Первый арабский список чудес включает описание четырех медных диковинок. В пустыне Йемена, где некогда процветали аравийские города, установлен талисман воды: «Медный столб в стране 'Ад, на котором [возвышается] медный всадник. Когда наступали заповедные месяцы, из этого [столба] вытекала вода. Люди пили ее, орошали землю и наполняли бассейны. По истечении заповедных месяцев эта вода иссякала» (Ибн Хордадбех. § 58). У йеменской загадки нет ни предыстории, ни мифологического прошлого; при таких условиях она не подлежит разгадке. Громоздкая конструкция — колонна с медным всадником, обеспечивающая изобилие воды, — оформилась в тот момент, когда арабы, охваченные религиозным порывом, выйдя за пределы Аравии, осознали масштабы внешнего мира. В нем доминировали города, чье могущество заключалось в обладании талисманами. Мысль о магических механизмах свидетельствует о необходимости найти предельно простой ответ на сложные вопросы.

Четыре талисмана маркируют границы открывшегося внутреннему взору арабов магического универсума. Проверке этой гипотезы и посвящено настоящее исследование.

Арабо-персидские каталоги чудес явились результатом экспансии Арабского халифата. Ведь, по сути своей, каталоги чудес — это покорение чужих территорий на ментальном уровне. Первые перечни диковинок были связаны исключительно с темой границ мира. Поскольку «границы мира» — категория воображаемая, то и диковинки, обнаруженные у этих границ, в первую очередь талисманы, также есть воображаемые феномены. Диковинки создавались на основе чужих мифов, воспринимавшихся арабами как тайные знания.

Что же обнаружили арабы, приблизившись к опасной черте? На краю земли и начала океана они обнаружили фигуры медных всадников и медные столбы^{1}. В мерцающей глубине Запада лежал медный город, обитель смерти и волшебства. Александрийский маяк был воспринят арабами как башня с магическим зеркалом наверху. В античных мифах говорилось об островах вечной молодости и изобилия. Цветущие сады богов арабы дополнили фигурами идолов, предупреждающими о запрете дальнейшего пути. Со времен финикийцев двойственность мест, где полнота жизни сочетается с опасной границей, связана с тайным желанием проникнуть в запретный мир.

В ранних списках чудес нет ни одного арабского элемента, арабским является лишь способ конструирования особой реальности: заимствованные элементы утрачивают прежнюю географию и наделяются новыми смыслами. В Андалусии медный всадник жестом предостерегал об опасности, исходившей от хищных муравьев. Древние греки знали персидскую легенду о том, как индийцы похищают золото муравьев; «муравьи», величиной с собаку, преследовали похитителей. Арабы перенесли «муравьев» на Запад, в Андалусию, а затем в Зангбар, расположенный на восточном побережье Африки. Присвоение «чужого» шло по пути превращения мифологического в магическое. Все арабские диковинки матичны. Это означает, что в картине мира арабов раннего Халифата диковинки подчиняются неведомым современной науке физическим законам.

Каким было начало этого пути? «Те немногие путешествия, от которых у нас сохранились описания за эту эпоху, расцвечиваются такими фантастическими подробностями, что самые факты поездок вызывают сомнение и заставляют относить их к области сказок и фольклора», — пишет акад. И. Ю. Крачковский и приводит пример, связанный с именем Тамима ад-Дари (ум. 661); этот араб-христианин из Палестины еще при жизни Мухаммада переселился в Медину и принял ислам, став одним из первых религиозных рассказчиков. Один из таких рассказов, подтверждаемый авторитетом Мухаммада, и говорит о путешествии Тамима ад-Дари. Во время какой-то поездки по Средиземному морю он со своими спутниками был выброшен на необитаемый остров, где видел собственными глазами заключенных там Даджжаля (Антихриста) и Джассасу (апокалиптического зверя), которые должны появиться на земле в конце света^{2}. По сравнению с такими сюжетами описание первых диковинок — образец рациональности.

Рассказы о диковинках возникли на линии соприкосновения ментальных матриц арабской и других культур. Было бы непростительной наивностью видеть в них искажение представлений иной картины мира, ошибки перевода или желание переформатировать известия в угоду вкусам своего сообщества. Загадочные сюжеты фиксируют достижение предела понимания, темную зону, герметичную закрытость чужого универсума. Такова легенда о Медном городе, в котором скрыт камень, притягивающий людей как магнит^{3}. Истинных загадок немного, и все они свидетельствуют о бессилии найти идеальное решение конфликта с окружающим миром. Угрожала ли стихия неструктурированных сведений религиозным основам общества? Несомненно, у ученых и теологов разные способы укрощения разрушительной силы непознанного.

От первых книг о чудесах сохранились только названия, а какая-то часть сюжетов вошла в географические сочинения и поздние космографии. И здесь мы сталкиваемся с первой проблемой. Нам неизвестно, с какой целью писались первые книги о чудесах. Разрозненные ныне фрагменты некогда были предметом вполне осмысленных диалогов. Диалоговый характер подтверждают те фрагменты, что вошли в сборник сказок «Тысяча и одна ночь».

Вторая проблема: арабо-персидские космографии как случайная сумма сообщений о разных загадках появились тремя столетиями позже. Парадоксальным образом они созданы с тайным стремлением обнулить загадки, рассеять тревожные вызовы и вытеснить фантастическое из сферы сознания. Абсурдных рассказов, где связи выстроены с единственной целью — придать смысл бессмысленному, — в них немного. Некоторая сложность заключается в том, что они мимикрируют под настоящие загадки, не являясь таковыми. То, что в конце концов книги о чудесах стали предметом придворных развлечений и вручались правителям, не должно нас смущать. Дворцы правителей с библиотеками были островками светской жизни, где поощрялись занятия наукой и имелся спрос на образованных людей. Ученый ал-Бируни (973-1048), обратившись к перечню неразрешимых загадок, различал их по критерию: возможное / невозможное. Речь у него шла о признании определенных взаимосвязей в природе. Такой рациональный подход к непрозрачным явлениям был оправдан перед угрозой растворения в океане мифологических представлений.

Знание базируется на способности видеть суть вещей. «Знание и понимание мы приписываем скорее искусству, чем опыту, — утверждает Аристотель, — и ставим людей искусства выше по мудрости, чем людей опыта, ибо мудрости у каждого является больше в зависимости от знания: дело в том, что одни знают причину, а другие — нет. В самом деле, люди опыта знают фактическое положение [что дело обстоит так-то], а почему так — не знают; между тем люди искусства знают «почему» и постигают причину» (Аристотель. Метафизика. 981а24). Люди искусства превращают «сведения» в «знания». В сборниках о чудесах нет ни одного сюжета, в котором бы разъяснялось, почему эти чудеса происходили. На первый взгляд, сборники предстают кладбищем диковинных сведений, так и не ставших знаниями. В первую очередь это справедливо в отношении ранних списков чудес. Говоря о чудесах, мы говорим о пограничных явлениях или состояниях, причем линия разрыва соединяет природные и культурные пространства. То, что диковинки не пополняют фонд рациональных знаний, было понятно первому поколению арабских географов, отказавшемуся от фиксирования чудесного. Ал-Бируни было ясно, что суть диковинок противоречит естественным причинно-следственным связям. Перед нами архив свидетельств, которые не считались научным знанием. Это третья особенность сведений о чудесах.

Коллекционирование диковинок не цель, а результат эпохи арабских географических открытий, освоения новых природных зон и пространств других культур. Если первые списки чудес связаны с описанием границ, то последующие — с осознанием неоднородности культурных пространств. Рассказы о диковинных вещах уже выглядят как заметки на полях географических сочинений, свидетельствуя о чудесах творения Создателя. Так начинается приручение диковинного, завершенное литературой адобо^{4}.

Масштаб космографий, заданный пространством Арабского халифата, с неизбежностью превысил это пространство. Мировой фонд мифологических сюжетов открывал широкие возможности для описания разных уровней бытия. Диковинки интересовали сложных людей. Отдельной темой является адаптация чужого наследия. Средневековые арабские перечни чудес зачастую предстают каталогом языческих греко-римских артефактов, вместилищем знаний и практик, отринутых ортодоксальным исламом. Перенос столицы Халифата в Месопотамию породил в высшей степени странный список диковинок семи городов мифического Вавилона. Насколько мне известно, эта сумма коротких рассказов остается неразъясненной по сей день. Неясно ее происхождение. Итак, предмет моего исследования обозначен.

Кратко обрисую несколько портретов.

С именем багдадского халифа ал-Васика (842–847), внука Харуна ар-Рашида, связывается несколько экспедиций и географических изысканий, хотя бы и вызванных совершенно удивительными поводами (так, халиф увидел во сне, что преграда Искан-дара рухнула, и отправил экспедицию на восток, чтобы убедиться в ее сохранности). В двух из них участвовал по его поручению известный математик и астролог Мухаммад ибн Муса (ум. 873). Первая экспедиция направилась с разрешения византийского императора в Малую Азию, где между Аморией и Никеей она осмотрела пещеру с семью спящими отроками; характерно, что Мухаммад ибн Муса в находившихся здесь мумифицированных трупах отказался признать тех спящих отроков, о которых идет речь в Коране. Рассказ с его слов передает Ибн Хордад-бех. Второй поездкой, в которой Мухаммад ибн Муса принимал участие по поручению халифа, было посольство к тархану, правителю хазар, связанное со знаменитым путешествием Саллама ат-Тарджумана к стене Гога и Магога (Ибн Хордадбех. § 56а; 77). Что мотивировало поиск мифических объектов?

Мутазилиты, чьи религиозные воззрения разделял халиф ал-Васик, были основателями философского рационализма в исламе. Экспедиции халифа не имели познавательных целей, а должны были буквально подтвердить то, о чем говорится в Коране. Со стеной Гога и Магога (араб, йаджудж и маджудж), возведенной Зу-л-Карнайном (Ис-кандаром), связывалось предание о конце света^{5}. В эсхатологической перспективе падение преграды означало завершение земной истории. Экспедиция, возглавляемая Салламом ат-Тарджуманом, разыскала преграду и убедилась в ее сохранности. Исходя из мутазилитской установки на буквальное понимание Корана, экспедиция не могла не разыскать Преграду Искандара. Однако ал-Бируни сомневается, что посланцы халифа видели ее {ал-Бируни. Хронология, с. 54–55).

Интересующие нас загадки сохранились в сочинениях двух авторов.

В «Книге путей и стран» Абу-л Касима Убайдаллаха ибн Хордадбеха (885 г.), начальника почты и государственного осведомления в провинции Джибаль (северо-западный Иран), есть описание диковинок Рима, рассказ об Александрийском маяке, выписка из книги арабского географа Абдаллаха ибн Амра (VII в.) о четырех чудесах света, рассказ о находке 24 корон в доме царей в Андалусе и огромного котла в Байканде, описание древнеегипетских обелисков в Айн Шамсе, сведения о двух больших египетских пирамидах и проникновении в одну из малых пирамид. Осведомленность Ибн Хордадбеха неудивительна, поскольку, по словам географа ал-Мукаддаси, «он был вазиром халифа и имел полный доступ к научным сокровищам библиотеки эмира правоверных».

Наиболее любопытна заметка Ибн Хор-дадбеха о магических практиках индийцев. «Индийцы утверждают, что при помощи заклинаний они достигают того, что захотят. Они поят кого-либо ядом, [а затем] выводят [яд] из того, кого напоили. У них [свое] представление [о вещах] и [свое] мышление. Согласно им, они разрешают и запрещают, причиняют зло и приносят пользу. У них воображение проявляется так, что от этого приходит в смущение даже искушенный [в этом]. Они вызывают бездождие и холод» (Ибн Хордадбех. § 42). Индийцы мыслят реальность иначе, чем арабы.

За разъяснением обратимся к ал-Бируни, которому известно об отличии лечебных практик арабов и индийцев, использующих яды как лекарства. «В лечении [врачи] больше склонны к лекарственной пище, нежели к ядовитым лекарствам, за исключением необходимых [случаев]. <...> Тут среди наших врачей имеет место нечто удивительное, а именно: некоторые из них устремляют свои силы [только] к одному искусству и совершенствуются в нем; они называются окулистами, или хирургами, или костоправами, или кровопускателями. Точно также в книгах индийцев упоминается, что среди категорий их врачей есть категория, известная под названием «лечащие ядами». Даже в их книгах звездных предсказаний упоминаются отличительные черты таких [врачей] и их биографии, подобно тому, как упоминаются биографии землевладельцев, воинов, купцов и других сословий. До сих пор мне не удалось выяснить истинное положение вещей у них и как они осуществляют свое искусство» (ал-Бируни. Книга о лечебных веществах, с. 134–135). Таким образом, признается существование альтернативной картины мира.

Географ Йа'куби рассказывает о своих первых шагах в «Книге стран» (891 г.): «В расцвете молодости, при всей силе возраста и гибкости ума я старался узнать историю стран и расстояния между одной страной и другой, ибо я отправился путешествовать в молодом возрасте, и путешествия мои шли одно за другим, а пребывание на чужбине затянулось. И бывало, когда я встречал [какого-нибудь] мужа из тех стран, я спрашивал о его родине и столице. И когда он говорил мне о месте своего жительства и пребывания, я спрашивал его об этой стране... о его рождении... каковы там посевы, каковы жители — арабы или неарабы... что пьют обитатели ее. Я спрашивал об их одеяниях... их религии, их учениях, их властителях... о пространстве этой страны, какие страны к ней близки, какие пути. Затем записывал все, что сообщал мне [человек], в правдивость которого я верил. Я помогал себе расспросами одних людей за другими, так что выспросил много народу, целый мир людей, и на праздниках и без праздников, из обитателей Востока и Запада. Я записывал их сообщения и собирал их рассказы. Я помянул, кто из халифов и эмиров покорил одну страну за другой, кто устроил военные поселения в одном городе за другим, размер хараджа и сколько получается с них денег. Я неустанно записывал эти сообщения и составлял эту книгу долгое время. Каждое известие я относил к соответствующей стране и все, что слышал от надежных жителей крупных городов, присоединял к тому, что узнал раньше. Я понял, что сотворенный не может достичь цели и человек не может дойти до предела» (ал-Йа'куби. Книга стран, с. 15–16). Главную достопримечательность Александрии — маяк на берегу моря — он описывает по личным впечатлениям. О магическом зеркале на вершине маяка не сказано ни слова.

Абу Абдуллах ал-Джайхани, вазир правителя Хорасана (между 892 и 908 гг.), прославился семитомным сочинением о географии мира, куда были включены многочисленные сведения о диковинках. Так, ал-Джайхани интересовался редчайшим видом благоухающего алоэ из Кхмера, писал об идолах Индии и диковинках Синда, расспрашивал чужестранцев, побывавших в Северной Африке, о двух колоннах в соборной мечети Кайравана, из которых по пятницам сочилась вода. По сведениям ал-Идриси, «ал-Джайхани рассказал в своей книге, что цари Индии велят делать из рогов носорогов рукоятки для столовых ножей. И если им подают блюдо, в котором есть яд, рукоятка покрывается влагой, и узнается, что пища отравлена». Джайхани известно, что «на Иордане есть мельницы, которые по субботам останавливаются и не мелят из-за убыли воды в реке, пока не окончится день субботы». Он выяснил, что в Азербайджане есть река, вода которой течет, а затем затвердевает и превращается в каменные плиты — большие и малые. В «Разделе о расхождениях у народов о том, как устроена земля» он утверждает, что на севере Земли горы «соперничают высотой со светом, которого никогда нет на севере — ни в начале ночи, ни в конце ее»^{6}. В этом фрагменте речь идет о Стране Тьмы в северных широтах. Географ ал-Идриси сохранил эпизод о гуззах и Аральском море: «В этом озере есть большая рыба, которая появляется в глубине в виде человека; она летит над водой, и ее видят рыбаки, она произносит три-четыре непонятных слова и скрывается в воде. Когда появляется эта рыба в таком виде, то это предвещает смерть одного из известных князей гуззов»^{7}.

Ал-Джайхани известна и одна из тайн Индийского океана. «В южных краях, — пишет ал-Бируни, — восходят неведомые нам звезды. Так, Шрипала утверждает, что в Мултане летом появляется пониже тропика Канопуса красная звезда, которую индийцы называют Шула[1], а это — дерево для креста, и считают ее несчастливым знаком. Поэтому, когда Луна находится в Пурвабхадрападе, индийцы не отправляются в путешествие по направлению к югу, так как эта звезда находится там. И ал-Джайхани упоминает в «Книге путей», что на острове Лангабалус можно наблюдать большую группу звезд, известную под названием «Обладательница лихорадки», зимой во время утренней зари со стороны восхода солнца на высоте примерно в длину грот-мачты. Она составляется из хвоста Малой Медведицы и ее задней части, и некоторых маленьких звезд, [находящихся] там» (ал-Бируни. Индия, с. 228). И, наконец, загадочный феномен. «Ал-Джайхани рассказывает, что в Индийском море есть корни одного дерева, которые расходятся в песке на берегу моря. Листья на дереве становятся густыми, потом отрываются от своих корней и превращаются в пчелиную матку, которая улетает» (ал-Бируни. Хронология, с. 244).

К группе собирателей мировых диковинок следует добавить историка и филолога Хамзу ибн ал-Хасана ал-Исфахани (880–970). Приведу четыре эпизода из его сочинений, цитируемых разными авторами. Ал-Бируни известно, что некие достойные мужи в своем послании о диковинках Запада, в письме Хамзе сообщают, что когда они плыли через Гибралтарский пролив, то видели в морской глубине мост. Далее Хамза пишет о растении, которое стелется по земле; со временем оно каменеет и принимает вид белого, чистого, блестящего стекла. Врач Тахир ал-Марвази со ссылкой на Хамзу приводит рассказ ал-Хасана ибн 'Амра ас-Сирафи о том, что в Канеме, севернее озера Чад, растут два больших дерева, покрывавших своей тенью тридцать тысяч всадников. Царь их обитает на вершине этих деревьев. Любопытны сведения Хамзы о камнях, отражающих град. Один такой камень сохранился в Руйдашт, одной из деревень Касана в районе Исфахана; каждый раз, когда находила черная туча с градом, жители извлекали его, прикрепляли к башне городской стены или крепости, и туча разрывалась и рассеивалась (ал-Бируни. Минералогия, с. 207). Хамза писал также о месторождении мумийя в Кухистане, о янтаре, плавающем в Средиземном и Каспийском морях; о шарах из растворенного золота; цари любили вертеть их и играть ими. «Хамза говорит, что сиба — это шар из растворенного золота; цари любили вертеть их и играть ими, так же, как сейчас любят вертеть шарики из лахлаха[2]; когда их сжимали в руках, то между пальцами текло золото, наподобие сока, который выжимается. <...> Что касается упомянутого жидкого золота, получаемого посредством выдавливания, то до какой же степени это невероятно!» (ал-Бируни. Минералогия, с. 220). По словам египетского историка 'Абд ар-Рахмана ибн Абд ал-Хакама (802–871), в Александрии в доисламское время отмечался большой праздник, на котором собирались цари и вельможи. «У них был разукрашенный золотой шар, который их цари кидали друг другу и ловили за пазуху. Как они рассказывали, согласно тому, что установили их предки, тот, кому шар попадет за пазуху и там останется, не умрет, пока не утвердит свою власть над ними» ('Абд ар-Рахман, с. 75). Шар бросали высоко вверх и ловили его не руками.

Хамза разъяснил прозвище красного яхонта — сабадж-асмур, то есть отражающий чуму. Ал-Бируни считал этого ученого выдающимся знатоком персидского языка и при определении названий растений, минералов, смол и иных веществ обычно ссылался на суждения Хамзы. Однако это обстоятельство не помешало ал-Бируни отвергнуть большую часть диковинок Хамзы.

По сведениям Ибн Хордадбеха, арабский географ Абдаллах ибн Амр (VII в.), сын завоевателя Египта, составил описание обитаемого мира, где названы четыре диковинки. Все четыре магических предмета медные. Они появляются в книге Ибн Хордадбеха внезапно, без предуведомления, как обломок чудесной и большой картины, скрытой в темной глубине бессознательного. Кто исследовал четыре стороны света и поведал о своем опыте?

«Рассказал Абдаллах ибн Амр ибн ал-Ас о четырех чудесах света:

1. Зеркало, прикрепленное к Александрийскому маяку. Человек, сидя под ним, видел [человека], находящегося у Константинополя, [несмотря на то, что] между ними было широкое море.

2. Медный всадник, находящийся в земле ал-Андалус. Своими ладонями, а также простертой рукой он, [как бы предостерегая], говорит: «Нет пути за мной. Никто не может ступить на эту землю, иначе его загрызут муравьи».

3. Медный столб в стране 'Ад, на котором [возвышается] медный всадник. Когда наступали заповедные месяцы, из этого [столба] вытекала вода. Люди пили ее, орошали землю и наполняли бассейны. По истечении заповедных месяцев эта вода иссякала.

4. Медное дерево на земле Румийа, на котором [помещена птица] ас-суданийа, она также из меди. В сезон оливок птица ас-суданийа из меди начинает свистеть. Тогда к ней прилетают [живые] крылатые ас-суданийа — [каждая] с тремя оливками в клюве — и бросают их на эту медную птицу ас-суданийа. Население Румийи выжимает из них столько [масла], что его хватает им и для приправы, и для их светильников вплоть до следующего года» (Ибн Хордадбех. § 58).

Существует исследование, где прослежена литературная история сведений Абдаллаха ибн Амра до XV века^{8}; касаемо их происхождения высказано предположение о возможном влиянии одной из восточных версий Романа об Александре. Каких-либо доказательств у этой гипотезы нет, поэтому вопрос о происхождении списка остается открытым.

Предположим, что рассказ о четырех чудесах света — не случайная сумма разрозненных эпизодов, на что указывает отсутствие какой-либо объединяющей их идеи, а продуманный конструкт. В таком случае выборка из четырех объектов связана с рождением новой картины мира времени раннего Халифата.

Четыре диковинки соотносятся с четырехчастным разделением земли. Назову эти части: Европа, Ливия, Скифия и Итйуфийа (это четверть Земли, которая включала в себя часть Аравийского полуострова с Тихамой и Йеменом, а также Индию и Китай). Из какого сочинения Ибн Хордадбех выписал эти сведения, неизвестно.

«Обитаемая часть земли разделена на четыре части. В их числе Аруфа [Европа], в которой расположены ал-Андалус, [земли] ас-сакалиба^{9}, ар-Рум, Фиранджа^{10}, Танджа, [и] так до рубежей Мисра[3]. Затем [идет] Лубийя [Ливия]: в ней Миер, ал-Кулзум[4], ал-Хабаша, ал-Барбар и то, что прилегает к ним, и ал-Бахр ал-Джануб[5]; в этих странах нет ни кабанов, ни оленей, ни диких ослов, ни козлов; Итйуфийа: Тихама, Йемен, ас-Синд, ал-Хинд, ас-Син. Аскутийа [Скифия]: в ней Арминийа, Хурасан, земли тюрок и хазар» (Ибн Хордадбех. § 74).

Ключом к происхождению этой картины является перечень животных, не обитающих в Ливии. Цитата взята из античных источников, скорее всего, у Аристотеля, и указывает на литературный (не географический) характер конструирования карты.

Сюжет о Ливии был известен писателям византийской эпохи. «Ливия, порождающая все виды животных, не породила диких кабанов» (Тимофей. О животных. 33. 2). По словам Геродота, в земле ливийских кочевников водятся такие звери: «пигарги [газели с белым задом], зоркады [антилопа с белым брюхом], бубалиды [капский олень] и ослы, но не рогатые, а иные, не пьющие воды (и они действительно не пьют); затем ориксы (из рогов их делают изогнутые грифы для лир); это животное величиной с быка; далее лисицы, гиены, дикобразы, дикие бараны, диктии [жирафы], шакалы, пантеры, бории, сухопутные крокодилы (длиной до 3 локтей), весьма похожие на ящериц, страусы и маленькие однорогие змеи. Кроме того, в западной Ливии водятся и такие животные, которые встречаются и в других местах (кроме оленя и дикого кабана). Оленя же и дикого кабана вовсе нет в Ливии» (Геродот. IV. 192). Касаясь темы различных мест обитания животных, Аристотель, видимо, опирается на сведения Геродота, когда пишет, что «во всей Ливии нет ни дикой свиньи, ни оленя, ни дикой козы. В Индии же, как говорит Ктесий — человек, не заслуживающий доверия, — нет ни дикой, ни домашней свиньи, а животные бескровные и прячущиеся в норы все велики» (Аристотель. История животных. VIII. 158). Непонятно, каким образом у Аристотеля в список отсутствующих в Ливии животных попала дикая коза. Ошибочное утверждение Аристотеля и повторил Ибн Хордадбех, расширив зону необитания перечисленных животных до земель ал-хабаша. Происхождение этой ошибки носит исключительно литературный характер, ибо никто из названных древних авторов в Ливии не был и, следовательно, не мог проверить, живут ли в Ливии дикие свиньи и козы.

Четыре диковинки из списка Абдаллаха ибн Амра имеют географическую привязку: Андалусия, Александрия, Румийа, страна Ад. Египетская Александрия является точкой, где находится наблюдатель. Ливия и Скифия, при всей размытости этих географических определений, не входят в обзор чудес. Как показала T. М. Калинина, «Скифия» вообще не интересовала ранних арабских географов^{11}. Все внимание автора списка чудес света сосредоточено на Средиземноморье (Европе как части мира). Такой взгляд на Средиземноморье коррелирует с описанием торговых маршрутов еврейских купцов от Андалусии до Китая: «Путь еврейских купцов ар-Разанийа, которые говорят по-арабски, по-персидски, по-румийски, по-франкски, по-андалузски, по-славянски. Они в самом деле путешествуют от ал-Машрика до ал-Магриба и от ал-Магриба до ал-Машрика по суше и по морю. <...> Они путешествуют из Фиранджи по Западному морю, высаживаются у ал-Фарамы[6] и доставляют свои товары по суше в ал-Кулзум. Между этими [городами] 25 фарсахов. Затем они совершают путешествие по Восточному морю из ал-Кулзума в ал-Джар и Джудду[7]. Затем отправляются [дальше] в ас-Синд, ал-Хинд и ас-Син» (Ибн Хордадбех. § 73а). У торгового сообщества тоже нет интереса к Ливии и Скифии.

Географическая номенклатура названий четырех частей света выдает прямое влияние греческих представлений. Только византийцы использовали архаическое название «Скифия» для обозначения черноморских степей. Греческими являются и два других наименования: Европа и Ливия. На списке четырех чудес также лежит греческая печать. Зеркало мира и хищные муравьи заимствованы из греческих преданий, равно как и мифологическое представление о западе. Это не конкретное Западное Средиземноморье с выходом в Атлантику, это — запредельная область, смежная с загробным царством, обиталище всяких чудовищ, волшебников и т. д.

Вернемся к списку чудес. Взор наблюдателя на восток упирается в Константинополь: зеркало Александрийского маяка позволяет следить за этим городом. Византия — главный соперник арабов в войне за Средиземноморье. К тому же она обладает секретным оружием — «греческим огнем». Зеркало открывает военные тайны греков. На запад от наблюдателя лежит Андалус (так арабы называли Пиренейский полуостров). Здесь проходит граница освоенного мира. Об опасности пересечения запретной черты предупреждает талисман — фигура медного всадника. Человека, нарушившего запрет, загрызут хищные муравьи. Итак, запад и восток исполнены угрозы, реальной и мифической. Север же и юг, напротив, обладают талисманами, дарующими изобилие. В Риме в сезон оливок медная птица побуждает птиц собирать урожай этих плодов, а в стране Ад, затерянной в пустынях Аравии, из медного столба в священные месяцы течет вода.

Четыре диковинки — это магический аспект четырех частей, на которые разделена обитаемая Земля. Речь идет о ментальной карте мира эпохи раннего Халифата. Интерес к западу и востоку (Андалусу и Константинополю) определяется экспансией арабов, а именно стремлением военным путем расширить свои владения в этих направлениях. Медные талисманы актуализируют тревожные ожидания арабов. То, что сегодня мы называем мифическими преградами, представляло не меньшую угрозу, чем реальные противники. Римский географ Помпоний Мела среди достопримечательностей ливийской провинции Киренаика называет скалу, посвященную южному ветру — австру. «Стоит ее коснуться человеческой рукой, как поднимается неистовый австр и, гоня пески, как [волны на] море, свирепствует так, как если бы это были морские валы» (Помпоний Мела. I. 8. 39). Геродот рассказывает о гибели африканского племени псиллов, объявивших войну австру: «Южный ветер дул с такой силой, что водоемы высохли и вся страна, лежащая внутри [Сирта], стала совершенно безводной. Тогда псиллы единодушно решили идти войной против южного ветра (я сообщаю только то, что передают ливийцы). И когда они оказались в песчаной пустыне, поднялся южный ветер и засыпал их песком» (Геродот. IV. 173). И для арабов Ливийская пустыня таила опасности. Далее на запад лежали каменистые владения Медузы Горгоны.

На первый взгляд, Египет — страна чародеев и талисманов — игнорируется в географическом раскладе чудес света Абдаллаха ибн Амра. На самом деле Египет и дал арабам магический инструментарий, позволявший «оживлять» статуи и вступать с ними в диалог. Но эти статуи не египетские, а греческие, и стоят они не в городах, а на границах мира.

Помимо условно «греческих» диковинок в ранней арабской географической литературе говорится о четырех «персидских» диковинках, со временем увеличенных до семи. В «Книгу стран» Ибн ал-Факиха ал-Хамадани^{12} (903 г.) включен рассказ о чудесах семи городов древнего Вавилона. Тема семи городов не имеет касательства к историческому Вавилону. Речь идет о семи персидских городах в Междуречье. Диковинки появились в тот момент, когда арабы завоевали эту область и стали строить свои города. Сведения об этом не были секретом.

«Ал-Мада'ин, долгота — 72°05', широта -33°1О'. Было семь городов, построенных Хос-роями на берегу Тигра. Там жили цари из рода Сасана во времена 'Умара ибн ал-Хатта-ба. Они выбрали это место из-за здорового климата, хорошей воды и плодородия его почвы. Когда арабы завладели страной персов и были заложены ал-Басра и ал-Куфа, люди переехали в эти города. Затем ал-Хаджжадж[8]основал Васит, который стал резиденцией эмира, и люди переехали сюда. А когда [халиф] ал-Мансур заложил Багдад, то большинство людей перебралось в него. В настоящее время [Мада'ин] — это нечто вроде селения на западном берегу Тигра. Население его — крестьяне шииты-имамиты» (ал-Бакуви. III. 124).

Покорив древние города земледельческих цивилизаций, кочевники-арабы ни при каких условиях не могли присвоить их великое прошлое. Тем не менее такие попытки предпринимались. При освоении чужого мифологического пространства возникла пустота, которую арабы заполнили ворохом магических поделок. Они-то и составили содержание книг Ибн ал-Факиха. Ученый географ ал-Мукаддаси дает сдержанную оценку сочинению, предназначенному для чтения и умного развлечения образованных людей.

«Я видел книгу, которую составил Ибн ал-Факих ал-Хамадани в пяти томах. Он пошел по другому пути (чем Абу Зайд ал-Балхи) и упоминает только большие города. Он включил в книгу разные отрасли наук; иногда он отрекается от мира, другой раз привлекает к нему; по временам заставляет плакать, а по временам смеяться и развлекает. «Книга городов» ал-Джахиза невелика, а книга Ибн ал-Факиха на ту же тему, но еще больше наполнена всякой начинкой и рассказами. Оба они оправдываются словами: «Мы включили все это в нашу книгу, чтобы читающий мог развлечься, если ему станет скучно». Случалось, что я смотрел в книгу Ибн ал-Факиха, будучи в какой-нибудь стране, и попадал на истории и разветвления, которые он включил (без всякой связи). Этого я не могу одобрить»^{13}. По мне, так повествование Ибн ал-Факиха — это поток сознания, где история слита с мифами, а география насыщена магическими объектами. Под рукой этого автора были сочинения самого разнообразного свойства. Так, рассказ о ненавистных арабам набатейцах сочетается с тем, как джинны возили камень для Сулаймана из Персии в Сирию. Далее следует скабрезный эпизод о том, как царица Билкис попросила у Сулаймана двух дьяволов, чтобы они построили ей дворец за время от восхода солнца до полудня, а затем, дав одному из них невыполнимое задание, совокупилась с ним. Разговор о джиннах перетекает к наснасам и завершается краткой характеристикой нравов обитателей разных стран.

Одно из немотивированных включений в книге Ибн ал-Факиха содержит рассказ о семи чудесах древнего Вавилона. Для путешественника и исследователя ал-Мукаддаси эти сведения бесполезны, поскольку посетить воображаемые города, даже при желании, невозможно. Речь идет о каталоге чужих чудес. Здесь впервые звучит имя историка и филолога Хишама ибн Мухаммада ал-Калби (ум. ок. 820), автора книги «О четырех чудесах», чьи интересы устремлялись за пределы Аравии^{14}.

«Рассказывает Ибн ал-Калби, что город Вавилон был [протяженностью] в двенадцать фарсахов, на таком же [расстоянии] по направлению к Куфе[9] находились его ворота, Евфрат тек рядом с Вавилоном, пока Навуходоносор[10] не направил его в теперешнее русло, боясь, что [Евфрат] разрушит стену города, потому что он тек рядом с ней. Он говорит, [что] город Вавилон построил Байварасб[11]; свое название он [город] получил от имени ал-Муштари (Юпитера), так как на древнем вавилонском языке Вавилоном звался ал-Муштари (Юпитер); и когда он построил его, собрал в нем всех тех, что мог помочь ему воздвигнуть двенадцать дворцов по числу [знаков] Зодиака, именами которых и были названы сооружения[12], и оставался [Вавилон] процветающим [городом], пока не пришел Александр и не разрушил его.

Сказал Аллах, велик он и славен: «Было ниспослано моим ангелам в Вавилоне, Харуту и Маруту»^{15}. Рассказано со слов ал-А'маша: «Ал-Муджахид[13] (Абу-л-Хаджжадж) [ничего] не знал о диковинках, пока не увидел их. Он отправился в Хадрамаут[14], пока не увидел Бир Бархут[15], пришел в Вавилон, и встретил его человек из начальников его рода, который знал его, и когда встретил его, возвеличил его и сказал ему: «Абу-л-Хаджжадж, что ты делаешь здесь?» Ответил он: «Мне нужно [попасть] к вождю ал-Джалута, я хочу чтобы ты повел меня к нему и сообщил ему, кто я». И он повел его к нему и сообщил ему его сан и местожительство. Он (Муджахид) сказал: вождю: «У меня до тебя дело». Тот спросил в ответ: «Что ты хочешь от меня». Он (Муджахид) сказал: «Прикажи кому-нибудь из иудеев показать мне Харута и Марута». Тот долго противился ему, потом сказал ему: «Я боюсь, что они схватят тебя, но я хочу, чтобы было так, как ты желаешь». И повел он его к какому-то иудею и сказал: «Покажи этому человеку Харута и Марута». И сказал ему иудей: «Как хочешь». Затем отвел он его в какое-то потайное место в пустыне к большой скале и начал говорить над нею слова из Торы (Библии). Она [скала] начала трястись, затем он поднял ее и сдвинул с места, меж тем ее не смогли бы сдвинуть и сто мужчин.

И вот под ней оказалось нечто, похожее на нору. И сказал ему иудей: «Берись за меня, да смотри не упоминай Аллаха». И спустился Муджахид вместе с ним, держась за него, пока они не достигли громадного открытого места. Тут они увидели двоих, похожих на две большие горы; они были поставлены на головы и кованы железом с головы до пят. Когда увидел их Муджахид, то не удержался и вспомнил Аллаха, велик он и славен, и они (те, двое), так сильно затряслись, что [на него с иудеем] чуть не обрушились все железные ковы. Иудей и Муджахид лежали лицом вниз долгое время, потом они пришли в себя и иудей сказал Муджахиду: «Разве я не просил тебя не упоминать Аллаха, клянусь Аллахом, теперь мы пропали, мы никогда не сможем выйти». Тогда Муджахид заставил его подняться, ухватился за него [и не отпускал], пока не вышли они... на поверхность. Говорят, что... о чудесах их страны и сказал...[текст поврежден и плохо читается].

[В Вавилоне] семь городов, и в каждом городе имеется какое-нибудь диво удивительное, какого нет в других [городах].

В городе, в котором живет царь, есть дом, в котором нарисована вся земля с областями, и городами, и реками, и когда не ладится дело по поводу хараджа (налога) или чего-нибудь другого с жителями какого-нибудь города, он отводит [на рисунке] в каналы речные [воды], и они затопляют и уничтожают их посевы и все то, что имеется в городе. [Это продолжается до тех пор], пока они не отвращаются от своих действий, тогда он затыкает пальцем эти реки, и вода перестает поступать в их города.

Во втором городе есть большой бассейн, и когда царь собирает людей для трапезы, каждый из присутствующих приносит из своего дома напитки, которые радуют его, и выливает их в этот бассейн, и, когда они усаживаются за питье, каждый пьет свой напиток, который он принес из своего дома.

В третьем городе [есть] барабан, подвешенный к его воротам, и когда кто-нибудь из жителей этого города отсутствует, и его родственникам ничего о нем неизвестно, и они хотят узнать, жив он или мертв, они бьют в этот барабан; если они услышат его голос, то значит, этот человек жив, а если не услышат, то значит, этот человек уже мертв.

В четвертом городе есть стальное зеркало, если человек находится вдалеке от членов своей семьи, и они хотят узнать о его здоровье, они приходят к этому зеркалу, смотрят в него и видят положение, в котором он [находится].

В пятом городе есть бронзовый гусь на столбе из меди, поставленный на ворота города, и если в него проник соглядатай, то гусь гогочет так [громко], что его слышат жители города, и они узнают, что в него проник соглядатай.

В шестом городе есть двое судей, сидящих в воде, и когда к ним приближаются двое спорщиков и садятся перед ними, тот из них, который говорит ложь, погружается в воду, а говорящий правду остается неподвижным.

В седьмом городе есть огромное дерево из меди, [такое] ветвистое, что подножье его не орошается [дождем], и если сядет под ним один, оно покроет тенью тысячу человек — всех до единого, но если число их превысит тысячу хотя бы на одного, то все они останутся под солнцем» (Ибн ал-Факих, с. 55–58).

В позднем источнике эти эпизоды переданы без особых искажений, но текст сокращен — ничего не сказано о первой и седьмой диковинках.

«Вавилон, говорят, выстроили волшебники. Там было много удивительного. Например, был выстроен хауз. Когда они [собирались] пить вино, то каждый приносил свое вино и выливал в тот водоем. Вина никогда не смешивались между собой, и каждый пил свое. [Там же] на воротах висел барабан. Тот, у кого кто-нибудь пропадал из дома, ударял по барабану. Если раздавался звук, пропавший был жив, если же звука не было, он был мертв. Кроме того, [там] было изготовлено железное зеркало. В зеркале отражалось состояние пропавшего. Из меди [там] была сделана утка, она стояла на [городских] воротах. Когда в ворота входил лазутчик, утка крякала, и горожане ловили того человека. У реки поместили талисман — двух судей. Тот, у кого была с кем-нибудь тяжба и он не смог доказать [свою правоту], приходил на берег реки и входил в воду. Если он был виновен, то опускался под воду» (Чудеса мира. 120).

Четыре диковинки из книги Ибн Хордад-беха и семь чудес Вавилона из книги Ибн ал-Факиха можно рассматривать как загадки, суть которых была неясна уже первым авторам, включившим их в свои сочинения — Абдаллаху ибн Амру и Хишаму ибн Мухаммаду ал-Калби. Выяснить происхождение диковинок — означает разгадать их. Найти исходный текст удалось только для восьми диковинок.

а) Астральный аспект войны.

В 641 г. византийская Александрия покорилась арабам^{16}. Вскоре сын завоевателя Египта, Абдаллах ибн Амр (ум. ок. 682), составил список чудес света из четырех предметов. Первый объект — зеркало на вершине Фаросского маяка, имеющее необъяснимое с физической точки зрения свойство. Зеркало показывало, что происходит в далеких городах. Арабов интересовал только один город — Константинополь. Обозначив свой интерес к византийской столице, они тем самым указали и ответ на вопрос, зачем им понадобилось наблюдать за этим городом. С помощью воображаемого предмета арабы хотели знать военные тайны греков.

«Рассказал Абдаллах ибн Амр ибн ал-Ас о четырех чудесах света: 1. Зеркало, прикрепленное к Александрийскому маяку. Человек, сидя под ним, видел [человека], находящегося у Константинополя, [несмотря на то, что] между ними было широкое море» (Ибн Хордадбех. § 58). Описание диковинки предельно сжато; механика устройства не объясняется. Пока лишь ясно, что зеркало позволяло преодолеть любое расстояние. До Абдаллаха никто об этом предмете на маяке не рассказывал. Мир, описанный в литературе о чудесах света, живет по особым законам.

Видимо, стоит напомнить, что на вершине маяка имелось полированное бронзовое зеркало, отражающее в ночи свет пылающего огня. О сигнальной функции маяка собиратели диковинок не пишут. Их внимание приковано к магическому свойству зеркала.

Другая группа собирателей диковинок полагала удивительной особенностью маяка стеклянный фундамент. По их версии, башня возведена в море (в реальности — на острове Фарос). И об этом также говорится в книге Ибн Хордадбеха; описание объектов не сопоставляется им. «[В числе диковинных] сооружений в Румийи — ал-Искандарийа. Говорят, что она построена в 300 году. Жители ее на протяжении семидесяти лет в полдень оставались [в помещениях] и не осмеливались выходить днем без черного покрывала, [закрывавшего] от их взора сильную белизну его стен. Его необыкновенный маяк сооружен в море на раке из стекла[16]. Там кроме своих [местных] жителей 600 000 иудеев, подвластных ее населению» (Ибн Хордадбех. § 76). Наличие разных версий указывает на то, что существовало два образа Александрийского маяка.

В персидской космографии рассказ Ибн Хордадбеха передан с искажениями; сведения о магическом зеркале маяка добавлены к сумме достопримечательностей города. Наличие сразу двух удивительных особенностей у маяка — признак избыточности диковинного.

«Искандарийа — самый большой из городов. Амр б. ал-Ас пересчитал население города: в нем проживало 2 миллиона коптов и 4 миллиона греков[17]. Остальных сосчитать не смог. Утверждают, что город Искандарийа строили в течение 300 лет. 70 лет народ носил покрывала, дабы блеск стен не слепил им глаза. 100 лет они не зажигали по ночам светильники, ибо благодаря сверканию драгоценных камней, вделанных в стены, было светло. В море прямо из воды возвели башню-маяк, в котором было 300 помещений. В верхней части маяка было установлено зеркало. В нем они могли видеть все, что происходило в Руме» (Чудеса мира. 366). Имело место и другое объяснение ночного света: с заходом солнца минарет с куполом, покрытым специальным химическим составом, освещал большую часть города. Ни ветер, ни дождь не влияли на этот свет, он угасал только с восходом солнца.

Во всех случаях, когда речь идет о магической функции зеркала Александрийского маяка, сообщается о возможности наблюдать за византийской столицей, военном сопернике Арабского халифата. Следующий текст не оставляет сомнений относительно целей наблюдения.

Для Абу Тахера ат-Тарсуси, автора «Повести об Искандаре» (XIII в.), зеркало на некой высокой башне в море является инструментом для астральных предсказаний и одновременно позволяет видеть далекие объекты. В сочинениях такого жанра проговаривается то, что обычно скрыто в нормативных произведениях. Исторический дастан Абу Тахера — находка для тех, кто стремится узнать, что творилось в коллективном бессознательном персов, искавших отдохновения в грезах в век монгольского правления. В фантазийном мире вопрос о достоверности фактов неуместен.

Маяк с сигнальной функцией Абу Тахера не интересует. Мудрец Афлатун (Платон) возвел в море башню во славу Искандара. По завершении строительства он спросил у царя, что соорудить на ее вершине. «Ты мудрец, тебе и решать», — ответил Искандар. «Взял Афлатун астролябию, на солнце направил и по солнцу возвел круглую светлицу, сделал в ней триста шестьдесят прорезей-окошек, чтобы каждый день солнце попадало в другое оконце, и так весь год, пока снова не дойдет до первого оконца — на следующий год. И когда он закончил этот купол, все мудрецы похвалили его» (Дараб-наме, с. 454). Сведения о башне с куполом, в котором 360 окошек, являются ключом к разгадке зеркала, которое также описано в повести Абу Тахера.

Далее говорится о соревновании мудрецов, изобретавших удивительные вещи. Одни соорудили на башне огромную птицу с крыльями; когда дул ветер, птица поворачивалась. Аристотель предложил соорудить внизу человека, который бы этой птицей управлял. Всех превзошел Платон. «Изготовил он зеркало, гяз на гяз[18] величиной, изобразил на нем двенадцать знаков Зодиака и исчислил вращение небосвода. А потом согласно расчету установил то зеркало поперек оси вращения небес. Затем он выровнял его по четырем сторонам света, вынес на галерею и принес на башню Искандара. Он обратил то зеркало в сторону Рума и проговорил: «Смотри!». Искандар и все мудрецы посмотрели и увидели, что какой-то человек вышел из ворот Рума, держа на плечах ребенка. Такое они в том зеркале увидели, чего никто никогда не видывал, о чем и не слыхивали. Это зеркало просуществовало до времен Умара Абд ал-Азиза: мусульмане видели каждого всадника, выезжавшего из Рума, и румийцам никак не удавалось взять верх. Румийцы пришли и сказали мусульманам, что внутри этого устройства спрятано сокровище, его, мол, Искандар туда положил, а мы теперь нашли. Мусульман алчность охватила, и они разрушили там все, сломали зеркало, сбросили купол, а сокровища никакого не нашли, потому что его там и не было. Цель же румийцев заключалась в том, чтобы уничтожить это устройство, дабы им можно было из Рума совершать нападения на мусульман» (Дараб-наме, с. 454–455).

Афлатун (Платон) в окружении Искан-дара — не случайная фигура. В арабском «Трактате о мнениях греческих мудрецов» Платону приписываются суждения о зеркале как философской категории^{17}. В арабских апокрифах это уже зеркало мира. Об ангелах в одном из хадисов говорится: «Престол — их зеркало, в котором они видят все сущее». Имеется в виду, что ангелы следят за людьми для того, чтобы на Страшном Суде свидетельствовать в их пользу или против них^{18}.

У Абу Тахера зеркало Платона (астролябия), инструмент для наблюдения за звездным небом, превращено в магическое оружие. Оно раскрывает военные тайны греков. У мистиков зеркало Платона становится зеркалом ангелов. Путь диковинки таков: в высших сферах есть зеркало мира, его земная копия — зеркало-астролябия — с некой башни в море перенесено на Фаросский маяк. В воображении собирателей диковинок магическое зеркало вытеснило сигнальное зеркало.

Новая функция у Фаросского маяка появилась в тот момент, когда арабы отняли Египет у византийцев. Военный арсенал арабов пополнился необычным предметом для контроля над Средиземным морем, где господствовал византийский флот.

Каким образом металлические вогнутые зеркала, направлявшие свет от огня мореходам, превратились в магическое зеркало? Арабы не сами придумали такой предмет. Ближайшая литературная параллель имеется в фантастической повести Лукиана Самосатского.

Греческий ритор и сатирик Лукиан Самосатский (120–200) написал «Правдивую историю», где рассказывает о своем путешествии на Луну к селенитам. Это были странные существа, владевшие диковинными предметами, например, одеждой из мягкого стекла и меди. «В чертогах царя я увидел еще одно чудо: на не особенно глубоком колодце лежит большое зеркало. Если спуститься в этот колодец, то можно услышать все то, что говорится на нашей земле. Если же заглянуть в это зеркало, то увидишь все города и народы, точно они находятся перед тобой. Заглянув в него, я, действительно, увидел всю свою семью и родину; видели ли они меня, об этом я не берусь сказать что-нибудь определенное. Кто не захочет поверить, тот, придя сюда, может убедиться в истинности моих слов» (Лукиан. Правдивая история. I. 26).

В другом произведении Лукиан возвращается к теме мирового зеркала, заявляя, что Луна — «не что иное, как зеркало, подвешенное над морем» (Лукиан. Икароменипп или заоблачный полет. 20). Эта же тема звучит и в диалогах Плутарха: «Клеарх говорит, что так называемый лик Луны есть видимое зеркальное отражение и подобие великого [земного] моря. Ибо отраженное зеркалом зрение естественно со многих сторон достигает того, что не видно непосредственно, а сама Луна по гладкости и блеску есть наилучшее и самое чистое из зеркал» (Плутарх. О лике, видимом на диске Луны. 3). Следующий шаг может привести нас к фессалийским колдуньям, низводившим Луну с ночного неба с помощью зеркала, но мы уклонимся от него.

Земную копию зеркала селенитов арабы обнаружили в сокровищнице дворца в Толедо, о чем со всей достоверностью сообщается в сборнике «Тысяча и одна ночь». Существовал запрет на вхождение в один из дворцов, чьи ворота были заперты 24 замками. Там находились изображения арабов на конях и верблюдах, вооруженных мечами и длинными копьями. Там же имелась книга с пророчеством: «Когда отопрут эти ворота, одолеет страну племя арабов, обликом подобных этим изображениям; остерегайтесь и еще раз остерегайтесь отпереть ворота». «А был тот город в Андалусии, и завоевал его Тарик ибн Зияд в том же году, в халифство ал-Валида ибн Абд ал-Малика из сынов Омейи, и захватил все богатства». Среди сокровищ находился столик из изумруда, книга о талисманах, эликсир, одна драхма которого превращала тысячу драхм серебра в золото. «И нашел он там зеркало, большое, круглое и дивное, сделанное из разных составов для пророка Аллаха Сулаймана, сына Дауда, — мир с ними обоими! И когда посмотрит в него смотрящий, он увидит воочию все семь климатов[19]»^{19}. Это самый яркий пример присвоения чужой диковинки. Андалусская легенда известна Ибн Хордадбеху, но зеркало среди сокровищ не значится^{20}.

В «Книге путей и стран» Ибн Хордадбе-ха (885 г.), помимо списка чудес света из книги Абдаллаха ибн Амра, изложены впечатления двух очевидцев, исследовавших маяк в Фаросе: «Абу Бакр ибн Умар ал-Кураши и Абдаллах ибн Абу Талиб ал-Кураши, уроженцы округа Тунис в ал-Магрибе, рассказали мне, что по окружности Александрийского маяка расположены 366 помещений. На вершине [маяка] есть храм. Один-два всадника поднимаются на эту вершину без всякой лестницы. Конные и пешие взбираются на его вершину по винтовой дороге, — ведь так же взбираются всадники и пешие на минарет в Сурра ман ра'а. Этот [маяк] — на берегу моря, и волны бьют в его основание. Ни один корабль не может войти в город, минуя маяк» (Ибн Хордадбех. § 58). Выше было приведено сообщение из той же книги Ибн Хордадбе-ха, где говорится о том, что маяк возведен в море на стеклянном фундаменте. В литературе о диковинках конкурируют разные описания этого объекта.

Чем интересны сведения очевидцев в исторической перспективе? Статуя Зевса исчезла с вершины маяка, уступив место другому символу — храму. Поразительным образом Ибн Хордадбех, собиравший диковинки дальних стран, не расспросил собеседников, видевших маяк, о магическом зеркале. Пожалуй, это самое труднообъяснимое обстоятельство. Тем не менее в диалоге с тунисцами прозвучало нечто важное.

Обратим внимание на число в 366 внутренних помещений маяка и привлечем для сравнения легендарное предание персов о куполе с 365 отверстиями.

В зороастрийском «Сказании об Ануширване» рассказывается о том, как по приказу персидского царя возвели астральный купол на высоких колоннах, позволяющий следить за движением солнца. «Он распорядился заложить сад (цветник), в котором соорудили четырехарочный павильон[20] с четырьмя колоннами, каждая колонна высотой в 30 гязов. Колонны выполнены из мрамора, фундамент — из оникса, капители («голова») — из красного халцедона. На сводах установили купол с 365 окнами («отверстиями»). Так как каждый день солнце светит в одно из окон в куполе, по нему определяют, в каком знаке зодиака и каком градусе солнце находится. По завершении строительства купола [шаханшах] позвал в гости хакана [тюрков], кесаря Рума, царя Индии и китайского императора. Принимал он их под этим куполом. [Ануширван] учредил празднование Ноуруза и Михрагана. Все дивились [изобилию] казны, которую собрал Ануширван. Каждого из венценосных гостей он жаловал столькими дарами, что их описать невозможно»^{21}. Встреча царей прошла в знаковом месте.

В древней астрономии тело Земли делится на 360 равных частей, причем каждой земной части соответствует часть небесного свода, и они именуются градусами. Небесный свод условно разбит на знаки Зодиака, и каждый небесный градус — это 392 542 фарсаха. Число 366 (360) указывает на включение той или иной постройки в астральный контекст. И он легко прочитывался собирателями диковинок. «Весь небесный свод делится на 360 частей — так считают ученые Рима, Индии и Вавилона. Они разделили его таким образом, потому что определили [путь солнца по] небосводу, разделили его по созвездиям на 12 частей и определили, что солнце проходит каждое созвездие за месяц, а все созвездия за 360 дней. Благодаря этому делению они создали систему [отсчета] времени и [определения срока] затмений и с их помощью изобрели измерительные приборы, астролябии, на которые нанесли эти деления» (Ибн ал-Факих, с. 90–91).

Астролябия — инструмент, с помощью которого измеряют координаты небесных светил на небесной сфере. Греческое слово ἀστρολάβον ал-Бируни переводит как «зеркало звезд». Перевод неточен по смыслу, но приемлем в астрологическом плане. «Что такое астролябия? Это греческий инструмент, они (греки) называли его астролабон, то есть зеркало звезд. Хамза ал-Исфахани выводит это [название] от персидского ситара-яб — «находящий звезды». [При помощи] этого инструмента наиболее легко и правильно определяют время и узнают истекшую часть дня и ночи и выполняют большое число других действий» (ал-Бируни. Астрономия, с. 150). Далее в трактате ал-Бируни дано подробное описание устройства астролябии и приложены рисунки.

Суммируем наблюдения. Александрийский маяк с числом помещений, равным числу дней года, башня Искандара с куполом, в котором было 360 окошек, и зеркало в форме астролябии, сделанное Платоном, указывают на то, что маяк воспринимался арабами как древний храм, где греки поклонялись небесным светилам, которые управляют миром и являются посредниками влияния высшего начала.

Путешественник Абу-л-Касим ибн Хаукал ан-Нисиби, посетивший Северную Африку, Испанию, Месопотамию, Иран и часть Индии, отвергал рассказы о том, что зеркало маяка могло сжигать корабли; он полагал, что вся конструкция маяка была обсерваторией для астрономических наблюдений^{22}. В хронике арабского христианского историка X века Агапия Манбиджского перечислены семь чудес света. Второе чудо — Александрийский маяк; это башня с обсерваторией, которая находится у морского входа на четырех стеклянных колоннах; о ней говорит мудрый Беда, объехавший море и землю и не нашедший во вселенной ни одного строения более высокого, чем эта башня^{23}.

Астролябия использовалась астрологами для предсказаний по звездам и планетам, для предвидения событий, отсюда один шаг до зеркала, в котором можно видеть будущее. Это и есть искомое магическое зеркало из списка чудес света Абдаллаха ибн Амра. Сложные ученые навыки предсказаний с помощью астролябии были заменены здесь «легким» вариантом видения будущего с помощью всевидящего зеркала.

Александрийский маяк раздвоился. Наряду с сигнальной башней, указующей путь мореходам, появилась диковинная башня в море на искусственном основании с куполом для наблюдений за движением солнца и зеркалом-астролябией. В арабском тексте о четырех чудесах света эти башни еще слиты, что и препятствовало разгадке диковинки. Все внимание исследователей уделялось маяку, тогда как загадка связана с зеркалом селенитов.

b) Функция маяка.

Раннесредневековая европейская литература, ориентированная на античные сочинения, не знала об этой метаморфозе, что очерчивает границы культурного явления. Архиепископ Исидор Севильский (ок. 570–656) был современником географа Абдал-лаха ибн Амра, того самого, кто первым рассказал о фантастическом зеркале Фа-росского маяка. Исидор Севильский следует античной традиции, где маяк воспринимался как ориентир для мореходов.

«Фарос — преогромная башня, которую греки и латиняне наравне по пользе этого сооружения называли pharum (маяком), ибо издалека заметен был мореплавателям сей пламенный указатель, построенный в Александрии Птолемеем, как говорят, за 800 талантов. А польза его в том, чтобы огнями указывать дорогу плывущим ночью, предупреждая о мелях, и освещать вход в гавань, дабы не заплутали в потемках и не разбились о скалы. Ведь вход в гавань Александрии весьма каверзный из-за коварных мелей. Потому и называют фарами машины, устанавливаемые в портах для освещения пути: (φῶς означает «свет», a ὅρασις — «видение»; посему и Люцифер по-гречески зовется Φωσφόρος» (Исидор Севильский. Этимологии. XV. II. 37).

Сведения Исидора заимствованы из энциклопедии Плиния.

«Превозносится еще и башня, построенная царем на острове Фаросе, прикрывающем порт Александрии. Передают, что она обошлась в 800 талантов, и царь Птолемей в своем великодушии, — не опустим и это, — позволил надписать на самом этом сооружении имя архитектора Сострата из Книда. Польза ее в том, чтобы предупреждать своими огнями идущие ночью корабли о мелях и входах в порт. Такие огни уже горят во многих местах, как, например, в Остии и Равенне. Опасность — в непрерывности огня, как бы не принимали это за звезду, так как издали вид их сияний сходен» (Плиний. XXXVI. 83)^{24}.

О трудностях навигации у побережья Александрии пишет римский историк Аммиан Марцеллин: «Так как берег моря в этом месте со своей ненадежной и коварной линией, подходя к суше, причинял раньше много бедствий мореходам, Клеопатра решила соорудить в порту высокую башню, которая называется Фаросом по названию места, и по ночам она светит кораблям. А раньше мореходы, прибывавшие из Парфенийского и Ливийского морей, не имея в качестве ориентира ни гор, ни холмов на широком и плоском берегу, попадали на мягкие и засасывающие отмели и терпели кораблекрушение» (Аммиан Марцеллин. XXII. 16. 9).

Страбон, греческий географ, живший в Римской империи, описывает остров Фарос со знанием дела: «Самый мыс островка — это скала, омываемая морем; на этой скале находится удивительной постройки многоэтажная башня из белого мрамора, одноименная с островом. Эту башню принес в дар Сострат из Книда, друг царей, ради спасения мореходов, как гласит надпись; так как на плоском побережье по обеим сторонам нет гаваней, а перед ним находятся подводные скалы и мели, то для мореходов, плывущих из открытого моря, был необходим какой-то высокий и светящийся знак, чтобы они [могли] точно достигнуть входа в гавань» (Страбон. XVII. 1. 6).

Фаросский маяк построил знаменитый архитектор Сострат из Книда. Маяк возводили около двадцати лет и закончили работы в 280 г. до н. э. при Птолемее II Филадель-фе. В первый раз башня была частично разрушена при землетрясении в 796 г., но восстановлена. В 875 г. на вершине Фароса был построен деревянный купол, что превратило маяк в сторожевую башню. Ал-Мас'уди описывает разрушение Фароса от землетрясения в 955 г.^{25}. В XIV веке последовала серия землетрясений, из которых самое сильное произошло в 1505 г. Землетрясение 1549 г. превратило маяк в руины настолько, что в него даже нельзя было войти. Окончательно все было разрушено землетрясением 1575 г. В 1477 г. по приказу мамлюкского султана Сейф ад-дин Каит-бея на фундаменте Фароса построили форт.

Внешний вид древнего сооружения реконструируют на основании описаний средневековых путешественников, поскольку некоторые из них выполнили замеры^{26}.

Фаросский маяк представлял собой башню, состоявшую из трех частей, общей высотой около 120 м, сложенную из «белого камня», — вероятно, из белого мрамора или из известняка, облицованного мрамором. Нижняя четырехгранная, слегка суживающаяся кверху башня, расположенная на квадратном основании со стороной в 30 м, была высотой в 60 м, с окнами; внутри башни имелся резервуар для воды; на углах башни были изображены тритоны, трубящие в рог. Вторая часть — восьмигранная башня высотой в 30 м с бронзовыми статуями (некоторые из них, по-видимому, с механизмами); внутри обеих башен были лестницы. На второй башне покоился фонарь высотой около 9 м, состоявший из круглой колоннады, увенчанной куполом, а на куполе стояла статуя Зевса высотой около 7 м. В фонаре разжигался огонь, свет которого усиливали и направляли металлические вогнутые зеркала. Благодаря зеркалам радиус видимости достигал 50 км. Маяк был также наблюдательным пунктом, в нем размещался гарнизон. Топливо (древесная смола и масло) доставлялось на ослах по пологой винтовой лестнице.

Приведу три из множества средневековых свидетельств о сигнальной функции маяка. Важно, что они принадлежат путешественникам, посетившим Египет.

Начнем с разысканий ученого Ахмада ибн Аби ал-Йа'куби (IX в.). Следует отметить, что ал-Йа'куби имел основательное образование, а путешествия открывали ему богатые возможности для творчества. Он жил в Армении, входившей в состав Халифата, бывал в Индии и Египте, совершил поездку в ал-Магриб. Общение с интеллектуалами определило сферу интересов ал-Йа'куби: то были география и история. Его «Книга стран» выполнена в жанре описательной географии, с экскурсами в секреты ремесла по изготовлению мускуса или подробностями функционирования Александрийского маяка. Ал-Йа'куби из тех путешественников, кого интересуют не диковинки, а суть редких и малоизвестных вещей.

«Город Александрия, большой, величественный; неописуемы его простор, великолепие и множество памятников древних народов. Одно из удивительных сооружений, находящихся там, — маяк на берегу моря, у входа в большую гавань. Это маяк надежный, прочный; высота его сто семьдесят пять локтей, и на нем есть горючее вещество; если наблюдающие видят далеко в море корабль, на маяке зажигают огни. Есть на нем два обелиска, сложенные из каменной мозаики, [они] стоят на медных раках и покрыты древними письменами. Древность и диковины здесь многочисленны» (ал-Йа'куби. Книга стран, с. 92). Ни мечеть на вершине маяка, ни магическая функция зеркала географа не заинтересовали.

Паломник из Андалусии, Ибн Джубайр, поднялся на вершину маяка 1 апреля 1183 г. Он восхищен высотой и красотой башни. Служить указателем для мореходов — главная функция сооружения.

«Одно из самых главных чудес Александрии, виденных нами, — маяк, благодаря которому Аллах, всемогущий он и великий, руками тех, кого он назначил для этой работы, создал знак для стремящихся сюда и указатель для путешественников. Если бы не маяк, они не нашли бы верного пути к берегу Александрии. Он виден более чем за 70 миль. А основание его чрезвычайно надежно и красиво в длину и ширину; высотой он соперничает с небесами; но он не поддается описанию. Мы измерили одну из его четырех сторон и нашли в ней 50 с лишним ба[21]; говорят, что высота его — более 150 кама[22]. А что касается его внутренней части, то это поразительное зрелище по протяженности извилистых переходов и входов и числу помещений, так что попавший туда и проходящий через его коридоры может заблудиться. В общем, слова здесь бессильны, — да не изменит Аллах учения ислама и сохранит его! А на вершине его находится мечеть, известная благословением, которое люди получают, совершая в ней молитву» (Ибн Джубайр, с. 16).

Сигнальная башня использовалась по назначению, что следует из слов Ибн Джубайра о свете маяка, который был виден за 20, и даже за 70 миль. Маяк — это рукотворное чудо, «знак для стремящихся сюда и указатель для путешественников». Магическое зеркало им не упоминается.

Немецкий историк Арнольд Любекский (t 1214) включил в свою хронику письмо Бурхарда, викария Страсбурга, которого в 1175 г. император Фридрих Барбаросса направил послом к султану Салах-ад-дину в Египет. Посольство отправилось на генуэзских судах вдоль западного побережья Сицилии, мимо острова Мальта к североафриканскому побережью; моряки ночью ориентировались на маяк. «Наконец я вошел в Александрийскую гавань; — пишет Бурхард, — в этой гавани воздвигнута очень высокая каменная башня, указывающая морякам вход в нее. Поскольку Египет — плоская страна, то на башне всю ночь горит огонь, обозначая для мореплавателей место гавани и спасая их от верной гибели. Александрия — великолепный город, украшенный зданиями и садами и чрезвычайно многолюдный. Он населен сарацинами, иудеями и христианами и находится во власти царя Вавилона» (Арнольд Любекский. VII. 8).

'Али ал-Харави (ум. 1215) большую часть жизни провел в скитаниях, которые дали ему прозвище ас-Са'их («странник»), но его скитания проходили не в поисках науки, а в посещении различных «святых мест». Странствуя как суфий, он все же оставил несколько произведений, самое известное из которых — «Книга указаний для познания мест паломничества». Как показывает его заметка о Египте, интересовался он и диковинками. Александрийский маяк, когда-то считавшийся одним из чудес света, больше таковым не является, полагает ал-Харави, поскольку, после утраты зеркала, это всего лишь башня, позволяющая вести наблюдения за судами в море^{27}.

с) Коварные греки.

На протяжении столетий необходимость следить за потенциальным противником стала литературным топосом, скрывающим тревожные ожидания. Зеркало было символом войны за Средиземноморье между мусульманами и византийцами. Вторые и придумали хитрость, чтобы разрушить зеркало.

В географическом сочинении Закарийи ал-Казвини (1203–1283) под названием «Памятники стран и предания о людях» изложение этого сюжета опирается на книги ал-Мас'уди и Абу Хамида ал-Гарнати. Событие отнесено ко времени правления ал-Валида ибн Абд ал-Малика, шестого халифа из династии Омейядов (705–715). В то время Средиземное море принадлежало византийцам. Арабы уступали им в военно-морском деле, а на торговлю Омейяды смотрели свысока. По закону компенсации воображаемое зеркало стало символом превосходства арабов. Зеркало позволяло вовремя узнавать об опасности с моря и готовиться к отражению врагов. Его утрата могла означать перемену ролей. В X веке Средиземное море стало морем арабов^{28}.

«К диковинным сооружениям Александрии относят минарет, возвышающийся на основании, высеченном в скале в виде куба. Над этой основой высится восьмиугольный минарет и на нем полный изящества — круглый. Длина первого яруса минарета — девяносто локтей, восьмиугольного — столько же, а круглого — тридцать. На самой верхней части минарета находилось зеркало, к которому был приставлен специальный наблюдатель, ежеминутно следивший за ним. Если враг подходил по морю со стороны Рума, наблюдатель видел его в зеркале и тотчас же оповещал народ о приближении вражеских судов, чтобы люди могли приготовиться к обороне. Зеркало на маяке сохранялось вплоть до времени ал-Валида ибн Абд ал-Малика ибн Мервана. Рассказывают, что византийский царь направил в Александрию одного хитроумного своего придворного, и тот, пристав в гавани, притворился, будто бежал от царя Византии и хочет принять ислам. Ал-Валид ибн Абд ал-Малик разрешил ему принять ислам, а он за это показал ему древние захоронения царей в Сирии.

Когда ал-Валид получил богатства древних захоронений, открылась и хитрость византийца: «О эмир верующих, — сказал он, — есть богатства и захоронения древних царей и в других местах». «Где же это?» — спросил ал-Валид. «Под Александрийским минаретом, — ответил византиец. — Александр воспользовался богатством Шаддада ибн Ада и царей Египта и Сирии. Он оставил его здесь, под землею и воздвиг на этом месте маяк». Поверив ему, ал-Валид послал с византийцем людей извлечь эти богатства, и они разрушили половину маяка и повредили зеркало. Жители Александрии были возмущены и подняли шум, лазутчик, увидев это и узнав, что зеркало уже бездействует, ночью бежал на судне в Византию. На этом и кончилась его хитрость.

Что же касается маяка в наше время, то это крепость, возвышающаяся на острове в море, на живописной горе. Между морем и сушей расстояние приблизительно в пробег лошади. К острову нет иной дороги, кроме как по морю.

Сам остров образует прямоугольник, и на него ведут широкие ступени, по которым может подняться всадник на коне. Ступени покрыты длинными камнями, скрепленными со стенами с обеих сторон, они постепенно поднимаются ярусами, образуя защищенные от моря стенами террасы. Посредине находится второе многоярусное укрепление, которое также поднимается постепенно. Поднявшись на вторую часть укрепления, можно увидеть террасу, в центре которой расположен изящный купол, как будто для лоцмана (часового)»^{29}.

Самое время перейти от литературы к истории. Арабист Омайра Герреро Сото полагает, что зеркало Александрийского маяка было талисманом, а сама мифологема оформилась под влиянием сирийского варианта «Романа об Александре» Псевдо-Каллисфена^{30}. В ее статье приведены ссылки на множество источников, но отсутствует аналитика и аргументы, показывающие влияние легендарного цикла об Александре. На мой взгляд, доказательством мог быть эпизод из романа Псевдо-Каллисфена, где говорилось бы о зеркале, изобретенном по приказу Александра. Проблема в том, что такие эпизоды есть только в поздних средневековых версиях романа. Конечно же, связь между легендарным Искандаром и зеркалом существует. Вопрос стоит так: что первично, рассказ о магическом зеркале маяка, позднее вошедший в арабские и персидские Александрии, или наоборот, первичны ранние Александрии, откуда арабы заимствовали эпизод с зеркалом. Магическое зеркало маяка не могло появиться ранее покорения арабами Египта.

В то время как одни путешественники говорят о форме древнего памятника и его полезной функции для мореходов, другие дополняют свой рассказ занимательной историей о волшебном зеркале на маяке, имевшей место в давние времена. Счесть ли это разумной предосторожностью и скепсисом одних и некритичным отношением к вымыслу — других? Возможно, все зависит от жанра. Так, ал-Мас'уди (ум. 956), чьи путешествия охватили все страны от Индии до Атлантического океана, а размах научных интересов поражает, особое внимание уделил известным со времен древности чудесам Александрии. Он пишет, что некогда на вершине маяка стояло зеркало, и с его помощью наблюдали за кораблями в море. Проблема в том, что в древности не было такой легенды. Она родилась в эпоху войны арабов с византийцами за обладание Средиземноморьем. Со временем вымысел обрел форму исторического предания. Как было устроено необычное зеркало, хитростью уничтоженное византийцами, ал-Мас'уди не сообщает.

Вогнутое зеркало, которое на деле отражало свет, превратилось в зеркало, показывающее приближение вражеского флота. Сигнал, отправляемый вовне, преобразовался в картинку в глубине зеркала. Волшебный глаз позволял наблюдателю осматривать всю акваторию Средиземноморья. Необъяснимая в рациональном ключе метаморфоза породила виртуального двойника — маяк с магическим зеркалом. В свою очередь двойник реального маяка создал мировую славу античному чуду света. Это единственный памятник из классического списка чудесных построек (за исключением пирамид в Гизе), о котором говорят и пишут в Средние века. Скажем, грандиозная гробница Мавсола в Галикарнасе (Мавзолей) просуществовала до XIV века, но в пространстве средневековой культуры ее не было (несмотря на то, что гробница все же упоминается Исидором Севильским[23]). Фаросский маяк избежал забвения путем утраты реального образа. Долгая жизнь обещана только необычным вещам.

Как это было на деле, показывает «Книга странствий» раби Вениамина из Туделы. Раби отправился в путешествие на Ближний Восток в 1160 г. Повествование в книге построено как путеводитель, что дает основание для сомнений в факте путешествия. Как показал Мартин Якобс, в видении мира странствующего раби реальная и воображаемая география переплетаются в единое целое^{31}. Сообщение же о волшебном зеркале — литературный фантом, древнее предание, что вполне осознает сам рассказчик.

«В Александрийском порте устроен мол, вдающийся в море на протяжении целой мили. Здесь Александр воздвиг высокую башню, называемую магдаа, а по-арабски — манар-Александрия, и на вершине ее устроил зеркало стеклянное, с тем, чтобы можно было видеть в этом зеркале издали, на расстоянии пятидесятидневного пути, все корабли, приходящие из Греции, или с запада, к Александрии, с враждебным намерением, и принять против них меры предосторожности. Это продолжалось до тех пор, пока не пришел сюда однажды, много лет спустя после смерти Александра, корабль из Греции под управлением некоего Теодороса, грека по происхождению, человека чрезвычайно сведущего и хитрого. Греки в то время были подвластны Египту, и потому Теодорос привез с собою царю египетскому богатый подарок, состоящий из золота, серебра и шелковых тканей, и по обычаю всех приезжавших сюда купцов бросил якорь в виду упомянутого зеркала. Затем он каждый день приглашал смотрителя башни с его прислугою к себе обедать и, снискав тем расположение его, стал ежедневно сам ходить к нему. Однажды он, устроив особый пир для смотрителя, напоил вином как его самого, так и его служителей до такой степени, что они все заснули; тогда он со своими матросами, взойдя на башню, разбил зеркало и в ту же ночь ушел обратно в море. С тех пор эдомитяне[24] стали часто приходить сюда как в малых, так и в больших судах, отняли у египтян большой остров Крит, также и Кипр, которые и поныне находятся под властью греков; египтяне же не были в силах более им сопротивляться. Впрочем, и в настоящее время помянутая сторожевая башня служит путеводным знаком для мореходцев; ибо прибывающие в Александрию изо всех стран на кораблях могут видеть означенную башню за сто миль, днем и ночью, благодаря горящему на ней большому факелу: по этому огню, видимому издали, мореход находит свой путь» (Еврейские путешественники, с. 185–187).

С момента написания «Книги оптики» арабского физика и математика Ибн ал-Хайсама (965-1059) у ученых появился теоретический интерес к использованию зеркал в военном деле. Легендарное зеркало Фароса обрело новую функцию, о чем со всей серьезностью поведал поэт и ученый Насир-и Хусрау, путешествовавший по Египту в середине XI века. Грозное оружие мусульман обсуждалось в изысканном кругу. Как и ожидалось, сюжет опрокинут в прошлое, и потому никто не может перепроверить достоверность слухов. Герой рассказа — Абу-Али Мансур ал-Хаким би-амр-Алла, шестой египетский халиф из рода Фатимидов (правил с 996 по 1021 гг.).

«Александрия лежит и на берегу моря, и на берегу Нила. Оттуда в Миер привозят на судах много плодов. В Александрии я видел маяк в полной исправности. На нем было установлено зажигательное зеркало, и если судно румийцев, шедшее из Стамбула, попадало в круг действия этого зеркала, на него тотчас же падал огонь, и судно сгорало. Румийцы старались из всех сил предотвратить это, изобретали разные хитрости и, наконец, послали кого-то, кто разбил это зеркало. Когда Хаким был султаном Египта, какой-то человек пришел к нему и взялся исправить это зеркало и привести его в прежний вид. Хаким ответил: «Теперь в этом нужды нет. Нынче румийцы каждый год присылают нам золото и товары, согласны, чтобы наше войско вступало на их земли, и все обстоит превосходно» (Насир-и Хусрау Сафар-наме, с. 101–102).

Для понимания того, как циркулировали рассказы о диковинках в мировом масштабе, приведу сведения из китайского источника. Служащие «Ведомства по управлению торговыми кораблями» опрашивали арабских купцов и морских капитанов, прибывавших в порты Южного Китая. Архивные записи обработал южносунский чиновник Чжао Жугуа в 1225 г. Рассказы о далеких странах включены в его сочинение «Описание всего иноземного». Один из них посвящен Александрии Египетской (кит. Эгэньто). Чжао Жугуа был современником арабского ученого Абд ал-Латифа ал-Багдади, составившего научное описание Египта^{32}, но, кажется, последний никогда не слышал о магическом зеркале. Кто они — в ментальном плане — собеседники Чжао Жугуа, с такой любовью описывающие подробности египетской диковинки? Здесь есть одна немаловажная деталь: сюжет о зеркале, кто бы его ни пересказывал, всегда завершается утратой зеркала. Иными словами, увидеть необычный предмет уже никто не мог.

«Страна Эгэньто подвластна Усыли[25]. Рассказывают, что в древности жил великий человек Цугэни[26], который воздвиг на морском побережье большую башню. Под ней в земле вырубил два помещения. Заложил кирпичом — очень скрытые. В одной [хранились] продукты питания, в другой — оружие. Башня была в высоту 200 чжан[27]. Наверх на две трети башни можно въехать на четверке лошадей. Внутри башни — большой колодец, который сообщается с каналом, по нему протекает большая река. Защищаясь от нападения войск других государств, все [люди] страны собираются в башне и противостоят врагу. Вверху и внизу может вместить 20 000 человек. Охраняют внутри и выходят наружу отражать атаки. На вершине [башни] были установлены большие зеркала. Когда нападало войско или судно другой страны, то они [еще находясь вдалеке] отражались в зеркалах. Это позволяло гарнизону [башни] заблаговременно принять меры к обороне. Не так давно [некие] иноземцы появились у подножия этой башни, несколько лет скребли и чистили ее. Их ни в чем не подозревали, а те, неожиданно в один из дней похитив зеркала, утопили их в море и скрылись» (Чжао Жугуа, с. 161). Чжао Жугуа и Вениамин из Туделы слышали один и тот же литературный сюжет о хитрости иноземцев, уничтоживших магическое зеркало^{33}.

Речь идет о конфликте двух культур, византийской и арабской, или шире, христианской и мусульманской. Соперничество шло на всех уровнях и сопровождалось присвоением чужого воображаемого наследства. Изобретение маяка приписывалось румийцам (византийцам или царице Клеопатре), когда же арабы захватили Египет, маяк стал использоваться против румийцев. Волшебный предмет оказался в чужих руках. Во что бы то ни стало румийцы должны были уничтожить зеркало. И они этого добились. Война символов ознаменовалась превращением сигнального зеркала в магическое и хитроумной борьбой за обладание им. Сами византийцы об этой войне не ведали.

а) Страж границ.

Известно, что пять из семи чудес древнего мира были сделаны из камня. Это — пирамида Хеопса, «висячие сады» в Вавилоне, храм Артемиды в Эфесе, гробница Мавсола, правителя Карии, и Фаросский маяк у входа в Александрийскую гавань. Список семи чудес населенного мира впервые упоминается в сочинении финикийского писателя Антипатра из Сидона (II в. до н. э.). Бросается в глаза общая особенность названных сооружений — это были сложные в техническом и совершенные в эстетическом отношении создания рук человеческих. И все они выполнены из камня.

В арабских перечнях мировых чудес камень уступил место меди. Дело, однако, не в металле как таковом, а в медных статуях; считалось, что в римское время теурги могли их одушевлять. Медные идолы на краю океана, оживающие при появлении людей, — истинная загадка ранней арабской метаистории.

В римские списки чудес статуи включались как выдающиеся произведения мастеров. Так, в книжице римского историка Луция Ампелия (II в. н. э.) упомянута статуя Гелиоса на острове Родос в Средиземном море. Колосс, имевший в высоту более 30 м, рухнул в 224 г. до н. э. в результате землетрясения. Царь Египта Птолемей III выделил средства для восстановления памятника, но родосцы, повинуясь некоему оракулу, оставили его в обломках, сохранившихся до арабского завоевания. В римском географическом трактате IV века утверждается, что с этим изваянием связано некое пророчество: «...остров Родос с крупным городом того же названия, которому, как предрекла Сивилла, суждено погибнуть из-за божьего гнева. В этом городе есть невиданное по величине изваяние, которое все зовут Колоссом; по словам той же Сивиллы, изваяние это таило в себе нечто гибельное» (Полное описание вселенной и народов. 63).

В 653 г. арабы разобрали бронзовую облицовку статуи и переправили ее в Эдессу. По версии же византийцев, статую Гелиоса разрушил Муавия, наместник Сирии при халифе 'Усмане (644–656). Для византийцев это эпизод войны символов.

«Мавия, предводитель арабов, овладев Родосом и захватив колосс Родосский, разрушил его через 1370 лет после установки — некий купец-иудей, выкупив его, погрузил бронзу от колосса на семьсот верблюдов» (Хроника Симеона. 112. 3). Об этом же пишет и византийский император Константин Багрянородный со ссылкой на хронику Феофана: «Взяв остров Родос, Мавия уничтожил колосс, стоявший на нем 1360 лет после его установления. <...> Это было медное изваяние Солнца, позлащенное с головы до пят, имеющее в высоту восемьдесят локтей и соразмерную с высотой толщину, как об этом свидетельствует надпись, начертанная на основании, у ног колосса, и гласящая так: В восемь десятков локтей на Родосе/Лахис из Линда колосса поставил. Медь же от статуи он забрал, переправил ее в Сирию и выставил на продажу для всякого желающего. Купил ее еврей из Эдессы, перегрузивший ее с моря на 980 верблюдов»^{34}.

В списке чудес Луция Ампелия есть также медное изваяние с золотым лицом высотою 150 локтей на Кипре — это статуя Юпитера работы Фидия; бронзовый скифос в храме Юноны на Самосе; и, наконец, загадочная магнетическая конструкция: «В Магнезии у Сипила стоят четыре столба. Между ними висит железная фигурка Виктории, ни к чему не привязанная, но порхая в воздухе. Даже при ветре и дожде она не шевелится» (Луций Ампелий. Памятная книжица. 8.13,17, 20).

Интерес Абдаллаха ибн Амра к медным статуям связан с теургией и не имеет точек соприкосновения с перечнем чудес из книжицы Луция Ампелия. Римский и арабский списки чудес принадлежат разным эпохам.

Вторая диковинка из списка Абдаллаха ибн Амра — медная статуя — отнесена к крайним пределам Запада. «Медный всадник, находящийся в земле ал-Андалус. Своими ладонями, а также простертой рукой он, [как бы предостерегая], говорит: «Нет пути за мной. Никто не может ступить на эту землю, иначе его загрызут муравьи» (Ибн Хордад-бех. § 58). Тему хищных муравьев мы обсудим в следующей главе (комбинация муравьев и талисмана — это лишь один из вариантов мифических трудных ситуаций). В свою очередь эпизод с медным идолом встроен во множество сюжетов, где говорится об опасных границах. Приведу три примера.

«В горах Андалуса есть источник. В нем находится камень, который, подобно магниту, притягивающему к себе железо, тянет к себе людей с расстояния в один фарсах. Из меди [там] сделан идол, он стоит на одной ноге, на нем написано: «Не проходи мимо этого места, ибо пути здесь нет!». Если бы не идол и не эта надпись, место это стало бы кладбищем людей. Камень влек бы к себе всех, кто там проходил, и они тонули бы в той воде» (Чудеса мира. 212).

«На крайней границе Андалуса расположен город. Там течет река. [Течение ее] необычайно сильное. Люди и животные не могут одолеть его. Не помогает и судно. Когда же наступает суббота, течение [в реке] становится спокойным. И все, кто желает, переходят реку с легкостью. Когда солнце заходит, река снова начинает бурлить, и так [бывает] до следующей субботы. На берегу моря сделан из меди идол. На груди его написано: «Дальше меня не ходи, пути нет. Если ты пойдешь дальше, то не сможешь вернуться назад» (Чудеса мира. 255).

«Бурзила (Бордо) — город в области франков. Богат водой, деревьями, фруктами и злаками. Жители его — христиане. Там есть строение, возведенное на больших колоннах. На побережье этого города имеется прекрасная амбра. <...> Там есть гора, которая возвышается над городом и над океаном. На горе находится идол, который как бы предостерегает людей, чтобы они не пытались отправиться в океан» (ал-Бакуви. VI. 6).

В картине мира арабов раннего Халифата медное изваяние — это предупреждающий знак. Он призван предостеречь простых смертных от желания перейти запретную грань и оказаться в мире смерти и грез. С такой фигурой столкнулся Муса ибн Нусайр, наместник арабских владений в Северной Африке, во время похода в Магриб в 706–708 гг. Об этом говорится в андалусском историческом трактате Абд ал-Малика ибн Хабиба (ум. 853). Войско Мусы захватывает Танжер, достигает Атлантического океана и вступает на нетвердую, колышащуюся землю. Перед ними мост, где путь преграждает медный истукан. В руках у него лук и стрелы; он стреляет и убивает двух воинов Мусы^{35}.

В средневековой европейской литературе имеется типологическая параллель медным стражам Магриба. В 1194 г. в вулканическом районе на юге Италии (здесь жили мусульмане) немецкий епископ Конрад исследовал местные достопримечательности. Одна из них — подземный город с сокровищами, охраняемыми статуями, вернее, демонами, заключенными в статуях. В рассказе епископа верно отражена теургическая идея одушевления статуй. «Есть там также гора Барбаро, к которой мы вышли по мрачному подземному ходу, прорубленному в самой середине огромной горы, так что казалось, будто мы спускаемся в ад. В этой горе, в самой ее середине, находятся дворцы и подземные здания, словно в крупном городе, а также текут реки с горячей водой. Некоторые из наших видели их и шли под землей на протяжении двух миль. Там, как уверяют, находятся сокровища семи королей, которые охраняют демоны, заключенные в бронзовых статуях, одна ужаснее другой. Так, одна статуя угрожает натянутым луком, другая — мечом, а третья — чем-либо еще» (Арнольд Любекский. V. 19).

Жан-Шарль Дюкен отметил влияние арабских представлений о статуях-талисманах на сирийскую географическую литературу^{36}; фактически влияние было шире и распространялось на европейскую литературу.

В текстах восточных космографий медный идол всегда выступает в роли стража, предостерегая людей от смертельной опасности темного свойства. Каково происхождение статуи-стража? Арабист К. А. Бойко видит здесь сходство с древними преданиями Южной Аравии^{37}. На мой взгляд, представление о медных талисманах опирается на античные теургические практики по одушевлению статуй и античные же трактаты по изготовлению сложных автоматов. Французский арабист Рене Хаван разъяснил механику оживающих статуй из сборника «Тысяча и одна ночь»^{38}. Свойства этих фигур не являются плодом воображения, как часто полагали. Они соответствуют устройствам, описанным в трудах по прикладной механике. В частности, Р. Хаван ссылается на текст «Книги о знании механических устройств» Исмаила ал-Джазари. В книге говорится о том, как в бассейне построить лодку, которая будет плавать для развлечения зрителей, с подвижной статуей в верхней части. В Багдаде, в «Круглом Городе» во дворце халифа ал-Мансура на вершине купола высотой 80 локтей находился медный всадник с копьем. Предполагают, это был флюгер. В какой-то момент устройство застряло, и копье указывало только на одну точку на горизонте. Вскоре до халифа дошла весть о том, что десять хариджитов явились в это место (с точки зрения аббасидских халифов, хариджиты были религиозными смутьянами).

b) Говорящие идолы.

Вернемся к приключениям Мусы ибн Нусайра в Магрибе. В «Повести о Медном городе» из сборника «Тысяча и одна ночь» имеется эпизод с диковинной скульптурой, в которую пророк Сулайман заточил ифрита. Войско эмира Мусы в поисках Медного города движется через пустыню. «И однажды они шли и вдруг увидели столб из черного камня и в нем существо, которое погрузилось в землю до подмышек, и было у него два больших крыла и четыре руки: две из них — как руки людей, а две — как лапы льва, с когтями. И на голове у него были волосы, как конский хвост, и было у него два глаза, подобных углям, и третий глаз, на лбу, как глаз барса, и в нем сверкали огненные искры, и было это существо черное и длинное, и оно кричало: «Слава господу моему, который судил мне это великое испытание и болезненную пытку до дня воскресения!»

И когда люди увидели его, их разум улетел, и они оторопели при виде облика этого существа и повернулись, обратившись в бегство, и тогда эмир Муса сказал шейху 'Абд ас-Самаду: «Что это такое?» — «Я не знаю, что это», — ответил шейх. И эмир сказал ему: «Подойди к нему ближе и расследуй, в чем с ним дело. Может быть, он объяснит, что с ним, и, быть может, ты узнаешь, какова его повесть». <...> И шейх 'Абд ас-Самад подошел к существу и сказал ему: «О человек, как твое имя, в чем с тобой дело и кто положил тебя в это место в таком виде?» — «Что до меня, — отвечало существо, — то я — ифрит из джиннов, и имя мое — Дахиш сын ал-Амаша. Меня удерживает здесь господнее величие: и я заточен всемогуществом и буду подвергнут пытке до тех пор, пока хочет этого Аллах, великий и славный!» <...> «Моя повесть удивительна. У одного из детей Иблиса был идол из красного сердолика, и я был поставлен его сторожить. А ему поклонялся царь из царей моря, высокий саном и великий значением, который вел за собой солдат из джиннов тысячу тысяч, и они бились перед ним мечами и отвечали на его зов при бедствиях. А джинны, которые повиновались ему, были под моей властью и подчинялись мне, следуя моему слову, когда я им приказывал, и все они не были послушны Сулайману, сыну Дауда (мир с ними обоими!). И я входил внутрь идола и приказывал и запрещал им. А дочь того царя любила этого идола, часто падала перед ним ниц и предавалась поклонению ему, и была она прекраснейшей из людей своего времени, обладательницей красоты, прелести, блеска и совершенства. И я описал ее Сулайману (мир с ним!), и он послал к ее отцу, говоря так: «Выдай за меня твою дочь, сломай твоего идола из сердолика и засвидетельствуй, что нет бога, кроме Аллаха, и Сулайман — пророк Аллаха»^{39}. Царь спросил своих вазиров, как ему поступить с требованием Сулаймана. Они предложили ему выслушать ответ идола: «Если он посоветует тебе сражаться с Сулайманом, сражайся с ним, а если нет, так нет». «И тогда царь пошел в тот же час и минуту и вошел к своему идолу, принеся сначала жертву и зарезав животных, и пал перед идолом ниц, и стал плакать, говоря: «О господи, я силу твою знаю, а Сулайман разбить тебя желает. О господи, ищу твоей поддержки! Приказывай — приказу я послушен!»^{40}. И ифрит вошел в идола и провозгласил войну Сулайману. По воле Аллаха, Сулайман выиграл сражение и заточил ифрита в столб.

Сама по себе скульптура безмолвна. Идол говорит голосом ифрита, что отчасти разъясняет загадку говорящих статуй.

И еще один пример, прежде чем разъяснить секрет оживления статуй. Дьявол, облекшись в змия, обманул Еву, уговорив ее вкусить запретный плод. Византийских писателей занимал вопрос: на каком языке общались змий и Ева? Во всемирной хронике Георгия Кедрина (кон. XI в.) тема выходит на загадку говорения статуй. «До преступления [Адама и Евы] звери, четвероногие и пресмыкающиеся, имели один язык с человеком, поскольку, как сказано [в Писании], змий говорил с Евой человеческим языком. Всякая разумная сущность по образу Божию, а эта — не по образу Божию. Ибо мы признаем, что змий разговаривал с Евой, став устами мысленного змия, который действовал через него, прирученного человеком более, нежели прочие звери, и через него обманул праотцев. После этого он же разговаривал в бездушных идолах с соблазненными им различным образом идолопоклонниками»^{41}. Итак, «мысленный змий», он же Сатана, вселяется в статуи. Георгий Кедрин демонстрирует более тонкое понимание вопроса, нежели Климент Александрийский, иронизирующий над тем, что язычники поклоняются бездушным каменным идолам^{42}. Это всего лишь риторический прием, на самом деле Климент, живший в египетской Александрии, ведал о теургии. «Знающие заклинания воздвигают статуи около храмов и могил усопших, вызывают души умерших, называя их демонами и научая тех из них, кто отличался праведной жизнью, служить людям, путешествуя в околоземном пространстве. Ведь они знают, что души некоторым естественным путем управляют телом» (Климент Александрийский. Строматы. VI. 31. 5).

с) Искусство оживлять статуи (теургия).

Полагать, что воображение арабов античные скульптуры поразили своей красотой и мастерством исполнения, было бы крайне наивно; греки, сирийцы и египтяне передали арабам тайные знания о том, как превратить статуи богов в талисманы.

Согласно исследованию Эрика Доддса, из двух ветвей античной теургии первая, известная как телестика, связана с одушевлением магических статуй для того, чтобы получать от них оракулы^{43}. Для пояснения явления обычно ссылаются на «Комментарии на «Тимея» Прокла: «Телестика водружает на земле прорицалища и статуи богов и с помощью неких символов делает возникающее из частной и разрушимой материи способным стать причастным богу и предсказывать будущее». Под символами понимались магические травы, коренья, камни и ароматы. Эти символические предметы помещали внутри статуи[28].

Далее произносили написанные формулы с «живыми характерами и именами» для вызывания богов. Изготовление статуэток богов основывалось на примитивной и широко распространенной вере в естественную «симпатию», связывающую образ с оригиналом. Центр ее распространения был в Египте, где он коренился в местных религиозных идеях.

Христианский богослов Августин (345–430) в главе «О непозволительных в культе демонов искусствах, о которых рассуждает платоник Порфирий, иное в них одобряя, а иное как будто порицая» определяет теургию как колдовство и прорицание, составленное по правилам науки, измышленной нечестивым любопытством, — «науки, известной или под именем магии, или под более мерзким названием гоэтии, или под названием более почетным — теургии. Такие названия дают этой науке те, которые стараются установить в этого рода вещах различие, и из людей, преданных непозволительным искусствам, одних считают заслуживающими осуждения, а именно тех, которых считают преданными гоэтии и которых народ называет просто: злодеями; а других хотят представить заслуживающими похвалы, именно тех, которые занимаются теургией; хотя как те, так и другие одинаково преданы лживым обрядам демонов, выдаваемых за ангелов. <...> Посредством теургических освящений, называемых телетами, говорит Порфирий, эта часть души делается способной к общению с духами и ангелами и к видению богов. <...> При этом он не мог отрицать, что теургия, которую он выставляет как бы примирительницей с богами и ангелами, является орудием таких сил, которые или сами ненавидят, или служат искусству людей, ненавидящих очищение души. Он приводит по этому предмету жалобу какого-то халдея. «Один добродетельный человек в Халдее, — говорит он, — жалуется, что успехи его в великом подвиге очищения души становятся тщетными по той причине, что проникнутый ненавистью к нему и весьма сведущий в этом деле человек заклял священными заклинаниями силы, чтобы они не слушали его молений. Таким образом, — замечает Порфирий, — тот заклял, а этот не разрешил». Из этого его примера видно, что теургия представляет собою в руках богов и людей искусство совершать как доброе, так и худое, — что даже и боги испытывают те волнения и страсти, которые Апулей приписывает демонам и людям, отделяя богов от людей только высотой эфирных престолов и защищая по этому предмету мнение Платона» (Августин. О граде Божием. X. 8).

В составе так называемого Герметического корпуса имеется трактат, озаглавленный по имени одного из участников диалога — «Асклепий». Асклепий задает Гермесу вопрос о статуях богов и их магической силе. «О статуях одушевленных, полных чувства и духа, делающих многие великие дела, о статуях, предузнающих будущее с помощью жребия, пророческого духа, снов, предсказывающего его и многими другими способами, причиняющих людям болезни и здоровье, распределяющих по заслугам скорбь и радость». В другом месте Асклепий спрашивает: «А вызывание этих богов, Трисмегист, которые обитают на земле, каким способом совершается?» Гермес отвечает: «Они приводятся, Асклепий, с помощью трав, камней и ароматов, имеющих в себе природу божественного», и добавляет, что благодаря постоянному почитанию их «гимнами, хвалами и приятнейшими песнями, составленными наподобие космической гармонии», эти боги могут долго быть вместе с человеком^{44}.

Что связывает теургов с богами? Философ Ямвлих Халкидский в трактате «О египетских мистериях» так отвечает на этот вопрос: «Теургическое соединение дают свершение неизреченных дел, благочестивое исполнение которых превышает всякое мышление, и сила невыразимых символов, понимаемых одними богами. <...> Главное, что пробуждает божественную волю, — это сами божественные символы» (Ямвлих. II. 11). Связь между богами и теургом была тонкой и непрямой.

Св. Августин, анализируя письмо Порфирия к египтянину Анебонту, где речь идет о различиях между демонами, язвит по поводу теургических ритуалов. «Некий Херемон, человек весьма сведущий в такого рода священных, или лучше — святотатственных вещах, писал, будто обряды, совершаемые у египтян, имеют чрезвычайную силу и заставляют богов делать то, что им приказывают посредством громко высказываемого недовольства Исидой или мужем ее Осирисом, когда заклинающий человек угрожает разгласить таинства или уничтожить культ, и в последнем случае даже разорвать на части Осириса, если они не исполнят приказаний. Порфирий не без основания удивляется, что человек расточает богам такие пустые и бессмысленные угрозы, и богам не каким-нибудь, а небесным и сияющим лучезарным светом; и его угрозы не остаются без последствий, но имеют принудительную силу и, наводя ужас, заставляют исполнять то, чего он желает. Но при этом, под видом человека удивляющегося и исследующего причины подобных вещей, он дает понять, что делают это те духи, род которых, якобы следуя чужому мнению, он описал выше, — духи лживые не по природе, как полагает он, а по испорченности, которые принимают вид богов и душ умерших людей и не являются только в виде демонов, а в действительности суть именно демоны. И все то, что кажется ему совершающимся на земле людьми с помощью различных средств, приводящих в действие способные к тому силы: с помощью трав, камней, животных, каких-либо звуков и слов, разных выдумок и штук, даже наблюдений за движениями звезд в обращении неба, — все это — дело этих же самых демонов, глумящихся над покорными им душами и обращающих человеческие заблуждения в потешные для себя забавы» (Августин. О граде Божием. X. 11).

По мнению Э. Р. Доддса, искусство создания магических статуй через заключение в посвященные образы душ, демонов или ангелов с помощью трав, гемм, ароматов было открыто древними египтянами. Магические папирусы дают рецепты для изготовления и одушевления статуй. Статуи были полыми и заключали в себе магическое имя, написанное на золотом листе. Эта сумма идей и нашла отражение в арабских космографических представлениях о медных идолах, встречающих человека у запретной черты. Медные идолы арабских текстов — не что иное, как проекция одушевленных изваяний античности. С этим обстоятельством связан и запрет в исламе на изображение живых существ^{45}; в противном случае следующим шагом было бы одушевление изображений.

Указ уничтожить античные статуи в Египте издал омейядский халиф Йазид (687–724). Египетский историк 'Абд ар-Рахман ибн Абд ал-Хакам упоминает этот указ, когда рассказывает об одной из общественных бань. «В ней была мраморная статуя в виде женщины, чудо из чудес, пока ее не разбили в год, когда Йазид ибн Абд ал-Малик приказал разбить идолов. Ее приказали разбить в 102 г. хиджры (720/721 г.)» (Абд ар-Рахман, с. 136). Тогда же фиксируются попытки алхимиков создать искусственные человеческие существа. За пределами нормативного ислама, под крылом исмаилитов, сформировался свод алхимической литературы: труды, связанные с именем Джабира ибн Хайана (лат. Гебир). В корпусе текстов есть ссылки на сочинение Порфирия, озаглавленное как «Книга рождений»^{46}.

d) Посвященные статуи.

Самый известный образ статуи-хранительницы — Афина Паллада. В пятой книге Хронографии Иоанна Малала, названной «О временах Троянских», изложено древнее предание: «После пленения Трои, все ахейцы, разделив между собой добычу и деньги, желая двинуться в родные края, стали готовить корабли. Некоторые отплыли, а иные остались, потому что Аянт Теламонид, Одиссей и Диомед завязали между собой ссору. Ведь Аянт стремился захватить священный символ, небольшую деревянную статую Паллады, — палладий, который, как говорили, был сделан, чтобы помогать победе; палладий охранял город, где его хранили, и делал этот город непобедимым. Этот самый палладий царю Трою, когда он хотел захватить город Асий, дал некто Асий — философ, посвященный в таинства»^{47}.

В греко-римском мире талисманы или зачарованные изображения имели силу отвращать природное несчастье или военную опасность. Историк Зосим говорит, что теург Несторий спас Афины от землетрясения в 375 г. посвящением статуи Ахилла в Парфенон. «Крит, Пелопоннес и остальная Греция пострадали от подземных толчков, и много городов было разрушено. Афины и Аттика, однако, были пощажены стихией и, как говорят, причина спасения была в следующем. Несторий, бывший в то время иерофантом, увидел сон, в котором ему было велено почтить героя Ахилла публичным жертвоприношением для того, чтобы спасти город, но когда он сообщил магистратам о своем видении, те посчитали его глупым стариком и не обратили внимания на его слова. Однако Несторий самостоятельно обдумал это и под влиянием божественного вдохновения соорудил кумир героя в маленькой гробнице, которую установил под статуей Афины в Парфеноне. И когда жрец приносил обычные жертвы богине, в то же время он совершал то, что было предписано законом для героя. Таким образом, Несторий исполнил совет, полученный в ходе видения, и когда Греция была поражена землетрясением, только афиняне были спасены, и вся Аттика разделяла благодать героя» (Зосим. Новая история. IV. 18).

В «Хронографии» Иоанна Малалы (VI в.) говорится о бронзовой статуе Посейдона, защищавшей Антиохию от землетрясений. При императоре Константине глава города расплавил статую и перелил ее в статую Константина^{48}.

Теургической была и статуя Юпитера, вооруженного золотой молнией. Статуя была посвящена с определенными ритуалами в 394 г., чтобы помочь языческому претенденту Евгению против войск Феодосия. «Бывшие в сражении воины рассказывали нам, что поднявшийся со стороны Феодосия на противников его сильный ветер вырывал у них из рук бросаемые копья и стрелы и не только нес с необыкновенной силой все, что на них было пущено, но и их собственные стрелы обращал на их же тела. <...> Став же победителем, он, как думал и говорил ранее, низверг идолы Юпитера, которые, уж не знаю какими обрядами, были якобы заговорены на его гибель и поставлены в Альпах, а молнии их, сделанные из золота[29], благодушно и благосклонно подарил гонцам, когда они шутя (что допускала тогдашняя радость) рассказывали, будто молнии эти хотели поразить их» (Августин. О граде Божием. V. 26).

Город Регий в Италии, на берегу Мессинского пролива, призвана была защитить посвященная статуя; в нее каким-то образом были вложены огонь и вода. Об этом рассказывает Олимпиодор Фиванский, фрагменты сочинения которого сохранились в выписках патриарха Фотия: «Есть в Брутии город Регий, откуда, по словам историка, Аларих[30]хотел переправиться в Сицилию, но был остановлен: священная статуя, поставленная там, помешала этому переезду. Он рассказывает, что статуя эта была поставлена по обету еще в древности в ограждение от огня Этны и в отвращение морского набега варваров. В одной ноге у нее был неугасимый огонь; в другой — неиссякающая вода. Впоследствии, когда эта статуя погибла, Сицилия претерпела опустошения и от огня Этны, и от варваров» (Олимпиодор Фиванский. § 15). Статую ниспровергли в 421 г.

Поразительное зрелище, открывавшееся взору и слуху в Мессинском проливе, древние греки почитали за диковинку. «Течение Тирренского моря вызывает большое волнение у побережья мысов — и с сицилийской стороны, и у италийского мыса, называемого Регием; приносимое с широкого пространства в узкий пролив, морское течение оказывается резко сжатым. Волны вздымаются на большую высоту с ужасным стоном, разносимым далеко отсюда, когда их подбрасывает над проливом, они видны на большом расстоянии; это не похоже на обычное сильное волнение на море, когда клубящаяся влага становится белой и дымящейся, это скорее напоминает грозный вал, вызванный ураганом. Иногда валы сшибаются с устрашающим треском, окатывая оба мыса, и сходятся вновь с таким непереносимым грохотом, который трудно описать и невозможно слушать; столкновение сходящихся громад, когда они раскалываются, — зрелище столь жуткое для береговых наблюдателей, что многие погибают, в помрачении падая вниз. Достигши высоты прибрежных скал, волны вновь низвергаются, и тогда стремительный морской поток вскипает, рыча в бешеном водовороте, а поднимающаяся пучина отливает множеством цветов: темным, темно-синим, а чаще пурпурным. Зрелище и особенно водоворот этот не может вынести никакой зверь, не может ни видеть, ни слышать, ни оставаться спокойным, все звери устремляются вниз к [противоположному] подножию горы. Когда же кипение утихает, образуется воронка из крутящихся вихрей, и, кажется, будто страшный смерч или извивания гигантского дракона вызвали к жизни это непрестанное верчение» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 130).

Книжные легенды о статуях-талисманах пережили столетия и были записаны епископом Конрадом, побывавшем в Неаполе в 1194 г. «Прямо перед городом расположена гора Везувий, из которой обычно все десять лет пылает огонь, выбрасывая тучи пепла. Напротив нее Вергилий поставил бронзового человека, державшего натянутый лук с лежавшей на тетиве стрелой. Однажды какой-то крестьянин, удивляясь тому, что тот постоянно грозит своим луком, но никогда не стреляет, спустил тетиву. И вот спущенная стрела попала в устье горы, и из устья тут же вырвалось пламя; оно до сих пор временами вырывается наружу» (Арнольд Любекский. V. 19).

Извлеченные из земли заговоренные изображения варваров в 421 г. ознаменовали начало падения Римской империи. Олимпиодор Фиванский не сомневается в этом факте. «Историк рассказывает о том, что он слышал от некоего Валерия, человека знаменитого, о серебряных статуях, некогда примененных в качестве талисмана во ограждение от варваров. Во время императора Констанция, когда Валерий управлял Фракией, донесли, что нашелся клад. Валерий, прибыв туда, узнал от окрестных жителей, что место это свято и что здесь есть изваяния, освященные по древнему обряду. Он доложил об этом императору и получил грамоту с поручением извлечь все, о чем сообщалось. И вот, когда это место раскопали, то нашли три статуи, сделанные целиком из серебра; они лежали во всем своем варварском обличье с заведенными за спину обеими руками, одетые в причудливо украшенную варварскую одежду, с длинными волосами, обращенными на север, т. е. в сторону варварской земли. После того, как эти статуи были вынуты [из земли], тотчас же, через несколько дней, сначала племя готов прошло через всю Фракию, а вскоре затем не замедлили и набеги гуннов и сарматов на Иллирик и на ту же Фракию: ведь как раз между самой Фракией и Иллириком и лежали заговоренные [изображения], и было похоже, что число статуй — три — заклинало от всех варварских племен» (Олимпиодор Фиванский. § 27).

е) Талисман Константинополя.

Византийский император Юстиниан (коронован в 527 г.) установил свою статую в Константинополе. «Поставил он и колонну, так называемую Августову, водрузив наверху свою конную статую, которая держит в левой руке шарообразное яблоко, так как он владел всей землей, а правую простирает и как бы указывает на персов, повелевая: «Стойте и не ступайте на ромейскую землю» (Хроника Симеона. 104. 10). Изваяние было исполнено символического смысла. Мы помним, что первые арабские талисманы представлены фигурами медных всадников на столбах.

О том, как выглядела конная статуя императора Юстиниана и что означал жест правой руки этой фигуры, рассказывает современник событий, историк Прокопий Кесарийский. Описание не лишено иронии, адресованной личности императора в образе древнегреческого героя Ахиллеса. «Перед зданием сената есть площадь: византийцы называют эту площадь Августеон. Тут есть настил из камней не меньше, чем в семь рядов, четырехугольной формы. Они все уложены в виде спуска ступенями, причем каждый ряд настолько меньше нижнего и настолько отступает от него, что каждый из камней, выступающий в своем ряду, образует ступень и собирающаяся здесь толпа народа может сидеть на них, как на скамейках. На этом каменном настиле поднимается колонна невероятной величины; она не является монолитной, но по окружности составлена из громадных камней; по краям они являются прямоугольными, а друг с другом они связаны искусством каменщиков. Чудесная бронза, вылитая в виде картин и венков, везде окружает эти камни, в смысле крепости связывая их, в смысле красоты прикрывая их, приблизительно во всем имея одинаковую форму с колонной, особенно вверху и внизу ее. Эта бронза по своему цвету много слабее, чем чистое золото, по цене же она почти равна серебру. Наверху этой колонны стоит огромный бронзовый конь, обращенный к востоку, — произведение, заслуживающее и осмотра, и большого описания. Он похож на собирающегося двинуться; в его позе явное устремление вперед. Одна из передних его ног — конечно, левая, — поднята в воздух, как будто он собирается ступить на находящуюся перед ним землю, другая твердо опирается на камень, на котором стоит конь, с тем, чтобы сделать следующий шаг; задние же ноги у него так напряжены, что, когда им придется двинуться, они тотчас же готовы. На этом бронзовом коне восседает фигура императора колоссальных размеров. Его статуя одета в «одеяние Ахиллеса». Так называется то одеяние, которое на нем надето. На нем высокие башмаки, а нога от лодыжки без поножей. На нем надет панцирь, как в героические времена; голову ему покрывает шлем, дающий представление, что он движется: такой блеск, как будто молния, исходит от него. Если бы говорить языком поэзии, то это сияет осенняя звезда. Его лицо обращено к востоку, и, думаю, он правит конем, направляя его против персов. В левой руке он держит шар: художник хотел этим показать, что ему служат вся земля и море. У него нет ни меча, ни копья, никакого другого оружия; только крест у него поставлен над шаром в знак того, что им одним он получил и власть над империей, и победу над врагами. Правая рука его протянута по направлению к востоку; и, вытянув пальцы, он как бы приказывает находящимся там варварам сидеть спокойно дома и не двигаться за свои пределы. Вот что там изображено» (Прокопий Кесарийский. О постройках. II. 1). Конная статуя христианского императора выполнена по канонам теургических изваяний.

Арабский географ Ибн Русте говорит о главной статуе Константинополя как о талисмане города^{49}. Согласно географии Закарии ал-Казвини, «об этом изваянии ходят разные разговоры: одни говорят, что в руках идола талисман, оберегающий страну от врагов; другие же говорят, что на шаре, который он держит в руке, написано: «Я овладевал миром, пока он не стал таким, как этот в моей руке». Это значит: как этот шар. «Я прошел с ним невредимым, сжимая в своей руке»^{50}.

У кочевников-арабов иное восприятие пространства, нежели у греков и римлян. В эпоху завоевательных походов арабы дошли до пределов запада, океана и великих пустынь, где и обнаружили магические изваяния. Если в греко-римском мире теургические статуи охраняли античные города от напасти извне, то медные идолы на границах мира удерживают арабов от перехода в инфернальное пространство.

Притягательный образ императорских статуй порождал поразительные интерпретации. В средневековых восточных космографиях представлены диковинки чужих городов, появившиеся там как результат вытеснения запретных практик в пространство другой культуры. Крайне вызывающе выглядит вариант превращения греческих статуй в изваяния героев мусульманских преданий.

«В Константинополе есть площадь. Она обнесена неприступной стеной. На площади стоят три медные статуи. У одной статуи в образе Билала Хабаши[31] палец вложен в ухо. Другая статуя — красивый молодой человек. На постаменте написано по-гречески: «Это — Ахмад, который явится в конце срока. Когда у статуи отнимут одну руку, то разрушится два данга Вселенной. Если же обрубят обе руки, то будут разрушены все четыре данга Вселенной». Напротив этой статуи поставлена другая, конная. [Всадник] держит в руке короткое копье, вонзенное им в змею. Говорят, это — повелитель верующих 'Али, мир ему и благословение! То здание в центре Константинополя охраняют, дабы не было нанесено ему повреждения. Однажды туда прибыл царь-тиран. Он бросил кусок железа, и оно попало в статую нашего Пророка, мир ему. В тот день деспот опрокинулся, и тридцать тысяч его людей погибли. После [того] храм оградили высоким забором и изготовили покрывала, чтобы никто туда не попал. Говорят, пока статуя была на месте, царил мир. Жители того города говорят, что мир находится под нашей защитой. Если мы разобьем статую, миру конец!» (Чудеса мира. 139). По арабским меркам, разбить статую, т. е. уничтожить талисман, равнозначно разрушению мира, живущего по закону другой религии. Таковы идеи религиозной войны.

И для сирийского хрониста Иоанна Малалы (VI в.) переход от языческой цивилизации к христианской был ознаменован уничтожением изображений и статуй древних богов в Константинополе и разрушением статуй императоров во время землетрясений, расцениваемых в ту эпоху как проявление гнева Божьего^{51}. В обоих случаях можно говорить о живучести представлений о том, что древние скульптуры были неотъемлемым элементом магического универсума.

f) Теургические легенды.

Готическая проекция античной теургии представлена в письме Конрада, епископа Хильдесхайма (1195 г.), сохраненном в хронике Арнольда Любекского. Конрад обращается к своему школьному учителю латинского языка, что дает ему возможность погрузиться в языческие древности Апулии. Покорение Италии императором Генрихом VI представлено как новое прочтение древнеримских поэтов — Лукана, Овидия и Вергилия (последний выступает в роли мага Аполлония Тианского). Среди достопримечательностей упоминаются в письме и магические статуи.

«Мы видели также великолепное творение Вергилия — Неаполь, в отношении которого нам по решению мойр пришлось сделать следующее: мы должны были по приказу императора разрушить стены этого города, которые основал и воздвиг этот знаменитый философ. Жителям этого города ничем не помогло его изображение, которое Вергилий посредством магического искусства заключил в стеклянный сосуд с очень узким горлышком, хотя они возлагали на его целостность большие надежды, веря, что пока этот сосуд цел, их город не сможет претерпеть никакого ущерба. Однако и этот сосуд, и сам город оказались в нашей власти, и мы разрушили его стены, хотя сосуд остался цел. Возможно, впрочем, городу повредило то обстоятельство, что сосуд был слегка надтреснут. В этом городе находится бронзовый конь, который с помощью магических заклинаний был изготовлен Вергилием таким образом, что пока он цел, ни один конь не может сломать себе позвоночник, хотя этой стране присущ тот недостаток, что до изготовления этого коня и в случае какого-либо его повреждения ни один конь не может провести всадника в течение какого-либо времени, не сломав себе позвоночник. Там есть также чрезвычайно крепкие ворота, сделанные наподобие крепости и имеющие бронзовые створки, которые ныне держат императорские вассалы. Вергилий вложил в них бронзовую муху, и, пока она цела, ни одна муха не может проникнуть в город. В соседнем замке, в верхней части этого города, со всех сторон окруженной морем, покоятся кости самого Вергилия. Если они увидят свет, то небо потемнеет, море взволнуется до самых глубин, поднимутся высокие волны и разыграется страшная буря, что мы сами видели и испытали на себе» (Арнольд Любекский. V. 19).

Письмо Конрада Хартберту, приору Хильдесхаймской церкви, подтверждает мысль, высказанную ранее на основе анализа арабских материалов: интерес к диковинкам был уделом образованных людей, в силу начитанности имевших возможность сравнивать культурные миры.

Так или иначе, магическая составляющая античных теургических практик принята арабами без искажений и передана средневековым европейцам во всей полноте. Иное дело — восточный христианский дискурс, где наблюдаются непредставимые перемены: городские статуи, призванные защищать город, воспринимаются как талисманы, через которые христианский Бог посылает знамения. По воле Бога статуя императора Константина увещевает язычников, веселящихся на празднике урожая. Этот эпизод из Хроники Иешу Стилита интересен еще и тем, что Месопотамия станет арабским владением. Сирийский священник Иешу Стилит сетует на то, что во время праздника плодородия жители Эдессы танцевали напролет дни и ночи, зажигая ночью множество светильников (в чем здесь преступление?), забыв поблагодарить истинного подателя благ.

«Год 807 [495/6 г. н. э.]. В 17 день месяца ияра этого года [май 496 г.], когда благодеяния с небес ниспосылались щедро на всех людей, урожай по благословению был велик, дождь падал, и плоды земли умножались в свое время, многие из горожан оставили надежду на спасение и открыто грешили. Забавляясь в роскоши, они даже не воздавали благодарности Богу за дары, ниспосылаемые им, но в пренебрежении была у них [эта обязанность], и они были испорчены болезнями грехов. А когда им стало недостаточно грехов тайных и явных, которым они предавались, они появлялись в этот знаменательный день, т. е. в ночь с пятницы на субботу, там, где танцевал плясун, именуемый Тримериус. Зажигалось бесчисленное множество светильников в честь этого праздника — обычай, которого до того не было в городе. И от ворот театра до ворот гротов они расположили их по земле со стороны реки, поставив по ее берегу горящие светильники, повесили их в портиках, антифоре, в верхних улицах и во многих местах. По причине этого нечестия Богом было показано удивительное знамение, чтобы исправить их. Знак креста, который был в руке статуи блаженного Константина царя, удалился из руки этой статуи на один локоть и оставался так в пятницу и в субботу до вечера. В воскресенье знак сам по себе приблизился к своему месту, и статуя взяла его в свою руку, как она держала его прежде. Этим знамением было разъяснено лучшим, что происшедшее событие далеко от воли Божией»^{52}.

i) Статуи богов в столице Сакартвело.

В житии св. Нино, с чьим именем связано крещение Грузии, говорится о подвижной медной статуе, установленной в столичном городе Мцхета. Божество внушает горожанам страх неотвратимым наказанием за переход «внутренних» границ. Это страж чистоты веры. Царь и народ Грузии почитают идолов, чьи имена — Армаз и Заден — указывают на зороастрийских богов^{53}. Просьба св. Нино к Богу обрушить бурю с градом на идолов и завершающий эпизод, когда из чудесного дерева язычников делают крест, являются ключевыми темами христианских житий.

Покинув обитель в Эфесе, св. Нино отправилась в Армению, и, повинуясь гласу свыше, дошла до престольного города Мцхета в Грузии. Обитатели страны поклонялись как богу огню, камням и деревьям. «И оплакивала святая Нино гибель их душ и горевала о том, что она чужая для них». Во время жертвоприношения Армазу направилась Нино взглянуть на бога богов.

«Святая Нино успела войти в крепость Ар-мази и села неподалеку от идола у расселины стены. И увидела она непостижимое и неописуемое языком: каким великим был страх царя, вельмож и всего народа пред идолами, возвышающимися над ними. И увидела святая Нино человека из меди, и была надета на него золотая кольчуга, а на голове — шлем крепкий. Был он (идол) украшен драгоценными камнями — изумрудами и бериллами, а в руках держал меч, сверкающий подобно молнии, и вращался он в его руках. Если же кто-либо прикасался к нему, то обрекал себя на смерть, говоря: «Горе мне, ужель я чем-либо ущемил славу бога великого Армаза или же ошибся в чем-либо в разговоре с иудеями, или слушая жрецов огнепоклонников, или же иных несведущих, говорящих о некоем неизвестном боге? Может быть, найдет он какой-либо проступок малый и поразит меня мечом своим, которого страшатся все». И со страхом поклонялись ему.

Справа от него стояло также изваяние человека из золота, по имени Гаци, а слева — из серебра, по имени Гайм, и почитал их народ Картли божествами. И тогда заплакала блаженная Нино из-за страны той северной, сокрытия от них света и власти тьмы над ними, ибо увидела она царя всесильного и всех мтаваров, которые живыми были поглощены адом, ибо, покинув творца, поклонялись как богу камням, деревьям, меди и железу кованому. Тогда вспомнила она слова, сказанные ей святым отцом, патриархом Ювеналом: «Мужчиной направляю я тебя, чтоб прибыть в страну чужую к племени дарагевелзепел бакадул, что на языке бранджей значит «людей, борющихся с богом». Тогда подняла она глаза к небу и сказала: «Господи, взываю к силе твоей великой и великодушию твоему всеобъемлющему, не оставляй их без внимания, ибо человек есть образ твой, для которого ты, один из святой троицы, стал человеком и спас всю вселенную. Воззри ты благосклонно на это племя и ниспошли гнев на владык душ мира непокорного и господ тьмы. И помоги мне, господи, рабе твоей, показать им все стороны света, и чтобы Север радовался вместе с Югом, и чтобы всякий язык поклонялся тебе, богу единственному, во имя Христа, сына твоего, которому подобает благодарение и восславление».

И как только святая Нино закончила молитву свою, в мгновение ока поднялся с запада ветер, раздался удар грома страшный и показались облака, несшиеся стремительно со знамением страшным. И принес с собой ветер западный запах смрадной горечи и желчи зловонной. Когда же люди увидели надвигавшуюся на них бурю, бежали все в город и села. И было дано им время, чтобы укрыться в своих жилищах. Стремительно налетело то облако гнева, беспощадно жестокое, и обрушило град весом в литру, на место, где пребывали идолы, превратили их в мелкую пыль. Ветер же ужасный разрушил стены крепости и разметал их по расселинам скал, а святая Нино осталась спокойно стоять на том же месте, куда она пришла вначале.

На другой день вышли царь Мириан и весь народ, искали богов своих, но не находили их. И напал на них страх, и скорбел этот жестокосердный народ, говоря: «Итруджан, бог халдейцев, и бог наш Армаз издавна враждовали меж собой — Армаз некогда напустил на него море, а теперь отомстил Итруджан, и все случилось из-за него»^{54}.

Медная статуя, орудующая мечом и ведающая сокровенное, является «одушевленным» изваянием античных магов. У зоро-астрийцев не было статуй богов, которым бы они поклонялись. В армянском историческом сочинении Егише (V в.) в главах, где идет полемика с зороастрийским учением, «идолы» не упоминаются^{55}.

Краткий обзор темы теургических статуй, заполонивших воображаемое пространство от Андалусии до Грузии, показывает реальность культурного феномена эпохи раннего Халифата. Арабы могли встретить эти изваяния по всем границам своей империи.

a) Мифологический архив.

Пути сюжетов неизвестны, но известен итог их долгого странствия. В нашем распоряжении есть две литературные окаменелости. В обоих случаях говорится о хищных муравьях. Согласно первому варианту, их можно было встретить в Андалусии, во втором — в Зангбаре (перс. Зангистан, букв. «страна зинджей», с историко-географической точки зрения — это часть восточного побережья Африки вплоть до Софалы).

«Медный всадник, находящийся в земле ал-Андалус. Своими ладонями, а также простертой рукой он, [как бы предостерегая], говорит: «Нет пути за мной. Никто не может ступить на эту землю, иначе его загрызут муравьи» (Ибн Хордадбех. § 58).

«На земле Зангбара есть муравей, которого называют саг (собака). Он разрывает людей на части. Тот, кому надо идти по той дороге, берет с собой имеющееся там животное, похожее на мышь. Муравьи от запаха этого животного разбегаются, и люди благополучно проходят» (Чудеса мира. 223).

Две характеристики муравьев (агрессивность в отношении людей и сравнение с собакой и лисой) дают надежный ориентир для поиска исходного сюжета.

Литературный вариант мифа о золоте муравьев известен в изложении Геродота (V в. до н. э.). Это персидский миф об индийцах, переданный древним грекам. В зверинце персидского царя были загадочные «муравьи», к ним и прилагалась занимательная история. Любопытно, что спустя полторы тысячи лет такого же «муравья» отправили в подарок багдадскому халифу. Арабам эпохи Халифата досталось богатое культурное наследие, но из предания о мифическом золоте они взяли лишь один элемент — «муравья».

В античности миф о золоте муравьев превратился в рассказ о «трудной задаче». Живущее на севере Индии племя знает, как похитить сокровище у муравьев: «В их земле, — пишет Геродот, — есть песчаная пустыня, и в песках ее водятся муравьи величиной почти с собаку, но меньше лисицы. Несколько таких муравьев, пойманных на охоте, есть у персидского царя. Муравьи эти роют себе норы под землей и выбрасывают оттуда наружу песок, так же как это делают и муравьи в Элладе, с которыми они очень схожи видом. Вырытый же ими песок — золотоносный, и за ним-то индийцы и отправляются в пустыню. Для этого каждый запрягает в ярмо трех верблюдов, по бокам — верблюдов-самцов, которые бегут рядом, как пристяжные, а в середине — самку-верблюдицу. На нее они и садятся, выбирая преимущественно спокойную, которая только что ожеребилась. Их верблюды быстротой не уступают коням, а помимо того, могут нести гораздо более тяжелые вьюки. <...> В такой верблюжьей упряжке индийцы отправляются за золотом с тем расчетом, чтобы попасть в самый сильный зной и похитить золото. Ведь муравьи от зноя прячутся под землей. <...> Когда индийцы приедут на место с мешками, то наполняют их [золотым песком] и затем как можно скорее возвращаются домой. Муравьи же тотчас, по словам персов, по запаху почуяв их, бросаются в погоню. Ведь ни одно животное не может сравниться с этими муравьями быстротой [бега], так что если бы индийцы не успели опередить их (пока муравьи соберутся), то никто бы из них не уцелел. Так вот, верблюдов-самцов (те ведь бегут медленнее самок и скорее устают) они отвязывают в пути и оставляют муравьям (сначала одного, потом другого). Самки же, вспоминая оставленных дома жеребят, бегут без устали. Таким-то образом индийцы, по словам персов, добывают большую часть золота, а некоторое гораздо меньшее количество выкапывают из земли» (Геродот. III. 102, 104–105). Спустя тысячу лет Тимофей из Газы в книге «О животных» повторит рассказ Геродота (Тимофей. О животных. 32. 1–4).

Каким именем персы называли зверька, роющего норы, мы не знаем, но то, что греки обозначили его как «муравья», вероятно, является шуткой. Так, например, страуса греки называли «воробей-верблюд» (στρουθοκάμηλος). По мнению Отто Келлера, этот термин выглядит как сохраненная в серьезной речи народная шутка^{56}. При желании в страусе можно увидеть «воробья», стоящего на верблюжьих ногах, и к тому же неспособного летать. В таком случае выражение «воробей-верблюд» выглядит весьма комично для этой гигантской птицы. В дальнейшем шутка воспринималась как законное наименование страуса.

Некоторые исследователи полагали, что предание о «муравьином золоте» было известно самим древним индийцам; это золото упоминается в «Махабхарате»^{57}. В индийской литературной традиции муравьи связаны с богатством^{58}, но о похищении у них золота нет и речи.

Интерес к, казалось бы, уже давно забытым легендарным рассказам об Индии вспыхнул с новой силой после индийского похода Александра Македонского. Предание о золоте рассказывали в македонскую эпоху со слов Неарха, полководца Александра, и Мегасфена, посла царя Сирии Никатора к индийскому царю Сандракотту. Оно сохранилось в изложении Страбона.

В варианте Мегасфена похитители золота отвлекают муравьев от их нор с кучами золотого песка, разбрасывая в разных местах куски мяса диких зверей, и незаметно уносят добычу. Удивительно, но именно в этом виде легенду повторяет автор персидского сочинения «Чудеса мира» (XIII в.). Считается, что на Западе в Средние века Страбон не был известен. Византийские же авторы знали и ценили «Географию» Страбона. Видимо, к средневековым персам эта история вернулась через византийцев.

Спутники Александра Македонского распространяли удивительные слухи, которые Страбон счел вымыслами. На поверку большая часть «слухов» оказывается пересказом древних индийских мифов о низших существах мира богов. «Все писавшие об Индии в большинстве случаев оказывались лгунами, но всех их превзошел Деимах; на втором месте по выдумкам стоит Мегасфен; Онесикрит же, Неарх и другие подобные писатели помаленьку начинают уже бормотать правду... Но Деимах и Мегасфен в особенности не заслуживают доверия. Ведь они рассказывают нам о людях, которые сидят на своих ушах, о безротых, безносых, об одноглазых и длинноногих и о людях с повернутыми назад пальцами; они возобновили гомеровскую басню о войне журавлей с пигмеями, которые, по их словам, были трех пядей росту; они рассказывают также о муравьях, добывающих золото, и о Панах с головами клинообразной формы, о змеях, проглатывающих быков и оленей вместе с рогами. И в рассказах об этом, как утверждает и Эратосфен, опровергают друг друга (Мегасфен — к Сандрокотту, Деимах — к Аллитрохаду, сыну Сандракотта). И в качестве воспоминаний о своем путешествии они оставили описания такого рода, из каких побуждений, неясно» (Страбон. II. 1. 9).

Скептические высказывания Страбона о хищных муравьях неудивительны, поскольку к мифам он применяет рациональный ключ: «...сведения же, передаваемые писателями [об Индии], преувеличены и носят более фантастический характер в силу незнакомства со страной и ее отдаленности от нас. Таковы, например, рассказы о муравьях, роющих золото, и других созданиях — животных и людях — своеобразных по внешнему виду и совершенно необычных в смысле некоторых своих природных данных» (Страбон. XV. 1. 37). Далее Страбон, со ссылкой на Мегасфена, пишет о безротых людях: «Это были кроткие люди, живущие у истоков Ганга. Питаются они только испарениями жареного мяса и запахами плодов и цветов, так как вместо ртов у них лишь дыхательные отверстия; они страдают от зловония и поэтому с трудом выживают, в особенности в военном лагере» (Страбон. XV. 1. 57)^{59}.

Герои диалогов Плутарха обсуждают вопрос: можно ли жить на Луне. «Смешно было бы говорить о жизни там людей, если там нельзя ни родиться, ни проживать». В словах Феона звучит ирония: «Разве только мы, клянусь небом, станем утверждать, что как Афина давала Ахиллесу, не принимавшему пищи, по капле нектару ежедневно амбросию, которой, по мнению древнего Ферекида, питаются боги. Ибо даже индийский корень — который, по Мегасфену, люди, не имеющие ртов, не принимающие ни пищи, ни питья, зажигают и курят, насыщаясь его запахом, — откуда может расти там, когда на Луне не бывает дождя» (Плутарх. О лике, видимом на диске Луны. 24).

В «Махабхарате» есть эпизод о дани, которую принесли царю Юдхиштхире саки, тохары и мифические племена. Среди дароносцев фигурируют люди об одной ноге и люди с одним глазом на лбу. Их приношение — сверкающее золото. Оба признака (один глаз, одна нога) указывают на асимметричность этих персонажей и связь с нижним миром; особый интерес ситуации придает золото, которым они владеют. Упоминаются и кони из страны гандхарвов. Арабской науке, в лице ал-Бируни, было известно, что гандхарвы (gandharva) — волшебные существа индийской мифологии, небесные певцы и музыканты, виночерпии на пиршествах богов; обитают они в верховьях Ганга (ал-Бируни. Индия, с. 117, 233, 243).

Дурьиодхана сказал: «Слушай теперь о наиболее ценном богатстве, которое я видел у пандавов, о потомок Бхараты, и которое было доставлено хранителями земли одним за другим. <...> Царь Камбоджи[32] дал [такое] богатство: одеяла из овечьей и кошачьей шерсти, отороченные золотом, и отличные, превосходные шкуры. <...> Сто тысяч рабынь, обитательниц [страны] Карпасика[33], приятносмуглых, тонких в талии, длинноволосых, увешанных золотыми украшениями, а также шкуры антилоп из породы Ранку, весьма дорогих даже для брахманов, и коней, происходящих из страны гандхарвов, вместе со всей данью, о великий царь, доставили туда [правители] шудр, живущие [в стране] Бхарукаччха. <...> Я видел там [людей] с двумя и тремя глазами и с [одним] глазом на лбу, пришедших из различных стран, [людей], носящих тюрбаны, не имеющих определенного места жительства, карликов и людоедов и [людей] об одной ноге, которые принесли царю [Юдхиштхире] в виде дани много сверкающего золота и были удерживаемы у ворот. Люди об одной ноге даровали ему диких коней цвета кошенили и цвета попугая, быстрых как мысль, а также напоминающих сияние радуги и подобных вечернему облаку, пегих, стремительных, как мысль, а также [дали много] бесценного золота. Я не [в состоянии] перечислить различных чинов, хунов, шаков, удров, а также людей, живущих в горах и из рода Вришни, харахунов и черных обитателей Хималая, которые пришли туда с многочисленными дарами и были удерживаемы у ворот. Они доставили тому [царю] в виде даров десять тысяч ослов, различных видом, с черной гривой, крупным телом, способных пройти [в день] сто [йоджан], хорошо обученных и известных во всех странах»^{60}. Такие персонажи космологических текстов, как цари, сохраняют свою особую роль в исторических сочинениях, принося в повествование мифологический элемент^{61}.

Несмотря на весь скептицизм Страбона, ему не удается выйти за пределы заданного мифологического дискурса. Добросовестно цитируя критикуемых им писателей, он продлевает литературную жизнь легенды: «Неарх утверждает, что видел шкуры муравьев, роющих золото, похожие на леопардовые шкуры. Мегасфен же передает об этих муравьях следующее: в стране дердов, большого индийского племени, живущего к востоку в горах, есть плоскогорье почти 3000 стадий[34] в окружности. Под этим плоскогорьем находятся золотые рудники, где рудокопами — муравьи, животные величиной не меньше лисиц; они отличаются необычайной быстротой и живут ловлей зверей. Зимой это животное копает землю и собирает ее в кучи у входов в норы подобно кротам. Это — золотой песок, требующий только незначительной плавки. Соседние жители тайком приезжают за этим песком на вьючных животных; если это происходит открыто, то муравьи упорно борются с ними и преследуют бегущих; настигнув людей, они убивают их вместе с вьючными животными. Для того, чтобы муравьи их не заметили, похитители разбрасывают в разных местах куски мяса диких зверей и, когда муравьи разбегаются за добычей, уносят золотой песок. Не умея выплавлять золото, они продают песок в необработанном виде купцам за любую цену» (Страбон. XV. 1. 44).

Греческий писатель Флавий Арриан (95— 175 гг. н. э.) вообще не намерен обсуждать правдоподобность рассказов о хищных муравьях: «Что же до того, что Неарх говорит о муравьях, то муравьев он не видел, каковые, как писали некоторые, водятся в земле индов, видел же их многочисленные шкуры, принесенные в македонский лагерь. Мегасфен же говорит, что рассказ о муравьях достоверен в том, что те выкапывают золото, но не ради самого золота, но копают по своей природе, чтобы спрятаться в норе, подобно тому, как и наши маленькие муравьи понемногу копают землю. Те же, будучи больше лис, и землю роют сообразно со своей величиной; земля же золотоносна, и от этого у индов происходит золото. Но Мегасфен передает слухи, я не буду добавлять что-либо более достовернее этого и охотно заканчиваю рассказ о муравьях» (Флавий Арриан. Индика. 15. 4–7).

Свирепые индийские муравьи стали наваждением для греко-римских писателей. Однако удивление сегодня вызывает материализация воображаемого образа. «Рога индийского муравья, прикрепленные в храме Геркулеса в Эритрах, стали диковинкой, — пишет Плиний. — Эти муравьи выносят золото из пещер в земле, в области северных индов, которые называются дардами. У них цвет кошек, величина египетских волков. Вырытое ими в зимнее время золото инды крадут в летний зной, когда муравьи укрываются от жары в норах, однако растревоженные запахом, муравьи стремительно выбегают и часто растерзывают убегающих на каких бы ни было пребыстрых верблюдах: так велика стремительность и свирепость при любви к золоту» (Плиний. XI. 111)^{62}.

Знаменитый греческий оратор и софист Дион Хрисостом (ок. 40 — ок. 115 гг. н. э.) в речи в Келенах во Фригии после восхваления города, упомянул индов: «Надо признать, что они счастливее вас, а вы — всех остальных, кроме одного еще рода людей, много-златнейших. Золото они забирают у муравьев. Муравьи эти крупнее лисиц, а во всем прочем такие же, как у нас. Они роют под землей, как все остальные муравьи. А вырытое у них есть золото, самое чистое из всех и самое сверкающее. Так вот, эти вырытые кучки находятся близко друг за другом, как холмики золотого песка, и вся равнина сверкает. Поэтому опасно смотреть на нее при солнце, и многие из пытающихся смотреть теряют зрение. Живущие по соседству люди, пересекая промежуточную землю, представляющую собой небольшую пустыню, на колесницах, запряженных быстрейшими конями, прибывают в полдень, когда те укрываются под землей. Затем, похитив вырытое, они спасаются бегством. А муравьи, почуяв это, преследуют их и, настигнув, сражаются, пока не умрут или не убьют (ведь это самые отважные из всех зверей). Так что они-то знают цену золоту и скорее умрут, чем дадут взять»^{63}. Повествование Диона Хрисостома похоже на эпизод из приключенческого романа, где, по сравнению с исходной версией, произошла утрата мотивации, исчезло упоминание о персах, рассказывающих об индах, верблюды заменены лошадьми, муравьи стали ценителями золота, а ослепляющий блеск песчаных равнин — дополнительной трудностью для похитителей сокровищ. Иными словами, «индийский» миф окончательно превратился в экзотический рассказ.

Рассказ пользовался необычайной популярностью и передавался с неизбежными потерями. Так, Помпоний Мела отмечает в своем «Описании мира»: «Вообще же Индия весьма изобильна и богата как людьми, так и другими живыми существами различных видов. Она производит муравьев величиной не меньше, чем самые большие собаки; о них рассказывают, что, так же как грифы, они стерегут золото, добываемое глубоко из-под земли, представляя собой погибель для тех, кто его коснется. Производит она и огромных змей, которые убивают даже слонов своим укусом или обвивая их тела» (Помпоний Мела. III. 62). Мела при описании некой области южнее Рипейских гор, уточняет: «грифы, эти свирепые и упрямые дикие животные, очень любят золото, доставаемое из глубины земли, и очень усердно его охраняют; они враждебно относятся к тем, кто [до него] дотронется» (Помпоний Мела. II. 1).

В любовно-эзотерическом романе Гелиодора есть эпизод принесения даров послами разных стран царю эфиопов. Троглодиты принесли «в дар золото, добытое от муравьев, и упряжку грифов с поводьями из золотых цепей» (Гелиодор. Эфиопика. X). Громадные индийские муравьи упоминаются в армянском географическом сочинении VII в.: «В Индии множество гор, рек и островов. Там встречаются: зверь, похожий на лань, с острым рогом, убивающий льва, и носорог; другой зверь, похожий на льва, но с мордой острой и длинной; камелопарды (жирафы), корьян (?), обезьяны, петухи с перьями на бороде, слоны, тигры, драконы, громадные муравьи, львы-муравьи, мыши бешкмшко (мускусный зверек)[35], зверь крокодил, единорог, большой зверь с когтем на хребте, убивающий льва языком, птица гриф^{64}, мускусная кабарга и рогатый осел» (Армянская география, с. 79). Сведения о золоте муравьев вошли и в энциклопедию Исидора Севильского: «Говорят, в Эфиопии живут муравьи, похожие на собак, они выкапывают ногами золотой песок и стерегут его, чтобы никто не унес, похитителей же преследуют и убивают» (Исидор Севильский. XII. 3. 9).

Вариант Мегасфена нашел отражение в персидской космографии XIII века: «Рассказывают, что между Хорасаном и Индией, там, где находится месторождение золота, живут муравьи, каждый размером с целую овцу. [Муравьям] бросают мясо, дабы они занялись едой. Народ же [в это время] ищет золото. Если так не сделают, муравьи не оставят людей в покое и не дадут им искать золото» (Чудеса мира. 193). В конце концов сюжет утрачивает все подробности античного рассказа, превращаясь в непрозрачную загадку. Действие перенесено в легендарный Зангбар, а золото вообще не упоминается: «На земле Зангбара есть муравей, которого называют саг (собака). Он разрывает людей на части. Тот, кому надо идти по той дороге, берет с собой имеющееся там животное, похожее на мышь. Муравьи от запаха этого животного разбегаются, и люди благополучно проходят» (Чудеса мира. 223).

Об этих хищных муравьях говорится в списке четырех чудес света Абдаллаха ибн 'Амра. И только в этой, «андалусской» версии появляется медный всадник, предупреждающий жестом об опасности. В рассказе соединены два элемента (медный всадник и муравьи), ранее между собой не связанные. Это арабский вклад в литературу о чудесах мира. Для арабских авторов хищные муравьи — вторичны (и легко заменяются указанием на другую опасность), главная фигура — медный всадник, предупреждающий о запретной черте. В теургических практиках скульптуры богов жестами или словами сообщали о грядущих опасностях.

b) Страна золота.

О золотых копях зинджей (на восточном побережье Африки) в арабском мире ходили преувеличенные слухи. Но ни один из многочисленных путешественников не связывал добычу золота в этой области мира с индийской легендой о муравьях. Тем больший интерес приобретает занимательная история, записанная Бузургом ибн Шахрияром со слов морского капитана по имени Исма-илуйя. В золотых копях люди конкурируют с муравьями. Одного из таких «муравьев» эмир Омана в 918 г. привез в дар багдадскому халифу ал-Муктадиру.

«Капитан Исмаилуйя рассказывал мне, будто в высотах Зинджа есть золотые копи; земля там песчаная — ведь большинство рудников имеют песчаную почву. Роясь там в поисках золота, люди часто натыкаются на подземный слой, пронизанный ходами вроде муравьиных. Из ходов выползает множество муравьев, каждый величиной с кошку; их разрубают на части и едят^{65}. В триста шестом году эмир Омана Ахмад ибн Хилаль среди прочих подарков привез ал-Муктадиру черного муравья с кошку величиной, сидевшего в железной клетке на цепи. Муравей этот околел по дороге, около Зу-Джабала[36]. Его положили в алоэ и доставили целым в Город Мира; и видел его ал-Муктадир и все жители Багдада. Говорят, этого муравья кормили каждый день, утром и вечером, двумя маннами рубленого мяса» (Бузург ибн Шахрияр, с. 55).

Клауди Аллиберт пишет о миграции сюжета в Африку благодаря морской навигации в западной части Индийского океана^{66}. На мой взгляд, наоборот, область зинджей, благодаря золотым копям, была включена в пространство мифа.

Сухопутная торговля африканским золотым песком, помимо естественных трудностей пути через пустыни, упиралась еще в «немой обмен», так что еще какие-либо дополнительные препятствия в виде мифических «муравьев» выглядят излишне. По этой причине в персидской космографии «Чудеса мира» появился рассказ о «муравьях», преследующих путников в Зангбаре.

Трудный путь в страну золота занимает три месяца, а безводные пустыни доставляют арабским купцам мучение. Жители этой страны укрываются от солнечного зноя под землей. Они обладают большим количеством золота и добывают его только при восходе солнца. В противном случае их погубит зной. Купцы и обладатели золота ведут немой торг. Средством общения между ними служит грохот барабанов.

Интересующий нас рассказ о торговле мусульманских купцов в стране золота содержится в географическом словаре Йакута. Сведения Йакута восходят к ранним арабским авторам — Ибн Хаукалю, ал-Мухаллаби и ал-Бакри. Это эпоха расцвета Халифата, чьи границы достигли естественного предела.

«Ат-Тибр [золотой песок] — одна из стран Судана, известная под названием страны ат-Тибр. А по ней именуется чистое золото. Она [находится] на юге Магриба. Купцы путешествуют из Сиджилмасы до города в пределах Судана, называемого Гана. Их товары состоят из соли, ожерелий из соснового дерева <...>, бус из голубого стекла, браслетов из красной меди, медных колец и перстней, — и только. И это везут в многочисленных и плотно набитых вьюках. Воду они везут из страны ламтуна — а это носители лисама^{67}, народ из числа берберов Магриба, — в мехах и бурдюках. Они едут и встречают воду, но эта вода испорчена и опасна, от свойств воды в ней осталось лишь жидкое состояние. Поэтому они везут воду из страны ламтуна, и пьют, и поят своих верблюдов. С самого момента, когда они начинают пить [ее], изменяется состояние их здоровья. Особенно же болеют те, кто раньше не имел привычки пить эту [воду]. Так что они прибывают в Гану после великих невзгод, останавливаются в ней и поправляются. Потом выбирают проводников и многочисленных водоносов, берут с собой знатоков [золота] и посредников, дабы те завязали торговые отношения между ними и хозяевами золотого песка. Они идут своим путем через пустыни, в которых дуют ветры, самум, высушивающие воду внутри бурдюков, и они придумывают разные способы доставлять в них воду и пьют ее небольшими глотками <...>. По прибытии они бьют в огромные барабаны, которые у них с собой и которые слышны с места, находящегося прямо против этого вида суданцев. А говорят, что те пребывают в укрытиях и норах под землей нагими, не зная стыда, подобно животным. Несмотря на то, что эти люди никогда не позволяют ни одному купцу себя увидеть, все так рассказывают об их свойствах. И когда купцы убеждаются, что те услышали барабан, они достают то, что есть с ними из упомянутых товаров, каждый купец кладет то, что ему принадлежит, — каждую разновидность отдельно, и они удаляются от этого места на переход. Черные же приходят с золотым песком, кладут рядом с каждой кучкой вещей некоторое количество золота и удаляются. Затем после них приходят купцы, и каждый берет то, что находит из золота около своего товара. Они оставляют товары и уходят после того, как ударят в свои барабаны. За этими [людьми] нет ничего, что было бы известно, и я полагаю, что там нет живых существ из-за сильной солнечной жары. А между этой страной и Сиджилмасой три месяца [пути]. Говорит Ибн ал-Факих: золото произрастает в песке этой страны, подобно тому как растет морковь^{68}, и его собирают при восходе солнца» (Арабские источники. Т. 3, с. 122–123).

Арабский географ и историк ал-Йа'куби город Сиджилмасу в Дальнем Магрибе, на границе с Сахарой, описывает по слухам. В «Книге стран» (891 г.) сказано: «Город Сиджилмаса расположен на реке Зиз. Нет в ней ни источников, ни колодцев. Между нею и морем несколько переходов. Население Сиджилмасы смешанное, однако большая его часть — берберы, принадлежащие к санхаджа. Сеют они два вида проса: дурру и ад-духн. Из-за недостатка воды посевы их орошаются дождями, а если дождя нет, то нет у них и урожая. <...> А в окрестностях [города] имеются копи золота и серебра, находящиеся [на поверхности] наподобие растений; говорят, что их может унести ветер» (ал-Йа'куби. Книга стран, с. 107).

Судя по приведенным выше сведениям Йакута, без барабанов торговый обмен был бы просто невозможен. Знаменитый путешественник X века ал-Мас'уди, рассказывая о торговле золотом в Гане, говорит и о хитрости с похищением золота, что выглядит как переиначенный сюжет о «муравьях», стерегущих свое сокровище: «Это царство прилегает к стране золотых рудников, и в нем есть многочисленные народы из этой страны. У последних имеется черта, которую не переходят те, кто к ним направляется, и купцы, которые к ним приезжают, привозя товары. Когда купцы достигают этой черты, они кладут товары, а на них одежды и удаляются. Затем приходят эти черные и приносят золото. Они оставляют его около товаров и удаляются. Потом приходят владельцы товаров, и, если их удовлетворяет [количество золота, они забирают его и уходят]. Если же нет, они возвращаются и уходят назад. Затем возвращаются черные и прибавляют им, пока не завершится сделка, подобно тому, как делают купцы, которые покупают таким же образом гвоздику у ее обладателей. А иногда, после того как черные уйдут от них, купцы возвращаются тайно, замаскировавшись, раскладывают в земле огонь, и золото начинает течь. Купцы похищают его и затем убегают. Потому что вся земля [черных] — золото, и россыпи его там у них на поверхности. Иногда черные узнают о делах купцов и выходят [в погоню] по их следам. Если они их настигают, то убивают. В их пустынях есть рудники; и самородки бывают такими большими, что видны в песке наподобие явной зелени» (Арабские источники. Т. 1, с. 257). Ал-Мас'уди передает чужие рассказы; может быть, поэтому, в них появляется такая фантастическая деталь, как черта, разделяющая купцов и обладателей золота, но не упоминаются барабаны.

Спустя почти две тысячи лет геродотовский вариант легенды о муравьях повторяет арабский писатель ал-Бакуви (XIV в.). Известно, что сочинение ал-Бакуви представляет собой сокращенную редакцию географического труда выдающегося арабского космографа Закарийа ал-Казвини «Памятники стран и сообщения о рабах [Аллаха]», составленного в 1275–1276 гг. В свою очередь Закарийа ал-Казвини делал выписки из сочинений ранних географов и путешественников. То была эпоха, когда арабы открывали неведомый им ранее мир других культур.

«Ал-Хинд — обширная страна со множеством диковинок. <...> В самом отдаленном месте ал-Хинда есть земля, песок которой смешан с золотом. Здесь водится такая разновидность муравьев-великанов, которые бегают быстрее собаки. Эта местность весьма жаркая. И как только поднимается солнце, муравьи устремляются в подземные ходы. А когда скрываются муравьи, индусы приводят вьючных животных, грузят на них этот самый песок и быстро уходят, опасаясь, что муравьи их настигнут и съедят. Одно из ее чудес — камень, который встречается ночью, а днем его нет. Он разбивает любой камень, но другой камень его не может разбить» (ал-Бакуви. II. 40).

Камень, о котором говорит ал-Бакуви, — это алмаз (адамант, некая мифическая субстанция). В древности входил в группу минералов, добываемых ночью. «Физиолог говорит об адаманте, что находят в восточной стороне и находят не днем, а ночью. Адамантом же называется, потому что все одолевает, сам же ничем не одолевается» (Физиолог, с. 144). «Топаз — это прозрачный камень, сверкающий золотистым блеском; днем его заметить нелегко, так как он отражает солнечные лучи, но собиратели видят его ночью. Последние ставят сосуд над местом нахождения камня в качестве знака и днем выкапывают камень» (Страбон. XVI. 4. 6).

Подводя итог всем этим повествованиям, отметим, что роющие золото муравьи — это сурки, животные травоядные и по этой причине не представляющие угрозы смелым путешественникам^{69}. Легендарные сведения о том, как муравьев отвлекают, разбрасывая куски мяса или оставляя им на съедение целых верблюдов, связаны с архаическими представлениями о необходимой жертве теллургическим силам земли. Добыча минералов из земных недр была связана с вторжением человека в подземный мир, почему и требовались специальные обряды, призванные сделать минерал видимым^{70}.

В арабской «Книге проникновения в чудеса городов» сообщается о добыче драгоценного камня в пустыне Западной Африки. Камень обладает необычной прочностью, вследствие этого за него дают большую цену. Однако найти этот камень непросто: «Этот камень на поверхности земли не виден: для того, чтобы его найти, нужно зарезать верблюда и окропить его кровью месторождение; тогда камень становится заметным и его собирают» (Арабские источники. Т. 1, с. 81).

В Коране и мусульманском предании 'адиты — один из древних погибших «народов» Аравии; он упоминается в Коране среди примеров того, как Аллах уничтожил людей благоденствовавших, но возгордившихся и отказавшихся внять увещеваниям. Коран упоминает о высоком росте 'адитов и об их неверии, за которое они были наказаны засухой, а потом ураганом, стершим их с лица земли.

Согласно персидской «Повести об Искан-даре» (XIII в.), о судьбе 'адитов легендарный покоритель мира узнал из уст мудреца Лукмана^{71}. Войско Искандара странствует по морю между Мисром и Андалусом; «и дошло до того места, где начинались текучие пески, над песками теми слышались шум и стенания, такие громкие, что разносились по всему свету^{72}. Испугались Искандар и войско его, стали раздумывать, что бы это значило, когда к ним подошли Лукман и Афлатун. Искандар говорит:

— Нам пески дорогу перегородили!

— Ты хорошо сделал, что на берег моря вышел, — заметил Афлатун, — а то остался бы навеки под этими песками.

Искандар с Афлатуном и Лукманом постояли еще в море и посмотрели, как те пески плакали и стонали. Искандар молвил:

— О Афлатун, никогда я не видал такого подвижного песка. Что это за песок такой?

— О, царь Рума, — ответил Афлатун, — спроси у Лукмана, ведь, когда он здесь, мне говорить не полагается.

Лукман пояснил:

— Они произошли от племени 'Ад, которое в наказание за грехи было пущено на ветер. И вот тысячу лет, как ветер носит их с востока на запад и с запада на восток, бьет и колотит их друг о друга, вот они и превратились в такую пыль, которую ты теперь видишь, так как кожа и кости, плоть и оружие их — все унесено ветром. А ветер этот наслал на них всевышний Господь, и так пребудет до Судного дня.

— О Лукман, а если ветер принесет этот песок на какой-нибудь город, тот город пострадает? — спросил Искандар.

— Всякий город, на который налетит этот песок, будет разрушен и погибнет, — ответил Лукман» (Дараб-наме, с. 464).

И вот в этой стране 'Ад находится третья диковинка из списка Абдаллаха ибн 'Амра: медный столб, откуда течет вода для орошения. «Медный столб в стране 'Ад, на котором [возвышается] медный всадник. Когда наступали заповедные месяцы, из этого столба вытекала вода. Люди пили ее, орошали ею [землю] и наполняли бассейны. По истечении заповедных месяцев эта вода иссякала» (Ибн Хордадбех. § 58). Ключевое слово здесь — «заповедные месяцы»; по религиозным установлениям в это время было запрещено воевать. Такой причинно-следственной связи между календарными датами и активностью водных источников в природе не существует.

В персидском переводе этого рассказа исчезло упоминание всадника и добавлено название священного месяца. «Третье [чудо]. [Медный столб в стране 'Ад]. Когда наступает первое мухаррама, из столба начинает литься вода. Ее пьют люди, ею орошают поля и наполняют водоемы. Когда месяц мухаррам подойдет к концу, вода иссякает» (Чудеса мира. 222). Ал-Бируни поясняет, в чем заключалось особое значение этого месяца. «Ал-Мухаррам получил такое название потому, что четыре месяца из их месяцев являются запретными: один одинокий, и это — Раджаб, и три последовательных, а именно: Зул-л-Ка'да, Зу-л Хиджже и Мухаррам. В эти месяцы арабы объявляли запретной войну» (ал-Бируни. Хронология, с. 368). На это время приходились ярмарки.

В 1046 г. Насир-и Хусрау с двумя спутниками странствовал по Сирии. Водный источник, о котором рассказывали необыкновенные вещи, они видели в окрестностях города Хамы. «Оттуда идут две дороги: одна к берегу моря, на запад Сирии, другая ведет в Дамаск. Мы поехали в сторону моря и видели на горе источник, про который говорят, что каждый год, когда пройдет половина шабана, оттуда начинает течь вода. Течет три дня, а после трех дней оттуда уже не вытекает ни единой капли вплоть до следующего года. Туда приходит на поклон много людей и ищет приближения к Господу, велик и славен да будет он. Там построены богоугодные заведения и сделаны водоемы» (Насир-и Хусрау. Сафар-наме, с. 49).

Завершая тему заповедных дней и удивительных водных источников, напомню об одной из достопримечательностей христианского Египта. Немецкий историк Арнольд Любекский (ум. 1214) включил в свою хронику письмо Бурхарда, викария Страсбурга, которого в 1175 г. император Фридрих направил послом к султану Салах-ад-дину. По сведениям Бурхарда, «есть в Египте одна христианская церковь, вблизи которой находится колодец; в течение всего года он остается сухим, за исключением ежегодного праздника этой церкви. Тогда вода в нем в течение трех дней поднимается так высоко, что ее хватает на всех христиан, собирающихся к торжеству. Но как только заканчивается праздник, вода, как и прежде, исчезает» (Арнольд Любекский. VII. 8).

Талисман, дарующий изобилие воды, — это символ жизни. Помещая его в страну 'Ад, Абдаллах ибн 'Амр задает загадку. Страна 'Ад была проклятой землей, и проклятие сохраняло свою силу. На этом настаивает мусульманское предание, что не мешало географам указывать координаты погибшей культуры в Йемене. «Здесь находились обиталища 'адитов. Теперь это песчаные холмы между Аденом и Хадрамаутом. Места, где жили 'адиты, были самые населенные из стран Аллаха всевышнего. А когда Аллах всевышний дал ветру власть над ними, ветер занес песком эти обиталища. Там находятся два дворца из дворцов 'адитов, а также квасцовая гора и гора Шибам. Это большая, трудная для подъема гора близ Сан'а', на расстоянии одного дня пути. Есть там гора Каукабан, на которой [расположены] два дворца, построенных из драгоценных камней и светящихся ночью» (ал-Бакуви. I. 49).

Это территория смерти. Там был возведен дворец Ирам, в котором никогда не обитали люди. Застывшая красота дворца Ирам воплощает идею вечности, победы над временем и смертью, что на самом деле является апофеозом смерти. Сакральная чистота минерального рая доведена до степени, исключающей распад и тление, равно как и возникновение новой жизни. Вечный сон золотых деревьев неотличим от вечной смерти. В идеальном мире из драгоценных камней нет места для живых существ.

«Шаддад, сын 'Ада, строил дворец в течение пятисот лет и дал ему название Ирам. Во всем мире не было равных ему построек. Всевышний говорит в Коране:...Ирамом, обладателем колонн, подобного которому не было создано в странах»[37]. [Шаддад ибн 'Ад] собрал все золото, серебро и драгоценные каменья, какие были в мире, возвел на мускусе и шафране фундамент. Он выстроил также высокие павильоны, покрыл их золотом, посадил золотые деревья, а на них повесил плоды из драгоценных камней. Высоту дворца он довел до 500 локтей и украсил весь [дворец] золотом и драгоценными каменьями, отдав строителям дворца мирские богатства. Он прислал доверенных людей, дабы они присматривали за строительством. Когда он завершил [строительство], то решил поехать туда, чтобы посмотреть и там поселиться и получать удовольствие. Когда же он туда приехал, то, едва поставил ногу в ворота, внезапно упал и испустил дух, так и не успев рассмотреть дворец. К нему пришел Худ, мир ему, и призвал его к Всевышнему. Он же явил непокорность и не поверил ему. С неба раздался рев Мункира, и сразу от ужаса и страха он и все его войско погибли. Ни он не вошел туда, ни его войско, ни кто-либо после них. Здание осталось стоять пустым. Говорят, [однажды] туда забрел один человек, разыскивавший [своего] верблюда. Он попал во двор, выложенный драгоценными камнями. Стены [дворца] полыхали словно пламя. Человек попытался вынуть хотя бы один камень, но не смог» (Чудеса мира. 118).

Коранический Ирам — одно из преданий о гибели древних аравийских городов. Реальный Ирам — развалины многоколонного храма ар-Рамм в Северном Хиджазе^{73}.

Медный талисман, действующий в заповедные месяцы, — объект, чуждый вечному безмолвию Ирама. Он появился в этой части мира вследствие комбинаторики и уравновешивает талисман маслины в Риме. Поскольку Ирам воспринимался как рай в пустыне^{74}, то в заповедные месяцы он наполнялся водой. Изобилию воды, наступающему раз в год в стране 'Ад, соответствует изобилие оливок, наблюдаемое ежегодно в Риме.

Медный всадник на колонне является проекцией римских конных статуй. В римской традиции такие скульптуры украшали центр города. В картине мира арабов медные всадники перенесены на край земли и отмечают границу освоенного пространства в роли талисмана. Исходный объект описан в географии Закарийа ал-Казвини.

В середине Рима возвышалась широкая башня. «В центре башни находится водоем, подбитый медными пластинками. Этот водоем снабжает весь город водой. Рассказывают, что в середине водоема стоит каменный столб, на котором высится изваяние всадника. Жители города говорят, что тот, кто основал его, завещал: «Не опасайтесь за свой город до тех пор, пока не явится к вам народ подобного вида. Это будут те люди, что овладеют им!»^{75}.

В восприятии арабов это был талисман, фигура, установленная в далеком прошлом и способная раскрыть будущее. Не исключено, что речь идет о конном памятнике императора Марка Аврелия (161–180), в раннем Средневековье перемещенном к Латеранскому дворцу, где он и простоял до 1538 г. До XII века конная статуя Марка Аврелия считалась изображением императора Константина (почему, видимо, и избежала уничтожения).

Как правило, медное изваяние — это предупреждающий знак. Его связь с источником воды случайна. Тем не менее известны рассказы, где вода течет даже из маяка.

«В море есть место, которое называют Фам ал-Асад. [Там] выстроен маяк[38], из него течет вода. Там же сделан из бронзы идол ростом с мужчину. Он стоит на вершине маяка. [Идол] указывает рукой: «Не ходите [дальше]! Корабль, который достигнет этого места, пойдет ко дну!» Моряки, подъехав к маяку, возвращаются назад. Если не было бы того талисмана, то потонули бы все суда, которые приходили туда» (Чудеса мира. 285).

В мифологическом пространстве космографий минареты известных мечетей превращались в башни со скульптурами наверху и чашами для воды внутри. Этой участи не избежали даже новые сооружения. Город Самарра (Сурра ман ра'а) был основан на восточном берегу реки Тигр в 836 г. халифом ал-Мутасимом (833–842). Сюда была перенесена столица Халифата и построен спиральный минарет высотой 52 м. Если верить автору космографии, на минарете была установлена фигура коня.

«В Самарре есть мечеть, которую выстроил для себя Муса, мир ему. Стены и пол мечети покрыты тысячью мраморных плиток и разноцветной мозаикой. Двери обиты желтой дамасской медью, поверх которой набиты гвозди. На каждый гвоздь израсходованы большие деньги. Мечеть имеет высокий минарет. Вход в минарет сделан снаружи, так что внутрь минарета можно въехать на коне. На минарете стоит изваяние коня. [Если смотреть снизу], конь кажется с воробья. В каком-то году свалилась голова коня. Поднять ее не смогли семьдесят человек. [Голову] продали. Цена ее была такой, что на вырученные деньги покрыли золотом и серебром купол мечети. [В центре мечети стоит каменная чаша]. Вода по изготовленному желобу течет в нее, наполняет всю мечеть, а затем снова течет в чашу» (Чудеса мира. 114).

Медный столб в стране 'Ад назван чудом света, поскольку, по воле Аллаха, благоденствие этой земли длится, но уже без гордых 'адитов.

Ибн Хордадбех перечислил не все диковинки из книги 'Абдаллаха ибн 'Амра. Собиратель чудес Ибн ал-Факих ал-Хамадани заимствовал у географа еще один рассказ: «Сказал 'Абдаллах ибн 'Амр ибн ал-'Ас относительно того, что между ас-Синдом и ал-Хиндом есть земля. Она называется Кенам (Гитāм). В этой стране есть медная утка на медном шесте. Когда бывает день 'āшȳрā', она расправляет свои крылья, вытягивает клюв и изливает столько воды, сколько жителям достаточно для их посевов, их скота и их ферм до следующего года» (Арабские источники, Т. 1, с. 77).

Этот рассказ с полным основанием вошел в сборники о чудесах мира. «На территории Индии есть город, который называют К. лба. [Там] из меди изготовили колонну, на нее поставили фигурку утки [тоже] из меди. Перед [идолом] находится большой водоем. Ежегодно, когда наступает время сева, утка широко раскрывает крылья, погружает голову в водоем и поднимает воду из источника наверх, до половины столба. Тогда из колонны льется наружу такое количество воды, которое достаточно для [орошения] полей того города, чтобы засеять все его земли. Когда все засеют, вода останавливается до того же времени в следующем году» (Чудеса мира. 10).

Перед нами идеальная загадка. Талисман воды охарактеризован как магическое устройство, действующее раз в году в определенный день. Пути сюжета неизвестны. Исходный миф не определен.

Кто и зачем сообщил 'Абдаллаху ибн 'Амру о неком царстве в Индии? Если предположить, что тогдашний мир был более прозрачным, чем это видится сегодня, то можно говорить об индийском сюжете. Арабы различали Хинд (Индию) и Синд (Пенджаб) в северо-западной части Индии. Столп-юпа устанавливал символическую связь между миром людей и миром богов. Он воздвигался к востоку от огненного алтаря, и к нему привязывали жертвенных животных. Юпа отождествлялся с ваджрой Индры^{76}. Ваджра выступает и как символ плодородия; не исключена ее связь с дождем и водой. Медный столб, а также его эквивалент — дерево или шест Индры, являются главным символом царской власти. Можно лишь предположить, что в представлении арабов индийские храмовые композиции выглядят как талисманы, дарующие людям изобилие.

Ал-Бируни излагает перевод индийского текста о предписаниях брахману в черные дни месяца ашадха, когда Луна достигает станции Рохини. Брахман должен был следить за знамениями. Здесь в поэтической форме представлены природные явления как те же символы Индры: «...если гром ревет, как кричащий павлин или как птица, которая может пить только воду льющегося дождя и при этом радостно кричит так, как квакают лягушки, которые радуются наполнению водоемов и от этого громче подают свой голос; если ты видишь, что небо бушует, как слоны и буйволы в чаще, объятой пламенем с концов; и когда облака в своем движении принимают формы слонов, переливаются, как жемчуг и раковины, как снег и, более того, как лунные лучи, словно луна дала взаймы облакам свой блеск и свое сияние; все это указывает на обильные дожди и на богатый урожай» (ал-Бируни. Индия, с. 427–428).

По аналогии с другими чудесами мира из списка Абдаллаха ибн 'Амра можно полагать, что в рассказе об индийском талисмане — медной утке на столбе — чужое мифологическое превращено в арабское магическое. Талисман воды оживает в определенное астрономическое время.

a) Талисман оливы.

Список четырех чудес света Абдаллаха ибн 'Амра завершает рассказ о талисмане оливы на земле Рима. Сюжет таков: в сезон оливок медная птица начинает свистеть, и тогда прилетают живые птицы с оливковой веточкой в клюве.

«Медное дерево на земле Румийа, на котором [помещена птица] ас-суданийа, она также из меди. В сезон оливок птица ас-суданийа из меди начинает свистеть. Тогда к ней прилетают [живые] крылатые ас-суданийа — [каждая] с тремя оливками в клюве — и бросают их на эту медную птицу ас-суданийа. Население Румийи выжимает из них столько [масла], что его хватает им и для приправы, и для их светильников вплоть до следующего года» (Ибн Хордадбех. § 58).

Каково происхождение медного дерева с птицей? Начнем анализ с определения структурных элементов сюжета. Таких элементов три: талисман в форме медной птицы, «оживающий» в сезон оливок; птицы, откликающиеся на свист талисмана; медное дерево. Какой из этих элементов главный?

В персидском пересказе дерево заменено столбом. «Четвертое [чудо]. В Румийи выстроили столб, на него посадили [медного] скворца. Сделали его таким образом, что раз в году скворец издает свист. [Настоящие живые] скворцы, услыхав свист [медного] скворца, снимают с [дерева] оливку и приносят туда. Это также чудо из чудес» (Чудеса мира. 222). Есть также версия, где медная птица укреплена на куполе башни. Такая вариативность указывает на необязательность дерева в сюжете.

Ответ на загадку оливкового талисмана зависит от выбора ключевого элемента. Так, арабист Омайра Герреро Сото полагает, что суть заключена в медной птице^{77}. Ближайшую параллель она находит в следующем известии. В зале для приемов Большого дворца византийских императоров стояло бронзовое позолоченное дерево, на ветвях которого сидели бронзовые птицы, певшие на разные голоса. Рассказы об этом дереве и породили легенду о медном дереве с птицей ас-суданийа. Мол, доказательство в том, что в двух разных историях говорится о медных птицах, издающих звуки. Однако одного этого совпадения для разгадки мало.

На мой взгляд, обращение к предметам византийского церемониала — ложный путь. Во-первых, механический автомат с птицами не считался талисманом; его приводили в движение мастера в любой необходимый момент, тогда как медная птица Рима свистала раз в год в сезон оливок, когда дули определенные ветра. Эта диковинка не зависела от воли людей. Во-вторых, подражание пению и магический свист — это разные вещи. Так, например, золотое дерево со сладкозвучными птицами имелось в императорской бане; там же стояли водяные механизмы, производившие музыку, и двигались разные фигуры («искусно ползет змея, лев рык испускает громкий, журавль же сапфироперистый, курлыча, тут веселится»)^{78}. Все эти устройства созданы для развлечения публики. И, наконец, третье: в гипотезе О. Герреро Сото за ненадобностью исчезают оливы, принесенные птицами. Иными словами, исчезает смысл сюжета. Полагаю, что главным элементом, отсутствующим в описании римской диковинки, являлась оливковая ветвь, поскольку именно с ней связан античный миф о золотых оливах.

Рассказ о талисмане оливы пользовался популярностью, что порождало литературные варианты. Неизменной оставалась лишь сюжетная линия о чудесном сборе олив. Как отметила Н. Велиханова, в сочинении арабского географа Ибн Русте (нач. X в.) вместо птицы ас-суданийа назван зарзар — «скворец»; сначала Ибн Русте повторяет сведения Ибн Хордадбеха, а затем приводит рассказ араба Харуна ибн Йахйи, бывшего в византийском плену ок. 900 г. Легенда выглядит следующим образом: под медным куполом величественной церкви в центре Рима находилась фигурка скворца, сделанная из желтой меди. В сезон оливок от порывов ветра эта птичка начинала свистеть, и прилетевшие к ней со всего города скворцы с оливками в клювах бросали их на башню церкви^{79}. Дерево вообще не упоминается. Этот вариант также вошел в персидскую космографию. Чудесное событие происходит в Руме, в данном случае в Константинополе, а не в Риме:

«В Руме есть собор с высокой башней. Башню венчает позолоченный купол. На куполе из меди сделана птица, напоминающая скворца. Когда подходит время и созревают маслины, поднимается холодный ветер. Птица эта издает какой-то звук. Другие скворцы, услыхав крик птицы, слетаются к ней. Принесенные оливки они кладут перед медным скворцом. Из года в год в церкви жгут масло, полученное из этих оливок. Его хватает до того же времени следующего года, и даже больше. Это чудо изобрел Балинас-мудрец» (Чудеса мира. 108). Балинас ал-Хаким — это арабское имя странствующего пифагорейца I века н. э. Аполлония Тианского^{80}. И оно приведет нас к ответу о происхождении медного дерева и птицы на нем.

В историческом романе Флавия Филострата описывается путешествие Аполлония Тианского на остров со святилищем Геракла у западных пределов мира. Там некогда была роща диких олив, приносивших золотые плоды. По словам Флавия Филострата, в святилище хранилась ветвь оливы работы Пигмалиона, «и, по рассказам путешественников, восхищения достойно, как сработана ветвь, но еще большее восхищение внушает плод на ветви, ибо он весь смарагдовый» (Флавий Филострат. V. 1, 4). По сведениям Плиния, к его времени чудесная роща на острове давно исчезла. «На нем находится алтарь Геркулеса и, кроме диких маслин, ничего не осталось от рощи, которая, судя по рассказам, приносила золотые плоды» (Плиний. V. 1. 3). Полагаю, что это и есть исходный текст.

Пока остается неясным, каким образом дикие оливы, приносившие золотые плоды, превратились в талисман в форме птицы с оливковой веточкой в клюве. Для большей убедительности следовало бы указать текст-посредник между преданием о золотой оливковой ветви с изумрудным плодом и арабским сюжетом о медном дереве с птицей, которая начинает свистеть в сезон оливок. К талисману слетаются птицы, держа в клювах веточки с тремя ягодами. Согласимся с тем, что медная птица собирала урожай олив непостижимым образом. В первом разделе книги мы оговорили то обстоятельство, что причинно-следственные связи между талисманами и явлениями имеют не естественный характер, а магический. Это может означать, что переход от античного мифа к арабскому рассказу не был линейным.

Напомню еще один античный текст. В IV гимне Каллимаха, посвященном острову Делосу, рождение Аполлона и Артемиды у маслины сопровождается чудесными явлениями. С лидийского Пактола на Делос прибывают лебеди и со звонкими криками семь раз облетают остров, после чего и происходит рождение Аполлона и Артемиды. Медное небо присоединяется к общему ликованию. Природа предстает в роскошном убранстве: «Все твои недра, о Делос, стали золотыми. Круглое озеро протекало весь день золотом; золотом украсилась родимая ветвь оливы, золотом волновался глубокий, извилистый Иноп, сам ты, [о Делос], принял младенца с золотой земли и поместил его в свое лоно» (Hymn. 260–265). Снова видим золотую ветвь оливы, где драгоценный металл указывает на присутствие богов.

Необходимое условие кристаллизации диковинки — наличие божественного контекста: в оные времена предмет либо принадлежал святилищу, либо был статуей в храме или атрибутом божества. Золотая ветвь оливы — предмет из мира богов. Расставшись со своим мифологическим прошлым, ветвь становится талисманом в арабском рассказе. Такой переход подтверждает гипотезу, высказанную при анализе темы теургических статуй. Средневековые арабские перечни чудес зачастую предстают каталогом языческих греко-римских артефактов.

Остался вопрос о медной птице. Итальянский востоковед Игнацио Гуиди (1844–1935) дал объяснение этой загадке в статье, посвященной описанию Рима в сочинениях арабских географов. Согласно сведениям из географического словаря Йакута ал-Хамави и географического сочинения Закарии ал-Казвини, в основе которых лежат ранние известия Ибн ал-Факиха ал-Хамадани (903 г.), оливковый талисман находился в церкви Сиона. И. Гуиди отождествляет ее с базиликой св. Иоанна Латеранского. Предполагается, что фигура голубя из золота или серебра с оливковой веткой в клюве — символом крещения Иисуса Христа — в баптистерии базилики была воспринята арабами как талисман. Внутри таких фигур хранили елей, который после освящения раздавали прихожанам^{81}.

Приведу полное описание Рима из географической энциклопедии «Памятники стран и предания о людях» Закарийи ал-Казвини, предварительно отметив дивную достопримечательность — медное дно городского водоема. В «Книге благой любви» испанского поэта Хуана Руиса (1343 г.) говорится о римском поэте Вергилии (70–19 гг. до н. э.), который, согласно средневековому преданию, покрыл дно Тибра медью, чтобы отомстить отвергнувшей его даме: «Дно Тибра, реки, разделяющей Рим на две части, / он вымостил медью: пример колдовской своей власти / явил, чтобы дам припугнуть и смирить хоть отчасти / кипение в оных тобою внушаемой страсти»^{82}. Вергилий слыл магом и чародеем, но смысла в этом колдовстве нет. Представления о медном дне Тибра восходят к ранней арабской географической литературе. Ибн Хордадбех (854 г.) сообщает, что Рим окружен двойной каменной стеной; «между двумя стенами — проток, облицованный медными плитами. Длина каждой плиты 46 локтей. <...> Продовольственный рынок тянется от восточных до западных ворот. Он состоит из трех галерей; две центральные опираются на подпоры из желтой румийской меди. Колонна, ее основание и капитель отлиты из этой [меди]. Здесь расположены лавки торговцев. Высота одной колонны 30 локтей. Перед этими колоннами и лавками проходит канал из желтой меди, [который тянется] от восточной стороны [рынка] до западной его стороны. Он сообщается с заливом моря. По нему со своим грузом плывут корабли. Корабль со своим [грузом] приплывает к лавке покупателя[39]» (Ибн Хордадбех. § 58). Странный интерес арабов к медным постройкам не поддается объяснению.

Вот описание Рима в сочинении Закарийи ал-Казвини:

«Румийа. Город правителей румов и их науки. Лежит он на северо-западе от Констан-тинийи. Между ними пятьдесят дней пути. Он находится в руках франков. Царя их называют Царем алманов. В Руме живет Папа, которому подчиняются франки. По своему положению он у них занимает как бы должность имама, которому необходимо повиноваться.

Румийа — один из удивительнейших городов мира. Всякий, кто услышит о величии сооружений и обилии народностей в нем, не сможет поверить, потому что это выходит за рамки наших представлений.

Ал-Валид ибн Муслим ад-Димашки пишет, что окружность города равна сорока милям. Через каждую милю [в стене] есть открытые ворота. Каждый человек, вошедший в первые ворота, может увидеть скотный базар, затем, поднявшись по ступеням, видит рынок менял и торговцев тканями. Затем он уже входит в город, и перед его взором открывается центр, увенчанный огромной широкой башней. С одной ее стороны расположена церковь, с алтарем в западной части и воротами — в восточной. В центре башни находится водоем, подбитый медными пластинками. Этот водоем снабжает весь город водой.

Рассказывают, что в середине водоема стоит каменный столб, на котором высится изваяние всадника. Жители города говорят, что тот, кто основал его, завещал: «Не опасайтесь за свой город до тех пор, пока не явится к вам народ подобного вида. Это будут те люди, что овладеют им!».

Три стороны города выходят на море, а четвертая — на сушу. У города две мраморные стены, а между ними открытое пространство в сто локтей. Ширина каждой стены восемнадцать локтей, а высота — шестьдесят два локтя. Между этими стенами течет река, вода которой идет по кругу через весь город. Это питьевая вода, и она подведена к домам и проходит около них. Через реку переброшен мост с медными подъемными створами, каждая из которых — сорок шесть локтей в длину. Если враг попытается проникнуть в город, поднимают подъемные створы, и тогда между стенами образуется море, которое невозможно преодолеть. Основное русло реки в ширину от сорока трех локтей до девяноста трех. Между Царскими воротами и Золотыми — расстояние двенадцать миль. Рынок их вытянут в направлении с востока на запад и покрыт медным навесом, стоящим на медных столбах.

Над этим рынком помещен другой, где собираются все торговцы и владельцы товаров. Говорят, что перед этим рынком есть еще один, крытый, на медных столбах и каждый столб высотой около тридцати локтей. Между этими столбами через весь рынок тянется канал, облицованный медью. В него заходят воды морского залива и идут корабли. Судно, нагруженное товарами, проходит по этому каналу к купцам на рынок и останавливается перед каждым из них так, чтобы те отобрали что хотят, после чего оно возвращается снова в море.

Во внутренней части города есть собор, который построили в честь апостолов Бутруса и Булуса, погребенных в нем. К этому собору стекаются жители всего Рума, потому что глубоко почитают их и рассказывают о них удивительные вещи. Длина собора тысяча локтей, ширина — пятьсот и высота — двести.

Есть в городе и другой собор, построенный в честь великомученика Истафануса. Длина его — шестьсот локтей, ширина — триста, а высота — 150 локтей. Потолки, стены, пол, покои и оконные проемы этого собора сделаны из одного камня. В городе очень много церквей. Там приблизительно десять тысяч монастырей для мужчин и женщин, а у стен монастырей — около тридцати тысяч колонн, у которых беседуют монахи. В городе двенадцать тысяч улиц, и к каждой улице подведены два канала: один с водой для питья, другой — для отбросов.

В Румийе двенадцать тысяч рынков, и на каждом из них двое весов. Каждый рынок вымощен белым мрамором, а навесы, покрытые медными пластинками, подпираются медными столбами. Там 660 тысяч бань. Каждую субботу, после полудня, люди оставляют свою работу на всех рынках, вплоть до захода солнца в воскресенье, потому что оно — праздничный день у них.

Есть у них кафедры для тех, кто ищет различных знаний в медицине, астрономии, философии, инженерном деле и прочем. Говорят, что есть 120 таких мест для обучения.

В городе есть храм Сихийуна, похожий на храм Сихийуна в Иерусалиме. Длина его — один фарсах и такая же ширина. Высота — двести локтей. Он занимает площадь в шесть джарибов. Алтарь, на котором освящается жертва, сделан из зеленого хризолита. Длина его — двенадцать локтей, ширина — десять. Сам алтарь покоится на двадцати золотых статуях, каждая из которых высотой в три локтя. Глаза этих изваяний сделаны из красного яхонта. В самом соборе 1200 колонн из цветного мрамора и примерно столько же из позолоченной меди. Все колонны высотой в 50 локтей, и около каждой — изображение какого-нибудь известного епископа. В соборе 1200 больших дверей из литой желтой меди и сорок золотых. Что касается дверей из эбенового дерева или слоновой кости, то и их там много. В храме 230 тысяч золотых цепей, подвешенных к потолку при помощи блоков, на которых висят лампы, помимо тех, что зажигают в воскресный день[40].

В соборе около пятидесяти тысяч епископов, дьяконов и прочих людей, что получают свой хлеб насущный от этой церкви. Как только кто-нибудь из них умрет, на его место становится другой. В церкви десять тысяч кувшинов и столько же столиков, чаш и светильников из золота. Вокруг алтаря семьсот золотых подсвечников. В Вербное воскресенье выносят тридцать тысяч распятий, а что касается железных или медных, искусно украшенных и позолоченных, то им нет числа. Там хранится десять тысяч книг в золоченых и серебряных окладах. В этом соборе представлены лики всех пророков от Адама до Иисуса, да будет над ним мир! Есть икона Марии, да будет над ней мир! Смотрящему на них человеку они кажутся живыми.

В соборе есть место, где сидит царь, и вокруг этого места сто колонн, и на каждой колонне — идол. В руке каждого идола колокольчик, а на нем написано название какого-нибудь народа. Говорят, что это талисманы: если идол начинает двигаться, знают, что царь этого народа пожелал напасть на них, и они принимают меры предосторожности.

Есть там талисман «Оливковая ветка». Перед собором раскинулась площадь, размером примерно в пять миль. Посреди нее возвышается цельная колонна высотой в 50 локтей. На вершине колонны укреплено изображение золотой птицы, которую называют суданийа. Грудь ее украшена различными ювелирными поделками, а в клюве — оливковая ветка, и точно такая же в лапках ее. Когда наступает сезон сбора оливок, птица покидает эту землю, а потом возвращается с оливками в клюве и лапках и бросает их рядом с колонной. Оливковое масло и сами оливки у румийцев, как они утверждают, появилось благодаря птице суданийа. Говорят, что этот талисман сделал Балинас, строитель талисманов. До появления царя около талисмана выставлена стража. Ворота держатся запертыми до того момента, пока не наступит пора созревания маслин и не наполнится двор ими. Тогда собираются смотрители. Царь дарит некоторую часть оливок патриархам и потом уже остальным, сообразно их достоинству, а остаток отпускает на масло для церковных светильников.

Этот рассказ об оливковом талисмане румийцев я встречал во многих книгах и внес в свою, потому что, действительно, вещь удивительная.

В преданиях говорится, будто 'Абдаллах ибн Амр ал-'Ас сказал: «Удивительнейшие вещи мира — это медное дерево в Румийе, на котором есть изображение птицы ас-суданийа с оливковой веткой в клюве. Когда наступает пора созревания оливок, все птицы этого вида приносят в клювах и лапках по три маслины и бросают их подле этого дерева. Жители Румийи выжимают из них масло и используют для светильников, продажи и пищи»^{83}.

Как в этом рассказе обозначена римская диковинка? Как талисман «Оливковая ветка». Отсюда следует, что птица вторична, главным элементом является ветвь с оливками, отсылающая к античному мифу об оливковой роще, приносившей золотые плоды.

b) Три оливы.

Почему птицы непременно несут три оливы? В мифологизированной истории Аравии эпохи «неведения» есть значимый эпизод, когда главное святилище в Мекке было спасено от разрушения птицами. Птицы атаковали враждебное войско с помощью камней. Каждая птица несла три камня. В обоих случаях с птицами связано число три. Случайно ли это совпадение?

В «Книге об идолах» Хишама ибн Мухаммада ал-Калби рассказывается о замысле Абраха ал-Ашрама, эфиопского наместника, затем независимого правителя Химйаритского царства (535–555), превратить свою столицу в центр паломничества. В городе Сан'а, столице Йемена, он возвел христианскую церковь, которая рассматривалась как альтернатива святилищу в Мекке. В наиболее почитаемом святилище Аравии — Каабе в Мекке находилось около 360 идолов различных племен. С ежегодным паломничеством была связана крупная торговая ярмарка.

«Абраха ал-Ашрам построил в Сане святилище — церковь, которую он назвал ал-Калис, из мрамора и прекрасного позолоченного дерева, и написал царю Эфиопии: «Я построил для тебя церковь, подобной которой никто никогда не строил. И я не оставлю арабов [в покое], пока не отвращу их паломничество от святилища, к которому они с ним ходят». Узнал об этом один из тех, чьей властью переносятся священные месяцы, послал двух своих сородичей и велел им отправиться [туда] и испражниться там. Те так и сделали. Когда узнал об этом Абраха, он разгневался и спросил: «Кто осмелился на это?» Ему ответили: «Кто-то из поклоняющихся Каабе». И он разгневался и вышел в поход со слоном и эфиопами. И случилось с ним то, что случилось»^{84}.

Продолжение событий изложено в «Истории пророков и царей» ат-Табари (ум. 923).

«Адул Мутталиб и остальные курейшиты ушли в горы и спрятались там, ожидая, что сделает Абраха с Меккой и ал-Бейтом, когда войдет в нее (Мекку). Абраха подготовил войско и, когда наступило утро, сел на слона, которого звали Махмуд, собираясь направить его в сторону Мекки. Но тут появился Нуфил ибн Хабиб ал-Хасами, подошел к слону, взял его за ухо и сказал: «Стань на колени, Махмуд, и возвращайся туда, откуда ты пришел, потому что ты находишься в священной стране Аллаха». Слон стал на колени, и сколько его ни били, пытаясь поднять, он не поднимался. И тут Аллах ниспослал на войско Абрахи морских птиц (Коран. 105: 2). Каждая птица несла два камня в лапах, один в клюве. Был убит каждый, кого они настигали. Морские птицы ранили Абраху, унесли его с собой, по дороге кусая за кончики пальцев, из которых лилась кровь и выделялся гной; и принесли они его в Сан'у, подобно птенцу, и вырвали сердце из его груди. Когда Нуфил ибн Хабиб увидел, какую кару ниспослал Аллах на эфиопское войско, вознес он ему молитву»^{85}.

Морские птицы, несущие два камня в лапках, один в клюве, типологически сходны с птицами, которые приносят в клювах и лапках по три маслины в Рим. В обоих случаях реализован мифологический сценарий, когда птицы, подчиняясь неземной силе, несут три предмета и сбрасывают их в одном месте.

с) Механические птицы.

Вернемся к гипотезе О. Герреро Сото о дереве с медными птицами, входившими в композицию с троном Соломона в приемном зале византийских императоров. Признавая, что в арабских текстах наблюдается путаница двух Румов (старого и нового, Рима и Константинополя), исследовательница полагает, что оливковый талисман находился в Византии. Обоснование этой локализации она находит в книге «Благоухающий сад» Мухаммада ибн 'Абд ал-Мунита ал-Химьяри (XIV в.), который, следуя тексту андалусского географа Абу 'Убайд Абдаллаха ал-Бакри (ум. 1094), помещает легенду о медном дереве с птицей на земле Румийа в раздел о Константинополе. В специальном исследовании о термине Румийа у арабских авторов, равно как и в рецензии на эту книгу, вопрос — какой из двух городов гордился чудесным деревом, остался без ответа^{86}. В нашем случае не имеет значения, Рим или Константинополь хранил диковинку, поскольку речь идет о воображаемом предмете.

Здесь интереснее другое. Полагаю, механические птицы не могли породить какую-либо мифологию. Поющих медных птиц сделали с целью изумлять чужестранных послов.

Бронзовое с позолотой дерево в тронных залах византийских императоров, как и медные деревья, обнаруженные арабами в разных частях мира, восходят к садам богов. В силу инаковости искусственные создания произрастают либо на границах освоенного пространства, либо во дворцах правителей, указывая на их причастность неземному, вечному, божественному. Дворцовое позолоченное дерево выступало противоположностью тленным созданиям природы. В мифологическом плане оно отсылало зрителя в чертоги богов. По этой же причине правители соперничали содержимым своих сокровищниц.

Обратимся к трактату «О церемониях» Константина Багрянородного. Иноземные послы входили в величественный тронный зал, где логофет задавал им через переводчика вопросы. После официальных приветствий начинался новый акт приема, состоявший в занимательном зрелище. Особая роль отводилась золотому трону Соломона. На разных частях трона сидели золотые птицы, которые в надлежащих случаях начинали петь. Трон был украшен фигурами львов. Близ трона за завесой и вне ее стояли органы: один золотой, украшенный эмалью и драгоценными камнями, другой серебряный. Перед троном стояло золотое дерево с сидящими на нем птицами, которые могли петь.

В общей главе придворного Устава, носящей заглавие «Что должно соблюдать, когда прием происходит в большом зале Магнавры, когда цари сидят на троне Соломона» сказано: «Когда логофет предлагает свои обычные вопросы, то львы начинают рычать, птицы как на троне, так и на дереве начинают петь гармонично, а звери, находящиеся на троне, поднимаются на своих подножиях. В то время, когда все это так происходит, вносятся дары протонотариями дрома, и спустя немного начинают играть органы, а львы успокаиваются, птицы перестают петь, и звери садятся на своих местах. Когда же осмотрят дары, то чужеземец по знаку, данному логофетом, кланяется и удаляется, а в то время, когда он следует к выходу, то его шествие сопровождается звуками органов, ревом львов и пением птиц, поющих каждая сообразно своей породе, а все звери снова поднимаются на своих ступеньках. Когда же чужеземец проследует за завесу, то органы перестают играть, птицы петь, а звери садятся на своих местах»^{87}.

Картину предписанного церемониала подтверждают наблюдения итальянского дипломата и историка Лиутпранда Кремонского (922–972). Прием послов действительно сопровождали механические фигуры: «Есть в Константинополе по соседству с дворцом помещение удивительной величины и красоты, которое греки, ставя «V» вместо дигаммы, зовут Магнавра, то есть magna aura. Так вот, как ради испанских послов, недавно туда прибывших, так и ради меня и Лиутфрида, Константин велел приготовить его следующим образом. Перед императорским троном стояло бронзовое, но позолоченное дерево, на ветвях которого сидели птицы различных видов, тоже бронзовые с позолотой, певшие на разные голоса, согласно своей птичьей породе. Императорский же трон был построен столь искусно, что одно мгновение казался низким, в следующее — повыше, а вслед за тем — возвышенным; [трон этот] как будто охраняли огромной величины львы, не знаю, из бронзы или из дерева, но покрытые золотом; они били хвостами о землю и, разинув пасть, подвижными языками издавали рычание. И вот, опираясь на плечи двух евнухов, я был введен туда пред лик императора. Когда при моем появлении львы зарычали, птицы защебетали, согласно своей породе, я не испугался и не удивился, ибо был осведомлен обо всем этом теми, кто хорошо это знал»^{88}.

Согласно Хронике Симеона, золотое дерево с поющими птицами мастера сделали для византийского императора Феофила (829–842): «Любитель украшений, этот Феофил соорудил при помощи начальника златокузнецов, человека весьма разумного и родственника патриарха Антония, [так называемый] Пентапиргий[41] [изначала] и два огромных органа, целиком из золота, украсив их различными камнями и кристаллами, а также золотое дерево, на котором сидели воробьи и искусно пели посредством некоего механизма, [подводящего воздух по потайным каналам]» (Хроника Симеона. 130. 9). Эти диковинные агрегаты и через сто лет еще исправно работали и были активно задействованы в дворцовом церемониале, как о том свидетельствует трактат Константина Багрянородного «О церемониях».

Золотые деревья с вечными плодами из минералов были универсалией средневековых культур. Они украшали дворцы правителей от Константинополя до Багдада и Цейлона. Знак сакральности — эпитет «золотой», — отсюда дерево с золотыми плодами.

Такие же вечные деревья украшали сад халифа ал-Мутаваккиля (847–861) в Самарре и дворец халифа ал-Муктадира (908–932) в Багдаде. Во дворце в Багдаде, посреди круглого пруда с прозрачной водой, стояло дерево с восемнадцатью сучьями, ветви которых были из серебра — небольшое количество было из золота, — и на них висели разноцветные листья, которые трепетали подобно листьям настоящего дерева. На ветвях сидели разные птицы из серебра и щебетали. Рассказывают, что в 917 г. это поразило византийского посла больше, чем все остальное^{89}. Видимо, посла удивило не само искусственное дерево с трепещущими листьями и поющими птицами, а то, что оно было копией византийского образца.

Золотая оливковая ветвь с изумрудным плодом из сада античных богов превратилась в арабский талисман — медное дерево с медной птицей, оживающей в сезон оливок. Нелинейный характер перехода мифологического в магическое делает невозможным ближе проследить пути сюжета.

Собиратель диковинок Ибн Факих ал-Хамадани в «Книге стран» (903 г.) рассказывает о том, как второй халиф Умар ибн ал-Хаттаб (634–644) спросил у дихкана Нижней ал-Фаллуджи о чудесах этой провинции. Тот поведал о семи городах мифического Вавилона, в каждом из них было нечто удивительное. В царском городе имелась магическая карта владений. С ее помощью насылались бедствия на бунтующие провинции.

«В городе, в котором живет царь, есть дом, в котором нарисована вся земля с областями, и городами, и реками, и когда не ладится дело по поводу хараджа (налога) или чего-нибудь другого с жителями какого-нибудь города, он отводит [на рисунке] в каналы речные [воды], и они затопляют и уничтожают их посевы и все то, что имеется в городе. [Это продолжается до тех пор], пока они не отвращаются от своих действий, тогда он затыкает пальцем эти реки, и вода перестает поступать в их города» (Ибн ал-Факих, с. 57).

Описание «вавилонских» чудес у Ибн ал-Факиха сходно с тем, что говорится в книге Ибн Хордадбеха, что указывает на общий источник сведений. Таким источником могла послужить книга «О четырех чудесах» знаменитого ученого Хишама ибн Мухаммада ал-Калби (738–819)^{90}. Ибн Хордадбех ссылается на этого автора.

«Сообщает Хишам ибн Мухаммад (ал-Калби). Он говорит: «Мне рассказали, что человек, которому я доверяю, [а именно] Хумайд ибн Бахра — дихкан Нижней ал-Фаллуджи, побывал в четырех больших диковинных городах. В первом из них, который был древним, находилось изображение земли со всем, что на ней имеется. Когда некоторые люди этого владения отказываются от уплаты ха-раджа, [по указанию повелителя] реки пробивают [плотины] и затопляют [их земли]. Как бы они не старались [восстановить] плотину, им это сделать не удавалось, пока они не выплачивали положенный харадж. Когда [повелитель] ставил преграду на изображении их реки, реки в их стране тоже преграждались» (Ибн Хордадбех. § 81).

Можно сомневаться, что Хумайд ибн Бахра побывал в городе, где имелась волшебная карта мира, потому что эта история относится к очень древним временам. За полторы тысячи лет до арабских географов ее рассказал греческий историк Геродот. В первоначальном варианте карта вообще не фигурирует, нет речи и о магическом воздействии на плотины, и в целом рассказ производит впечатление достоверного.

«Есть в Азии долина, окруженная со всех сторон горой, а через эту гору ведет пять узких проходов. Эта долина принадлежала некогда хорасмиям и лежит на границе земель хорасмиев, гирканов, парфян, сарангов и фаманеев. Со времени же персидского владычества они подвластны персидскому царю. Так вот, с этой окружающей [долину] горы стекает большая река по имени Акес. Эта река, разделенная на пять рукавов, прежде орошала земли упомянутых народов, так что из каждого прохода вытекал свой рукав. Однако со времени подчинения персам эти народы очутились вот в каком положении. Царь повелел закрыть горные проходы и построить на каждом шлюзы. Поэтому вода не могла больше вытекать [через проходы], и долина, окруженная горами, обратилась в озеро, так как река разливается по равнине, но выхода не имеет. Так вот, те племена, которые прежде пользовались этой водой для орошения, стали терпеть ужасные лишения. Зимой, конечно, божество, как и в других местах, посылает также и им дожди; летом же просо и сезам, которые они сеют, постоянно испытывают недостаток влаги. Когда нет уже больше воды, они едут в Персию вместе с женами и, остановившись перед вратами царского дворца, начинают громко и жалостно вопить. Царь же, видя крайнюю нужду просителей, велит открыть шлюзы, ведущие в их страну. Когда же их земля вдоволь напитается водой, царь приказывает опять закрыть шлюзы и открыть другие, ведущие в землю тех племен, которые больше всего после них нуждаются в воде. Однако, как я узнал, царь взимает за открытие шлюзов большие суммы денег (сверх податей). Так обстоит дело» (Геродот. III. 117).

Река Акес отождествляется с Тедженом-Герирудом Серахского оазиса, а сведения о плотине указывают на ирригационные работы в период Ахеменидской династии^{91}.

В рассказах арабов о диковинной карте и у Геродота речь идет о царской плотине, запирающей воды реки. В первом случае разрушение водной преграды приводит к затоплению возделанных земель; искусственно вызванное бедствие является наказанием непокорных областей. Во втором случае вода служит средством жизни. Инверсия связана со стратегией Арабского халифата по сбору налогов с отдаленных провинций. В обоих вариантах шлюзы открывают и закрывают по воле царя, т. е. царь выступает в роли божества, наделяющего водой. Это обстоятельство указывает на то, что арабам известен античный сюжет. Магический характер манипуляций с картой вторичен. Древнеперсидский сюжет о царской плотине превратился в арабскую диковинку.

Рассказ дихкана Нижней ал-Фаллуджи о царском пире, записанный историком Хишамом ибн Мухаммадом ал-Калби (738–819), сохранился у двух авторов. Рукопись сочинения Ибн Хордадбеха обрывается на последнем предложении. Продолжение рассказа восстанавливается по Мешхедской рукописи Ибн ал-Факиха^{92}. Сразу скажу, что смысл эпизода неясен.

«Сообщает Хишам ибн Мухаммад (ал-Кал-би). <...> В другом городе был бассейн. Если царь желал собрать к себе на трапезу [людей], любимец его приходил с нравившимся ему напитком и выливал его в тот бассейн; все это смешивалось. Затем вставали виночерпии, брали сосуд, и кто вливал в его сосуд что-либо... [каждый из них пил свой принесенный из дому напиток]» (Ибн Хордадбех. § 81).

У Ибн ал-Факиха инициатором расспроса о диковинках страны является халиф Умар ибн ал-Хаттаб (634–644). Рассказ о пире повторяется без изменений, что указывает на общий исходный текст. «Во втором городе есть большой бассейн, и когда царь собирает людей для трапезы, каждый из присутствующих приносит из своего дома напитки, которые радуют его, и выливает их в этот бассейн, и, когда они усаживаются за питье, каждый пьет свой напиток, который он принес из своего дома» (Ибн ал-Факих, с. 57).

В позднем персидском сборнике из сюжета исчезло упоминание о царском статусе пира и разнообразии напитков. Рассказ о диковинках, как уже не раз отмечалось, сжат до предела. «Вавилон, говорят, выстроили волшебники. Там было много удивительного. Например, был выстроен хауз. Когда они [собирались] пить вино, то каждый приносил свое вино и выливал в тот водоем. Вина никогда не смешивались между собой, и каждый пил свое» (Чудеса мира. 120). Если в нашем распоряжении была бы только эта версия, то она ни при каких условиях не подлежала бы расшифровке. Впрочем, и вариант ал-Калби не дает шансов на разгадку.

Напитки, смешанные в бассейне, в силу какой-то неясной причины оказываются несмешанными. Перед нами диковинка, парадокс, нечто невозможное, подчиненное неведомым законам. Предположим, что чаша, где вина не смешиваются, из мира богов перенесена в земную реальность. Здесь «смешанное» означает «раздельное». Процесса нет. Так, например, О. М. Фрейденберг объясняла суть дня Сатурналий или дня Нового года: моментов слитности и раздельности как чего-то обособленного нет, и даже смена и неизменность сосуществуют. «Сатурналии, этот праздник, полный движения и живости, иллюстрирует тот же простой образ неподвижно сменяющейся жизни. Я уже сказала, что «год» есть вечно светящее небо, вечно рождающая земля; но светить и рождать — то же, что жить и умирать, и множество небес, множество земель (столько же, сколько и людей, зверей, злаков, вещей) то и дело меняется, умирает, оживает. Лиц нет, есть маска»^{93}.

В контексте царского пира это удивительное обстоятельство вытесняет две несуразности: на царский пир со своим вином никто не ходит; и второе, зачем напитки смешивают, если в итоге каждый пьет то, что принес.

Полагаю, что в исходном сюжете пиршество проходило во дворце византийского императора.

В нашем распоряжении есть три текста: греческий, арабский и персидский, где говорится о царском пире в Константинополе, что дает возможность сравнить реальный сценарий праздника с его выдуманной копией. В первом случае видим чашу с вином, смешанным с медом, а во втором — из резервуара, скрытого от глаз, наполняются чаны разными жидкостями. Между двумя картинами и проходит путь превращения водяного автомата в талисман, путь от механики к магии. Но ни в одном из трех рассказов нет парадоксальной диковинки, когда напитки, слитые в водоем, остаются несмешанными. Все эти свидетельства лишь подводят к барьеру, за которым творится нечто не разгадываемое. Исторический или литературный анализ бесполезны перед лицом мгновенного (квантового) перехода пиршественной сцены в диковинку.

В правление императора Феофила (829–842) был построен зал для праздничных представлений, где всех желающих угощали вином из царской чаши.

«Этот император строит во Дворце Триконх, так называемую Сигму и трибуны, где стоят димы, установив и фиал, где происходит так называемый саксимодексим, когда кони обеих партий проходят в золотых попонах» (Хроника Симеона. 130. 36). Триконх — это большой зал. Сигма — полукруглая галерея, напоминающая в плане букву «С» (сигму). Продолжатель Феофана пишет: «Выход из Триконха ведет в так называемую Сигму, получившую наименование по сходству с соответствующей буквой. Цветущей красотой стен он подобен Триконху: оба они выложены разноцветным мрамором. Крыша у Сигмы крепкая и роскошная, поскольку водружена на пятнадцать колонн докиминского камня. <...> Перед колоннадой Сигмы находится открытый двор, в середине которого стоит медная чаша, края которой покрыты серебром. Она имеет золотую шишку и называется Мистической чашей Триконха, получив такое наименование от сооруженного вблизи Мистирия и здания с тремя конхами. Невдалеке от нее находятся ступени из белого приконисского камня, посреди которых стоит мраморная арка, поддерживаемая двумя тончайшими колоннами. В широкой части Сигмы стоят два льва с разинутыми пастями. Они испускают водяные струи и наполняют влагой все ее пространство, доставляя великую усладу. Во время приемов чаша бывала наполнена фисташками, миндалем и орехами, смешанное с медом вино вытекало из шишки, отведать его мог каждый желающий из присутствовавших, включая всех музыкантов, а также тех, кто стройно пел под музыку. Димы, горожане вместе с воинами из пригородных отрядов, стоя на ступенях, составляли царскую свиту. <...> А над всеми возвышался василевс; исполненный всякой радости, он восседал на золотом, усеянном драгоценными камнями троне, и поднимался с него не прежде, чем приписывают это уставные и царские книги, и не раньше, чем насладится зрелищем прыжков и танцами горожан»^{94}.

Итак, в царском дворце имеется открытый двор с большой медной чашей, наполненной вином, смешанным с медом. Во время праздничных приемов (царского пира) всех приглашенных угощали этим напитком. Так выглядела ситуация до того, как она превратилась в диковинку.

В описании достопримечательностей Константинополя в географическом сочинении Закарийи ал-Казвини внимание сосредоточено на воображаемой конструкции: двенадцать колонн с изваяниями соединены с тайным резервуаром по принципу сообщающихся сосудов. Утверждается, что в главный церковный праздник из изваяний льются разные напитки. Возможно, это и есть искомый водоем, где их смешивают.

«Кустантинийа. Резиденция царя ар-Рума. Между ней и страной мусульман — Соленое море. Город построил Кустантин сын Севируса, властителя Румийи во времена Шабура Зу-л-актафа, а между ними велись войны. Место для города было определено мудрецами, и такого города никогда не было раньше и никогда после него не будет.

О величии и красоте его ходит много легенд. Город выглядел так, как здесь изображено. Но сейчас от этого вида почти ничего не осталось, хотя город огромен. В нем находится дворец царя, окруженный стенами, протяженность которых — фарсах по кругу. Во дворце триста железных ворот, а внутри его — царская церковь с золотым куполом. В церкви десять дверей — шесть из золота и четыре из серебра. Место, на котором стоит царь, размером четыре на четыре локтя, и оно инкрустировано жемчугом и яхонтом. Место, где стоит священник, размером шесть на шесть пядей и сделано из цельного куска химйаритского ладана. Все стены церкви покрыты золотом и серебром. Перед нею двенадцать колонн высотою в четыре локтя, и на каждой из них изваяние в виде человека, царя, лошади, льва, павлина, слона или верблюда. Рядом с ними есть резервуар. Если пустить в него воду, то наполнится он до самых изваяний на вершине колонн. Когда наступает Вербное Воскресенье, а это их праздник, то из резервуара наполняют по отдельности чаны маслом, вином, медом, розовой водой, уксусом, смешанным с гвоздикой и мускусом, а также отдельный чан с чистой водой. Резервуар снаружи закрыт, так что его никто не видит. И вот из уст этих изваяний начинает литься вода, сладкие и прочие напитки. Тогда причащается царь, его свита и все, кто вышел вместе с ним на праздник»^{95}.

Следует уточнить, что скульптуры украшали не соборную площадь Константинополя, а ипподром. Медные фигуры считались талисманами, поскольку могли двигаться. По свидетельству крестоносца Робера де Клари, «вдоль этой площади была стена, которая имела с добрых 15 стоп в высоту и 10 — в ширину; и сверху на этой стене были фигуры и мужчин, и женщин, и коней, и быков, и верблюдов, и медведей, и львов, и множества других животных, отлитых из меди. И все они были так хорошо сделаны и так натурально изваяны, что ни в языческих странах, ни в христианском мире не сыскать столь искусного мастера, который смог бы так представить и так хорошо отлить фигуры, как были отлиты эти. Некогда они обычно двигались силою волшебства, как бы играючи, но теперь уже больше они не играют»^{96}.

В персидской версии рассказа о том, каким способом наполняются водой или вином мраморные чаши в царском соборе в Константинополе, говорится о талисмане, который приводит в действие сложное техническое устройство. Колонны с изваяниями перенесены в церковь. Вино льется из их ртов в небольшие мраморные водоемы, откуда все царские люди получают чашу вина.

«Говорят, у кесаря Рума есть церковь, в ней десять покрытых позолотой дверей, усыпанных красными рубинами. В церкви есть ложа, где сидит властитель Рума. Ее размер — сорок локтей на сорок локтей, сделана она из мрамора и украшена жемчугом и рубинами. Нижняя часть стены невидима. Есть также место для проповедей епископа, который является наставником того народа. Там он молится. Из древесины алоэ сделан престол в шесть локтей [ширины]. К нему прибит золотой крест, усыпанный жемчугом. Когда в храм прибывает государь, епископ на тех подмостках [начинает] вести общую молитву. Весь пол собора устлан золотыми и серебряными плитами. В четырех местах собора — просторные залы. Площадь каждого зала — двести на двести шагов.

Посередине каждого зала установлена колонна из мрамора. На их капители из золота сделаны фигуры животных: льва, коровы, слона и птицы, — так, словно они живые. По ту сторону купольного здания на расстоянии двухсот шагов выстроен пруд. С помощью талисмана вся вода, которую наливают в пруд, поднимается по колоннам вверх и выливается изо ртов фигур наружу и стекает вниз. В день праздника водоем наполняют вином и бросают в него несколько харваров лаванды, измельченной корицы и гвоздики. Сверху водоем накрывают. Когда государь войдет в церковь и бросит взгляд на изваяния, из их рта начинает литься вино. Под каждой колонной сделан небольшой водоем из мрамора, дабы вино стекало туда. Все, кто бывает на службе у государя, идут в церковь, и им дают чашу вина» (Чудеса мира. 107).

Действие водяных автоматов подчинялось правилам механики. Для непосвященных же в суть этого искусства вода или вино льются благодаря талисману. Талисман управляет потоками напитков; об их смешении нет речи. На здравый взгляд, вообще нет необходимости в смешении жидкостей. «Вавилонская» диковинка же бросает вызов природным законам. На царском пиру царит магия: вопреки естеству напитки, вылитые в бассейн, не смешиваются. Невообразимая диковинка отменяет талисман за ненадобностью. Их конфликт обусловлен расхождением «механического» и магического мышления.

В список семи вавилонских диковинок входит зеркало, с помощью которого близкие люди могли узнать, здоров или болен их родственник, находящийся неизвестно где. Они могли увидеть его, просто взглянув в зеркало. Все выглядит так, словно зеркало «читает» мысли вопрошающих. Зеркало предстает узкоспециализированным магическим предметом. В рассказе отсутствуют подробности гадания, что указывает на утрату ритуальных смыслов.

В изложении Ибн ал-Факиха ал-Хамадани предсказание не требовало особых ухищрений: «В Вавилоне семь городов, и в каждом городе имеется какое-нибудь диво удивительное, какого нет в других [городах]. <...> В четвертом городе есть стальное зеркало, если человек находится вдалеке от членов своей семьи, и они хотят узнать о его здоровье, они приходят к этому зеркалу, смотрят в него и видят положение, в котором он [находится]» (Ибн ал-Факих, с. 57–58).

В персидской космографии этот рассказ изложен предельно кратко: «Вавилон, говорят, выстроили волшебники. Там было много удивительного. <...> Кроме того, [там] было изготовлено железное зеркало. В зеркале отражалось состояние пропавшего» (Чудеса мира. 120). Перед нами настоящая диковинка — окаменевший осколок некогда живой картины. Наша задача — восстановить ее.

Представления о магической силе зеркал связаны с их особенностью отражать и тем самым удваивать реальность. При этом отображаемый мир воспринимался как особый мир. С помощью зеркала можно было проявить будущее. Поскольку, в нашем случае, гадание ограничено одним вопросом, область поисков сужается до конкретной процедуры. Вот один из примеров античного гадания о том, выздоровеет больной или нет. Описание обряда показывает, что первична вода, а зеркало — вторично; оно всего лишь дублирует отражающую поверхность воды. Не зеркало названо правдивым, а храмовая вода.

По свидетельству Павсания, перед святилищем Деметры в Патрах имелся водный источник. «Со стороны храма его отделяет целая стена из наваленных камней, спуск к нему сделан с внешней стороны. Тут практикуется верный способ гадания не по всем вопросам, а только по вопросам здоровья. Сюда спускают зеркало, привязав его на тонкую веревку, и, опуская его прямо, стараются не погружать его глубоко в источник, но так, чтобы вода только касалась ободка зеркала. Затем, помолившись богине и совершив воскурение фимиамом, смотрят в зеркало. И оно показывает им болящего живым или мертвым, — настолько правдива эта вода» (Павсаний. VII. 21. 12). Любопытно, что при раскопках в святилище Деметры в Нимфее (Крым) найдены три зеркала^{97}.

Гадание в святилище Деметры по структуре сходно с гаданием в одном из мифических городов Вавилона. В обоих случаях вопрошают о состоянии больного, и зеркало показывает его живым или мертвым. Совпадение сюжетной линии указывает на то, что арабская диковинка восходит к описанию греческого обряда. Есть основания привлечь для сравнения и другие материалы.

В «Соннике» Артемидора объясняется, что означает смотреться в зеркало во сне: «Увидеть себя осунувшимся или подурневшим никому не благо, ибо оно означает болезни и уныние, так же, как видеть свое отражение в воде предрекает смерть сновидцу или кому-нибудь из его ближайших родственников» (Артемидор Далдианский. Сонник. II. 7)^{98}.

С помощью зеркала смотрели в иной мир. Когда архиепископ Исидор Севильский (ок. 630) пишет о тех, кто гадает по воде, он излагает античные материалы: «Гидроманты называются так от воды, поскольку гидромантия — это вызов теней демонов путем всматривания в воду, и разглядывание их образов или наваждений, там же [в воде] и внимание их, когда они с кропленьем крови, как утверждают, выведывают нечто у обитателей преисподней. Этот род гадания (divinatio), говорят, занесен из Персии» (Исидор Севильский. VIII. IX. 12–13).

В этой теме есть особое измерение, и связано оно с вавилоно-ассирийскими гаданиями, когда по виду налитого на воду масла гадатели предсказывали будущие события, в том числе и исцеление или смерть больного. Таблица, содержащая свод пророчеств, переведена и проанализирована А. Л. Вассоевичем^{99}. Приведу из нее пять вариантов.

«(3) [Если масло на во]ду я налил и края не достигло оно, но растечется в длину — судьба — боль[ной выздоровеет]. (4) [Если масло] при наливании моем на воду облик крови примет — судьба — больной умрет». «(10) Если масло при наливании моем на воду утонет, дно чаши схватит и наверх не поднимется — больной умрет, войско, ушедшее в поход, не вернется. (11) Если масло при наливании моем на воду утонет, дно чаши схватит и пузырь воздуха выбросит — больной выздоровеет. (12) Если масло утонет, дно чаши схватит и пузырь масляный выбросит — больной умрет».

Комментарий А. Л. Вассоевича о сути предсказаний: «...поверить в то, что существует взаимосвязь между формой или цветом масляного пятна в чаше с водой и исцелением или смертью больного, чрезвычайно трудно. Тем большего восхищения заслуживает проницательность Карла Густава Юнга, кстати сказать, не один год отдавшего изучению китайской книги «И Цзин», когда он вдруг понял, что объективная основа древних гаданий — это соотнесенность всех происходящих в мире процессов с данным моментом времени, т. е. «то, что рождено или создано в данный момент времени, обладает качеством этого момента времени»^{100}. Большинство древних пророчеств строилось не на выявлении причинно-следственных связей, а на принципе соотносительной одновременности. В конечном счете все определяет индивидуальная ориентация на предсказуемость или непредсказуемость событий.

В греческом магическом папирусе из Египта изложена процедура гадания по воде в сосуде. После молитвы и воскурений предписывалось следующее: «...возьми медный сосуд или блюдо или чашу, какие не пожелаешь, лей воду, если вызываешь небесных богов — живую, если наземных — морскую, если Осириса или Сараписа — речную, если мертвых — воду источников, положи на колени сосуд, долей масла, а сам, нагнувшись над сосудом, говори нижеследующую молитву и призывай какого пожелаешь бога, и спрашивай, о чем желаешь, и будет тебе дан ответ, и скажет он тебе обо всем. Когда же он ответит, избавься от него аполисисом — ты изумишься, — пользуясь той же самой молитвой»^{101}. Масло добавляют в воду, но за конфигурацией пятен не следят, что указывает на забвение исходного кода. Ответ ожидают от богов. Лукиан Самосатский вкладывает в уста Зевса саркастические характеристики богов; о боге врачевания сказано следующее: «Асклепий, к которому пристают все больные, видит только страшное, трогает противное и с чужого несчастья собирает плоды собственного горя»^{102}.

Подведем итог. Суть «вавилонской» диковинки в том, что зеркало для предсказаний превращено в волшебный предмет. Достигнуто это путем вытеснения ключевого элемента — знаков, ниспосылаемых богами. В «вавилонском» зеркале вопрошающий видит больного в том или ином состоянии, тогда как процедура гадания предполагала лишь появление образов, требующих толкования.

В героическом мифе Персей обезглавил спящую Медузу Горгону, глядя в медный щит на ее отражение; по-другому увидеть ее невозможно. Персей пользуется зеркальной поверхностью своего щита, чтобы увидеть демона потустороннего мира. Обнаружить Медузу Горгону можно лишь в отражении медного зеркала. С помощью зеркала смертный имеет дело с нечеловеческим. По свидетельству Павсания, в Аркадии «при выходе из храма справа вделано в стену зеркало; если посмотреться в это зеркало, то свое лицо увидишь в нем или неясно, или совсем не увидишь, но статуи богинь, как самые статуи, так и трон, можно видеть совершенно ясно» (Павсаний. VIII. 37. 4). Храмовое зеркало ясно отражало лишь богов. Молящийся видел в зеркале вместо своего лица мрачную, неясную маску смерти. Вопрошающему являлась в отражении собственная смерть. Персей был носителем маски смерти, лица Ужаса, проступающего из Зазеркалья^{103}.

Ямвлих Халкидский поясняет, чем отличаются видения призраков от изображений богов. «Если они есть не сама истина, а нечто иное, бытие, то они не заключены в духах, являющих самих себя, и лишь представляются такими же истинными, как подобны формы, являющиеся в отражении, и тем самым они напрасно влекут мышление к тому, что не будет ни одним из высших родов. Сами же они будут отнесены к обманчивым заблуждениям, ибо неясно изображенное подражание действительности, которое становится причиной обмана, не подобает ни одному из истинных и ясных родов. Но боги и следующие за богами роды открывают свои истинные образы и ни в коей мере не демонстрируют свои призраки, подобные отражениям в воде или в зеркалах» (Ямвлих. II. 10).

Как на протяжении веков транслировались такие знания и умения? В некоторых магических практиках древних греков зеркало использовалось для предугадывания результатов лечения при укусах собаки. «Укушенные бешеной собакой боятся воды и редко живут [долго]. Спасаются [от смерти] пьющие [воду из сосуда, расположенного] справа от [шкуры] гиены, [или] приносящие в жертву щенка и пьющие из его желудка свернувшееся молоко вместе с водой. Если укушенным [бешеной собакой] людям показать зеркало, и они увидят там собаку, то они умрут, а если [они увидят] человека, они будут жить» (Тимофей из Газы. 26. 10–11).

Позже эти представления вошли в арсенал арабских врачей. Ибн Сина пишет о состоянии того, кого укусила бешеная собака: «Ни один [больной], начав бояться воды, не спасется при помощи лечения или чего-либо другого, особенно если он видит свое лицо в зеркале и не узнает себя или если ему кажется, что в зеркале собака»^{104}.

В конце концов этот сюжет перешел в разряд чудесных историй. «В области Танджа есть храм из мозаики. В храме из серебра сделан лев, на нем сидит человек. В руке он держит блестящее зеркало. Больному, который посмотрится в зеркало и увидит себя, станет лучше. Если же он не увидит себя [в зеркале], то умрет» (Чудеса мира. 141).

Путь превращения лечебных практик в диковинку всегда сопровождается утратой реального и мифологического контекста.

Пятый город из списка чудес Хишама ибн Мухаммада ал-Калби имел магическую защиту от врагов. Медный гусь на воротах шумно предупреждал обитателей города о проникновении лазутчика.

«В пятом городе есть бронзовый гусь на столбе из меди, поставленный на ворота города, и если в него проник соглядатай, то гусь гогочет так [громко], что его слышат жители города, и они узнают, что в него проник соглядатай» (Ибн ал-Факих, с. 58).

Рассказ повторяется в персидской космографии: «Вавилон, говорят, выстроили волшебники. Там было много удивительного. <...> Из меди [там] была сделана утка, она стояла на [городских] воротах. Когда в ворота входил лазутчик, утка крякала, и горожане ловили того человека» (Чудеса мира. 120).

Речь идет об искусстве древней египетской магии. Предания о египетской магии, представленные в многотомной энциклопедии мусульманского историка Таки-ад-дина ал-Макризи (ум. 1442), выявил и проанализировал арабист К. А. Бойко. Нижеизложенные сведения взяты из его статьи^{105}.

Свод «ал-Хитат» ал-Макризи изобилует рассказами о древних египтянах, которые создали талисманы в виде говорящих и движущихся изображений животных, птиц и людей. Говорится о магических изображениях таких птиц, как петух, гусь, орел или гриф. Выполнены они из золота, меди, бронзы или из сплавов. Фигуры птиц всегда укреплены на возвышении, будь то золотой шар на куполе гробницы царя, городские ворота, колонна или столб из меди, постамент из зеленого стекла. Их функция — охранять город от чужеземцев и даже диких зверей, а царские гробницы от расхитителей спрятанных там сокровищ. Хлопаньем крыльев и пронзительным криком механическая птица возвещает об опасности. Один из ранних легендарных рассказов такого рода принадлежит египетскому законоведу Ибн Букайру (770–847) и посвящен поискам сокровищ в гробницах, которые ведет арабский наместник страны 'Абд ал-Азиз ибн Марван. В качестве стража сокровищ там описан золотой петух на золотом столбе. В момент опасности он приходит в движение, хлопает крыльями и издает удивительный по своей силе крик.

Вторая находка К. А. Бойко проливает свет на происхождение интересующей нас загадки. В анонимном арабском сборнике под названием «Сокращение диковинок и чудес» есть рассказ, посвященный египетской жрице огня, царице и волшебнице Борсе, сотворившей стерегущий талисман. «В этих книгах коптов, — пишет ал-Макризи, — есть упоминание среди других царей — жрицы по имени Борса, которая вершила правосудие народу, восседая на огненном троне. Когда какой-либо человек приходил просить у нее справедливости, и если его дело было правым и он говорил истину, огонь отступал от него. Если же, напротив, это был лжец и обманщик, то, когда он приближался к огню, он тотчас же сгорал. <...> Именно эта царица приказала соорудить барана из твердого красного камня на пьедестале из того же материала. Затем она велела поместить на пьедестале железный стержень и просверлить камень, на котором находилась фигура барана, таким образом, чтобы стержень оказался сверху, и она велела поместить на кончике этого стержня челнок из бронзы, передняя часть которого была сделана как голова петуха, а задняя часть — как хвост той же самой птицы. Этот мельничный жернов из камня вращался вместе с бараном движениями ровными и точными. Она велела поместить это на склоне горы, на которой была выстроена впоследствии большая мечеть Ибн Тулуна, — да будет милосердие Бога над ним; вот почему еще называют ее горой барана, и ее будут так называть всегда. Когда какой-либо враг шел атаковать Египет, этот баран вращался как жернов и останавливался на той стороне, откуда враг шел, и в то же самое время этот петух пел».

На поверку вавилонская диковинка явилась египетским талисманом. При переходе сюжет был обезличен, египетский контекст стерт, таинство сведено к частному эпизоду поимки лазутчика.

Египетские талисманы оказались чуждыми для арабов, о чем свидетельствует следующий литературный пример. В средневековой арабской повести под названием «Книга о завоевании Йемена» отражены события ранней мусульманской истории, которым придан эпический размах, а некоторые элементы восходят к йеменским преданиям. По мнению Д. В. Микульского, возможной исторической основой повести явился поход мусульман, замысливших уничтожить святилище божества Зу-л-Халасы. Это божество имело форму белого камня. В повести священный камень язычников превратился в статую Господа Фарраша. К моменту создания повести уже прошли столетия с эпохи завоеваний, когда арабы познакомились с храмовыми скульптурами в Сирии, Египте и Индии. Поэтому камни аравийских святилищ «превратились» в «идолов», ведающих сокровенное.

В повести нас интересует единственный эпизод. По предписанию царя-язычника (именуемого в повести врагом Божьим) мастера изготовили из зеленого хризолита большого идола. Этот идол пророчествует, а при случае выявляет лазутчика. Каменный идол оживает, когда в него вселяется шайтан (шайтаны — категория злых духов, сотворенных из дыма и огня, самая строптивая и неверующая часть джиннов).

Пророк Мухаммад получает благословение от ангела Джабраила на войну с язычниками. Когда лазутчик по имени аз-Зубайр, отправленный Мухаммадом, проник в стан врагов и спрятался на высоком дереве, произошло нечто удивительное. «Вдруг раздался громкий крик, и вся долина задрожала. Тогда враг Божий сказал: «Ступайте и выясните, в чем дело». Они ушли, потом вернулись и сказали: «О, царь! Наше божество разгневалось на нас — из его рта идет огонь, а из носа дым». Услышав эти слова, враг Божий встал, вошел в храм, где стоял идол, простерся перед ним ниц, потом поднял к истукану голову и взмолился: «Великий Господь! Не гневайся! Не спеши с карой твоей. Если ты нас покараешь, то кто, кроме тебя, смилуется над нами? Да сбудется воля твоя». Тут этот проклятый замолчал, чтобы выслушать ответ. Сказал аз-Зубайр: «Вдруг шайтан вселился в идола и сказал: «Горе вам! За развлечениями вы оставили поклонение. Вы предались игрищам и забыли о тех благодеяниях, которые я вам оказал. Продолжаете веселиться, а тем временем появился среди вас Мухаммад-чародей, который послал к вам лазутчиком аз-Зубайра ибн ал-Аввама. Нападите на него — он сидит на таком-то дереве»^{106}. Далее повествуется о множестве сражений между войском мусульман и язычниками. В решающей битве появились ангелы — на серых конях, в зеленых райских одеждах — и обратили язычников бегство.

Удивительной особенностью третьего города из списка чудес Хишама ибн Мухаммада ал-Калби был барабан, с помощью которого узнавали о судьбе пропавшего без вести человека.

«В третьем городе [есть] барабан, подвешенный к его воротам, и когда кто-нибудь из жителей этого города отсутствует, и его родственникам ничего о нем неизвестно, и они хотят узнать, жив он или мертв, они бьют в этот барабан; если они услышат его голос, то значит, этот человек жив, а если не услышат, то значит, этот человек уже мертв» (Ибн ал-Факих, с. 57–58). Надо полагать, что речь идет о звуке (голосе) барабана.

В персидском переводе рассказа ситуация выглядит яснее: «Вавилон, говорят, выстроили волшебники. Там было много удивительного. <...> [Там же] на воротах висел барабан. Тот, у кого кто-нибудь пропадал из дома, ударял по барабану. Если раздавался звук, пропавший был жив, если же звука не было, он был мертв» (Чудеса мира. 120).

Сюжет о том, как узнавали о судьбе пропавшего человека, ударяя в барабан, не поддается разгадке. Найти какую-либо параллель мне не удалось. В доступных мне материалах удар в барабан выполнял сигнальную функцию либо запускал сценарий выхода из трудной ситуации. Если принять гипотезу о том, что барабан в гадании появился вследствие системной ошибки, и сосредоточить внимание на цели гадания, то увидим следующую картину.

В персидском историческом дастане «Дараб-наме» вопрошают колодец о судьбе близкого человека. Когда у правителя одного из островов в Средиземном море пропала жена, хаджиб советует ему узнать о ее судьбе так: «О шах, если в сторону моря идти, слева, на расстоянии одного фарсанга отсюда есть дерево, а под тем деревом — колодец, заколдованный Джамшидом. Если кто потерял близкого человека, подойдет к колодцу и спросит, где пропавший, из колодца раздастся голос, который скажет, где тот, о ком спрашивают» (Дараб-наме, с. 92). Это сказочный сюжет, где голос отвечает на вопрос.

Выше уже упоминался эпизод из «Правдивой истории» греческого ритора и сатирика Лукиана Самосатского (120–200) о путешествии на Луну к селенитам. «В чертогах царя я увидел еще одно чудо: на не особенно глубоком колодце лежит большое зеркало. Если спуститься в этот колодец, то можно услышать все то, что говорится на нашей земле. Если же заглянуть в это зеркало, то увидишь все города и народы, точно они находятся перед тобой» (Лукиан. Правдивая история. I. 26).

В поэме «О все видавшем» представления о смерти, сне, сновидении и судьбе сплетены в один узел. Гильгамеш погружается в загадочный сон, очевидно, с целью получить предсказание (вспомним аккадский эпос, где Гильгамеш бросает в колодец щепотку муки со словами: «гора, принеси мне видение ночью»)^{107}.

а) «Божий суд»: трудности перевода.

В шестом городе мифического Вавилона судебные состязания творились удивительным образом. Все участники процесса, включая судей, входили в водоем. Речь идет о хорошо известной архаической практике — судебном испытании водой, однако описание процедуры выглядит полным недоразумением.

«В шестом городе есть двое судей, сидящих в воде, и когда к ним приближаются двое спорщиков и садятся перед ними, тот из них, который говорит ложь, погружается в воду, а говорящий правду остается неподвижным» (Ибн ал-Факих, с. 58). Согласно другому рукописному варианту, оба тяжущихся лица представали перед двумя судьями и должны были перейти водоем; говорящий правду совершал это безопасно, а лжец тонул.

Смысл происходящего неясен. Держать судей в воде не было необходимости. Тест на истинность клятвы осуществляла божественная сила. Не случайно, при пересказе сюжета в персидской космографии судьи заменены талисманом. Любая диковинка, попадающая в поле зрения арабо-персидской литературы о чудесах, обретает магический характер. «У реки поместили талисман — двух судей. Тот, у кого была с кем-нибудь тяжба и он не смог доказать [свою правоту], приходил на берег реки и входил в воду. Если он был виновен, то опускался под воду» (Чудеса мира. 120).

Поскольку сюжет, переданный Ибн ал-Факихом, восходит к индийским клятвам и ордалиям (доказательство чему последует ниже), то обратимся к соответствующим материалам. По индийским правилам, испытуемый должен был сам полностью погрузиться в воду на определенное время; если он поднимется раньше, его признают виновным. Предписания были следующими:

«Теперь я объявляю по порядку превосходное правило об ордалии водой, [которая применяется в любое время года], за исключением зимней и прохладной поры, в реках, где течение не слишком быстрое, в морях, ручьях, естественных озерах, прудах и водоемах. [Испытуемому] надлежит погрузиться в воду в тот момент, когда из лука, не чрезмерно тугого, будут выпущены три стрелы: на какое расстояние — [известно] сведущему человеку. Известно, [что] сильный лук [посылает стрелу] на семьсот [хаста], средний — на шестьсот, [а] слабый — на пятьсот. Таково правило о луке. Пусть сильный мужчина встанет как опора в воде, доходящей ему до пупа, [а] обвиняемый опустится [в воду], обхватив его бедра. Быстроногий юноша пусть бежит изо всех сил от места, где выпущены стрелы, к средней [по удаленности] стреле. А [после этого] другой мужчина, столь же быстроногий, схватив среднюю стрелу, пусть быстро возвращается [в то место], откуда бежал этот [первый] человек. И если, вернувшись со стрелой, он не увидит [испытуемого] над водой, [поскольку тот находится], как должно, под водой, [судье] следует объявить о невиновности [испытуемого]. В противном случае, если видна [над водой] хоть бы часть его тела или он переместился с того места, где был первоначально, в другое, он [считается] виновным. <...> «Вода и огонь лучше всего определяют — где правда, где ложь, а поскольку огонь произошел от воды, постольку преимущественно испытанием водой знающие сущность дхармы определяют преступников. Поэтому ты должен, о Владыка вод, благословенный, спасти [невинного] в согласии с правдой» (Дхармашастра Нарады. А 304–317).

В «Вишну-смрити» описание процедуры испытаний не претерпело особых изменений^{108}.

В законах Нарады подчеркивается, что для очищения от подозрений обвиняемый погружается в воду. Так, если должник отвергает требования кредитора о возвращении долга, пусть кредитор подвергнет его испытанию ордалиями — огнем и водой. «Кого не жжет пылающий огонь [и] кого держат в себе воды, тот опровергает это обвинение. В противном случае он признается виновным» (Дхармашастра Нарады. А 240). Согласно Законам Ману: «Кого пылающий огонь не обожжет, и вода не заставит всплыть, и несчастье в скором времени не настигнет — его следует считать чистым, ибо, принося клятву (sapatha) [при выполнении этих ордалий], он был чист» (Законы Ману. VIII. 109)^{109}.

В религиозной мифологии Воды символизируют универсальную совокупность потенциально возможного; они предшествуют всякой форме и составляют основу всякого созидания. Погружение в Воды означает не окончательное угасание, а временное возвращение в область бесформенного, за которым следует сотворение «нового человека»^{110}. При испытаниях ожидалось, что Воды очистят невиновного, поэтому к ним обращались с мантрой: «О воды, вы — жизнь живых существ, созданы в начале творения. Считается, что вы причина очищения вещей и живых существ. Поэтому явите себя в испытании вины и невиновности»^{111}. Преждевременное всплытие указывало на то, что очищающие и регенерирующие силы воды не смогли завершить свою работу.

Суть испытаний заключалась в следующем. Обвиняемый, давший клятву в невиновности, должен был добровольно погрузиться в заклятую воду на время возвращения стрелы. Считалось, что преступник непременно всплывет раньше времени. Это и был признак ложной клятвы. В рассказе Ибн ал-Факиха видим другую картину: говорящий правду остается неподвижным, а лжец погружается в воду. Суть индийских испытаний полностью искажена, даже доведена до абсурда: судьи и спорщики сидят в воде; у лжеца почва уходит из-под ног. Искривление чужой реальности не связано с умыслом. Можно говорить об ошибке, вызванной трудностями перевода ментального свойства. Скажем, при испытании ядом считалось, что яд очистит невиновного и будет для него амритой (нектаром богов).

В индийской правовой традиции различались две категории свидетельств — «человеческие» и «божественные». Как отметила Н. Ю. Лубоцкая, предпочтение в судебном расследовании отдавалось «человеческим» свидетельствам, «божественные» могли быть использованы лишь в случае несостоятельности свидетельских показаний, порче или утере письменных документов; ордалия (divya) определялась как «то, что решает спорные дела, которые невозможно доказать с помощью «человеческих» форм доказательства»^{112}. В древнеиндийском юридическом трактате сказано: «Доказательства бывают двух видов: человеческое и божественное. Человеческое — документ [или] свидетели, божественное — это «весы» и другие [ордалии]. [Для тех дел], которые совершались днем, согласно правилам о сделке, в деревнях или городах и в присутствии свидетелей, ордалия как доказательство не применяется. Ордалия применяется как доказательство в делах, [происходивших] в лесу, в безлюдном месте, ночью, внутри дома, [в делах] о насилии или отрицании [получения] депозита» (Дхармашастра Нарады. А 28). Доказательства от богов получали в ходе клятв (śapatha) и ордалий (divya). Обвиняемого могли подвергнуть одному из видов испытаний: огнем, водой, на весах, ядом, освященной водой, неочищенными зернами риса, раскаленной золотой монетой, раскаленным лемехом, жребием. При всем разнообразии форм «божьего суда» их сущность заключалась в стремлении получить от богов тот или иной знак, который подтвердит или опровергнет обвинение в преступлении.

Поскольку рассказ, переданный Ибн ал-Факихом, не лишен логики, возникает вопрос: может речь в нем идет не об индийских практиках? Сомнения легко опровергнуть, равно как и показать, что вавилонская диковинка не является произвольным вымыслом. Рассказ о том, что ответчик, лгущий перед лицом судей, погружается в воду, отражает представления сирийцев о судебных испытаниях у индийцев. История появления этого текста связана с именем Бар Дейсана (Бардесана).

Сирийский ученый, астроном, математик, поэт, философ-гностик, богослов Бар Дейсан (154 — ок. 222) — уроженец города Эдесса в Месопотамии. Он автор не дошедшего до нас сочинения об Индии, которое цитировал в своих трудах ученик Плотина Порфирий (ок. 232 — ок. 301). Источником сведений Бар Дейсана об Индии были рассказы индийских послов, прибывших в Сирию в правление императора Марка Аврелия Антонина (218–222).

«Индийцы, прибывшие в царствование Антонина из Эмесы в Сирию, рассказали Бардесану из Месопотамии, а тот записал, что у них существует некое озеро, которое до сих пор служит местом испытания. К нему приводят обвиняемого, который отказывается признать свою вину. Некоторые же из брахманов испытывают их следующим образом. Они спрашивают у обвиняемого, хочет ли он подвергнуться испытанию водой, и того, кто не желает, они отсылают назад как виновного, чтобы он был наказан, а соглашающегося на испытание они вводят в воду вместе с [его] обвинителями. Обвинители также входят в воду, чтобы доказать, что они не клевещут [на обвиняемого]. Затем вошедшие в воду проходят в другую часть озера, где его глубина до колен для всех, кто туда вошел. Войдя туда, невиновный может смело идти, и вода ему будет до колен, виновный же, пройдя немного, погружается в воду с головой. Брахманы вытаскивают его из воды живым, передают приводящим и считают, что он должен быть наказан, за исключением осуждения на смерть. Но это бывает редко, так как никто не отваживается отрицать свой проступок, потому что [обязательно] будет изобличен испытанием водой»^{113}.

В обоих случаях (у Бар Дейсана и Ибн ал-Факиха) говорится о том, что в воду для испытания входят и истец, и обвиняемый; тот из них, кто лжет, помимо воли погружается в воду. Совпадение сюжетной линии и двух деталей указывает на то, что арабский рассказ следует сирийскому. Судьи в воде — подробность, добавленная при переводе. Так индийская ордалия превратилась в вавилонскую диковинку.

Итак, пути рождения диковинки проявлены. Все необходимые элементы для разгадки налицо. Мы знаем исходный индийский текст, к тому же он нормативный. Внутри традиции (социума) этот текст передается от поколения к поколению линейно. А вот передать его представителям другой культуры без искажений невозможно, поскольку на пути передачи стоит ментальный барьер. Сама процедура испытаний водой проста. Для индийцев мифологическую глубину выяснению истины придает божество Воды. При передаче описания ритуала сирийцам у последних возникла трудность с принятием мифологемы Воды. Для Бар Дейсана нет божества Воды, для него вода — физическая субстанция. Спрашивается, как в таком случае осуществляется проверка клятвы. В сознании воспринимающего происходит неконтролируемый срыв: мифологема Воды мгновенно замещается магическим элементом. Смена смыслов дает новую картину. Для испытуемого проверка выглядит уже как нечто сверхъестественное (у него буквально земля уходит из-под ног).

Диковинка всегда магична. Непременное условие ее рождения — вшитое в ритуал мифологическое досье. Это досье, вследствие своей непроницаемости, и превращает сюжет в диковинку, тогда как внешняя сторона события особо не искажается. Полученный вывод приложим ко всем диковинкам, появившимся при заинтересованном диалоге представителей разных культур.

В древнегреческих «Рассказах о диковинках», посвященных необъяснимым природным явлениям, упоминается озеро клятв в Сицилии. На табличке, посвященной божеству, записывали клятву и опускали в воду. Таким способом проверялась истинность клятвы. «Есть в этих местах и клятва, которая считается священной: приносящий клятву записывает ее на вотивной табличке и опускает в воду. Если клятва верна, табличка всплывает [на поверхность], если же клятва ложна, табличка, как утверждают, разбухает и тонет, а клятвопреступника предают огню. Таким образом, клятвопреступник становится жертвой очистительного жертвоприношения за клятвопреступление в священном месте» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 57). В чем суть диковинки, неясно.

Может быть, поменялись местами признаки проверки, ведь благополучным признаком считалось поглощение предмета. Так, например, в Эпидавре Лимере, в святилище Ино, имелось маленькое, но очень глубокое озеро. «В его воду во время праздника Ино бросают ячменные лепешки. Знаком счастья для бросающего считается, если вода их «приняла»; если же они плавают поверху (и не тонут), то это почитается дурным знаком» (Павсаний. III. 23, 8).

Для иных испытаний у индийцев существовало озеро истины. О нем Бар Дейсан также узнал от послов. Рассказ об озере, даже переданный без искажений, мог бы породить захватывающий сюжет. Эпизод сохранился в книге Порфирия «О Стиксе», который цитирует сочинение Бар Дейсана.

«Итак, у индийцев эта вода служит для испытания умышленных преступлений, а для испытания как неумышленных, так и умышленных преступлений и вообще праведной жизни служит другая вода, которой Барде-сан пишет следующее — я приведу его сообщение дословно: «Они говорили, что почти посредине их страны в очень высокой горе есть большая естественная пещера, в которой находится статуя высотой 10 или 12 локтей. Она стоит прямо, руки ее распростерты по типу креста. Правая половина ее лица мужская, а левая — женская, так же и правая рука, и правая нога, и вся правая часть [тела] — мужская, а левая — женская, так что всякий, глядя, дивится этому смешению, как неразделимо на взгляд несходство двух сторон в одном теле. Они говорят, что на правой груди этой статуи выгравировано солнце, а на левой — луна, на обеих руках искусно вырезано множество ангелов и все, что есть в мире, то есть небо, горы, море, реки, океан, растения и животные, и вообще все, что существует. Они утверждают, что эту статую бог подарил своему сыну, когда устраивал мировой порядок, для того чтобы был наглядный образец. Я спросил, — говорит он, — из какого она материала. Сандал[42]ответил мне, и другие подтвердили его слова, что никто не знает, из какого материала сделана эта статуя: она не золотая, не серебряная, не медная, не каменная и не сделана из какого-либо другого [известного] материала, а материал этот больше похож на очень твердую и не поддающуюся гниению древесину, но это не древесина. Они рассказали вдобавок, что некий царь захотел оторвать волос из волос вокруг шеи статуи. Тогда хлынула кровь, и царь так был устрашен, что едва пришел в себя благодаря молитвам брахманов. Они говорят, что на ее голове есть статуя бога, восседающего на троне. Они говорят также, что в жару вся статуя покрывается потом, тогда брахманы обмахивают ее, и пот исчезает. Но если ее не обмахивать, то пота будет так много, что он зальет землю вокруг статуи.

Далее в глубине пещеры, за статуей, на большом расстоянии от нее — тьма, и желающие вступают в нее с факелами. Они обнаруживают какую-то дверь, из которой вытекает вода и растекается у края пещеры. Через ту дверь проходят желающие испытать праведность своей жизни. Тем, кто чист от пороков жизни, удается беспрепятственно пройти в эту дверь: она широко отворяется, и они обнаруживают за ней большой источник воды, прозрачнейшей и сладчайшего вкуса. Находящиеся в осуждении с большими усилиями пытаются протиснуться через дверь, но им это не удается, так как дверь для них узка, поэтому они вынуждены сознаваться в своих проступках по отношению к другим, просят остальных молиться за них и в течение какого-то значительного времени соблюдают пост»^{114}.

Китайский паломник Сюань-цзан (602664) во время странствия по Индии прибыл в страну Магадха. Он посетил каменную келью, где в прошлом Татхагата три месяца проповедовал Учение. Внимание Сюань-цзана привлекла пещера в скале; ее называли «дворец асуров». Асуры — демоны, противопоставляемые благим божествам — дэвам. В глубине пещеры находился удивительный город, войти в который мог лишь тот, кто искупался в озере. Погружение в воду символизирует возвращение к доформенному, а выход — возрождение. Возможно, это и есть «озеро истины», о котором индийские послы поведали Бар Дейсану. Предание об озере таково.

«Некогда жил добродетельный человек, который глубоко постиг искусство заклинаний. Он увлек за собой своих друзей, и они сообща, четырнадцать человек, договорились пойти в эту пещеру. Когда прошли они 30 или 40 ли, все вокруг озарилось ярким сиянием, и увидели они город — с дозорными башнями, весь из золота, серебра и хрусталя. Как только эти люди подошли, то появились молодые девушки и встали у ворот, приветливо встречая их и оказывая им большое почтение. Пройдя далее, они подошли к воротам внутреннего города, и появились две служанки, и каждая несла золотое блюдо, наполненное цветами и благовониями. Они подошли с поклоном и людям этим говорят: «Вам следует сразу же искупаться в озере, умастить головы благовониями и украсить цветами, и лишь затем можно войти. Но не торопитесь, только этот владеющий искусством [заклинаний] человек должен сейчас войти». Когда же остальные тринадцать человек вслед за ним пошли купаться — только вошли в озеро, как сразу будто впали в забытье, и оказались они сидящими посреди рисового поля к северу от этого места, среди равнины, удалившись на расстояние 30–40 ли» (Сюань-цзан. Записки, с. 242–243). Те, кто не готов был к испытанию, впав в забытье (погрузившись в бесформенное), вернулись в прежнее состояние.

Водный источник, указывающий на праведного человека, древние греки обнаружили в Северной Африке. «Рассказывают, что во владениях Карфагена есть гора, называемая Ураний, богатая разнообразными породами леса, а также великим множеством цветов, так что благодатное это место и аромат цветущих растений привлекают толпы путешественников. В этом месте, как сообщают, бьет ароматный масляный ключ, запах которого напоминает запах кедровой смолы. Если подходящий к нему человек непорочного поведения, — ключ бьет бурлящей струей, как бы делая это очевидным для всех» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 113). Это типичный пример для парадоксографичных сочинений. В природе таких взаимосвязей не наблюдается.

b) Воображаемая Индия Флавия Филострата.

Флавий Филострат написал исторический роман о странствии пифагорейского философа Аполлония Тианского в Египет, Индию и к островам в Атлантике близ Испании. В Индии Аполлоний был с почетом принят мудрецами, обитавшими в горной крепости, защищаемой облаком. В обители мудрецов находился колодец, испускающий сияние, и пламенеющий кратер. При желании оба объекта можно представить как инструменты для получения доказательств от богов. Суть процедуры не описывается. Рассказ об обители мудрецов входит в композицию воображаемой Индии.

«...видел там колодец глубиною в четыре сажени, из полости коего исходило яркое синее сияние: в полдень, когда солнце стояло над колодцем, сияние это поднималось навстречу лучам и, возносясь, пламенело, подобно радуге. Впоследствии Аполлоний узнал относительно упомянутого колодца, что земля под ним красна от сандарака[43], а вода его почитается заповедной и потому не употребляется ни для питья, ни для орошения, но по всей Индии служит залогом клятвы. Вблизи колодца находится огнедышащий кратер, исторгающий свинцовое пламя, однако же ни дыма не испускающий, ни какого-либо запаха; лава из этого кратера никогда не извергается, но поднимается лишь настолько, чтобы не перехлестнуть за край жерла. Здесь индусы очищаются от невольных прегрешений — поэтому мудрецы именуют колодец «колодцем уличения», а огонь — «огнем прощения» (Флавий Филострат. III. 14).

Согласно исследованию Н. А. Корнеевой, ордалия освященной водой (kosa) — самая простая в выполнении; она заключалась в питье воды, которая использовалась при омовении изображения божества. Подозреваемый объявлялся виновным, если в течение одной-двух недель он или его близкие родственники претерпевали любой вид бедствия: болезнь, пожар, потерю собственности и т. д.^{115}.

с) Видел ли Сюань-цзан в Индии судебные испытания?

У паломников узкий культурный горизонт, над купцами довлеют частные интересы. И что существенно, в Индии те и другие ощущали себя чужестранцами. В силу языковых и ментальных барьеров зачастую они просто не понимали суть увиденного или услышанного. Их наблюдения пронизаны ложными толкованиями. Речь идет о недоразумениях, за которыми не стоит никакой мифологии. Но даже если удавалось избежать ошибки, сведения, полученные при расспросах, все равно были далеки от реального положения дел. Чужая культура всегда отражается в темных зеркалах. Проявления чужой культуры воспринимались наблюдателями как отклонение от нормы, как удивительные практики, как то, что не поддается объяснению. Оборотной стороной этих диалогов было появление литературы о странностях.

Сведения об индийских ордалиях, изложенные в книге китайского паломника Сюань-цзана, полностью подтверждают тезис о непрозрачности для чужестранца другой культуры. В описании испытаний им перепутано решительно все. Из рук Сюань-цзана китайцы получили целый ворох несуразностей. Это был богатый материал для любителей рассказов о чужеземных диковинках. Сама же ситуация с восприятием на слух чужих судебных практик типологически сходна с результатами общения сирийца Бар Десана с индийскими послами об обычаях их страны.

«Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан» («Да Тан си юй цзи») составлены буддистом Сюань-цзаном после путешествия в Индию, совершенного в 629–645 гг. Цель его паломничества заключалась не только в посещении святых мест буддизма — перед ним, как и перед другими паломниками, отправлявшимися в Индию, стояла задача приобретения буддийских текстов и обучения в индийских монастырях. Усвоение наследия требовало от монахов вживания в индийский текст, индийскую культуру, индийскую мифологию и философию. При столь глубокой разнице между двумя культурными традициями и во многом различавшемся сознании адепты формировавшегося китайского буддизма должны были пережить значительные «повороты» в своих представлениях, приобретая иное видение пространства мира, этических проблем, иной характер текстового мышления. Наиболее остро переживали эти метаморфозы именно те, кто действительно попадали в Индию и жили в этой стране в течение долгого времени^{116}. Готов ли был Сюань-цзан к внутреннему путешествию? — Несомненно. Его маршрут задан буддийским преданием, паломник владел санскритом, языковой барьер отсутствовал, но взгляд паломника устремлен в идеальное прошлое. Что и отразилось в его записке, где Сюань-цзан касается иных жизненных аспектов, в частности, судебных испытаний. В расспросные сведения вкрались немотивированные ошибки. Суть их такова: мифологическое стало магическим.

В восприятии китайского паломника Индия состоит из отдельных областей-царств, разделенных опасными для путешественников огромными лесами.

«Что касается нравов, то, хотя по характеру они горячи, в устремлениях своих очень честны. Стремясь к достатку, не наживают его неправедно. В делах чести достаточно деликатны. Они страшатся совершения грехов перед лицом посмертного воздаяния, легко относятся к занятиям земной жизни. Они не склонны к вероломству, почитая за святое верность своему слову. В делах управления весьма порядочны, притом что обычаи и нравы мягкие. Когда подлые и мелкие люди наносят ущерб государственным устоям, когда умышленно посягают на правителя, то эти дела тщательно расследуют и за это обычно сажают в тюрьму. При этом не подвергают казни, а предоставляют возможность жить или умереть. Если кто не признает правил человеческого общежития, наносит ущерб устоям общества, совершает предательство — тому или отрезают нос либо ухо, или отсекают руку, или отрубают ногу, или же изгоняют из страны, или ссылают в пустыню. За остальные провинности взимается небольшой штраф в возмещение за проступок. При расследовании судебных дел не применяют розог или палок. Если на вопросы дается правдивый ответ, то соответственно делу применяется положенная статья закона. Если же кто отказывается от обвинения, стыдится совершенного и приукрашивает свой проступок, то стремятся доподлинно расследовать дело и назначают ордалии. Всего имеется четыре вида ордалий: водой, огнем, весами и ядом. При испытании водой обвиняемого прикрепляют к мешку, наполненному камнями, пускают плыть по воде и через сравнение выясняют, правдив он или лжец. Если человек тонет, а камни плывут, то он совершил преступление. Если человек плывет, а камни тонут, то он ничего не скрывает. При испытании огнем раскаляют железо и сажают на него обвиняемого, а затем заставляют его наступить ногой и приложить ладонь; более того, велят лизать языком. Если он невиновен, то не получит повреждений, а если есть вина, то останутся раны. Для слабого человека, который не может выдержать жара, берут пригоршню нераскрытых цветов и высыпают их в пламя. В случае, если он невиновен, цветы распускаются, а если есть вина, то цветы обгорают. При испытании весами человека и камень уравновешивают на перекладине, а потом испытывают, который легче и который тяжелее^{117}. Если нет вины, то человека тянет вниз, а камень поднимается. Если есть вина, то камень оказывается тяжелее, а человек легче. При испытании ядом берут черного барана и надрезают ему правое бедро. Затем берут часть пищи подсудимого человека, смешивают ее с ядом и кладут в надрез. Если есть вина, то яд возымеет действие и [баран] умирает. Если нет вины, то действие яда прекращается^{118}. Так, применяя правила четырех ордалий, пресекают множество преступлений» (Сюань-цзан. Записки, с. 66).

Описание ордалии водой у Сюань-цзана — полное недоразумение. Буквально сказано следующее: если обвиняемый, привязанный к мешку с камнями, брошен в воду и тонет, а камни плывут, то очевидно, что он совершил преступление. В любом случае человек с грузом утонет. Мы уже знаем, что, по индийским правилам, испытуемый должен был находиться под водой определенное время. Объяснять ошибку Сюань-цзана нет необходимости. Есть и другой взгляд на эту ситуацию. Н. А. Корнеева полагает, что Сюань-цзан таки был очевидцем, а ордалия водой, которую он наблюдал, отличалась от представленных в дхармашастрах^{119}. Стало быть, Сюань-цзан, рассказав о четырех видах ордалий, все их видел. Других таких путешественников история не знает.

Находясь в Индии, ал-Бируни исследовал вопрос о клятвах и ордалиях. В этом ему помогали толкователи текстов, на что указывает знание мантр.

«Клятвы бывают разных родов в зависимости от размеров иска. Когда иск незначителен и истец удовлетворяется тем, чтобы обвиняемый принес клятву, последний произносит перед пятью учеными брахманами: «Если я лгу, пусть он получит в награду от моих трудов в восемь раз больше своего иска против меня». Более сильная клятва состоит в том, что обвиняемому предлагают выпить аконит, называемый брахмана, а это один из самых скверных видов аконита, и если он говорит правду, питье не вредит ему. Еще более сильная клятва состоит в том, что истца приводят к быстрому и глубокому потоку или глубокому и полному водой колодцу, и он обращается к воде со словами: «Так как ты принадлежишь к чистым ангелам и ведаешь тайное и явное, убей меня, если я лгу, и охрани меня, если я говорю правду». Затем пять человек хватают его и бросают в воду. Если он говорит правду, он не утонет и останется в живых» (ал-Бируни. Индия, с. 472).

Сюань-цзан пишет то же самое: обвиняемого бросают в воду, и если он тонет, то его признают преступником. Нет оснований полагать, что чужеземцев вводили в обман. Возникает сложный вопрос, что порождало такие выверты? Тот, кто найдет ответ на него, получит ключ ко многим диковинкам.

Самая высокая степень клятвы предполагала испытание огнем. Обвиняемый должен был пронести в руке раскаленный кусок железа или достать монетку из кипящего масла. Этот вид ордалии больше всего привлекал внимание чужеземцев, остальные виды клятв, как правило, оставались в тени завораживающего ритуала. Считается, что ее часто применяли на практике^{120}. На деле вероятность того, что судья назначит испытание огнем, была крайне ничтожной. Прежде чем дойти по восходящей до этой клятвы, стороны имели возможность решить судебный спор с помощью иных процедур. Скорее всего, никто из чужеземцев не видел своими глазами, как обвиняемый нес раскаленный докрасна кусок железа восемь кругов, или, по приговору брахманов, был брошен в поток. Сюань-цзан не исключение из этого ряда, он тоже не видел ни одного из испытаний, о которых ему рассказывали.

При восприятии на слух сведений об индийских судебных практиках картина была искажена до неузнаваемости. Трудности перевода превращали чужую картину в диковинку.

К чудесам Сарандиба (Цейлона) персы относили необыкновенно большие деревья. Для убедительности указывалось, что под сенью каждого из них могла укрыться тысяча мужей. На острове были и другие достопримечательности, заимствованные автором космографии из разных источников. Все они сосредоточены вокруг пика Адама — горы в южной части Цейлонского горного массива. На ее вершине — след ноги Будды, который мусульмане приписывали Адаму. В описании острова соединены четыре сообщения.

«На вершине горы в Сарандибе видны следы Адама, мир ему, каждый 70 локтей^{121}. Вечером появляется туча и поливает дождем следы Адама, мир ему. В других местах дождя не бывает. На горе той залежи яхонта и растут огромные деревья. Под сенью каждого дерева может сидеть одновременно тысяча мужей. Там живут люди. Когда они видят других людей, убегают от них» (Чудеса мира. 44).

Зачем такому числу людей одновременно прятаться в тени дерева? На первый взгляд, выражение «тысяча мужей» означает «множество» и указывает на то, что у дерева необычайно большая крона. Дерево определяется как смоковница индийская или фикус бенгальский (Ficus benghalensis L.). Оно описано в книге арабского ботаника Абу Ханифа (825–895). «Абу Ханифа говорит: это большое дерево, в тени которого могут поместиться тысячи людей. Оно растет как огромное ореховое дерево, листья его похожи на листья последнего, а плоды напоминают мелкий белый инжир, семена тоже такие же [как у инжира]. В нем есть некоторая неприятность, но его иногда едят» (ал-Бируни. Книга о лечебных веществах. 14).

Для смоковницы характерна особая жизненная форма — баньян: на горизонтальных ветвях взрослого дерева образуются воздушные корни, которые, достигнув земли, укореняются, превращаясь в стволы. У такого дерева окружность кроны покрывает сотни метров. Для древних греков, открывших для себя Индию во время похода Александра Македонского, смоковница была удивительным растением. Ее описание принадлежит ботанику Теофрасту, ученику Аристотеля:

«Корни индийской смоковницы обладают особой природой и особыми свойствами. Дерево пускает их из молодых побегов, они доходят до земли, врастают в нее и окружают дерево сплошным кругом не соприкасающихся со стволом, а отстоящих от него на некотором расстоянии корней»; «В индийской земле есть так называемая «смоковница», которая, как уже было сказано, ежегодно пускает корни из своих ветвей, причем не из молодых, а из прошлогодних и еще более старых. Корни эти, вросши в землю, образуют вокруг дерева как бы ограду и превращают его в своеобразный шатер, в котором обычно живут люди. Корни эти отличаются от побегов: они белее, в волосках, кривы и безлистны. Вершина этого дерева густолиственна; все дерево правильной круглой формы, очень большое: говорят, что оно бросает тень на две стадии; толщина ствола бывает иногда больше чем в шестьдесят шагов, обычно же в сорок. Листья на нем не меньше маленького щита, а плоды совсем маленькие, величиной с горошину нута и похожие на винную ягоду; поэтому эллины и назвали это дерево «смоковницей». Плодов удивительно мало не только по сравнению с величиной дерева, но и вообще. Растет это дерево возле реки Акесины» (Теофраст. Исследование о растениях. I. 7. 3; IV. 4. 4).

Пока не ясно, что побудило чужеземцев в эпоху Арабского халифата отнести индийскую смоковницу к числу диковинок магического свойства. Счесть ли указание на тысячу мужей загадкой? Да, полный текст загадки сохранился в «Книге стран» собирателя диковинок Ибн ал-Факиха ал-Хамадани (903 г.).

Рассказ о семи чудесах разных городов Вавилона Ибн ал-Факих заимствовал из сочинения знаменитого ученого Хишама ибн Мухаммада ал-Калби (738–819). Перс по происхождению, ал-Калби был историком и знатоком арабских древностей. Судя по его интересу к диковинкам (речь идет о его книге «О четырех чудесах»), именно он привнес в арабскую литературу тему медного дерева, заимствовав ее у перса Хумайда ибн Бахра (упоминается в аббасидских источниках как Jamīl b. buşbuhrā (ум. 16 г. хиджры / 637 г. н. э.), этот знатный персидский аристократ одним из первых принял ислам и сохранил свои земельные владения^{122}).

«В седьмом городе есть огромное дерево из меди, [такое] ветвистое, что подножье его не орошается [дождем], и если сядет под ним один, оно покроет тенью тысячу человек — всех до единого, но если число их превысит тысячу хотя бы на одного, то все они останутся под солнцем» (Ибн ал-Факих, с. 58). Такой взаимосвязи в природе не существует. Версия географа сохранила важное условие. Превышение суммы на одну единицу свыше тысячи влечет исчезновение тени, фактически исчезновение самого дерева, и указывает на значимость числа в тысячу мужей. Кто они? Перед нами загадка вселенского масштаба; поскольку смоковница индийская рассматривалась как прообраз «мирового древа», то его исчезновение было равнозначно завершению космического цикла.

В арабо-персидской традиции образ медного дерева восходит к железным деревьям ада, описанным в «Энциклопедии Абхидхармы» буддийского ученого Васубандху (IV–V вв.)^{123}. О мифологической глубине явления свидетельствует материал, собранный в книге арабиста А. Меца^{124}. Стволы пальм облицовывали вызолоченными металлическими пластинками — вот где сказывались вкусы древнего Востока! Еще персидские цари давали аудиенции в тени платанов, целиком облицованных серебром. Так же и в «новом павильоне» Багдада вокруг пруда из олова стояло 400 пальм, все одинаковой высоты в 5 локтей, стволы которых до самой кроны были облицованы резным тиковым деревом, скрепленным вызолоченными металлическими обручами. Цветущие «золотые» и «серебряные» деревья были произведениями чудесного сада богов. Египетские надписи Нового царства свидетельствуют о том, что листовое золото употреблялось для облицовки внутренних помещений царских дворцов и храмов в совершенно фантастических количествах. Эти свидетельства иероглифических текстов подтвердили и археологические изыскания. Достаточно сказать, что гигантские колонны Ра-месе-са II в Эп-эсове (современный Карнак) были обшиты золотом^{125}.

Превращение индийской смоковницы в медное дерево — пример средневековой комбинаторики, исключающий даже намек на фантастическое. Наличие сразу двух удивительных особенностей указывает на избыточность диковинного и искусственный характер всей конструкции.

Ответ же на арабскую загадку «тысячи мужей» следует искать в буддийском предании. В роли навигатора выступит китайский паломник Сюань-цзан. «Записки о Западных странах эпохи Великой Тан» были составлены Сюань-цзаном после путешествия в Индию, совершенного в 629–645 гг. Одна из целей его паломничества заключалась в посещении святых мест. Сюань-цзан описывает знаменитую смоковницу в Гандхаре. В тени священного дерева некогда сидели четыре будды. Ожидалось, что в течение настоящей кальпы здесь достигнут пробуждения 996 будд. Кальпа — полный мировой цикл, охватывающий эволюцию Вселенной и ее распад. В конце каждой кальпы происходит уничтожение миров и наступает «ночь Брахмы», по завершении которой начинается новая кальпа.

«Страна Гандхара[44]. С востока на запад около 1000 ли, с юга на север около 800 ли. Восточная граница проходит по реке Синдху. Столица имеет название Пурушапура[45], в окружности около 40 ли. Царская династия прервана, и [страна] подчинена Капише. В селениях — запустение, жители малочисленны. В главном городе есть один квартал, где имеется около 1000 дворов. Хлеба здесь родятся в изобилии, цветов и фруктов множество. Много сахарного тростника, из которого получают сахар. Климат жаркий, почти не бывает мороза и снега. Люди по характеру боязливы. Усердны в книжной учености, в большинстве склонны к иной вере, мало привержены истинному Учению. <...> В черте царского города, в северо-восточной его части, есть один древний фундамент. Прежде это была драгоценная башня, [хранившая] патру[46] Будды. После нирваны Татхагаты патра попала в эту страну, где в течение ста лет ей должным образом оказывалось почитание. Она перемещалась из страны в страну и теперь пребывает в стране Параса. За пределами города, на расстоянии 8–9 ли на северо-восток, стоит дерево пиппала[47] высотой около 100 чи. Крона его пышная, тенистая, густо сплетена. В прошлые времена под ним сидели четыре будды, и до сих пор сохранились изображения четырех сидящих будд. В течение настоящей кальпы здесь будут сидеть 996 будд. Скрытые духи земли охраняют их, и таится здесь божественный промысел» (Сюань-цзан. Записки, с. 74).

996 будд — 1000 будд без тех четырех, что уже являлись в мир, то есть будды будущего. В восприятии наблюдающей культуры тысяча будд космогонического мифа превратилась в тысячу мужей персидской книги чудес. Неизменным осталось лишь дерево, способное укрыть их своей сенью. Как только тысячный будда пробудится, завершится цикл земной истории. Следующий будда никогда не присоединится к тысяче избранных. Мир распадется, и тень мирового древа исчезнет.

В персидской книге чудес чужой миф о тысяче будд, утратив содержание, стал загадкой, не предполагающей разгадки: «Под сенью каждого дерева может сидеть одновременно тысяча мужей». Разве можно в ней усмотреть хоть намек на учение о космических циклах (великих кальпах)? Единственное в своем роде дерево, под которым, сменяя друг друга, обретут пробуждение тысяча будд, стало одной из достопримечательностей Цейлона, а у Хишама ал-Калби — диковинкой седьмого города мифического Вавилона. Мистерия, сжатая гравитационным полем чужой культуры в точку, пополнила архив бесполезных знаний. Задаваясь вопросом, что для арабов и персов в Средние века входило в категорию удивительного, следует принимать во внимание процесс растворения чужих мифов до простых элементов, так и не утративших притягательной силы.

Перечень чудес света Абдаллаха ибн 'Амра (VII в.) включает четыре медных талисмана: зеркало, скульптуру всадника, столб и дерево с птицей. У каждого из них в античности было свое мифологическое досье. Эту группу диковинок можно условно обозначить как «греко-римскую». Арабы отделили талисманы от их прошлого, не оставив и тени от античных мифов. Столь «рациональная» попытка избавиться от чужих мифов обернулась мгновенным вторжением магического. Все арабские талисманы магичны, их действие не предполагает естественных причинно-следственных связей. Рациональность арабов проявилась и в конкретной географии воображаемых талисманов. В картине мира раннего Халифата талисманы либо отмечают границы освоенного пространства, либо являются источником изобилия.

«Персидский» список семи «вавилонских» диковинок темен. Скрыты географические и этнические указания. Рассказы сжаты до предела. Первоначальные смыслы утрачены. Это набор масок, за которыми нет лиц. Единственное, что их роднит с «греческим» списком, так это превращение мифологических сценариев в магические. Столь глубокое сокрытие исходных сюжетов, видимо, обусловлено травмирующим отказом от персидского видения мира и сменой зороастризма исламом.

Все империи, упорядочивая завоеванное пространство, составляли каталоги чудес. Арабский халифат не был исключением из правила. «Греческие» и «персидские» диковинки, преодолев ментальный барьер, из «чужих» стали «своими», породив новую магическую реальность.

Абд ар-Рахман — 'Абд ар-Рахман ибн 'Абд ал-Ха-кам. Завоевание Египта, ал-Магриба и ал-Андалуса / Пер. с араб., предисл. и прим. С. Б. Певзнера. М., 1985.

Августин. О граде Божием — Блаженный Августин. О граде Божием в двадцати двух книгах. Киев, 1906–1910. (Репринт, М., 1994).

Аммиан Марцеллин — Аммиан Марцеллин. Римская история / Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского, А. Сонни; науч. ред. Л. Ю. Лукомский. СПб., 1994.

Арабские источники. T. 1. — Арабские источники VII–X веков по этнографии и истории Африки южнее Сахары / Подгот. текстов и пер. Л. Е. Куббеля и В. В. Матвеева. М.; Л., 1960. T. 1.

Арабские источники. Т. 3. — Арабские источники XII–XIII вв. по этнографии и истории Африки южнее Сахары / Подгот. текстов и пер. Л. Е. Куббеля и В. В. Матвеева. Л., 1985. Т. 3.

Аристотель. История животных — Аристотель. История животных / Пер. с древ. — греч. В. П. Карпова. М., 1996.

Армянская география — Армянская география VII века по P. X. (приписываемая Моисею Хоренскому) / Текст и пер. с присовокуплением карт и объяснит. прим. издал К. П. Патканов. СПб., 1877.

Арнольд Любекский — Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники / Пер. с лат. И. В. Дьяконова, Л. В. Разумовской. М., 2011.

ал-Бакуви — 'Абд ар-Рашид ал-Б§куви. Китāб Тал-хис ал-āсāр ва'аджа'иб ал-малик ал-каххар. («Сокращение книги о «памятниках» и чудеса царя могучего») / Изд. текста, пер., предисл., прим. и прил. З. М. Буниятова. М., 1971.

ал-Бируни. Хронология — Абу Рейхан Бируни. Избранные произведения. Т. 1: Памятники минувших поколений / Пер. с араб. и прим. А. М. Салье. Ташкент, 1957.

ал-Бируни. Книга о лечебных веществах — Абу Рейхан Бируни. Избранные произведения. Т. 4: Фармакогнозия в медицине (Китаб ас-сайдана фи-т-тибб) / Исслед., пер., прим. и указ. У. И. Каримова. Ташкент, 1973.

ал-Бируни. Астрономия — Абу Рейхан Бируни. Избранные произведения. Т. 6: Книга вразумления начаткам науки о звездах / Вступ. ст., пер. и прим. Б. А. Розенфельда и А. Ахмедова. Ташкент, 1975.

ал-Бируни. Индия — Абу Рейхан Бируни. Индия / Пер. с араб. А. Б. Халидова и Ю. Н. Завадовско-го; коммент. В. Эрмана и А. Халидова. М., 1995.

Бузург ибн Шахрияр — Бузург ибн Шахрияр. Чудеса Индии / Пер. с араб. Р. Л. Эрлих; под ред. И. Ю. Крачковского. М., 1959.

Бундахишн — Зороастрийские тексты. Суждения Духа разума (Дадестан-и меног-и храд). Сотворение основы (Бундахишн) и другие тексты / Изд. подгот. О. М. Чунаковой. М., 1997.

Вишну-смрити — Вишну-смрити / Пер. с санскрита, предисл., коммент. и прил. Н. А. Корнеевой. М., 2007. (Памятники письменности Востока. CXXXII). Гелиодор. Эфиопика — Гелиодор. Эфиопика / Пер. с древнегреч. А. Егунова. М., 1965.

Геродот — Геродот. История в девяти книгах / Пер. Г. А. Стратановского. Л., 1972.

Дараб-наме — Дараб-наме или Книга о Дарабе / Изд. подгот. Н. Б. Кондратьева. М., 2000.

Дхармашастра Нарады — Дхармашастра Нарады / Пер. с санскрита и коммент. А. А. Вигасина и А. М. Самозванцева. М., 1998.

Еврейские путешественники — Три еврейских путешественника / Пер. и прим. П. В. Марголина. Иерусалим; М., 2004.

Зосим. Новая история — Зосим. Новая история / Пер., коммент. и указ. Н. Н. Болгова. Белгород, 2010.

Ибн Джубайр — Ибн Джубайр. Путешествие / Пер. с араб., вступ. ст. и прим. Л. А. Семеновой. М., 1984.

Ибн ал-Факих — Ибн ал-Факих. Ахбар ал-булдан (Известия о странах) / Введ., пер. с араб., изд. текста и коммент. А. С. Жамкочяна. Ереван, 1979.

Ибн Хордадбех — Ибн Хордадбех. Книга путей и стран / Пер. с араб., коммент., исслед. Н. Ве-лихановой. Баку, 1986.

Исидор Севильский. Этимологии — Исидор Севильский. Этимологии. Книга XV / Пер. с лат. А. В. Гараджи // Русская антропологическая школа. Труды. М., 2007. Вып. 4 (часть 2); Исидор Севильский. Этимологии VIII: О церкви и сектах / Пер. с лат., коммент. и введение А. В. Га-раджи // Платоновские исследования. Вып. III. М.; СПб., 2015 / 2.

ал-Йакуби. Книга стран — ал-Йа'куби. Книга стран (Китаб ал-булдан) / Вступ. ст., пер., коммент. и указ. Л. А. Семеновой. М., 2011.

Климент Александрийский. Строматы — Климент Александрийский. Строматы. Книги I–VII / Пер. с древнегреч., предисл., коммент. и библиогр. Е. В. Афонасина. Изд. 3-е, испр. и дополн. СПб., 2018.

Коран — Коран / Пер. и коммент. И. Ю. Крачковского. Изд. 2-е. М., 1986.

Лукиан. Правдивая история — Лукиан Самосат-ский. Сочинения. В 2 т. / Пер. К. В. Тревер. СПб., 2001. Т. 2. С. 100–127.

Луций Ампелий — Луций Ампелий. Памятная книжица / Изд. подгот. А. И. Немировский. СПб., 2002.

Насир-и Хусрау. Сафар-наме — Насир-и Хусрау. Са-фар-наме. Книга путешествия / Пер. и вступ. ст. Е. Э. Бертельса. М.; Л., 1933.

Олимпиодор Фиванский — Олимпиодор Фиванский. История / Пер. с греч., статья, прим. и указ. Е. Ч. Скржинской. СПб., 1999.

Павсаний — Павсаний. Описание Эллады / Пер. С. П. Кондратьева. М., 1994. Т. 1–2.

Плутарх. О лике, видимом на диске Луны — Плутарх. О лике, видимом на диске Луны / Пер. Г. А. Иванова // Философия природы в античности и в средние века. М., 2000.

Полное описание вселенной и народов — Полякова С. В., Феленковская И. В. Анонимный географический трактат «Полное описание вселенной и народов» // Византийский Временник. М., 1956. Т. 8.

Помпоний Мела — Помпоний Мела. Хорография / Под общей редакцией А. В. Подосинова. М., 2017. (Серия BIBLIOTHECA ANTIQVA. Series Latina. Vol. II) Прокопий Кесарийский. О постройках — Прокопий из Кесарии. Война с готами / Пер. С. П. Кондратьева. М., 1996. Т. 2.

Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках — Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках / Пер. с древнегреч., вступ. ст. и коммент. Н. А. Поздняковой // Вестник древней истории. М., 1987. N 3–4.

Страбон — Страбон. География в 17 книгах / Пер., ст. и коммент. Г. А. Стратановского; под общ. ред. С. Л. Утченко; ред. пер. О. О. Крюгер; Репр. воспроизведение изд. 1964 г. М., 1984.

Сюань-цзан. Записки — Сюань-цзан. Записки о западных странах [эпохи] Великой Тан (Да Тан си юй цзи) / Пер. с кит. и коммент. Н. В. Александровой. М., 2012.

Та'рих-и Систан — Та'рих-и Систан («История Систана») / Пер., введен. и коммент. Л. П. Смирновой. М., 1974.

Теофраст. Исследование о растениях — Теофраст. Исследование о растениях / Пер. и прим. М. Е. Сергеенко. М., 1951.

Тимофей. О животных — Юрченко А. Г Тигрица и грифон. Сакральные символы животного мира. СПб., 2002.

Тит Ливий — Тит Ливий. История Рима от основания города / Пер. М. Е. Сергеенко. М., 1991. Т. 2.

Флавий Арриан. Индика — Флавий Арриан. Индика / Пер. и коммент. М. Д. Бухарина // Бонгард-Левин Г. М., Бухарин М. Д., Вигасин А. А. Индия и античный мир. М., 2002.

Флавий Филострат — Флавий Филострат. Жизнь Аполлония Тианского / Изд. подгот. Е. Г. Рабинович. М., 1985.

Хроника Симеона — Хроника Симеона Магистра и Логофета / Пер. со среднегреч. А. Ю. Виноградова; вступ. ст. и коммент. П. В. Кузенкова. М., 2014.

Чжао Жугуа — «Чжу фань чжи» («Описание иноземных стран» Чжао Жугуа — важнейший историко-географический источник китайского средневековья / Исслед., пер. с кит., коммент. и прил. М. Ю. Ульянова. М., 2018.

Чудеса мира — 'Аджā'иб ад-дунйā (чудеса мира) / Критический текст, пер. с перс., введение, коммент. и указ. Л. П. Смирновой. М., 1993. (Памятники письменности Востока. LXXXIII).

Ямвлих — Ямвлих. О египетских мистериях / Пер. с древнегреч., коммент. и предисл. И. Ю. Мельниковой. М., 2004.

Абдуллаева Ф. И. Персидская кораническая экзегетика. Тексты, переводы, комментарии. СПб., 2000.

Айналов Д. В. Княгиня св. Ольга в Царьграде // Труды XII археологического съезда в Харькове. 1902. М., 1905. Т. 3.

Александрова Н. В. Путь и текст: Китайские паломники Индии. М., 2008.

Афанасьева В. К. Гильгамеш и Энкиду. М., 1978.

Бойко К. А. Об арабском источнике мотива о золотом петушке // Временник Пушкинской комиссии. Л., 1976.

Болтунова А. И. К вопросу об Армази // Вестник древней истории. М., 1949. № 4.

Большаков О. Г Ислам и изобразительное искусство // Труды Гос. Эрмитажа. Т. 10. Культура и искусство народов Востока. Л., 1969.

Большаков О. Г Византия и Халифат в VII–X вв. // Византия между Западом и Востоком: Опыт исторической характеристики. СПб., 2001.

Ван Янь. Вести из потустороннего мира: Буддийские короткие рассказы V века / Пер. с кит., примеч. и послесл. М. Е. Ермакова. СПб, 1993.

Васильев А. А. Мавзолей как одно из чудес света у Агапия Манбиджского // Христианский Восток. Серия, посвященная изучению христианской культуры народов Азии и Африки. СПб., 1913. Т. 2. Вып. 1. (Разные известия и заметки).

Вассоевич А. Л. Духовный мир народов классического Востока. СПб., 1998.

Герхардт М. И. Искусство повествования. Литературное исследование «1001 ночи» / Пер. с англ. М., 1984.

Демидчик В. П. Описание шестого и седьмого климатов в «Асар ал-билад ва ахбар ал-'ибад» Закарийа ал-Казвини // Восточная филология. Душанбе, 1974. Вып. III.

Демидчик В. П. «География» или «Памятники стран и предания о людях» Закарийа ал-Казвини. Душанбе, 1977.

Демидчик В. П. Мир чудес в арабской литературе XIII–XIV вв. М., 2004.

Доддс Э. Р. Язычник и христианин в смутное время. Некоторые аспекты религиозных практик в период от Марка Аврелия до Константина. СПб., 2003.

Древний Восток в античной и раннехристианской традиции (Индия, Китай, Юго-Восточная Азия) / Подбор текстов, пер. с древнегреч. и лат., прим. и аннот. указ. Г А. Тароняна. М., 2007.

Жамкочян А. С. Сведения ат-Табари по истории Южной Аравии в VI в. // Вестник Ереванского университета. Общественные науки. Ереван, 1974. № 2 (23).

Законы Ману / Пер. С. Д. Эльмановича, проверен и исправлен Г Ф. Ильиным. М., 1960.

Игнатенко А. А. Зеркало как составляющее спекулятивной парадигматики в арабо-исламской мысли эпохи Средневековья // Средневековая арабская философия. Проблемы и решения. М., 1998.

Ислам: Энциклопедический словарь. М., 1991.

Калинина Т. М. Скифия в сочинениях арабо-персидских литераторов // Миры Византии. Симферополь, 2019. Вып. 2.

Картлис цховреба (История Грузии) / Гл. ред. акад. Р. Метревели. Тбилиси, 2008.

Келли Г Э. Метаморфозы образа эдемского змея в эпоху Средневековья и Возрождения // Волшебная гора. Вып. XVII. Традиция. Религия. Культура. М., 2016.

Киньяр П. Секс и страх: Эссе / Пер. с фр. М., 2000.

Клагес Л. Почему, поднимая покрывало Изиды, находят погибель? // Волшебная гора. Вып. X. Традиция. Религия. Культура. М., 2015.

«Книга о завоевании Йемена» / Пер. с араб., предисл. и примеч. Д. В. Микульского // Восточное историческое источниковедение и специальные исторические дисциплины. М., 2004.

Книга тысячи и одной ночи. В 8-ми томах / Пер. с араб. М. А. Салье. М., 1959. Кн. 4.

Книга тысячи и одной ночи. В 8-ми томах / Пер. с араб. М. А. Салье. М., 1958. Кн. 5.

Колесников А. И. «Сказание об Ануширване» (введение и коммент. пер. с перс.) // Письменные памятники Востока. 1 (8). М., 2008.

Корнеева Н. А. Ордалия освященной водой (kośa) // Шабдапракаша (Sabdaprakäsa). Зографский сборник. СПб., 2011. Вып. 1.

Корнеева Н. А. Ордалия раскаленной монетой. Текст и реальность // Зографский сборник. СПб., 2011. Вып. 2.

Корнеева Н. А. Древнеиндийские ордалии // Indologica: сб. статей памяти Т. Я. Елизаренковой. М., 2012. Кн. 2. (Серия: Orientalia et Classica. Вып. 40).

Крачковский И. Ю. Избранные сочинения. В 6 т. Т. 4. Арабская географическая литература. М.; Л., 1957.

Крюков В. Г Сведения ал-Мас'уди о народе ал-Ифранджа // Письменные памятники Востока. Историко-филологические исследования. Ежегодник. 1978–1979. М., 1987.

Куббель Л. Е. Страна золота. М., 1966.

Лев Хиросфакт. Сочинения / Пер. с греч., коммент., вступ. ст. Т. А. Сениной. М., 2017.

Лубоцкая Н. Ю. Скр. «divya» и его параллели в индоевропейской терминологии «божьего суда» // Ученые записки Тартуского университета. Вып. 309. Труды по востоковедению. Тарту, 1973. Т 2. Ч. 1.

Лиутпранд Кремонский. Антаподосис; Книга об Оттоне; Отчет о посольстве в Константинополь / Пер. с лат. и коммент. И. В. Дьяконова. 2-е изд., исправл. и дополн. М., 2012.

Масиньон Л. Методы художественного выражения у мусульманских народов // Арабская средневековая культура и литература: Сборник статей зарубежных ученых. М., 1978.

Марр Н. Я. Боги языческой Грузии по древне-грузинским источникам // Записки Восточного отделения Имп. Русского археологического общества. 1901. СПб., 1902. Т. 14.

Марр Н. Я. Japhetica I. Oaqond — осетинских сказок и яфетический термин φasqund — «маг», «вестник», «вещая птица» // Известия РАН. 1918. № 18.

Массон В. М. Еще раз о геродотовой реке Акес // Эллинистический Ближний Восток, Византия и Иран. История и филология. М., 1967.

Мец А. Мусульманский Ренессанс. М., 1973.

Мишин Д. Е. Сакалиба (славяне) в исламском мире в раннее средневековье. М., 2002.

Мишин Д. Е. «Крепость джиннов» в рассказах средневековых мусульманских авторов о завоевании Северной Африки арабами // Восточная Европа в древности и средневековье. Мнимые реальности в античной и средневековой историографии. Материалы конф. М., 2002.

Молок Д. Ю. Классика и истина. Статьи об античном искусстве. М., 2016.

Пелла Ш. Вариации на тему адаба // Арабская средневековая культура и литература: Сборник статей зарубежных ученых. М., 1978.

Пессель М. Золото муравьев. М., 1989.

Петров А. В. Магия в литературе ранней Римской империи // Античный мир: проблемы истории и культуры. Сб. ст. СПб., 1998.

Петров А. В. Памятники античной синкретической магии // ΑΚΑΔΗΜΕΙΑ. Материалы и исследования по истории платонизма. Межвуз. сб. СПб., 2000. Вып. 3.

Петров А. В. Феномен теургии: Взаимодействие языческой философии и религиозной практики в эллинистическо-римский период. СПб., 2003.

Пигулевская Н. В. Сирийская средневековая историография: исследования и переводы. СПб., 2000.

Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве / Пер. с лат., пред. и прим. Г. А. Тароняна. М., 1994.

Самуткина Л. А. Античная скульптура в ранневизантийской «Хронографии» Иоанна Малалы // Аристей / Aristeas: вестник классической филологии и античной истории. 2010. Т. 1.

Соколова О. Ю. Бронзовые зеркала из раскопок Нимфея в коллекции Государственного Эрмитажа // Боспорские исследования: сборник. Керчь, 2017. Вып. XXXV.

Старостина А. Б. Обширные записи годов Тайпин. Т. 398: О камнях // Шаги / Steps. 2018. Т. 4. N 1.

Струкова А. С. Образ божественного мужа в позднеантичной литературе и языческий взгляд на христианство // Универсум платоновской мысли: Неоплатонизм и христианство. Апологии Сократа. СПб., 2001.

Струкова А. С. Концепция философа-чудотворца в произведении Флавия Филострата «Жизнь Аполлония Тианского» // ΑΚΑΔΗΜΕΙΑ. Материалы и исследования по истории платонизма. Межвуз. сб. СПб., 2003. Вып. 5.

Топоров В. И. Сравнительный комментарий к одному мотиву древнеиндийской мифологии — Индра-муравей // Древняя Индия. Историко-культурные связи. М., 1982.

Топоров В. Н. О космологических источниках раннеисторических описаний // Топоров В. Н. Мировое дерево: универсальные знаковые комплексы. М., 2010. Т. 1.

Фуллертон М. Д. О чудотворных образах в античной культуре // Чудотворная икона в Византии и Древней Руси. М., 1996.

Хишам ибн Мухаммад ал-Калби. Книга об идолах (Китаб ал-аснам) / Пер. с араб., предисл. и прим. Вл. В. Полосина. М., 1984.

Хуан Руис, архипресвитер из Иты. Книга благой любви / Пер. М. Донского. Л., 1991.

Цкитишвили О. В. Место Ибн ал-Факиха в истории арабской раннесредневековой культуры // Цкитишвили О. В. Раннесредневековый Багдад. Тбилиси, 1986.

Чураков М. Завоевание Северной Африки арабами // Палестинский сборник. М.; Л., 1958. Вып. 3 (66).

Элиаде М. Священное и мирское. М., 1994.

Элиаде М. Азиатская алхимия. М., 1998.

Юрченко А. Г. Книга катастроф. Чудеса мира в восточных космографиях. СПб., 2017.

Юрченко А. Г. Книга деревьев. Чудеса мира в восточных космографиях. СПб., 2020.

Wensinck A. The Ocean in the Literature of the Western Asia. Amsterdam, 1918. P. 26–30.

Крачковский И. Ю. Избранные сочинения: В 6 т. Т. 4. М.; Л., 1957. С. 53.

Герхардт М. И. Искусство повествования. Литературное исследование «1001 ночи». М., 1984. С. 199–200.

Пелла Ш. Вариации на тему адаба // Арабская средневековая культура и литература: Сборник статей зарубежных ученых. М., 1978. С. 60–76. Перевод на русский одного из самых изящных сочинений: Абу Мансур ас-Са'алиби. Блестки знаний (Латаиф ал-ма'ариф) / Пер. с араб. Вл. В. Полосина. М., 2018.

Аликберов А. К. К источникам и историческим основаниям коранического рассказа о йа'джудже и ма'джудже и Зу-л-Карнайне // Ars IsLamica: в честь Станислава Михайловича Прозорова. М., 2016. С. 279–356.

Цит. по: Мишин Д. Е. Джайхани и его «Книга путей и государств» // Восток (Oriens). М., 2009. № 1. С. 36.

Извлечения из «Нузхат ал-Муштак фи ихтирак ал-Афак» или «Китаб-Роджер» ал-Идриси / Пер. С. Л. Волина // Материалы по истории туркмен и Туркмении. Т. 1. VII–XV вв. Арабские и персидские источники. М.; Л., 1939. С. 220.

Herrero Soto O. Les autres merveilles du monde dans la tradition arabe médiévale // Talia Dixit. 2016. 11.

О термине сакалиба см.: Мишин Д. Е. Сакалиба (славяне) в исламском мире в раннее средневековье. М., 2002.

Фиранджа — королевство франков. См. также: Крюков В. Г. Сведения ал-Мас'уди о народе ал-Ифранджа // Письменные памятники Востока. Историко-филологические исследования. Ежегодник. 1978–1979. М., 1987.

Калинина Т. М. Скифия в сочинениях арабо-персидских литераторов // Миры Византии. Симферополь, 2019. Вып. 2. С. 233–241.

О нем: Цкитишвили О. В. Место Ибн ал-Факиха в истории арабской раннесредневековой культуры // Цкитишвили О. В. Раннесредневековый Багдад. Тбилиси, 1986. С. 5–25.

Цит. по: Крачковский И. Ю. Избранные сочинения. В 6 т. Т. 4. М.; Л., 1957. С. 156–158.

Там же. С. 120–121.

«И они последовали за тем, что читали шайтаны, в царство Сулаймана. Сулайман не был неверным, но шайтаны были неверными, обучая людей колдовству и тому, что было ниспослано обоим ангелам в Вавилоне, Харуту и Маруту. Но они оба не обучали никого, пока не говорили: «Мы искушение, не будь же неверным!» (Коран. 2: 102).

Согласно Толкованию Корана Табари, Аллах поместил Харут и Марут в Вавилоне на горе Демаванд под землей в колодце. «В этом колодце они висят вниз головой. От жажды язык у них высунут. От их рта до поверхности воды — расстояние лишь в лезвие меча, но до воды им не достать. Они будут мучиться так до Судного дня, пока мир не встанет с ног на голову. Люди, которые знают дорогу, идут туда. Говорят, что тот, кто хочет научиться колдовству, подходит к тому колодцу, спрашивает у них [магические] слова, произносит их и учится у них колдовству» (Абдуллаева Ф. И. Персидская кораническая экзегетика. Тексты, переводы, комментарии. СПб., 2000. С. 39).

Исторический контекст событий, см.: Большаков О. Г. Византия и Халифат в VII–X вв. // Византия между Западом и Востоком: Опыт исторической характеристики. СПб., 2001; Чураков М. Завоевание Северной Африки арабами // Палестинский сборник. М.; Л., 1958. Вып. 3 (66). С. 107.

Игнатенко А. А. Зеркало как составляющее спекулятивной парадигматики в арабо-исламской мысли эпохи средневековья // Средневековая арабская философия. Проблемы и решения. М., 1998. С. 215–216.

Там же. С. 212.

Книга тысячи и одной ночи. В 8 т. / Пер. с араб. М. А. Салье. М., 1959. Кн. 4. С. 13–14.

Ибн Хордадбех, § 75: «Некоторые из диковинок Земли»: «Из числа диковинок: два дома, находящихся в городе царей во время завоевания ал-Андалуса [арабами]. Когда открыли один из этих домов, а это [был] дом царей, там было найдено 24 короны по числу их царей. Никто не знал цены этих корон. На каждой короне [высечено] имя ее владельца, его возраст, а также сколько лет он правил. В этом доме был найден стол Сулаймана ибн Давуда — мир ему! В другом доме было найдено 24 замка. Всякий раз каждый [новый] царь добавлял свой замок. И никто [вплоть] до царя Лузарика, последнего [правившего] государя, не ведал, что имеется в этом доме. Он (Лузарик) сказал: «Мне необходимо узнать, что находится в этом доме», ибо предполагал, что там богатства и драгоценности. И вот собрались у него епископы и дьяконы, [стараясь объяснить] ему серьезность его [действий], и попросили его следовать [примеру] царей, [правивших] до него. Но он во что бы то ни стало хотел открыть [дверь] упомянутого дома. Тогда они сказали ему: «Взгляни, что тебе почудилось из-за [какого-то] богатства, увиденного там. Мы наберем и вручим тебе столько же, только ты не открывай [дверь]». Он не послушал их и открыл дверь. И вот в помещении этом [они увидели] изображения арабов на конях, в чалмах, сандалиях, с копьями и стрелами. Арабы вступили в их страну в тот самый год, когда открыли эту дверь» (Ибн Хордадбех. § 75). Считается, что Лузарик — это Родерик (710 г.), последний король Висиготского королевства в Испании.

Колесников А. И. «Сказание об Ануширване» (введение и коммент. пер. с перс.) // Письменные памятники Востока. 1 (8). М., 2008. С. 119.

Ibn Hawqal's Kitab Sirat al-ard. Opus geographi-cum. The second edition (1938-39) by J. H. Kramers. Leiden, 2014. P. 142.

Васильев А. А. Мавзолей как одно из чудес света у Агапия Манбиджского // Христианский Восток. СПб., 1913. Т. 2. Вып. 1. С. 152.

Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве / Пер. с лат., пред. и прим. Г. А. Тароняна. М., 1994. С. 131.

Крачковский И. Ю. Избранные сочинения. В 6 т. Т. 4. М.; Л., 1957. С. 179.

Обзор арабских источников, см: Behrens-Abouseif D. The Islamic History of the Lighthouse of Alexandria // Muqamas. 2006. Vol. 23. P. 1–14.

Al-Harawi. Guide des lieux de pèlerinage / Trad. annotée J. Sourcel-Thomine. Damas, 1957. P 113.

Мец А. Мусульманский Ренессанс. М., 1973. С. 402.

Демидчик В. П. «География» или «Памятники стран и предания о людях» Закарийа ал-Казвини. Душанбе, 1977. С. 103–104.

Herrero Soto O. Les autres merveilles du monde dans la tradition arabe médiévale // Talia Dixit. N 11. 2016. P. 51–54.

Jacobs M. «A Day's Journey»: Spatial Perceptions and Geographic Imagination in Benjamin of Tudela's Book of Travels // Jewish Quarterly Review, Volume 109, N 2, Spring 2019. P. 203–232.

'Абд ал-Латиф ал-Багдади. Описание Египта начала XIII в. Книга уведомления и рассмотрения дел виденных и событий засвидетельствованных на земле Египта / Пер. с араб., коммент. и указ. В. В. Наумкина и А. Г Недвецкого. Изд. 2-е, испр., доп. М., 2013.

Ср.: Vorderstrasse T. Descriptions of the pharos of Alexandria in Islamic and Chinese sources: collective memory and textual transmission // The Lineaments of Islam. Leiden, 2012. P 457–481.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. Текст. Перевод. Комментарий / Под ред. Г. Г. Литаврина, А. П. Новосельцева. М., 1991. § 20, 21.

Мишин Д. Е. «Крепость джиннов» в рассказах средневековых мусульманских авторов о завоевании Северной Африки арабами // Восточная Европа в древности и средневековье. Материалы конф. М., 2002. С. 157.

Ducène J.-Ch. La géographie chez les auteurs syriaques: entre hellénisme et moyen Âge arabe // Migrations de langues et d'idées en Asie. Paris, 2015.

Бойко К. А. Арабская историческая литература в Испании (VII — первая треть XI в.). М., 1977. С. 14.

Khawan R. R. Les statues animées dans Les Mille et une Nuits // Annales. Économies, Sociétés, Civilisations. 30^e année, N 5. 1975. P. 1085–1086.

Книга тысячи и одной ночи: В 8 т. / Пер. с араб. М. А. Салье. М., 1958. Т. 5. С. 357–359.

Там же. С. 359–360.

Цит. по: Хроника Симеона Магистра и Логофета. М., 2014. С. 35. Тема о том, что змий находился под властью дьявола, получила развитие на средневековом Западе, см.: Келли Г. Э. Метаморфозы образа эдемского змея в эпоху Средневековья и Возрождения // Волшебная гора. М., 2016. Вып. XVII. С. 173–177.

Климент Александрийский. Увещевание к язычникам / Пер. с древнегреч., предисл., коммент. А. Ю. Братухина. СПб., 1998.

Доддс Э. Р. Язычник и христианин в смутное время. Некоторые аспекты религиозных практик в период от Марка Аврелия до Константина. СПб., 2003. С. 251.

Цит. по: Петров А. В. Феномен теургии: Взаимодействие языческой философии и религиозной практики в эллинистическо-римский период. СПб., 2003. С. 70–71.

Ср.: Большаков О. Г. Ислам и изобразительное искусство // Труды Гос. Эрмитажа. Т. 10. Культура и искусство народов Востока. Л., 1969. С. 142–156; Масиньон Л. Методы художественного выражения у мусульманских народов // Арабская средневековая культура и литература: Сборник статей зарубежных ученых. М., 1978. С. 46–59.

Доддс Э. Р. Язычник и христианин в смутное время. С. 264–265.

Иоанн Малала. Хронография. Книги I–VI / Мир поздней античности. Документы и материалы. Белгород, 2016. Вып. 6. С. 109. (V. 43). Другие примеры статуй-хранительниц: Фуллертон М. Д. О чудотворных образах в античной культуре // Чудотворная икона в Византии и Древней Руси. М., 1996. С. 14–16.

Иоанн Малала. Хронография. Книги XIII–XVIII / Мир поздней античности. Документы и материалы. Белгород, 2014. Вып. 2. С. 35; Самуткина Л. А. Античная скульптура в ранневизантийской «Хронографии» Иоанна Малалы // Аристей. 2010. Т. 1. С. 160.

Durak K. Through an Eastern Window: Muslims in Constantinople and Constantinople in Early Islamic Sources // From Byzantion to Istambul. 8000 Years of a Capital. Istanbul, 2010. P. 109.

Демидчик В. П. Описание шестого и седьмого климатов в «Асар ал-билад ва ахбар ал-'ибад» Закарийа ал-Казвини // Восточная филология. Душанбе, 1974. Вып. III. С. 65.

Самуткина Л. А. Античная скульптура в ранневизантийской «Хронографии» Иоанна Малалы // Аристей. 2010. Т. 1. С. 155.

Пигулевская Н. В. Сирийская средневековая историография: исследования и переводы. СПб., 2000. С. 580.

Марр Н. Я. Боги языческой Грузии по древнегрузинским источникам // Записки Восточного отделения Имп. Русского археологического общества. 1901. СПб., 1902. Т. 14. С. 4–7.

Обращение Картли святой Нино // Картлис цховреба (История Грузии) / Гл. ред. акад. Р Метревели. Тбилиси, 2008. С. 49–50.

Егише. История Егише вардапета. Борьба христианства с учением Зороастровым в пятом столетии в Армении / Пер. с армян. П. С. Шаншиева. Тифлис, 1853.

Keller O. Die antike Tierwelt. Leipzig, 1913. Bd. II. S. 174.

Herrmann A. Das Land der Seide und Tibet im Lichte der Antike. Leipzig, 1938. S. 13–14; Wilson H. H. Notes on the Sabha Parva of the Mahabharata // Journal Royal Asiatic Society 7. 1843. Р. 127–153.

Топоров В. И. Сравнительный комментарий к одному мотиву древнеиндийской мифологии — Индра-муравей // Древняя Индия. Историко-культурные связи. М., 1982.

West M. L. Megasthenes on the Astomi // Classical Review 14. 1964.

Махабхарата. Книга вторая. Сабхапарва, или Книга о собрании / Пер. с санскрита и коммент. В. И. Кальянова. М.; Л., 1962. С. 95–96.

Топоров В. Н. О космологических источниках раннеисторических описаний // Топоров В. Н. Мировое дерево: универсальные знаковые комплексы. М., 2010. Т. 1. С. 165–167.

Цит. по: Древний Восток в античной и раннехристианской традиции (Индия, Китай, Юго-Восточная Азия) / Подбор текстов, пер. с древ-негреч. и лат., прим. и аннот. указ. Г. А. Тароняна. М., 2007. С. 119.

Цит. по: Там же. С. 154.

Н. Я. Марр уточняет, что в оригинале говорится не о грифе, а о крылатой собаке паскундж, см.: Марр Н. Я. Japhetica I. Oaqond — осетинских сказок и яфетический термин φasqund — «маг», «вестник», «вещая птица» // Известия РАН. 1918. № 18. С. 2083.

Французский перевод «Чудес Индии» Жана Соваже содержит другую трактовку этого пассажа: из ходов выползают муравьи размером с кошку, которые нападают на людей, пожирая их и разрывая на части, см.: Sauvaget J. Les Merveilles de l'Inde. Damas. Institut français, 1954, § 37.

Allibert C. Le cheminement des mythes dans l'océan Indien occidental: Exemples de l'oiseau géant Rokh et des fourmis gardiennes d'or. Octobre 2019.

Носители лисами — берберские племена, укрывавшие голову и часть лица куском ткани. — Прим. пер.

Ср.: ал-Мас'уди (X в.), описывая страну золота в Африке, рассказывает со слов путешественников о местах, «в которых у растений были ветви из золота, а это страна Гана» (Арабские источники. Т. 1. С. 260). Ал-Гарнати (XII в.) говорит об этой же стране: «У них в песках растет самое чистое золото, и его у них много» (Арабские источники. Т. 3. С. 24); См. также: Куббель Л. Е. Страна золота. М., 1966. С. 15–26.

Подробнее см.: Пессель М. Золото муравьев. М., 1989. С. 177–180.

Элиаде М. Азиатская алхимия. М., 1998. С. 170–171.

О Лукмане, см.: Ислам: Энциклопедический словарь. М., 1991. С. 147–148.

Звуковые эффекты, напоминающие раскаты грома, гул или шум, обозначаются сегодня как «поющие пески». Природа этого явления неизвестна, хотя установлено, что при определенных условиях сухие песчинки с гладкими гранями, ссыпаясь по дюне, испускают громкий звук низкой частоты, напоминающий звучание литавры или отдаленный раскат грома. Явление упоминается в разных средневековых источниках. Например, «Сборник странностей, случившихся в прошлые царствования» («Го ши и цзуань», VIII в.) Лю Су: «В Линчжоу, в уезде Минша есть такие пески: если на них ступит человек или конь, всегда раздается звон. Если взять оттуда песку и унести в другое место, через две ночи он уже не звенит» (Старостина А. Б. Обширные записи годов Тайпин. Т. 398: О камнях // Шаги / Steps. 2018. Т. 4. № 1. С. 189). К диковинкам области Систан средневековые авторы относили песчаные дюны, где наблюдался загадочный акустический эффект. В анонимной персидской хронике XI в. утверждается: «В области (Рвнджвл) есть огромные песчаные холмы, которые, словно гора, вздымаются ввысь. Если человек подойдет к ним и бросит что-нибудь грязное, песок гремит, словно гром. И это удивительно» (Тарих-и Систан. С. 59). Звук возник бы от любого предмета, вызвавшего движение песка. Указание на нечистоту предмета является избыточным и относится к сфере жреческих объяснений. Подробнее см.: Юрченко А. Г. Книга катастроф. Чудеса мира в восточных космографиях. СПб., 2017. С. 188–194.

Ислам: Энциклопедический словарь. М., 1991. С. 102.

Elmaz O. A Paradise in the Desert: Iram at the Intersection of One Thousand and One Nights, Quranic Exegesis, and Arabian History // To the Madbar and Back Again. Studies in the languages, archaeology, and cultures of Arabia dedicated to Michael C. A. Macdonald. 2016. Vol. 92. P. 522–550.

Демидчик В. П. Описание шестого и седьмого климатов в «Асар ал-билад ва ахбар ал-'ибад» Закарийа ал-Казвини // Восточная филология. Душанбе, 1974. Вып. III. С. 48.

Вертоградова В. В. Архитектура // Культура древней Индии. М., 1975. С. 294.

Herrero Soto O. Les autres merveilles du monde. P. 62–67.

Лев Хиросфакт. Сочинения / Пер. с греч., коммент., вступ. ст. Т. А. Сениной. М., 2017. С. 9495. О механике музыкальных автоматов см.: Khawan R. R. Les statues animées dans Les Mille et une Nuits // Annales. Économies, Sociétés, Civilisations. 30^e année, N 5, 1975. P. 1091–1098.

Ибн Хордадбех. Книга путей и стран / Пер. с араб., коммент., исслед. Н. Велихановой. Баку, 1986. С. 287.

О нем: Струкова А. С. Образ божественного мужа в позднеантичной литературе и языческий взгляд на христианство // Универсум платоновской мысли: Неоплатонизм и христианство. Апологии Сократа. СПб., 2001. С. 42–50; Струкова А. С. Концепция философа-чудотворца в произведении Флавия Филострата «Жизнь Аполлония Тианского» // AKAAHMEIA. Материалы и исследования по истории платонизма. Межвуз. сб. СПб., 2003. Вып. 5. С. 265–284.

Guidi I. La descrizione di Roma nei geografi arabi // Archivio della Società Romana dei Storia Patria 1. 1877. P. 206–207.

Хуан Руис, архипресвитер из Иты. Книга благой любви / Пер. М. Донского. Л., 1991. С. 58.

Демидчик В. П. Описание шестого и седьмого климатов. С. 48–53.

Хишам ибн Мухаммад ал-Калби. Книга об идолах (Китаб ал-аснам) / Пер. с араб., предисл. и прим. Вл. В. Полосина. М., 1984. С. 32.

Жамкочян А. С. Сведения ат-Табари по истории Южной Аравии в VI в. // Вестник Ереванского университета. Общественные науки. Ереван, 1974. № 2 (23). С. 222.

De Simone A., Mandala G. L'immagine araba di Roma. I geografi del Medioevo (secoli IX–XV). Col. «2000 Viaggi a Roma» 8. Bologna, 2002. P. 55. Рецензия: Penelas M. De nuevo sobre la imagen de Roma en las fuentes arabes // Collectanea Christiana Orientalia 2. 2005. P. 345.

Айналов Д. В. Княгиня св. Ольга в Царьграде // Труды XII археологического съезда в Харькове. 1902. М., 1905. Т. 3. С. 15.

Лиутпранд Кремонский. Антаподосис; Книга об Оттоне; Отчет о посольстве в Константинополь / Пер. с лат. и коммент. И. В. Дьяконова. 2-е изд., исправл. и дополн. М., 2012. (Антаподосис. VI. 5).

Мец А. Мусульманский Ренессанс. М., 1973. С. 309. Г Бретт предположил влияние аббасидского двора на византийский через посольство, побывавшее при дворе ал-Муктадира в 917 г.: Brett G. The Automata in the Byzantine «Throne of Salomon» // Speculum, 29/3. 1954. P 482–483.

Zadeh T. Of Mummies, Poets, and Water Nymphs: Tracing the Codicological Limits of Ibn Khurradä-dhbih's Geography // Occasional Papers of the School of Abbasid Studies, N 4. 2013. P. 40–41.

Массон В. М. Еще раз о геродотовой реке Акес // Эллинистический Ближний Восток, Византия и Иран. История и филология. М., 1967. С. 172–175.

Zadeh T. Of Mummies, Poets, and Water Nymphs. P. 40–41.

Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997. С. 84.

Цит. по: Хроника Симеона Магистра и Логофета. М., 2014. С. 174–175.

Демидчик В. П. Описание шестого и седьмого климатов. С. 64.

Робер де Клари. Завоевание Константинополя / Пер., статья и коммент. М. А. Заборова. М., 1986. Гл. XC.

Соколова О. Ю. Бронзовые зеркала из раскопок Нимфея в коллекции Государственного Эрмитажа // Боспорские исследования: сборник. Керчь, 2017. Вып. XXXV. С. 269.

Артемидор Далдианский. Сонник. Кн. II / Пер. с древнегреч. И. А. Левинской // Вестник древней истории. М., 1990. № 1. С. 267.

Вассоевич А. Л. Духовный мир народов классического Востока. СПб., 1998. С. 384–388.

Там же. С. 385–386.

Петров А. В. Памятники античной синкретической магии // ΑΚΑΔΗΜΕΙΑ. Материалы и исследования по истории платонизма. Межвуз. сб. СПб., 2000. Вып. 3. С. 350.

Лукиан Самосатский. Сочинения. В 2 т. СПб., 2001. Т. 2. С. 213.

Киньяр П. Секс и страх: Эссе / Пер. с фр. М., 2000. С. 57; См. также иную интерпретацию: Молок Д. Ю. Классика и истина. Статьи об античном искусстве. М., 2016. С. 98–99.

Абу Али Ибн Сина (Авиценна). Канон врачебной науки. Книга Кн. IV / Пер. с араб. М. А. Салье. Изд. 2-е. Ташкент, 1980. С. 482.

Бойко К. А. Об арабском источнике мотива о золотом петушке // Временник Пушкинской комиссии. Л., 1976. С. 116–118.

«Книга о завоевании Йемена» / Пер. с араб., предисл. и примеч. Д. В. Микульского // Восточное историческое источниковедение и специальные исторические дисциплины. М., 2004. С. 88–154.

Афанасьева В. К. Гильгамеш и Энкиду. М., 1978. С. 91.

«[Ордалия должна проводится] в воде, в которой нет ила, водорослей, опасных животных, рыб, пиявок и т. п. После того как над водой произнесены заклинания, пусть [испытуемый] погрузится в воду, обхватив колени [человека], стоящего [в ней] по пояс, который не должен быть ни больным, ни злобным. В тот же момент другой человек из лука, не слишком тугого и не слишком слабого, пусть выпустит стрелу; а другой человек пусть быстро принесет стрелу обратно. Если в этот промежуток [человека, погруженного в воду], не видно, то он объявляется чистым, в противном случае он не чист, даже если покажется лишь одна часть его тела. «О Вода, ты, как свидетель, пребываешь во всех живых существах! О Вода, ведь тебе известно то, что неизвестно людям! Этот человек, привлекаемый по судебному делу, в тебя погружается, поэтому ты можешь спасти его от этого подозрения в соответствии с дхармой» (Вишну-смрити, 12).

Цит. по: Корнеева Н. А. Ордалия освященной водой (kosa) // Шабдапракаша (Sabdaprakäsa). Зографский сборник. СПб., 2011. Вып. 1. С. 72; Ср.: Законы Ману / Пер. С. Д. Эльманович. М., 1960.

Элиаде М. Священное и мирское. М., 1994. С. 83. Немецкий историк Адам Бременский (| 1081) сообщает о суевериях язычников шведов. «У этого племени есть знаменитое святилище, которое называется Упсала, и расположено недалеко от города Сиггуны [или от Бирки]. В этом храме, который целиком изготовлен из золота, находятся статуи трех почитаемых народом богов». Интерес представляет схолия к тексту: «Около этого храма растет большое дерево с раскидистыми ветвями, вечно зеленое и зимой, и летом, и никто не знает, какова природа этого дерева. Там также находится источник, где язычники совершают жертвоприношения, бросая туда живого человека; если тот не всплывает, то это значит, что желание народа осуществится» (Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 108, 128).

Корнеева Н. А. Ордалия освященной водой (kośa). С. 70–71.

Лубоцкая Н. Ю. Скр. «divya» и его параллели в индоевропейской терминологии «божьего суда» // Ученые записки Тартуского университета. Вып. 309. Труды по востоковедению. Тарту, 1973. Т. 2. Ч. 1. С. 191.

Древний Восток в античной и раннехристианской традиции (Индия, Китай, Юго-Восточная Азия) / Пер. С. Г. Карпюка. Подбор текстов, пер. с древнегреч. и лат., прим. и аннот. указ. Г. А. Тароняна. М., 2007. С. 266.

Там же. С. 266–267.

Корнеева Н. А. Ордалия освященной водой (kośa). С. 66.

Александрова Н. В. Путь и текст: Китайские паломники Индии. М., 2008. С. 143–144.

В Китае рассказы об испытании весами повлияли на картину буддийского ада, где появился новый элемент, который именовался весами, устанавливающими меру преступлений и благодеяний. Суть ордалии искажена: по обеим сторонам коромысла подвешены ящики с землей, см.: Ван Янь. Вести из потустороннего мира: Буддийские короткие рассказы V века / Пер. с кит., примеч. и послесл. М. Е. Ермакова. СПб., 1993. С. 81–82.

Индийская ордалия ядом не предусматривала участия барана. «Теперь я объявляю превосходное правило об испытании ядом: в какое время, каким образом [должна проводится ордалия и] какого рода [яд] установлен [для нее]. Приказав взвесить то количество [яда, которое] определено теми, кто знает суть дхармы, [его] надлежит дать [испытуемому]; [ордалия может происходить] осенью [и] в прохладный сезон. Но сведущий в дхарме [пусть не дает яд] ни во второй половине дня, ни в сумерках, ни в полдень, и следует избегать [его применения] осенью, летом, весной и в период дождей. Следует тщательно избегать яда испорченного, взболтанного, дымящегося и смешанного, а также яда калакута и алабу. Рекомендуется давать кшатриям, вайшьям [и] шудрам яд из растения шринга, [растущего] в Гималаях, соответствующего цвета, запаха [и] вкуса, в естественном виде. Испытуемому следует дать двадцатую часть от шестой части палы яда, уменьшив еще на восьмую и растворив его в топленном масле. В период дождей [можно дать яда] шесть ява, летом — пять ява, зимой — семь или восемь. Осенью [назначение] даже этого [количества яда] нежелательно. «Ты, о Виша (Яд), сын Брахмы, правда [и] дхарма — твои опоры. Очисти этого человека от греха, будь для него благодаря правде как амрита». Поместив [человека] в тень, надлежит стеречь его, оставив без еды до окончания дня. Если он не испытывает мучений под действием яда, то невиновен — так сказал Ману» (Дхармашастра Нарады. А 318–326).

Корнеева Н. А. Древнеиндийские ордалии // Indologica. М., 2012. Кн. 2. С. 338.

Корнеева Н. А. Ордалия раскаленной монетой. Текст и реальность // Зографский сборник. СПб., 2011. Вып. 2. С. 67–68.

В арабо-персидских описаниях Сарандиба (Цейлона) встречаются все эти подробности, кроме дерева тысячи мужей, см.: Бузург ибн Шахрияр. Чудеса Индии. С. 113.

Zadeh T. Of Mummies, Poets, and Water Nymphs: Tracing the Codicological Limits of Ibn Khurra-dädhbih's Geography // Occasional Papers of the School of Abbasid Studies, N 4. 2013. P. 43–44.

Подробнее см.: Юрченко А. Г. Книга деревьев. Чудеса мира в восточных космографиях. СПб., 2020. С. 103–105.

Мец А. Мусульманский Ренессанс. М., 1973. С. 307.

Вассоевич А. Л. Духовный мир народов классического Востока. СПб., 1998. С. 299.

Шула (çūla, шӯл) — «острие, копье, кол».

Сиба — от персидского сиб «яблоко». Лахалих — ароматическое вещество: смесь из мускуса, амбры, камфары и т. п.

Миср — Египет. Слова «до рубежей Миера» даны в значении «до берегов Средиземного моря».

Ал-Кулзум — город и крупный торговый порт на Красном море, в устье канала, соединявшего это море с Нилом.

Ал-Бахр ал-Джануб (букв. «южное море») — имеется в виду Индийский океан.

Ал-Фарама (Пелузион) — древний город и порт в северо-восточной части Египта, на караванном пути. В настоящее время занесен песками. Здесь товары перегружались на верблюдов, и требовался семидневный переход через пустыню до Кулзума, где они грузились на суда с небольшой осадкой из-за множества рифов в Красном море.

Джудда — портовый город Мекки.

Ал-Хаджжадж ибн Йусуф — омейядский наместник, правитель Ирака, родился в 661 г.

Куфа — город в Месопотамии (древней Вавилонии).

Навуходоносор — вавилонский царь (605–562 гг. до н. э.).

Байварасб — букв, «обладающий 10 тысячами коней», титул легендарного царя ад-Даххака (Заххак в «Шах-наме»). — Прим. пер.

По мнению римлян, в Вавилоне было особое царское сооружение: «Говорят, что есть там чертог, потолок которого изогнут куполом, создавая видимость небесного свода, и к тому же выложен лазуритом, ибо самоцвет этот синевою своей напоминает очам небо, так что вознесенные ввысь золотые кумиры богов, почитаемых персами, словно сияют в горнем эфире. В этом чертоге царь вершит суд» (Флавий Филострат. I. 25). Дворец царя уподобляется небесной постройке.

Муджахид — «сражающийся за веру».

Хадрамаут — область в Аравии. «Хадрамаут — область в Йемене, включает два города, из них один называется Шибам, а другой — Тарим. Хадрамаут расположен вблизи моря, восточнее Адена. Это древняя страна. Там есть высокий замок, который построил человек по имени Са'ид ибн 'Ад. Там [находится] могила Худа — да будет мир над ним! Рассказывают, что [там] нашли корчагу с пшеничным колосом, наполнявшим собой этот сосуд; взвесили [этот колос], и было в нем весу один манн, а каждое зерно — с куриное яйцо» (ал-Бакуви. 1.19).

Бир Бархут — местечко, где находится гробница Худа, самая почитаемая гробница в центральной Аравии. Худ — коранический персонаж, пророк, посланный Аллахом к народу 'ад, жившему в области ал-Ахкаф в Аравии. Согласно Корану, Худ призвал своих соотечественников поклоняться Аллаху, не гордиться своим благополучием, и тогда Аллах дарует им долгожданный дождь. Адиты сочли Худа сумасшедшим и лжецом, за что на них было послано наказание. Они увидели тучу и решили, что она несет дождь, но она принесла им страшный ветер, который дул семь ночей и восемь дней и унес всех людей, словно вырванные пальмы. Спаслись лишь Худ и те, кто ему поверил (Ислам: Энциклопедический словарь. М., 1991. С. 280–281).

В географическом сочинении Йакута разъясняется эта деталь. По преданию, Александр перед тем, как заложить фундамент, приказал погрузить в морскую воду камень, кирпич, железо, медь, свинец, олово, стекло, ассуанский камень, золото, серебро и другие известные камни и металлы определенного веса. Через некоторое время обнаружилось, что, кроме стекла, все металлы и камни уменьшились в весе и изменили свое состояние. Именно поэтому царь приказал сделать основу маяка из стекла. — Прим. пер.

В исходном сочинении 'Аджа'иб ал-махлукат указано «4 тысячи».

Гяз — мера длины, равная 62 см.

Климаты от греч. κλίμα, букв. — «наклонение», араб, иклūм; выделялись в зависимости от сравнительной длины светового дня на разной широте.

В тексте — čāhartāq. Чартаками в обиходе и в литературе именуются и зороастрийские храмы, обнаруженные археологами на территории до-мусульманского Парса. — Прим. пер.

По данным Ибн Джубайра, периметр фундамента маяка составлял 400 м с лишним, если считать ба примерно 2 м.

Кама определяется как 2,3 м или 1,9 м. В любом случае высота маяка преувеличена в два раза.

«Мавзолеи суть гробницы или памятники царей, прозванные от Мавсола, царя Карии. Когда тот умер, жена соорудила ему гробницу дивной величины и красоты, так что до наших дней все дорогостоящие памятники зовутся по нему Мавзолеями» (Исидор Севильский. Этимологии. XV. XI. 4).

Эдомитянами (идумеями) евреи называли христиан. Идумеи происходили от Эдома, или Исава, сына Исаака, и населяли страну, соседнюю с Палестиной.

Усыли — араб. Миср (Египет).

Цугэни — араб. Зул-Карнайн, Александр Македонский. — Прим. пер.

Чжан — мера длины, ок. 3,33 м. Высота маяка преувеличена в пять раз.

У Диодора (Историческая библиотека. IV, 51): Медея, изготовив полое изваяние Артемиды, спрятала внутри него всевозможные зелья и, войдя в город с этим изваянием, повергла толпу в благоговейный трепет.

Во время второй Пунической войны Рима с Карфагеном, когда войско Ганнибала застряло в Апеннинах, а Рим раздирали споры, и повсеместно царил страх, явились предзнаменования: на двух щитах выступил кровавый пот; с неба падали раскаленные камни; солнце сражалось с луной и т. д. «Консул посоветовался с сенаторами, как умилостивить богов. Постановлено было отвратить эти зловещие знамения принесением в жертву взрослых животных и сосунков и трехдневным молебствием богам во всех храмах; а об остальном пусть децемвиры справятся в Книгах, и пусть будет выполнено все, что угодно богам. По указанию децемвиров постановлено было прежде всего Юпитеру поднести золотую молнию весом в пятьдесят фунтов, а Юноне и Минерве вещи, сделанные из серебра» (Тит Ливий. XXII. 1. 8–20).

Аларих — вождь объединения варварских племен, среди которых преобладали готы (походы в Италию в 401–403 и 408–410 гг.).

Билал ибн Рабах (ум. 640), первый муэззин, раб абиссинского происхождения, сподвижник Мухаммада.

Kamboja — название древней страны, которая была расположена на месте нынешнего Афганистана или же северной части его. — Прим. пер.

Karpasika букв. «изобилующая хлопком».

Стадий (аттический) — мера длины, равная 177,6 м.

В зороастрийском сочинении «Бундахишн» упоминается «мускусное [животное] биш (bīš), которое питается аконитом» (Бундахишн, с. 283). Согласно сведениям ал-Бируни, биш мушак — «это мышь, пищей для которой служит аконит, и мясо которой противостоит акониту и устраняет его вред, если поймать ее во время сбора аконита» (ал-Бируни. Книга о лечебных веществах. 195).

Зу-Джабала — местность, вероятно, находившаяся в Хиджазе — области в юго-западной части Аравийского полуострова, простирающейся вдоль побережья Красного моря. — Прим. пер.

Коран. 89, 6 и 7.

Минара, букв. «минарет».

В позднеримском трактате сказано: «По улицам Рима течет многим известная река Тибр, которая приносит римлянам великую пользу; ведь, протекая через город, Тибр впадает в море, и все товары, что привозятся из чужих краев, поднимаются 18 миль вверх по его течению; благодаря этому Рим изобилует решительно всем» (Полное описание вселенной и народов. 55).

Описание Рима повторяет сведения из книги Ибн Хордадбеха (854 г.). «Внутри города [Рима] построен храм в честь апостолов Бутруса (Петра) и Булуса (Павла). Оба они [погребены] там в купели. Длина этого храма 3000 локтей, ширина его 200 локтей, высота 80 локтей. Свод сооружен из желтой меди, колонны отлиты из желтой меди, потолок и стены этого собора также из желтой румийской меди. В Румийе 1200 соборов. Все ее рынки вымощены белым мрамором. Там 40 000 бань. Есть и храм, подобный [храму] Бейт ал-Макдис. Длина его 1 миля. Там стоит алтарь, которому приносят пожертвования [только] зеленым изумрудом. Длина этого алтаря 20 локтей, ширина 6 локтей. Вокруг него 12 изваяний из чистого золота. Высота каждого из этих изваяний два с половиной локтя. Оба глаза каждого изваяния из красного яхонта, сияние их освещает храм. В этом храме 28 громадных дверей из чистого золота и тысяча других дверей, отлитых из желтой меди, а также расписанные двери из черного дерева или самшита и других отличных пород деревьев, которым нет цены. Вокруг стен Румийи 1220 колонн, где обитают монахи» (Ибн Хордадбех. § 58).

Какое-то ювелирное изделие, считавшееся произведением искусства. Возможно, нечто вроде большого ларца или комода, украшенного пятью башенками (откуда его название). — Прим. пер.

Сандал — имя индийского посла. В некоторых рукописях — Дандал.

Сандарак — сернистый мышьяк, встречающийся в естественных условиях и имеющий оранжево-красный оттенок.

Гандхара (Gandhara) — Сюань-цзан считает ее восточной границей р. Инд, т. е. включает сюда земли лишь в долине р. Кабул, в нижнем течении, до впадения в Инд. — Прим. пер.

Пурушапура (Purusapura) — важный культурный и политический центр древней Гандхары, совр. Пешавар. — Прим. пер.

Патра состояла из четырех сосудов, подаренных Будде четырьмя божествами.

Пиппала (pippala) — священное дерево. — Прим. пер.