ГЛАВА 1. Свиток и печать

Март в Москве — время, когда хочется залезть под одеяло и не вылезать до мая. За окном реставрационной мастерской хмурое небо месило снег с дождём, а внутри пахло старым деревом, клеем и чем-то сладковатым — то ли ладаном, то ли благовониями, которые Екатерина привезла с выставки и так и не выбросила.

Она сидела за столом, склонившись над очередным экспонатом. Спина затекла, глаза щипало, но отрываться не хотелось. Свиток был редким — эпоха Тан, в прекрасной сохранности, с уникальной глиняной печатью. Екатерина работала над ним уже четвёртый день и чувствовала то самое тихое возбуждение, которое всегда приходило, когда вещь начинала дышать.

— Ну что, древний, — прошептала она, берясь за тонкую кисточку. — Давай знакомиться.

Она была реставратором высшей категории, хотя выглядела скорее как аспирантка, забывшая про сон. Тридцать лет, вечно собранные в пучок русые волосы, пятна от клея на любимой кофте и полное отсутствие личной жизни — стандартный набор.

«Спасаю чужие артефакты, а свою жизнь спасти некому», — иногда думала она. Но обычно не думала. Работа не оставляла времени на рефлексию.

Свиток лежал перед ней, расправленный на бархатной подложке. Основной текст — каллиграфия, изящная, почти летящая — она уже очистила. Осталось самое сложное: печать.

Печать была странной. Не обычная квадратная с иероглифами, а круглая, с оттиском… кошачьей лапы. Мягкий рельеф подушечек, четыре выпуклых точки — явно кошачьи. Екатерина никогда не видела ничего подобного.

— Что же ты такое? — пробормотала она, осторожно поднося кисть к краю печати.

Глина высохла, потрескалась, но держалась крепко. Вокруг неё вилась тонкая надпись — иероглифы, которые она с трудом разобрала. Древний вариант, почти забытый. «Перерождение в зверя», кажется? Или «путь зверя»? Её китайский был средним, хватало для работы, но философские трактаты она не переводила.

— Ладно, бог с тобой, — сказала она и начала очищать глину специальным раствором.

Работа шла хорошо. Тихо, как она любила. Кисть скользила по краю печати, смывая многовековую грязь. Екатерина вошла в то состояние полугипноза, когда руки двигаются сами, а мысли текут где-то далеко.

Она думала о том, что неплохо бы завести кошку. Настоящую, живую. А то в мастерской только мёртвые экспонаты. «Но у меня аллергия, — тут же напомнила себе. — И времени нет. И вообще, кошки — это ответственность».

Печать очищалась медленно. Глина под слоями грязи оказалась ярко-красной — киноварь, очень дорогой пигмент. Екатерина присвистнула.

— Кто ж тебя таким баловством наградил?

Она взяла тонкий скальпель, чтобы аккуратно отделить кусочек потрескавшейся глины. Палец скользнул. Скальпель чиркнул по руке. Алая кровь брызнула — и мгновенно впиталась в тонкую трещину по центру печати

Кровь смешалась с киноварью. Запахло сакурой. Не цветами из супермаркета, а настоящей — горьковатой, свежей, как будто она стояла посреди сада в Японии.

Екатерина замерла. Голова закружилась. Стены мастерской поплыли.

— Что за… — только и успела сказать она.

Печать на свитке вспыхнула красным. Красный свет залил комнату. Екатерина закрыла глаза — и провалилась в темноту, полную розовых лепестков сакуры.

Она очнулась на земле.

Грязной земле. Пахло прелой листвой, сыростью и чем-то неуловимо чужим — жжёной глиной, рисом, дымом.

Екатерина открыла глаза. Над ней было небо. Не московское мартовское, а ярко-синее, с пушистыми облаками, как на картинке в учебнике «Окружающий мир».

— Я умерла? — спросила она вслух.

Голос звучал нормально. Руки-ноги были на месте. Она села и огляделась.

Дорога. Узкая, грунтовая, вся в колдобинах. Справа — поле с какими-то зелёными ростками. Слева — холм, поросший бамбуком. Вдалеке — городская стена, серая, массивная, с черепичной крышей.

Ни машин. Ни столбов. Ни антенн.

Екатерина моргнула. Потом ещё раз.

— Это не Москва, — сказала она себе. — Это похоже вообще даже не Россия.

Она посмотрела на свою руку. Та же кофта с пятном клея. Те же брюки. Но на запястье… она потёрла пальцем — красная полоска. Тонкая, как от царапины, но странно блестящая. Словно киноварь въелась в кожу.

— Ну, отлично, — вздохнула она. — Реставратор, мать его, высшей категории. Свиток меня засосал.

Она встала, отряхнулась. С собой — реставрационные инструменты в поясной сумке: скальпель, кисти, баночка с клеем, зажимы. Телефон исчез. Хорошо хоть не в грязи — он остался лежать на столе в мастерской.

— Телефон в двадцать шестом году, а я, блин, в древности, — пробормотала она, оглядываясь. — Только попаданства мне для полного счастья не хватало.

Мимо прошёл крестьянин в соломенной шляпе, с мотыгой на плече. Он уставился на неё, раскрыв рот. Екатерина улыбнулась и помахала рукой.

— Здравствуйте. Не подскажете, где тут метро?

Крестьянин попятился и быстро зашагал прочь, бормоча что-то про «чужую» и «злых духов».

— А я вежливо, — вздохнула Екатерина.

Она посмотрела на городскую стену, на бамбуковый холм, на бескрайнее синее небо. В груди разрасталась холодная, липкая паника.

«Я одна. В чужом мире. Без денег, без документов, без языка практически. И с какой-то красной хренью на запястье, которая, возможно, меня сюда и притащила».

Она сжала сумку с инструментами и сделала шаг по пыльной дороге — туда, где виднелись городские ворота.

«Ну что ж, Катя. Ты хотела приключений? Держи».

ГЛАВА 2. Объявление на столбе

Город оказался ближе, чем казалось.

Через полчаса ходьбы Екатерина стояла перед массивными деревянными воротами. Над ними висела вывеска с иероглифами. Она прищурилась, напрягая память.

— «Цзиньчэн»? — прочитала она с трудом. — «Город золотых стен»? Красиво.

Внутри шумел рынок. Пахло специями, жареным мясом, свежей рыбой. Народ сновал туда-сюда — мужчины в длинных халатах, женщины в шёлковых накидках, дети с сахарными петушками. Кто-то торговал тканями, кто-то — глиняной посудой, кто-то — живыми курицами, которые отчаянно кудахтали в плетёных корзинах.

Екатерина чувствовала себя инопланетянкой.

Её брюки и кофта с надписью «I ❤ NY» привлекали внимание. На неё пялились. Шептались. Маленькая девочка ткнула пальцем и сказала громко:

— Мама, смотри, у неё странные штаны!

— Брюки, — поправила Екатерина. — Это классика, детка.

Девочка испугалась и спряталась за материнскую юбку.

Екатерина пошла дальше, стараясь не смотреть по сторонам. Внутри нарастала паника. Она была одна. В чужом времени. В чужой стране. Без денег, без документов, без крыши над головой.

«Нужно что-то делать, — подумала она. — Работать. Здесь нужны деньги. И еда. И желательно не ночевать в канаве».

Она огляделась в поисках чего-то, что могло бы помочь. Рынок жил своей жизнью — торговцы перекрикивались, покупатели торговались, где-то звенели монеты, где-то ругались на повышенных тонах.

Взгляд упал на деревянный столб в центре площади. К нему были прибиты обрывки бумаги — объявления. Екатерина подошла ближе, всматриваясь в иероглифы. Большинство она не разобрала — слишком сложные, слишком быстрые. Но одно привлекло её внимание.

Крупные, простые знаки. Она прочитала их с трудом, по складам:

— «Требуется служанка в дом. Еда, кров, небольшое жалованье. Спрашивать Чуна».

Она перечитала ещё раз. Еда. Кров. Жалованье. Это было лучшее, на что она могла рассчитывать.

— Служанка, значит, — вздохнула Екатерина. — Ну, я чай наливала. И полы мыла. В институте, правда, но всё же.

Она содрала объявление со столба и спросила у прохожего — пожилого мужчины с корзиной рыбы — где найти дом, указанный в объявлении. Тот подозрительно оглядел её странную одежду, но всё же показал рукой направление.

— Спасибо, — сказала Екатерина и пошла по указанной улице.

Дом оказался огромным.

Не дворец, но и не хижина — богатая усадьба с черепичной крышей, резными воротами и двором, где росла сакура. Правда, сакура пока не цвела — стояли голые чёрные ветки, но почки уже набухали, вот-вот готовые лопнуть.

Екатерина постояла у ворот, собираясь с духом. Потом подошла и постучала.

Дверь открыл мужчина лет сорока — худой, с хитрыми глазами и жидкой бородкой. На нём был добротный халат тёмно-синего цвета. Он окинул её быстрым, цепким взглядом.

— Ты кто? — спросил он. — И почему у тебя странная одежда?

Екатерина замялась. Говорить, что она из будущего — глупо. Говорить, что она из Москвы — тоже, потому что никто здесь не знает, где это. Она сунула ему в руки объявление.

— Я по объявлению, — сказала она. — На работу.

Мужчина взял бумажку, мельком глянул.

— Чун, — представился он. — Я главный слуга. А ты?

— Мо, — сказала она. Это было первое, что пришло в голову. Сокращение от «Москва». — Меня зовут Мо.

— Странное имя, — Чун нахмурился. — И одежда странная. И говоришь ты с акцентом. Откуда ты?

— Из далёких земель, — Екатерина решила придерживаться полуправды. — Путешественница. Мою одежду там не понимают, так что… — она развела руками.

Чун смотрел на неё недоверчиво. Но потом его взгляд упал на её руки. Он вдруг шагнул ближе и взял её ладонь, рассматривая пальцы.

— У тебя руки мастерицы, — сказал он. — Чем занималась раньше?

— Реставрацией, — честно ответила Екатерина. — Чинила старые вещи. Свитки, вазы, картины. Склеивала трещины, восстанавливала иероглифы.

Чун заинтересовался. Он отпустил её руку и задумался, потирая бородку.

— Реставрация, — повторил он. — Это может нам пригодиться. У нас в доме много старых вещей. Некоторые разбиты, другие потрёпаны. А чинить некому.

— Я умею, — сказала Екатерина. — Очень хорошо умею.

Чун помолчал, разглядывая её. Потом кивнул.

— Тогда проходи. Но сначала работа служанкой. Будешь убирать, подавать, приглядывать за порядком. А в свободное время — чинить вещи. Справишься?

— Справлюсь, — кивнула Екатерина.

— Жалованье — три монеты в месяц. Еда — общая. Кров — комната в восточном флигеле. Там холодно, но других нет.

— Идёт, — согласилась Екатерина.

Она не знала, сколько стоят три монеты, но выбирать не приходилось.

Чун провёл её через двор к восточному флигелю — длинному низкому зданию с земляным полом и узкими окнами под потолком. Открыл одну из дверей.

— Вот твоя комната.

Екатерина заглянула внутрь. Топчан с соломенным тюфяком. Тощее одеяло. На стене — старый свиток с пейзажем гор. Больше ничего. Ни стола, ни стула, ни сундука. Только голые стены и холодный пол.

— Устраивайся, — сказал Чун. — Ужин через два часа. Будешь помогать на кухне. Вопросы?

Екатерина покачала головой.

Чун ушёл, оставив её одну.

Она вошла в комнату, прикрыла за собой дверь и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

«Ну и что ты будешь делать, Катя? — спросила она себя. — Ты в древнем Китае. Без денег, без документов, без языка практически. Ты — служанка. И у тебя на руке какая-то красная хрень, которая, возможно, тебя сюда и притащила».

Она посмотрела на запястье. Красная полоска блестела даже в полумраке — тонкая, как волосок, но странно живая. Словно внутри неё пульсировал слабый свет.

— И свиток этот, — продолжала она. — «Перерождение в зверя». Что за чушь? Я не хочу перерождаться ни в какого зверя. Я хочу домой.

В ответ — тишина. Только где-то за стеной пискнула мышь.

За окном темнело. Солнце село, и воздух в комнате стал ледяным. Екатерина натянула тощее одеяло до подбородка и села на топчан, поджав ноги.

— Холодно-то как, — пробормотала она. — В Москве батареи были. А здесь… — она чихнула. — Здесь я замёрзну насмерть.

Она закрыла глаза, пытаясь уснуть. Но сон не шёл. Мысли путались: Москва, мастерская, свиток, красный свет, лепестки сакуры. И это лицо — Чун с его хитрыми глазами. И голос за стеной, где кто-то ходил и кашлял.

«Я служанка, — думала она. — Я — Мо. Я буду мыть полы и чинить старые вещи. И, может быть, когда-нибудь я пойму, что здесь происходит».

Она закрыла глаза и попыталась уснуть.

За окном шумел ветер. Где-то далеко лаяла собака. А в комнате пахло старой глиной, пылью и почему-то сакурой.

Весна ещё не пришла по-настоящему, но воздух уже был полон её обещания.

ГЛАВА 3. Хозяйство дома

Чун разбудил её на рассвете.

Он постучал в дверь и громко крикнул, не дожидаясь ответа:

— Мо! Вставай! Работы много!

Екатерина села на топчане, моргая спросонья. Холодная комната встретила её сырым утренним воздухом. Соломенный тюфяк не держал тепло, и она продрогла за ночь до самых костей. Она потянулась, хрустнула шеей и натянула поверх своей футболки потрёпанный халат, который нашла в углу комнаты.

— Иду, — сказала она хрипло.

Чун ждал её в коридоре. В руках у него была стопка тёмной одежды.

— Твоя одежда странная, — сказал он, протягивая ей свёрток. — Никто в городе такого не носит. Наденешь это. Форма служанки нашего дома.

Екатерина приняла одежду. Ткань оказалась грубой, но чистой. Тёмно-синяя юбка до щиколоток, светлая кофта с длинными рукавами и широкий передник. Никаких украшений, никаких узоров — простая, добротная одежда для тех, кто работает руками.

— Примерь, — сказал Чун. — Если не подойдёт — скажешь.

Она натянула одежду прямо там, в коридоре, не стесняясь. Юбка оказалась чуть длинноватой, но это легко поправить. Кофта села хорошо. Передник закрывал почти всю грудь — удобно для грязной работы.

— Подходит, — сказала она.

Чун одобрительно кивнул.

— Теперь слушай. В доме ты новенькая, поэтому будешь делать то, что скажут. Сначала — кухня. Там тётя Лань. Она тебя научит, что к чему. Будешь помогать с завтраком, потом — уборка, потом — стирка. Если останется время — занимайся своими инструментами. Генерал велел показать, что у тебя есть.

— Генерал? — переспросила Екатерина.

Она вспомнила: в объявлении ничего не говорилось о хозяине. Только «служанка в дом».

— Господин Линь Шэн, — ответил Чун, понижая голос. — Он болеет. Почти не встаёт с кровати. Ты его увидишь, когда будешь разносить еду. Пока он не нуждается в личной прислуге. Но вещи велел починить — значит, скоро позовёт.

— А что с ним случилось? — спросила она.

— Не твоего ума дело, — отрезал Чун. — Делай, что говорят. Идём. Покажу кухню.

Он повернулся и зашагал по коридору, не оборачиваясь. Екатерина поспешила за ним.

Кухня оказалась огромной.

Каменный очаг занимал полстены. В нём горел огонь, над которым висели чугунные котлы на толстых крюках. Вдоль стен стояли длинные деревянные столы, заставленные мисками, ножами, разделочными досками, глиняными горшками и связками сушёных трав. В углу громоздились мешки с крупой и мукой. Пахло дымом, жареным маслом и чем-то сладковатым — кашей, которая варилась с мёдом.

У плиты суетилась полная женщина лет пятидесяти. Её руки были вечно мокрыми, лицо — красным от жара. Она окинула Екатерину быстрым взглядом и фыркнула.

— Новая? — спросила она. — Худющая. Кормить тебя надо.

— Тётя Лань, — представил её Чун. — Главная на кухне. Будешь слушаться её беспрекословно.

— А она кто? — тётя Лань кивнула на Екатерину.

— Мо, — ответила та.

— Мо, — тётя Лань покачала головой. — Странное имя. Ну да ладно. Иди рис промой. Сначала — до прозрачной воды, потом ещё раз. И не жалей воды.

Екатерина подошла к столу, взяла деревянную чашку с рисом и принялась за работу. Тётя Лань смотрела, как она движется, и что-то бормотала под нос — кажется, одобрительно.

— Руки ловкие, — сказала она наконец. — Не служанка, а мастер. Чем раньше занималась?

— Чинила старые вещи, — ответила Екатерина, не поднимая глаз. — Свитки, вазы, шкатулки.

— Реставратор, — тётя Лань кивнула. — У нас таких не было. Чун говорил, у тебя инструменты с собой?

— Да, — Екатерина вытерла руки о передник и показала поясную сумку. — Скальпель, кисти, клей, зажимы.

Тётя Лань подошла ближе, заглянула в сумку. Хмыкнула.

— Всё чужое, — сказала она. — Не наше. Но смотреть интересно. Генерал обрадуется. Он вещи любит старые, дорогие. Когда-то у него был целый сундук с хламом — разбитые вазы, треснувшие чашки, свитки с выцветшими иероглифами. Всё жалко выбросить, но и чинить некому.

— Я могу посмотреть, — сказала Екатерина. — Если разрешат.

— Разрешат, — тётя Лань махнула рукой. — Когда работы поменьше будет. А пока — иди, накрой стол для завтрака.

Екатерина накрыла стол. Тётя Лань показала ей, где взять посуду, как ставить чашки, как раскладывать палочки. Всё было просто, но требовало точности — ни одной лишней вещи, ни одного неверного жеста.

— У нас строго, — предупредила тётя Лань. — Генерал — военный, привык к порядку. Если что не так — может и наказать. Но он добрый, когда не болит.

— А что у него болит? — спросила Екатерина.

— Нога, — тётя Лань вздохнула. — И глаза. Не видит он, бедный. Уже несколько лет. Колдун проклял. Такие дела.

Она замолчала и отвернулась к плите, не желая продолжать.

После завтрака Чун показал ей дом.

Он водил её по коридорам, открывал двери и коротко объяснял назначение комнат.

— Это восточная галерея, — говорил он, указывая на длинный проход с колоннами. — Здесь живут слуги. Твоя комната в конце. Здесь — кухня, уже знаешь. Здесь — кладовая, не суйся без спроса. Здесь — покои генерала. Туда без приказа не ходить.

— А что там? — спросила она, кивая на массивную резную дверь с бронзовыми петлями.

— Скоро сама увидишь, — ответил Чун. — Не торопись.

Он показал ей двор — большой, с каменными плитами, поросшими мхом. В центре стояла сакура. Голая, чёрная, с набухшими почками.

— Зацвёт через пару недель, — сказал Чун. — Тогда красиво будет. А пока — работать, работать и ещё раз работать.

— Что нужно делать? — спросила Екатерина.

— Всё, — Чун развёл руками. — Мыть полы, вытирать пыль, перебирать крупу, носить воду, стирать бельё, разносить еду. Если что сломалось — позвать тебя. Если надо починить — скажешь.

— Поняла, — кивнула она.

— Распорядок такой: встаёшь до рассвета, идёшь на кухню, помогаешь с завтраком. Потом уборка в восточной галерее и в покоях, которые свободны. Обед — в полдень. После обеда — стирка или работа в мастерской. Ужин — перед закатом. После ужина — свободное время. Если есть силы — чини. Если нет — спи.

— Свободное время? — переспросила она.

— Два часа, — улыбнулся Чун. — До отбоя. Зато без работы.

— Хорошо, — сказала Екатерина. Она не привыкла к такому чёткому расписанию, но решила, что справится.

Весь день она работала. Мыла полы, вытирала пыль, носила воду из колодца, чистила овощи. Руки опухли от холодной воды, спина ныла, но она не жаловалась. Тётя Лань поглядывала на неё и одобрительно кивала.

— Работящая, — сказала она Чуну за обедом. — Таких немного. Ты хорошо выбрал.

— Она странная, — ответил Чун. — Но руки у неё золотые. Посмотрим, что из неё выйдет.

К вечеру Екатерина устала до изнеможения. Она едва дотащилась до своей комнаты, рухнула на топчан и натянула одеяло до подбородка. Холод в комнате был ледяным — воздух пробирал до костей, и даже одежда служанки не спасала.

— Холодно, — прошептала она. — Как же холодно.

Она закрыла глаза, но сон не шёл. Тело болело. Пальцы дрожали — от усталости и от холода.

«Завтра будет новый день, — сказала она себе, как учил её генерал. Но потом одёрнула себя: — Какой ещё генерал? Я его даже не видела».

Она перевернулась на другой бок, пытаясь согреться. Бесполезно. Соломенный тюфяк не держал тепло. Одеяло было тонким, как бумага.

— Если я не согреюсь, я заболею, — пробормотала она. — Если заболею, меня выгонят. Если выгонят — я умру.

Мысли путались. Где-то за стеной кто-то кашлянул — тот самый звук, который она слышала в первую ночь. Где-то вдалеке залаяла собака. И вдруг её пальцы начали зудеть.

Сначала она не поняла — показалось. Но зуд усилился, превратился в жжение. Кончики пальцев светились — слабым красным светом, как угли в костре.

— Что за… — начала она.

И тут её скрутило.

Боль была нечеловеческой. Она хотела закричать — но не смогла. Тело сжималось, кости трещали, перестраивались. Глаза застилало пеленой — мир тускнел, терял цвета, но запахи становились острее, ярче. Кожа покрывалась шерстью. Позвоночник выгибался. Мир перевернулся — потолок стал полом, стены разъехались в стороны.

А потом боль прошла.

Она лежала на топчане, уткнувшись носом в соломенный тюфяк. Комната казалась огромной — потолок ушёл куда-то вверх, двери стали шире, стены длиннее. Запахи ворвались в ноздри — солома, пыль, глина, мышиный помёт, холодный воздух с улицы. И где-то далеко — тепло. Живое, пульсирующее, манящее.

Екатерина попыталась встать на ноги — и чуть не упала. Лапы. У неё были лапы. Четыре. С мягкими подушечками и острыми когтями.

Она посмотрела вниз. Белая шерсть. Пушистая.

— Мяу? — попробовала сказать она.

Получилось «мяу».

Екатерина озадаченно села и осознала для себя три вещи.

Первое: она превратилась в кошку. Белую, пушистую, с длинным хвостом.

Второе: в комнате было адски холодно, а шерсть грела плохо.

Третье: где-то в доме наверняка должно быть тепло. Не могут же все жильцы мириться с таким морозом.

Она посмотрела на свои лапы — на мягкие подушечки, на втянутые когти. Потом на хвост — длинный, пушистый, нервно дёргающийся.

— Мяу, — сказала она решительно и потрусила к двери.

ГЛАВА 4. Ночная гостья

Она бежала по коридору.

Лапы слушались плохо — она спотыкалась, скользила по глиняному полу и пару раз врезалась в стены. Но запах тепла вёл её вперёд — живой, манящий, обещающий спасение от холода.

Она бежала на запах тлеющих углей — сладковатый, дымный, живой. Он вёл её по коридорам, мимо спящей кухни, мимо запертых кладовых, мимо стражника, который дремал у дверей главного дома.

В покои она просочилась, как тень — проскочила под дверью, скользнула в комнату и замерла.

Здесь было тепло. Настоящее, живое тепло — не то, что дают батареи центрального отопления, а то, что исходит от тлеющих углей в жаровне. Они горели ровно, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые отсветы. Пахло благовониями, лекарственными травами и ещё чем-то — мужским, терпким.

Комната была красивой. Широкие резные балки под потолком, шёлковые ширмы на окнах, тёплый ковёр на полу. В центре стояла массивная кровать под балдахином, застеленная тёмным шёлком. В углу — низкий столик с чайной утварью, на стенах — свитки с каллиграфией.

На кровати кто-то лежал.

Екатерина осторожно подошла ближе.

Мужчина. Лет тридцати с небольшим, худой, бледный. Глаза закрыты — поверх них чёрная повязка. Одна нога вытянута неподвижно, укрыта одеялом. Длинные тёмные волосы разметались по подушке. Лицо красивое, но измождённое — резкие скулы, плотно сжатые губы.

Генерал. Она не знала, кто он, но чувствовала — важный человек. Даже во сне в нём читалась привычка командовать.

Она замерла на краю кровати, не решаясь двинуться дальше. Она просто хотела согреться — но вдруг он проснётся и прогонит её?

Мужчина пошевелился. Его рука скользнула по одеялу, нащупывая край.

— Холодно, — пробормотал он спросонья.

И замер. Повернул голову в её сторону.

— Кто здесь?

Голос был хриплым, но спокойным. Без страха. Скорее настороженным.

Екатерина молчала. Она не знала, что делать. Она кошка. Она не говорит по-китайски. По крайней мере, в этой форме.

Генерал прислушался. Ноздри его чуть раздулись — он принюхивался, как зверь.

— Кошка, — сказал он, и в голосе мелькнуло удивление. — Откуда ты взялась?

Он протянул руку. Екатерина хотела отпрянуть, но не успела — его пальцы нащупали её загривок, провели по спине. Прикосновение было тёплым, сухим, уверенным.

— Ты наверно бродячая, — сказал он.

Он убрал руку.

— Уходи. Здесь не место для животных.

Екатерина не ушла. Она стояла на краю кровати и смотрела на него. Ей было так холодно, а здесь было так тепло. Она сделала шаг вперёд — и ещё один.

Генерал нахмурился.

— Я сказал — уходи.

Она переступила с лапы на лапу. И медленно, осторожно шагнула прямо к нему на грудь.

— Ты… — он растерялся. Такого он явно не ожидал.

Она улеглась, свернувшись клубком. Шёлк его рубашки был мягким и тёплым. Пахло от него травами, деревом и ещё чем-то, от чего хотелось мурлыкать.

Генерал молчал. Долго. Потом его рука снова легла на её спину — не прогоняя, просто касаясь.

— Ты не боишься, — сказал он тихо. — Странная кошка.

Она мурлыкнула. Сама не ожидала — из горла вырвалось тихое, вибрирующее «пррр».

Генерал вздохнул. Не обречённо — скорее с усталым смирением.

— Оставайся, — сказал он. — Только не царапайся.

Он накрыл её краем одеяла и закрыл глаза.

— Если будешь себя хорошо вести, то оставлю тебя здесь до утра.

Он уснул через минуту — ровно, спокойно, как человек, привыкший засыпать быстро. Екатерина лежала на его груди, слушала ровное биение сердца и думала.

«Я — кошка. Я сплю на груди у незнакомого человека в красивой комнате, и он разрешил мне остаться. И это только первый день».

За окном шумел ветер, где-то далеко лаяла собака, а в комнате пахло углями, благовониями и чем-то неуловимым — может быть, весной.

Она закрыла глаза и уснула.

ГЛАВА 5. Утро начинается

Она проснулась от тепла.

Не от того сухого, ровного тепла, которое даёт батарея центрального отопления, а от живого — пульсирующего, исходящего от человеческого тела. Грудь генерала медленно поднималась и опускалась под её кошачьим боком.

Сначала Екатерина не поняла, где находится. Во сне она снова была человеком — сидела в своей мастерской, пила остывший чай. Потом в окно влетели лепестки сакуры, и она проснулась.

Она открыла глаза.

Мир был серым. Кошачье зрение не различало цветов так ярко, как человеческое, зато видела она теперь гораздо острее. Каждая складка на шёлковом одеяле, каждая пылинка в луче утреннего света — всё было чётким, почти болезненно детальным.

Она лежала на груди у генерала, свернувшись тугим белым клубком. Её хвост обвивал его запястье. Сквозь тонкую ткань рубашки она чувствовала, как бьётся его сердце — медленно, надёжно, как маятник.

Генерал спал.

В утреннем свете его лицо выглядело иначе, чем ночью. Не таким суровым. Повязка на глазах чуть сползла набок, открывая край глубокой впадины под бровью. Кожа бледная, почти прозрачная. Под глазами тени. Но сейчас, во сне, его лицо было спокойным.

Екатерина смотрела на него и чувствовала странное спокойствие. Рядом с ним было тепло и безопасно. Даже если она была кошкой.

А потом солнце сдвинулось.

Луч света пробился сквозь щель между бумажными створками окна и упал прямо на неё.

И мир перевернулся.

Сначала она почувствовала жжение в кончиках лап. Потом кости начали ломить, вытягиваться, перестраиваться.

Это было больно. Не так, как в первый раз, когда боль была ослепляющей. Теперь — терпимо. Как если бы кто-то быстро разминал все суставы сразу.

Екатерина вскочила. Отпрыгнула от генерала на край кровати.

Шерсть исчезала, втягиваясь в кожу. Лапы удлинялись, становясь пальцами. Позвоночник выпрямлялся. Хвост втянулся в копчик с коротким щелчком.

Через десять секунд всё было кончено.

Она сидела на краю широкой кровати, дрожащая, с бешено колотящимся сердцем. На ней не было ни клочка ткани.

Генерал зашевелился во сне. Перевернулся на бок и что-то пробормотал — неразборчиво, спросонья.

Екатерина скользнула с кровати, беззвучно, как кошка. Босиком ступила на холодный глиняный пол. Пальцы ног мгновенно онемели.

Она огляделась. Взгляд упал на низкий столик у стены. На нём лежала стопка тёмной ткани — мужской халат. Екатерина схватила его, прижала к груди и метнулась к двери.

Она бежала по коридору, закутанная в чужой халат, дрожа от холода и страха. Завернула за угол, промчалась мимо спящей кухни, вылетела во внутренний двор. Утренний туман стелился по земле, белый и густой. Деревянные мостки под ногами были мокрыми от росы.

Она влетела в свою комнату и захлопнула дверь.

Внутри было темно и холодно. Она рухнула на топчан, натянула одеяло до подбородка. Сердце колотилось в горле. Пальцы дрожали — от холода и страха.

Она перевела дух и только теперь развернула халат.

Мужской, тёмно-синий, из мягкой, но потёртой ткани. Пахло от него благовониями и деревом — тем же запахом, что и в покоях генерала.

И на рукаве зияла длинная, неровная прореха. Края обтрепались, будто ткань разрезали ножом. Через дыру виднелась подкладка. Екатерина провела пальцами по краям — прореха была старой, но явно не от времени. След от удара. Кто-то целился в генерала и промахнулся. Или задел его, но клинок прошёл по касательной, разрезав только одежду.

— На генерала кто-то покушался, — прошептала она.

Она свернула халат и сунула под топчан — на потом, когда будет время починить.

В комнате не было зеркала. Только маленький бронзовый диск на стене. Екатерина подошла к нему. На неё смотрела бледная, осунувшаяся женщина с красной полоской на запястье.

— Ну и видок, — сказала она своему отражению.

Она быстро оделась в ту одежду, что дал ей Чун, пригладила волосы.

В дверь постучали.

— Мо! — голос Чуна. — Вставай! Работы много!

Она открыла дверь.

— Иду, — сказала она.

Чун кивнул и пошёл к кухне, не оглядываясь. Екатерина вышла следом. Солнце уже поднялось выше, туман рассеялся. В щелях между стенами виднелось синее небо.

Она пошла помогать тёте Лань. Работа ждала.

ГЛАВА 6. Завтрак для господина

Екатерина работала на кухне, стараясь не думать о том, что случилось ночью. Но мысли возвращались снова и снова — тепло его груди, запах благовоний и лекарств, его рука на её шерсти.

Тётя Лань поглядывала на неё с подозрением.

— Ты какая-то бледная, — сказала она, помешивая суп в котле. — Не заболела?

— Нет, — ответила Екатерина. — Просто не выспалась.

— Ну ничего, привыкнешь, — тётя Лань махнула рукой. — Здесь быстро привыкаешь. Работа не ждёт.

Екатерина кивнула и продолжила перебирать крупу. Пальцы двигались механически, но мысли были далеко — там, в тёплой комнате, где спал генерал.

В кухню влетел Чун, запыхавшийся.

— Мо! — крикнул он. — Завтрак для господина! Тётя Лань, быстро! Он проснулся!

— Как обычно, — буркнула тётя Лань, не оборачиваясь. — Мо, собери поднос. Отнесёшь ему сама.

Екатерина замерла.

— Я?

— Ты, — тётя Лань сунула ей в руки деревянный поднос с миской риса, плошкой супа и чашкой чая. — Иди прямо по коридору, налево, потом направо. Покои генерала не перепутаешь — там стража у двери.

Екатерина взяла поднос. Руки дрожали. Рисовая каша чуть не выплеснулась через край.

— Иди-иди, — подтолкнула её тётя Лань. — Не бойся. Он не кусается.

«Только не знает, что это я спала на его груди», — подумала Екатерина и пошла.

Коридор был длинным, полутемным, с низким потолком. Екатерина шла медленно, стараясь не расплескать суп. Пахло старой древесиной и благовониями — теми же, что и в покоях генерала.

Сердце колотилось где-то в горле.

Она повернула налево, потом направо. У дверей и правда стояли двое стражников — молодые парни в лёгких доспехах, с мечами на поясах. Они молча отступили, пропуская её.

Екатерина толкнула дверь.

Внутри было сумрачно. Жаровня уже потухла, но воздух всё ещё хранил остатки вчерашнего тепла. Генерал сидел на кровати, обложенный подушками. Повязка на глазах была поправлена. Лицо — хмурое, замкнутое.

Она поставила поднос на низкий столик рядом с кроватью. Замерла.

— Кто ты? — спросил он.

Голос был ровным, без эмоций.

— Новая служанка, господин, — сказала она тихо. — Меня зовут Мо.

— Мо? — он повторил имя, будто пробуя его на вкус. — Странное имя.

Она молчала.

Генерал протянул руку к подносу, нащупал миску с рисом. Пальцы его были длинными, с выступающими костяшками — руки человека, который держал меч. Шрамы на тыльной стороне ладони, старые, белые.

— Ты пахнешь цветами, — сказал он вдруг.

Екатерина замерла.

— И клеем, — продолжил он. — Как та… сегодня утром.

Он поднёс миску к губам, сделал глоток супа.

— Иди, — сказал он. — Я позову, если будет необходимо.

Екатерина поклонилась — как учила её тётя Лань, сложив руки перед грудью — и вышла.

В коридоре она прислонилась к холодной стене и выдохнула.

Но где-то глубоко внутри шевельнулось странное, непрошеное чувство.

Обида. Что он не узнал.

Она пошла обратно на кухню, стараясь не думать о том, что только что произошло. Но мысли возвращались снова и снова — его голос, его пальцы на миске, его слова о том, что она пахнет цветами.

«Он чувствует мой запах, — поняла она. — Даже в человеческом облике. Он не знает, что это я, но он его помнит».

— Мо! — крикнула тётя Лань из кухни. — Ты где? Рис подгорит!

Екатерина вздохнула, оттолкнулась от стены и пошла помогать.

День тянулся медленно. Екатерина мыла посуду, чистила овощи, носила воду из колодца. Руки опухли от холодной воды, спина ныла, но она не жаловалась. Она старалась не думать о генерале. Но мысли всё равно возвращались к нему.

Она не знала, радоваться этому или огорчаться.

После обеда Чун нашёл её в коридоре.

— Мо, — сказал он. — Господин зовёт. С инструментами.

— Зачем? — спросила она, хотя сердце уже ухнуло вниз.

— Не знаю. Сказал, чтобы ты пришла. И взяла всё, чем чинишь.

Она взяла поясную сумку, проверила, на месте ли скальпель, кисти, баночка с клеем. Пальцы дрожали, но она сжала их в кулак, подождала, пока дрожь утихнет, и пошла за Чуном.

Генерал сидел на кровати, прислонившись к резному изголовью. Перед ним на низком столике лежал предмет, завёрнутый в тёмную ткань.

— Чун, выйди, — сказал генерал.

Слуга поклонился и вышел, притворив дверь.

— Подойди, — приказал генерал.

Екатерина подошла. Остановилась в двух шагах от кровати, сложив руки перед собой.

— Разверни, — он кивнул на свёрток.

Она развернула ткань. Внутри лежал гребень. Старый, деревянный, тёмный, почти чёрный. С вырезанными на спинке драконами. Три зубца были сломаны у основания. Трещина шла по ручке. Выпала инкрустация из перламутра.

— Почини, — сказал генерал. — Не торопись. Сделай, как считаешь нужным.

Екатерина взяла гребень в руки. Провела пальцами по гладкому старому дереву. От него пахло благовониями — тем же запахом, что и в покоях генерала. Тем же запахом, что и на его рубашке, когда она лежала на его груди.

— Хорошо, господин, — сказала она. — Я сделаю.

— Ступай, — он кивнул. — Завтра начнёшь.

Она поклонилась и пошла к двери.

Екатерина поклонилась и вышла. В коридоре она прижала гребень к груди и выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.

Она убрала гребень в карман передника и пошла на кухню.

Вечером, когда солнце село и слуги разошлись по своим комнатам, Екатерина сидела в своей каморке и рассматривала гребень при свете масляной лампы. Три сломанных зубца, трещина на ручке, выпавшая инкрустация. Работа была несложной, но она не торопилась.

«Я делаю это для него, — думала она. — Не потому, что он приказал. А потому что хочу».

Она взяла скальпель и начала аккуратно счищать старый клей с зубцов.

Ночь подкралась незаметно. За окном стемнело, и воздух в комнате стал ледяным. Екатерина поёжилась, натянула одеяло до подбородка.

И тут она почувствовала знакомое жжение в кончиках пальцев.

— Нет, — прошептала она. — Только не сейчас.

Но превращение уже начиналось. Кости ломили, мышцы сокращались, мир сжимался, менял цвета. Спустя несколько минут она кошкой выскользнула из комнаты и побежала по холодным коридорам.

К покоям генерала.

ГЛАВА 7. Ночные разговоры

Прошло несколько дней. Три, или четыре, или пять, или больше — Екатерина сбилась со счёта. Дни слились в однообразную череду: утренняя работа на кухне, дневная уборка, вечерние часы, когда она ускользала в свою комнату и доставала инструменты. А ночью — превращение и путь по холодным коридорам к его покоям.

Это стало ритуалом. Она уже не боялась. Не той острой, леденящей паники, что была в первую ночь. Теперь её страх сменился другим чувством — нетерпением. Там, в конце галереи, ждало тепло. И он.

Она бежала по коридору, и лапы сами находили дорогу. Холодный глиняный пол обжигал подушечки, но она почти не замечала этого. Каждую ночь она проскальзывала под его дверью, и каждую ночь он ждал её.

Она проскользнула в покои, как тень, и замерла на пороге.

Генерал не спал. Он сидел на кровати, прислонившись к резному изголовью, и перебирал в руках чётки — тёмные, отполированные до блеска бусины из нефрита. Пальцы двигались медленно, размеренно, словно он считал не молитвы, а удары собственного пульса.

Он повернул голову в её сторону.

— Ты сегодня поздно, — сказал он. — Я уже думал, что ты не придёшь.

Она запрыгнула на кровать, прошлась по одеялу и устроилась у его бедра. От него пахло благовониями, лекарствами и чем-то ещё — мужским, терпким. Она мурлыкнула.

— Днём одна служанка починила мой гребень, — сказал он, поглаживая её спину. — Старый гребень моего отца.

Она мурлыкнула громче.

— Странная женщина, эта Мо, — продолжил он. — Тихая. Глаза в пол. Но руки у неё мастерицы. Ты бы ей понравилась.

Она замерла на мгновение, но тут же расслабилась, прижавшись к его бедру. Он не мог знать. Не мог.

Генерал замолчал. Пальцы его остановились на её загривке, замерли. Она чувствовала, как он колеблется — хочет сказать что-то важное, но не решается.

— Ты единственная, кто меня слушает, — сказал он наконец. — По-настоящему. Не ждёшь своей очереди сказать. Просто слушаешь.

Она ткнулась носом в его ладонь. Это было единственное, что она могла сделать.

Генерал вздохнул и откинулся на подушки.

— Меня зовут Линь Шэн, — сказал он. — Хотя ты, наверное, уже знаешь. Все в округе знают. Бывший Белый Тигр, лучший полководец императора. А теперь вот... калека.

Он помолчал.

— Ты знаешь, что такое предательство?

Она не пошевелилась. Только мурлыкнула — тихо, протяжно.

— Чжан Вэй был моим братом. Не по крови — по духу. Мы вместе росли, вместе учились, вместе пили вино на крыше и смотрели на луну. Я доверял ему свою жизнь. А он...

Его рука сжалась на её шерсти — сильнее, чем нужно. Она не дёрнулась. Только мурлыкнула громче, стараясь передать ему вибрацией: «Я здесь. Я слушаю».

— Всё случилось в моём же шатре, — продолжил он. — Я сидел за столом, разбирал донесения. Чжан Вэй вошёл без стука — тогда я ещё не придал этому значения. Он был моим другом, он имел право входить без спроса.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Он принёс вино. Сказал, что хочет выпить со мной за победу. Я отказался — у меня было много дел, я не хотел отвлекаться. Он настаивал. Я снова отказался. Тогда его лицо изменилось. Я не видел — я чувствовал. Он перестал быть моим другом. Он стал кем-то чужим.

Она замерла, чувствуя, как его пальцы дрожат на её шерсти.

— Он схватил меня за плечи, прижал к столу и попытался влить вино насильно. Я вырвался и ударил его локтем в лицо. Кувшин выпал у него из рук, ударилась о край стола и разбилась. Жидкость — тёмная, маслянистая, с резким запахом — плеснула мне в лицо. Часть попала в глаза. Часть — в рот.

Она лизнула его запястье. Кожа там была тонкой, почти прозрачной.

— Я почувствовал, как она жжёт изнутри. Глаза — словно кто-то влил в них кипящее масло. Горло сжалось, я не мог дышать. Я упал на колени, пытаясь выплюнуть эту гадость, но было поздно. Мир начал расплываться. Сначала — в красных пятнах, потом — в серых, а потом погас совсем. Я ничего не видел. Только боль. И темноту.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Я не сдался. Даже слепой, даже задыхаясь от яда, я попытался встать. Я слышал, как Чжан Вэй выхватывает меч. Я бросился на звук, ударил его плечом, попытался выбить оружие. Мы сцепились. Я был слеп, но я был сильнее. Я почти повалил его, когда он полоснул меня по ноге. Я почувствовал, как клинок режет связки. Боль была такой, что я закричал. Упал. И потерял сознание.

Она прижалась к нему сильнее.

— Я не знаю, сколько я пролежал. Наверное, недолго. Мои воины — те, кто остался мне верен — нашли меня в луже крови. Они перевязали мои раны, отнесли в лазарет. Я выжил, но яд уже сделал своё дело и рана на ноге не заживала. Гной, жар, боль. Лекари промывали её, прижигали, зашивали — ничего не помогало, яд уже разъедал плоть изнутри.

Она лизнула его палец.

— Первые дни я не понимал, что произошло. Думал, это временно и что зрение вернётся, что нога заживёт. Я лежал и ждал. День, два, неделя, но ничего не менялось. Тогда я попытался встать и не смог. Нога не держала, мир качался, и я падал снова и снова. Я звал лекарей. Они приходили, смотрели, качали головами и уходили. Никто не знал, что делать. Никто не мог помочь.

Он замолчал. Пальцы его сжались на одеяле.

— Я пробовал снова. Через месяц. Через два. Я заставлял себя вставать, делал шаг, падал, поднимался, падал снова. Думал, что если буду достаточно упрям, если не сдамся, то смогу перебороть это. Что тело вспомнит, как быть сильным, но оно не вспоминало. Каждый день я становился слабее. Каждый день я терял надежду.

— А потом пришла Сун Мэйлин, моя невеста. Она сидела у моей постели, держала меня за руку и плакала. Я слышал её слёзы. Я думал, что она останется. Что любовь поможет мне выкарабкаться. Но через месяц она перестала приходить. Ещё через месяц я услышал, как она говорит Чуну, что не может больше смотреть на калеку. Что она молода, что хочет жить, а не ухаживать за мёртвым человеком.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Я не винил её. Она была права. Я действительно был мёртвым. Не физически — внутри. Я перестал бороться. Перестал пытаться вставать. Перестал есть, когда не хотелось. Я лежал и ждал, когда это закончится. Когда боль уйдёт. Когда я просто перестану дышать.

Она лизнула его палец снова. Он вздохнул и ослабил хватку.

— Но смерть не приходила. Я лежал здесь, в этой комнате, день за днём. Я слышал, как за стеной живут люди. Как смеются слуги, как поёт Чун по утрам, как ругается Лань на кухне. А я просто лежал. Я перестал выходить из комнаты. Перестал звать лекарей. Перестал надеяться.

Он замолчал. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой.

— Но теперь пришла ты, — сказал он. — Пушистая и с холодными лапками. Ты просто забралась на мою грудь и улеглась. И я вдруг понял, что мне не всё равно. Что я хочу, чтобы ты осталась. Что я могу заснуть, когда ты рядом.

Она мурлыкнула — тихо, протяжно.

— Ты, наверное, думаешь, что я жалкий, — сказал он. — Что я сдался. Что я позволил боли победить. Но я не знал, как иначе. Когда ты теряешь всё — зрение, друзей, невесту, жизнь — остаётся только лежать и ждать. Я ждал. И вот пришла ты.

Она лизнула его подбородок. Он замер, потом улыбнулся — той самой кривой, редкой улыбкой, которую никто не видел.

— Ты спасла меня, кошка, — сказал он. — Ты, сама того не зная, спасла меня.

Она свернулась клубком у него на груди и закрыла глаза. Его сердце билось под её ухом — ровно, сильно, как у человека, который не сдался.

ГЛАВА 8. Имя

Перемены начались незаметно. Сначала Екатерина подумала, что ей кажется. Но день за днём становилось очевидно: Линь Шэн менялся.

Он стал есть больше. Раньше хозяин едва прикасался к еде, отодвигал миски после нескольких глотков. Теперь тарелки опустевали до последней ложки, и Чун начал приносить добавку. Ночные стоны, которые девушка слышала сквозь стены, почти прекратились — раньше Линь Шэн метался на кровати, тихо, сдавленно, словно боролся с кем-то во сне. Теперь в его покоях стояла тишина.

А потом хозяин начал выходить.

Впервые Екатерина увидела это на восьмой день своей службы. Она несла поднос с завтраком, но дверь в его спальню оказалась распахнута настежь, а внутри никого не было. Застыв на пороге, девушка растерянно оглядела пустую комнату — и вдруг услышала голос Чуна. Он доносился снаружи, со стороны внутреннего двора.

Она вышла на галерею и замерла.

Линь Шэн сидел в кресле под старой сакурой. Дерево уже начинало розоветь — первые бутоны набухали, готовясь раскрыться, и тонкие ветви тянулись к солнцу, словно живые. Хозяин откинул голову назад, подставив лицо утреннему свету, и повязка на глазах казалась ослепительно-белой на фоне неба. Руки лежали на подлокотниках расслабленно, без того напряжения, что обычно чувствовалось в каждом его движении.

Чун стоял рядом, готовый подхватить в любую минуту, но Линь Шэн не нуждался в поддержке. Он просто сидел и дышал.

Екатерина спряталась за колонной, не решаясь подойти. Сердце колотилось где-то в горле.

«Он вышел, — подумала она. — Впервые за много месяцев».

Ветер шевелил его волосы, и первые розовые лепестки падали на плечи, на колени, на руки, лежащие на подлокотниках. Линь Шэн не двигался, не говорил. Просто вдыхал воздух, напоённый весной.

Чун заметил девушку и помахал рукой.

— Мо! Иди сюда, поставь поднос!

Она подошла на цыпочках, стараясь не нарушить тишину этого момента. Поставила завтрак на низкий каменный стол. Линь Шэн повернул голову в её сторону.

— Это Мо? — спросил он.

— Да, господин, — ответила она, опуская глаза.

— Я узнал твои шаги, — голос его звучал спокойно и тепло. — Ты ступаешь легко, словно боишься потревожить воздух. И пахнешь цветами. Оставайся. Я хочу, чтобы ты поела со мной.

Девушка замерла. Чун удивлённо поднял брови.

— Господин, я служанка...

— Я знаю, — мягко перебил Линь Шэн. — Садись.

Екатерина села на край скамьи, чувствуя себя неловко и неуместно. Хозяин взял чашку с чаем, поднёс к лицу, вдохнул аромат, сделал глоток.

— Чун показывал мне гребень, — заговорил он, отставляя чашку. — Говорит, работа выполнена так искусно, будто вещь никогда и не ломалась. Я бы хотел увидеть это сам, но... — он чуть повёл рукой в сторону повязки, — ...увы. Мне остаётся только верить на слово. И я верю.

Екатерина молчала, не зная, что ответить.

— Я слышал, ты чинишь вещи для слуг, — продолжил Линь Шэн. — Разбитые чашки, треснувшие вазы, сломанные шкатулки. Говорят, твои руки — золотые. И работаешь ты по ночам, при свете масляной лампы, когда все уже спят. Это правда?

Она подняла глаза, удивлённая тем, что он знает так много. Линь Шэн словно почувствовал её недоумение.

— В этом доме мне рассказывают всё, — пояснил он с лёгкой усмешкой. — Даже то, что я не прошу рассказывать. Слуги любят сплетничать, а я люблю слушать. Это единственное развлечение, которое у меня осталось.

Помолчал, потом повернулся к ней. Слепые глаза под повязкой, казалось, смотрели прямо на неё.

— У тебя есть имя? — спросил он неожиданно. — Настоящее? Не Мо — это просто прозвище, которое дал тебе Чун. У тебя было имя до того, как ты пришла в этот дом?

Девушка замялась. Настоящее имя? Екатерина. Но что она могла сказать?

— Меня звали Катя, — сказала она тихо. — Но здесь все зовут меня Мо. Я уже привыкла.

— Катя, — повторил Линь Шэн медленно, словно пробуя слово на вкус. — Странное имя. Красивое. Оно звучит как ветер в листве. Я буду звать тебя Катя. Если ты не против.

Она подняла глаза. Он не мог видеть её, но она смотрела на его лицо, на повязку, на руки, обхватившие чашку.

— Зачем, господин?

— Потому что ты заслуживаешь имени, — просто ответил он. — Ты не просто служанка. Ты мастерица. Ты возвращаешь к жизни то, что я считал потерянным навсегда. Это не каждому дано.

Девушка опустила глаза, чувствуя, как по телу разливается тепло. Никто не называл её по имени с тех пор, как она попала в этот мир.

«Катя, — пронеслось в голове. — Он назвал меня Катя. Значит, он видит во мне человека».

— Спасибо, господин, — сказала она.

— Не благодари, — усмехнулся Линь Шэн, поднимая чашку. — Просто продолжай делать то, что умеешь. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Вечером Екатерина сидела в своей каморке и работала над вещами отца Линь Шэна. Свиток с порванным краем был уже склеен — аккуратно, почти незаметно. Теперь она взялась за шкатулку: петля сломана, дерево треснуло у замка.

Кисть двигалась привычно, нанося тонкие слои клея. Струбцины зажимали трещины. Пальцы работали почти автоматически, но мысли блуждали далеко.

«Зачем я здесь? — спрашивала она себя. — Почему меня отправили в этот мир? Чтобы чинить чужие вещи? Чтобы влюбляться в человека, который даже не знает, кто я?»

Она остановилась и подняла глаза к тёмному потолку.

«Я попала сюда через свиток и печать. Но кто-то создал этот свиток. Кто-то написал заклинание. Зачем? Почему именно я?»

Ответа не было. Но внутри теплилась надежда, что когда-нибудь он появится.

Девушка вернулась к работе. Шкатулка почти готова — оставалось вставить новую петлю и отполировать крышку.

«Я не знаю, зачем я здесь, — думала она, — но я не могу уйти. Пока он не выздоровеет. Пока не пойму, что происходит».

Ночь уже наступила — она почувствовала знакомое жжение в кончиках пальцев. Отложила шкатулку в сторону.

Кошкой выскользнула из комнаты и побежала по коридору.

В покоях Линь Шэна было темно и тихо. Свет луны пробивался сквозь приоткрытое окно, ложась серебряными пятнами на пол. Хозяин стоял у окна, опираясь на трость, лицом к ночному небу.

Она запрыгнула на подоконник и тихо мурлыкнула.

— Ты сегодня рано, — сказал он, не оборачиваясь, но в голосе послышалась улыбка. — Я ждал тебя.

Девушка спрыгнула на пол, подошла к его здоровой ноге и потёрлась о неё. Линь Шэн опустил руку, погладил по спине.

— Сегодня я вышел во двор, — заговорил он, и голос звучал ровно и спокойно. — Сидел под сакурой, пил чай, дышал воздухом. Мне было хорошо. По-настоящему хорошо. Я почти забыл, что такое — чувствовать ветер на лице.

Она мурлыкнула громче, прижимаясь к его руке.

— Я говорил с Мо, — продолжил Линь Шэн. — С той женщиной, что чинит вещи. Она странная — тихая, спокойная, смотрит в пол. Но не боится меня. И пахнет цветами. Как ты.

Она замерла, но тут же расслабилась.

— Я узнал её имя, — сказал он задумчиво. — Катя. Странное имя, но красивое. Она улыбнулась, когда я назвал её так. Я не видел, но я чувствовал — она улыбается редко.

Прижалась к его ноге сильнее, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.

— Ты знаешь Мо, кошка? — спросил Линь Шэн, и в голосе послышалась лёгкая надежда. — Ты чувствуешь её запах, когда она проходит мимо? Иногда мне кажется, я схожу с ума — но я не могу избавиться от мысли, что вы очень похожи.

Она не могла ответить. Только мурлыкнула. Линь Шэн вздохнул и покачал головой.

— Глупости, — сказал он с лёгкой самоиронией. — Кошка не может быть женщиной. Но я слишком долго жил в одиночестве и темноте. Наверное, я начинаю видеть то, чего нет.

Он повернулся и медленно пошёл к кровати. Она шла рядом, касаясь его ноги.

Хозяин лёг, и она запрыгнула на одеяло, устроившись у его бедра.

— Я рад, что ты есть, — сказал он, поглаживая её. — Ты единственная, кто не предал меня.

Она лизнула его палец.

— Завтра я снова выйду во двор, — голос его потеплел. — Буду сидеть под сакурой. Может быть, ты тоже захочешь прийти?

Она мурлыкнула в ответ.

Линь Шэн закрыл глаза и заснул, а она лежала на его груди и слушала, как бьётся его сердце.

Закрыла глаза и уснула, чувствуя, как его тепло окутывает её.

ГЛАВА 9. Чёрная копоть

Чун нашёл её на кухне, где она стояла у очага и перебирала фасоль, чувствуя, как кости ломит от утренней сырости, а пальцы уже начали привыкать к грубой работе. Тётя Лань что-то напевала, помешивая суп, и на кухне было почти уютно, но когда Чун появился в дверях с озабоченным лицом и нахмуренными бровями, Екатерина сразу поняла, что просто так он не пришёл.

— Мо, ты нужна мне, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то новое, почти деловое, словно он наконец решился на что-то, о чём думал уже несколько дней.

Она вытерла руки о передник и пошла за ним, и он повёл её через двор к восточному крылу, не в её каморку, а дальше, в ту часть дома, где она ещё не бывала. Коридор здесь стал уже и темнее, пахло затхлым деревом и сыростью, и в конце его Чун остановился перед низкой деревянной дверью с бронзовым кольцом, отодвинул засов и толкнул её внутрь, и оттуда пахнуло холодной пылью и временем, которое остановилось много лет назад.

Внутри было темно, и только узкий луч света из коридора выхватил из мрака старый сундук, обитый почерневшим железом, и рядом с ним ещё три сундука поменьше, на которых громоздились свёртки и тёмные предметы, укрытые тканью, и всё это выглядело как забытое кладбище вещей, которые когда-то были дороги господину Линь Шэну, а теперь просто ждали, когда их выбросят или спасут.

— Это всё, что осталось от прошлой жизни господина, — сказал Чун, и голос его прозвучал глухо, почти с сожалением, словно он сам не знал, хорошо ли делает, что показывает ей этот тайник. — Вещи, которые господин Линь Шэн не велел выкидывать и которые никто не хотел чинить, потому что не умел или боялся прикоснуться к чужой боли.

Он подошёл к большому сундуку, откинул крышку, и внутри оказались предметы, аккуратно завернутые в выцветший шёлк, и Екатерина подошла ближе, заглянула внутрь и почувствовала, как сердце ёкнуло от узнавания, потому что даже в полумраке она увидела ручку старинной шкатулки, край треснувшей вазы и угол свитка с иероглифами, и всё это когда-то было дорогим, даже роскошным, а теперь лежало мёртвое, сломанное и забытое.

— Господин сказал, чтобы я показал тебе этот сундук, — сказал Чун, и почему-то понизил голос, словно боялся, что стены услышат его слова. — Он хочет, чтобы ты попыталась починить то, что сможешь, потому что говорит, если у тебя руки золотые, пусть работают на благо дома, а не только на кухне. Господин Линь Шэн давно не давал никому доступа к этим вещам, но в последние дни он словно почувствовал, что кто-то может вернуть им жизнь.

Екатерина провела пальцами по краю шкатулки, которая лежала сверху, и дерево оказалось тёмным, почти чёрным, с тонкой резьбой по краям, но на ощупь оно было шершавым, словно его покрыли чем-то липким и въевшимся, что не должно было быть на старом дереве.

— Можно мне взять это? — спросила она, указывая на шкатулку, и Чун кивнул, добавив, чтобы она была аккуратнее, потому что всё это было личным и господин Линь Шэн долго не разрешал никому прикасаться к этим вещам, а потом вышел, оставив её одну в пыльной кладовой.

Она постояла мгновение, вдыхая запах старого дерева и сырости, потом бережно достала шкатулку и завернула её в край своей юбки, чтобы не уронить, и пошла в свою каморку, чувствуя, как внутри разрастается странное, почти болезненное любопытство к тому, что она увидела.

В каморке она разложила на топчане чистую тряпицу, которую нашла на кухне, поставила на неё шкатулку и зажгла масляную лампу, и жёлтый дрожащий свет упал на тёмное дерево, высвечивая каждую трещину и каждый скол, которых оказалось больше, чем она заметила с первого взгляда. Она села на корточки перед топчаном и принялась рассматривать шкатулку, и даже при тусклом свете лампы было видно, что вещь когда-то была красивой, с перламутровой инкрустацией на крышке, которая местами выпала, с резными драконами на боковых стенках, которые вились вокруг какого-то цветка, но петля была сломана, замок заржавел, а на одной из стенок зияла длинная трещина, уходящая вглубь дерева.

Екатерина взяла скальпель и начала аккуратно счищать грязь с краёв трещины, и работа пошла привычно, пальцы двигались сами, потому что она любила эту стадию, когда руки знают, что делать, а мысли блуждают где-то далеко, и она думала о Шэне, о том, как он сидел под сакурой и назвал её Катей, о том, как его пальцы дрожали, когда он гладил её в кошачьем обличье, и тут же одёрнула себя, мысленно обозвав дурой, потому что сейчас надо было работать, а не витать в облаках.

Она провела пальцем по внутренней стенке шкатулки, и вдруг пальцы наткнулись на что-то липкое, и она вздрогнула, потому что такого быть не должно — старое дерево должно быть сухим и шершавым, а не влажным и маслянистым. Она поднесла руку к свету и увидела на подушечках тёмный, почти чёрный след, который пах сладковато, но с примесью горечи, как прогорклое масло или старый лак, но не деревянный, а какой-то другой, чужой.

Она взяла ветошь, смочила её в своём реставрационном растворе, который всегда помогал в мастерской, и осторожно провела по внутренней стенке, но чёрная грязь не смылась, а только растеклась, въевшись глубоко в поры дерева, словно была частью его структуры, и это было странно, потому что она никогда не сталкивалась с такой стойкостью. Она попробовала другой растворитель, тот, что использовала для удаления старых клеев, но результат оказался таким же, и тогда она взяла скальпель, пытаясь соскоблить эту плёнку, но тонкая въевшаяся корка не поддавалась, и она поняла, что если продолжит, то повредит дерево, и тогда шкатулка будет потеряна навсегда.

Екатерина откинулась на пятки и долго смотрела на шкатулку, на трещину на стенке, на липкую чёрную плёнку внутри, на выпавшую инкрустацию, и что-то в этом было неправильное, не просто время, не просто небрежное обращение, а что-то другое, целенаправленное, словно кто-то специально хотел уничтожить эту вещь изнутри, сделать её негодной, сломанной до самого основания. «Это похоже на порчу», — подумала она, и внутри похолодело, потому что слово пришло само собой, из какого-то древнего инстинкта, который она не знала, что у неё есть, и она вдруг вспомнила слова Линь Шэна о том, как Сун Мэйлинь ушла от него, оставив его одного в темноте и боли, и её пронзила догадка, что всё это могло быть связано.

Она убрала шкатулку под топчан, решив, что завтра начнёт с чистого листа, но сон не шёл, и она лежала на соломенном тюфяке, глядя в тёмный потолок, и в голове крутились обрывки мыслей о Сун Мэйлинь, о невесте, которая ушла, о Шэне, который ослеп, и о вещах, покрытых чёрной липкой грязью, которую невозможно было отчистить. «У меня нет доказательств, — сказала она себе, — но я знаю, что это не просто так, и я должна узнать правду, потому что радинего я не могу остановиться».

И когда её пальцы начали зудеть, а кости ломиться, она не сопротивлялась, а только вздохнула с облегчением, потому что тело сжалось, мир потерял цвет, запахи стали острее, и она выскользнула из комнаты кошкой, побежала по тёмным коридорам к покоям генерала, и там было тихо, жаровня почти потухла, но воздух оставался тёплым и тягучим, а Линь Шэн спал, но не мирно, он метался на кровати, что-то бормотал и сжимал одеяло в кулаке.

Она запрыгнула на кровать, устроилась у его бедра, прижимаясь пушистым боком к его ноге, и он вздохнул, накрыл её рукой, сжал пальцы на её шерсти не больно, но крепко, и сквозь сон прошептал: «Мэйлинь… зачем ты… зачем ты…» И Екатерина замерла, потому что сердце её, или то, что у кошек считалось сердцем, забилось чаще, и она поняла, что он зовёт невесту во сне, но не с любовью, а с горечью и болью, и это было страшнее, чем если бы он звал её с тоской.

Она осторожно лизнула его запястье, там, где бился пульс, и он вздрогнул, но не проснулся, только рука на её спине сжалась чуть крепче, словно он искал опору во сне. Она лежала на его груди, слушала, как бьётся его сердце, и думала о чёрной липкой грязи внутри шкатулки, о том, как она въелась в дерево и как невозможно было её отчистить, и она не знала, что это такое, но знала одно — она должна узнать, должна понять, кто и зачем это делал, потому что это была не просто грязь, это была порча, и порча была направлена на него, на Шэна, на его дом, на его вещи, на его память.

«Я не знаю, что это такое, — думала она, прижимаясь носом к его рубашке, от которой пахло благовониями, лекарствами и чем-то тёплым, живым, — но я узнаю, я должна узнать, ради него, ради того, чтобы он перестал звать её во сне с такой болью». Она закрыла глаза и уснула, чувствуя, как его сердце бьётся ровно под её ухом, как его дыхание становится глубже и спокойнее, и за окном шумел ветер, а почки на старой сакуре набухали, готовясь лопнуть, и где-то далеко, за городской стеной, в ночи кралась опасность, но здесь, в этой комнате, было тихо и тепло, и она была рядом с тем, кто перестал быть для неё просто генералом и давно уже стал Шэном — человеком, которого она хотела спасти.

ГЛАВА 10. Яд в деталях

На следующее утро Екатерина проснулась раньше обычного, ещё до того, как Чун постучал в её дверь, и это было странно, потому что никогда раньше она не просыпалась сама — её всегда будил холод или голос главного слуги, — но сегодня её разбудила мысль о той маслянистой копоти, что въелась в дерево и не поддавалась ни одному из её растворов. Она села на топчане, поёжилась от утреннего холода и сразу полезла под топчан за шкатулкой, завернутой в тряпицу, и долго рассматривала тёмное дерево при тусклом свете масляной лампы, пытаясь понять природу этой субстанции, которая отказывалась исчезать.

Работа на кухне тянулась бесконечно долго — все её мысли были заняты шкатулкой и той липкой плёнкой, что не смывалась, — и она мыла посуду и чистила овощи механически, почти не замечая собственных движений. Тётя Лань поглядывала на неё с подозрением и несколько раз спрашивала, не заболела ли она, но Екатерина только качала головой и улыбалась, стараясь не выдать нетерпения. Когда наконец наступил полдень и основные работы были закончены, она попросила у Чуна разрешения снова пойти в кладовую, и он, удивлённый её рвением, но явно довольный, кивнул и даже сказал, чтобы она брала всё, что нужно, потому что господин Линь Шэн лично распорядился не отвлекать её от реставрации.

Она провела в кладовой почти три часа, перебирая вещи из сундука одну за другой, и каждая находка подтверждала её догадку. Ваза с трещиной, внутри которой обнаружилась та же маслянистая копоть, въевшаяся в глину. Шкатулка для украшений с выпавшими перламутровыми вставками и липким налётом на внутренней стенке. Старая чернильница с засохшей тушью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась смешанной с чем-то тёмным и маслянистым. И даже свиток с каллиграфией, на котором проступили странные потёки, похожие на следы от какой-то жидкости. Все эти вещи были повреждены изнутри, и повреждения выглядели не как результат времени или небрежности, а как целенаправленная работа — кто-то специально втирал эту тёмную субстанцию в каждую трещину, в каждый стык, в каждую пору материала, чтобы разрушить его изнутри.

Она сидела на корточках посреди кладовой, окружённая разложенными на полу предметами, и по спине бежал холодок, потому что перед ней вырисовывалась картина, которую не хотелось принимать, но нельзя было отрицать. Вспомнились слова тёти Лань, оброненные как-то за ужином, когда Екатерина спросила про Мэйлинь. Тётя Лань тогда сказала, что молодая госпожа была красивой и капризной, любила дорогие вещи и часто переставляла их в своей комнате, а ещё у неё был свой будуар, куда слугам входить не разрешалось. И ещё тётя Лань упомянула, что некоторые из этих вещей потом стояли в покоях генерала, потому что Мэйлинь говорила, будто хочет украсить его комнату, чтобы ему было уютнее, и он, ослеплённый любовью и доверием, соглашался.

«Она делала это специально, — пронеслось в голове Екатерины, и внутри всё похолодело. — Она не просто ушла от него. Она сначала разрушила всё, что ему принадлежало. Она отравила его вещи. Она отравила его дом. Она хотела сломать его дух, чтобы он не мог сопротивляться».

Она взяла в руки вазу и поднесла её к свету, разглядывая тёмный налёт на внутренней стенке, и вдруг осознала, что это не просто грязь и не просто порча, а нечто более страшное — яд, который въедался в материал и постепенно разрушал его изнутри, и если яд был в вещах, то он мог действовать и на человека, который эти вещи трогал, которому они принадлежали, который жил среди них. Вспомнилось, как Линь Шэн говорил ей, что после ухода Мэйлинь он чувствовал себя всё хуже, что его окружение словно сжималось вокруг него, что он терял не только зрение и ногу, но и память, и надежду, и волю к жизни. Теперь это обретало страшный смысл — это было не просто следствием отравления, это было следствием того, что всё вокруг него пропиталось этой чёрной липкой ненавистью.

Она решила попробовать очистить одну из вещей, самую простую — старую деревянную расчёску, что лежала на дне сундука. Работа заняла больше часа: она действовала осторожно, в несколько этапов, нанося тонкие слои растворителя, соскабливая плёнку скальпелем в самых трудных местах, полируя поверхность мягкой тканью. И каждый раз, когда тёмный налёт отходил и под ним появлялось чистое, светлое дерево, её наполнял странный прилив сил, словно вместе с грязью она счищала что-то тяжёлое, давящее, что мешало дышать. Когда расчёска была готова, она положила её на ладонь и долго смотрела, как гладкое дерево поблёскивает в свете масляной лампы, и вдруг заметила, что голова, которая ныла весь день, перестала болеть, а дышать стало легче, словно она сама освободилась от какой-то тяжести.

Вечером, когда она вышла из кладовой и направилась на кухню помогать тёте Лань, в коридоре она столкнулась с Чуном. Он выглядел озабоченным, но не тревожным — скорее удивлённым, — и, увидев её, остановился и сказал, не скрывая изумления в голосе:

— Мо, ты не представляешь, но у господина сегодня впервые за много месяцев нет лихорадки. Он спокоен, не мечется во сне, даже попросил принести ему книгу. Я не знаю, что ты делаешь, но продолжай, ради всех богов, продолжай.

Екатерина замерла, чувствуя, как внутри разливается тепло, потому что вдруг поняла — это не совпадение. Каждая очищенная вещь, каждый предмет, освобождённый от тёмного налёта, возвращал Линь Шэну частицу его самого. Она стояла в коридоре, слушая Чуна, и знала, что теперь у неё есть цель, которая важнее всего на свете.

Ночью, когда она снова стала кошкой и прибежала в его покои, он уже не метался во сне. Он лежал ровно, дыхание было глубоким и спокойным, и когда она запрыгнула на кровать и устроилась на его груди, он даже не вздрогнул — только рука машинально легла на её спину. Сквозь сон на его губах блуждала лёгкая улыбка, и это была первая улыбка, которую она видела на его лице с тех пор, как пришла в этот дом. Она закрыла глаза, слушая, как ровно и сильно бьётся его сердце, и думала о том, сколько работы ещё предстоит — в сундуке оставалось больше двадцати предметов, каждый из которых требовал очищения, и каждый приближал его к исцелению. Она знала, что будет делать это, сколько бы времени ни потребовалось, потому что теперь видела связь между своей реставрацией и его жизнью, и эта связь была реальнее всего, что она знала раньше.

Она лежала на его груди, слушала его дыхание и думала о Сун Мэйлинь, о женщине, которая была его невестой и которая целенаправленно отравляла его дом, его вещи, его жизнь. Внутри закипала холодная злость — она не могла понять, как можно сделать такое с человеком, который любил тебя, который доверял тебе, который был готов отдать тебе всё. «Ты не просто ушла, — думала она, прижимаясь к его рубашке, — ты хотела его уничтожить. Ты хотела, чтобы он сгнил заживо в своём доме, окружённый твоими отравленными подарками». И в этот момент она поклялась себе, что восстановит всё, что можно восстановить, вернёт ему каждый предмет, который у него отняли, очистит его дом от этой чёрной липкой ненависти, и не успокоится, пока он не станет свободным.

ГЛАВА 11. Переполох

Всё началось с крика стражника у ворот — резкого, пронзительного, как удар колокола, от которого встрепенулись даже голуби на черепичной крыше. Екатерина в этот момент стояла на кухне и резала овощи, и когда крик донёсся до неё сквозь шум очага и голоса слуг, она замерла с ножом в руке, чувствуя, как по спине пробегает холодок, потому что в голосе стражника звучало не предупреждение об опасности, а извещение о прибытии важной персоны.

Тётя Лань, услышав этот крик, побледнела и выронила половник, который с глухим стуком упал на каменный пол, и Екатерина никогда не видела, чтобы невозмутимая тётя Лань теряла самообладание, но сейчас женщина стояла, прижав руки к груди, и шептала что-то, похожее на проклятие или молитву.

— Что случилось? — спросила Екатерина, но тётя Лань только покачала головой и выбежала из кухни, оставив её одну в растерянности.

Она вышла в коридор и увидела Чуна, который нёсся мимо с каким-то свёртком в руках, бледный и встревоженный, и когда она попыталась его остановить, он только бросил через плечо: «Мэйлинь! Сун Мэйлинь приехала! Живо, помоги убрать в восточной галерее!» — и скрылся за поворотом, оставив её стоять в коридоре с ножом в руке и чувствовать, как внутри всё обрывается от одного только этого имени.

Сун Мэйлинь. Невеста. Та, кто ушла. Та, кто бросила его умирать в одиночестве. Та, чьи отравленные подарки она находила в сундуке день за днём, счищая чёрную копоть и проклиная её жестокость. И теперь эта женщина вернулась, и слуги метались по дому, готовясь к её приёму, а она стояла посреди коридора и не знала, что делать — бежать, спрятаться или взять себя в руки и сделать то, что приказал Чун.

Она сунула нож за пояс передника и побежала в восточную галерею, где уже суетились другие служанки, протирая полы и разворачивая шёлковые ширмы, которые давно не вынимали из сундуков. В воздухе пахло суетой и страхом, и Екатерина чувствовала, как этот страх передаётся ей, хотя она не знала, чего именно боится — встречи с этой женщиной или того, что её присутствие разрушит ту хрупкую гармонию, что начала выстраиваться вокруг Линь Шэна за последние дни.

Она мыла полы в галерее, когда услышала топот копыт и скрип колёс на гравии за воротами, и, выглянув в окно, увидела, как во двор въезжает карета — чёрная, с бронзовыми украшениями, запряжённая парой белых лошадей, и выглядела она так, словно прибыла на праздник, а не в дом человека, которого предала. За каретой следовали слуги с сундуками и корзинами, Екатерина насчитала шесть человек прислуги и это показалось ей странным и неправильным, словно Мэйлинь приехала не с визитом, а с намерением остаться и командовать.

Из кареты первой выпрыгнула служанка — молодая, с острым лицом и быстрыми глазами, — она оглядела двор с таким видом, будто оценивала, достаточно ли чисто для её госпожи, и только потом распахнула дверцу, и на свет появилась сама Сун Мэйлинь.

Екатерина замерла у окна, прижавшись к стене, и разглядывала женщину, которая разрушила жизнь человека, которого она начала любить. Мэйлинь была красива — той холодной, безупречной красотой, которая не оставляет места для тепла, и в этом она походила на фарфоровую статуэтку: тонкие черты лица, белая кожа, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, украшенную шпильками с жемчугом. На ней было платье из бледно-голубого шёлка с вышивкой — тонкой, почти невесомой, как паутина, — и накидка из белого меха, которую она носила так, словно это была мантия императрицы. Она двигалась плавно, даже величественно, но в каждом её жесте чувствовалась холодная надменность, и, когда она остановилась посреди двора и окинула взглядом дом, в котором когда-то жила, на её лице не появилось ни тени сожаления или грусти — только любопытство, как у человека, который осматривает вещь, которую собирается купить или выбросить.

Чун выбежал ей навстречу, низко кланяясь, и что-то заговорил — Екатерина не слышала слов, только видел, как он суетится и указывает рукой на главный вход, но Мэйлинь даже не взглянула на него, только махнула рукой в сторону своих сундуков, и он поспешил выполнять приказ, а она направилась в дом, не дожидаясь, пока её пригласят, словно была здесь хозяйкой.

Екатерина отступила от окна и быстро вернулась в галерею, где схватила тряпку и принялась тереть пол с таким ожесточением, словно хотела стереть само присутствие этой женщины из дома. Она слышала, как Мэйлинь прошла по коридору — шаги её были лёгкими, почти неслышными, но Екатерина знала, что это она, чувствовала её приближение, как зверь чувствует опасность. И когда тень упала на пол рядом с ней, она подняла голову и встретилась взглядом с Сун Мэйлинь.

Мэйлинь остановилась в двух шагах от неё и смотрела сверху вниз, и в её взгляде не было ни любопытства, ни злобы — только лёгкое, почти скучающее презрение, как у человека, который рассматривает насекомое, случайно заползшее на его дорогу. Она окинула Екатерину взглядом с головы до ног — её простую тёмную одежду, мокрые руки, передник, испачканный водой, — и на её губах появилась тонкая, едва заметная усмешка.

— Ты кто? — спросила она, и голос её звучал ровно и холодно, как зимний ветер.

— Мо, госпожа, — ответила Екатерина, опуская глаза, потому что знала, что в этом мире служанка не должна смотреть в глаза госпоже, и внутри её всё кипело от унижения, но она держала себя в руках.

— Мо, — повторила Мэйлинь, и в голосе её послышалась насмешка. — Странное имя. Странная одежда. Ты новенькая?

— Да, госпожа.

— И что же ты делаешь в этом доме?

— Работаю, госпожа.

Мэйлинь коротко и жестко усмехнулась и сделала шаг вперёд, и Екатерина почувствовала запах её духов, сладких и приторных, как гниющие цветы, и этот запах смешивался с той чёрной копотью, которую она счищала с вещей, и она вдруг поняла, что это был тот же запах, что и на отравленных предметах из сундука, и её пробрала дрожь.

— Ты плохо моешь, — сказала Мэйлинь, указывая на угол пола, где Екатерина уже проходила тряпкой дважды. — Здесь грязь. Переделай.

И она прошла мимо, не оборачиваясь, оставив после себя шлейф сладковатого запаха и чувство унижения, от которого Екатерина сжала тряпку в кулаке так сильно, что побелели костяшки. Она смотрела в спину уходящей Мэйлинь, на её идеальную причёску и дорогой шёлк, и внутри неё закипала холодная злоба, смешанная с презрением, потому что она знала, что эта красивая женщина с ледяными глазами была убийцей — не в том смысле, что держала меч, а в том, что разрушала души, и она делала это с улыбкой.

Она заставила себя перемыть угол, который Мэйлинь назвала грязным, хотя он был безупречно чист, и когда она закончила, вышла в коридор, где столкнулась с Чуном, который нёс поднос с чайной утварью, и лицо его было красным от напряжения. Он остановился, перевёл дух и сказал, что Мэйлинь приказала подать чай в восточной гостиной, и чтобы Екатерина отнесла его, потому что остальные служанки заняты. Она взяла поднос, чувствуя, как руки дрожат, и пошла в гостиную, где ждала Мэйлинь, и сердце её колотилось где-то в горле, потому что она знала, что эта встреча не будет последней.

Она вошла в гостиную и поставила поднос на низкий столик перед Мэйлинь, которая сидела на подушках, развалившись с таким видом, словно была здесь хозяйкой всю свою жизнь, и даже не взглянула на неё, когда та наливала чай. Екатерина протянула чашку, и Мэйлинь взяла её кончиками пальцев, поднесла к губам, сделала глоток, и в этот момент чашка словно выскользнула у неё из рук — упала на пол и разбилась с тонким, пронзительным звоном, разлетевшись на осколки, а горячий чай разлился по деревянному полу и обжёг Екатерине ногу через тонкую ткань обуви.

— Ты что, слепая? — голос Мэйлинь прозвучал ледяно и громко, так что служанки в коридоре замерли и затаили дыхание. — Ты даже чай не можешь подать как следует? Неуклюжая, безрукая дура.

Екатерина стояла, глядя на осколки, и чувствовала, как горячий чай впитывается в её юбку и обжигает кожу, но она не шевелилась, потому что знала — Мэйлинь сделала это нарочно, она специально уронила чашку, чтобы унизить её, чтобы показать, кто здесь хозяйка, и если она сейчас скажет хоть слово, если позволит себе хотя бы вздохнуть, эта женщина использует это против неё. Она опустилась на колени и начала собирать осколки, чувствуя, как пальцы дрожат, а внутри закипает такая злоба, какой она не чувствовала никогда в жизни, и она прикусила губу, чтобы не закричать.

— Убирайся, — сказала Мэйлинь, отворачиваясь, как от надоевшей мухи, и Екатерина поднялась, поклонилась и вышла, не оглядываясь, чувствуя, как её трясёт от унижения и ярости.

Она добежала до своей каморки, захлопнула дверь и прислонилась к стене, и только тогда позволила себе выдохнуть. Нога горела от ожога, пальцы были порезаны осколками, но боль физическая была ничем по сравнению с тем, что она чувствовала внутри — холодной, жгучей ненавистью к этой женщине, которая приехала в его дом, чтобы издеваться над теми, кто пытается его спасти, которая отравляла его вещи, а теперь унижала его слуг, и она стояла, прижимаясь спиной к холодной стене, и клялась себе, что не позволит этой женщине сломать его снова.

Глава 12. Тень в ночи

Всю оставшуюся часть дня Екатерина избегала Мэйлинь. Она ушла в кладовую, закрылась там и работала до темноты, очищая одну вещь за другой, и каждое движение скальпеля, каждый слой копоти, счищенный с дерева, возвращал ей спокойствие, потому что, когда она работала, она не думала о том, как чашка разбилась у её ног и как Мэйлинь смотрела на неё с презрением. Она думала о Линь Шэне, о том, как он сидит в своих покоях и даже не знает, что его бывшая невеста вернулась, чтобы терзать его слуг и, возможно, его самого. Она думала о том, что должна защитить его от этой женщины, и что единственный способ сделать это — понять, зачем Мэйлинь вернулась на самом деле.

Когда солнце село и за окнами стало темно, она вышла из кладовой, прошла на кухню, где тётя Лань уже ужинала в одиночестве, и та, увидев её, только покачала головой и сказала, что Мэйлинь весь день ходила по дому, придиралась к слугам, требовала, чтобы ей подали то, чего нет, и жаловалась Чуну на плохое обслуживание. «Она вернулась не с миром, — сказала тётя Лань, и голос её дрожал от старческой обиды. — Она вернулась, чтобы причинить боль. Я чувствую это».

Екатерина молча кивнула, взяла миску с кашей, но есть не могла — кусок не лез в горло, потому что внутри неё зрело решение, которое она приняла ещё в гостиной, когда чашка разбилась о пол. Она должна была узнать, зачем Мэйлинь приехала, что она задумала, и единственный способ сделать это — проследить за ней ночью, в облике кошки, когда все спят и стены не имеют ушей.

Она легла в своей каморке, но не спала — ждала, прислушиваясь к звукам за стеной, к шагам в коридоре, к голосам, которые затихали один за другим, пока в доме не наступила та особая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда все спят и даже мыши затихают. И когда её пальцы начали зудеть, а кости ломиться, она не сопротивлялась, а, наоборот, ждала этого момента, и когда мир потерял цвет и она стала кошкой, то выскользнула из комнаты и побежала по тёмным коридорам туда, где выделили комнату для Мэйлинь — в западном крыле, подальше от покоев генерала, но достаточно близко, чтобы она могла наблюдать.

Она бежала бесшумно, прижимаясь к стенам, и каждый её шаг был беззвучным, как у настоящей тени, и когда она добралась до двери в комнату Мэйлинь, то замерла, прислушиваясь. За дверью было тихо — слишком тихо для того, чтобы женщина спала, и Екатерина прижалась ухом к щели между дверью и полом, и услышала голос — негромкий, почти шёпот, но отчётливый.

— ...ты уверен, что он не догадывается? — это был голос Мэйлинь, и в нём не было той надменной холодности, что днём, — теперь он звучал настороженно, почти испуганно.

И вдруг второй голос — низкий, хриплый, как у человека, который говорит сквозь плотную ткань или из глубины колодца. Екатерина не могла разобрать слов, только интонации, но сердце её забилось чаще, потому что она поняла — Мэйлинь говорила не с одной из служанок, не с Чуном, а с кем-то другим, кого в доме не было, и голос этот звучал странно, словно исходил из пустоты, из самой тьмы, что сгустилась в углах комнаты.

— Он ещё жив, — снова голос Мэйлинь, и теперь в нём звучало раздражение. — Я чувствую, что проклятие ослабевает. Кто-то чинит вещи. Кто-то работает против нас. Найди эту женщину и избавься от неё.

Ответа не последовало — только тишина, но Екатерина почувствовала, как воздух вокруг стал холоднее, и шерсть на её спине встала дыбом, потому что она знала — в комнате с Мэйлинь был кто-то ещё, кто-то невидимый, кто-то, кто не был человеком, и этот кто-то говорил с ней о том, чтобы уничтожить ту, кто чинит вещи, уничтожить её, Екатерину.

Она отступила от двери, стараясь ступать бесшумно, и побежала обратно в свою каморку, и сердце её колотилось так сильно, что она боялась — Мэйлинь услышит, хотя в кошачьем обличье её шаги были неслышны, но страх был сильнее разума. Она вбежала в свою комнату, свернулась клубком на топчане и долго лежала, прислушиваясь к собственному дыханию, пока не поняла, что её никто не преследует, что она в безопасности.

Но она знала теперь, что Сун Мэйлинь вернулась не просто так. Она вернулась, чтобы довести дело до конца, чтобы уничтожить Линь Шэна, и у неё был союзник — тот, кого она не могла видеть, но чей голос слышала в ночи, и этот союзник приказал уничтожить её, Екатерину, потому что она мешала их планам.

Она лежала в темноте, чувствуя, как внутри нарастает страх и одновременно решимость, и знала, что должна быть осторожной, но не может остановиться, потому что теперь на кону не только жизнь Линь Шэна, но и её собственная, и если она перестанет чинить вещи, если остановится на полпути, то всё будет потеряно, и Мэйлинь победит. Она закрыла глаза, пытаясь уснуть, и думала о том, как защитить себя и его, и знала, что ночи теперь будут такими всегда — полными страха и опасности, но она не боялась, потому что у неё была цель и был тот, ради кого стоило рисковать.

ГЛАВА 13. Осада шёлка и яда

Следующие три дня превратились для Екатерины в череду напряжённых, липких часов, когда каждый звук шагов в коридоре заставлял её вздрагивать, а каждый звон посуды — сжиматься в комок, потому что Сун Мэйлинь, казалось, была везде одновременно, и её присутствие ощущалось в доме как запах дыма после пожара — едкий, въедливый, от которого невозможно было избавиться.

В первый день после приезда Мэйлинь проснулась рано, задолго до рассвета, и потребовала, чтобы ей подали завтрак в восточной гостиной, а когда Чун принёс поднос с кашей, рисом и чаем, она отодвинула его с таким видом, словно ей подали отраву, и приказала приготовить заново, потому что каша остыла, а рис был слишком жёстким. Чун, побледневший от унижения, но не смевший перечить, поклонился и побежал на кухню, где тётя Лань, услышав это, разразилась такой яростной бранью, что Екатерина, стоявшая у очага, впервые услышала слова, которые даже в московском метро звучали бы неприлично.

Но это было только начало. После завтрака Мэйлинь объявила, что желает видеть генерала, и, когда Чун передал ей, что господин Линь Шэн не принимает гостей, она расхохоталась громко и неестественно, так что смех её разнёсся по всему коридору, и сказала, что она не гостья, она почти хозяйка, и если он не желает выйти к ней, она придёт к нему сама. И она действительно направилась к его покоям, но у дверей её остановили стражники, которые скрестили копья перед ней, не пуская внутрь. Екатерина, наблюдавшая за этим из-за колонны, видела, как лицо Мэйлинь потемнело от ярости, но та сдержалась, только усмехнулась и сказала, что не станет входить туда, где её не ждут, и развернулась, однако в голосе её звучала такая угроза, что Екатерине стало не по себе.

Тогда Мэйлинь решила действовать иначе. Она приказала своим слугам разобрать сундуки и начала заново обустраивать свою комнату, и вскоре по дому поползли слухи, что она привезла с собой не только одежду и украшения, но и подарки — дорогие вещи, которые, как она говорила, собиралась передать генералу, чтобы показать, что у неё нет к нему зла. Екатерина услышала об этом от тёти Лань, когда та вернулась с кухни после того, как Мэйлинь вызвала её и приказала принести ей свежего молока, хотя в доме не было коровы, и тётя Лань принесла ей козье молоко, а Мэйлинь вылила его на пол, сказав, что эта гадость пахнет козлом, и приказала тёте Лань убрать за собой.

— Она привезла вазу, — сказала тётя Лань, вытирая руки о передник, и голос её дрожал от гнева. — Такую красивую, голубую, с драконами. Говорит, хочет поставить её в покоях господина, чтобы показать, что она желает ему добра. А я знаю, что это не к добру. Я знаю эту женщину.

Екатерина замерла. Ваза. Драконы. Голубая. Она вспомнила сундук, вещи, покрытые чёрной липкой плёнкой, и до неё дошло, что если Мэйлинь снова начнёт оставлять свои подарки в комнате генерала, то весь труд, который она вложила в очищение его вещей, будет уничтожен. Она должна была помешать этому, но как — служанка не может запретить бывшей невесте дарить подарки, и если она скажет хоть слово, Мэйлинь использует это против неё, обвинит в непослушании или даже в воровстве.

Она решила действовать по-другому. Дождавшись, пока Мэйлинь вышла из своей комнаты, она незаметно прошмыгнула туда, притворившись, что убирает, и увидела эту вазу — она стояла на низком столике, красивая, бледно-голубая, с тонкими драконами, которые вились по её бокам. Времени было мало, и она не могла рисковать, потому что в любой момент могла вернуться Мэйлинь. Затаив дыхание, Екатерина провела пальцем по внутреннему краю вазы — и пальцы наткнулись на то самое липкое, маслянистое вещество, которое она уже научилась распознавать. Её захлестнуло отвращение, смешанное со страхом. Она убрала руку, выскользнула из комнаты и поняла, что Мэйлинь продолжает своё дело — она снова пытается отравить дом, и если ей позволят, она уничтожит всё, что Екатерина успела восстановить.

В тот же день Мэйлинь предприняла вторую попытку приблизиться к генералу. Она передала ему через Чуна письмо — надушенное, свёрнутое в трубочку и перевязанное шёлковой нитью. Екатерина, узнав об этом, затаила дыхание, гадая, что в этом письме, но догадываясь, что Мэйлинь попытается соблазнить его обещаниями, вернуть его доверие, чтобы снова получить доступ к его покоям и его жизни. Чун отнёс письмо, и генерал долго молчал, а потом сказал только одно: «Не читал. Сожги». Чун вышел из его покоев бледный и растерянный, и Екатерина почувствовала облегчение, но оно оказалось недолгим — через час Мэйлинь узнала об этом ответе, и ярость её была такой сильной, что она разбила зеркало в своей комнате, и осколки разлетелись по полу, поранив служанку, которая стояла рядом.

Но Мэйлинь не сдалась. На третий день она надела своё самое красивое платье — алое, с вышитыми золотыми драконами, — и вышла в сад, где знала, что генерал иногда сидит под сакурой. Екатерина видела её оттуда, где стояла у колодца, и Мэйлинь выглядела как прекрасный цветок, ядовитый и манящий одновременно. Она стояла среди ветвей сакуры, и в этот момент Екатерина заметила, что почки на дереве наконец лопнули, выпуская на свет первые розовые лепестки. Это было красиво и страшно одновременно, потому что она знала — Мэйлинь использует это.

Когда генерал вышел в сад — Чун помог ему добраться до скамьи, и Линь Шэн сел, прислонившись спиной к стволу дерева, — Мэйлинь шагнула к нему, и голос её звучал мягко, почти нежно, совсем не похоже на тот ледяной голос, которым она командовала слугами.

— Линь Шэн, — сказала она, и в голосе её слышалась торжествующая улыбка, — посмотри, сакура зацвела. В день моего приезда. Это знак, ты не чувствуешь? Даже природа радуется, что я вернулась к тебе. Даже ветер принёс весну вместе со мной. Разве ты не видишь, что это судьба? Что нам суждено быть вместе, и всё, что было раньше, — просто ошибка, которую можно исправить?

Она протянула руку, коснулась ветки, и розовый лепесток упал ей на ладонь, и она поднесла его к губам, словно целуя. Екатерина, наблюдавшая за этим, чувствовала, как грудь обжигает горькая ревность, смешанная с отвращением, потому что Мэйлинь использовала даже цветение сакуры как оружие, как доказательство своей правоты, как способ манипулировать человеком, который не мог видеть эту красоту собственными глазами.

Но Линь Шэн поднял голову, и хотя повязка скрывала его глаза, Екатерина знала — он смотрит на Мэйлинь так, как умел смотреть только он: спокойно, твёрдо, без страха.

— Сакура зацвела, потому что пришла весна, — сказал он, и голос его был ровным, как гладь воды перед бурей. — Она не имеет к тебе никакого отношения, Мэйлинь. Ты ушла, когда я лежал в лихорадке и не мог встать. Ты ушла, когда я просил тебя остаться. Ты ушла, чтобы вернуться с подарками, которые я не просил, и словами, которые я не хочу слышать. Цветы не возвращают предателей. И я не верю тебе. Если ты хочешь остаться в этом доме как гостья — оставайся. Но как только ты попытаешься войти в мои покои или снова заговоришь со мной о прошлом, я велю тебя выгнать. Ты меня поняла?

Мэйлинь побледнела — Екатерина видела это даже издалека, — и лицо её перекосила такая злоба, что она утратила всю свою красоту. Но она сдержалась, потому что перед ней был не просто Линь Шэн, а генерал, который, даже будучи слепым и больным, сохранил свою власть и свой авторитет. Она поднялась, поклонилась, как того требовал этикет, и вышла из сада с гордо поднятой головой. Но Екатерина знала — это ещё не конец, Мэйлинь просто ждёт своего часа, когда генерал ослабит бдительность или когда она найдёт другой способ навредить ему.

Но ночи в эти три дня были особенно тяжёлыми. Днём Екатерина работала до изнеможения — мыла полы, носила воду, терпела унижения от Мэйлинь, а по ночам, когда превращалась в кошку, бежала к покоям генерала, но теперь она боялась. После того разговора у двери, когда она услышала, как тень приказала Мэйлинь убить её, она чувствовала себя уязвимой, и каждый шорох в коридоре заставлял её шерсть вставать дыбом. Страх поселился в ней — она боялась, что за ней следят, что Мэйлинь расставила ловушки, что её могут поймать или даже убить, и тогда никто не сможет защитить Линь Шэна.

В первую ночь она всё же прибежала к нему, но он не спал — лежал с открытыми глазами под повязкой и смотрел в потолок. Когда она запрыгнула на кровать и устроилась на его груди, он только тяжело вздохнул, и этот вздох был тяжелее всех слов, которые он мог бы сказать. Пальцы его вяло гладили её шерсть, и она чувствовала, что он думает о Мэйлинь, о её приезде, о её словах, и это отравляло его даже сильнее, чем чёрная копоть в его вещах. Ей хотелось мурлыкать, хотелось успокоить его, но даже мурлыканье выходило слабым, неуверенным, потому что внутри неё самой поселился страх, который она не могла прогнать.

Во вторую ночь она не пришла. Она лежала в своей каморке, свернувшись клубком, и прислушивалась к шагам в коридоре — ей казалось, что кто-то крадётся за стеной, что тень из комнаты Мэйлинь ищет её, что она в опасности. Она боялась, что если выйдет из комнаты, то не вернётся. Она пролежала так до рассвета, дрожа от холода и страха, и когда утром Чун разбудил её, она чувствовала себя разбитой, как будто не спала вовсе.

В третью ночь она снова пришла к нему, потому что не могла больше выносить эту пустоту, это чувство, что она предаёт его своим страхом. Она прокралась в его покои, и он спал — мирно, ровно. Когда она устроилась на его груди, он даже не проснулся, только рука машинально легла на её спину. Она лежала, слушая его дыхание, и понимала, что не может позволить страху победить, что она должна быть сильной ради него, даже если внутри неё всё дрожит.

Но когда она выходила из его комнаты под утро, она заметила в коридоре нечто странное — слабый след на пыльном полу, которого не было раньше. Отпечаток маленькой, босой, женской ноги. Дыхание перехватило, потому что она поняла — Мэйлинь или её служанки уже начали следить за ней. Они знали, что кто-то ходит по ночам, и они искали того, кто это делал.

Она вернулась в свою каморку и лежала, глядя в потолок, и понимала, что теперь каждая ночь будет игрой в прятки со смертью, и что она должна быть умнее, быстрее, осторожнее, чтобы защитить себя и его. Она поклялась себе, что не позволит страху остановить её, что будет продолжать приходить к нему, даже если за ней следят, потому что он был её целью, её причиной, её жизнью в этом мире.

Вечером следующего дня Екатерина, уже в облике кошки, снова прокралась к комнате Мэйлинь, но на этот раз она была вдвойне осторожна — она шла не по коридору, а по карнизам, высоко под потолком, где её никто не мог заметить. Сквозь дверь пробивался голос Мэйлинь — гневный, шипящий, обращённый к той же тени в углу.

— Он не поддаётся, — говорила Мэйлинь, и голос её дрожал от бессильной злобы. — Он стал сильнее. Кто-то чистит его дом. Кто-то отменяет нашу работу. Я чувствую, что моя магия ослабевает с каждым днём. Сакура зацвела, но он не поверил мне. Он сказал, что это просто весна. Что это не имеет ко мне отношения. Он ненавидит меня, я чувствую это.

И тень ответила — низким, рокочущим голосом, от которого у Екатерины шерсть встала дыбом: «Ты должна найти её. Женщину, которая чинит. Убей её. Иначе наша сила иссякнет, и Линь Шэн победит. И тогда ни цветы, ни весна тебе не помогут».

Екатерина отступила от двери и побежала обратно. Кровь застучала в висках так сильно, что она боялась — этот стук разбудит весь дом. Теперь она знала: Мэйлинь не просто опасна, она смертельно опасна, и она не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить ту, кто чинит вещи, ту, кто возвращает Линь Шэну его жизнь.

Она свернулась клубком на топчане и лежала, глядя в темноту, и понимала, что теперь её жизнь висит на волоске. Она должна быть вдвойне осторожной, потому что Мэйлинь не остановится, пока не убьёт её. Единственный способ победить — продолжать работать, продолжать чинить вещи, продолжать возвращать генералу его дом, его память, его силу, и верить, что это спасёт их обоих.

За окном шумел ветер, и лепестки сакуры, наконец распустившиеся, падали на землю, кружась в лунном свете. Где-то в доме спал человек, которого она любила, и она знала, что будет защищать его, чего бы это ни стоило, даже если ценой станет её жизнь.

ГЛАВА 14. Ложное обвинение

Прошло уже семь дней с тех пор, как Сун Мэйлинь поселилась в поместье, и эта неделя тянулась для Екатерины как вечность, потому что каждый час был наполнен напряжением, унижениями и страхом. Она уже начала забывать, каково это — чувствовать себя в безопасности. Мэйлинь не оставляла попыток вернуть контроль над домом и генералом, и с каждым днём её тактика становилась всё более изощрённой, всё более жестокой.

Она больше не пыталась прорваться в покои Линь Шэна, поняв, что стражники не пропустят её, и что сам генерал не желает её видеть. Вместо этого она сосредоточилась на слугах, на доме, на всём, что могло напомнить о её присутствии. Она переставляла мебель в общей гостиной, требуя, чтобы слуги подчинялись её вкусу. Она заказывала еду, которой не было на кухне, и когда тётя Лань приносила то, что было, она выливала её на пол с таким видом, словно ей подали отраву. Она заставляла служанок перемывать полы по три раза в день — ей казалось, что они недостаточно чисты. И каждый раз, проходя мимо Екатерины, она замедляла шаг и одаривала её долгим, ледяным взглядом, словно прикидывала, как лучше сломать эту вещь при первом удобном случае.

Екатерина старалась держаться подальше, но это оказалось невозможно — Мэйлинь искала её, поджидала в коридорах, заходила на кухню под видом проверки. И каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, воздух, казалось, сгущался от напряжения. Екатерина видела, как ненависть соперницы растёт с каждым днём, и понимала: это не просто ревность или обида. Это была холодная, расчётливая злоба женщины, привыкшей получать всё, что хочет, и не выносящей, когда кто-то встаёт на её пути.

Однажды утром, когда Екатерина мыла полы в восточной галерее, в дверях появилась Мэйлинь. В её осанке чувствовалось торжество, словно она наконец нашла то, что искала. Она остановилась, скрестила руки на груди и смотрела, как Екатерина водит тряпкой по полу, и в её глазах светилось не просто презрение — победа.

— Мо, — позвала она, и голос её звучал приторно-сладко, как сироп, в который подмешали яд. — Подойди ко мне.

Екатерина поднялась, вытерла руки о передник и подошла, опустив глаза. Сердце ёкнуло от дурного предчувствия.

— Я заметила, — заговорила Мэйлинь, медленно прохаживаясь по галерее и касаясь пальцами стен, словно что-то выискивая, — что в этом доме стали пропадать вещи. Мои вещи. Дорогие вещи, которые я привезла с собой. Мои слуги сказали мне, что в моей комнате кто-то рылся. Кто-то трогал мои безделушки, мои шкатулки. И я сразу подумала о тебе, Мо. Ты ведь та, кто работает с вещами. Ты чинишь их, прикасаешься к ним. Ты - новый и неизвестный человек в этом доме. И вот — мои вещи начали исчезать. Не кажется ли тебе это странным совпадением?

Екатерина подняла голову, и ледяной ужас сковал грудь. Она поняла, куда клонит Мэйлинь — обвинение в воровстве, самое страшное преступление для служанки, за которое могли выпороть, выгнать или даже отрубить руки.

— Госпожа, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, — я никогда не брала ваших вещей. Я не была в вашей комнате с того дня, как вы приказали мне подать чай. Я не брала ничего.

— Конечно, ты так скажешь, — усмехнулась Мэйлинь, останавливаясь напротив и глядя на неё сверху вниз. — Но мои слуги видели тебя. Они сказали, что ты рылась в моих сундуках, что ты что-то искала. И после твоего визита у меня пропала шкатулка с жемчугом. Ты знаешь, что бывает за воровство, Мо? Отсечение пальцев. Ты ведь реставратор, тебе нужны руки, не так ли?

По спине Екатерины заструился холодный пот. Она знала — Мэйлинь лжёт. Эта женщина придумала всё, чтобы избавиться от неё, а её слуги скажут всё, что прикажет госпожа. Она стояла, не в силах пошевелиться, и в голове крутились мысли, одна страшнее другой. Если её обвинят в воровстве, никто не встанет на её защиту — даже Чун, даже тётя Лань, ведь приказ госпожи выше любой справедливости. Ей стало ясно: Мэйлинь всё продумала. Шкатулка уже лежит в её комнате, и когда её найдут, это будет концом.

— Госпожа, — проговорила она, и голос дрогнул, — я не крала ваш жемчуг. Я вообще не знаю, о какой шкатулке вы говорите. Я никогда не была в вашей комнате без разрешения.

— Ты лжёшь, — отрезала Мэйлинь, и в голосе послышалось раздражение. — Мои слуги не могли ошибиться. И я требую обыскать твою комнату. Если там окажется моя шкатулка, ты будешь наказана по всей строгости закона. Чун!

Главный слуга, стоявший в конце коридора, бледный и испуганный, подошёл на дрожащих ногах. Мэйлинь приказала ему и двум другим слугам обыскать комнату Мо. Екатерина слышала, как её сердце колотится в ушах. Она не сомневалась — Мэйлинь уже подбросила улику, и когда её найдут, это будет концом.

Но Чун, прежде чем идти, задержался на мгновение и бросил на Екатерину быстрый, встревоженный взгляд. В этом взгляде она прочитала то, чего не ожидала — сомнение. Он не верил Мэйлинь. Знал, на что она способна. Но он не мог перечить госпоже, и он пошёл в её комнату. Екатерина стояла в галерее, слушая, как его шаги затихают в конце коридора, и чувствовала, как время тянется бесконечно медленно.

Мэйлинь стояла напротив с лёгкой, торжествующей улыбкой. Екатерина закрыла глаза. Она представила, как Чун вернётся с уликой, как Мэйлинь прикажет наказать её, как никто не сможет ей помочь, потому что она всего лишь служанка, и её слово ничего не значит против слова госпожи.

Но Чун вернулся не один. За ним шёл Линь Шэн. Он медленно двигался по коридору, опираясь на трость, и лицо его было спокойным, но Екатерина, наблюдавшая за ним, видела — он зол. Не той холодной, сдерживаемой злостью, что обычно звучала в его голосе, а горячей, почти яростной, как у человека, который не выносит несправедливости. Он остановился напротив Мэйлинь и сказал, не повышая голоса, но так, что каждое слово разносилось по всей галерее:

— Обыск не требуется. Мо не воровка. Я знаю это.

Мэйлинь побледнела. На её лице мелькнуло удивление, смешанное с яростью — она не ожидала, что он вмешается, что он встанет на сторону служанки, что он вообще выйдет из своих покоев ради этого.

— Линь Шэн, — сказала она, и голос её дрожал от злобы, — ты не можешь знать этого. Ты не видишь её, ты не знаешь, что она делает по ночам. Мои слуги сказали, что видели её в моей комнате. Ты должен позволить мне обыскать её комнату, чтобы доказать её вину.

— Я не должен ничего, — ответил Линь Шэн, и голос его был твёрд, как лёд. — Я хозяин этого дома. Я решаю, кому доверять. И я доверяю Мо больше, чем твоим слугам или тебе. Ты приехала сюда без приглашения. Ты ведёшь себя как хозяйка, хотя ты всего лишь гостья. И ты обвиняешь моих слуг в воровстве без доказательств. Если хочешь остаться в этом доме — уважай мои правила. Мои слуги тебя не касаются. Если хочешь проверить чью-то комнату — проверь свою. Может быть, ты просто забыла, куда положила свой жемчуг.

Екатерина стояла не дыша, глядя на Линь Шэна. Впервые за эту неделю страх начал отпускать её, уступая место тёплой волне облегчения. Он защитил её. Он встал на её сторону. Он сказал Мэйлинь всё, что она хотела сказать сама, но не могла.

Гостья смотрела на него с ненавистью, которая, казалось, могла обратить воздух в лёд. Но она сдержалась. Она понимала — сейчас она проиграла. Он не поддался на провокацию, и если она продолжит настаивать, он может выгнать её. Она шагнула назад, поклонилась с такой холодной учтивостью, что в этом поклоне было больше оскорбления, чем уважения, и процедила сквозь зубы:

— Как скажешь, Линь Шэн. Как скажешь. Но я не забуду этого. И она не забудет тоже.

Она развернулась и пошла в свою комнату. Екатерина видела, как дрожит её спина от ярости, и знала — это не конец. Мэйлинь просто отступила, чтобы перегруппироваться, чтобы придумать новый способ уничтожить её. Но сейчас, в этот момент, она чувствовала только облегчение, смешанное с благодарностью. Когда Линь Шэн повернулся к ней и сказал: «Иди за мной», она пошла, не задавая вопросов.

В его покоях он закрыл дверь, сел на кровать и жестом пригласил её сесть на табурет рядом.

— Она не оставит тебя в покое, — сказал он. — Я знаю её. Она будет пытаться снова и снова. Но я не позволю ей причинить тебе вред. Ты понимаешь?

Екатерина кивнула, хотя он не мог видеть.

— Да, господин.

— Я не просто господин для тебя, Катя, — в его голосе послышалась тёплая, усталая улыбка. — Ты знаешь это. Ты — единственная, кто верит в меня. Кто возвращает меня к жизни. И я не позволю никому отнять тебя у меня. Что бы ни случилось — помни об этом.

Она смотрела на его лицо, на его руки, сжимающие трость, и в груди разливалось спокойствие, которого она не чувствовала много дней. Мэйлинь не остановится, но сейчас она была с ним, и он был с ней, и этого было достаточно, чтобы продолжать бороться.

Линь Шэн помолчал, словно собираясь с мыслями, и когда заговорил снова, голос его стал твёрже:

— Я отправлю Чуна к ней сегодня вечером. Она должна уехать. Я не потерплю её в своём доме ни дня больше. То, что она пыталась сделать с тобой, непростительно. И если она останется, она будет пытаться снова. Я не позволю ей разрушить то, что мы строим.

Екатерина подняла на него глаза, и сердце её забилось быстрее, потому что она поняла — он не просто защищает её, он делает выбор. Он выбирает её. Перед всем домом, перед слугами, перед самой Мэйлинь он встал на её сторону, и теперь он приказывает этой женщине уйти, чтобы она больше не могла причинить вред.

— Господин, — сказала она тихо, и голос её дрожал от переполнявших чувств, — вы делаете это ради меня?

— Я делаю это ради нас, — ответил он, и в голосе его слышалась улыбка. — Ради того, чтобы ты могла спокойно работать. Ради того, чтобы этот дом снова стал домом. Ради того, чтобы я мог видеть тебя — не глазами, а сердцем — и знать, что ты в безопасности. Она не должна быть здесь. И она уедет.

Вечером того же дня Чун передал Мэйлинь приказ генерала: она должна покинуть поместье на рассвете. Екатерина не видела этой сцены, но слышала от тёти Лань, что Мэйлинь была в ярости, что она кричала, что разбила ещё одно зеркало, что угрожала Чуну и проклинала Линь Шэна на чём свет стоит. Но она собирала вещи. Она знала, что спорить бесполезно, что Линь Шэн не отменит своего решения, и что если она не уедет добровольно, её выведут стражники.

На следующее утро Мэйлинь приказала слугам грузить сундуки в карету. Екатерина стояла у окна на кухне и смотрела, как слуги Мэйлинь носят её вещи, и чувствовала, как с каждым уложенным ящиком тяжесть в груди становится легче. Воздух в доме делался чище, словно вместе с Мэйлинь уезжала та чёрная копоть, что отравляла его.

Бывшая невеста вышла из дома в том же алом платье, в котором приехала. Она прошла мимо Екатерины, даже не взглянув на неё, но перед тем как сесть в карету, остановилась и сказала тихо, так, чтобы слышала только она:

— Ты думаешь, ты победила, Мо? Ты ошибаешься. Это только начало. Я вернусь. И когда я вернусь, я уничтожу тебя и всё, что тебе дорого. Запомни мои слова.

Она села в карету, лошади тронулись, и Екатерина стояла на крыльце, глядя, как экипаж удаляется, поднимая клубы пыли. С каждым метром, отделяющим её от Мэйлинь, страх отпускал её, оставляя место для тихой, спокойной уверенности. Она пережила это. Она выстояла.

Но главное чувство, которое наполняло её сейчас, было другим. Это было торжество — не злое, не мстительное, а глубокое, тёплое, почти благоговейное. Линь Шэн выгнал Мэйлинь. Не из-за слуг, не из-за её поведения с ним, а из-за того, что она пыталась сделать с ней, Екатериной. Он поговорил с Мэйлинь так, как не говорил ни с кем за все эти годы — прямо, твёрдо, без колебаний. Он встал на её сторону. Он сделал выбор. И этот выбор был в её пользу.

Она шла по коридору и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое, доселе незнакомое — чувство собственной значимости. Она не просто служанка, которая моет полы и чинит вещи. Она — та, ради кого генерал готов пойти против собственной невесты. Та, кого он назвал по имени перед всеми. Та, кого он защитил.

Она вошла в свою каморку, села на топчан и посмотрела на свои руки — руки, которые чинили вещи, руки, которые защищали его, руки, которые не дали Мэйлинь победить. И она улыбнулась, но теперь это была другая улыбка — не просто облегчение, а тихое, внутреннее ликование. Он выбрал её. Он выгнал Мэйлинь. И это было только начало.

За окном шумел ветер, и лепестки сакуры кружились в утреннем свете, и Екатерина смотрела на них и чувствовала, как в груди просыпается что-то новое — надежда, смешанная с уверенностью. Надежда на то, что она сможет всё исправить, что она сможет вернуть ему его жизнь, что она сможет защитить его от всего, что угрожает ему. И уверенность в том, что он тоже будет защищать её.

И впервые за эту долгую, страшную неделю она позволила себе поверить — всё будет хорошо. Они справятся. Вместе.

ГЛАВА 15. Монах

После отъезда Мэйлинь дом выдохнул.

Сакура цвела вовсю — розовые облака дрожали на ветру, осыпая землю лепестками. Тётя Лань снова начала напевать за работой, Чун перестал вздрагивать от каждого звука, и даже стражники у ворот стояли расслабленнее.

Екатерина сидела на кухне, перебирала фасоль и чувствовала себя почти спокойно.

Почти.

Мысли о Мэйлинь, о её шёпоте с тенью, о словах «я вернусь» — всё это тлело где-то на задворках сознания, не давая расслабиться до конца. Но она старалась не думать об этом. Она чинила вещи, помогала тёте Лань, и каждый день видела, как Линь Шэн становится сильнее. Этого было достаточно.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметила тётя Лань, помешивая суп. — Неужели по той стерве скучаешь?

— Очень, — фыркнула Екатерина. — Особенно по тому, как она разбивала посуду. Романтика.

Тётя Лань рассмеялась.

Она вышла во двор, чтобы отнести объедки курам, и замерла на пороге. Под сакурой сидел Линь Шэн. Чун стоял рядом, но генерал не нуждался в поддержке — он просто сидел, откинув голову, и улыбался солнцу.

Екатерина поспешила отвернуться, чтобы никто не заметил её улыбки.

А потом у ворот раздался голос стражника — растерянный, удивлённый.

В ворота входил монах.

Молодой, красивый, с пронзительными тёмными глазами. Чистая ряса, чётки на поясе, посох с лотосом. От него пахло благовониями — сладкими, тягучими.

Чун выбежал навстречу:

— Святой отец! Мы не ждали гостей...

— Я и не гость, — голос монаха был низким, бархатным. — Я пришёл спасти этот дом от скверны.

Екатерина замерла. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Монах обвёл взглядом двор. Скользнул по тёте Лань, по Чуну, по стражникам. И остановился на ней.

Он вскрикнул — громко, резко, так что голуби на крыше взлетели.

— Что это?! Что это за женщина?!

Чун растерянно обернулся:

— Это Мо. Наша служанка, мастерица...

— Молчи!

Монах оттолкнул Чуна плечом и шагнул к Екатерине. Схватил её за запястье — пальцы были ледяными. Печать на её коже нагрелась, обожгла.

— Метка! — закричал он. — Я вижу метку! Эта женщина — проводник зла! Она запечатывает души умерших в вещи! Посмотрите на её руки — они исцеляют мёртвое, но это магия крови!

По двору пробежал ропот. Слуги переглядывались, пятились. Кто-то зашептал молитву.

Екатерина вырвала руку:

— Я не знаю, кто вы. Я чинила вещи. Я помогала.

— Помогала? — монах рассмеялся. — Ты помогала душам уйти в мир иной! Каждый гребень, который ты починила, стал могилой!

Он шагнул к Линь Шэну. Генерал поднял голову. Повязка на глазах была неподвижна, но Екатерина чувствовала — он напряжён.

— Господин Линь Шэн, — монах говорил громко, торжественно. — Вы чувствуете, что вам стало лучше? Что боль ушла?

Линь Шэн медленно кивнул.

— А вы не задумывались, почему? — монах указал на Екатерину. — Потому что она высасывает вашу жизнь! Каждая восстановленная вещь забирает вашу силу!

Линь Шэн нахмурился, его пальцы сжали подлокотник.

— Мо, — голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Это правда?

Она смотрела на него и чувствовала, как мир рушится.

— Нет, — сказала она тихо.

— Значит ложь? — монах подошёл к столику, где лежал починенный гребень — драконы, перламутр, её работа. Схватил его. Поднял над головой.

— Смотрите!

Гребень упал на камни и разлетелся на куски.

Монах наклонился над осколками, провёл пальцем и вытащил один наиболее тёмный.

— Холодный и мёртвый. В нём заключена смерть.

Слуги отшатнулись от Екатерины. Кто-то вскрикнул. Тётя Лань побледнела и прижала руки к груди.

— Я всегда знала, что она странная, — прошептала одна из служанок.

— Она говорила на непонятном языке, — добавила другая.

Екатерина смотрела на них. На лица, которые ещё вчера улыбались ей. На страх в их глазах.

— Господин, — голос её дрогнул, но она заставила себя говорить. — Я не знаю этого человека. Я не забирала души. Я хотела помочь.

Линь Шэн молчал. Его рука на подлокотнике дрожала — он боролся с собой.

— Мо, — сказал он наконец. — Я не могу это увидеть. Я должен верить словам. И эти слова...

Он не договорил.

Монах шагнул вперёд:

— Господин Линь Шэн, эта женщина должна уйти. Немедленно! Я помогу вам очистить дом от скверны, но она не должна быть здесь.

Екатерина почувствовала, как у неё подкашиваются ноги.

Она посмотрела на Линь Шэна. Он очевидно колебался.

— Господин, — сказала она, и в голосе её была только тихая просьба, — позвольте мне остаться до утра. Если за это время что-то случится — я уйду сама. Но дайте мне один день.

Линь Шэн молчал. Потом медленно кивнул.

— Один день, — сказал он. — Чун, отведи её в комнату. Она не выходит до утра.

Чун подошёл, взял её за локоть. Она не сопротивлялась. Только на мгновение задержала взгляд на монахе — он стоял у разбитого гребня и улыбался.

Она не сказала ни слова. Но запомнила эту улыбку.

Чун вёл её по коридору. За ними шёл стражник.

В каморке она села на топчан, обхватила колени руками. Холод был таким же, как в первый день. Но сейчас он казался ледяным.

«Ну и что ты будешь делать, Катя? — спросила она себя. — Тебя объявили демоном. Линь Шэн сомневается в тебе. И где-то в этом доме ходит человек, который хочет тебя уничтожить».

Она посмотрела на запястье. Печать тускло мерцала — красная полоска, которая привела её в этот мир.

«Если меня выгонят, я никогда не узнаю правду. И не увижу его».

Она закрыла глаза.

Ночью, когда в доме воцарилась тишина, она почувствовала знакомое жжение. Кости ломило, мир терял цвета. Она не сопротивлялась.

Она выскользнула из комнаты кошкой и побежала по коридорам. Запах благовоний вёл её в западное крыло.

У двери монаха она замерла.

За дверью был голос — не бархатный, проповеднический, а низкий, злой.

— ...она должна уйти. Если она останется, проклятие разрушится. Чжан Вэй не простит нам провала.

Второй голос — тихий, шелестящий, как шум листьев:

— Ты уверен, что она — та, кто чинит?

— Метка на её руке — печать. Но она не знает, как её использовать. Она слабая. Через день я добьюсь, чтобы её выгнали. А когда она уйдёт... Линь Шэн умрёт.

Екатерина отступила от двери. Сердце колотилось.

Чжан Вэй. Значит, этот монах — его человек.

Она побежала обратно, прижимаясь к стенам, стараясь ступать бесшумно.

В каморке она свернулась клубком на топчане.

«Я знаю правду, — подумала она. — Но я не могу сказать, я же кошка».

Она закрыла глаза.

«Я должна найти способ. Доказать, кто он. Защитить Линь Шэна. Даже если он больше не верит мне».

За окном шумел ветер. Лепестки сакуры кружились в ночи, падая на мокрую землю.

ГЛАВА 16. Тень в доме

Ночь тянулась бесконечно.

Екатерина лежала на топчане, свернувшись клубком, и прислушивалась к звукам за стеной. Где-то в коридоре ходил стражник — шаги тяжелые, размеренные, как маятник. Где-то скрипнула дверь. За воротами лаяла собака.

Сон не шёл.

Мысли крутились вокруг одной картины: монах, его ледяные пальцы на её запястье, торжествующая улыбка над разбитым гребнем. И лицо Линь Шэна — напряжённое, сомневающееся, слепое.

«Он не видел, как я работала, — думала она. — Он только слышал слова. И слова этого человека были убедительнее моих».

Кулаки сжались, ногти впились в ладони.

«Но я знаю правду. И я должна доказать её. Даже если никто не хочет слушать».

Под утро она провалилась в тревожный сон, полный обрывков — сакура, красный свет, лицо Мэйлинь, смеющейся над разбитой чашкой. А потом голос Чуна, громкий и испуганный, вырвал её из забытья.

— Мо! Вставай!

Она села, моргая спросонья. За окном было ещё темно, только первые серые лучи пробивались сквозь туман.

— Что случилось?

— Монах требует, чтобы ты вышла во двор. Говорит, будет проводить очищение дома. Ты должна присутствовать. Господин согласился.

Внутри всё похолодело. Очищение. Ритуал, который должен окончательно убедить всех в её виновности.

— Я иду.

— Мо, — Чун шагнул ближе, понизил голос, — я не знаю, что происходит. Но я видел, как ты работала. Как спасла гребень, как чинила вещи, которые никто не мог починить. Я не верю ему. Но я не могу перечить господину.

В его глазах была тревога и что-то ещё — неловкая, смутная преданность.

— Спасибо, Чун, — сказала она тихо. — Это много значит.

Она вышла во двор.

Солнце ещё не поднялось, но небо уже светлело — бледное, холодное, с редкими облаками. В центре двора стоял монах. Без рясы, в простой белой одежде, с посохом в руке. Рядом с ним горела жаровня — в ней тлели травы, и дым поднимался вверх, пахнущий сладко и терпко, как чужие благовония.

Слуги стояли полукругом — испуганные, заспанные. В первых рядах тётя Лань, бледная, сжавшая руки в замок. Чун рядом, нахмуренный. Стражники по периметру.

Под сакурой сидел Линь Шэн. В тёмном халате, с неподвижной повязкой на глазах. Лицо спокойное, но Екатерина знала — он слушает. Он ждёт.

— Подойди, — монах указал на место перед жаровней.

Она подошла, остановилась в двух шагах. В воздухе пахло дымом, утренней сыростью и тем самым сладковатым запахом благовоний, который она чувствовала у его двери.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил он.

— Чтобы вы доказали мою вину.

— Не вину, — поправил он, — присутствие скверны. Я проведу очищение. Если ты чиста — дым рассеется. Если нет — изменит цвет и укажет на тебя.

Она молчала. Она не знала, что за магию он использует, но была уверена — он найдёт способ сделать так, чтобы дым указал на неё.

— Господин Линь Шэн, — монах повернулся к генералу, — вы позволите?

Линь Шэн медленно кивнул.

Монах начал читать. Слова низкие, гортанные, похожие на песнопение. Посох двигался над жаровней, и дым поднимался всё выше, клубился, становился плотнее.

Екатерина стояла неподвижно, чувствуя, как нарастает напряжение. Воздух вокруг неё становился гуще, тяжелее, и где-то на границе восприятия улавливался странный звук — высокий, звенящий, как комар над ухом.

Дым внезапно потемнел.

Серый, потом чёрный — густая маслянистая копоть потянулась к ней, обвила руки, плечи, шею. Стало трудно дышать.

— Видите! — закричал монах. — Видите! Она — источник скверны!

Слуги зашептались. Кто-то вскрикнул. Тётя Лань шагнула вперёд, но Чун схватил её за руку.

Екатерина смотрела на свои руки, обвитые чёрным дымом, и чувствовала, как в груди разрастается холодная ярость. Это было подстроено. Он специально сделал так, чтобы дым указал на неё.

А потом она заметила странное.

Дым касался кожи — но не обжигал. Он был холодным, как туман. А внутри неё, там, где горела печать на запястье, начинало теплеть. Сначала едва заметно, потом сильнее. И чем плотнее становился дым, тем жарче становилась печать.

Она подняла руку.

Печать светилась — тускло, но отчётливо, как уголь в золе. И чёрный дым, обвивавший её, начал рассеиваться. Таял, как утренний туман под солнцем, исчезал, оставляя после себя чистый, прозрачный воздух.

Монах замер. Лицо его исказилось — удивление, испуг, ярость.

— Что... — начал он, но не договорил.

Екатерина стояла, чувствуя, как печать пульсирует под кожей. Она не понимала, почему печать отреагировала именно так. Но дым рассеялся. И все это видели.

— Чисто, — прошептал кто-то из слуг. — Она чиста.

— Нет! — закричал монах. — Это обман! Она использует магию!

— Тогда объясните, святой отец, — голос Линь Шэна прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сталь, — почему скверна исчезла, когда она коснулась её?

Монах открыл рот, закрыл. Глаза метались по сторонам, ища выход. И вдруг он улыбнулся — медленно, с торжеством, которого Екатерина не могла понять.

— Господин Линь Шэн, — голос его стал мягким, почти ласковым, — вы не знаете, что это за печать на её руке. Я знаю. Я видел такую раньше. Она была создана вашими родителями, чтобы защитить ваш род. Но если она активировалась от моего очищения... значит, проклятие уже коснулось и её. Она не источник скверны, она — её жертва.

Екатерина замерла.

— Что вы имеете в виду?

— Печать защищает её, — монах шагнул ближе, в глазах мелькнула победа, — но она не вечна. Если я уйду, проклятие, которое сидит в её крови, проснётся. Она умрёт в течение недели. Я могу снять его. Но для этого я должен остаться в этом доме.

Линь Шэн нахмурился. Рука его на трости дрогнула.

— Вы утверждаете, что можете спасти её?

— Я утверждаю, что могу попытаться. Но только если останусь. Если выгоните меня, она умрёт. И вы никогда не узнаете, правда ли это.

Екатерина смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет. Он лгал. Она знала это. Но Линь Шэн не знал. И он не мог рисковать.

Линь Шэн молчал. Потом медленно кивнул.

— Оставайтесь. Но если вы причините ей вред, я убью вас собственными руками.

Монах улыбнулся и поклонился.

— Спасибо, господин. Я не подведу вас.

Когда он ушёл, Екатерина подошла к Линь Шэну и взяла его за руку.

— Он лжёт, — сказала она тихо.

— Я знаю. Но я не могу рисковать.

Он сжал её пальцы.

— Сегодня вечером я приду к тебе. Мы поговорим обо всём.

Она кивнула.

Вечером она сидела в своей каморке и ждала. За окном садилось солнце, заливая комнату оранжевым светом. В доме затихали голоса, слуги расходились по комнатам, стражники менялись на посту.

А потом в дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Линь Шэн. Двигался увереннее, чем утром, — трость стучала по полу ровно, ритмично. На пороге остановился, прикрыл за собой дверь.

— Я обещал прийти.

— Я помню.

Он подошёл, протянул руку, коснулся её плеча.

— Я хочу попросить у тебя прощения, — голос его был тихим. — За то, что усомнился.

— Ты не мог поступить иначе. Если он...

— Он не говорит правду, — перебил Линь Шэн. — Я знаю это. Но я не могу позволить себе рисковать тобой.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Линь Шэн, — сказала она, впервые называя его по имени без титула, — я тоже хочу сказать тебе правду. Меня зовут Екатерина и я пришла из другого мира, через свиток, с печатью на руке. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться.

Он долго молчал. Потом опустил руку, взял её ладонь, сжал.

— Екатерина, — произнёс он, и имя это прозвучало странно, как музыка, — я не знаю, что такое другой мир. Но я знаю одно: ты здесь. И я рад, что ты здесь.

По щеке скатилась слеза.

— Спасибо, — прошептала она.

Они стояли в тишине, держась за руки. За окном заходило солнце, в саду падали лепестки сакуры.

Где-то в западном крыле человек, который не спал, перебирал чётки и думал о том, как уничтожить женщину, помешавшую его плану. Он улыбнулся в темноте.

ГЛАВА 17. Сомнение и страх

На следующее утро ворота поместья распахнулись, и во двор вошли воины — около двадцати человек, крепких, закалённых мужчин в лёгких доспехах, с мечами на поясах и копьями в руках. Они двигались слаженно, как люди, привыкшие подчиняться приказам, и когда Чун выбежал им навстречу, старший из них коротко кивнул и объяснил, что они прибыли по приказу господина Линь Шэна, до которого дошли слухи о приближении врага, и теперь они будут охранять дом и его обитателей.

Екатерина стояла у окна на кухне и смотрела, как воины заполняют двор. Защита была нужна, она знала это — Чжан Вэй приближался, и если верить тому, что она слышала у двери монаха, у них оставалось совсем мало времени. Но с приходом воинов в доме появилось больше чужих глаз, больше людей, среди которых могли оказаться шпионы, и эта мысль не давала ей покоя.

Самым тяжёлым оказалось другое: доступ к покоям Линь Шэна стал практически невозможен. Теперь у его дверей стояла стража из четырёх человек, сменявшаяся каждые два часа, и даже Чун должен был докладывать о каждом визите. Екатерина видела, как главный слуга ходит хмурый и растерянный, и когда она попыталась пройти с подносом, он остановил её и сказал, что господин не хочет, чтобы его беспокоили, что он будет принимать пищу в своих покоях и никого не впускают без личного разрешения.

— Даже меня? — спросила она.

— Даже тебя, — Чун отвел взгляд. — Сейчас опасное время, и он не может рисковать.

Екатерина смотрела на закрытую дверь, за которой остался Линь Шэн, и чувствовала, как внутри разрастается холодная пустота. Он снова закрылся, снова спрятался за стенами и приказами, и она понимала, что страх толкает его на это — страх за неё, за себя, за дом — но понимание не делало боль меньше.

Весь день она работала на кухне, перебирала крупу, мыла посуду, резала овощи, и руки её двигались механически, пока мысли возвращались к нему. Она пыталась придумать, как пробиться сквозь стражников, как сказать ему, что она рядом, что не оставит, но каждый раз, когда она подходила к коридору, ведущему к его покоям, её останавливали одним и тем же: «Приказ господина, никого не впускать».

К вечеру она поняла, что если хочет увидеть его, придётся искать другой путь. Она вышла во двор, когда солнце уже клонилось к закату, и огляделась: дом был старым, с черепичной крышей, резными карнизами и деревянными балками, и где-то на чердаке, наверное, существовали ходы, которыми можно было пройти, минуя коридоры и стражников.

Тётя Лань сидела на крыльце и перебирала сухие травы. Екатерина присела рядом и тихо спросила, есть ли в доме старые ходы, места, где можно пройти незаметно. Женщина подняла на неё глаза с тревогой, но, услышав, что Екатерине нужно увидеть господина, а стража не пускает, помолчала, потом кивнула и показала вход за старой кладовкой — дверь, которую никто не открывал годами, за которой была лестница на чердак, ведущая в восточное крыло. Раньше слуги пользовались ею, когда хотели пройти незаметно, но она старая и скрипучая, и не дай бог оступиться.

Ночью, когда дом затих, Екатерина прокралась к кладовке. Петли заржавели, дверь скрипнула, но никто не пришёл на звук. Внутри пахло пылью и старым деревом, и в углу стояла шаткая лестница, ведущая в темноту чердака. Она полезла наверх, и ступени жалобно скрипели под её ногами, а наверху царил полумрак, но лунный свет пробивался сквозь щели в крыше, выхватывая из тьмы старые балки и груды хлама. Она двинулась вперёд, ощупывая путь руками, и доски поскрипывали под ногами, где-то пищали мыши, воздух был спёртым и тяжёлым.

Она почти дошла до нужного места, когда снизу, сквозь щели в полу, донеслись голоса. Екатерина замерла и прислушалась. Голос монаха — низкий, уверенный — говорил о том, что она не должна приближаться к Линь Шэну, потому что если коснётся его, проклятие ослабнет, и что их нужно держать раздельно. Второй голос, хриплый, словно из пустоты, ответил, что стражники уже получили приказ, но она может найти другой путь, потому что она хитрая. Монах усмехнулся и сказал, что поэтому он приказал следить за ней, и если она попытается пройти через чердак, её поймают, и тогда у них будет повод избавиться от неё раз и навсегда.

По спине пробежал холод. Он знал. Он знал о чердаке и расставил ловушку. Екатерина осторожно отступила, стараясь не скрипнуть, и двинулась обратно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а каждый шаг кажется слишком громким в тишине.

В каморке она рухнула на топчан и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Он знал, он готовил ей ловушку, и страх смешивался с отчаянием, но где-то в глубине теплилась упрямая искра: она найдёт другой путь, она должна увидеть его, должна предупредить. Печать на запястье пульсировала тёплой, живой пульсацией, словно подсказывая, что выход есть.

За окном шумел ветер, и где-то в ночи кралась опасность, а она лежала в темноте и ждала рассвета, зная, что завтрашний день принесёт новые испытания.

ГЛАВА 18. Спасение Чуна

Утро началось с крика.

Екатерина ещё не проснулась до конца, когда голос тёти Лани, пронзительный и испуганный, разнёсся по коридору. Она вскочила с топчана, не понимая спросонья, что происходит, и выбежала в общий коридор, где уже суетились служанки, переговариваясь на повышенных тонах. Тётя Лань стояла в дверях кладовой, прижимая руки к груди, а на полу, у самого входа, лежал Чун. Он был бледен, настолько бледен, что кожа его казалась серой, и из-под его плеча, там, где ткань халата была разорвана, сочилась тёмная, густая кровь.

— Что случилось? — Екатерина опустилась на колени рядом с ним, не обращая внимания на грязь на полу.

— Не знаю, — голос тёти Лани дрожал. — Я нашла его здесь. Он просто лежал. Дверь была открыта, а он лежал... Мо, он умирает, я чувствую, он умирает!

Екатерина быстро осмотрела рану. Удар пришёлся в плечо, чуть ниже ключицы, и клинок прошёл глубоко, задев что-то важное — кровь вытекала ровным, пульсирующим потоком, и это было плохо, но не фатально. Однако, присмотревшись, она заметила нечто странное: края раны были не просто красными, они были тёмными, почти чёрными, и оттуда, из глубины, поднимался тот самый маслянистый запах, который она так хорошо знала по вещам из сундука Линь Шэна. Чёрная копоть. Яд.

Чун был в сознании, но глаза его уже закатывались, он пытался что-то сказать, но губы шевелились беззвучно, дыхание было поверхностным, прерывистым, а по его лицу пробегала мелкая дрожь. Это был не просто удар ножом — это был удар отравленным клинком.

— Тётя Лань, воды, чистой ткани, быстро! — Екатерина не думала, она действовала, как в своей мастерской, когда перед ней лежала вещь, которую нужно было спасти. Она взяла его руку, нащупала пульс — слабый, нитевидный, едва различимый. Если она ничего не сделает, он умрёт через несколько минут. Но обычное перевязывание не поможет — яд уже начал действовать, и она видела, как чёрные нити медленно расползаются от раны по его коже, словно корни ядовитого растения.

Тётя Лань принесла воду и чистые тряпки, и Екатерина сразу же принялась за дело. Она промыла рану, стараясь не смотреть на то, что было внутри, хотя руки её дрожали. Затем она взяла свои инструменты, которые всегда носила в поясной сумке: иглы, нити, скальпель, зажимы. Но прежде чем наложить швы, нужно было остановить действие яда.

Она прикоснулась пальцами к краям раны, чувствуя, как чёрная копоть липнет к её коже, холодная и маслянистая. И в этот момент печать на её запястье вспыхнула — горячим, пульсирующим светом, который она никогда раньше не чувствовала так явно. Её пальцы, казалось, сами начали двигаться, впитывая эту чёрную субстанцию, вытягивая её из раны Чуна, как губка впитывает воду. Она чувствовала, как яд перетекает в неё, как он наполняет её руку холодом, но печать на запястье горела всё сильнее, сжигая эту черноту, превращая её в ничто.

Чун застонал, дёрнулся, но она удержала его плечо, продолжая впитывать яд, пока последняя чёрная нить не исчезла с его кожи, оставив рану чистой, красной, нормальной. Печать на её запястье пульсировала ещё несколько мгновений, потом успокоилась, и Екатерина почувствовала, как усталость наваливается на неё — не физическая, а какая-то глубокая, словно она отдала часть себя.

Она перевязала рану чистой тканью, накладывая плотную повязку, чтобы остановить кровь, и когда последний узел был завязан, выдохнула и почувствовала, как у неё подкашиваются ноги.

— Он будет жить? — голос тёти Лани был едва слышен.

— Должен, — Екатерина провела рукой по лбу, вытирая пот. — Я вытянула яд. Теперь ему нужен покой и тепло. И чтобы кто-то следил за ним. Если не начнётся лихорадка, он поправится.

В этот момент в дверях появился Линь Шэн. Он опирался на трость, и лицо его было напряжённым, словно он услышал крик и пошёл на звук, несмотря на боль в ноге и стражников, которые пытались его остановить. Чун лежал на полу, бледный и неподвижный, но грудь его уже поднималась и опускалась ровнее, а кожа, только что серая, начинала розоветь. Екатерина сидела на коленях в луже крови, с иглой в руке и с красными от крови пальцами, и в глазах её была та особенная пустота, которая бывает после того, как отдаёшь слишком много сил.

— Что случилось? — голос Линь Шэна был резким.

— Кто-то напал на Чуна, — ответила она, поднимаясь на ноги. — Ножом. В плечо. Клинок был отравлен чёрной копотью — той самой, что была в твоих вещах. Я вытянула яд через печать. Он выживет.

Она подняла руку, показывая запястье, где печать всё ещё тускло светилась, но свет этот был слабее, чем обычно, словно она потратила часть её силы. Линь Шэн шагнул вперёд, наклонился к Чуну, провёл рукой по его лицу, проверяя, дышит ли он, и когда он убедился, что тот жив, он медленно выпрямился и повернулся к Екатерине. В его глазах, скрытых повязкой, она не могла прочитать выражение, но голос его был тёплым и благодарным.

— Ты спасла его, — сказал он. — Ты спасла человека, который был верен мне все эти годы. И ты вытянула яд. Ты сделала то, чего не мог сделать ни один лекарь в этом городе.

— Я сделала то, что должна была сделать, — ответила она. — Но кто-то хотел его убить, и этот кто-то, скорее всего, хотел избавиться от человека, который мог бы защитить меня. Чун был на моей стороне. И это сделали, чтобы ослабить меня.

Она не сказала «монах», но они оба знали, кого она имела в виду. Линь Шэн молчал, и она видела, как его лицо меняется, как гнев и сомнение борются в нём, как он переваривает эту мысль, которая была слишком страшной, чтобы принять её сразу. Но на этот раз он не колебался так долго, как в прошлые разы.

— Приведите лекаря, — сказал он тёте Лани. — И пусть кто-нибудь из воинов охраняет Чуна. Я хочу знать, кто это сделал.

Тётя Лань кивнула и побежала выполнять приказ, а Екатерина осталась стоять рядом с Чуном, чувствуя, как руки её дрожат от напряжения, от страха, от всего того, что она только что пережила. Линь Шэн подошёл к ней, взял её за руку и провёл большим пальцем по её запястью, где печать всё ещё пульсировала тёплым, живым светом.

— Ты отдала часть себя, — сказал он тихо. — Я чувствую это. Печать стала слабее.

— Это ничего, — ответила она. — Он жив. Это главное.

— Для меня это не ничего, — его голос стал твёрже. — Ты не должна жертвовать собой ради каждого, кто попадает в беду. Ты нужна мне. Ты нужна этому дому.

Она хотела ответить, но не нашла слов. Она просто стояла рядом с ним, чувствуя его тепло, его уверенность, и в этом моменте было больше силы, чем в любых словах.

Позже, когда Чуна перенесли в его комнату и уложили на кровать, Екатерина сидела рядом с ним, держа его руку и проверяя пульс. Он пришёл в себя, глаза его открылись, и он посмотрел на неё мутным, непонимающим взглядом.

— Мо? — прошептал он.

— Я здесь, — ответила она. — Ты будешь жить. Я позаботилась об этом.

— Кто... — он попытался приподняться, но она удержала его за плечо.

— Лежи. Не двигайся. Мы разберёмся, кто это сделал. А сейчас твоя задача — выздороветь.

Чун закрыл глаза, и дыхание его стало ровнее, спокойнее. Она вышла из его комнаты и подошла к колодцу во дворе, набрала воды и долго смывала с рук кровь и остатки чёрной копоти, глядя на то, как чистая вода окрашивается в красный и чёрный.

В этот момент к ней подошёл один из стражников, который стоял на посту у ворот. Он был молодым, с серьёзным лицом и настороженным взглядом, и, когда он заговорил, голос его звучал тихо, чтобы никто не услышал.

— Госпожа Мо, — сказал он, и она удивилась, что он называет её так, потому что она была всего лишь служанкой. — Я должен кое-что сказать вам.

Она повернулась к нему, вытирая руки о передник.

— Говори.

— Я видел, как монах выходил из кладовой сегодня утром, — сказал стражник. — Он был один, и когда он вышел, на его руке была кровь. Я не хотел верить своим глазам, но я видел это. И я подумал, что вы должны знать.

Екатерина смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается холодная, ясная уверенность. Теперь у неё было свидетельство. У неё был человек, который видел, что монах был там, где нашли Чуна. И этот человек готов был говорить.

— Ты готов повторить это перед господином? — спросила она.

— Да, — ответил стражник. — Я видел то, что видел. И я не хочу, чтобы невиновные страдали из-за чужой злобы.

— Тогда пойдём, — сказала она. — Сейчас.

Она пошла к покоям Линь Шэна, и на этот раз стражники не остановили её, потому что они видели, как она спасла Чуна, и знали, что она теперь была не просто служанкой, а той, кто возвращала к жизни тех, кто был важен для господина. За ней, с твёрдым лицом, следовал молодой стражник.

Она вошла в его комнату, и он сидел на кровати, ожидая её, словно знал, что она придёт.

— У меня есть свидетель, — сказала она прямо. — Стражник, который видел монаха, выходящего из кладовой сегодня утром. На руке у монаха была кровь. Чуна нашли в кладовой.

Линь Шэн медленно поднялся на ноги, опираясь на трость, и лицо его было твёрдым, решительным. Он повернулся к стражнику, и голос его был спокоен, но в нём чувствовалась сталь.

— Ты готов повторить это перед всеми? Перед монахом?

— Да, господин, — ответил стражник. — Я готов.

Линь Шэн кивнул, и в этом кивке было что-то окончательное, бесповоротное.

— Тогда мы должны поговорить с монахом, — сказал он. — Вместе. Ты, я и этот человек. И если он не сможет объяснить, почему у него на руке была кровь, он покинет этот дом. И пусть идёт к своему Чжан Вэю.

Екатерина смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло, смешанное с облегчением. Он был с ней. Он был на её стороне. И впервые за долгое время она верила, что они смогут победить.

Они вышли в коридор вместе, и она шла рядом с ним, поддерживая его под руку, а за ними следовал молодой стражник с твёрдым лицом и готовым свидетельством.

Когда они подошли к двери монаха, Линь Шэн остановился и повернулся к Екатерине.

— Ты готова? — спросил он тихо.

— Я готова, — ответила она. — Я всегда была готова.

Он кивнул и постучал в дверь.

ГЛАВА 19. Разговор у сакуры

Допрос монаха длился недолго. Когда стражник, молодой и серьёзный, повторил свои показания перед Линь Шэном и несколькими старшими воинами, лицо монаха не изменилось — он стоял с таким видом, словно его обвиняли в том, что он съел лишний кусок хлеба за ужином.

— Кровь? — переспросил он, когда стражник закончил. — Да, была. Я зарезал курицу для утреннего отвара. Я думал, это очевидно.

Он посмотрел на свои руки с лёгкой, снисходительной улыбкой, и Екатерина почувствовала, как внутри неё закипает холодная ярость. Он врал так легко, так естественно, словно репетировал эту сцену сотни раз.

— Курица? — переспросил Линь Шэн, и в голосе его послышалось сомнение. — Вы зарезали курицу в кладовой? Где нет ни одной курицы?

— Я вышел во двор, — монах пожал плечами. — Я не помню. Дела много, забот много. Вам стоит спросить у вашего слуги, что он делал в кладовой так рано, когда никто не должен был там быть.

Екатерина шагнула вперёд, чувствуя, как гнев поднимается в груди, но Линь Шэн остановил её коротким жестом. Он не видел её, но он чувствовал, что она готова броситься на монаха.

— Чун лежит без сознания, — сказал Линь Шэн ровно. — Он не может ответить на ваши вопросы. Но мой стражник видел вас. И я склонен верить ему, а не вам.

— Вы не можете доказать, что я сделал это, — голос монаха стал твёрже, в нём появились стальные нотки. — И вы не можете выгнать меня, потому что тогда печать на руке этой женщины убьёт её. Я — единственный, кто знает, как снять проклятие. И я останусь здесь, пока вы не решите, кто вам дороже — ваш верный слуга или ваша собственная жизнь.

Екатерина видела, как Линь Шэн сжал трость так сильно, что побелели костяшки. Он колебался, и она понимала, почему. Монах ударил в самое слабое место — его страх за неё. И этот страх парализовал его, не давая действовать так, как он хотел.

— Уходите, — сказал Линь Шэн наконец, и голос его звучал глухо, словно он выдавливал слова из себя. — Вы останетесь в этом доме, но я запрещаю вам приближаться к кому-либо из моих слуг. И если я узнаю, что вы снова подняли руку на кого-то из них, я прикажу отрубить вам руки, даже если это будет стоить мне жизни.

Монах поклонился с холодной учтивостью и вышел, бросив на Екатерину короткий, насмешливый взгляд. Она смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри закипает отчаяние. Он снова победил. Он снова ушёл безнаказанным, потому что у них не было доказательств, и потому что он держал их всех на крючке своим обещанием снять проклятие.

Когда дверь за ним закрылась, Екатерина подошла к Линь Шэну и взяла его руку в свои.

— Он лжёт, — сказала она тихо. — Он не знает, как снять проклятие. Он просто использует это, чтобы остаться в доме.

— Я знаю, — ответил он, и голос его был усталым, почти безжизненным. — Но я не могу рисковать. Если есть хоть один шанс, что он говорит правду... если есть хоть один шанс, что он может спасти тебя...

— Он не может спасти меня, — перебила она. — Единственный, кто может спасти меня — это я сама. И ты. Мы вместе.

Он молчал долго, и она чувствовала, как дрожит его рука в её ладони. Потом он медленно кивнул и сжал её пальцы.

— Мы вместе, — повторил он. — Ты права.

Они вышли во двор, и Екатерина помогла ему дойти до скамьи под сакурой. Дерево почти полностью потеряло цвет — лепестки осыпались, устилая землю тонким розовым ковром, и только несколько уцелевших веток ещё держали последние цветы. Воздух был прохладным и чистым, пахло мокрой землёй и увядающей зеленью.

Они сидели в тишине, и она чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как он постепенно отпускает напряжение. Он не говорил, и она не нарушала тишину, давая ему время прийти в себя.

— Катя, — сказал он наконец, и голос его был мягче, чем она ожидала. — Ты помнишь, как мы впервые встретились? Не как служанка и господин, а как... ну, ты понимаешь.

Она улыбнулась, хотя он не мог видеть её улыбки.

— Как кошка и слепой генерал, — сказала она. — Да, помню. Ты назвал меня бродячей и хотел выгнать.

— А ты запрыгнула ко мне на грудь и заставила себя гладить, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти мальчишеское. — Ты была наглой кошкой.

— Я была замёрзшей кошкой, — поправила она. — Разница есть.

Он рассмеялся — тихо, хрипло, но искренне. Этот смех был таким редким, что она почувствовала, как внутри неё разливается тепло.

— Я бы хотел увидеть тебя той ночью, — сказал он, и голос его стал серьёзнее. — Я бы хотел увидеть, какой ты была. Я представлял это сотни раз — твоё тепло, твою мягкость. Но я никогда не знал, правильно ли я представляю.

— Ты представляешь правильно, — ответила она. — Но я рада, что ты видишь меня сейчас. Не как кошку, не как служанку, а как человека.

— Я вижу тебя, — сказал он, и в голосе его была такая теплота, что у неё перехватило дыхание. — Я вижу тебя не глазами, но я вижу тебя. Ты — та, кто вернула мне жизнь. Ты — та, кто вернула мне надежду. Ты — та, ради кого я готов бороться.

Она сжала его руку, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Она не плакала с тех пор, как попала в этот мир, но сейчас слёзы текли сами собой, и она не могла их остановить.

— Я тоже готова бороться, — сказала она. — Ради тебя. Ради нас.

Он повернулся к ней и протянул руку, нащупал её лицо, провёл пальцами по щеке, стирая слезу.

— Не плачь, — сказал он тихо. — Мы победим. Я обещаю тебе.

Они сидели в тишине, и ветер шевелил последние лепестки сакуры, срывая их и унося вдаль. Казалось, что время остановилось, и только этот момент, этот покой имел значение. Но тишину нарушил звук шагов — кто-то быстро шёл по двору, приближаясь к ним.

Екатерина подняла голову и увидела одного из стражников. Он выглядел взволнованным, но сдерживал себя, ожидая, пока господин обратит на него внимание. Заметив его, Линь Шэн поднял голову и кивнул, разрешая говорить.

— Господин, я должен вам доложить, — сказал стражник, подходя ближе и понижая голос. — Сегодня утром я видел монаха у восточной стены. Он разговаривал с кем-то, кого я не разглядел. Я не хотел верить своим ушам, но я слышал отчётливо: он сказал, что Чжан Вэй будет у ворот через два дня.

Екатерина почувствовала, как внутри всё холодеет, и взглянула на Линь Шэна. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы, лежащие на трости, сжались.

— Ты уверен, что слышал правильно? — голос его был ровным, без лишних эмоций.

— Я слышал это собственными ушами, господин, — твёрдо ответил стражник. — Я не хочу, чтобы они застали нас врасплох.

Линь Шэн медленно кивнул. Он молчал несколько мгновений, и тишина эта была тяжелее любых слов. Потом он поднялся, опираясь на трость.

— Собери всех воинов, — сказал он. — И слуг. Всех. Через час во внутреннем дворе.

Стражник поклонился и быстро вышел, а Линь Шэн повернулся к Екатерине. Она видела, как он напряжён, как его лицо стало жёстче, но в этом напряжении не было страха — только решимость.

— Это то, чего я боялся, — сказал он. — Но теперь, когда я знаю, когда у нас есть время... я чувствую себя спокойнее. Мы можем подготовиться.

Она встала рядом с ним и взяла его под руку.

— Мы справимся, — сказала она.

Час спустя внутренний двор был полон людей. Воины в лёгких доспехах стояли ровными рядами, слуги толпились позади, испуганно перешёптываясь. Тётя Лань стояла в первом ряду, сжав руки в замок, а Чуна, который уже пришёл в себя, но был ещё слаб, поддерживали двое стражников. Он настоял на том, чтобы присутствовать, несмотря на боль.

Екатерина стояла рядом с крыльцом, чувствуя на себе взгляды — кто-то смотрел на неё с надеждой, кто-то с любопытством, кто-то с тенью прежнего недоверия. Она старалась не обращать на это внимания. Линь Шэн вышел на крыльцо, опираясь на трость, и остановился так, чтобы все могли его видеть. Он был без повязки — Екатерина заметила это с удивлением. Его глаза были закрыты, но шрам, оставшийся от проклятия, был виден отчётливо, и это зрелище заставило слуг замереть в тишине.

— Вы знаете, что враг приближается к нашему дому, — сказал Линь Шэн, и голос его был громким и ясным, как у человека, который привык командовать. — Вы знаете, что Чжан Вэй, тот, кто предал меня, кто хотел убить меня, идёт сюда с войском. Он будет здесь через два дня.

По рядам пробежал ропот. Слуги переглядывались, кто-то побледнел. Воины стояли неподвижно, но Екатерина видела, как их руки сжались на оружии.

— Я не буду лгать вам и говорить, что нас ждёт лёгкая победа, — продолжал Линь Шэн. — Нас будут штурмовать, нас будут пытаться уничтожить. Но я хочу, чтобы вы знали: я не отдам этот дом без боя. Я не отдам вас без боя. Мы будем защищать друг друга.

Он помолчал, и тишина во дворе стала плотной, почти осязаемой.

— Я не прошу вас оставаться, — сказал он. — Если кто-то хочет уйти, я отпущу его. У вас есть время добраться до города, до других деревень. Я не стану удерживать тех, кто боится.

Никто не двинулся с места.

— Тогда мы будем готовиться, — сказал Линь Шэн. — Воины — укрепят стены и ворота. Слуги — соберут припасы и воду. Мо будет чинить оружие и снаряжение. Мы сделаем всё, чтобы наш дом стал крепостью.

Он повернулся к Екатерине, и она шагнула вперёд, чувствуя, как на неё устремляются взгляды.

— Я могу сделать больше, чем просто чинить оружие, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным. — Я могу защитить этот дом. Я могу помочь вам. И я не уйду. Я останусь.

Линь Шэн кивнул, и в этом кивнула была такая уверенность, что Екатерина почувствовала, как внутри неё разливается спокойствие.

— Мы будем готовы, — сказал он. — Мы не позволим им победить.

Когда люди начали расходиться, выполнять приказы, Екатерина подошла к нему и взяла его за руку.

— Ты был великолепен, — сказала она тихо. — Они поверили тебе.

— Они поверили нам, — ответил он. — Ты тоже была там. Ты сказала, что останешься. Это много значит для них.

Она сжала его пальцы, чувствуя, как ветер шумит в листве сакуры, и как где-то вдалеке, за стенами поместья, приближается враг. Но здесь, в этом дворе, среди людей, которые решили остаться и сражаться, она чувствовала себя не чужой, а своей. И это чувство было сильнее любого страха.

Ночью, когда дом затих и только стражники ходили по стенам, Екатерина сидела в своей каморке и перебирала инструменты. Завтра начиналась подготовка. Завтра она будет чинить оружие, укреплять то, что можно укрепить, делать всё, чтобы защитить этот дом и людей, которые стали ей близки.

Она посмотрела на свою руку, на запястье, где тускло мерцала печать. Она не знала, что её ждёт впереди, но она знала одно: она не сдастся.

ГЛАВА 20. Подготовка

Следующие два дня пролетели в лихорадочной суете, словно время сжалось, ускорилось, пытаясь догнать приближающуюся опасность. Екатерина просыпалась до рассвета и засыпала далеко за полночь, и каждый час был заполнен работой — такой напряжённой, что она почти не замечала усталости.

Она чинила оружие. Это было странно, непривычно — её пальцы, привыкшие к хрупким свиткам и старым вазам, теперь держали мечи и копья, выпрямляли погнутые клинки, накладывали заплаты на доспехи. Но руки помнили своё дело, и она работала быстро и аккуратно, словно это были не орудия убийства, а просто вещи, которым требовалось внимание и забота.

Линь Шэн был рядом всегда. Он не сидел в своих покоях, как раньше — он был везде: на стенах, проверяя укрепления, во дворе, отдавая приказы, в кладовых, проверяя запасы. Трость его стучала по земле, и звук этот стал таким привычным, что Екатерина ловила себя на том, что ищет его в шуме дня, успокаиваясь, когда слышала его шаги где-то рядом.

— Как твои успехи? — спросил он, подходя к ней, когда она сидела в углу двора и затачивала наконечник копья.

— Неплохо, — ответила она, не поднимая глаз. — Я починила двенадцать мечей, семь копий и два доспеха. Ещё пять мечей в работе.

— Ты сделала больше, чем любой кузнец в городе успел бы за неделю, — сказал он, и в голосе его послышалась улыбка.

— Это не кузнечное дело, — ответила она, — это реставрация. Я просто восстанавливаю то, что сломано. Разница не такая большая, как кажется.

Он опустился на скамью рядом с ней, и она чувствовала его тепло, его присутствие — такое желанное и успокаивающее.

— Ты не устала? — спросил он.

— Устала, — честно ответила она. — Но я не могу остановиться. Ещё слишком много нужно сделать.

— Тогда я посижу с тобой, — сказал он. — Если я не могу помочь руками, я могу помочь хотя бы присутствием.

Она улыбнулась, и в этой улыбке была такая благодарность, что слова были не нужны. Они сидели молча, он рядом, а она продолжала работать, и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых речах.

Но не все были готовы к битве.

На второй день подготовки, когда Екатерина вышла во двор, чтобы отнести Чуну его порцию супа, она заметила странное движение у восточных ворот. Там собралась небольшая группа — трое слуг, которых она знала лишь мельком, и один из воинов, молодой парень, который выглядел взволнованным и смущённым.

Она подошла ближе, но не стала вмешиваться, просто остановилась в тени колонны и прислушалась.

— ...мы не хотим умирать, — говорил один из слуг, старый садовник с дрожащими руками. — Мы не воины. Мы не умеем сражаться. Если они придут, мы погибнем.

— Господин сказал, что мы можем уйти, — ответил воин. — Он сказал это всем. Если вы боитесь, вы можете покинуть дом до завтрашнего вечера.

— Но куда мы пойдём? — спросил садовник, и голос его дрожал. — За стенами нет никого, кто бы нас защитил. А здесь... здесь мы хотя бы под защитой.

— Тогда оставайтесь и помогайте, — сказал воин. — Господин не просит вас сражаться. Он просит вас помогать тем, кто будет сражаться.

Екатерина смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается странное, щемящее чувство. Она была чужой в этом мире, чужой в этом доме, но сейчас, глядя на этих испуганных людей, которые решали, остаться или уйти, она поняла, что тоже делает этот выбор. И она уже сделала его.

Она вернулась к Чуну и поставила суп на столик рядом с его кроватью. Он уже сидел, опираясь на подушки, бледный, но с живыми глазами.

— Ты не должна была носить мне еду, — сказал он, слабо улыбнувшись. — Я уже почти здоров.

— Почти — не считается, — ответила она. — Ты должен лежать, пока рана не заживёт до конца.

— Я не могу лежать, когда все готовятся к битве, — он попытался приподняться, но Екатерина удержала его за плечо.

— Ты поможешь, когда будешь готов, — сказала она твёрдо. — Сейчас твоя задача — выздороветь. Это приказ.

Чун вздохнул и откинулся на подушки, но в глазах его была благодарность.

— Ты спасла мне жизнь, Мо, — сказал он тихо. — Я никогда этого не забуду.

— Ты бы сделал то же самое для меня, — ответила она. — Это называется быть семьёй.

Он улыбнулся, и она вышла, чувствуя, как внутри разливается тепло.

К вечеру второго дня всё было готово. Стены укреплены, оружие наточено, припасы собраны. Воины стояли на постах, готовые отразить любую атаку, а слуги спрятались в дальних комнатах, дрожа от страха, но готовые помогать, если понадобится.

Екатерина стояла на крыльце и смотрела, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в багровые и оранжевые цвета. Она чувствовала усталость, но не ту, что сваливает с ног, а ту, что приходит после честно сделанной работы.

Линь Шэн подошёл к ней и встал рядом. Он был без трости — она заметила это с удивлением, но не стала спрашивать. Просто стояла рядом и чувствовала, как его рука находит её ладонь и сжимает её.

— Завтра они придут, — сказал он тихо.

— Мы готовы, — ответила она.

— Я боюсь не за себя, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я боюсь за тебя.

— Не надо бояться, — ответила она. — Я сильная. Я справлюсь.

Он повернулся к ней, и она видела его лицо — усталое, но решительное, с повязкой, за которой скрывались слепые глаза.

— Я люблю тебя, — сказал он, и слова эти прозвучали так просто, так естественно, что у неё перехватило дыхание.

Она молчала несколько мгновений, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она наконец.

Он притянул её к себе и обнял, и она чувствовала, как его руки сжимают её, как он дышит, как бьётся его сердце.

Они стояли на крыльце, обнявшись, и за окнами опускалась ночь, полная страха и надежды.

Ночью Екатерина не спала. Она сидела в своей каморке и смотрела на печать на запястье. Она знала, что завтра, когда враг придёт, она должна будет использовать её — не для того, чтобы превратиться в кошку, а для того, чтобы сделать что-то большее. Она чувствовала это. Печать пульсировала теплом, словно говорила с ней.

Она не знала, что именно должна сделать, но она знала, что её роль в этой битве будет больше, чем просто помощь на кухне или ремонт оружия.

Она легла, но сон не шёл. Мысли крутились в голове, одна страшнее другой.

А потом она услышала звук.

Тихий, почти неслышный — скрежет металла о камень, доносившийся из-за стены. Она насторожилась, прислушалась. Звук повторился — ближе, отчётливее, словно кто-то крался вдоль стены снаружи.

Екатерина встала и подошла к окну. В ночи она увидела несколько тёмных фигур, которые двигались вдоль забора, держась в тени. Их было четверо, и они несли длинные предметы, похожие на лестницы.

Она не стала медлить. Она выбежала из комнаты и побежала к стражникам, крича на ходу:

— Лазейка! Они пытаются проникнуть через лазейку!

Стражники сорвались с места, и вскоре двор наполнился криками и звуками боя. Екатерина стояла в стороне, сжимая кулаки, и чувствовала, как печать на запястье нагревается, пульсирует, словно подсказывая, что она должна быть там, в центре схватки.

Но она знала, что её время ещё не пришло. Она должна была ждать.

Когда схватка закончилась, она подошла к Линь Шэну, который стоял на крыльце, напряжённый и сосредоточенный.

— Мы отбили их, — сказал он. — Четверо. Все мертвы.

— Это было всего лишь разведка, — сказала она. — Они проверяли, готовы ли мы.

— Я знаю, — ответил он. — Но теперь они знают, что мы готовы.

Она смотрела на небо, где уже начинал заниматься рассвет. День, которого они боялись, начинался.

ГЛАВА 21. Настоящий монах

Ночь, начавшаяся с тревоги, тянулась бесконечно долго, словно время замерло в ожидании. После того как разведчики Чжан Вэя были отброшены, во двор снова вернулась тишина — тяжёлая, липкая, полная невысказанных страхов. Екатерина стояла на крыльце, глядя в серое предрассветное небо, и чувствовала, как усталость смешивается с тревогой, не давая уснуть.

Линь Шэн был рядом, такой же измотанный, как и она, но его рука лежала на её плече, тёплая и уверенная, и это тепло было единственным, что удерживало её от паники.

Они не говорили о том, что произошло на крыльце несколько часов назад. Им не нужно было говорить — они чувствовали друг друга, как чувствуют родную душу после долгой разлуки. Екатерина знала, что он любит её, и он знал, что она любит его, и этого было достаточно.

— Ты должна поспать, — сказал он тихо, когда первые лучи солнца начали окрашивать небо в бледно-розовый цвет. — Битва будет долгой.

— Я не могу, — ответила она. — Я боюсь закрыть глаза.

— Я буду рядом, — сказал он. — Я не оставлю тебя.

Она повернулась к нему, хотела что-то сказать, но в этот момент со стороны ворот раздался крик стражника — удивлённый, взволнованный.

— Господин! У ворот стоит старик! Он просит впустить его!

Линь Шэн нахмурился, и Екатерина почувствовала, как его рука на её плече напряглась.

— Кто он? — спросил он.

— Не знаю, господин, — ответил стражник. — Он выглядит уставшим, словно шёл очень долго. И он говорит, что должен увидеть вас. Что у него важная весть.

— Пусть войдёт, — сказал Линь Шэн после короткой паузы.

Екатерина смотрела, как ворота медленно открываются, и в них входит человек. Он был стар — настолько стар, что трудно было определить его возраст. Седые волосы длинными прядями падали на плечи, лицо было изрезано глубокими морщинами, а одежда — потёртая, грязная, явно видавшая долгую дорогу. Он опирался на посох, сделанный из простого, необработанного дерева, и двигался медленно, но с достоинством человека, который привык к уважению.

Когда он подошёл к крыльцу, он остановился, перевёл дыхание и посмотрел на Линь Шэна. Несмотря на повязку на глазах генерала, старик смотрел прямо на него, словно видел его настоящим взглядом.

— Линь Шэн, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, но в нём чувствовалась сила, которая не соответствовала его возрасту. — Я шёл к тебе долго и надеюсь, что я не опоздал.

Линь Шэн настороженно молчал, и Екатерина чувствовала, как он напряжён.

— Кто вы? — спросил он.

— Тот, кто знал твоего отца, — ответил старик просто. — И твою мать. Я был с ними, когда они создавали печать, которая теперь лежит на запястье этой женщины.

Екатерина замерла. Она невольно коснулась своей руки, чувствуя, как печать теплеет под пальцами, словно отзываясь на слова старика.

— Что вы знаете о печати? — спросила она, шагнув вперёд.

Старик посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Знаю, что она спасла тебя, — сказал он. — И знаю, что она убьёт тебя, если ты не научишься ею пользоваться.

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил, и голос его стал тише, словно он рассказывал что-то очень личное:

— Твой отец, Линь Шэн, был не просто воином. Он был хранителем древних знаний. Он и твоя мать создали печать, чтобы защитить свой род от проклятий и бед. Но когда они погибли, печать осталась неактивной. Она ждала того, кто сможет активировать её — не силой, а сердцем.

Линь Шэн шагнул вперёд, и голос его дрогнул:

— Мои родители... вы знали их? Вы знаете, как они погибли?

— Знаю, — старик кивнул. — Их убил тот же человек, который теперь идёт на твой дом. Чжан Вэй был его учеником. Он не просто предал тебя — он хотел завершить то, что начал его учитель.

Екатерина смотрела на старика и чувствовала, как внутри неё поднимается холодная ярость. Чжан Вэй убил родителей Линь Шэна. И теперь он шёл, чтобы убить и его.

— Мы должны остановить его, — сказала она.

— Ты сможешь, — сказал старик, глядя на неё. — Ты — та, кто чинит сломанное. Ты возвращаешь жизнь вещам, которые потеряли её. И ты можешь вернуть жизнь Линь Шэну. Но для этого ты должна активировать печать до конца. Не как инструмент превращения, а как источник силы.

— Как это сделать? — спросила она.

— Ты узнаешь, когда придёт время, — ответил старик. — Я не могу сказать тебе этого. Каждый должен найти свой путь сам.

Линь Шэн шагнул ближе к Екатерине и взял её за руку.

— Благодарю вас, — сказал он старику. — Вы пришли в наш дом в трудный час. Если вы останетесь, мы будем защищать вас.

— Я останусь, — сказал старик. — Но не ради защиты. Я пришёл, чтобы помочь вам закончить то, что начали ваши родители. Чтобы проклятие было снято навсегда.

Вскоре после того, как старик ушёл в отведённую ему комнату, Екатерина и Линь Шэн остались одни на крыльце. Солнце уже поднялось выше, заливая двор мягким, золотистым светом. Было тихо, только где-то вдалеке пели птицы, словно предвещая мир.

— Ты слышал, что он сказал? — спросила она. — Твои родители создали печать. Они хотели защитить тебя.

— Я знаю, — ответил он. — Но я никогда не думал, что это будет так... так связано с тем, что происходит сейчас.

— Мы справимся, — сказала она. — Мы справимся вместе.

Он повернулся к ней, и хотя повязка скрывала его глаза, она чувствовала, что он смотрит на неё так же, как тогда, на крыльце, когда он сказал ей те слова.

— Катя, — сказал он, и голос его был мягче, чем она ожидала. — Если мы не выживем в этой битве... я хочу, чтобы ты знала. Я никогда не жалел о том, что встретил тебя. Ты — лучшее, что случилось со мной.

Она сжала его руку.

— Мы выживем, — сказала она. — И когда это закончится, мы будем жить долго и счастливо. Ты обещал мне.

— Я помню, — он улыбнулся. — Я помню.

Они стояли на крыльце, глядя на двор, который готовился к битве, и за их спинами вставало солнце, обещая новый день.

ГЛАВА 22. Канун битвы

Весь день поместье гудело как растревоженный улей. Воины укрепляли ворота, слуги переносили припасы в дальние комнаты, где можно было укрыться в случае штурма, а Екатерина сидела в углу двора с мечом, который никак не хотел держать заточку, и чувствовала, как пальцы немеют от напряжения.

Линь Шэн был рядом — он отдавал приказы, проверял укрепления, разговаривал с воинами. Он двигался увереннее, чем раньше, и трость в его руке уже не казалась необходимой опорой, скорее привычкой. Екатерина видела это и чувствовала, как внутри разливается тихая гордость.

Но рядом с ними всегда был старый монах. Он не вмешивался в подготовку, не давал советов, если его не спрашивали, но он был везде — сидел в тени, наблюдал, иногда кивал, словно подтверждая правильность их действий. Его присутствие было странным — успокаивающим и тревожным одновременно. Он знал больше, чем говорил, и это знание висело в воздухе, невысказанное, но ощутимое.

После полудня, когда солнце стояло в зените и жара стала почти невыносимой, Екатерина отложила меч и подошла к нему.

— Вы сказали, что печать может стать источником силы, — сказала она, садясь рядом на старую каменную плиту. — Но вы не сказали, как именно.

Старый монах посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула лёгкая усмешка.

— Ты хочешь, чтобы я дал тебе готовый ответ? — спросил он.

— Я хочу понять, — ответила она. — Если завтра я должна буду использовать печать, я должна знать, что делаю. Я не могу просто ждать, когда «придёт время».

Он помолчал, и она видела, как он размышляет, взвешивает что-то в своей голове.

— Печать — это не просто метка на твоей коже, — сказал он наконец. — Она связана с тобой. С твоей кровью, с твоими мыслями, с твоими чувствами. Она реагирует на то, что ты чувствуешь. Когда ты боишься — она слабеет. Когда ты уверена — она становится сильнее.

Она вспомнила, как печать нагревалась, когда она вытягивала яд из раны Чуна. Как она пульсировала, когда она стояла перед монахом во время ритуала. Это была не просто магия — это была реакция на её состояние.

— Я должна научиться контролировать её, — сказала она.

— Да, — кивнул он. — Но не силой. Ты не можешь заставить печать подчиняться тебе. Ты должна доверять ей. Ты должна верить, что она сделает то, что нужно, когда наступит момент. Это не о контроле. Это о доверии.

— Доверие? — переспросила она. — Я должна просто довериться куску магии на моей руке?

— Ты должна довериться себе, — ответил он. — Печать — это всего лишь отражение твоей сути. Она сильна, когда ты сильна. Она слабеет, когда ты сомневаешься. Если ты хочешь использовать её, ты должна верить в себя.

Екатерина смотрела на свою руку, на запястье, где тускло мерцала красная полоска, и чувствовала, как внутри неё поднимается странное спокойствие. Это было трудно — верить в себя, когда вокруг столько страха и неопределённости. Но она знала, что монах прав.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари, — ответил он. — Ты уже знала это. Ты просто не хотела признаваться себе.

Она улыбнулась, встала и вернулась к работе.

Вечером, когда солнце село и небо окрасилось в багровые цвета, Линь Шэн собрал всех воинов в центре двора. Екатерина стояла в стороне, наблюдая, как он говорит с ними — не как командир, а как человек, который собирается разделить с ними судьбу.

— Я не буду лгать вам, — сказал он. — Завтра многие из нас могут умереть. Но я хочу, чтобы вы знали: каждый из вас — не просто воин. Каждый из вас — часть этого дома. И я буду сражаться рядом с вами до последнего дыхания.

Воины молчали, но Екатерина видела, как их лица меняются — страх уступает место решимости, и в их глазах появляется тот самый огонь, который делает людей непобедимыми.

Когда Линь Шэн закончил, он подошёл к ней, и она взяла его под руку.

— Ты был великолепен, — сказала она.

— Я сказал правду, — ответил он. — Завтра я буду рядом с ними. И рядом с тобой.

Она сжала его пальцы, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Ночью, когда дом затих и только стражники ходили по стенам, Екатерина сидела в своей каморке и смотрела на печать. Она думала о том, что сказал старый монах. О доверии. О вере в себя.

Она закрыла глаза и попыталась почувствовать печать. Не как предмет, а как часть себя. Она сосредоточилась на тепле, которое исходило от неё, на том, как оно пульсировало в такт с её сердцем.

«Я верю, — сказала она себе. — Я верю, что я сильная. Я верю, что я справлюсь».

Печать нагрелась, но не сильно, не обжигая — просто отозвалась, словно услышала её слова.

За час до рассвета ворота поместья содрогнулись от первого удара.

Екатерина услышала его, даже не успев проснуться — она сидела на топчане, одетая, сжимая в руках небольшой нож, который она приготовила накануне. Звук был глухим, тяжёлым, как удар молота по наковальне, и он разнёсся по всему дому, заставляя сердца биться чаще.

Она выбежала во двор и увидела, как Линь Шэн стоит у ворот, окружённый воинами, готовый встретить врага. Он был без повязки — снова, как в тот день, когда он обращался к домочадцам, и его лицо было спокойным, почти невозмутимым.

— Они здесь, — сказал он, когда она подбежала к нему. — Я слышал их шаги.

— Я готова, — ответила она.

Он повернулся к ней, и хотя его глаза были закрыты, она чувствовала на себе его взгляд.

— Ты не должна быть здесь, — сказал он. — Ты можешь уйти в дом. Спрятаться в комнате, где тебя никто не найдёт.

— Я не буду прятаться, — ответила она. — Я буду сражаться.

Он хотел возразить, но она остановила его жестом.

— Я не могу сидеть и ждать, пока ты будешь рисковать своей жизнью. Я хочу быть рядом.

Он молчал несколько мгновений, потом сжал её руку.

— Тогда будь рядом.

В этот момент ворота содрогнулись от второго удара. Екатерина видела, как доски трещат, как воины готовятся к встрече врага, как их лица становятся твёрдыми и решительными.

— Они идут, — сказала она.

И в этот момент с другой стороны двора раздался крик.

Екатерина обернулась и увидела, как старый монах стоит у западной стены, указывая на что-то за ней.

— Там! — кричал он. — Там ещё один отряд! Они обходят нас!

Линь Шэн выругался сквозь зубы и повернулся к своим воинам.

— Часть людей — к западной стене! Остальные — к воротам! Мы должны удержать обе стороны!

Воины бросились выполнять приказ, а Екатерина почувствовала, как внутри неё поднимается холодная волна решимости. Они обходили их. Чжан Вэй был умнее, чем она думала.

Она сжала нож в руке, чувствуя, как печать на запястье начинает нагреваться, пульсировать, словно готовясь к чему-то.

И в этот момент ворота рухнули.

ГЛАВА 23. Первая кровь

Ворота рухнули с таким грохотом, что земля под ногами дрогнула. Екатерина увидела, как тяжёлые деревянные створки падают внутрь, поднимая облако пыли, и в этом облаке начали появляться фигуры — тёмные, стремительные, с мечами в руках. Воины Линь Шэна бросились вперёд, встречая врага, и двор наполнился лязгом металла, криками и топотом ног.

Екатерина стояла на крыльце, сжимая нож, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она никогда не участвовала в битве, и сейчас, глядя на то, как люди убивают друг друга, она не могла двинуться с места. Это было страшно, до дрожи в коленях, до тошноты, но где-то внутри неё теплилась маленькая упрямая искра: «Я не сдамся. Я не убегу».

— Мо! — голос Линь Шэна прорвался сквозь шум. — Иди в дом! Это не твоя битва!

Она посмотрела на него. Он стоял в центре двора, с мечом в руке, и его трость валялась на земле где-то в стороне. Он сражался — слепой, но точный, словно чувствовал каждое движение врага. Двое нападавших уже лежали у его ног, третий отступил, не решаясь приблизиться.

— Я не уйду! — крикнула она в ответ. — Я останусь!

Она не знала, зачем сказала это. Может быть, потому что не могла представить себя в доме, пока он сражается здесь. Может быть, потому что страх быть далеко от него был сильнее страха смерти. Она видела, как он повернулся на звук её голоса, и на его лице мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Сражение разрасталось. Воины Чжан Вэя, которых было больше, напирали со стороны ворот, но защитники дома держались стойко, отступая медленно и организованно. В центре двора кипела схватка, а по краям уже начали появляться мелкие группы врагов, пытавшихся прорваться в боковые проходы.

Екатерина заметила, что к западной стене пробираются ещё несколько фигур. Они двигались быстро, пригибаясь, и в руках у них были какие-то свёртки, похожие на факелы. Они не собирались прорываться — они собирались поджечь стену и пустить огонь в дом.

— Там! — крикнула она, указывая в их сторону. — Они хотят поджечь стену!

Линь Шэн повернулся на её голос, но он был слишком далеко, чтобы успеть. Екатерина не думала. Она бросилась вперёд, через двор, лавируя между сражающимися, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как адреналин разгоняет кровь. Она видела, как один из нападающих уже поднёс факел к сухим доскам, и успела подбежать в тот момент, когда он собирался поджечь стену.

Она ударила его ножом — неловко, неумело, но достаточно сильно, чтобы он отшатнулся, выпустив факел из рук. Второй нападающий замахнулся на неё мечом, и она успела отпрыгнуть, чувствуя, как лезвие скользит по её плечу, разрезая ткань и кожу. Острая боль пронзила руку, но она не остановилась.

Она пнула факел ногой, отшвырнув его в сторону, и в этот момент рядом с ней возник один из воинов Линь Шэна. Он оттеснил нападающих, прикрывая её собой.

— Уходите! — крикнул он ей. — Я сам справлюсь!

Екатерина отступила, прижимая руку к раненому плечу, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы, горячая и липкая. Боль была острой, но она почти не замечала её — адреналин заглушал всё. Она перевела дыхание и огляделась в поисках Линь Шэна.

И в этот момент она увидела её.

Среди врагов, в тени у ворот, стояла Сун Мэйлинь. Она была в тёмной одежде, с распущенными волосами, и в руках у неё был не меч, а небольшой кинжал с изогнутым лезвием. Она не сражалась — она наблюдала, и взгляд её был устремлён на Линь Шэна, который сражался в центре двора. На её лице не было страха, не было сомнения — только холодная, расчётливая ненависть.

Екатерина почувствовала, как внутри всё холодеет. Мэйлинь не просто пришла с врагами. Она ждала своего момента.

— Линь Шэн! — крикнула Екатерина. — Она здесь! Мэйлинь здесь!

Она видела, как он вздрогнул, услышав это имя. Его меч на мгновение замедлился, но он быстро взял себя в руки.

— Где она? — крикнул он в ответ.

Екатерина указала рукой на тень у ворот, но в этот момент Мэйлинь исчезла. Она скользнула в тень, словно растворилась в ней, и Екатерина поняла, что та не будет ждать. Она будет нападать, когда никто не будет готов.

И в этот момент она услышала крик. Громкий, пронзительный, полный ужаса. Она обернулась и увидела, как Линь Шэн падает на колени, прижимая руку к груди. Рядом с ним стоял высокий мужчина в тёмных доспехах — с жёстким, жестоким лицом, которое она никогда не видела, но которое узнала сразу. Чжан Вэй.

Он улыбался.

Екатерина почувствовала, как время замедляется. Она видела, как Линь Шэн пытается подняться, как Чжан Вэй заносит меч для последнего удара, как воины вокруг слишком далеко, чтобы успеть помочь. Она видела, как из тени появляется Мэйлинь, сжимая свой кинжал, готовая добить, если Чжан Вэй не справится.

И в этот момент Екатерина почувствовала, как печать на её запястье вспыхивает. Горячим, ослепительным светом, который разливается по всему телу, наполняя её силой, которой она никогда не знала. Это было похоже на то, что она чувствовала, когда вытягивала яд из раны Чуна, но в сотню раз сильнее. Печать пульсировала, жила, дышала в такт с её сердцем, и она слышала голос старого монаха: «Ты должна верить себе».

Она верила.

Она бросилась вперёд, не думая, не сомневаясь, чувствуя, как печать ведёт её, как она делает её быстрее, сильнее, точнее. Она видела, как Чжан Вэй поворачивается к ней, как его меч меняет направление, готовясь встретить её удар.

Она ударила первой.

Нож в её руке встретился с клинком Чжан Вэя, и от этого удара по руке пробежала дрожь. Он был сильнее, опытнее, но она была быстрее. Она сделала шаг в сторону, уходя из-под удара, и в этот момент Линь Шэн поднялся с колен. Его лицо было бледным, на груди расплывалось тёмное пятно, но он стоял, и в его руке снова был меч.

— Мэйлинь, — сказал он, и голос его был ровным, почти спокойным. — Я знаю, что ты здесь. Выходи.

На мгновение воцарилась тишина. Даже сражающиеся замедлились, услышав его голос. И из тени вышла она — Сун Мэйлинь, с кинжалом в руке и с ненавистью в глазах.

— Ты не должен был выжить, — сказала она. — Ты должен был умереть там, в шатре.

— Ты хотела этого? — спросил он, и в голосе его не было боли. Только тихая горечь.

— Я хотела власти, — ответила она. — И я получу её.

Екатерина смотрела на них, чувствуя, как печать пульсирует на её запястье, готовая к действию. Она не знала, что произойдёт дальше, но она знала одно: она не позволит Мэйлинь снова причинить ему боль.

Она шагнула вперёд и встала между ними, закрывая собой Линь Шэна.

— Ты не подойдёшь к нему, — сказала она.

Мэйлинь рассмеялась — холодно, презрительно.

— Ты? Служанка? — она покачала головой. — Ты даже не знаешь, с кем связалась.

— Я знаю, — ответила Екатерина. — Я знаю, что ты отравила его вещи. Я знаю, что ты работала на Чжан Вэя. И я знаю, что ты проиграешь.

Мэйлинь перестала смеяться. В её глазах мелькнула злоба, и она шагнула вперёд, сжимая кинжал.

— Тогда умри, — сказала она.

Она бросилась на Екатерину, и в этот момент всё смешалось — крики, лязг металла, запах крови и дыма. Екатерина отбила удар, чувствуя, как печать ведёт её руку, как она делает её быстрее, точнее, чем она была когда-либо.

ГЛАВА 24. Схватка

Мэйлинь поднялась с земли, и в её глазах горела такая ненависть, что Екатерина почувствовала, как по спине пробегает холод. Бывшая невеста отряхнула одежду, подняла кинжал и сделала шаг вперёд, не сводя взгляда с Екатерины.

— Ты думала, что победила? — усмехнулась она. — Ты — всего лишь служанка. Ты даже не знаешь, что такое настоящая боль.

— Я знаю, что такое боль, — ответила Екатерина, сжимая нож. — Я знаю, что такое терять всё. Но я не предавала тех, кто любил меня.

Мэйлинь замерла на мгновение, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уязвимость. Но она быстро взяла себя в руки, и её лицо снова стало холодным, жестоким.

— Ты ничего не знаешь обо мне, — сказала она. — Ты не знаешь, что я пережила. Ты не знаешь, что я сделала, чтобы выжить.

— Я знаю, что ты сделала с ним, — ответила Екатерина, кивая в сторону Линь Шэна, который сражался в центре двора. — Ты отравила его вещи. Ты отравила его дом. Ты хотела уничтожить его, потому что он не дал тебе того, что ты хотела.

— Он не дал мне ничего! — закричала Мэйлинь, и в голосе её прорвалась настоящая ярость. — Он был слаб, слеп, бесполезен! А я хотела жить! Я хотела власти, богатства, свободы! И Чжан Вэй дал мне это!

— Чжан Вэй использовал тебя, — сказала Екатерина спокойно. — И ты знаешь это. Ты всегда знала это.

Мэйлинь замахнулась, и Екатерина едва успела отпрыгнуть, чувствуя, как лезвие кинжала скользит по воздуху рядом с её лицом. Она отступила на шаг, восстанавливая равновесие, и поняла, что не сможет долго уклоняться. Мэйлинь была опытным бойцом, и её движения были быстрыми, точными, смертоносными.

Но у Екатерины было то, чего не было у Мэйлинь. Печать.

Она сосредоточилась на тепле, которое исходило от запястья, позволила ему разлиться по телу, наполнить её силой, которой она никогда не знала. Мир вокруг неё стал ярче, чётче, словно она видела его впервые. Она чувствовала каждое движение Мэйлинь, каждый вздох, каждый удар её сердца.

— Ты не сможешь победить меня, — сказала Мэйлинь, занося кинжал для нового удара. — Я сильнее тебя.

— Ты ошибаешься, — ответила Екатерина, делая шаг вперёд.

Она не стала уклоняться. Вместо этого она подставила руку, позволяя кинжалу скользнуть по её предплечью, и в тот же миг, когда Мэйлинь торжествующе усмехнулась, Екатерина ударила. Её нож вошёл в плечо Мэйлинь, и та вскрикнула, отшатываясь.

— Как ты... — начала она, но Екатерина не дала ей договорить.

Она ударила снова, на этот раз по руке, и кинжал выпал из пальцев Мэйлинь, упав на землю с глухим звоном. Бывшая невеста отступила, прижимая к груди раненую руку, и в глазах её появился страх.

— Ты не сможешь убить меня, — сказала она, но голос её дрожал. — Ты не сможешь.

— Я не хочу убивать тебя, — ответила Екатерина. — Я хочу, чтобы ты ушла и никогда не возвращалась.

Мэйлинь рассмеялась — резко, истерично, словно она потеряла рассудок. Она отступила ещё на шаг, споткнулась о камень и упала на колени, глядя на Екатерину с ненавистью и страхом.

— Ты не победишь, — прошептала она. — Чжан Вэй убьёт вас всех. Вы все умрёте.

— Ты ошибаешься, — сказала Екатерина, подходя ближе. — Чжан Вэй уже проиграл. И ты тоже.

В этот момент из тени вышел старый монах. Он подошёл к Мэйлинь, посмотрел на неё, и в его глазах не было ни гнева, ни ненависти — только тихая, спокойная печаль.

— Ты причинила много боли, — сказал он. — Но ты ещё можешь изменить свою жизнь. Выбери правильный путь, пока не поздно.

Мэйлинь подняла на него глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на сожаление. Но она не сказала ни слова. Только отвернулась, прижимая руки к груди.

Монах повернулся к Екатерине.

— Ты справилась, — сказал он. — Ты сделала это сама. Я только помог тебе поверить в себя.

В центре двора схватка входила в решающую фазу. Линь Шэн и Чжан Вэй стояли друг против друга, и мечи их скрещивались с такой силой, что искры разлетались в разные стороны. Воины отступили, оставляя им пространство, и даже ветер, казалось, замер, наблюдая за происходящим.

Чжан Вэй наступал. Его удары были быстрыми и жестокими, и он явно хотел покончить с этим как можно скорее.

— Ты слаб, Линь Шэн! — крикнул он, нанося удар. — Ты всегда был слаб! Ты думал, что сможешь победить меня? Я сильнее! Я умнее! Я заслуживаю власти!

— Ты заслуживаешь только смерти, — ответил Линь Шэн, уклоняясь и делая выпад.

Его клинок скользнул по доспехам Чжан Вэя, не причинив ему вреда, но заставив его отступить на шаг. Чжан Вэй был слишком хорошо защищён, слишком силён, слишком опытен. Линь Шэн чувствовал, как усталость наваливается на него, как рана на груди пульсирует болью, но он не мог остановиться.

Он не мог позволить этому человеку победить.

— Ты думал, что сможешь украсть мою жизнь? — сказал Линь Шэн, делая новый выпад. — Ты думал, что сможешь забрать мой дом, мою семью, мою любовь?

Чжан Вэй усмехнулся, отражая удар.

— Я уже всё это сделал, — сказал он. — Твой дом рушится, твоя семья мертва, а твоя любовь... — он посмотрел на Мэйлинь, которая лежала в углу, — ...она принадлежит мне.

Линь Шэн почувствовал, как внутри него поднимается холодная ярость. Он сделал шаг вперёд, и в его ударе была вся сила, вся боль, вся ненависть, которую он копил годами.

Меч Чжан Вэя столкнулся с его клинком, и на этот раз удар был таким сильным, что клинок противника вылетел из его рук и упал на землю.

Чжан Вэй замер, глядя на пустые руки, и в его глазах появился страх.

— Это невозможно, — прошептал он. — Ты слепой.

— Я был слепым, — ответил Линь Шэн, опуская меч. — Но теперь я вижу.

Он сделал шаг вперёд, и в этот момент свет озарил его лицо. Повязка упала на землю, и Екатерина увидела его глаза — ясные, живые, полные света.

Он видел.

— Ты... — начал Чжан Вэй, отступая, — ты не можешь...

— Я могу, — сказал Линь Шэн. — И я сделаю это.

Он ударил — не мечом, а рукой. Удар был быстрым, точным, смертельным. Чжан Вэй упал на колени, хватая ртом воздух, и его лицо исказилось от боли.

— Ты проиграл, — сказал Линь Шэн, склоняясь над ним. — Ты проиграл, когда предал меня. Ты проиграл, когда решил, что сможешь украсть мою жизнь. И теперь ты будешь жить с этим. Каждый день. Каждый час. Ты будешь помнить, что ты проиграл.

Чжан Вэй попытался что-то сказать, но не смог. Он упал на землю, прижимая руки к груди, и в глазах его была только пустота.

Линь Шэн повернулся и пошёл к Екатерине. Он шёл медленно, ощущая каждый шаг, каждый вдох, каждое биение сердца. И когда он оказался перед ней, он посмотрел на неё — впервые по-настоящему.

— Катя, — сказал он, и голос его дрожал от счастья.

Она стояла, чувствуя, как слёзы катятся по её щекам, и не могла произнести ни слова. Он смотрел на неё, и в его взгляде было столько любви, что она забыла о боли, о страхе, о битве.

— Ты... ты видишь меня, — прошептала она.

— Я вижу тебя, — ответил он. — И ты прекрасна.

Он протянул руку и коснулся её лица, словно проверяя, что она настоящая. Она улыбнулась, чувствуя, как его пальцы скользят по её щеке, по губам, по волосам.

— Я искал тебя всю свою жизнь, — сказал он. — И я наконец нашёл тебя.

Она подняла руку и коснулась его лица, чувствуя, как его кожа тепла под её пальцами.

— Я тоже, — ответила она. — Я тоже.

Они стояли в центре двора, обнявшись, и за их спинами вставало солнце, обещая новый день. Где-то в углу лежала Мэйлинь, где-то сидел старый монах, опираясь на посох, а двор был полон тех, кто выжил.

Но в этот момент было только они.

И это было прекрасно.

ГЛАВА 25. Рассвет

Битва закончилась.

Двор поместья, ещё час назад наполненный криками и лязгом металла, теперь погрузился в тягучую, почти осязаемую тишину. Только ветер шумел в ветвях старой сакуры, срывая последние лепестки, да где-то вдалеке стонал раненый воин, которого перевязывали товарищи. Екатерина стояла в центре этого хаоса, чувствуя, как усталость наваливается на неё тяжёлым, ватным грузом, и смотрела на Линь Шэна, который всё ещё держал её за руку.

Он видел её. По-настоящему, своими глазами, без повязки, без темноты. Его взгляд — ясный, живой, полный изумления — скользил по её лицу, словно он не мог наглядеться, словно боялся, что она исчезнет, если он моргнёт.

— Я боялся, что никогда не увижу тебя, — сказал он, и голос его звучал хрипло, но в нём была такая нежность, что у Екатерины перехватило дыхание. — Я представлял тебя сотни раз. Но ты... ты красивее, чем я мог вообразить.

Она хотела ответить, но слова застряли в горле, и вместо этого она просто улыбнулась, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Он протянул руку и стёр их большим пальцем, и его прикосновение было таким тёплым, таким родным, что она забыла о боли в плече, о холоде, о страхе.

— Я тоже боялась, — наконец выдохнула она. — Боялась, что ты не выживешь.

— Я выжил, — ответил он. — Потому что ты была рядом.

Они стояли так долго, пока рядом не раздался кашель старого монаха. Он подошёл к ним, опираясь на посох, и в глазах его светилась усталая, но тёплая мудрость.

— Простите, что прерываю, — сказал он, и голос его звучал мягко, почти с улыбкой. — Но есть одно дело, которое требует вашего внимания.

Он повернулся и указал на угол двора, где двое стражников держали человека, которого Екатерина сначала не узнала. Он был без рясы, в простой, грязной одежде, с обритой головой, и лицо его было бледным и осунувшимся. Но когда он поднял голову, она узнала его.

Лжемонах.

Он выглядел иначе, чем тогда, когда впервые появился в доме. Его глаза, раньше такие пронзительные и уверенные, теперь были мутными, почти пустыми, и в них не было ни прежней силы, ни прежней злобы. Только усталость и что-то похожее на обречённость.

— Мы нашли его в западном крыле, — сказал старый монах, и голос его был ровным, без торжества. — Он пытался скрыться, когда понял, что битва проиграна. Он думал, что сможет уйти незамеченным. Но печать на твоей руке указала мне путь. Она чувствует зло, Катя. Она всегда будет чувствовать его.

Екатерина посмотрела на своё запястье. Печать всё ещё тускло мерцала, но свет её был слабым, почти угасшим. Она не знала, как она могла указать путь, но она верила старому монаху.

— Что вы сделали с ним? — спросила она.

— Я лишил его сил, — ответил монах просто. — Это была не его магия. Он крал её у других, у тех, кто был слабее. У мёртвых. У проклятых. Я отнял у него то, что он украл. Теперь он — просто человек. Слабый, беспомощный, никчёмный.

Лжемонах попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип. Он опустил голову, и Екатерина увидела, как его плечи дрожат — не от страха, а от потери. Потери силы, которая была его жизнью.

— Он больше не опасен? — спросил Линь Шэн, и в голосе его звучала твёрдая, спокойная уверенность.

— Нет, — ответил монах. — Он не сможет колдовать. Он не сможет причинить вред. Он будет жить, но он будет помнить, что он потерял. Это будет его наказанием.

Линь Шэн кивнул и сделал знак стражникам. Они увели лжемонаха прочь, и Екатерина смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри неё разливается странное спокойствие. Всё, что он сделал, всё, что он разрушил — теперь было в прошлом.

Монах повернулся к ней и положил руку ей на плечо.

— Ты сделала больше, чем могла, — сказал он. — Ты не только спасла Линь Шэна. Ты спасла этот дом. Ты спасла этих людей. Теперь ты можешь быть спокойна.

Она кивнула, чувствуя, как его слова успокаивают её.

— Что будет с вами? — спросила она. — Вы останетесь?

— Нет, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Моя миссия здесь закончена. Я должен идти дальше. Там, где я нужен.

Он повернулся и медленно пошёл к воротам, опираясь на посох. Екатерина смотрела ему вслед, чувствуя благодарность, смешанную с грустью.

— Спасибо, — сказала она тихо, хотя он уже был далеко.

Он не обернулся, но она знала — он услышал.

Она повернулась к Линь Шэну, и он взял её за руку.

— Пойдём, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Они стояли на крыльце, глядя на двор, который постепенно оживал — воины убирали тела, слуги выносили воду и лекарства, кто-то уже начинал чинить сломанные ворота. Солнце поднялось выше, заливая всё вокруг тёплым, золотистым светом, и в этом свете даже руины казались красивыми.

— Я должен сказать тебе что-то важное, — начал Линь Шэн, и голос его был серьёзным, почти торжественным. — Всё, что было, всё, что произошло — это не случайность. Ты пришла в мой дом, чтобы спасти меня. Ты вернула мне жизнь, веру, надежду. И сейчас, когда я вижу тебя, я понимаю, что не хочу терять тебя.

Она смотрела на него, и сердце её билось быстрее.

— Я тоже не хочу терять тебя, — ответила она.

— Тогда останься, — сказал он, и в голосе его была такая искренность, что у неё перехватило дыхание. — Останься в этом доме. Не как служанка, не как гостья, не как та, кто чинит вещи. Останься как моя жена. Как хозяйка этого дома. Как часть моей жизни.

Она замерла, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее, — ответил он, улыбаясь. — Я люблю тебя, Катя. Я люблю тебя с того момента, как ты впервые появилась в этом доме. Ты пришла как служанка, но ты стала моим светом. И я хочу, чтобы ты всегда была рядом.

Она рассмеялась — сквозь слёзы, радостно, легко.

— Ты предлагаешь мне выйти замуж за человека, который даже не знает, что такое метро?

— Я выучу, — ответил он с улыбкой. — Если ты научишь меня.

Он опустился на одно колено, и Екатерина почувствовала, как мир вокруг неё останавливается.

— Катя, — сказал он, глядя на неё снизу вверх, — ты согласна стать моей женой?

Она смотрела на него — на его ясные глаза, на его улыбку, на его руки, которые держали её ладони, — и чувствовала, как внутри неё разливается тёплый, ровный свет.

— Да, — ответила она. — Да, я согласна.

Он встал и обнял её, и они стояли на крыльце, прижимаясь друг к другу, и за их спинами вставало солнце, и ветер тихо шелестел ветвями сакуры. И в этом мире, где всё было разрушено и заново построено, наконец воцарился мир.

Она подняла голову и посмотрела на него, чувствуя, как его руки сжимают её плечи.

— Линь Шэн, — сказала она, и голос её стал мягче, — я должна сказать тебе кое-что.

— Что? — он посмотрел на неё, и в его взгляде было любопытство.

Она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тёплое, радостное тепло.

— Та белая кошка, которая приходила к тебе по ночам... это была я.

Он замер, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с изумлением. Он смотрел на неё так, словно переваривал эту новость, и на его лице медленно расцветала широкая, искренняя улыбка.

— Я знал, — сказал он наконец, и голос его звучал мягко, почти счастливо. — Я всегда подозревал это. Твой запах, твоё тепло... оно было таким же, как у неё. Но я боялся спросить. Боялся, что ты скажешь «нет».

— А если бы я сказала «нет»? — спросила она, прищурившись.

— Тогда я бы продолжал любить тебя, — ответил он просто. — Кошку или женщину — неважно. Ты — это ты. И именно тебя я полюбил. Сначала как кошку, которая пришла ко мне в холодную ночь и принесла тепло. Потом как женщину, которая вернула мне жизнь. Я любил тебя всё это время, Катя. Я просто не знал, что это была ты.

Она обняла его, чувствуя, как его руки сжимают её, как его сердце бьётся рядом с её сердцем.

— Теперь ты знаешь, — сказала она. — И я больше никогда не буду прятаться от тебя.

— Хорошо, — ответил он, и в голосе его была только любовь. — Потому что я не хочу, чтобы ты пряталась. Я хочу, чтобы ты всегда была рядом.

Они стояли на крыльце, обнявшись, и за их спинами вставало солнце, и ветер тихо шелестел ветвями сакуры, и в этом мире, где всё было разрушено и заново построено, наконец воцарился мир.

Где-то за воротами старый монах улыбнулся, глядя на них, и повернулся, чтобы уйти. Он сделал своё дело. Колдун был обезврежен, проклятие развеяно, любовь победила. Теперь он мог идти дальше.

А они стояли — двое, которые прошли через огонь, холод и тьму, и нашли друг друга.

ЭПИЛОГ. Дом

Год спустя.

Сакура во дворе цвела так буйно, как не цвела никогда, — розовые облака дрожали на ветру, осыпая землю лепестками, и воздух был наполнен их сладким, чуть горьковатым ароматом. Екатерина сидела на крыльце, подставив лицо солнцу, и чувствовала, как тёплый ветер играет с её волосами, которые она больше не собирала в строгий пучок, а оставляла распущенными, как в те времена, когда она была просто собой.

На коленях у неё лежала старая шкатулка — та самая, которую она нашла в сундуке много месяцев назад, с выпавшей инкрустацией и трещиной на стенке. Теперь она выглядела иначе: перламутр сиял, драконы, вырезанные на крышке, казались живыми, а трещина была заделана так искусно, что её можно было заметить, только если знать, где искать.

— Ты опять работаешь, — раздался голос за спиной, и она улыбнулась, даже не оборачиваясь.

Линь Шэн подошёл и сел рядом на крыльцо, положив руку ей на плечо. Он был в лёгком халате, без трости, без повязки, и его глаза — ясные, живые — смотрели на неё с той нежностью, которая не угасала с каждым днём, а становилась только глубже.

— Это не работа, — ответила она, улыбаясь. — Это удовольствие. Я чиню, потому что хочу, а не потому что должна.

— Я знаю, — он поцеловал её в висок. — И я рад, что ты можешь позволить себе это.

Она отложила шкатулку и повернулась к нему, чувствуя, как внутри разливается то самое тёплое, ровное спокойствие, которое приходит только тогда, когда ты наконец на своём месте.

— Как прошёл день? — спросила она.

— Хорошо, — ответил он. — Я получил письмо из столицы. Император утвердил моё назначение.

Екатерина подняла брови.

— Назначение? Ты же сказал, что не хочешь больше воевать.

— Я не буду воевать, — улыбнулся он. — Меня назначили главой военного совета. Я буду решать, как защищать границы, но не буду сам стоять на поле боя. Это почётная должность, — он помедлил, и в голосе его послышалась лёгкая гордость. — И она идёт с хорошим содержанием. Ты можешь покупать столько перламутра, сколько захочешь.

Она рассмеялась, и смех её был лёгким, свободным, каким он не был в те времена, когда она была служанкой.

— Я польщена, — сказала она. — Но мне не нужно много перламутра. У меня есть ты, дом и сакура. Это всё, что мне нужно.

Он обнял её за плечи, и она прижалась к нему, чувствуя, как его рука лежит на её животе, где уже начинал угадываться маленький округлый животик.

— Ты уверена, что чувствуешь себя хорошо? — спросил он, и в голосе его послышалась тревога. — Может, позвать лекаря?

— Я чувствую себя прекрасно, — ответила она. — Я уже говорила тебе: беременность — это не болезнь. Это просто... жизнь. Которая растёт внутри меня.

Он поцеловал её в макушку, и она чувствовала, как его дыхание касается её волос.

— Я всё ещё не могу привыкнуть, — сказал он. — К тому, что у нас будет ребёнок. Что я стану отцом. Что мы создали это... вместе.

— Привыкай, — улыбнулась она. — Через несколько месяцев ты будешь менять пелёнки и укачивать его по ночам.

— Это будет лучшее время в моей жизни, — ответил он.

Они сидели на крыльце, глядя на двор, который жил своей мирной жизнью. Воины, оставшиеся в доме, тренировались в углу, слуги суетились с делами, а тётя Лань вышла из кухни с подносом, на котором дымились чашки с чаем и лежали свежие лепёшки.

— Вот, — сказала она, ставя поднос перед ними. — Вы должны есть. Особенно ты, — она кивнула на Екатерину. — Ты теперь не одна.

— Спасибо, тётя Лань, — ответила Екатерина, беря одну из лепёшек. — Ты заботишься обо мне, как о собственной дочери.

— Ты и есть моя дочь, — ответила женщина, и в голосе её была такая теплота, что у Екатерины перехватило дыхание. — Ты спасла этот дом. Ты спасла нас всех. Мы никогда этого не забудем.

Екатерина улыбнулась, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не плакала — она просто чувствовала, как внутри разливается то самое тепло, которое говорит о том, что она наконец дома.

Они сидели втроём, пили чай, ели лепёшки и говорили о том, что будет дальше. О планах на будущее, о том, как они будут воспитывать ребёнка, о том, как Линь Шэн будет учить его фехтованию, а Екатерина — реставрации.

— Он вырастет мастером на все руки, — сказала она, улыбаясь. — И будет знать, как починить сломанный меч и как выиграть битву.

— А если она? — спросил Линь Шэн, улыбаясь в ответ. — Если у нас будет дочь?

— Тогда она будет знать всё то же самое, — ответила Екатерина. — Потому что я не позволю ей думать, что она слабее.

Он рассмеялся, и смех его был таким тёплым, таким искренним, что Екатерина почувствовала, как сердце её наполняется радостью.

— Вы тут без меня празднуете? — раздался голос со стороны дверей, и Екатерина обернулась.

На пороге стоял Чун. Он выглядел иначе, чем в те времена, когда она только пришла в этот дом. Исчезла вечная настороженность, исчезла тревога. Он был спокоен, даже расслаблен, и в руках у него был поднос с фруктами, нарезанными аккуратными ломтиками.

— Чун! — Екатерина встала и подошла к нему. — Ты должен был отдыхать!

— Я отдохнул, — ответил он, и в его глазах мелькнула та самая хитрая, тёплая улыбка, которую она запомнила с их первой встречи. — И подумал, что вы не откажетесь от свежих фруктов. Тётя Лань передала, что это вы должны есть, особенно ты, — он кивнул на её живот. — Ты теперь не одна.

Она рассмеялась и взяла из его рук поднос, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Ты поправился? — спросила она, оглядывая его. — Рана больше не беспокоит?

— Зажило, как на собаке, — ответил он. — Твоими руками, госпожа. Я никогда этого не забуду.

— Ты спас меня, — сказала она серьёзно. — Ты верил мне, когда никто не верил. Ты был моим другом. И ты всегда будешь им.

Чун смутился, но Екатерина видела, как его глаза блеснули.

— Не надо, госпожа, — сказал он, отводя взгляд. — Это я должен благодарить вас. За то, что вы спасли господина. За то, что вы спасли этот дом. За то, что вы сделали нас всех семьёй.

— Именно, — сказал Линь Шэн, поднимаясь и подходя к ним. — Мы — семья. Все мы. Ты, — он положил руку на плечо Чуна, — я, Катя, тётя Лань. И этот малыш, — он коснулся живота Екатерины, — который скоро появится.

Екатерина смотрела на них — на Линь Шэна, на Чуна, на тётю Лань, которая подошла к ним и встала рядом, улыбаясь сквозь слёзы, — и чувствовала, как сердце её наполняется таким теплом, что, казалось, вот-вот разорвётся от счастья.

— Вы не представляете, — сказала она, и голос её дрожал от переполнявших чувств, — как я рада, что я здесь. Как я рада, что вы есть у меня.

— Мы рады, что ты у нас есть, — ответил Чун. — И мы всегда будем рядом. Всегда.

Они стояли вчетвером на крыльце, глядя на сакуру, которая цвела под утренним солнцем, и ветер тихо шелестел лепестками, словно шептал им что-то тёплое, доброе, вечное.

Где-то за воротами, за стенами поместья, мир продолжал жить своей жизнью. Где-то в тюрьме сидел Чжан Вэй и вспоминал о том, что он потерял. Где-то в изгнании бродила Мэйлинь и проклинала тот день, когда она предала любовь.

Но здесь, в этом дворе, под этой сакурой, была только семья.

Екатерина взяла Линь Шэна за руку, и он сжал её ладонь. Чун и тётя Лань стояли рядом, улыбаясь, и в этот момент всё было правильно. Всё было на своих местах.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё.

— За что? — спросил Линь Шэн, глядя на неё с нежностью.

— За то, что я наконец нашла свой дом, — ответила она. — За то, что вы приняли меня. За то, что вы любите меня.

Он притянул её к себе и поцеловал в макушку.

— Ты не нашла его, — сказал он. — Ты создала его. Своими руками. Своим сердцем. Своей любовью. И мы благодарны тебе за то, что ты позволила нам быть его частью.

Она прижалась к нему, чувствуя, как ветер шевелит её волосы, как лепестки сакуры падают на них, укрывая их розовым ковром. Чун и тётя Лань стояли рядом, улыбаясь, и в этом мире, где всё было разрушено и заново построено, наконец наступил мир.

Она была дома.