Если попросить любого человека, мало-мальски разбирающегося в военной истории, назвать пятерку самых влиятельных военных мыслителей всех времен и народов, можно не сомневаться — Карл фон Клаузевиц (1780–1831) наверняка окажется в их числе. Думаю, что многие даже поставят его на первое место. Между тем и при жизни, и первое время после смерти скромный прусский офицер не привлекал особого внимания широкой аудитории. Главный труд его жизни — книга «О войне» — остался незаконченным и мог бы вообще сгинуть в пыли архивов, если бы не вдова, самоотверженно превратившая массу набросков в цельное произведение и опубликовавшая его.

Нельзя сказать, что эта книга произвела фурор среди современников. Лишь несколько десятилетий спустя, когда прусская военная машина внезапно играючи разделалась с двумя из трех сильнейших армий Европы и приобрела репутацию непобедимой и легендарной, по всему миру бросились искать секретный рецепт немецких успехов. Тогда-то Клаузевиц и обрел популярность, которой вполне заслуженно пользуется по сегодняшний день. Его книгу и сегодня издают массовыми тиражами, преподают в военных академиях, обсуждают, трактуют, спорят.

По словам одного из крупнейших исследователей стратегии, Бернарда Броди, работа Клаузевица является «не просто величайшей, но единственной действительно великой книгой о войне». Один из наиболее значимых современных экспертов в сфере стратегических исследований, Колин Грей, также пишет о том, что теория Клаузевица позволяет анализировать все события военной истории и сохраняет свою актуальность даже сегодня. Конечно, у этой точки зрения тоже есть критики. Они подвергают сомнению тезис о том, что своими победами прусская армия эпохи Мольтке-старшего была обязана Клаузевицу, и выдвигают противоположную идею — именно Мольтке своими победами способствовал популярности Клаузевица, который сам по себе не был настолько выдающимся теоретиком. Не все согласны и с тезисом о непреходящей актуальности труда «О войне». Впрочем, такие споры — нормальное явление, которое свидетельствует скорее о том, что мы действительно имеем дело с важным этапом в развитии военной мысли.

Труд Клаузевица в известном смысле заслонил личность его автора. Между тем биография этого талантливого офицера тоже интересна, тем более что она, как зеркало, отражает многие события и процессы той бурной эпохи, в которую ему пришлось жить. На русском языке по сегодняшний день не существует подробного научного жизнеописания Клаузевица; предлагаемый читателю краткий биографический очерк призван в некоторой степени восполнить этот пробел. Его автор — прусский генерал-лейтенант и известный на рубеже XIX–XX веков военный писатель Рудольф фон Кеммерер. Хотя книга не свободна от некоторой идеализации Клаузевица, автор достаточно объективен, а его произведение вполне подходит для знакомства с этой интереснейшей фигурой. При переводе текст оригинального издания был незначительно сокращен, что никак не отразилось на его основном содержании.

Сегодня является общепризнанным тот факт, что Клаузевиц был крупнейшим и глубочайшим мыслителем в сфере военного искусства, настоящим философом войны. Еще сравнительно недавно его порой упрекали в том, что «он учит в первую очередь тому, что невозможно применить на войне» — другими словами, что он не предоставлял своим читателям непосредственного руководства к действию. Однако теперь все согласны с тем, что теория не может пересечь те границы, которые поставил ей Клаузевиц. Его размышления основаны на человеческой природе, которая не меняется со временем, и именно поэтому они сохраняют свою актуальность. Лишь в той степени, в которой быстрое развитие техники изменило средства ведения войны, учение Клаузевица нуждается в модернизации. Я не буду подробнее обращаться к данному вопросу, поскольку он рассмотрен в другой моей книге; моя цель — вкратце рассказать о становлении и личности человека, который был и остается нашим первым учителем стратегии.

Карл фон Клаузевиц родился 1 июня 1780 года в городке Бург неподалеку от Магдебурга. Его отец, прусский офицер, получивший тяжелое ранение во время Семилетней войны, занимал здесь скромную должность акцизного чиновника. Дед Клаузевица был евангелическим священником и профессором теологии в Галле, прадед — священником в деревне близ Лейпцига. Он, хотя и происходил из дворянского рода, писал свое имя без приставки «фон». Только отец Клаузевица снова добавил к своей фамилии эту приставку, и король Фридрих Вильгельм III подтвердил, что сыновья офицера унаследуют его дворянский титул.

Карл был пятым из шести детей и младшим из четырех сыновей. Начальное образование он получил в городской школе Бурга. На двенадцатом году жизни он поступил юнкером в пехотный полк принца Фердинанда в Потсдаме; в этом же полку служил его брат Вильгельм, который был на семь лет его старше. Уже через год полк отправился на войну — мальчик встретил это известие с восторгом[1]. Весной и летом 1793 года Клаузевиц принимал участие в осаде Майнца — первая попытка взять реванш за бестолковость и слабость, проявленную при Вальми[2]. В состав большой осадной армии под прусским командованием входили австрийцы, саксонцы, гессенцы, солдаты из Пфальца; им предстояло иметь дело с сильным французским гарнизоном. Руководили осадой прусский кронпринц и принц Луи Фердинанд, в главной квартире временами присутствовал и прусский король Фридрих Вильгельм II. Поскольку французы удерживали предполье крепости, история осады изобиловала столкновениями. В одном из боев лейтенант Вильгельм фон Клаузевиц особенно отличился. Король пообещал вознаградить его, удовлетворив любую просьбу; молодой офицер попросил, чтобы его отцу при выходе на пенсию продолжали выплачивать его скромное жалование, поскольку в противном случае он останется без средств к существованию. Все эти события, безусловно, произвели сильное впечатление на героя нашего повествования.

Взятие Майнца было высшей точкой кампании на Рейне. Полк принца Фердинанда участвовал в позиционной войне, развернувшейся в 1793–1794 годах вдоль всей северо-восточной границы Франции. Он оборонял позиции в северной части Вогезов и имел несколько столкновений с неприятелем. В более крупных сражениях при Пирмазенсе[3] и Кайзерслаутерне[4], где пруссаки оказались достойны своей прежней славы, полк участия не принимал.

Вернувшись домой после заключения Базельского мира[5], полк встал гарнизоном в Нойруппине и окрестных деревнях. Братья Клаузевиц разделились: старший оказался в Креммене, младший, пятнадцатилетний лейтенант, в самом Нойруппине.

Служба пехотного офицера в мирное время в маленьком гарнизоне заключалась большую часть времени в том, что он от случая к случаю присматривал за своими солдатами и появлялся на вахтпарадах. Карл фон Клаузевиц впоследствии рассказывал, что обнаружил в себе в те времена несколько большую склонность к чтению и размышлению, чем его сослуживцы; его эрудиция свидетельствует о том, что он действительно не терял время впустую, а занимался самообразованием. Возможности для этого, однако, были довольно ограниченными. Клаузевиц занимался математикой, к которой имел явную склонность, а также начал учить французский язык, которым впоследствии овладел в совершенстве. Однако французскую классическую литературу — излюбленную спутницу высших сословий того времени — в Нойруппине было практически не достать, и еще десять лет спустя Клаузевиц жаловался на то, как плохо он с ней знаком.

Осенью 1801 года, сдав экзамен, молодой офицер был зачислен в военную школу в Берлине, которой в это время руководил подполковник Шарнхорст[6]. Для Клаузевица это стало новым этапом в жизни. Шарнхорста он называл своим духовным отцом и другом. Это было вполне справедливо хотя бы потому, что начальник школы лично вел большую часть занятий — стратегию, тактику, службу Генерального штаба, артиллерийское дело. Кроме того, Шарнхорст особо отметил талантливого ученика и помогал ему заполнить пробелы в образовании, которые поначалу мешали успешному освоению учебного курса. До наших дней дошло несколько учебных работ по тактике и артиллерийскому делу, которые Клаузевиц выполнил под руководством Шарнхорста; они свидетельствуют как о способностях ученика, так и о грамотной организации учебного процесса. В конце двухлетнего курса обучения Шарнхорст назвал Клаузевица лучшим из выпускников и охарактеризовал его как офицера, которому присущи «способность правильно оценивать ситуацию, скромность, любезность, основательное знание математики и военной науки». Ученик, в свою очередь, был пламенным почитателем своего учителя.

Еще до окончания военной школы Клаузевиц был назначен адъютантом к своему ровеснику — принцу Августу Прусскому. Ему пришлось покинуть полк и посвятить следующие несколько лет службе на этой должности. Так он оказался при королевском дворе и получил возможность познакомиться со всеми ключевыми фигурами прусского государства. Он рано научился разбираться в людях — в дальнейшем эта черта будет одной из самых ярких его особенностей. Служба оставляла ему достаточно времени для того, чтобы заниматься военной наукой, в том числе в рамках основанного Шарнхорстом военного кружка, а также слушать философские лекции в медико-хирургической академии. Наконец, благодаря этому назначению Клаузевиц познакомился со своей будущей женой; это напрямую связано с нашим рассказом не только потому, что сам герой считал брак главным счастьем своей жизни, но и потому, что после его смерти именно супруга занялась изданием его главного труда.

Итак, речь идет о графине Марии фон Брюль, внучке того самого графа Брюля, которому Август III[7] доверил управление Саксонией и Польшей. Ее отец был вторым сыном министра, выдающимся по своему характеру и образованности человеком. Генерал-лейтенант на саксонской службе, он в 1786 году был приглашен королем Фридрихом Вильгельмом II на должность воспитателя для своего сына, наследника прусского престола. На протяжении многих лет он занимал этот пост, а затем служил обер-гофмейстером, приобретя всеобщее уважение и симпатию. В 1802 году он скончался, не оставив значимого наследства.

Молодая графиня, старшая из его детей, отличалась благородной натурой, талантом и была прекрасно образована. На портретах она не кажется красавицей, однако современники отмечали присущие ей изящество и очарование. Вскоре после вступления на престол Фридриха Вильгельма III, когда ей исполнилось 18 лет, она стала придворной дамой королевы-матери. Здесь Мария встретила двух женщин, с которыми ее связала дружба на всю оставшуюся жизнь — Марианну, супругу принца Вильгельма Прусского, и принцессу Луизу Радзивилл. Она также познакомилась и подружилась с выдающимся государственным деятелем Генрихом фон Штейном[8].

Графиня Брюль занимала свою придворную должность уже пять лет к тому моменту, как Клаузевиц в 1803 году начал службу у принца Августа. Позднее она писала о том, как в ходе частых встреч с молодым офицером при дворе их взаимная привязанность постепенно росла. В декабре 1805 года, когда армия готовилась отправиться на войну с Наполеоном, молодые люди признались друг другу в любви; однако им пришлось ждать еще пять лет до того момента, когда они смогли соединить свои судьбы.

Война, которую Клаузевиц страстно желал в конце 1805 года, началась в следующем году при совершенно других обстоятельствах[9].

Принц Август командовал гренадерским батальоном в армии герцога Брауншвейгского. Как представитель правящего дома, он общался с высшим командованием и имел представление об общей ситуации. Его адъютант, рассчитывавший проявить себя и стяжать славу, смотрел на вещи весьма оптимистично. Письма молодого штабс-капитана, отправленные с конца сентября до середины октября, наполнены уверенностью в победе. В тексте, который он написал за два дня до двойного сражения при Иене и Ауэрштедте, он также рассуждал с весьма оптимистических позиций. Продвижение противника в пространстве между прусско-саксонской армией и нейтральной Австрией представлялось молодому офицеру весьма опасным для самих французов; он считал, что необходимо начать наступление через реку Заале во фланг и тыл противника, после чего дать сражение перевернутым фронтом.

С позиции сегодняшнего дня нужно признать, что Клаузевиц значительно переоценивал возможности прусской армии. Наступление через глубокую долину Заале на поросшие лесом холмы было для солдат и офицеров, вымуштрованных в рамках линейной тактики, практически невозможной задачей, особенно на виду у численно превосходящей армии Наполеона. К проведению столь сложной наступательной операции, требовавшей самостоятельности на уровне тактических единиц, прусский офицерский корпус на всех уровнях был попросту не готов. Сам Клаузевиц двадцать лет спустя в сочинении «Известия о большой катастрофе Пруссии» существенно изменил свой план, выступая за контрудар по противнику, переправляющемуся через Заале. Если бы прусская армия действительно развернулась на равнине на левом берегу реки и взяла под контроль отдельные переправы, врага можно было бы встретить единой атакой пехотных линий, а правильное использование кавалерии и артиллерии делало успех вполне возможным. Так хотел поступить Шарнхорст, являвшийся генерал-квартирмейстером у герцога Брауншвейгского. Но военный совет в главной квартире короля решил, что принимать сражение перевернутым фронтом слишком опасно, и постановил начать отход. Позади находившейся у Йены армии князя Гогенлоэ главные силы отступали от Веймара в направлении на Фрайбург и Мерзебург. Гогенлоэ должен был прикрывать фланг, а затем и тыл королевской армии.

Казалось, обстоятельства благоприятствовали пруссакам. На второй день главные силы встретили в районе Ауэрштедта отдельный французский корпус, который значительно уступал им численно, особенно в коннице и артиллерии. Если бы прусское командование смогло хоть немного сориентироваться в ситуации, поражение было бы решительно невозможным, более того, победа сама шла пруссакам в руки. В случае успеха путь на Мерзебург был бы открыт, и если бы группировка Гогенлоэ в районе Йены медленно отступала перед главными силами французов, избегая сражения, пруссакам удалось бы сосредоточить все силы для решающей битвы на выгодной позиции.

Но и при Йене, и при Ауэрштедте прусское командование проявило полную беспомощность. Оба сражения представляют собой непрерывную цепь неправильных решений, излишней поспешности и серьезных упущений. Прусская армия на протяжении десятилетия не участвовала в европейских войнах; она не была знакома с новой тактикой, которой ее противник владел в совершенстве. Конечно, в теории в Берлине знали о переменах, и Шарнхорст неустанно пытался распространять это знание, а в военной литературе обсуждались проблемы стрелкового боя и тактики колонн.

Но отдельные фигуры ничего не могли поделать с армией, которая гордо застряла в эпохе Фридриха Великого. Наследникам великих деятелей сложно не переоценивать самих себя. С того момента, как Фридрих Вильгельм III вступил на престол, обсуждалось множество проектов реформ; однако любое изменение сталкивалось с сопротивлением старых, закаленных в боях генералов, сподвижников Фридриха Великого, и традиция в итоге побеждала. Застой превратился в отставание, и 14 октября 1806 года прусские воины увидели с изумлением и ужасом, что их отработанные на плацу приемы совершенно не соответствуют ситуации и не производят впечатления на противника, а последний, в свою очередь, использует методы, которым они ничего не могут противопоставить. Солдаты видели, как их строгие и гордые командиры оказались совершенно беспомощными, и под натиском этих впечатлений старые воинские добродетели не смогли устоять. Славная прусская армия бесславно развалилась.

Гренадерский батальон принца Августа находился в резерве главной армии, и его участь была особенно несчастливой. Во всеобщей сумятице король подчинил принцу еще три гренадерских батальона; эта бригада сначала пыталась переломить ход сражения, а затем прикрывала отход правого крыла. Клаузевиц в течение всего сражения командовал стрелковым дивизионом, сформированным из третьей шеренги батальона. Можно предположить, что обучение солдат третьей шеренги действиям в качестве стрелков осуществлялось до войны именно по его инициативе.

Поражение при Йене и Ауэрштедте решило судьбу кампании. Разбитые войска устремились на запад, в сторону Веймара, откуда повернули на север, к Гарцу. Наполеон же, стремясь использовать плоды победы, двинулся по самому короткому пути в сердце прусской монархии.

Принц Август во время отступления делал все возможное, чтобы спасти ситуацию. Он выступал против пораженчества верховного командования, которое было готово капитулировать прямо сейчас. Он также несколько раз брал на себя командование арьергардом, сдерживавшим преследователей.

После перегруппировки в районе Магдебурга князь Гогенлоэ повел разбитую армию несколькими колоннами на Штеттин, чтобы переправиться через Одер. Форсированными маршами можно было бы опередить противника, однако солдаты были неспособны справиться с этой задачей. Палатки и котлы были потеряны или двигались в северной колонне; у солдат не было шинелей, и они не могли ночевать на открытом воздухе, а должны были становиться на постой в дома, чтобы армия не развалилась окончательно. Все это замедляло движение.

28 октября авангард наступавших через Берлин французов столкнулся с южной колонной в районе Пренцлау. Пруссаки удерживали город и переправы через реку Укер, местность благоприятствовала обороне, и серьзной угрозы разгрома не было. Однако французы смогли убедить полковника Массенбаха, начальника штаба Гогенлоэ, в собственном численном превосходстве, и пруссаки сложили оружие.

Принц Август со своим батальоном, в котором оставалось всего 240 солдат, двигался в арьергарде этой колонны. Противник оттеснил его от дороги, которая вела на Пренцлау. Принц надеялся добраться до следующей переправы по западному берегу Укера. Его преследовала французская кавалерия; отразив несколько ее налетов, принц решил продолжить путь по заболоченному лугу, где вражеская конница не могла действовать. Но глубокие канавы затрудняли движение, строй распался, порох намок. Вражеская артиллерия и спешившиеся карабинеры ускоряли распад, и, когда французская конница смогла наконец приблизиться к остаткам батальона, пруссаки были взяты в плен, включая принца Августа и Клаузевица. Они могли утешаться тем, что сделали все возможное в это нелегкое время, когда господствовало отчаяние, большинство комендантов сдавали крепости без боя, а из всех командующих лишь Блюхер спасал честь прусской армии.

Эта короткая кампания оказала на Клаузевица огромное влияние. Постигнув военную теорию, он теперь оказался в гуще реальных сражений и пристально наблюдал за происходящим. Он видел, как все усилия Шарнхорста оказывались бесплодными из-за сопротивления других военачальников. Клаузевиц понял, что все искусственное учение о войне, созданное в конце XVIII века, не имеет никакой ценности; в бою легко принять нужное решение, но сложно воплотить его в жизнь. На пути командующего множество препятствий — неопределенность относительно намерений противника, большие и малые упущения собственных подчиненных, плохая погода, физическая усталость и так далее. Чтобы справиться со всем этим, нужны крепкие нервы и железная воля. Решающее значение морального фактора на войне — вот тот главный урок, который Клаузевиц извлек из кампании 1806 года. Вместе с ним созрело и убеждение, что прусская армия, в которой еще существовали пережитки эпохи ландскнехтов, нуждается в основательном реформировании. До этого Клаузевиц замечал и осуждал промахи в тактической подготовке войск; теперь ему стало ясно, насколько серьезная болезнь поразила как государство, так и армию. Позднее он писал: «Все объективные наблюдатели, видевшие Пруссию в 1806 году, приходили к выводу, что она находится в упадке. Безмерное, смешанное с тщеславием доверие к старым формам не позволяло пруссакам увидеть, что душа давно покинула эти формы. Было слышно, как машина тарахтит, — но действительно ли она работает, не спрашивал никто».

Клаузевиц, возможно, в дальнейшем стал бы даже преувеличивать ошибки и недостатки своего государства и народа, если бы не длительное пребывание во Франции и связанная с этим возможность наблюдать за победителями вблизи. Вместе с принцем Августом его сначала доставили в Берлин. Там принца привели к Наполеону, который приказал ему оставаться в городе вместе с родителями. Клаузевиц отправился в Нойруппин, где в трех письмах описал для «Минервы» капитана фон Архенгольца[10] подробности неудачной кампании. В конце 1806 года он вновь присоединился к принцу, которому французы назначили в качестве места пребывания Нанси. В конце февраля 1807 года последовал приказ переместиться еще дальше вглубь Франции — в Суассон.

Клаузевиц надеялся через обмен пленными вернуться в ряды действующей армии, которая сражалась в самой восточной части королевства, представляя собой по сути вспомогательный корпус русских войск. Этой надежде не суждено было оправдаться. Только в августе, после Тильзитского мира, пленным было разрешено в ожидании паспортов отправиться в Женеву. В октябре они смогли вернуться домой.

Из Суассона принц неоднократно ездил в Париж. Клаузевиц лишь однажды сопровождал его туда и осмотрел вместе с ним коллекции предметов искусства. В конце своего пребывания во Франции оба пленника достаточно долго жили в имении мадам де Сталь[11], дом которой считался центром интеллектуальной жизни. Там Клаузевиц тесно общался с Августом Вильгельмом фон Шлегелем[12].

От французов Клаузевиц все это время старался держаться подальше. Он много занимался математикой, а также планировал гипотетическую кампанию в случае вступления Австрии в войну против Наполеона. Подробно останавливаться на этих планах не имеет смысла, тем более что их качество оставляло желать лучшего.

Поскольку принц Август являлся человеком общительным, Клаузевиц был вынужден время от времени отказываться от своего уединения и общаться с французами. Будучи хорошим наблюдателем, он внимательно сравнивал немецкий и французский национальный характер. В дневнике, письмах к невесте и отдельном сочинении, посвященном этому вопросу, он пришел к выводу, что немецкий народ ни в малейшей степени не уступает захватчикам и должен только осознать собственную силу, чтобы стряхнуть с себя иго. Однако непременным условием освобождения, считал Клаузевиц, должно стать внутреннее обновление.

Самым выдающимся прусским военным деятелем Клаузевиц считал Шарнхорста. Он не сомневался, что именно последнему король доверит сложную задачу реорганизации армии королевства, размер которого по итогам неудачной войны уменьшился вдвое. Себя же Клаузевиц считал самым подходящим человеком для того, чтобы помочь Шарнхорсту выполнить эту задачу. Еще находясь во Франции, он вступил в переписку со своим бывшим учителем, пока еще не решаясь предложить ему свои услуги напрямую. Весной 1808 года Клаузевиц лично встретился с Шарнхорстом в Кенигсберге, а летом направил королю ходатайство о назначении на армейский пост. Принц Август был к тому моменту назначен шефом и инспектором всей прусской артиллерии; он находился в Кенигсберге, там же, где в тот момент размещались королевский двор и правительство. Клаузевиц, таким образом, мог пока оставаться на своей адъютантской должности и одновременно работать в бюро Шарнхорста, являвшегося в тот момент председателем комиссии по реорганизации армии и имевшего фактически неограниченную власть в этой сфере.

В письмах Клаузевиц рассказывал о своей деятельности достаточно скупо — его начальнику потребовались в первую очередь его литературные способности, он должен был среди прочего написать для разных журналов статьи о реорганизации армии и маленькую книжку о славных страницах недавней войны. Его радовал тот факт, что он пользовался полным доверием Шарнхорста; современники рассказывали, что председатель комиссии привлекал своего молодого помощника к самым секретным работам. Клаузевиц познакомился с целым рядом выдающихся деятелей — министром фон Штейном, подполковником фон Гнейзе-нау, майорами фон Грольманом и фон Бойеном[13].

Одновременно он обнаружил, насколько сильное сопротивление реформам существовало при прусском дворе; многие государственные и военные деятели вспоминали о том, как десятилетием раньше французы предлагали пруссакам союз, и считали необходимым во всем подчиниться Наполеону. Их аргументам придавал силу тот факт, что даже после заключения мира крупные подразделения французской армии оставались в Пруссии, в руках Наполеона находились также наиболее значимые прусские крепости. Другие противники реформ видели в последних угрозу своим аристократическим привилегиям и категорически возражали против освобождения крестьян, введения местного самоуправления и организации ландвера[14]. Они выступали даже против умеренного развития образования будущих офицеров и гуманной системы наказаний, а также защищали полную злоупотреблений «ротную экономику»[15].

Сегодня сложно понять слепоту тех, кто, невзирая на произошедшую катастрофу, продолжал отстаивать старое в борьбе с новым. Когда Штейн поздней осенью 1808 года был вынужден покинуть свой пост, поскольку одно из его писем попало в руки Наполеона, генерал Йорк — впоследствии один из героев Освободительных войн — удовлетворенно заявил по этом поводу, что «мы наконец-то избавились от этого безумца», и высказал надежду на то, «что и все змеиное гнездо захлебнется собственным ядом».

В письмах Клаузевица сквозило беспокойство по поводу того, что и военные реформаторы под давлением как французов, так и прусских противников будут вынуждены оставить свои посты. К счастью, Шарнхорст имел самообладание, которое позволяло ему обходить опасные рифы, и пользовался поддержкой Гнейзенау. Король очень ценил последнего, поскольку в недавней войне он в роли коменданта Кольберга оказался одним из немногих прусских командиров, добившихся осязаемого успеха. Сотрудничество Шарнхорста и Гнейзенау имело критическое значение для возрождения Пруссии.

В январе 1809 года Клаузевиц слег с опасной лихорадкой — возможно, это была малярия. В феврале он был освобожден от должности адъютанта, произведен в капитаны и направлен в военное министерство; фактически он продолжал деятельность, которой занимался с прошлой осени. В это время франко-австрийские отношения обострились до такой степени, что война представлялась неминуемой. Клаузевицу было поручено собирать всю информацию, которая относилась к этим событиям; сам он горячо отстаивал необходимость для Пруссии принять участие в конфликте.

Шарнхорст и Гнейзенау тоже убеждали короля в том, что Пруссия должна выступить на стороне Австрии. Они отстаивали эту точку зрения, хотя со времени заключения Тильзитского мира императоры Франции и России являлись союзниками. Прусские реформаторы были убеждены, что Россия не настолько заинтересована в этом союзе, чтобы ударить по Пруссии или Австрии в угоду Наполеону. Они поддерживали связи с соотечественниками на бывших прусских территориях к западу от Эльбы, которые были утрачены в 1807 году, и придерживались мнения, что там в случае войны вспыхнет мощное народное восстание. Кроме того, они рассчитывали на помощь англичан, которые высадят вспомогательный корпус на побережье Северного моря и тем самым поддержат восставших. Они знали, что австрийцы на этот раз приложат все усилия для того, чтобы выставить в поле большую армию, что Пруссия может в короткие сроки увеличить разрешенную ей Наполеоном 42-тысячную армию вдвое, а то и втрое за счет обученных резервистов. Они видели также, насколько невыгодным было положение французского императора; лучшая часть его армии вела тяжелую войну в Испании, конца которой не было видно. Сам Наполеон считал положение на Пиренеях очень серьезным, отправив туда в конце лета 1808 года три находившихся до этого на прусской территории пехотных корпуса.

Если бы в 1809 году удалось сосредоточить против французов все силы, можно было бы рассчитывать на успех. Австрийский командующий, эрцгерцог Карл, начал кампанию вполне успешно, и только благодаря полководческому таланту и невероятным усилиям Наполеону удалось исправить ситуацию. В Тироле началась партизанская война, и повстанцы трижды одерживали победы над весьма значительными силами противника. В Германии тоже вспыхнули восстания. После Асперна[16] положение Наполеона было в высшей степени опасным. Прошло еще шесть недель, пока императору французов не удалось наконец одержать победу при Ваграме[17]. Если бы в этот момент на чашу весов была брошена 100-тысячная прусская армия, все могло бы закончиться иначе.

Клаузевиц полностью поддерживал национальный подъем, прокатившийся по немецким землям. Однако в итоге положение Шарнхорста и Гнейзенау было поколеблено.

Гнейзенау сначала носился с идеей сформировать из пруссаков вспомогательный корпус на австрийской территории, затем направился в Англию, чтобы убедить британцев высадить десант на севере Германии. Некоторые его сослуживцы отправились за границу, чтобы продолжать борьбу с общим врагом. Когда надежда на вступление в войну против Франции не оправдалась, многие прусские офицеры, включая Грольмана, подали в отставку. Клаузевиц также всерьез раздумывал над тем, чтобы вступить в ряды австрийской армии; подобно тысячам своих соотечественников, он считал австрийцев братским народом. Уже в апреле 1809 года он написал своей невесте, что немедленно покинет службу, если Наполеон вынудит прусскую армию воевать против монархии Габсбургов.

Когда Гнейзенау не удалось создать вспомогательный корпус, Клаузевиц в июне обратился к австрийскому военному уполномоченному полковнику Штайгентешу, чтобы поступить на австрийскую службу. Молодой офицер также заручился рекомендациями, которые позволили ему обратиться с той же просьбой к эрцгерцогу Карлу и к генерал-адъютанту императора Франца. Он ждал только положительного ответа, чтобы покинуть прусскую службу. Клаузевиц рассчитывал, что война продлится долго. После Ваграма он писал: «Я полностью уверен, что положение Наполеона на границе Трансильвании будет куда более опасным, чем на баварской границе». Он знал, какие огромные сложности таят в себе растянутые коммуникации французской армии. Было всего лишь нужно, чтобы австрийцы оставались твердыми в своем намерении сражаться. Даже получив известие о перемирии, Клаузевиц все еще надеялся, что тяжесть французских условий заставит Вену продолжить борьбу.

Так и не получив из Австрии ответа на свое прошение, Клаузевиц решил написать в Англию Гнейзенау, чтобы тот помог ему вступить в ряды сражающейся армии. Однако для молодого офицера существовала большая разница между службой в армии одного из немецких государств и в иностранной армии; поэтому план остался неисполненным.

Клаузевицу не пришлось покидать ряды прусской армии. Наполеон не решился потребовать от пруссаков выступить против Австрии; он знал, что эта капля может переполнить чашу терпения. Английский десант высадился во Флиссингене с целью взять Антверпен, однако неумелое руководство привело к тому, что эта операция не увенчалась успехом; напротив, британцы понесли большие потери от нездорового климата устья Шельды. Австрийцы же сначала продлили перемирие, а затем заключили мир. Надежды немцев на успех освободительного восстания в Испании также не оправдались.

В конце августа — начале сентября Клаузевиц принимал участие в полевых маневрах, которыми руководил Шарнхорст и в ходе которых были впервые проверены на практике новые принципы подготовки армии. Это были первые маневры, в которых участвовали две стороны, самостоятельно принимавшие решения; именно благодаря такому формату крупных учений командный состав прусской армии в последующие десятилетия медленно, но верно приобретал превосходство над своими потенциальными противниками.

В конце октября 1809 года двор и правительство переместились из Кенигсберга в Берлин. Клаузевиц стал начальником бюро в военном министерстве, на этой должности ему пришлось работать много и напряженно. Однако в июне недоверие со стороны французов привело к тому, что король освободил Шарнхорста от руководства военным министерством, оставив ему посты главы Генерального штаба и шефа инженерного корпуса. Клаузевиц остался ближайшим помощником своего руководителя, тем более что по приказу короля мнение Шарнхорста выслушивали по любому важному вопросу. Клаузевиц перешел на службу в Генеральный штаб и в августе 1810 года был произведен в майоры. Осенью он начал преподавать во Всеобщей военной школе, темами его занятий были «малая война» и служба Генерального штаба. Одновременно он получил почетную задачу преподавать военное искусство 15-летнему кронпринцу. Сохранились два проекта учебного плана, составленного им для наследника престола, и ряд набросков для проведения занятий; они свидетельствуют о том, что Клаузевиц уже тогда много размышлял об основах теории войны. В них были учтены все новые веяния эпохи: эшелонирование боевых порядков в глубину, постепенный ввод сил в сражение, вопросы прорыва вражеской позиции и окружения врага, значение местности и подготовки к сражению.

В этот же период Клаузевиц написал для кронпринца сочинение о важнейших основах ведения войны и руководства войсками в сражении. В нем он подчеркивал решающее значение морального фактора и делал упор на том, что только уверенность в себе, воля и выдержка позволяют преодолеть все сложности, с которыми неразрывно связана война. Смелость и готовность рисковать он называл истинной добродетелью полководца и призывал почаще размышлять над возможными критическими ситуациями, чтобы в нужный момент «прийти к героическому и разумному решению». Краткие тактические принципы он дополнил несколькими предложениями, касающимися стратегии. В заключение он привел исторические примеры — честолюбие у Цезаря, ненависть к врагу у Ганнибала, гордость славного поражения у Фридриха Великого. Читая теоретические работы Клаузевица, сразу же убеждаешься в том, что имеешь дело с прирожденным учителем, который с радостью делится с другими плодами собственных размышлений.

В Берлине Клаузевиц наконец окончательно избавился от лихорадки, которая мучила его в Кенигсберге. В конце 1810 года он вступил в давно желанный брак со своей избранницей. Казалось, тридцатилетний офицер может радоваться жизни. Однако он пристально следил за развитием политической ситуации, тревога за Отчизну непрестанно терзала его сердце.

Наполеон прекрасно знал, что пруссаки в 1809 году были близки к тому, чтобы выступить против него. Берлин прекратил платить военную контрибуцию — не потому, что не было денег, а потому, что деньги нужны были на военные приготовления. Возвращение короля в Берлин, неподалеку от границ Рейнского союза[18], было явно миролюбивым жестом, но французский император не считал это достаточным свидетельством прусской лояльности. То, что российский император Александр оказал Фридриху Вильгельму III лишь минимальную помощь в войне против Франции, показало Наполеону, что он в любой момент может оказаться в состоянии войны с Россией. А плацдармом для такой войны могли быть только Пруссия и герцогство Варшавское. Была ли Пруссия достаточно надежна для этой роли? Возможно, стоило уничтожить ее и создать на ее месте вассальное государство, полностью подчиненное Парижу?

Первым шагом Наполеона на этом пути стало требование как можно скорее выплатить оставшуюся часть контрибуции; для этого император предлагал либо распустить всю прусскую армию, сэкономив на ее содержании, либо откупиться территорией, к примеру Силезией. Серьезность ситуации вынуждала прусского короля принять крайние меры; и без того разоренный народ был обложен новыми налогами, почти половина армии отправлена в отпуск, континентальная блокада против Англии строго соблюдалась[19]. В Берлине старались использовать все средства для того, чтобы смягчить Наполеона.

Весной 1811 года трения между Францией и Россией продолжали усиливаться. В этих условиях прусское правительство, чтобы выяснить цели Наполеона, предложило ему союз. В обмен на гарантии независимости и территориальной целостности, а также вывод французского гарнизона из Глогау пруссаки готовы были взять на себя обязательство отправить на любую войну, которую будет вести Франция, вспомогательный корпус. Но Наполеон ответил молчанием, он молчал целых полгода, усиливая свои гарнизоны в прусских крепостях и постепенно сосредотачивая силы на прусских границах. Тем самым он хотел убедить Берлин в том, что решение принято не в пользу союза. В этой ситуации прусское правительство искало контактов с Россией, не решаясь в то же время на разрыв с Наполеоном. Русским, с одной стороны, союзник был весьма кстати, с другой — у них также существовали серьезные аргументы против того, чтобы вступать в бой на Висле или на Одере.

1811 год пруссаки провели в отчаянном положении. Только в феврале 1812 года Наполеон выразил свое согласие на союз; однако условия были таковы, что от независимости государства оставалась лишь тень. При заключении союза французский министр открыто заявил прусскому посланнику, что император долго колебался между заключением союза и полным уничтожением Пруссии.

Почему же Наполеон в конечном счете не стал ликвидировать беспомощное прусское государство? Очевидно, потому, что он правильно оценивал предпринятые в Берлине попытки военного строительства. Хотя французы удерживали Данциг, Штеттин, Кюстрин и Глогау, пруссакам удалось сделать удивительно много. Была восстановлена предельная разрешенная численность армии. Одновременно резервистов из тех областей, которым в первую очередь угрожало вторжение, задействовали на земляных работах в еще находившихся под прусским контролем крепостях. Размещенные там же запасы обмундирования и вооружения позволяли быстро создать из этих резервистов боеспособные батальоны. Были усилены артиллерийские упряжки, крепости снабжены боеприпасами сообразно потребностям военного времени.

Шарнхорст и вернувшийся в Пруссию, хотя и не получивший официального назначения Гнейзенау были уверены, что столкновение с Францией неминуемо и что Наполеон в случае победы над Россией попросту уничтожит прусское государство — наградой за союз станет бесславная гибель.

В этой ситуации Пруссии было что бросить на чашу весов. При условии получения некоторого количества оружия из Великобритании и Австрии можно было бы довести численность армии до 120 тысяч человек, к которым могли присоединиться ландвер и ландштурм[20]. Часть этой армии должна была сражаться в Силезии, опираясь на крепости Нейсе, Глац и Козель. Две других группировки, заняв укрепленные лагеря Кольберг и Пиллау, должны были опираться на поддержку англичан с моря. Четвертая, наконец, была предназначена для маневренных действий и после начала войны должна была ждать на Висле подхода русских, после чего действовать вместе с ними. В течение какого-то времени рассматривалась возможность создания укрепленного лагеря в Шпандау, однако его было бы слишком легко отрезать от коммуникаций. Группировки в Силезии и у балтийского побережья должны были создавать угрозу флангам противника, а ландштурм — действовать в тылу французов. Преодолеть построенную таким образом оборону было бы непросто. И даже если бы французам удалось захватить всю страну, прусские солдаты продолжили бы сражаться на российской территории. Победа же русских была тем вероятнее, чем быстрее началась бы война, поскольку Наполеон просто не успел бы завершить свои титанические приготовления к кампании на востоке.

Клаузевиц был посвящен в тайные замыслы Шарнхорста. В этот период он написал несколько работ, связанных с вышеизложенным планом. Одна из них касалась обороны Силезии и была подготовлена по поручению Гнейзенау, которого Шарнхорст хотел предложить на пост губернатора этой провинции. Клаузевиц исходил из численности силезской группировки в 30 тысяч человек, к которым могло присоединиться около 10 тысяч вооруженных пиками и охотничьими ружьями ополченцев.

За вычетом минимально необходимых гарнизонов крепостей для маневренной войны оставалось 25 тысяч человек, которые могли бороться против сопоставимых по размеру сил противника. В случае успеха группировка могла действовать против французских коммуникаций, вынуждая врага направить на борьбу с ней крупные силы. Если же запланированной численности достичь не удавалось, силы можно было распределить между гарнизонами силезских крепостей, для осады которых французам, опять же, пришлось бы задействовать большие ресурсы. Одновременно силами небольших отрядов можно было продолжать воздействовать на вражеские коммуникации и поддерживать ландштурм.

Другая работа была посвящена вопросу о том, как сделать высадку английского корпуса на побережье Северного моря начальной точкой масштабной операции. В этом случае к англичанам мог бы присоединиться немецкий легион, который способствовал бы началу мощного народного восстания.

Однако самое значимое сочинение было написано в феврале 1812 года, когда ключевые решения уже были приняты и Клаузевиц собирался выполнить свой давний план — покинуть Пруссию и сразиться с французами в рядах иностранной армии. Сочинение это носит название «Три признания» и состоит, соответственно, из трех частей. В первой Клаузевиц пылко обличает малодушие прусского народа, который надеется на лучшие времена, не прикладывая для этого никаких усилий, а также недостаток у этого народа собственного достоинства, который ставит под угрозу его будущее. Во второй части он трезво оценивает нежизнеспособность существующих политических конструкций, невозможность действительно хороших отношений с Францией и высказывает уверенность в том, что, если не произвести решительных перемен, Пруссия будет уничтожена. В третьей части он разрабатывает планы вооруженного сопротивления, подробно касаясь создания ландвера и получения оружия из Англии и Австрии. Он также предлагает операции ландштурма по примеру испанцев, тирольцев и жителей Вандеи[21]: «Задача ландштурма состоит в том, чтобы повсюду, где нет вражеских солдат, быстро собираться в большие группы, которые будут мешать противнику собирать реквизиции и контрибуции, уничтожать его мелкие отряды и помогать правительству собирать на службу людей и лошадей». К этому рассуждению Клаузевиц прикладывал расчет, который показывал, насколько серьезные силы надо направлять на борьбу с умело и решительно действующими подразделениями ландштурма: в Испании у французов было 300 тысяч солдат, но в сражениях против Веллингтона они могли задействовать не более 40–50 тысяч. При этом автор призывал не бояться ответных репрессий французов: «Как будто мы не можем быть столь же жестокими, как будто враг сделан не из такой же плоти и крови! Да, противник испробует все средства, и война станет жестокой. Однако кому от этого будет хуже? Явно тому, кто может задействовать меньше солдат. Ответим жестокостью на жестокость, насилием на насилие, и враг вынужден будет вернуться в рамки умеренности и человечности. В конце концов, в 1793–1794 годах в Вандее республиканцы были вынуждены первыми прекратить террор, проиграв в соревновании с повстанцами в вопросах жестокости». На примере Вандеи Клаузевиц также доказывал, что партизанскую борьбу не обязательно вести в горах — прусские леса прекрасно подходят для этой цели. В заключение автор отмечал, что оборона остается сильнейшей формой боевых действий как в стратегическом, так и в тактическом отношении.

Не подлежит сомнению, что Клаузевиц писал свое сочинение в расчете на его опубликование и что Шарнхорст и Гнейзенау изначально поддерживали это намерение. Однако затем они пришли к убеждению, что столь откровенное высказывание может в настоящий момент повредить стране. Для нас же этот текст остается свидетельством того настроения, с которым Клаузевиц покидал свою Отчизну.

Весной 1812 года ряды прусской армии вместе с Клаузевицем покинули два десятка офицеров, собиравшихся поступить на русскую службу. Конечно, в прошении об отставке писать о таких планах было нельзя, и официально король ввел строгие наказания за такой переход. Против Клаузевица также было заведено дело.

В Россию он прибыл с рекомендациями Шарнхорста и Гнейзенау. Первый из них, чтобы не возбуждать французских подозрений, официально удалился от дел и жил как частное лицо в Силезии. В прошедшие годы он дважды ездил с поручениями в Петербург и пользовался большим уважением императора Александра. Гнейзенау весной 1812 года был направлен с военно-дипломатической миссией в Австрию, Россию и Англию. В конце мая он лично представил Клаузевица российскому императору в главной квартире в Вильне. Гнейзенау отрекомендовал своего молодого друга в качестве «одного из самых светлых умов с глубоким знанием военного искусства», особо отметив составленную Клаузевицем инструкцию для генералов, «которая превосходит все, что написано в этой области, и заслуживает того, чтобы быть переведенной на русский язык». Эта инструкция, к сожалению, не сохранилась.

Клаузевиц получил чин подполковника и был направлен в Генеральный штаб, но из-за незнания русского языка он в течение всей кампании так и не был привлечен ни к чему действительно важному. Сам он отчасти ожидал подобного развития событий, хотя и надеялся, что на высокой позиции сможет обойтись без знания языка. Однако он не мог ни понять поступающих донесений, ни передать волю своего командира нижестоящим инстанциям. В любой ситуации, требовавшей быстрых решений, времени на перевод не оставалось, и он не имел возможности участвовать в важнейших событиях. В ходе отступления 1-й армии от Дриссы на Смоленск он был помощником командира арьергарда графа Палена, однако не сумел оказать последнему никаких действительно значимых услуг. Тот же опыт повторился и в Бородинском сражении, где он был начальником штаба кавалерийского корпуса генерала Уварова, действовавшего на правом крыле русской позиции.

В промежутках между этими событиями Клаузевиц находился, фактически в качестве гостя, в одном из штабов. Пока российский император оставался в главной квартире, подполковник был придан генералу Пфулю, который пользовался особым доверием императора, а позднее являлся помощником обер-квартирмейстера 1-й армии полковника Толя. После оставления Москвы и отступления русских на Калугу Клаузевиц был направлен в Ригу, однако, проезжая через Петербург, добился своего назначения в главную квартиру графа Виттгенштей-на, корпус которого находился на Двине, в тылу армии Наполеона. Именно в составе этого корпуса он участвовал в боевых действиях между Двиной и Березиной, а также в преследовании остатков вражеской армии.

Лишь дважды у Клаузевица появлялась возможность внести значимый вклад в происходящее — в самом начале и в самом конце кампании. В первом случае император дал ему поручение оценить состояние работ по сооружению укрепленного Дрисского лагеря на Двине, куда по совету Пфуля должна была отступить 1-я армия, чтобы принять там решающее сражение. В итоге Клаузевиц обнаружил, что работы далеки от завершения, сама местность весьма неблагоприятна, да и концепция оборонительного сооружения настолько неудачна, что нельзя было и надеяться на то, что система укреплений компенсирует весьма значительное превосходство сил противника. Открыто высказать эту точку зрения было нелегко, поскольку Пфуль был его шефом и соотечественником; однако ему удалось вполне тактично добиться того, что мысль занять оборону в Дрисском лагере была отвергнута.

Во втором случае речь шла о переговорах с генералом Йорком[22], которые увенчались подписанием Тауроггенской конвенции, Йорк прекрасно знал, что русские авангарды слишком слабы для того, чтобы отрезать ему путь отступления в Пруссию или помешать соединиться с Макдональдом. Он опасался, что французы узнают, что он вовсе не находился в критической ситуации, вынуждавшей капитулировать, Будучи пессимистом, Йорк в принципе сомневался в честности русских предложений. Поэтому он потребовал, чтобы в качестве представителя российского командования выступил бывший прусский офицер; на эту роль был назначен Клаузевиц. Ему удалось рассеять последние сомнения Йорка и оказать решающее влияние на подписание соглашения, значение которого сложно переоценить[23]. Если бы Йорк не принял смелое решение, русские, возможно, не смогли бы преследовать Наполеона к Висле; а если бы французский император смог закрепиться на Висле, переход Пруссии на сторону его противников вряд ли мог бы состояться.

Хотя влияние Клаузевица на события 1812 года было крайне ограниченным, для него самого участие в этой кампании имело огромное значение. Он был свидетелем одной из самых важных войн всех времен. Армия Наполеона была самым многочисленным войском в истории, она в три раза превосходила своего противника. Ею командовал привыкший к победам военачальник, талант которого вел его от успеха к успеху. Тем не менее, кампания провалилась «из-за огромных размеров российской державы», как предсказывал Шарнхорст уже в самом ее начале.

Клаузевиц, как уже говорилось выше, еще в 1809 году считал, что на границе Трансильвании Наполеону придется гораздо труднее, чем на границе Баварии. Поэтому и в этот раз он горячо выступал за отход русской армии, вынуждавший Наполеона распылять свои силы и одновременно позволявший наращивать собственное войско. В его письмах к жене содержится целый ряд высказываний, выдержанных в таком духе. В середине июля он писал о том, что генерального сражения следует избегать. Между Смоленском и Бородино он упоминал о возможности большой битвы и поражения: «Однако даже в этом случае война не была бы проиграна, если бы имелась решимость выдержать две кампании[24]». В конце сентября, после отхода русской армии на Калугу, Клаузевиц считал, что ситуация выглядит неплохо, несмотря на то что английский десант на немецком побережье так и не появился. Он был убежден, что русские сильнее своего противника, а пребывание Наполеона в Москве лишено всякого смысла. Победу над Россией Клаузевиц объявлял невозможной. В начале ноября, еще не получив новостей о великом отступлении французов, он писал: «Надо ли предсказывать, чем все закончится? Император Наполеон вынужден будет отказаться от своей операции и отступить на 150 миль через разоренные провинции с уже сейчас разваливающейся армией. О дальнейших последствиях умолчу; скажу только, что исключительно люди, а не судьба, окажутся виновны, если Европа не будет в результате спасена».

Герцог Евгений Вюртембергский впоследствии вспоминал, что Клаузевиц в 1812 году был настроен очень пессимистично. Однако в свете всего вышеизложенного нужно понять, чего же именно касался этот пессимизм. Речь явно не шла о положении российской армии; скорее о способности самого Клаузевица выполнять порученные ему задачи и о некоторых ошибочных решениях русских командующих, торопившихся с решающей битвой. Исходя из его собственных описаний российской главной квартиры, он сильно беспокоился по поводу того, что благоприятная ситуация может быть упущена из-за ошибочных решений.

В написанной позднее истории этой войны Клаузевиц не пытался утверждать, что заранее предвидел исход кампании. Напротив, он всячески подчеркивал, что никто не был в состоянии предсказать быстрый упадок французской армии. В начале войны невозможно было предположить, что масштабные усилия Наполеона по организации снабжения своих войск окажутся настолько бесплодными; неожиданностью стало и стремительное падение дисциплины. Напомним, что сам Клаузевиц считал победу возможной лишь в течение двух кампаний; он полагал, что суровая русская зима станет причиной долгой оперативной паузы, и ожидал, что зимой российская армия сможет более эффективно наращивать свою силу, чем французская. Поэтому и позднее он не разделял распространенного заблуждения о том, что Наполеон при помощи более «методического» ведения войны — остановки в районе Смоленска — мог бы добиться лучшего результата. Клаузевиц считал, что избранный французским императором путь быстрого решающего удара сам по себе был правильным, однако воля его противника оказалась в данном случае слишком сильной.

Начало 1813 года внушало Клаузевицу оптимизм. Штейн прибыл в качестве российского уполномоченного в Кенигсберг, чтобы обеспечить снабжение русской армии и распорядиться относительно формирования ландвера и ландштурма в ожидании скорого заключения союза между Россией и Пруссией. Провинция перешла на его сторону, что свидетельствовало о хороших перспективах общенационального восстания против французов. Провинциальное сословное представительство, к которому обратился Штейн, установило контакт с Йорком, который помимо всего прочего являлся здешним генерал-губернатором. 6–9 февраля были приняты ключевые решения; Клаузевиц по инициативе Штейна подготовил проект «Постановления о создании ландвера в провинциях Литва, Восточная и Западная Пруссия на правом берегу Вислы». В нем была зафиксирована организационная структура ландштурма и ландвера. О последнем, в частности, говорилось, что он должен усиливать действующую армию в случае вторжения противника на территорию страны. В ландвер призывались все способные носить оружие мужчины в возрасте от 18 до 40 лет, в среднем один солдат на 50 человек населения. Поскольку в означенных провинциях проживал примерно миллион человек, численность ландвера должна была составлять 20 тысяч солдат и офицеров. Вооружать их следовало ружьями, в исключительных случаях пиками; русские передали для этой цели 15 тысяч трофейных французских ружей, еще 4 тысячи нашлось на прусской территории. Солдаты должны были сражаться в гражданской одежде, однако иметь шинель и головной убор со знаками различия. Основным подразделением являлся батальон, состоявший из четырех рот и насчитывавший около тысячи человек. Батальоны могли соединяться в бригады или придаваться линейным полкам.

Местное сословное представительство расширило эти рамки, повысив призывной возраст до 45 лет и добавив к 20 тысячам солдат еще 10 тысяч в качестве резерва. Одновременно при определенных условиях можно было отправить вместо себя заместителя; это обосновывалось тем, что некоторые военнообязанные необходимы на своем рабочем месте. Кроме того, освободивший себя таким путем от службы в ландвере обязан был при необходимости вступить в ряды ландштурма. В списки последнего было внесено к тому моменту 192 тысячи человек — то есть почти 20 % населения трех провинций, притом что линейные части и ландвер уже насчитывали 6 %. Можно говорить о настоящем всенародном восстании против иноземного ига.

Позднее, когда система ландвера распространилась на всю Пруссию, в нее был внесен ряд изменений. Во-первых, было запрещено замещение. Во-вторых, ландвер теперь разрешалось использовать не только на территории страны. Не вполне понятно, почему Клаузевиц изначально ввел такое ограничение; возможно, дело в том, что он опирался на прежние планы Шарнхорста, которые составлялись в условиях чужеземного господства и носили ярко выраженный оборонительный характер. В-третьих, по изначальному проекту ландвер состоял только из пехотных частей; Клаузевиц полагал, что кавалерийское ополчение будет совершенно небоеспособным. Позднее, однако, восточнее Вислы были созданы 16 ланд-верных эскадронов «по образцу казаков». Очевидно, при этом считали, что численность всадников в сражении важнее их качества. Кроме того, французы потеряли основную массу своей кавалерии в России, и создаваемые ими новые формирования были по качеству ненамного лучше ланд-верных.

17 марта 1813 года формирование ландвера было распространено на все королевство[25]. В ближайшие месяцы рассчитывать на него не приходилось — солдат нужно было сначала обучить. То же самое в значительной степени касалось и новых линейных частей, созданных за счет резервистов. Однако небольшой боеспособной прусской армии вместе с сильно уменьшившейся в размерах, но все еще внушительной русской хватило бы для того, чтобы отбросить остатки французов за Рейн, поднять в Германии всенародное восстание и не дать князьям Рейнского союза поддержать Наполеона. Однако личность французского императора все еще оказывала завораживающее воздействие на его противников; немногие были готовы действовать смело и решительно, используя благоприятный момент.

К этим немногим относились Блюхер[26], принявший командование главным прусским корпусом в Силезии, Шарнхорст, являвшийся начальником его штаба, и Гнейзенау, служивший там же генерал-квартирмейстером. При этом штабе служил и Клаузевиц. Шарнхорст в середине марта попытался добиться восстановления Клаузевица на прусской службе и написал своему ученику: «Льщу себя надеждой вскоре встретиться с Вами. Я всегда очень ценил Вас, и только с Вами у меня полное взаимопонимание, поскольку наши идеи полностью совпадают».

Король не исполнил просьбу Шарнхорста, но благодаря хорошим отношениям между союзными армиями выход удалось найти. Русские командировали Клаузевица вместе с адъютантом в штаб Блюхера. Там он, по сути, стал главным помощником Шарнхорста. В апреле Клаузевиц писал: «Блюхер, Шарнхорст и Гнейзенау относятся ко мне очень хорошо; я не могу и мечтать о лучшем. Единство взглядов, взаимное доверие и уважение, настоящая дружба — такое встречается редко».

2 мая, в сражении при Лютцене, общее командование союзной армией взял на себя русский генерал Виттгенштейн, с которым были заранее согласованы все меры. Блюхер благодаря этому мог исполнить свое заветное желание и принять личное участие в сражении. Вместе с офицерами своего штаба он возглавил атаку прусской конницы. Клаузевиц в какой-то момент оказался внутри вражеского батальона, и маленький французский пехотинец попал ему штыком за правое ухо. Шарнхорст также получил ранение, которое сперва казалось неопасным; однако недостаточный уход и нежелание раненого сделать перерыв в своей бурной деятельности привели к быстрому ухудшению ситуации. Несколько недель спустя Шарнхорст скончался.

В штабе Блюхера его сменил Гнейзенау, и эта потеря не оказала непосредственного влияния на ход боевых действий. Тем не менее, Клаузевиц был прав, когда называл ее «невосполнимой для армии, государства и всей Европы». Шарнхорст обладал более серьезным, чем у Гнейзенау, опытом в военно-политических переговорах и большим самообладанием. Он стал бы прекрасным военным советником короля в главной квартире; именно здесь его ясный взгляд на вещи, несгибаемая воля и блестящее искусство убеждения были бы весьма кстати.

Клаузевиц остался при Гнейзенау и продолжил выполнять те же обязанности, что и при Шарнхорсте. Он принимал участие в совещаниях, которые состоялись перед сражением при Баутцене 20–21 мая. Его участие было весьма ценным подспорьем для Гнейзенау, тем более что к концу мая в Силезии создалась ситуация, похожая на ту, которую они обсуждали два года назад. Когда перемирие[27] временно прервало боевые действия, Гнейзенау вновь ходатайствовал о принятии своего помощника на прусскую службу — и снова безуспешно. Клаузевиц тем временем написал историю весенней кампании, которая должна была придать прусскому народу веру в успех освободительной борьбы; книжка была анонимно отпечатана в Глаце.

Тем временем закончилось формирование Русско-немецкого легиона, в составе которого Клаузевиц значился еще с осени 1812 года. Он был по морю переброшен к устью Одера, чтобы войти в состав новой Северной армии под командованием шведского кронпринца. В начале августа Клаузевиц отправился к новому месту назначения.

Русско-немецкий легион состоял главным образом из пруссаков, которые в свое время покинули Отечество, чтобы воевать против французов, либо были взяты в плен русскими в кампании 1812 года. Наряду с ними в легионе были представители других немецких земель и русские. Командный состав был преимущественно прусским, обучение проходило по прусскому образцу. В состав легиона входили дивизия из шести пехотных батальонов, егерская рота, восемь эскадронов кавалерии и две батареи. Он вошел в состав корпуса вместе с более крупным Англо-немецким легионом, небольшой шведской дивизией, мекленбургской и ганзейской бригадами, прусскими вольными стрелками Лютцова и несколькими казачьими полками под командованием Теттенборна. Эта пестрая масса насчитывала примерно 27 тысяч человек, и уровень подготовки местами оставлял желать лучшего. Командовал ею граф Вальмоден-Гимборн, успевший побывать на ганноверской, прусской и австрийской службе; теперь он был российским генералом. Финансовое обеспечение легиона взяли на себя англичане.

Клаузевиц стал генерал-квартирмейстером в штабе корпуса. Вальмодена он считал талантливым солдатом и особо отмечал его личную храбрость и спокойствие в битве. В декабре в письме Гнейзенау Клаузевиц рекомендовал своего начальника как прекрасного командующего авангардом, осторожного, вдумчивого и смелого.

Разместивший свою штаб-квартиру в Гамбурге маршал Даву имел под командованием французские и датские войска, более многочисленные и опытные, чем корпус Вальмодена. Последнему в связи с этим было поручено прикрывать правый фланг Северной армии, а также защищать порт Штральзунд, через который проходила линия снабжения шведов. В случае наступления противника было предписано отходить — 10 тысяч человек должны были двигаться на Штральзунд, остальные 17 тысяч — на Берлин. Это была опасная ситуация, поскольку силы разделялись и противник мог действовать на внутренней линии; такому опытному военачальнику, как Вальмоден, недостатки этого плана были очевидны. Если бы шведский кронпринц предоставил своему подчиненному свободу действий, тот мог бы в зависимости от обстоятельств действовать всем корпусом, прикрывая оба направления. У него было достаточно много кавалерии, что на данном театре военных действий являлось несомненным преимуществом.

Сразу же после окончания перемирия (17 августа) Даву начал боевые действия, двинувшись на восток, прямо на корпус Вальмодена. Когда последний с боями отступил, французы повернули на северо-восток, за подразделениями, направленными на защиту Штральзунда. Даву занял сильную, прикрытую многочисленными озерами позицию у Шверина, находившуюся между двумя группировками его противников. Атаковать французов на этой позиции было невозможно, оставалось лишь постоянно беспокоить их коммуникации. По приказу шведского кронпринца Вальмоден продолжил движение на Берлин, где ожидалось решающее сражение. Успех при Гросберене[28] сделал этот маневр излишним и одновременно исключил угрозу для правого фланга Северной армии. В связи с этим Вальмоден решил вновь сосредоточить свой корпус и отрезать Даву от Гамбурга.

Однако французский маршал 2 сентября покинул свою позицию и отошел на рубеж рек между Лауэнбургом и Любеком. Здесь он взял под свой контроль все ключевые переправы и вновь занял сильную позицию, прикрытую озерами и болотами. В штабе Вальмодена решили, что отход связан с приказом Наполеона отправить часть сил в Саксонию, и двинули основную часть корпуса на запад, чтобы переправиться через Эльбу и атаковать противника на другом берегу. Мост был уже наведен, когда стало ясно, что Даву руководствовался иными соображениями; после этого корпус вновь сосредоточился неподалеку от вражеских позиций. Из бумаг перехваченного курьера следовало, что небольшая дивизия французов все же двинется по левому берегу Эльбы, чтобы обеспечить связь Даву с Магдебургом. После этого Вальмоден переправил через реку 12 тысяч человек, включая 3 тысячи всадников. Двинувшись на запад, они атаковали трехтысячную французскую дивизию. Численное превосходство в некоторой степени компенсировалось более высокой выучкой французов, так что победу над последними можно считать весьма значительным достижением. Были захвачены все вражеские повозки, орудия и одно знамя. Клаузевиц, однако, был недоволен исходом, считая, что, если бы его советы были приняты, французская дивизия оказалась бы полностью разгромлена, а ее командующий попал бы в плен.

Тем не менее, поражение убедило Даву действовать сугубо оборонительно, опираясь на Гамбург. У Вальмодена не было сил для того, чтобы прорвать вражеские позиции. Клаузевиц, однако, считал дальнейшее усиление корпуса бессмысленным распылением сил. Более того, вместе со своим командиром он добивался переброски Русско-немецкого легиона на главный театр военных действий, в чем им было отказано. В результате корпусу пришлось ограничиться наблюдением за противником и небольшими операциями, среди которых стоит особо отметить захват Бремена.

Ситуация в районе Гамбурга оставалась неизменной до начала декабря, когда шведский кронпринц лично прибыл, чтобы нанести удар датчанам. Даву с французскими полками отступил непосредственно в город, где оставался до конца войны; датчане начали отступление через Киль. Вальмоден, преследуя противника, пытался отрезать датчан от Шлезвига. 10 декабря у Зеештед-та состоялось сражение, в ходе которого Клаузевиц надеялся полностью окружить и уничтожить датскую армию. Однако ряд неблагоприятных обстоятельств, в первую очередь задержка с подходом шведской армии, в итоге вынудили Вальмодена позволить противнику отойти на Рендсбург. «Ужасное чувство — видеть блестящий успех совсем рядом и не достичь его», — писал Клаузевиц.

Начались переговоры о перемирии и мире, в ходе которых Вальмоден блокировал сначала Рендсбург, а затем Гамбург. В середине февраля Русско-германский легион двинулся в Нидерланды, где прусские войска уже с ноября брали одну крепость за другой. В конце марта легион западнее Брюсселя столкнулся с противником, пытавшимся отойти из голландских крепостей во Францию. До сражения дело не дошло — как раз в эти дни союзники одержали решающую победу под Парижем, и Наполеон наконец был разгромлен.

После окончания войны Русско-немецкий легион был принят на прусскую службу. Клаузевиц, уже получивший от российского императора несколько орденов, наградную саблю и звание полковника, в начале апреля стал полковником прусской армии. Он остался в легионе, расквартированном на Нижнем Рейне. Летом 1814 года Клаузевиц отправился в Аахен, чтобы вылечить застарелую болезнь, от которой страдал еще во время кампании. После этого он вместе с женой отправился в путешествие по Рейну. Осенью и зимой он продолжительное время командовал легионом, а в феврале вновь отправился в Аахен на лечение.

Когда возвращение Наполеона с Эльбы вновь заставило всю Европу взяться за оружие, Клаузевиц был назначен начальником штаба 3-го прусского армейского корпуса.

Корпус под командованием генерала Тильманна входил в состав армии Блюхера.

Короткая кампания 1815 года относится к числу наиболее интересных в военной истории. Можно только восхищаться искусством, с которым Наполеон к середине июня собрал войско и выдвинул его туда, где соприкасались районы расквартирования прусской и англо-голландской армий. Он энергично и настойчиво действовал на внутренней линии; тем выше следует оценить его противника, который, потерпев поражение, уже на второй день после него смог прийти на помощь Веллингтону и решить сражение при Ватерлоо в свою пользу. Стоит подчеркнуть, что качество подготовки прусских солдат, особенно ландвера, по-прежнему оставляло желать лучшего, в то время как армия Наполеона состояла из закаленных ветеранов предыдущих кампаний.

16 июня Блюхер принял бой при Линьи, поскольку рассчитывал на подход Веллингтона во второй половине дня. Опираясь на письменные и устные заверения британского командующего, прусский фельдмаршал не стал дожидаться полной концентрации своей армии и расположил правое крыло на уязвимой позиции, где Наполеон смог нанести ему серьезный урон. Клаузевиц рекомендовал другую, более приспособленную для обороны позицию, однако Блюхер выбрал смелое и рискованное решение. На деле Веллингтон не появился со своими войсками на поле боя, поскольку не смог своевременно сосредоточить силы и был атакован французским корпусом Нея. Это позволило Наполеону с двух сторон охватить правое крыло пруссаков. 3-й корпус, который мог бы ударить французам во фланг, был сам атакован пехотной и тремя кавалерийскими дивизиями маршала Груши, которые не позволили Тильманну действовать более активно.

Возможно, общим наступлением 3-й корпус мог бы принудить французского маршала к отходу. Однако принять такое решение не имели возможности ни Тильманн, ни Клаузевиц. Блюхер изначально поставил перед 3-м корпусом оборонительную задачу; в разгар сражения он еще раз четко подтвердил свой приказ, одновременно забрав у корпуса часть сил, которые задействовал на другом фланге. Идея о том, что высшее командование определяет только общую цель, предоставляя подчиненным самостоятельно определять средства к ее достижению, в те времена еще не появилась; все действовали по примеру Наполеона, который лично руководил в битве всем и строго наказывал за малейшие отступления от его приказов. Теперь мы знаем, что именно эта строгость стала причиной того, что опытные маршалы Наполеона плохо справлялись с самостоятельными задачами. Тогда это еще не было настолько очевидно. Сам Клаузевиц, вспоминая описанные события, упрекал прусское командование в том, что оно недостаточно эффективно распорядилось силами 3-го корпуса, и не предъявлял никаких претензий командиру корпуса.

Вечером того же дня, когда упавший с раненой лошади Блюхер только-только вернулся с поля боя, Гнейзенау отдал распоряжение об отходе на север. Это решение оказалось судьбоносным: вместо того, чтобы избрать наиболее естественный путь в направлении Рейна, пруссаки двинулись в сторону англичан. 3-й корпус прикрывал общий отход и начал движение лишь на следующее утро. Маршал Груши, направленный вслед за пруссаками с двумя пехотными корпусами и многочисленной кавалерией, приступил к преследованию слишком поздно и сперва двинулся в сторону Рейна; только в течение дня 17 июня он обнаружил свою ошибку.

В полдень 18 июня у Ватерлоо разгорелось сражение между Наполеоном и Веллингтоном. Блюхер планировал решить его исход мощным фланговым ударом. К сожалению, дальнейшие события наглядно демонстрируют, насколько несовершенной была еще в ту пору система руководства движением армии. Старые формы времен Фридриха Великого были уже негодны, новые еще только вырабатывались. Гнейзенау, к примеру, не видел ничего зазорного в том, чтобы поставить находившийся дальше всех от цели свежий 4-й корпус в авангарде, проведя его для этого через расположение 2-го корпуса, который, в свою очередь, должен был двинуться следом по той же дороге. Марш 1-го корпуса не был подготовлен должным образом, как и движение обозов. В результате Блюхер появился на поле сражения несколькими часами позднее, чем мог бы. Только тактические ошибки Наполеона и выдержка Веллингтона привели к тому, что он не опоздал. Даже такой талантливый штабной офицер, как Клаузевиц, не увидел главной ошибки Блюхера, о чем свидетельствует написанная им история кампании. Искусство тщательной подготовки и организации маршей находилось еще в зачаточном состоянии.

Во второй половине дня 18 июня двигавшийся в арьергарде 3-й прусский корпус был атакован Груши у Вавра. Позиция пруссаков на высоком берегу была хорошей, однако у них было 15 тысяч человек против 34 тысяч французов. Тем не менее, 18 июня им удалось удержать свои позиции. Только следующим утром попытка французов обойти прусский корпус вынудила последний отступить. В результате Груши зашел еще дальше на север, что облегчало союзникам задачу преградить ему пути отхода. Однако командование 3-го корпуса не смогло своевременно обнаружить отступление французов, и последние сумели выскользнуть из ловушки.

Нет смысла подробно описывать дальнейшие события. Достаточно сказать, что быстрое наступление союзников на Париж не позволило Наполеону перегруппировать свою армию. В результате главные силы союзников еще только пересекли границу Франции, а Веллингтон и Блюхер уже принимали капитуляцию французской столицы. 3-й корпус на несколько дней вступил в Париж. Клаузевиц радовался победе, хотя его радость была несколько омрачена тем, насколько незначительными оказались ее плоды для Германии. В конце июля 3-й корпус из Парижа был переброшен в район Ле Мана, где ему предстояло задержаться надолго. По этой причине сюда к Клаузевицу приехала жена. В начале октября он был назначен начальником штаба при генерале Гнейзенау, который встал во главе вновь созданного корпуса на Рейне[29].

С назначением на новую должность для Клаузевица, казалось, началась эпоха заслуженного счастья. Конечно, организация прусской военной системы в новых провинциях требовала значительных усилий, но для трудолюбивого офицера это было скорее в радость. В штабе корпуса служили его друзья — сын Шарнхорста Вильгельм, граф Карл фон дер Гребен, Генрих фон Хельвиг. В окружение Клаузевица входили также президент ревизионной палаты фон Мейзебах и поэт Макс фон Шенкендорф, служивший на должности правительственного советника. Общался он и с обер-президентом[30] фон Ингерслебеном, задачей которого была интеграция новых областей в состав прусского государства. Сердцем этого интеллектуального кружка был, безусловно, Гнейзенау.

Однако идиллия продлилась недолго. Уже в начале апреля 1816 года Гнейзенау направил королю прошение об отставке. С одной стороны, он хотел посвятить себя управлению имением и воспитанию своих детей. С другой — его деятельность отравляла активность его противников[31]. Удивительно, но факт — после победы немедленно ожило то сопротивление реформам, которое уже наблюдалось после поражения. Были люди, считавшие, что настало время вернуть все старое или, по крайней мере, затормозить дальнейшее развитие нового. Прусская армия внушала тревогу и другим европейским монархам — император Александр однажды высказал опасение, что ему придется прийти прусскому королю на помощь против его собственных солдат. Так же рассуждали и приверженцы старого в самой Пруссии, называя штаб Гнейзенау «лагерем Валленштейна на Рейне»[32].Король сперва предоставил Гнейзенау отпуск на неопределенный срок, и Клаузевиц прикладывал большие усилия к тому, чтобы заставить своего начальника изменить решение. «Если бы все уже было устроено так, как оно должно быть, Ваше Превосходительство могли бы удалиться хоть в Берлин, хоть в Силезию. Но сейчас Ваша деятельность имеет огромное значение <..> Если Вы отойдете от военных дел, армия потеряет одну из главных своих опор», — писал начальник штаба. Этот вердикт доказывает проницательность Клаузевица; наступавшая эпоха оказалась не самой плодотворной с точки зрения развития прусской армии. Так, разработанный Шарн-хорстом в 1812 году прекрасный, в высшей степени современный пехотный устав был немедленно подвергнут критике сторонниками старой муштры, которые постарались максимально переделать его в своем духе. Форма вновь оказалась важнее содержания; множество отдельных предписаний по обучению солдат постепенно убивало сам дух творения Шарнхорста и создавало невообразимую путаницу, в которой даже опытный практик с трудом мог разобраться.

Клаузевиц остался на своем посту в Кобленце до 1818 года. Он много ездил по провинции, чтобы хорошо узнать местность, на которой ему, возможно, придется сражаться. Кроме того, он посвятил много времени вопросам расквартирования войск и применения на практике нового военного закона. Расквартирование было особенно серьезной проблемой, поскольку казарм не хватало и размещение солдат ложилось тяжким бременем на плечи домовладельцев.

Преемником Гнейзенау стал сухой и педантичный генерал фон Хаке, с которым у Клаузевица не сложилось особенно тесных личных отношений. Тем более интенсивным стало его общение со Штейном, проживавшим в расположенном неподалеку Нассау. В 1817 году Клаузевицу было поручено сопровождать прусского кронпринца в его четырехнедельной поездке по Рейнской провинции. В письмах Гнейзенау он описывал любезность и благородство наследника престола, которые повсеместно способствовали его популярности.

Осенью 1818 года Клаузевиц, которого повысили до генерал-майора, на протяжении двух месяцев являлся комендантом Аахена, где собрались на конгресс монархи России, Австрии, Пруссии и Англии с многочисленными министрами и дипломатами, чтобы окончательно решить дальнейшую судьбу Франции. После окончания этой миссии он отправился в Берлин, где занял пост директора Всеобщей военной школы[33].

На этой должности Клаузевиц являлся непосредственным командиром проходивших обучение офицеров, а также выполнял административные функции. Его влияние на содержание занятий практически отсутствовало — этим ведала специальная учебная комиссия, состоявшая из образованных офицеров и учителей. Именно она занималась структурой учебного плана, содержанием отдельных предметов, определением методов обучения и выбором преподавателей. Назначение Клаузевица состоялось по предложению Гнейзенау, который в качестве члена Государственного совета часто бывал в Берлине. Гнейзенау надеялся, что одаренный и образованный офицер сможет оказывать большое влияние на деятельность учебного заведения. Это было бы возможно, если бы пост директора был объединен с постом председателя учебной комиссии, как это было сделано позднее. Однако председателем комиссии в то время был полковник Рюле фон Лилиенштерн, человек заслуженный и ревностно относившийся к своим обязанностям. До желанного объединения постов дело так и не дошло.

Через несколько недель после назначения на новую должность Клаузевиц подготовил меморандум, касавшийся реформы Всеобщей военной школы, и передал его военному министру Бойену. Новый директор был, в первую очередь, не согласен со слишком академическим характером учебного заведения. Кроме того, он считал, что ученикам было предоставлено чересчур много свободы; по сути, они сами могли решать, чем, как и в каком объеме они хотят заниматься. Клаузевиц требовал, чтобы обучение приобрело более практический характер, приводя в пример политехническую школу. Он хотел, чтобы ученики регулярно решали различные задачи и обсуждали их. Количество учебных часов он предлагал сократить, давать меньше математики, зато ввести логику. Клаузевиц указывал также на необходимость улучшения качества работы преподавателей и более пристального внимания учебной комиссии к деталям учебного процесса.

В отдельных пунктах Клаузевиц, возможно, заходил слишком далеко, однако в общем и целом это были здравые мысли, и они принесли некоторые плоды. Уже на следующий год ученики в зависимости от уровня математической подготовки были разделены по этому предмету на два класса. Позднее в учебный план включили логику. В 1826 году преподавателям было поручено придать занятиям более «прикладной» характер и задавать ученикам письменные работы, которые затем обсуждались в классе. Сами преподаватели должны были предоставлять в учебную комиссию подробную программу своих занятий. Однако всем этим по-прежнему занимался Рюле, а Клаузевиц не имел возможности участвовать в решении важнейших вопросов своего учебного заведения. Неудивительно, что эта ситуация не доставляла ему большого удовольствия.

Гнейзенау достаточно рано понял, что новое назначение не принесло большого счастья его другу. Он обратился к государственному канцлеру Гарденбергу с предложением назначить Клаузевица на пост прусского посланника в Лондоне, который вскоре должен был стать вакантным. Гарденберг хорошо отнесся к этой идее, и государственный министр Вильгельм фон Гумбольдт тоже согласился с тем, что генерал фон Клаузевиц является лучшей кандидатурой из возможных. В придворных кругах Клаузевиц пользовался репутацией спокойного, умеренного и умного человека.

Однако к концу 1819 года дела в Пруссии приняли неблагоприятный для реализации этого плана оборот. На протяжении предыдущих трех лет различные политические течения в стране боролись друг с другом. Мысль о формировании представительского органа не была полностью отброшена Гарденбергом, однако с учетом позиции России и Австрии активных шагов в этом направлении не предпринималось. Однако брожение в немецком народе и нарастающее национальное движение дали сторонникам реакции желанный повод более активно выступить со своими требованиями. Министр финансов требовал сокращения военных расходов, и противники ландвера постарались использовать это для достижения своих целей. Они утверждали, что старая армия обходилась дешевле и была более надежной в политическом отношении. Противоречия обострялись.

Осенью 1819 года были приняты знаменитые Карлсбадские постановления[34]. Одним из них было создание всегерманской комиссии по расследованию подрывной деятельности. Право комиссии непосредственно действовать на территории всех германских государств Гумбольдт и Бойен сочли нарушением прусского суверенитета и угрозой статусу великой державы. По этому поводу у них возникли серьезные разногласия с Гарденбергом. Когда вскоре после этого король потребовал реорганизовать ландвер, усилив его интеграцию в состав постоянной армии, Бойен счел это первым шагом к ликвидации ополчения и покинул свой пост. Грольман, руководивший в военном министерстве департаментом Генерального штаба, также ушел в отставку. Вскоре от министерского портфеля отказался и Гумбольдт.

Мы уже говорили о том, как негативно относились сторонники реакции к Гнейзенау; неудивительно, что и его ближайшего помощника они сочли политически ненадежным. Клаузевиц, действительно, в одной из своих работ высказался в том плане, что созыв народных представителей кажется ему хорошей идеей. Речь идет о меморандуме «О политических преимуществах и недостатках прусского ландвера», который был написан в декабре 1819 года и который Гнейзенау положил на стол государственному канцлеру. Клаузевиц доказывал, что ландвер значительно усилил мощь Пруссии и уменьшил угрозу вражеского вторжения. Он также отрицал наличие у ландвера революционного потенциала и замечал при этом, что парламент наподобие английского всегда будет лучшей опорой правительства.

Клаузевиц вовсе не был сторонником радикальных перемен. В другом своем сочинении он резко осуждал «демагогов», обвинял националистически настроенных студентов в глупости, сетовал на политическую наивность писателей и ученых и открыто говорил о праве правительства принимать контрмеры. Клаузевиц был сторонником постепенного исторического развития и заявлял, что теоретическую формулировку прав человека трудно превратить во что-то практически значимое. Положение дел в различных германских государствах он считал в целом вполне удовлетворительным и не требующим серьезных реформ. Именно поэтому он не боялся революции — на его взгляд, весомые причины для нее попросту отсутствовали. В этом же тексте он, не принимая ничью сторону, перечислил достоинства и недостатки представительских учреждений. Выше, чем народное представительство, он ставил эффективный государственный совет, который состоял бы из людей, находящихся на высоких постах и пользующихся доверием монарха. Клаузевиц считал, что каждый житель государства должен понимать главные интересы страны и принимать участие в их реализации. Этой цели можно достичь несколькими путями. Будучи сторонником немецкой идеи, Клаузевиц, тем не менее, полностью дистанцировался от современного ему национального движения, полагая, что единство может быть достигнуто только военным путем, однако время для этого еще не пришло.

Это сочинение Клаузевица не было завершено; оно вряд ли предназначалось для чужих глаз и являлось плодом привычки излагать свои мысли в письменной форме. Гнейзенау показывал некоторые личные письма Клаузевица без ведома последнего Гарденбергу, чтобы убедить государственного канцлера в политической благонадежности своего протеже. Гарденберг, видимо, некоторое время еще думал о том, чтобы использовать последнего на дипломатической службе; но до реализации этих идей дело так и не дошло.

То, что казалось Клаузевицу неудачей, на деле принесло много пользы. Десятилетие, свободное от напряженной деятельности, он использовал для написания прекрасных работ, которые стали учебником для прусско-германской армии. Примечательно, что стол, за которым он писал свои труды, стоял не в его служебном кабинете, а в комнате супруги — верной и умной спутницы его интеллектуальной жизни. Здесь было царство идей, отгороженное от внешнего мира.

Клаузевиц с самого начала решил не публиковать свои работы при жизни. Еще в молодости он с трудом сходился с новыми людьми. Требовалось долгое знакомство для того, чтобы общение приняло непринужденный характер. Жизненные перипетии еще сильнее способствовали его замкнутости. Написание книг казалось в те времена многим офицерам недостойным занятием. Вопросы, о которых писал Клаузевиц, изначально были спорными; он был мастером дискуссии, но в то же время не любил ее. Он терпеть не мог скрывать или замалчивать свои взгляды, чтобы не вызывать споры. В результате лишь несколько человек знали о его трудах. Отправляя в 1817 году одну из своих работ Гнейзенау, он писал: «Если бы я вел себя не так скрытно, то навлек бы на свою голову массу порицаний и даже насмешек; и все же у меня существует потребность время от времени убеждаться, что я иду верным путем. Резкие возражения поверхностного читателя сильно ранят меня, и мне тяжело спорить с ними, поскольку люди привыкли слушать только тех, кто говорит с кафедры. Ваше превосходительство всегда понимали меня легко и верно, так что я не страшусь спросить Вас, человека опытного, верной ли дорогой я иду».

Среди всех сочинений Клаузевица главным является трехтомный труд «О войне». Работа над ним началась после заключения мира с Францией, однако велась урывками. Клаузевиц работал над отдельными фрагментами, поначалу не пытаясь объединить их в систему. Ему так и не суждено было создать из них единое, законченное целое, которое удовлетворяло бы его собственным строгим требованиям. Нет смысла долго рассуждать об этой работе — во-первых, она слишком хорошо известна, во-вторых, ниже мы рассмотрим ее главные тезисы.

Остальные труды Клаузевица носят главным образом военно-исторический характер — от коротких заметок до подробных критических описаний. Они охватывают Войну за независимость Нидерландов 1568–1606 годов, кампании Густава Адольфа 1630–1632 годов, войны Людовика XIV 1643–1714 годов (в особенности кампании Тюренна 1643–1675 и Люксембургского 1690–1694 годов), походы Яна Собеского 1660–1676 годов, Миниха 1736–1739 годов, Фридриха Великого 1742–1763 годов, кампанию герцога Брауншвейгского в Голландии 1787 года, партизанскую войну в Вандее 1793 года. Наконец, особое внимание он уделял Итальянской кампании Бонапарта, кампаниям 1799 года в Италии и Германии, войне с Пруссией в 1806 году, русской кампании 1812 года и сражениям Освободительных войн.

В общей сложности Клаузевиц изучил более 130 кампаний — огромный материал для написания труда о сущности войны. Свои исторические изыскания он начал еще в молодости с изучения кампаний Фридриха Великого — и вернулся к ним в 1820-е годы. Клаузевиц оценивал минувшие эпохи с позиции распространенных тогда принципов и представлений, при этом полностью признавая неприменимость последних для современной ему войны. В силу этого его работы могут выдержать самую строгую историческую критику.

Самыми важными военно-историческими трудами Клаузевица являются, пожалуй, те, которые посвящены кампаниям 1812 и 1814 годов. Первый из них был написан вскоре после заключения Парижского мира, второй — в Кобленце. Еще одна работа, посвященная событиям 1815 года, была подготовлена только во второй половине 1820-х годов. Хотя сегодня эти труды уже в значительной степени устарели, они продолжают представлять значительную ценность — в первую очередь для того, кто хочет научиться критически оценивать события военной истории.

Весной 1830 года генерал-адъютант фон Вицлебен сообщил Клаузевицу, что его предполагается назначить на высокий командный пост в прусской артиллерии. Для этого следовало освежить практические знания и принять участие в артиллерийских учениях. В середине августа он был назначен главой 2-й артиллерийской инспекции в Бреслау. Но, не успев толком войти в курс дела, Клаузевиц получил еще более важное назначение.

За Июльской революцией 1830 года во Франции в сентябре того же года последовало восстание в Бельгии, стремившейся отделиться от Голландии. Восставшие предложили королевскую корону представителю Орлеанского дома, правившего в Париже. Принятие этого предложения значительно усилило бы Францию, однако представляло существенную угрозу для германских государств. Эта опасность была тем больше, что во Франции существовала мощная «военная партия». В конце ноября революция разразилась в Варшаве; личной унии между Российской империей и Царством Польским был положен конец. Наместник, великий князь Константин, был изгнан, польская армия перешла на сторону восставших, и России предстояло силой восстановить свою власть.

Пруссии необходимо было принять меры против распространения восстания на свои восточные провинции. 5-й армейский корпус был полностью мобилизован, при этом несколько полков, состоявших из поляков, были переброшены вглубь страны и заменены на другие. 1-й, 2-й и 4-й корпуса были усилены резервистами и частями ландвера. Гнейзенау, которого назначили командующим, и Клаузевиц в роли его начальника штаба были вызваны в Берлин, чтобы ждать дальнейших приказаний.

Ожидание заняло три месяца. Все это время Клаузевиц изучал боевые действия в Польше в 1793–1794 годах[35], а также наблюдал за развитием ситуации в Бельгии. Гнейзенау могли назначить командующим в случае войны против Франции, и Клаузевиц, несомненно, сопровождал бы его в этой кампании. Уже в августе он начал теоретическую проработку возможных боевых действий, исходя из формирования большой антифранцузской коалиции в составе Пруссии, Австрии, других германских государств, Англии, Нидерландов и России. В зависимости от имеющихся сил Клаузевиц рассматривал две возможности — быстрого решительного удара вглубь Франции или обороны в Бельгии с последующим переходом в наступление. В первом случае планировалось, не дожидаясь подхода русских, концентрически наступать на Париж тремя армиями — англо-голландской с севера, прусско-северогерманской с северо-востока и австрийско-южногерманской с востока. Поскольку было очевидно, что договориться о едином командовании не удастся, Клаузевиц предлагал проверенное в ходе минувшей войны решение — определять стратегию в ходе совещаний союзных монархов, которые отдавали бы совместные приказания командующим всех трех армий. В случае обороны Клаузевиц рекомендовал не распылять силы в попытках прикрыть все возможные направления, а держать их сосредоточенными для скорейшего перехода в наступление.

В начале октября Гнейзенау передал этот набросок Вицлебену. Политическая ситуация тем временем изменилась: восстание в Бельгии значительно меняло ситуацию в пользу французов, а смена правительства в Англии заставляла усомниться в готовности Лондона активно действовать на континенте. Восстание в Польше временно сковывало русскую армию и создавало угрозу для Австрии. Революция грозила вспыхнуть и в итальянских государствах. Короче говоря, все более вероятной выглядела ситуация, при которой пруссакам пришлось бы вынести основную тяжесть войны против Франции. В этих условиях Клаузевиц сомневался в успехе стремительного наступления: сил для того, чтобы взять Париж и отбросить противника за Луару, явно не хватило бы. В конце года он разработал новый план, в котором главным театром военных действий становилась Бельгия. Географическое положение последней, зажатой между Голландией и германскими государствами, позволяло быстро оккупировать и сравнительно легко удерживать ее.

Клаузевиц рассчитывал также, что в Бельгии есть политические силы, готовые поддержать антифранцузскую коалицию. Если французы попробуют сосредоточить свои силы на бельгийской территории, они будут здесь более уязвимы, чем в самой Франции. В меморандуме Клаузевица говорилось о том, что один армейский корпус будет задействован в Польше и еще один нужно оставить в резерве; оставшиеся семь нужно объединить с двумя северогерманскими корпусами в армию, которая предназначена для наступательных действий. Южногерманские и австрийские силы в это время могли прикрывать рубеж Рейна. Главная армия должна будет нанести противнику решающее поражение в Бельгии и занять там основные крепости. Чем смелее будет действовать ее командующий, тем лучше; даже в случае поражения перейти к успешной обороне будет несложно. Клаузевиц подробно рассматривал развертывание прусской армии на Рейне и ее действия до полного сосредоточения сил. Этот меморандум ярко свидетельствует о том, что Клаузевиц был вполне способен играть роль начальника штаба большой армии.

В начале февраля 1831 года состоялось несколько конференций у военного министра, в которых помимо Гнейзенау и Клаузевица принимали участие Вицле-бен и директор департамента Генерального штаба генерал Краузенэкк. Рассматривалась просьба командования рейнских корпусов провести мобилизацию всей имевшейся там пехоты, включая ландвер. Клаузевиц выступал против, обосновывая свое мнение отсутствием непосредственной угрозы рейнским провинциям. Кроме того, он утверждал, что начинать надо не с пехоты, которую можно отмобилизовать сравнительно быстро, а с артиллерии, и не на западе, а на востоке, откуда до западных границ войскам нужно будет пройти более ста миль[36]. Комиссия согласилась с этой точкой зрения. Но еще до того, как были отданы конкретные распоряжения, в середине февраля поступило известие о том, что Орлеанская династия окончательно отвергла предложенную ей бельгийскую корону. Опасность войны не была окончательно устранена, но срочные меры больше не требовались.

Клаузевиц в этой ситуации подготовил еще один меморандум о войне против Франции, где опять рассмотрел возможные наступательные и оборонительные действия. Он считал целесообразным только в том случае оставить в резерве один корпус, если последний будет использован в качестве ядра для создания новой армии. Этот документ был также несколько дней спустя передан Гнейзенау Вицлебену.

В начале марта после предварительного обсуждения с Краузенэкком Клаузевиц направил Вицлебену памятную записку, в которой отстаивал создание при Генеральном штабе единого органа, который собирал бы всю поступающую информацию военного и военно-политического характера. Однако как раз в это время появилась настоятельная необходимость присутствия командования четырех «восточных» корпусов на месте событий.

Русская армия под командованием фельдмаршала графа Дибича-Забалканского начала наступление на Варшаву от Брест-Литовска. 25 мая у Грохова, неподалеку от Варшавы, она одержала победу над поляками. Хотя русские не рискнули штурмовать сильно укрепленную Прагу — предместье польской столицы на правом берегу Вислы — можно было ждать скорой кульминации всей кампании. Возникал вопрос о том, достаточно ли сильны русские для того, чтобы окружить Варшаву. Следовало ожидать, что поляки в случае поражения постараются сдаться кому угодно, но не русским. Учитывая склонность поляков к фантастическим проектам, нужно было считаться с возможностью, что они попытаются пробиться во Францию. В связи с этим пруссаки сосредоточили три группировки — одну у Бреслау, вторую у Позена и третью между ними — чтобы не дать польской армии переправиться через Одер. Протяженная граница Западной и Восточной Пруссии наблюдалась небольшими отрядами. Гнейзенау вместе со штабом находился в Позене.

События в Польше приняли, однако, совершенно иной оборот, чем предполагали в Пруссии. Только в конце марта Дибич смог приступить к переправе через Вислу выше Варшавы. Поляки в этой ситуации произвели вылазку из Праги и нанесли 31 марта и 1 апреля поражение русскому арьергарду. Дибич немедленно повернул назад, но не рискнул атаковать Прагу; обе стороны стали ждать подкреплений. Для Дибича самым ценным подспорьем стал бы русский гвардейский корпус, который с середины марта двигался вдоль границы Восточной Пруссии к Нареву. Однако он пока не получил это подразделение под свое командование.

Поляки стремились проводить небольшие операции в тылу русских, разжигать огонь восстания и нарушать коммуникации противника. В середине мая они попытались нанести более серьезный удар, начав наступление от Варшавы через Нижний Буг и Нарев на русский гвардейский корпус. Последний отошел на северо-восток; Дибич же по-прежнему бездействовал. Вместо того чтобы ударить полякам в тыл, он обходными путями установил контакт с гвардейцами, чтобы перейти в наступление вместе с ними. 26 мая у Остроленки ему удалось добиться довольно скромного успеха — сорвать отход противника на восточный берег Нарева он не смог. Спустя две недели Дибич умер от холеры, эпидемия которой распространялась в западном направлении из внутренних районов России.

Русские с самого начала могли рассчитывать на доброжелательную позицию Пруссии. Последняя поставляла их войскам продовольствие. Кроме того, переправа через Вислу в непосредственной близости от прусской границы должна была осуществляться на закупленных или нанятых в Пруссии судах. Однако только в середине июля они смогли пересечь эту реку чуть выше Торна, и только 8 сентября последовал решающий штурм Варшавы. Остатки повстанческой армии отошли на правый берег Вислы и четыре недели спустя оказались прижаты к прусской границе, которую были вынуждены пересечь.

В главной квартире Гнейзенау известия о событиях в Польше получали от прусского военного уполномоченного, находившегося при Дибиче. Кроме того, регулярно доставлялись варшавские газеты и частные сообщения. Таким образом, пруссаки были хорошо проинформированы о происходящем и оценивали действия русской армии не слишком высоко. Клаузевиц после Остроленки говорил о Дибиче, что его полководческий талант ниже среднего. Относительно действий преемника, Паскевича-Эриванского, он также был невысокого мнения. Помощник Клаузевица, майор фон Брандт, позднее вспоминал необычайную точность и ясность суждений, которые выносил начальник штаба и справедливость которых была позднее подтверждена историками этой кампании.

Как и Гнейзенау, Клаузевиц хотел скорейшего окончания войны в Польше, пока не разразилась буря на западе. Широко распространенные в Германии симпатии к полякам вызывали у него только раздражение. Он был убежден, что немецкие филантропы, которые так пеклись о соседях, могли тем самым нанести тяжелый вред своей Отчизне. Клаузевиц называл это «нелояльностью собственному народу»; он полагал, что рано или поздно в восточных провинциях Пруссии одна нация должна будет полностью вытеснить другую.

Вскоре прусское командование в Позе-не начали беспокоить не столько поляки, сколько участившиеся случаи холеры. Был принят целый ряд мер против распространения болезни, выставленные на границе кордоны препятствовали любым передвижениям. Но природа заболевания была в то время так плохо изучена, что большая часть мер оказалась совершенно бесполезной. В середине июля холера в нескольких местах пересекла границу. Хотя эпидемия не приняла катастрофического характера, число ее жертв медленно, но верно росло.

23 августа от холеры умер Гнейзенау. Клаузевиц был его сподвижником на протяжении двух десятилетий, и смерть друга стала для него огромным потрясением. Он взял на себя руководство главной квартирой и в середине сентября отдал распоряжения относительно обращения с поляками, переходящими прусскую границу. Преемником Гнейзенау вскоре стал генерал Кнезебек. 3 октября примерно 16 тысяч поляков пересекли границу и сложили оружие; их временно разместили в долине Вислы.

Верховное командование было ликвидировано, и после нескольких недель карантина Клаузевиц смог 7 ноября вернуться в Бреслау, где его ждала верная супруга. Она очень беспокоилась за него и не раз просила разрешить ей приехать в Позен, но муж категорически запретил ей даже думать об этом.

Клаузевицу была отпущена всего неделя счастья. Потом его тоже настигла болезнь. 16 ноября 1831 года он скончался от холеры.

Его вдова была приглашена ко двору. Второй сын короля, принц Вильгельм, доверил ей уход за своим сыном, родившимся в октябре 1831 года. Она стала обер-гофмейстершей принцессы и в 1832 году в Мраморном дворце в Потсдаме написала предисловие к главному труду своего усопшего супруга. В нем она выразила надежду, что маленький принц, ее воспитанник, когда-нибудь прочтет эту книгу и она вдохновит его на славные дела. Это пожелание оказалось пророческим — ведь маленький принц стал впоследствии кронпринцем Фридрихом Вильгельмом, командовавшим одной из прусских армий в войнах 1866 и 1870–1871 годов.

Вдова пережила своего мужа всего на несколько лет. В начале 1836 года она скончалась от лихорадки.

Мы уже говорили выше, что в своих военно-исторических изысканиях Клаузевиц углублялся в прошлое вплоть до последней трети XVI века. Можно предположить, что он был знаком и с трудами военных теоретиков этой эпохи. Из числа последних следует особо отметить Бюлова[37], эрцгерцога Карла[38] и Жомини[39].

Труды первых двоих подводили итог развития военного искусства «старого порядка». Бюлов писал о том, как избегать кровопролитного сражения; любую битву он объявлял результатом ошибочного решения. С его точки зрения, победа и поражение не имели значения — решающую роль играл стратегический маневр против коммуникаций противника. Театр военных действий он изображал в виде треугольника, основанием которого является база армии, откуда последняя получает продовольствие, боеприпасы и пополнение. Вершиной треугольника служит цель армии, сторонами — крайне левая и крайне правая из дорог, которые можно использовать для снабжения. По тому, насколько острым является верхний угол, можно судить о качестве плана операций. Исход войны зависит от возможности прикрыть свои коммуникации и эффективно угрожать вражеским.

Эрцгерцог Карл развивал свою теорию с акцентом на сильные оборонительные рубежи, столь популярные в XVII и XVIII веках. Он называл их «ключевыми позициями», Система таких позиций прикрывает территорию страны. Решающую роль имеет выбор «стратегических пунктов», и в этой системе сражение тоже не играет большой роли. Если же дело дошло до битвы, то эрцгерцог рекомендовал ни в коем случае не задействовать резерв, если существует возможность поражения. Резерв следует беречь для прикрытия отхода, чтобы избежать полного разгрома армии противником.

Жомини, в отличие от двух предыдущих деятелей, был первым учителем нового военного искусства, появившегося в эпоху Французской революции и Наполеоновских войн. Он решительно порывает с теорией маневров и угроз коммуникациям. В центре его внимания — победа в полевом сражении, преследование и уничтожение вражеской армии. Он также рекомендует действовать против коммуникаций противника, но не для того, чтобы дезорганизовать снабжение, а чтобы отрезать пути отхода и сделать разгром еще более полным. Жомини требовал сосредотачивать силы против одного участка вражеской позиции, чтобы иметь здесь перевес сил. Если противник сконцентрировал свою армию, нужно атаковать его таким образом, чтобы отрезать ему путь отступления и одновременно иметь свои коммуникации строго позади себя (последнее, конечно, зависит не от желания полководца, а от конкретной местности). Если фронт противника растянут, его надо прорвать и затем разбить осколки вражеской армии поодиночке (операция на внутренней линии).

Легко заметить, что эти выводы сделаны из полководческой практики Наполеона. При правильном использовании они имеют большую ценность, однако Жомини нанес большой ущерб своей теории, облачив ее в математические одеяния по примеру Бюлова. Он не ограничился тем, что подчеркнул разницу между внутренними и внешними операционными линиями, а создал целую «систему операционных линий» со множеством довольно туманных технических терминов. Он также увлекся геометрическими построениями, не имеющими большого смысла на реальной войне.

По мнению Клаузевица, попытки механическим образом на основе неких формул составлять планы кампаний не имеют смысла. О своих предшественниках он говорил, что «они стремились оперировать фиксированными данными, в то время как война — пространство неопределенности, и свои расчеты нужно строить с учетом постоянных изменений. Они принимали во внимание лишь материальное, в то время как военные действия от начала и до конца пронизаны моральным фактором. Они делали акцент на действиях только одной стороны, в то время как война — это взаимодействие двух противников».

Исходя из этого, Клаузевиц стремился показать в своем сочинении влияние интеллектуального и морального фактора на ход боевых действий; его книгу можно назвать настоящей психологией войны[40]. Мы не можем позволить себе обильное цитирование оригинала, которое позволило бы привести многочисленные примеры того, насколько опытен был Клаузевиц, насколько четкой была его логика и насколько хорошо он знал человеческую природу. Достаточно лишь перечислить те части его произведения, которые посвящены упомянутому сюжету: главы о военном гении, о боеспособности армии, ее смелости и выдержке, об опасности и физических усилиях на войне, об информации и трениях, о численном превосходстве, внезапности и хитрости, наконец, глава о покое и напряжении. Автор повсеместно демонстрирует, что активность и готовность к риску являются главными решающими факторами на войне, что нужно уметь рисковать, поскольку риск является необходимостью.

Помимо этих аргументов в пользу «рационального героизма» Клаузевиц в своем произведении просто и убедительно анализирует различные аспекты войны. В первую очередь речь идет о сражении. Уже преподавая военную науку кронпринцу, Клаузевиц подчеркивал значение решающей битвы и указывал на значение условий местности. В своем главном труде он сформулировал ряд тезисов, которые не устарели до сих пор и не смогут устареть никогда. В частности, он указывал на то, что любое сражение должно иметь цель в контексте войны в целом. Эта цель, однако, всегда остается вторичной по отношению к главной задаче — уничтожению вражеской армии. Клаузевиц подчеркивал, что отдельные подразделения следует располагать таким образом, чтобы они могли своевременно прийти друг другу на помощь и в то же время не стесняли маневров друг друга. Он описывает важнейшие составляющие сражения — столкновение физических и моральных сил, влияние захвата или потери важных пунктов на местности, воздействие угрозы флангам и тылу, использование резервов и прибытие свежих сил. Особо следует выделить ту главу, в которой он рассуждает о воздействии победы, в первую очередь на побежденного, которому нужны немалые моральные силы, чтобы продолжить сопротивление. Затем Клаузевиц рассматривает стратегическое использование победы и преследование побежденного противника; уделяет он внимание и такому сложному маневру, как отступление.

В той части своего труда, которая посвящена вооруженным силам, Клаузевиц исследует формирование и структуру армии, ее передвижение и размещение на отдых. Конечно, многие его советы уже устарели и представляют в первую очередь исторический интерес.

Оборону Клаузевиц рассматривает наиболее подробно, поскольку именно в этой области он формулировал самые оригинальные и новаторские идеи. С его точки зрения, оборона — это не просто сопротивление, а выжидание первого удара противника. Контрудар является абсолютно неотъемлемой частью обороны: «Даже если цель войны заключается в сохранении статус-кво, простое отражение вражеской атаки противоречит сущности войны. Военное ремесло — это не пассивное сопротивление. Если обороняющийся получил значительное преимущество, он должен использовать его, нанеся удар, чтобы не подвергать себя новой опасности. Быстрый и энергичный переход в наступление — сверкающий меч возмездия — является кульминацией обороны».

Клаузевиц, таким образом, выступает за стратегическую оборону в том случае, если решено дать противнику бой на своей территории. После этого возможны четыре варианта действий:

1. Атаковать противника, как только он появляется на театре военных действий.

2. Занять позицию у границы, дождаться подхода наступающего противника и атаковать его.

3. Дождаться вражеской атаки на этой позиции.

4. Отойти вглубь страны и сражаться с противником там.

Клаузевиц считал, что для обороны следует выбирать сильные позиции — однако не настолько сильные, чтобы отпугнуть противника от их атаки. Главный резерв он считал необходимым держать за центральным участком позиции, однако таким образом, чтобы он мог парировать попытку вражеского охвата. Идеальным контрударом с позиций того времени ему представлялась фронтальная атака, прорывающая вражеские линии.

Кроме того, Клаузевиц рассматривал значение крепостей, сильных позиций и укрепленных лагерей, особенности обороны гор, рек, болот, лесов. Кроме того, он анализировал значение фланговых угроз и фланговых позиций. Завершал он часть своего труда, посвященную обороне, рассмотрением ситуации, когда наступающий сам не ищет решающего сражения и обороняющийся, в свою очередь, вправе действовать так, чтобы выиграть время.

Рассматривая оборонительные действия, Клаузевиц в общем и целом опирался на опыт Фридриха Великого, который может служить примером смелости и в то же время осмотрительности в успешной борьбе против трех великих держав одновременно. Говоря о наступлении, автор делает выводы в первую очередь из кампаний Наполеона. Он подчеркивает важность концентрации сил и выгоду действий на внутренней линии, а сражение с перевернутым фронтом считает самым действенным средством для достижения решающего успеха. Тем не менее, взгляды Клаузевица в этом вопросе серьезно отличаются от воззрений Жомини. Во-первых, он не требует безусловного прикрытия своих коммуникаций в сражении; во-вторых, он допускает возможность разделения наступающей армии на отдельные группы в зависимости от условий местности и снабжения.

Стоит обратить особое внимание на тезис Клаузевица о том, что импульс любого наступления ослабевает по мере продвижения. Это происходит из-за потерь, которые наступающий не может восполнить так быстро, как обороняющийся, из-за необходимости блокировать крепости и прикрывать коммуникации. Если наступающая сторона изначально не имела большого перевеса, наступление может достичь предела своих возможностей раньше, чем воля противника окажется сломлена.

Завершают труд Клаузевица наброски к еще одному тому книги, посвященному планированию кампании. Они содержат краткий исторический очерк развития военного искусства с древности до начала XIX века. Затем Клаузевиц пишет о необходимости определить цель войны в зависимости от общего военного и политического контекста.

Несмотря на свое отвращение к механически составленным планам кампаний, Клаузевиц не считал, что теоретические рассуждения в данном случае совершенно бессмысленны. Однако теория, с его точки зрения, должна исходить из практики, обобщая полученный опыт и делая его более ясным и полезным; она не должна пытаться выработать систему алгебраических формул для поля боя, которым военачальник обязан бездумно следовать.

Здесь стоит перечислить наиболее известные тезисы Клаузевица, которые сохраняют свое значение по сегодняшний день и, вероятно, будут сохранять всегда:

1. «Война есть продолжение политики другими средствами».

2. «Уничтожение вражеской армии является ключевым принципом войны и основным способом достичь позитивной цели».

3. «Оборона — более сильная форма боевых действий, но цель ее негативная; наступление — более слабая форма, но с позитивной целью».

4. «Война бывает двоякой: в первом случае целью является разгром противника — его политическое уничтожение или возможность продиктовать любые условия мира; во втором — территориальные завоевания у границ своего государства, которые планируется присоединить навсегда или использовать в качестве предмета торга при заключении мира».

Эти тезисы стоит рассмотреть поподробнее. Первый из них содержится в самой первой главе произведения Клаузевица — единственной, которую он считал завершенной. Война определяется как акт насилия, цель которого — навязать противнику свою волю. Для достижения этой цели лучшим средством является использование всех имеющихся сил. Война — не изолированное событие, она возникает как следствие политического развития. Оба противника знают друг друга, имеют представление о возможностях друг друга и действуют с их учетом. Война состоит из множества отдельных актов; сконцентрировать все ресурсы на поле одного сражения невозможно, особенно если речь идет об обороне, где важную роль играют крепости. Итог войны также не является чем-то абсолютным — помимо победителя и побежденного, есть и другие игроки, а потерпевшее поражение государство надеется взять реванш. «Политическая цель войны, — писал Клаузевиц, — является той мерой, с которой будут соотносить как достигнутый результат, так и затраченные для ее достижения усилия. Однако политическая цель не является абсолютным диктатором; она вынуждена ориентироваться на имеющиеся средства и может полностью измениться под влиянием последних. Тем не менее, именно она должна учитываться в первую очередь». Война — не самостоятельное явление, а политический инструмент; именно поэтому мы видим такое разнообразие типов войн. И первое, что должен сделать государственный деятель и полководец — определить цель и характер войны, чтобы не пытаться превратить последнюю в нечто такое, чем она являться не может. «Это — первый и главный из всех стратегических вопросов, — писал Клаузевиц. — Одним словом, военное искусство в своей высшей точке становится политикой, которая не пишет дипломатические ноты, а дает сражения». Ни один план кампании не может быть составлен без учета политических факторов. Не бывает дурного влияния политики на военные действия, бывает лишь неправильная политика. «Если политика правильна, то есть соответствует цели, она может лишь позитивно влиять на ход военных действий. Там, где политика мешает достижению цели, источником проблемы являются ошибки в самой политике».

Второй тезис кажется настолько очевидным, что не требует комментариев.

Несмотря на все заявления современных гуманистов, бескровная война представляется лишь иллюзией, не имеющей ничего общего с реальностью.

Рассуждая о преимуществах обороны и наступления, Клаузевиц однозначно утверждал, что обороняющийся при прочих равных имеет преимущество перед атакующим. Если бы это правило не действовало, более слабая сторона не выбирала бы оборону. Конечно, бывает и так, что численно уступающая своему противнику армия переходит в атаку; однако это свидетельствует о лучшей организации, вооружении, более высоком боевом духе — факторах, которые оказывают огромное воздействие на реальное соотношение сил. Моральное превосходство и умелое командование значат больше, чем численность солдат и другие материальные преимущества.

На стороне обороняющегося всегда находится возможность выгодно использовать пространство и время. Он может выбрать местность, на которой будет ждать атаку своего противника. Реки, горы, болота и леса мешают наступлению, загоняют его в определенные рамки, а необходимость продвигаться все дальше вглубь вражеской страны ослабляет наступающую армию. Время тоже работает на обороняющегося; все промедления наступающего идут ему на пользу. Это объясняется как возможностью сосредоточить ресурсы, так и политическим контекстом — чем дольше тянется война, тем вероятнее вмешательство в нее третьих сил.

В то же время Клаузевиц подчеркивал, что оборона преследует чисто негативную цель и поэтому «ее можно использовать лишь до тех пор, пока к этому вынуждает собственная слабость; как только удается собрать достаточно сил для того, чтобы ставить себе позитивную цель, нужно переходить в наступление; более слабая форма позволяет достичь более значимого результата».

Оставшийся незавершенным труд «О войне», тем не менее, стал для прусской армии настоящим учебником военного искусства. Во многом именно благодаря Клаузевицу наши полководцы смогли одержать свои блестящие победы в последних крупных войнах[41]. Фельдмаршал Мольтке был прекрасно знаком с этим трудом и согласен с его основными положениями; его собственные взгляды развивались в русле учения Клаузевица. Конечно, некоторые положения, сформулированные в начале XIX века в контексте тогдашних условий, сегодня уже устарели. Мольтке отказался от концентрации всех сил при наступлении и активно использовал внешние операционные линии. Однако он, по сути, просто творчески развивал идеи Клаузевица в соответствии с прогрессом техники и вооружения. Так труд «О войне» послужил важной задаче — объединению Германии, совершившемуся на полях сражений. И в этом не в последнюю очередь заключается роль Клаузевица в немецкой истории.

Имеется в виду война Первой коалиции против революционной Франции.

В сражении при Вальми 20 сентября 1792 года новая, революционная французская армия остановила наступление пруссаков под командованием герцога Брауншвейгского. Несмотря на незначительный масштаб самого столкновения, оно имело важные психологические и политические последствия для обеих сторон.

14 сентября 1795 года.

28–30 ноября 1793 года.

Базельский мир между Пруссией и Францией был подписан 5 апреля 1795 года. Пруссия вышла из антифранцузской коалиции и на протяжении следующего десятилетия сохраняла нейтралитет, стремясь извлечь из последнего как можно большую выгоду. Итогом, однако, стали изоляция Пруссии и ее последующий быстрый разгром армией Наполеона в 1806 году.

Герхард фон Шарнхорст (1755–1813) впоследствии вошел в историю как один из крупнейших прусских военных реформаторов, возродивший армию после поражений 1806 года.

Август III (1696–1765) — саксонский курфюрст с 1733 года, одновременно являвшийся с 1734 года предпоследним королем Речи Посполитой.

Генрих фон Штейн (1757–1831) — прусский государственный деятель, один из авторов так называемых «Великих реформ» начала XIX века, означавших глубокую модернизацию прусского государства.

Пруссия не примкнула к Третьей антифранцузской коалиции, потерпевшей поражение в 1805 году в битве при Аустерлице. В результате она вынуждена была столкнуться с угрозой расширения французского влияния в германских государствах и превращения в сателлита Франции. Под угрозой потери своего влияния в Берлине осенью 1806 года решили начать войну против Наполеона. При этом потенциальные союзники не могли оказать Пруссии немедленную помощь, в связи с чем она вступила в войну против Франции фактически в одиночку.

Историко-политический журнал, выходивший с 1792 года в Гамбурге.

Баронесса Анна-Луиза де Сталь (1766–1817) — французская писательница и публицистка, одна из самых известных и выдающихся женщин своего времени.

Август Вильгельм фон Шлегель (1767–1845) — немецкий писатель, публицист, филолог, переводчик. Считается одним из основоположников литературного романтизма в Германии.

Речь идет о людях, вошедших в историю в качестве выдающихся реформаторов прусской армии: Нейдхардт фон Гнейзенау (1760–1831), Людвиг фон Бойен (1771–1848), Карл фон Грольман (1777–1843).

Термин «ландвер» обычно переводится на русский язык как «ополчение». Речь идет о подразделениях, которые должны были формироваться в случае войны на основе подготовленной в мирное время организационной структуры.

«Ротная экономика» — система финансирования армии, сохранившаяся со времен ландскнехтов. Ее суть заключалась в том, что командир роты получал на содержание своего подразделения фиксированную сумму денег и мог распоряжаться ею по своему усмотрению. Все сэкономленное при этом он вполне законно оставлял себе.

Сражение при Асперне 21–22 мая 1809 года стало серьезной неудачей Наполеона; попытка французов переправиться через Дунай была сорвана австрийской армией.

5–6 июля 1809 года.

Союз германских княжеств под эгидой Франции, созданный в 1806 году.

Введенный в 1806 году Наполеоном запрет континентальным европейским государствам торговать с Британией. Французский император считал, что торговая блокада поставит Англию на колени.

Территориальное ополчение из мужчин старшего возраста.

Речь идет о наиболее крупных районах партизанской войны в Европе эпохи революционных и наполеоновских войн.

Генерал Йорк командовал прусским корпусом, направленным в соответствии с союзным договором на русскую территорию в составе Великой армии Наполеона. Корпус действовал в Прибалтике против русского корпуса Виттгенштейна; обе стороны по возможности избегали серьезных боевых столкновений.

Тауроггенская конвенция, заключенная 30 декабря 1812 года, устанавливала взаимный нейтралитет прусской и российской армий. Колебания Йорка были вполне обоснованными, потому что он заключил без санкции своего монарха соглашение, которое шло вразрез с официальной прусской политикой и, строго говоря, могло расцениваться как измена.

Слово «кампания» употреблено здесь в том смысле, в котором оно использовалось в XVIII веке: сезон ведения боевых действий, приходившийся на теплое время года, в то время как зимой армии размещались на зимние квартиры. Длительная война, таким образом, состояла из нескольких годовых кампаний.

28 февраля в Калише был наконец подписан российско-прусский союзный договор. Пруссия, таким образом, открыто перешла на сторону противников Наполеона.

Гебхард фон Блюхер (1742–1819) — один из крупнейших прусских военачальников этой эпохи, с 1813 года фельдмаршал. Позднее командовал прусской армией в битве при Ватерлоо. Отличался ненавистью к французам.

4 июня 1813 года.

В сражении при Гросберене 23 августа Северная армия разбила маршала Удино.

По результатам Венского конгресса, Пруссии досталась Рейнская область, непосредственно граничившая с Францией. Тем самым державы-победительницы обеспечивали непосредственную заинтересованность Берлина в сдерживании любой французской агрессии в будущем. В рамках территориальной системы комплектования армии приобретение Пруссией новых территорий вело к формированию новых корпусов и корпусных округов, из которых они получали пополнение.

Одна из высших должностей в прусской провинциальной администрации.

Отставка Гнейзенау, как и других военных и политических реформаторов, была связана с наступлением периода реакции в Пруссии.

Валленштейн — выдающийся полководец Тридцатилетней войны. Сражался на стороне императора, однако вел самостоятельную политику в собственных интересах, в связи с чем был убит по приказу своего монарха.

Ключевое военно-учебное заведение в Пруссии, «кузница кадров» для Генерального штаба. Позднее переименована в Военную академию.

Карлсбадские постановления были приняты правителями германских государств и направлены на борьбу с «демагогами» — немецким национальным и либеральным движением.

Имеется в виду восстание под руководством Тадеуша Костюшко.

Имеется в виду немецкая миля — более 7 км.

Дитрих Генрих фон Бюлов (1757–1807), прусский офицер и военный теоретик, работы которого приобрели большую известность в конце XVIII века.

Эрцгерцог Карл (1771–1847), самый известный австрийский полководец эпохи Наполеоновских войн. Провел крупные военные реформы, одержал ряд побед над французами, наиболее известная из которых — при Асперне в 1809 году.

Генрих (Антуан-Анри) Жомини (1779–1869), самый популярный в Европе военный теоретик первой половины XIX века. Служил в армии Наполеона, но в 1813 году перешел на сторону его противников и сделал военную карьеру в России. Разработал систему «вечных» принципов военного искусства. После побед прусской армии в 1860-х гг. и соответствующего резкого роста популярности Клаузевица оказался во многом забыт.

Трактовка отдельных тезисов Клаузевица по сегодняшний день остается предметом дискуссий, чему способствует незавершенный характер произведения. Взгляд Кеммерера по отдельным вопросам является спорным. Не вдаваясь в подробности, мы со своей стороны можем посоветовать читателю обратиться к оригиналу книги «О войне».

Имеются в виду Австро-прусская война 1866 года и Франко-германская война 1870–1871 годов.