Данная небольшая книжка — реакция на массовый интерес к проблеме распространения эпидемий прошлого и борьбе с ними. Автору хочется рассказать о том, как борьба с распространением заразы, прежде всего — чумы, происходила в Новгородской и Псковской земле в эпоху Московского царства, в XVI–XVII вв. Эта эпоха показательна: присоединенные к царству новые земли на Северо-Западе сталкивались с «моровыми поветакрылориями» в средневековье, а «мор» 1352 г. в Пскове был первым «ударом» «черной смерти» по средневековым русским землям. Новая власть вряд ли придумала что-то новое в отношении борьбы с эпидемией: огонь как универсальное средство борьбы, ограничение передвижения, упрощение обряда погребения при массовой гибели зараженных — все эти меры были известны. Однако способы их реализации в XVI–XVII вв. были военно-полицейскими, организуемыми за счет широкого привлечения местных ресурсов, а целью мер, принимавшихся наместниками и воеводами, были сбережение войска и охрана государя.

В книге вкратце рассмотрена история борьбы с эпидемиями на Северо-Западе и сделан акцент на трех кампаниях борьбы с «мором»: в 1592–1593 гг., когда в Новгородской и Псковской землях в боевой готовности стояли войска, направленные против шведов в Ливонии; в 1629–1630 гг., когда новгородский воевода и герой Смутного времени старался не пропустить чуму из Европы через недавно проведенную русско-шведскую границу; и в 1662 г., когда карантины были выставлены на всем пространстве от Пскова до Москвы, чтобы не впустить чуму, восемью годами ранее уже напугавшую царский двор, к особе государя.

Из всех свирепствовавших в Средневековье эпидемий самыми страшными и самыми яркими, оставившими свой след в летописях и хрониках, были чумные. По наблюдениям А. П. Бужиловой, чумные эпидемии известны на Русской равнине с XI века. Исследовательница основывалась прежде всего на летописных данных. Уже в «Повести временных лет» удар эпидемии по древнерусским городам оценивался прежде всего как нечто необычное (впрочем, обычай еще и не мог успеть завестись, так как собственной древнерусской традиции в то время не было), а также — как источник огромного, необычного и тягостного числа смертей.

С XII века летописцы, описывая «моровые поветрия», делали акцент на огромном числе смертей. Одной из таких эпидемий был мор в Новгороде в 1187 г., по мнению некоторых ученых, возможно, привнесенный из Западной Европы (Дербек, 1895; Бужилова, 2005)[1]. В XIII в. основной причиной массовой смертности летописи называют голод, связанный с неурожаями. В 1230 г., однако, летописи описывают четыре скудельницы, сооруженных в Смоленске с тысячами погребенных в каждой, после мора (согласно А. П. Бужиловой — инфекционного). Через семь лет, в 1237 г., летописи пишут о море в Пскове и Изборске.

Наиболее известной трагедией Средневековья, охватившей многие страны Евразии, была эпидемия чумы в середине — второй половине XIV века. В средневековой Руси она имела свои особенности, как в хронологии, так и в географии. Следует обратить внимание на опубликованную 45 лет назад статью Л. Лангера, в которой не просто была рассмотрена история распространения «черной смерти» на Руси, но и впервые был изучен ее глобальный контекст (Langer, 1975). Лангер, как и значительно позже А. П. Бужилова, отметил первый эпизод с появлением этого «мора» на Руси — псковский мор 1352 г. Борьба с «моровым поветрием» в значительной части ограничилась тогда обращением к церковным авторитетам — и символическая смерть прибывшего в Псков для спасения города от поветрия новгородско-псковского архиепископа Василия Калики на полпути между этими важнейшими центрами Северо-Запада, увы, не поставила точку в истории этой эпидемии. Скорее напротив: эпидемия распространилась и на Новгород тоже (по всей вероятности, это замечание Л. Лангера связано с источниками: текст Псковской летописи о «море» в Пскове так или иначе, по наблюдениям H. С. Борисова, был воспроизведен в Комиссионном списке Новгородской первой летописи, однако там больше звучит покаянный мотив, чума описывается как воздаяние за грехи) (Борисов, 2014). Впрочем, прекращение следующей значимой вспышки эпидемии в Пскове было связано уже с визитом архиепископа Алексия в 1360 г., когда литургический обход города, согласно летописи, привел к прекращению трагедии. Но, по мнению А. П. Бужиловой, на Северо-Западе Руси очаг распространения эпидемии чумы непрерывно функционировал с 1387 по 1391 г. (Бужилова, 2005, 286–290).

Л. Лангер, следуя тексту Никоновской летописи, описал дальнейшее распространение эпидемии на восток уже в 1352/53 г., вымершие города Глухов (на Северщине) и Белоозеро; через год, в 1353 г., вымерли почти все члены московской великокняжеской семьи. Надо сказать, что касательно «мора» на Белоозере и в вымершем тогда городе есть убедительное мнение С. Д. Захарова, высказанное в монографии 2006 г.: в летописной статье, описывающей «мор» «на Белоозере», скорее всего, говорилось не о городе, а о «всей области». О том, что «новый» город появился ранее начала эпидемии, говорят археологические данные (Захаров, 2006, 98-100). По мнению Л. Лангера, первая волна эпидемии достигла Руси через германские земли, а не из Крыма, как об этом принято было считать в историографии (хотя возможно, что в Киев и западнорусские земли она пришла из Крыма или из Литвы). Ученый обратил внимание на то, что в любом случае чума тогда шла на Русь по важнейшим торговым путям.

Принципиально иной была география следующей волны эпидемии, в 1364 г. чума «пришла с Низу», именно тогда (согласно Никоновской летописи — Борисов, 2014) вымерло и Белоозеро. Она достигла Нижнего Новгорода и распространилась по всем большим городам Руси. Умерших едва успевали хоронить. В 1374 г. чума повторилась и уже из Руси перекинулась на Орду. В 1389 г. эпидемия уже в третий раз пришла в Псков. В это время летописи отмечают строительство заветных церквей — отчаянной попытки горожан спастись таким образом от «мора». Л. Лангер, перечисляя «моры» начала XV века в Смоленске (1401 г.), вновь в Пскове (1403 г., куда «мор пришел через Дерпт) и еще раз, в 1407 г., в Пскове, а в 1408 г. — в сельских волостях в округе Можайска, Звенигорода, Ржевы Володимеровой. Лангер считает, что тогда, если эпидемия была только в сельских волостях, могли быть впервые предприняты меры наподобие карантина (Langer, 1975, 58). Ученый подсчитал, что за 140 лет, с 1350 по 1490 г., каждые пять лет была эпидемия. При этом известные на Руси циклы эпидемии коррелируют с теми, что фиксируются по синхронным данным Западной Европы. Особенно ужасной была ситуация с эпидемиями на Северо-Западе: в Великом Новгороде с 1417 по 1428 г. «мор» наступал каждые два с половиной года, в Пскове — каждые два года. Лангер полагает, что примерно до 25 % населения Руси было в XIV–XV вв. потеряно. Другими результатами эпидемии было демографическое движение — привлечение сельского населения в города, каменное строительство[2]. Последствиями эпидемии Лангер объясняет и рост «городского рабства» — появление многочисленных холопов-ремесленников в боярских дворах.

Другими последствиями преодоления «черной смерти» на Руси были, по Лангеру, серьезные изменения в географии трудовых ресурсов и их использовании. Последствием эпидемии Л. Лангер называет и трансформацию натурального хозяйства в «монетную экономику», появление монастырей «нового типа»[3]. Однако Лангер справедливо замечает: средневековым русским городам не удалось стать коммунами, как в Западной Европе.

Это не может объясняться только «черной смертью». При этом, несмотря на потери городского населения, городская жизнь в средневековой Руси не прекращалась.

Один из самых ярких обзоров истории борьбы с эпидемиями, прежде всего с «черной смертью», в средневековой Руси был сделан А. В. Лаврентьевым (Лаврентьев, 2016)[4]. Он особенно отмечает, что не существует данных для того, чтобы говорить о масштабах людских потерь в сравнении с Западной Европой. Но на Руси, как пишет Лаврентьев, поразительным образом чума не стала таким «регулятором жизни», как это произошло в Европе. Одну из своих задач А. В. Лаврентьев видит в определении рефлексии современников об эпидемии на территории Древней Руси. Упомянутый рассказ Псковской летописи под 1353 г. о «море» в Пскове, согласно А. В. Лаврентьеву, — отдельное литературное сочинение, ждущее еще своего особого исследования; позднее оно перекочевало в новгородское летописание. Почти все эпизоды сочинения имеют аналоги в описании чумы во Флоренции (H. С. Борисов находит в тексте о море в Пскове заимствования из Прокопия Кесарийского — Борисов, 2014). Важно следующее замечание А. В. Лаврентьева: «И в западноевропейских, и в русском текстах речь идет не только о гигантских жертвах эпидемии, но и о проблемах с отпеванием и погребением скончавшихся от чумы, о взлете религиозности и массовом уходе в монастыри, столь же массовых раздачах горожанами движимого и недвижимого имущества, попытках индивидуального спасения «в миру в домех своих» как в Пскове, так и во Флоренции, боязни контактов с больными и проблемах ухода за ними, слухах о всеобщей скорой кончине, и пр». Следующий удар эпидемии, нанесенный по более восточным областям Руси — Москве, Ростову, Твери в 1360-1370-е гг., когда практически пресеклись потомки Калиты, остались только два его малолетних внука, будущие герои Куликова поля, не нашел никакой реакции в новгородском летописании.

Массовые захоронения — один из важнейших следов эпидемии; их изучению применительно к новгородской истории посвящена большая и обстоятельная статья А. Н. Сорокина (Сорокин, 2015). Такие чрезвычайные захоронения, обозначавшиеся древнерусским словом «скудельница», известны по летописным данным в Новгороде с XIII века. Причиной массовых погребений, которые отмечали летописи, были две: пандемии и голодный «мор». В последний раз о скудельницах в Новгороде известно уже в начале XVII в., когда такие массовые захоронения возникают во время голода 1601–1602 гг[5].

Исследователи предпринимают попытки идентифицировать упомянутые летописями скудельницы и археологически выявленные новгородские кладбища: единовременные погребения большого числа людей, вызванные, вероятно, пандемией или голодом. Важным топосом нарратива о «голоде» — «массовых захоронениях» является ночное рытье таких могил. В Великом Новгороде такие захоронения происходили, по А. Н. Сорокину, в основном за пределами городской застройки. Пока смертность не превышала обычный уровень, горожане придерживались традиционной погребальной обрядности. Но когда происходили эпидемия или голод — санитарные задачи брали верх и над обрядностью, и над традицией.

Само слово «скудельница» на северо-западе Руси особенно распространено в Псковской земле. В самом Пскове в урочище Скудельня, на Завеличье, есть церковь Жен-Мироносиц, построенная в 1546 г. (Спегальский, 1978, 56–57), причем А. Е. Мусин замечает, что, судя по контексту летописного упоминания о строительстве церкви, при ее постройке произошло изъятие «коллективных усыпальниц» в пользу храма, но что содержание скудельниц было в обязанности архиерейской кафедры (как в 1546 г., так и, предполагает Мусин, в 1270 г.) (Мусин, 2010, 303). Специально топография псковских «моровых кладбищ» изучалась археологами О. В. Козюренком и В. Г. Кузьминым (Козюренок, 1995; Кузьмин, 2006; 2009). В окрестностях Изборска в местности «Скудельня», в 200250 м от крепости, расположен могильник с каменными крестами (Деркач, Михайлов, 2014). Существует мнение, что и известный своими размерами каменный крест близ т. н. Труворова городища («Труворов крест», подробнее: Медведева, 2015) — также памятник, связанный с массовым захоронением.

Церковь Жен-Мироносиц на Скудельне

Труворов крест

В научно-популярной статье H. С. Борисова отмечается, что летописи умалчивают о заставах как средстве борьбы с эпидемиями в XIV веке, хотя и предполагает, что какие-то действия предпринимались уже тогда (Борисов, 2014). Можно согласиться с ученым, когда он утверждает, что «в «удельный период» в борьбе с чумой выигрывал тот правитель, который имел более действенную военно-полицейскую службу». При этом его выводы основаны на переносе реалий XVI в. на реалии средневековые (прежде всего на сообщения Генриха Штадена). Вторая часть статьи H. С. Борисова посвящена карантинным мерам XVII в., установленным патриархом Никоном в 1654 г. Сам патриарх уехал в Макарьев Калязин монастырь, а царскую семью отправил в Вязьму. Главной заботой власти было сберечь находящееся под Смоленском войско (здесь H. С. Борисов опирается на два очень удачных замечания С. М. Соловьева: «Чтобы сберечь государя и войско, поставлены были крепкие заставы на Смоленской дороге, также по Троицкой, Владимирской и другим дорогам; людям, едущим под Смоленск, велено говорить, чтобы они в Москву не заезжали, объезжали около Москвы». «Заражённые деревни велено было засекать и расставлять около них сторожи крепкие, на сторожах разложить огни часто; под смертною казнию запрещено было сообщение между заражёнными и незаражёнными деревнями». Летописец 1619–1691 гг. описывал, как народ расхищал имущество умерших, «не убояшася страха Божия, не вспомянувшее тогда и смертного часа», описывая множество умерших от эпидемии[6]. Таким образом, очевидно, что основной целью упомянутых карантинно-полицейских мер была защита от болезни личности государя и войска. Возможно ли это, вслед за H. С. Борисовым, экстраполировать на средневековую эпоху; что могло быть объектом такой защиты, скажем, в средневековых Пскове и Новгороде (очевидно, не войско и не государь) — вопрос, не имеющий, как мне кажется, однозначного решения.

Вероятно, применение карантинных мер в Северо-Западной Руси, установление застав на дорогах для борьбы с эпидемиями пришли сюда вместе с московской властью в конце XV — начале XVI в. В словаре древнерусского языка И. И. Срезневского нет значения слова «застава» в смысле укрепления, преграждающего путь. Близки значения «передовой отряд»: по сообщению Суздальской летописи под 6876 (1268) г., литовские князья Кейстут и Ольгерд «заставу московскую побили на Тростне». Другое близкое значение «отряд войска, помещенный в городе для его защиты», так, например, Псковская летопись упоминает под 1484 г., что литовский «король» Андрей «заставу постави в Смоленске» (Срезневский, 1893, 947). Те меры борьбы, которые по памятникам XVI в. фиксируются как уже установленные и регулярно применяемые в Псковской и Новгородской землях, являются признаками включения этой территории в орбиту московской культуры, в частности культуры санитарно-полицейской, с опорой на местные миры, но в интересах государя и войска.

Источники XVI века гораздо подробнее сообщают о том, как власть боролась с распространением моровых поветрий. Причем информация об этом относится не только к городам, но и к сельскому пространству (особенно — с 1560-х гг.). В качестве основного средства борьбы с распространением эпидемий была их локализация: оцепление «больных мест» и недопущение любых контактов со «здоровыми местами». Московское царство брало на себя ответственность за борьбу с эпидемиями. Актовые документы фиксируют те мероприятия, которые царские агенты должны были проводить в зараженных районах или тех, которые находились в контакте с зараженными. Важнейшими объектами охраны считались собственно личность государя, а также его «слуги» — министериалы и служилые люди в целом. Неизвестно обращений властей при введении карантинов собственно к населению; никакого патернализма по отношению к посадскому человеку или землепашцу в актовых памятниках найти нельзя.

Наверное, одно из самых ранних сообщений о том, как московские воеводы борются с эпидемиями, содержится в известном послании старца псковского Спасо-Елеазарова монастыря Филофея к дьяку Мисюрю Мунехину (ок. 1521–1522 гг.). Он резко выступал против мероприятий псковских властей: вы-де «пути загражаете, домы печатаете, попом претите к болящему приходити, мертвых телеса из града далече измещаете» (Малинин, 1901, Приложение, 26–30). Дьяк в это время оставался единственным представителем центральной власти в Пскове (Малинин, 1901, 159); все псковские наместники из города уехали; именно поэтому риторика старца Филофея обращена к М. Г. Мунехину. Согласно Филофею, противиться Божьей воле (как противятся человеческой злобе) — идея, недостойная христианина (и просто глупость); Филофей, цитируя послание митрополита Фотия, объяснял дьяку М. Г. Мунехину, что «мор» — это наказание за грехи, а не то, что можно преодолеть административными мерами (Шамин, 2002, 39).

А. И. Филюшкин обратил внимание на окружение Пскова заставами против эпидемии — «морового поветрия» в 1567 г. Об этом содержатся упоминания в житии Корнилия Печерского. Согласно житию, его пророчество связано с заставами близ Пскова: в сентябре 1567 г. стражники заставы, поставленной против проникновения в Псков морового поветрия, будто бы видели у моста через реку Череху ночами сияющий свет и множество воинов, идущих к Пскову. О заставе на реке Черехе, близ Пскова, упоминается также и в 1581 г., в «Баториев приход» (Филюшкин, 2013, 50, 75).

Д. Н. Альшиц опубликовал царскую грамоту 1571 г., направленную в Кострому к кн. М. Ф. Гвоздеву-Ростовскому, которому было поручено установить заставу от морового поветрия. Это первая хорошо сохранившаяся грамота, регламентировавшая те меры, которые следовало предпринимать для прекращения поветрия и установления карантина: посланные в Кострому великокняжеские наместники должны были следить «накрепко, чтоб ис поветреных мест в неповетреные места не ездил нихто, никако человек, никоторыми делы... однолично ис поветреных мест на здоровые места поветрее не навезти — розни б у вас в нашем деле однолично не было никоторые». Грамота была написана «с выговором». Царь упрекал князя М. Ф. Гвоздева (Альшиц назвал его воеводой, но воеводского управления на Костроме в это время, видимо, еще не было): «И ты для которово нашего дела послан, а ты забываешь, большоя бражничаешь, и ты то воруешь!» (Алыииц, 1956). Этот, как справедливо отмечал Д. Н. Альшиц, стиль грамот царя Ивана оказал влияние и на позднейшие практики администрирования любых кризисных ситуаций.

Довольно много известий об ужасах и тяготах карантинов содержится в записках иноземцев. Наиболее часто цитируется известие «немца-опричника» Генриха Штадена, служившего московскому царю в 1560-1570-е годы. Описывая несчастья, обрушившиеся на Московское царство, Штаден писал: «К тому же всемогущий Бог наслал ещё великий мор. Дом или двор, куда заглядывала чума, тотчас же заколачивался, и всякого, кто в нём умирал, в нём же и хоронили; многие умирали от голода в своих собственных домах или дворах. И все города в государстве, все монастыри, посады и деревни, все проселки и большие дороги были заняты заставами, чтобы ни один не мог пройти к другому» (Штаден, 1925, 92–93). В тексте Г. Штадена также присутствует топос массовых захоронений[7], он пишет об установленном на границах царства строгом режиме. Штаден описывает Каринскую заставу перед «опричной столицей» — Александровой слободой, в трех верстах по дороге к Москве. Через эту заставу пропускали только с царской «памятью» (пропуском от царского имени) (Штаден, 1925, 86).

Англичанин Энтони Дженкинсон также оказался заперт в Архангельске в условиях московских карантинов и не мог снестись с царским двором: «...во всей стране, по Божьему соизволению, был мор, везде закрыты были проходы, так что никто не смел проезжать под страхом смерти. Мой гонец, проехав по дороге 800 миль, был остановлен и задержан в гор. Shasco (видимо, Шацк. — А. С.), и ему не позволили ни ехать дальше, ни возвратиться назад, ни послать ко мне; вследствие этого я в продолжение 4 месяцев не мог ни узнать, ни услышать о том, что случилось с ним; между тем он нашел средство уведомить вологодского воеводу о своей остановке и о причине его приезда сюда. Воевода отвечал ему, что нельзя ехать дальше к царю, без приказаний его величества, что царь ушел на войну со шведами, но что он, воевода, известит Государя, как только это можно будет ему сделать. Таким образом, мой гонец принужден был оставаться без ответа. Между тем я, вследствие большой смертности, решил отправить другого гонца с проводником по неизвестной дороге, чрез пустыню, 1000 миль в обход, полагая, что по этой дороге он проедет без задержек; но случилось иначе: и он, проехав большую часть пути, попал в руки стражи и едва избегнул опасности быть сожженным с проводником и лошадьми по закону против отыскивающих проезда по непрямым дорогам; много людей поплатилось за эту вину, которые не могли откупиться от наказания. И этот вестник не мог возвратиться ко мне» (Дженкинсон, 1884, 74). «Непрямые дороги» как способ обойти заставы, угроза «сожжением» людям, находившимся в контакте с заболевшими (на что указывают и цитирующие вышеупомянутый царский наказ в Кострому, опубликованный Д. Н. Альшицем) — все это помещает этот нарратив о борьбе с мором в контекст, близкий тому, что присутствует в летописании.

Администрирование карантина в Новгородской и Псковской землях регулировалось через наказы воеводам и другим ответственным лицам, написанные от имени царя, а фактически составленные в том или ином приказе или четверти[8]. Но такие наказы достаточно плохо сохранились и не систематизированы; выявлять их отпуски в архиве Разрядного приказа и подлинники в архивах местных приказных изб — задача на большую перспективу. Наиболее ранний из известных наказов новгородским воеводам (1617 г.) сохранился в составе разрядных книг 1616/17 г.; он был опубликован в 1837 г.[9] и позднее дважды публиковался. В исследовании о русско-шведской торговле после 1617 г. И. П. Шаскольский довольно подробно рассмотрел регулирование этим наказом торговых вопросов (Шаскольский, 1966). Обстоятельства появления этого наказа, а именно необходимость в нормализации новгородской жизни после передачи города московской администрации в марте 1617 г., определили специфику его содержания: важнейшей целью его было умиротворение вновь присоединенного города. В наказе, впрочем, говорится о том, что в случае военной опасности сторожи держать за городом и по дорогам, не выпускать изменников с государевой стороны, а с «немецкой» и с «литовской» сторон — лазутчиков. Однако только этим все меры, ограничивающие движение по Новгородской земле, и исчерпываются; предположения о готовности воеводской власти к борьбе с эпидемией в наказе не возникает.

Подробные инструкции о том, как воеводской администрации следует бороться с эпидемиями, известны по наказам второй половины XVII в. Важнейшим средством борьбы против «заразы» считался огонь, который, по общему мнению, являлся препятствием распространения «мора», нахождение людей по разные стороны огня считалось безопасным. Поэтому необходимая деловая коммуникация (передача грамот, известий) велась следующим образом. За заставой разжигался огонь, стоявший с зараженной стороны близ огня гонец читал документ, а находящийся по здоровую сторону подьячий должен был на слух записывать содержание. Сложности возникали, когда документ был не на русском языке, а на каком-то ином; тут требовался переводчик или толмач.

13 января 1681 г. смоленскому воеводе боярину кн. И. Б. Троекурову была направлена царская грамота. В ней содержалось известие о моровом поветрии в Кракове, полученное из «немецких вестовых листов», которым в столице оказывалось полное доверие. Князю Троекурову было приказано «в Смоленске и в смоленских пригородех на причинных местех от литовского рубежа, проведав чрез нарочных через литовский рубеж посыльщиков подлинно, учинить заставы и виленскую почту, которая ходит с вестовыми и иными из Вильны чрез Смоленск, на заставе задержать, и в Смоленск и из Смоленска к Москве не пропускать». Вестовые и иные польские и латинские письма, которые приходили в Смоленск, следовало переводить «чрез огонь». При этом смоленским переводчикам не доверяли и для перевода важных грамот в Смоленск из Посольского приказа был прислан переводчик Степан Чижевский[10]. С. М. Шамин обратил внимание на то, что карантин — достаточно затратное мероприятие — вводился на основании «переводов с курантов» (Шамин, 2007,136).

Наиболее подробно методы борьбы с эпидемиями были расписаны в наказе новгородскому воеводе ближнему боярину кн. И. Ю. Трубецкому, данном в декабре 1699 г. Две статьи наказа (19-я и 20-я) подробно регулировали, как воеводе следовало действовать в случае, если «в Великом Новегороде учинится ведомо, что в Польской и в Литовской и в Немецкой стороне или в иных местех объявится где на люди моровое поветрие». В этом случае та часть границы, где «про поветрие скажут, и по малым стежкам и по приметным местам велеть учинить заставы крепкие тотчас; а на заставах быть для береженья головам, а с ними служилым и уездным людем, где по скольку человек пригоже и велеть им смотреть и беречь того накрепко, чтоб... никаков человек не прошел и не прокрался никакими обычаи». Если же из-за границы кто-то приедет и скажет, что едет «на вечную службу», или придут к заставам «выходцы-полоняники», то их следовало через огонь на заставах допросить про «поветрие». Если, по их словам, «поветрие» за границей есть, пришедших следует держать за заставами в деревнях. «И из деревень, в которых будут поставлены, никуда не пускать и к ним никого не пропускать, и ничего у них имать и покупать не велеть, чтоб от того в здоровые места на люди поветрее не нашло». Всю документацию, которая будет связана с удерживаемыми на границах людьми — «расспросные речи и всякие письма, которые у них есть», — следовало «переписывать на новую бумагу дважды, и на новой бумаге расспросные их речи велеть присылать в Новгород, а на прежней бумаге те их расспросные речи на заставах велеть сжечь, а в Великом Новегороде велеть переписать на новую бумагу дважды или трижды». Отправляя такие документы дальше, «по городам», их следовало снова переписывать, а тех людей, которые с этими бумагами будут приезжать в Москву — сказывать о своих отписках караульщикам в Земляном городе[11].

Более или менее полные данные о борьбе с эпидемиями в Новгородской и Псковской землях относятся к концу XVI в. Не позднее 1586 г. засека «от Божья поветрея» сооружается в районе Тесова, острога, расположенного в 40 верстах к северо-западу от Новгорода, на дороге в Ивангород. В межевой книге Тесовской волости о такой засеке говорится как о сооруженной за некоторое время до ее составления: «...а от сосны к дороге, которая дорога от государева села Тесова к Спаскому яму, а у дороги сосна, а на ней грань, и от дороге засеком, что была засечена от Божия поветрея до Тесовского озера»[12].

В годы русско-шведской войны 15901593 гг. система контроля за моровым поветрием в районе боевых действий была уже явно отлажена. Осенью 1592 — в январе 1593 г. в деревне Тявзино под Ивангородом находился стан русских послов, окольничего М. Г. Салтыкова, думного дворянина Д. И. Черемисинова и дьяка П. Дмитриева. Они регулярно писали письма в Москву, в Посольский приказ и боярину Б. Ф. Годунову. Вокруг бушевала эпидемия. В обстановке опасности «морового поветрия» отписки послов в Москву несколько раз копировались: сперва подлинники доставлялись из Тявзина по Ивангородской дороге на заставу в Тесово (стоявшее в Тесове войско весь рассматриваемый период возглавляли кн. В. В. Булгаков-Голицын и окольничий кн. И. В. Великого-Гагин). На специальной засеке дворянин Иван Старого-Милюков копировал все привозимые из зараженных мест грамоты, отписки, допросные речи, эти копии пересылались в Новгород. Там, в приказной избе, при воеводе боярине кн. В. И. Шуйском (будущем царе) они копировались еще раз, а списки, сделанные в Новгороде, отправлялись в Москву. Следующая застава, где, вероятно, списывались уже сделанные в Новгороде списки, была в Вышнем Волочке, куда некоторые расторопные гонцы добирались из Новгорода за один день[13]. Оседавший в Новгороде пласт документов (списки посольских отписок, сделанные в Тесове, подлинные отписки из Тесова от воевод кн. В. В. Голицына и кн. И. В. Великого-Гагина, отпуски отписок из Новгорода в Москву), однако, не уничтожался, но сохранился в составе столбца[14].

Еще одна застава была тогда поставлена на перевозе через Лугу в районе Яма. В одной из грамот в Посольский приказ воевода П. Н. Шереметев описывает: «И до Росоны-реки, а судов выбрали сколько мочно лутчих, которые суды поставлены у Ямы, а не в заповеду и (мы велели) за заказом посадити в судех пеших стрельцов з головою до пятисот человек или сколько мочно, сколько судов выберетца, а будет суды в заказе у Ямы, и нам бы... (их и)мати и людей стрельцов не сажати в них, а только суды не в заказе, в здоровых местех стоят, и нам бы взяти суды под стрельцы». По всей вероятности, где-то в этих краях были и очаги эпидемии, так как воеводе П. Н. Шереметеву предписывалось узнать, из каких именно мест, «заказных» или «здоровых», он будет брать необходимые для перевозки стрельцов лодки[15].

Эпидемия в районе Тявзинских переговоров.

На карте отмечены местности,

где была организована борьба с эпидемией

Существование застав и этой системы переписывания важнейших документов через огонь давало возможность дипломатам уходить от ответственности перед начальством. Так, явно допустившие дипломатическую ошибку послы окольничий М. Г. Салтыков с товарищами оправдывались перед Посольским приказом, что они «свейским послом того не говаривали, что бес Корелы нам учинити перемирья, нечто будет прописали на заставех»[16]. И наказания они не понесли.

Другой очаг эпидемии был в районе Копорья: «И ис Копорье, государь, нам, холопем твоим, воевода Василей Белеутов с товарищи посылают редко и не помногу, а пишут нам, холопем твоим, что подвод под запасы взяти не с ково, потому что новые деревни от поветрея позаперты, в которых деревнех было поветрее преж сего»[17]. Возможно, поветрие бушевало и в Ивангороде. В конце октября 1592 г. тамошний воевода, окольничий кн. Ф. И. Хворостинин, отправил в Москву списки умерших пушкарей, предполагаю, что от эпидемии[18].

Дьяка Постника Дмитриева, одного из ключевых участников переговоров в Тявзине, которого шведские уполномоченные в грамотах именовали «думный канцлер», несправедливо «повышая» его в чине, кто-то обвинил в том, что он посылал своего духовника «в поветреные места больных людей понавливать и мертвых хоронить и от того деи поветрее в полкех учинилось». Таким образом, действия П. Дмитриева могли рассматриваться как злостное нарушение карантинных мероприятий. Дьяк вынужден был слать оправдания в Посольский приказ: «и я, холоп твой, по твоему государеву крестному целованью своего черного попа в поветреных местех ни одного больного человека понавливати не посылывал и мертвых хоронити не веливал, и то, государь, на меня, холопа твоего, писали к тебе, ко государю, или извещали ложно или по не-дружбе». По его словам, у него даже не было времени куда бы то ни было посылать своего духовника, так как после приезда послов в Тявзино тут же начались переговоры (на самом деле — спустя почти три недели). В этой спешке, писал в Москву дьяк П. Дмитриев, он оставил своего духовника в обозе, догнавшем посольство только через шесть дней, уже в Ивангороде. А безымянный духовник дьяка, «сказывают, едучи на дороге в монастыре на Зверинце без моего ведома отпевал над сыном боярским да над попом да над пономарем, а погребены, государь, они, сказывают, были до тех мест больши трех недель». Однако по дороге «черный поп» заболел «студеною болезнью», т. е. простудой. Однако дьяк, как только увидел простуженного попа, то сразу отослал его в деревню, находившуюся под карантином, где тот лежал пять дней и на пятый день скончался. Дьяк писал: «и тою болезнью в той деревне и не стало, а не по-ветреною, и умер не у меня в станишку». Судя по всему, эпидемия и просто простудные осенние болезни гуляли по этой части Ингрии в сентябре — октябре 1592 г. Дьяк писал: «мерли... во многих деревнях около полков многие люди и в полкех изрывом мерли ж до нашего... приезду в передовой полк, и поветрея, государь, от меня, холопа твоего, никакого не учинилось». Дьяк, уверенный в своих словах (или в том, что он найдет свидетелей в подтверждение своих показаний), просил Посольский приказ о следствии. Впрочем, оно не состоялось[19]. П. Дмитриев отправил свою челобитную в приказ (на имя царя Федора Ивановича), и дословную копию этой челобитной — «государеву слуге и конюшему боярину» Борису Федоровичу Годунову[20], который, вероятно, пристально следил за ситуацией вокруг переговоров в Тявзине.

10 ноября 1592 г. послы писали в Москву, цитируя свой наказ, который им был дан в Москве в преддверии того, как направить их в земли, где бушевала эпидемия: «как у нас учнет Бог миловать от поветреные болезни и в котором месте мы, холопи твои, учнем стояти, и нам бы о том к тебе, к государю, от-писати». Послы докладывали, что в их свите «поветрея нет, дворяне и дети боярские и всякие люди, которые посланы с нами, холопи твоими, для посольского дела на съезд, и людишка наши, дал Бог, здорово»[21].

В конце ноября 1592 г. ушедшие в ходе «дипломатического танца» — разрыва переговоров со шведской делегацией окольничий М. Г. Салтыков и другие послы снова писали в Москву, что они отошли от р. Наровы в дворцовое село Казимиров Котел, неподалеку от крепости Ям, «а Казимиров Котел, государь, место здоровое, моровое поветрее в нем и в деревнях около Котла, где стояли твои государевы дворяне, не бывало»[22]. Надо сказать, что хотя переговоры в Тявзине продлились почти до конца января, но после Рождества информация об эпидемии пропадает из источников. Карантинные меры, предотвращавшие попадание подлинных документов из рук в руки, продолжались до самого завершения переговоров.

Особенности установления карантина на русско-шведской границе в этот период были сопряжены со спецификой организации пограничной охраны (которая была результатом Столбовского мира 1617 г. и отделила Ингерманландию, новую шведскую провинцию, от Новгородской земли). После демаркации границы на этом участке (в марте 1618 г.) серьезного режима контроля ее пересечения не возникло. Все изменили карантинные мероприятия.

С. М. Шамин в подробностях рассмотрел вопрос о том, как влияли вести из Европы о распространении там эпидемий на политику московских властей. По наблюдениям ученого, только с началом войны с Речью Посполитой в 1654 г. эпидемия распространилась в русском войске, что привело к чрезвычайным мерам, предпринятым Никоном; после этого, с 1660-х гг., московское правительство по курантам отслеживало «появление очагов заразы» в Европе (Шамин, 2011, 210–211). Однако еще в 1629 г. именно слухи об эпидемии в шведских балтийских владениях заставили московское правительство, еще не имевшее курантов и регулярных известий из Европы, предпринять меры по предотвращению чумы в приграничных областях.

С весны 1629 г. в Южной и Центральной Европе пронеслась чума. Она моментально пролетела Италию и Германию и достигла южного берега Балтики уже к октябрю 1629 г. (Делюмо, 1994, 85; Самаркин, 1976, 195). С сентября по начало декабря 1629 г. в Нарве и Ивангороде действительно бушевала эпидемия. Самый серьезный мобилизационный поворот, фактически создавший русско-шведскую границу в качестве укрепленной линии, был вызван слухом о распространении в Ингерманландии (и в Швеции в целом) «морового поветрия», впервые появившимся в октябре 1629 г., потом опровергнутым другими слухами. Очень скоро известия об этом достигли приграничных районов Московского государства, и правительство приняло срочные меры. Новгородские власти инструктировали заставных голов посылать «для вестей» только надежных крестьян и только в ближайшие к границе местности[23]. Позднее известия о моровом поветрии возникали и в мае, и в августе 1630 г., однако границы уже не открывались.

2 октября 1629 г. в Новгород пришло известие из Сомерской волости, приграничной местности в западной части Новгородчины. 28 сентября к приказчику явилась девка Авдотьица, жительница д. Корино Старопольской сотни, побывавшая на шведской стороне. Допрошенная, она показала, что в Нарве и Нарвском уезде началось «моровое поветрие» и между Нарвой и Ивангородом в целях безопасности разобран мост через Нарову. Эти известия были подтверждены в тот же день вернувшимся из Ревеля новгородским посадским человеком Артюшкой Григорьевым[24]. Источник его информации был своеобразным: он и другой новгородец Яков возвращались из Швеции вместе с нидерландским купцом «Самуйлом Леонтьевым» (купцом Самуилом Браувером) (о нем подробнее: Селин, 20146). Последний, будучи в Нарве, отправился к наместнику за проезжей грамотой и после визита к наместнику тут же передал своим спутникам, чтобы они, не мешкая, уезжали из Нарвы, так как там началось «моровое поветрие». Новгородские власти не впустили купцов в государство и выслали их за границу, после чего предупредили псковских воевод, чтобы те поставили заставы на границе с Ивангородским уездом Ингерманландии[25] (об этих мероприятиях псковских воевод мне неизвестно).

На следующий день новгородские власти (а первым воеводой в городе был боярин кн. Д. М. Пожарский) начали предпринимать решительные меры по укреплению границы. Все важнейшие дороги, сухопутные и водные, были заперты острожками и заставами. Произошло распределение участков границы, проходивших по Новгородскому уезду между заставными головами, в ведении которых находились «сторожи», т. е. маленькие караулки на проселочных дорогах и тропках.

Самый западный участок охранял Иван Захарьевич Баранов, в ведении которого было трое детей боярских, посланных «дозирать сторожи» от Сомерского острога до Тесова, а в другую сторону — от того же острога до Псковского уезда (с 4 октября его сменил И. И. Шипилов). Следующий участок ориентировался на Тесовский острог (эта застава перекрывала сухопутную Ивангородскую дорогу), где командовал голова П. С. Обольянинов; у него в помощниках было пятеро детей боярских и 20 стрельцов. Он также должен был выставить сторожи на запад — до Сомерской волости, на восток — до Тигод-ской заставы, закрывавшей дорогу из Новгорода в Нотебург/Орешек. На последней головой служил Андрей Путилов, с тремя детьми боярскими и 10 стрельцами. На западе он сходился с зоной ответственности Тесовского острога, на севере — с Лавуйской заставой, закрывавшей дорогу между Ладогой и Нотебургом/Орешком. Там головой был назначен Василий Неелов. Ему было поручено взять из Ладоги двоих детей боярских и 10 стрельцов и казаков и охранять пространство от зоны Тигодской заставы до Волховского устья. На Волховском устье заставой стоял Д. С. Пущин, также с двумя детьми боярскими и 10 стрельцами и казаками из Ладоги.[26] На этом охраняемая линия границы осенью 1629 г. кончалась; только весной она была продолжена на восток. Стрельцы, отправленные из острожков на дальние заставы, должны были правильно снабжаться. По жалобе стрельцов в декабре 1629 г. заставному голове в Тесове было приказано отправить на небольшие сторожевые посты крестьян с санями, для подвоза сена и провианта[27].

Заставы вдоль русско-шведской границы в 1629–1630 гг.

Ладожский воевода В. Ф. Неплюев получил указание обеспечить назначенных на заставы Василия Неелова (на Лавую) и Дмитрия Пущина (на Волховское устье) стрельцами и казаками (по 10 человек на заставу). Воеводе предписывалось не пропускать едущих из Швеции русских и «немецких» купцов с товарами и не селить их в Ладоге и отправить за границу посадских людей в качестве лазутчиков[28].

Большого энтузиазма мероприятия Д. С. Пущина по закрытию границ у сельского населения не встретили. То же самое было и в других местах. Посланный Пущиным в Маасельгский погост казак Оська Пиркинский не смог получить у приказчика в поместье дьяка М. И. Милославского крестьян для службы на заставе, причем приказчик, пользуясь, вероятно, авторитетом своего господина, ответил резко: «...ранее не давали и впредь не будем давать»[29].

Исполнительный Пущин не только преградил дорогу возвращавшимся в Московское государство торговым людям — новгородцам Острату Богомолову, Степану Боброву, Ивану Гаврилову, но и возвратил на границу приехавших из Швеции ладожан — Темку Игнатьева и Василия Лешкина[30]. В допросных речах задержанных говорилось, что ни с какими признаками эпидемии в Шведском королевстве они не сталкивались, однако новгородские власти отказались этому верить и писали Д. С. Пущину: «...про моровое поветрее они тебе не сказали воровски для того, чтоб им проехать в Великий Новгород». Воевода кн. Д. М. Пожарский настаивал на высылке их назад за границу[31].

За задержанных купцов перед воеводой ходатайствовали их новгородские товарищи. Они жаловались на скорбное положение неудачников: те стоят в Волховском устье, «а к берегу не припущены», теперь суда в Московское государство не пропускают, а «в судех ездити не уметь». 29 октября воевода вынес резолюцию: «...отписати на заставу, велеть поставити на заставе в деревне»[32]. В ноябре новгородские купцы писали в челобитной, что легально были отпущены для торговли в Стокгольм, но по возвращении уже больше 20 недель стоят в Волховском устье и вконец разорились. В связи с общим послаблением режима они просили их отпустить: «А ныне, государь, по твоему государеву указу з застав заставщиков сняти и в Неметцкую землю и из Неметцкой земли на Русь пропущати велено»[33].

Несколько осенних и зимних недель прожили бедолаги-новгородцы в устье Волхова, пока не было получено разрешение пропустить их в пределы Московского государства[34]. При этом единственного из купцов, которого приказано было оставить за границей (Семейку Глазкова), Д. Пущин не мог отослать назад, так как и Волховское устье, и Ладожское озеро близ него в ноябре замерзло[35]. В январе 1630 г. воевода боярин кн. Д. М. Пожарский разрешил Д. С. Пущину пропустить задержанных на заставе новгородцев и впредь до распоряжения пропускать через заставу «также и свейских и всяких торговых людей, кто едет из здоровых мест с проезжими грамотами»[36].

В наказной памяти заставным головам подробно разбирались задачи, стоявшие в ситуации опасности проникновения в Московское государство эпидемии. Тесовский заставный голова Петр Обольянинов должен был, прибыв на место, проверить справедливость слухов о «моровом поветрии» в Ивангороде; до получения точных известий ему следовало следить, чтобы из-за границы «по большим дорогам и малым стежкам и по перевозам никто не прошел»; во всех возможных местах перехода голова должен был поставить малые заставы. На заставную службу следовало определить по два крестьянина и по стрельцу. Для «досмотра» застав к нему прикомандировывались дети боярские; им следовало смотреть, чтобы через заставы «никто не прошел и не прокрался». Заставный голова получал власть отправлять своих гонцов на крестьянских подводах, но требовалось брать эти подводы с тех людей, у кого лошади есть, поровну, «для того, что дело великое и подводы для того дела доведетца имати не по дозору не по живущим вытям, потому что многие крестьяне у дозорщиков утаены, в дозорные книги не написаны, а иные после дозорщиков вновь пришли и тягла с волостными людьми не платят, живут в избылех». Последнее место наказа было реакцией на челобитную тесовских дворцовых крестьян, которые жаловались новгородским властям на самоуправство заставного головы П. С. Обольянинова, в частности, на то, что он разослал по заставам крестьян вместе со стрельцами и «подводы у нас поймал насильно», «а в окольных погостах в боярщинах имати не велит»[37].

Посмотрим, как на заставах велся сбор информации и насколько она была достоверна, насколько предпринятые меры действительно могли противодействовать эпидемии.

В Тесово Петр Обольянинов прибыл 4 октября 1629 г. В этот момент на Тесовской пристани находились приехавшие из шведских владений новгородские купцы Ефим Жеревля, Ждан Рохнов и Савка Иванов. Они привезли из Яма соль и хмель. По словам купцов, они выехали из Яма за неделю до Покрова (примерно 23–24 сентября), проведя в Ивангороде около четырех дней. Они полностью отрицали факт эпидемии в Нарве и Ивангороде, и на вопрос (видимо, прозвучавший) о мосте через Нарову отвечали, что он цел. П. С. Обольянинов, однако, не пропустил ни их, ни случившихся в Тесове «немецкого» купца и ивангородского торгового человека Михалку Сысоева в Новгород, но отослал их всех за границу. Он также устроил три «дальних» сторожи — в Зве-ринском монастыре, в д. Бежаны на Луге и в д. Слудицы на Оредеже, закрыв таким образом возможные дороги в Московское государство[38].

8 октября 1629 г. из Ямгорода в Тесово приехал сын боярский Григорий Елагин, провожавший, видимо, по поручению новгородских властей, какого-то шведского подданного за границу. С ним ездил в проводниках дворцовый крестьянин Минка Хомутов. По дороге они проехали заставу в д. Сторонье, которую охранял помещик Елизарий Судаков с крестьянами. Очевидно, вскоре после того, как Елагин уехал по направлению к границе, началась тревога, в связи со слухами об эпидемии в Ингерманландии, после чего тесовский голова выставил еще одну заставу, «на Ямской рубеж на Лугу-реку в деревню Бежаны». Однако и Г. Елагин, и М. Хомутов разминулись со стрельцами, посланными на заставу, и, возвращаясь из «зараженных» мест, приехали в Тесово. Голова тесовской заставы П. С. Обольянинов отправил обоих, и сына боярского, и крестьянина, в сопровождении стрельцов назад, на границу, в д. Муравейно ожидать указа новгородских воевод. При этом Г. Елагин успел сообщить П. С. Обольянинову о том, что встретил в Сторонье Ивана Судакова, приказчика Сомерской волости. Судаковы рассказали Г. Елагину о «моровом поветрии» в Нарве, где примерно месяцем ранее вымерло два двора, но с тех пор смерти прекратились[39].

Другая отписка П. С. Обольянинова в Новгород указывает на еще одну «сторожу», подчиненную Тесовскому острогу, на Оредеже, в районе Егорьевского погоста (совр. д. Нестерково), и на Луге, в д. Бежаны[40].

Новые сведения об эпидемии пришли в Тесово 14 октября, когда в острог с известиями пришел дворцовый крестьянин Никита Тишкин, ходивший в Ингерманландию в д. Выра и в Ям, посылавший своих заграничных друзей во Врудский погост. Эпидемия к тому времени распространилась уже за Ям, в д. Ямсковицы, но нигде более, кроме городов Ям и Ивангород, случаев заболевания не было зафиксировано. Пришедший из-за границы сомерский стрелец сообщал также, что в Нарве в конце сентября было «моровое поветрие», равно как и на Наровской мельнице, на Горах и на реке Росоне. Однако, по слухам, эпидемия там прекратилась[41].

12 октября возвратившийся в Сомер-скую волость крестьянин Андрей Якунин сообщил, что в Нарве умерло двое и около десяти человек — на Нарвской мельнице. Нарвский наместник уехал из города в Копорье, а его жена — в Ямгород, «на то время моровое съезжали». «А ругодивские полатники с ыванегородцы сходятца». Однако в настоящее время люди от эпидемии не умирают[42]. 26 октября 1629 г. до сомерского заставного головы И. И. Шипилова дошел наказ от новгородских властей об устройстве застав на всех местах возможного пересечения границы, «накрепко от морового поветрея», а также послать за границу в лазутчиках «лучших» крестьян. Всего Шипилов мобилизовал 30 человек для охраны застав. 23 октября к нему пришел вернувшийся из Ямского уезда крестьянин Никифорко Парфеев, побывавший у родственников в двух верстах от Яма. Они поделились паническими слухами о распространении эпидемии на восток от Нарвы, в Ивангород. По их словам, и «на Яме пострелило дву человек октября к 22-му числу в ночи». Другой крестьянин, бывший в Ивангородском уезде «на Талом Ручью в здоровой деревни», где крестьяне сообщили ему о том, что эпидемия действительно была и в Нарве, и в Яме, и в Ивангороде, но теперь случаев заболевания нет.[43]

21 октября ладожский воевода смог сообщить в Новгород о том, что ему удалось узнать об эпидемии с помощью лазутчиков. Крестьяне Нотебургского уезда рассказали ладожскому посадскому человеку Климу Гордееву, что в Нарве действительно была эпидемия, во время которой вымерло до полусотни человек; наместник уехал на ивангородскую сторону «и заставы по дорогам поставил и мост через Нарову-реку розломал». Неспокойно было и в Нотебурге: тамошний наместник посылал земца в Ивангород «для проведыванья морового поветерья»; вернувшийся земец лишь подтвердил слухи. Другой крестьянин «на Ореховщине» Сава Третьяков рассказал, что подошедшие к Невскому устью корабли не пропускают по Неве; на самом устье шведскими властями устроена застава; при этом ни в Нотебурге, ни в уезде эпидемии нет (это подтвердил ходивший за границу крестьянин Томилко Кубасов[44]). На заставе в Медвед-ском монастыре (на Волховском устье) Дмитрий Пущин задержал карбас ладожа-нина Прохора Гиблого, возвращавшегося из Швеции; там же находился и московский купец с товаром и, главное, с грамотой из Стокгольма в Москву к государю от «галанского посланника, который посланник был у государя в Москве». Тогда же, видимо, в устье был задержан и уже упоминавшийся пришедший из Швеции корабль с новгородскими купцами Остратом Богомоловым и другими. Воевода В. Ф. Неплюев запрашивал новгородские власти о том, как ему поступить с той грамотой[45]. Одновременно крестьянин Иван Кононов был послан с Лавуи в д. Вагреселка Нотебургского уезда. Он также сообщил о прекращении эпидемии, а также о том, что приходящие корабли через Невское устье не пропускают, там стоит застава. По Ингерманландии ходит слух о том, что восточнее Наровы, на р. Росона, вымерло две деревни[46]. Еще 15 октября со слов ярво-сольских крестьян лазутчики рассказывали, что нарвский наместник с женой бежали из Нарвы[47].

20 октября 1629 г. еще один лазутчик возвратился в Тесово. Крестьянин ездил в д. Закерновье Копорского уезда. Он встретился там с крестьянами Ивангородского уезда, привезшими королевский хлеб. По словам этих крестьян, опасность эпидемии в Нарве сохраняется, мост между Нарвой и Ивангородом разобран, но восточнее Наровы «поветрии» нет, а нарвский наместник через Ямгород поехал в Копорье и Нотебург[48].

Для уточнения этих данных на заставу в д. Бежаны на р. Луге был послан сын боярский Афанасий Еремеев, который 30 октября вернулся в Тесово с отчетом о первых принятых мерах. Прибыв на заставу, он снесся с соседней заставой в д. Муравейно, выставленной из Сомерской волости. По его данным, эпидемия в Нарве была в сентябре и уже несколько недель как прекратилась. Вскоре в Тесово явились еще крестьяне, ходившие в Зарецкий погост, и подтвердили эти сведения. По их словам, также нарвский наместник, спасавшийся от эпидемии в Нотебурге, поехал обратно, через Копорский уезд в Нарву[49].

Новую панику в Новгороде посеяли известия, принесенные из Ингерманландии 11 ноября сомерским крестьянином Вторым Никифоровым. По его словам, в Нарве вымерло семьдесят домов, а в Ивангороде — тридцать семей; все «лутчие торговые люди», спасаясь от эпидемии, разъехались по деревням, а в Ямгороде вымерло четыре семьи. Между всеми городами (Ивангородом, Нарвой, Копорьем) стоят заставы, через которые никого не пропускают. Получив эти известия, новгородские власти велели усилить меры безопасности на границе[50]. Сомерский голова жаловался в Новгород, что не получает новых указаний, а посланный в гонцах Федор Бестужев не вернулся из Новгорода в Сомро[51].

Посланный устраивать заставу в Тигодском погосте А. И. Путилов доносил новгородским властям, что выставил пять застав между Лавуйским острогом и Тигодским погостом и пять застав между Тесовским острогом и Тигодским погостом, «по заставам указал беречь накрепко и заказ учинил всяким людям». С момента заступления Путилова на Тигодскую заставу мимо выставленных им постов никто не проезжал[52]. Путилов просил разрешения брать на заставную службу крестьян не только из Тигодского и Солецкого, но и из других погостов[53]. Новгородские власти потребовали от Путилова добывать еще сведения об эпидемии, воевода велел, «чтобы проведывал подлинно»[54], видимо, несколько не доверяя однозначно положительным известиям.

В ноябре 1629 г. подчиненный А. И. Путилову голова заставы в Солецком погосте Иван Путилов писал боярину кн. Д. М. Пожарскому, что, в соответствии с распоряжением властей, заставы в его районе укреплены, по заставам «непрестанно всякий час ходят люди». Путилов послал за границу стрельца Афанасия Васильева сына Новгородца, который, впрочем, уже три дня как не возвращался. Возможности послать лазутчиков в Ивангородский и Копорский уезды у головы не было, да и, по его словам, оттуда в близлежащий Нотебургский уезд никто и не приходит, равно как и из Нотебургского уезда — в Солецкий погост, поэтому узнать что-либо про моровое поветрие в Ингерманландии не представляется возможным[55].

Костовская (Тигодская) застава, заперевшая Ореховскую дорогу в непосредственной близости от границы 1617 г., была организована именно в связи с потенциальной опасностью распространения эпидемии с территории Шведского королевства, в ряду мер, предпринятых новгородским воеводой кн. Д. М. Пожарским в начале октября 1629 г. Костовская застава называлась так по расположенной рядом деревне Костово/Костуя; часто именовалась также заставой в Ильинском погосте, Тигодской заставой). Ей в каком-то смысле предшествовал «городок» в Ильинском погосте, известный во второй половине XVI века[56].

Новгородец Андрей Иванов сын Путилов начал устройство заставы 10 октября 1629 г., выведя линию из 10 небольших постов в сторону Лавуйской и Тесовской застав, расставив там стрельцов. Согласно его отчетам, граница была заперта наглухо и всякое движение через нее было остановлено. Вскоре после прибытия Путилова на заставу на него пожаловались окрестные помещики. Они утверждали, что Андрей Путилов и его 10 стрельцов, присланные «для немецкого морового по-ветрея», требуют с них крестьян на заставы и подводы для перевозки стрельцов. Путилов предъявил им наказ, выданный в Новгороде, но помещики оспорили то, что содержание наказа относится именно к ним. «А в наказе, государь, у Он-дрея написано: велено на заставу людей имать государевых дворцовых и митрополичьих и манастырских и помещицких, а тово, государь у нево в наказе не написано, с коих погостов и волостей и за сколько верст людей на заставу имать». Требованием дворян было уравнять их с другими землевладельцами в числе крестьян и подвод, поставляемых на заставу. В челобитной помещиков упоминается и более ранняя застава в Тигодском погосте: по словам помещиков, прежде назначенный на заставу «для морового поветрия» Алексей Третьяков брал крестьян и подводы поровну со всех землевладельцев[57].

Вскоре была подана еще одна челобитная помещиков. В ней названа иная численность людей, назначенных с Андреем Путиловым: с ним якобы были присланы трое детей боярских и 20 стрельцов; требования же помещиков были такими же: уравнять заставные повинности[58]. В конце ноября 1629 г. игумен новгородского Духова монастыря Леонид жаловался на А. И. Путилова, якобы тот, приехав к монастырской вотчине на Оломне 23 ноября, «правил корм себе и стрельцам, да на разгон взял 3 человек на Ореховскую дорогу», тогда как дворцовые крестьяне Ладожского порога не снабжают Тигодскую заставу. Он требовал указания Путилову уравнять духовских крестьян с дворцовыми в заставных повинностях[59]. Новгородские власти укоряли голову в том, что тот допускает «избылых» крестьян, требуя распределять поставки поровну между всеми крестьянами погостов, приписанных к заставе, повторяя требование: стоять на заставе «с великим береженьем»[60]. Однако Путилов отвергал обвинения: он-де вовсе не брал кормов с духовских крестьян; только после своего дозора заставы на Оломне указал крестьянам духовской деревни Глажево прислать двух человек на Оломенскую заставу, а третьего отправили за границу узнавать новости[61].

В конце ноября 1629 г. А. И. Путилов писал в Новгород об исполнении им наказа, полученного в начале месяца: «...велено, государи, по наказу и по памете на заставах во всех местех стояти с великим береженьем, штоб в государеву сторону мимо застав нихто не проехал <..>ми дорогами и малыми стешками...» Путилов оправдывался в своей отписке новгородским властям: его наказ не говорит напрямую, «с которых погостов и за сколько верст на заставу людей имать». В ведении головы была охрана границы в Тигодском и Солецком погостах, следовательно, он и отягощал повинностями эти два погоста. При этом местные помещики просили голову уравнять их в повинностях с другими погостами, однако на это ему нужна была санкция новгородских властей[62].

В декабре 1629 г. крестьяне, вернувшиеся из-за границы на Костовскую заставу, сообщали, что «в Орешке, в Кореле и в Выборе[63], в тех городех и в уездех от морового поветрея дал Бог тихо, а про Ивангород и про Яму и про Копорью сказали» неуверенно. Однако, по верному замечанию головы А. И. Путилова, местности, которые он охраняет, с уездами этих городов «мало сходяца». Еще один крестьянин, Максимко, побывавший в Нотебургском уезде, принес примерно те же новости, но с предположением, что в западных городах «моровое поветрие от ратных людей», а в уездах эпидемии нет.

Он также сообщил, со слов ингерманланд-ца Фомы Сокольникова, что нарвский губернатор из Нарвы уехал в Кексгольмский уезд; комендант Ивангорода «Камарей» уехал в Нотебургский уезд, в Куйвошский погост, «с Якова Пунтосова[64] прикащиком с Федором с овдием». У Сокольникова была возможность общаться и с одним из слуг этого «Федора». Тот сообщил, что его господин был послан в Выборг по военной надобности. Вернувшись в Куйвошский погост, он рассказал, что Выборг заперт по неизвестной причине, незнакомых людей внутрь города не пускают; для всех остальных открыты одни ворота.

Еще один крестьянин, вернувшийся из-за границы 14 декабря, сообщил, что эпидемии в Копорском уезде нет; в Нотебурге же ожидают наместника; по его возвращении предполагается поставить на дорогах заставы. Житель Нотебургского уезда советовал русскому крестьянину: «...и вы-де ходите к нам с великим береженьем, погубите себя и нас»[65]. Новгородские власти, всполошенные новыми известиями об эпидемии, указали Путилову запереть заставами границу: «...ты б на заставах стоял неоплошно для всех мест и про моровое поветрее проведывати посылал от себя за рубеж в здоровые места тутошних и окольных самых лутчих крестьян, кому мочно было верити... И того беречи накрепко, чтобы в государеву сторону из-за рубежа мимо заставы большими дорогами и лешими малыми стежками нихто не прошол и тайно не прокрался»[66]. Фактически повторялся прежний наказ, несмотря на доходившие из Луги известия о прекращении эпидемии в Ингерманландии.

18 декабря А. И. Путилов послал за границу служку Макарьева монастыря Гаврилку Васильева. Через неделю, 25 декабря, тот вернулся из-за границы. Он ходил в с. Поречье соседнего Ярвосольского погоста к иеромонаху Герасиму. По словам Герасима, большая эпидемия охватила ненадолго до этого Нарву: весь город, по его словам, вымер, «всего в дву полатах дым курица». В Ивангороде же вымерло 17 русских человек, в Або и Выборге эпидемия если и была, то давно унялась, а в Нотебургском уезде и не начиналась. Герасим также сообщил, что по приходам Ингерманландии была разослана грамота о богомолье в честь того, что на шесть лет заключено перемирие между Швецией и Речью Посполитой (Герасим даже прочел такую грамоту служке). Теперь же до Ингерманландии докатились последствия войны в Ливонии: в Ярвосольском и Лопеком погосте шведские власти собрали 64 подводы, половина из них была отправлена в Невское устье, к «Спасу в Канцы», откуда привозимых морем «битых и раненых и больных» шведских военных везли в Финляндию. Другие 32 подводы власти отправили в Нарву[67]. Новгородские власти в ответ на такие известия указали Путилову неоднократно проверить те слухи, которые сообщали о прекращении эпидемии в Ингерманландии; требовалось специально выяснить, сняты ли заставы с ингерманландских дорог и имеются ли известия об эпидемии в каких-то дальних шведских городах. До того, как точная информация будет получена, А. И. Путилову предписывалось продолжать усиленно охранять границу[68].

19 декабря 1629 г. А. И. Путилов отправил сына боярского Лазаря Арцыбашева в сопровождении стрельца на Волхов, в Грузинский погост, в Керестскую и в софийскую Черницкую волости для сбора крестьян к заставной службе, а также и подвод. Однако повсеместно Л. Арцыбашеву пришлось столкнуться с неповиновением: приказчики и крестьяне отказывались идти на службу и давать подводы для разъездов между заставами (посланным удалось «со всех боярщин на заставу взяти один человек»)[69]. Новгородские власти, получив эту жалобу Путилова, сочли, что поволховские погосты и волости расположены слишком далеко от Костовской заставы: ему указывалось брать людей и подводы с погостов и деревень, расположенных в двадцативерстной округе, а за 30–40 верст от заставы не требовать ни людей, ни подвод[70]. Однако А. И. Путилов продолжал жаловаться: ему приходится отправлять с заставы стрельцов в разъезды на полторы сотни верст; крестьян же в его округе крайне мало, «и те мужичонка стоят у меня на заставах беспрестанно день и ночь». Он просил уравнять крестьян Тигодского погоста в повинностях с другими погостами и волостями, в частности — с Водосской и Черниц-кой. Чувствуя скорое смещение, Путилов так заканчивал обращение в Новгород: «Буде заставы не соймете... пришлите бумаги»[71].

21 декабря 1629 г. к Костовской заставе подъехали сани с катафалком. Помещик И. Б. Секирин просил А. И. Путилова пропустить его в Антониев монастырь. Монастырь был родовой усыпальницей рода Секириных; там были погребены отец, дядя, жена и дети И. Б. Секирина. Теперь же он хотел похоронить там своего скоропостижно скончавшегося сына Савву. Но опасность «морового поветрия» ощущалась в те дни так остро, что заставный голова не решился на свой страх и риск пропустить тело Саввы Секирина в Новгород[72]. Иван Секирин писал, что его сын лежал больным около десяти дней, однако болезнь его называет «огневой» (т. е. горячкой, лихорадкой), незаразной. По словам несчастного отца, их поместье находится в десяти и более верстах от границы, и эпидемия не могла туда проникнуть. Он призвал в свидетели и заставного голову, который сам должен был видеть, что повсеместно лежат больные «огневой болезнью» люди, а также священников, причащавших его сына Савву — иеромонаха Исайю из Макарьевой пустыни и Василия Васильева из Тигодского погоста[73]. Новгородские власти разрешили Путилову пропустить Ивана Секирина с телом сына в Новгород; однако ожидать ему пришлось почти три недели[74].

А. И. Путилов отправлял своих лазутчиков преимущественно на север, в Ярвосольский погост и в Ниен. Один из них, крестьянин Пантелейко Вавилин, ходил к старосте и священнику села Воронье; те же, ссылаясь на своих крестьян, сообщали, что в «острожке в Канцах» ходит слух, что в Нарве и в Ивангороде действительно была эпидемия, но зато ее нет ни в Нотебургском, ни в Выборгском и Кексгольмском уездах.[75] 27 ноября голова Костовской заставы Андрей Путилов вновь докладывал новгородским властям. Его лазутчик, ходивший в Ярвосольский погост, сообщал 13 ноября, что эпидемии нет ни в Нотебургском, ни в Выборгском уезде; есть лишь слухи об уже переставшем «поветрии» в Нарве и Ивангороде[76].

Заставы Тигодской округи

22 ноября 1629 г. о своих достижениях в защите Волховского устья докладывал в Новгород организовавший заставу в Медведском монастыре Д. С. Пущин. 21 ноября 1629 г. прибывший к нему на заставу лазутчик Прошка Келейской рассказал о своей встрече в Ярвосольском погосте с крестьянином Ониткой, который был на Ниене. И. Келейский передал слух об эпидемии в Ивангороде и Нарве и о разрушении там моста через Нарову. Другой лазутчик, ходивший в Лопский погост, в деревни Шельдиха и Лезье, напротив, сообщал, что «поветрие» в Ивангороде кончилось и бежавший в Ям наместник Нарвы вернулся в город[77]. Это же подтвердили и другие лазутчики[78].

Тогда, в конце ноября 1629 г., новгородские власти впервые приказали смягчить режим перехода границы. Новгородцы, задержанные на въезде в Московское государство, писали в челобитной: «А ныне, государь, по твоему государеву указу з застав заставщиков сняти и в Неметцкую землю и из Неметцкой земли на Русь пропущати велено»[79].

В первых числах декабря в Ингерманландию тесовскими властями был отправлен крестьянин из д. Глебово, Иван Самуйлов. На шведской стороне, в д. Ижора Копорского уезда, он услышал (и принес в Тесово) слух, «что в Ругодиве вымерло немало поветрием, а в Ыванегороде было поветрее тако лехче Ругодивского, а на Яме-де городе было и понелося тако-де немного, а в Копорье поветрея не было, а в уездех в Ямских и в Копорских в деревнях нету-де поветрея, не слышет нигде». По его словам, сообщение внутри Ингерманландии было перекрыто заставами[80]. 8 декабря в Тесово вернулись посланные в Ингерманландию лазутчики — дворцовые крестьяне. В приграничной шведской деревне Заручье они пообщались с ездоками — копорскими крестьянами, сообщившими им о прекратившемся поветрии в Нарве и Ивангороде и о снятии внутренних застав в Ингерманландии: «...и писали из Ругодива в Копорью и в уезды, чтобы ехали в Ругодив и в Ивангород без боязни всякие люди»[81].

В конце декабря 1629 г. голова Сомерской заставы Иван Шипилов докладывал новгородским властям: «...стою я в Сомерской волости на заставе по немецкому рубежу», успел в конце ноября — начале декабря отправить несколько лазутчиков за границу. По слухам, собранным его агентами в Ямском уезде, в Нарве вымерла большая часть города, «а воеводка-де седел в то время в [Выше]городе, а в большой город не ходил, и в Ыванегороде был мор великой и померли многие люди знадбою, а мерли-де по Филипповы заговейна, а ныне-де с Филипповых заговен моровое поветрее потишело, мору на людей нет». Через две недели еще один лазутчик рассказывал, что всего в Яме умерло четыре человека, а с Филиппова заговенья нет мора ни в Нарве, ни в Ивангороде. Причину эпидемии в Ивангороде и Нарве ямские посадские люди объясняли тем, что пришедшие из Любека суда привезли «поветрие» вместе с солью и яблоками, которыми торговали любекские купцы, «и те де суды отбили назад на море»[82]. Ровно такой же слух передавал 1 февраля 1630 г. в Новгороде посадский человек, вернувшийся из Нарвы: туда-де пришли корабли с солью, и ивангородцы купили соль, привезенную на этих суднах, «и после того учали мереть и ругодивский державец велел те суда отбить прочь... а где после те суды пристали, инде и там был мор»[83].

Накануне Рождества 1629 г. в Тесовский острог поступили новые известия. По слухам, собранным в д. Суйда, в Ивангороде и Нарве с Егорьева дня эпидемия прекратилась, в Яме «поветрие» проявилось на Дмитриев день, а в Копорье и в Копорском уезде его не было вовсе. Примерно то же подтвердили крестьяне, пришедшие в Тесово из Зарецкого погоста и из Озертиц. 24 декабря стоявший на заставе в Бежанах стрелец подтвердил примерно те же сведения со слов ходившего из Бежан на заставу в Муравейне крестьянина д. Хилок Федьки Зуева.[84] Сведения о том, что в конце декабря — начале января 1630 г. «моровое поветрие» в Нарве и Ивангороде завершилось («перенялось»), почти моментально поступили через Тесово в Новгород. В первых числах января 1630 г. на Зверинскую заставу прибыл шведский гонец с грамотой; не имевшие на такой случай инструкций стражники послали стрельца с известием о гонце в Тесово, к голове Петру Обольянинову. Гонец («Ондрей»), впрочем, сообщил на границе, что в Московское государство движется посланник от короля Густава Адольфа, которого в скором времени ожидают в Зарецком остроге. Не имея приказа от новгородских властей, Обольянинов не пропустил гонца, чем вызвал его протест: гонец утверждал, что никакой эпидемии в Ингерманландии более нет. Во всяком случае, «немчин» требовал принять у него грамоту к новгородским властям; однако он был отослан назад в Заречье, а новгородские власти запросили Посольский приказ о возможных действиях в случае прихода шведских дипломатов к границе[85].

В начале января 1630 г. П. С. Обольянинов получал известия от своего подчиненного Ивана Пыхачева, стоявшего заставой в Бежанах, самой удаленной от Тесова деревне. По его словам, крестьяне Сомерской волости имеют обыкновение ездить за границу «без государева указу», так как у них за Лугой в Ямгородском уезде стоит более 2000 возов сена. Обольянинов запрашивал новгородские власти о том, как ему следует поступать в таких случаях[86].

2 января 1630 г. в Тесово приехали стрелец Абрамко Онуфриев и дворцовый крестьянин Мелешка Иванов, ездившие в Зарецкий погост к шведскому гонцу; однако гонца они там не застали. По их информации эпидемия за границей прекратилась с Николина дня, по Ингерманландии можно безопасно передвигаться; в Ям и Ивангород вернулись все уехавшие из этих городов в опасении заразиться. Сами они видели, как из Нарвы в Зарецкий острог приезжал копорский земец с приказом готовить припасы для нарвского наместника, который собирается в свое поместье в деревню Куровичи. Через два дня в Тесово пришли другие крестьяне, бывшие в Заречье и в Озерах. Они сообщили, что Ивангородском уезде вовсе не было эпидемии; она была только в Нарвском уезде — на Мельнице и в двух деревнях на Наровском устье, а теперь прекратилась. Несмотря на это, около Ивангорода нельзя ездить без пропуска, «потому что вокруг Иваня города живут немцы и латыши»[87].

6 января новгородские воеводы сообщали в Москву о том, что, по многочисленным сведениям с застав, полученным между 26 декабря и 6 января, эпидемия за границей кончилась; притом, что между шведским Зарецким острогом и русской границей скопилось довольно много людей, ожидающих пропуска в Московское государство; кроме того, гонец из Нарвы, посланный предупредить о скором приходе шведского посольства, не дождавшись пропуска, уехал из острога. В отписке указывалась и причина принесенной в Ивангород эпидемии — купленная жителями соль с кораблей, пришедших из Любека: «пришли в Ругодив суда с солью, как стали соль разгружать, учали в Ругодиве люди умирать, и те суда от Ругодива отогнали»[88].

7 января в Тесово вернулся еще один лазутчик, крестьянин д. Глебово, рассказавший, что у Ивангорода и Нарвы сняты заставы и проезд везде свободный. Он же встретил за границей слуг нарвского наместника, «а стреляют вси птицы, а сказали ему, что воевода ругодивской приехал в Заречье, а едет в поместье свое в деревню в Куровичи, а птицы-де мы стреляем на воевоцкой обиход». 10 января в Тесово пришел наказ от новгородских воевод послать новых лазутчиков за границу, приняв у них присягу (это впервые в практике посылки), но ситуация изменилась со времени начала укрепления границы: «...и крестьяне... говорили преже того и ноне, што без государевы бес проезжей грамоты ходити ем за рубеж не мошно»[89]. Тогда же, 7 января, на Волховское устье вернулся лазутчик Иванко Суздолец, подтвердивший известие о прекращении эпидемии в Ингерманландии[90]. То же сообщали голове Лавуйской заставы крестьяне, говорившие в Нотебургском уезде со старостой Ижорского погоста, а также с нарвскими и ивангородскими купцами[91].

9 января в Новгород пришла грамота из Посольского приказа с указанием снять заставы и сообщить в Нарву, что купцам с обеих сторон вновь разрешено свободно ездить с торговыми целями. Новгородские власти послали в Нарву с этим известием Богдана Турова, но не отказались полностью от мер предосторожности. Турову было указано еще раз проверить, окончилась ли эпидемия в Ингерманландии[92].

Сообщение от нотебургских земцев о возобновлении эпидемии действительно было получено А. И. Путиловым, на Тигодской заставе, от крестьянина Сергейка Наумова, ходившего к своим родичам в Лопский погост. Другой тигодский крестьянин ходил в Ярвосольский погост, где узнал, что некоторое время был закрыт и Выборг, однако связано это было с приходом к этому городу трех кораблей («бус»), где эпидемия была на бортах: «...и те люди померли, а их по берегу в Выбор не пустили, и они для того в одни ворота ходят, што каждого человека роспрашивают, а незнакомых и приезжих людей не пущают». От старосты и священника Ярвосольского погоста тигодским крестьянам стало известно, что никаких признаков эпидемии в районе Нотебурга нет, но местных крестьян посылают в Ивангород с королевским платьем и с сухарями. В Ивангороде они стояли на гостином дворе, «а купить им не дали ничего». По дороге они слышали от военных, что эпидемия завершилась, но нарвитяне с ивангородцами пока «не сходятца». Голова Костовской заставы также жаловался, что ему крайне неудобно набирать на заставу людей Водосской и Черницкой волостей, которые находятся в полутораста верстах. Он явно ждал, что заставы, несмотря на известия, будут отменены, и запрашивал бумагу в том случае, «буде заставы не соймете»[93].

13 января лазутчики вернулись и в Сомерскую волость. Один из них ходил прямо к Ивангороду, но, по его словам, был только «блиско острога, в Ивангород не пошел по отписке, что в Ывангород ходить не велено». Он встречался с «лучшими» посадскими ивангородскими людьми — Иваном Серебряником Скоробогатым, Никифором Щеколдиным и Лукой Желваковым. По их словам, эпидемия действительно возобновлялась: в Ивангороде после Егорьева дня умер поп Яков; однако после этого случаи смерти закончились, и шведская администрация убрала заставы на дорогах. В Ям пришло две роты конницы, которые будут находиться в городе до Троицы. Вскоре ожидается посольство из Швеции в Московское государство, от послов по Тесовской (Ивангородской) дороге посланы гонцы, которые жалуются, что их не пропускают через русские заставы[94].

Наконец, 18 января тесовский заставный голова отправил в Новгород известия от гонца Б. Турова, приехавшего из Ивангорода. Он останавливался на гостином дворе, где также встретил псковских купцов Клима Резца и Ивана Патракиева. Они также сообщили, что эпидемия в Ивангороде кончилась еще на Николин день; сам же Клим Резец прожил в Ивангороде последние 22 недели (то есть приблизительно с начала сентября 1629 г.). В Ивангороде Богдан Туров видел нарвских ратманов, других жителей Нарвы, спокойно переходивших на ивангородскую сторону. Нарвский наместник несколько дней как возвратился из своего поместья в Зарецком погосте. Тогда же из Ревеля в Нарву пришли на трех лошадях извозчики новгородского купца Дмитрия Воскобойника; по их словам, в Ревеле также не было признаков эпидемии. Однако голова П. С. Обольянинов все же оставил Турова за заставой[95] и только после получения прямого указания из Новгорода пропустил его[96]. Информация о прекращении эпидемии пришла от новгородских купцов и пятиконецких старост. Все это заставило воеводу кн. Д. М. Пожарского информировать Посольский приказ еще 18 января о том, что на границе восстанавливается прежний режим[97]. Заставные головы получили указания снять заставы на границах[98].

В те же дни «вестовщики», посланные с Костовской заставы в Нотебургский уезд, подтвердили «тесовские» сведения. Слуге Макарьева монастыря Гавриле Васильеву удалось пообщаться со старостой, священником, другими крестьянами Ярвосольского погоста. Те успокоили российского подданного: по их словам, ни в Нотебургском, ни в соседних Выборгском и Кексгольмском уездах эпидемии нет; однако назначение наместника в Нотебург откладывается. В то же время в Ивангороде и в окрестностях Нарвы «поветрие» также прекратилось «с Николиня дня». Это же подтвердил другой «костовский» лазутчик, крестьянин Якуш Леонтьев, который разговаривал с мужиками, возившими в Ивангород припасы для короля. Они рассказали о свободных дорогах во всей Ингерманландии; единственным «закрытым» городом остается Нарва, где ожидали «королевского дворянина»; в опустевших от эпидемии домах описывалось имущество. Это же подтвердил и еще один «вестовщик», добавивший также, что королевский посланный уже проехал из Ниена к Ивангороду[99].

Впрочем, в феврале 1630 г. в Новгороде вновь возникло опасение распространения эпидемии. Стрелец Петрушка Григорьев сообщил, что мор начался уже по эту сторону границы, в Шелонской пятине, в поместье Мосея Скобельцына. Власти назначили розыск: на место вспышки был отправлен Богдан Туров, вместе с тем же стрельцом. Опасение было столь велико, что за ложные показания при розыске следовала смертная казнь; если бы Богдан Туров выяснил, что действительно началась эпидемия, деревни следовало запирать и «осекать около тех деревень лес, ставити сторожа крепкие, никаково человека из тех деревень не пущать»[100].

В результате розыска, проведенного Б. Туровым, на всем пространстве между Пшажским ямом и Гдовом эпидемии не выявилось. Ямские охотники показали, что «по осени и до Филипова заговенья» умерло трое или четверо «малых робят», да в деревне, в пяти верстах от Мшаги (Пшаги), умерла женщина, «лет была старого... а не язвою»; признаков же эпидемии не нашлось[101].

Очередная тревога в Новгород пришла в конце мая 1630 г. с Тесовской заставы. Новый заставный голова Никита Тырков 25 мая получил известия от помещика приграничной д. Слудицы Григория Чертова, одновременно стоявшего в Слудицах на заставе (почему-то так и не снятой после отмены карантинов в феврале). Чертов передавал, что слышал от зарубежных крестьян-«пахотников», «которые пашут королевские пустоши», что в Ивангороде, в Дятлицком погосте и в Нотебургском уезде на Неве («храм Спаса на Неве от тово десеть верст»), а также в Пол косел ке и на Клетях в Ижерском погосте вновь объявились известия об эпидемии. Никита Тырков писал в Новгород, что по получении тревожных известий он велел стрельцу, привезшему новость, равно как и Г. И. Чертову, стоять на Оредеже и продолжать тайно проведывать новости. Сообщение спешно было отправлено в Новгород и пришло «мая в 27 день» «в другом часу ночи»[102]. Допрошенный в те же дни в Новгороде гонец из Нарвы Юхан сообщал, что в Нарве «морового поветрия» нет, а в Ивангороде в апреле действительно вымерло 3 двора, людей, которые остались в этих дворах живыми, нарвский наместник «выбил на лес». В мае же из Нарвы в Ивангород и обратно не пускали[103].

Слухи о «моровом поветрии» 25 мая 1630 г. На карте обозначены пункты, откуда приходили вести об эпидемии в Ингерманландии

В то же время сходные известия пришли в Новгород с Костовской заставы. 21 мая на заставу приехали мужики из Ярвосольского погоста «Первуша Кобелеской с товарыщи». По их словам, они преследовали двоих литовских пленных, бежавших из Нотебургской крепости. Ярвосольцы сообщили, что где-то в Копорском уезде действительно бушует эпидемия. Через два дня, 23 мая, голова Василий Гурьев отправил крестьян за границу. Эти крестьяне пришли к своему знакомому Федорку, вместе с которым сходили на Неву, к его тестю Ивану Минину. Тот рассказал, что эпидемия началась в Морской Лахте, где умер крестьянин с семьей, всего семеро человек, «а суседи его тое деревни выехали в Остров в Морское и топере живут в Острову, а в те де поры у того мужика, который моровым поветреем помер, была жонка с робенком в гостях, была с Невы реки з деревни из Развин, и та де женка пришед в Развино тем же моровым поветреем и с робенком умерли за неделю Николина дни, а после де того Бог миловал, стало тихо, морового поветерья не слыхать»[104]. Было ли это эпидемией, неясно, но, по всей видимости, речь шла о смертных случаях, которые раньше были зафиксированы ингерманландскими крестьянами в Слудицах: похоже, умирали люди в десяти верстах от Спаса на Неве.

Новгородские власти приняли уже привычные решения: усилили заставы, запретили передвижение через границу, а вся линия «новгородской» границы со Швецией распределена на зоны ответственности между разными заставными головами. К каждому из них было прикомандировано несколько детей боярских, по-видимому возглавлявших небольшие заставы по деревням. Первый (с западной стороны) участок распространялся от границы Псковского уезда к Сомерской заставе (туда были назначены только дети боярские), второй — от Сомерской волости до Тесова (его возглавлял Степан Андреевич Пустошкин), к нему были назначены стрельцы приказа Ивана Ушакова[105]. От Тесова до Тигодского погоста по заставам стояли дети боярские Водской пятины (но также и стрельцы того же приказа) во главе с Никитой Яковлевичем Тырковым. На разные заставы были разосланы для посылок стрельцы приказа Ивана Григорьевича Баранова[106]. От Тигодского погоста до реки Лавуи были назначены на службу местные помещики Водской пятины и новгородские казаки. На Лавуйскую заставу и до устья Лавуи отправили детей боярских и новгородских стрельцов (возглавлял этот участок Степан Кушелев). Последний восточный охраняемый участок границы проходил вдоль берега Ладожского озера: заставы выставлялись на устьях Волхова, Сяси, Воронеги. П. С. Обольянинов, имевший опыт защиты границы от эпидемии в Тесове, был назначен здесь головой. С девятью детьми боярскими он должен был встать заставой в Никольском Медведском монастыре; кроме того, к нему было прикомандировано восемь новгородских казаков и приказано взять у ладожского воеводы В. Ф. Неплюева 22 ладожских стрельца и казака.[107] Это был самый многочисленный отряд из тех, которые были организованы в течение эпидемии.

29 мая в Новгороде был допрошен недавно приехавший из Шведского королевства купец из Любека «Борис Иванов Морец». Он описал свой маршрут: 12 мая он прибыл в Нарву из Ревеля, 13 мая выехал из Нарвы, ехал до Яма на лошадях, в Яме сел в судно и через Тесово 24 мая приехал в Новгород. По его словам, он ничего не слышал об эпидемии, проехал Ивангород мимо, следуя в Ям, «разве после него что-то учинилось, кабы слышал, и к Новгороду бы не поехал, и в Ругодив бы не поехал»[108].

1 июня воевода кн. Д. М. Пожарский и дьяки сообщили обо всех мероприятиях в Посольский приказ и своим соседям в Псков. В отписке они писали, что запретили впускать в Московское государство кого бы то ни было от Сомерской волости и до Ладожского озера, до Свирского устья, «чтобы никоторый человек ни большой дорогой, ни малой стежкой и лесами не прошел». Одновременно приведенные к присяге лазутчики были разосланы в «здоровые» места[109].

31 мая в Тесово прибыл рекою в судне шведский подданный Иоганн Меллер с проезжей грамотой с королевской подписью. Он потребовал пропустить его для закупки хлеба в Архангельск, угрожая, что если его не пропустят, то Московское государство понесет моральные потери: «...свейской король на твою государеву милость надежен, что твое государево слово будет непременно». Голова Никита Тырков не осмелился пропустить наглеца. На Луге (видимо, в Бежанах или в Муравейно) в то время на заставе стоял сын боярский Глотов; Меллер миновал его, отказавшись повиноваться. Но Н. Я. Тырков задержал Меллера на Тесовской пристани. Новгородские власти запрашивали Москву, насколько безопасно будет пропустить шведского негоцианта, или, как любого другого, из-за угрозы распространения эпидемии его следует выслать за границу. Никите Тыркову они приказали укорять Меллера, что тот, зная «в своей стороне такое Божие посещение», все же поехал в Московское государство[110]. О Меллере в Новгороде знали; о его предстоящем визите предупредил тот нарвский гонец Юхан, который одним из первых сообщил об эпидемии в Ивангороде, однако воевода кн. Д. М. Пожарский не решился принять на себя ответственность пропустить или не пропустить его в Архангельск и запросил Посольский приказ.

В конце сентября 1630 г. известия об эпидемии привезли на Тесовскую заставу несколько купцов, возвращавшиеся в Московское государство из Швеции. Один, родом из Торопца, рассказал, как ездил из Новгорода торговать в Ревеле, причем жил в Ревеле больше 10 недель. По дороге обратно он был в Нарве, Ивангороде и Яме. В Ревеле и округе, как и в Нарве, об эпидемии не было известно ничего, ничего не было слышно и про заморские шведские города. Другой купец по имени Ки-тайко ездил торговать только в Ингерманландию — в Нарву, Ивангород и Ям. Будучи в Ивангороде, он слышал, что в Нарву приходил корабль с солдатами, присланными королем, «а тово-де не ведают, сколько людей на нем, на том-де корабле едучи померли, и тех мертвых метали с корабли в море, а то-де подлино ведаю, што оне мерли не моровым поветреем, ни язвою смирною, мерли-де з голоду с нужи с ратные». Массовую смертность объясняли голодом: «...хлеб-де у короля в полках добре дорог, а как тот корабль пришол в Ругодив и в Ыванъгород, и тех людей умели кормить хлебом и беречь, и тех людей при нас в Ругодиве и в Ыване городе не умировало никакова человека»[111]. Однако это были последние известия о «моровом поветрии», полученные в Новгородской земле.

Результат борьбы с эпидемией в 16291630 гг. был неожиданным. Контроль границы, усилившийся в связи с карантинными мероприятиями, практически не ослаб. Вся линия границы стала строго охраняться. Разумеется, с сентября 1630 г., когда прекратились слухи об эпидемии, читать документы через костер прекратили; но пересечь границу с этого времени стало чрезвычайно сложно.

Новые войны Московского царства с соседями в середине XVII в. продемонстрировали сходные способы борьбы с возможными эпидемиями. В середине XVII в. Псков и Новгород стали «ближним тылом» в противостоянии с Польско-Литовским государством.

В марте 1662 г. были получены известия о «моровом поветрии» в Опочке, псковском пригороде на пути в Великое княжество Литовское. Немедленно был установлен карантин. На дороге из Пскова к Новгороду и из Новгорода к Москве по погостам были установлены заставы под общим руководством В. С. Мусина-Пушкина. Основанием для введения карантина были сведения, полученные 8 марта 1662 г. в порховской приказной избе от одного из крестьян: «слышал он во Пскове от многих дворян, что в Опочке на люди моровое поветрие, а померло больше 300 человек». В наказе заставным головам было приказано обращать особенное внимание на движение документов: брать у гонцов «листы», переписывать их и первые списки оставлять у себя, а вторые отсылать на Веряжское устье к заставному голове Мусину-Пушкину, на которого было возложено общее руководство карантином в этой части Новгородской земли[112].

Заставы между Псковом и Новгородом в 1662 г.

Однако не все случаи центральное правительство могло предугадать. Продолжавшиеся военные действия и связанные с ними передвижения войск создавали свою специфику обслуживания карантина. Так, 23 марта 1662 г. на заставу на Пшаж-ском яму приехала группа иноземных офицеров — «полковник Томас Ганс да полуполковник Ирик Немин да капитан Яков Мылер да порутчики Петр Ивановской да Григорей Станкереев да полковой квар-термист да с ними их пять человек». Один из заставных голов, Иван Белеутов, взяв с иноземцев поручительство, что в Пскове «на людей морового поветрия нет и не бывало», пропустил их далее к Новгороду. Еще группа офицеров «полковники Василей Волжинской да Филип да Ортемей Росфор с полуполковники и с маеоры и со многими людьми» двигались вслед за ними. Однако голова Симон Ушаков отказывался на свой страх и риск пропускать иноземцев дальше[113]. Иван Белеутов получил выговор от новгородских властей за самочинный пропуск иноземцев в традиции той же риторики, что и в 1571 г. царь Иван выговаривал костромским властям. Вместе с тем, он оставался на службе; в том же наказе ему было велено у «новгородского пушкаря Бориска Иванова, которой приедет изо Пскова в Новгород», взять грамоты, через огонь переписать на бумагу, а самого не пропускать к Новгороду[114].

В связи с движением через заставы иноземцев возникла проблема передачи содержания грамот, написанных на немецком языке, непонятном для заставных голов и местных дьячков-грамотеев. «Немецкие» листы следовало оставлять на заставах «до указу», то есть на неопределенный срок[115].

Далеко не везде заставы действительно замыкали существовавшие дороги. Некоторые были установлены в лесных районах, вдалеке от магистральных путей. Голова одной такой заставы в Лядском погосте, Фаддей Змеев, писал новгородскому воеводе кн. И. Б. Репнину о том, что с 18 по 24 марта по дороге не проезжал ни один человек[116].

В апреле 1662 г. особенная застава была установлена уже и на Московской дороге, в Крестцах. Гонцов из Старой Руссы и из Лук Великих к Москве и в Великий Новгород следовало пропускать «без задержанья, иных расспрашивать накрепко». Однако простых лучан и старорушан, следовавших по дороге, следовало задерживать[117].

6 апреля 1662 г. голове заставы в Мед-ведском погосте Ивану Судакову местный священник Иван Иванов подал донос, в котором писал: «в Медветцком погосте за заставою с версту в деревни Ушне у крестьянина зарубежского выходца у Васки Прокопева умерла невестка скорою смертию без попа, а погребли тоже без попа в сопке, да того же государи, числа збежал с заставы новгородцкой казак Мишка Иванов, а слух до меня дошел, что пошел в Великий Новгород»[118]. Он тут же доложил об этих событиях в Новгород. Воевода кн. И. Б. Репнин приказал голове И. Судакову «чтоб он послал и велел в той деревни разыскать накрепко, какою смертью та дефка умерла и долго ль лежала больна или скорою смертью умерла, и велел бы ту деревню обсечь и никово пускать из деревни и в деревню не велел. А ково пошлет сыскивать, и тех бы к собе не пускал, а расспросил бы через огонь». Более того, эти записанные через огонь речи следовало посылать и читать через огонь голове заставы на Веряжском устье В. С. Мусину-Пушкину, а тот снова через огонь должен был дать информацию новгородским властям[119].

Крестьяне Медведского погоста с трудом переносили тягость карантина. В конце концов они подали жалобу на заставного голову: «Жалоба на Медведской заставы на заставного голову на Игнатья Андреева сына Судокова в том. В нынешнем во 170 м году по твоему указу поставлен он, голова Игнатей на Медведе на заставе для ради морового поветрея, да с ним же с Ыгнатьем десять человек стрельцов. И он, Игнатей, нас, сирот, на (заставе?) медветцкого выборного держал и правежем доправил пять рублев денег. Да он же, Игнатей, правит рыбы и грибов и пирогов, а нам, сиротам, рыбу взять негде и купить не добыть, потому что от нас озеро удалело, и грибов взять негде же, а пирогов печь не с чево. И держит на заставе по дватцати человек беспрестанно, а стрельцы ходят и гуляют по деревням, а караулов не караулят. Да он же, Игнатей, велел стрельцам убить после правежу, и те стрельцы по его Игнатьеву веленью того Медведцкого погоста крестьянина Куземку Евсеева убили до полусмертвия напрасно»[120].

Тогда же на «главного» голову, В. С. Мусина-Пушкина, жаловались и крестьяне дворцовых пригородных сел Ракома и Трясова. «Да он же голова Василей ем-лет с нас, сирот твоих, крестьян на караулы, и стоят на карауле день и ночь. И нам, бедным, на караул крестьян давать невозможно сверх корму и подвод». По словам дворцовых крестьян, соседние софийские крестьяне, в отличие от них, не платят на устроение заставы ничего; именно стремлением к более ровной раскладке повинностей и была обсуловлена эта жалоба.[121]

6 апреля 1662 г. голова Опоцкой заставы Иван Белеутов получил «память», подтверждающую регламент карантинной охраны. В тот же день на заставу из Пскова приехали члены Сыскной комиссии во главе С. А. Охлебаевым. В тот же день на заставу прибыл атаман копорских казаков Никита Ларионов, посланный в войска на Друю. Всех этих людей допросили через огонь, и все они показали, «что-де Божии милостью во Пскове все здорово, морового поветрея нет, а про Опочку тож сказали, что-де в Опочке морового поветрея нет». Однако заставный голова задержал их всех, так как не имел иного указания; не беря на себя ответственность поверить этим известиям[122]. Новгородские власти в ответ велели пока оставить всех этих служилых людей близ заставы и не общаться с ними иначе как через огонь[123].

В условиях карантина 1662 г. все «прочитанные через огонь» документы уничтожались (сжигались), в Москву (по всей вероятности, оберегая от заражения служителей кремлевских приказов) отправлялись сделанные в Новгороде списки, «запечатав в лист с новгородской печатью»[124].

В апреле 1662 г. псковский архиепископ Макарий просил разрешения пропустить через заставы его письмо, адресованное лично царю: «изволите велеть пропустить то письмо к великому государю бес переписки, и я велел то письмо отдать гонцу, а будет не изволите пропустить того письма, и я то письмо велел поворотить к себе, для того, что такому великому духовному делу в переписке быть нельзе». Архиепископ опасался, что его письмо, содержащее личные обращения к царю, будет прочитано кем-то лишним, при переписке его через огонь. Архиепископ свою просьбу подкреплял хорошими новостями: «во Пскове дал Бог здорово, мору нет, а которые волею Божией есть и больные, и те от болезней оправливаются, а язвы никакой не бывало», «а в городе в Опочке уездных людей померло немало от тесноты и от холоду и от голоду, город и острог небольшие, а в них уездных людей прибегало Опочецкой уезд, Велеской уезд, Вороноцкий уезд, Ржева Пустая, а как порозо(шлись) от тесноты, дал Бог здорово, а язвы смертные и каковой белезни не было, а которые крестьяня из Опочки порозъехались по своим домишкам, поляки многих побили»[125].

Практика борьбы с эпидемиями в Московском царстве выросла, по всей вероятности, из обычных практик, существовавших в Средневековье. Тексты летописей, повествующие о масштабных бедствиях — голоде и море, — преимущественно носят эсхатологическую окраску. В них содержится мотив Божьего наказания за грехи ныне живущих и необходимого покаяния как средства избавления от беды. Во всех летописных текстах этого рода содержатся указания на массовую смертность: именно она является признаком бедствия. Нет сомнения в том, что использовались и иные, кроме молитвы и покаяния, способы борьбы с эпидемиями. Представления о том, что болезнь может передаваться через контакты людей друг с другом, а также вместе с движением документов, были еще в средневековой Руси (впрочем, не следует считать, что в этом отношении Русь серьезно отличалась от других частей света, от Европы и Азии).

Появившиеся с приходом на Северо-Запад Руси московской власти массовые источники поначалу, в первой половине XVI в., бедны сведениями о том, как вела себя власть в случае «морового поветрия». Но из посланий известного старца Филофея наглядно ясно, что власть боролась с эпидемиями путем ограничений на передвижение и массовыми захоронениями умерших в отдаленных от городов местах уже в начале XVI в. Представления о том, что лучшими средствами борьбы с распространением заразы являются карантины и огонь, создали к концу XVI в. хорошо отработанную систему ограничения передвижения людей и бумаг, исполнявшуюся властями. Документы этого периода очень четко обозначают цель таких ограничений: не допустить урона особе государя и войску. Прагматика московских документов здесь достаточно четко контрастирует с эсхатологией летописных текстов.

Впрочем, прагматика XVI–XVII вв. основана на рациональности. Карантинные мероприятия против распространения эпидемий находят ближайшее подобие в таких же карантинах, которым подвергались те, кто возвращался в Московское царство из Европы: их помещали на время в монастырь, дабы там они «очистились» от «латинства» или «люторства» (Толстиков, 2017,151).

Исполнение карантинных практик осуществлялось военно-полицейскими операциями, которые вызывали неприятие местных жителей, чрезвычайно активно привлекавшихся к карантинным мерам в качестве исполнителей. Источником информации для принятия решений служили «вести», то есть устные сообщения. Добывать их следовало местным властям. Однако принятие решений об установлении или снятии карантина происходило только в Москве; со временем такая централизация и отказ от ответственности только усиливались.

1586 — Межевая книга дворцового села Тесова дьяка Андрея Арцыбашева и подьячего Семейки Емельянова. Список // Архив СПбИИ. Кол. 2. On. 1. Д. 84. Л. 15 об.-16.

1592 октября — Отписка дьяка Постника Дмитриева царю Федору Ивановичу с оправданием, что возведенное на него обвинение в том, что он будто бы посылал своего духовника в места, охваченные эпидемией — ложное // Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 165.

1592 октября 23 — Отписка новгородских воевод боярина кн. В. И. Шуйского с товарищами царю Федору Ивановичу о получении грамот из посольского стана в Тявзине и из Ивангорода от воеводы кн. Ф. И. Хворостинина, снятии с них списков и отсылке этих списков в Москву // Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 60.

1592 ноября около 9 — Отписка воевод Петра Шереметева с товарищами о подготовке к походу на Нарову для устрашения шведских послов//Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 6-10.

1592 ноября ранее 10 — Отписка послов ок. М. Г. Салтыкова, Д. И. Черемисинова и дьяка Постника Дмитриева царю Федору Ивановичу с сообщением об отсутствии эпидемии в районе Казимирова Котла // Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Ст. 145.

1592 ноября около 25 — Отписка послов ок. М. Г. Салтыкова, Д. И. Черемисинова и дьяка П. Дмитриева царю Федору Ивановичу с оправданием своего отхода от места переговоров в Тявзине к Казимирову Котлу в ответ на выговор по челобитной воеводы П. Н. Шереметева // Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 174.

1593 января после 9 — Отписка новгородских воевод боярина кн. В. И. Шуйского с товарищами послам ок. М. Г. Салтыкову, Д. И. Черемисинову и дьяку П. Дмитриеву с сообщением об отправке в Москву прежде присланных переводов с грамот шведских послов и о несправедливости жалоб на то, что гонцы, отправляемые в Москву с посольскими отписками, получают в Новгороде Великом недостаточно подвод // Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 327–328.

1593 января 14 — Отписка послов ок. М. Г. Салтыкова, Д. И. Черемисинова и дьяка П. Дмитриева царю Федору Ивановичу с сообщением о получении царской грамоты, присланной с Петром Загряжским, и о возобновлении ими переговоров со шведскими послами, предварительно назначенном на 18 января // Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 323–324.

1629 октября — Наказная память от новгородских воевод кн. Д. М. Пожарского с товарищами Д. С. Пущину о службе на заставе на Волховском устье // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 882.

1629 октября — Роспись детей боярских, посланных на заставы вдоль русско-шведской границы //Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 763.

1629 октября 3 — Грамота новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарскому с товарищами ладожскому воеводе В. Ф. Неплюеву об охране границ в связи с моровым поветрием в Швеции// Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 443.

1629 октября между 3 и 22 — Отписка ладожского воеводы В. Ф. Неплюева новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарского с товарищами об известиях про моровое поветрие в шведских провинциях // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 444.

1629 октября ранее 8 — Отписка головы Тесов-ской заставы П. С. Обольянинова новгородским воеводам кн. Д. М. Пожарскому с товарищами о том, что он расставил заставы в районе Тесова и отправил крестьян проведывать вести о моровом поветрии в Ингерманландии // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 470.

1629 октября между 8 и 12 — Отписка головы Тесовской заставы П. С. Обольянинова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с товарищами с известиями о моровом поветрии в Нарве и Ингерманландии //Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 426.

1629 октября около 10 — Челобитная царю Михаилу Федоровичу помещиков Ильинского Тигодского погоста с просьбой уравнять их крестьян, привлекаемых к заставным работам, с крестьянами других погостов // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 431.

1629 октября 13 — Память от новгородских воевод голове Тесовской заставы П. С. Оболья-нинову о дополнительной посылке за рубеж лучших крестьян для проведывания вестей о моровом поветрии. Без окончания // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 761.

1629 октября 14 — Допросные речи крестьянина Сомерской волости Андрея Якунина на Сомерской заставе о моровом поветрии в Нарве // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 455.

1629 октября 15 — Расспросные речи на заставе на Волховском устье (или на Лавуе?) крестьян, бывших в Нотебургском уезде с сообщением о поветрии в Ингерманландии // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 796.

1629 октября ранее 17 — Отписка головы заставы на Волховском устье Дмитрия Пущина новгородским воеводам кн. Д. М. Пожарскому с товарищами о том, что приказчик М. И. Милославского в Маасельгском погосте отказался дать крестьян на заставу // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 412.

1629 октября ранее 18 — Отписка головы Тесов-ской заставы П. С. Обольянинова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому о вестях про моровое поветрие с просьбой прислать бумаги // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 471.

1629 октября 20 — Допросные речи крестьянина Ивашка Конанова о моровом поветрии за рубежом // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 456.

1629 октября ранее 23 — Отписка головы заставы в Волховском устье Д. С. Пущина новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому о начале службы на заставе//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 463. Опубл.: Русско-шведские экономические отношения. М.; Л., 1960. № 31. С. 62–63.

1629 октября между 23 и 29 — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского голове заставы на Волховском устье Д. С. Пущину с запрещением пропускать торговых людей на русскую сторону, так как они скрыли известия о моровом поветрии в Швеции // Архив СПБИИ. Ф. 109. Д. 458.

1629 октября 24 — Отписка головы Тесовской заставы П. Обольянинова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с известиями о моровом поветрии в Нарве//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 453.

1629 октября 24 — Отписка новгородских воевод кн. Д. М. Пожарского с товарищами псковским воеводам кн. Д. П. Пожарскому с товарищами с сообщением известий о моровом поветрии в Нарве // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 757.

1629 октября 29 — Челобитная царю Михаилу Федоровичу посадских людей Ивана Матвеева сына Пономарева, Гаврила Клементьева и Истомы Матвеева о пропуске их земляков Острата Богомолова, Ивана Гаврилова и Степана Бобровника из Волховского устья в Новгород//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 457.

1629 октября 29 — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского Д. С. Пущину пропустить на русскую сторону вернувшихся из-за рубежа торговых людей О. Богомолова и С. Бобровника // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 460.

1629 октября 30 — Отписка головы Сомерской заставы И. И. Шипилова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому о вестях про моровое поветрие в городах Ингерманландии// Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 465.

1629 ноября — Челобитная царю Михаилу Федоровичу помещиков Ильинского Тигодского погоста об уравнении их в людской и подводной повинности на Тигодскую заставу с помещиками окольных погостов // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 505.

1629 ранее ноября 1 — Отписка головы заставы в Тигодском погосте А. И. Путилова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому об устройстве застав и о вестях о моровом поветрии за рубежом // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 462.

1629 ноября 12 — Допросные речи крестьянина Второго Никифорова на Сомерской заставе о моровом поветрии в Ингерманландии // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 435.

1629 ноября 18 — Отписка головы Сомерской заставы И. И. Шипилова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому о вестях про моровое поветрие // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 466.

1629 ноября 20 — Расспросные речи крестьян Медведского монастыря на Лавуйской заставе, пришедших из-за рубежа о моровом поветрии в приграничных уездах Ингерманландии // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 437.

1629 ноября 22 — Отписка головы заставы на Волховском устье Д. С. Пущина новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с товарищами с известиями о моровом поветрии за рубежом и с сообщением о задержании на Волховском устье прибывших из Швеции новгородцев О. Богомолова и С. Глазкова // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 427.

1629 ноября 25 — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского голове Тесовской заставы П. С. Обольянинову об усилении бдительности при охране границы от морового поветрия в связи с новыми известиями//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 434.

1629 ноября ранее 28 — Отписка головы заставы в Тигодском погосте А. И. Путилова в Новгород о вестях про моровое поветрие в Ингерманландии // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 432 и 823.

1629 ноября 29 — Челобитная царю Михаилу Федоровичу игумена Духова монастыря Леонида с братьей с просьбой об уравнении монастырских крестьян в поставке людей и кормов на Тигодскую заставу // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 884.

1629 ноября 29 — Отписка головы заставы в Солецком погосте Ивана Путилова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с известиями о моровом поветрии в Ингерманландии // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 438.

1629 ноября ранее 30 — Челобитная царю Михаилу Федоровичу дворцовых крестьян села Тесова с просьбой править заставные дела на них поровну с владельческими крестьянами // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 423.

1629 декабря 2 — Память новгородских воевод кн. Д. М. Пожарского с товарищами голове Тигодской заставы А. И. Путилову с ответом на его челобитную и с указанием о равномерном сборе людей и кормов со всех крестьян, приписанных к заставе // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 759 и 895.

1629 декабря ранее 6 — Отписка головы Тесовской заставы П. С. Обольянинова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с товарищами с изложением вестей о поветрии за рубежом // Архив СПбИИ. Ф. 129. Д. 422.

1629 декабря между 8 и 10 — Отписка головы Тесовской заставы П. С. Обольянинова в Новгород о вестях про моровое поветрие в Нарве и Ивангороде // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 420.

1629 декабря 9 — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского с товарищами голове Тесовской заставы П. С. Обольянинову об охране границы, о проведывании вестей про моровое поветрие за рубежом и о даче 3 человек с санями стрельцам, посылаемых на дальние от Тесова заставы // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 419.

1629 декабря ранее 19 — Отписка новгородским воеводам кн. Д. М. Пожарскому с товарищами головы Костовской заставы А. И. Путилова о вестях о моровом поветрии и с опровержением поданной на него челобитной игумена Духова монастыря Леонида //Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 415.

1629 декабря 21 — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского с товарищами голове Костовской заставы А. И. Путилову о принятии мер против возможного морового поветрия в прилегающих провинциях Швеции// Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 416.

1629 декабря 21 — Челобитная царю Михаилу Федоровичу сына боярского И. Б. Секирина о разрешении ему похоронить умершего сына в Антониевом монастыре // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 476.

1629 декабря 25 — Отписка головы Тесовской заставы П. С. Обольянинова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с товарищами с сообщением новых известий о моровом поветрии в Ингерманландии // Архив СПбИИ. Ф. 109. д. 794.

1629 декабря 25 — Отписка головы Тигодской заставы А. И. Путилова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с известиями о моровом поветрии в Ингерманландии и о смерти от огневой болезни сына Ивана Секирина // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 474.

1629 декабря 26 — Отписка головы Сомерской заставы И. И. Шипилова новгородским воеводам кн. Д. М. Пожарскому с товарищами о возвращении из-за рубежа посланных туда крестьян и их расспросные речи // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 754.

1630 января — Отписка новгородских воевод кн. Д. М. Пожарского с товарищами в Посольский приказ с изложением известий, поступающих с застав с приложением расспросных речей крестьян, бывших за рубежом в Заречье и в Ямском уезде, о моровом поветрии. Без начала//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 899.

1630 января — Челобитная царю Михаилу Федоровичу новгородских посадских торговых людей с просьбой пропустить их в Новгород с Волховского устья // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 487.

1630 января — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского голове заставы на Волховском устье Д. С. Пущину о разрешении пропускать торговых людей через рубеж, едущих из мест, не охваченных моровым поветрием // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 488.

1630 января 2 — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского голове Тигодской заставы А. И. Путилову по его прежней отписке с разрешением отпустить в Новгород тело умершего сына Ивана Секирина Саввы//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 475.

1630 января 4 — Отписка головы Тесовской заставы П. С. Обольянинова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с изложением вестей о моровом поветрии, полученных от ходивших на шведскую сторону крестьян // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 477.

1630 января 6 — Отписка новгородских воевод кн. Д. М. Пожарского с товарищами в Посольский приказ с сообщением о моровом поветрии в Ингерманландии и о задержке шведского гонца на границе//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 821.

1630 января 9 — Отписка головы заставы в Волховском устье Д. С. Пущина новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с новыми известиями о моровом поветрии за рубежом и расспросные речи вернувшегося из-за рубежа крестьянина // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 490.

1630 января 11 — Отписка головы Тесовской заставы П. С. Обольянинова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с известием о прекращении морового поветрия в Нарве и Ивангороде // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 486.

1630 января ранее 12 — Отписка головы Лавуйской заставы В. А. Неелова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с изложением расспросных речей о моровом поветрии за рубежом // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 491.

1630 января 12 — Отписка головы Тесовской заставы П. С. Обольянинова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому о том, что крестьяне Сомерской волости хотят ездить за своим сеном, накошенным за р. Лугой, без царского указа // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 489.

1630 января 12 — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского голове Тесовской заставы П. С. Обольянинову о новых мерах против морового поветрия, в связи с новыми известиями из Ингерманландии // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 492.

1630 января 13 — Отписка головы Тигодской заставы А. И. Путилова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с сообщением о новых вестях про моровое поветрие и с просьбой прислать бумаги в случае, если заставы не будут отменены // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 494.

1630 января не ранее 13 — Отписка головы Со-мерской заставы И. И. Шипилова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому с вестями о моровом поветрии в Ингерманландии с изложением расспросных речей побывавших за рубежом крестьян // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 493.

1630 января 16, 22 и 24 — Расспросные речи на Тигодской заставе крестьян Тигодского погоста о моровом поветрии в Ингерманландии // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 504.

1630 января 18 — Отписка новгородских воевод кн. Д. М. Пожарского с товарищами в Посольский приказ с сообщением об окончании морового поветрия в Ингерманландии и о принятых мерах для его предупреждения на русской стороне // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 499.

1630 января 18 — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского голове Тесовской заставы П. С. Обольянинову о разрешении Б. Турову проехать в Новгород с листом от губернатора Ингерманландии и о пропуске шотландцев Александра Лесли с товарищами мимо Тесовской заставы // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 502.

1630 января 18 — Отписка новгородских воевод кн. Д. М. Пожарского с товарищами в Посольский приказ с сообщением об окончании морового поветрия в Ингерманландии и о принятых мерах для его предупреждения на русской стороне // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 499.

1630 января около 18 — Отписка головы Тесовской заставы П. С. Обольянинова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому о приезде на заставу гонца Богдана Турова с пересказом его расспросных речей // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 497.

1630 января 19 — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского голове Сомерской заставы И. И. Шипилову о том, что если подтвердятся сведения о прекращении морового поветрия, то Шипилову надо снять порубежные заставы и ехать в Новгород//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 501.

1630 февраля 1 — Расспросные речи в Новгородской съезжей избе побывавшего в Нарве новгородца о моровом поветрии за рубежом // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 790.

1630 февраля 23 — Память новгородского воеводы кн. Д. М. Пожарского Б. Турову об обыске про моровое поветрие в поместье Моисея Скобельцына и о борьбе с поветрием на Мшаге и в окольных погостах // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 508.

1630 февраля после 23 — Расспросные речи на Мшаге ямского охотника Нечайка Пухова о моровом поветрии на Мшаге // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 509.

1630 мая — Список стрельцов приказа И. А. Ушакова, назначенных в посылку//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 789.

1630 мая — Список стрельцов приказа И. Г. Баранова, назначенных в посылку // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 792.

1630 мая — Память новгородских воевод кн. Д. М. Пожарского с товарищами П. С. Обольянинову о назначении на заставу на Волховское устье в Медведский монастырь в связи с новыми известиями о моровом поветрии за рубежом // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 545.

1630 мая — Роспись казаков и стрельцов, посылаемых на заставы вдоль шведской границы // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 544.

1630 мая не позднее 27 — Отписка головы Тесовской заставы Н. Я. Тыркова новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому о вестях про моровое поветрие в Ореховском и в Ко-порском уездах // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 540.

1630 мая 28 — Расспросные речи толмача Ивана Яганова и нарвского гонца Юхана в Новгородской съезжей избе о моровом поветрии за рубежом//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 542.

1630 мая 29 — Расспросные речи любчанина торгового человека Бориса Иванова Морьца и посадских людей ямлян в Новгородской съезжей избе//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 551.

1630 мая ранее 30 — Отписка головы Тигодской заставы В. Гурьева новгородскому воеводе кн. Д. М. Пожарскому о новых вестях про моровое поветрие в Нотебургском и Копорском уездах//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 546.

1630 июня 1 — Отписка новгородских воевод кн. Д. М. Пожарского с товарищами псковским воеводам кн. Д. П. Пожарскому с товарищами с известиями о моровом поветрии и принятых против него мерах//Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 552.

1630 июня 1 — Отписка новгородских воевод кн. Д. М. Пожарского с товарищами в Посольский приказ с сообщением новых известий о моровом поветрии и о попытке шведских гонцов проехать в Московское государство// Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 549.

1630 сентября ранее 7 — Отписка головы Тесовской заставы Н. Я. Тыркова новгородским воеводам кн. Д. М. Пожарскому с товарищами с изложением допросных речей торговых людей, приехавших в Тесово из Ингерманландии // Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 561.

1662 марта 15 — Память по указу царя Алексея Михайловича воеводе кн. Ивану Борисовичу Репнину с товарищи выбрать посланцев и ехать на большую псковскую дорогу в Опоцкий монастырь, посад и Опоцкую волость, где началось моровое поветрие, много людей умерло, на большой дороге поставить крепкие заставы, чтобы никого не пропускать ни в Опоцкую волость, ни из нее // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. I. Д. 174.

1662 марта — Отписка Симона Ушакова, головы заставы на Пшажском яме в Новгород//Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 176.

1662 марта 28 — Отписка в Новгород воеводе кн. И. Б. Репнину заставного головы Фадейки Змеева с Лядского погоста и ближайших деревень о том, что через заставу никто не проходит и не проезжает, а о моровом поветрии в Опочке спросить не у кого // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 179.

1662 апреля — Челобитная дворцовых крестьян сел Ракома и Трясова царю Алексею Михайловичу с жалобой на голову В. С. Мусина-Пушкина // СПбИИ. Кол. 183 Карт. 1. Д. 217.

1662 апреля — Отписка псковского архиепископа Макария новгородскому воеводе кн. И. Б. Репнину с товарищами о пропуске его письма к царю Алексею Михайловичу // Архив СПбИИ. Кол. 183 Карт. 1. Д. 214.

1662 апреля 3 — Наказ новгородских воевод кн. И. Б. Репнина с товарищами заставному голове Пшажского яма Ивану Белеутову с выговором о пропуске без наказа иноземных офицеров // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 185.

1662 апреля 4 — Память заставному голове Василию Селиверстовичу Мусину-Пушкину о том, чтобы как только на заставу приедут люди из Пскова и Опочки с отписками, перенимать те отписки и переписывать на другую бумагу, а ту бумагу жечь, а если листы будут немецкие, держать их до указу из Новгорода, а людей в Новгород через заставу не пускать // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. I. Д. 188.

1662 апреля 4 — Запись наказа новгородского воеводы кн. И. Б. Репнина заставным головам о посылке памятей на заставы о запрете на пересечение и с наказом Ивану Судакову // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 195.

1662 апреля 4 — Отписка новгородских властей в Новгородскую четверть о числе отписок, присланных в Новгород с застав // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 207.

1662 апреля около 7 — Отписка заставного головы в Медведском погосте Игнатия Судакова в Новгород // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 194.

1662 апреля около 7 — Отписка головы Опоцкой заставы Ивана Белеутова новгородским властям кн. И. Б. Репнину с товарищами // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 196.

1662 апреля 8 — Память Ивану Аничкову ехать на Крестецкий ям и поставить там и в окольных деревнях сторожей крепких и кто едет в Новгород или в Москву, никого не пропускать // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 192.

1662 апреля после 8 — Челобитная старосты и крестьян Медведского погоста царю Алексею Михайловичу с жалобой на заставного голову Игнатия Судакова // Архив СПбИИ. Кол. 183 Карт. 1. Д. 215.

1662 апреля 9 — Память новгородских властей Игнатию Андреевичу Судакову о принятии мер к следствию о подозрительной смерти в д. Ушно // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 199.

1662 апреля после 9 — Память новгородских властей заставному голове Ивану Тимофеевичу Белеутову о задержке до указу прибывших на заставу служилых людей, сообщивших о прекращении «морового поветрия» // Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 200.

Приходная книга Новгородского дома Святой Софии 1576/77 г. («Книга записи софийской пошлины»). М.; СПб., 2011.

Наказ воеводам, отправленным в Новгород в 1617 г. / Сообщен П. И. Ивановым // Русский исторический сборник. T. I. Кн. 2. М., 1837. С. 79–103.

Летописец 1619–1691 гг. // ПСРЛ. Т 31. М» 1968.

1681 января 13 — Грамота смоленскому воеводе боярину кн. И. Б. Троекурову о принятии предосторожностей от морового поветрия, открывшегося в Польше // ПСЗ. Собрание 1. Т. 2. СПб, 1830. № 858. С. 294–295.

1699 декабря 28 — Наказ ближнему боярину и новгородскому воеводе кн. И. Ю. Трубецкому о разборе военных людей, об управлении торговыми делами и о наблюдении градского и сельского благочиния // ПСЗ. Собрание 1. Т. 3. СПб., 1830. № 1738. С. 682690.

Cohen А. 1968. Natural Calamities and Their Effect upon the Food Supply in Russia (An Introduction to A Catalogue) //Jahrbücher fur Geschichte Osteuropas. Hf. 3. P. 353–377.

Langer L. N. 1975. The Black Death in Russia: Its Effects upon Urban Labor // Russian History. Vol. 2. № 1. P. 53–67.

Альшиц Д. H. 1956. Неизвестные послания Ивана Грозного // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. 12. С. 427–430.

Борисов H. С. 2014. Чума и возвышение Москвы // Родина. № 5. С. 61–64.

Будовниц И. У. 1966. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV–XVI вв., М.

Бужилова А. П. 2005. Homo sapiens. История болезни. М.

Делюмо Жан. 1994. Ужасы на Западе. М.

Дербек Ф. А. 1895. История чумных эпидемий в России. СПб.

Деркач В. А., Михайлов А. В. 2014. Каменные кресты Изборска и округи. Псков.

[Дженкинсон А.] 1884. Путешествия м. Антона Дженкинсона / Пер. С. М. Середонина // Известия англичан о России XVI в. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских, Книга 4.

Захаров С. Д. 2006. Древнерусский город Бело-озеро. М.

Козюренок О. В. 1995. Скудельницы в Пскове в XV–XVI вв. // Церковная археология: материалы Первой всерос. конференции. СПб.; Псков. Ч. 2. С. 117–120.

Кузьмин В. Г. 2009. Моровые кладбища средневекового Пскова // Археология и история Пскова и Псковской земли. Псков. С. 58–66.

Кузьмин В. Г. 2006. Погребальные комплексы Пскова XI–XVIII вв. (к постановке проблемы)//Археология и история Пскова и Псковской земли. Псков. С. 51–59.

Лаврентьев А. В. 2016. Печать великого князя Дмитрия Ивановича Донского и русские фобии XIV века // Studia SLavica et BaLcanica PetropoLitana. № 1 (19). C. 110–130.

Масса Исаак. 1937. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М.

Малинин В. 1901. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев.

Медведева М. В. 2015. Вопросы сохранения Тру-ворова креста в начале XX в. (по документам из архивного собрания ИИМК РАН) // Археология и история Пскова и Псковской земли. Семинар имени академика В. В. Седова. Материалы 60-го заседания (22–24 апреля 2014 г.). Вып. 30. М., Псков, СПб. С. ЮЗ-110.

Мусин А. Е. 2010. Церковь и горожане средневекового Пскова. Историко-археологическое исследование. СПб.

Самаркин В. В. 1976. Историческая география Западной Европы в средние века. М., 1976.

Селин А. А. 2014а. Приезд принца Ганса Датского в Московское государство и Новгородский служилый город в 1602 г. // Единорогъ. Материалы по военной истории Восточной Европы Вып. 3. М» 2014. С. 278–349.

Селин А. А. 20146. Самуэль Браувер — нидерландский купец в Великом Новгороде в 1629 году// Россия — Нидерланды. Диалог культур в европейском пространстве. СПб., 2014. С. 72–78.

Сорокин А. Н. 2015. Скудельницы Древнего Новгорода (к вопросу об особенностях древнерусского погребального обряда в чрезвычайных ситуациях) // Исторические исследования. № 3. С. 236–262.

Спегальский Ю. П. 1978. Псков. Л.

Срезневский И. И. 1893. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб.

Толстиков А. В. 2017. Религиозный аспект понимания политических границ в допетровской России (на примере российско-шведских отношений) // Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. Вып. 8. М., 2017. С. 145–163.

Фалюшкин А. И. 2013. Изобретая первую войну России и Европы. Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков. СПб.

Шамин С. М. 2020. Иностранные «памфлеты» и «курьезы» в России XVI — начала XVIII столетия. М.

Шамин С. М. 2011. Куранты XVII столетия. Европейская пресса в России и возникновение русской периодической печати. М.; СПб.

Шамин С. М. 2007. Слово «куранты» в русском языке XVII — начала XVIII в. // Русский язык в научном освещении. № 1 (13). С. 119–152.

Шаскольский И. П. 1966. Восстановление русской торговли со шведскими владениями в первые годы после Столбовского мира // Скандинавский сборник. Вып. 11. С. 61–79.

Штаден Генрих. 1925. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. Л.

Логика автора тут довольно проста: Новгород, что общеизвестно, издревле связан с Европой, значит, и «мор» пришел сюда из Европы (в 1187 г.).

Надо сказать, что приводимые здесь Л. Лангером примеры преимущественно из более позднего времени, XVI в.

Здесь Л. Лангер ссылается на книжку И. У. Будовница (Будовниц, 1966), весьма низкого качества.

Автор отмечает, что в своем исследовании он часто обращается к сумме данных из диссертации Ф. А. Дербека (Дербек, 1895).

Здесь ученый ссылается на сообщение известного нидерландского купца о массовых погребениях в Москве во время голода 16011602 гг.: «В самой Москве было не лучше; провозить хлеб на рынок надо было тайком, чтобы его не отняли силой; и были наряжены люди с телегами и санями, которые каждодневно собирали множество мертвых и свозили их в ямы, вырытые за городом в поле, и сваливали их туда, как мусор, подобно тому, как здесь в деревнях опрокидывают в навозные ямы телеги с соломой и навозом, и, когда эти ямы наполнялись, их покрывали землей и рыли новые» (Масса, 1937, 59).

Летописец 1619–1691 гг. // ПСРЛ. Т. 31. М., 1968. С. 183.

И мор, и голод воспринимались современниками как божье наказание и описывались сходным образом. Это объединило эти катастрофы Средневековья и раннего Нового времени, вырабатывало общий язык их описания. Логично, что в исследовании Л. Лангера о трудовых ресурсах средневековой Руси (Langer, 1975) и в более ранней статье А. Кохена (Cohen, 1968) эпидемии и голодные годы объединены в блок факторов, влиявших на человеческие ресурсы.

Например, в 1592–1593 гг., во время русско-шведских переговоров в Тявзине, такая власть отчасти принадлежала послам, окольничему М. Г. Салтыкову и Д. И. Черемисинову; в 1602 г., накануне встречи датского принца Ханса в Ивангороде и Новгороде, тот же М. Г. Салтыков официально обладал большими полномочиями, чем новгородский воевода. Подробнее: Селин, 2014а.

Наказ воеводам, отправленным в Новгород в 1617 г. / Сообщен П. И. Ивановым // Русский исторический сборник. T. I. Кн. 2. М., 1837. С. 79–103.

ПСЗ. Собрание 1. Т. 2. СПб, 1830. № 858. С. 294–295.

ПСЗ. Собрание 1. Т. 3. СПб., 1830. № 1738. С. 682–690.

Архив СПбИИ. Кол. 2. On. 1. Д. 84. Л. 15 06.-16.

Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 327–328.

Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296.

Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 6-10.

Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 323–324.

Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 6-10.

Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сот. 60.

Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 165.

Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 166.

Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Ст. 145.

Архив СПбИИ. Кол. 226. Оп. 2. Д. 296. Сет. 174.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 419.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 882.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 757.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 763.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 419.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 443.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 412.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 463.

Архив СПБИИ. Ф. 109. Д. 458.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 457.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 487.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 460.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 427.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 488.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 423.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 470.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 426; Д. 761.

Архив СПбИИ. Ф. 109. д. 794.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 471.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 455.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 465.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 796.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 444.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 456.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 796.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 453.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 447.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 435; 434.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 466.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 462.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 823.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 462.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 438.

Близ совр. деревни Ильинский погост Тосненского района, неподалеку от Любани. Подробнее о локализации: Приходная книга Новгородского дома Святой Софии Vblb/11 г. («Книга записи софийской пошлины»). М.; СПб., 2011. С. 160.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 431.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 505.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 884.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 759 и 895.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 415.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 432 и 823.

Здесь и далее в документах московской письменности так именуется город Выборг.

Граф Якоб Делагарди, шведский политический деятель и военачальник.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 415.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 416.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 474.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 475.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 474.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 475.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 494.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 474.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 476.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 475.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 823.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 432.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 427.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 437.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 487.

Архив СПбИИ. Ф. 129. Д. 422.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 420.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 754.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 790.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 794.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 899.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 489.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 477.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 821.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 486.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 490.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 491.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 499.

Архив СПбИИ. Ф. 109.Д. 494.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 493.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 497.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 502.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 499.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 501.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 504.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 508.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 509.

¹⁰² Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 540.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 542.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 546.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 789.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 792.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 545; Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 544.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 551.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 552.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 549.

Архив СПбИИ. Ф. 109. Д. 561.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. I. Д. 174.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 176.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 185.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. I. Д. 188.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 179.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 192.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 194.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 195,199.

Архив СПбИИ. Кол. 183 Карт. 1. Д. 215.

Архив СПбИИ. Кол. 183 Карт. 1. Д. 217.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 196.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 200.

Архив СПбИИ. Кол. 183. Карт. 1. Д. 207.

Архив СПбИИ. Кол. 183 Карт. 1. Д. 214.