моя голова откидывается назад, и я успокаиваюсь, запуская руки в его волосы.

Было ли так же хорошо в прошлый раз?

Потому что я ни за что не села в самолет и не улетела, когда он был...

Его язык дразняще скользит по моим складочкам, и я тереблю его мягкие завитки. Это начинается достаточно нежно, как будто он просто пробует меню опций.

Но затем его язык проникает внутрь меня.

Мои ноги подгибаются, я не в силах продолжать стоять под натиском удовольствия. Адриан, не убирая языка с моих внутренних складочек, хватает меня за заднюю поверхность бедер и поднимает в воздух.

Я ахаю - наполовину от удивления, наполовину от удовольствия, - когда он обхватывает мои ноги вокруг своей шеи и полностью зарывается лицом в мое влагалище.

Жар разливается внизу моего живота, и я прижимаюсь к нему, мои бедра наклоняются к его рту.

Неужели я уже...?

Еще одно движение его языка по моему клитору, и он внезапно сильно сосет.

Я балансирую на грани экстаза, обвивая ногами его шею, пока он целует мой клитор.

О, Боже мой.

Я стону почти смущающе громко, когда меня накрывает волна удовольствия, и даже когда все заканчивается, его язык лениво облизывает меня.

Срань господня.

Когда я в последний раз кончала так быстро?

Адриан отрывает рот, почти неохотно, и мои ноги безвольно обвиваются вокруг его шеи.

— Ты знаешь, — выдыхает он, его глаза затуманены желанием. — Тебе следует чаще заставлять меня извиняться.

Я усмехаюсь, а затем, словно настоящую куклу, какой он меня назвал, он без особых усилий меняет моё положение и несёт к кровати.

Когда он укладывает меня лицом вниз на шёлковые простыни, я больше напоминаю бескостную кучу, чем что-либо другое. Он быстро расправляется с пуговицами на спине моего платья и стягивает ткань по моей влажной от пота коже вниз.

— Ты такая красивая, — восхищенно бормочет он, пока его пальцы скользят вниз по обнаженному изгибу моей спины. — И моя. — В этой последней фразе есть что-то собственническое, а затем я слышу, как он поднимается с кровати.

Я поворачиваю лицо.

— Что ты...

Большая рука прижимает мое лицо обратно к подушке, загораживая обзор.

— Ты мне доверяешь?

У меня перехватывает дыхание.

— Из...

Положив руку мне на лицо, он снова толкает меня вниз, заглушая остальную часть ответа.

— Извини, — говорит он, и я слышу веселье в его тоне. — Это был вопрос с подвохом. Теперь мы женаты. — Я чувствую, как его вес меняется. — Пока смерть не разлучит нас, и ни мгновением раньше. Ты должна мне доверять.

Внезапно он переворачивает меня, и у меня есть около двух секунд, чтобы осознать полоску шелковой ткани в его руке, прежде чем он наматывает ее на мои запястья.

Когда я понимаю, что он делает, страха нет - просто предвкушение, за которым следует еще одна волна тепла в моем центре.

Его темные глаза находят мои.

— Ты знаешь, — тихо говорит он, уголок его рта все еще изогнут от удивления. — Десятилетие - это долгий срок, чтобы пофантазировать обо всех вещах, которые ты хотел бы сделать с кем-то. — Он затягивает узел - и мои глаза расширяются.

— Десятилетие? Ты фантазировал обо мне ... Все десять лет? — Очевидно, он все это время следил за мной, но...

— Конечно, — бормочет он, а затем поднимает руку, чтобы погладить мой подбородок. — Кажется, я каждый день придумывал в своей голове три новых способа трахнуть тебя. — Он улавливает заминку в моем дыхании и улыбается. — Но мы начнем с этого.

Когда он откидывается назад, чтобы расстегнуть ремень, мне в голову приходит мысль. Возможно, неподходящее время, но...

— Ты был с другими людьми, — заявляю я. — Даже если ты фантазировал обо мне, ты был с другими.

Он делает паузу. Наклоняет голову набок.

— Нет.

Он произносит это небрежно, как будто это слово не имеет особого значения, но у меня отвисает челюсть.

— Что значит «нет»?

— Как я уже сказал... — Он полностью раздевается. — Нет.

— Вообще ни с кем?

Он наклоняется вперед, темные глаза пылают жаром.

— Нет.

У меня отвисает челюсть.

— У тебя никогда не было желания...

— Нет, — перебивает он. — Меня никто никогда не интересовал, кроме тебя. Ты единственный человек, который у меня когда-либо будет. — Он раздвигает мои ноги. — Очевидно, то же самое нельзя сказать о тебе, но я понимаю. Ты еще не знала, что это наш финал. — В мягкости его голоса есть что-то, что заставляет меня чувствовать себя неловко. — И это некоторое утешение - знать, что, по крайней мере, я убил любого мужчину, который когда-либо прикасался к тебе подобным образом.

Я едва успеваю заметить его член - значительно больше, толще и такой же красивый, - как он входит в меня на всю длину.

Я ахаю.

Слишком большой, слишком большой, слишком...

— Черт. — Адриан стонет, его голова запрокидывается назад, когда мои стенки бесполезно сжимаются вокруг его размера. Я не могу отличить жжение от растяжения мышц от удовольствия быть настолько наполненной, но не уверена, что даже хочу этого.

— Ожидание того стоило, — выдыхает он и смотрит на меня сверху вниз, прикованный к месту. — Я могу остаться похороненным в твоей киске навсегда, милая. Просто чтобы наверстать упущенное.

Я даже не уверена, почему открываю рот, но что бы это ни было, оно забывается, когда он начинает двигаться - мучительно медленными, долгими движениями, которые заставляют меня дрожать, неспособную думать ни о чем, кроме ощущения того, что я наполнена им.

Адриан держит одну руку на моем бедре, чтобы я не двигалась - как будто я все равно способна двигаться, - в то время как другой ласкает каждый дюйм моего тела.

Кажется, ему особенно нравятся мои груди - подпрыгивание становится еще более очевидным из-за моих связанных запястий перед собой.

— Ты действительно создана для меня, — выдыхает он, и этот комментарий следует за особенно глубоким толчком, от которого моя спина выгибается дугой над кроватью, голова откидывается назад, а удовольствие разливается по моему телу подобно лесному пожару. — Я никогда не отпущу тебя - никогда.

Его темп ускоряется, и я издаю бесстыдный стон, беспомощная что-либо сделать, кроме как лежать здесь и принимать это.

И я не думаю, что хотела бы заниматься чем-то другим.

Он перемещается так, что нависает надо мной, одной рукой удерживая мои связанные запястья над головой.

— Ты мне доверяешь? — Шепчет он, выжидающие темные глаза горят тлеющим жаром.

— Я...

Его другая рука сжимает мое горло, как тисками, и я задыхаюсь, мир сводится только к двум ощущениям: он толкается во мне на всю длину, и мой пульс бешено колотится под его прикосновениями.

Я не могу быть уверена, как долго мы находимся в этой позе, но он отпускает меня, только когда мое зрение становится нечетким, а его бедра покачиваются.

Мы оба тяжело дышим, когда он наклоняется, чтобы поймать мои губы в долгом, обжигающем поцелуе, и тихо произносит: «Я люблю тебя».

Когда я просыпаюсь на следующее утро, измученная, но удовлетворенная, кровать оказывается пустой.

Должно быть, он уже на работе, - это моя первая смутная мысль - и, конечно же, текстовое сообщение с подробным описанием того, как пользоваться ультрасовременной эспрессо-машиной на кухне, только подтверждает это.

Я протираю глаза, прогоняя сон, и зеваю.

Должно быть, он ушел не так давно.

Здесь до сих пор пахнет кофе.

Но потом я слышу жужжание кофемолки.

Что за черт?

Сердце колотится в моей грудной клетке, я на цыпочках встаю с кровати, перебирая в уме возможные варианты.

Это не Адриан. Он бы просто принес мне кофе в постель.

Может быть, кто-то из персонала? Он упоминал что-то о частном шеф-поваре, который готовил ему еду пару раз в неделю.

Или злоумышленник.

Я сглатываю.

Это случилось бы и со мной, не так ли?

Я не вижу никаких очевидных вариантов для оружия в просторной спальне, но когда слышу, как открывается холодильник, то решаю рискнуть и без него.

Я надеваю самый близкий предмет одежды - вчерашнюю рубашку Адриана и тихо направляюсь на кухню.

Аромат свежего кофе смешивается с кедровым ароматом его рубашки, когда я подхожу ближе. Раздается шорох.

Открывание ящика.

И напевание.

Женское напевание.

Я сворачиваю за угол, готовая справиться с чем угодно - с незваным гостем, с личным шеф-поваром, даже с тайной любовницей, пробирающейся сюда во время перерывов на кофе.

Однако я не готова застать свою новую свекровь за чашкой эспрессо и листанием журнала за кухонным столом.

Я замираю, но слишком поздно - Мэри Эллис поднимает взгляд от своего журнала и одаривает меня широкой, теплой улыбкой, которая совсем не похожа на то бессердечное чудовище, каким я ее знаю.

Это, должно быть, самый странный завтрак в моей жизни.

Не только потому, что я сижу напротив внешне приятной женщины, которая, как я знаю, является монстром, но и потому, что я совершенно не представляю, как Мэри Эллис попала в пентхаус.

У неё есть ключ?

Она вообще живёт в Нью-Йорке?

Адриан никогда не говорил ничего такого, что намекало бы на то, что его мать - ну, они с отцом - живут здесь, но, в конце концов, эта тема не относится к числу его любимых для разговоров.

— Знаешь, — Мэри Эллис наклоняется вперед, все еще тепло улыбаясь и потягивая свой эспрессо. — Адриан рассказывал мне о тебе, Поппи.

Мои брови хмурятся.

— Он рассказывал?

Потому что у меня сложилось впечатление, что он не разговаривал с тобой только в исключительных случаях.

Она кивает, и трудно не заметить, насколько она поразительна, особенно когда я вижу в ней отражение некоторых черт Адриана: высокие скулы, темные волосы и такую же очаровательную улыбку, которая, кажется, растягивает твои собственные губы в ответ.

В каждом ее движении чувствуется отработанность - в том, как она держит чашку с эспрессо двумя длинными тонкими пальцами, в ее идеальной позе за кухонным столом Адриана, даже в том, как она смахивает невидимые ворсинки со своей блузки.

Хотя глаза у нее темно-серо-голубые.

— Я сразу поняла, что у него кто-то есть, — кивает она. — Он всегда предпочитал держать свои карты близко к груди, но как Эллисы... мы не способны действовать наполовину. Мы либо ничего не чувствуем, либо всё. Гнев - это ненависть. Любовь - это одержимость. — Она вздыхает. — Как, например, между мной и его отцом.

Я делаю глоток кофе, любопытствуя больше, чем хотелось бы признавать.

— Отец Адриана? Он был одержим вами?

Она тихо хихикает.

— О, нет. Наоборот. Адриан перенял это от меня. — Я не ожидаю, что она будет вдаваться в подробности, но она продолжает. — Однако ты должна быть осторожна. Эти эмоции ... какими бы сильными они ни были, могут быть столь же мимолетными.

Я моргаю, слишком настороженная, чтобы удивиться личному замечанию, но и не уверенная, как на него реагировать.

Не так давно подобный комментарий вызвал бы у меня сомнения, но теперь...

У меня самая надежная защита в мире.

Итак, я молча потягиваю свой кофе.

Мэри Эллис изучает меня, прежде чем протянуть руку и откинуть назад прядь моих волос.

— Я просто не понимаю. — Ее губы щелкают. — Почему он прячет тебя вот так, несмотря на то, что ты такая хорошенькая.

Я улыбаюсь, немного нервно, потому что – несмотря на ее прошлое - в этом комментарии есть что-то странное. Внутренний сигнал тревоги продолжает звучать.

— Итак, — она хлопает в ладоши. — Я хочу знать о тебе все!

Как только она отворачивается, чтобы сделать глоток кофе, я незаметно беру телефон и отправляю сообщение Адриану.

***

Адриан возвращается домой меньше чем через десять минут, и улыбка на его лице - такая же, как у его матери, - уступает место только интенсивности его темных глаз.

— Адриан! — выдыхает она, полная радости, как будто не видела его много лет, и притягивает его в костлявые объятия.

— Мама, — он наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку, когда она это делает, но темнота в его глазах не рассеялась. — Как ты сюда попала? Почему ты в городе? — Его взгляд даже перемещается на меня, и я с энтузиазмом качаю головой.

Как будто я бы кого-нибудь сюда впустила, не говоря уже о злой свекрови.

— О, это был твой швейцар. Он узнал меня и впустил, — говорит она. — А мы с твоим отцом просто хотели сменить обстановку. Мы остановились в Броустоуне.

Выражение его лица мрачнеет.

— Понятно.

— Не злись, — упрекает она его. — Ты похож на своего отца, когда он разочарован. — Адриан напрягается, но она уже переходит к следующей теме.

Мне.

— Итак, почему ты прячешь мою новую невестку? — Спрашивает она, слегка взмахнув пальцами в мою сторону. — Особенно такую очаровательную? И… — Она оглядывает квартиру. — Здесь, наверху? Здесь нет тепла. Ты мог бы, по крайней мере, привести ее в Броустоун.

Его плечи напрягаются еще сильнее - хотя я не уверен, в какой именно реакции.

— Я не приведу ее в Броустоун, — резко возражает он.

— Почему нет? Я устрою вечеринку в честь вашей помолвки, которой у вас никогда не было, — многозначительно комментирует она.

— Нет.

— Поппи? — Она поворачивается ко мне, поджав губы, как будто дуется. — Ты бы хотела вечеринку в честь помолвки, не так ли? У тебя даже не было возможности побывать на настоящей свадьбе. — Она бросает на Адриана осуждающий взгляд. — Как и у тебя, я полагаю. Так спешил с ней к алтарю, пока она не передумала, и никому не сказал, даже своим родителям.

— Мы можем устроить настоящую свадебную церемонию позже в этом году, — возражает Адриан. — И не притворяйся, будто ты делаешь все это для нее.

Ее взгляд становится ледяным, и я дрожу.

Так вот откуда у него этот свирепый взгляд.

Однако это выражение исчезает меньше чем за миллисекунду, и она прочищает горло.

— Я думала, ты захочешь представить свою жену миру, Адриан. Вывести её в свет. Похвастаться ею, — её брови сходятся на переносице. — Или это... — её взгляд мелькает в мою сторону, — не то, чем ты хочешь делиться с публикой?

— Прекрати пытаться посеять семена сомнения в голове моей жены, — огрызается Адриан. — Мы обнародуем это на наших условиях, не на твоих. Твоя тактика манипулирования надоела, мама. Не надо устраивать вечеринку в честь запоздалой помолвки.

Мэри Эллис надменно вздергивает подбородок.

— Хорошо. Не вечеринка по случаю помолвки... но я всё равно хочу, чтобы вы посетили Броустоун. Вам не нужно никому рассказывать о статусе ваших отношений. Это будет просто встреча. Только местные друзья.

— Нет, — категорично отвечает Адриан.

Ее глаза сужаются, и она делает паузу перед следующим предложением.

— Что, если я уговорю твоего отца встретиться с адвокатами? Это сделает предложение более привлекательным?

Интерес светится в глазах Адриана, но затем он качает головой.

— Я тебе не верю. Он будет тянуть с этим годами, если сможет.

— Он устал от всего этого, — говорит она. — Все эти постоянные перепалки ... он готов все отпустить, если ты готов. — Она кладет костлявую ладонь ему на плечо. — Одна вечеринка, и я обещаю, что он позвонит адвокатам в понедельник. Назначит встречу. — Она делает паузу. — И теперь, когда у нас появился новый член семьи, я уверена, что он будет еще более сговорчивым.

Адриан пристально смотрит на нее, как будто оценивает подлинность ее предложения.

И затем он кивает.

— Хорошо. Одна вечеринка. Никаких упоминаний о помолвке или свадьбе.

— В Броустоуне, — добавляет она. — В любом случае, это лучшее место, чем ты когда-либо мог арендовать в этом городе.

Его губы кривятся.

— Прекрасно.

— Хорошо. — Она торжествующе улыбается. — Я пришлю вам подробности.

— Неформально, — говорит Адриан. — Очень неформально.

— Конечно, — кивает она.

После этого она не задерживается надолго, и когда она протягивает руку, чтобы обнять Адриана на прощание, она что-то шепчет ему на ухо - и его глаза сужаются.

Как только двери лифта закрываются, я поворачиваюсь к нему.

— Ладно… что, черт возьми, это было?

Выражение его лица стало таким бесстрастным, какого я никогда раньше не видела - и он продолжает смотреть на дверь лифта даже через несколько минут после того, как она ушла.

— Это была моя мать, — говорит он твердым и холодным голосом. — Она появилась здесь гораздо раньше, чем я ожидал. — Он проводит рукой по своим кудрям, взъерошенным от ветра, и вздыхает. — Оглядываясь назад, я, вероятно, должен был ожидать этого. У нее есть шестое чувство на такие вещи. Вероятно, воспользовалась услугами одного из наших частных детективов, чтобы найти свидетельство о браке.

— Итак... — Я прочищаю горло, все еще стараясь избавиться от ее присутствия. — Что это была за чушь? Насчет адвокатов?

И именно поэтому ты так долго скрывал себя от меня?

Это как-то связано с ними?

Его челюсть сжимается, плечи напрягаются - и затем он притягивает меня к себе на колени.

— Это насчет моего трастового фонда, — говорит он мне. — Я должен был...предполагалось, что я получу полный доступ к семейному фонду почти год назад, когда мне исполнилось двадцать восемь.

Мои глаза сужаются.

Почему это...

На ум приходит интервью, которое он дал журналистке Сьюзи Эдмонд - то самое, которое я смотрела некоторое время назад.

Верно.

Юридические вопросы.

— Но мои родители придерживали то, что по закону принадлежит мне, с досадными юридическими нюансами, — объясняет он. — В частности, мой отец. Он знает, что как только я получу доступ, мне больше не нужно будет притворяться

Легкая дрожь пробегает по моей спине, я боюсь представить, как выглядит «притворная любезность» в семье Эллис.

— Итак, это ее разменная монета на этой вечеринке.

Он кивает.

— И она говорит это серьезно?

— Скорее всего, нет.

— Тогда…зачем соглашаться?

Он смотрит на меня, его темные глаза смягчаются, когда он проводит большим пальцем по моей щеке.

— Потому что моя мать добьется своего, несмотря ни на что, — говорит он. — И пришло время мне разобраться с этим. Это последнее препятствие на пути.

На этот раз я застываю в его объятиях.

— Что ты имеешь в виду?

— Я думал, что так будет безопаснее, — объясняет он. — Ты войдешь в мою жизнь, когда у меня появится полный доступ. Именно по этой причине я держался подальше все эти годы. Я не мог позволить им узнать, что у меня есть уязвимость, и особенно такая, что... — Он делает паузу, а затем качает головой. — Ну, я уверен, что они оба втайне в восторге от того, что ты существуешь. Они попытаются использовать тебя, чтобы заставить меня действовать, я это знаю.

Заставлять тебя ради чего?

У меня сводит желудок, но его рука на моей талии сжимается сильнее.

— Мне просто нужно позаботиться обо всем раз и навсегда. — Он запечатлевает нежный, продолжительный поцелуй на моем лбу, но я все еще зацикливаюсь на конце этого предложения.

— Позаботиться обо всем? — У меня сжимается горло. — Ты же не хочешь сказать... я имею в виду, что они все еще твоя семья. Разве это не...

— Они мои родители, — говорит мне Адриан, и его темные глаза смягчаются, когда он смотрит на меня. — Они не моя семья. Ты - моя семья. Я заинтересован только в том, чтобы защитить тебя.

Не знаю, почему именно сейчас мне приходит в голову этот вопрос, но я спрашиваю:

— Что она прошептала тебе на ухо? Перед уходом?

Его глаза раздраженно сужаются, но направлены не на меня.

— Она сказала мне, что я не должен приводить домой бродяжек.

Броустоун заполнен смеющимися гостями, теплым светом и несколькими музыкантами из Нью-Йоркского филармонического оркестра - по крайней мере, так, кажется, думает пара наверху лестницы.

— Лично я всегда предпочитала Бостонский симфонический оркестр, — фыркает темноволосая женщина, обращаясь к своему мужу. — Но Мэри Эллис получает то, чего хочет. — Оба перестают шептаться, когда мы поднимаемся по лестнице, и женщина натягивает на лицо широкую зубастую улыбку. — Адриан! Я так рада тебя видеть. Твоя мама сказала мне, что ты теперь хирург …Я не могу в это поверить. Такое чувство, что только вчера ты был дома на летних каникулах, всегда направляясь в библиотеку, чтобы почитать или отвлечься от хаоса. — Она оценивающе оглядывает его, и я ничего не могу поделать с тем, что крепче сжимаю его локоть, переплетенный с моим.

— Рад видеть вас, миссис Уилмер. И вас, мистер Уилмер.

Я не уверена, почему комментарий кажется мне резким, пока мы не оказываемся вне пределов слышимости, и Адриан наклоняется ко мне, чтобы прошептать:

— Уилмеры очень претенциозны, несмотря на то, что их происхождение насчитывает всего одно или два поколения богачей. К тому же, у них обоих...специфический вкус на молодых.

Я улавливаю смысл его слов, и мои губы кривятся.

— Насколько ...молодых?

— Каждое лето, когда я приезжал домой из Лайонсвуда, в возрасте от тринадцати до семнадцати лет, она пыталась приставать ко мне, — тихо объясняет он, и мои глаза расширяются. — Но перестала, когда мне исполнилось восемнадцать.

Я оглядываюсь на пару, все еще слегка жалующуюся на выбор музыки для вечеринки, и во мне закипает отвращение.

— Это...

— Это еще цветочки по сравнению в тем развратом, который ты увидишь и услышишь сегодня вечером, — уверяет он меня. — Это правда о жизни в моем мире. Эти люди могут выглядеть цивилизованными, но все они извращенцы. Так или иначе. — Он незаметно указывает на высокого седовласого мужчину, который обнимает за плечи блондинку гораздо моложе, сидящую на большом диване в гостиной. Блондинка охотно кивает всему, о чем он говорит.

— Оскар, например, старый деловой партнер моего отца. У него жена и двое детей, которых я, кажется, видел однажды. Однако на светские мероприятия он приводит только ту модель, с которой изменяет в этом месяце, — говорит он. — И он обычно меняет их, как перчатки. Ему всегда нужен кто-то, кто будет восхищаться его богатством.

Пока мы проходим по Броустону, я с благоговением разглядываю исторические черты. Они резко контрастируют со стерильной современностью пентхауса Адриана - стены, обшитые панелями из темного дуба, изысканная стеклянная люстра, из которой свет падает в фойе, и мраморные полы.

— Это немного чересчур, не так ли? — Я не уверена, когда Мэри Эллис подошла ко мне, ее длинные, элегантные пальцы обхватили ножку бокала для вина. — Принадлежал моим бабушке и дедушке. Это был свадебный подарок Эдварду и мне. Кое-что из этого выглядит безвкусно, но мы проводили здесь раньше много времени летом, когда Адриан был ребенком, так что сентиментальная ценность бесценна. — Она смотрит мимо меня. — Верно, Адриан?

Он напрягается под моим прикосновением, но его улыбка не дрогнула.

— Конечно.

— И все это пространство, — добавляет она. — Ты больше не найдешь такого же особняка. В подвале есть даже самый эксцентричный винный погреб - позже я проведу для тебя экскурсию.

На этот раз я застываю, не в силах сдержать улыбку на своем лице.

— Ох. Это... конечно.

Внимание Мэри быстро привлекает другой гость, и я наклоняюсь к крупному телу Адриана, как только убеждаюсь, что мы одни.

— Это...

Он кивает.

— Ты мне не сказал, — тихо выдыхаю я. — Нам не нужно было...

— Все в порядке, — говорит он. — Меня это не беспокоит.

Лжец.

Но я не давлю на него по этому поводу, не здесь, и это откладывается в долгий ящик, поскольку мы погружаемся в празднества.

***

Я очень быстро понимаю, что Адриан не шутил насчет разврата. Это хорошо спрятано, замаскировано дизайнерской одеждой и вежливыми манерами, но это есть, скрывается под самой поверхностью.

— Оливер Уитмор, — шепчет Адриан мне на ухо, имея в виду пожилого мужчину в очках. — Его семейный бизнес заключается в строительстве продуктовых магазинов в районах, где их нет, а затем в завышении цен на все.

Я сглатываю.

— ...очаровательно.

— Уэсли, — он кивает на пару с каштановыми волосами, которые, вероятно, могли бы сойти за брата и сестру, тесно прижавшихся друг к другу на диване. — Насколько я знаю, больше никому не причиняю вреда, но ходит много слухов.

— Каких?

— Они очень любящая семья.

У меня сводит живот.

— ...о.

Вибрирующий в кармане телефон прерывает эти мысли, и я украдкой бросаю взгляд на устройство.

ЛуЭнн.

Это уже второй раз за сегодняшний вечер.

С момента моей стычки с полицией в начале этой недели я избегаю ее - по очевидным причинам.

Я никак не могу объяснить ничего из этого, даже если предположить, что она хочет объяснений.

Но сейчас, глядя на ее имя, я хочу поговорить с ней. По крайней мере, оценить ущерб, нанесенный нашей дружбе, если ее можно спасти.

— Э-э... — Я бросаю взгляд на Адриана, который внимательно наблюдает за мной. — Я просто выйду и отвечу. Скоро вернусь.

Его хватка вокруг моей талии усиливается - а затем ослабевает.

— Будь осторожна. Дальше по коридору есть кабинет, вторая дверь, — говорит он мне. — Обычно там пусто и тихо, потому что моя мать держит дверь закрытой.

Я киваю и направляюсь в холл, на который он указал.

Вторая дверь, вторая дверь...

Я нахожу его достаточно легко, и кабинет оказывается пустым, как и говорил Адриан. Я на мгновение успокаиваюсь среди высоких книжных полок и богато украшенных окон, прежде чем беру трубку, затаив дыхание.

— Алло?

— Поппи, — в голосе Луэнн на линии слышится облегчение, а не гнев. — Ты в порядке? Я пыталась связаться с тобой несколько дней, и нет, сообщение о том, что ты в порядке и просто «остаешься у друга» не считается приемлемым для общения.

— Я в порядке. И мне жаль. Это просто было... — Комок подкатывает к моему горлу. — Ты разговаривала с Джо?

— Конечно, — говорит она. — Когда он сказал, что у тебя какие-то проблемы с законом, я взбесилась и допрашивала его, пока он не сказал мне правду.

Я напрягаюсь.

— Он тебе сказал?

— Да, он сказал, что это просто старый штраф, который ты забыла заплатить.

Он так сказал?

Меня охватывает облегчение.

— Ох... это все, что он сказал?

— ... э-э, да. Это все. Почему? Есть что-то другое?

— Неа, — качаю я головой. — Просто старый штраф, с которым мне пришлось разбираться в участке.

— И вы все решили?

— Определенно.

Следует пауза молчания.

— Итак ... где ты? Кто этот друг, у которого ты остановилась?

У меня нет способа объяснить правду о том, что происходит с Луэнн, поэтому я отклоняюсь.

— Это, э-э... Помнишь того парня, о котором я тебе рассказывала?

Пауза.

— Тот школьный парень, которого ты так и не смогла забыть?

— Да. Я остаюсь с ним.

Я опускаю взгляд на камень у себя на пальце.

На самом деле, немного больше ... Но это история для другого раза.

— Но, — добавляю я. — На самом деле у меня нет времени вдаваться в подробности сейчас - я позвоню тебе завтра. Или зайди к нам домой. Я думаю, что пробуду здесь какое-то время, так что мне нужно забрать свои вещи.

— Что ты имеешь в виду? — Спрашивает она. — Сегодня днем приходила группа грузчиков, чтобы забрать твои вещи.

Я делаю паузу.

— ... о. Точно. Я забыла. Я действительно им звонила.

— Именно поэтому я и волновалась, — добавляет она, и в ее голосе слышится боль. — Я волновалась, что ты просто съезжаешь, не попрощавшись.

У меня сжимается в груди.

— Нет, это...…Я обещаю, что мы поговорим завтра. Тогда я смогу все объяснить.

И у тебя будет время придумать какую-нибудь правдоподобную ложь.

Мы прощаемся, и я вешаю трубку, потирая виски.

Отлично.

Я должна придумать, как сказать Луэнн, что я замужем.

Адриан делает туманные намеки на то, что собирается убить своих родителей.

Это плохая неделя, когда быть обвиненным в убийстве - не самое худшее, что могло со мной случиться.

Дверь кабинета с тихим щелчком закрывается, и я оборачиваюсь.

— О, Адриан, ты...

За исключением того, что я понимаю, и мой желудок резко падает, что это не Адриан.

Мужчина, который только что вошел внутрь, определенно мог бы сойти за него на расстоянии, учитывая, что у них одинаковый рост, широкоплечее телосложение и темные вьющиеся волосы - но разница проявляется в деталях: его кудри тронуты проседью, а на лице заметна старость.

Эдвард Эллис.

— Ты, должно быть, Поппи, — говорит он, и даже их голоса до жути похожи. — Мне показалось, я видел, как ты проскользнула сюда, и я хотел с тобой поболтать. — Он входит, направляясь прямо к графину с виски. — Не хочешь ли чего-нибудь выпить?

Мое сердце подскакивает к горлу.

Что не так с мужчинами Эллис и с тем, чтобы оказаться в ловушке с ними?

Я улыбаюсь, слишком натянуто, чтобы это выглядело вежливо.

— Все в порядке. Вообще-то, мне стоит вернуться, я думаю, э-э, Адриан ищет меня.

Я намереваюсь ретироваться, но Эдвард Эллис протягивает мне стакан виски.

— Только один глоток, — говорит он, и я понимаю, что у него такие же мертвые глаза, как у его сына. — Я быстро.

— Поппи Дэвис, — Эдвард смотрит на меня пустыми глазами через деревянный стол в кабинете. — Из Мобила, Алабама. Студентка-стипендиат Лайонсвуда - полагаю, там ты познакомилась с моим сыном. Двадцать восемь лет. Ты начинающая художница, которая только что получила работу в «Ars Astrum». А теперь… — Выражение его лица мрачнеет. — Моя невестка. Очевидно.

Развалившись в зеленом кресле, я крепко сжимаю стакан на коленях.

— Да. Это я.

А теперь я действительно хочу уйти.

— Должно быть, это серьезная перемена, — говорит он. — Для человека, привыкшего жить за чертой бедности еще ... два дня назад.

Я пожимаю плечами, пытаясь не показать, насколько неловко он меня заставляет.

— Думаю, я справляюсь с этим нормально.

Наступает пауза молчания, во время которой я пытаюсь не ерзать под его проницательным взглядом.

— Поначалу я и сам не понимал, что его привлекло.

Я сглатываю.

— Он никогда ни к кому не проявлял особого интереса, — говорит он. — К людям в целом. — Он делает паузу. — Но потом я изучил твоё прошлое немного глубже, и все начало складываться воедино. — Его рот скривился. — Для девушки из Алабамы, выросшей в трейлерном парке, ты совершила несколько ... неприятных поступков, чтобы добиться успеха в своей жизни, Поппи. Я предполагаю, что темнота - это то, что интересовало моего сына.

Я ничего не говорю.

— Понятно, конечно, — продолжает он. — Нестабильная семейная жизнь, финансовая незащищенность…Я уверен, ты думаешь, что сорвала джекпот с Эллисом.

— Адриан для меня не просто путь к чему-то другому, — тихо говорю я. — Я люблю его.

Эдвард Эллис хихикает, как будто я только что рассказала анекдот, и откидывается на спинку стула.

— Да неужели?

— Ко…

— Он монстр, — резко обрывает меня Эдвард, и я чувствую это как удар под ребра. — Давай не будем смягчать слова или притворяться, что это не так. Я точно знаю, кто такой мой сын, и ты тоже.

— У него тьма, и у меня тьма, — говорю я. — Вы, кажется, сыграли особенно большую роль в развитии его мышления.

Эдвард напрягается, его глаза сужаются.

— Это правда?

Я вздергиваю подбородок.

— Да.

На мгновение он замолкает.

— С Адрианом не сделали ничего такого, чего не сделали бы со мной. Или с моим отцом. Или с его матерью. Или кто-нибудь еще из рода Эллисов, — объясняет он. — Я не виноват, что он не смог с этим справиться.

Меня охватывает защитный гнев, и я наклоняюсь вперед, все еще сжимая виски в руке.

— Он был ребенком, — шиплю я. — Ему не следовало ни с чем справляться, и меньше всего с тем, что его посадили на цепь, как животное, в подвале.

В его глазах нет раскаяния.

— Ну, он выжил, не так ли? Он вырос, чтобы жить очаровательной, привилегированной жизнью с почти безграничным доступом ко всему, о чем он когда-либо мечтал. За достижение совершенства приходится платить. Кроме того… — Он ставит стакан с виски. — Тебе следует беспокоиться о себе, а не о моем сыне. Может быть, я и создал монстра, но в настоящее время он - твоя проблема.

Он открывает верхний левый ящик стола и достает папку.

О Боже.

Еще одна гребаная папка из манильской бумаги.

Если мне больше никогда в жизни не придется увидеть ни одну из них ...

Он, не теряя времени, открывает ее.

— Менее недели назад ты провела часы под стражей в 114^-м участке полиции Нью-Йорка в Квинсе, — зачитывает он. — Даже находясь под кратковременным арестом за убийство человека, которого ты - поправь меня, если я ошибаюсь - знала всего несколько недель и которого не было мотива убивать.

Я молчу.

— Затем, не прошло и дня, — продолжает он. — Ты выходишь замуж за моего сына, и обвинения снимаются. Дело замяли, закрыли и назвали самоубийством. Более того, детективов, ведущих это дело, лишают значков и бесцеремонно увольняют за их причастность.

Я открываю рот, но он взмахом руки заставляет меня замолчать.

— Я не хочу слышать никаких опровержений, которые вот-вот прозвучат из твоих уст - мы оба знаем, что Адриан убил Томаса Палмера, а затем, как кажется, подставил тебя, чтобы принудить выйти за него замуж. — Его взгляд становится жестким. — Не то чтобы ты была похожа на невесту поневоле.

Ужас скручивается у меня в животе.

— И ты можешь считать меня ужасным, неподходящим родителем, но я также тот, кто годы заметал следы, — продолжает он. — Я заставлял молчать любопытных репортеров. Я скрывал истории от прессы. Я закрывал расследования. Я контролировал репутацию этой семьи, включая репутацию Адриана, пока он жив - каким бы неблагодарным он ни был. — Его пальцы барабанят по столу. — Но я больше не буду его защищать.

У меня перехватывает дыхание.

— Не будете?

— Если бы я мог сообщить прессе о его самых вопиющих проступках, не впутывая в это остальных членов семьи, — говорит он. — Я бы так и сделал. Но не могу. Так что мне нужна новая история - что-нибудь, что сразит его одного. — Его глаза блестят. — И тут на сцену выходишь ты. Ты собираешься обратиться к прессе и рассказать им, какое чудовище твой новый муж.

Я застываю.

— Честно говоря, лучшей кандидатуры для этого и быть не могло. Вы только что поженились. Ты выросла вне сферы богатства и влияния - если и есть кто-то, к кому мир прислушается, так это тот, кто выглядит просто еще одной честной жертвой его махинаций.

Мое сердце бешено колотится.

— ... и почему вы думаете, что я это сделаю?

— Потому что это твой лучший вариант, — объясняет он. — И, насколько я понимаю, ты из тех, кто исключительно хорошо справляется со своими интересами и безопасностью.

— Прямо сейчас у меня достаточно охраны, — парирую я.

— Прямо сейчас, — парирует он. — Но кто знает? Все может измениться через год. Или два. Или пять. Десятилетие тоски и пара дней брака ничего не значат. Если бы привязанности моего сына изменились, у тебя бы ничего не было. Меньше, чем ничего - после того, как семейные юристы разобрались с тобой. — Он допивает остатки виски. — Все твои текущие ресурсы зависят от него и от того, какую добрую волю он тебе предложит.

— Но я мог бы предложить тебе реальную безопасность, — продолжает он. — Ты обратишься к прессе, и я помогу тебе исчезнуть. Мой сын никогда тебя не найдет. Ты можешь спокойно прожить остаток своей жизни. И… — Он делает паузу. — Тебе будут переводить по пять миллионов долларов каждый месяц до конца твоей жизни. На надежный оффшорный счет. Это гарантирует тебе любую защиту, которую я не в состоянии дать.

— Конечно, ты можешь сказать ”нет", — добавляет Эдвард. — Это не обязательно должна быть ты. Мне просто нужен кто-то посторонний, чтобы сделать это. Ты вызываешь доверие у этой истории, потому что вы женаты, но подойдет любой, кто имеет достаточно разумную связь с моим сыном. Коллега по работе. Старый одноклассник. За пять миллионов долларов в месяц кто-нибудь выставит его монстром, которым он является. Или нет. Просто зависит от того, насколько много вранья задействовано. — Он делает еще глоток. — Но ты должна знать, что срок действия этого предложения истекает через двадцать четыре часа.

— Понятно. — Мое горло сжимается, а пальцы сжимают стакан, все еще полный. — А если я скажу тебе отвалить? И посвящу Адриана в твои планы?

Наверное, в высшей степени глупо говорить, но его мертвые глаза рассматривают только меня.

— Я не уверен, что ты успеешь это сделать. Мой сын ... временно выведен из строя.

Весь мир заходит в тупик.

— Что?

— Или должен быть выведен прямо сейчас, — он бросает взгляд на старинные напольные часы, стоящие на страже в углу. — При условии, что его мать правильно выполняла свою работу.

Краска отходит от моего лица.

— Что...

— Тебя должно волновать только время действия моего предложения, — говорит он. — Которое уже началось.

Мое сердце бешено колотится.

Черт.

Выведен из строя?

Что это значит...

Паника сжимает мне горло, и я едва сдерживаюсь, чтобы посмотреть Эдварду в глаза.

— Мне не нужны двадцать четыре часа.

Что, если он мертв?

Что, если...

Он приподнимает бровь.

— Нет?

— Нет, — говорю я, маскируя дрожь в голосе под откашливание. — Нет. Выбор очевиден. — Я делаю глубокий вдох. — Я должна заботиться о своих собственных интересах. Если корабль уже тонет, зачем быть привязанным к нему? Самосохранение, верно? — Мои пальцы впиваются в бокалы. — Я сделаю это. Я скажу все, что ты хочешь от меня услышать. Я разоблачу его.

Эдвард Эллис только кивает, его глаза пусты.

— Разумный выбор, учитывая твою ситуацию.

И он собирается встать со стула, но я выпаливаю:

— И я хочу миллион авансом.

Он делает паузу.

— Миллион?

— На случай, если все пойдет не так, как планировалось, — говорю я. — Мне нужна какая-то защита на начальном этапе.

— Хорошо, — соглашается он.

— Сейчас, — добавляю я, прерывисто дыша. — Мне нужны деньги сейчас. Прежде чем я покину эту комнату.

В его глазах мелькает легкое раздражение, но он подчиняется.

— Хорошо. Я выпишу тебе чек.

Он отрывает от меня взгляд достаточно надолго, чтобы присесть и открыть крышку стола.

И вот тогда я делаю свой ход.

Я бросаюсь вперед.

И с силой всаживаю основание стеклянного стакана, наполненного жидкостью, прямо ему в горло.

Эдвард Эллис падает, кровь хлещет из его пробитой стеклом шеи, и я задерживаюсь рядом ровно настолько, чтобы убедиться, что это смертельная рана.

А потом я убегаю.

К моему небольшому удивлению, вечеринка закончилась, в коридорах никого нет - даже Адриана. Паника сдавливает мои легкие.

Временно выведен из строя, Слова Эдварда эхом отдаются в моей голове. Если его мать правильно выполняла свою работу.

Тогда эти слова не запомнились, но теперь...

В подвале.

Мне не требуется много времени, чтобы найти лестничную клетку, расположенную сразу за кухней, и я едва сдерживаюсь, чтобы не слететь вниз по ступенькам.

Что, если она все еще там, внизу, с ним?

Оружие, я думаю. Тебе нужно оружие.

Я беру то, что лежит ближе всего - покрытую мукой скалку, все еще лежащую на столе, - и спускаюсь по темной лестнице.

Здесь так темно, что мне приходится держаться за перила, так как я едва могу разглядеть ступеньку под собой.

Во мне бурлит адреналин.

Ей шестьдесят лет, а у меня есть скалка.

Даже если она меня услышит, у меня есть преимущество.

Тем не менее, я стараюсь вести себя тихо, осторожно, не ступать слишком тяжело и не позволять своему сбитому дыханию сотрясаться слишком громко.

Запах влажной земли становится сильнее по мере того, как я приближаюсь ко дну и - Вау.

Я не ожидала, что помещение будет таким большим, но сводчатый, тускло освещенный коридор выглядит как туннель, вырубленный прямо в скальной породе. По обе стороны стоят стеллажи с винными бутылками, все покрыто пылью.

Я вглядываюсь в конец коридора.

Где он?

Могли ли они отправиться куда-нибудь еще?

И тут я слышу звон цепи.

У меня сводит желудок, и я бегу, зажав скалку под мышкой, без плана, без идеи, но...

Адриан.

Он - первое, что я вижу, когда врываюсь в коридор. Он стоит ко мне спиной, поэтому я не могу сказать...

Но он стоит.

Мое тело наполняется облегчением.

— Адриан!

Он поворачивается, его грудь вздымается от напряжения, и с диким блеском в глазах он прижимает меня к своей груди.

Скалка со стуком падает на пол, и я чуть не задыхаюсь от облегчения.

— Ты в порядке, — выдыхаю я и отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на него. — Ты в порядке.

Я не слышу, что он бормочет в ответ, уткнувшись носом мне в шею.

Я с тревогой запускаю пальцы в его кудри, но замираю, когда что-то влажное покрывает мои пальцы.

— У тебя идет кровь, — осознаю я и отстраняюсь, чтобы оценить источник раны. — У тебя на затылке.

Черт.

— Я в порядке, — говорит он и снова пытается притянуть меня к себе. — Поверхностно. Она пыталась разбить винную бутылку о мою голову, но она только поцарапала меня.

И только сейчас, когда Адриан говорит, я понимаю, что мы не одни.

— Ты не можешь оставить меня здесь, — кипит Мэри Эллис, с размазанным макияжем и дикими голубыми глазами, когда она присаживается на корточки на полу. — Только не в грязи. — Она пытается подняться, но короткая ржавая цепь, пристегнутая к лодыжке, не дает ей этого сделать.

— Что случилось? — Я выдыхаю, мой взгляд мечется между ними.

— Она пыталась накачать меня наркотиками так же, как и тогда, когда я был ребенком, — говорит он, делая паузу ровно настолько, чтобы свирепо посмотреть на нее. — Но, очевидно, она не учла тот факт, что мне уже не пять лет. Доза была недостаточно сильной. Ей удалось привести меня сюда, но эффект прошел довольно быстро.

— Адриан, — шипит Мэри. — Не надо...

Адриан игнорирует ее, прищурив глаза.

— Мне нужно разобраться со своим отцом. Он все еще...

Я качаю головой.

— Он мертв.

Его глаза загораются удивлением, Мэри ахает от ужаса, и только сейчас я понимаю, что натворила.

Я кого-то убила.

Не в целях самообороны, не случайно - с явным умыслом.

Примерно пять секунд обдумывания, но все же.

Осознание этого не приносит того потрясающего чувства вины, которого я ожидала. На самом деле, это...

Ничего.

Я ничего не чувствую по поводу убийства отца Адриана.

— Как? — Адриан выдыхает, как будто он тоже не может в это поверить.

— Ему перерезали горло стеклом, — говорю я ему. — Он загнал меня в угол в кабинете и пытался убедить обратиться к прессе и рассказать о тебе всему миру. Я предполагаю, что именно поэтому… — Я бросаю взгляд на Мэри. — Она пыталась убрать тебя с дороги на некоторое время. Чтобы он мог привести в действие любой план, который ему захочется.

Его челюсти сжимаются.

— Скорее всего.

Мэри Эллис ничего не подтверждает и не опровергает, но когда она видит, что мы направляемся к выходу из коридора, она кричит.

— Адриан! Ты не можешь...

— Не волнуйся, — губы Адриана кривятся, когда он поворачивается, чтобы посмотреть на нее. — Я просто даю тебе немного времени подумать о том, что ты сделала.

Она кричит все время, пока мы поднимаемся по лестнице, но когда Адриан закрывает дверь, ее крики затихают в подвале.

Он наклоняется вперед, целует меня в лоб и шепчет:

— Я люблю тебя.

И впервые я не сомневаюсь, что он говорит серьезно.

Я не беспокоюсь о том, что его привязанность может смениться отвращением или что он увидел слишком много.

Я просто чувствую, что меня понимают.

— Пойдем домой, — вздыхает он.

Я, моргая, смотрю на него.

— Но разве мы не должны...

Он качает головой.

— Я попрошу кого-нибудь разобраться с этим незаметно, — говорит он. — Обставить это как несчастный случай. Пожар в доме, может быть. — Его взгляд скользит по историческому особняку. — Или автомобильная авария. — В его голосе нет печали, ничего, что указывало бы на то, что он опечален смертью отца и будущей смертью матери.

— Это звучит...просто, — говорю я.

— Сейчас все чрезвычайно просто. Во всех отношениях. — Он пожимает плечами, но его глаза полны триумфа. — Я не подчиняюсь прихотям моего отца. Мне не нужно общаться со своей матерью.

Приходит осознание.

— Значит, ты владеешь ... всем. Всем этим?

Он берет мое лицо в ладони.

— Нет, милая. Нам принадлежит все.

Конец