– Мам, ну, как мне теперь жить? – по щекам Александры текут слёзы.

Люба растерянно смотрит на дочь – чем можно помочь дорогому ребёнку? Конечно, Саша никакой уже не ребёнок: университет закончила, три года работает в большой компании на серьёзной должности, но для Любы дочь навсегда беззащитная девочка, которую хочется оградить от всех житейских невзгод. Сашка – натура впечатлительная, часто волнуется по пустякам, и обычно Любе успокоить её несложно. Но сегодня причина серьёзная – дочь узнала об измене своего… Люба не знает, как назвать Дениса: женихом, бойфрендом, сожителем дочери? Короче, Саша узнала об измене своего Дениса. Почти два года дочь жила вместе с этим… молодым человеком. В Любину молодость так открыто жить до свадьбы было непринято, зато сейчас норма. Живут вместе, вдвоём ездят в гости, покупки совместные делают, а про свадьбу даже разговоров не начинают. И вот – пожалуйста!

– Сашуня, всякое в жизни бывает, – Люба понимает, что утешать дочь бесполезно: Саша её не слышит. Но и молчать тоже нельзя. – Поверь, хорошо, что это произошло сейчас, пока не поженились, пока детей нет. А так, посмотри: сплошь и рядом, толком не узнав друг друга, женятся, а потом дети страдают, потому что отцы гуляют, а матери терзаются. А ты вовремя всё о своём Денисе поняла. Доченька, ты очень молодая, ещё встретишь хорошего человека…

– А потом этот хороший человек тоже мне скажет: «Прости, другую полюбил», – Саша зашлась в рыданиях, – или будет, как ты говоришь, «сплошь и рядом». Я хочу, чтобы как у вас с папой. Вместе раз и навсегда с любовью по жизни.

Конечно, прожить жизнь, как Люба с Михаилом, хотелось многим. Познакомились они ещё в студенческие годы. Люба училась на третьем курсе медицинского, а Михаил оканчивал строительный. Два года встречались, потом сыграли свадьбу и вот больше четверти века живут, как говорится, душа в душу. Дочь, умницу-красавицу, вырастили, в доме полный достаток. Люба врач-терапевт, хороший, уважаемый врач, заведующая отделением в большой многопрофильной больнице, но семейный бюджет держится на Михаиле. Приступал к работе в должности прораба, а сейчас руководит крупной строительной компанией. Начинали семейную жизнь в съёмной комнате, а теперь двухуровневая квартира, загородный дом, дочери однушку в центре купили.

Александре позвонила подруга, и дочь, поговорив по телефону, вытерла слёзы и стала собираться.

– Мам, я к Вике, где-нибудь посидим. Потом я к себе.

Люба не хотела отпускать дочь в таком состоянии, Вику она хорошо знала – сейчас потащит Сашку в какой-нибудь клуб, а там от обиды и отчаяния не натворила бы дочь бед. Но ничего не поделать: матери на то и нужны, чтобы унять боль, а с подружкой можно обсудить пикантные подробности, строить планы отмщения и убеждать друг друга, что к мужикам надо относиться как к кошкам: не нагадил – уже молодец.

За дочерью давно захлопнулась дверь, а Люба всё никак не могла успокоиться: каков подлец этот Денис! В течение двух лет смотрел на Сашу с обожанием, приезжал к ним на дачу, присутствовал на семейных праздниках, Люба с Мишей даже между собой полушутя-полусерьёзно называли Дениса зятем, да ладно они, наверняка, и Сашка на него смотрела как на будущего мужа, на отца своих детей. А теперь оказывается, что это была лишь игра. Денис просто забавлялся, а серьёзно к Сашке не относился, иначе чем объяснить, что легко променял её не пойми на кого. То, что новая любовь Дениса хуже Саши, Люба не сомневалась. Иначе и быть не могло: кто может быть лучше её дочери!

Вечером за ужином пожаловалась Михаилу:

– Представляешь, Денис бросил нашу Сашку. Нашёл, подонок, себе другую. Саша полдня прорыдала, сейчас к Вике поехала.

– Что у тебя за привычка раздавать всем ярлыки! – раздражённо буркнул Михаил. – Почему подонок? Человек не имеет права полюбить кого-то, кроме нашей дочери? Он что, судом приговорён с ней жить?

– Почему я ярлыки раздаю? – Люба не ожидала такой реакции мужа. – Просто я на него зла. Должна же быть какая-то ответственность. Они вместе жили, планы строили, а потом раз – приходит и заявляет: «Ухожу. Полюбил другую по-настоящему. А наши отношения были ошибкой».

– А что делать, если он действительно полюбил другую? – Михаил внимательно посмотрел на жену.

– Ну, не знаю, – растерялась Люба, – я считаю, что это простая распущенность. Вчера одну полюбил, сегодня – другую, послезавтра – третью. Никаких обязательств, никакого понимания, что наносишь удар любящему человеку.

– То есть, по-твоему, лучше тайно изменять, ежечасно врать, но при этом сохранять видимость нежных отношений, – Михаил повысил голос.

– Миш, чего ты так завёлся? Я просто сказала, что жаль Сашку, ну, и Денис мог бы как-то поделикатнее, что ли, с ней расстаться. А то объявил, что он полюбил другую и полюбил по-настоящему. А Сашку, получается понарошку любил.

– Понарошку, по-настоящему… Какая разница, как он сказал! Люди сходятся и расходятся – это нормально.

Люба опешила: дочь страдает, а муж принялся Дениса защищать. Да как горячо защищать! Всегда немногословный, Михаил вдруг разразился речью в защиту права на новые отношения:

– Кто это придумал, что надо приносить свою жизнь в жертву, потому что на каком-то отрезке времени было хорошо вместе? Жизнь не стоячая вода, не болото, в котором застрял на месте раз и навсегда. Жизнь – это движение. И нечего устраивать трагедию вселенского масштаба, – Михаил бросил вилку и встал из-за стола.

– Ты успокойся, – Люба переложила вилку со стола на тарелку. – Согласна, что трагедии не произошло. Сашка молодая, ещё встретит достойного человека, а пока на ошибках учится. Но ведь жалко её.

– Жалко у пчёлки в попке, – пробормотал Михаил и резко повысил голос: – Я тоже полюбил другую, и тоже ухожу. Но тебя я любил не понарошку, а по-настоящему, если для тебя это важно.

– Куда уходишь? – смысл сказанного ускользал от Любы.

– Я ухожу к другой женщине.

– У тебя другая женщина? – вопрос звучал нелепо и как-то жалобно.

– Да, другая, и я ухожу к ней! Квартира остаётся тебе. Я начну с чистого листа.

– Миша, ты с ума сошёл, – еле слышно проговорила Люба. – Ты готов в пятьдесят три года начать строить жизнь сначала? Тебе не страшно?

– Нет, мне не страшно. Мне радостно. Меня молодая женщина любит, и я себя молодым чувствую. У меня с ней впереди целая жизнь, а с тобой у меня впереди только ожидание внуков и климакса.

Михаил давно покинул кухню, а Люба сидела за столом не в силах подняться. Её мир, создаваемый десятилетиями, такой уютный и понятный, рухнул, рассыпался на множество обломков, и собрать их воедино она не могла. Ей вдруг показалось, что находится она не на красивой белоснежной кухне, а среди обугленных руин.

Люба не понимала, сколько времени она сидит за кухонным столом, уставясь на тарелку с недоеденной котлетой. Вернулся Михаил, лицо его было виноватым.

– Люб, ты прости, что накричал. Я давно хотел с тобой поговорить, но всё не получалось. Думал, разберусь. А сегодня я узнал, что она ждёт ребёнка.

Люба молча слушала мужа, а голове её вертелись совсем не подходящее к услышанному: «Рубашки ему надо на размер больше покупать, эти уже маловаты становятся».

– Люб, ты меня слышишь? – Михаил вновь повысил голос.

Люба его слышала, но не могла произнести ни слова. Потом, вспоминая этот вечер, она объясняла себе, что её психогенная афония была результатом реакции мозга – зона Брока, участка, отвечающего за речь, отключилась из-за сильного стресса. Но этот потом Любовь Александровна, врач высшей квалификации, анализировала своё состояние, а тем вечером ещё час назад счастливая, а теперь брошенная жена потерянно смотрела на мужа, беззвучно открывая рот.

Михаил испугался, он ждал скандала, крика, слёз, но не безмолвного ступора жены:

– Люб, ты чего? Скорую вызвать?

Люба поднялась и, не глядя на мужа, ушла из кухни в гостиную. Там она зачем-то включила телевизор и принялась внимательно разглядывать надпись на экране.

– Любаш, ты ляг, поспи, – Михаил топтался рядом.

– Давно ты мне изменяешь? – голос вернулся, туман в голове рассеялся.

– Это неважно, – Михаил поморщился. – Давай успокоимся, и тогда спокойно поговорим, всё обсудим. А сейчас полежи: на тебе лица нет.

– Ты ожидал, что я разрумянюсь от твоих новостей? – пробормотала Люба, а кто-то в её мозгу зафиксировал: раз может иронизировать, значит, приходит в себя.

Михаил ушёл из гостиной, а Люба снова уставилась в экран, пытаясь сосредоточиться на репортаже с открытия песенного фестиваля. Она рассматривала молоденькую журналистку и думала: «У кого-то с ней тоже впереди целая жизнь, а со мной впереди только ожидание внуков и климакса». Как мерзко!

Люба старалась прислушаться к словам песни, доносящейся с экрана, но мысли вертелись вокруг мужа. Стареющий мужик связался с молоденькой и бросил надоевшую жену… Такое не только в слезливых телесериалах случается, как Люба раньше думала, а оказывается, что происходит и в реальной жизни, вот и с ней, с Филимоновой Любовью Александровной, такое случилось. Страшна не измена, страшно, что рушится вся жизнь.

Хлопнула входная дверь – Михаил ушёл. Обычно он всегда говорил, куда уходит и насколько, а сейчас ушёл молча. «Наверное, к своей беременной попёрся», – зло подумала Люба.

Девять часов вечера – ложится спать рано, тем более что завтра воскресенье, можно подольше поспать. Люба пошла на кухню, включила чайник, открыла коробку конфет, откусила кусочек шоколадного трюфеля и её затошнило. Рвало Любу долго, выворачивало наизнанку. Вернувшись в комнату, она снова стала смотреть на экран телевизора и вдруг громко разрыдалась. Говорят, поплачешь – легче будет. Легче не стало, в голове стучало: «С тобой у меня впереди только ожидание внуков и климакса».

Вспомнила, как утром успокаивала Сашку и возмущалась изменой Дениса. Сочувствовала дочери, а надо было себя жалеть: не два года, а двадцать восемь лет прожила с Михаилом, любила его, уважала, а в результате – «только ожидание внуков и климакса». Ей казалось, что всё у них было хорошо: и крепкая семья, и отличный секс, и разговоры по душам. А оказалось, что ему нужна была молодость, чтобы жизнь впереди.

Ночь показалась Любе бесконечной. Уснуть ей не удалось, она ворочалась, вставала, пила воду, зачем-то достала альбом со свадебными фотографиями и, плача, рассматривала снимки. Двадцать восемь лет назад ещё не хранили фото в компьютерах, и теперь можно перелистывать страницы, вспоминая свадебные хлопоты, поздравления, радость того дня. Какая она была счастливая, и у Михаила тогда была с ней «впереди целая жизнь». Конечно, и сейчас Люба миловидна и моложава ­– стройная, подтянутая фигура, модная стрижка, весёлая белозубая улыбка и располагающий окружающих открытый добрый взгляд. Никто не давал ей её возраст – пятьдесят один год. Да и сама она до этого вечера чувствовала себя молодой, энергичной, часто слышала комплименты от мужчин, но теперь Люба знала, что на самом деле она старуха, и рядом с ней можно ожидать только внуков и климакса. Слова Михаила про климакс особенно задели: они зачеркнули её женскую сущность – её привлекательность, зачеркнули их ночи, когда они погружались в ощущения любви, наслаждения и экстаза, а потом, насытившись друг другом, лежали обнявшись, не желая расстаться даже во сне.

Ночная мгла стала постепенно рассеиваться, и в окно проник утренний свет. Откуда-то на память пришла фраза «Забрезжил рассвет, и возвестил о начале нового дня». Видимо, учила какой-то монолог, участвуя в школьной самодеятельности. Люба собиралась поступать в театральный – натуральная блондинка, высокая, стройная, в драмкружке ей всегда доставались роли главных героинь. Но, когда Люба училась в десятом классе, тяжело заболела мать, начались походы по больницам, и девочка решила стать врачом, вылечить маму. Вылечить не удалось: мать хоронили, когда Люба только поступила в медицинский, но мечты о сцене больше не вернулись, медицина увлекла девушку.

За окном рассвело. Ночь прошла в блуждании по квартире и рассматривании старых фотографий. Как медик Люба понимала, что находится в стрессовом состоянии, нужны антидепрессанты, чтобы поддержать организм, но, вместо лекарств, рыдая, листала старый альбом: на снимках Миша, худой, кудрявый, целует её, нежную, юную, а она улыбается ему, не догадываясь, что он предаст её, когда она срастётся с ним каждой клеточкой, он найдёт ей замену, чтобы жить полной жизнью, а не томиться в ожидании её климакса.

В понедельник заведующая отделением Любовь Александровна Филимонова пришла на работу, как и обычно, на полчаса раньше. Волосы красиво уложены, лёгкий макияж подчёркивает выразительные глаза и изящного рисунка губы, медицинский халат сияет ослепительной белизной, подобно первому снегу. Но несмотря на ухоженный вид заведующей, медсестра Ирина вежливо поинтересовалась:

– Любовь Александровна, Вы себя хорошо чувствуете?

– Спасибо! Всё хорошо. А почему ты спросила?

– Вы сегодня, – Ирина запнулась: как сказать, что взгляд у начальства затравленный и лицо будто осунулось, – бледная. Бледнее, чем обычно.

– Спалось плохо, – снисходительно пояснила Любовь Александровна. Не рассказывать же, что не спала две ночи и сутки ничего не ела, только пила. Пить хотелось постоянно, и ещё хотелось, чтобы вернулся муж и сказал, что в субботу вечером сошёл с ума, такое вот у него временное умопомешательство случилось, но потом разум к нему вернулся, и они будут жить как ни в чём не бывало, да что там «как ни в чём не бывало», заживут лучше прежнего.

Накануне, в воскресное утром, Люба зашла на кухню, посмотрела на не убранную с вечера посуду и со всей силы шарахнула тарелку Михаила об пол, а потом била всё, что попадалось под руку. На кафельной плитке пола валялись осколки чашек, бокалов и японского сервиза тонкого фарфора – подарок друзей на серебряную свадьбу. Закончив с посудой, Люба вернулась в гостиную, и звон битого стекла сменился воем – Любовь Александровна, врач высшей квалификации, заведующая отделением, известная исключительным самообладанием, сидела на полу и по-бабьи в голос выла, причитая: «За что мне это? Господи, за что!». Так прошло воскресенье, а в понедельник утром Люба сказала себе: «Нельзя распускаться», приняла душ, заставила себя сварить кофе, с отвращением впихнула себе в рот печенье (слава Богу, на этот раз не вырвало) и стала собираться на работу.

«На миру и смерть красна», – говорила Любина бабушка, и действительно, на работе среди людей отчаяние отступило: надо было решать множество задач, давать срочные распоряжения, но бессонные ночи напомнили о себе достаточно быстро и, разговаривая с родственниками пациента, отказывающегося от госпитализации, Любовь Александровна почувствовала слабость, присела на пластиковый стул и потеряла сознание. Пришла в себя от резкого нашатырного запаха. Всё сотрудники собрались вокруг, наперебой предлагая померить давление и срочно отвезти домой.

Любовь Александровна поблагодарила, заперлась в кабинете, заварила крепкого чаю и подумала, что, если не выплеснуть переполняющее её отчаяние, она им захлебнётся. Поделиться можно было только с подругой Милкой, но Люба не успела набрать её номер, как на экране телефона высветилось смеющееся лицо Сашки. Но дочь, в отличие от фото, была совсем не весёлой.

– Мам, мне так плохо. Я с работы уехала, сейчас у вас буду. Домой не хочу, там Дениса вещи. Ты во сколько домой вернёшься?

– У меня ночное дежурство, – солгала Люба. Впервые она не обрадовалась приезду дочери: ей со своей бедой никак не справиться, а ещё и чьи-то измены обсуждать у неё сил не хватит, в результате успокаивать придётся её саму. И неожиданно для себя Люба повторила слова Михаила: – Люди сходятся и расходятся – это нормально. Нет у тебя никакой трагедии вселенского масштаба.

– Мам, ты же не дежуришь, – Сашка не обратила внимание на замечание матери.

– Долго объяснять, – Люба представила дом, из которого от неё ушёл муж, вспомнила, как металась накануне по комнатам, рыдая и проклиная всё и вся. – Мне сегодня на работе придётся остаться, домой не приеду.

– Всё равно я к вам. С папой телевизор посмотрю. Сегодня «Спартак» играет, – Сашка была отчаянной болельщицей: отец приучил её к этому «мужскому развлечению», всегда брал с собой на стадион, где девочка со всеми вместе радовалась победам любимой команды и сокрушались из-за пропущенных голов.

– Папы тоже дома не будет. Он в командировке, – вновь солгала Люба. Объяснять дочери, где и с кем отец, она была не готова.

– Понятно, – недовольно протянула Александра. – А я всё равно к вам. Ден за вещами собирался приехать. Не хочу с ним встречаться.

Поговорив с дочерью, Люба задумалась: а Михаил свои вещи планирует забирать? Он ведь даже толком не знает, где у него что лежит. Свою зубную щетку и бритву, положим, найдёт, а всё остальное: от носков до галстуков – было в введении жены.

В кабинет постучали, сначала осторожно, потом громко и настойчиво:

– Любовь Александровна, с Вами всё в порядке?

Люба встала, открыла дверь:

– У вас какое-то дело ко мне?

– Нет, просто узнать, как Вы, – сотрудницы с интересом разглядывали заведующую: полчаса назад без чувств лежала, еле губами шевелила, а вот опять голос звонкий, спину ровно держит: не человек – автомат, только глаза выдают – красные, заплаканные.

– Спасибо за заботу! Просто временное недомогание, соответствующее возрасту, – улыбнулась Любовь Александровна.

А потом, закрыв дверь в кабинет и оставшись одна, посмотрела в зеркало и, пробормотав: «Соответствующее возрасту, у которого впереди только ожидание внуков и климакса», набрала номер подруги:

– Мил, привет! Можем сегодня встретиться? Поговорить очень надо.

– Случилось чего?

– Случилось. От Меня Миша ушёл к молодой бабе.

– Да ты что! – выдохнула Людмила. – Хочешь я к тебе приеду?

– Лучше где-нибудь посидим, кофейку попьём.

– Нафиг в общепите слёзы лить. Давай ко мне. Я через полчаса дома буду.

С Милкой Люба дружила со школы, с того самого драмкружка. Вместе мечтали стать актрисами, и Мила ценой титанических усилий этой цели добилась. Правда, блеска славы Людмила Субботина не увидела, играла во втором составе, публика её не запоминала, поклонники с цветами к ногам не падали. И глядя на подругу, Люба порой думала: как хорошо, что пошла в медицинский.

В квартире у Милки царил беспорядок: одежда лежала на всех стульях и в кресле, стол завален какими-то бумагами, а посередине комнаты почему-то стояли цветочные горшки и мешок с землёй. Люба всегда поражалась, как подруга умела создать хаос даже из малого количества вещей.

– Хотела цветы пересаживать, да не успела, – пояснила Людмила, – на репетицию чуть не опоздала.

– Тебе помочь? – Люба кивнула на горшки.

– В другой раз поможешь. Пошли на кухню. Я сейчас быстренько картошку пожарю.

– Я есть не хочу. Не могу.

– Понятно. Я, когда с Сорокиным рассталась, неделю не ела. Хорошо, что на эпизод в «Васильковое поле» пригласили. Там застолье снимали. Так потихоньку есть начала. А к кому Мишка ушёл? Ты её знаешь?

– Не знаю. Молодая какая-то. Заявил, что у него с ней впереди целая жизнь, а со мной ему остается только ждать внуков и климакса.

– Внуки – дело хорошее, а климакс у него самого, видно, наступил. Седина в бороду – бес в ребро. Подожди, нагуляется и через месяц прибежит как миленький. Не он первый, не он последний.

– Не прибежит. Любовница его беременная.

– Твою ж мать! На шестом десятке презервативами пользоваться не выучился. Представляю Михайлу Викторовича с колясочкой. А что он с этой молодухой через десять лет делать будет? Или так далеко он не заглядывает.

– Мил, я тебе рассказываю, а сама не представляю, что это на самом деле со мной произошло. Кажется, что с кем-то другим. Такое только в мелодрамах бывает: живут себе супруги спокойно, и вдруг муж заявляет, что уходит к молодой, и жена на экране рыдает навзрыд.

– Заметь, что потом эта жена обязательно встречает благородного героя и обретает с ним подлинное счастье. И ты встретишь своё счастье, а Мишке нос утрёшь!

– Мила, так это кино, где жизнь в сорок лет только начинается. А в реальности всё иначе. Тем более, что мне не сорок, я уже в категории пятьдесят плюс.

– Если помнишь, я в той же категории и считаю, что если жизнь в сорок лет только начинается, то в пятьдесят продолжается. У нас ещё всё будет, а Филимонову ты про Джигарханяна и Виталину напомни или, вот, про Диброва последние светские сплетни расскажи. Тоже должно его впечатлить.

– Да ничего его не впечатлит. Сказал, что счастлив: его молодая женщина любит, и он себя с ней молодым чувствует.

– Во гад! А ты у него фирму ополовинь. Вот посмотрим, каким он тогда себя счастливым почувствует.

– Он сказал, что мне квартиру оставляет.

– Чего-чего? Квартиру? Строительный магнат оставил жене квартиру – благодетель! А коттедж, который вы скромно именуете дачей? А квартиру в Турции? А счета? А строительную компанию? Это себе, любимому?

– Ну, во-первых, он не магнат, – начала Люба, но её прервал телефонный звонок.

– Ма, вот тут папа интересуется, что это у тебя за дежурство нарисовалось, – голос у Сашки был весёлый, уже не рыдает по своему Денису.

– А отец разве дома? – удивилась Люба.

– Дома, ни в какую командировку он не поехал. Мы с ним болеем как положено – с пивом и кричалками. Пока ноль–ноль, но во втором тайме мы им забьем!

Поговорив с дочерью, Люба растерянно посмотрела на Людмилу:

– Засиделась я у тебя, надо домой собираться. Мои футбол смотрят.

– В смысле, твои?

– Миша вернулся.

– Беременность у его молодухи рассосалась?

– Вот, поеду узнать.

– Ты успокоительные хоть принимаешь? – Мила с жалостью посмотрела на подругу. – Давай тебе настоечки пиона накапаю.

– Милочка, кто из нас доктор?

– А кого из нас жизнь расставаться с мужиками научила? Крах любви – это неприятный эпизод, который надо пережить.

– Мил, я не с мужиком, а с мужем после двадцати восьми лет семейной жизни чуть не рассталась. Это не крах любви, а крах жизни.

В такси Люба представляла, как Михаил будет просить прощения. Разумеется, он вернулся, не решившись разрушить их семью. Сможет ли она его простить? Как им жить после случившегося?

У подъезда Люба остановилась. Вот её дом, горит свет в окнах её квартиры, там её семья – центр её вселенной. Раньше она своей семьёй гордилась, а теперь… Понятно, что Мише было нелегко, когда эта беременная тянула его из семьи, от стыда и отчаяния родились у него жестокие слова – на себя злился, а на неё злобу вылил. Глядя на свет в своём окне, Люба решила: что бы ни случилось, она это преодолеет, забудет, научится жить заново, и у неё снова будет хорошая семья, по-другому быть не может.

В квартире царила атмосфера уюта и гармонии. Михаил с дочерью на кухне пили чай, обсуждая только что закончившийся футбольный матч. Люба почувствовала, как на глазах наворачиваются слёзы, но она тотчас взяла себя в руки. Много лет она приучала себя не показывать эмоции пациентами, руководству, персоналу, но скрывать настроение от домашних пришлось впервые.

– Ну, кто проиграл, кто выиграл? – её голос звучал спокойно, почти весело.

Михаил принялся подробно объяснять жене детали матча. Саша изумленно смотрела на родителей: мама никогда не интересовалась футболом, и папа с ней спортивные темы не обсуждал.

– Ма, мы пиццу заказали, остался кусочек, как тебя ждёт, – вступила дочь в беседу.

Они втроём ещё недолго посидели на кухне, а когда Саша ушла, Люба вопросительно посмотрела на мужа.

– На сколько будильник ставить? Завтра вторник, будешь утреннюю планёрку проводить?

– Планёрку проводить буду, – Михаил улыбнулся. – Потому и зашёл. Надо кое-какие бумаги в кабинете забрать.

– А чего не забрал?

– Сейчас заберу. Я не планировал задерживаться, пришёл, а тут Сашка. Грустная, недовольная. Ну, посудачили про её Дениса, футбол посмотрели. Я не стал ей ничего о нас говорить. Она из-за своего Дениса переживает, а я наши переживания начал бы добавлять. Девчонке своего негатива хватает. Сашка мне сказала, что родительский дом для неё – это место силы. Ты с ней сама поговори по-женски. Только меня, пожалуйста, совсем уж монстром не рисуй.

– Хорошо. Сама поговорю, – Люба кивнула. А чего она ждала от появления Михаила? Всё в субботу было ей сказано. И про новую любовь, и про внуков, и про климакс.

– И вот ещё. Ты мне вещи собери.

– Сам собирай свои вещи.

– Ладно тебе. Ты же лучше умеешь. Всё не надо. Пару костюмов, рубашки, носки… Ну, ты знаешь, что нужно на первое время. В дорожный баул сложи. Зимнее потом.

– Хорошо. Минут десять подожди.

– Не торопись! Ты устала, отдыхай. А завтра Игорь за вещами заедет. К которому часу его прислать?

– Не надо шофёра гонять. Я сейчас соберу. Чаю пока попей.

Люба пошла в кладовую, где стояли чемоданы и дорожные сумки, но взяла не их, а оставшийся после ремонта чёрный полиэтиленовый мешок для строительного мусора. В него она, зайдя в гардеробную, без разбора, даже с каким-то упоением швыряла из ящиков и с полок шкафов рубашки, трусы, галстуки и спортивные бейсболки. Она мяла вещи мужа, чтобы побольше запихнуть в мешок, кроссовка влезла левая, а в пару ей была брошена правая итальянская замшевая туфля; туда же была кинута теннисная ракетка и всё щедро посыпано из деревянной шкатулки элитным трубочным табаком.

– Забирай, – Люба втащила плотно набитый мешок на кухню.

Михаил уставился на мешок, заглянул внутрь и растерянно посмотрел на жену.

– Люба, зачем?!

– Что зачем? Табаком посыпала? Это от моли.

Люба не повысила голос, не нахмурилась. Она, казалось, безмятежно наблюдала, как Михаил, отпихнув ногой мешок, вышел в прихожую. Но, когда за ним громко захлопнулась дверь, плечи Любы задрожали, и она бессильно опустилась на стул.

Утром за завтраком Саша спросила у матери:

– Папа уже ушёл?

– Ушёл.

– Мне показалось, что он вчера немного напряжённый был. У него на стройках всё в порядке?

– Саш, он от меня ушёл, – выдохнула Люба.

– Вы поругались? – дочь жевала бутерброд и говорила неразборчиво. – Я догадалась, когда ты про дежурство вчера придумала, что вы в ссоре.

– Прожуй, потом говори, – автоматически поправила Люба, – подавишься.

– Тороплюсь, – Сашка залпом допила кофе, поцеловала мать. – Ты сегодня не очень хорошо выглядишь. Не ругайтесь с папой.

На этом обсуждение отношений родителей была завершено.

– Содержательно поговорили, – пробормотала Люба.

Александра её уже не слышала, она выбежала из квартиры, боясь застрять в пробке на Ленинском проспекте, а Люба в который раз за утро подумала про мешок, где вместо строительного мусора лежали вещи Михаила. Зачем надо было устраивать этот перфоманс? Повела себя как истеричная дура. А может, хватит, как говорила её бабушка, «фасон держать»? Нет, правильно, что ткнула Мишу носом. Указания приехал давать: «Собери мне вещи». В другой раз будет думать, что говорит, если не думает, что делает.

Позвонила Людмила:

– Привет! Как дела? Помирились?

– Нет. Он за вещами приходил, хотел, чтобы я ему одежду аккуратно собрала.

– Собрала?

– Собрала. Только вот аккуратно не получилось. В мусорный мешок всё полетело: и трусы, и носки, и ботинки.

– Забрал?

– Оскорбился.

– А чего он ждал? Что ты всё погладишь, упакуешь и ещё пирожков на дорогу дашь для его молодухи? Кстати, ты узнала, кто она?

– Да какая разница! Молодая, беременная – этого достаточно.

– А я бы узнала и ей с курьерской службой мешки отправила. Пусть видит: не она его у тебя увела, а ты его за дверь выставила. А ещё лучше вообще ничего ему не отдавать и всё его барахло продать на Авито.

– Милка, как мстя твоя ужасна! – пошутила Люба, но улыбнуться не смогла себя заставить, и слова прозвучали печально.

– Хочешь, я к тебе приеду? Или ты ко мне приезжай, – предложила подруга.

– Куда я приеду! Мне через полчаса на работе нужно быть. Я с тобой по громкой связи говорю, а сама в это время одеваюсь.

В отделении навалилось столько дел, что подумать о вчерашнем визите мужа не было времени, но к концу рабочего дня неожиданно вспомнилось предложение Людмилы отправить вещи Михаила с курьером, и Люба решила, что это неплохой вариант, дающий возможность лишний раз не встречаться с мужем.

В кабинет заведующей зашёл рентгенолог Костюк и с порога заявил:

– Ты чего такая смурная?

С Валеркой Костюком Любовь Александровна училась на одном курсе, в одной с ним студенческой компании отмечала праздники. Потом Валерка уехал в Африку оказывать местному населению высококвалифицированную помощь и зарабатывать себе на машину, а Люба после ординатуры пошла в районную больницу. Много раз однокурсники теряли друг друга из виду и вновь встречались – медицинское сообщество достаточно узко. И ничего удивительного в том, что несколько лет назад Люба и Валерий оказались в одной многопрофильной больнице, а их дружеские отношения времён студенчества возобновились.

– Устала, Валер. Сам знаешь, что у нас со сменой начальства творится, – Любовь Александровна кивнула на монитор компьютера. – Распоряжения за распоряжением, отчёт за отчётом.

– Ты мне своей административной работай не козыряй. Чего случилось? Вчера в обморок упала, сегодня бледней халата, – Валерий по-хозяйски доставал с полки банку растворимого кофе. – У тебя кроме печенюшек пожрать ничего нет?

– Костюк, этажом ошибся. Столовая в цоколе.

– Вижу, что не столовая: даже кофе нормального нет. Давно надо было кофе-машину поставить, а то пьёшь чёрт знает что, – проворчал Валерий. – Люб, я в душу не лезу, но ты тоже в себе не держи.

– Вот я всё думала: кому бы душу открыть? А тут психолог по всем вопросам Валерий Петрович нарисовался.

– А вообще-то, ничего кофе, – Костюк не обратил внимания на ехидное замечание. – Я чего пришёл: ты Махотину свою приструни.

– А что не так? – Любовь Александровна дрязг не любила, но приходилось разбираться. Махотина недавно пришла в отделение, была молода, энергична, но конфликтна.

– Объясни ей, что она не главврач больницы.

– Полагаю: она в курсе.

– А мне кажется, что не знает. Припёрлась ко мне с претензиями, что я поставленный ею диагноз не подтвердил. На снимке нормальное анатомическое образование, а эта дура мне, опытному специалисту, начинает по-своему интерпретировать изображение. Мозгов кот наплакал, а амбиций – как слон наложил.

– Надеюсь, ты, опытный специалист, объяснил ей, почему не выявил патологических состояний.

– Я этой идиотке объяснил, что опыт и навыки врача-радиолога позволяют мне ставить точный диагноз, а она пусть свой диплом отнесет, где взяла. Она, судя по её заявлениям, не врач и даже не фельдшер, а обычная дура.

– Ты её так оскорбил?

– Ну, вслух дурой не назвал, но громко подумал.

– Ладно, поговорю с ней, разберемся, что там за диагноз. Но ты зря говоришь, что Махотина дура, она хороший врач. Честолюбие, конечно, присутствует, впрочем, это неплохое качество для молодого специалиста.

– Из молодых, да ранних. Меня, вообще, эти юные выскочки в ступор вводят. Люб, я с этим поколением говорю, а оно как с другой планеты. Делают то, что им нравится, невзирая на последствия. Главные черты – нарциссизм и эгоизм.

– Валер, но это по работе, а так ведь с удовольствием жил бы с молодой женой?

– Люба, это заблуждение. Конечно, тельце юное привлекает, но это для разок переспать, не больше. Эти юные, что к нам, лысым старикам, льнут, не про семью и не про любовь.

– Ну, ты ещё не старик, хотя и лысый, – Люба подумала, что у её Михаила, в отличие от Костюка и его ровесников, прекрасная шевелюра. – А если она забеременеет?

– Ну, это, вообще, нафиг, – фыркнул Валерий. – Это ставить себя в заведомо безвыходную ситуацию.

– Но у тебя с молодой женой впереди была бы новая жизнь, а не ожидание внуков – Люба хотела, но не могла остановиться.

– Чего ты меня на моральную стойкость проверяешь? Или Махотина придумала, будто я на неё похотливо смотрел? Так это ещё раз доказывает, что она идиотка. Ты моих баб видела, таких замухрышек у меня отродясь не было.

– От меня Михаил ушёл к молодой. Она беременна, – неожиданно вырвалось у Любы.

– Вот я и вижу, что ты хмурая какая-то. Давно ушёл?

– В субботу.

– Твою дивизию! Тогда ты молодцом держишься. Не зря тебя железной леди называют. Или ещё не осознала?

– А что я, по-твоему, должна тут в рыданиях биться?

– Должна была послать всех и взять больничный. Стресс – это нервное напряжение, поэтому надо дать себе расслабиться: послушать хорошую музыку, полежать в ванне, в тени деревьев посидеть, в уютном парке на воду посмотреть.

– Сидеть и думать, что от меня муж ушёл, а потом в этом же уютном парке в воду от отчаяния кинуться.

– Любка, давай напьёмся. Мне коньяк хороший преподнесли. Поехали ко мне стресс снимать.

– Ты знаешь, я не по этому делу, – Любу щёлкнула себя по шее.

– Я что ли по этому! Но важно уметь распознавать признаки стресса и принимать меры по его уменьшению. Иначе тебя ждут депрессия, панические атаки и остальной пи@ец. Это я тебе как врач говорю.

– Валер, ты мне лучше не как врач, а как мужчина скажи: муж меня бросил, потому что я старая, а та молодая? А как же с другими старыми живут и не уходят? Молодых на всех не хватает?

– Ох, как всё запущено! Люб, ты же умная баба, а спрашиваешь, почему муж тебя бросил? Это неправильная постановка вопроса. Правильно: почему расстались? Ответ: просто у вас не сложилось, а тут эта молодая и подвернись. Прекрати рефлексировать и забудь слова «он меня бросил», запомни: «мы расстались».

– Да как вопрос ни ставить, а по факту – меня отвергли, мной пренебрегли. Всю мою предыдущую жизнь стерли, а как дальше жить не сказали. Ты меня железной леди назвал, а я себя в руках с трудом держу, в голове полный сумбур, каждую минуту состояние меняется. То хочу вышвырнуть все его вещи из дома, то жду, что вернется, то хочется как-нибудь ему насолить, то позвонить и просто по-хорошему поговорить, – по щекам Любы потекли слёзы.

– Ты антидепрессанты принимаешь? – Валерий посмотрел сочувствующе. – Я хорошего психолога телефончик тебе дам, у Парамоновой узнаю и тебе скину. Успокаивайся давай. И помни: ты самая шикарная, самая красивая из всех тёток системы здравоохранения. Сейчас отплачешься, и к тебе очередь из мужиков выстроится. И на работе нечего сидеть, смени декорации. Ну, коньяк пить ко мне поехали?

– Валер, я и без коньяка раскисла. Спасибо, что поговорил. Ты только в больнице не рассказывай, что от меня муж ушёл. Будут за спиной шептаться.

– Могла бы не говорить. Ты меня тридцать лет знаешь – треплом никогда не был.

– Больше, чем тридцать лет, – вздохнула Люба. – Нам уже шестой десяток.

– Любка, не хандри! Шестой десяток, это же первая сотня.

Костюк ушёл, а Люба ещё долго сидела в кабинете, думая над словами приятеля. Может, действительно надо сменить декорации, только не брать больничный, по его совету, чтобы сидеть в парке и смотреть на прудик – от такого релакса действительно можно и в воду сигануть. Надо пойти в отпуск, чтобы уехать подальше, туда, где ничто не напомнит о крахе её семейной жизни.

Людмила, услышав о плане Любы поехать неважно куда, главное, поменять обстановку, сразу же одобрила это желание.

– Поедем вместе, – решительно заявила Мила. – В одиночестве ты опять начнёшь изводить себя страданиями. Мы премьерные спектакли отрепетировали, и через неделю у меня отпуск. Сейчас самое время горячие туры ловить.

– Горячие туры – это то, что не выбрали другие? – Люба всегда планировала отдых заранее. Они с Михаилом придирчиво выбирали отель, учитывая расположение, уровень сервиса, отзывы других туристов, и вдруг – горячие туры. Это ей придётся лететь неудобным рейсом, возможно, не имея времени на нормальные сборы.

– В принципе, да, это то, что осталось, – подтвердила Мила. – Но бывают очень достойные варианты. Надо Турцию, Египет и Таиланд смотреть. Там большой турпоток, значит, может что-то хорошее попасться. Тут важно находиться в режиме боевой готовности, чтобы быстро собраться. Чемодан, документы – всё держи наготове.

– А другие страны можем посмотреть? В этих мы с Мишей столько раз бывали. Буду вспоминать, как мы с ним там отдыхали.

– А где ты с ним не была? – Мила вопросительно посмотрела на подругу. – Во Вьетнаме была, в Морокко была, на Бали была, на Мальдивах… Это только то, что я навскидку помню. Извини, у нас другого глобуса нет.

Назавтра в вестибюле больнице к Любе подошёл Костюк:

– Ты как? Бессонницу победила?

– Борюсь. Снотворные помогают. А как ты узнал про бессонницу? – Любовь Александровна гордо стояла у турникета, всем своим видом демонстрируя окружающим уверенность и спокойствие. Главной задачей, которую для себя Люба ставила каждое утро, стало не распуститься, чтобы не вызывать сочувствующие и любопытные взгляды.

– Бессонницу определил по внешним признакам, – Валерий хмыкнул. – Помнишь, я тебе вкусного коньяка для снятия стресса обещал. Так, я его берегу.

– Береги. А я с понедельника в отпуске по твоему совету. Спасибо за подсказку!

– Что делать в отпуске собираешься?

– С подругой хотим куда-нибудь к морю полететь по горячей путёвке, куда не решили. Мне не хочется в те места, где с мужем отдыхала, но других мест по деньгам и сезону пока не нашли.

– А поезжай ко мне под Кострому. У меня там дом пустует. От деда достался. Хороший тёплый дом, а рябина какая перед ним! Вокруг леса, луга, там и грибы, и рыбалка – полный релакс. Лучшего места для перезагрузки не найти.

– Спасибо, Валер, я подумаю.

– И думать нечего. Адрес я тебе сейчас скину, а ключи завтра привезу. Кстати, меня главврач вчера вызывал. Твоя Махотина к нему на меня жаловаться ходила.

– Да ты что! – Любовь Александровна терпеть не могла конфликтные ситуации в коллективе, тем более с участием вышестоящего руководства. – И к какому знаменателю пришли?

– Я этой козе посоветовал в следующий раз Анатолия Михайловича не отвлекать от дел, а сразу обращаться в Департамент здравоохранения, а ещё лучше в прокуратуру. А вот и это маленькое гаденькое фу идёт, – Костюк кивнул на вход. – Пойду, чтобы себе настроение с утра не портить. Ключи от дома завтра передам.

Люба посмотрела на вошедшую в вестибюль Махотину. Зря Костюк назвал её «маленькое гаденькое фу»: Махотина, конечно, на первый взгляд, серая мышь, но если приглядеться, то довольно мила – миниатюрная блондинка с тонкими чертами лица.

– Маргарита Валентиновна, зайдите ко мне. Нам надо поговорить, – Любовь Александровна строго взглянула на подчинённую.

Махотина покраснела, потупилась и прошептала:

– Да, я понимаю. Надо поговорить.

Любовь Александровна прежде не замечала, чтобы сотрудники пугались одного её взгляда, как глаз медузы Горгоны. Видимо, в последнюю неделю она смотрит на мир так ужасно, что даже весьма наглая Махотина теряет дар речи. И Люба смущённо решила: надо, наверное, как-то помягче разговаривать.

– Маргарита Валентиновна, я понимаю, что Ваше профессиональное самолюбие задето, но всё-таки несогласие Валерия Петровича с поставленным Вами диагнозом не стоило обсуждать с Анатолием Михайловичем. Хотя бы потому, что наш главврач по специальности гинеколог. Принесите мне историю болезни и посмотрим, что там за спорный диагноз. Я сама посмотрю Вашего больного. Если вопрос настолько сложен, то соберем консилиум и вместе с коллегами разберемся.

– Я обратилась к Анатолию Михайловичу не по поводу интерпретации рентгеновского снимка, а в связи с неэтичным поведением доктора Костюка. Считаю, что главврач должен знать о грубом нарушении профессиональной этики во вверенном ему коллективе, – голос Махотиной зазвучал увереннее.

– Ну, всем известно, что Валерий Петрович бывает грубоват, но я уверена, он не хотел Вас обидеть. Просто такая у него манера общения.

– Костюк назвал меня малолеткой-недоучкой, а у меня, между прочим, красный диплом. По-вашему, я должна молчать, хотя он оскорбил меня и как врача, и как женщину! – гневно произнесла Махотина.

Любовь Александровна слушала девушку, которая была уязвлена замечанием Костюка, сделанным (Люба была уверена) в свойственной ему добродушной манере. Махотина считает, что нормально бегать к начальству стучать на коллег, ей так проще проглотить обиду, а вот кому ей, Любе, пожаловаться на мужа? Её унизили посильнее, чем Махотину, – жизнь нанесла оплеуху, да такую, что на ногах не устоять.

Пришло сообщение от Костюка «Костромская обл., Чухломский р-н, д. Луконино (ВНИМАНИЕ! не Лукино и не Лукошино)…». Люба не дочитала сообщение: бред, просто бред – зачем ей какое-то Луконино? Хотя… почему бы и нет? Во всяком случае, там ей ничто не напомнит закат над морем (как они с Михаилом любили эти часы!), чёрное южное небо с бессчётными огромными звездами (сколько раз они с Михаилом придумывали имена далёким созвездиям!), шезлонг на насыпном песчаном пляже (как же ласково руки Михаила массировали её солнцезащитным кремом!). Она не поедет туда, где всё будет напоминать о том, как она была счастлива – нельзя отмотать время назад. Итак, место перезагрузки – Луконино,

Люба приготовилась уговаривать Людмилу отказаться от отдыха на море, но подруга даже обрадовалась перспективе побывать в затерянной среди костромских лесов деревушке:

– Класс! Сейчас грибы пойдут, будем собирать. Надо резиновые сапоги не забыть.

Резиновые сапоги у Любы были, но они стояли под лестницей в гараже загородного дома. Она могла бы за ними съездить, но, возможно, там обитает Михаил со своей беременной. А почему бы этой парочке там не поселиться? Гортензии цветут, флоксы сладко пахнут… Любу передёрнуло от мысли, что любовница Михаила сидит на их качелях и нюхает посаженные Любой цветы. Может, этой парочки там и нет, а если они там? Брошенная старая жена приедет за резиновыми сапогами, и молодая красивая девица будет с презреньем наблюдать за ней, а потом скажет Михаилу: «Твоя бывшая приезжала. Какая же она старая и неуклюжая».

После работы Люба поехала в торговый центр, обошла несколько обувных отделов, но только в «Спортмастере» наконец нашла резиновые сапоги тридцать восьмого размера. Домой приехала усталая, но с сапогами, красной в горошек ветровкой и термосом. Зачем купила термос, Люба толком не знала, просто неожиданно вспомнила картину Пластова из школьного учебника и представила, как, набрав грибов, они с Милкой выйдут на полянку, сядут под берёзу, словно девочка на картине, достанут припасённую еду, и тут окажется кстати термос с кофе, которого нет на картине, но у них он будет.

В гостиной сидела Александра.

– Мам, ты мне сказала, что папа ушёл, но я тогда не поняла, что у вас произошло. А сегодня он ко мне на работу приезжал, мы с ним в кофе попили.

– Ну, и как кофе?

– Обычный, старбакс, какой ещё может в офисном центре продаваться, – Сашка понизила голос. – Мам, папа сказал, что вы давно чужие люди, и сейчас решили расстаться. Это правда? Мне всегда казалось, что вы дружно живёте.

– Мне тоже так казалось, – проронила Люба. – А других причин ухода отец не назвал?

– Он сказал, что так будет лучше для вас обоих.

– А что он ушёл к беременной любовнице, не прозвучало? Что я давно хожу с рогами, как корова, не вспомнил?

– Мама, ты что? Папа гулял, а ты терпела? – Саша испуганно смотрела на мать.

– Нет, папа твой тихушник. Гулял так, что я и подумать не могла. Весь всегда в работе.

– А к кому он ушёл? Ты её видела?

– Какая разница? Кто бы она ни была, для меня это ничего не поменяет.

Сашка пожала плечами. В её вселенной произошёл сбой. То, что Денис предпочёл ей другую, было очень обидно, но такое бывает, как говорит мама, сплошь и рядом. Но чтобы её отец завел любовницу!

– Мама, вы с папой для меня всегда были образцом, символом семейного счастья. А если у нас в семье такое, то кому вообще верить! – голос Саши задрожал.

Люба принялась было утешать дочь, но остановилась: ни к чему, кроме слёз от жалости к себе, это их не приведёт, а плакать больше не было сил.

– Я взяла двухнедельный отпуск и в понедельник поеду с Милой отдыхать. Вот смотри, какую ветровку сегодня прикупила, – Люба развернула перед Сашкой обнову.

– Какая весёлая! Ма, ты в ней как божья коровка. А куда Вы поедете?

– В деревню под Кострому.

– Ну, там ты в этой ветровке будешь иконой стиля, – хмыкнула дочь. – А чего вы там делать собираетесь?

– Будем по грибы ходить.

– Экотуризм называется. Это Мила придумала?

– Коллега на работе посоветовал. Пошли, я тебя покормлю.

– Спасибо! У меня аппетита нет.

– У меня тоже. Но есть такое слово – «надо».

Как ни старалась Люба обойти болезненную тему, на кухне разговор вернулся к уходу Михаила:

– Мам, а где папа сейчас живёт, пока тебе квартиру не купил?

– Зачем ему мне ещё одну квартиру покупать?

– Так, он мне сказал, что вы расстаётесь, но по тебе это не ударит: он купит тебе хорошую квартиру, а то эту тебе даже оплачивать будет сложно, и машину на тебя перепишет.

На Михаиле числился не только его БМВ, но и записан Нисан Кашкай Любы. Значит, он ей оставляет машину, которую она и так считала своей. А квартиру муж, получается, ей сгоряча пообещал, но теперь оставлять передумал, может быть, оскорбился из-за мусорного мешка, набитого его одеждой, а может, решил, что ей действительно будет дорого оплачивать двухуровневое жильё в доме бизнес-класса.

Люба с дочерью проговорили весь вечер: почти спокойно о Денисе, дрожащими голосами о Михаиле. И уже не мать успокаивала дочь, а Сашка искала для матери слова поддержки.

Ночью, безуспешно пытаясь заснуть, Люба снова подумала о квартире. Конечно, ей не нужна такая огромная площадь, да и не хочет она оставаться там, где каждый угол напоминает о том, как жила здесь дружная семья Филимоновых. Но то, что её мнением Михаил даже не интересуется, заставило вновь остро почувствовать себя униженной. От неё ушёл муж, он её отверг, ею пренебрёг, и сейчас устраивает свою новую жизнь, отмахнувшись от жены, прожившей с ним двадцать восемь лет. Она не собиралась ничего делить, но безропотно принимать решения Михаила она тоже не могла.

Люба ворочалась в кровати. Двадцать восемь лет рядом с ней спал муж, она слышала его ровное дыхание, прижималась к его широкому плечу, любила его, доверяла ему… Она не знала, на что он способен. Но и он не знал, на что способна она. С этой мыслью Люба наконец уснула.

С раннего утра Любу занимала задача: где найти хорошего адвоката. Наверняка у кого-нибудь из знакомых есть необходимые контакты, но не хотелось никому рассказывать, что нужен адвокат по бракоразводным делам. Обсуждать эту ситуацию Люба была готова только с Милкой, но у подруги знакомств в юридических кругах не водилось.

Уже подъезжая к больнице, Любовь Александровна вспомнила, что год назад у неё в отделении лежала маленькая худенькая старушка, к которой ежедневно приезжал муж, такой же маленький, седенький, благообразный. Они были очень милой парой, а когда пациентка выписывалась, её супруг со словами «Любовь Александровна, обращайтесь, если возникнет необходимость, буду рад помочь» оставил свою визитку. Люба даже визитку вспомнила: «Адвокат Сурнитский». Хороший он адвокат или нет – неизвестно, но других вариантов не наблюдалось. Даже если он разводами не занимается, то, может быть, сумеет кого-нибудь порекомендовать.

Зайдя к себе кабинет, Любовь Александровна первым делом нашла затерявшуюся среди множества прочих визитку адвоката и, едва дождавшись девяти часов, набрала номер:

– Александр Михайлович, доброе утро! Это Любовь Александровна Филимонова, я лечила Вашу жену, если помните…

– Разумеется помним, Любовь Александровна! Мы часто с благодарностью Вас вспоминаем. Супруга выполняет все Ваши рекомендации.

– Александр Михайлович, теперь мне потребовались Ваши рекомендации.

– Всем, чем могу. Какая у Вас проблема?

– Развожусь с мужем, – произнесла Люба и только тут осознала, что последние дни живёт не в мороке, а это реальность: она действительно разводится.

– Вы сможете подъехать ко мне сегодня к семи часам? – по-стариковски задребезжал голос Сурнитского.

– Да, смогу.

– Записывайте адрес.

Люба подумала, что Сурнитский – человек старой закалки: не сказал, что скинет адрес, а продиктовал. Ориентируется ли этот старик в современных реалиях? Но выбора большого не было, и вечером Люба отправилась к Александру Михайловичу Сурнитскому.

Маленький старичок, похожий на доброго гнома, ласково смотрел на Любу, но, когда стали обсуждать детали дела, он преобразился – взгляд стал цепким, губы сжались, в голосе пропала мягкость, Любе показалось, что гном даже стал выше ростом.

– Александр Михайлович, а могу я отсудить часть строительной фирмы мужа? Я ведь не принимала участия в этой его деятельности.

– Любовь Александровна, Вы имеете полное право на пятьдесят процентов доли в уставном капитале, то есть половину прибыли. Даже если Вы не участвовали в ведении бизнеса, бизнес, зарегистрированный в браке, считается совместной собственностью.

Сурнитский подробно объяснял, что следует делать, а Люба слушала, но до конца не верила, что ей придётся с Михаилом делить то, что он строил, создавал, что они обсуждали вечерами за семейным столом.

– Итак, подытожим, к моменту, когда Вы начнётся бракоразводный процесс, Вам надо иметь все документы на приобретённую за время совместного проживания недвижимость, желательно подлинники; также надо знать все счета Вашего супруга, чтобы наложить на них арест; ну, и по компании тоже бумаги должны быть представлены. И настоятельно советую не затягивать со сбором документов.

Люба возвращалась от адвоката в глубокой задумчивости: она до мельчайших деталей знала всё о больничной документации, но домашние документы были во введении Михаила, она даже до конца не представляла, какой недвижимостью он владеет. Квартира и дом – это понятно, но вот в прошлом году в Турции нарисовалось жильё. Михаил сначала сказал, что товарища, потом оказалось, что его – такой сюрприз. Интересно, какие сюрпризы у него ещё в запасе. В кабинете мужа стоял сейф с бумагами, но какие именно документы там хранилось, Люба прежде не любопытствовала: понятно, что там рабочие справки, связанные со строительством, но, может быть, и не только они. Надо будет, придя домой, посмотреть; шифра она не знала, но подобрать несложно: муж всегда ставил паролями дни рождения – свой, жены или дочери.

Однако вернувшись домой, Люба даже не подошла к кабинету мужа. Едва переступив порог, она почувствовала тяжесть, какой не бывало у неё никогда прежде. Она бродила по квартире, не находя себе места. Вот в этом кресле вечерами сидел Михаил, а теперь это кресло пустует и всегда будет пустовать, это забытая трубка её мужа, лежит на комоде, напоминая о его совсем недавнем присутствии. Каждая вещь говорила: «Ещё неделю назад ты была не одна. А теперь и всегда будешь одна». Люба не смогла заставить себя поесть – извлеченные из холодильника йогурт и сыр так и остались лежать на кухонном столе. У Любови Александровны, всегда умевшей собраться силами и взять себя в руки, не было сил есть, не было сил думать о каких-то документах, не было сил ни на что. Видимо, запас прочности иссяк. Всю неделю, проплакав ночи напролёт, утром она, стиснув зубы, старалась высушить слёзы, покрасить зареванное лицо и выйти из дома с безмятежной улыбкой, так, чтобы никто не подумал, что она наполовину мертва. Неделю держалась, и вдруг руки опустились.

Люба позвонила Людмиле:

– Мила, давай никуда не поедем.

– Это ещё почему? – удивилась подруга.

– У меня нет сил куда-то ехать. Я не хочу никого видеть, ни с кем общаться.

– Здрасьте! Ты дома совсем сдохнешь от тоски, а так, в поездке сместишь внимание с Мишкиного ухода. Как решили, так и сделаем. Собираемся и в субботу выезжаем. Ключи от дома тебе отдали?

– Ключи у меня. Хочешь, можешь без меня поехать. Возьми кого-нибудь и поезжайте. Или по горячему к туру к морю лети.

– Ты предлагаешь мне загорать и думать: повесилась ты или отравилась в одиночестве.

– Ничего со мной не будет. Просто я ничего не хочу, как-то разом всё опротивело. Мил, у тебя когда-нибудь была депрессия?

– Нет, мне это не по карману.

– А ко мне депрессия пришла, села рядом, обняла и заплакала, потому что она сама в шоке от происходящего.

– Шутить можешь, значит, в себя придешь. Хотя шутка, скажу прямо, такое себе.

– А я и не шутила.

Ещё день у Любы прошёл в терзаниях, а субботним утром она под присмотром Милы обречённо собрала вещи и отправилась в Костромскую область, Чухломский район, деревню Луконино.

Середина августа в Средней полосе – это рай. Солнце уже не палит жаром, а светит мягко, ласково, воздух наполняет аромат свежескошенного сена, лес манит грибами, а в садах ветки гнутся от тяжести яблок и груш, но рядом всегда таится легкая грусть, оттого что укорачиваются дни, а ясные звёздные ночи становятся длиннее, на берёзе заметны первые жёлтые листья и осенняя прохлада всё чаще напоминает о себе.

Люба вела машину по Ярославскому шоссе, стараясь думать только о дороге, но не получалось:

– Я понимаю, что мне одной такие хоромы ни к чему. С кем мне там аукаться? А у Михаила ребёнок будет, и возможно, не один, – делилась Люба с Милой наболевшим. – Но получается, что он меня просто вышвыривает и из жизни, и из квартиры. Решил всё про меня, определил моё место.

– Да успокойся. Вернёмся, займешься сбором документов, какие адвокат прописал.

Люба именно так и решила: уехать в это неизвестное Луконино и неделю ни о чём не вспоминать, чтобы дать отдохнуть своему воспалённому сознанию.

– Ты когда-нибудь в деревне жила? – поинтересовалась Люба у подруги.

– Летом, у бабушки в Федосьино. Сейчас там Москва, а я ещё помню деревню, конюшня колхозная рядом с бабушкиным домом стояла, георгины в палисадниках. Это станция Мичуринец, от Киевского вокзала на электричке полчаса.

– Ну, это, считай, близкое Подмосковье. Наверняка вся деревня в Москву на работу ездила.

– Конечно, и на работу, и на учёбу. У меня мама, когда в техникуме училась, быстрее на занятия доезжала, чем многие из её группы, кто в Москве жил.

– А в настоящей деревне жила, чтобы избы среди чащоб и болот? Мне Костюк говорил, что там вокруг леса и никакой цивилизации.

– Однажды на съёмки в Вологодскую область ездили, там такая вот натура была, деревенская-предеревенская. Но я там не жила, просто приезжали, снимали и ночевать в гостиницу возвращались.

– А я в таких местах даже на съёмках не бывала. Костюк предупредил, что в доме только электричество, а вода из колодца, отопление печное, все удобства на улице, – Люба представила чужой холодный дом на краю деревни и поежилась: а если там из леса приходят голодные волки или медведи, вот будет релакс.

– Пока тепло, топить не будем. А то сожжем избу твоего коллеги к чёртовой матери.

– Хорошо бы только избу, а не всю деревню. Он мне пару контактов дал – там его какая-то дальняя родня живёт, сказал, что помогут освоиться.

– Тогда тем более, чего переживать? Люди помогут, – Мила была настроена позитивно, её всегда манило новое и неизведанное. – Сколько нам ехать?

– Навигатор предполагает, что ещё четыре с половиной часа.

Навигатор не обманул. Ровно через четыре с половиной часа они выехали к реке с забавным названием Соня, на берегу которой раскинулись луконинские избы. Дорога, петляющая по неровностям среди огромного луга, словно предлагала путницам выйти из автомобиля и неспешно прогуляться, собирая букет полевых цветов.

– Смотри, художник на плеере, а ты говорила, что цивилизация здесь не бывала, – Мила указала на сидящего за этюдником мужчину. – Притормози-ка!

– Зачем? – недовольно спросила Люба, но остановила машину.

– Извините, это Луконино? – опустила стекло Людмила и указала на избы впереди.

– Луконино, – мужчина приветливо улыбнулся.

– Спасибо! – проворковала Мила, и автомобиль тронулся дальше.

– И зачем было останавливаться и спрашивать, когда навигатор точно указывает, что это Луконино, – проворчала Люба.

– Люб, мужики сами под колеса редко бросаются, приходится останавливаться, – поучительно произнесла Мила. – А этот художник фактурный. Видела, какие у него плечи?

– Не видела.

– Да, Любочка, годы брака ослабили твоё женское зрение. Но ничего, надо будет – научишься.

– Мила, мне шестой десяток, чтобы этому учиться.

– Учиться никогда не поздно.

– Приехали! Похоже, это наш дом, – перебила подругу Люба.

На краю деревни стояла изба, а над ней колыхалась в лучах закатного солнца украшенная ярко-оранжевыми ягодами огромная рябина.

Деревня Луконино представляла собой одну очень длинную улицу с тянущимися вдоль неё некрашеными бревенчатыми избами. В основном, это были те самые большие северные дома, которые Любовь и Людмила видели только в исторических фильмах: фасадная часть – для семьи, задняя половина – для скота. Заметно было, что деревня, очень большая, когда-то была густонаселённой, но сейчас две трети домов стояли заколоченными, а палисадники заросли бурьяном.

– Тут в округе все деревни давно опустели, – объяснил Любе Николай. – И до того помаленьку уезжали, а как ликвидировали школу и поликлинику, так народ массово отсюда повалил.

Николай появился почти сразу, как только Люба с Милой вошли в дом под рябиной. Переступив порог, женщины озирались в просторной комнате, большую часть которой занимала огромная русская печь.

– И как на ней готовить? – задумчиво произнесла Люба.

– В интернете надо посмотреть. Должна быть инструкция, – предположила Мила.

– А интернета-то и нет, – Люба грустно рассматривала экран мобильника.

И тут без стука в избу зашёл невысокий крепкий мужик – Николай. Так он представился гостьям.

– А как Вас по отчеству? – уточнила Люба.

– Просто Николаем зовите. Я Валерке троюродный брат, его дед с моим родными братьями были, а его мать моему отцу двоюродной сестрой приходится.

– Так Вы Седов Николай Андреевич? – обрадовалась Люба. – Вам Валерий сумку просил передать. Пойдёмте, из багажника достанем.

Содержание сумки было Любе неизвестно, но, судя по весу, столичных гостинцев отправлено Костюком было немало.

– Я Вашу машину, ещё вы только подъезжали, приметил. Машина у Вас заметная. Думаю: кто его знает, что вы за люди. А как у Валеркиного дома стали, так я и догадался, что это его сослуживица с подружкой. Он мне позавчера звонил, помочь Вам попросил.

Николай поведал, что «присматривает за Валеркиным домом», показал, как обращаться с печью, вытащил из сеней электроплитку, включил холодильник, объяснил, где брать воду, обещал показать грибные места, – словом, как мог, постарался помочь приезжим войти в деревенскую жизнь.

–У нас в Луконино лучше, чем в Москве. В смысле, природа-то здесь какая! Летом к нам городские рыбаки, охотники приезжают. Зверя в лесу полно: кабаны, лоси, косули, волки. Сейчас вот художник питерский приехал, каждое год тут у нас рисует, один раз даже зимой приезжал.

– А мы его видели, когда к деревне подъезжали, – сообщила Мила. – Он один или с семьёй?

– Один. Раньше компанией ездили, а теперь один. У Макаровых останавливается, а вы молоко у Макаровых будете брать. Я договорюсь. У нас четыре двора, где держат коров. Но у Макаровых покупать лучше.

В чём конкурентное преимущество молока макаровской коровы, Николай не сказал, да и подругам было всё равно. Они устали от дороги и, с трудом выпроводив словоохотливого луконинца, вскипятили чай на электроплитке, доели взятые в дорогу бутерброды и легли спать. Постельное бельё Люба предусмотрительно взяла из дома, они застелили две пружинные никелированные кровати, стоящие в маленькой комнатке за печкой, и моментально провалились в сон.

Люба проснулась и не сразу поняла, где находится: было невероятно тихо, луна освещала бревенчатые стены, грамоту в рамочке «За победу в социалистическом соревновании», белую занавесочку на окне. Николай сказал, что отапливает дом, иначе плесень заведётся («Валерка денег на дрова оставляет»), но Любе показалось, что какой-то неясный мшистый запах сырости витает в комнате. Она встала попить, посмотрела на экран айфона – интернета не было, но мобильная связь присутствовала – надо будет утром Сашке позвонить (не очень рано: дочь любит в воскресенье поспать подольше) и Костюку надо отчитаться, что благополучно доехали и родственник его необходимую помощь оказал. И, уже ложась снова в кровать, подумала, что не вспоминает ежеминутно про уход Михаила, хотя дома ночами думала только о нём. «Хорошо, что приехала в это Луконино», – подумала Люба и заснула, заснула без снотворного быстро и крепко, впервые за всю неделю.

Утро ворвалось к подругам пением петуха и весёлым солнечным лучом, заглянувшим в щель над занавеской. Сварили кофе, поели галеты с творожной пастой (старенький холодильник «Саратов» они заполнили запасливо привезёнными из Москвы продуктами) и отправились знакомиться с окрестностями.

Улица была совершенно пустая. Люба подумала, что в фильмах про деревню жизнь кипит у каждого дома, а в реальности, кроме кур, сопровождаемых красавцем петухом, подруги никого не встретили.

– Тебе твой Костюк объяснил, где Николай живёт? – спросила Мила. – Надо ведь узнать, куда нам идти к Макаровым за молоком.

– Как же тебе хочется посмотреть, где художник обитает! – усмехнулась Люба.

– И это имеет место быть, – Мила мечтательно улыбнулась. – Художники, по личному опыту знаю, склонны к алкоголизму и беспорядкам, но для курортного романа это самое что надо.

– Ты это называешь курортом? – Люба обвела взглядом бревенчатые дома, одинокую березу у колодца, барахтающихся в пыли кур.

– Курорт – это место отдыха. Раз мы сюда отдыхать приехали, значит, это и есть курорт.

На низкое крылечко ближайшего дома вышел старик, скользнул взглядом по приезжим и тотчас был остановлен Милой:

– Доброе утро! Подскажите пожалуйста, где живут Макаровы.

– Это дальше ступайте, на той стороне увидите наличники расписные и крышу синюю, значит, пришли, – старик махнул рукой куда-то в неопределённом направлении.

Подруги пошли дальше, и действительно, очень скоро увидели ярко покрашенный дом с расписными ставнями. Дом выделялся из общего ряда весёлыми цветами в палисаднике, ярко-зелёными стенами и железной крышей василькового цвета. Рядом с крыльцом стояла будка под вывеской «Шарик», из которой вылезла рыжая дворняга, потянулась и с любопытством посмотрела на подошедших. Хотя агрессии собака не проявляла, войти во двор подруги побоялись. Встав напротив калитки, они рассматривали разноцветный дом и собачью будку, выкрашенную оранжевой краской.

– Сразу видно, что здесь художник остановился, – прокомментировала это буйство красок Мила.

– А я решила, что пьяный дальтоник разукрашивал, – хмыкнула Люба. – Но мне такое непонимание простительно, я от искусства далека.

К калитке подъехал загорелый мальчонка, слез с велосипеда, поздоровался и, открыв калитку, бросил на ходу:

– Вы заходите, не бойтесь. Шарик не кусается.

Переглянувшись, подруги последовали за мальчиком.

– Вам бабушка молоко в погребе оставила. Сейчас принесу.

– Стоп! – Люба задержала паренька. – Это не наше молоко. Бабушка не знала, что мы придём.

– Вы из Москвы, дядьки Коли родня или кто, не знаю. Вчера вечером приехали на белой машине. Про деньги вы с бабушкой сами говорите, она мне не сказала. Её в Антроповку Серега на мотоцикле повез, к обеду вернутся.

Люба не знала ни что такое Антроповка, ни кто такой Серега, но трехлитровую банку с молоком из рук мальчика забрала. Между тем Людмила узнала, что мальчика зовут Никита и что он приезжает в Луконино к бабушке на лето. Конечно, Мила хотела узнать поподробнее про постояльца-художника, но ей удалось узнать только имя – дядя Слава.

– Слава – это Вячеслав, или Владислав, или Станислав, – рассуждала Мила, когда они понесли молоко домой.

– Зачем нам столько молока? Это на день? На неделю? И по какой цене? – недоумевала Люба.

– Вопросы не ко мне, а к Николаю, – отмахнулась Мила. – И Ярослав тоже Слава, и Святослав, а помнишь, был какой-то князь Мстислав?

– Когда же он тебя так зацепить успел, не понимаю.

– Люб, в этой дыре встретился интересный мужик, так почему бы не скрасить летние вечера приятным общением?

– Надо же, полчаса назад эту дыру кто-то называл курортом.

– Да, курорт, но расположенный в дыре.

– А без постельных приключений на курорте никак нельзя?

– Люба, откуда такие грязные мысли? На курорте люди общаются, и мужчина тут нужен просто для общения, у мужчин ведь мысли свои, мужские, интересные. Вот я смотрю на тебя в этих джинсах и не пойму: то ли они тебя полнят, то ли худят. А мужик смотрит и думает: вот бы её за задницу ущипнуть.

– Действительно, интересные мысли, – буркнула Люба.

Дома обсуждать знакомство с художником прекратили, появилась новая тема. Подруги поставили банку с молоком в холодильник, решая, надо ли его кипятить или можно пить сырым. Николай зашёл днём, он торопился на лесопилку, поэтому с порога похвалил женщин за инициативу:

– Хотел от Макаровых молока вам завести, а вы уже забрали. Молодцы какие, думаю. Я чего заехал: вы телефончик мой запишите, мало ли чего ещё понадобится. И свои мне скажите.

Телефоны продиктовали, за заботу поблагодарили и отправились обозревать окрестности. Полуденное солнце озаряло просёлочную дорогу, цветущий луг, лесную опушку за ним.

– Как на картине Шишкина, – вырвалось у Любы невольное сравнение.

– А вон и Шишкин, можно сказать, собственной персоной, – Мила помахала, как хорошему знакомому, идущему по тропинке через луг человеку с этюдником.

Человек не удивился Милиному приветствию, а тоже помахал им загорелой рукой. Пока он приближался, Люба смогла рассмотреть его: лет сорока, высокий, атлетического телосложения, волосы коротким ёжиком, на скулах легкая небритость, красивое лицо. Но просто красивых мужчин много, а в этом было что-то такое – завораживающее, пленяющее с первого взгляда.

– Добрый день! – он радостно поздоровался, продемонстрировав глубокий, выразительный голос. Наверное, именно такие голоса называют «бархатными». – Отдыхать к нам приехали?

– Отдыхать, – подтвердила Мила. – За грибами завтра хотим пойти. Говорят, здесь белых много.

– И белых, и подберёзовиков, и подосиновиков. Здесь грибные леса, а ещё рыбалка и охота великолепные. Но это Вас, думаю, не интересует, – он улыбнулся, продемонстрировав ровные крупные зубы. – Кстати, меня Славой зовут.

– Людмила, – представилась Мила.

– Любовь Александровна, – машинально произнесла Люба, и поправилась, – это я по привычке: профдеформация – можно просто Люба.

– Какие у вас имена! – восхитился Слава. – Людмила – людям милая. А Любовь… тут и говорить ничего не надо. Любовь – то, ради чего живём.

«Какая пошлость!» – подумала Люба, не давая себе отчёта, что её раздражает: банальные фразы об их именах, непринуждённость нового знакомого, граничащая с развязностью, или его красота, слишком дерзкая, слишком плакатная.

– Красивые здесь места, конечно, но скучно. Интернет почти не ловит. Слава, а Вам тут не скучно? – промурлыкала Мила.

– А зачем вам интернет? Отдыхайте. Вы ещё не поняли, в какую сказку попали. Здесь места волшебные, каждый год приезжать станете, просто чтобы этим воздухом подышать. Местные рассказывают, что все эти поля прежде засевались рожью, гречихой, овсом, а теперь, вот, бурьяном поросли. Но, может быть, именно в этой первозданности и таится очарование.

Слава с удовольствием рассказывал о чухломских местах, обещал обязательно показать гостьям Чухломское озеро и саму Чухлому. Договорились во вторник поехать в этот, по словам художника, очаровательный старинный городок.

– Там замечательный краеведческий музей, Вам Любовь это будет особенно интересно.

– Почему именно мне?

– Вы же учительница, а учителя любят краеведческие музеи, – и Слава посмотрел на Любу так, что её тело пронизало током. На секунду показалось, что этот взгляд её раздел. Настолько нагло на неё никто не смотрел, или она отвыкла от мужского внимания?

– Я похожа на учительницу? – нахмурилась Люба, а щёки вспыхнули от неожиданного смущения.

– Конечно, так внимательно и строго смотрите. Вы даже представились по имени отчеству. Так только учителя представляются.

– Люба врач-терапевт, – вступила в разговор Мила, – а я актриса. Слушайте, а давайте на «ты». Это у Любови Александровны на работе все по имени-отчеству и на «вы», а у нас в театре попроще.

За разговорами не заметили, что уже вернулись домой. Ещё немного постояли под огромной рябиной, поболтали ни о чём и договорились вечером пойти на берег Сони полюбоваться панорамой заката.

– Субботина, ты чего перед ним, как муха на стекле, скачешь? – спросила Люба, когда подруги остались вдвоём. – Он слишком молодой и слишком красивый, чтобы с ним что-то получилось.

– Филимонова, не занудствуй. Во-первых, ему сорок два. Это далеко не молодость. Виталик меня на десять лет моложе был, а вспомни, что у нас с ним было! Во-вторых, то, что красивый, это совсем не минус. Это огромный плюс: с красивыми шашни крутить приятнее. А этот художник очень красивый. И именно в этом состоит то самое манкое, сексуальное.

– И как ты его возраст так точно определила? – Люба не обратила внимание на иронию подруги.

– А ты чем слушала? Он же говорил, что живёт в Купчино уже двадцать пять лет, а переехал он туда с родителями сразу, как школу закончил. Семнадцать плюс двадцать пять будет сорок два. Сорокадвухлетний красивый мужик – что ещё надо чтобы приятно провести отпуск!

– Ладно, деятели искусства, разбирайтесь с вашей красотой, если вам девять годков не разница. Но не забывай, что ты с Виталиком десять лет назад шашни крутила, тогда только за сороковник перевалило, а сейчас нам за пятьдесят стукнуло. И нечего с молодыми кокетничать.

– Люб, ты чего на возрасте зациклилась?

– Потому что мужчины с женщинами нашего возраста пребывают в ожидании внуков и климакса.

– Твой Миша будет первым, кого я убью. Сказал идиот абсолютную глупость, а ты туда же, повторяешь. .

– Что думал, то и сказал.

В этот момент зазвонил Любин телефон. Скосив глаза на экран, Мила проворчала: «Вспомни про дурака, он и явится», а Люба подняла трубку и обнаружила, что её руки дрожат. Весь день о нём старалась не вспоминать, хвалила себя, что каждую минуту не думает, как перечёркнута её жизнь, а вот увидела на экране «Миша», и пальцы телефон не держат.

– Слушаю, – Люба ответила мужу с той интонацией, которая может быть только у загруженной работой заведующей отделением.

– Я не могу застать тебя дома. Нам надо встретиться, обсудить ситуацию, – Михаил тоже говорил официальным тоном, будто не с женой разговаривал, а с деловым партнёром.

– Говори, я внимательно слушаю тебя.

– Не телефонный разговор. Завтра в семь я заеду, и тогда спокойно всё обсудим.

– Завтра не получится. Я не в Москве.

– А где ты? – голос Михаила потерял официальность.

– В отпуске. Буду в Москве через десять дней.

Повисла пауза. Вероятно, Михаил хотел узнать подробнее про Любин отпуск, но ничего не спросил, и после некоторого замешательства быстро попрощался.

Люба стояла, рассматривая экран мобильника. Разговор дался ей с большим трудом: она, как могла, старалась говорить спокойно, но сердце, казалось, стучало прямо в горле, и даже в глазах ощущался пульс. С таким трудом достигнутое равновесие исчезло после минутного разговора.

– Ну, чего хотел? – нарушила тишину Мила.

– Не знаю. Сказал, что нужно поговорить.

– Говорун какой, – осуждающе пробормотала Людмила. – Люб, ты чего побледнела? Присядь. Давай я тебе молочка налью. Натурального.

– Он, наверное, будет развод обсуждать, и чтобы я квартиру освобождала.

– Пусть с адвокатом твоим разговаривает.

– Мил, ты помнишь, как он за мной ухаживал? Все мне говорили, что надёжнее парня не найти. И он, правда, был надёжный, я как за каменной стеной жила, ничего в жизни не боялась, потому что знала: муж меня от любой беды защитит. Я подумать не могла, что со мной такое будет. Ведь у нас была такая хорошая семья.

Люба начала вспоминать, как Михаил вставал ночью к грудной Сашке; как прибежал к поликлинике (она только начинала работать после института) с зонтом, потому что начался ливень, а она недавно переболела; как, удивляя всех, зимой дарил ей душистую сирень, а каким образом и где доставал он в январе её любимые цветы не признавался… Люба говорила и не могла остановиться – все лучшие воспоминания лавиной обрушились на неё.

– Мы были единым целым, смотрели в одну сторону. Он посвящал мне песни. Мил, помнишь: «Ты мой нежный ангел, ты судьба моя».

– Люба, зачем ты себе душу бередишь?

– Я не знаю, как жить без Михаила. Я без него не умею жить – не могу!

– Ты не можешь жить без воды, еды и воздуха. Без всего остального можешь. Пройдёт время, удивляться станешь, что так убивалась из-за мужика.

– Не из-за мужика, а из-за мужа. У меня было счастье, а я его не сберегла. Всегда ведь двое виноваты. Я мало времени Мише уделяла, думала, что всё у нас с ним хорошо.

– Прекращай самобичеванием заниматься. «Не говори с тоской: их нет; но с благодарностию: были». У других неделя счастья за всю жизнь не наберётся, а тебе годы судьбой были подарены. И судьба тебе ещё счастье подарит.

Люба с недоверием посмотрела на подругу и горько усмехнулась:

– У меня уже ничего не будет, кроме внуков и климакса. И ещё воспоминания об измене любимого мужа.

– Хватит. Сколько можно этот Мишкин бред повторять! Жизнь не кончается. Как только построишь новые планы, так жизнь и наладится.

– Нечему налаживаться.

– Помнишь у меня лет роль была одинокой и убогой, я там только одну фразу говорила: «Если ты чувствуешь, что потерял всё, помни: деревья теряют листья каждый год, но растут всё выше».

Люба только печально вздохнула: какие ещё листья? Она без ствола осталась.

Вечером в дверь постучали. На крыльце стоял улыбающийся Слава:

– Девушки, вы готовы к вечернему моциону?

Люба напрочь забыла про их планы на вечер, однако Мила помнила и была готова идти любоваться закатом над рекой – глаза накрашены, волосы, забранные днём в хвостик, распущены, лямочка топика сползает с плеча.

Втроём они отправились на берег Сони. Мила вспоминала театральные курьёзы, Слава заразительно смеялся, время от времени обращаясь к Любе, и она машинально улыбалась, хотя думала о своём: когда Михаил стал ей изменять? Почему она не почувствовала обман? Ведь то, что в её семье произошло, это не «погуляет и вернётся», это предательство. Она ему не нужна. И как давно не нужна? Пока она думала, что у них всё хорошо, он тихо её презирал и мечтал о будущем с другой женщиной.

– Эти места надо рисовать, – щебетала Мила.

– Так я поэтому здесь, – шутливо отрапортовал Слава. – Я певец Чухломского края.

Люба равнодушно рассматривала пейзаж. Речка была неширокой, берег заболочен, на противоположной стороне – глухой бурелом. Зачем надо было идти сюда?

Оранжевый диск солнца медленно скатывался за лес, смешивая синеву неба с золотом заката. В закатных лучах вершины деревьев казались увенчанными золотыми коронами. И вдруг алый свет разлился по небу, по воде – всё празднично засияло.

– Окрасился месяц багрянцем, – запела Мила хорошо поставленным голосом. Песня полилась, как река, то набирая силу и высоту, то затихая почти до шёпота. Пение Людмилы, алая полоса света, отражённая в воде, стволы сосен, облитые краской заката, – всё соединилось в одну прекрасную, сказочную картину.

Закат погас, и сказка закончилась, гладь реки вновь стала мертвенно-сизой.

Люба представила, что рядом стоит Михаил, и они вместе любуются алыми всполохами. Ей сейчас не хватало именно Михаила, его фирменных словечек, его улыбки, его голоса. С ним она жила, а без него её жизнь закатилась, только её закат не такой красивый, как тот, что они сейчас наблюдали.

– Я неделю пишу этот закат над Соней, настроение надо поймать, – Слава неотрывно смотрел на реку.

Домой возвращались, когда уже стемнело. Теперь солировал Слава, рассказывая о выставках, о своих картинах, а Мила восхищалась, восторгалась, удивлялась. Решено было завтра пойти к Макаровым, где Слава покажет, что он написал в Луконино за это лето.

– А ты портреты пишешь? – спросила Мила.

– Ну, я не портретист, но рисовал интересные лица, – Слава обернулся к Любе: – Хочешь, я твой портрет напишу?

Дерзкий и весёлый взгляд снова заставил Любу напрячься: испугала собственная реакция – вспыхнули щёки, а по спине пробежала дрожь возбуждения.

– Не хочу. Репин нарисовал Мусоргскому портрет, и что мы теперь думаем о великом композиторе! – Люба попыталась перевести неожиданное предложение в шутку.

Заговорили об известном портрете, о странностях великих людей. Люба споткнулась на неровности протоптанной от берега тропинки. Слава подхватил её под руку, на секунду прижал к себе, и Люба почувствовал подтянутое упругое тело, по всему телу поползли мурашки, мгновенно превращаясь в электрические искры. Это длилось всего мгновение, но Люба ещё несколько минут шла молча, пытаясь понять, что произошло. Так же током било её только раз в жизни, когда она только начала встречаться с Михаилом. Они тогда ещё не целовались и не обнимались, просто после занятий пошли в кино, сели рядом, смотрели на экран, случайно Люба коснулась руки спутника, и её словно ударило током. Михаил потом говорил, что его тоже било током, когда он касался её руки. Они были молоды, в них зарождалась любовь, эмоции били через край, молодое чувство рвалось на свободу. Но сейчас ни о каких чувствах не идёт речь – этот мужчина ей безразличен. Как врач Любовь Александровна сразу же объяснила произошедшее приближением менопаузы: началась физиологическая перестройка, влияющая на либидо. Вот инстинкты громко и заявили о себе. Но желание не пропадало, хотелось, чтобы художник вновь прижал к себе. Никогда прежде Люба не испытывала ничего подобного, и собственная реакция пугала.

Неспеша дошли до дома, под рябиной ещё постояли, поговорили о чём-то незначительном и расстались, условившись назавтра отправиться смотреть Славины картины.

Люба поставила чайник, разжарила оставшуюся с обеда варёную картошку, но ужинать не хотелось.

– Я от местного кислорода спать хочу с невероятной силой, – зевая, сообщила Мила.

– Ну, так давай ложиться.

Людмила моментально заснула, а Люба ворочалась на пружинном матрасе, разглядывая никелированные шарики на спинке кровати, блестящие от света луны. По оконному стеклу застучали дождевые капли, лунный свет погас, в комнате стало совсем темно. Любе вдруг захотелось встать, она накинула ветровку и вышла на крыльцо. Что заставило её идти в ночную темень под дождь, она не могла себе объяснить, но первое, что она разглядела во мраке, была высокая мужская фигура у рябины. Слава укрылся от моросящего дождя под раскидистой кроной и, увидя Любу, кинулся ей навстречу.

– Ну, наконец-то, – выдохнул он, будто они договорились о свидании.

Как она узнала, что он её ждёт? Как он узнал, что она выйдет ночью к рябине? Наверное, так было записано в недоступном для нас сценарии людских жизней.

Когда он притянул Любу к себе и обнял, она поняла, что обрушившуюся на неё лавину не остановить. Она хотела отстраниться, но вместо этого обхватила его шею руками, прижимаясь теснее. Поцелуи становились всё сильнее, от прикосновения мужчины напряглись соски, тело под его ладонями стало гибким.

– Пойдём в дом, – прошептала Люба.

Дальше сеней они не прошли. На каких-то сваленных в углу мешках Люба отдалась этой невероятной ласке. Она прижалась к его широкой груди, ощущая, как он не спеша, медленными движениями все глубже проникал в её тело, и в мире не осталось ничего, кроме острого, почти невыносимого удовольствия. В какой-то момент она даже почувствовала, что теряет сознание, а когда наслаждение достигло своей вершины, застонала и обмякла, словно от усталости. Тело мужчины, наоборот, напряглось, голова запрокинулась, он издал звук, похожий на рык, и крепче обнял Любу. Изнеможённые после близости, они лежали на смятой рогоже, каждый думая о своем.

– Так не бывает, – прервала молчание Люба.

– Но есть же, – Слава нежно поцеловал её висок.

Люба поднялась, в голове не было никаких мыслей. Она вернулась в комнату, легла и моментально уснула. Но очень быстро проснулась, села на кровати и вслух произнесла: «Господи! Что я делаю!»

Мила любила поспать, поэтому с раздражением открыла глаза от того, что её сну мешает кто-то, гремящий за стеной посудой. Она поднялась и обнаружила Любу, собирающую с пола черепки разбитой чашки. При этом, к удивлению Милы, её подруга была по-дорожному одета, а у дверей стояла Любин баул.

– Ты чего в шесть утра шумишь? – удивилась Мила.

– Извини, я тебя будить не хотела. Ждала, когда ты проснешься, собралась кофе себе сварить, чайник на край стола поставила, и вот… – Люба развела руками.

– А куда в такую рань собралась?

– В Москву.

– Не поняла.

– Ты меня прости. Я знаю, что как сволочь поступаю: тебя в эту глухомань приволокла, а сама сваливаю. Хочешь, давай где-нибудь в соседней деревне что-нибудь снимем или в Костроме в гостинице поживём?

– А отсюда-то чего уезжать?

– Мил, я вчера с художником переспала.

– Это когда вы успели?

– Ты уснула, а мы в сенях. Ты прости, я понимаю, что он тебе понравился, да я и не хотела, как-то само вышло.

– Да мне чего? Так, курортное приключение наклёвывалось. Не у меня, так у тебя приключилось. Тем более, что тебе для поднятия самооценки это сейчас надо. И как художник? Художественно?

– Мил, у меня ведь, кроме мужа, никого не было. А тут – незнакомый мужик.

– Бинго! Ты теперь знаешь, что на планете, помимо твоего Миши, есть ещё мужчины. Только я не поняла, чего ты в Москву собралась.

Люба не могла даже себе объяснить, почему решила срочно уезжать, она только осознавала, что произошло нечто ей самой непонятное, нарушающее все её представления о том, что можно и нельзя, и оттого пугающее. Она не хотела никаких отношений с мужчинами, боялась новой боли – всё это она не умела растолковать подруге: не хватало слов, поэтому сказала первое, что пришло в голову:

– Зачем мне молодой мужик? Чтобы меня ещё раз послали?

– Ага, молодой, скажи ещё: юный. Наш нормальный контингент, можно и помоложе посмотреть. Или тебе в половые партнёры нужен дряхлый старик, чтобы за ним дорожка из песка шла?

Люба пожала плечами:

– Но есть же ровесники или ненамного постарше.

– Нет, Филимонова. Их нет. Наши ровесники сдохли от водки и отсутствия инстинкта самосохранения, а тех, кто остался, уже на полной скорости догоняют инфаркты и импотенция, а многих уже догнали; к тому же наши ровесники давно и прочно женаты, а если и смотрят на сторону, то, как твой Миша, на молодых и длинноногих. Так что, как говорится, бери, что дают. Тем более, что тебе дают невероятно красивого, неглупого. К тому же он портрет твой писать собрался. Так что давай, разбирай свой чемодан.

Люба не возражала, это было так схоже с её собственными мыслями. Разумеется, не с тем, что надо оставаться в Луконино, и не с тем, что радоваться любому мужику – «бери, что дают», а что выбора большого у неё нет. Да и не нужен ей никто. И ничего ей больше не нужно. У неё уже всё было: и любовь, и семья – всё было, и как закончилось!

– Мил, я понимаю, что тебе отпуск испортила. Ты могла бы к морю полететь, а так со мной в эту глухомань поехала. А теперь и вовсе я домой собралась.

– Успокойся. Ничего ты мне не испортила. Хочешь – поехали назад. Я у тётки на даче поживу – у отцовской сестры. Я давно собиралась. А то она обижается, что единственная племянница времени для неё не находит. Но зря ты отсюда бежишь. Конечно, Мишка тебе интерес к мужскому полу надолго отбил, но клин клином вышибают.

– Надо Николаю сообщить, что уезжаем. А то подумает, что мы в лесу пропали.

– Может, он ещё спит. Попозже с дороги позвоним. Деньги за молоко на столе оставим.

Так и поступили. Уже проехав сотню километров, позвонили Николаю, сообщили, что дома образовались срочные дела и они вынуждены покинуть Луконино.

– Слушай, а ты узнала, как твоего полового партнёра зовут? – задала вопрос Мила.

– Не поняла, – Люба неотрывно следила за дорогой.

– Как художника зовут?

– Слава. Во всяком случае, он на это имя откликался.

– А как полностью? Вячеслав? Станислав?

– Может, тебе ещё и отчество его назвать?

– Хорошо бы. А ещё лучше – фамилию. Вдруг он гений. Будут про него повсеместно говорить, а мы и не поймём, что это наш почти близкий знакомый.

– Так, мы даже его картины не видели.

– Зато, видели, точнее, ты видела то, что он мало кому показывает. Можем написать мемуары «В постели с гением».

– Число тех, кто мог бы писать подобное, нам неизвестно, но надо полагать, что с его смазливой физиономией и накаченным телом, имеет немало потенциальных мемуаристок.

Сказав это, Люба задумалась, действительно, ей ничего не известно про того, в чьих объятиях она вчера изгибалась. Анализы по возвращении она, разумеется, сразу сдаст, но дело не только в этом. Она, почти тридцать лет прожив с одним человеком, едва расставшись, легла практически под незнакомца. Это нормально?

– Это нормально? – повторила Люба вслух.

– Нормально, – Мила поняла, о чем тревожится подруга. – Ты взрослый человек. Ненормально хранить верность предателю.

Впереди показалась небольшая деревушка, утопающая в зелени садов. По сравнению с растянувшимся на километры Луконино это был маленький зелёный островок – три десятка домов, за которыми виднелся лес.

– Смотри, как красиво! – воскликнула Мила.

– Наверное, это заброшенная деревня. Помнишь, Николай рассказывал, что в местный колхоз входило сорок деревень, осталось пять, а это, как он говорил, «четыре дома, три старухи и собака».

– Не, здесь не три старухи, вон дети на велосипедах катят.

– Интересно, как они здесь живут без интернета, без магазинов, без аптек, – пробормотала Люба.

– А сейчас и узнаем. Вот, ребята нам голосуют.

Действительно, велосипедисты остановились на обочине и махали приближающейся машине.

– Может, что-то случилось, – Люба притормозила рядом с ребятнёй.

– Тётеньки, вам мёд нужен? – спросил курносый мальчонка лет десяти.

– А вы мёдом торгуете? – удивились подруги.

– У нас липовый мёд созрел, сворачивайте, – распорядилась веснушчатая девочка.

– Тебе нужен мёд? – спросила Люба подругу.

– Не знаю, посмотрим, поворачивай. Всё равно мимо едем.

Поселение оказалось не заброшенной деревней, а аккуратным посёлком, рядом с крепкими домами местных жителей красовалось несколько явно новых коттеджей, говоря, что это живописное место приглянулось для строительства дач костромичам, ярославцам, а может быть, и москвичам.

Две трехлитровые банки белого липового мёда были куплены и аккуратно поставлены в багажник. Разговорились с пасечником и узнали, что тот готовит мёд для московской ярмарки, его сосед отвозит мёд в Кострому, ещё один сдаёт в оптовую сеть.

– Неужели это выгодно – мёдом торговать? – проявила заинтересованность Мила.

– Как сказать. Ради заработка пчёл держать рискованно. Раньше на рынке мёд покупали литрами, а сейчас – полулитровыми баночками. И погода у нас нестабильная, прошлым летом дожди шли – вот пчёлы ничего и не наносили, а всё что принесли, они сами и съели. Вот это лето хорошее было. Но на большую прибыль не рассчитываем. Так, подспорье к пенсии.

– Получается, что это сладкое хобби у вас, – улыбнулась Люба.

– Получается. Человек без заботы как собака без хозяина. Вот пчёл, коз держим. На лето внуки приезжают. А зимой отдыхать будем.

– Вы к столу проходите, мёдом угоститесь, – к подругам подошла румяная женщина. – Сегодня Медовый Спас, обязательно надо медку поесть.

Под яблоней на покрытом клетчатой клеёнкой столе стояла деревянная миска с постными блинами и соты с мёдом.

– Борь, поставь рамки в сарай. Сегодня Праздник – работать грех.

– Убить – грех, а мне сегодня надо рамки пилить, завтра тракторка приедет, не до рамок будет.

Люба слушала мягкую речь пасечника и вдруг почувствовала, что пружина, сжатая внутри неё, плавно распрямляется. Запах мёда, волнующий аромат флоксов, жужжание пчёл – всё наполняло спокойствием и гармонией. Словно прочитав её мысли, Людмила спросила:

– Скажите, а у Вас никто на неделю комнату не сдаст?

– Так, у нас живите, – жена пасечника указала на дом.

Неделя в Аксютино (так называлась деревушка) пролетела незаметно. Любе казалось, что ничего не происходит – ходили с Милой за грибами, подолгу сидели в саду, впитывая в себя полный ароматами августа тёплый воздух, вечерами пил чай с мёдом. Говорят, что природа лечит душевные раны, и как ни банально это звучит, нервозность, накопленная за последние дни, ослабела, и Любе действительно стало легче наедине с своими мыслями, а унизительные слова «с тобой впереди только ожидание внуков и климакса» уже не приводили в отчаяние. Ну, и что такого? Действительно, она будет ждать внуков, Сашка встретит хорошего человека, и у них появятся дети, а Любовь Александровна станет прекрасной бабушкой. И климакс тоже не оскорбление, а естественный процесс для женского организма.

– Мам, как у тебя дела? Ты два дня не звонила. Я уже волноваться начала, – голос Александры звенел весёлым колокольчиком.

– У меня всё хорошо. Отдыхаем с тётей Милой, за грибами сегодня ходили. Белых полную корзину собрали. А ты как?

– Мамуль, у меня всё отлично. Я замуж выхожу. Вчера заявление подали.

– Ты с Денисом помирилась? – опешила Люба.

– Ты что! Нет, конечно! – Возмутилась Александра.

– А за кого ты замуж тогда собралась?

– За Артёма. Ты его не знаешь. Он со мной в универе учился, в смысле, в соседней группе. Не волнуйся: он женат не был, алиментов нет…

– Я волнуюсь, что ты с бухты-барахты принимаешь серьёзное решение.

– Мам, вы с папой два года встречались, прежде чем серьёзное решение принять. И чем кончилось?

– Тем, что прекрасно прожили двадцать восемь лет, тебя воспитали.

– Я тоже кого-нибудь воспитаю.

– Сашунь, ты честно скажи: замуж выходишь, потому что полюбила или чтобы на зло Денису?

– И первое, и второе.

– Ну, со вторым понятно, а полюбить когда успела?

– Мама, это взрослая история. Он меня только обнял, и я поняла: что это мой мужчина. Ну, и дальше – я такого никогда не испытывала! Ты понимаешь.

– Не понимаю. Страсть пройдёт, а…

– Мама, давай о роли секса дискутировать не будем, – дочь была счастлива и поделилась своей радостью с матерью, а обсуждать Саша ничего не собиралась. – Возвращайся, я тебя с Артёмом познакомлю. Он тебе понравится.

– Какие новости? – спросила Мила, когда Люба завершила разговор и растеряно оглянулась.

– Сашка выходит замуж за какого-то Артёма, с которым училась в универе. Они вчера заявление подали.

– Ну, и отлично! Самый возраст замуж выходить. А то засидится в девках.

– Она сказала, что с ним отличный секс. Это причина жизни соединять?

– Ещё какая причина, – Мила закатила глаза. – А свадьба когда?

– Я не спросила.

– Самое главное не узнала, – Людмила изобразила возмущение. – Надеюсь, не в это воскресенье, а то мы на торжество не успеем.

– Они вчера заявление подали. Наверное, в октябре поженятся. Или сколько теперь ждут? Сейчас перезвоню, узнаю насчёт свадьбы, выясню, что планируют.

Сладкие августовские дни побежали дальше, но ночами Люба думала не об измене мужа и не о своём грехопадении в Луконино, а о предстоящей свадьбе дочери: где предстоит свадьбу гулять, кого из родственников пригласить. Омрачали воображаемые картины, как на свадьбе все близкие узнают, что от неё ушёл муж. Не станет же она с Михаилом изображать крепкую семейную пару. Впрочем, через три месяца будет видно. И Люба принималась мечтать о фасоне свадебного платья дочери. У самой Любы свадебное платье было простенькое, беленькое, с рукавами-«фонариками». Она потом его укоротила и носила с яркими бусами, но сейчас свадебные наряды – произведения искусства. Надо будет заморочиться, чтобы её дочь была на свадьбе как принцесса.

Вдалеке от дома Люба, казалось, отстранилась от своей трагедии, но стоило переступить порог квартиры, как крах семьи вновь заслонил всё вокруг. На первый взгляд, в доме всё было по-прежнему, но не висела на вешалке при входе куртка мужа, не стояла на кухонном подоконнике пепельница из оникса, на полке пропала модель парусника – подарок сотрудников на юбилей Михаила – все вещи мужа исчезли из дома. Люба села на диван в гостиной и заплакала, точно так же, как в тот вечер, когда ушёл Михаил. Относительный покой, обретённый среди костромских лесов, моментально рассеялся. Вновь потребовалось снотворное: иначе было не заснуть, а утром пришлось собирать все силы, чтобы подняться, привести себя в порядок и поехать на работу. У Любови Александровны в запасе было ещё два дня отпуска, но она не хотела оставаться дома, зная, что будет потерянно ходить по комнатам и натыкаться на пустоту.

В больнице всё шло привычным порядком. Сотрудники возвращению Любови Александровны обрадовались, как показалось ей, вполне искренне. В кабинете цветы были политы, подоконники протёрты, но стоял стойкий запах табака, видимо, временно исполняющая обязанности завотделением Елена Георгиевна Баринова использовала кабинет как курилку.

– Любовь Александровна, доброе утро! Вы уже вернулись? Как отдохнули не спрашиваю. Вижу: посвежели, загорели, – в кабинет зашла Елена Георгиевна.

– Доброе утро! Я ещё два дня отдыхаю. Проезжала мимо, вот и заглянула узнать, как дела, – слукавила Люба: не признаваться же, что находиться дома нет сил.

– Да какие у нас дела – всё, как всегда. Борисов вчера собирал, обещал проверку на следующей неделе, будут смотреть качество ведения медицинской документации. И ещё, тут без Вас, – Баринова запнулась, – скандал был. Вернее, он ещё продолжается.

– Кто-то из больных жалобу написал? Кому? Борисову? В Департамент? Кто лечащий врач?

– Нет, не больные, здоровые сцепились. На Махотину стали медсёстры жаловаться, что грубит им, пренебрежительно относится. Ирина Велехова, вообще, собралась увольняться. Да и врачи на Махотину жалуются, при больных делает замечания коллегам, причём, в хамской форме. Вы бы смогли этот конфликт уладить, У Вас получается такие вопросы решать, а у меня не вышло. Я с ней попыталась поговорить, чтобы она перед Велеховой извинилась, объясняла, что на таких медсёстрах вся наша медицина держится. Но куда там, – Елена Георгиевна сокрушённо махнула рукой.

Любовь Александровна нахмурилась: Махотина ведь не дура, а настроила против себя уже весь коллектив – вот ведь конфликтный характер. Но выправлять ситуацию надо: противостояние между сотрудниками ни к чему хорошему не приведёт.

– Спасибо, Елена Георгиевна, что в отделении порядок. С Ириной я поговорю. Она когда дежурит?

– Сегодня. А с Махотиной поговорите? Её надо на место ставить, если родители не научили людей уважать.

Медсестра Ирина радостно заулыбалась, увидев Любовь Александровну:

– Я Вас во сне вчера видела, как будто Вы пришли на работу, а волосы у Вас выросли, по плечам лежат, длинные, густые. Это очень хорошо, когда во сне у кого-то длинные волосы. Значит, удача к Вам идёт.

– Ириша, какая удача может быть, если, говорят, ты уходить от нас хочешь!

– Да, хочу. В поликлинику рядом с домом пойду. Ни ночных дежурств, ни недосыпа, а тут бегаешь, как савраска, по отделению, а тебе ещё хамят. Малозёмова на больничный ушла, а я вообще ухожу.

Любовь Александровна с досадой подумала, что стоило на две недели уехать, так и Малозёмова, старшая медсестра, отличавшаяся завидным здоровьем, заболела, и Махотина со всеми переругалась. Любовь Александровна всегда старалась, чтобы отношения в коллективе были дружескими, ведь, как любил повторять главврач, «ухудшение морального климата сразу же отразится на работе».

– Ира, думаешь в поликлинике хамства нет?

– Такого нет, – Ирина нахмурилась.

– Какого именно?

– Любовь Александровна, я не хочу жаловаться. Эта наша молодая специалистка к главврачу бегает каждую минуту, на всех ему стучит, а здесь через губу разговаривает. Далеко пойдёт, Вы с ней поосторожнее.

– Ты про Махотину?

Ирина кивнула:

– Заявление я написала, две недели отработаю и уйду. Я в поликлинике уже договорилась.

– Ирин, ты сегодня дежуришь, так что вечерком спокойно про поликлинику с тобой поговорим, – несмотря на все неприятности в отделении, домой Любови Александровне идти не хотелось, а тут появился повод задержаться. – А я – в ординаторскую. С этим молодым специалистом пообщаюсь.

Но в ординаторскую идти не пришлось, Махотина появилась в коридоре. Любовь Александровна в который раз удивилась: акварельная блондинка, миниатюрная, аккуратная, никогда не подумаешь, что эта девочка сумела перессориться почти со всеми сотрудниками.

– Маргарита Валентиновна, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет, – Любовь Александровна постаралась говорить как можно доброжелательнее.

– Вас отозвали из отпуска? – удивилась Махотина.

– Нет, я сама отозвалась, поскольку в отделении создалась явно нездоровая атмосфера.

– Что именно, Любовь Александровна, здесь создалось? – большие серые глаза удивлённо распахнулись.

– Ваша некорректная коммуникация вызывает нарекания коллег.

– Они привыкли не замечать своих оплошностей, а на объективную критику реагируют неадекватно.

– Я не хочу сейчас обсуждать работу сотрудников, я говорю о Вашем неэтичном поведении. Вам следует следить не только за окружающими, но и за собой, – в голосе завотделением зазвучал металл. – Если Вам знакомо слово «этика», то должны иметь хоть какое-нибудь представление об уважительном отношении к коллегам.

– Я понимаю, что Вы придираетесь ко мне, потому что от Вас муж бросил и теперь живёт со мною. И ещё Вас злит, что у нас будет ребёнок. Но Ваши мстительные придирки ничего уже не поменяют – это так мелочно!

– С кем Вы живёте? – Любе показалось, что она ослышалась.

– С Вашим бывшим мужем, – чётко произнесла Махотина и понизила голос: – Вы не знали? Михаил Викторович Вам не сообщил?

– Где он Вас нашёл? – Люба не могла осмыслить услышанное.

– Вы правильно сказали: нашёл! Миша искал любовь и понимание и со мною их нашёл. Вы ему не могли этого дать! Мы год назад в Экспоцентре на выставке строительного оборудования встретились и сразу поняли, что должны быть вместе, – Махотина с вызовом посмотрела на завотделением.

Резануло «Миша». Эта наглая девица называет её пятидесятитрехлетнего мужа Мишей!

– А что Вас, Маргарита Валентиновна, на выставку стройоборудования понесло? Искали себе спонсора? – бледнея, спросила Люба, чувствуя, что не в состоянии увязать скандальную докторшу с образом соблазнительной красотки-разлучницы.

– У меня сестра помощник руководителя. Она у Миши работает, меня захватила с собой на выставку, а там Миша меня и увидел.

Люба с отвращением смотрела на Махотину: что там Михаил увидел? Маленькое, гаденькое фу, как сказал Костюк. Хотя… наверное, он увидел хрупкую девушку с огромными глазами под длинными ресницами, нежную, юную, которую хочется защищать от жестокого мира и рядом с которой можно ощутить себя сильным и благородным. Люба почувствовала, что теряет контроль над собой, сейчас она закричит на эту наглую девицу, а вокруг ходят сотрудники, больные. Нет, она себя не унизит публичным скандалом. И спокойным, насколько смогла, голосом Любовь Михайловна процедила:

– Ваша личная жизнь не оправдывает поведения, вызывающего нарекания в коллективе.

– По-вашему, я должна лицемерно молчать, пока Вы, Любовь Александровна, почему-то не хотите обращать внимание на нарушения, повсеместно происходящие в отделении.

– Пока я здесь руководитель, и я сама как-нибудь решу, на что мне обращать внимание. Место завотделением, Маргарита Валентиновна, половым путем не передаётся, – Люба развернулась и гордо подняв голову пошла к лифту. С ней здоровались, она кивала в ответ, но ей казалось, что за её спиной все шепчут друг другу: «Её бросил муж ради Махотиной, той светленькой, из терапии».

Костюк описывал снимок грудной клетки пациента, когда дверь в кабинет распахнулась, вошла Любовь Александровна и обессиленно опустилась на стул.

– Привет! Как отдохнула?

– Спасибо, Валер! Хорошо. Я тебе ключи от твоего дома позже отдам, они у меня наверху, в сумке остались. Я тебе ещё мёда привезла. Мы в соседней деревне у пасечника купили. То есть не совсем соседней деревне, километров за сто или поменьше, – забормотала Люба.

– Ты успокойся. Чего с тобой? За две недели не отпустило?

– Валер, ты говорил, что у тебя бутылка коньяка стоит, нас дожидается. Поехали к тебе, выпьем.

– Бутылка та, конечно, уже не ждёт, но у нас другая есть, – зарокотал Костюк, и тихо добавил: – Люб, чего ещё стряслось?

– От меня муж к Махотиной ушёл.

– К какой Махотиной?

– К нашему молодому специалисту Маргарите Валентиновне Махотиной.

– Чего?! К этой девочке Дерьмовочке?! Муж у тебя извращенец. Там ни рожи ни кожи, ноги от таксы, сисек нет, да ещё и характер говнистый.

– Я тоже думала, что нашёл себе длинноногую, модельной внешности, с накаченными губами и грудями, но не угадала. Валер, она считала, что мне известно про их отношения. И при этом работала у меня в отделении. Да что говорить, она год с моим мужем спала и мне в глаза как ни в чём ни бывало смотрела. Мерзость какая! В голове не укладывается.

– Ну, это-то как раз укладывается. Помнишь, у нас на потоке две Маринки учились, Рахманова и Журавлёва. Подруги – водой не разольёшь. Так вот, Журавлёва у Рахмановой мужа увела. У лучшей подруги. Вместе отдыхали, из одного стакана пили, из одной тарелки ели, и Журавлёва при этом спокойно в глаза подружке смотрела. А ты просто начальница, в твои глаза можно смотреть не мигая. Уволь её нафиг, найди причины и предложи ей по собственному.

– Скажет, что это мелкая месть брошенной бабы, Михаилу пожалуется.

– А тебе не пофиг, что и кому она скажет? Приятнее видеть каждый день девку, которая у тебя мужа увела? Эмоций негативных тебе не хватает?

– Вообще-то, хватает. Но она беременная, её увольнять нельзя. Может, мне самой уйти.

– Люба, ты совсем дура?

– Конечно, дура. Мужу во всем доверяла, до последнего дня ничего не замечала. Валер, но как так могло получиться? Мы жили нормально. Хорошо жили. И вдруг эта выскочила: «Мише не хватало любви и понимания».

– Люба, жизнь такая сволочь – постоянно сюрпризы нам готовит. Ты поверь мне, многократно разведённому: после развода жизнь не кончается, а будет идти совершенно нормальная, хорошая, не хуже, а даже лучше прежней.

– А ты разводился, потому что тоже любви и понимания искал?

– Фиг его знает, чего я искал. Первая жена от меня ушла, от второй я ушёл, а вот с третьей мы хорошо расстались, к взаимному удовольствию.

– А у меня дочь замуж выходит. Я развожусь, а она выходит. Одна семья разваливается, новая появляется, – грустно улыбнулась Любовь Александровна.

– Это хорошо. А мои даже в эту сторону не смотрят. Сыну двадцать семь. Я в его возрасте уже первый раз развелся и алименты платил, а он за компьютером в стрелялки ночи напролёт играет. И второй то же самое. У тебя дочери сколько?

Разговор перешёл на тему детей и родителей, Люба немного успокоилась и собралась подняться в отделение. Она боялась вновь столкнуться с Махотиной, но надо было забрать сумку из кабинета и поговорить с медсестрой Велеховой, Любовь Александровна обещала, значит, Ирина будет ждать, ей надо выговориться. Но теперь этот разговор Любу пугал. Вновь слушать про Махотину она была не в состоянии: своих жалоб на Маргариту Валентиновну достаточно. Ещё расплачется или сорвётся и Ире расскажет, что из-за этой хамки от неё муж ушёл. И тогда всё отделение назавтра будет знать, что заведующую бросили и кто её соперница. Нет, этого Любовь Александровна не выдержит.

– Ну, коньяк пить едем?

– Валера, я это так сгоряча ляпнула. Завтра суббота, мне днём с адвокатом встречаться, нужна ясная голова, а вечером дочь жениха знакомить приведёт. Поэтому пьянку отложим.

– Ты на себя в зеркало посмотри! Психотравма читается невооружённым взглядом. Сейчас поедешь домой, там таблеток нажрёшься и ещё неделю будешь в себя приходить. Поэтому стресс снимать надо народными средствами – алкоголем или сексом. Секс не предлагаю, а напиться тебе сегодня надо. Я вечером к другу на дачу планировал, вот, вместе и поедем. Не бойся морального падения, там приличный женатый человек. Можно сказать, не дом, а оплот семейных ценностей.

Любе никого не хотелось видеть, но остаться наедине с собой и вспоминать торжествующее лицо Махотиной – это было выше её сил.

– Ладно, поедем. Ты только в отделение поднимись, мою сумку из кабинета забери и Велеховой, медсестре, передай, что мне срочно пришлось уехать.

Последние летние дни ласкали мягким теплом, словно не желая уступать место осенней слякоти. Вдоль Ярославского шоссе палисадники радовали яркими красками георгинов и гладиолусов, плоды тянули вниз ветки яблонь и груш. Всё это Люба видела две недели назад, и вот она вновь едет по той же дороге, но ничего не изменилось: ни пейзаж за окном, ни её состояние – она по-прежнему раздавлена, по-прежнему не понимает, как ей теперь жить.

Дорога была забита автомобилями, стремящимися из города, – пятница. Костюк вел машину агрессивно, пытаясь объехать поток по обочине, а едва вырвавшись из пробки, превышал разрешённую скорость.

– Вот что значит мужская манера вождения, – проворчала Люба, – надо доказать всем своё превосходство.

– Нет, я буду под всех козлов подстраиваться. А ты чего на работу на машине не ездишь?

– Смысла нет. Мне до работы пешком полчаса не спеша, это у меня утренняя прогулка. А если погода плохая, то автобусом две остановки. Парковаться дольше буду.

– Я не знал, что ты так близко живешь, – удивился Костюк.

– Жила. Теперь супруг квартиру забрать собирается. Сначала объявил, что мне оставит, а потом дочери сказал, что мне что-то купит, а в этой сам будет жить.

– Большая квартира?

– Двухуровневая, сто шестьдесят метров, и два машиноместа в подземном паркинге.

Костюк присвистнул.

– Я от обиды решила, что буду всё с ним делить, а потом в деревне меня отпустило. Зачем мне эта квартира? Ходить аукаться сама с собой. А загородный дом мне зарплаты не хватит содержать, про остальное и не говорю.

– А много остального?

– В Испании дом, компанию при мне создавал.

– Знал, что ты состоятельная дама, но чтобы настолько, – Костюк закатил глаза. – Так, ты, пока в деревне была, решила ничего не делить?

– Решила, пока не узнала, что он с Махотиной живёт. Если бы это была какая-то другая баба, то с трудом, но было бы проглатываемо, а так даже не жуётся. Представила, что эта стерва будет в моей кровати спать, и, не поверишь, поняла: ничего ей не оставлю!

– «Эту рожь он дать врагу не мог. Он её своей рукой поджёг», – процитировал Костюк.

– Ну, почти так. Мужу оставила бы, отревелась бы, с обидой бы свыклась, и оставила – он пахал, зарабатывал. Но этой стервозе ничего не хочу оставлять. Завтра к адвокату документы повезу, буду у Махотиной имущество отжимать. Но почему она не ушла с работы, когда поняла, что я жена её любовника? Я вот думаю с работы уйти, чтобы с ней не сталкиваться. А она с моим мужем спала и мне каждый день в глаза смотрела. Это как возможно?

– Люб, Махотина кайфует. Ты такая успешная, такая замечательная, а она у тебя мужа увела.

– Вот поэтому я к адвокату и обратилась, чтобы поменьше Махотина кайфовала.

– Слушай, – Валерий поморщился, – забыл. Начисто забыл. Мне Колька звонил, луконинский родственник, спрашивал можно ли телефон твой дать какому-то мужику. Ты уехала, а этот тебя искал. Я сказал, чтоб не давал: хотела бы – сама телефон оставила. Смотри, если надо было твой номер дать, то перезвоню.

– Всё правильно. Кому надо, те мой телефон знают, – Люба отвернулась к окну. Понятно, что это Слава её разыскивал. Воспоминания об их неожиданно возникшей близости нахлынули и заставили покраснеть.

– Куда прёт! – Костюк уже забыл про номер Любиного телефона и комментировал дорожную ситуацию. – Вот козёл!

За поворотом, неприметная среди сосен, сбегала в сторону от шоссе пыльная дорога. Костюк свернул, и вскоре справа между деревьями появились просветы, а в них отчетливо просматривались заборы старого дачного посёлка.

Невысокий круглолицый мужчина, сияя лысиной, распахнул ворота.

– Заезжайте, гости дорогие!

Люба вышла из машины, огляделась. Дача Валериного друга стояла среди сосен. Хозяева явно не утруждали себя вопросами ландшафтного дизайна – заросли сирени, местами скошенная трава-мурава, протоптанная от калитки до веранды тропинка. На даче Филимоновых дизайнеры зонировали участок, тщательно подбирали цветовую палитру цветов, проложили извилистые дорожки из натурального камня, но участок, куда она приехала, при всей неухоженности притягивал уютной простотой, здесь было что-то из детских воспоминаний о летнем лагере и бабушкиной даче.

– Валерка, ты с дамой! Да с какой красавицей! – круглолицый обрадовался так, словно с появлением Любы сбылась его заветная мечта.

– Знакомьтесь, – Костюк сделал серьёзное лицо. – Любовь Александровна, мой коллега и друг, если она позволит, то можешь называть её Любой. А это Иван Костырев, гений астрономии, слышит музыку сфер, сейчас он будет раскрывать секреты галактики и угощать нас самогоном. Люба, какой у него самогон!

– Я вас сейчас напитком из кукурузы и ячменного солода угощу. Год держал в дубовой бочке. По рецепту бурбона Джек Дэниелс, но по вкусу даже превосходит.

– Да ты гонишь! – пророкотал Костюк.

– Отвечаю!

– Какие у Вас сосны интересные, – Любовь Александровна обвела взглядом высокие деревья перед домом.

– Это же кедры! Их ещё мой дед с Урала привёз. Тут у меня настоящий кедровник. Любочка, чувствуете: воздух какой!

– Чувствую, – согласилась Люба.

– А мои, представляете, в Турцию полетели, когда в Подмосковье такой август волшебный.

– У Вани жена с дочерями предпочитают отдых на море, – пояснил Костюк.

Потом они втроём сидели за столом в саду, жарился шашлык, одурманивающе пахла хвоя, и Люба подумала, как хорошо, что она может не страдать в пустой квартире, а быть рядом с людьми, которым ничего не надо объяснять.

За воротами прогудел автомобиль.

– Васька приехал! – хором объявили Иван и Валера и поспешили к воротам.

Люба осталась за столом и наблюдала, как во двор въезжал тяжёлый внедорожник и высокий седой мужчина здоровался с друзьями.

«Мы думали, что уже не приедешь», «ты бы позвонил» – доносилось до Любы.

– Как я мог рыбалку пропустить! – у приехавшего был низкий и глубокий голос.

Их познакомили. Василий присоединился к их компании, и вновь потёк неспешный легкий разговор. Люба рассматривала приехавшего: седые волосы и молодые весёлые глаза, красивый, плечи как у Славы-художника. Люба поежилась: почему она сравнивает мужчин не с Михаилом, вместе с которым жизнь прожита, а со случайным сексуальным партнёром. В понедельник надо будет первым делом анализы сдать, неизвестно чем та ночь может аукнуться. Главное, чтобы не СПИД, остальное она вылечит.

Выяснилось, что неподалёку от Ваниной дачи пруды с платной рыбалкой, куда компания и собралась завтра отправиться.

– Завидую, – искренне улыбнулась Люба. – Я в детстве с дедом любила рыбу ловить.

– Любочка, а ты почему с нами не поедешь? – на добродушном лице Ивана отразился испуг. Он легко перешёл с Любовью Александровной на «ты», и ей, всегда державшей дистанцию с малознакомыми людьми, это показалось вполне естественным.

– Мне завтра днём надо быть в Москве.

– Отложи дела до понедельника, – предложил Иван, – не пожалеешь. Там форелево-осетровые пруды, нельма, налим, судак, щука, карп ловятся! Улов тут же при нас в ресторане приготовят.

– Увы, Ваня. Я бы со всем удовольствием, но у меня важная деловая встреча.

– В котором часу? – спросил Василий.

– К двум часам дня.

– Я Вас к двум в Москву отвезу.

– Что Вы! Зачем? Я на электричке доеду, тут станция рядом, мы проезжали. Или такси вызову.

– Да пусть тебя Вася отвезёт, – вступил в разговор Валера. – Он у нас много не пьёт, ему завтра за руль можно.

– А как же рыбалка? – искренне удивилась Люба. – Василий, Вы же сюда не на машине кататься приехали.

Любе было весело, коньячок под шашлычок и явное мужское внимание вернули давно забытое ощущение легкости. Пускай Михаил считает, что с ней можно ждать только внуков и климакса, но пусть ненадолго, пусть на этот вечер, она будет молодой красавицей. «Я как золушка на балу, – с иронией подумала Люба. – конечно, завтра карета превратиться в тыкву, но сегодня можно не думать о том, что, возможно, в эти минуты мой муж обнимает Махотину». Зачем она про это вспомнила! На глазах навернулись слёзы.

Разошлись за полночь. Иван постелил Любе кровать в мансарде, где на стене весело тикали старинные ходики, а под ними в темноте светились электронные часы. Под равномерное тиканье Люба заснула, и во сне увидела, как Махотина говорит Михаилу: «Твоя старуха одна боится остаться, на работу прибежала – убежала, вечерами шляется по чужим людям», а Михаил, усмехнувшись, отвечает: «А что ей дома делать? Только внуков и климакса ждать». Люба открыла глаза: эта усмешка мужа – чуть приподнимающиеся уголки рта и озорные искорки в глазах – была ей хорошо знакома. Как же она любила, когда, рассказывая что-то забавное, на лице Михаила появлялось это смешливое выражение. А теперь он насмехается над ней. «Это всего лишь мне приснилось», – вслух произнесла Любовь Александровна, успокаивая себя, но сна как не бывало. Часы показывали шесть утра. Слова приснившейся Махотиной «шляется по чужим людям» не давали покоя. Действительно, сейчас надо будет поддерживать разговор с совершенно чужими людьми, улыбаться, шутить – словом, делать над собой усилия, а ей сегодня ещё непростой разговор с адвокатом предстоит. Люба оделась и, стараясь не скрипеть половицами, спустилась вниз.

– Вы что так рано? – за столом сидел Василий. – Недавно ведь спать легли.

– А Вы что так рано? – в тон ему ответила Люба.

– Привык рано вставать, да и работа спать не даёт, – Василий кивнул на экран лежащего перед ним планшета.

– Хорошо, что Вы встали, а то я не знала, кто бы за мной калитку закрыл.

– Утренний моцион?

– Да, до станции прогуляюсь. Домой пора.

– Вас так рано дома ждут?

– Ждут. Кошка голодная сидит, – солгала Люба, не рассказывать же, что дома её ждут самокопание и ощущение адского одиночества, а ещё мысли о том, что она на хрен не нужна мужу, с которым прожила двадцать восемь лет.

– Давайте я Вас отвезу.

– Спасибо! Занимайтесь своими делами.

– Но я хочу Вас проводить, – Василий пристально посмотрел на Любу.

От этого неотрывного мужского взгляда Любе стало не по себе. Только не хватало, чтобы этот практически незнакомый мужик стал бы её кадрить. Вид у неё что ли стал настолько распутный, что на неё теперь так смотрят. Впрочем, внешность отвечает содержанию: десять дней назад она стонала под человеком, с которым была знакома меньше суток.

– Василий, извините, не знаю Вашего отчества, – Любовь Александровна умела говорить голосом строгого руководителя, – пожалуйста, закройте за мной засов на калитке и передайте от меня хозяину дома благодарность за гостеприимство.

До станции было меньше километра, электричка быстро подошла, и уже через полчаса в полупустом вагоне Люба сосредоточенно думала, что лучше потребовать при разводе: получить долю в компании или компенсацию её реальной рыночной стоимости. Напротив сел какой-то мужчина в камуфляже и стал внимательно её рассматривать.

«Только бы этот с разговорами не полез», – подумала Люба и тут же услышала:

– Доброе утро!

«Прямо «Москва слезам не верит», – мелькнули в памяти кадры кинофильма, там тоже героиня ехала в полупустой электричке, а к ней клеился мужик, всё достоинство которого заключалось в том, что его играл Баталов.

– Вы меня не узнаёте? – удивлённо спросил попутчик.

– Не узнаю.

– Любовь Александровна, я Иванов, Ваш больной. Я у Вас семь лет назад от пиелонефрита лечился. Вы меня из невралгии забрали. Поясница болела, анализами замучили, а Вы сразу и диагноз поставили и лечение провели.

– Простите, не узнала.

– Не мудрено. Я за эти десять лет двадцать килограммов набрал. А Вы вот совсем не изменились, только лучше стали.

Люба слушала рассказ Иванова про его здоровье, про семью и почувствовала, что к ней возвращается утраченное равновесие. Муж ушёл, но она не в одиночестве: у неё осталась любимая работа, остались люди, которым она помогла и будет помогать.

В восемь утра Любовь Александровна вернулась домой, она собиралась до встречи с адвокатом ненадолго прилечь, ведь спала не больше пяти часов, но желание заснуть не появилось. Люба включила кофемашину и замерла у окна, вспоминая прошедший вечер. Есть же нормальные мужики – дружат много лет, на рыбалку вместе ездят, шутят хорошо, по-доброму. И на Василия она напрасно утром взъелась: хотел человек её подвезти, а она с ним как с провинившимся разговаривала. Ну, видела плохой сон, так, зачем было на людей срываться? Мелькнуло, что сон – это пустяк, а вот в понедельник ей предстоит лицезреть Махотину не во сне, а наяву. Но Люба тут же прогнала эти мысли. Понедельник послезавтра, а сегодня она про эту девочку Дерьмовочку, как назвал Махотину Костюк, вспоминать не будет. Но вспомнить пришлось. Заиграла музыка телефона, та, что стояла на звонок Михаила,

Люба замерла, уставясь на экран. Не брать! Она не хочет слышать его голос! Но всё же поднесла телефон к уху:

– Слушаю.

– Доброе утро! Надеюсь, не разбудил. Ты же рано всегда встаёшь.

Люба молчала.

– Люба, я всё понимаю. Ты ревнуешь, тебе обидно, но зачем же так свою обиду на невиновных вымешать!

– Ты о чём? – Люба растерялась. Она только что думала, как, расстроившись из-за сна с участием мужа и его любовницы, нагрубила утром Василию, действительно невиновному. Но каким образом мог Михаил это узнать, Мистика какая-то!

– Зачем ты к Рите придираешься, изводишь её? Она всё-таки беременная.

– Чем я её извожу? – изумилась Люба. – Тем, что не приношу извинений за то, как резко моя спина наткнулась на её нож.

– Перестань. Рита меня не уводила от тебя. Я решил жить с любимой женщиной. Это моё и только моё решение. Она мне про тебя, про твои придирки долго ничего не говорила, она деликатная, не хотела меня расстраивать. Но вчера уже не выдержала, весь вечер проплакала и мне призналась, что ты против неё коллектив настраиваешь, что цепляешься к каждой мелочи. Люба, это мелко и подло.

– Нормальная девка сразу бы ушла, чтобы жене любовника в глаза не смотреть, а эта ещё интриги плетёт. И для чего она несёт тебе этот бред и настраивает тебя против меня, если мы с тобой уже расстались?

– Рита не интриганка. Я сразу предлагал ей уйти с работы, как только узнал, что она работает у тебя в отделении, но Рита отказывается, потому что ответственна. Ты себя вспомни: про всё забывала, ради своей больных. Вот и Рита такая же. Только ты сильная, а Рита очень нежная и ранимая, а сейчас, когда беременна, ей особенно тяжело выносить твои издевательства.

– Твоя Рита – это танк. Под её мышиной шкуркой непрошибаемая броня.

– Ты из-за ревности не видишь очевидного.

– Миша, как тебя угораздило в такое вляпаться!

– Всё. Хватит. Я понял, что с тобой бесполезно говорить об элементарных вещах. Теперь второе: нам надо будет подъехать к нотариусу, чтобы подписать соглашение о разделе имущества. Его проще нотариально оформить, чем разбираться в суде. Надо зафиксировать, что тебе остается машина, и накопления тоже надо поделить, тебе какая-то сумма причитается. Сколько бы я ни зарабатывал, но у нас был совместный бюджет, поэтому я не собираюсь оставлять тебя ни с чём. Да и с квартирой пора разобраться.

– Давай на следующей неделе. На этой у меня не будет времени.

– Хорошо. Пока!

– Всего доброго!

Люба не стала сообщать, что тоже готовится к разделу имущества, но её список включает полный перечень активов. Вот тут Миша подпрыгнет и поймёт, что значит говорить об элементарных вещах. Пусть узнает, что его супруга не собирается обеспечивать благоденствие Маргариты Валентиновны.

Разговор давно завершился, а Люба всё смотрела на погасший экран телефона. Вдруг вспомнилось, как они с Михаилом тридцать лет назад стояли у её подъезда, начиналась зимняя сессия, дома ждали учебники и конспекты, надо прощаться, но это было выше их сил. Люба спросила: «Ты любишь меня?». «Да. И всегда буду любить», – прошептал Михаил, а на его губах таяли легкие январские снежинки. Почему сейчас это вспомнилось? Наверное, потому что Михаил назвал Махотину любимой женщиной. Настроение вновь стало хуже некуда.

В офис адвоката Люба прибыла точно в назначенное время. Увидев её, Суритинский развел, словно для объятий, коротенькие ручки, заулыбался, произнес комплимент, но стоило заговорить о деле, Люба снова удивилась, как мгновенно из доброго гнома он превратился в хладнокровного расчетливого специалиста. Хорошо, что она обратилась к Суритинскому.

Александр Михайлович посмотрел принесённые документы и, кажется, остался не очень доволен.

– Справедливое распределение совместно нажитого имущества и бизнеса требует финансовой грамотности, – строго произнёс адвокат.

Люба внимательно слушала Сурнитского, отмечала в записной книжке телефона необходимое, но брошенная им фраза «если инициатором расторжения брака выступает супруг, то с вероятностью девяноста девяти процентов можно утверждать, что решение принято не им, а его любовницей, претендующей на роль новой супруги» выбила из колеи. «Решение принято не им, а его любовницей». Как Михаил ей сказал? Рита нежная и ранимая. Эту «нежную лань» её сестрица подложила под своего начальника (иначе на выставку строительного оборудования молодой врач Махотина не потащилась бы), и та очень удобно расположилась. Конечно, жить с мужиком почти на тридцать лет тебя старше – удовольствие так себе, но ради денег и не такое терпят. Интересно, как скоро Махотина свой склочный характер будет демонстрировать не коллегам, а Михаилу? Наверное, и сейчас уже начала собачиться, не может же она постоянно ломать себя, изображая оленёнка Бемби. Пока это можно списать на капризы беременных, но очень скоро получит Миша полный пакет требований, по сравнению с которым Любины претензии по дележу имущества ему мелочью покажутся.

– Любовь Александровна, Вы меня слушаете? – вопрос Суритинского вывел Любу из задумчивости.

– Да, Александр Михайлович, я поняла, что все доходы от предпринимательской деятельности при разводе делятся между мужем и женой.

Суритинский только сокрушённо покачал головой:

– Я понимаю, что у Вас эмоции бьют ключом, но необходимо собраться. Если имущество делится в суде, то эмоции будут только мешать.

– Я во всем полагаюсь на Вас, Александр Михайлович, – Люба была полностью во всём согласна с адвокатом, но никак не могла сконцентрировать внимание.

Домой Люба вернулась расстроенная. Она всегда гордилась умением держать себя в руках, но утренний звонок Михаила надолго выбил её из равновесия.

Заиграл телефон, Люба с опаской взяла его в руки: какие ещё сюрпризы её ждут? Но опасения были напрасны – звонила Людмила:

– Привет! Как дела?

– Как сажа бела.

– Люба, уныние – грех. Чем занимаешься?

– Сашку с женихом в гости жду.

– Хорошее дело. А я у тётки на даче яблоки для варенья чищу.

– Варенье – это замечательно.

– Филимонова, мне твоя унылая интонация не нравится. Хочешь, я приеду? Или ты к нам на дачу приезжай.

– Миша утром звонил, приглашал к нотариусу имущество делить.

– Ты же с адвокатом встречный делёж затеваешь, последнее слово не за твоим мужем, а за тобой будет. Даже не переживай по этому поводу.

– Я не из-за делёжки с супругом переживаю. Я теперь не с ним нажитое делю, а с той, к кому он ушёл. Я её знаю, – горестно вздохнула Люба.

– И кто же она?

– Моя подчинённая. Двадцать пять лет. Неприметная, но если приглядеться, то смазливенькая – миниатюрная блондинка с большими серыми глазами.

– Это как же вышло?

– Мир тесен.

– А она знала, что с мужем завотделения спит?

– Знала, но ей пофиг. Ей всё пофиг. Она по костям идёт и хруста не слышит. Она и по Мишке пройдёт катком.

– И поделом ему! Пускай по миру пустит старого дурака.

– Как-то грязно это всё. И я в этой грязи копаюсь.

– Про это завтра поговорим. И расскажешь, за кого Александра замуж выходит. А останутся силы, то сегодня звони. Я до полуночи не сплю.

Почти уже ночью Люба набрала номер подруги, чтобы рассказать про визит дочери с женихом, но очень быстро разговор вновь перешёл на уход Михаила. Тем более, что про будущего зятя рассказать было особенно и нечего. Молчаливый, небольшого роста, заурядной внешности, на Сашку смотрел преданно, но это и понятно – дочь рядом с ним как жар-птица перед Иваном-дураком.

– Чего Сашка в нём нашла, не знаю: внешне он ни о чём, да и увлекательного ничего не говорил.

– Она же, когда тебе на пасеку звонила, сказала, что он в сексе хорош.

– На одном сексе семья долго не продержится, и Сашка это уже понимать должна. Думаю, что этой свадьбой Денису своему нос утереть решила, но смотрит она на этого Артёма ласково. Впрочем, Махотина тоже из себя ничего не представляет, а Миша на неё запал.

– Не забывай, что Махотина твоя молодая, дочери вашей ровесница. Когда разница почти в три десятка, внешность и характер большого значения не имеют.

– Это да. Он мне так и сказал: «С ней у меня вся жизнь впереди, а со мною вереди только внуки и климакс».

– Интересно будет посмотреть на него, когда к нему придёт климакс, вот, что Михаил Викторович тогда с молодой бабой будет делать, – злорадно произнесла Мила.

Любовь Александровна не собиралась ждать, пока к Михаилу придут проблемы в половой жизни, хотелось поскорее увидеть торжество справедливости, но как это торжество должно выглядеть, она не представляла.

Тёплый август сменился неожиданно холодным и дождливым сентябрём. Все ждали наступления бабьего лета, но оно никак не приходило. Любовь Александровна уныло смотрела на дождь за окном, заливающий больничный двор.

Накануне Михаил зло бросил: «Я о тебе лучшего мнения был. Не думал, что ты настолько ушлая стерва». Сказано это было, поскольку Люба не только не согласилась заключить мировое соглашение, но выдвинула такие требования, что Михаил от изумления потерял дар речи.

– Все вопросы к адвокату, – равнодушно произнесла Люба.

Сказала спокойно, но внутри всё задрожало. Это в американских фильмах, как о чём-то само собой разумеющемся, чуть что заявляют: «я соглашусь на встречу только в присутствии моего адвоката», «разговаривайте с моим адвокатом». А Любе сам тот факт, что ей приходиться с Михаилом через третье лицо общаться, казался противоестественным. Она смотрела на мужа и не могла отделаться от чувства, что это её Миша, её родной человек, и одновременно почему-то теперь ей чужой и даже враждебный. Красивый мужчина, высокий, спортивный, с правильными чертами лица, уверенным взглядом, с паутинкой морщинок у глаз. Совсем недавно она считала этого красавца своим, замечала кокетливые женские взгляды, обращенные на него, но никогда не сомневалась в его верности. Зря, как оказывается, не сомневалась.

Дождь всё не прекращался. Любовь Александровна давно должна была пойти домой – все рабочие задачи решены, – но надо дождаться звонка от дочери. Сашка собиралась заехать за матерью, чтобы вместе отправиться выбрать свадебное платье. Люба не очень представляла, что именно хочет приобрести дочь. Те фасоны, которые, по мнению Любы, идеально подходили белокурой невесте, Сашке категорически не нравились, но подружка-единомышленница Вика улетела к морю, и Александра повезла по свадебным салонам мать. При этом они жарко спорили, почти ругались, платья выбрать не могли, но на следующий день Сашка настойчиво уговаривала мать снова поехать с ней.

– Мам, я уже здесь, – Александра распахнула дверь. – Поехали платье покупать.

Люба критически оглядела дочь: кружевная юбка и армейские ботинки, по мнению матери, никак не сочетались, а для Сашки стильно и круто. Ну, и как им вместе платье выбирать?

– Я думала ты мне позвонишь и в машине подождешь, – Люба достала помаду, чтобы покрасить губы.

– Не люблю ждать, – фыркнула дочь. – А чего ты старушечьим цветом красишься? Тебе под этот свитер надо ярко-красной. На, мою помаду попробуй.

После ухода мужа Люба автоматически одевалась и красилась, не задумываясь, насколько привлекательно выглядит. Но с дочерью не согласилась:

– Я с такой алой помадой буду на портовую шлюху похожа.

– Глупости! А со своей помадой ты будешь похожа на ту безликую душнилу, что твою дверь караулит и к посетителям пристаёт.

– Кто к посетителям пристаёт? – всполошилась Любовь Александровна.

– Какая-то никакая. Я прилично, как посетитель, бахилки надела, косуху сняла, подхожу к твоему кабинету, а тут эта дорогу преграждает и с важным видом: «По какому вопросу Вы к заведующей?», я сказала, что по личному. Эта ещё что-то бубнила, но я уже к тебе зашла. Так вот, с этой своей помадой будешь похожа на ту бледную спирохету, что под дверью у тебя стоит.

– Волосы светлые до плеч?

– Вроде, да. Она такая – никакая: личико угловатое, носик остренький, мышиный, глазки тусклые.

– Ну, не всё настолько плохо. У неё кожа фарфоровая, глаза голубые, – перебила Люба.

– Не заметила.

– Ещё будет время рассмотреть. Это твоя мачеха.

– Кто? – не поняла Александра.

– Махотина Маргарита Валентиновна. К ней от меня ушёл твой отец.

– Мам, ты чего?

– Это не я, это отец твой чего. Работаем теперь вместе: и жена, и любовница.

– Вот это я понимаю: толерантность восьмидесятого уровня.

Когда мать с дочерью шли по коридору, из ординаторской вышла Махотина. Саша демонстративно остановилась, прищурив глаза, окинула сверху донизу хрупкую фигурку Маргариты Валентиновны и громко объявила:

– Мда, папаша мой большой оригинал – нашел для зачатия женщину с противозачаточной внешностью!

Махотина зло посмотрела на Александру, похоже, что хотела ответить, но не успела, Сашка крутанулась и, едва не пританцовывая, направилась к выходу.

Выйдя с дочерью из отделения, Люба возмущенно прошипела:

– Саша, ты чего устроила! Поскандалить захотелось? Надо, чтобы все вокруг были в курсе?

– Мам, выключи заведующую. Это не производственные разборки. Я не твоей подчинённой настроение подгадила, а дряни, которая в нашу семью влезла.

– Уверена: сегодня мне твой отец позвонит с обвинениями, что я тебя против Риты настроила, и поэтому Рита теперь рыдает.

– Она ещё и ябеда, – закатила глаза дочь.

На крыльце свадебного салона Сашка вспомнила, что оставила в машине телефон. Люба, чтобы не мокнуть под дождём, вошла в нарядный магазин.

У входа Любу встретила сияющая радостью продавщица:

– У нас большой выбор платьев для невест элегантного возраста.

Люба опешила: как можно принять её за невесту? Ей уже за пятьдесят перевалило, её не венец, а, как сказал ей Михаил, климакс и внуки поджидают. Вежливо улыбнулась:

– Мне уже поздно. У меня дочь замуж собралась, – указала глазами на стряхивающую зонт Александру.

– Вы это напрасно. Замуж никогда не поздно, тем более такой красавице, – продавщица восхищённо улыбнулась и метнулась к Саше. – Пожалуйста, проходите, у нас большой выбор дизайнерских платьев для невест.

Дальше всё пошло ожидаемо. Органза, атлас, кружево… У Любы рябило в глазах. Платье, ей приглянувшееся, было жёстко раскритиковано дочерью.

– Ма, ну, это же какой-то абьюз. И туфли под него только на высоком каблуке надо. А я и так выше Артёма, ещё застесняется.

– На свадьбу в этих берцах пойдёшь?

– Пошла бы, да ты не позволишь, – хмыкнула Саша.

Но понравившееся дочери платье всё же нашлось. Люба саркастически посмотрела на короткий наряд, символически прикрывающий тело.

– Саш, это не на платье невесты, а на комбинацию похоже.

– На комбинацию чего? Что здесь скомбинировано?

– Было такое нижнее бельё в моем детстве. Всё-таки невеста должна чистоту символизировать, хотя бы в день свадьбы, а тут всё очень вызывающе открыто. Надеюсь, хотя бы Артём твой в нормальном костюме придёт. Он мне показался скромным молодым человеком.

– Разумеется. Артём очень скромный, практически аутист.

Люба только рукой махнула – как-то всё несерьёзно у дочери. У них с Михаилом было по-другому. Вспомнила, как соседка-портниха шила ей длинное свадебное платье из легкого крепдешина. А когда Миша в день свадьбы зашёл к ней в комнату и увидел её в белоснежном наряде, бледную от волнения, то подхватил на руки, закружил, а крепдешиновый подол развевался, и в зеркальной дверце шкафа отражались едва ли не до её колен красивые, длинные ноги. Да, у них с Михаилом все серьёзно было, и теперь всё серьезно – через адвоката общаются.

Александра заметила остановившейся взгляд матери:

– Мам, ты чего? Про отца вспомнила? Не думай, он ещё с этой бледной поганкой наплачется. Вот увидишь. У тебя, кстати, телефон в сумке вибрирует.

Люба мотнула головой: совсем из реальности выпала – извлекла из сумочки дрожащий телефон (отключила звук на планёрке у главврача, а включить забыла).

– Люба, твоего Славика зовут Бронислав, – прозвучал мелодичный голос профессиональной актрисы.

– Здравствуй, Мила! Какой ещё Бронислав?

– Память у тебя девичья. Бронислав – это твой поклонник, от которого ты из Луконино сдриснула.

– А ты чего про его имя вдруг вспомнила?

– Так, он сегодня ко мне в театр приезжал.

– Экий он театрал, оказывается.

– Он тебя ищет. Помнишь, когда закат ходили смотреть, я рассказывала, где служу. Вот он меня в театре и нашёл, чтобы про тебя узнать.

– Надеюсь, ты сказала, что ни телефона, ни адреса моего не помнишь?

– Люб, этот человек, как Сусанин, из костромских лесов и болот к тебе пробирался.

– Полагаю, что приехал не из деревни, а из Питера, где живёт постоянно. На Сапсане – четыре часа.

– Не бурчи. Я ему твой телефон дала. Сама с ним разбирайся.

Александра внимательно слушала разговор матери с подругой.

– Мам, что это за Бронислав? – спросила Саша, как только Люба убрала телефон в сумку.

– Художник. Мы с ним в деревне познакомились.

– Хороший художник?

– Не знаю. Я его картин не видела.

– А может, это Никас Сафронов, а Бронислав – его творческий псевдоним.

– А может, Репин, а скорее всего, Шишкин, – Люба просматривала входящие на телефоне. С какого-то неизвестного номера пять раз звонили. Хорошо, что не сняла трубку, надо этот номер заблокировать. Но почему-то блокировка сорвалась, и Люба просто выключила телефон.

– А чего на Милу ругалась, что она этому Репину-Шишкину номер дала?

– Потому что без него впечатлений от жизни мне хватает.

– Тогда оплачиваем моё бесстыжее платье и едем домой. Я сегодня у тебя ночую.

На крыльце салона Люба открыла зонт, не заметила вибрирующую плитку на ступеньке, поскользнулась, но в этот момент сильные руки подхватили её под локти.

– Осторожнее.

– Спасибо! – Люба подняла глаза и узнала недавнего знакомого. – Василий?

– Приятно, что узнали, – загорелый мужчина широко улыбнулся, запрокинул голову, прочел вывеску над дверью свадебного салона. – А Вы замуж выходите?

– Дочь выдаю. Вот, кстати, и она, – Александра с красивым фирменным пакетом вышла из магазина. – Саш, аккуратнее, там на ступеньке плитка шатается.

Василий протянул руку, помогая Сашке спуститься.

– Александра Михайловна, – гордо представилась девушка, – для хороших маминых друзей просто Саша.

– Василий Алексеевич. Можно просто Василий. Я пока не могу похвастаться дружбой с Вашей матушкой, но надеюсь стать ей другом.

– Хватит под дождём мокнуть, домой пора. До свидания, Василий Алексеевич, – прервала этот ненужный диалог Люба, повернулась и пошла к машине.

– Ну, ты, мам, даёшь, – весело подмигнула Любе дочь, поворачивая ключ зажигания. – Смотри, какая у тебя наполненная жизнь! И ты из-за отцовского кобеляжа ещё переживаешь. У него мышь серая, а тебя то Бронислав Шишкин-Репин разыскивает, то такой солидный Василий Алексеевич у салона подстерегает.

– Художник – кобель, каких мало, а Василия этого я один раз и видела на даче у приятеля нашего рентгенолога. Вместе шашлык ели. Считай, вообще его не знаю, – отмахнулась Люба, но почему-то от замечания дочери стало приятно. И продавщица в салоне сказала, что Любе замуж ещё не поздно. Конечно, никакого замужества ей и не нужно, но…

Весь вечер Александра составляла список гостей:

– Мам, я тётю Марину не хочу звать.

– Она твоя крестная.

– Но ты же знаешь, что дядя Митя обязательно напьётся и устроит какой-нибудь трэш. Если объяснишь, чтобы без мужа приходила, я ей буду рада. И Мартыновых приглашать не хочу.

– Меня хоть позовешь?

– Ма, прекращай. Мартыновы – ваши друзья, а не мои. Вот тётю Милу я обязательно позову,

– Саша, погоди гостей собирать. Ещё неизвестно, что с деньгами. Отец может не помочь: мы с адвокатом ходатайство подали о выяснении состояния счетов и их аресте.

– Ну, мама, ты жжешь! Реально с отцом судиться станете? А вообще-то, я против свадьбы была. Это Артёма желание и его родных. Вот пусть и устраивают свадьбу.

– Надо пополам расходы брать. Нехорошо бедными родственниками прикидываться. Не переживай, займу. Мне бы надо, наверное, с родителями Артёма познакомиться и свадьбу обсудить.

– Мы с Тёмой про это говорили. На следующей неделе в ресторане столик закажем, познакомитесь. Они нормальные, правда, меня Шурочкой называют. Я сначала поправляла, потом прекратила энергию тратить: бесполезно, – Александра терпеть не могла, когда её называли Шурой.

– Ты отцу сказала, что замуж собралась? Позвони ему, а то некрасиво получится.

– Позвоню. Заодно скажу, что его красотку видела. И она мне не понравилась.

– Зачем? Он тебя не услышит. Он влюблен и видит юную, нежную и беззащитную.

– Ма, я её минуту видела и то поняла, что она самовлюблённая дура. Даже перед твоим кабинетом командует, начальницу изображает. Она в нашу семью влезла, и ей не стыдно тебе в глаза смотреть. Зачем ты с ней вообще разговариваешь?

– Я за объективность. Добром нужно отвечать на добро, а на зло – справедливостью.

– Мамуль, почему ты такая правильная, а до сих пор не памятник?

Люба не успела ответить на ехидное замечание дочери: у Александры заиграл телефон.

– О, папка звонит, – взяла Саша трубку. – Привет! Не знаю, почему у мамы телефон вне зоны. Мы сейчас с ней ужинать собираемся. Недавно вернулись. Ездили мне платье свадебное выбирать. Я ведь замуж выхожу.

Люба ушла на кухню, чтобы не слушать этот разговор. Действительно, у неё телефон выключен – отключила, чтобы не объясняться со Славой. Несерьёзно прятаться от случайного любовника, но в последнее время она напоминала себе выжитый лимон – у неё не хватало сил даже на разговоры. Тут Люба вспомнила, что должна была созвониться с Сурнитским. Она включила телефон: семь раз звонил тот же неизвестный номер, три раза – Мила и один раз – адвокат.

Люба набрала Суритинского:

– Александр Михайлович, добрый вечер! Извините за поздний звонок.

Пока шёл разговор с адвокатом, несколько раз проходили входящие звонки, и, завершив обсуждение юридических вопросов, Люба вновь выключила телефон – не хотелось тратить энергию на ненужные беседы.

На кухню влетела Александра:

– Мам, ты прямо ясновидящая. Информация о моём замужестве большого впечатления не произвела, зато пел про Риту: чтобы я тебя не слушала, поскольку Риточка золотая. Рассказывал рождественскую сказку, как Риточка-сиротка с сестрой росла, а когда сестра замуж вышла, то Риточка одна на всем свете осталась. Сестрица у неё трудоголик, и Риточка всего своим трудом добивается.

– Её сестра их и свела. Она у твоего отца помощником руководителя числится.

– А ты эту сестру видела?

– Да, пару раз какие-то бумаги завозила. Вежливая, одета строго, но поинтереснее Маргариты Валентиновны: личико приветливое, ямочки на щеках, улыбается всё время. Сашунь, я пойду – спать лягу. Что-то я в последнее время уставать стала.

– Ма, а может, эта Рита колдует – силы из тебя тянет? Что-нибудь тебе нашептала на рабочем месте. Или куклу Вуду смастерила. Мне Вика рассказывала, как у них в бухгалтерии одна так развлекалась.

– Саш, прекращай. Ты будто бабка старая. Смешно слушать, – фыркнула Люба, но почему-то стало совсем не смешно.

– Мам, давай про них вообще не будем говорить и даже думать. Ты думай о хорошем.

Люба кивнула дочери, хотя о хорошем она думать боялась: память тут же подсовывала самое хорошее, что у неё было, – они с Михаилом смотрят на переливы волн, любуясь парусами проплывающих вдалеке яхт. Михаил обнимает её, и она растворяется в наслаждении от тёплого вечера у моря, от лунной дорожки на воде, от нежных объятий любимого человека. На глазах наворачивались слёзы, Люба гнала это воспоминание, а память услужливо подсовывала другое хорошее: они сидят после лыжной прогулки у горящего камина, за окном кружатся пушистые хлопья снега, и им с мужем так хорошо, они сидят, обнявшись, на полу, Михаил тянется к ней и нежно целует её волосы. И тут же эти воспоминания сменялись пугающей мыслью, что теперь её муж так же нежно целует волосы Махотиной.

Лучше не рыться в памяти, ища хорошее, потому что все счастливые воспоминания связаны с Михаилом, и теперь это не прогоняет тяжёлые мысли, а заставляет страдать из-за утраты. Скорее бы на работу, там дела закрутят, не дадут погружаться в страдания, но там она обязательно встретить Махотину. Видимо, прав Костюк: любовнице доставляет удовольствие почувствовать себя победительницей и гордо посмотреть на убитую горем жену.

Утром Любовь Александровна, как обычно, за час до начала своего рабочего дня, подтянутая, сдержанная, пришла в отделение. Возле лифта к ней подошла заведующая неврологическим отделением:

– Филимонова, ты, вроде меня, ранняя птичка. Зайдём ко мне, покурим.

– Я же не курю, Мария Вениаминовна.

– Побудешь пассивной курильщицей, – усмехнулась пожилая женщина. – Пошли, поговорить надо.

В кабинете Марии Вениаминовны царил полумрак. Хозяйка подошла к окну подняла жалюзи и, кивнув на открывшуюся дорожку к административному корпусу, грустно сказала:

– Наблюдаю, как твоя Махотина на дню по три раза к Борисову бегает, говорят, что на тебя стучит.

– Вся больница про моего молодого специалиста знает, – вздохнула Люба, – из каждого утюга про Махотину говорят.

– Очень высокомерная барышня. Послушай меня, старуху: она тебя подсидит. Не просто же так она к главврачу в доверие втирается.

– Не успеет. Ей в декрет скоро.

– Она замужем? – удивлённо вскинула брови Мария Вениаминовна. – Кому так повезло, интересно.

Люба только плечами пожала, не говорить же: «Так повезло моему мужу».

Они ещё обсудили новые назначения и предстоящую плановую проверку, И тут у Любы зазвонил телефон. Она, не посмотрев на номер, взяла трубку и услышала красивый мужской баритон. Кивнув Марии Вениаминовне, Люба вышла из кабинета.

– Доброе утро! Надеюсь, не разбудил?

– Я уже на работе. А с кем я говорю?

– Люба, это Слава. Я уже у твоей больницы на проходной. Но меня к тебе не пускают.

– Это Субботина навела? – Люба рассердилась на подругу, впрочем, спасибо, что домашний адрес не дала, а только больницы.

– Да, Людмила. Так, как мне к тебе пройти?

– Я сейчас сама подойду, – Люба нажала «отбой», недовольно посмотрела на телефон и, вздохнув, отправилась на проходную.

Конечно, можно позвонить и выписать Славе пропуск, но зачем это нужно? И не брать трубку, прятаться, как школьнице, тоже неправильно. Сейчас она подойдёт к нему и всё про их отношения, вернее, их отсутствие, объяснит. Больше минуты это не займёт.

Несмотря на ранний час, у окошка, где выписывали пропуска, толпились люди. Слава стоял в сторонке – атлетическое сложение, правильные черты лица, словно высеченные из камня, – хоть сейчас на рекламный билборд размещай. Люба сделала максимально строгое лицо, но тут боковым зрением заметила подходящую к турникетам Махотину. Маргарита остановилась и с любопытством рассматривала почти голливудского красавца, к которому направлялась Любовь Александровна.

Люба приблизилась к Славе и прошептала: «Поцелуй меня». Слава впился в губы желанной женщины. Но неожиданно та отстранилась, бросила: «Извини, мне сейчас некогда. Я попозже тебе позвоню» и скрылась за турникетом.

Никогда прежде Люба не позволила бы себе целоваться у всех на глазах, но сейчас она не замечала никого, кроме Махотиной. Впрочем, никто в сторону зеленоглазого красавца и стройной моложавой женщины не смотрел: сотрудников в проходной, кроме Маргариты, не было, а посетителей интересовало только движение очереди к окошку с заветными пропусками.

Люба поспешила в отделение, ругая себя: совсем голову потеряла – из-за Махотиной не объяснилась со Славой, даже напрасную надежду дала этим поцелуем. Но при этом она была и удовлетворена происшедшим на проходной: Махотина видела, что Любовь Александровна не поверженная соперница, не страдалица, брошенная мужем, а окружённая любовью женщина. У лифта Люба увидела Маргариту, подошла и встала рядом. Махотина не поздоровалась, сосредоточенно рассматривая кнопку вызова лифта. Люба накануне отчитывала дочь, что та опустилась до ненужных разборок в отделении, но тут и сама не сдержалась:

– Вы, Маргарита Валентиновна, когда будете в очередной раз Михаилу Викторовичу сплетни обо мне передавать, можете ситуацию прояснить, упомянув, что мой друг – известный художник. Его просят отправить картины для экспозиции в музей современного искусства на Манхеттене. Вот решаем: полетим с ним в Нью-Йорк или откажемся от выставки. Ведь сейчас, как Вы знаете, обстановка очень сложная, – Люба не имела никакого представления о степени Славиных способностей, но прекрасно понимала, что уровень его явно не соответствовал мировой известности, однако «музей современного искусства на Манхеттене» звучал очень солидно.

– Мне это неинтересно, – процедила Махотина и зашла в лифт.

– Ну, как же неинтересно? Вы даже остановились у турникета, чтобы рассмотреть нас получше, – Люба вошла следом за Ритой. – Не завидуйте, Маргарита Валентиновна. Я могу вообразить, как противно со старым мужиком в постель ложиться, и искренне Вам сочувствую. Но серьёзные отношения с молодыми, красивыми, талантливыми и богатыми – это для достойных женщин, а не для потаскух.

– Я не потаскуха, – взвизгнула Маргарита.

– А я о Вас вообще не говорила. С чего Вы решили, что эти слова про Вас?

Махотина побагровела, выскочила из лифта и почти бегом кинулась к ординаторской, а Любовь Александровна, здороваясь и улыбаясь, не спеша пошла по отделению – она была впервые за этот месяц довольна собой.

В отделении навалилось столько дел, что про обещание позвонить Славе Любовь Александровна начисто позабыла. Он сам периодически напоминал о себе сообщениями, на которые получал однообразные автоматические ответы: «Извините, я сейчас занята. Перезвоню Вам позже. Спасибо за понимание». Переписываться с автоответчиком смысла не было, но наконец Славе пришло сообщение: «Если тебе удобно, то в 17:00 напротив ворот больницы».

К концу рабочего дня Любе позвонила Людмила:

– Ну, наконец-то голос твой слышу! То ты вне зоны, то трубку не берешь. Хватит обижаться!

– Мил, с чего ты взяла, что я обижаюсь? Дел невпроворот. Я тебе попозже перезвонила бы.

– Позже у меня вечерний спектакль. А обижаешься, что я на тебя Славу навела. Но прости! Мне что? Надо было перед ним дуру изображать? Не знаю твоего адреса, не помню телефона.

– Мила, ты всё правильно сделала. Просто мне сейчас немножко не до него. Но я понимаю, что некрасиво бесконечно в кошки-мышки играть и прятаться по углам. У меня маникюр в шесть, а на пять я с ним договорилась. Встречусь, всё объясню, чтобы ни мне, ни себе голову не морочил.

– Встречайся – не пожалеешь: ты его видела на фоне костромских болот, а сейчас он вышел из леса, модно постригся, красиво оделся. Обалдеешь, как хорош! Меня в театре все спрашивали, откуда такая фактура.

– Видела я его сегодня утром. Даже целовалась на глазах изумлённых пациентов и сотрудников.

– Ничего себе! Это серьёзно? Сердце ёкнуло?

– Серьёзно. Но ничего не ёкнуло. Это порадовало: значит, из острой фазы стресса вышла.

– Не поняла.

– Тут и понимать нечего. Как один мой коллега говорит, стресс снимается только алкоголем и сексом. Вот тогда моему организму было необходимо стресс снять. Хорошо, что не запила.

– Как у вас, медиков, всё бездушно и неромантично. Но целоваться-то стала.

– Я для Мишкиной пассии этот спектакль устроила. Она нашу встречу наблюдала, надеюсь, доложит моему муженьку, что он не один такой замечательный: есть и покрасивее, и помоложе его.

– Если мозги у неё есть, то промолчит. Зачем в Филимонове угасший к тебе интерес возбуждать?

– Это нам на шестом десятке понятно, а в двадцать шесть такого ещё не понимают.

– Ну, тогда узнает, как мужики бывших баб ревнуют. Помнишь, какие мне Сорокин концерты устраивал, когда я с Лешкой стала встречаться? Как он взбесился, что ему замена нашлась, хотя сам же мне рога наставил и с Дёминой сошёлся. И Миша твой сразу прибежит, как узнает, что у тебя другой мужик, а может, и приползёт.

– Не прибежит. Здесь другая ситуация. Дёмина не была от твоего Сорокина беременной, да и на четверть века моложе его не была.

– Посмотрим. Ты в субботу днём чего делаешь?

– Знакомлюсь в ресторане с будущими сватами. Давай в воскресенье где-нибудь погуляем, на выставку сходим.

– В такую мерзопакостную погоду только гулять. Приезжай лучше ко мне.

– Я тебе в субботу вечерком позвоню, доложу, как знакомство с новой родней прошло, и тогда с воскресеньем определимся.

Разговор с подругой заставил Любу задуматься: а что она сделала бы, если Михаил действительно вернулся. Она уже приняла их расставание – больно, очень больно, но это свершившийся факт. Можно ли такое забыть, простить, словно ничего не произошло? Многие жёны прощают, она знает такие пары. С этими мыслями Люба вышла за больничные ворота и увидела Славу. Интересно, он давно стоит? Махотина минут пятнадцать назад ушла из отделения, вероятно, смогла ещё раз полюбоваться на «великого художника».

Слава засиял белозубой улыбкой:

– Извини, без цветов. Я не знаю, какие ты любишь.

– Не страшно, – Люба улыбнулась. – Я врач, цветами больные обеспечивают. Тут за углом кафе, пойдём, посидим, у меня полчаса есть.

С бо́льшим удовольствием Люба отправилась бы прогуляться (рядом с больницей красивый парк), но мелкая морось гнала под крышу.

В кафе, гордо именовавшимся пиццерией, народу было немного. Сели за столик у окна. Слава взял руку Любы, прижал к губам, вопросительно посмотрел в глаза:

– Почему ты в августе от меня убежала?

– Убежала? – Люба пожала плечами. – Просто мне надо было срочно уехать.

– И после того, что было, ты даже не зашла попрощаться.

– А что такого было? – Люба изобразила недоумение. Действительно, для красавца-серцееда случайный секс с ней не мог стать событием.

Люба всё правильно подумала, одного не учла: событием было для Славы, что новая знакомая не стала держаться за возникающие отношения, не пыталась дать о себе знать, а когда он приехал, не кинулась к нему, а между дел уделила полчаса для встречи. Когда она возле больничного охранника потянулась к нему и шепнула: «Поцелуй меня», Слава наклонился и почувствовал губы равнодушной женщины – губы, не отвечающие на поцелуй. Так, наверное, целуются актёры на сцене, но артистка её подруга, а Люба зачем устроила эту имитацию? Поведение Любы и тревожило, и заводило Славу.

– Что было? – задумчиво протянул Слава. – Я встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь.

–Ты не обижайся и поверь, что я не та женщина, о которой ты мечтал. У меня сейчас сложный развод, отнимающий все силы. Я не готова к новым отношениям – я ещё из старых до конца не выбралась.

– Не поверю, чтобы женщина, такая нежная и страстная, не хотела бы любви. Ты обманываешь себя, Люба. Ты боишься чувств, но ты хочешь их. У тебя само имя – Любовь!

– У Купидона стрелы закончились, – грустно улыбнулась Люба. – Извини, мне пора.

– Я скучал по тебе, – тихо произнёс Слава бархатным голосом. – Каждую минуту, каждую секунду скучал.

Бронислав знал, что после этих слов глаза Любы затуманятся, он уже слышал ее шёпот, как тогда, в тёмных санях костромской избы: «Не останавливайся!» и радостный стон. Но наткнулся на холодный взгляд больших серых глаз. «Снежная королева», – мелькнуло, и тут же родилось другое желание, не менее страстное: написать зимний пейзаж и эту женщину, зимнюю, красивую холодной красотой.

– Я тебя должен нарисовать! – горячо заговорил Слава. – У меня товарищ под Москвой живёт. У него мастерская большая. Завтра днём я за тобой заеду. Поверь, это надо. Это будет зимняя сказка.

Слава говорил искренне, Люба это почувствовала, только какое отношение имеет его художество к уходу Михаила, к беременности Махотиной, к разделу имущества – к её жизни?

– Завтра я работаю. На субботу у меня уже построены планы. Свободна буду только в воскресенье. Мы с Милой, возможно, выберемся к твоему товарищу в мастерскую. В субботу вечером будет понятно. Скинь адрес, и, если получится, мы подъедем.

Свидание со Славой прошло быстро и не оставило в душе Любы никакого следа. Она думала о Славе только в контексте утренней встречи на проходной. Интересно, Махотина уже доложила Михаилу, что его жена целовалась с красивым художником на глазах всей больницы. Миша знает сдержанность своей жены, поэтому тот факт, что она при всех демонстрировала близкие отношения, должен его впечатлить. А вдруг и правда, как сказала Милка, он придёт, даже прибежит. Именно об этой возможной встрече, такой невероятной и такой ожидаемой, думала Люба в кафе, разговаривая со Славой, на маникюре, дома, думала весь следующий день, прогоняя от себя эти мысли, но не в силах с ними справится.

Михаил пришёл в субботу, когда ожидание его появления почти улеглось. Люба стояла перед зеркалом в прихожей, поправляя косынку на шее, – собиралась знакомиться с предполагаемыми сватами. Она была не довольна собой: сегодня важный день для Сашки, а значит, и для Любы, нужно хорошо выглядеть, но волосы не укладываются, ноготь сломался и под глазами тени после ставшей привычной ночной бессонницы.

Михаил не вошёл, а ввалился в квартиру, окинул Любу осуждающим взором:

– На свидание к своему аферисту-альфонсу торопишься?

– Не знаю, про кого ты говоришь. Я иду знакомиться с родителями Артёма, жениха нашей дочери. Можешь поехать со мной: хотя ты мне уже не муж, но Александре ты по-прежнему отец.

Михаил гневно посмотрел на Любу, зло процедил:

– Ты не юли: не понимаешь о ком я говорю! Это тебя молодой любовничек надоумил фирму делить? Сама бы ты не додумалась.

Люба вскинула брови: значит, Махотина всё же донесла Михаилу о том, как целовалась на глазах у всех Любовь Александровна с широкоплечим красавцем.

– Миша, раздел имущества – это законный шаг. И мы с тобой не должны выходить за пределы правового поля. Я так понимаю, что семья нашего будущего зятя тебя не интересует. Тогда разреши мне пройти. Меня через полчаса Саша с Артёмом ждут в ресторане.

– Да хватит тебе про какую-то родню петь. Ты прекрасно меня слышишь и понимаешь, о чём я говорю. Думаешь, ты этому хлыщу нужна? На фига ты ему, когда вокруг молодых и красивых полно! Ему деньги твои нужны, вернее, мои.

– Думай так, если тебе от этого легче, – пожала плечами Люба.

– Ох, Любовь Александровна, – Михаил задумчиво покачал головой, – сколько с тобой жил, столько твоя выдержка меня поражала. Когда восхищала, когда бесила, но поражала всегда. Умеешь ты себя в руках держать.

– Миша, ответь мне, пожалуйста, где ты доставал для меня зимой сирень? – Люба удивилась собственному вопросу. Видимо, нервничала так, что сказала первое, что неожиданно пришло на ум. Голос её звучал спокойно и уверенно, однако пальцы дрожали, и поэтому руки она убрала за спину.

– Это такой прием психологический, чтобы с мысли сбить, запутать? – Михаил ухмыльнулся. – На мальчике своём неожиданные вопросы отрабатывай, а на мне не надо.

– Я вполне серьёзно, – Люба взяла себя в руки, уняв дрожь в пальцах. Раз зачем-то про сирень спросила, значит, надо продолжать. – Мне всегда было интересно, где ты к моему Дню рождения брал сирень. В наше время это понятно: если есть деньги, то и из Африки привезут. Но когда мы только начинали жить, когда рубля не было лишний раз в кино сходить, откуда была сирень? Теперь ты уже больше любимые мои цветы в январе дарить не станешь, поэтому можно этот секрет открыть.

– У Лёшки Мирошникова брат был садовод-любитель. Он зимой к нужной дате сирень выгонял, как-то ветки по-хитрому срезал, в тепло заносил. Он объяснял мне, и я даже как-то сам попытался. На работе в банку ветки поставил, воду менял, но у меня из этого ничего не вышло. Расстроился, что не удалось любимую порадовать собственными стараниями, – Михаил на секунду замолчал, и тихо продолжил: – Как же я тебя любил! Ведь ты самая лучшая, из всех, кого я знал. Самая чистая, самая порядочная. И вдруг эта грязь. Ты этим бл@дством всё зачеркнула – всё хорошее, что у нас было.

– Я зачеркнула? Ты отчёт своим словам даёшь? Мы почти тридцать лет прожили, я любила тебя, да что там «любила» – я боготворила тебя, восхищалась тобой, а ты…– Люба махнула рукой и направилась к двери. Она боялась, что ещё секунда, и она расплачется. Но показывать мужу отчаяние она не собиралась.

– Погоди, я с тобой, – Михаил неожиданно направился следом за женой. – Заедем за цветами. Надо Сашкиной тёще букет купить.

– Свекрови, – поправила Люба, – тёщей я буду.

– Ну, а я, значит, тестем, – широко улыбнулся Михаил.

И Люба в который раз за тридцать лет подумала, какая же у него хорошая улыбка.

– Ну, что за сваты? Какие впечатления? – Людмиле не терпелось узнать, как прошла встреча Любы с родителями Сашкиного жениха.

– Вроде, неплохие люди. На сына своего похожи, точнее, он на них. Михаил сказал, что смазанная внешность – это у них фамильное.

– А этот тоже был?

– Был, приехал с будущей роднёй знакомиться.

– Саша позвала?

– Нет, приехал ко мне поскандалить, но скандал не удался, вот и отправился со мной в ресторан. Сашка обрадовалась, когда мы вдвоем зашли. Видно было, что довольна, – Люба вспомнила, с какой надеждой дочь смотрела на родителей: может, всё у них наладится и вернётся в привычную колею.

– А ты что? Была довольна?

Люба не знала, как объяснить подруге то состояние, в котором пребывала. В ресторане она сидела рядом с Михаилом и чувствовала, что в её жизни всё стало на место – рядом с ней сидит человек, знакомый во всех мелочах: он любит рыбу, пьёт минералку с газом, когда он улыбается, на левой щеке у него ямочка… На минуту показалось, что всё у них, как прежде, но тут же ударило – он бросил её, он живёт с другой. Лицо держать Люба умела, но внутри всё клокотало, и она с трудом дождалась окончание обеда.

Попрощавшись с родителями Артёма на крыльце ресторана, Филимоновы направились к машине Михаила. Обходя лужу, Люба взяла мужа под руку и почувствовала, как он прижал её локоть к себе.

– Любаш, у меня такое чувство, что мы и не расставались. Сидели за столом, разговаривали, и такое умиротворение на меня нашло, как будто всё на свои места стало, – тихо заговорил Михаил, когда машина тронулась.

«Умиротворение – слово прежде в его речи не встречалось», – отметила Люба. Она хотела скатать, что и у неё были схожие ощущения, но тут её муж произнёс:

– Ты с этим спуталась от обиды? Скажи честно. Я пойму и забуду.

– А ты с этой от чего спутался? Забыть не обещаю, но понять хотелось бы.

– Люб, я даже себе объяснить не могу. Это как-то самой собой получилось. Я когда с Ритой познакомился ни о чём таком не думал. Просто удивился, что такие девушки ещё существуют. Она такая беззащитная, такая неприспособленная. Её хочется оберегать. Я сам не понял, как всё закрутилось. А потом оказалось, что Рита беременная.

– Надо же какая неожиданность, – не выдержала Люба. – С чего бы это так интересно получилось?

– Люб, прекращай.

– А ещё большая неожиданность, что хваткая и наглая Маргарита Махотина оказывается беззащитной и неприспособленной. Это она так ловко прикидывалась или ты полный идиот?

– Ну, не тебе говорить про хваткость и наглость. Обобрать меня со своим любовничком собрались. Ты такая гордая всегда, а тут до копейки всё подсчитала.

– Конечно, мне теперь деньги нужны. Кто за бесплатно согласится ждать со мной внуков и климакса?

– Хорошо, что хоть в этом себе отчёт даёшь, – процедил Михаил.

Автомобиль остановился на светофоре, Люба ни слова ни говоря, открыла дверь и вышла на дорогу. Быстро перебежала к тротуару и пошла по незнакомой улице, не замечая начавшегося дождя. Плечи опустились, слёзы потекли по щекам, Мокрая листва заскользила под ногами, на канализационном люке каблук поехал, подвернулся, Люба чуть не упала в глубокую лужу, но кто-то подхватил её, и низкий голос произнес: «Осторожнее!»

Люба обернулась: незнакомый мужчина держал её под руки. Хотела сделать шаг, и острая боль пронзила стопу.

– Извините, не могли бы Вы помочь мне поймать такси. Похоже, я вывихнула ногу, – морщась от боли, обратилась Люба к незнакомцу.

– Минуту, сейчас вызову. Тут рядом травмпункт.

– Не надо в травмпункт. Мне домой, я там разберусь. Я сама врач.

– Травматолог?

– Нет, терапевт.

– Наверное, тогда лучше нам заехать в травмпункт. Сейчас такси подъедет.

«Нам» удивило, но вникать Люба не стала. «нам» – пусть «нам», в травмпункт – пусть в травмпункт. Опираясь на неожиданного помощника, она дохромала до машины.

В такси мужчина протянул платок:

– У Вас тушь от дождя потекла. Возьмите – чистый.

Люба открыла сумочку, достала из косметички зеркало. Как деликатно сказано: тушь потекла от дождя – в зеркале отражалось заплаканное лицо, покрасневший нос, дрожащие губы, размазанная по щекам тушь – хороша, нечего сказать. Поблагодарив, вернула платок, достала свои влажные салфетки и тут обнаружила, что в сумке нет кошелька. Конечно, кошелёк остался в серой сумке, с которой она ходила на работу, а эту, намеченную для знакомства с будущими сватами Hermes Birkin Люба достала с полки в тот момент, когда ей было не до кошелька: все мысли были заняты появлением Михаила.

– Вы извините, Вы не сможете за такси заплатить? – Любе было невероятно стыдно. – Только сейчас не в травмпункт поедем, а ко мне домой. Я понимаю, что это время займёт, но у меня кошелёк дома остался. Мне очень стыдно перед Вами…

– Успокойтесь, у меня есть время. Но сначала всё-таки травмпункт. И прекращайте плакать.

Люба и не заметила, что вновь по лицу потекли слёзы, то ли от боли в ноге, то ли от смущения. И это она, Любовь Александровна Филимоновна, всегда невозмутимо спокойная «железная леди»? Люба не узнавала себя – дорого ей встреча с Михаилом обходится!

Подъехали к травмпункту, мужчина помог Любе выбраться из машины.

– Сильнее опирайтесь на меня, – спокойно посоветовал он. – Как-то вышло так, что мы с вами ещё не знакомы. Меня Мироном зовут. А к Вам как обращаться?

Но Люба, погружённая в свои мысли, ничего не ответила. Она объясняла себе неожиданно начавшийся шум в ушах: вряд ли дистония или гипертензия, вероятнее всего, шум обусловлен банальным переутомлением и длительным стрессом.

В травмпункте Мирон усадил Любу на стул, а сам отправился к окошку регистратуры. Люба откинулась на спинку, закрыла глаза, шум в ушах стал стихать.

– У Вас медицинский полис есть? – вернулся Мирон.

– Сейчас посмотрю, – к удивлению Любы, паспорт с вложенным полисом в сумке лежал. Надо же, паспорт взяла, а кошелёк забыла! В сумке ещё лежал телефон, это в каком состоянии она была, что не догадалась её спасителю деньги за такси перевести. Надо немедленно брать себя в руки.

– У Вас карта к телефону прикреплена? – спросила у вернувшегося Мирона. – Я Вам деньги на карту переведу,

Мужчина внимательно смотрел на Любу: к его удивлению, за десять минут его отсутствия женщина преобразилась – вместо жалкой, заплаканной особы перед ним сидела красивая дама с гордой осанкой.

– Прекратите. Там двести рублей было.

– Ну, вот двести рублей и переведу. Диктуйте номер. У Вас Сбер? ВТБ? Альфа?

Набрав номер, Люба вопросительно посмотрела на своего спасителя:

– Мирон Андреевич Р. – это Вы?

– Я.

– Какое у Вас имя редкое.

Мирон не стал напоминать, что он уже называл себя, когда они подходили к травмпункту.

– А у Вас, Любовь Александровна, имя очень красивое, – Мирон протянул Любе медполис стороной, где было крупно напечатано «Филимонова Любовь Александровна».

Тут подошла очередь Любы к травматологу. Она сняла туфли (хромать на высоких шпильках не было сил) и поддерживаемая Мироном поковыляла к кабинету врача.

– Давайте подержу, – Мирон забрал туфли и открыл тяжёлую дверь.

– Филимонова, ты ли это? – травматолог развел руками.

Мир тесен, а медицинский мир особенно. Дежурным врачом оказался Алексей Памазан, муж Любиной институтской подруги.

– Я за дверью подожду, – деликатно шепнул Любе Мирон, усадив её на стул, и покинул кабинет.

– Это где же тебя носило, что в травматологию попасть угораздило? – Памазан осматривал ногу.

– С родителями Сашкиного жениха знакомилась, а потом прогуляться пошла. Боль такая резкая – сейчас полегче.

– Это твоя замуж выходит? Молодец! А наши в эту сторону даже не смотрят.

– Леш, чего с ногой?

– Да фигня: голеностоп вывихнула. Сейчас вправим, зафиксируем и на свадьбе дочери отплясывать будешь.

– А степень тяжести какая?

– Успокойся, обычный подвывих. Пару недель на больничном посидишь. Кстати, у вас там начальство, говорят, полностью поменялось. Как теперь работается?

– Нормально работаем. Леш, как ты можешь так уверенно говорить, что подвывих? Надо же рентген сделать, чтобы перелом исключить.

– Люба, для тебя хоть МРТ. Что не сделаешь для друга семьи.

– Леша, я серьёзно.

– А серьёзно, рентген, конечно, сделаем, но ничего интересного я не жду. У тебя функции сустава не нарушены, отёк незначительный, может легкое растяжение связок быть, но это некритично. Так, чего у вас в больнице творится?

Войдя в коридор, Люба сразу увидела напротив дверей кабинета Мирона, вскочившего, чтобы помочь ей. Она почти забыла про своего спасителя, поэтому смущенно улыбнулась:

– Спасибо, что дождались.

– У меня выбора не было: Вы же мне свои туфли доверили.

Тут Люба заметила свои итальянские Caovilla, сиротливо стоящие рядом со стулом Мирона.

– Ещё раз, спасибо! Вы из-за меня столько времени потеряли. Запишите мой телефон. Если Вам будет нужна медицинская консультация, звоните.

– Я уже понял, что у Вас связи по всей системе здравоохранения, – Мирон кивнул на кабинет Памазана.

– Это муж подруги, я у них свидетельницей на свадьбе была, – улыбнулась Люба.

– И что диагностировал муж подруги?

– Обещал, что жить буду.

– Тогда диктуйте Ваш телефон и командуйте, куда Вас доставить.

– Пишите, – Люба продиктовала свой номер. – А везти меня никуда не надо. Я дочери позвонила, сейчас она за мной приедет.

Но Мирон сразу не ушёл, он помог Любе добраться до рентгеновского кабинета, дождался, окончания процедур. Ему нравилось слушать приятный голос новой знакомой, у неё была мягкая улыбка и немного грустные глаза. Мирон отметил, что она позвонила не мужу, а дочери, но почему-то подумалось, что у такой женщины должен быть муж.

В вестибюль влетела высокая девица и худощавый востроносый парень.

– Мам, ну, ты даёшь! Я думала, тебя отец домой отвёз.

– Он торопился к своей невесте, – Люба не хотела обсуждать причину, по которой шла одна под дождём. – Меня Мирон Андреевич спас.

– Спасибо, Мирон Андреевич! – Сашка равнодушно скользнула по лицу мужчины, вежливо кивнула. – Александра. А это Артём. Ма, я не поняла, как тебя лечить. Ты по телефону ничего толком не объяснила.

– Поехали домой, по дороге всё расскажу.

Но Сашка всё равно отправилась в кабинет Памазана и решительно открыла дверь: «Здрасьте, дядя Леш! Чего мне с мамой делать?». Александра всё делала настолько уверенно, что никто из очереди не возмутился.

Пока дочь беседовала с травматологом, Люба одела привезённые Сашкой смешные пушистые тапочки вместо выданных Памазаном бахил и уложила в пакет туфли на ненавистной шпильке. Из кабинета выпорхнула Александра и, подхватив с Артёмом Любу под руки, повела к выходу.

Мирон вышел из травмпункта, дождь не прекращался. Машина бойкой дочери Любови Александровны отъехала от крыльца. Странный эпизод осеннего дня закончился. Мирон усмехнулся: не настолько он был жалостен, чтобы полсубботы просидеть с незнакомой женщиной в больнице, просто ухватился за повод не идти домой. Что его там ждёт он знал, но больше причин откладывать возвращение не было. Бесцельно бродить по городу в дождь не хотелось, и мужчина медленно побрёл к автобусной остановке.

– А ты что? Была довольна встречей с супругом? – продолжала выяснять Людмила.

– Мил, ты же знаешь, чем такие встречи кончаются. Переругались с ним. Потом ещё я упала. Хорошо, прохожий подобрал, в травмпункт отвёз. Вот лежу теперь, лёд прикладываю к ноге.

– Ты ходить-то можешь?

– Хожу потихоньку. Сашка меня из травмпункта забрала, потом костыли локтевые привезла, хотела ночевать остаться, но я её прогнала.

– Я к тебе завтра утром приеду, поесть привезу.

– Приезжай, только ничего не вези. У меня еды полно.

– Как у тебя всё складно! Еды полно, мужиков полно, а тут – ни ролей, ни любви.

– Мил, о какой ты любви говоришь? Нам шестой десяток. И мужиков я исключительно как врач интересую.

– Только не надо цитировать мне своего супруга-идиота про климакс и внуков. Нормальная у нас будет любовь, главное, встретить правильного мужика.

Люба ничего не ответила, она много лет была уверена, что встретила самого правильного, а вот чем закончилось. Она лежала в неудобной позе, высоко положив ногу на валик из одеяла. Оставалось так лежать ещё пять минут, а потом можно будет снять лёд с отекшей ступни и лечь поудобнее. И так надо будет лежать ещё две недели, как предупреждал Памазан.

Повеяло тоской: завтра воскресенье, приедет Мила, отвлечёт от негатива, а вот в понедельник Любовь Александровна не пойдёт на работу и будет лежать в кровати наедине со своими мыслями. Работа весь этот месяц спасала, отвлекала от обиды. Единственный плюс – не надо будет, сталкиваясь с Махотиной в коридоре отделения, прятать руки в карманы халата, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

Утром позвонил Костюк:

– Люб, помнишь Василия? На дачу к Ваньке Костыреву приезжал.

– Помню. Я его недавно у магазина встретила.

– Во как вас судьба сводит. Кстати, ты как уехала, он про тебя расспрашивал. Роковая ты красотка, Филимонова.

– И ты дал ему мой телефон.

– Нет, не дал, потому что он и не просил. Но думаю дать, пусть с тобой свяжется. Его тёще консультация нужна. Там какие-то мутные случаи.

– В смысле, мутные случаи?

– В смысле нестарая ещё тётка, а уже полный терапевтический букет.

– Это с какого возраста тёщи старыми считаются? Со ста лет? С девяноста?

– Да она нас немногим постарше. Во всяком случае выглядит неплохо.

– Это у него жена такая молодая? А с предыдущей что?

– Люб, не переводи на свою любимую тему про брошенных жен. Предыдущей не было. Васёк никого не бросал, ни с кем не разводился, он холостяк со стажем. Мы с Ванькой думали, что он никогда не жениться. А вот на пятом десятке встретил юную-нежную. Два года не прожили, и она в аварию попала. Теперь вот у него только тёща осталась. Та, как дочь похоронила, посыпалась. Ну, это и понятно.

– Чем в испорченный телефон играть, пусть мне эта тёща сама позвонит, объяснит, что и как.

– Договорились. До завтра!

– Завтра я на работу не приду. У меня больничный.

– Чем болеешь?

– Неудовлетворённостью личной жизнью и подвывихом костей стопы.

– Неудовлетворённость и у меня есть, но больничный почему-то ни разу не предложили.

Домофон сообщил о приходе Людмилы.

– Валер, я поковыляла дверь открывать. Подруга приехала. Кстати, подруга моя тоже личной жизнью неудовлетворённая и мечтает о знакомстве с мужчиной твоих лет и внешности. Красавица. Актриса.

– Красавица? Да ещё и актриса? Не, Люба, в моём возрасте хочется чего-нибудь попроще, не энергозатратного.

Люба возражать не стала, может, и она, не давая себе отчёта, шарахнулась от Славы именно потому, что испугалась яркой харизмы красавца художника. Ей хотелось ясности и простоты, хотелось тихой гавани.

Людмила принесла набитый доверху пакет:

– Вот, всё что нужно для поддержки больного друга.

– Мил, ну зачем! Вчера Сашка с Артёмом мне холодильник забили. И доставка существует.

– Это ты так спасибо мне говоришь, неблагодарная подруга?

– Извини. Просто твоих сил и денег жаль.

– Спишем твою неблагодарность на стресс из-за полученной вчера травмы, – Мила извлекла из пакета адыгейский сыр, зелень, фрукты, бутылку Лыхны. – Вот, самое необходимое для выздоровления. У тебя ведь французское и итальянское, а для укрепления здоровья лучше абхазского вина ничего нет. Когда мы с Сорокиным в Абхазию ездили, там…

Люба много раз слышала эти рассказы про красоты горного края и про нежное начало романа с Сорокиным. Мила любила вспоминать, как красиво начинались их отношения. Добиваясь её благосклонности, Игорь Сорокин ежедневно ездил из Москвы в Тверь, чтобы навестить Милу в больнице, куда та попала с гнойным аппендицитом прямо со сцены. И тут Люба вспомнила своего вчерашнего провожатого, потратившего полдня на неё, постороннюю для него женщину.

– Мил, меня вчера мужик, совершенно незнакомый, в травмпункт отвёз, помогал мне там и не уехал, пока меня Сашка оттуда не забрала.

– Гуманный поступок. Так вот, я думаю, что у Сорокина с Дёминой ничего бы серьёзного не вышло, если бы я его тогда не послала. Как я тогда страдала!

– Мила, может хватит эту тему мусолить.

– Да я не мусолю. Просто думаю, что встречу ли когда-нибудь человека, с которым испытаю такое острого счастье, как с Сорокиным.

– Мил, ну, ты чего? Какое у нас может быть острое счастье? Нам полтинник минул. Мы уже отлюбили.

В этот момент заиграла мелодия мобильника, на экране высветилось «художник Слава».

– Слушаю, – Любин голос прозвучал так строго, что Людмила опасливо поправила расстегнувшуюся пуговицу на блузке.

– Привет! Я тебе вчера звонил, но ты была вне зоны.

– У меня вывих ступни. Я от травматолога приехала, легла и отключила телефон.

– Оправдание принято. Я сейчас за тобой заеду, диктуй адрес.

– Не надо меня прощать и, тем более, приезжать. Я не оправдывалась и в гости тебя не приглашала.

– Так, мы же в мастерскую к моему другу договорились в воскресенье поехать. Я портрет твой начну писать, – Славу не смутила жёсткая интонация.

– Бронислав, я же сказала, что у меня травма ноги, я лежу, прикладываю лёд. Вот Мила приехала, полезные продукты привезла, – Люба подмигнула подруге, и та подвинула бутылку Лыхны на центр стола. – Извини, мне тяжело говорить.

– Почему тяжело? Так, ты же сказала, что ногу вывернула, а не челюсть.

– Не вывернула, а вывихнула. У меня общая слабость.

– Понятно. Выздоравливай, – Слава вздохнул. Он не знал, что говорить женщине, которая не стремилась с ним встретиться. Такие ему прежде не встречались. – К ноябрю-то нога заживёт?

– К ноябрю, надеюсь, заживёт.

– Тогда на выставку приходи. Я в ноябре на Крымском Валу картины свои буду выставлять.

– Приду. Мы с Милой придём. Она большая поклонница изящного искусства и редкая ценительница живописи.

Людмила вытаращила глаза и состроила смешную гримасу удивления.

Закончив разговор, Люба облегчённо вздохнула:

­– Со школы не было навязчивых поклонников. Помнишь, как за мной Макаров из десятого «Б» ходил?

– Ещё как помню! Мы вокруг гастронома домой возвращались, чтобы тебе с ним не встретиться. Но Макаров был тупой и жирный, а художник хорош и, возможно, талантлив. А куда ты с ним собиралась?

– Куда-то в Подмосковье звал. В мастерскую своего друга мой портрет рисовать. Обещал изобразить меня в формате зимнего пейзажа.

– Жаль, что ты ногу вывихнула.

– Ни разу не жаль. В смысле, не жаль, что никуда не поехала. Я вообще забыла, что должна была с ним сегодня встречаться.

– Ты, кроме своего Миши, ни о ком не помнишь. Ну, это пройдёт.

– Мил, ты неисправима.

– Человек ради встречи с тобой приехал из Питера, тут голова должна закружиться, а тебе пофиг. Ты же такой не была.

– Мила, я уже не в том возрасте, чтобы от мужика голова кругом пошла. И думаю, что он не со мною встречаться приехал, а об выставке договариваться. Ему тоже не восемнадцать, чтобы подвиги во имя женщин совершать.

– Фу, какая ты циничная и неромантичная!

И тут снова заиграл телефон. Номер был незнакомый, но голос Люба узнала сразу.

– Здравствуйте, Любовь Александровна! Как себя чувствуете?

– Здравствуйте, Мирон! Уже лучше. Почти бегаю, спасибо Вам.

– За что спасибо-то?

– Если бы не Вы, неизвестно, как бы я в травмпункт добралась.

– Ну, мир не без добрых людей. Кто-нибудь, Любовь Александровна, проявил бы чуткость.

– Мирон, обращайтесь ко мне, пожалуйста, без отчества. А то я себя чувствую будто на работе.

Людмила с интересом наблюдала за подругой. Голос Любы стал тёплым, на губах появилась лёгкая улыбка.

– Это с кем же ты так нежно ворковала?

– Со своим спасителем. Я тебе говорила: незнакомый мужик, случайно рядом оказался, когда я споткнулась, и полдня на меня потратил.

– Чем занимается?

– Не знаю.

– А внешне как?

– Обычный. Но приятный, седоватый, голос спокойный.

– Понятно, – протянула Мила.

– Что тебе понятно?

– Что ты ещё не постарела, хоть и бубнишь про свои пятьдесят плюс.

– Да ну тебя! – фыркнула Люба, и подруги дружно рассмеялись.

Мирон звонил ежедневно, интересовался здоровьем Любы, и для неё эти звонки стали чем-то привычным. Она знала, что вечером должен позвонить новый знакомый, и это было почему-то приятно. Они обсуждали осеннюю погоду, последние телевизионные новости и, конечно, состояние Любиной ступни. Личных тем они избегали, и Люба не понимала, почему этот случайный прохожий ежедневно с ней беседует. Если бы он увидел в ней привлекательную женщину (чем черт не шутит – художник-красавец запал же на неё, и Василий, забыла отчество, по словам Костюка, про неё расспрашивал), если бы хотел романтики, то о встрече бы намекал. Может быть, он настолько одинок, что ему не с кем поговорить?

Этим же вопросом задавался Мирон Андреевич Ракитников. Он тоже не знал, почему каждый вечер звонит этой практически незнакомой женщине. Ничего особенного в их разговорах не было, но мягкий, словно журчащий женский голос было приятно слушать.

– Вам на улицу выходить когда разрешат? – поинтересовался Мирон.

Люба подумала, что ей сейчас предложат пойти вместе погулять, но она ошиблась: Мирон посоветовал быть осторожнее, поскольку тротуарная плитка, которой украшен весь центр, положена неровно, шатается, и из-за дождя и луж Люба может опять не заметить выбоину и оступиться. После чего Мирон попрощался, а Люба уже достаточно уверенно похромала на кухню, поставила чайник, включила телевизор и похвалила себя за то, что почти весь вечер не думает о Михаиле. Это была её главная задача последнего времени – ежеминутно не вспоминать мужа, не представлять его рядом с Махотиной,

Одновременно с Любой на другом конце города Мирон тоже отправился на кухню и тоже включил чайник. Он улыбнулся, вспомнив смешную фразу из ничего не значащего разговора со случайной знакомой Любовью Александровной, и тут же нахмурился, услышав, как хлопнула входная дверь: пришла Марина. Мирон знал, что через несколько минут она непременно зайдёт на кухню, поэтому он не стал дожидаться, пока закипит вода в чайнике, а достал из холодильника бутылку с кефиром и ушёл к себе в комнату, которую по привычке называл детской. Сын недавно женился, платил ипотеку за евродвушку в новостройке, а «детская» Никиты три года пустовала, пока Мирон её не занял.

Мирон пожалел, что ушёл с кухни: и чаю не попил, и от неприятного разговора уйти не удалось – ­через десять минуту Марина заглянула к нему:

­– Ты чего сидишь на сухомятке? Я же голубцов натушила. Погрел бы в микроволновке.

На Марине был полупрозрачный кружевной пеньюар, откровенно показывающий все соблазнительные изгибы красивого тела. Мирон понимал, что лукавый взгляд из-под наращённых ресниц, обнажённые холеные руки, пальцы с ярким маникюром и выглядывающая из кружев умопомрачительная грудь – всё для него, чтобы привлечь, прильнуть, чтобы вернуть. Но всё это не находило в нем ни малейшего отклика. Ни малейшего!

– Марина, завтра вечером риелтор подъедет, поэтому в спальне приберись. И надо будет в конце концов точно определиться, что мы хотим и во сколько нам это встанет.

– Я наше семейное гнездо разорять не собираюсь. И Никита согласие на размен не даст, я с ним говорила. У него тоже в этой квартире доля.

«Разорять семейное гнездо» – слова-то какие нашла! Мирон поморщился, но ничего не сказал. Уже много раз всё говорено-переговорено: и ругань, и злые и ехидные слова произносил, однако Марина твёрдо решила своих позиций не сдавать.

С отвращением вспоминал он недавнюю ночь, когда сквозь сон почувствовал рядом легкое дыхание, руки Марины умело прикасались к его телу, и оно наполнилось возбуждением. Мирон остро почувствовал, как член начал твердеть всё больше и больше, и ещё толком не проснувшись, он нащупал упругие соски и крепко прижал Марину, ощущая дрожь, бегущую по телу. Они стали целоваться, как два изголодавшихся по любовным ласкам человека. Он входил в неё сильными размашистыми толчками, ускорился, сопровождая каждое движение легким негромким стоном, а потом, когда их тела окончательно слились, застонал во весь голос, громко, облегченно и торжествующе, чувствуя, что взлетает куда-то, и она взлетает вместе с ним.

Утром было неловко перед бывшей женой и, главное, перед собой. Получилось, что ночью он дал понять, будто вернулись их былые отношения. И теперь Марина, не обращая внимания на его подчеркнутое безразличие, вела себя так, словно ничего не произошло в бывшей семье, да и бывшей женой Марина себя не считала: она официально не разведена и почти тридцать совместных лет просто так не зачеркнешь.

­– Мирош, а ты лев! Может, устроим себе на эти выходные постельный режим?

Мирон, не обращая внимания на заигрывания Марины, быстро собрался и отправился в хозяйственный магазин за врезным замком. Чтобы без выяснений отношений избежать подобных инцидентов, он решил запирать свою комнату на ночь. С недовольным лицом Мирон шёл по улице, стараясь подавить раздражение: до чего дожил – собрался вешать замок от женщины, будто он не мужик, а беспомощная девица, боящаяся оскорбления своей непорочности.

День выдался хмурым, шёл занудный дождь, прохожие спешили, зябко поднимая воротники, прячась под зонтами и капюшонами. Мирон медленно брёл, несмотря на холодные капли, бьющие по лицу, а впереди него так же неторопливо двигалась женщина, как будто не замечая непогоды. Незнакомка шла так медленно, что даже неспешащий Мирон почти поравнялся с ней, и в эту минуту женщина почти рухнула на мокрый асфальт. Мирон ринулся к ней, успев подхватить падающую. Он критически посмотрел на туфли незнакомки: на таких высоченных каблуках немудрено заскользить по мокрой крышке водопроводного люка, скрытого пожухлыми листьями.

Порывистый ветер гнал листву из сквера, влажный кленовый листок прилип к волосам женщины, но она этого даже не замечала, по её щекам то ли со слезами, то ли с каплями дождя текла тушь. А потом Мирон поймал такси и повёз женщину в травмпункт. Она была молчалива, полностью погружена в свои, судя по скорбному выражению лица, невесёлые мысли. Его устраивало, что незнакомка не лезет с разговорами, не жалуется на боль в ноге, – ему не хотелось никакого общения. В травмпункте женщина наконец сняла свои нарядные туфли и поковыляла к травматологу. А Мирон остался караулить её обувь. Конечно, можно было отнести туфли в кабинет врача и уйти, но он почему-то сидел и ждал. Хотя зачем себя обманывать? Он искал любой повод, чтобы не возвращаться домой, где придётся объясняться с женой.

С женой… Мирон почти тридцать лет был убеждён, что у него идеальная жена – Марина всегда проявляла нежность и заботу, она хорошая хозяйка и внимательная мать. А как Марина была красива! Впрочем, почему была? Сколько лет прошло, а она по-прежнему свежа и волнующе привлекательна.

Познакомились они в банке – Марина работала менеджером по работе с клиентами, а Мирон и был клиентом. Влюбился он сразу и верил, что на всю жизнь. Как был счастлив, когда эффектная красавица согласилась выйти за него замуж! После рождения Никиты Марина больше не работала – она стала образцовой домохозяйкой. В квартире всегда чистота, словно в операционной, из кухни доносился вкусный запах с любовью приготовленного ужина, на вешалках белоснежные, идеально выглаженные рубашки Мирона.

Два года назад Елена Николаевна, мать Марины, отличавшаяся завидным для её возраста здоровьем, начала болеть – сердце, сосуды, суставы – всё и сразу вышло из строя. Порой жене приходилось после ночного звонка неожиданно срываться и мчаться в Елец. Но даже в таких ситуациях она успевала оставлять в холодильнике контейнеры с едой, чтобы муж не испытывал дискомфорта. Но он испытывал: даже два дня в разлуке с женой угнетали. Несколько раз Мирон предлагал перевезти тёщу в Москву, но Марина только руками разводила:

– Я ей говорила, но ты же понимаешь: старый человек – категорически не хочет родные стены оставлять.

В конце декабря Елене Николаевне стало плохо с сердцем, она вызвала скорую, и её госпитализировали, правда, на другой день обещали выписать. Марина заторопилась в Елец, чтобы утром забрать мать из больницы. Мирон отправился на работу, ожидая звонка жены, и Марина, конечно, позвонила сказать, что всё в порядке, но мама ещё слаба и придётся на пару дней задержаться; вечером Марина позвонила узнать, как дела у Мирона, поужинал ли он, передала привет от мамы, которая уже приняла лекарства и ложилась спать. Мирон в очередной раз попросил серьёзно обсудить с Еленой Николаевной переезд в Москву. Потом они долго прощались, сетуя на разлуку и обмениваясь виртуальными поцелуями.

Марина уехала к матери в пятницу, а в субботу Мирон отправился покупать новогодний подарок для жены – он планировал поставить под ёлочку любимые духи супруги. Москва готовилась к празднику: деревья и здания украсили разноцветными гирляндами, повсюду весело сияла иллюминация, у входов в магазины играли яркими огоньками новогодние ёлки. Атмосфера праздника захватила Мирона, на душе стало светло, наполнило ожидание приятных сюрпризов, тёплых объятий, захотелось, как в детстве, наивно верить в чудеса.

– Мирон! – его догнал оклик толстушки в красном пуховике.

– Светлана! – Мирон узнал соседку тёщи, школьную подружку жены. – Ты здесь откуда?

– Из Ельца, откуда же ещё! – рассмеялась женщина. – Это вас с Маринкой к нам не заманишь, а мы к вам частенько наведываемся.

– Ну, почему редко? – удивился Мирон. Он сам, конечно, давно не был, но Марина постоянно к матери ездит. Но не успел возразить Светлане, она его перебила.

– А что? Часто? Вот, на День рождения тёти Лены приезжали, так, это года два прошло. Я уже у тёти Лены вчера спрашиваю: когда подружка моя приедет?

– У Елены Николаевны, мамы Марины, вчера спрашивала? – Мирон ничего не понимал.

– Ну, да. Она вчера позвонила, попросила помочь лампочку в ванной поменять. У неё там плафон трудно откручивается. Она хотела, чтобы Виталька мой зашёл, помог, но он вчера из гаража…

Мирон слушал болтовню Светланы, и ему казалось, что он бредит.

– И как себя Елена Николаевна чувствует?

– Нормально. Каждый день пешком в бунинский сквер с палками лыжными гулять ходит. Скандинавская ходьба называется. У нас многие бабки так ходят.

– Света, а Марина вчера приезжала?

Светлана посмотрела на Мирона как на умалишённого.

– Она мне вчера звонила, сказала, что в Ельце у матери, – растерянно произнёс Мирон и осекся.

– Я не знаю. Может, она спала, когда я к тёте Лене заходила, – скороговоркой забормотала Светлана, смущённо попрощалась и быстро смешалась с толпой.

Мирон ошарашенно смотрел женщине вслед, потом судорожно схватил телефон, нажал на номер жены, но услышал, что «аппарат абонента выключен или находится вне действия сети». Тогда Мирон стал искать в телефоне номер тёщи, но он исчез. Точно был, но почему-то не обнаруживался, будто кто-то удалил его из памяти. После Мирон удивлялся, почему он не позвонил Никите, чтобы узнать телефон бабушки, почему не догнал Свету. Но эти мысли появились спустя неделю, а тогда он, как сумасшедший, помчался в Елец.

Четыреста километров он пронесся за четыре часа. Стемнело, мела позёмка, дорога была почти не освещена. Вспоминая тот путь, Мирон удивлялся: как он при плохой видимости не попал в аварию на гололёде шоссе? Дом тёщи он нашел не сразу – название улицы забыл. Но городок небольшой, и, недолго попетляв среди деревянных, украшенных резными наличниками домов, Мирон остановился у знакомой пятиэтажки.

Первый подъезд, второй этаж – он позвонил в знакомую дверь. Елена Николаевна открыла и уставилась на зятя. Вид у неё был вполне здоровый.

– Мирон, что случилось?­

– Когда у Вас Марина была? – Мирон будто не слышал вопроса.

И тут заиграла музыка в кармане куртки – это была мелодия, поставленная на номер жены.

– Мирош, ты мне звонил, а у меня телефон разрядился. Я сегодня весь день с мамой по врачам, потом по аптекам бегала. Вот только маму спать уложила, собралась тебе позвонить и заметила, что телефону зарядка нужна.

Мирон молча слушал жену, Елена Николаевна не выдержала:

– Что с Мариной?

– Сами у неё и спросите, – Мирон протянул тёще трубку и вышел из квартиры.

Уже заведя машину, Мирон вспомнил про оставленный у тёщи телефон, хотел вернуться, но представил смущённый взгляд Елены Николаевны, которая будет знать, что перед ней обманутый мужчина – и не вернулся.

Мирон не помнил, ни как он гнал машину в Елец, ни как возвращался домой. В ушах звенел ласковый голос жены: «Я сегодня весь день с мамой по врачам, потом по аптекам бегала. Вот только маму спать уложила…». Вспоминал стоящую в дверях Елену Николаевну – прямая спина, пышущее здоровьем лицо, громкий голос – намёка нет на недомогание. Но не могла же Марина наговаривать болезни на родную мать! И куда же она ездила эти два года?

Воскресным утром Мирон сходил в салон за новым телефоном, восстановил симкарту и стал ждать звонка жены. Должна же жена объяснить, что вчера с ней было. Сам не звонил, интуитивно боясь услышать новую ложь. Но Марина не позвонила, а приехала вечером в то обычное время, как и всегда, когда возвращалась из Ельца.

– Я вчера в аварию попала, но не стала тебе говорить, чтобы не пугать. В смысле не в аварию, а просто на приборной панели значки замигали. Я естественно дальше ехать побоялась. Пока автосервис нашла, пока мастера дождалась. Оказалось, что на сутки задержаться придётся. Я в мотеле ночевала. Ты почувствовал, что со мной беда – начал звонить. А я на нервах, зарядку от телефона дома забыла, пока нашла, пока зарядился. Я увидела твои пропущенные…

Марина подробно рассказывала про мастера из автосервиса, про то, как перенервничала за маму, за машину, а Мирон слушал жену и отчётливо понимал: врёт. Ему очень хотелось ей верить, но не получалось.

– И куда ты ехала? И вообще, куда ты постоянно ездишь? У матери ты не бываешь, – Мирон перебил жену.

Марина посмотрела на мужа и устало вздохнула:

– Ты же всё понимаешь. Зачем спрашивать?

– От тебя хочу наконец услышать правду, – Мирон говорил отрывисто, почти зло, но в глубинах души спряталась слабая надежда – он ошибается: сейчас выяснится, что жена попала в какую-то религиозную секту, или ещё что-то такое же фантастическое, но не такое для него страшное, как измена. Но услышал то, что и должен был:

– Я люблю другого человека. Очень люблю, – Марина говорила спокойно, как о чём-то буднично житейском. – Я давно собиралась рассказать и уйти, но думала после Нового года.

Мирон уставился на жену, словно увидел её впервые. Как это могло быть? Она обнимала его, прижималась ночью к нему, целовала, называла любимым, и того, неизвестного, тоже обнимала, тоже называла любимым!

В том декабре Мирон узнал, что такое адские муки, хотя разве способны самые страшные адские муки сравниться с тем, что он испытывал в последующие недели!

Новый год Мирон встречал один, впрочем, это громко сказано: «встречал». Никита предложил отцу провести новогоднюю ночь в его компании, но Мирон остался дома и стал напиваться. Прежде он не любил это состояние, однако теперь пил много, чтобы не так было больно и не ощущать пустоту, внутри себя. Марина приходила, забирала какие-то вещи, брезгливо морщилась, видя пустые бутылки и полную окурков пепельницу:

– Мирош, ты никогда столько не курил. Прекращай! И здоровье испортишь и квартиру провоняешь, – произносила жена без осуждения, весёлым голосом. Она была счастлива новой любовью и, как казалось Мирону, довольна тем, что он выбит из колеи.

А кода Мирон смог взять себя в руки, смог засыпать без тяжёлых воспоминаний и водки, когда начал приходить в себя, Марина вернулась. Пришла тихая, прижалась, ласково прошептала: «Не могу без тебя»

Мирон отстранился. Марина принялась каяться, говорила о том, какой Мирон прекрасный человек, что у неё было наваждение и любит она только мужа…

А Мирон, как полгода назад, хотел бы поверить, но ясно понимал: врёт.

Как только сустав восстановился после травмы, Люба поспешила в отделение. Она скучала без любимой работы, и, похоже, в отделении скучали по Любови Александровне. Первое, что обрадовало Любу, ей не придётся встречаться с Махотиной – Маргарита Валентиновна легла на сохранение.

– На дежурстве кровь показалась, такую истерику закатила, срочно скорую вызывали. Вот она ­– сила природы! Даже эта зануда забеременела. Про замужество её даже разговоров не слышали, – ухмыльнулась Елена Георгиевна Баринова, выполняющая на время отсутствия Филимоновой обязанности завотделением.

– А кроме беременности Маргариты Валентиновны что ещё произошло?­ – прервала Люба Елену Георгиевну: сколько можно мусолить эту сплетню.

– Особенного ничего не было, – Баринова пожала плечами, – всё на редкость спокойно. Махотина всё затмила. Интересно, кто же её осчастливил радостью материнства.

«Мой муж», – вертелось у Любы на языке. Но не успела она дослушать догадки про возможного любовника Махотиной, как позвонил главврач: «Знаю, что вышли. Немедленно зайдите ко мне!». Интонация Анатолия Михайловича не сулила ничего хорошего.

– Я к Борисову, срочно вызывает.

Люба приготовилась к расспросам коллег о причине её отсутствия, но в корпусе администрации людей практически не было. Вопреки ожиданиям, и под дверью главврача никто не сидел.

– Можно? – заглянула Любовь Александровна в кабинет Борисова.

– Заходи, – пророкотал Анатолий Михайлович. – Рассказывай, как выпутываться собираешься?

– Из чего? – не поняла Люба.

– Что твоя Махотина устроила. Я же всё тебе вчера на почту скинул.

Почту Люба не открывала, и замечание главврача поставило её в тупик: неужели беременность Махотиной настолько важное событие, что надо заведующей отделением письма отправлять? Какие к Любови Александровне претензии: надо было за мужем следить, чтобы молодых медицинских специалистов не брюхатил? Смешно.

– Анатолий Михайлович, я не понимаю, почему беременность моей сотрудницы вызвала у Вас такое возмущение.

– А она ещё и беременная, – произнёс Борисов таким тоном, словно беременность была синонимом судимости.

– Так что же случилось без меня? – в замешательстве спросила Люба.

– На, почитай, – Борисов швырнул какой-то листок-ксерокопию. – Сейчас всю документацию проверять будут.

Люба мельком посмотрела на листок: «Филимонова Л.А. из корыстной и личной заинтересованности, чтобы получить стимулирующие денежные выплаты и улучшить показатели работы, вносила заведомо ложные сведения в официальные медицинские документы».

– Анатолий Михайлович, что это?

– Это уголовная ответственность медработника за подделку документов – служебный подлог! Подсудное дело. Экономическое преступление. На всю Москву прогремишь. И я с тобой заодно: укажут, что у меня под носом такое творилось, а то ещё найдут, что ты и меня в преступную схему вовлекла. Фиг знает, как квалифицируют!

Люба вышла из кабинета главврача совершенно подавленной. Ну, про подсудное дело Борисов, пожалуй, переборщил: в документах у Любови Александровны всегда был полный порядок. Однако, нервы потреплют, а сколько ненужной работы с документами прибавится!

Встреченная в коридоре заведующая неврологическим отделением сочувственно посмотрела на Любу:

– Ох, учудила твоя Махотина.

Люба мысленно поморщилась: как моментально информация распространяется! Интересно, а когда просочатся сведения, что у Филимоновой её сотрудница мужа увела, а после этого обе вместе работают, то с какой скоростью помчится по больнице эта новость? Кто-нибудь непременно ухмыльнётся: «Высокие отношения». Впрочем, Махотина, наверное, в отделение возвращаться не собирается. Иначе не стала бы эту бредовую жалобу писать.

– Слышишь, что я тебе говорю? – Мария Вениаминовна повысила голос. – Приди в себя и послушай меня, старуху. Я на своем веку столько этих кляуз получала, и ничего, жива.

– Извините, задумалась, – встрепенулась Люба.

– А я тебе говорила, что эта барышня с виду только тихая, а на самом деле конфетка с начинкой. Сколько она к Борисову бегала! Я думала: она тебя подсидеть хочет, на твоё место метит. А она всем головную боль устроила. Уж если прокуратура начнет проверять, то не остановишь. А от кого она понесла?

Люба недоумённо пожала плечами.

– Я, как услыхала, что твою Махотину с кровотечением в гинекологию забрали, решила, что от Борисова залетела. Постоянно вокруг него крутилась, а он, как известно, ходок. Но тогда бы она в прокуратуру писать не стала – через Борисова с тобой бы разбиралась.

Люба слушала старую женщину молча, почти безучастно, а та продолжала:

– Ну, не убивайся ты так! Как неживая стоишь. Прорвемся. Да и у Борисова связи повсюду – договорится. Прокуратура не обязана больницу ставить в известность о проведении проверки, а Борисова предупредили. Так что не ссы. Лучше мне скажи, чем ты своей Махотиной не угодила. Баба ты, все знают, неконфликтная, в отделении тебя любят. Это вот меня моя молодежь кроет: мол, придираюсь, в их положение не вхожу. А я врач старой закалки, – Мария Вениаминовна принялась рассуждать о падении уровня современного здравоохранения, а Люба, кивая в такт словам собеседницы, думала о своём: зачем Махотиной потребовалось втаптывать бывшую соперницу в грязь. Мужа забрала, чего теперь Маргарита добивается?

В отделении Любовь Александровна ничего не стала рассказывать о визите к главврачу, но каким-то таинственным образом все сотрудники узнали о грядущей проверке. Поэтому, когда Люба попросила принести ей журнал учёта процедур, медсестра понимающе кивнула и, понизив голос, поинтересовалась:

– Любовь Александровна, это правда, что Махотина на Вас написала?

Люба почему-то смутилась, словно её спросили: «Это правда, что к Махотиной от Вас муж ушёл?»

Заиграл телефон, на экране загорелся незнакомый номер. Люба с раздражением нажала на «ответить»:

– Добрый день, Любовь! Это Василий. Валерий сказал, что Вы выздоровели и сегодня вышли на работу.

Погружённая в изучение листов ежедневного учёта движения больных, Люба не сразу сообразила, кто это:

– Василий? Извините, представьтесь, пожалуйста, полностью.

– Василий Алексеевич Горохов. Мы с Вами познакомились на даче у Ивана, а потом случайно повстречались у свадебного салона. Вспомнили?

– Вспомнила. Извините, сразу не узнала. Мне Валера говорил, что у Вашей тёщи проблемы со здоровьем. Отправьте мне на ватсап имеющиеся результаты предыдущих обследований. Я посмотрю, и мы созвонимся на следующей неделе, на этой у меня может не быть времени.

Василий попрощался, и Любе послышалось в его голосе разочарование, но разбираться в этих эмоциях не было ни сил, ни времени.

Вечером в кабинет Любови Александровны зашёл Костюк:

– Ох, и устроила твоя коза переполох.

– Это тебе, Валера, спасибо надо говорить. Помнишь, как ты ей посоветовал, когда она на тебя Борисову настучала, чтобы в следующий раз в Департамент здравоохранения, а ещё лучше сразу в прокуратуру обращалась.

– Память у тебя – стальной капкан, – хохотнул Костюк. – Но серьёзно, чего Махотина написала? А то разговоры ходят, а конкретно: что тебе инкриминируют?

– Понятно что. Якобы вносила в медицинские карты выбывших из стационара заведомо ложные сведения об объеме оказанной им медицинской помощи.

– Вот почему Борисов задёргался. Деньги за приписанные услуги больнице должны были перечисляться. У тебя-то всё в порядке, но могут всю документацию поднять. Где-то что-то и надыбают. Это же Махотина своего покровителя подставила. Совсем дура!

– Может быть, дура, – едва слышно пробормотала Люба.

– Филимонова, прекращай умирать. Неприятно, конечно, но не смертельно. Записи все поднимут, больных поспрашивают, подлога не найдут и на том с нами расстанутся.

– Хорошо, если так.

– А что может быть не так! Или у тебя в самом деле рыльце в пуху?

– С ума сошёл!

– Тогда успокойся. Но с какими глазами Махотина в отделение вернётся? Охота посмотреть. Хотя, может быть, и не вернётся. Не стала бы она Борисова подставлять. А ведь как ему задницу лизала: «Анатолий Михайлович, Вы такой мудрый руководитель», «Анатолий Михайлович, Вы такой…». Не знал бы, что с твоим мужем живёт, решил бы, что под Борисова лечь старается.

– Последнее, что бы я хотела узнать, это чего она от Борисова хотела. У меня, – Люба понизила голос, – журнал движения больных в отделении за второй квартал исчез.

– Ну, хоть не журнал учёта наркотиков. Уже хорошо.

– Валер, ты не понимаешь, что он не мог исчезнуть.

– Ну, за отсутствие журнала административку наложат, и всё.

– Валер, ты нормальный? Это сокрытие документации от прокурорской проверки. Журнал десять лет храниться должен, а его нет. И в компьютере подтерто.

– Ты хочешь сказать, что эта тварь подготовилась прежде чем в прокуратуру писать?

– Нет, инопланетяне в компьютере пошарились и документы унесли.

– За такие вещи уголовка полагается.

– Причём, заметь, пока не ей, а мне, – Люба передернула плечами.

– Какая тебе уголовка! Даже при самом неблагоприятном исходе максимум – штраф наложат. Чтобы сесть, надо мошенничать не на двадцать копеек. А на «в особо крупных размерах», как ни старайся, в твоей терапии на приписках не заработаешь.

– Валер, какая-то мерзость вокруг меня творится. И дома, и на работе, – Люба поежилась. – Забыла сказать: твой Василий звонил, но мне сейчас не до его тёщи.

– Да это ясно. Любаш, ты с юристом на всякий случай проконсультируйся. Сможешь найти?

– Я сейчас с адвокатом по семейным дележам сотрудничаю. Узнаю, может он кого порекомендует.

– А Махотина знала, что ты хочешь совместно нажитое ополовинить?

– Наверное, Михаил ей сказал.

– Во! А она решила тебе судебное дело устроить.

– Чего об этом гадать. Мне не про неё, а про себя думать надо.

– Слушай, а ты позвони Махотиной и выясни, где журнал, заодно выясни, почему она решила, что ты ложные сведения вносила. Тебе терять нечего. А хочешь, мне её телефончик дай. Я с удовольствием с ней поговорю.

– Так, она не скажет.

– Как ничего не скажет, если за её подписью бумага ушла.

Люба тряхнула головой, звонить Махотиной и слышать её вкрадчивый голосок не хотелось, но прав Костюк: ей терять нечего.

В списке телефонов сотрудников номер Маргариты стоял в самом конце – она пришла в давно сформированный коллектив меньше года назад.

– Добрый вечер, Маргарита Валентиновна! Это Филимонова. Мне сегодня Борисов показал ксерокопию Вашего письма в прокуратуру.

В трубке пошли короткие гудки. Любовь Александровна снова набрала номер Махотиной, но звонок был сброшен.

– Результат ожидаем, – вздохнула Люба.

– Дай-ка мне её номерок, – Костюк достал свой мобильный.

– Валер, прекращай. Она сегодня не в настроении с нами разговаривать.

Вернувшись домой, Любовь Александровна села в прихожей на оттоманку и почувствовала, что не может подняться – силы покинули её: она была больше не в состоянии испытывать постоянную тревогу и без конца думать о подлости Махотиной. Пытаясь справиться с навалившейся усталостью, Люба заварила крепкого чаю, отключила телефон, села перед телевизором и попыталась понять происходящее на экране. Но глаза закрылись, и сознание отключилось. В час ночи Люба обнаружила себя одетой, сидящей на кухне с пультом от телевизора в руках, и сразу вернулось чувство подавленности. Она пошла в спальню, разделась, легла в кровать, но заснуть снова не удалось. Утром разбитая, невыспавшаяся, но, как всегда, аккуратно причесанная, умело подкрашенная Люба собралась на работу. Уже в дверях вспомнила, что вырубила накануне телефон, включила и посыпались сообщения о пропущенных звонках. И сразу же айфон зазвонил:

– Ты что вытворяешь! Совсем озверела! – рокотал Михаил. – Тебя придушить мало!

– И тебе доброе утро!

– Добилась своего? Довольна?

– Чем именно я должна быть довольной?

– Ты своими звонками с угрозами довела Риту до нервного срыва. Она ребёнка потеряла. Ты знала, что она в больнице, что беременность под угрозой, но звонила, оскорбляла, изводила.

– Миша, включи мозги, а то у тебя на плечах не голова, а Ритина задница, – Люба нажала отбой, поправила косынку на шее и поспешила на работу: дел там предстояло невпроворот.

Придя к себе в кабинет, Любовь Александровна сфотографировала ксерокопию заявления Махотиной и отправила Михаилу: пусть почитает, как его «тихий ангел» развлекается. Пришел следователь, изъяли документы – подкрался страх, липкий, пугающий. А потом закрутили дела – несмотря на проверку прокуратуры, никто не отменял утренний обход, совещание сотрудников, консультации больных.

В конце рабочего дня позвонил Михаил:

– Люба, ты когда домой придёшь?

– Не знаю. Надо на работе задержаться. Дел много, да ещё твоя Рита хлопот подкинула.

– Я понимаю, что ты занята, но нам надо серьёзно поговорить.

– Со своей красоткой серьёзно разговаривай.

– Люб, не заводись. Приходи пораньше, я тебя дома жду.

Михаил произнёс это так буднично, что Любе на секунду показалось, что ничего между ними не произошло – просто муж звонит жене сказать, что ждёт её дома. Вот он – соблазн привычных отношений.

Домой идти не хотелось: наверняка им с Михаилом предстоит неприятный разговор. Появилась трусливая мысль: пусть Миша ждёт, а она поедет ночевать к Миле. Однако Любовь Александровна одернула себя: нельзя, подобно страусу, бесконечно прятать голову в песок. Покрасила губы (хоть как-то лицо оживилось) и направилась домой.

Подойдя к квартире, Люба достала ключи, но дверь оказалась закрытой изнутри. Нажала на звонок и впервые осознала, что уже давно не ждёт, чтобы ей открыли дверь – каждый вечер она возвращается в пустой дом.

– Я собираюсь на твою пташку в суд за клевету подать, – с порога объявила открывшему дверь Михаилу.

– Не много ли судов? Со мной делёжку через суд устраиваешь, с Маргаритой судиться хочешь. Это уже что-то маниакальное.

– А встречаться каждый день с женой своего любовника и нагло смотреть в глаза, а потом ещё и свои гнусные измышления писать – это тоже мания. Мания подлости совершать.

– Ну, ты тоже хороша. Решила мою компанию развалить. Ты даже не понимаешь, что натворила. У меня счета опечатали, я сейчас должен выкручиваться, чтобы стройки не закрывать.

– Ничего, выкрутишься. А я поступаю строго по закону. Семейный кодекс прямо указывает, что имущество является общим не зависимо от того, кто из супругов вносил денежные средства. И исключительно по закону при разводе делятся акции, активы, инвестиционные счета и доли в бизнесе. А писать заведомую ложь с целью отвлечь медработника от прямых обязанностей – оказания необходимой больным помощи – это уже за рамками правового поля.

– О как! Ты оказывается юридически подкована! Раньше кроме своих эритроцитов и циститов ничего не знала, а теперь какими словечками сыпешь!

Они так и стояли в дверях, говоря колкости, стараясь побольнее зацепить друг друга, наконец Любе надоела эта перебранка:

– Дай пройти. Я всё-таки в этой квартире прописана и имею право зайти дальше порога.

Михаил отступил в сторону, и Люба не спеша сняла пальто и прошла в гостиную. Муж исподлобья внимательно наблюдал за неторопливыми действиями жены. Люба взялась за дверную латунную ручку. Вспомнилось, как долго выбирала эти ручки, как сама подшивала шторы, не доверяя тончайший шёлк мастерской, – она вила гнездо для своей семьи, а теперь другая женщина будет жить в её доме, где всё, от плитки на полу до потолочного карниза было Любой с любовью подобрано. Они с мужем вместе пробивались в непростой жизни, вместе вставали на ноги, а Махотина придёт на все готовое.

– Твоя Рита порога этой квартиры не перешагнёт.

– А! Так это тебе ещё и квартира двухуровневая понадобилась! А не подавишься?

– Прожую, – небрежно бросила Люба.

– Да тебе зарплаты не хватит всё это оплачивать. Ты от злости не знаешь, что придумать. Я же тебя не на улицу вышвыриваю, а хочу тебе нормальную квартиру купить в хорошем районе.

– Мы эту продадим, а деньги пополам поделим. И я уже решу, что мне с полученной суммой делать: купить себе нормальную квартиру или ненормальную. И дачу продадим, не будет твоя пава мои флоксы нюхать.

– Ясно, – усмехнулся Михаил, – злость здравый смысл заслонила.

– Я рада, что тебе наконец стало хоть что-то ясно. Если у тебя всё, можешь отправляться успокаивать свою болезную. Я устала на работе и хочу отдохнуть.

– А ты мне на дверь не указывай. Я тоже в этой квартире прописан, – Михаил пошёл на кухню. Там он включил чайник, по-хозяйски полез в холодильник.

– Ты не забыл, что у нас бюджеты на питание разные, – пошла следом за ним Люба. Она понимала, что не стоит начинать эти бессмысленные выяснялки, ничего, кроме раздражения, не дающие. Но не смогла сдержаться. Хотелось хоть такой мелкой придиркой мужа уколоть – пусть ему Махотина курлычет, а Люба беречь его самолюбие не собирается.

– Ничего, не обеднеешь. Столько лет кормил тебя, один раз и ты меня покормить можешь. Правда, с едой у тебя небогато. Доставку еды, что ли, заказать, – Михаил вытащил из кармана пиджака телефон.

– Ты надолго здесь решил расположиться? – опешила Люба. – У тебя, кстати, любимая женщина ребёнка потеряла. Ждёт поддержки любимого.

– Да она всё время чего-то ждёт, – Михаил опустился на кухонный диван вздохнул и неожиданно сменил тон. – Люб, не злорадствуй. Я очень от неё устал.

– А ты как хотел? Без устали с молодой сексировать не получится. Много половой активности в твоем возрасте даже опасно. Это я тебе как врач говорю. Надеюсь, никаких стимуляторов эрекции не принимаешь.

– Хватит насмехаться. Люб, ты меня осудишь, что я сволочь бесчувственная, но я рад, что у Риты выкидыш. Она меня с этой беременностью извела. Всем всегда недовольна: не так хожу, не так сижу, храплю, соплю… Я понимаю, что беременные капризны, но не до такой же степени. Ты, когда Сашку носила, смеялась всегда, на девятом месяце на рыбалку со мной ездила.

– Я тебя любила, а она тебя ненавидит за то, что молодость её заедаешь, а должна терпеть, вот и срывается по пустякам, – спокойно, как объясняет назначение больному, произнесла Люба.

– Глупости говоришь. Она меня любит. Ревнует. Боится, что к тебе вернусь. Узнала, что ты судиться со мной хочешь, и за меня испугалась. Давление мне мерила. Поэтому на тебя жалобу и накатала.

– Не жалобу, а обвинение в получении оплаты за невыполненные работы. А взбесилась она, потому что узнала: я хочу имущество половинить, которое она своим считает.

– Ты так думаешь? – Михаил вопросительно поднял брови.

– А ты как думаешь?

– Думаю, что я дурак, – Люба хотела вставить «старый дурак», но сдержалась. – Устал я от всего. Полоса чёрная началась: и на стройке проблемы, и с заказчиками, и дома нервотрёпка. Я к такому не привык. Нельзя двадцать восемь лет выбросить на помойку. Мы когда в ресторане с Сашкиными будущими родственниками сидели, мне так здорово было. Мы с тобой вдвоём, рядом сидим, дочь наша замуж выходит. Как-то всё хорошо. Правильно.

– Что сейчас об этом говорить, – Люба пожала плечами. – Пельмени будешь? Только у меня сметаны нет.

– Масло-то хоть есть?

– Масло есть, – Люба вынула пачку пельменей из морозилки.

Заиграл телефон. Взглянув на экран, Михаил выключил звук.

– Тебя Маргарита ищет? – поинтересовалась Люба, она знала, что звонки, связанные с работой, муж никогда не сбрасывал.

– Да пусть обыщется. Достала. Раньше, кода она беременная ходила, мне деваться было некуда: я понимал, что ребёнку отец нужен. А теперь у меня руки развязаны. Любаш, давай всё забудем. Просто сон дурной видели. Вместе видели. Ведь у нас с тобой сны, помнишь, одинаковые были.

– Слушай, а ведь ты её сейчас предаешь, – вырвалось у Любы. – Сначала меня предал, теперь её.

– Люба, прекращай усложнять. Зачем копаться в том, что было? Тем более, тебе меня не в чем упрекнуть: я был хорошим мужем.

Сколько раз воображение Любы рисовало эту картину – возвращение мужа, его раскаяние, осознание своей ошибки. Сейчас можно всё восстановить: налаженную жизнь, привычные отношения. Нет, прежними отношения уже не будут: доверие вернуть не получится.

Михаил вопросительно смотрел на Любу. Надо что-то ему сказать, но что?

В этот момент в прихожей зазвонил Любин телефон. Это было спасением. Она выбежала из кухни и судорожно полезла в сумку за айфоном. На экране высветилось «Мирон».

– Добрый вечер, Любовь! С Вами всё в порядке? Вчера у Вас был выключен телефон, я, грешным делом, подумал, не споткнулись ли Вы опять.

– Мирон, добрый вечер! Я теперь хожу аккуратно, под ноги смотрю внимательно. Просто вчера на работу первый день вышла, устала, вернулась и легла спать.

– И как Вас встретили на работе?

В дверях показался Михаил. Облокотившись на дверной косяк, он наблюдал за Любой. И Люба уже не Мирону, а мужу принялась рассказывать:

– На работе встретили с энтузиазмом. Дел накопилось много. Любовница моего мужа заявила на меня в прокуратуру, а сейчас муж пришёл с предложением полюбить его обратно. Ведь ничего страшного, что он ушёл к молодой девице, но там ему не понравилось. Вот, погулял, и домой захотелось. Извините, что Вас этим гружу. Наверное, нормальному человеку такую ситуацию сложно представить.

– Отнюдь. Я сейчас точно в такой же ситуации. Жена ко мне вернулась по той же причине, что и Ваш супруг.

– Вы простили и помирились?

– Простить можно всё, но верить после этого невозможно. И потом, я не готов глотать любую грязь, подставлять щёку и не предпринимать ничего, чтобы вытащить себя из навоза, в который превратилась моя богом благословленная жизнь, – Мирон говорил сбивчиво, остановился на полуслове и спокойно продолжил. – Но это моё субъективное мнение. Извините, что отвлекаю. Хорошего вечера!

– Кто это тебе звонил? – Михаил внимательно смотрел на Любу. – Кому ты на меня жаловалась?

– Это для тебя не имеет значения, – Люба вернулась на кухню. Как вовремя позвонил Мирон и вылил на неё ушатом холодной воды своё «субъективное мнение». Он не готов глотать любую грязь, а она готова глотать, жевать и при этом делать вид, что всё отлично?

– Миша, ступай к Рите. Ей сейчас реально плохо. А я не готова подставлять щёку и ждать новых оплеух. Мне грязи от тебя и твоей любовницы уже хватило, долго отмываться придется.

– Мил, не разбудила? Я смотрю: у тебя в телеграмме зелёный огонёк включен.

– Какой разбудила! Я только после спектакля. А вот чего ты не спишь? Чего у тебя стряслось?

– Ко мне сейчас Миша мириться приходил.

– Я тебе говорила, что побегает и вернётся. А ты: «У него любовница беременная».

– Уже не беременная. Самопроизвольное прерывание беременности, в просторечии – выкидыш. Мише объявила, что разнервничалась после моих угроз и оскорбительных звонков.

– А ты ей угрожала?

– Ты что! Нет, конечно. Правда, я ей вчера позвонила, хотела высказаться по поводу заявления, что она на меня в прокуратуру накатала, но она разговаривать со мною не стала.

– Мишка вернулся, беременность прекратилась, ещё и прокуратура. За один день у тебя столько всего, сколько у меня за всю жизнь не было. И всё неожиданное.

– У меня сегодня все новости неожиданные. Такой вот день.

– А с прокуратурой-то что?

– Ну, с этим разберутся. В документах порядок: я заведомо ложных сведений об объеме помощи не вносила. У меня всё, на что деньги выделены, больные подтвердят. Но я тебе не из-за этого ночью звоню. Сейчас Миша приходил, предлагал всё забыть, стал на Махотину жаловаться. Я думала, что она свой склочный характер будет придерживать хотя бы поначалу, но она весь мозг Мишке выклевала. Сидел грустный, себя дураком называл. Я с этим героем-любовником едва не помирилась.

– А что остановило?

– Мирон позвонил. Ну, тот, что меня в травмпункт доставил, когда я ногу подвернула.

– Позвонил, и что?

Люба задумалась: действительно – и что? Почти незнакомый человек сказал, что тоже оказался в подобной ситуации. Хотя почему незнакомый? Последние две недели они общались почти каждый вечер. Около девяти часов раздавался звонок, и они разговаривали о фильмах, о книгах, говорили и о работе, о бытовых делах. Интимно-личным не делились до сегодняшнего вечера…

– Алло! Ты слышишь, – прервала паузу Мила.

– Ой, извини, задумалась, – смутилась Люба. – Короче, я сказала Мише, чтобы шёл к своей Рите, а я не готова подставлять щеку и не предпринимать ничего, чтобы вытащить себя из навоза, в который превратилась моя богом благословленная жизнь, – Люба невольно повторила слова Мирона.

– То есть ты сама его к любовнице отправила. Филимонова, ты не устаешь меня удивлять.

– Она сейчас страдает: хотела ребёнка, ждала, а не смогла выносить.

– Нашла кого жалеть! Это её Господь наказал. Сколько она тебе крови попортила: мужа твоего уводила и при этом каждый день в глаза тебе нагло смотрела. А теперь ещё клеветническое письмецо написала. За одно только это стоило её наказать. Я считаю, что радоваться надо: есть на свете справедливость.

– Так, я же не Махотина, чтобы злорадствовать. Ты мой лозунг знаешь: надо быть человеком – не делать гадости другим, жизнь сама их сделает.

– Красиво сказано, но не для нашей реальности. Ты же сама себя изведешь, что он опять с этой девкой.

– Вряд ли Миша с ней останется. Она его капризами уже достала, а он любит душевный комфорт. Нам с ним комфортно было, но было и прошло. Теперь уже, как прежде, не будет. Мирон мне сказал: «Простить можно всё, но верить после этого невозможно». Я Мише не смогу доверять, да и он тоже будет от меня юридическую защиту ставить и документы прятать. А что это за жизнь, когда постоянно я измен стану ждать, а он – на деньги влететь?

– Фиговая жизнь, – вздохнула Мила.

– А с другой стороны, ведь многие прощают мужьям загулы и сохраняют брак. Надо только научиться сдерживать свои ревность и обиду.

– Люб, только тебе решать, сможешь простить или нет. Допускаю, что Мишка твой и постарается заслужить доверие, но шрам на сердце у тебя всё равно останется. Моё мнение ты знаешь: кто раз предал, тот снова предаст. А может, он пришёл мириться, потому что не захотел с тобой бизнес делить, ну, и всё прочее совместно нажитое.

– Может быть, – согласилась Люба, хотя ей не хотелось так думать. Приятнее считать, что Михаил понял: рядом с ней намного лучше, чем с Махотиной. А возможно, действительно её любит. Впрочем, какая может быть любовь, когда муж её поменял на другую, потому что с той «впереди вся жизнь», а рядом с женой просто привычно. Но привычка – это тоже не так мало. Как там, у Пушкина: «Привычка свыше нам дана: замена счастию она».

Люба ещё долго обсуждала с подругой покаяние Михаила, ничего для себя не решила, но легла спать почти счастливой: сбылось то, что ей не раз представлялось – муж к ней возвращается.

И весь следующий день Любовь Александровна пребывала в приподнятом настроении, хотя проблемы из-за заявления Махотиной на неё свалились нешуточные. Любе казалось, что достаточно опросить больных, за лечение которых страховая перечисляла деньги, и сразу же выясниться, что никаких нарушений не было допущено. Однако прокуратура направила материалы в следственные органы для дачи уголовно-правовой оценки. «Служебный подлог», «мошенничество», «экономическое преступление» – эти слова шлейфом шли по больнице за Любовью Александровной. Она попросила своего зама, Баринову, зайти к ней через полчаса для обсуждения текущих дел, зашла в кабинет, включила чайник, и тут телефон запищал, возвещая о приходе множества сообщений. Люба сначала не поняла, что это: чьи-то анализы, КТ, МРТ. Потом прочла: «Уважаемая Любовь Александровна, Вы позволили прислать Вам для консультации результаты обследования моей родственницы. Отправил последние анализы и заключения. Василий Горохов».

– Вот мне сейчас только заниматься его тёщей, – пробормотала Люба, но всё-таки села за стол и принялась изучать информацию.

Через пятнадцать минут она написала Василию, чтобы он дал её телефон своей родственнице. А через полчаса ей позвонила некая Ирина Андреевна, и Люба договорилась, что та подъедет в больницу к половине пятого.

Равно в шестнадцать тридцать в отделение прибыла маленькая худенькая женщина с бледным лицом – тёща Василия. Любовь Александровна уже договорилась с неврологом и ревматологом, что они посмотрят её знакомую и назначат дополнительные исследования, однако надо было уточнить несколько вопросов. Женщина подробно отвечала врачу, стараясь как можно точнее объяснить своё состояние. Люба сочувственно слушала:

– Ирина Андреевна, понятно, что пережитый вами три года назад стресс послужил пусковым механизмом, но сейчас нам надо разбираться с последствиями.

– Любовь Александровна, – женщина сцепила тонкие руки, – а я ещё не пережила. Простить себе Машину смерть не могу. К психологу ходила, в клинике неврозов лежала, а на прошлой неделе случайно увидела рекламу СтройМира, и тотчас боли вернулись и давление поднялось.

– А при чём реклама Строймира? – вздрогнула Люба, услышав название компании мужа.

На бледное лицо посетительницы легла тень:

– Машенька, моя дочь, работала в Строймире. Она архитектор, очень талантливый. Её ценили в архитектурном бюро, а она в Строймир пошла. Ей там очень хорошую зарплату дали. Вася против был, хотел, чтобы она побольше дома бывала. Если бы его послушала, то сейчас жива бы была, – голос Ирины Андреевны задрожал.

– Она на стройке погибла? – Люба не помнила, чтобы на объектах мужа происходили трагические случаи.

– За ней начальник стал ухаживать. Машенька такая красавица была. Она первый раз ещё студенткой замуж вышла, но не сложилась, потом она долго ни с кем не встречалась. За ней ухаживали, но она серьёзного ничего не хотела, говорила, что ей и так хорошо. Я уже думала, что она замуж и не выйдет, но вот Васю встретила. Ей двадцать восемь было, а он почти на двадцать лет старше. Многие удивлялись, а я довольна была. Они очень дружно жили. Василий сильно Машеньку любил, баловал, и она его любила. Ребёночка хотели, – большие голубые глаза на маленьком измождённом лице женщины потеплели.

Любовь Александровна понимала, что не стоит касаться больной для женщины темы, но посетительница упомянула о домогательствах кого-то из руководства Строймира, связанного с трагедией, а Люба начальство компании мужа хорошо знала.

– Извините, а что с ухаживаниями начальника?

– Машенька ничего никому не говорила, только со мной поделилась. Начальник за ней долго ухаживал. Она многим нравилась, очень красивая была. А начальник ей противен не был, говорила, что интересный мужчина и руководитель грамотный. Но она серьёзного ничего не думала, она мужу изменять не хотела. И про начальника со смехом рассказывала, что бабник, каких мало. А потом после работы задержалась у него в кабинете, и там… Вы понимаете. Она Васе боялась в глаза смотреть и ко мне сразу поехала, мне всё рассказала: и как он её на стол повалил, и всё прочее. Она не хотела, но он силой взял. А я ей: «Сама виновата, нечего было с этим Филимоновым кокетничать, а с работы этой срочно уходи!». Как Машенька от обиды тогда плакала! А я только беспокоилась, что мужу расскажет, что отношения у них развалятся. Я виновата: родную дочь не пожалела, не успокоила, не оставила ночевать, а в невменяемом состоянии домой отпустила. Маша всегда аккуратно ездила, а тут… – Ирина Андреевна горестно вздохнула.

– Не вините себя. Это было трагическое стечение обстоятельств, – спокойно произнесла Люба, а в висках отбойным молотком стучало: «С этим Филимоновым». – Идемте я провожу Вас к неврологу. Мы договорились, он ждёт.

Любовь Александровна шла по отделению, автоматически кивая сотрудникам, как всегда, спокойная, аккуратная, доброжелательная. Держать осанку Люба умела, но, вернувшись к себе в кабинет, тяжело опустилась на стул и ссутулилась – трудно держать лицо и осанку с очередным ножом в спине.

Как же это могло быть? Показалось, что рядом всё ещё звучит тихий голос Ирины Андреевны: «За ней начальник стал ухаживать… Начальник ей противен не был, говорила, что интересный мужчина и руководитель грамотный… хотя смеялась, что бабник, каких мало… А потом после работы задержалась у него в кабинете, и там… Сама виновата, нечего было с этим Филимоновым кокетничать». Получается, что Махотина – это не случайность, не «седина в бороду, бес в ребро» – Михаил и прежде не был верным мужем. И в компании знали, что их начальник бабник, иначе сестра Махотиной не повела бы Маргариту с ним знакомиться. Знала помощник руководителя, что клюнет Михаил Викторович на смазливую блондинку.

Зазвонил телефон:

– Любовь, добрый вечер!

– Добрый вечер, Мирон!

– Что с голосом? Вы сегодня очень тихо звучите.

– Очередной обман наружу вылез. Думала, что у мужа был случайный загул, а оказывается, что он мне и прежде рога наставлял. Я считала, что у нас лучшая семья на свете, а теперь знаю, что сама себе сказку придумала, а реальности не видела.

– Может, это не так и плохо – жить в сказке.

– Потом в действительность возвращаться тяжело. Когда муж мне объявил о своём уходе, то боль была, обида, отчаяние, а сейчас пустота и чувство вины, но это ещё страшнее.

– А чувство вины за что?

– За то, что была плохой женой, не понимала, что мужу не хватает внимания, возможно, секса или романтики, раз ему приходиться добирать на стороне.

– Единственная причина измены – это слабые морально-волевые качества. Никакие обстоятельства: скука, отсутствие впечатлений, секса – не могут быть причиной предательства. Это только условия, оправдывающие измену. А оправдывать склонность к предательству не нужно.

– Мирон, Вы специалист по семейным отношениям?

– Нет, просто много думал на эту тему. А что с жалобой в прокуратуру? Вы говорили, что любовница Вашего мужа написала на Вас заявление.

– Да, тут всё одно к одному. Даже говорить про это не хочется.

– Люба, вспомните восточную мудрость: самая тёмная ночь перед рассветом.

– Но, пока рассвет наступит, надо доказывать окружающим, а главное, себе, что я достойный человек.

– А может, и не нужно никому ничего доказывать, а просто жить дальше?

Попрощавшись с Мироном, Любовь Александровна собралась домой. По дороге она вспоминала худенькую женщину с дрожащими тонким пальцами и низкий голос Мирона: «оправдывать склонность к предательству не нужно», «единственная причина измены – это слабые морально-волевые качества», «надо просто жить дальше».

Люба вошла в квартиру и остановилась на пороге: из гостиной раздавались голоса и смех.

Михаил с Александрой хохотали над шутками стендап-комика, вещающего с телеэкрана. Из-за громкого звука они не слышали, как хлопнула входная дверь. Люба остановилась в дверях гостиной и наблюдала за ними. Прежде она всегда любовалась сходством отца и дочери – оба зеленоглазые, высокие, оба красивые. Но сейчас она с досадой подумала: «Как же Сашка похожа на отца! Хоть бы лицемерие его к ней не перешло». Видно, что муж всерьёз задумал вернуться, а дочь прихватил для уверенности, зная, что при Александре Люба скандалить не начнёт.

– О, ты уже пришла! А мы и не слышали, как ты прокралась, – Михаил повернул к Любе улыбающиеся лицо.

– Добрый вечер! – Люба развернулась и пошла в спальню. Сняла строгий костюм, одела халат, хотела лечь и застыла в замешательстве: остаться в спальне? Но похоже, что Михаил не собирается уходить, значит, ночью он к ней придёт, здесь их супружеская кровать. Хочет ли она этого? Вернее, не так: нужно ли ей это?

– Ма, ну, ты чего? – в спальню зашла Саша. – папа сказал, что вы помирились, пригласил нас на чай. Торт огромный приволок. Тёму на работе задержали, но сейчас подъедет.

– Я не знаю, с кем он помирился, а я очень устала и хочу отдохнуть. У меня на работе серьёзные неприятности, и отец это знает. Его Рита мне беду устроила.

– Так, она тебе мстит. Она почувствовала, что папа в семью решил вернуться. Я так рада, что папка всё понял! А то и ты была несчастная, да и он счастливым не выглядел. Он мне сказал, что с Ритой у него всё: прошло наваждение.

– И здесь у него тоже всё, – равнодушно произнесла Люба.

– Мам, ты же сама мне говорила, что в жизни всякое бывает, что надо уметь прощать. Меня учишь, а сама?

– Не всё можно простить. Прощение не вопрос выбора. Кто-то может легко простить и забыть, а кто-то не сможет никогда.

– По-твоему, если человек однажды оступился, то на всю жизнь проклят?

– Во-первых, не один раз, а во-вторых, смотря, где оступился. Мила как-то сказала, что давать повторный шанс человеку, который тебя предал, то же самое, что давать второй патрон тому, кто в тебя с первого раза не попал.

– Ну, положим, это не тётя Мила сказала, а из какой-то своей роли вспомнила. У неё своих слов не густо.

Люба ничего не успела сказать в защиту подруги, заиграл домофон.

– Это Артём пришел, – Саша поспешила в прихожую, на ходу бросила: – Мам, давай одевайся, пошли чай пить. По-семейному.

Ну, что поделать? Надо одеться и пойти на кухню, заварить чай – за столом её ждут. Конечно, дочь хочет, чтобы родители воссоединились. Люба вспомнила, какой радостью вспыхнули Сашкины глаза, когда мать с отцом вместе вошли в ресторан знакомиться с родителями Артёма. Дочь хочет, муж хочет – для Любы эти фразы всегда указывали вектор приложения сил. А что хочет она сама, Любовь Александровна Филимонова?

В полумраке спальни из зеркала на Любу смотрела усталая женщина с печальными глазами. Люба замерла: она становится похожа на Ирину Андреевну, исстрадавшуюся, измучившую себя виной за гибель дочери. И недавняя встреча вновь всплыла в памяти – худая женщина тихо произносит: «Начальник ей противен не был, говорила, что интересный мужчина и руководитель грамотный… хотя смеялась, что бабник, каких мало». Потому и не заметны были изменения в поведении мужа с появлением в его жизни Махотиной, что увлечения на стороне всегда у него присутствовали, но при этом была в январе сирень на День рождения любимой жены, были тосты за любовь на всех застольях… Люба силилась понять, как в одном человеке уживались «бабник, каких мало» и «образцовый семьянин».

Вспомнились взгляды сотрудниц мужа на корпоративных праздниках: женщины рассматривали супругу Филимонова, о чём-то, улыбаясь, перешёптывались. Прежде Любе это было даже приятно, но сейчас она за обычным любопытством увидела насмешку: «Интересно, знает ли эта нарядная госпожа Филимонова, что её муж ей открыто изменяет». А память подсовывала всё новые эпизоды – вот Михаилу пришлось неожиданно выехать в Питер (срочно надо было подписать выгодный контракт), там заболел, позвонил, сообщил о высокой температуре, о том, что будет отлеживаться в гостинице. Люба подхватилась, набрала лекарств и полетела в Петербург, Михаила она не предупредила, а зря. В отеле на Невском, где муж всегда останавливался, его не было. Стала звонить, Миша приехал через полчаса, бодрый, без всяких признаков болезни. Оказалось, что ему резко стало лучше, а гостиницу ему секретарь в этот раз забронировала другую. Они потом, смеясь, вспоминали этот забавный случай, как едва не разминулись: Михаил собрался домой, а по дороге на Московский вокзал ему позвонила приехавшая в Питер Люба. И никаких вопросов не появилось у неё тогда: почему задержался, где останавливался, почему он поехал на вокзал, не заказав, как обычно, билет? Сейчас Люба ясно понимала, что выдернула Михаила из постели любовницы – в тот год он часто ездил в Петербург, то подписать, то расторгнуть, и при этом всегда писал сообщения, отчитывался о каждом своем шаге. Потом вспомнила поездку мужа на Валдай (Люба тогда поехать не смогла: аккредитация задержала её Москве). Михаил отправился в отпуск с друзьями, а потом на фото, выложенных в интернете его приятелем, рядом с Михаилом постоянно сидела какая-то женщина. Компания мужа Любе хорошо известна, все были с женами, а эта рыжеволосая рядом с Михаилом – кто и откуда? Михаил ответил, что подруга одной из жён, и Люба, конечно, поверила. Но вспомнился заданный при ней вопрос товарища из валдайской компании «Как там Юля?» и смущение мужа. Получается, что их друзья знали о похождениях Михаила, судачили за спиной, возможно, смеялись над обманутой женой, возможно, жалели…

Люба зажмурилась: как же всё гадко! Мирон сказал, что неплохо жить в сказке, а она ответила, что возвращаться в реальность тяжело. А ещё Мирон сказал… Рука сама потянулась к телефону. Она ни разу не звонила Мирону, он сам каждый вечер набирал её номер, чтобы узнать, как прошёл день.

Люба услышала гудки и испуганно нажала на сброс вызова: зачем она позвонила, что хотела сказать?

Через минуту в телефоне заиграла музыка:

– Извините, Люба, долго не подходил, был ванной.

– Это Вы извините, что я Вас из ванной вытащила. Вы уже готовитесь спать?

– Нет, что Вы! Время пока детское.

– Я Вас поблагодарить хотела. Вы мне сегодня сказали очень нужные для меня слова, что не надо никому ничего доказывать, а просто жить дальше.

– Не стоит благодарности, – Любе послышалась усмешка в голосе Мирона.

– Всё рано спасибо! И хорошего вечера!

Люба положила телефон, но он тут же зазвонил. Она была уверена, что это перезванивает Мирон, но услышала низкий баритон Василия:

– Добрый вечер, Любовь Александровна! Хочу поблагодарить за помощь моей родственнице!

– Пожалуйста! Надеюсь, что мы сумеем ей помочь.

– Она вернулась от Вас в полном восторге. Звонила мне и с упоением рассказывала, какой Вы замечательный врач.

– Ну, она явно преувеличила. Мы разговаривали не более десяти минут, я просто перенаправила Ирину Андреевну к другим специалистам.

– Ей и десяти минут хватило. Она мне поведала, что Вы настолько сердечный человек, что Вам душу открыла, а человек она весьма неразговорчивый.

– Спасибо! Мне очень приятно. Обращайтесь, если возникнет необходимость, – Люба старалась вежливо закончить разговор.

– Любовь Александровна, мне хотелось бы Вам лично сказать спасибо за душевное отношение к моей родственнице. Могу я пригласить Вас в ресторан?

– Можете. Я буду готова встретиться с Вами через сорок минут. Сбросьте локацию.

– Сегодня? – не понял Василий.

– Именно сегодня. В другие дни у меня совершенно нет времени.

Александра заглянула в спальню, чтобы поторопить мать, и увидела Любовь Александровну в нарядном платье, подбирающую украшения перед зеркалом.

– Ма, ты чего так пафосно оделась? У нас же просто домашнее чаепитие.

– Чай пейте без меня. Извини, я в ресторан уезжаю.

– В смысле? Ты же жаловалась, что на работе устала.

– Именно. Поэтому еду отдохнуть.

– Мам, что у вас твориться? Сначала у папы крышу снесло, теперь у тебя.

– Саш, посмотри: эти бусы не слишком кричаще выглядят на зелёном?

– Ну, хочешь папу помучить – это правильно: заслужил. Но давай не сегодня.

– Саша, как я должна тебе объяснять, что не хочу участвовать в спектакле «Дружная семья»? Это тётя Мила актриса, а я врач, и для меня важнее всего здоровье. На этот раз – моё. Поэтому я дистанцируюсь. Приятного вечера! – Люба поправила бусы и прошла мимо обалдевшей дочери.

В прихожей Любу догнал Михаил и перегородил выход:

– В какой ресторан ты на ночь глядя собралась!

– Миша, дай пройти. Я опаздываю.

– Никуда ты не пойдёшь, а твоему сопляку я шею сверну.

– Всё сказал?

– Ты не поняла, что игры закончились? Признаю: я начал, но ты сразу подхватила. Пора остановиться.

– А Юля, что с тобой на Валдай ездила, это тоже игра была? Или что-то серьёзное?

– Люб, откуда ты это взяла?

– В Питер три года назад тоже поиграть ездил?

– Ну, если ты всё знала и молчала, то значит, тебя это устраивало. И чего теперь концерты устраивать?

– Как это могло устраивать! – Люба почувствовала, что её трясёт. – Ты мне изменял все эти годы, а я, дура наивная, даже не догадывалась, что у тебя всегда бабы были.

– Люба, – Михаил устало опустился на оттоманку перед дверью, – никогда я тебе не изменял, точнее, то, что было, это не измена.

– Я должна считать, что ты хранил мне верность, даже когда других баб трахал?

– Понимаю, смешно звучит, как в дешёвых фильмах: это не то, что ты подумала, но это именно так. Это просто от скуки. Мужчины, поверь, такое развлечение себе позволяют. Это как рыбалка или охота. К семье это отношения не имеет. Для меня всегда ты была на первом месте. Неправильно сказал. Ты была единственной! Я даже имён этих женщин не помню, про которых ты сейчас говорила.

В просторной прихожей горели настенные бра, в их ярком свете видны были морщинки у глаз Михаила, седеющие виски. Люба старалась внимательно слушать мужа, но не могла сосредоточится на словах, а думала о том, что не замечала, как он резко постарел. Или не резко, просто не замечала…

– Если бы Рита не забеременела, я через год её и не вспомнил бы. А тут узнал, что могу снова стать отцом, захотелось молодость вернуть, показалось, что открывается второе дыхание. Сашка была маленькой, а я весь в работе, не заметил, как она выросла. А тут подумал, что смогу по-настоящему отцовством насладиться, передать опыт своей частичке.

– Миша, ты говоришь, что имена своих любовниц забыл. Помнишь, у тебя архитектор Маша работала?

– Ты совсем улетела? Вернись. Я тебе объясняю, почему к Рите ушёл.

– Ушёл, вернулся… Ходил налево как на работу.

– Люб, ты бредишь? А архитектора Горохову я помню, хороший специалист, исполнительный. В аварию, кажется, попала. А что про неё ты спросила?

– Ты её у себя в кабинете на столе поимел. Это тоже игра такая была?

– Не помню я, чтобы у меня с Гороховой что-то было. Это тебе кто-то неверные сведения принёс. У Гороховой муж был старый, вот она ему рога и наставляла со всеми подряд. Но я ни при чём.

– Не такой уж и старый. Тебе ровесник.

– Откуда ты знаешь, что мой ровесник?

– Знаю. Меня вдовец Горохов сейчас в ресторане ждёт, а ты мне уйти не даёшь.

– Какой Горохов? Мне Рита говорила, что ты с каким-то молодым прилюдно обжималась.

– И с молодым, и с пожилым, и с мужчиной средних лет – с кем я только не обжималась. Может, я тоже поиграть решила, – Люба старалась не заплакать, но чувствовала, что глаза начали слезиться, она стала смотреть вверх, чтобы слёзы не покатились по щекам и Михаил не увидел, как жена плачет. Но слёзы всё равно покатились.

– Люба, прекрати юродствовать, отворачиваться и изображать, что тебе смотреть на меня противно! Тебе надо, чтобы я валялся у тебя в ногах и вымаливал прощение. Да, я оступился, но ты должна меня простить. У меня были другие женщины, но это в прошлом. Ты моя жена, и других женщин для меня нет!

Саша с Артёмом сидели на кухне и смотрели на огромный, украшенный глазурью торт. Из прихожей доносились голоса, но разобрать слов было невозможно.

– Мама сказала, что Любовь Александровна и Михаил Викторович удивительно красивая пара, – прервал молчание Артём. – Она такую красивую пару впервые встретила, сказала, что ей стало понятно, почему Шурочка такая красавица.

– Хоть ты меня Шурой-дурой не называй, – поморщилась Саша. – Давай торт, что ли, есть.

– Надо родителей подождать.

– Давай свою тарелку. Похоже, удивительно красивая пара никак не воссоединится, – вздохнула Александра.

Люба бесцельно брела по тёмной улице. Ей было необходимо побродить по городу, чтобы успокоиться, собраться с мыслями.

Когда, хлопнув дверью квартиры, Люба зашла в лифт, то увидела себя в зеркале: заплаканные глаза, разбухшие губы, покрасневший нос – известная всем сдержанность Любови Александровны отказала. Куда в таком виде в ресторан!

Выйдя из подъезда, Люба набрала номер Василия и долго просила прощения за то, что не смогла приехать. Было стыдно, что сорвала «на ночь глядя» человека из дома, заставила почти час ждать её в ресторане, а потом позвонила со словами извинения.

Телефон в сумке заиграл весёлую мелодию. Люба была уверена, что звонит Саша. Говорить не хотелось, но не взять трубку, когда звонит дочь, было выше сил. Пока Люба искала в сумке мобильный, звонок прекратился, но на экране высветилось множество непрочитанных месседжей. Открыв ватсап и пробормотав: «Да идите нафиг», Люба отметила все сообщения как прочитанные. Телефон снова зазвонил:

– Любовь, мне кажется, что мы с Вами не договорили, – голос Мирона был тихим и спокойным. – Вы ведь не только поблагодарить звонили.

– Нет, я ничего не хотела больше сказать.

– У Вас голос был напряжённый. Что-то ещё произошло?

– Ничего нового – всё то же самое. Муж взял для подкрепления дочь, и они решили возвращать меня в семью. Муж поклялся завязать с распутным прошлым и хранить мне верность до гроба.

– А вы что?

– А я, – Люба запнулась, – а я пошла погулять, подумать и додумалась до одной грустной для себя вещи: я для своих близких не человек, а функция.

– Эка Вас понесло! Любовь, Вам опасно гулять по ночам.

– Да куда меня может понести? Моя подруга говорит, что в пятьдесят плюс жизнь продолжается, а у меня чувство, что я в возраст дожития вступила. И у меня два варианта этого самого дожития: или вернуть привычный уклад и существовать остаток дней рядом с предателем, копя обиды, или остаться одной и жить памятью о прекрасном былом – в воспоминаниях всё кажется прекрасным.

– Люба, я, наверное, должен Вам говорить, что Вы ошибаетесь, что впереди нас ждёт море радости, но боюсь, что лимит счастья мы исчерпали.

– А Вы не рассматриваете вариант «простить и всё забыть» ради любви?

– Ради любви я бы простил, но я не могу назвать любовью чувства к человеку, который причинил боль и может в любую минуту заставить страдать снова. Ждать в любой момент обмана и продолжать жить как ни в чём ни бывало – это не любовь, а зависимость такая же, как наркомания или алкоголизм.

Люба молча слушала.

– Извините, Вам сейчас тяжело, а я Вас ещё больше расстроил, – в голосе Мирона послышалось смущение. – Короче, всё у Вас, Люба, наладится.

– Мирон, похоже, и Вам сейчас не легче. Но и у Вас всё наладиться. Давайте следовать Вашему совету: надо просто жить дальше.

Люба спрятала мобильный в сумку, горько вздохнула: два обиженных, обманутых близкими человека столкнулись в огромном городе, оба бояться поверить в искренность – только по телефону малознакомому человеку и могут довериться. От этих мыслей стало совсем тоскливо.

Мирон после разговора с Любой тоже пребывал в задумчивости. Фраза «я для своих близких не человек, а функция» застряла в мозгу. Как точно эта женщина сказала! Именно этими словами и можно объяснить тот разговор, что произошёл сегодня между ним и Мариной.

Он избегал общения с женой, боясь, что беседы за вечерним чаем заставят поверить: вернуть прошлое возможно. А это иллюзия, заманчивая иллюзия. Мирон подал заявление в суд и объявил Марине, что будет делить лицевой счёт, а затем продавать свою долю в квартире, даже если супруга не согласна на разъезд. Марина молча выслушала, неделю молчала, но сегодня вечером обратилась к Мирону с неожиданными претензиями:

– Мирош, поделить квартиру, пока мы не развелись, у тебя не получится. Я добровольно у нотариуса соглашение не подпишу, да и развода ты скоро не увидишь. А пока я твоя жена, живу с тобой, и ты пользуешься чистой квартирой, спишь со мной, – Мирон удивлённо посмотрел на жену: это про ту единственную ночь она ему напоминает? – Поэтому ты с себя обязанностей не можешь снять.

– Каких обязанностей?

– Содержать свою семью. У меня денег нет на элементарное. Никита в прошлом месяце меня выручил, но нельзя же, чтобы сын тянул и ипотеку, и беременную жену, и ещё меня.

Мирон поморщился. Они с сыном избегали обсуждать больную тему развала семьи, и Никита не говорил отцу, что помогает матери.

– Марина, ты не видишь, что мы не ведём общего хозяйства и бюджеты у нас разные?

– Нет, Мироша, ошибаешься, – Марина зло сузила глаза, – бюджет нам суд пока не разделил. И если ты надеешься, что твоя жена подохнет с голоду, то напрасно.

– Чтобы не сдохнуть с голоду, люди на работу ходят, – Мирон повысил голос.

– Не тебе это говорить. Я из-за тебя с работы ушла, профессию потеряла. И куда я теперь? Полы мыть?

– Можно и полы мыть, если ничего другого не умеешь. Но, думаю, хотя бы поискать работу возможно, – Мирон снова заговорил спокойно. – И, пожалуйста, не надо меня виноватым делать. Ты не хотела возвращаться в банк, а я не настаивал.

– Как ты умеешь выворачиваться! Я не хотела? Тебя устраивало, что я вокруг тебя двадцать семь лет кружилась, пылинки сдувала. Ты меня превратил в домработницу, а теперь старая жена не нужна. Хочешь помоложе себе найти. Так вот, знай: вокруг тебя молоденькая, как я, порхать не будет! Старый ты кобель.

Мирон в изумлении уставился на жену:

– Ты в своём уме? Ты ушла к другому, а теперь вернулась и мне сцену ревности устраиваешь!

– Да, устраиваю. Имею право, – Марина гордо вскинула голову.

– Я не понимаю, чего ты добиваешься, – Мирон развернулся, чтобы уйти в «детскую» и запереть за собой дверь.

– Всё ты понимаешь. В первую очередь, ты мне должен денег.

– А во вторую очередь? – Мирон остановился: он стал участником какого-то безумия.

– Давай с первой разберемся. У тебя сегодня была зарплата, а ты мне ни копейки не дал.

– И сколько, по-твоему, я должен был тебе перечислить?

– Ползарплаты естественно, – Марина удивлённо посмотрела на мужа: мол, зачем очевидные вещи спрашивает.

– А почему не всю?

– Мирош, хватит из пустого в порожнее переливать. Мне завтра в салон на стрижку и краску надо, маникюр пора делать, а у меня денег ноль.

У Мирона внезапно резко заболела голова. Острая боль пронзила виски – никогда прежде он подобного не испытывал.

– Сколько тебе завтра на парикмахера надо? – почти прошептал он.

– Мне подачки не нужны.

– Сейчас пять тысяч переведу, – не обратив внимания на слова жены, Мирон достал телефон.

Марина собралась возразить, но увидела странно потухший взгляд мужа, осеклась и ушла в спальню, демонстративно хлопнув дверью.

В этот момент телефон Мирона зазвонил. Музыка звонка тотчас смолкла, но он успел прочитать на экране «Л.А.» – Любовь Александровна. Странно, она ему никогда не звонила, наверное, случайно нажала на вызов, потому сразу же и сбросила. Боль в висках понемногу стала отпускать. Мирон пошёл в ванную, умылся холодной водой и набрал номер Любы. После разговора с Мариной хотелось услышать нормального человека.

– Извините, Люба, долго не подходил, был ванной.

Минутный разговор, как ни странно, успокоил, вернул равновесие. Мирон не мог себе объяснить, почему голос этой женщины успокаивал. Может быть, это профессиональное: она врач, и её интонации должны быть умиротворяющими, а может быть, дело не в мелодичном голосе… Да какая разница, в чём дело – он только с ней может поделиться своими переживаниями, а она с ним.

–Люб, ты жива? – в голосе Милы слышалась тревога.

– Жива. А в чём дело?

– Пишу, звоню весь вечер – ты не отвечаешь.

– Ну, вот ответила.

– А чего с голосом? Опять страдания начались. Теперь что стряслось?

– Ещё не осознала. Я в любовь верила, а оказывается в розовых очках жизнь провела.

– Ох, какая новая новость, – хмыкнула Людмила. – Я после спектакля только еду, к тебе заверну. Не возражаешь?

– Я не дома. Я в гостинице ночую.

– Не фига себе! Это ты решила Мишке без боя квартиру сдать, а сама по углам скитаться. Тогда давай ко мне приезжай жить. Ну, а адвокат знает, что ты от квартиры отказалась?

– Ничего я не решила. Просто ушла из дома и возвращаться не хочу: энергии не осталось на разговоры с мужем о его бабах.

– О каких бабах? У него новая любовница появилась?

– Нет, старые нашлись.

– Тоже беременные?

– Ну, Мил, и воображение у тебя! Это Мишкины прошлые грехи.

– Он мириться к тебе пришёл и такое рассказал?

– Не рассказал, само случайно вылезло.

– Случайностей не бывает. Если вылезло, значит, время пришло и про это узнать.

– И что я должна с этим знанием делать?

– Сейчас подумаем.

Разговор затянулся надолго. Любе было необходимо выговориться, и всегда немногословная, в тот вечер она не могла остановиться:

– Мне столько сил потребовалось, чтобы принять беременность Махотиной, чтобы уговорить себя, что это трагическая случайность, такой вот загул стареющего мужика, нелепая попытка вернуть молодость, даже порой думала, что могу переломить себя, перетерпеть, забыть, чтобы семью сохранить. Не бывает долгой семейной жизни без ошибок и обид. А теперь иллюзия долгого счастливого брака окончательно рассыпалась, и началась правда.

Утром Любовь Александровна в нарядном шёлковом платье, струящемся из-под белого халата, проводила планёрку. Необходимо было довести до сотрудников распоряжения руководства, выслушать, как прошло ночное дежурство, у кого из больных ухудшилось, у кого улучшилось самочувствие за эту смену. Присутствующие с удивлением наблюдали за заведующей: всегда собранная, внимательная, а в этот раз казалось, что она автоматически вела совещание, не слыша говорящих. Люба действительно не могла сосредоточиться на статистике по количеству пациентов и докладе старшей медсестры о произошедших нарушениях распорядка отделения. Она чувствовала себя неуютно в предназначенном для ресторана платье – белый халат не прикрывал декольте, подол, переливаясь пайетками, развевался при ходьбе и свидетельствовал о несерьёзности заведующей отделением, к тому же резали косточки бюстгальтера с пуш-ап, предназначенного именно для выходного платья. Но неудобная одежда не главное. Память беспрерывно подбрасывала какие-то незначительные, как казалось прежде, детали: как-то неожиданно Михаила вызвали на объект, и он проторчал там больше суток, а вот были странные ночные звонки… Было ли это свидетельством измен или действительно рабочие вопросы?

– Любовь Александровна, так сколько ещё надо наработать? – Баринова вопросительно смотрела на заведующую.

– Елена Георгиевна, давайте заканчивать обсуждения и пойдемте реально работать. Нас ждут пациенты, – вместо ответа неожиданно заявила Люба и встала, показывая, что планёрка закончилась.

Сотрудники обсуждали поведение заведующей-перфекционистки: последнее время на себя не похожа - ходит рассеянная, отвечает невпопад. Понятно, что прокурорская проверка не шутка, но Любовь Александровна ещё до проверки поменялась.

– Может, со здоровьем проблемы или в семье неприятности, – предположила молоденькая медсестра Вера.

– Какие могут быть у неё в семье неприятности? – удивлённо посмотрела на Веру её подружка Альбина из процедурной. – Это у нас с тобой то денег нет, то свекрови мозги выклевывают. А у Филимоновой такая упаковка, что никакая неприятность к ней не пробьётся.

– Ну, мало ли… Может, муж загулял. Я его как-то видела. Видный мужик.

– Скажешь тоже! Годков её мужу пятьдесят плюс. В этом возрасте уже нагулялись, – назидательно сказала Альбина.

Время тянулось на редкость медленно. Обычно, завертевшись в делах, Люба не замечала, как пролетают минуты и часы, но в тот день всё напоминало ей замедленную съёмку. Наконец рабочий день закончился. Она сняла халат, потянулась за пальто и на секунду замерла перед зеркалом: показалось, что состарилась за этот день, превратилась в жалкую тень самой себя. Или платье слишком яркое, оттого и кожа кажется землистого оттенка.

В кабинет заглянул Костюк:

– О! Ты чего такая нарядная? Следователя обворожить собралась?

– Нет, твоего друга Василия, но не удалось. Неудобно так вчера получилось.

– Не комплексуй. Ты Ваську ещё на даче у Костырева обворожила. Он про тебя потом выспрашивал.

– Он мне вчера позвонил, договорились в ресторан поужинать пойти, а мой супруг выяснения затеял. Словом, твой друг меня прождал весь вечер, а я не пришла.

– Экая ты, оказывается, динамо, – хохотнул Костюк. – А с мужем-то чего выясняешь? Имущество делите? После паскудства его подруги он тебе за моральный ущерб должен всё отдать. Вон, вся больница из-за её жалобы на ушах.

– Он вернуться решил. С Махотиной ему некомфортно.

– Рад за Махотину. Искренне рад. Кстати, я вчера с Алексеевой говорил. Пока ты на больничном была, Махотина заявление об уходе написала, видимо, одновременно с кляузой. Значит, уйти собралась и память о себе соответствующую оставить.

– А куда она уйти хотела? Она же беременная была. Смысл: прийти на новое место и в декрет.

– Люб, ты чего? На фига ей работать, когда она с твоим муженьком сошлась.

– Да, неувязочка. Хотела спокойно дома до родов посидеть, а Михаил Викторович взбрыкнул. Придётся работу искать, обратно ей ходу нет.

– Конечно, Борисов ей не простит, что за ним, как собачка, бегала, а потом взяла и эту головную боль ему устроила.

Заиграл Любин телефон – звонила Мила:

– Я у твоей больницы, но меня к тебе не пускают. Закажи мне пропуск.

– Мил, ты бы предупредила.

– Спонтанно получилось. Ну, действуй быстрее. Я в туалет хочу.

Люба положила трубку и выразительно посмотрела на Костюка:

– Валерий Петрович, это позвонила твоя судьба.

– Ладно, я пошёл. У меня дел полно.

– Куда! Налей себе кофе, возьми пряник и сядь, – скомандовала Люба.

Хотя Мила не подозревала, что застанет у подруги импозантного врача, но, зайдя в туалет, покрасила губы, поправила причёску и появилась в кабинете с сияющими глазами и нежным румянцем на щеках.

– Знакомьтесь, моя подруга Людмила, – торжественно произнесла Люба. – А это Валерий, лучший рентгенолог Москвы и области.

Костюк кивнул головой так, словно характеристика лучшего рентгенолога ему привычна, и важно поднялся.

– Приятно познакомиться. Извините, но, увы, надо идти. Больные ждут.

– Валер, откуда у тебя в шесть часов больные? – усмехнулась Люба.

– Клиницисты постарались, – развел руками Костюк и покинул кабинет.

Мила печально посмотрела на закрывшуюся дверь, потом вопросительно на Любу:

– Представительный мужик. Женат?

– Многократно, но сейчас на паузе.

– Пьющий?

– Ну, разумеется, но не запойный.

– Приводи его в субботу ко мне на спектакль. Будет комедия, всем нравится. А потом посидим, отметим знакомство.

Люба кивнула: конечно, Костюку её подруга явно не глянулась, но пусть пообщаются, а вдруг... А ещё это давало возможность отвлечься от своих терзаний, будет новая тема, о чём подумать. Ведь жизнь продолжается, пускай не такая, какой ей казалась, пускай изуродованная, искалеченная, но продолжается со всеми своими повседневными заботами, с маленькими радостями и очередными неприятностями.

Люба возвращалась из больницы с надеждой, что не увидит дома мужа, но ошибалась. Михаил в тренировочном костюме и домашних тапочках встретил жену в прихожей, сообщив, что уже заждался и начал волноваться: «Нельзя же столько работать!».

Люба хотела огрызнуться и напомнить, что если бы не его любовница, то работы у заведующей отделением было поменьше, но ничего не сказала: зачем зря воздух сотрясать?

– Миша, давай ты не будешь изображать заботливого супруга. Я не готова тебя простить, а значит, и жить с тобой.

– Тебе не надоело: простить – не простить? Пойми ты, наконец, что секс на стороне это всего лишь секс, а семья – это союз двоих, которым много приходится прощать друг другу. Мне тоже тяжело, что ты сразу побежала наставлять мне рога. Я никак не ожидал от тебя. Но я не собираюсь идти на поводу гордости и обид. Я нахожу в себе силы, чтобы простить. А это непросто.

– А зачем такие усилия? – Люба вопросительно распахнула глаза. – Чтобы ждать со стареющей бабой климакса и внуков?

– Откуда эта глупость? – поморщился Михаил.

– От тебя. Ты же мне заявил, что с Махотиной у тебя вся жизнь впереди, а со мной только ожидание климакса и внуков.

– Люб, ладно тебе. Ляпнул не подумавши. Думаешь, мне легко было от тебя уйти?

– Пока вопрос о дроблении твоей компании не стал, думаю, было несложно.

– Никогда не думал, что в тебе столько злости и жадности. Тебе нравится издеваться надо мной, цену себе набивать. Кстати, ты правильно сказала о дроблении моей компании, – слово «моей» Михаил произнёс особенно выразительно.

– Да, представь себе, великодушие килограммами я раздавать не собираюсь. Можешь трястись над своими счетами, но не забывай, что кроме денег существует элементарная брезгливость. Я десятилетиями жила в постоянной лжи, в нравственной грязи и элементарной физиологической нечистоплотности. Спасибо, что заразу не принёс.

Люба ушла во всегда пустующую гостевую спальню. Хотя друзья с ночёвкой приезжали только в загородный дом, но в городской квартире была обставлена стильной мебелью так называемая «гостевая». Туда и решила перебраться Люба, раз уж в супружескую спальню вернулся Михаил.

В сгущающемся вечернем полумраке обозначались очертания большой кровати. Стало тоскливо. Вот уже в своей квартире должна себя гостем почувствовать. Можно вернуться в свою постель под бок Михаила, сделать вид, что ничего не произошло, прижаться к плечу мужа и заснуть, как засыпала двадцать восемь лет подряд. А что такого? Одна Любина знакомая весьма комфортно чувствовала себя в роли жертвы: «Какой у меня муж негодяй, всю жизнь мне изменяет. А вот я святая, всё терплю ради детей». Вспомнив это, Люба поморщилась – терпеть измены не её вариант: брезгливо есть из общей тарелки.

И ещё смутило, что не звонит Мирон. Они общались уже больше месяца. Рассказывали друг другу события, случившиеся за день. Держа в руках молчащий телефон, Люба неожиданно осознала, что случайный знакомый вошёл в её жизнь и вечера стали немыслимы без беседы с ним.

В это время Мирон тоже думал о Любе, о том, что надо позвонить и обсудить с ней случившиеся. Она его поймёт, она понимала не только, что он говорит, но даже то, что он чувствует. Но как он скажет ей о произошедшем после того, как заявлял, что прощать измены и продолжать жить с предателем – это медленное разрушение себя и своей жизни.

Сегодня вечером Мирон возвращался домой, ожидая очередную стычку с Мариной. Но он подготовился к разговору: проконсультировался с юристом и приготовился к разделу имущества без расторжения брака. И пускай бывшая (именно так Мирон мысленно называл жену) сколько ей угодно заявляет, что ни развода, ни квартиры супруг не увидит, у Мирона уже был готов план действий.

Дверь была закрыта изнутри на нижний замок, Мирон поморщился: сколько раз он просил не закрывать так, но пришлось звонить. Марина открыла и просияла:

– Наконец-то, а то я тебя заждалась.

Мирон только пожал плечами, с такой радостной интонацией бывшая давно к нему не обращалась, наверное, опять будет просить денег. Но Марина не упоминала о расходах, а весело интересовалась:

– Как дела? Чего так поздно? В пробке пришлось стоять?

– В юридической консультации был. Раз не можем с тобой по-хорошему договориться, то в судебном порядке придётся квартиру делить. Кстати, раздел общего имущества может быть произведён как после расторжения, так и в период брака, – Мирон не сдержался и щегольнул услышанной от юриста фразой. – Но лучше бы, конечно, решить все мирно, без суда.

– Мирош, свой совет себе посоветуй. А я тебе сейчас кое-что покажу, – Марина загадочно улыбнулась и ушла в ванную.

Мирон равнодушно посмотрел вслед жене: ещё какую-то глупость придумала, чтобы его удивить. Но, когда Марина протянула руку и разжала ладонь с тонкой пластиковой полоской, у Мирона едва не отвисла челюсть.

– И зачем ты мне это показываешь?

– Чтобы ты, дорогой, порадовался вместе со мной. У нас будет маленький, – голос Марины был преисполнен иронией.

– Марин, ты за чертой адекватности. Какой маленький? Тебе сорок восемь лет!

– А тебе пятьдесят два. И что?

– Я рожать не собираюсь. И при чём здесь я?

– Ты не понял, что у нас будет маленький, – Марина выразительно произнесла «у нас». – Забыл, как на меня месяц назад набросился!

Мирон обалдело посмотрел на жену: что за безумие? После рождения Никиты о втором ребёнке речи не шло: малыш часто болел и требовал много внимания. Когда сын подрос, они задумались о рождении дочери (Марине хотелось именно дочку), но у них, молодых и здоровых, тогда не получалось. А теперь (когда уже внук на днях появится) после одной случайной ночи жена заявляет о беременности.

– Мирош, ты чего растерялся? Мы же о втором ребёнке мечтали. Вот мечты сбываются.

– Ты даёшь себе отчёт в том, что говоришь? Мы про второго ребёнка сто лет назад обсуждали!

– Ну, не сто, а пятнадцать лет назад, – невозмутимо улыбнулась Марина и, положив перед огорошенным мужчиной на комод тест с двумя полосками, ушла в спальню.

Мирон был озадачен услышанным. Он всегда старался тщательно планировать всё заранее, рассчитывать каждый шаг. Марина называла мужа аккуратистом, он же считал себя просто рассудительным человеком. После ухода жены он почти на год был выбит из привычного состояния ясности происходящего. Но когда ему показалось, что его жизнь наконец вновь приняла ясность и новых сюрпризов ему не преподнесёт, Марина положила перед ним тест на беременность с двумя полосками.

Люба сидела перед зеркалом и наблюдала, как Верочка лёгкими волнами укладывает волосы, придавая им пышный объем. Эффектное слово «стилист» к Верочке не подходило – толстушка в домашних тапочках, внешне она была воплощением парикмахера прошлого века. Работала Верочка дома перед старым трюмо, словно взятым (а может быть, действительно взятым) из старой парикмахерской, где стояли такие же трюмо, а на стенах висели фотографии красоток с эффектными прическами. Но при этом Верочка была в курсе всех новинок изящного мастерства, великолепно стригла и красила волосы, а главное, чувствовала клиента, адоптируя причёску под форму его лица и даже характера. В какие бы модные салоны не водила Александра маму, Люба недовольно смотрела на результат дорогих профессионалов и спешила к Верочке, чтобы слушать её добродушное ворчание: «Любовника поменяешь – никто не заметит, а мастера поменяешь – сразу все увидят».

– Любовь Александровна, шапку не вздумайте одевать. Я Вам стайлингом прикорневой объём сделала, аккуратнее, не примните.

Ноябрь, забыв, что он осенний месяц, заявлял о себе снегом и минусовой температурой. Но Люба и не собиралась надевать шапку, даже капюшон решила не поднимать, ведь на свадьбе дочери она должна выглядеть достойно, чтобы Саша не краснела за мать перед новыми родственниками.

– Вот так головой сделаете и вот так поправьте, если под снег попадёте, –трясла головой Верочка, напутствуя Любу под дверью, и вдруг добавила: – А муж-то Ваш один будет?

– А с кем ему быть? – удивлённо посмотрела Люба.

– Вы в прошлый раз сказали, что он к другой ушёл.

Верочке клиентки доверяли то, что не рассказывали даже близким. И Люба тоже ещё в сентябре поделилась своей бедой: с кем, как ни с парикмахером, обсудить измену мужа.

– Вера, они расстались. Утомила молодая.

– Ой! А Вы мне ничего не рассказали, только про свадьбу говорили.

– В другой раз расскажу.

– И фотки свадебные покажите, – добавила Верочка.

Люба вышла на улицу, поёжилась от холодного ветра и поспешила к своему автомобилю. Настроение, несмотря на погоду, было превосходным. Сегодня свадьба дочери, соберутся близкие люди, чтобы пожелать счастья Александре, а ещё придут родные и друзья жениха, наверняка, они добрые и порядочные, как Артём. Люба с Михаилом будут в глазах родных счастливыми родителями, выдающими замуж любимую дочь. Про недавний загул Михаила родные не знали. Да и зачем эти сочувствующие взгляды? В последнее время у Любы с мужем установились почти дружеские отношения. Жили параллельно, не интересуясь планами друг у друга. Но Люба, сначала возмутившись, а потом смирившись с возвращением супруга, неожиданно почувствовала почву под ногами. Все эти месяцы она училась жить одна и даже иногда находила это приятным – заботиться только о себе. Однако спала она не посредине, а на левой половине кровати (на правой всегда спал муж), в магазине автоматически покупала любимый Михаилом кефир и свинину для жарки. А с приходом Михаила многолетние привычки стали на свои места. И хотя жили супруги как соседи, но вечерами Люба с удовольствием стала вновь готовить ужины и обсуждать с мужем предстоящую свадьбу дочери. Долго решали, что Александре подарить – квартира у неё есть, машина есть, бытовая техника есть. Люба считала, что подарок должен быть красивым и памятным, чтобы спустя десятилетия Сашка говорила своим детям, а возможно, и внукам: «Эту напольную вазу нам на свадьбу мои родители подарили» или «Эта уникальная картина, наша семейная реликвия, – свадебный подарок от бабушки и дедушки». Михаил отвергал предложения Любы, называя их старомодными: «Вазы твои они побьют, а картину уберут на антресоли. Уж лучше годовой абонемент в престижный фитнес-клуб им подарить и хорошую поездку на дорогой курорт для свадебного путешествия. Вот тогда они реально спасибо скажут. И вообще, подарок должен быть полезным». Спорили по-доброму, без обидных слов, словно и не было этих месяцев семейной трагедии, и наконец Люба уступила Михаилу: подарок должен быть полезным – подарком станут ценные бумаги и депозит на имя молодоженов.

В машине Люба потрясла локонами, как советовала Верочка, посмотрелась в зеркало и осталась собой довольна. Михаил прислал сообщение «На роспись не успеваю. Буду в ресторане». Люба вздохнула: даже на свадьбу единственной дочери не может вовремя приехать, наверное, что-то серьёзное на стройке произошло. Но это был её муж, вечно занятый, погружённый в работу. Тут же вспомнилось, что, несмотря на загруженность, Михаил успевал ещё и изменять ей. Люба вновь взмахнула прядями, на этот раз не ради причёски, а чтобы вытряхнуть тяжёлые мысли из головы – сегодня свадьба дочери, и ни о чём плохом вспоминать не надо. И вообще, Люба старалась о случившимся с ней в августе не думать: жизнь вошла в привычную колею. Конечно, Люба с мужем спит в разных комнатах, общаются они только по делу, и такое существование счастья не даёт, но манит соблазном привычного бытия.

Боясь опоздать из-за автомобильных пробок, Люба выехала заранее, однако дорога была на редкость легкой, и на Таганку во дворец бракосочетаний мать невесты приехала первой. Люба хотела, чтобы Александру жених забирал по традиции из родительского дома, но дочь презрительно отвергла это предложение, назвав пещерными предрассудками. Единственное, в чем удалось Любе убелить дочь: на роспись приехать с Артёмом на разных машинах, а уже в ресторан отправиться вместе в одной.

Ожидая молодых, Люба села в мягкое кресло и принялась наблюдать за парами новобрачных, фотографировавшихся под колоннами холла. И тотчас на память пришли события почти тридцатилетней давности: районный загс, весёлые поздравления друзей, вспышки фотоаппарата и они с Михаилом, счастливые, влюблённые. Впрочем, она влюблённой все двадцать восемь лет проходила.

В светлый вестибюль впорхнула Александра. Артём, счастливо улыбаясь, поддерживал дверь. Любовь Александровна залюбовалась дочерью: высокая блондинка, стройная, грациозная, белое платье, названное Любой при покупке комбинацией, на Саше смотрелось просто, но в то же время изысканно.

Люба поднялась навстречу молодым.

– Мама, а где папа? – не здороваясь, спросила дочь.

Для Александры было важно, что произошло воссоединение родительской семьи. Хотя Саша и называла его «водяным перемирием», но сознание, что дома всё как в детстве, убеждало, что мир стабилен и надёжен.

– У него на работе, как всегда, цейтнот. Он в ресторан сразу приедет.

– У Артёма тоже родители в ресторан поехали, будут нас хлебом-солью встречать, – в голосе невесты слышалась нескрываемая ирония.

Подошла Вика, подруга Саши:

– Тётя Люба, Вы такая сегодня красивая!

– Моя мама всегда красивая, – Александра гордо посмотрела на мать.

На душе у Любы было тепло: всё плохое осталось позади, выпало на её долю испытание, и она его прошла.

Во время торжественной церемонии Люба неожиданно почувствовала, как наворачиваются слёзы. Роспись, обмен кольцами, поздравительная речь – всё слилось в одно радостное действие.

В этом состоянии умиления Люба приехала в ресторан. В холле их встречали родители Артёма с большим караваем на расшитом рушнике. Мать жениха взволнованно произносила: «Милые дети! Мы желаем вам счастья и благословляем вас на долгую и счастливую жизнь. Совет да любовь!», но Люба не слышала слов сватьи, в висках застучали молоточки, заглушая слова приветствия: за родителями Артёма стоял Михаил, а рядом с ним Махотина.

Первая мысль, возникшая у Любы – это галлюцинация, «этого не может быть, потому что не может быть никогда!». В то время, когда всё пришло в движение: гости, выстроившись вдоль стен, сыпали на молодых лепестки роз – Люба не могла двинуться с места. Она не видела ничего, кроме Махотиной в нежно-голубом брючном костюме. Очнулась Люба, когда Мила взяла её за руку.

– Люб, ты знала, что он с ней придёт?

Люба мотнула головой.

К ним подбежала Саша:

– Ма, ты почему это отцу разрешила?

Следом за Сашей спешила мать Артёма:

– Шурочка, пора за стол садиться, сейчас ведущий уже должен начинать. Любовь Александровна, что с Вами?

– Всё нормально, – Люба попыталась улыбнуться: у дочери праздник, его нельзя омрачать скандалом. Надо взять себя в руки и постараться успокоиться. – Сашунь, потом поговорим.

На ватных ногах Люба отправилась в зал следом за матерью Артёма. Мила шла рядом, держа подругу за руку, как когда-то в школе.

– Вот наш стол, – сватья указала на столик родителей, где о чём-то беседовали отец Артёма и Михаил. Махотиной не было. Люба поежилась: может, она бредит, померещилось на нервной почве?

В большом банкетном зале ресторана в центре стоял стол молодожёнов, а вокруг – украшенные цветами столики для гостей. Гостевые столы были рассчитаны на десять человек, но стулья стояли не по всему периметру, а на половину, чтобы никто не сидел спиной к новобрачным.

– Хорошо так стулья поставили, всем удобно будет на торжество смотреть. Это организатор посоветовала. Очень ответственная женщина, – не умолкала мать Артёма.

Было видно, что она гордится сыном-умником, невестой-красавицей, гостями, угощением – гордится праздником, и настроение у неё радостное. Такое же, как у Любы пятнадцать минут назад.

– Вон она с родней Мишкиной сидит, – прошептала Мила, указывая на стол, за которым были сестра и племянницы Михаила. Рядом с Любиной золовкой сидела Махотина, о чём-то оживлённо рассказывая.

Любовь Александровна, «железная леди», по мнению коллег, известная редким самообладанием, почувствовала, что её хвалёная выдержка отказывает. Сейчас на свадьбе дочери она при всех плюнет в лицо Михаила или даже вцепится в жидкие волосёнки Махотиной.

– Наталья Сергеевна, я всё поняла. Идите, я сейчас подойду, – медленно, едва слышно произнесла Люба.

– Любовь Александровна, с Вами всё в порядке? – сватья обеспокоенно посмотрела на побледневшую женщину.

– Видите, ей плохо, – Мила решительно взяла Любу под локоть. – Пойдем, в холле посидим.

– Сейчас врача позову. Ваша родственница ведь врач? Михаил Викторович сказал, что она врач, – мать Артёма кивнула в сторону стола, за которым сидела Махотина..

– Я сама врач. Сейчас всех вылечу, – Люба пыталась, но не могла остановить нарастающую злобу.

– Дорогие гости, прошу занять свои места! – раздался голос ведущего.

– Люба, пойдём, воздухом подышишь, – Мила подхватила Любу под руку и вывела из зала.

В холле ресторана подруги сели на стоящую в нише низкую банкетку.

– Спасибо, что увела, – с благодарностью прошептала Люба, – а то я какое-нибудь бесчинство устроила бы и Сашке свадьбу испортила.

– Какая же свадьба без драки? – усмехнулась Мила. – Может, домой поедешь? Давай я тебя провожу. На тебе лица нет.

– Мил, я ведь как думала: простить-принять не смогу, но буду жить, как прежде жила, – без стрессов, в привычном режиме, заниматься своими делами, но для окружающих сохранять видимость брака. И Миша это принял – ничего не делим, никому ничего не объясняем, при этом каждый своей жизнью живёт, в душу и в постель к другому не лезет. Но зачем он эту тварь сюда привёл? Меня унизить хотел? Всем показать, что у него другая женщина?

В холле появился Михаил, огляделся, увидел шепчущихся в нише женщин и вальяжно к ним направился.

– Людмила, здравствуй! Как всегда, хороша, – улыбнулся Миле и ласково обратился к Любе: – Ну, ты чего расклеилась?

– Ты зачем на свадьбу дочери свою грязь притащил? – Люба спросила спокойно, почти равнодушно.

– Любаш, ты про Риту?

– Миша, ты идиот? – вмешалась Мила.

– Людмила, иди к гостям, дай нам поговорить, – Михаил даже не обернулся в сторону Люды.

– Люб, я тебя у гардероба подожду, – Мила поднялась, окинула с презрением статную мужскую фигуру и плавно удалилась.

Михаил проводил Людмилу взглядом, выдержал паузу и заговорил:

– Виноват, признаю. Но Рите хотелось на моих родных, на друзей посмотреть. Я подумал, что на свадьбе никто никого не знает. Сказал сватам, что она родственница. А с Катей она уже знакома.

– Ты и с сестрой её уже успел познакомить!

– Так, это ещё в августе было. Я тогда думал, что у нас ребёнок родится, что будем с Ритой вместе жить. Вот и поехал с ней к Кате на дачу.

– А теперь вы опять вместе?

– Люб, ну, ты чего? Я уже с ней пожил, с меня хватит. Только с тобой жить могу, – Михаил нежно поправил выбившийся из причёски жегы локон.

Люба с удивлением смотрела на мужа: может, он сошёл с ума? Приперся на свадьбу дочери со своей любовницей, посадил за стол с родными, а теперь рассказывает жене, что навсегда вернулся в семью … Правильно Мила спросила, не идиот ли он.

– Но ты тоже меня пойми, – продолжал Михаил, – я живой мужик, а ты как мраморное изваяние. Я жду, когда ты в себя придёшь, но тепла, если не дома, то хоть на стороне хочется найти. Рита позвонила, попросила помочь, пришла ко мне в офис, потом кофе попили. Вот общаемся.

Михаил, разумеется, не стал рассказывать, как Махотина зашла к нему в кабинет и распахнула пальто, под котором было только кружевное бельё и чулки на поясе. Этот пошлый эпизод, обыгранный во множестве фильмов, произвёл на Михаила сильное впечатление, особенно потому, что накануне вечером жена строго, каа учитель двоечнику, несколько раз повторила, что ни о какой близости между ними не может быть и речи.

– Она уже опять забеременела? – В Любином голосе прозвучала издёвка.

– Люба, что ты ерунду говоришь! Я же сказал, своего будущего с Ритой не вижу. Ну, так как? Пойдём к гостям, а то нехорошо – свадьба, а родителей невесты нет.

И в эту минуту дверь зала распахнулась, а в холл выбежала Махотина. Выглядела она ужасно. Мокрые волосы прилипли ко лбу, на голубом шёлковом костюме расплылось большое тёмное пятно (Любе показалось: кровавое), лицо перекошено, глаза злые. А следом появилась Александра, провожая Махотину словами:

– И чтобы твоей бесстыжей хари я больше не видела!

Люба вскочила с банкетки, Михаил, наоборот, словно вжался в стену.

– Саша, что это? – Любовь Александровна растерянно смотрела на происходящее.

– Мамуль, как хорошо, что ты не ушла, – обрадовалась Саша, – пойдем, мы с Тёмой сейчас танец молодых исполним.

К отцу Александра не обращалась, будто его и не было.

Незаметно подошёл Артём:

– Сашунь, я тебя потерял. Любовь Александровна, Михаил Викторович, а вы почему здесь?

– Артём, я себя неважно чувствую. Извините меня, ребята. Папа от нас двоих вас поздравит. А меня Мила внизу заждалась, – Люба говорила таким не свойственным ей слабым голосом, что уговоров остаться не последовало.

– Тёма, я сейчас маму провожу и приду, – распорядилась Александра.

Мила сидела на лавочке у гардероба, ведя переписку в телефоне, и подняла глаза от экрана лишь когда Саша громко объявила:

– Здрасьте, тёть Мил!

Людмила даже вздрогнула от неожиданности:

– Ой, Сашенька, – из сумки был извлечён красивый конверт. – Поздравляю, дорогая моя! Живи с мужем долго и счастливо. И цветы вот, чуть не забыла, – Мила подняла с лавочки букет, обернутый в серебристую кружевную бумагу

– Спасибо! А Вы чего в пальто? Давайте раздевайтесь и к гостям.

– Действительно, Мил, иди, – поддержала дочь Люба.

– Сейчас, теть Мил, танцевать начнут. Я, может, только ради Вашей цыганочки и свадьбу устроила.

– Ты ещё скажи, что ради меня замуж выходишь. Вы лучше объясните, чего там у вас произошло. Саш, любовница твоего папаши мимо меня, как ошпаренная, пробежала.

Александра безмятежно улыбнулась:

– Я порядок навела. А то моя родная мать за дверью прячется, а какая-то швабра сидит и улыбается.

– Саша, ты на собственной свадьбе устроила скандал? – Люба осуждающе покачала головой.

– Мам, не нагнетай. Ничего я не устраивала, просто ты ушла, а эта сидит с тётей Катей, и они, как две гули, воркуют. Я подошла узнать, кто её позвал. Я ей приглашение не подписывала. Она мне заявляет: «Меня Ваш отец пригласил». Я ей: «А какое он право имеет, кого ни попадя на мою свадьбу вести? Это не его, а моя свадьба. И я Вас не приглашала». А эта мымра мне заявляет: «Это мероприятие по большей части на его деньги организовано, поэтому он здесь имеет все права». Представляете? Ну, что тут скажешь?

– Ничего, – вздохнула Мила

– Вот я ничего и не сказала. Взяла у неё бокал с шампанским и на голову ей вылила, потом ещё у тёти Кати бокал с красным вином взяла и им костюм этой заразы полила. Она глаза вытаращила, а я тихо так говорю: «Жаль, не знала, что ты будешь, а то кислоту бы принесла, чтоб тебя полить»

– И как реакция зала? – профессионально поинтересовалась Мила.

– Да никакой реакции. У них же стол угловой. Я спиной ко всем стояла. Может, кто рядом сидел, видел, но аплодисментов зала не прозвучало.

Люба, казалось, безучастно слушала дочь, и только в конце рассказа тихо заметила:

– Саша, ты устроила какую-то базарную сцену. Стыдно же завтра будет.

– Мам, это ты у нас из Букенгемского дворца, а я, что надумала, то и сделала. А потом, я же не кричала, не дралась.

– Этого ещё не хватало.

– Сашенька, я тебя не осуждаю. Сцена получилась достойная, просто торжество справедливости. А теперь беги к гостям, вон тебя твой ищет, – Мила кивнула на показавшегося в конце коридора Артёма.

– А Вы, тётя Мил?

– Я с мамой разберусь, а потом уже с тобой.

Люба уверяла Милу, что прекрасно одна доедет, она аккуратно водит машину, поэтому не надо её сопровождать.

– Мне в августе куда хуже было, и ничего, до Костромы доехала.

– Не забывай, тебе помогали мы: я и навигатор. И ты тогда была бодрее. А сейчас еле говоришь.

– Я сама от себя в шоке. Не думала, что так на появление Махотиной отреагирую. А сестрица Мишкина мне звонила всё это время: то ей УЗИ надо, то рецепт. Со мной сюсюкалась, а сегодня с этой за одним столом сидела, улыбалась ей.

– А что она должна была сделать? Тоже вино ей на голову вылить? Или салатом рожу измазать? У Катьки обе девки в универе на платном учатся, а Мишка платит. Хочешь – не хочешь, а будет братцу в рот смотреть и головой кивать.

– Слушай, а когда Махотина из зала выскочила, Миша к ней даже не подошёл, как сидел, так и остался. И когда она ребёнка потеряла, он не к ней в больницу поехал, а ко мне мириться пришёл. Может, она ему действительно не нужна…

– Люба, проснись! Михаилу Викторовичу никто, кроме него самого, не нужен. А вот девице этой он до зарезу необходим. Она уже все его деньги мысленно пересчитала и по карманам своим распихала. Теперь без мыла в семью полезла.

– Мила, а как ты её узнала? Ты же ни разу не видела? – оживилась Люба.

– Слава богу, голос нормальным стал, – хмыкнула Мила. – А чего там узнавать? Ты её увидела – у тебя лицо каменное сделалось. Я посмотрела, в кого ты глазами впилась: точно соответствует описанию – блондиночка, мелкая, на мышку смахивает – всё сразу стало ясно. Сейчас, извини, мне написать надо.

У Милы несколько раз уже телефон оповещал о поступивших сообщениях. Пока она кому-то отвечала, Люба встала, взяла пальто, чтобы одеться.

– Новый роман? – кивнула на экран Милиного айфона. – С кем на этот раз?

– Никакой не новый. Сорокин жить без меня не может.

– Опять страдания начнутся, – укоризненно заметила Люба.

– Не начнутся. Зачем страдать по человеку, который к другой бабе уходил, слова не держал, не ставил в приоритет? Спокойной ночи с сердечком я и сама себе могу написать.

– А чего тогда активную переписку ведешь. Уходя уходи.

– Кто бы говорил! – Мила закрыла телефонный чехол. – Ладно. Хватит рассиживаться. Поехали ко мне за Сашкино здоровье выпьем. У меня мартини бутылка есть.

– Ты давай на свадьбу возвращайся.

– Снимай пальто. Вместе пойдем. Махотину твою Сашка выгнала.

– Я Михаила видеть не хочу. Сейчас начнётся: «Родители, горько!», танец родителей. Нужно сидеть за столом перед сватами и улыбаться... А я себя больше насиловать не могу.

– Тогда поехали ко мне. И быстро. А то вон народ курить спускается, сейчас тебя вопросами засыплют.

На улице шёл мелкий снег с дождём, было темно и холодно. Люба оглянулась на ресторан: не так представляла она себе свадьбу дочери. Но почему-то ей стало легко, растаяли последние иллюзии.

– Мила, а давай ещё торт купим. И пирожных. Гулять, так гулять.

Свадьба Александры протекала обычным порядком: кричали «Горько!», ловили букет невесты, резали огромный трехъярусный торт... А Люба в это время сидела на крохотной Милиной кухне и рассказывала о жене Мирона, забеременевшей в сорок восемь лет.

– Это враньё какое-то, – оценила историю Мила, – так не бывает.

– Бывает. Нечасто, конечно, но случается. Фертильность снижается с возрастом, а не исчезает мгновенно.

– Ладно, пусть бывает. Но забеременеть в сорок восемь – это полдела, надо ещё выносить. Вот Махотина твоя в двадцать пять не смогла беременность сохранить.

– Это от злости. Там ничему живому места не осталось.

– Эта Махотина, вообще, уникум-неадекват. Вот объясни мне, зачем она попёрлась на свадьбу к чужим людям? Родственников к своему виду приучала?

– Даже думать не хочу, а говорить о ней тем более, – Люба нахмурилась и добавила: – Я вот о чём думаю: Мирон от ребёнка не откажется, но он сам не уверен, что его жена от него беременна. Сейчас, пока она беременная, он развестись не может, а дальше посмотрим. Я ему своего Сурнитского посоветовала, а то он какого-то неконкретного адвоката нашёл.

– Судя по тому, что ты забыла про свои проблемы, а занимаешься чужой фигнёй, ты, подруга, влюбилась.

– Перестань, – отмахнулась Люба. – Просто хорошему человеку хочу помочь.

– Ну, конечно, – кивнула Мила, – он ведь тебя раненную в ногу на себе в травмпункт нёс.

– Напрасно иронизируешь. Он действительно отложил свои дела, чтобы проводить меня в травмпункт. Больше мне, хромающей, никому из прохожих помочь не захотелось.

– А чего вы каждый вечер созваниваетесь, а не встречаетесь?

– Как-то так выходит. Сегодня он звонить не будет, потому что думает: я на свадьбе гуляю. А так каждый вечер разговариваем.

Люба сама себе не могла объяснить странную связь с человеком, встреченным случайно на улице три месяца назад. Но каждый вечер Люба ждала звонка. Что бы ни происходило за день, она думала, как вечером обсудит это с Мироном.

– Он хоть внешне ничего? – Мила не могла понять этого телефонного романа. – Хотя тебя внешностью не прельстишь. Ты даже на красавца художника не среагировала.

– Ой, спасибо, что напомнила! С этой свадьбой совсем про всё забыла. Мы с тобой в следующую субботу идём приобщаться к прекрасному.

– Ты хочешь пригласить меня в театр? – хихикнула Мила.

– В театре ты без меня каждый день бываешь. Пойдем в ЦДХ, там наш красавец будет картины выставлять. Он мне вчера звонил, на выставку приглашал.

– Люб, скажи честно, жалеешь, что художника отшила?

– Ни разу. Хочется тихой пристани, а не фонтана эмоций.

– А надо бы было его на свадьбу привести. Гости бы думали, что ещё один родственничек непонятно с чьей стороны, зато Мишка на своей шкуре ощутил бы, каково это на семейном торжестве любовников наблюдать.

– Мил, с ума сошла! Даже представить страшно. Это такие бы искры в воздухе летали! А это всё-таки свадьба – надежда на семейное тепло, доброту и верность.

– Ну, не представляй. А вот я представлю выражение лица Михаила Викторовича при появлении Славика. Это вау-эффект! Физиономия твоего супруга стала бы одного цвета с нарядом Махотиной. Кстати, ей в голубом хорошо было. Такая милая, можно сказать, нежная. Никогда не подумаешь, какая она сволочь на самом деле.

– Мила, хватит про неё, – нахмурилась Люба. – У тебя на субботу какое расписание? В спектакле дневном участвуешь?

– Нет, я иду в Дом художника любоваться шедеврами Славы. Кстати, ты узнала его фамилию?

– Он, надеюсь, свои картины нам покажет, а там табличка с фамилией должна висеть.

– Любаш, а давай на выставку твоего рентгенолога позовём. Пусть тоже приобщится к искусству.

– Попробую, но результата не обещаю.

– И ещё этого Макара позови. Красивый повод – посмотреть на картины знакомого художника. И художник увидит, что ты при мужике, и больше не будет к тебе приставать, раз тебе он не нужен.

– Рентгенолога позовём, Мирона позовём, Слава уже там будет... Хорошо, что Михаила не предложила позвать. Не многовато ли мужчин на заданный отрезок времени?

– В самый раз. Давай звони.

– Кому?

– Не Михаилу же. Он Махотину приволочёт с собой, – хмыкнула Мила. –Рентгенологу звони.

– Я его в понедельник на работе увижу, тогда и поговорим. Ты на него прямо запала. Третий месяц забыть не можешь.

– Мой тип. А чего следующей субботы ждать? Скажи, что твоей подруге надо сделать рентген чего-нибудь. Например, талии. Моя талия – это моя гордость.

– Мила, рентген талии не делают, – Люба принялась объяснять нелепость затеи подруги, но заиграл телефон.

– Ма, ты как? Не разбудила?

– Сашенька, я у тёти Милы. Вот за твои здоровье пьём. Ты извини, что так получилось.

– Это папа должен извиняться, но он не собирается. Душа свадебного застолья. Приз за танец отхватил.

– Но всё равно, доченька, извини, что я ушла. Сил не было остаться.

– Правильно ты всё сделала. Я на отца после того, как любовницу свою на мою свадьбу привёл, смотреть не могу. Представляю, каково тебе бы было. Пойду мать Артёма успокою, что у тебя ни инсульта, ни инфаркта. А то она переживает. У тебя же нет инсульта и инфаркта? – уточнила Саша.

– Всё в порядке, – Люба была смущена: ушла со свадьбы, доставила беспокойство окружающим, заставила невесту тревожиться.

Мила внимательно слушала разговор подруги с дочерью и заключила: «Правильного ребёнка вырастила».

– Я не ожидала, что Сашка так отреагирует. Она же отцом всегда восхищалась, всегда на его стороне была. Но на этот раз он все границы перешёл. Это додуматься надо: на свадьбу дочери прийти с любовницей!

– Башню у него, видно, совсем снесло. Как он не побоялся, что узнают?

– Он не боялся, он на это рассчитывал. Вслух не скажут, но увидят, какой он высокоранговый самец. Жена официальная сидит справа, за соседним столиком – молодая баба с его роднёй. Завтра Мирону расскажу, как мой супруг всех удивил. Может с женой Мирона в наглости соперничать и даже победить в этих соревнованиях.

– У тебя Мирон с языка не сходит. И почему у вас только телефонные разговоры? Он или ты в живую встречаться не хотите?

– Он не предлагает, а мне как-то самой неудобно.

– Чего тебе неудобно? Ты не девочка-подросток, а взрослая женщина. Давай звони и договаривайся о встрече. А то так и будете по телефону друг другу исповедоваться.

Люба не могла объяснить подруге, что не готова к встречам с Мироном. Она чувствовала, что её телефонный собеседник не проходящая фигура, но перед серьёзными отношениями Любовь Александровна испытывала страх, слишком сильной была ещё не утихшая боль от измены мужа. А ещё боялась, что тот мудрый и честный образ, построенный её воображением, рассыплется при общении с живым человеком. И понимала, что то же самое чувствует Мирон.

– На, звони, – Мила протянула Любе телефон, – и договаривайся о встрече. Сейчас звони, а то так и не соберешься.

Люба на секунду замерла, потом тряхнула красиво уложенными локонами, взяла телефон, вышла на балкон и набрала номер Мирона.

Люба не стала звонить Мирону. Конечно, она расскажет ему о том, как её супруг привел на свадьбу дочери любовницу, но не сегодня. Даже мимолётное воспоминание о том, как в нескольких метрах от неё сидела любовница мужа, заставляло Любу нервничать, и кровь приливала к её щекам. Пускай пройдёт время, чтобы успокоиться, забыть этот позор. Перед глазами опять встала картина: у лестницы ресторана среди гостей стоит её улыбающийся супруг, а рядом прижимается к его плечу Махотина. Родственники мужа видели эту пару и понимали, что о Любовь Александровну можно вот так, публично, вытереть ноги. Люба почувствовала, что начинает плакать: а Михаил даже не понял, как бессовестно поступил, вернее, даже не собирался понимать. Сашка сказала, что отец приз за танец получил – Люба всегда восхищалась его умением быть душой компании, его искрящейся легкости – человек-праздник…

На застеклённом Милином балконе было холодно, Люба поёжилась и вернулась в комнату.

– Ну, договорилась?

– Трубку не взял. Спать уже лёг, наверное. Он в шесть утра встает на работу, – объяснила Люба.

Но Мирон в это время не спал, а слушал Марину. Его больше не удивляли и не раздражали её претензии. Ему стало всё равно.

– Мирош, у меня День рождения в субботу. Надо столик на семь человек в ресторане заказать.

– А почему не на семьдесят?

– Я серьёзно. Никита с Алёной будут, Васильевы, Вера, подружка моя, ну, и мы с тобой.

– Марина, я не планировал отмечать в ресторане твой День рождения.

– Ну, ты что? – Марина капризно надула полные губы. – У нас денег на столик в ресторане нет? Ты стал жадным?

– Марина, у меня на субботу другие планы. Отмечай без меня.

– Что значит без тебя? Придут наши друзья, они рады за нас, что мы снова вместе, что ждём маленького. А тебя не будет.

– А меня не будет.

– Тебе перед Никитой не стыдно? Ему придётся смотреть на самодурство отца. В свой День рождения мать одна сидит.

– Можешь пригласить своего друга, с кем провела прошлый год, – Мирону надоел этот разговор.

– Ты меня теперь упрекать этой ошибкой всю оставшуюся жизнь будешь? – трагически прошептала Марина.

Мирон поморщился: ни в чём он Марину не упрекал, просто с языка сорвалось. Он не хотел даже вспоминать про своё унижение, но забыть не получалось. И самым отвратительным была не измена жены (жизнь прожить не поле перейти, всякое случается), омерзительным был обман, когда годами Марина ему рассказывала о болезнях матери, каждое утро заботливо поправляла воротник рубашки и нежно целовала в дверях перед его уходом на работу, ночами их тела сливались в одно, и они растворялись друг в друге, становясь одним целым. А в это время Марина о другом мужчине. Мирон морщился, вспоминая, как он, наивный дурачок, доверял жене во всём и верил в дружную семью, верил в искренность самого близкого человека.

– Марина, прекращай устраивать театральные представления, – Мирон развернулся и ушёл к себе.

Разговор не произвел никакого впечатления, Мирон за эту осень приучил себя не реагировать на постоянные претензии жены. Он понимал, что Марина упорно делает вид, будто ничего между ними не произошло, рассчитывая на возвращение привычных отношений. Но отношения не налаживались, напротив, Марина, несмотря на внешнюю привлекательность, казалась Мирону с каждым днём всё более неприятной.

Мирон вертел в руках мобильный: хотелось позвонить Любови Александровне, услышать её журчащий серебряным ручейком голос. Но его знакомая сейчас на свадьбе дочери, возможно, танцует со своим бывшим мужем. Мирон поморщился: ему почему-то стало неприятно от мысли, что Люба танцует с этим мужчиной и его руки обнимают её талию. Мирону вообще было неприятно, что Люба, пусть по-соседски, но бок о бок живёт в одной квартире со своим мужем, каждый день вместе с ним садится за стол, обсуждает семейные дела. Мирон стыдился этих мыслей – сам живёт с беременной женой, а то, что Люба восстановила отношения с бывшим мужем, ему, видишь ли, не нравится. Мирон задумался: а здорово было бы позвонить и сказать Любе: «Уходи от этих горьких воспоминаний, от ненужных встреч». А куда уходи? И почему он не уходит? Почему он живёт ненужными воспоминаниями? Мирон впервые задумался: из какого ослиного упрямства он не уходит из квартиры? Боится показаться дезертиром? А зачем ему это поле семейного боя?

В комнату заглянула Марина:

– Мирош, надо ещё Дорошенко позвать. Они ведь наши друзья, на все праздники нас всегда приглашают. Я на девять человек стол закажу.

Мирон не поднял головы от экрана телефона: он искал на «Циане» недорогую квартиру в спальном районе. На комфортное жильё денег не хватит: рождение ребёнка потребует в июне немало расходов – жить с Мариной он не сможет, но помогать будет обязан.

В понедельник после работы Мирон встретился с риелтором, и тот повёл его в небольшую однушку на пятом этаже хрущёвки. Риэлтор предложил посмотреть ещё неплохой, по его мнению, вариант в соседнем доме, но Мирон отказался. Он был готов переехать куда угодно, лишь бы поскорее покинуть квартиру, где он пережил самые счастливые и самые тяжёлые дни. По звонку риелтора пришла хозяйка однушки, седая маленькая старушка, строго предупредила, чтобы не было в квартире никаких животных, никаких шумных гостей. Она гордо обвела рукой обшарпанную кухню и строго произнесла: «И чтобы всё в таком же порядке оставалось!»

Вернувшись в десятом часу домой, Мирон достал с антресолей большую спортивную сумку и начал собирать вещи. Он представил, что уже завтра после работы он поедет в снятую квартиру, где можно будет не реагировать на провокации Марины, не стараться избегать встреч с ней на кухне, не слушать её претензий. Почему он раньше не уехал, что и кому он доказывал своим пребыванием в этой квартире! Мирон сложил одежду в сумку и замер: а почему завтра, а не сегодня? Он уже отдал деньги риелтору и хозяйке квартиры, а ему вручили ключи, значит, уже сегодня, несмотря на поздний час, он имеет право переехать. В снятой квартире вполне приличный диван, ничего, что подушки и одеяла там нет, сегодня переночевать Мирон сумеет, а завтра уже привезёт все необходимое.

В коридоре Мирон столкнулся с Мариной. Его обдало лёгким запахом сигарет, смешанным с ментоловой жвачкой. Если прежде Марина изредка «покуривала» в компании подруги Веры, то после своего возвращения от любовника постоянно сидела с сигаретой на лоджии. Замечая недоумённый взгляд мужа, Марина горестно вздыхала: «Ты не представляешь, сколько мне пришлось пережить!». Мирон молча отворачивался: он не хотел представлять, как его жена жила с другим мужчиной.

– Мирош, давай в «Сандале» столик закажем. У них винная карта очень хорошая. А это чего у тебя? – Марина указала на набитую сумку в руках у Мирона.

– Мои вещи. Я переезжаю.

– Куда?

– Какая разница, – Мирон старался подойти к двери. – Марин, дай пройти. Уже одиннадцатый час, а мне завтра на работу.

– Ты другую бабу нашёл! – неожиданно громко выкрикнула Марина. – А меня, беременную, бросаешь!

– Прекращай орать. Соседей разбудишь. И беременности у тебя никакой нет, – Мирон не понял, а неожиданно для себя почувствовал: жена ему врёт, давно и бесстыдно врёт.

– Ты что, гинеколог?

– Нет, просто помню, как ты Никиту носила. Здоровья у тебя было побольше, но ела только полезное, ходила через парк, чтобы автомобильными выхлопами не дышать. А теперь тебя винная карта интересует.

– Бокал хорошего вина ещё никому не повредил, – огрызнулась Марина.

– И сигаретка с крепким кофе несколько раз в день не повредит, –подхватил Мирон.

– Ты не понимаешь, что я в стрессе! – Марина вновь повысила голос. – Тебе плевать, что мне тяжело. Знаешь, что мне пришлось пережить! Ты только о себе думаешь!

Мирон почувствовал, что сейчас сорвётся, и они будут орать друг на друга, ничего не вкладывая в свои слова кроме накопившейся обиды.

– Уже поздно, дай пройти, – он снова попытался приблизиться к двери.

И тут Марина схватилась за ручку спортивной сумки и дико закричала: «Не пущу!».

Через минуту Мирон всё же выскочил из квартиры, держа сумку за одну ручку, вторая была оторвана в борьбе с женой. Он не стал ждать лифт, а, подхватив сумку под мышку, помчался по лестнице вниз. Нести большую, плотно набитую сумку было неловко, но Мирон даже не попытался взять её поудобнее – он спешил из дома. На душе было противно, вспомнилось: «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла». Собирался уйти спокойно, гордо, а вышла какая-то водевильная сцена.

В машине Мирон бросил сумку на заднее сидение, отдышался, и тут зазвонил телефон. Он не стал его доставать из кармана куртки, решив, что Марина не всё успела сказать про его ничтожество, что хотела, и теперь на него польётся новый поток оскорблений.

Пошёл редкий ноябрьский снег. Вместе со снегом пришло спокойствие. Мирон посмотрел на припорошённый снегом тротуар и завёл машину. Говорят, что в дождь хорошо уезжать, значит, и в снег тоже.

За окном шёл то ли снег с дождём, то ли дождь со снегом. Люба обожала зиму, восторгаясь белоснежной красотой и радостно ощущая бодрящий морозный воздух, но эта мелкая ноябрьская изморось вызывала отвращение унылой серостью и хлюпающей под ногами водянистой кашей, превращающейся ночью в гололёд.

В воскресенье утром Мила умчалась в театр (в двенадцать начинался детский спектакль, где она играла мать-бобриху), а Люба вернулась к себе домой. С облегчением обнаружила отсутствие Михаила. Пустота в квартире обрадовала: она бы молчала, но Михаил, окажись он дома, наверняка начал разговор, упоминая вчерашнюю свадьбу, и неважно, что бы это было – оправдания или наезды – всё завершилось бы очередной обидой. «Наверное, Риту свою от шампанского отмывает», – злорадно подумала Люба, оглядывая пустую вешалку в прихожей. Воспоминание о Махотиной, как она, облитая шампанским, будто мокрая курица, выскочила из банкетного зала, было единственным позитивным впечатлением со свадьбы.

Заиграл телефон:

– Любовь Александровна, доброе утро! Как Вы себя чувствуете? – мать Артёма волновалась о здоровье сватьи.

– Доброе утро, Наталья Сергеевна! Спасибо! Я уже себя хорошо чувствую. Вчера было временное недомогание.

– Наверное, на нервной почве. Я тоже вчера перенервничала: волновалась, как всё пройдёт. Так жаль, что Вы вчера ушли, – посетовала собеседница. – Такая красивая свадьба была! И Рита тоже рано ушла. Я и не заметила, когда. Кем она Вам приходится?

– Мне никем. Это со стороны Михаила Викторовича, – Люба почувствовала, что краснеет.

– Я так и подумала. Мы пока Сашеньку с Тёмой из загса ждали, нас Михаил Викторович познакомил. Очень милая девушка.

– Извините, Наталья Сергеевна, мне надо принимать лекарство, –перебила сватью Любовь Александровна. Никаких препаратов она принимать не собиралась, но слушать про вчерашний позор Люба была не в состоянии.

Потом был звонок из Таиланда от двоюродной сестры с расспросами про свадьбу. Придумывать Любе ничего не хотелось, но и рассказывать про кобеля-супруга тоже не собиралась, поэтому, пообещав прислать свадебные фото, принялась расспрашивать сестру про отдых на тропическом курорте.

Завершив разговор, Люба совсем отключила телефон, чтобы больше не слушать расспросы про свадьбу. В понедельник, собираясь на работу, телефон включила, обнаружила множество пропущенных звонков и непрочитанных сообщений. Звонок Мирона, разумеется, тоже был. Люба улыбнулась: сегодня вечером они спокойно обсудят её свадебные впечатления – с Мироном можно быть искренней, не бояться ни осуждения, ни лицемерного сочувствия.

В больнице на пятиминутке главврач похвалил работу отделения Филимоновой. Люба удивилась: всё последнее время Анатолий Михайлович её или ругал, или обходил молчанием. Хотя проверка завершилась для больницы благополучно, но главврач не мог простить, что виновницей произошедшей ревизии была Любовь Александровна. Чем-то же заведующая отделением подала молодому и перспективному, по мнению главврача, специалисту Махотиной устроить сотрудникам эту нервотрёпку.

– Любовь Александровна, задержитесь, – обратился Борисов к Любе, когда по окончании совещания сотрудники заспешили к выходу.

– А Вы, Штирлиц, останьтесь, – хихикнула Мария Вениаминовна, проходя мимо Любы.

Любовь Александровна приготовилось выслушать очередную порцию замечаний, но Борисов ласково улыбнулся:

– У Вас сейчас в отделении вакансия после увольнения Махотиной.

– Уже практически нет. К нам приходит очень хороший врач с большим опытом работы. Уже сегодня Вам принесут заявление на подпись.

– А я Вам тоже нашёл доктора, – торжественно произнёс Борисов. – Она после обеда подъедет.

Это стало для Любы полной неожиданностью.

– Больше, Любовь Александровна, Вас не задерживаю, – главврач посмотрел на часы и поднялся из-за стола. – Тороплюсь в управление здравоохранения.

Как только ушла Махотина, Люба принялась уговаривать перейти к ней работать Тамару Ивановну Колесову, свою бывшую коллегу, великолепного диагноста. С Колесовой Люба работала много лет назад, но поддерживала добрые отношения и иногда даже советовалась по профессиональным вопросам. И вот когда эта немолодая уже врач уволилась, чтобы принести трудовую книжку в отдел кадров и оформиться в отделение Филимоновой, главврач приводит своего ставленника.

– Анатолий Михайлович, я не смогу взять в отделение Вашего протеже. Я нашла отличного специалиста, уговорила, сорвала её с работы, и что я теперь должна делать?

– Я Вам тоже нашёл отличного специалиста, – бросил на ходу Борисов и вышел из кабинета.

Любовь Александровна в растерянности шла по больничному двору. Люба не виновата, что главврач отклонил её креатуру, ведь никогда прежде подобного не случалось, но от этой мысли легче не становилось. Какими глазами она будет смотреть на Колесову, объясняя, что та зря уволилась? Любовь Александровна была уверена, что в лице Тамары Ивановны терапевтическое отделение получит великолепного специалиста и прекрасного человека, а протеже Борисова наверняка блатная девица, дочка какого-нибудь «нужного лица».

– Филимонова, чего лицо такое недовольное? – преградил Любе дорогу Костюк.

Люба вздрогнула:

– Валер, ты, как тень отца Гамлета, бесшумно подкрался.

– Это ты после свадьбы от похмелья не отошла. Как погуляли?

– Мой супруг Махотину на свадьбу привел.

– Чего?!

– Явился на свадьбу дочери с любовницей.

– Ну, он у тебя и м@дак! А эта зачем на свадьбу попёрлась? Или её твоя Александра пригласила? Типа, папина подруга.

– Нет, просто захотела вписаться в новый круг общения. А может, по мне соскучилась: давно подлянок не устраивала, – печально усмехнулась Люба.

– Это ты из-за парочки нравственных уродов понурая такая? Плюнь и разотри.

– На них ещё вчера плюнула. А сегодня Борисов постарался. На место Махотиной своего человека привёл.

– И чего? Думаешь, что будет Борисову на тебя бегать ябедничать? У тебя Махотина уже этим занималась. Пора привыкнуть.

– Ко мне сегодня с трудовой Колесова Тамара Ивановна приедет. Я с ней в семьдесят девятой работала. Это врач от Бога. Я её уговаривала-уговаривала, и уговорила. А сегодня Борисов заявил, что никого не примет на работу, поскольку для моего отделения у него своя кандидатура нашлась. Как мне Колесовой сказать, что зря меня послушала и теперь должна себе новую работу искать.

– Чего зря? Ты со своими семейными проблемами ничего не помнишь. Я тебе три дня назад говорил, что наш Лебедев хорошего терапевта ищет, про тебя спрашивал: не пойдёшь ли к нему?

– Я помню. Ты спросил – я ответила: не пойду.

– Так, ты ему свою Колесову порекомендуй. Частная Клиника, Лебедев – душа-человек. Колесова твоя в пояс тебе будет кланяться.

– Как у тебя всё легко! Я уговаривала Тамару Ивановну перейти ко мне, а теперь скажу, чтобы дальше шла.

– Люб, не усложняй. В частной клинике врачи – белые люди. Ни ночных дежурств, ни тяжёлых больных, только диагностика и плановая помощь. Будет работать с пациентом, а не с бумажным валом. Я Лебедеву позвоню, скажу, что ты эту тётку рекомендуешь. Твоя рекомендация сомнению не подвергается.

– Валер, даже не знаю, что сказать.

– Скажи: «Спасибо, Валера!», а в субботу выкажешь благодарность, когда придешь меня поздравлять с Днём рождения. Отмечаю в «Весёлом попугае», это очень приличный пивняк.

– Спасибо! А в котором часу? У меня утром посещение художественной выставки запланировано. Меня пригласили, неудобно отказаться. Но я к тебе постараюсь прийти.

– Никаких «постараюсь». Я Ваське Горохову обещал, что ты будешь.

– Это значит, что ты меня для друга зовешь, – весело прищурилась Люба. Она уже снова могла улыбаться, стало легко: некрасивая, конечно, получилась ситуация с Тамарой Ивановной, но теперь уже, спасибо Костюку, не патовая.

– Я тебя зову в расчёте на подарок, а Васька – это тебе мой ответный подарок.

– Мне перед ним до сих пор стыдно. Я его на ночь глядя из дома выдернула, а сама не пришла. Я в истерике пребывала, но в руках себя надо было держать. Как девчонка капризная себя повела. Думаю, он обиделся.

– Вот, любишь ты всё усложнять. Если бы Васька обиделся, он не стал бы скрывать. И что особенного? Нормальная баба понравилась нормальному мужику. Никто никому ничем не обязан, можно просто пообщаться.

– Валера, а ты со мной на выставку сходить не хочешь?

– Филимонова, ты меня клеишь таким странным образом? За столько лет знакомства могла бы заметить, что я не склонен ходить с дамами по вернисажам.

– Ну, тебя! Мы с подругой в субботу в Дом художника пойдём, вот подумала: вдруг составишь нам компанию.

– Это с подругой-актрисой? Я уже на эту тему высказывался. И ещё раз напоминаю: в субботу, в шестнадцать часов ты приходишь меня поздравлять, – строго произнёс Костюк.

– А твоя дама сердца на Дне рождения будет?

– Это сугубо мужское мероприятие. Ты одна допущена.

– А можно мы тебя вдвоём придём поздравить? Мы с подругой украсим твой суровый мужской праздник.

– Я пошёл. Мне снимки надо описывать.

Не успела Люба пройти и двух шагов, как ей позвонила Колесова:

– Любочка, прости. Понимаю, что подвожу, что ты на меня рассчитываешь. Но я не уволилась. У тебя условия лучше, с тобой работать – удовольствие, но я ведь двадцать пять лет здесь работаю. Родные стены – как из них уходить! В общем, извини меня, но я заявление своё сегодня забрала.

– А в платную клинику не хотите перейти? Очень хорошая. Работать будете без аврала и с достойным отношением к своему труду.

– Люба, ты вспомни, сколько мне лет. Поздно уже к таким вещам привыкать.

– Тамара Ивановна, Вы молодая и энергичная.

– Люба, ты когда к нам из интернатуры пришла, я уже сына женила. Сколько лет назад это было? Теперь уже ты дочь замуж выдала. Забыла спросить: как свадьба-то прошла?

– Спасибо! Хорошо.

– Вот и отлично.

Убрав телефон в карман, Люба облегчённо вздохнула: камень с души упал. Сегодня вечером она расскажет Мирону, как благополучно разрешился неприятный рабочий вопрос.

Но вечером Мирон не позвонил, а когда Люба набрала его номер, то не ответил. Это было странно.

Люба положила трубку и печально вздохнула. Мирон не ответил на её звонок – ну, что поделать: мало ли какие у человека дела. Ничего особенно не произошло, но почему-то стало грустно. Люба привыкла к вечерним разговорам с Мироном, и их отсутствие нарушало привычный вечерний порядок. Хотелось именно с Мироном обсудить свой позор на свадьбе, куда муж привёл любовницу – только Мирон мог объяснить так, чтобы Люба поверила: супруг унизил себя, а не её. Ещё хотелось поделиться событиями прошедшего дня: как удачно разрешилась созданная главврачом неприятная ситуация с Колесовой. И впечатления от ставленницы главврача хотелось разобрать. Зачем Мирону её рабочие проблемы Люба не знала, но, что он внимательно выслушает и расспросит о деталях, была уверена. Да какая разница, от скуки или одиночества беседует с ней Мирон, ведь она и сама не могла сформулировать причину интереса к общению с ним.

Люба легла на широкую кровать в гостевой, которую она теперь считала своей комнатой, и, уставясь в потолок, представила возможный разговор с Мироном. «Вы представляете, – обращалась она к воображаемому собеседнику, – я заранее была настроена против новой сотрудницы. Понятно, что ожидается в таких случаях: блатная, наглая, ничего не знает, а самомнение зашкаливающее. Но оказалось, что я ошиблась. Во всяком случае, осталось приятное впечатление». Люба вспомнила, как после обеда к ней в кабинет постучала веснушчатая рыжеволосая девушка, почти девочка:

– Здравствуйте! Я Катя Мирошко.

– Здравствуйте, – Любовь Александровна с недоумением посмотрела на посетительницу: вероятно, чья-то родственница, пришла поговорить с заведующей отделением. Сейчас будет жаловаться или просить.

– Мне Анатолий Михайлович сказал, чтобы я к Вам пришла. Я у Вас буду работать.

– Заходите, Катя Мирошко, – Люба начальственно кивнула девушке. Вот, значит, кого определил к ней в отделение Борисов. Ожидала увидеть кого-нибудь более соответствующего статусу «блатная от Борисова», а не этого ребёнка. – Ординатуру давно закончили?

– В этом году, – девушка смутилась.

– А меня главврач заверил, что даст нашему отделению опытного специалиста.

– У меня красный диплом, – еле слышно произнесла девушка.

Любе стало понятно, что новая сотрудница не дочь и не любовница кого-то из нужных главврачу людей; скорее всего, Борисова попросил медик-чиновник за дальнюю родственницу. Так и оказалось, только не родственник, а сосед по даче, заместитель начальника отдела департамента, порекомендовал недавнюю выпускницу в многопрофильную больницу.

– А почему терапия? – Любовь Александровна с интересом смотрела на рыжеволосую девушку. – Сейчас в моде другие направления, да и материально они повыгоднее.

– Мне терапия интересна. Я считаю, что терапия самая логичная и систематизированная область медицины.

Люба мысленно улыбнулась: она, будучи студенткой, так же рассуждала, когда выбирала специализацию, но тогда ещё было не принято оценивать результаты работы врача не улучшением состояния пациента, а возможностью хорошего заработка. Сегодня о терапии редко мечтают. Мог бы дачный сосед помочь, например, в дерматовенерологию-косметологию определиться.

Люба слушала признание новой сотрудницы в любви к терапии, рассматривала задорные веснушки на симпатичном лице девушки и неожиданно услышала:

– А ещё мне Анатолий Михайлович сказал, что это место счастливое. Все, кто на этой должности работал, замуж за миллионеров выходят.

Люба изумлённо посмотрела на Катю Мирошко: работавшая до Махотиной на этой ставке врач вышла замуж и уехала в Сочи к мужу, но тот был далеко не миллионер. Про беременность Махотиной знали все, но откуда эта сплетня про богатого мужа? И известно ли в больнице, что этот миллионер муж Филимоновой?

– Главврач пошутил, – мягко улыбнулась Люба. – А Вы хотите замуж за миллионера?

– Это я так, к слову. Я пока замуж не собираюсь, – девушка виновато улыбнулась и тихо добавила: – меня жених бросил.

– Давно? – автоматически поинтересовалась Люба. История замужества Кати Мирошко ей была неинтересна, да и не уважала Любовь Александровна откровения посторонних людей.

– Вчера. Его бывшая девушка замуж вышла, и он понял, что только её любит и должен вернуть, а меня никогда не любил.

– И долго Вы встречались?

– Нет. Мы летом познакомились. Но всё было серьёзно, – губы девушки задрожали. – Мне так казалось.

– А Вы не беременны? В декрет не собираетесь?

– Нет, что Вы! Я буду работать, – девушка сообразила, что наговорила лишнего будущей начальнице.

– Вот и славно. Успокаивайтесь, выходите из стресса. Поверьте, скоро Вы поймёте, что всё, что с Вами происходит, только к лучшему. Люди сходятся и расходятся – это нормально. Здесь нет никакой трагедии вселенского масштаба.

Люба повторила слова Михаила, брошенные ей в тот страшный вечер краха их семьи. Зачем она сказала эту фразу, так больно её задевшую? Наверное, чтобы не сказать: расставание молодых людей после нескольких месяцев встреч ничего не значит по сравнению с переживаниями брошенной женщиной пятьдесят плюс после двадцати восьми лет совместной жизни.

От воспоминаний о прошедшем дне Любу отвлёк тихий стук в дверь, а затем в комнату зашёл Михаил, бережно держа набитую бумагами папку:

– Не спишь?

– Собираюсь.

– Нам поговорить надо, а ты от меня как будто прячешься, – Михаил говорил мягко, почти нежно.

– Я не прячусь, я просто не хочу с тобой разговаривать.

– Любаш, согласен: виноват – не стоило Риту на свадьбу приводить. Не подумал, что тебя это так обидит. Признаю: я дурак.

Люба вопросительно смотрела на мужа – ни деликатный стук, ни покаянный вид были ему не свойственны.

– Ты затеяла дележ нажитого, и я с этим согласен: ты имеешь права, которые я отрицать не могу. Но подумай: зачем тебе нас разорять? Пока компания в моих руках, она эффективна, после распила она превратится в убыточные предприятия. Я всё ждал, когда ты заберешь свои претензии, но ты застряла на одном месте.

– Почему ты говоришь, что я хочу «нас разорять»? Нас – это тебя и твою любовницу? Я, вообще-то, разорять исключительно тебя планировала, а не вас.

– Люба, прекращай шутить, мы с тобой должны серьёзные вопросы обсудить. И при чем здесь какие-то любовницы? Мы с тобой живём вместе – пусть ты из семейной кровати ушла, но семейные отношения сохранились.

– Миша, мы не живём вместе, мы живём в одной квартире. Если я попыталась сделать вид, что готова имитировать привычную жизнь – совместные ужины и посещение знакомых, то в прошлую субботу и это закончилось. Или ты решил, что будешь выставлять на показ свои связи на стороне, а я буду изображать ничего не видящую дурочку?

– Любаш, я себя ругаю, что на уговоры Риты поддался. Не знаю, зачем ей так захотелось со мной пойти. Но честно, даже не подумал, что так по-идиотски получится.

– А сейчас чего ты от меня хочешь?

– Любаша, давай без ругани обсудим снятие заморозки со счетов компании. Ты к нотариусу идти не хочешь, тебе надо амбиции свои продемонстрировать, а о результатах ты не думаешь. У меня, разумеется, хорошие юристы подключены, но я не собираюсь тебя обирать, однако и себя разорять не хочется. Нам надо сесть и по-человечески поговорить. Завтра ты опять непонятно во сколько вернешься, а через неделю суд.

Люба со всеми перипетиями последнего времени забыла, что скоро двадцать пятое ноября – день суда. Она даже порой думала, что, возможно, стоит отменить официальный развод, но быстро от этой мысли отказывалась. Сурнитский, обсудив все детали, практически не напоминал о себе, а вот Михаил, оказывается, помнит.

– Миша, ты когда свою любовницу на семейное торжество привёл, тоже не думал о последствиях. Вот и я о последствиях раздела думать не собираюсь, просто поступаю, как мне сейчас хочется.

– Люб, да хватит уже из мухи слона делать! Я с тобой о серьёзных вещах говорю. Вот, все документы, – Михаил раскрыл принесённую папку, – давай, я тебе объясню, что в результате твоей делёжки получится.

Люба даже не пыталась слушать, что говорил Михаил. Она неожиданно поняла правду о муже, рядом с которым прошла вся её сознательная жизнь. Правда эта была в его фразе «Хватит уже из мухи слона делать! Я с тобой о серьёзных вещах говорю». Измены для Михаила были чем-то незначительным по сравнению с делением акций, активов, инвестиционных счетов, и все переживания жены ничего не значили рядом с потерей доли в бизнесе.

– Вот перечень активов, – Михаил повысил голос. – Ты меня слушаешь?

– Конечно. Я твой самый благодарный слушатель.

– Люба, хватит усмехаться и пойми, что в твоих интересах до суда заключить мировое соглашение. Иначе суд учтёт, кто вложил больше усилий и средств в создание и развитие бизнеса, участие в управлении, и по решению суда ты не получишь даже десятой части того, на что претендуешь и что могла бы получить через мировое соглашение.

– Миша, мне пора ложиться спать. Завтра у меня ранний подъём.

– Мне порой кажется, что я говорю не с женщиной, а роботом.

На языке вертелось: «Так вот зачем тебе были нужны женщины! Для задушевных разговоров». Но Люба ничего не сказала: зачем эта очередная перебранка? Говорить надо с тем, кто слышит. Вот Мирон её слышит. Жаль, что они не созвонились сегодня.

– Спокойно ночи, Миша! У твоих юристов есть телефон моего адвоката, пускай ему и передадут эту информацию.

Когда за Михаилом закрылась дверь, Люба хотела ещё раз позвонить Мирону, но посмотрела на часы, печально вздохнула и легла спать. Завтра действительно предстоял ранний подъём.

Мирон проснулся посреди ночи, потому что невыносимо хотелось пить. Он поднялся и почувствовал, как пол поплыл у него под ногами. Сел и не сразу сообразил, где находится. Жёсткий диван, его куртка вместо одеяла, свет от уличного фонаря, освещающий большую полупустую комнату. Да он же на съёмной квартире! Мирон снова лёг, его тело колотил озноб, дрожали колени, стучали зубы, становилось то очень холодно, то душно и жарко. К утру слабость не отступила, голова болела всё сильнее, потом вновь стало трясти, как в лихорадке. Мирон с трудом набрал рабочий номер, прошептал, что заболел. Его спросили, где его угораздило простудиться, но ответить он не смог, выключил телефон и снова проваливался в полусон-полубред.

Мирон не понимал, сколько времени он добирался до кухни, пил воду из-под крана, чтобы затем доползти до комнаты и в изнеможении упасть на диван, издавая жалобные стоны из-за ломоты в мышцах и суставах. Наверное, прошло двое суток, а может быть, трое, когда хозяйка квартиры, не сумев дозвониться до постояльца, зашла, чтобы забрать забытые при подписании договора очки. Сначала она долго жала дверной звонок, потом открыла дверь своими ключами и обнаружила жильца, валяющегося в одежде на неразобранном диване. Старушка приняла Мирона за пьяного, но быстро разобралась в ситуации и, проворчав: «Это ты у меня здесь помрешь, а меня в полицию затаскают», вызвала скорую.

***

За делами неделя пролетала незаметно. Люба не торопилась домой, чтобы лишний раз не сталкиваться с мужем. Михаил тоже приходил поздно, больше разговоры про мировое соглашение не заводил, и было похоже, что тоже старался не пересекаться с женой.

Мирон не звонил и не отвечал на звонки, это Любу сначала удивляло, потом стало беспокоить.

– Может, с ним что-то случилось? – делилась она с Милой.

– Ему беременная жена запретила по вечерам с посторонними бабами трепать языком, – предположила Мила.

– У них не такие тесные отношения.

– Ты лично их отношения наблюдала? Он тебе рассказывал, что с женой в разных комнатах спит, а она вдруг забеременела. И как ты думаешь, почему так интересно получилось?

– Ну, дай бог, чтобы у него всё в порядке было, – прервала Люба Людмилу.

Они договаривались пойти в субботу на вернисаж, посмотреть выставленные Славой картины, а потом ещё отправиться на День рождения к Костюку. Люба поставила его перед фактом, что придёт с подругой, и Костюку оставалось только пожать плечами: «Если считаешь, что с ней веселей, приводи».

А потом позвонила Саша:

– Мам, нужно Вике к хорошему гинекологу сходить. Пусть её Элла Владиленовна посмотрит.

Александра принялась пересказывать Викины медицинские проблемы, но Люба перебила дочь:

– Ты мне лучше про себя расскажи? Как дела у тебя, у Артёма.

– Нормально всё, – беспечно бросила Саша и на секунду запнувшись добавила: – Денис ко мне на работу приезжает, у выхода ждёт, потом кофе заходим попить, поболтать.

– Денис? – переспросила Люба.

– Денис, – весело повторила имя бывшего возлюбленного Саша.

– И чему ты радуешься?

– Да так, ничему.

– И что между вами сейчас?

– Ничего. Просто мы друг друга помним.

– Сашунь, у тебя всё просто. Ты прекращай эти встречи после работы. Тебя муж дома ждёт. Ты замуж вышла.

– Мам, хватит ужасы надумывать. Артём на работе, как прикованный, сидит. Раньше десяти не приходит. А с Денисом уже ничего у нас не может быть. Ну, поговорим работе, о жизни. Не чужие – два года вместе прожили, – хихикнула Александра.

– А представь, что Артём с какой-нибудь своей бывшей любовью после работы кофе пьёт. Тебе это понравилось бы?

– Мам, зачем представлять то, чего не может быть! Тебе нельзя ничего сказать. Сразу себя и всех вокруг накручиваешь. Ну, посидели с Денисом пару раз, поболтали. Это ни о чём.

– Ой, Саша, с огнём играешь!

Люба ещё много чего собиралась сказать, но дочь, напомнив про женские проблемы Вики, попрощалась.

Элла Владиленовна была признана гением гинекологии. Её диагнозы и схемы лечения никогда не вызывали сомнения. Любовь Александровна несколько раз набрала номер Эллы, а потом сама поспешила в отделение гинекологии договориться, чтобы поскорее посмотрели подружку дочери: во-первых, Люба была человеком обязательным (обещала Сашке – надо выполнять), а во-вторых, необходимо было срочно поговорить с Викой (наверняка закадычной подружке дочь про появление Дениса больше рассказала, чем матери). И уже тем же вечером Вика после гинекологического кресла, смущенная услышанным от доктора, сидела в кабинете заведующей терапевтического отделения.

– Тёть Люб, а если у меня вообще детей не будет? – голос Вики дрожал.

– Викуль, не додумывай того, чего Элла Владиленовна не сказала. И в интернете поменьше про болезни читай. Тебе врач лекарства выписала, вот и принимай. Через месяц посмотрим.

– А если операция нужна будет?

– Нужна будет – сделаем. Вика, вот, лучше скажи мне: Саша про Дениса тебе говорила?

– Конечно. Два года про него слушала. А операция сложная?

– Успокойся. Несложная, – как можно мягче произнесла Люба. – А на этой неделе она про Дениса тебе что говорила?

– Ну, Вы же сами всё знаете, если про последнюю неделю спрашиваете.

– Знаю, но не всё. Саша на прошлой неделе замуж вышла, а на этой неделе уже с Денисом кофе пьёт. Зачем ей это?

– Да ни за чем. Просто приятно, что бывший прибежал, локти кусает, в любви клянётся, ну, и всё такое.

– В любви клянется? – переспросила Люба. – Вика, а как ты думаешь: ничего серьёзного со стороны Александры там быть не может?

– Нет, конечно. Так, для укрепления самооценки.

Люба, не торопясь, возвращалась домой, слова Вики немного успокоили: «Ничего серьёзного. Так, для укрепления самооценки». Хотя пониженной самооценкой Сашка никогда не страдала. Какой долгий был прошедший день! Заморосил мелкий дождик. Люба поморщилась: когда же нормальный снег пойдёт?

Зайдя во двор, подняла голову: в окнах её квартиры свет не горел – это хорошо, значит, не столкнётся с Михаилом. Дома разделась, заварила себе чай и достала телефон. Звонков от Мирона не было. Позвонила сама, но номер оказался вне зоны действия сети.

Неожиданно навалилась тяжёлая усталость. Хорошо бы завтра проваляться весь день в кровати, бездумно глядя на экран телевизора. Но надо пораньше встать, чтобы успеть привести себя в порядок и поехать в Дом художника, смотреть Славины картины. Неудобно не пойти – обещала. А потом ещё к Костюку на День рождения. Тоже обещала. Позвонила Миле:

– Давай завтра на выставку не пойдём. Погода мерзкая, усталость недельная, депрессевняк осенний. До жути не хочется никуда идти.

– Вот именно поэтому и надо идти, – разумно возразила Мила, – чтобы в депрессухе осенней не увязнуть по уши. Завтра в одиннадцать на Октябрьской кольцевой.

– Мил, давай хотя бы в двенадцать. Без нас выставку откроют.

– Ладно, уговорила. В одиннадцать тридцать. Мирон твой звонил?

– Нет. И я не дозвонилась.

– Вот отсюда депрессия и растёт. Выключаю телефон, мне сейчас на сцену. После спектакля позвоню.

Люба пожала плечами – смешная Мила, нашла причину грусти. Подумаешь: «не звонил», «не дозвонилась» – ей, кроме этого Мирона, есть из-за чего переживать! На следующей неделе суд, который поставит точку в конце истории тридцативосьмилетней семейной жизни; а ещё дочь, новобрачная, слишком радостно рассказывает о встречах с бывшим, её бросившим, а во что такие встречи могут вылиться, догадаться не трудно. Но при этом Люба понимала, что действительно её беспокоит неожиданное исчезновение вечернего собеседника.

***

На следующий день ровно в одиннадцать тридцать Люба подошла к кованой решётке на станции «Октябрьская». Мила, разумеется, опаздывала: в отличие от подруги, точность в её достоинствах не значилась. Появилась Мила около двенадцати и затараторила:

– Ой, извини, я запуталась. То мы на одиннадцать договаривались, то на двенадцать, то на полдвенадцатого.

– На полдвенадцатого предложила ты.

– Да мы с тобой вчера на ходу поговорили, после спектакля вообще ни до чего было, а в двенадцатом часу я тебе звонить не стала. Ты чего такая невесёлая? Перед судом мандражируешь?

– Есть такое дело. Ещё Сашка вчера поделилась, что с Денисом снова общаться стала.

– Это который её бросил и к другой свалил.

– Тот самый. Как Александра не понимает, что недостойно общаться с предателем!

– И в кого это она? – задумчиво протянула Мила. – Кто это недавно с предателем мирился?

– Во-первых, не мирилась, а устанавливала дипломатические отношения, а во-вторых, я с этим предателем всю жизнь провела, а теперь на шестом десятке должна начинать жизнь с нуля.

– Ну, ладно, хватит ворчать, я сказала, не подумав. А насчёт возраста – это просто цифра. Пожалуйста, помни это.

– Это у тебя из какой-то роли?

– Это из жизни. А художник тебе звонил? Договорились, где он нас ждать будет? – сменила тему Мила.

– Вчера весь день сначала названивал, отвлекал от работы, потом сообщения писал. Рядом с полотнами своими обещал бродить, сказал, что там ещё банкетка должна напротив его картин стоять.

– Там этот банкеток как блох на Бобике. А ты фамилию его выяснила?

– Нет, не подумала.

– И как тогда мы его картины узнаем?

Но узнали сразу. Недалеко от входа люди стояли перед полотном «Волшебница Зима». Это был портрет Любы. За её спиной искрился, сверкал снегом зимний день, а она смотрела прямо на зрителей, спокойно, почти равнодушно. Но несмотря на ледяной взгляд, её лицо, совершенное, утончённо красивое, притягивало к себе. Хотелось замереть и любоваться гордым поворотом головы, изысканностью нежных губ, серыми глазами в обрамлении густых ресниц. Снежинки таяли на высоких скулах, пряди светлых волос падали на высокий лоб изящной волной. Настоящая Снежная королева, недостижимая и легко разбивающая мужские сердца.

– Ой, Любка, до чего же ты красивая! – прошептала Мила, указывая на картину.

К подругам подошёл художник Бронислав Соболев. Именно так: Бронислав Соболев – Славой его было даже неловко называть. С гордо поднятой головой, высокомерно осматривающей посетителей, он разительно отличался от спортивного мужика с этюдником из Луконино. Бронислав поздоровался и торжествующе посмотрел на картину «Волшебница Зима», всем видам показывая, что ждёт восхищенных отзывов. Мила принялась восторженно хвалить выставленные полотна. Слава, вежливо улыбаясь, высказал сожаление, что подруги не присутствовали на открытии выставки. На секунду он встретился глазами с Любой, и ей стало понятно, что Слава смотрит на неё без всякого мужского интереса. Он художник, творец, а она, усталая, занятая решением своих проблем немолодая женщина.

– А можно мне купить эту картину? – Люба почему-то не сказала «мой портрет».

– Она уже куплена. Но я сделаю тебе авторскую копию. Позвони, договоримся.

– Хорошо. Спасибо!

Подруги спустились в буфет, взяли кофе с пирожными и, разумеется, принялись обсуждать встречу со Славой.

– Он в августе совершенно другой был, и в сентябре, когда тебя искал. А сейчас важный такой, «Позвони, договоримся». Только не добавил, что договоримся о цене, – задумчиво протянула Мила.

– Думаю, это имелось в виду, – пожала плечами Люба.

– Мне так неприятно было. Такой, молодой, одухотворённый, смотрел на нас, будто мы ему чем-то обязаны.

– А мне, наоборот, легко стало. Теперь всё на своих местах.

– В Луконино у тебя эмоции были, а сейчас, Люб, ты прости, но ты как неживая.

– Я тогда в стрессе была, а сейчас отходняк пошёл, и я поняла, насколько устала. Мне ещё суд в среду пережить, тогда начну себя по кусочкам собирать.

Звякнул телефон, и Александра почти прокричала:

– Мама, ты не поверишь, в Доме художника твой портрет висит. Не похожее на твоё, а точно твоё лицо. Называется «Зима», но это точно ты. Я думаю, это тебя твой знакомый Шишкин-Репин нарисовал. Тебе обязательно надо сюда приехать.

– А ты сейчас в Доме художника?

– Да, Артём работает, а я с Викой погулять пошла.

Люба хотела сказать, что она рядом и картину «Волшебница Зима» уже видела, но Саша неожиданно прервала разговор:

– Ну, всё, пока. Я тебе вечером позвоню.

В трубке раздались короткие гудки. Люба удивлённо пожала плечами:

– Мил, представляешь, Сашка где-то здесь. Никогда за ней интереса к живописи не замечала. Может, мы не знаем, а это модный вернисаж, иначе их с Викой сюда бы не занесло.

– Так, вон она, – Мила кивнула на вход.

Люба сидела спиной к дверям, она обернулась и замерла. В буфет зашла Александра, но рядом с ней была не подруга, а Денис. Саша, улыбаясь, разговаривала со спутником, придерживающим её за талию. Люба встала, едва не уронив свою чашечку с кофе, и направилась к дочери.

– Ой, мама, ты тоже здесь! – Саша попыталась изобразить радость, но было заметно, что она смущена. – Видела себя на картине?

– Видела. А где Вика, с которой ты сюда пришла?

– Любовь Александровна, – вступил в разговор Денис, – не надо так строго смотреть. Мы с Сашей остались друзьями, поэтому продолжаем общаться.

– Саша, кто раз смог предать, сможет снова.

Денис что-то хотел сказать, но Любовь Александровна развернулась и ушла.

Вернувшись за столик, Люба раздраженно заговорила:

– Ну, какая дура! Он не просто от неё ушёл, а бросил, объявил, что их отношения были досадной ошибкой. Рыдала, страдала, замуж зачем-то вышла, а теперь опять с этим кобелём трётся.

– Замуж зачем-то вышла, – усмехнувшись, повторила Мила. – Ты забыла, что после расставания у пар начинаются соревнования «кто кого счастливее».

– А как она Артёму будет в глаза смотреть? – Люба нервно скомкала салфетку. – Это отцовская распутная кровь в ней играет.

– Люба, успокаивайся. Что происходит, то происходит, и от тебя не зависит. Тебе своих проблем мало? С судом разберись. А Саша уже взрослая девочка и сама решает, как ей поступать.

– Я понимаю, что случайно совпало, но в один день сначала Денис Сашке объявил, что она ему не нужна, он настоящую любовь встретил, а вечером Михаил объявил: с молодой у него впереди целая жизнь, а со мной – только ожидание климакса и внуков. У меня эти два разрыва вместе соединились. Увидела Дениса и сразу тот день вспомнила, когда моя жизнь на «до» и «после» поделилась. А Сашка с ним…

– А вот и она. Люба, ты себя в руках держи.

К их столику шла Александра. Подруги думали, что она вернулась, чтобы высказать недовольство попыткой матери указывать, как и с кем проводить время. Но Саша приветливо заулыбалась:

– Здрасьте, тёть Мил. Так, это у вас культпоход «На портрет посмотреть». Мам, абсолютно мне ни слова, что Шишкину-Репину своему позировала.

Люба сидела молча, и Мила затараторила:

– Мы сами не знали. Это по памяти писалось. Ну, я пойду по выставке ещё похожу, – Людмила хотела встать.

– Посиди, Мил, с нами. При тебе мы не подерёмся, – остановила Люба подругу.

– А мы и так не подерёмся, – безмятежно улыбнулась Александра. – Вы тут меня обсуждаете, что ни стыда у меня, ни совести. Но я Артёму изменять не собираюсь.

– Ты вернулась рассказать, как случайно встретила Дениса в Доме художника? – Люба говорила спокойно, но Саша различала металлические нотки в голосе матери.

– Нет, я вернулась, потому что ты переживаешь, накручиваешь себя, придумываешь ни пойми что.

– Я не накручиваю себя, просто хотелось бы тебя понять. Вот Дениса я прекрасно понимаю: ждал, что ты будешь страдать, хорошо бы ещё попыталась руки на себя наложить или в монастырь уйти. А ты взяла и замуж вышла. Как его абъюзерской душонке такое пренебрежение к его уходу пережить. Вот прискакал в своей значимости убедиться. Но ты-то чего к нему вернулась?

– Я к нему не вернулась, но, как Вам объяснить? Тёть Мил Вы, ведь, тоже расставались, а потом Вы мирились. Я помню, как Вы у нас на кухне плакали. Вот объясните моей маме, как приятно, что твой бывший к тебе приполз.

– Пока не отболело, приятно. А потом становится безразлично.

– У меня уже отболело.

– Если удовольствие от его покаяния чувствуешь, то ещё болит, – Мила прищурилась. – Сашунь, хочешь, расскажу, как оно у тебя болит?

Сашка пожала плечами: да пожалуйста.

– Ты себе сказала: «Я равнодушна к нему. У меня с ним всё в прошлом». Но включаешь радио в машине и думаешь: «Он любил эту песню». Ложишься спать с мыслью «Он в это время уже спит». И постоянно у тебя в голове: «Он бы посмеялся над этой шуткой», «Ему бы понравился этот фильм…» Так?

– Так, – кивнула Александра.

– Поэтому не тешь своё самолюбие, а беги от него. И чем быстрее, тем лучше.

– Ну, как самолюбие не потешить? – Александра шутливо надула губы. – Это вот мама умеет. Её не хуже, чем как врубелевскую «Царевну-лебедь» нарисовали. А ей хоть бы что. Мам, ты в самом деле не знала, что тут на полстены твой портрет висит?

Люба кивнула. Она мысленно повторяла Милины слова: «И постоянно у тебя в голове: «Он бы посмеялся над этой шуткой», «Ему бы понравился этот фильм…». Значит, она, как и её дочь, не переболела. Приняла решение, но душа всё ещё болит, живёт отдельной от сознания жизнью. А как может быть иначе, когда большая часть жизни у неё прошла бок о бок с Михаилом? Интересно, а у Мирона также всё происходящее с ним заставляет вспомнить жену? И почему он не звонит и не отвечает на звонки?

– А вон и автор картины, – Мила кивнула на зашедшего в буфет Славу.

Он с кем-то поздоровался, к нему тут же подошли знакомые, заговорили, заспорили.

– Офигеть! – Саша восхищенно закатила глаза. – Я таких только в рекламе мужской парфюмерии видела!

Люба сидела, не оборачиваясь: чего на Славу смотреть, она уже сегодня с ним виделась, о приобретении картины договорилась созвониться. Она не хочет больше никаких эмоций, не хочет тратить энергию даже на разговоры. А ей ещё предстоит поехать на День рождения к Костюку (об этом напоминала тяжесть бутылки дорого виски в подарочном пакете), потребуется «держать лицо», а ещё улыбаться Горохову, перед которым до сих пор испытывала неловкость за неудавшийся поход в ресторан.

– Вот и я говорю: писаный красавец – брутальность и чувственность в одном флаконе, – Мила подхватила Сашину интонацию. – А как он за твоей матерью бегал! Из Питера приезжал, искал, звонил. Но ты видишь: даже смотреть на него, красивого, не хочет.

– Хватит ерунду говорить, допиваем кофе и уходим. Нам ещё в «Весёлого попугая» ехать.

– Ни фига себе, культурная программка у вас на сегодня! – присвистнула Александра. – А мне с Вами можно?

– С детьми не пьем, – пошутила Мила и пояснила: – У нас серьёзное мероприятие. Еду укреплять знакомство с доктором из мамкиной больницы.

– Я из маминых коллег только Эллу Владиленовну, гинеколога, знаю, ну, и ещё Махотину.

– Махотина – бывшая коллега, – вступила в разговор Люба. – Теперь на её место некая Катя Мирошко пришла. Надеюсь, что не подруга твоего отца.

– Рыжая, мордастая? – вдруг напряглась Саша.

– Круглолицая.

– Это ради неё меня Денис бросил.

– Мне кажется, что мы не в Москве живём, а в деревне Луконино, где все друг другу кем-то приходятся, – пробормотала Мила.

– Саша, он и её, похоже, бросил. Но пообещай мне, что хотя бы постараешься про Дениса поменьше думать. Пожалуйста!

– Мам, прекращай! Сказала, что он мне не нужен. И как тебе эта Катя?

– Хорошая. Серьёзная.

– А Денис мне сказал, что душнила редкостная и скучная, как стоячая вода.

– Понятно, что бывшие всегда дряни. Зато он хороший. Считаешь это нормально: бывшую девушку ругать за глаза?

Александра ничего не ответила: у неё заиграл телефон, и она уже нежно шептала Артёму, что скучает.

– Веселитесь дальше одни, а меня муж ждёт, – Саша убрала телефон в сумку. – Мама, не смотри так. Я всё про Дениса поняла и помню, что у меня семья, любящий муж и, забыла сказать, десять дней задержки и две полоски теста на беременность.

– А что ж ты молчала? – хором спросили Люба и Мила.

– Так вас, кроме Дениса, ничего не интересует.

Посыпались расспросы и советы, но Александра, чмокнув мать в щеку и подмигнув Миле, умчалась.

– Люба, ты теперь не только тёща, но ещё без пяти минут бабка.

– Да, внуков почти дождалась, осталось климакса дождаться, – усмехнулась Люба.

– Хватит своего муженька цитировать. Сказал идиот, а ты повторяешь.

– Да это я так, по привычке. Но Сашка какова! О чём только не говорила, а о главном ни слова!

Зато сами подруги «о главном» наговорились вдоволь. Предчувствие появления новой жизни всегда волнующе радостно, и уже в приподнятом настроении покинула Люба Дом художника.

Наступила неделя, о которой Люба старалась думать без волнения – в среду должен состоятся суд, который окончательно поставит точку в её супружеской жизни. Михаил больше не делал попыток поговорить с женой о разделе имущества, дома не появлялся, но Любе было безразлично, где он и с кем. Решение разводиться и делить имущество было окончательным, с адвокатом подробно обсуждённым, но предстоящее действие пугало. Сурнитский предупреждал, что судебный процесс затянется: раздел имущества, учитывая работу адвокатов стороны ответчика, быстро не произойдёт. Однако Любе казалось, что именно с этой недели её жизнь пойдёт по новым рельсам.

Но Любовь Александровна «держала лицо», и её переживания были не видны сотрудникам больницы.

– Прекрасно выглядишь. Тебе этот цвет очень идёт, – заведующая неврологическим отделением встретила Любу у проходной. – И вообще, ты повеселела, а то ходила последнее время замороченная.

– Немножко отдохнула от бумаг, а то ведь всю душу вытрясли с этой проверкой, – вздохнула Люба.

– Да, подгадила тебе твоя подчинённая, – ухмыльнулась Мария Вениаминовна. – Кстати, знаю, насколько тебе это неприятно слышать, но скажу: я её вчера встретила в торговом центре. Хорошо выглядит. Одета дорого.

– Мне всё равно, – пожала плечами Люба.

– И правильно. Нечего негатив копить. А вот я ей высказала, что про неё думаю.

– Не стоило силы тратить, – Любе хотелось прекратить эти разговор: любая информация о Махотиной была неприятна, но Мария Вениаминовна явно хотела продолжать рассказ.

– Я у этой дряни спросила, как она посмела тебя оклеветать. А эта мерзавка, представляешь, что мне сказала?

– Мне всё равно.

– А вот мне не всё равно! Нельзя позволять такие вещи делать. Я ей сказала, что ты редкой порядочности человек, а она сволочь, каких мало. А эта стерва ещё тявкать начала. «Любовь Александровна, – говорит эта дрянь про тебя, – сама непорядочная: сейчас с мужем разводиться и его до нитки обирает». Начала нести, что твой муж работал, как каторжный, а ты его обираешь. Я ей по губам хотела надавать, еле сдержалась, но матом ей объяснила, кто она есть. У меня такой выдержки, как у тебя, нету.

Люба молча слушала.

– Я тебе рассказала, чтобы ты знала, как эта дрянь про тебя сплетни распускает. Если услышишь, что про тебя говорят, знай, откуда ветер дует.

– Хорошо. Буду знать, – Люба вежливо кивнула.

Разговор о Махотиной прекратился, но уже в лифте, поднимаясь к себе в отделение, Мария Вениаминовна вдруг спросила:

– А ты, правда, ты с мужем разводишься?

– Правда, – кивнула Люба.

– Не делай глупости. У детей своя жизнь, а ты одна останешься. Поверь мне, старухе, одной тяжело.

– Ну, какая же Вы старуха!

– Да уж постарше тебя, – лифт остановилась, и Мария Вениаминовна вышла.

Любовь Александровна умела не выказывать эмоций – она спокойно шла по отделению, улыбаясь здоровалась, давала указания сотрудникам, но в душе у неё всё клокотало. Мария Вениаминовна не Костюк, уже к концу дня вся больница будет знать, что Филимонова разводится с мужем, да ещё и хочет отхапать всё имущество. Конечно, в этой сплетне Махотина будет охарактеризована самыми оскорбительными словами, но всё равно станут трепать имя Любови Александровны, фантазировать о баснословных суммах, которыми она хочет поживиться. Понятно, что на чужой роток не набросишь платок, но Люба терпеть не могла досужих пересудов, а теперь сама станет объектом сплетен.

Почему-то именно сейчас Люба вспомнила о Мироне: что бы он ответил на эти сплетни? И вообще, куда он исчез? Что с ним случилось? Хотя почему с ним должно было что-то случиться – просто проводит вечера с беременной женой, а не в телефонных беседах с посторонней женщиной.

– Любовь Александровна, к нам из реанимации тяжелого больного вчера перевели, – Катя Мирошко протянула Любе распечатанный листок. – Я курс иммунных стимуляторов назначила, посмотрите, пожалуйста.

Люба пробежала глазами назначение: сверху надпись «Ракитников М.А., 53 года»

– У него выраженная одышка, боль в боку, усиливающаяся при вдохе, – комментировала свои записи Катя.

– Екатерина Васильевна, идёмте, посмотрим больного, и потом сразу ступайте домой, отоспитесь после дежурства.

Катя закивала, преданно глядя в глаза заведующей, и Люба подумала, как это девушка не похожа на яркую красавицу Сашку. Неужели Денис от Александры к этой скромной незабудке уходил? Или устал от Сашкиной самоуверенности, или это случайное совпадение: может, живут в Москве две Кати Мирошко, обе молодые медики, обе одинокие девушки.

В утреннем полумраке Любовь Александровна не сразу рассмотрела лицо больного. Впрочем, что там рассматривать? Известно, какое может быть лицо у переведённого из реанимации в терапию – измождённое.

– Доброе утро! – зайдя в палату, поздоровалась Мирошко с проснувшимися больными и обратилась к тяжёлому пациенту: – Мирон Андреевич! Как себя сегодня чувствуете?

Люба опешила: этот худой востроносый мужчина Мирон? Ну, двух Катей Мирошко она ещё могла представить, но двоих пятидесятитрехлетних Миронов Андреевичей вообразить сложно.

Мирон пребывал в полудрёме, но посмотрел на Катю осмысленно и даже попытался улыбнуться. В палату заглянула старшая медсестра, позвала Любовь Александровну. Люба вышла, пришлось срочно решать вопрос с выпиской, потом с лекарствами…

Любовь Александровна вернулась в свой кабинет. Мысли о предстоящем суде, о Махотиной отступили. Теперь Люба думала о том, что её вечерний собеседник нашёлся. Состояние его можно назвать удовлетворительным, угроза миновала, разумеется, пневмония – болезнь коварная, но и не таких пациентов на ноги ставили. Главное, что переживания Любы были напрасны: Мирон не попал в аварию или по какой-то иной причине не прервал их отношений (хотя, какие это отношения – просто говорили по телефону).

В кабинет заглянул Костюк:

– Привет! Как считаешь, если я позвоню твоей подруге, это будет нормально?

– Абсолютно нормально.

– Только вот незадача: у меня телефона твоей подруги нет.

– Валера, я готова помочь твоему горю, – Любе стало смешно, что Костюк, будто подросток, стесняясь, спрашивает Милин номер.

– Ну, позвоню я, а что я предложу? Вы в Дом художника на выставки ходите, премьеры посещаете, а я куда позову?

– Валера, ты можешь пригласить Людмилу к себе в отделение и сделать рентгеновский снимок.

– Что-то ты подозрительно радостная сегодня, – отреагировал на шутку Костюк.

Люба беспечно пожала плечами: действительно, чему она радуется? Впереди маячит пугающий суд, и неприятный разговор с Марией Вениаминовной о Махотиной свеж в памяти. Но мысли Любы были заняты другим: нашелся Мирон, и перед ней ясная задача – поставить его на ноги.

– В субботу строгая такая была, – продолжал Костюк.

Люба действительно на Дне рождения Валерия не искрилась весельем. Она гнала мысли о предстоящем суде, о встречах дочери с Денисом, но, не участвуя в общем веселье, с удовольствием наблюдая за подругой. Мила легко захватила внимание, и если в начале вечера на лице Костюка читалось: «На фига ты её привела», то уже через полчаса он смотрел на Любу с благодарностью: «Спасибо, что пришла с подругой». Поэтому вопрос о телефоне Милы Любу не удивил.

– А я тебе давно говорила, чтобы ты к моей подруге повнимательнее присмотрелся.

– Дураком был, признаю. Ну, давай, диктуй телефон, – Костюк приготовился записывать номер. – Так, куда мы лучше актрису позвать?

– Валер, я тебе номер уже сбросила. Взрослые люди – разберётесь. У меня работы полно, – Люба встала, чтобы ещё раз внимательно осмотреть больного Ракитникова.

В конце коридора маячила Катя Мирошко.

– Екатерина Васильевна, что Вы домой не уходите?

– За мной сейчас мой парень заедет, – Катя не могла скрыть радость.

– У Вас появился новый поклонник? – вежливо улыбнулась Люба.

– Нет, мы помирились с моим женихом.

– Поздравляю! Но, кажется, Вы говорили, что он ушёл от Вас к другой. Или я что-то путаю?

– Он вернулся, потому что понял, что только со мной может быть счастлив, – Катя сияла торжеством.

– А Вы не допускаете, что он может опять Вас оставить?

– Нет, больше не оставит. Я даже рада, что у нас этот разрыв был. Мы ещё сильнее стали друг друга ценить. Он со своей бывшей два года жил, терпел её капризы. Они расстались, а тут пообщался с ней и понял, что ему именно я нужна.

– Так можно регулярно убеждаться, что твой выбор правильный. Это всегда будет: за соседним столиком девушки лучше – пойду к ним. Нет, за моим столиком были лучше, пойду вернусь…

Катя с обидой посмотрела на Любовь Александровну, и та осеклась:

– Извините, что я Вам это говорю, но если Ваш Денис открыто Вам изменил, потом преспокойно вернулся, и Вы почти благодарны, что ему за это, то не стоит, наверное, не ожидать подобных поступков в будущем и безоглядно ему доверять.

– А откуда Вы знаете, что он Денис?

– Мне показалось, что Вы его так называли.

– Я его только Деня называю, и вслух, и мысленно. Вам кто-то про него рассказал?

– Да, моя дочь Александра, чьи капризы он два года терпел.

Катя ничего не сказала, но в её взгляде ясно читалось: «Вот почему Вы плохо отзываетесь о Денечке. Он меня Вашей дочери предпочёл».

– Да, так бывает. Мир тесен, – Люба вежливо улыбнулась. – Но я Вам говорила не про Дениса, а про то, что, кто раз Вас обидел, обидит снова. Впрочем, я Вам выказала своё субъективное мнение.

У Кати зазвонил телефон, девушка испуганно посмотрела на Любовь Александровну, и заведующая, кивнув, пошла дальше по коридору. До неё доносилось радостное «Сейчас выхожу. Минутку подожди». Люба думала о совпадениях: молодой врач Махотина спала с её мужем; на её место пришла Катя Мирошко, которая спит с бывшим женихом Александры. Точно подметила Мила: «Будто мы не в Москве живём, а в деревне Луконино, где все друг другу кем-то приходятся». Будто весь мир сосредоточился в её отделении. Вот и Мирон именно сюда попал… С этой мыслью Люба зашла в палату тяжело больного Ракитникова.

Люба открыла дверь в палату: больные что-то тихо обсуждали, на кровати у окна спал Ракитников. В эту минуту к ней подошла медсестра:

– Любовь Александровна, Вас жена пациента ищет, она у Вашего кабинета.

– Посещение больных с семнадцати часов. Как она прошла?

– Такая где угодно пройдёт, – усмехнулась медсестра.

Люба поспешила к своему кабинету, напротив которого стояла высокая брюнетка.

– Вы заведующая?

Люба кивнула.

– Мне надо оформить пропуск. Сказали, что пропуск выписывают за подписью заведующего отделением, – женщина говорила раздраженно, голос у неё был низким и громким.

– Заходите в кабинет, – Любовь Александровна распахнула дверь. –У нас в отделении нет тяжёлых больных, кому необходим такой уход. Кто Ваш родственник?

– Вы даже не знаете, что у Вас в отделении происходит, – женщина села в кресло перед столом заведующей и презрительно посмотрела на Любу. – Мой муж, Ракитников Мирон Андреевич, нуждается в уходе. В справочной мне сказали, что состояние стабильно тяжёлое и Вы обязаны выписать мне пропуск.

Люба, конечно, знала, что из реанимации переведён тяжелый больной, нуждающийся в дополнительном уходе. Но это был Мирон, её друг, и никаких родственников не подразумевалось. Хотя чему удивляться? У Мирона есть жена, с которой он прожил четверть века, к тому же собирающаяся родить ему ребёнка. Вот она сидит напротив, женщина яркая, не то, что красивая, но, как говорят, интересная.

Посетительница явно с удовольствием перечисляла свои претензии. Она с трудом добилась, чтобы её пустили в больницу, где лежит её муж. Она искала своего мужа через полицию, потому что не было никаких сведений о том, что скорая его забрала. Она будет жаловаться на больничные порядки, и пусть не рассчитывают, что она будет молчать!

– Извините, а на что именно Вы собираетесь жаловаться? – перебила Люба посетительницу.

Женщина на секунду запнулась, а потом вновь полился поток негатива.

– Вы не хотите пойти в палату к мужу? – Любе надоел этот бесконечный монолог. – И почему Вы его искали с помощью полиции? Вы не знали, что Вашего супруга увезла скорая? Почему не вызвали врача, пока он не дошёл до двухсторонней пневмонии?

– Меня не было в Москве, – отмахнулась от вопроса посетительница. – Ну, идёмте к моему мужу.

– Пятая палата. Попуск для ежедневных посещений я Вам сегодня оформлю.

Любе показалось, что женщина удивлена, что её не проводят к постели больного супруга, но, ничего не сказав, посетительница гордо встала и вышла из кабинета.

Дверь за женой Мирона захлопнулась. Люба так и не поняла причины её недовольства, зато вспомнились свои причины для тяжелых мыслей о приближающемся суде, о встрече Марии Вениаминовны с Махотиной…

Заиграла музыка мобильного:

– Привет! Мне твой врач сейчас позвонил, – лукаво произнесла Мила.

– Костюк что ли?

– Да! А ты чего такая унылая?

– Про суд думаю, нервничаю. Боюсь, что не сдержусь и что-нибудь лишнее ляпну.

– Ты и не сдержишься? Ради этого стоит пойти на суд и посмотреть, как Любови Филимоновой выдержка отказала. Тебе же лицо потерять страшнее, чем трусы. Хотя за трусами ты тоже следишь.

– Мил, прекращай.

– Это ты прекращай. Не хочешь идти – не ходи. Пусть твой гном без тебя с Мишкиным адвокатом бодается.

– А можно так? Я же истец?

– Узнай у своего адвоката, как это делается, выпиши какие надо доверенности, и пускай самостоятельно деньги отрабатывает. Я решила твою проблему или ещё что-то тревожит?

– Ко мне сейчас жена Мирона приходила.

– Нашёлся блудный попугай.

– Нашёлся. Из реанимации ко мне в отделение перевели.

– А жена чего приходила? Узнала о вашем телефонном романе и пришла тебя за волосы таскать?

В дверь постучали.

– Потом расскажу. Мне работать надо, – Люба убрала телефон и с изумлением обнаружила в дверях вернувшуюся жену Мирона.

– Я узнать, когда моего мужа выпишут? – в голосе уже не звучала агрессия.

– Как я могу к Вам обращаться?

– Марина. Марина Игоревна.

– Марина Игоревна, пока о выписке говорить ещё рано. Это можно будет обсуждать не раньше, чем через две недели, а при низкой сатурации Ваш муж пробудет у нас до трёх недель и более.

– А он может сам уйти из больницы?

Любовь Александровна опешила от такого вопроса:

– Как он может куда-то уйти? Вы же видели, в каком он состоянии.

– О, – закатила глаза посетительница, – Вы его не знаете!

– Что Вы имеете в виду?

– Всего не рассказать.

Марина горестно вздохнула и, страдальчески посмотрев на заведующую, покинула кабинет.

Люба пребывала в замешательстве: что значит это мученическое «Всего не рассказать»? И что она знает о Мироне? Только то, что он сам рассказывал о себе, а рассказывал он немного. Она видела только один его поступок, поступок благородный, – Мирон на неё, совершенно чужого для него человека, потратил в травмпункте весь день, но больше они не встречались. А всё остальное – их вечерние разговоры. Люба вздохнула: именно, разговоры – события изложенные Мироном. Он заявлял, что живут с женой как соседи, а потом оказалось, что та ждёт ребёнка. И сколько ещё не сказано её собеседником, но что могла бы сказать его жена. А она, Любовь Александровна, женщина пятьдесят плюс, словно девочка-подросток, нафантазировала себе Бог весть что про близкие души и гармонию взаимопонимания.

Настроение испортилось окончательно. В конце рабочего дня, проходя мимо пятой палаты, Люба на секунду остановилась, чтобы зайти к Мирону, но не пошла. Зачем? Она проконтролировала: палатный врач наблюдает за больным, жена посещает – присутствие заведующей отделением не требуется.

Дома супругу ждал Михаил. Последнее время он не появлялся в квартире, и Люба уже полагала, что не увидит его до суда.

– Почему у тебя всегда холодильник пустой? Или ты теперь больничной кашей питаешься? – вместо приветствия спросил Любу муж.

– Добрый вечер, – Люба не спеша сняла пальто, расстегнула сапоги. – Ты поесть пришёл?

– Хотелось бы, да ничего, кроме сыра не нашёл. Ещё йогурты.

– Ну, извини, – равнодушно пожала плечами Люба. – придётся тебе столоваться в другом месте.

– Я так и подумал, – Михаил горько усмехнулся и понизив голос почти прошептал: – Люб, давай не будем разводиться.

«Как он за имущество переживает», – подумала Люба, но вслух произнесла:

– Миша, не я была инициатором. Ты меня бросил ради молодой беременной любовницы. Потом мы чуть было не помирились, но ты приволок любовницу на свадьбу дочери. А теперь ты опять предлагаешь сойтись, зачем? Решил снова ткнуть меня носом в свои сексуальные похождения?

– Со свадьбой мой косяк. Но уже сто раз прощения попросил.

– Миша, мы уже не в том возрасте, чтобы обижаться. Мы выводы делаем. Кстати, твоя любовница рассказывает моим коллегам при встрече, как я тебя хочу обобрать. Думаю, с твоих слов эта информация о хапуге-жене, с который ты сейчас почему-то разводиться не хочешь.

– Нашла кого слушать! Рита сама не понимает, что несёт. Люба, я это не раз говорил, и ещё раз повторю: я не могу без тебя. Можешь смеяться, можешь презирать меня, но я только с тобой себя человеком чувствую. Не банкоматом, не вибратором из секс-шопа, а человеком.

– Учись чувствовать себя человеком, независимо от баб.

– А ты изменилась. Очень.

– Да, я изменилась. Я больше не такая добрая и всё понимающая, потому что не хочу быть использованной или брошенной, потому что поняла, что только я – единственный человек, на которого могу положиться.

– Люб, я говорить не хотел. А то ты бы начала: прибежал, когда плохо стало, вспомнил, что жена врач… Но мне правда плохо. У меня опухоль обнаружили. Плохую. Завтра пункцию будут брать. Я не знаю, сколько мне осталось, но хочу рядом с тобой остаток жизни провести.

– Какой диагноз ставят? Снимки есть? – оскорблённая женщина замолчала, заговорила та, что готова броситься спасать близкого человека.

Ночью Люба ворочалась на широкой «гостевой» кровати, ругая себя. Она проклинала мужа, мысленно желала ему всяческих бедствий, а вдруг её брань дошла до высших сил и превратилась в реальное наказание? Конечно, она желала Михаилу всяческих напастей, но не таких!

Утром Люба позвонила Сурнитскому и заявила, что судиться с мужем не будет и хочет забрать своё заявление.

– Люба, ты совсем дура? – негодовала Мила.

– Он и так подавлен. Развод – это большой стресс, а с его диагнозом стресс – смертельный приговор. Убийцей быть не хочу. Я себе этого потом не прощу. Нельзя жить в обидах, надо быть мудрее.

– Для меня слова «надо быть мудрее» значат, что предлагают съесть говна ради чужого комфорта. Что не разводишься – это правильно: овдовеешь законной женой, и всё тебе отойдёт. Неизвестно, какой бабе Мишка завещание напишет, а так, ты законная вдова, наследница первой руки. Но имущество можно и без развода делить: часть уже сейчас твоя будет.

– Мила, ты себя слышишь!

– Прекрасно слышу. Завтра ты заявление заберешь, запрет с его счетов снимут, и пока ты сопереживаешь, Михаил Викторович всё выведет на сторонние счета.

– Откуда в тебе столько цинизма! Человек с жизнью прощается, а ты ему финансовые махинации приписываешь.

– Ничего я не приписываю. Ты своего мужа не хуже меня знаешь. Шикануть любит, но в делах у него всё до копейки учтено. Он за рубль в церкви пёрнет. Я понимаю, что ты где-то что-то обещала Гиппократу, но голову терять не нужно. Там более, что диагноз у него, ты сама сказала, пока не подтверждён.

– Ладно, Мил, я всё поняла. До свидания! – Люба убрала мобильный в сумку.

На душе стало совсем муторно. Любовь Александровна уже подняла все свои медицинские связи, чтобы проконсультироваться с хорошими специалистами, показать результаты обследований Михаила. Однако Мила высказала именно то, что Люба усиленно гнала от себя, – обида на мужа не ушла, и при этом не давала покоя мысль, что именно её, брошенной жены, проклятия привели к Михаилу смертельную болезнь.

Дел в тот день навалилось столько, что пришлось надолго задержаться, разбираясь с журналами учёта. Наконец с разбором документации было покончено, но перед уходом Люба ещё раз прошла по отделению. В коридоре было тихо, посетители ушли, больные ужинали в столовой. Дверь в пятую палату была распахнута, и Люба, сама не понимая, в чём необходимость, зашла к больному Ракитникову, одиноко лежащему в полутёмной палате.

– Как себя чувствуете? – Любовь Александровна остановилась напротив кровати Мирона.

– Получше, – голос с легкой хрипотцой был тихий и такой знакомый. – А мы опять на «Вы»?

– Я думала, что ты меня не узнаешь. Я вот тебя не узнала, пока карту не прочла. Один раз только виделись, причем, в травмпункте.

– А я по голосу тебя сразу узнал.

Соседи Мирона по палате вернулись с ужина, и Любовь Александровна, пожелав всем скорейшего выздоровления, поспешила домой.

Михаил сидел в гостиной с видом обречённого на казнь.

– Ты чего так долго? Я уже заждался, – он поднял на Любу печальные глаза.

– Подожди роль умирающего на себя примерять. Завтра на консультацию в институт радиологии поедем. Сегодня онкология не приговор. Биопсию сделали?

– Да. Результаты только послезавтра.

Сели ужинать.

– А ты знаешь, что скоро дедом станешь?

Люба ожидала, что Михаил обрадуется, но он только пожал плечами:

– Куда торопятся? Пожили бы для себя.

– Без ребёнка и дом сирота, как моя бабушка говорила. Миш, мы ведь тоже не тянули с Сашкиным рождением. Непросто нам было, но разве мы плохо жили?

– Тогда было другое время. Кроме презервативов у нас ничего в активе не имелось. Вот и рожали, не задумываясь, и мы, и другие. А сейчас, я не специалист, и то знаю, сколько инструментов планирования рождаемости теперь существует.

– Что же твоя Рита этими современными инструментами не воспользовалась, а понесла при первой возможности? – не сдержалась Люба. И сразу стало противно: может, пусть это она своими проклятиями накликала болезнь, но не просто так кляла она своего мужа.

– Любаш, прекращай. Ну, я идиот и подлец, что с Ритой связался, так за то уже и наказан.

– Ладно, – Люба встала из-за стола. – Я спать. У меня завтра ранний подъем. Ты планируй, что в три нам надо в институте радиологии на Калужской быть.

– Не уходи. Когда ты рядом, я спокоен. Пока мы вместе, всё будет хорошо.

Люба хотела поправить Михаила, что они теперь всегда рядом, но не вместе. Однако не стала повторять многократно сказанного, пожелала спокойной ночи и ушла к себе.

Утром следующего дня после утренней планёрки к Любе подошла Катя Мирошко. Любовь Александровна заметила, что после их откровенного разговора Катя её избегает, заметив в вестибюле, сразу сворачивает в сторону.

– У нас в пятой палате больной Ракитников с двусторонней пневмонией лежит. Его жена на меня жалобу собралась писать. Как я должна поступить?

– А почему на Вас? – Люба вздохнула: вот только разборок с женой Мирона ей сейчас не хватало. – Вы же не ведёте пятую палату.

– При мне Ракитникова из реанимации перевели. Я назначения написала.

– И какая у неё информация?

–На ЕМИАС во время лечения в стационаре медкарты выложены. Вот жена Ракитникова и посмотрела.

– И чем она недовольна?

– Не знаю. Она сегодня пришла в ординаторскую и кричала, что консультировалась по поводу моих назначений и теперь будет жаловаться в Минздрав.

– Успокойтесь, Екатерина Васильевна, Вы всё делали правильно, протокол не нарушали. А скандалистов Вам ещё не раз лечить придётся.

Катя кивнула и, покраснев, пролепетала:

– Любовь Александровна, Вы говорили, что Денису доверять нельзя. А он нашими отношениями дорожит. Он мне предложение сделал. Мы сегодня пойдём заявление подавать.

– Поздравляю! – Любе хватало своих проблем, и обсуждать матримониальные планы своей сотрудницы она не собиралась.

– Вы извините, я Денису сказала, что в Вашем отделении работаю, и наш разговор передала. А он сразу в загс позвал, чтобы я в нём не сомневалась.

– Ну, замечательно. А насчёт жены Ракитникова я сейчас всё выясню.

Люба раздраженно подумала, что Денис решил уесть Александру. Вот теперь через мать до Сашки должна дойти новость, что он жениться. А бедная Катя Мирошко оказалась разменной монетой. Хотя она счастлива. Может, всю жизнь с Денисом в этом счастье проживёт. Люба вот рисовала себе счастье… Любовь Александровна тряхнула головой, отгоняя эти навязчивые мысли и направилась в пятую палату, чтобы выяснить, чем на этот раз вызвано недовольство супруги больного Ракитникова. Марины в палате не было, Мирон, полулёжа, читал какую-то брошюру.

– Доброе утро! – поздоровалась заведующая с больными и обратилась к Мирону: – Вы сегодня выглядите молодцом. Явно на поправку идёте.

– Спасибо! К выписке могу готовиться?

– Ну, недельку ещё у нас погостите. Вот КТ сделаем и сразу о выписке поговорим, – в тон ему весело ответила Люба. – А супруга Ваша, Мирон Андреевич, лечением, Вам назначенным, не довольна. Жалобу на нас собралась писать. Что именно причиной послужило?

– Желание показать мне своё неравнодушие. Скрупулёзно имитирует заботу, – негромко произнёс Мирон. – Не обращайте внимания.

– Заботу близких ценить надо.

– Хорошо. Буду ценить, – Мирон кивнул и до шёпота понизил голос. – Можно вечером позвонить?

Любе показалось, что все в палате замолчали и прислушиваются к их разговору. Хотя что крамольного в их вечерних беседах? И что удивительного, если больной хочет, поговорить с врачом? Но Люба, смущённо кивнув, быстро покинула палату.

После обеда к ней пришёл Костюк:

– Филимонова, ты, значит, уже не разводишься?

– А я смотрю, у тебя с Людмилой отношения сложились?

– Да, мне Мила это сказала. Ты сама снимки-то смотрела? Чего там?

– Не, Валер, не видела. Зачем? Я терапевт.

– Ты врач.

– Ему вчера биопсию лимфоузлов делали. Вот результата ждём. И на Калужской договорились. Там он все свои анализы и покажет. Через полчаса туда поеду.

– Ты, Люба, молодец. Всё правильно решила, тебе сейчас не до судов.

И тут позвонил Михаил:

– Любаш, я сегодня к твоим врачам не попаду. У меня важная встреча, перенести нельзя. Давай в другой раз съездим.

– Миша, ты что говоришь! Я с таким трудом договорилась!

– Ну, родная моя, я тоже об этой встрече с трудом договаривался. Тут миллионные контракты. Целую.

Люба опустила телефон и растерянно посмотрела на Костюка:

– Он не поедет на Калужскую, и снимки мне не передал вчера. Он контракты заключает.

– Понятно, он ещё не осознал, что произошло, на автопилоте живёт, – рассудительно заметил Костюк. – Но ты пока заявление не забирай. Просто походатайствуй о переносе суда.

– Ты какая-то очень напряженная сегодня была. Если из-за Марины, то про неё даже не думай. Никуда она писать не будет, просто попугать решила.

– На меня в такие инстанции теперь пишут, что твоей жене, чтобы меня испугать, надо в очередь становиться.

– Это ты про жалобы любовницы своего мужа?

– Про них, – вздохнула Люба. – А у тебя супруга конфликтная. Мне она, по твоим рассказам, другой представлялась.

– Это не конфликты, это для меня концерты устраиваются. Демонстрирует, что всем на меня плевать, а особенно врачам. И только она переживает и заботится о моём здоровье.

– Странная демонстрация любви.

– Да, у нас с ней много, мягко говоря, странного. А у тебя суд был?

– Нет. У мужа онкологию обнаружили. Так что морального права оставить его не имею. Как и ты.

– В смысле, как я?

– У тебя жена беременная, у меня муж больной.

– Уже не беременная, и не была никогда. Такая забавная женская ложь.

– Однако! Зато у меня всё по-настоящему, без лжи. Болезнь на себя человек наговаривать не станет.

– Кто знает... Болезнь – это неубиваемый козырь.

Люба долго говорила с Мироном и не могла остановиться: так много ей нужно было рассказать. И Мирон, она чувствовала, тоже рад их общению и тоже не хочет завершать беседу. Их разговору никто не мешал – одного соседа Мирона по палате утром выписали, второго перевели в другое отделение, а старичок, занимавший соседнюю койку, вынимал на ночь слуховой аппарат и заспал крепким сном.

Наконец Люба строгим голосом заведующей отделением произнесла: «Больной Ракитников, хватит нарушать режим! Немедленно спать!», и оба рассмеялись.

А вечером следующего дня в родительскую квартиру приехала Александра. Она похудела, осунулась,

– Мам, не могу больше. Тошнит постоянно. От запахов тошнит, от еды. От Артёма тошнит.

– Доченька, это нормально. Потерпи месяц.

– Мам, а как у папы дела, не знаешь? Я ему после свадьбы не звонила ни разу. Но День рождения у него скоро. Наверное, надо поздравить? Артём считает, что надо.

– Саша. У отца рак.

Глаза Александры расширились, брови взлетели вверх. Но произнесла дочь неожиданное:

– Догулялся! Вот пусть теперь его бледная поганка и носится по больницам.

– Ношусь с ним я. И прежде всего потому, что он отец моей дочери.

– Мама, я тебя не раз спрашивала, почему ты такая правильная, а до сих пор не памятник?

– Саша!

– Мама! – Александра точно повторила интонацию Любы. – Он мне на свадьбу свою Риту припёр. Это нормально? Ему надо было, чтобы все обсуждали, из какой семейки невеста, где отец с любовницей к дочери на свадьбу приходит и рядом с законной женой садится. Меня Наталья Сергеевна несколько раз спрашивала, кем эта Рита, что с моим папой пришла, мне доводиться.

– И что такого? Ей интересно про твоих родственников узнать, – пожала плечами Люба, хотя прекрасно понимала, что интерес Сашиной свекрови не случаен.

– Мам, когда я надеялась, что вы помиритесь, ты мне доказывала, что простить отца никогда не сможешь. А теперь хочешь доказать, что его поведение нормально. Что такого он сделал, чтобы ты забыла про предательство?

– Саша, ты меня не слышишь? Твой отец опасно болен. О каких обидах можно говорить!

– Хорошо. Не будем говорить про обиды. Давай поговорим о папином диагнозе. Какие прогнозы дают?

– Пока никаких. Энцефалограмма показала опухоль в мозгу. Анализы сдал, но результаты пока не пришли. К врачам со мной идти не хочет. Ты же знаешь отца.

– Знаю и потому интересуюсь, с чего это он пошёл мозги проверять.

Люба растерялась: действительно – с чего? Михаил посещать врачей не любил, да к тому же отличался завидным здоровьем.

– Возможно, началось нарушение сна. Или просто проверить здоровье решил, всё-таки возраст.

– Ну, да, – кивнула Александра, – возраст, молодая любовница… Но тогда не с головой, а с другим органом к врачам идут.

– Саша, прекрати. Тебе не стыдно такое говорить про отца? – У Любы задрожал голос.

– Поняла. Извини, спиши на причуды беременных. Я какая-то раздражительная стала, конфликтная, а вчера плакала весь вечер. Артём не знал, что со мной делать.

Люба, не перебивая, слушала дочь.

– Мам, не молчи и не смотри так. Я не тварь бесчувственная. Подумать не могу, что с папой может случиться что-то плохое. Но мне понять хочется, в чём причина. Просто так ничего не происходит.

– Я тебе сказала, что происходит. Сейчас не время счеты сводить: отцу нужна поддержка.

– В воскресенье приеду с Днём рождения папу поздравлять.

– С Артёмом приедешь?

– Разумеется, с мужем приеду. Кстати, ненавистный тебе Денис написал, что женится. Уесть меня хочет, придурок.

– Я знаю, что женится. Мне Катя Мирошко сказала.

– Жаль эту Катю. По фотографиям, совсем дурочка наивная.

– Однако на дурочке наивной он женится, а с тобой время проводил.

– Он и на мне жениться хотел, правда, после того, как я замуж вышла. Жить без меня сразу же не смог. Самоутвердиться решил. Ну, и я тоже себе доказать, что лучше меня нет никого. Ты нас в Доме художника увидела и так на меня посмотрела, что я твоими глазами себя увидела и подумала: надо завязывать с самоутверждениями. Вышли на улицу, я и сказала, что пора заканчивать наши встречи, у меня своя семья и она мне дорога. Денис сразу гордость включил: «Таких, как ты, тысячи». «Вот, – говорю, – и желаю тебе счастья со всей тысячью». Повернулась и ушла. Так буквально через день этот оскорблённый мне пишет, что женится на девушке, которая всю тысячу заменит. И на свадьбу приглашает. Забыл, что эту девушку неделю назад сам же душнилой называл. Ну, не идиот ли?

– Придурок, идиот, – Люба поморщилась, – а ведь любила его.

– Да, любила идиота. Такое случается.

Вернулся из офиса Михаил. Поцеловал дочь и печально поинтересовался:

– Не помешаю разговору? Можно с Вами посидеть?

Люба включила чайник, накрыла на стол и, наконец, задала вопрос, ответ на который ждала и боялась:

– Как результаты анализов? Покажи, что пришло.

– Странно, но ещё не прислали. Может я неправильно адрес электронной почты указал. Думаю, позвонить им, узнать, куда они результаты отправили.

Люба поразилась беспечности мужа: проведено важное исследование, а Михаил делает вид, что ему это безразлично. А может, он боится узнать окончательный вердикт? Пока пребывает в неизвестности, есть надежда на ошибку в диагнозе. Но ведь действительно может быть ошибка. Высказал предположение только один врач, и ни к кому больше не обращались. Михаил даже Любе ни одной выписки не показал.

– Давай звони, – Александра протянула отцу свой телефон.

– Саш, куда звонить в девятом часу? Все по домам разошлись, – Михаил пожал плечами.

– Диктуй номер, – твёрдо приказала Александра.

– Сашок, давай мы с мамой сами разберемся. Расскажи лучше, как себя чувствуешь. Когда я дедом стану?

– В июле. Но давай всё-таки в клинику позвоним.

Но в клинику так не позвонил – Михаил не нашел телефон клиники. А на следующий день пришёл домой с шампанским, сияющий, и радостно объявил, что тревога была напрасной.

– Мне врач сразу сказал, что на злокачественное новообразование не похоже, «Но на всякий случай, – говорит, – надо проверить». Но я, честно скажу, испугался. Думал, что всё, жизнь кончалась. Любаша, как мы теперь заживём! Каждую минуту, каждую секунду буду ценить!

– Миш, ты же никогда паникёром не был.

– Не был, а теперь стал. Годы, сама понимаешь.

– Тебя Рита надоумила мне эту жалостную историю рассказать или своим умом дошёл?

– Люба, ты что такое говоришь!

Люба ничего не ответила. Зачем что-то говорить, если и так всё ясно.

– Мил, ну, что ты говоришь! Подумай: станет психически здоровый человек на себя онкологию наговаривать? Тем более, что Мишка суеверный – через порог не здоровается, мусор по вечерам не выносит. Просто он никогда ничем не болел, а тут вдруг подозрение на онкологию промелькнуло: вот и перепугался.

– Ну, да. Мужу тридцать семь и два – я почти уже вдова.

– Именно. Здоровый мужик, а тут запаниковал.

– Как-то всё очень удачно у него сошлось: диагноз появляется и не подтверждается не за неделю до суда, не на неделю позже.

– Всё бывает. Но нам в это поверить сложно, сразу подвох ищем. Мне Мирон тоже говорил, что болезнь – это неубиваемый козырь. Ты представляешь, как у нас с Мироном симметрично всё случилось! У него жена прикинулась беременной, а у меня муж на пустом месте умирающим себя объявил.

– Ты не про этих придурков думай, а про то, что тебе по новой придётся документы собирать.

– Ой, Мил, молчи! Я не представляю, как к Сурнитскому снова обращусь. Он все материалы подготовил, а я в последний момент свернула. Мы с Мироном вчера про это говорили.

– Мирон не юрист, что с ним раздел имущества обсуждать? А вот Михаил Викторович теперь все хвосты подберёт. Тогда ты его врасплох застала, он не ожидал, что судиться с ним станешь. А сейчас совсем другое дело.

– Разумеется, Мирон не юрист, но у него очень ясный взгляд на жизнь.

– У тебя через слово «Мирон».

– Ты не представляешь, как я рада, что он нашёлся. Думала, куда он пропал, а оказалось, что заболел. Сейчас динамика положительная, быстро идёт на поправку: температура нормализовалась, отдышка исчезла.

– Любка, ты влюбилась.

– Перестань. Мне сейчас не до любви. Я привыкла с ним разговаривать: он все объясняет, как по полочкам раскладывает, будто психотерапевт. Мне с ним легко, я теплоту чувствую.

– Ты его полюбила, просто ещё про это не знаешь.

Люба фыркнула: какая любовь в пятьдесят плюс? Уже не хочется энергозатрат, слишком много слёз бессонными ночами пролито в этом году из-за любви.

– Мила, мне не нужна любовь, я её боюсь.

– Все нормальные люди хотят любви.

– А я хочу начать искренне улыбаться, спокойно спать, есть с аппетитом и не пребывать в ожидании очередного удара.

Утром Люба раздвинула шторы и увидела, как лёгкие хлопья первого снега, плавно кружась, ложатся на подоконник. Первый снег всегда несёт успокоение, словно хлопья, упавшие на землю, закрывают собой старые раны. Люба заворожённо следила за снежинками, и вдруг родилось твёрдое убеждение «Теперь всё будет хорошо». Что «всё» и почему «теперь» Люба не понимала, но впервые за полгода весело напевала в душе, с удовольствием выпила крепкий кофе и, мурлыча привязавшуюся мелодию, отправилась в больницу. Конечно, первый снег скоро растает, но сегодня всё светло и радостно.

А в конце рабочего дня в кабинет Любови Александровны зашёл больной Ракитников. Он исхудал, тренировочный костюм болтался на нём, как на вешалке.

– Не помешаю?

– Нет, заходи, – Люба почему-то смутилась: по телефону каждый вечер говорят, а вот так, глядя друг на друга, ни разу не приходилось. – Как самочувствие?

– Отличное. Скоро меня выпустят отсюда?

– Скоро. На той неделе контрольный рентгеновский снимок сделаем и общий анализ крови для оценки динамики возьмём. Тогда и о выписке поговорим.

– Ну, я пойду. Не буду отвлекать.

– Ты не отвлекаешь. Проходи, садись, – Люба кивнула на стул напротив своего стола.

Мирон внимательно рассматривал Любу, словно видел её впервые. К нему в палату заходила строгая заведующая, красивая удивительной красотой, изысканной и холодной. Она была совсем не похожа на ту заплаканную женщину, которую он отвозил в травмпункт, или ему, погружённому в отношения с вернувшейся женой, тогда дела не было до длинных ног незнакомки, тонкой талии, чувственной линии бёдер и груди. А сейчас напротив Мирона сидела усталая женщина с добрыми глазами. Снежная королева таяла на глазах, и вместо неё появлялась другая, открытая, доверчивая, настоящая, и к тому же сказочно красивая.

– Тебя из больницы жена заберёт?

– Сам доберусь. Такси ездят. Меня, больного, из больницы не выпишут. Только что было сказано: исключительно после контрольного рентгена.

– И после анализа крови, – Люба почувствовала, что снова стало легко. Можно говорить обо всём, можно шутить. – На съёмную вернёшься?

– Конечно. Я же тебе вчера рассказывал, какую отличную квартиру снял в пяти минутах от работы.

– Тяжело сразу после больницы по магазинам ходить. Еду готовить.

– Доставка существует.

– Ну, после тяжёлой пневмонии фастфуд не рекомендуется. Я к тебе буду приезжать. Контролировать твоё питание. Я хорошо готовлю, – неожиданно для себя заявила Люба.

– Зачем? У меня квартира у чёрта на куличиках, и вообще, я сам готовить умею. В детстве даже хотел поваром стать.

– Извини. Думала проявить заботу о выздоравливающем. Или у тебя на примете другой, кто заботу будет проявлять?

– Нет никого. Откуда взяться? – Мирон с деланным равнодушием пожал плечами. – Я после ухода Марины никого рядом представить не мог. Не потому что лучше её нет, а потому, что о каждой женщине думал: говорит одно, а в голове – другое, предаст в любой момент. Попробовал с сотрудницей из соседнего отдела встречаться, чтобы себе доказать, что не никудышный я мужик. Женщина хорошая, но не сложилось. Я подвоха все время ждал. Она рассказывает, что бывший муж пил, а у меня в голове мелькает: «Небось сама ему рога наставляла», она мне про любовь говорит, а я думаю, что Марина мне те же слова говорила, а сама к любовнику ездила. Короче, повстречались пару месяцев, и я общение прекратил.

– И меня в двуличии будешь подозревать?

– Тебя не буду. Мы столько друг другу за эти месяцы порассказали, что, как на контрольном рентгене, друг друга видим.

В кабинет заглянул Костюк:

– Любовь Александровна, чего домой не уходишь?

– Спасибо за консультацию. Я пойду, – Мирон поднялся и вышел из кабинета.

Люба проводила его глазами: какой же худой! Ничего, она откормит.

– Мне Людмила сказала, что твой супруг здоровее всех живых. Он тебе атерому как глиобластому продавал?

– А вам с Людмилой, кроме меня, обсудить нечего?

– Ладно тебе. Но он у тебя поразительная сволочь. Чего теперь делать будешь?

Люба подумала, что она будет ездить в спальный район у МКАДа, где будет кормить худущего Мирона. Но про это не расскажешь Костюку. Поэтому она пожала плечами:

– Развод буду оформлять. Какие ещё варианты?

– А с имуществом что? Квартира – это понятно. А со счетами как? Он у тебя фиктивные сделки сейчас проведёт, чтобы деньги утаить.

– Валер, это адвокатские дела. Мне Сурнитский ходатайство составлял, чтобы всё заморозить до решения суда и вывод денег исключить. Наверное, ходатайство отозвали, если я заявление забрала.

– Вот, и я про то. Мы с Людмилой вчера про это говорили.

– Валерий Петрович, Ваш рабочий день закончен. Отправляйтесь к Вашей даме и попробуйте поговорить ещё о чём-нибудь, кроме моего развода.

– Фу, какая ты неприветливая. Проверки прошли, Борисов тебя сегодня похвалил, что редко с ним случается, а ты вся недовольная. Больной, что ли, жаловаться приходил?

– Какой больной?

– Ну, я зашёл, а у тебя тут пациент сидел. Жаловаться приходил или чего-то требовал?

– Ничего не требовал. Просто зашёл о выписке узнать.

– А палатный врач у тебя чем занимается? Ты давай построже, а то сама будешь выписные эпикризы заполнять. Я у тебя печенье заберу, – Костюк открыл створку шкафа, – оно у тебя всё равно без дела черствеет.

Костюк ушёл, а Люба постаралась вспомнить, что говорил Сурнитский о том, как законно искать скрытые активы супруга и оспаривать подозрительные сделки, однако память возвращала её к Мирону, напоминая, как вчера вечером в телефонной беседе они обсуждали выздоровление Михаила.

– Он у тебя не только герой-любовник, а ещё и актёр, – сыронизировал Мирон.

– Нет, он не предполагал, что я заявление побегу забирать, просто испугался диагноза и ко мне пришёл. Всё-таки я медик, – возразила Люба.

– А его новая подруга тоже медик.

– Перед молодой неудобно раскисать.

Люба чувствовала, что Мирон прав, и Мила права, и Костюк, а она, как верно Мила её назвала, дура. С тем, что дура, Люба готова согласиться, но верить в откровенную гнусность Михаила не хотела. Люба не была подлой, и не хотела верить в бесчестность других.

Первый снег, как и ожидалось, быстро растаял, смешавшись с грязью, а новый ещё не выпал. Приближался Новый год, а настроение у людей явно непраздничное. Даже увешенные лампочками ёлки у входов в магазины не украшали улицы, а выглядели среди грязной слякоти лишь нелепыми напоминаниями о празднике. Люба уныло шла по хлюпающему под ногами месиву. Она только что была у адвоката и выслушала его гневную отповедь. Из доброго гнома Сурнитский превратился в злобного карлика:

– Любовь Александровна, при всём моём уважении к Вам как к врачу, заявляю, что как клиент Вы возмутительны. Была проведена колоссальная работа. Да! Колоссальная. Отнявшая много моего времени и моих сил. И вдруг Вы мне звоните в каком-то истеричном состоянии, объявляете, что решили сохранить брачные отношения. А теперь вновь хотите разводиться. Как скоро Вы на этот раз передумаете?

Люба признавала справедливость слов адвоката: она, словно капризная девчонка, меняет свои решения. Поэтому слушала молча, согласно кивала, и Сурнитский сменил тон:

– Я понимаю, что Вам сейчас непросто. Но Вы и меня поймите. Вот Вы бьётесь с больным, стараетесь, неимоверные усилия прикладываете, а он на Ваше лечение плевать хотел. Вам ведь будет это обидно. Вот и мне обидно, – и совсем по-деловому добавил: – Ну, посмотрим, что у нас теперь с Вами может получиться.

И вот Люба бредёт под моросящим декабрьским дождём, рассеянно смотрит на новогоднюю иллюминацию, задевает плечом высокого широкоплечего мужчину, бормочет: «Извините», а в ответ слышит радостное: «Снова нас, Любовь Александровна, судьба сводит». Приятель Костюка, Василий Горохов, собственной персоной, улыбающийся, довольный.

– Василий, извините, не узнала.

– Это Вы с работы так поздно возвращаетесь?

– Разве это поздно? Я с работы и позже ухожу. По делам в центре оказалась.

Говорить было не о чем. Горохов предложил подвезти, Люба отказалась. Надо было расходиться, но неожиданно Василий предложил:

– А идёмте ужинать. Помните, мы в ресторан собирались, а у Вас что-то произошло.

– Разумеется помню. Я же перед Вами извинилась.

– Считайте, что я Ваши извинения не принял. И не надо рассказывать, что у Вас дела. Как Вы, не спеша, задумчиво шли, очевидно, что никаких срочных дел у Вас сейчас нет. Идёмте ужинать. Тут в переулке неплохое заведение.

В ресторане было малолюдно, играла тихая музыка, и Люба с благодарностью посмотрела на Василия: хорошо, что он остановил её на улице и привел сюда. Значит, какое-то время можно не думать, что годами жила рядом с человеком, не имеющим каких-либо моральных устоев, и при этом считала его самым лучшим. Да, он был щедрым, заботливым, помнил все важные даты и дарил подарки, а ещё сирень в январе – семейная традиция – ежегодное доказательство любви, а ещё вечера у моря, когда нежность захлёстывает… Люба отгоняла эти воспоминания. Раньше она страдала, что этой красивой любви уже никогда не будет, теперь она страдает, что за красивыми поступками не видела подлинное лицо близкого человека.

– Что заказываем? – Василий открыл меню.

Люба тоже распахнула толстый фолиант:

– Мне салат и кофе. Я не ужинаю, – едва не произнесла: «Уже полгода, как муж ушёл».

– Даже к кофе ничего?

– Соблазнили: к кофе эклер, – рассмеялась Люба.

Они вели ничего не значащий разговор, с Василием было легко, он умел слушать, умел поддерживать беседу. Но Любе он чем-то неуловимым напоминал Михаила. Вероятно, сочетанием природной мужской брутальности с респектабельной ухоженностью.

Говорили о погоде, о работе, о новом фильме, но неожиданно Василий спросил:

– Валера сказал, что Вы сейчас в процессе развода. Это правда?

– Правда. А почему Вы так удивлённо посмотрели?

– Вы производите впечатление абсолютно благополучной женщины.

– А разводятся только неблагополучные? – Люба улыбнулась.

– Разводятся всякие. Но от Вас веет покоем и стабильностью, даже представить сложно, что у Вас в жизни сейчас такой непростой этап.

Люба старалась никогда не демонстрировать плохое настроение. Ноющие, раздражённые, выплескивающие на окружающих свои проблемы люди вызывали у Любы стойкую неприязнь. Она считала это обыкновенной распущенностью. Всегда подтянутая, подчёркнуто спокойная, она производила, как заметил Василий, впечатление абсолютно благополучной женщины. Впрочем, она именно такой себя и ощущала много лет – успешный, заботливый муж, дочь, умница-красавица – чего ещё желать?

– Да, непростой, – Люба кивнула. – Пытаюсь осмыслить свою жизнь.

– И как? Что поняли?

– Поняла, что десятилетиями смотрела на мир через розовые очки.

– Так, может, это и неплохо. Негатив неистребим, поэтому лучше про него и не знать.

– Незнание не освобождает от наказания. Однажды мы узнаём, что жизнь не страна бабочек и розовой пыльцы. Приходиться слезать с радуги. А это очень больно.

– Нам не дано знать в чём наказание, в чём испытание, – тихо произнёс Василий.

Люба не стала это обсуждать, переведя разговор на вкусные кофе, но слова Горохова вертелись в памяти. Ей на долю выпало не наказание, а испытание? Испытание чего? Умения прощать или, напротив, сохранять достоинство?

С этим вопросом Люба отправилась на следующий день в Выхино к Мирону. Себе самой она объяснила эту поездку необходимостью помочь хорошему знакомому (именно так она определила для себя общение с Мироном) в восстановлении после тяжелой болезни. «В этот период особенно важно полноценное питание: белок для регенерации тканей, витамины и минералы для нормализации обмена веществ», – твердила, будто заклинание, Люба, готовя куриные котлеты на пару и взбивая картофельное пюре.

Спальный район смотрел на неё неприветливо – снежно-грязная каша под ногами, тусклые фонари. После праздничных, сияющих роскошью, центральных улиц, казалось, что попала в другой город.

Подъезд в пятиэтажке, куда, сверившись с адресом, зашла Люба, был тёмным и пах кошачьей мочой. Брезгливо поморщившись, Любовь Александровна поднялась по узкой лестнице на четвёртый этаж и, не снимая перчатки, нажала на кнопку звонка. Дверь моментально распахнулась, будто Мирон ждал в прихожей. Люба перешагнула порог, и вдруг застучало сердце, так громко, что показалось: его слышно через пальто. И тотчас же забылась тусклая лампочка в подъезде, забылся противный запах, а возникла радость – вот стоит рядом человек, который дорог. А чем, собственно дорог? Тем, что несколько месяцев она ежедневно с ним разговаривала, к его голосу привыкла, его словам верила?

– Проходи, у меня тут не очень-то прибрано. Вернее, нечего прибирать, – Мирон топтался в маленькой прихожей. – Не разувайся. У меня для тебя тапок нет, а пол холодный.

Люба зашла в крохотную кухню, достала из сумки лотки.

– Я тебе принесла полезной еды. Тебе надо есть несколько раз в день небольшими порциями, так легче усваивается.

– Спасибо, конечно, но зря беспокоилась. Я затарился. У меня холодильник полный. Только что курьер приезжал.

– Ну, и что это? – Люба открыла холодильник. – Колбаса, копчёная рыба, фастфуд… С этого выздоровление не начинают. Творог и кефир оставляем, остальное – в сторону. Завтра я ещё нормальной еды тебе привезу.

Она обернулась и замолчала. Глаза Мирона светились мягким, ласковым светом. Любе показалось, что она прочла в мужском взгляде восхищение. Может быть, это просто игра воображения, но в памяти всплыло Милино замечание: «Ты полюбила, просто ещё про это не знаешь». Видимо, и Мирон прочёл что-то, одному ему понятное, в её глазах. Он обнял узкие женские плечи, притянул к себе, и они стали целоваться, жадно, самозабвенно, забыв обо всём на свете, как целуются только в юности.

Рука Мирона гладила Любу, пальцы ласково скользили вдоль позвоночника, и ей казалось, что это происходит не с ней и не сейчас. Исчезла её извечная осторожность, она ощущала лишь страсть, грозившую накрыть с головой. Она не помнила, сколько прошло времени, прежде чем они остановились и смотрели в замешательстве друг на друга. Мирон тяжело дышал, словно не ожидал от себя подобной реакции. Люба, поправляя воротничок блузки, попыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло, но мысли путались, кожа горела в местах мужских прикосновений, а сердце билось так громко, что оглушало.

– А почему ты так долго не хотел со мной увидеться? Каждый вечер говорили, но не встречались. Если бы не заболел, может, и не встретились бы, – прервала неловкое молчание Люба.

– Я боялся.

– Меня боялся? – удивилась Люба.

– Я боялся, что вообразил себе особенную, а увижу тебя и пойму, что ты такая, как и все. Я же рассказывал, что во всех женщинах обманщиц видел. Так пусто внутри было, что я ничего не чувствовал, кроме обиды.

– А когда меня увидел, то понял: я не соответствую тому, что ты нафантазировал?

– Ты лучше, чем я представлял. Таких, как ты, больше нет. Ты единственная, – выдохнул Мирон.

Люба хотела ещё о многом расспросить, но Мирон снова обнял её, а она обвила руками его шею, притягивая к себе, и все вопросы вылетели из головы. Она не могла потом вспомнить, как они вместо кухни оказались в комнате на скрипучем диване, как первые безудержные порывы немного утихли и они нежились в объятиях друг друга, ни о чем не разговаривая, просто наслаждаясь мгновениями чудесной близости.

Мирон удивлялся сам себе: желание овладевало им снова и снова. И ещё он почти физически ощущал, что из него уходят тяжесть и боль воспоминаний о Марине. Уходят впервые за этот год.

Люба потеряла счет времени, потеряла возможность анализировать, потому что спираль удовольствия натягивалась до последнего предела. Она чувствовала сладкие, желанные прикосновения Мирона, чувствовала себя в его власти. А когда пульсирующая спираль удовольствия наконец разрывалась на искры исступления, от которых все вокруг перестало существовать, Люба чувствовала, как внутри неё разливается жар Мирона и как затихает он вместе с ней.

– Моя, – шептал он хрипло, – Как же я тебя ждал…

Любовь Александровна не ходила, а летала по отделению. Её всё радовало: и искусственная ёлочка в рекреации, и новые жалюзи в палатах, и даже серый пейзаж за окном.

Позвонила Александра:

– Мам, я тут подумала: ты Новый год с кем будешь встречать? Хочешь – приезжай к нам. Мы с Артёмом никуда не пойдём, решили дома остаться.

– Спасибо за приглашение, но, Сашунь, это ваш первый семейный праздник, так что встречайте вдвоём.

– А ты как? С тётей Милой будешь?

– Да, мы уже договорились, – солгала Люба; объяснять дочери, что ей есть с кем отмечать праздник, она была не готова.

Попрощавшись с Александрой, Люба задумалась: тридцать лет она встречала Новый год с Михаилом. Они и познакомились в студенческой компании за новогодним столом, а потом каждый год под бой курантов желали друг другу счастья, обменивались подарками. Но в этом году её супруг проведёт праздничную ночь с другой женщиной. Эта мысль промелькнула и тотчас впервые без боли забылась.

И словно в продолжение разговора про новогодний праздник позвонила Мила:

– Привет, как дела? С адвокатом встречалась?

– Встречалась. Ругал меня за легкомыслие, но потом простил.

– Надеюсь, он обещал Михаила Викторовича на куски порвать?

– Ох, ты и кровожадная! Как у тебя дела с Костюком? Новый год с ним встречать будешь?

– Вот я тебе по этому поводу и звоню. Ты поправь, если я неправильно понимаю. Ты всегда с Мишаней Новый год встречала, но в этот раз, полагаю, не будешь. Чтоб не чахнуть в гордом одиночестве, приезжай ко мне. Мы с Валерой к его друзьям на дачу поедем, ну, и ты с нами. Ведь ты нам не чужая.

– Спасибо, Мила! Вы давайте парой Новый год встречайте. Может, Костюк под новогодней ёлкой тебе главные слова скажет.

– Люб, а чего случилось? Голос звенит. Опять супруг твой приполз? Что у него на этот раз? Ёлку помочь нарядить просит или снова приболел?

– У меня от него голос уже давно звенеть перестал. Просто настроение хорошее.

В коридоре отделения Любовь Александровна столкнулась с Катей Мирошко. Девушка коротко подстриглась и стала похожа на подростка.

Катя поздоровалась с заведующей и собралась пройти дальше, но Любе хотелось в тот день всем говорить приятное – пусть у всех будет хорошее настроение.

– Екатерина Васильевна, Вам эта стрижка очень идёт. А когда свадьба?

– Решили пока не торопиться. Мы только полгода, как стали встречаться, – тихо произнесла Катя.

– Ну, и правильно, – кивнула Люба, – в таких вопросах лучше не спешить.

Катя печально кивнула и едва слышно спросила:

– Любовь Александровна, а почему Денис не женился на Вашей дочери? Они же несколько лет встречались. И Ваша дочь такая красивая! Я на её страницу заходила.

– Они не встречались, они жили вместе. Наверное, не посчитали нужным узаконить отношения.

– Понятно, – почти прошептала Катя.

– Что Вам понятно? Что Денис ставит свои интересы на первое место, а Вы это принимаете? Отложить свадьбу – это была не Ваша инициатива, а Дениса. Ведь так?

Катя снова кивнула и отвела взгляд.

– Если всё время прогибаться, то однажды через Вас перешагнут, – продолжила Люба. – Денис Вас предал: пытался возобновить отношения с бывшей, открыто, унизительно, а Вы сделали вид, что ничего не произошло. Потом он позвал в загс, а теперь…

Катя слушала, поджав губы. Любовь Александровна замолчала, почувствовав неловкость: зачем портить настроение девчонке? Она, наверняка, угнетена тем, что замужество сорвалось, а тут заведующая отделением со своими комментариями.

– Извините. Лишнего наговорила, – Люба быстро пошла дальше по отделению, но её догнала Катя Мирошко.

– Любовь Александровна, Вы считаете, что люди не имеют права ошибаться? Их не стоит прощать, даже если любишь? Но за свою любовь надо бороться.

– Вы мои слова сейчас не примите, но всё же скажу. Любовь не должна быть подвигом. Она требует усилий. Усилий, а не страданий.

– Я без него жить не смогу, – прошептала Катя.

– Как говорит моя подруга, человек не может жить без воды, еды и воздуха. Без всего остального может. То, что Вы говорите, – это зависимость. А Вы же врач и знаете, что с зависимостью нужно работать.

– Извините, но это советы из книжек по психологии. В реальности всё иначе. Вы просто не понимаете меня: у Вас всё благополучно. Вы не знаете, каково качаться на качелях «любит – не любит».

– И у Вас тоже всё будет благополучно. Однажды кто-то полюбит Вас так, как Вы этого заслуживаете, и Вам не придётся за это бороться, – Люба улыбнулась: пусть окружающие считают, что у неё всё всегда благополучно. Не рассказывать же Кате Мирошко, что страдания от отношений в формате «замуж позвал, но передумал» – это ничто по сравнению с тем, когда слышишь: «У меня с ней впереди целая жизнь, а с тобой у меня впереди только ожидание внуков и климакса».

– И стрижка эта Вам очень идёт, – одобрительно добавила Люба.

В конце коридора появилась грузная фигура Костюка.

– Валерий Петрович, какими судьбами? – хорошее настроение не покидало Любу. Что бы ни произошло, она знала, что вечером в маленькой квартирке её ждёт счастье.

– Люб, я посоветоваться. Как ты считаешь, какой Людмиле подарок на Новый год нужен?

– Валер, ты сколько раз был женат! А сколько раз не был! И спрашиваешь меня, что женщине подарить.

– Я серьёзно. Всё-таки она актриса. Я не знаю, чего актрисам, кроме цветов, дарят.

– Любовь, надёжность и заботу, как и всем нормальным женщинам.

– А духи дорогие подойдут?

– Фу, Валера, какой ты, оказывается, банальный и предсказуемый. Нет чтобы покреативить, чтобы подарок о высоких эмоциях рассказал.

– Я старый солдат и не знаю слов любви. Кстати, ты сегодня отлично выглядишь.

– Спасибо! Ты тоже.

– Давненько мне женщины комплименты не говорили, – хохотнул Костюк. – Говорят, Махотина в тринадцатую больницу устроилась. А там в терапии раньше завотделением наш Борисов работал. Интересно, он знает, что эта поганка к его бывшим коллегам попала.

– Валера, последнее, что я хотела бы узнать: где работает Махотина и что про неё думает Борисов.

– Действительно не хочешь знать? Себя уговариваешь или переболела?

– Валера, ты чего такой бестактный? Хватить коваными сапогами мои душевные раны топтать, – проворчала Люба, но глаза её смеялись.

Только Костюк спустился к себе в отделение, позвонила Мила:

– Забыла у тебя выяснить, что Валерке на Новый год подарить? Как ты думаешь? Ты же его давно знаешь. И вообще, что докторам дарят?

– Вы что, по одному сценарию работаете? – хихикнула Люба. – Минуту назад Костюк у меня выяснял, чего артисткам дарят.

– Надеюсь, ты сказала: исключительно бриллианты?

– Нет, я заверила, что артистки подарков вообще не признают. Им только добрые слова нужны.

– Это где ты таких плохих фраз набралась? Ладно-ладно, я тоже когда-нибудь кому-нибудь скажу, чтобы тебе ничего не дарили. Но всё-таки, чего мне Валерке под ёлку положить? Мужикам всегда проблема что подарить.

– Подари какой-нибудь парфюм. Традиционно и универсально. Костюк тебе тоже духи дарить собирается.

Люба вела эти весёлые предпраздничные обсуждения, а думала, про сообщение в телефоне: «Ты мой воздух, ты мой кислород!». Это Мирон ответил на её совет для улучшения самочувствия пойти подышать свежим воздухом.

Разговоры про подарки заставили Любовь Александровну задуматься о том, что ей тоже надо срочно покупать подарки дочери, зятю, знакомым и, конечно, Мирону, но что ему дарить не представляла.

– Мила, – теперь уже Люба звонила подруге, – как ты думаешь, что мне Мирону подарить? Я с ним буду Новый год встречать.

– То есть вы, как всегда, созвонитесь и будете друг друга по телефону с Новым годом, с новым счастьем поздравлять? А подарок через курьера?

– Нет, мы у Мирона встречаем.

– Да, ну! И года не прошло. То-то я слышу, у тебя голос весёлый.

– Мила, у меня не только голос, у меня вся душа весёлая.

– А тело?

– Всё поёт: и тело, и душа.

– Хочешь сказать, что, как в молодости, чувства бурлят?

– Совсем не так. Чувство теперь совсем другое. Это не пенящееся шампанское, это терпкое вино, которое хочется медленно смаковать, чтобы насладиться каждым глотком.

Предпраздничная неделя пронеслась с ураганной скоростью. Из больницы Люба ненадолго заезжала домой забрать необходимые вещи и тотчас мчалась в Выхино к Мирону. А тридцать первого января на крохотной кухне хрущёвки Люба с самого утра резала оливье, фаршировала утку яблоками и периодически выбегала на балкон посмотреть, застывает ли заливной судак, – словом, готовилась к новогоднему застолью, как и много лет до этого. Мирон пытался помочь, но был выставлен с кухоньки, чтобы не мешался под ногами – без него мебели хватает.

А в восемь вечера Люба с досадой обнаружила, что не привезла праздничное платье. Мирон её отчаяние не понял: «Во всех ты, душенька, нарядах хороша». Конечно, можно было бы обойтись обычной блузкой и брюками, но Любе мечталось, как в новогоднюю ночь любимый увидит её в облегающем шёлковом наряде. Дав Мирону указание, когда нужно включить духовку с фаршированной уткой, Люба поехала за платьем. Машин на дороге оказалось на удивление много, будто все выехали праздничным вечером покататься, даже пару раз Люба застревала в пробках и начинала нервничать, что не успеет вернуться до одиннадцати, чтобы накрыть стол и проводить старый год.

В подъезде у лифта Люба столкнулась с соседкой, они обменялись поздравлениями, традиционно пожелав друг другу здоровья и счастья. Уже выходя на своем этаже, соседка заметила:

– Вы очень хорошо выглядите! В последнее время Вы устало выглядели, а сегодня просто девушка Снегурочка.

– У меня был тяжёлый день последние полгода.

Дома во всех комнатах горел свет. Люба поморщилась: беспорядок в любых проявлениях она не терпела, а тут, видимо, Сашка или Михаил заходили, что-то искали по всей квартире и оставили светильники включёнными. Люба стала методично щёлкать выключателями и неожиданно обнаружила на кухне Михаила. Перед ним стояла початая бутылка коньяка, пустая бутылка валялась на полу, рядом разбросаны мандариновые корки. Михаил поднял на жену совершенно пьяные глаза:

– О! Любаша! – и уронил голову себе на грудь.

Люба остолбенела от этой картины: за тридцать лет, что она знала Михаила, ни разу не видела его таким пьяным. Он умел пить, норму знал, мог быть, как говорят, «навеселе», но чтобы так напиться!

– Рановато праздновать начал, – пробормотала Люба.

– Она сволочь. Она меня чем-то опила, – Михаил ударил кулаком по столу.

Люба брезгливо поморщилась и хотела уйти с кухни, но Михаил поднялся из-за стола, сделал шаг к ней, поскользнулся на корке мандарина, упал на кафельный пол и застонал.

Люба обернулась и обнаружила, что супруг упал лицом вниз, неестественно вывернув руку.

– На меня обопрись и вставай, – Люба попыталась поднять грузное тело мужа. – Зубы сомкни, прикус не нарушен? Рука гнётся?

С трудом усадив Михаила на кухонный диван, кинулась в ванную за хлоргексидином: надо срочно протереть ссадины и кровь. Из морозильника вытащила пачку пельменей, чтобы приложить холод к лицу мужа.

Михаил кривился от боли и при этом пьяно улыбался:

– Любаша, родная моя!

Поднять его и отвести в комнату на кровать у Любы не хватало сил, поэтому она уложила Михаила на узкий кухонный диван, мимоходом подумав, что на кухне у Мирона этот итальянский диван даже не уместился бы.

– Она ведь, сволочь, мне изменяла. Я её с Игорьком застал. Он меня из офиса в бассейн отвёз, а я плавать не стал, голова закружилась, вот, как сейчас.

Люба равнодушно слушала пьяное бормотание и думала только о том, что надо побыстрее заканчивать оказание медицинской помощи и торопиться в Выхино.

– Я ей говорю: как ты могла! А она мне: «Тебе нельзя не изменять. Ты никудышный в постели». Ни одна баба мне такого не говорила. Наоборот, лучше меня любовника не знали.

– Ляг и закрой глаза. Сейчас надо поспать, – командовала Люба, убирая пельмени в холодильник. Её совершенно не волновали признания Михаила.

– Любонька, не сердись. Ну, были бабы, но я семью хранил. Семья главное! Ты моё главное.

– Вроде оклемался. Спи давай! – Люба, облегчённо вздохнув, пошла укладывать праздничное платье в пакет.

Сняв струящийся шёлк с вешалки, она разложила его на широкой кровати, принялась аккуратно укладывать платье в пакет и почему-то вспомнила, как они с Михаилом покупали эту кровать. Был заказан спальный гарнитур из Италии, но однажды они увидели в мебельном салоне украшенную резьбой дубовую кровать. Решили пока, в ожидании доставки гарнитура, купить эту добротную мебель, а потом перенести её в гостевую, но в гостевую комнату пошёл прибывший гарнитур, а широкая кровать так и осталась в спальне. Когда кровать установили, Михаил довольно оглядел приобретение и, обняв Любу, заявил, что обновку необходимо срочно испробовать.

Люба почувствовала, что даже спустя десять лет краснеет от этих воспоминаний. Она помнила то безумное удовольствие от каждого толчка его в своем теле и ощущения финала, сводящие с ума. Зря Махотина заявила, что Михаил никудышный в постели, совершенно зря. Что уж такого удивительного Маргарите Валентиновне продемонстрировал Игорь, Люба вообразить не могла. Да и внешне шофёр Михаила не будил в женщинах плотоядных желаний – говорящий с запинками, лысоватый, небольшого роста, бесцветный, как и Махотина. Люба усмехнулась: надо же – эта неказистая парочка сумела красавцу, владельцу крупной строительной компании, рога наставить. Молодцы ребята!

Заиграл телефон. Мила поздравила с наступающим и поинтересовалась:

– Как там у Вас? Всё нормально?

– У нас всё нормально, а у Вас? Как там на даче? Много народу?

– Понятия не имею. Я дома, никуда не поехала. У меня завтра в одиннадцать «Морозко». Супрунова, мачеха, заболела, мне на сцену выходить.

– А разве утром первого января кто-нибудь приходит в театр?

– Полный зал всегда. В основном бабушки с внуками, но встречаются и заботливые родители.

– Ну, ничего, с Костюком вдвоем отпразднуете. Может, так и лучше.

– Он уехал к друзьям, ему, в отличии от меня, завтра не нужно на работу.

– Вод гад! Я думала у вас что-то серьёзное намечается.

– Я тоже так думала.

– Не хандри. Приезжай к нам. Это в Выхино, – Люба пригласила подругу, но тут же вспомнила, что кроме старенького дивана спальных мест в съёмной квартире нет.

– Мне из Выхина придётся утром выбираться, а потом не выспавшейся в театр ехать. Это не подходит. Хотя интересно на твоего Мирона посмотреть.

В дверях появился Михаил.

– Ты зачем встал? Немедленно ложись спать, – строго выговорила ему Люба.

Михаил пьяно улыбнулся, произнёс: «Любаша моя любимая» и побрёл в сторону туалета.

– Ну, ты и строга с ним! В двенадцать за стол хоть пустишь или он по больничному режиму права на это не имеет?

– Да это Миша нажрался как свинья: ему Махотина с его же шофёром изменила. Упал, рожу себе разбил, а теперь бродит по квартире, как медведь-шатун.

– Так ты этого кобеля пожалеть решила? Вы втроем Новый год встречать будете? Высокие отношения!

– Нормальные отношения. Я за платьем приехала, а тут этот пьяный сидит. Ладно, с наступающим! Я побежала, а то не успею с Мироном старый год проводить.

По всей квартире опять горел свет. Люба не стала выключать – бесполезно, быстро оделась, но выйти из квартиры не смогла. Нижний замок, которым они почти никогда не пользовались, был закрыт на ключ. Зайдя домой, Любовь Александровна по многолетней привычке вешала свои ключи в керамический домик у входа, но ключница была пуста. Люба обшарила всё на полу у двери, заглянула под атаманку и за тумбу – ключей не было. Пришлось идти к Михаилу. На кухне его не оказалось, в спальне тоже, наконец, обнаружила его спящим на низком диване в ярко освещённой гостиной.

– Ты зачем дверь запер? Где мои ключи? – трясла мужа за плечо.

– А куда ты собралась? Новый год скоро, – пробормотал Михаил и закрыл глаза.

– Где мои ключи? – уже орала Люба.

– Любаша, не ругайся, – он дохнул на Любу тяжёлой смесью табака и перегара. – Дай я тебя поцелую.

– Я сейчас полицию вызову! Сейчас же ключи верни!

– Вызывай. Пусть войдут.

Люба поняла всю бесполезность переговоров и опять пошла в прихожую искать ключи. Куда их можно спрятать? Дверь в кладовку была приоткрыта. Люба стала заглядывать в обувные коробки, ящики для хранения… На глаза попались мешки для строительного мусора, и снова закрутились в памяти воспоминания, как в эти мешки летели вещи Михаила. Брошенная женщина со злостью швыряла носки, трусы, ботинки мужа, а потом сверху щедро посыпала табаком. Люба тряхнула головой, словно прогоняя эту картину: с какими не нужными ей сейчас воспоминаниями уходит старый год.

Время шло – ключи не находились. Люба вновь попыталась разбудить Михаила, требуя вернуть ключи, но он рассказывал про паскуду Риту и муд@ка Игоря, клялся с ними разобраться и снова засыпал.

Позвонил Мирон:

– Ты подъезжаешь? Я духовку включил, утка жарится.

– Нет, я ещё не выехала. Михаил запер дверь и спрятал ключи.

– Это какие-то детские игры. Что значит, ключи спрятал?

– Он пьяный. Ему Махотина рога наставила, вот он и напился. А сейчас спит, я его добудиться не могу.

– То есть ты решила встретить Новый год с мужем, – подытожил Мирон.

– Ну, что ты говоришь! Я же сказала: он запер дверь и я не могу выйти.

– Я понял. С наступающим! – Мирон прекратил разговор.

Люба перезвонила, но номер оказался вне действия сети.

Мирон отключил телефон: он всё понял – сказки не бывают долгими – Люба вернулась к мужу. А зачем тогда всё утро она суетилась на кухне? Не захотела с ним открыто поговорить, отвлекала себя на готовку? Зачем это детское враньё про спрятанный ключ? Если действительно что-то произошло с ключами, то могла бы дочь попросить приехать, у той наверняка есть ключи. Могла бы вызвать МЧС, полицию… Да много чего можно сделать, чтобы выйти из квартиры. Мирон выключил духовку, лёг на диван и постарался уснуть.

А Люба в отчаянии не могла собраться с мыслями, не могла сообразить, как поступить. В замешательстве она позвонила Миле:

– Чем занимаешься?

– Спать ложусь, завтра рано вставать.

– А меня Мишка запер и ключ спрятал, а Мирон решил, что я с мужем помирилась и Новый год с ним буду встречать.

– Дурдом какой-то.

– Мил, ты не знаешь: если спасателей вызвать, они будут болгаркой дверь вскрывать?

– Ты совсем спятила? Возьми Мишкины ключи и открой дверь. Он по пьяни вряд ли сообразил свои запрятать.

– Мил, точно. Спасибо! А я занервничала, ничего придумать не могу.

– Не нервничай, тем более, в Новый год! Как год встретишь, так его и проведешь. Подожди минутку. Кто-то в дверь звонит.

Через секунду в трубке послышались низкий мужской голос и Милин смех.

– Тут твой коллега в наряде деда Мороза поздравлять пришёл, – голос Милы звенел счастьем.

– Молодец Костюк, что к тебе, а пьянствовать за город поехал.

– Он тебе поздравления передает. С наступающим! – торжественно произнесла Мила и тише добавила: – Ключи Мишкины быстрее ищи.

Ключи Михаила нашлись быстро. Он носил одну большую связку – вместе ключи от машины, от квартиры, от офиса. Ключи Михаил всегда убирал в ящик тумбы под вешалкой. Они там и лежали. Люба бранила себя: как могла перевернуть весь дом, а в самом видном месте не посмотреть!

Мирон лежал на скрипучем диване с отвращением разглядывая пятирожковую люстру над головой. Как он мог в эту убогость привести Любу! Сон не шёл, а лезли воспоминания, как он уже встречал прошлый Новый год один в прокуренной комнате, и вот опять женщина, самая лучшая женщина, честная, открытая, врёт ему. Значит, не самая лучшая. Значит, он ошибался.

Резко задребезжал дверной звонок. Возможно, кто-то ошибся адресом. Мирон не хотел открывать, но позвонили снова, настойчиво, требовательно. Мирон поплёлся к двери, открыл и отступил на шаг назад. Люба вопросительно посмотрела:

– Ты почему не открываешь? Спал?

Мирон кивал, а из кухни доносилось возмущенное:

– И утка не жарится. Ты же говорил, что включил духовку. И стол не накрыт. Включи телевизор, а то Новый год пропустим.

Люба суетилась, а Мирон молча ходил следом за ней: как же хорошо, когда рядом любимая женщина!

– Ну, чего ты стоишь? Доставай шампанское, сейчас куранты бить будут.

– А платье твоё где? – вдруг вспомнил Мирон.

– В пакете на вешалке висит. Уже некогда наряжаться.

Мирон ловко открыл пробку и разлил шампанское по бокалам. Даже успели загадать желания, прежде чем выпить.

– А я подумал, что ты вернулась к мужу, – признался Мирон.

– Глупость какая, – Люба пожала плечами. – Этот уходящий год напоследок решил нас взбодрить, ему показалось, что мало нам бед от него досталось. Пусть наступающий год будет хорошим.

– Таким и будет, – заверил Мирон. – Обещаю, что я всё для этого сделаю.

Конечно, наша героиня совсем по-другому представляла эту новогоднюю ночь – горят свечи, она в изысканном наряде, никакой нервотрёпки, никакой суеты… Но всё же это была волшебная ночь, когда исполняются все наши самые сокровенные желания и мечты становятся реальностью. Она смотрела на Мирона, и панический поиск ключей, пьяные признания Михаила, пробки по дороге в Выхино – всё забылось. Она была абсолютно спокойна и счастлива, ведь счастье – это быть с теми, кто тебе дорог.

Настоящей зимы, с метелями, сугробами, трескучими морозами, так в том году и не дождались. Снег падал и тотчас таял, оставляя вместо себя грязную кашу под ногами и лужи вдоль дорог. Март ничем не отличался от февраля, та же грязь вечерами, тот же гололед по утрам. Выйдя утром из дома и вдохнув неожиданно тёплый воздух, Люба не поняла: то ли пришла очередная оттепель, то ли наступила настоящая весна.

У входа в корпус Любовь Александровна столкнулась с Катей Мирошко.

– Доброе утро! – девушка вежливо поздоровалась с заведующей.

– Доброе утро! Вы уже по-весеннему, без шапки. Не рановато?

– Сегодня тепло, и после шапки у меня на голове блин какой-то, Катя тряхнула рыжими прядями.

– Напрасно так считаете: у Вас всегда прекрасно волосы лежат.

Любови Александровне нравилась Катя Мирошко – добросовестная, доброжелательная, добродушная – и ещё много определений со словом «добро» сразу приходило на ум, когда Люба видела рыжеволосую сотрудницу. Уже с первых дней работы Кати в отделении стало понятно, что она по-настоящему добра к людям, даже к тем, кто этого не заслуживает, и, конечно, этим сразу стали пользоваться. И на работе Катя была готова подменить коллегу по первой просьбе, и за пределами больницы наверняка кого-то спасает, кого-то поддерживает...

– Екатерина Васильевна, извините за бестактный вопрос: Вы продолжаете встречаться с Денисом? Не хотите – не отвечайте.

– Тут никакого секрета нет. Встречаемся. Это Ваша дочь интересуется?

– Моя дочь скоро станет матерью, и другие события её не интересуют. Это я спрашиваю, потому что у нашего радиолога Валерия Петровича очень хороший сын. Возможно, Вы были бы неплохой парой.

– Спасибо! Но у нас с Денисом в последнее время всё хорошо. – Катя покраснела и зачем-то добавила: – И с ним нескучно.

Слова «в последнее время всё хорошо» ясно говорили, что в предпоследнее время всё было плохо, что на качелях «любит – не любит», как сама Катя назвала свои отношения с Денисом, она продолжает качаться.

– Ну, и хорошо, – Любовь Александровна улыбнулась. – Если скучно с мужчиной, это совсем никуда не годиться. Только по опыту скажу: с мужчиной не должно быть скучно или весело. С ним должно быть тепло, надёжно и спокойно.

Люба сказало это, потому что ей было тепло, надёжно и спокойно рядом с Мироном. Прошло совсем немного времени, но казалось, что они вместе очень давно.

Вопрос о знакомстве с сыном Костюка возник спонтанно. Накануне Мила поделилась:

– Валерка только с виду такой суровый, а на самом деле он очень трепетный: не представляешь, как переживает за сына! У него сын хороший интеллигентный парень, а вот с девушкой не повезло.

– Это тебе Валера рассказал? – определение «трепетный» по отношению к грубоватому Костюку вызвало у Любы улыбку.

– Он меня с сыном познакомил. У Валерки с ним очень добрые отношения. Максим на Валерку похож, такой же красавец.

– Костюк красавец? – Люба не могла скрыть удивления.

– А по-твоему красавцы – это исключительно блондины с греческими носами? – фыркнула Мила. – У тебя все мужики: и Михаил, и Бронислав – по одной выкройке сделаны.

– Какой Бронислав?

– Художник Слава. Кстати, он портрет твой привёз?

– Я про него забыла, и про картину тоже. А насчёт моих блондинов, Мирон брюнет. А чего у Костюка с сыном? Он как-то мне рассказывал, что сын из-за компьютера не вылезает, реальность его не касается.

– Если бы! Его девушка замуж вышла. Нашла папика на тридцать лет старше и вышла замуж, а Максим больше года в депресняке пребывает. Валера хочет сына с какой-нибудь нормальной девицей познакомить. Да где такую найдёшь!

Нормальной была Катя Мирошко, но она качалась на качелях «любит – не любит», и никто ей сейчас был не нужен.

Люба попрощалась с подругой, и словно в продолжение их разговора пришло сообщение «Я привёз тебе картину». Пришлось снова звонить Миле:

– Художник обозначился. Будто услышал, что про него говорили. Хочет картину привезти. К нам с Мироном я его приглашать не хочу, да и некуда там это полотно пристроить. Давай я его на Мытную позову, только ты тоже подъезжай. Когда у тебя вечер свободный будет?

– Вот Бронислав про тебя помнит, а ты даже его красивое имя забыла! Только вот я зачем вам нужна буду? Я в живописи не очень много понимаю.

– Мил, прекращай. Сможешь во вторник приехать?

– У меня спектакль. Да чего ты боишься? Не съест же художник тебя. И Мишаня твой уже ничего не учудит при вручении портрета. Как он сейчас?

– Получше. Я к нему сегодня ездила. Речь восстанавливается. Хотела к себе в больницу перевести, но пока рано трогать. Завтра перед работой заеду, посмотрю динамику.

– Люб, я знаю, что ты где-то что-то обещала Гиппократу, но успокойся. Сиделку нашла, палату оплатила, с врачами связь поддерживаешь, по-моему, достаточно.

– А по-моему, не получается знать, что человек, с которым я прожила двадцать восемь лет, отец моей дочери, перенёс тяжелейший инсульт, разбит параличом, но при этом ничего не делать?

– Ачто тут можно сделать? Только свечку за здравие поставить. Он, что заслужил, то и получил. Вспомни, как он на себя болячки наговаривал, чтобы свои счета сохранить и с тобой не делить.

– Досохранялся, – вздохнула Люба. – Он пока со мной бодался, под носом у себя ничего не видел. Сейчас должен был бы в судах свои интересы отстаивать, а у него связанная речь отсутствует, да и мысли тоже. Полная дезориентация в пространстве и времени.

– Я вот никак в толк не могу взять: если Махотина за него замуж собралась, зачем она со своей сестрицей снюхалась с Мишкиными конкурентами.

– Так, у неё с Мишей очень быстро конфликты начались. Скандал при Махотиной всегда, как пудреница. А Миша к такому не привык. Я теперь понимаю, что он не только из-за судов, а реально вернуться пытался ко мне, даже не ко мне, а в нашу привычную спокойную жизнь. А после выкидыша Махотина почувствовала, что женить его не удастся, заистерила, не знала, что придумать, даже на свадьбу с ним увязалась, хотела показать, что в его семью может вписаться. А потом они с сестрой смекнули, что можно воспользоваться случаем, раз к разрыву дело идет, хоть деньгами разжиться. И вообще, Махотина любит, уходя, погадить: на меня кляузы писала, Михаила решила по миру пустить.

– Хорошо, Махотина стерва, а он на свадьбу её приволок зачем? Это потому что жениться на ней не собирался?

– Потому что дурак. Когда Махотину Сашка со свадьбы выставила, даже бровью не повел, мол, хотела пойти, вот и получила. И я вот думаю: он гулял от меня, обманывал, сейчас, конечно, обидно, но тогда я же про это не знала. У меня было почти тридцать лет спокойной семейной жизни, а это дорогого стоит.

– Ты на граблях что ли решила поплясать? Может, ты с ним теперь сойдешься? Лети, мотылёк, уж горит огонёк. Ему после инсульта постоянное присутствие медика не помешает. Будешь его выхаживать, а по ночам любимую фразу повторять про внуков и климакс.

– Прекращай иронизировать. У меня Мирон есть. Но даже, если бы я одна была, с Филимоновым уже не сошлась бы. Я на него теперь прежними глазами смотреть не смогу. Но одного его оставить тоже сейчас нельзя. И Мирон так считает.

– Да, Миша ответку за свои художества по полной получил. Резко, но красиво жизнь его умыла. Как говориться, не родись красивым, а родись психически устойчивым.

– Мила, хватит злорадствовать.

– Я не злорадствую. Я восхищаюсь мудрости жизни. Михаил Викторович всегда такой важный ходил, себя считал самым-самым, любые вопросы на раз решал, заявлял, что только слабаки не могут разрулить свои проблемы. И вдруг непревзойдённый герой-любовник свою бабу с шофёром застукал, и тут же она с сестрицей, его же помощницей, все документы потырила и кому следует передала. Тут и не такого инсульт свалит. Просто греческая трагедия.

– Сколько можно это обсуждать! Ты мне лучше скажи, когда сможешь при передаче картины присутствовать?

– На следующей неделе, не раньше.

И вот через неделю Бронислав Соболев переступил порог роскошной двухуровневой квартиры. Он потоптался в просторной прихожей, стряхивая налипший на ботинки снег, и вопросительно посмотрел на открывшую ему дверь Милу.

– А это твоя квартира? – Слава внимательно оценивал дизайнерскую отделку.

– Нет, я хранительница Любиных ключей, запасных. А она опаздывает, но скоро появится: в больнице задержали, и потом ещё в пробке застряла. Сейчас только звонила, извинялась.

– Богато живёт доктор, – протянул Слава.

– Это муж у доктора богато жил.

– Жил? А сейчас что, умер? – про мужа Люба не упоминала, и Слава никогда об этой части её жизни не задумывался.

– Выгнали из дома. За непосещаемость, – не стала вдаваться в подробности Мила. – А портрет-то принёс?

– Вот, – Слава указал на завёрнутый в плёнку предмет.

Слава торжественно снял целлофан. Мила растеряно посмотрела на небольшой портрет подруги.

– Там картина с тебя ростом была. А это что, фотография девять на двенадцать, с наивной надписью «На память»?

– Это авторская версия. Хотя, – Слава в очередной раз окинул взглядом гостиную, куда провела его Мила, – под такой фон можно и авторскую копию было написать.

– Думал, что Люба неплатёжноспособная, а задаром холст расходовать не стал, – пренебрежительно бросила Мила.

– Людмила, не будем обсуждать вопросы живописи и права живописцев. А что с мужем Людмилы произошло? Она его действительно выгнала из дома?

– Это была шутка. Не будем обсуждать вопросы чужой личной жизни, – пожала плечами Мила.

Разговор не задался, Слава включил телевизор, Мила ушла на кухню варить кофе. Войдя в квартиру, Любовь Александровна застала непривычно молчаливую подругу и Славу, уставившегося на экран плазмы.

С приходом хозяйки обстановка изменилась. Люба усадила всех за стол, достала сыр, ветчину, какие-то баночки с закусками, принялась расспрашивать гостя о выставках о новых работах. Слава не узнавал Любу, он смотрел на нее как на чудо. Она совершенно не походила ни на холодно-отстранённую красавицу, встреченную им в Луконино, ни на застрявшую в памяти устало-равнодушную женщину, пришедшую осенью на выставку. Она светилась счастьем.

– Любочка, я тебе просто портрет принёс, а картину теперь по-другому напишу. Ты не женщина-зима, ты весна!

После ухода Славы Мила печально произнесла:

– Теперь видно, что жмот и потаскун, но красив! Давай ещё кофейку попьём. Ты к своему Мирону не очень торопишься?

– Не очень. Мирон сегодня дедушка: после работы поедет к сыну помогать детскую кроватку и пеленальный столик собрать. Завтра его невестка из роддома вернётся. Давай посидим. Что-то замоталась я сегодня.

– Но по тебе не скажешь, что замоталась. Слава правильно подметил: ты действительно расцвела – женщина-весна.

– Мил, просто меня счастье с головой накрыло. Я думала после пятидесяти уже ждать нечего. Все хорошее закончилось, и меня жизнь наказала. Только не могла понять за что. А Горохов мне сказал, что нас не наказывают, а испытывают.

– Чем испытывают?

– Тем, сможем ли себя сохранить. Чтобы не обозлиться на весь мир, всех мужиков разом не проклясть, местью не жить, но и не глотать любую грязь, не подставлять любую щеку. Надо вытаскивать себя из навоза, в который превратилась жизнь. Потому что потом непременно придет кто-то, кто тебе действительно нужен.

– А я всегда тебе говорила, что любовь не знает цифр в паспорте. А ты: «Мне только осталось ждать внуков и климакса».

– Это не я, это Михаил мне объявил. А я чуть было не поверила. А теперь знаю, что кроме внуков и климакса в жизни ещё много чего есть. И любовь, настоящая любовь, тоже есть. Это в молодости гормональные импульсы нас ведут, а сейчас чётко понимаем, что для нас важно. И удивительно: чувства глубже и эмоции ярче. Это не пенящееся шампанское, как в юности, это терпкое вино, которое хочется медленно смаковать, чтобы насладиться каждым глотком.