Пролог. Вода камень точит

Всё счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Но это было не про неё. У неё не было семьи — ни счастливой, ни несчастливой. У неё был детский дом, старая водонапорная башня за окном и плакат над кроватью.

Плакатов было два. На первом Ленин указывал рукой в светлое будущее, и девочке Алевтине казалось, что он указывает прямо на неё. «Ты, — говорил этот жест. — Давай. Строй». На втором было написано про электрификацию всей страны, но к электрификации Алевтина осталась равнодушна. Её занимала вода.

Вода была повсюду. В кране над умывальником — если его открыть, она текла, холодная и живая. В лужах на дворе — после дождя они стояли подолгу, потому что водосток был забит прошлогодними листьями. В старом колодце за прачечной — туда ходили за водой, когда рвались трубы, а они рвались часто. Вода журчала, капала, текла, замерзала, оттаивала, пахла железом и сыростью, и в ней была какая-то та шинйна, которую Алевтина хотела разгадать.

За стеной детского дома, в старом кирпичном здании, гудели насосы. Они качали воду из скважины в бак на крыше, и от их ровного, басовитого гула стены слегка дрожали. Алевтина засыпала под этот гул и просыпалась под него же. Он был надёжнее людей. Люди уходили, кричали, забывали покормить, били, умирали. Насосы работали. Пока они гудят — есть вода. Пока есть вода — можно мыть руки, варить кашу, поливать огород. Жить.

Однажды, когда Алевтине было семь лет, вода пропала. Это случилось зимой, в самую стужу. Замёрзла труба, старая, ещё довоенная, и вода встала. Гул стих, и тишина, наступившая вместо него, оказалась страшнее холода. Дети ходили с вёдрами к дальнему колодцу, воспитатели грели снег на плите, и снежная вода пахла гарью и была серой. Три дня не было воды, и три дня Алевтина смотрела на рабочих, которые разрывали мёрзлую землю у забора. Они кричали друг другу что-то, отогревали трубу паяльной лампой, и пар поднимался над ямой, как дыхание большого зверя.

— Что они делают? — спросила она воспитательницу.

— Чинят.

— А зачем?

— Чтобы вода была, глупая.

Вот как это было просто. Кто-то чинит — и вода течёт снова. Не Бог, не царь, не волшебник из сказки. Просто люди с руками. На третий день трубу отогрели, вода пошла, и насосы снова загудели. Алевтина стояла у крана, смотрела, как бежит холодная струя, и в ней, в этой маленькой девочке с цыпками на руках и обкусанными губами, впервые в жизни шевельнулось понимание себя. Она тоже так хотела. Приходить, чинить — и чтобы текла вода.

Потом были годы, которые она вспоминала смутно, как вспоминают долгую дорогу в поезде. Школа. Учебники. Драки. Первая драка — из-за тетради по физике, где она чертила схему водопровода, а мальчишка из старших попытался отобрать. Она ударила его учебником в переносицу, её потом били, но тетрадь она не отдала. Первая учительница, сказавшая: «У тебя способности, Аля, но характер тяжёлый». Первая похвала — от мастера на практике, который буркнул: «Руки золотые, жаль, баба». Она запомнила и это. Не обиделась — запомнила. Она вообще мало обижалась. Обида — чувство бесполезное, как свищ в трубе: вроде маленький, а давление не держит.

В институт её взяли не сразу. Приёмная комиссия смотрела с сомнением: девочка, детдомовская, на гидротехнический — куда это годится? Там мужики не справляются, вода — не тряпка, с водой характер нужен. «У меня есть характер», — сказала она негромко, и председатель комиссии, пожилой человек с усталыми глазами, вдруг поверил. Не словам — голосу. Так говорят люди, которые не умеют врать не потому, что честные, а потому, что не видят в этом смысла.

В группе их было тридцать два человека, и трое — девушки. К концу первого семестра отсеялась половина курса, к концу третьего — осталась одна Алевтина. Не потому, что она была самая умная, а потому, что была самая упрямая. Упрямство заменяло ей многое: талант, связи, удачу, женскую мягкость, которую она в себе не находила, сколько ни искала. Если она не понимала тему — она сидела над учебником до трёх ночи. Если чертёж не получался — перерисовывала двенадцать раз. Если преподаватель говорил: «Не женское это дело», — она кивала и делала по-своему.

Гидравлика открылась ей как откровение. Вода течёт вниз не потому, что так Бог велел, а потому, что есть сила тяжести. Труба лопается не от злости, а от давления. Насос не молится, а создаёт напор, и напор этот можно рассчитать с точностью до десятых. Мир, который в детстве казался ей хаосом, вдруг оказался упорядоченным и понятным. Не везде, не во всём — но там, где течёт вода, был порядок. И она этот порядок понимала.

Диплом она писала по насосным станциям. Защитила на «отлично». Распределение — Горводоканал, мастером участка. Она пришла туда в сапогах и телогрейке, с планшетом и штангенциркулем в кармане, и мужики сперва смеялись. Женщина на трубах — это было смешно, как корова в упряжке. Но проходил месяц, другой, и смеяться переставали. Она знала каждую задвижку, каждый вентиль, каждый стык. Если случалась авария — а они случались часто, сети были старые, довоенные, — она приезжала первой и уезжала последней. Не кричала, не угрожала, не плакала. Просто спрашивала: «Где течёт? Давление какое? Что с напором?» И они отвечали. И вода шла.

Её боялись, уважали и не любили — все три чувства сразу, как это часто бывает с людьми, которые не ищут ничьей любви. Она не была злой или жестокой. Она была справедливой, а справедливость — это такое свойство, которое редко вызывает нежность. Нежность вообще была ей незнакома, как иностранный язык. Иногда она думала, что в ней что-то сломалось — может быть, в детстве, когда не хватало тепла. Но думала она об этом редко. Некогда было. Трубы текли, насосы выходили из строя, сметы не утверждали — и надо было звонить, ездить, требовать. И она звонила, ездила и требовала.

Замуж она вышла поздно, за такого же инженера — тихого, умного, с мягкими руками. Он был хороший человек. Она его, наверное, даже любила. Но он ушёл через двенадцать лет, встал в дверях с чемоданом и сказал: «Ты не женщина, ты прораб. Я так не могу». Она не удерживала. Может быть, он был прав. Она не умела иначе. Не научили.

Дети остались с ней — дочь и сын. Она их вырастила, выучила, выпустила в жизнь. Они выросли и уехали, и это было правильно. Птицы вылетают из гнезда. Трубы остаются.

К сорока годам она стала главным инженером. К пятидесяти — директором. Первая женщина-директор водоканала в области. Орден «Знак Почёта», грамоты, портрет на доске почёта. Её ставили в пример: «Ковалёва из простых, детдомовская, а посмотрите — достигла!» Она слушала и молчала. Ей нужно было заменить три километра ветхих сетей и модернизировать насосную, где оборудование стояло ещё до войны. Она пробивала — и пробивала. И трубы выделяли. И насосы меняли.

А потом всё изменилось. Не в один день — так вода не уходит, вода уходит постепенно, по капле. Сначала кончились деньги. Потом — уверенность в завтрашнем дне. Флаг за окном сменился, страна стала называться иначе, и слово «водоканал» перестало звучать гордо. Теперь это был «объект ЖКХ», и денег на него не было совсем. Люди уходили — инженеры, мастера, сантехники. Она осталась. Не из героизма — просто не умела уходить.

В одну особенно страшную зиму, когда мороз стоял такой, что лопались деревья, на двое суток встала главная насосная. Полгорода без воды. Она сидела в диспетчерской, смотрела на манометры, показывающие ноль, и молчала. Главный энергетик, старый еврей с трясущимися руками, сказал: «Если завтра не дадут топлива — всё». Она встала и поехала к военным. Договорилась. Три километра списанных труб в обмен на солярку для насосов. Никто не спрашивал, имеет ли она право. Она сама себе это право дала. Через сутки насосы запустили, вода пошла, и город выжил. Но она знала: это не победа. Это отсрочка.

Вот тогда-то она и купила дачу. Шесть соток, старый дом, печка, колодец во дворе, покосившийся забор. Никто не понимал, зачем ей это. Она сама, пожалуй, не понимала — просто чувствовала: надо. Как звери чуют зиму и роют нору. Она копала грядки до кровавых мозолей, таскала воду из колодца, чинила крышу. Провела воду в дом — сама, через знакомых, по старым трубам. Когда из крана на кухне потекла первая струя — холодная, чистая, пахнущая железом, — она села на табуретку и заплакала. Вода была. Она сама её провела.

Потом появились куры. Потом коза — старая, с облезлой шерстью, но с хорошим молоком. Коза смотрела на Алевтину жёлтыми глазами, и в глазах этих было что-то понимающее. Животные вообще понимали её лучше людей.

В городе задерживали зарплату — у неё была картошка. В городе перебои с водой — у неё был колодец. Соседи сперва сторонились: суровая, неразговорчивая, не улыбается. Но потом заметили: если забор упал — она починит. Если вода в колодце испортилась — спустится и прочистит. И к ней потянулись. Сперва соседская бабушка, одинокая и тихая, которая жила через два дома и первой решилась попросить соли, а осталась на чай и разговор. Потом многодетная семья, потом дети со всей улицы — делать уроки, потому что у тёти Али на кухне горел свет и пахло пирогами. Она сажала их за стол, кормила картошкой и спрашивала строго: «Уроки сделал? Показывай». Они показывали. Она проверяла. И в этом было что-то похожее на семью — не ту, которой у неё никогда не было, а другую, самодельную, собранную из случайных людей, как собирают водопровод из старых, но ещё крепких труб.

Годы шли. Дети выросли и уехали. Внуки приезжали редко, звонили раз в неделю. Она не обижалась. Жизнь есть жизнь. Она осталась на даче — с курами, козой и колодцем. Утром — подоить козу. Днём — полить грядки. Вечером — сесть на крыльце с кружкой чая и смотреть, как садится солнце.

Иногда, в такие вечера, она думала о своей жизни. Без жалости, но с тихим удивлением: как странно всё сложилось. Она хотела строить — и строила. Хотела чинить — и чинила. Хотела, чтобы текла вода, — и вода текла. Но чего-то не хватало. Какой-то малости, какого-то винтика, без которого механизм работал, но с перебоем. Может быть, она была слишком твёрдой. Может быть, надо было мягче — с мужем, с детьми, с собой. Но мягче она не умела. Не научили.

В последний вечер она, как обычно, сидела на крыльце. Чай остывал. Где-то далеко, за лесом, гудела насосная станция — ровно, басовито, как сердце большого зверя. Пока гудит — есть вода. Пока есть вода — жизнь идёт.

Колодец темнел во дворе знакомым силуэтом. Вода в нём была чистая и холодная, как полвека назад. Она посмотрела на него и подумала: «Хорошая вода. Надо бы крышку поправить».

И с этой мыслью — не о смерти, а о колодезной крышке — сердце её остановилось. Без боли, без страха. Просто перестало биться, как насос, отработавший свой срок.

Очнулась я от ощущения падения.

Будто летела вниз, в темноту, а потом — рывок, удар всем телом о что-то твёрдое, и снова темнота. Только теперь другая — не глубокая, не тёплая, а обычная, ночная. С запахом сушёных трав и воска. С тусклым огоньком свечи на столе.

Я лежала и дышала. Просто дышала. Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла его унять. Воздух был холодный, влажный, пах озером и мятой. Где-то далеко, за стенами, что-то тихо плескалось — вода, наверное. Или ветер гнал рябь по воде. Я не сразу поняла, где я. Не сразу вспомнила, что со мной было. Последнее, что помнила, — крыльцо, чай с мятой, колодец. Мысль о крышке, которую надо поправить. А потом — полёт. Или приснилось?

Потолок надо мной был чужой. Деревянные балки, тёмные от времени, но чистые. Между ними — пучки сушёных трав, подвешенные на верёвочках. В детдоме у нас тоже сушили травы над плитой, только те пахли пылью и казённым супом. А эти пахли полынью, мятой и чем-то сладким. Мёдом, что ли. Или лавандой. Не разберу. Хотя нет, разберу. Лаванда. У нас в банно-прачечном комбинате всё лавандой пахло. Хороший запах. Чистый.

Я приподнялась на локтях и замерла. Что-то было не так. Что-то было совсем не так. Тело не слушалось — или слушалось, но иначе, чем должно. Оно было лёгким, слишком лёгким, как будто из меня вынули всё лишнее и оставили только душу. Я поднесла руку к лицу — и замерла снова.

Рука была молодая.

Тонкие пальцы, белая кожа, ни морщин, ни вздутых вен, ни старческого пятнышка на тыльной стороне ладони. Я смотрела на эту руку и не узнавала её. Это была не моя рука. Моя была другая — натруженная, с узловатыми суставами, со шрамом на большом пальце, с въевшейся в трещины глиной. А эта — как у барышни с картинки.

— Интересно девки пляшут, — прошептала я.

Голос тоже был чужой. Тонкий, девичий, с певучим переливом. Я услышала его и зажмурилась. Потом открыла глаза и снова посмотрела на руку. Рука не исчезла. Она была моя — теперь моя, — но я её не узнавала. Если это реинкарнация, то отдел кадров явно напутал с анкетой.

Внутри поднималась паника. Я чувствовала её где-то в животе, холодную и липкую. Паника — это когда не понимаешь, что происходит. Когда всё, что ты знала о мире, вдруг перестаёт работать. Я, Алевтина Ковалёва, инженер-гидротехник, директор водоканала, орденоносец, восемьдесят шесть лет прожила на этой земле и думала, что меня уже ничем не удивишь. Оказалось — есть чем. И кому-то там, наверху, очень весело.

— Так, — сказала я.

Голос дрогнул. Я сжала зубы и повторила:

— Так. Спокойно. Разберёмся. Не впервой.

Паника не ушла, но отодвинулась. Я всю жизнь так делала: когда страшно — говори с собой вслух, командуй, приказывай. Мозг привыкает подчиняться. Даже если это твой собственный мозг. А с моим мы как-нибудь договоримся — чай, не чужие.

В углу стояло ведро.

Я уставилась на него. Ведро было деревянное, с железным обручем, чисто вымытое. Рядом — кружка, рушник на крючке. Всё аккуратно, всё на своих местах. И только само наличие ведра в жилой комнате говорило о том, что удобства здесь — понятие относительное. Очень относительное. Как теория Эйнштейна.

— Ну да, — сказала я. — Деревня. Или хутор. Сортир, значит, на улице. А зимы здесь, надо полагать, бывают.

Я посидела ещё немного, привыкая к телу. Потом спустила ноги с кровати. Пол был деревянный, чисто выскобленный, с половиками. Пальцы ног — босые, я только сейчас заметила, что босые, — коснулись тёплой ткани, и я вздрогнула. Ощущения были другие. Кожа чувствовала всё иначе — тоньше, острее. Как будто с меня сняли старую, грубую перчатку, и теперь каждое прикосновение било прямо в нервы.

Я встала. Колени дрожали, но держали. Сделала шаг. Ещё шаг. Тело постепенно вспоминало, как ходить. Или это я его учила заново. Странное чувство: ты идёшь, а ноги не твои. Ты хочешь шагнуть широко, по-хозяйски, а выходит мелко и осторожно. Ты хочешь расправить плечи, а они и так расправлены — только по-девичьи, не так, как ты привыкла.

— Ходим, как барышня на выданье, — пробормотала я. — Ладно. Может, и жениха найдём. С приданым в виде ведра.

Я подошла к столу. Взяла глиняный кувшин. Руки двигались плавно, и это тоже было чуждо. Я привыкла к тому, что мои движения — точные, скупые, без лишней грации. А теперь я ловила себя на том, что даже кувшин беру как-то иначе — мягче, что ли. Как будто не кувшин, а хрустальную вазу. Тьфу.

— Ладно, — сказала я. — Привыкнем. Было бы к чему привыкать.

Налила воды в кружку. Вода была холодная, прозрачная, пахла правильно — ни железа, ни гнили. Я выпила, и холодок пробежал по горлу, по груди, растёкся внутри. И вдруг — странное, неожиданное чувство: радость. Чистая, беспричинная радость от того, что вода холодная, что она пахнет мятой, что я жива. Я даже замерла на мгновение, не понимая, откуда это взялось. Раньше я воду просто пила. А теперь — чувствовала.

— Старею, — сказала я саркастически. — Вернее — молодею. Уже воде радуюсь.

Потом подошла к двери и распахнула её.

Ночь встретила меня влажной прохладой и запахом озера. Оно лежало сразу за забором — большое, серебристое, гладкое как зеркало. Луна над ним была одна, обычная, с желтоватым боком. Но небо вокруг неё жило: звёзды горели ярко, слишком ярко, и были цветными. Синие, как сапфиры, зелёные, как изумруды, розоватые, как шпинель, золотистые — таких я вообще никогда не видела. Они висели в чёрной вышине и мерцали, переливались, будто кто-то рассыпал по небу горсть драгоценных камней и забыл собрать.

Я стояла, задрав голову, и не могла оторваться. Ни Большой Медведицы. Ни Полярной звезды. Ничего знакомого. Только россыпь самоцветов на чужом бархате.

Красиво. До дрожи красиво. И от этой красоты становилось ещё страшнее.

— М-да, — сказала я в пространство. — Если это рай, то дизайнер у них — большой оригинал.

Я опустила взгляд. Сердце снова забилось быстрее. Чужое небо — это не деревня. Это не соседний район. Это вообще не Земля.

— Однако, — прошептала я. — Это куда ж меня занесло? И обратный билет, надо понимать, не предусмотрен.

Голос сорвался, и я замолчала. Нечего разговаривать с самой собой на пороге. Надо думать.

Я вернулась в дом. Села на кровать. Руки положила на колени — и снова удивилась тому, какие они лёгкие, тонкие, белые. Как у фарфоровой куклы. Я сжала пальцы в кулаки, разжала. Кожа на костяшках натянулась, и я увидела, как под ней перекатываются сухожилия. Молодые, упругие. Лет двадцать, не больше. Вся жизнь впереди. Опять.

Мне снова стало страшно. И одновременно — стыдно за этот страх. Я, Алевтина Ковалёва, которая прошла девяностые, которая поднимала насосные, которая договаривалась с военными, — и вдруг боюсь. Чего? Того, что снова молодая? Того, что небо чужое? Того, что ничего не понимаю?

— Соберись, — сказала я себе. — Соберись, старая ты дура.

«Старая» — это я зря сказала. Я поднесла руку к лицу и провела пальцами по щеке. Кожа была гладкая, прохладная. Ни морщин. Ни складок. Я потрогала лоб, виски, шею — всё молодое, всё новое. И внутри что-то дрогнуло. Какое-то забытое, давно похороненное чувство. Как будто я открыла дверь в комнату, в которой не была сорок лет, а там всё ещё горит свет.

— Молодость — это, конечно, приятно, — сказала я вслух. — Но я свою уже один раз прожила. И помню, чем дело кончилось.

Я отдёрнула руку. Не время. Сначала — понять, где я.

Я встала и первым делом заглянула в сундук. Петли не скрипнули — хорошая работа, добротная. Внутри лежала одежда. Я перебирала её, и с каждой вещью внутри росло странное чувство — смесь любопытства и раздражения.

Платья. Три штуки. Повседневные, из грубого льна, но сшитые добротно, с аккуратной строчкой. Одно выходное — тёмно-синее, с вышивкой по вороту и рукавам. Тонкая ручная работа. Я приложила его к себе и вдруг замерла. От ткани пахло лавандой. И этот запах почему-то кольнул в самое сердце. Я стояла, прижав платье к груди, и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Это ещё что? — сердито прошептала я. — Слёзы? У меня? От запаха? Дожила. Вернее — дожила до второй молодости и впала в сентиментальность. Поздравляю, Алевтина Сергеевна, вы — тряпка. В прямом и переносном смысле.

Я моргнула, отогнала глупую влагу и встряхнула платье, разглядывая его на вытянутых руках. Юбка — широкая, книзу колоколом. Лиф — узкий, с косточками, как корсет. Рукава — длинные, расширяющиеся к запястью, с вышивкой синей нитью. И всё это — на крошечную фигурку, на девичий стан, который и так-то едва держится, а тут ещё затягивать, зашнуровывать...

— Артистка, — пробормотала я. — Честное слово, артистка из театра. У нас в Свердловске был драмтеатр, там в таких платьях на сцену выходили. Играли графинь, которые падают в обморок от слова «гусар». А здесь что ж — в этом на базар ходят? В огород? Или тут все графини?

Я перевернула платье, осмотрела швы. Работа тонкая, явно не фабричная. Каждая петелька обмётана вручную. Я представила, сколько часов надо было сидеть с иголкой, чтобы такое сшить, — и мне стало не по себе.

— Значит, время на такое есть, — сказала я. — Или было. Или считается, что женщина должна сидеть и вышивать, а не делом заниматься. Ну-ну.

Нижние юбки. Я вытащила их и присвистнула. Две штуки, обе с оборками. Оборки! Как у барышни на выданье. Чулки шерстяные, колючие — ноги будут чесаться, как у семинариста на экзамене. Панталоны длинные, до щиколоток, с завязками.

— Боже ж ты мой, — я покрутила панталоны в руках и даже рассмеялась коротко, нервно. — Это что ж за мир такой, где бабы в панталонах ходят? У нас такие в музее лежали, под стеклом. Экспонат, можно сказать. А тут — повседневная одежда. Интересно, сколько времени уходит на то, чтобы всё это надеть? Полчаса? Час? И это только чтобы выйти покормить кур.

Я отложила панталоны и взялась за кофту. Кофта вязаная, серая, с деревянными пуговицами. Тёплая. Это уже ближе к телу, в такой и на работу можно. Плащ из грубой шерсти, на подкладке — тяжёлый, но надёжный. На крючке у двери висел ещё один, попроще. Значит, не всё потеряно. Значит, кто-то здесь понимает, что такое холод.

Обувь. Я заглянула на дно сундука. Деревянные башмаки — грубые, крестьянские. И кожаные туфли — узкие, на низком каблуке, с вышивкой. Для бала, не иначе.

Я взяла деревянный башмак, повертела. Крепкий. Потом взяла туфлю. Кожа мягкая, но подошва тонкая — в таких по грязи не пойдёшь, сразу промочишь. Хотя ножка в них смотрится изящно. Наверное.

— Две пары обуви, — сказала я задумчиво. — Одна для грязи, другая для танцев. Значит, танцуют. Или ходят куда-то, где чисто. Может, в храм. Может, в гости. А может, на ярмарку. В любом случае, гардероб у девушки был продуман. Не то что у меня — сапоги и тапки.

Я сложила всё обратно в сундук и села на крышку. Мысли крутились, цеплялись одна за другую. Одежда — это не просто тряпки. Одежда — это зеркало. По одному платью можно многое сказать о том, кто его носит и в каком обществе живёт. Здесь носят длинное, закрытое, с вышивкой. Значит, традиции сильны. Значит, тело женское прячут, а не выставляют. Значит, ручной труд ценится — машинного нет или почти нет. И значит, я влипла в общество, где женщина в брюках вызовет если не костёр, то скандал.

— Прекрасно, — сказала я. — Просто прекрасно. Я всю жизнь боролась за равенство, а теперь окажусь в мире, где равенство — это когда женщине разрешают самой выбрать, какими нитками вышивать. Синими или красными.

Но на душе всё равно скребли кошки. Я закрыла сундук и полезла в шкаф.

Шкаф был небольшой, с резной дверцей. Внутри пахло травами и мёдом. На верхней полке — горшочки и баночки: соль, мука в мешочке, крупа, сушёные яблоки, горшочек мёда. Пучки трав под потолком. На нижней полке — инструменты. Вот тут я выдохнула с облегчением. Нож в кожаных ножнах, хороший, тяжёлый. Моток бечёвки. Шило. Молоток. Гвозди. Иголки, нитки, моток шерсти. Кремень и огниво.

Я взяла нож, вытащила из ножен. Лезвие чистое, острое, без ржавчины. Кто-то следил за инструментом. Это радовало.

— Ну, хоть что-то человеческое, — сказала я. — Нож, молоток, гвозди. С этим уже можно жить. Осталось понять, куда я попала и кого тут надо лечить.

Я села на кровать и положила нож на колени. Вопросов было больше, чем ответов. Но это нормально. На любой аварии сначала — осмотр места, потом — оценка повреждений, потом — план работ. Авария, правда, на этот раз вселенского масштаба. Ну ничего. Не впервой.

Первое — вода. Она есть, и это отлично. Второе — еда. Третье — одежда, обувь, инструменты — всё на месте. Четвёртое — деньги. Пятое — информация. Где я? Что это за мир? Кто здесь живёт? Какие порядки? И главное — кто жил в этом доме до меня? Чьё это тело? Как меня зовут?

Я поджала губы и посмотрела на свечу. Пламя дрожало, и тени на стенах дрожали вместе с ним. Как в театре теней. Только театр этот — моя жизнь.

Спать не хотелось. Я встала, накинула плащ и вышла во двор. Ночь всё ещё стояла над озером, звёзды горели, луна висела низко над водой. Я подошла к колодцу, опустила ведро и зачерпнула воды.

И замерла.

В водяном зеркале отражалось лицо.

Я наклонилась ниже. Отражение качнулось, подёрнулось рябью, потом успокоилось. На меня смотрела девушка. Молодая, лет двадцати, не больше. Волосы светлые, почти белые, рассыпались по плечам. Лицо тонкое, с острым подбородком и огромными глазами. Глаза зелёные, с тёмным ободком, и в свете луны они казались бездонными. Кожа белая, гладкая, светящаяся — как фарфор, как лунный камень.

Я застыла с кружкой в руке и просто смотрела.

Это была я. Теперь — я.

Красивая. Безумно красивая. Такая, что дыхание перехватывает. Такая, на каких оглядываются на улице все — и мужчины, и женщины, и даже старухи. Такая, ради которых пишут стихи, стреляются на дуэлях и совершают прочие глупости.

Я смотрела на это лицо — на свои зелёные глаза, на свои светлые волосы, на этот тонкий изгиб бровей, — и не могла отвести взгляд.

— Ничего себе, — прошептала я. — Это что ж такое... Это кто ж так постарался?

Я провела пальцем по воде. Отражение рассыпалось кругами, потом собралось снова. Лицо никуда не делось. Оно было моё.

— С такой внешностью, — сказала я задумчиво, — только в кино сниматься. Или замуж за принца. Но я — инженер-гидротехник. У меня специальность — насосные станции и очистные сооружения. Что мне с этим лицом делать? На собраниях трудового коллектива оно мне как-то без надобности.

Я выпрямилась, выпила воду. Холодная. Вкусная. Жизнь продолжается. Только теперь она, кажется, будет проходить в другом жанре. Не производственный роман, а что-то с обложки — с драконами и поцелуями на фоне заката.

— Ладно, — сказала я. — Красота — это не профессия. Но, может, скидку на базаре сделают.

Я усмехнулась, покачала головой и пошла обратно в дом.

Там я села на кровать и задумалась. И тут до меня дошло окончательно. Не в больнице я. Не в бреду. Всё это — правда. И тело это теперь моё. И дом — мой. И озеро — моё. И колодец.

— Ну, здравствуй, новая жизнь, — сказала я вслух. — Ты, я смотрю, та ещё шутница.

Я посидела ещё немного, глядя на свечу. Потом закрыла дверь и стала ждать рассвета.

Рассвет я встретила на пороге.

Небо над озером медленно наливалось светом — сперва серым, потом розоватым, потом золотым. Звёзды гасли одна за другой, как будто кто-то собирал рассыпанные драгоценности обратно в шкатулку. Я сидела, закутавшись в плащ, и смотрела, как туман над водой редеет, открывая противоположный берег. Там темнели какие-то строения — не то мельница, не то кузница, не разобрать. Над крышами поднимался дымок.

Значит, люди есть. Уже легче.

Я продрогла и вернулась в дом. В животе было пусто, хотелось есть и пить. Я оглядела печь — большую, сложенную из камня, с чугунной заслонкой. Устье открыто, внутри — зола, остатки углей. На приступке лежали кремень, огниво и трут.

— Ну-с, — сказала я. — Технологии.

В прошлой жизни я, конечно, разжигала печь. Но то было другое тело, другие руки. И спички были. А тут — каменный век в прямом смысле.

Я взяла кремень, огниво. Чиркнула. Ничего. Чиркнула ещё. Искра вылетела, но трут не занялся. Я выругалась сквозь зубы и попробовала снова. На пятый раз трут задымился, я подула, и на кончике пальцев заплясал крошечный огонёк. Я сунула его в печь, под заранее заготовленную щепу, и держала, пока пламя не лизнуло дерево. Щепа занялась. Я подложила веточки потолще, потом полешко. Печка загудела.

— Умница, — сказала я себе. — Не всё потеряно. Руки помнят. Хоть и чужие.

Я поставила котелок с водой, бросила горсть крупы. Пока каша варилась, сходила к колодцу за водой. Спустилась по тропинке, поёживаясь от утренней прохлады, и вдруг заметила у самого сруба кустик — примятый, но живой. Мята.

— Ура, — сказала я вслух. — Цивилизация.

Я сорвала несколько листиков, растёрла в пальцах. Запах — свежий, холодный, родной. Дома у меня такая же росла у крыльца. Надо же — и здесь мята. Значит, чай будет.

Вернулась в дом, заварила мяту в глиняной кружке. Отрезала ломоть хлеба из найденного в шкафу каравая. Хлеб был чёрствый, но есть можно. Каша вышла жидковата — с непривычки не рассчитала пропорции, но тоже сойдёт. Не на банкете.

Только я доела, как в дверь постучали.

Я замерла. Ложка повисла в воздухе. Стук повторился — негромкий, но настойчивый. И голос — старческий, скрипучий:

— Эй, Алевтина! Отворяй! Это Игнат!

Я выдохнула. Алевтина. Значит, здесь меня зовут так же. Уже подарок. Не пришлось переучиваться.

Я открыла дверь.

На пороге стоял старик. Невысокий, кряжистый, с седой бородой и кустистыми бровями, из-под которых смотрели живые, цепкие глаза. Одет в грубую шерстяную куртку, на ногах — деревянные башмаки, в руках — корзина. От него пахло дымом, рыбой и чем-то ещё.

— Живая! — сказал он вместо приветствия и шагнул через порог. — Я уж думал, всё. Как Лукерью-то, бабку твою, схоронили, так ливень и пошёл. Три дня заряжал — дорогу размыло, не пройти. А вчера стихло, я с утра пораньше собрался — дай, думаю, проверю. Мало ли что.

Он поставил корзину на стол и обернулся ко мне. Смерил взглядом — с головы до ног и обратно.

— Бледная какая. Исхудала. Понятное дело — горе такое. Ты как вообще? Держишься?

Я молчала, лихорадочно соображая. Бабка Лукерья. Умерла. Похороны были. Три дня дождя. Всё сходится. Кроме одного: я ничего не помню.

— Спасибо, — сказала я осторожно. — Держусь.

Голос всё ещё звучал по-чужому, но я уже привыкала. Игнат ничего не заметил. Он уже хлопотал у стола, выкладывая припасы: яйца, завёрнутые в тряпицу, кусок сала, маленький горшочек масла, сыр в холстине, половину каравая хлеба.

— Вот, принёс тебе. От меня. И от Лукерьи бы она тебе и не такое принесла, да вот... — он замолчал, подбирая слова. — Хорошая была женщина. Крепкая. Травница каких поискать. Меня, помню, от радикулита вылечила за три дня. И денег не взяла. Сказала — сочтёмся. А теперь вот...

Он махнул рукой и сел на стул.

— Похороны-то я помог устроить, ты не думай. Гроб сделал, могилу выкопали. Всё честь по чести. Ты только не помнишь, наверное, — ты сама не своя была. Шла за гробом и молчала. Я ещё подумал: крепкая девочка. А теперь смотрю — бледная, еле на ногах стоишь. Ты ешь давай. Я тут всего принёс. Яйца от моих несушек, сало, сыр. Хлеб вот — сам пёк, не обессудь. Масло — от соседки, за лечение Лукерье носила. Ты не думай, тут многие помнят. Кто молоком платил, кто мясом, кто яйцами. Так что не пропадёшь.

Я слушала и кивала. Значит, бабка Лукерья была травницей. Лечила людей. Люди платили продуктами. Это хорошо. Это значит, что какое-то время можно протянуть.

— Дедушка Игнат, — сказала я. — Я... я не помню.

Он поднял брови.

— Чего не помнишь?

— Почти ничего. Три дня болела. Лежала. Жар был, — я старалась говорить ровно. — И теперь — как пелена. Помню, что меня зовут Алевтина. Помню бабушку. А остальное — как во сне.

Игнат долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Бывает. От горя бывает. У меня кума после смерти мужа полгода себя не помнила. Детей не узнавала. Потом прошло. Пройдёт и у тебя. Ты молодая. Молодые — они живучие.

Он помолчал, потом вздохнул и начал рассказывать. Видно было, что старику хочется поговорить.

Из его рассказа я узнала многое.

Деревня называется Озёрный Угол. Стоит на берегу того самого озера. Живут здесь рыбаки, крестьяне, ремесленники. Город далеко — три дня на телеге. Власть где-то там же, и до деревни ей дела нет.

Про бабку Лукерью рассказал: была травницей. Уважали. Боялись немного, но больше уважали. Лечила людей и скотину. Принимала роды. Книги у неё были — редкость. Я мысленно отметила: книга на полке — бабкино наследство. Хорошо.

А потом Игнат упомянул родителей.

— Мать твоя — водница была, — сказал он. — Из местных. А отец — приезжий, маг земли. Поженились. Она воду чуяла, он камень. Хорошая пара была. Ты ещё маленькая была, когда они уехали. На восток, в Дикие Земли. Новые места осваивать поехали, что-то искали. Маги там нужны. А потом вести перестали приходить. Лукерья ждала, ждала... — он развёл руками.

Я сидела и переваривала.

Мать — водница. Отец — маг земли. Уехали на восток, осваивать новые земли. Что-то искали. Маги там нужны.

— Геологическая командировка, — пробормотала я себе под нос. — Сто процентов. Учёные. Или геологи. Или и то и другое. Не зря же поехали.

Игнат меня не услышал — он уже снова говорил про огород и яблони.

А я сидела и думала. Маги, значит. Шмаги. Я, Алевтина Ковалёва, всю жизнь прожила с убеждением: есть физика, есть сопромат, есть гидравлика. Всё остальное — фокусы для неудачников. Но здесь, похоже, фокусы были частью местной науки. И если родители действительно что-то умели — что ж, значит, это можно изучить. Измерить. Проверить. Не боги горшки обжигают. И не маги воду очищают. Разберёмся.

Игнат ещё немного посидел, поговорил о том, что огород надо прополоть, что яблони в этом году хорошо цвели, что озеро нынче тёплое и рыба идёт. Потом засобирался.

— Ты это, если что надо будет — говори. Я один живу, старый, но руки есть. И Лукерью уважал. Так что ты не чужая.

— Спасибо, — сказала я. — Вы очень помогли. Правда.

Он кивнул и ушёл. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Потом медленно сползла на пол и села, вытянув ноги в деревянных башмаках. Башмаки стукнули друг о друга.

— Алевтина Ковалёва, — сказала я вслух. — Инженер-гидротехник, орденоносец, член партии с одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого. Сидишь на полу в деревянных башмаках, в чужом доме, и только что узнала, что твои родители были магом земли и водницей. А ты всегда думала, что твой отец — партия, а мать — водоканал. Интересное кино.

Я встала, отряхнула платье и пошла осматривать хозяйство.

День прошёл в трудах. Огород — шесть грядок с зеленью и какими-то местными корнеплодами, похожими на свёклу. Запущенные, но не мёртвые. Я прополола, полила. Вода из колодца шла легко, ведро поднималось без труда — тело слушалось, слабость отступала.

Потом занялась сараем. Дрова на месте. Старая бадья. Рыбацкий инвентарь — удочка, сеть с дыркой, моток лески. Значит, рыбалка здесь в ходу. Озеро под боком — плюс. Рыба — еда.

Ни кур, ни козы, никакой живности. Пусто. Только мыши шуршали в углу. Я вздохнула. Придётся заводить. Без своего хозяйства здесь не выжить.

К вечеру я разобрала продукты. Игнат принёс достаточно. Яйца, сало, масло, сыр, хлеб. Соль у меня была. Крупа была. На первое время хватит.

Я села за стол и начала думать.

Итак. Мир чужой. Магия существует — и это, видимо, не шарлатанство, а местная наука. Родители были специалистами. Значит, гены есть. Что с ними делать — непонятно. Проверить пока не на чем. Но если магия — это часть физики, то я разберусь. Не боги горшки обжигают. И не маги воду очищают.

Хозяйство — на мне. Дом, огород, колодец. Инструменты есть. Продукты пока есть. Сосед Игнат — одинокий старик, друг бабки Лукерьи. Отношения добрососедские. Поддержка — это хорошо.

Одежда — надо разобраться. Я подошла к сундуку, достала выходное платье и снова на него посмотрела. Красивое. Но в огород не пойдёшь. Я повесила его обратно и взяла повседневное. Надела. Подвязалась передником. Сунула ноги в деревянные башмаки. Волосы заплела в косу. Посмотрелась в ведро с водой — смутно, но видно. Молодая. Очень красивая. Но одета как все.

— Ладно, — сказала я. — Разберёмся.

К вечеру я села с книгой. Той самой, что нашла на полке. Травник. Рецепты настоек, мазей, отваров. Как отличить хорошую воду от плохой. Как очистить воду углём и песком. Как найти родник по траве. Никакой магии. Чистая практика.

Документов я пока не искала. Не до того было.

Стемнело. Я зажгла свечу и села у окна. Смотрела на озеро, на звёзды — цветные, как драгоценные камни. Думала.

Если родители были магом земли и водницей — значит, у каждого своя стихия. Мать чувствовала воду. Я, кажется, тоже что-то чувствую. Или мне кажется? Воду я люблю. Всегда любила. Но это не магия, это профессия. Хотя... Вчера, когда пила из колодца, — эта странная радость. И капля, задержавшаяся на пальце.

— Проверим, — сказала я. — Завтра. Сегодня — спать.

Я закрыла книгу и легла. За окном плескалось озеро.

Вода была. Остальное приложится.

Утро началось с солнца.

Оно ударило в окно, растеклось по полу золотой лужей и добралось до моей подушки. Я зажмурилась, перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову — не помогло. Солнце лезло в глаза, грело щеку, требовало вставать. Пришлось подчиниться.

Завтрак был скромным: остатки вчерашней каши, разогретые на сковороде, и кружка мятного чая. Хлеб уже зачерствел окончательно, но я размочила его в чае — есть можно. Не на курорте.

После завтрака я вышла во двор и потянулась. Тело слушалось уже лучше. Слабость отступала, мышцы наливались силой. Молодое тело — хорошая машина. Только заправлять надо регулярно. А с заправкой пока было не очень — крупа, хлеб, яйца, сало. Масло Игнат принёс, горшочек стоял на полке нетронутый. Молока бы ещё. Или козу завести.

Я глянула на озеро. Вода была спокойная, гладкая, в ней отражалось небо — синее, с редкими облаками, похожими на растянутую вату. У берега вода отливала серебром, и даже издалека было видно, какая она прозрачная — светлое пятно песка просвечивало сквозь толщу воды.

И вдруг мне страшно захотелось искупаться.

Жарко не было — утро только начиналось, — но после трёх дней болезни, или чего там было с прежней Алей, тело просило воды. Смыть усталость. Смыть страх. Смыть всё, что налипло за эти дни.

— А почему нет? — сказала я вслух. — Озеро моё. Берег мой. Соседей не видно. Чего я, как мышь в норе, сижу?

Я сходила в сарай, взяла удочку — ту самую, что нашла вчера. Леска была крепкая, крючок ржавый, но целый. Поплавок — деревянный, выструганный вручную. Заодно и порыбачить можно. Два дела сразу. По-хозяйски.

На берегу я скинула башмаки. Платье сняла — аккуратно сложила на траве, чтобы не помять. Нижнюю юбку — туда же. Осталась в одной рубахе, длинной, до середины бедра. Всё-таки не голая, а если кто увидит — так я на своём берегу, имею право. Рубаха была тонкая, льняная, сразу прилипла к телу. Я поёжилась — не от холода, а от какого-то странного, забытого чувства. Вода. Скоро войду в воду.

Вода встретила меня теплом.

Я ожидала холода — утренняя ведь, — а она оказалась ласковой, прогретой за вчерашний день. Песок под ногами был мягкий, илистый, приятный. Я зашла по колено и остановилась. Вода обняла ноги, поднялась выше, к бедрам. Мелкие рыбёшки метнулись врассыпную. Я видела свои ступни сквозь прозрачную воду — белые, тонкие, с розовыми пятками. Чужие ступни. Но уже почти родные.

Я зашла по пояс, по грудь. Ахнула — всё-таки прохладно, — и поплыла.

Тело плыло легко. Совсем не так, как моё прежнее — грузное, натруженное, с больной спиной. Это тело скользило в воде, как рыбка. Я сделала несколько гребков, потом перевернулась на спину, раскинула руки и просто лежала, глядя в небо. Облака плыли надо мной. Солнце грело лицо. Вода держала.

— Хорошо-то как, — сказала я вслух. — Господи, хоть что-то хорошее.

Я плавала долго. Ныряла, открывала глаза под водой, рассматривала дно. Оно было песчаное, с проплешинами гальки, с кустиками водорослей. Рыбы шарахались от меня и снова собирались в стайки. Одна, любопытная, ткнулась в колено и тут же уплыла.

Потом я вылезла на берег, отжала волосы и села на траву. Солнце пригревало, кожа покрылась мурашками, рубаха быстро высыхала. Я сидела и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Какая-то пружина, скрученная в тугой узел, начинала распрямляться.

— Вот так и живём, — сказала я. — Купаемся. Ловим рыбу. Ведро в углу. Идиллия.

Я взяла удочку, насадила червяка — нашла под камнем, жирного, розового, — закинула в воду. Поплавок закачался на лёгкой ряби. Я сидела, свесив босые ноги к воде, и смотрела на поплавок, на озеро, на небо. Мысли текли медленно, лениво, как вода у берега.

Вода была прозрачная. Я видела, как ходят рыбы — мелкие, серебристые, с чёрными полосками на спинках. Они кружили вокруг наживки, но не клевали. То ли червяк был невкусный, то ли рыба здесь сытая. А потом из глубины выплыла она.

Рыбина.

Огромная. Размером с половину меня. Спина тёмная, почти чёрная, бока серебристые, с розоватыми полосами. Хвост широкий, как веер, плавники — полупрозрачные, с розовой каймой. Она шла медленно, величественно, как подводная царица. Я замерла, боясь дышать.

— Ничего себе, — прошептала я. — Вот это зверюга. Интересно, это форель местная? Или кит недоразвитый? И сколько в ней килограмм? Десять? Двенадцать?

Я смотрела на неё и уже прикидывала в уме. Уха. Наваристая, жирная, с лучком и зеленью. Или зажарить? С корочкой, на сале, которое Игнат принёс. А можно и так и так — рыбина большая, на всё хватит. Голова и хвост в уху, филе — на сковороду. А если ещё картошечки молодой с огорода...

И тут рыбина прыгнула.

Прямо из воды, свечой — огромная, сверкающая, с распахнутыми плавниками. Я даже вскрикнуть не успела. Она врезалась мне в плечо — удар был такой, что я опрокинулась навзничь, перекувыркнулась через голову и покатилась по пригорку. Земля, трава, небо, вода — всё смешалось. Я рухнула в озеро, подняв тучу брызг.

Вынырнула, отплёвываясь. В ушах звенело. Волосы облепили лицо, в них запуталась водоросль. Я откинула мокрые пряди и огляделась.

На берегу, на том самом месте, где я только что сидела, била хвостом рыбина. Здоровая. Огромная. Серебристая. Она шлёпала хвостом по траве и, кажется, сама была удивлена не меньше меня.

Я посмотрела на неё. Потом на себя — мокрая, в облепившей тело рубахе, босая. Потом снова на неё.

И расхохоталась.

Смех душил меня, выплёскивался через край, летел над озером. Я хохотала и не могла остановиться. Смеялась над рыбиной, которая сама выпрыгнула на берег. Над собой — сижу, понимаешь, планёрку в голове провожу, а тут рыба-самоубийца. Над всем этим миром — с цветными звёздами, с магами земли и водницами.

— Ты что ж это, милая, — сказала я сквозь смех, — сама решила на ужин пойти? Пожалела старушку? Так я не старушка. Я теперь вон какая — молодая, красивая. Сама кого хочешь поймаю. А ты, выходит, решила мне помочь?

Рыбина стукнула хвостом, будто отвечая. Я выбралась на берег, отжала подол рубахи и подошла к ней.

Она была здоровая. Очень. Кило десять, не меньше. Серебристая, с розоватыми полосами на боках — действительно похожа на форель, только крупнее и шире в спине. Местный вид. Чешуя переливалась на солнце, глаза были круглые, тёмные, удивлённые.

— Ладно, — сказала я. — Спасибо тебе, рыба. Ты сама пришла, я тебя не ловила. Значит, судьба.

Я подхватила её обеими руками. Рыбина была скользкая — пальцы соскальзывали, чешуя царапала кожу. Пришлось прижать её к груди, как младенца. Она была ещё живая — била хвостом, извивалась, норовила вывернуться. Я чуть не уронила её дважды, пока тащила к дому. Хвост хлестал меня по ногам, чешуя сыпалась на траву. Мы, наверное, представляли собой живописное зрелище: мокрая девица в облепившей рубахе тащит рыбину размером с половину себя и разговаривает с ней вслух.

— Не брыкайся, — приговаривала я. — Всё равно уже. Давай, давай, не позорься перед соседями. Хотя соседей нет, это плюс.

Дотащила. Бросила на траву у порога. Отдышалась. Поясницу ломило, руки дрожали. Рыбина на траве затихла.

— Так, — сказала я. — Теперь надо это всё разделать. Нож есть. Доска есть. Умею ли я разделывать рыбу? В теории — да. В той жизни у меня руки были — ого-го. Сильные, умелые, с железной хваткой. Я ими не только рыбу — я трубы гнула. В переносном смысле, но близко к тексту. А это тело...

Я взяла нож и попробовала счистить чешую. Нож вывернулся в пальцах, соскользнул. Чешуя брызнула в стороны, но не счистилась, а размазалась. Я попробовала снова. Рука уставала быстро — запястье слабое, пальцы тонкие, хватка как у котёнка.

— Тонкое, звонкое, — пробормотала я. — Как колокольчик. Только колокольчики рыбу не разделывают.

Практика оказалась делом грязным, шумным и долгим. Пахло рыбой, озерной водой и чем-то сладковатым. Я возилась почти час. Дважды чуть не порезалась. Один раз всё-таки порезалась — нож соскользнул, оставил царапину на большом пальце. Кровь пошла. Я зализала её и выругалась сквозь зубы. В прошлой жизни я бы эту рыбину за пятнадцать минут разделала. А тут — целая эпопея. Это тело надо было учить всему заново. В голове — опыт, в руках — пустота. Но ничего. Научим. Не впервой.

Через час рыбина была разделана. Голова — огромная, с удивлёнными глазами — отправилась в котелок. Хвост и плавники — туда же, на уху. Филе я нарезала крупными кусками, натёрла солью. Часть оставила на ужин, часть завернула в чистую тряпицу и отнесла в погреб — холодную яму за домом, выложенную камнем. Потроха и чешую закопала в огороде, под яблоней. Удобрение.

Потом пошла в огород. Картошка была — молоденькая, мелкая, но уже съедобная. Я накопала с десяток клубней, стараясь не повредить корни остальных кустов. Вымыла в колодце, почистила — кожура сходила легко, тонкая, розоватая. Бросила картошку в котелок к голове и хвосту. Добавила луковицу из бабкиных запасов — маленькую, сморщенную, но ядрёную. Пучок зелени с грядки — укроп, или что-то похожее на укроп. Соли не пожалела.

Котелок закипел. Я подбросила дров, поправила заслонку и села на пороге ждать.

Запах поплыл над двором — густой, наваристый, рыбный. С луковой сладостью, с укропной свежестью. У меня закружилась голова от голода. Я сидела на пороге, обхватив колени руками, и вдыхала этот запах. Желудок сводило. Я не ела толком уже три дня, а может, и больше.

— Вот это я понимаю, — сказала я. — Уха из форели-переростка с молодой картошечкой. Ресторан «Озёрный Угол». Мишленовская звезда, честное слово. Отдельный приз — за самостоятельную доставку ингредиента.

Когда уха была готова, я сняла котелок с огня, налила в миску и села за стол. Первая ложка обожгла язык. Я зашипела, подула, попробовала снова. Вкус был — не передать. Наваристо, сытно, душисто. Картошка таяла во рту. Рыба разварилась, мясо легко отходило от костей.

Я съела две полные миски. Потом ещё половинку. Потом поняла, что объелась, и откинулась на спинку стула.

— Жить можно, — констатировала я. — С такой рыбой — жить можно.

Остатки ухи я убрала в погреб. Посуду вымыла у колодца. Потом села на пороге, глядя на озеро. Солнце уже перевалило за полдень. Вода стала золотой.

Потом я пошла в дом и взялась за книгу.

Травник бабки Лукерьи оказался толковым. Я села за стол, зажгла свечу — в доме было темновато, — и начала читать. Рецепты были записаны аккуратным, убористым почерком. Настойка от кашля. Мазь от ожогов — воск, масло, травы. Отвар для полоскания горла. Как отличить ядовитую ягоду от съедобной — с рисунками, очень подробно. Как очистить воду, если нет колодца — углём и песком, слоями. Как найти родник по траве — оказывается, есть такие травы, которые растут только там, где близко вода.

Я читала и думала о том, что бабка Лукерья была бы хорошим инженером. Системный подход, внимание к деталям, всё записано, всё проверено. Никакой мистики. Чистая практика. Жаль, что мы не встретились. Кажется, мы бы поладили. Хотя — кто знает. Может, и встретились. Может, она сейчас смотрит на меня откуда-то и качает головой. «Внучка, ты чего творишь?»

Я отложила травник и потянулась. Поясница затекла. Я встала, размялась и решила осмотреть бабкину комнату. Всё равно делать было нечего, а свет ещё был.

Комната была небольшая, с окном на огород. Кровать застелена покрывалом — тёмно-красным, с вышивкой. На подушке — наволочка с кружевом. У стены — шкаф. Высокий, тёмного дерева, с резными дверцами. Я открыла его.

Внутри пахло сушёными травами, старостью и чем-то ещё — может, духами. На полках лежали стопки ткани, мотки ниток, коробочки с пуговицами. Платки — шерстяные, ситцевые, один даже шёлковый, вылинявший. Передники. Нитки бус. Старые башмаки. Всё было аккуратно сложено, переложено сушёной лавандой от моли.

На верхней полке стояла шкатулка. Я сняла её, поставила на стол и открыла.

Внутри лежали документы.

Бумага была плотная, желтоватая, но не ветхая. Я разложила листы на столе. Руки дрожали. Я села и начала читать.

Купчая на дом. Плотный лист, сложенный вдвое, с гербовой печатью в углу. Дом стоял на земле, принадлежавшей бабке Лукерье. Всё правильно, всё по закону. Бабка позаботилась о том, чтобы у внучки была крыша над головой.

Завещание бабушки. Написанное от руки, на тонкой бумаге, но тоже заверенное печатью. «Всё имущество, включая дом, огород, колодец и всё содержимое дома, переходит моей внучке Алевтине, дочери Марины и Орена». Подпись — Лукерья. Дата — прошлый месяц. Свежее.

Завещание родителей. Самый ветхий лист, сложенный в несколько раз. Я развернула его осторожно, боясь порвать. Марина-водница и Орен-землевик, безземельные баронеты, оставляют всё своё имущество и титульное достоинство дочери Алевтине. Безземельные баронеты. Титульное достоинство. Вот откуда баронство. Не графы, не князья — баронеты. Самый младший дворянский титул.

Я хмыкнула. Баронесса. Надо же. Я, Алевтина Ковалёва, всю жизнь прожившая в стране, где дворян расстреливали, а титулы отменили, — и вдруг сама оказалась дворянкой. Смех, да и только. Партия бы не одобрила.

— Баронесса, значит, — пробормотала я. — Алевтина, баронесса без поместья. Звучит как анекдот. Баронесса с ведром в углу и ухой на плите.

Метрика. Совсем маленький листок, размером с открытку. «Алевтина, дочь Марины-водницы и Орена-землевика». Дата рождения, место — деревня Озёрный Угол. Водница и землевик. Не маг и волшебница, а водница и землевик — звучало почти как профессия. Как инженер и техник. Значит, Игнат не врал.

Я сидела над этими бумагами долго. Перебирала их, перечитывала. Купчая. Завещание бабушки. Завещание родителей. Метрика. Четыре листка, которые делали меня хозяйкой. Настоящей, законной. Не самозванкой в чужом теле, а наследницей.

Родители. Марина-водница. Орен-землевик. Безземельные баронеты. Они действительно уехали. Действительно оставили меня бабке. Действительно пропали.

Я усмехнулась, покачала головой и сложила документы обратно в шкатулку.

— Значит, так, — сказала я. — Дом мой. Документы в порядке. Завещание есть. Титул, оказывается, тоже есть. Родителей нет. Бабушки нет. Осталась я.

Я закрыла шкаф и села у окна.

Солнце садилось. Вода стала розовой, потом золотой, потом серой. Я вдруг вспомнила, что удочка так и осталась на берегу. Забыла. Днём тащила рыбину, потом готовила, потом читала — и напрочь вылетело из головы.

— Вот тебе и хозяйка, — проворчала я. — Инвентарь разбрасываем.

Пришлось накинуть плащ и идти к озеру. Вечерний воздух был прохладный, от воды тянуло сыростью. Удочка лежала на том же месте, где я её бросила. Поплавок покачивался на воде — я даже леску не смотала. Хорошо, что не уплыла.

Я подобрала удочку, смотала леску и постояла немного, глядя на озеро. Вода была тёмная, спокойная. На том берегу, кажется, горел огонёк — может, у Игната в окне. Или у кого-то ещё.

Звёзды зажглись одна за другой — синие, зелёные, розовые. Как драгоценные камни, рассыпанные по чёрному бархату.

Я смотрела на них и думала. О родителях. О том, что они были магом земли и водницей. О том, что оставили мне не только дом. Что-то ещё. Что-то, что пока прячется. Что-то, связанное с водой.

Но это потом. Сначала — хозяйство. Сначала — выжить. Сначала — понять, что делать дальше.

— Завтра, — сказала я. — Всё завтра.

Вернулась в дом, прислонила удочку к стене у двери и легла спать.

На следующее утро я проснулась с мыслью, что пора выходить в люди.

Три дня я пряталась в своём домике, как мышь в норе. Купалась, рыбу ловила, уху варила, документы изучала — всё одна. Но долго так продолжаться не могло. Мне нужны были продукты. Нужны были куры. Нужно было понять, что это за деревня, кто в ней живёт и чего от меня ждать. А главное — нужно было как-то объяснить соседям, почему я ничего не помню. Потому что Игнат, конечно, хороший человек, но один он за всех не отдумается. Рано или поздно придётся столкнуться с остальными. Лучше — рано.

Я оделась попроще — серое повседневное платье, передник, деревянные башмаки. Волосы заплела в косу и уложила вокруг головы, как носила бабка Лукерья. Ведро с водой показало мне смутное отражение: молодая, красивая, бледноватая. Ничего, на солнце румянец появится. Не на смотрины иду — по делам.

В сарае я нашла старую корзину. Положила в неё несколько горшочков с мазями и пучки сушёных трав из бабкиных запасов — те, что были в избытке. Мазь от ожогов. Настойку от кашля. Отвар для полоскания горла. Сушёную мяту, ромашку, зверобой — или местные аналоги, которые я опознала по картинкам в травнике. Если бабка лечила всю деревню, значит, её снадобья здесь ценят. А мне нужны продукты. Обмен — двигатель торговли.

Корзина получилась тяжёлая. Я взвалила её на локоть и вышла за калитку.

Деревня Озёрный Угол встретила меня пыльной дорогой и запахом дыма. Дома стояли вдоль берега — добротные, каменные, с соломенными крышами. У некоторых — лодки, вытащенные на песок. У других — сети, развешанные на кольях. Где-то мычала корова, где-то лаяла собака. Вдалеке, на холме, темнела крыша какого-то большого строения — может, мельница, а может, что-то другое. Обычная деревня. Только звёзды по ночам цветные.

Первого встречного я заметила у колодца. Женщина лет сорока, крепкая, ширококостная, с обветренным лицом. Она набирала воду и, увидев меня, замерла с ведром в руке.

— Алевтина! — ахнула она. — Очнулась, стало быть! А я уж думала, всё, не выкарабкаешься. Игнат говорил — лежит, мол, пластом, болеет. Мы уж и молитвы читали.

Я остановилась, переложила корзину поудобнее и кивнула.

— Очнулась. Спасибо за молитвы. Только вот память у меня... — я коснулась пальцем виска. — Три дня в жару пролежала. Теперь всё как в тумане. Имена забыла. Лица помню, а имена — нет. Напомни, будь добра.

Женщина всплеснула руками.

— Надо же! Вот горе-то. Я — Марта. Марта-рыбачка. Муж мой — Томас, он сети вяжет. Ты меня с детства знаешь, мы с твоей бабкой Лукерьей дружили. Она мне спину лечила после родов. А ты у неё на подхвате была — травы собирала, мази мешала.

Я мысленно записала: Марта-рыбачка, муж Томас, дружила с бабкой, лечила спину. Годится.

— Прости, Марта, — сказала я. — Вылетело из головы. Но ты не думай — я бабкину книгу читаю. Травник. Она мне всё оставила. И мази, и настойки. Вот, — я показала корзину, — несу людям. Может, кому надо.

Марта заглянула в корзину и просияла.

— Ой, а у меня как раз спина опять прихватила! — она поморщилась, потирая поясницу. — Вчера рыбу тягала, сорвала. Я уж думала — всё, к лекарю ехать. А это три дня на телеге, да денег немерено. А целителя у нас отродясь не было — они только к богатым магам ездят, нам не по карману. Мы всей деревней переживали: Лукерья померла — кто ж нас теперь лечить будет?

Я слушала и мысленно делала пометки. Значит, медицина здесь — удовольствие дорогое и редкое. Лекарь — где-то далеко. Целитель — только для магов-аристократов, простым людям не по карману. А травница в деревне — единственная надежда. Понятно, почему ко мне так потянулись.

— Не переживай, Марта, — сказала я твёрдо. — Бабушка мне книгу оставила. Всё записано. Я разберусь. А пока — вот, держи мазь.

Я порылась в корзине и достала горшочек с мазью от болей в суставах — ту самую, что нашла в шкафу. Протянула Марте.

— Вот. Мазь. Бабушкина. Разогревающая. Натри на ночь и шерстью обмотай.

Марта взяла горшочек, повертела в руках, понюхала.

— Лукерьина работа, — сказала она тихо. — Сразу видно. Спасибо тебе, Алевтина. Ты это... если что надо будет — ты скажи. Мы все Лукерью уважали. И тебя не оставим.

— Мне бы кур, — сказала я прямо. — Несушек. И яиц. И молока, если есть.

— Ой, да чего ж не дать! — Марта даже руками всплеснула. — У меня как раз молодки есть, три штуки. Я тебе их принесу сегодня же. И яиц принесу. И молока от соседки передам — у неё коза.

— А я за это ещё мази дам, — сказала я. — Или настойку от кашля. Или травы для чая. Что надо.

— Договорились! — Марта кивнула, подхватила ведро и заспешила по улице.

Я пошла дальше.

У следующего дома меня окликнула старуха в тёмном платке. Она сидела на лавочке у ворот и грела кости на солнышке, а в руках у неё был деревянный челнок — она ловко перебирала нити, вязала сеть. Глаза у неё были выцветшие, но цепкие.

— Алевтина! — проскрипела она. — Подойди-ка.

Я подошла. Старуха оглядела меня с головы до ног и покачала головой.

— Худая какая. Бледная. Совсем девку заездили. Ты как после болезни-то? Игнат говорил — без памяти лежала.

— Уже лучше, — сказала я. — Только память пока не вернулась. Прости, не помню, как тебя зовут.

— Агата я, — сказала старуха. — Агата-вязальщица. Мы с Лукерьей твоей подругами были, она мне суставы лечила — от работы руки сводило, сети вязать не могла. А теперь вот опять болят. Может, есть чего?

Я порылась в корзине и нашла горшочек с мазью от болей в суставах. Протянула Агате.

— Вот. Мазь. Разогревающая. Натри руки на ночь и шерстью обмотай.

Агата взяла горшочек, понюхала и улыбнулась.

— Лукерьина работа. Сразу узнала. Спасибо тебе, Алевтина. Ты это... если сети понадобятся — приходи. Свяжу. Для Лукерьиной внучки — бесплатно.

— Спасибо, Агата, — сказала я. — Зайду.

Я пошла дальше.

У третьего дома меня ждал мужчина. Высокий, жилистый, с обветренным лицом и руками в смоле. Рыбак, сразу видно. Он стоял у ворот и смотрел на меня исподлобья.

— Здравствуй, Алевтина, — сказал он. Голос был глуховатый, но не злой.

— Здравствуй, — ответила я. — Прости, не помню твоего имени.

— Егор, — сказал он. — Егор-рыбак. Лукерья твоя мне руку лечила — в прошлом году крючком пропорол, чуть не загноилась. Она мазь какую-то сделала — за три дня зажило. Я с тех пор ей рыбу носил. И тебе носил, помнишь?

Я не помнила. Но кивнула.

— Спасибо тебе, Егор. И за рыбу спасибо. Мне сейчас очень нужна помощь. Я после болезни память потеряла. Многое забыла. Но бабкины мази остались. И книга её осталась. Я по ней учусь.

Егор посмотрел на меня, потом на корзину.

— Мазь от ран есть? — спросил он. — У меня сынишка порезался — наступил на стекло. Нога распухла. Лекарь далеко, а без помощи — сами знаете...

Я порылась в корзине и нашла горшочек с заживляющей мазью. Протянула Егору.

— Вот. Пусть намажет и забинтует. Два раза в день. Если не поможет — я ещё посмотрю в книге, может, другое средство найдётся.

Егор взял горшочек и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно добрая.

— Спасибо, — сказал он. — Ты, Алевтина, не пропадёшь. Лукерья тебя хорошо выучила. А насчёт памяти — не переживай. Вспомнишь. Мы тебе поможем. Я завтра рыбы принесу. Свежей.

— А я тебе ещё мазей дам, — сказала я. — Или настойку.

— Договорились.

Я пошла дальше. За утро я обошла полдеревни. Познакомилась с Мартой-рыбачкой, с Агатой-вязальщицей, с Егором-рыбаком и его женой. С мельником — угрюмым дядькой по имени Олаф, у которого болела поясница. С молодой вдовой Лидией, у которой дочка кашляла по ночам. С кузнецом Матвеем — здоровенным мужиком с ожогом на предплечье.

Каждому я давала мазь или настойку. Каждому обещала, что почитаю бабкину книгу и научусь. И каждому говорила одно и то же: «Прости, не помню. Болела. Жар был. Память пока не вернулась».

Люди слушали и кивали. Кто-то жалел, кто-то качал головой, кто-то обещал молиться. Но никто не усомнился. Никто не спросил: «А правда ли ты Алевтина?» Потому что лицо было моё — вернее, её. И руки были её. И травы были бабкины. И мази пахли так же, как при Лукерье.

К полудню корзина опустела. Я прикинула результат. Итак: Марта обещала кур, яйца и молоко. Егор — рыбу. Агата — сети, если понадобятся. Мельник — муку. Вдова Лидия — тоже яиц, когда куры снесутся. Кузнец Матвей сунул горсть медяков — сказал, что лекарям надо платить. Я не спорила.

В ближайшем будущем у меня будут куры, яйца, рыба и молоко. Уже неплохо для одного утра.

Домой я вернулась уставшая, но довольная. Поставила корзину у порога, скинула башмаки и села на крыльцо. Солнце уже перевалило за полдень. Озеро блестело, как начищенный самовар.

Я сидела и думала. Деревня приняла меня. Не просто приняла — ждала. Им нужна была травница. Им нужна была та, кто заменит Лукерью. И я, сама того не ожидая, заняла это место.

Конечно, я не травница. Я инженер-гидротехник. Но травник бабки Лукерьи написан так толково, что по нему и студент-первокурсник разберётся. А у меня образование высшее. Справлюсь. Главное — аккуратно, по рецептуре, без самодеятельности. И помнить, что я не врач. Я — временно исполняющая обязанности.

К вечеру начали приходить люди.

Первой явилась Марта-рыбачка. Принесла трёх кур — рыжих, крикливых, в плетёной клетке. Кур я выпустила в сарай, где они тут же начали обживаться: кудахтать, клевать зерно из найденного в шкафу мешочка и спорить из-за места на насесте. Марта оставила мне дюжину яиц и горшочек молока от соседки.

Потом пришёл Егор-рыбак. Принёс трёх больших окуней, уже чищенных. Положил на стол и сказал:

— Завтра ещё принесу. Если лечить кого будешь — ты меня зови. Я помогу.

Я кивнула и дала ему ещё горшочек мази для сына.

К вечеру мой стол ломился от продуктов. Яйца, молоко, рыба, мука, масло, сыр, хлеб. Куры кудахтали в сарае. В доме пахло травами и ухой.

Я села на крыльцо и посмотрела на озеро. Солнце садилось, вода становилась розовой.

— Ну, Алевтина, — сказала я себе. — Справляемся.

И пошла готовить ужин.

Прошла неделя.

Я обжилась. Куры — три рыжие молодки, которых принесла Марта, — пока не неслись. Молодые ещё, да и петуха нет. Но по сараю бегали бодро, клевали зерно и вообще подавали надежды. Яйца мне пока давали соседи — та же Марта приносила десяток-другой, у неё свои куры были взрослые. Егор приносил рыбу. Марта — молоко. Мельник Олаф, которому я вылечила поясницу бабкиной мазью, прислал мешок муки. Вдова Лидия, у которой дочка перестала кашлять после моей настойки, принесла сыр. Сыр был козий, с травами, и я ела его с хлебом, сидя на крыльце и глядя на озеро.

Жизнь налаживалась. Но быт — быт оставался средневековым.

Ведро в углу я возненавидела с первой минуты. Сортир на улице — будка над выгребной ямой — был построен ещё бабкой Лукерьей, и построен добротно: с дверцей, с сиденьем, даже с пучком сушёной мяты от запаха. Но зимой туда ходить — удовольствие ниже среднего. А зима, как я понимала, здесь бывает. Игнат говорил — озеро замерзает, снега наваливает по пояс.

Мыться — та же история. Летом все купались в озере. Зимой грели воду в вёдрах и обливались у печки, в тесноте и чаду. Никакой бани в этом мире не знали. Даже слова такого не было. Маги, понятное дело, воду грели своей наукой — или чем они там её греют, — а простые люди мучились. Я у Игната спросила осторожно: «А баня? Ну, такое помещение, где пар, где веники, где помыться можно?» Он на меня посмотрел, как на больную. «Ты про что?» — «Ладно, — говорю, — проехали».

Значит, бани здесь нет. Не существовало никогда как явления. Не придумали. Не знали. В культуре не заложено. Что ж, будет у меня ещё одна инновация.

И вот, сидя на крыльце с кружкой мятного чая, я начала думать.

Водопровод. Канализация. Душ. Баня.

В моей прошлой жизни это были базовые вещи. Здесь — фантастика. Но если подумать — местные называют учёных магами. Землевики, водницы, огневики — это же просто специалисты. Землевик — кто-то вроде архитектора или материаловеда, работает с камнем и металлом. Водница — гидролог. Огневик — теплотехник. У каждого своя специальность, своя область знаний. Просто наука здесь ещё не отделилась от мистики, и люди верят в заклинания, хотя на самом деле это, скорее всего, технологии. Ну, или какие-то врождённые способности — что-то вроде абсолютного слуха у музыкантов. Я в магию не верила. Я верила в сопромат.

А раз так — значит, я, инженер-гидротехник, здесь кто-то вроде профессора. Только без кафедры. И без зарплаты. Но с колодцем.

Я достала из печки уголёк и принялась чертить прямо на столешнице. Бумаги у меня не было — надо будет купить в городе. Пока сойдёт и так.

Итак. Задача первая: вода. У меня есть колодец. Глубина — метров восемь, судя по длине верёвки. Вода чистая, мягкая, приятная на вкус. Таскать вёдрами — каменный век. Нужен насос.

Насос. Ручной поршневой насос — конструкция простая, известная с античности. Цилиндр, поршень, два клапана, рычаг. В городе наверняка есть кузнец, который сможет выточить цилиндр и поршень. Кузнец Матвей из нашей деревни делал в основном гвозди и подковы, но если дать ему чертёж — может, и справится. Или найдём мастера в городе.

Дальше — трубы. Вот тут вопрос. Есть ли здесь трубы? Если есть шахты — а Игнат говорил, что на востоке, в Диких Землях, шахты есть, — значит, механика существует. Значит, есть металл. Значит, можно отлить или выковать трубы. Дорого? Наверняка. Но у меня есть титул баронессы, пусть и сомнительный, и горсть медяков. Начнём с малого.

Задача вторая: канализация. Выгребная яма под сортиром — это хорошо, но это не решение. Нужен нормальный туалет со смывом. Для этого нужен постоянный приток воды и труба, отводящая отходы в закрытую яму подальше от колодца. Принцип сифона я знаю. Гидрозатвор сделан — запаха нет. В прошлой жизни я такие системы проектировала для целых городов. Здесь — для одного домика. Справлюсь.

Задача третья: душ. Нагреть воду, подать её самотёком из бака на крыше, сделать решётчатый пол и слив в ту же яму. Летом можно просто бак на солнце ставить — будет тёплый душ. Зимой — греть на печке и заливать в бак. Не фонтан, но лучше, чем обливаться из ковшика.

Задача четвёртая: баня. Вот это я откладывала на потом, но с особым удовольствием. Потому что баня — это не просто помыться. Это культура. Это пар, это веники, это горячий деревянный полок. Этого здесь не знает никто. Никто никогда не парился, не хлестал себя берёзовым веником, не нырял после парилки в сугроб. Бедные люди. Они даже не подозревают, чего лишены. Ничего, я их осчастливлю. Сарай за домом перестрою. Печь сложу. Камни у озера есть. Веники из берёзы — если здесь есть берёза. Если нет — найду аналог. Будет у меня первая баня в этом мире. А может, и во всём королевстве.

Я сидела и чертила, пока стол не покрылся угольными линиями. Потом откинулась на спинку стула и посмотрела на своё творение.

— Инженер-гидротехник Ковалёва, — сказала я вслух. — Проект века: водопровод и канализация в отдельно взятом крестьянском доме. Смета пока неизвестна, подрядчики не найдены, материалы отсутствуют. Сроки — до первой зимы. Приступаем.

Куры за стеной закудахтали, как будто одобряли.

На следующий день я отправилась к Игнату. Старик жил на другом конце деревни, в таком же каменном домике, только поменьше. У него был огород, пяток кур и старый пёс, который при моём появлении лениво гавкнул и снова уснул. Игнат сидел на завалинке и строгал что-то из дерева — кажется, ложку.

— А, Алевтина! — обрадовался он. — Заходи. Как твоя память? Вспомнила чего?

— Пока нет, — сказала я, присаживаясь рядом. — Но я по делу. Игнат, расскажи мне про город.

Игнат отложил ложку и уставился на меня.

— Про город? А чего про него рассказывать? Город как город. Данвир называется. Три дня на телеге. Я там был пару раз, с Лукерьей твоей ездили — она травы сдавала, а я рыбу. Большой город. Шумный. Много народу.

— А какой там... уровень? — спросила я осторожно.

— Чего?

— Ну, как живут люди? Есть ли там механика? Мастерские? Кузницы? Трубы делают?

Игнат поскрёб бороду.

— Механика... это ты про машины, что ли? Есть такое. На шахтах, говорят, паровые насосы стоят — воду откачивают. В городе — мельницы, кузницы, ткацкие мастерские. Трубы? Видел я трубы. Металлические. Дорогие, правда. Их маги-землевики делают — металл тянут, формуют.

Я оживилась. Землевики — это, видимо, местные материаловеды или архитекторы. Работают с металлом, с камнем. Уважаемые специалисты, судя по тому, что их называют магами.

— Землевики? Как мой отец?

— Ну да. Только твой отец был безземельный баронет, а эти — из гильдии. Они на заказ работают. Дорого берут. Но если деньги есть — сделают.

Я мысленно записала: трубы есть. Делают материаловеды-землевики, которых местные называют магами. Дорого. Значит, надо либо заработать, либо найти кузнеца попроще. Кузнец Матвей, может, и не землевик, но металл куёт. С простыми трубами, думаю, справится.

— А ещё что в городе есть? — спросила я. — Лавки? Рынок? Инструменты где покупают?

— Рынок большой. Там всё что хочешь — ткани, посуда, инструменты. Есть аптекарская лавка — туда Лукерья травы сдавала. Есть меняльная контора. Есть банк. Есть управа — там бумаги заверяют, печати ставят.

Банк. Управа. Значит, город цивилизованный. Значит, можно будет решить вопрос с документами и, возможно, с титулом. Хотя с титулом — не сейчас. Сначала — смета.

— А что по деньгам? — спросила я напрямую. — Вот, скажем, мне нужно купить медные трубы — скажем, пять локтей. Сколько это будет стоить?

Игнат задумался.

— Медные трубы... медь дорогая. За пять локтей, наверное, серебрушка, а то и две. А может, и больше. Я не кузнец, не знаю.

Серебрушка. У меня в шкатулке было несколько серебряных монет и одна золотая. Если серебрушка — это местный серебряный, то на пять локтей трубы мне хватит. Но мне нужно больше, чем пять локтей. Мне нужен водопровод.

— А сколько стоит работа мага-землевика? — спросила я.

— О, это дорого. — Игнат покачал головой. — Они за вызов берут. За материал берут. За работу берут. Там золотом пахнет. Лукерья один раз хотела заказать у них железную печь — так цену такую заломили, что она плюнула и глиняную сложила.

Ясно. Специалисты-землевики из гильдии — не вариант. Будем искать простого кузнеца. Или учиться работать с металлом самой. В конце концов, я инженер. Должна справляться.

Я поблагодарила Игната и пошла домой, обдумывая услышанное.

Итак. Город Данвир. Три дня на телеге. Там есть рынок, аптекарская лавка, банк, управа. Есть мастерские, есть землевики — местные архитекторы и материаловеды, есть паровые насосы на шахтах. Значит, механика существует. Значит, есть материалы и инструменты.

Трубы — дорого. Работа землевиков — очень дорого. Значит, смету надо составлять из самого необходимого. Для начала — колодезный насос. Труба от колодца к дому. Бак на чердаке. Сливная труба для душа. Выгребная яма побольше и подальше. Остальное — потом.

Деньги. У меня есть кое-какие сбережения — бабкина заначка в шкатулке и те медяки, что я получила за лечение. Плюс можно продать травы и мази в аптекарской лавке. Плюс можно попробовать взять заказы у богатых клиентов — если такие найдутся. Игнат говорил, что целители обслуживают только магов-аристократов. Значит, простые люди, у кого есть деньги, но нет магии, могут обратиться ко мне. К учёному-инженеру, который понимает в гидравлике и заодно разбирается в травах.

Я села за стол и начала составлять смету. Список необходимого — на уголке стола, угольком. Трубы медные — десять локтей. Клапаны для насоса — два. Рычаг, поршень, цилиндр — заказать у кузнеца. Бак для воды — деревянный, обшитый металлом, или глиняный. Гвозди, хомуты, пакля для уплотнения стыков. Инструменты — ножовка по металлу, молоток, зубило. Всё это, надеюсь, найдётся в Данвире.

Напротив каждой позиции я ставила примерную цену — наугад, исходя из рассказа Игната. Серебрушка за трубы. Медяки за гвозди. Несколько серебрушек за кузнечную работу. Золотой — в резерв, на непредвиденные расходы. Итого выходило около трёх золотых. У меня было два. Значит, надо заработать ещё минимум один.

— Смета готова, — сказала я. — Осталось найти инвестора. В роли инвестора — я сама. И поехать в город.

Куры за стеной закудахтали, как будто сомневались.

— А что вы понимаете в сметах, — ответила я. — Вы куры. Ваше дело — привыкать к сараю. И петуха вам надо найти. Будет вам жених. Всем по очереди.

Я отложила уголёк и вымыла руки. Вода в колодце была холодной, пахла мятой. Я плеснула в лицо и вдруг замерла.

Капли задержались на коже. Не скатились сразу, а повисли, как будто раздумывая.

Я смотрела на них. Они смотрели на меня — если можно так сказать о каплях. Потом медленно, очень медленно стекли вниз.

— Интересно, — пробормотала я. — Очень интересно. Надо будет потом проверить. Когда время будет.

Но думать об этом сейчас не было времени. Сначала — город. Сначала — трубы. Сначала — душ и унитаз.

Остальное — потом.

Я вернулась в дом, достала бабкину книгу и начала изучать раздел о травах для аптекарской лавки. Если я собираюсь в город — надо подготовить товар.

В город я отправилась с рассветом.

Собралась основательно: надела выходное платье — то самое, тёмно-синее, с вышивкой, — заплела волосы в тугую косу и уложила вокруг головы. В корзину сложила пучки сушёных трав, горшочки с мазями и настойками, бабкин травник — на случай, если аптекарь захочет проверить рецептуру. Деньги — серебро и медь — зашила в потайной карман нижней юбки. Золотой спрятала отдельно, за подкладку корсажа. Не потому что не доверяла людям, а потому что привыкла: деньги любят тишину.

Телега нашлась у мельника Олафа. Он как раз собирался в Данвир — развезти муку по заказчикам. Олаф был мужик угрюмый, но надёжный. Говорил мало, дело знал. Лошадь у него была старая, но крепкая — мерин по кличке Дымок. Телега скрипела, но держалась.

— Подвезу, — буркнул Олаф, когда я спросила. — За лечение. Спина у меня теперь — как новая. Садись.

Я села на мешки с мукой, поставила корзину на колени, и мы тронулись.

Ехали долго, с одной остановкой — напоить лошадь. Дорога была пыльная, но накатанная. Поля, рощи, хутора — мелькали и оставались позади. Я дремала, привалившись к мешкам. Олаф молчал, только иногда понукал Дымка.

К полудню въехали в Данвир.

Олаф высадил меня у рыночных ворот.

— Я по заказчикам, — сказал он. — К вечеру управлюсь. Встретимся здесь же, у ворот, как солнце сядет. Успеешь?

— Успею, — сказала я. — Мне много времени не надо.

И пошла искать аптеку.

Город встретил меня шумом, дымом и запахом. Запах был сложный: уголь, железо, речная вода, навоз, жареное мясо, пряности. Улицы были мощёные — булыжник, плотно пригнанный, с водостоками по бокам. Я сразу отметила водостоки. Но что меня порадовало ещё больше — водосточные трубы на крышах. Сливы. Настоящие, металлические, с желобами под карнизами. Дождевая вода не лилась на головы прохожих, а уходила в подземные каналы. Значит, канализация здесь не просто канава вдоль улицы, а система. Уже легче. Уже есть с чем работать.

Окраины выглядели ожидаемо: мастерские, склады, телеги, грузчики, крики, лай собак. Дома каменные, двухэтажные, с узкими окнами. Вывески — деревянные, крашеные: «Кузница», «Ткацкая мастерская», «Скорняк», «Аптека». Аптека. Туда мне и надо.

Аптека нашлась на углу Рыночной площади. Здание добротное, с зелёной вывеской и ступкой на ней. Внутри пахло травами, спиртом и чем-то горьким. За прилавком стоял сухой старик в очках — настоящих, стёкла в тонкой металлической оправе, с дужками, заходящими за уши. Я мысленно поставила плюсик: очки — это оптика, оптика — это наука. Если здесь умеют шлифовать линзы и делать оправы — значит, город не совсем дремучий. Значит, есть шанс, что и с металлом работают на уровне.

— Добрый день, — сказала я, ставя корзину на прилавок. — Я — Алевтина, внучка Лукерьи-травницы из Озёрного Угла. Бабушка умерла, дело перешло ко мне. Вот товар.

Старик поправил очки и заглянул в корзину. По очереди достал горшочек с мазью, пучок ромашки, настойку. Понюхал. Помолчал. Потом взял бабкин травник — я дала ему полистать.

— Лукерью знал, — сказал он наконец. — Хорошая была травница. Рецепты точные. Качество — лучшее в округе. Беру всё. По обычной цене.

Он назвал сумму в серебре. Я мысленно перевела в свою смету — выходило прилично. Не золотой, но ползолотого. Торговаться не стала. Опыт подсказывал: с аптекарями лучше дружить.

Деньги перекочевали в мой потайной карман. Корзина опустела. Я попрощалась и вышла на улицу.

Теперь — погулять. Посмотреть город. И заодно узнать цены.

Я шла по улицам, заглядывала в лавки, приценивалась ко всему подряд. Не потому, что собиралась покупать, — просто хотела понять уровень цен. Сколько стоит ткань? Сколько стоит обувь? Сколько стоят гвозди, свечи, посуда, бумага?

В скобяной лавке я узнала, что моток бечёвки — медяк. Гвозди — два медяка за дюжину. Молоток — серебрушка. Ножовка по металлу — полторы серебрушки. Бак деревянный, обитый металлом — две серебрушки. Я запоминала, складывала в уме, пересчитывала.

В ткацкой лавке приценилась к полотну. Простой лён — три медяка за локоть. Шерсть — серебрушка. Шёлк — золотой. Я вздохнула и вышла. Шёлк мне пока не по карману.

В посудной лавке узнала, что глиняный горшок стоит пару медяков. Медный котелок — серебрушку. Фаянсовая чашка — две серебрушки. Я вспомнила свой глиняный кувшин дома и мысленно его оценила. Ничего, хороший кувшин. Ещё послужит.

На рынке приценилась к еде. Мука — медяк за меру. Масло — три медяка. Сыр — медяк за головку. Яйца — медяк за пяток. У меня дома, считай, целое состояние лежит. Если пересчитать в яйцах. Я усмехнулась и пошла дальше.

Между делом я спрашивала про трубы.

— Медные трубы? Где купить? — спросила я у торговца скобяными товарами.

— В кузнечном ряду, — ответил он. — Там кузница есть, где маги работают. Огневик и металлист. Они трубы делают — любые. Дорого, правда. Но качество — лучше не бывает.

Я поблагодарила и пошла в кузнечный ряд.

Четыре кузницы стояли бок о бок, из открытых дверей валил жар, пахло окалиной и углём. Обычные кузницы я прошла мимо — там стучали молоты, и работали обычные кузнецы. Я искала ту самую. Где маги.

Нашла. Она была дальше всех, в конце ряда — большая, с широкими воротами. Я подошла и заглянула внутрь.

И замерла на пороге.

В кузнице работали двое. Первый — здоровенный мужик в прожжённом фартуке — стоял у горна. Но горн не горел. Не было ни углей, ни мехов, ни пламени. Мужик просто держал ладони над куском руды — и руда плавилась. Сама. Становилась мягкой, оранжевой, текла, как воск. От жара дрожал воздух, но сам мужик даже не потел.

Второй — пониже, потоньше, с длинными пальцами — подхватил расплавленный металл голыми руками. Голыми. И начал вытягивать его. Прямо пальцами, как тесто. Металл послушно тянулся, истончался, превращался в трубу — ровную, гладкую, без единого шва. Ни молота, ни наковальни. Только руки.

Я стояла и не могла отвести взгляд.

Вот он, огневик. Не теплотехник. Не специалист по печам. Человек, который плавит руду ладонями. Без огня. Без оборудования. Просто — раз, и металл течёт.

А второй — маг металла. Землевик, который работает не с камнем, а с металлом. Которому не нужен молот. Который формует трубу пальцами, как я в детстве лепила из пластилина.

У меня внутри всё рухнуло.

Вся моя стройная теория. Архитекторы. Материаловеды. Гидрологи. Учёные с абсолютным слухом. Какой, к чёрту, абсолютный слух? Это же настоящая магия. Самая что ни на есть. Плавить руду ладонями. Тянуть металл пальцами. Это не наука. Это вообще за гранью того, что я могу объяснить.

— Госпожа? — окликнул меня кто-то.

Я моргнула. Огневик и металлист уже закончили работу и смотрели на меня. Труба — готовая, медная, блестящая — лежала на верстаке.

— Вы что-то хотели? — спросил маг металла. Голос у него был обычный, даже скучающий.

— Я... — голос у меня сел. Я прокашлялась. — Я хотела узнать цену на трубы. Медные. Десять локтей.

Маг переглянулся с огневиком.

— Десять локтей? Три серебрушки, — сказал он. — Если готовые. Если под заказ — четыре.

Я кивнула, стараясь держать лицо. Три серебрушки. Цена была разумная. Даже ниже, чем у обычного кузнеца, который работает молотом. Но я уже не думала о деньгах. Я думала о том, что только что увидела.

— Спасибо, — выдавила я. — Я... я подумаю.

И вышла из кузницы на ватных ногах.

На скамейку у фонтана я почти упала. Вода журчала, люди ходили мимо, а я сидела и смотрела в одну точку. Магия — настоящая. Не наука. Не технология. Не иносказание. Настоящая магия.

И весь мир, который я только начала понимать, снова стал чужим. Я не знала его законов. Не знала, как в нём жить. Всю жизнь я полагалась на физику — а здесь физика, оказывается, работает не всегда. Или работает как-то иначе. У меня не было инструментов, чтобы это осмыслить. Не было образования. Не было даже слов.

Как жить в мире, где люди плавят руду ладонями? Где вода поднимается сама? Где камни расступаются, как занавески? Я не знала. И от этого было страшнее всего.

Я подставила ладонь под струю фонтана. Капли задержались на коже. Задержались и медленно стекли. Я смотрела на них и ничего не понимала.

— Потом, — сказала я себе. — Сначала — деньги. Сначала — трубы. Сначала — понять, как жить дальше. А с этим... с этим разберёмся. Когда-нибудь.

Я встала и пошла к рыночным воротам. Солнце садилось. Пора было возвращаться домой.

Олаф уже ждал — сидел на облучке, жевал травинку.

— Управилась? — спросил он.

— Управилась, — сказала я. — Поехали домой.

Он кивнул, и мы тронулись в обратный путь. Я сидела в пустой телеге, смотрела на закат и думала о том, что теперь знаю точно: магия — настоящая. И я ничего не понимаю в этом мире. Но это не значит, что я сдамся. Просто придётся учиться. Всему. Заново.

Дома я первым делом пересчитала деньги.

Вытряхнула на стол всё: серебро из потайного кармана, медяки, золотой из корсажа. Разложила кучками. Вспомнила цены, которые узнала в городе. Посчитала, прикинула, вздохнула. Потом собрала всё обратно и спрятала — серебро в карман нижней юбки, золотой за подкладку корсажа. Деньги теперь всегда были при мне. На всякий случай.

Трубы медные — три серебрушки. Цилиндр для насоса — ещё две. Клапаны, рычаг, поршень — серебрушка. Бак для воды — две. Гвозди, хомуты, пакля, ножовка, молоток — ещё серебрушка. Итого — девять серебрушек. А у меня было четыре. Даже если продать ещё трав — пять. Всё равно не хватало почти половины.

Я сидела над пустым столом и чувствовала, как настроение портится. Водопровод и канализация откладывались. Не навсегда — на потом. Когда заработаю.

— Ладно, — сказала я вслух. — Не всё сразу. Москва не сразу строилась. И водоканал не сразу.

Я встала и пошла к Игнату. Старик, как обычно, сидел на завалинке и строгал что-то из дерева. Теперь это была не ложка, а что-то похожее на ручку для инструмента.

— Игнат, — сказала я, присаживаясь. — Мне нужен совет.

— Спрашивай, — сказал он, не отрываясь от работы.

— Сколько здесь стоит дерево? Доски, брусья. И сколько берёт каменщик? И есть ли вообще в деревне свободные руки — нанять на день-два?

Игнат отложил нож и задумался.

— Дерево — это смотря какое. Сосна — дёшево, её полно. Дуб — дороже. Доски — медяк за штуку, если у Олафа брать. У него мельница и лесопилка своя, он и муку мелет, и лес пилит. Дюжина досок — серебрушка. Каменщик... у нас один каменщик — Матвей-кузнец. Он и печи кладёт. Возьмёт недорого — серебрушку за работу, если материал твой. А руки... — он поскрёб бороду. — Егора можно попросить, рыбака. Он мужик крепкий, поможет, если рыба не идёт. И Марта придёт — она баба работящая. Ты что задумала-то?

— Баню, — сказала я. — У меня сарай пустой стоит. Хочу его перестроить. Сложить печь, сделать полок, поставить бак для воды. Душ. Ну, это я сама объясню.

Игнат уставился на меня.

— Баню? Это что ж такое?

— Это... — я задумалась, как объяснить. — Ну, ты же моешься? Водой гретой? А представь: маленькая комната, деревянная. В ней печь с камнями. Ты на камни воду плещешь — пар поднимается. Сидишь на полке, греешься, пот с тебя течёт. Потом водой холодной окатываешься — и как заново родился. И никакая хворь не берёт.

Игнат слушал с недоверием.

— И это... помогает?

— Ещё как. От простуды, от болей в костях, от усталости. И просто — удовольствие. Ты вот когда последний раз мылся по-настоящему?

— В озере, — сказал Игнат. — Летом.

— А зимой?

— Зимой — у печки. Ведро грею и обливаюсь.

— Вот, — сказала я. — А в бане ты и зимой помыться можешь. И летом. И вообще — это культура. Ты мне скажи: доски у Олафа можно взять? И Матвей печь сложит?

— Можно, — сказал Игнат. — Олаф доски даст — у него завал после распиловки, ему только в радость сбыть. Матвей печь сложит, если попросить. А я чего — я тоже могу подсобить. У меня руки есть.

Я прикинула в уме. Доски у Олафа — дюжина за серебрушку. Работа Матвея — серебрушка. Камни для печи — бесплатно, у озера набрать. Бак для воды — глиняный, у гончара в деревне, дёшево. Трубу для дыма — можно у того же Матвея заказать. Итого — около двух серебрушек.

Два серебра. Это я могла себе позволить.

— Решено, — сказала я. — Строим баню. Водопровод — потом. Сначала — помыться по-человечески.

Я вернулась домой, села за стол и начала чертить план бани. Сарай был небольшой, но достаточный. Печь — в углу, топка — из предбанника. Полок — в два уровня. Бак с водой — над печью, чтобы грелся. Слив — в выгребную яму, туда же, куда из сортира. Веники — берёзовые, если найду берёзу. Если нет — можжевеловые или дубовые. Разберёмся.

Я так увлеклась, что не сразу услышала стук в дверь.

Стук был громкий, требовательный. Так стучат люди, которые не сомневаются, что им откроют. Я отложила чертёж и пошла открывать.

На пороге стоял мужчина.

Худенький. Лысоватый. В сером костюме, слишком чистом для деревни. На носу — маленькие круглые очки. В руках — папка, перевязанная тесёмкой. Он улыбался — но улыбка у него была какая-то скользкая. Как у снабженца, который обещает достать дефицитные трубы, а привозит бракованные.

За его спиной, у забора, стоял трёхколёсный велосипед. Без педалей. Вообще без какого-либо видимого привода — ни цепи, ни рычагов, ничего. Просто три колеса, рама и сиденье. Я заметила это и мысленно поставила галочку: магия. Интересно, как оно едет. Но спрашивать не стала.

— Добрый день, — сказал он сладким голосом. — Госпожа Алевтина, я полагаю?

— Допустим, — сказала я, не открывая дверь шире. — А вы кто?

— Моё имя — Рудольф Скабиус, — он слегка поклонился. — Я ваш дальний родственник. И, согласно решению городской управы, ваш опекун. До вашего двадцатипятилетия.

Я молча смотрела на него. Опекун. Дальний родственник. Надо же. В моей прошлой жизни мне было восемьдесят пять лет. Я прошла завод, водоканал, партию, девяностые, дачу. А тут — опекун. Рудольф. Скользкий Рудольф с папкой.

— И сколько мне, по-вашему, лет? — спросила я.

— Согласно документам — двадцать, — он раскрыл папку и зашелестел бумагами. — Управа прислала запрос после смерти вашей бабушки. Вы — сирота. Без мужского попечения. По закону — до двадцати пяти лет вы должны находиться под опекой. Я, как ближайший родственник, назначен опекуном.

— И что же входит в ваши опекунские обязанности? — поинтересовалась я ледяным тоном.

— Я должен проживать с вами, — он улыбнулся. — Следить за хозяйством. И, разумеется, подыскать вам подходящую партию. Мужа.

Я подняла бровь.

— И какие же требования к жениху? Я надеюсь, не ниже баронского достоинства? Поскольку я сама — баронесса. Вам, как опекуну, должно быть известно.

Он замер. Видимо, про баронессу он не знал.

— Я... уточню, — сказал он.

— Уточните, — кивнула я. — А заодно уточните, сколько женихов в округе согласятся на жену, которая умнее их. Я подожду.

Рудольф моргнул и решил сменить тему.

— Я должен проживать с вами, — повторил он. — У вас ведь есть вторая комната? Бабкина?

— Бабкина комната не готова для гостей, — сказала я.

— Ничего, — он отмахнулся. — Я не привередлив.

— Оно и видно, — пробормотала я. — По костюму.

Он сделал вид, что не услышал.

— Распоряжусь, чтобы привезли мои вещи.

Я смотрела на него и понимала: он не шутит. Он действительно собирается здесь жить. В моём доме. В бабкиной комнате. И если я сейчас начну спорить — он просто сошлётся на закон. А закона я не знаю.

— А если я откажусь? — спросила я.

Он перестал улыбаться.

— Если вы будете упираться, госпожа Алевтина, — сказал он тихо, — управа может направить вас в пансионат для благородных девиц. До совершеннолетия. На пять лет. Дом останется под моим управлением.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Пансионат. На пять лет. Без дома. Без озера. Без колодца. Без куриц.

— Ясно, — сказала я. — Ну что ж, тогда добро пожаловать, господин опекун.

Я посторонилась, пропуская его в дом. Он прошёл внутрь и начал осматриваться, а я стояла в дверях и думала.

Значит, так. Дальний родственник объявился. Опекун. Жить будет в бабкиной комнате. Следить за хозяйством. Мужа искать.

Восемьдесят пять лет. Я прошла завод, водоканал, партию, девяностые, дачу, вырастила детей. А теперь лысый слизняк с папкой будет мне мужа искать. Интересно, он в курсе, что я в его годы уже цех в две смены гоняла? Впрочем, он не в курсе. И не надо.

— Ничего, — прошептала я себе под нос. — Справимся. Не с такими справлялись.

Но первым делом надо раздобыть справочник законов. И точно всё узнать. Потому что без знаний я — слепой котёнок. А с знаниями — я инженер. Инженер всегда найдёт решение.

Я закрыла дверь и пошла в дом. Рудольф уже стоял у бабкиной комнаты и заглядывал внутрь.

— Здесь мило, — сказал он. — Очень мило. Я распоряжусь, чтобы привезли мои вещи. Завтра.

— Распоряжайтесь, — сказала я. — А я пока займусь хозяйством. Куры не кормлены.

Я вышла во двор и направилась к сараю. Куры были кормлены, но я всё равно открыла им дверь и высыпала лишнюю горсть зерна. Пусть клюют. Им полезно. А мне нужно было подумать.

План «Как избавиться от опекуна». Или хотя бы — план «Как с ним ужиться и не дать испортить мне жизнь». Первым пунктом шёл справочник законов. Вторым — баня. Потому что баня — это святое. Даже Рудольф Скабиус, скользкий, как мокрое мыло, не помешает мне построить баню.

— Ничего, — сказала я курам. — Выживем. Не с такими выживали.

Куры согласно закудахтали. Им Рудольф тоже не понравился.

Утро началось с того, что Рудольф потребовал завтрак.

Я как раз вышла из дома с ведром — собиралась набрать воды, умыться, покормить кур и начать день. А он стоял на пороге бабкиной комнаты, в халате — откуда только взял халат? — и смотрел на меня с выражением лёгкого недоумения.

— Госпожа Алевтина, — сказал он, — а где завтрак?

Я поставила ведро и выпрямилась.

— Кухня там, — сказала я, кивнув в сторону печи. — Продукты в шкафу. Готовьте.

Он моргнул.

— Но я полагал...

— Вы полагали, что я буду вам готовить? — я подняла бровь. — Господин Скабиус, я нахожусь под опекой, а не в прислугах. Это разные вещи. Если вы хотите есть — вы можете приготовить себе еду. Или подождать, пока я приготовлю себе. Я с вами поделюсь. Но обслуживать вас я не нанималась.

Он поджал губы, но ничего не сказал. Я взяла ведро и вышла. За моей спиной хлопнула дверца шкафа — кажется, он всё-таки полез за продуктами. Ну и славно. Пусть учится. Взрослый мужчина, в конце концов. Должен уметь хотя бы хлеб отрезать.

День покатился своим чередом. Я покормила кур, полила огород, разобрала травы для новой партии мазей. Рудольф крутился рядом — то выходил во двор, то возвращался, то сидел на крыльце с папкой и делал вид, что читает документы. На самом деле он за мной следил. Я чувствовала это спиной.

Следит. Ну и пусть. Пусть смотрит, как я работаю. Может, чему полезному научится. Хотя вряд ли.

В обед он снова заикнулся про еду.

— Госпожа Алевтина, не пора ли обедать?

— Пора, — согласилась я. — Готовьте.

— Но я не умею.

— Учитесь. Я в ваши годы уже цех в две смены гоняла.

Он побагровел и ушёл в дом. Через полчаса я зашла на кухню и обнаружила его стоящим над горшком с кашей. Каша подгорела. Рудольф выглядел так, будто сражался с врагом и проиграл.

— Ладно, — сказала я, сжалившись. — Давайте покажу. Один раз. Дальше — сами.

Я показала ему, как варить кашу, как разогревать похлёбку, как резать хлеб. Он слушал с таким видом, будто я учила его высшей математике. Но через час на столе стояли две миски с кашей и яйца. Съедобно. Уже прогресс.

А вечером я поймала его в своей комнате.

Я зашла за нитками — и замерла на пороге. Рудольф стоял на коленях перед моим сундуком и рылся в нём. Сундук был открыт. Сверху лежало моё нижнее бельё — панталоны, чулки, сорочки. Он как раз вытаскивал одну из сорочек, когда я кашлянула.

Он подпрыгнул и обернулся. Лицо у него стало свекольного цвета.

— Я... я проверял... — забормотал он. — В порядке ли вещи...

— В порядке, — сказала я спокойно. — Видите? Всё чистое. Всё сложено. Особенно панталоны. Вы, я смотрю, оценили?

Он выронил сорочку и вскочил. Я прислонилась к дверному косяку и скрестила руки на груди.

— Господин Скабиус, — сказала я, — давайте сразу договоримся. Вы можете проверять дом. Вы можете проверять хозяйство. Но мои личные вещи — моя комната, мой сундук, моё бельё — это табу. Если вам интересно содержимое панталон — просто спросите. Я вам расскажу. Показывать не буду, но расскажу.

Он побагровел ещё сильнее.

— Я не... я вовсе не...

— Конечно, не вовсе, — согласилась я. — Вы просто проверяли. А теперь, будьте добры, покиньте комнату. У меня дела.

Он вылетел из комнаты так быстро, что чуть не споткнулся о порог. Я закрыла за ним дверь и, только убедившись, что он не слышит, позволила себе выдохнуть. Внутри клокотала злость. Он рылся в моих вещах. В сундуке, где лежат деньги — слава богу, я их с собой ношу, — и документы. Хорошо, что документы я перепрятала в бабкину шкатулку, а шкатулку — в сарай, под половицу. Но всё равно. Он везде шарится. И это только начало.

На следующий день я начала строить баню.

Пришёл Игнат. Пришёл Егор. Пришла Марта с мужем. Даже Матвей-кузнец заглянул — осмотрел сарай, пообещал сложить печь. Рудольф крутился рядом, пытался давать указания, но его никто не слушал. Я раздала задания — кому доски таскать, кому глину месить, кому камни для печи подбирать. Работа закипела.

Рудольф подошёл ко мне.

— Госпожа Алевтина, что здесь происходит?

— Строительство, — сказала я. — Баня. Будет пар, будет горячая вода, будет чистота. Вам тоже понравится.

— Баня? — он скривился. — Что за крестьянская забава?

— Культурная, — поправила я. — Очень культурная. Маги в городе, может, и колдуют себе горячую воду, а у нас — баня. Дёшево и сердито.

Он покачал головой, но отстал. Я заметила, что он ушёл в дом и долго оттуда не выходил. Наверняка опять что-то искал. Ну и пусть. Сарай был под присмотром. Документы — в надёжном месте. Деньги — при мне.

К вечеру я валилась с ног. Но сарай уже был обшит досками, пол выложен камнем, и Матвей начал класть печь. Дело двигалось.

А ночью, лёжа в постели, я думала. Рудольф не отстанет. Он будет следить за мной, будет рыться в вещах, будет требовать еду и отчётов. Мне нужно в город. Нужно найти справочник законов, а может, и поговорить с кем-то в управе. Узнать, какие у него права и как их ограничить. Но как уехать, если он следит за каждым шагом?

И тут меня осенило. Баня.

Я скажу ему, что завтра целый день буду на стройке. Что работы много, что я буду занята с утра до вечера. Он поверит — он уже видел, как я вожусь с досками. А сам он на стройку не пойдёт — там грязно, шумно и пахнет потом. Он останется в доме, будет рыться в моих вещах или писать свои бумажки. А я в это время тихо уйду через сарай, по берегу озера, и до города — с попутной телегой.

Олаф как раз собирался в Данвир послезавтра. Я договорюсь с ним заранее.

— План есть, — прошептала я в темноту. — Осталось осуществить.

Утром я встала рано, приготовила кашу — на этот раз сама, — оставила Рудольфу его порцию и вышла во двор. Баня росла. Печь была почти готова, полок сколочен, бак для воды ждал установки. Я работала вместе со всеми — таскала камни, месила глину, подносила доски. Рудольф пару раз выглянул из дома, но быстро скрылся обратно. Стройка его не интересовала. Тем лучше.

В обед я зашла в дом — проверить, чем он занят. Он сидел за столом и что-то писал в своей папке. Увидел меня, захлопнул папку и улыбнулся своей скользкой улыбкой.

— Как продвигается строительство?

— Отлично, — сказала я. — Завтра уже можно будет топить.

— Завтра?

— Да. Печь готова, надо только просушить. Я весь день буду занята.

Он кивнул и снова открыл папку. Я вышла. Отлично. Он думает, что я завтра буду на стройке. А я завтра буду в городе.

Вечером я сбегала к Олафу и договорилась о телеге. Выезжаем затемно. К полудню будем в Данвире. Я успею зайти в управу — или где там хранятся законы, — и к вечеру вернуться. Рудольф даже не заметит.

Ночью я долго не спала. Слушала, как он ворочается в бабкиной комнате, как скрипит половицами, как что-то бормочет во сне. Злость всё ещё сидела внутри, но теперь к ней примешивался азарт. Я, Алевтина Ковалёва, инженер-гидротехник, бывший директор водоканала, — и я сбегаю от опекуна через сарай, как школьница. Но цель оправдывает средства. Мне нужен закон. Мне нужна информация. И я её добуду.

Из дома я выбралась затемно.

Рудольф ещё спал — я слышала его мерное сопение за дверью бабкиной комнаты. Обулась в сенях, накинула плащ, прихватила корзину с заготовленными с вечера травами — для отвода глаз. Деньги, как всегда, были при мне. Документы — тоже, на всякий случай.

Олаф уже ждал у околицы. Телега, мешки с мукой, Дымок, лениво переступающий с ноги на ногу. Мельник кивнул мне и тронул вожжи. Поехали.

Дорога до Данвира заняла привычные полдня. Я сидела на мешках и смотрела, как просыпается мир. Над озером поднимался туман. В полях стрекотали какие-то местные насекомые. Солнце медленно карабкалось вверх, и цветные звёзды гасли одна за другой. Красиво. Если бы не обстоятельства — можно было бы даже получить удовольствие.

В Данвир въехали к полудню. Я попрощалась с Олафом и пошла прямо к управе.

Здание управы я запомнила ещё в прошлый раз — трёхэтажное, каменное, с гербом над входом. Внутри пахло пылью, бумагой и сургучом. За длинным столом сидел писарь — молодой парень в очках, очень серьёзный. Я подошла к нему.

— Добрый день. Я хотела бы получить консультацию по законам. По вопросам опеки и наследования.

Писарь поднял глаза.

— Вы чья опекаемая?

— Алевтина, внучка Лукерьи-травницы из Озёрного Угла. Опекун — господин Рудольф Скабиус.

Писарь кивнул, встал и ушёл куда-то вглубь. Через десять минут вернулся с толстой книгой и сухим стариком в мантии — видимо, местным юристом.

— Госпожа Алевтина? — старик поправил очки. — Присядьте. Что именно вы хотите узнать?

— Всё, — сказала я. — Какие у меня права, какие у опекуна, что с наследством, что с титулом.

Старик вздохнул, открыл книгу и начал говорить.

Первое, что он сказал, — титул мне не принадлежит.

— Ваши родители были магами, — сказал он, — но титул по наследству не передаётся. Магическое достоинство — не дворянское. Оно подтверждается только даром. Если вы не маг — вы не баронесса.

Я сидела и молча переваривала. Не баронесса. Ладно. Переживу. Не очень-то и хотелось.

Второе — завещание родителей.

— Завещание составлено, — сказал старик, — но не вступило в силу. Ваши родители пропали без вести. Их не видели мёртвыми. По закону, пока нет доказательств смерти, завещание не действует. Имущество родителей заморожено до выяснения обстоятельств.

— Но они пропали больше десяти лет назад, — сказала я.

— Это ничего не меняет, — развёл руками старик. — Закон есть закон. Нужны свидетели, свидетельство о смерти, заключение магической комиссии. Без этого — ничего.

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не баронесса. Наследство заморожено. Дальше будет только хуже.

Третье — опекун.

— Опекун назначен до вашего двадцатипятилетия, — продолжал старик. — Для обычных людей совершеннолетие наступает в восемнадцать лет, но без мужа или без пансионата женщина остаётся под опекой до двадцати пяти. Исключение — маги. Маги совершеннолетние в восемнадцать. Девушкам-магам замуж не обязательно. Потому что они...

Старик замялся.

— Потому что они что? — спросила я.

— Потому что они, если их разозлить, могут город снести, — сказал он нехотя. — Никто не рискует указывать магессе, что ей делать.

Я чуть не рассмеялась. Значит, маги-девушки — это местное оружие массового поражения. Уважаю.

— А обычные девушки? — спросила я.

— Обычные — с восемнадцати до двадцати пяти должны либо выйти замуж, либо отправиться в пансионат. Опекун обязан вас выдать замуж. Если вы отказываетесь — пансионат. После двадцати пяти лет, если вы не вышли замуж, вы всё равно можете остаться под опекой — тогда имущество переходит опекуну. Или можете отказаться от опеки и уехать в пансионат. В любом случае — дом останется у опекуна, если вы не замужем.

Вот тут у меня внутри всё оборвалось.

Дом. Мой дом. Останется у Рудольфа. Если я не выйду замуж до двадцати пяти. Если я не маг — а я не маг, — то у меня два пути: замуж или пансионат. И в обоих случаях дом уходит этому лысому слизняку.

— А если я прямо сейчас откажусь от опеки? — спросила я тихо.

— Пансионат, — сказал старик. — Немедленно. До двадцати пяти лет. Или до замужества. Дом — опекуну.

Я сидела и смотрела в книгу. Строчки расплывались. Всё. Выхода нет. Вернее, есть — но он мне не нравится.

Замуж. За кого-то, кого найдёт Рудольф. За человека, которого я не знаю и не выбираю. Или пансионат на пять лет. И дом — ему.

— Спасибо, — сказала я, вставая. — Вы очень помогли.

Я вышла из управы на ватных ногах. Солнце светило. Птицы пели. Город жил своей жизнью. А я брела по улице и пыталась осознать. Не баронесса. Не наследница. Просто сирота с колодцем. И колодец этот у меня могут отнять.

Обратную дорогу я проехала молча. Олаф что-то говорил про цены на муку, про виды на урожай, но я не слушала. Я думала.

Домой вернулась к вечеру. Олаф высадил меня у калитки, и я сразу услышала крик.

— Где она?! Где вы были?! Я вас обыскался!

Рудольф бегал по двору, размахивая руками. Вид у него был встревоженный и одновременно торжествующий. Увидел меня — и бросился к калитке.

— Вы куда-то уезжали! — заорал он. — Без моего разрешения! Я ваш опекун! Я имею право знать!

— Я была у соседки, — сказала я ровно. — Лечила поясницу.

— Вы лжёте! Я обыскал всю деревню! Вас нигде не было!

— Значит, плохо искали.

— Я отправлю вас в пансионат! — закричал он. — Вот увидите! Немедленно! Завтра же поеду в управу и напишу прошение! Вы невыносимы! Вы...

Я не дослушала. Развернулась и пошла к озеру. За моей спиной что-то кричал Рудольф, но я уже не слышала. Я скинула башмаки, платье, юбку и вошла в воду. Холодную. Почти ледяную — солнце уже село, и вода не успела прогреться за день.

Я плыла и плыла, пока не перестала чувствовать холод. Пока не перестала чувствовать вообще что-либо. Вода обнимала меня, держала, и в ней было спокойно. Рудольф что-то кричал с берега — я видела, как он бегает по кромке воды и размахивает руками, но слов не разбирала. И не хотела разбирать.

Пять лет. У меня есть пять лет. Можно притвориться покладистой. Потерпеть. А там — кто знает? Может, и мужчина по душе появится. Не из тех, кого Рудольф приведёт, а сам. Такой, чтоб не боялся умной жены. Такой, чтоб понимал в гидравлике. Или хотя бы не мешал.

Я развернулась и поплыла к берегу. Рудольф уже не кричал — стоял молча, сжав кулаки.

— Я вам этого не прощу, — сказал он тихо, когда я вышла из воды. — Вы меня унизили. Я ваш опекун. Я заставлю вас подчиняться.

— Попробуйте, — сказала я. — А пока — доброй ночи.

И пошла в дом.

Мокрая, замёрзшая, злая. Но внутри, где-то глубоко, крутилось: инженер всегда найдёт решение. И с этой мыслью я заснула.

На следующее утро я проснулась рано и первым делом приготовила завтрак. Не демонстративно, не с вызовом — просто встала, растопила печь, сварила кашу, нарезала хлеб, заварила мяту. Когда Рудольф вышел из бабкиной комнаты, на столе уже стояли две миски, горшочек масла и кружки с чаем.

Он замер на пороге, подозрительно глядя на стол. Потом на меня.

— Что это? — спросил он.

— Завтрак, — сказала я ровно. — Садитесь, пока горячее.

Он сел. Ел молча, но уже без той напряжённости, что в прошлые дни. Я тоже ела молча. За окном кудахтали куры, озеро блестело на солнце. Тишина была почти мирная. Почти.

В обед я снова приготовила еду. На этот раз — уху из рыбы, которую принёс Егор. Рудольф съел две тарелки и даже не спросил, кто готовил. Я не стала напоминать, что он теперь умеет варить кашу. Пусть привыкает к хорошему.

На третий день я постирала его вещи.

Это был тактический ход. Рудольф носил свои серые костюмы, пока они не начали пахнуть. Местной прачечной в деревне не было, а сам он стирать не умел. Я заметила, как он брезгливо осматривает рубашку перед тем, как надеть, и молча забрала её вместе с остальным бельём. Постирала в озере, развесила на верёвке у сарая. Когда он вышел во двор и увидел свои рубашки, полощущиеся на ветру, на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Благодарю, — сказал он сквозь зубы.

— Не за что, — ответила я. — Просто не хочу, чтобы вы пахли. В доме живём.

Он поджал губы и ушёл в дом. Я усмехнулась. Маленькая победа.

Так прошла неделя. Я вела хозяйство, собирала травы в лесу, делала мази и настойки. Рудольф крутился рядом, но уже не так навязчиво. Кажется, он начал привыкать. Или просто ждал подвоха.

Подвох был. Но он его не видел.

Однажды вечером он спросил про деньги.

— Госпожа Алевтина, — сказал он, отложив папку, — я изучил хозяйственные записи вашей бабушки. У неё был доход. Где он?

Я развела руками.

— Какие деньги, господин опекун? Бабушка брала не деньгами. Кто яички даст, кто муку, кто мясо. Так и живём. Денег нет.

Он прищурился.

— А мази? Травы? Вы же их продаёте?

— Отдаю, — сказала я. — Соседям. За те же яички. Или просто так. У нас взаимопомощь.

Рудольф помолчал, но ничего не сказал. А я мысленно улыбнулась. Потому что травы и мази я действительно отдавала. Олафу. Он возил их в город, в ту самую аптеку, и продавал по обычной цене. Себе забирал небольшой процент за труды — мы договорились честно. Остальные деньги он привозил мне, а я отдавала их на хранение Игнату. Старик держал их в жестяной банке под половицей и никому не говорил.

Так что Рудольф мог сколько угодно изучать бабкины записи. Доход был. Но он проходил мимо него.

Баню достроили через неделю.

Матвей сложил печь на совесть — каменку с чугунной дверцей, с баком для воды, с трубой, уходящей в крышу. Полок в два уровня, широкий, из сосновых досок. Пол — решётчатый, со сливом в выгребную яму. Веники я сделала сама — дубовые и берёзовые, нарезала ветки, связала, высушила под крышей сарая. Камни для печи набрала у озера — круглые, серые, проверенные водой.

В день открытия я собрала Игната и Олафа. Других пока не звала — сначала надо было проверить на добровольцах. Мужчины стояли у входа в баню и смотрели с недоверием.

— Значит, так, — сказала я. — Заходите. Сначала — предбанник. Вот здесь раздеваетесь. Одежду оставляете на лавке. Проходите в парную. Вот полок — сиденье деревянное, в два уровня. Наверху жарче, внизу попрохладнее. Вот печь. Вот камни. Я сейчас покажу, как поддавать пар.

Я зачерпнула ковш воды и плеснула на камни. Вода зашипела, взметнулось облако пара — горячее, густое, духовитое. Игнат попятился. Олаф крякнул.

— Это пар, — сказала я. — Он горячий. Сначала просто сидите и греетесь. Дышите. Привыкайте. Потом берёте веник — вот такой, дубовый, — и хлещете друг друга. Не сильно. Вот так.

Я взяла веник и показала на пустом полке — как похлопывать, как проводить вдоль тела, как разгонять пар. Игнат смотрел внимательно, Олаф хмурился, но кивал.

— Хлестать? Друг друга? — переспросил Игнат.

— Вениками, — подтвердила я. — Дубовыми. Это для здоровья. Кровь разгоняет. Потом, когда станет жарко, выходите — и либо обливаетесь холодной водой из бака, либо бежите к озеру окунуться. Потом — обратно в баню. И так три раза. Всё поняли?

— Поняли, — сказал Олаф.

— Тогда приступайте. А я пошла. Не буду вам мешать.

Я вышла и закрыла за собой дверь. Через минуту из бани донеслись звуки, которые я не ожидала услышать. Смех. Сначала неуверенный, потом громче. Олаф что-то прогудел басом, Игнат захихикал. Потом дверь распахнулась, и два голых мужика с рёвом вылетели из предбанника и побежали к озеру. Я стояла у дома, на приличном расстоянии, и смотрела в другую сторону.

— Ну как? — крикнула я, не оборачиваясь.

— Хорошо! — донеслось от озера. — Ещё!

После бани Игнат и Олаф сидели на моём крыльце, красные, распаренные, и пили мятный чай. У обоих были такие лица, будто они только что открыли новый континент.

— Это... — Игнат покачал головой. — Это ж как заново родился. Алевтина, ты колдунья.

— Инженер, — поправила я. — Баня — это технология. Не магия.

— Технология, — повторил Олаф. — Запиши где-нибудь. Я себе такую же хочу.

— И я, — сказал Игнат.

Через неделю мужики решили испытать баню на Рудольфе.

Я об этом не знала. Меня не было дома — я ушла в лес за травами. Вернулась к вечеру и застала картину: дверь бани распахнута, оттуда валит пар, а к озеру с диким криком бежит Рудольф. Голый. Абсолютно голый, лысый, худой, с круглыми от ужаса глазами. За ним с вениками наперевес неслись Игнат и Олаф — оба в простынях, красные, распаренные, и ржали как жеребцы.

— Убивают! — орал Рудольф. — Помогите! Убивают!

Я стояла у калитки с корзиной трав и смотрела на эту картину. Рудольф добежал до озера и с разбегу рухнул в воду. Игнат и Олаф остановились на берегу, уперев руки в бока, и продолжали смеяться.

— Ну как, господин опекун? — крикнул Игнат. — Хорош парок?

— Вы... вы... — Рудольф вынырнул, отплёвываясь. — Вы сумасшедшие! Это пытка!

— Это баня, — сказала я, подходя к озеру. — Обычная баня. Вам понравится. Потом.

— Никогда! — взвизгнул Рудольф. — Никогда больше!

Но я заметила, что он уже не кричит про пансионат. И вообще — вид у него был не столько злой, сколько ошарашенный. Напуганный. И где-то в глубине души — смущённый. Потому что в бане все равны. И опекун, и мельник, и старый рыбак. Голые, красные, с вениками.

Через три дня Рудольф сам спросил:

— А можно мне... ещё раз? Только без этих двоих.

— Можно, — сказала я. — В среду. Приходите. Веник дам.

Он кивнул и ушёл. Я смотрела ему вслед и думала: кажется, лёд тронулся.

Женщин я научила мыться в бане на следующей неделе.

Собрала Марту, Агату, вдову Лидию и ещё пару соседок. Объяснила, что и как. Сначала они стеснялись — раздеваться прилюдно было не принято, мылись-то все поодиночке, в озере или у печки. Но когда первая партия вышла из бани — распаренная, с мокрыми волосами, с блестящими глазами — и побежала к озеру окунаться, остальные уже не сомневались.

Через час у моего берега плескалась дюжина женщин. Они смеялись, брызгались, ныряли. Такого озеро не видело никогда. Раньше здесь купались тихо, по одному, быстро. А теперь — целый хоровод. Я сидела на берегу, смотрела на них и думала: вот оно. Вот ради чего стоило строить. Не только ради себя. Ради всех.

К вечеру ко мне выстроилась очередь.

— Алевтина, а нам такую же баню можно?

— А сколько досок надо?

— А Матвей печь сложит?

— А веники где брать?

Я раздала чертежи. Объяснила технологию. Сказала, где брать доски и сколько платить Матвею. За помощь я брала по серебряному — кто-то давал сразу, кто-то обещал позже. Деньги я складывала у Игната в жестяную банку под половицей. Тихо, незаметно. Рудольфу не показывала.

Через неделю он заметил, что во дворе стало шумнее. Куры кудахтали громче обычного — потому что теперь среди них расхаживал большой рыжий петух. А у колодца стояла коза — белая, с облезлым ухом и наглыми жёлтыми глазами.

— Это что? — спросил Рудольф, остановившись на пороге.

— Петух и коза, — сказала я. — Расплатились за бани. Люди научились, теперь сами строят. А мне вот — живность дали. За помощь.

Он посмотрел на козу. Коза посмотрела на него. Не знаю, кто кого оценивал строже, но коза, кажется, выиграла. Рудольф моргнул первым.

— За помощь, — повторил он. — Значит, вы теперь ещё и строительством занимаетесь?

— Консультации, — поправила я. — Небольшие. В рамках взаимопомощи.

Он хмыкнул и ушёл в дом. А я погладила козу и подумала: вот так и живём. Петух есть, коза есть, деньги у Игната есть. Осталось только продержаться. Пять лет — не пять веков. Продержимся.

Осень пришла незаметно.

Ещё вчера солнце грело спину, озеро было тёплым, а трава — зелёной. А сегодня ветер принёс с севера холод, небо затянуло серыми облаками, и вода в озере стала тёмной и неприветливой. Я стояла на крыльце, куталась в плащ и смотрела, как ветер гонит по двору первые жёлтые листья.

Коза меланхолично жевала траву у забора. Куры попрятались в сарай. Петух, рыжий и наглый, сидел на насесте и хмурился. Ему осень тоже не нравилась.

Рудольф вышел из дома и встал рядом. Без папки, без очков — просто стоял и смотрел на озеро. Потом вздохнул.

— Госпожа Алевтина, — сказал он, — нам надо поговорить.

Я промолчала. Он продолжил.

— Денег у вас нет. Я проверил. Бабушкины сбережения вы проели, доходов нет. Живёте с огорода и с соседских подачек. Это не жизнь.

— Мне нравится, — сказала я.

— Зимой здесь холодно, — он пропустил мои слова мимо ушей. — Снега навалит по пояс. Озеро замёрзнет. Вы видели, какие здесь зимы? Я видел. В такую зиму в этом доме можно замёрзнуть насмерть.

— У меня печка.

— Печка — это хорошо. Но одной печки мало. Нам надо ехать в город.

Я повернулась к нему.

— Зачем?

Он поправил воротник и принял деловой вид.

— У меня в Данвире квартира. Небольшая, но приличная. Две комнаты, кухня, удобства. Вам там будет лучше. А главное — вас надо показывать людям.

— Каким людям?

— Приличным, — он улыбнулся своей скользкой улыбкой. — Вы молодая красивая женщина. Вы не графиня, конечно, на бал вас никто не поведёт, но в ресторан или на премьеру — почему нет? Если принарядить — может, и мага какого найдёте. Маги, знаете ли, любят красивых.

Я смотрела на него и слышала совсем другие слова. Подороже продать. Вот что он говорил. Принарядить, показать, найти мага — значит, продать подороже. Не просто мужа подыскать, а выгодного. С титулом. С деньгами. Чтобы и ему что-то перепало.

— Скотину продать, — продолжал он, не замечая моего взгляда. — Дом тоже. Деньги пойдут на гардероб. Вас надо одевать красиво. И кормить хорошо — вы худая, как щепка. У меня денег нет, сами понимаете. А без вложений — какой жених?

Я молчала. Считала про себя до десяти. Потом до двадцати. Потом сказала:

— Неправда.

Он осёкся.

— Что — неправда?

— Денег нет — неправда. Я знаю про золотой в месяц. Государство платит опекуну на содержание опекаемой. Один золотой. На нас с вами. А вы говорите — нет денег. Есть деньги. Вы просто не хотите их тратить на меня.

Рудольф замер. Скользкая улыбка сползла с лица, как будто её смыло водой.

— Откуда вы...

— Я читать умею, — сказала я. — И законы тоже. Один золотой в месяц. Государство платит. Вам. На меня.

Он молчал. Я продолжала:

— Дом я не продам. Скотину — ладно. Козу, кур, петуха можно продать. Но дом — нет. А гардероб... шейте из тех денег, что государство даёт. Или я сама себе сошью. Я не привередливая.

Он всё молчал. Потом поджал губы и сказал:

— Хорошо. Пусть будет по-вашему. Но дом...

— Дом — нет, — повторила я. — Даже не начинайте.

Он вздохнул.

— Ладно. Дом пусть стоит. Весной вернёмся.

— Весной вернёмся.

— Мне баня понравилась, — добавил он неожиданно. — Честное слово. Хорошая вещь.

Я чуть не рассмеялась. Вот уж чего не ожидала — комплимента от Рудольфа.

— Спасибо, — сказала я.

— Договорились. Собирайтесь. Через неделю едем.

Я кивнула и ушла в дом.

Весь оставшийся день я провела в хлопотах. Написала список того, что нужно сделать до отъезда: продать козу, продать кур и петуха, договориться с Игнатом о присмотре за домом, собрать вещи, запереть бабкину комнату. Деньги из жестяной банки забрать и перепрятать.

С козой я пошла к Марте. Она согласилась взять живность на зиму. Куры и петух ушли туда же. За символическую плату — яйцами. Весной заберу обратно. Или заведу новых.

Вечером, когда Рудольф ушёл к себе, я затопила баню. Не для мытья — для дела. Но Рудольф-то об этом не знал. Он вообще в баню не совался, если я там была, — потому что я моюсь. Голая. А он при всём своём скользком характере был трусоват и боялся скандала. Я как-то сказала: ещё раз увижу, что вы за мной подглядываете, — пойду в управу и напишу жалобу. Он поверил. И правильно сделал.

Я села в предбаннике, достала жестяную банку, которую забрала у Игната, и высыпала деньги на лавку. Серебро, медь, даже несколько золотых — накопилось прилично. Игнат хорошо хранил, ни монетки не пропало.

Достала корсет — тот самый, выходной, тёмно-синий — и принялась зашивать деньги в подкладку. Монету за монетой, ряд за рядом. Серебро к серебру, золото отдельно, в самый плотный шов на спине. Руки делали привычную работу, мысли текли спокойно.

Кто будет щупать сироту без титула? Никто. А если кто и попробует — получит по рукам.

Игнату я отдала второй ключ. Объяснила, что делать: протапливать печку раз в неделю, проверять крышу, отгонять мышей. Он кивнул и сказал, что всё сделает. Даже обиделся, что я сомневаюсь.

Бабкину комнату я заперла на ключ. Рудольф хотел взять что-то из вещей, но я сказала — нет. Это память. Он не спорил. После бани он вообще стал покладистее.

Вечером я сидела на крыльце и смотрела на озеро. Вода была серая, небо — серое. Но где-то там, за облаками, горели цветные звёзды. Они всегда там горели. Даже когда их не видно.

— Ничего, — сказала я себе. — Перезимуем. Город — это не навсегда. Весной вернёмся. А пока — узнаем, что там и как. Может, и жениха найдём. Такого, чтоб сам выбрал, а не Рудольф. Такого, чтоб не боялся умной жены. Такого, чтоб в гидравлике понимал. Или хотя бы не мешал.

Я усмехнулась и пошла в дом. Сборы продолжались.

В город мы въехали к вечеру.

Данвир встретил нас огнями — магическими, как я теперь понимала. Фонари на улицах горели без огня, ровным желтоватым светом. В витринах лавок что-то мерцало и переливалось. Народу на улицах было меньше, чем днём, но город не спал — где-то играла музыка, где-то стучали колёса экипажей, где-то перекликались запоздалые торговцы.

Олаф высадил нас у доходного дома на тихой улице. Я попрощалась с ним, пообещала заглянуть, когда он снова приедет в город, и пошла за Рудольфом. Тот нёс мою корзину и свой саквояж и вид имел крайне озабоченный. Переезд давался ему тяжело. Мне, впрочем, тоже — но я не показывала.

Дом был трёхэтажный, каменный, с чистой лестницей и даже с ковровой дорожкой на втором этаже. Квартира Рудольфа оказалась в конце коридора. Он отпер дверь, и мы вошли.

Внутри было... неплохо. Прихожая, коридорчик, две комнаты, кухонька. Чисто, но запущенно — видно, что Рудольф здесь давно не жил. Пахло пылью и старыми бумагами. Я прошлась по комнатам, заглянула в каждую. Одна была совсем маленькая — кровать, стул, узкое окно во внутренний двор. Вторая — просторная, с большим окном на улицу, с широкой кроватью, с зеркалом в рост и с целой стеной шкафов.

Рудольф поставил мою корзину у двери маленькой комнаты.

— Вот, — сказал он. — Это ваша. Располагайтесь.

Я заглянула внутрь. Потом перевела взгляд на него.

— А та, большая? — спросила я.

— Там буду жить я. Это моя квартира, в конце концов.

— Но вы же опекун, — сказала я. — Ваша обязанность — заботиться об опекаемой. А обо мне тут не позаботились.

Он нахмурился.

— Чем вас эта комната не устраивает?

— Всем, — сказала я. — Во-первых, она маленькая. Во-вторых, где я буду складывать одежду? У меня платья, юбки, корсеты — им нужен шкаф. В-третьих, где зеркало? Вы сами говорили — меня надо показывать людям. А как я буду наряжаться без зеркала? В-четвёртых, где горшок? Где тазик умываться? В-пятых...

— Хватит! — взмолился он. — Хватит!

— В-пятых, — продолжала я неумолимо, — у меня корзина с травами. Травам нужна прохлада и простор. В этой каморке они задохнутся. А если травы задохнутся — не будет мазей. Если не будет мазей — не будет денег. Если не будет денег — вам придётся содержать меня полностью. Вы этого хотите?

Он смотрел на меня с выражением человека, который загнал себя в ловушку и теперь не знает, как из неё выбраться. Я ждала.

— Ладно, — сказал он сквозь зубы. — Забирайте большую.

— Спасибо, — сказала я. — А чтобы вы не дулись, я согласна готовить.

Он поднял бровь.

— Готовить?

— Ну да. Вы же не умеете. А я умею. Кухня общая, продукты будем покупать вместе. Я беру на себя завтрак, обед и ужин. Вам остаётся только есть и хвалить. Идёт?

Он помолчал, потом кивнул. Кажется, идея с готовкой его примирила с потерей комнаты.

Я перетащила корзину в большую комнату и начала осваиваться. Комната была хорошая. Кровать широкая, с чистым бельём. Зеркало в рост — можно наконец-то рассмотреть себя целиком, а не по частям в мутном осколке. Шкафов — целых два. В один я повесила платья, во второй сложила корсеты, юбки, чулки и прочие детали гардероба. Травы разложила на подоконнике — здесь было прохладно, свет рассеянный, самое то.

Потом пошла осматривать кухню.

Кухонька была маленькая, но чистая. Стол, пара табуретов, полки, мойка с краном — вода текла, правда, только холодная. И печка. Вот на неё я уставилась с особым интересом.

Печка была необычная. Ни дверцы для дров, ни поддувала, ни конфорок. Просто гладкая металлическая поверхность, вделанная в стену, и два маленьких рычажка сбоку. Я потрогала поверхность — холодная.

— Как это работает? — спросила я у Рудольфа, который заглянул в кухню.

— А, это, — он оживился. Видимо, техника была ему интереснее, чем опекунство. — Магическая печь. Работает от заряженного кристалла. Вот здесь, сзади, гнездо. Кристалл вставляется — печь греется. Рычажок влево — слабый нагрев, вправо — сильный. Очень удобно. Не надо дров, не надо золы.

— Заряженный кристалл? — переспросила я. — Где его заряжают?

— В любой магической лавке. Стоит недорого. Одного кристалла хватает на месяц готовки.

Я стояла и смотрела на эту печку с чувством, близким к восторгу. Это же электричество. Вернее, магия, но по сути — электричество. Автономный источник энергии. Компактный. Без проводов. Без розеток. Я могла бы такую печку поставить у себя в Озёрном Углу. И не только печку. Если есть кристаллы — значит, есть и другие приборы. Светильники. Нагреватели. Может, даже насосы с магическим приводом.

— А свет? — спросила я. — Свет тоже от кристаллов?

— В богатых домах — да. У меня свечи.

Я кивнула, запоминая. Значит, магическая энергия доступна, но не всем. Как у нас электричество в начале двадцатого века: у кого-то есть, у кого-то нет, а кто-то вообще не знает, что это такое.

Вечером я приготовила ужин на магической печке. Рычажок вправо — нагрев сильный. Влево — слабый. Я приноровилась быстро. Сварила кашу, разогрела остатки ухи, которую мы привезли с собой в горшочке. Рудольф съел всё и даже не ворчал. После ужина я вымыла посуду и ушла к себе.

А на следующее утро встал вопрос стирки.

Я пошла осматривать удобства и обнаружила, что прачечной в доме нет. Вообще. Никакой. Ни тазика общего, ни корыта, ни даже верёвки во дворе. Я вернулась в квартиру и спросила Рудольфа:

— Где здесь стирают?

Он оторвался от своей папки и посмотрел на меня с недоумением.

— Стирают?

— Ну да. Бельё. Рубашки. Чулки. Панталоны, прости господи. Где всё это стирать?

— На реке, — сказал он. — Там есть общественные мостки. Или прачку нанять.

— На реке? — я села на стул. — То есть я должна идти на реку, встать на колени на мостках и полоскать бельё в ледяной воде? Осенью? А зимой что — прорубь?

— Зимой прачку нанимают, — сказал он. — Это недорого.

— Недорого? — я подняла бровь. — А вы помните, что у нас бюджет ограничен? Один золотой в месяц на двоих. Если мы будем нанимать прачку — мы не купим еды. Если мы не купим еды — я похудею ещё больше. А вы сказали — меня надо кормить хорошо, потому что женихи любят упитанных. Я ничего не путаю?

Он заморгал.

— Но это же вы сказали, что готовить будете сами!

— Готовить — да. Но стирать... — я посмотрела на свои руки. — Вы знаете, что бывает с руками от холодной воды и мыла? Они становятся красными. Пальцы трескаются. Кожа грубеет. Я, конечно, не баронесса, но вы сами говорили — меня надо принарядить, показать людям. А кто посмотрит на девушку с руками прачки?

Рудольф молчал. Я продолжала, уже входя во вкус:

— Я понимаю, вы хотите меня выгодно продать. То есть — выгодно выдать замуж. Но товар должен быть в хорошем состоянии. Руки — это визитная карточка. Я не могу показываться в обществе с красными, обветренными руками. Это снизит цену. Рынок невест — он как рынок труб: брак никто не берёт.

Он поморщился, но, кажется, начал понимать.

— Что вы предлагаете?

— Прачку, — сказала я. — Нанимаем прачку. Из ваших опекунских. Это ваша забота. Вы же хотели следить за хозяйством? Вот и следите.

Он вздохнул. Потом ещё раз вздохнул. Потом кивнул.

— Хорошо. Я найму прачку.

— Отлично, — сказала я. — Тогда сегодня я ещё постираю на реке, в последний раз. А с завтрашнего дня — прачка. И кстати — мне нужно платье. Приличное. Вы обещали.

— Я обещал подумать.

— Думайте быстрее. Сезон скоро начнётся. Женихи не ждут.

Он закатил глаза, но промолчал. Я вышла из комнаты с чувством глубокого удовлетворения. Комнату отбила. Готовку взяла на себя — это нетрудно. Прачку выбила. Осталось платье. И разобраться с магическими кристаллами. Потому что если уж осваивать новый мир — то с комфортом.

Вечером я сидела у себя в комнате, смотрела на цветные звёзды за окном и думала. Квартира — ничего, жить можно. Печка магическая — чудо. Вода в кране есть — уже прогресс. Стирку наладим. Осталось понять, как здесь всё устроено, и начать действовать. А для этого нужно выйти в люди. Посмотреть на этот город. И на женихов. Раз уж Рудольф так старается — пусть старается. А я пока присмотрюсь. Может, и правда кто найдётся. Такой, чтоб в гидравлике понимал. Или хотя бы не мешал.

Утром я проснулась в своей новой комнате и первым делом подошла к зеркалу.

Большое, в полный рост, в тёмной деревянной раме — такое зеркало было в этом мире роскошью. В Озёрном Углу я довольствовалась отражением в ведре. Здесь — стояла и смотрела на себя. Долго. Пристально. Как оценщик на аукционе.

Боже, какая я красивая.

Я и раньше знала, что это тело — красивое. Но одно дело видеть себя в водяной ряби или в мутном осколке, и совсем другое — в зеркале в полный рост. Светлые волосы, ещё не убранные в косу, рассыпались по плечам и спине. Глаза — зелёные, с тёмным ободком, в утреннем свете казались почти изумрудными. Кожа — белая, гладкая, без единого изъяна. Фигура — тонкая, но не худая, с изящными запястьями и щиколотками.

— Да, — сказала я своему отражению. — С таким лицом грех сидеть в деревне. Надо набивать цену. И заодно — нервы опекуну. Он сам хотел меня принарядить. Вот пусть и платит.

Я оделась, причесалась и вышла к завтраку. Рудольф уже сидел за столом и ждал.

— У меня к вам разговор, — сказала я, ставя на стол кашу.

— Опять? — он насторожился.

— На этот раз приятный. Мне нужно платье.

— У вас есть платье. Выходное. Синее.

— Одно, — сказала я. — А нужно минимум три. Дневное, вечернее и для визитов. Вы же хотите меня показывать людям? Я не могу ходить по ресторанам в одном и том же. Это неприлично. Обо мне пойдут слухи. Скажут — опекун экономит на опекаемой. Вам это надо?

Рудольф побагровел.

— Сколько вы планируете потратить?

— Я не планирую. Это вы планируете. Я лишь советую. Хорошая портниха, хорошая ткань. Шёлк, бархат, кружево. И чтобы по фигуре. Я не мешок с картошкой.

Он засопел, но кивнул.

— Хорошо. Портниха. Завтра.

— Послезавтра, — поправила я. — Завтра у нас парикмахер.

— Какой парикмахер?!

— Обычный. Мне нужна укладка. Локоны. Волны. Шпильки. Я не могу ходить с косой, как крестьянка. Я должна выглядеть как баронесса. Даже если временно без титула. Титул — дело наживное, а причёска — вот она. Смотрите.

Я распустила волосы и встряхнула головой. Они рассыпались по плечам, светлые, густые, блестящие. Рудольф поперхнулся чаем.

— Ладно, — выдавил он. — Парикмахер. Но только один раз!

— Посмотрим, — сказала я уклончиво.

На следующий день явился парикмахер — сухонький старичок с чемоданчиком инструментов. Он уложил мне волосы в локоны, закрепил шпильками, сбрызнул чем-то душистым. Я посмотрела в зеркало и осталась довольна. Рудольф, увидев результат, крякнул, но ничего не сказал.

Через день пришла портниха. Снимала мерки, показывала ткани. Я выбрала два отреза — тёмно-зелёный шёлк для вечернего и серый лён с серебристой нитью для дневного. Рудольф, узнав цену, выпучил глаза и открыл рот.

— Это грабёж! — зашипел он, когда портниха ушла.

— Это инвестиция, — сказала я спокойно. — Вы же хотите выдать меня за мага? Маги привыкли к красоте. К ним крестьянки не ходят. Им подавай ухоженных женщин. С хорошими манерами и дорогими платьями. Я — ваш актив. Вкладывайтесь.

— Вы меня разорите, — простонал он.

— Не разорю, — успокоила я. — Кстати, о манерах. Мне нужна бижутерия. Серьги, бусы, браслет. Что-нибудь недорогое, но элегантное. Серебро. Или жемчуг.

— Вы сказали — не разорите!

— Я сказала — недорогое. Серебро — это не брильянты. Брильянты будем покупать, когда вы удачно меня выдадите. А пока — скромно. Но со вкусом.

Он зарычал. Натурально зарычал, как пёс, у которого отнимают кость. Но на следующий день мы пошли в ювелирную лавку. Я выбрала серебряные серьги с мелкими зелёными камушками — под цвет глаз, — тонкий браслет и нитку речного жемчуга. Недорого, но изящно. Рудольф, глядя на цену, пучил глаза и дышал как загнанная лошадь. Но заплатил.

— Вы меня в гроб загоните, — сказал он, когда мы вышли из лавки.

— Зато какой будет гроб, — ответила я. — С бархатной обивкой. Кстати, о бархате. Мне нужны туфли.

— Туфли?!

— И сумочка. Маленькая. Для выхода. И духи. Лаванда или роза.

Он остановился посреди улицы и закрыл глаза. Я терпеливо ждала.

— Вы специально, — сказал он, не открывая глаз. — Вы специально меня изводите.

— Я вас мотивирую, — сказала я. — К успеху. Кстати, о мотивации. Завтра нам нужен косметолог. Маски, уход, маникюр, педикюр. Я сама могу делать маски по бабкиным рецептам, но инструменты нужны. Пилочка, пемза, масло для кутикулы. И лак для ногтей. Здесь есть лак?

— Откуда я знаю, — простонал он.

— Вот и узнаете. Вы же опекун. Должны заботиться.

Он открыл глаза, посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг сказал:

— Вы мне нравились больше, когда молчали и варили кашу.

— Я и сейчас варю кашу, — напомнила я. — Завтрак в восемь. Не проспите.

И пошла дальше, придерживая локоны, чтобы не растрепались на ветру. За моей спиной Рудольф что-то неразборчиво бурчал. Кажется, он считал расходы. И кажется, цифры ему не нравились.

Вечером я сидела у себя в комнате, перебирала покупки и улыбалась. Платья шьются. Причёска сделана. Серьги, бусы, браслет — в шкатулке. Завтра займусь косметикой и маникюром. А послезавтра потребую туфли.

Бедный Рудольф. Он думал, что опекунство — это синекура. Лёгкие деньги, домик в деревне, послушная сирота. А получил меня. С моими амбициями, с моим характером и с моим списком необходимых покупок.

Но ничего. Сам виноват. Нечего было угрожать пансионатом.

— Держись, Рудольф, — сказала я. — Это только начало. Я ещё даже до ресторана не дошла. А когда дойду — тебе понадобится вторая работа.

Я засмеялась и легла спать. За стеной что-то бормотал опекун. Кажется, он считал деньги. И кажется, их было меньше, чем утром.

Выход в свет состоялся через неделю.

Портниха закончила дневное платье — серый лён с серебристой нитью, скромное, но элегантное, с узким лифом и юбкой колоколом. Парикмахер снова уложил мне локоны. Я надела жемчужную нитку, серебряные серьги с зелёными камушками, тонкий браслет. Подвела глаза — чуть-чуть, самую малость, — и тронула губы маслом с розовым оттенком. Посмотрела в зеркало.

Оттуда на меня смотрела незнакомка. Нет — знакомка. Просто очень, очень хорошо одетая и причёсанная.

— Ну, держись, город, — сказала я. — Алевтина Ковалёва выходит в свет.

Рудольф ждал в гостиной. Увидев меня, он замер. Обошёл вокруг. Поправил очки. Снова обошёл.

— Ну? — спросила я. — Что скажете?

— Скажу, что вы похожи на знатную даму, — сказал он. — Даже страшно.

— Вот и отлично. Куда идём?

— В ресторан «Золотой карп». Приличное место. Там бывают маги. Не самые сильные, но всё же. И купцы. И чиновники из управы. В общем, публика.

— И как мы туда попадём? У вас приглашение?

— У меня связи, — сказал он важно. — Я работаю в управе, забыли? Иногда обедаю с нужными людьми. Сегодня я договорился о столике.

— Замечательно, — сказала я. — Тогда идёмте.

Он кивнул, и мы вышли.

Ресторан «Золотой карп» располагался на втором этаже каменного здания с видом на реку. Внутри было уютно: тёмное дерево, свечи, белые скатерти. Пахло жареной рыбой, пряностями и дорогим табаком. Посетителей было немного — человек десять за разными столиками. Я сразу начала сканировать обстановку. Инженерная привычка: оценить помещение, заметить детали, вычислить слабые места.

Рудольф провёл меня к столику у окна. Заказал рыбу, салат и белое вино — местное, лёгкое. Я ела и слушала. Рудольф говорил о городских новостях, о ценах на кристаллы, о том, что гильдия магов снова судится с управой из-за налогов. Я кивала, но краем глаза следила за залом.

Первым к нашему столику подошёл булочник.

Это был мужчина лет сорока, плотный, круглолицый, с руками в муке и добродушной улыбкой. Он представился как господин Пек, владелец пекарни на Свечной улице. Рудольф, кажется, знал его — они обменялись какими-то малозначительными фразами про цены на муку. Потом булочник перевёл взгляд на меня и замер.

— О, — сказал он. — А это кто же?

— Моя подопечная, — сказал Рудольф. — Госпожа Алевтина.

— Очень приятно, — сказал булочник и почему-то покраснел. — Очень, очень приятно. Вы не представляете, госпожа Алевтина, как я рад. То есть... я хотел сказать... у меня лучшая пекарня в городе. Булочки с корицей — пальчики оближешь. Вы любите булочки с корицей?

— Люблю, — сказала я нейтрально.

— Я вам пришлю! — обрадовался он. — Завтра же! Целую корзину! Нет, две корзины! С корицей, с маком, с повидлом...

— Господин Пек, — перебил Рудольф, — вы очень любезны. Но мы здесь не за булочками.

— Да-да, конечно, — засуетился булочник. — Я просто... я засвидетельствовать почтение. И булочки. Завтра. Всенепременно.

Он поклонился и отошёл, пятясь и чуть не сбив стул. Я посмотрела ему вслед.

— Булочник, — констатировала я.

— Булочники — тоже люди, — сказал Рудольф. — И у него доход стабильный.

— Я не спорю. Но булочки — это не предложение руки и сердца. Это предложение завтрака. Едем дальше.

Вторым оказался хозяин ресторана.

Он сам подошёл к нашему столику — проверить, всё ли в порядке. Высокий, худой, с ухоженными усами и цепким взглядом. Представился как господин Ферран. Спросил, нравится ли нам кухня. Я похвалила рыбу. Он расцвёл.

— Наш повар — лучший в городе, — сказал он. — А для такой прекрасной гостьи он готов расстараться особо. Если вы захотите посетить нас снова — только скажите. Я забронирую лучший столик. С видом на закат. И повар приготовит что-нибудь особенное. Что вы любите?

— Рыбу, — сказала я. — И уху.

— Уху? — он удивился, но тут же кивнул. — Будет уха. Тройная. Из трёх видов рыбы. Специально для вас.

— Благодарю, — сказала я.

Он задержался у столика дольше, чем требовала вежливость, и всё поглядывал на меня. Потом поклонился и отошёл. Рудольф проводил его взглядом.

— Ресторатор, — сказал он. — Неплохая партия. Доход стабильный, связи в городе.

— Он не предложил мне руку, — заметила я. — Он предложил мне уху. Чувствуете разницу?

— Чувствую, — вздохнул Рудольф. — Но это только начало. Присматриваются.

Третьими и четвёртыми были два студиоза.

Они ввалились в ресторан шумной компанией — человек пять молодых людей студенческого вида, в потрёпанных мантиях, с книгами под мышкой. Заняли столик в углу, заказали пива и начали что-то громко обсуждать. Слов я не разбирала, но интонации были учёные. Кажется, спорили о магии. Или о философии. Или о том и другом сразу.

Двое из них заметили меня. Один — высокий, рыжий, с веснушками. Второй — темноволосый, смуглый, в очках. Они переглянулись, подтолкнули друг друга локтями и направились к нашему столику.

— Господа, — сказал рыжий, слегка покачиваясь, — простите нашу дерзость. Мы студенты Академии магии. Я — Бертран, это — Корнелиус. Мы не могли не заметить столь прекрасную даму. Позвольте выразить восхищение.

— Восхищение выражено, — сказала я. — Что дальше?

Они переглянулись.

— Мы хотели бы... — начал рыжий.

— ...прочитать сонет, — закончил темноволосый.

— Сонет?

— Да. Собственного сочинения. В вашу честь.

Рудольф закатил глаза. Я кивнула.

Рыжий откашлялся и начал:

— Твои глаза, как два зелёных камня, сияют ярче магии огня...

— Стоп, — сказала я. — Вы маг огня?

— Нет, — смутился он. — Я маг воздуха. Но «как два воздушных вихря» — не рифмуется.

— А вы? — повернулась я к темноволосому.

— Я маг воды, — сказал он и поправил очки. — Но сонет пишу впервые.

— Маг воды, — повторила я задумчиво. — Это интересно. А что вы умеете? Кроме сонетов?

— Ну... — он замялся. — Я могу поднять воду. Немного. И очистить её. И... в общем, я ещё учусь.

— Понятно, — сказала я. — Учитесь дальше. Когда научитесь поднимать воду на высоту третьего этажа и очищать русло реки — приходите. А пока — спасибо за сонет. Рифма «камня-огня» — слабовата. Поработайте над метафорой.

Студиозы переглянулись, поклонились и вернулись к своему столу. Кажется, они не обиделись. Скорее — были впечатлены.

Рудольф посмотрел на меня.

— Вы разбираетесь в поэзии?

— Я разбираюсь в воде. И в мужчинах. Эти — мальчики. Им ещё учиться и учиться. А мне нужен муж. Настоящий. С положением. С деньгами. И с гидравликой.

— Гидравлика — это обязательно?

— Желательно, — сказала я. — Но не критично. Пойдёмте домой. На сегодня хватит.

Мы вышли из ресторана. Вечер был прохладный, но я не мёрзла — грела мысль о том, что первый выход в свет состоялся. Булочник, ресторатор, два студиоза. Негусто. Но это только начало.

— Как вам? — спросил Рудольф, когда мы шли по улице.

— Нормально, — сказала я. — Булочник — милый, но не мой уровень. Ресторатор — интересный, но пока не предложил ничего, кроме ухи. Студиозы — дети. Будем искать дальше.

— А маги? — он хитро прищурился. — Вы же хотели выгодную партию. Маги — это деньги и положение.

— Маги — это ещё и характер, — сказала я. — Если магесса может город снести, когда её разозлят, то маг — тем более. Мне такой не нужен. Мне нужен спокойный, надёжный, с положением. Может, и не маг. Чиновник. Или купец. Или промышленник. Посмотрим.

— Вы меня разорите на ресторанах, — пробормотал Рудольф.

— Вы меня осчастливите, — возразила я. — А себя — в первую очередь. Просто подождите.

И мы пошли дальше по вечернему Данвиру, мимо магических фонарей и тёмных витрин. Где-то впереди мерцали огни. И где-то там, в этом городе, был мужчина, который не боялся умных женщин. Мужчина, который понимал в гидравлике. Или хотя бы не мешал. Надо было только его найти.

Прошёл месяц.

Я обжилась в Данвире. Квартира стала почти родной, магическая печка — лучшим другом, а Рудольф — чем-то средним между надоедливым родственником и капризным котом. Он всё ещё ворчал, пучил глаза и считал расходы, но уже не грозился отправить меня в пансионат. Видимо, понял, что пансионат — это единственное место, где ему будет спокойнее, но денег с меня он там не получит. А деньги он любил. Почти так же сильно, как я — воду.

Ухажёры прибывали.

Честно говоря, я не ожидала такого наплыва. То ли платья сработали, то ли локоны, то ли слух о таинственной красавице из деревни разлетелся по городу быстрее, чем я предполагала. Но факт оставался фактом: каждый день в квартире появлялось что-то новое.

Цветы. Сперва — скромный букетик от булочника. Лаванда и ромашка. Мило. Я поставила в воду. На следующий день — розы. От ресторатора. Белые, на длинных стеблях, с запиской: «В ожидании вашего следующего визита. Уха будет ждать». Через неделю — гладиолусы. От какого-то чиновника из управы, которого я даже не помнила. Ещё через день — лилии. От старика-ювелира, который видел меня в ресторане и прислал букет с визитной карточкой. Я даже не знала, что в этом мире есть лилии. Оказалось — есть. И они дорогие. Рудольф, увидев счёт, приложил ладонь к лицу и долго так сидел.

Булки. Булочник не шутил. Корзины прибывали исправно — с корицей, с маком, с повидлом, с какими-то местными орехами. Я раздавала их соседям, прачке, даже дворнику. Рудольф кушал молча, но я заметила, что он перестал жаловаться на отсутствие сладкого к чаю. Булочник оказался человеком слова.

Пирожные. Их присылал кондитер с Сахарной улицы — конкурент булочника, видимо. Маленькие корзиночки с кремом, эклеры, какие-то местные сладости, похожие на безе. Я съедала одно в день, остальное относила Рудольфу. Он ел и мрачнел. Кажется, конкуренция среди ухажёров его пугала больше, чем отсутствие таковых.

Конфеты. Шоколадные, мятные, медовые, с орехами. Их присылали студенты — те самые, рыжий Бертран и темноволосый Корнелиус. К конфетам прилагались стихи. Стихи были ужасные. Я читала, смеялась и складывала в отдельную коробку. Когда-нибудь, если они станут великими магами, я им эти стихи покажу. Пусть краснеют.

Приглашения. Вот это было уже серьёзно. Ресторатор звал на ужин. Булочник — на дегустацию новой выпечки. Чиновник из управы — в театр. Ювелир — на частный показ новой коллекции. Какой-то молодой купец, которого я видела мельком, — на прогулку по реке. Студиозы — на магическую дуэль (я отказалась — смотреть, как мальчики кидаются друг в друга заклинаниями, мне было неинтересно).

К концу месяца цветы, булки, пирожные, конфеты и приглашения уже лежали по всей квартире просто кучами. Я сортировала их по коробкам: съедобное — на кухню, цветы — в вазы и вёдра (вёдер не хватало), приглашения — в папку. Рудольф смотрел на всё это и качал головой.

— Это не дом, — говорил он. — Это цветочный магазин и кондитерская в одном флаконе. Может, начнём продавать? Хотя бы окупим расходы на ваши платья.

— Продавать ухажёров? — уточнила я. — Или пирожные?

— Хотя бы цветы. Их уже некуда ставить.

— Цветы не продаю, — сказала я. — Они красивые. А вот внимание... внимание меня утомляет.

И это была правда. Я устала. Каждый день — улыбайся, поддерживай беседу, принимай комплименты, делай вид, что тебе интересно слушать про булочки и уху. А мне было неинтересно. Я инженер. Я хочу говорить о трубах, насосах, давлении. О магических кристаллах и о том, как они работают. А не о том, какие розы лучше — белые или розовые.

Поэтому я придумала себе отдушину.

Раз в неделю, по средам, я переодевалась в свою старую одежду. Серое платье, деревянные башмаки, плащ попроще. Волосы прятала под платок. Никаких локонов, никакой косметики, никаких жемчугов. Обычная девушка из деревни. Никто не узнавал — да и не смотрел никто.

И в этом виде я шла в кузнечный ряд. В ту самую кузницу, где работали маги.

Первый раз я просто стояла у входа и смотрела. Огневик — тот самый здоровенный мужик — плавил руду ладонями. Маг металла — пониже, с длинными пальцами — вытягивал трубу. Я смотрела и всё пыталась понять: как? Как они это делают? Что это за сила? Откуда она берётся? Это врождённое или приобретённое? Можно ли этому научиться?

На третий раз огневик меня заметил.

— Эй, — крикнул он, не оборачиваясь. — Девушка, вы там уже полчаса стоите. Заходите, если интересно. У нас не кусаются. По крайней мере, я — нет. За Огневика не ручаюсь.

Огневик — то есть маг металла — хмыкнул и показал ему кулак. Я засмеялась и зашла.

Так началось наше знакомство.

Огневика звали Гуннар. Он был старше своего напарника, говорил мало, но когда говорил — то по делу. Мага металла звали Торвальд. Он был моложе, веселее, всё время подмигивал и шутил. Они работали в паре уже лет десять и понимали друг друга с полуслова.

— Как вы это делаете? — спросила я в первый же день.

— Магия, — сказал Гуннар. — Огонь. Я его чувствую. Не просто грею — я заставляю металл течь. Не плавиться, а именно течь. Как вода.

— А ты? — повернулась я к Торвальду.

— А я тяну, — сказал он и подмигнул. — Металл — он как глина. Только твёрже. Но для меня — мягкий. Я его чувствую. Каждую жилку. Каждую примесь. Могу вытянуть в нить, могу в лист раскатать. Хочешь, научу?

— Я не маг, — сказала я.

— Это не важно, — ответил он. — Магия — это не только дар. Это ещё и понимание. Ты воду понимаешь?

Я задумалась. Воду я понимала. Всегда понимала. С детства.

— Кажется, да, — сказала я.

— Ну вот. А я металл. А Гуннар — огонь. У каждого своё. Ты просто ещё не знаешь, что у тебя есть.

Я не стала спорить. Но что-то в его словах зацепилось.

С тех пор я приходила каждую среду. Смотрела, как они работают. Задавала вопросы. Гуннар объяснял, как он управляет температурой — не просто греет, а именно направляет тепло, концентрирует его в нужной точке. Торвальд показывал, как он вытягивает металл — не физической силой, а какой-то внутренней, ментальной.

— Это как мышца, — говорил он. — Только не в руке, а в голове. Ты напрягаешься — и металл подчиняется.

— А если не напрягаться?

— Тогда ничего не выйдет. У нас, магов, всё на концентрации. Расслабился — потерял контроль. Поэтому мы и работаем вдвоём. Гуннар греет, я тяну. Если кто-то один ошибётся — труба выйдет кривая.

Я слушала и думала о том, что это очень похоже на инженерию. Концентрация, контроль, точность. Только инструменты — не станки, а собственная голова.

Торвальд мне подмигивал. Он вообще был весельчак. Гуннар на него шикал, но беззлобно — видно, что привык.

— Ты приходи, — говорил Торвальд. — С тобой веселее. А то он у нас мрачный, как туча. Хоть ты его развеселишь.

— Я не развлекать прихожу, — говорила я. — Я учиться.

— Ну и учись. Нам не жалко. Только плату будешь брать не с нас, а с тех, кому трубы продашь.

Я смеялась. С ними было легко. Никто не дарил цветов, не читал стихов, не присылал пирожных. Просто работа, просто разговоры. И это было именно то, чего мне не хватало.

Однажды, когда я вернулась домой после очередной среды, Рудольф встретил меня в коридоре. Он подозрительно принюхался.

— От вас пахнет дымом, — сказал он. — И металлом. Где вы были?

— Гуляла, — сказала я.

— Гуляли? В кузнечном ряду?

— Там интересно.

— Там маги, — сказал он с нажимом. — Вы что, с магами общаетесь?

— Наблюдаю, — сказала я. — Изучаю технологии.

— Какие технологии? Это магия!

— Магия — это тоже технология, — сказала я. — Просто мы ещё не знаем, как она работает. Но я узнаю. Когда-нибудь.

Он покачал головой и ушёл к себе. А я скинула плащ и пошла на кухню — разбирать очередную корзину от булочника. Булочки с корицей. Мои любимые. Всё-таки булочник был настойчив. И неглуп. Корица — это не ромашка. Корица — это серьёзно.

Премьера была назначена на субботу.

Рудольф объявил об этом за завтраком, загадочно улыбаясь и помахивая конвертом с золотым тиснением. Приглашения. Два. В ложу. На премьеру иллюзионного представления в Академии магии. Выступали маги иллюзий — те самые, что создавали объёмные картины, оживляли образы и показывали вещи, которые обычному человеку и не снились.

— Это престижно, — сказал Рудольф. — Там будет весь город. Маги, чиновники, купцы. Вы должны выглядеть соответственно.

— Я всегда выгляжу соответственно, — сказала я. — Иногда даже лучше.

Он закатил глаза, но спорить не стал.

Готовиться я начала за три часа. Платье — вечернее, тёмно-зелёный шёлк, который портниха закончила только вчера. Я надевала его впервые и волновалась, как выпускница перед балом. Причёска — локоны, уложенные шпильками. Жемчуг на шею. Серьги с зелёными камушками. Туфли на низком каблуке — новые, купленные на той неделе. Сумочка — крошечная, расшитая бисером. В сумочку я положила только носовой платок и серебряную монету. На всякий случай.

Я стояла перед зеркалом и рассматривала себя. Платье сидело идеально. Цвет подчёркивал глаза. Волосы блестели в свете свечей. Я себе нравилась. И это было опасно.

— Госпожа Алевтина! — закричал Рудольф из коридора. — Мы опоздаем!

— Не опоздаем, — сказала я, поправляя серьгу. — Красота требует времени. А время — денег. Вы же у нас деловой человек, должны понимать.

Он что-то неразборчиво буркнул, но ждать остался.

Академия магии располагалась в центре города — огромное здание с колоннами и светящимся куполом. Сегодня купол сиял особенно ярко — в честь премьеры. У входа толпились экипажи, мелькали плащи с магическими нашивками, дамы в вечерних платьях, кавалеры в парадных костюмах. Я шла под руку с Рудольфом и чувствовала себя почти своей. Почти.

Внутри было ещё величественнее. Мраморные ступени, хрустальные люстры, гобелены на стенах. Зал — огромный, полукруглый, с бархатными креслами. Наша ложа была на втором ярусе, с отличным обзором. Я села у барьера и огляделась. Зал заполнялся. Где-то внизу мелькнул булочник — он сидел в партере и махал мне рукой. Я вежливо кивнула. В соседней ложе устроился ресторатор с какой-то дамой — не женой, судя по тому, как он на меня посмотрел. Чиновник из управы сидел в бельэтаже и делал вид, что читает программку. Студиозы толпились на галёрке — у них были дешёвые места, но они всё равно радовались, как дети.

Свет погас. Представление началось.

Это было... невероятно.

Маги иллюзий вышли на сцену — трое, в белых одеждах, с мерцающими жезлами. Они взмахнули руками — и над сценой поплыли картины. Огромные, объёмные, живые. Лес с движущимися деревьями. Море с волнами и чайками. Город — не Данвир, а какой-то другой, с башнями из стекла и стали, с мостами над облаками. Драконы — я вздрогнула, когда один из них пролетел прямо над моей головой, — оказались иллюзией. Но до чего же правдоподобной.

Это было как кино в моём старом мире. Но лучше. Потому что изображение было объёмным. Не плоский экран — а целый мир, развернувшийся перед глазами. Я забыла дышать. Забыла, что я Алевтина Ковалёва, инженер-гидротехник на пенсии. Я была просто зрителем, захваченным чудом.

В антракте я вышла в фойе. Рудольф отправился в кафе — пить чай с кем-то из знакомых чиновников. Я осталась одна. Люди вокруг разговаривали, смеялись, обсуждали представление. Я подошла к окну и стала смотреть на вечерний город.

И тут ко мне подошёл старик.

Он появился словно из ниоткуда. Высокий, сухой, в тёмном плаще с капюшоном. Лицо — бледное, с резкими чертами, глаза — светлые, почти прозрачные. От него тянуло холодом. Не сквозняком — настоящим, глубинным холодом, как из погреба или от ледяной воды.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос был тихий, но отчётливый. — Вы наслаждаетесь представлением?

— Да, — сказала я. — Очень.

— Иллюзии — это прекрасно, — продолжал он. — Но они — лишь тени. Отражения. А вы... вы отражаете что-то иное.

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Холод. Он шёл от него, но теперь, казалось, проникал и в меня. Я вдруг испугалась. По-настоящему. Не так, как боялась Рудольфа или деревенских сплетен. А глубоко, до костей. Этот человек был опасен. Я не знала, чем и почему, но чувствовала — опасен.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Конечно, не понимаете, — он улыбнулся. Улыбка была как трещина на льду. — Но поймёте. Со временем. Вода помнит. Вода знает. И вы — тоже.

Он развернулся и ушёл. Просто растворился в толпе. Холод исчез вместе с ним. Я стояла у окна, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле.

Кто это был? Что ему нужно? И что значит «вода помнит»?

Я не знала. Но одно поняла точно: в этом мире есть вещи, которых я пока не могу объяснить. И которые мне совершенно не нравятся.

Прозвенел звонок. Я выдохнула и пошла обратно в зал.

Второе отделение было таким же прекрасным. Маги показывали историю королевства — битвы, дворцы, великих магов прошлого. Я смотрела и понемногу успокаивалась. Иллюзии были безопасны. Они были понятны. Они подчинялись своим создателям.

Но в голове всё ещё звучал голос старика. И холод. Холод, от которого я не могла избавиться до конца вечера.

После представления Рудольф нашёл меня в фойе. Он был довольный — видимо, чай с чиновниками прошёл продуктивно.

— Ну как? — спросил он. — Понравилось?

— Очень, — сказала я. — Иллюзии — это чудо. Настоящее чудо.

— А вы говорили — магия не существует, — подколол он.

— Я ошибалась, — признала я. — Но иллюзии — это другое. Это искусство. Как кино. Только объёмное.

— Кино? — переспросил он.

— Неважно, — сказала я. — Пойдёмте домой.

Мы вышли из Академии. Вечер был прохладный, но свежий. Я дышала глубоко, пытаясь выветрить из памяти холод старика. Получалось плохо.

Дома я сняла платье, расплела локоны и села на кровать. Вода помнит. Что это значит? Я вспомнила капли, задержавшиеся на пальцах. Вспомнила странное чувство, когда вода в колодце как будто откликалась. Вспомнила слова Торвальда: «Ты просто ещё не знаешь, что у тебя есть».

Может, и есть. Но я пока не готова. Сначала — жизнь. Сначала — город, ухажёры, Рудольф. А с этим разберёмся потом.

Я легла и закрыла глаза. За окном горели цветные звёзды. Где-то вдалеке смеялись студенты, возвращающиеся с премьеры. Всё было как обычно.

Но где-то в глубине души я знала: сегодня что-то изменилось. И этот холод ещё вернётся.

Утро после премьеры началось с кошмара.

Нет, серьёзно. Я проснулась от запаха. В квартире пахло, как в оранжерее, кондитерской и парфюмерной лавке одновременно. Я вышла в гостиную и замерла. Вся комната была завалена цветами. Букеты стояли на столе, на стульях, на подоконнике, даже на полу. Розы, лилии, гладиолусы, какие-то местные цветы, похожие на пионы, — всё смешалось в одно гигантское цветочное море. Поверх цветов лежали коробки с конфетами, пирожными, записками и визитными карточками. Рудольф стоял посреди всего этого с выражением лица человека, который обнаружил, что его квартира превратилась в цветочный магазин без его согласия.

— Это всё принесли за утро, — сказал он. — Пока вы спали. Три курьера. Один за другим. Я не успевал закрывать дверь.

— Ничего себе, — сказала я.

— Тут приглашения. От ресторатора — на ужин. От булочника — на дегустацию. От ювелира — на частный показ. От чиновника — в театр. От купца — на речную прогулку. От каких-то двух братьев-магов — на званый вечер. От...

— Хватит, — сказала я. — Завтрак.

Я прошла на кухню и начала готовить. Яйца, хлеб, масло, мята. Рудольф ходил за мной по пятам и зачитывал приглашения. Я молча слушала. Когда завтрак был готов, я поставила тарелки на стол и сказала:

— У меня сегодня выходной.

Рудольф поперхнулся.

— Что?!

— Выходной. День отдыха. Никаких ухажёров, никаких ресторанов, никаких театров. Я устала. Я хочу тишины.

— Но тут двенадцать приглашений! — он потряс пачкой карточек. — Двенадцать! Вы не можете всё отменить!

— Могу, — сказала я. — И отменяю. Перенесите на следующую неделю. Или на следующую. Или вообще откажите. Мне всё равно.

Он открыл рот, потом закрыл. Потом посмотрел на цветы.

— А это куда? — спросил он обречённо.

Я оглядела комнату. Цветов было столько, что они уже не радовали. Они пугали. Я подошла к столу, взяла самый большой букет и чихнула.

— Вот, — сказала я. — Видите? Нос чешется. Я не буду ходить с красным носом и опухшими глазами. Вся ваша стратегия рухнет. Кто посмотрит на невесту с аллергией?

— И что вы предлагаете?

— Выкинуть, — сказала я. — Все. Кроме вон того, с лавандой. Лаванда не аллергенна.

— Выкинуть?! — он схватился за сердце. — Это же деньги! Это подарки!

— Это мусор, — сказала я твёрдо. — Красивый, ароматный мусор. Я их вынесу. А вы пока разберите приглашения. И не забудьте — я сегодня гуляю одна.

Я сгребла все букеты в охапку. Получился огромный, невероятных размеров пучок. Я еле удерживала его в руках. Цветы сыпались, цеплялись за волосы, щекотали нос. Я чихала и смеялась одновременно.

— Куда вы? — крикнул Рудольф.

— Выкидывать! — крикнула я через плечо. — На помойку! Всё!

И вышла, хлопнув дверью.

На рынок я пришла с этим гигантским веником и сразу направилась к цветочным рядам. Нашла трёх цветочниц, которые торговали букетами попроще — полевыми цветами да ромашками. Выложила перед ними свои сокровища.

— Дамы, — сказала я. — Это розы. Это лилии. Это гладиолусы. Это пионы местные, кажется. Всё свежее, сегодняшнее. Мне не нужно. Продайте — десять процентов ваши, остальное мне. Идёт?

Цветочницы переглянулись. Потрогали букеты. Понюхали. Одна, самая бойкая, сказала:

— Пятнадцать.

— Двенадцать, — сказала я.

— Договорились.

Через час букетов не осталось. Цветы разошлись по рукам — дамы покупали розы, кавалеры брали лилии для своих спутниц, какая-то старушка унесла целый сноп гладиолусов на могилу к мужу. Я стояла с пустыми руками и полным карманом. Серебро и медь — но в сумме вышло прилично. Очень прилично. Почти половина золотого.

— Приходите ещё, — сказала бойкая цветочница. — С такими букетами — хоть каждый день.

— Постараюсь, — сказала я.

Деньги я пересчитала в ближайшей подворотне. Потом аккуратно, по монетке, переложила в потайной карман нижней юбки. Туда же, где лежали основные сбережения. Рудольфу не скажу. Пусть думает, что я их выкинула. Он тогда охал и за сердце хватался — вот пусть и дальше охает. А у меня будет прибавка к бюджету.

И со спокойной душой я отправилась в кузнечный ряд.

Гуннар и Торвальд работали. Увидев меня, Гуннар улыбнулся — редкое зрелище, — а Торвальд радостно замахал рукой.

— А, наша красавица! — крикнул он. — Пришла! А мы тут как раз без тебя скучали. Гуннар вон даже улыбнулся, ты заметила? Это потому что ты пришла. Без тебя он мрачный.

— Я не мрачный, — буркнул Гуннар. — Я сосредоточенный.

— А у нас для тебя подарок, — сказал Торвальд. — Мы вместе сделали. Гуннар грел, я тянул. Закрой глаза.

Я закрыла. Что-то звякнуло, что-то тихо загудело — наверное, магия, — а потом Торвальд сказал:

— Открывай.

Я открыла. На верстаке стояла лошадка. Маленькая, размером с ладонь. Металлическая. Тонкая работа — каждая деталь, каждая жилка на ногах, каждая прядь гривы. Она была серебристая, с зеленоватым отливом. И она двигалась — перебирала ногами, как живая, и даже поворачивала голову.

— Это... — я не нашлась, что сказать.

— Гуннар старался, — сказал Торвальд и подмигнул. — Он у нас вообще-то не по части подарков. Я ему говорю: Гуннар, ты чего? А он молчит и греет. А потом взял и сам тебе её протянул. Вот, говорит, возьми. А я что? Я только тянул. А даритель — вот он.

Гуннар, здоровенный огневик, стоял чуть в стороне и смотрел в пол. Кажется, он даже покраснел. Хотя, может, это от жара.

— Спасибо, — сказала я и взяла лошадку. — Это... это прекрасно. У меня никогда не было такой.

— У тебя вообще много чего не было, — сказал Торвальд. — Но теперь есть. А Гуннар у нас сегодня герой. Герой и кавалер. Кстати, о кавалерах. Гуннар, ты что-то хотел спросить?

Гуннар поднял глаза. Посмотрел на меня. Потом на Торвальда. Потом снова на меня.

— Пойдём гулять, — сказал он. — В парк.

Торвальд захихикал. Я улыбнунулась.

— Пойдём.

Мы пошли в городской парк. Он был недалеко — старый, с высокими деревьями и прудом в центре. Листья были жёлтые и красные, и они шуршали под ногами. Гуннар шагал молча, и я молчала тоже. Но это была хорошая тишина. Не неловкая — спокойная.

Потом он заговорил. О работе. О том, как трудно бывает удержать концентрацию. О том, что огонь — это не просто жар, это жизнь, и её нужно контролировать каждую секунду. О том, что он когда-то хотел быть магом воды, но не вышло — вода его не слушалась. А огонь — принял.

— А я всегда любила воду, — сказала я. — С детства.

— Знаю, — сказал он. — Ты мне рассказывала. И я подумал — может, тебе будет интересно. Как мы работаем. Как магия работает. Ты же инженер. Ты должна понять.

— Пытаюсь, — сказала я. — Но это сложно. Магия — она не как водопровод.

— Водопровод тоже не сразу поняли, — сказал он. — Когда-то и водопровод казался чудом.

Мы шли по аллее, и я чувствовала себя замечательно. Спокойно. Защищённо. Этот большой, молчаливый маг огня, который дарил мне лошадку и краснел, оказался именно тем, кого мне не хватало в этом городе. Друг. Просто друг. Без цветов, без приглашений, без видов на замужество. Просто человек, с которым можно говорить о трубах и чудесах одновременно.

Когда мы вернулись к кузнице, Торвальд уже закончил работу и сидел на пороге, попивая что-то из кружки.

— Нагулялись? — спросил он и подмигнул. — Гуннар, ты ей хоть что-нибудь сказал? Или опять молчал, как рыба?

— Я не рыба, — сказал Гуннар.

— Конечно, не рыба. Рыбы не дарят лошадок. Заходи ещё, Алевтина. С тобой он меньше мрачнеет.

Я засмеялась и пошла домой. В руке я сжимала маленькую металлическую лошадку, которая махала хвостиком. В потайном кармане позвякивали монеты от проданных цветов. В душе было тепло. А где-то далеко, в квартире, Рудольф, наверное, всё ещё разбирал приглашения. Ну и пусть. У меня был выходной. И он удался.

После выходного я вернулась к обязанностям светской львицы.

Рудольф сиял. В прямом смысле — он ходил по квартире с таким лицом, будто выиграл в лотерею. Оказалось, что за те двенадцать приглашений, которые я вчера так безжалостно отмела, ему уже заплатили. Не мне — ему. Небольшие суммы, в серебре, но всё же. За возможность увидеть меня, посидеть за одним столом, преподнести букет или коробку конфет. Я была ходовым товаром. И Рудольф это понял.

— Сегодня у нас три визита, — объявил он за завтраком. — Сначала — чай у госпожи Моррис, это вдова советника, очень влиятельная дама. Потом — прогулка в парке с купцом Греем, он торгует кристаллами. И вечером — ужин у ресторатора. Он лично обещал тройную уху.

— Тройную уху я уважаю, — сказала я. — А остальное — по обстоятельствам.

Госпожа Моррис жила в особняке на холме. У неё был сад с фонтаном, гостиная с гобеленами и чайный сервиз из тончайшего фарфора. Я сидела на краешке дивана, держала чашку тремя пальцами — как положено, — и делала реверанс каждому, кто подходил. Реверансы я тренировала перед зеркалом. Получалось неплохо. Госпожа Моррис осталась довольна.

— Прелестная девочка, — сказала она Рудольфу. — И манеры, и внешность. Жаль, что без титула. Но с таким лицом титул не обязателен.

Рудольф просиял. Я мысленно закатила глаза.

В парке купец Грей дарил мне цветы. Белые розы. Я их уже ненавидела, но улыбалась и благодарила. Купец говорил о кристаллах, о том, как их добывают в Диких Землях, о том, что магическая энергия — это будущее. Вот тут я оживилась. Кристаллы меня интересовали. Я задала ему десяток вопросов — как их заряжают, сколько они держат заряд, можно ли использовать для насосов. Он отвечал с удивлением, но охотно. Видимо, не ожидал от красивой девушки таких технических познаний.

— Вы необычная, — сказал он на прощание. — Я пришлю вам кристалл. Просто так. Для опытов.

— Присылайте, — сказала я. — Для опытов — с удовольствием.

Вечером был ужин у ресторатора. Уха была действительно тройная. И прекрасная. Я съела две тарелки. Ресторатор смотрел на меня с обожанием. Я понимала, что он смотрит не только на меня, но и на возможную прибыль — ресторан, в который ходит такая девушка, становится популярнее. Но мне было всё равно. Уха того стоила.

После ужина мы пошли по магазинам. Вернее — Рудольф повёл меня по магазинам. У него теперь были деньги — те самые, которые ему заплатили за приглашения. И он решил вложить их в меня. То есть в платья и бижутерию.

— Ставки повышаются, — сказал он, когда мы зашли в лавку к портнихе. — Вы теперь не просто сирота из деревни. Вы — светская дама. У вас поклонники, приглашения, цветы. Вам нужно соответствовать.

— Вы меня пугаете, — сказала я. — Ещё вчера вы стонали над каждым медяком, а сегодня готовы скупить полгорода.

— Вчера я не знал, что на вас можно зарабатывать, — сказал он честно. — Теперь знаю.

Я рассмеялась. Такой откровенности я не ожидала.

Мы купили два новых платья. Одно — дневное, из голубого льна с белой вышивкой. Второе — вечернее, бордовое, с бархатным лифом. Серьги с гранатами, под цвет вечернего платья. Браслет — серебряный, с тонкой гравировкой. Туфли — лодочки, на маленьком каблучке. Сумочку — расшитую бисером, под цвет дневного платья.

В ювелирной лавке Рудольф чуть не прослезился, но заплатил. Я его понимала. Цены кусались. Но он сам сказал — ставки повышаются. Значит, надо играть по-крупному.

Домой мы вернулись поздно. Я сняла туфли, расплела локоны и уже собиралась лечь, когда в дверь постучали.

— Кого там ещё принесло? — проворчал Рудольф и пошёл открывать.

Вернулся он с коробкой. Вернее — со шкатулкой. Небольшой, но тяжёлой. Обитой тёмным бархатом. С чёрной визитной карточкой сверху.

Я взяла карточку. На ней не было имени. Только эмблема — змея, кусающая свой хвост. И адрес. Ниже — короткая надпись: «Прекрасной незнакомке. Примите этот скромный дар. Надеюсь на встречу».

Я открыла шкатулку.

Внутри лежали драгоценности. Серьги с изумрудами. Колье — изумруды и серебро. Браслет. И кольцо — тонкое, изящное, с крупным зелёным камнем в окружении мелких брильянтов.

Рудольф ахнул. Потом подошёл ближе. Потом взял колье и поднёс к свету. Изумруды заиграли зелёным огнём.

— Это... — он задохнулся. — Это же целое состояние! Вы посмотрите на камни! Чистые, крупные, огранка — высший класс! Такие стоят... я даже не знаю, сколько они стоят!

— Я рада, что вы оценили, — сказала я сухо. — Но я их не возьму.

— Не возьмёте?! — он уставился на меня. — Вы с ума сошли? Это же подарок! От поклонника! Очень богатого поклонника!

— От поклонника, который не подписался, — сказала я. — Чёрная визитка. Змея, кусающая хвост. Адрес и всё. Вы знаете, кто это?

Рудольф перевернул визитку. Потом ещё раз. Потом прищурился.

— Змея, кусающая хвост... — пробормотал он. — Это гильдия. Не помню какая. Может, алхимики. Может, некроманты. Но какая разница? Вы посмотрите на изумруды! Вас оценили! Очень дорого оценили! Это же прекрасно!

— Прекрасно? — я подняла бровь. — Вы меня продаёте, Рудольф. Я понимаю. Но давайте хотя бы знать — кому.

— А какая разница — кому? — он почти пританцовывал. — Если человек может позволить себе такие подарки — значит, у него есть деньги. Много денег. И связи. И положение. Может, это глава гильдии. Может, советник. Может, сам... — он осёкся. — Неважно. Важно, что у вас теперь есть поклонник высшего уровня. Выше, чем булочник. Выше, чем ресторатор. Выше, чем все!

— Я рада, что моя цена растёт, — сказала я. — Но шкатулку я не возьму. Пока не узнаю, кто отправитель.

— Как это не возьмёте? — он всплеснул руками. — А если он обидится? А если он — ваша судьба? А если он — тот самый маг, который решит все наши проблемы?

— Наши проблемы? — я усмехнулась. — Это ваши проблемы. Мои проблемы — это водопровод и канализация. А драгоценности от неизвестных — это не проблема, это риск.

Рудольф ходил по комнате, прижимая шкатулку к груди.

— Я вас умоляю, — сказал он. — Хотя бы не возвращайте сразу. Подумайте. Это же целое состояние. Если он готов дарить такие вещи просто так, только чтобы привлечь ваше внимание — представляете, что он предложит за руку и сердце?

— Представляю, — сказала я. — Но пока — шкатулка останется у вас. На хранении. Я к ней не прикоснусь. А вы пока узнайте, кто этот таинственный поклонник. Договорились?

— Договорились! — он просиял. — Я всё узнаю! Я наведу справки! Может, это тот самый шанс, которого мы ждали!

— Может, — сказала я. — А может — неприятности. Посмотрим.

Я ушла в свою комнату, а Рудольф ещё долго сидел в гостиной, рассматривая изумруды. Он был счастлив. Его товар — то есть я — подорожал. Причём значительно.

А я лежала в постели и думала. Кто этот человек? Что ему нужно? И почему он прислал подарок тайно? Вопросов было больше, чем ответов. Но одно я знала точно: я не собираюсь становиться чьей-то собственностью. Даже за изумруды.

Ночь после шкатулки я не спала.

Лежала в постели, смотрела в потолок и думала. Изумруды. Крупные. Чистые. В окружении брильянтов. Такие не дарят просто так. Такие дарят, когда хотят купить. Или запугать. Или отметить. Или всё сразу. Кто он? Почему тайно? Почему змея, кусающая хвост? Этот символ что-то значил, и Рудольф, кажется, знал что — но не сказал. Или сам не понял до конца.

Я ворочалась, перекладывала подушку, считала овец — не помогло. Под утро забылась коротким, тревожным сном. А когда проснулась — солнце уже стояло высоко, и в голове было только одно: к Гуннару. Срочно.

Я приготовиla завтрак на автомате. Каша, хлеб, мята. Рудольф вышел, позёвывая, и сел за стол. Я поставила перед ним тарелку, сняла фартук и сказала:

— Я ухожу.

— Куда? — он встрепенулся. — У нас сегодня визит к ювелиру! Он хотел показать новую коллекцию!

— Перенесите, — сказала я. — Мне нужно проветриться.

— Но...

— Я приготовила завтрак. Посуду помоете сами. Я вернусь к обеду.

И вышла, пока он не начал спорить.

До кузнечного ряда я почти бежала. В утреннем воздухе пахло дымом и окалиной. Город просыпался — открывались лавки, торговцы раскладывали товар, дворники подметали мостовые. Я не замечала ничего. Я думала только о том, что мне страшно. По-настоящему страшно. И нужен кто-то, кто выслушает.

Гуннар был один. Торвальда не было — наверное, ушёл за материалом. Огневик стоял у верстака и перебирал инструменты. Увидев меня, он отложил молоток и нахмурился.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — сказала я. — Всё в порядке. Просто... можно я у тебя посижу?

Он кивнул, вытер руки и сел рядом на лавку. Я села напротив. Мы молчали. Потом он сказал:

— У тебя лицо белое. И глаза красные. Ты не спала.

— Не спала, — согласилась я.

— Рассказывай.

И я рассказала. Про цветы, которые заполонили квартиру. Про приглашения, которые Рудольф продаёт. Про изумрудную шкатулку, которая пришла вчера ночью. Про чёрную визитку со змеёй, кусающей хвост. Про свой страх. Всё, кроме одного. Кроме того, что я не отсюда. Что я — Алевтина Ковалёва, инженер-гидротехник, умершая на даче в возрасте восьмидесяти пяти лет и проснувшаяся в чужом теле под чужими звёздами. Этого я не сказала. Не потому что не доверяла. Просто — не время.

Гуннар слушал молча. Потом встал, прошёлся по кузнице, вернулся.

— Змея, кусающая хвост, — сказал он. — Это гильдия. Очень старая. Они занимаются... разным. Алхимия, артефакты, иногда — тёмные дела. Я не знаю точно, кто именно прислал тебе подарок. Но если это они — будь осторожна. Они ничего не делают просто так.

— Я не взяла шкатулку, — сказала я. — Она у Рудольфа. Он рад. Говорит, что меня оценили очень дорого.

— Рудольф — дурак, — сказал Гуннар спокойно. — Извини. Но это правда.

— Я знаю, — сказала я. — Но он мой опекун. Пока — опекун.

Гуннар помолчал. Потом сел рядом и заговорил. О себе.

Он рассказывал долго. О том, как родился в семье кузнеца — обычного, без магии. Как в детстве боялся огня, а потом понял, что огонь его слушается. Как поступил в Академию магии — поздно, в шестнадцать, почти переростком. Как его не принимали всерьёз — слишком крупный, слишком молчаливый, слишком простой. Как он подружился с Торвальдом — тот был полной противоположностью: болтливый, лёгкий, талантливый. Как они вместе открыли эту кузницу и работают уже десять лет.

— Я не лучшая партия, — сказал он, глядя в сторону. — У меня нет титула. Нет богатства. Нет связей. Я простой ремесленник. Маг, но без положения. Многие считают, что этого мало.

— Для чего мало? — спросила я.

— Для такой женщины, как ты.

Я молчала. Он повернулся ко мне.

— Я не знаю, нужен ли тебе такой муж, как я. Но если нужен — я здесь. Я не булочник. Не ресторатор. Не купец с кристаллами. Я просто маг огня. Я могу греть металл и плавить руду. Могу сделать тебе лошадку. Могу выслушать. Могу быть рядом. Этого достаточно?

Я смотрела на него. Большой, молчаливый, с натруженными руками и добрыми глазами. Маг огня, который плавит руду ладонями. Который краснеет, когда дарит подарки. Который взял выходной, чтобы выслушать меня.

— Ты делаешь мне предложение? — спросила я.

— Да, — сказал он. — Делаю.

Вот так. Просто. Без цветов. Без изумрудов. Без чёрных визиток. Просто — «я здесь».

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не страх. Не паника. Что-то другое. Что-то, чего я не испытывала очень давно. Может быть, никогда.

— Мне нужно время, — сказала я. — Подумать.

— Думай, — сказал он. — Я подожду.

— Это не «нет», — добавила я. — Это «мне нужно время».

— Я понял, — он улыбнулся. — Ты думай. Я никуда не ухожу.

Я встала. Он тоже встал. Мы стояли друг напротив друга в пустой кузнице, и между нами было что-то, чего не было раньше. Или было, но я не замечала.

— Спасибо, — сказала я. — За лошадку. За выходной. За всё.

— Заходи ещё, — сказал он. — С ответом. Или просто так.

Я кивнула и вышла. На улице светило солнце. Я шла домой и думала. Гуннар. Маг огня. Простой ремесленник. Без титула. Без богатства. Но с ним я чувствовала себя спокойно. Защищённо. С ним я могла говорить о трубах и чудесах одновременно. Он не дарил мне цветов — он дарил мне лошадку. Не посылал приглашений — просто взял выходной. Не обещал изумрудов — обещал быть рядом.

Может, это и есть то, что мне нужно? Может, гидравлика — не главное? Может, главное — чтобы человек понимал? Не магию. Не водопровод. А меня.

Я зашла в квартиру. Рудольф сидел за столом и что-то писал в своей папке.

— Вы вернулись! — сказал он. — Ювелир ждёт! Он прислал подтверждение! И булочник снова прислал корзину! И...

— Потом, — сказала я. — Всё потом.

Я прошла в свою комнату и закрыла дверь. Села на кровать. Достала из кармана маленькую металлическую лошадку. Она махала хвостиком и перебирала ногами.

Мне нужно время. Но ответ я, кажется, уже знала.

Проснулась я от холода.

Не от того уютного утреннего холодка, когда одеяло сползло, а воздух в комнате свеж, — нет. От холода каменного, подземельного, от которого ломит кости и немеют пальцы. Я открыла глаза и увидела серый сводчатый потолок. Стены — грубый камень. Окно — узкое, под самым потолком, забранное решёткой. Сквозь него сочился серый, пыльный свет.

Я попыталась пошевелиться и не смогла. Руки были связаны за спиной. Ноги — в лодыжках. Верёвка грубая, пеньковая, врезалась в кожу. Я лежала на чём-то жёстком — соломенный тюфяк, наверное, — и пыталась понять, где я и как сюда попала.

Последнее, что помнила, — вечер. Я вернулась домой после прогулки с Гуннаром. Легла спать. Всё было как обычно. И вот — каменный мешок.

Паника начала подниматься откуда-то из живота, но я её задавила. Паника — плохой помощник. Сначала — освободиться. Потом — думать.

Я повернулась на бок, потом на живот. Руки за спиной — плохо, но не безнадёжно. Я начала тереть верёвку о край каменной лежанки. Пенька жёсткая, край шершавый. Минута, другая, третья. Пальцы занемели, запястья саднило. Но я чувствовала, как волокна понемногу поддаются.

Ещё немного. Ещё. Одно усилие — и верёвка лопнула. Я выдохнула и села. Руки затекли, я растирала их, пытаясь вернуть чувствительность. Потом принялась за ноги. Узлы были тугие, но я справилась — сказался опыт завязывания и развязывания всего на свете в прошлой жизни. Через десять минут я была свободна.

Встала. Голова немного кружилась — то ли от духоты, то ли от того, чем меня усыпили. Осмотрелась. Комната маленькая, каменная. Дверь — тяжёлая, дубовая, с железными петлями. Заперта, разумеется. Окно под потолком — не достать. На полу — соломенный тюфяк, пустое ведро в углу, кувшин с водой. Хоть воды оставили, и на том спасибо.

Я села на тюфяк и стала ждать. Раз меня связали, но не убили — значит, я зачем-то нужна. Скоро узнаем.

Ждать пришлось недолго.

Дверь открылась. На пороге стоял Рудольф.

В руках у него была его неизменная папка. Очки сидели криво, на лбу блестела испарина. Но вид у него был не испуганный, а какой-то торжественно-виноватый. Так выглядят люди, которые сделали гадость, но убедили себя, что это к лучшему.

— Доброе утро, госпожа Алевтина, — сказал он. — Как вы себя чувствуете?

— Как человек, которого связали и бросили в подвал, — сказала я. — Что происходит?

Он прикрыл дверь и подошёл ближе.

— Произошло то, чего мы ждали. Вы выходите замуж.

— Вот как? — я подняла бровь. — И за кого же?

— За господина Моргана, — сказал он. — Это самый богатый человек в Данвире. Глава гильдии. Очень влиятельный. Очень.

— Морган, — повторила я. — Тот самый, который прислал изумруды? Со змеёй?

— Да, — Рудольф просиял. — Вы ему понравились. Очень понравились. Он сделал предложение. Я, как ваш опекун, его принял. Свадьба через два часа.

— Через два часа, — сказала я. — А меня спросить не пробовали?

— Вы бы отказались, — сказал он. — Я вас знаю. Вы бы начали спорить, торговаться, требовать время. А времени нет. Господин Морган не ждёт.

— И поэтому вы меня связали и бросили в подвал?

— Это не я! — он замахал руками. — Это его люди. Я только согласился. Они сказали — так надёжнее. Чтобы вы не сбежали. Я, честно говоря, был против. Но они меня убедили.

— Убедили, — повторила я. — Интересно, чем?

Рудольф замялся. Потом сказал:

— Деньгами. Очень большими деньгами. Я, как опекун, получаю компенсацию за ваше замужество. Такие правила. Плюс господин Морган был очень щедр.

Я молчала. Рудольф переминался с ноги на ногу.

— Послушайте, — сказал он. — Это не наказание. Это шанс. Вы станете богатой женщиной. У вас будет всё, что вы захотите. Дом, слуги, драгоценности. Водопровод, в конце концов! Господин Морган — маг воды. Очень сильный. Он вам и насосы сделает, и трубы, и всё, что вы там хотели.

— Маг воды? — переспросила я.

— Да-да! — закивал Рудольф. — Лучший маг воды в городе!

Я прищурилась. Что-то не сходилось. В прошлый раз, когда мы обсуждали чёрную визитку со змеёй, Рудольф говорил о некромантах. А теперь — маг воды. Он путается? Или намеренно врёт? А может, ему самому соврали, а он поверил? С него станется — Рудольф, при всей своей скользкости, не самый проницательный человек. Если ему сказали «маг воды», он повторил. А кто на самом деле этот Морган — вопрос.

— Ладно, — сказала я. — Посмотрим на вашего Моргана. Но зачем было меня воровать? Неужели нельзя было просто пригласить?

— Он хотел сделать сюрприз, — сказал Рудольф. — У него такое чувство юмора.

— У меня другое чувство юмора, — сказала я. — Но ладно. Зовите служанок.

Рудольф выдохнул и вышел. А я осталась сидеть на тюфяке и думать. Морган. Самая богатая персона в городе. Тот, кто прислал изумруды. Тот, кто похитил меня среди ночи и связал. И теперь я должна выйти за него замуж. Через два часа. А кем он является на самом деле — магом воды или кем-то похуже, — ещё предстоит выяснить.

Ну что ж. Посмотрим. Я пока не знаю, как выпутаться из этой ситуации. Но я Алевтина Ковалёва. Я инженер. Я всегда найду решение.

Через пять минут пришли служанки. Меня подняли, отвели в соседнее помещение — там была ванна, горячая вода, пахло маслами. Меня раздели, вымыли, растёрли полотенцами. Волосы промыли чем-то душистым, расчесали, уложили в высокую причёску. На лицо нанесли что-то прохладное — маску, наверное. Потом смыли, припудрили, подвели глаза.

Потом принесли платье.

Белое. Из шёлка и кружев. С длинным шлейфом. С вуалью. Свадебное платье. Я стояла и смотрела на него, пока служанки затягивали корсет и расправляли юбки. В зеркале отражалась невеста. Красивая. Очень красивая. И очень злая.

— Ничего, — сказала я своему отражению. — Это ещё не конец. С магами воды я как-нибудь справлюсь. С некромантами — сложнее. Но тоже можно.

Отражение не ответило. Но я знала — я что-нибудь придумаю. Обязательно. Потому что Алевтина Ковалёва замуж выходит только по любви. Или хотя бы по собственному выбору. А не по приказу опекуна и богатого незнакомца.

Час пролетел как одна минута. За мной пришли. Рудольф, сияющий, в новом костюме. Двое стражников — на всякий случай, чтобы я не сбежала.

— Вы прекрасны, — сказал Рудольф. — Господин Морган будет счастлив.

— Я тоже, — сказала я. — Когда-нибудь. Возможно.

Меня повели по коридору. Каменные стены сменились мраморными. Мы поднимались по лестнице — видимо, я была где-то в подвале, а теперь меня вели в главный зал. Я шла и считала ступеньки. На всякий случай. Инженерная привычка.

Двери распахнулись. Я вошла в зал — огромный, с хрустальными люстрами и живыми цветами. И увидела его. Господина Моргана. Самого богатого человека в городе. Моего жениха.

Он стоял у алтаря и ждал.

Это был тот самый старик. Тот, что подошёл ко мне на премьере иллюзий. Высокий. Согбенный, но всё равно чувствовалась в нём какая-то жуткая, нечеловеческая сила. Лицо — бледное, с резкими, глубокими морщинами, похожими на трещины во льду. Глаза — светлые, почти прозрачные, как замёрзшая вода. И холод. Тот самый холод, от которого замирает сердце. Сейчас он шёл от него волнами, заполняя весь зал, и я чувствовала, как леденеют пальцы в белых свадебных перчатках.

Это был некромант. Не маг воды. Некромант.

Рудольфа обманули. Или он сам себя обманул. Или ему заплатили столько, что он решил не задавать вопросов. Теперь это не имело значения. Я стояла в подвенечном платье перед алтарём, а на меня смотрел человек, от которого веяло могильным холодом. Человек, который, кажется, видел меня насквозь.

— Здравствуйте, Алевтина, — сказал он. Голос был тихий, но отчётливый. Такой же, как в театре. — Я вас ждал.

Вот теперь всё встало на свои места. И мне стало по-настоящему страшно.

Меня подтолкнули в спину — лёгкий, но настойчивый тычок от Рудольфа, — и я пошла.

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Зал был огромный. Алтарь стоял в дальнем конце, и мне казалось, что идти до него целую вечность. Хрустальные люстры мерцали холодным светом. Цветы — белые лилии, розы, ещё какие-то — стояли вдоль прохода, и их запах был приторным, удушающим. Где-то играла музыка — тихая, торжественная, но я почти не слышала её. Я слышала только стук своего сердца. И шорох подвенечного платья по мраморному полу.

Колени тряслись. С каждым шагом — всё сильнее. Я шла, и ноги подгибались, как будто пол подо мной был не твёрдым мрамором, а зыбким песком. Я сжимала букет — какие-то белые цветы, мне их сунули перед выходом, — и пальцы сводило от напряжения. Я пыталась дышать ровно, но воздух застревал в горле. Сердце колотилось где-то у самого горла, и каждый его удар отдавался в висках.

Чем ближе к алтарю, тем хуже мне становилось. К тряске в коленях добавилось что-то ещё. Непонятное. Незнакомое. Какое-то странное ощущение в груди, в голове, во всём теле. Как будто внутри меня что-то натягивалось. Как струна. Или как водяная гладь перед тем, как её разобьёт камень.

Я подняла глаза. Он стоял и ждал. Тот самый старик. Тот, что подошёл ко мне на премьере иллюзий. Высокий, согбенный, но чувствовалась в нём какая-то жуткая, нечеловеческая сила. Лицо — бледное, с резкими, глубокими морщинами, похожими на трещины во льду. Глаза — светлые, почти прозрачные, как замёрзшая вода. И холод. Тот самый холод, от которого замирает сердце. Сейчас он шёл от него волнами, заполняя весь зал, и я чувствовала, как леденеют пальцы в белых свадебных перчатках. Как стынет кровь в жилах. Как с каждым шагом холод подбирается к самому сердцу.

Некромант. Не маг воды. Некромант.

Рудольфа обманули. Или он сам себя обманул. Или ему заплатили столько, что он решил не задавать вопросов. Теперь это не имело значения. Я стояла в подвенечном платье перед алтарём, а на меня смотрел человек, от которого веяло могильным холодом. Человек, который, кажется, видел меня насквозь.

И в голове у меня, перекрывая и музыку, и стук сердца, и шорох платья, закрутилась одна-единственная мысль. Глупая. Нелепая. Совершенно неуместная.

«А теперь поцелуйтесь».

Я чуть не споткнулась. Поцелуйтесь. С ним. С этим ледяным стариком, от которого тянет могилой. Поцелуйтесь. Я представила это — в деталях, ярко, непрошено. Как священник скажет: «Объявляю вас мужем и женой». Как он повернётся ко мне. Как наклонится. Как его тонкие, бледные, холодные губы приблизятся к моим. Как они коснутся меня. Как холод от них проникнет в рот, в горло, в грудь. Как я стану его женой — не только по бумагам, но и по этому ледяному поцелую, который скрепит сделку.

Меня затошнило.

Не легонько, не чуть-чуть — по-настоящему. Тошнота поднялась откуда-то из живота, подкатила к горлу горячей волной. Я сглотнула, пытаясь удержать её. Белые цветы в моих руках дрожали. Лоб покрылся испариной. Перед глазами всё поплыло — люстры, цветы, лица гостей, — и в этом тумане я видела только его. Как он ждёт. Как он смотрит. Как он уже почти победил.

Ещё шаг. Ещё.

Тошнота не проходила. Она нарастала, становилась невыносимой. Я дышала ртом, хватала воздух, но он был холодным, ледяным, он пах смертью. Меня мутило от этого запаха. Мутило от холода. Мутило от мысли, что этот человек ко мне прикоснётся. Что он будет моим мужем. Что я проснусь завтра утром — и он будет рядом.

Я остановилась.

Прямо посреди прохода. В десяти шагах от алтаря. Ноги вросли в мраморный пол. Рудольф что-то зашипел сзади, но я не слышала. Я стояла и чувствовала, как внутри меня что-то рвётся. Что-то, что держалось долго, очень долго — может быть, всю жизнь.

Вода.

Она пришла не сразу. Сначала — ощущение. Как будто моё тело перестаёт быть твёрдым. Как будто кожа истончается, становится проницаемой. Как будто я переполняюсь чем-то — не кровью, не плотью, а влагой. Я подняла руку — и увидела, как с кончиков пальцев срываются капли. Маленькие, прозрачные. Они падали на мраморный пол, и их становилось всё больше.

Я стала дождём.

Нет, я всё ещё стояла. Ноги в белых туфлях — на полу. Руки сжимали букет. Лицо было скрыто вуалью. Но внутри меня что-то сломалось — или, наоборот, проснулось. И вода, которая всегда была моей, всегда слушалась, всегда откликалась, — она пришла. Она рвалась наружу, как будто её слишком долго держали взаперти. Как будто она ждала. Как будто она знала, что этот момент настанет.

Первый порыв ветра ударил в окна. Стекло задрожало. Свечи на алтаре замигали, несколько погасло. Некромант нахмурился. Его ледяные глаза сузились. Рудольф что-то закричал сзади, но его голос утонул в нарастающем шуме.

Ливень начался внезапно. Не снаружи — внутри. В зале. Вода хлынула с потолка — нет, из воздуха, из ничего, из меня. Она лилась потоками, заливала мраморный пол, белые лилии, скамьи, ковры. Люди закричали. Кто-то побежал к дверям. Кто-то упал, поскользнувшись. Кто-то пытался удержать свечи, но вода заливала их одну за другой. Зал погружался в полумрак, освещённый только мерцанием люстр и вспышками молний — да, молний, потому что снаружи тоже началась гроза.

— Продолжаем церемонию! — заорал некромант. — Не останавливаться!

Но вода не слушалась. Она поднималась. Вот она уже по щиколотку. Вот по колено. Хрустальные люстры закачались, зазвенели подвесками. Потом — ураган. Настоящий ураган. Вода взметнулась столбом, завертелась воронкой, подхватила цветы, скатерти, чьи-то шляпы, чей-то парик. Гости визжали и карабкались на скамьи. Рудольф вцепился в колонну и что-то кричал мне, но я не слышала.

Я стояла в центре этого безумия — и чувствовала себя свободной.

Вода не причиняла мне вреда. Она обнимала меня. Она была мной. А я была ею. Я раскинула руки — букет упал в воду и поплыл, — и рассмеялась. Не истерически. Не от страха. От счастья. Потому что я наконец поняла. Я маг воды. Всегда была. Просто не знала. А теперь — знаю. И это знание наполняло меня такой силой, какой я не чувствовала никогда в жизни.

Зал наполнялся водой. Она уже доходила до пояса. Некромант попытался дотянуться до меня — его ледяная рука выбросилась вперёд, но вода отбросила её, как пушинку. Он пошатнулся. Его глаза вспыхнули злобой, но холод, который он источал, был бессилен против моей воды. Вода была живая. Вода была тёплая. Вода была я.

Я повернулась и поплыла.

Легко, как тогда в озере, в Озёрном Углу. Через весь зал, мимо кричащих гостей, мимо плавающих цветов и опрокинутых скамей. Мимо Рудольфа, который таращил глаза и открывал рот, как выброшенная на берег рыба. Я плыла к дверям. Они были открыты — кто-то из гостей успел распахнуть их, убегая.

Снаружи был вечер. Настоящий, живой, тёплый. Дождь — обычный, не мой — моросил над городом. Я выплыла на улицу, и вода вынесла меня на мостовую. Платье промокло, потяжелело, но я не чувствовала его веса. Я чувствовала только свободу.

За моей спиной что-то рушилось, кто-то кричал, но я не оборачивалась. Я стояла на мокрой мостовой, босая — туфли остались где-то в воде, — и смотрела на вечернее небо. Цветные звёзды загорались одна за другой. Я дышала. Глубоко. Свободно.

Я была водой. Я была собой. Я была свободна. И это было прекрасно.

Я стояла на мокрой мостовой и не могла пошевелиться.

Внутри всё дрожало. Нет, не от холода — хотя ночной ветер пробирал до костей, и мокрый шёлк лип к телу ледяной плёнкой. Дрожало что-то глубже. Я только что затопила зал. Я только что стала водой. Я только что сбежала от человека, который хотел сделать меня своей женой. И всё это разом навалилось на меня — не мыслями, а ощущениями. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони покалывало. В ушах стоял гул — тот самый, от урагана, который я сама и создала.

Я смотрела на свои руки — белые, тонкие, всё ещё в обрывках кружева. С кончиков пальцев срывались капли. Они не падали вниз. Они висели в воздухе, дрожали, как будто ждали приказа. Я сжала кулаки — капли упали на мостовую и разбились о камни.

— Господи, — прошептала я. — Что я наделала.

Радость и ужас смешались во мне в один тугой ком. Радость — потому что я маг. Настоящий маг воды. Та самая сила, о которой я мечтала, сама того не зная, всю жизнь. Ужас — потому что я не понимала, как ею управлять. И потому что где-то там, в этом городе, остался Гуннар.

Гуннар.

Я вдохнула резко, как будто меня ударили. Он ждал моего ответа. Он сделал мне предложение. А я... я не успела сказать «да». Меня похитили. А теперь он ничего не знает. Он, наверное, с ума сходит. Или... или ему уже не до этого.

От этой мысли внутри всё сжалось так, что я согнулась пополам.

— Нет, — сказала я вслух. — Нет. С ним всё в порядке. Он сильный. Он маг огня. Он справится.

Но слова не помогали. Я выпрямилась и пошла. Сама не знала куда — ноги сами несли меня по улицам, мимо тёмных витрин и редких фонарей. Юбка подвенечного платья волочилась по мокрым камням, собирая грязь. Волосы облепили лицо, и я откидывала их мокрой рукой. Люди, попадавшиеся навстречу, шарахались. Ещё бы — босая невеста, мокрая, безумная, идёт по ночному городу. Есть от чего отшатнуться.

Кузница.

Я остановилась у знакомой двери. Свет горел. Внутри кто-то был. Я толкнула дверь и вошла.

Торвальд сидел за верстаком, опустив голову. Он не работал. Он просто сидел, сгорбившись, и крутил в пальцах какой-то металлический прут. Прут был согнут в спираль — как будто кто-то нервно скрутил его и бросил. Услышав мои шаги, Торвальд поднял голову.

Он посмотрел на меня — мокрую, растрёпанную, босую, в рваном свадебном платье. И я увидела, как в его глазах что-то мелькнуло. Не удивление. Не страх. Что-то другое. Горькое.

— Ты пришла, — сказал он.

— Где Гуннар? — спросила я.

Голос сорвался. Я хотела говорить спокойно, но получился какой-то жалкий, сиплый шёпот. Торвальд покачал головой.

Он замолчал. Я шагнула ближе.

— Что ты думал?

— Я думал, ты сказала ему «да», — Торвальд усмехнулся невесело. — И он остался у тебя. Или вы гуляете где-нибудь. Или... не знаю. Он был счастлив, Алевтина. Он ушёл счастливым. Он ждал тебя.

У меня внутри всё оборвалось.

— Он не пришёл, — сказала я. — Меня не было. Меня похитили, Торвальд. Прямо из квартиры. Связали. Бросили в подвал. Рудольф сказал, что я выхожу замуж. За богатого. За влиятельного. За того, кто прислал изумруды. А я... я не знала, кто он. Просто чувствовала — что-то не так. Что-то холодное. Что-то... страшное.

Я задохнулась. Слёзы подступили к горлу — горячие, злые. Я сжала зубы.

— А потом я стала водой, — выдохнула я. — Когда меня вели к алтарю. Когда я увидела его. Этого старика. От него холодом тянуло. Я затопила зал. Я сбежала. Я — маг, Торвальд. Маг воды. Я только что это поняла. И я пришла сюда, потому что мне нужно было увидеть Гуннара. Потому что он — единственный, кто... единственный, кому я хотела сказать...

Я не договорила. Слёзы всё-таки потекли — горячие, обжигающие щёки. Я вытирала их мокрыми руками, но они всё лились. Торвальд встал. Подошёл. Осторожно, как к раненому зверю, положил руку мне на плечо.

— Эй, — сказал он тихо. — Эй. Не надо. Мы его найдём.

— Я виновата, — прошептала я. — Это из-за меня. Если бы он не связался со мной... если бы не сделал мне предложение... Эти люди забрали его из-за меня. Они знали. Они следили. И теперь Гуннар...

— Гуннар — маг огня, — перебил Торвальд. — Он не беспомощный. Он сильный. Он выживет. А мы — мы его найдём. Слышишь?

Я подняла на него глаза. Торвальд смотрел серьёзно, без своей обычной ухмылки. Никакого подмигивания. Никаких шуток. Просто человек, который тоже волнуется. Который тоже боится. Но который не собирается сдаваться.

— Ты не вини себя, — сказал он. — Ты ни в чём не виновата. Виноваты те, кто тебя похитил. И Рудольф, который тебя продал. А ты... ты выжила. Ты сбежала. И теперь ты маг. Это не вина. Это сила. И мы её используем.

Я кивнула, глотая слёзы. Потом вытерла лицо и выпрямилась.

— Нам нужен план, — сказала я. Голос всё ещё дрожал, но уже твёрже. — Нужно узнать, куда он ушёл. Нужны свидетели. Нужна управа. Нужно всё.

— Нужно поспать, — сказал Торвальд. — Хотя бы пару часов. Ты еле стоишь. И переодеться. Ты в свадебном платье.

Я посмотрела на себя. Он прав. Я выглядела как утопленница после кораблекрушения.

— Ладно, — сказала я. — Посплю. Но утром — в управу. И к сыщику. И к Рудольфу. Он что-нибудь знает. Он всегда что-нибудь знает.

Торвальд кивнул.

— Утром, — повторил он. — А пока — иди в заднюю комнату. Там кушетка. Я посторожу.

Я пошла. В задней комнате было темно и пахло металлом и углём. Я легла на кушетку, не раздеваясь. Подвенечное платье прилипало к телу, мокрое и холодное. Но мне было всё равно. Я смотрела в тёмный потолок и думала о Гуннаре. О том, как он дарил мне лошадку. Как краснел. Как сказал: «Я здесь. Я подожду».

Подожди, Гуннар. Пожалуйста. Я найду тебя. Чего бы это ни стоило.

Проснулась я от того, что где-то капала вода.

Не та вода, что я сама подняла вчера, — обычная. Мерная, неторопливая капель за стеной. Я лежала на узкой кушетке, укрытая чьей-то старой курткой. За окном уже встало солнце — косые лучи пробивались сквозь щель в ставнях и рисовали на полу длинные тёплые полосы. Пахло свежим хлебом и мятой.

Торвальд хлопотал у печи. Поставил на стол две миски, нарезал хлеб, заварил чай.

— Так ты умеешь готовить, — хмыкнула я, усаживаясь.

— Ну, «умеешь» — это громко сказано, — отозвался он. — Сначала попробуй.

Я попробовала.

— Неплохо. В голодный год сойдёт.

— В голодный год всё сойдёт, — усмехнулся он. — Ты ешь давай. Нам сегодня понадобятся силы.

Мы поели. Потом пошли к Рудольфу.

У двери квартиры я остановилась. Толкнула дверь — заперто. Приложила ладонь к замку, подумала о воде. Внутри замка что-то щёлкнуло, и дверь открылась.

Рудольф сидел за столом. Поднял голову, увидел меня — и побледнел.

— Вы... — прошептал он. — Вы вернулись.

— Вернулась, — сказала я. — Ты расскажешь мне всё. Всё, что знаешь о Моргане. И о том, куда увезли Гуннара.

— Я не знаю...

В кувшине на столе дрогнула вода.

— Рудольф, — сказала я тихо. — Ты продал меня. Ты связал меня. Ты бросил меня в подвал. Я могла бы утопить тебя прямо здесь. Но ты мне нужен. Ты пойдёшь в управу и расскажешь всё. И найдёшь того, кто знает про мага огня. Это твой единственный шанс.

Он закивал так, что очки слетели с носа.

— Я... я попробую...

— Не попробуешь, — отрезала я. — Сделаешь.

Он сглотнул и выскочил за дверь.

Мы с Торвальдом пошли в управу. Я зарегистрировала магический дар. Получила временный сертификат. Теперь я совершеннолетняя. Свободная. И у меня есть право искать Гуннара.

Потом — сыщик. Тот самый, на Рыночной площади. Маркус.

— Морган? — он поднял бровь. — Опасно. Но есть кое-что. Вчера вечером через город проехала закрытая повозка. С охраной. В сторону Восточных ворот. Без опознавательных знаков.

— Восточные ворота, — повторила я. — Дорога на рудники.

— Да. Туда, где добывают кристаллы. Идеальное место, чтобы спрятать человека.

Я сжала кулаки. Гуннар жив. Я чувствовала это. Но надолго ли?

Вечером вернулся Рудольф. Бледный, дрожащий.

— Я нашёл человека, — выпалил он. — Вышибала. Работал на Моргана. Он знает.

— Где он?

— В кафе на окраине.

Мы пошли туда. Вышибала — здоровенный мужик с бычьей шеей — пил что-то из кружки. Рудольф поздоровался, сел.

— Это та самая? — спросил вышибала.

— Та самая, — ответил Рудольф.

— Ну-ну. А по виду не скажешь. Хрупкая. Но вода, говорят, штука серьёзная.

— Ближе к делу, — сказала я.

Он отхлебнул из кружки.

— На Моргана я работаю нечасто. Так, грязные делишки. Вышибать долги, постоять на дверях, сопроводить кого-то, кто не хочет идти сам. Платит хорошо. А больше мне ничего от него не надо.

— Значит, вы были в его доме.

— Был. И слышал кое-что.

Он наклонился вперёд.

— Морган понял, что вы маг. Поэтому и торопился женить. Ему нужны были ваши силы. Вода — редкий дар. А вода, связанная узами брака, — это источник для его ритуалов. Он бы тянул из вас по капле. Годами.

Меня передёрнуло.

— Но не вышло, — продолжал он. — Стихия проснулась раньше, чем он надел на вас кольцо. Вы затопили зал. Он в ярости. А маг огня... он был вашим женихом?

— Да.

— Ну вот. Морган узнал. И решил убрать его с дороги. Заковал в антимагические наручники и отправил на королевские рудники. Без суда. У него там дружок — граф, который управляет рудниками. Морган отправляет туда тех, кто мешает. И они исчезают.

Я закрыла глаза. Вода внутри меня поднялась и отступила.

— Где эти рудники?

— Далеко. В Диких Землях. На востоке. Несколько дней пути. Дороги опасные. Но если ваш маг ещё жив — он там.

— Спасибо, — сказала я. — Вы помогли.

— Я помог за деньги, — поправил он. — Но между нами... Морган — гнилой человек. Будьте осторожны.

Он встал и ушёл.

— Королевские рудники, — тихо сказала я. — Антимагические наручники. Вот куда он его отправил.

— Мы его вернём, — сказал Торвальд.

— Да. Вернём. И Морган за всё заплатит.

Рудольф сглотнул.

— Я... я могу помочь с картой. И с пропуском. И с припасами...

— Вот и займись, — отрезала я.

Рудольф достал из папки грамоту — плотный лист с золотым тиснением и королевской печатью.

— Почётная грамота, — сказал он. — Меня наградили званием почётного опекуна. Она настоящая.

— Показывай.

Он дрожащими руками развернул лист. Внизу — круглая печать. Корона, меч, зверь по кругу. Герб.

— Копия есть?

— В ратуше. В архиве. Все наградные документы дублируются.

— Ещё лучше, — я свернула грамоту и сунула в карман.

— Что вы делаете?! — взвизгнул он.

— Забираю. Скажешь, что украли. Сделаешь дубликат. А эта мне нужна.

— Это же подделка! Королевской бумаги! Нас повесят!

— Меня не повесят, — сказал Торвальд. — Я слишком красивый для виселицы.

— Прекрати! — взмолился Рудольф.

— Значит, надо сделать так, чтобы не поймали, — ответила я.

Сначала нужно было вытравить старый текст. Чернила были магические. Просто так их не смыть.

— Муравьи, — сказала я.

— Что?

— Муравьи. Им всё равно на магию. Обведу буквы сахарным сиропом — они выедят чернила. Надо только следить, чтобы бумагу не тронули.

Торвальд посмотрел на меня, покачал головой, но улыбнулся.Я сварила густой сироп, остудила. Кисточкой обвела каждую букву. Потом сходила за муравейник за кузницей, набрала муравьёв в горшок, выпустила на грамоту.

Они засуетились, забегали. Почуяли сироп. Почуяли чернила. И принялись за работу.

Я сидела над грамотой до утра. Следила, чтобы муравьи не обгрызли бумагу. К рассвету чернила исчезли. Бумага осталась целой.

— Готово, — сказала я. — Теперь чистая грамота. С королевской печатью. Осталось вписать новый текст.

Я села за стол. Обмакнула перо в чернила.

— «Указ Его Величества... Повелеваем освободить мага огня... Гуннара из Данвира... Содержащегося на королевских рудниках без надлежащего суда...»

Я выводила букву за буквой. Аккуратно, стараясь повторить почерк королевского писаря. Это было похоже на черчение — та же точность, то же внимание к мелочам.

Торвальд смотрел, не отрываясь.

— Неплохо, — сказал он. — Очень неплохо. А печать?

— Печать уже есть. Настоящая. Муравьи её не тронули.

— Значит, указ почти готов.

— Почти. Осталось дописать, поставить дату и скрепить.

Потом Рудольф написал прошение в ратушу и письмо королю. Всё как я велела.

— Отправишь утром, — сказала я. — А потом уедешь. В Озёрный Угол. К Игнату. И будешь сидеть там, пока всё не уляжется.

— А если меня найдут?

— Не найдут. Если будешь вести себя тихо.

— А кочерга? — жалобно спросил он.

— Кочерга останется в резерве, — усмехнулся Торвальд.

Рудольф сглотнул, встал, сунул документы в папку и вышел в ночь.

Рудольф бегал по городу как ошпаренный.

Я видела его мельком: то у ратуши, то у почтовой станции, то у дома какого-то писаря. Он сжимал под мышкой папку, поправлял съезжающие очки и бросал по сторонам затравленные взгляды. Прошения, письма, жалобы — всё, что мы заготовили, он разносил по инстанциям с усердием человека, которому пообещали, что от этого зависит его жизнь. Потому что так оно и было.

Мы с Торвальдом собирались в дорогу.

Я сидела в кузнице и перебирала вещи. Одежда — простая, крепкая, без вышивок. Дорожный плащ на подкладке. Второй, полегче, на смену. Крепкие башмаки на толстой подошве. Тёплые чулки. Нож. Огниво. Соль. Немного еды. Фляга для воды — я погладила её и улыбнулась. Фляга мне, магу воды, была нужна скорее для вида. Но пусть будет.

— Оружие, — сказал Торвальд, подходя сзади. — Ты умеешь пользоваться?

— Ножом умею, — ответила я. — А из магического... — я пожала плечами. — Вода. Мне хватит.

— Вода — это хорошо, — кивнул он. — Но нож надёжнее. Держи.

Он протянул мне нож в кожаных ножнах. Короткий, с удобной рукоятью, лезвие тёмное, без блеска. Я взяла. Тяжёлый, сбалансированный. Лёг в ладонь, как будто всегда там был.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. Гуннар его делал. Сказал — на всякий случай.

Я сжала рукоять. Гуннар. Даже здесь. Даже сейчас. Он будто был с нами.

— Он бы хотел, чтобы ты его взяла, — добавил Торвальд тихо.

Я кивнула и засунула нож за пояс.

Попутный караван нашёлся быстро. Торвальд знал одного купца, который вёз ткани и соль в восточные селения. Тот согласился взять нас за небольшую плату. Выезжали с рассветом.

Утро было прохладное, в воздухе пахло туманом и мокрой дорогой. Караван состоял из пяти телег, гружённых мешками и тюками. Купцы, возчики, охрана — человек пятнадцать. Мы с Торвальдом пристроились на последней телеге, среди тюков с шерстью. Пахло овчиной и пряностями. Телега скрипела, покачивалась, и под этот мерный скрип я не заметила, как задремала.Дорога на восток была пыльная и ухабистая. За день мы проезжали редкие деревни, миновали поля, перелески, мелкие речушки. Я смотрела по сторонам и думала о Гуннаре. Где он? Как он? Жив ли? Сердце сжималось при каждой мысли, но я гнала страх. Не время. Сначала — добраться.

К вечеру первого дня караван остановился у постоялого двора. Купцы развели костёр, достали еду. Мы с Торвальдом сидели чуть поодаль. Я слушала разговоры.

— Таинственный лес, — говорил один купец, пожилой, с седой бородой. — Не люблю я те места. Дурная слава о нём.

— Болтовня, — отмахнулся второй, помоложе. — Лес как лес.

— Как лес, да не совсем, — не унимался первый. — Люди там пропадают. Говорят, странные звери водятся. Не то волки, не то кто похуже. Кто войдёт — не все выходят.

— А кто входит? — хмыкнул молодой. — Дураки да смельчаки.

— Вот-вот, — старик покачал головой. — Смельчаков жалко.

Я придвинулась ближе.

— А что за лес? — спросила я.

Купцы переглянулись.

— Да есть там один, — неохотно ответил старик. — К востоку от тракта. Чёрный лес зовут. Деревья высоченные, стволы чёрные. Будто обугленные. И тихо там. Птицы не поют. Зверь не бегает. Только туман по низинам стелется. А из тумана — глаза. Жёлтые.

— И что, люди правда пропадают? — спросила я.

— Правда, — старик перекрестился. — Купец один пошёл туда за дровами. Не вернулся. Стража искала — не нашла. Даже костей не нашли. Будто и не было человека.

— Я слышал, — подал голос молодой, — что из того леса по ночам вой слышен. Не волчий. То ли плач, то ли смех. Кто услышит — тот не спит до утра.

— Говорю же — дурное место, — старик замотал головой. — Обходим стороной. И вам советую.

Я посмотрела на Торвальда. Он слушал молча, но глаза у него были серьёзные.

— Нам туда не надо, — сказал он. — Нам на рудники.

— На рудники? — удивился старик. — И что вам там? Место гиблое. Каторжники, маги, всякая шваль. Там и свободные-то долго не живут.

— У нас дело, — коротко ответила я.

Старик покачал головой, но больше не спрашивал.

На третий день караван остановился на развилке.

— Всё, — сказал главный купец. — Дальше нам прямо, на восточные сёла. А вам, если на рудники, — налево. Поворот вон там, за холмом.

— Далеко? — спросила я.

— Пешком — дня два, может, три. Караваны туда не ходят. Кто добром едет — тот на рудники не спешит.

Мы с Торвальдом переглянулись.

— Спасибо, — сказала я.

Мы забрали свои мешки, попрощались и пошли.

Дорога налево была хуже — заросшая, каменистая. Ветки цеплялись за одежду, под ногами шуршали сухие листья. Лес подступал вплотную. Тот самый Чёрный лес. Я чувствовала его — тёмный, чужой, молчаливый. Вода здесь была холодная, с горьким привкусом. Она не откликалась так охотно, как в городе. Она будто затаилась.

— Нервничаешь? — спросил Торвальд.

— Собранна, — ответила я. — Идём.

Мы шли до темноты. Потом разбили лагерь: костёр, плащи на земле, ужин из сухарей и сыра. Я смотрела на огонь и думала о Гуннаре. Он маг огня. Ему бы здесь понравилось. Но он там, в каменном мешке, в антимагических наручниках. И я иду к нему. Чего бы это ни стоило.

— Завтра дойдём, — сказал Торвальд. — Отдохни.

— Ты тоже.

— Я посторожу.

Я закрыла глаза. Вода во мне тихо шептала о чём-то своём. Я слушала её и засыпала.

Где-то вдалеке, в Чёрном лесу, раздался вой. Не волчий. То ли плач, то ли смех. Я вздрогнула, но не проснулась.

Мы были уже близко. Совсем близко.

Мы шли уже несколько часов, когда я поняла, что мы заблудились.

Дорога налево, за холмом, оказалась не такой простой, как говорил купец. Она то появлялась, то исчезала в траве, то раздваивалась, то упиралась в овраг. Мы шли то по тропе, то по бездорожью, продираясь сквозь кусты и высокую траву. Солнце понемногу клонилось к закату, а лес вокруг становился гуще. Деревья обступали нас всё плотнее, и в их тени было сумрачно даже днём.

— Мне это не нравится, — сказал Торвальд, оглядываясь. — Мы уже проходили этот кривой дуб. Точно проходили.

— Заблудились, — согласилась я. — И, кажется, давно.

— Нам надо было идти вдоль реки.

— Реки больше нет, — я прислушалась. — Вода где-то далеко. Я её не чувствую. Только холод. И тишину.

Тишина была какая-то неправильная. Птицы не пели. Ветер не шумел в листве. Даже наши шаги звучали глухо, как будто лес поглощал звуки. Я остановилась и прислушалась. Ничего. Только где-то глубоко, на самой границе слуха, что-то дышало.

— За нами кто-то наблюдает, — тихо сказала я.

— Знаю, — ответил Торвальд. — Я чувствую с тех пор, как мы сошли с тропы.

Мы переглянулись и пошли дальше. Что нам оставалось? Только идти.

К сумеркам лес стал ещё темнее. Тени сгущались, стволы казались чёрными, как сажа. Я поминутно оборачивалась, но никого не видела. Только ощущение взгляда — тяжёлого, немигающего — давило на затылок.

А потом я увидела глаза.

Жёлтые. Светящиеся. Они вспыхнули в темноте между деревьями — пара, потом ещё пара, потом ещё. Они смотрели на нас, не мигая. Я замерла. Торвальд встал рядом, положил руку на рукоять ножа.

— Не двигайся, — шепнул он.

Я и не двигалась. Я смотрела в эти глаза и чувствовала, как вода во мне натягивается, готовая выплеснуться. Но я сдерживала её. Нельзя. Не сейчас.

Глаза исчезли так же внезапно, как появились. Лес снова стал просто лесом. Тёмным, чужим, молчаливым.

— Идём, — выдохнула я. — Нужно найти место для ночлега.

Мы нашли. Небольшая поляна, окружённая высокими елями. Торвальд развёл костёр — огонь занялся не сразу, но всё же загорелся. Мы сели у огня, прижались спинами к стволу поваленного дерева. Я достала из мешка хлеб и сыр. Начала резать. Руки слегка дрожали.

И тут я вспомнила.

В детстве, в детдоме, воспитательница рассказывала сказки. Про леших, про домовых, про банников. Про духов, которые живут в лесах и домах и которых нужно задабривать. Я тогда смеялась. А теперь сидела в чужом лесу под чужими звёздами, и за мной следили жёлтые глаза.

— Ну что ж, — сказала я вслух. — Попробуем.

— Что попробуем? — спросил Торвальд.

Я не ответила. Встала, взяла кусок хлеба, положила сверху ломоть сыра и вышла на край поляны. Потом поклонилась в темноту и сказала громко, вкладывая в голос всё уважение, какое могла:

— Дух леса! Хозяин этих мест! Мы не хотели тревожить твой покой. Мы идём на восток, к рудникам, и зашли сюда по ошибке. Прими наш скромный дар. Хлеб и сыр. Не держи зла.

Я положила угощение на плоский камень и отступила.

Тишина. Потом — шорох. Потом — шаги.

Из темноты вышел дед.

Невысокий, кряжистый, с длинными зелёными волосами, спутанными, как мох. Всклокоченная борода, брови кустистые, а глаза — жёлтые, те самые, что смотрели на нас из чащи. Одет он был в какую-то хламиду из листьев и травы, а на ногах — босиком. Пахло от него сыростью и грибами.

— Ну, — сказал он скрипучим голосом, — поклонилась. Уже хорошо.

Я выпрямилась. Торвальд вскочил, но я остановила его жестом.

— Вы... — начала я.

— Не выкай, — перебил дед. — Не барыня. И не лес, и не лесовик. Я — дух леса. Хозяин Чёрного леса. Меня тут кличут дедко Мох. Или просто Мох.

— Прости, дедко Мох, — сказала я. — Мы не хотели тебя тревожить. Мы заблудились.

— Заблудились, — хмыкнул Мох. — Это само собой. В Чёрном лесу все блудят. Но не все выходят.

— Нас выведи, — попросила я. — Нам очень нужно. Мы идём на рудники. Друга спасать.

Мох подошёл ближе. Обошёл нас по кругу, потянул носом.

— Маги, — сказал он. — Оба. Вода и железо. Редкое сочетание.

— Мы не враги, — сказала я.

— Враги, не враги... — Мох почесал бороду. — У меня тут есть двое. В лесу. Только не живые.

Я похолодела.

— Что значит — не живые?

— А то и значит, — Мох сел на корточки, поднял с земли веточку, повертел. — Шли через лес двое. Мужчина и женщина. Маги. Обоих сковали антимагическими наручниками. Вели их куда-то. А они сбежали. Или их бросили. Не знаю. Но спрятались в землянку. Думали, пересидят. А землянка осыпалась. Большая трещина в земле, старая. Она и провалилась. Магии у них нет — наручники. Вот и не выбрались.

Я слушала, и внутри что-то медленно сжималось.

— Давно? — спросила я хрипло.

— Давно, — кивнул Мох. — Листья падали, снег ложился, потом снег таял. Не один раз.

— А ты уверен, что они не выбрались? — спросил Торвальд. — Может, их нашли? Или они сами...

— Не выбрались, — отрезал Мох. — Я бы знал. Лес всё знает. Земля держит их до сих пор.

Я молчала. В голове стучало. Двое. Мужчина и женщина. Маги. В антимагических наручниках. В землянке, которая осыпалась.

— Мои родители пропали в Диких Землях, — тихо сказала я. — Марина-водница и Орен-землевик. Их не видели мёртвыми. Просто вести перестали приходить.

Мох поднял на меня жёлтые глаза.

— Вода и земля, — сказал он. — Марина... имя такое, текучее. Не помню. Я имён не спрашивал. Но женщина пахла водой. Как ты.

— Нужно проверить, — сказала я. — Покажешь, где эта землянка?

— Покажу, — кивнул Мох. — Утром. А пока — спите. Я посторожу. От зверей. И от тех, кто по ночам ходит.

Он исчез в темноте. Я села у костра. Торвальд — рядом.

— Может, это не они, — сказал он. — Мало ли магов на востоке.

— Может, — согласилась я. — Но проверить надо. Если это они... — я замолчала.

— Если это они, — продолжил Торвальд тихо, — ты хотя бы будешь знать. Лучше знать, чем ждать.

Я кивнула. Завернулась в плащ и закрыла глаза. Сон пришёл не сразу. В голове крутились слова Моха. «Обоих сковали антимагическими наручниками». «Спрятались в землянку». «Не выбрались».

Утро в Чёрном лесу наступило тихо, без птиц.

Я проснулась от того, что кто-то осторожно тряс меня за плечо. Торвальд. Он уже сидел у погасшего костра и всматривался в серую пелену тумана, что стелилась между деревьями. В лесу пахло сыростью, грибами и холодной землёй.

Дед Мох появился из тумана бесшумно, словно сам был его частью.

— Проснулись, — сказал он вместо приветствия. — Ну, идём. Покажу. Пока светло.

— Подожди, — я поднялась, размяла затёкшие плечи. — Давай сначала чаю. С утра надо поесть. И тебя угостим.

Мох принюхался.

— Чаю? Какого?

— Травяного. С мятой и зверобоем. У меня с собой сбор. Бабушка собирала. Согревает, бодрит, и нервы в порядок.

— Нервы мне не мешают, — проворчал Мох. — Но чай... чай можно.

Я развела огонь, поставила котелок. Вода нашлась быстро — я чувствовала её подо мхом и корнями, чистую, холодную, лесную. Она даже не сопротивлялась, когда я потянула её тонкой струйкой вверх. Мох смотрел на это с любопытством.

— Ловко, — сказал он. — Вода тебя слушается. Хорошо.

Когда чай был готов, я разлила его по кружкам. Мох взял свою обеими руками, понюхал, осторожно отхлебнул.

— Ну? — спросила я.

— Хорошо, — признал он. — Тепло. И травами пахнет. Как летом. В лесу летом тоже так пахнет.

— Пей, — я улыбнулась. — Это тебе за помощь.

Мох пил, причмокивая, и с каждым глотком становился всё благодушнее.

— А хлеба больше нет? — спросил он, заглядывая в мой мешок.

— Есть, — я достала половину каравая. — Держи.

Он отломил кусок, стал жевать, жмурясь, как кот.

— Хорошие вы, — сказал он наконец. — Всё-таки хорошие. Жалко, что в лесу такие редко ходят.

— Мы пойдём дальше, — сказала я. — Но сначала — землянка.

Мох кивнул, поднялся, отряхнул свою хламиду.

— Идём.

Он повёл нас через лес. Не по тропе — её и не было, — а какими-то одному ему ведомыми приметами: то вдоль ручья, то через овраг, то мимо старого пня. Я не запоминала дорогу. Всё равно не выйду отсюда без него.

Шли долго. Туман то сгущался, то редел. Деревья стояли чёрные, мокрые, безмолвные. Под ногами мягко пружинил мох.

Наконец Мох остановился.

— Здесь, — сказал он.

Я огляделась. Небольшой провал в земле, заросший папоротником и дикой малиной. Кривые корни старой ели нависали над ямой, как кости. Край был оползший, осыпавшийся. И оттуда, из глубины, тянуло холодом. Не таким, как от Моргана, — другим. Земляным. Глубинным. Мёртвым.

— Землянка, — тихо сказала я. — Они там?

— Там, — кивнул Мох. — Только я туда не хожу. Земля там мёртвая. А я — живой. Мне нельзя.

Я подошла к краю провала и остановилась. Спускаться не пришлось — я маг воды. Вода чувствует всё. Я закрыла глаза и потянула. И она показала.

Два скелета. Они лежали рядом, в провалившейся яме, присыпанные землёй и старыми досками. На запястьях — антимагические наручники. Тяжёлые, чёрные, с выбитыми рунами. И рядом — кожаная сумка. У женщины. Крепкая, с широким ремнём. Она не истлела, не рассыпалась — только потемнела от времени и земли. Женщина прижимала её к себе до последнего.

Я открыла глаза.

— Они там, — сказала я. — И с ними сумка. С документами.

Я не стала спускаться. Вода сделала всё за меня. Тонкие струйки просочились вниз, подхватили сумку, подняли её наверх. Она была тяжёлая, промокшая, но целая.

Я откинула клапан. Внутри — документы. Свидетельства. Магические печати. И письмо.

Я развернула документы. Руки дрожали.

— Марина-водница, — прошептала я. — Орен-землевик.

Торвальд шагнул ближе.

— Это твои родители? — спросил он.

— Да, — я подняла на него глаза. — Это они. Точно. Вот их документы.

Я достала письмо. Бумага была плотная, магическая — не рассыпалась. Почерк аккуратный, но неровный — писали в спешке.

Я читала вслух, и голос мой прерывался:

— «Мы, Марина-водница и Орен-землевик, оставляем это письмо для тех, кто нас найдёт. Мы искали залежи драгоценных камней. Нашли. У восточного хребта. Большую жилу. Князь этих земель, узнав о находке, испугался. Он родственник короля. Он не хотел делиться. И он сковал нас антимагическими наручниками и отправил на рудники, которые держит его друг — граф. Без суда. Без бумаг. Когда обоз остановился на ночлег, нам удалось украсть сумку с документами, бумагой и письменными принадлежностями. Мы бежали в Чёрный лес. Сюда не пойдут искать. Леса боятся. Если вы читаете это — значит, мы не выбрались. Землянка осыпалась. Магии нет. Сил нет. Расскажите всем. Пусть узнают о предательстве. Мы не знаем, кто нас найдёт. Но надеемся, что правда выйдет наружу».

Я сложила письмо. Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их.

Торвальд молчал. Потом сказал:

— Князь. Родственник короля. Это он отправил их на рудники.

— Да, — я посмотрела на восток. — А рудники держит граф. Друг Моргана. Всё связано. Всё — одна цепь. И все они ответят.

— И что теперь?

— Теперь, — я вытерла лицо, — мы идём на рудники. И забираем Гуннара. А потом... — я сжала письмо. — Потом я заставлю их заплатить. За всё.

Мох подошёл, заглянул мне в лицо.

— Злая ты стала, — сказал он. — Но злость у тебя правильная. Справедливая. Такую злость лес уважает.

— Выведи нас, — попросила я. — Нам пора.

— Выведу, — кивнул он. — И ещё дам кое-что. На память.

Он достал из своей хламиды камешек — маленький, зелёный, светящийся изнутри.

— Лесной камень, — сказал Мох. — Светит в темноте. И дорогу показывает. Брось его — он покатится к выходу. Пригодится, если снова заблудишься.

Я взяла камень. Он был тёплый, гладкий. Пульсировал в ладони, как живой.

— Спасибо, дедко Мох, — сказала я.

— Иди, — он махнул рукой. — И помни: лес за тебя. Если что — зови. Я услышу.

Мы пошли. Я не оборачивалась. Но чувствовала: за спиной стоит маленький зелёный дух и смотрит нам вслед. И, может быть, тоже чего-то ждёт.

Я сжала в руке лесной камень и ускорила шаг.

Мы шли всю ночь.

Чёрный лес остался за спиной, но его дыхание ещё долго преследовало нас — холодное, влажное, с горьким привкусом мха и грибов. Дед Мох вывел нас на старую тропу и исчез, как туман на рассвете. Только зелёный камешек в моём кармане пульсировал тёплым светом, напоминая, что лес теперь за нас.

С рассветом мы вышли к рудникам.

Это было мрачное место. Высокие каменные стены, серые, как пасмурное небо, уходили вверх на три человеческих роста. Над ними поднимались деревянные вышки с лучниками. Ворота — тяжёлые, обитые железом. Перед воротами — охрана. Четверо. Все в кожаных доспехах, с короткими мечами на поясе. Лица — как у людей, которые давно разучились улыбаться.

Я остановилась и посмотрела на нас со стороны. Торвальд — в пыли, с тёмными кругами под глазами. Я — не лучше. Платье измято, волосы растрёпаны, на щеках — следы слёз, на подоле — грязь Чёрного леса. Рудольф — тот вообще выглядел так, будто его три дня тащили по болоту.

— Надо привести себя в порядок, — сказала я. — Иначе нас самих здесь закроют. Как разбойников.

— Или как бродяг, — хмыкнул Торвальд. — Что, впрочем, не лучше.

Мы нашли ручей недалеко от стен. Вода была холодная, чистая, с горным привкусом. Я умылась, смыла грязь, пригладила волосы. Торвальд оттёр сапоги, выбил плащ. Рудольф плескался, как утка, и всё причитал, что вода ледяная и он простудится.

— Лучше простуда, чем рудники, — отрезала я.

Когда мы вернулись к воротам, охрана смотрела на нас уже внимательнее. Я выпрямила спину, подняла подбородок и пошла прямо к ним.

— Мы по приказу короля, — сказала я громко и чётко.

Старший охранник, здоровенный мужик с перебитым носом, прищурился.

— По приказу короля? — переспросил он. — И где же этот приказ?

— Вот, — я достала из сумки сложенную бумагу. — Указ Его Величества.

Охранник взял бумагу, повертел, хмыкнул.

— Ждите, — сказал он. — Позову графа.

Ждать пришлось недолго. Ворота приоткрылись, и из них вышел человек.

Толстенький. Лысенький. С маленькими бегающими глазками, которые ни на секунду не останавливались. Одет он был в дорогой, но помятый камзол, на пальцах — перстни, на шее — цепь с каким-то знаком. Граф. Тот самый, который управлял рудниками. Друг Моргана. Друг князя.

— Какие гости! — пропел он льстивым голосом, разводя руки. — Приказ короля? Как приятно. Прошу, прошу.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Вот он. Человек, который держит Гуннара. Человек, который знал о моих родителях. Человек, который набивает карманы на чужом горе.

— Приказ, — повторила я и протянула бумагу.

Граф взял её, развернул. Глазки его забегали по строчкам ещё быстрее.

— Так-так-так, — бормотал он. — Указ Его Величества... освободить мага огня... Гуннара из Данвира... Надо же.

Я не сводила с него глаз. Пальцы графа дрожали. Он нервничал. Ещё бы. Он знал, что про мага огня никто не знает. Он был уверен, что Гуннар сгниёт в этих рудниках без следа. А тут — королевский указ.

— Что-то не так? — спросила я.

— Нет-нет, что вы! — граф улыбнулся, но улыбка вышла кривая. — Всё в порядке. Просто... э-э... маг огня, говорите? Да-да, припоминаю. Такой рослый, молчаливый. Он у нас тут... трудится.

Он свернул бумагу и сунул её в свой камзол.

— Это для отчётности, — сказал он. — Такие дела... сами понимаете. Указ должен храниться у управляющего. На случай проверки.

Я смотрела на его потные руки и понимала: он забрал указ. Нашу улику. Нашу защиту. А теперь он нервничал ещё сильнее — потому что знал, что маг огня здесь незаконно, и боялся, что его делишками заинтересуются.

— Ведите, — сказала я спокойно. — Отдайте нам человека.

Гуннара привели через несколько минут.

Я увидела его и едва не бросилась навстречу. Он был бледный, осунувшийся, на запястьях — следы от антимагических наручников. Но живой. Шёл сам. И когда он увидел меня, в его глазах вспыхнуло что-то — удивление, радость, недоверие.

— Алевтина? — прошептал он.

— Я здесь, — сказала я. — Всё хорошо. Мы забираем тебя.

Граф засуетился, закланялся:

— Приношу глубочайшие извинения! Произошла чудовищная ошибка! Этот человек... его доставили сюда по недоразумению. Вы же понимаете, рудники — это не курорт...

— Понимаю, — перебила я. — Мы уходим.

— Может, отобедаете? — граф всплеснул руками. — Дорога дальняя, вы устали...

Рудольф открыл рот, чтобы отказаться, но я остановила его.

— С удовольствием, — сказала я.

Обед был накрыт в каменном зале. Стол ломился от блюд: жареное мясо, рыба, сыры, свежий хлеб, вино. Граф суетился, подливал, улыбался, говорил без умолку. Я ела молча. Гуннар сидел рядом. Торвальд косился на охрану. Рудольф давился куском и бледнел.

Под столом я нащупала руку Гуннара.

— Указ, — шепнула я одними губами. — Он у графа. Нужно уничтожить. Тихо. Без пожара.

Он чуть кивнул.

Через минуту я почувствовала лёгкое тепло откуда-то со стороны графа. Тот вздрогнул, потянулся к груди, но я отвлекла его:

— Расскажите, граф, как вам живётся в такой глуши? Не скучно?

— Что? Ах, нет, что вы! — залепетал он. — Рудники — это... э-э... интересное место...

Он не заметил, как в его камзоле тихо тлел указ. Гуннар сжигал его изнутри — медленно, осторожно, по волоску. Без дыма. Без огня. Только тепло. Только пепел.

Когда мы вышли за ворота, указ у графа в камзоле был уже горсткой пепла.

— Хорошая работа, — шепнула я Гуннару.

— Я маг огня, — ответил он. — Могу сжечь и не разбудить.

Мы пошли по дороге. Отошли на полчаса, как за спиной послышался топот копыт.

Я схватила Торвальда за руку, и мы нырнули в кусты у обочины. Гуннар и Рудольф — за нами.

Мимо пронёсся отряд всадников. Их было пятеро. Впереди — высокий всадник с грамотой в руке. Он что-то кричал о королевском указе, об освобождении мага огня.

Мы переглянулись. И расхохотались. Тихо, в кустах, как дети.

— Пронесло, — выдохнул Рудольф. — Пронесло...

— Нет, — сказала я, поднимаясь. — Теперь всё только начинается. Но Гуннар с нами. А это главное.

И мы пошли в сторону тракта. Впереди была дорога домой. И длинная, долгая борьба. Но я знала: мы справимся. Потому что вода камень точит. А нас теперь четверо.

Дорога до деревни заняла три дня.

Мы шли не спеша. Гуннар был слаб после рудников, и я настояла, чтобы мы останавливались чаще, чем обычно. Он не спорил — только хмурился и смотрел под ноги. Торвальд шёл впереди. Я — рядом с Гуннаром.

На ночлеге, когда мы сидели у костра, Гуннар подсел ко мне.

— Расскажи, — попросил он. — Что случилось?

И я рассказала. Всё. Как меня похитили. Как Рудольф объявил, что я выхожу замуж. Как меня вели к алтарю. Как я увидела Моргана — того самого старика из театра. Как меня затошнило. Как вода пришла. Как я затопила зал и сбежала. Как очнулась магом воды.

Гуннар слушал молча. Только скулы у него ходили ходуном.

— Морган, — сказал он, когда я закончила. — Я знал, что он опасен. Но не знал, что настолько.

— Это ещё не всё, — я достала из сумки письмо родителей. — Я нашла своих. Вернее... то, что от них осталось.

Он прочитал письмо при свете костра. Долго молчал. Потом отдал обратно.

— Мне жаль, — сказал он. — Правда. Они были сильными магами. И погибли из-за жадности.

— Из-за предательства, — поправила я. — И я не успокоюсь, пока виновные не ответят.

— Мы не успокоимся, — поправил он. — Мы теперь вместе.

Я слабо улыбнулась. Впервые за много дней.

В деревню мы пришли к вечеру третьего дня.

Озёрный Угол встретил нас запахом дыма, мокрой травы и озёрной воды. Знакомым, родным. Я вдохнула полной грудью и почувствовала, как отпускает что-то внутри. Дом. Я дома.

Игнат, увидев нас, всплеснул руками:

— Алевтина! Живая! А я уж молился, чтоб ты там не сгинула! А Рудольф твой третий день как на иголках. Всё про какую-то кочергу бормочет.

— Кочерга — это наша маленькая тайна, — усмехнулась я.

Гуннар и Торвальд осматривались. Они впервые были в деревне. Маги, которые всю жизнь прожили в городе, смотрели на колодец, на кур, на козу, на баню с таким видом, будто попали в другой мир.

— Это что? — спросил Гуннар, кивнув на баню.

— Это баня, — ответила я. — Сейчас пойдёте. С дороги.

— Зачем?

— Мыться. И париться. Поймёте.

Они не поняли. Но пошли.

Через час Торвальд выскочил из бани красный, распаренный, с круглыми глазами.

— Это... — выдохнул он. — Это как... как рождение заново!

— Я же говорила, — усмехнулась я. — Баня — великая вещь.

— Нам такую надо в городе! — загорелся он. — Мы бы туда всех магов водили! За деньги!

— Сначала — дела, — ответила я. — А баню потом.

Гуннар вышел из бани последним. Тоже красный, но какой-то растерянный. Он подошёл ко мне, замялся.

— Аля, — тихо сказал он. — А пошли в баню. Вместе.

— Вместе? — я подняла бровь.

— Мне же надо помочь помыться, — он смотрел куда-то в сторону, и уши у него горели. — Я после рудников... ну... не очень. И рука болит. Наручники натёрли.

Я посмотрела на него. Большой, сильный, смущённый, как мальчишка. И усталый. Очень усталый.

— Пошли, — сказала я. — Помогу.

Мы зашли в баню вдвоём. Я затопила печь, натаскала воды, развесила чистые полотенца. Гуннар сел на лавку и молчал. Я помогла ему снять рубаху. На плечах и запястьях — следы от наручников. Красные, сбитые, кое-где стёртые до крови.

— Сволочи, — тихо сказала я.

— Заживёт, — ответил он. — С тобой рядом — всё заживёт.

Я плеснула на камни. Пар поднялся к потолку, окутал нас тёплым облаком. Я взяла мочалку, намылила и осторожно провела по его спине. Он вздрогнул, но не от боли. Потом выдохнул и опустил голову.

— Хорошо, — прошептал он. — Как будто всё плохое смывается.

— Так и есть, — сказала я. — Баня смывает. И усталость, и страх. И даже тоску.

— А тоску по мне? — спросил он тихо.

— Тоску по тебе я оставлю, — ответила я. — Она мне дорога.

Он повернулся, взял мою руку, поднёс к губам. Поцеловал. Горячо. Бережно.

— Я боялся, что не увижу тебя, — сказал он. — Что сгнию в этих рудниках. И что Морган... что он сделает с тобой что-нибудь страшное.

— Морган меня не получил, — я покачала головой. — И не получит. Никогда.

— А я? — он посмотрел мне в глаза. — Я тебя получу?

Я улыбнулась.

— Ты меня уже получил. В тот день, когда подарил лошадку.

Он засмеялся — тихо, хрипло, но искренне. И притянул меня к себе. Мы сидели в пару, в тепле, и всё, что было плохого, оставалось где-то за дверью. Впервые за долгое время я чувствовала покой.

Вечером за ужином Гуннар впервые остался наедине с Рудольфом.

Я вышла во двор, чтобы набрать воды, и вдруг услышала грохот. Потом визг. Потом запах палёного. Когда я вбежала в дом, Гуннар стоял посреди кухни, сжав кулаки, а Рудольф забился в угол, прикрывая голову руками. Его левый рукав дымился.

— Он продал тебя! — прорычал Гуннар. — Он отдал тебя Моргану! Как вещь!

— И за это ему уже досталось, — спокойно сказала я. — И ещё достанется. Но не сейчас. Сейчас он нам нужен.

— Зачем?!

— Он знает законы. Он знает, как писать прошения. И он будет писать. Ещё много, много раз.

Я повернулась к Рудольфу.

— Ты будешь писать в департамент. И королю. И приложишь письмо моих родителей. Понял?

Он закивал так, что очки слетели с носа.

— Да-да! Всё напишу! Всё отправлю! Только не жгите!

— Не жги, — бросил Гуннар, отступая. — Но если ещё раз...

— Не будет, — перебила я. — Правда, Рудольф?

— Правда! Клянусь!

Я вышла на крыльцо. Гуннар вышел за мной.

— Прости, — сказал он. — Я не сдержался.

— Я понимаю, — ответила я. — Сама хотела его утопить. Но он полезен. Пока.

— Пока, — повторил он. — А потом?

— А потом посмотрим. Может, и в кочергу.

Он фыркнул. Впервые за долгое время улыбнулся.

Ночью я села на берегу озера. Вода была тёмная, спокойная. Цветные звёзды горели над головой, как рассыпанные драгоценности. Я смотрела на них и думала.

Мы вернулись. Мы вытащили Гуннара. Мы узнали правду о родителях. Теперь нужно заставить правду работать. Рудольф напишет. Я допишу. А потом... потом Моргану, графу и князю придётся ответить. За всё.

Гуннар подошёл и сел рядом.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что вода камень точит, — ответила я. — И что теперь нас трое. Вода, огонь и железо. Это уже сила.

— А Рудольф?

— А Рудольф — это бумага, — усмехнулась я. — Тоже нужная вещь. Особенно в таком деле.

Мы помолчали. Потом он взял меня за руку.

— Я ждал тебя, — сказал он. — Там, в рудниках. Всё время ждал. Знал, что ты придёшь.

— Я пришла, — ответила я. — И больше не уйду.

Он сжал мою ладонь. Тёплую. Живую. Свою.

— И я, — сказал он. — Не уйду.

Мы сидели так до самого утра. А утром я разбудила Рудольфа и усадила его за стол.

— Пиши, — сказала я. — Департамент. Король. И копия письма родителей. Пусть знают. Пусть все знают.

Деревня приняла нас тепло.

Наутро после возвращения ко мне потянулись соседи. Марта-рыбачка принесла молоко и свежий хлеб. Агата-вязальщица — тёплые чулки для Гуннара. Егор-рыбак притащил целую корзину окуней. Мельник Олаф прислал муку. Кузнец Матвей заглянул, покосился на Торвальда с Гуннаром и уважительно кивнул:

— Маги, значит. Ну-ну.

Гуннар отсыпался два дня. Торвальд помогал по хозяйству — таскал воду, колол дрова, чинил забор. Я возилась с травами: делала мази, настойки, лечила всех, кто приходил. У Марты опять прихватило спину, у Игната разболелось колено, у вдовы Лидии дочка кашляла. Я разбиралась, как заправский травник, и бабкин травник был мне верным помощником.

А вечером третьего дня я позвала Гуннара и Торвальда на крыльцо.

— Есть идея, — сказала я.

— Говори, — кивнул Торвальд.

— Водопровод и канализация. Чтобы вода из колодца сама текла в дом. И чтобы использованная вода уходила в яму. Чистота, удобство, меньше болезней.

— С чего начнём? — спросил Гуннар.

— С насоса, — ответила я. — Это механизм, который поднимает воду. Поршень, клапаны, рычаг. Я начерчу.

И я начертила. Прямо на земле, палкой. Потом на листе бумаги, который нашла в бабкиных запасах. Цилиндр, поршень, два клапана, рычаг.

Гуннар и Торвальд смотрели на чертёж с интересом.

— Просто и понятно, — сказал Торвальд.

— Сделаем, — кивнул Гуннар. — В кузне.

Но кузня была у Матвея. Пришлось идти к нему и договариваться.

Матвей встретил нас на пороге, вытирая руки о кожаный фартук.

— Чего надо? — спросил он.

— Кузница нужна, — сказала я. — На пару дней. И твои руки. И вот их магия.

— Это что? — он посмотрел на чертёж.

— Насос. Чтобы воду из колодца в дом подавать. Без вёдер.

— Без вёдер?

Я объяснила. Про поршень. Про клапаны. Про давление. Матвей слушал, хмурился, потом кивнул.

— Ладно. Кузня ваша. Металл — твой. И за работу — серебрушку.

— Договорились.

Через три дня насос был готов. Мы установили его на колодце. Я качала — и вода полилась. Чистая, холодная, живая.

Торвальд заорал, как мальчишка. Гуннар улыбался во весь рот.

Потом я рассказала им про трубы и про слив. Объяснила, что использованная вода должна уходить в отдельную яму, чтобы не воняло и не разводились болезни.

— Это канализация, — сказала я.

— Толково, — кивнул Торвальд.

Трубы я привезла из ближайшего города. Медные, гладкие, крепкие. Дорогие, но что поделаешь. Гуннар и Торвальд копали траншеи. Игнат и Рудольф помогали лопатами. Матвей резал трубы, подгонял, паял. Я объясняла, как укладывать, чтобы вода текла самотёком.

Когда вода потекла прямо в дом, вся деревня сбежалась посмотреть.

— Это же как у господ! — причитала Марта.

— Хм, а это интересно, — пробормотал Игнат, трогая струю.

Я усмехнулась. И это только начало.

Потом Гуннар подошёл ко мне.

— Аля, — сказал он. — Мы с Торвальдом подумали. Насос можно улучшить.

— Как?

— Ты говорила, что в твоём мире насосы работали сами. От электричества. У нас его нет. Но есть магия и накопители. Кристаллы, которые держат заряд. Если вложить такой кристалл в насос, он будет работать сам. Постоянно.

— Магический насос? — я даже рот приоткрыла. — С автономным приводом?

— Да. Техника и магия вместе. Гуннар даёт огонь, я — металл, а кристалл — энергию. Вода будет течь без остановки.

— Делаем, — выдохнула я.

Они делали ещё неделю. Я чертила схемы, они воплощали. Гуннар вплавлял в металл огненные жилы, Торвальд вытягивал тончайшие пластины. Внутрь насоса вставили накопитель — заряженный кристалл. И насос заработал сам.

Вода текла. Постоянно. Ровно. Без усталости.

А потом я попросила их сделать подогрев.

— Хочу тёплую воду, — сказала я.

— Тёплую? — переспросил Гуннар.

— Да. Чтобы на кухне была раковина с водой. Открыл кран — вода течёт. И чтобы унитаз был в доме. Такой, как в городе. С водой. Чтобы не бегать в будку на улице.

Торвальд загорелся сразу. Гуннар кивнул.

Они вплавили в бак огненную жилу, чтобы вода грелась. Торвальд вытянул металл так, чтобы тепло расходилось равномерно. Я подвела трубы к кухне и к туалету. Через несколько дней в доме появилась раковина с тёплой водой и унитаз со смывом.

Когда я открыла кран и из него потекла тёплая вода, я едва не расплакалась. Как же этого не хватало!

Вся деревня потом приходила посмотреть. Женщины ахали, мужики качали головами. Дети лезли крутить кран.

А потом приехали солдаты.

Их было десять. В королевских цветах, на конях, с оружием. Во главе — офицер с гербом на плаще.

Он не объяснил ничего. Просто приказал. Нас — меня, Гуннара и Торвальда — усадили в повозку. Рудольфа тоже. Отдельно.

— Куда нас везут? — спросила я.

— В столицу, — коротко ответил офицер. И больше не сказал ни слова.

Всю дорогу мы молчали. Я смотрела на уплывающую за спину деревню и чувствовала, как внутри нарастает холодная, спокойная решимость. Никто не объяснил, за что нас арестовали. Никто не сказал, что будет дальше. Но я знала: это Морган. Это граф. Это князь. Они дотянулись до нас даже здесь.

Гуннар сидел рядом, сжав кулаки. Торвальд — напротив, мрачный, как туча.

— Это из-за указа, — тихо сказал он.

— Не только, — ответила я. — Это из-за всего. Из-за правды. Из-за того, что мы посмели.

— И что теперь? — спросил Гуннар.

— Теперь — столица, — сказала я. — А там посмотрим. Вода камень точит. И не такие крепости пробивала.

Он взял меня за руку. Тёплую. Живую. Свою.

Я смотрела вперёд, на дорогу. Где-то там, впереди, была столица. И правда. И, возможно, наш последний бой. Но я не боялась. Вода всегда находит дорогу.

Всю дорогу Рудольф читал.

Он сидел в углу повозки, прижимая к груди какую-то потрёпанную книгу, и беззвучно шевелил губами. Я сначала не обращала внимания, но на второй день заметила, что он стал белее мела.

— Что это у тебя? — спросила я.

— Уложение о наказаниях, — прошептал он. — Я на всякий случай взял. Чтобы... подготовиться.

— И что там?

Рудольф поднял на меня глаза. В них был ужас.

— Нас казнят, — сказал он. — Подделка королевских документов. Оскорбление короны. Сговор. Если докажут — казнят.

— Не докажут, — ответила я.

— Откуда ты знаешь?!

— Знаю, — я отвернулась к окну. — И не мешай.

На самом деле уверенности не было. Но показывать страх — последнее дело. Я смотрела на дорогу, на серое небо, на проплывающие мимо поля и думала. Думала о том, что ждёт нас в столице. О том, что Морган наверняка уже подготовил ловушку. И о том, что я обязана из неё выбраться.

В столицу мы приехали к вечеру.

Но нас привезли не в тюрьму.

Карета остановилась у высокого каменного особняка с коваными воротами. Офицер открыл дверцу, помог мне выйти. Стража выстроилась по обе стороны. Нас — меня, Гуннара, Торвальда и Рудольфа — провели внутрь и рассадили по комнатам. Комнаты были чистые, тёплые, с нормальными кроватями.

— Что происходит? — спросил Торвальд, когда дверь за охранником закрылась.

— Не знаю, — ответила я. — Но, похоже, казнь откладывается.

Нас кормили. Регулярно. Вкусно. Охраняли, но не обижали. Три дня мы терялись в догадках. Гуннар молчал. Торвальд шутил, но шутки у него становились всё мрачнее. Рудольф забился в угол и читал своё уложение, как молитву.

На третий день к нам пришёл человек.

Невысокий, в тёмно-синем камзоле, с печатью на груди. Держался он спокойно, вежливо. Поклонился.

— Господа и дамы, — сказал он. — Вас вызывают на королевский суд.

— В каком качестве? — спросила я.

— Свидетелей, — ответил он. — Прошу следовать за мной.

Свидетели. Я выдохнула. Это меняло всё.

Нас перевели в большое здание с колоннами. Королевский суд. Главный зал был огромный. Скамьи для зрителей, барьеры, а вверху — возвышение, где сидели судьи. В париках. В мантиях. Строгие, как приговор.

Когда нас ввели, в зале уже было полно народу. Люди переговаривались, оглядывали нас. Я шла с прямой спиной, не глядя по сторонам. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось спокойным. Инженерная привычка: держать лицо, что бы ни творилось внутри.

Первым привели некроманта.

Моргана.

Он вошёл под конвоем. Высокий, согбенный, с ледяными глазами. От него по-прежнему тянуло холодом, даже здесь, в тёплом зале. Он не смотрел на меня. И правильно делал.

И тут я поняла.

Мы — свидетели.

Судьи спрашивали меня про свадьбу. Как меня похитили. Как держали в подвале. Как вели к алтарю. Я отвечала чётко, коротко. Вода во мне молчала, но я чувствовала её — она была рядом, готовая поддержать.

Потом спрашивали Рудольфа. Он лепетал, путался, но в целом показал правду. Его трясло, но он не врал.

Потом привели графа.

Толстенького. Лысенького. С бегающими глазками. Он был бледен и всё время вытирал лоб платком. Судьи спрашивали про указ. Про мага огня. Про рудники.

Мы сказали, что ничего не было.

Что граф сам испугался жалобы. Что он отдал мага добровольно. Что мы не подделывали никаких документов.

Граф закричал.

— Они лгут! — визжал он. — Они подделали указ! Они обманом вытащили мага! Они всё подстроили!

Но ему не поверили.

Потому что у нас было письмо. Письмо моих родителей. И показания вышибалы. И показания Рудольфа. И молчаливое, холодное сияние правды, которое висело в зале, как свет.

Потом привели князя.

Высокий, породистый, в богатом плаще. Родственник короля. Он держался гордо, но глаза бегали. Судьи попросили рассказать, как нашли письмо. Как узнали про залежи. Про рудники. Про смерть Марины-водницы и Орена-землевика.

И я рассказала.

Тихо. Спокойно. По словам.

— Они нашли залежи. Князь узнал. Не хотел делиться с короной. Сковал их. Отправил на рудники. Они сбежали. Погибли в Чёрном лесу. В землянке. В антимагических наручниках.

Зал молчал.

Князь побледнел. Хотел что-то сказать, но судьи остановили его.

Потом совещание. Потом приговор.

Граф. Князь. Некромант.

Все трое осуждены.

А нас отпустили.

Мы вышли из здания суда на свет. Солнце светило. Люди шли мимо, занимались своими делами. Я стояла на ступенях и не могла поверить.

— Всё? — спросил Торвальд.

— Всё, — ответила я.

— Нас отпустили? — Рудольф всё ещё дрожал.

— Отпустили, — кивнула я.

Гуннар взял меня за руку.

— Теперь куда? — спросил он.

— Праздновать, — ответила я. — В ресторан. Устала от каши и допросов. Хочу уху. Тройную.

Рудольф поперхнулся.

— В ресторан? После суда?

— Именно после суда, — сказала я. — Надо отметить, что мы живы. И что справедливость, оказывается, существует.

Мы нашли приличный ресторан. Заказали уху, жареную рыбу, вино. Я ела и чувствовала, как отпускает внутри. Гуннар сидел рядом, тёплый, живой. Торвальд шутил, и Рудольф впервые за долгое время улыбался.

А потом мы пошли к Рудольфу.

В его квартиру. Ту самую, где всё началось. Где я когда-то примеряла платья и спорила из-за комнаты.

— Ну, — сказал Рудольф, открывая дверь, — добро пожаловать.

Внутри было пыльно, но уютно. Я прошла по комнатам, остановилась у окна.

— Завтра — домой, — сказала я. — В Озёрный Угол.

— А сегодня? — спросил Гуннар.

— А сегодня — спать, — ответила я. — Просто спать. Без стражи. Без судей. Без наручников.

Он обнял меня сзади, уткнулся лицом в волосы.

— Я с тобой, — прошептал он.

— Знаю, — ответила я. — И я с тобой. Всегда.

Город за окном затихал. Где-то вдали зажигались цветные звёзды. И впервые за очень долгое время я чувствовала покой.

Письмо от короля принесли утром.

Мы только позавтракали у Рудольфа — хлеб, сыр, мята, — когда в дверь постучали. Рудольф открыл и вернулся бледный, с конвертом в руках. Конверт был плотный, с королевской печатью. Той самой, которую я когда-то вытравила муравьями с его грамоты.

— Вам, — прошептал он, протягивая письмо мне.

Я взяла. Развернула. Прочитала вслух.

Король писал. Сухо, по-деловому, но с уважением. Он благодарил за правду. За смелость. За то, что мы помогли раскрыть заговор. И жаловал награды.

Я стала графиней. Графиней. Я, Алевтина Ковалёва, советский инженер-гидротехник, орденоносец, бывший директор водоканала. Теперь — графиня. В этом мире.

Мне отдали мою деревню. Озёрный Угол. И ещё три деревни. Земли. Угодья. И процент с рудника. Того самого, который нашли мои родители. Того самого, из-за которого их убили.

— Процент с рудника, — повторила я и замолчала.

Родители погибли за это. А теперь это моё. Наверное, это справедливо. Наверное, они бы порадовались.

Магам тоже дали титулы. Гуннару — графа. Торвальду — графа. И по деревне каждому. Хорошие деревни. Рядом с моей. Гуннару — на северном берегу озера. Торвальду — на южном. Чтобы недалеко. Чтобы вместе.

Рудольфу подарили домик в городе. Он не маг, но старался. Писал. Докладывал. Помогал. И король это оценил.

Когда я дочитала, Рудольф сиял.

— Я богата, — сказала я. — Мы богаты.

— Мы богаты! — закричал Торвальд и засмеялся. — Мы теперь графы! Аля, ты представляешь?!

— Смутно, — ответила я. — Но мне нравится.

И мы пошли оформлять документы.

День ушёл на бюрократию. Писцы, печати, подписи, реестры. Я стояла в очереди, сидела в кабинетах, ставила подпись за подписью. Гуннар держал меня за руку. Торвальд шутил, что теперь ему придётся купить себе мантию и выучить дворянские поклоны. Рудольф суетился больше всех.

Вечером мы вышли из последнего присутствия.

— Всё, — сказал Рудольф. — Графиня. Графы. Домик. Документы оформлены.

— Теперь можно и отпраздновать, — сказала я.

— В ресторан! — загорелся Торвальд.

— В ресторан, — согласилась я.

Но прежде чем дойти до ресторана, Торвальд остановился.

— Аля, — сказал он. — Я хочу продать свою кузню.

— Что?

— Кузню. В Данвире. Она мне больше не нужна. Я уеду в свою деревню. На южный берег. Буду там работать. Помогать. Строить. Как у тебя.

— А как же Гуннар?

— И Гуннар со мной, — Торвальд хлопнул его по плечу. — У него деревня на северном берегу. Но кузню мы продадим. Деньги поделим. И будем жить как люди.

— Как графы, — поправил Гуннар.

— Как графы-кузнецы, — усмехнулся Торвальд. — Звучит.

Я посмотрела на Гуннара.

— А мы? — спросила я.

— А мы поженимся, — ответил он просто. — Если ты не передумала.

— Не передумала.

— Тогда решено.

Рудольф после оформления документов и восстановления грамоты опекуна уехал в свой новый домик. Квартиру свою он сдал. Всё-таки деловой человек. Даже став награждённым героем, он остался Рудольфом.

— Я буду приходить в гости, — пообещал он на прощание. — Если вы не против.

— Приходи, — сказала я. — Но без папки.

Он улыбнулся — почти искренне — и ушёл.

А мы втроём пошли в ресторан. Отмечать. Тройная уха, жареная рыба, вино. Смех, разговоры, планы.

— Сначала свадьба, — сказал Гуннар. — Потом вернёмся в Озёрный Угол. Доделаем водопровод. Построим бани. Наладим хозяйство.

— И начнём новую жизнь, — добавила я.

— Графскую, — подмигнул Торвальд.

— Инженерную, — поправила я.

И мы подняли кубки.

Свадьбу сыграли в Озёрном Углу, в начале лета.

Деревня гуляла три дня. Столы поставили прямо у озера, на берегу. Жарили рыбу, пекли хлеб, варили уху — тройную, как любит Гуннар. Местные музыканты играли так, что ноги сами шли в пляс. Я, графиня, маг воды, бывший директор водоканала, танцевала босиком на траве, и мне было всё равно, что подумают. Это был мой день. Наш день.

Гуннар был рядом. Тёплый, надёжный, счастливый. Он смотрел на меня так, будто всё ещё не верил, что я выбрала его. А я не верила, что всё это — правда.

Торвальд был свидетелем. Он напился, конечно. Но держался достойно. Почти.

Рудольф приехал из города. На этот раз без папки, но с большим букетом лаванды и коробкой шоколадных конфет. Он торжественно вручил их мне и поклонился.

— Поздравляю, — сказал он. — От всего сердца. Вы... вы заслужили счастье. Правда.

Я взяла цветы, вдохнула лавандовый запах.

— Спасибо, Рудольф. Это очень мило.

— И ещё, — он замялся. — Я хотел попросить. Построить баню. Рядом с моим домиком в городе.

— Баню в городе?

— Да. Я... я привык. Мне её не хватает. В Данвире такой нет.

— А что ж не построить, — усмехнулся Торвальд. — Графу-кузнецу — раз плюнуть.

— Я оплачу, — быстро добавил Рудольф. — Всё оплачу. Материалы, работу, всё. Только... помогите с чертежами. И с магическим подогревом. Как у вас.

Я переглянулась с Гуннаром. Потом улыбнулась.

— Хорошо, Рудольф. Будет тебе баня. В городе. С подогревом. И с вениками. И с мятным чаем.

Он просиял.

— Спасибо! Это... это замечательно!

После свадьбы мы с Гуннаром построили большой дом. На берегу озера, неподалёку от моего старого, бабкиного. Двухэтажный, каменный, с широкими окнами. С водопроводом, канализацией, тёплой водой, унитазом, душем. Магический насос качал воду без устали. Кристалл подзаряжали раз в месяц.

Торвальд строился в своей деревне, на южном берегу. Кузню продал, но руки не бросил — поставил у себя мастерскую и продолжал работать с металлом. Гуннар ему помогал: огонь и железо — сила.

Рудольфу построили баню в городе, рядом с его домиком. Маленькую, но добротную. С магическим подогревом, с полоком, с дубовыми вениками.

И тут началось.

Рудольф, довольный, как никогда, рассказал о бане соседям. Соседи — знакомым. Знакомые — своим знакомым. И через месяц к нам потянулись люди. Из города, из пригородов, даже из соседних деревень. Все хотели баню. С горячей водой. С паром. С вениками.

— Алевтина, — сказал Гуннар однажды вечером, — нам нужно открыть компанию.

— Компанию? — я оторвалась от травника.

— По постройке бань. Люди просят. Много людей. Торвальд уже составил список.

— И он всё растёт, — добавил Торвальд. — Я не успеваю отвечать на письма.

Я задумалась. Баня. Мой опыт. Магические насосы. Подогрев. Души. Канализация. Это же целое дело. Настоящее, большое дело.

— Ладно, — сказала я. — Открываем.

Так появилась компания «Алевтина и партнёры». Первая в королевстве компания по постройке бань. Мы строили бани разного размера: маленькие, для одной семьи, и большие, общие, для целых районов. Гуннар отвечал за огонь и подогрев. Торвальд — за металл и печи. Я — за воду, чертежи и руководство.

Рудольф вёл документацию. И, как ни странно, справлялся. Без папки не обходился, но теперь она была с чертежами и сметами, а не с доносами.

Через год у нас с Гуннаром родился сын. Мы назвали его Орен.

Он растёт. Учится. Показывает магию. Вода и огонь — смесь, которой боится даже Торвальд.

— Это будет самый опасный маг в королевстве, — говорит он, качая головой.

— Не опаснее меня, — отвечаю я.

Я продолжала лечить людей. Бабкин травник стал моей настольной книгой. Ко мне приезжали из соседних деревень, из города, даже из столицы. Я принимала всех.

Родителей я похоронила рядом с бабушкой Лукерьей. Два холмика под старой яблоней. Я прихожу туда каждую неделю. Кладу цветы. Разговариваю. Рассказываю, как живём. Про компанию. Про баню, которая изменила королевство. Про то, что люди теперь моются с паром и вениками, и от этого меньше болеют.

Они не отвечают. Но я знаю — они слышат.

Вода течёт. Жизнь идёт. Деревня живёт. Я смотрю на озеро, на цветные звёзды, на свой большой дом, где горит тёплый свет. И думаю: я дома.

Я наконец-то дома.

Конец.