Сомнений быть не могло. Я точно знал, кто предатель, но до последнего не мог в это поверить.

Понадобилось несколько минут, чтобы взять себя в руки и успокоиться.

Рекс даже притих от неожиданности. Он прекрасно поймал мою оторопь, но только не мог понять, чем она вызвана.

«Хозяин?..» — наконец осторожно позвал он.

Я к этому моменту совладал с открытием, и ответил спокойно:

«Все в порядке. Так оно даже лучше».

«Не понял?»

«Да я сам с трудом понимаю. Ну, попробую растолковать…»

При всех своих талантах вряд ли бы Рекс смог понять всю сложность пространственно-временной структуры. И я бы не сумел объяснить то, что в предыдущем потоке времени в гибели партизанского отряда «Ястреб» был виновен…

Егор Крылов.

Да. Именно так. Но нынешний я к этому ни малейшего отношения не имею. Ведь я — Михаил Суворов из другого времени, странным образом оказавшийся в теле Егора Крылова здесь и сейчас.

Разумеется, я не могу простить того Егора. Но причины его поступка понимаю. Парня попросту взяли на крючок. Схватили родных в Загорье, зная, что он партизан, и заявили: не будешь работать на нас — расстреляем твоих как заложников. И все.

Что было делать ему, Егору Крылову? У меня нет твердого ответа на этот вопрос. Легко рассуждать, сидя дома на диване, а когда реально коснется…

Я не знаю, как сложилась судьба Егора в прошлый раз. Но теперь знаю другое: мою собственную задачу.

Да, я должен предотвратить предательство. Сделать так, чтобы этот Егор Крылов никого не предал. Чтобы уцелевший отряд «Ястреб» потом выполнил какую-то важную миссию. Иначе просто никакого смысла в моем «попаданчестве» не будет.

Какую именно миссию? Пока не знаю. Но со временем обязательно узнаю.

Ну что ж. Предупрежден — значит вооружен.

И да, я бы не смог объяснить этого Рексу. Потому пошел по упрощенному пути. Сказал, что я вдруг заглянул в будущее. И увидел там, что я могу стать предателем. То есть, имеется такая опасность. Я ее предугадал. Теперь точно предателем не стану. И все благодаря кентавру.

Такое объяснение Рекс кое-как понял и принял. Для собаки, верного друга, в принципе тяжело понять термин «предательство».

«Ясно, хозяин. Но что нам для этого надо делать?»

«Для начала — спать. Утро вечера мудренее — слыхал такое?»

«Ага. Это значит: после сна думается лучше?»

«Точно так. Все, спим!»

Утро оказалось не то, чтобы уж так сильно мудренее, но активнее. С него события завертелись быстрее. Анна Петровна убежала на службу, но обратно примчалась сильно раньше с новостями.

— Значит так, ребята, — сказала она. — Меняем дислокацию. Тебе, Егор, в самом деле с твоим Рексом тут тесновато. Пес он ценный, думаю, еще не раз используем его в акциях. Ему бы надо побегать, потренироваться…

«Наконец-то! Хозяин, она дело говорит».

Счастливая особенность собачьей души — легко забывать о неприятностях и радоваться маленьким жизненным плюсам. Позавидовать можно. Нам, людям, это так легко не дается. Мы с нашими горестями боремся в незримом бою — и не всегда выходим победителями.

Однако, меня сейчас это не касается. Я на душевные сложности сейчас не имел права.

Мгновенно вспомнился разговор в лесу со спасенным Ильей, ныне бойцом нашего отряда. Вся философия, вся экзистенция, все моральные проблемы — в долгий ящик. Бей врага до победы — вот программа. Врагу лежать в могиле, а тебе, победителю, строить новый мир, и вот уж там придется крепко поломать голову над тем, каким быть этому миру, чтобы никакой нечисти, никакой злодейской мрази больше не выползло на белый свет…

Все это пронеслось во мне в долю секунды, превратившись в три слова:

— Согласен. Наши действия?

— Сейчас скажу. Зоя, сперва по тебе…

Выяснилось, что тетушка по-родственному договорилась устроить племянницу в ту же городскую управу. В отдел здравоохранения — благо, документ об окончании сестринских курсов помогал это сделать.

— У тебя же есть корочка эта? — спросила Анна Петровна.

— Есть.

— Вот и хорошо. Завтра оформишься, а послезавтра приступай. Должность самая маленькая… ну, какой-никакой паек. А главное — доступ к сведениям. Ну, еще потолкуем подробнее. Справишься.

И повернулась ко мне:

— Значит, так, Егор. Сегодня ты… то есть, вы, — она глянула на Рекса, улыбнулась, — вы переезжаете на окраину. В Завеличье. Есть там у нас конспиративная квартира. Частный дом. Часа через полтора поедем. Если что — ты грузчик, я тебя наняла случайным образом…

И мы наскоро разработали легенду. Она, конечно, была не без прорех, и практически никак не объясняла наличие Рекса, но пришлось положиться на удачу.

«Нормально, хозяин, — Рекс счел своим долгом приободрить меня. — Прорвемся!»

И мы поехали. Естественно, при содействии все того же Коли и его трехтонки. Анна Петровна как-то ухитрялась тасовать служебные расклады так, что машина частенько оказывалась в ее распоряжении — и это будучи на рядовой должности. Но она умела встроиться в обстоятельства.

Грузить нам с Колей пришлось рулоны рубероида — не настолько уж тяжелые, но руки все же оттянули. И я вдруг подумал, что пока отсиживался у Зотовой, ведь совершенно никаких физических нагрузок не имел! А это никак не хорошо.

И потому за рулоны я взялся с усердием, даже с азартом, стараясь по максимуму нагружать мышцы рук, плечевого пояса. И диалог у нас с Рексом на данную тему возник.

«Тренировка, брат! — мысленное произношение тоже давалось с усилием. — Вот посмотрим, что там на окраине, постараемся спортом заняться».

«Хозяин, я только и жду! Скорее бы побегать по просторам!..»

Вместе с рубероидом закинули в кузов пару мешков — с крупой и мукой. И поехали. По пути перевалили через трамвайные рельсы. Между прочим, трамвай в Пскове появился еще до революции, и действовал почти тридцать лет. Но с оккупацией работать перестал, а трамвайные вагоны немцы вывезли куда-то в качестве трофеев. А после войны этот вид транспорта в городе так никогда и не возобновили… Немного странно, но что есть, то есть.

Завеличье — западная часть Пскова, левый берег реки Великой. Традиционно слободской, полудеревенский район, предместье. Мы с Рексом, естественно, тряслись в холодном, промороженном пространстве под тентом, грелись похлопываниями и растираниями — в общем, бодрились. Поглядывая в щель между задним и боковым брезентовыми полотнищами, я видел, что мы едем уже по частному сектору. Стремительно вечерело.

Приехали, наконец. Мы услыхали, как хлопнула дверца машины, зазвучали голоса — Анны Петровны и незнакомые — потом загремели, заскрипели ворота, и Николай аккуратно въехал задним ходом во двор.

— Вылезай! — позвала Зотова. И велела: — Разгружайте.

Рубероид, понятно, хозяевам был не нужен. Выгрузили мешки с провиантом. Это, как я понял, вознаграждение хозяевам, да и нам с Рексом продукты питания. Под немецкой властью деньги мало что стоили — и оккупационные марки, и советские рубли. А вот обмен товара на товар был в большом ходу. На ту же муку на «черных рынках» можно было и мясо выменять, и соль, и керосин… А еще сведущая в делах Анна Петровна преподнесла немыслимую роскошь: холщовый мешочек с чаем. Так что презент хозяевам конспиративной квартиры был от советского подполья щедрый. Ради него можно было принять постояльца даже с собакой.

Впрочем, хозяева и без того оказались милыми радушными старичками: супруги Иван Матвеевич и Прасковья Васильевна Ручкины. И сотрудничать с подпольем они стали вовсе не из меркантильных соображений. А из самых что ни на есть сознательных. О своей родне старики не распространялись, но мне — то бишь, нам — не стоило труда догадаться, что дети их там, на Большой Земле. Кто-то воюет, должно быть, кто-то трудится в тылу… Расспрашивать об этом я не стал, но по доброму отношению к себе прикинул, что я напомнил старикам кого-то из их детей. Или внуков.

Так началась наша жизнь на новом месте. В первую же ночь мы с Рексом вышли прогуляться. За подворьем Ручкиных уже расстилалось поле, чуть поодаль — лесная опушка. Место безлюдное, ни огонька, ни звука. Луна за облачной пеленой расплылась в бледное световое пятно. Полумертвый ночной Псков тоже лежал почти весь темный, глухо, невнятно звучащий шумами редких предприятий, вокзала, автомобильных моторов… В городе действовал режим затемнения, но железнодорожный узел и ряд заводов работали: немцы побаивались действий нашей дальней авиации, при этом фронт нуждался, конечно, в работе ближнего тыла, производства и логистика не могли стоять… Ну, а в целом все это производило тяжкое, давящее впечатление: этот придавленный оккупацией город напоминал нам спящего больного человека, переживающего какие-то кошмарные сновидения.

«Как-то нехорошо, хозяин…» — немедля поделился Рекс.

«Да что ж хорошего, — откликнулся я. — Война, враги. Воюем, не останавливаемся. Ты хотел пробежаться? Давай!»

У пса переход от тревоги к восторгу — почти мгновенный:

«Да, хозяин! Бегу!» — и рванул по заснеженной равнине.

И вновь я испытал дивное чувство единения нас двоих. Словно бег зверя по снежной целине отдался во мне ощущением необычайной легкости и силы. Что-то во мне счастливо взмыло над землей, точно я тоже мчусь стрелой, рассекаю подлунное пространство, и слышу резкий, веселый, злой свист ветра в ушах.

Рекс так засиделся в каморке Анны Петровны, что теперь не мог набегаться, носился и носился. Но тут забеспокоился я, несмотря на собственное упоение. Да, вряд кому, кроме нас, дано было переживать в себе кентавра, способного воспринимать мир в куда более интересных и сложных проекциях. Однако проза жизни есть, и никуда не деться: после стольких дней вынужденного безделья с физическими нагрузками надо бы поаккуратнее. Если Рексу простительно не сознавать этого, то мне-то нет.

«Рекс! Тормозим. Хватит».

«Хозяин! Может, еще малость⁈»

«Нет, брат. Нельзя».

И я постарался растолковать ему, чем может быть опасен такой физический перегруз.

Рекс, хоть и огорчился, но осознал.

«Понимаю, хозяин… Но это так здорово!»

«Тоже понимаю. Однако, вот так».

Сам я тоже возобновил тренинг, решив отныне сделать его регулярным. Как говорится, было бы желание, а снаряды найти нетрудно. Например, горизонтальная поверхность. Домашний пол, в частности.

Отжимания от пола — превосходная нагрузка на многие группы мышц, если изменять ширину расстановки рук. Чуть ли не половину мышечного корсета прокачиваешь, делая опору то узкой, то средней, то широкой. Замечательное упражнение, а нужен для него только сравнительно ровный пол. Все!

Утром я усердно занялся этим, удивляя хозяев.

— Это ты что, сынок, ищешь чего-то⁈ — Прасковья Васильевна сперва вовсе не поняла суть моих действий. Пришлось объяснять дополнительно.

А Рексу вновь не терпелось от души побегать по окрестностям:

«Хозяин, повторим⁈»

«Погоди чуток, брат. Есть у меня подозрение, что скоро придется не тренироваться, а действовать. Так просто нас бы здесь не поселили».

В этих моих соображениях не было ничего от кентавра, от предчувствий и озарений — чистая логика. В этом, конечно, Рекс был мне не ровня — что, кстати, прекрасно понимал. И всецело признавал превосходство этой человеческой способности.

«А, ну давай, посмотрим, хозяин. Это тебе виднее».

Логика не подвела. В этот же день Зотова заявилась не одна, а с Веревкиным, которого хозяева до сих пор не знали.

— Прошу любить и жаловать, — сказала она. — Серафим Николаевич.

Старички и его приняли хорошо, постарались накрыть стол по возможностям.

Анна Николаевна держалась приветливо, однако, мы с Рексом вмиг ощутили, что она озабочена делами… Или даже нет. Не совсем так. Скорее, она вся была на драйве, на взводе. В азарте, можно сказать. Похоже, она включилась в какую-то рисковую комбинацию, где по одну сторону — большой успех, по другую — жестокий провал.

«Ты чуешь, Рекс?»

«Да. Наша хозяйка… она как пружина, что ли. Сжатая такая».

«Точно. Боевая пружина в оружии. Что-то происходит серьезное. Узнаем».

Анна Петровна поспешно умчалась, а Веревкин повел серьезный разговор. Для него мы уединились в дальней комнате. Теперь, несомненно, старшим в группе подрывников был он.

— Вот что, товарищ Крылов, — сказал он, — пришло время действовать. Есть конкретное задание.

И разъяснил суть.

С дореволюционных времен в Пскове действовала кожевенная фабрика. Частное предприятие. Переходила из рук в руки. После революции, понятно, была национализирована. Стала называться Госкожзавод «Пролетарий». Работала вполне ударно, там неплохо платили, народ туда тянулся. Со временем ассортимент расширился, завод стал производить не только кожаные, но и вообще меховые вещи. Зимнюю одежду. При отходе советских войск из Пскова предприятие планировали взорвать, но не успели. И теперь вместо полезного дела фабрика творит враждебное. Работает на захватчиков.

— Понятно, — сказал я. — Не успели взорвать тогда, надо сейчас.

— Так и есть, — подтвердил Веревкин.

Не нужно долг объяснять, какую роль играет производство зимнего обмундирования для вермахта. В верховных немецких штабах черт знает, как думали, разрабатывая план «Барбаросса» — но к русской зиме германские вооруженные силы оказались не готовы. И теперь второпях пытаются наверстать упущенное.

Задача ясна. Заговорили конкретно об исполнении.

— Наша боевая группа, — сказал Серафим, — четыре или пять человек. Точнее пока неизвестно. Но пусть четверо. Ладно. Должны справиться. В ночное время на фабрике остается охрана. Но в эту ночь… — многозначительно добавил он.

В ночь диверсии охрана фабрики будет ослаблена. Как, почему — не наша забота, этим займутся другие люди из подполья. Наша первая задача будет — снять часовых. Одного или двух. Здесь тоже как выйдет. Далее — проникнуть на территорию и произвести подрыв.

— Взорвем котельную, — объявил Веревкин. — Если выведем ее из строя, значит, выведем все. Пусть фрицы и дальше дохнут от генерала Мороза!

Ну и тут у нас пошел разговор технический, а под конец коллега поделился заботой:

— А вот как часовых убирать, вот тут крепко подумать надо…

«Хозяин…» — просемафорил Рекс из соседней комнаты. Я в ответ:

«Понял».

И сказал:

— Как их убрать — доверьте нам с Рексом. Сделаем.

Веревкин воззрился на меня с интересом и сомнением:

— Это как же?

Я ухмыльнулся:

— А вы что думаете, я просто так с собой пса таскаю? Он как раз и обучен этому. Да вы не помните разве? Когда мы в деревне грузовик захватывали, как он немца снял? А того обер-лейтенанта? Любо-дорого посмотреть! И здесь так же будет.

— Здесь задача посложнее… — пробормотал подрывник, но я видел, что уже заронил в него искорку мысли.

— Ну и что? — парировал я. — Справимся.

Веревкин глубоко задумался. Вспоминал, сопоставлял. Решил, наконец, что я дело говорю.

— Ну хорошо, — сказал он. — Попробуем.

— Детали? — потребовал я. — Время, место.

— Время — сегодня в ночь. Ближе к утру. Место — тут неподалеку. В Завеличье. Прямо на берегу. Потом покажу на карте. А сейчас я уйду, приду под вечер. Твоя задача — отдыхать до моего прихода. Набираться сил.

— Наша, — поправил я.

— То есть?

— Наша задача отдыхать. С Рексом.

— А-а… Ну да. Все, давай, до встречи!

Ожидая его, я думал о том, как важно для разведчика-диверсанта искусство перевоплощения. Актерское мастерство — обязательно для освоения. Серафим Веревкин владел им если не в совершенстве, то на приличном уровне. Есть чему поучиться.

И ходить по оккупированному городу так, чтобы не привлекать внимания патрулей, да и вообще ничьего — тоже, конечно, особая сноровка. Уметь быть незаметным, почти невидимым. Похоже, и это Веревкин умел.

Прибыл он, как и обещал, когда смеркалось. Тащил самый обычный мешок из дерюги, объемный и увесистый на вид. Ну вот так взглянуть со стороны: ковыляет затрапезный облезлый мужичок, тащит мешок с картошкой или тому подобной ценностью… Да ничей взгляд на нем не остановится. Если увидел кто-нибудь — через минуту забыл, кого видел. Человек-невидимка.

Промерз, однако, он основательно. Долго топал ногами, хлопал руками, потом с наслаждением пил горячий чай. Глянул на часы, лицо стало озабоченным:

— Ну, давай готовиться.

В мешке оказалась взрывчатка, дистанционно-взрывные устройства, детонаторы. Все строго по науке.

— Если разместим точно — рванет как пароход «Монблан» в ту войну! Слыхал об этом?

— Да. В канадском порту. В семнадцатом году.

Веревкин взглянул на меня с искренним уважением:

— Верно. А где ты об этом слышал?

Это знал Михаил Суворов, а не Егор Крылов, но оказалось в самую жилу. Сказал, что интересовался много чем, готовясь поступать в военное училище. Уважение Веревкина от этого еще больше выросло.

Словом, выступили мы на дело уже довольно спаянным боевым коллективом. Рекс внес свою лепту, демонстрируя дозорно-охранную службу по моим приказам, чем тоже искренне восхитил моего коллегу.

Мы продвигались задворками, Рекс четко сигналил мне: «В норме… Тихо… Спокойно… Чую присутствие людей!»

И бесшумно подбежал ко мне.

— Почуял кого-то, — прошептал я.

— Это наши, — едва слышно ответил Веревкин.

Точно, вскоре пересеклись. Еще двое. Тоже при себе снаряжение.

Мороз усилился, все мы отчаянно промерзли. Но приходилось двигаться медленно, таясь… Вот, наконец, и корпус фабрики с плохо различимой в темноте надписью: «Госкожзавод Пролетарий». Кое-где тускло светились окна, стоял негромкий машинный гул. Тут нам всем, включая Рекса, пришлось затаиться за ближайшим сугробом. Комфорту это не способствовало.

«Прохладно, хозяин…» — сдержанно протянул пес.

«Терпи, брат».

— Охрана должна не более двух человек быть, — сообщил Веревкин. — Если устраним, на территорию проникнем беспрепятственно…

Не успел он так сказать, как из ворот слева от торцевой стены корпуса вышел человек в белом овчинном тулупе с карабином за спиной. В шапке и валенках, естественно. Поеживаясь от мороза, он огляделся — и пошел в обход здания, поскрипывая валенками по снегу.

— Серафим! — окликнул я. — Выпускаю Рекса.

Моя правая рука лежала на спине и шее пса, и я ощутил, как напряглись его мышцы, точно налились живым динамитом.

— Давай, — согласился наш старший.

Я легонько хлопнул пса по спине:

— Давай!

А мысленно дополнил:

«Покажи класс!»

И Рекс показал.

Конечно, и я весь вложился — в энергетический посыл в рамках кентавра. Подхлестнутый мной Рекс рванул как снаряд из пушки.

Мне кажется, у моих соратников от зрелища захватило дух. Да у меня самого глаза на лоб полезли.

Казалось, жизнь обратилась в мрачную сказку.

Рекс не бежал, а точно летел над землей, взметая снежный вихрь, призрачным шлейфом оседающий за ним. И все это в лунном свете. И все бесшумно. Меня — и то пробрало до нутра.

Охранник не услышал, не почуял ничего. Метра за три Рекс взмыл в воздух, ударил полицая в шею — и сделал мгновенный, страшный рывок головой.

Собака и человек оба полетели на снег, но пес пружинно вскочил, точно и не падал. А человек остался лежать недвижимо.

И в этот момент из-за противоположного угла здания появился другой. В черном тулупе.

Он по инерции сделал два-три шага и замер. Увидев эту картину: его напарник на земле, и рядом с ним жуткий зверь — не то пес, не то волк.

Секунда — и Рекс с той же невероятной мощью рванул вперед.

Охранник начисто забыл про оружие. Он бросился бежать в панике — не вдоль здания, а к берегу, отчаянно крича:

— А-а-а!.. Оборотень! Оборотень!..

Этот вопль разнесся над безлюдной ночью и оборвался.

Бегущий, обезумев от ужаса, бросился было вниз по склону к реке, завяз в сугробе, завалился на бок.

Рекс подлетел к нему. Резко затормозил.

«Хозяин! По-моему, он того… Со страху окочурился».

«Сюда!»

Рекс со всех ног бросился обратно.

Парни смотрели на все это, охваченные тем, что сложно описать. Восторг и оторопь? — наверное, да. Такого они отродясь не видели. Пес уничтожил двух врагов за минуту, без всякого оружия. Вернее, он сам превратился в чудо-оружие, вундерваффе, как говорят немцы.

— Вот это да… — потрясенно пробормотал один из парней.

Рекс подлетел к нам. На морде его прямо-таки сияло чувство исполненного долга.

— Я же вам говорил, — сказал я солидно. — А второй, похоже, сам сдох, от собственного страха. Так? — я положил Рексу руку на голову.

Он махнул хвостом.

— А что мы застыли? — спросил я. — Путь свободен. Время не ждет.

Веревкин расколдовался от обалдения.

— Да, — спохватился он. — Вон туда, в ворота. Бегом!

И мы, включая Рекса, рванули в те ворота, откуда пару минут назад вышел сторож в белом тулупе.

Сейчас он ничком лежал на тропинке меж сугробов, и под головой у него расплывалась темная в лунном свете кровавая лужа.

Это я увидел мельком. Мы стремглав промчались вдоль торцевой стены, нырнули в ворота, оказавшись меж рабочим корпусом и каким-то длинным, приземистым зданием вроде склада.

Котельная находилась впереди и чуть слева метрах в тридцати. Высокая кирпичная труба, вяло дымившая, небольшое здание кочегарки, где тускло сверилось окошко.

Рекс вновь пустился первым, я ощутил, как его захватил залихватский кураж. Мы не поспевали за ним.

«Рекс! Рекс! Чуть сбавь темп,» — окликнул я.

Тот случай, когда «зачет по последнему» — первому нет смысла убегать далеко вперед.

Не больше десяти секунд — и мы в котельной. Я первым рванул дверь на себя, очутившись в дымно-вонючем и чудовищно жарком помещении, наполненном огненным ревом.

Здесь в двух топках пылало пламя. Ближняя была прикрыта, а в дальнюю швырял лопатой торф кочегар в грязных рубахе, портках и сапогах. Гул огня был таков, что слышать наше вторжение он не мог, однако струю морозного воздуха, бесспорно, ощутил.

Он резко обернулся у нам. Лицо у него было худощавое, сильно заросшее темной щетиной. И я мгновенно понял, что он выглядит старше своих лет. На самом деле ему лет тридцать с небольшим.

На миг этот тип обомлел, увидев четверых суровых парней. Не знаю, увидел ли он Рекса. Но и без него зрелище было мощное.

— А-а… — попытался и не смог выговорить кочегар.

— Спокойно, дядя! — рявкнул я. — Освобождай помещение. Где твоя верхняя одежда?

— А-а… — вновь протянул он. — А чего такое?

— А то, что сейчас тут фейерверк будет, — пробасил один из ребят.

Тип несколько секунд осмысливал сказанное. Осмыслил. Взгляд стал жестким.

— Это… вы взрывать будете?

— Непременно, — сказал я. — Хочешь жить — эвакуируйся.

Заросшее лицо стало меняться к худшему.

— Так вот оно что… — в голосе зазвучали зловещие ноты, — красные, значит, пожаловали? Большевики? Пролетарии всех стран! Па-анятно…

«Хозяин! — вспышкой полыхнула мысль Рекса, — это враг!»

Я уже понял это.

Враг оказался слабоват на голову, зато скор на действия. Лицо перекосило бешенством — и он стремительно взмахнул лопатой.

Идиотский ход. Но он, видать, в приливе ненависти перестал соображать.

Мы с Рексом в кентавре превращались в боевого монстра. Скорости и того и другого делались космическими. И включалось это уже без участия сознания.

Я глазом не успел моргнуть, как Рекс впился противнику в ногу. Чуть выше колена.

Тот взвыл, замешкался — а я сработал, как пуля.

Миг — нож в руке. Еще мгновенье — и удар со страшной силой точно в сердце. Метко, жестко, на убой. На, тварь!

Вой прервался. Я ощутил, что враг застыл — и тут же обмяк, превратился в кисель, точно вдруг исчез весь его костно-мышечно-нервный стержень. Тело как будто само соскользнуло с лезвия и завалилось на кучу торфа.

Все наши действия заняли максимум секунды две — и все они были так четко управляемы, как не бывает в обычных случаях, когда какие-то огрехи, неточности, затяжки неизбежно есть. Там растерялся, тут споткнулся, здесь рука дрогнула… Никуда от этого не деться.

В рядовом состоянии. А в кентавре ни одной такой промашки не было. Все безошибочно и беспощадно. Мы с Рексом не просто дополняли друг друга. Мы обостряли, ускоряли, превращали наши действия в убийственную боевую мощь. И в критической ситуации, в схватке, на краю жизни и смерти кентавр всегда оказывался гарантией победы.

Наклонившись, я вытер окровавленное лезвие об одежду убитого.

— Туда и дорога, — таким напутствием проводил я изменника в преисподнюю.

Секунд пять-семь в котельной стояло безмолвие. Только надрывный гул пылающих топок. Мне показалось, что соратники потрясены тем, как профессионально мы расправились с изменником. Шестнадцатилетний пацан и пес. Так не смог бы сделать и матерый диверсант.

Впрочем, эти секунды мелькнули и пропали. Веревкин резко скомандовал:

— За дело!

И мы взялись. Один стоял на страже, мы втроем закрепили три взрывных устройства в самых узловых местах системы: по одному у каждой топки, и еще одно у несущей стены.

— Скорей! Скорей! — нервно поторапливал Веревкин.

Конечно, от скорости и точности действий сейчас зависело все. Но наш старший, пожалуй, чересчур дергал всех. Можно понять, однако… все бы лучше помолчать. Впрочем, все сделали быстро и качественно.

Бризантное вещество, детонаторы, взрыватели. Все смонтировали в комплекс, установили с таким расчетом, чтобы рвануло одновременно, секунда в секунду. А если какой заряд рванет секундой раньше, то чтобы мгновенно сдетонировали остальные. Готово!

— Выставляю на двенадцать минут, — сообщил Веревкин. — Отходим.

— Этого, может, в печь? — кивнул на труп один из ребят.

— Ты что⁈ — вскричал шеф. — Время терять? Закиньте только вон туда, в дальний угол. Если что, так не найдут.

Это сделали мигом. И выбежали прочь.

Отступили другим путем, через щель в заборе. Здесь разделились. Двое пустились вниз к реке, там зная пути отхода, а мы — Веревкин, я и Рекс — окольным путем, через лесок, и дальше полем и околицей к дому Ручкиных.

— Переночую у вас, — сказал Веревкин. — Утром исчезну.

Я кивнул. Сознавал, разумеется, насколько мы рискуем. Нас может случайно кто-то увидеть. Кто-то может наткнуться на трупы охранников. Может случайно зайти в котельную… Наконец, если все пройдет успешно, грянет взрыв — немцы, несомненно, начнут расследование. Наши следы на снегу вполне могут обнаружить. Наконец, могут пустить по следам служебных собак… Все это может быть! И шанс погибнуть — он точно таков же, что и шанс уцелеть.

«Ничего, хозяин, — поймал эти рассуждения Рекс. — Прорвемся! Пока кругом тихо, ничего подозрительного».

Это, пожалуй, я ощущал и сам. Кентавр работал. Чутье Рекса обостряло и мои сенсоры. Я точно видел, слышал, чуял все в километре вокруг себя. Все верно — пока в норме.

Но мало этого. Еще и наша родная природа сама пошла нам навстречу. Звездное небо помутнело, затянулось облачностью. Заметно потеплело. И начал слегка сыпаться снежок, с каждой минутой все гуще и гуще, превращаясь в метель и заметая наши следы.

Веревкин оглянулся, вскинул взгляд в зенит.

— Ты смотри, — пробормотал он. — Это хорошо…

Мы уже подобрались к улице, где жили старики Ручкины. Решили немного поплутать по тропинкам, чтобы сбить со следа, случись что.

Веревкин вскинул левую руку, глянул на часы:

— Хм. Ну, пора как будто…

И угадал точка в точку.

Рвануло так, что небо вздрогнуло. И тут же повторно. Видно сработали одномоментно два заряда — и через секунду третий.

Мы ощутили световую вспышку и воздушный толчок в спину. Обернулись.

«Красота, хозяин!» — пришел в восторг Рекс.

Алое зарево пылало над развалинами котельной — и ночь вокруг нее превратилась в мрачный багровый рассвет. Высоченная дымовая труба слегка наклонилась на манер Пизанской башни, словно думая: упасть ей или нет… Решила упасть.

Медленно труба повалилась вправо, рухнула, вызвав адский грохот и целый сноп искр над пламенем — это как если бы в костер кинули огромное полено.

— Красота, — воскликнул и Веревкин, как будто уловил мысль Рекса.

А мы с ним мысленно рассмеялись: теперь и Веревкин подключается к кентавру… То ли еще будет!

Вспышки и взрывы вызвали собачье оживление в предместье. Десятки псов надрывно разорались на разные голоса и манеры.

«Это они понять не могут, что случилось, — сообщил Рекс. — Мы, собаки, вообще не любим все непонятное. Пугаемся и злимся».

«Думаю, не только вы…» — начал было я, но тут наш диалог оборвался.

— Вот что, бойцы, — заторопился Веревкин, — надо бы прибавить ходу. Сейчас как раз шухер поднимется, надо успеть… Эх, буран-то какой поднимается! Вот уж если повезло, то повезло!

И верно, снег повалил густо, да с ветерком. Не сказать, чтобы такой уж буран, но все же ветер усиливался. На крыльцо мы вошли изрядно заснеженные. Рекс волнообразно отряхнулся от головы до хвоста.

Супруги Ручкины либо проснулись от взрыва, либо совсем не спали: они ведь прекрасно понимали, куда отправились на ночь глядя их постояльцы. Ну, точно не знали, но догадывались. А уж теперь-то протянуть логическую нить между нашей ночной командировкой и оглушительным взрывом на весь город — тут не то что семи, трех пядей во лбу не надо.

— Проходите, проходите, — шепотом встретил нас Иван Матвеевич, не зажигая огня. — Чай горячий, вас ждет. Будете?

Ого! Да мы не то, что будете, мы ведро бы выпили.

'Хозяин, я бы тоже перекусить не прочь, — скромно заявил о своих правах Рекс.

— Иван Матвеич, — сказал я. — Наш боевой соратник… Ему бы тоже паек выделить.

— Это пес-то ваш? А как же! Сейчас покормим.

И Рекс получил законную пайку.

По собачьему статусу он остался в сенях, понимая, что для окружающих он не часть кентавра, а просто овчарка. Афишировать сверхспособности незачем. Однако, репликами мы перекидывались.

«Рекс, как ты там?»

«Нормально, хозяин. Не волнуйся за меня.»

«Хорошо. Я спокоен».

В комнате, где квартировали мы с Веревкиным, окно было плотно задраено ставнями. Поэтому Иван Матвеевич зажег здесь лучину в светце, после чего притащил чай, немножко мелко наколотого кускового сахара и удалился, пожелав нам приятного чаепития.

— Понимающий старикан, — отметил Веревкин, с удовольствием пригубливая из кружки.

— Так другой бы и связываться не стал с нашими делами, — рассудительно сказал я.

Взял крохотный, с горошину кусочек сахара, процедил сквозь него почти горячий чай.

Поговорили о проделанной работе и возможных последствиях.

— Ну, — сказал Веревкин, — есть такой ход, что следствие по делу о взрыве уведут в сторону.

— От кого слышал?

— Ну, это неважно. Я не потому, что не доверяю, — поспешил оговориться он. — А оттого, что меньше знаешь — лучше спишь. Но если подумать, то в этом толк есть. Я так пораскинул мозгами…

В его рассуждениях, бесспорно, был смысл. Но он подходил к теме с одной стороны. А я зашел с другой.

Вспомнил констебля Петрова с первого полицейского участка. Интересные вещи стали складываться один к одному: охрана фабрики была ослаблена… Веревкин, как говорится, слышал звон, да не знает, где он… Но все-таки слышал. По крайней мере, сопоставил что-то с чем-то. И вот осторожная, но все же версия: подполье вышло на контакт с Петровым. И он постарался доказать свою преданность.

Ладно. Оставим это как зарубку в памяти.

Веревкин глотнул чаю и неожиданно сказал:

— А этот-то дурак как заорал, помнишь?

— Про оборотня? — засмеялся я.

— Ну да.

— Так это хорошо, — заметил я. — Не знаю, что там у него в башке замкнуло, но на тот свет отправился без лишних забот для нас.

Веревкин покивал в странном раздумье.

— Это да… — протянул он. — А ты знаешь, меня тоже пробрало до глубины души.

— То есть? — я насторожился.

Неужто Веревкин что-то зацепил?..

Тот, видимо, не решался высказать это вслух, но все же косвенно решился:

— А ты сам ничего такого не замечал за своим псом?

— Что он оборотень? — я рассмеялся вновь. Но Веревкину почему-то весело не стало.

— Да ну, — он почесал за ухом, — все это чушь, конечно. Но откуда слухи-то такие брались?..

Тут я вспомнил, что Серафим Веревкин родом с Урала, из таинственных таежных краев.

— Это у вас такие слухи были? На Урале?

— У нас. Но думаю, что не только. Мне еще молодому один старик рассказывал…

Этот старик, насколько я понял из рассказа, был вроде покойного Игната Кузьмича. То есть, охотник, знавший лес насквозь. И всякие лесные были, предания, тайны, скрытые от глаз большинства людей, ему были ведомы. Он не слишком-то распространялся о них, но к молодому человеку — то есть, Серафиму — отчего-то проникся доверием.

— Почему? — живо спросил я.

Мне и вправду было интересно.

Но собеседник лишь плечами пожал. Он не знал. Предположил, что старик, проведя чуть ли не всю жизнь в лесу, действительно научился чувствовать некие тонкие материи, что ли. И сознавал, с кем можно поговорить на особые темы, а кто чурбан, какому не втолкуешь ничего.

Впрямую так Серафим не выразился. Не смог. Образования и словарного запаса не хватило, что уж там. Он силился, маялся, путался в словах… Но я его понял:

— То есть, у старика обострились чувства за много лет. Лес сделал из него зверя, только в хорошем смысле. Звери ведь чуют, угадывают, слышат звуки лучше нас…

«Верно я говорю, Рекс?» — заодно я и проверил наше «радио».

«Есть такое,» — Рекс отозвался сдержанно.

Веревкин уставился на меня с явным интересом:

— Ха! А это ты хорошо сказал. Я как-то так не задумывался… Ну, ладно.

Так или не так, но старик с молодым парнем был откровеннее.

— Много чего интересного говорил. Скажем, когда «леший водит» — что это такое. Говорил, это когда человек впадает в помрачение какое-то. Дуреет. И плутает в трех соснах. Вот она, тропа, вроде бы рядом, а он не видит, кружит по лесу как очумелый…

Я — Михаил Суворов, опытный реконструктор-поисковик — много слышал подобных историй. Доля правды в них, бесспорно есть. Да и деревенскому парню Егору Крылову, прожившему свои шестнадцать лет, по сути, в природной стихии, это было не в диковинку.

— Ну, это в любой деревне всякому известно.

— Это — да, — согласился Веревкин. — А вот как из этого выйти — это уметь надо.

— Конечно, — теперь согласился я.

— Но не в том суть, — сказал он. — Я отвлекся малость. Я о другом.

Другое — в самом деле необычное. Я выслушал с интересом.

Уральский охотник говорил, что слухи о волках-оборотнях — сказка-то сказка; но не сказка то, что среди волков редко, но рождаются странные исключения. Они обычно живут не в стае, а одиночками, хотя волки вообще-то стайные животные. И сами волки таких отшельников побаиваются. Эти звери обитают в самой глухой лесной чащобе. Их редко видят другие звери, а если видят — заяц, косуля, даже олень — то обычно это последнее, что жертва видит в своей жизни. А человеку и вовсе такого волка не увидать. Разве что…

Есть одна странность. Во время гона одинокий волк может выбраться из дебрей только затем, чтобы оплодотворить какую-нибудь деревенскую суку. Ночью, разумеется. Почему-то лесного пирата так и тянет к своим дальним одомашненным родственникам. Как будто он упорно хочет передать нечто свое по потомству именно рядом с человеком…

А вот это я слышал впервые за две своих жизни. Признаться, удивился. Призвал в свидетели Рекса:

«Рекс! Что ты думаешь об этом?»

«Даже не знаю, — Рекс был ошарашен. — Но… что-то в этом может быть».

— Погоди, погоди, Серафим Николаич, — перебил я. — Ты хочешь сказать, что мой Рекс — из такого потомства?

Веревкин многозначительно помолчал, прежде, чем сказать:

— Точно судить не берусь. Но я же видел, как он работал с этими полицаями. Обычный пес же так не может. Он же летел, как дух леса! Как призрак, что ли. Да я такого отродясь не видал!

«Слыхал, Рекс? Ты — дух леса».

«Не я, а мы. Кентавр».

Так-то оно так, но правды не скажешь…

И я постарался если не обратить разговор в шутку, то отвести от темы. А вскоре и в сон потянуло от горячего. И мы быстро «отбились», как говорят в армии.

Наутро Веревкин сказал, что ему надо идти — и ушел. А мы с Рексом несколько дней прожили в незнании текущих дел и изрядном напряжении. Как идет следствие по взрыву на «Пролетарии»?.. Ничего не знали. Выходить даже поразмяться было рискованно. Пришлось вновь запереться в четырех стенах.

Так прошли трое суток. А на четвертые внезапно заявилась Зотова. На сей раз пешком. Притащила небольшой мешок с продуктами. Как-то странно посмотрела на Рекса. Попила чаю. Поболтали о пустом. А потом она сказала:

— Егор, идем-ка потолкуем.

Зашли в комнату с запертыми ставнями.

— Есть новости, Анна Петровна?

— Есть, — сказала она, таинственно понижая голос. — Слухи расплываются по городу. Такие, что хоть стой, хоть падай…

Веселое и дерзкое предчувствие охватило меня.

— Ну-ну, — сказал я. — Слушаю.

И Анна Петровна поведала то, что я, в общем-то, и ожидал услышать.

Когда в предсмертный миг немецкий холуй истошно завопил про оборотня, это в одном из ближних домов кто-то услышал-не услышал, померещилось ли… На фабрике это проявилось еще более мутно. Отчаянный вопль один-два работника вроде услыхали, но в рабочем шуме цеха не разобрали, да и опять же подумали, что почудилось.

Но потом это вдруг взяло и сложилось в пугающую сказку.

В ходе следствия выяснилось, что один из предателей загрызен явно не то волком, не то огромным псом; другой сдох от обширного инфаркта, и лицо мертвеца посмертно было искажено чудовищным ужасом — словно в последний миг он увидел нечто несовместимое с жизнью. Ну и что бы это могло быть?..

Сарафанное радио — один из самых эффективных, если не самый, источник информации. По силе воздействия на подсознание. На то, что заложено в самой глубине, в полутьме и тьме наших душ. Сумма пугающих фактов, выявленных следствием, немедленно стала известной почти всему городу — естественно, передаваясь из уст в уста под страшным секретом.

Жители довоенного Пскова вряд ли в массе своей читали «Собаку Баскервилей». Зато множеством нитей связанные с деревенским, наполовину лесным миром Северной Руси, полным потусторонних сущностей, они стремительно по цепной реакции разнесли слух о том, что охрану «Пролетария» атаковал волк-оборотень.

Естественно, главными разносчиками данной информации стали особы женского пола. Но и мужикам переворачивало мозги: жизнь в оккупации для всякого человека страшная психологическая нагрузка. В стрессе критическое мышление слабеет, человек готов верить всему. А таинственная жуть, повторю, вообще легко липнет к нашим мозгам.

Но самое интересное — то же самое поползло и среди немцев. Они ведь также все на взводе, на обрывках нервов. И они легко повелись на мистику. На то, что и зазеркалье русских просторов — даже оно против них. А в перекошенном страхом сознании этот враг пострашнее людей и животных из плоти и крови. Он беспощаден и неуловим. Он бьет без промаха. Как «фрау автомат» из Брестской крепости.

Анна Петровна внимательно посмотрела на меня. Я понял этот взгляд.

— Вы хотите сказать, что нам с этим повезло?

— Да.

— И дальше надо нажимать на это?

— Да, — она чуть приметно улыбнулась. — Это должно стать нашим необычным оружием.

И она сказала, что в ближайшие дни необходимо будет совершить еще одну диверсию. Немцы ее не ожидают. Они сейчас проводят массовые поисково-репрессивные мероприятия: усиливают посты, проверки, ужесточают режимные мероприятия. Тем важнее будет совершить громкую акцию. Поднять дух населения.

— Конечно, не только в духе дело, — дополнила Зотова. — Ленинград в блокаде. Положение очень тяжелое.

Тут она вроде бы спохватилась — не сболтнула ли нечаянно лишнего? Я постарался сделать вид, что не заметил ее оговорки. Понятно, что про ужасы блокады я знаю куда больше ее.

«Хозяин, — прилетело от Рекса, — похоже нам предстоит скоро поработать?»

Тон радостный. Рекс не любил бездействия.

«Надеюсь,» — поддержал я его.

— Нам надо нанести наибольший урон врагу, — подчеркнула Анна Петровна. — Пока руководство думает, как это сделать. А вам надо быть готовыми.

— Мы готовы, — сказал я. — Ждем приказа.

— Думаю, с этим тянуть не станут, — она улыбнулась.

«Сколько ждать? — спросил Рекс, когда Зотова ушла. — Как думаешь?»

«Думаю, в пределах нескольких дней».

«А пока что делать будем?»

«Поддерживать форму».

Псу потребовалось некоторое усилие, чтобы понять фразу.

«А… это тренироваться, значит».

От бега по снежной целине пока следовало воздержаться. Но мы не бездельничали. Я усердно выполнял отжимания и приседания. А вдвоем с Рексом мы устраивали единоборства. Моделировали задержание служебной собакой условного преследуемого и, наоборот, отражение условным обороняющимся собачьей атаки. Старались бороться без дураков, всерьез — за исключением, понятно, укусов. Рекс очень аккуратно имитировал их, хотя, случалось, прихватывал клыками крепко.

«Хозяин, извини!»

«Ничего, ничего. В пределах нормы».

Самое интересное в этих упражнениях — то, что мы оба чувствовали, как тренировкой взаимно усиливаем друг друга. Эффект кентавра. Каждая схватка, задор, кураж, жажда победы — все это точно втягивало в нас энергию из окружающей среды. Мы оба делались титанами: один собачьего, другой человеческого мира. Рекс приходил в восторг:

«Хозяин! Как хорошо, что мы придумали эти… тренировки! Знаешь, когда мы бьемся, мне кажется, я любого волкодава могу завалить!»

«Верю, брат,» — смеялся я.

Приходилось сдерживаться, поскольку, войдя в азарт, мы как-то раз так сотрясли стены, что очуметь можно. Прасковья Васильевна долго потом причитала и крестилась. А мы больше не практиковали спарринги в доме, выходили в сени, и хотя придерживали себя, от схваток становилось жарко.

Мой прогноз насчет нескольких дней сбылся.

Сперва появился Веревкин.

— Как вы тут? — спросил он, и в этих самых простых словах я уловил почтение к Рексу. Наверное, во взрывнике крепко засела идея о происхождении моего друга от волка-отшельника, Бог весть в каком поколении.

— В норме, — я был краток. — Есть задание?

Он чуть помедлил, прежде, чем сказать:

— Да.

Ага. Понятно: задание непростое. Мягко говоря. А говоря правду, смертельно опасное.

Я не стал задавать вопросов. И правильно сделал. Веревкин все изложил.

Предстояло ни много, ни мало — вывести из строя Псковский железнодорожный узел. По крайней мере, нанести ему максимальный ущерб. Смысл задания понятен: нарушить логистику ближнего тыла противника. Облегчить положение Ленинграда.

Разумеется, эта акция — часть большого плана, одно из множества согласованно проводимых мероприятий. И здесь вопрос стоит просто: умри, но сделай. Вот цель, и никаких других.

— Так это будет целый бой, — сказал я, и ощутил, как Рекс откликнулся без слов. Его это раззадоривало, в бой он рвался. Я же отнесся к этому как к солдатскому долгу. Делай, что прикажут, и будь, что будет. В этой простой формуле вся жизнь. А уж сделать мы с Рексом сможем так, что небу станет жарко.

— Да, — сказал Веревкин. — Дело не из легких. Но приказ есть приказ.

— Согласен. А теперь давай конкретно. Какая именно задача, наши силы и средства. Время, место, пути подхода и отхода. Карта есть?

— Есть.

Рискованное дело, конечно, носить с собой такую улику в оккупированном городе, полном вражеских военных и патрульных — но Веревкин в самом деле умел превращаться в пустое место. Быть таким, чтобы вражеские взгляды скользили мимо.

— Смотри, — сказал он вполголоса, развернув карту. — Вот вокзал. Вот разные строения…

Боевая задача состояла в том, чтобы взорвать паровозное депо станции «Псков». В идеале сделать это надо было тайно: проникнуть на станцию, устранить охрану, заложить взрывные устройства и отойти. Однако оба мы сознавали, что это маловероятно. Видимо, придется принимать бой.

Веревкин подробно объяснял мне расположение строений и путей Псковского узла, а я пытался превратить его рассказ и топографическую схему в объемную картину. Самое любопытное — я чувствовал, как Рекс пытается вслед за мной повторить это.

Учится пес! Все время учится. Человеком ему не стать, но он растет. И мне помогает. Я чувствую, что наш кентавр делает меня не только сильнее, но и сообразительнее. Как будто с Рексовой ментальной подмогой ко мне могут приходить внезапные яркие решения, до каких я отродясь бы не додумался один.

— Все как будто ясно и понятно, — сказал Веревкин. — Но как подойти к вокзалу! Вот в чем вопрос.

Что верно, то верно. Вся привокзальная территория охраняется особо тщательно. Особенно после нашей диверсии на станции Торошино. Незаметно проникнуть не выйдет. Значит, бой. А в условиях боестолкновения удастся ли сделать главное: совершить подрыв? Вот ведь на самом деле, в чем вопрос!

И вот тут, подогретая кентавром, мысль моя заработала на высоких оборотах.

— Погоди… — медленно произнес я, еще не видя решения, но уже чуя, что найду его. Найду! Где-то он здесь, ответ. Только надо найти. — Погоди. А на железной дороге подпольная группа действует?

— Конечно. И среди служащих, и среди технического персонала. И рабочие тоже. Смазчики есть, составители поездов. Машинисты. Там…

Есть!

Точно внезапная заря вспыхнула во мне.

Есть решение!

И тут же изложил свой замысел.

Веревкин так и воспрянул:

— Ну, конечно! Ну, Крылов, здорово ты придумал! Должно сработать. Я доложу, и пусть думают, как быть. Но мысль верная. Так лучше всего должно выйти. И правда, как раньше не догадались⁈

Вдохновленный, он ринулся докладывать подпольному руководству, а мы с Рексом еще немного поговорили о чудесных свойствах кентавра. Да, решение, найденное нами и озвученное мной простое — однако додумались до него именно мы. Разум человека, конечно. Но усиленный симбиозом с собакой.

Суть такова. Машинист — наш человек — ведет состав. На лесном перегоне неподалеку от Пскова притормаживает до скорости пешехода — и в заранее приоткрытый вагон (возможно, в кабину паровоза — это варианты) вскакивает группа подпольщиков, тайно прибывает на Псковский вокзал… ну, а там уж по обстановке. Главное — проникнуть на железнодорожный узел! Сделаем это, считай пол-дела сделали.

Завтрашний день тянулся в томительном ожидании… Но вот к вечеру появилась Зотова. Разговор сразу же пошел о предстоящей акции.

План был таков.

Машинист Псковского узла Лев Акулов — активный подпольщик — завтра утром уходит в рейс, возвращается поздно вечером. Ведет состав с продовольствием. Километров за десять до Пскова есть небольшой подъем, там скорость поезда падает сама по себе, а умелый машинист и вовсе понизит ее до четырех-пяти километров в час, и так поезд может ползти минут пять. Этих пяти минут и должно хватить.

— Но есть одна закавыка, — сказала Анна Петровна.

Закавыка в том, что поезд обязательно сопровождает охрана. Несколько человек. Бывает так, что немецкий жандарм с парой полицаев. Бывают и наши изменники без немцев. Располагаются в паровозной будке.

— В этот рейс идут всего два полицая, — сказала Зотова, усмехнувшись. — У них там тоже кадровый голод. Снимем этих двух. Но тоже со смекалкой. Вот тут хочу все обсудить, поскольку это по твоей части будет.

Идея была такова. В пути машинист и помощник (тоже наш человек, он же и за кочегара) будут как бы невзначай заводить разговоры о таинственном оборотне, не то волке, не то псе, которого время от времени якобы видят жители города. И постараются нагнать как можно больше страха в суеверные головы предателей. А на подъеме, где скорость упадет до минимума, этот оборотень и появится. Мгновенный шок — и бери врагов голыми руками.

Насчет голых рук — конечно, преувеличение, но суть понятна.

Разумеется, все сказанное мы с Рексом воспринимали вместе.

«Что скажешь, дружище?»

«Сделаем! — уверенно отозвался Рекс. — Они у нас от одного страха сдохнут, как тот на фабрике».

«Если так, то хорошо, но рассчитывать на это не стоит,» — поправил я. А Зотову спросил:

— Вы думаете, эти разговоры их так напугают? Полицаев.

— Думаю, да, — ответила она уверенно. — Это помощник у Акулова, я его немного знаю… Артист! Так болтать умеет, кого угодно охмурит. Прямо второй Смирнов-Сокольский. Так что обработают эту сволочь на «отлично». Ваша задача — перепугать.

Рекс реплик подавать не стал, но я ощутил, как его разбирает бойцовский кураж. И я стал от него подзаряжаться энергией.

— Выполним, — сказал я.

И через сутки с небольшим мы — группа исполнения — сосредоточились в кромешной лесной тьме. Несмотря на просеку с линией железной дороги, здесь не ощущалось ни малейшего человеческого присутствия, помимо нашего. Была легкая оттепель, небо затянуто мутью, Луны почти не видно. Но мое зрение, обостренное кентавром, разбирало мрак достаточно хорошо.

Наш сбор здесь и вооружение — отдельная история. Все взрывное оборудование было в готовности, стрелковое оружие у каждого имелось. У меня — знакомый до последней детальки карабин Мосина. Я проверил работу затвора, наполнил из обоймы магазин, верхний патрон загнал в ствол — к бою готов.

«Я тоже, хозяин,» — поймал мою мысль Рекс.

«Отлично».

Нас было пятеро плюс Рекс. Я, Веревкин; затем один из тех, кто был на взрыве котельной, еще двое незнакомых. Впрочем, быстро познакомились. Эти двое — Кирилл и Данил, давний соратник — Гриша. Все ребята боевые, я чувствовал, что они убили в себе страх и готовы на все.

Мы с Рексом чувствовали совершенную уверенность. Никаких сомнений. Ни малейшей душевной шаткости. Бей врага — а дальше судьба сама скажет.

Слева донесся отдаленный, но резкий паровозный гудок. Есть!

Это первый сигнал. Второй должен быть здесь, и будет значить: выпускай! Опытнейший машинист, Акулов рассчитает расстояние до сантиметра.

— Готовность номер один, — скомандовал Веревкин.

Чего мог бы не делать: все были заряжены через край.

Вскоре слева послышалось рабочее пыхтение паровоза. Стало различимо мутное зарево. Все это становилось слышнее, виднее… И вот в зоне зрения возникли три тусклых огня: большой вверху, два малых внизу.

На локомотиве серии «Э» были установлены допотопные керосиновые фонари. Видно, парогенератор был сломан. Немцы выжимали из трофейной техники все, гоняли ее до полной выработки ресурса, не тратясь на ремонты. Развалится — не жалко. А пока работает, пусть работает на Третий рейх.

Я положил ладонь на холку Рекса, ощутив пружинную сжатость его мышц.

«Я готов, хозяин,» — прилетел ответ.

Состав заметно сбавил ход. Обостренным зрением я различил открытую дверь будки машиниста. Это естественно — от топки там адское пекло, а на дворе оттепель.

Скорость поезда упала почти до черепашьей. Я ощутил биение в унисон наших с Рексом сердец.

Сто метров… Пятьдесят… Двадцать…

Паровоз оглушительно засвистел.

«Давай!» — я хлопнул Рекса по спине.

Он сорвался, рванул над сугробами как торпеда — зрелище вправду фантастическое — не бег, а полет.

— Вон! Так вон же он! Оборотень!.. — дрожащим голосом возопил кто-то из будки.

В открытой дверце показался мужик в короткой бекеше. Глаза со страху вытаращены. Он торопливо рвал с плеча винтовку.

Сорвал. Трясущейся рукой задергал затвор.

Рекс был уже рядом. Полицай вскинул ружье.

Я тоже.

Прицел. Выстрел! Отдача. Я перезарядил карабин с автоматной скоростью.

Полицай осел на верхнюю ступеньку служебной лесенки, роняя винтовку — а через миг вылетел из будки — скорей всего при помощи пинка.

«Рекс!!!»

Я весь вложился в этот посыл, выплеснул из себя залп энергии — и пес взмыл над снегами, одним прыжком влетев в будку.

А я уже несся, взрывая сугробы как снегоход.

В открытой дверце показались двое борющихся: полицай в полушубке и помощник машиниста в промасленной робе. Хотя вру! Трое: Рекс впился мертвой хваткой в ногу предателя.

Тот заорал, задергал ногой. Рекс не отпускал, но и вдвоем с помощником они пока не могли одолеть полицая. Только теперь я разглядел, насколько это здоровенный мужик.

Но я не промахнусь.

По-прежнему руки мои работали быстрей молнии. А взгляд — как цейсовский бинокль. Выстрел! Пуля рванула полушубок.

Смекалистый Рекс тут же отскочил. Полицай обмяк. Помощник машиниста, облегченно выругавшись, с силой толкнул противника ногой.

Тот из последних сил пытался вцепиться в поручень, но ослабевшая рука не совладала. Повалился на насыпь.

Я на бегу закинул карабин за спину. Перепрыгнул через упавшего, наддал ходу. Догнал паровоз.

В окошке возникло залитое кровью, перекошенное от боли лицо машиниста.

— Скорей! Скорей! — крикнул он.

Сзади сухо треснула короткая очередь. Кто-то добил врага из автомата.

Я схватился за поручень, увидел над собой счастливую физиономию Рекса, а выше — протянутую руку помощника:

— Давай! — он помог мне взобраться. Потом остальным. Забросили все оборудование. В будке сразу стало тесно.

Машинист держался рукой за разбитую голову. Сквозь пальца сочилась кровь. Ясно было, что во время схватки амбал-полицай успел чем-то ударить его, прежде чем был нейтрализован помощником и Рексом, а потом и окончательно ликвидирован.

— Максим, возьми управление… — морщась, проговорил машинист. — Я не могу. Все кружится, плывет перед глазами.

— Ничего, Лев Сергеич, — откликнулся Максим. — Доведем! А вы, пассажиры, давайте за кочегаров! Дрова в топку подбрасывайте.

Локомотивная бригада паровоза типа «Э» предполагает трех членов экипажа: машиниста, помощника и кочегара. Но по военному времени кочегара упразднили, помощникам приходилось работать за двоих. Да и охранники могли помогать.

Ребята дружно взялись исполнять должность кочегара. Максим прибавил скорость, локомотив стал разгоняться, набрал ход — и вот понесся во весь дух.

Пламя в топке яростно пылало и клокотало. Я выглянул в дверцу. Керосиновые рефлекторы освещали путь метров на десять, не больше. Казалось, паровоз вместе с тусклым световым пятном летит в темную бездну.

Машинист постепенно начал приходить в себя. Умылся из чайника. Рана оказалась не опасной, но болезненной и оглушающей. Почти нокаут.

Но опытный подпольщик умел собраться и в самый трудный момент. Усилием воли он пришел в себя, взял управление. А вскоре замелькали пристанционные огни и здания. На самой станции, конечно, действовало затемнение против нашей авиации, но ведь полностью в темноте работать невозможно. С высоты, может, и не определить, но на земле освещение было довольно заметным.

Поезд слегка тряхнуло на путевой стрелке.

— Прибыли! — сказал Максим.

Полдела сделали. Предстояла вторая половина. Более рискованная.

Въехали на редко освещенную территорию станции. Акулов сбавил ход до минимума.

— Вон, смотрите, справа, — сказал он. — Это старое паровозное депо, теперь вагонное. А вон нынешнее паровозное. Если подрывать, то его. Разом похороним всю службу тяги.

Я засмеялся:

— Ха! Вагонное-то и подрывать жалко.

Здание, возведенное в середине девятнадцатого века, было настоящим шедевром ранней индустриальной архитектуры. Это потом из промышленных зданий красота исчезла, осталась голая утилитарность. А тогда еще хватало замаха на эстетику.

Депо веерного типа. Высотой с трехэтажный дом, громадный вогнутый полукруг, вроде античного амфитеатра, с двадцатью, наверное, подъездными путями. Рельсы лучами выходили из высоченных двустворчатых ворот к поворотному кругу. Роскошное здание, внушительное зрелище!

Впрочем, все это во мне пронеслось мгновенным вихрем.

— Жалко, не жалко, не в том дело… — проворчал Веревкин.

— Конечно, — согласился я. — Лев Сергеевич прав: немцев надо лишать тяги. Ее не будет — ничего не будет.

— Верно мыслит молодой человек, — через силу усмехнулся машинист — видно, что ему еще непросто после схватки. — Ну, тормозим. Работаем! Вот так, Максим, — обернулся он к помощнику, — кончилась наша служба на железной дороге.

— Ну, это пока, Лев Сергеич, — весело откликнулся тот. — А как немчуру прогоним, так вернемся. Я уж и не представляю для себя чего-то другого. Как же без дороги-то жить? Скука смертная!

— Не каркай, — предупредил Акулов.

Поезд остановился так, что никакого подозрения это не вызывало. Техническая остановка, не более. Пока никто еще не знал об атаке подпольщиков, о гибели полицаев. Но это вопрос минут, максимум полчаса. Вернувшийся из рейса состав подлежит обязательному контрольному осмотру. И у нас есть эти минуты, чтобы заложить взрывчатку и покинуть территорию. На полчаса рассчитывать не стоит.

Но и минут нам не подарила судьба.

В общем-то нам всего-навсего было — добежать от состава до локомотивного депо. Метров сто. По словам Акулова, там сейчас по ночному времени и нету никого. Вообще узел работает вяло. Царит тихий, но упорный саботаж. Это рискованно, кто бы спорил. Но работать на оккупантов — большинству поперек души. Хотя, правду сказать, есть и гаденыши, служат как пудели, на задних лапках…

Не успели мы, таща оружие и снаряжение, одолеть половину дистанции, как из-за вагонного депо черти вынесли немецкого фельджандарма в шинели, с автоматом МП-40, но с черт-те чем на голове — повторюсь, что в Третьем рейхе не удосужились подумать о зимних головных уборах для Русской кампании. То, что вполне прокатывало в Европе, для России категорически не годилось.

Жандарм, видно, совершал самый рутинный обход станционной территории. И обалдел, увидев группу вооруженных людей, спешащих куда-то с явно таинственной целью.

На секунду он оторопел, а потом спохватился и заорал:

— Halt!

И вскинул автомат.

Тут между мной и Рексом сверкнула такая душевная молния, что я чуть не ослеп.

Исходила она от Рекса. Я не успел ничего. Видно, Рекс, вдохновленный боевыми успехами, решил сам сработать по знакомому сценарию.

Немец пока не видел пса, бежавшего трусцой за нашей колонной. Но тут Рекс рванулся — и полетел в привычном стиле, как бы не касаясь земли, а рассекая воздух в бреющем полете.

— Werwolf! — возопил немец.

И у него полыхнули мозги. Немудрено — от такого зрелища.

Я сорвал карабин с плеча, но меня опередил Гриша. Он хлестнул из своего трофея — немец припадочно дернулся, повалился на снег, но автомат из рук не выпустил. И нажал на спуск.

«Рекс!» — беззвучно гаркнул я.

Он вмиг вильнул влево, безупречно смекнув, какой маневр нужен в данную секунду. Немец упал на правый бок, сектор обстрела у него был очень узок. И пес броском влево полностью вышел из этого сектора.

А вот ребята под огонь попали. Веревкин и Максим, тащившие взрывчатку. Первый рухнул вправо, второй пал ничком со всего роста.

Плохой признак.

Мой карабин всегда готов к стрельбе. И кентавр работал в полную мощь. Прицел, выстрел — немца швырнуло навзничь. Автомат заткнулся. Я передернул затвор.

«Рекс, ко мне!»

И сам бросился к упавшим.

Максим был мертв. Вот ведь накаркал на себя, а?..

Не дразни судьбу, не загадывай на будущее на войне. А загадал — молчи!

В мгновенье ока это правило сложилось во мне.

Рекс уже был рядом.

«Как дела, хозяин?»

«Не очень. Но воюем».

Веревкин сдавленно стонал. Левая нога перебита в середине бедра, кровь хлещет.

— Жгут есть⁈

Данил торопливо сунул мне какой-то сыромятный ремень. Им я туго перехватил ногу выше раны.

— Идти не смогу… — процедил Серафим. — Взрывчатку… Скорей!

Не успел он так сказать, как из-за того же угла депо вылетели еще два немца, и с ними несколько полицаев.

«Рекс, прячься!» — скомандовал я, заподозрив, что охота на вервольфа сейчас станет первой задачей карателей.

Я при стрельбе уже не думал о технике прицела. Кентавр все делал сам. Выстрел. Ближний немец полетел на снег.

— Feuer! — заорал другой.

Я стрельнул вторично, опустошив магазин. Один из полицаев крутанулся вокруг своей оси, нелепо вскинул руку, грохнулся на рельсы.

Вмиг выдернув запасную обойму, я втиснул патроны в магазин. Дослал верхний в ствол.

И плюс обойма в резерве. Десять патронов.

То есть, девять. Первый пошел. Вспышка у дульного среза ствола. Еще один изменник перестал поганить собой русский мир.

«Хозяин, ты как⁈»

«Живы, брат!»

— Отходим! — крикнул Акулов.

Вражеский огонь полыхнул во всю мощь. Левое плечо моего «сюртука» рванула пуля.

Повезло!

Я жахнул по атакующим вторым патроном. Без промаха.

Григорий, стрелявший очередями с колена, вдруг завалился назад.

— Гришка! Гришка! — отчаянно вскричал Кирилл.

«Хозяин, отходим!» — продублировал Рекс команду Акулова. А тот подал сразу две новых:

— Егор! Хватай Веревкина. Ребята, прикрой!

Жестокая правда войны. Приказ должен быть выполнен любой ценой. Любой. В данном случае — ценой жизни Данила и Кирилла. Они остались прикрывать нас огнем. А мы четверо бросились к паровозному депо.

«Хозяин, вон те ворота открыты!» — Рекс метнулся в правую сторону. Мы с трудом поспевали за ним, таща взрывчатку, волоча Веревкина, который отталкивался целой правой ногой, посильно помогая нам.

Сзади отчаянно молотила стрельба — наша и вражеская. Парни изо всех сил прикрывали нас.

Подбежали к воротам, возле которых нетерпеливо вертелся Рекс:

«Скорей! Хозяин. Скорей!..»

Пришлось цыкнуть:

«Тихо, Рекс! Без паники».

«Да я без паники. Я только…»

«Тихо!»

Ворота, видать, были приоткрыты заранее. Так, что снаружи незаметно. Железнодорожное подполье все предусмотрело.

Мы проскользнули внутрь. Огромное помещение депо с темными громадами паровозов было тускло освещено несколькими аварийными лампочками.

Акулов обернулся:

— Ребята! Сюда.

Кирилл с Данилой отстреливались, но Кирилл, похоже, был ранен. Оба бросились бежать к нам, Данил — нормально, а Кирилл — кособоко, левой рукой зажимая правый бок, и одной правой держа автомат.

Обернувшись, он шарахнул по врагам краткой очередью — неприцельно, конечно. Какой тут прицел! Обернулся и Данила, выстрелил.

Все это под ответным огнем. Противника мы проредили порядком. Причем уложили обоих немцев. Всего три полицая продолжали бой.

Я приложился, выстрелил. Есть! Теперь их двое.

Однако и вдвоем они сумели бить на поражение. Данил вдруг рухнул с разбегу замертво, а Кирилл, теряя силы, добежал до нас, мы втянули его вовнутрь и захлопнули ворота на засов.

Кирилл сполз по стене на бетонный пол:

— Ребята, — слабо протянул он, — ребята… Я все. Не жилец…

Мы не стали его утешать. Это глупо. Но и без помощи оставлять нельзя. Просто не по-людски.

Пуля пробила доску ворот. Отлетели щепки.

Я стремительно осмотрел Кирилла. Не помочь.

«Что у него, хозяин?»

«Безнадежен».

Кирилл вдохнул — и не выдохнул. Все.

— Ребята, — слабо позвал Веревкин. — Ребята…

Оказалось, его еще раз зацепило. По касательной, но ребра перебило и, возможно, задело легкое. Кровь пузырилась на губах. Ни дышать, ни двигаться он почти не мог.

Тем не менее, сказал твердо, хоть и с перебоями:

— Ребята. Меня оставить. Мне не выбраться. А это я рвану. А вам — отходить. Быстро.

Он был прав. Жалеть, тужить? Да ну. Не то время, не то место. Тут есть одно: выполнить задачу. И лишь одно решение: оставить Серафима тут. Он сделает мгновенный взрыв, без временной дистанции. А нам надо уйти как можно дальше.

Ворота задергали, забарабанили в них. Заорали:

— Открой! Открой, суки красноперые!

Идиоты.

Я жахнул вслепую сквозь доски. На звук.

Там кто-то взвыл истошно, а затем раздался убегающий топот.

Что бы там ни было — все нам на руку.

— Туда, — хрипло выдохнул Веревкин. — Вон туда меня дотащите…

Взглядом опытного взрывника он распознал, какую несущую стену надо рвануть, чтобы сложилась кровля, потянула за собой другие стены и колонны — и ущерб стал максимальным.

«Рекс, помоги! — я примостил ему на спину сумку со взрывчаткой. — Тащи!»

Тяжеловато, неудобно, но он попер этот груз. А мы с Акуловым подхватили Веревкина, потащили мимо паровозов, в полумраке похожих на доисторических чудовищ.

Я видел, что н держится из последних сил. И тут зашла шальная мысль — возможно, мне и Рексу сразу.

«Рекс! А давай попробуем нашим кентавром поддержать его. Получится?»

«Давай, хозяин!»

И мы дружно создали мощнейший духовный посыл. Прямо-таки ауру вокруг нас. Это было взрывное усилие, вроде того, что делает штангист при рывке или толчке. Надолго бы нас не хватило. Но в моменте — ого-го!

Веревкин держался на последней нити. На одном лишь чувстве долга. Мы подхлестнули его на минуту-другую. Но этих минут и должно хватить.

А он и вправду воспрянул:

— О, чуть легче стало… Как раз меня хватит. Все, ребята, клади здесь. Где хозяйство?.. Рекс принес? Ну, слов нет… Крылов, у тебя не пес, а изумруд какой-то. Да я ж тебе говорил! Помнишь?

— Помню.

«Хозяин, я изумруд?»

«Вроде того».

«А это что такое?»

«Потом объясню».

— Все, давайте, — с трудом произнес Веревкин. Кровавая пена ползла у него изо рта. — Каждая секунда на счету. Минуты через три рвану. Позже не выйдет. Ну? Говорят, того света нет, но…

— Но кто знает, — без улыбки сказал я.

— Кто знает, — повторил он. — Воюйте. Бейте фрица. От души! Чтобы он, сволочь, потом внукам, правнукам под страхом смерти запрещал к нам лезть! Все. Помните обо мне!

— Будем, — сказал Акулов. Я кивнул.

Вот и прощание.

— За мной, — скомандовал Лев Сергеевич. И мы пустились в глубь депо.

— Там запасной выход есть, — сказал машинист. — Он может быть закрыт на замок…

— Ничего, — ответил я. — Пулей расшибем.

— Вот я о том же.

Дверь оказалась заперта на врезной замок. Я грохнул в упор — вынесло как пушинку. Пуля трехлинейки — это примерно десять граммов свинца, а дульная энергия выстрела — нечто несусветное.

Акулов пнул дверь ногой. Зимний воздух хлынул в лицо.

— Винтовку брось, — сказал Акулов. — Еще оружие с собой есть?

— Боеприпасы. Одна обойма запасная.

— Бросай.

Я швырнул все это в глубь помещения.

— Ну, бегом!

И мы помчались.

Ночь. Резкий запах вокзала и нежный — оттепельного снега. Рельсы. Мы перескочили через них — и вниз по насыпи, и дальше вдоль каких-то задворков, зарослей, кирпичных и бревенчатых стен.

«Хозяин, ты как?»

«Нормально. Усталость есть, но это ничего».

«У меня тоже!»

Поддержка Веревкина даром не прошла. Выброс энергии был сильный. Но не критичный. Выдержим!

Акулов обернулся:

— Тут… — задыхаясь, произнес он, — склад один… Химикатов всяких. Так мы туда. Первые часы там пересидим. А дальше по обстановке.

Склад оказался длинным строением, каким-то полуподвальным. Дверь заперта, но у Льва Сергеевича был ключ.

— Вот… — успел сказать он, и в этот миг рвануло так, что вспышка на миг осветила наши лица и лохматый облик Рекса.

Мы дружно обернулись.

Над проломленной крышей депо взмыло зарева. А затем раздались грохочущие звуки: это рушились конструкции здания. Умелый взрыв был направлен так, что обрушение одной структуры влекло за собой падение другой…и так далее.

Опять же отчаянный лай подняли все псы в округе, чем шевельнули Рексу какие-то глубинные гены. Он невольно заворчал.

— Рекс, — прикрикнул я вполголоса.

«Прости, хозяин, — донеслось в ответ. — Нечаянно».

— Ну, пошли, — распорядился Акулов. — Конечно, тут прохладно. Но ничего. Придется потерпеть.

Химсклад мало того, что был полузаглубленный, так еще там были какие-то боковые ниши, уходящие немного вглубь. Стылость, в них, конечно, была замогильная. А нам туда и надо было.

— Огня здесь зажигать нельзя, — предупредил машинист. — Черт знает, что тут может храниться. Придется так действовать, ощупкой.

Наши с Рексом глаза кентавра, впрочем, более или менее различали во тьме какие-то мешки с сыпучим, рыхлым грузом, сложенные внакладку. Акулов же водил руками вслепую, чертыхался.

Наконец, более или менее устроились.

— Тут не увидят, не услышат… — комментировал Лев Сергеевич. — Пока сидим, дальше видно будет. Ну, греемся, как получится.

У нас с Рексом получилось так, что я уселся на пол, привалившись спиной к мешкам, а Рекс прижался ко мне справа. От него на самом деле шло тепло.

Только сейчас я ощутил, как мы чудовищно устали. Какого выброса энергии потребовала акция! И не особо подзарядишься тут. Это не лес, не биосфера в чистом виде. Здесь все куда сложнее.

Зато не только холод, но и безмолвие здесь было потустороннее. Совершенно никаких звуков. Что там происходило наверху — шум, гром, суета, паника… Ровно ничего не доносилось сюда.

Я случайно шевельнул левой рукой — и только сейчас ощутил, что пуля не только разодрала толстенное сукно сюртука, но и все же чуть оцарапала плечо. Кровь немного пролилась и засохла. Ну, это пустяк, а вот разрыв, торчащие клочья — это внимательному глазу сразу маякнет в нужном направлении. Нужно как-то замаскировать.

Сказал Акулову. Обсудили. Решили, что мне надо будет тащить на спине какой-нибудь мешок, перекинув его горловину через плечо. Будет, конечно, дискомфорт с этой царапиной, ну да придется потерпеть.

А дальше разговор сам собой перешел к тому, что здесь не век же сидеть… Слово за слово — оказалось, что лучше, чем у Зотовой не будет. Идеальная конспиративная квартира.

— У нас и загодя разговор был, — сообщил Акулов. — Мол, в случае чего — ко мне, а там думать будем… Ничего не скажешь, у нее не голова, а Дом Советов. Она, да вот еще человека три-четыре, вот они всю связь держат между группами. Без них просто не знаю, что бы делали… Ну ладно, вы тут посидите, а я выберусь на разведку.

— Вслепую?

— Ничего. Раз зашел, значит и выйду. И обратно зайду. Ждите!

Он наощупь отправился наверх. Довольно долго странствовал, но вот вернулся.

— Переполох изрядный, что и говорить. Наверняка все службы на уши поднимут. Полицию и такую, и сякую… Но я ходы знаю. Где развалинами, где проходными дворами должны пробраться. Тогда и мешок ни к чему будет. Через час-полтора еще посмотрю.

Рекс зевнул, встряхнулся. Вспомнил:

«Хозяин! Так что такое изумруд?»

Я объяснил и прямой смысл, и переносный, в котором употребил слово Веревкин. Ощутил, как Рекс ментально вздохнул:

«А Веревкин погиб?»

«Да, брат».

«Грустно».

«Да. Но грустить мы не имеем права».

Рекс и это понимал. И мы оба потихоньку, но восстанавливались.

Через час с небольшим Акулов вновь предпринял вылазку. Вернулся оживленный и сосредоточенный:

— Кажется, затихает суматоха. Еще полчаса подождем — и двинем. Город прочесывают, конечно. Думаю, конкретно меня уже ищут. Ну, пусть ищут. На квартире ничего не найдут. А мы… Ну, если повезет, должны проскочить.

Повезло. Хотя, конечно, не в везении дело. Просто мы соблюдали все правила осторожности и умело использовали обстоятельства: ночь, развалины, старинные запутанные дворы и строения Пскова… Все, как подобает профессиональным подпольщикам. Да что уж там говорить, это Акулов такой. Он все знал. И довел нас до «метро» Анны Петровны.

Дверь в сарай была не закрыта. Зотова оставила ее для нас нарочно. Мы прошли подземным ходом — здесь уж использовали спички, освещали путь. И осторожно стукнули в крышку погреба.

Анна Петровна, хоть в темноте, но не спала. Открыла сразу же:

— Прибыли? Сколько вас? Двое?.. Трое! Ну, как же я забыла! Наша главная психическая атака. Давайте, давайте… Что творится-то! Шум, гам. Только и слыхать: вокзал взорвали…

Все это шепотом, конечно. Шепотом и мы доложили о результатах. В главном задача была выполнена.

— Ладно, — сказала, наконец, хозяйка. — Утро вечера мудренее. Хотя какой тут вечер, пару часов вздремнуть бы… Мне ж на службу! Давайте, ложитесь, где Бог послал.

И так, не зажигая света, мы улеглись, кто где смог, не зная о том, что нам готовит грядущий день.

Наутро Анна Петровна, поспав два-три часа и даже успев протопить печь, унеслась на работу, а мы отсыпались на бесплацкартных местах, устроившись кто как мог. Но и это было счастьем. Все-таки расход энергии в бою был огромный.

Мы с Рексом, впрочем, восстанавливались сравнительно быстро. Еще и Акулова втихомолку подпитывали после тяжелого нокдауна — так, чтобы он не догадался. Он, конечно, и не мог догадаться. Однако довольно сказал:

— Н-ну, отоспался на полгода вперед! Теперь ждем распоряжений.

Ждать долго не пришлось. Вечером Анна Петровна явилась с новостями и указаниями свыше.

— … Ну, всякой швали нагнали в город — видимо-невидимо! И полиция такая, и сякая, и местная — всех на уши поставили! Везде патрули, облавы. Да только ищут вслепую. А мы уже ученые. Нас таким манером не возьмешь.

Акулов усмехнулся:

— Ну, меня-то, поди, ищут адресно? Ясно же, что я причастен к взрыву…

— Это да. Да только связи-то, твои, Лев Сергеич, все оборваны, так ведь?

— Так, — машинист помрачнел. — Максимка ничего уже не скажет. Эх, задорный парень был! Мы с ним почти два года в одной бригаде… Ну, да что ж теперь. Война есть война. А своих я всех успел эвакуировать… Но постой, Анна Петровна, ты вот что скажи. Ведь следствие наряжено, обнаружены трупы погибших. Это же улики весомые. Установят личности. Ну, пусть не всех, но уже зацепки. А?

— Есть такое, — признала она. — Уже над этим работают.

Догадка мелькнула у меня в голове — и опять не обошлось без Рекса. То есть, мы оба враз вспомнили одно и то же.

— Анна Петровна, — произнес я, — правильно я понимаю, что здесь Петрова подключили? Из первого участка.

Она внимательно посмотрела на меня. Чуть улыбнулась:

— Верно.

— Значит, он все-таки оказался наш?

— Наш.

Разговор про Петрова оказался для Льва Сергеевича сюрпризом.

— Погодите, погодите, — он сдвинул брови. — Какой Петров, о чем речь?

Зотова пояснила. И тут же добавила:

— Только сегодня с ним говорила. Там есть свои трудности.

Петров наведался в управу по рутинным служебным делам. Улучил момент, чтобы остаться с Зотовой наедине. Перебросились информацией быстро и по существу.

Трудность заключалась в следующем.

В городской полиции появился на в меру ретивый сотрудник. Активный предатель, ненавистник Советской власти. Из тех, кто ринулся служить оккупантам не за страх, не за деньги, а за совесть, если можно так сказать. По гнусному призванию. Сволочь из принципа.

Так вот: он, видать, почуял, что этот случай — диверсия в депо — может стать его звездным часом. Зацепки есть. Трупы, хоть и без документов, это приличная база, на которой можно работать.

— А он не дурак, — помрачнела Анна Петровна. — Я его знаю. Работал в райисполкоме. Город, людей знает хорошо. Активист, общественник, куда тебе! И вот такой поворот. Значит, все те годы жил как змей подколодный. Таился. Дождался часа своего.

— Смертного, — сурово молвил Акулов.

— Надеюсь, — отреагировала Зотова.

Я ощутил, как пока неясно шевельнулась мысль Рекса. Но я мгновенно подхватил ее. И смутное движение обратилось в четкий план.

Разумеется, я промолчал. Сперва надо было выслушать Зотову.

А она зашла несколько с другого фланга.

Сказала, что после взрыва депо оккупационные власти озверели, и теперь носом землю роют. Вероятно, подполью придется перейти еще на один уровень ниже. То есть, временно притихнуть.

— А вам, товарищи, лучше будет покинуть город. Егору — вернуться в свой «Ястреб». А тебе, Лев Сергеевич… Наверное, перебраться в один из отрядов неподалеку. Ну, это все пока разговоры. А вот что стоит сделать в ближайшее время…

Тут Анна Петровна оговорилась, что это лишь ее дерзкая мысль. Она никем не утверждена наверху. Но утверждать, согласовывать — долго. А время дорого.

Поэтому родился план.

Петров заинтересовывает коллегу — пламенного холуя немцев. Кстати, он к Петрову относится с почтением, видя в нем умного человека и грамотного, эффективного розыскника. К информации от констебля отнесется со всем вниманием. Когда тот скажет, что, похоже, он обнаружил тайник подпольщиков, и предложит осмотреть его вдвоем…

«Рекс, ты понимаешь, к чему дело клонится?»

«Кажется, да».

— А как фамилия этого гада? — нетерпеливо спросил Акулов.

— Гудков. Семен.

Лев Сергеевич озадаченно хмыкнул.

— Вроде бы что-то знакомое… — произнес он неуверенно. — Ну да и хрен с ним. Ликвидируем?

Анна Петровна чуть приметно усмехнулась.

— Есть мысль.

Тут мы с Рексом уже точно раскусили эту мысль.

«Хозяин, мне сдается, придется еще поработать».

«Таков наш долг».

Анна Петровна развила уже угаданную нами идею.

Слухи про оборотня все струятся по городу, и чем дальше, тем сказочнее. Но нам это на руку. Если неудержимые языки разнесут, что потусторонний мир истребляет оккупантов и пособников — ну, чего же лучше…

Идея захватила и Акулова, человека сугубо рационального. Если мистические ужасы работают на нашу победу — значит, принимаем их в свою обойму.

— Надо продумать маршрут, — сказал он. — Чтобы никто не увидел. И чтобы похоже было. Чтобы этот сукин сын поверил!

«Хозяин, — неприятно удивился Рекс, — сукин сын — это же я?»

«Да нет, тут речь о другом. Не обращай внимания. Это просто выражение такое привычное».

«Не нравится мне такое выражение,» — огрызнулся Рекс.

«Ну, знаешь, мне многое что не нравится на этом свете. Приходится терпеть. Ничего не поделаешь».

Даже мысленно Рекс проворчал совершенно по-собачьи, с трудом мирясь с нехорошими словами.

Продумать траекторию нашего движения Акулову оказалось несложно. Так, чтобы нам незаметно проскользнуть в глухое безлюдное место. Город он знал отлично.

А Петрову было вполне по силам убедить изменника Гудкова заглянуть туда. Внушить, что именно там подпольщики могут прятать некий схрон с оружием, рацией, документацией… Это совершенно правдоподобно. Можно разыграть комбинацию как по нотам.

Я и сам загорелся, что уж там. То есть, мы. Мы отлично видели, как можно это сделать. И каков будет эффект.

В квартире Зотовой мы старались сидеть тише воды, ниже травы. А сама Анна Петровна плюс Петров, плюс еще кто-то нам неведомый работали над решением задачи. Ну, а потом настал наш час.

Лев Сергеевич действительно провел нас с Рексом так, что никто не увидел. Зашли в район развалин… Я не очень ориентировался, поскольку половина Пскова — район развалин, да и маршрутная часть задачи лежала на Акулове. Наша часть — силовая.

«Ты как, Рекс?»

«Отлично».

Смеркалось. После короткой оттепели вновь подморозило. Рексу-то в его шубе нормально. А я надел под «сюртук» теплую одежду, добытую стараниями Анны Петровны. Разрыв на плече, кстати, она так искусно заштопала, что ничего не было видно. Конечно, стужа пробирала — но это неизбежные издержки.

Итак, мы ждали, коченея от холода. Терпели. И не зря.

Послышались невнятные голоса. По мере приближения они делались разборчивее. А наш кентавр сделал их такими, как будто они звучали в двух метрах.

— Ты уверен? — озабоченно спросил незнакомый голос.

— Уверен-не уверен, — ответил знакомый, — но источник до сих пор надежный был. Проверим.

Это Петров.

— Оружие наготове? — спросил он.

— Да, — немного испуганный незнакомый — Гудков, надо полагать. — А что, ты думаешь?..

— Конечно, думаю, — в голосе Петрова послышалась насмешка. — Готовым надо быть ко всему.

«К нам не приготовишься,» — мысленно ухмыльнулся Рекс.

«Готовность номер один,» — сказал я.

В сумерках мы видели, как днем. Настрой — как динамит.

— Вот черт, — ругнулся Петров, споткнувшись. — Поброди-ка по таким руинам! Не захочешь, да поверишь в демонов, да оборотней… Слыхал болтовню?

— Слыхал, — голос Гудкова стал еще пугливее. — Да ведь это все чушь?

— Чушь-то она чушь. Да только если дым есть, значит где-то и огонь…

Рекс напрягся, превращаясь в торпеду, удерживаемую на старте стопором. Акулов предостерегающе вскинул палец.

Мы хоронились за наполовину обрушенной стеной, маскируясь в тени. Так просто не разглядишь. А голоса были уже совсем рядом, и шаги шуршали по щебенке.

И вот они вышли на обзор — крупный, рослый Петров в бекеше, и щуплый Гудков в зимнем пальто с поднятым меховым воротником и натянутой на уши кепке. Он заметно дрожал — и от холода, и, наверное, от многих сумрачных впечатлений. Место жутковатое, разговоры зловещие… А изменнику и так неуютно было в родном городе, который он предал, который перестал быть родным, и теперь на каждом шагу этот упырь ощущал веяние грозного ответа за измену, которой нет прощения.

Он и вправду сделал себя мертвецом — только ходячим, с отложенной, но неизбежной смертью. И вот ее время пришло.

Я тронул рукой спину Рекса:

«Вперед!»

И он махнул в разбитый оконный проем.

— А-а! — взвился и оборвался предсмертный вопль.

— М-мать твою… — потрясенный голос Петрова.

Я шагнул из-за укрытия. Акулов за мной.

Предатель с разорванным горлом лежал на груде битых кирпичей. Рекс спокойно стоял над ним — и сейчас, в полусвете сумерек он был до оторопи похож на волка. Как будто цепь веков и поколений замкнулась. И в середину ХХ столетия вернулся гость из каменного века, как будто бы давно затерянного за чередою лет… Да нет, ничто на Земле не проходит бесследно. И вот она, живая связь времен.

— Рекс, — окликнул я вслух.

Он махнул хвостом:

«Задание выполнено».

Петров смотрел на нас с Акуловым как на диво дивное.

— Ну, товарищи, — произнес он и с тем же изумленным взором кивнул на пса. — Видал я разные виды, но такого…

— Дрессировка, — сказал я и ощутил, как Рекс ментально хмыкнул — совершенно по-человечески.

— И кто же дрессировщик? — спросил констебль. — Вы, молодой человек?

— Я.

Он покачал головой:

— Ну, если так… То вам сами братья Дуровы в подметки не годятся.

«Это кто такие?» — немедля вопросил Рекс, чья страсть к познаниям не имела границ.

«Знаменитые артисты цирковые. Владимир и Анатолий. С собаками тоже работали».

«А, понятно. А мы покруче их будем?»

«Не знаю, — рассмеялся я. — Со стороны виднее».

Тем временем Петров еще излился в восхищениях Рексу:

— Да я б не видел — не поверил! И ведь говорил-то так, больше смеху ради, чтобы этот подлец в штаны наложил. А там, думаю — ну прыгнет пес, ну перепугает до последней усрачки. А оказалось — как пророк Иеремия. Он же… как его, Рекс?

— Да.

— Он же вылетел как ракета! По-моему, он даже земли не коснулся. И на лету глотку этому рванул. В один миг. И все! Труп.

— Ладно, — заторопился Акулов. — Сделал и сделал. Рванул и рванул. Молодец. А нам тут не след болтаться. У тебя на службе кто-то знает, куда ты пошел? — обратился он к Петрову.

— Ни одна душа, — заверил тот.

И пояснил, что Гудкова он взял «на интерес». Тайком шепнул ему — дескать, доносчик сдал партизанский схрон, и там должны быть деньги. Пойдем вдвоем, бабло распедалим пополам, а прочее сдадим. Ну и пошли. Встретились в условленном месте, никто их вдвоем не видел, не заметил. Когда пропавшего спохватятся, то он, Петров, скажет, что вот, вроде пошел на встречу с агентом, а куда, не знаю точно… ну, рано или поздно тело обнаружат. Все достоверно. Причина смерти очевидна — и слухи с новой силой полыхнут по городу.

— Ясно, — сказал Акулов. — Значит, все. Разбегаемся.

— Так точно, — подтвердил Петров.

Разбежались.

Соблюдая все меры предосторожности, мы закоулками, а потом подземным ходом проскользнули обратно. Анна Петровна была дома. Печка протоплена, тепло. Вкусно пахнет свежеприготовленной едой… Красота!

Акулов доложил ей о результатах акции. Хозяйка осталась довольна.

— Ну, как нельзя лучше. Психическая атака работает… А у меня для вас новость такая: завтра эвакуируетесь.

— С Колей? — улыбнулся я.

— А то с кем же! Утром выезжаем в командировку. Опять же в Порхов. Вливаетесь в отряды. Там уже предупреждены… Ужинать не откажетесь?

«Ни в коем случае!» — бодро подсказал Рекс.

— Ни в коем случае, — улыбнулся я. — Кстати, Анна Петровна! А где племянница ваша? Зоя.

— А на что она тебе? — Анна Петровна прищурилась чуть лукаво.

«А зачем она нам?» — встрял и Рекс.

«Рекс, помолчи немного».

— Ну как на что? Боевые товарищи, столько вместе прошли! Интересно же.

Анна Петровна помолчала. Ответила ровно:

— Она сейчас на другой квартире. Работает в управе. Помогает мне. Все в порядке.

— Очень хорошо. Привет ей от меня.

А назавтра мы тряслись в кузове трехтонки под тентом. Акулов, я, Рекс. Не таились. На сей раз мы ехали почти в официальную командировку. То есть, сотрудница Псковской управы Зотова подрядила нас как грузчиков. Без документов, но на это смотрели сквозь пальцы. А насчет груза — все совершенно натурально. Доски, банки с краской, вездесущая пакля. И даже с десяток кирпичей. Зачем? — я об этом не задумывался, но мало ли зачем.

Необъяснимо было только присутствие Рекса. Здесь уж мы положились на волю Божию. Всего не предусмотришь. Так и поехали.

Основной блок-пост преодолели нормально. Фельджандарм, двое полицаев. Лениво заглянули в кузов, убедились, что везем стройматериалы. Рекс спрятался между тюком пакли и передним бортом, и его не заметили. Жандарм махнул рукой:

— Fahren Sie! — то есть, «поезжайте».

Двинулись дальше. Честно сказать, мы подрасслабились. Думали — все уже, выехали за пределы города, и хорошо. ЗИС довольно бодро покатил по разбитой мерзлой дороге, мерный ритм движения усыплял… Вот и Рекс положил голову на лапы, смежил веки. Да я и сам ощутил, что погружаюсь в дремоту.

И вдруг грузовик затормозил настолько резко, насколько вообще это позволяли вялые механические тормоза. Машину заметно повело вправо, но все же она удержалась на трассе.

Остановились.

— Стой, — властный неприязненный голос.

Щелкнула дверца. Анна Петровна ответила суховато, но спокойно:

— В чем дело?

— Проверка. Что везете?

— Стройматериалы. Я работаю в Управе. Материалы для ремонта везем в Порхов.

— Вдвоем?

— Нет, еще два грузчика…

Конец фразы потонул в реве и шуме — навстречу нам проехал французский бескапотник Рено-АХН, вставший на службу вермахта.

— … Мамыкин, проверь, — услышали мы.

Рекс насторожился.

«Спокойно, — передал я ему. — Лежи как лежал. Тебя не видно».

Задний брезентовый полог откинулся. В кузов заглянула настороженная и небритая, вся в сетло-рыжей щетине рожа полицая с белесыми, почти бесцветными глазами. Винтовка за правым плечом.

Видно, это и был Мамыкин.

— Кто такие? — грубо кинул он нам.

— Грузчики, — ответил Акулов.

— Да мне похрен, грузчики вы или еще кто. Документы!

Ты смотри, какой бдительный, сволочь.

Мы достали аусвайсы, передали ему. Он задубевшими на морозе пальцами неуклюже перелистнул страничку, стал читать, шевеля губами.

За его спиной возник другой. Тоже небритый, неряшливый, но темный, почти чернявый.

— Ну, чего тут?.. — спросил он. Видно, за старшего. Быстро окинул нас взглядом, заглянул в документы, но вдруг вновь вскинул взгляд на Акулова.

— Э, — сказал он. — А ты… вроде на железной дороге работаешь? Я тебя там видел. Машинист на паровозе!

Тут Акулов допустил ошибку. Хотя поди-ка в данной ситуации найди правильный ход.

— Я? — он постарался искренне изумиться. — Да нет. Вы меня с кем-то путаете.

— Да нет, — дьявольски ухмыльнулся чернявый. — Не путаю. Я вообще ничего не путаю. А рожа почему разбита? Откуда синяк?

— Да так… выпили с друзьями, подрались немного.

— Ну, счас разберемся, много-немного… А насчет железной дороги — это ты врешь. Работаешь ты там… Да сейчас выясним!

А теперь допустил ошибку он. Им бы вместе с Мамыкиным взять оружие наизготовку, и нам: «Руки вверх! Выходи из машины». И хрен что сделаешь.

Но этот тип в азарте сам полез в кузов, приговаривая:

— Сейчас выясним…

«Хозяин⁈» — воззвал Рекс в ожидании команды.

И я скомандовал:

«Взять! Хватай за самое то».

Кентавр включился. Я испытал чувство взлета — причем не я взлетел к небу, а оно вдруг упало и обняло меня.

Рекс вылетел из-за тюка с паклей. Нырнул под тулуп предателя, впился зубами в «то самое».

От боли и шока враг взвыл, согнулся в три погибели, и здесь Акулов не сплоховал. Схватил кирпич — и ошарашил по затылку.

Вопль заткнулся. Изменник рухнул, едва не придавив собой Рекса. Пес вовремя отскочил назад.

Мамыкин остолбенел, вытаращив глаза. От ужаса они совсем обесцветились — белые глазные яблоки и черные точки зрачков.

Кентавр делал наши движенья мгновенными. Секунда — я схватил полицая за шею, с силой ударил о задний борт.

Удар пришелся в переносицу. Сразу дух вон. Мамыкин безвольно сполз по борту под колесо, обронив наши документы.

Слева вынырнул Коля:

— Что тут?

— Оглушили. Обоих, — сказал я.

— Хорошо, но мало, — зло сказал он. — Давай его в кузов.

Мамыкин был без сознания, но жив. Я спрыгнул, за мной Акулов — и втроем мы быстро зашвырнули тело в кузов. Николай полез следом.

Я подобрал аусвайсы, отдал Льву Сергеевичу его документ.

Из кузова донеслись жуткие глухие удары. Понятно, что это.

Показался разгоряченный Николай с бешено блуждающим взором.

— Вона, кирпичи-то как пригодились, — хрипло произнес он. — Вот ведь не знаешь, к чему тебе то или это… И ведь никого на дороге, а⁈ Уж если фарт идет, так идет… Все, едем скорей.

Странствие в компании с двумя трупами не вызвало у нас никаких эмоций. Война. Даже Рекс отнесся к этому спокойно, хотя какое-то глубинное звериное нутро у него неприятно колыхалось, я чувствовал. Но он это прочно держал под замком.

Николай свернул по пути в небольшой лесок, там мы от мертвяков и избавились. Винтовки — «маузеры» плюс запасные обоймы — естественно, оставили себе.

Акулов сошел раньше — по расписанию он должен был влиться в отряд, действующий в районе железнодорожной станции Карамышево. А меня довезли до знакомого места, где мы с Рексом и спрыгнули. Я закинул за спину винтовку — и мы двинули через лес уже так, как будто шли по собственной знакомой до последнего кустика усадьбе. Снега, конечно, затрудняли ход, а в остальном — норма. Продуктами нас скромно, но снабдили, однако мы решили их не трогать. Принесем в отряд.

И вот совсем знакомые, можно сказать, родные места. Прямо даже лесной дух здесь особенный, свой! И внезапный голос часового:

— Стой, кто идет!

Это был тоже свой, до боли родной голос.

— Мишка, ты, что ли? — я захохотал, и Рекс беззвучно подхватил. — На страже рубежей?

— Я, — ответно засмеялся Михаил. — Да не один.

Теперь я увидел их обоих. Рядом с Мишкой скромно улыбался Ваня.

— Эх, ребята, как я рад вас видеть! Ваши физии — это значит: я дома.

Мишка обидчиво покривился:

— Почему — физии?

— Ну, лица. Так лучше?

— Конечно. Другое дело!

И мы дружески обнялись, похлопали друг друга по плечам, по спинам. Рекс тоже радовался рядом, хвостом махал, как пропеллером.

— Как в отряде? — спросил я.

— Нормально, — охотно доложил Мишка. — Растем. Народ из окрестных сел подтягивается, молодежь в основном. Девчонки есть! Ну, сам увидишь.

— Девчонки пока ни к чему, — усмехнулся я. — На войне, а тем более в партизанах от них больше маеты, чем пользы.

— Ну, не скажи, — спокойно поправил Иван. — Порядка, чистоты заметно больше стало. А Лукерья Тихоновна их всех в ежовых рукавицах держит. Она у нас командир женского батальона.

— Чего и следовало ожидать, — философски заметил я. — Кстати! Антонина как? Наша роковая женщина.

— Шутки у тебя, Егорка… — Михаил качнул головой.

— Да я и не шучу.

Иван не стал дискутировать. Просто сказал спокойно:

— Не видно, не слышно ее. Осознала, судя по всему.

— Если так, то хорошо… Ну что, боевое охранение? Пропускаете нас? Кстати, винтовка — видите? Трофей. Добыта в бою.

— Разрешаем, — шутливо приосанился Мишка. А Иван добавил:

— Ты вечером к нам во взвод заходи. Организуем торжественную встречу.

— Звучит заманчиво, — я улыбнулся. — Ну, ребята, пошли мы. Надо по начальству доложить.

И через десять минут мы предстали сразу перед двумя начальственными ликами: командира и комиссара. Пашкова и Денисова.

— Заходи, заходи, присаживайся, — радушно встретили они меня (Рекс с присущей ему скромностью остался за порогом землянки). — Рассказывай! В общих чертах мы знаем про события в Пскове, но важны детали. Кстати! Есть хочешь?

— Не откажусь, но у нас свои продукты есть. Вот, для общего стола.

Начальники переглянулись. Им это понравилось.

— Ну, давайте в складчину перекусим, — предложил Денисов. — Да за обедом и потолкуем.

Так и сделали. И я подробно рассказал о наших Псковских действиях, поведал о судьбе Веревкина, не забыл упомянуть и новую городскую легенду, слагаемую с помощью Рекса.

Все это командир с комиссаром выслушали очень внимательно. Переглянулись.

— До вас эти слухи дошли? — спросил я.

— Не в прямую, — сказал Денисов.

Вот она, эффективность «сарафанного радио». Оказалось, миф про пса-оборотня вышел за пределы города, стал распространяться по окрестностям — почти по всему Псковскому округу или близ того. Из уст в уста — и так стремительно. Включая партизанские отряды. В это сложно поверить в середине двадцатого века, но тем не менее, так.

— Вот, — вдумчиво произнес Пашков. — Вот… Я говорил тебе, Николай Семеныч. Да и Самсонову тоже…

— Так я разве спорил? Вот так и подумаешь, что в этой войне на нашей все на свете, даже бабьи сплетни. Я ж не говорю, что это плохо. Раз врагу ущерб наносим — значит, хорошо.

— А это еще и не сплетни, — добавил командир отряда.

Мне показалось, что в этом диспуте Денисов представил сторону философски-созерцательную, а Пашков — прагматичную. И не досказал то, что у него имелось за душой.

Зато комиссар воспламенился. Вспомнил молодость.

— Я ведь чуть было охотником не стал! Да. Настоящим, как Игнат Кузьмич. Да я ж его и знал по тем временам. Вместе и ходили, бывало. И на медвежью облаву тоже. Ну, оно, конечно, я уже тогда — за власть Советов, за счастье народное… И в партию вступил по Ленинскому призыву. В марте двадцать четвертого.

— Ты к чему, Николай Семеныч? Давай ближе к делу.

— А ближе к делу — конечно, пошел я по советской линии, но с тех пор на веки вечные понял: лесные края это загадка, загадка и загадка. И вообще. Не то, чтобы лес, а вообще природа, весь мир — мы его знаем так, кусочек какой-то. Процентов десять. А остальное — темна вода во облацех воздушных. Как раньше попы говорили…

— Они, паразиты, и сейчас так же говорят, — буркнул Пашков. — Ладно, суть ясна. Молодец, Крылов… То есть, молодцы вы оба с Рексом. Сегодня отдыхайте, а завтра — служба. Все по распорядку.

— Я все так же, по минно-взрывной части?

— А как же. Отправляйся к Воронову. Тут было ему одного подобрали в помощники, да он забраковал. Не годится, говорит.

— Почему?

— Таланта, говорит, нет. Я уж не знаю, какой там во взрывном деле талант бывает, но ему видней.

— Талант во всяком деле должен быть, — наставительно молвил Николай Семенович.

— Тоже правда, — согласился командир. — Ну, иди, Крылов.

И мы с Рексом направились в нашу землянку взрывников. Василий Михалыч встретил нас если не с распростертыми объятиями — характер не тот — то вполне на подъеме.

— Ну, с возвращением! А я тут без вас весь зашился… Один, как перст.

— Слышал, кого-то выделяли вам в помощники?

— Да был один. А толку что? Это ж пень какой-то. Разве что с глазами. Моргать умеет, остальное — нет.

— А кто таков?

— Да парень из местных, из деревенских. Я даже его родню малость знаю по прежней жизни. Тоже все дубины стоеросовые, как на подбор. Ну, я Семенычу и сказал: забирайте его во взвод обратно. С ружьем бегать — это он может, вот пусть бегает. А у нас же совсем другие дела. Квалификация! А у тебя что?

— Как раз квалификацию повысил.

Пришлось повторить рассказ. Особо сделал акцент на Веревкине. Парень героически погиб, что уж там. Я объяснил, что он был спецагент, поэтому так странно вел себя — был скован легендой.

— А в целом молодец. Специалист отличный оказался. И жизнь отдал за победу. Даже не задумался.

Василий Михайлович вздохнул:

— Помянули бы, да Пашков сухой закон ввел. Ну, это правильно, конечно. Ребята где-то втихомолку прикладываются, но по-крупному побаиваются. Ладно! Павшим — вечная слава, а нам, покуда живы — фрица бить, других задач нету. У начальства ты был?

— Да.

— Что сказали?

— Сегодня отдыхать, завтра — служба.

— Опять же верно. Отдыхай. Точно не скажу, но по кое-каким прикидкам думаю, что скоро акция будет. В аккурат под Новый год. Ну, там видно будет.

И мы с Рексом отдохнули, а вечером отправились на приглашение во второй взвод, к Ване с Мишей.

За это время я заметил, что в лагере народу сильно прибавилось, а порядок при этом образцовый. Чисто, прибрано, маскировочная дисциплина соблюдается, караульно-гарнизонная и хозяйственная службы поставлены на уставную ногу. Кухня, санчасть, землянки — прямо бросается в глаза, что все содержится в чистоте, видна четкая требовательность руководства.

Это мне и во взводе подтвердили, в товарищеском разговоре. Сказали, что механизм службы налажен, как во всяком порядочном гарнизоне. Что «Ястреб» на постоянной связи с Москвой. Что действия отряда строго согласованы с Генштабом и ГКО. Разумная инициатива поощряется, но никакой вольницы, пугачевщины и близко нет. Происшествий, нарушений не было. Денисов, Пашков, Самсонов не раз предупреждали: всякое нарушение дисциплины караться будет беспощадно. Грубость, а уж тем более насилие по отношению к женщинам, какого бы они возраста ни были — особенно нетерпимы. И после того памятного расстрела нарушений не было.

По мелочи случалось, конечно — сон на посту, нерасторопность, неряшливость, какие-то мелкие ссоры. Таких нарушителей немедля наряжали на усиленные работы. В результате чего дисциплина в целом на высоте.

Но не в этом даже и дело. Не в боязни взысканий. Просто все сознавали то, что в этих условиях почти как на подводной лодке: либо всем выжить, либо всем погибнуть. Ну, почти так. И потому всякие позывы и желания пришлось в себе запрессовать. Вплоть до того, что кое-что и «в узел завязать», как выразился в разговоре Мишка.

— Ничего, — приободрил он и себя, и окружающих. — Будет и на нашей улице праздник!

— И в наших руках бабьи… эти, как их… — постеснялся закончить фразу еще один молодой партизан.

— Драгоценности, — смекнул третий.

Поржали от души. Ну, молодость есть молодость…

Назавтра служба пошла своим чередом. Рекс здесь мог тренироваться, бегать от души, при этом мы всегда с ним держали связь:

«Хозяин! Как хорошо! Бегал бы и бегал!»

«Ты все-таки поосторожнее. Не нарвись на волков или медведя-шатуна».

«Нет, я их издалека почую. А мелкую дичь — себе на перекус!»

Это он умел отлично.

Мы с Василием Михайловичем продолжали составлять конспект. Теперь уже я делился некоторыми познаниями, полученными от Веревкина — что также шло в наш общий котел профессионального опыта.

Вскоре нас двоих вызвал Самсонов.

Он давно уже встроился в структуру отряда в качестве заместителя командира. Если между ним, Пашковым и Денисовым какие трения и были, то для общего состава они оставались неведомы — правила руководства наши начальники понимали хорошо.

— Значит, минно-взрывное отделение… — зачем-то протянул старлей, встречая нас — и без того зная, кто мы такие. — Заходите.

И не приглашая сесть, объявил, что на днях предстоит акция.

— Поезд? — догадался я.

— Да. Детали уточняются, сегодня-завтра станут известны. Есть одна тонкость…

Растолковал нам эту тонкость. Оказывается, предстояло подорвать эшелон с нашими военнопленными, увозимыми на работу в Европу. Освободить их не случайно, как это получилось осенью, а целенаправленно. Поэтому рвануть надо аккуратно. Так, чтобы поезд не сошел с рельсов, а лишь остановился. Ювелирная работа. На худой конец пусть опрокинется паровоз. А уж дальше — работа штурмовой группы.

— Возможно, придется почти всем личным составом выйти, — заметил Самсонов. — Ну, это еще уточним. А ваша задача вот такая. Все продумать и рассчитать. Вопросы?

— Нет, — сказал Воронов.

— Свободны. Об операции — никому ни слова.

Я немедля отпасовал информацию Рексу, не считая, что приказ нарушен. Даже формально. Вслух ни слова сказано не было.

Для Рекса же всякое мероприятие — не то, что праздник, но вихрь спортивной злости и отваги. Я вроде бы старался пса чуть придержать, но понимал, что несмотря на его «очеловечивание», несмотря на уникальность нашего кентавра, все-таки натура хищника, охотника, потомка первобытных зверей — она же есть, куда от нее деться. Другой вопрос, что в нашем союзе все это под контролем разума, одно дополняет другое — в том и наша сила.

«Рекс, — сказал я, — ты сам себя придержи. Работа будет серьезная».

«А разве у нас раньше несерьезно было? Справились!»

«Верно, — согласился я. — Но тут, кажется, бой посильнее будет».

«И с этим справимся, хозяин! Разве нет?»

Я усмехнулся:

«Другого выхода у нас нет».

Война такая вещь, что победа в ней выше жизни. Это надо принять и с этим жить и воевать. Иначе нельзя.

Я принял. Но вместе с тем понимал, что масштаб боя будет больше, чем все то, в чем нам приходилось участвовать раньше. Самсонов сказал вроде вскользь: придется чуть ли не весь личный состав задействовать. А уж он-то представляет себе размах событий…

Все это было для меня фоном, а на передний план вышла подготовка. Мы с Михалычем взялись за дело. Очень помог нам конспект. Мы проштудировали его, вспомнили наш осенний взрыв поезда с понтонным оборудованием. До омутов в голове вычисляли объем, компоненты взрывчатки и технологию подрыва. Понимали, что ошибиться нельзя. Сделаешь слабо — поезд не остановим. Сделаешь слишком сильно — погубишь наших пленных. Подсчитали все-таки.

— Этак вот и перекрестишься, — пробормотал Воронов. — Ну, кажись, должно сработать нормально.

Сутки прошли в обычном режиме, а вечернее построение Пашков объявил на полтора часа раньше обычного. Где и сообщил о завтрашней операции.

Поезд на участке нашего подрыва должен был проходить в районе обеда. Из этого расчета выступать нам надо было до рассвета. Оставались на базе, естественно, караульно-постовые и тыловые службы, также небольшой резерв. И заболевшие. В лазарете на текущий момент было трое. Из руководства оставались в лагере Масленкин и Самсонов. Первый вовсе не боец, второй — потому, что должен был кто-то из военных начальников находиться в резерве.

Всем остальным приказано было проверять оружие, одежду, обувь, пополнять боекомплект. Иными словами, готовиться к марш-броску и завтрашнему бою. И спать.

У нас с Рексом вошло в привычку перед сном переговариваться о пустяках, желать друг другу удачи. Ритуал. И в этот раз чудесно поболтали, посмеялись, заснули в отличном настроении. Это много значит.

И утром — то есть, еще затемно, во время подъема и сборов — нас не отпускало предчувствие удачи.

«А что, дружище? Кажется, должно получиться?»

«Сделаем, хозяин! Даже не сомневайся».

Выдвинулись в поход. Мы-то с Рексом прекрасно ориентировались: для нас зимняя предрассветная тьма была не больше сумерек. А вот ребятам приходилось трудновато. Тем не менее, шли, медленно, во многом ощупью, но шли. График передвижения в целом выдерживали. Мороз пробирал, конечно, но ничего. Справлялись и с этим. Стало светать, темп сразу прибавили. Рейд по зимнему лесу — та еще полоса препятствий. Сразу жарко стало.

Рекс скользил по лесу особняком, сбоку от основной группы. Успел спугнуть, догнать и задавить зайца. Перекусил на ходу. Режим кентавра мы с ним как включили, так он и работал, давая нам возможность видеть, слышать, чуять в радиусе нескольких километров. И подпитка энергией от леса тоже ощущалась нами вовсю.

Двигались двумя колоннами не расстоянии ста-ста двадцати метров одна от другой. График движения выдерживался четко. Движение по снежному покрову не очень быстрое, но мы и вышли с расчетным запасом времени. И пришли на точку подрыва заранее.

Это было ничем не примечательное место, не должное вызвать у локомотивной бригады никакого подозрения. Вслушались. Наш с Рексом кентавр мониторил обширное пространство — уловил, что с запада на восток движется состав. Это не то, что на надо — мы напротив, ждем с востока на запад. И мы затаились в зарослях.

Товарный состав пропыхтел на восток, продымил смолистым дровяным дымом, исчез вдали. Время! Мы с Вороновым, и еще один парнишка в качестве помощника выбрались на полотно, в течение двадцати минут установили мину. Пришлось, конечно, попотеть, подолбить мерзлую землю. Но это было не самым сложным. Куда более трудоемким делом оказалось спрятать следы нашего присутствия и черный провод электрозапала. На снегу он был предательски заметен издалека. Вот его-то пришлось утапливать в снегу, маскировать в кустах, а следы нашей возни искусно заметать. Это и заняло основную часть времени.

А две наши колонны — одна под водительством Пашкова, другая — Денисова — превратились в две засадные группы по обе стороны насыпи. Причем группе Денисова пришлось совершить обходной маневр: на снегу следы перехода через полотно были бы слишком заметны. И Николай Денисович вынужден был провести свою группу чуть ли не на километр западнее, где она и пересекла дорогу в малоснежном месте. А затем по достаточной лесной глубине вернулась обратно, заняв место прямо напротив нас. То есть, группы Пашкова.

Все это заняло приличное время, но сделано было не зря. Абсолютно никакого нашего присутствия не чувствовалось. Следы установки мины были заметены, засыпаны, обе группы затаились в кустах, причем даже я со своим обостренным зрением не замечал ничего напротив. Замаскировались отлично.

«Рекс?»

«В норме, хозяин».

«Отлично».

Пашков посмотрел на часы:

— Так. Через четверть часа цель должна быть.

Кентавр сработал безошибочно: вскоре мы уловили в восточной стороне ход поезда. Он еще был не слышен и тем более не виден — а мы уже поймали тонкие флюиды движения. Через несколько минут пошли едва слышные звуковые колебания, а затем машинист решил вдруг дать сигнал — и отдаленный, но резкий гудок не оставил никаких сомнений.

Командир вновь вскинул левую руку:

— Порядок. Все по расписанию.

На сей раз никаких проверочных дрезин не было. Видать, тыловые части немцы вынуждены были сократить после поражений под Ростовом и Москвой. Ростов — ладно, локальная неудача для вермахта, хотя и болезненная. А под Москвой — разгром, почти катастрофа. Первая такая за всю Вторую мировую войну. Приходилось спешно затыкать дыры всем, чем попало: охранными войсками, жандармерией, малоценными союзниками вроде словаков и мадьяр. Другой вопрос, что современного боевого опыта у Красной Армии было маловато, и наши военачальники, случалось, зевали, упускали возможности, не добивали растрепанных немцев там, где их можно и нужно было добить в ноль… В декабре сорок первого советские полководцы так действовать еще не умели.

Меж тем показался поезд. Старенький паровоз «Э» подобно исчадию ада извергал чудовищные клубы дыма, тащил вагоны на пределе — тем не менее развил приличную скорость. На глаз я прикинул — что-то возле семидесяти.

Мне показалось: я поймал напряжение не только Рекса, но и Воронова. Его рука на пуске заметно дрожала.

Поезд приближался. Сто метров. Семьдесят. Пятьдесят…

Вагоны были как закрытые «столыпины», так и открытые платформы с битой техникой. Везут в ремонт.

Бегунковая тележка паровоза накрыла мину. Первая ходовая ось. Вторая…

Михалыч дал ток.

Рвануло не так, как в прошлый раз. Помягче. Наши научные расчеты оказались верными. Прямо точка в точку. Рельс разорвало, паровоз подпрыгнул, но не опрокинулся, даже не совсем сошел с рельсов. Соскочить-то с них соскочил, его затрясло на шпалах, метров через пять он криво замер, продолжая извергать дым — и вдруг неистово загудел, выбрасывая клубы пара. Видно, заклинило как-то свисток.

В этом вое ни хрена не было слышно, но кто-то из наших вроде бы сдуру шмальнул в белый свет. Ну, то есть, лупанул, конечно, по вагону, а в кого, зачем — Бог весть.

— Не стрелять без команды! — взбеленился Пашков. — Какого черта⁈ У кого руки чешутся? Сейчас мозги причешу!

Я успел смекнуть, что три крытых «Столыпинских» вагона в составе — для наших военнопленных, два «классных» пассажирских — охрана, вообще немцы, куда-то командируемые; остальные — платформы с самой разнородной техникой, в разной степени поврежденной, но подлежащей, видимо, восстановлению.

Мелькнула мысль: надо так сделать, чтобы не подлежала… Однако, в данный момент это было не главное.

— Товарищ командир! — заорал я, стараясь перекричать истошный паровозный вой. — Надо по пассажирским бить! Там немцы!

Пашков это понял и без меня, но кивнул:

— Да! Огонь по пассажирским вагонам! — прокричал он изо всех сил. — Из всех стволов бьем!

И тут вдруг свисток заткнулся. Стало ясно, что с противоположной стороны группа Денисова уже стреляет. И нам хватило трех секунд, чтобы открыть стрельбу из всего наличного оружия.

Началась и ответная пальба. Одно из вагонных стекол со звоном вылетело, в нем возник темный силуэт, из которого вдруг запульсировал злой прерывистый огонек.

«Хозяин, в нас бьют!»

Не успела эта мысль Рекса прозвенеть отчаянной струной, как в полуметре над моей головой дзыкнули пули, обрубили несколько ветвей, они упали на меня.

И в этот миг кентавр включился на всю мощь.

Как вскинул карабин, как выстрелил, как перезарядил — я почти не запомнил. То есть, все это было. Точно. Но даже не в секунду. В долю. И злые вспышки заткнулись. Будто не было их.

Второй патрон в стволе. В другом вагонном окне замаячила другая тень. Выстрел! Перезарядка. Тень исчезла.

«Рекс, спасибо! Как мы четко сработали, а⁈»

«Да, хозяин».

«Ты не высовывайся. Только не высовывайся!»

И я третьим выстрелом разнес еще одно окно вагона.

Немцы сумели организовать ответный огонь, но их положение против нашего было невыгодное. Просто аховое. Они были почти мишенями. Стенки вагонов — не укрытие. А мы вели стрельбу с хорошо замаскированных позиций. Имели огромное преимущество. Огонь противника заглох.

Победа?

Что-то мне в это не поверилось. Уж как-то быстро подавили оборону немцев. Даже при нашем превосходстве в позициях.

А по ту сторону дороги загремел многоголосый крик:

— Ур-ра!..

Это группа Денисова бросилась в атаку — с явной целью добить остатки сопротивления и приступить к спасению пленных.

Тут до нас донеслись глухие удары — изнутри вагонов пленные, поняв, что произошло, сами пустились ломать запоры, как могли, стремясь освободиться.

Вот здесь мелькнул и пролетел такой момент боя, когда надо было принимать решение: либо продолжать обстрел вагонов, либо бежать в атаку. С одной стороны — без продвижения вперед пленников не освободить, а с другой — идем вперед, значит, автоматически теряем выгодные позиции…

Подразделение Денисова именно так и сделало. Как видно, решив, что сопротивление подавлено, и потеря позиций больше не страшна. Надо лишь быстро добить деморализованного противника — и освободить наших невольников.

Это стало промахом. Хотя и бесконечно палить из укрытия тоже не будешь — это же ясно. Но немцы оказались не лыком шиты. Пошли на хитрость, прекратили огонь, показав нам, что якобы разбиты, разгромлены, и вообще все пропало. Наш левый фланг в лице группы Денисова и бросился в атаку.

И нам волей-неволей пришлось поддержать этот порыв.

— Вперед! — скомандовал Пашков. — В атаку!

Мы дружно грянули:

— Ура-а!.. — и рванули к дороге.

«Рекс, на месте! — успел скомандовать я. — Не высовываться! Только поддержи меня силой духа!»

«Есть, хозяин!» — беспрекословно повиновался пес.

Мы бежали, увязая в сугробах — и вот тут-то сработала тактическая задумка врага.

Уцелевшие немцы дружно по команде высунулись из окон и открыли огонь. Причем в обе стороны — и по нам, и по «денисовцам».

Кто-то из наших упал. Раздался отчаянный вскрик раненого. Но кентавр мгновенно принял единственно верное решение: бросил меня вперед, к «мертвой зоне» близ самого вагона.

Здесь я очутился вне сектора вражеского обстрела. Конечно, это само по себе не было победой. Это был удачный маневр, требующий не прекращать бой. Я и не прекратил. Я изменил его характер.

Вчера, готовясь к экспедиции, я вымутил у Масленкина две гранаты Ф-1, те самые «лимонки». Яков Иванович очень скупо расставался с арсенальными запасами — и в общем-то, был прав. Но я умел найти подход. И тоже оказался прав. В данной ситуации ручная осколочная граната — это именно то, что нужно.

Все мои действия заняли пару секунд. Вырвал чеку, баскетбольным крюком швырнул гранату в окно. Нырнул под вагон, стремительно прополз по шпалам. Надо мной грохнул взрыв.

Вопли, звуки грузных падений. Кислая угарная вонь от взрыва. Я вынырнул из-под вагона, метнул вторую гранату в другое окно, вновь юркнул под вагонное днище.

Рвануло так же. Что-то полетело, зазвенело. Чей-то пронзительный предсмертный вопль. И все это под аккомпанемент нашего ураганного огня.

Вот после этого оборона противника сломалась по-настоящему. Да, немцы еще огрызались огнем из окон и дверей, и мы еще несли потери, но исход боя был уже решен. Теряя раненых и убитых, матерясь, партизаны свирепо ворвались в вагоны — в ближний бой, переходящий в рукопашный. Конечно, бросился и я.

«Хозяин! Хозяин!» — взывал Рекс.

«Нормально,» — откликнулся я, зная, что кентавр — лучшая защита в схватке.

Но мой тактический прием с гранатами привел к тому, что в вагоны уже ворвались передовые команды наших штурмовиков. И там не обошлось без потерь. Однако напор был такой яростный, что немцы сломались.

Кто-то был убит, кто-то ранен, кто-то поднял руки. Пашков и двое его ребят-москвичей приступили к экспресс-допросу. Видимо, сведения особой ценности не представляли, старший лейтенант махнул рукой:

— Выводи!

Жестокая правда войны. Пятеро ненадолго уцелевших пленных познали ее на себе. Их выстроили возле полуразбитого вагона. Трое хмуро и безнадежно уткнулись взглядами в землю. Один вскинул взгляд в белесое, затянутое легкой облачностью небо. Один закрыл глаза, молитвенно сложил руки перед собой и начал что-то быстро, неразборчиво бормотать — не знаю уж, католик он был или протестант.

— Огонь!

Короткий залп. И все.

Наши ребята уже бежали сшибать замки с дверей товарных вагонов. Мгновенно сделали это, освобожденные красноармейцы посыпались из вагонов: грязные, изможденные, небритые… и переполненные счастьем.

— Ребята… ребята… спасибо! Спасибо! Спасли… Мы уж и не думали. Прощались с родной стороной, думали, навек на чужбину угонят, все, прости-прощай… — наперебой кричали они.

— Рано прощаться, — морщась, отвечал Денисов — пулей зацепило левую руку, — еще немца не прогнали. Еще бить и бить его, сволоча.

Впереди послышались выстрелы — наши уничтожали локомотивную бригаду из немцев и коллаборционистов.

«Хозяин! — напомнил о себе Рекс. — Теперь можно⁈»

«Конечно,» — сказал я, и он рванул по сугробам, как глиссер по волнам.

Пашков мельком глянул на чудный летящий бег пса. Хмыкнул, но ничего не сказал.

Рекс подлетел ко мне, и я ощутил волну тепла, преданности, радости. Все-таки собаки — самые верные, самые преданные существа на свете! А кентавр человек+пес — идеальная охотничье-боевая единица, какая только может сложиться в этом мире.

«Ты как, хозяин?»

«Отлично. Вновь у нас с тобой все сработало».

«Надеюсь, и дальше так будет».

«Надеюсь…»

Мы вели диалог, а я тем временем разглядывал освобожденных, прикидывая, сколько работы предстоит нашему доктору Тарасову, оставшемуся к тому же одному, без помощницы Зои. Кого-то он вроде бы привлек в санчасть на помощь, но лишь в качестве санитаров. Профессионалов у него в штате не было.

— Товарищ комиссар, — окликнул я Денисова, чей левый рукав тулупа намок от крови. — Надо бы спросить, медики среди них есть?

— Да ну, Крылов, пустяки, — отмахнулся Николай Семенович, разумея свою рану. — Пустяк, царапина. По месту разберемся.

— Все равно обработать надо, — не сдавался я. — И речь не только об этом, а вообще. Тарасов без помощника зашивается.

— Так-то оно так…

«Верно, хозяин! — поддакнул умный Рекс. — Обработать надо. Перевязать. Срочная помощь».

Рекс и военно-полевой медицине начал соображать

Короче, в этом деле я взял инициативу в свои руки. В толпе пленных оказались один фельдшер и один санитар: они взялись осмотреть вообще всех наших раненых. Однако нам пора уже было отходить, и даже технику на платформах добивать было некогда, хотя такое стремление у Пашкова было. Но долговато мы провозились с боестолкновением.

Очень быстро просчитали наш приход-расход. Восемь убитых, одиннадцать раненых, из них четверо тяжелых. Сами идти не могли. Освобожденных же было шестьдесят два человека, причем в довольно сносном состоянии. Это понятно: на работу в Германию, вообще в Европу немцы постарались отобрать самых здоровых.

«Где же их всех разместят?..» — недоуменно вопросил Рекс.

Этого я не знал — и сам недоумевал. Но кажется мне, стал подозревать замысел высшего командования — Генштаба, а может, выше. Поделился этой мыслью с Рексом.

«А похоже на правду, хозяин,» — воодушевленно откликнулся Рекс.

«Поживем — увидим».

Подобрав наших убитых, оказав первую помощь раненым, мы поспешили всей огромной группой отойти в лес. Идти, нести скорбную ношу, еще и запутывать следы возможному преследованию было тяжело, но это необходимость.

Я услышал, как фельдшер — фамилия его оказалась Толстых — негромко сказал Пашкову:

— Товарищ командир… Вы кто по званию?

— Старший лейтенант.

Не уточнил, что он старший лейтенант госбезопасности — то есть равен армейскому майору.

— Товарищ старший лейтенант. Мы одного точно не донесем… Я ничего сделать не смогу.

— А вы кто по званию?

— Старшина.

— Так вот, товарищ старшина. Я все вижу. Будем нести, будем спасать, пока это возможно. А дальше жизнь покажет.

Жизнь долго показывать не стала. Наш тяжелораненый — партизан третьего взвода — скончался через несколько минут. И хоронили мы девятерых погибших.

Ну как хоронили? Положили на снег под раскидистыми нижними ветвями елей. Обнажили головы. Денисов, как комиссар сказал короткую речь.

— Товарищи. Мы прощаемся с нашими боевыми друзьями. Они пали смертью храбрых за свободу нашей Родины. Мы никогда их не забудем. Они навсегда останутся в наших сердцах. Вечная память!

И мы двинулись дальше. Шли долго, но пришли без происшествий. И сразу же в лагере жизнь закипела, заветрелась каруселью. Надо отдать должное Масленкину — он успел подготовить базу к такому большому пополнению. Кухня, лазарет были наготове.

В течение нескольких дней обустраивались. Уплотнялись в землянках, углубляли их. Работа эта была адская, но никто не жаловался, не отлынивал. Все сознавали, что это вопрос жизни и смерти. Доктор Тарасов, казалось, эти дни совсем не спал. И несмотря на все его усилия, и включившегося в нашу медслужбу Толстых, еще один наш раненый умер. Прочие в разной степени тяжести оставались на стационарном лечении, врач давал им осторожно-благоприятный прогноз.

А Денисов созвал собрание партийно-комсомольского актива. Объявил:

— Нам надо по-нашему, по-советски встречать Новый год. Много интересных событий случилось за этот месяц. Хороших и… разных. Нужно прочесть политинформацию. Кто у нас лучше всех справится с этой задачей? Что скажете, актив?

Рекс тоже был активист, хотя на собрании, понятно, не присутствовал. Но через меня все узнавал.

«Хозяин! — воскликнул он, — может, ты и выступишь?»

Я в принципе был не против, но сам высовываться не хотел. Однако, и не пришлось. Высунулся Василий Михайлович:

— Да кто! — воскликнул он. — Вот же у нас есть Егор. Крылов. Грамотный парень. Политически подкованный. Кто, если не он!

Так оно и решилось. Отказываться от поручения я не стал, тем более, что априори знал-то больше остальных. Мне надо было только так хитро обработать выступление, чтобы никто не догадался о моем «послезнании», и в то же время влить в слушателей максимум победного настроя.

Пашков и Денисов поделились со мной «информацией для служебного пользования»: тем, что приходило по радио. И с «Большой земли», и от Псковских подпольных групп. Я не преминул спросить — как там Зотова с племянницей, Петров, Акулов… Не про всех наши начальники знали, но в целом можно было понять так, что в основном дела идут неплохо. И в масштабе всей войны тоже.

Как Михаил Суворов, я хорошо знал историю Великой Отечественной и Второй Мировой в целом. Знал, что успехи декабря 1941 года, создание коалиции СССР-Великобритания-США породили в советском руководстве неоправданные упоения, головокружение от успехов — как когда-то выразился нынешний глава ГКО и Правительства. Десять лет назад он сказал это по другому поводу, сурово предостерегая руководителей разных уровней от эйфории… Но в условиях войны сам впал в схожую прелесть. В Ставке Верховного Главнокомандования был спешно разработан амбициозный, однако мало реалистичный план: к лету 1942 массированным наступлением по всему фронту изгнать оккупантов с территории Советского Союза, а может, и вовсе закончить войну. На данное наступление израсходовали очень много сил и средств при малых успехах, что привело к череде тяжелых поражений тем самым летом.

Все это знал Михаил Суворов, а сказать предстояло Егору Крылову. Я стал думать, как справиться с этой задачей. И придумал.

Приход Нового года сильно ободрил наших ребят. Настроение было приподнятое, на общее собрание на полянке собрались все, за исключением лежачих больных и несущих караульную службу.

— Товарищи! — торжественно начал Денисов. — Скоро мы будем встречать новый, 1942 год. Надеемся, что он станет для нас победным! Этот год заканчивается очень хорошо. В самых больших масштабах. Об этом мы подготовили специальный доклад. О международном положении. С ним выступит наш боец минно-взрывной группы Егор Крылов!

И меня встретили искренними аплодисментами.

— Спасибо, товарищи, — я сдержанно улыбнулся, выйдя на «сцену». — Постараюсь оправдать доверие, рассказать интересно.

«Молодец, хозяин, — похвалил Рекс, — хорошо начал».

«Спасибо, Рекс, но не мешай».

«Все, молчу».

Аудитория затаила дыхание.

И я начал. Поведал о разгроме немцев под Москвой. Сказал, что освобождена почти вся Московская область. Что такого поражения германской армии не было за всю войну, начиная с сентября 1939. Что это поражение — первая ласточка наших будущих побед. И перешел к событиям планетарным.

До декабря 1941 года США, словесно поддерживая Антигитлеровскую коалицию, сами уклонялись от участия в боевых действиях. Ну и доуклонялись: японцы нанесли такой страшнейший комбинированный удар по их базе на Гавайских островах, что на Тихом океане американский флот фактически перестал существовать. И японцы пустились захватывать все вплоть до Индонезии и Австралии. Видимо, грезя мечтами создать гигантскую Тихоокеанскую империю.

Нам же это было внезапно на руку. Австралия с Океанией нас не волновали никак, а в схватку с СССР японцы лезть трусили, помня, как им «рога поотшибали» в Монголии в 39-м. Зато США в войну вступили на нашей стороне, и на американскую помощь ГКО и Ставка очень сильно рассчитывали.

Все это моя публика выслушала на одном дыхании. Я, конечно, постарался сделать акцент не на разгроме американского флота в Перл-Харбор, а на том, что к началу 42-го года против Гитлера и его шакалов-союзников объединился весь мир.

— Но, товарищи, — перешел я к заключению, — нам предстоит еще много сражений. Нельзя расслабляться ни в каком случае. Пока не выгнали немца с нашей земли, пока не разбили его вдрызг, война не кончится. Значит — волю в кулак. Про отдых забыли, про всякие радости забыли. Только бой! Я вот для себя давно так решил. И всех к тому призываю.

Руководство осталось моим докладом довольно. Слово взял Пашков:

— Все верно сказал Крылов. Так оно и есть. Это в мировом масштабе. А я скажу про наш масштаб. У нас тут свои большие задачи. Всем надо быть к ним готовыми. И это правда — каждый пусть себя настроит на бой, бой и бой. Никакой слабости! Ни малейшей трусости — это я говорю, как командир — никому не прощу. И себе тоже.

«Это он хорошо сказал,» — не удержался от реплики Рекс.

«Согласен,» — сказал я.

Так мы и встретили новый, 1942 год, в трескучий мороз. Землянки приходилось протапливать круглосуточно, служба Якова Иваныча работала с напряжением и усердием. Со сложной задачей справлялась.

А 2 января меня внезапно вызвал командир.

В землянке у него было не то, что тепло, а попросту жарко.

— Проходи, Крылов, присаживайся.

Я сел. Алексей Васильевич тоже. Странно взглянул на меня. Странно помолчал. Я тоже молчал, но не странно. Мое тут дело солдатское: не болтать, слушать, говорить «есть».

Наконец Пашков сказал серьезно, без улыбки:

— Даже не знаю, как начать. Разговор неожиданный. Будь готов.

— Всегда готов.

— Ну, тогда ладно…

— Только сразу давай договоримся, — предупредил он. — Разговор честный. По душам. Идет?

— С командиром — только так, — спокойно сказал я.

— Рад, что понимаем друг друга, — здесь он улыбнулся, совсем чуть-чуть. — Помнишь, я говорил, что службу начинал на границе? С собаками доводилось иметь дело.

— Помню, — не соврал я и мысленно просигналил Рексу. Тот, конечно, был неподалеку.

«Хозяин, он про нас что-то понял,» — моментально отреагировал Рекс.

И попал в точку. Одна мысль на двоих.

— Кстати, — с любопытством спросил Пашков, — а где он сейчас? Пес твой. Я уверен — где-то неподалеку.

— Так и есть, — засмеялся я. — Он за мной как хвост. У нас теперь одна жизнь на двоих.

Я сказал это как бы простодушно, не вдумываясь в свои слова. Ляпнул — и сам не понял, что.

На самом деле, конечно, я все просчитал. Слова, интонацию, выражение лица. И тоже попал в самую точку.

— Вот! — так и вскинулся Алексей Васильевич. — Вот. Я об этом и хотел сказать. Вижу, ты поймешь. Ты знаешь, я не говорил никому… Не поверят. Или вовсе слушать не захотят, скажут: чушь какую-то несешь. А это не чушь. Это просто не каждый поймет.

Он заговорил так горячо, что нетрудно понять: говорит от души, от сердца. Немного странно для сотрудника НКВД, который вроде бы должен быть роботом, лишенным всякой лирики. Оказывается, старший лейтенант Пашков был не такой.

Я тут же решил это использовать. Раскрыть его шире.

— Товарищ старший лейтенант, вы любите животных? Тогда я в самом деле вас понимаю.

Пашков усмехнулся:

— Да ведь как сказать? Что я испытывал какие-то теплые чувства к лошадям, коровам? Нет. Хотя встречал людей, которые от коней с ума сходили. На ипподроме играли… Ну ладно, речь не о том. А вот с собаками — да, тут дело другое.

И он постарался высказать мысль, как сумел. Вышло так: он, Алексей Пашков, давно, еще с пограничной службы понял, что между человеком и собакой может установиться особая душевная связь. Такой не бывает между двумя людьми…

«Хозяин, он верно говорит, — восхитился Рекс. — Понимает дело!»

«Вижу».

Старший лейтенант действительно в данной теме знал толк. Но помалкивал, сознавая, что в глазах окружающих может показаться чудаком. А уж чего не мог себе позволить человек его профессии, так именно этого. И старший лейтенант Пашков скрывал в себе то, в чем убедился во время службы на границе с Румынией.

— … не каждой собаке это дано. Да и человеку не каждому. Но вот у нас на заставе был пес Ингвар. Не мой, нет. Я вообще по другой части был. Но я же с ним, черт возьми, это чувствовал! Именно с эти псом. Как будто он рядом со мной, его взгляд на меня… Ну, я много сказать не умею.

— Но я понял.

«Я тоже, хозяин».

«Слушаем дальше,» — мысленно я подмигнул Рексу, и он мысленно же улыбнулся.

Дальше командир рассказал следующее.

Это удивительное взаимопонимание с восточно-европейской овчаркой Ингваром он ощущал так же явственно, как все привычные наши ощущения и чувства. Оно было непривычным, но оно было. Абсолютно.

Однажды летом он, командир отделения Пашков, устроился в пустой курилке для личного состава, писал письмо домой. Редко выпадали случаи остаться одному, вот отделенный и улучил случай. И взялся за письмо.

И вдруг ощутил, что не один.

Резко обернулся — и увидел, что метрах в пяти стоит Ингвар. Смотрит совершенно человеческим взглядом и совершенно по-человечески улыбается. Мудро и немного грустно.

Пограничник от этого слегка оторопел. Но ответное чувство было самым теплым. Позитивным. Как будто он и пес молча признались друг другу в понимании тайны. Они вдвоем — и больше никто. А через пару секунд Ингвар нырнул в заросли — только его и видели.

— В через пару дней часть наших кинологов перевели на другой участок границы. Понимаешь?

«А я помню, что такое кинолог!» — похвастался Рекс.

«Молодец».

А вслух сказал:

— Понимаю.

— Вот. Как будто он попрощаться пришел. Сказал: человек, я все знаю. И ты знаешь. Прощай! И все.

— Да, — я кивнул. — Это бывает.

— Так я к тому и веду. Скажи правду: у тебя с Рексом такое же?

— Да, — не раздумывая, ответил я. — И даже больше того.

«Ты хочешь про кентавра ему рассказать⁈»

«Не все. Не бойся. Расскажу очень аккуратно».

Так я и сделал. Конечно, всех тонкостей и достижений кентавра не раскрыл. При том, что Пашков наверняка бы полностью поверил. Но мне распахивать душу не хотелось.

Поэтому я сказал, что наша связка с Рексом отлично дополняет друг друга. И вообще, и в бою особенно. Мы куда увереннее чувствуем себя вдвоем.

— Чувства обостряются, понимаете? Где позицию выбрать, спрятаться в укрытие, когда вперед рвануть, когда выждать… Вот это все, когда мы вдвоем, просто отлично действует. Я тоже никому не говорил — не поверят. А вам, товарищ старший лейтенант госбезопасности, вижу, сказать можно. Вы поймете.

— Ну, к чему так пышно: старший… госбезопасности… Разговор у нас товарищеский, можно сказать. А по существу, ты прав. Все что сказал — я в это верю полностью! Я ведь и сам это замечал. А теперь убедился. Насчет «не поверят» — думаю, Николай Семеныч поверил бы. Он мужик понимающий. Ну да это не главное. Главное — что я знаю. Подумаю. Быть может, из вас отдельное подразделение сделаю. Тем более…

Он немного осекся. Разумеется, я из деликатности любопытничать не стал. А Пашков, помолчав, сказал:

— Тем более, что нас ожидают большие дела. Могу с тобой поделиться в секретном порядке, но, думаю, это смысла не имеет. На днях должен на общем построении объявить. Пока так, продолжайте в том же духе. А дальше — думать будем.

И верно, послезавтра, то есть четвертого января после завтрака был объявлен общий сбор отряда. Построились, отрапортовали командиру, а он предоставил слово комиссару — такого рода сообщения были по его части.

Денисов заговорил громко и радостно:

— Товарищи! Хочу сообщить вам, что мы, партизанский отряд «Ястреб», выходим на новые рубежи. Вы сами видите, как выросла численность отряда. На базе нам стало тесно. Что это значит? Вы понимаете, что это значит: нам нужно расширяться. Завоевывать территории. До сих пор мы занимались только диверсионной деятельностью. Теперь пора переходить к войсковой. Не мы одни, не думайте. Другие отряды тоже. По замыслу командования мы должны создать тут, на исконно нашей древней земле Псковщины свою территорию! Как когда-то в старину была Псковская республика…

Тут комиссар запнулся, сообразив, что увлекся. Ненароком залез в неполиткорректные вещи. Средневековая Псковская республика была не особо-то лояльна к Москве, мутила нехорошие темы с Ливонским орденом и Речью Посполитой… Однако, он мгновенно выправился:

— Нам надо построить здесь нашу Советскую республику! Такая задача поставлена перед нами командованием. Обязаны выполнить. И выполним! Это задача большая, на несколько месяцев наперед. А ближайшая — взять села Тимошкино и Шарово. Закрепиться там. И больше их врагу не отдавать. Это будут наши укрепленные пункты. Действовать будем не одни. Все действия скоординированы с другими… нашими боевыми товарищами. Действовать надо быстро. В ближайшие дни. Пока стоят морозы. По данным бюро погоды через неделю ожидается оттепель. А немец, сами знаете, на мороз жидкий. Пока они сидят по домам, греются, мы и должны нанести внезапный удар. Сегодня готовимся. Завтра выступаем. Слово командиру отряда.

Тут я отмечу: 16 июля 1941 года в был в который раз введен институт комиссаров — политических руководителей воинских подразделений, по статусу равных командирам подразделений. Комиссарские должности в РККА и прежде несколько раз вводили и упраздняли, и вот с началом войны вновь ввели. А 9 октября 1942 года вновь отменили — но здесь и сейчас до того было далеко. У нас, партизан, правда, с ведомственным подчинением дело обстояло мудрено: до создания Центрального штаба партизанского движения тоже было еще не близко, нами управляли и НКО, и НКВД, и партийные органы… Но дуэт формально равных: командир и комиссар — был и у нас, как в нормальном воинском подразделении.

— Товарищи бойцы, — внушительно молвил Пашков. — Хочу довести до вашего сведения: задача перед нами трудная, ответственная. Нам предстоят не просто вылазки, а наступательные действия. Но выполнить ее мы обязаны. Сегодня день подготовки. Завтра утром выступаем. Сейчас приступайте к проверке оружия, обмундирования, снаряжения. Все необходимо довести до комплекта. Заместителей командира и командиров подразделений прошу ко мне. Остальным — приступить к подготовке. Разойдись!

Подготовка, как зачастую это бывает, выявила ряд текущих проблем, в повседневности не замечаемых. Кто полушубок прожег у печки, у кого валенки износились в хлам, кто, оказалось, уже второй день кашляет, температурит, но не хочет в том признаться… На одного такого доктор Тарасов особенно взъярился:

— Ты дурак, братец! Уразумел? Дурак в квадрате. Если не в кубе. Ты что, геройствовать таким образом думаешь? А о том, что ты микробами своими всех угощаешь, ты не думаешь⁈ У тебя на плечах голова или кастрюля с дыркой?

Фельдшер Толстых вторил врачу:

— Ты пойми: инфекция такая штука, что распространяется как пожар в сухую погоду. Сегодня утром один закашлял, вечером пятеро, а завтра утром — двадцать. Если вовремя не изолировать, эпидемия гарантирована. Так что давай-ка, братец, в лазарет.

— Под наше неусыпное наблюдение, — заключил Тарасов. — Живо!

То Лукерья Тихоновна закатила скандал-не скандал, но ту еще бучу на тему готовки. Наорать она могла на любого, в этом плане чинов-должностей не признавала:

— Ты мне еще людей дай! — блажила она. — Видишь, мы все в мыле, ничего не успеваем!..

Это она высказывала Самсонову. Тот как-то огрызался… Ну, а целом нормальный процесс. Отряд готовился активно. Не на всех хватало оружия. Пополнение в лице вчерашних пленных, естественно, было безоружное. Тем не менее, основной костяк был к бою готов. Я получил боекомплект, вновь было взялся требовать у Масленкина гранат, однако тут наш завхоз встал стеной:

— Ну нет, Крылов. Не могу. Ты у меня и так две штуки израсходовал.

— Так разве я впустую? Эти две лимонки исход боя решили. Можно и так сказать.

— А я разве спорю? Может, и решили. Только их у меня осталось-то меньше десятка. Патронов — изволь, даже полтора боекомплекта могу дать. А гранаты теперь — по личному указанию командира отряда.

Этим личным указанием я одну Ф-1 все же получил. Тем самым экипировался полностью.

Одно обстоятельство изрядно занимало меня. С одной стороны — задача личному составу должна быть объявлена заранее, это верно. С другой стороны — секретность никто не отменял. А вдруг в отряде есть предатель, и помимо… гм, нет. Не помимо.

Все же здесь своя ветка времени, свои события, свои герои. Здесь Егор Крылов понял, что нужно делать, чего избегать. А предательство, конечно, может случиться. С неизвестно чьей стороны. И у меня мелькнула мысль: а не решили, случаем, наши руководители устроить проверку? Не побежит ли кто из отряда с информацией о наступлении?..

Думаю, был я не далек от истины. Пашков и Самсонов сделали это скрытно, но я заметил: усилили посты. Не сомневаюсь, что командирам подразделений было дано секретное указание: наблюдать за своими подчиненными, проверять наличие каждого и всех. И вечером устроили поименную поверку личного состава — это процедура ежедневная, но сегодня она была, пожалуй, тщательнее и придирчивее обычной.

«Хозяин, ты не ошибся,» — прокомментировал Рекс, с которым, естественно, я поделился мыслями.

«Похоже на то».

Поверка, впрочем, дезертирства не выявила. Наличный состав сошелся со списочным точка в точку. И назавтра почти полным составом двинули в Шарово.

Рекс теперь уже не таился, нормально вышагивал рядом со мной. Он вообще постепенно стал любимцем всего отряда, всем поднимал настроение. Но при этом ни у кого даже в мыслях не было как-то фамильярничать с ним. Все знали: Рекс — друг Крылова. Больше никого никогда он своим другом не признает.

Наше минно-взрывное подразделение выдвинулось в полном составе. То есть два человека: Воронов и я. Вообще пошли все, на кого хватило в отряде оружия. На базе остались женщины, медики, больные. Радисты со своей рацией. Ну и караульная служба по минимуму.

Шли давно знакомым мне путем. Со сноской на зимние условия — мороз, снега, сугробы — темп движения был нормальный. Пашков время от времени поглядывал на часы — и я видел, что он в целом доволен. В график укладывались.

Некоторым такую скорость движения выдерживать было трудно. Я это замечал. Но никто не жаловался. Шли через «не могу», стиснув зубы.

Нам с Рексом это не грозило. Наш-то кентавр пер сквозь лес, как ледокол сквозь льды. И мы привычно подзаряжались от природных стихий. И поддерживали друг друга. Изредка перекидывались короткими фразами. Ничего существенного.

И вот, наконец, вышли на опушку леса. Совсем неподалеку от околицы Шарово. Пашков глянул на часы — на лице выразились одновременно удовлетворение и озабоченность.

— Небольшой привал, — скомандовал он. — До дальнейших распоряжений.

К нему подошли Самсонов и Денисов. О чем-то негромко заговорили.

«Хозяин, — подал голос Рекс. — По-моему, наши командиры кого-то ждут».

Мою мысль он, как всегда, перехватил на лету. У наших отцов-командиров здесь, очевидно, была запланирована встреча. Мы вышли на точку рандеву вовремя, а вот встречный, кажется, запаздывал.

Впрочем, через несколько минут с левой стороны послышалось движение. А вскоре показался человек. Увидев наших, он радостно махнул рукой, но ничего не произнес — и бесшумно нырнул обратно в лес. А вскоре показалась и большая группа людей.

Это оказался соседний партизанский отряд «Буденновец». Операцию по началу расширения партизанской зоны было решено проводить совместными силами.

Несмотря на то, что в рядах обоих отрядов было немало знакомых, встреча состоялась спокойно, деловито, без всякого лишнего шума. Фактор внезапности прекрасно сознавали все.

Начальство наше и «Буденновца» кратко посовещалось в сторонке, после чего наличному составу была объявлена боевая задача.

Очень несложная: решительным броском взять под контроль деревню Шарово, где в данный момент располагается отряд местной полиции силой до двадцати штыков. Наши силы много больше, поэтому правильно спланированная атака будет иметь успех. Нужно только все сделать по правилам военной науки.

По агентурным данным, вражеское соединение расположено в здании сельсовета. Расположено — громко сказано, конечно. Ограбили жителей, набились оравой в жарко натопленную избу. Выпивки, жратвы — хоть залейся. Вот и высовываться неохота. По уму бы, конечно, следовало им рассредоточиться, выставить боевое охранение… да куда там! Дисциплина на нуле, зато самогон трескать — с этим все в порядке. От мороза затиснулись в тепло, там и торчат. Нападения не ждут, уверены в своем превосходстве.

Тут было мелькнула у меня мысль: а что такой достаточно крупный отряд делает в небольшой деревне?.. Но задумываться было некогда, поступила команда выдвигаться на рубеж атаки.

Было разумно решено: «Буденновец» атакует сельсовет с левого фланга, «Ястреб» — с правого. Внутри каждого из отрядов боевое слаживание неплохое, а совместная операция первая. В таких масштабах добиваться четкой координации действий только предстоит.

Я подозвал Воронова:

— Василий Михалыч! Нам бы хорошо примкнуть ко второму взводу. У нас с вами боевая единица — два человека. Негусто, прямо скажем. А там ребята — я с ними не раз уже в бою был. Миша Лукашин, Ваня Кондратьев… Вместе сработаем на отлично.

Немного слукавил, не упомянув Рекса. Но Михалычу это знать не обязательно. А мы с Рексом в спарке — конечно, по боевым качествам равны половине отделения. Пяти-шести бойцам.

Тут нет похвальбы и даже преувеличения. И бой вновь подтвердил это.

План наш сработал на все сто. Отряды сумели скрытно сосредоточиться с флангов и внезапно атаковать здание.

Переполошенные нашей внезапностью изменники пытались организовать какое-то сопротивление, но мы его быстро подавили. А мы с Рексом ощутили, как наш кентавр совершенствуется. Я остро чувствовал, насколько быстро, четко мы действуем. Каждое наше действие опережало противодействие противника. Маневр, маскировка, выстрел — все это я совершал так, что ни давал врагу ни единого шанса: ни поразить меня, ни спастись самому. Противник просто не мог зафиксировать мои перемещения, взять меня на мушку. А я сам ловил его в долю секунды — и мой выстрел беспощадно вышибал из него дух.

И все это, разумеется, с поддержкой Рекса. Зрение, слух, скорость движений — это все работа кентавра. А кроме того, весь второй взвод тоже действовал умело. Боевой опыт даром не прошел.

Разгром был полный. Троих полицаев захватили живьем. Точнее, они сами сдались.

Тут же, как из-под земли возникли разъяренные жители — почти все женщины — требуя мщения.

— Гады проклятые! — особенно заходилась в крике одна ветхая бабка. — Ироды! Что творили-то!..

Выяснилось, что изменники не просто грабили и разоряли, но и насиловали женщин, грозя расстрелами. Напившись, могли наброситься на любую, чуть ли не на саму старушку-активистку — но в основном, конечно, кидались на молодых, громили имущество, выискивая по избам юных девчонок, жестоко били тех, кто пытался заступаться за них. А одного древнего старика убили.

— Вот он! Вот этот, — бабушка злорадно тыкала кривым сухоньким пальцам в мордастого здоровяка.

— Да не я это! — в страхе вопил тот. — Бабушка! Вы меня с кем-то перепутали!

— Это я-то перепутала⁈ Да твою харю бесстыжую разве с кем перепутаешь? Он это, товарищи командиры. Видали, рожа какая? Решетом не покроешь! Не один, их трое было. Тех-то, видать, вы на тот свет отправили, ну, туда и дорога! А этот вот он… У-у, морда твоя поганая! Отольются тебе наши слезы. Аленку Короткову они изнасильничали, девке тринадцать лет. Как ей теперь жить на свете? Вешаться хотела, из петли вынули!

— Да не я это, — трясся мордатый, — попутали, говорю же!..

Он, не он — этого наша походная юстиция установить, конечно, не могла. Но всеобщая ненависть — да что там, бешеная, огненная ярость — сработали как обвинительное заключение. А адвоката не нашлось.

— К стенке гадов, — распорядился Пашков. — Предателям прощенья нет.

Мордастый упал на колени, залился горючими слезами. Двое других угрюмо стояли, потупя взгляды. Так и встретили заслуженную смерть.

Трое ребят из расстрельной команды дружно передернули затворы, выбросив стреляные гильзы.

«Хозяин, — напомнил о себе Рекс, — может еще какие по избам прячутся? Надо бы проверить».

«Дельная мысль, — одобрил я. — Сейчас».

Но не успел. Какое-то неясное движение прошло с левого фланга, прояснившись в виде бегущего, запыхавшегося бойца первого взвода.

— Товарищ командир! Товарищ командир! — отчаянно кричал он.

Пашков резко повернулся:

— Ну?

— Наблюдение… докладывает: вражеская автоколонна движется сюда… Ф-фу… С се… северо-западной стороны. Пять грузовиков. Похоже, с живой силой.

Старлей среагировал мгновенно:

— Жители, все по домам. Быстро! Отряд, к бою!

К Пашкову с Самсоновым торопливо подбежал мужик в добротной овчинной бекеше — командир «Буденновца»:

— Товарищи военные, поступаю в ваше распоряжение. Вы лучше знаете, как в бою действовать. А то мы диверсионные акции-то совершали, а чтобы настоящий такой бой… этого еще не было.

— Хорошо, — отрывисто сказал Пашков. — Откуда они движутся?

— Вон оттуда, с той стороны.

— Значит, делаем засаду вдоль этой улицы. Быстро! Рассредоточиваемся в домах по обе стороны. Сколько машин?

— Пять.

— Да уж, порядком. Значит, весь расчет на внезапность. Ясно?

— Так точно! — по-военному вытянулся командир «Буденновца», в прежней жизни, должно быть, партийный или советский работник.

Старлей кратко и ясно, как требовала ситуация, обрисовал план боя. Все было продумано верно. Только действовать надо было стремительно. Наши бойцы бросились прятаться в избах по левую сторону улицы, «буденновцы» — по правую.

Уже слышен был разнобойный рокот нескольких моторов.

— Крылов! — обернулся ко мне командир.

— Я, товарищ старший лейтенант.

— Ты, заметил я, стреляешь важно.

— Стараюсь, товарищ старший лейтенант.

— Вот и постарайся. Задача: схоронись вон за тем углом, выжди. Как передний грузовик достигнет… вон той избы, видишь?

— Это метров сорок.

— Так и есть. Значит, как достигнет, стреляй. В идеале секунд за пять тебе надо сделать два выстрела. Завалить шофера и разбить мотор. Ну, радиатор. Сможешь?

«Сможем! Хозяин, сделаем!» — Рекс мысленно подпрыгивал от нетерпения.

— Сможем, — невольно сказал я во множественном числе, но Пашков пропустил это между ушей.

— Тогда занимай позицию, — и он побежал в избу, а я притаился за плетнем, где меня не было видно. А у меня обзор имелся. Не сказать, что хороший. Но он был. По крайней мере, переднюю машину увижу хорошо.

Гул моторов приближался. Короткий зимний день начал оседать в сумерки.

Вот передний грузовик — естественно, самый банальный 'Блитц’неясно замелькал в прорехах плетня. Видно было, конечно, плохо. Но мне помог Рекс.

«Хозяин, я скажу, когда он до той избы доедет!»

«Отлично, дружище, жду».

У меня все было наготове. Патрон в патроннике.

«Еще немного. Еще… Еще… Все!»

Я пружинно распрямился. Чувство победной отваги нахлынуло отчаянной дерзкой волной.

Из кабины увидели меня. Но сделать не успели ничего.

Выстрел.

Левая сторона ветрового стекла украсилась дырочкой с лучами трещин. Грузовик вильнул вправо — видать, водила судорожно дернул руль.

Мгновенная перезарядка. Еще выстрел — в радиатор. Рычание мотора вдруг оборвалось. Грузовик перегородил заснеженную улицу почти поперек.

Тут же вдали захлопали выстрелы — еще кому-то была поставлена задача вывести из строя замыкающую машину. И над деревней раскатился громовой голос Пашкова:

— Вперед! Бей врага!

И партизаны с отчаянным криком «Ур-аа-а!..» ринулись в бой из домов и сараев, где прятались в засадах.

«Рекс, на месте! Я сам!»

«Есть, хозяин».

Я перемахнул через плетень.

Из кабины подбитого «Опеля» выскочил немец с автоматом и открыл шквальный огонь по бегущим в атаку. Один упал, через секунду еще двое, а еще спустя секунду мой выстрел уложил автоматчика на снег.

Я резко сманеврировал вправо, уходя от возможного ответного огня. Из кузова грузовика спешно выпрыгивали немцы и полицаи. Слаженности в их действиях не было, они метались вразброд, панически горланили что-то. Один из полицаев бросил винтовку, вскинул руки, но чья-то пуля избавила его от плена.

Я прекрасно чувствовал, насколько быстрее врагов действую. Они просто не успевали за мной. Это позволяло и патроны экономить. Правда, на карабине Мосина образца 1938 года не было штыка — что для рукопашного боя, конечно, минус. Но моя скорость компенсировала этот недочет.

Какой-то ошалелый полицай бросился в мою сторону, вряд ли соображая, что он делает. Я жестко встретил его прикладом на встречном курсе — уклон влево и удар по короткой дуге в переносицу. Он опрокинулся в нокаут.

А во мне вдруг зазвенел отчаянный сигнал Рекса:

«Сзади! Хозяин, сзади!»

По наитию я резко присел. И над самой головой как будто дунуло, я ощутил воздушную волну.

Это пронеслась вражеская пуля. Я обернулся: немец торопливо перезаряжал «Маузер»…

Не перезарядил. Словил мою пулю со звонким кастрюльным звуком — напялил каску поверх теплого вязаного подшлемника. Но для патрона трехлинейки, с трех метров, конечно, каска не преграда.

Внезапность — наше главное оружие, прав Пашков. Противника мы застали врасплох, и если немцы еще огрызались огнем, то полицаи кто бежал, кто пытался сдаться, кто метался, не зная, что делать… Все это было бессмысленно, наш наступательный огонь был равно беспощаден ко всем.

Однако и у нас не обходилось без потерь. Мы, «Ястреб», были опытнее и действовали слаженнее. У соратников из «Буденновца» желания сражаться было хоть отбавляй, а вот умения маловато. Тем не менее, теряя убитых и раненых, они тоже яростно наседали. Закипел ближний бой с элементами рукопашного, здесь отличился командир «Буденновца», вооруженный пистолетом ТТ. Двоих он застрелил в упор, третьего принудил сдаться.

Мне тоже один сдался. Пацан — мой ровесник или чуть постарше.

— Не стреляй! — с перекошенным от страха лицом закричал он. — Сдаюсь! Не стреляй!

— Брось оружие! — рявкнул я в запале, поскольку он был уже безоружный.

— Бросил! Бросил!

— На землю! Вниз лицом. Руки за голову. За голову, я сказал!

К этому моменту бой был практически завершен. Противник был либо уничтожен, либо деморализован. Только один немец из упорства не желал капитулировать. Перезарядив магазин МП-40, он ожесточенно крыл огнем пространство вокруг, прижавшись спиной к кузову грузовика. Но я оказался в нужной точке в нужный миг. Выстрел — и он, судорожно дернувшись, сполз по борту к заднему колесу.

Все. Бой кончен. Четверо взяты в плен.

«Хозяин, можно мне выходить?»

«Можно».

Рекс махнул ко мне лохматой кометой. Ребята из «Буденновца» диву дались:

— Эй, парень, это твой пес, что ли?

— Ну, а то чей же.

— Ты смотри, он у тебя какой ученый! Прямо профессор какой-то.

— Академик, — сказал я, легонько потрепав пса по затылку.

«Можно и так сказать,» — невидимо сострил Рекс.

С окончанием боя вновь, как из-под земли, возникли местные жители, снедаемые жаждой мщения. Опять же та самая старушка особенно исходила праведным гневом.

— Дайте-ка мне их, товарищи командиры! — дребезжала она. — Дайте-ка! Я их самолично порешу!..

Видать, сильно достали ее оккупанты и пособники.

— Да постой ты, Андреевна, — урезонивал ее благообразный бородатый старикан. — Не кипятись. В чем душа держится, а глянь-ка, в битву рвешься как витязь какой.

— Ты меня не учи! У меня душа где надо! — парировала престарелая активистка. — Это ты всю жизнь на печи лежишь. А я всегда в первых рядах!

Ты смотри, какая политически развитая!..

Тем не менее, Пашков твердо взял дело в руки. Громогласно объявил:

— Граждане! Прошу всех успокоиться и заняться своим делом. А пленные — это дело наше. Это элемент, с которым должна работать контрразведка. Ясно? Старший лейтенант Самсонов, — подчеркнуто официально велел он, — заберите их и допросите.

Не очень охотно, но жители смирились с этим.

— Где староста? — строго спросил наш командир.

Из толпы сумрачно вышел не скажешь, что старик — крепкий, коренастый дядя лет пятидесяти.

— Ну я, — хмуро сказал он. — Пальцем ткнули, назначили. Будешь старостой. И все тут.

— Разберемся, — сказал Пашков. — Граждане, у нас ведь здесь общий сход, правильно я говорю?

— Да, да, так и есть!.. — согласно загалдели граждане.

— Вот так. Будем считать, собрание народных депутатов. Совет! Все, советская власть вернулась. Как вы решаете со старостой?

— Да он хороший! — вдруг выскочила ядреная моложавая тетка. — Ну, назначили и назначили. А нам на него грех жаловаться.

Тетку дружно поддержали. Похоже, староста и вправду был мужик порядочный: насколько мог, своих в обиду не давал. Другой вопрос, что против вооруженных немцев и коллаборционистов он мало что мог сделать. Да, по сути, ничего.

— Понял вас, товарищи, — провозгласил Алексей Васильевич. — Значит, старосте вашему объявляем амнистию?

— Да, да!..

— Хорошо. А теперь, раз у вас народное собрание, сами выбирайте власть. Совет и председателя. А у нас свои боевые дела есть. Верно я говорю?

Собрание вновь единогласно одобрило слова нашего командира. По крайней мере, я голосов «против» не услышал.

А Пашков заторопился. Подозвал Денисова, подозвал командира и комиссара «Буденновца», они наскоро засовещались.

У нас с Рексом давно уже бывало так: одна мысль на двоих. И вот сейчас такая мысль навестила обоих.

«Хозяин, сдается мне, что на сегодня бой не закончен?»

«То же самое подумал… Ну, посмотрим. Не расслабляемся».

День быстро уходил в вечер, горизонт окутывался сумерками.

К оперативному совещанию присоединился Самсонов. Он поведал нечто такое, отчего руководящий состав пришел в движение.

— Отряд «Ястреб», к мне! — крикнул Пашков.

Последовало распоряжение грузиться на захваченные машины и срочно выдвигаться в Тимошкино.

— Это отсюда километров двадцать. По показаниям пленных, они туда и ехали. И сюда, в Шарово, и туда. Должны были сменить местные гарнизоны. Так что если сейчас рванем туда, то и там власть восстановим. Грузимся!

Решение было такое: «Буденновец» остается в Шарово, восстанавливает порядок. В том числе пытаются восстановить поврежденные машины. Из разговора с местными выяснилось, что ближайшая МТС (машинно-тракторная станция) уничтожена нашими войсками при отступлении, в селе имеется лишь небольшая кузница — слабоватое промышленное предприятие для ремонта автомобилей. Тем не менее, попытаться надо. На крайний случай — сделать эти два грузовика источником запчастей для остальных.

А «Ястреб» грузится на эти три остальные, находящиеся в удовлетворительном состоянии, и выдвигается в Тимошкино. Боевая задача: уничтожить там вражеский гарнизон и восстановить Советскую власть. Собственно, повторить то, что сделали тут, в Шарово. Тимошкино — деревня покрупнее, но полицейский пост там примерно такой же, что и здесь. Группа злобных дегенератов, как боевая единица не представляющая почти никакой ценности. Следовательно, задачу надо решить как можно скорее.

Не удивлюсь, если Пашков задействовал и психологический фактор: после удачного боя ребята были все на подъеме, на кураже. Когда море кажется по колено, а звезды — хватай рукой… Конечно, это дело грех не использовать. Потери? Ну, потери неизбежны, на то и война. Павшим вечная слава, а живым — драться дальше.

Меньше десяти минут «Ястребу» хватило, чтобы занять места в машинах и колонной покатить в Тимошкино, расположенное километрах в двадцати-двадцати пяти западнее. Между прочим, взяли с собой и четверых капитулировавших. Они, конечно, еще не вошли в состав отряда, а составили «арестантскую роту», по ироническому выражению Денисова. Он и стал инициатором условной амнистии бывших полицаев.

— Всегда надо такую возможность дать: искупить вину, — твердо заявил комиссар. — Пусть попробуют. Струсят или изменят — мы рядом. Тут же и приведем в исполнение. А проявят себя храбро — ну что ж, посмотрим.

Оружие им оставили, загнали в одну из машин. Мы с Рексом оказались в другой. Помчались в Тимошкино.

Помчались — громко сказано, конечно. Насколько позволяла зимняя дорога и техника того времени. Тем не менее, с максимальной скоростью. Перемахнули мостик через замерзшую речку Тишинку. И вскоре вкатили в Тимошкино.

Вечерняя зимняя деревня казалась вымершей. Жители темно и тоскливо отсиживались по домам. Зато в бывшем здании сельсовета все окна были ярко освещены: предатели грелись и сибаритствовали.

Это я увидел после того, как грузовик заложил резкий вираж на небольшой площади перед зданием. Такой маневр сделали все три машины, после чего раздался призыв Пашкова:

— Вперед!..

План действий не отличался тактической изощренностью. Этого и не требовалось. Простота, быстрота и натиск решали все.

Остановка перед вражеской резиденцией, стремительное десантирование с колес, бросок на нее, подавление сопротивления огнем и рукопашной. Победа.

Так оно, в общем, и вышло — с неизбежными нюансами. Большинство полицаев от нашего напора впали кто в ступор, кто в панику, и мы легко положили их в разной степени поражения. Да вот беда: у одного черта оказался древний пистолет-пулемет МП-28 с горизонтальным магазином — даже непонятно, откуда он взялся-то⁈ Ну и древний-то древний, а исправный. Этот гад как открыл огонь, так скосил враз нескольких наших, и атака почти захлебнулась.

Но я в очередной раз убедился в действенности кентавра. Когда полицай открыл стрельбу, я успел метнуться за бревенчатый простенок, присесть — и в доли секунды убедился, что молотит он смертоносно, но беспорядочно. И я бросился вперед и вниз. На пол.

Из положения лежа одним выстрелом сразил врага. Пуля вошла в шею под подбородок, вырвала пол-затылка.

Мертвец выпучил глаза. Может, в эту последнюю секунду он еще что-то видел и сознавал. Не знаю. Но хоть бы и так, толку от этого не было.

Он выронил автомат, разбив ярко горящую керосиновую лампу. Резкий, густой запах керосина мгновенно наполнил комнату.

Убитый рухнул на пол почти вертикально, будто сложился в суставах. А лампа даже не опрокинулась, так и продолжала гореть, только без стеклянной колбы.

Бой был окончен.

Я вскочил, мгновенно затушил горящую лампу.

— Вот черт, — пробормотал оказавшийся рядом Мишка. — Я уж думал, сейчас пожар случится!

Не случилось.

«Хозяин, ты как?» — вопрос от Рекса.

«Как всегда, — ответ с легкой улыбкой. — Мы — кентавр, работаем стремительно».

Так и в Тимошкино возвратилась Советская власть.

Сарафанное радио сработало идеально. Через четверть часа чуть ли не все население деревни собралось на площади. Радость была неописуемой. Люди тащили с собой всякое угощение, включая спиртное — приветствуя избавителей. Начальники наши, особенно Самсонов, категорически воспротивились алкоголю, не возражая против остального:

— Граждане, у нас сухой закон! Никакого самогона. Дедушка, я что сказал? Убери свою склянку! Дома выпей со старухой вместе.

— Э-э, мил человек, да старуха-то моя если это дело узрит, она мне такую контрреволюцию устроит, что света белого не взвидишь. А тут законный повод. Свои вернулись!

— Все равно нельзя. Сам выпей на законных основаниях, а нашим — ни капли.

«Хозяин, наши втихомолку уже тяпнули по чуть-чуть,» — доложил бдительный Рекс.

«По чуть-чуть не беда. Главное, чтобы не перебрали».

Слегка, конечно, поддали, за всем не уследишь. Однако, берегов никто не потерял. Все в рамках разумного.

Возник стихийный митинг. Желающих выступить оказалось пруд пруди, причем основная тема — ненависть к полицаям и старосте. В отличие от Шаровского, здешний староста оказался змеем подколодным, население его тихо ненавидело.

— Угнал наших! Четырнадцать человек угнали в Германию! — пронзительно вопила худая изможденная женщина. — А все он. Сволочь! Немцам ж… лизал как гад последний! Гнулся перед ними…

— Не в Германию, а в Австрию, — авторитетным басом пояснил очень рослый старикан с явной военной выправкой, на голову выше всех в деревенской толпе. — Это мне в Порхове так сказывали, в Управе.

— Да какая разница⁈ — еще пронзительнее голосила тетка, и была права.

— Так, а где он? — немедленно заинтересовался Пашков. — Поймали?

— Да в том-то и дело, что нет, — вновь пробасил бравый дед. — Скрылся. А куда — неизвестно. Нету сведений.

Командир внимательно смерил старика взглядом:

— Эх, фигурой-то вы как хорошо вышли, отец. Позавидуешь. И голос как у дьякона. И выправка… Гренадером были в старой армии?

Дед горделиво приосанился, ловким жестом подправил седые усы:

— Никак нет, подымай выше. Лейб-гвардии Кавалергардский полк. Младший унтер-офицер.

— А, вот оно что, — усмехнулся старший лейтенант. — Тогда понятно. Значит, не знаете, где он мог скрыться? Может, убежал?

— А кто ж его знает. Хотя по такому морозу много не побегаешь.

— Тоже верно, — раздумчиво согласился Пашков.

«Хозяин… — осторожно просигналил Рекс, — а если нам за это дело взяться?»

Я сам подбирался к этой мысли. Но ответить не успел — так как взгляд командира упал на Рекса. А потом вскинулся на меня.

— Крылов, — негромко молвил старлей. — А ну-ка послушай…

— Послушай, — медленно, в раздумье произнес командир. — А твой пес… у него с чутьем как?

— Пока не жаловались, — сказал я. — Хотите, чтобы мы попытались найти старосту?

— Да.

Пока шел эта беседа, мы с Рексом стремительно размышляли.

Разные варианты.

Удрать? С одной стороны, старый кавалергард прав: по морозу много не набегаешься. А с другой — этот холуй мог ведь не просто побежать куда глаза глядят. Даже наверняка. Если бежать, то к немцам. Докладывать о захвате деревни красными.

Но ведь за это по голове его не погладят. Конечно, с перепугу он может и не сообразить — сперва побежит, а уж потом задумается. А куда это я бегу⁈ Ну прибегу — чтобы меня к стенке? Ну, к стенке-не стенке, но отлупят как сидорову козу. А потом скажут: сам провалил, сам и восстанавливай. Иди, выбрасывай красных из деревни. А не сделаешь — вот тогда встанешь к стенке.

Конечно, это может оказаться лишь угрозой. Но может, и нет.

«Хозяин, — осторожно обозначил себя Рекс, — старикан, мне кажется, что-то знает интересное…»

— Товарищ старший лейтенант, — обратился я к командиру, — можно вас на минуту…

И сказал, что надо бы отозвать отставного унтер-офицера, потолковать с ним с глазу на глаз.

Пашков вмиг оценил этот ход. И тоже поступил по-умному.

— Товарищи, — объявил он, — время позднее, расходитесь по домам. Завтра утром соберетесь на сход, выберите новую власть. И будем продолжать жить как в довоенное время. А вас как зовут? — обратился он к старику.

— Трофим Степанович, — солидно ответствовал тот. — Смирнов.

— Идемте-ка на пару слов. Крылов, тоже с нами.

И Рекс зашагал рядом — как само собой разумеется. Дед покосился на пса, но ничего не сказал.

Зашли в дом, где еще валялись трупы, раненым оказывали первую помощь, и крепко пахло керосином. Пашков, однако, нашел укромный уголок.

Отошли туда.

— Ну, — сказал старший лейтенант, — выкладывайте начистоту, Трофим Степаныч. Вы ведь догадываетесь, где он может прятаться.

Старый солдат ухмыльнулся:

— Да ведь тут премудрость не ахти какая. Два места. Либо у Никишки Репкина, либо у Клашки Голубевой.

— Почему? — заинтересованно спросил Пашков.

Трофим Степанович в подобных интеллектуальных упражнениях был, видать, как рыба в воде. Он охотно пояснил:

— Никишка — Никанор, то есть — это его первый подпевала. Но туда он вряд ли кинется. Тот подпевала подпевалой, а сдаст вмиг. Даже не поперхнется.

— Он — это староста? Как звать-то? — уточнил командир.

— Федька, — с отвращением промолвил старик. — Федька Свиридов. Тот еще пакостник. При советской-то власти активист был, чуть в партию не пролез. А как немцы пришли — вона, глянь-ка на него! Подлец.

Отставной гвардеец разгорелся было праведным гневом, но я вернул его в нужное русло:

— А Голубева кто такая?

— Ну, кто! Сучка евонная. Он-то холостой, а она вдова-не вдова… Паскудная баба. Они с Федькой и при ее муже втихую путались, а тут как его мобилизовали в первую очередь, так они в открытую. А вот от нее он может уже по-настоящему удрать к немцам. Переждет час-другой, да и побежит. Потому, если хотите его взять, то поспешать надо.

— Хотим, — хмуро буркнул Пашков.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я. — Мы его возьмем. Если он там. От Рекса не уйдет. Но надо знать дом. И еще: мне бы оружие поспособнее. Пистолет, револьвер… И пару человек в помощь. Кондратьева с Лукашиным. У нас уже боевая слаженность есть. Чувство локтя.

Договорились. Проводить к дому Голубевой сперва вызвался было сам Смирнов, но мы с Пашковым четко разъяснили, что ему лучше не светиться. Пусть будет конспирация. Не Смирнов нам слил местопребывание старосты. Так оно лучше.

Я вмиг спрогнозировал: командир уже рассчитывает на лейб-гвардейца, как на тайного агента. Логично: старик неглупый сам по себе, в жизни повидал немало. Опыт, смекалка есть. Как раз то, что надо для спецслужбы нашей будущей партизанской республики.

Не успела эта мысль мелькнуть во мне, как откликнулся Рекс:

«Хозяин, а нас он не захочет привлечь к сыскной службе?»

Ты смотри, как выразился-то, по-старинному… Я даже не ожидал. И ответил вопросом на вопрос:

«А ты бы хотел?»

«Это может быть интересным,» — Рекс сформулировал аккуратно.

«Согласен».

Наш диалог не мешал нам быстро собираться. Кликнули Ивана с Мишкой. Те почти мгновенно явились. Не знаю уж, из каких закромов командир отряда достал наган, напутствовал:

— Держи. Мой старый друг, уже много лет со мной. Как пользоваться, знаешь?

Пользоваться револьвером «Наган» двойного действия — по дореволюционной классификации «офицерским» — теоретически способен самый неразумный ребенок. Собственно, револьвер управляется одним движением: нажатием указательного пальца на спусковой крючок. Даже предохранителя нет. А вот практически для точной стрельбы нужны сила и техника: крепкий кистевой хват и большое усилие на крючке, гораздо большее, чем на автоматических пистолетах. Но с этим у меня проблем нет.

Между барабаном и левой щечкой рукоятки я разглядел клеймо: «Императорскiй Тульскiй оружейный заводъ 1913».

Вот уж где «темна вода во облацех воздушных», так это в старой русской орфографии. Когда нужно ставить «и», когда «i»?.. Черт ногу сломит.

По зову Трофима Степановича быстро появился пацан наших допризывных лет. С горящими от желания помочь глазами.

— Прошу, — церемонно отрекомендовал нам его старик. — Это Володька Жаров. Парень толковый.

— Так мы пошли, товарищ старший лейтенант? — сказал я.

Пашков, кивнул.

— Ну, веди, толковый, — улыбнулся я.

— Пошли, — охотно сказал он. — Тут недалеко. Только придется малость обойти. А то он может догадаться, Федька-то. Он хитрый, сволочь.

— Тебе виднее, — сказал я и повернулся к своим ребятам: — Оружие наготове держите.

— Да уж понятно, — буркнул Мишка с легкой обидой — чего, мол, ученого учишь.

Я сам держал заряженный и снятый с предохранителя карабин на плече так, чтобы вмиг сдернуть и стрельнуть. Наган наганом, но и это не помешает.

Володя повел нас в темноте какими-то обочинами. Впрочем, Луна, белый снег — все это не давало сделать мир полной тьмой. А наш кентавр — тем более. Я ощутил, как он исправно заработал, уже не надо было прилагать никаких усилий, наш с Рексом союз менял мир в нашу пользу автоматически.

И тут меня осенило.

«Рекс, — сказал я, — а как думаешь, сможем мы угадать, там он или нет? Особым чутьем».

«Попробуем, хозяин!» — Рекс загорелся азартом.

Володя уверенно вел нас то узкими тропинками, то вовсе снежной целиной вдоль плетней.

— Ну, земляк, ты прямо второй Сусанин, — сострил Мишка, пыхтя мне в спину.

— Ничего, — откликнулся тимошкинец. — Зато они нас отсюда точно не увидят.

Плетень Клашкиного двора был почти скрыт сугробом. Мы перевалили через него и прошли к задней стене дома, вернее, к хозяйственным службам. Входная дверца тут имелась.

— Иван, — вполголоса окликнул я, — ты здесь подежурь. Имей в виду: надо постараться взять живым.

— Сделаем, — без эмоций откликнулся Иван.

В этом он весь: спокойствие, надежность, простота. Можно положиться на сто процентов.

Он остался у двери, а мы четверо — три человека и собака — стали огибать дом.

Кентавр еще вырос. У нас с Рексом словно вдвое прибавилось нервных окончаний. Мы стали улавливать в окружающем мире флюиды мыслей, чувств, эмоций. Спокойную уверенность Ивана. Борьбу Мишки с самим собой — тот отчаянно боялся подвести в трудный момент, и душа его моталась как стрелка вольтметра от скачков напряжения, хотя он пытался совладать с собой. Володя горел простодушным детским азартом — парнишка страшно хотел влиться в отряд, наивно мечтал о грядущих подвигах…

И среди этого всего мы четко распознали темное веяние страха, ненависти и блудливой надежды. А вдруг проскочу? А вдруг пронесет⁈ — так точнее всего можно было описать чувство.

«Рекс? Работает, кажется?»

«Согласен, хозяин. Он здесь! Точно».

И я стал абсолютно уверен в этом.

— Он здесь, — шепнул я ребятам. — Миша, будь начеку. Вовка!

— А⁈

— Стучи в дверь, громко, нагло. Вели открыть. В самом приказном тоне. Но сам стой в стороне! Понял?

— Зачем в стороне? — очумел парнишка.

— На всякий случай.

— Какой случай? Я не понял…

— Цыц! — свирепым шепотом рявкнул я. — Делай, что сказано.

Тьму страха, тоски и злобы — на грани нервного припадка — мы с Рексом ощутили за дверью как самую реальную реальность.

Справа от двери на крыльце было пространство, надежно защищенное бревенчатой стеной. Сама же дверь была дощатая, утепленная мягкой обивкой.

— Туда, — чуть слышно приказал я, толкнув Володю вправо.

Он, видно, смекнул, что его дело — не рассуждать, а выполнять приказы. Все сделал грамотно, расположился за стеной. Глянул на меня.

Я кивнул. Сделал Мишке знак отойти влево. Сам тоже отшагнул туда. На крыльцо мы не поднимались.

Володя со страшной силой забарабанил в дверь, завопил:

— Клавдия! Открывай! Срочно. Скорее!..

Тут он, похоже, перегнул палку, напугав невидимых обитателей до психических расстройств. Секунда тишины — и вдруг выстрел.

Гулко громыхнуло, от двери полетели щепки и клочья ваты. И тут же — второй выстрел, и вновь дверная труха брызнула в стороны.

Судя по этим повреждениям, палили из двустволки крупной дробью — номер четвертый-третий. Два выстрела — и тишина.

«Хозяин, он к той двери!» — безмолвный вскрик Рекса.

Я и сам успел почуять это.

— Здесь стойте! — гаркнул парням и бросился в обход дома. Пес уже несся впереди меня.

«Рекс, только не суйся! Не лезь! Я сам!»

«Понял, хозяин,» — беспрекословно подчинился он.

Мы обогнули дом. Иван стоял с винтовкой наготове. Я хотел скомандовать ему, но не успел — дверца хозблока распахнулась, из нее выскочил рослый здоровый мужик в расстегнутом, наспех накинутом тулупе. В руках — охотничье ружье.

«Рекс, я сам!!!»

Увидав нас, староста вздрогнул, вскинул ружье. Не сомневаюсь, что Иван опередил бы его. Но я-то был еще быстрей. Вернее, наш кентавр.

Стрелять с правой руки мне было как раз удобно. Чуть качнувшись вправо, я дважды бахнул по ногам. Обе пули — в цель. В левую и правую ноги. Чуть выше колен.

Предатель точно подломился в коленях. Крутанулся вокруг своей оси, упал спиной в снег, выронив двустволку. А упав, издал отчаянный, полный бессильной злобы вой — настоящий звериный, ничего человечьего в этом звуке не было.

Иван, бросившись вперед, носком валенка отшвырнул упавшее ружье.

Староста вдруг взревел человеческим голосом:

— Твари! С-суки… Убью!..

— Ну это вряд ли, — спокойно парировал наш боец.

Быстро и деловито он перехватил карабин и прикладом треснул врага в лоб — без малейшей злобы, расчетливо и продуктивно. Тот заткнулся, обмяк.

Умеренный нокаут.

Кондратьев обернулся ко мне:

— Надо бы его перевязать. Хотя бы кровь остановить.

— Умеешь?

— Умею.

— Тогда действуй. Наложи жгуты. А я в дом, разберусь с хозяйкой.

В доме кисло, неприятно пахло каким-то затхлым жильем. Трепетно горела лучина в деревянном светце.

Рекс неотлучно был при мне.

«Нормально, хозяин, — отрапортовал он. — Опасности нет».

«Ага».

В комнатном полумраке растерянно металась женская фигура. Взор кентавра эту мглу проницал легко — и я глазами не мальчишки Егора Крылова, но взрослого мужика Михаила Суворова без труда распознал, что «паскудная», по словам кавалергарда Смирнова, баба обладает явно выраженной женской манкостью. Сексуальным притяжением. Фигуристая, стройная, но с широкими бедрами. С очень миловидным сероглазым лицом.

Все эти тонкости я, конечно, оставил за скобками.

— Ну, здравствуйте, — молвил я тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Значит, предателей прячем… Немцам служим. Предали Советскую власть! Так?

И недвусмысленно перехватил карабин в позицию «к бою».

Серая кошка перепуганной тенью юркнула на печь. Рекс грозно рыкнул на нее, но преследовать не стал. Бедная Мурка и так от всего пережитого, видать, была в диком стрессе.

Даже в полутьме видно было, как смертельной бледностью заливается лицо «паскудной бабы».

— Не… — косноязычно пролепетала она. — Я не то… Он сам прибежал, заставил… Ружьем как напугал, я со страху чуть не обосра… Гм! Ну что могу сделать-то⁈ Сиди, говорит, сука, пристрелю. Жрать, говорит, давай.

Тут даже не соврала: на столе имели место остатки небогатого ужина. Но я сильно подозревал, что никаких грозных принуждений не было. Сама на стол накрыла.

— Значит, застрелить обещал?

— Так не то слово! — воспрянула она. — Ружьем своим чуть не в рожу мне тыкал.

Ладно — подумал я. Пусть с ней разбираются местные жители. Вот восстановим сельсовет, и будет он здесь властью исполнительной, законодательной и судебной.

«Правильно, хозяин, — поддакнул Рекс. — Чтобы все по правилам».

«Ты, брат, становишься юридически грамотным,» — пошутил я.

«То есть… это чтобы все законно?»

«Где-то так».

Довольный Рекс махнул хвостом.

И я сказал:

— Разберемся. Из дому никуда не отлучаться. Ясно?

— Ясно-ясно! Да конечно… — обрадованно запричитала она.

— Советская власть вернулась, — внушительным тоном объявил я. — Теперь все будет по справедливости. Разберутся'.

Смотреть на ее одновременно радостное и угодливое лиц мне было противно. И мы с Рексом вышли через заднюю дверь.

Здесь уже копошились Миша с Володей, помогали Ивану с оказанием первой помощи старосте. Правда, эта самая помощь выразилась только в остановке кровотечения. Для дальнейшего требовалось вмешательство медика…

А оно, подозреваю, не случится.

Ну да ладно, видно будет.

— Кондратьев, Лукашин, — велел я. — Поднимайте этого и тащите к сельсовету. Жаров!

— Я, — немедля откликнулся наш новый соратник.

— Оружие его забери.

— Есть!

Вся ярость поверженного давно улетучилась. Он стонал сквозь зубы, а когда ребята подхватили его под руки, надрывно заголосил:

— О-о! Больно! О-о-о!..

— Не ссы, это ненадолго, — злорадно пообещал Мишка. — Сейчас тебя, сволочугу, вылечат. Пулей. А ну давай!

«Давать», то есть шагать перебитыми ногами изменник, понятное дело, не мог. Ноги как плети, волочились по снегу, отчего он плачевно заскулил.

Теперь нам не было нужды маневрировать, маскироваться. Ребята поволокли страдающего предателя по улице, где тут же наткнулись на возбужденную толпу местных жителей.

— Эй, ребята, партизаны! Это вы, никак, Свиридова споймали?

— Похоже на то, — сказал я.

— А-а, вот он, падаль! Куда вы его?

— К сельсовету! — встрял Мишка. — Там общий сход. Там и решайте, что с ним делать.

— Да чего⁈ — возмутились крестьяне. — По нему давно уж могила плачет. А где вы его взяли, у Клавки, что ли?

— Да, — кивнул я.

— Так эту гадюку туда же! Кол ей забить в…

Один из активистов энергично и грубо обозначил место, куда следовало бы забить кол.

Кол-не кол, но отлупить до полусмерти, если не до смерти вполне могли. Однако, я воспротивился, объяснив, что справедливая власть вернулась, и теперь все нормы законности строжайше должны соблюдаться.

— А иначе что выйдет? Анархия: что хочу, то и ворочу… Так не пойдет.

Убедил. И кроме того, настоял, чтобы задержанного понесли на руках, а не волокли. Чтобы все было без вытья, без нытья.

У сельсовета гомонила радостно возбужденная толпа. Черт его знает, все село сбежалось, что ли. При виде ненавистного старосты вновь поднялся многоголосый грозный ропот, чуть не дошедший до самосуда. Но мы — партизаны — не дали свершиться расправе.

— Товарищи, — зычно провозгласил Пашков, — прошу успокоиться. Советская власть вернулась, это ясно?

— Ясно… ясно… — зазвучали разрозненные голоса.

— А если так, — продолжил командир, — то никакого беззакония даже близко не должно быть. Да, суд у нас пока не восстановлен, это верно. Но вы все, тут собравшиеся — вы же, по сути, это одной большой совет?

— Да!..

— Как Земский собор в старину, — веско промолвил старик Смирнов, демонстрируя исторические познания.

— Ну, а если так, — старлей успешно держал народный сход под контролем, — значит, вам и решать, что делать с этим негодяем. Как скажете, так и будет.

— Повесить! — взвился над толпой женский голос. — Повесить гада, пусть в петле болтается…

— Граждане! — со слезами завыл изменник, лежа на снегу, — простите меня. Прошу у всех прощения! Неправ был. Подлец был. Но я исправлюсь. Оправдаюсь! Я еще много могу сделать!..

— Много? — подскочила к нему разъяренная немолодая женщина. — А ты мало, что ли, сделал? Детей наших кто в Германию отправил? А кто полицаям сказал, что у Матвеевны сын командир Красной Армии? Не ты, подлюка⁈ Они ее застрелили!

Я вспомнил этот случай — про него мы узнали после боя на мельнице.

— Да что я? — заныл свое подонок. — Они и без меня про Матвеевну знали. Они все знали!

Но возмущенных сельчан было не унять. Если считать происходящее коллегией присяжных, то вердикт единогласный: собаке собачья смерть!

Кто-то прокричал это вслух, вызвав обиды Рекса.

«Хозяин, зачем они так говорят⁈ При чем тут собака?»

Пришлось объяснить это пережитками прошлого:

«Не обращай внимания. Они же не знают, что такое настоящий пес. Судят ошибочно. Пропускай мимо ушей».

Рекс сумрачно проворчал.

Изменника оттащили в сторону. Он еще что-то голосил, каялся, умолял… но это надо было делать раньше. Короткий залп — и для него здесь все кончилось.

А у нас напротив — все только начиналось.

Правду говорят, что наши проблемы есть прямое продолжение наших достижений. Рост, прогресс, выход на новые рубежи — это иной масштаб, вал новых задач, неизбежное столкновение с незнакомым. Естественный процесс. Я отлично понимал, что сейчас мы ощутим это на себе.

Мы добились огромного успеха: мы взяли под контроль большую территорию с нашими людьми, горячо поддерживающим нас. Можно сказать, дружно влившимися в наш состав. А можно сказать и зеркально: это партизанские отряды «Ястреб», «Буденновец» и «За Родину» по факту превратились в Советскую республику в тылу врага. С территорией побольше, чем у княжества Лихтенштейн и населением несколько тысяч человек. И эта юная, еще не сформированная толком республика вмиг обрела массу самых разных забот.

Это прекрасно понимали и наверху, в Москве.

Да, мы вырвались из глухомани, из болот и землянок, из полуголодного быта в комфортные, можно сказать, цивилизованные условия. И сразу же потеряли «подушку безопасности» — непроходимые леса, в которых чужакам, во-первых, тяжело идти; во-вторых, большие и технически оснащенные силы туда в принципе не затащишь; и в-третьих, даже эти малые силы — пехота, пусть даже жандармерия или егерские части, лучше готовые к спецоперациям — в наших родных лесах обнаруживаются заранее, лишая наступающих эффекта внезапности. По сути, лишая всего.

Иными словами, там, в своих лесах, мы находились как в неприступной крепости. Выйдя же оттуда и разросшись, мы, естественно, эту цитадель утратили.

Теперь никаких защитных рубежей у нас не стало. Немцы и пособники могли наступать со всех сторон. Теперь на нашей стороне работал только один фактор. Правда, сильный. Время.

Наш союзник.

Разгром вермахта под Москвой перерос в массированное наступление Красной Армии по всему фронту. Да, это наступление трудно назвать удачным: оно было неважно организовано, советские войска утыкались в немецкую оборону, толклись, не в силах грамотно прорвать ее, несли неоправданные потери. Верховное командование вынуждено было тратить резервы, которые следовало бы поберечь… Однако, несмотря на все эти минусы, время работало на нас.

Немцы не просто были скованы боями. Они вынуждены были бросать на фронт тыловые, охранные, полицейские части. А местная полиция по морально-боевым качествам не годилась даже для локально-контрпартизанских операций. Следовательно, у нас был временной резерв для приведения нашей новорожденной республики в обороноспособное состояние.

В принципе, нам ведь предстояло построить небольшое, но государство. Создать систему власти. Вооруженные силы и правоохранительные органы. Развивать экономику. Заботиться о социальных программах: здравоохранение, образование, воспитание, культура. И на все-про все у нас месяца два. Ну, три.

Про два-три месяца знал во мне Михаил Суворов. Что к весне наш наступательный порыв иссякнет, и у германского командования появится возможность манипулировать резервами. В том числе бросить часть сил на антипартизанскую борьбу. Значит, за это небольшое время нам предстоит проделать огромный объем работы.

А у Егора Крылова во всем этом есть еще личный мотив: родная деревня Загорье и родные люди в ней. Я знаю, что случилось с Шарово и Тимошкино, но понятия не имею, что с Загорьем. Поинтересовался у Мишки — мало ли что, сарафанное радио никто не отменял, может, какие-то слухи донесло… Но и он ничего не ведал, а от моих вопросов немного загрустил:

— Эх, Егорка! Кабы я знал. Это все ведь теперь как на другой планете… Ни слова, ни звука оттуда, ничего!

Шальная идея мелькнула у меня — и не успела толком воплотиться, как неотъемлемый Рекс уже ликовал:

«Конечно, хозяин! Ты прав! Хорошая мысль!»

«Сейчас Мишку порадуем».

И сказал:

— Слушай, Миша. А что если нам туда отправиться, в Загорье, а? Боевой группой. На машине-то — раз плюнуть. Выясним обстановку. Не близко, правда… Карта есть?

— Топографическая? — Мишка прояснился.

— Ну да.

— Вроде есть. У взводного.

Взводным у них был один из бойцов Самсонова. То есть, бывший военнослужащий 483-го полка. Разделение на местных и красноармейцев в отряде давно сошло на нет. День за днем, бои, горечь утрат и торжество побед — все это сплотило «Ястреб» в боевое братство, где все свои, каждый друг за друга готов стоять насмерть. Но командирами среднего уровня все же в основном были военные: и те, кто пришел с Самсоновым, и те, кто прибыл с Пашковым… Но это так, к слову.

А в главном — Мишка нашу идею не то, что поддержал, а прямо-таки воспламенился. Карту действительно раздобыл. Но…

Но посмотрел я и с огорчением убедился, что Загорье далековато. Снаряжать туда экспедицию ради нашего интереса, и даже ради попытки расширить зону влияния — нерационально.

Лукашин тоже приуныл. Но на простецком юном лице выразилась и работа мысли. А через пять-шесть секунд — неуверенное озарение.

— По… постой, — проговорил он. — А золото? Купца Лапина⁈

«Какого купца?» — немедля встрял Рекс.

«Был такой…» — ответил я бегло, а сам уже соображал в полный мах.

Ну как же я забыл? Ведь точно! Ну, Мишка, молодец. Вот вспомнил вовремя!

Матерому поисковику Михаилу Суворову, разумеется, известна была легенда о золоте купца первой гильдии Афанасия Лапина, уроженца этих мест. Но коммерческую карьеру сделавшего в Москве. Состояние почтенного торговца (он специализировался на тканях), считалось баснословным — по крайней мере он успешно поддерживал имидж олигарха. Да и в реальности был человеком очень обеспеченным. Имел в Москве, Петербурге, ряде других крупных городов сеть престижных магазинов, где тогдашним модницам и франтам было как медом намазано. «Купил у Лапина, шил у Ламановой или Бризак» — о! По тем временам это звучало сказкой, как позже «Сен-Лоран» или «Баленсиага»… Но суть не в том.

Суть такова. Афанасий Лапин был, несомненно, человеком умным. Во многих смыслах. По ходу Первой мировой он уловил, что для России данная заваруха добром не кончится. Никаких тебе проливов и креста над Святой Софией. А выйдет совсем иначе.

И начал обращать состояние в «вечные ценности» — в частности, в золотые монеты пяти- и десятирублевого достоинства. Не отказывался также от финских десяти и двадцати марок. Номинал, конечно, исчезнет, а ценность-то останется — логика совершенно простая и прочная.

Так вот: якобы эти монетные массивы купец Лапин рассовал по разным потайным местам. В том числе и здесь, на родной ему Псковщине. Успел воспользоваться, не успел — неясно, самого его события революций и Гражданской войны покатили на Дальний Восток, в Харбин. Там он и скончался где-то в начале тридцатых годов.

Я, Михаил Суворов, слышал разговоры о кладе в двадцать первом веке — и относился к ним, ясное дело, скептически. Если за сто лет не нашли, значит, и не найдут. Может, кто-нибудь тайно выкопал и смылся. А скорее всего, ничего и не было. Одни только разговоры. Данные темы всегда сладко волнуют души человеческие — отсюда и сказки.

Но теперь я, Егор Крылов, вооруженный не только знаниями о прошлом, но и кентавром — взглянул на дело иначе.

Слухи на пустом месте не возникают. Без огня нет дыма. Это во-первых. Во-вторых, в текущем временном русле после тех событий прошло не сто лет, а чуть больше двадцати. И в-третьих, здесь ведь ход событий может отличаться в деталях. Как говорится — есть нюанс.

Вот этот нюанс может и сыграть.

А самое интересное — кентавр как-то так ободрился, поддал волной позитива, хорошим предчувствием, дерзкой удалью. Точно без слов воскликнул: да! Это правда. Все получится!

Конечно, это поймал и Рекс. Он преданно воззрился на меня, хвост заработал пропеллером.

«Хозяин, я уверен! Надо действовать!»

Мишка покосился на пса.

— Ты смотри, — сказал он, — можно подумать, он наши разговоры понимает.

— Понимает, понимает, — ответил я как бы в шутку.

Беседа шла на свежем воздухе, неподалеку от избы, где мы с Мишкой, еще несколько ребят определились на постой. Временно наши отцы-командиры решили следующее: «Ястреб» будет расквартирован в Тимошкино, «Буденновец» в Шарово. Дальше — разберемся, а пока так.

— Ладно, — молвил я. — Итак, задача: нам надо убедить Пашкова. Отправить экспедицию в Загорье. Согласен?

— Так, — охотно подтвердил Мишка, но все решение этой задачи, похоже, возложил на меня.

Ладно, я протестовать не стал. Тем более, что трудится кентавр.

— Значит, надо постараться… Что ж, беру на себя. А ты, Миш, продумай, кого с собой в экспедицию возьмем. При этом надо не менее двух шоферов. Основной и запасной.

— Ага! — Мишка просиял. — Это я мигом.

— Ты не мигом, а думай, думай и думай. Это вопрос серьезный. И пока никому ни слова. Только список мысленно составь.

— Ну, это само собой!..

А мы с Рексом двинули к Пашкову.

Застали его и Масленкина возле сельсовета, о чем-то озабоченно толкующими.

Отвлекать начальство я не стал. Скромно остановился поодаль. Сразу заметил, как просветлело лицо командира, заметившего Рекса.

На то я и рассчитывал.

— Ладно Яков Иваныч, — поспешил закруглить разговор Пашков. — Ты у меня зам по хозяйственной части? Вот и думай, проявляй смекалку.

— Эх, Алексей Васильич! Ежели я всю свою смекалку начну проявлять, то из меня второй Савва Морозов выйдет. Вы же потом меня и раскулачите.

— Так оно же и хорошо. И тебя отсюда никто в Сибирь не отправит. Повоюешь рядовым бойцом, побегаешь с винтовкой…

— Да я уж лучше по интендантской части…

— Тогда смекалка чтобы в меру была. Все, ступай, Яков Иваныч, ко мне видишь, какие ходоки прибыли.

От общения с Рексом у старшего лейтенанта настроение мгновенно поднималось.

Что нам на руку.

— Товарищ старший лейтенант госбезопасности, разрешите обратиться?

Я знал, какие тонкости коммуникации нужно включить в данный момент.

Но и Пашков в таких тонкостях разбирался как физик в протонах да нейтронах:

— Ты смотри, какие подходы у вас, партизан Крылов… Не иначе, с просьбой какой прибыл?

— С предложением. Да еще в духе Саввы Морозова, про которого Масленкин вспомнил.

— Это как же? Очень интересно.

— Очень, — подтвердил я. — Савва-не Савва, но был у нас тут такой земляк Афанасий Лапин…

И я постарался четко выстроить систему аргументов, из которой вытекало, почему имеет смысл отправить в Загорье экспедицию в духе Колумба и Васко да Гама. Сознавая, что в этом есть элемент авантюризма, я стремился быть самокритичным и убедительным:

— Товарищ старший лейтенант, я понимаю: звучит странно. Но резон тут есть. Вы расспросите хотя бы здешних стариков, они подтвердят. Смирнова хотя бы. А вы представляете, что будет, если мы это найдем и сохраним до возвращения наших⁈ Да мы же сразу в казну принесем столько, сколько ни один партизанский отряд не приносил!

Про местных стариков, Смирнова в том числе — это была чистая импровизация. Понятия не имел, что они скажут нашему командиру. Но Трофим Степанович — человек основательный, не сомневаюсь, что он в курсе местных событий. В любом случае скажет веско. Авторитетно для Пашкова. Если слыхал про клад купца Лапина — значит, так и есть. А нет — значит, нет. Тема закроется.

Трофим Степанович вообще был, как видно, в Тимошкино таким негласным, всеми уважаемым патриархом. Я знал, что в нашем руководстве циркулирует идея сделать его председателем Совета. Но пока еще это не дошло до воплощения.

По лицу старшего лейтенанта видно было, что он крепко размышляет. Рекс послал мне небольшой сигнал:

«Хозяин, мне кажется, он заинтересовался…»

«Согласен».

Тут появился Самсонов с неотложными проблемами, и наш вопрос отложился. Но мы поняли, что продолжение следует.

Остаток дня прошел во всяких рутинных делах. Мы с Вороновым занялись инвентаризацией всего, относящегося ко взрывотехнике и доставшегося нам в качестве трофеев. Улов был скудный. Несколько немецких гранат-«колотушек». Что, конечно, тоже добыча, но Михалыч ворчал:

— Это, допустим, на один бой хватит. А дальше что?..

Я предположил, что стоит у местных поискать браконьерских запасов — подобно как мы их обнаружили когда-то у Парамонова. Василий Михайлович согласился, но с оговорками:

— Попробуем… Только тут подход нужен.

— Найдем подход, — пообещал я.

Потом прибежал Яков Иванович со слезной просьбой — помочь, притащить, перенести… Ну, пришлось помогать, куда ж денешься. В отряде все дела общие.

Так время незаметно пролетело. А наутро вызвали меня командир с комиссаром. Оба. Получился у нас триумвират, а фактически — квартет, поскольку Рекс в рамках кентавра тоже негласно присутствовал на совещании.

Я сразу понял, о чем пойдет речь.

Начал Денисов:

— Присаживайся, потолкуем. Значит, ты говоришь, в Загорье клад может быть спрятан?

— Это не только я говорю, — я пожал плечами. — Да вы и сами разве не слышали?

Николай Семенович чуть приметно усмехнулся:

— Доводилось. Должен сказать, я в это не верил. Хотя у нас были старики — так вот они божились, что есть. Иные из них самого Лапина лично знали. Говорили: дескать, на него это похоже. Очень осмотрительный был. Очень осторожный.

— Только не очень помогло, — я усмехнулся.

— Ну, те годы-то… Они же весь мир перевернули. Тут хоть как осматривайся да осторожничай, а поднимет и понесет по белу свету. Меня вон тогда в Туркестан занесло. В Ташкент… Ну да ладно! Короче: мы с командиром посовещались, решили дать добро. Рискнем. Шансы есть. Тем более…

Тем более, что выяснились интересные обстоятельства.

Командование посоветовалось со Смирновым. Он подтвердил, что историю о «золоте Лапина» слыхал, правда, не очень ей интересовался:

— У меня, товарищи начальство, своих забот в жизни хватало. И зарабатывал я прилично…

Старик поведал об этом не без законной гордости — я его прекрасно понимал. Он в самом деле имел основания гордиться собой. Зарабатывал самую что ни на есть трудовую копейку, не бешеную, но заметно повыше средней. А для этого приходилось трудиться, трудиться и трудиться, а не клады искать. Так оно куда надежнее.

Однако имелся в Тимошкино один оригинал — нечто вроде Деда Щукаря или Ходжи Насреддина — весельчак и непоседа, несмотря за возраст под пятьдесят. Вот он-то увлекался подобными вещами.

— … Вызвали мы его, — сказал Денисов, — потолковали. Честно сказать, думали — болтун, трепло…

— Ну, отчасти так и есть, — усмехнулся Пашков.

— Не без этого, — согласился Николай Семенович. — Но оказалось, что он и дело знает. В общем, решили: делаем экспедицию. Старшим поедет Самсонов. Этот умник — Куликов его фамилия, зовут Архип — ну, что-то вроде проводника. Остальные… твое мнение здесь какое?

— Думали уже, — сдержанно кивнул я. — С Лукашиным. Он ведь тоже наш, Загорьевский. Подберем.

И завтрашним утром, затемно наша экспедиция — десять человек — погрузилась в один из «Блитцев» с опознавательным знаком фельджандармерии на борту. Семь человек в кузове, шофер, Самсонов и Куликов — в кабине. Последний, превосходный знаток местности, должен был провести нас путем, при котором встреча с немцами будет минимальной. Оказался он низкорослым невзрачным мужичком, преисполненным гордости от того, что вдруг оказался нужным и признанным. До этого находясь в роли… ну, если не шута горохового, то самодеятельного деревенского артиста. Который, с одной стороны, обладал талантом забавлять народ, а с другой — этот талант для окружающих выглядел несерьезно.

И вдруг выяснилось, что именно он, Архип Куликов, способен решить задачу. Ему почет и уважение. И главное — место в кабине автомашины! Это престиж. Это грело тимошкинца сильнее всего. До этого он наверняка и в кузове-то полуторки прокатился раза два-три в жизни.

Запас продуктов, запас бензина в канистрах загрузили в тентованный кузов. Разместились сами. Оружие, боеприпасы при себе. Поехали!

Проселочные дороги рассчитаны были в основном на санный путь, трехтонному грузовику ехать по ним было трудновато. Однако водитель наш оказался отменным мастером. Не спешил, ехал очень аккуратно, лишь один раз мы забуксовали — тогда пришлось всем выскакивать, толкать. Справились.

В пути если и говорили, то о пустяках — так, перебрасывались фразами, немного подшучивали друг над другом, посмеивались. Но напряжение витало в воздухе. Все были в постоянной готовности к бою. Понимали, что безлюдные просторы безлюдными, а шанс наскочить на немцев или полицаев — он есть каждую минуту.

Мы с Рексом располагались у передней стенки кузова, здесь в брезентовом тенте над кабиной было сделано смотровое окошко. Я время от времени вставал, выглядывал туда. Морозный ветер обжигал лицо, бескрайние заснеженные леса и поля казались вымершими — странно и удрученно было это видеть.

«Как там, хозяин?» — неизменно вопрошал Рекс, и неизменно получал ответ:

«Нормально».

Ехали несколько часов, пару раз на полном ходу пролетали деревни, тоже казавшиеся такими, где жизнь остановилась. И вот уже, по моим расчетам, не так много осталось, и я уже стал было тешить себя надеждой, что мы проскочим…

Как вдруг впереди послышался резкий, требовательный звук клаксона.

Все встрепенулись.

Я вскочил, выглянул в смотровое окошко.

Навстречу нам по наезженной дороге мчалась немецкая легковушка, надрывно сигналя. Метров за двадцать до нас она вывернула вправо, перегораживая дорогу. Наш водитель дал по тормозам.

Из пассажирской дверцы выскочил немецкий офицер со злым перекошенным лицом.

— К бою! — скомандовал я.

И бросившись к заднему борту, одним прыжком перемахнул через него.

Пружинно приземлившись на утоптанный дорожный снег, я услыхал, как сзади царапнули когти по доскам кузова. Мгновенный взгляд назад — я увидел хищный прыжок Рекса от борта в сугроб на обочине.

«Хозяин, я под машиной!..»

«Давай», — только и успел в ответ я. Рекс нырнул под задний мост.

Спереди грянули выстрелы.

Я бросился вперед по левому борту. Первое, что увидал — нашего убитого водителя. Дверь кабины распахнута, а он лежит на дороге.

Тот немец в элегантной шинели роскошного серого цвета, с двумя рядами золоченых пуговиц — что выскочил из своей машины — палил из «Парабеллума», левой рукой держась за бок и вопя нечто перепуганно-свирепое.

В эту экспедицию я вооружился автоматом ППД — оружие одного из десантников, приземлившихся в группе Пашкова. Нацист был передо мной, как в тире. Не знаю, успел ли он заметить меня. Может быть. Но это ему не помогло.

Кентавр работал на опережение. Нервно-мышечный комплекс Егора Крылова был быстрее, чем у противника — на секунду-полторы. Огромное преимущество.

Короткая очередь — пули рванули дорогое сукно шинели, немец свалился на дверцу, открытую против хода движения машины.

Такая мода в те годы была у автодизайнеров.

Из открытой двери торопливо, суетясь, не попадая в проем, лез другой фашист, в столь же гламурной шинели. В руке — «Вальтер».

Тактически он действовал максимально разумно в данной ситуации — которая для него была аховой. Просто запредельно невыгодной. Но все же он пытался вырваться на оперативный простор. Для этого ему нужны были секунды — а они работали на нас.

И Рекс среди всех нас оказался самым быстрым.

Точно серая молния метнулась из-под бампера «Блитца». И совершенно волчий прием: прыжок, удар клыками по шее — как целой группой лезвий — и бросок в сторону.

За багажник легковушки. Абсолютно грамотный тактический ход. Там Рекс оказался в «мертвой зоне». Достать его врагу было невозможно.

Немец в ужасе выкатил глаза, схватился за горло. Меж пальцев хлынула кровь.

В эти последние мгновенья он, видно, еще цеплялся за жизнь, еще надеялся на что-то — как утопающий надеется на соломинку. Но Самсонов эту надежду сломал. Он был вооружен трофейным МП-40 — краткая меткая очередь из него ускорила ход врага на тот свет.

Оба фрица сдохли по правому борту машины — а с левого метались в суете еще двое: водитель и пассажир за ним. Последнего мы со старлеем так и пригвоздили пулями к сиденью, а водила еще успел шмальнуть из древнего «Маузера» — не винтовки, а пистолета образца 1912 года. Но недолгой была эта стрельба. Автоматический огонь через пару секунд уложил его на дорогу.

Я бросился вперед, Рекс выскочил из-за багажника:

«Хозяин, как мы действовали?»

«Отлично».

Я отдавал себе отчет в том, что победу обеспечило наше с Рексом преимущество в скорости. Понял это и Самсонов:

— Ну, Крылов, — произнес он в совершенно искреннем восхищении, — ты… вы с твоим псом… Просто как штурмовой отряд какой-то.

— Война учит, — спокойно сказал я. — Партизанская тем более. Новая тактика.

— Это точно…

Стали разбираться с потерями и приобретениями.

У нас убитый один — водитель, бывший рядовой 483 полка, давний соратник Самсонова. Сам Самсонов легко ранен — совсем легко, пуля чуть задела руку, как когда-то Мише Лукашину, только не плечо, а предплечье. Ну, а немчура — все четверо «двухсотые», по терминологии новых времен.

Легковушка по ближайшем рассмотрении оказалась дешевеньким, почти эрзац-автомобилем ДКВ Ф-8 с двухтактным движком. Впоследствии, когда массы этих трофейных машин хлынули в СССР, советские водители иронически расшифровывали ДКВ (Dumpf Kraft Wagen) как «дерево-картон-вата» или «дерево-клей-вода», что отчасти было недалеко от истины. В салоне и багажнике машины мы обнаружили сумку с «господскими» продуктами и спиртным: французский коньяк, наша водка, венгерская салями, балык… А также две винтовки «Маузер», одна из которых снайперская — с оптическим цейсовским прицелом.

Тем самым объяснялось появление сразу четырех офицеров в этой глуши. Немцы ехали на охоту. Поразвлечься. Этим объясним и «Маузер» 1912 года с деревянной кобурой — оружие не армейское, не полицейское и не гражданское — а вот именно такое, приключенческо-ковбойское… Возможно, не столько поохотиться поехали, сколько бухнуть на лоне зимней природы. Возможно, это был незаконный отъезд — самоволка, говоря по-нашему… Что для нас было на руку: вероятно, этих гадов не сразу хватятся. Стало быть, какой-то запас времени у нас есть.

— Так, — объявил Самсонов, разумея коньяк и водку, — вот на этот каравай рот не разевай. Все ясно? Доставим в отряд. Остальное — наш законный трофей, теперь часть походного пайка. Кондратьев!

— Я, — четко откликнулся Иван.

— Продукты в кузов. Все оружие, боеприпасы тоже собрать. Мертвяков в сугроб, снегом закидайте, что ли. Витьку с собой заберем. Хоть в деревне похороним по-человечески, что ли… Машину ихнюю на обочину. Ну-ка: раз, два, взяли!..

И мы без труда столкнули легонький автомобильчик в сугроб.

— Григорьев — за руль! — приказал Самсонов сменному водителю.

Краткий осмотр показал, что грузовик во время перестрелки получил несколько пробоин, но ничего серьезного. Повреждений нет.

— Поехали, — распорядился старший лейтенант.

Поехали.

Ребята были возбуждены боем, и даже соседство покойника не смущало их. Один Иван Кондратьев был спокоен, невозмутим как всегда.

Вот тут, пожалуй, я впервые всерьез присмотрелся к товарищам по экспедиции. Вернее, наш кентавр глубже заглянул в их души.

Мишка вновь излишне ликовал. Сильнее всех. Все же не мог он до конца сладить с собой, держать эмоции под контролем. В этом смысле они с Иваном точно были два полюса: лед и пламя. Остальные в примерно равной промежуточной стадии. Но…

Но почему-то заставил меня пристальнее присмотреться к себе один из парней. Я его толком и не знал — из четвертого взвода, что ли… А зовут его…

Я напряг память. Как же его зовут? А! Костя. Константин. Фамилия? Не помню. То есть не знаю.

Личный состав подбирал Миша. Доверил я ему эту миссию. При сильной эмоциональной раскачке он был все же неплохой психолог. Так мне казалось. И должен был подобрать в команду ребят надежных.

Сейчас мы с Рексом их негласно прощупывали и делились впечатлениями.

«Как тебе, дружище?» — вопрошал я.

«Как будто в порядке, — осторожно отвечал он. — Все ребята в порядке. Слаженность в действиях есть, я видел. Один другого прикрывает».

«Так. А по характерам?»

«А вот тут не скажу. Это тебе виднее, хозяин. Тут надо людей хорошо знать. Хотя…»

И Рекс неожиданно умолк.

«Ты что, брат?» — немного удивился я.

«Да знаешь… Конечно, мне трудно о вас думать. Вы очень сложные для нас, собак. Но вот одно я чую точно».

«Ну-ка, ну-ка…» — заинтересовался я.

«Вот этот парень… Костя вроде его звать?»

«Да».

«Вот про него речь».

Еще ничего толком не было сказано, а я уже ощутил первичный азарт сыщика, еще не добравшегося до сути, но уже попавшего на след. Что-то здесь есть! Что-то еще не известное ни мне, ни Рексу — но ниточку мы нашли. Теперь бы не оборвать!

И Рекс сказал, что во всех парнях, включая Мишку, он чувствует дружеское расположение к себе. То есть, парни простодушно рады ему, Рексу, он им исходно симпатичен, как всякому нормальному человеку симпатичны домашние животные: кошки, собаки, птички… Смотрит нормальный человек на пса или кота — и на душе у него хорошо..

Так вот, у Кости не так — поведал Рекс. У одного-единственного.

«А как?» — тут же спросил я.

«Да никак. Я для него пустое место. Что есть пес, что нет».

Это сообщение Рекса было для меня тем более интересным, что моя часть кентавра уловила в Косте странную закрытость. Что-то он старательно прятал. Что-то очень не хотел показывать нам…

Тут мои размышления были прерваны протяжным тормозным скрипом. Грузовик остановился.

Зазвучали голоса.

— Что там? — удивился один из ребят.

— Здорово, старик! — голос Самсонова. — Ты из Загорья?

— Да… — продребезжало в ответ. — А вы кто будете?

Мишка так и просиял:

— Так это ж дед Афанасий! Егор, ты узнал? Еще бабка Анисья у него… Померла в прошлом году. То есть, тьфу ты, теперь уже в позапрошлом, в сороковом.

— А-а, — немедля «вспомнил» я, весело улыбаясь. — Ну, как же!

Лукашин уже спешил к заднему борту. Я за ним.

«Рекс, на месте!»

«Понял, хозяин».

Мы выпрыгнули из машины и поспешили вперед.

— Дед Афанасий! — заорал Мишка. — Здорово!..

Щуплый старикан в каких-то плачевных зимних обносках вытаращился на нас — лицо его с жидкой седой бороденкой вдруг озарилось радостью:

— Мишка! Егорка! Вот уж не ждал-не гадал… Да откуда же вы⁈

— Оттуда, дедушка, — веско сказал я. — Оттуда.

Лицо старика изменилось глубоким пониманием текущего момента.

— А-а… Вон оно что. Партизаны, значит.

— Они самые, старик, — произнес Самсонов нетерпеливо. — Ну, давай докладывай, что в деревне творится.

И дед Афанасий доложил, и даже довольно толково. Загорье — деревня глухая, в стороне от магистралей и крупных населенных пунктов, и немцы сюда практически не добрались. Были, конечно, и даже старосту назначили, и даже четверых полицейских — насильно. И с тех пор пока не появлялись. Что уже неплохо.

— А вы? — спросил старший лейтенант.

— Так что мы? Живем как-нибудь.

Загорье жило практически само по себе, без власти. Что-то вроде стихийного самоуправления. На старосту и полицейских никто зла не держал, понимая, что на их месте мог оказаться любой. Да они ничего и не делали, разве что в сидели в бывшем клубе, выстроенном незадолго до войны. Там лясы точили. Время от времени нарочные — тоже полицаи — привозили им какие-то бумаги. Пока это все последствий не имело, но конечно, все жили в напряжении: в любой день в село могли нагрянуть немцы, пособники — и вот тогда начнется настоящий ад оккупации…

— А уж если вы пришли, — осчастливился старик, — тогда, конечно, другое дело…

— Землячок, — внезапно встрял в разговор Куликов, — а ты меня узнал?

Афанасий всмотрелся:

— А-а, кажись, да… Ты же у нас бывал до войны?

— Бывал, — скромно отметил тот. — Захаживал.

— То-то я помню…

Однако, наш командир не дал разгореться приятельской беседе.

— Потом потолкуете, — оборвал он. — Все, поехали. Сколько до деревни?

— Да не боле версты, — сообщил дед.

— Ты с нами? Подбросим.

— Я? Да… нет, — замялся абориген. — Я ж вышел-то по делам…

Понятно, дела какие: расставил силки, капканы на мелкого зверя-птицу. По советским временам сочли бы за браконьерство. Вот старик и смутился.

«Охотничек дешевый», — едко отметил Рекс, все слышавший.

Самсонов не стал копать до глубин:

— Ладно, иди. Смотри, про нас — ни слова никому! Никого не встречал, не видел, не слыхал. Понял?

— Да кому тут говорить-то⁈ Лешему разве?

— И ему не надо. Все, поехали. По машинам! Куликов, давай в кузов, Крылов — в кабину. Сориентируешь по местности.

— Товарищ старший лейтенант, пусть Лукашин лучше, — мгновенно нашелся я. — Рекс без меня волноваться будет.

— Хм! Сантименты… — проворчал Самсонов, но согласился.

Вскоре были в деревне. Замелькали домики. Кое-где загавкали псы, на что Рекс отреагировал видом, исполненным достоинства — так в человеческом обличье наверняка мог выглядеть граф или князь, заслышав плебейскую болтовню.

Я выглянул в окошко над кабиной — понял, что мы подъезжаем к клубу, на крыльцо которого поспешно выходят несколько человек и строятся в шеренгу.

Ну, понятно — это и есть администрация. Насильственно завербованные в нее. Правда, повязки не надели. Что уже неплохо.

Машина остановилась. Мотор замер. И сразу же задорно-ехидный Мишин голос:

— А-а, здорово, старички-разбойнички!.. Что, служим фрицу? Ну молодцы, нечего сказать.

Удивленный ропот прошел среди встречающих:

— Глянь-ка… Глянь… Да это же Мишка наш, никак⁈

И неуверенный голос погромче:

— Так это же… гляньте, это же наш Мишка. Беспалый!

— Кому беспалый, кому Мишка, — был дерзкий ответ, — а вам Лукашин Михаил Иваныч.

— Выходим! — подал я команду.

Первым сиганул Рекс. Кентавр позволял ему прыгать через борт и мягко приземляться так, как не смогла бы ни одна собака в мире. Да и я ощутил резкий подброс сил — перемахнул через борт, почти не коснувшись его.

При виде нас с Рексом «администрация» обалдела окончательно.

Это были пять человек — один впереди, староста, должно быть. И четверо поодаль в шеренгу по ранжиру.

— Егорка, — изумленно ахнул кто-то. — Это же Егорка Крылов!

— Он самый, — подтвердил я. — А вы-то кто такие? Изменники!

Тут все пятеро как взорвались, наперебой доказывая известное: заставили… ничего не поделаешь… когда с грозой, да со стволом «в морду» — ну и что здесь скажешь⁈

— … Да вы хоть кого спросите, — горячо доказывал староста, дюжий мужик по имени Анисим Головачев, — мы никому ни слова. Никакой обиды! Если что по хозяйству кому помочь, сход собрать по каким вопросам… Это да. А чтобы притеснять кого, немцу на задних лапах служить? Не было этого! Кого угодно спросите.

— Мы пока что вас спрашиваем, — весомо заметил Самсонов. — Вопрос номер один: почему побежали так встречать почетным караулом?

Вопрос сразу смутил мужиков.

— Да как же… — пробормотал Анисим. — Сообщили нарочным: должно прибыть подкрепление… Ну, стало быть…

— Стало быть, решили встретить с почетом дорогих гостей, — с сарказмом проговорил старлей. — Небось, и выпивку приготовили. И жратву… А?

Староста виновато молчал, потупясь. Остальные тоже.

— То-то и оно, — грозно молвил Самсонов. — То-то и оно…

Рекс счел нужным глухо, угрожающе проворчать.

Командир группы обернулся к нам:

— Что скажете, товарищи партизаны? Что делать будем с этими изменниками?

К этому моменту все наши стояли полукругом перед крыльцом.

В первую секунду ответа не прозвучало, и я решил выступить с советом:

— Товарищ старший лейтенант. Я думаю, стоит им дать возможность искупить вину, — произнес я. И заметил, как облегченно просветлели лица горе-служителей.

Старший лейтенант зловеще покачал головой, как бы сомневаясь в действенности данной исправительной меры.

Между прочим, полицаи, перешедшие к нам в Шарово — и в бою, и в повседневной службе показали себя неплохо. Ретиво старались загладить вину.

Не сомневаюсь, что Самсонов уже принял решение. Но обстановка требовала психологической игры.

— Искупить?.. — протянул он. — Не знаю, не знаю…

«Хозяин, — вдруг просигналил Рекс. — Машина едет».

И я тут же услышал отдаленный вой мотора и главной передачи — по которой ни с чем не спутаешь ЗИС-5. И ясно, что машина приближалась.

Уловил звук и Кондратьев.

— Тихо! — вскрикнул он — и стало тихо. И звук приближающегося авто услышали все.

— Это те самые? — спросил Самсонов. — Которых ждете?

— Наверное… — пугливо пробормотал Анисим.

Надо отдать должное старшему лейтенанту. Он мгновенно выстроил тактику и распределил роли.

«Опель» развернулся задним бортом в сторону подъезжающего ЗИСа. В кузове затаились наши ребята. И Рекс. На крыльце выстроился личный состав «администрации» с одним дополнением.

Пятым в строю стоял я. С ППД. Только повесил его за спину так, чтобы виден был один ремень.

Полицай с новеньким советским автоматом — это, как минимум, сразу же вопросы. А они тут ни к чему.

Анисим, стоявший перед строем, заметно волновался. Я шепнул ему:

— Стой спокойнее, земляк. Не дергайся.

— Ага, ага, — торопливо прошептал он.

Механическое завывание было уже совсем рядом. И вот показался дряхлый ЗИС без тента. В кузове болтались человек семь-восемь с оружием.

— Ты смотри, — озадаченно прошептал мой сосед слева. — Много их…

— Зато мы наши. Советские. Так? — сказал я без тени шутки.

— Так, — стыдясь, подтвердил перевербованный.

— Значит, победим. Бояться нечего.

Я чуть сдвинул автомат за спиной — чтобы в один миг выхватить и нажать спуск. Руки без перчаток стыли — благо, рукава тулупа длинные, можно втянуть кисти рук внутрь овчинного пространства.

ЗИС подрулил к крыльцу, тормознул. Полицаи полезли через борт, из кабины выскочил главный — чернявый мужик с наглой, цыганского вида рожей.

— Э! — весело скалясь, заорал он без всякого «здрасьте», — а что, тут еще кроме нас команда прибыла⁈

— Кроме вас, — жестко усмехнулся я.

И молниеносным движением перехватил готовый к бою ППД.

На небритой и как будто немытой харе предателя выразились изумление и ужас — последнее впечатление в его дрянной жизни. Моя очередь швырнула его на снег, а грохот выстрелов стал сигналом к нашей атаке.

Ребята бросились из машины вперед, открыв огонь.

«Рекс, на месте!» — велел я.

В данной ситуации вполне бы справились без него.

И верно. У полицаев не было согласованных действий. Кто-то в панике бросился бежать. Несколько человек открыли ответный огонь, но это не было четкое, системное огневое воздействие на противника. Так, беспорядочная пальба.

Правда, и она принесла урон. Один из наших упал, другой взвыл, схватившись за простреленную ногу. А вот Костя, умело сманеврировав в сторону клуба, практически ушел из зоны поражения. Маскируясь за крыльцом, он повел стрельбу короткими очередями из трофейного МП-40, кося одного врага за другим.

Противник не выдержал нашего огня. Организованного сопротивления и так-то не было, а тут, кто упал, кто сдался, кто кинулся бежать вслед за уже бегущими…

Бежать было бессмысленно, но в таких ситуациях страх не думает. Тех, кто драпанул первыми, уже настигли наши пули, и у новых беглецов шансов тоже не было.

Мне, правда, этими беглецами заниматься было некогда. Вдруг возникла проблема.

Единственный из полицаев оказался способен действовать умело — он укрылся слева за мотором ЗИСа и оттуда бил редко да метко. Из «мосинки» образца 1930 года. Точными выстрелами он отразил попытки обойти его с фланга, а потом резко высунулся — и я увидел, что ствол направлен в меня.

Вот оно как!

Стрелок сообразил, что я опасный противник, и меня надо бы валить в первую очередь.

Логично.

Но ведь и я не промах.

Я резко бросился влево — куда резче, чем это сделал бы любой другой. На крыльце к этому моменту никого не было. «Администрация» с первыми же выстрелами горохом сыпанула кто куда, и след простыл. Но справа из-за крыльца ударил автомат. Пули пробили колесо и капот ЗИСа.

Это Костя. Молодец!

— Костя! — крикнул я. — Держи его под огнем! Я зайду с тыла.

А беззвучно прозвучало:

«Рекс! Рекс!»

«Здесь, хозяин!»

«Атакуй его. Будь осторожен!»

«Есть!»

И Рекс лютым прыжком вымахнул из кузова.

Конечно, риск был велик. Но на войне, как на войне. Костя толковым огнем не давал полицаю поднять головы, Рекс атаковал спереди, я сзади — все это в бешеном темпе.

Темп темпом, но мне все же надо было обогнуть грузовик. Это секунды две. И где-то посреди этих секунд я услыхал свирепый рык Рекса, злобный вопль предателя. И обогнул машину.

Увидел: Рекс мертвой хваткой впился в левую руку врага, а тот правой отчаянно шарит сбоку полушубка. И не видя, что он ищет, я это понял: нож.

Миг — и я рядом.

Затыльник приклада ППД оснащен стальной подковкой с несложным механизмом — все это прикрывает углубление для мелкого подсобного материала. Вот этой стальной крышкой я и врезал гаду по башке.

Он был в цигейковой шапке-ушанке — та смягчила удар, но слетела. И второй удар — куда жестче. От него противник бессильно осел на снег.

«Рекс, оставь его!»

«Есть!» — Рекс послушно отскочил.

Бой кончился.

В деревне надсадно заливались псы, вообще чувствовалась тревожная движуха. Война все-таки добралась до Загорья. И мирные жители сейчас наверняка не знали, кто кого разбил, и что делать.

Голос Самсонова:

— Прекратить огонь! Толстых, оказать помощь раненым.

Фельдшер Толстых был в нашем экипаже главным по медицинской части. Он привлек себе в помощь почему-то Ваню с Мишей:

— Кондратьев, Лукашин! Подсобите-ка мне.

А я осмотрелся.

Так. Не самая радужная картина. Несмотря на полную победу, у нас ощутимые потери. И…

И самое болезненное — похоже, Куликов убит.

Я поспешил к лежащему слева от «Блитца» человеку. Рекс за мной. И от него ко мне:

«Да, хозяин. Это он. Куликов».

«Плохо дело, брат».

«Это ты насчет клада?»

«Ну да. И так след слабый, а тут…»

Если бы Рекс был человеком, то можно было бы сказать, что он огорченно вздохнул.

«Но мы же придумаем что-нибудь, хозяин? Не можем не придумать!»

«Должны».

Я уже думал. Мысль работала бесперебойно. И сработала.

«Слушай, дружище. Вот какой примерно план…»

Рекс одобрил:

«Главное — собрать. А там уж я постараюсь».

«Должны собрать», — твердо заявил я.

Деревенская информационная система «с языка в ухо, и так далее» работает не хуже интернета. Не сомневаюсь, что слухи о приходе партизан и разгроме карателей уже летят по Загорью: и полчаса не пройдет, как все будет известно.

А пока мне нужно обсудить тему с Самсоновым.

Тот распоряжался послесловием боя: считали потери и трофеи, оказывали первую помощь — как нашим, так и пленным. Раненые кто стонал сквозь зубы, кто причитал, кто матерился…

Между тем очнулся и тот самый стрелок, что столь яростно с нами бился. Пришел в себя, еще не очень соображая, водил по пространству ошарашенным взглядом… Но вот взгляд вроде бы стал осмысленным, а на лице выразились свирепость и отчаяние.

— А-а, — проскрежетал он, с трудом вставая, — вот, значит, как… Страна советов, значит, снова тут… Страна мечтателей, страна героев…

Все это произносилось с крайней степенью злобного сарказма. Со зловещим бесстрастием, за которым клокочет бешенство. Конечно же, оно должно взорваться. И взорвалось:

— Что, герои долбаные? Суки красные⁈ Думаете, на колени перед вами встану? Пощады просить? Хрен вам, сволочь! Я вас, краснож…пую нечисть, давил и давить буду! Ясно, мрази? Нет вам места на Земле! Я…

Выстрел.

Дрянной оратор отлетел к дверце ЗИСа, сполз по ней наземь. Замер в чудовищно неудобной позе. Вот так захочешь сложиться — не сделаешь. А он в последний миг смог.

Костя цыкнул длинной струйкой слюны на труп:

— Себя дави, гнида.

Это он одиночным из МП-40 заткнул фонтан словесных помоев.

Рассерженный Самсонов выглянул из-за капота грузовика:

— Что еще тут? Почему без приказа⁈

— Антисоветская пропаганда, — спокойно объяснил Костя. — Слыхали, как он разорялся? Ну я и того… Свою пропаганду применил.

— Ты это кончай! — разъярился старлей. — Партизанщина, твою мать! Все по закону чтоб было, а не так: захотел — казнил, захотел — миловал. Понял⁈

— Так точно, — без возражений согласился Костя, но я глубинным чутьем просек, что понимать это ему не хочется. Точнее, что в его душе есть «запертая дверь» — а за ней нечто, что он сам ценит выше всего и никого не пускает туда. Хоть самых близких людей.

Это я понял с помощью кентавра — абсолютно, неоспоримо ясно.

Тайна.

Ладно, разберемся.

Деревенский телеграф свою работу делал исправно. Наши пришли! Наша власть вернулась! — это молнией разнеслось по селу, оно враз ожило, слышались ликующие голоса, в проулках замелькали люди, спешащие к клубу…

Радостный Мишка подскочил ко мне:

— Егор! Мне говорят — наши живы-здоровы. Ей-Богу! Все нормально. Сейчас тут будут!

И убежал.

А голоса слышались все яснее, все восторженнее…

Мне надо было безошибочно опознать «своих» — по неизвестным мне признакам. И теперь вся надежда на кентавра.

Сработало! Откликнулся Рекс:

«Хозяин… Мне кажется, вот эта женщина и двое ребят…»

Ко мне действительно изо всех сил спешила растрепанная плачущая женщина, и за ней двое пацанов: одному лет двенадцать, другому восемь.

— Егорка! — наконец услыхал я рыдающий ее голос, — Егорка!..

И она бросилась мне в объятия, а через секунду навалились и мальчишки, едва не устроив кучу-малу.

Я сознавал, что из меня должна плескать самая простодушная искренняя радость — но не слишком это получалось. И даже не в «переселении душ» дело. Хотя и это есть, конечно. Но главное в том, что Егор Крылов прошел очень трудный боевой путь партизана и подпольщика. За полгода повзрослел лет на десять, если не больше.

Мама это заметила сразу, так же, как когда-то баба Нюра:

— Ой, Егорка… Ты так изменился! Совсем другой стал.

— Не другой, а взрослый, — улыбнулся я. — Война, мам. Тут месяц году равен. Мне вот сейчас кажется — все, что у нас в деревне было… это так давно, так далеко! Ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Ничего, сынок, — сквозь слезы сказала она, — ничего, родной! День-другой, и будет казаться, что ты из дома не уходил…

Я не стал говорить, что через-день другой военная судьба может бросить меня за десятки верст, и когда мы еще увидимся — одному Богу известно. Не стоит рушить ту радость, что есть здесь и сейчас.

Площадь перед клубом заполнилась людьми и возбужденным гомоном.

— Митинг! — прокричал кто-то политически продвинутый. — Митинг давай!

— Товарищи, — зычно возвысил голос Самсонов. — Нам нужен не просто митинг, а рабочее собрание. Нужно решать вопросы. Время не ждет!

Предложение было встречено единогласным одобрением:

— Верно! Правильно!..

Я почти силой отцепил от себя материнские руки:

— Мам, ты извини, но мне надо к командиру. Служба есть служба.

И окликнул его:

— Товарищ старший лейтенант! На два слова.

Мы коротко обговорили, что следует сказать по основной цели экспедиции. И митинг начался.

«Рекс, — напомнил я, — действуем по плану».

«Работаю, хозяин».

Самсонов оказался в ударе. Он, конечно, не оратор, не краснобай, но простыми суровыми словами попал в цель. Этих слов от него и ждали.

— Мы вернули нашу власть. Теперь наша задача — не упустить ее! Вместе. Только вместе! Товарищи: теперь вы такие же партизаны, что и мы. Будем сражаться! А иначе немцы просто сожгут всю деревню. Другого выхода нет. Спрятаться от войны нельзя. Старый, малый, женщина, девица… Если не хотим быть под немцем, не хотим, чтобы он нами помыкал, да ноги о нас вытирал — значит, придется сражаться!

Он говорил жесткие, даже злые вещи. Но все слушали на одном дыхании. Все сознавали, что это правда. И мы, военные, тоже. И перед нами жизнь поставила новые трудные задачи.

Мы ведь не рассчитывали на такое развитие событий. Думали провести тайную быструю акцию. А дело обернулось сражением. И об этом, конечно, станет известно местному немецкому командованию. И оно не оставит такое дело без внимания. При всех трудностях на фронте, при всей нехватке личного состава руководство группы армий «Север», безусловно, найдет возможности расправиться с непокорной деревней.

Да, спору нет — то же самое немцы постараются сделать и с Шарово, и с Тимошкино. Но там крупные партизанские силы, несколько отрядов, можно сказать, целый полк, если не бригада. Защита! А тут — почти ничего.

Значит, нам, отрядам «Ястреб», «Буденновец» и «За Родину», теперь придется брать Загорье под свое крыло. Задача не просто тяжелая. Тяжелейшая! Но никуда не деться. Решать ее надо.

К этому и перешел старший лейтенант.

— Товарищи! Таким образом перед нами несколько задач, которые надо решить прямо сейчас. Во-первых: надо выбрать Совет и председателя. Кого? Долгие процедуры нам разводить некогда. Решайте прямо сейчас.

Тут внезапно дело взял в руки Мишка. Так сказать, проявил политическую волю.

— Эй, земляки! — закричал он. — А где Андрей Андреич? Русаков. Что-то я его не вижу.

— Тут он! Здесь! — подхватили враз несколько голосов. — Как же не быть!..

— Так вот его и в председатели, — обозначил Лукашин. — Кого же, если не его!

Я напряг всю свою память о родных краях, но вспомнить Андрея Андреевича Русакова не смог. А он, похоже, фигура значительная. Авторитетом в народе пользуется.

Хотя председателя выбирали так же, как триста с лишним лет назад царя Василия Шуйского — криком толпы — можно сказать, что выбор был единодушен. И других кандидатур не возникло.

Сам Андрей Андреевич оказался дюжим, солидным, рассудительным мужиком лет сорока. Видно было, что такой человек на самом деле способен управлять общественным мнением. Да и людьми вообще.

— Хорошо, — подытожил Самсонов. — Совет изберете чуть позже. Теперь надо решить вопрос, что делать с пленными. Все они, и ваши, и не ваши — изменники нашей Родины и народа. Вы все сейчас — народный суд. Что делать с ними? Как скажете, так и будет.

Я безошибочно угадал, что Мишка уже готов заорать: расстрелять всех! Но уловил и общее настроение людей: не хотим брать грех на душу. Дать им шанс на исправление. А там посмотрим.

Общество замялось и молчало. Миша прикусил язык, ощутив, что его предложение не поддержат…

Тогда выступил я.

— Товарищи! Давайте послушаем нового председателя Совета. Андрей Андреич, что скажете?

Взоры обратились на председателя.

— Что скажу? — неторопливо ответил он. — Скажу, что к нашим, кого немцы назначили, у меня претензий нет. Деваться им было некуда. А эти… С ними надо разобраться. Так с наскоку не решишь. Пусть пока побудут под арестом. А там решим.

Согласились.

— Теперь третье, — сказал Самсонов. И я немедля послал сигнал:

«Рекс, внимание! Вот оно, главное».

«Понял, хозяин. Работаю».

— Товарищи, — сказал Павел Сергеевич особо задушевно, — нам могут понадобиться… э-э, знаете, как говорят у нас, военных — запасные аэродромы. Не буду скрывать: возможно такое, что придется всей деревней уйти в лес. Надеюсь, что этого не случится, но кто знает…

«Я весь внимание, хозяин!»

«Хорошо».

— … кто знает. А среди вас много тех, кто окрестности знает, как свои пять пальцев. Подумайте: где мы сможем укрыться, если что? Какие тут со старых времен могут быть заимки, охотничьи домики… Все лучше, чем в пустом лесу. Товарищ председатель, да ведь вы и сам, поди, такие штуки знаете? Надо быть готовыми.

— Подумаем, — немногословно ответил Андрей Андреевич.

А от Рекса вдруг прилетело:

«Есть, хозяин. Что-то есть. Но трудно понять…»

«Рекс, дружище! Постарайся. Это очень важно».

«Стараюсь».

Это и был наш план. Рассчитанный на чутье Рекса, усиленное работой кентавра. Когда Самсонов заговорит о заимках, схронах и тому подобном в окрестностях Загорья — тот, кто при деле, кто знает хоть что-то об этом, должен отреагировать. Просто не сможет. Волнение, тревога, вообще эмоции — все это дает чисто физиологические эффекты. Разумеется, настолько тонкие феромоны даже собачий нюх не поймает… Но это обычный собачий нюх. А у Рекса-то был необычный.

И он угадал, что в толпе от слов старшего лейтенанта кто-то — не сказать заволновался, но что-то вспомнил. Кому-то это явно знакомо.

Кому⁈

Вот он, вопрос вопросов.

К сожалению, Рекс не смог точно назвать этого человека. Может, нескольких человек. Старался, напрягался изо всех сил, но…

«Нет, хозяин. Точно, что кто-то есть. Но кто конкретно — этого не скажу».

Тон очень огорченный. Я постарался успокоить:

«Не грусти, брат. Придумаем что-нибудь».

Это были не просто слова утешения. Я решил, что теперь дело за мной. Рекс свое сделал. Первый шаг. Установил, что в деревне присутствуют люди, знакомые с тайнами окрестностей. Стало быть, и про золото купца Лапина могут ведать… А второй шаг надлежит сделать мне.

Мы с Мишкой на правах местных обитателей выпросили у Самсонова краткосрочный отпуск. До утра, не больше. Больше он не мог дать. Мы это отлично сознавали. Но хотя бы вечер и ночь в теплых избах, попариться в бане, если удастся, покушать деревенских деликатесов… Условных, конечно — щи, блины, квашеная капуста. Но и это ведь здорово!

И вот уже поздним вечером, при свете лучины, мы четверо — я, мама, братья Сашка и Пашка — весело пировали. Рекс дремал у печи. Я, по партизанской привычке не забывал чутко вслушиваться в ночь. И с Рексом мы не прерывали контакта ни на секунду.

Впрочем, все было спокойно.

— Послушай, мам, — сказал я, принимаясь за пятый блин. — Ты помнишь, на собрании наш командир говорил про наши окрестности?

— Ну как же. А ты к чему это?

Я с удовольствием проглотил изрядный ломоть блинчика.

— Да вспомнил что-то вдруг… Ты же слыхала разговоры про золото купца Лапина? Что вроде бы он его неподалеку тут спрятал.

— А то как же! В революцию. Мне тогда двенадцать лет было. Не маленькая уже. Помню хорошо. Ну тогда, правда, чего только не болтали… Но это было, точно скажу.

Она оживилась:

— Ты знаешь… Вот сказал, и в памяти как будто осветилось: да, болтали об этом. Потом вроде позабыли, а еще потом, как коллективизация началась, почему-то опять заговорили. Ну, ты тогда совсем маленький был, не помнишь.

— Не помню.

— Да…

Мама задумалась. Брови сдвинулись. Тема очень заняла ее.

— Нет, я же помню, как снова это всколыхнулось. Почему?..

Рекс мгновенно вышел из дремоты:

«Хозяин, мне сдается, мы добираемся до сути?»

«Надеюсь», — ответил я ему и произнес проникновенно:

— Мам! Это очень важно. Вспомни, пожалуйста!

Она виновато пожала плечами:

— Так ведь сколько уж воды утекло… Я уж не скажу теперь, кто там что говорил, но почему-то в памяти трое рядом с этим делом.

— Трое? — я ощутил тонкий, острый флюид азарта: кажется, напал на след. Ну-ка, ну-ка… И ощутил столь же чуткий отклик Рекса.

— Да, — сказала мама. — Один уже покойник. В тридцать восьмом помер. Архип Дубравин. Помнишь его?

— Не особо, — осторожно отделался я. Но мама не обратила внимания, увлеклась воспоминаниями:

— Потом Афанасий Кузенков. Ну, этот сроду непоседа да пустобрех был, язык как помело, прости Господи…

Ага — смекнул я — это тот самый, кого мы встретили по дороге. До сих пор покоя нет, так и шляется по окрестностям.

— Ну, этого знаю, — улыбнулся я. — А третий?

— Третий? Так это же Григорий Евдокимов. Он еще сегодня рядом с нами на митинге стоял. Ну, неподалеку.

Так его Рекс и почуял, этого Евдокимова! Будь он подальше, может, и самое тонкое чутье не поймало бы тревожных флюидов. А тут — попадание.

И я вновь почувствовал лихой, колючий холодок куража. Поймал себя на желании сию секунду же вскочить и бежать к Евдокимову. Расколоть его до седалища: знаешь? Говори!

Это и Рекс ухватил.

«Хозяин… Ты чего?» — забеспокоился он.

«Ничего, — успокоил я. — Душевный порыв. Под контролем».

Это верно. Душевный рывок я укротил жесткой уздой разума. Надо подумать.

Евдокимов — объект номер один. К нему нужно искать подход… Я искусно свел разговор на милые сентиментальные пустяки, мама разулыбалась, охотно пустилась в воспоминания; пацаны, плотно поев — такой праздник живота в их жизни встречался редко — осовели, сонно клевали носами, их отправили спать. А мы вдвоем еще немного поболтали, и я все это время соображал над тем, как сработать тему.

Назавтра утром мы с Рексом отправились в клуб, где разместился новый Сельсовет. Там уже вовсю кипела жизнь: обитатели успели осадить новоизбранного главу администрации всяк со своими проблемами. И не успел я обратиться к нему, как меня перехватил озабоченный Самсонов.

— Крылов, — сказал он, — срочно сюда. Общий сбор.

Клуб помимо прочего сделали и полевым госпиталем. Лечили и наших раненых, и полицаев, только наши не пожелали с предателями находиться в одном помещении. Пришлось тех определить в отдельную комнату.

Мы все зашли в палату наших. Рекс из деликатности остался в коридоре.

— Ребята, — начал Самсонов по-дружески, что было не совсем похоже на него. — Надо обсудить обстановку. Вы видите, что происходит…

И правда, все оценивали обстановку здраво. Нам и оставлять Загорье было нельзя, и удержать его, случись что — нереально. Что делать?..

На мой взгляд, старший лейтенант предложил единственно разумное решение. Он и водитель рядовой Костенко едут в Тимошкино за подкреплением. Из «Ястреба», «За Родину!» и «Буденновца» можно сформировать для Загорья гарнизон человек в сорок. Плюс местное ополчение. С таким личным составом уже можно организовать оборону. Но это займет дня два-три. Эти дни в Загорье придется побыть небольшой нашей группе на случай отражения возможной атаки. Ну, уж как получится. Риск.

Кроме Самсонова и Костенко в строю остались я, Мишка, Ваня и Костя. По фамилии, как выяснилось Рогов. И фельдшер Толстых. Троих похоронили. Двое раненых на излечении. Пациенты Толстых и местного самодеятельного медика, которого загорчане запросто называли: Авдеич. Я уже успел услышать от него, что он окончил ускоренные военно-фельдшерские курсы во время Первой мировой — не знаю уж, насколько это правда или нет. Но в полевой медицине он понимал, не поспоришь.

— Такая картина в общем, — закончил старший лейтенант. — Считаю, что должен вынести на обсуждение. Есть другие предложения?

Я сразу же выступил:

— Не знаю, есть другие, или нет. Но я считаю, что данное предложение самое толковое. Только одно могу добавить: вам туда и обратно надо как можно скорее.

— Да уж куда понятнее. Прямо сейчас и поедем, — хмуро буркнул Самсонов. — С председателем вот только переговорю.

На том и порешили. Других предложений не было, да и быть не могло. Старший лейтенант перетолковал с председателем, взял в дорогу немного продуктов и боеприпасов. Наше штатное оружие, трофейное, почти весь боезапас оставил нам. Напоследок сказал:

— За старшего в команде остается Крылов. Дисциплину соблюдать железно. Ждите!

И они с Костенко убыли на «Блитце» за подмогой.

Честно сказать, сердце у меня немного сжалось, когда я проводил взглядом удаляющийся грузовик. Всего два человека пускаются в столь опасное предприятие. Едут по оккупированной земле, положившись на удачу. Если не доедут, что тогда?..

На этот вопрос у меня ответа не было.

Впрочем, все эти душевные перекаты заняли не больше секунды.

— Ну, — сказал Мишка чуть развязно, — какие будут приказы, товарищ командир?

Я ответил всерьез, не принимая игривого тона, хотя и понимал, что Миш ничего плохого в виду не имеет:

— Первый приказ — ждать распоряжений. Сейчас переговорю с Андреем Андреевичем. Пока отдохните, покурите. Чаю попейте. Из здания не отлучаться.

И пошел к председателю. Рекс за мной.

«Я в коридоре побуду, хозяин».

«Хорошо».

Русаков почти освободился. В комнате у него оставалась какая-то занудная старушка, требовавшая чего-то, чего я понять не смог. Да и не собирался.

Председатель скривился, махнул рукой:

— Все, Петровна, ступай! Я тебя понял. Сейчас все равно ничем помочь не смогу. А просьбу твою записал, вот видишь? — он показал исписанный лист бумаги. — Будем решать. А ко мне, видишь: товарищ военный начальник. Дела у нас срочные и важные.

— Здравствуй, Егорка. Это ты в начальники вышел?

— Я, бабушка.

— Далеко пойдешь, видать!..

— Стараюсь.

Кое-как выпроводили Петровну. Перешли к делам.

— Ну, воинский начальник, — слегка пошутил Андрей Андреевич, — что скажешь?

— Скажу, что дела наши суровые. Непрошеных гостей можно ждать когда угодно. Так?

— Так, — Русаков откинулся на стуле. Лицо сразу сделалось серьезным. — Что предлагаешь?

— Напомните: сколько дорог подходят к деревне? Не тропинок, а настоящих дорог, по которым транспорт может двигаться. С разных сторон.

— Три, — ответил Русаков. Он вроде бы начал улавливать мою мысль.

Которую я тут же развил.

На каждой из этих дорог, примерно в полукилометре от деревни, я предлагал установить сторожевые аванпосты. Пикеты. Из состава и партизан и жителей деревни. Дежурство вести посменно. В этом случае приближение карательной группы не останется незамеченным. Завидев приближение колонны противника, с пикета подают сигнал. Выстрелом. По этому сигналу спешит подкрепление, вступает в бой.

Дальнейшее непредсказуемо. Но все будет зависеть от наших стойкости и бесстрашия.

Русаков подумал. И предложил усовершенствование: сделать не просто пикеты, а засады. Завалить дороги баррикадами. Так, чтобы колонна вынуждена была остановиться. И по ней из укрытия можно было открыть огонь. А уж эти звуки и послужат сигналом к отправке подкрепления.

Что тут сказать? Совершенно разумно. Значит, так и надо сделать.

— Надо установить состав этих групп и график дежурств… — поразмыслил я вслух, а на лице председателя вновь появилась легкая улыбка:

— Смотрю я на тебя, Егор, и диву даюсь. Прямо не узнаю тебя! Ты же мальчишка совсем был. А теперь как взрослый мужик.

— Так и есть, Андрей Андреевич. Я и с матерью о том уже говорил. Война ведь совсем другое время… Но ладно, не о том речь. Я о другом хотел поговорить. Вы же про золото купца Лапина слышали?

Русаков немного удивился:

— А ты уже успел о том услышать?..

— Ну а как же! Разговоры ведь ходили.

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

— Конечно, слышал эту историю. Хочешь знать, что я думаю про это?

Я кивнул.

Андрей Андреевич помолчал немного, прежде, чем сказать. И сказал так, словно перед ним был не семнадцатилетний парнишка, а взрослый мужик, его ровесник. Собственно, так оно и было, какой-то внутренний голос подсказал ему правду. При том, что сам Андрей Андреевич о том и не подозревал.

— Ты знаешь, Егор… Я сроду не собирался этим заниматься. И без того забот хватало. Но вот какая штука: разговоры такие упорные ходили! Если бы просто чепуха была, ну поболтали бы, да и забыли. А это как пожар на торфянике: вроде бы и нет его, а он все тлеет, тлеет, тлеет…

— Нет дыма без огня, — описал я то же самое другими словами.

Теперь кивнул председатель:

— Так и есть.

— Андрей Андреич, — молвил я задушевно, — скажу правду: нас и послали-то сюда на разведку этого золота. Первым делом. Это главное, а все прочее на втором плане. Понимаете?

— Чего ж тут не понять…

И от себя я прибавил важности в речь, сказав, что данное распоряжение наше руководство получило из Москвы. Значит, лапинскому золоту придается почти стратегическое значение. В условиях тяжелейшей экономической напряженности любая крупица золота — на вес золота.

Такой каламбур вырвался у меня невольно. Однако председатель проникся от души. Разволновался:

— Да-а, задачка…

Я постарался направить его мысль в нужное русло:

— А кто у нас это может знать? Я помню, от Евдокимова когда-то слыхал это…

Про Евдокимова я ввернул с нарочито нейтральным видом — но попал в точку. В Андрее Андреевиче все более и более разгорался азарт поиска.

— Евдокимов? Это Гришка-то? М-м…

Тут председатель, должно быть, провел в себе мгновенную дедукцию: в мгновенье ока прогнал перед мысленным взором все, что знал об односельчанине. И вынес вердикт: этот может.

— А что? Пожалуй.

Я сразу подхватил мысль:

— Андрей Андреич! Надо его вызвать для разговора с глазу на глаз.

— Верно!

И в этот самый миг от Рекса вдруг прилетел сигнал.

Странный. Без слов. Какая-то неясная эмоция, похожая на удивление.

Но я отреагировал немедля:

«Рекс! Что случилось?»

«Все нормально, хозяин. Ничего».

Ладно. Ничего, так ничего. Хотя настороженность осталась.

А Русаков прямо загорелся. Выскочил из комнаты, крикнул:

— Сенька! Семен!

— Я! — звонкий мальчишеский голос.

— Бегом к Григорию Евдокимову. Понял? Скажи: срочно председатель Совета зовет. Насчет охоты, скажи. Патроны, скажи, раздобыл, могу ему выделить. Как раз шестнадцатый калибр. Пусть поспешит, пока я добрый. Понял? Лети аллюром три креста!

— Бегу, дядь Андрей!

И торопливые шаги по коридору и крыльцу.

Я улыбнулся:

— Военная хитрость?

— Ну а то как же, — засмеялся Русаков. — Иначе его никаким калачом не заманишь. Он же охотник ярый.

Тот еще психолог!

Хитрость удалась на все сто. Десяти минут не прошло, как в коридоре застучали обратные, приближающиеся шаги, но другие — не легковесного юнца, а взрослого крупного мужика.

И точно — в комнату без стука ввалился здоровенный русобородый мужик с чуть-чуть заметной сединой — лет немного за сорок, ровесник века.

— Здорово, председатель!..

Видно было, что односельчане на короткой ноге друг с другом.

Евдокимов скользнул по мне взглядом:

— И тебе здравствовать, Егор.

— Спасибо, дядя Гриша.

— Твой это пес в коридоре расположился?

— Мой. Служебный. Первый помощник.

«Правильно, хозяин!»

— То-то я смотрю… Важный какой, фу-ты, ну-ты. На меня глянул — ну, прям как человек. Будто в душу заглянуть хотел.

«Рекс, ты так на него смотрел?»

«Да не думал даже. Просто взглянул, и все».

«Значит, уже навык у тебя такой… Ну, ладно, потом об этом».

«Понял».

Посетитель был в хорошем настроении:

— Ну, чего? Патроны, говоришь, есть?

— Да ты сядь, — предложил Андрей Андреевич. — В ногах правды нет.

— А в ж…пе есть, что ли? — пошутил Евдокимов. Однако, сел.

— Есть, не есть, не знаю, но так удобнее. Разговор серьезный.

— Это насчет чего? — насторожился гость.

— Насчет лапинского золота. Уж извиняй, патронами я тебя просто поддел, как карася на мотыль.

— Ну-у, Андрей Андреич… — протянул Григорий, разочарованный как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.

— Ладно, не ной, — в голосе Русакова проскользнула жесткость. — Найду я тебе патроны. С десяток. Найду.

— Так это другой разговор! — повеселел Евдокимов.

— Другой, — согласился Андрей Андреевич. — А сначала первый. По золоту. Давай излагай все, что знаешь. И не говори, что слыхом не слыхал, видом не видал. Не поверю.

— Да я и не собирался, — обидчиво возразил «ярый охотник». — Ну, насчет видал — врать не буду. Не видал. А слыхать слыхал.

И рассказал, что лет десять назад появился в округе странный тип. Городской. Ходил, вынюхивал, высматривал… Прямо не говорил, но смекнуть недолго, что искал.

На лице Андрея Андреевича сперва выразилось недоумение, а потом оно прояснилось.

— А-а, точно! — воскликнул он. — Я подумал: а чего-то я этого не помню?..

— Так ты же на действительной был тогда, — сказал Григорий. — В Красной Армии.

— Почти, — поправил Русаков. — На сверхсрочной. Действительную я раньше отслужил. На Кавказе. В Баку. А потом на сверхсрочную остался. И уже на Дальний Восток попал. Как раз после событий на КВЖД… Ну ладно! Давай к делу. Так что этот мужик городской?

Евдокимов пояснил: тот явно искал Лапинское золотишко. Тогда они четверо: он сам, пустозвон Афонька Кузенков, Архип Дубравин и Василий Семенов — решили следить за пришельцем.

— А дело это осенью было, — добавил рассказчик. — К концу сентября.

Значит, четверо местных стали выслеживать одного пришлого. И быстро убедились, что это не просто городской лопух какой-то, а человек, отлично знающий лес. Вообще знаток топографии, географии, и мастер туризма. Он и наблюдение за собой в момент учуял. И запутал следы.

Говорил Григорий не сильно красочно, однако мы оба — а через меня и Рекс — слушали с живейшим интересом.

— Ну хорошо, — нетерпеливо перебил Русаков, — а чем дело-то кончилось?

— Да как-то ничем, — пожал плечами Евдокимов. — Этого как ветром сдуло. Куда-то делся. Ну, а мы еще пошатались, поискали, да без толку. Но я и до сих пор думаю, что недаром он, подлец, тут шатался! Что-то здесь есть.

— Дядя Григорий, — вежливо сказал я. — А где конкретно это было?

Тот охотно поделился:

— Да вот как-то все тянуло его в казенный заказник. Так все и крутился вокруг него, как муха… гм! Вокруг варенья. Знаешь ведь, где это?

Я кивнул.

Это превосходно знал Михаил Суворов. Заказник или заказный лес — испокон веку охраняемая территория, государственная при всех переменчивых властях двадцатого века: от имперских до федеральных. В общем, не особо-то большая…

— Так что? — нетерпеливо спросил Русаков. — Выходит, там и надо искать эти сокровища?

Григорий невесело пожал плечами:

— А кто ж его знает. Там ведь размерчик-то — ого-го… Мы попробовали тогда. Зима прошла, снега сошли, отправились мы вчетвером туда, к заказнику. Да разве мыслимо? Ноги до колен сотрешь, если ходить, да искать.

— Так может, искать надо головой, а не ногами? — сказал я сдержанно, но Евдокимов все же приобиделся:

— Ишь ты, Егорка, умный какой! Ну поищи тут, за столом сидючи. Авось, найдешь.

«Хозяин, он что, ругается?» — грозовым тоном вопросил Рекс.

«Нет, что ты, — поспешил ответить я. — Нормальный разговор».

«Ну-ну…»

— Тихо, тихо, — урезонил председатель. — Думать, между прочим, никогда не мешает. Ну здесь тебе, Егор, и карты в руки: сказал, что головой искать надо — давай, ищи головой. Какие будут предложения?

— Для начала — вопрос, — сказал я. — Дядя Гриша, как думаешь, может, Кузенков что знает. Его поспрашивать?

— Навряд ли, — Григорий махнул рукой. — Хотя…

Тут он призадумался.

— Что — хотя? — переспросил я.

— Вроде бы и пустомеля, а смекалка у него есть. Я не раз замечал.

— Ну вот, — я оживился, — может, от него толк будет? Зовем его сюда, Андрей Андреич?

По лицу председателя я увидел, что он вновь проделал дедуктивное упражнение. И решил:

— Зовем. Давай, Григорий. Сгоняй-ка за ним. Аллюром!

Тот насупился:

— Да ну, Андрей Андреич, я тебе мальчик, что ли! Пусть Семка бежит.

— Цыц! Патроны хочешь получить? Давай. А на «нет» — и патронов нет.

Аргумент оказался неотразим. Евдокимов отправился и вскоре привел обтрепанного замухрышку Афанасия. Но он и вправду оказался неглуп. Хотя на вопросы о возможном месте клада сначала было взялся крутить, юлить и даже жеманиться — впервые в жизни ощутив себя в центре общественного внимания. Впрочем, одной фразой Русаков пресек это кривляние:

— А ну, хорош балагурить, Афоня. Давай серьезно говорить.

— Так я чего? Я серьезно. В заказнике, это верно. Самое то было там Лапину клад спрятать. А почему?

Он обвел всех хитрым взором, как учитель, задающий классу каверзный вопрос.

И я ощутил, как мягко включился кентавр. Ощутил наше родство душ с Рексом, подъем — и в таком состоянии мысль работает особенно четко.

— Почему? — медленно повторил я. — Там приметы должны быть, верно? Такие, что не ошибешься. Верно?

Я говорил это, а сам уже бежал памятью по знакомому мне заказнику, вспоминая такие приметы, мимо которых никак не пройти…

Есть!

Неужто угадал⁈

— Там два дуба огромных… — медленно проговорил я.

Тщедушная бороденка Кузенкова расплылась в довольной улыбке:

— Во! И я то же самое подумал. Ну где спрятать, чтобы потом легче найти? Самое то, лучше нет.

Точно. Как же я раньше не подумал!.. Эти два дуба, побольше, чем тот, под которым меня шарахнула молния — достопримечательность заказника. Посажены чуть ли не при царе Алексее Михайловиче.

Ожил и Андрей Андреевич:

— Так-так… Ладно, уже теплее! Займемся этим. Ну, а пока, Егор, давай людей на пикеты назначать.

— Давайте.

Но я не забыл и Рекса спросить — чего он вдруг обеспокоился, или удивился, когда я говорил с председателем.

«А, тогда, — вспомнил Рекс. — Да Костя что-то заглянул. Озабоченный такой. На секунду. И тут же скрылся. Пустяки».

И я решил так же…

Весь день мы сооружали и готовили эти аванпосты. Пилили деревья, сделали на дорогах надежные завалы — такие, что машинам не проехать. Установили скрытые пункты наблюдения. Там и костерки аккуратно разводили, чтобы погреться… Ночь прошла тихо.

Назавтра заступил на дежурство и я. Со мной Мишка, Афоня Кузенков, и еще один немолодой дядька по имени Фрол: тихий, спокойный, ничем не примечательный дядька. Утро было ясное, морозное, ядреное — но свирепого мороза не обещало. Так, что-то в районе минус пятнадцати.

— Слышьте, отцы-командиры, — дурашливо заговорил Кузенков, — а не худо было бы подогреться самую малость, а? Изнутри.

Неужели с собой притащил?..

Я было нахмурился, уже собрался прочесть старому бездельнику отповедь, как вдруг в отдалении, на соседнем аванпосте грохнул выстрел. И тут же другой, третий…

И вскоре загремел настоящий бой.

На миг все замерли. Мишка почему-то прошептал:

— Никак, бой⁈

— Он самый, — сказал я. — Вперед, на подмогу!

А по другой системе коммуникации:

«Рекс, спокойно! Не горячись!»

«Нормально, хозяин, — донеслось в ответ, — все под контролем!»

И все мы рванули на подмогу.

По плану и с других застав, а также из деревни, в район боестолкновения сразу же должно было стягиваться подкрепление. Мы бросились перелесками, полем — прямо по снегам, задыхаясь, чувствуя прилив жара изнутри. Я ощутил, что взмок под полушубком и шапкой.

Рекс летел по белоснежной целине уже привычно для меня — как Летучий голландец, черт возьми. Я на бегу осаживал его:

«Рекс! Рекс! Осторожней!..»

«Не бойся, хозяин,» — доносилось до меня.

И вот перед нами открылось поле боя. Окинув его взором, я мгновенно прочел не только происходящее, но и ближайший ход событий. Как сильный шахматист, увидав, как стоят фигуры на доске, вмиг считывает весь предыдущий ход партии.

Наши засады с засеками мы строили не абы как, а с чувством, с толком. Выбирали места на изгибах дорог, на мостах: так, чтобы идущая извне колонна уперлась бы в преграду внезапно. Деревянный мост через небольшую речушку и вовсе местные мужики так умело подпилили, расшатали — чтобы он человека выдерживал, даже лошадь с подводой еще выдержал, а вот под автомобилем бы провалился. И стоило бы вражеской колонне въехать на этот мост — как катастрофа. Бери противника голыми руками.

Это была наша самая «креативная фишка», военная хитрость, которой мы гордились. Я — то бишь, Михаил Суворов, знаток Второй Мировой — даже чуть подосадовал на то, что так называемые «полководческие» ордена, вручаемые не столько за храбрость, сколько за военное искусство и профессиональную компетентность, будут введены в СССР позже, в победный уже период Великой Отечественной… А так, за нашу продуманную оборону Загорья, организацию засад и контратак — неплохо было бы получить орден Александра Невского, а?

Конечно, все это промелькнуло во мне молнией, вызвав беглую улыбку. А бой начался, увы, не на мосту. А на обычной дороге. Там стоял пикет под командой Вани Кондратьева.

Засеку и тут сделали грамотно: за изгибом дороги посреди хвойного леса. Так, чтобы едущие вдруг уткнулись бы в завал из стволов и ветвей. А наши пикетчики располагались по обе стороны дороги. И должны были открыть огонь.

Так оно и вышло. Именно это я и прочел по текущему рисунку боя.

Теоретически при таких раскладах попавшая в засаду колонна оказывается в катастрофическом положении. Огонь с двух сторон с выгодных замаскированных позиций — для противника гарантированный разгром.

Но есть нюанс.

Силы противника намного превосходили силы нашего «засадного полка». Грузовик и легковушка «Опель-олимпия». Ну, в «Олимпии» максимум четверо, пустяк, дело не в ней. А вот в грузовике, все том же «Блитце» оказалось почти до взвода живой силы. И эта сила набросилась на наших.

Конечно, понеся потери. Помимо прочего, я увидал на дороге и обочинах трупы в шинелях, тулупах, телогрейках — четко видимые на снегу.

Это я тоже схватил краем глаза. Главное — бой кипел, враг наседал, нашим было туго, да и мы-то подкрепление не ахти какое: четыре человека и собака…

«Хозяин, — отсигналил Рекс, — по-моему, не обойтись без рукопашной!»

«Посмотрим,» — полетело от меня в ответ.

На самом деле было мне тревожно: из четырех человек нашего мини-подразделения двое — Кузенков и Фролов — по боевой ценности вряд ли равнялись и одному нормальному бойцу. Но рассуждать, тем более впадать в тоску-печаль, конечно, категорически нельзя. Только вперед, только в бой!

К тому же я держал в уме, что и вторая засадная группа, та, что у подпиленного моста — тоже несется на подмогу. Им до точки боя было подальше, чем нам, так что они могли задержаться на пять-семь минут по сравнению с нами. А там, глядишь, и из деревни основные силы подтянутся…

Миша первым вскинул свой ППД — и краткой очередью свалил немца, вплотную подобравшегося к отчаянно отстреливавшемуся Ивану. А я — то есть, конечно, мы с Рексом — мы поймали спокойно-беспощадный воинский расчет Лукашина. От его прежнего волнения не осталось и следа. Он стал умелым бойцом.

Мне хотелось крикнуть: «Молодец, Миша!» — но не до того. Я сам мгновенно сориентировался в ситуации.

Неприятность была в том, что большинство противника составляли немцы. И это было странно — почему на несложную карательную акцию бросили достаточно элитное подразделение? Обычно бросали местный полицейский сброд под началом трех-четырех немецких жандармов, а тут…

И эта «Олимпия»! Она так некстати вдруг встряла в память. То есть, это никак не повлияло на мои действия: я видел перед собой все поле боя, четко фиксировал позиции и принимал решения. Увидел, как один из полицаев вскинул винтовку, приложился — но я еще быстрее вскинул автомат.

Руки работали молниеносно. Глаза выхватывали точно то, что нужно. Цель. Мишень. Я был быстрей врага не секунду-полторы. В бою это одновременно щит и меч.

Мой ППД харкнул коротким злым огнем. Полицай с винтовкой дрогнул, сложился на месте, выронив оружие. Как будто внутри лопнул главный стержень, и весь опорно-двигательный аппарат рассыпался в труху.

Это работа кентавра. Когда мы с Рексом, мы почти неуязвимы для врагов.

Я ощутил восхитительный ледяной кураж, бешеную силу, полностью покорную разумной воле. Нет, вражья нечисть, нас вам не взять! Будем бить!

«Хозяин!» — прозвенело как струна.

Я резко повернулся вправо. Немец. Здоровенный, как бык, разъяренный фельджандарм в серой шинели.

Я был быстрей его. Но Рекс еще быстрей меня. Бросок — и он впился укусом в колено фашиста. А хватка челюстей у Рекса — как кузнецкие клещи.

Немец взвыл от внезапной боли, но через миг я его от нее избавил. Вообще от бремени топтать и осквернять нашу землю. Теперь он мог ее только удобрить.

Весь передернувшись, он рухнул на снег, Рекс отскочил вправо, и я сманеврировал туда же, обостренным чутьем уловив, как пуля свистнула в сантиметрах от левого плеча.

Кентавр по-прежнему работал безупречно. И прямо в ходе схватки, среди лихого азарта, стремительных расчетов, бешеной работы мозга — усиленный кентавром мозг не забыл про «Олимпию».

Озарение полыхнуло как вспышка звезды.

Маскируясь в зарослях ельника, я полоснул очередями по вражеским фигурам, не забыв отметить остаток патронов в диске. Еще больше половины есть.

Так вот насчет «Олимпии» — это же наверняка немцы пронюхали про клад Лапина. И едут вовсе не на карательную акцию, а за ним, за этим кладом! На это дело сразу нашли резервы. И наше сопротивление для них неожиданность.

«Верно! Верно, хозяин, — отклик Рекса. — Кто-то их привел!»

Тоже правда.

По ту сторону дороги загремели новые выстрелы. Наши! Команда с моста пришла на помощь.

Уже легче.

Хотя нелегко. Краем глаза я увидел, как рухнул Фролов. Убит. Афанасия вовсе не видать. Миша примыкает ко мне с левого фланга. Бой ведет умело. Рекс всегда рядом. Мы с ним основная боевая группа.

Выстрелы и грозные выкрики приблизились. Бой закипел и на той стороне дороги.

Я заметил, что двое немецких офицеров, не ввязываясь в ближний бой, пытаются спрятаться за машинами, стреляя из пистолетов — и за грузовиком, и за легковушкой. Это не очень удается, поскольку пальба со всех сторон, но они прячутся изо всех сил.

И с ними штатский в добротном темном пальто с меховым воротником. И он мечется вблизи этих двух немцев — должно быть, в их компании.

«Рекс, видишь вон того в пальто?»

«Конечно. Он тут главный?»

«Главный — не знаю, но надо взять живым».

«Трудно».

«Это правда. Но надо постараться».

Чутье безошибочно подсказало, что этот тип в текущих раскладах будет главным трофеем. И вторая подсказка — по здравому смыслу надо отходить. Мы не сдержим натиск превосходящих сил.

Мишка обернулся ко мне. Лицо искажено яростью схватки.

— Егор! Отходить надо. На отходе еще двоих-троих положим. И других оттянем на себя.

Разумное тактическое решение.

«Рекс, отход. Маскируемся».

Несколько наших с Мишкой очередей. Контрататакующие сразу замялись. А мы быстро отманеврировали назад. И еще огонь по врагу.

Пока ничего. Но надолго ли…

«Хозяин! — восторженный вскрик Рекса. — Хозяин, наши!»

И мой мгновенно обострившийся слух распознал шум мотора.

Откуда у деревенских машина? ЗИС восстановили⁈ — первая нелепая мысль.

Чушь. ЗИС не восстановишь. Да это и не ЗИС. Я по мотору слышу.

А вдруг немцы⁈

Рокот стремительно нарастал. Машина мчится. Да, немецкий мотор.

Неужто наши из Тимошкино⁈ — пронзила мысль. И тут же на нее откликнулся Рекс:

«Да, хозяин! Наши! Это наш грузовик, я вижу. Тот трофейный!»

У меня как гора с плеч свалилась.

— Мишка, наши! Отряд. Успели! К нам спешат!

Не знаю, враги услыхали мой радостный вопль или звук мотора — или то и это вместе. Но их напор резко ослаб. А наш трофейный «Блитц» — вот он, вправду спешит на всех парах, видно, как мотает его на снежной дороге.

Я бросал на него взгляды, не упуская из вида картину боя и переменным огнем не давая противнику сосредоточиться. Но вот метрах в ста от боестолкновения «Опель» все-таки занесло в сугроб по правому борту. И я увидел, как из него начали выскакивать люди с оружием.

Наши!

Я узнал Самсонова, Колю Васильева, еще нескольких.

Наши! Успели! Ура!..

А враг дрогнул. Наше подкрепление сломило их боевой дух. Бросились кто куда, беспорядочно отстреливаясь, неизвестно на что надеясь.

«Хозяин, — заметалась мысль Рекса, — этого штатского надо живьем брать!»

Точно!

И вырвавшись на простор, я заорал, что есть мочи:

— Ребята! Вон того в пальто, живого брать! Сам погибай, а он чтоб жив был!..

Не знаю, услыхал меня этот тип, или нет, но я увидел, как он метнулся на другую обочину, с какой-то смешной обезьяньей ловкостью пустился карабкаться по снежному склону к лесным зарослям.

«Рекс, взять!»

И мой соратник пушечным снарядом ринулся за беглецом.

Сердце мое невольно сжалось — вдруг шальная пуля, черт знает… Но кентавр и тут берег нас. Рекс невредимо перемахнул через дорогу, промелькнул меж сумбурно мельтешащих немцев и полицаев, вмиг догнал штатского.

Вцепился в фалду пальто, рванул на себя. Тот, взмахнув руками, опрокинулся, Рекс грозно навис над ним — и тот, должно быть, обомлел от ужаса, увидя над собой почти волчью морду с оскаленными клыками.

А вражеское сопротивление было почти сломлено, хотя кое-кто отчаянно пытался было отстреливаться. Но это была уже агония.

Я одиночным выстрелом свалил бегущего полицая, увидел, как один из немцев, стрелявших от «Олимпии», сел на колени, держась за голову и раскачиваясь, как буддийский монах на молитве. А через миг рухнул на бок от пули, не знаю уж — прицельной или случайной.

Наши победной армадой нахлынули на поле боя, беспощадно добивая пытающихся сопротивляться — и, грешным делом, уже поднявших руки вверх. Впрочем, я наших понимал: ну что делать потом с пленниками?.. Правда, бывшие полицаи, взятые в плен и зачисленные в «штрафную команду» нашего отряда, вроде бы сражались даже неплохо. Но тут ведь черт разберет: то ли вправду старались загладить вину, то ли воевали из-под палки… Слишком много таких в отряде — тоже ни к чему.

Эта мысль промелькнула во мне тенью. Другое волновало меня. Я бросился к поверженному, лежащему в снегу, под повелительным взглядом Рекса.

— Крылов! — услышал я сзади голос Самсонова. — Крылов, ты как⁈

— Нормально, товарищ старший лейтенант! — крикнул я. — Тут срочно надо…

Я подбежал к лежащему:

— Рекс, молодец! Пусти.

Он послушно отскочил назад. А я не сильно, но ощутимо ткнул лежащего валенком в бок:

— Вставай, лежебока!

Сказал я это с насмешкой, но без злобы — нарочно, чтобы приободрить пленного. Он, небось, был ни жив, ни мертв, видел над собой оскаленную собачью пасть и горящий свирепостью взгляд — а тут бодрый человеческий голос.

— Ну, что сказано? Подъем!

Лежащий заворочался, с готовностью стал вставать. Это оказался грузный, немолодой человек, пальто его с бобровым воротником было знаком роскоши, а из-под сбившегося кашне показался крахмальный воротничок с изящной золоченой булавкой.

Джентльмен, черт возьми.

И по едва уловимым, но верным приметам я догадался, что он русский, а не немец.

— Крылов! — Самсонов подбежал ко мне. — Живой? Потери есть?

— Живой, — сказал я. — Потери есть, но не считал. Есть трофеи!

— Этот, что ли? — старлей глянул на пленника. — Кто такой?

— Сейчас выясним. Ты, чучело, — прикрикнул я построже, — представься!

— А?.. — пугливо очумел тот.

— Представься, говорю. Командир Красной Армии перед тобой.

— А! — повторил он совсем иначе. — Да, да… Башмаков Прокофий Михайлович.

— Прямо-таки Прокофий? — усмехнулся старший лейтенант.

— Точно так, — угодливо подтвердил немецкий прислужник. — Бывший потомственный почетный гражданин, ныне советский служащий.

— Какой ты советский, — с презрением сказал я. — Под немцем ползаешь, как червяк в навозе.

— Позвольте не согласиться, — с горьким достоинством возразил «червяк». — Позвольте… Я на задании. От подпольного центра…

«Врет,» — беззвучно припечатал Рекс.

У меня такое же впечатление сложилось. Авантюрист и пройдоха, этот Башмаков мигом придумал версию, чтобы протянуть время — а дальше смекнуть, как себя повести в сложной ситуации.

Тут меня озарила толковая мысль. Я огляделся. Увидел Мишку — он наряду с другими партизанами занимался сбором трофеев.

— Миша! — окликнул я. — А где наш Афанасий? Кузенков. Жив?

— Да тут где-то крутился, — ответил Лукашин. — Ну, боец из него никудышный…

— Что есть, то есть. Зато опознаватель должен получиться. Найди-ка его.

Афанасий быстро отыскался. Предстал перед нами с несколько виноватым и покаянным видом: сознавал, что в бою сильно трухнул. Впрямую говорить не говорил, но догадаться было несложно — сперва, обмирая от страха, в бой все-таки бежал, а как дошло до горячего, тут поджилки сдали. Спрятался где-то в зарослях. И теперь ждал взыскания.

Взглянув на него, я сурово молвил:

— Ты что, земляк? Удрать хотел?

— Ты чего, Егорка, — забормотал он, — да ты чего… Я просто в стороне был…

— Ладно, — оборвал я. — Потом потолкуем. А ну-ка взгляни: узнаешь этого гражданина?

Афанасий уставился на Башмакова — и прояснился.

— Ну как же! Постарел, конечно… Но это он и есть.

Эта самая мысль меня и озарила. И теперь подтвердилась. Перед нами был тот самый тип, что десять лет назад осенью приезжал сюда в поисках купеческого золота.

Самсонов нахмурился:

— Кто это есть? О ком речь?

— Товарищ старший лейтенант, — счастливо улыбнулся я. — Давайте вернемся в деревню, там спокойно потолкуем. А этого, — кивнул на поникшего Башмакова, — нужно стеречь, как зеницу ока.

Самсонов подумал — и внял голосу разума.

— Хорошо, — согласился он. — Только быстро с машинами разберемся…

«Наш 'Блитц» дружно вытолкали из сугроба. «Трофейный» оказался поврежден, пришлось брать его на буксир. Легковушка, к общему удивлению, хотя немного и пострадала в бою, завелась самостоятельно. Баррикаду временно разобрали. И колонной покатили в деревню.

В клубе я лично втолкнул «потомственного почетного гражданина» в кабинет председателя. Сказал Русакову и Самсонову, что разговор должен быть очень приватный. А Рекс расположился возле двери в коридоре. На страже.

— Товарищи начальники, — сказал я, — вот он, ответ на наши вопросы. Давай-ка, Прокофий Михалыч, излагай начистоту. Не стесняйся.

Прокофий Михалыч, видать, был мужик-то неглупый, успел прикинуть, что к чему. Смекнул, что если сейчас раскроешься, то поживешь подольше. А за это время можно что-нибудь придумать.

И он наполовину честно признал: ему стала известна тайна клада. Причем тогда, в тридцать первом году, как говорится, слышал звон, да не знал, где он. Искал наудачу, вызвал подозрения — пришлось сматывать удочки.

— А уж после-то я узнал точно. Хотел приехать… Но тут война, все такое…

Полуправда заключалась в том, что Башмаков упорно уверял — он раскрутил немцев на поиски золота, получив задание от некоего подпольного центра в Пскове…

— Хорошо, — решил проверить я его. — С кем из центра вы были на связи? Назовите-ка имена. Не стесняйтесь, — повторил я. — Тут все свои.

Искатель сокровищ покрутил-поюлил, однако неожиданно признался:

— В полиции там один человек есть. Должность — констебль. Ну, это примерно как становой пристав по-старому…

Здесь я ощутил неясное предчувствие. Констебль? Ну-ка, ну-ка…

— Фамилия, — негромко молвил я. — Не тяни. Фамилию называй.

— Фамилия — Петров.

Оп-па! В точку. Вот тут и думай.

Самсонов скосился на меня. Я чуть заметно подмигнул: верно. Есть такой. Знаю. Не соврал.

— Ладно, — сказал я. — К этому еще вернемся. А теперь главное. Где находится клад? Точное место.

Башмаков взглянул на меня и сделал такое умное лицо, будто собрался поведать миру свой взгляд на устройство Вселенной.

Тут он, видимо, был не прочь поговорить о логике и вдохновении, которые привели его к цели, погордиться этим. Но нам все это было совершенно неинтересно. Особенно Самсонов, как человек военный, не потерпел словесных переплясов:

— Ты не тяни, не мути воду. Не надо рассказов, повестей там всяких. Говори коротко и ясно: где?

Мы с Рексом невольно затаили дух: ну? Что скажет?

И не удивились, когда он ответил:

— Там два дуба есть таких огромных… Говорят, с семнадцатого века растут. Два… да.

В этом месте он как будто слегка запнулся. На полсекунды, не больше. И продолжил:

— Да. Так вот под одним из них. Десять шагов к северо-востоку.

— Под ближним или дальним? — немедля спросил я.

— Под дальним, — столь же мгновенно ответил он.

— Точно? — переспросил Русаков.

— Точнее не бывает.

Ответ прозвучал уверенно, даже заносчиво.

Я вмиг восстановил в памяти оба этих дуба. Один от деревни поближе, другой чуть подальше. Метров сто разницы.

Самсонов вскинул руку, глянул на часы.

— Если так… — промолвил он, — то тянуть нечего. Товарищ председатель! Нужны ломы, лопаты, веревки попрочнее. Человек пять надежных… Ладно! Людей возьму своих. С вас инструмент. И так, чтобы ни один лишний глаз не увидел. Только мы знаем.

Он повернулся к Башмакову:

— Ты тоже никому ни слова.

— Ну, что вы! Железно. Могила!

От Рекса вдруг прилетело легкое недоумение.

«Рекс, что там?»

«Да опять Костя…»

Черт возьми. Что там вечно с этим Костей⁈

Из краткого доклада Рекса следовало: Костя вновь сунулся в коридор с озабоченным видом. Увидал пса, вроде бы как замешкался. Так мимолетно, что не понять. И вмиг исчез.

Странно. Пустяк? Как будто да. Но что-то зацепило меня в этом.

Впрочем, морочиться загадками и догадками было некогда. Зимний день короткий, надо поспешать.

Председатель Русаков, проявив организаторские чудо-способности, решил вопрос с инструментом. Нашлись ломы, лопаты, веревки, причем в режиме максимальной секретности. Пока Самсонов распоряжался, организуя надежную караульно-постовую службу вокруг Загорья, Русаков сумел доставить все это к клубу и без привлечения внимания загрузить в кузов «нашего» грузовика. С только что взятым «трофейным» несколько человек азартно возились, пытаясь исправить повреждения.

Короткую экспедицию за сокровищами старлей решил возглавить сам.

— Кого берем? — спросил он меня.

— Михаила, — сразу сказал я. — Ивана. Остальных на ваше усмотрение, товарищ старший лейтенант.

Он возражать не стал, определил еще троих. Ребят здоровых и немногословных, включая водителя. Провел со всеми инструктаж.

— Рот на замке. Это понятно? Заранее предупреждаю.

И поехали. Провожатым в кабину Самсонов хотел взять меня, но я настоял, чтобы туда посадили Мишку. А я хотел ехать вместе с Рексом. Вдвоем бы мы крепче контролировали Башмакова, к которому у меня доверия так и не было. То бишь, здравым рассудком я понимал, что вряд ли он сбежит: во-первых, некуда, а во-вторых, ни малейшего интереса к тому у него нет… Однако, психологически мне было так спокойнее.

«Да я бы ему шага не дал шагнуть, — сказал мне Рекс. — Но если тебе так хочется…»

Так и сделали.

Ехать было недалеко. Но после остановки на обочине пришлось еще топать по снежной целине, таща тяжелый инструмент… Впрочем, тоже недалеко.

Вот они, два заветных дуба — красавцы, конечно. Высотой метров тридцать. Ствол — вдвоем не обхватить. Прямо как на Пушкинском Лукоморье, только что золотой цепи не хватает.

Миновав ближний, мы по сугробам прокарабкались к дальнему. Башмакова отправили в авангард, тропить дорогу. Рекс шагал замыкающим, контролируя ситуацию.

«Все в норме, хозяин», — докладывал он.

«Отлично».

Сам я следил за «почетным гражданином». Нет, у меня и мысли не было, что он выкинет некий фортель. Но не отпускало подозрение. Что-то здесь не совсем то. Что-то этот жук навозный мутит. Недоговаривает…

«Мне тоже так кажется», — откликнулся Рекс.

«Ладно, посмотрим».

Башмаков флагманом пробился ко второму дубу, задрал голову, придерживая рукой шапку-пирожок.

— Ох ты… — проговорил он в пространство, а затем нам: — Ну-с, товарищи военные, где тут северо-восток?

Разумеется, я сразу сориентировался по сторонам света, но вида не подал. Самсонов же на всякий случай оперся на науку. То есть, на компас. Данный прибор у него имелся.

— Так, — старший лейтенант определился. — Вот туда. Десять шагов, говоришь?

Прокофий Михайлович как-то странно озирался. И не сразу расслышал вопрос.

— Чего?.. А, десять. Да.

— Шаг — это примерно сантиметров семьдесят, — несколько пафосно промолвил старлей. — Пошли!

Старательно отсчитали эти семь метров. Я опытным глазом поисковика прикинул: верно. Так и есть.

— Ну, ребята, — велел Самсонов, — давай!

И закипела работа.

Разбросать сугробы, затем слежавшийся снег, добраться до земли — и это было нелегко. А уж когда начали долбить мерзлый грунт… Вот тогда все предыдущее показалось легкой разминкой. Вот теперь начался адский труд.

Короткий день начал тускнеть. Затем превращаться в сумерки. Но наша свирепая пахота приносила результат. Яма углублялась. И расширялась, конечно — ведь мы не знали точного расположения. Все приблизительно. Да ведь с логической точки зрения, еще и неизвестно — есть он этот клад, либо мы тут корячимся впустую.

Но должен сказать: логика логикой, а интуиция безмолвно подсказывала мне, что все это не зря. Что «золотая жила» — вот она. Работай, ребята!

Чуйка не подвела. Когда один из парней, невысокий, но плечистый здоровяк, в очередной раз с силой жахнул пешней в мерзлоту — звук получился вдруг совсем другой. Куда более резкий, даже с треском.

Парень замер от неожиданности.

— Ух ты! — вскрикнул он. — Товарищ старший лейтенант! Кажись, что-то есть.

Все пришли в движение, взбудоражились, как будто подключились к источнику электропитания. Особенно Башмаков. Его прямо залихорадило.

— Осторожнее, ребятушки, осторожнее! — покрикивал он. — Аккуратнее. Не повредите!

Теперь уже ясно было, что здесь что-то есть. В полумраке ямы постепенно стали проступать контуры деревянного сундучка, хорошо просмоленного, чтобы пробыть в земле много лет. Он и пробыл.

Выкапывать весь сундук было бы адски долго. Мы совершенно разумно сшибли у него крышку. Суетясь, мешая друг другу от нетерпения, ребята откинули эту крышку…

И обнаружили внутри большого сундука маленький сундучок.

— Ты смотри, — усмехнулся Ваня. — Прямо Кощеева смерть какая-то. Яйцо в утке, утка в зайце…

Маленький сундучок вытащили, поставили на снег.

— Тяжелый, зараза, — с удовлетворением констатировал здоровяк.

У этого сундучка был внутренний замок — то есть где-то должен существовать ключ. Но нашим ключом стал лом.

— Осторожней! Ребятушки, осторожней! — трепетал Прокофий Михайлович.

— Тебе-то что? — усмехнулся Самсонов. — Не твое имущество. Государственное.

— Так потому и переживаю, — вывернулся тот. — Не повредить бы. Я ж отвечаю за эту операцию перед подпольем!

Старлей только рукой махнул.

Тем не менее по сундучку стучали в самом деле аккуратно. И добились своего. Взломали. Подняли крышку…

— Твою мать! — потрясенно ахнул кто-то.

Ящичек, хоть и небольшой, был плотно набит золотыми монетами с профилями императоров Николая II и Александра III — сына и отца.

Сбылось! Не подвело предчувствие.

Рекс тут же радостно подтвердил это.

«Хозяин, это и есть золото?»

«Оно самое».

— Ну! — возликовал Башмаков. — Что я говорил!

— Так, — сдержанно промолвил Самсонов. — Быстро в машину. Инструмент не забыть.

И мы устремились к «Блитцу».

На обратном пути ребята взбудораженно болтали о находке, кто-то пустился вспоминать небылицы, сибирскую Золотую Бабу… А у нас с Рексом шел совсем другой разговор. Пес мгновенно ловил мои мысли:

«Ты что, хозяин? Чем-то обеспокоен?»

«Ты знаешь, — на полном серьезе ответил я, — не могу понять…»

Я вправду не мог понять, что не так. Вроде бы все вышло как нельзя лучше. Искали клад — нашли клад. Все точно! Что не так?

«Что?..» — эхом повторил Рекс.

«Вот и думаю».

Анализ в нашем кентавре — это, понятно, по моей части. И я вскоре определил, что не так.

Странно повел себя Башмаков.

Он притих, задумался. То есть, внешне это выглядело бы совершенно обычно, но во мне-то работал кентавр. И он в который раз подтвердил то, что угадывалось раньше.

Башмаков не говорит нам всей правды. Что-то еще у него есть темное за душой.

Но что⁈

Вот этого мы пока раскусить не могли.

Тем не менее, по возвращении в деревню я так и сказал Самсонову:

— Товарищ старший лейтенант. Этот тип мне доверия не внушает. Его надо стеречь.

— Конечно, — согласился старлей. — Организуем. А ты, Крылов, до утра можешь отдыхать. Поработали неплохо. Всем, кто участвовал — краткосрочный отпуск.

Он скуповато улыбнулся, давая понять, что про «отпуск» — шутка. Но и полсуток отдыха — на войне совсем неплохо.

И мы с Рексом пошли домой.

Там, конечно, было здорово. Тепло, уютно, даже сытно. Конечно, деликатесов не было, да и того, что было не в избытке. Но уж мама постаралась.

Тревога не отпускала меня. Конечно, я не подавал вида. Улыбался, ел с аппетитом, говорил о том, что мы теперь — земля свободы, партизанский край, освободившийся от оккупации… Но в глубине души кошки скребли. Как минимум один маленький котенок.

С тем и легли спать.

И сон был тревожный. В образы он не воплощался, но была атмосфера беспокойства, больше всего похожая на грозовое небо. И уснуть толком не мог. Засыпал, ворочался, просыпался, снова засыпал. С досадой чувствовал, что от такого сна немного толку. Организм не расслабляется, не отдыхает. Однако все же вроде бы уснул.

И проснулся. Как будто толкнули в бок. Но в следующий миг осознал, что толкнули меня слова Рекса.

«Хозяин! Хозяин!»

«Я здесь. Что случилось?»

«Боевая тревога».

«Говори».

Рекс сам не понял толком, что случилось. Он тоже дремал — а собачий сон чуткий, спасибо волчьим генам. И он тоже проснулся как от толчка. И вмиг смекнул, что этот толчок — результат чего-то, чего он еще не понял.

«Но я точно знаю, что это в клубе случилось. Там что-то произошло».

На раздумье мне хватило секунды.

«Ты готов?»

«Да, хозяин!»

«Я собираюсь».

Конечно, я слегка переполошил дом. Пацаны не проснулись — мальчишеский сон такой, что из пушки стреляй, не разбудишь. А мать, конечно, пробудилась.

— Господи, Егорка… Что случилось⁈

— Спи, мам. В отряд надо срочно.

И кое-как убедил, что прибежал нарочный, поднял Рекса, а уж тот меня. Отболтался, короче. И мы с Рексом припустили по глухо спящей ночной деревне к клубу.

Три часа ночи. Самое нехорошее время по древним поверьям. Когда нечисть еще не убралась к себе с «третьими петухами», а незримо бродит по Земле.

В окнах клуба тускло мерцал свет. Но тишина стояла такая же непрошибаемая, что по всему Загорью.

Я рванул дверь — в нос шибануло спертым жилым теплом, керосиновым угаром. Мелькнула нелепая мысль — уж не угорели ли⁈ Да не должны.

— Эй! Есть кто живой? — сердито крикнул я.

«Живы, живы, — успокоил меня Рекс. — Дрыхнут только. Но… что-то не так… А! Хозяин, я понял: отсюда кто-то вышел. Совсем недавно».

Час от часу не легче. Ладно, разберемся.

На мой зов кто-то суетливо зашевелился, светотени от лампы причудливо заметались по помещению. Через пару секунд появился очумевший спросонья парень с керосинкой в руках.

Это был шапочно знакомый мне боец из третьего взвода.

— А?.. — испуганно произнес он. — А который час⁈

— Три примерно, — холодно молвил я. — А что?

— Уй, ё… — совсем растерялся парень. — Это… это чего, выходит, проспал я? Ой…

— Ну-ка, с этого места подробнее.

Выяснилось, что незадачливый часовой должен был в два часа ночи сменить предыдущего дежурного.

— Так он же должен был меня разбудить! Почему не разбудил? Не знаю!

Мои нехорошие предчувствия стали обретать форму версии. Пока смутной.

— Кто? Кого ты должен был сменить?

— Кого? Да Костю…

— Костю⁈

Картинка начала складываться еще яснее.

«Хозяин! — внезапный посыл от Рекса. — Я понял: это Костя ушел. Он отсюда вышел! С кем-то».

Мысль моя заработала бешено.

Часовой тайно покинул пост. С кем-то. Что это значит?

Мгновенный анализ. И синтез:

Костя мог сбежать только с Башмаковым.

— Где Самсонов? — спросил я.

— Тут… должен… — затрепетал горе-караульный.

— Буди.

Подняли старшего лейтенанта. Как подобает военному человеку, он проснулся мгновенно. Я поведал ему о своих подозрениях:

— Товарищ старший лейтенант. Вот какое дело…

Версия: Башмаков с Костей каким-то образом успели снюхаться на почве клада. Подлец Башмаков сказал нам полуправду: на самом деле хитрый Лапин зарыл два клада под обоими дубами. «Почетный гражданин» поступил совершенно логично: как в шахматах, «пожертвовал фигурой». Сдал нам один клад, утаив другой. И теперь вот сделал свой настоящий ход.

Старлей соображал быстро:

— Подъем! Боевая тревога!

Через минуту весь личный состав, находящийся в клубе, был поднят. Тщательно осмотрели все помещения. Все были на месте, кроме партизана Константина Шилова и задержанного Прокофия Башмакова.

Разумеется, никаких видимых доказательств, что они пошли отрывать второй клад, у меня не было. Но и сомнений в том не было тоже.

Самсонов велел:

— Ну-ка, посмотрите ломы и лопаты. На месте?

Лома и двух лопат не хватало.

Ну вот и доказательства.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я. — Разрешите сформировать группу преследования?

Тот размышлял секунд пять:

— Группу… Кого предлагаешь?

— Ну, мы с Рексом. Он по следу пойдет точно. Кондратьев, Лукашин. Еще пару человек. Чуть подождем, пусть они начнут раскопки. Мы же точное место не знаем.

— Хорошо, — согласился он. — Только старшим группы пойду я.

Он передал начальство над Загорским гарнизоном одному из партизан — серьезному основательному мужику по фамилии Дородных. А группа под его началом пошла по следу.

Нечего и говорить, что об использовании автотранспорта не могло быть и речи. Шли пешим порядком. Соблюдали тишину и светомаскировку. Рекса я пустил по следу — то есть, сделал вид. На самом деле кентавр работал, что там говорить. Усиленным зрением я и Рекс отлично видели в темноте. Но оторваться от группы не могли, конечно. Приходилось держать темп «по последнему».

Впрочем, медленный ход сейчас нам был даже на руку. Пока эти два негодяя доберутся, пока начнут раскопки, пока найдут клад… Пусть пороются. Нам работу облегчат.

Ну, Костя, подумал я, ну Шилов! Недаром какое-то подозрение у меня к нему было. И ведь боец-то он неплохой, даже хороший, ничего не скажешь. Но вот как бывает: будучи хорошим партизаном он про себя лелеял мечту выкопать клад и удрать с ним. Бывает и такое.

И тут у меня впервые мелькнула мысль: а ведь Шилову ничего не стоит убить Башмакова, если они найдут второй «золотой схрон». Не скажу, чтобы я так уж ценил жизнь этого прохвоста — но если он не врал про Петрова, то здесь может быть интересное продолжение. За эту ниточку стоит потянуть.

Рекс шел по следу уверенно. Правда, вел его и нас не столько нюх, сколько наша с ним общая память — все тот же кентавр. Но в данном случае это без разницы.

Какую-то часть пути мы прошли по дороге, потом свернули в снег. Пошли перелесками, буераками. До легендарных дубов было еще не близко, но мы с Рексом вовсю напрягали слух, пытаясь хоть что-то расслышать — однако слышен был только глухой шум ночного зимнего леса. А видимость стала получше: облака рассеялись, проглянула Луна.

Надо отметить, что и мы двигались практически бесшумно. И приближались к цели. И вот мы с Рексом уже начали улавливать звуки.

Я остановился, предостерегающе поднял руку. Все замерли.

— Слышите? — шепнул я.

Но кроме нас, никто ничего не разобрал. А я уже не сомневался: мы слышим звуки раскопок.

И вот уже вершины двух гигантских деревьев показались над лесом. Мы порядком вымотались, но все сознавали ответственность задачи. Двигались так же беззвучно.

Ну вот и ближний дуб. Для нас с Рексом — сумерки, для прочих — тьма непроглядная. Но неразборчивые голоса слышали уже все.

Самсонов дал всем знак остановиться.

В тишине уже отчетливо слышны была возня и голоса.

— Слушай меня, — прошептал старлей. — Сейчас одним броском достигаем цели. И берем этих гадов с поличным. Рассредоточиться!

Мы выстроились в цепь с интервалом метр-полтора.

— Вперед! — скомандовал Самсонов.

В «сумерках» зрение кентавра работало отменно. Я увидел, что двое копошатся в яме, отрытой меньше, чем по колено.

Конечно, оба встрепенулись. На лице Башмакова я отчетливо увидел растерянность и отчаяние. Номер не прошел. Обмануть не удалось.

Костя, напротив, словно бы окаменел. На миг. И лицо стало как гранитное.

— Руки вверх! — грозно проорал Самсонов. — Бросай оружие!

Последнюю фразу он выкрикнул как будто по инерции. Оружия в руках «черных копателей» не было.

Однако выкрик старлея будто что-то включил в нем. Он стремительно нагнулся — и в руках возник автомат. Немецкий МП-40.

От нас до ямы было метров десять. Две секунды бега.

Но Косте хватило одной.

Короткая очередь пресекла жизнь пройдохи и мошенника Башмакова. Он попросту мешком осел в яму. А Костя вскинул автомат стволом к нам.

— Берегись! — крикнул я, бросаясь вправо. Рекс повторил мой маневр.

Я тоже вскинул ППД, целя предателю по ногам.

Теперь только так я называл его — «предатель».

Он опередил меня на доли секунды. Его очередь хлестнула в нашу сторону. Я услыхал чей-то вскрик — не видя, чей. А мой палец уже нажал на спуск.

Попал я точно куда целил: по коленям. Изменник как будто сломался ниже пояса — а собственно, так оно и было. Стержень опоры перебит, тело падает. Чистая физика.

Упал. Огонь прекратился. Я ринулся вперед, а Рекс опередил меня — понятно, надо было брать ренегата живым, как источник информации.

Я еще не сильно и думал про эту информацию. Но мысль была. Задним планом, вскользь, почти призраком — но была.

Правда, я и представить не мог, что случится сейчас.

А случилось вот что:

Этот гад вдруг ткнул ствол МП себе в левую глазницу и нажал на спуск.

Кратко ударила очередь. Три патрона.

Пули разметали мозги и осколки черепного свода по снегу, создав кошмарный натюрморт.

Рекс тормознул всеми четырьмя лапами:

«Хозяин! Ты смотри, что он сделал, подлец!»

«Да вижу».

Видели это в деталях только мы с ним — для остальных была хоть и лунная, да ночь.

Впрочем, суть была ясна. Самсонов подтвердил это горестной матерщиной. Это ему было не свойственно, но здесь уж случай из ряда вон выходящий.

Два трупа на ровном месте.

Ведь если вдуматься — зачем Косте стрелять Башмакова, а потом самому кирдыкнуться? Какой смысл?..

Ладно, себя завалил — понял, что за такие дела в партизанской правовой системе вышка. И решил не утруждать наш трибунал… И плюс еще такая последняя месть: вот вам информация! Выкусите.

Я зацепился за эту мысль, еще не до конца ее догоняя. И Рекс подхватил:

«Хозяин, тут что-то не то… Зачем он застрелил его и себя?»

«Думаю, брат. Есть над чем, это верно».

Но сперва надо было разобраться с кладом.

— Так, ребята, — распорядился старлей. — Мертвяков в сторону, и копаем. Должны найти!

Оказав первую помощь раненому — его ранение оказалось легким — мы рьяно взялись за дело. Скоро стало жарко. Долбить мерзлую землю — работенка еще та. Но нас подстегивал стимул. Должны найти!

Терпение и труд все перетрут — не знаю, насколько справедлива эта пословица вообще, но в данном случае оправдалась на все сто. Не меньше полутора часов мы ковыряли мерзлоту, не забывая при этом нести боевое охранение. На этом настоял Самсонов и был совершенно прав. Такого рода предосторожность необходима абсолютно.

И вот через полтора часа я, раскалывая ломом обледенелый грунт, ощутил, что железное острие ударило по чему-то твердому.

— Есть! — задыхаясь, сказал я.

— Давай, Крылов, — засуетился Самсонов. — Помочь?

— Не надо, сам.

И вскоре проступили очертания сундучка — побольше размером, чем был под дальним дубом. Покойник Башмаков точно поступил как квалифицированный шахматист: пожертвовал фигурой послабее, чтобы выиграть крупную.

Всех охватил азарт. Меня сменили. Ребята торопились, чертыхались, промахивались. Тем не менее, сундук мало-помалу проступал из земли. И с него знакомым способом стали сбивать прочно закрытую крышку.

Купец Лапин был, видать, человек основательный. Да преуспевающий предприниматель другим быть и не может. И к сокрытию богатств подошел солидно. Разумеется, и здесь оказался второй сундучок внутри первого. Оба хорошо просмоленные, и за четверть века совсем не подвергшиеся гниению. А во втором, как следовало ожидать — те же золотые империалы, полуимпериалы, и даже монеты достоинством 15 рублей и 7рублей 50 копеек — плоды денежной реформы Сергея Юльевича Витте.

Да, здесь золотой запас был побольше, чем в первой находке.

— Надуть хотел… — с удовольствием проскрежетал Самсонов. — Ага, как же. Сам себя надул через заднюю кишку.

Это он про Башмакова, разумеется. В целом верно, но меня во всей этой истории смущало…

Нет, пожалуй, так не скажешь. Не смущало. Интересовало. Как же эти двое успели слиться в кладоискательскую бригаду⁈

«Ведь не могли они это сделать так быстро, а?» — рассуждал я в пространстве кентавра.

«Не могли,» — соглашался Рекс.

«Значит?..» — но тут моя мысль пока останавливалась. Единственное, что я мог предположить — что Башмаков ехал конкретно к Шилову. Имел задачу выйти с ним на контакт.

И потому, когда Самсонов принял самое естественное решение: обоих мертвяков свалить в уже готовую яму и закидать землей и снегом как получится — я притормозил это дело.

— Погодите. Товарищ старший лейтенант, надо бы обоих обыскать тщательно.

— Тоже верно, — вмиг сообразил он. — Ну-ка, ребята, взялись.

И сам не побрезговал. Мы вправду прошерстили обоих, однако не отыскали ничего, нас интересующего. Два вообще ничего. С тем и похоронили без всяких почестей.

Тем самым ничего общего между покойниками установить не удалось. Но я сознавал, что должно быть. Надо искать. Дело времени.

А пока пришлось разбираться с текущими делами. Прежде всего — с золотом. Необходимо было сообщить на Большую землю. То есть, сперва — в Тимошкино или Шарово. Радиостанции в Загорье не было. По здравому смыслу — надо было доставить туда наши трофеи.

— Золотой эшелон, — сказал Самсонов полушутливо-полусерьезно. — Давайте думать, как это сделать.

За несколько минувший дней я стал кем-то вроде тайного советника в нашей Загорской системе управления. Если считать, что Русаков — глава законодательной власти, Самсонов — глава исполнительной, то я при них обоих консультант.

Вот и сейчас мы заседали в кабинете Русакова в клубе. Тема: как связаться с Тимошкино и как доставить туда золото. В общем-то, единая тема. Две стороны одной медали.

Территория, в сущности, ничейная. Неконтролируемая. У немцев не хватает сил подчинить ее себе… но и мы пока не можем похвалиться тем, что твердо владеем ею. Ехать на машине? Рискованно. Она сразу же привлечет внимание. Да и привлекала уже. Раз повезло, два повезло, в третий раз может не повезти. А нам на чрезмерный риск идти нельзя ни в коем случае. Слишком ценный груз нам доверен.

Эти соображения пробежали во мне в две-три секунды.

— Товарищи начальники, есть предложение.

И предложил создать на самом деле «золотой эшелон»: санный обоз из двух-трех «лошадиных сил». Вроде как крестьяне из одной деревни гуртом едут в другую, везут… что?

— Да зерно хотя бы, — подхватил Русаков. — Рожь. Овес. Здесь все подходит. В этом году… То есть, осенью сорок первого — урожай у нас отличный был. Так что прикрытие самое толковое.

— Сможем снарядить обоз? — с надеждой спросил старший лейтенант.

— Сделаем, — уверенно ответил председатель.

Видно было, что идея захватила его.

И сделали. Организатор из Русакова был отменный. Обычные деревенские сани, запряженные невзрачными деревенскими лошадками. Три. Стали подбирать «экипажи». Самсонов вызвал меня для разговора с глазу на глаз.

— Крылов, — сказал он, — хочу доверить это дело тебе. Ты парень надежный, на тебя можно положиться.

— Постараюсь оправдать доверие.

Оба сундучка с золотом установили на сани, сверху набросали сено в качестве элемента комфорта для пассажиров, еще выше — груз: мешки с овсом и рожью. Тоже плацкартные места.

Конспирация полная. Обычные крестьянские сани. Двое остальных — точно такие же. Группа восемь человек. Я, Миша, Ваня, еще один парень из отряда, Вася Сидоров, отлично зарекомендовавший себя в боях. И еще четверо наших, то есть, Загорских мужиков. Разного возраста. Чтобы обоз выглядел правдоподобно. Он так и выглядел. Трудно представить себе что-то более мирное, чем эти трое саней и восемь мужиков и парней на мешках с зерном… Залегендировались идеально. Оружие, конечно, с собой: под мешками, под сеном, спрятано так, чтобы выхватить мгновенно. Но со стороны не видно.

Самсонов придирчиво осмотрел кавалькаду.

— Ну, годится, — заявил он. — Все, давайте. Ни пуха, ни пера!

И мы поехали.

Было это на рассвете, в полумраке. Когда еще не вполне рассвело. Мороз был не очень сильный, оделись мы тепло, продуктов прихватили достаточно — в мирное время путешествие было бы приятной такой прогулкой…

Только вот время не мирное. И шанс доехать благополучно равен шансу напороться на неприятности. Ну, а в этом случае — по обстановке.

Мы с Мишей ехали вдвоем в середине колонны. Ну и Рекс, понятное дело. Спереди и сзади — по трое в санях. Я на всякий случай пристроился так, что оба сундучка с сокровищами — вот они, под локтем. Чтобы чувствовать.

Мишка правил лошадью. По некоторым мельчайшим приметам я видел, что его разбирает желание поболтать о чем-то очень интересном, но он не решается.

Я подгонять не стал. Захочет — скажет.

И он сказал.

— Слышь, Егор, — наконец заговорил он. — А как ты думаешь, вот это… — он выразительно мотнул головой в мою сторону, — вот это золото все, оно в пересчете на наши деньги сколько будет стоить?

— Даже не знаю, Миш. Но лишними для казны не будут, это точно. Может, в целом для страны не сильно много, но сейчас любая копеечка важна. А тут не копеечка, сам понимаешь.

Мишка промычал нечто, но явно думал о чем-то своем.

Между тем морозное, солнечное утро вступило в свои права. Едем. Все как надо, одна только печаль: никого. Ни попутных, ни встречных, ни поперечных. Как будто по какой-то безлюдной земле едем, где духа человечьего нет. Да и зверей и птиц что-то не видать.

«Они тоже войну чуют, — подал беззвучный голос Рекс. — Лесные звери сразу догадываются, что у людей что-то не то. Что гром гремит, гроза идет. Тогда они поглубже забиваются в леса».

«Разумно…» — согласился я.

В полдень приостановились — коням дать отдохнуть, покормить их, самим перекусить. На Рекса, между прочим, паек тоже был выделен — пес давно уже воспринимался членом отряда. Пообедали, поехали дальше.

«Белое безмолвие» не то, что угнетало, но вгоняло в сон. Я чувствовал, что меня клонит, встряхивался, проверял то оружие, то золото. Конечно, никуда все это деться не могло, но — бдительность. Не повредит. Держал себя в тонусе. Старался все контролировать.

Но первым встрепенулся все-таки не я, а Рекс.

«Хозяин, — услыхал я, — встречные!»

Кентавр сработал как радар особой чуткости — я даже не звуки расслышал, но уловил призрак встречного движения вдали, за километр с лишним. А через несколько секунд различил и мягкий конский топот по заснеженной дороге.

Топот устойчиво приближался.

— Миша, — окликнул я, — нам навстречу едут.

Рекс поднял голову, тихонько заворчал.

Мы тут же просигналили соратникам.

— Быть наготове, — распорядился я.

Теперь торопливый конский топот слышали все, но видеть не видели. Дорога делала поворот влево, а по бокам высились сугробы.

«Хозяин… — тревожный посыл Рекса, — мне не нравится. Не те люди. Мутные».

«Принял, Рекс. Разберемся».

Мне тоже не понравилось. Рекс не ошибется. Флюиды эмоций чует безошибочно. Значит, от незримых встречных веет нехорошим.

Но и мои ребята подобрались — я это видел. Врасплох не застанешь.

По идее, и встречные должны были услышать нас. Ведь целых три лошади! Фырканье, топот вразнобой — не спрячешь.

Вот и поворот. Наша первая подвода повернула, за ней мы…

Навстречу бежали одиночные сани, зато в них набилось человек семь-восемь.

— Стой! Сто-ой!.. — разноголосицей завопили они при виде нас.

Да, Рекс в подозрениях своих был прав. Странная разношерстная компания. Вооруженная. На вид — обычные деревенские мужики. Только с оружием. Кто старше, кто моложе. Дисциплины, той спаянности в движениях, что неуловимо видна в действиях опытного боевого подразделения, у них и в помине не было.

Партизаны?..

Но нет ни одного знакомого лица. И уж наверняка кого-нибудь из «Буденновца» или «За Родину!» я бы узнал, тем более не говоря о наших.

— Стой! Стой, говорю! — и мат-перемат.

Крики бессмысленные, потому что на узкой дороге просто так не разъехаться. Так и так встанешь.

Остановились.

— Кто такие? Куда едете? — проорал здоровенный детина со злой небритой рожей, держа наизготовку Мосинский карабин.

«Хозяин, это не наши!»

Я это понял. Но и на полицаев не похожи. Черт знает, какая-то третья сила.

Пока мы с Рексом приходили к выводам, в диалог с неизвестными вступил Мишка. И сыграл хорошо, прямо артист:

— Мы-то? — испуганным дрожащим голосом. — Мы из Загорья. Вот зерно везем на продажу. В Шарово. Ну, на обмен, как получится.

Некая мысль промелькнула в глазах небритого. Он явно был главарь этой шайки, причем такой, что ему не просто подчинялись, а рта раскрыть не смели. Все прочие молчали как рыбы.

— Зерно, говоришь, везете? — переспросил главарь. — Какое?

— Ну как какое? — Мишка сработал под деревенского лопуха: взгляд бессмысленный, рот приоткрыт. — Всякое. На обмен…

— Дурак, — выругался небритый.

«Не дурак, а артист хороший», — отметил Рекс.

«Это точно».

В лице и глазах этого типа вновь мелькнуло нечто. Но иное. Решительное.

— Ладно. Считай, что привезли, — заявил он. — Разворачивайтесь и давай за нами.

Мишка растерянно бросил взгляды на нас — влево, вправо.

— Как это? — оторопело пробормотал он. — Мы в Шарово…

— Приехали, я сказал, — возвысил голос тип. — Поедете за нами.

Я проверил, как лежит под сеном ППД. Отлично. От «схватил» до «выстрелил» — секунда.

— Погодите, — сказал я. — Куда ехать? А вы кто такие? Объясните хотя бы!

Он вперил в меня грозный взор и ствол карабина.

— Это кому объяснять? — голос стал зловеще-приглушенным. — Тебе что ли?

— Хотя бы мне.

Моя правая рука без перчатки погрузилась в сено, легла на ложе автомата. Пальцы сразу же стали стыть, но ничего.

Взгляд небритого остановился на Рексе.

— Твой пес, что ли?

— Естественно.

Тип взглянул на меня внимательнее.

— Кто мы, говоришь? Мы партизаны. Из отряда «Ястреб». Понятно?

— Да.

Мне вправду стало главное понятно. Да и всем тоже.

Это враги.

Ствол карабина по-прежнему смотрел на меня.

«Рекс, броском вцепись ему в колено. Или ниже. И сразу в сторону».

«Есть».

И он рванул так, будто в нем сработал твердотопливный ускоритель.

Конечно, это энергия кентавра. Обычный пес так бы не смог. Но Рекс и не был обычным. Миг — и собачьи клыки сомкнулись на колене врага. Хруст костей.

Мгновенный шок у всех, кроме меня.

Я выхватил автомат, снятый с предохранителя. Почти не целясь, очередью — на!

Конечно, я боялся зацепить Рекса. Поэтому шарахнул повыше, и часть пуль унеслась в небо. Но одна-две — зацепили, главарь мотнул башкой так, словно дернулся от осиного жала.

А Рекс тактически сработал безупречно. Шокировав и обездвижив главаря на пару секунд, он метнулся вниз и влево, уйдя из зоны огня. А эти две секунды и решили все.

Мишке хватило секунды, чтобы выхватить автомат. И мы с ним уже вдвоем открыли кинжальный огонь.

Нас поддержали парни с передней подводы. Задние чуть замешкались, но это уже не имело значение.

Главарь наверняка был единственным, кто хоть как-то цементировал этот сброд в подобие команды. Его не стало, и вмиг рассыпалось все.

Конечно, наш огонь перепугал лошадей. Смирные деревенские лошадки от такого ужаса заметались беспорядочно, тоже, должно быть, пережив шок на всю оставшуюся жизнь.

Полминуты хаоса — в котором, впрочем, я разобрался четко. Наша лошадь понесла вперед, в стрессе не соображая, куда несется, налетела на передние сани. Но мы с Мишкой успели спрыгнуть — и били на поражение уже с земли. То же самое проделал справа от нас Ваня. Огонь был сокрушительный, противник ничего не мог нам противопоставить, кроме истеричных воплей:

— Сдаемся! Не стреляйте! Сдаемся!

— Коня не зацепите! — крикнул я своим парням, разумея теперь уже трофейную «лошадиную силу».

Эта «сила» здорово нам помогла: обезумев от ужаса, конь бросился куда глаза глядят — то есть в сугроб, где и завяз, не в силах тянуть за собой сани. Бился, отчаянно и бесполезно пытаясь вырваться из упряжки. Но этим сумасшедшим рывком он опрокинул всех пассажиров — а уж дальше дело за нами.

— Прекратить огонь! — скомандовал я.

И враз наступила тишина.

— Ребята, лошадей успокойте, — велел я. А сам подошел к поверженным, и бездыханным, и трясущимся от страха. Окинул взглядом.

Четверо наповал. Один при последнем издыхании. Двое допрососпособны.

— Так, — сказал я. — Кто такие?

— Мы?.. — дрожащим голосом спросил один.

Я пропустил мимо ушей глупость вопроса. Из двух пленных выбрал того, кто промолчал — у него физиономия была более осмысленная.

— Фамилия! — уже не вопрос, а приказ.

— Павлухин! — отрапортовал он лежа, не смея встать.

Говорить мне с ним было противно, но надо. И через пять минут я знал суть дела.

Эта банда — она действительно такова и была. Банда. Главарь, которого я завалил, он полицай. Из военнопленных. Павлухин признался, что не знает его историю, но по некоторым отрывочным данным можно понять, что в лагере этот…

— Как его зовут?

— Горюнов. А зовут… То ли Анатолий, то ли Андрей… Вот черт его знает. Да я и не спрашивал.

Так вот, похоже на то, что Горюнов сам напросился к лагерному начальству с темой добровольного перехода на службу. Немцы к подобным перебежчикам относились настороженно, и с распростертыми объятиями их не встречали. В чем разумеется, логика была: мало ли какая игра спецслужб может крыться за такими просьбами… И потому желающих подвергали жесточайшим проверкам. Выводили их на грань жизни и смерти и смотрели как себя поведут. Иным говорили — мол, мы вас раскололи, вы явный большевистский агент. Вследствие чего становитесь-ка к стенке. И ставили, и стреляли — поверх головы. Добивались момента истины.

А кого-то отправляли на свирепые карательные акции. Другими словами, стремились измарать в крови так, чтобы потом о прощении даже мысли не возникало. И уж, ясное дело, участие в расправах немцы старались по полной программе задокументировать, прочно привязать предателя к преступлению. Должен понимать: обратной дороги нет. Вход бесплатный, а выход — смерть.

Конечно, столь крепкие оковы надевались спецслужбами Третьего рейха на тех, с кем планировали глубокую, ценную работу в качестве будущих нелегалов. На рядовых полицаев столько времени, сил и средств не тратили. Но и этих старались «повязать кровью», бесспорно.

Вот и Горюнов — похоже, что он был из таких, повязанных. Не местный. Его прислали в один из полицейских пунктов, куда правдами и неправдами загнали нескольких местных.

— И вас тоже? — спросил я.

— Ну… да, — неохотно промямлил Павлухин.

— А его фамилия как? — кивнул я на второго, смотревшего взглядом перепуганного зверька. — Или ладно, пусть сам скажет.

— Фаддеев, — плаксиво сказал тот. — Фаддеев моя фамилия. Господин… то есть, гражданин… То есть, товарищ начальник. Прошу учесть… То есть прошу не убивать меня. То есть, нас. Мы ничего не делали плохого…

Я усмехнулся:

— Ну, сказки другому кому-нибудь рассказывайте. Плохое вы делали. Тихо! Молчать. Правду говорите. Тогда подумаю, что с вами делать.

Это их воодушевило. Не сомневаюсь, что они заговорили правду. Павлухин, точнее. Фаддеев оказался косноязычен, и я махнул на него рукой, чтобы заткнулся. А Павлухин рассказал следующее.

Горюнов решительно забрал всю власть в руки. Запугал всех. Подчиненные не смели не то, что перечить, слова сказать без его разрешения. А он организовал бизнес, если так можно сказать.

Он предложил… Или нет, «предложил» не то слово в данном случае. Он велел им стать шайкой. Продолжая числиться в полиции, они под видом партизан налетали на небольшие деревни — выбирали не ближние, а те, что подальше. Отбирали продукты, имущество — да все, что имеет хоть какую-то ценность. И так практиковали уже больше месяца. Контроля за ними практически не было.

В общем, картина была ясна. Предстояло принять решение.

Я осмотрелся.

Пока занимался допросом, ребята привели в порядок лошадей, успокоили их, а трофейные сани не без труда, но развернули в обратную сторону.

— Товарищ командир, — обратился ко мне Миша, строго соблюдая субординацию. — С мертвяками что делать будем?

— Снежные похороны, — сумрачно сострил я. — Подальше в сугроб, а там уж пусть звери и весна хоронят. Кстати, тут один…

Я шагнул у умирающему, и он в этот момент забился, захрипел в агонии — последней безнадежной попытке зацепиться за этот свет. Конечно, это было недолго. И он затих, избавив меня от необходимости исполнить смертный приговор.

Зато по двум другим надо было решать. И ребята выжидательно посмотрели на меня. Тяжесть принятия решения лежала на мне.

И я действительно задумался.

Никакой жалости к этим типам у меня не было. Самая никчемная человеческая труха. Та, у которой ни идеалов, ни убеждений. Плетутся по жизни, куда ветер подует. Подул так — занесло в шайку. Подул бы иначе — оказались бы в партизанах…

Вот это и перевесило. Я рассудил строго рационально: зачислить их в «штрафную роту» и пусть стараются искупить вину.

— Так. Этих доставим по начальству. Взять их под охрану.

И кроме того, я распределил личный состав по всем четырем саням, сформировав экипажи. Двух пленных разместили под охрану — и погнали практически без остановок, разве что ненадолго давая отдохнуть и поесть лошадям. Стало вечереть, потом темнеть. Спустилась ночь. Мы спешили и спешили, лошади измотались, мы устали сами. Рекс в какой-то момент насторожился:

«Хозяин, волчья стая неподалеку. Чую».

И в подтверждение того донесся протяжный, тоскливый волчий вой.

Вряд ли бы хищники решились напасть на нашу колонну, хотя черт его знает. Всякое могло быть. Но, видно, вожаком стаи был старый мудрый волк, взвесивший все «за» и «против» — и решивший «против».

Тем не менее, наши «лошадиные силы» этот вой подхлестнул. Кони от близости волков припустили как ошпаренные — откуда только силы взялись. Так что польза от Рексовой родни нам была.

А вот происшествий, слава Богу, больше не было. Уже глубокой ночью мы вкатили в Шарово — и надо же, на въезде нас остановила застава. Конечно, так и должно быть, но все же произвело впечатление: служба на партизанской территории налажена как часы.

Ребята были полузнакомые, из «За Родину!», однако все прошло благополучно.

— Кто из руководства поблизости? — спросил я.

— Комиссар, — был ответ. — Денисов.

Николай Семенович стал комиссаром объединенного партизанского отряда.

— Тогда срочно к нему. У нас важное донесение.

Комиссара пришлось будить, но дело того стоило. Да он и сам прекрасно все знал, поэтому, конечно, проснулся вмиг.

— Крылов! — обрадовался он нам. — Кондратьев, Лукашин! Живы, черти⁈

— Так точно, — улыбнулся я. — И здоровы. Двух пленных взяли.

— Где они?.. А, вижу. Ребята, под арест их пока, утром разберемся. А главное?

— А с главным, товарищ комиссар, надо пройти к вам.

— Ну, пошли.

И мы вдвоем прошли в кабинет Денисова, протащили туда оба сундучка. Николай Семенович запалил керосиновую лампу.

— Вот, — сказал я торжественно, предвкушая реакцию комиссара. И открыл оба сундучка.

Уж насколько был выдержан Николай Семенович, но тут и он остолбенел. Мне даже показалось, что у него готово вырваться нечто восхищенно-нецензурное, но все же он совладал с чувствами. Только молчал чересчур долго. А после молчания изрек:

— Да-а, это вам не фунт изюму… Ну что ж, надо срочно радировать. Сколько все это в пересчете на наши деньги, не знаешь? — почто один в один повторил он вопрос Лукашина.

— Даже не представляю.

— М-да. Вот и я так же… Ну, ладно. Молодцы, ребята, что сказать. Отдыхайте пока, а дальше толкач муку покажет.

Толкач показал муку вот какую.

Во-первых, Денисов немедля послал конного нарочного в Тимошкино, где находился Пашков. Во-вторых, Пашков принял точно такое же решение, что и комиссар — да ничего другого и ожидать нельзя. Срочно сообщать в Москву. Полетела шифрованная радиограмма, на которую ответ примчался практически мгновенно. Там, в Москве, были радостно ошеломлены нашей находкой — это очевидно. Из ответа явствовало, что нам надлежит ожидать спецпосланников за золотом, а факт наличия хранить в строжайшей тайне.

Вот насчет строжайшей тайны…

Самсонов строго инструктировал меня; я столь же сурово напутствовал бойцов из группы: о грузе золота никому ни слова, ни полслова! И все, конечно, клялись страшными клятвами. И конечно, деревенский телеграф уже понес информацию неведомо откуда. Теоретически никто никому ничего не говорил, практически — уже все знают. Ну, все-не все, но слухи струятся… Надо полагать, и в Москве понимали, что шило в мешке спрятать трудно. И золото следует забирать как можно скорее.

Я и здесь как-то негласно оказался в ранге советника при начальстве уже более высокого ранга: командире Пашкове и комиссаре Денисове. Это и понятно: не кто иной, как я организовал «добычу золота» — существенный, скромно так скажем, успех нашего партизанского соединения.

Поэтому я и оказался на совещании в самом узком составе: с командиром и комиссаром. Пашков объявил:

— В ближайшее время ждем гостей с Большой Земли.

И пояснил: принято решение командировать к нам высокого чина НКВД. В ранге майора. В системе званий НКВД это соответствовало комбригу, самому низшему званию высшего комсостава, в армии упраздненному. Хотя бригадного уровня политработники, военные инженеры, врачи, юристы еще по инерции оставались — их переаттестацию задержала война. Но в принципе звание между полковником и генерал-майором решили отменить. А в НКВД оно оставалось.

Вот такого «бригадного генерала» с Лубянки мы и ожидали. Должен прибыть на самолете У-2 — воздушном пролетарии, работяге, способном взлететь и сесть там, где любой другой аэроплан тех лет был не в состоянии. Детали уточнялись. Почти сутки Пашков не отходил от радиостанции — издергался, похудел. Понятное дело: на войне все меняется с каждым мгновением. И руководство пыталось решить задачу со многими неизвестными: где и когда перелететь через линию фронта, каков прогноз погоды, какова наилучшая площадка для посадки, кто будет пилотировать… Это и многое другое надо сопоставить, увязать… Двое суток без малого длились «оргвопросы». И наконец усталый, но довольный командир объявил:

— Все! Завтра летит.

Это он объявил командному составу и мне, формально к этому составу не относящемуся. Но меня на совещание пригласили.

Подробности были таковы.

Маленький биплан У-2 стартует с прифронтового аэродрома подскока днем. Погода неважная: ветер, метель. Почти нелетная. Для всех летательных аппаратов, кроме У-2. Этот способен летать почти при нулевой видимости. Риск, конечно. Вся надежда на мастерство пилота.

Местом посадки определили колхозное поле между Шарово и Тимошкино. На топографических картах оно присутствует — но карта картой, а в реальности, конечно, все опять же будет зависеть от памяти пилота и умению ориентироваться в полете.

В день прилета непогода разыгралась пуще прежнего. Прямо буран. Над равниной снежные вихри неслись как бешеные. Причем ветер был восточный, то есть для наших гостей попутный. Это пусть небольшая, но удача — экономия времени и горючего.

Командир, комиссар, еще человек десять, в том числе и я, пришли встречать на «летное поле». Рекса я не взял, незачем псу морозиться, пусть побалдеет в теплой избе. На связи мы с ним все равно были. Кентавр работал.

«Эй, дружище, как там у печки?»

«Здорово, хозяин, лучше не придумать!»

«Ну, грейся, отдыхай».

Пашков нервничал, хотя старался не подать вида. Да и все были на взводе. Нелетная погода — это и минус и плюс одновременно, неизвестно какой стороной повернется.

Я в режиме кентавра, конечно, воспринимал больше остальных. И резкий звук услыхал раньше. Еще очень слабенький, но ни с чем не спутаешь — задорное тарахтение небольшого авиационного моторчика.

Но я не стал опережать события. Через минуту услышат. И верно. Самым чутким оказался Яков Иваныч Масленкин — как и положено завхозу.

Он встрепенулся:

— Тихо, ребята! Кажись, летит?

Трескотня движка стала явно слышна.

— Летит! — счастливо подтвердил Пашков.

Но радоваться было рановато. Еще предстояла посадка в снежных вихрях, в условиях почти нулевой видимости.

«Ну, — попросил я про себя, — пусть все пройдет нормально!..»

«Все будет хорошо, хозяин», — немедля встрял Рекс, немного насмешив меня. Тем не менее, спасибо за поддержку. Так и сказал.

Самолетик, оборудованный лыжным шасси, вынырнул из-за леса внезапно, хоть все его и ждали. Покачивая «этажеркой» крыльев, пошел на посадку. Видно было, как пилот борется с ветром, со снежными зарядами, хлещущими в лицо — кабина открытая, только впереди установлено ветровое стекло из плескигласа. Летающий кабриолет.

— В стороны! — надрываясь, заорал Пашков. — В стороны!

Команда была правильной. Я, правда, и так стоял в стороне, но иные из наших очутились прямо на линии глиссады. Конечно, они вмиг брызнули в стороны, кто-то упал, вскочил, припустил дальше, оставив в сугробе валенок.

Биплан, оглушительно тарахтя, пронесся мимо в метре над землей… И вдруг почему-то круто пошел ввысь.

Кто-то что-то прокричал, но я не расслышал.

Сердце болезненно сжалось. В чем дело? Почему так⁈

У-2 призраком скользил в суматохе вихрей, внезапно напомнивших мне «Бесов» Пушкина… Кстати! Жителя этих мест, на минуточку. Прославленные им поместья Михайловское, Тригорское — не так уж далеко отсюда.

Плохо видимый самолет заложил крутой обратный вираж вправо. В иные мгновенья он и вовсе пропадал из вида. Но и по звуку, и по логике ясно, что пилот хочет продублировать тот же посадочный маневр.

Рядом со мной оказался разгоряченный Масленкин.

— Промахнулся… — с одышкой молвил он. — Сейчас на повторный… Должен сесть, это первый у него пробный был. Так неплохо, в общем. Второй заход должен получиться.

Все это было проговорено прерывисто и хрипловато, но авторитетно.

— Откуда такие познания, Яков Иваныч? — немного удивился я.

— А как же, — в голосе проявилась гордость. — Я же в гражданской авиации поработал! Завскладом на аэродроме… Ну, стоп! Пошел на повторную.

Самолет развернулся, пошел на снижение. Снежные бури все так же его мотали, но теперь я видел, что пилот «притирается» к снежной поверхности ниже и увереннее. Вот лыжи коснулись снега метров за двадцать до нас, машина чуть прыгнула, но сразу же вновь просела, как будто прилипла к земле. И заскользила, тормозя. Летчик свое дело знал.

— Есть! — облегченно воскликнул завхоз. — Ну, теперь все. Порядок.

Самолет остановился, летчик выключил мотор. Пропеллер замер. Стало тихо, если не считать буранных завываний.

Мы уже вовсю бежали к самолету. Кто-то восторженно голосил, размахивая шапкой.

Из пилотской кабины проворно выбрался летчик — рослый долговязый детина. Стянул через голову защитные очки-«консервы». Отчаянная улыбка сияла на багровом лице.

— Ну, — произнес он…

Дальше последовала длинная тирада, которую повторить невозможно по цензурным соображениям. А закончилась она так:

— Я уже думал — гроб!

К этому времени выбрался пассажир. Этот был невысок, коренаст, постарше. Сдержанно улыбался.

Командир подскочил к нему:

— Товарищ майор?

Тот улыбнулся чуть пошире:

— Старший лейтенант Пашков? Будем знакомы. Майор госбезопасности Астафьев. А это пилот наш. Капитан Волокушин.

Тот горячо объяснял Масленкину, с которым они быстро нашли общий язык:

— … видимость — почти ноль! Пошел по приборам. По памяти. Курс держу. Высота — метров сто. Ничего не видать! Летим в снежной каше. Только курс и расчетное время. Ветер попутный. Прикидываю. Слава Богу, в такой метели, кроме У-2 никто не летает. Хотя мотор наверняка немцы слышали. Но кто летит, куда летит⁈ — думаю, не узнали… Однако самолет замаскировать надо.

— Сделаем, — заверил Пашков. — Яков Иваныч! Возьми людей, загоните вон туда, в подлесок.

— Есть!

— А мы пройдем в деревню. Отдохнете с дороги.

— Не помешало бы, — усмехнулся майор. — Но прежде надо познакомиться с товарищами.

Командир представил всех присутствующих москвичу. Тот поздоровался с нами очень доброжелательно, сказал:

— Рад знакомству. Это только начало.

И глядя на его уверенное, властное лицо, я понял: да. Надо готовиться к большим событиям.

И верно, события понеслись.

Первым делом гость пожелал осмотреть партизанское хозяйство. В том числе лично проверить, как организована караульно-постовая служба. В тот же день, что прилетел, до вечера занимался осмотром и проверкой. Выводы свои, разумеется, не афишировал, хранил непроницаемое лицо, но «деревенское радио», конечно, немедля разносило все по округе.

В целом доволен — таков был общий вердикт. Не без недостатков, конечно, однако без недостатков ничего и не бывает. К тому же проверяющее начальство всегда старается выискать минусы и не слишком хвалить проверяемых — просто по принципу «чтобы служба медом не казалась». Таково уж одно из простейших правил управленческой науки. Можно сказать, Правило № 1.

Конечно, я не знаю деталей. После первичных осмотров и проверок майор, командир и комиссар уединились в комнате с золотом и долго совещались. При этом служба и жизнь партизанского коллектива и просто жителей деревни текли своим чередом. Гость оказался человеком не навязчивым. И справедливым. Несмотря на Правило № 1, он не стал громить и разносить подчиненных только исходя из того, что это обязательно надо делать. Иные начальники считают это обязательным: даже если довольны, вида не подадут, будут инспектировать с мрачным видом и распекать. Майор явно был не таков. Хотя, конечно, сентиментальность он бы разводить не стал. Жесткость и мощное волевое начало в нем чувствовались. Ну, люди без такого начала в генералы и не выходят, пусть и в бригадные.

Итак, день прилета ушел на первичное ознакомление и закрытое совещание, а назавтра объявили общее построение.

Все три отряда, включая влившихся в личный состав жителей Шарово и Тимошкино, построились на «летном поле». Другой подходящей площади не нашли. Все-таки почти пятьсот человек. Точнее, четыреста восемьдесят девять. Разумеется, часть состава несла охранно-караульную службу, это дело святое. Двое больных находились в лазарете. Остальные — в строю.

Рекса я от греха подальше попросил вновь остаться в избе. Он мысленно вздохнул — но подчинился.

Метель разыгралась еще сильнее против вчерашнего. Это нам не мешало, было даже на руку, только начальникам нашим приходилось орать во все горло.

— Р-равняйсь… Смир-рно! — громогласно скомандовал Пашков. — Товарищ майор госбезопасности, личный состав партизанских отрядов: «Буденновец», «За Родину!», «Ястреб» построен. Командир партизанского отряда «Ястреб» старший лейтенант госбезопасности Пашков.

— Здравствуйте, товарищи.

Майор произнес это вроде бы негромко, без усилий, но баритон легко раскатился над полем — и вьюга не помеха.

Уметь надо.

— Здравия желаем! Товарищ майор! — не очень дружно, но старательно рявкнули сотни голосов.

— Ну, давайте знакомиться, — москвич улыбнулся. — Я майор госбезопасности Смирнов Александр Максимович. Не смотрите, что в штатском, майор самый настоящий. Прошу поверить на слово.

По строю прокатился негромкий смех. Майор умел работать с людьми.

Он действительно был в штатском: кожаное подбитое мехом пальто, кожаная шапка, отороченная черным каракулем, пилотские унты. Все это новенькое, добротное, можно сказать, роскошное. С первого взгляда ясно: это человек не простой. Заметный.

И в этом тоже психология, конечно. Отчасти рискованно, но средний деревенский житель середины ХХ века привык встречать по одежке. Если человек одет неброско, но солидно, дорого — тогда уважуха. Внешним видом и доброжелательными, с небольшим юмором словами майор госбезопасности Смирнов за минуту решил проблему доверия. Партизаны уже смотрели на него как своего. Начальника, конечно. Но такого, к которому не страшно подойти, а если нахлобучку даст, то за дело.

— … А прибыл я к вам, товарищи, по хорошему поводу. Вы неплохо потрудились на нашу победу. В Ставке это ценят. И потому принято решение.

Он сделал небольшую паузу, настроив всеобщее внимание на должный лад. И сообщил, что решением руководства три партизанских отряда объединяются в бригаду. 1-я Ленинградская партизанская бригада — отныне таковое официальное наименование.

— … Теперь вы полноценные бойцы НКВД. Этим званием надо гордиться! И не посрамить его. Надеюсь, что каждый из вас с честью будет нести это звание.

И далее заговорил о структуре бригады. Командиром и комиссаром назначались соответственно Пашков и Денисов. А отряды превращались в батальоны. Командиры отрядов «За Родину!» и «Буденновец» становились комбат-2 и комбат-3. Комбатом-1 назначался Самсонов.

Все это я транслировал Рексу. Мы с ним были на связи.

«Хозяин, — прикинул Рекс, с моей помощью уже смысливший в численности воинских подразделений, — для бригады это маловато? И для батальонов тоже».

«Согласен. Но мы все же особые войска. Не на фронте. Понимаешь?»

«Да, да…»

Так мы беседовали. А Смирнов продолжал детально описывать новую структуру. Службы: медицинская, хозяйственная, минно-взрывная…

Я формально все еще продолжал в ней числиться.

Но что-то мне подсказывало, что скоро произойдут изменения. И еще: говоря о службах, Смирнов как будто нечто не договорил. У меня осталось такое летучее впечатление, хотя вроде бы оно ни на чем не основано… И тем не менее оно было.

А построение вскоре закончилось. Московскому гостю предстояла встреча с активом, то есть депутатами сельсоветов Шарово и Тимошкино. Это встреча началась, служебно-хозяйственная жизнь теперь уже бригады пошла привычным ходом.

Мы — минно-взрывная команда — собрались в одном из домов. «Ветеранов» этой службы остались двое: Василий Михайлович и я, а кроме того, Михалыч подтянул двух местных молодых парней, показавшихся ему «потолковее»: Андрея и Сережу. Ребята действительно были смышленые, неглупые, надо признать, что Воронов умел подбирать кадры. И обучать тоже умел. В данный момент он как раз проводил семинар по нашему «конспекту».

— О, Егорка, проходи… И Рекс с тобой?

— Ну, а куда же он без меня?

— А я тут с молодежью занимаюсь. Уму-разуму учу.

— Дельно.

«Молодежь» была моего возраста, если не постарше. Но я для Василия Михайловича был уже опытный взрывник.

— Смотри сюда, — Воронов долбил карандашом по тетрадке, а парни смотрели не дыша и не моргая. Почти.

— Вот так, допустим, работает мина нажимного действия. Ясно?

Ребята усердно кивали.

— Эти мины бывают разные. Бывают такие, что подпрыгивают. Как бы такие мины-ракеты. У немцев это называется «шпринг-мина». Ясно?..

Ну и так далее.

«Рекс, ты есть хочешь?»

«Нет, хозяин. Лукерья Тихоновна покормила».

Рекс обладал способностью покорять человеческие сердца, особенно чувствительные женские. Недостатка в провианте не испытывал.

«Ну, а я тогда перекушу».

Паек был так себе: вареная картошка с постным маслом, кислая капуста. Ржаная лепешка. Однако, ел с аппетитом. И думал.

Мысль опять зацепила покойников Шилова и Башмакова.

Значит, исходим из того, что Башмаков раскрутил немцев на поиск клада. Они ехали сюда именно с этой целью. Причем понятия не имели, что тут партизаны. Ехали чисто поживиться. Предвкушали, как отроют золото. Но зарыли самих.

Ладно, не будем каламбурить.

Все вроде бы логично и понятно, но при чем здесь в этой схеме Шилов?..

С одной стороны, при удачных для них раскладах, они, то есть Башмаков и немцы, без проблем забирали бы клад без всяких Шиловых-Мыловых. Но с другой стороны, каким образом он, Костя, оказался рядом с Башмаковым? Ведь не просто же так⁈ Вальнул сперва «почетного гражданина», потом себя. И все оборвалось.

Какой-то здесь затык, какая-то нерешенность.

Я захватил деревянной ложкой здоровый ворох ядреной ароматной капусты, аппетитно захрустел ею.

Думал. При этом, конечно, ощущал, как работает кентавр.

И он сработал.

На миг я замер. И жевать перестал.

И услыхал от Рекса:

«Хозяин, по-моему, это верно. Похоже на правду».

По-моему, тоже похоже. Хотя никаких доказательств не было.

Рекс, конечно, был очень умный пес. Но все же пес, не человек. Тонкости человеческих отношений, особенно в плане субординации, не очень догонял.

«Так надо сейчас же идти к начальству, рассказать об этом!..»

И прав, в принципе. Надо бы идти и рассказать. Но как⁈ Сказать — видение мне было?..

Нет, здесь надо думать.

«Думай, хозяин, думай!»

Но жизнь сама подумала за нас.

Дверь распахнулась, и с порывом метельно-морозного духа ввалился юный партизан Коля, при Денисове выполнявший функции ординарца, связного, вообще порученца на всякие случаи.

— Здрасьте, Василий Михалыч! Ребята, привет. Егор… здорово тоже. Ты это… короче, товарищ комиссар тебя вызывает. Срочно, говорит, приведи.

«Вот! — возликовал Рекс. — Вот как раз и есть случай!»

«Надеюсь. Бывай, брат, вернусь, расскажу!»

Сельсовет Тимошкино стал штабом бригады. Туда меня и отвел Коля. В кабинет комиссара.

Там, естественно, находились Смирнов, Пашков, Денисов. Генералитет. Все трое взглянули на меня с самым явным доброжелательством. Ну, комбриг-то с комиссаром меня знали давно, и московскому майору, должно быть, расписали в самом лучшем свете.

Он, кстати, и без верхней одежды был в штатском, вернее, в полуштатском: френч, галифе — стиль милитари. Но без всяких знаков различия и отличия.

— Крылов? — приветливо спросил он.

— Так точно, товарищ майор. Здравия желаю.

— И тебе того же. Для партизана, брат, первое дело — не болеть. А все остальное на этом строится.

— Пока с этим делом порядок.

— Вот и впредь чтобы так же было. Ну, присаживайся, хочу с тобой поближе познакомиться. Вот, командир с комиссаром отрекомендовали самым лучшим образом. А я хотел бы спросить: как ты смог это золото найти⁈ Ведь это на самом деле очень здорово. Огромное подспорье сейчас! Расскажи.

Я пожал плечами:

— Да что тут говорить? Я же сам местный. Загорский. Слухи про этот клад слышал с детства. Сейчас вспомнил, сопоставил. Решил, что не пустая болтовня была. Что можно рискнуть. Ну, а дальше… Дальше в чем-то, я считаю, повезло. Но я о другом хотел сказать! — я оживился и заметил, как напряглись собеседники.

Здесь-то я и поведал о том, что осенило меня в избе за обедом.

У Кости Шилова в отряде не могло не быть сообщников. Вернее, в бригаде. Они могут быть из других отрядов, теперь батальонов. Они и сейчас наверняка есть. Только спрятались и затихли. Почему я к такому выводу пришел? Да потому, что Шилов застрелился. Не хотел сдавать подельников.

Смирнов слушал внимательно.

— Я понимаю, что фактов никаких. Зацепка слабенькая, — сказал я. — Но здравый смысл подсказывает, что сообщники должны быть.

Тут я заметил, как Пашков со Смирновым быстро переглянулись. И промелькнула мысль: они, должно быть, уже обсуждали между собой данную тему. И мои слова подкрепили версию, у которой по-прежнему нет доказательств.

А это значит — надо сделать так, чтобы были.

— Значит, так… — медленно произнес майор. — Что нужно сделать в данном случае? Мы не знаем, есть ли в бригаде изменники. Сообщники этого… Как его?

— Шилова, — подсказал Денисов.

— Да. Не знаем. Должны узнать. Как?

Он задал этот вопрос, явно приглашая присутствующих к дискуссии. Не знаю, почему промолчали Пашков с Денисовым, но промолчали. И сказал я:

— Надо их спровоцировать. Заставить действовать.

Майор взглянул на меня с еще большим одобрением. Вроде бы хотел это одобрение высказать, но передумал. Видать, решил, что рано. Обратился к Денисову:

— Комиссар, ты ведь местную среду хорошо знаешь. Скажи, можно ли разогнать слух по округе? Сарафанное радио.

Комиссар усмехнулся:

— Не вопрос, если умеючи. А мы сумеем.

— Сколько времени понадобится, чтобы все узнали… — здесь усмехнулся и майор, — совершенно секретные сведения?

— Суток двое примерно.

— Это долго. Надо ускорить. Но аккуратно. Чтобы не спугнуть. Чтобы не догадались, что это мы их на крючок цепляем.

— Да это понятно, товарищ майор, — сказал Пашков.

Смирнов развил мысль.

Нужно распустить по бригаде и деревням «совершенно секретный» слух: дескать, золото будут срочно вывозить на самолете под покровом ночи. По соображениям конспирации, разумеется. В операцию посвящено только руководство бригады. Все должно быть проделано в течение получаса. Ящички с золотом в темноте переносятся из штаба в самолет, тот поскорее взлетает… Вот и все. Нужно постараться убедительно обставить подготовку. Пусть чей-то еще неведомый нам глаз увидит легкую суету в штабе, увидит, как пилот возится с замаскированным У-2, готовя его к вылету… Да, это все должно быть сделано достоверно, без пережимов, чтобы эти неведомые глаза и головы не заподозрили нашу игру. Они, эти головы, надо полагать, не совсем дураки, соображать умеют.

Смирнов говорил все это — и чем дальше, тем яснее я понимал, что он говорить умеет, строит фразы и интонации так, чтобы они проникали в сознание слушателей… Это надо уметь, конечно.

И я видел, как Пашкова с Денисовым захватывает предстоящая инсценировка. Интересно, черт возьми! Увлекательно.

— Значит, — заговорил старлей, — нужно разыграть спектакль… И они попытаются отбить золото?

— Уверен, — четко объявил майор. — Если они есть, то непременно должны это сделать. Это их последний шанс. А мы их должны взять.

— Товарищ майор, — вклинился я, — разрешите мне тоже участвовать в операции? И у меня служебная собака Рекс… вот товарищи командир и комиссар знают. У пса уникальные способности…

— Знаю, — спокойно ответил Смирнов. — Согласен.

И опять же как будто что-то не договорил. Но я переспрашивать не стал.

Началась разработка операции. Денисов разумно предложил привлечь председателя сельсовета Трофима Степановича. Однофамильца майора. Старик толковый, так ловко распространит дезинформацию, что комар носа не подточит.

— На него можно положиться, — уверенно заявил Пашков.

— Смирновы все такие, — усмехнулся майор. — Ну, тогда приступаем. Смотрите: секретность строжайшая. Малейшая утечка — и упустим.

И операция началась.

Сразу скажу: всех деталей я не знаю. Как толковали с Трофимом Степановичем, через кого он распускал слухи — не знаю. Но не сомневаюсь, что делал он это безукоризненно. Ложный вылет назначили на следующую ночь. Активность возле штаба умеренно усилилась — практически и незаметно, но если кто внимательно наблюдал, то заметил бы. Особенно озабоченным был Яков Иванович, и даже на крыльце устроил перепалку с председателем сельсовета по каким-то оргвопросам. Очень натурально.

Впрочем, помимо этих показных забот, у нашего завхоза были и настоящие.

Пашков вызвал меня:

— Слушай, Крылов. Дело такое… Тебе с псом твоим надо бы позицию занять заранее. Невдалеке от самолета. Мы там шалаш оборудуем, замаскируем — будет незаметно. Но вам там надо будет пробыть несколько часов. Химические грелки выделим, — поспешил сказать он. — У Масленкина есть. Но будет непросто.

— Какой разговор, товарищ комбриг, — я с удовольствием произнес я новую должность. — Надо — значит, надо.

И в сумерках, под служебным предлогом, мы с Рексом покинули деревню. Пришлось кружным путем поколесить по лесу, но нам-то, кентавру, это было просто еще одной тренировкой.

«Ты как, брат?»

«В норме, хозяин. Задание интересное!»

«Должны справиться».

«Справимся!»

Заранее подготовленный шалашик мы обнаружили по приметам без особого труда. Он был небольшой, рассчитан на лежащего человека, спрятан под нижними ветвями ели. Сделан отлично, плотно, пол густо выстлан еловыми ветвями — ребята Масленкина постарались, что уж там говорить.

Замаскированный самолет располагался метрах в пятнадцати.

Я не сразу активировал грелку — она реально работала три-четыре часа, а нам тут предстояло провести побольше… Забрались в укрытие, устроились.

«Хорошо, хозяин! Ты отдохни, хозяин, немного. Я не упущу».

И то дело. Немного расслабиться не помешает.

Рексу-то, конечно, и без грелки годится, а я постепенно стал стынуть. Пришлось включить. Класс! Тепло почти как в комнате.

Так мы провели час, другой… Я и вправду чуть вздремнул под дружеской охраной Рекса. Но вот он встрепенулся:

«Хозяин! Кто-то идет».

И мое обостренное чутье тоже уловило едва слышный шорох.

«Тихо», — промолвил я, хотя, конечно, и так было тихо.

Оба мы застыли без движения, и даже дыхания своего не слышали. Ветер слегка подвывал в ветвях, но вьюги кончились. Немного подмораживало.

Наш совместный обостренный слух уловил легчайший шорох. Без голосов. Неизвестные шли молча.

«Они?» — спросил Рекс.

«Увидим».

Шаги приближались. Со стороны деревни. Мы с Рексом, кстати, шли к засаде окружным путем, чтобы следы наши не были видны… Я чуть переложил автомат поудобнее под руку. Снял рукавицы.

Я был вооружен ППД и Наганом — на разные случаи боестолкновения. Разумно.

Вообще план был таков.

Предполагаемые злоумышленники, по нашим расчетам, должны были подкрасться к самолету за полчаса-час до появления экипажа, провожающих… и золота, разумеется.

Ложный отлет был назначен на час ночи. Информацию умело распространили по округе. Значит, эти оборотни должны заранее подкрасться, а наша с Рексом задача — еще раньше залечь в засаду. Засада на засаду, так сказать. А дальше должна быть ювелирная работа.

Ведь нам надо заставить оборотней поверить, что отлет с золотом будет ровно в час ночи. И значит, примерно без четверти час команда «отлетающих и провожающих» должна подойти к самолету.

Где на них и рассчитывают накинуться изменники.

Вот здесь-то и надо подгадать. Опередить. Нам с Рексом внезапно напасть на противника так, чтобы он пусть на несколько мгновений, да впал в смятение. И тут же должна броситься в атаку наша команда.

Конечно, расчет рисковый. Атакуй мы с Рексом чуть раньше — наши могут не успеть добежать на помощь. Затяни с атакой — и те опередят, и черт знает, чем дело обернется. Надо поймать момент. И это в ситуации со многими неизвестными. Сложно.

Но пока расчет работал. Мы с Рексом лежали в засаде, а злоумышленники, не подозревая о нашем присутствии, уже были рядом. Правда, мы их не видели, однако шаги и дыхание наши обостренные чувства воспринимали безошибочно. Эти приглушенные звуки раздавались в нескольких шагах от нас.

А вот раздались и слова:

— Ну и где этот самолет хренов?.. — голос суровый, повелительный.

— Да, вон там, рядышком, — другой голос, суетливый и угодливый. — Там такой просвет в лесу… вроде лужайки, что ли. Туда его затолкали для маскировки.

«Хозяин, первый у них — главный», — поспешил сообщить Рекс.

Открытие, конечно, в духе капитана Очевидность, но псу простительно. Я дружески положил левую руку ему на загривок, ощутив напряжение мышц.

«Спокойно, дружище. Главное — спокойствие».

«Я спокоен».

Снег заскрипел под шагами совсем рядом. В метре, полутора, где-то так.

Я ощутил, что слегка взмок. И вовсе не от грелки.И руки не мерзли. Правая покрепче сжала ложе автомата.

А эти бесы как нарочно остановились рядом. Я был уверен, что наше лежбище под елкой было в темноте совершенно незаметно…

Но «закон подлости» никто не отменял. У меня вдруг нестерпимо засвербело в носу, и я почувствовал — еще чуть-чуть, и чихну.

«Ты что⁈ — встревожился Рекс. — Хозяин, ты что?..»

Но я даже мысленно ответить не мог — настолько боролся с судорогой в носоглотке, сознавая, что сейчас все может сорваться из-за такой чуши…

На какое-то время весь мир у меня свелся к отчаянной борьбе с собственным носом. И я победил! Подавил чих. И наконец-то смог ответить Рексу:

«Все нормально, брат».

Преступники еще потоптались рядом.

— А сколько там золота? — спросил третий голос.

— Нам хватит, — поспешил ответить второй. — Не трясись.

— Да я ничего… — смутно отговорился третий.

И наш кентавр безошибочно уловил страхи этого третьего. Он в глубине души пугался, что подельники завалят его. Пока он нужен им как боевая единица, а потом станет лишним, как нахлебник. И — пуля. Очень просто.

«Похоже на правду», — отметил Рекс.

Разбойники наконец-то двинулись к самолету. И тут я впервые увидел их. Вернее, их ноги. Четыре пары. Четверо, значит. Ладно.

Тут я позволил себе глянуть на часы. Фосфорецирующий циферблат. Английские. То есть, швейцарские, но к нам попали от союзников. Подарки Черчилля.

Мне их сам майор Смирнов выделил на время операции:

— Держи. Тебе нужнее. Ход — идеальный, в сутки пара секунд, не больше. Завод недельный. Подзаводить не надо.

Стрелки показывали 12.23. Готовность близка к № 1.

Четверо отошли метров на двадцать. Притаились в ельнике. Но мы их из нашего укрытия наблюдали. Чувствовалось, что им там не жарко, мягко говоря.

Да и моя грелка скапустилась. Едва теплая. Ее можно, конечно, оживить, встряхнуть — она еще взбодрится на полчаса, минут на сорок, а больше и не надо. Но я не рискнул. Не надо никакого шума. Перетерпим. Да и Рекс все же рядом.

«Я не мерзну, хозяин, все нормально», — поймал он мою мысль. И бесшумно придвинулся поближе.

«Наблюдаем», — сказал я.

В такой обстановке минуты тянутся бесконечно. Но мы привыкли ждать и терпеть. Это нормально. А кентавр безупречно настраивал наше восприятие на самый слабый шорох, самое легчайшее дуновение… При всем этом настрое мы пока ничего не улавливали.

Секунды бежали, минуты текли.

Но вот Рекс встрепенулся первым.

«Хозяин, похоже, идут».

Я обострил внимание до предела.

То, чего бы на моем месте никто не услышал, я уловил. Движение. Шли наши.

Вот тут и надо поймать момент.

Звуки приближающихся шагов становились все отчетливей, снег скрипел. Теперь и противники это услышали. У них прошло движение.

Прошло еще с полминуты — и я разглядел четыре фигуры, среди которых ростом выделялся летчик.

Это был обман. Военная хитрость.

Летчиком, конечно, рисковать нельзя было ни в коем случае. Поэтому в глубочайшем секрете подобрали схожего с ним по росту и комплекции партизана — незнакомого мне парня из «За Родину!». Надели пилотское обмундирование, включая шлемофон. И этот парень даже пытался сейчас изобразить походку пилота, лейтенанта Комарова. И даже получалось похоже.

Те в ельнике тоже затаились.

Вот теперь нельзя ошибиться ни на метр, ни на миг.

«Рекс. Я врежу им по ногам очередью, и ты сразу после этого бросайся. Постарайся создать как можно больше паники. Тогда мы их сразу подавим».

«Есть».

Наши приближались. Осталось метров тридцать. Я бесшумно подтянул давно снятый с предохранителя ППД.

Двадцать. Я прицелился.

Пятнадцать. Огонь!

Автомат шарахнул краткой очередью.

Вопль раненого. Рекс ракетой сорвался с мета — как всегда, точно вышибной заряд сработал. Через пару секунд дурным голосом взвыл еще кто-то.

Наши бросились вперед. Я тоже, держа поле боя под прицелом. И краем глаза увидел, как один из противников, метнувшись в сторону, вскинул трофейный МП-40.

Я резко сманеврировал вправо.

Прогремела ответная очередь.

— Сдавайся! — услыхал я грозный баритон Смирнова. — Бросай оружие!

Строго говоря, участвовать в схватке майору госбезопасности тоже не по чину. Пулю словить проще простого, а потеря спеца такого ранга… Пашкову пришлось бы объясняться с не лучших позиций.

Но я понимал и Смирнова. В данной ситуации отсиживаться в безопасности — не лучшее решение. Здесь московский гость на виду у всех, как под рентгеном. И нормальная в других условиях рациональная предусмотрительность тут может быть расценена как трусость. А это — конец всему. Потеря лица. Пиши пропало.

Опытный чекист Смирнов понимал это как никто другой.

Предатель с автоматом выстрелил еще раз — и ловко скрылся за елкой. Я не успел его зацепить.

Зато успел Рекс. Нейтрализовав одного, от стремительно метнулся за скрывшимся негодяем. Я бросился с другой стороны елки, слыша за спиной выкрики и выстрелы.

Не сомневался, что там справятся. А мне надо был взять этого с автоматом. Интуиция подсказывала, что он главный.

Действовал я быстро, но Рекс, конечно, был быстрей. По отчаянному злобному вскрику и грозному рычанию я понял, что он свое дело сделал, но моя поддержка будет как нельзя кстати.

Рекс, верно, вцепился в бедро врага чуть выше колена — тот, отойдя от первого шока, уже судорожно перехватывал автомат, чтобы шмальнуть в пса, и не факт, что Рекс успел бы отскочить при всей своей резвости.

У меня были секунды на решение. И я сработал. На инстинкте.

Мгновенный перевод ППД из позиции «стрельба» в «рукопашный бой». ППД и ППШ имеют, в отличие от немецких пистолетов-пулеметов, массивные деревянные ложи и приклады. Они и плюс, и минус, но в рукопашке — однозначно плюс.

Предатель увидел меня, дернулся, но больше ничего не успел. Удар прикладом в лобно-височную область — и он полетел на снег. Я схватил выпавший из его рук МП-40.

Рекс отскочил:

«Хозяин, мы его взяли!»

Я обернулся:

«Остальных, похоже, тоже».

— Крылов! — окликнул меня Смирнов. — Как там у тебя дела?

— Порядок, товарищ майор. Нокаут средней тяжести. Через минуту должен очухаться.

— Тащи его сюда, если сможешь.

Чего ж тут не смочь. Не без труда, но я поволок поверженного по снегу к остальным задержанным. Из которых один был ранен, прочие взяты без единой царапины.

А у нас рослый парень в пилотском прикиде — к сожалению, наповал. Все прочие целы.

«Мой» пленный, пока я тащил его, условно очнулся: задвигался, пробурчал нечто, но сознание его еще плыло, он не очень ориентировался в реальности.

Тем не менее, Смирнов сразу же приступил к экспресс-допросу. Разумно: сейчас ошарашенные, морально сломленные мерзавцы выложат все.

Взором умелого психолога майор сразу выделил одного из задержанных. Главарь — это точно был он — еще пребывал наполовину в ауте, раненому оказывали первую помощь, и он тоже был бесполезен для беседы. А из двух других Смирнов безошибочно выбрал самого напуганного и сломленного.

— Ты, сморчок тухлый, — многообещающе начал он, — жить хочешь?

— Да, товарищ… товарищ… — жадно забормотал подонок, хватаясь за слова майора как утопающий за соломинку.

— Товарищей здесь у тебя нет, — жестко ответил майор. — Отвечай только на вопросы. Кратко и точно. Понял?

— Да, да…

— Это был первый вопрос. Теперь второй: кто в вашей банде главарь?

— Вон. Вот он, Сережка… Вот этот.

И за несколько минут Смирнов расколол этого гада как гнилое полено. Картина стала ясной.

Преступную группу составили пятеро: Шилов, трое из «Буденновца», один из «За Родину!». В партизаны они подались, конечно, не из патриотических или хотя бы гражданственных соображений. А просто потому, чтобы быть подальше от немцев, которые в любой момент могли загнать молодых здоровых парней либо в полицаи, либо в работники — в Германию, или еще куда, где на тебе будут безжалостно пахать, как на мерине, покуда не издохнешь.

Увы, в семье не без урода. И ведь у таких как? Рыбак рыбака видит издалека. Как-то они нашли друг друга.

Поначалу просто договорились мародерничать потихоньку, при этом службу неся вполне исправно. Потом мысль заработала мощнее, аппетиты стали расти. Уже не сказать, кто первый вспомнил, что Псковщина — древняя земля, и по деревням в избах могут храниться иконы чуть ли не шестнадцатого века, за которые знающие люди могут отвалить бешеные деньги. Война не навсегда, когда-нибудь да кончится. И если получится дожить, то надо быть готовыми к мирной жизни. Вот эти иконы — в аккурат и станут базой для новой жизни…

В таких разговорах воображение распалялось. Тут кто-то и вспомнил про клад купца Лапина в Загорье. И как нарочно сами собой события завертелись…

— Как Шилов вышел на контакт с Башмаковым?

— С… кем?

— Не придуривайся! С Башмаковым, немецким агентом.

— Не знаю! Честное слово, то… Честное слово, не знаю! Это Сережка, может быть, он нам не говорил.

Сережка, отхвативший от меня прикладом в балду, еще соображал смутно:

— Чего?.. Не знаю никакого Башмакова. А насчет золота, товарищи начальники, бес попутал, прошу простить. Какое угодно задание, любое выполним, только дайте шанс…

— Про шанс заткнись пока, — жестко ответил майор. — Если Башмакова не знаешь, то почему Шилов на встречу с ним поперся в Загорье?

— Да и Шилов не знал. Я точно говорю! Это… когда наши в Загорье рванули, Шилов в команде оказался. Он тогда прибежал, мне говорит: так, мол, и так, буду там, постараюсь выяснить, все найти. А потом к вам сюда…

— И ты всему поверил, — иронически хмыкнул Смирнов.

— Да как… — помялся предатель, морщась: в башке у него если не колокольный звон стоял, то гул наверняка, — конечно, крутилась мысль, что золотишко заберет, да смоется неизвестно куда. Ну и досада разбирала, нечего тут говорить… А когда вдруг узнали, что золотишко-то здесь, нашли его! А Шилов там подох… То есть погиб…

— Почему — то есть? — спокойно поправил Смирнов. — Подох, это верно.

Дальше битый рассказчик поведал, как его измучила мысль о золоте, находящемся совсем рядом, но недоступном… И когда пошел слушок о тайном вылете, то он упал на подготовленную почву.

— Дурак, — горько осознал главарь оборотней. — Но мы все исправим. Бес попутал… Только дайте нам возможность…

— Один раз попутал — больше не распутает, — молвил Смирнов, как бы сам с собой говоря. — Ладно, давай еще раз: значит, Шилов попал случайно в то подразделение. Которое отправилось в Загорье. Так?

— Так…

Я слушал все это, и у меня шла своя работа мысли. То, что я сейчас слышал, похоже на правду. И вспоминая поведение Кости в Загорье, я соображал, что он с Башмаковым на самом деле прежде знаком не был, а каким-то ловким образом прорвался к нему и раскрутил на авантюру… Ну, тому-то мало что оставалось, решился. Так что след от него к Петрову, если он и был, оборвался. Пока. Наверное, нужно будет восстанавливать.

Видимо, и майор Смирнов понял, что из задержанных вряд ли что больше вытряхнешь. По его лицу я понял, что он сделал какое-то отложенное умозаключение.

— Ладно, — сказал он. — Всех в расположение. Этого, — кивнул он на раненого, — в лазарет. Остальных под арест. Будем решать.

И стали решать. Трибунал у нас был в составе старших начальников. Смирнов формально в этот трибунал не входил, но как самый старший, несомненно, на заседаниях присутствовал. Вообще, все, что там происходило, было крайне засекречено. Какие дебаты, какие мнения высказывались… Черный ящик. Узнали мы только результат.

Объявили общее построение.

Построились. День был легкооблачный, умеренно морозный. Суровая тишина царила над строем после всех обязательных «Равняйсь! Смирно!.. и так далее». Слово взял Смирнов.

— Товарищи партизаны, — произнес он негромко, но так, что слышали все. — К сожалению, в наших рядах были выявлены изменники. Они не перебежали к немцам, нет. Но они пошли в священные ряды партизан, которые борются с захватчиками в самых трудных условиях, не ради этой борьбы. Не для того, чтобы изгнать оккупантов с нашей земли. А из страха перед врагом. Отсидеться тут, под защитой боевых товарищей… А еще ради наживы. Подумали, что партизанский отряд — это место, где можно безнаказанно воровать, грабить, присваивать народное добро. А что это такое, товарищи? Это есть то же самое предательство. Поэтому…

Здесь он без труда возвысил голос, а тишина стала как будто еще тише.

— Поэтому трибунал, рассмотрев дело изменников, приговорил этих негодяев к высшей мере социальной защиты. Расстрелу перед строем. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Привести в исполнение!

«Это справедливо, хозяин», — услышал я от Рекса.

«Конечно», — без колебаний подтвердил я.

Я был совершенно согласен со Смирновым. Если эти четверо не докатились до прямого пособничества немцам, то лишь потому, что не успели… А хотя почему нет? Они неуклонно катились от меньшей подлости к большей. Сперва хотели скрыться от немцев, не слишком желая с ними воевать, хотя воевать все-таки пришлось. Но гниль в душах уже завелась, уже разъедала, лишала моральных опор… И вот уже возникает мысль поживиться за счет населения. А дальше — больше. Уже неудержимая алчность, что мутит, застилает взоры, уже она и разума лишает. Напасть на экипаж самолета, захватить золото! — уже готовность убивать своих. Уже сделан шаг за барьер, отделяющий людей от нелюдей. Все! Они перестали быть своими. Стали убийцами. Пока морально. А потом и по факту. Убили нашего товарища. А этому прощенья нет. Проси-не прости, бесполезно. На войне, как на войне.

Расстрельная команда была, конечно, отобрана и подготовлена заранее. Это были красноармейцы Самсонова, разумеется, давно ставшие сперва бойцами «Ястреба», а теперь 1-го батальона бригады. Но все-таки отобрали именно их.

На снежное поле выволокли четырех отщепенцев. Раненый стоять не мог, его бросили на снег. Трое прочих стояли бледные, понурясь.

Раненый завыл:

— Братцы! Братцы, пожалейте, все, что хотите…

Никто ему не ответил. Громкий залп разорвал воздух. Трое свалились кто куда и замерли.

Какие-то секунды полнейшая тишина висела над строем. Потом в дело вступил Пашков — как-никак командир отряда, несмотря на присутствие старшего начальника.

— Бригада, слушай мою команду! — распорядился он. — Первый батальон…

И четко, быстро распределил всех на разные боевые и тыловые задачи, не забыв выделить похоронную команду.

«Хозяин, — осторожно подал голос Рекс, — а с настоящим-то золотом что будут делать?»

Вот ведь очеловечился пес. Обычной, рядовой псине разве придут в голову подобные вопросы!..

А сам вопрос, кстати, интересный. Золото надо вывозить как можно скорее. Стало быть, ответ как будто простой: Комарову и Смирнову отправляться в обратный рейс с часу на час. Но…

Сейчас не взлететь. Установилась почти ясная погода. У-2 попросту станет легкой жертвой немецких истребителей. Значит, ночью?

Но там свои сложности.

Я не успел ответить Рексу, вообще не успел привести мысли в порядок. Послышалось:

— Крылов, к командиру бригады! Срочно.

«Хозяин, я тебя дома жду», — немедля откликнулся Рекс.

Дом — изба в Тимошкино, где мы квартировали. Рекс располагался в сенях.

Вызов к командиру — значит, вызов к майору, смекнуть это мне труда не составило.

Так и было. Денисов куда-то отлучился по своим комиссарским делам, а в кабинете были Смирнов и Пашков.

Войдя, я вытянулся, ловко бросил правую руку к виску:

— Товарищ майор, госбезопасности! Партизан Крылов по приказанию командира бригады прибыл!

— Вольно, партизан Крылов, — майор почти не улыбнулся, но я уловил его хорошее настроение. — Входи, садись.

Я сел, стал расстегивать часы на левом запястье.

— Товарищ майор, спасибо за специальные средства…

Но он располагающе махнул рукой:

— Оставь себе. Заслужил. Штука отличная. У тебя наград пока нет?

— Никак нет, товарищ майор.

— Ну, вот так, будем считать, начало положено. Неофициально пока. А официально: поживем — увидим. Надеюсь, это не заставит себя ждать.

Я деликатно промолчал о том, что про награды разговор прежде был, да как-то развеялся по ветру. Не дело самому затевать такие разговоры. Начальству надо будет — вспомнит. Наше дело солдатское: ждать. А за часы спасибо. Верно, красивая вещь, будем считать за медаль. Ну и, полезная, само собой.

— Носи на здоровье, — сказал Смирнов, тем самым закрыв тему. Переключился на другое. Куда более важное. — Слушай, Егор. Есть у нас с комбригом к тебе серьезный разговор. О твоем будущем. Ты себя неплохо зарекомендовал в особых условиях. Сказал бы — отлично, да боюсь тебя сглазить…

Тут майор улыбнулся поотчетливее, давая понять, что шутит. Я тоже вежливо улыбнулся. И приготовился слушать.

Однако — не судьба. Раздался тревожный стук в дверь. Я так понял, что условный, свидетельствующий о чрезвычайной важности сообщения.

Оба чекиста изменились в лицах. Майор кратко кивнул старлею.

— Войдите! — крикнул тот.

Предстал радист Бабин. Он по-прежнему был за главного по части связи.

— Разрешите, товарищ майор?..

— Заходи, — сказал Пашков, беря инициативу на себя. — Есть что-то срочное?

Бабин бросил невольный взгляд на меня, замялся.

— Говори смело, — распорядился Смирнов. — Крылов наш человек.

Слово «наш» он так особо подчеркнул, что заставил меня задуматься.

— Товарищ майор, — радист строго соблюдал субординацию, — Псковский подпольный цент вышел на связь. Срочная шифровка. Передают: готовится карательная экспедиция в Загорье. Собрали силы, будут выдвигаться.

— Когда? — нетерпеливо спросил майор.

— Сообщают, что послезавтра в ночь. Чтобы к утру быть здесь. К рассвету. И ударить.

— Силы?

— Примерно усиленная рота.

— Так… Сведения достоверные? Не может это быть провокация?

— Не похоже, товарищ майор. Радиопочерк тот же. Если бы радист работал под контролем противника, подал бы условный знак.

— Так, — повторил Смирнов, крепко задумавшись. И вдруг обратился ко мне:

— Ладно, Крылов. Разговор переносится. Но не отменяется.

— Есть, товарищ майор. Разрешите обратиться?

— Разрешаю.

— Прошу назначить меня в оборону Загорья. У меня там мать, братья.

— Учтем. Ты иди пока, занимайся своими прямыми особенностями.

— Есть.

И я вышел.

Идя к своему расположению, я успел поставить себя на место нашего руководства, и прикинуть, что к чему.

Смирнову с Пашковым предстоит решать непростую задачу.

Нужно одновременно и отправлять золото за линию фронта, и срочно отправлять команду в Загорье. Как это совместить?

Самому Смирнову, я имею в виду. Да, разумеется, он должен сопровождать ценнейший груз в Москву. С одной стороны.

А с другой стороны, его поспешный отъезд может быть воспринят как бегство. Разумеется, это не так. И возможно, никто слова не скажет. Но какой-то надлом в бригаде может случиться. И не допустить этого — может, важнее золота.

Вернее, равнозначно. Нельзя допустить ни потери золота, ни падения боевого духа.

Я был уверен, что и майор думает так же.

Эту задачу с двумя неизвестными он решил единственно возможным способом. Разумеется, Смирнов вышел на связь с Москвой. То есть, я этого не знаю, но говорю так уверенно потому, что иначе и быть не могло. И начальство майора в Москве попросту вынуждено будет принять такое решение…

А хотя кто знает. Может, в Ставке категорически скажут: «Возвращайтесь. Это приказ. Лично контролируйте доставку груза». Может быть такое? Запросто.

Я так сильно раздумался, что зацепил Рекса в рамках кентавра. И услышал его мнение:

«Хозяин… Я думаю, майор Смирнов не согласится, даже если ему прикажут возвращаться. Пока не защитим Загорье».

'Верно, дружище, — подтвердил я. — Он считает долгом не бросить отряд… то есть бригаду в предстоящем бою.

То, что бой предстоит — в этом я не сомневался.

Наши прогнозы оказались верны. Вроде бы никто не говорил вслух о выдвижении карателей в Загорье, но сведения распространились мгновенно. Ну и подготовка к отправке началась — это не скроешь. Правда, руководство не распространялось о причинах экспедиции, но головы-то работают, здравый смысл на месте. К вечеру «экспедиционный корпус» был готов.

А ночью на «Большую землю» отправился «золотой самолет». Полетел один Комаров, сундучки с драгоценностями расположились на пассажирском сиденье. Лететь ему предстояло почти вслепую и на бреющем полете. Уже от себя я подумал, что на каком-то расстоянии от линии фронта его должны будут встретить наши истребители прикрытия. Сам момент вылета, конечно, тоже я не видел. Только проснулся на минутку, услышал натужный рокот мотора во взлетном режиме, успел поймать от Рекса:

«Золото повезли!» — согласиться с этим и вновь погрузиться в недолгий сон.

Долго спать нам, назначенным на передислокацию, и вправду не дали. Подъем объявили затемно, выдали сухой паек в качестве завтрака и обеда — и в путь.

Это сказать так легко — в путь. На самом деле передислокация стала непростым мероприятием. Проанализировав ситуацию, руководство бригады нашло решение.

В Загорье отправляются порядка ста человек. Во главе со Смирновым. Он счел нужным лично возглавить сводный отряд. Вторым лицом при нем — командир третьего батальона, то есть бывший командир отряда «За Родину!». На два имевшихся у нас «Блитца» столько людей, конечно, не погрузишь. Поэтому вслед за нами, малой скоростью, отправлялись еще несколько подвод: в сумме порядка тридцати человек. Они, конечно, прибудут намного позже нас, но должны не опоздать, если сведения из Пскова окажутся верны.

Я, Миша, Иван, конечно, оказались в первой партии. Разумеется, со мной рядом был неразлучный Рекс. «Мотопехота» — как иронически, но по сути верно, высказался Смирнов.

— Ну что, мотопехота? — весело сказал он перед стартом, когда оба «Опеля» прогретые, полностью готовые к рейду, негромко рокотали моторами у сельсовета, — настроение бодрое?

— Так точно!.. — весело отозвались молодые голоса.

— Тогда вперед! За нашей победой!

Умел чекист двумя-тремя словами мотивировать личный состав, ничего не скажешь.

И мы поехали. Тентованные кузова были набиты «мотопехотой» по самое не могу. О комфорте, конечно, речи не было, разве что, стиснутые, мы как-то грели друг друга. Тем не менее, молодость есть молодость — ехали весело, перешучивались. Остроты и хохмы были, конечно, грубоватые: ребята взялись подначивать одного парнишку, который давно подбивал клинья к такой же юной односельчанке. Та вроде бы и не против была, тоже млела от предвкушений, однако, воспитанная в строгих деревенских традициях, «не давала» просто так, требуя росписи в Сельсовете — благо, тот функционирует. А жених — звали его Пашка — что-то не горел желанием расписываться, при том, что погрузиться в объятия своей Джульетты (которая вообще-то Настя) ему хотелось нестерпимо. По наивности он поведал друзьям о душевных переживаниях, и теперь приходилось выслушивать советы, полные простонародного остроумия.

— Так ты пока того… на Дуньке Кулаковой подженись, — подсказывал один доброжелатель, — временно. Это можно! Закон не запрещает.

— Да тьфу на вас! — беззлобно отругивался Паша, сам давясь от смеха наряду с прочими.

— А можно и по-другому, — влез второй юморист. — Настька-то, говоришь, передние ворота держит на щеколде? Так ты ей растолкуй, что можно в задний переулок заехать — и все олл райт, как наши союзнички говорят. А целка целкой и останется до свадьбы…

Тут грузовик сотрясло от хохота, а Пашка, который со своим ржанием боролся изо всех сил, весь пунцовый, счел нужным соблюсти достоинство:

— Ну, ребята, вы уж скажете… Это уж чересчур…

Что там говорить, конферанс не самый утонченный. Тем не менее, хорошее настроение, веселье — главный психологический ресурс на войне. От Паши вроде бы отстали, переключились на другие темы. Кто-то вспомнил рыбалку довоенную, где, естественно, главной составляющей была самодельная «сивуха» — и, естественно, рыболовы так ее «налимонились», что потом с трудом соображали, где они, что здесь делают… а иные даже не могли вспомнить, кто они вообще такие. А наутро, когда понимание все же вернулось, обнаружили, что одного рыбака нет. Ходили, орали, звали — как в воду канул. В прямом смысле. Так и решили. Ну, трухнули, конечно, предчувствуя причитания родни утопленника, а потом долгие и тягостные объяснения с милицией. Но что ж делать! Пошли в деревню, жребий кинули — кому нести мрачную весть в соседский дом. Пошел посланник с камнем на душе, заходит во двор… А «покойник» ему навстречу. Помятый, но живой. Оказалось, ночью поперся куда глаза глядят, вырубился; а утром проснулся, долго приходил в себя. Осознав, где он и кто он, благополучно отправился домой, пока коллеги-собутыльники мысленно его хоронили…

Под такие разговоры и дорога показалась быстрей. Хотя никто не забывал о подстерегавших нас возможных опасностях, и балагурство не мешало бдительности. Все были готовы к отражению всех возможных внезапностей.

Однако доехали без проблем. Бойцы Самсонова, конечно, нам были рады, а сам старший лейтенант наконец-то узнал о финале эпопеи с золотом — ведь Загорье было оторвано не только от Большой Земли, но и от партизанской «столицы» Тимошкино+Шарово. И для местных мы, обоз с драгоценностями, убыли в неизвестность, и только сейчас из нее вынырнули. И все местные, конечно, тут же сбежались, и мама с братьями тоже:

— Сынок! Сынок! Живой!..

— Живой, мама.

Но радость загорцев тут же переросла в тревогу, когда они узнали о предстоящем нашествии. Хотя присутствие вооруженных партизан, защитников, разумеется, утешало и бодрило. Видно было, что люди сознают опасность, но готовы к ней. И готовы с ней биться. Эту решимость я читал в их глазах.

Ну, а если это было в обычных деревенских жителях, стало быть, нам, людям военным, хоть и специфически военным — надо быть сильнее, крепче их. Сделать все, чтобы их защитить. Не пожалев себя.

«Вот так, брат, — поделился я с Рексом. — Будем биться либо до победы, либо до смерти».

«Так надо», — он все понял правильно.

Смирнов, Самсонов и командир «За Родину!» — его фамилия была Костылин — сразу образовали штаб Загорского гарнизона. Задача перед ними встала непростая.

Три дороги, три подъездных пути к деревне. По какой сюда прибудут каратели? Не знаем. И никто нам не подскажет. Даже Псков.

Следовательно, на всех трех дорогах нужно далеко вперед выносить блок-посты, способные заранее предупредить о приближении противника. А основным силам Загорского отряда нужно находиться в полной боевой готовности, чтобы при объявлении боевой тревоги мгновенно вступить в бой. При этом наших начальников осаждала тревога по поводу подкрепления, добиравшегося гужевым транспортом. Что там с нашими людьми? Доберутся ли?..

Добрались. Уже глубокой ночью. Все оказалось в норме. Без происшествий. Если не считать происшествием долгую зимнюю дорогу. Ребята из обоза были страшно утомлены, а времени на отдых им было почти не отпущено. Конечно, их постарались расквартировать на постой по разным домам, и они сразу же вырубились, но кто же знает, что день грядущий нам готовит…

Мы-то с Рексом расквартировались в нашей избе. Рекс в сенях, я на кровати. Мама и братья давно уже спали, а я не мог. Хотя в семь утра мне надо было вставать в состав «бодрствующей смены» — тех, кто должен сразу вступить в бой. И надо бы уснуть, но как назло, сон не идет, и не прикажешь ему.

Так я лежал, смотрел в темноту, чувствовал, как медленно остывает жарко натопленный дом, слышал, как торопливо тикают настенные ходики, отсекая драгоценное время, которое мне никак не удавалось превратить в полноценный отдых. Но я чувствовал, как Рекс спит здоровым, крепким сном, и в этом его собачьем сне приходит к нему нечто неясное, но приятное… Ну, хотя бы это неплохо.

Впрочем, и я постепенно все же погружался в полудрему. И часа на два все же уснул. А проснулся от посыла Рекса:

«Хозяин, подъем! Наша смена».

«Встаю, брат».

Подходило к семи утра. В избе вновь было тепло, за печной заслонкой ярко, радостно полыхало пламя. Мать встала ни свет, ни заря — в деревне всегда так, в любой сезон, а зимой к раннему утру дом выстывает до того, что и в домашней одежде прохладно. Нужно срочно топить печь.

Что мама и делала. И не только это, сноровисто и бесшумно снуя по избе.

— Доброе утро, мам.

— Доброе, доброе, — откликнулась она с улыбкой. — Дай Бог, чтобы день добрым стал…

Все верно. День нам нужен добрый.

Наскоро позавтракав, мы с Рексом припустили к Сельсовету, где и должны были сменить дежурную команду. Сменили без сучка и задоринки, ночная вахта отправилась отдыхать, а мы расположились в хорошо протопленном здании — за исключением часовых на улице. В из задачу входило мгновенно распознать, откуда прозвучат сигнальные выстрелы наших застав.

Я в число часовых не входил. И теперь, расположившись в уютном тепле, как назло ощутил, что меня так и клонит в сон.

Вот ведь напасть! Когда надо спать — не спится, когда не надо — глаза слипаются.

«Держись, держись, хозяин, — взбадривал меня Рекс».

«Стараюсь…»

Ребята вокруг тоже бодрились, посмеивались, травили всякие байки. Заметно было напряжение, которое стараются разогнать, вернее, не замечать. Но оно замечалось. И даже росло.

Взошло солнце. Обледенелое окно заиграло веселыми искорками. Я посмотрел в него, невольно улыбнулся…

Грянул далекий выстрел. И еще один.

Все вскочили.

— Боевая тревога! — звонкий отчаянный голос из коридора.

Схватив оружие, вся наша дежурная смена вылетела на улицу, где вовсю слышны были звуки разгорающегося боя. Рекс, естественно, был уже возле меня.

— Там! — приплясывая от возбуждения, крикнул часовой и показал рукой. — Там, вон на той дороге!

И оттуда снова донеслась пальба.

И тут же раздался сигнальный выстрел с другой стороны.

Здесь же оказался и Смирнов.

— Бородин! — крикнул он. — Давай со своей командой на ту дорогу! А вы — за мной!

И мы бросились на звуки разгорающегося боя.

Рекс понесся впереди, я вынужден был его осадить:

«Рекс, тише! Тут опасно».

«А раньше не опасно было?»

«Не так».

В самом деле, я чувствовал, что такой ожесточенной схватки, что предстоит сейчас, у нас еще не было. По правде сказать, псу в таком бою и делать нечего. А вот как моя поддержка — в реакциях, остроте зрения и слуха, во всем этом он как раз будет нужен.

«Рекс, в сторону! В бой не лезь. Понял?»

«Почему, хо…»

«Ты понял, что я сказал⁈»

«Понял».

И он резко взял влево. В азарте, в суматохе бега этого никто не заметил. Мы во главе со Смирновым мчались на стрельбу, слыша, что правее нас, на другой дороге также разгорается бой.

Но это была проблема второго плана. Первое — нам нужно было блокировать ближнюю дорогу.

И с первого взгляда ясно стало, что задача сложнейшая.

На этой дороге наша застава была сбита. Большая часть полегла, оставшиеся пытались отходить в порядке, но видно было, что этот порядок вот-вот рухнет, превратившись в бегство.

Военная наука твердо говорит, что организованный отход — самый трудный вид боевого действия. Очень сложно отступать так, чтобы наносить атакующему противнику максимальный ущерб. Обескровить его, чтобы потом опрокинуть контрударом резервных сил.

Резервные силы — это как раз мы, а вот с обескровливанием у нашей заставы не очень получилось. Ребята, конечно, отстреливались, на бегу, но бессистемно, кто во что горазд. И по сути, уже бежали.

— Стой! — зычно заорал Смирнов. — Стой, расстреляю на месте!

Не знаю, стал бы он расстреливать или нет, но по обстановке — вполне бы мог. Хотя, если честно, я наших отступавших парней мог понять. Они бежали от сильно превосходящих сил.

Два грузовика стояли на дороге, и от них, развертываясь в цепь, бежали, ведя непрерывный огонь, солдаты фельджандармерии при поддержке полицаев — но тех было немного. Огонь был настолько плотный, что попало и по нам, я услышал вскрики раненых. Но сам был цел.

— Вперед! — тем же страшным голосом прокричал Смирнов. — Врукопашную!

Это было единственно верное решение. То есть просто единственное. Других просто не было. Здесь уже ни тактики, ни военного искусства. Только бей и побеждай. Или погибай.

Второго не хотелось. Значит, надо побеждать.

Кентавр работал. Поддержку Рекса я ощущал вовсю. Слух, зрение, скорость. Все в повышенном режиме.

Резкий маневр вправо — и меткая очередь из ППД. Рослый фриц точно споткнулся на бегу, рухнул в снег.

Здесь вдруг во мне мелькнула сумасшедшая, но гениальная мысль.

Нет, черт возьми! Военное искусство никто не отменял. Даже в бою лоб в лоб, врукопашную. И здесь есть место тактике.

Какие шансы в рукопашном бою у шестнадцатилетнего пацана против здорового взрослого мужика — а в фельджандармы немцы отбирали народ помощнее? Да практически никаких. Значит — мозги, значит — мысль! Тем более кентавр. Он заставлял нейроны работать в запредельном режиме. Не удивлюсь, если они там, в голове, искрили.

Мой маневр вправо вывел меня на дорогу. К машинам. Между мной и ними метался в растерянности один немец — шофер, наверное, который не знал, то ли ему машину охранять, то ли бежать в атаку. Я прекратил его сомнения все той же краткой очередью.

А за левым бортом машины прятался полицай. Этот был просто трус, который побоялся идти в атаку и скрывался под древесно-стальной защитой. Увидав меня, он разинул рот, вылупил глаза — понял, что тактика не сработала.

На размышление ему понадобился миг. Он бросился бежать со всех ног. Валенки замельтешили, как поршни в моторе. Мелькнула было у меня мысль завалить его, но решил — черт с ним. Говнюк, конечно, но есть куда хуже. После войны попадет в лагерь — какая-никакая рабочая сила.

Перепрыгнув через труп немца, я подбежал к машине.

«Верно, хозяин! Верно!» — бился в голове возбужденный вскрик Рекса.

Грузовик фыркал и трясся — мотор работал на холостом ходу. Рванув дверь, я запрыгнул в кабину.

В общем, все органы управления: руль, педали, рычаг скоростей — здесь примерно те же, что и в авто двадцать первого века. За восемьдесят лет в этом плане ничего не изменилось.

Но Бог мой, как все тесно, неудобно, грубо! Тяжело нажимать педали, тяжело втыкать скорость, тяжело ворочать руль! Как плохо видно сквозь затуманенное лобовое стекло!..

Впрочем, все это не имеет значения. Я стал отпускать сцепление, нажал акселератор — грузовик взвыл, тронулся.

Он был-то нам нужен на полминуты. Я вдавил педаль «газа», то есть акселератор, крутанул руль вправо. Машина понеслась на цепь гитлеровцев.

Естественно, я не рассчитывал, что мне удастся их передавить. Одного-двух — может быть, но и то вряд ли. Дело в другом. Надо ошеломить, напугать противника. Деморализовать.

Это мне удалось. Я услышал отчаянные крики на немецком — а мой «Блитц» влетел в придорожный снег даже лучше, чем я рассчитывал. Я-то думал, он сразу увязнет. Но нет, разгон придал машине импульс, бампером и передними колесами она вспахала снег, а я по-прежнему давил педаль, не жалел мотора, и видел, как немцы в панике разбегаются от взбесившегося грузовика. А один все же догадался — извернулся и всадил очередь в двигатель.

Тот сразу захлебнулся, я ощутил это. Педаль газа пошла вхолостую. Но главное дело я сделал. Противник был рассеян и деморализован.

На миг мелькнуло: почему этот фриц шарахнул по мотору, а не по кабине⁈ Вполне бы мог… Но что гадать! Везет тому, кто везет.

Мотор сдох. Вокруг — побоище. Левую дверь рванула сильная рука. Немец! Я шарахнул в него из ППД. Снесло. Но тут же ощутил, как сзади хлынул холод. Распахнулась другая дверь.

Я не успел обернуться. Еще одна сильная рука обхватила меня за шею.

Хватка была такая мощная, что я ничего не мог сделать. В глазах потемнело.

— Рекс! — прохрипел я вслух, — Рекс…

Но Рекс был далеко. Я успел услышать его отчаянный отклик, но не разобрал слов.

И тут прямо надо мной оглушительно грянул выстрел. Полыхнул вспышка.

Хватка сразу ослабла. Я вырвался. Передо мной было улыбающееся лицо Вани Кондратьева:

— Живой?

— Жив, — отдуваясь, сказал я. — Но еще бы чуть-чуть… Ты спас.

— Нормально, — только и сказал Ваня.

А бой продолжался. Но мой маневр с грузовиком оказался решающим. Каратели сломались. Боевой порядок расстроился. Теперь они лишь отбивались, и ясно было, что это ненадолго. Наши яростно наседали, боевой дух сразу взмыл до небес.

«Хозяин! Хозяин! — разобрал я, наконец, призывы Рекса, — ты как?»

«Порядок! Порядок, брат!» — откликнулся я.

Противник окончательно рухнул. Даже слабое сопротивление исчезло.

— Пленных не брать! — свирепо рявкнул Смирнов.

Решение жестокое, но верное. На войне, как на войне.

Кто-то из врагов бросился бежать. Их преследовали, большую часть удалось уничтожить, единицы убежали в лес, их уже преследовать не стали, так как нужно было спешить на выручку к нашей второй группе. Там, похоже, нашим приходилось непросто, хотя бурная пальба свидетельствовала об упорном бое.

Смирнову даже не пришлось командовать — мы бросились ко второй машине. Подхватили раненых, загрузили в кузов. В спешке, не слишком осторожно. Но те понимали, что об осторожности думать не приходится. Загрузились, завелись, рванули. Примчались вовремя: каратели почти сумели продавить нашу оборону. Ребята сражались отчаянно, погибали, но не отступали. Но погибали — вот беда. Оборона уже трещала по швам.

Мы как заправская мотопехота повыскакивали из машины — и сразу в бой. Шутка майора Смирнова оказалась пророческой.

— Миша, Ваня! — крикнул я. — Держимся вместе.

Кентавр кентавром, а такая поддержка еще лучше. Боевая единица из трех человек. Каждый страхует каждого.

В самом деле, работая по врагу втроем, мы превратились в маленький подвижный редут, ощетиненный метким огнем. Не мы одни, конечно. Все ребята действовали слаженно. А главное — с осознанием долга. Не люблю пафоса, но иначе не скажешь. Мы ведь вправду бились за нашу землю, за страну, за наших родных, понимая, что если не мы сейчас, то конец всему, конец нашему миру.

И это придавало сил. Бой был ожесточенный. Жандармы воевать умели. То есть, по сути, это была хорошо обученная, хорошо вооруженная пехота. И тоже мотивированная. Немцы были полны презрения и злобы к нам, «унтерменшам», недочеловекам, от которых надо очистить пространство вплоть до Волги. Ведь это доктрина, которую немцам вбивали в головы — и правду сказать, они сами были не против этого вбивания. Мы сверхлюди! Мир должен принадлежать нам!

Многие из них шли в бой, упоенные этой мыслью.

Но мы-то бились за свое, родное. Я чувствовал: умру, но не отступлю. Но надо не умирать, а побеждать.

Я заметил, как немец бросился к Мишке, стремясь поразить парня штыком. Но я был быстрее. Доля секунды решила все. Выстрел — и враг завалился навзничь.

Наступил самый пиковый момент схватки. Я ощутил это необъяснимо, но совершенно отчетливо. Кто одолеет сейчас, тот выиграл бой. И я заорал не хуже Смирнова:

— Ребята, не гнись! Бей врага! Бей!

По прежнему Рекс был со мной, кентавр работал, позволяя опережать противников на доли секунды — и такое скоростное нападение было лучшей защитой. А Ваня с Мишей подстраховывали. Если сравнивать наши действия со звеном истребителей, то я был ведущим, они двое ведомыми. Действовали исключительно эффективно.

Не скажу, что мы втроем внесли самый большой вклад в победу. Отчаянно бились все. Падали раненые и убитые. Исход боя все еще держался на грани, я это ощущал. Но немцы уже начали подаваться. Они, видно, понимали, что в случае поражения пощады не будет, поэтому сражались с запредельным ожесточением.

Прямо передо мной рухнул сраженный пулей партизан. А немца тут же застрелил Мишка.

В такой обстановке меняется ход времени. Невозможно понять, мчится оно или тянется. И как долго длится бой⁈ — тоже не скажешь.

Ивана все же зацепило. Он словно споткнулся и полетел в снег.

— Ваня⁈ — вскричал я.

— В ногу… — долетел ответ. — До свадьбы заживет…

Молодец.

Странно, но почему-то именно этот момент стал переломным. Думаю, это просто мне врезалось в память, а вообще совпало. Хрупкое равновесие — где мы оказались крепче духом. А иначе и быть не могло.

Противник бросился бежать. То есть секунд пять это все же была попытка организованного отхода. Но потом все у них сломалось, все смешалось. Побежали.

— Ур-ра!.. — разлетелся победный клич.

В такие мгновенья сил как будто вдвое прибавляется. Мы бросились преследовать бегущих, поливая огнем. У меня опустел диск, я на бегу перезарядил автомат. Немцы и немногие полицаи пытались сдаваться, но никаких резонов щадить их у нас не было.

А я бросился к Ивану, рассудив, что добьют противника и без меня.

— Ваня, ты как?..

— Нормально… — процедил он, но я видел, что не очень нормально. Сквозное ранение бедра, кость не задета — это и вправду не так плохо. Пуля вышла, вынимать не надо. Однако само по себе такое ранение не подарок, и к категории легких его не отнесешь. Заметно, что Иван потерял прилично крови: побледнел, губы из розовых стали какими-то бледно-лиловыми.

Я перетянул ему бедро выше ранения, а остальное уже надо делать в условиях медпункта… И тут раздался крик:

— Крылова! Крылова к командиру срочно!

Крик был тревожный.

Посыльный — молодой партизан Саша Семенов — старался быть собранным, но видно было, что он растерян.

— Тебя командир… Он ранен.

— Кто? Майор Смирнов⁈

— Да.

И мы с ним припустились на левый фланг нашей недавней атаки.

Когда я увидел Смирнова, то понял, что дело плохо. Ранен — это мягко говоря. Майор получил несколько пулевых ранений. Очевидно, попал под автоматную очередь. И на этом свете он держался, правду сказать, одной лишь силой воли.

Я присел на колено рядом с ним.

— Егор, — прохрипел он, увидев меня. — Егор, я не успел… С Пашковым, с Денисовым… Напомни им, они знают. Понял?..

— Да, — сказал я.

— Хорошо. А я, брат, того… Отслужил.

Я промолчал. Что говорить?

Он закрыл глаза, обессилев. Вроде бы еще хотел что-то сказать… Но не сказал. Я заметил, что дыхание прервалось.

— Умер, — я встал, обнажил голову. И все, стоящие рядом, сняли головные уборы.

Так завершился этот бой. Нам достались значительные трофеи: оружие, транспорт, топливо, продукты. Но и потери были значительные.

Несколько дней пролетели в такой круговерти, что и вздохнуть некогда. И я не лез к командиру с комиссаром, понимая, насколько они загружены сейчас. Разгром карателей позволил нам утвердится на отвоеванной территории, мы налаживали регулярное транспортное сообщение, устанавливали блок-посты. А через день пришло сообщение, что к нам вылетает авиарейс. И уже не двухместный «воздушный извозчик» У-2, а вполне серьезный транспортник ПС-84, он же модернизированный американский «Дуглас». Как будет обеспечена безопасность перелета — этого мы, конечно, не знали. От нас потребовали подготовить взлетно-посадочную площадку: все то же поле близ Тимошкино. Понятно, что крупному двухмоторному самолету сесть и взлететь здесь значительно тяжелее, чем маленькому биплану. И мы, не щадя сил, превращали площадку в какое-то подобие аэродрома. Да еще вновь начались вьюги. С одной стороны, вроде бы и хорошо, но с другой — вести большой самолет в такую погоду… Словом, поволновались.

Тем не менее, все получилось в норме. ПС-84 на лыжном шасси сел даже с одного захода и развернулся лихо перед самой кромкой леса. Выпрыгнули оттуда с десяток молодых мужчин и две женщины. Все, как позже выяснилось, служащие НКВД, присланные на усиление. Женщины — одна радистка, другая медик. Привезли с собой радиоаппараты, минно-взрывное оборудование, медикаменты. А тело майора Смирнова, разумеется, погрузили в самолет.

Пилоты настолько спешили, что не задержались ни на минуту. Выгрузка-погрузка — и двухмоторный моноплан, взревев, пошел на взлет. Разогнался, оторвался, пошел в снежных вихрях над кромкой леса… и скрылся из вида.

Прибывшие сотрудники, очевидно, имели жесткую инструкцию подчиняться Пашкову. Субординацию они соблюдали строго, но сами при этом составили высший круг руководства. Наша бригада все более и более обретала черты воинской части специального назначения.

Я по-прежнему не совался на глаза командиру, числясь в составе минно-взрывной группы. Причем возглавил ее теперь один из прибывших, подвинув Василия Михайловича. Того это нельзя сказать, чтобы порадовало, хотя отнесся к перемене он с пониманием:

— Ну, допустим, то верно. Я кто? Просто взрывник. Это, считай, сержант. Ну, старшина. А он — командир, как ты ни крути. Так-то.

Я бы тоже воспринял это нормально, да вот только наш новый начальник, лейтенант НКВД Ракитянский оказался человеком сухим до невозможности. Нет, худого ничего о нем не скажешь: дело знал, специалист превосходный. В общении корректен безупречно. Но уж настолько замкнут, настолько от него живого слова не услышишь… Короче говоря, я улучил момент и отправился к командиру.

Конечно, дело тут не только в лейтенанте Ракитянском. Можно сказать, что я получил приказ от высокого чина, майора НКВД. Приказы надо выполнять.

Итак, я пробился к командиру. И старший лейтенант как будто сразу смекнул, в чем дело:

— А, Крылов, проходи. Сейчас комиссара приглашу.

Появился Денисов. Он тоже без разговоров понял суть темы.

— Да, Крылов, извини… Тут видишь, что творилось! Минуты свободной не было.

Далее разговор пошел по существу.

Для меня эта беседа неожиданной не стала. Многие события подводили к ней.

Суть в том, что мне предлагалось пойти по линии НКВД-НКГБ. Наркомат государственной безопасности СССР, правда, «в первом пришествии» просуществовал недолго, с февраля по июль 1941, а теперь его вновь слили с Наркоматом внутренних дел. Но я-то знал, что недолго час, когда госбезопасность опять же выделят в отдельную систему. Да и вообще это разумно. Толковому человеку нетрудно догадаться без послезнания.

— Ты, Крылов, зарекомендовал себя ровно так, как нам надо, — утверждал Пашков, а Денисов усердно кивал. — Парень ты достаточно грамотный. Плюс все у тебя впереди. Подучим. Поэтому думай.

А что мне было думать? Предложение из разряда тех, от которых нельзя отказаться. Да и желания отказываться я не испытывал. Работа спецслужб — трудная, но интересная. И необходимая.

— Хорошо. Что от меня требуется?

— Ну, для начала небольшой ликбез. Буду с тобой заниматься сам. И старший лейтенант Городков.

Старший лейтенант НКВД Городков был один из новоприбывших на ПС-84. Среди всех самый закрытый и загадочный. Поселился в сельсовете, сразу же выделили ему отдельную комнату. Из нее он почти не выходил. Что делал — неизвестно. Никто о том, конечно, не спрашивал, но пересуды, разумеется были. Кто таков, да какие задачи?.. Любопытство одолевало. Правда, кроме догадок ничего больше не было.

И вот я оказался с Городковым с глазу на глаз. Человек он внешне абсолютно неприметный. Среднего роста, средней внешности. Голос негромкий, ровный. Лицо без эмоций. Речь без характерных черт. Со всех сторон среднее арифметическое.

— Здравствуйте, — сказал он, когда я оказался в его персональной комнате. — Присаживайтесь.

И на несколько минут мы погрузились в скучное уточнение анкетных данных. После чего Городков молвил:

— Ну, вот и разобрались маленько…

И внезапно улыбнулся так, что лицо все переменилось. Ну прямо другой человек передо мной! И заговорил совсем иначе, голос стал задушевный:

— Так, Егор Крылов. Начинаем работать. Дело наше непростое. Начну с вопроса: скажи, вот так, навскидку, по первому взгляду: есть в бригаде подозрительные люди?

Вопрос не застал меня врасплох, потому что после истории с Шиловым я старался присматриваться к каждому. Чтобы взгляд мой был не просто так — что вижу, о том пою, а с прицелом. Взгляд профессионального наблюдателя. Но, конечно, к каждому я присмотреться не мог, просто не успевал. А те, кого пронаблюдал, никаких подозрений не вызывали.

Я постарался изложить это как можно более рассудительно. Старшему лейтенанту понравилось.

— Так, так, — поощрил он. — Это неплохо. Но ты должен развить в себе эти качества. По косвенным данным определять подозрительных лиц. Займемся этим.

С этого дня я перестал быть бойцом минно-взрывной группы и стал числиться штабе бригады. Городков не распространялся о себе, но нетрудно было догадаться, что он «чистый» контрразведчик. Его специфика — выявлять и действующих агентов противника и потенциальных предателей. Я сумел доказать, что способен к такой работе. Но теперь это надо поставить на профессиональные рельсы.

И я узнал от Городкова множество приемов, позволяющих психологически распознать человека. Не до самых глубин, понятно — не только чужая душа потемки, своя-то — сумерки. Но неуверенность, скрытность, напряженность человека разгадать можно. А уж потом выяснять, чем она вызвана. Может, он мешок овса украл. А может — вражеский шпион.

Кроме того, старший лейтенант придавал большое значение документированию всего и вся.

— Чем больше зафиксированных фактов, тем проще потом работать.Понимаешь? Работа на будущее. Нам от нее прибытку нет, а вот потомки спасибо скажут.

И между делом рассказал, как по службе знакомился с архивом Московского управления Отдельного корпуса жандармов Российской империи. После Февральской революции пришедшие к власти вчерашние оппозиционеры плюс примкнувший к ним криминальный элемент постарались разгромить архивы Министерства внутренних дел, и многое на самом деле уничтожили. Однако многое и сохранилось.

— Вот знаешь, — сказал Городков, — конечно, царские опричники и все такое… Но у тоже врагов надо учиться. Я читал — ну, слов нет! Все досконально, во всех деталях, все старались описать. А я вот через много лет читал — и как мне это помогло в одном деле… Ну, речь не о том, ладно. Запомни: старайся задокументировать все. Официально.

Так я постигал премудрости работы контрразведки. Простые вещи, которых обычно никто не замечает. Как по мельчайшим приметам определить настроение сослуживца. Как с помощью несложных вопросов вызвать на разговор, заинтересовать, сделать так, чтобы человек сам раскрыл себя.

— И еще одно запомни.

Это Пашков и Городков говорили мне уже вместе. Втроем мы находились в комнате — так, чтобы никто посторонний нас не слышал.

— Все это нужно, чтобы находить не только врагов, но и своих. Понял?

Это спросил Пашков. В целом оба они как бы невзначай подбрасывали мне в беседах вопросы «со скрытой глубиной». Вот как сейчас.

Что я должен был понять? Я смекнул это:

— Нужно подбирать кадры в нашу систему?

Оба старлея переглянулись.

— Верно, — сдержанно заметил Городков.

А комбриг сказал, что основа основ оперативной работы — правильно подобранная агентура. Дающая точную и своевременную информацию.

— Если сведения верные, но запоздавшие — значит, они неверные, — сформулировал Пашков. — А потому подбор кадров — дело исключительно важное.

Речь шла об агентурной сети в самой бригаде. Дело тонкое и такое… с моральной точки зрения сложное. Я это понимал. Но никаких сомнений не испытывал. Без спецслужб никакая армия не может полноценно воевать. Партизанское соединение тем более. Одно дело небольшой отряд, как было в прошлом году. Но теперь целая бригада! Конечно, до полноценной армейской бригады мы не дотягиваем, но все равно народу немало. А кроме того — раз мы полноценная советская территория, значит, здесь должны строго действовать все наши правила. В том числе и учет населения, и комендатуры, и мобилизационные мероприятия. В бригаду привлекались мужчины от 18 до 50 лет. При этом предписывалось вести широкую патриотическую пропаганду с целью привлечения добровольцев. Моих ровесников, например. Никто им вливаться в ряды партизан не запрещал.

Все это требовало профессиональной организации контрразведки.

— Ищи, привлекай, — учили оба старших товарища. — Про друзей сразу забудь. Никто из них не должен знать, даже подозревать не должен. А твои все агенты должны быть на дистанции. Ставить с ними надо себя так, что ты для них царь и Бог. Строгий и справедливый. И язык за зубами. Говорить вообще как можно меньше. Опытный человек из всего сделает выводы. Из каждого случайного слова.

И мы начали это делать. Формально я стал служащим штаба бригады, к некоторому огорчению приятелей, тех же Вани с Мишей. Из бойца превратился в «писаря»… Я немного подыгрывал им, разводя руками:

— Ну что ж? Это не я, начальство. Боевой приказ. Не обсуждается.

А структура агентурной сети налаживалась. Пошли первые результаты.

Я работал в основном с ровесниками. Понятно, что люди постарше не воспринимали бы меня как куратора. Такими занимались два старших лейтенанта.

С Рексом мы все так же общались, и дружба наша стала еще крепче. По-моему, никто в бригаде уже не удивлялся тому, что пес стал тенью Егора Крылова, везде ходит с ним. Думаю, я не сильно ошибусь, что мое привлечение в «особый отдел» во многом из-за Рекса и состоялось. Пашков по старой пограничной памяти испытывал особую симпатию и к служебным собакам, и к их хозяевам. Считал таких людей надежными и толковыми.

Моим же первым успехом стало сообщение, в которое я изначально не поверил.

Деревенское «сарафанное» радио вообще удивительный инструмент связи. Поразительно — с какой скоростью распространяются слухи на огромном пространстве, где не просто поселения разнесены на километры, но разделены войной. Вот наша территория — свободная, советская, а вот оккупированная. А для информации преград нет, гуляла туда-сюда. Потому-то мои старшие товарищи и придавали столь большое значение секретности. Лучший способ предотвратить утечку сведений — не болтать.

А вот «из-за границы» сведения донеслись. Причем принес наш агент «из новых», молодой парень, совсем недавно влившийся в партизанские ряды. Я лично отобрал его для этой работы — и не ошибся. Мы с ним были ровесники, но он меня называл исключительно: товарищ Крылов.

— Товарищ Крылов… — таинственно зашептал он, сам срочно выйдя на контакт. — Есть разговор срочный.

И поведал, что из крупного села Дедовичи донесся слух: туда с инспекцией должен приехать крупный Псковский полицейский чин Пскова. Из местных. Предатель.

— Когда? — тут же спросил я.

— Да не знаю точно… Через несколько дней, неделю, может быть.

Надо уточнить, подумал я, и поинтересовался откуда сведения.

Парень чуть помялся:

— Да точно не знаю…

— Ну, говори, что знаешь.

Знаниями это назвать было трудно, но что есть, то есть. Якобы в Дедовичах один полицай проболтался об этом. Случайно это вышло или нарочно слил секретные данные — неизвестно. Но они пошли из уст в уста — и вот, дотекли до нас.

— Кто именно этот полицай, как зовут?

— Зовут Васька, а фамилию не знаю. Самого его тоже не знаю. Но слыхал о нем.

Тут я потребовал изложить все, что он слыхал. В сумме вышло так: этот самый Васька был похож на слабое звено в системе полицейской службы в Дедовичах. Загребли его туда «добровольно-принудительно»: поставили такие условия, что он вынужден был согласиться. А сам-то по себе парень вроде ничего, и вроде бы даже пару раз предупреждал местных жителей о неприятностях типа угона молодежи в Германию.

Я хмыкнул:

— Вроде — в огороде! Точно или вроде?

Оказалось все-таки, что вроде. Смутные сведения.

Выпытывая из своего сотрудника все, что можно, я стремительно соображал. Примерный план действий у меня сложился. И «пред лицом начальствующим» предстал, уже имея данный план. А точнее, перед двумя лицами.

— … Понимаю, — говорил я, — это может быть провокация со стороны врага. Что мы клюнем на заманчивую цель. Это надо учитывать.

— Надо, — задумчиво проговорил Городков. — Надо обязательно…

Я успел заметить, что он, формально будучи подчиненным комбрига и внешне безупречно соблюдая субординацию, на самом деле был вровень с Пашковым.

Сказав задумчивую фразу, старший лейтенант обратил взгляд на меня:

— Есть соображения?

— Есть, — твердо ответил я.

Первое мое соображение: спросить Трофима Степановича, председателя Сельсовета. Старый кавалергард — умный, опытный человек, округу и людей знает насквозь. Его надо посвятить в курс дела.

Пашков поддержал меня:

— Крылов дело говорит. Этот Смирнов, председатель — он мужик крепкий. На него положиться можно.

И Трофим Степанович через десять минут был здесь. Выслушав меня, он сказал:

— Это дело надо проверить.

— Как? — немедля переспросил Пашков.

— Направить лазутчика, — старик чуть усмехнулся. — Раньше это так называлось.

— А теперь называется: разведчик-нелегал, — сказал Городков.

По тону сказанного я уловил, что идея председателя Сельсовета показалась ему верной. И мысленно поздравил себя: мыслил так же. И уж, конечно, в качестве нелегала я видел себя.

Рекс, находившийся неподалеку, вмиг ухватил мою мысль.

«Хозяин, — встревожился он, — а как же, ты один пойдешь? Без меня?»

«Ну, пока еще никто никуда не пошел. Но если придется, то да. Сам подумай, ну куда мы вдвоем? До первого полицая!»

«Так-то оно так, — неохотно согласился пес. — Все верно. Но все же…»

«Все же — отставить. На войне делаем не то, что хотим, а то, что надо».

Трофим Степанович меж тем сделал вид многозначительный. Я догадался, что ему еще есть что сказать, но он приберег это, как козырь в карточной игре.

— Там в Дедовичах, — наконец молвил он, — знакомый у меня хороший есть. Сослуживец. Из наших мест завсегда в кавалергарды парней брали. Да и в преображенцы с семеновцами не редкость. Ребята мы бравые… Ну да ладно! Я к чему: если к нему подойти от моего имени — встретит, как родного. Это обязательно.Вот и первый шаг. А дальше по обстановке.

— С тобой, Трофим Степаныч, приятно иметь дело, — облегченно сказал Пашков. — Что бы мы без тебя делали…

— Да то же самое, — в тон командиру откликнулся Смирнов. — Только хуже…

Так началась отработка легенды. Я без особого труда убедил руководство в своей кандидатуре. И верно — из местных только я имел опыт нелегальной работы. Картина сложилась такая: парень из деревни Красноселье едет в Дедовичи. К знакомому. Везет гостинцы. А уж добравшись до знакомого — зовут его Григорий Петрович Морозов — раскрывает карты. И дальше действуют совместно. Действовать надо быстро и решительно. На долгие раздумья времени нет.

И назавтра утром я на санях-розвальнях, запряженных бодрым молодым коньком Дугласом, покатил по правдоподобному маршруту. Пришлось, конечно, сделать крюк: чтобы соответствовать легенде. В Дедовичи надо заехать со стороны Красноселья.

Так оно и вышло.

Улицы бывшего райцентра были почти пусты. Соблюдая указания Трофима Степановича, я проехался окраинными путями, отмечая приметы: усадьба с резными наличниками, старый тополь… Все совпадало. А вот и дом Морозова. Добротный, Все описания точка в точку.

От сарая к крыльцу неспешно шагал рослый бородатый дядя в ватнике, в шапке-треухе. Заметив подъехавшие сани, он остановился, глянул вопросительно.

— Доброго здоровья, Григорий Петрович! — прокричал я приветливо.

— Ты тоже здравствуй, коль не шутишь, — прозвучал спокойный ответ.

— Какие тут шутки. Все серьезно. Привет вот вам привез. И гостинцев немного.

— Это от кого же?

— Сейчас объясню. Да вы бы впустили во двор, что нам через забор-то разговаривать!

— Забор не помеха.

Григорий Петрович цепким взором окинул коня.

— А жеребец-то важный у тебя… Как кличут?

— Дуглас.

Хозяин слегка изогнул бровь:

— Редкое имечко.

— Как у союзников наших, — я пошел ва-банк. — Самолет такой есть. Американский.

Морозов посмотрел очень внимательно.

— Союзники, говоришь… Наши? Ага. Так от кого привет с гостинцами?

— От сослуживца вашего. По Кавалергардскому полку.

— Никак от Трофима Смирнова?

— Его самого.

Взгляд стал еще внимательнее. Григорий Петрович совершенно явно свел в голове какие-то логические ходы. Промолвил:

— Тебя-то самого как звать?

— Егор Крылов.

— Ну, заезжай на постой.

И стал открывать ворота. Дворовый пес для приличия побрехал, но без фанатизма, видя, что у хозяина все под контролем.

А через пять минут я с аппетитом хлебал горячие, из печки щи. Хозяйка — опрятная румяная старушка — расторопно накрыла на стол.

Щи, правда, были постные. Из квашеной капусты. И не по церковному календарю, а по нужде.

— Мясо, землячок, нынче, сам понимаешь… — хозяин извинительно развел руками. — А курей эти паразиты мигом всех сожрали. Проходили тут, танковый батальон ихний. «Матка, курка давай!» — только и слыхать было.

— Точно, точно, — со вздохом подтвердила хозяйка.

Пообедав, приступили к делу. Григорий Петрович ловко свернул самокрутку, задымил.

— Значит, от Степаныча… Ну, можешь не пояснять. Я — ни слова, ни звука. Как там он? Говорят, Сельсовет возглавляет?

Я вновь подивился действенности районно-деревенского телеграфа. И раскрыл карты. Пошел на риск, конечно.

Морозов выслушал очень спокойно.

— Василий, говоришь… Есть такой. Нечаев фамилия. Ну что ж, можно свести вас. Сегодня вечером.

— Погодите, Григорий Петрович. Вот так сразу?

— А чего тянуть? Или у тебя времени пять аршин?

Я усмехнулся:

— Да один-то вряд ли есть.

— Ну вот. Ты не волнуйся, я сперва все проверю. В конспирации разбираемся. Если какое сомнение, то ничего и не будет.

Вечером они пришли. Хозяин привел молодого парня с напряженным веснушчатым лицом. Заметно было, что тот волнуется.

— Знакомьтесь, — предложил хозяин.

Наш с Рексом кентавр здесь впрямую не работал, но интуицию и наблюдательность он во мне обострил, да и уроки двух старших лейтенантов даром не прошли. Мгновенная оценка по мельчайшим деталям моторики, поведения — и вывод: не врет. Похоже, полицай Василий Нечаев действительно стремился выйти на контакт с советским подпольем. По своей инициативе.

Тем не менее, оружие я держал при себе. Наган. В кармане меховой жилетки, выданной мне Яковом Ивановичем.

Василий снял тулуп, остался в шерстяном свитере грубой вязки, подсел к столу. Невольно провел рукой по волосам.

— Ну, излагай, — спокойно сказал я.

Он кивнул. Глаза блуждали.

— Значит, так…

Успел сказать он только это. На дворе неистово залаял пес, и я заметил, как напрягся хозяин:

— Кто это там еще?

Взвизгнули петли входной двери, по сеням гулко протопали твердые шаги, распахнулась дверь внутренняя.

В комнату шагнул здоровенный мужик. На правом рукаве тулупа была белая повязка.

У него было красное с мороза, грубое лицо с маленькими глазками.

— Здорово, Петрович, — хрипло произнес он.

По избе пронесся запах самогонного перегара.

Василий побледнел, растерялся. Для него это был сюрприз.

Обе мои руки лежали на столе, и я себя удержал от резких движений.

— Васька! — рявкнул полицай и загоготал. — А ты чего ушел-то?

— Да у меня дела… — пробормотал Нечаев. — Я… Да вот к Григорию Иванычу зайти надо было.

— Ну и дурак, — отрезал незваный гость. — А мы того… конфисковали.

Он щелкнул себя по горлу, вновь хохотнул — и осекся. Похоже, только сейчас с пьяных глаз заметил меня.

— А это…

— А это племянник мой, — спокойно сказал Морозов. — Двоюродной сестры сын. Из деревни приехал, гостинцы привез.

Я коротко кивнул. Руки по-прежнему лежали на столе. Мозг анализировал ситуацию.

На провокацию не похоже. В самом деле похоже на пьяного дурака. Но посмотрим. Главное — спокойствие.

Полицай внимательно в меня всмотрелся. Не знаю ход его мыслей, но произнес он вдруг следующее:

— Го-остинцы, говоришь?..

Я смекнул, куда он клонит, но Григорий Петрович соображал не хуже. Словно у волшебника, из ниоткуда появилась у него в руке бутыль с мутной жидкостью.

— Тебе тоже гостинец, тезка, — сказал хозяин, вручая гостю этот сосуд.

Отказа не последовало. Даже растрогался:

— Ну, спасибо, Петрович… Да! Я чего пришел-то. Васька, тебе завтра на дежурство. В патруль. Велели передать.

Тут Василий, прежде пришибленный, ожил:

— Это как? — запротестовал он. — Да я вчера только в карауле был! И опять на дежурство⁈

— Ничего не знаю, — замотал головой предатель. — Мне замначальника сказал. — Передай, говорит, Нечаеву… А если хочешь, сам найди его. Он тебя причешет! А я побежал.

Бутылка, видно, завладела его мыслями. Григорий Петрович сработал точно.

— Не забудь! — напомнил полицай Василию и ретировался. Пес вновь проводил его сердитым лаем.

Тут-то я ощутил, как по спине побежал ручеек пота. И руки будто онемели. Украдкой шевельнул пальцами левой. Нормально. Слава Богу.

Василия от стресса всего перевернуло. Он заговорил от души:

— Н-ну, товарищи… Я думал — гроб. Уже думал — ухват вон схватить, да Гришку по башке. Хоть он и здоровый, сволочь, как бык. А уж дальше думать, чего там, да как…

Для меня это тоже стало уроком выдержки. Жестоким. Болтать об этом я не стал, конечно, но выводы сделал.

И сразу пошел деловой разговор. Прежде всего я поинтересовался, кто этот подонок Гришка. Оказалось — родился говном, и жил говном, чего и следовало ожидать. И папаша такой же был, что за копейку удавится. Снега зимой не выпросишь. А Гришка до войны был каким-то заготовителем, экспедитором, что ли. То есть всегда норовил работать поменьше, а денег хапнуть побольше… Почему не призвали? Да просто не успели. Неразбериха. Война ведь пришла на Псковщину почти сразу. Кого-то успели мобилизовать, кого-то нет. Этот как-то увильнул. Зато когда пришли оккупанты, сразу побежал к ним в холуи.

— Сволочь, — со злобой повторил Василий.

Я не стал уточнять, как сам он оказался в рядах изменников. Но, видать, что-то промелькнуло по лицу, поскольку он вдруг горячо распространился, что он не виноват, заставили — пришли, сказали, что мать убьем, сестренку изнасилуем… Девчонке четырнадцать лет, а выглядит на все восемнадцать… Зовут Катя.

Короче, пришлось идти, скрепя сердце и надеясь, что в полицейских рядах удастся принести какую-то пользу. Ну, вот случай и подвернулся.

— А сестра? — спросил я. — Спрятал?

— Спрятал, — кивнул он. — Теперь у вас.

Я сперва не понял, но он пояснил: сестру постарался отправить к родне в Тимошкино, когда деревня еще была в оккупации. Там Катя и затихла.

Напрягши память, я постарался эту Катю вспомнить, но не вспомнил. Ну, неважно. Теперь стала ясной эффективность «беспроволочного телеграфа» местного масштаба.

Этот же самый телеграф и проткнул режим секретности оккупационной администрации. Василий услыхал об этом от сослуживца Сережки: парня, в общем-то, не злого, но беспутного балабола, который живет без царя в голове, совершенно не думая, что он будет делать завтра.

Этот самый Сережка, у которого всегда язык чешется, и прошептал таинственно:

— Васька! Ты слыхал?..

И поведал, что с инспекцией должен быть зам начальника всей окружной полиции из Пскова.

Нечаев слегка поморщился:

— Конечно, он болтун, Сережка-то, но тут не соврал, я думаю. Потому что слухи потом и без него поползли. Этот черт-то хотел на внезапность взять, а кто-то в Пскове в управе продал за деньги. Ну и теперь наши…

Он запнулся:

— То есть, я хотел сказать тут, в Дедовичах начальство полицейское заранее марафет наводит…

— Так неизвестно точно, когда прибудет? — перебил я.

— Теперь известно, — оживился Василий. — Послезавтра.

— Точно⁈

— Сто процентов.

И мы погрузились в технические детали. Когда приедет, где остановится, какие подъездные пути к этому зданию… Каков личный состав гарнизона, есть ли немцы среди них.

— Неполный взвод жандармов, — сообщил Нечаев.

— Ну, это в пределах… — поразмыслил я вслух.

В целом картина складывалась в нашу пользу. Атака с эффектом внезапности, разумное численное превосходство — должно сработать. Если подойти грамотно. А это мы сумеем сделать.

Обговорили все. Нечаев ушел, а мы легли спать. Бдительности я не ослаблял, и револьвер был под рукой. На самый крайний случай — шесть вражьих трупов, седьмая пуля себе.

Такой возможности я не исключал, отчего сон был чуток. Впрочем, ничего худого не случилось. Встали затемно, позавтракали. Супруги Морозовы дали мне на дорожку немного хлеба, несколько ломтиков сала — что могли. Оснастили сани свежим сеном. Все это было неплохо. Цепной пес дружески полаял на прощание. И я погнал Дугласа знакомым путем обратно.

Рассвело. Держался легкий морозец, градусов десять. Конь бежал бодренько. Я выехал за окраину Дедовичей, взял курс на Красноселье. Дорога была неплохая, накатанная, Дуглас жеребец резвый. Прикинув всю обстановку, я решил, что засветло должен быть в Тимошкино. Граница между оккупированной территорией и нашей — вещь условная, так что… если без эксцессов.

Однако, без эксцессов не вышло.

Отъехав от Дедовичей километров пять, я услыхал встречный звон колокольчика под упряжной дугой, а чуть погодя — невнятные мужские голоса.

Навстречу мне кто-то ехал.

Оно вроде бы и ничего, хотя, конечно, лучше обойтись вовсе без встреч. Но вот голоса стали громче, отчетливо проявился их наглый назойливый тон, грубый смех… Все это были нехорошие признаки.

Я тронул рукоятку Нагана, удобно пристроенного за пазухой.

— В нашем деле, — веско учил Городков, — в идеале лучше обходиться совсем без стрельбы. Не всегда получается, это верно. И если уж пришлось стрелять, то от «взял оружие» до «выстрелил» должно быть секунды полторы. То есть, расположение оружия должно быть заранее продумано. И замаскировано, само собой.

Я до этого и своим умом дошел, но слушал и кивал, разумеется.

И вот теперь несложная мудрость работала.

Встречные сани были запряжены парой разномастных лошадей — гнедой и светло-серой. В санях ехали трое, оттуда летели хохот и мат-перемат…

И в одном из этих троих я узнал вчерашнего Гришку.

Полицаи!

Но повязок на них почему-то не было.

Увидев меня, вся троица на миг онемела, а потом кто-то заорал:

— Стой! Стой!

Оружие у этих уродов валялось на сене — Мосины и Маузеры вповалку. И вообще они были сильно поддаты. Чутье подсказало мне, что они не при исполнении, а бесчинствуют. Наверняка и мародерствуют.

Пришлось мне останавливаться, скалиться в неискренней улыбке и столь же ложно желать здоровья:

— Здравствуйте…

— А! — Гришка меня узнал. — Это же Морозова племянник. Все, погостил? Домой?

— Да, в Красноселье.

— А это еще проверить надо, — хмельным голосом вдруг объявил один из двух незнакомцев. — А ну, показывай, чего везешь?

— Что? Да ничего, — я изобразил лояльность. — Это я дяде из деревни привез подарки. А мне-то от него ничего не надо.

— Врет, — неожиданно вклинился третий. — Самогон везет. Петрович тот еще самогонщик. Будет он к нему впустую ездить!

Пьяные рожи двух других просияли. Этот третий, должно быть, был среди них самый смекалистый.

— Точно, — просипел Гришка. — А ну, давай показывай, что везешь!

— А вы предъявите документы, — отбрил его я. — Ваш мандат на право проверки.

И я встал, вышел из саней.

Трое вновь онемели — от моей наглости. Гришка обернулся к подельникам:

— Нет, вы видали такого?

— Больно умный, — пробормотал второй.

— Счас мы из него дурака сделаем, — пообещал Гришка. — А ну сам документ показывай! Аусвайс.

И стал нашаривать правой рукой карабин.

— Пожалуйста, — я сунул руку за пазуху.

Да, схватки в нашем деле надо стараться избегать. Но если ее не избежать — тогда бей первым.

Я выхватил Наган.

Изумление успело отразиться на хмельной Гришкиной морде. Последняя эмоция в жизни.

Выстрел — и в его башке возникло новое отверстие помимо тех, что от рождения.

Выстрел — и смекалистый умник мешком повалился в сани.

Выстрел…

Вру. Нет выстрела. Курок лишь резко щелкнул.

Осечка.

Уцелевший схватил вожжи, дернул — пара коней рванулась, сани понеслись.

Повторю: револьвер Наган хорош тем, что управляется одним пальцем. Осечка — ничего не надо передергивать. Просто нажал еще раз.

Я прицелился в спину яростно хлещущего коней врага…

Вот теперь грохнуло от души.

Предатель опрокинулся навзничь в сани. Кони, почуяв покойника, отчаянно понесли, сани мотало, и на сильной колдобине мертвеца вышвырнуло из них. Другого тоже. Оба застыли на дороге в изломанных позах. Кони со всех ног помчались дальше.

А я поскорей прыгнул в сани, тоже стеганул Дугласа, и он понесся рысью.

Черт знает, слышал кто-то выстрелы, нет ли — но мне надо было скорее мотать отсюда.

Что я и сделал. И Фортуна улыбнулась мне.

По пути я встретил лишь пару крестьянских саней, промчался мимо, и грань между оккупированной территорией и нашей перемахнул удачно. И вскоре меня остановила наша застава и потребовала назвать пароль:

— Стой! Кто таков⁈ Пароль знаешь?

Среди бородатых и безусо-юных партизанских лиц мне показалось одно знакомое, но правила есть правила. Пароли и отзывы на несколько ближайших дней мне сообщили.

— Ангара! — выпалил я и потребовал: — Отзыв?

— Енисей!.. — радостным хором прокричали ребята.

Караульно-постовая служба в бригаде была налажена четко.

Вскоре я докладывал руководству о результатах вылазки. Конечно, стрельба на дороге была нежелательным эксцессом — но начальство понимало, что выхода у меня не было. Теперь, впрочем, приходилось ломать голову: когда в Дедовичах станет известно о гибели трех полицаев, и какие последуют экстренные меры?..

Суть в том, что в Псков могут сообщить немедленно. И полицейский начальник может прибыть раньше.

Мы прикидывали и так, и эдак, но по всему выходило, что высокий чин будет в Дедовичах завтра. Что по ходу плановой проверки, что по результатам ЧП.

Значит, надо срочно поднимать людей, готовить рейд. И выступать.

Все сознавали, что от результатов операции зависит многое, и что эта операция несет большой риск. Точно я не знал, но догадывался, что очень осторожно руководство бригады сносилось с Москвой — так, чтобы немцы не встревожились, уловив повышенный радиообмен. В итоге решено было пойти на риск.

«Хозяин, — заволновался Рекс, — на этот раз я с тобой. Сам понимаешь…»

Я понимал. На этот раз никакого баловства. Операция точечная. Не просто налет, не просто бой. Без него наверняка не обойтись, но цель другая.

Городков сперва отнесся к этому с легким скепсисом, но потом возражать не стал. Думаю, Пашков наедине убедил его в особой пользе от нашего бригадного пса.

На машинах ехать, разумеется, было нельзя: сельский телеграф. Вдруг донесет волну в Дедовичи раньше нашего приезда… Да, вероятность небольшая, но на авось нельзя категорически. Поэтому пустились снаряжать подводы, лошадей: упряжь, подковы, санные полозья — вся эта ходовая часть срочно проверялась, чинилась, обновлялась. Параллельно шел отбор в боевую команду. Прикинули — порядка роты. Саней нужно немало. И ехать, конечно, не колонной, а рассредоточенно. И формировать бойцовские группы в три-пять человек из слаженных в боях людей.

Короче, оргвопросы хлопотные. Минуты свободной не было.

С вечера начали отправляться первые группы на санях, имея задание тайно сосредоточиться в окрестностях Дедовичей. Наше подразделения: я, Миша, Ваня, еще двое парней, участвовавших в отражении карателей в Загорье. Слаженная боевая пятерка. Ну и Рекс, понятно — наше оружие особого рода.

Мы выехали затемно перед рассветом. Пока ехали, рассвело. Один из ребят, Сергей, окрестности райцентра знал прекрасно, он завез нашу боевую единицу в хвойный лесок, откуда до центра поселка ходу минут пять. Правда, ничего не видно из-за густых зарослей.

— Ага… — Мишка огляделся. — А как же мы узнаем, когда атака?

— Не боись, — сказал я. — Все продумано.

И изложил то, что до сих пор было доверено лишь мне, как старшему группы.

Двое наших должны были проникнуть в сами Дедовичи, причем схорониться там по пути следования машины или кортежа из Пскова. И при появлении объекта дать условный сигнал.

— Три выстрела, — пояснил я. — Два подряд, дуплет. И третий с маленьким разрывом. Секунды три-четыре. Это и будет значить: вперед. Все должны услышать.

— Тогда ждем, — Мишка повеселел.

Время тянулось медленно. Час, другой… И мы, и конь стали мерзнуть. Но ничего не поделать, приходилось терпеть. А наши силы должны были еще прибывать. И так же маскироваться в окрестностях.

Уже время к обеду. Мы перекусили скудноватым сухим пайком. Напряжение нарастало. Вслух никто не высказывался, но я это ощущал острее прочих. Рекс вел себя дисциплинированно, однако волновался, и даже предложил:

«Хозяин, может я по-быстрому сбегаю в поселок? Разведаю, что там к чему».

«Нет! Терпи, брат. Ничего не делать без сигнала».

«Трудно ждать».

«Понимаю. Всем трудно. Но…»

Негромко, но отчетливо невдалеке хлопнули два подряд пистолетных выстрела. И через три секунды — третий.

— Начали!

Сергей дернул вожжи, сани рванули так, что Мишка чуть не вылетел кувырком. Я успел ухватить его за рукав полушубка.

Порядком заметенной санной дорогой мы промчались до окраины поселка, слыша, что в его центре уже разгорается бой. Стрельба нарастала.

Сергей рулил конем и санями с заправской лихостью. И пяти минут не прошло, как мы влетели на площадь, где возле двухэтажного деревянного дома уже кипело сражение.

Наши атаковали здание. Надо признать, обороняющиеся действовали грамотно. Держали оборону хорошо поставленным огнем, нанося атакующим заметные потери.

Наши еще не все успели подтянуться. Некая несогласованность в действиях была. Но это и понятно: операция сложная по многим параметрам. Не все гладко.

Я вмиг заметил, что особенно интенсивный и умелый огонь ведется из одного окна на первом этаже.

— Сергей! Вон то окно видишь? Можешь к нему сманеврировать?

— Попробую.

— Давай, — сказал я вслух, а Рексу успел скомандовать:

«Ляг ниже!»

Сергей взял правее, но тут лошадь сильно разволновалась, взбрыкнула — все же это была обычная деревенская лошадка, а не боевой кавалерийский конь.

— Куда! Куда, пр-роклятая⁈ — взвыл наш ямщик.

— У меня граната есть! — крикнул Ваня. — Лимонка!

— Давай!

Он выпрыгнул из саней, побежал вплотную к стене, умело держась в «мертвой зоне». И ловко забросил Ф-1 точно в разбитое окно.

Из здания раздались истошные крики, но всех их оборвал негромкий взрыв.

— Есть! — злорадно рявкнул я. — Молодец, Ваня!

Обороняющиеся дрогнули. А к нам подоспело подкрепление. И огонь по окнам мы повели более слаженно.

Есть в бою такие моменты, по которым чутье опытного бойца четко ловит момент слома. То ли мы погоним врага, то ли нас сейчас сомнут. Вроде бы бой как бой, пули свистят, смерть рядом, а ты чуешь. Это вовсе не гарантия от смерти, но это живет в тебе как стержень. То ли выдержит, то ли сломается. Надо выдержать!

Мой ППД врезал длинной очередью по разным окнам — чтобы никто, блин, не остался недобитым. Пусть все сдохнут!

И не один я, прочие соратники сумели открыть сокрушительный огонь, чтобы противнику и головы было не поднять. И подавили, и наши ребята хлынули на крыльцо, и в окна, иные падали, скошенные вражеским огнем, иные врывались в здание, и я тоже рванул было вперед…

«Хозяин! Хозяин! Уходит! Глянь!..»

И я увидел, как по снегам вправо что есть сил прет дородный мужик в добротных тулупе и кожаной шапке, в меховых бурках по колено.

Так и пронзила мысль: да это ж он наверняка и есть! Тот самый!

«Рекс, взять! — беззвучно заорал я. — Не дай уйти!»

И Рекс темной молнией метнулся в погоню. Я рванул следом, но такой скорости развить не мог.

Бегущий оглянулся и понял, что Рекс настигает его. Тогда в его правой руке возник пистолет.

«Рекс, вправо!» — отчаянно крикнул я. Пес вмиг вильнул вправо, деблокируя плоскость стрельбы.

Я немедля дал очередь по ногам бегущего — и он повалился в снег. Но пистолет не выпустил.

«Рекс, зайди по дуге!» — и Рекс начал забегание справа, а я бросился напрямую, держа автомат наизготовку.

Бой пылал и гремел по-прежнему. Но главное — взять этого типа. Я уже не сомневался, что это и есть тот, за кем наша охота.

Он бросил на меня взгляд, полный отчаяния и злобы — взгляд-убийца, только лишенный убийственной силы. И тут же слева раздался выкрик Мишки:

— Егор, берем этого! Я подстрахую.

Во взгляде врага злоба исчезла, осталось лишь отчаяние. Понял: не уйти. Возьмут. Тогда он ткнул ствол пистолета в висок и без колебаний нажал на спуск.

— Стой! — нелепо заорал Мишка.

Поздно. Голову самоубийцы откинуло влево, рука с пистолетом упала на снег.

Я мысленно взвыл так, что Рекс перепугался:

«Хозяин⁈»

«Эх, брат… Упустили».

«И что теперь?»

«Теперь…»

Теперь надо было добить очаги сопротивления. И постараться взять «языков», приехавших из Пскова. Может, хоть они что-то знают?

Мысль воплотилась в приказе:

«Рекс, на месте! А лучше спрячься, чтобы не зацепило. Вон туда, за сарай. Видишь?»

«Вижу».

А вслух:

— Миша, за мной!

И бросился к зданию.

Первый, кто мне попался на глаза, был Городков. Раненый. Сидел, привалясь к торцевой стене дома, кривясь от боли. У левой ноги на снегу расплывалось кровавое пятно.

— Товарищ старший лейтенант! — бросился я к нему.

— Потом, — поморщился он. — Похоже, подавили их?

Я мгновенно вслушался:

— Не совсем. Но давим.

— Слушай! Надо живым этого взять. Кровь из носу! Я… видишь, какая холера приключилась. Где Колесов?

Партизан Колесов до войны работал в Шарово в фельдшерском пункте на подхвате. Медицинского образования не имел, но какими-то азами на практике овладел. В экспедицию он и отправился за медика.

И оказался тут как тут.

— Товарищ старший лейтенант, давайте займусь!

А я бросился в бой.

Не стал говорить Городкову, что главный объект нашей охоты уже труп. Большего огорчения представить трудно. Но есть шанс взять хоть кого-то. Получить хоть какую-то информацию. Уж это надо не упустить!

Руководителем экспедиции был Самсонов. Он задачу понимал, конечно не хуже моего. Я услышал его зычную команду:

— Сдавайся! Вы окружены! Кто хочет жить — бросай оружие, руки вверх!

Это была, конечно, тактика психологического давления. Но она работала. Вносила разброд в уже расшатанные ряды противника. Плюс огневое воздействие — оно никуда не делось. Плюс моральное превосходство. Враг дрогнул окончательно.

— Немцев бей! — заорал я. — Предателей в плен. Кто из Пскова с начальником приехал⁈

На добивание остатков сопротивления ушло еще минут пять. Все! Бой кончился. Началась работа контрразведки.

Я зашел в здание. В коридоре валялись убитые, стонали раненые. И я не заметил, как рядом очутился Рекс.

«Хозяин! — услыхал я от него. — Вон тот особенно боится. Прямо трясется от страха. Я чую».

«Это какой?»

«Да вон тот».

Мы с Рексом научились понимать друг друга даже без жестов и взглядов. Я сразу понял, что он имеет в виду рослого светловолосого парня в тулупе и без шапки. Тот сидел на полу, съежившись, держа руки за головой — так ему велел один из наших ребят, с воинственным видом прохаживавшийся по коридору.

И верно — заметно было, что этот пленный особенно боялся. Моя-то интуиция это ловила точно.

Значит, его и будем колоть.

Я мгновенно выработал тактику допроса: сперва «злой» следователь, потом «добрый» — оба в моем лице.

И я шагнул к пленному:

— Ты кто? Сидеть!

Последнее я рявкнул, потому что парень суетливо попытался встать.

— Как… кто? — очумел он.

— Фамилия?

— Те… Теплов фамилия…

— Ты из Пскова?

— Д-да…

Я испытал облегчение.

— С начальством приехал?

— Ну да. Я же шофер! — он зачем-то показал руками, как крутит баранку. Для убедительности, видно. — Забрали, за руль посадили… А я чего могу поделать? Заставили…

— Заставили? — нехорошо прищурился я и как бы невзначай сдвинул автомат в боевое положение. — А ты, поди, и рад? Стрелять не надо, вроде как чистенький. Рули себе, и ладно. Паек идет… Чудо, а не жизнь, а? Только немцам служи. Ползай под ними, как червяк. Так, что ли?

Пленник затрепетал, чувствуя грозовую иронию в моих словах.

— Да нет… Да это… Я же ничего…

— Как это — ничего? — я постарался изумиться. — Как ничего? Да ты уже себе на расстрел перед строем заработал! Ты что, это не понимаешь⁈

Ужас нарисовался на лице пленного.

— Я… Я готов оправдать… Как расстрел? Я не виноват! Заставили, под дулом пистолета…

«Хозяин, он готов», — подсказал Рекс.

Я и сам почувствовал, что пора переключать эмоции.

— Оправдать, говоришь? Ладно. Зачем сюда приехали? Готовить операцию против партизан? Вообще, говори, что знаешь!

По лицу прошлась смесь радости и страха:

— Да я не знаю ничего! Откуда мне положено⁈ Зато другое знаю — у него портфель. Там в документах все. Черный, кожаный!

Ни черного портфеля, никакого другого при самоубийце не было — это точно.

— А где портфель этот?

— Да в комнате, наверное… Где мы были.

— Показывай.

Водила охотно припустил в одну из комнат:

— Вот тут… Да вот он!

Точно. На одном из стульев стоял черный кожаный портфель. Я заглянул в него, вынул бумаги: списки, карты, графики…

«Нашел?» — прилетело от Рекса.

«Нашел», — твердо сказал я.

С первого взгляда я понял, что нашел сокровище. Наш рейд был не зря! Этим бумагам цены нет… Ну, ладно, скажем поскромнее: цена, допустим, есть. Но очень высокая. Очень.

Я даже не стал вчитываться в документы. И так ясно.

— Тебя как зовут? — сурово обратился я шоферу-полицаю.

— Са… Сашка.

— Александр, стало быть. Машина твоя где?

— Да тут стоит. Если стрельбой ее не разнесли.

— Какая машина?

— Да «Эмка» самая обычная…

— Понял. Ребята, — окликнул я своих, — постерегите этого.

А сам пустился к Городкову.

Тому уже оказали первую помощь. Крови он потерял немало, но прямой угрозы для жизни не было. Я доложил ему, показал портфель. Он пролистал бумаги — и по лицу его я понял, что не ошибся.

— Мать честная, — потрясенно пробормотал старший лейтенант. — Да тут же такие данные…

— Мне тоже так показалось, — скромно сказал я.

— Это надо срочно в бригаду, — объявил Городков, все еще просматривая бумаги. — Да и вообще пора отходить. Это же у нас разведка боем была…

А у меня уже готов был план, который я сразу изложил.

— Дельно, — признал старлей. — Действуем.

Мы сочли, что этот самый Сашка вину искупил ценными сведениями. Теперь — его за руль, и помчались в бригаду с портфелем. А наши под командованием Самсонова собирают наших раненых, убитых, отступают обозным порядком.

Так и сделали. «Эмку» несколько пуль зацепили, но не критично. Пробили стекла, салон. Ехать можно.

— Пока будем считать, жизнь заслужил, — строго сказал я водиле. — А дальше видно будет. Как себя покажешь.

— Да я…

— Без слов. Твоя задача — дело делать.

На «Эмке» поехали четыре человека и одна собака: шофер, я, Городков и еще один боец из НКВД, прилетевший последним рейсом. НКВД-шники расположились на заднем сиденье, старлей вытянул перебинтованную раненую ногу, портфель крепко держал в руках. Мы с Рексом теснились на переднем.

Трясло и мотало немилосердно, Городков терпел, стиснув зубы. Я держал водилу под прицелом, видел, что он изредка косится на мой ствол. Конечно, сам бы по себе этот тип не рискнул ничего сделать, но случись что, наткнись мы на немцев или полицаев — не ручаюсь. Вполне мог обратно к ним перекинуться.

Я постарался довести до него последствия этого:

— Если наткнемся на противника, и ты обратно продашь — пуля сразу же. Вник?

— Да вы что, — испуганно забормотал тот, — да я же искупил, и еще готов искупить…

— То-то же, — внушительно молвил я. — Не будь дураком.

Он еще раз с опаской покосился на ствол ППД, но промолчал.

А ехал он очень хорошо, уверенно — это надо признать. Быстро, но не отчаянно, умело притормаживая на ухабах и колдобинах. Соображал, что везет раненого. Скорость и аккуратность в нужной пропорции. А тряска — куда же от нее денешься… Рекс стоически переносил технические запахи: бензина, машинного масла — хотя я безошибочно ловил его отвращение.

Так и доехали. Правда, на последних каплях бензина. Мотор заглох на околице Шарово. Но это были пустяки. Я побежал за подмогой — и первый, кто мне из руководства попался на глаза, был Яков Иваныч Масленкин. Он мигом все организовал. Ребята вручную дотолкали машину до медпункта.

Мы с Рексом не отошли от здания, пока доктор Тарасов извлекал пулю, обрабатывал рану и так далее… Порядком замерзли, но держались.

Но вот заметно уставший, осунувшийся доктор появился на крыльце. Нашел силы улыбнуться:

— Ждете, верные друзья? Ну, обрадую вас. Все в порядке! С месяц пролежит наш пациент, а вообще-то ничего опасного. Бог даст, процесс заживления пойдет хорошо, тогда и вовсе без последствий…

В целом, так и завершился наш успешный рейд. Гужевой транспорт прибывал постепенно, и в целом все прошло неплохо. Один тяжелораненый умер в дороге, но и шансов у него практически не было. Ранен он был даже не тяжело, а смертельно. Разумеется, бросать раненого не стали, однако довезти до медсанчасти было уже нереально.

В бумагах полицейского начальника оказались не только структура полицейского управления с указаниями опорных пунктов и подразделений, но главное — совершенно секретный список тайной агентуры. Тех предателей, кто формально таковыми не является. Якобы просто советские граждане, проживающие на оккупированной территории. А на самом деле — глаза и уши вражеских спецслужб, выискивающие патриотов, деятелей Сопротивления и сдающие их немцам… И вообще, в документах содержалась масса полезной нам информации.

После этого мне показалось, что дни побежали заметно быстрее. Городков действительно оправился, через месяц встал на ноги. К этому времени уже повеяло весной, начиналась распутица, которая нам на пользу. Особо активных боевых действий мы, правда, не вели, зато и немцам до нас стало не добраться. Пользуясь этим, командование бригады плотно взялось за боевую подготовку. Слаживание подразделений, стрельбы, физподготовка, приемы рукопашного боя, ориентирование на местности, инженерная подготовка — окапывание, сооружение укрытий… Служба Василия Михайловича освоила изготовление зажигательных смесей — «коктейлей Молотова» в просторечии. Всем этим занимались без дураков, на самом деле превращая партизанскую команду в полноценное воинское соединение.

Ну, а у нас — в службе разведки и контрразведки текла своя жизнь. Добытые документы переправили в Москву, сняв предварительно копии. Разведгруппы отправляли на задания, ставя целью ликвидацию выявленных тайных пособников врага. Узлы этой предательской сеть мы скрупулезно отрабатывали… Разумеется, мы не могли одномоментно ликвидировать всех или хотя бы большинство: у нас попросту не было столько сил и средств для этого. А если заниматься этим постепенно, устраняя сперва одного, потом другого — то на третьем-четвертом мы бы, конечно, вызвали беспокойство немецкой контрразведки. Поэтому мы поступили хитрее: через своих людей постарались распространить информацию по населенным пунктам. Чтобы жители такой-то деревни знали: такой-то их односельчанин — изменник. А дальше пусть либо устраняют его, либо не делятся с ним ничем, либо еще лучше: сливают дезинформацию. Одним словом, у нас возникла возможность вести долгую игру с противником. А особый интерес представляла, естественно, сеть тайных осведомителей в самом Пскове. Используя ее, наши органы могли организовать очень эффективные мероприятия по введению врага в заблуждение…

Впрочем, это уже высокие сферы. Мне пока об этом думать было рановато. Не своем уровне дел хватало.

Шли дни, месяцы, пришла весна. Мы предприняли несколько больших вылазок, уничтожая опорные пункты и мелкие гарнизоны противника — однако, по здравому размышлению, это было не самое главное. Булавочные уколы в масштабах всей войны. Куда важнее было рвать железные дороги, нарушая коммуникации, логистику врага: вот это реально обескровливало его действующую армию. Это понимали и в Ставке, и в Генштабе. А конец весны-начало лета 1942 года — полоса наших неудач. Практически одновременно три тяжелых поражения: гибель 2-й ударной армии Волховского фронта, пытавшейся деблокировать Ленинград, катастрофа Крымского фронта и провал Юго-Западного направления под Харьковом. В этих условиях резать коммуникации Вермахта — самая действенная помощь, которую партизаны могли оказать РККА. И мы это делали. И мне в том числе пришлось возвращаться к профессии минера-взрывника, благо, опыт был.

Пережив тяжелейшее лето 1942 года, мы начали постепенно выправлять положение. «Мы» — в целом страна, армия, в том числе партизанские отряды. И наш вклад в перелом в войне есть! И немалый.

А в сентябре, наконец, случилось то, что давно обещалось, откладывалось — в бригаду прибыли награды.

Медаль «Партизану Великой Отечественной войны» еще не была учреждена. Да и вообще ни одной медали после начала войны учреждено не было. Ордена были, а медалей нет.

Руководство бригады до последнего «сохраняло интригу» — объявлять о награждениях стали только на общем построении. Признаюсь, что сердце у меня замирало, когда я слышал фамилии боевых товарищей и ждал своей… и дождался.

— Боец Крылов награждается… медалью «За боевые заслуги!»

Блестящий серебряный диск украсил мою грудь. Медальная колодка была еще «старого» образца — прямоугольная с алой муаровой лентой, на винтовой закрутке. И это, признаться, мне нравилось больше, чем «новая» пятиугольная разноцветная колодка на булавке. Строже, проще, солиднее.

«Здорово, хозяин! — восхитился Рекс. — Красота!»

«Да».

«Ты что? Как будто не очень рад?»

«Ну что ты, — я мысленно улыбнулся. — Как можно не радоваться?»

Я в самом деле был рад. Просто слегка печалился оттого, что конца войны ждать еще долго. Кто знает, сколько товарищей погибнет за это время. Да что говорить, неизвестно, доживу ли я сам до Дня Победы. В реальном бою послезнание попаданца не очень-то помогает. А прятаться за чужие спины я точно не стану.

КОНЕЦ.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.