Период XVI века и эпоха Нового времени, заложившая основы для стремительного скачка в развитии стран Европы, имеет для всеобщей истории фундаментальное значение. Культурный подъем, вознесший на пьедестал рыночные отношения, дал небывалый по величине своего влияния импульс, который определил характер общественного развития, новые политические отношения и, разумеется, облик многочисленных войн, сопутствующих затуханию средневекового уклада старой Европы. Развитие стран Европы в эпоху раннего Нового времени сопровождалось активным государственным строительством, в ходе которого рыхлые феодальные объединения встали на путь централизации. Этот процесс протекал в двух основных направлениях: формирование национальных государств либо создание сложных государственных моделей, таких как композитарные монархии. И хотя немалую роль в процессе «собирания земель» играли договорная практика и династические браки, самым общеупотребимым средством являлась война. Однако между этими полюсами можно обнаружить и другие способы интеграции, характерные для геополитической обстановки в Европе XVI–XVII веков.

Одним из них, в частности, стал процесс поглощения Польско-Литовским государством территории Старой Ливонии (Alt-Livland).

Ливония, государство конфедеративного устройства, включавшее в себя Орденское государство, архиепископство Рижское, епископства Дерптское (Тартуское) и Эзель-Викское (Саарема-Ляэнесское), с конца XV века стала объектом пристального внимания государей Дании, Швеции, Великого княжества Литовского, Польской Короны и России, которых привлекали ее выгодное стратегическое положение, роль в международной балтийской торговле и земельные ресурсы[1]. Каждая из сторон стремилась приобрести контроль над данным регионом, параллельно препятствуя утверждению в нем держав-конкурентов. Однако возможности прямой вооруженной экспансии со стороны католических стран были немало ограничены статусом Ливонии как «крестоносного государства», которое со времен крестовых походов находилось под защитой двух самых влиятельных политических институтов католической Европы, папы римского и Священной Римской империи германской нации[2].

Любые нападки на территорию Ливонии грозили осложнением внешнеполитического положения, утратой папских и императорских милостей. Последнее обстоятельство было для Ягеллонов особенно значимым, поскольку его государи находились на переднем фронте борьбы с турецкой угрозой и нуждались в дополнительных средствах. Вдобавок, отношения Польско-Литовского государства с Империей находились не в лучшем состоянии из-за инкорпорации Польской Короной Пруссии (1525), бывшего государства Тевтонского ордена, также получившего статус ландсгерра благодаря папским и императорским привилегиям[3]. По этой причине в борьбе за Ливонию Ягеллоны использовали форму политической экспансии, которая не нарушала или, по крайней мере, создавала видимость сохранения папских и императорских прерогатив. Для создания такой видимости оказалась пригодна полузабытая привилегия XIV века, наделявшая польско-литовских государей правом покровительства (протекторства). Статус протектора купировал внешнеполитические риски на этапе включения Ливонии в сферу влияния Польско-Литовского государства, предоставив Ягеллонам возможность укреплять свое влияние в Ливонии под прикрытием исполнения папских и императорских постановлений, а с началом Ливонской войны сыграл роль правовой базы для утверждения власти Ягеллонов в Ливонии и ее инкорпорации в состав их владений.

Крах Старой Ливонии часто воспринимается как результат ее противостояния войскам Ивана IV в ходе Ливонской войны. Однако подобная оценка не учитывает тот факт, что Ливония как суверенное государство перестало существовать после присяги польскому королю магистра Ордена Пэтхарда Кетлера (1559–1561) в Риге. Переход ливонских земель под власть Сигизмунда II Августа (1544–1572) стал заключительным этапом долговременной политической экспансии со стороны Польско-Литовского государства, начавшейся задолго до того как Иван IV Грозный (1547–1584) потребовал от ливонцев уплаты злосчастной «юрьевской дани», послужившей поводом к началу Ливонской войны (1558–1583). Тенденция к территориальному расширению Великого княжества Литовского на север обозначилась еще в начале XV века, предопределив напряженность отношений на ливонско-литовской границе, где регулярно вспыхивали конфликты. Особый правовой статус Ливонии как крестоносного государства препятствовал прямой вооруженной экспансии, однако Сигизмунду II Августу удалось обойти это обстоятельство благодаря древней привилегии, наделявшей польско-литовских государей правом покровительства над Рижской епархией. Статус протектора позволил Ягеллонам на законном основании вмешиваться во внутреннюю политику и законодательство Ливонии, способствуя укреплению позиций своих сторонников и сыграв роль важного инструмента инкорпорации ливонских земель в состав Польско-Литовского государства.

Проблема распада Ливонской конфедерации не раз становилась объектом исторического исследования. Цепочка конфликтов, получивших общее название Ливонская война, помимо солидной продолжительности впечатляет своим масштабом: в войне за Ливонию приняли участие Российское государство, Польша, Великое княжество Литовское, Швеция и Дания, а также отряды наемников со всех концов Европы. Это непростое для анализа историческое событие занимает значимое место в научной литературе: существует множество замечательных исследований по политике, военной истории, экономике, культуре, притом как в зарубежной, так и отечественной историографии[4]. Обстоятельно исследован ход боевых действий и дипломатических маневров участников раздела Ливонии, однако по-прежнему существуют немалые пробелы в изучении этого конфликта. В рамках споров о характере Ливонской войны значимую роль играет все еще неразрешенный вопрос о ее причинах и предпосылках, остро ощущается нехватка работ, посвященных изучению форм легитимизации воюющих сторон, сравнению их позиций. А между тем война, зримо являя себя на полях сражений, предполагала также ведение не столь явной, но вполне реальной борьбы в идеологической плоскости, где стороны отстаивали справедливость своих прав и претензий. В этой связи недостаточно изучена формировавшаяся на протяжении двух веков система взаимоотношений Ливонии с ее непосредственным соседом, Великим княжеством Литовским и Польской Короной[5]. Относительно же покровительства Сигизмунда II Августа в отношении ливонских земель в контексте балтийской политики Ягеллонов в лучшем случае лишь констатируется его существование[6].

Между тем изучение документального фонда, речь о котором пойдет ниже, позволяет утверждать, что именно покровительство польско-литовского государя сыграло значительную, а возможно и ведущую роль в процессе инкорпорации, послужив в качестве связующего звена между ним и Рижской епархией, а впоследствии и всей Ливонией.

В рамках данной работы будут рассмотрены различные аспекты взаимоотношений Польско-Литовского государства и Ливонии накануне и в начальный период Ливонской войны, восстановлен механизм их политического сближения и уточнены обстоятельства включения ливонских земель во владения Сигизмунда II Августа. Особое внимание будет также уделено ливонской политике прусского герцога Альбрехта Бранденбург-Ансбахско-го (1525–1568), личности и деятельности которого в исследованиях, посвященных предыстории Ливонской войны, отведено достаточно скромное место. Система отношений между польско-литовским государем и прусским герцогом, а также характер их взаимодействия сами по себе уже становились объектом исследований[7], однако место Ливонии в их реализованных и нереализованных политических амбициях, мотивах, планах и непосредственных действиях все еще нуждается в уточнении.

В исторической науке до сих пор нет специального исследования по истории отношений Польско-Литовского государства с Ливонией, хотя никто из исследователей, занимавшихся историей Ливонской войны, не отрицал существования в политике Ягеллонов особого «ливонского вопроса». В польской и немецко-прибалтийской историографии XIX — начала XX века внимание польского короля к Ливонии традиционно объяснялось желанием противодействовать усилению Москвы и укреплению ее позиций на побережье Балтики[8]. И. Лелевель дополнил концепцию, обозначив связь балтийской политики со взаимоотношениями Польши и Литвы касательно заключения новой унии[9]. В развернутом виде эта позиция была представлена в работах С. Карвовского[10], а также в трудах немецко-прибалтийских исследователей Г. Мантейфеля[11], О. фон Рутенберга[12], А. фон Рихтера[13], Т. фон Шимана[14], Л. Арбузова[15]. Замечательную работу в своем «Очерке истории строя Польши» провел С. Кутшеба[16], с правовых позиций рассмотрев ливонскую политику Ягеллонов в контексте развития взаимоотношений между частями унитарного Польско-Литовского государства. Картину взаимоотношений Польши и Литвы с ближайшими соседями дополнили вышедшие в начале XX века монография Я. Натансон-Леского, посвященная образованию восточных границ Литвы[17], а также специальная работа А. Шеленговского, в которой ливонский вопрос представлен в широком контексте борьбы за контроль над Балтикой[18]. Основой для вышеуказанных работ по истории Ливонии стали поистине монументальные публикации фондов шведского и рижского архивов, осуществленные К. Ширреном и Ф. Бинеманном[19], остающиеся актуальными и в современной исторической науке.

В 30-70-е годы XX века заметен значительный рост интереса исследователей к истории Балтийского региона и вопросам экспансии в целом. В этот период увидели свет работы В. Чаплиньского[20], К. Лепшего[21] и В. Конопчинского[22]. В монументальном труде К. Нейтмана о договорах прусского Ордена 1230–1449 годов отражена динамика развития польско-прусской границы от размытой «рубежной зоны» до условно маркированной линии, сложившейся под влиянием войн, локальных конфликтов, ревизий и демаркаций, дополненное специальным исследованием Г. Роде о восточной границе Польши[23]. Тему конкретно ливонско-литовской границы затрагивал Й. Пфитцнер в своем исследовании о литовском князе Витовте[24], а также Й. Нёбель и К. А. Люкерат в связи с описанием внешней политики верховных магистров Михаэля Кюхмайстера фон Штернберга (1414–1422) и Пауля фон Русдорфа (1422–1441)[25]. Отношения Великого княжества Литовского с Польшей, Тевтонским орденом и Россией в контексте унии Польши-Литвы были обобщены в исследовании М. Хелльманна[26]. Оригинальный взгляд представлен в монографии С. Бодняка, посвященной анализу амбиций Польско-Литовского государства как «неудавшейся» морской державы, стремившейся создать собственный флот в Балтийском море[27]. Однако, несмотря на то что в ряде исследований проблема установления и изменения межгосударственных рубежей признается определяющей для понимания характера политического взаимодействия держав прошлого[28], на данный момент специального исследования о пределах Ливонии и Великого княжества Литовского не существует.

Исследованию проекта инкорпорации Ливонии посвящена замечательная статья Я. Олевника, обозначившего практический механизм включения Ливонии в состав владений Ягеллонов[29]. Поднятую Олевником тему впоследствии продолжил Я. Виячка в своем исследовании о деятельности прусского дипломата Ахасвера фон Брандта[30]. Нельзя не отметить обстоятельный труд Ю. Ясновского[31], посвященный виленскому воеводе Николаю Радзивиллу Черному (1544–1565), фигуре знаковой не только в контексте истории Литвы, но и сыгравшему важную роль в деле инкорпорации Ливонии. Огромный вклад в изучение развития ливонского конфликта внесли скандинавские исследователи К. Расмуссен[32] и Э. Тиберг[33], описавшие международный контекст Ливонской войны и экономические интересы Польско-Литовского государства в восточной Прибалтике. Изучению предпосылок Ливонской войны, включая мотивы действий Польской Короны и Литвы, посвящены работы Н. Ангерманна (Германия) и В. Урбана (США)[34], солидарных во мнении, что активность Сигизмунда II Августа в Прибалтике была обусловлена стремлением сдержать внешнеполитические амбиции России и тем самым предотвратить угрозу Великому княжеству Литовскому с его стороны. Аналогичная позиция прослеживается и в поздней польской историографии, в работах X. Виснера, Е. Клочовского, X. Ловмяньского и К. Петкевича[35]. Отдельно стоит упомянуть статью литовского историка В. Станцелиса, в которой автор представил качественный срез историографии, посвященной вопросу инкорпорации ливонских земель в состав владений Ягеллонов[36].

В числе зарубежных исследований настоящего времени стоит выделить работу современного немецкого историка Т. Ланге, изучающего влияние Реформации на историческое развитие Ливонии в целом[37]. Отдельного упоминания достойна статья немецкого историка С. Хартманна, в которой описан процесс избрания герцога Кристофа Мекленбургского коадъютором Рижского архиепископа и характер участия в «коадъюторском деле» Польско-Литовского государства[38]. Обширная библиография по политическим, экономическим и общественным процессам внутри Великого княжества Литовского представлена в монографии Г. Блащика[39]. Оригинальную постановку проблемы можно обнаружить в работах А. Рахуба, X. Люлевича и А. Закшевского, рассмотревших эволюцию правовой системы Литвы в контексте ее взаимоотношений с Польшей[40]. Конкретно ливонской политике последних Ягеллонов посвящены работы Ю. Хайде, также пришедшего к выводу о прямой взаимосвязи процесса поглощения Старой Ливонии и отношений Польши и Литвы касательно унии[41]. Важное место среди исследований нашего времени занимает прекрасная монография А. Н. Янушкевича, в которой дан обстоятельный анализ участия Великого княжества Литовского в борьбе за ливонское наследство, уделено большое внимание ходу военных действий и влиянию этого конфликта на внутреннее состояние Литвы и ее отношения с Россией[42].

В отечественной историографии ключевые представления о Ливонской войне были сформулированы в XVIII веке, когда стали появляться первые сочинения, посвященные изучению истории России[43]. М. М. Щербатов, обобщив в «Истории Российской» ход войны, закрепил за собой авторство термина «Лифляндская война»[44]. H. М. Карамзин впервые интерпретировал конфликт как попытку прорыва к Балтике в условиях торговой и культурной блокады Московского государства странами Запада[45]. Им же были отражены основные претензии русского царя к Ливонии — помимо неуплаты «юрьевской дани» также разрушение православных церквей и разногласия касательно титула Ивана IV. Концепция прочно закрепилась, став ключевой для отечественной историографии и почти без изменений сохранившись во всех последующих исследованиях о Ливонской войне[46]. В XIX веке вопрос об обстоятельствах гибели Старой Ливонии был серьезно исследован Г. В. Форстеном, вписавшим процесс распада конфедерации в контекст «битвы за Балтику» в XV–XVII веке[47]. Н. И. Костомаров, работавший в то же время, сформулировал оригинальную теорию, согласно которой ливонская кампания Ивана IV являлась логическим продолжением походов новгородцев и псковичей[48]. Интересна и весьма показательна позиция А. Ф. Гильфердинга, оправдывавшего территориальные претензии Ивана IV тем, что Балтика исконно являлась средой обитания славян[49].

Историография советского периода (Р. Ю. Виппер[50], И. И. Полосин[51], Я. Я. Зутис[52] и другие) складывалась в полном соответствии со сложившимся еще в XVIII веке «классическим» дискурсом о Ливонской войне. Среди особо значимых работ стоит упомянуть исследование В. Д. Королюка, в котором автор скрупулезно воссоздал событийную канву Ливонской войны и даже затрагивал проблему протекторства Сигизмунда II Августа в отношении Ливонии[53]. Качественный анализ документов по проблеме «юрьевской дани» дал в своей статье И. П. Шаскольский, уточнив время ее возникновения и определив ряд важных черт в дипломатических отношениях с ливонскими сословиями[54]. В этой связи стоит также упомянуть интересную статью Н. А. Лобанова, в которой автор рассмотрел начальный этап Ливонской войны на материалах немецкой периодики и так называемых «летучих листков»[55]. Объемную монографию, посвященную политике Ивана Грозного, выпустил Б. Н. Флоря, подтвердив гипотезу, выдвинутую В. Д. Королюком, о попытке принуждения Ливонии к вассальной зависимости посредством «юрьевской дани»[56]. К работам в высшей степени значимым стоит отнести труды А. Л. Хорошкевич, которая дает убедительную оценку системе международных отношений, связывая начало ливонского конфликта с проявлением имперских амбиций Ивана IV[57].

Среди отечественных исследований, относящихся к нашему времени, стоит обратить внимание на монографию С. В. Полехова, в которой проблема отношений Литвы с ливонскими ландсгеррами и верховным магистром рассмотрена в контексте династической войны, развернувшейся в Великом княжестве Литовском в XV веке[58]. Предыстория Ливонской войны и контекст отношений Старой Ливонии с Россией блестяще представлены в исследованиях М. Б. Бессудновой[59]. Значимую работу по систематизации сохранившихся источников по взаимоотношениям Великого княжества Литовского и Ливонии провел белорусский историк А. И. Дзярнович[60].

Подробному анализу внутреннего устройства Ливонского Ордена в XVI веке и влиянию на него идей Реформации посвящены работы петербургского историка Д. И. Вебера[61]. Среди актуальных современных монографий видное место занимает объемный труд А. И. Филюшкина, посвященный конструированию идеи Ливонской войны в отечественной и зарубежной историографии[62], а также значительное количество статей, освещающих отдельные аспекты ливонского конфликта[63]. Нельзя также не отметить монографию В. В. Йенского, в которой автор содержательно осветил военную историю борьбы за Ливонию в XVI веке, придерживаясь концепции о недопустимости объединения разнородных по своему характеру военных кампаний на Балтике в единую «Ливонскую войну»[64].

Тем не менее, несмотря на большое количество работ по истории Ливонской войны, в современной науке многие вопросы раскрыты недостаточно полно, а понимание причин, приведших к утрате Ливонией независимости, в историографии зачастую упрощено и подчиняется устоявшейся парадигме, упускающей из вида ряд значимых факторов. И несмотря на позитивную тенденцию последних лет к переосмыслению существующих концепций, комплексное рассмотрение сущности идеолого-правовых концептов протекторства и консерватуры и их значения в ходе подготовки и реализации инкорпорации Ливонии в состав Польско-Литовского государства до сих пор отсутствует.

Фонд исторических источников, отображающий предысторию и начальный этап Ливонской войны, в целом чрезвычайно велик и разнообразен. Наибольшее развитие эта тема получила в документах, которые касались взаимоотношений Польши с Ливонией, Империей и Пруссией, видное место среди которых занимают нарративные памятники. Основой настоящего исследования является фонд Герцогских посланий (Herzogbriefarchiv) из Кёнигсбергского архива, ныне находящегося в Тайном государственном архиве прусского культурного наследия в Берлине[65]. Данный фонд содержит в себе обширную, в том числе конфиденциальную, переписку прусского герцога Альбрехта Бранденбургского, одного из инициаторов и активных участников инкорпорации Ливонии в Польско-Литовское государство, с главными фигурантами этого проекта — королем Сигизмундом II Августом, Рижским архиепископом Вильгельмом Бранденбургским (1539–1563), немецкими князьями, представителями ливонских сословий, членами литовской Рады и многими другими. Кроме того, в архиве широко представлены рукописные копии различных официальных постановлений и меморандумов, касающихся ливонского вопроса, а также инструкции и посольские отчеты дипломатов, их корреспонденция. В совокупности эти документы дают представление о процессе развития идеи присоединения Ливонии к Польско-Литовскому государству, в рамках которой получил свое окончательное оформление политико-правовой концепт протекторства над Рижским архиепископством, распространившийся позже на всю территорию Ливонской конфедерации. Материалы письменного архива герцога Альбрехта были изданы в форме регестов[66], однако в силу их краткости в них не получили отражения ряд значимых деталей; кроме того, в некоторых случаях содержание регестов отличалось от содержания оригинальных документов. По этой причине при написании данной работы регесты применялись только в качестве инструмента для быстрого и эффективного ориентирования в массе документов архивного фонда; в самом же исследовании используются только переводы с оригинальных текстов, полученных во время изысканий в Тайном государственном архиве прусского культурного наследия в Берлине в 2015–2016 и 2019 году.

Также в настоящей работе использован нарратив различного происхождения и содержания, в частности материалы зарубежных хроник и русских летописей. Интересный взгляд на войну в Ливонии изложен в «Хронике» С. Геннинга, урожденного ливонца, занимавшего должность секретаря в Ордене и отразившего события войны с позиции их непосредственного участника[67]. Еще одним современником Ливонской войны был Иоганн Реннер, создавший, вероятно, один из самых точных нарративов о событиях в Ливонии. На основе более раннего сочинения другого ливонского хрониста, Б. Рюссова, автору удалось в деталях отразить внутреннее состояние конфедерации и причины ее политического кризиса, а также дополнить хронику Рюссова конкретными цифрами[68]. Обстоятельное описание боевых действий, дипломатии и политических событий представлено в ливонских хрониках Ф. Ниенштедта, И. Шмидта, Т. Хьярна, Д. Фабрициуса[69]. Среди русских летописей ключевое место занимает написанная в 60-х годах XVI века «Книга степенная царского родословия», задавшая направление рассмотрения «ливонского вопроса» в отечественной историографии на несколько веков вперед[70]. Претензии царя касательно «юрьевской дани» были также подробно изложены в Львовской летописи, отразившей характер дипломатических сношений с Ливонией накануне и в ходе самой войны[71]. Несколько отличаются по своему характеру материалы локальных летописей, среди которых особо следует выделить Псковскую 3-ю летопись, дополняющую официальное летописание информацией о военных реалиях того времени, отразившихся на псковских землях[72]. К сожалению, в русском летописании ход Ливонской войны и ее причины отражены весьма ограниченно: в большинстве случаев лишь перечисляются отдельные исторические события, притом не всегда достоверно и систематично.

Актовый материал в данном исследовании частично представлен документами из уже упомянутого Тайного Государственного архива прусского культурного наследия[73], содержащий копии международных договоров, что дает возможность проследить динамику развития отношений Польско-Литовского государства и Ливонии. Положение на ливонско-литовской границе и детали дипломатической работы отражены в корреспонденции и отчетах королевской канцелярии, опубликованных в материалах обширного сборника «Acta Tomiciana»[74]. В работе использована дипломатическая документация из сборника «Codex diplomaticus Regni PoLoniae et Magni Ducatus Lituaniae»[75], в частности договоры Ливонии и Великого княжества Литовского, где затрагивался вопрос о правовых основах польского протекторства в отношении Ливонии. Широкий спектр разнородных источников по теме настоящего исследования представлен в сборниках документов по истории Ливонии середины XVI века, опубликованных К. фон Ширреном[76]и Ф. Бинеманном[77]. Большое значение для понимания внешней политики Великого княжества Литовского играет «Книга посольская», в которой, в частности, представлены описания дипломатических миссий[78]. Информацию по подготовке плана инкорпорации Ливонии содержит в себе сборник «Die Berichte und Briefe des Rats und Gesandten Herzog Albrechts von Preussen Asverus von Brandt»[79]. Материалы дипломатической переписки и отдельные правовые акты Священной Римской империи, относящиеся к истории Ливонии, можно обнаружить в издании «Monumenta Livoniae Antiquae»[80]. Обширный пласт материала, касающийся договоров Ливонии с Польско-Литовским государством, представлен в многотомном сборнике «Liv-, Est-und Curländisches Urkundenbuch nebst Regesten»[81]. Отдельные документы о бытовавшей практике демаркации ливонско-литовской границы, свидетельства о пограничных конфликтах, организации польско-литовского войска и его действиях в Ливонии находятся в 4-й, 560-й и 564-й книгах Литовской Метрики[82], однако объем материала, касающегося заявленной темы, по сравнению с прусским и шведским фондами в ней довольно скромен. В данной работе были также использованы источники, касающиеся политических взаимоотношений государств Ливонской конфедерации, Ганзы, Ливонского ордена и Великого княжества Литовского, в частности, публикации некоторых договоров Ливонии с Польско-Литовским государством и Россией, сделанные А. И. Филюшкиным и В. Е. Поповым[83], материалы сборников «Codex epistolaris Vitoldi Magni Ducis Lithuaniae», «ELementa ad Fontium Editiones»[84] и «Index Corporis Historico-Diplomatici Livoniae, Esthoniae, Curoniae»[85].

Стартовой точкой для возникновения дипломатических отношений Ливонии и Польско-Литовского государства стали войны с Тевтонским орденом, занявшие большую часть XIV века. Ливонские магистры, будучи де-юре подчинены верховному магистру в Пруссии, по умолчанию выступали на стороне братского ордена. Однако положение Ливонского ордена как субъекта международных отношений было весьма неопределенным. С одной стороны, он считался подразделением Тевтонского ордена, что, в частности, проявило себя в формальном упоминании Ливонского ордена в договорах, напрямую его не касавшихся[86]. С другой стороны, с позволения сословий ливонский магистр мог вступать в международные отношения от лица всей Ливонской конфедерации и пользовался большой независимостью, далеко не всегда следуя курсу верховных магистров в Пруссии[87]. Важнейшим регулятором взаимоотношений Польско-Литовского государства и Ливонии являлись международные договоры, наиболее ранние из которых датируются XIV веком[88]. По большей части речь идет о договорах Ливонского ордена и Великого княжества Литовского, имевших плотный контакт в силу непосредственного соседства. Изначально недружественная позиция сторон и фактор географической близости определили ключевые точки в отношениях двух государств, среди которых одной из самых болезненных была проблема границы.

Наиболее ранним документом, касающимся разграничения владений Великого княжества Литовского и Ливонского ордена, является договор 1398 года, заключенный близ озера Салин[89]. Данный акт утверждал «вечный мир» и союз между великим князем Литовским Витовтом (1392–1430) и верховным магистром Тевтонского ордена Конрадом фон Юнгингеном (1393–1407), в заключении которого принял участие и ливонский магистр, Веннемар фон Брюггеней (1389–1401)[90]. Мирная передача верховному магистру территории Жемайтии породила необходимость установить границу между Великим княжеством Литовским и землями ливонского отделения Тевтонского ордена. Вероятно, именно этот договор положил начало формированию ливонско-литовского порубежья, о чем свидетельствует отсутствие упоминания в тексте документа старых межевых знаков (что стало характерной чертой всех последующих договоров), из чего можно предположить, что граница, если и существовала, никак не была обозначена на местности. Согласно договору, граница пролегла «по острову, именуемому Салин, расположенному на реке Мемла, к другому острову по названию Ромейвердер и так от конца вышеназванного острова Салин прямо в направлении реки под названием Наувезе (Навезе), по оврагу или валу, простирающемуся до леса под названием Священный лес, оттуда, следуя названной реке в среднем течении, поднимаясь до Висвильтена, оттуда, идя по прямой линии до большого камня под названием Рода, который расположен в реке Аа и названный по-простонародному Рода, спускаясь от этого камня к водоему под названием Смарден, от него прямо к озеру или водоему под названием Апайтензее, от этого водоема или озера прямо до Нагаритской дороги, называемой Бренгельской дорогой, оттуда прямо в Ненемейтен (Ненемитен), оттуда по прямой к концу или краю марки, в народе именуемой Языческой, к месту, где пробивается родник, продвигаясь от указанного родника через чащу на пустошь, которую называют общей, где берет начало река Эглоффе, оттуда по прямой через середину указанной пустоши до псковской границы»[91]. В описании настоящего рубежа обращает на себя внимание тот факт, что некоторые топонимы имеют двойные немецко-литовские названия, что указывает на совместное пользование этих территорий как литовцами, так и жителями ливонских земель[92]. Также следует отметить, что условный предел, обозначенный в Салинском договоре, проведен очень бегло: межевых пунктов названо немного, и по всей видимости, между ними граница обозначена не была. Из самого документа видно, что большая часть границы проходила через слабоосвоенные территории, пустоши и глухие леса, которые не имели большой экономической ценности и выполняли роль некоего буфера между двумя соседствующими государствами.

Салинский договор был подтвержден в 1404 году в местечке Рачёнж[93], а в 1409 году ливонский магистр Конрад фон Фитингхоф (1401–1413) независимо от Тевтонского ордена подписал соглашение с великим Литовским князем Витовтом, согласно которому Ливония в случае войны Тевтонского ордена и Литвы выступит на стороне братского ордена не ранее чем через три месяца по окончании перемирия с Литвой[94]. Соблюдая заключенный договор, во время войны 1409–1411 годов Ливонский орден не принимал участия в боевых действиях, выступив на стороне братского ордена лишь после окончательного поражения верховного магистра в битве при Грюнвальде, спасая Тевтонский орден от полного уничтожения[95]. По результатам войны 1 февраля 1411 года с Орденом был заключен Первый Торуньский мир[96], который провозглашал «вечный мир и непоколебимый союз» между подписавшими его сторонами — Витовтом, польским королем Владиславом II Ягайло (1362–1434) и верховным магистром Генрихом фон Плауэном (1410–1413). Отдельного мирного договора с Ливонским орденом заключено не было, поскольку он не являлся самостоятельным субъектом отношений, де-юре подчиняясь верховному магистру. Условия соглашения касались только Тевтонского ордена в Пруссии и в его тексте Ливония фигурировала лишь косвенно. Ее касались только статьи договора о взаимной торговле союзников, совместном решении проблем внутри союза и распространении христианства на подвластных землях. Вдобавок, несмотря на уже существовавшие на тот момент торговые положения Торуньского мира 1411 года, Витовт в 1414 году заключил отдельный торговый договор напрямую с Ливонией[97], что, по всей видимости, было обусловлено необходимостью поддерживать тесный торговый контакт. Примечателен и тот факт, что договор был одобрен и подписан ливонским магистром, невзирая на разгоравшийся конфликт между Литвой-Польшей и Тевтонским орденом, частью которого считался Ливонский орден[98].

Следующим этапом во взаимоотношениях Польско-Литовского государства и Ливонии стал Мельнский договор, заключенный 27 сентября 1422 года между польским королем Владиславом II Ягайло, великим Литовским князем Витовтом и верховным магистром Паулем Русдорфом, подписавшим его от имени Тевтонского и Ливонского ордена[99]. Принятие этого акта серьезно повлияло на политическую карту Балтийского региона: Великому княжеству Литовскому были возвращены Жемайтия (Жмудь) и Занеманье, ранее уступленные по Салинскому договору 1398 года. Литовским купцам предоставлялся прямой доступ к Балтийскому морю через Палангу; кроме того, в договоре провозглашался союз и свобода торговли[100]. В тексте были обозначены и новые границы с Ливонией, оговоренные на коротком отрезке, относящемся к Жемайтии. Верховный магистр терял экономически развитый регион с доступом к Балтике, однако более важным следствием стал тот факт, что Пруссия и Ливония оказались отделены друг от друга землями, подконтрольными потенциальному неприятелю. Вдобавок, значительно удлинилась граница, что порождало всё новые пограничные споры, особенно в районе между Жемайтией и Курляндией[101].

В ходе войны 1430–1431 годов между Великим княжеством Литовским и Польской Короной мятежный литовский князь Свидригайло (1430–1432) заключил договор с верховным и ливонским магистрами, согласно которому они должны были оказывать помощь друг другу в случае агрессии третьей стороны, а также обязывались не начинать завоеваний без обоюдного согласия договаривающихся сторон[102]. Ливонский орден проявил себя в отношении своего соседа особенно активно: его рыцари выступили на стороне Свидригайла в сражении под Ошмянами в 1432 году, поддержали его в походе на Тракай в 1433 году, где принял участие и сам верховный магистр Циссе фон дем Рутенберг (1424–1433), а также в решающей битве на р. Свента в 1435 году, где войска Свидригайла и Ордена потерпели сокрушительное поражение[103]. Новый мирный договор, заключенный в Брест-Куявском в 1436 году[104], по большей части воспроизводил условия Мельнского соглашения, но, кроме того, в него было включено условие, запрещавшее прусскому и ливонскому отделениям Тевтонского ордена вмешиваться во внутренние дела Польской Короны и Великого княжества Литовского, а также вступать в любые объединения, направленные против короля, великого князя Литовского и их потомков. Поддержка мятежника-Свидригайла охладила отношения нового великого князя Сигизмунда Кейстутовича (1432–1440) с Ливонским орденом, однако это обстоятельство не могло перечеркнуть огромной выгоды от участия в ливонской торговле. Отношения были восстановлены в Тракайском договоре от 1439 года, возобновившем торговые контакты между Полоцком и Ригой, одновременно гарантировав взаимную военную помощь внутри союза великого князя Литовского, Рижского архиепископа и ливонского магистра[105]. После разгрома Тевтонского ордена в ходе Тринадцатилетней войны (1454–1466) между магистром Людвигом фон Эрлихсхаузеном (1450–1467) и польским королем Казимиром IV Ягеллончиком был заключен Второй Торуньский мир 1466 года[106], ставший одной из главных причин упадка прусского отделения Ордена. Согласно этому документу, Польша получала западные прусские земли, а верховный магистр признавал себя вассалом польского короля. И хотя развитие отношений Польско-Литовского государства с Тевтонским орденом в Пруссии не касалось Ливонии напрямую, а сам Ливонский орден сохранил свою независимость от Польской Короны, факт подписания Торуньского мира имел далеко идущие последствия, закрепив тенденцию к территориальному расширению Польши-Литвы за счет орденских земель.

Вопрос о ливонско-литовской границе был вновь поднят в 1473 году, когда в целях урегулирования «противоречий, конфликтов, разногласий и неудовольствий, существующих в настоящее время из-за этих границ и пределов» между великим Литовским князем Казимиром IV и ливонским магистром Берндом фон дер Борхом был заключен Курзумский договор. В этом соглашении были закреплены границы, не обозначенные в Мельнском договоре, а именно на отрезке от Шидабре до Краславаса. В тексте документа уже фигурируют, кроме естественных пограничных знаков, и знаки искусственные («на водоеме того же названия [Курзми] мы сделали один холмик <...> а вдоль вала мы приказали сделать другие холмики <...> а в промежутках мы сделали знаки на дубах и прочих деревьях»)[107]. В документе были четко оговорены юридические нормы, согласно которым та или иная земля передавалась ливонской либо литовской стороне, что является весьма показательным в качестве примера правового взаимодействия между двумя государствами. Данный рубеж, в конечном счете, стал традиционным и стал известен как «линия Радзивилла», названный в честь великого литовского маршала Радивилла Осциковича (? - 1477), родоначальника литовского рода Радзивиллов. С этого момента в решении порубежных споров регулярно фигурируют специальные ливонско-литовские комиссары, задачей которых была ревизия границы и ее «выправление», а также обновление старых межевых знаков[108]. С формированием «линии Радзивилла» был создан рубеж, максимально близкий к границе линейного типа и обладавший рядом характерных признаков: точным описанием местоположения, закрепленного юридически в договорной форме, специальной системой обозначений (валуны, выложенные крестом; засечки на деревьях; земляные насыпи и др.), положение которых на местности было подробно зафиксировано, а также наличие уполномоченных лиц, задачей которых являлось поддержание состояния границы и ее ревизия.

Однако деятельность комиссий и демаркация границ, очевидно, не приносили необходимого эффекта, поскольку с конца XV века проблема конфликтов на пограничье фигурирует в ливонско-литовских договорах почти повсеместно. Однако локальные и частные по своему характеру стычки на границе нивелировались угрозой со стороны более серьезного противника — объединенного Российского государства. Наличие общего врага в виде России способствовало дипломатическому сближению Литвы и Ливонии в начале XVI века, о чем свидетельствует договор, заключенный между Вольтером фон Плеттенбергом (1494–1535) и Александром Ягеллончиком (1492–1506) в 1501 году[109]. Согласно этому акту, магистр и великий князь Литовский заключали военный союз против великого Московского князя Ивана III (1462–1505) сроком на 10 лет. Разрешение конфликтной ситуации на границе откладывалось до более спокойных времен, когда стороны смогут провести новую демаркацию посредством работы избранных комиссаров. Примечательно, что в этом документе Ливония фигурирует как полноправный актор, и в нем не прослеживается никакой связи с более ранними договорами Польско-Литовского государства и Тевтонского ордена в Пруссии.

Соглашение 1501 года, безусловно, стало признаком сближения двух государств, однако и после его заключения проблема границ сохраняла свою остроту. Магистр Ливонского ордена Плеттенберг не раз обращался к великому князю Литовскому Сигизмунду I (1506–1548), указывая на регулярные нападения литовцев под руководством Николая Радзивилла на периферийные земли — однако в ответ Сигизмунд I выдвинул точно такую же претензию, указав на аналогичные действия со стороны ливонцев, совершавших нападения на литовские земли[110]. В отдельном акте даже был зафиксирован ущерб, который понесли литовские подданные Сигизмунда I в результате грабежей, убийств и поджогов, учиненных ливонской стороной[111]. В ходе обсуждения дела с ливонскими послами стороны сошлись на том, что разрешить сложившуюся ситуацию в порубежной зоне возможно лишь при помощи уполномоченных представителей от обеих сторон[112], а также размещения специальных литовских отрядов на границе с целью предотвращения подобных эксцессов в будущем[113].

Вновь проблема границ была поднята при заключении Великим княжеством Литовским и Ливонией договора в 1529 году, который предопределил дальнейшее территориальное расширение Литвы за счет ливонских земель[114]. Границы, которые были демаркированы в 1426 и 1473 годах, значительно продвинулись на север, особенно в районе Швентожи, Жагаре и Йонишкиса. Границы Литвы на отрезке Йонишкис-Краславас изменились не слишком сильно, немного двинувшись на север к современным Рокишкису, Пакруойису и Позволю. Взамен полученных территорий Литва уступала Ливонии земли в районе Бауске (Бауска). Однако очередная демаркация не разрешила конфликтной ситуации на границе — стычки в порубежной зоне продолжились, став основой для новой ревизии границы и заключения еще одного договора Литвы с Ливонией, подписанного в Ракишках 26 января 1541 года[115]. Этот документ явно был составлен с учетом соглашений 1473 и 1529 годов, и содержит подробное описание границы, включая точное местоположение пограничных знаков, количество которых существенно возросло по сравнению с прошлыми договорами. Согласно новой демаркации граница протянулась по рубежу окрестностей Браслава до Даугавы, затем вдоль ее притока под названием Кабиле до озера Пересвит, оттуда до озера Плиус и вдоль реки Слон до одноименного озера, а затем к озерам Каменка, Кривое, Илгайтсы и Беланы, вдоль Белицы до границ округи Дрюкшиай. После этого граница следовала вдоль реки Ситно до озера Ричу, озера Ожеков в направлении озера Окменово до реки Стирна и озера Курчма. Далее граница пролегала в направлении озера Сусуотай, затем вдоль реки Сусейи до Немунелиса, проходя через районы Рокишкис, Онушкис и Биржай. От устья Сусейи граница шла в направлении некоего Городища, находящегося севернее Бауске. Оттуда граница поворачивала в стороны реки Мызы и по прямой линии до реки Вирчувис и направлялась в сторону озера Карнавай, пролегая вдоль Алкены до другой реки под названием Оксарай и Венты. Затем граница пролегала через леса до Скутуласа, а затем Трумписа, направляясь в сторону реки Швентожи, следуя ей до самого моря[116]. Примечательно, что ход ревизии был нарушен выдвинутым литовцами требованием «свободного раздела имений наполовину», касающегося ливонских владений за рекой Лювидой, на что «господа комиссары из Ливонии говорили, что по многим и весомым причинам, которые здесь долго перечислять, это не вполне правильно»[117]. Многодневный спор в конечном счете завершился тем, что ливонские комиссары заявили о нехватке полномочий и обратились к магистру, который постановил созвать «общее собрание» (вероятно, имеется в виду ландтаг), одновременно направив письмо к великому князю Литовскому и «к нам, литовцам» (т. е. шляхте) с призывом отступиться от указанных границ. В итоге грамота была все же подписана, однако без определения границ на спорном участке, что весьма красноречиво иллюстрирует ситуацию, сложившуюся в середине XVI века на ливонско-литовском порубежье.

Конфликты в приграничной зоне не прекращались, а все последующие уточнения границы не приносили ощутимой пользы. Стороны не соблюдали договоренности, искажая границу или уничтожая пограничные знаки, а также осуществляя «раздоры, разрушения домов, убийства и прочие злодейства», чему имеются документальные свидетельства как с литовской, так и ливонской стороны[118]. По мнению белорусского историка А. И. Дзярновича, главной причиной проблемной ситуации на границе в XVI веке стало обоюдное освоение прежде малонаселенных периферийных территорий[119]. Эта гипотеза находит свое подтверждение в рассмотренном актовом материале: там, где в ранних договорах в качестве ориентиров при размежевании в основном фигурируют лишь пустоши и глухие леса, с конца XV века все чаще упоминаются названия деревень и поместий, что свидетельствует о постепенном освоении доселе пустовавших окраинных территорий, которое продолжалось без особых проблем лишь до определенного момента. Повышение экономической значимости ранее малоценных рубежных земель привело к тому, что литовские и ливонские землевладельцы, поддерживаемые магнатами и Орденом соответственно, стремились расширить собственные владения путем переноса и уничтожения межевых знаков, попутно захватывая земли и имущество местных жителей.

Обращает на себя внимание тот факт, что конфликты особенно часто возникали на одном определенном отрезке границы, относящемся к Жемайтии. Этот регион примечателен в двух отношениях: во-первых, это был единственный регион Литвы, имевший доступ к Балтийскому морю, а во-вторых, он географически находился между владений двух орденских государств, образуя узкий перешеек. В 1398 году Витовт передал Жемайтию Тевтонскому ордену как залог союза по условиям Салинского договора, однако регион отчаянно сопротивлялся власти магистров и часто восставал, так и не став органичной частью Пруссии. В 1422 году, после войны с Орденом, Великое княжество Литовское вернуло себе мятежные жмудские земли по Мельнскому договору, разделив тем самым Пруссию и Ливонию, а верховный магистр, де-юре возглавлявший оба отделения Тевтонского ордена, признал вассальную зависимость от польского короля. Вопреки формальной иерархии отношений внутри Ордена, факт подписания Мельнского соглашения не означал подчинения и ливонского магистра, но как видится, именно с возвращения Жемайтии берет свои корни тенденция к расширению Великого княжества Литовского на север. Начиная с 1422 года каждый пограничный договор Ливонии и Литвы фиксировал приращение тех или иных земель к владениям Великого княжества Литовского. И хотя претензию на обладание всей Ливонией высказывал еще великий князь Литовский Александр Ягеллончик[120], сложно сказать, являлся ли этот процесс результатом династического плана по расширению державы Ягеллонов или же просто чередой удачных территориальных приобретений. Но тем не менее, данная тенденция прослеживается весьма отчетливо, и есть основания предполагать, что именно этот фактор мог послужить если не руководством к действию, то идейной основой для включения в состав Великого княжества Литовского всей Ливонии как закономерного продолжения уже существующего процесса.

Главным преимуществом и основой финансового благополучия ливонских земель было выгодное географическое положение, ставшее основой для активного развития международной морской торговли[121]. Ливония занимала значительную часть восточного побережья Балтики, а через саму территорию протекала река Западная Двина (Западная Двина; нем. — Дюна), служившая важным путем сообщения^[122]. В этих условиях Ливония сформировалась как важная транзитная зона, соединявшая восточный и западный рынки Европы, обладавшая развитой системой торговли, отлаженной инфраструктурой и сильными городами[123]. Литовский и польский рынок органично дополняли ливонскую торговлю, обеспечивая приток сырьевой продукции в обмен на импортные товары. Но по сравнению с Литвой торговля Польской Короны с Ливонией была менее активна, поскольку для Польши основным торговым пунктом на Балтийском море являлся ганзейский город Данциг, а после 1525 года польские купцы получили широкий доступ к Балтике через территорию Западной Пруссии[124].

Экономическая связь Великого княжества Литовского и Ливонии была гораздо более значительной: присутствие литовских купцов в ганзейской Риге зафиксировано еще в XIII веке, а в XVI веке, по мере превращения Понеманья в хинтерлянд Риги, откуда в город поступали продукты сельского хозяйства и лесных промыслов для экспорта, их связи активизировались еще больше[125]. Главной торговой магистралью для связи с Ливонией служила Даугава, соединявшая Вильно, Каунас и Полоцк с балтийским рынком[126]. О значимости торговых связей Ливонии и Литвы свидетельствует также замещение части национальной валюты Литвы ливонским шиллингом в XIV веке, который имел свободное хождение на всей территории княжества[127]. Торговля с Литвой не прекращалась даже в периоды войн, а сами торговые отношения часто фигурировали в тексте государственных и дипломатических актов[128]. Пункты, касающиеся ливонско-литовской торговли, присутствуют в тексте Торуньского мира Польско-Литовского государства с Тевтонским орденом 1411 года[129], в Мельнском договоре 1422 года[130]; предоставившем литовским купцам свободу торговли и прямой доступ к Балтийскому морю через Палангу: в знаменитом Позвольском договоре 1557 года[131], который, кроме прочего, освободил литовских и польских купцов от всех пошлин и сборов «как в городе Риге, так и в других местах [Ливонии]»[132]; а также в ряде других документов[133], что, несомненно, свидетельствует о большой значимости ливонской торговли для Великого княжества Литовского.

Еще одним мотивом, побуждавшим Ягелло-нов к усилению своих позиций в Ливонии, стало противодействие территориальному расширению Российского государства в XVI веке. Русская торговля, как и польско-литовская, являлась одним из самых значимых элементов балтийского рынка. С XIII века ливонские города торговали с Новгородом и Псковом, и несмотря на сложные отношения, изобилующие различными кризисными ситуациями, взаимная выгода от коммерции способствовала формированию единого экономического пространства. По мере собирания русских земель в единое государство Новгородская и Псковская вечевые республики были присоединены к владениям великих московских князей, включившихся в уже устоявшуюся систему отношений с Ливонией[134].

Однако начатая борьба за земли с русским православным населением, равно как и претензии на титул «государя всея Руси», обострили отношения Москвы с Великим княжеством Литовским, также претендовавшим на роль объединяющего центра[135]. Ливония, в свою очередь, оказалась на стыке соперничавших держав, заняв удобную для коммерческой деятельности дружелюбно-нейтральную позицию, лавируя между интересами Литвы и Московии и получая солидные средства благодаря транзитной торговле. Выгода от трансдаугавского маршрута, а также сильная конкуренция со стороны датских купцов обусловили активную интеграцию Ливонии в Центральную и Восточную Европу[136]. По мнению П. Йохансена, именно этому явлению Ливония обязана расцветом городов в XVI веке[137], однако экономический рост лишь дополнительно подогрел интерес соседних держав, искавших пространство для территориального расширения.

В условиях напряженного противостояния между Литвой и Россией за западнорусские земли Ливония приобрела стратегическое значение[138]. Установление власти Ягеллонов над ливонскими землями позволило бы держать в сфере внимания северные районы России, а в перспективе — создать широкую площадку для вооруженной борьбы с ней[139]. Усилившееся в 50-х годах XVI века давление на Ливонию со стороны России породило у литовцев серьезные опасения относительно экспансионистских планов Ивана IV, направленных на получение доступа к Балтике[140]. Обоснованность подобных опасений и сейчас остается вопросом дискуссионным[141], однако налицо факт широкого распространения слухов об опасности, которой подвергнется вся Европа в случае, если «варвары-московиты» благодаря балтийским водным путям получат возможность приобретать современное оружие, стратегическое сырье и специалистов[142]. Возможное появление русского флота на Балтийском море, слухи о котором распространялись в Западной Европе, не устраивало также и поляков, опасавшихся возможной угрозы для Данцига[143].

В историографии существует мнение, что Польско-Литовское государство не преследовало цели развязать военный конфликт, особенно в масштабах, которые приняла Ливонская война[144], что во многом объясняет политическую практику Ягеллонов в борьбе за балтийские земли в XVI веке.

В одном ряду с внешней угрозой со стороны Российского государства и заманчивыми перспективами контроля над ливонской торговлей находилась также проблема внутренних взаимоотношений Польши и Литвы. С момента заключения в 1386 году династической унии, положившей начало существованию Польско-Литовского государства, польская шляхта не расставалась с мыслью дополнить ее отношениями зависимости Великого княжества Литовского от Польской Короны[145]. Важным событием, кардинально изменившим обстановку внутри унии, стало присоединение к польским землям Западной Пруссии в 1466 году и последовавшее за ним установление вассальной зависимости для Пруссии Восточной в 1525 году. Тем самым Польская Корона получала широкий доступ к Балтийскому морю через прусские земли, в то время как у Великого княжества Литовского в распоряжении имелся лишь узкий проход к Балтийскому морю через Жемайтию. Последовавший за этим экономический расцвет Польши в XVI веке позволил актуализировать вопрос об объединении с Литвой, что не соответствовало устремлениям литовских магнатов, желавших сохранить независимость Литвы[146]. К сторонникам этой идеи принадлежали ярый защитник суверенитета Литвы виленский воевода и канцлер Великого княжества Ольбрахт Гаштольд, воевода Виленский Николай Радзивилл, епископ Вильно Иоанн и многие другие литовские паны-рада, которые, в частности, добивались от Сигизмунда II Августа, чтобы тот короновался короной князя Витовта и тем самым укрепил позиции Литвы в вопросе об унии[147]. Сам Сигизмунд II Август публично выступал в защиту автономии Литвы, стремясь сохранить изначальный статус княжества, что мы можем видеть в ходе обсуждения проблемы унии на сеймах в Петрокове и Люблине, а также в королевской корреспонденции[148].

Такое расположение польско-литовского государя к Литве можно отчасти объяснить особенностями политического строя, предполагавшего прямое участие широких слоев шляхты в управлении державой[149]. В рамках этой системы монарх был вынужден балансировать между родовой аристократией и устремлениями мелкой и средней шляхты во внутренней политике, а также между интересами Польши и Литвы во внешних вопросах. Политическая власть государя в Польше и Литве имела различные пределы, и если польские магнаты, добиваясь расширения собственных привилегий, скорее противопоставляли себя королю, то в Великом княжестве Литовском Сигизмунд II Август пользовался много большим влиянием благодаря поддержке литовской аристократии, видевшей в фигуре великого князя Литовского гарант независимости от Польши[150]. Подчинение прусских земель Польской Короне в 1466 году заложило основы для экономического подъема и укрепило ее политический престиж в отношениях внутри унии, что проявило себя в активном проникновении польского элемента в политические структуры Литвы. Требование заключения новой унии настойчивее звучало на заседаниях вальных сеймов и логическим выходом из этой ситуации для Сигизмунда II Августа стала попытка выправить соотношение сил между двумя частями собственной державы, предотвращая поглощение Литвы. По факту признания вассальной зависимости верховным магистром в Пруссии последующее подчинение Ливонии воспринималось как вполне закономерный шаг, способный уравновесить отношения внутри унии за счет предоставления литовской шляхте ливонских портов для вывоза продукции, расширения владений и получения должностей[151]. Подобные перспективы прекрасно осознавались и в самой Польше. Так, в письме к прусскому герцогу Альбрехту польский гетман Ян Тарновский ясно дал понять, что главная цель Польши в ливонской политике — предотвратить намечающееся территориальное расширение Литвы[152].

Начиная с XV века ливонский вопрос приобретает особую значимость в политике польско-литовских государей, что было обусловлено влиянием многих обстоятельств. Наиболее распространенным объяснением в историографии является фактор экономической выгоды от контроля над важной транзитной зоной, соединявшей восточный и западный рынки Европы[153]. Значимость даугавского торгового пути многократно рассматривалась в исторических исследованиях — как в отечественных[154], так и зарубежных[155], однако определяющее значение экономического фактора в формировании идеи присоединения Ливонии к Польско-Литовскому государству не всегда признается исследователями. Подобное мнение, в частности, было высказано немецким ученым В. Кирхнером, полагавшим, что как Польша, так и Литва мало что получали от приобретения Ливонии в плане торговли и производства[156]. С ним можно отчасти согласиться: очевидно, что у Польско-Литовского государства в Балтийском регионе имелись значительные экономические интересы, но их наличие было не единственным, и скорее всего даже не самым главным фактором в процессе формирования идеи инкорпорации. Важную роль играла также необходимость противодействия главному конкуренту — Российскому государству. Интерес России к ливонским землям заметно возрос в XVI веке и неизменно усиливался, что предопределило необходимость взять Ливонию под свой контроль прежде, чем это сделает противник[157]. Присоединению Ливонии также отводилось место в политических расчетах короля Сигизмунда II Августа касательно перспектив заключения новой унии между Польшей и Литвой. В оформлении прагматического интереса к Ливонии прослеживается влияние и других факторов — например, проблемы Ордена как «неблагополучного соседа» и многочисленных перипетий, касающихся ливонско-литовской границы, о чем шла речь в предыдущей главе. По мере экономического развития значение ливонского вопроса в политике польско-литовских государей расширялось, получив конкретные черты и ощутимый вес, что, в частности, можно увидеть в последовательном территориальном расширении, которое проявило себя в постепенном смещении границы Литвы на север в XV–XVI веке.

При исследовании сущности политической стратегии Ягеллонов в отношении Ливонии следует иметь в виду, что Ливония не являлась единым государством, а представляла собой, что типично для Средневековья, совокупность сеньориальных владений. Отдельные ливонские земли образовывали Ливонскую конфедерацию, которая в качестве объединяющего органа имела ландтаг[158]. Ее субъектами являлись государство Ливонского ордена и более скромные по размерам архиепископство Рижское, епископства Дерптское и Эзель-Викское[159]. С момента своего появления в ливонских землях Орден вел непримиримую борьбу с епископатом за политическую гегемонию[160]. Попытки подчинить себе духовенство продолжались с переменным успехом вплоть до утраты Ливонией независимости, став одной из самых главных причин краха Ливонской конфедерации[161].

Уже в XIII веке борьба между Орденом и епископами достигла большой напряженности, что приводило к вооруженным столкновениям[162]. Вместе с тем, ливонское орденское государство и епархии с момента своего образования имели статус «крестоносного государства», возникшего благодаря папским и императорским привилегиям[163]. По этой причине ливонские вышеуказанные ландсгерры находились под покровительством двух самых влиятельных институтов католической Европы. При этом архиепископы Риги, епископы Дерпта и Эзеля, с XIII века являлись имперскими князьями, в чем превосходили Ливонский орден, магистр которого получил титул князя только в 1530 году[164]. Многочисленные жалобы ливонских епископов во главе с архиепископом Риги на козни Ордена, адресованные папе и императору, в конце концов, принесли результат. 23 апреля 1366 года была издана привилегия императора Священной Римской империи Карла IV, в которой подтверждался акт о пожаловании привилегии императором Генрихом VI (1191–1197). Согласно этому акту, содержание которого воспроизводится в более поздней привилегии, по просьбе Рижского архиепископа Альберта I тому в виде марки были пожалованы Ливония, Леттгалия, Леал и острова вместе с о. Сааремаа. Вместе с тем ему были подтверждены прерогативы имперского князя, чтобы управлять этими землями в соответствии с уже имеющимися правами, привилегиями, иммунитетами, пожалованиями, конфирмациями, милостями, грамотами и т. д., среди которых числились чеканка собственной монеты, власть над городом Рига, право основания городов, право на владение всеми ресурсами на подвластных территориях, а также право инфеодации при условии, что земли архиепископа будут частью Империи и он будет всячески способствовать крещению местного населения[165].

По просьбе Рижского архиепископа Фромхольда Фюнфгаузена (1348–1369) в целях поддержания достоинства церкви и служителей его епархии император назначал сохранителей (conservatores) и исполнителей (executores), а именно, государей Дании, Швеции, Норвегии и Польши, герцогов Штеттинских и других. В качестве главной причины подобного назначения указана необходимость защиты диоцеза, поскольку сам император не имел возможности надлежащим образом гарантировать права архиепископа в силу географической удаленности Священной Римской империи от ливонских земель и сильной занятости императора. Указанные лица и их законные преемники должны были содействовать соблюдению и сохранению привилегий епархии, осуществляя надзор от имени императора, даже в случае отсутствия архиепископа как такового. Важно отметить, что право покровительства было пожаловано указанным государям, а не конкретным личностям, и являлось наследственным, однако при необходимости они могли прибегнуть к помощи сторонних лиц, не входивших в число официальных протекторов[166]. Их полномочия включали в себя противодействие мятежам, охрану земель, движимого и недвижимого имущества Рижского архиепископа в городе и иных местах от посягательства сторонних лиц, а также «властью нашего величества <...> в соответствии с качеством и количеством совершённого беспощадно и тяжко наказывать [виновных]». Несмотря на видимую строгость формулировки, среди форм взыскания с нарушителей приводятся только «лишение нашей милости, и тяжелейшее наказание <...> путем конфискации имущества, а также штрафа в сотню либр чистого золота», притом изъятое имущество и деньги полагалось делить наполовину между императором и пострадавшим архиепископом, в то время как сами протекторы, по всей видимости, должны были довольствоваться лишь фактом исполнения своего христианского долга.

Привилегия 1366 года с минимальными затратами со стороны папы и императора обеспечивала условную защиту прав и привилегий Рижского архиепископа от нападок Ордена. Принадлежавшая императорам функция защитника Ливонии, которой они располагали со времен крестовых походов, делегировалась католическим государям, дружественным Риге, к числу которых относился и король Польский Казимир III Великий (1333–1370). По мнению польского историка Ф. Конечного, статус консерватора и протектора был на руку королю, желавшему вывести Хелмнское епископство в Польше из-под контроля Рижских архиепископов и тем самым усилить там свое влияние. К тому же польский король в этом случае получал законный повод вмешиваться в распри духовенства и враждебного ему Ордена в Ливонии, и тем самым укреплял позиции в отношениях с противоборствующими сторонами[167], однако о прецедентах фактического применения этого права Казимиром III информации обнаружить не удалось. Однако, даже не находя практического применения, данная привилегия предполагала постоянное переутверждение и обновление. Общая формула этих актов с некоторыми изменениями сохранилась и в более поздних жалованных грамотах, которые будут рассмотрены далее.

Пожалование 1366 года было подтверждено императором Вацлавом IV (1361–1419) в 1395 году[168]. Общее содержание привилегии осталось прежним, однако круг консерваторов епархии заметно расширился за счет архиепископов Трирского, Майнского, Кёльнского, Магдебургского, а также герцогов Штеттинского, Мекленбургского и других, которые «вместе и по отдельности [являются] консерваторами и исполнителями как всех, так и отдельных вышеназванной Рижской церкви названных привилегий». Помимо вышеуказанных государей, в тексте есть указание на участие в сохранении привилегий Рижского архиепископства городских советов Риги, Любека, Дерпта и других ганзейских городов. Этот внушительный список император полагал сократить, предложив избрать одного или двух протекторов, облеченных ключевыми полномочиями. Примечательно, что в этом документе особо указано, что консерватор, в случае ущемления прав архиепископа Рижского, может выступить против Ордена, «силой и властью нашего королевского достоинства будет сдерживать и принуждать», что еще раз убедительно свидетельствует о целевой направленности данного правового акта. Помимо «сдерживания и принуждения», был пополнен список санкций в отношении нарушителей привилегий Рижского диоцеза, где помимо крупных денежных и имущественных штрафов обозначено также изгнание из Империи.

Своеобразным ответом на поставленную в императорской привилегии задачу избрать одного или двух «главных» протекторов стали постановления Вселенского собора в Констанце 1416 года, впервые обозначившего в качестве единственного протектора Дерптской епархии великого князя Литовского Витовта[169]. 30 января 1427 года по просьбе Рижского архиепископа Геннинга Шарпенберга (1424–1448) и его капитула римским папой Мартином V (1368–1431) была выпущена булла, в которой Витовт провозглашался протектором также и Рижской епархии[170], обязанности которого соответствовали содержанию вышеуказанных императорских пожалований: защищать католическую церковь, ее права, свободы и имущество от посягательств неверных и мятежников, но теперь он осуществлял свою власть от имени апостольского престола, а не императора. В булле Мартина V прямо говорится о литовских интересах в Ливонии, где Витовт «имеет некоторые поместья, земли и места в близком соседстве к частям Ливонии» и потому лично заинтересован в сохранении свобод и прав Рижской архиепархии. Заметим также, что в указанном документе в числе покровителей впервые назван великий князь Литовский и данная привилегия адресована исключительно ему, а не широкому кругу лиц, как это было ранее. Обладая обширной и традиционной системой связей с ливонской знатью, Великое княжество Литовское играло активную роль в противостоянии церкви и Ордена. Великие князья Литовские, заинтересованные в усилении влияния в Ливонии и особенно в Риге, традиционно поддерживали Рижского архиепископа. Орден же рассматривался как потенциальная угроза, которую надлежало ослабить, а в идеале — устранить. Надо сказать, что спустя три года Витовт не преминул воспользоваться полученным правом, вмешавшись в конфликт Рижского архиепископа и ливонского магистра из-за о. Эзель (Сааремаа). В обращении, направленном к немецкому королю Сигизмунду I Люксембургскому (1368–1437), Витовт обвинил Ливонский орден в вооруженном нападении магистра на земли Эзельского епископства, заявил о нарушении своих прав и потребовал разбирательства, апеллируя к покровительству над Рижским, Ревельским и Эзельским диоцезами, что впоследствии привело к войне Ордена с Литвой и его поражению[171].

В 1435 году права великого Литовского князя и польского короля как протектора были подтверждены постановлением Базельского собора, согласно которому «Рижская церковь, учрежденная на границах с русскими схизматиками и прочими неверными и очень часто потрясаемая нападениями, и которую вследствие счастливых установлений некоторых Римских понтификов и божественных императоров <...> предоставили твоему величеству и которую мы полагаем предоставить под твою власть» в интересах защиты и сохранения прав[172]. Привилегия утверждалась двумя отдельными документами, предназначенными для великого князя Литовского[173] и для польского короля[174]. Оба документа идентичны по своему содержанию и в целом повторяют общий смысл уже рассмотренных документов. Деятельность протектора по-прежнему была направлена в основном на защиту имущества и привилегий архиепископа, хотя Базельский собор расширил эту функцию, дополнив ее обязанностью защищать не только светские, но и духовные прерогативы. Подобное дополнение было весьма существенным, поскольку с момента вступления Базельских постановлений в силу польско-литовский государь получал в свое распоряжение действенный инструмент воздействия на положение дел внутри Рижского диоцеза. Приобретение полномочий в сфере церковного права давало протектору возможность манипулировать кадровыми назначениями (например, назначением коадъюторов), дискредитируя неугодного кандидата, якобы нарушающего его права, или продвигая нужную ему персону. Также примечательно что в постановлениях Базельского собора статус протектора оговаривался, а конкретно для правителей Польши и Литвы, что, как видится, было обусловлено активным участием Польско-Литовского государства во внутренних делах Ливонии. Вероятно, именно конкретика данной в акте формулировки определила тот факт, что в 1519 году постановления Базельского собора были затребованы литовской стороной, скопированы и занесены в состав 525-й книги публичных дел Литовской Метрики как документ, посвященный теме протекторства и правовых основ статуса Великого княжества Литовского в отношении Рижского епископства[175].

Участие Польско-Литовского государства в ливонских делах отразилось и в тексте привилегии, обновленной императором Священной Римской империи Фридрихом III (1452–1493) в акте от 1481 года, где король польский и великий князь Литовский были обозначены первыми среди других протекторов Рижской епархии[176]. Похожий порядок соблюдался и при последующих обращениях к данному политико-правовому концепту, хотя при этом смысловое наполнение понятия «протектор» стало дополняться уточнениями. Источником полномочий протектора изначально выступали и императоры, и папы, однако по мере обострения противоречий между ними со стороны Священной Римской империи была предпринята попытка выступить в качестве единственного источника этого права. В связи со смертью Рижского архиепископа Сильвестра Штодевешера (1448–1479) магистр ордена Бернд фон дер Борх (1471–1483) решил выдвинуть кандидатом на замещение должности архиепископа своего кузена, епископа Ревельского Симона фон дер Борха, которого поддержал рижский капитул, что, однако, вызвало серьезный протест в Риме, а также в среде ливонских вассалов, стремившихся сохранять баланс сил между Орденом и архиепископом[177].

В итоге папа Сикст IV (1471–1484) в 1482 году отлучил магистра от церкви и назначил единственным государем Риги южноитальянского епископа Стефана Грубе (1480–1483), которого, несмотря на сомнительную репутацию, поддержали бюргеры Риги и ливонская знать. В ответ на это Орден направил к императорскому двору комтура Пэлдингена Герда фон Маллинкродта, которому удалось заручиться помощью Фридриха III (1452–1493) в разрешении этого дела. Император потребовал от Риги немедленно подчиниться магистру и признать его власть на все времена, угрожая в противном случае лишить их всех пожалованных императорами привилегий. 20 апреля 1481 года Фридрих III выступил с обращением к польскому королю и великому князю Литовскому Казимиру Ягеллончику, шведскому и датскому королю Кристиану I (1448–1481), князьям Империи и другим лицам, которые когда-либо были названы опекунами, защитниками и поручителями Рижского архиепископства. В этом обращении он потребовал поддержать провозглашение ливонского магистра Бернда фон дер Борха единственным государем Риги, а также призвал протекторов, как доверенных лиц императора, поддержать и при необходимости защитить магистра[178]. Таким образом, внутриливонский конфликт стал не только площадкой для борьбы за гегемонию между магистрами Ордена и Рижскими архиепископами, но также еще одной из линий конфронтации императоров и папства. Фридрих III, вопреки изначальной функции протекторов, предполагавшей защиту жизни, прав и имущества Рижского архиепископа, привлек их к упомянутому делу для обеспечения прав магистра, а также для его защиты. Однако традиционно поддерживавшая Ригу Литва, равно как и другие протекторы и сами горожане, проигнорировали обращение Империи, а итогом противоборства нового архиепископа Стефана Грубе и ливонского магистра стал новый виток кровопролитных внутренних войн.

Финальным актом юридического оформления статуса протекторов Рижского диоцеза стал указ от 12 января 1521 года, которым император Священной Римской империи Карл V вновь обновил старую привилегию о протекторстве. По своему содержанию текст более всего напоминает аналогичную привилегию Вацлава IV от 1395 года. Согласно документу, поддержание и сохранение архиепископства, а также Дерптского, Эзельского, Курляндского и Ревельского епископств возлагалось на короля Дании, маркграфа Бранденбургского, герцога Мекленбургского, великого князя Литовского, великого магистра в Пруссии и магистра Ливонского ордена (siel), а также магистраты ганзейских городов[179]. По причине невозможности императора лично реализовывать эту свою функцию, упомянутые государи назначались покровителями и защитниками указанных земель, и обязались от лица императора осуществлять защиту и сохранение свобод и привилегий церкви в Ливонии, а также, с позволения императора, противодействовать тем, кто подрывает благополучие епископств в Ливонии. Протектор, согласно этому документу, являлся носителем императорской прерогативы, но только в отношении своего «подопечного» и его оппонентов.

Интересно также, что в формуле привилегии упомянут только великий князь Литовский, а польский король отсутствует. Возможно, причиной тому стали напряженные отношения императора с Польской Короной по причине невозобновления Венского договора 1515 года и продолжения военных действий Польши с Тевтонским орденом в Пруссии, считавшимся вассалом императора. Кроме того, Польша активно уклонялась от участия в кампаниях Священной Римской империи против османов[180]. Выведение на первый план великого князя Литовского в качестве ливонского протектора являлось, как видится, выражением позиции императора по отношению к Польше. Сама по себе привилегия никак не влияла на статус польского короля, во-первых, поскольку тот являлся одновременно и великим князем Литовским и, во-вторых, текст привилегии не отменял более ранних документов, и польский король по-прежнему обладал правом протекторства, гарантированным ему статутом 1366 года. Другим объяснением может служить точка зрения М. Бискупа, согласно которой уже с момента заключения второго Торуньского мира в 1466 году вся Ливония воспринималась как сфера влияния исключительно Литвы, где в обязательном порядке надлежало установить единоличную протекцию великого князя Литовского[181]. Вдобавок, указание в качестве протектора только литовского государя подкрепило усилившуюся в XVI веке тенденцию Литвы к обретению собственной независимости от Польской Короны. Подобный жест императора был хорошим знаком для литовских магнатов, которые вынашивали идею об избрании в будущем Сигизмунда II Августа суверенным великим князем Литовским, который не являлся бы одновременно польским королем[182].

Таким образом привлечение великого князя Литовского к разрешению конфликтов Рижских архиепископов с Ливонским орденом обрело свое окончательное правовое оформление, сложившись в рамках концепта протекторства. И хотя статус протектора предоставлял великому князю Литовскому и польскому королю легальный инструмент воздействия на положение дел в «подопечных» землях, документальные и нарративные источники не свидетельствуют об активном его применении вплоть до XVI века. За предшествующий этому период сохранилось всего несколько прецедентов обращения польско-литовских государей к этому правовому концепту. Однако возобновление прав великого князя Литовского как протектора в 1521 году имело далеко идущие последствия. Начиная с XVI века, фиксируется значительный рост интереса к протекторству в высших кругах Литвы[183], а с приходом в Ливонию Реформации сложились условия для актуализации древней привилегии покровительства и систематического обращения к ней.

Новое религиозное учение, распространившееся в германских землях, в 20-е годы XVI века прочно укоренилось в ливонских землях, особенно в городской среде. Последовавший раскол общества обнажил большое количество противоречий, ставших причиной дальнейших политических и социальных потрясений, раздробивших и без того не слишком прочное объединение ливонских земель. Рижская епархия в целом весьма показательна как пример широкого спектра внутренних конфликтов, раздиравших Ливонию с приходом Реформации. Внутри епархии имело место жесткое противостояние архиепископа и жителей города — для рижан, большую часть которых составляли протестанты, тот являлся представителем папской власти и главным оплотом католицизма в регионе. Под знаменами борьбы с католическим духовенством и создания «единой Ливонии» против архиепископа Риги выступали в том числе и другие субъекты Ливонской конфедерации, которые стремились усилить свои позиции в непрекращающейся борьбе за гегемонию[184].

Наиболее последовательно против нового учения выступил Рижский архиепископ Иоганн VII Бланкенфельд (1524–1527), который открыто противопоставил себя населению Риги. Этим не преминул воспользоваться ливонский магистр Вольтер фон Плеттенберг (1494–1535). Поддержав горожан-протестантов, он обрел серьезного союзника в борьбе с епископатом. В 1524 году город добровольно перешел под единоличное управление магистра, а подконтрольные Бланкенфельду католические храмы были разгромлены[185]. Понимая, что сила не на его стороне, архиепископ надеялся обрести помощь у государя Польши и Литвы Сигизмунда I (1467–1548)[186]. Будучи убежденным католиком, Сигизмунд I относился к Реформации крайне негативно. Его тревожило распространение лютеранства в Риге[187], которая всегда находилась в фокусе пристального внимания великих князей Литовских. С началом Реформации сложилась опасная ситуация, когда в ходе событий 1520-х годов серьезно пострадали позиции его потенциального сторонника и возникла угроза того, что новое учение проникнет и на территорию Польско-Литовского государства. В этой ситуации Сигизмунд I впервые обратился к своему праву протекторства над Рижским архиепископством для оказания политического давления на Ливонский Орден и Ригу, ставшую эпицентром распространения лютеранства в Ливонии. В своем ответе Бланкенфельду король выразил обеспокоенность положением дел в Риге, поскольку диоцез, находящийся под его опекой и покровительством, оказался в распоряжении «еретиков»[188]. При этом он отметил, что не станет применять военную силу, поскольку тем самым он поставит под удар благополучие собственного народа, однако намерен принять участие в решении ливонской проблемы посредством работы дипломатического представительства[189].

В инструкции послам Сигизмунда I, направленным в Ливонию для участия в заседаниях Вольмарского ландтага, польско-литовский государь отмечал, что распространение Реформации в Германии является серьезной угрозой для всего христианства и непосредственно касается как Великого княжества Литовского, так и Ливонии[190]. В этой связи Сигизмунд I полагал попранными права Рижского архиепископа и епископа Дерпта, находившихся под его защитой и покровительством, потребовав от ландтага возместить вышеуказанным прелатам причиненный ущерб. Кроме того, король отчетливо дал понять, что не потерпит ущемления прав Рижского архиепископа в будущем, а также требовал от магистра осуществлять в отношении главы ливонской церкви всяческое содействие, чтобы склонить население Риги к признанию его власти. Ссылаясь на древность своих протекторских прав, Сигизмунд I указал магистру всеми силами препятствовать распространению лютеранского учения, с одной стороны предложив в том поддержку со своей стороны, а с другой пригрозив использовать «иные методы», в случае если не будут приняты необходимые меры для обеспечения благополучия его подопечных. Разумеется, этого было недостаточно, чтобы остановить распространение Реформации в Ливонии, однако архиепископ Бланкенфельд высоко оценил поддержку, оказанную польско-литовским государем, и продолжил переписку с Сигизмундом I, а также с епископом Познанским и Краковским Петром Томицким, при случае оказывая им помощь в Риме[191].

Этот исторический эпизод примечателен, в первую очередь, тем, что содержит прецедент вмешательства польско-литовского монарха во внутреннюю политику Ливонии через апелляцию к древнему праву протекторства, которое до того момента использовалось не слишком активно. Очевидно, что попытка короля устранить вековой внутриливонский конфликт, воспаленный распространением Реформации, не могла увенчаться успехом, однако она принесла не столь очевидные, но оттого не менее значимые результаты. Обращение польско-литовского государя к положению о покровительстве над Рижской епархией не было оспорено со стороны ландтага в Вольмаре (Валмиера), давшем молчаливое согласие на позиционирование в этом качестве в полном соответствии с императорскими и папскими пожалованиями. Кроме того, выступление представителей польско-литовского государя на Вольмарском ландтаге способствовало сближению с Рижским архиепископом, который в условиях Реформации, как никогда, нуждался в поддержке и был готов принять ее откуда угодно, в том числе и от главного врага Польско-Литовского государства, России[192]. Ввиду того вполне возможно, что оказание поддержки Бланкенфельду Сигизмундом I на Вольмарском ландтаге также имело целью предупредить возможное сближение с Москвой.

Так или иначе, но с того момента Рижские архиепископы начинают в открытую ориентироваться на Вильно и Краков, оказывая польско-литовским государям всестороннюю помощь и координируя с ними свои действия. Впоследствии это поспособствовало существенному увеличению потенциала протекторства, что в конечном итоге позволило польскому королю в разрешении ливонских проблем перейти из разряда сторонних арбитров в ряды активных участников. Однако необходимо учитывать то обстоятельство, что стратегический расчет Ягеллонов касательно укрепления в Ливонии и перспектив ее инкорпорации сформировался под воздействием более раннего опыта, связанного с поглощением Польшей государства Тевтонского ордена в Пруссии, сыгравшим большую роль в той цепочке событий, что в конечном итоге привели Ливонию к утрате независимости.

С момента подписания второго Торуньского мира 1466 года Орденская Пруссия пребывала в зависимости от Польской Короны. Верховные магистры Немецкого ордена на протяжении многих лет вели безуспешную борьбу с польско-литовскими государями за освобождение от этой зависимости: постоянно нарушали принятые финансовые обязательства и уклонялись от принесения присяги. От новой войны Орден спасало лишь покровительство императора Священной Римской империи Максимилиана I (1508–1519) и неспокойная обстановка внутри самой Польши[193]. В 1511 году магистром Ордена стал Альбрехт Бранденбург-Ансбахский (1511–1568), который продолжил политику неповиновения и вступил в отношения с Московским великим князем Василием III (1505–1533), пытаясь создать антиягеллонскую лигу, в которую также должна была войти и Священная Римская империя[194]. Однако планы магистра были сорваны подписанием в 1515 году Венского трактата, согласно которому, в обмен на ряд уступок со стороны Сигизмунда I, император заключил с ним мир и обязывался более не поддерживать Орден в его стремлении уклониться от исполнения обязательств, принятых в 1466 году. В ответ на это Альбрехт в 1519 году начал войну против Польской Короны, однако попытка военного реванша оказалась неудачной[195]. Подписав в 1521 году перемирие в Торуни, Альбрехт надеялся выиграть время чтобы добиться поддержки Священной Римской империи, однако не смог преуспеть и в этом.

Пытаясь хотя бы частично сохранить свою власть, он был вынужден пойти на радикальные меры. Вопреки воле императора он провел секуляризацию орденских владений — распустил Орден, создав на месте его владений светское герцогство и, приняв лютеранство, провозгласил себя его наследственным правителем, признав вассальную зависимость от Королевства Польского[196]. Своими действиями Альбрехт полностью разрывал прежние связи со Священной Римской империей и переходил под власть польского короля, сумев даже сохранить значительную часть автономии[197]. Подобный расклад не мог полностью устраивать Сигизмунда I, который, кроме раздражающей необходимости считаться с новоявленным прусским герцогом, боролся против распространения лютеранства в польской части Пруссии и Данциге. Однако он был вынужден принять условия Альбрехта, поскольку внешнеполитическая ситуация требовала сосредоточения сил в Венгрии, где назревал серьезный конфликт с турками[198]. Договоренность была достигнута и 10 апреля 1525 года экс-магистр Альбрехт принес присягу на верность польскому королю на рыночной площади в Кракове. Изменение статуса Пруссии имело историческое значение для государств Балтийского региона, создав противоречивую ситуацию на международной арене. Во многом это было связано с нежеланием императора Карла V признавать переход Восточной Пруссии под власть польского короля, ведь со времен крестовых походов Пруссия, наряду с Ливонией, находилась под покровительством Империи, и Габсбурги считали ее имперским леном. Между тем разрыв отношений с императором и необходимость в обретении нового покровителя превратили непокорного магистра в примерного вассала и потому экс-магистр и первый герцог Прусский Альбрехт после событий 1525 года проявлял лояльность к польскому королю[199], став одним из наиболее деятельных проводников политики Ягеллонов в Балтийском регионе и одним из самых активных участников «ливонского дела».

Вероятнее всего, внимание прусского герцога к Ливонии было в значительной мере обусловлено династическими интересами и личными амбициями. По предположению отдельных ученых, с присоединением Пруссии к Польской Короне для экс-магистра открылась возможность при поддержке Польско-Литовского государства объединить под своей властью земли Тевтонского и Ливонского орденов, расширив тем самым владения Пэгенцоллернов на побережьях Балтики[200]. В этой связи убедительно звучит тезис, выдвинутый польским ученым К. Лепшим, согласно котором герцог намеревался создать суверенную державу Гоген-цоллернов, которая простиралась бы от Вислы до Даугавы[201]. В похожем ключе рассуждал также К. Гурский, полагавший, что Альбрехтом двигало стремление реставрировать под своей властью тевтонское орденское государство[202]. Отчасти мотивацию поведения герцога можно объяснить особенностями взаимоотношений между прусским и ливонским подразделениями Тевтонского ордена, поскольку независимое положение ливонского магистра, который согласно внутриорденской системе отношений должен был подчиняться верховному магистру в Пруссии, могло восприниматься экс-магистром как вопиющее нарушение иерархии. Немаловажно также, что с момента секуляризации Тевтонского ордена руководство Ливонского ордена находилось в конфронтации с Альбрехтом Бранденбургским, считая его ренегатом[203]. Бытовало даже мнение, что ливонский магистр Плеттенберг вынашивает план по присоединению Пруссии к ливонскому орденскому государству[204], что никак не могло устраивать ни Альбрехта, ни Сигизмунда I. С позиций последнего поддержка прусского герцога была направлена на упрочение связи Прусского герцогства и Польской Короны[205], в то время как сам герцог был заинтересован в обретении сильного защитника, способного оградить его от посягательств Ливонского ордена и Священной Римской империи[206].

Краковский договор 1525 года коренным образом изменил характер отношений Ливонии и Пруссии. До того времени Ливонский орден считался одним из подразделений Тевтонского ордена и формально подчинялся его верховному магистру, однако с 70-х годов XV века он обрел фактический суверенитет и проводил независимую политику[207]. Вскоре после секуляризации Ордена в Пруссии Вольтер фон Плеттенберг предпринял попытку стать верховным магистром Немецкого ордена, однако предпочтение было отдано главе имперского подразделения Вольтеру фон Кроненбергу, после чего Ливонский орден стал существовать уже полностью автономно. Он не попадал под условия второго Торуньского договора и потому польский король не имел над ним никакой власти. Вдобавок, Ливонский орден всеми силами старался отмежеваться от Пруссии, чтобы не разделить ее участь и не попасть под влияние Польши[208]. Состояние самого Ливонского ордена оценивается в историографии неоднозначно. Традиционным является представление о его глубоком кризисе, слабости и бесперспективности его дальнейшего существования[209], однако в работах современных историков можно обнаружить мнение, что в XVI веке он все еще не исчерпал своих возможностей в качестве ландсгерра и по-прежнему был способен исполнить ведущую роль в переустройстве ливонской государственности[210]. Вместе с тем в 2030-х годах XVI века существовало множество проблем внутри самой Ливонии, где Орден продолжал вести борьбу с епископатом за объединение страны под своей властью. Реформация, которая в этот период набирала темп, сопровождалась активизацией политически влиятельных сословий, рыцарства и городов, внося в эту борьбу особую напряженность.

Герцог Альбрехт не хотел выпускать Ливонию из сферы своего внимания, вероятно, рассчитывая на восстановление утраченного единства и использование орденских ресурсов в своей политике. В 1526 и 1527 году Альбрехт совместно с Сигизмундом I предпринимал попытки урегулирования дипломатических отношений с Ливонией в целях разрядки напряженности в отношениях с Ливонским орденом, но безуспешно[211]. Альбрехт даже предлагал магистру последовать его примеру и осуществить секуляризацию Ордена в Ливонии, но тот ответил отказом[212]. Новая возможность расширить свое влияние в Ливонии представилась герцогу с избранием 6 февраля 1528 года на должность Рижского архиепископа Томаса Шонинга (1527–1539). Вакантным оставалось место его коадъютора, который, согласно традиции, после смерти архиепископа занял бы этот высокий пост. Чтобы укрепить позиции в борьбе с Орденом, Шонинг решил последовать совету своего предшественника Бланкенфельда, назначив своим коадъютором персону княжеского рода. Свой выбор он остановил на брате прусского герцога, Вильгельме Бранденбургском, что вызвало возмущение со стороны Ордена. Данный случай сам по себе был беспрецедентен, ведь в нарушение традиции должность коадъютора должен был получить урожденный князь, связанный кровным родством не только с немецкой знатью, но и с домом Ягеллонов, что серьезно укрепляло позиции архиепископа в противостоянии Ордену.

Чтобы поддержать своего кандидата в коадъюторском деле, 15 сентября 1529 года Альбрехт Бранденбургский заключил оборонительный союз с Рижским архиепископом, направленный против всех тех, кто угрожал епархии и выступал против назначения коадъютором Вильгельма[213]. Ввиду того, «что в прежние времена и со старины до сего дня высокопочтенная Рижская епархия, как сама по себе, так и по постановлению и приказу императорского величества во все времена имела Пруссию как консерватора» герцог заявлял об обязанности «указанного избранного архиепископа, его любезный капитул, рыцарство, город Рига и все их земли и людей, включая их подданных и зависимых взять под нашу дружескую и милостивую защиту и оборону <...> как наших собственных родичей и подданных, изо всех наших возможностей, и сохранить их при их состоянии, чести, привилегиях и правах законными, в полном объеме и соответствующими обычаю и насильственные дела, как только возможно, предотвращать»[214]. Все вышеперечисленное составляет содержание «консерватуры» (Conseruatur), которая в документе также определяется немецким термином «покровительство» (beschutzung). Как видно из приведенной цитаты, консерватура связана с обязательствами государя в отношении своих подданных, но в определенных случаях может распространяться на подданных других государей. В данной конкретной ситуации упор был сделан на исторический прецедент («...в прежние времена и со старины до сего дня...»). Кроме того, особый акцент был сделан на то, что кандидатура маркграфа Вильгельма Бранденбургского была выдвинута по просьбе архиепископа и поддержана его капитулом и сословиями епархии[215].

Как следует из текста соглашения, речь идет исключительно о светских функциях, типичных для средневекового государя — защите подданных и гарантии их привилегий. Источником прав консерватора являлась воля императора, однако реализовывать их Альбрехт мог только с согласия других государей, которые также принадлежали к числу покровителей епархии. Договор предусматривал оказание военной поддержки, а также помощи «всем, на что мы способны и с чем мы можем прийти на помощь для противостояния на земле и воде». Со своей стороны, герцог Альбрехт обязался оказывать поддержку при условии, что епископ будет осуществлять финансирование и снабжение предоставленного ему войска, а также при условии, что боевые действия не будут вестись против «его королевского величества [короля] Польского и великого князя Литовского, и нынешнего королевского величества [короля] Дании, которых все королевские величества уважали и любили, а мы, частично связаны подданством, частично, договорами»[216].

Сам Сигизмунд I также не остался в стороне от важного назначения, направив посольство к магистру Ливонского ордена, архиепископу и капитулу Риги[217]. В своем обращении король также выступил с позиции протектора и консерватора, избранного в старинные времена папами, императорами и соборами для обеспечения благополучия епархии. Сигизмунд I указывал на необходимость избрания достойного коадъютора, которого он видит в кандидатуре своего племянника по сестринской линии Вильгельма Бранденбургского[218]. Однако тон для выступления был избран достаточно строгий, даже по отношению к самому Рижскому архиепископу и капитулу, которых он призвал остановить противодействие его участию в избрании коадъютора и без лишних отлагательств утвердить Вильгельма в искомой должности. Еще более жестким выглядит его обращение к ливонскому магистру, которого Сигизмунд I обвинил в принуждении прошлого архиепископа Иоганна Бланкенфельда к заключению противоправного договора. По всей видимости, имеются в виду договоренности, заключенные после ландтага в Вольмаре 1526 года, где Бланкен-фельд, спасаясь от обвинения в государственной измене, признал себя и прочих ливонских епископов вассалами ливонского магистра[219]. Сигизмунд I потребовал от Вольтера фон Плеттенберга, чтобы тот «в случае существования такого контракта отказался бы беспокоить архиепископа и его подданных» на том основании, что глава ливонской церкви принадлежит к числу имперских князей и подчиняется апостольскому престолу, а также находится под покровительством великого князя Литовского, охранявшего права архиепархии. Вдобавок, магистр должен был не только признать назначение Вильгельма рижским коадъютором, но и принять в качестве комтура Ордена другого племянника Сигизмунда I, также происходившего из княжеского рода.

Этот политический ход со стороны Сигизмунда I, очевидно, должен был способствовать укреплению влияния королевского дома Ягеллонов на внутреннюю политику Рижской архиепархии, а также свидетельствовал о расположении к политике, проводимой прусским герцогом. Однако вмешательство польско-литовского монарха во внутриливонские дела служило тревожным знаком для архиепископа: заключая договор с прусским герцогом, Шонинг вступал в отношения с равным себе государем, однако в случае реализации претензий Сигизмунда I на участие во внутренних делах епархии ни о каких равноправных отношениях и речи быть не могло. Пытаясь обезопасить себя, архиепископ Шонинг предложил польско-литовскому государю роль гаранта его соглашений с прусским герцогом[220], что, по всей видимости, и было воспринято Сигизмундом I как «противодействие». Это предположение подтверждается материалами внутренней переписки прусского герцога и Шонинга, где Альбрехт убеждал архиепископа в правомочности участия польско-литовского государя в назначении коадъютора и призывал «открыть [королю свои] обременения, использовать помощь и содействие их дружеского совета», поскольку тот является протектором и консерватором епархии и способен «изыскать средства остановить магистра и орден в Ливонии от их насильственных предприятий»[221].

Трудно сказать, входило ли участие Сигизмунда I в изначальные планы Альбрехта или же стало проявлением политической гибкости прусского герцога, однако в самом акте назначения Вильгельма коадъютором Томас Шонинг официально объявил консерватором Рижской епархии только герцога Альбрехта. В тексте документа само это назначение тесно связано с понятием «консерватуры» герцога Альбрехта («...мы же со своей стороны будем действовать исходя из этой консерватуры (Conseruatur) и коадъютуры (Coadjutur)...»)[222], что дало основание некоторым историкам считать оборонительный договор архиепископа с Пруссией основной целью Шонинга в коадъюторском вопросе[223]. В акте утверждения вновь указывалось, что прусские государи издавна являлись консерваторами епархии, в соответствии с распоряжениями и приказами германских императоров. При этом полагалось, что польский и датский короли могли лишь одобрить или не одобрить указанное назначение[224]. Как следует из документа, функции защитника Рижской епархии возлагались на герцогов Прусских как носителей консерватуры, польский же король по сути дела был отодвинут на задний план. Вскоре после назначения Вильгельма коадъютором архиепископ вновь заявил, что именно герцог Прусский является «хранителем» (conservator) Рижской епархии[225], что также повторилось в инструкции послам на Вольмарский ландтаг 1530 года, где Томас Шонинг особо выделил герцога Альбрехта среди прочих протекторов епархии[226].

Очевидно, со стороны Альбрехта архиепископ рассчитывал на дальнейшую помощь в конфликте с гражданами Риги и ливонским магистром Вольтером фон Плеттенбергом, о чем свидетельствует ход его переговоров с представителем герцога Меннике фон Штирштедтом[227]. Но что же касается Альбрехта, то с утверждением коадъютора он отказался от дальнейшего сближения с Шонингом, приступив к укреплению собственного влияния в Ливонии путем поддержки сторонников Реформации[228]. Вильгельм же стал надежным проводником его политики, способствуя укреплению позиций прусского дома в Ливонии[229]. Чтобы младший брат успешно закрепился на полученной должности, герцог Альбрехт в 1530 году направил в Ливонию своего посланца Меннике фон Штирштедта, поручив ему склонить вассалов архиепископа, а через них и всех прочих представителей лифляндского и эстонского рыцарства, к признанию его статуса[230].

Заинтересованный в продвижении брата Альбрехт в 1533–1534 годах сумел наладить новые и активизировать старые контакты, вступив в переписку по поводу ливонского дела с высшими должностными лицами Великого княжества Литовского — великим канцлером и виленским воеводой Ольбрахтом Гаштольдом, виленским епископом Иоанном, великим гетманом и каштеляном Вильно Ежи Радзивиллом, знатными магнатскими семьями (Ходкевичами, Олековичами, Остиками, Острожскими), а также старостами и епископами жмудскими, сопровождая адресованные им письма различными ценными подарками[231]. В итоге, способствуя утверждению Вильгельма, он смог заручиться поддержкой ряда представителей литовской элиты, что укрепило позиции и авторитет Литвы в решении вопросов, касавшихся взаимоотношений светской и духовной власти в Ливонии — и эта тенденция получила дальнейшее развитие со вступлением на литовский и польский престол нового государя.

Находясь в феврале и марте 1530 года по случаю коронации Сигизмунда II Августа в Кракове, Альбрехт писал Сигизмунду I по вопросу избрания архиепископа и коадъютора. В его письме имеется указание на изыскания в архивах, проводимые герцогом по вопросу о протекторстве, причем Альбрехт заявлял, что он лично ознакомлен с рядом документов, касающихся протекторства, а также утверждающих привилегии, права и свободы Рижского архиепископа[232]. К сожалению, из текста письма невозможно однозначно судить, о каких именно документах идет речь. Однако в личном архиве герцога Альбрехта можно найти целый список, датированный 1530 годом, в котором указаны некоторые документы и акты, подобранные герцогом по вопросу избрания Шонинга и Вильгельма, часть которых касается протекторства над Рижским архиепископством[233] — первой в этом списке идет привилегия Карла V от 1521 года, рассмотренная выше. К сожалению, в переписке герцог редко указывает название того или иного акта, что затрудняет их идентификацию, поскольку юридический статус протектора был официально закреплен во многих документах, копии или оригиналы которых вполне могли быть в распоряжении Альбрехта. Вполне вероятно, что знакомство с оригиналами и получение указанных копий происходило при посредничестве королевского канцлера Кшиштофа Шидловецко-го (1467–1532), с которым прусский герцог поддерживал дружеские отношения и который вполне мог доверить герцогу копии документов из архива королевской канцелярии в Кракове[234].

Кроме Альбрехта, архивные изыскания по поводу протекторства проводили и сами литовцы. В 1519 году были собраны и включены в состав Литовской метрики постановления Базельского собора 1435 года, касающиеся правового подтверждения статуса великого князя Литовского как протектора Рижского архиепископства[235], что подтверждает интерес литовской стороны к данному вопросу. Поиск соответствующих актов производился, очевидно, с целью укрепления позиций Альбрехта Бранденбургского и Сигизмунда I в ливонском вопросе. Участие в изысканиях Альбрехта принимал виленский епископ Иоанн, который оказал помощь агенту герцога Миколаю Нипшицу. В письме Нипшица к Альбрехту от 2 марта 1534 года говорится, что архиепископ из своего расположения к Альбрехту и Вильгельму готов выслать копии большого количества папских булл и императорских привилегий, а также постановлений Всеобщего собора в Базеле и многих других документов, доказывающих, что Рижская епархия и некоторые другие диоцезы были отданы под протекторство великого князя Литовского, которому вверялась их защита и оборона[236]. Забегая вперед, можно отметить, что вышеупомянутые документы в 1555 году послужили в качестве оснований для привлечения к разрешению политического кризиса в Ливонии другого протектора Рижского архиепископства, датского короля Кристиана III (1503–1559)[237].

Из информации, содержащейся в переписке герцога Прусского, можно понять, что к середине 30-х годов XVI века им было обнаружено большое количество старинных актов по вопросу протекторства, часть которых была получена из архива виленского капитула. К сожалению, невозможно установить характер этих документов, за исключением двух, упомянутых в переписке, а именно постановлений Базельского собора 1435 года и привилегии Карла V 1521 года. Юридические акты, подтверждающие древность прав великого князя Литовского и короля Польского как протекторов Рижской епархии, и среди прочего императорская привилегия 1366 года[238] могли оказаться весомыми доводами в пользу правомочности их вмешательства во внутриливонские дела, в частности, в споры по поводу «коадъюторского дела». Учитывая явную взаимосвязь этого дела с проводимыми Альбрехтом изысканиями документов по протекторству, можно утверждать, что эта привилегия не была формальностью, но имела смысл как правовая категория, обладавшая значительным потенциалом в силу своего древнего происхождения, а также императорского и папского авторитета. В расследованиях Альбрехта по протекторству надо особо отметить подчеркнутое внимание к Сигизмунду I именно как к великому князю Литовскому. По всей видимости, это объясняется тем фактом что Литва не имела отношения к заключению Краковского договора 1525 года, а потому не ассоциировалась с секуляризацией Тевтонского ордена и инкорпорацией Орденской Пруссии, в отличие от Польши, чьи действия вызывали в Ливонском ордене негативную реакцию. К тому же Великое княжество Литовское действительно имело более давние и интенсивные связи с государствами Ливонской конфедерации, нежели Польша, и куда активнее участвовало в исторической судьбе Ливонии.

Очередной раунд противостояния Рижского архиепископа и Ливонского Ордена в конце 20-х — начале 30-х годов XVI века вновь придал актуальность вопросу о протекторстве-консерватуре. Характерной особенностью этого момента стало то, что на роль консерватора и протектора Рижской епархии попытался претендовать герцог Прусский, стремившийся таким образом узаконить назначение своего брата Вильгельма Бранденбургского коадъютором Рижского архиепископа. В таком качестве герцог Альбрехт фигурирует в договоре 1529 года, и это был первый случай применения протекторства не в форме декларации, а в качестве правовой нормы, причем в контексте вполне конкретных обязательств договаривающихся сторон. Однако своими действиями Альбрехт привлек к теме протекторства внимание сюзерена, Сигизмунда I, поскольку тот также решил выступить как протектор и консерватор Рижской епархии. Этот жест не остался незамеченным: с момента назначения Вильгельма коадъютором прусский герцог более не пытался позиционировать себя в качестве протектора Рижской епархии, безропотно уступив это звание сюзерену и занявшись поиском правового обоснования для уточнения соответствующих данному статусу властных прерогатив. По мере знакомства с копиями и оригиналами древних актов о протекторстве обнажился скрытый потенциал этого правового концепта, способного при должном использовании стать эффективным инструментом в ливонской политике Ягеллонов.

Последовав примеру своего вассала, Сигизмунд I использовал статус протектора и консерватора для того, чтобы принять участие в разрешении «коадъюторского вопроса» в Рижском архиепископстве, поддержав выгодного для себя кандидата вопреки желанию Ордена и ливонских сословий. Неудивительно, что факт вмешательства Ягеллонов в избрание коадъютора породил у членов Ордена и ливонского рыцарства опасения, что вслед за назначением Вильгельма последует заключение неравноправного союза Ливонии с Сигизмундом I, а затем и установление зависимости от Польско-Литовского государства[239]. Как показало время, их опасения были отнюдь не безосновательными, однако внешне- и внутриполитическая ситуация, позволившая Ягеллонам в полной мере использовать данный правовой концепт, сложилась в Ливонии лишь к середине XVI века.[240]

В 1539 году умер архиепископ Томас Шонинг, и его преемником, несмотря на сопротивление рижского магистрата, был провозглашен Вильгельм Бранденбургский (1539–1563). Ситуация несколько стабилизировалась лишь в октябре 1546 года после подписания договора в Ноермюллене, согласно которому нового главу ливонской церкви официально утвердили в качестве государя Риги, но без права духовной юрисдикции, поскольку подавляющее число рижан к тому времени уже исповедовало протестантизм[241]. Вильгельм был вынужден постоянно считаться с их скрытым противодействием, равно как и с отсутствием лояльности у формально подчиненных ему ливонских прелатов, которые стремились перераспределить образовавшийся вакуум власти в свою пользу[242]. Архиепископ, стремясь сохранить собственное положение, решил искать ее у иностранных государей, взяв курс на сближение с новым королем Польши и великим князем Литовским Сигизмундом II Августом, а также с датским королем Кристианом III, к которым он обращался с просьбами поддержать Рижское архиепископство в качестве его протекторов. Апеллируя к древнему праву, Вильгельм прежде всего надеялся получить защиту от многочисленных нападок Ордена, участившихся в годы правления магистра Генриха фон Галена (1551–1557)[243].

Внутренние конфликты дополнялись внешним давлением на Ливонию со стороны ближайших соседей. Сохранялась угроза нападения со стороны Швеции и Дании, и в 1551 году из-за слухов о возможной шведской агрессии в Ливонии проводились спешные военные приготовления[244]. Вполне реальные черты стала приобретать угроза вторжения со стороны России, поскольку во время русско-ливонских переговоров 1554 года царь Иван IV Васильевич (1533–1584) выдвинул требование уплаты Дерптом «юрьевской дани», угрожая в противном случае начать войну[245]. Не в лучшем состоянии находились также отношения ливонского магистра с Польско-Литовским государством. Регулярные вооруженные нападения на приграничные литовские земли, организуемые комтуром Дюнабурга Вильгельмом Фюрстенбергом[246], и аналогичные мероприятия со стороны Литвы, которыми прославился троцкий воевода Николай Радзивилл[247], придавали отношениям магистра и Сигизмунда II Августа ощутимую напряженность.

Проблема границы многократно поднималась в переписке[248], однако предложение Вильгельма об очередном определении границ посредством избранных комиссаров было отвергнуто ливонскими сословиями[249]. Вероятнее всего, такая реакция со стороны ливонцев была вызвана самим фактом участия в нем пропольски настроенного католического архиепископа и, вдобавок, родного брата герцога Альбрехта Прусского, которого многие в Ливонии считали ренегатом[250]. Кроме того, Вильгельм показал себя сторонником создания антироссийского альянса, в который должны были войти Ливония, Польско-Литовское государство, Дания и Швеция, что, без сомнения, ухудшило бы отношения Ливонии с одним из главных ее торговых партнеров и потребовало бы введения новых налогов, что шло вразрез с интересами ливонских сословий[251]. Помимо того, Ливония, сохранявшая конфедеративное устройство, оставалась ареной политического соперничества ландсгерров, что дестабилизировало внутреннюю обстановку и по мере развития «битвы за Балтику» представляло все большую угрозу сохранению ее государственности.

Точное время появления проекта инкорпорации Ливонии Польско-Литовским государством определить довольно трудно, поскольку, по очевидным причинам, его существование держалось в тайне. Предложения такого рода высказывались еще в 1525 году[252], однако в качестве более-менее оформленной концепции план был предложен Сигизмунду II Августу герцогом Прусским Альбрехтом Бранденбургским не позже 1552 года[253]. Во время переговоров в Кропишках и Брейтенштейне Альбрехт предложил королю объединить Ливонию с Польшей, Великим княжеством Литовским и Пруссией на условиях, сходных с положениями Краковского договора 1525 года[254]. Сигизмунд II Август отнесся к этой идее весьма благосклонно, что послужило стимулом для ее дальнейшей разработки. В августе 1554 года в Вильно прибыл один из доверенных лиц прусского герцога Ахасвер фон Брандт, с секретным документом, содержавшим доработанный план инкорпорации ливонских земель в Польско-Литовское государство[255].

Проект прусского герцога заключался в том, чтобы с опорой на существующие прецеденты, связанные с протекторством польско-литовского государя над Рижской епархией, избрать для архиепископа Вильгельма коадъютором представителя аристократического рода, что нарушало бы постановление (рецесс) Вольмарского ландтага 1546 года, запрещавшее избирать князя на указанную должность. Подобное назначение укрепило бы положение архиепископа, однако столь очевидное нарушение закона не могло не спровоцировать вмешательство со стороны Ордена, как это уже было в 1529–1530 годах. В этом случае Сигизмунд II Август получал веские основания для вмешательства в конфликт на правах протектора[256] и мог использовать эту ситуацию для разрешения пограничных споров с Великим княжеством Литовским[257]. Предполагалось также привлечь к делу короля Кристиана III, который получил бы прекрасную возможность вернуть некогда принадлежавшие Дании Гарриена (Харьюмаа) и Вирлянда (Вирумаа), что должно было усилить ощущение политической изоляции и общей несостоятельности Ордена. Первичным результатом совместных усилий должно было стать заключение союза между Ливонией и Польско-Литовским государством, укрепление позиций архиепископа во внутриливонских делах и политическое ослабление Ордена, что вкупе с угрозой русского вторжения и давлением со стороны Дании убедило бы ливонские сословия добровольно принять помощь польского короля как протектора, после чего Орден был бы секуляризован, а Ливония включена в состав Польско-Литовского государства[258]. В соответствии с планом, предложенным герцогом Пруссии, Сигизмунд II Август должен был создать видимость надвигающегося военного конфликта с Орденом, чтобы принудить его к принятию выдвинутых коалицией условий. Возможность реального вооруженного противодействия Ордену принималась во внимание, однако признавалась нежелательной.

План назначения коадъютора, зависящего от дома Ягеллонов, идеально подходил политической стратегии Польско-Литовского государства, которое стремилось занять доминирующую позицию в Балтийском регионе и прежде всего в южной части Ливонии[259]. Рациональность предложения герцога заключалась еще и в том, что оно предполагало мобилизацию военных сил в Литве, а это было необходимо не только в целях возможного вооруженного конфликта с Орденом, но также ввиду активизации России на ливонском и литовском направлениях[260]. Слабость этого проекта, отмеченная самим польским королем, заключалась в том, что сильное политическое давление со стороны Польско-Литовского государства могло, напротив, подтолкнуть Ливонию к объединению с Россией[261].

Памятуя о деятельности Рижского архиепископа Иоганна Бланкенфельда, стремившегося наладить отношения с Москвой, это опасение не выглядит беспочвенным, однако последующее развитие русско-ливонских отношений показало, что расчет на ухудшение отношений между Российским государством и Ливонией, лежавший в основе прусского проекта, оказался весьма дальновидным. Нельзя было также исключать, что Ливония, будучи довольно рыхлым государственным образованием с крайне запутанной и нестабильной системой внутренних отношений, в условиях внешнего давления попросту развалилась бы на части[262]. В этой ситуации для Сигизмунда II Августа было крайне важно удержать под своим контролем Рижское архиепископство и город Ригу, представлявшие наибольшую ценность. Содействовать тому должен был все тот же статус протектора рижской архиепархии, а также родственные узы, связывавшие архиепископа Вильгельма с польским королем, который мог правомерно вступиться за архиепископа как за родича и своего подопечного в случае непредвиденных осложнений.

Таким образом, идея ликвидации Старой Ливонии, впервые проявившая себя после заключения Краковского договора 1525 года, в 50-е годы XVI века приобрела вполне конкретные черты[263]. В своем письме к герцогу от 14 июля 1554 года советник архиепископа Георг Таубе констатировал невозможность сохранения независимости Ливонии при существующих обстоятельствах и необходимость передать ее Ягеллонам, невзирая на статус имперского лена. По его мнению, Священной Римской империи не оставалось ничего другого кроме как смириться с тем, что ливонские земли в любом случае достанутся либо России, либо Дании, либо Польско-Литовскому государству[264]. Вильгельм, мысливший в том же ключе, выдвинул на Вольмарском ландтаге 1554 года предложение ливонским сословиям самим обратиться за помощью к Польско-Литовскому государству, заключив с ним союз[265]. Его предложение было отвергнуто, после чего последовал весьма острый встречный вопрос: как поведет себя архиепископ в случае вторжения польско-литовских войск на ливонские земли? Ответ был дан вполне однозначно: в случае нарушения магистром старой границы с Литвой или ущемления прав польского короля как протектора Вильгельм и другие прелаты не будут оказывать поддержку Ливонскому ордену — сближение архиепископа с его главным политическим противником оставалось невозможным даже в случае интервенции. Обостряла положение и позиция Сигизмунда II Августа, который настаивал на скорейшем проведении ревизии границы и возвращении захваченных Орденом литовских пограничных земель, угрожая в случае промедления применить «иные меры»[266]. Любопытно что Вильгельм, памятуя о недавнем бойкоте всех его инициатив, выражал готовность стать посредником в вопросе о границах, но лишь в том случае, если ему будет предоставлено официальное ходатайство всех ливонских сословий, включая Орден, вместе с солидной суммой в 20 тысяч гульденов[267].

В документах из архива герцога Альбрехта можно обнаружить упоминание и о других лицах, принявших участие в политической дестабилизации Ливонии. В его письмах обнаруживается указание на участие в подготовке событий 1556–1557 годов литовских магнатов и самого Николая Радзивилла Черного, занимавшего в то время должность великого канцлера Литвы[268]. Известно, что в ходе переговоров 1554 года посланник прусского герцога Ахасвер фон Брандт дважды встречался с ним[269]. К сожалению, содержание их переговоров неизвестно, однако учитывая степень вовлеченности Радзивиллов в решение «ливонского вопроса», а также роль великого канцлера в последующих событиях, можно предположить, что во время этих встреч происходило обсуждение и доработка плана инкорпорации Ливонии. Будучи одним из самых последовательных сторонников независимости Литвы, Николай Радзивилл имел в этом деле инкорпорации Ливонии личный интерес, поскольку являлся владельцем земель в приграничной с Ливонией зоне и был заинтересован в их преумножении[270]. Для ливонских сословий была вполне очевидна его связь с организацией нападений на приграничные ливонские земли с целью грабежа и захвата собственности[271], что, учитывая аналогичные действия Ордена в отношении литовского порубежья[272], выглядит вполне правдоподобно.

В похожем ключе относительно Ордена вел себя и шведский король Густав I Ваза, который в надежде на поддержку со стороны ливонцев начал войну против русских, но потерпел поражение, заключив невыгодный для себя мирный договор, и потому не испытывал теплых чувств к магистру, отказавшему ему в помощи[273]. В письме к Альбрехту от 7 августа 1554 года Вильгельм отмечал рост внешней напряженности, но вместе с тем выразив и некоторое облегчение ввиду того, что свою поддержку архиепископу и прусскому герцогу обещал датский король Кристиан III, в то время как Орден не располагал большим количеством солдат и крепостей, что давало надежду на его сговорчивость в вопросе о заключении с Польско-Литовским государством союзного договора или полного подчинения Ливонии Сигизмунду II Августу[274]. Однако надежды прелата не оправдались, и в 1555 году Орден ратифицировал перемирие с Россией, запрещавшее Ливонии вступать в союз с противниками русского царя, в числе которых значилось и Польско-Литовское государство, что стало еще одним препятствием сближения Ливонии и Великого княжества Литовского на этом этапе[275].

Возможность введения польско-литовских войск в Ливонию обсуждалась в дипломатической переписке[276], однако эта мера признавалась нежелательной, поскольку война требовала больших вложений, а подготовка к ней неизменно вызывала сопротивление у большей части шляхты[277]. Кроме того, ведущим стимулом для участия в военных предприятиях для польского и литовского дворянства могло стать только приобретение новых земельных владений, на что не был готов пойти ни сам архиепископ Вильгельм, ни прочие ливонские сословия. Забегая вперед, можно сказать, что в итоге все они оказались в стороне от решения «ливонского вопроса», и дальнейшие события развивались в соответствии с проектом герцога Альбрехта, который предполагал создание посредством политических манипуляций острой кризисной ситуации в Ливонии, единственным выходом из которой стало бы ее присоединение к Польско-Литовскому государству[278], и ключевой фигурой в реализации плана инкорпорации вновь должен был стать кандидат на должность нового коадъютора Рижского архиепископа.

Первое упоминание о претенденте на коадъюторскую должность можно обнаружить в письме архиепископа Вильгельма Альбрехту Бранденбургскому от 18 октября 1553 года, в котором, помимо соображений по поводу критической ситуации на ливонско-литовской границе, архиепископ намекал герцогу на кандидатуру Кристофа Мекленбургского (1538–1592) и высказал намерение ходатайствовать перед императором о выдаче мандата, запрещающего Ордену и прочим ливонским прелатам препятствовать этому избранию[279]. Особо оговаривалась финансовая поддержка коадъютора со стороны Датской короны[280]. Мекленбургский герцог Иоганн Альбрехт, заинтересованный в расширении влияния своего дома в Ливонии и желая пристроить младшего брата на высокую должность, поддержал инициативу Рижского архиепископа[281]. В конце декабря 1553 года Вильгельм подтвердил мекленбургскому герцогу свое решение и попросил его направить опытного человека к императорскому двору, чтобы тем самым упредить вмешательство Ордена[282].

Сопротивление ожидалось также со стороны капитула и сословий Рижского диоцеза, которые видели в назначении князя на должность коадъютора угрозу своим привилегиям и не желали нарушать рецессы Вольмарского ландтага 1546 года, запрещавшего подобное назначение[283]. К тому же было ясно, что за представителем Мекленбургского дома стоит связанный с ним родством герцог Альбрехт и сам польский король, хлопотавшие в то время об одобрении кандидатуры Кристофа при папском дворе[284]. Сигизмунд II Август публично одобрил предстоящее назначение и всячески ему содействовал еще на начальном этапе[285]. Однако сословия епархии, равно как и Ливонский орден под руководством магистра Генриха фон Галена, отдавали предпочтение сближению с Россией, а не с Польско-Литовским государством[286]. Изыскивая союзников, ливонский магистр смог заручиться поддержкой епископов Дерпта и Эзеля, Германа Весселя и Иоганна фон Мюнгхаузена[287], стремился заключить договор о помощи Ордену с имперским магистром Вольфгангом Шуцбаром (1543–1566)[288]и проводил мероприятия по укреплению вооруженных сил, о чем герцогу Альбрехту докладывал советник архиепископа Георг Таубе[289].

Как видно из инструкции Таубе, Вильгельм отстаивал необходимость военной кампании против Ордена, ожидая участия в этом проекте Польско-Литовского государства и Дании. Согласно его плану, Сигизмунд II Август и Кристиан III должны были совместно напасть на Ливонию и обеспечить капитуляцию гарриенско-вирляндского дворянства, а также Риги, Ревеля и Пернау. По мнению Вильгельма, польско-литовский государь должен был взять Курляндию до Дюнабурга и Дюны, поскольку «Орден в действительности не обладает достаточной силой <...> следует надеяться, что подданные, видя его поражение, быстро поднимутся против [него]»[290]. Неоспоримое доказательство слабости Ордена Вильгельм видел в инициативе комтура Дюнабурга Готхарда Кетлера и вице-канцлера Иоганна Фишера, высказавшихся в пользу присоединения Ордена к союзу с королем польским и прочими «могущественными людьми», направленному против Москвы[291]. По замыслу Вильгельма, в случае успешной интервенции будет возможно склонить ливонских ландсгерров к Польско-Литовскому государству благодаря обнаруженной им и его братом Альбрехтом правовой лазейке[292].

Трудно сказать, подлежали ли все эти замыслы реализации или нет, однако содержание писем Вильгельма бесспорно свидетельствует о большой обеспокоенности касательно военных приготовлений магистра и бескомпромиссного настроя архиепископа в этой связи. Его брат Альбрехт, в свою очередь, вел себя в коадъюторском деле крайне осторожно и старался удержать Вильгельма от открытой войны с ливонскими сословиями[293]. Мысль о том, что устранение конфликта с Орденом потребует вмешательства иностранных государей, в корреспонденции Вильгельма Бранденбургского прослеживается почти повсеместно, однако сами монархи едва ли разделяли его боевой настрой. Датский король Кристиан III, начав войну с Шотландией, полностью абстрагировался от участия в ливонской политике и предпочел отказаться от претензий на Северную Эстонию, сославшись на отсутствие прямого родства с Вальдемаром IV (13401375), продавшим эти земли Ордену, и даже закрыл глаза на вооруженные нападения Ордена в области Колк (Северная Эстония)[294]. Надежды архиепископа на вмешательство со стороны Сигизмунда II Августа оправдались лишь отчасти: полагая военное вторжение в Ливонию крайней мерой, Сигизмунд II Август предпочел действовать дипломатическими методами. Возможность предоставлялась удачная, ведь отказ короля Дании от участия в разрешении внутриливонских проблем позволял выступить в качестве единственного протектора Рижского архиепископства.

В 1554 году Сигизмунд II Август направил к рижскому капитулу снабженное особой инструкцией посольство, где отмечалось плачевное состояние диоцеза вследствие непрекращающихся интриг Ордена, который стремится настоять на выборе для Рижской епархии своего коадъютора и тем самым получить власть над ней[295]. В этой связи Сигизмунд II Август напомнил членам капитула, что он на основании папских декретов, постановлений вселенских соборов и волеизъявления Рижских архиепископов выступает в качестве протектора и консерватора Рижского диоцеза. Исходя из этой обязанности и по просьбе своих подопечных, он решил «милостиво защитить почтенный капитул и всю Рижскую епархию во всех ее прерогативах, свободах, благе и взять [их] под свою руку»[296]. Сославшись на прецедент участия своего предшественника, Сигизмунда I, в избрании коадъютором Вильгельма Бранденбургского в 1529 году, король положительно характеризовал Кристофа Мекленбургского и высказал надежду, что капитул изберет его на эту высокую должность, «чтобы быть в праве и всегда иметь убежище у его королевского величества»[297]. В инструкции король обещал «как природный консерватор и протектор <...> защищать и управлять ими»; в силу чего капитулу следовало «отказаться от всякого сопротивления в этих делах, сохранять преданность его королевскому величеству и тем самым обеспечить себе спасение и благоденствие», обещав, что «всем противникам грозит наказание»[298]. Факт же нарушения подобным назначением правовой нормы, зафиксированной в Вольмарском рецессе 1546 года, Сигизмунд II Август оправдывал тем, что принятие рецесса, запрещавшего избирать коадъютором природного князя, не было согласовано с ним как с протектором, вследствие чего соблюдать его он не намерен[299].

Авторство последнего тезиса, как видится, принадлежит отнюдь не польско-литовскому государю, а скорее относится к результатам архивных изысканий герцога Альбрехта, утверждавшего что невозможно определить цель и объем использования королем своей защитно-государственной функции[300]. В перспективе это предоставляло большой простор действий для Сигизмунда II Августа, который, по мнению герцога, должен воспользоваться своим правом протекторства для отмены Вольмарского рецесса[301]. На авторство польской риторики в коадъюторском деле указывает и тот факт, что прусский герцог, знакомый с ливонским укладом, фактически конструировал аргументацию для продвижения Кристофа, снабжая польско-литовского государя подробными инструкциями. Доводы приводились убедительные: запрет на избрание урожденных князей приравнивался к оскорблению курфюрстов и князей Священной Римской империи, а назначение коадъютором персоны низкого происхождения неизбежно приведет к произволу со стороны Ордена[302]. В дискуссии следовало также принимать в расчет вероятность апелляции магистра к «Bulla Habitus» 1451 года, согласно которой церковную должность в Рижском архиепископстве мог получить лишь член Ордена[303]. Подобный выпад полагалось отклонить колким аргументом, что сам Орден в своей духовной жизни, делах и политике этому правилу не следует[304]. В конечном счете назначение Кристофа Мекленбургского коадъютором и курс на сближение Польско-Литовского государства, Пруссии и Ливонии приравнивались к жизненной необходимости ввиду нависшей над ними «русской угрозы»[305].

Таким образом, в ходе дебатов, сопровождавших избрание коадъютора, польско-литовский государь выступил как протектор, заявив о своем праве вмешиваться во внутреннюю жизнь Ливонии, корректируя ее из соображений «сохранения епархии» даже вопреки рецессам Вольмарского ландтага 1546 года, запрещавшего ландсгеррам предоставлять административные должности лицам княжеского происхождения[306]. Вопиющее нарушение ливонского законодательства в вопросе об избрании рижского коадъютора поставило Ливонию на грань политического кризиса, заложившего новый виток с прибытием в Ливонию Кристофа Мекленбургского. Главный кандидат на предстоящем избрании был доставлен в архиепископскую резиденцию Кокенгаузен (Кокнесе) 25 ноября 1555 года в сопровождении мекленбургских советников, обер-секретаря Бальтазара Ганса, приданного ему герцогом Альбрехтом, и небольшого вооруженного отряда для отражения возможной атаки со стороны Ордена, чего так опасался Вильгельм Бранденбургский[307].

В это же время прибыли письменные рекомендации Сигизмунда II Августа касательно благонадежности кандидатуры Кристофа Мекленбургского, доставленные рижским синдиком Иоганном Лоонмюл-лером, возвращавшимся из Вильно от литовского воеводы Николая Радзивилла[308]. Рассмотрев кандидатуру Кристофа, члены капитула предпочли уклониться от прямого ответа, предложив рассмотреть вопрос о пересмотре Вольмарского рецесса на ландтаге[309]. И хотя даже в конце декабря 1555 года имя претендента на место коадъютора еще мало кому было известно, решение о назначении следовало принять уже при следующей встрече капитула, то есть 24 января 1556 года[310].

30 декабря 1555 года в Роненбург прибыл польский посол Каспар Ланский, уполномоченный вести переговоры с архиепископом, магистром, капитулом, а также мекленбургскими и прусскими послами[311]. В архиве герцога сохранилась рукописная копия королевской инструкции[312], в комплекте с дополнительной инструкцией[313] и указанием о порядке ведения диспута о коадъюторе[314]. Польский посланник в первую очередь должен был конфиденциально обсудить с Вильгельмом предстоящие переговоры на предмет возможных изменений данных ему предписаний. Приоритетной задачей оставалось убеждение членов соборного капитула в необходимости свободных выборов коадъютора и признания ими за польским королем прав консерватора и протектора; в этом случае «капитул со всем Рижским диоцезом и с его округой окажутся в сфере единственной и законной королевской власти <...> и легко будет потом это дело у самого Папы, его императорского величества и у духовенства Империи и Ливонии привести к наилучшему исходу»[315]. Для этого надлежало, чтобы «господин архиепископ очень сильно постарался иметь консервацию и протекцию, чтобы его королевское величество в этом случае [ими] обладал, и чтобы прочие, к этому не имеющие отношения и не подчиняющиеся в том, были отстранены [от дела]»[316].

Выступление Ланского полагалось начать с перечисления старых заслуг Рижского архиепископства, «которое некогда называлось епископством Ливонским и изначально являвшееся государем всей Ливонии», пришедшее в упадок из-за козней Ордена, вследствие чего «Папы и всеобщие соборы <...> назначили великого князя Литовского консерватором и протектором, а в позднейшие времена протекция над Ливонией была передана королю Польскому», что признавали архиепископы Риги Иоганн Бланкенфельд и Томас Шонинг[317]. Избрание представителя княжеского рода на должность коадъютора преподносится здесь как основной элемент плана возрождения величия Рижской епархии, который некогда был предложен римским императором Карлом V архиепископу Иоганну Бланкенфельду и изложен в его завещании[318]. Преемник Бланкенфельда Томас Шонинг попытался воплотить этот план при поддержке герцога Альбрехта путем избрания коадъютором Вильгельма Бранденбургского, однако Орден открыто противопоставил себя этому избранию и дело едва не окончилось войной[319]. Теперь же Орден стремился нарушить привилегию свободных выборов и избрать коадъютором своего кандидата, чтобы «взять в свои руки все прочие епархии <...> и благословенное Рижское архиепископство вместе с его свободами и прерогативами взять под свою власть»[320].

Ланский должен был убедить капитул, что уже отец Сигизмунда II Августа, Сигизмунд I, выступал в защиту свободных выборов, а теперь он сам будет их защищать, а потому им нечего бояться предлагаемого благодеяния[321], поскольку «ныне Господь отдает само их спасение в их руки, а также особое Божье соизволение через настоящего короля Польского, который ныне больше, чем его великие предки, по их винам призван осуществлять консервацию и протекцию <...>, чтобы он капитул и всю Рижскую архиепархию с ее прерогативами, имуществом и благами при необходимости защищал и управлял ею»[322]. В случае сопротивления капитула польский посол должен был руководствоваться дополнительной инструкцией[323], в которой речь идет о методе ведения диспута о свободных выборах и уместной системе аргументов. Так, например, если капитул откажет Кристофу в избрании, ссылаясь на необходимость договоренности с магистром Ордена, Ланскому надлежало лично прибыть к Генриху фон Галену, «чтобы его норов слегка пообрезать», однако «в отношении прочих противников упомянутого архиепископства, и в особенности против благословенного дворянства, ничего даже в малой степени враждебного не предпринимать»[324]. Противодействие Ордена следовало нейтрализовать ссылкой на постановления пап, даровавших Рижскому диоцезу право свободных выборов и протекторов, «чье указание и пожалование, особенно в делах церкви, считается выше прочих»[325]. Если же капитул согласится с избранием Кристофа, «то не важно будет, ответил ли господин магистр или нет», поскольку «его королевское величество пребывает в намерении полностью исполнить свой долг в отношении достохвального архиепископства, и потому ему не нужно ожидать решения в отношении Рижской архиепархии от других господ и сословий»[326]. Сомнения ливонских представителей и возможное требование отказаться от статуса протектора надлежало отклонить на том основании, что предыдущие архиепископы «его королевского величества отца, блаженной памяти короля Сигизмунда, просили и признавали консерватором для себя и этого архиепископства <...> а потому все епископства и Немецкий орден в Ливонии пусть действуют согласно требованию папского святейшества о консервации» и «потому господин магистр должен за себя и свой рыцарский орден покориться такому справедливому королевскому поведению»[327].

Как видно из инструкций Ланского, основу риторики в защиту свободных выборов коадъютора и прочно с ними связанных прерогатив протекторов составляли, во-первых, древность протекторства и консерватуры, унаследованных польским королем от своих предков, во-вторых, их происхождение от высших политико-правовых инстанций католического мира — пап, императоров и церковных сборов и, в-третьих, санкция самих Рижских архиепископов. Любопытно отметить, что в этой инструкции, как и в ряде других документов, указано, что изначально протекторство было даровано великому князю Литовскому и лишь позже перешло к польским королям. Однако привилегия императора Карла IV, о которой говорилось в одном из предыдущих разделов, прямо свидетельствует, что польские короли получили данную привилегию гораздо раньше, когда Литва еще была языческой и никак не могла выступать в качестве покровителя и защитника католической епархии. Важным моментом аргументации было обращение к историческому прецеденту, а именно намерению архиепископа Иоганна Бланкенфельда назначить своим коадъютором персону княжеского достоинства, воплощенному с избранием на эту должность Вильгельма Бранденбургского. Сигизмунд II Август в этом контексте позиционировался как беспристрастный арбитр, следящий за соблюдением привилегий духовенства по их же просьбе, и нарушение прав его подопечных, равно как и отрицание полномочий протектора в этом вопросе, расценивалось как нарушение воли пап и императоров.

Каспар Ланский был благосклонно принят Вильгельмом, однако в ходе обсуждения данных Сигизмундом II Августом инструкций согласия им достичь не удалось, поскольку архиепископ настаивал на более жестком поведении в отношении магистра, в то время как посол, руководствуясь королевскими указаниями, полагал вести себя более мягко[328]. После переговоров с архиепископом Ланский вместе с мекленбургскими советниками и Бальтазаром Гансом направился к ливонскому магистру Генриху фон Галену в Венден (Цесис) с намерением передать ему требование протектора Рижской епархии признать коадъютором Кристофа Мекленбургского, однако встретил там неласковый прием[329]. Вдобавок, магистр уклонился от прямого ответа, сославшись на необходимость обсудить сложившуюся ситуацию на ближайшем ландтаге, поскольку этот вопрос требовал общего рассмотрения[330]. Вынесение вопроса об избрании коадъютора архиепископа на общий суд ливонских сословий играло против партии Вильгельма, поскольку большая часть ливонцев была настроена против любых инициатив архиепископа и не желала сближения с Польско-Литовским государством.

Понимая это и не желая терять политическую инициативу, архиепископ Вильгельм не стал дожидаться решения съезда представителей, убедив рижский капитул назначить коадъютора без решения ландтага[331]. 28 января 1556 года, в нарушение Вольмарских рецессов 1546 года и в обход решений грядущего съезда, Кристоф был успешно избран[332]. Таким образом основа для внутреннего политического кризиса была заложена: предсказуемому отказу Ордена признать нового коадъютора был противопоставлен свершившийся факт его избрания. Магистру оставалось либо признать назначение урожденного князя, создав тем самым правовой прецедент вмешательства польско-литовского государя в ливонское законодательство, либо попытаться его оспорить. Последний вариант, впрочем, также не сулил ничего хорошего: выступая одновременно и как протектор Рижской архиепархии, и как родственник Вильгельма, и как король, превосходящий магистра в титуле, Сигизмунд II Август имел политическое преимущество в прениях и полное право применить военную силу в случае обострения ситуации. Актуализация политико-правового концепта протекторства способствовала включению Ливонии в область действия властных прерогатив польско-литовского государя, также укрепив положение его сторонников в Ливонии. Точкой, определявшей, по какому политическому сценарию в дальнейшем будет развиваться сложившаяся ситуация, стал ландтаг в Воль-маре, назначенный на 1 марта 1556 года.

Название «война коадъюторов» закрепилось в историографии за ярким и весьма показательным эпизодом ливонской истории, связанным с политическим кризисом 1556–1557 годов. В историографии эта война обычно рассматривается как заключительный аккорд противостояния Ливонского ордена и Рижских архиепископов в борьбе за политическое лидерство внутри Ливонской конфедерации, осложненной вмешательством Сигизмунда II Августа и угрозой военного вторжения со стороны России[333].

Внешне этот внутриливонский конфликт напоминает тот, что имел место в 1529–1530 годах, поскольку в обоих случаях поводом для раздора послужило избрание коадъютора, соправителя и последующего преемника архиепископа, из лиц княжеского происхождения, что не соответствовало нормам ливонского законодательства. Вопрос о правомочности подобного назначения должен был быть рассмотрен на общем ландтаге, который, вместо этого, оказался поставлен перед фактом уже свершившегося избрания Кристофа рижским капитулом. На этом ландтаге Вильгельм решительным образом опроверг обвинения в том, что Кристоф намерен использовать коадъюторскую должность в угоду своим амбициям, а также призывал сословия воздержаться от каких-либо необдуманных действий в отношении «держав-защитниц» Рижской епархии, поскольку те «и против одно-го-единственного города [Риги] ничего не смогли поделать»[334]. Довод о том, что князья не принимали участия в христианизации Ливонии, в отличие от дворянства, рыцарства и городов, имевших на том основании право участвовать в делах церкви, было отклонено Вильгельмом как лживая выдумка, поскольку оригинальный текст привилегии императора Фридриха II 1245 года, на который ссылались представители ливонских сословий, представлен не был. Завершая свою аргументацию, Рижский архиепископ указал на практику приглашения представителей княжеских семей в состав конвентов других немецких епархий. Обращаясь к ливонским сословиям, Вильгельм заявил, что без его одобрения они не имели права принимать окончательных решений и не должны препятствовать ему в отмене спорных рецессов, оскорбляющих всех князей[335].

Ответная позиция ливонцев в коадъюторском вопросе была подробно зафиксирована в «21 требовании», выдвинутом от имени всех сословий. В настоящем документе ливонцы оспорили право польского короля в качестве протектора участвовать в назначении князей на должности в Ливонии, поскольку это означало бы отделение от Священной Римской империи, которой та принадлежала, и ее подчинение польско-литовскому государю. Сословия потребовали от Рижского архиепископа отказаться от претензий на единодержавную власть в Ливонии, восстановить свободы Дерптско-го и Эзельского епископств, сделать уступки протестантской Риге в сфере духовной юрисдикции и ограничить власть будущего коадъютора пределами Рижской епархии. Назначение Кристофа признавалось, однако он должен был признать все привилегии города Риги и соблюдать привилегии немецкого дворянства, рыцарства и городов, за исключением случаев, когда это будет признано необходимым решением ливонского ландтага[336]. Особенно неприятным сословия нашли требование Вильгельма без уведомления Рижского архиепископа не вступать в соглашение с русским царем и не посылать к нему посольств, усмотрев в этом попытку руководить внешней политикой Ливонии[337]. В конечном счете был принят компромиссный вариант — ландтаг все же признал Кристофа коадъютором, ограничив его власть «21 требованием», помимо прочего запрещавших производить секуляризацию архиепископства и заключать соглашения с Польско-Литовским государством, правитель которого, по мнению представителей сословий, не должен обладать властью в решении внутренних ливонских дел[338].

Своеобразным ответом на результаты Вольмарского ландтага 1556 года стал постатейный критический разбор «21 требования», произведенный прусским герцогом Альбрехтом. В частности, относительно неправомочности присвоения Сигизмундом II Августом звания протектора, было указано, что «невозможно определить цель и объем использования королем своей защитно-государственной функции» и что у того «нет возможности отказаться от права консерватории, дарованного ему и его предкам курией, императорами и королями», в то время как «Орден и другие сословия много раз нарушали рецесс 1546 года, из-за чего тот потерял свою силу; кроме того, он без весомой причины исключает природных немецких князей <...> что нельзя было осуществлять без уведомления польского короля и прочих консерваторов»[339]. Альбрехт призвал Вильгельма и Кристофа к сотрудничеству с польским королем, в частности, уступать ему в спорах о границе, поскольку «польский король не может отступать от вечного мира <...>, который Орден часто нарушал», приводя в качестве примера рейды Фюрстенберга в Литву, «что не может быть искуплено одними лишь разговорами»[340]. Герцог также отметил, что «король может в качестве консерватора и соседа обеих сторон [Ордена и архиепископа] сделать много доброго и способствовать устранению разногласий», а также посодействовать в устранении угрозы со стороны России, от которой «во благо всего христианства была бы организована устойчивая и вечная оборона»[341].

С похожим предложением на Вольмарском ландтаге выступил ландмаршал Ордена Яспер фон Мюнстер (1551–1556), предложивший заключить с Польско-Литовским государством союз против России. Мюнстер старался отговорить магистра и Вильгельма фон Фюрстенберга от заключения невыгодного для Ливонии мира с Иваном IV без уведомления королей Польши и Швеции, сославшись на обычаи предков, которые предпочитали начинать войну и проливать кровь, нежели делать такие большие уступки русским. Неправильное поведение ливонцев якобы приведет к тому, что враги им будут угрожать как со стороны Литвы, так и со стороны России одновременно. Эти и похожие высказывания Мюнстера дали основания руководству Ордена подозревать его в измене и отвергнуть его кандидатуру при избрании коадъютора магистра — им стал противник Яспера, настроенный против сближения Ордена с Польско-Литовским государством Вильгельм фон Фюрстенберг, который вскоре сменил на посту умершего магистра Генриха фон Галена[342]^[343]. Глубоко оскорбленный подобным решением, Яспер фон Мюнстер в мае 1556 года попытался захватить сильную крепость Дюнамюнде (Даугавгрива), но, потерпев фиаско, бежал в Вильно с расчетом добиться помощи у Сигизмунда II Августа, сближение с которым, как он полагал, могло спасти Ливонию от нависшей «русской угрозы»¹¹.

Архиепископ грезил о совместном выступлении с польским королем, герцогом Альбрехтом и ланд-маршалом Мюнстером против Ордена, опорным пунктом для чего должна была выступить все та же Дюнамюнде[344]. Орден не тратил время впустую. Дюнабургский комтур Готхард Кетлер был тайно направлен в Империю, чтобы с помощью ганзейских городов вербовать войска, которые должны были быть доставлены в Ливонию по морю[345]. Однако Вильгельм и его союзники так и не смогли договориться об одновременном выступлении: Сигизмунд II Август занял выжидательную позицию, невзирая на все увещевания архиепископа[346]. Здесь, по-видимому, обнаруживает себя влияние советников короля, которые были заинтересованы в мирном разрешении инцидента, поскольку насильственные действия Польши против Ливонского ордена могли вызвать возмущение имперских сословий, что дало бы повод имперскому магистру активизироваться в борьбе с Польшей за земли бывшего орденского государства в Пруссии. Не исключено, что поведение Сигизмунда II Августа объяснялось его недоверием к литовскому дворянству и опасением, что ситуация могла сказаться на унии Литвы с Польшей[347]. В полном соответствии с этой позицией находится изготовленная в начале мая 1556 года инструкция для польских послов, отправлявшихся в Ливонию с целью склонить Вильгельма, Кристофа и магистра к мирным переговорам, посредниками к чему согласились выступить римский король Фердинанд I и герцог Юлих-Клевский Вильгельм V[348].

Однако ход событий пресек на корню все мирные инициативы. 10 мая 1556 года был захвачен курьер, посланный Вильгельмом к Альбрехту с письмами, которые раскрывали план его совместных действий с Сигизмундом II Августом против Ордена[349]. После такого события архиепископская партия потеряла поддержку сословий даже в пределах епархии, в то время как ее противники получили самый веский повод для консолидации. 8 июня Рига заявила о неподчинении Вильгельму, а 16 июня к ней присоединились ливонские епископы. Войска Ордена под командованием коадъютора Вильгельма фон Фюрстенберга быстро захватили важнейшие замки, а 30 июня был взят Кокенгаузен, где были пленены архиепископ Вильгельм и коадъютор Кристоф[350]. Согласно посланию магистра Генриха фон Галена герцогу Альбрехту, архиепископ отказался принять «ноту об отречении», подготовленную для него советниками, и в этой связи не вполне понятно, был ли он официально отрешен от власти или нет[351]. Победа магистра над епископатом была несомненна, и потому Генрих фон Гален переключился на прусского герцога. Обвинив его в агрессии по отношению к оплоту христианства и стремлении настроить польского короля против Ливонии, магистр призвал ливонские сословия держать оборону против вражеского вторжения, рассчитывая также и на поддержку прусского дворянства[352].

Видя полный провал планов архиепископа, Сигизмунд II Август выразил желание возобновить переговоры с Орденом и для этой цели вновь направил в Ливонию Каспара Ланского с тайными инструкциями. Однако по дороге тот был перехвачен отрядом розиттенского комтура Вернера Шалль фон Белля и убит при попытке бегства, а секретные документы, которые он вез с собой, попали в руки Ордена[353]. Содержимое этих бумаг прямо свидетельствовало о военных приготовлениях Вильгельма и Альбрехта, направленных против Ордена, а также об участии в том Сигизмунда II Августа. Случившееся сильно накалило обстановку, поскольку Польско-Литовское государство не могло оставить безнаказанной гибель своего дипломата[354], в то время как Орден имел в своем распоряжении достаточно убедительных доказательств непосредственного участия польско-литовского монарха в подготовке государственного кризиса[355]. В сложившейся ситуации представители немецких князей предложили соперникам для урегулирования конфликта прибегнуть к третейскому суду датского короля[356]. В ноябре 1556 года в Ливонию с предложениями мира прибыли датские послы, пытавшиеся вступиться за архиепископа перед Орденом, но без особого успеха[357]. Попутно они посетили польского короля Сигизмунда II Августа и герцога Альбрехта, но польский король отказался от мирного урегулирования, выразив готовность выступить против Ордена при помощи армии[358]. Однако он явно лукавил — силовое решение ситуации по-прежнему было крайне нежелательно, поскольку могло подтолкнуть ливонские сословия к сближению с Россией; в то же время ведение войны требовало внушительных средств[359]. В итоге польско-литовский государь ограничился демонстрацией силы, и летом 1557 года польско-литовские войска под командованием Николая Радзивилла вместе с отрядами из Пруссии выдвинулись к ливонской границе, осуществив вылазку в районе Паланги[360].

28 августа 1557 года был подготовлен документ об объявлении войны Ордену, в котором Сигизмунд II Август обвинил магистра и Орден в том, что они «самовольно пошли на почтеннейшего господина Рижского архиепископа, нашего вассала (sic!) и двоюродного брата, несправедливой войной и незаслуженно пленили его и его владения, затем же вы преумножили [обиды] и нам самим, а именно, к старой обиде за наши границы, захваченные вами, добавились следующие», а именно, убийство Ланского, захват торговых кораблей под Дюнабургом, набеги ливонцев в приграничной зоне, в силу чего «как того требует наша честь и достоинство <...> по долгу протекции и братских уз, так и по поводу нарушения наших прав <...> мы постановили начать войну»[361]. По мнению К. Расмуссена, появление этого документа было вызвано осложнениями в переговорах с имперскими представителя-ми[362], но не исключено, что тем самым король хотел оказать давление на ливонские сословия, сделав их более покорными своей воле в коадъюторском вопросе и таким образом реализовать право протектора, о котором он не уставал повторять в своей корреспонденции. Силовая акция возмутила императора, который потребовал от Сигизмунда II Августа и Альбрехта решить все противоречия мирными средствами[363]. Король поддержал сохранение мира, но только при условии освобождения архиепископа и коадъютора, возвращения захваченного Орденом имущества и возмещения расходов Польско-Литовского государства, включая содержание войск[364]. Ситуация для Ордена складывалась неудачно, поскольку сил для отпора Сигизмунду II Августу не было. К тому же ощутимо возросла угроза со стороны России[365], а 30 мая 1557 года скончался старый магистр Генрих фон Гален. В итоге Орден был вынужден принять предложение Сигизмунда II Августа, освободить Вильгельма и Кристофа, а также пойти на заключение ряда дополнительных договоренностей. 14 сентября 1557 года был подписан Позвольский договор, состоящий из нескольких отдельных соглашений[366].

Первая часть договора представляет собой постановление о реституции, согласно которому Кристоф и Вильгельм были восстановлены во всех должностях. Небольшой дипломатической уступкой Ордену можно считать ограничение власти коадъютора положениями «21 требования», о которых говорилось выше. Вильгельм получал в свое распоряжение половину города Риги, все отобранное у него имущество и компенсацию за причиненный ущерб. Участие во внутриливонском конфликте польско-литовского государя объяснялось тем, что тот действовал «в силу кровных уз, связывающих его с его сиятельством [Вильгельмом], а также по долгу покровительства, <...> дабы вернуть архиепископу прежнее положение и оружием отомстить за свои обиды и несправедливости своим подданным в Великом княжестве Литовском, совершенные ливонцами»[367]. Примечательно, что мотивация действий Сигизмунда II Августа чаще всего объясняется в историографии его родственными связями с архиепископом, а существование между ними отношений покровительства упоминается довольно редко[368]. Вдобавок из поля зрения историков зачастую выпадает также остро стоявшая проблема ливонско-литовского пограничья, немало способствовавшая эскалации конфликта между Ливонией и Польско-Литовским государством — в этой связи можно вспомнить, что в тексте документа среди поводов к началу польско-литовских боевых действий против Ордена в декларации об объявлении войны эта проблема указана дважды, первым и последним пунктами, а сами соглашения касательно границ занимают почти половину всего Позволь-ского договора[369]. В договоре прямо указывалось, что «уже давно источником и рассадником всех распрей являются спорные и неопределенные границы между Великим княжеством Литовским и Ливонией, вследствие чего не раз случалось, что подданные обеих сторон совершали отсюда частые набеги», а также что «почти все споры и несправедливости происходили по причине границ». Ливонским сословиям и Ордену вменялись в вину «убийство посла, нарушение границ, частые набеги, ущерб, причиненный подданным [Сигизмунда II Августа], и конфискация товаров». В целях сохранения мира стороны принимали компромиссное решение о новой ревизии границы избранными уполномоченными, а все ранее отторгнутые территории должны были быть возвращены согласно старой «линии Радзивилла». Также стороны обязывались каждые три года проводить «пограничные встречи» и каждые пять лет обновлять рубежные знаки, чтобы «не было когда-либо нужды в них сомневаться»[370].

В заключенных соглашениях не забыли и об убийцах Каспара Ланского — все они должны быть схвачены и представлены на суд Сигизмунда Августа. Товары и корабли подданных польско-литовского государя, захваченные в ходе смуты ливонцами, следовало вернуть; также подтверждалось право свободного проезда для литовцев и поляков, освобождение их от всех пошлин и сборов, а также «полная свобода и возможность вести торговлю как в городе Риге, так и в других местах, так же, как и ливонцам в землях Священного королевского величества»[371]. Из формулировки привилегии не вполне ясно, распространялось ли на ливонских торговцев право беспошлинной торговли в Польско-Литовском государстве, либо же им предоставлялось только право свободного перемещения. Еще один не вполне ясный момент был связан с возмещением расходов, понесенных Сигизмундом II Августом во время похода к границе. Как показало исследование А. И. Филюшкина и В. Е. Попова, этот пункт, ранее выдвинутый польско-литовским королем, исчез из конечного текста договора, вследствие чего возникло предположение, что Польша заменила финансовые претензии к Ливонии требованием заключить военный союз против Москвы, однако документальных подтверждений этому нет[372]. Однако не подлежит сомнению факт, что заключение Позвольского договора противоречило действующим русско-ливонским договоренностям 1554 года, предписавшим «земле Вифленской х королю Полскому и великому князю Литовскому не приставати никоторыми делы»[373]. Объяснение дано вполне ожидаемое — русский царь есть общий враг Ливонии и Польско-Литовского государства. В случае нападения Ивана IV на одну из сторон, вторая обязана была оказывать ей помощь; кроме того, участники договора не могли вступать в договорные отношения с царем без согласования[374]. Положение о поддержке союзника в случае нападения России вступало в силу только через 5 лет для Сигизмунда II Августа и через 12 лет для Ливонии по причине того, что «в настоящее время существующие договоренности с Московским государством не допускают против них никаких враждебных действий»[375]. Тем не менее, договор обязывал ливонских ландсгерров уведомлять польского короля о планах русского царя, а также пропускать через свою территорию литовских разведчиков[376]. Отсутствие реакции со стороны Священной Римской империи на вооруженное вмешательство Сигизмунда II Августа в «войну коадъюторов» наглядно продемонстрировало неспособность (или нежелание) содействовать Ливонии, считавшейся имперским леном. В стороне от ливонских проблем также остались Швеция и Дания, вследствие чего Ливонская конфедерация оказалась на стыке интересов Польско-Литовского государства и России без какого-либо видимого шанса на стороннее вмешательство. Демонстрация силы со стороны Сигизмунда II Августа вполне удалась — видимость, что у Рижского архиепископа и его коадъютора имеется потенциальный защитник, готовый в случае необходимости отстаивать их права с оружием в руках, была создана.

Ситуация середины XVI века напоминает ту, в которой оказалась Ливония на рубеже 20–30-х годов, поскольку в обоих случаях поводом к внешнему вмешательству стал вопрос о назначении коадъютора Рижского архиепископа, избранным кандидатом оказывалось лицо княжеского достоинства, и в обоих случаях назначение сопровождалось активным вмешательством польско-литовского государя, выступавшего на правах протектора и консерватора. Однако эта идентичность проявляется лишь в общих деталях, на деле же последствия получения Кристофом Мекленбургским коадъюторства оказались для Ливонии куда серьезнее результатов назначения на эту должность Вильгельма Бранденбургского в 1529 году. Противоречие, созданное с избранием на эту должность маркграфа Вильгельма Бранденбургского в 1529 году, породило раскол среди ливонских ландсгерров и сословий, чьи отношения и без того были напряжены вследствие влияния Реформации. Кроме того, события 1529–1530 годов имели значение важного прецедента вмешательства иностранных государей, герцога Прусского Альбрехта Бранденбургского и короля Сигизмунда II Августа, во внутренние дела Ливонии. Однако события 1556–1557 годов, в общем напоминая ситуацию 1529–1530 годов, все же отличались по своему наполнению, предоставляя возможность проследить изменение содержательного наполнения понятий «консерватура» и «протекторство».

На рубеже 20-30-х годов Сигизмунд I, желая поддержать угодного ему кандидата, ограничился декларацией, тогда как Сигизмунд II Август в 15561557 годах наряду с заявлением о собственных правах начал энергичную дипломатическую деятельность в отношении архиепископа Рижского Вильгельма, магистра Ордена, других государей Ливонской конфедерации, а также Священной Римской империи и других европейских стран, и, не ограничившись этим, прибегнул к акции силового устрашения. Итогом стало подписание польско-ливонского договора, который в правовой форме зафиксировал успех польско-литовского государя, выступавшего в роли протектора одного из ливонских ландсгерров. Вдобавок Сигизмунд II Август не ограничился пределами Рижского диоцеза, но своим вмешательством в дела Ордена в связи с судьбой опального ландмаршала Мюнстера, сделал пробную попытку выйти за эти рамки. Еще одной характерной чертой ситуации 1556–1557 годов стало то, что свое право протектора Сигизмунд II Август намеревался реализовать в индивидуальном порядке, хотя с XIV века в этом качестве фигурировали и другие государи. Примечательно также, что на основании своего протекторства польско-литовский монарх посчитал себя вправе оспорить ливонскую правовую норму, Вольмарский рецесс 1546 года — более ранние трактовки протекторства, как уже было показано в данной публикации, подобной прерогативы не допускали. Добившись назначения Кристофа вопреки Вольмарскому рецессу, объявленному недействительным по причине того, что он не был скоординирован с волей протектора Рижской епархии, польско-литовский государь создал прецедент своего участия в законотворчестве всей Ливонской конфедерации, что уже расходится с представлениями о протекторстве как о форме сеньориальных отношений, каким оно представлялось в XIV–XV веках.

Подписание договора в Позволе создало дополнительный прецедент, который расширил полномочия протектора по отношению ко всей Ливонской конфедерации, предоставив новые возможности для правового взаимодействия и получив закрепление в юридическом документе, который при этом не являлся императорским либо папским постановлением, но продуктом воли исключительно польско-литовского государя. Таким образом, политико-правовой концепт протекторства претерпел трансформацию, получив черты более характерные для современной концепции протектората как формы межгосударственных отношений, при которой протежируемое государство отчуждает в пользу своего протектора право осуществления части своих суверенных прав (обычно связанных с вопросами обороны и международных отношений) при условии сохранения собственной государственности и автономии в решении внутренних вопросов. Положение дел в этот период оказалось тесно связано с внешнеполитическими проблемами Ливонской конфедерации. Вероятно, факт принуждения ливонцев к подписанию Позвольского договора имел целью пресечение возможного сближения Ливонии с Россией, поскольку его подписанием ливонская сторона грубо нарушала свои обязательства по отношению к России, а именно, не вступать в отношения с Польско-Литовским государством и не заключать союза с противниками русского царя[377]. В этой связи справедливо заметить, что при заключении Позвольского соглашения Сигизмунд II Август использовал свой статус протектора не только для защиты Рижского архиепископа и его подданных, но и в целях решения внешнеполитических задач Великого княжества Литовского, связанных с ливонско-литовской границей и противодействием России.

В конечном счете Ливония проиграла в борьбе с собой. Внутренние распри окончательно утвердили ее в статусе «буферной» территории, судьба которой заключалась в том, чтобы быть поглощенной или Востоком, или Западом[378]. Фатальная «война коадъюторов» показала ее внутреннюю слабость и привела к масштабному кризису, а заключенный 14 сентября 1557 года Позвольский договор положил начало крушению ливонского суверенитета. Направленный против России, договор нарушал русско-ливонские договоренности 1554 года, согласно которым Ливония не имела права вступать в союз с Польско-Литовским государством, и, согласно мнению ливонских хронистов[379] и некоторых историков[380], тем самым привел к развязыванию Ливонской войны, предоставив Ивану Грозному веский повод для вторжения. С заключением Позвольского договора в 1557 году конфедерация оказалась разделена на последователей архиепископа, выступавших за политику сближения с Сигизмундом II Августом, и сторонников магистра, более тяготевших к Москве. Одновременно с этим были нарушены ранее заключенные договоренности с Россией, что вкупе с выдвинутым русским царем требованием уплаты «юрьевской дани» придавало «московитской угрозе» всё более реальные очертания.

Следующий этап мероприятий по вовлечению Ливонии в орбиту политики польско-литовского государя связан с включением в борьбу за Прибалтику русского царя и началом Ливонской войны. Неожиданно для ливонских сословий «русская угроза», долгое время служившая лишь средством уклонения от платежей в пользу Священной Римской империи[381], обрела реальное воплощение в 50-х годах XVI века. Выдвинутое Иваном IV категоричное требование «юрьевской дани» с Дерптского епископства, нарушавшее существовавшие на тот момент договоренности и обычаи, резко обострило русско-ливонские отношения. Под «юрьевской данью» полагалась натуральная выплата, которую Дерптское епископство некогда осуществляло в отношении Пскова, а после присоединения Пскова к Москве в 1510 году должно была платить русским царям[382]. И хотя обязательства по ее уплате традиционно воспроизводились в русско-ливонских договорах, в реальности о ней не вспоминали ни при царском дворе, ни уж тем более в Ливонии[383].

В историографии не сложилось единого мнения насчет мотивов Ивана IV в ливонском вопросе; предметом дискуссии остаются даже сами причины вторжения в Ливонию[384]. Выдвинутое требование об «исправлении» и компенсации недоимок за все прошедшие годы звучало абсурдно и никак не соотносилось с европейскими представлениями о праве и характере договорных отношений с Россией. Попытка ливонской стороны оспорить обязательства касательно «юрьевской дани» ни к чему не привели, и под угрозой войны договор, определивший срок в три года на сбор необходимой суммы, все же был подписан. В 1557 году ливонцы вновь направили свое посольство к Ивану IV, рассчитывая оспорить претензии русского царя касательно «юрьевской дани». В дневниковых записях ливонского посольства, которое в конце 1557 г. прибыло в Москву, подробно и точно описаны обстоятельства пребывания посольства в России[385]. Содержание этих русско-ливонских переговоров, предшествовавших началу Ливонской войны, красноречиво иллюстрирует позиции обеих сторон и дает вполне определенный ответ касательно причин эскалации конфликта, а также предоставляет отличную возможность сравнить между собой методы легитимизации властных претензий двух соперников — Великого княжества Литовского и Российского государства.

Повествование начинается событиями 25 октября 1557 года, когда представители Дерптского епископа и посланцы магистра Ливонского ордена находились только в начале пути. Им понадобился месяц, чтобы добраться до яма Яжелбицы, в чем московский царь усмотрел попытку тянуть время и пригрозил военным вторжением, если послы не поторопятся. 6 декабря они спешно прибыли в Москву, а 8 декабря были удостоены царского приема, в ходе которого Иван Грозный принял подарки и сам одарил ливонских представителей, однако, против обыкновения, не «допустил их к руке», в чем дипломаты увидели тревожный знак. Обсуждением главного вопроса, ради которого посольство проделало свой путь, а именно «юрьевской дани», царь поручил заняться окольничему Алексею Федоровичу Адашеву и дьяку Ивану Михайловичу Висковатому.

В ходе переговоров 8 декабря русская сторона четко обозначила свои требования: немедленная уплата «юрьевской дани» по одной марке с каждого жителя Дерптской епархии, за исключением духовенства. Представители Дерпта попытались оспорить размер дани, представив старинные договоры, а также грамоты, заверенные императорами Священной Римской империи, ее курфюрстами и князьями. Представленные акты были тщательно рассмотрены, а вынесение решения было назначено на следующий день. 9 декабря посольство получило письменный ответ царя, в котором тот категорически отказался понизить размер выплаты, вновь угрожал вторжением и выразил претензию на обладание православными церквями Колывани (Ревель; Таллин) и Юрьева (Дерпт; Тарту). Вдобавок, из уст Адашева послы услышали шокирующее требование немедленной выплаты дани не только со здравствовавших подданных Дерптской епархии, но и за умерших в течение последних трех лет.

Сославшись на невозможность подобной выплаты, ливонская сторона попыталась оспорить ее размер, требуя посредничества своего формального сюзерена, Священной Римской империи. Утром следующего дня (10 декабря) Иван Грозный, который был уведомлен Адашевым о предложении ливонцев, вновь дал отрицательный ответ, который сопровождался жестким отказом царя признать третейский суд императора в этом вопросе. Конечное предложение ливонских послов — 30 тысяч талеров и ежегодная дань с Дерптского епископства в 11 тысяч марок — было воспринято с откровенным пренебрежением, после чего им было приказано удалиться из Москвы. Ни новые уступки ливонцев, еще немного повысившие сумму выплат, ни их призыв к сохранению «христианского мира» не возымели действия — послам было приказано удалиться из Москвы, что означало провал дипломатической миссии и начало войны. Сами дипломаты были отправлены на подворье, «после чего через час времени великий князь приказал открыть пальбу из больших и малых орудий, которая продолжалась целый день».

Однако, как следует из второй части дневника, посольство не покинуло столицу и 11 декабря по настоянию ливонской стороны переговоры были продолжены. Во время новой встречи с Адашевым и Висковатым епископский фогт заявлял, что запрошенная сумма не соответствует доходам епархии и настаивал на неверном толковании договорных грамот. Чтобы избежать войны, дерптцы согласились заплатить сначала 2 тысячи марок, а потом 4 тысячи, что, впрочем, никак не устраивало русскую сторону, требовавшую дань в объеме 45 тысяч талеров ежегодно, а также погашения задолженности за три года, включая выплаты за умерших — не только взрослых мужчин, как предписывал закон епархии, но также женщин и детей. После продолжительных прений, во время которых дерптцы с помощью представителей магистра вновь попытались «сыграть на понижение», ливонцам все же пришлось в полном объеме принять все требования русского царя касательно «юрьевской дани».

Полностью захватив инициативу в переговорах, русская сторона также добилась передачи русской церкви в Риге вместе с ее содержимым и принадлежностями. Также было заключено, что русские купцы могли поставлять в Ливонию любые товары без исключения, а иноземным купцам дозволялось вести торговлю по всей России вплоть до Казани и Астрахани. На этом обсуждение торгового вопроса фактически завершилось, поскольку ливонская сторона не имела на то инструкций, а русская сторона не проявила особой заинтересованности. Программа переговоров, таким образом, была выполнена — стороны, хоть и не без трений, достигли соглашения по всем пунктам. Однако новая проблема возникла, как только представители царя с нескрываемым удивлением выяснили, что посольство не привезло с собой денег, а значит, русское правительство не имело никакой возможности получить обещанную сумму немедленно. Реакция оказалась стремительной — русская сторона сразу же объявила переговоры несостоявшимися, приказав ливонцам немедленно удалиться из страны. Вечером того же дня им были возвращены преподнесенные царю дары, а 12 декабря ливонское посольство было с побоями и оскорблениями выдворено из столицы.

На следующий день послы добрались до Черного яма в окрестностях Москвы, а 14 декабря к ним туда прибыл пристав, которому было поручено препроводить посольство до границы. В беседе с послами он выразил недоумение их скорым отъездом из Москвы, предложив скорее вернуться и бить челом государю, чтобы убедить его дать время для сбора дани и тем самым избежать войны. Памятуя о разгроме посольства в Москве, дипломаты запросили гарантий безопасности и пристав отправил на этот счет письмо к царскому двору. Ответ, по всей видимости, был отрицательным, поскольку 15 января посольство прибыло в Новгород, намереваясь покинуть территорию России. Возвращаясь на родину с дурными вестями, послы отмечали движение царского войска по направлению к ливонской границе, что явно свидетельствовало о подготовке к вторжению, а значит, о мирном решении противоречий уже не могло быть и речи. В Новгороде ливонское посольство было подвергнуто аресту, однако это неожиданное заключение оказалось недолгим и 25 января ливонцы наконец прибыли в Нарву.

Дневники посольства 1557 года и содержащаяся в них информация о ходе переговоров касательно «юрьевской дани» позволяют ответить на два главных вопроса, связанных с началом Ливонской войны: в чем именно заключался интерес Ивана IV по отношению к Ливонии? была ли эта война неизбежной? Ответ на первый вопрос бросается в глаза сразу же, поскольку занимает большую часть русско-ливонских переговоров, предшествующих началу войны — в первую очередь, русскому царю от Ливонии были нужны деньги. Вопреки устоявшемуся в историографии мнению, что Иван Грозный использовал «юрьевскую дань» лишь как предлог для начала войны за выход к Балтийскому морю, материалы посольских дневников 1557 года свидетельствуют о том, что именно вопрос ее уплаты играл определяющую роль в политических расчетах русского царя касательно ливонских земель. Однако смысловое наполнение «юрьевской дани» не ограничивалось сугубо финансовой стороной вопроса. Как считают исследователи, во многом ее содержание было связано с представлениями о ливонских землях как о «вотчине» русского царя и представляло собой форму легитимизации территориальных претензий Ивана IV[386].

Тезис о принадлежности территории Ливонии владениям великих Московских князей широко представлен в русских письменных источниках второй половины XVI века, однако его изначальное происхождение доподлинно не установлено. Согласно гипотезе эстонского историка Анти Селарта, идея о Ливонии как о «вотчине» берет свое начало из «Сказания о князьях Владимирских»[387]. Согласно этому литературному произведению, легендарный родоначальник великокняжеской династии Рюрик берет свое происхождение от Пруса, «родича» римского императора Октавиана Августа, отдавшего во владение родственнику земли по реке Неман. Наличие подобной династической легенды позволяло не только претендовать на земли Великого княжества Литовского, но и оправдывало территориальные претензии по отношению к Ливонии и Пруссии как к «вотчине» русского царя, отколовшейся от прочих владений в период монголо-татарского ига. Статус «вотчины» подкреплялся подчеркнуто неравным статусом России и Ливонии в дипломатической документации, где также воспроизводилась мысль о праве наследственной власти русского царя над ливонскими землями[388].

В контексте представлений Ивана IV о собственной власти признание ливонцами обязательств по уплате «юрьевской дани» означало закрепление за ними подчиненного статуса «данников», что обеспечивало необходимые основания для фактического включения Ливонии в состав Московского государства. В этом отношении можно провести некоторую параллель межу политической практикой двух государей-противников — Ивана IV Грозного и Сигизмунда II Августа. В борьбе за контроль над восточным побережьем Балтики оба правителя искали правовое обоснование, представляющее утверждение их власти в Ливонии как возобновление издревле существовавшего «справедливого порядка». Ключевую роль в отношениях такого рода имел исторический прецедент, древность которого прямо влияла на весомость аргументации сторон. Однако если польско-литовский государь, прикрываясь статусом протектора Рижского диоцеза, постепенно укреплял свое влияние в Ливонии путем продвижения политических сторонников, то Иван IV избрал механизм силового принуждения ливонских «данников» к исполнению финансовых требований, что означало бы признание зависимого статуса и подчинение власти русского царя.

Была ли Ливонская война неизбежна? В рамках классической теории, согласно которой причиной конфликта было стремление Ивана IV заполучить контроль над торговыми портами в Балтийском море, ответ вполне однозначен[389]. Однако в ходе переговоров конца 1557 года вопрос о торговле практически не обсуждался, а те соглашения, что все же были заключены, позволяли ливонским купцам «торговать где угодно им», что трудно увязать с наличием у русского царя протекционистских настроений. Гарантий доступа русских купцов к Балтийскому морю ливонские послы ему также не предоставили, но Иван IV, как видно из протоколов обсуждения, не слишком интересовался этим вопросом. С приобретением Казани и Астрахани в руках русского царя была вся Волга, что позволяло без помех развивать традиционное для Москвы восточное направление торговли.

Если война в Ливонии была делом решенным, то не было бы никакого смысла вести долгие переговоры, сквозь долгие прения идти к заключению соглашения, которое оказалось расторгнуто лишь потому, что у ливонцев не оказалось при себе нужной суммы. Между тем обстоятельства проведения русско-ливонских переговоров, предшествовавших началу «январского похода» 1558 года, позволяют судить, что решение о начале вторжения не было безоговорочным и при определенном стечении обстоятельств Ливонская война могла не состояться. В ситуации с Ливонией для Ивана IV был вполне приемлем любой сценарий развития событий: ливонцы либо заплатят сами, признав тем самым руку русского царя, либо он «возьмет свое» силой, призвав «данников» к ответу. Однако, как показали последующие события, речь еще не шла о присоединении ливонских земель к Московскому государству — эта идея сформировалась уже в ходе самой войны. Тезис о Ливонии как о «вотчине» русских царей, точно так же, как и смысловое содержание протекторства Ягеллонов, перестраивался по мере развития ливонского конфликта, обрастая новыми аргументами в зависимости от актуальной моменту политической ситуации и поставленных в этой связи целей.

Попытка дипломатического разрешения назревающего конфликта между Ливонией и Россией закончилась неудачей, и 24 января 1558 года русские войска перешли границы Ливонии, предприняв наступление на Дерпт[390]. Эта карательная экспедиция получила название «январский поход», и широко представлена в русском летописании[391], ливонских источниках[392], научных исследованиях[393]. Уже Бальтазар Рюссов в своей хронике обратил внимание на демонстративный характер русских военно-оперативных действий, предполагавших широкий фронт наступления, мобильность продвижения войск, отсутствие оккупации, тактику «выжженной земли», и писал, что «русские пришли в Ливонию не с намерением покорить города, крепости или земли ливонцев, а только доказать им, что он [Иван IV Грозный] не шутит»[394]. Постояв под Дерптом, русские войска двинулись на Нейгаузен (Вастсейлину), Киримпе и Мариенбург (Алуксне), к «морю» (Чудскому озеру) за реку Омовжу (Эмайыги), на юг к Розиттену (Резекне) и на Нарву, не удаляясь от границы далее, чем на один конный переход[395].

В исторической науке существует мнение, что, несмотря на ультиматум по поводу «юрьевской дани», ливонцы не слишком-то верили в возможность реального военного столкновения с Россией, в силу чего и не предпринимали никаких мер по подготовке обороны[396]. Подобного мнения придерживались и некоторые ливонские хронисты. Так, например, Рюссов упрекал Орден и ливонских государей в бездействии, поскольку те даже во время нападения царского войска ничего не предприняли, ограничившись глухой обороной замков[397].

В данном случае налицо личная предвзятость хрониста, поскольку Рюссов, как протестантский пастор, был неприязненно настроен и к Ордену, и к католическому духовенству, в то время как архивные материалы отнюдь не свидетельствуют о бездействии ливонских государей накануне и в начальный период Ливонской войны. В сборнике документов под редакцией К. Ширрена содержатся документы, свидетельствующие о том, что в октябре 1557 года магистр вербовал солдат в Германии и сам находился близ русско-ливонской границы, опасаясь вторжения царского войска[398]. Реальность угрозы со стороны Ивана IV и необходимость сбора сил и средств для обороны страны отчетливо понимали в Риге, Ревеле и Дерпте[399], и с началом «январского похода» магистр предпринимал усилия по осуществлению срочной мобилизации, пытаясь подготовить Ливонию к обороне[400]. Известны усилия орденских фогтов из Вейсенштейна (Пайде) и Нарвы[401]. Особенно интересными представляются сообщения об отрядах самообороны ливонского дворянства и крестьян[402], что можно считать ответной реакцией на разорение местности противником.

Характер «январского похода» не предполагал длительного ведения боевых действий, и весной 1558 года царские войска вернулись в Псков. В ходе этой военной акции Ливонии был причинен серьезный ущерб, что было фатально в случае нового нападения, угроза которого была вполне реальна[403]. В этой обстановке начался новый этап мирных переговоров, инициатором которых стал царский воевода Шигалей, который сам обратился к Дерптскому епископу с советом не провоцировать царя на продолжение войны и как можно скорее направить послов в Москву, выплатить затребованную царем дань и заключить мир[404]. Ливонцы продолжать войну не хотели, а потому уже в марте послы прибыли к Шигалею и затем проследовали в Москву[405]. В ходе переговоров им удалось добиться заключения полугодового перемирия для сбора средств на выплату «юрьевской дани»[406].

Сложившаяся в Ливонии ситуация была исключительно непростой и требовала немедленного взвешенного решения. С этой целью весной 1558 года был созван ландтаг[407], на котором Вильгельм выступил с предложением без согласования с Империей искать помощи соседних государств и в особенности Польско-Литовского государства, куда уже отправилось его посольство[408]. Также он призвал ливонцев признать польско-литовского государя протектором не только Рижской епархии, но и всей Ливонии, после чего, как полагалось, Сигизмунд II Август примет на себя военные расходы и возьмет в свои руки переговоры с Иваном IV, способствуя скорейшему заключению мира[409]. Эта инициатива была неоднозначно воспринята ливонскими сословиями, поскольку, как свидетельствуют рецессы этого представительного собрания, сословия хоть и склонялись к мирному урегулированию конфликта с Россией и скорейшему возобновлению торговли, они не вполне доверяли польско-литовскому государю[410]. В итоге предложения архиепископа не нашли достаточной поддержки; ландтаг постановил собрать требуемую царем сумму и удовлетворить требования Ивана IV в сфере торговли. Вскоре после мартовского ландтага началась подготовка ливонского посольства в Москву[411]. Параллельно этому проводились мероприятия по преодолению разрушительных последствий «январского похода»[412]. Аккумулировав финансовые вложения со стороны городов и сословий, магистру все же удалось собрать затребованную Иваном IV сумму[413]. Однако нужный момент был упущен, поскольку к тому времени перспектива получения от ливонцев денег уже не соответствовала амбициям русского царя, сменившего курс на присоединение ливонских земель к России.

Вторжение царского войска в Ливонию едва ли было неожиданностью для Сигизмунда II Августа, однако это событие и последующие претензии царя на ливонские земли радикально изменили геополитическую обстановку в Балтийском регионе. Последовательное подчинение Ливонии польско-литовскому государю посредством права протекторства, которое к концу 50-х годов XVI века уже начало приносить плоды, было возможно лишь в условиях сохранения пассивности соседних с Ливонией держав. Вдобавок, с включением в балтийскую политику России «ливонское дело», изначально являвшееся личным предприятием Сигизмунда II Августа как протектора Рижской епархии, трансформировалось в дело государственной важности, непосредственно связанное с обеспечением безопасности Великого княжества Литовского. Однако прямая военная конфронтация с Россией требовала привлечения значительных средств, изыскание которых было затруднительно в силу особенностей внутреннего устройства Польско-Литовского государства. Чтобы нарушить действующее русско-литовское перемирие и начать войну, Сигизмунду II Августу требовалось заручиться одобрением шляхты, однако получить его было весьма затруднительно, поскольку и польская и литовская шляхта в большинстве своем призывали своего государя сосредоточиться на нормализации отношений со Священной Римской империей, обороне южных границ от татар и турок, урегулированию вопросов, связанных с движением экзекуционистов и конфессиональным спорам[414]. Вдобавок, положение серьезно осложнялось угрозой на южных рубежах. В конце 1557 года крымские татары совершили опустошительный набег на Волынь и Подолию[415], в связи с чем прямая конфронтация с русским царем в конечном счете могла обернуться для Польско-Литовского государства войной на два фронта. И хотя Сигизмунд II Август в своем письме к архиепископу Вильгельму от 21 марта 1558 года высказывал решительную готовность оказать ему помощь против царского войска, невзирая на татарскую угрозу и агрессию турок в Венгрии, он сделал оговорку, что это может произойти лишь по истечении срока русско-литовского перемирия и при условии, что до этого момента Ливония не заключит с царем «нерушимого мира». До тех же пор король рекомендовал ливонским ландсгеррам «на любых условиях заключить перемирие с князем Московским, а также устранить помыслы о войне на то время, которое обозначено в договорах и известно рижскому архиепископу»[416]. Ситуация вынуждала Сигизмунда II Августа экстренно переосмыслить свою ливонскую политику, что требовало привлечения дополнительных сил, ресурсов и, в первую очередь, времени, что предопределило переход стратегической инициативы к Ивану IV.

Весной 1558 года в Литву было отправлено царское посольство Романа Васильевича Алферьева, основной задачей которого провозглашалось заключение антикрымского союза[417]; однако кроме того послы должны были разузнать «кролево умышленье о Ливонских Немцах, и про войну немецкую, и про царя и великого князя рать что ныне говорят, и сбирал ли король людей ныне Немцом на помочь, и зачем их не послал, и вперед от него Немцом какова помочь будет ли»[418]. Кроме того, посол должен был разузнать настроения литовской шляхты и Сигизмунда II Августа в отношении Ивана IV «любят ли его или не любят, и будет не любят, ино за что не любят»[419]. Русские послы также интересовались персоной виленского воеводы Николая Радзивилла, который по слухам «подымал короля на Ливонские Немцы»[420]. В случае появления встречных вопросов касательно внешней политики России послу надлежало «говорити которые дела ведает не тайные, а про иные дела отвечать, что не ведает»[421].

В этой ситуации как нельзя лучше проявила себя литовская дипломатия. Благожелательно приняв русских послов, литовцы с большим энтузиазмом высказались в пользу предложений царя касательно Крыма, однако вопрос об участии в ливонских событиях был деликатно опущен. Литовская сторона аккуратно «прощупывала» обстановку в Ливонии, расспрашивая царских послов о посланных туда воеводах[422] — ведь исходя из статуса того или иного военачальника можно было сделать выводы о приоритете ливонского направления в политике Ивана IV, оценить масштаб конфликта и степень угрозы[423]. Однако тема Ливонии в ходе переговоров 1558 года поднималась литовской стороной лишь вскользь и очень осторожно, без малейшего упоминания права покровительства Сигизмунда II Августа над землями Рижского архиепископства или его кровного родства с архиепископом Вильгельмом, поскольку подобное позиционирование было бы воспринято как выражение претензии и могло привести к агрессивной реакции со стороны России, что в условиях еще не решенной проблемы Крымского ханства было крайне нежелательно[424]. Посольство Алферьева пробыло в Вильно до 3 мая 1558 года (т. е. практически всю весну), однако стороны так и не пришли ни к каким договоренностям, условившись продолжить переговоры, положив начало серии обоюдных посольских миссий, официальной целью которых провозглашалось заключение анти-крымского союза. Суммарно переговорный процесс продолжался целый год (до марта 1559 года), однако, несмотря на декларируемую склонность обеих сторон к заключению подобного альянса, он так и не был воплощен в жизнь.

По мнению В. Д. Королюка, затяжной характер русско-литовских переговоров 1558–1559 годов являлся продуктом политической борьбы сторонников крымского и балтийского направления во внешней политике России[425]. Э. Тиберг, в свою очередь, полагал, что обе стороны сознательно тянули время и обходили ливонский вопрос стороной, чтобы сначала понять намерения противника[426]. Весьма убедительно выглядит теория, выдвинутая К. Расмуссеном, согласно которой литовская дипломатия в принципе не имела целью заключение антикрымского союза, а напротив, пыталась выиграть время для нормализации своих отношений с Крымом посредством осуществления давления на него со стороны его сюзерена, Османской империи[427]. Его концепция была дополнена А. Н. Янушкевичем, отметившим усилия Сигизмунда II Августа по мобилизации внутренних ресурсов Великого княжества Литовского, исходя из чего он сделал вывод о том, что литовская дипломатия успешно сыграла на заинтересованности русской стороны в заключении антикрымского союза, чтобы выиграть время для более тщательной подготовки к назревающему конфликту в Ливонии[428].

С вторжением царского войска в пределы Ливонии Сигизмунд II Август был вынужден действовать с большей осторожностью, заняв выжидательную позицию в отношении ливонцев под благовидным предлогом сохранения заключенных договоренностей. Намерения царя в отношении Ливонии были совершенно не ясны и требовалось время для оценки ситуации и проведения необходимой подготовки. Возможности Сигизмунда II Августа эффективно воздействовать на ситуацию в Ливонии были ограничены угрозой его владениям, исходящей не только со стороны России, но и с юга. В силу сложной внешнеполитической обстановки условием, необходимым для активизации его усилий в балтийском направлении стала, в первую очередь, нормализация отношений Польско-Литовского государства с Крымским ханством. В дополнение к этому остро обозначился финансовый вопрос, поскольку, по мнению А. Сухени-Грабовской, денежные ресурсы Сигизмунда II Августа были истощены уже в 1557 году[429]. Вступление царского войска на территорию Ливонии в январе 1558 года коренным образом ухудшило ситуацию, поскольку возникла угроза русского наступления на Литву с севера. Уже в апреле 1559 года Сигизмунд II Август обратился к панам-рада с вопросом об ускорении выплаты налогов для обеспечения надлежащей обороны Полоцка и Витебска, ключевых крепостей на северо-восточной границе[430], что является прямым доказательством того, насколько серьезно воспринимали литовцы такую перспективу. Однако для полномасштабной войны необходимо было также обеспечить соответствующие мотивации для польско-литовского дворянства. Эффективным средством могла стать перспектива получения земельных владений в Ливонии, однако ливонские сословия и архиепископ Вильгельм ясно дали понять о нежелании уступать в этом вопросе[431].

Дистанцирование Сигизмунда II Августа от того, что происходило с Ливонией зимой-весной 1558 года, резко противоречило ожиданиям Рижского архиепископа, который направлял к польскому королю посольства и послания с просьбами о помощи и защите, по традиции апеллируя к его статусу протектора и указывая на непосредственную угрозу его владениям; к чему призывал и магистра[432]. В связи с отсутствием у Сигизмунда II Августа готовности немедленно выступить на защиту Ливонии герцог Прусский советовал брату искать помощи у императора Священной Римской империи Фердинанда I Габсбурга как своего сюзерена, а также не оставлять попыток получить защиту от польско-литовского и датского государей, поскольку оба они являются протекторами Рижского архиепископства[433]. Главенство в этом вопросе польско-литовского монарха подчеркивалось рекомендацией в обязательном порядке совещаться с Сигизмундом II Августом во всех начинаниях[434]. Герцог рассчитывал на дипломатическую поддержку, настаивая на отправке посольства в Москву, и убеждал Сигизмунда II Августа нарушить литовско-русское перемирие: ведь царь, вторгнувшись в ливонские земли, находившиеся под протекцией, уже нарушил действовавшие договоренности, а потому соблюдать их не имело уже никакого смысла[435]. Альбрехт был уверен, что польско-литовский государь не сможет остаться в стороне от русско-ливонского конфликта; доводом в пользу этого служило утверждение, что после покорения Ливонии Иван IV будет представлять серьезную угрозу для литовцев, а сам Сигизмунд II Август потеряет статус протектора Рижской епархии[436]. Однако апелляции к статусу протектора и кровному родству не приносили желаемого эффекта. Сигизмунд II Август выжидал, ограничившись сочувственными письмами[437] и ходатайствами за Ливонию перед императором и немецкими князьями[438], не спеша оказывать реальную военную поддержку, несмотря на апелляции ливонской стороны к положениям Позвольского договора[439]. Интересный взгляд на сложившуюся ситуацию изложен Э. Тибергом, полагавшим, что данный договор изначально был составлен из расчета, чтобы польский король имел основания не помогать Ливонии, пока та не признает себя частью Польско-Литовского государства[440].

Реальные же усилия Сигизмунда II Августа в тот момент были сосредоточены на усилении позиций сторонников сближения Ливонии с Польско-Литовским государством посредством их реституции, как это было сделано для коадъютора Кристофа и архиепископа Вильгельма. В конце января 1558 года в Ливонию прибыло польское посольство для осуществления контроля за ходом реституции[441]. В том же ключе действовали архиепископ Вильгельм и герцог Альбрехт, убеждая сословия принять обратно Яспера фон Мюнстера и других сторонников архиепископа, бежавших из страны в ходе «войны коадъюторов», поскольку их возвращение в Ливонию означало также возвращение имевшихся в их распоряжении конных и пеших вооруженных отрядов[442]. Сигизмунд II Август ходатайствовал за Мюнстера при императорском дворе, добиваясь снятия обвинения и восстановления в правах опального ландмаршала и других его приверженцев[443].

Магистр Фюрстенберг, лишенный возможности сопротивляться реституции открыто, всячески затягивал процесс, ссылаясь как на фиктивные причины, так и на объективные обстоятельства, связанные с вторжением царского войска[444]. Весьма примечательна в этом отношении позиция комтура Доблена (Добеле) Тииса фон дер Рекке, изложенная в его письме магистру от 30 января 1558 года. Автор, глубоко возмущенный вмешательством Сигизмунда II Августа во внутренние дела Ливонии, предложил магистру Фюрстенбергу как можно скорее заключить мирный договор с Москвой и объединиться с Иваном IV против «негодяев», среди которых был указан и ландмаршал Яспер фон Мюнстер, и Сигизмунд II Август, так как они «не желают мира Ливонии»[445]. Подобное видение ситуации замечательно иллюстрирует отношение Ордена к перспективам сближения с партией архиепископа и Польско-Литовским государством. Однако осознание реальности внешней угрозы сразу с двух сторон и полной беспомощности в этой связи вынуждало ливонцев искать союзников среди ближайших соседей для получения военной поддержки.

Сближение с Москвой было возможно, однако не могло быть никакой уверенности в том, как именно русский самодержец будет вести себя в отношении ливонских земель в дальнейшем, поскольку действия Ивана IV слабо укладывались в рамки европейских представлений о законности. Польско-литовский государь, даже с учетом его роли в подготовке «коадъюторского дела», все же старался придать своим действиям правовой характер, и хотя бы в этом отношении явно лучше подходил существовавшей в Ливонии системе ценностей. Однако это же обстоятельство не позволяло просто ввести польско-литовские войска в интересующие земли, поскольку без убедительного основания подобная акция была бы воспринята как вооруженная экспансия, что грозило серьезными проблемами в отношениях с остальной Европой и ограничивало возможности кооперации с потенциальными союзниками Сигизмунда II Августа в самой Ливонии. Вдобавок, сбор войска подразумевал необходимость вовлечения и организации широких слоев шляхты, видевшей в ливонских землях исключительно пространство для собственных владений. Путем решения обеих проблем, одновременно обозначившим перспективы территориального расширения и склонившим мнение ливонцев на сторону польско-литовского государя, стало дальнейшее приспособление политико-правового концепта протекторства к актуальным геополитическим реалиям, а именно его трансформация в отношения частичной зависимости и расширение власти протектора на всю Ливонскую конфедерацию.

Ощутив в ходе «январского похода» всю серьезность намерений Ивана IV, ливонцы начали искать пути к умиротворению русского царя. Выступая на ландтаге, архиепископ Вильгельм выдвинул предложение заключить перемирие с «кровожадным наследственным врагом» любой ценой, даже если ливонским сословиям придется выплатить в счет «юрьевской дани» 60 000 талеров или более крупную сумму, которая будет собрана со всех ливонских сословий[446]. Инициатива архиепископа была поддержана представителями Риги, Ревеля и Дерпта, поскольку «невыносимый мир был бы предпочтительнее справедливой войны», особенно в условиях отсутствия помощи извне, поскольку Империя находилась слишком далеко и была поглощена противодействием турецкой экспансии; польский и шведский короли же были связаны условиями мирных договоров с Россией[447], а престарелый Кристиан III Датский, и ранее не проявлявший особой активности в ливонском вопросе, прямо отказался помогать Ливонии[448].

Общая пассивность соседних государств создала необходимый фон для возобновления Иваном IV боевых действий в Ливонии, но уже с другой целью — вместо разового карательного похода в ответ на неуплату дани в этот период началось полномасштабное военное вторжение. Об изменившемся отношении к «данникам» красноречиво свидетельствует не только захват замков и прилегающих к ним территорий, но и включение Ливонии в титулатуру русского царя, что указывало на принадлежность этих земель к владениям Ивана IV[449]. По всей видимости, не получив действенного отпора ни на ратном, ни на дипломатическом поприще, Иван Грозный поставил новую цель: вместо принуждения ливонцев к признанию зависимости просто завоевать их. Брошенная на произвол судьбы Ливония едва ли могла оказать достойное сопротивление столь сильному противнику, каким являлась Россия, что предопределило ряд военных побед царского войска, самыми значимыми среди которых было взятие Нарвы 11 мая и Дерпта 18 июля 1558 года[450]. Успехи Ивана Грозного и его претензии на обладание ливонскими землями поставили ливонцев перед перспективой объединения с политически, религиозно и культурно чуждым ей государством. Ситуация определила срочную необходимость в обретении союзника, в связи с чем Вильгельм обратился к ливонским сословиям, призвав их вновь обратиться за помощью к Сигизмунду II Августу, открыто заявив о своем намерении перейти под власть Польской Короны, к чему также призвал и всех прочих[451].

Однако сословия и государи Ливонии в большинстве своем не разделяли намерение архиепископа. Сословия дерптской епархии рассчитывали на поддержку Польско-Литовского государства, но в гораздо меньшей степени, по примеру Ревеля и Риги полагаясь на заступничество со стороны Дании[452]. Обратиться к датскому королю предпочел и магистр Ордена, Вильгельм Фюрстенберг, мотивируя это отказом Сигизмунда II Августа оказать немедленную помощь[453]. Со стороны Кристофа Мекленбургского предпринимались попытки изыскать необходимую помощь у Священной Римской империи, королей Дании и Швеции[454]; но не преуспев в этом, он намеревался бежать из Ливонии, чему воспрепятствовали архиепископ и прусский герцог Альбрехт[455]. Даже перед лицом непосредственной угрозы консолидации ливонских государей и сословий перед лицом внешнего врага не произошло; напротив, их действия носили разрозненный и некоординированный характер, как в поисках внешнего союзника, так и в организации обороны — конфедерация трещала по швам и стремительно шла к распаду[456].

Первые намеки касательно объединения с Польско-Литовским государством можно увидеть в обращении посланника прусского герцога Венцеслава Шака к Сигизмунду II Августу, датированном 20 сентября 1558 года[457]. В первую очередь обращает на себя внимание тот факт, что в его официальную титулатуру было включено обращение как к «государю Ливонии» (domine benelissime terrarum Livoniae). Содержательная часть документа начинается с описания плачевного состояния Ливонии, опустошенной царскими войсками, которые «намерены взять архиепископство Рижское в свои руки <...>, чтобы кроме права покровительства и опеки прочный статус его королевского величества земель, особенно соседних, полностью уничтожить». В связи с этим в обращении выражается уверенность, что Сигизмунд II Август как протектор архиепископства и в силу кровного родства окажет необходимую помощь, поскольку «в интересах его королевского величества чтобы московит в Ливонии не воцарился», поскольку «заняв порты Ревеля и Риги, они станут приобретать разного рода вещи, необходимые для войны» и, покорив Ливонию, приступят к разорению Великого княжества Литовского. Согласно мнению автора, Сигизмунд II Август должен оказать помощь если не всей Ливонии, то по крайней мере «той части этой провинции, которая признает его величество протектором, и уже о том просила», что послужит в качестве примера для ливонских земель «чтобы они прежде, чем [самим] идти к протекторству, поверили бы, что исполняющие [это право] обеспечат безопасность архиепископства», для чего следует «тихо сделать так, чтобы его королевское величество был признан наисветлейшим государем [Вильгельмом] в качестве защитника (defensiorem) присоединенной провинции». При этом в обращении подчеркивалось, что значение права протекторства играет большую роль, чем кровные узы — «это дело [будет] исполнено ради укрепления его [Сигизмунда] известного протекторства, и он не удовлетворится, делая это лишь из-за близкой кровной связи»[458].

К сожалению, ответ Сигизмунда II Августа на это обращение неизвестен, однако его отношение к новому витку «ливонского дела» просматривается в его ответе ливонским послам, данном в октябре 1558 года. В этом документе польско-литовский государь сообщал, что «королевский совет на недавнем сейме в Петрикау смог изыскать, с помощью каких средств на полном доверии и со знанием дела его королевское величество против врага сможет оказать помощь <...> [а именно] заключить такой сильный союз с Ливонией, по условиям которого его королевское величество обязан будет взять на себя подобную защиту <...> [поскольку] его королевское величество против клятвенного мирного союза хотел бы действовать с соблюдением права»[459]. В форме намека, хоть и весьма прозрачного, в своем обращении к ливонским посланникам он сообщил о необходимости создания более тесной связи (речь в этом документе едва ли идет о союзе, поскольку, согласно условиям Позвольского договора 1557 года, таковой уже имел место быть), очевидно, подразумевая под этим переход ливонских земель под его управление.

Вопреки словам Сигизмунда II Августа, в материалах Петроковского сейма 1558 года обсуждение ливонской проблемы практически отсутствует — польские паны гораздо большее внимание уделили дискуссии о расширении собственных привилегий, угрозе нового татарского нашествия и религиозным спорам. Тема Ливонии обсуждалась очень ограниченно, сугубо в контексте противостояния с Россией — с установлением там власти Ивана IV, последний получит сильные крепости и доступ к балтийским портам, что представляет угрозу не только для Великого княжества Литовского, но также для Пруссии и самих коронных земель[460].

И хотя сейм одобрил сбор налога на военные нужды и «общую оборону», данное решение не было подкреплено резолюцией, к тому же спектр активно обсуждаемых проблем скорее предполагал, что эти деньги надлежало потратить на оборону южных границ от татар, а не на защиту ливонских земель[461].

По мнению Е. Лелевеля, которое также разделял и С. Карвовский, подобная отстраненность польской стороны была вызвана конфронтацией двух противоборствующих группировок в окружении Сигизмунда II Августа: протестантов-литовцев, возглавляемых Николаем Радзивиллом Черным, и католиков-поляков во главе с Филиппом Падневским. Первые выступали за немедленную войну с Россией и проведение активной политики в Ливонии силами обоих государств; вторые же отказывались оказывать бескорыстную помощь, используя этот вопрос в качестве рычага принуждения к заключению реальной унии на условиях подчинения Литвы Польской Короне[462]. Данная ситуация стала проявлением в известной мере классических польско-литовских противоречий: давление со стороны поляков по вопросу об унии было перманентным и усиливалось по мере возникновения у литовских панов потребности в военной или финансовой помощи со стороны Польши, что вполне закономерно вызывало сопротивление литовских панов[463]. Это свидетельствует о слабости внутренней связи между частями унитарного государства; в частности, данное обстоятельство стало основой конфликта польской и литовской шляхты на Петриковском сейме 1558 года, в результате которого польская шляхта, вновь получившая отказ на предложение новой унии, решила не оказывать финансовой помощи Литве, отстранившись от участия в ливонских событиях[464]. Вследствие этого Сигизмунд II Август сосредоточил свои усилия на Великом княжестве Литовском, где пробыл последующие три года, в течение которых вальные сеймы в Польше не созывались[465].

Куда большую активность в отношении ливонского вопроса проявила Литва, где 28 октября 1558 года Сигизмундом II Августом по этому вопросу был созван совет радных панов[466]. Заручившись поддержкой литовской знати, он предпринял меры по военной подготовке — 28 ноября 1558 года господарская канцелярия постановила возобновить сбор чрезвычайного военного налога (серебщины)[467], притом в течение двух последующих лет она должна была взиматься в удвоенном размере[468]. Параллельно с этим был отдан приказ о подготовке к созыву местного рушения шляхты в крепостях на северной границе Литвы[469]. В обмен на это литовские сословия просили наделять имениями в Ливонии только подданных Великого княжества Литовского, опасаясь, по всей видимости, проникновения в этот регион польской шляхты и панства. Не желая портить отношения с ливонскими сословиями, Сигизмунд II Август отклонил это прошение, аргументировав отказ тем, что ливонские земли ему не принадлежат, но все же пообещал, что в случае изменения ситуации литовская шляхта будет иметь приоритет в этом вопросе[470]. Немаловажно отметить, что на сейме в Вильно также прозвучала просьба об исправлении границ с Ливонией и «где бы что шляхетского было кому забрано, абы то томуж было привернено»[471], что вновь возвращает нас к проблеме ливонско-литовского пограничья, уже рассмотренной выше. По этому вопросу Сигизмунд II Август отвечал, что «его милость около того Мистра Лифлянтского напомянути рачит, и кгды ся тые границы направят и постановят, его королевская милость што слушного в той прозьбе вашей обачивши учинити рачит»[472].

Одновременно с вышеуказанными мероприятиями также была продолжена дипломатическая работа по двум направлениям — с Крымским ханством в целях нормализации отношений и обеспечения надежного тыла[473], а также с русским царем[474]. Весной 1559 года в Москву прибыло литовское посольство, возглавляемое подляшским воеводой Василием Тышкевичем, которое, исходя из ожиданий российской стороны, должно было заключить «вечный мир», чтобы совместно «от басурман оборону христьянству чинити»[475]. Однако литовские послы неожиданно выдвинули требование возвращения Литве ряда спорных территорий (в том числе Смоленска) — условие, которое оценивается исследователями как заведомо невыполнимое[476] — что не нашло понимания у царских представителей («оставя дело, говорити безделье»)[477] и в итоге переговоры зашли в тупик. Важно отметить, что в ходе дипломатической полемики Тышкевич прямо заявил о том, что «и толко крымсково избыв, и вам не на ком пасти, пасти вам на нас»[478], что хорошо иллюстрирует восприятие сложившейся ситуации литовской стороной — заключение «вечного мира» и антикрымского союза едва ли имело какие-то перспективы, поскольку со стороны Литвы столкновение с Россией уже воспринималось неизбежным[479].

После того как обсуждение касательно заключения «вечного мира» и антикрымского союза окончательно зашло в тупик, литовская сторона впервые затронула ливонский вопрос: «ты брат наш валку ведешь з законом реши Неметцкие земли Ифлянские, которых цесарь его милость и реша Неметцкая не отпустят подобно кроме обороны, с чего бы потом могло к немалому застью и к розлитию крови прити»[480]. Вдобавок, Тышкевич отчетливо дал понять, что не только император и немецкие князья недовольны действиями Ивана IV в отношении Ливонии, указав на покровительство Сигизмунда II Августа в отношении Рижского архиепископа, который «есть кровный наш, для которого кривды мы на ту землю прошлого году сами особою нашей государскою тягнули <...> привернувши князя арцыбископа во все прежнее его достоинство в покорение»[481]. Реакция российской стороны на подобное заявление оказалась достаточно резкой — после личной аудиенции с послами Иван IV потребовал, чтобы Сигизмунд II Август не вступался за архиепископство и Ливонию, поскольку «Вифлянты извечные наши данники» и это дело касается только русского царя[482]. В конечном счете стороны не пришли ни к каким договоренностям, сошедшись на соблюдении действующего перемирия «а вперед правду и неправду меж нас всемогий Бог розсудит», после чего переговоры были свернуты, и литовские дипломаты отправились обратно[483].

Переход Сигизмунда II Августа к открытому заступничеству за Ливонию перед Россией, несомненно, был связан с успехами в крымской политике. К лету 1559 года он сумел добиться окончательного урегулирования отношений с Бахчисараем и Стамбулом, тем самым обезопасив себя от необходимости вести войну на двух направлениях[484]. С этого момента дальнейшее затягивание переговоров больше не имело смысла, по причине чего литовская сторона и выдвинула заведомо невыполнимые условия, сведя на нет работу русско-литовской дипломатии 1558–1559 годов по вопросу создания антикрымского союза[485]. Интересным моментом является попытка обеих сторон обосновать свои права в отношении Ливонии: Иван IV указывал на «кривды» со стороны «данников»-ливонцев, наиболее значительной среди которых была неуплата «юрьевской дани», которая впоследствии была использована для обоснования царем своих прав на владение Ливонией; а Сигизмунд II Август, в свою очередь, апеллировал к кровному родству с Вильгельмом и праву протекторства над Рижским архиепископством, которое в рамках дипломатической полемики было отождествлено с отношениями подчинения[486].

По всей видимости, подобное позиционирование вполне устраивало Вильгельма, поскольку еще зимой 1558 года на ландтаге в Риге он сделал официальное заявление, что «Господь не оставил нам лучшего средства, чем перейти к королю польскому»[487]. В качестве доказательства он поставил в пример положение своего брата Альбрехта, который, по мнению архиепископа, был полностью защищен своим сюзереном, а также указал на усилия, предпринятые Сигизмундом II Августом на сейме в Петрокове[488]. Однако, чтобы получить эту помощь, необходимо было под благовидным предлогом нарушить русско-литовское перемирие, единственным средством достижения чего является частичное подчинение Ливонии[489]. В конечном счете он призвал все ливонские сословия послать к Сигизмунду II Августу своих делегатов для определения условий распространения власти протектора на всю Ливонию, что было поддержано представителями Риги, отметившими, что этот вопрос следует также согласовать со Священной Римской империей, чтобы пресечь возможные обвинения в измене со стороны императора и немецких князей[490].

В конечном счете, после неудачного датского посольства к Ивану IV[491] и нового наступления царского войска в январе 1559 года[492] идея обращения к Польско-Литовскому государству начала активно циркулировать и в орденских кругах. Один из любопытных проектов инкорпорации содержится в письме посла магистра Клаудиуса Тротиуса, датированном 18 апреля 1559 года. В нем автор рассмотрел сразу две модели обретения столь необходимой военной и финансовой поддержки; Клаудиус предлагал по завершении войны либо предоставить Сигизмунду II Августу сумму в 500 тысяч флоринов на покрытие военных издержек, либо «подчиниться его власти при условии, что привилегии Ливонии и дальше останутся неизменными». Значительную часть документа занимает рассмотрение путей прекращения зависимости от Священной Римской империи. В частности, по завершении войны с Россией он предлагал «согласовать высокую сумму с королем, которой нет в Германии» потребовать от Империи оплатить военные расходы Польско-Литовского государства с расчетом на то, что император и князья откажут, тем самым утратив свои права на Ливонию, поскольку «господин, не защищающий своего вассала, теряет свое право»[493].

Идею подчинения Ливонии Польско-Литовскому государству в конечном счете был вынужден поддержать и магистр Фюрстенберг. Весной 1559 года на сейм в Вильно были отправлены представители ливонских сословий, снабженные инструкциями к Сигизмунду II Августу, наиболее важными среди которых для данного исследования являются обращения двух крупнейших государей Ливонии, Ордена и Рижского архиепископа. Магистра в Вильно представлял его коадъютор, Готхард Кетлер, известный своими связями с литовской шляхтой, в частности, с Николаем Радзивиллом Черным[494]. Полный текст данной ему инструкции представлен в сборнике документов, опубликованных К. Ширреном[495]. Приоритетной целью провозглашалось скорейшее получение защиты со стороны Сигизмунда II Августа, ради чего следовало обещать польско-литовскому государю подчинение Ливонии его власти при соблюдении им ряда условий, первым из которых было сохранение привилегий Ордена: «следует сделать так, чтобы магистр, его Орден и их подданные во всех делах в любом случае под властью вашего величества получили юрисдикцию, права и все другие свободы <...> пожалованные Священной Римской империей». При этом магистр выражал согласие на предоставление королю всей полноты внешнеполитического представительства Ордена: «необходимо заключить обязательства, что им [Ордену] нельзя без уведомления Польской Короны вести переговоры с московитами или окрестными государями <...> но только его королевское величество должно этим заниматься». Третий и четвертый пункт включали просьбу об оказании скорейшей военной помощи посредством направления в Ливонию войск, находящихся на содержании короля («некоторого количества рейтар <...> [которые будут] как можно скорее доставлены на королевские границы, чтобы они к тому же получали ежемесячное жалование от его королевского величества») и предоставления денежных средств («оборонные деньги в течение этого года»). Само подчинение должно было произойти «как пожалование лена» с принесением присяги и принятием регалий «на тех условиях, как это было сделано с Пруссией». Особо подчеркивалось обязательное условие сохранения старой литовской границы (по всей видимости, речь идет о «линии Радзивилла»), а также необходимость защиты Ордена от посягательств Священной Римской империи, как это некогда было с Пруссией.

В первую очередь стоит отметить, что в мемориале Кетлера речь идет не обо всех ливонских сословиях, а только об Ордене и его подданных, о чем также свидетельствует перечень подписавших документ лиц, среди которых можно видеть только гебитигеров Ордена. Также обращает на себя внимание малое количество условий — по сути, все требования магистра сводились только к оказанию военной помощи и сохранению привилегий, что свидетельствует об отчаянном положении, в котором находился Орден в этот период. Стоит также отметить, что несмотря на параллель между предстоящей инкорпорацией Ливонского ордена и присоединением Пруссии к Польше в 1525 году, четко обозначенную в упомянутом документе, в нем полностью опущена тема секуляризации ордена, а из отдельных формулировок становится ясно, что инкорпорация предполагала сохранение Ордена, что возвращает нас к тезису о том, что он, вопреки распространенному в историографии мнению, не изжил сам себя и еще был способен исполнить ведущую роль в переустройстве ливонской государственности[496].

Как и в случае с Орденом, в инструкции посланцев Вильгельма были представлены интересы не Ливонии в целом, а только сословий Рижского архиепископства[497]. Вступительная часть документа, повествующая о бесчинствах царского войска и причиненном им ущербе, аналогична соответствующему разделу орденского мемориала, однако здесь обращение к Сигизмунду II Августу привязано к его статусу протектора: «Поскольку мы и наше архиепископство были переданы церковными соборами и императорами его королевскому величеству под протекцию <...> и потому много раз названное архиепископство до наших времен достославно хранилось»[498]. Поэтому «в силу этого протекторства над нами и нашей епархией <...> а также, без сомнения нашей персоны как вашего величества кровного родственника <...> [Сигизмунд должен дать им] возможность одолеть всех врагов вашего королевского величества <...> и наконец взять к себе в вечной радости на множество лет», в то время как царь «хочет полностью подчинить Ливонию своей воле и оторвать страну от христианства и Польской Короны»[499]. В понимании Вильгельма, Ливонию следовало бы включить в состав Польской Короны, однако был приемлем и вариант инкорпорации одновременно и в Польшу, и в Литву при условии сохранения ее сословиями прав и привилегий «подобно тому, как это случилось с Пруссией»[500]. Отдельным блоком были прописаны условия последующей ливонско-литовской торговли, согласно которым «необходимо продолжать иметь старинную обычную торговлю, свободный проезд и дороги»[501].

Кроме того, в довесок к уже упомянутому условию сохранения прав и привилегий, среди которых была и чеканка собственной монеты, посланники архиепископа должны были добиваться для сословий епархии полномочного представительства «на заседаниях в королевском совете, на всех сеймах и совместных собраниях, не исключая выборов короля», при том что решения по внутренним делам, проблемам границы и юрисдикция должны находиться в руках архиепископских советников при королевском дворе[502]. Также Вильгельм указывал на то, что «в ливонских землях наивысшая власть была у архиепископов <...> и без его [архиепископа] ведома ничего не могло происходить»[503]. Кроме того, условие неприкосновенности недвижимого имущества архиепископа дополнялось просьбой о возвращении ему владений, некогда отторгнутых Орденом, а именно, замков и округов Вольмар, Буртниек, Руен и Трикатен, а также «особенно надо обстоятельно обсудить <...> вопрос о том, что город Рига принадлежит одним только архиепископам <...> что ранее уже много лет предоставлялось на суд королевскому величеству»[504]. Обращает на себя внимание тот факт, что в данном документе, в отличие от инструкции Кетлера, большая его часть посвящена именно деталям самой инкорпорации в состав Польско-Литовского государства и укреплении властных прерогатив Рижского архиепископа в Ливонии. Тема скорейшего оказания Ливонии военной помощи, которая доминирует в инструкции орденского представителя, в мемориале Вильгельма практически не затрагивается и потому создается впечатление, что глава Рижской церкви не видел смысла в продолжении войны с Иваном IV, стремясь как можно скорее и на лучших условиях перейти под власть польско-литовского государя.

За исключением некоторых общих моментов (необходимость объединения, сохранение привилегий и собственности, защита от возможных посягательств Священной Римской империи) два вышеназванных документа демонстрируют абсолютно разные варианты отношения к предстоящей инкорпорации — для магистра она виделась пожалованием Ордену его владений в лен, что давало ему возможность получить от польского короля, своего сюзерена, военную и финансовую помощь, как это соответствовало средневековым нормам вассально-ленных отношений; в то же время для Вильгельма инкорпорация позиционировалась как естественное продолжение издревле существующих отношений польского короля и Рижской епархии в рамках протекторства, предполагавших приобретение широкой автономии епархии, ослабление Ордена и усиление политических позиций архиепископа.

Итогом переговоров в Вильно стало заключение 31 августа 1559 года соглашения с Сигизмундом II Августом, получившего название первого Виленского договора. Согласно этому документу, магистр передавал «себя, свой орден и всю Ливонию в верное покровительство и под наше [Сигизмунда] протекторство»[505]. Польско-литовский государь, в свою очередь, обязывался направить к царю послов с требованием прекратить боевые действия в Ливонии, вернуть уже захваченные земли, возместить нанесенный ущерб провинции «что находится под нашей протекцией», а также «чтобы нас не отрывали от ливонцев в будущем»; в противном же случае Сигизмунд II Август получал «полномочия на войну с московитами», лично и от имени своих преемников обещав оберегать и защищать Ливонию «против всех сил и нападения войск московитов», а также должен был «с опорой на пакт и союз, заключенный обеими сторонами в Позволе, осуществить совместными усилиями поход и войну с московитами».

Магистр, в свою очередь, от имени всех сословий Ливонии обещал возместить Сигизмунду II Августу военные расходы в случае, если война все же начнется, а при сохранении мира «удовольствоваться меньшей суммой». Также магистр передавал польско-литовскому государю «области, замки, префектуры и наместничества в Ливонии на основании имеющего силу права» но с условием «сохранения там всего права и власти». В распоряжение польско-литовского государя переходила «вся область, которая начинается от границ Великого княжества Литовского, а потом следует до дистрикта Ашераден с президатурой Ашерадена и всем его имуществом, за исключением другого берега Дюны», а также замок Бауске, Розиттен, Луцен, Дюнабург и Зельбург. Польско-литовский государь обязался сохранять в Ливонии неизменными «права, привилегии, законы, святую веру Августина Исповедника и укоренившиеся обычаи», сохранять старые и не вводить новые налоги, а также не покушаться на движимое и недвижимое имущество ливонских сословий. Если же по завершении войны с Россией магистр или его преемники пожелают вернуть обратно уступленные земли и крепости, то тогда в счет военных расходов ливонцам следовало выплатить 600 тысяч флоринов, а до тех пор магистру надлежало довести до сведения своих подданных, «чтобы они во всем слушались и подчинялись нашим благородным префектам и официалам», которые «объединят свои замки, что будут им доверены, с замками и войсками Ливонии, упрочат друг друга взаимным советом, чтобы они вели дела посредством общего порядка и общих решений», приняв гарантию того, чтобы войсками Сигизмунда II Августа «не творилось опустошение этой провинции или какое-либо обременение». В случае захвата территории, принадлежащей противнику, ее следовало поделить между Ливонией и Литвой, за исключением ливонских областей, оккупированных Иваном IV — в этом случае земли отходили к их старым владельцам. Спорная ситуация на ливонско-литовской границе также затрагивалась в тексте договора, однако окончательное решение этого вопроса официально откладывалось «до момента реституции презентур», то есть до возвращения занятых областей после выплаты вышеуказанной суммы в 600 тысяч флоринов.

15 сентября 1559 года это соглашение было подтверждено архиепископом Вильгельмом и его коадъютором Кристофом[506]. Документ, обозначенный как «соглашение» (confirmatio), представляет собой прямой личный договор сословий Рижской архиепархии с Сигизмундом II Августом, согласно которому архиепископ и коадъютор передавали «себя, капитул, сословия <...> в доверие, покровительство и под полный протекторат его королевского величества». Условия (военная защита, посольство к царю, сохранение прав, имущества, запрет новых налогов, возврат земель) и обязанности (повиновение префектам и официалам, выплата 100 тысяч флоринов в счет военных расходов, передача замков и областей, соблюдение Позвольского договора) в целом идентичны тем, что были закреплены в Виленском соглашении, однако субъектом договора в данном случае выступала не вся Ливония, а только архиепископ и сословия епархии. Заключение прямого соглашения с Сигизмундом II Августом вполне соответствовало как сепаратистским устремлениям Вильгельма, стремившегося отмежеваться от Ордена и вести независимую политику, так и территориальным интересам Польско-Литовского государства. Обладание Ригой и Рижским архиепископством являлось для польско-литовского государя первостепенной целью, что проявило себя впоследствии, по мере размещения в Ливонии литовского войска[507]. Прямой договор с рижскими сословиями был весьма удобен, поскольку в случае невозможности выполнить обязательства по отношению ко всей Ливонии оставалась возможность его соблюдения по отношению к той части конфедерации, обладание которой имело для Польско-Литовского государства больший приоритет. В тексте договора присутствует еще одна интересная деталь, объясняющая его политическое значение. В этом документе ясно указано, что официальное признание протекторства Сигизмунда II Августа необходимо, «чтобы его королевское величество мог быть свободен от присяги и союза [с Москвой]».

Подписание первого Виленского договора знаменовало собой начало нового этапа в истории Ливонской войны, поскольку в нее включился политический игрок, до этого момента придерживавшийся политики невмешательства. Опора на положение о праве протекторства, сложившемся в рамках имперского правового поля, была весьма удобным фундаментом для полемики с императором и сословиями Священной Римской империи, поскольку переход Ливонии под власть польско-литовского государя представлялся как реализация древнего (что было немаловажно для подтверждения его валидности) права, дарованного ему самими же императорами, гарантирующего ливонскому ландсгерру покровительство и защиту, которые сама Империя была не в состоянии обеспечить. Кроме того, переход всей Ливонии под протекцию Сигизмунда II Августа предоставлял ему весомый аргумент для нарушения действующего перемирия с царем, притом вся ответственность за это — по крайней мере, в соответствии с европейскими представлениями о законности — возлагалась на Ивана IV, который сам нарушил договор с польско-литовским государем путем вооруженного нападения на его подопечных, защищенных древним правом.

Кроме идеологически-правового обоснования своих дальнейших действий, польско-литовский государь смог с заключением Виленского договора создать подходящие условия для вовлечения в ливонский конфликт широких слоев шляхты. Введение военного контингента в ливонские крепости и передача части из них под управление с сохранением возможности выкупа сами по себе еще не являлись прямой экспансией, однако, как справедливо заметил в своем письме посол магистра Клаудиус Тротиус, «иные примеры показывают, что никакой замок таким образом никогда не был выкуплен»[508]. Тем не менее, несмотря на подобное отношение приближенных магистра к практике закладывания ливонских замков, Кетлер был вынужден пойти на этот шаг, причиной чему, очевидно, являлись серьезные финансовые затруднения Ордена[509]. Реакция литовской стороны на это обстоятельство была весьма прямолинейной — на виленском сейме 1559 года вопрос о наделении ливонскими землями представителей литовской шляхты обсуждался вполне открыто[510]. Возможность новых территориальных приращений, подогретая опасениями касательно усиления заклятого врага в стратегически важном регионе, обеспечивала мотивацию действий литовской и польской шляхты и содействовала ее все более масштабному вовлечению в балтийскую политику Сигизмунда II Августа. Подобное заключение находит подтверждение в результатах работы вального сейма 1559 года в Вильно, одобрившего сбор новых земских налогов и отправку войск в Ливонию[511].

Что же касается ливонских сословий, то тут вполне очевиден компромиссный характер достигнутых соглашений. Виленский договор, как это следует из сопоставления двух его вариантов с мемориалами, в меньшей степени соответствовал инструкциям Вильгельма, который выступал за инкорпорацию ливонских земель в качестве провинции с широкой автономией под своим главенством, и в большей — позиции магистра, в первую очередь стремившегося получить войска и деньги для войны с войсками Ивана IV. Вероятнее всего, причиной тому было желание Сигизмунда II Августа привлечь на свою сторону большее количество представителей ливонских сословий, что с учетом военной ситуации и напряженных отношений между ними было весьма непросто. Поддержка Вильгельма в стремлении утвердить свою единоначальную власть в Риге и вернуть некогда захваченные Орденом земли едва ли нашла бы одобрение среди прочих сословий, в то время как противостояние с Россией требовало сосредоточения усилий. Позиция магистра, ратовавшего за сохранение территориального единства ливонских земель (пусть даже ценой частичного подчинения польско-литовскому государю) в большей степени отвечала интересам ливонских сословий. К тому же ставка на поддержку Вильгельма была сопряжена со значительными рисками по причине солидного возраста Вильгельма Бранденбургского, в то время как его преемник, Кристоф Мекленбургский, некогда порывавшийся сбежать из Ливонии, не внушал никакого доверия[512]. По всей видимости, именно с этим была связана концентрация внимания Сигизмунда II Августа на фигуре Готхарда Кетлера и последующее исключение Рижского архиепископа из числа активных участников судьбы остатков Ливонской конфедерации. Стремление заручиться поддержкой в среде ливонской знати против России также проявило себя в условиях, выдвинутых Сигизмундом II Августом, а именно, соблюдение Позвольского договора 1557 года и передача «в знак признательности» областей, замков, префектур и наместничеств, которые впоследствии возможно было выкупить обратно — по крайней мере, с формальной точки зрения. Таким образом, польско-литовский государь получал в свое распоряжение южную часть Ливонии, притом все (за исключением Дюнабурга) переданные ему замки, куда вскоре должны были вступить литовские отряды, находились в направлении ожидаемого вторжения русских войск.

К сожалению, первый Виленский договор получил довольно скудное освещение в историографии. Большая часть исследователей считает его малозначительным, отводя для его рассмотрения весьма скромное место в своих исследованиях[513], либо не упоминают о нем вовсе[514]. Лишь малое число авторов уделило внимание данному соглашению в своих работах и их оценки по большей части весьма скептичны. К примеру, С. Арнелл полагает, что в нем недостаточно прописаны обязательства польско-литовского государя по защите Ливонии от внешнего противника, а сам текст составлен таким образом, что Сигизмунд II Август получал возможность уклоняться от исполнения своих обязательств[515]. Э. Тиберг в своей работе также указывал на большое количество условностей, как, например, требование неукоснительного соблюдения ливонцами Позвольского договора, и откровенную наивность ряда положений Виленского соглашения, вроде обязательного обращения послов польско-литовского государя к царю с требованием вернуть все захваченные земли, людей, а также компенсировать нанесенный Ливонии ущерб, чего Иван IV точно делать бы не стал[516]. С последним тезисом трудно не согласиться, однако в своей характеристике исследователи во многом исходят из последующих событий, а не из ситуации, соответствовавшей заключению договора. Наиболее явно это прослеживается в труде В. Кирхнера, который крайне негативно отнесся к факту заключения этого соглашения, поскольку впоследствии «тот не принес пользы ни ливонцам, ни Польско-Литовскому государству»[517]. Эти оценки имеют право на существование, однако при рассмотрении этого соглашения нельзя упускать из виду исторический контекст его появления.

Не добившись бескорыстной помощи против «кровного векового врага» от соседних держав, Ливония оказалась один на один с крупным военизированным государством, имевшим совершенно отличные от ливонских представления о политической культуре и государственном управлении. Самостоятельно противостоять натиску Ивана IV не было ни единого шанса, и в подобной ситуации подписание ливонскими ландсгеррами договора, предусматривавшего защиту от войск Ивана IV, ведение совместных боевых действий, консолидированность дипломатического представительства при условии сохранения имущества, привилегий и прав сословий в совокупности с запретом введения новых налогов — словом, почти всего того, чего добивались в тот момент ливонские сословия — в обмен на условное владение частью территории и обязательство соблюдения сторонами действующего Позвольского договора не было настолько уж неудачной идеей[518]. В конце концов, даже вероятное установление владычества Сигизмунда II Августа едва ли представляло серьезную проблему для Ливонии, которая на протяжении всей своей истории подчинялась государям иноземного происхождения[519].

Сближение с Польско-Литовским государством представляется наиболее подходящим выходом из создавшегося положения, которым располагали на тот момент ливонские сословия. Путь объединения со Швецией или Данией был чреват обострением отношений с Рижским архиепископом и герцогом Альбрехтом Бранденбургским, что грозило новым внутренним расколом, не говоря уже о реакции самого Сигизмунда II Августа. И хотя последующие события демонстрируют весьма неоднозначное исполнение этого договора, подписавшие его представители ливонских сословий тогда не могли еще знать об этом. Положение Ливонской конфедерации было отчаянным, поскольку возможные союзники — Священная Римская империя, Дания, Швеция — под разными предлогами отмежевались от русско-ливонского конфликта, и в подобной ситуации подписание весьма компромиссного по своему характеру Виленского договора было меньшим из зол.

Однако наибольшее значение этот договор имел для самого Сигизмунда II Августа, поскольку благодаря ему удалось привлечь к войне против Ивана IV представителей шляхты, согласие которых было крайне необходимо для утверждения экстренных военных налогов и мобилизации войска. Кроме того, первый Виленский договор предоставил правовую базу для прямой экспансии по отношению к Ливонии, завуалированной под реализацию древнего права протекторства, что было важно для придания законности собственным действиям как в глазах ливонцев, так и в глазах других государей, в особенности Священной Римской империи и России. Критика исполнения обязательств данного соглашения отнюдь не беспочвенна, однако умаление его значимости в контексте исторических событий конца 50-х годов XVI века не имеет под собой оснований. Заключение первого Виленского договора, предоставившего польскому королю правовые основания для введения в Ливонию воинских контингентов и последующего военно-административного освоения ее южной части, положило начало новому этапу борьбы за Ливонию, который был связан с утверждением там власти Сигизмунда II Августа в качестве полноправного государя.

Подписание первого Виленского договора предоставило Сигизмунду II Августу правовую основу для развития дальнейшей экспансии в Ливонии, однако юридический аргумент, валидный в отношении европейских держав, никак не способствовал решению главной проблемы, а именно, необходимости фактического противодействия войскам Ивана IV. В целях решения этой проблемы дипломатическими методами в декабре 1559 года в Москву прибыло посольство, возглавляемое литовским шляхтичем Мартином Володковичем[520]. От имени Сигизмунда II Августа он объявил русскому царю, что «Ифлянская земля здавна от Цесарства Крестьянского есть подана предком нашим в оборону отчинному панству нашему, Великому Князству Литовскому, чого поновляючи весь тот закон, со всею землею сами нам утвердили»[521]. Важно отметить, что речь тут шла именно о протекторстве, доказательством чему служат многочисленные ссылки на древность этого права и факт его пожалования императорами, которые можно обнаружить в специальной грамоте, врученной Володковичу королем: «От Цесарства Крестьянского есть подана предком нашим в оборону <...> за поручением и подданьем от цесарства в обороне <...> земля [Ливония] от цесарства крестьянства здавна хвалебным предком нашим к отчинному панству Великому Княжству Литовскому подана под мощь и оборону»[522].

Обращает на себя внимание явное расхождение позиции польско-литовского государя с изначальным содержанием концепта протекторства. Как уже было показано, носителем функции протектора изначально являлась Польская Корона, а не Великое княжество Литовское; кроме того, согласно императорским декретам, положение о протекторстве сначала распространялось только на Рижское архиепископство, а не на всю Ливонию. В данном случае налицо стремление исказить смысловое наполнение права протекторства в угоду политической ситуации. По Виленскому соглашению 1559 года под покровительство Сигизмунда II Августа перешла вся Ливония и главным актором в ее отношении должна была выступить именно Литва[523]. Конечный вывод, представленный Ивану IV, также расходится с историческими и правовыми реалиями. В нем, в частности, было сказано, что с момента подписания Позвольского договора ливонцы являются подданными Сигизмунда II Августа: «княжатем Вильгельмом, арцыбискупом Рижским <...> мистр Фиштомберг [Фюрстенберг] незгоду почал был <...> за то мы, хотячи его скарать, и рушилися <...> к границам оноя земли, то пак он со всех законом вспомнивши, что нам государю повинни в панстве нашом, встретили нас и били челом <...> абы к ласке и милосердью нашому и в подданство приняты»[524].

Опираясь на это утверждение, польско-литовский государь оспорил претензии царя на обладание Ливонией: «[Иван IV] меновал еси Ифлянты своими данники, о чем предкове и отец твой предком и отцу нашому, славное памяти Жигимонту королю, ничего не припоминали», приводя в качестве дополнительного аргумента еще и тот факт, что «кгды есмо для выступу [мы] их хотели карати, [Иван IV] не меновал еси своими данники и не стоял за них»[525]. Исходя из того, что Ливония еще в 1557 году перешла под власть Литвы, Сигизмунд II Август обвинил Ивана IV в нарушении действующего русско-литовского перемирия, присовокупив к этому нападения России на Великое княжество Литовское: «не одно в той земле Ифлянтской, але и во отчине нашой в границах Великого Княжства Литовского люди твои, приходячи войною, не мало ушкожали в перемирьи». Однако, несмотря на явные нарушения существовавших соглашений «присяги с стороны нашое до урочных лет [мы] с тобою братом нашим нарушити не хочем», в силу чего Сигизмунд II Август потребовал прекращения боевых действий, вывода войск и возвращения «всего того, што нам государю хрестьянскому належит» в целях сохранения мира. В противном случае, «ознаймуем тобе, иж Ифлянтской земли всей оборону, яко иным панствам и подданым нашим повинни есьмо чинити, кгдыж и на замкох певных при границы твоей, и инде в той земли старосты и люди наши росказуют и владают, и посполито з Ифлянты заодно суть»[526].

Примечательно, что позиция Сигизмунда II Августа, нарочито демонстрировавшего стремление сохранить мирные отношения с царем, была оттенена комментарием самого Володковича, который сообщал царю, что «ляхи ныне всею землею хотят того, чтобы государь наш с вашим государем воевался», вплоть до того, что, если «не станет король за Ливонскую землю, мы его не учнем за государя держати»[527]. Данное утверждение, как и многие другие реплики данного документа, было весьма далеко от реальности, поскольку на тот момент шляхта Польской Короны была полностью поглощена внутренними проблемами и не интересовалась судьбой далекой Ливонии, не говоря уже о предъявлении своему королю столь жесткого ультиматума. Более того, в 1560 году Сигизмунд II Август, совместно с представителями рады Великого княжества Литовского, обращался за помощью в разрешении «ливонского дела» к польскому сенату, однако получил твердый отказ, поскольку решение о войне не было скоординировано с польской шляхтой, а Литва по-прежнему отвергала идею заключения унии[528].

Вполне очевидно, что подобная дезинформация была призвана подчеркнуть в глазах царя сильное стремление Сигизмунда II Августа к мирному урегулированию конфликта, поскольку польский король тем самым выступал против воли собственной знати, которая, по словам Володковича, даже препятствовала отправке посольства в Москву: «приговор крепкой на то учинили, что государю нашему королю к вашему государю посланника не посылывати»[529]. Впрочем, несмотря на отдельные миролюбивые пассажи, общий тон письма оставался бескомпромиссным. Все территориальные приобретения царя в Ливонии и претензии на «данничество» безапелляционно объявлялись незаконными и нарушающими условия действующего перемирия. Польско-литовский государь обязывался придерживаться условий перемирия, но только если царь откажется от своих претензий на владение и выведет свои войска из Ливонии; в противном же случае, Сигизмунд II Август будет защищать Ливонию «яко иным панствам и подданым нашим повинни есьмо чинити». Безальтернативность требований польско-литовского государя не в малой мере была обусловлена условиями первого Виленского договора, но того же требовала и политическая обстановка: дальнейшие завоевания царя и его претензии на обладание Ливонией следовало пресечь, в противном случае существовала большая вероятность утраты контроля над данным регионом. Однако в политических реалиях шляхетской республики непосредственная реализация — особенно в случае военной кампании, требующей крупных затрат — зачастую наталкивалась на сопротивление знати[530]. Силовой вариант все так же расценивался как крайнее средство решения проблемы, что предопределило демонстративно миролюбивую, но от этого не менее бескомпромиссную позицию Сигизмунда II Августа в русско-литовских переговорах 1559–1560 годов.

Однако не только Польско-Литовское государство предпринимало усилия для стабилизации обстановки в Ливонии. В дипломатический диалог ливонских сословий с Иваном IV вступили и другие европейские державы, Дания и Швеция, принявшие участие в переговорах в качестве посредников. Серьезным дипломатическим успехом стало подписание датскими послами русско-ливонского перемирия в мае 1559 года, которое должно было продлиться до 31 октября 1559 года[531]. Получив небольшую передышку, новоизбранный магистр Кетлер в конце октября, еще до истечения сроков перемирия с Иваном IV, предпринял контрнаступление в направлении Дерпта, которое продлилось до 3 января 1560 года и в целом было не слишком удачным из-за просчетов в тактике и нескоординированных действий архиепископа и магистра[532]. Последующее развитие русско-ливонского конфликта во многом зависело от дальнейших действий Сигизмунда II Августа, который в соответствии с Виленским соглашением должен был ввести в Ливонию свои войска для защиты от «кровного врага».

Первые литовские отряды были направлены в Ливонию в ноябре 1559 года. Расположившись в положенных крепостях с опозданием по причине вспыхнувшего среди ливонских солдат восстания, литовские отряды, к большому разочарованию ливонцев, не стали предпринимать никаких активных действий[533]. Подобная стратегия была обусловлена секретной инструкцией, данной возглавлявшим поход гетманам Яну Ходкевичу и Юрию Зеновьевичу, которая предписывала литовским гарнизонам держать глухую оборону и избегать столкновений с противником. Литовский гарнизон должен был «сторожу часу небезпечности от неприятеля на границах держати, а за границу в землю неприятельскую <...> вторгнути не смел», оставаясь на своих позициях даже в случае запроса от ливонских государей. Гетманы могли предпринимать вылазки только для помощи друг другу в случае вражеской осады, а также для того, чтобы выдворить противника за пределы подконтрольной области, но «далее за границу без воли и науки его кролевской милости не мают ходити <...> початку ку нарушенью перемирья абы люди его кролевской милости з себе не давали»[534].

Согласно точке зрения А. Бергенгрюна, отправка литовского контингента имела первоочередной целью не противостояние войскам русского царя, а установление контроля в стратегических районах и соблюдение статуса-кво на границе до возникновения условий, удобных для осуществления аннексии[535]. Эта концепция была поддержана и развита К. Расмуссеном и Э. Тибергом, считавшими, что приоритетной задачей политики Сигизмунда II Августа было удержание прилегающих к Даугаве южных земель вместе с портом и городом Ригой, в то время как оборона севера Ливонии, равно как и активные боевые действия, не входили в сферу его интересов[536]. Эта точка зрения достаточно популярна среди исследователей[537], однако критические оценки неспешной и осторожной политики Сигизмунда II Августа в данный период зачастую не учитывают особенности внутреннего устройства и общего состояния Великого княжества Литовского, игнорируя отношение к ливонской политике широких слоев шляхты, дефицит государственной казны, неэффективную систему войсковой мобилизации и многие другие факторы, определившие степень интенсивности и методы реализации ливонской политики. Так, по мнению С. Карвовского, осторожная политика польско-литовского государя напрямую связана с тем, что он фактически был лишен эффективных методов воздействия на шляхту, в большинстве своем не желавшей воевать вне пределов страны без надлежащей компенсации[538]. По этой причине Сигизмунд II Август на начальном этапе войны был вынужден сделать ставку на наемные войска, численность которых была ограничена скудостью господарского скарба[539].

Усиленно изыскивая необходимые средства, польско-литовский государь был вынужден заложить часть собственных владений и прибегнуть к внешним займам[540], и даже несмотря на это, по замечанию Д. Кирби, направляемые в Ливонию отряды численно значительно уступали силам Ивана IV[541], что располагало к оборонительной тактике и уклонению от активных боевых действий. Это же обстоятельство, по всей видимости, предопределило напряженную работу литовской дипломатии в 1559–1560 годах, посредством которой Сигизмунд II Август попытался призвать Ивана IV к соблюдению действующего перемирия и прекращению боевых действий в Ливонии[542]. При этих обстоятельствах вполне вероятно, что инструкция гетманам, о которой шла речь выше, была нацелена на соблюдение статуса-кво до момента окончательного прояснения отношений с Иваном IV в надежде на то, что военного столкновения все же удастся избежать.

Однако переговоры с царем не дали желаемого результата. Зимой-летом 1560 года царское войско осуществило еще два похода в Ливонию, в ходе которых пал Мариенбург, ливонцы потерпели серьезное поражение в битве под Эрмесом (Эрге-ме), царское войско захватило Феллин (Вильянди), взяв в плен бывшего магистра Ордена Вильгельма Фюрстенберга, и осадили Вейсенштейн[543]. Магистр и ливонские сословия обращались к Сигизмунду II Августу с просьбой о поддержке и во время первого, и во время второго похода, однако польско-литовский государь уклонялся от выполнения обязательств по противодействию войскам Ивана IV, ссылаясь на необходимость защиты границ собственного государства и сложности с мобилизацией ресурсов[544]. Последнее, к слову, действительно представляло серьезную проблему на протяжении всей войны — чрезвычайные налоги в Литве собирались с задержками и не в полном объеме[545], остро ощущалась нехватка снабжения[546], а военные сборы были малоэффективны по причине своевольного поведения знати[547].

Скромные объемы оказываемой Сигизмундом II Августом помощи вкупе с уклонением от активных боевых действий, резко контрастировало с изначальными ожиданиями ливонцев. По отношению к сложившейся ситуации в среде ливонских сословий проявили себя два различных подхода. Магистр Кетлер был явно разочарован формой оказываемой поддержки, сетуя на нехватку денег и скромные размеры литовского войска, однако по-прежнему выражал надежду на скорое поступление новых сил и средств в соответствии с заключенным договором[548]. Архиепископ представлял ситуацию несколько иначе: по его мнению, для получения более масштабной поддержки необходимо было окончательно «отпасть» от Священной Римской империи и неким образом изменить условия существующей протекции[549]. Что имел в виду Вильгельм под «изменением условий протекции», из текста письма не вполне ясно, однако, исходя из предыдущего пункта и памятуя о позиции Рижского архиепископа во время переговоров в Вильно в 1559 году, можно предположить, что он имел в виду переход Ливонии в подданство к польско-литовскому монарху и превращение ее в польский или литовский лен.

Пользуясь ситуацией, Сигизмунд II Август призвал ливонские сословия к передаче под его опеку новых замков. Так, например, в марте 1560 года он направил к архиепископу и магистру два похожих по содержанию послания с призывом допустить в свои крепости литовские гарнизоны[550]. Тон для этих посланий был выбран весьма резкий. Польско-литовский государь упрекал ливонцев в том, что они выступили против царского войска (имеется в виду поход, осуществленный на рубеже 1559–1560 годов) без согласования с ним, что, по его мнению, являлось нарушением существовавших между ними договоренностей; также он весьма категорично высказался касательно взаимоотношений архиепископа и магистра, пригрозив в случае продолжения внутренней распри прекратить защиту Ливонии. В дополнение к этому Сигизмунд II Август сообщал, что для помощи Ливонии им было собрано большое войско, которое не нашло никакого применения по причине того, что сословия не указали ему крепости, которые следует занять, а «если бы магистр ему бы это разрешил, то Мариенбург сейчас был бы в руках ливонцев», что, вкупе с потраченными на это «невостребованное» войско средствами, также ставилось в вину ливонским сословиям. О каком именно войске шла речь и существовало ли оно в действительности, не ясно, поскольку пустовавшая еще с 1557 года казна[551] смогла обеспечить королю содержание лишь небольшого количества наемников для гарнизонной службы в уступленных ливонцами крепостях, а посполитое рушенье для похода в Ливонию собиралось только в 1557 году и летом 1560 года[552]. Вполне вероятно, что Сигизмунд II Август лукавил, чтобы убедить Вильгельма и Кетлера принять гарнизоны «во всех крепостях, что находятся в опасности, чтобы они из-за попустительства или малого войска не были потеряны и после этого прочие [крепости] [не] оказались бы открыты врагу», обещав при этом не присоединять их к своим владениям и вернуть после победы над Иваном IV[553].

Призыв польско-литовского государя был услышан — уже в начале апреля Вильгельм писал польско-литовскому государю с просьбой защитить литовским гарнизоном свой замок Шванебург, «что означает подчинение замка власти Польской Короны», а также уверил его в своих добрых отношениях с магистром[554]. Получив одобрение Сигизмунда II Августа в отношении Шванебурга[555], Рижский архиепископ предложил также разместить литовские гарнизоны в крепостях Зесвеген, Ронебург, Тарваст (Тарвасту), Гельмет и Эрмес[556]. Более осторожно в этом отношении вел себя магистр, который в первую очередь пытался добиться от польско-литовского государя разработки конкретного плана оказания помощи ливонским землям и пресечения злоупотреблений в крепостях, занятых литовскими гарнизонами. Решение о занятии новых крепостей он предлагал отложить до решения этих вопросов, параллельно призывая Сигизмунда II Августа перейти к наступательным действиям против войск Ивана IV[557].

Ливонцы ждали от польско-литовского государя более активных действий; того же требовала и внешнеполитическая обстановка. Дипломатические маневры показали свою неэффективность, вдобавок к этому 26 сентября 1559 года эзельский епископ Йоханн фон Мюнхаузен перешел под власть датского короля Фредерика II (1559–1588), продав ему Эзель и Пилтен[558]. Сохранение угрозы со стороны России и включение в борьбу за Ливонию Дании вкупе с необходимостью доказать ливонским сословиям силу и серьезность намерений требовали от Сигизмунда II Августа привлечения сильного и многочисленного войска. Литовский сейм 1559 года одобрил сбор военного налога, и польско-литовский государь в течение всего 1560 года находился в Вильно, где осуществлял мероприятия по мобилизации посполитого рушенья для отправки в Ливонию, которое с некоторой задержкой было собрано летом 1560 года[559]. Тем не менее, литовское войско вновь воздержалось от наступательных действий, ограничившись рядом небольших стычек с царским войском[560], и осенью 1560 года было распущено[561], из чего можно заключить, что данная акция являлась лишь демонстрацией силы по отношению ко всем участникам конфликта и в особенности — к ливонским сословиям.

Дальнейшие события вплоть до 1561 года в целом протекали по той же самой схеме: Сигизмунд II Август вновь созвал посполитое рушенье в мае 1561 года, но продолжил уклоняться от активных боевых действий, одновременно распространяя свое влияние на все новые ливонские территории. Проблемным пунктом расширения литовской экспансии стала Рига, которая по-прежнему оставалась вне досягаемости. Выдвинутое в сентябре 1560 года предложение о введении туда литовского гарнизона не получило поддержки среди ливонских сословий, которые не желали поступиться этим экономически и стратегически значимым городом[562]. Тем не менее к осени 1560 года Сигизмунд II Август смог добиться передачи Кокенгаузена, Роннебурга (Рауна), Вендена, Трикатена (Триката), Гельмета (Хельме), Эрмеса и Каркуса (Каркси), обеспечив себе тем самым контроль над центральной Ливонией. В этом перечне стоило бы также упомянуть Ревель, переданный польско-литовскому государю в конце 1560 года, однако из-за многочисленных конфликтов с местными жителями гарнизон в скором времени был вынужден оставить город, который 6 июня 1561 года перешел под власть Швеции[563].

К 1561 году расположение сил выглядело следующим образом: в руках Ивана IV оставалось дерптское епископство, область Вирлянд, Феллин, Мариенбург, Ашераден (Айзкраукле), а также Йервен (Ярвере); под властью датского герцога Магнуса Голштинского (1560–1578), родного брата Фредерика II, находились эзельское и курляндское епископства, а также Вик (Ляэнемаа); прусский герцог Альбрехт удерживал Гробин (Гробиня); Сигизмунд II Август располагал большей частью южной и центральной Ливонии. Утрата Ревеля, одного из самых крупных и сильных городов Ливонии, стала своеобразным знаком, который отметил насущную необходимость укрепления связи подконтрольных ливонских земель с Великим княжеством Литовским с целью сохранения политической инициативы в условиях наметившегося развала Ливонской конфедерации, и главным условием того являлось установление контроля над Ригой.

Попытки Сигизмунда II Августа установить контроль над этим городом весьма подробно были зафиксированы в хронике секретаря городского совета Иоганна Шмидта[564]. В марте 1559 года в Риге было созвано совещание гебитигеров по вопросам обороны, после которого было решено направить Фюрстенберга к Сигизмунду II Августу с просьбой об оказании скорейшей помощи «как это бывало в старину и поскольку он заключил договор с этой страной»[565]. 7 мая в Ригу прибыл посланец от Николая Радзивилла с грамотой и устным сообщением, в котором рижан призвали подчиниться власти Сигизмунда II Августа на условиях оказания защиты, сохранения привилегий и свободы вероисповедания «так, как он уже это делает в отношении Данцига и Вильно». Представители городского совета уклонились от однозначного ответа, сославшись на то, что этот вопрос находится вне их компетенции и его следует обсуждать с их государями, магистром и архиепископом[566]. Тем не менее, на протяжении всей хроники Шмидта отчетливо прослеживается мысль о том, что подчинение польско-литовскому государю в обмен на оказание помощи вполне допустимо, однако в данном вопросе Рига стремилась снять с себя ответственность за принятие окончательного решения[567]. Реакция магистра на сложившуюся ситуацию была вполне однозначной — в случае повторного предложения о подчинении она не должна соглашаться до тех пор, пока на то не будет дано согласие всех ливонских сословий[568]. В июле 1559 года в Риге был созван ландтаг, на котором прошло обсуждение предложения Сигизмунда II Августа и вынесено решение: у Ливонии уже имеется господин и защитник «и мы ничего лучшего найти не можем и не желаем, кроме того, как если бы эта страна оставалась при Священной Римской империи». Тем не менее, польско-литовский государь все равно должен был оказать Ливонии помощь в целях противодействия «врагу-московиту», но отделение земель и городов от Ливонии было признано абсолютно неприемлемым[569].

Однако бескомпромиссная позиция ливонских сословий понесла серьезный удар с возобновлением в 1560 году боевых действий. Поражение под Эрмесом, взятие Мариенбурга и Феллина царским войском, пленение экс-магистра Фюрстенберга и осада Вейсенштейна обнажили чрезвычайную потребность Ливонии в получении помощи извне[570]. В конце июня 1560 года Сигизмунд II Август направил своего уполномоченного к магистру, который сообщил Кетлеру о продвижении вглубь Ливонии войска, возглавляемого Иеронимом Ходкевичем «чтобы, в соответствии с указаниями оказать противодействие московитам»[571]. Посланные отряды должны быть размещены в крепостях, и в первую очередь в Риге, «поскольку она является столицей, и, если она окажется в руках врага, он легко захватит всю страну». Сигизмунд II Август призвал магистра поспособствовать введению литовских гарнизонов путем убеждения тех, «кто здесь высказывает свои опасения, что будто бы нет никакой необходимости передавать его королевским гарнизонам замки и города»[572]. В инструкции послам Кетлера к Сигизмунду II Августу магистр признал необходимость подобных действий, поскольку «он [Иван IV], несомненно, бросит свои силы против Риги, Ревеля и Пярну (Пернау), где недостаточно людей, боеприпасов, продуктов питания и прочего, необходимого для обороны». Послы должны были «изо всех сил просить короля выступить со всеми силами и спасти эту бедную страну» и, если замки удастся отстоять, у короля будет «больше шансов заключить прочный мир или перемирие», которого так желает магистр[573].

В скором времени в Ригу прибыл виленский воевода Николай Радзивилл Черный[574], который обратился к сословиям с призывом «прекратить их мнимую зависимость от Священной Римской империи <...> и использовать правильное подчинение в качестве примера своим государям»[575]. Примечательно, что в этом документе ливонцы уже расцениваются как подданные Сигизмунда II Августа, но «неправильные», поскольку исповедуют другую веру, сохранение которой хоть и гарантировалось, но с большим числом оговорок, а также связаны отношениями подданства с германским императором. В случае принятия ливонцами положений этого документа им от лица Сигизмунда II Августа гарантировалось сохранение всех прав, привилегий, вероисповедания, собственности, а также защита от светских или духовных санкций со стороны Империи[576]. В дополнение к отправке Николая Радзивилла Черного в Ригу, в том же сентябре 1561 года, начал свое наступление литовский военный отряд, возглавляемый его двоюродным братом, Николаем Радзивиллом Рыжим, в результате чего литовцам удалось отбить крепость Тарваст[577]. Этот эффектный, но не слишком результативный в масштабах ливонского конфликта шаг, по всей видимости, был призван убедить ливонские сословия в намерениях Сигизмунда II Августа перейти наконец к активным наступательным действиям против Ивана IV и тем самым склонить их на свою сторону.

Для принятия окончательного решения по этому вопросу в Вильно было направлено ливонское посольство, снабженное широкими полномочиями, закрепленными в соответствующем документе[578]. В этой инструкции магистр, после краткого повествования о горькой судьбе Ливонии, от своего лица и от лица всех своих вассалов высказывал пожелание «чтобы мы не погибли и не были вынуждены оставить страну, его величество должен рассматривать нас не как чужих, а как собственных подданных и вопреки всему взять нас под свою руку, что мы хорошо обдумали, и одобрили единодушно и окончательно подчиниться королю польскому». В качестве главного условия постулировалась военная защита, однако в дополнение к этому ливонские сословия требовали сохранения свободы вероисповедания, всех привилегий, обычного немецкого права, земельных держаний и права наследования, что Сигизмунд II Август «обещал во время личных разговоров, в письмах, через представителей, через послов и все это было согласовано с нашими государями»[579]. Итогом переговоров стало заключение 28 ноября 1561 года соглашения об окончательном подчинении Ливонского ордена Сигизмунду II Августу, более известного как второй Виленский договор или «Pacta Subjectionis»[580]. Этот договор радикальным образом менял статус Ливонской конфедерации — Орден был секуляризован, а на его месте было создано светское герцогство Курляндское, государем которого стал Готхард Кетлер[581]. Он признавал себя вассалом Сигизмунда II Августа, а под его управление переходили Курляндия и Семигалия; польско-литовский государь, в свою очередь, сохранял за собой «все течение и всю оставшуюся часть провинции выше Дюны», а также 25 ливонских крепостей[582].

Проблемным оставался вопрос об объекте инкорпорации: в данном документе получило отражение стремление ливонских сословий к включению в состав не только Литвы, но и Польши, поскольку, исходя из пассивного характера кампании 15591561 годов, силы литовцев воспринимались недостаточными для оказания защиты от «враждебного варвара»[583]. Тем не менее, во время переговоров в Вильно для представителей польского сената не нашлось копии условий подчинения, «без которого это подчинение по обычаям королевства, и также подобающим образом не могло быть осуществлено». До исправления этого, вероятно, не случайного обстоятельства провозглашалось, что «Ливония будет подчинена [Сигизмунду II Августу] и останется [у него же], пока мы не предпримем что-то другое с одобрения знати королевства». В случае же, если польская шляхта откажется от инкорпорации Ливонии, то, по условиям договора, «Ливонию будут защищать главы Литвы <...> она будет инкорпорирована в Великое княжество Литовское и с ним будет объединена». В этой связи достаточно проблемным оказался также вопрос о подчинении Риги, поскольку представители настойчиво добивались подчинения Польской Короне, однако дело повисло в воздухе. Тем не менее, согласно договору Кетлер передавал крепость и сам город Сигизмунду II Августу, и обязывался объявить это «публично и в присутствии нашего [Сигизмунда II Августа] посла, направленного нами в город Ригу, даже если этот город захочет противодействовать этому делу, либо же заявит, что он свободен от присяги». При этом Сигизмунд II Август обещал не ставить во главе города иноземцев и гарантировал сохранение городской юрисдикции, как это имело место в Гданьске. В дополнение ко всему договор, как и предшествующие ему соглашения, также утверждал защиту от врагов, и в том числе от враждебных санкций Священной Римской империи, свободное исповедование религии, сохранение прав, привилегий, имущества, чеканку монеты, свободу торговли и т. д.

Однако наиболее важной для данного исследования чертой второго Виленского соглашения является полное отсутствие в нем положений, связанных с протекторством Сигизмунда II Августа; их место заняли отношения подданства, оформленные в форме вассалитета. Исходя из этого, можно заключить, что идеолого-правовой концепт протекторства как инструмент экспансионизма Польско-Литовского государства в Ливонии исчерпал себя и нужды в нем более не было, вследствие чего отношения типа «протектор-подопечный» были замещены отношениями «государь-подданный». Любопытную деталь привносит также тот факт, что вторым Виленским договором было постановлено определить точные границы между владениями Сигизмунда II Августа и территорией нового герцогства Курляндского. В предыдущих договорах, проанализированных выше, эта проблема, как правило, обозначалась, но ее разрешение отодвигалось на неопределенный срок, однако с окончательным присоединением ливонских земель к Польско-Литовскому государству этот вопрос был поставлен сразу же, что вновь дает повод говорить об изначальной взаимосвязи планов Сигизмунда II Августа в отношении Ливонии и проблемы границ.

Несмотря на факт подчинения Ливонии иноземному государству, второй Виленский договор получил положительную оценку в трудах ливонских хронистов. Так, например, в своей «Ливонской хронике» Соломон Геннинг даже цитирует отрывки из текста этого документа, описывая действия Сигизмунда II Августа как акт высшего христианского милосердия по отношению к «несчастной Ливонии»[584]. Положительная оценка второго Виленского договора в нарративных источниках, вероятнее всего, была не только проявлением лояльности хронистов к новому государю, но также результатом весьма широкого спектра предоставленных Курляндии привилегий. По мнению А. Беркиса, по второму Виленскому договору Польско-Литовское государство могло контролировать герцогство лишь формально, поскольку оно имело право самоуправления; вдобавок Кетлеру удалось сохранить за собой один из богатейших регионов — Семигалию, житницу старой Ливонии[585]. Убедительно выглядит точка зрения Н. Ангерманна, согласно которой обилие уступок со стороны Сигизмунда II Августа было связано с неспособностью иным способом завоевать симпатии ливонской знати, которая в любой момент могла перейти под владычество Швеции или Дании, и тяжелым положением Великого княжества Литовского из-за войны с Россией[586]. Этим же был обусловлен независимый статус Риги — город отказался подписывать второй Виленский договор, и ее отношения с Польско-Литовским государством не были юридически зафиксированы в течение последующих 20 лет[587]. Однако если позиция Риги была обусловлена, скорее, торговыми интересами, то для последнего магистра Ливонского ордена Готхарда Кетлера заключение договора с Сигизмундом II Августом позволяло сохранить власть над большей частью ливонских земель в обмен на установление весьма условной зависимости.

Некоторые исследователи полагают, что для Сигизмунда II Августа заключение второго Виленского договора стало скорее плодом военной необходимости, нежели политическим актом[588]. Однако, если рассматривать все три договора — Позвольский и два Виленских — в комплексе, то становится очевидна их взаимосвязь, проявившая себя в последовательной реализации внешнеполитических амбиций польско-литовского государя, направленных на утверждение своей власти в Ливонии. Позвольский договор укреплял властные прерогативы лично Сигизмунда II Августа как протектора, а также позиции его сторонников; параллельно с этим он был направлен на пресечение вероятного сближения Ливонии с Россией. На базе этого договора и прав Сигизмунда II Августа как протектора Рижской епархии, в соответствии с актуальной на тот момент военно-политической повесткой был заключен первый Виленский договор, распространивший право протекторства на всю территорию Ливонии, что предоставило Сигизмунду II Августу пространство для дальнейших действий, а также, что немаловажно, инструмент мотивации для привлечения к событиям в Ливонии широких слоев литовской шляхты. Второй Виленский договор стал логическим завершением «ливонского дела», юридически закрепившим окончательную трансформацию древнего права протекторства в отношения подданства и переход Ливонии под власть Сигизмунда II Августа.

Тем самым подписание второго Виленского соглашения прекратило существование Ливонской конфедерации и завершило тем самым продолжительный эпизод в истории Балтийского региона, связанный с существованием ливонского орденского государства. Успешное использование древнего права протекторства позволило Сигизмунду II Августу связать ливонские сословия отношениями покровительства и под благовидным предлогом ввести в Ливонию свои войска и на законном основании занять ряд крепостей, после чего трансформация существующей системы отношений в отношения подданства оставалась лишь делом времени. Однако с прекращением существования Ливонской конфедерации польско-литовская экспансия еще не была завершена. Ливонской войне суждено было продлиться еще 22 года, и даже этот временной рубеж не стал для нее окончательным. Борьба за Балтику не утихала вплоть до XVIII века, и в конечном счете Польско-Литовскому государству (с 1569 года — Речи Посполитой) так и не удалось закрепиться в Ливонии и обрести статус балтийской морской державы.

Изучение процесса инкорпорации Ливонии в состав Польско-Литовского государства важно, поскольку способно расширить представления о механизме формирования государств имперского типа, характерных для Европы раннего Нового времени, и, несмотря на широкую изученность прошлого Балтийского региона, в нем по-прежнему остается немалое пространство для поиска и исследования. В частности, до настоящего времени почти неизученным оставался политико-правовой концепт протекторства, наличие которого лишь упоминается в ряде научных работ[589], однако его возникновение, развитие, видоизменение и роль в окончательном подчинении Ливонии Польско-Литовскому государству так и не получили специального рассмотрения. Между тем значительное число источников, прежде всего ливонского и прусского происхождения, касаются этой проблемы, и частота его упоминаний в них сама по себе указывает на неординарность и значимость указанного явления.

В ходе изучения основ политических взаимоотношений Польско-Литовского государства и Ливонской конфедерации, получивших закрепление в международных договорах, была выявлена тенденция к постепенному продвижению ливонско-литовской границы на север. Как показано в настоящем исследовании, каждый договор о границах, с самого момента ее образования вплоть до XVI века, фиксировал расширение пределов Великого княжества Литовского за счет ливонских земель, что по мере хозяйственного освоения порубежной зоны и повышения ее ценности создало почву для обострения пограничных конфликтов в XVI веке. По нашему мнению, это обстоятельство, повлиявшее на специфику ливонско-литовских отношений, также сыграло значимую роль, выступив в качестве мотивирующего фактора в формировании самой идеи инкорпорации Ливонии в состав Польско-Литовского государства — распространение власти Ягеллонов на ливонские земли воспринималось как логичное продолжение издревле существующей тенденции (что было тем более актуально в связи с инкорпорацией Пруссии), вдобавок это позволило бы раз и навсегда покончить с пограничными конфликтами.

Однако установление зависимости Ливонии от другого западноевропейского государства было немало затруднено ее статусом «крестоносного государства», который она обрела еще в XIII веке, в результате чего конфедерация оказалась под покровительством двух самых влиятельных институтов католической Европы — империи и папства. Откровенные притязания на Ливонию, особенно со стороны католического государства, могли серьезно осложнить положение Ягеллонов в западноевропейском политическом пространстве. Ввиду этого очевидно, что инкорпорация Ливонии в состав католического Польско-Литовского государства не могла быть осуществлена прямым путем, без серии превентивных мероприятий и убедительного на то правового обоснования, каким стало право покровительства над Рижской епархией. В связи с этим целью настоящего исследования стало изучение длительного, поэтапного процесса втягивания Ливонии в сферу влияния польско-литовских государей и последовательного изменения характера их отношений, предшествовавших инкорпорации 1561 года, основу для которого составил политико-правовой концепт протекторства.

Из содержания правовых документов, императорских постановлений и договоров, касающихся этого древнего права, было установлено, что первоначально эти отношения представляли собой разновидность сеньориальных, в основе своей патриархальных, отношений, которые предусматривали оказание протектором помощи и защиты подопечному государю и его подданным в обмен на признание за ним этого звания и соответствующих полномочий. Этот статус был дарован польским королям (а впоследствии и великим князьям Литовским) императорами Священной Римской империи и папами в рамках средневекового обычая, делавшего возможным делегирование сюзереном своих прерогатив другому лицу. Тем самым был создан правовой фундамент для последующего вмешательства польско-литовских государей во внутренние дела Ливонии на правах гаранта прав Рижского архиепископства и обеспечивало им роль арбитров в сложных внутриполитических ситуациях. Представление о правителях Польши как о протекторах Рижской епархии было зафиксировано в рамках правового поля Священной Римской империи еще в середине XIV века, однако исследование не выявило его активного применения вплоть до XVI века. Свое значение этот политико-правовой концепт приобрел с началом Реформации, по мере обострения противоречий между Рижскими епископами и Орденом, первоначально став инструментом укрепления политического влияния дома Ягеллонов в Ливонии, а впоследствии сыграв роль правовой базы для инкорпорации Южной Ливонии в состав Польско-Литовского государства.

В процессе исследования было установлено, что Сигизмунд I и Сигизмунд II Август, по сути, переняли данную политическую стратегию у своего вассала, прусского герцога Альбрехта Бранденбург-Ансбахского. Пользуясь тем, что верховные магистры Тевтонского ордена, чьим правопреемником он считался, фигурировали в императорских декретах в качестве протекторов Рижской епархии, Альбрехт заявил о своем праве участвовать в ее судьбе, стремясь утвердить в должности коадъютора Рижского архиепископа своего брата, маркграфа Вильгельма Бранденбургского. Договор, подписанный герцогом и архиепископом Рижским Томасом Шонингом в 1529 году, был призван дать правовое обоснование участию герцога во внутриливонских делах на правах протектора. В этом же документе определялась содержательная сторона понятий «протектор» и «консерватор», которая сводилась к следующим положениям: восприятие императорской власти и папства как источников протекторских или консерваторских полномочий, их ограниченность пределами Рижской епархии, коллегиальность в исполнении; но основная функция протектора была связана с гарантированием ландсгерру и его подданным всей полноты прав, свобод и вольностей, некогда пожалованных им императорами или папами. Как показало исследование, протектор выступал в роли уполномоченного по исполнению доверенных ему обязанностей императора как «защитника», не обладающего собственными потестарными качествами в отношении «подопечных», и по этой причине его отношения с ними изначально не фиксировались в правовом отношении — условием для исполнения протектором своей функции служило признание «подопечными» его статуса. Основанием тому служили императорские или папские декреты, а также прямая преемственность власти.

Судя по всему, в 1529 году герцог Альбрехт надеялся, что статус протектора, на который он, как и польский король, имел право, будет уступлен ему Сигизмундом I, который ранее не проявлял особой заинтересованности в собственном праве именоваться протектором Рижской епархии, однако его надежды не оправдались. Вместо этого польско-литовский государь сам заявил о намерении действовать в отношении Рижской епархии как протектор, вследствие чего герцог Альбрехт как вассал польского короля был вынужден отступить. Он признал статус действительного протектора Рижской епархии за своим сюзереном и продолжил свою ливонскую политику в кооперации с наследником Сигизмунда I Сигизмундом II Августом. Роль герцога в данный период свелась к усилиям по поиску и обнародованию документов, касающихся протекторства польско-литовских государей в отношении Рижской епархии. Ему удалось подкрепить претензии Сигизмунда II Августа в этой сфере солидной документальной базой и создать на основе древнего протекторства польско-литовских государей план инкорпорации Ливонии в состав Польско-Литовского государства.

Опираясь на прецедент 1529–1530 годов, Сигизмунд II Август выступил как протектор во время выборов коадъютора Рижского архиепископа в 15551556 годах, способствуя избранию выгодного для себя кандидата. Несмотря на внешнее сходство с ситуацией рубежа 20-30-х годов, проведенное исследование показало, что события 1555–1557 годов привнесли в развитие темы протекторства новые и весьма существенные детали. Опираясь на свой особый статус, Сигизмунд II Август отказался признавать правомочность рецессов ландтага 1546 года, запрещавшего избирать на должность коадъютора представителя княжеской семьи (в данном случае родственника Ягеллонов Кристофа Мекленбургского). Тем самым он по сути заявил о своем праве видоизменять ливонские законы и саму форму законотворчества, что уже не соответствует представлениям о протекторстве как о форме сеньориальных отношений. Об этом также свидетельствует его намерение использовать свои войска не только для восстановления прав Рижского архиепископа — мотив вполне традиционный для упоминаний о польско-литовском протекторстве — но также для разрешения межгосударственных проблем Великого княжества Литовского, связанных с ливонской границей и противодействием России. Кроме того, немаловажно отметить, что в сложившейся ситуации он реализовывал свое право в индивидуальном порядке, несмотря на тот факт, что оно изначально имело коллективный характер и польские короли фигурировали в этом качестве наряду с рядом других государей-протекторов. Таким образом исследование показало, что избрание Кристофа Мекленбургского, последующая «война коадъюторов» и заключение Позвольского договора в 1557 году изменили восприятие прерогатив Сигизмунда II Августа как протектора, стремившегося определять положение дел не только в Рижской епархии, но и во всей Ливонии.

Соглашение в Позволе создало еще один прецедент, расширивший правовое пространство протекторства польско-литовского государя. Статус Сигизмунда II Августа как протектора был зафиксирован в юридическом документе, не являвшемся императорской буллой, благодаря чему отношения польско-литовского государя с ливонскими ландсгеррами и сословиями в 1556–1557 годах все меньше соответствовали сеньориальным, какими они представлялись в XIV — начале XVI века, и приобрели некоторые черты современного восприятия протектората как разновидности ограничения суверенитета одного государства другим с целью подчинения на оговоренных и юридически зафиксированных условиях.

Эта тенденция получила развитие в связи с началом Ливонской войны в январе 1558 года. Опираясь на свое право протектора в новом его понимании, Сигизмунд II Август склонил ливонские сословия к заключению в 1559 году первого Виленского договора. Данное соглашение, нацеленное на усиление обороноспособности Ливонии от войск Ивана IV, распространяло протекцию польско-литовского государя на всю территорию Ливонии и предполагало введение военного контингента в обмен на предоставление ливонскими ландсгеррами в виде залога ряда крепостей и приданных им административных округов. Согласно этому договору, Сигизмунд II Август получил право использовать людские и материальные ресурсы Ливонии, а также координировать ход военных и дипломатических действий ливонцев в обмен на защиту и гарантию сохранения всех законов и обычаев ливонских сословий, включая религиозные.

Таким образом, концепт польского протекторства претерпел еще одну трансформацию, расширив тем самым область своего применения и пополнившись рядом новых властных прерогатив, что, в частности, было использовано в дипломатическом диалоге Сигизмунда II Августа с Москвой в целях правового обоснования действий его политики в отношении Ливонии. Еще одной «благоприобретенной» чертой протекторства стало нарушение изначального представления о протекторстве как о норме, исходящей от императора или папы. Для этой цели польско-литовский государь форсировал процесс разрушения восприятия Ливонии как имперского лена, подчиненного императору Священной Римской империи, и тем самым легализовал установление в Ливонии своего господства.

Последующий ход боевых действий и включение в борьбу за ливонские земли Швеции и Дании поставили перед Сигизмундом II Августом вопрос о создании более сильной связи с ливонскими сословиями в целях сохранения собственной политической инициативы в намечающемся развале Ливонской конфедерации. Финальной точкой в истории ливонского протекторства стало заключение в 1561 году второго Виленского соглашения, которое положило конец использованию концепта протекторства и закрепило за Сигизмундом II Августом статус государя, а за ливонцами — положение его подданных. Таким образом, использование польскими королями статуса протектора Рижской епархии, а затем и всей Ливонии, обеспечило притязаниям Сигизмунда II Августа необходимую идеолого-правовую базу, в рамках которой ему удалось привязать к себе ливонских ландсгерров и сословия отношениями защиты и покровительства, характерными для сеньориальных отношений Средневековья, вслед за чем использовать обстоятельства, связанные с обострением внутриливонских политических противоречий и началом Ливонской войны, для трансформации отношений протекторства в отношения подданства.

Geheimen Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz (GStA PK), Berlin: Herzog Albrecht (HA), Herzoglichen Briefarchiv (HBA) XX.

Biskup М. Livland als politischer Faktor im Ostseeraum zur Zeit der Kalmarer Union (1397–1521) // Der Deutsche Orden in der Zeit der Kalmarer Union, 1397–1521. Toruń, 1999. S. 99-130; Королюк В. Д. Ливонская война: Из истории внешней политики Русского централизованного государства во второй половине XVI в. М., 1954. С. 24–25; Бессуднова М. Б. Россия и Ливония в конце XV века. Истоки конфликта. М., 2015. С. 65–69, 78–79.

Hellmann М. Altlivland und das Reich // Felder und Vorfelder russischer Geschichte. Freiburg, 1985. S. 61–75; Schwarz J. Zwischen Kaiser und Papst: Der Rigaer Erzbistumsstreit 1480–1483 // Zeitschrift für Historische Forschung. Berlin, 2007. Bd. 34. № 3. S. 373–401; Jähnig В. Der Deutsche Orden und die Livländischen Bischöfen im Spannungsfeld vom Kaiser und Papst // Nordost-Archiv: Zeitschrift für Regionalgeschichte. Luneburg, 1998. Bd. 7. S. 47–63.

Hellmann M. Altlivland und das Reich. S. 61–75; Biskup M. Der Deutsche Orden in Bahn der habsburgischen Politik in der zweiten Hälfte des 15. und zu Beginn des 16. Jahrhunderts // Ritterorden zwischen geistlicher und weltlicher Macht im Mittelalter (Ordines militares — Colloquia Torunensia Historica 5). Toruń, 1990. S. 101–126.

Donnert Е. Der Livändische Ordenstritterstaat und Russland: der Livändische Krieg und die baltische Frage in der europäischen Politik 1558–1583. Berlin, 1963; Kirchner W. The rise of the Baltic question. Westport, 1970; Konopczyński W. Kwestia bałtycka do XX wieku. Gdańsk, 1946; Rasmussen К Die Livländische Krise 1554–1561. Kobenhaven, 1973; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. Uppsala, 1984; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. Очерки военной истории Ливонской войны. Белгород, 2014; Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы: Балтийские войны второй половины XVI в. Глазами современников и потомков. СПб., 2013; Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). СПб., 1893. Т. 1; Янушкевич А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы 1558–1570. М., 2013; и другие.

Stancelis V. LDK vaidmuo Livonijos krizéje 15521561: Svarbiausios istoriografinés problemos // Lituanistica. Vilnius, 1998. № 4 (36). P. 3–17; Stancelis V. The annexation of Livonia to the Grand Duchy of Lithuania: Historiographical controversies // Lithuanian historical studies. Vilnius, 2000. Vol. 5. P. 21–44; Дербов Л. А. К истории падения Ливонского ордена //Ученые записки Саратовского государственного университета. Саратов, 1947. Т. 17. С. 157–174.

Sucheni-Grabowska A. Zygmunt August. Kraków, 2010. S. 485–486; Heyde J. Kość niezgody — Inflanty w polityce wewnętrznej Rzeczypospolitej w XVI–XVII wieku // Prusy i Inflanty między średniowieczem a nowożytnością. Toruń, 2003. S. 161; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 198–199; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 86; Попов В. E., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. СПб., 2009. № 1/2 (5/6). С. 153; Olewnik J. Polsko-pruski plan inkor — poracji Inflant do monarchii jagiellońskiej z lat 15521555 i jego pierwsze stadium realizacji // Komunikaty Mazursko-Warmińskie. Rocznik, 1979. № 4. S. 393–408; Romanowski J. N. Wojna Zygmunta Augusta z zakonem inflanckim r. 1557 // Roczniki Towarzystwa Przyjaciół Nauk Poznańskiego. Poznań, 1860. T. 1. S. 336–337; Lange T. Zwischen Reformation und Untergang Alt-Livlands. Hamburg, 2014. S. 260–261; Kutrzeba S. Polska a Inflanty. Gdynia, 1939. S. 4; Kłodziński A. Stosunki Polski i Litwy z Inflantami przed zatargiem 1556–1557//Kwartalnik Historyczny. № 22. Lwów, 1908. S. 365, 371, 375; Kirby D. Northern Europe in the early modern period. The Baltic World 1492–1772. New York, 2014. S. 70.

Der Deutschordenstaat Preussen in der polnischen Geschichtsschreibung der Gegenwart (Quellen und Studien zur Geschichte des Deutschen Ordens. Bd. 30). Marburg, 1982; Dolezel S. Das preußisch-polnische Lehnsver — hältnis unter Herzog Albrecht von Preußen (1525–1568). Köln, 1967; Makiłła D. Prusy Książęce a Korona Polska po 1525 roku. Prowincja czy protektorat // Prusy i Inflanty między Średniowieczem a Nowożytnością. Państwo — społeczeństwo — kultura. Toruń, 2003. S. 63–72; Wijaczka J. Albrecht von Brandenburg-Ansbach (1490–1568). Ostatni mistrz zakonu krzyżackiego I pierwszy książę «w Prusiech». Olsztyn, 2010; а также другие.

Szujski J. Dzieje Polski podług ostatnich badań. Lwów, 1862. T. 2. S. 280–284; Lewicki A. Zarys historii polskiej aż do najnowszych czasów. Warszawa, 1925. S. 198200.

Lelewel J. Dzieje Litwy i Rusi aż do unji z Polską w Lublinie 1569 zawartej. Poznań, 1844. S. 172–175.

Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski 1558–1561. Poznań, 1873.

Manteuffel G. Upadek państwa inflanckiego. Lwów, 1894.

Rutenberg O. Geschichte von Ostseeprovinzen Liv-, Est- und Kurland. Leipzig, 1860. Bd. 2.

Richter A. Die Geschichte der dem russischen Kaiserthum einverleibten deutschen Ostseeprovinzen bis zur Zeit ihrer Vereinigung demselben. Riga, 1851. Bd. 1.

Schiemann T. Russland, Polen und Livland bis ins 17. Jahrhundert. Berlin, 1887.

Арбузов Л. А. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. СПб., 1912; Arbusow L. Die Einführung der Reformation in Liv-, Est- und Kurland. Leipzig, 1921.

Kutrzeba S. Historja ustroju Polski w zarysie. Lwów, 1917–1921. T. 1–2; Vetulani A. Stanisław Kutrzeba — historyk prawa // Kwartalnik Historyczny. Kraków, 1947. № 54. S. 32.

Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. Lwów-Warszawa, 1922. Cz. 1.

Szelagowski A. Walka о Bałtyk 1544–1621. Oświęcim, 2016.

Bienemann F. Briefe und Urkunden zur Geschichte Livlands in den Jahren 1558–1562. Riga, 1865, 1867, 1873, 1876. Bd. 1, 2, 4, 5; Shirren C. Quellen zur Geschichte des Untergangs Livländischer Selbständigkeit. Aus dem Schwedishen Reichsarchiv zu Stockholm. Bd. 1–8. Reval, 1861–1881; Neue Quellen zur Geschichte des Untergangs livländisher Selbständkeit. Aus dem dänischen geheimen Archive zu Kopengagen. Bd. 1–3. Reval, 1883–1885.

Czapliński W. Polska a Dania XVI–XX w. Warszawa, 1976.

Lepszy К. Dzieje floty polskiej. Gdańsk, 1947.

Konopczyński W. Kwestia bałtycka do XX wieku. Gdańsk, 1946.

Rhode G. Die Ostgrenze Polens. Politische Entwicklung, kulturelle Bedeutung und geistige Auswirkung. Köln/ Graz, 1955. Bd. 1; Neitmann K. Die Staatsverträge des Deutschen Ordens in Preußen 1230–1449. Studien zur Diplomatie eines spätmittelalterlichen deutschen Territorialstaates. Köln, Wien, 1986.

Pfitzner J. Großfürst Witold von Litauen als Staatsmann. Brünn, 1930.

Nobel W. Michael Küchmeister, Hochmeister des Deutschen Ordens 1414–1422. Bad Godesberg, 1969; Lükkerath С. A. Paul von Rusdorf, Hochmeister des Deutschen Ordens 1422–1441. Bad Godesberg, 1969.

Hellmann M. Die polnisch-litauische Union 1385/86. Betrachtungen zu ihrem 600-jährigen Gedächtnis // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Stuttgart, 1986. Bd. 34. S. 19–34.

Bodniak S. Polska a Bałtyk za ostatniego Jagiełłona. Kórnik, 1946.

Urban W. The Frontier Thesis and the Baltic Crusades // Crusade and Conversion on the Baltic Frontier, 1140–1500. Aidershot, 2001. P. 45–71; Herbers K. Europa und seine Grenzen im Mittealter//Grenzräume und Grenzüberschreitungen im Vergleich. Der Osten und der Westen des mittelalterlichen Lateineuropa. Berlin, 2007. S. 21–41; The «Baltic Frontier» Revisited. Power Structures and Cross-Cultural Interactions in the Baltic Region. Proceeding of the International Symposium in Florence. Vienna, 2009.

Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 393–407.

Wijaczka J. Asverus von Brandt 1509–1559: życie I działalność dyplomatyczna w służbie księcia Albrechta pruskiego. Kielce, 1996.

Jasnowski J. Mikołaj Czarny Radziwiłł (1515–1565): kanclerz I marszałek ziemski Wielkiego Księstwa Litewskiego, wojewoda wileński. Warszawa, 1939.

Rasmussen К. Die Livländische Krise 1554–1561.

Tiberg E. Kritische Bemerkungen zu einigen Quellen über den Anfang des Livländischen Krieges 1558 // Zeitschrift für Ostforschung. Marburg, 1976. Bd. 25. S. 462475; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges.

Urban W. The Origin of the Livonian War, 1558 // Lituanus. Chicago, 1983. Vol. 29. № 3. URL: www.Lituanus. org/1983_3/83_3_02.htm (дата обращения: 28.11.2021); Ангерманн H. Русские и белорусские купцы в средневековой Ливонии. // От Древней Руси к России нового времени: Сборник статей к 70-летию А. Л. Хорошкевич. М., 2003. С. 264–269.

Kłoczowski J. Wprowadzenie: Unia Lubelska — nowe perspektywy i spojrzenia // Unia Lubelska i tradycje integracyjne w Europie Środkowo-Wschodniej. Lublin, 1999. S. 5-11; Łowmiański H. Polityka Jagiellonów. Poznań, 1999; Łowmiański H. Studia nad dziejami Wielkiego Księstwa Litewskiego. Warszawa, 1983; Pietkiewicz K. Wielkie Księstwo Litewskie pod rządami Aleksandra Jagiellończyka: Studia nad dziejami państwa i społeczeństwa na przełomie XV i XVI wieku. Poznań, 1995; Wisner H. Rzeczpospolita obojga narodów — federacja zwyciężonych czy zwycięzców? Unia Litwy i Polski z roku 1569 w aspekcie military // Przegląd Historyczny. 1972. T. 63. № 4. S. 609.

Stancelis V. The annexation of Livonia to the Grand Duchy of Lithuania. P. 21–44.

Lange T. Zwischen Reformation und Untergang Altlivlands.

Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde 1555/1556 // Aus der Geschichte Alt-Livlands. Festschrift für Heinz von zur Mühlen zum 90. Geburstag. Münster, 2004. S. 275–306.

Błaszczyk G. Litwa na przełomie średniowiecza i nowożytności 1492–1569. Poznań, 2002.

Rachuba A. Wielkie Księstwo Litewskie w systemie parlamentarnym Rzeczypospolitej w latach 1569–1763. Warszawa, 2002; Lulewicz Н. Gniewów o unię ciąg dalszy. Stosunki polsko-litewskie w latach 1569–1588. Warszawa, 2002; Zakrzewski A. B. Recepcja ustroju i prawa w Wielkim Księstwie Litewskim (XIV–XVIII w.)//Studia luridica. Warszawa, 2002. T. 40. S. 247–261.

Heyde J. Die Livlandpolitik der polnisch-litauischen Adelsrepublik // Nordosteuropa als Geschichtsregion. Beiträge des III. Internationalen Symposiums zur deutschen Kultur und Geschichte im europäischen Nordosten. Lübeck, 2006. S. 335; Heyde J. Kość niezgody. S. 159–168.

Янушкевич А. Н. Ливонская война.

Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношений середины XVI в. М., 2003. С. 34–36.

Щербатов М. М. История Российская от древнейших времен. СПб., 1903. Т. 5. Ч. 2. С. 24–26.

Карамзин H. М. История государства Российского. СПб., 1819. Т. 8. С. 256–268.

Голицын H. С. Русская военная история. СПб., 1878. Ч. 2. С. 163–165; Соловьев С. М. Сочинения в восемнадцати книгах. М., 1989. Кн. 3. Т. 6. С. 481, 483.

Форстен Г. В. Балтийский вопрос. С. 71–72, 84–88.

Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. СПб., 1867. Т. 3. С. 50–87.

Гильфердинг А. Ф. Борьба славян с немцами на Балтийском Поморье в средние века //Архив исторических и практических сведений, относящихся до России 1860–1861. СПб., 1862. Кн. 3. С. 1–124.

Виппер Р. Ю. Иван Грозный. М., 1922. С. 42–50.

Полосин И. И. Из истории блокады Русского государства // Материалы по истории СССР. Документы по истории XV–XVII вв. М., 1955. T. II. С. 247–271.

Зутис Я. Я. Очерки по историографии Латвии: Прибалтийско-немецкая историография. Рига, 1949. Ч. 1. С. 62.

Королюк В. Д. Ливонская война. С. 42–72.

Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 381–384; Шаскольский И. П. Была ли Россия после Ливонской войны отрезана от Балтийского моря? // Исторические записки. М., 1950. С. 294–303.

Лобанов Н. А. Немецкая периодика XVI–XVII веков: взгляд на Россию // Славяне и их соседи. Средние века — раннее Новое время. М., 1999. Вып. 9. С. 130–131.

Флоря Б. Н. Иван Грозный. М., 1999. С. 121–128.

Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношений. С. 153, 198, 207, 257, 557; Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Россия времени Ивана Грозного. М., 1982. С. 89–94.

Полехов С. В. Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV века. М., 2015.

Бессуднова М. Б. Россия и Ливония в конце XV века; Бессуднова М. Б. Специфика и динамика развития русско-ливонских противоречий в последней трети XV века. Липецк, 2016.

Дзярновiч А. I. «…In nostra Livonia». Дакументальныя крыніцы па гісторыі палітычных адносінаў памiж Вялiкiм Княствам Літоўскім і Лівоніяй у канцы XV — першай палове XVI стст. (Сістэматызацыя і актавы аналіз). Минск, 2003. Т. 1.

Вебер Д. И. Организация сословно-представительных собраний в Ливонии в Средние века и раннее Новое время // Средние века. М., 2016. Т. 77. № 3–4. С. 118–131; Вебер Д. И. Магистры Немецкого ордена в Ливонии в 1525–1561 годах и реформационные процессы // Вестник Новосибирского государственного университета. Новосибирск, 2011. Т. 10. № 10. С. 112–115; Вебер Д. И. Последний ландмайстер Немецкого ордена в Ливонии // Вестник Новосибирского государственного университета. Новосибирск, 2014. Т. 13. № 1. С. 19–24; Вебер Д. И. Формирование конфессиональных границ Польши и Великого княжества Литовского с протестантскими герцогствами в XVI в. // Религия. Церковь. Общество. Исследования и публикации по теологии и религии. СПб., 2015. № 4. С. 246–266.

Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы.

Filyushkin A. The Livonian war in the context of the 16th century East European wars//Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. СПб., 2014. № 1. C. 47–64; Попов В. E, Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 151–184; Попов В. Е., Филюшкин А. И. Русско-ливонские договоры 1554 г. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. СПб., 2010. С. 109130; Филюшкин А. И. Дискурсы Ливонской войны // Ab Imperio: Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. СПб., 2001. Ч. 4. С. 46–80; Филюшкин А. И. Закат северных крестоносцев. «Война коадъюторов» и борьба за Прибалтику в 1550-е годы. М., 2015; а также другие.

Пенской В. В. От Нарвы до Феллина.

Geheimen Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz (GStA PK), Berlin: Herzog Albrecht (HA), Herzoglichen Briefarchiv (HBA) XX.

Herzog Albrecht von Preußen und Livland. Regesten aus dem Herzoglichen Briefarchiv und den Ostpreußischen Folianten. Köln, Weimar, Wien, 1996-1999-2002-2005-2006-2008. Bd. 41, 49, 54, 57, 60, 61.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica: was sich vom Jahr Christi 1554 biss auff 1590, in der Langwierigen Moscowiterischen und andern Kriegen an noth-drenglicher veränderunge der Obrigheit und Stände in Lieffland seider dess Letzten herrn Meisters, und Ersten in Lieffland zu ChurLand und Semigalln Hertzogen, gedenck-wirdiges zugetrage. Leipzig, 1594.

Balthasar Rüssow's Livländische Chronik. Aus dem Plattdeutschen übertragen und mit kurzen Anmerkungen versehen durch Eduard Pabst. Reval, 1845; Johann Renner's Livländische Historien 1556–1561. Göttingen, 1876. S. 1-123.

Die Aufzeichnungen des rigaschen Rathssecre-tärs Johann Schmiedt zu den Jahren 1558–1562. Leipzig, 1892; Fabricius D. Livonicae Historiae compendiosa series, in quatuor digesta partes ab anno 1158 usque ad annum 1610//Scriptores Rerum Polonicarum. Riga, Leipzig, Frantzen, 1848. Bd. 2. S. 427–510; Thomas Hiarn's Ehst-, Lyf- und Lettlaendische Geschichte // Monumenta Livoniae Antiquae. Riga-Dorpat-Leipzig, 1835. Bd. 1; Grefenthal B. Lifflendische Chronica von Anno Christi MCLX ahngefangen // MLA. Bd. 5; Ливонская летопись Франца Ниенштедта // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1883. С. 7–124.

Полное собрание русских летописей. Книга степенная царского родословия. СПб., 1913. Т. 21. Ч. 2. С. 655–662; Сиренов А. В. О Волковском списке Степенной книги // Опыты по источниковедению: Древнерусская книжность. СПб., 2001. Вып. 4. С. 246–303.

Полное собрание русских летописей. Львовская летопись. СПб., 1914. Т. 20. Ч. 2. С. 547–621.

Полное собрание русских летописей. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. СПб., 1904. Т. 13. Ч. 1; Полное собрание русских летописей. Холмогорская летопись. Двинской летописец. Л., 1977. Т. 33; Полное собрание русских летописей. Псковские летописи. М., 1955. Т. 5. Вып. 2. С. 233–250.

Jähnig В. Militärgeschichtliche Quellen des Staatsarchivs Königsberg im Geheimen Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz // Altpreußische Geschlechterkunde. Hamburg, 1982. Bd. 13. S. 7–44.

Górski S. Acta Tomiciana. Kórnik-Wrocław-Kraków-Poznań, 1855,1876,1960. T. 4, 8, 9,16.

Dogiel M. Codex diplomaticus regni Poloniae et magni ducatus Lituaniae. Vilnae, 1759, 1764. T. 4, 5.

Schirren C. Verzeichniss Livländischer GeschichtsQuellen in schwedischen Archiven und Biblioteken. Dorpat, 1861–1868; Schirren C. Quellen zur Geschichte des Untergangs Livländischer Selbständigkeit. Aus dem schwedischen Reichsarchive zu Stockholm. Reval, 1862, 1863, 1864, 1865, 1879. Bd. 2, 3, 4, 5, 6; Neue Quellen zur Geschichte des Untergangs Livländischer Selbständigkeit. Aus dem dänischen geheimen Archive zu Kopengagen. Reval, 1884. Bd. 2.

Bienemann F. Briefe und Urkunden zur Geschichte Livlands in den Jahren 1558–1562. Riga, 1865,1867,1873, 1876. Bd. 1, 2,4, 5.

Книга посольская Метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. М., 1845. T. 1.

Die Berichte und Briefe des Rats und Gesandten Herzog Albrechts von Preussen Asverus von Brandt: nebst den an ihn ergangenen Schreiben in dem Königlichen Staatsarchiv zu Königsberg. Bd. 4. Königsberg, 1921.

Monumenta Livoniae Antiquae. Sammlung von Chroniken, Berichten, Urkunden und andern schriftlichen Denkmalen und Aufsätzen, welche zur Erläuterung der Geschichte Liv-, Ehst- und Kurland's dienen. Riga-Dorpatleipzig, 1835,1847. Bd. 1, 5.

Liv-, Est- und Curländisches Urkundenbuch nebst Regesten. Reval-Riga-Moskau: 1853, 1873, 1881, 1884, 1889. Bd. 1, 6, 7, 8, 9.

Lietuvos Metrika. Knyga Nr. 564 (1553–1567). Vieśujjią reikalg knyga 7. Vilnius, 1996; Русская историческая библиотека. Литовская Метрика. Юрьев, 1914. Т. 30; Метрыка Вялікага Княства Літоўскага. Кніга № 560 (1542). Кніга перапісаў № 3. Мiнск, 2007.

Попов В. E, Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 151–184; Попов В. Е., Филюшкин А. И. Русско-ливонские договоры 1554 г. С. 109–130; Попов В. Е, Филюшкин А. И. Как начиналась Ливонская война? // Единорогъ. Материалы по военной истории Восточной Европы эпохи Средних веков и Раннего Нового времени. М., 2011. Вып. 2. С. 192–201.

Elementa ad Fontium Editiones. Romae, 1976. T. 38

Napiersky K. Index corporis historico-diplomatici Livoniae, Esthoniae, Curoniae oder Kurzer Auszug aus derjenigen Urkunden-Sammlung. Dorpat, Riga, 1833, 1835. Bd. 1–2. 394, 414 S.

Hellmann М. Die Stellung des livländischen Ordenzweigs zur Gesamtpolitik des Deutschen Ordens vom 13. bis zum 16. Jahrhundert//Von Akkon bis Wien. Studien zur Deutschordensgeschichte vom 13. bis zum 20. Jahrhundert. Festschrift zum 90. Geburtstag von Althochmeister M. Turnier. Marburg, 1978. S. 6-13.

Angermann N. Livländisch-russische Beziehungen im Mittelalter//Wolter von Plettenberg und das mittelalterliche Livland. Lüneburg, 2001. S. 129–144.

Гудавичюс Э. История Литвы: с древнейших времен до 1569 г. М., 2005. С. 386–387.

Conrad von Jungingen, Hochmeister des D. O. urkundet über den mit Grossfürsten Witaut von Litthauen abgeschlossen Frieden, den 12. Oktober, 1398 // LECUB. Bd. 4. № 1478. S. 218–222; Des Grossfürsten Witaut von Litthauen Gegenurkunde über den Frieden mit dem Orden, vom 12. October 1398 // LECUB. Bd. 4. № 1479. S. 222–227.

Seraphim E. Geschichte von Livland. Gotha, 1906. Bd. 1. S. 122–123; Kiaupa Z., Kiaupiené J., Kunevicius A. The History of Lithuania before 1795. Vilnius, 2000. P. 137–138; Kiaupiené J., Petrauskas R. Lietuvos Istorija. Vilnius, 2009. S. 47; Dundulis B. Lietuviy kova délZemaitijos ir Uznemunés XV amźiuje. Vilnius, 1960. S. 51–52.

Conrad von Jungingen, Hochmeister des D. 0. urkundet über den mit Grossfürsten Witaut von Litthauen abgeschlossen Frieden, den 12. Oktober, 1398 // LECUB. Bd. 4. № 1478. S. 219.

Ibid. Примеры написания: Nauweze — Nawese, Nenemeyten — Nenemiten и др.

Alexander — Witaut erneut den im J. 1398 mit dem D. 0. abgesclossen Frieden, d. 22. Mai 1404//LECUB. Bd. 4. № 1642. S. 457–459.

Der Livländische Ordensmeister berichtet dem Hochmeister, dass er dem Grossfürsten Witaut den Frieden aufgesagt habe etc. 2. Juni 1410 // LECUB. Bd. 4. № 1839. S. 723–724.

Seraphim E. Geschichte von Livland. S. 126–127, 131–132.

Pax & Concordia inter Henricum de Plauen Magistrum Prussiae, & Vladislaum Regem Poloniae, ac Vitoldum Ducem Litvaniae. 1. Februar, 1411 // CDPL. T. 4. № 80. S. 84–87.

Kłodziński A. Stosunki Polski i Litwy z Inflantami przed zatargiem 1556–1557. S. 354.

Дзярновiч A. I. «...In nostra Livonia». С. 224–225.

Faedus perpetuae pacis, unionis & concordiae inter Vladislaum Regem Poloniae ac Vitoldum Ducem Litvaniae, Ducesque Masoviae ab una, & Paulum de Rusdorf Magistrum Cruciferorum & suum Ordinem parte ab altera. 27. September, 1422 // CDPL. T. 4. № 90. S. 110115.

Полехов С. В. Наследники Витовта. С. 74–75,143.

HM. an den ОМ. von Livland. 3. Dezember, 1423 // LECUB. Bd. 7. № 54. S. 36–37; HM. an den OM. von Livland // LECUB. Bd. 7. № 61. S. 45–46; HM. an den OM. von Livland. 3. Dezember, 1423 // LECUB. Bd. 7. № 66. S. 52; Kg. Wladislaw von Polen urkundet, in welcher Weise er und der GF. Witowt von Litauen in einer persönlichen Zusammenkunft sich mit dem HM. Paul von Rüssdorf... 17. Dezember, 1425 // LECUB. Bd. 7. № 378. S. 269; GF. Witowt von Litauen an den OM. von Livland... 27. Juni, 1426 // LECUB. Bd. 7. № 490. S. 337–338.

Switrigail, GF. Von Litauen, und der D. 0. in Preussen und Livland schliessen ein Defensiv— und Offensivbündniss mit einander ab. 19. Juni, 1431 // LECUB. Bd. 8. № 462. S. 271–274; Neitmann K. Die Staatsverträge des Deutschen Ordens in Preussen 1230–1449. S. 193–197.

Kolankowski L. Dzieje Wielkiego Księstwa Litewskiego za Jagiellonów. Warszawa, 1930. T. 1. S. 173–217; Грыцкев!ч А. Барацьба Вялжага Княства Лгоускага i Рускага (Беларуска-Лиоускай дзяржавы) з Тэутонсюм ордэнам у канцы XIV — першай палове XV ст. // Адраджэнне. Пстарычны альманах. Mîhck, 1995. № 1. С. 53–57.

Perpetua Pax & Foedus inter Vladislaum Jagiello-nis Regem, Regnumque Poloniae, ejusdemque Principes tarn Ecclesiasticos quam Saeculares ex una, & Magistrum Generalem, пес non Magistros Almaniae & Livoniae Ordins Teutoniici, eorundemque Praeceptores, adbaerentes ac subditos, & ipsorum Haeredes ac Successores ex altera partibus constitutum. 1436 // CDPL. T. 4. № 97. S. 123–134.

Danzig stellt dem Archidiacon des Metropoliten Isidor von Kiew nebst seinem Gefolge einen Geleitsbrief aus. 7. Mai, 1438 // LECUB. Bd. 9. № 416. S. 289; Дзярновiч А. I. «...In nostra Livonia». С. 226. Подробный анализ ливонского участия в династической войне внутри Великого княжества Литовского представлен в монографии С. В. Полехова: Полехов С. В. Наследники Витовта. С. 274, 306–307, 320–327, 373–376, 403–404, 464–466.

Рах perpétua inter Casimirum Regem Poloniae & Ludovicum de Erlichshausen Magistrum Generalem & Ordinem Domus Hierosolymitanae Teutonicorum in Thorun. 1466 //CDPL. T. 4. № 122. S. 163–174.

Ordinato Limitum inter Litvaniam, et Livoniam, per Comissarios ab utraque Parte constitutes facta. 1473 // CDPL. T. 5. № 82. S. 142–143; Граничный акт с указанием пределов В. Княжества Литовского и владений ордена Меченосцевъ, составленный в Царствование Казимира Ягеллона в 1473 г. 3 июля // Собрание государственных и частных актов, касающихся истории Литвы и соединенных съ ней владений. Вильно: 1858. Ч. 1. С. 22–24.

Christoph Sturtz, Kanzler Erzbischof Wilhelms, an Herzog Albrecht. 27. Juli, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1581. F. 1v–2r; Herzog Albrecht an Christoph Sturtz, Kanzler Erzbischof Wilhelms. August, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1588. F. 1v–2r; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 21. Januar, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1603. F. 1v–3r; Erzbischof Wilhelm von Riga und Wilhelm von Fürstenberg, Meister des Deutschen Ordens in Livland, an die Bürgermeister und Ratmannen der Stadt Riga. März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2194. F. 1v–2r; Johann Reich an Herzog Albrecht. 29. Juli, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2248. F. 1v–5v; Quittung Erzbischof Wilhelms über die Rücklieferung der Kirchenkleinodien durch die Stadt Riga. 4. Oktober, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2290. F. 1v–1r; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 14. Dezember, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2329. F. 1v; Thomas Horner, Gesandter des Meisters in Livland, an Herzog Albrecht. 9. Mai, 1559 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2429. F. 1r–3v; а также другие.

Unio & Confaederatio inter Alexandrum Magnum Ducem Litvaniae, & Voltherum de Plettenbergk Magistrum Livoniae contra Ivan Wasilowicz Magnum Ducem Moschoviae, ad decennium inita. 1501 // CDPL. T. 5. № 90. S. 159–162; Дзярновiч А. I. Працэдура падпiсання мiжднародных дамоваў у пачатку XVI ст. (на прыкладзе саюзнай дамовы 1501 г. памiж Вялiкiм Княствам Лiтоўскiм i Лiвонiяй) // Беларусь i свет. Минск, 2000. Т. 2. С. 34–44.

Sigismundus, Rex Polonie, Valtero de Platenberg, Magistro Cruciferorum in Livonia. 1517 //Acta Tomiciana. T. 4. № 83. S. 127.

Responsum a Sigismundo, Rege, datum Nunciis Valteri, Magistri Crucieferorum in Livonia. 1517 //Acta Tomiciana. T. 4. № 137. S. 130.

Ibid. S. 128–129.

Petrus Tomiczki, Eps. Prem. Vicecancellarius, Fabiano, Epo. Varmiensi. 1517 //Acta Tomiciana. T. 4. № 144. S. 134.

Kumetaitis Z. The Borders of Lithuania. The History of a Millenium. Vilnius, 2010. P. 13–18.

Instauratio et Renovatio Limitum inter Litvaniam et Livoniam, per Comissarios ab utraque parte destinatos facta. Datum in Rakiski die 25. Januar. Anno 1541 // CDPL. T. 5. № 113. S. 192–195.

Результаты демаркации были зафиксированы в документе за 1542 г., сохранившемся в Литовской Метрике: Дэмаркацыя 1542 г. // LM-560/3. С. 1–31. Ход демаркации и характеристику ситуации в порубежной зоне отразил в своей статье А. И. Филюшкин: Филюшкин А. И. Споры на меже. Ливонско-литовское пограничье в 1541–1542 годах (по документам Литовской метрики) // Известия Смоленского Государственного университета. Смоленск, 2015. № 3 (31). С. 258–266.

Instauratio et Renovatio Limitum // CDPL. T. 5. № 113. S. 194–195.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 4. Oktober, 1551 //GStA PK, XX, HA HBA. № 1536. F. 1v–5r; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 1. September, 1552 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1563. F. 2r–3v; Heinrich von Galen, Meister des Deutschen Ordens in Livland, an Erzbischof Wilhelm. 30. März, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1572. F. 1v–1r; Erzbischof Wilhelm an Heinrich von Galen, Meister des Deutschen Ordens in Livland. 9. April, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1573. F. 1v–1r; Christoph Sturtz, Kanzler Erzbischof Wilhelms, an Herzog Albrecht. 27. Juli, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1581. F. 1v–2v; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 21. Januar, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1603. F. 2r–3r; Johann Wagner, Sekretär Erzbischof Wilhelms, an Herzog Albrecht. Mai/Juni, 1554// GStA PK, XX, HA HBA. № 1613. F. 1v–2v; Johann Wagner, Sekretär Erzbischof Wilhelms, an Herzog Albrecht. 26. Juli, 1554//GStA PK, XX, HA HBA. № 1629. F. 1v; Memorial Herzog Albrechts an König Sigismund II. August, überbracht durch Ahasver von Brandt. 14. Juli, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1683. F. 1v; Instruktion für den an König Sigismund II. August von Polen abgeordneten herzoglichen Gesandten Ahasver von Brandt. Juni, 1555 // GStA PK, XX, HA НВА. № 1690. F. 1v–6r; Herzog Albrecht an König Christian III. von Dänemark. 27. August, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1891. F. 1r–5r; Offener Brief König Sigismunds II. August von Polen in Sachen des Friedens- und Bündnisvertrages mit dem Meister und den livländischen Ständen. 1557 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2070. F. 1v–2v; Albrecht von Perbandt, Hauptmann von Memel, an Herzog Albrecht. 9. September, 1557 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2087. F. 2v. В свою очередь, значительную часть книги № 560/3 Метрики Великого княжества Литовского составляют свидетельства пограничных «обид» ливонских землевладельцев, причиненных ливонцами: Дэмаркацыя 1542 г. // LM-560/3. С. 1–61.

Дзярновiч A. I. «...In nostra Livonia». С. 17.

Fennell J. L. Ivan the Great of Moscow. London, 1961. S. 149.

Kirchner W. The rise of the Baltic question. S. 9.

Radins A. Daugmale, Jersika, Riga. The development of economic and political centers along the lower reaches of the Daugava // Lübeck style? Baltic Rim Central Places as Arenas for Cultural Encounters and Urbanisation 1100–1400 A. D. Riga, 2001. S. 89–94.

Angermann N. Die Hanse im Osten: Preussen, Livland, Russland. Livland und Rusland //Die Hanse. Lebenswirklichkeit und Mythos. Hamburg, 1989. Bd. 1. S. 65–67; Angermann N. Livland im ausgehenden Mittelalter//Wolter von Plettenberg, der größte Ordensmeister Livlands. Lüneburg, 1985. S. 11; Attman A. The Russian and Polish markets in international trade, 1500–1650. Göteborg, 1973; Attman A. The Struggle for Baltic markets: Powers in conflict 1558–1618. Göteborg, 1979; Dollinger P. Die Hanse. Stuttgart, 1989. S. 65–67; Leimus A. Vorläufige Bemerkungen zur Entwicklung einiger Löhne und Preise in Reval im 16. Jahrhudert // Forschungen zur balitschen Geschichte. Tartu, 2014. Bd. 9. S. 50–66; Казакова H. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. Л., 1975; Клейненберг И. Э. «Частные войны» отдельных новгородцев с Ганзой и Ливонией в XV веке // Новгородский исторический сборник. СПб., 1989. Вып. 3 (13). С. 68–74.

Urban W. Livonian Crusade. Chicago, 2004. P. 503.

Benninghoven F. Rigas Entstehung und der frühhansische Kaufmann. Hamburg, 1961. S. 156–161; Павулан В. В. Хозяйственное и политическое значение даугавского торгового пути в XIII–XVII веке // Экономические связи с Россией. Сборник статей. Рига, 1968. С. 79.

Heyde J. Die Livlandpolitik der polnisch-litauischen Adelsrepublik. S. 335; Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski. S. 92; Jasnowski J. Mikołaj Czarny Radziwiłł. S. 131; Küttler W. Das Verhältnis der Stadt Riga zu Polen-Litauen in der Zeit des Livländischen Krieges // Jahrbuch für Geschichte der UdSSR und der Volksdemokratischen Länder Europas. Berlin, 1967. Bd. 10. S. 282; Dundulis B. Lietuvos uźsienio politika XVI a. Wilna, 1971. S. 156.

Дзярновiч А. I. «...In nostra Livonia». С. 28–29. О популярности этой «резервной» валюты также свидетельствует массовая подделка ливонской монеты, достигшая наибольших масштабов в Полоцке: Рябцевич В. Н. О чем рассказывают монеты. Минск, 1977. С. 95–96.

GF. Sigmund von Litauen bestätigt den vom GF. Witaut zwischen Polozk und Riga im. J. 1406 vermittelten Handelsvertag // LECUB. Bd. 9. № 415. S. 287–288; Напьерский К. E. Русско-ливонские акты. № 242. S. 196–197.

Pax & Concordia inter Henricum de Plauen Magistrum Prussiae, & Vladislaum Regem Poloniae, ac Vitoldum Ducem Litvaniae. 1. Februar, 1411 // CDPL. T. 4. № 80. S. 84–87.

Faedus perpetuae pacis, unionis & concordiae inter Vladislaum Regem Poloniae ac Vitoldum Ducem Litvaniae, Ducesque Masoviae ab una, & Paulum de Rusdorf Magistrum Cruciferorum & suum Ordinem parte ab altera. 27. September, 1422 // CDPL. T. 4. № 90. S. 110–115; Полехов С. В. Наследники Витовта. С. 143.

Unter Vermittlung der Reichsgesandten geschlossener Friedensvertrag zwischen dem König von Polen einerund dem Meister und den livländischen Ständen andererseits. 5. September, 1557 // GStA PK, XX, HA HBA, № 2084. F. 1v–4r; Попов В. E., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 168–183; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 38, 205–206.

Попов В. E, Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 179.

Switrigail, GF. Von Litauen, und der D. O. in Preussen und Livland schliessen ein Defensiv— und Offensivbündniss mit einander ab. 19. Juni, 1431 // LECUB. Bd. 8. № 462. S. 271–274; Neitmann K. Die Staatsverträge des Deutschen Ordens in Preussen 1230–1449. S. 193–197; Instruktion Erzbischof Wilhelms, seiner Räte und Ritterschaft... April/ Mai, 1559 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2423. F. 8v; Danzig stellt dem Archidiacon des Metropoliten Isidor von Kiew nebst seinem Gefolge einen Geleitsbrief aus. 7. Mai, 1438 // LECUB. Bd. 9. № 416. S. 289; Kłodziński A. Stosunki Polski i Litwy z Inflantami przed zatargiem 1556–1557. S. 354; Дзярновiч A. I. «...In nostra Livonia». С. 226. Подробный анализ ливонского участия в династической войне внутри Великого княжества Литовского представлен в монографии С. В. Полехова: Полехов С. В. Наследники Витовта. С. 274, 306–307, 320–327, 373–376, 403–404, 464–466.

Бессуднова М. Б. Россия и Ливония в конце XV века. С. 134.

Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI в. М., 1980. С. 87–88; Филюшкин А. И. Титулы русских государей. М., СПб., 2006. С. 49–70; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 8–9.

Бессуднова М. Б. Россия и Ливония в конце XV века. С. 135; Angermann N. Zum Rußlandhandel von Dorpat/Tartu in der Zeit seiner höchsten Blüte (Mitte des 16. Jahrhunderts) // Die baltischen Länder und der Norden. Fesrschrift für Helmut Piirimäe zum 75. Geburtstag. Tartu, 2005. S. 82–93; Attman A. The Struggle for Baltic Markets. P. 9–11; Niitemaa V. Der Binnenhandel in der Politik der livlaendischen Staedte im Mittelalter. Helsinki, 1952; Hol-Uhn G. Die Stapel- und Gästepolitik Rigas. S. 89-207; Форстен Г. В. Балтийский вопрос. С. 55, 81–82; Kentmann R. Livland im russisch-litauischen Konflikt. Die Grundlegung seiner Neutralitätspolitik // Beiträge zur Kunde Estlands. Reval, 1928. Bd. 14. S. 97-133; Tiberg E. Moskau, Livland und die Hanse 1487–1547 // Hansische Geschichtsblätter. 1975. Bd. 93. S. 39.

Johansen P. Die Bedeutung der Hanse für Livland // Hansische Geschichtsblätter. 1940/1941. Bd. 65/66. S. 1-55.

Любавский M. К. Очерк истории Литовско-Русского государства. С. 259; Флоря Б. Н. Русско-польские отношения и балтийский вопрос в конце XVI — начале XVII в. М., 1973. С. 10.

Янушкевич А. Н. Ливонская война. С. 27–28.

Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. М., 2004. С. 159; Kirby D. Northern Europe in the early modern period. P. 72.

Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы. С. 601–611.

Rechtfertigung des Landmarschalls Jasper von Munster gegenüber den livländischen Ständen wegen seiner polnischen Bündnispolitik. Ende 1557/Anfang 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2135. F. 2v–17v; Королюк В. Д. Ливонская война. С. 29–32; Urban W. Livonian Crusade. P. 503–504.

Oakley S. P. War and Peace in the Baltic 1560–1790. London, New York, 1992. P. 8; Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы. С. 601611.

Tiberg Е. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 83–84.

Frost R. I. The Polish-Lithuanian Union, 13861795 // British Academy Review. London, 2013. Vol. 21. S. 7–9; Довнар-Запольский M. В. Польско-литовская уния на сеймах до 1569 г. М., 1897. С. 2–23; Любавский М. К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. М., 1915. С. 291; Шульц Д. Влияние литовско-московских войн на отношения Литвы и Польши в 1492–1569 гг. // Исторический вестник. М., 2014. Т. 7 (154). С. 198–225; Backus О. Р. The problem of Unity in the Polish-Lithuanian State // Slavic Review. Pittsburgh, 1963. Vol. 22. № 3. S. 411–431.

Tiberg Е. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 21–22; Королюк В. Д. Ливонская война. С. 26–27.

Dubonis A. The Lithuanian Metrica // Lithuanian Historical Studies. № 7. Vilnius, 2002. P. 128–133; Lukśaité I. Reformacija Lietuvos Didżiojoje Kunigaikstystéje ir Mażojoje Lietuvoje. Vilnius, 1999. P. 27, 57–58.

Semkowicz W. A., Kutrzeba S. Akta unji Polski z Litwa, 1385–1791. Krakow, 1932. S. 189–192; Theiner A. Vetera monumenta Poloniae et Lithuaniae gentiumque finiti-marum historiam illustrantia maximam partem nondum édita ex tabulariis Vaticanis. Romae, 1861. Bd. 2. P. 466467.

Таутавичюс А., Юргинис Ю., Ючас М. История Литовской ССР. Вильнюс, 1978. С. 94–95; Флоря Б. Н. Центральная Европа // История Европы. М., 1993. Т. 3. С. 237.

Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 201202; Гудавичюс Э. История Литвы. С. 566–567; Urban W. Livonian Crusade. P. 504; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 21–23; Kiaupa Z., Kiaupiené J., Kunevicius A. The History of Lithuania before 1795. P. 229; Heyde J. Kość niezgody. S. 159–160; Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 46; Jurgela C. R. History oft he Lithuanian Nation. New York, 1948. P. 214.

Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 202.

Bogatynski W. Stosunek Polski do Litwy w sprawie Inflant (г. 1560) // Przegląd Historyczny: dwumiesięcznik naukowy. Warszawa, 1915. T. 19. № 9. S. 109–113.

Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. T. I; Новодворский В. В. Борьба за Ливонию между Московою и Речью Посполитой: (1570–1582). СПб., 1904; Bodniak S. Polska a Bałtyk za ostatniego Jagiellona; Donnert Е Der Livändische Ordenstritterstaat und Russland; Angermann N. Studien zur Livländpolitik Ivan Groznyj's. Marburg, 1972; Rasmussen K. Die Livländische Krise; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen krieges.

Мугуревич Э. С. Восточная Латвия и соседние земли в X–XIII вв.: Экономические связи с Русью и другими территориями. Рига, 1965; Муровская Е. И. Из истории торговых связей Риги с Полоцком, Витебском и Смоленском в XIII–XV вв. // Известия Академии Наук Латвийской ССР. Рига, 1961. № 2. С. 7–44; Тихомиров И. А. Торговые и мирные сношения русских княжеств с Ливонией в XIII веке // Журнал Министерства народного просвещения. СПб., 1876. Ч. 185. № 5. С. 162–174; Тихомиров И. А. Торговые сношения Полоцка с Ливонией // Журнал Министерства народного просвещения. СПб., 1877. Ч. 194. № 12. С. 232–239; Хорошкевич А. Л. Договоры Полоцка 1405–1406 гг. как источник по истории его внешней торговли и торговой политики // Археологический ежегодник за 1962 год. М., 1963. № 4. С. 79–87.

Benninghoven F. Rigas Entstehung; Dqbrowski J. Baltische Handelspolitik Polens und Litauens im XIV–XVI Jh.//Conventus primus historicorum Balticorum. Riga, 1938. S. 286–291; Doroszenko W. W. Eksport Rygi na Zachód w okresie przynależności do Rzeczypospolitej (15621620) // Zapiski Historyczne. Toruń, 1966. T. 31. S. 7-44; Goetz L. K. Deutschrussische Handelsverträge des Mittelalters. Lübeck, 1922; Hollihn G. Die Stapel- und Gästepolitik Rigas. Leipzig, 1935. Bd. 60. S. 91–207; Schröder H. G. Der Handel auf der Düna im Mittelalter // Hansiche Geschichtsblätter. München, Leipzig, 1917. Bd. 23. № 44. S. 23–156.

Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 197–198.

Elliott J. H. Europe Divided 1559–1598. Oxford, 2000. P. 47–49; Heyde J. Die Livlandpolitik der polnischlitauischen Adelsrepublik. S. 335; Kirby D. Northern Europe in the early modern period. P. 72; Tiberg E. Moscow, Livonia and the Hanseatic League 1487–1550. Stockholm, 1995. P. 246; Urban W. Livonian Crusade. P. 503–504; Зимин A. A., Хорошкевич A. Л. Россия времени Ивана Грозного. С. 89–93; Янушкевич А. Н. Ливонская война. С. 27–28; и другие.

Angermann N. Livland im ausgehenden Mittelalter. S. 9-21; Kostrzak J. Ständeprobleme in Altlivland im 15. Jahrhundert // Anfänge der ständischen Vertretungen in Preussen und seinen Nachbarländern. München, 1992. S. 152; Misons I. Wolter von Plettenberg und der livländische Landtag //Wolter von Plettenberg und das mittelalterliche Livland. Lüneburg, 2001. S. 55; Вебер Д. И. Организация сословно-представительных собраний в Ливонии. С. 118–131.

Дзярновiч A. I. «...In nostra Livonia». С. 9–21.

Kłodziński A. Stosunki Polski i Litwy z Inflantami przed zatargiem 1556–1557. S. 362–364; Jähnig В. Der Kampf des Deutschen Ordens um die Schutzherrschaft über die livländischen Bistümer // Ordines militates — Coloquia Torunensia historia. Ritterorden und Kirche im Mittelalter. Toruń, 1997. № 9. S. 97–111; Neitmann K. Um die Einheit Livlands. Der Griff des Ordensmeisters Berndt von der Borch nach dem Erzstift Riga um 1480 // Deutsche im Nordosten Europas. Köln-Wien, 1991. S. 109–137; Бессуднова M. Б. Россия и Ливония в конце XV века. С. 60–65.

Angermann N. Am Vorabend des Livländischen Krieges Die Positionen der politischen Hauptkräfte Livlands gegenüber Russland // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв.: сборник научных статей. М, 2010. С. 32–39.

Так, например, в 1320 г. великий литовский князь Гедимин заключил с Ригой оборонительный союз против Ордена: Hellmann М. Die Erzbischöfe von Riga und Litauen vom 13. bis zum 15. Jahrhundert// Baltikum. Studia z dziejów polityki, gospodarki i kultury 12–18 wieku. Toruń, 1992. S. 128.

Hellmann M. Der Deutsche Orden in Livland // Die Rolle der Ritterorden in der mittelalterlichen Kultur. Toruń, 1985. S. 105–116; Selart A. Livonia, Rus' and the Baltic Crusades in the Thirteenth Century. Leiden, Boston, 2015. S. 55–58.

Jähnig В. Der Deutsche Orden und die Livländischen Bischöfen. S. 47–63; Вебер Д. И. Магистры Немецкого ордена в Ливонии в 1525–1561 годах. С. 113.

Carolus IV, Imperator confirmât Privilégia Archiepiscopatus Rigensis, eiusque defensionem, Daniae, Sveciae, Norvegiae, ac Poloniae Regibus, nec non Stetinensi, Magnopolensi Ducibus committit, cum potestate procedendi, compescendi, & compellendi vice, & auctoritate Caesarea. 23. April, 1366 // CDPL. T. 5. № 55. S. 75–78.

Ibid.

Koneczny F. Kazimierz Wielki protektorem kościoła ryskiego // Pamiętnik słuchaczy Uniwersytetu Jagiellońskiego. Kraków, 1887. S. 554–569.

Текст приводится в тразумптах более позднего времени: Transumptum Literarum Venceslai Romanorum Regis, quibus Privilégia ab Antecessoribus suis Ecclesiae Metropolitanae Rigensi concessa innovate, & confirmât, eiusque tuitionem Daciae, Sveciae, Norvegiae, Poloniae Regibus & commendat. 1519 // CDPL. T. 5. № 99. S. 175178; Transumptum Literarum Caroli IV. Imperatoris, quibus cassationem Statutorum, in praeiudicium Personarum Ecclesiasticarum a quibusdam Magistratibus Latorum. 1519// CDPL. T. 5. № 100. S. 178–182.

Письмо прокуратора Ордена к верховному магистру [Михаэлю Кюхмайстеру фон Штернбергу]. 20 марта 1418 года // Index corporis. Bd. 1. № 853. S. 197–198; Послание папы Мартина V к великому князю Литовскому Витовту. 30 декабря 1420 года //Index corporis. Bd. 1. № 971. S. 220.

Bulla Marcina V., mocą której poleca ks. L. Witoldowi wziąść kapitułę i kościół Rygajski w protekcyą I obronę przeciwko napadom niewiernych, jakoteź przeciwko tym, którzy rzeczoną archidyecezyą z praw jej wyzuwają. 30 stycznia 1427 // Codex epistolaris Vitoldi. № 1266. S. 755–756.

[Redewicz] poseł zakonu przy dworze kr. Zygmunta donosi w. mistrzowi, iż Witołd kazał posłowi swemu Bartłomiejowi oskarżyć cały zakon a szczegółniej Inflancki w sprawie biskupów tamecznych przed królem Rzymskim. 14 maja 1430 // Codex epistolaris Vitoldi. № 1412. S. 901–903.

Literae Concilii Basiliensis, quibus Ecclesiam Rigensern protection! Regis Poloniae commendat. 29. März, 1435 // CDPL. T. 5. № 79. S. 134.

Das Concil von Basel an den GF. Sigmund von Litauen. 25. März, 1435 // LECUB. Bd. 8. № 913. S. 546; Пташицкий С. Л. Описание книг и актов Литовской метрики. СПб., 1887. С. 148.

Literae Concilii Basiliensis, quibus Ecclesiam Rigensern protection! Regis Poloniae commendat. 29. März, 1435 // CDPL. T. 5. № 79. S. 134; Das Concil von Basel an den Kg. von Polen. 29. März, 1435 // LECUB. Bd. 8. № 912. S. 545–546.

Ilariene I. Kilka Zrodel dotyczących protektoratu Wielkiego Księstwa Litewskiego nad arcybiskupstwem Ryskim // Lietuvos Didźiosios Kunigaikśtystes istorijos śaltiniai: Faktas. Kontekstas. Interpretacija. Vilnius, 2007. S. 235–236.

Kaiser Friedrich III. bestellt die Könige Casimir von Polen, Christiern von Danemark u. Schweden, den Grossfürsten zu Litauen und sonst alle seine (des Kaisers) u. des Heiligen Reichs Fürsten... 20. April, 1481 //Schirren C. Verzeichniss livländischer Geschichts-Quellen. № 151. S. 17.

Jähnig B. Der Kampf des Deutschen Ordens um die Schutzherrschaft. S. 97–111; Seraphim E. Geschichte von Livland. S. 154.

Kaiser Friedrich III. bestellt die Könige Casimir von Polen... 20. April, 1481 //Schirren C. Verzeichniss livländischer Geschichts-Quellen. № 151. S. 17.

Kaiser Karl V. verordnet den König Christian II. Von Dännemark, den Markgrafen Joachim von Brandenburg, die Herzoge von Meklenburg, den Grossherzog von Litthauen, den H. M. von Preussen... 12. Januar, 1521 // MLA. T. 5. № 1. S. 127–129.

Deggeller G. Karl V und Polen-Litauen. Ein Beitrag zur Frage der Ostpolitik des späten Kaisertums. Würzburg, 1939. S. 10–11.

Biskup М. Livland als politischer Faktor. S. 130.

Gudavicius E. Lietuvos europejimo kelias: istorinés studijos. Vilnius, 2002. S. 271–272.

Ilariene I. Kilka Zrodel. S. 235–236.

Классическим трудом по истории ливонской Реформации, освещающим все стороны конфессионального раскола, является работа Л. Арбузова: Arbusow L. Die Einführung der Reformation. 851 S. О развитии Реформации в Ливонии см. также: Lange Т. Zwischen Reformation und Untergang Alt-Livlands. 786 S.; Kühles J. Die Reformation in Livland — religiöse, politische und ökonomische Wirkungen. Hamburg, 2007. S. 35–42; Karge P. Die Reformation und Gottesdienstordnung des MarkgrafenErzbischofs Wilhelm von Riga vom März 1546 // Mitteilungen aus der Livländischen Geschichte. Riga, 1924. № 22. S. 120–161.

Selart A. Johann Blankenfeld und Russland // Die baltischen Länder und Europa in der Frühen Neuzeit. Köln, 2015. S. 105–129; Селарт А. Иоганн Бланкенфельд и Ми-сюрь Мунехин. К истории ливонско-русских отношении в 1520-е гг. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. СПб., 2011. № 1 (9). С. 157–165.

Instructio Legationis Nomine Sigismundi I. Regis Poloniae in Consilio eius secreto as Archiepiscopum Rigensern data. 1526 // CDPL. T. 5. № 104. S. 186; Sigismundi I. Regis Poloniae causam Rigensis Archiepiscopi agentis ad Valterum Magistrum Ordinis Literae. 1526 // CDPL. T. 5. № 105. S. 187; Instructio Legationis ad Valterum Magistrum, & omnes Status Livoniae Nomine Sigismundi I. Regis in consilio Eius secreto data. 1526 // CDPL. T. 5. № 106, S. 187–188.

Kłodziński A. Stosunki Polski i Litwy z Inflantami przed zatargiem 1556–1557. S. 360–361.

Instructio Legationis Nomine Sigismundi I. Regis Poloniae in Consilio eius secreto as Archiepiscopum Rigensern data. 1526 // CDPL. T. 5. № 104. S. 186.

Sigismundi I. Regis Poloniae causam Rigensis Archiepiscopi agentis ad Valterum Magistrum Ordinis Literae. 1526 // CDPL. T. 5. № 105. S. 186–187.

Sigismundus, Rex Polonie, Waltero, Magistro Livonie. 1526 //Acta Tomiciana. T. 8. № 36. S. 53–54; Legatio a Sigismundo, Rege, ad Joannem, Epum. Rigensern, in consilio suo secreto agenda. 1526 //Acta Tomiciana. T. 8. № 37. S. 54–55.

Responsum nomine Sacrae Regiae Maiestatis datum Reverendissimo Domino Archiepiscopo Rigensi. &. September, 1526 // CDPL. T. 5. № 103. S. 185–186; Petrus Tomicius, epus. Crac., vicecancellarius, archiepiscopo Rigensi. 1527 // Acta Tomiciana. T. 9. № 116. S. 119–120.

Селарт А. Иоганн Бланкенфельд и Мисюрь Мунехин. С. 157–165.

Halecki О. A history of Poland. New York, 1966. P. 107–109; Biskup M. Geneza i znaczenie hołdu pruskiego 1525 roku // Komunikaty Mazursko-Warmińskie. Rocznik, 1975. № 4. S. 410; Forstreuter K. Vom Ordenstaat zum Fürstentum. Geistige und politische Wandlungen im Deutschordenstaate Preussen unter den Hochmeister Friedrich und Albrecht (1498–1525). Kitzingen am Main, 1950. S. 40–45; Historia dyplomacji Polskiej. Warszawa, 1982. S. 619–621.

Лобин А. Н. Планы военного сотрудничества Тевтонского ордена и России в 1517–1522 гг. //Studia Slaviса et Balcanica Petropolitana. СПб., 2014. № 1. С. 11–26; Дворник Ф. Славяне в европейской истории и цивилизации. М., 2001. С. 309.

Более подробно о войне 1519–1521 см.: Tyszkiewicz J. Ostatnia wojna z Zakonem Krzyżackim 1519–1521. Warszawa, 1991.

Jähnig В. Albrecht von Brandenburg-Ansbach und die Säkularisation des Deutschen Ordens in Preußen // Vorträge und Forschungen. 2011. S. 90–99; Jähnig В. Die Anfänge der evangelischen Landeskirche im Herzogtum Preußen zur Zeit von Herzog Albrecht // Preußen und Livland im Zeichen der Reformation. Osnabrück, 2014. S. 15–56; Вебер Д. И. Формирование конфессиональных границ Польши и ВКЛ. С. 251–252.

Makiłła D. Prusy Książęce a Korona Polska po 1525 roku. Prowincja czy protektorat// Prusy i Inflanty między Średniowieczem a Nowożytnością. Państwo — społeczeństwo — kultura Toruń, 2003. S. 63–72.

Halecki O. A history of Poland. P. 107–114.

Ярким примером тому был отказ герцога от регалий, присланных императором Священной Римской империи: Instruction für Wolf, Herr zu Heideck, und Georg Klingenbeck, Botschafter des Herzogs in Preussen... 16. Februar, 1526 // Index corporis. Bd. 2. № 2933. S 209.

Vetulani A. Lenno pruskie od traktatu krakowskiego do śmierci ksęcia Albrechta 1525–1568. Kraków, 1930. S. 58; Kłodziński A. Stosunki Polski i Litwy z Inflantami przed zatargiem 1556–1557. S. 374–375.

Lepszy К. Wojna о Inflanty i powstanie wielonarodowościowej Rzeczypospolitej szlacheckiej. Pierwsze wolne elekcje // Historia Polski do roku 1764. Warszawa, 1957. S. 235.

Górski K. Polska w zlewisku Bałtyku. Gdańsk, 1947. S. 117.

Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 395–396; Форстен Г. В. Балтийский вопрос. С. 70.

Arbusow L. Die Einführung der Reformation. S. 494; Christophorus Konarski Alberto in Prussia duel refert nova ex Augusta de imperatoris conatibus, de magistro Theu-tonicorum Ordinid et de Legatione Stanislai Łaski. 20. Januar, 1548 // Elementa ad Fontium Editiones. № 1052. S. 3–4; Stanislaus Bojanowski, secretaries regius, Alberto in Prussia duel de rerum statu in Polonia prolixius refert, praesertim de procerum quorundam et nobilitatis erga regem indignation; mittit aliqua nova ab exteris regioni-bus. 1549 // Elementa ad Fontium Editiones. № 1137. S. 91.

Małłek J. Poland in the face of the Lutheranisation of Prussia // The Military Orders and the Reformation: Choices, State building, and the Weight of Tradition. Hilversum, 2006. P. 38–40.

Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 14.

Arnold U. Livland als Glied des Deutschen Ordens in der Epoche Wolters von Plettenberg //Wolter von Plettenberg. Der grösste Ordensmeister Livlands. Lüneburg, 1985. S. 28–31; Hellmann M. Der Deutsche Orden in Livland. S. 105–116.

Hellmann М. Die Stellung des livländischen Ordenzweigs. S. 6-13; Urban W. Livonian Crusade. P. 504; Hellmann M. Deutsche Orden und die Stadt Riga // Stadt und Orden: das Verhältnis des Deutschen Ordens zu den Städten in Livland, Preussen und im Deutschen Reich. Marburg, 1993. S. 32; Вебер Д. И. Магистры Немецкого ордена в Ливонии в 1525–1561 годах. С. 113.

Основой аргументации сторонников этой концепции является предрасположенность к консервации орденского уклада, проявившая себя в деятельности верховных магистров, начиная с конца XIV в., что привело к его внутреннему разложению, усугублявшемуся внутренними раздорами: Arnold U. Reformansätze im Deutschen Orden während des Mittelalter // Reformbemühungen und Observ anzbestrebungen im spätmittelalterlichen Ordenswesen. Berlin, 1989. S. 149–151; Davies N. God's Playground. New York, 2005. Vol. 1. S.116–117; Górski K. Studia I szkice z dziejów Państwa Krzyżackiego. Olsztyn, 1986. S. 25; Biskup M. Wendepunkt der Deutschordensgeschichte // Beiträge zur Geschichte des Deutschen Ordens (Quellen und Studien zur Geschichte des Deutschen Ordens. Bd. 36). Marburg, 1986. S. 9-13; Королюк В. Д. Ливонская война. С. 22–23; Форстен Г. В. Балтийский вопрос. С. 79–83 и другие.

Ливонские сословия, выдвигая требования о секуляризации, не выступали против господствующего положения Ордена: Kreem J. Der Deutsche Orden und die Reformation in Livland S. 49; Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 275.

Quednau H. Livland im politischen Wollen Herzog Albrechts von Preußen. Leipzig, 1939. S. 34–35.

Arnold U. Hochmeister Albrecht von Brandenburg-Ansbach und Landmeister Gotthard Kettler. Ordensritter und Territorialherren am Scheideweg in Preußen und Livland // The Military Ordens and the Reformation. Choices, State Building, and the Weight of Tradition. Hilversum, 2006. S. 19–23; Kreem J. Der Deutsche Orden und die Reformation in Livland // The Military Orders and the Reformation: Choices, State Building, and the Weight of Tradition. Hilversum, 2006. S. 43–57.

Schutzbündniss des Herzogs Albrecht mit dem Ertzbischof von Riga, gegen alle Anfechtungen wegen der von Ersterem übernommenen Conservatur des Erzstifts und der Coadjutur seines Bruders, des Markgrafen Wilhelm. 15. September, 1529 // MLA. Bd. 5. № 8. S. 144–146.

Ibid. S. 144–145.

Ibid. S. 145.

Ibid. S. 145–146.

Botschaft des Königs von Polen: 1) an den E. B. von Riga und sein Capitel, selbige von feindlichen Gesinnungen gegen ihn abmahnend und seinen Dank bezeigend für die Erwählung seines Neffen, des Markgrafen Wilhelm, zum Coadjutor des Erzbisthums; 2) an den Meister in Livland, denselben gleichfalls von feindlichen Unternehmungen gegen ihn und den E. B. abmahnend und den Coadjutor, Markgrafen Wilhelm, ihm empfehlend. 1529 // MLA. Bd. 5. № 2. S. 130–131.

Ibid.

Арбузов Л. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. С. 136–137.

Des Rig. Electus Thomas Memorial zu den Anträgen an den König von Polen durch den Markgrafen Albrecht, betreffend die polnische Protection des Erzstifts, die Erlassung der Theilnahme an der Gränzberichtigung mit dem O. M., die Verhältnisse der Coadjutur. 1529 // MLA. Bd. 5. № 13. S. 153–154.

Antwort des Herzogs Albrecht auf die Anträge des Wolff Loos, Namens des erwählten Erzbischofs von Riga, Thimas, wegen der Conservatur und Coadjutorei // MLA. Bd. 5. № 3. S. 132–134.

Thomas, erwählter Erzbischof von Riga, erwählt, postulirt, erfordert und nimmt an Markgrafen Wilhelm von Brandenburg zu seinem Coadjutor und künftigen Nachfolger, unter Festsetzung der künftigen ökonomischen und Regierungs-Verhältnisse desselben. 1529 // MLA. Bd. 5. № 9. S. 146–147.

Arbusow L. Die Einführung der Reformation. S. 759; Karge P. Berufung des Markgrafen Wilhelm zum Koadjutor des Rigaschen Erzbischofs. Ein Betrag zur Reformationsgeschichte // Baltische Monatsschrift. Riga, 1906. Bd. 61. S. 154.

Thomas, erwählter Erzbischof zu Riga, erklärt, dass, da der Markgraf Albrecht, Herzog von Preussen, die Conservatur des Rig. Erzstifts auf sein Ansuchen übernommen, er auch dessen Bruder, den Markgrafen Wilhelm, Domherrn von Mainz und Köln, zu seinem Coadjutor angenommen, und sich der gegenseitigen Hülfsleistung halben mit dem Herzoge verbunden habe. 1529 // MLA. Bd. 5. № 10. S. 147–149; Instruction für Mennikke von Schierstädt, Vogt auf Samland, um der Ritterschaft des Erzstifts Riga, Namens des Herzogs Albrecht und Markgrafen Wilhelm, anzuzeigen, dass der Letztere die Coadjutur angenommen habe, und derselben allen Schutz zu versichern. 1530 // MLA. Bd. 5. № 15. S. 156–158.

Thomas, erwählter Erzbischof zu Riga... 1529 // MLA. Bd. 5. № 10. S. 147–149.

Instruction des Erzbischofs Thomas von Riga für seine Gesandten zum Landtage zu Wolmar, hauptsächlich auf die Ernennung des Coadjutors bezüglich. 19. Februar, 1530 // MLA. Bd. 5. № 18. S. 163–169.

Auszüge aus Briefen an den Herzog Albrecht vom Jahre 1530, den Erzbischof Thomas und den Coadjutor, Markgrafen Wilhelm, betreffend. 1530 // MLA. Bd. 5. № 17. S. 161–163; Antwort der Ritterschaft des Erzstifts Riga, dem Botschafter des Herzogs Albrecht und Markgrafen Wilhelm, Mennicke v. Schierstädt. 15. Juni, 1530 // MLA. Bd. 5. № 19. S. 169–171.

Johann Lohmüller schreibt dem Herzog Albrecht, wie er wegen des zu Lübeck geschlossenen Vergleichs in Riga verfolgt worden, wie er sich gerechtfertigt, und was er weiter in der Sache der Coadjutur des Markgrafen Wilhelm ausgerichtet habe. 18. Oktober, 1530 // MLA. Bd. 5. № 36. S. 214–221.

Quednau H. Livland im politischen Wollen Herzog Albrechts. S. 20–22.

Instruction für Mennicke von Schierstädt... 1530 // MLA. Bd. 5. № 15. S. 156–158.

Szymaniak W. Polscy i litewscy korespondenci księcia pruskiego Albrechta Hohenzollerna w latach 15251548. Toruń, 1993. S. 45–51; Szymaniak W. Rola dworu polskiego w polityce zagranicznej Prus Ksiąźecych // Studium z dziejów dyplomacji Prus Ksiąźecych w Polsce w latach 1525–1548. Bydgoszcz, 1993. S. 93–94; Quendau H. Livland im politischen Wollen Herzog Albrechts von Preußen. Leipzig, 1939. S. 142.

Herzog Albrecht an den König von Polen Sigismund I. Februar/März, 1530 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 75. F. 2v–6v.

Verzeichniss der Urkunden zur Wahl Thomas Schönings zum Erzbischof von Riga, zum Koadjutoramt Markgraf Wilhelms und zu andered Sachen. 1530 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 66. F. 1v–4v.

Małłek J. Die Politik des Herzogtums Preussen gegenüber Polen zur Zeit Herzog Albrechts (1525–1568) // Historisches Jahrbuch. 1978. Bd. 97/98. S. 263.

Ilariene I. Kilka Zrodel. S. 235–236.

Nicolaus Nibschitz, Alberto, duci Prussiae. 1534 // Acta Tomiciana. T. 16. № 145. S. 279–285.

Werbung Herzog Albrechts bei Herzog Johann Albrecht von Mecklenburg in der Rigaer Koadjutorsache durch Christoph Bötticher, Sekretär Erzbischof Wilhelms von Riga. Mai/Juni, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1670. F. 2v–14r; Instruktion an Christoph Bötticher für seine Sendung nach Dänemark. 30. April, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1674. F. 2v–8v; Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 4. September, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1699. F. 1v–3v.

Carolus IV. Imperator confirmat Privilegia Archiepiscopatus Rigensis, eiusque defensionem, Daniae, Sveciae, Norvegiae, ac Poloniae Regibus, nec non Stetinensi, & Magnopolensi Ducibus committit, cum potestate procedendi, compescendi, & compellendi vice, & auctoritate. 23. April, 1366 // CDPL. T. 5. № 55. S. 75–78.

Schreiben der Ritterschaft des Erzstifts Riga an die Ritterschaften der andern Stifte, auch in Harrien und Wierland, die Ursachen der Berufung des Markgrafen Wilhelm zum Coadjutor des Erzbischofs Thomas betreffend. 1530 // MLA. Bd. 5. № 16. S. 158–160; Auszüge aus Briefen an den Herzog Albrecht vom Jahre 1530, den Erzbischof Thomas und den Coadjutor, Markgrafen Wilhelm, betreffend. 1530 // MLA. Bd. 5. № 17. S. 160–163.

Historia dyplomacji Polskiej. S. 671–674.

Lange T. Zwischen Reformation und Untergang Altlivlands. S. 141–146; Kühles J. Die Reformation in Livland. S. 35–42; Karge P. Die Reformation und Gottesdienstordnung. S. 120–161; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 16–20; Kasekamp A. A history of the Baltic states. Basingstoke-New York, 2010. P 39–42.

Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 276.

Форстен Г. В. Балтийский вопрос. С. 74–79.

Bericht über das Einreiten des neuen Ordensmeisters Heinrich von Galen in Riga und andere Ereignisse. 1551 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1544. F. 1v–3r.

Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани. С. 389–391; Попов В. Е., Филюшкин А. И. Русско-ливонские договоры 1554 года. С. 109–130; Selart A. Der «Dorpater Zins» und die Dorpat-Pleskauer Beziehungen im Mittelalter // Aus der Geschichte Alt-Livlands: Festschrift für Heinz von zur Mühlen zum 90. Geburtstag. Münster, 2004. S. 11–37. Резкий тон царя касательно «юрьевской дани» нашел свое отражение и в материалах письменного архива герцога Альбрехта: Korrespondenz zwischen Zar Iwan IV. von Moskau und den livländischen Herren und Ständen. 1557/1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2185. F. 2v–32v.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 4. Oktober, 1551 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1536. F. 1v–5r.

Sigismundus, Rex Polonie, Valtero de Platenberg, Magistro Cruciferorum in Livonia. 1517 // Acta Tomiciana. T. 4. № 83. S. 127; Heinrich von Galen, Meister des Deutschen Ordens in Livland, an Erzbischof Wilhelm. 30. März // GStA PK, XX, HA HBA. № 1572. F. 1v–1r; Erzbischof Wilhelm an Heinrich von Galen, Meister des Deutschen Ordens in Livland. 9. April, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1573. F. 1v–1r; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 18. Oktober, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1590. F. 1v–5r.

Christoph Sturtz, Kanzler Erzbischof Wilhelms, an Herzog Albrecht. 27. Juli, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1581. F. 1v–2v; Herzog Albrecht an Christoph Sturtz, Kanzler Erzbischof Wilhelms. August, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1588. F. 1v–2v; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 21. Januar, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1603. F. 1r–3v; Johann Wagner, Sekretär Erzbischof Wilhelms, an Herzog Albrecht. Mai/Juni, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1613. F. 1v; Johann Wagner, Sekretär Erzbischof Wilhelms, an Herzog Albrecht. 26. Juli, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1629. F. 1v–1r; Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 4. September, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1699. F. 3v; а также другие.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 21. Januar, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1603. F. 1v–3r.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 7. August, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1634. F. 4r; Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 18. Juni, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2229. F. 3v.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 21. Januar, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1603. F. 3r.

Małłek J. Prusy Książęce a Prusy Królewskie w latach 1525–1548: studium z dziejów polskiej polityki księcia Albrechta Hohenzollerna. Warszawa, 1976. S. 102; Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 393–398.

Die Berichte und Briefe. № 201, № 202. S. 507–510; Филюшкин А. И. Польско-прусский план инкорпорации Ливонии. С. 24–25.

Die Berichte und Briefe. № 192. S. 481.

Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 29.

Hartmann S. Neue Quellen zur Livländischen Koadjutorfehde. S. 276–279.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 4. Oktober, 1551 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1536. F. 1v–5r; Johann Wagner, Sekretär Erzbischof Wilhelms, an Herzog Albrecht. Mai/Juni, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1613. F. 1v–2v; Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 398399; Филюшкин А. И. Польско-прусский план инкорпорации Ливонии. С. 27–28.

Die Berichte und Briefe. № 194. S. 482–490.

По мнению Э. Тиберга, «ливонский вопрос» был тесно связан с борьбой за гегемонию в славянских землях, что предопределило большее значение южных регионов Балтики: Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 68, 85–87.

Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 145; Янушкевич А. Н. Ливонская война. С. 39–43.

Е. Олевник отмечает, что подобные действия также не вписывались и в планы герцога Альбрехта: Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 398–399.

Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 63–64.

Małłek J. Prusy Książęce a Prusy Królewskie w latach 1525–1548. S. 102.

Georg Taube an Herzog Albrecht. 14. Juli, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1626. F. 2r–4v.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 21. Januar, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1603. F. 3r–4r.

Johann Wagner, Sekretär Erzbischof Wilhelms, an Herzog Albrecht. Mai/Juni, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1613. F. 1v–2v.

Ibid. F. 1r–2v.

Heinrich von Galen, Meister des Deutschen Ordens in Livland, an Wilhelm von Fürstenberg, Koadjutor des Meisteramts in Livland. 14. Juli, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1866/1. F. 1v–2v; Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 4. September, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1699. F. 2v–3v; Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 4. September, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1699. F. 2v; Herzog Albrecht an König Sigismund II. August von Polen. 29. Oktober, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1726. F. 1v; Balthasar Gans an Herzog Albrecht. 18. Januar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1755. F. 2v–10v.

Die Berichte und Briefe. № 194. S. 488–490; Филюшкин А. И. Польско-прусский план инкорпорации Ливонии. С. 27.

Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 4. September, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1699. F. 2v.

Heinrich von Galen, Meister des Deutschen Ordens in Livland, an Erzbischof Wilhelm. 30. März // GStA PK, XX, HA HBA. № 1572. F. 1v–1r; Erzbischof Wilhelm an Heinrich von Galen, Meister des Deutschen Ordens in Livland. 9. April, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1573. F. 1v–1r; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 18. Oktober, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1590. F. 3r–5r.

Sigismundus, Rex Polonie, Valtero de Platenberg, Magistro Cruciferorum in Livonia. 1517 // Acta Tomiciana. T. 4. № 83. S. 127; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 4. Oktober, 1551 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1536. F. 1v–4r; Дэмаркацыя 1542 г. // LM-560/3. С. 17–23.

Arnell S. Die Auflösung des livländischen Ordensstaates. Das schwedische Eingreifen und die Heirat Herzog Johans von Finnland 1558–1562. Lund, 1937. S. 16; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 23.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 7. August, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1634. F. 1v–3r.

Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 86.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 21. Januar, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1603. F. 1r–4v; Johann Wagner, Sekretär Erzbischof Wilhelms, an Herzog Albrecht. Mai/Juni, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1613. F. 1v–2v; Erzbischof Wilhelm an Flerzog Albrecht. 22. August, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1698. F. 1v–3v; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 7. August, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1634. F. 1r–2v; Bedenken Christoph Böttichers zu seiner Unterredung mit Herzog Albrecht. Frühjahr, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1671. F. 2r–4v; Die Erzbischof Wilhelm in Ronneburg übergebenen Bedenken König Sigismunds II. August. Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1771. F. 1v–3v; а также другие.

Stancelis V. The annexation of Livonia to the Grand Duchy of Lithuania. P. 24; Sucheni-Grabowska A. Zygmunt August. S. 507–508.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 7. August, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1634. F. 1v–3r; Филюшкин А. И. Польско-прусский план инкорпорации Ливонии. С. 28–29.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 18. Oktober, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1590. F. 1v–5r; см. также: Schirrmacher F. W. Johann Albrecht I Herzog von Mecklenburg. Wismar, 1885. S. 286; Арбузов Л. Очерк истории Лифляндии, Эстляндии и Курляндии. С. 149–151; Форстен Г В. Балтийский вопрос. С. 73–74; Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 152–153.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 18. Oktober, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1590. F. 1v–2v; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 5. April, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1665. F. 2v–4v; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 24. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1737. F. 1v–2r.

Schirrmacher F. W. Johann Albrecht I Herzog von Mecklenburg. S. 286; Форстен Г В. Балтийский вопрос. С. 73; Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 152–153.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 29. Dezember, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1596. F. 1v–2v. Продвижением своего кандидата в Священной Римской империи и при папском дворе занимался также и герцог Альбрехт — Schirrmacher F. W. Johann Albrecht I Herzog von Mecklenburg. S. 287–289, 337; OlewnikJ. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 402.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 29. Dezember, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1596. F. 1v–2v.

Кроме уже указанных документов, на это указывают материалы переписки прусского герцога и его брата Вильгельма: Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 18. Oktober, 1553 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1590. F. 3v–5r; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 5. April, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1665. F. 1v–3r; Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 24. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1737. F. 1v–2r; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 35–36; Schirrmacher F. W. Johann Albrecht I Herzog von Mecklenburg. S. 287289, 337.

В частности, в 1554 г. в целях поддержки Кристофа Сигизмунд II Август организовал несколько посольств в Ливонию и Священную Римскую империю. Копии посольских инструкций сохранились в письменном архиве герцога Альбрехта: Instruktion für den polnischen Gesandten an das Domkapitel zu Riga. August, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1638. F. 1v–7r; Qualifikation und Werbung des in der Koadjutorsache nach Livland abzufertigenden polnischen Orators. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1729. F. 1v–6v; Private Instruktion des polnischen Königs an Caspar Luntzki für dessen Sendung an das Rigaer Domkapitel. Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773. F. 1v–6r; Nebeninstruktion für den an den Meister Heinrich von Galen abgeschickten polnischen Orator. Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773/1. F. 1v–4r; Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 283.

На это есть указание в материалах герцогского архива: Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 4. Januar, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1599. F. 1v–3r; Instruktion für den an König Sigismund II August von Polen abgeordneten herzoglichen Gesandten Ahasver von Brandt. Juni, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1690. F. 3r.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 3. Juni, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1615. F. 1v–3v. Политическая изоляция архиепископа Вильгельма, в частности, привела к тому, что он не смог даже провести на должность Дерптского епископа своего протеже Петера фон Тизенхаузена и вынужден был смириться с избранием тесно связанного с Орденом Германа Весселя.

Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 281–282.

Georg Taube an Herzog Albrecht. 25. Juli, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1628. F. 1v–2v.

Erzbischof Wilhelm an Flerzog Albrecht. 22. August, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1698. F. 2v–3v.

Werbung des Meisters des Deutschen Ordens an Erzbischof Wilhelm durch seine Gesandten Gotthard Kettler, jetzigen Komtur von Dünaburg, und Johann Fischer, Vizekanzler des Deutschen Ordens. 5. Juli, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1693\2. F. 1v–3v.

Erzbischof Wilhelm an Flerzog Albrecht. 16. Juli, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1693. F. 2v–9r.

Instruktion für den an König Sigismund II August von Polen abgeordneten herzoglichen Gesandten Ahasver von Brandt. Juni, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1690. F. 1v–6r.

Werbung Herzog Albrechts bei Herzog Johann Albrecht von Mecklenburg in der Rigaer Koadjutorsache durch Christoph Bötticher, Sekretär Erzbischof Wilhelms von Riga. Mai/Juni, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1670. F. 2v–14r; Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 30–32; Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 402.

«Als den obersten Aduarat aller Kerchen gelangen lassen, in was merglicher baufellikeit das vilgemelte Erzstifte Riga sonderlich vor allen andern Kirchen und Bi-schofthumben zu Leifland I stunde und uei derselben baufellikeit in kein ander wege mocht gerathen warden, dan das ihre Key-r mat. bei dem Capittel zu Riga, daran weren das durch dasselbe Capittel einer furstliches geboren stams zu einem Ertzbischoffe irwele wurde, durch wem aber solichs damales behindert, hette sich das Capittel wol zu irinnern, damitte denne dem Capittel ahn ihrer herlikeit und freien Wahle nicht der geringst eintrag geschen» (Instruktion für den polnischen Gesandten an das Domkapitel zu Riga. August, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1638. F. 2v–3v).

«Worneben sich dan ir ko. Mat. motu proprio selbst erbitten (darumb man sonsten viel wunders thun und lassen solte, dasselbe in weg zu bringen) das wird capittel und gantzer Ertzstift zu Riga bei solicher seiner herlikeit gedei und wolfart gnedigst zu schutzen und zuhanthaben, welchs man billig mit hogester dancksagung gegen Gott Almechtigen und diesselbe ko. mat. anzunehmen sich darnach zu richten und zu halten» (Ibid. F. 5v–6r).

«ir zuflucht haben sollen, schütz und trost bei irer ko. Mat. stets zu befinden» (Ibid. F. 6r–7v).

Ibid. F. 7r.

Sigismund II. August, König von Polen, an Erzbischof Wilhelm von Riga. Juni, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1684. F. 1v; Sigismund II. August, König von Polen, an Erzbischof Wilhelm und Kapitel und Räte des Erzstifts Riga. Juni, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1686. F. 1v–2v.

«als das sich ire mt. das Juris Conservatorij anders wen es wer alters herkomen oder irer mt. geburen muchte gebraucht were, auch freunde zuhoren, das man ire mt. so eden zil unnd maß furschreiben wille, wie dan der artickel lautet, wie wen ire mt. sich des Conservatorij anmassen und gebrauchen solde» (Bedenken zu den eingebrachten Abschiedsartikeln auf dem Wolmarer Landtag. Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1787. F. 1r).

Instruktion für den an König Sigismund II August von Polen abgeordneten herzoglichen Gesandten Ahasver von Brandt. Juni, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1690. F. 1v–6r.

Ibid. F. 4v.

Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 283.

Memorial in der Rigaer Koadjutorsache an Balthasar Gans, Obersekretär der Kanzlei Herzog Albrechts. Oktober, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1710. F. 1v–2v.

Instruktion für den an König Sigismund II August von Polen abgeordneten herzoglichen Gesandten Ahasver von Brandt. Juni, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1690. F. 5v.

Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 36.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 7. August, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1634. F. 3v; Grefenthal B. Lifflendische Chronica. S. 117; Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 403.

Von Johann Lohmüller im Namen des polnischen Königs verfaßtes Memorial an Erzbischof Wilhelm. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1724. F. 1r–2v; Von Johann Lohmüller im Namen des polnischen Königs verfaßtes Memorial an den Meister in Livland. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1725. F. 2v–2r; Memorial der von Johann Lohmüller überbrachten Werbung an Nikolaus Radziwill, Herrn auf Olyka und Woiwoden von Wilna. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1727. F. 1v–1r; Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 283.

Balthasar Gans, Obersekretär der Kanzlei Herzog Albrechts, an Herzog Albrecht. 8. Dezember, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1740. F. 2v–3r.

Balthasar Gans an Herzog Albrecht. 30. Dezember, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1749. F. 2v–3r; Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 284.

Bergengrün A. Herzog Christoph von Mecklenburg, letzter Koadjutor des Erzbistums Riga. Reval, 1898. S. 45; Schirrmacher F. W. Johann Albrecht I Herzog von Mecklenburg. S. 340–341; Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 404.

Private Instruktion des polnischen Königs an Caspar Luntzki für dessen Sendung an das Rigaer Domkapitel. Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773. F. 1v–6r.

Nebeninstruktion für den an den Meister Heinrich von Galen abgeschickten polnischen Orator. Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773/1. F. 1v–4r.

Qualifikation und Werbung des in der Koadjutorsache nach Livland abzufertigenden polnischen Orators. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1729. F. 1v–6v.

Private Instruktion des polnischen Königs an Caspar Luntzki für dessen Sendung an das Rigaer Domkapitel. Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773. F. 1r–2v, 5v.

Qualifikation und Werbung des in der Koadjutorsache nach Livland abzufertigenden polnischen Orators. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1729. F. 1v.

Private Instruktion des polnischen Königs an Caspar Luntzki für dessen Sendung an das Rigaer Domkapitel. Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773. F. 1v.

Qualifikation und Werbung. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1729. F. 1r–2v.

Ibid. F. 2v–2r; Private Instruktion des polnischen Königs an Caspar Luntzki... Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773. F. 1v–3v.

Qualifikation und Werbung. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1729. F. 2r.

Private Instruktion des polnischen Königs an Caspar Luntzki. Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773. F. 4r–5v.

Qualifikation und Werbung. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1729. F. 2r–3v.

Nebeninstruktion für den an den Meister Heinrich von Galen abgeschickten polnischen Orator. Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773/1. F. 1v–4r.

Ibid. F. 1r–2v.

Ibid. F. 2v–3r.

Qualifikation und Werbung. November, 1555 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773/1. F. 4v–4r.

Nebeninstruktion für den an den Meister Heinrich von Galen abgeschickten polnischen Orator. Januar/Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1773/1. F. 3v–3r.

Balthasar Gans an Herzog Albrecht. 18. Januar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1755. F. 2v–9v.

Так, например, ему не предоставили почетного места за столом, а сам магистр издевался над послом, силой заставляя его пить и унижая его (Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 153); Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 405.

Balthasar Gans an Herzog Albrecht. 18. Januar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA D. № 1755. F. 8r–9v.

Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm und Herzog Christoph von Mecklenburg. 23. Januar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1760. F. 1v–1r.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 5v–5r; Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 154; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 86.

Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 401–407, Rasmussen K. Die livländische Krise 15541561. S. 28–89; Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski. S. 21–33; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 35–40; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 85–95; Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 151–184.

Antwort von Erzbischof Wilhelm auf die Propositionen der Herren und Stände. 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1795. F. 3r–8v.

Ibid. F. 5r.

Schlußartikel der Herren und Stände, die den erzstiftischen Gesandten in Wolmar übergeben worden sind. März, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1797. F. 2v–5r; Rasmussen K. Die Livländische Krise 1554–1561. S. 34; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 202–203.

Bedenken des polnischen Königs zu den das Erzstift Riga betreffenden Fragen. Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1788. F. 3r.

Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 405–407; Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 154.

«das auch der ordo und ander stende den gerumbten Recess anno 1546 selbst vilfeldig verbrachen ane das allen recht arbeit und pilligkeit <...>, weil er ane alle erhebliche ursachen geborne deutsche fursten, graven und herren ausschleusen und eins gemeinen koefmanns- und Burgerskinds uber di hochstende erheben wil, ist offentlich am tage, wie dem hie beroren, solche und stenderlich, das es am verwissen und bewilligung der ko mat und anderer mit-Conservatoren geschen konnen, g.....t ausgeferet» (Bedenken zu den eingebrachten Abschiedsartikeln auf dem Wolmarer Landtag. Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1787. F. 1r–2v, 12r).

Ibid. F. 5r–6v.

Abschiedsartikeln auf dem Wolmarer Landtag. Februar, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1787. F. 7r–8v.

Fabricius D. Livonicae Historiae. S. 467; Grefenthal B. Lifflendische Chronica. S. 118; Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 6v–6r.

Бессуднов Д. А. Враг моего врага: политическая позиция Яспера фон Мюнстера накануне Ливонской войны // Krizovatku Slovanû. Praha, 2015. С. 147–152; Romanowski J. N. Wojna Zygmunta Augusta z zakonem inflanckim r. 1557. S. 336.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 21. Januar, 1554 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1603. F. 2r–3v; Verzeichniss der Häuser und Ordensgebietiger in Livland. 1555/1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1711. F. 1v–2r; Grefenthal B. Lifflendische Chronica. S. 117–118.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 5r; Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 288–289.

Erzbischof Wilhelm an Herzog Albrecht. 8. April, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1814. F. 3v; Kirchner W The rise of the Baltic question. P. 203.

Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 289.

Instruktion für den polnischen Gesandten. 2. Mai, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1817. F. 2r; Kirchner W The rise of the Baltic question. P. 37–38.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 5r–6v.

Grefenthal B. Lifflendische Chronica. S. 117–118; Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 290; Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 7v–7r; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 86; Herzog Christoph von Mecklenburg an seine Mutter, Herzogin Anna von Mecklenburg. 20. Juli, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1873. F. 1v–2r.

Heinrich von Galen, Meister des Deutschen Ordens in Livland, an Herzog Albrecht. 8. Juli, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1858. F. 2v–3r.

Heinrich von Galen, Meister des Deutschen Ordens in Livland, an den preußischen Adel. 5. Juli, 1556 // GStA PK, XX, HA HBA. № 1854. F. 2v–6v.

Grefenthal B. Lifflendische Chronica. S. 118; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 38.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 7v.

Ibid. F. 6r–7v.

Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 156.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 8r.

Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 157.

Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 63–64, 70–71.

«kann ich underthenigklichen mich vorhaltten, nach dem ich tzeittunge aus Leyfflanndt bekohmen, wie das die gebietiger inn Curlanndt ihr volck, welchs sie hinder inenn inn lande gelassen habenn, dasselbe volck sollenn sie vullume hernoch befordertt habenn zum hauffenn unnd soll auch warhafftingk sey, das der woiwode vann Polotzk einen Einfall inn Eyfflandt soll gethun habenn, unnd das das wahr sey. So ist der amptmann vann Palangen mit darbey gewesenn, welcher dann inn kurtz vierschiennenn dagenn ein anzall viehns nach palangenn hatt dreibenn lassenn, zu dem so hatt gemeldter amtmann hinenn sich geschrieben, das sie ettlich meyll weges hienein gestreiffett habenn» (Albrecht von Perbandt, Hauptmann von Memel, an Herzog Albrecht. 9. September, 1557 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2087. F. 1v–1r); Grefenthal B. Lifflendische Chronica. S. 120–121.

Цитата из документа приведена по переводу из совместной публикации А. И. Филюшкина и В. Е. Попова: Попов В. Е., Филюшкин А. И. Как начиналась Ливонская война? С. 198–199.

Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. С. 84.

Grefenthal B. Lifflendische Chronica. S. 119.

Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 158–160.

Бессуднов Д. А. Начало Ливонской войны в свете ливонских посольских дневников 1557 г. // Одиссос. Актуальные проблемы истории, археологии и этнологии. Одесса, 2012. С. 541.

Unter Vermittlung der Reichsgesandten geschlossener Friedensvertrag zwischen dem König von Polen einerund dem Meister und den livländischen Ständen andererseits. 5. September, 1557 // GStA PK, XX, HA HBA, № 2084. F. 1v–4r; Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 168–183; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 38, 205–206.

Unter Vermittlung der Reichsgesandten geschlossener Friedensvertrag zwischen dem König von Polen einerund dem Meister und den livländischen Ständen andererseits. 5. September, 1557 // GStA PK, XX, HA HBA, № 2084. F. 2v.

Sucheni-Grabowska A. Zygmunt August. S. 485486; Heyde J. Kość niezgody. S. 161; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 198–199; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 86; Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 153; Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 400–401; Romanowski J. N. Wojna Zygmunta Augusta z zakonem inflanckim. S. 336337; Lange T. Zwischen Reformation und Untergang Altlivlands. S. 260–261; Kutrzeba S. Polska a Inflanty. S. 4; Kłodziński A. Stosunki Polski i Litwy z Inflantami przed zatargiem 1556–1557. S. 365, 371, 375; Kirby D. Northern Europe in the Early Modern Period. S. 70.

Попов В. Е., Филюшкин А. И. Как начиналась Ливонская война? С. 198–199.

Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 176–178.

Там же. С. 159, 179.

Transactio inter Sacram Regiam Maiestatem Poloniae, & Magistrum, ac Status Livoniae. 14. September, 1557 // CDPL. T. 5. № 126. S. 210–215.

Попов В. Е., Филюшкин А. И. Русско-ливонские договоры 1554 года. С. 119.

Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 164–165.

Von den römischen Reichsgesandten abgehandelter Rezeß zwischen dem König von Polen einer— und dem Meister und den livländischen Ständen andererseits in causa restitutionis Archiepiscopi Rigensis. 5. September, 1557 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2083. F. 2v–6v; Unter Vermittlung der Reichsgesandten geschlossener Friedensvertrag zwischen dem König von Polen einer- und dem Meister und den livländischen Ständen andererseits. 5. September, 1557 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2084. F. 3r.

Offener Brief König Sigismunds II. August von Polen in Sachen des Friedens- und Bündnisvertrages mit dem Meister und den livländischen Ständen. 1557 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2070. F. 1v–2v.

Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани. С. 397.

Весьма удачным представляется сравнение Ливонской войны с итальянскими войнами 1494–1559 гг., сделанное А. И. Филюшкиным: Filyushkin A. Livonian war in the context of the European wars of the 16th century. Conquest, Borders, Geopolitics // Russian history. 2016. Vol. 43. № 1. P. 6–21.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 10r; Rüssow B. Livländische Chronik. S. 107.

Kappeler A. Ivan Grozny im Spiegel der ausländischen Druckschriften seiner Zeit. Ein Beitrag zur Geschichte des westlichen Russlandbildes. Frankfurt am Main, 1972. S. 111; Donnert E. Der livändische Ordenstritterstaat und Russland. S. 43–44; Czaplinski W. Nowa praca o kwestii baltyskiej w potowie XVI w. // Zapiski historyczne. Torun, 1965. T. 30. S.78–83; Королюк В. Д. Ливонская война. С. 27.

Филюшкин А. И. Проект «Русская Ливония» // Quaestio Rossica. 2014. № 2. С. 96.

Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани. С. 376–399.

Скрынников Р. Г Иван Грозный. М., 2001. С. 102.

Филюшкин А. И. Дискурсы Ливонской войны. С. 43–80; Perrie M. The Baltic Lands as Russian Patrimony. The Uses and Abuses of History in the USSR under Stalin // The «Baltic Frontier» Revisited. S. 135–152.

Хёрнер Т. Дневник ливонского посольства к царю Ивану Васильевичу // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. Кн. 4. М., 1886. С. 6–19; Бессуднова М. Б. К предыстории Ливонской войны: Продолжение дневника ливонского посольства 1557 г. в Москву в Шведском государственном архиве // Studia Petropolitana. СПб., 2012. С. 153–171.

Lehtovirta J. Ivan IV as Emperor. The Imperial Theme in the Establishment of Muscovite Tsardom. Turku, 1999. S. 207.

Selart A. Livland — ein russisches Erbland? // Russland an der Ostsee. Imperiale Strategien der Macht und kulturelle Wahrnehmungsmuster (16. bis 20. Jahrhundert). Wien, 2012. S. 44.

Филюшкин А. И. Формулы самопрезентации высшей власти в invocatio посольских грамот Ивана IV // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. М., 2006. С. 8385; Филюшкин А. И. Титулы русских государей. С. 77.

Филюшкин А. И. Как изучать Ливонскую войну? (историографические заметки) // Российская история. М., 2015. № 4. С. 8; Мавродин В. В. Русское мореходство на Балтийском море в XIII–XVI вв. // Учёные записки Ленинградского государственного университета. № 205. Серия исторических наук. Вып. 24. Л., 1956. С. 167–178; Baron S. Shipbuilding and Seafaring in Sixtenth Century Russia // Baron S. Explorations in Muscovite History. Hampshire, 1991. P. 102–129; Филюшкин А. И. Дискурсы Ливонской войны. С. 47–66.

Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношений. С. 204–205; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 29–32.

ПСРЛ. Книга степенная царского родословия. Т. 21. С. 655–656; ПСРЛ. Патриаршая или Никоновская летопись. Т. 13. С. 286–287; ПСРЛ. Холмогорская летопись. Т. 33. С. 138; Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. Псковские летописи. Вып. 2. С. 235–237; ПСРЛ. Львовская летопись. Т. 20. Ч. 2. С. 547–548, 581, 585.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 11v–11r; Rüssow B. Livländische Chronik. S. 107; Fabricius D. Livonicae Historiae. S. 467; Renner J. Livländische Historien. S. 163.

Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 29–35; Попов В. Е., Филюшкин А. И. Русско-ливонские договоры 1554 года. С. 118–129; Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани. С. 380–391; Selart A. Der «Dorpater Zins». S. 11–37; Бессуднов Д. А. Начало Ливонской войны в свете ливонских посольских дневников 1557 г. С. 540–543; Бессуднова М. Б. К предыстории Ливонской войны. С. 153–171.

Rüssow B. Livländische Chronik. S. 99-100; Renner J. Livländische Historien. S. 163–164.

Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 32–33.

Филюшкин А. И. Дискурсы Ливонской войны. С. 49–50; Попов В. Е., Филюшкин А. И. Русско-ливонские договоры 1554 г. С. 116.

RüssowB. Livländische Chronik. 99-104.

Vollmacht des OM. Wilhelm von Fürstenberg für den Hauscomthur zu Riga Georg Siberg zu Vischlingen and Reich. 22. Oktober, 1557 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. T. 1. № 3. S. 4–5; Der Dörptischen Meinungsäusserung über die nach Moscau abzufertigende Gesandtschaft. 29. September, 1557 // BUGL. Bd. 1. № 44. S. 29–35; Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Россия времени Ивана Грозного. С. 89–93.

Bedenken der Städte Riga, Reval und Dorpat in Anbetracht der moskowitischen Bedrohung. Februar/März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2192. F. 1r–15v.

Bericht über die Verhandlungen auf dem Wolmarer Landtag. März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2181. F. 8v–10v; Fortsetzung der Verhandlungen auf dem Wolmarer Landtag. März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2183. F. 2v, 5v; Bedenken des Meisters Wilhelm von Fürstenberg in Anbetracht der moskowitischen Bedrohung. Februar/ März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2191. F. 1v–3r.

Из Вейсенштейна, например, навстречу силам Шигалея был выслан конный отряд на помощь дерптской епархии, однако он был быстро разбит: Ниенштедт Ф. Ливонская летопись. С. 13; Renner J. Livländische Historien. S. 165.

Renner J. Livländische Historien. S. 165–167.

Erste Meinungsäusserung des OM. über die in Folge der Relation der aus Russland zurückgekehrten Gesandten zu fassenden Beschlüsse. 14. März, 1558 // BUGL. Bd. 1. № 73. S. 102–104; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 34.

Ниенштедт Ф. Ливонская летопись. С. 14.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 12v; ПСРЛ. Патриаршая или Никоновская летопись. Т. 13. С. 287; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 34–35.

Року 58 месеца Марца 24 дня, от Князя Великого съ тымъ листомъ пришли посланьцы на имя: Роман Василиевичъ да Михайло Ивановъ. 24 марта 1558 г. // Книга посольская. Т. 1. № 89. С. 140–141; От Господара тымъ гоньцомъ отправа. 3 апреля 1558 г. // Книга посольская. Т. 1. № 90. С. 141.

Ниенштедт Ф. Ливонская летопись. С. 14.

Tagebuch und Bericht der Rigaschen Gesandten auf dem Landtage zu Wolmar. März, 1558 // BUGL. Bd. 1. № 71. S. 67-100.

Rembert Gilsheim an den OM. Wilhelm Fürstenberg. 2. Februar, 1558 // Qellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 1. № 22. S. 65–66.

Bericht über die Verhandlungen auf dem Wolmarer Landtag. März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2181. F. 6r; Fortsetzung der Verhandlungen auf dem Wolmarer Landtag. März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2183. F. 3v–4r; Tagebuch und Bericht der Rigaschen Gesandten auf dem Landtage zu Wolmar. März, 1558 // BUGL. Bd. 1. № 71. S. 67-100.

Geleitsbrief des Zaren für eine livländische Gesandtschaft. 24. März, 1558 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 2. № 195. S. 155–156; Des Zaren Geleitsbrief für eine livländische Gesandtschaft. April, 1558 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 2. № 198. S. 166–167.

Comthur zu Reval an Bürgermeister und Rath der Stadt Reval. 26. März, 1558 // BUGL. Bd. 2. № 253. S. 67–68.

OM. Wilhelm Fürstenberg an Bürgermeister, Rath, Aelterleute und Gemeine der Stadt Wolmar. 28. März, 1558 // BUGL. Bd. 2. № 254. S. 68–69; Ниенштедт Ф. Ливонская летопись. С. 16.

Lelewel J. Dzieje Litwy I Rusi do unii z Polską. S. 174; Королюк В. Д. Ливонская война. С. 29.

ПСРЛ. Патриаршая или Никоновская летопись. Т. 13. С. 289; Посылка отъ царя Ивана Васильевича къ королю Сигизмунду Августу съ грамотою Романа Васильевича Олферьева. 19 февраля — 3 мая 1558 г. // СИРИО. Т. 59. № 35. С. 550; Року 58, черезъ Мухедима гоньца отъ Господара до Цара Перекопъского. 1558 // Книга посольская. Т. 1. № 91. С. 141–143.

«Quibus cumque oequis conditionnibus pacem cum Duce Muscorum componant, atque belli cogitationes extrahant in id tempus, de quo in foederibus qua R. et il-lustris domino Archiepiscopo ignota non sunt, ao nuerit» (König Sigismund II. August von Polen an den Dompropst Georg Schwantz und den Rigaer Domherrn Jacob Meck, Gesandte Erzbischof Wilhelms. 21. März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2176. F. 2v).

Флоря Б. Н. Проект антитурецкой коалиции в середине XVI в. // Россия, Польша и Причерноморье в XVXVIII вв. М., 1979. С. 71–86.

Посылка отъ царя Ивана Васильевича къ королю Сигизмунду Августу съ грамотою Романа Васильевича Олферьева. 19 февраля — 3 мая 1558 г. // СИРИО. Т. 59. № 35. С. 542–544.

Там же. С. 544.

Там же. С. 549.

Там же. С. 543.

Там же. С. 546.

Подробнее см. Корзинин А. Л. Порядок иерархии полковых воевод в Ливонскую войну // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. C. 153–160.

Греков И. Б. Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVXVI вв.: Главные тенденции политических взаимоотношений. М., 1984. С. 259; Флоря Б. Н. Проект антитурецкой коалиции в середине XVI в. С. 161–163.

Королюк В. Д. Ливонская война. С. 27–30.

Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 68, 104–106.

Historia dyplomacji Polskiej. S. 683–684; Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 103–105, 145.

Янушкевич А. Н. Ливонская война. С. 35–44.

Sucheni-Grabowska A. Zygmunt August. S. 491, 505–508.

Лист, писаный до князей бискупов и иншых некоторых панов рады, около отправы мистра Ифлянскогою 1559 г. // Любавский М. К. Литовско-русский сейм. М., 1900. Приложение. № 35. С. 95–97.

Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski. S. 40.

Antwort Erzbischof Wilhelms auf die Werbung der Stadt Riga. 3. August, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2254. F. 2v–4r; Werbung der Gesandten Erzbischof Wilhelms an Herzog Albrecht. 22. August, 1588 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2257. F. 3v–5r; Anträge des Meisters in Livland nach der moskowitischen Eroberung von Narwa und Neuhausen an Erzbischof Wilhelm im Beisein von Kapitel, Räten und dem Ritterschaftsausschuß des Erzstifts Riga, überbracht vom Marienburgcr Komtur Evert von Syburg zu Wischlingen und Dr. Rempert Gilsheim. 10. Juli, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2236. F. 5v–7r.

Antwort Herzog Albrechts auf die Werbung der Gesandten Erzbischof Wilhelms. 25 August, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2261. F. 3v–5r.

Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 16. Mai, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2212. F. 2v–5r.

Antwort Herzog Albrechts auf die Werbung der Gesandten Erzbischof Wilhelms. 25. August, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2261. F. 2v–3r.

«si Moscos (quod opt. Mat. Deus clementia misetat) Livonia potiat, atque ita vel Revaliensi vel Rigensi portu occupato, eis generis rebus ad belliam apparatum necessariis, terra marique severe comportatis, unde non tantum ad occupandu devestraduque magnem Lituaniae ducatu, sed et ad infestandas depopulandasque alias christianaas s.r.Mis.v. terras factor sibi aditos» (Wenceslaus Schack, Gesandter Herzog Albrechts, an König Sigismund II. August von Polen. 20. September, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2282. F. 2v–2r).

König Sigismund II. August von Polen an den Dompropst Georg Schwantz und den Rigaer Domherrn Jacob Meck, Gesandte Erzbischof Wilhelms. 21. März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2176. F. 2v; Antwort des polnischen Königs auf die Werbung der livländischen Gesandten. Oktober, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2296. F. 1v–2v.

Herzog Albrecht an König Sigismund II. August von Polen. 18. April, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2208. F. 1v–2v; Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 21. April, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2210. F. 2v–4v; Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 18. Juni, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2229. F. 1v–3r; Mandat Kaiser Ferdinands I. in der Angelegenheit Jaspers von Munster. 30. Juni, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2232. F. 1v–1r.

OM. Wilhelm Fürstenberg an den Palatin von Wilna. 9. August, 1558 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 1. № 85. S. 234–236.

Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 97, 233, 237.

EB. Wilhelm an den OM. Wilhelm Fürstenberg. 26. Januar, 1558 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 2. № 155. S. 91–92.

Antwort Herzog Albrechts auf die Werbung der Gesandten Erzbischof Wilhelms. 25 August, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2261. F. 7r–9v.

Werbung Johanns von Hoete an Herzog Albrecht im Auftrag des Landmarschalls Jasper von Munster. 11. April, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2206. F. 2v–3v; Herzog Albrecht an König Sigismund II. August von Polen. 18. April, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2208. F. 1v–2v; Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 21. April, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2210. F. 1v–3v; Verhandlungen des preußischen Gesandten Wenceslaus Schack am polnischen Hof. Mai, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2211. F. 1v–4v; Jasper von Munster an Herzog Albrecht. 27. Mai, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2217. F. 1v–2v; Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 17. Februar, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2157. F. 1v–2r; Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 18. Juni, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2229. F. 1v–3r; Mandat Kaiser Ferdinands I. in der Angelegenheit Jaspers von Munster. 30. Juni, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2232. F. 1v–1r.

Werbung Johanns von Hoete an Herzog Albrecht im Auftrag des Landmarschalls Jasper von Munster. 11. April, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2206. F. 3v; Wilhelm von Fürstenberg an Sigismund II. August, König von Polen. 6. April, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2204. F. 1v–1r; Jasper von Munster an Ahasver von Brandt. 29. März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2178. F. 1v–1r; Antwort Herzog Albrechts auf die Werbung des Landmarschalls Jasper von Munster. 7. September, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2271. F. 2v–5r.

Thies von der Recke Comthur zu Doblen an den OM. Wilhelm Fürstenberg. 30. Januar, 1558 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 2. № 166. S. 108–109.

Propositionen Erzbischof Wilhelms und der Herren und Stände zur Verbesserung der allgemeinen Lage in Livland. März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2182. F. 4v–5v.

Bedenken der Städte Riga, Reval und Dorpat in Anbetracht der moskowitischen Bedrohung. Februar/März, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2192. F. 9v–12v.

Письмо короля датского Христиана III к магистру ливонскому. 7 августа 1558 г. // Щербачев Ю. Н. Датский архив. № 59. С. 22.

Des Zaren Gnadenbrief für Narva // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. T. 2. № 218. S. 207–210; Privilegium des Grossfürsten für Narva // Neue Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 1. № 11. S. 49–52; Knäs Peter Iwanowitsch Schuiski u. a. fordern die Stadt Reval zur Unterwerfung auf // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. T. 2. № 278. S. 218; Der Bojar, Statthalter zu Pleskau, Fürst Peter Iwanowicz Szuiski fordert den B. von Reval auf, sich dem Grossfürsten zu ergeben // Neue Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 1. № 18. S. 65–66; Fürst Peter Schuisky an die überseeischen Kufleute zu Reval // BUGL. Bd. 2. № 313. S. 148–149.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 13v, 15r–16v; Renner J. Livländische Historien. S. 176184, 188–196; ПСРЛ. Патриаршая или Никоновская летопись. Т. 13. С. 290, 294–296, 302. Более подробно о ходе военных действий: Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 35–47, 50–54; ПСРЛ. Львовская летопись. Т. 20. Ч. 2. С. 592–593; Филюшкин А. И. Дискурсы Нарвского взятия // Государство и общество в России XV — начала XX века: Сборник статей памяти Николая Евгеньевича Носова. СПб., 2007. С. 159–172.

Anträge des Meisters in Livland nach der moskowitischen Eroberung von Narwa und Neuhausen an Erzbischof Wilhelm im Beisein von Kapitel, Räten und dem Ritterschaftsausschuß des Erzstifts Riga, überbracht vom Marienburgcr Komtur Evert von Syburg zu Wischlingen und Dr. Rempert Gilsheim. 10. Juli, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2236. F. 5v–7r.

Bürgermeister und Rat der Stadt Reval an Wilhelm von Fürstenberg. 6. Juli, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2233. F. 2r–3v; Bürgermeister und Ratmannen von Reval an die Stadt Riga. 7. Juli, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2235. F. 1v–1r; Memorial der Gesandten des Bischofs von Dorpat, Johann von Tiesenhausen und Christoph Tropen, an Erzbischof Wilhelm. Juni/Juli, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2238. F. 1v–3v; Rat und Gemeine der Stadt Riga an Erzbischof Wilhelm. 2. August, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2252. F. 2r–3r; Antwort Herzog Albrechts auf die Werbung der Gesandten Erzbischof Wilhelms. 25 August, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2261. F. 3v–5v.

Antwort Erzbischof Wilhelms auf die Werbung der Stadt Riga. 3. August, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2254. F. 2v–4r; Antwort des Meisters in Livland auf die ihm überbrachte Werbung der Stadt Riga. Juli, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2255. F. 1r–2r.

Antwort Herzog Christophs von Mecklenburg auf die Werbung der erzstiftischen Gesandten Reinholt von der Pale und Andreas Brackmann. 11. Oktober, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2293. F. 5r–6r.

Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 12. Juli, 1559 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2475. F. 1r–2r.

Werbung der Gesandten Erzbischof Wilhelms an Herzog Albrecht. 22. August, 1588 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2257. F. 3v–5r; Antwort Herzog Albrechts auf die Werbung der Gesandten Erzbischof Wilhelms. 25 August, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2261. F. 5v–5r; Antwort Herzog Christophs von Mecklenburg auf die Werbung der erzstiftischen Gesandten Reinholt von der Pale und Andreas Brackmann. 11. Oktober, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2293. F. 9v; Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 16v.

Wenceslaus Schack, Gesandter Herzog Albrechts, an König Sigismund II. August von Polen. 20. September, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2282. F. 1r–2v.

Ibid. F. 1v–2v, 3r, 4v–4r.

Antwort des polnischen Königs auf die Werbung der livländischen Gesandten. Oktober, 1558 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2296. F. 1r–2v.

Dzienniki sejmów walnych koronnych za panowania Zygmunta Augusta, króla polskiego, W. X. Litewskiego 1555 I 1558 r. w Piotrkowie złożonych. Krakow, 1869. S. 143–144.

Ibid. S. 147.

Karwowski S. Wcielenie inflant do Litwy i Polski. S. 58; Королюк В. Д. Ливонская война. С. 26–27.

Шульц Д. Влияние литовско-московских войн на отношения Литвы и Польши. С. 198–224.

Lelewel J. Dzieje Litwy I Rusi do unii z Polską. S. 174.

Stancelis V. The annexation of Livonia to the Grand Duchy of Lithuania. P. 24; Дыбковская А., Жарын М., Жарын Я. История Польши с древнейших времен. Варшава, 1995. С. 92.

Янушкевич А. Н. Ливонская война. С. 38.

Лист до державецъ о отданье податку, на сеиме уфаленого, на певный час до скарбу. 25 ноября 1558 г. // LM-564. № 1. P. 29–31.

Уставы данные Литве и областям Жмудьской, Полоцкой, Витебской и Мстиславской, на четвертом Виленском сейме. 1559 // Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографической коммиссией. СПб., 1848. Т. 3. № 24. С. 99.

У Петръкове листы писаны по всему паньству Великому Князству Литовскому, абы пенези серебъщизные на потребу земъскую в року теперешънемъ 1558 и 1559 з ыменеи своихъ до скарбу господарского давали на Громницы, и розосланы тые листы с Петрикова ж месеца декабря 7 дня. 25 ноября 1558 г. // LM-564. № 1. P. 28–29.

Ответы великаго князя Сигизмунда Августа на просьбы и заявленiя княжатъ панятъ и всей шляхты Великаго Княжества Литовскаго, представленныя ему на Виленскомъ сейме. 1559 // РИБ. Т. 30. № 12. С. 270–271.

Уставы данные Литве и областям... 1559 // Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. 3. № 24. С. 103.

Там же.

Греков И. Б. Османская империя. С. 259; Флоря Б. Н. Проект антитурецкой коалиции в середине XVI в. С. 80–81.

Historia dyplomacji Polskiej. S. 683–685; Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561 S. 127–129.

Посельство до Москвы великихъ пословъ. 20 декабря 1558 г. // Книга посольская. С. 147–150; Посольство отъ короля Сигизмунда Августа къ царю Ивану Васильевичу съ дворяниномъ Василiем Тышкевичемъ съ товарищами. 3 декабря 1558 г. — 18 марта 1559 г. // СИРИО. Т. 59. № 37. С. 561–580.

Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 68, 145–147; Янушкевич А. Н. Ливонская война. С. 39–43; Посольство отъ короля Сигизмунда Августа къ царю Ивану Васильевичу... 3 декабря 1558 г. — 18 марта 1559 г. // СИРИО. Т. 59. № 37. С. 551–561, 577–578.

Там же. С. 574.

Там же. С. 577.

Historia dyplomacji Polskiej. S. 683–684.

Посольство отъ короля Сигизмунда Августа къ царю Ивану Васильевичу. 3 декабря 1558 г. — 18 марта 1559 г. // СИРИО. Т. 59. № 37. С. 578.

Очевидно, что в данном случае в виду имеются события 1557 г. и последующая реституция архиепископа, однако ни о каком «покорении» Рижского архиепископа польско-литовскому государю ни в переписке, ни в положениях Позвольского договора речи не шло.

Краткий отчет о переговорах литовских послов с царем Иваном IV Васильевичем, происходивших (великим) постом. 1559 г. // Щербачев Ю. Н. Датский архив. С. 30; Посольство отъ короля Сигизмунда Августа къ царю Ивану Васильевичу... 3 декабря 1558 г. — 18 марта 1559 г. // СИРИО. Т. 59. № 37. С. 579–580.

Там же. С. 579–580.

Греков И. Б. Османская империя. С. 259; Флоря Б. Н. Проект антитурецкой коалиции в середине XVI в. С. 161–163.

Historia dyplomacji Polskiej. S. 683–684; Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 103–105, 145; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 68; Янушкевич А. Н. Ливонская война. С. 39–43.

Selart A. Livland — ein russisches Erbland? S. 29–65.

Des EB. Wilhelm Propositionen, dem Landtage zu Riga übergeben. 12. Dezember, 1558 // BUGL. Bd. 1. № 193. S. 300.

Górnicki Ł. Dzieje w Koronie Polskiej od r. 1538 do r. 1572. Sanok, 1855. S. 113.

Bedenken des EB. auf die Meinungsäusserung des OM. 13. April, 1559 // Neue Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 2. № 116. S. 107–109.

Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski. S. 53.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 17r–18r; Hiarn T. Ehst-, Lyf- und Lettlaendische Geschichte // MLA. Bd. 1. S. 219; Замок Дроттингбург близ Рандерса в Северной Ютландии. Инструкция, данная датским королем Христианом III, датским послам в Ливонию и Россию Клаусу Урне, Водиславу Вобисеру, Петру Бильде и Иерониму Теннеру. 26 сентября 1558 г. // Щербачев Ю. Н. Датский архив. № 62. С. 23.

Более подробно см.: Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 65–74; По мнению хрониста С. Геннинга, войско Ивана IV во время наступления зимой 1559 г. имело небывалые размеры — 130 тысяч человек. Цифра, безусловно, фантастическая: Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 17r.

Stellungnahme des Claudius Trohotius a Grandnat zur Abtretung fester Häuser an den polnischen König. 18. April, 1559 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2404. F. 1v–2r.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 4r, 18r; Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski. S. 53–54. Любопытно отметить, что также он являлся сторонником распространения идей Реформации: Вебер Д. И. Последний ландмайстер Немецкого ордена в Ливонии. С. 19–21.

Memorial für den OM. Gothart Ketler zu Werbungen in Polen. 21. Februar, 1559 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 3. № 334. S. 105–108.

Kreem J. Der Deutsche Orden und die Reformation in Livland S. 49; Hartmann S. Neue Quellen zur livländischen Koadjutorfehde. S. 275.

Instruktion Erzbischof Wilhelms, seiner Räte und Ritterschaft an die zum polnischen König abgefertigten Gesandten. April/Mai, 1559 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2423. F. 1v–2v.

Ibid. F. 3v.

Ibid. F. 3v–4r.

Ibid. F. 7v–8v.

Ibid. F. 8v.

Ibid. F. 9v–9r.

Ibid. F. 8r.

Ibid. F. 10r–11r.

Kelch C. Liefländische Historia Oder Kurtze Beschreibung der Denckwürdigsten Kriegs- und FriedensGeschichte Esth-, Lief- und Lettlands. Reval, 1695. S. 240241; Zacharias Weiss an den OM. Wilhelm Fürstenberg. 29. August, 1559 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 3. № 398. S. 267–271.

Confirmatio Pactorum super defensione Livoniae, cum Sigismundo Augusto Rege Poloniae Vilnae d. 15. Sept. Anno 1559. initorum, per Archiepiscopum Rigensem facta. 15. Februar, 1560 // CDPL. T. 5. № 134. S. 231–233.

Mettig C. Geschichte der Stadt Riga. Hannover — Döhren, 1980. S. 248; Jasnowski J. Mikołaj Czarny Radziwiłł. S. 248; Lenz. W. Riga zwischen dem Römischen Reich und Polen-Litauen in den Jahren 1558–1582. Marburg, 1968. S. 13.

Stellungnahme des Claudius Trohotius a Grandnat zur Abtretung fester Häuser an den polnischen König. 18. April, 1559 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2404. F. 1v.

К подобному выводу приходит и Д. И. Вебер в своей статье: Вебер Д. И. Последний ландмайстер Немецкого ордена в Ливонии. С. 21.

Ответы великаго князя Сигизмунда Августа на просьбы и заявленiя княжатъ панятъ и всей шляхты Великаго Княжества Литовскаго, представленныя ему на Виленскомъ сейме. 1559 // РИБ. Т. 30. № 12. С. 270–271, 273–274.

У Петръкове листы писаны по всему паньству Великому Князству Литовскому, абы пенези серебъщизные на потребу земъскую в року теперешънемъ 1558 и 1559 з ыменеи своихъ до скарбу господарского давали на Громницы, и розосланы тые листы с Петрикова ж месеца декабря 7 дня. 25 ноября 1558 г. // LM-564. P. 2831; Уставы данные Литве и областям... 1559 // Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. 3. № 24. С. 99, 103; Ответы великаго князя Сигизмунда Августа на просьбы и заявлен1я княжатъ панятъ и всей шляхты Великаго Княжества Литовскаго, представленныя ему на Виленскомъ сейме. 1559 // РИБ. Т. 30. № 12. С. 270–271.

Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 12. Juli, 1559 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2475. F. 1r–2r.

Kiaupa Z., Kiaupiene J., Kuncevicius A. The history of Lithuania before 1795. S. 232; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 207–211; Kutrzeba S. Polska a Inflanty. S. 5–6; Sucheni-Grabowska A. Zygmunt August. S. 508.

Halecki O. Geschichte Polens. Frankfurt am Main, 1963. S. 84-108; Heyde J. Kość niezgody. S. 159–168; Форстен Г В. Балтийский вопрос. С. 104–109.

Arnell S. Die Auflösung des livländischen Ordensstaates. S. 72–75.

Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 158–161.

«Thus, the treaty of Vilna, like that of Poswol two years earlier, proved to be little help to Livonia and of little gain to Poland-Lithuania» (Kirchner W. The rise of the Baltic question. P 210).

В частности, значение конфессиональной составляющей для ливонских сословий во время переговоров 1559–1560 гг. было проанализировано в работе Д. И. Вебера: Вебер Д. И. Формирование конфессиональных границ Польши и ВКЛ. С. 253–255.

Форстен Г В. Балтийский вопрос. С. 80.

Отправлено гонцом до Князя Великого Московъского Мартина Володковича, и черезъ него листъ писанъ. 12 декабря 1559 г. // Книга посольская. Т. 1. № 114. С. 176–178; Посольство отъ короля Сигизмунда Августа къ царю Ивану Васильевичу съ посланникомъ Мартыном Володковичемъ. 14 января — 2 февраля 1560 г. // СИРИО. Т. 59. № 40. С. 605; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 83–84.

Отправлено гонцом до Князя Великого Московъского... 12 декабря 1559 г. // Книга посольская. Т. 1. № 114. С. 176.

Там же.

К подобному выводу пришел в своей работе И. Лелевель: Lelewel J. Dzieje Litwy i Rusi aż do unji z Polską. S. 174.

Это не единственное указание на подданство ливонцев по отношению к Великому княжеству Литовскому: «...они при первшой повинности и старых докончаниях верность службы нам твердо здержати поприсягнули <...> до нас втеклися, припадаючи до маестату нашего господарского <...> в подданстве и обороне нашей будучи...» и так далее (Посольство отъ короля Сигизмунда Августа. 14 января — 2 февраля 1560 г. // СИРИО. Т. 59. № 40. С. 603–604).

Там же. С. 603–604, 606.

Там же. С. 604–605.

Там же. С. 601.

Januszek-Sieradzka A. «Potrzeba moskiewska» na sejmach koronnych w latach 60. XVI stulecia // Teka Komisji Historycznej. Lublin. 2012. T. 9. S. 12–13; Plewczyński M. Koalicje antymoskiewskie Jagiellonów w XVI wieku // Wschodni Rocznik Humanistyczny. Lublin, Radzyń Podlaski, Siedle, 2005. T. 2. S. 88–89.

Посольство отъ короля Сигизмунда Августа... 14 января — 2 февраля 1560 г. // СИРИО. Т. 59. № 40. С. 601.

Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 145; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 158.

Королюк В. Д. Ливонская война. С. 40–42.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 20r–21v; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 161–162; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 75–76.

Kelch C. Liefländische Historia Oder Kurtze Beschreibung der Denckwürdigsten Kriegs- und FriedensGeschichte Esth-, Lief- und Lettlands. Reval, 1695. S. 242.

Два наказа гетманамъ Яну Ходкевичу и Юрью Зеновьевичу, отправленнымъ съ войскомъ въ Лифляндiю. 1559 // Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России. Т. 1. № 157. С. 148; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 88.

Bergengrün A. Herzog Christoph von Mecklenburg. S. 155–156.

Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 148, 181, 224; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 97, 233, 237.

Cynarski S. Zygmunt August: Biografia. Wroclaw, 1988. S. 169; Dąbrowski J. Baltische Handelspolitik. S. 286–291; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 211–213; Urban W. The Origin of the Livonian War, 1558. S. 24.

Karwowski S. Wcielenie inflant do Litwy i Polski. S. 40.

Sucheni-Grabowska A. Zygmunt August. S. 491, 505508; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 88.

Januszek-Sieradzka A. Gdański kupiec Jan Boleman w służbie króla Zygmunta Augusta // Servitium et amicitia. Studia z dziejów kariery I awansu w Polsce Jagiellonów. Sandomierz, 2011. S. 55–85; Sucheni-Grabowska A. Monarchia dwu ostatnich Jagiellonów a ruch egzekucyjny. Warszawa, 1974. Cz. 1. S. 122–124, 129–131.

Kirby D. Northern Europe in the early modern period. P. 110.

«Мы, маючи перед собою приказанье Божье и помнячи на присягу нашу, а перемирье с тобою, братом нашим, до врочных лет твердо держати умыслиши, кедыж жедаем со всеми государи христьянскими у згоде быти для доброго успокоенья...» (Прiездъ отъ короля Сигизмунда Августа къ царю Ивану Васильевичу посланника Андрея Станиславова. 2 июля — 14 августа 1560 г. // СИРИО. Т. 59. № 42. С. 623–624); На лист Князя Великого Московъского, которий Микита Сущовъ принесъ, отписъ отъ его королевъское милости. 6 сентября 1560 г. // Книга посольская. Т. 1. № 126. С. 192–195.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 23r–25v; Renner J. Livländische Historien. S. 283–285, 302–307, 318–321, 328; ПСРЛ. Патриаршая или Никоновская летопись. Т. 13. С. 325; Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. Псковские летописи. Вып. 2. С. 239–240; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 80–97; Frost R. I. The Northern Wars: War, State, Society in Northeastern Europe 1558–1721. Harlow, 2000. S. 25; Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski. S. 66–67.

Письмо Сигизмунда II к Ходкевичу о движении войск Московских // Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси. Т. 1. № 38. С. 133–134; König Sigismund August an den OM. Gothart Ketler. 11. Februar, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 4. № 493. S. 185–187; OM. Gothart an Hieronymus Chodkiewicz. 20. September, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 6. № 760. S. 23–24; EB. Wilhelm an den OM. Gothart. 21. September, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 6. № 761. S. 25–26.

Лист, писаный до князей бискупов и иншых некоторых панов рады, около отправы мистра Ифлянскогою 1559 г. // Любавский М. К. Литовско-русский сейм. Приложение. С. 95–97; Року 1561 месеца октебра писаны листы увяжъчие за серебъщизные и поконевъские пенези, которие до скарбу не отдали. Октябрь 1561 г. // LM-564. № 68. P. 77–79; Року 1562 повторе писаны листы серебъщизные... 3 сентября 1562 г. // LM-564. № 118. P. 117–118.

Того жъ року писаны листы по всему паньству военъные отъкладаючи до святого Вита воину, и розосланы тые листы месеца мая 14 дня. 13 мая 1561 г. // LM-564. № 29. P. 51; Листы по дворох завелеиских. 10 марта 1562 г. // LM-564. № 79. P. 91; Посланы листы до всих ротмистровъ в земъли Ифълянтской. 29 апреля 1562 г. // LM-564. № 94. P 100–101; До ротмистров на лежу в Браславлю до заплаты заслужоного их. 8 ноября 1562 г. // LM-564. № 133. P. 128–130.

Того жъ року писаны листы по всему паньству военъные отъкладаючи до святого Вита воину, и розосланы тые листы месеца мая 14 дня. 13 мая 1561 г. // LM-564. № 29. P. 49–51; Року 1561 писаны листы до старостъ и деръжавецъ, штобы по торгохъ во врадех своих кликати казали, ажъбы днемъ и ночъю на воину поспешалися... 9 июля 1561 г. // LM-564. № 32. P. 53–54; Року 1562 писаны листы военъные по всеи земли, и посланы они месеца мая 15 через дворанина его королевское милости Яна Вилъкоженътя. 14/15 мая 1562 г. // LM-564. № 99. P. 106; Року шестьдесятъ второго писаны листы по всимъ хоружъствам, жебы ехали на воину, котории се дома зоставали... 18/23 июль 1562 г. // LM-564. № 109. P. 110–111; А то до Жомоити писаны листы. 24 июля 1562 г. // LM-564. № 110. P. 111–112. Подобное положение дел вообще было характерной чертой военных предприятий Литвы в XVI в.: Ответное послание (отпис) Сигизмунда I гетману Ю. М. Радзивиллу на его донесение об отправке передовых отрядов в московские пределы <...> а также о состоянии дисциплины в литовском войске // Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Радзивилловские акты из собрания Российской национальной библиотеки. Первая половина XVI. М., 2002. T. 6. № 43. С. 110–111.

EB. Wilhelm an den OM. Gothart Ketler. 24 Dezember, 1559 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 4. № 450. S. 42–45; EB. Wilhelm an den OM. Gothart Ketler. 10. Januar, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 4. № 481. S. 153–156; Lorenz Berg an Joachim Bulgrim. 22. Februar, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 4. № 502. S. 221–222; Otmar von Galen an den OM. Gothart Ketler. 25. Februar, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 4. № 506. S. 226–228; Otmar von Galen an den OM. Gothart Ketler. 4. März, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 4. № 515. S. 254–255.

Herzog Albrecht an Erzbischof Wilhelm. 12. Januar, 1560 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2544. F. 1v–2r.

König Sigismund II. August von Polen an Erzbischof Wilhelm und Herzog Christoph von Mecklenburg, Koadjutor des Erzstifts Riga. 16. März, 1560 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2584. F. 1v–1r; König Sigismund II. August von Polen an Gotthard Kettler, Meister in Livland. 20. März, 1560 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2585. F. 1r–2r.

Sucheni-Grabowska A. Zygmunt August. S. 491, 505–508.

Янушкевич А. Н. Ливонская война. С. 130, 217–218.

König Sigismund II. August von Polen an Erzbischof Wilhelm und Herzog Christoph von Mecklenburg, Koadjutor des Erzstifts Riga. 16. März, 1560 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2584. F. 1v–1r.

Erzbischof Wilhelm an König Sigismund II. August von Polen. 7. April, 1560 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2599. F. 1r–3r.

Antwort König Sigismunds II. August von Polen auf die Werbung Erzbischof Wilhelms. 15. April, 1560 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2604. F. 1v–1r.

Instruktion Erzbischof Wilhelms für seine an den König von Polen abgefertigten Gesandten. April, 1560 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2605. F. 2v–3v.

Bedenken des Meisters und Ordens wegen der an den polnischen König zu richtenden Werb. April, 1560 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2606. F. 1v–4v; Bedenken von Meister und Orden zur Beantwortung der Werbung des Königs von Polen. April, 1560 // GStA PK, XX, HA HBA. № 2607. F. 2v–4r.

Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 176.

Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski. P 78; Jasnowski J. Mikołaj Czarny Radziwiłł. S. 264–265; Ответы великаго князя Сигизмунда Августа на просьбы и заявлешя княжатъ панятъ и всей шляхты Великаго Княжества Литовскаго, представленныя ему на Виленскомъ сейме. 1559 // РИБ. Т. 30. № 12. С. 269–278.

Strykowski M. Kronika Polska, Litewska, Żmódska i wszystkiej Rusi. Warszawa, 1846. Т. 2. S. 411; Курбский А. М. История о великом князе Московском. СПб., 1913. С. 97–98; Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. Псковские летописи. Вып. 2. С. 240; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 92.

Янушкевич А. Н. Ливонская война. С. 131.

Rembert Gilsheim an dem OM. Gothart. 26. Juni, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 5. № 626. S. 128–131; EB. Wilhelm an den OM. Gothart. 11. September, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 5. № 742. S. 323–324; Des OM. Gesandte zu Wilno an den OM. Gotthard Kettler. 21. Oktober, 1560 // BUGL. Bd. 4. № 663. S. 113–115; Des Königs von Polen Antwort an die Gesandten des EB., dessen Coadjutors und des OM. 22. Oktober, 1560 // BUGL. Bd. 4. № 665. S. 117–120; Entwürfe der Caution des Königs von Polen über die Aufnahme seiner Besatzungen. 22. Oktober, 1560 // BUGL. Bd. 4. № 667. S. 120–123; Bedenken der Stadt Riga wegen der polnischen Besatzung, dem EB. und OM. Übergeben. November, 1560 // BUGL. Bd. 4. № 686. S. 150–152; Des EB. Wilhelm Caution für die Stadt Riga wegen der polnischen Besatzung. 3. Dezemberm, 1560 // BUGL. Bd. 4. № 698. S. 181–183; Des OM. Gotthard Kettler Caution für die Stadt Riga wegen der polnischen Besatzung. 12. Dezember, 1560 // BUGL. Bd. 4. № 702. S. 188.

Czapliński W. Stanowisko państw skandynawskich wobec sprawy inflanckiej w latach 1558–1561 // Zapiski Historyczne. 1963. T. 28. № 3. S. 404–405; Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 26v–28v; Kirby D. Northern Europe in the Early Modern Period. S. 110; Justus Clodt an den OM. Gothart. 29. Januar, 1561 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 6. № 887. S. 249; Claus Christiernsson und Hermann Bruser an den König Erich XIV. 5. Juli, 1561 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 7. № 1013. S. 311–313; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 98–99.

Краткий историографический обзор данной хроники представлен в статье А. И. Филюшкина: Филюшкин А. И. Рижские записки Иоганна Шмидта о Ливонской войне // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. М., 2011. № 3 (45). С. 121–122.

Die Aufzeichnungen des rigaschen Rathssecretärs Johann Schmiedt. S. 36.

Ibid. S. 37–42.

Ibid. S. 42, 53, 56–57, 61, 66, 73.

Ibid. S. 55–57.

Ibid. S. 75–79.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 23r–25v; Renner J. Livländische Historien. S. 283–285, 302–307, 318–321, 328; ПСРЛ. Патриаршая или Никоновская летопись. Т. 13. С. 325; Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. Псковские летописи. Вып. 2. С. 239–240; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 80–97; Frost R. I. The Northern Wars. S. 25; Karwowski S. Wcielenie Inflant do Litwy i Polski. S. 66–67.

Werbung eines königl. polnischen Abgeordneten be idem OM. Gothart. Juni, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 5. № 631. S. 138.

Ibid. S. 138.

Instruction des OM. Gothart für seine Gesandten an den König Sigismund August. 31. August, 1560 // Quellen zur Geschichte des Untergangs livländischer Selbständigkeit. Bd. 5. № 731. S. 302.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 29r.

Erste Versicherungsschrift Nicolaus Radziwils für die Stadt Riga. 8. September, 1561 // BUGL. Bd. 5 № 825. S. 51–52.

Hauptpunkte der Radziwilschen Forderungen. August, 1561 // BUGL. Bd. 5. № 820. S. 32; Erste Versicherungsschrift Nicolaus Radziwils für die Stadt Riga. 8. September, 1561 // BUGL. Bd. 5 № 825. S. 50–53.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 29v; Strykowski M. Kronika Polska, Litewska, Żmódska i wszystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. T. 2. S. 412; Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. Псковские летописи. Вып. 2. С. 241; Королюк В. Д. Ливонская война. С. 48; Пенской В. В. От Нарвы до Феллина. С. 101–103.

Vollmacht des Adels der Ordenstande für seine Deputiren nach Wilno. 12. September, 1561 // BUGL. Bd. 5. № 827. S. 56–60.

Ibid. S. 58–59.

Pacta Subjectionis inter Sigismundum Augustum Regem Poloniae, & Gothardum Magistrum Ordinis Theutonici inita, quibus Provincia Livoniae praefato Regi subiicitur, ac Magno Ducatui Litvaniae adiungitur, dicto vero Gothardo Magistro Titulus Ducalis, cum omni dignitate tributur, nec non certi Districtus in Livonia in feudum conceduntur. 28. November, 1561 // CDPL. T. 5. № 138. S. 238–243.

Подробнее о значении секуляризации Ордена в контексте инкорпорации Ливонии см.: Вебер Д. И. Последний ландмайстер Немецкого ордена в Ливонии. С. 21–23.

«...Кирхольм, Ашераден, Дюнабург <...> Розиттен, Лудзен, Трикатен, Эрмес, Гельмед, Каркус, Вейзенштейн, Новый Пярну, Заара, Руен, Буртниек, Вольмар, Венден, Вольфард, Ариес, Зегеволд, Шуен, Юргебург, Нитау, Лемборг, Родерпейус, Ноермюллен» (Pacta Subjectionis inter Sigismundum Augustum Regem Poloniae, & Gothardum Magistrum Ordinis Theutonici inita, quibus Provincia Livoniae praefato Regi subiicitur, ac Magno Ducatui Litvaniae adiungitur, dicto vero Gothardo Magistro Titulus Ducalis, cum omni dignitate tributur, nec non certi Districtus in Livonia in feudum conceduntur. 28. November, 1561 // CDPL. T. 5. № 138. S. 241).

Ibid. S. 238.

Henning S. Lifflendische Churlendische Chronica. F. 29r–33v.

Berkis A. The History of the Duchy of Courland (15611795). Towson, 1969. P. 8.

Angermann N. Das letzte Testament des Herzogs Gotthard von Kurland // Nordost Archiv. Zeitschrift für Kulturgeschichte und Landeskunde. H. 90. Lüneburg, 1988. S. 86.

Ramm-Helmsing H. Das staatsrechtliche Verhältnis der Stadt Riga zu Polen-Litauen im Zeitraum zwischen 1561–1581 // Jahrbucher für Geschichte Osteuropas. Breslau, 1941. № 6. S. 173.

Koit J. Esthische Bauern als Krieger während der Kämpfe in Livland 1558–1611 // Annales Societatis Litterarum Estonicae in Svecia. Stockholm, 1966. Bd. 4. S. 23; Rasmussen K. Die livländische Krise 1554–1561. S. 215216; Stancelis V. The annexation of Livonia to the Grand Duchy of Lithuania. P. 33.

Sucheni-Grabowska A. Zygmunt August. S. 485–486; Heyde J. Kość niezgody. S. 161; Kirchner W. The rise of the Baltic question. P. 198–199; Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. S. 86; Попов В. Е., Филюшкин А. И. «Война коадъюторов» и Позвольские соглашения 1557 года. С. 153; Olewnik J. Polsko-pruski plan inkorporacji Inflant. S. 400–401; Romanowski J. N. Wojna Zygmunta Augusta z zakonem inflanckim. S. 336–337; Lange T. Zwischen Reformation und Untergang Alt-Livlands. S. 260–261; Kutrzeba S. Polska a Inflanty. S. 4; Kłodziński A. Stosunki Polski i Litwy z Inflantami przed zatargiem 1556–1557. S. 365, 371, 375; Kirby D. Northern Europe in the Early Modern Period. S. 70.