Археология не только мать порядка, но и наше зеркало. В том, что мы ищем, всегда отражены наши интересы, ожидания и даже глупость.

Археология увлекательна еще и потому, что она человечна: открытия в ней не случайны, а их понимание всегда зависит от того, кто поднял из земли очередную подсказку к постижению Вечности.

В поиске прошлого чаще всего мы находим самих себя.

История наших предков увлекает многих, но решительных людей, как всегда, маловато.

Не можете найти «недостающее звено» — плохо искали.

Если человек произошел от обезьяны, то «промежуточный вариант» следует искать там, где живут люди и обезьяны.

Логика железная.

Исходя из этого поразительного своей простотой умозаключения, молодой школьный учитель Эжен Дюбуа из тихой и уютной Голландии отправился в опасное путешествие на остров Суматра. Это был смелый, даже отважный поступок.

Здесь необходимо оговориться: скромный труженик науки из голландской деревушки Эйсден изначально был вполне благопристойным человеком и окаменевшими монстрами не интересовался. Во всей этой истории оказался виноват Эрнст Геккель.

Вот с него и начнем.

Эрнст Геккель родился 1834 году в Потсдаме, увлекся естественными науками, преподавание которых в немецких университетах было тесно связано с медициной, и потому в возрасте двадцати трех лет получил диплом врача.

Обладал талантом живописца, почитал поэзию Гёте.

После окончания университетского курса путешествовал и, как потом напишет, был поражен «величием безбожной природы». Это довольно странно: не столь оригинальные люди, познавая «величие мироздания», напротив, приходят к вере в ее Создателя. Но тут дело было молодое, да и девушкам в то время нравились романтические герои вроде Байрона.

Для занятий наукой Геккель обладал многими дарованиями: был трудолюбив, имел светлый ум и море энергии. Создал концепцию «генеалогического древа» в биологии, иначе говоря — схему филогенетических связей между всеми живыми существами. Его достижения в науке огромны.

Эрнст Геккель любил придумывать имена организмам, которые, согласно гипотезе Чарльза Дарвина, должны были существовать, но пока еще неизвестны науке. Признавая существование «пробела» в основании филогенетического древа между живой и неживой материей, не унывал и ожидал скорого открытия Мопеrа — этаких существ «ни живых, ни мертвых». Словом, Эрнст Геккель был человеком живым, с хорошим чувством юмора и полным энтузиазма.

Газеты называли его Пророком — предсказателем великих открытий.

Британский парусно-паровой корвет «Челленджер», выполняя научно-исследовательскую программу Королевского общества, поднимает со дна океана серию проб ила, в котором обнаруживаются предсказанные Геккелем Мопеrа — те самые, что являются «промежуточным звеном» между живым и мертвым!

Существ назвали Bathybius haeckelii.

Это было потрясающе!

На таком творческом подъеме вполне естественно предсказать и существование «недостающего звена» — связующего элемента в эволюционной цепи от обезьяны к человеку... и Эрнст Геккель делает это открытие. Правда, пока только теоретически, на бумаге, «на кончике пера», но он дает описание существа и присваивает ему имя — питекантроп (от латинского «обезьяночеловек»).

Питекантроп пока не найден, но это — ерунда. Ведь и Мопеrа тоже нашли не сразу. Главное — надо знать, что именно следует искать. Остальное — дело времени.

Газеты в восторге.

В 1863 году на заседании Немецкого научного общества Геккель выступает с очень эффектной публичной речью о Чарльзе Дарвине. Обрисованы грандиозные перспективы науки и грядущее процветание человечества. Ученые мужи и набившаяся в зал публика горячо аплодируют.

С 1865 года Эрнст Генрих Филипп Август Геккель — профессор Йенского университета. Это очень почетно и предоставляет огромные практические возможности для исследований.

Пока разрабатывали планы дальнейших подвигов, со странными существами Мопеrа, с теми самыми Bathybius haeckelii, что были найдены на дне океана, дела пошли не по плану. Было установлено, что за скопление полуживых-полумертвых «организмов» в образцах со дна Атлантики был ошибочно принят аморфный осадок сульфатов извести.

Это неприятно, но терпимо. Ошибки в науке случаются.

Широкой публике об этом сообщать, правда, не стали, и популярная книга Эрнста Геккеля с ироничным в понимании автора названием «История творения» продолжала переиздаваться в изначальной редакции. Потребность европейского общества в объяснении появления жизни на земле без чудес должна быть удовлетворена.

Ну а человек?

Люди должны выводить свой род по данным науки... от питекантропа, например.

Эжен Дюбуа был горячим поклонником Эрнста Геккеля.

Речи знаменитого оратора, да и сама жизнь популярного естествоиспытателя произвели на Дюбуа очень сильное впечатление. Еще бы! Эрнст Геккель — великий ученый, великий путешественник... Ницца, Гельголанд, Неаполь, Мессина, Мадейра, Тенерифе, Гибралтар, Норвегия, Сирия, Египет, Сардиния, Корсика, Цейлон... А тут: дом-жена-дом-работа-дом... Жизнь проходит!

Под влиянием Геккеля Эжен Дюбуа становится убежденным дарвинистом.

Любимое занятие молодого Дюбуа — поиски окаменелостей. Это увлекало его с детства, когда он целыми днями пропадал на берегу реки Маас, собирая все подряд: кости рыб, птиц, редкие травы и необычные камни.

В это время у сторонников эволюционного происхождения человека «от обезьяны» для подтверждения этой гипотезы совсем не было фактического материала — не было ископаемых свидетельств. Были только кости неандертальца. Но на роль «переходного звена» он совсем не подходил — слишком уж был похож на современного человека.

Требовалось что-то более убедительное.

Но...

Эрнст Геккель, как мы помним, достаточно детально описал внешние признаки питекантропа — настоящего «недостающего звена». Все звучало логично и увлекательно. По его заказу немецкий художник Габриэль Макс, до этого рисовавший детей и красивых женщин, даже изобразил это существо на полотне в красках.

На слабонервные натуры портрет производил сильное впечатление.

Виртуальный питекантроп, судя по выражению лица, интеллектом явно не блистал, к супруге относился «с пониманием», штанов не носил и тем не менее найти его было необходимо.

Европейцам, кстати, портрет семьи питекантропов очень понравился.

Об этом упомянул даже Честертон: «В наши дни книги и газеты наперебой описывают популярного героя, которого называют Пещерным Человеком. Видимо, все хорошо, даже лично с ним знакомы. Его психологию серьезно учитывают и враги, и авторы романов. Насколько я понял, он чаще всего бил жену и вообще, как говорят теперь, обращался с женщиной «без дураков». Не знаю, первобытные ли дневники или сообщения о разводах легли в основу таких воззрений.

Мало того, я никак не могу понять, почему, если фактов нет, надо считать наиболее вероятными именно эти поступки. Нам непрестанно толкуют, что человек тех времен то и дело размахивал дубинкой и, прежде чем уволочь даму, стукал ее по голове. Нет, не пойму, почему у столь грубого самца столь щепетильная самка!»

По окончании университета Дюбуа получил хорошую по тем временам должность с перспективой медицинской карьеры, но, увлекшись речами Геккеля, решился на серьезную перемену своей судьбы: в 1887 году он подписывает двухгодичный контракт с медицинской службой Голландской Ост-Индии и отправляется с беременной женой и маленькой дочкой на Суматру. Именно там, по предположениям Геккеля, где тепло, влажный лес и обитает много современных обезьян, именно там, где, по надеждам Эжена Дюбуа, еще не ступала нога вооруженного гипотезой Дарвина естествоиспытателя, есть шанс найти следы древних полулюдей — питекантропов.

Если человек жаждет славы — приключения неизбежны.

Новичкам везет.

Прибыв на место службы, Дюбуа сумел убедить свое здешнее начальство, что толку от него как от врача будет немного, но вот если получится найти то, ради чего он приехал, — польза, слава и почет будет всем.

Невероятно, но он сумел получить от властей не только освобождение от своих прямых обязанностей, но еще и помощь в виде воинского подразделения в пятьдесят солдат для раскопок там, где доктор Дюбуа укажет.

Дюбуа работает сначала на Суматре, затем на Яве.

В результате многолетних достаточно напряженных трудов в Голландию морем было отправлено около 400 плетеных корзин с окаменелостями числом в несколько тысяч экземпляров. Это был реальный весомый вклад Дюбуа в европейскую палеонтологию. Все было хорошо, но среди окаменелостей были только кости животных. Следов человека обнаружено не было.

Дюбуа очень переживает.

Сил потрачено много. Жизнь в отвратительном климате губительна для здоровья. Ладно бы он один, но страдает и семья.

Надежды найти «переходное звено» тают с каждым днем.

Среди находок часто попадаются интересные кости, но все это не то, что нужно.

Методика поиска проста: если на обрывистом берегу какой-нибудь речки встречаются окаменевшие от времени кости — делается небольшой раскоп, который откроет или закроет перспективу более масштабных работ.

Способ простой и верный.

Работа идет хорошо, но очень уж монотонно. Каждый полевой сезон, в промежутке между проливными тропическими дождями, год от года — одно и то же: кости, кости, кости. Ими уже завален дом, они разложены на просторной веранде, они сохнут, мешают ходить...

Желанного питекантропа — нет.

Вот и очередной день, очередная «новость»: на берегу реки Соло, недалеко от деревушки Тринил, случайно попадается несколько костей животных. На вид — древние.

Что ж, будем опять проверять.

Начаты раскопки. Вынуто и пересмотрено сотни кубометров грунта.

Костей много, но из более-менее интересных — только зуб, свод черепа, который поначалу приняли за панцирь черепахи, непонятно где подобранная берцовая кость, похоже, что современного человека.

Закончить с работой у Тринила не успели — опять начался сезон дождей.

На следующий год — докапывали.

Нашли еще зуб, опять горы костей...

Похоже на то, что Дюбуа сам не присутствовал на раскопе в момент этих находок.

В этом нет ничего странного — невозможно, не отрывая глаз, не отходя ни на минуту, не занимаясь хозяйством экспедиционного лагеря и бытом десятков рабочих, сидеть и смотреть за всем, что происходит в раскопе. Для этого есть помощники. Дюбуа часто вообще не выезжал на места раскопок, а только сортировал то, что приносили к дому в корзинах.

Короче: где именно была найдена берцовая кость, точно не выяснили. Место находки черепной крышки определили приблизительно.

Это и не страшно. Мало ли там было костей, если бы только не... нет, этого не может быть!

Это было внезапно, как удар молнии — Эжен Дюбуа вдруг понял, что произошло.

Это было Величайшее открытие.

Если зубы, человеческая кость и черепная крышка от одного существа, то перед ним сейчас, на столе — останки «недостающего звена» — питекантроп!

Все необходимые элементы присутствуют: прямохождение (берцовая кость), череп (вроде бы обезьяний, но большой и какой-то странный, но это — хорошо) и зубы (их рассмотрим позже). Надо только будет представить доказательства, что найдены они в одном геологическом слое и недалеко друг от друга. Но это потом. Сейчас надо срочно искать другие части скелета.

Сообщения Дюбуа об относительном расположении находок разнятся: то они были найдены «рядом», то вдруг зубы от черепа оказались в трех метрах, а кость ноги вообще в двадцати шагах... но вскоре Дюбуа убедил себя окончательно — все находки от одной особи. Их растащила вода реки или крокодил.

Бывает.

Изучив окаменелости, тут же, на месте, Эжен Дюбуа назвал найденное существо Апthropopithecus erectus (человекообезьяна прямоходящая). Однако, поразмыслив, сменил титул на Pithecanthropus erectus (обезьяночеловек прямоходящий). В наименовании был изменен акцент — существо стало «человечнее».

Все идет отлично, но...

Продолжение раскопок новых частей скелета питекантропа не выявило.

Но это — мелочи.

Больше нет никакой необходимости оставаться в этой душной, влажной и отравленной малярией голландской колонии на Яве. Можно было наконец-то вернуться домой, в нормальный климат, где есть зима и снег, прохладная постель, дать детям приличное образование, утешить постоянно болеющую жену.

Драгоценные кости зарисованы, тщательно замерены и описаны. Все приведено в порядок — можно начинать. Дюбуа торжественно объявляет миру, что питекантроп, которого так долго искало все прогрессивное человечество, найден.

Установив на берегу реки Соло памятную бетонную тумбу с указанием на место находки, в предвкушении триумфа в 1895 году Эжен Дюбуа отправляется в Европу.

Путь на неспешном корабле, остановка в Индии — все это давало возможность европейской публике подготовиться к прибытию первооткрывателя «недостающего звена». Должно было хватить времени и на то, чтобы коллеги, сидевшие все это время у себя дома, а не в жарких тропиках, смогли бы заранее собрать достойных представителей для торжественного принятия в дар драгоценных останков питекантропа и начала дискуссии о месте его хранения.

Эжен Дюбуа был горд — в своей жизни он все сделал правильно.

Странно, однако: в Европе при получении новостей о находке Дюбуа в научной среде стали возникать какие-то нездоровые, не совсем достойные события шутливые настроения.

Наверное, от зависти.

Поговаривали, что Дюбуа перекопал недостаточное количество глины на берегу реки Соло, что в 20 метрах от черепа, но только с противоположной стороны, должна лежать вторая нога питекантропа. Не могло же быть, чтоб вторую ногу он приобрел позже — «в ходе эволюции». Другие уверяли, что Дюбуа был прав, не завершив раскопок — вдруг вторая нога будет тоже левой. Или хуже того — нашелся бы еще один череп, и тогда у питекантропа оказалось бы две головы — одна обезьянья, а вторая человеческая... как и нога. Тогда бы сомнений не было: точно — «переходное звено».

Остряки, одним словом.

Сразу по приезде Эжен Дюбуа делает доклад о своей находке на Третьем международном зоологическом конгрессе в Лейдене. Речь была произнесена со сдержанным достоинством, информативна и хорошо иллюстрирована зарисовками на плакатах.

Мнения коллег разделились по национальному признаку: немцы увидели в питекантропе обезьяну с человеческими чертами, англичане — человека с архаичными признаками. Поддержали Дюбуа только американцы, поставив питекантропа точно посередине цепи эволюции от обезьяны к человеку.

Казалось бы, все хорошо.

Но кто такие эти американцы? Эжен Дюбуа требовал всеобщего признания величия своей находки. Все без исключений должны были склонить головы перед своим предком. Никаких компромиссов.

Возражения коллег Дюбуа выслушал с вежливым нетерпением. Замечания принял как личное оскорбление. Всех оппонентов назвал «неучами».

Напрасно.

Через несколько месяцев прозвучал приговор.

Знаменитый Рудольф Вирхов — гений палеонтологии и величайший авторитет науки того времени — деликатно, но отчетливо выразил свое мнение: череп — от скелета крупного гиббона, бедро — от современного человека.

Назвать «неучем» Вирхова Эжен Дюбуа не решился.

Но и не сдался.

Понимая, что получить признание в научной среде с первой атаки не получилось, Дюбуа обращается к народным массам.

Кости питекантропа демонстрируются теперь на публичных лекциях, на заседаниях научных сообществ и на собраниях любителей древностей в самых разных городах и весях. Дюбуа подогревает интерес прессы. Позитивные отклики тщательно собираются и систематизируются.

Общественное мнение сменило смех на милость.

Дюбуа делает следующий шаг к народу: заставляет своего сына позировать и лепит с него фигуру питекантропа в полный рост и, так сказать, a la naturel. Публике такое видение антропологии понравилось. Статую экспонируют в Лейденском музее. Входные билеты хорошо раскупаются.

Получив поддержку масс, Дюбуа вновь пытается обратить внимание антропологов на своего питекантропа. Для того чтобы освежить их интерес, Дюбуа вооружается стоматологической бормашиной. Удалив с внутренней поверхности черепной крышки остатки прилипшего к ней окаменевшего грунта, Дюбуа получил новый объем мозга питекантропа — заметно больше, чем у гиббона.

Это действительно произвело впечатление.

Вирхов к этому времени уже умер, а его коллеги выразили Дюбуа свое глубокое сочувствие: череп как материал для антропологических исследований в результате такой «реставрации», по их мнению, стал совершенно непригоден.

Дюбуа в знак протеста запирает свою находку в специальный сейф. Почти четверть века питекантропа никто не видит.

Дюбуа живет отшельником. В приеме всем отказано.

Это была трагедия.

Следует сказать, однако, что сторонников если уж не самого Дюбуа, то его питекантропа в Европе было немало.

В 1907 году на Яву отправляется отлично снаряженная экспедиция под руководством профессора Эмиля Селенки. Работы финансирует Берлинская академия естественных наук. Цель экспедиции — подтвердить открытие Эжена Дюбуа.

Необходимо найти дополнительные материалы по питекантропу, решить вопрос о недостающих частях его скелета, определить возраст находок, что будут обнаружены в слое, где сотрудники Дюбуа нашли знаменитые кости.

Экспедиция работает два года.

В перерывах между сезонами дождей с немецкой педантичностью, по всем правилам археологии с детальной фиксацией всех находок производятся раскопки.

Документации в виде чертежей, схем и зарисовок — горы.

Площадь исследований огромна.

Было поднято и с чрезвычайным вниманием просмотрено более 10 000 кубометров грунта. Все просеивалось через мелкоячеистые сита, промывалось в нескольких водах. Раскладывалось на специальных столах и при хорошем освещении тщательно просматривалось. Незамеченным не остался ни один предмет крупнее горошка черного перца.

Было собрано и отправлено в Германию 43 ящика с окаменелостями вымерших животных.

Следов питекантропа — нет.

Не обнаружено ни единой кости.

Пусто.

Весь берег реки Соло, где, согласно Дюбуа, была найдена верхняя часть черепа, в результате раскопок и проливных тропических дождей ушел под воду.

Надежды на подтверждение рассказов Эжена Дюбуа исчезли.

Все было затоплено мутным потоком и в прямом, и в переносном смыслах.

Казалось бы, теперь — все.

Путь познания труден. Заблуждения в науке всегда имели место. Ошибка — тоже опыт.

Остается только простить и забыть. Но...

В 1932 году Дюбуа напомнил о себе.

Это было похоже на жест отчаяния — пусть этот злосчастный череп будет костью гиббона. Пусть. Но дело Дарвина не погибнет. Еще будут находки, и уж тогда люди примут их достойно, как это и положено благодарным потомкам.

Почти три десятка лет обиды — это страшно.

* * *

Как это ни удивительно, питекантроп как символ середины пути от обезьяны к человеку не умер. Научный мир уже не желал расставаться с идеей существования «переходного звена».

Привык.

Томас Гексли, большой знаток настроений общества и верный последователь гипотезы происхождения человека от обезьяны, выразился так: «Вечная трагедия науки: уродливый факт способен погубить красивые гипотезы». Жаль...

Досада сторонников простых объяснений сложности мироздания понятна. Фиаско. Не получилось. Но и жизнь не стоит на месте. Как выяснилось, ради большого дела в науке можно, а иногда даже нужно... поступиться некоторыми принципами.

.......................

Незадолго до прибытия Дюбуа в голландскую Вест-Индию между островами Суматра и Ява произошло извержение вулкана Кракатау. Было полностью уничтожено, разрушено и смыто цунами более полутысячи городов и крупных поселений. Число погибших установить не удалось, предполагают — за сотню тысяч. Опасное место.

Изобретатель питекантропа Эрнст Геккель (Ernst Heinrich Philipp August Haeckel) (1834–1919) со своим ассистентом Миклухо-Маклаем на Канарских островах

Габриэль Макс. Питекантроп по Э. Геккелю (1894 год)

Эжен Дюбуа и его жена Анна. Отправляясь в путешествие на Суматру, преподаватель анатомии из Королевской средней школы в Амстердаме отпустил бороду

Эжен Дюбуа

(Marie Eugène François Thomas Dubois) (1858–1940). Портретный снимок сделан заранее, перед триумфальным возвращением в Европу

Рудольф Людвиг Карл Вирхов

(Rudolf Ludwig Karl Virchow) (1821–1902). Врач, патологоанатом, гистолог, физиолог, антрополог, археолог, палеонтолог

Процесс работ экспедиции Селенки на Яве 1907–1908 гг.

Место раскопок экспедиции Селенки в конце сезона работ. Река забрала к себе тайну находки питекантропа

«Первый англичанин» прожил всего 41 год. Для привычного срока человеческой жизни это мало.

Для существования фальсификации в науке 40 с небольшим — тоже мало.

Ложь, если ей не мешать, обычно живет в сознании народных масс не менее трех человеческих поколений. По меркам социологии это примерно 75 лет.

Но человеку из небольшой английской деревни Пилтдаун не повезло. Всемирная слава обрушилась на него сразу, навалилась всем своим весом, раздавила и оставила от него только разрозненные части скелета.

Все началось довольно мирно.

В 1856 году недалеко от Дюссельдорфа практически случайно обнаруживают массивную челюсть существа на человека похожего, но скроенного грубо и на вид примитивного. Поначалу газетчики решили, что это останки русского казака. Они, как известно, именно такие. Но специалисты, изучив находку из «долины Неандера», заявили о явлении в мир нового представителя рода Ното — Ното Neanderthalensis. В науке это открытие приобрело статус первостепенной важности — неандерталец был назван «недостающим звеном» в эволюции «от обезьяны к человеку». Это было эффектно.

Во Франции ревнители первородства тут же нашли целый ряд археологических памятников неандертальцев и целый ряд их достаточно полных скелетов. Все взоры желающих произойти «от обезьяны» обратились к «прекрасной Франции».

Дарвин есть, а своего «переходного звена» у англичан нет.

Обидно.

Чарльз Доусон был адвокатом и большим любителем древностей. Назвать его «дилетантом в археологии» можно только в самом благородном смысле этого слова. Доусон имел желание, все необходимые средства и возможности для занятия наукой о нашем далеком прошлом так, как это было принято в начале XX века на самом высоком уровне профессионализма. Его именем даже был назван ранее неизвестный науке динозавр — Iguanodon dawsoni.

Если исследователь владеет азами геологии, то окаменелостей вымерших экзотических животных на Юге Англии можно насобирать много. Чаще всего они попадаются прямо на поверхности — в руслах ручьев, на краях оврагов... а если еще и покопать, то вытащить из земли можно много интересного.

Чарльз Доусон был удачлив. При изучении гравийного карьера недалеко от своего дома он подбирает несколько окаменелостей.

В 1908 году найдены фрагменты пока непонятно кому принадлежащего черепа. Это вдохновляет, и в карьере начаты уже серьезные поиски.

Осенью 1911 года происходит нечто невероятное: склеив собранные за все эти годы обломки воедино, Доусон получает верхнюю часть черепа человека. Находка — явно очень древняя.

Удивительно, но Доусон не спешит объявить о своей находке urbi et orbi. Только на следующий год, в феврале, он сообщает об этом хранителю Отдела геологии Британского музея Артуру Смиту Вудворду, знатоку окаменевших древностей, специалисту-палеонтологу.

У странного, на первый взгляд, долготерпения Чарльза Доусона есть простое объяснение: находки только верхней части черепа для научной сенсации недостаточно. Этот фрагмент может быть сочтен оппонентами «просто» обезьяним, что делает находку любопытной, но не более того. То, что череп принадлежит древнему человеку, надо еще доказать.

Как это сделать? Чтобы заставить мир говорить о находке в Пилтдауне как о настоящем доказательстве родства человека с «древними вымершими приматами», оно должно быть: (1) древнее сравнительно «позднего» неандертальца; (2) достовернее искореженной временем единичной кости «питекантропа», которую так тщательно скрывает от специалистов и от широкой публики странный врач-терапевт Эжен Дюбуа, тот самый, что приехал недавно со своей «сенсацией» с острова Ява.

Для того чтобы назвать существо из гравийного карьера «человеком зари» (Eoanthropus), необходимо:

1. Показать, что находка черепа в карьере не единична (должны быть найдены еще какие-нибудь части скелета).

2. У черепа должны быть не только «человеческие» черты, но и признаки «древней обезьяны». «Звено» должно быть «переходным».

3. Хорошо бы кроме костей найти еще и «архаичные» орудия труда (желательно каменные).

Пока же — только верхняя часть черепа, вероятно, древнего человека. Находка для Британских островов редкая, но...

Для крупной сенсации мало.

Что делать? Возвращаться в карьер — искать недостающее.

Человек слаб.

Наша природа несовершенна, но мы верим в свои силы.

Нам часто кажется, что решение, более того — истина, где-то совсем близко, что нас отделяет от нее только мгновение, необходим последний, совсем небольшой шаг, стоит только поверить в себя...

Мы легко поддаемся заблуждениям, порой мы рады быть обманутыми.

Мы не глупы, наши мотивы часто прекрасны и чисты, но мы люди.

Значение вероятного открытия в Пилтдауне прекрасно поняли люди дела: Артур Вудворд и Тейяр де Шарден. Оба они приезжают к Доусону и вместе с ним работают в карьере.

Цели поиска в гравии уточняются.

Нужны не какие-нибудь абстрактные, а одна конкретная, весьма важная находка: «человеческому» черепу для полного комплекта недостает «обезьяньей» челюсти.

Практически сразу после постановки задачи обезьянья челюсть с «человеческими» коренными зубами найдена.

В ноябре «The Manchester Guardian» публикует о находке обширную статью.

В декабре на заседании Лондонского геологического общества официально объявлено об открытии «пилтдаунского человека» — эоантропа («человека зари»). Искомое «недостающее звено» эволюционной цепи происхождения человека наконец-то найдено.

Родина Чарльза Дарвина, благодарная Британия, находит безусловное доказательство правоты великого ученого.

Немцы и французы посрамлены как представители «отстающей науки».

Казалось бы, все хорошо, но враг не дремлет.

Зарубежные злопыхатели, не ведающие британских патриотических чувств, «требуют продолжения банкета»: им нужен очень важный для идентификации «доли человечности» зуб найденного существа — клык. На продемонстрированной научной общественности челюсти из Пилтдауна он отсутствует.

Сказано — сделано.

В августе 1913 года необходимый клык найден!

Драгоценный зуб обнаруживает Тейяр де Шарден. Удивительное везение: за весь полевой сезон раскопок ничего другого во всем карьере, трудами множества людей ничего найдено не было, а тут — такое везение! Очень зоркий человек был этот французский археолог-иезуит — смотрел не только себе под ноги, но и в далекое будущее антропологии.

Казалось бы, теперь все ясно. Но нет предела зависти оппонентов: подай им теперь еще и «орудия труда» эоантропа — раз человек, то уж будь обязан рядом со своими костями оставить потомкам еще и каменные орудия.

1914 год — искомое «орудие труда эоантропа» найдено, а чтоб не возникало сомнений в древности всего набора, орудие оказалось дубиной (а чем же еще?) из кости давно вымершего слона.

Что вам еще найти?

Если кто-то еще сомневается в «обезьяно-человечной гибридности» эоантропа — смотрите в корень, точнее в коренные зубы его обезьяньей челюсти. Там вы увидите их весьма характерное уплощение, что бывает только у людей.

Достаточно?

Но нет предела человеческому неверию! Недостает, видите ли, какого-то там ничтожного кусочка, который бы доказал прижизненное единство конкретного черепа и конкретной челюсти...

Ну не нашли! Отломились они и пропали. Да... и с левой, и с правой частей. Да, еще в древности.

Да пора бы уже и прекратить эту предвзятость к открытию. Главное — это действительно выдающаяся находка. Это важный этап в изучении родословной человека — маленькие шаги небольшой группы энтузиастов и огромный шаг всего человечества на пути поиска свидетельств своего родства с миром древних человекообразных приматов.

Смотрите на мир шире.

Не будем кривить душой: наши предки прошли через тысячелетия, потому как имели высокий лоб и челюсть как у обезьяны. В нашем суровом мире иначе нельзя.

Коллектив ответственных товарищей в лице таких светил науки, как А. С. Андервуд, Ф. О. Барлоу Артур Кизс, сэр Рэй Ланкестер, У. П. Пайкрафт и Г. Эллиот Смит подтверждают величие сделанного Чарльзом Доусоном и Артуром Вудвордом открытия (Тейяр де Шерден не поминался, потому как... сами понимаете — француз, да и вообще... католик).

«Человек из карьера» получает официальное имя — Eoanthropus dawsoni и неофициальное — «первый англичанин».

В погожий июльский день 1938 года на месте находки Чарльза Доусона устанавливается мемориальный камень.

Местная винодельня начинает производить «Piltdown man wine».

Британия правит морями.

* * *

Почему все (почти все) поверили?

Ответ довольно прост:

1. Фальсифицируют обычно один артефакт и в одиночку. Но в Пилтдауне оказалось много и участников, и «доказательств».

2. Обнаружения «недостающего звена» (переходной ступени эволюции от обезьяны к человеку) очень долго ждали. Терпение заканчивалось. Пилтдаун представил жаждущим существо с идеальным сочетанием необходимых признаков обезьяночеловека.

Кто бы мог подумать, но именно в нашей стране, где даже малое подтверждение гипотезы о происхождении пролетариата «от обезьяны», казалось бы, должно быть принято на ура, в «пилтдаунском человеке» засомневались практически сразу: «окончательного решения вопроса об этой интересной находке пока еще нет» (Гремяцкий, 1925. С. 85); «этот палеолитический человек представляет большую загадку (Павлова, 1929. С. 229), а Большая Советская Энциклопедия, в текстах которой сомневаться в те времена было даже опасно, пишет о «противоречивости данных» и сомневается в «значении пилтдаунского человека в эволюции человека» (БСЭ, 1940, Том. 45. С. 365).

За рубежом противники «первого англичанина» в своих сомнениях были конкретнее:

1) уплощенные «человеческие» коренные зубы на «обезьяньей» челюсти объявляют подпиленными сверху, а знаменитый клык, найденный де Шарденом, — подпиленным снизу (чтоб его было удобнее воткнуть в челюсть);

2) почти все найденные кости имеют какой-то странный, не похожий на естественный цвет;

3) обезьянья челюсть (орангутанг) и череп человека (современного) никак между собой не связаны.

Обвинения серьезные, но в целом скептиков было не так уж и много.

Практическое разрушение химеры произошло много позже и было делом непростым.

За сомнения в достоверности «человека зари» можно было не только получить печать ретрограда на страницах прессы, но и поплатиться карьерой.

Рискованно.

Авторитет журнала «Nature», прославляющего эоантропа, как мы знаем, очень велик.

Тем не менее...

Находки из Пилтдауна были столь драгоценны, что не просто хранились в сейфах Британского музея — желающим их потрогать предоставлялись только гипсовые копии.

Подержать в руках, рассмотреть детально то, что вытащили из гравия в начале века, могли быть удостоены только особо выдающиеся светила науки.

Именно такой знаменитостью и был Алеш Хрдличка — высочайший авторитет в антропологии довоенного времени. Что именно заставило его усомниться в правдоподобии парадного портрета эоантропа — не так уж и важно. Страшно другое: после рассмотрения находок из Пилтдауна мэтр приходит к однозначному заключению — подделка.

Удар был ошеломляющий.

Но, может быть, «первый англичанин» еще поднимется с пола ринга?

В 1949 году, не спросив разрешения высокого начальства, Кеннет Окли, сотрудник Британского музея, где хранились сокровища Пилтдауна, использовав известный еще с 1892 года, но ставший к середине XX века новомодным флюориновый метод анализа при определении возраста костных останков, сделал ошеломляющее открытие: череп и челюсть из Пилтдауна имеют радикально различный возраст, более того — они не древние! Им не миллион лет, как предполагалось, а всего лишь несколько сотен!

Это был нокаут.

Растоптанная святыня подверглась варварски беспристрастному изучению.

Антрополог Уилфрид Ле Гро Кларк и анатом Джозеф Уайнер не только подтвердили приговор Алеша Хрдлички, но еще и изучив под микроскопом зубы эоантропа, зафиксировали следы работы надфиля. Проще говоря: зубы на обезьяньей челюсти подпилили, чтобы они больше походили на человеческие.

Более того, было достоверно установлено, что почти все знаменитые кости подвергались искусственному старению путем их окраски в цвет гравия карьера Пилтдауна.

В 50-х годах в Пилтдауне начаты грандиозные по масштабу раскопки. Тысячи кубометров грунта были просеяны, промыты, тщательно просмотрены, но... пусто. Ни других частей скелета, ни каменных орудий, ни костей вымерших животных.

Пусто.

21 сентября 1953 года Лондонский музей естественной истории официально признал «пилтдаунского человека» фальсификацией.

В том же 1953 году американцы провели радиоуглеродный анализ костей. Итог: череп — 620 ± 100 лет; челюсть — 500 ± 100.

Но это уже неважно.

«Человек зари» умер.

Кто все это сделал?

Согласно законам детективного жанра, перед началом следствия был составлен «портрет» предполагаемого преступника.

Фальсификатором должен быть человек:

1) очень хорошо понимавший, каким должно быть искомое «недостающее звено» в критериях эволюционной антропологии, знать нужды сторонников этой гипотезы и обеспечить на находках наличие необходимых признаков;

2) быть достаточно осведомленным в стратиграфии плейстоценовых отложений данного района Англии, чтобы подбросить фальсификат не просто в яму раскопа, а в нужный момент, когда идет разборка геологического слоя с определенным возрастом;

3) разбираться в палеонтологии: должны быть обнаружены не просто кости древних животных, а именно те, что вымерли в нужное время;

4) понимать толк в археологии палеолита (рядом с черепом должны оказаться соответствующие тому времени каменные артефакты);

5) быть хотя бы немного химиком: кости должны «хорошо выглядеть» (все находки надо окрасить в естественный для почтенного возраста цвет);

6) мистификатор должен детально знать обстоятельства открытий «конкурирующих» «недостающих звеньев», дабы не стать фриком, как это вышло в истории с питекантропом, и оказаться ниже высоко поставленной планки научной достоверности, как это произошло с неандертальцем;

7) быть человеком аккуратным, иметь «железные нервы» и, главное, держать процесс открытия эоантропа под жестким контролем.

Как выяснилось впоследствии, самым «слабым звеном в цепи» оказался последний пункт. Именно это привело к череде ошибок фальсификатора.

Ну а пока из числа подозреваемых сразу выпали, как ничего не понимавшие ни в археологии, ни в антропологии:

1. Баркам Манор — арендатор фермы, на которой находился карьер.

2. Роберт Кенворд, Стефенсон и Том Пей-гит — рабочие карьера.

3. Эдгар Уилбит — друг Чарльза Доусона. В раскопках принимал участие как помощник.

Больше посторонних на раскопках не было. Присутствовали на месте преступления только «свои».

Любители детективов собрали достаточно широкий круг подозреваемых более серьезно. Перечислять придется только «главных» и, чтобы не было обидно, в порядке алфавита.

Луис Аббот.

Считал себя геологом-любителем.

Луис Аббот очень уважал Гексли, получившего в прессе кличку «бульдог Дарвина». Феерическое хамство во время популярных в то время дискуссий создало Томасу Гексли славу эффектного полемиста, не знающего поражений и границ приличия. В своих научных работах, будучи неоднократно «схваченным за руку» при фальсификации, энтузиазма в пропаганде социального дарвинизма Гексли не утрачивал — цель, по его мнению, оправдывала средства.

Как должно выглядеть «недостающее звено», Луис Аббот понимал очень хорошо. На жизнь зарабатывал ювелирным делом. С костью работать умел.

Подозревают, что каменные орудия подбросил в раскоп именно он. Они, судя по всему, были подлинными, но откуда они взялись и как они сюда попали — непонятно.

После ссоры с Доусоном в феврале 1915 года Аббот навсегда покидает Пилтдаун.

Прямых улик против Луиса Аббота нет.

Сэр Артур Смит Вудворд.

Член Лондонского королевского общества с 1901 года, член Геологического общества Лондона, хранитель отдела геологии Британского музея — несомненно, высокопрофессиональный, авторитетный палеонтолог.

В научном поиске не знает устали, забывает о многом, даже о необходимости вести полевую документацию. Позже путается с воспоминаниями: то он говорит об открытии эоантропа в 1908 году, то в 1912-м. Но это — мелочи.

Своих оппонентов не только не любит (а кто их любит?), но, к сожалению, еще и презирает. А это плохо и всегда не идет на пользу делу — высокомерия не прощают.

После смерти Чарльза Доусона в 1916 году сэр Вудворт проводил самостоятельные раскопки в Пилтдауне. После выхода на пенсию, когда слава как мотив в карьере уже ничего не значила, Вудворд переселяется в Пилт-даун и продолжает раскопки за счет своих личных сбережений вплоть до своей смерти в 1944 году. Ничего найдено не было. Если бы он был преступником — зачем много лет копать впустую?

Может, невольно он и подталкивал события, но в прямом обмане не замечен.

И еще... Артур Вудворд был чрезвычайно увлекающимся человеком. Такими легко управлять. Его имя хорошо использовать в качестве прикрытия.

Сэр Артур Конан Дойл.

Автор «Шерлока Холмса» жил недалеко от Пилтдауна, был хорошо знаком с Чарльзом Доусоном, имел репутацию хорошего врача и коллекционировал окаменелости древних животных.

Общения с такими людьми, как Артур Смит Вудворд, автор «Открытия Рафлза Хоу» и «Маракотовой бездны» по возможности избегал. Он вообще не любил снобов, а когда это касалось научного поиска — в особенности. Свое отношение к такого рода «ученым» он ярко отобразил в знаменитом романе «Затерянный мир». Фактически эта книга о фальсификации в палеонтологии, только написана она до времени первых находок в галечном карьере.

Это поразительное совпадение поставило автора знаменитого «Шерлока Холмса» под подозрение: уж слишком было похоже на месть научному сообществу за непризнание его скромных научных трудов.

Сэр Артур считал, что материализм в науке «деструктивен», предположение неуправляемой эволюции всего живого — глупость, а атеизм — болезнь.

Имел множество завистников, которых не замечал.

Мысль о том, что сэр Артур Конан Дойл мог совершить подлость, недопустима, ну а предположить с его стороны месть может только не джентльмен.

Чарльз Доусон.

Традиционно — «главный подозреваемый». Однако есть основание полагать, что именно он и есть первая жертва преступления.

В гравийном карьере побывало много его друзей, которым он абсолютно доверял.

Крайне важную находку (обезьянью челюсть) сделал именно Доусон, но сделал он ее при крайне странных обстоятельствах...

Следует напомнить, что процесс археологических раскопок в те времена совсем не похож нынешний. Только современная методика детально регламентирует процесс работы, когда находку обнаруживают и фиксируют обязательно in situ, т. е. еще в той среде, в которой она до нас «дошла». Практически находку осматривают, даже не взяв ее в руки, увидев только ее верхнюю, приоткрывшуюся в процессе раскопок, часть. Потому и копают сейчас не лопатой, а скальпелем и кисточкой.

В день обнаружения знаменитой кости раскоп в карьере представлял собой узкую траншею, в которой помещались трое энергично копавших гравий кайлом и лопатами: Тейяр де Шарден, Чарльз Доусон и Артур Вудворд. В тот момент, когда кость появилась на свет, первым ее увидел под своими ногами не Доусон, а Вудворт. Доусон только поднял ее.

Честный человек доверчив.

Сэр Артур Кейт.

Артур Кейт родился в семье фермера. Изучал анатомию в Университетском колледже Лондона и Университете Абердина.

Исследовал черепа приматов и в 1897 году опубликовал монографию «Введение в изучение человекообразных обезьян». В 1913 году избран членом Королевского общества.

Огромное значение находки в Пилтдауне для подтверждения гипотезы об эволюционном происхождении человека оценил мгновенно. Вместе с тем Артур Кейт критически отнесся к реконструкциям Вудворда. Особенно сильные сомнения у Кейта возникли по поводу нижней челюсти эоантропа — слишком массивна. И вообще объем черепа посчитан неправильно — должен быть больше, ближе к человеческому.

Вместе с тем, разногласия с Вудвордом не носили принципиальный характер. Кейт повсеместно утверждает за пилтдаунским человеком титул «переходного звена» в эволюции человека.

После раскрытия подвоха в мистификации заподозрили и Артура Кейта.

Улики? Да, собственно, никаких. Просто он был очень квалифицированным антропологом, имел возможность и вообще был «шибко умный», как сейчас говорят.

Тейяр де Шарден.

Молодой 30-летний монах-иезуит познакомился с Чарльзом Доусоном при случайной встрече в 1909 году — оба искали в Гастингском карьере древние окаменелости. Был лично приглашен Доусоном на раскопки в Пилтдаун.

Именно он обнаружил «ключевые» находки в карьере Пилтдауна: зуб вымершего слона, который помог датировать слой с находками «правильным» временем, и человеческий клык, который исключительно удачно «воткнулся» в обезьянью челюсть и снял проблему разобщенности костей эоантропа.

Позже выяснилось, что зуб слона попал в Англию из Туниса (из которого француз недавно вернулся и в котором не был никто из подозреваемых), а обработанная, как потом узнали, железным ножом «бита эоантропа» прибыла в Пилтдаун из французской провинции Дордонь, что недалеко от родины де Шардена.

Найденный французом драгоценный клык в точности соответствовал форме зуба из пластилина, который показал всем перед началом раскопок сэр Вудворд как искомое «окончательное доказательство». Позже на зубе найдут следы «искусственной подработки», дабы он хорошо вошел в челюсть «человеказари».

После отъезда Тейяра де Шардена из Пилтдауна никаких новых находок в гравийном карьере обнаружено не было.

Автор «Феномена человека» в конце концов уехал в Китай. Там он вместе с китайским археологом Пэй Вэньчжуном вскоре нашел «синантропа», ставшего более надежным «недостающим звеном», о котором можно рассказать не менее увлекательную детективную историю.

Луис Лики, пожалуй, самый знаменитый археолог XX века, был настолько уверен в авторстве пилтдаунской фальсификации, что в 1971 году отказался приехать на симпозиум, организованный в честь французского священника.

Всё.

Больше подозревать некого.

Были, правда, еще разные мутные личности, но их участие подтверждалось только словами, причем часто их собственными — слава греет и антигероев.

Казалось бы, читатель может приступить к выбору преступника, опираясь на личные впечатления и антипатии, как вдруг...

И именно в этот момент, согласно законам детективного жанра, появляется еще одно имя.

Мартин Алистер Кэмпбелл Хинтон.

Самая темная фигура в пилтдаунской истории.

В первые годы знаменитых раскопок молод, ему нет и тридцати.

Молчалив. Замкнут в себе. Всегда предпочитает оставаться в тени.

В дискуссиях об эоантропе никогда не участвовал, но в 1953 году, когда о фальсификации все уже знали, вдруг написал в авторитетнейшее издание Британии — «The Times» письмо, в котором заявил, что авторами подделки является целая группа сотрудников Британского музея, имена которых он называть не будет, но это не Вудворт и не Доусон.

Поначалу на его заявление особого внимания никто не обратил. Сочли попыткой малоизвестного зоолога прославиться в шумихе скандала.

Хиттон настаивать не стал. Умер естественной смертью в 1961 году. Его имя вскоре забыли, но...

Все мы знаем, что на чердаках старых зданий всегда можно найти что-то интересное. Если повезет. Профессор палеонтологии Лондонского университета Брайен Гарднер, разбирая пыльный хлам на чердаке Музея естественной истории (дочернее учреждение Британского музея), в 1978 году обнаруживает сундук с инициалами Хиттона. Под крышкой (как в пиратском романе) оказалось нечто невероятное: кости и зубы различных животных, окрашенные соединениями хрома по методу изготовителя пилтдаунской подделки. Здесь же оказались и соответствующие химические реактивы, позволявшие составить оригинальную рецептуру краски на костях эоантропа. Нашлись в сундуке и заготовки «биты», обнаруженной в гравийном карьере Пилтдауна и опознанной в качестве «орудия труда первого англичанина».

О мотивах Мартина Хиттона ничего не известно. Почему он не завершил процесс разоблачения, ограничившись только заявлением, почему не предоставил доказательств? Он ли был инициатором фальсификации? Кто входил в упомянутую им группу «сотрудников» при изготовлении «пилтдаунских» костей?

Только-только все стало проясняться, и тут обнаружилось:

1. Состав красителей на костях эоантропа и в сундуке Хиттона все же немного отличны.

2. В период с 1912 по 1914 г. Хиттона на раскопках в Пилтдауне не было. Это означает, что контролировать процесс «подброса находок» в раскоп он не мог — у него обязательно должен был быть помощник, соучастник фальсификации.

Британский зоолог Мэтьюз Леонард Харрисон на страницах «New Scientist» в 1981 г. называет имя этого соучастника — Пьер Тейяр де Шарден.

Обвинение очень серьезное.

Версий много.

Как часто бывает в романах Агаты Кристи — подозреваются все.

Прямых улик нет.

Вне сомнений, что многие из участников событий подозревали, что «дело нечисто». Главный вопрос — почему промолчали?

Отчего вдруг в подделку поверили совсем неглупые люди?

Все это не может быть случайностью.

И еще более удивительное — о подделке знали. Более 40 лет об обмане знало достаточно много людей. То, что они не раскрыли фальсификацию, не выступили с общественным заявлением — не случайность, а весьма значимая черта организации современной науки.

Каждая парадигма в науке проходит испытание временем.

Что следует извлечь из печальной истории «человека зари»:

1. Жульничества в науке случаются.

2. Любая подделка в науке всегда находит достаточно большое число исследователей, искренне в нее поверивших. Азарт слепит.

3. Фальсификации в науке живут не менее трех поколений исследователей. Свою «жизнь в науке», как правило, бестрепетно проживает не только все это «намудрившее» властное начальство, но и их непосредственные «последователи» из числа приближенной челяди и, наконец, «третье поколение», добирающее остатки из «барской кормушки».

Такова печальная реальность, но...

Будем терпеливы.

Во-первых, методы современной археологии уже совсем не те, что были сотню лет назад. Подделку можно определить практически за пару дней.

Во-вторых, у вольной или невольной выдумки в нашей науке обязательно должен быть авторитетный покровитель. Все такие персоны известны. Как и в случае с пилтдаунской химерой, все, кто был занят не получением званий и премий, а реальной наукой, цену эоантропу знали, занимались своим делом и не ввязывались в опасные игры.

Пилтдаунская история затормозила нашу науку почти на полвека. Это совсем не мало. Для многих это — вся научная жизнь. Десятилетия без возможностей публикаций, остракизм «коллег», хроническая нехватка денег на исследования... Конечно, это досадно, ну а с другой стороны — нам ведь никто и не говорил, что наука — это «мир знаний».

Со временем все становится на свои места.

Уже сейчас в серьезных книгах о наших предках стало не совсем прилично вспоминать о черепной крышке и берцовой кости «питекантропа» Эжена Дюбуа, поминать виртуальные черепа «синантропа» де Шардена, забывают и прежде очень длинный перечень милых «южных обезьянок» Раймонда Дарта.

А ведь все это казалось вечным.

Самый важный вывод, который мы должны сделать из подобных историй, — не позволяйте себя становиться рабом своих идей. Не все наши мысли и открытия озарены Невечерним Светом. Бывает, что наши сердца зажигает совсем другой огонь.

Разборчивость при занятиях наукой должна быть нашей главной добродетелью.

* * *

От газетных же новостей совсем не стоит огорчаться.

Суета все это.

Ну а пару бутылок «Piltdown man wine» я бы обязательно купил... при случае.

.......................

Раскопки в Пилтдауне.

Глубина раскопа, как видим, сравнительно небольшая — слой с находками почти на поверхности. Выемка грунта производится траншейным методом. Гравий просеивается

Раскопки в карьере Пилтдауна.

Слева направо: Мартин Хинтон (предположительно), Чарльз Доусон, рабочий карьера Венус Харгривс, сэр Артур Вудворд. Из раскопочных инструментов можно различить: широкие лопаты, кайло, что-то вроде компактного инструмента для работы с тяжелой почвой. Гуси делу не помеха

Уильям Льюис Аббот

(William James Lewis Abbott) (1853–1933). Первый, кто обратил внимание на гравийный карьер Пилтдауна

Сэр Артур Смит Вудворд

(Sir Arthur Smith Woodward) (1864–1944). Участник раскопок с первых дней обнаружения костных останков в Пилтдауне. Не прерывал археологическое изучение гравийного карьера вплоть до своей смерти в 1944 году

Сэр Артур Конан Дойл

(Sir Arthur Ignatius Conan Doyle) (1859–1930). По образованию — врач. Создатель классических персонажей детективной, научно-фантастической и историко-приключенческой литературы. Мистик

Чарльз Доусон (Charles Dawson)

(1864–1916). Археолог-любитель, сделавший ряд важных ископаемых находок: зубы ранее неизвестного вида млекопитающих, позднее названного Plagiaulax dawsoni в его собственную честь; три новых вида динозавров (один впоследствии получил название Iguanodon dawsoni) и новый вид ископаемых растений Salaginella dawsoni.　 Британский музей присвоил ему звание Почетного коллекционера. Избран членом Геологического общества и Королевского общества древностей (национального историко-археологического научного и благотворительного общества Великобритании)

Сэр Артур Кейт

(Sir Arthur Berriedale Keith) (1866–1965). О разоблачении пилтдаунской подделки узнал незадолго до своей смерти в 1955 году

Пьер Тейяр де Шарден

(Pierre Teilhard de Chardin) (1881–1955). Родился в замке Сарсена близ Клермон-Феррана (Овернь, Франция) в 1881 году. Член ордена иезуитов (с 1899) и священник (с 1911). Снимок сделан в Англии, около 1911 года. Время парадных портретов для него еще не наступило

Мартин Хинтон

(Martin Alister Campbell Hinton) (1883–1961). В год первых находок в Пилтдауне ему менее 30 лет. С 1910 года сотрудник Музея естественной истории. Специалист по грызунам

В 1929 году (в очень правильное время) в Пекине собралась хорошая компания. А нужные люди, как известно, собравшись в правильном месте, могут натворить много чего интересного. Так и случилось: недалеко от Пекина вслед за питекантропом и «пилтдаунским человеком» был найден череп очередного «недостающего звена» — синантропа. Для сторонников эволюционного происхождения человека эта новость стала большой радостью — между вульгарной гориллой и человеком теперь уже три промежуточных звена.

Следует, правда, оговориться: следы «первого китайца» были обнаружены немного раньше, но почти целая голова — только сейчас.

Все началось с аптеки в Пекине.

Да, именно туда регулярно наносил визиты доктор К. А. Хаберер. Со здоровьем у него все было в порядке. Немецкий натуралист надеялся найти в аптеке следы древнего человека. Еще точнее — его останки.

Дело в том, что в Китае, имея приличные деньги, можно было купить уникальное оздоровляющее средство — «зубы дракона». В европейском понимании это были окаменелости вымерших животных.

Методичные закупки позволили доктору Хабереру собрать довольно приличную коллекцию, которую в 1900 году он отправил в Мюнхенский университет, где она была описана и каталогизирована доктором Максом Шлоссером. Среди останков млекопитающих удалось выделить «третий коренной зуб верхней челюсти, принадлежавший либо человеку, либо неизвестной человекообразной обезьяне-антропоиду». Это означало, что Китай отныне является чрезвычайно перспективным местом для поиска костей «недостающего звена».

Естественно, что район Пекина вскоре посетило и обследовало много европейских «охотников за черепами», среди которых были известные в Европе специалисты: шведский геолог Гуннар Андерсон, австрийский палеонтолог Отто Здански, Вальтер М. Грангер из Американского музея естественной истории.

Пещера Чжоукоудянь была определена ими как особенно перспективное для детальных исследований место. Наиболее заинтересованным в ее раскопках оказался человек из Канады Дэвидсон Блэк.

Всем представился как профессор неврологии и эмбриологии Пекинского медицинского колледжа. Как раскопать пещеру так, чтобы местоположение всех находок было задокументировано, как определить последовательность накопления геологических и культурных слоев в пещере, он не знал, но в 1914 году, среди прочих, ему довелось «дать экспертную оценку» костей «пилтдаун-ского человека».

Это был очень важный опыт, и Блэк, тогда еще совсем молодой человек, многое понял. Премудрости археологии и палеонтологии Блэку не требовались, он хорошо осознал главное — что именно следует найти.

Второе достоинство Дэвидсона Блэка было в способности привлечь спонсоров. Огромные деньги на поиск «недостающего звена» в Китае выделил Фонд Рокфеллера.

То, что методика раскопок в Джоукоудянь была ниже всякой критики, что аккуратность работы была сравнима с деликатностью шагающего карьерного экскаватора, можно увидеть по редким фотоснимкам процесса.

Что это не археологические раскопки, а нечто похожее на поиски клада не мог не понимать Тейяр де Шарден. Он был археолог. То, что раскопки сложного исследовательского объекта (пещеры) выглядят как разбор завалов взорванной террористами многоэтажки, когда в поисках еще выживших людей крушат все вокруг — не заметить было невозможно.

Ради обнаружения останков «недостающего звена» в Джоукоудяне уничтожалось все. На выброс шло все, что позже могло бы дать ответы на очень важные вопросы: при каких обстоятельствах искомые кости попали в пещеру? каков их возраст? какие из них древнее прочих?

Что заставило де Шардена закрыть глаза на фактически разрушение археологического объекта, сказать трудно. Наверное, азарт. Другие оправдания придумать сложно.

Дело в том, что на сколь-нибудь упорядоченный процесс раскопок пещеры, как это было принято в первой половине XX века, потребовалась бы сотня с лишним лет. Ждать всю жизнь — роскошь непозволительная.

Времени нет. К найденным ранее зубам необходимо было срочно «присоединить» остальные части скелета существа, уже получившего имя «синантроп».

Потомки простят варварство «раскопок» — победителей не судят.

Так и произошло.

О том, что археологический материал пещеры Джоукоудянь в результате варварских раскопок был обесценен, сейчас в научном мире говорить не принято, а в Китае еще и опасно. Потому как синантроп теперь — предок всех китайцев, а место, где была когда-то пещера Джоукоудянь, охраняется не только ЮНЕСКО, но и Народной армией Китая, которая шутить, как известно, не любит.

Джоукоудянь не является пещерой в прямом смысле слова. Ее своды обрушились достаточно давно. На момент раскопок это была уже гора известняка и глины, плотно нашпигованная массой окаменелостей, которые китайцы уже многие годы добывали как лекарственное средство.

Под руководством Блэка и палеонтолога Чжунцзянь Яна, сотрудника «с китайской стороны» (как это и положено в Китае для контроля действий сомнительных иностранцев), за разработку отложений бывшей пещеры взялись всерьез. В кратчайшее время были переработаны тысячи кубометров. Работы шли чрезвычайно интенсивно — всем была нужна удача.

Первым повезло совсем молодому геологу Вэньчжун Пэю: в россыпи десятков тысяч «посторонних костей» он увидел череп.

Это была удача.

Более того — удача ожидаемая.

Дэвидсон Блэк мгновенно измеряет объем мозга драгоценного существа: 964,40027 см⁵ (погрешность измерений — 0,0001 %). Такая точность пугает, но это мелочи. Главное, что цифры — как раз «между обезьяной и человеком». Прогнозы сбылись, синантроп найден!

Тейяр де Шарден подтвердил: да, мы сделали величайшее открытие.

С этого момента, с декабря 1929 года, ошеломляющие находки извлекаются из Джоуко-удянь с поразительной частотой. Газеты, ссылаясь на очевидцев, пишут, что найдено уже 10 полных человеческих скелетов, что сохранность их костей великолепна. Однако...

Блэк не торопится с официальным заявлением.

Дело в том, что найденные скелеты, похоже, современные, не синантропы. Хуже того — обнаружены они практически рядом с драгоценным черепом «недостающего звена», а это значит, что злые языки могут сказать такое, что даже не хочется и предполагать.

Как следует поступить?

Очень просто — доступ на место раскопок надо ограничить. Посторонние мешают работать.

Тут следует сказать, что найденный череп синантропа был не совсем «полный». Его лицевая часть, по которой антропологи делают реконструкцию лица умершего, не сохранилась. Но как поют имеющие власть люди: «Нам нет преград ни в море, ни на суше», — и уж тем более — в лаборатории.

Мгновенно выполненная реконструкция была представила публике.

Хотя в распоряжении Блэка была только верхняя часть черепа, ему удалось вообразить и лицо, и важный элемент — челюсть, и короткую шею, и мощный торс, и даже задумчивый взгляд слегка раскосых глаз синантропа.

Облик «первого китайца» получился вполне симпатичный.

Слухи о том, что «синантроп» — это обезьяна, которую съели люди, скелеты которых найдены в той же пещере, китайским газетам было приказано не публиковать.

С европейской прессой было сложнее.

Сообщалось, что в ходе раскопок помимо десяти современных скелетов найдено много (до 14) поврежденных черепов невнятной принадлежности; что скопление подобных находок вполне естественно понимать как последствие трапезы, при которой поедались мозги обезьян; что в истории китайской кулинарии такой опыт есть; что неслучайно дробленые останки «синантропов» обнаружены в мусорной куче вперемешку с обглоданными костями других животных; что обнаружение исключительно черепов этих обезьян свидетельствует только о том, что гастрономические достоинства других частей тела «синантропа» не были в те времена столь привлекательны; что древность черепов не так уж и велика и вполне сопоставима с историей Китая. Словом, в «синантропа» как искомое всеми «недостающее звено» в Европе не верили.

Для участников раскопок в Джоукоудяне это было огорчительно.

Авторитета имени Тейяр де Шардена было недостаточно — для игры вокруг пещеры, как в шахматном миттельшпиле, требовалась более весомая фигура.

Попасть из Европы в окрестности Пекина в те годы было не только непросто, но еще и опасно. В Китае фактически шла гражданская война — коммунисты рвали страну на части.

Анри Брёйль до пещеры добрался.

Это был очень известный археолог. Его специальностью была история палеолита — древнейшего периода человеческой истории. Он много путешествовал, побывал и поучаствовал в раскопках в Европе (Франция, Испания, Португалия, Ирландия, Италия и Ирландия), в Африке (Эфиопия, Сомали, потом еще и Южная Африка), изучал древнюю пещерную живопись. Покровительство такой персоны в мире науки имело необходимый вес.

С появлением профессора из Коллеж де Франс на раскопках Джоукоудянь впервые обратили внимание не только на найденные там кости, но и на камень. Согласно докладу Брёйля Геологическому обществу Китая в ноябре 1931 года и на страницах отчета о поездке, опубликованного в Европе на следующий год, в отложениях пещеры вперемешку с разнообразными костями обнаружено порядка сотни тысяч каменных орудий.

Анри Эдуар Проспер Брёйль, изучив специфику технологии производства орудий из Джоукоудяня, определил их возраст... эпохой мустье.

Это было жестоко.

Поначалу, правда, не спохватились, но потом...

Дело в том, что технология мустье не может быть древнее 100–150 тыс. лет назад. Более того, мустьерская культура — культура неандертальца, который является нашим родственником, но никак не «предком».

Это значит, что если синантроп и делал себе найденные в пещере орудия, то произошло это сравнительно недавно. Совсем не тогда, когда полагалось бы жить «переходному» от обезьяны «недостающему звену».

Это катастрофа.

Как быть?

Ответ прост — не терять веры в свое происхождение «от общего с обезьянами предка» и копать дальше.

В пещере были найдены следы огня.

Казалось бы, что ж, бывает, но... следы необычны. Это не остатки простого костра. Это не следы «большого» костра. Это не следы «очень большого» костра. Это были следы костра, «горевшего многие тысячелетия». Слой пепла в несколько метров.

Понимаете, о чем это говорит?

Дэвидсон Блэк все понял: здесь синантроп «поддерживал» неугасимый огонь ради его использования в бытовых нуждах. То есть добывать огонь пока еще не мог, а только поддерживать. Следовательно: синантроп — существо примитивное.

Многочисленные кости — следы трапез синантропов, заверял публику Блэк. Причем продолжались они «у огонька» в пещере примерно с полмиллиона лет непрерывно. Меньше — никак, потому что костей в пещере было найдено очень много.

Логично.

Датировать пепел в те годы археологи еще не умели. Образцов из суперкостра пещеры взято не было. В то, что костер древний, приходится верить на слово.

Дэвидсону Блэку было нелегко.

Его обижали антисемиты, пугали китайские коммунисты, ему не доверяли археологи, над его реконструкциями образа жизни синантропа потешались даже газеты. Выслушивать вопросы даже от в целом доброжелательных коллег из Европы ему было непросто.

Ваш «синантроп», говорили недобрые люди, во время трапезы в пещере был не за столом, а в тарелке. Мясо обезьян слишком жестко, и его не едят. Туловища оставили на месте охоты, а в пещеру принесли только головы со вкусными мозгами. Вот их-то вы и нашли.

Ваш костер — это не очаг, горевший сотни тысяч лет, а печь для обжига окаменелостей и карстовых глыб, из которых китайцы издавна получали здесь необходимую для строительства известь. Не мудрите.

Это все очень неприятно.

С 1933 года в газеты начинает просачиваться информация, что на месте раскопок найдена еще одна пещера, получившая условное наименование «верхняя», и что в ней найдены скелеты современных людей, и что именно они были изготовителями мустьер-ских каменных орудий и любителями экзотической кулинарии.

Дэвидсон Блэк, Тейяр де Шарден и Вэньчжун Пэй, к этому времени главные действующие лица в Джоукоудяне, комментариев не дают, обещают предоставить необходимый полный отчет о раскопках, но... позже.

На раскопки повторно прибывает из Европы Анри Брёйль. У него много вопросов, но уезжает он очень вскоре.

Какие ответы им были получены — осталось неизвестно. Брёйль пишет статью о происходящем, но ее не публикуют: в игру вступают силы прежде малозаметные, но достаточно влиятельные.

Отчет Брёйля увидел свет только спустя 5 лет. Ему дали время подумать. Хорошо подумать. И... он вновь пишет, что каменные орудия из Джоукоудяня не могут быть датированы необходимым для «переходного звена» временем — они сравнительно поздние.

Как говаривали в нашей стране еще не так давно: «товарищ не понял».

Мало огорчений, так еще Брёйль перед отъездом с места раскопок указал всем на некоторые странности на черепах — заглажены по краям, как будто их полировали, как чаши и... следы использования каменного ножа.

Дэвидсон отнесся к словам Брёйля очень сдержанно, дескать, приехал, наговорил тут всякого...

Надо искать других союзников.

Показали черепа анатому Францу Вей-денрейху, в то время профессору Пекинского объединенного медицинского колледжа. Тот тоже не захотел ничего слушать, хоть и был специалистом по физической антропологии и авторитетом в Европе. Черепа, мол, архаичны, но скелеты из Верхней пещеры — современные, и вообще: синантроп — жертва человека эпохи палеолита, который охотился на это обезьяноподобное существо так же, как на лошадей, носорогов и оленей. Привел всякие там «доказательства» — следы на черепах, оставленные каменным инструментом, и т. п.

Все это было крайне неприятно.

Как поступить?

Правильно. Все находки из пещеры передаются в музей Нанкина. Доступ к ним закрыт, как объявлено, до времени завершения исследования пещеры.

В научной среде это понравилось не всем.

Назревал скандал.

К ответу стали призывать всех участников раскопок. Персонально.

Тут бы разумному человеку отойти от событий в сторонку, как это было в случае с «пилтдаунским человеком», но — нет. Бешеные темпы раскопок должны были вот-вот дать находку, которая сама собой снимет все вопросы. Казалось, что от триумфа отделяют считанные дни, часы...

Пьер Тейяр де Шарден, видимо, был очень увлеченным человеком.

Для иллюстрации своих оригинальных взглядов на христианство ему был крайне необходим синантроп.

Эволюция всего живого в природе, как справедливо полагал де Шарден, не могла быть неуправляемым процессом. В жизни природы он видел определенный замысел.

Все бы хорошо, но Тейяр де Шарден полагал, что человек не есть прямое и завершенное творение Бога. Человек, по мнению де Шардена, сейчас есть нечто вроде «полуфабриката», и что впереди нас ждет дальнейшая эволюция, «дивергенция человеческих видов», естественно, превратится «конвергенцию», при которой все «расы, народы и нации консолидируются и усовершенствуются путем взаимооплодотворения» (см. «Феномен человека»), что создаст необходимые условия для Второго пришествия Христа и соединения с Ним всего уже ставшего совершенным человечества.

Идея весьма спорная. Но...

Предположив нашу «промежуточность» между обезьяной и совершенным человечеством у конечной исторической «точки Омега», де Шарден стремился показать, что процесс этот был уже давно начат и что часть пути мы уже прошли, свидетельством чему является наличие промежуточных «звеньев» вроде «эоантропа», «питекантропа» и «синантропа».

Для «галльской логики» звучит вполне убедительно.

Но...

Не столь просвещенное научное сообщество требовало более традиционных доказательств: документации по раскопкам, фотографии процесса, демонстрации самих находок, в конце концов.

Почему бы и не показать?

Тем более что к 1936 году было объявлено, что в результате раскопок найдены останки сорока особей, 19 крупных и множество мелких фрагментов черепов, 15 челюстей, 157 зубов, три части плечевой кости, одна ключица, одна полулунная и одна берцовая кость.

Для выделения Sinanthropus pekinensis — более чем достаточно.

Но...

От назревающих неприятностей «команду Джоукоудяня», как это часто бывает, спасла война.

В стране росла неразбериха. Властям стало не до археологии.

Раскопки в пещере приостановились.

К этому времени умер Дэвидсон Блэк, а Тейяр де Шарден занял довольно невнятную позицию невмешательства в происходящее. Бродил по окрестностям пещеры, беседовал с местными крестьянами... Для столь деятельной натуры — странно.

Реальная власть иностранцев в Джоукоудяне переходила к китайцам. Они же, по закону страны, были и формальными владельцами всех находок пещеры. Однако, когда фонд Рокфеллера, регулярно плативший по счетам, запросил на хранение и для изучения американскими археологами документальные материалы и саму археологическую коллекцию из пещеры, возражений не последовало.

Для американцев, по слухам, были отобраны лучшие из находок в пещере. Под охраной морских пехотинцев ящики с драгоценными костями отправились в путь. После чего произошло нечто совершенно невероятное: все эти находки пропали.

Исчезли все черепа синантропа, все скелетные останки людей и окаменелости животных, все отправленное в США и все оставленное в хранилищах при раскопках, все образцы раскопанного грунта, все чертежи раскопок, все фотопленки и все полевые дневники, все собранное за годы работы в пещере — исчезло.

Навсегда.

Не верите, что такое могло произойти?

Версий много.

Десятки крепких ящиков с археологической коллекцией, что были отправлены в Штаты, пропали то ли в американском посольстве в Пекине, то ли при перевозке по железной дороге в Циндао, где их должны были погрузить на судно «Президент Гаррисон», то ли утонули вместе с кораблем в океане, то ли груз разбомбили уже на Гавайях... в Пёрл-Харборе.

Очень темная история.

Ни виноватых, ни ящики с костями синантропов так и не нашли. Да, честно говоря, поначалу не очень-то и искали — только что закончилась страшная война, было не до археологии...

О Джоукоудяне почти забыли, но любопытна одна деталь — китайские власти заявили об этой пропаже только в конце 40-х годов, то есть именно тогда, когда был открыт метод радиоуглеродного датирования костей, то есть когда появилась возможность абсолютно точно установить возраст всех находок из пещеры.

Пока все удивлялись странной судьбе «американской части коллекции», произошло и еще одно не менее загадочное событие.

Таинственным образом исчезли все находки из той части коллекции, что никуда из Китая не отправлялась и должна была мирно лежать на полках нетронутых войной хранилищ в Пекине и близ пещеры.

Тем не менее все пропало одномоментно: всюду и подчистую.

Остались только сделанные еще Блэком гипсовые копии выборочных черепов и несколько карандашных зарисовок.

Синантроп исчез так же неожиданно, как и появился.

В научной среде, среди тех, кто был занят не своей карьерой, а поиском истины, все это породило нехорошие разговоры.

Очень нехорошие.

Над пещерой Джоукоудянь окончательно, похоже, что уже навсегда опустилась завеса тайны.

Вэньчжун Пэй был сыном школьного учителя. Готовился идти по стопам отца, но в 1916 году из-за участия в антияпонской демонстрации был отстранен от учебы. Переехал в столицу, где после подготовительных курсов поступил на геологический факультет в Пекинском университете. Посещал занятия по литературе, подрабатывал журналистом, учителем в школе. По окончании университетского курса смог найти работу только на полставки — учителя естествознания в школе. В 1928 году Пэю повезло — принят на работу в Геологическую службу Китая и назначен ассистентом к палеонтологу Ян Чжунцзяню, который вел раскопки в Джоугоутяне.

1929 год — «звездный час», в руках Пэя оказался череп синантропа.

Слава имела приятный отблеск — «первого китайца» нашел китаец. Это давало большие шансы на стремительную карьеру.

Но Вэньчжун Пэй оказался мудрым человеком — он не спешил.

В пещере он работает до 1935 года, становится экспертом в ведении раскопок и анализе окаменелостей. С 1929 по 1939 год публикует более двадцати научных работ преимущественно о фауне млекопитающих и окаменелостях с места раскопок, но о главных находках в пещере, о самом синантропе, отзывается очень сдержанно, что, возможно, и вызвало к нему особую симпатию со стороны приезжавшего на раскопки Анри Брёйля, давшего ему рекомендацию на учебу в Парижский университет.

По окончании курса в Сорбонне Пэй возвращается в Китай, где уже полыхает война. Работает в Геологической службе Китая, преподает в Пекинских университетах. В 1956 году возглавляет исследовательский отдел, а с 1963 года становится, вплоть до своей смерти в 1982 году, директором Института палеонтологии позвоночных и палеоантропологии Китайской академии наук.

Вэньчжун Пэй наверняка знал, что под руководством Коммунистической партии Китая любой человек в Поднебесной, тем более — коллектив, смогут сотворить любые необходимые стране чудеса. А уж археологи — и подавно.

Он был терпелив и умел, когда это было необходимо, молчать.

Он хорошо понимал, что поле гуманитарной науки всегда заминировано.

Он пережил всех участников раскопок в Джоукоудяне, всех японских оккупантов, пережил Культурную революцию, Большой скачок и даже самого Председателя Мао.

* * *

Об «уровне культуры» синантропа у современных китайских археологов есть любопытное предположение. На паре костей копытных, недавно найденных на месте печально знаменитой пещеры, обнаружились царапины, похожие на искусственные насечки.

Что это значит?

А это вполне может быть следствием чьих-то магических действий, решили китайские археологи.

Это, пожалуй, верно: без магии в пещере Джоукоудянь не обошлось.

.......................

Участники раскопок в Джоукоудяне в 1929 году.

Слева — четверо китайцев: Вэньчжун Пэй, его помощники Хенчен Ван, Гонму Ван; палеонтолог Чжунцзянь Ян.

Справа — иностранцы: палеонтолог Биргер Болин, анатом Дэвидсон Блэк, археолог Пьер Тейяр де Шарден и геолог Джордж Барбур

Поиск окаменелостей и артефактов в Джоукоудяне.

На стенах карьера хорошо видна крупномасштабная разметка объемов работ. Жестяной лист — место сортировки дробленого грунта в поиске окаменелостей. Заметно, что методика раскопок даже не предполагает серьезных стратиграфических исследований

Поиск окаменелостей и артефактов в Джоукоудяне.

Похоже на золотоискательский прииск. Планиграфические исследования в такой обстановке невозможны. В нижнем правом углу снимка видно скопление энтузиастов. Анализ обнаруженных следов огня, видимо, не предполагался (в раскопе курят)

Фрагмент отложений в пещере Джоукоудянь.

Снимок отвратительного качества, но других нет. Фотографировать процесс раскопок не считали необходимым. Для археологов это странно

Вэньчжун Пэй (裴文中) (1904–1982). Начало славы. Именно он нашел первый сравнительно целый череп синантропа

Верхняя часть черепа на травертиновом субстрате после извлечения из карстовой полости пещеры Джоукоудянь, ставшая источником для реконструкции лица и даже бюста синантропа. Именно в таком виде слепок и подлинник демонстрировались 28 декабря 1929 года участникам геологического совещания в Пекине

Анри Брёйль

(Henri Prosper Édouard Breuil) (1877–1961). Археолог, антрополог, этнолог, геолог. Очень влиятельный человек в науке того времени

Дэвидсон Блэк (Davidson Black) (1884–1934).

Главный хранитель находок костей и каменных орудий синантропа из пещеры Джоукоудяня. Вскоре все эти находки исчезнут. Навсегда

Пьер Тейяр де Шарден

(Pierre Teilhard de Chardin) (1881–1955). Снимок сделан в период наивысшей славы автора книги «Феномен человека»

«Орудия синантропа.

1. Орудия случайной и неопределенной формы; 2. То же; 3. Орудие четырехугольной формы, дл. 4.5 см, ш. 3.5 см; 4. Орудие треугольной формы; 5. То же, дл. 6.3 см, ш. 5.4 см; 6. Крупное орудие формы удлиненного овала, дл. 9 см, ш. 6 см; 7. Орудие неправильной овальной формы, дл. 7.5 см, ш. 3.9 см. Все орудия из кварца» (подпись к Фиг. 1. С. 17.).

Без комментариев

Источник изображения: Богаевский Б. Л. Техника первобытно-коммунистического общества. История техники. Т. I. Ч. I. Л., 1936. С. 17, фиг. 1

Вэньчжун Пэй в зрелые годы.

Палеонтолог, геолог, археолог, основоположник китайской антропологии. Многолетний глава китайской части команды раскопок в Джоукоудяне

Как показала история науки, археологи не только любят находить сокровища, но и имеют привычку их терять. В этом есть что-то... от профессионалов.

Пароход, на котором Эжен Дюбуа после раскопок на Яве возвращался домой со своей семьей и костями питекантропа, попадает в шторм. В критический момент Дюбуа бросается в трюм и, схватив ящик с окаменелостями, кричит жене: «Спасай детей. Мне нужно думать о ящике!»

В своей находке Дюбуа видел чрезвычайную ценность. Уж свою-то жизнь он отдал бы за нее, не задумываясь ни на секунду.

В Европе Эжен Дюбуа охотно показывает кости питекантропа практически всем желающим коллегам. Много ездит поездом. Сменяются города и страны, отели и дома друзей. В особом чемоданчике, с которым Дюбуа не расстается даже в спальне, — драгоценные находки с Явы.

В Париже он зашел перекусить в кафе. Время было позднее, и официант попросил, если возможно, закончить побыстрее — заведение пора закрывать. Дюбуа не торопясь допил кофе и отправился к отелю. Через пару кварталов неспешной прогулки по еще оживленной вечерней улице Дюбуа вдруг осознает весь ужас! С криком: «Где питекантроп?» — бросается назад, в кафе.

Бежать трудно — от ужаса слабеют ноги. В глазах темнеет...

Скучающий официант, уже надевавший пальто, указал под стойку: «Случайно, не вы забыли...»

Раймонд Дарт, первооткрыватель австралопитека, однажды тоже потерял самое дорогое.

В Лондоне, куда он привез для демонстрации свою главную ценность в жизни — череп из Таунга, поначалу ничто не предвещало беды.

В непростых научных дискуссиях наметился перерыв, и Дарт отправился домой, в Южную Африку, в Йоханнесбург. Его жена Дора задержалась на месяц, чтобы дождаться окончания работ по изготовлению копии черепа.

В назначенный день Дора получила выполненную работу и сам оригинал. Любезные англичане вручили ей кейс с драгоценностью, ради безопасности проводили ее на такси до отеля, выпили там по чашке кофе и оправились по домам.

Только на следующий день в величайшем ужасе Дора спохватилась: где кейс? Оставлен в такси?

Номера такси никто не помнил. Таксиста — тем более...

Катастрофа.

Время уже за полночь. Дора звонит своему мужу: «Черепа больше нет». В телефонной трубке повисает жуткая тишина...

Что, после долгой паузы, сказал своей жене Раймонд Дарт — история умалчивает.

Находясь в не самом спокойном квартале Лондона, в 4 часа ночи таксист обнаруживает в своем багажнике... маленький, величиной с кулак, череп. Убитый ребенок? От греха подальше таксист сдает его в ближайший полицейский участок...

Короче, все обошлось.

То ли жены во всем виноваты, то ли выпитый на ночь кофе — кто разберет.

Переехать из Австралии в Южную Африку для преподавания анатомии в университете Йоханнесбурга для начинающего 30-летнего врача — это совсем неплохо. Для подданного британского короля Георга открыт весь мир, а на юге Африки для энергичного и амбициозного человека перспективы огромные.

Трудно сказать, интересовала ли Дарта археология, но когда в 1924 году в его руки, можно сказать, случайно попадает крошечный череп из известнякового карьера Таунг, не вспомнить о европейской лихорадке поиска предков «от обезьяны» он не мог.

Измерение параметров найденной окаменевшей челюсти и лобной части черепа указывало на то, что в руках Дарта, конечно же, не человек, но не похоже и на череп современных обезьян. Если внимательно посмотреть и сравнить — при желании можно найти признаки и того, и другого. Чем не «переходное звено»?

Следовало бы, конечно, не торопиться, проконсультироваться с палеонтологами, но в Йоханнесбурге таких специалистов нет. Отправляться для этого в Европу некогда. Уже придумано имя, и оно остроумно — «австралопитек» (Australopithecus africanus). Формально от слов «Африка» и от «Юг», но... для тех, кто понимает, есть и частица любимой «Австралии».

Крупнейшая газета Южно-Африканского Союза — «Звезда» (the Star), позиционирующая себя как «платформа для лидеров мысли», публикует серию восторженных статей, создает мировую сенсацию и фундамент славы Раймонда Дарта. Студенты из Уиту-отерсрэндского университета соревнуются в удаче при поисках на склонах рудников и меловых карьеров. Находки окаменелостей сыплются в мир науки, как сор из дырявого мешка.

Так началась Великая Африканская Охота за Черепами — поиск обезьяньих корней человечества.

* * *

Дарт отправляется в Англию решать судьбу «малыша из Таунга».

В снобистской Европе мнения об австралопитеке разошлись, причем большинство авторитетов определило его как вымершую обезьяну. Но были и сторонники его родства с современным человеком. Поставив питекантропа посредине эволюционной цепи «от обезьяны», австралопитеку подбирали место в первой половине.

Пока разбирались с находкой Дарта, из Южной Африки шел непрерывный поток сенсационных сообщений: одно за другим появляются новые и новые «переходные звенья», причем в таком количестве, что стали поговаривать о лихорадке. Так, например, только Роберт Брум, хранитель ископаемых позвоночных в музее Кейптауна, трудясь на пару с палеонтологом Джоном Т. Робинсоном, только в районе Стэркфонтейна нашли целую серию ископаемых гоминид, имена которых неспециалисту теперь и не упомнить. А сколько всего нашли неугомонные студенты — страшно сказать.

Антропологическому сообществу становилось ясно, что ситуация выходит из-под контроля. Палеоантропология как наука становится неуправляемой.

Волей-неволей пришлось идти на крайние меры — нечто вроде негласного моратория. Большинству подобных открытий с юга континента присвоили общее название — «австралопитеки» и обозначили их как тупиковую ветвь эволюции древних обезьян.

Стало немного легче.

В африканских поисках «недостающего звена» после Второй мировой войны осталась только одна команда профессионалов — семейство Лики.

Это была семья настоящих подвижников.

Родители Луиса Лики были миссионерами англиканской церкви в Найроби. Жили небогато. Первый дом Луиса — хибара с земляным полом и соломенной крышей. Вместо печи — жаровня из жести. Питание крайне скудное. Постель — гамак. По возвращении в Англию Луиса помещают в хорошую школу, давшую ему возможность поступить в Кембридж.

Христианским миссионером Луис Лики не стал — он очень любил женщин и свободу. Его кумиром был Чарльз Дарвин.

Не считала нужным подчиняться правилам и его невеста Мэри. К этому времени ее выгнали уже из двух британских школ. Мэри много курила и одевалась всегда так, как это принято на археологических раскопках. Натура независимая и сильная. Систематического образования не получила.

В их первом совместном доме в Англии не было ни электричества, ни отопления, ни воды. Немногим комфортнее был их новый, большой дом в Африке.

Мэри и Луис очень любили животных. Особенно собак. Их дом был полон диких, но милых им зверюшек, птиц и даже змей...

Вместе с их сыновьями в доме постоянно носились чьи-то дети, домашние питомцы, заходили и уходили соседи, темнокожие африканцы и пыльные от африканских ветров европейцы, друзья, знакомые и их друзья. Было бесконечным застолье с обилием тарелок, из которых ели и собаки, которых гостям запрещалось сгонять со стола.

Окна их дома были всегда распахнуты горячему дыханию саванны, а двери открыты всем.

Свобода.

Полное единение с природой.

Только такие люди могли выжить в душной пустыне Олдувай — месте опасном, полном москитов, змей, смертельных для человека болезней и тайн.

* * *

Ущелье Олдувай, расположенное к востоку от знаменитой горы Килиманджаро в Восточной Африке, оказалось исключительно удобным для поиска и относительной датировки различных окаменелостей. Это огромная по площади территория — почти 250 кв. километров.

К исследованиям благосклонны местные власти. Спонсоры верят в удачу.

С 30-х по 60-е годы Луис Лики вместе со своей женой Мэри проводят здесь широкомасштабные поиски «недостающего звена». В 1959 году ими найден череп «зинджан-тропа» (Paranthropus boisei). Существо похоже на австралопитека, но много крупнее — эдак килограмм под 50–90, а потому в роли нашего предка выглядит много солиднее. Не то что эти мелкие... из Южной Африки.

Вокруг себя зинджантроп рассыпал битую гальку, которую Луис Лики счел за каменные орудия. Ходило ископаемое существо выпрямившись, вокруг смотрело гордо, потому Лики назвал его «первым человеком», определив его возраст в 600 тыс. лет.

В Калифорнийском университете на основе данных калий-аргонового радиометрического анализа череп зинджантропа датировали еще раз. Получилась дата в 1,75 млн лет. Эту хронологическую отметку семейство Лики сочло началом истории человечества.

Как это принято в мире науки, тем, кто сам найти ничего не может, зинджантроп в роли нашего первопредка не понравился. Но как только началась дискуссия, Луис Лики преподносит всем ее участникам сюрприз: неожиданно соглашается с оппонентами: да, зинджантроп — не человек. Согласен, он теперь — та же тупиковая ветвь эволюции обезьян, что и прочие австралопитеки.

Пока околонаучная общественность поражалась виртуозности логики и течению мысли у Луиса Лики и его жены, выяснилось, что причина их неожиданной уступчивости в дискуссии очень проста — они уже успели найти нам нового первопредка — Ното habilis, и с 1964 года именно он был объявлен истинным «первым человеком» — первым официальным представителем рода Ното.

Нашли этого Homo habilis («человека умелого») в том же ущелье Олдувай, в Восточной Африке.

Олдувай — место обширное, ущелье широкое, но удивительно — Homo habilis лежал в земле практически рядом с зинджантропом. Потому и расколотая галька (орудия труда) из собственности зинджантропа перешла во владение Homo habilis.

Каменный век, что ж вы хотите — таковы были нравы.

Кто кого съел и чьи были каменные орудия — кто теперь разберет. Адвокатов нет — не поспоришь.

* * *

Сыновья часто огорчают своих отцов.

Старший из сыновей Лики, Джонатан, стал бизнесменом и коллекционером орхидей. Младший, Филипп, — политиком. Ричард Лики, натура творческая, имея таких родителей, мог бы и начать карьеру антрополога, но постоянно бунтовал против воли отца, гонял по саванне на джипе, снимал какое-то кино, заводил себе странных друзей, работал фотографом (что за профессия?), сопровождал туристов в качестве гида, словом, «искал себя».

Может быть, он искал свободы? Кто знает, но...

Однако со временем Ричард Лики угомонился и пошел про проложенному отцом пути — «занялся, наконец, делом» — поиском древних костей в Кении.

Поначалу, как и положено почтительному сыну, Ричард находит череп Homo habilis, чем подтверждает гипотезу отца о череде африканских предков современного человека. Молодой исследователь получает возможность для более самостоятельной работы. Делает археологическую разведку восточнее озера Туркана, обнаруживает там богатейшие местонахождения древних окаменелостей Кооби-Фора, использует для этого авиацию, много работает на раскопках. Казалось бы, из него вполне мог получиться толковый ученый, и быть бы ему продолжателем династии, но что-то пошло не так.

В 1972 году умер Луис Лики. Бразды правления в семье взяла его супруга — Мэри Лики. Хозяйство большое, время сложное, а тут на тебе — мальчик Ричард, не посоветовавшись с матерью, находит в своем Кооби-Фора знаменитый «череп 1470», который оказался много старше всех найденных его родителями «первопредков» и имел (вы только это вообразите себе!) совершенно, можно сказать, все признаки современного человека.

Получалось, что никаких свидетельств последовательной эволюции человека теперь нет... Все труды семьи насмарку?

Потом «мальчик совсем испортился», в 1984 году собрал на своих раскопках достаточно полный скелет некоего существа и назвал его Homo ergaster («человек работающий»). Можно подумать, что «человек умелый» (habilis), которого нашел его отец, не «работал». Потом случилась какая-то непонятная история с определением возраста, и стало получаться, что отцовская находка несколько моложе и что именно сын Ричард, а не кто-то другой нашел «первого человека».

Хорошо, что у Мэри Лики авторитет в науке был повыше, были хорошие покровители, необходимые связи.

Сын Мэри Лики в экспедиции на раскопки больше не ездил.

Ричард стал чиновником в правительстве Кении, работал над созданием Национального музея страны, боролся с коррупцией, с африканскими браконьерами, чуть было не погиб в авиационной катастрофе, лишился ступней, но начатое дело продолжил, не сломился.

В конце концов Ричард создал партию немножко левой ориентации и начал заниматься защитой окружающей среды то как член правительства, то как частное лицо. После ухода из кенийской политики он создал фонд «WildlifeDirect», который собирает пожертвования для спасения африканских животных, в частности — горных горилл в Демократической республике Конго.

Его мать Мэри Лики науку не оставила и еще многие годы продолжала активно работать в Африке. Ею было открыто множество видов ископаемых животных, и она очень долго сохраняла надежду обнаружить еще и окаменевшие кости своих предков.

Время скоротечно.

Ричард Лики еще долго продолжал читать лекции о необходимости сохранения дикой природы, получил премию от фонда «Совершенный мир», а на «Балу слонов» в Гётеборге — приз «Хрупкий носорог». Жил в крошечном городке в сотне километров от Манхеттена. Недавно умер.

Кинодива Анжелина Джоли пообещала снять о нем фильм.

Палеоантропология — непростая наука.

* * *

Дональд Джохансон очень любил антропологию и «Битлз». В определенный момент его жизни два этих влечения совпали, материализовались и принесли ему всемирную славу.

Произошло это 1974 году в Эфиопии, по соседству с вотчиной Лики.

Первые окаменевшие кости нашли на поверхности: ветер разметал то, что было скрыто прежде слоем земли. Начатый раскоп сразу дал великолепный материал.

В ночь открытия (а открытия такого рода часто происходят именно в это время) скелета очередного «недостающего звена», по радио часто звучала культовая песня «Битлз» «Lucy in the Sky with Diamonds». Вот потому сложенного по косточкам австралопитека и назвали «Люси».

Джохансон, выпускник Иллинойского университета, от своих шведских корней отрекся давно и решительно — считал себя американцем. На момент своего главного в жизни открытия был адъюнкт-профессором антропологии в Западном резервном университете Кейса (Case Western Reserve University) — такие там странные названия для учебных заведений.

Анализ костей скелета дал хорошие результаты: «Люси» была молода, лет 25 с небольшим, поддержала теорию Раймонда Дарта о том, что австралопитеки ходили прямо и выглядела стройно, потому как придерживалась гармоничной растительной диеты. В целом выглядела особой привлекательной, а по моде конца 70-х — очень даже неплохо.

Естественно, что о ней сразу заговорили «New York Times» и «Newsweek». Американцам было приятно «утереть нос» британскому семейству Лики, потому как Джохансон заявил, что доселе никому, кроме него, не удавалось найти столь полный и столь древний скелет гоминида. Это было правдой.

«Люси» датировали сначала в 3,5 млн лет, но потом срок скостили до 3,18. Тем не менее это была хорошая цифра, и она давала шанс не только разместить «Люси» в цепи постепенной эволюции «от обезьяны», но и найти место и для «черепа 1470», и для прочих «сомнительных» находок.

В конкурентной борьбе с семейством Лики Дональд Джохансон имел одно существенное преимущество — он умел писать хорошие книги. Он умел доходчиво рассказать о своих занятиях каждому, у кого был интерес к истории. Джохансон мог увлечь поиском даже рабочих-землекопов своей экспедиции в Эфиопии.

Американцам идея конкуренции, выживания в ходе эволюции и победы самых достойных была близка и понятна. «Люси» стала популярна, а нашедший ее «простой американец» — кумиром молодежи 70-х.

Позже Джохансону повезет еще не раз. Он найдет разрозненные останки более десятка других различных австралопитеков, которых назовет «Первым семейством». Но такого триумфа, как это было с «Люси», уже не случится — африканские окаменелости публике уже немного прискучили.

Тем временем свою главную находку Дональд Джохансон назвал Australopithecus afarensis и обозначил его как главное «промежуточное звено» между условным «общим предком обезьян и людей» и условной серединой пути эволюции к человеку — питекантропом.

Команда Лики это не признала и на роль ключевого «звена» поставила своего кандидата — найденного ими еще в 60-е Homo habilis.

Казалось бы, что в этом споре должен разгореться нешуточный огонь, но... разговоры о «Люси» шли как-то вяло. Все, очевидно подсознательно, ждали новых открытий, которые смогут все радикально переменить.

И дождались.

Африка, как говорили еще в Древнем Риме, всегда преподносит сюрпризы.

В 1976 году в Танзании, в полусотне километров к югу от Олдувайского ущелья, обнаружилось нечто вообще невообразимое. Как говорится, уже «ни в какие ворота».

Более трех с половиной миллионов лет назад здесь произошло извержение вулкана. Событие по тем временам, похоже, обычное. Но вот в чем странность: теплый, как пыль под полуденным солнцем, вулканический пепел запечатлел следы прошедших здесь людей.

Да, это не оговорка — именно людей. Без всяких кавычек.

Двое шли рядом, возможно, держась за руки. Вероятно — мужчина и женщина. Еще и собака рядом...

Ричард Лики законсервировал следы, сделал множество фотографий и слепков.

История науки, похоже, начала делать какой-то разворот.

Не все оказалось очевидным.

* * *

Как-то незаметно в наш текст просочилось слово «гоминид». В дальнейшем оно будет встречаться чаще, и потому дадим ему определение.

Гоминиды (лат. Hominidae) — семейство приматов, включающее людей и больших человекообразных обезьян. Приматы — это отряд млекопитающих, включающий, в частности, вымерших и современных обезьян. Насчитывает 477 видов. Выглядит все это очень запутанно, но биологи утверждают — им так удобнее.

Если сказать проще, то в гоминиды попадают все «недостающие звенья», все обезьяны в зоопарке, ваш шумный сосед и, к сожалению, мы с вами.

Если человек произошел от общего с современными обезьянами предка, то очень важным становится вопрос: с какого момента мы стали людьми?

Естественный отбор, как мы помним, по Дарвину — это выживание особей в борьбе за существование. Борьба всех против всех.

Те, кто лучше всех умеет приспосабливаться, продолжают род. Остальные погибают.

Если появление человека есть результат естественного и полового отбора, то между условной «обезьяной» и первым человеком должно быть огромное количество промежуточных существ.

Где они?

Полторы-две дюжины находок полуобезьян-полулюдей, даже при их достоверности, никак не могут быть достаточным свидетельством постепенного появления современного человека.

Вероятно, при формировании человека приняли участие какие-то другие силы, действовавшие по другим законам.

Если это так, то...

Получается, что классическая палеоантропология с ее методами, со всей своей базой данных явно не справляется с поиском ответа на вопрос: кто мы?

Значит, вся эта «Великая охота за черепами» — конечно, не забава, но и не есть магистральный путь к познанию истории и сущности человека?

Вопросов много, да и спонсорам поиск предков среди африканских приматов прискучил и перестал быть интересным.

Думается, что неслучайно количество энтузиастов поиска «переходных окаменелостей» стало много меньше, чем было прежде — приоритеты в науке меняются.

Маленькие обезьянки Раймонда Дарта уже не бередили душу идущих в науку юношей, не увлекали, уже не звали их на поиски в бескрайние просторы африканской саванны.

На оставшиеся вопросы о нашем происхождении решилась найти ответы другая, бывшая долгое время не столь заметной наука: археология палеолита, материалом для изучения которой являются преимущественно уже не редкие окаменевшие кости, а материальные следы человека — артефакты.

.......................

Раймонд Дарт

(Raymond Arthur Dart) (1893–1988). Снимок сделан вскоре после обнаружения «малыша из Таунга»

Мэри (1913–1996) и Луис (1903–1972) Лики

(Mary and Louis Leakey). Эти люди хорошо знали, что следует найти

Ричард Лики

(Richard Erskine Frere Leakey) (1944–2022). В его руках — тот самый «череп 1470». На дворе — 1972 год

Дональд Карл Джохансон (Donald Carl Johanson).

Родился в 1943 году, практически сверстник Ричарда Лики. Американский палеоантрополог рядом со скелетом «Люси» в 1974 году. Забавно, что у нее нет черепа — с синантропом все было наоборот

Следы в Лаетоли в процессе раскопок

Раймонд Дарт с тем же черепом, что и на снимке в начале этой главы. Жизнь меняет нас не только внешне. Последние 30 лет своей жизни он посвятил не маленькой окаменевшей обезьянке, а лечению перенесших травмы мозга детей

«Гром пугает, молния карает», — так полагали многие.

Доказательство?

Очень просто. Копните землю и, если повезет, сможете найти каменные наконечники молний — предметы увесистые, убедительные.

Больше всего от такого рода молний страдала северная Франция, и именно такие находки вдохновили на археологические поиски начальника таможенной службы из небольшого городка Аббевиль.

Жак Буше де Перт обладал литературным талантом. Писал пьесы для театра, стихи, романы и даже музыку, но любви публики не снискал. Свои эпистолярные пробы он завершает статьей «Триптих зрелости неудавшейся жизни», что говорит или о специфическом настроении, или о наличии у автора хорошего чувства юмора — ему было тогда 40 с небольшим.

То, что в каменоломнях, недалеко от дома, стали попадаться «наконечники молний», он узнал случайно, от своего доброго друга Казимира Пикара. Тот имел широкие интересы в естествознании и увлекался стратиграфией — наукой, определяющей причины и последовательность накопления геологических слоев. По словам приятеля, эти самые каменные «наконечники» оказались залегающими глубже геологического слоя с древнеримскими находками, то есть много древнее.

Конечно же, это заинтересовало Буше де Перта. Слышать о «громовых камнях» доводилось и раньше, но убедиться в том, что все они относятся к доисторическому периоду, было поразительно.

То, что эти предметы есть дело рук человека — сомнений не было. Артефакты имели миндалевидную форму с острым режущим краем по всему периметру, да и размер впечатляющий. Порой с локоть длиной.

Вся поверхность «громовых стрел» ювелирно обработана, что говорит о мастерстве их владельцев, а ее желтоватый оттенок — о почти невероятной древности. Такой цвет мог образоваться только от пребывания вместе с костями давно вымерших животных — в «дилювиальных» геологических слоях. Это значит, что созданы стрелы были до Потопа.

Изделия были поразительно красивы и загадочны.

На впечатлительного человека это не может не подействовать.

Буше де Перт решил заняться археологией.

Жизнь — прекрасна.

Собрав по карьерам, в распаханных полях и на речных обрывах огромную коллекцию разнообразных каменных орудий, Буше де Перт поставил перед собой задачу доказать их древность.

Когда на реке Сомма началось строительство судоходного канала — это было удачей. Теперь драгоценные изделия из камня будут попадаться де Перту не только на склонах обрывов или поднятые из земли плугом, а прямо «в слое», вместе с костями давно вымерших животных, а это есть прямое доказательство глубокой древности.

8 августа 1837 года Буше де Перт на глубине более 7 метров от современной поверхности прямо из слоя извлекает два роскошных миндалевидных рубила. Срочно, пока строители не растревожили место находки, де Перт делает зарисовки, измерения местоположения находок, собирает все образцы окаменевшей фауны. С позиции современной археологии — это очень правильный поступок.

В местном Обществе естествоиспытателей де Перт делает публичную выставку своих находок, читает лекции, приглашает желающих на экскурсии. Старается убедить каждого.

Через год везет образцы находок в Париж для показа академикам.

Мэтры науки отнеслись к Буше де Перту и к его каменным «орудиям допотопного человека» презрительно-снисходительно. На артефакты толком и не смотрели — этого просто не может быть. Порекомендовали заняться самообразованием и не приставать к серьезным людям.

Было очень обидно.

Да, ошибки были, опыта принятого в науке изложения сути открытия не было, но ведь само же открытие есть — вот оно. Его можно потрогать руками. Ну, ладно, можно не поверить, что некоторые из изделий похожи на скульптурки зверей. Но ведь все это сделано человеком. Это же все из геологических слоев с костями давно вымерших животных. Древность же несомненна?

При расставании с де Пертом многознающие академики, утратив не только парижский шарм, но и элементарное приличие, ухмылялись и подмигивали друг другу... Смотреть на тех, кого во Франции принято называть «бессмертными», было неприятно.

Буше де Перта неожиданно поддержали англичане. Группа талантливых исследователей, среди которых были геолог Чарльз Лайель и профессиональный археолог Джон Эванс, в 1858 году приезжают в Аббевиль, совершают обзорную экскурсию по долине реки Сомма и с первого же дня углубляются в большую работу: тщательно просматривают коллекцию артефактов де Перта и приступают к детальному изучению и датировке геологических слоев, в которых они были найдены.

Результатом работы британцев становится блестящий, научно безупречный геологический отчет и заключение: находки Буше де Перта — действительно древнейшие каменные орудия человека.

В 1863 году Чарльз Лайель, ставший уже всемирной знаменитостью как основоположник современной геологии, издает в Лондоне монографию с красноречивым названием — «Геологические доказательства древности человека». Возраст находок — более полумиллиона лет. Оппоненты Буше де Перта посрамлены.

Такое в академической среде не прощается.

Французская сторона тут же заявила что-то вроде: «да и мы тоже так давно думали, причем еще и раньше вас»...

Британцы на это даже не стали отвечать.

Истощив аргументацию, оппоненты из Академии наук и Института Франции сменили тактику. «Бессмертные» академики, до сего дня считавшие себя воинствующими атеистами, вдруг обеспокоились и почти хором заговорили о «возмутительном противоречии» слов и поступков де Перта тому, чему учит церковь.

Это была двойная ложь.

Церковь уже очень давно не вмешивалась в дела науки. Более того, она была рада обогатить свой опыт прочтения Библейских текстов достижениями современного естествознания. Глупых людей в церкви тогда было совсем немного. Напротив...

Буше де Перт в своих работах не отвергал Бога как Творца человека, но понимал процесс нашего прихода в мир не столь упрощенно, как это виделось его оппонентам. Церковь не находила в этом греха, но «научная общественность» стерпеть это была не в силах — ей был нужен революционер, отвергающий христианскую культуру целиком, без остатка и каких-либо компромиссов.

«Я стою против огромной стены, против огромной одушевленной стены, имя которой Академия», — с горечью написал однажды Жак Буше де Перт. Именно в этом социальном институте он видел главное препятствие для развития науки о нашем прошлом. О давлении со стороны церкви он не помянул ни разу. Он был честным человеком.

Важность трудов де Перта оценил Наполеон III, вручив ему орден Почетного легиона и предложив поместить находки из Аббевиля в открывшийся Национальный археологический музей. С большим уважением писал о нем Чарльз Дарвин, о нем поминал даже Жюль Верн, сделав его одним из героев романа «Путешествие к центру земли».

Буше подвела доверчивость. Он не мог подозревать, что люди способны на подлость, так как сам руководствовался дворянскими представлениями о чести. В 1863 году, желая ускорить исследования и привлечь к поиску как можно больше людей, он объявляет премию за находки древних человеческих останков. Это было ошибкой.

Человек без чести нашелся почти сразу. Получив от Буше де Перта обещанные 200 франков, он тут же рассказал его оппонентам о своей подделке.

Тем временем Буше уже успел поделиться радостью от обнаружения костей «допотопного человека» со своими друзьями. О находке стало известно газетам. Это дало хороший повод для злорадных публикаций. Французская Академия наук тихо ликовала — выскочка посрамлен.

Британские эксперты, составив комиссию, взялись за расследование происшествия.

Англичане проявили себя как джентльмены. Спокойно, тщательно и с пониманием деликатности ситуации они без труда отделили подделки, оставив собранную прежде коллекцию в первоначальной чистоте. Нашли и человека, что мастерил и подбрасывал в раскоп и подделки. Невиновность Буше де Перта в инциденте была доказана.

Для Буше это был хороший урок, но верить людям он не перестал. Он был благородным человеком и умел прощать.

Научные аргументы у французского научного сообщества закончились, но Академики все же сумели отомстить Буше де Перту: после его смерти при их попустительстве рукописи и вообще весь его архив сожгли родственники «за ненадобностью».

Так бывает.

* * *

Про пещеры в районе маленького городка Сантильяна-дель-Мар в Кантабрии все знали давно. Ничего в тех местах необычного. Даже мальчишкам они не были особенно интересны. Привыкли. Но вот когда в одну из них провалилась собака и ее вытаскивал Модесто Перес, никто и не подозревал, что имя это скромного охотника будет звучать в веках.

Марселино де Саутоула тоже не придал значения сообщению, что на его земле нашлась неизвестная прежде пещера. Посмотреть на нее он пошел много лет спустя из соображений безопасности: если собака провалилась — не опасно ли это? Ведь у него растет чудесная маленькая дочка — подвижная, как пчелка.

Вообще-то, пещера — это неплохо.

Если она сравнительно небольшая, сухая и с ровным полом, то ее можно использовать как сарай или как винный погреб. Надо только отгородить вход, вставить окошко и... вуаля, как говорят французы. Они ведь у себя на юге порой так и живут. Дешево и удобно. Одним словом, на пещеру надо посмотреть...

Марселино де Саутуола бывал на Всемирной выставке в Париже, видел выставленные там на особых витринах каменные орудия древнего человека. То, что первобытные люди жили в пещерах, он тоже слышал. Их так и называют — «троглодиты».

Мысль о раскопках в пещере пришла к Марселино легко и естественно — отчего бы не попробовать?

Пещера довольно большая. В длину почти 300 метров. Сравнительно недалеко от входа — большой зал с низким потолком. В общем, для обитания «допотопных людей» пещера вполне подходит.

Почему Саутуола избрал для раскопок именно эту пещеру? Наверное, потому, что она находилась на земле, которая была его собственностью. Это хорошо — никто не будет мешать.

Раскопки было решено производить тщательно и не торопясь. На плане пещеры делались отметки мест обнаружения находок, что было непросто — освещение только от свечей да от керосиновых ламп. Прямо скажем, напряжение для глаз серьезное.

Раскопки в 1879 году требовали сосредоточенности, и потому люди работали, как говорится, «не поднимая головы». День за днем, с раннего утра, ведь площади раскопок довольно большие. Работы много.

Дочь Марию Саутуола пустил в пещеру только один раз. Уж очень просила. Обещала под ногами не вертеться и на драгоценном «культурном слое» не топтаться, потому как уже пошли первые находки — каменные орудия и не хуже тех, что Саутуола видел на выставке в Париже. Главное — ничего не пропустить. Надо всматриваться в каждый сантиметр раскопа...

Это было внезапно и ослепительно, как взрыв Солнца!

«Папа, папа, смотри! Нарисованные быки!!!» Это был удар.

Саутуола поднял голову и почувствовал, что теряет сознание. Свод пещеры был полностью покрыт изображениями огромных бизонов!

В багровых тонах.

Это был шок.

Почему он не поднимал глаза прежде?

Да, это было воистину ошеломляюще. Над головой Марселино была огромная, красочная, древнейшая в мире галерея фантастических рисунков первобытного человека.

Такого в археологии не было никогда.

Вот так.

Именно так это должно быть: именно радостный голос любимой дочери должен возвещать миру о Величайших Открытиях: «Papa, papa! Pintados toros!».

Альтамира — реалистичная, монументальная живопись.

Использовано всего три краски: черная, красная, белая.

В свете пламени — эффект потрясающий.

Есть основания полагать, что изображения в пещере наносились в четыре этапа. Археологические слои свидетельствуют: люди заходили сюда несколько раз с большим интервалом времени.

Современные исследователи полагают, что первыми рисунками пещеры были монохромные красные динамичные изображения лошадей. Знаменитые черно-желто-красные бизоны рисовались вторым этапом. После второго посещения пещеры люди оставили рисунок крупного оленя и головы бизона. Очень похоже на то, что художников было несколько — манеры письма различны.

Последний этап росписей — гравировки у входа и в глубине пещеры. Это символические, пока еще не расшифрованные знаки.

Сделана достоверная датировка использованной художниками краски. Рисунки на Большом плафоне пещеры были сделаны около 14 000. В галереях — около 15 000 лет назад.

Тем временем...

Открытие требовалось преподнести научному миру во всей полноте. Саутуоле взялся помогать Хуан Виланова-и-Пьера, профессор-геолог из Мадридского университета.

Вместе делали копии рисунков, описывали каменные находки из раскопа пещеры. В 1880 году напечатали небольшую, в 28 страниц, брошюру «Краткие заметки о некоторых доисторических памятниках провинции Сантандер». Призвали археологов к совместным трудам по изучению пещеры. Работы здесь на десятки лет — хватит всем!

О рисунках пещеры заговорили.

Стали приезжать первые туристы.

Пещеру посетил испанский король Альфонс XII.

Все шло прекрасно, но нужна была поддержка не только коронованных особ.

Первым откликнулся французский «специалист по древнему искусству», участник революции 1848 года, основоположник французской антропологической школы, археолог Габриэль де Мортилье. Его вердикт был краток: все это подделка, Саутуола — мелкий жулик и ставленник испанских клерикалов. Более того — дилетант и бездарь. Нарисовал не сам, а попросил деревенских богомазов.

Оскорбление смертельное.

За такие слова в ином обществе могут и пристрелить, как собаку. Но здесь не Кавказ, а Европа, да и французские археологи, как мы уже знаем, почти все — «бессмертные».

На Всемирном конгрессе антропологов в Лиссабоне в 1880 году доклад о пещере делал друг Саутуолы и соучастник раскопок в пещере — геолог Хуана Виланова-и-Пьера. Французы веселились над его сообщением от всей широты своей галльской души. Смеялись над плохим французском Вилановы, над Альтамирой и над его словами о том, что даже в самом далеком прошлом мы были людьми...

Издевательства над Саутуолой поддержали испанские соотечественники. Это было особенно горько.

Приглашение участников конгресса посетить Альтамиру было отвергнуто под всеобщий хохот...

Саутуола получил официальное клеймо — «лжец».

Вскоре после этого он умер. Его сердце не перенесло клеветы.

Его дочь плакала.

О том, что Альтамира — это «Сикстинская капелла каменного века», стали говорить только в начале ХХ века. К этому времени во Франции уже нашли пещеры с подобными изображениями. Не столь масштабные и роскошные, как в Альтамире, но французские амбиции были удовлетворены.

Покаялись в убийстве Саутуолы немногие.

* * *

Тут необходимо сделать некоторое отступление.

Как мы знаем, большинство европейских университетов образовалось на основе монастырей. Были, конечно, и исключения, но редкие, поэтому многие из европейских археологов имели хорошее богословское образование, были священниками и даже настоятелями монастырей: Луи Бардон, Андре Глори, Шануа Амедей Буйсони, Хого Обер-мейер, Джон Макенери, Жан Буйсони, Мануэль Магри, Годельфруа Цуммофен, Жан Батист Франсуа Питра.

Ничего особенного или удивительно в этом нет, но в определенных социальных кругах отчего-то было принято думать, что естествознание противоречит вере в Бога и христианам в науке делать нечего.

Отчего родилось такое мнение?

Это даже немного странно: в популярной «Википедии» список знаменитых ученых, только из католического духовенства, составляет более 300 имен. Почему бы не быть среди них и археологам?

Загадка, однако.

Закончим пока историю о пещере Альтамира.

Коллективное избиение Саутуолы было отвратительным.

Первым, кто пришел ему на выручку, был аббат Анри. Он посетил пещеру и сумел найти доказательства древности рисунков Альтамиры. В 1902 году он выступил с обширным докладом на конгрессе в Монтабане. Эффект от его речи был оглушительным.

Альтамира с этого момента стала считаться сокровищем мировой культуры.

Неформальный лидер археологов Южной Франции Эмиль Картальяк признал свою ошибку в оценке пещеры и даже написал статью, которая начиналась со слов «Mea culpa...» — «Мой грех...».

Однако большинство из унижавших Саутуолу археологов тихо промолчали.

Древняя живопись была страстью аббата Анри. Часами, лежа на спине, при свете свечей он смотрел на таинственные росписи потолков пещер. Его друзья подсчитали: за свою жизнь он провел под землей более 700 дней.

Разгадать тайну рисунков он так и не смог.

А вот у Габриеля де Мортилье и Эдуара Пьетта с интерпретацией рисунков в пещерах не возникло никаких сложностей. Согласно их вероучению, все, что мы находим в земле, — есть результат деятельности наших примитивных обезьяноподобных предков, ничего возвышенного которым не присуще по определению. Альтамира — не исключение. Все нарисованное там — работа аутиста, человека с нарушением работы головного мозга, но имеющего гипертрофированные способности к рисованию. Никаких идей или мыслей в эти краски вложено не было, потому как этого не может быть.

В этом нет ничего странного, потому что в науке всегда есть люди, для которых в мире нет ничего таинственного и практически на любой вопрос о мироздании у них есть четкий и ясный ответ.

Анри Брёйль все понимал иначе: если рисунки в пещерах не могут не порождать в зрителях мистических переживаний, то они не могли быть сотворены без аналогичных чувств художника. Пещеры с рисунками Брёйль воспринимал как древние святилища. Процесс нанесения изображения — как магическое, религиозное действо. Сами рисунки — как символы, прочтение которых должно открыть нам душевные переживания наших предков.

Как понять изобразительный язык прошлого? Через изучение аналогов у современных, еще не тронутых цивилизацией народов. Надо ехать к африканским племенам Сахары, к эскимосам, к аборигенам Австралии. Надо работать, думать, ожидать озарения... В общем, как утверждают оппоненты, обычная для «клерикалов» мистика.

Наука тогда могла бы пойти и иным путем. Ну а пока.

Брёйль предложил археологам сложную схему эволюции культур каменного века. В палеолите (древнекаменном веке) он предположил две линии их развития. Изучив огромный массив данных, Брёйль выделил два ряда археологических культур.

Некоторую преемственность и влияние на Европу со стороны не исключил, но в начале истории у нас, похоже, было два параллельных пути. Для библейского прочтения древнейшей истории человека — это очень важный момент.

У Анри Брёйля был огромный авторитет в науке. Многие считают его «отцом археологии Запада». Им разработан метод археолого-этнографического анализа, исследовано огромное количество археологических памятников, написано более восьми сотен статей, три десятка монографий, но... жил он, похоже, не ради этого.

Когда через двадцать с лишним лет после открытия Альтамиры Анри Брёйль приехал к Марии, дочери покойного Саутуолы, она сообщила ему, что живущий по соседству школьный учитель хочет показать археологам еще одну пещеру с рисунками.

— Почему же он не сказал об этом раньше?

— Он не хотел повторить судьбу моего отца.

Страшный ответ.

Вот такая бывает иной раз наука.

* * *

Аббат Анри, послуживший Богу, умер в маленьком городке с весьма примечательным названием — L'Isle-Adam.

Ничто в мире не бывает случайным.

.......................

Жак Буше де Перт (Jacques Boucher de Crèvecœur de Perthes) (1788–1868). Человек, открывший первые следы работы наших предков

Тот самый «каменный топор», который нашел Буше де Перт и который демонстрировался на Международной выставке в Париже в 1867 году как первое орудие человека. На современном языке — «ашельский бифас». Вид с двух сторон. Сохранились даже наклеенные Буше де Пертом этикетки

Марселино Санс де Саутуола (Marcelino Sanz e Sautuola) (1831–1888). Исследователь пещеры Альтамира, первооткрыватель наскального искусства каменного века

Бизон с потолка пещеры Альтамира

Источник изображения: Kühn Herbert. Die Malerei der Eiszeit. München: Delphin-Verlag, 1923

Аббат Анри Брёйль (1877–1961).

Мы уже знакомы с ним по истории с синантропом. Обратите, кстати, внимание на размер палеолитического рубила (крайнее слева). Именно такие гиганты можно найти на распаханных полях близ городка Сент-Ашель

Андре Леруа-Гуран вырос свободным человеком.

Место и характер образования с юных лет избирал самостоятельно. В дальнейшем поминал это как признак своей независимости от научных школ, разнообразных мэтров и учреждений.

Одарен был чрезвычайно.

В начале 1930-х Андре Леруа-Гуран оканчивает курс в Школе восточных языков при Сорбонне (китайский и русский). Его любовь носить черкеску и играть на балалайке, похоже, были «закономерны».

В 37-м уезжает с женой на три года в Японию, изучает культуру айнов, овладевает японским, защищает диссертацию по археологии северного побережья Тихого океана. Позже, в 54-м — еще одну диссертацию на степень доктора естественных наук.

Участвовал в Движении Сопротивления, за что был награжден Военным крестом, Медалью Сопротивления и Орденом Почетного легиона.

Работал в Британском музее, в Национальном музее азиатского искусства, Музее человека в Париже.

Профессор университета в Леоне, с 1956 года — профессор Сорбонны, 1963 — директор Института этнологии, 1969 по 1982 гг. — профессор в Коллеж де Франс.

Он не делал себе карьеру — ему было некогда. Она сама еле успевала за ним.

С 1935 года Леруа-Гуран стал собирать материал по технологии расщепления камня в палеолите. Через четыре года эта база данных состояла уже из 40 тысяч учетных карточек.

Сортировать каменные артефакты по их внешнему виду казалось ему неверным. Форма первобытных изделий часто зависела от множества «посторонних факторов». Собрался, например, наш предок изготовить любимый археологами бифас. Взял привычные для работы инструменты: пару отбойников, которыми будет наносить удары по камню, два-три изделия из рога — ретушеры (для детальной отделки) — и приступил к работе.

Все поначалу шло по плану, но в камне обнаружилась изначально невидимая трещинка, и вместо острия на бифасе пришлось делать овальное окончание. В использовании бифаса как орудия — это не помеха. Разве что не так красив, как хотелось. А вот для археолога — проблема: изволь обозначить его как особый тип, а так как при столь индивидуальной, поистине творческой работе как расщепление камня, абсолютно одинаковых изделий не бывает — количество «типов» может стать бесконечным.

Ладно бы только трещины в сырье, пустоты или посторонние включения... камень идеальным бывает редко. На результат расщепления кремня влияет его плотность, зернистость, степень влажности и многое другое. Да и само понятие «кремень» в археологии довольно условное. Специалист в минералогии даст для камней, что для нас одинаковы, десяток-полтора своих определений и будет прав — не бывает абсолютно одинакового сырья, как не бывает формально одинаковых изделий у первобытного работника.

Типология артефактов по их форме (морфология) неизбежно ведет субъективному описанию археологических коллекций, что исключает их сравнительный анализ как занятие, не имеющее смысла.

Тупик?

Леруа-Гуран находит простое и красивое решение.

Типологию артефактов делать не по форме изделий, а по их технологическим характеристикам. Ключевое понятие — «операционная цепочка» (chaîne opératoire). Под этим термином понимается определенная последовательность действий, движений и процессов для преобразования исходного сырья в готовое изделие.

Выявление и изучение «операционных цепочек» дает археологам материл для реконструкции древнего производства и позволяет выделить в артефактах главные характеристики, на основе анализа которых можно приступать к сравнительным исследованиям, т. е. говорить о сходстве или различии археологических коллекций, об эволюции технологии, культуры, о прогрессе или деградации общественных отношений...

Методика Анри Леруа-Гурана заработала с поразительной эффективностью. Сложность была всего лишь одна — исследователь должен иметь хорошее образование, опыт, интуицию и талант.

В 1958 году Леруа-Гуран пишет свою первую статью, посвященную пещерной живописи — «Размещение и группирование животных в палеолитическом настенном искусстве». После этого он публикует целую серию подобных работ.

Андре Леруа-Гуран предложил радикально новый подход к интерпретации пещерного палеолитического искусства.

Понимание пещеры как места совершения магических обрядов, чтобы действие с нарисованными оленями, например, помогало в охоте за реальными, как полагал аббат Брёйль, Леруа-Гуран отвергает. Если охотники практиковали в пещере символическую охоту, то где ее следы? Изображения животных не повреждены, стрелы или копья не нарисованы. Не разделял Леруа-Гуран и версию Леви-Стросса о том, что в пещерах изображались родовые или личные знаки живых или умерших людей. Зачем бесконечно повторять один и тот же символ — лошадь, например? Нелогично.

Леруа-Гуран вообще отвергает практику прямолинейных этнографических аналогий. Все интерпретации, полагал он, надо делать исходя только из данных археологии. Сравнения с поведением современных народов, даже «отсталых», некорректны.

Более того, пещеру никак нельзя воспринимать как случайное место для нанесения рисунков. Пещера — не просто дыра в земле. Пещеры очень разные. Почему для создания живописных изображений человек избирал именно эти пещеры, а не другие? Надо искать закономерность.

Анри Леруа-Гуран разбивает пещеры на несколько частей: вход, центральный зал, соединительные галереи, периферию, тайники, окончания пещеры. На эту схему исследователь накладывает данные о местоположении живописи.

Поразительно, но это срабатывает: у всех пещер проявляется отчетливая закономерность с расположением рисунков. Ну почему никто не догадывался сделать такой анализ прежде?

Пещеры с палеолитической живописью оказались подобными христианским храмам с их сложной символикой фресок и архитектурой. Оказалось, что в центральных залах пещер люди изображали преимущественно бизонов и лошадей, в галереях — оленей, у входа и в тайниках — геометрические фигуры. Были и исключения, но в целом эта удивительная традиция просуществовала невероятно долго, а это значит, что в ней был какой-то «вечный» смысл, какое-то символическое послание, понятное нашим предкам на протяжении тысячелетий.

Перспектива такого рода исследований древнего искусства захватывала воображение, но это было только начало...

Леруа-Гуран не успевал. Интереснейших, полных неразгаданных тайн археологических объектов было без края. Издательства требовали книг, ученики — внимания, работа — сил. Времени катастрофически не хватало.

При всей своей невероятной занятости не торопился Леруа-Гуран только в процессе своих раскопок, которые до сих пор являются образцом не просто тщательной, но и, главное, глубоко осмысленной полевой работы.

С 1948 года Леруа-Гуран ведет многолетние раскопки в Арси-сюр-Кюр, в Бургундии, в пещерных комплексах, со следами обитания в эпоху среднего палеолита. Здесь же, в городке Верментон, он покупает дом, где он пишет свои главные книги. Здесь же он основал свою школу полевых археологических исследований.

В чем особенность его школы?

Все просто — раскопки должны быть осмысленным процессом.

Недалеко от Парижа есть интереснейший археологический памятник — Пинсеван (Pincevent). В период позднего палеолита сюда, на излучину реки, пришли люди и обустроили себе поселение из нескольких жилищ. Пожили на этом месте недолго. «Намусорили» немножко и перекочевали в другое место.

Все, что лежало тогда на поверхности земли, дошло до нас в отличном состоянии. Осталось, правда, немного — только обглоданные кости, угольки очагов, ямки от различных сооружений и, конечно, камень. Но для археологов этого более чем достаточно. Самое главное — все, что соорудили, бросили или забыли здесь наши далекие предки, покрылось слоем земли, но не передвинулось с места своего изначального расположения.

Это означало, что появилась возможность для детальнейшего «планиграфического анализа», аналитический метод которого — заслуга Анри Леруа-Гурана.

Как полицейские, прибыв на место происшествия, археологи стали во всех возможных деталях восстанавливать события многотысячелетней давности.

Что только ни удалось выяснить: определили места и тип жилищных конструкций, количество обитателей в каждой хижине, кто в них жил, что кушал, чем их меню отличалось от меню в соседнем «доме» и почему, какими были спальные места, как люди кололи камень и почему иногда делали это хорошо, а иногда — плохо...

Методы исследований, комплексность и, главное, их отчетливая целенаправленность сделали археологию здесь невероятно интересной.

Итоги работы? Да практически все, что мы сейчас знаем об образе жизни людей в позднем палеолите, получено именно здесь, на месте раскопок в Пинсеване!

Талант Анри Леруа-Гурана проявлялся и в создании особых исследовательских коллективов, в умении создать творческую атмосферу в работе, умении заинтересовать в раскопках практически всех, от водителей грузовиков, что работают на соседнем карьере, до почтальонов, принесших газеты и никак не могущих оторвать глаз от процесса раскопок.

Атмосфера на раскопе была особенной, и в этом тоже проявился талант великого археолога. В чем она выразилась?

Во всем.

Ну вот, например, в традиции «пинсеван-ских обедов», просуществовавшей на раскопках еще несколько лет после смерти Анри Леруа-Гурана.

Французы, как мы знаем, вкушая свои круассаны с кофе, обычно не торопятся. За скромным ланчем могут и час просидеть. А здесь, в пинсеванском кампусе, за столом мы сидели часа по три. по четыре. до пяти часов иногда доходило. Не каждый из иностранцев выдержит.

Со стороны посмотреть — не зря сидят. Кулинарные шедевры готовил специально приглашенный из Парижа повар. Вдобавок — все происходило еще и на свежем воздухе. Отчего бы не посидеть в хорошей компании.

Компания действительно собралась замечательная. Начальствующие — ученики самого Андре Леруа-Гурана. Руководителем каждый год избирался по жребию новый, чтобы каждый успел внести свою свежую интеллектуальную энергию в общее дело и в эти самые «обеды».

Тут, за столом, все равны: и профессура, и студенты, и помогающие на раскопе добровольцы. Застолье всегда громкое. Бордо льется рекой. Шум и гам.

Лишен этой радости только дежурный из «команды профессионалов». У него — важная миссия. Ему не до кулинарных изысков, не до сравнительного анализа продукции юго-западных шато. Он записывает.

Записывает то, что происходит за столом. Тут вам не «обед с вином». Это — «мозговой штурм». Обсуждаются результаты раскопок, что были в первой половине дня. Из хаоса реплик, сколь-нибудь связанных, а чаще из сумбурных впечатлений первокурсников, из скороспелых выводов неофитов, из глубокомысленных деклараций тех, кто в Пинсеване уже не первый сезон, из робких наблюдений вчерашних туристов и из сдержанных (напрасно) замечаний гостящих здесь профи ничто не игнорируется. Все фиксируется дежурным. Все: и достойное, и, на первый взгляд, недостойное внимания...

После обеда, насытившись чудесами французской кухни и бескрайним морем пищи интеллектуальной, угомонившись, все расходятся. Можно на речку сходить искупаться, можно окунуться и в сладкую дрему.

Нет отдыха только для «команды Пинсевана». Все они отправляются на место раскопа и все, о чем говорилось за столом, «перепроверяют» на месте.

Вечером, когда большинство населения археологического лагеря будет уже спать, «команда» будет подводить итоги дня. Из записей обеденных разговоров будет извлечено самое интересное и продуктивное. Будет скорректирован тактический план на завтрашнее утро, когда раскопки продолжатся не просто «в глубину и в ширину», а уже с опытом и с пониманием того, что было сделано прежде.

В конце полевого сезона из застольных записей и ночных дискуссий археологов будет синтезировано главное — то, что станет основой интереснейших аналитических исследований в археологии позднего палеолита.

Вот такую удивительную школу истинно научного полевого поиска сумел создавать великий археолог Андре-Жорж-Леандр Леруа-Гуран.

Именно здесь, в Пинсеване, как и в пещерах Арси-сюр-Кюр, родилась настоящая полевая археология.

Удивительное место — Пенсеван.

У нас в Академгородке, что под Новосибирском, во время оно, было нечто подобное... Без бургундского, правда, но зато с хорошим крепким кофе. Это именовалось «Круглый Стол Академика Будкера» в Институте ядер-ной физики.

Так делалась настоящая Наука.

Потом этого не стало. Ни у них, ни у нас.

Времена меняются.

Книги Леруа-Гурана восхищают логикой и простотой изложения сложнейших проблем археологии. Так хорошо писать мог только тот, кто знал свой предмет досконально, видел перспективу своих начинаний и бесконечную красоту пути познания.

Ему было о чем говорить в своих книгах.

Например.

Леруа-Гуран пишет о двух способах фиксации человеческой мысли — через искусство и через письменность. Письмо и язык, полагал он, развиваются параллельно. Память передается из поколения в поколение у животных через инстинкт, у людей — через язык. Знания о технологиях выносятся за пределы индивида и превращаются в «социальную память», которая фиксируется в артефактах и может быть «прочтена» археологом. Анализ этой данности — повод к рассуждениям об эволюции или о взаимосвязи палеолитических культур.

Андре Леруа-Гуран рассуждает о процессе «доместикации времени и пространства», где время из циклического в сознании людей прошлого превращается в абстрактное с разделением на отрезки, а пространство из «линейного», как путь охотника, в «радиальное», где в центре помещен человек и его племя, а все прочее — как серия концентрических кругов. Заключает это Леруа-Гуран не «из общих соображений», а на основе анализа эволюции поселений от «древнекаменного века» (палеолита), к «новому» (неолиту) и далее — к первым городам.

Отличие человека от прочих животных Леруа-Гурану видится в наличии у нас «третьего вида памяти», которая выражается во владении технологией. Первые два — это «память генетическая» и «память индивидуальная». Будущее человечества будет определять уровень развития технологии. Творческая активность человечества постепенно атрофируется, а его эрзац будет сосредоточен в руках сравнительно небольшой элиты, дающей образец поведения, идеалов и даже морали для пассивных масс.

Британский антрополог Тим Ингольд написал однажды, что работы Леруа-Гурана побуждают «нас задуматься о наиболее фундаментальных идеях, касающихся эволюции человека, об отношениях между мозгом и телом в эволюции техники, отношениях между восприятиями и действиями в эволюции языка, между речью и письмом в эволюции искусства, между воображением и практикой».

Он был потрясающим генератором идей. Он был невероятно щедр к своим ученикам. Он не знал пределов возможностей для тех, кто встал на путь познания.

Одним словом, Андре-Жорж-Леандр Леруа-Гуран был слишком огромен для археологии.

* * *

Мэтр археологии палеолита Франсуа Борд очень и очень не любил Леруа-Гурана, и это было неслучайно. Причины были столь просты, что говорить об этом как-то неловко.

Анри Луи Франсуа Борд вырос в среде, как тогда говорили, «провинциальной буржуазии», в семье с глубокими культурными корнями юго-западной Франции.

В детстве Анри прочел роман Жозефа Рони-старшего о доисторическом прошлом человечества — «Борьба за огонь». После чего уже был обречен стать археологом еще и потому, что вырос в департаменте Дордонь, где крошечный поселок Лез-Изи известен как археологический Клондайк и «мировая столица первобытного общества».

Франсуа Борд обучался в университете Тулузы, одном из старейших в Европе, но закончить полный курс ему помешала война. Участвовал в движении Сопротивления в составе ячеек маки. Получил тяжелое ранение гранатой. Завершил образование в Сорбонне, где в 1959 году в своей диссертации «подверг серьезному пересмотру стратиграфию лессово-щебнистых отложений археологических памятников Парижского бассейна». Позже стал профессором палеоантропологии в университете Бордо.

Характер, по воспоминаниям современников, имел задиристый и вспыльчивый, «вспышки его гнева бывали столь же обескураживающими, сколь и неуместными». Не любил иностранцев и тех, кого считал не имеющими с ним одинаковых культурных корней. Исключение делал только для англосаксов.

Имя Франсуа Борда в науке не связано с известными археологическими открытиями ХХ века. Его труд прославлен не находками каменных артефактов палеолита, а их типологией.

Борд полагал, что описание находок нужно сделать математически точным, для чего он ввел систему измерений и индексов, как это было принято у биологов.

Для каждого типа каменных изделий были продуманы стандартные измерения. Отдельно для заготовки, отдельно для орудий и пластинок, отдельно для отходов расщепления камня и так далее. Введены всевозможные вспомогательные и основные индексы. Археологический материал делился Бордом на классы, которые он называл «типами». Имея представление о стандартных типах, полагал он, можно заняться сопоставлением археологических комплексов и памятников.

В 1961 году вышел фундаментальный труд «Типология древнего и среднего палеолита». Метод Борда усовершенствовался. Для каждой эпохи был составлен список стандартных типов — «типолист» из 63 основных номеров для орудий на сколах и гальках.

Для бифасов — еще один типолист.

Для заготовок и полуфабрикатов — еще один.

Для сравнительного анализа коллекции артефактов одного археологического памятника с другим требовалось подсчитать наличие в них находок каждого из выделяемых типов и вычислить их проценты ко всему составу находок. Опять же — отдельно для бифасов, отдельно — для заготовок, отдельно — для отходов и т. д.

Особенно увлекательно описывает «работу по Борду» Лев Клейн в главе «Энвайрониментализм» книги «История археологической мысли»: «Процентная доля каждого типа выражена соответствующей длиной линии <графика>, а линии эти соединены в одну кривую, то есть процент каждого типа добавляется к проценту предшествующего типа, только с передвижкой на его уровень. Так что проценты накапливаются — такой график называется кумулятивным. Кривая растет от начала списка к его концу. Такие же графики составляются для других комплексов, и любое различие в составе комплексов тотчас сказывается в различии графиков — будучи совмещены, они образуют расхождение кривых именно в тех местах, где стоят типы, представленные по-разному или вовсе не представленные в одном из комплексов».

Хорошо, если сравниваемых коллекции всего две и обе они с одного района. А если они, например, с берегов разных речек, где сырье оказывает свое влияние на форму изделий? А если с разных сторон горы, где камень, который раскалывали, — тоже разный, и формы разные и проценты разные, и графики получаются... совсем разные?

Более того, для каждого исторического периода типологию Борда также необходимо адаптировать. А количество находок растет. Их уже не сотни штук, что «по Борду» еще как-то можно описать, разделить на типы и подтипы, составить таблицы и графики. Артефактов накоплено уже тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч.

Работы — непочатый край.

Основной акцент в исследованиях археолога, по мнению Борда, должен быть сделан на статистику, сопоставление долевых отношений тех или иных каменных артефактов от слоя к слою, от одного местонахождения артефактов к другому, от одной археологической культуры к другой. В этом есть практическая работа и перспективная задача археолога.

Сила — в процентах!

Классификация артефактов, базирующаяся на метрических показателях их форм, должна охватить весь спектр наблюдаемого разнообразия мировой археологии, и поэтому всем находкам требуется «глобальная типологическая инвентаризация», без которой невозможен никакой сравнительный анализ археологического материала, что есть великое дело далекого будущего.

Так что осмысливать результаты раскопок пока рано.

Много раскапывать — тоже не надо.

Дело Борда не стояло на месте.

Систематика археологического материала постоянно менялась. Конец процесса совершенствования методики Борда перестал быть виден, а находок становилось все больше и больше.

Оппоненты заговорили о «мании складского работника»... Археолог, мол, призван изучать историю человека, а не заниматься «бухгалтерией артефактов», что типология Борда годится только для желающих в ней завязнуть и утонуть, что разобраться в ее хитросплетениях может только человек, глубоко ненавидящий науку вообще и всякую живую мысль в частности.

Реакция Борда на это была исключительно эмоциональной, но — не более.

Франсуа Борд писал не только научные книги, но и научную фантастику (science fiction). Разносторонность — признак таланта.

Для тех, кто интересуется археологией, может показаться любопытным его рассказ «Какая удача для антрополога!». Тут археолог и писатель слились воедино, что для нас важно: мы сможем увидеть автора, не скованного рамками академической публикации, имеющего возможность показать перспективы и ожидаемый результат своих исследований.

Это очень хороший шанс для понимания того, что, по мнению автора, может дать археология.

Итак...

Герой рассказа — ребенок, подробно описанный как неандерталец.

Детально перечислены объекты охоты его племени.

Скрупулезно описано качество кремня, необходимого для раскалывания и производства из него палеолитических орудий.

Читателю представлена реконструкция климата эпохи: «после более продолжительного, нежели обычно, периода влажности, начал становиться более сухим и холодным. Вдалеке, на самом Севере, давно уже пришли в движение никогда не виденные этими племенами огромные ледники, вновь устремившиеся к Югу».

«Жизнь была суровой... невезучего подстерегала смерть». В общем, почти как сейчас.

В рассказе идет детальное перечисление фауны ледниковой эпохи: северный олень, волки, иногда мамонт, пещерный медведь, пещерный лев, шерстистый носорог. Подробно описан каждый вид.

Герой рассказа живет в непростых условиях: кругом болезни, «обглоданные кости и гниющие туши». Детство героя прошло в печали: «охотники уходили утром и возвращались лишь вечером, обычно принося большие куски мяса, с которых еще капала кровь, — детишки радостно ее слизывали».

Воображение автора рассказа порой несколько настораживает.

«Женщины выделывали шкуры при помощи скрёбел, болтая до тех пор, пока раздраженный вождь не вынуждал их умолкнуть, бросив в голову первое, что попадалось ему под руку — палку, кость, разбитую для того, чтобы высосать из нее костный мозг, или увесистое каменное орудие».

Герой повествования «научился обрабатывать кремень, отщеплять с помощью ударника каменный осколок, который затем следовало подретушировать костью, чтобы получились скрёбла, наконечники рогатины, наконечники с черешком, которые укрепляли на конце древка копья».

Это понятно.

Члены племени беспрерывно делают себе орудия из камня, боятся грома и молнии (так, по мнению автора, зарождается религия), в своих снах видят сцены охоты.

Герой повествования растет, получает от вождя имя и «задумывается о том, чтобы обзавестись женщиной». Дело житейское.

Тем временем погибает вождь племени. Он убит неизвестными. Из трупа вождя соплеменники героя извлекают не каменный наконечник, а костяной. Дается детальное и очень профессиональное описание этого артефакта. Становится ясно, что где-то рядом есть люди, владеющие передовой технологией производства орудий охоты.

При встрече с этими людьми выясняется, что они — Homo sapiens, а наш герой, как и все его племя, — Homo Neanderthalensis. Читателю предлагаются детальные сравнительные антропологические характеристики. Кто симпатичнее — неясно, но враги вооружены лучше. Автор вновь углубляется в подробное описание прогрессивных элементов охотничьего снаряжения пришельцев.

Между племенами происходит кровавое сражение, в итоге которого — гора трупов.

Троих решено похоронить в пещере.

В конце рассказа читатель перемещается автором в наше время и наблюдает за процессом археологических раскопок этой пещеры.

«— Ты только взгляни на череп этого старика, ибо — для неандертальца — это старик. Как минимум сорок пять лет. Он превосходен, этот череп! Полюбуйся на сохранность носовых костей, абсолютно невредимое нёбо! И эта девушка... лет двенадцати — четырнадцати, полагаю. Если не считать вот этой трещины, возможно, от удара дубинкой — кто знает? — ее череп тоже в первоклассном состоянии. Третий, к сожалению, раздроблен — да и нескольких кусочков не хватает. Жаль, так как следы извилин мозга весьма любопытные — взгляни! Рядом с затылочной долей, похоже, есть след некоей особой извилины, не соответствующей ничему из того, что известно науке. Хотя, может, она и не имеет особого значения. Возраст: лет от пятнадцати до восемнадцати. В те времена умирали молодыми.

— Знаешь, мой дорогой Пьер... слой му-стьерской культуры типа Кина, в котором мы их нашли, очень тонкий, и сразу же над ним находится слой ранней ориньякской культуры. Вероятно, они недолго там прожили, быть может, даже были изгнаны ориньякцами, которые относятся к первым людям современного типа».

Финал.

Думаю, что для вдумчивого читателя — все понятно.

Вместе с тем, реконструкция даже такого рода — это неплохо.

Что до «археологической бухгалтерии», то.

Борд, подобно Дарвину, заложил идею, сделал предположение, пусть и неверное, но ее критика принесла пользу. Систематика Борда помогла хоть как-то разобраться в хаосе форм находок, что археологи уже успели вытащить из земли, помогла создать язык, позволяющий археологам хоть как-то понимать друг друга.

Последние годы Франсуа Борд провел в пыльном штате Аризона, очень далеко от его большого дома в очень уютном, маленьком и зеленом городке Лез-Изи.

Его очень любили американские студенты, и это было естественно, потому как говорил он цветисто, с очаровательным французским акцентом, постоянно ходил в ковбойской шляпе и в галстуке боло.

* * *

Борд и Леруа-Гуран были совершенно разными, но была в них та самая неодинаковость, без которой в науке нельзя обойтись. Как часто бывает, их таланты определили два почти совсем несхожих пути в археологии.

.......................

Андре-Жорж-Леандр Леруа-Гуран (André-George-Léandre Leroi-Gourhan) (1911–1986). Гений археологии

Франсуа Борд (François Bordes) (1919–1981).

Профессор факультета естественных наук в Бордо. Заложил основу морфологической систематики каменных артефактов палеолита

Городок Лез-Эзи-де-Тайак-Сирёй (Les Eyzies-de-Tayac-Sireuil).

На всей протяженности многокилометровых скальных навесов в округе находятся геологические слои с миллионами артефактов эпохи каменного века

Франсис Корсак (наст. имя Франсуа Борд) родился в 1944 году. Писатель-фантаст

Музей предполагает порядок.

В его бездонных хранилищах все должно быть на своих местах.

Все должно иметь свое имя, бирку и номер.

В археологии типология артефактов есть основа, база, с которой должно начинаться всякое аналитическое исследование.

Находки каменного века можно делить по размеру, по весу, по форме, и каждая из этих типологий не хуже других. Поверьте — все они одинаково плохи и бесполезны для изучения человека. Они годятся только для одного — для складирования.

Артефакты — следы жизни, а никакая жизнь не укладывается в типологии. Жизнь всегда неповторима. Она шире любых рамок, и складировать человека можно только в морге.

Карл Линней (1707–1778), шведский биолог, решил попробовать упорядочить живой мир. Всякое живое дыхание было разделено им, как в прусской армии, на ранги: домен-царство-тип-класс-отряд-семейство-род-вид. Примерно так.

Придумав схему, Линней занялся размещением всех зверюшек по местам.

Все кругом говорили о неизбежном крахе задумки, но, о чудо, у него почти все получилось. В биологии это заработало. Немного подкорректировали и пользуемся до сих пор.

Из типологии выпал только человек.

Для Карла Линнея это было очень огорчительно. Последние годы жизни он мучительно искал, в какую ячейку типологии запихнуть самого себя и все прочее человечество. Работа оказалась непосильной, и закончил он тем, что составил полный «типолист» всей посуды на своей кухне, но с человеком не совладал.

Типология — занятие опасное.

Помните, как было у Франсуа Борда?

Он тоже придумал «типолист» и, как Линней, имел схожую мечту — разложить по столам и коробочкам все разнообразие каменных артефактов палеолита.

Задача оказалась сверхсложная. Всеобъемлющей типологии, несмотря на бесконечное совершенствование «типолистов», не получалось.

Франсуа Борд, как француз, по-немецки читать не обязан, но мог бы и прослышать о Курте Гёделе, который с математической точностью доказал в своей теореме «О неполноте», что «всякая полная система — противоречива, а непротиворечивая система — не полна».

Тем не менее...

Французская, а вслед за ней и вся мировая археология палеолита пошла по пути Борда.

Это не было случайностью.

Во-первых, потому что Борд придумал инструмент, хоть работающий крайне плохо, но работающий. Это дало возможность археологам говорить между собой на корявом, нелогичном, ломаном и абсурдном, но более или менее понятном языке.

Во вторых: метод оказался прост, наукообразен и доступен археологам с интеллектом не пугающим начальство. Естественно, что именно такое понимание целей в науке было с восторгом воспринято большинством.

Посмотрим, однако, как работает морфологический анализ Борда.

Обратимся к иллюстрации из Большой российской энциклопедии, где представлены орудия труда всех периодов каменного века.

На первый взгляд, все просто. Более современные изделия обработаны более изящно. Древние — грубее и массивнее. О назначении артефактов можно легко догадаться: наконечники стрел, скрёбла и рубила.

Наверное, покажется странным, но в реальности все несколько иначе.

Например, (1) при изготовлении «грубых» орудий палеолита требовалось мастерства и опыта на порядок больше, чем при работе с наконечниками стрел в неолите; (2) не все предметы на рисунке — орудия; (3) нарисовано здесь и нечто, что человек изготавливать вообще не собирался (первый артефакт во втором ряду).

Еще большие сложности у археологов, избравших путь Борда, возникали при попытках понять назначение изделий человека, сделанных в далеком прошлом — в палеолите.

С изделиями неолита (новый каменный век) проблем почти не было. Все было очевидно: наконечник стрелы — он везде наконечник. Скребок для выделки шкур — тоже понятно. Нож острый; скребло — большое и тупое.

С палеолитом действительно сложнее. Но и здесь нет преград для находчивых санкюлотов науки: на что похоже — так и называй.

Не мудри, работай споро — диссертация стынет.

Пробуем и мы разобраться с инструментарием, что на следующей иллюстрации.

Подскажу.

Здесь присутствуют: сверло для скоростного станкового сверления камня, специальный скребок для работы со шкурами крупных животных, резец для производства рукоятей вкладышевых многосоставных ножей, обычный бытовой нож для мяса, пара разделочных ножей, специализированный нож для разделки рыбы, пойманной при ее нерестовом ходе.

Угадали?

О том, как выяснили реальное назначение этих орудий, будет рассказано позже, а пока типологию придется делать очень условную — по форме изделий. Для понимания состава инструментария — бесполезную, а для изучения хозяйственной деятельности на первобытной стоянке, где все это нашли, вредную. Только запутает.

Делаем вторую попытку угадать назначение артефактов по их форме.

Возьмем, к примеру, образцы, типичные для находок тахта-базарской культуры. Ее памятники (местонахождения артефактов) в Средней Азии, в Туркмении. Неолит (новый каменный век).

Уверен, что, посмотрев на иллюстрацию и даже подержав в руках эти пластинки, вряд ли угадаете, что есть что.

Принцип морфологической типологии (сделанной на основе анализа форм изделий) можно изложить в виде упрощенной схемы. На основе изучения формы находок все каменные артефакты делятся на три основные части: изделия, отходы производства и нуклеусы. Изделия — это орудия или их заготовки. Отходы — это то, что отлетало от камня в процессе его расщепления и человеку, как правило, было не нужно.

А вот нуклеусы — это одно из самых интересных «явлений». Описать их происхождение можно на примере. Представьте, что вы солите капусту и срезаете с кочана листья. Когда срезали все, что можно, остается кочерыжка. Так и при расщеплении камня: все заготовки будущих орудий вы скололи — осталась «кочерыжка» — нуклеус, что в переводе с латинского означает «ядри-ще». Нуклеус древним людям был не нужен, и его выбрасывали. А для археологов такая находка очень ценна: по следам-негативам снятий (скалываний) можно достаточно точно воспроизвести весь процесс расщепления, то есть определить особенности древней технологии работы человека с камнем.

Типология нуклеусов к настоящему времени разработана достаточно хорошо. А вот с типологией орудий все обстоит много хуже. Долгое время она базировалась на догадках о том, какой цели служило то или иное орудие. Каким инструментом такой артефакт был в руках древнего человека, достоверно установить не удавалось. Оставалось предполагать. И если исследователю-морфологу в артефакте виделся топор, то изделие при классификации находок попадало в категорию рубящих орудий. Но если другому археологу тот же артефакт представлялся огромным скребком, то он смело относил находку к категории орудий для обработки шкур.

Творческое отношение к типологии по форме изделия на практике разобщало.

В археологии постепенно назревала необходимость корреляционных (сравнительных) исследований. Необходимо было сравнить коллекции находок различных памятников между собой, рассмотреть на основе этих данных проблемы эволюции древних технологий, выяснить причины и проследить пути миграции людей в эпоху палеолита. Сделать все это без выработки единого для всех исследователей языка описания находок было крайне затруднительно.

Бордовский лексикон как «археологическое эсперанто» уже не годился.

Дискуссии по проблемам типологии были ожесточенные. Но выработать единую, удовлетворяющую всех морфологическую систему все никак не удавалось. Это было досадно.

Ясно было одно: сравнивать коллекции находок, опираясь только на данные описания форм артефактов, мы не имеем права.

Что же теперь — вообще ничего не сравнивать?

Сравнивать можно, но необходимо отчетливо понимать, что из этого может получиться. Хороший пример можно прочесть на страницах книги археолога Е. Ю. Гири: «...можно формально-типологически изучать рукописную книгу на японском. Можно открывать для себя новые формы иероглифов, страницы рассматривать как стратиграфические слои, группы знаков на них как открытый или закрытый комплекс (что может стать предметом особой дискуссии). Можно работать над проблемой глав, ведь они состоят из различного количества страниц, имеющих определенные наборы форм иероглифов (значит, за этим что-то стоит?). Благодаря проведенному исследованию, действительно можно сравнивать количество и совместную встречаемость различных иероглифов на отдельных страницах. Можно пойти дальше, найти еще одну книгу и сравнить ее с предыдущей. Но все равно останется неясным, о чем книга».

Понять людей, потративших свою жизнь на совершенствование классификации форм каменных артефактов, можно. Отрыв от реальности редко кого огорчает. Но если археолог делает морфологическую типологию единственным методом своих исследований, то все результаты его трудов могут оказаться совершенно бесполезными.

Представьте себе, что мы зашли на торговый склад. Вокруг нас множество самых разных коробок и ящиков. Все они имеют различные формы и размеры. Если мы будем изучать внешний вид этих упаковок, то можем разработать их очень совершенную типологию. Но что находится в этих ящиках?

Нужна ли нам типология, не отражающая информацию о реальном содержании изучаемых артефактов?

Использование традиционных методов при изучении археологических находок становилось явно недостаточным.

На рабочих столах исследователей образовался хаос.

Для сравнительного анализа коллекций древних изделий с различных памятников, для глобальных или даже региональных корреляционных исследований необходимо было выработать новую, прочную основу типологии археологических находок. Многое надо было перепроверить.

К середине XX века археологии палеолита как науке стал жизненно необходим новый метод — эксперимент.

Одно из помещений хранилища коллекций в Национальном музее естественной истории в Вашингтоне

Орудия каменного века по данным Большой российской энциклопедии: нижний палеолит (1); мустье (2); верхний палеолит (3); мезолит (4); неолит (5). Схема крайне упрощенная, открыта для разрушительной критики, но типична для учебников.

Орудия различного функционального назначения из коллекции селемджинской позднепалеолитической культуры. Дальний Восток. Берега реки Селемджа.

Вкладыши орудий различных функциональных типов: ножи, скребки, проколки, резчики и др. Тахта-базарская неолитическая культура Источник изображения: Коробкова Г. Ф. Хозяйственные комплексы ранних земледельческо-скотоводческих обществ юга СССР. Л., 1987. С. 64. Рис. 15.

Очень трудно определить время первых экспериментаторов в археологии. Необычные предметы из глубин земли всегда вызывали у людей недоумение. Согласитесь — странно.

Как они туда попали? Обработаны эти камни человеком, или это причуда природы? Если это действительно «древние инструменты», то как ими работали?

Все эти и подобные вопросы долго оставались без ответа.

Более того, археологам требовалось как-то подтверждать умозаключения о своих предках. Делать это без опоры на эксперимент было невозможно.

Немецкий ученый Андреас Альберт Роде (1682–1724) решился на постановку, наверное, первого научного эксперимента в археологии. Изучив формы «окаменевших молний» (помните такие?), он попробовал изготовить их сам. Не сразу, но опыт удался. Экспериментальный «топор» был очень похож на те артефакты, которые считались упавшими с неба.

В те же времена крестьяне иногда выкапывали из земли и обломки керамики. Кое-кто утверждал, что эти находки есть не что иное, как «окаменевшая кожура древних корнеплодов». Попытки склеить эти осколки показали, что из них получаются какие-то горшки. Археолог Якоб фон Меллен (1659–1724) поручил знакомым гончарам изготовить глиняный сосуд по образцу древних. Гончары задание выполнили успешно. Эксперимент опять удался.

Археолог из Моравии Ванкель (1821–1897) попросил как-то местных специалистов в металлургии изготовить копию древнего перстня. Археологу было необходимо выяснить технологию древнего ювелирного производства. Вопрос был поставлен так: перстень изготовлен путем литья или посредством ковки металла? Металлурги перстень успешно отлили. Сравнив экспериментальный и подлинный образцы, ученый пришел к заключению, что древняя технология в общих чертах была аналогична современной. Все звучало очень убедительно.

Но, как мы теперь знаем, это была первая ошибка в экспериментальной археологии. Эксперимент не был комплексным — был изучен только один аспект проблемы, не были учтены альтернативные варианты. Фактически исследователь установил, что перстень можно изготовить путем отливки. Но это не означало, что древний перстень действительно именно так и был сделан. «Можно так сделать» не означает, что именно так и поступали люди в древности.

Через сто лет аналогичный некорректный вывод из эксперимента сделает и известный путешественник Тур Хейердал. С группой единомышленников он свяжет из стволов деревьев примитивный плот и пересечет на нем Тихий океан с востока (из Южной Америки) на запад (в сторону Австралии). Вывод: именно так (в этом направлении и таким способом) происходило заселение Австралии и островов Полинезии в древности. Но, как мы знаем, «можно сделать» — не значит «так делали». Ошибки эксперимента — это тоже опыт.

С конца XIX века число экспериментов растет. Изучается не только какой-либо отдельный аспект жизнедеятельности человека в прошлом — предпринимаются попытки реконструировать «древнюю жизнь» целых поселений. Так, на берегу Боденского озера в Швейцарии в 1922 году руками археологов были восстановлены целые поселки эпохи камня и эпохи бронзы.

Эффектно.

Но в научном плане итог этой работы оказался невелик. Реконструкция часто была некорректной. Фактических данных об образе жизни человека в эпоху камня и ранней бронзы тогда было еще маловато.

Многое приходилось домысливать.

«Беда» пришла откуда не ждали...

В конце ХХ века завелись и размножились так называемые «реконструкторы». Это не только те, кто периодически стучит друг другу по голове самодельными «средневековыми» мечами, и совсем не те, кто ходит туда-сюда в штанах с лампасами и медальками из алюминиевой фольги от шоколадки. Есть среди «реконструкторов» и «знатоки» палеолита.

«Экспериментальным проникновением в прошлое» увлеклись тысячи подвижников. В североамериканских штатах образовалось даже целое «движение» (см. например www. holl.owtop.com). Люди выезжают на выходные за город, вылезают из своих холеных автомобилей и начинают какую-то странную жизнь...

На постриженных газонокосилками полянках они сооружают «вигвамы», изготавливают какую-то керамику, добывают палочками огонь, строят каменные алтари и даже составляют (наверное, «по древним образцам») семейные пары.

В нашей стране любители «эксперимента» много серьезнее и любят выезжать «на природу», где, сидя с гитарой под плакатом с надписью: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», решают массу еще более актуальных проблем: может ли человек питаться всякой дрянью? можно ли неделю не мыться? что такое «любовь» и «дружба»?

Наверное, это познавательно, но временами стало утрачиваться чувство реальности.

Поставленный «любителем» эксперимент может существенно исказить наше представление о прошлом, и в таких случаях жизнь людей в палеолите обязательно станет выглядеть бессмысленной и примитивной, как и сам эксперимент. И все бы ничего, но в итоге таких «научных» изысканий у людей, некрепких умом, могла зародиться мысль, что наши предки были подобны африканским обезьянам.

Уверяю: это — глупость.

По-настоящему широкомасштабные экспериментальные исследования в археологии еще в 30-е годы XX века, стал проводить сотрудник питерского Института истории материальной культуры Сергей Аристархович Семенов. Его эксперименты носили совершенно уникальный по тем временам характер.

Исследователь не просто моделировал древние технологии производства орудий, не только попробовал работать каменными изделиями так, как, возможно, это делалось в древности, он изучал поверхность своих экспериментальных орудий с помощью микроскопа — результаты его наблюдений оказались просто поразительными!

Обнаружилось, что на экспериментальных каменных инструментах после их использования остаются характерные следы износа. Причем следы эти специфичны: каждому виду работы соответствуют строго определенные признаки износа орудия. Анализируя эти признаки, можно определить тип инструмента.

Например, некоторые изделия из камня можно использовать как нож и как топор. После микроскопического исследования поверхности таких орудий можно сделать совершенно точное заключение о том, в качестве какого именно инструмента они использовались.

Зная совокупность признаков износа экспериментальных образцов, Семенов приступил к изучению подлинных древних орудий. Результаты вновь оказались ошеломляющими.

Оказывается, несмотря на то что каменные орудия древнего человека тысячелетиями лежали в земле, на них прекрасно сохранились следы их использования. Причем признаки износа древних инструментов соответствовали характерным следам на экспериментальных орудиях.

Исследования успешно продвигались.

Экспериментатора ждало очередное открытие! Более детальное изучение экспериментальных и подлинных древних орудий из камня показало, что каждому типу обрабатываемого материала соответствуют определенные следы. Это означает, что можно уверенно определить не только, как работали каменным орудием в древности, но и что именно этим инструментом обрабатывали. Что делали, например, конкретным каменным ножом: резали мясо или строгали дерево, какую именно шкуру — крупного животного или мелкого — обрабатывал древний человек данным каменным скребком, высушенная была эта шкура или только что снятая...

Необходимо было изучить также все возможные варианты использования каменного инструментария. Возникла потребность в получении данных о следах на каменных орудиях, которые образовались от работы с самыми разнообразными материалами: твердой, мягкой, просушенной или еще сырой древесиной, свежим или мороженым мясом, предварительно распаренным или сухим рогом и т. д.

Перед экспериментальной археологией встали, казалось бы, непреодолимо сложные задачи. Для того чтобы изучить следы сработанности на древнем ноже, необходимо произвести работу экспериментальным образцом. Экспериментальный нож должен быть изготовлен по древней технологии. А эта древняя технология считалась чрезвычайно сложной и трудоемкой.

Все были уверены, что для изготовления, например, шлифованного каменного топора требуются тысячи часов рабочего времени. Об этом писали практически все учебники, не сомневался ни один археолог. Полагали даже, что топор — это итог труда нескольких поколений древних мастеров: «начинал работу дед, а заканчивал внук», и что подобные орудия из камня имели в древности невероятно высокую ценность...

Как же можно было решиться на изготовление огромного числа необходимых экспериментальных образцов? Неужели для этого действительно нужен труд «многих поколений» ученых-экспериментаторов?

С. А. Семенов и его коллеги организовали две специальные экспедиции — на реку Ангару и в Прибалтику.

Места для исследований были выбраны неслучайно. Именно в подобных ландшафтных и климатических условиях, как полагали, обитал человек в эпоху рубежа плейстоцена-голоцена (так в геологии именуется переходный период от «древнего каменного века» (палеолита) к «новому» (неолиту)). Экспериментаторов окружали похожие леса, под их ногами были те же камни. Из таких же деревьев человек в древности строил себе деревянные жилища. Из таких же камней изготавливал орудия труда.

Задачи перед экспедицией были поставлены очень четко: изготовить по древней технологии орудия труда из камня и проверить их в работе.

Сырьем для первых опытов стал нефрит. Материал этот особенный. Камень имеет красивый зеленоватый или мутно-белый цвет. В настоящее время он весьма любим ювелирами. А в Китае всего сто лет назад он был дороже золота. В Сибири же в эпоху неолита люди делали из него топоры. У нефрита особая кристаллическая структура. Он очень прочен и не раскалывается от случайного удара.

Сотрудники экспедиции Семенова, не обладая большим опытом обработки камня, первые же шлифованные топоры из нефрита изготовили за 30–35 часов! Топоры из более мягких, податливых для обработки пород — за полтора часа!

Выяснилось, что для изготовления каменных орудий не требуется «работы целых поколений», для этого не нужен очень уж большой опыт. Все гораздо проще, чем предполагалось. И главное — это означало, что человек в древности был достаточно свободен, не был заложником непосильного труда.

Но эффективна ли работа такими орудиями? Способен ли человек таким топором свалить, например, дерево? Ответить на эти вопросы должны были эксперименты второй части программы экспедиции.

Решили срубить несколько не очень толстых сосен, наколоть дров, попробовать самодельные топоры в обтесывании древков копий или дротиков.

Получилось...

Следующее задание — еще сложнее — изготовить лодку.

Использовали только каменные топоры и тесла. Свалили огромное дерево толщиной у основания более метра. Обтесали внешнюю сторону лодки и приступили к более сложной операции: выдалбливанию внутреннего двухкамерного пространства для человека и размещения груза.

Работа заняла несколько дней. Не все получалось гладко. Были неудачи, но были и достижения. Экспериментаторы приобретали опыт. Главное — работа была успешно выполнена. Готовое судно торжественно спустили в холодную воду Ангары.

Радость была большая. «Мореходные» качества самодельной лодки оказались превосходны.

Сергей Аристархович Семенов был не только талантливым, но и очень энергичным экспериментатором с широким кругом научных интересов.

В ходе своих экспедиций он изучал древнейшие способы добычи огня, строил мегалитические сооружения из многотонных каменных блоков, производил вспашку земли, изготавливал приспособления для сверления камня, обрабатывал каменными орудиями не только дерево, но и кость, рог, шкуры животных, косил траву и срезал злаки.

Под его руководством была накоплена огромная коллекция эталонных экспериментальных орудий: топоры, тесла, рубила, ножи, резцы, пилки, скребки и скребла, сверла, проколки, шилья, отбойники, резчики, ретушеры, долота, наковальни и многое другое. Работа исследователя всегда давала интереснейшие результаты.

Главным выводом этих его экспериментальных исследований почти всегда было заключение о высокой эффективности каменного инструментария. Человек в древности, согласно экспериментальным данным, был способен активно противостоять трудностям, жить в гармонии с природой, не становясь ее рабом.

Легенда о тяжелой жизни наших предков в эпоху палеолита уходила в прошлое.

Трудно сказать, как так случилось, что Сергей Аристархович, оказавшись «не в тренде», смог выжить в мире науки, где, как в армии, главное — не высовываться, пожирать глазами начальство и суметь не показать, что ты sapiens.

Исключения крайне редки.

Независимость в исследованиях могут дать только деньги, добытые «со стороны», или невероятная случайность.

Не верите?

Удачи.

Весьма большое число археологов-палеолитчиков Семенова «не полюбили».

Согласитесь, хорошо ли, когда рушатся авторитеты, оказывается напрасным труд десятилетий, когда возникает необходимость не просто плодить бессмысленные монографии и получать зарплату, но еще и думать? Плохо все это. Академическая среда не любит потрясений.

Сергей Аристархович ни с кем не спорил. Никого не выводил на чистую воду и никого не опровергал. Он не вмешивался в то, что говорили и писали его коллеги-палеолитчики. Он просто работал и показывал, что из его трудов может пойти на пользу тем, кто хочет действительно заниматься наукой. Он давал свой опыт и метод всем желающим, всем, кто шел по пути реального познания.

Дело это трудное.

Непросто перечислить одни только направления исследований С. А. Семенова.

Его интересовало практически все: способы охоты в среднем, раннем и позднем палеолите, развитие техники охоты на птиц, охота в тропической зоне, в северной зоне, охота на морского зверя, древнее рыболовство, археологические свидетельства рыболовства в эпоху палеолита и неолита, передвижные и стационарные устройства рыболовства и т. д., и т. д.

Следует особо сказать о том, что все такого рода исследования носили комплексный характер. Изучались этнографические данные, результаты археологических исследований памятников эпохи камня, в ходе экспериментов по реконструкции проводились трасологические и технологические наблюдения.

Специальное монографическое исследование было посвящено проблематике происхождения древнего земледелия. Базируясь на материалах специальных экспериментальных исследований, автор детально изучает археологические данные о древнейших способах собирательства.

Особое внимание уделяется первым очагам земледелия: Передней и Средней Азии, Кавказу, Северной Африке, Индии, Таиланду, Филиппинам, Китаю, Америке и, конечно, Европе. Изучаются системы палочно-мотыжного, подсечно-огневого земледелия, системы ирригации древности. В центре внимания, конечно, орудия труда: мотыги, землеройные палки-копалки, некоторые ручные орудия римского и китайского земледелия. Исследуется специфика орудий сбора урожая. Разработана система исследований, при которой можно практически «документально» выделить и определить факт существования культурного земледелия у того или иного человеческого сообщества. Для решения этой задачи исследуются серпы каменные для срезания злаков, травы; серпы керамические, многосоставные каменные зернотерки и т. д.

В науке тогда был подъем, а экспериментальные исследования позволяли наполнить морфологические наблюдения технологическим «содержанием» и по материалам археологических памятников различных территорий сделать рывок в исследовании палеолита.

Систематизация археологических находок эпохи камня становилась все более осмысленной. Археология входила в ранг Большой науки, которая немыслима без верификации порождаемых гипотез, без эксперимента как базы для сравнительных исследований и основы для видения перспективы исследований.

С. А. Семенов оставил нам не только книги. Главным итогом его трудов стало создание школы — содружества верных, целеустремленных и талантливых последователей начатого им дела.

Сергей Аристархович был счастливым человеком.

Виталий Епифанович Ларичев, умевший увлекать археологией даже пастухов диких минусинских степей, сказал как-то пророчески: «Ох, вспомним мы еще добрым словом эти времена, эти 80-е годы застоя».

Удивительное было время. Преследовалось любое инакомыслие и одновременно создавались невероятно благоприятные условия для расцвета талантов.

Финансовый отчет за месяцы работы экспедиционного отряда помещался в те годы на одном листочке, на научный отчет уходила пара недель, а все остальное время можно было заниматься наукой до упоения. Результатом такой организационной безалаберности (по нынешним меркам) стали удивительные открытия, интереснейшие статьи и солидные своей мудростью монографии.

Благоденствие в мире нашей науки закончилось в 1990-е. Все стало иначе.

Наукой теперь управляют все знающие энергичные менеджеры и «компетентные органы». Никому не нужный формальный научный отчет отвлекает не менее чем на полгода, а финансисты уверены, что мы рассчитываемся с мужиками за помощь в тайге казенной кредитной карточкой.

Наукой приходится заниматься в свободное от работы время.

Но это так... кстати.

Галина Федоровна Коробкова была ученицей Семенова. После его смерти в 1982 году она продолжила дело учителя и более 20 лет руководила работой его Лаборатории в Петербурге.

Дело было на подъеме, однако с середины 1990-х начался планомерный развал государства. Как говаривал один большой балагур и любитель «Pizza Hut» — «процесс пошел».

Оголодавшие в прямом смысле слова, лучшие люди Академии наук уезжали за рубеж тысячами. На глазах стали исчезать огромные научные школы, погибали исследовательские институты, уникальные специалисты по молекулярной биологии, квантовой физике, чтобы прокормить свои семьи, шли торговать капустой, самодельной водкой, китайским ширпотребом — одним словом, «Perestroyka».

Близко знакомый мне академик Иосиф Семенович Ладенко, автор первого науковедческого исследования генетической логики, в 1990-е годы, чтоб прокормиться и выжить, сажал картошку... Он был слеп: в послевоенное лихолетье в его мальчишеской руке разорвалась граната. Теперь же он приладил к лопате какую-то самодельную железку и копал. копал. копал. Картошка — это вам не анчоус: сама не вырастет.

Говорят, что у Коробковой был жесткий характер. Наверное, это не всегда приятно, но времена были лихие. Жили без разносолов.

«Семеновская» лаборатория под крылом Г. Ф. Коробковой не без потерь, но испытание прошла. Удалось сохранить помещение, фонды, людей... Удалось сохранить науку. А это ох как непросто.

Ее называли «Железная Леди».

Наверное, это так и было. Но я знал ее с совершенно иной стороны.

Она была бесконечно добра ко мне.

Она передавала мне все, что знала, умела, дарила мне книги и даже рукописи. Она выручала меня в трудных ситуациях, приходила на помощь сразу, не расспрашивая, когда, отчего и зачем, она умела чувствовать благодарность и никогда ее не ждала.

Г. Ф. Коробкова изучала историю земледелия Средней Азии, Кавказа, Северо-Западного Причерноморья. Исследовала материалы археологических памятников эпохи энеолита-бронзы Средней Азии, Кавказа, Украины, Южного Урала.

Но, думается, что еще более важной заслугой Галины Федоровны было сбережение людей, сохранение семеновской лаборатории, утверждение трасологии как отныне неотъемлемой части современных комплексных археологических исследований.

В последние годы вокруг нее было много учеников.

Ей повезло.

* * *

В 1980-й год, когда появилась знаменитая книга «Experimental Determination of Stone Tools Uses», в Иллинойском университете Чикаго Лоуренс Кили еще не был ни доцентом, ни профессором. В сообществе европейских трасологов его имя тогда никто не знал — о чем потом сожалели.

Его открытие было простым и гениальным.

Лоуренс Кили использовал оптический микроскоп, принципиально отличающийся от «семеновского» бинокуляра и дающий значительно большее увеличение исследуемой поверхности артефакта. Свет в таком приборе проходит через объектив и напрямую, без теней отражается от объекта. Это позволяет повысить «рабочий режим» микроскопа с 10–40, как у Семенова, до 500-кратного увеличения.

Мощные микроскопы Кили, конечно, эффектны, но что там видно?

Принципиальная новизна подхода Л. Кили заключалась в выборе иного объекта микроскопического исследования. Обнаружилось, что в процессе утилизации орудий из кремня их микроповерхность при контакте с обрабатываемым материалом меняет свою естественную «шероховатую» структуру на «желеобразную».

Поверхность зоны контакта инструмента с обрабатываемым материалом получила наименование «микрозаполировка». Было установлено, что различным видам сырья (кость, рог, дерево и т. д.) соответствовала своя структура микроповерхности износа.

Исследование и анализ «застывшей» поверхности желеобразной структуры на каменных орудиях дали возможность Л. Кили выработать трасологический метод нового поколения. Объектом исследований становятся теперь не различного рода деформации рабочих краев древних инструментов, а микроструктура видоизмененной поверхности камня, из которого орудие изготовлено.

Опыт Лоуренса Кили открыл для трасологов необычайно широкие возможности. Резко возросла точность определения функций древних инструментов из камня.

Для проверки эффективности метода Кили был проведен ряд «слепых тестов». Это когда один экспериментатор изготавливает орудия из камня, работает ими с различными материалами, а потом передает эти орудия другому исследователю. Ничего не зная о том, что представляют собой эти образцы, используя методику Кили, второй участник «слепого теста» дает свои заключения о назначении экспериментальных орудий и характере их использования.

Насколько точны совпадения — показатель эффективности метода.

Точность определений функций древних орудий по методу Кили проверяли неоднократно. Некоторые исследователи на обкатке его метода даже сделали себе научную карьеру.

В итоге было заявлено: точность практически абсолютная.

В истории археологии работы Лоуренса Кили стали вехой — заключения археологов о каменных орудиях наших предков стали верифицируемы. Это очень важно.

Говорят, что сам Кили не понимал, какую революцию в трасологии он породил.

Думаю, однако, что он понимал и даже очень хорошо.

Он был скромным человеком.

Кили был участником и даже руководителем раскопок в Калифорнии, в штате Вашингтон, в Англии, Испании, Бельгии, во Вьетнаме и Египте.

Он умер в 2017 году.

У него был жена Лесли, которой он посвятил свой главный научный труд, сын Пит, внучки Марси и Шеридан, которых он очень любил.

.......................

Сергей Аристархович Семенов (1898–1978)

Испытание долбленой лодки на р. Ангаре в 1957 году

Источник изображения: Семенов С. А. Развитие первобытной техники в каменном веке. Л., 1968. С. 114. Рис. 36

Галина Федоровна Коробкова (и ее первая волна учеников). 1985 год Источник изображения: Шаровская Т. А. Этапы творческого пути Галины Федоровны Коробковой. // Петербургская трасологическая школа и изучение древних культур Евразии: В честь юбилея Г. Ф. Коробковой. СПб., 2003. С. 12. Рис. 4

Лоуренс Кили (Lawrence H. Keeley) (1946–2017)

Печальная привычка российской интеллигенции при малейших житейских сложностях обращать свое растерянное лицо в сторону закатного солнца появилась давно, но утешает иных и до сего дня. Мол, там, за горами, и жизнь лучше, и начальство добрее, и наука процветает.

Не верьте.

Бывает даже хуже.

Вот пара случаев «из тамошней» жизни.

Первый.

В деревеньке Лез-Изи, на берегу речки Везер, у дороги к дому, где когда-то жил непревзойденный мастер систематизации всего и вся Франсуа Борд, приютилась крохотная хибара со странной вывеской «L'Atelier du Silex». С торца вход, а внутри открывалось нечто невероятное!

Весь пол в двух крошечных комнатах был усыпан отщепами, сколами, нуклеусами... На стене, на полках — шедевры: мустьерские остроконечники, снятия леваллуа, огромные пластины позднего палеолита и микропластинки неолита, бифасы сказочно древнего ашеля, ножи солютре, наконечники фолсом и кловис, скребки, резцы, резчики... Сокровища!

Скромный обитатель «ателье» умел делать из камня все, что находят археологи при своих раскопках. Он использовал только аналогичные древним инструменты и то же сырье, что и первобытный человек. Он изготавливал из камня орудия всех эпох, всех известных археологам палеолитических культур. Он прочувствовал, прознал и испытал практически все технологические тайны каменного века. Разговор с ним мог стать бесконечным.

Он не был сотрудником какого-либо исследовательского института, не был членом академий, не имел званий и научных степеней, но о древнейших технологиях работы с камнем он знал все. Он был очень скромен и, видно, совсем не богат. Деньги за свой труд он получал от случайных и редких туристов. Ни разу за многие годы сюда не заглянул никто из археологов, копающих подножье клифа в полусотне шагов от его хижины.

Потому что наука и жизнь в науке — дело непростое и разное.

Такие вот дела.

Сейчас домик совсем обветшал, а тропинка к нему заросла травой.

Люди не вечны.

Случай второй.

Несколько лет назад группа ведущих археологов пригласила и с большим почетом привезла во Францию одетую в экзотические наряды милую старушку из Австралии. Специалисты по палеолиту Европы полагали, что она как представительница «светло мыслящих» аборигенов способна не только лучше всех понять назначение, сюжеты и символы древнейших рисунков на стенах пещер Ляско и Шове, но и даст стимул для современных аналитических исследований в европейской археологии.

Программа предполагалась обширная.

Но...

Австралийская гуру, как я понял, выполнила свою миссию лишь частично: в нарисованном около 12 тыс. лет назад хаосе линий и фигур Пещеры Тысячи Мамонтов (Руффиньяк) она увидела крокодилов, кенгуру и... бумеранги.

Она старалась.

Французов было жалко.

Всем было как-то неловко.

К чему две эти истории?

К тому, что обе они отражают реалии современной археологии.

Во-первых, в XXI веке археология палеолита лишилась социального заказа. Публике стало решительно все равно, где и когда появился человек. Историю своего происхождения налогоплательщик для себя уже уяснил, смирился и даже стал гордиться своей более длинной родословной, чем он это предполагал до прочтения утренней газеты.

Финансирование исследований резко сократилось.

Престиж упал.

Это породило стремление научного сообщества к корпоративной самоизоляции. Что не есть хорошо и чревато проявлением энтропии.

Во-вторых, существующая примерно с XVII века парадигма перестала удовлетворять способных к рефлексии исследователей археологии палеолита. Материалистическое мышление в гуманитарных исследованиях к нынешним временам перестало быть эффективным и привело исследователей к поиску иных источников вдохновения, а так как христианская традиция в Европе была уже давно забыта — вполне логичным было обращение к авторитетам типа упомянутой выше австралийской гуру.

Результат подобных опытов стал очевиден: от крупных аналитических исследований в археологии палеолита на подобной основе придется отказаться.

Оба эти явления можно обозначить коротким словом «кризис». Его проявлением в современной археологии стал фактический отход от изучения собственно человека прошлого. Внимание подавляющего большинства исследователей сосредоточилось на изучении исключительно материальной культуры наших предков.

Человека, чтоб не мутил воду, отодвинули.

В некоторой степени это можно считать выходом из кризиса, но такое самоограничение неестественно — археология способна на много большее.

Материалистическое мировоззрение на Востоке оказалось покрепче западного.

Человек здесь никогда не был в центре внимания археологов.

Главное, что интересовало исследователей, — орудия труда, процесс производства, прогресс в технологии.

Тем не менее к настоящему времени было сделано весьма немало. Обнаружены сотни палеолитических местонахождений. Произведены чрезвычайно тщательные раскопки. Из земли поднято сотни тысяч каменных артефактов. Собрана масса данных для определения условий обитания человека на самых разных этапах нашей истории. На основе традиционных методов удалось завершить почти вековой титанический труд: были определены пути миграционных потоков заселения континентов; выстроена хронология событий; выявлены базовые для сравнительного анализа археологические памятники.

История материальной культуры наших предков в эпоху палеолита вышла на невообразимый прежде информационный уровень и приобрела достаточную для понимания полноту (см. Деревянко, 2015; 2017; 2018; 2019; 2020).

Вместе с тем...

.......................

Гостья из Австралии после посещения пещеры Руфиньяк. Обмен впечатлениями об искусстве палеолита

Вместе с тем...

В XXI веке, после ряда открытий новых местонахождений следов человека эпохи палеолита, после гипотез о направлении и последовательности заселения людьми и человекообразными обезьянами территории Евразии, без ответа в нашей науке остался один весьма важный вопрос: что же есть человек?

Кого же мы изучаем?

Трудно поверить, но археологи, занятые поисками наших предков, не могут отличить человека от обезьяны.

Да.

Это именно так, и это совсем не случайно.

Так кто же есть человек?

Этот вопрос был задан еще на дискуссии Платона и Диогена из Синопа (того самого, что жил в бочке). Тезис Платона вы, наверное, знаете: «Человек — это двуногое без перьев». Помните и принесенного Диогеном ощипанного петуха («платоновского человека»).

После краткой дискуссии последовал и окончательный вывод — «двуногое, без перьев и с плоскими ногтями».

Это совсем не смешно.

Это не глупость, это честное признание бессилия атеистической мысли в эпоху античности разобраться с ключевым вопросом самопознания. Не думаю, что это многих тогда радовало.

Уйти от прямого ответа на ключевой вопрос самопознания стремятся люди самых разных профессий, однако в антропологии без понятия «человек» обойтись очень сложно, и определение нашей сущности в этой науке сделать пришлось (Алексеев, 1975. С. 5–48; Алексеев, Першиц, 1958; и др.). Комплекс наших отличий от «обезьяны» называется «гоминидной триадой» (Деревянко, Маркин, Васильев, 1994. С. 143), то есть совокупностью таких качеств «животного», как «прямохождение, определенный объем мозга и способные для относительно тонкой работы руки».

Маловато, конечно, но что делать...

Человек, по понятиям антропологии, как биологический вид входит в отряд «приматов» (вместе с обезьянами и «полуобезьянами»), общепринятой классификации которых к настоящему времени нет (Там же) и в ближайшем будущем не ожидается.

В составе «приматов» антропологи выделяют семейство «гоминид», где оказался и «современный человек», и «ископаемые люди», и некоторые «вымершие высшие приматы типа австралопитеков».

Есть еще и такое понятие, как «человекообразные обезьяны», под которыми биологи подразумевают гиббонов и понгид (к ним относят горилл, шимпанзе и орангутангов), а в популярной археологической литературе — «существа», занимающие как бы промежуточное положение между древними вымершими обезьянами и человеком «современного облика».

Как видим, в целом типология довольно путаная. В руках антропологов кости; у нас — камни.

Кто же есть «человек» с точки зрения археологии? Должны существовать отличия следов деятельности обезьяны от следов деятельности человека.

Первый шаг в поиске подобного рода определений сделали, правда, не археологи. Этих персон стоит упомянуть — станет яснее, где и в какой среде зарождались подобные идеи. Вероятно, раньше всех прямо заявил об этом Бенджамин Франклин (см. бумажку в 100 долларов)... Его приговор был таков: «Человек — это животное, делающее орудия» (да, первым был именно он, а не какой-то там «классик марксизма-ленинизма»).

Не мог пройти мимо и наш властитель либеральных умов, «людовед и душелюб» Н. А. Радищев: «Паче всего человека отличающее качество состоит в прямохождении».

Побоялся остаться в стороне и Фридрих Энгельс: главное, по его мнению, — «способность трудиться». Звучит это, правда, довольно расплывчато, но меж тем такое понимание человека стало основным в марксистской науке. В советской археологии, например, вполне всерьез бытовали определения вроде того, что «с точки зрения коммунистической идеологии настоящий человек — это прежде всего настоящий труженик». И такой странной гипотезе в 60-е годы ХХ века придавалось настолько большое значение, что порой в научных публикациях можно было прочесть следующее: «Главная особенность этой концепции состоит в том, что она есть... истина и притом истина абсолютная» (Зыбковец, 1967. С. 57). Вот так. Ни больше, ни меньше. Еще и курсивом.

В археологической литературе более позднего времени можно встретить такие заключения: «Основное отличие людей от всех животных, даже самых высокоорганизованных, это труд, изготовление орудий труда» (Борисковский, 1977. С. 24).

Но сейчас уже нельзя мыслить столь однозначно и не знать, что орудия делают и животные. Похоже, что делали их и некоторые ныне вымершие виды обезьян. Так, согласно господствующему в антропологии мнению, в начале родословной линии Homo следует поставить Homo habilis, который, как предполагают, изготавливал орудия из камня и имел черепную коробку размером больше, чем у хронологически предшествующих ему австралопитековых. Связан Homo habilis с последними генетически или нет — единое мнение у антропологов отсутствует. Выделяется ими еще и Homo erectus. Исследования «последних лет с этим видом связывают совокупность азиатских черепов и африканские материалы, часть которых датируется глубокой древностью» (Деревянко, Маркин, Васильев, 1994. С. 145, 146). К группе Homo erectus различные исследователи относят «человекообразных» существ, умеющих делать орудия из камня. «Ближе к нам», как полагают опять же некоторые специалисты, находится «неандертальский вид», ставший «основой для формирования Homo sapiens'a» (Там же).

Всякое ли существо, которое кололо камень в древности, можно считать человеком? Давайте приглядимся внимательнее...

«Homo habilis — хороший тому пример. Лицо его оставалось примитивным (выступающие подглазничные валики, плоский нос, выдвинутые челюсти)...» (Деревянко, Маркин, Васильев, 1994. С. 148–149). Объем мозга составлял 680–775 куб. см. Homo habilis'у «...вряд ли удавался весь спектр звуков». Рост — 1,5 м, вес — 50 кг (Там же).

Homo erectus — «человек прямоходящий, в отличие от других гоминид, был впервые обнаружен в Азии» (Там же). «Несмотря на возросший объем мозга, речевой аппарат Homo erectus был, вероятно, слабо развит, количество звуков ограничено» (Там же). Череп делающего примитивные каменные орудия существа «сохранил архаические черты (костная задняя выпуклость, скошенный лоб, надглазничный выступ лобной кости, плоская лицевая часть, крупные выдвинутые челюсти, массивные зубы, которые, впрочем, были меньше, чем у Homo habilis, подбородок отсутствовал). Азиатские коллекции представлены сильно утолщенными черепами, самыми толстыми из всех гоминид» (Там же. С. 149–150).

Итак, вид эти существа имели практически «обезьяний», с выражением своих мыслей испытывали, похоже, большие трудности.

Действительно ли это были люди?

На незасеянном поле неизбежно прорастают сорняки.

Невнятные и скороспелые заключения о сущности человека обязательно порождает глупость, и потому примитивное понимание генезиса человека естественно для многих наших современников. А если они еще и археологией занимаются, то после некоторого периода размышлений типа «почему я стал ходить не на четырех конечностях, как мои сородичи-обезьяны, а на двух?.. почему так случилось?» (Матюшин, 1986. С. 5–6) — им тут вполне очевидна и цепочка для вполне логичных рассуждений. Читаем: «Работая руками, человек так натренировал их, что у него развился большой палец, и рука изменилась. От «раздумий о работе» у него увеличился объем мозга, и все это передавалось по наследству. Так медленно и постепенно менялась внешность человека, и он все больше и больше отдалялся от обезьяны и приближался к нам» (Матюшин, 1982. С. 14).

На таких книгах выросло уже не одно поколение.

Это печально, но...

Отвлечемся пока от антропологии и вернемся к нашим артефактам.

Может быть, человек обрабатывал камень как-то иначе, чем похожие на него палеообезьяны? Может быть, у орудий, сделанных именно человеком, есть какие-нибудь специфические отличия? Если так, то есть ли у нас шанс найти археологическими методами отличия артефактов человека от артефактов «умелой обезьяны»?

Экспериментальная археология к настоящему времени успела сделать в этой области исследований достаточно много. Достаточно и для того, чтобы глупости «марксизма-ленинизма» бездумно не повторять.

Археологи, стремящиеся к серьезному осмыслению материалов раннепалеолитических коллекций, в итоге многолетних исследований процессов производства каменных орудий пришли к важнейшему предположению: вполне могла существовать и, вероятно, существовала, очень заметная грань, отделяющая специфику технологического мышления давно вымершей «обезьяны умелой» от технологического мышления древнейших людей.

Любопытные результаты были получены после проведения специальных экспериментальных исследований.

Опыт экспериментального расщепления камня так, как это делалось в эпоху палеолита, показал, что в технологическом мышлении человека и палеообезьяны есть одно очень важное радикальное отличие. Причем оно столь существенно, что предположить приобретение обезьянами относительно более прогрессивных навыков работы с камнем в результате самопроизвольной эволюции практически невозможно. Различия между «обезьяньей» и «человеческой» технологией работы оказались столь радикальными, что вообразить их эволюцию из одного в другое стало столь же сложно, как вообразить развитие способности видеть мир в красках у животных, имеющих черно-серо-белое зрение.

Речь идет об особенностях пространственного восприятия.

При изготовлении орудия, работая с камнем, палеообезьяна воспринимала его как предмет, от которого можно отделять лишние части путем плоскостного стесывания. Как, например, срезается ножом «лишняя» часть картофелины.

Иначе говоря, «в каком направлении ударишь по камню, в той плоскости и направлении камень и отколется...».

В реальности это не так.

Даже очень «умелая» обезьяна не могла вообразить, что результатом удара является не плоскость, а коническая, то есть объемная конфигурация трещины и расщепление камня есть способность прогнозировать форму отделяемой ударом части как результата взаимодействия основной и отраженных внутри объема камня ударных волн.

Технологическое мышление «способной» обезьяны подчеркнуто плоскостное; технологическое мышление человека всегда объемно, и особенно отрадно отметить, что следы реализации «обезьяньего» технологического мышления всегда отчетливо фиксируются при анализе древних каменных изделий.

Практика показывает, что для расщепления камня «плоскостного воображения» может быть достаточно. То есть, в принципе, так работать можно. Но результатами труда палеообезьяны становились только простейшие артефакты.

Особенность мышления человека проявляется в его способности просчитывать возможные последовательности формоизменений обрабатываемого сырья, в использовании достаточно широкой совокупности технических приемов воздействия на обрабатываемый материал. Человек способен осмысливать и достаточно далеко предвидеть последствия этапов своей деятельности, предполагать и заранее определять способы решения прогнозируемых проблем. Только человек обладает способностью эффективно планировать процесс производства каменного инструментария и гибко адаптировать его практическую реализацию.

Первые материальные следы именно человека — орудия труда ашельской культуры — результат не просто интеллектуального превосходства над носителями олдувайской («обезьяньей») культуры, а след наших самых далеких предков — первых людей в истории.

* * *

Когда же появился человек?

С конкретными цифрами пока сложно — исследования в археологии не прерываются, но общая схема различима достаточно отчетливо.

В весьма удаленную от интересующего нас времени эпоху (около 4 млн лет назад) палеонтологи фиксируют существование «древнейших гоминид» — австралопитеков. Выделяется несколько их видов: Australopithecus afarensis (южная обезьяна из Афара), Australopithecus africanus (африканская южная обезьяна) и др. Антропологи предполагают достаточно непростую эволюцию австралопитековых гоминид, в результате которой часть из них приобрела способность расщеплять камень и изготавливать из него простейшие изделия. Существ назвали — Homo habilis, Homo ergaster и Homo erectus. С термином Homo антропологи, конечно же, погорячились. Да и вообще... Но, надеюсь, все понемногу поправится. Как показывает время, «биологические имена имеют тенденцию меняться» (Деревянко, Маркин, Васильев, 1994. С. 149). Антропология — наука непростая. И, наверное, поэтому родословное древо гоминид, вычерченное одним исследователем, редко совпадает с версией другого специалиста. Все крайне переменчиво. К Homo erectus, например, сейчас относят и синантропа («пекинского человека»), и скандально известного питекантропа («яванского человека»)...

Очевидно, что для всей этой компании необходимо подобрать какое-то общее наименование.

Наиболее разумно назвать всех живших во времена появления человека и ранее, как полагают, близких к нему по своему биологическому строению, но ныне вымерших существ археопитеками — от греческих слов «древний» и «обезьяна». Тем же из них, кто был способен изготовить из камня или других материалов хоть какие-нибудь приспособления для добывания пищи, можно даровать титул «умелый».

Олдувайская археологическая культура, по всей вероятности, есть результат активности именно археопитека умелого. Нижняя хронологическая граница олдувайской культуры — приблизительно 2 млн лет назад. Верхний хронологический рубеж — около 800 тыс. лет назад — время начала постепенного исчезновения следов олдувайской культуры. Этот же период приблизительно есть и время появления ашельской культуры.

На основе полученных экспериментально-технологических данных о древнейшем каменном инструментарии можно уверенно сказать, что генетической взаимосвязи между технологиями производства изделий «олдувая» и орудий «ашеля» не существует.

Ашельская культура уникальна, возникает внезапно, без фиксируемых археологическими методами «корней».

Ашельская культура постепенно менялась. Но особенно примечательно то, что все это происходило вне какого-либо контакта с носителями «галечных традиций». Короче говоря, общения человека с археопитеками не зафиксировано. У нас нет «родственников» среди «умелых обезьян», оставивших нам камни олдувая.

В дальнейшем ашельская технология расщепления камня постепенно эволюционирует в мустьерскую, которая, в свою очередь, перерастает в позднепалеолитические и неолитические технологии. Фиксируемая специалистами изменчивость способов обработки камня в это время обуславливалась преимущественно внешними обстоятельствами (особенностями природного окружения).

Археология как наука об артефактах не свидетельствует об эволюции человека. Со времени возникновения культуры ашеля его способности, судя по результатам его работы с камнем, остались на одном, достаточно высоком уровне.

Наиболее корректным словом для обозначения людей, живших в эпоху палеолита, можно считать термин «архантроп» (от греческих «древний» и «человек»). К каковым можно отнести практически всех людей до-неолитической, если угодно — «допотопной», истории, то есть всех наших предков, жизнь которых мы знаем преимущественно не по письменным источникам, а из анализа оставшихся после них артефактов.

Что в итоге?

А получается, что...

Человек, по данным археологии, пришел в мир исторически «неожиданно», без каких-либо «природных» предпосылок, без доступной нашему пониманию «биологической необходимости», вопреки всякой привычной постепенности или даже формальной логике.

Такой вот парадокс.

.......................

Платон (Πλάτων)

(428/427 или 424/423–348/347 до Р. Х.)

Орудия труда человекообразных обезьян (олдувай) и людей (ашельская культура) в период древнейшего палеолита Источники изображения: Григорьев Г. П. Палеолит Африки // Палеолит мира. Л., 1977. С. 72–73; Возникновение человеческого общества. Палеолит Африки //Палеолит мира. Исследования по археологии древнего каменного века. Л., 1977. С. 113

Схема генезиса археопитеков и архантропов

Попробуем прочесть такой текст.

«Первобытные люди, подобно животным, рождались в лесах, пещерах и рощах и проводили свою жизнь, питаясь полевой пищей. Тем временем в некоем месте часто растущие деревья, шатаемые бурями и ветром и трясь друг об друга ветвями, вспыхнули огнем, и находившиеся в окрестностях люди, перепуганные сильным его пламенем, разбежались. Затем, когда все успокоилось, они подошли ближе и, заметив, что тепло от огня очень приятно, стали подбрасывать в огонь дрова и, таким образом поддерживая его, привлекать других и показывать им знаками, какую можно извлечь из этого пользу. В этом сходбище людей, когда каждый по-разному испускал дыханием голос, они, благодаря ежедневному навыку, установили, как случилось, слова, а затем, обозначая ими наиболее употребительные вещи, ненароком стали, наконец, говорить, и так положили начало взаимной речи. Итак, благодаря открытию огня, у людей зародилось общение, собрание и сожитие. Они стали сходиться во множестве вместе и, будучи от природы одарены тем преимуществом перед остальными животными, что ходят не склонившись, а прямо, взирая на великолепие небосвода и звезд, и легко делают что угодно руками и пальцами, начали в этом сборище одни — делать шалаши из зеленых ветвей, другие — рыть в горах пещеры, а иные, подражая гнездам ласточек и приемам их построек, — делать себе убежище из глины и веток. Тут, наблюдая чужие жилища и прибавляя к собственным выдумкам новые, они день ото дня строили все лучшие и лучшие виды хижин» (Витрувий, 2006. С. 36).

Если не обращать внимания на некоторую архаичность стиля, можно сказать, что это вполне ясное изложение современного псевдонаучного взгляда на жизнь наших предков в палеолите. Тут все почти дословно так, как во многих популярных книгах по археологии. Две тысячи лет прошло, даже больше, а ничего не переменилось. Как Марк Витрувий Поллион пытался компенсировать скудность знаний блестящей логикой, так и сейчас поступают — ничего нового.

Вместе с тем реальная наука знает сейчас несколько больше журналистов и «знатоков» из Интернета. Несмотря на все трудности, современная археология смогла собрать достаточно свидетельств, чтобы не изображать жизнь наших предков красками уныния и печали.

Ключевую роль в познании бытовых сторон жизни человека палеолита сыграла экспериментальная археология. Благодаря верификации археологических гипотез удалось сделать очерк жизни наших предков лишенным домыслов или фантазий.

На тех «волосатых дикарей», что долго изображались в школьных учебниках, люди эпохи палеолита оказались совсем не похожи.

Так что с новым обликом наших самых далеких предков придется познакомиться заново.

Начнем по порядку: где и как жили; как добывали огонь, хватало ли еды и все прочее.

Если вкратце, то получается так.

В рассуждениях о том, что представляло собой жилище наших предков, следует начинать с базовых тезисов:

1. Троглодит — это не голодный муж, а житель пещер. Высекать дома в скалах до сих пор предпочитают жители Каппадокии, южного Туниса, некоторых районов Китая, юга Франции и т. д. В климатических условиях этих регионов так удобнее: в пещерных жилищах летом прохладно, зимой тепло.

2. Принято считать, что в древности люди жили исключительно в пещерах, но и это не совсем так.

К пещерам у людей было различное отношение. Она могла использоваться ими как:

— святилище;

— место погребения сородичей (зачастую чем-то выделяющихся из сообщества);

— естественный холодильник для продуктов;

— убежище от непогоды;

— стойло для скота.

Наконец, она могла использоваться и как жилище (постоянное или временное).

Если люди собирались какое-то время пожить в пещере, то при ее выборе у поселенцев имелся целый набор требований.

Пещера должна была быть:

— сухой (без капели с потолка);

— с прочным сводом (на голову не должны периодически падать камни);

— с ровным, не загроможденным каменными глыбами полом;

— просторной (пригодной для проживания нескольких человек).

Требования к месту расположения пещеры:

— недалеко от воды;

— вход должен быть ориентирован на полуденное солнце (для прогрева);

— подход к пещере должен быть удобным для своих и труднодоступным для врагов.

Это только основные требования. Существовало еще и множество других.

Встречаются пещеры практически идеальные для долговременного поселения. Например, пещера Хауа Фтеах в Киренаике (Африка) имеет гигантский навес перед входом. Укрытая от непогоды площадь этой пещеры настолько огромна, что на ней можно разместить с десяток современных коттеджей с гаражами и небольшими садиками.

Знаменитая Денисова пещера на Алтае хороша не только пространством, пригодным для жилья 10–15 человек, но и наличием «дымохода» в потолке. В пещере можно разжигать костры и готовить на них пищу — в своде потолка есть удобное естественное отверстие для выхода дыма.

Просторны и многие другие пещерные жилища древних людей: Табун в Палестине, Комб Греналь во Франции, Шанидар в Ираке.

Есть даже такие уникальные места, как скальный навес у городка Лез-Изи (Южная Франция), где удобная естественная крыша, защищающая от непогоды, имеет протяженность в несколько километров.

Но все же таких хороших пещер встречается немного.

Выкопать «пещерку» самим можно, но такое сооружение опасно для жизни. В обрывистом склоне оврага, например, «пещерка» может стать «могилкой». Долбить же скалы очень трудоемко.

Поэтому чаще всего наши предки жили все же не в пещерах. Люди строили себе «дома». Хижину под открытым небом создавали и как временное укрытие от непогоды, и как место длительного проживания. В последнем случае хижина должна была еще и сохранять тепло.

Во французской Ривьере, недалеко от Ниццы, археологи нашли следы первопоселенцев. Прибыли они сюда этак 200–400 тыс. лет назад и жили в хижинах из жердей и шкур. Построено здесь было более двух десятков овальных в плане «домов». Площадь каждого из них невелика — в основании примерно 5 на 10 метров. По периметру сооружений найдены камни для прижимания тента из шкур и следы втыкавшихся в землю кольев, веток и опорных шестов. В центре располагался обложенный крупными камнями очаг. Каждое сооружение одновременно служило спальней, кухней и мастерской.

Археологи сумели даже проанализировать и сопоставить плотность песка внутри и снаружи хижин. Выяснилось, что люди «топтались» в домах не подолгу, всего несколько дней в году. Вероятно, переночевав, они перебирались на новые места. В Ницце в эпоху палеолита жили не богатые старички из Айовы, а бродячие охотники, которых кормили ноги.

В эпоху палеолита строилось множество домов самого различного назначения для разных времен года. Древние хижины имели много различий и вместе с тем много общего. Дома сооружались круглыми, квадратными, вытянутыми, подовальными или подпрямоугольными в плане.

Очаг древние строители располагали и внутри жилища, и снаружи, и у входа, и на пороге. Дым уходил через крышу, через дверь, через щели конструкции, либо «дымохода» вообще не делали. Каркас дома «вязали» из палок, жердей, бревен или костей мамонта. Утепляли свой дом снаружи ветками, выделанной кожей, корой, дерном, берестой и даже мехом. Дома были переносными и стационарными, летними и зимними, временными и постоянными, отдельными и смежными, двойными, тройными.

Одно перечисление известных археологам типов древних жилых конструкций способно утомить даже очень заинтересованного читателя. Просто сравните: палеолитическое и современное жилище. Различия, по сути, невелики.

Как же жилось людям эпохи палеолита в таких домах?

Судя по всему, неплохо. В отличие от комфорта в его современном понимании, достигался комфорт жизненно необходимый.

Никаких существенных отличий между жилищами людей в эпоху палеолита и сооружениями современных жителей Севера нет.

Персонажи романа Жюля Верна «Таинственный остров», оказавшись вне привычных городских стен, сетовали: «Спички, которые в обитаемых краях так мало ценятся, которыми пользуются так равнодушно и жгут их так расточительно, тут были настоящим сокровищем...» Ради добычи огня несчастные французы собирались тереть «друг о друга две сухие чурки». К счастью, до этого у них не дошло. Потерянные спички обнаружились. Но, судя по интонациям беседы героев, альтернативой для них была голодная и холодная смерть.

В древности люди были не столь нервны.

В настоящее время в археологии нет сомнений об использовании человеком огня с самого начала его истории. Первые же косвенные свидетельства добычи огня — эпоха среднего палеолита, то есть несколько позже. В общем — огонь с нами был всегда, но относились к нему люди тогда иначе, чем мы.

Люди прошлого хорошо понимали, например, различия слов «костер» и «очаг». Костры были кратковременные и долговременные, для приготовления еды, для освещения, для обогрева, для ночевки и т. д. Были даже костры сигнальные, очень непростые, кстати. Все адаптировалось к погоде, времени года, к свойству древесины — всех особенностей не перечислишь.

Тут они были явно мудрее нас. Жизнь заставляла, и опыта у них было предостаточно.

Археологам всегда интересно «заглянуть в прошлое», представить себя на месте событий, а во всяких пространственных реконструкциях такого рода важна «отправная точка». Костер в этом качестве — идеален. Для археологов он — «печка», от которой принято «танцевать».

Результаты изучения следов горения на палеолитических стоянках поразительны. Благодаря экспериментальной археологии, мы получаем возможность сравнить особенности поведения людей у костра сейчас и их предков сотни тысяч лет назад. Да и не только около костра...

В околонаучной литературе упорно циркулирует легенда об ужасах древней кулинарии. Сидя за обеденным столом с полухимическими яствами, наш сытый обыватель почему-то хочет видеть своих предков в состоянии постоянного недоедания.

Но в археологии нет прямых доказательств того, что человек часто голодал или питался некачественными продуктами. Разговоры о том, что он кушал, например, дохлых мамонтов или подбирал то, что не доели сильные дикие хищники — это или гипотезы, или изобретение журналистов.

Одно собирательство могло стать и наверняка было вполне достаточным источником для беззаботного проживания не только в тропических регионах нашей планеты, но и в средних широтах.

В тех случаях, когда по остаткам пищи или при изучении свалок древнего мусора археологам удается достаточно точно определить состав съеденных людьми продуктов, меню наших предков в эпоху палеолита выглядит совсем неплохо.

Что касается добычи калорийной пищи, то и это, похоже, было не слишком большой проблемой. Охотиться умели, и было на кого.

Места стабильной охоты, конечно, редкость. Но не такая уж и большая.

Часто люди селились на берегах небольших рек в тех местах, где они впадали в реку более полноводную. И не только из-за хорошей рыбалки: здесь можно было перегородить засекой устье речной долины. Если склоны гор достаточно высоки, то невысокий «забор» из поваленных деревьев и кустарника отсечет всех оставшихся в ущелье животных (любопытно, но дикие звери не любят перелезать даже через невысокое препятствие). Современные охотники этим часто пользуются. Огороженные таким «забором» животные будут как «припас» для охоты (например, зимой). В долину по мере необходимости можно ходить за провиантом, как в заказник.

Особенности климата, ландшафта или фауны всегда определяли выбор места поселения. В тайге Алтая, например, нет более удачных для охоты мест, чем у солонцов. Для животных соль — лакомство, ради которого они будут всегда поблизости. В пустынных районах Африки или Центральной Азии разумно основать поселение у водопоя. В лабиринтах водных потоков Дальнего Востока — у речных переправ.

Практически все места обитания человека в эпоху палеолита связаны с местами добычи пищи способами простыми и совсем необременительными.

Если коротко, то люди палеолита питались недурно. Изученная с невероятной детальностью позднепалеолитическая стоянка Пенсе-ван дала свидетельства о весьма сбалансированной диете ее обитателей.

Бесконечное количество пищи давало собирательство. В средних широтах ресурс дикоросов огромен (Волков, 2008. С. 125–135).

Людоедство отмечено пока только в воображении продюсеров из урочища Hollywood (Северная Америка) и в несвежих головах довольно редких археологов-энтузиастов.

В реальном изучении древнего каменного инструментария ключевую роль выполнила, опять же, экспериментальная археология.

Уметь колоть камень и делать из него орудия так, как наши далекие предки, обязан всякий археолог, изучающий палеолит.

Не запрещено попробовать себя и всем желающим.

Для того чтобы сделать орудие из камня, есть два пути.

Самый простой — самый быстрый. Возьмите две речных гальки средних размеров. Одна из них будет у вас отбойником, другая — будущим орудием. Гальку-заготовку зафиксируйте на чем-нибудь и бейте по ней другим камнем.

Два-три хороших удара, и галька расколется. Может быть, расколется так, что на ней образуется острый край.

Если оба ваши глаза остались целы, вы увидите — получилось простейшее орудие человекообразной обезьяны. Чтобы получилось орудие человека, потрудиться придется много больше.

Орудия человека много сложнее, и их отличия не только внешние — их изготовление требует осмысления и опыта.

Что же был обязан знать человек, чтобы делать орудия из камня? Попробуем перечислить, а заодно и вообразить, кстати, возможна ли была передача подобных знаний без наличия развитого языка, как полагают некоторые археологи, а только с помощью жестов или мычания. Причем, вероятно, столь выразительного, что в древности «ученики» демонстрировали удивительно стабильные успехи.

Итак:

— месторождения и свойства кремнистых пород (где, что и как добывать; характеристики камня как материала для расщепления: структура, зернистость, вязкость, износоустойчивость и т. п.);

— способы подготовки сырья перед расщеплением: термическая обработка (температурные режимы разогрева и режимы охлаждения), искусственное насыщение породы влагой и способы хранения сырья;

— способы оптимизации формы сырья для регулярного расщепления;

— различные способы и их эффективность в формировании импульса силы (как воздействовать на камень: удар, отжим, удар через посредников различных типов, усиленный отжим, различного рода ретушь и т. д.);

— свойства материалов, из которых изготовлены отбойники, посредники, отжимники, ретушеры и прочие орудия расщепления;

— теоретические знания о распространении волн в изотропных телах различных форм (то есть особенности движения и отражения ударной волны в расщепляемом камне);

— теория и практика аномалий (преодоление проблем дефектного сырья, способы исправления ошибок, совершенных в процессе расщепления).

Перечислены только области знаний, что-то вроде оглавления устного «учебника» эпохи каменного века, причем еще только для начальных классов.

Американец Дж. С. Уиттакер опубликовал в Техасе что-то вроде учебника по изготовлению каменных орудий. Зачем? Да просто в те годы многие школьники за океаном увлекались изготовлением копий древних каменных орудий. Автор пересказал читателям только основы техники расщепления, для изложения которых ему потребовалось более 300 страниц текста и более двух сотен схем и иллюстраций. Настоящее же искусство, которое очень часто демонстрировали наши предки, начиналось только после окончания «палеолитического университета», когда виртуозность мастера выражалась, например, как в китайской каллиграфии, в особой ритмике снятий с фронта скалывания или в выработке гармоничных, вероятно, излюбленных пропорций изделий.

Самым интересным, пожалуй, является то, что человек всегда проявлял присущее ему чувство красоты и гармонии, даже тогда, когда это, казалось бы, не определялось необходимостью.

Особенно отрадно отметить, что высочайшие взлеты мастерства фиксируются в артефактах не только позднего периода палеолита, но и на самых ранних, древнейших изделиях человека.

Хорошо, а как с эффективностью каменных орудий? Может ими и колбасу толком не порезать.

Это верно.

Но при работе с другими материалами...

Как это ни странно, но орудия труда в эпоху камня были всегда достаточно хороши для целей и задач своего времени. Однозначно утверждать, что более поздний инструментарий безоговорочно превосходит по качеству более ранний, нельзя. Упрощенная схема эволюции инструментария в каменном веке «от примитивного — к совершенному» несостоятельна.

Кстати, лезвие каменного пластинчатого ножа эпохи среднего и позднего палеолита острее любого металлического ножа.

Имейте это в виду.

В наш век интернета и жевательной резинки совсем нетрудно возомнить себя умнее своих предков, живших в эпоху палеолита.

Эта мысль согревает.

Да, мы многое знаем, много умеем. Однако сейчас далеко не все люди заняты космонавтикой или работают в таких недосягаемо высоких интеллектуальных сферах, как создание компьютерных программ для бухгалтеров. Масса людей занята делами попроще... Кто поручится, что наша голова заполнена знаниями в большем количестве, чем у наших предков? Не исключено, что объем их знаний был не меньше.

Попробуйте представить себя на их месте. Сможете ли вы быть равным среди охотников палеолита?

Для того чтобы жить в эпоху камня, человеку требовалось держать в памяти массу знаний, продиктованных опытом. Знания эти были крайне насущны. От них зависела жизнь. Как будут вести себя завтра животные, на которых придется охотиться? Как переменится погода? Далеко ли до зимних холодов? Как сделать припас на зиму? Как обустроить хранилища продуктов? Вопросов столько, что и не перечислишь. Знаете ли все это вы? Сможете ли ответить на такие вопросы без Интернета, календаря и справочников? Не окажется ли, что наша голова просто наполнена чем-то другим, нежели голова «допотопного» человека? И кто из нас действительно более знающий? Кто более сообразительный? Сопоставлять наших современников и людей далекого прошлого трудно. Наши «условия обитания» слишком разные. Но сравнить людей, живших в разные периоды эпохи каменного века, можно. Это сравнение будет корректнее: у наших предков, живших на протяжении указанного периода истории, были одинаковые возможности для реализации своих дарований.

Широко распространено убеждение, что в жизни человека периода раннего палеолита все было более упрощенным, грубым и примитивным по сравнению с тем, как жили люди в период, например, палеолита позднего. Однако не все так просто.

Сравнительный анализ коллекций находок раннего и позднего палеолита действительно показывает нам, что различия в формах использованных орудий труда есть и они достаточно заметны. Поздний инструментарий разнообразнее по составу, встречаются орудия (иногда) более эффективные в работе; бывает, что при их изготовлении люди использовали более удачное сырье. Человечество накапливало знания о свойствах материала, из которого приходилось изготавливать орудия, приобретало опыт обработки камня.

Но менялись ли природные способности человека? Сможем ли мы найти доказательства хронологически последовательного совершенствования интеллектуальных способностей человека?

Оказалось, что такая возможность у археологов есть.

Для изготовления каменного орудия, как мы знаем, требовался не только достаточно большой объем знаний, но и способность этой информацией пользоваться. Измерить объем знаний человека, изучая каменный артефакт из археологической коллекции, трудно. Но определить уровень способностей человека применять свои технические знания вполне возможно.

«Идеальные» варианты планирования достаточно сложного процесса расщепления камня в представлении людей, живших в различные исторические эпохи, могут существенно отличаться друг от друга. Но эти представления о «наилучшем» можно сопоставить между собой и, самое главное, — сравнить с идеалом, представления о котором получены на основе современного опыта и математического моделирования процесса расщепления камня.

Специальные экспериментально-технологические исследования показали, что за долгий период (конкретно: в период от раннего до конца среднего палеолита) люди не превзошли себя. Интеллектуальные способности наших предков на протяжении почти полумиллиона лет оставались примерно на одном уровне — ни прогресса, ни деградации.

Версию о радикальном позитивном эволюционном изменении мыслительных способностей человека в палеолитический период его истории, честно говоря, следует считать неубедительной (Волков, 2020. С. 110–119).

Каждый советский школьник совершенно точно знал, что религия «произошла от слабости людей перед силами природы». А много лет назад, «испугавшись грома и молнии», волосатые дикари вдруг стали поклоняться идолам. Многие наши современники даже не могут предположить, что первые люди на земле вполне могли знать Бога лучше, чем некоторые из их потомков.

В одной из своих книг по проблеме ранней истории человечества уже упоминавшийся советский идеолог пишет, что «на самых начальных этапах истории первобытного общества уровень развития производительных сил был столь низок, что интересы людей не выходили за пределы непосредственного труда по добыванию пищи, по обеспечению своего существования в данный момент». И что «религия в человеческой истории неизначальна. Если труд, изготовление орудий отмечают собой появление человеческого общества, то к религии это не имеет никакого отношения» (Борисковский, 1979. С. 208). Если перевести эти цитаты на более простой язык, то получится так: в древности всегда так сильно хотелось кушать, что было не до Бога.

В реальности все оказалась несколько иначе.

Обнаружить материализованные следы, отражающие атеистическое либо религиозное мировоззрение человека, жившего десятки и сотни тысяч лет назад, совсем непросто. Однако...

Проявления религиозных чувств, как и любых других внутренних переживаний человека ранних периодов эпохи камня, следует искать лишь в непрямых, косвенных свидетельствах. В археологии прямым доказательством религиозности человека обычно принято считать факты погребения умерших.

Это убедительно.

Явные следы таких ритуальных действий в период позднего палеолита хорошо известны. Есть захоронения, датированные средним палеолитом. Более древних могил пока не найдено.

Однако экспериментально-технологические и трасологические исследования орудий ашельской культуры (самой древней культуры палеолита) дали неожиданные результаты. Выяснилось, что помимо обычного набора утилитарных, часто используемых в быту орудий, в археологических коллекциях того времени обнаруживаются и такие изделия, которые можно уверенно интерпретировать как сакральные, предназначенные для совершения религиозных действий.

Такая вот неожиданность.

Получается, что религиозные переживания были в жизни наших предков в самом начале их истории.

В сухом остатке получается, что археология как наука о материальных следах жизни людей не располагает свидетельствами о существенных различиях между нами и нашими самыми далекими предками. Признаков нашего интеллектуального или нравственного превосходства над нашими праотцами в археологии не обнаруживается. Менялись предметы быта, еда, одежда, орудия труда, менялся образ жизни, но сам человек всегда оставался таким, каким он пришел в мир в самый первый день нашей истории.

В археологической литературе человек постепенно выходит из тени, что долгие десятилетия заслоняла его от исследователей. Все меньше радуют археологов следы умелых обезьян и все более драгоценными становятся для нас данные о первых людях палеолита.

Пока еще робко, озираясь по сторонам и не всегда веря в успех, археологи замечают грандиозную перспективу смены устаревающей парадигмы. Постепенно становится ясным, что понимание наших самых далеких предков как людей, по сути от нас не отличимых, открывает в аналитической археологии перспективы для исследований куда более широкие, чем гипотеза об их близости к вымершими обезьянам.

Марк Витрувий Поллион (Marcus Vitruvius Pollio) (I век до Р. Х.)

Позднепалеолитическое жилище на стоянке Плато Парэн и современное жилище на севере Сибири. Источник изображения: Елинек Я. Большой иллюстрированный атлас первобытного человека. Прага, 1983, сс. 219, 267

Образец древней наскальной живописи, где изображена сцена рыбной ловли. Драконовы горы, Южная Африка

Культовые орудия раннего палеолита. Ашельская культура. Левант. Пещера Табун Источник изображения: Палеолит Ближнего и Среднего Востока. Л., 1978. С. 48

В 1764 году итальянский правовед Чезаре Беккариа публикует свое эссе «Преступление и наказание». Помимо протеста против применения пыток с целью получения признаний, против использования в суде личных связей, против применения смертной казни, Беккариа формулирует базовое установление современной теории доказательств в судопроизводстве, которое гласит: «Бремя доказывания вины лежит на обвинителе, а все сомнения толкуются в пользу обвиняемого».

На этом принципе построена сейчас вся судебная практика цивилизованных стран.

Однако в археологии при изучении вопроса о происхождении человека все по-прежнему.

Наша наука достаточно субъективна. В этом надо признаться честно. Безоговорочных доказательств в некоторых археологических исследованиях нет и не может быть. Подобно криминалистам, мы собираем факты, даем им свое толкование и выставляем результат своих трудов на суд общественности.

Вместе с тем не думаю, что «суд присяжных» всегда способен дать безупречный вердикт по нашим научным гипотезам. Общественные настроения не могут быть критерием истины. Тем не менее, если следовать презумпции невиновности, то сторонникам версии своего происхождения от человекообразных обезьян за неимением пока прямых доказательств следует толковать все наши сомнения не в свою, а все же в нашу пользу.

В современной археологии существует множество вопросов без ответа. Преодоление трудностей в познании нашего прошлого во многом зависит от наших изначальных мировоззренческих установок, и вот именно здесь наиболее отчетливо проявляются различия в понимании «куда шагать науке».

Следует напомнить читателям, что помимо академиков и первокурсников, ответ на этот вопрос уже дали или попытались ответить еще несколько человек, а выбор авторитета исключительно важен для каждого из нас и не только в науке.

Попробуем их услышать.

Зигмунд Фрейд, будучи человеком темпераментным, откровенно произнес то, о чем долго невнятно бормотали и не решались сказать прямо практически все материалистически мыслящие философы, антропологи и вожди народных масс. Человек, по мнению Фрейда, есть хорошо управляемое и далекое от совершенства стадное животное, а его душа есть прямое продолжение его половых органов. Довольно грубо, но зато нелицемерно. Как говорится, от души.

Возражать пытались многие, но безуспешно, потому как обществу такая формулировка понравилась. Особенно про секс.

Ну а если всерьез, то общество получило оправдание множеству своих пороков: все наши гнусные поступки, по Фрейду, оказались не следствием нашего личного нравственного падения, а просто влиянием человеческой природы — наследницы свойств человекообразных обезьян, от которых «мы все произошли».

Это утешило многих, но...

Мысль, даже неверная, овладевшая умами миллионов людей, становится реальностью, вполне материальной силой. Непоколебима вера человечества в могущество науки неисправима, как и наш генетический порок доверчивости к случайным авторитетам.

Это — опасно.

Доброта, милосердие или любовь не могут иметь тотальный характер, потому как это есть результат труда, жертвенности и высших проявлений человеческого духа, что, к сожалению, редкость.

Число последователей Фрейда стремительно растет. Это естественно. До всеобщей гармонии внутри биологических масс осталось совсем немного, и потому философствующая интеллектуальная «элита» занята сейчас самым актуальным — энергичным стиранием понятийной границы между человеком и животными (Ростова, 2019).

Археология, естественно, в таких процессах в стороне остаться не могла, потому как ничто не происходит случайно.

Вольному — воля.

«Животное составляющее» в нас есть. Что ж тут спорить — посмотрите на себя или вокруг. У человека с достаточным житейским опытом в этом сомнений нет.

Более того, по большинству материальных следов активности наших современников отличия от высокоразвитых человекообразных обезьян археологи будущего не найдут. Будут, конечно, у них дискуссии, будет предложено множество косвенных свидетельств, анатомических деталей наших скелетов, предложены коэффициенты для подсчета объема мозга, описаний его структур и п. т. мелочей, но это все — так, в утешение толпе.

Настоящее отличие, причем радикальное, у нас есть только одно.

Если уж говорить совсем прямо, то, по данным археологии, наши признаки не в следах использования особых технологий, не в прямохождении, не в отсутствии хвоста или os penis. Единственное, что выделяет нас из всего многообразия мира животных — это следы проявления нашей религиозности. Во все времена — каменный ли топор в наших руках или лопата археолога.

Одним словом, не обольщайтесь.

Археология — наука жесткая.

При написании этой книги не ставилась цель кого-либо убеждать. Все было проще: хотелось напомнить, что не все мы одинаковы, предположить, что у нас могут быть разные предки и что у нас еще есть выбор и в жизни, и в науке.

Человеческая природа вполне естественно ориентирована на потребу времени. Перед каждым входящим в мир науки стоит неизбежный для любого исследователя выбор: «думать как все» или осознать реальную сложность познания прошлого?

В любом деле всегда есть широкая дорога. Движение по ней может дать не только иллюзию интеллектуальной значимости, но и вполне реальные материальные блага. Однако познание главного идет все же через «узкие врата», и здесь многое может показаться неожиданным.

В интернет-дневнике академика Бориса Раушенбаха можно прочесть весьма примечательные слова: «Когда-то я полагал, что только точные науки занимаются настоящим делом. Но эти науки никогда не дадут объяснения феномену человека, неписаным законам, по которым он живет, и сопряженным с ними этическим понятиям — справедливости, совести, умению прощать... Не логическое знание в большой мере формирует их. Человек просто знает, что хорошо, что плохо. Доказать это невозможно. Часто мы наблюдаем, как здравый смысл приводит нас к глупостям. И в понимании общечеловеческих ценностей большую роль играет иррациональная составляющая человеческого сознания. Так что совершенно естественно, что у людей два канала восприятия информации. Рациональный — это наука, логические рассуждения, к коим мы привыкли, и иррациональный, что часто называют откровением. Откровения идут помимо науки. Это весьма важный путь — в том отношении, что очень дополняет привычный нам путь познания. И очень плохо, когда кто-то пытается создать чисто научное мировоззрение. Восприятие мира не может быть лишь научным, оно может быть целостным. Человеку недостаточно просто знаний, ему необходима высокая культура, духовность, нравственность и, если хотите, религия, потому что она отвечает на вопросы, на которые не может ответить наука» (https://rauschenbach.livejournal. com/2791.html).

Выбор у нас есть, и он определяется не только нравственной симпатией или отвращением, не только воспитанием или предчувствием верного пути, но еще и принятием или отторжением дара свыше, что часто и определяет нашу жизнь не только в науке.

К началу XXI века в археологии накоплено огромное количество эмпирических данных, в нашем распоряжении эффективный инструментарий. Осталось только определиться с целью исследований.

Стало очевидным, что у современной археологии могут быть два пути:

1. Искать наше сходство с миром животных, оправдывать свое существование исторической преемственностью от человекообразных обезьян и естественностью влияния среды нашего обитания на наше бытие.

2. Искать свое отличие от мира животных, искать в прошлом именно наши, человеческие, следы, увидеть закономерности развития нашей культуры.

Иначе говоря, в археологии будущего могут быть два приоритетных направления: изучение истории этоса и изучение истории человека.

Выбор — дело очень серьезное.

Уверен, что для нас, для людей, будет полезнее не изучение истории эволюции палеообезьян, а знание о том, как прорастали первые, заложенные в наших предках, семена человечности.

Впрочем, каждому — свое.

Что до деталей нашего происхождения, то в середине XIX века, в ту пору, когда вера людей в прогресс и всемогущество науки была особенно велика, один из величайших поэтов в мировой истории, Иоганн Вольфганг фон Гёте написал удивительные по своей прозорливости строки:

Мы могли бы знать многое лучше, Если бы не хотели узнавать слишком точно.

Время подумать у нас... пока еще есть.

.......................

Зигмунд Фрейд (Sigmund Freud) (1856–1939)

Борис Викторович Раушенбах (1915–2001)

Вице-адмирал и начальник штаба Балтийского военно-морского флота РФ однажды подумал и сказал: «Все говорят: «Кант, Кант. Вот он там еще что-то». Это человек, который предал свою Родину, который унижался и на коленях ползал, чтобы ему дали кафедру. Понимаете? В университете, чтобы он там преподавал. Писал какие-то непонятные книги, которые никто из здесь стоящих не читал никогда и читать не будет...»

Более кратко эту же мысль выразил анонимный автор, начертавший на стене дома на родине философа ставшую всемирно известной фразу: «Кант — лох».

Оспорить этот тезис в открытом бою с эскадрой РФ трудно, меж тем Иммануил Кант все же издал труднодоступные пониманию вице-адмирала книги, в которых изложил мысли поразительной глубины, имеющие прямое отношение к пониманию нашей древнейшей истории.

Почему невозможно разгадать загадку Пилтдауна?

Да потому, что в этой истории не срабатывают методы классического детектива — нельзя определить преступника по схеме «кому выгодно». В существовании эоантропов, питекантропов и синантропов были заинтересованы все: конкретные персоны, власти и публика, все, кто очень хотел обмануть свою совесть и оправдать свои пороки. Но даже при тотальном влиянии господствующей в обществе идеологии в нашей душе всегда было и есть место для свободы от материализма, где человеческая жизнь не просто «форма существования белковых тел», но нечто большее, чем результат слепого эволюционного отбора.

Не начинайте свою личную историю с обмана самого себя.

Наши праотцы прошли долгий исторический путь. Наши предки не утонули в трудностях или в радостях быта. Наши предшественники сумели сберечь осознание своей миссии в окружающем мире, не деградировали и не одичали в периоды климатических катастроф, сумели сделать прорыв ради возвышенных целей и обрести достойную полноту жизни.

Свидетельства этому в археологии есть.

Алексеев В. П. Становление человечества. М., 1984.

Алексеев В. П. Возникновение человека и общества// Первобытное общество. М., 1975.

Алексеев В. П., Першиц А. И. История первобытного общества. М., 1990.

Аугуста Й. Великие открытия. М., 1967.

Аугуста Йозеф, Буриан Зденек Жизнь древнего человека. Прага, 1961.

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М., 2004.

Борисковский Б. И. Возникновение человеческого общества // Палеолит мира. Л., 1977.

Борисковский П. И. Древнейшее прошлое человечества. М.; Л., 1957.

Борисковский П. И. Древнейшее прошлое человечества. М., 1979.

Вейнерт Г. Происхождение человечества. М.; Л., 1935.

Витрувий Марк Поллион. Десять книг об архитектуре. М., 2006.

Волков П. В. В поисках разумного человека. СПб., 2020.

Волков П. В. Опыт эксперимента в археологии. СПб., 2013.

Волков П. В. Технологические различия процессов производства орудий из камня (человек и человекообразные обезьяны) // Петербургская трасологическая школа и изучение древних культур Евразии: В честь юбилея Г. Ф. Коробковой. СПб., 2003. С. 78–93.

Волков П. В. Феномен Адама. Новосибирск, 2008.

Волков П. В. Человек за камнем. СПб., 2020.

Гиря Е. Ю. Технологический анализ каменных индустрий // Археологические изыскания. Вып. 44. СПб., 1997.

Городцов В. А. К истории развития техники первобытных каменных орудий // Советская этнография. 1935. № 2. С. 58–63.

Гремяцкий М. А. Как произошел человек. М., 1954.

Гремяцкий М. Происхождение человека. М.; Л., 1925.

Деревянко А. П. Три глобальные миграции человека в Евразии. Том I: Происхождение человека и заселение им Юго-Западной, Южной, Восточной, Юго-Восточной Азии и Кавказа. Новосибирск, 2015.

Деревянко А. П. Три глобальные миграции человека в Евразии. Том II: Первоначальное заселением человеком Северной, Центральной и Средней Азии. Новосибирск, 2017.

Деревянко А. П. Три глобальные миграции человека в Евразии. Том III: Ашельская и бифасиальная индустрия в Африке и Азии: Левант, Аравия, Иран, Индия, Вьетнам и островная часть Юго-Восточной Азии. Новосибирск, 2018.

Деревянко А. П. Три глобальные миграции человека в Евразии. Том IV: Ашельская и бифасиальная индустрия в Китае, Кореи, Монголии, Казахстане, Туркменистане, Узбекистане, и на Кавказе). Новосибирск, 2019.

Деревянко А. П., Волков П. В., Ли Хонджон. Селемджинская позднепалеолитическая культура. Новосибирск, 1998.

Деревянко А. П., Маркин С. В., Васильев С. А. Палеолитоведение: введение и основы. Новосибирск, 1994.

Джохансон Д., Иди М. Люси: Истоки рода человеческого. М., 1984.

Джохансон Дональд, Мейтленд Иди. Люси. Истоки рода человеческого. М., 1984.

Дробышевский С. В. Предшественники. Предки? Архантропы. Гоминиды, переходные от архан-тропов к палеоантропам. М., 2014.

Дэвлет Е. Г. Альтамира: у истоков искусства. М., 2004.

Елинек Ян. Большой иллюстрированный атлас первобытного человека. Прага, 1972.

Ефименко П. П. Первобытное общество. Очерки по истории палеолитического времени. Киев, 1953.

Зыбковец В. Ф. Человек без религии. М., 1967.

История первобытного общества. Общие вопросы. Проблемы антропосоциогенеза. М., 1983.

Коробкова Г Ф. Орудия труда и хозяйство неолитических племен Средней Азии. Л., 1969.

Коробкова Г Ф. Хозяйственные комплексы ранних земледельческо-скотоводческих обществ юга СССР. Л., 1987.

Коробкова Г Ф. Экспериментально-трасологические разработки как комплексное исследование в археологии // Экспериментально-трасологические исследования в археологии. СПб., 1994. С. 3–21.

Ламберт Давид. Доисторический человек. Кембриджский путеводитель. Л., 1991.

Ларичев В. Е. Сад Эдема. М., 1980.

Марков А. В. Эволюция человека. Книга первая: Обезьяны, кости и гены. М., 2014.

Матюхин А. Е. Опыты по разделке туш крупных животных орудиями палеолитического облика // Советская археология. 1984. № 4. С. 5–25.

Матюхин А. Е. Орудия раннего палеолита // Технология производства в эпоху палеолита. Л., 1983. С. 167–187.

Матюхин А. Е. Орудия раннего палеолита // Технология производства в эпоху палеолита. Л., 1983. С. 134–187.

Матюшин Г. Н. Три миллиона лет до нашей эры: Книга для учащихся. М., 1986.

Матюшин Г Н. У истоков человечества. М., 1982.

Мейтленд Иди. Недостающее звено. М., 1977.

Мещеряков Б. Г, Мещерякова И. А. Введение в человекознание. М., 1994.

Мортон Д. 101 ключевая идея: Эволюция. М., 2001.

Нестурх М. Ф. Происхождение человека. М., 1958.

Павлова М. В. Палеозоология. Ч. 2. Позвоночные. М.; Л., 1925.

Робертс Элис. Происхождение человека. Эволюция. М., 2014.

Розенгрен, Матс. О созидании, пещерном искусстве и восприятии: доксологический подход // Вопросы философии. 2019. Вып. 8. С. 80–93.

Ростова Н. Н. Человек на границе животного мира. // Вестник Томского государственного университета. 2019. № 446. С. 68–75.

Семенов С. А. Добывание огня трением // Материалы по этнографии. 1963. Вып. 3. С. 5–16.

Семенов С. А. Завоевание человеком огня // Вестник знания. 1934. № 12. С. 833–835.

Семенов С. А. Изучение следов работы на каменных орудиях // Краткие сообщения Института истории материальной культуры, 1940. Вып. 4. С. 21–26.

Семенов С. А. Новейшие методы изучения древней техники и хозяйства // Вестник АН СССР. 1978. № 9. С. 62–78.

Семенов С. А. Первобытная техника. М.; Л., 1957.

Семенов С. А. Происхождение земледелия. Л., 1974.

Семенов С. А. Развитие техники в каменном веке. Л., 1968.

Семенов С. А. Результаты исследования поверхностей орудий // Бюллетень комиссии по изучению четвертичного периода. М., 1940. № 6, 7. С. 110–113.

Семенов С. А. Экспериментальные исследования первобытной техники // Советская археология. 1959. № 2. С. 35–46.

Семенов С. А., Коробкова Г. Ф. Технология древнейших производств. Л., 1983.

Семенов Ю. И. На заре человеческой истории. М., 1989.

Уайт Эдмунд, Браун Дейл М. Первые люди. М., 1978.

Филиппов А. К. Проблемы технического формообразования орудий труда в палеолите // Технология производства в эпоху палеолита. Л., 1983. С. 9–71.

Филиппов А. К. Технологический аспект наскального искусства Юго-Западной Европы // Экспериментально-трасологические исследования в археологии. СПб., 1994. С. 44–61.

Щелинский В. Е. Изучение производственных функций галечных орудий из позднепалеолитических стоянок Енисея // Материалы и исследования по археологии СССР. Л., 1972. № 185. С. 142–149.

Щелинский В. Е. К изучению техники, технологии изготовления и функций орудий мустьерской эпохи. // Технология производства в эпоху палеолита. Л., 1983. С. 72–133.

Щелинский В. Е. Каменные орудия труда ашель-ской эпохи из пещеры Азых // Экспериментально-трасологические исследования в археологии. СПб., 1994. С. 42–43.

Павел Владимирович ВОЛКОВ

Археолог, доктор исторических наук.