Известие о том, что наша с Ленкой мама внезапно пропала, мы получили 9 августа 2021 года.

В тот теплый день мы ехали с Щучьего озера. Старый «пазик» был забит до отказа. С природы все едут немного ошалелые, расслабленные, некоторые под градусом, не желающие до конца отпускать солнечно-пьяное ощущение хорошего отдыха. Кто-то весело напевал, кто-то вел оживленную беседу, кто-то успокаивал неугомонных в активности детей. В пыльном салоне было шумно, жарко, расхлябано.

Я сидела на переднем сидении рядом с водителем, смотрела на обгоняющие нас легковушки и с досадой мысленно посылала водителю сигналы: «Поднажми!» – как вдруг услышала Ленкин голос: она с кем-то говорила по телефону. Я прислушалась, стараясь сквозь шум понять, о чем она говорит, но через минуту она сама прошла по салону и, не спрашивая водителя, перелезла через грязно-зеленого цвета бак, служивший перегородкой между водителем и пассажирами, и села прямо на него рядом со мной.

– Таня! Мне позвонили из деревни и сказали, что наша мама потерялась, – сказала она.

Я взглянула на нее с недоверием.

– В смысле – потерялась?

– Ну, куда-то пропала. Со вчерашнего дня не могут найти!

Последнюю фразу Ленка выкрикнула нервно, едва сдерживая рыдания. В ее голосе явно скользнули зачатки быстро назревающей паники. Я тронула ее за руку и сказала:

– Успокойся! Как она может пропасть? Наверное, что-то напутали что-то. Сейчас выйдем, перезвоним и разберемся.

Я произносила эти простые, ни к чему не обязывающие фразы и удивлялась, как быстро менялось Ленкино лицо – щеки покраснели, губы начали мелко дрожать, на глазах выступили слезы.

– Ты чего паникуешь раньше времени? Успокойся! – уже строже сказала я.

Она проглотила слезы и начала водить пальцем по экрану телефона, сосредоточенно что-то там разглядывая.

Пальцы у сестры длинные и красивые. Вообще все в ней такое плавное, красивое. Лицо еще детское и белое, не припомню, чтоб оно когда-то загорало. Сейчас в раскосых темно–карих глазах набухли слезы, прямой нос слегка подрагивал. Одной рукой Ленка теребила перекинутую через плечо косу, пытаясь справится с обурившим ее волнением.

Мы вышли на первой остановке, с которой идет маршрутка до нашего дома. Я взяла у сестры телефон, позвонила в деревню тете Маше, отцовой сестре – она как раз и сообщила сестре о пропаже мамы. Тетя Маша со свойственной ей некоторой резкостью в голосе поведала, что, мол, да, ваша мать ушла из дома сутки назад и до сих пор не вернулась. На мой вопрос: – «Почему не позвонили нам сразу?», она ответила, что не хотели раньше времени наводить панику. Ну, да, теперь самое время наводить панику. «Заявили ли в полицию о пропаже?» Сказала, что да, заявили, но официально органы внутренних дел заявление пока не приняли. И уже с утра сельчане ведут самостоятельные поиски. На вопрос о том, почему отец нам не позвонил, тетка Маша ответила, что ему некогда, потому что он ищет нашу мать.

В деревне с населением в сто человек потеряться невозможно, а потому версия была одна: ушла в тайгу и заблудилась.

Мама любит собирать грибы. Год назад был самый урожайный сезон грибов на моей памяти. Мама вставала в пять утра и уходила в лес; часам к восьми, когда мы едва только просыпались, она уже возвращалась с ведром маслят или груздей. Сверху в ведре часто лежали сорванные листья смородины, заботливо прикрывающие от солнца собранный урожай – для аромата. Грибы вываливались в ванну с водой, отмачивались, и после завтрака мы с сестрами должны были их промыть, очистить маслята от слизи, срезать тонкие, почти прозрачные края у груздей и поставить все это вариться на печь.

Мариновала мама грибы всегда сама. Из маслят также делала икру с чесноком и растительным маслом. Помню, в ту раннюю осень, я сидела с ней в сенях избушки – летнего домика и рассказывала о своей работе в городе, о друзьях, о забавных случаях. Мама периодически вставляла в мою болтовню свои реплики типа «помешай грибы», «посоли».

– И, вообще, – сказала, – пора тебе уже самой научиться банки закатывать.

Пока я рассказывала, помешивая ворочающиеся в кипящей воде маслята, мама в другой широкой кастрюле с кипятком пропаривала стеклянные банки.

Я тогда поморщилась и покачала головой:

– Мам, не–е-т. Прости, но банки закатывать – это совершенно «не мое». Вот на рыбалку сходить – пожалуйста, рыбу засолить, сало там – это можно… А банки вообще не люблю закатывать, ты же знаешь. Не люблю и не умею.

– Так ведь ничего сложного тут нету! – возражала она. – Сварила, посолила и закатала. Главное, банки пропарить хорошенько.

Я смотрела на нее и, улучив момент, вставила безотказный аргумент:

– Ну, у тебя все равно вкуснее получается!

– Ага, хитрые какие! Как банки закатывать – так никто не умеет, а как за стол – так все! – по–доброму проворчала она. Она всегда так говорит о нас во множественном числе, когда хочет поворчать на кого–то из своих детей.

– Ну, мам! Светка же умеет мариновать грибы.

Светка – это наша с Ленкой сестра, которая на тот момент жила в деревне со своим гражданским мужем – Семой Гуржаповым.

– Ну, хоть Света у нас умеет, – согласилась мама.

– Зато она рыбалку не любит, а я люблю.

Светка и вправду, выросшая, как и все мы, рядом с лесом и речкой, абсолютно не вписывается в такое мероприятие, как рыбалка. Бывало, идем мы с отцом на зимнюю рыбалку, и раз в год за нами увяжется Светка. Отец прорубит всем лунки, даст удочки, покажет, как измерять глубину, сам сядет рядом. Светка сядет у лунки на деревянный стульчик на коротких ножках и еще умудрится, сидя на нем, закинуть ногу на ногу. Удилище держит одними пальцами, – вот-вот выпадет из рук. Сидит, носом швыркает. Клюнет кто-нибудь у Светки – у нее глаза по пять рублей делаются. Взвизгнет, вскочит, стульчик на два метра отлетает. Светка ногой непременно банку червей зацепит – те по льду рассыпятся, часть в лунку вывалится. Выдернет рывком леску из лунки, благо, что глубина не большая. Смотрит на свою добычу, а там маленькая рыбка. Мы смеемся – рыбка сантиметров семь, а разрушений от нее сколько.

«Фу, – морщится Светка брезгливо, – какой страшный!» Отец хохочет: – «Так это же ерш, доча! Не бойся, не кусается».

«Сними его, папа». – Идет к отцу, по льду бедного ерша на леске волочет. Пока отец снимает рыбку с крючка и наживляет короеда, она червей обратно в банку собирает, стульчик, на два метра отлетевший, ставит у лунки, порядок, в общем, наводит. Потом стоит, бросает взгляды на табор.

«Пойду я, – говорит. – погреюсь лучше. Что-то нету рыбы». И целый день у костра скучает, ждет, когда домой пойдем. Ленок пойдет, хариус, ей уже неинтересно. Правда, отец рассказывал, что в последнюю рыбалку, когда я жила в Улан-Удэ, Светка неплохо так таскала налимов на Щеках. Видимо, приловчилась со временем.

А вот зато грибы, огурцы Светка солит и маринует играючи, как подобает любой деревенской особе женского пола…

…Со странной и непонятной новостью нужно было что–то делать. Откликнуться на нее, начать что–то предпринимать. Однако после телефонного разговора я впала в некий ступор: с одной стороны, известие о пропаже матери почему-то показалось мне розыгрышем – ну, как она могла потеряться в деревне, в которой выросла и жила всю свою жизнь? Даже если она пошла за грибами на местную гору Цыганку и заблудилась, ну, так вся деревня туда ходит! Там невозможно заблудиться, поскольку гора находится совсем недалеко. Если стоять на вершине этой горы лицом к деревне, то справа будет глубокая река, а если идти налево, то обязательно выйдешь к дорогам лесозаготовщиков, которые тоже ведут в деревню. А дальше начинаются ягодные места, куда тоже испокон веков люди ходят за ягодой. Заблудиться там невозможно. А где еще она могла потеряться? Нет, это определенно какой-то розыгрыш. А если нет? Если, действительно, она исчезла, тогда что делать?

Ленка подавленно молчала и ждала от меня действий. Но я не знала, что нужно делать.

Единственное решение, которое пришло мне в тот вечер было таким: ехать домой и ждать новостей.

В маршрутке я набрала нашу сестру Свету. Насколько нам с Ленкой было известно, она своим парнем Семой должна была в то время уехать на гурт, куда–то за Витим. Честно говоря, я до сих пор не знаю, где находится этот гурт. Раньше, в советское время, на территории, относящейся к Усть–Джилинде, существовало по меньшей мере около десятка таких гуртов, образованных на местах древних стойбищ эвенков и принадлежащих совхозу. Там, на вольных таежных просторах люди занимались оленеводством и скотоводством. С закрытием совхозов, с упадком оленеводства большая часть гуртов опустела, а некоторые из них заняли сельчане, имеющие большое поголовье скота. На некоторых гуртах я жила в детстве с семьей тети Тони, родной сестрой мамы, и знаю, что все эти гурты находятся за рекой Витим в противоположной его стороне.

Позвонила я по WhatsApp, поскольку мобильной связи в нашей деревни нет и никогда не было. Основное средство коммуникации – это интернет через домашний вай–фай, поэтому дозвонится удавалось в те периоды, когда человек находился дома. Интернет, конечно, очень слабо тянет, но, по крайней мере, связь, какую–никакую можно установить. Второе средство коммуникации – это стационарные телефоны, на их номера звонки совершаются почему-то как в другой регион. К примеру, как если бы вы звонили из Хабаровска в Москву на стационарный телефон в году эдак двухтысячном – дорого, да и связь часто с помехами.

У нас дома телефона не было, всегда общались с родителями через Свету по видеосвязи, либо мама периодически звонила от тетки.

Сестре мне дозвониться не удалось. Это означало, что их нет ни дома в деревне, ни на гурту. Тогда я снова позвонила тетке Маше в так называемый «штаб» и попросила ее, чтоб наш отец срочно позвонил нам. Она ответила, что он ищет Настю – нашу маму, – и пока не может позвонить. «А нам что делать?» – Спросила я.

«Не знаю, ждите пока».

Пока мы доехали до дома, стемнело. Я включила свет в прихожей. Молча скинули тапки, сумки, я прошла на кухню и включила чайник. Нужно было что–то приготовить на ужин. Ленка ушла в комнату и зажгла там свет.

Я открыла холодильник, достала кусок колбасы, сыр и принялась делать бутерброды. Шумел чайник, муха билась в темное не зашторенное окно, кафель на полу обжигал холодом ноги. Первый этаж – в этой квартире летом приятная прохлада, но кафель на кухне слишком холодный. Слишком.

– Иди кушать, Лена.

По негласной обязанности старшей сестры я была за повара. Ленке всегда доставалась роль уборщицы.

Ели вяло. Кое–как одолев кусок хлеба, я запила его чаем и пошла в комнату, где легла на свой диван. Чуть позже пришла сестра и задала мне тяжелый вопрос:

– Как думаешь, куда она пропала?

Я не могла моментально ответить. Мне казалось, что от моего ответа сейчас зависит все, абсолютно все. Страшные мысли еще не сформировались, но их призраки уже маячили на горизонте. Мне казалось, что, если я буду отвечать ПРАВИЛЬНО, то они уйдут.

– Да я думаю, что заблудилась в лесу и обязательно скоро выйдет. Ведь и раньше были такие случаи. Помнишь, как ягодники также потерялись в лесу, ночевали, а потом вышли на дорогу. А помнишь девочку, которая, когда–то давно пропала? Так она три дня по лесу ходила… Зимой! Ничего, нашлась. Мама, наверное, тоже пошла по грибы и заблудилась. Все равно дорогу найдет. Тем более, сейчас тепло еще, не замерзнет уж точно…

Ленка кивала, соглашаясь, и повторяла: «Ну, да так–то…» Чем больше я говорила, рассуждала о том, что в лесу можно несколько дней прожить на ягодах и грибах, воды везде полно – тайга ведь, а мама у нас курящая, поэтому у нее есть спички, и она может разжечь костер – тем меньше становились призраки страшных, еще не сформировавшихся мыслей, пока практически полностью не исчезли, отпугнутые моим самовнушением.

Я смолкла, уставившись в потолок. Ленка лежала на соседнем диване и лазила в телефоне. Стало так тихо, что я услышала, как за стенкой бубнит соседский телевизор. Я посмотрела на черный и молчаливый экран нашего телевизора, подумала, что неплохо было бы включить его, чтоб не было так тихо, как вдруг в эту минуту Ленка внезапно разрыдалась и бросилась ко мне на диван.

«Таня! Мне страшно!»

В горло мне ударил дурной ком, но в ту же секунду внутри меня загорелся гнев – это почему же мы должны плакать?! Ведь еще ничего непоправимого не случилось! Однако я не стала ругать сестру, а просто начала ее успокаивать. Или, быть может, я разозлилась еще на то, что Ленка угадала призраки моих страшных мыслей и подтвердила их. Мне казалось, что, если мы не будем думать о плохом, то это плохое не сбудется, словно, если будешь себя вести спокойно и как ни в чем не бывало то беда, если она где–то рядом, непременно отступит и пройдет мимо.

Утром около восьми часов, позвонила Света. Звонила она от тетки Маши.

– Маму нашли? – спросила я, как только услышала ее голос.

– Нет. Мы только приехали. Сейчас с тобой поговорю, и с тетей Тоней пойдем в сторону Мертвого аула.

–А что папа говорит? Где мама?

–Он сказал, что она, возможно, ушла в лес то ли за грибами, то ли за ягодой. Только непонятно, как можно тут потеряться. Может быть, ей плохо стало где-нибудь в лесу. – предположила сестра.

– Понятно. Вы вдвоем ее ищете? Больше никто?

– Нет. Отец сейчас на Щеки ушел, Сема с мужиками поедет на бурульзайскую дорогу. Вчера отец в сторону Аяна ходил… – отчиталась Света о поисках.

Чем больше она говорила, тем больше холодело у меня внутри от медленного осознания реальности происходящего. Призраки тяжелых мыслей, неясных догадок росли и черной стеной вставали перед глазами. Если вчера я еще где–то в глубине души надеялась, что вся эта история если и не розыгрыш, то хотя бы не такая серьезная. Что мама непременно вернется в любую минуту, что утром обязательно кто-нибудь – сестра или отец или тетя Маша -позвонят из деревни и радостно прокричат: «Нашлась!» Но сейчас до меня, наконец, дошло: это действительно случилось с нашей семьей, мама пропала.

Светка замолчала.

– Понятно. А полиция приехала? – спросила я.

– Приезжала, а что толку? Уже обратно уехали, – вздохнула она.

– Как это уехали? Почему?!

Она снова глубоко вздохнула и с обидой в голосе ответила:

– Сказали, что дело о пропаже человека, могут завести только на третьи сутки.

– Тогда зачем они вообще приезжали?! – закипая, воскликнула я.

– По другому делу. – уклончиво ответила она и затем добавила: – У нас дома устроили какой-то шмон, все кладовки осмотрели, в подполье заглянули, матрасы все перевернули.

– Зачем?! – не поняла я.

– Ну, типа, первичная проверка. Следы крови искали, как папка сказал.

– Какой крови? Не понимаю.

– Ну думают, может он маму убил.

– О господи!

Сестра горько усмехнулась:

– Ага. Типа, «стандартная процедура», как они сказали. По итогу, отец заявление написал, но официально меры будут принимать только на третьи сутки после пропажи. То есть, только завтра. В общем, Таня, что мы подумали: нам-то до завтра нельзя ждать. Надо спасателей самим как-то вызывать, я думаю. Все–таки у них техника, оборудование. Они на лодке могут по Витиму спуститься вплоть до самой Романовки. Может, кто знает, и вертолет выделят?..

– Ну да… – согласилась я.

– В Багдарин, в МЧС я звонила, там сказали, что нужно в Улан–Удэ в МЧС заявление написать. Нет, погоди… Не совсем МЧС, а поисково-спаса…

Тут в трубке что–то зашуршало и заскрипело. Дурацкая связь!

– Что? Я не поняла, поисковое – что?

– Поисково-спасательный отряд, – четко проговорила Света.

– А–а–а, хорошо. Ну, ладно я в интернете посмотрю адрес и съезжу.

– И еще… Может, к шаману сходишь?

Я поморщилась. Перспектива обращаться к шаманам меня не воодушевила. Мало того, что я всегда относилась к ним скептически, но еще и не нравился тот факт, что к шаманам, гадалкам обращаются в народе только совсем в крайних случаях, и чаще всего первый вопрос, на который ждут ответ родственники пропавшего человека, это – жив ли он. А у меня все же была вера, что вот-вот все прояснится. Что мама вернется. Но то, с какой робкой надеждой Светка попросила меня найти шамана, не оставило мне выбора, потому, скрепя сердце, я буркнула:

– Ладно, поищу какого-нибудь сильного шамана.

***

Отец наш, Дмитрий, сейчас уже пожилой человек. В молодости он был довольно красивым: яркие зеленые глаза выделялись на загоревшем лице, довольно крупный нос напоминал в нем что-то кавказское. На верхней губе всегда лежали аккуратно подстриженные усы. Густая кудрявая шевелюра, сводящая с ума местных женщин, падала на высокий лоб.

По натуре спокойный и флегматичный он души не чает в нашей матери Анастасии. Если разговор касается мамы, он всегда ласково о ней отзывается не иначе как: «Наша мамуля». Помню, перед днем рождения мамы, он у нее летом, отец уходил на рыбалку или на охоту. Мама переживает: – «Что же он перед самым моим днем ушел, специально что ли?». Мы ее успокаиваем: – «Да нет, мама. Он точно в твой день рождения придет». Так всегда и выходило. Мама гоношится на кухне, салаты рубит, мы ей помогаем. Солнце в самом зените, мама изредка бросает взгляды на калитку – ждет. И вот скрипнет калитка и заходит во двор отец в полинялом защитном костюме и кирзовых сапогах. На загоревшем лице осела дорожная пыль. Под усами прячется улыбка, а в руке у него букет ярко-оранжевых саранок – сибирских лилий, для мамы. Мама захохочет от радости, смутится. И, смотришь и понимаешь, ничего красивее и желанней для нее в этот момент нету, чем этот огненный букет саранок в мозолистой загорелой руке вернувшегося из лесу мужа…

Часы показывали 8:15. Августовское солнце лезло под шторы и ползло по синему ковру. Ленка заворочалась под одеялом, вчера она так и уснула со мной. В это время она обычно встает на работу, чтобы к девяти быть в детском саду.

– Это Света звонила?

– Ага.

– Что она сказала?

Я пересказала ей разговор, умолчав про полицейских, искавших следы крови на матрасах, – это ей знать ни к чему. Хотя бы пока. Ленка приподнялась на постели, потянулась.

– Ты сегодня поедешь заявление писать? – спросила она.

– Ага.

– Мне с тобой поехать?

– Нет, езжай на работу. Мне еще потом шамана надо найти. Господи, и почему все думают, что эти шаманы могут что-то рассказать?

Ленка усмехнулась:

– Шаманы ведь как ясновидящие. Ведают все. А ты уверена, что мне нужно на работу?

Мне хотелось, чтобы Ленка хоть немного отвлеклась от тягучих мыслей и хотелось каким–то образом оградить ее от этого состояния ожидания – лучше всего она могла отвлечься с маленькими детьми.

– Уверена. Собирайся…

Наметился порядок действий: сначала нужно будет подать заявление в поисково-спасательный отряд, затем найти шамана – это все я могу сделать самостоятельно.

Ленка снова тяжело вздохнула, встала и направилась в ванную. Я тоже поднялась, пошла на кухню и включила чайник.

…Яичница шипела и шкворчала. Я выключила плиту, положила завтрак Ленке в тарелку, сделала две кружки кофе. Сестра тем временем вышла из ванной, умывшаяся и посвежевшая, и села за стол. Мне есть не хотелось.

Я встала и открыла балконную дверь. Теплый свежий воздух обнял тело, на кухню ворвались звуки проснувшегося города: вдалеке шумели машины, где–то за домом слышались мужские голоса – о чем–то оживленно беседовали; на деревьях щебетали невидимые птички; сверху, скорее всего, с крыши, доносилось неторопливое воркование голубей. Я ступила на прогретый пол на балконе.

Ох, уж эти голуби, странные птицы… Раньше и не замечала их. Есть они, да есть – вездесущие, постоянно голодные, нагловатые на драмтеатре – прикормленные городскими жителями; трусливые в деревне – пацаны бьют из рогаток – в общем, не обращала на них внимания. А тут пришлось.

Было это в апреле, в тот период, про который часто говорят: «зима с весной борются». Мокрый снег шел уже третьи сутки. Ложился на землю, таял, превращаясь в черную грязь. На улице было по–весеннему тепло и по–осеннему серо из–за плотно нависших над городом туч.

Я возвращалась с работы, вышла из автобуса и пошла домой. В то время мы с сестрой и подругой снимали квартиру в спальном районе Улан–Удэ. Дом располагался на возвышении, путь к нему шел в гору. По скользкой жиже из глины и снега я осторожно поднялась, чудом ни разу не поскользнувшись, прошла вдоль ржавых гаражей и ступила на мокрый блестящий тротуар около дома.

Придя к себе домой, разделась, прошла на кухню, по привычке поставила чайник и пошла на балкон. Квартира располагалась на четвертом этаже, балкон был не остеклен, а забран редкой железной решеткой. Там хранилась старая, советских времен, тумба с отвалившейся дверцей, она занимала почти половину балконной площади. От перил с балкона отходили две палки, вероятно, служившие приспособлениями для сушки белья, иначе я не знаю, зачем они были нужны. Впрочем, и почему была решетка на четвертом-то этаже – для меня тоже непонятно.

Выхожу я на балкон и вижу, что на одной из этих палок сидит сизый голубь. Я закурила, смотрю на голубя, думаю: – «улетит». Но тот внимательно смотрит на меня своими черными бусинками и не думает улетать. Я курю, он смотрит. Тушу окурок в пепельнице – наблюдает. Я захожу в квартиру, закрываю балконную дверь и еще некоторое время наблюдаю за своим пернатым гостем через окно. Он все так же сидит на палке, не шелохнется, словно каменный истукан.

Вечером, выйдя на балкон, я вздрогнула: голубь, мало того, что не улетел, уже успел переместиться с палки на тумбу, очевидно, перебравшись через отверстие в решетке. Он сидел на тумбе и внимательно, словно изучая, глядел на меня блестящими глазками, изредка смаргивая.

Я села на табурет напротив тумбы, и теперь наши глаза были на одном уровне. Голубь был огрузневшим, словно перекормленный. Перья не лоснились, как они обычно лоснятся у голубей. Во взгляде бусинок–глаз отражалось что–то болезненно-уставшее. Старый. Уже ничего не боится.

«Ночевать тут будешь?», – вслух спросила я, затягиваясь дымом.

Гость немного склонил головку вбок, словно прислушиваясь. Уже совсем стемнело и стало заметно холоднее. Потянуло неуютным ветерком. Голубь весь съежился, перышки на голове некрасиво взлохматились.

Я докурила сигарету, встала и протянула руку к пепельнице, чтобы затушить окурок. Пепельница стояла на тумбе сантиметрах в двадцати от птицы. Голубь инстинктивно встрепенулся, перевалился с ноги на ногу и немного отошел, но не улетел. Я затушила окурок и, уходя, пожелала ему спокойной ночи. Тот сморгнул, снова в его взгляде на мгновение отразилась болезненность, и отвернулся к светящимся желтым окнам соседней пятиэтажки.

Наутро, выйдя на балкон, я увидела на полу валявшегося вверх тормашками пернатого гостя. Он был мертв. Так вот зачем ты сюда прилетел. Засранец.

«К беде, Таня, к беде! – авторитетно заявила Женька, моя подруга, едва дослушав мой рассказ про голубя, который я выложила ей по телефону тем же утром. – У меня перед тем как мама умерла, эти голуби раза два в окно бились. Так что ничего хорошего!»

Я мысленно обругала себя за то, что рассказала эмоциональной Женьке про этот случай.

«Да ну, прекрати пугать! Всего лишь старый голубь умер, чего нагнетаешь?»

«Я клянусь тебе! – самозабвенно кричала она в телефон: – К болезни, может. Вдруг кто заболеет у вас. Сходите в церковь, помолитесь…»

«Женя! Все бы тебе молиться! С голубем–то, что делать?»

«Как что?! Похоронить, конечно!»

Голубя похоронили тем же днем за одним из металлических гаражей за домом и постарались побыстрее забыть об этом неприятном случае.

Второй раз с голубями я «столкнулась» летом. Стояла жара. Солнце, как беспощадный палач, изо дня в день висело над городом и палило так, словно хотело сжечь всех дотла, и кто–то невидимый, тот единственный, кто может повелевать солнцем, едва сдерживал этот страшный порыв. Тополиный пух облепил улицы города, дороги, залетал в открытые окна, прятался в излюбленное место – под кровати, таился там, прячась от солнечных лучей. Половина населения Улан–Удэ сидела на Байкале, Щучке, Гусином озере, остальные, менее везучие, в том числе и я, пеклись в душном городе.

В тот день я была на смене в гостинице. К двенадцати дня выселила гостей из трех номеров и перед началом уборки пошла покурить на задний двор. Я открыла дверь запасного выхода, которая всегда запиралась на ключ и вышла во двор. На несколько мгновений зажмурилась от яркого солнечного света. Воздух стоял душный, чувствовалось, что сегодня снова будет не меньше сорока градусов. На небе ни облачка. Во дворе были припаркованы несколько машин, все с солнцезащитными светоотражающими шторками на лобовых стеклах. Мальчишка лет восьми сидел на качелях и от скуки чертил носком сандаля по земле. Старик, беспрестанно вытирающий лоб, семенил к подъезду в спасительную прохладу. Воробьи и голуби прыгали по двору и собирали какие-то крохи.

Курю, чувствую, как солнце лобызает мое лицо. Разомлевшая под его поцелуями, смотрю на хаотично передвигающихся пернатых, и где–то в закоулке мозга понимаю, что в этой, на первой взгляд, обыкновенной картине что–то не так. Приглядываюсь внимательнее и спустя несколько секунд замечаю, что именно не так. А дело вот в чем: один голубь беспокойно наворачивает круги вокруг другого, который неподвижно лежит на асфальте. Затем первый голубь запрыгивает на второго и начинает быстро-быстро прыгать на нем сверху, расправляя крылья и тем самым помогая себе синхронизировать прыжки. Затем он спрыгивает на асфальт и снова начинает беспокойно кружиться вокруг своего неподвижно лежащего собрата. Через несколько секунд снова запрыгивает на него, и все повторяется. Вот те на!

От удивления у меня глаза на лоб полезли. Я достала телефон и включила камеру. Записанное видео отправила в чат с сестрами с текстом: «Клянусь, вы никогда не видели, как голубь реанимирует мертвого сородича!»

Совсем некстати сейчас вспомнились эти истории с пернатыми. Или может быть как раз таки кстати? Что там говорила Женька? К беде? Да ну ее с ее глупыми повериями! Я отогнала прочь эти воспоминания и поспешила в квартиру, чтобы не слышать воркование голубей.

Ленка сидела за столом и тыкала вилкой яичницу. Увидев, что я вхожу, она спросила:

– Машину сегодня будем искать?

– Да, надо на автовокзал позвонить, может, на завтра есть билеты.

Она испытующе взглянула на меня:

– А если нету? Ну, ты позвони и, если не будет, то я на всякий случай объявление «вконтакте» напишу, что попутку ищем.

Я глотнула горьковатый кофе.

– Хорошая идея! На попутке было бы даже удобнее. Сейчас узнаю… есть ли билеты.

Я взяла телефон, нашла номер автовокзала и позвонила.

То, что нужно срочно собираться домой, мы поняли уже вчера. Еще мы знали, что билеты на автобус до Багдарина полагается покупать за неделю до поездки, поскольку редко когда были свободные места на определенный день. Летом тем более.

Как и следовало ожидать, билетов не оказалось. Более того, их не было на ближайшую неделю, все было раскуплено. Оставалось надеяться, что в группе «Вконтакте» появится на завтра какая-нибудь машина до района и нас возьмут.

Адрес и телефон поисково-спасательного отряда я нашла довольно быстро. Набрала номер, ответил мужчина, выслушал меня и сказал, что мне нужно приехать и написать заявление.

До нужного места я добралась часам к десяти. За железным забором с табличкой «Поисково-спасательный отряд» оказался широкий двор с техникой – грузовой машиной, похожей на пожарную, стареньким УАЗом–«таблеткой» и телегой с водруженной на нее моторной лодкой. На пути к деревянному одноэтажному зданию меня равнодушно сопроводила подслеповатыми глазами большая рыжая собака.

Войдя внутрь, я увидела сидящего в остекленной наполовину будке крепкого седоволосого мужчину. Мельком глянув на меня, он продолжал говорить по телефону. Через минуту положил трубку, и я сказала:

– Добрый день! Я сегодня звонила с утра, хочу написать заявление…

Мужчина встал из–за стола и вышел ко мне в коридор.

– Здравствуйте. Как вас зовут?

– Татьяна.

– У вас мама пропала, правильно?

– Да.

– Ну, пойдемте…

Мы зашли в учебный класс. То, что это был именно он, я поняла по стареньким, времен 90–х годов, партам, а также по плакатам на стенах, иллюстрирующими, как правильно оказывать первую помощь, надевать спасательный жилет и другое.

– Присаживайтесь, – пригласил седоволосый.

Я села за одну из первых парт. Он положил передо мной лист бумаги и ручку.

– Пишите в шапке: начальнику поисково-спасательного отряда…. от гражданки РФ… фамилия, имя, отчество. Заявление. Прошу оказать содействие в поиске моей матери… ФИО, номер телефона. Дальше напишите: когда, при каких обстоятельствах пропала.

Из коридора послышалась трель телефонного звонка. Мужчина, выходя, сказал:

– Пишите пока, я сейчас…

Я изложила все, что знала, исписав лист А–4 почти полностью. Перечитала и положила ручку на стол.

В широкие окна глядело солнце. Стены были окрашены наполовину, как это делают во многих казенных учреждениях. Казалось, что жизнь здесь замерла, остановилась лет пятнадцать назад. И эти стены, эти старые парты, плакаты, трель стационарного телефона…

Мужчина вернулся. Сел напротив, взял исписанный мною лист, принялся изучать мое заявление. Мельком бросив на меня взгляд, произнес:

– Баунтовский район? Не ближний свет.

Затем снова погрузился в чтение. Я понимала его реакцию. Наш район – самый удаленный в Бурятии. А моя деревня – одна из труднодоступных в районе. Летом можно добраться только на самолете, который совершал туда рейс от случая к случаю и запросто мог отмениться, если было слишком ветрено или дождливо, как обычно бывает в августе на севере. Можно добраться на вездеходе, но только когда нет дождей – они размывали и без того ужасную дорогу. Но хуже всего ситуация складывалась, когда из–за обильных осадков поднималась река Бутуй, протекающая на пути к поселку. А плавающих вездеходов у нас нет. Зимой, конечно, легче: дорога замерзает, река покрывается льдом, и 90 километров можно преодолеть на легковом автомобиле за четыре-пять часов. Но это зимой…

Мужчина дочитал, осторожно положил листок на стол и поднял на меня карие глаза. Помолчал.

– В полицию заявление написали?

– Написали. Но там сказали – ждать трое суток. Завтра будут третьи сутки, завтра и примут, вроде как.

– Понимаете… – он помедлил, потер лоб, что-то обдумывая, – Сейчас у нас нет свободных людей, чтобы туда… к вам ехать.

– Почему?

– У нас двое «потеряшек» в лесу, два утопленника в Селенге… Одна группа в лесах работает, а вторая – водолазы.

– Неужели совсем людей нет?

– Пока нет… В штате девять человек. А сейчас… «сезон».

– Какой сезон? – не поняла я.

– Утопленников, «потеряшек». Кто за дикоросами, кто за чем идет… – пояснил он.

– И что же мне делать?

Мужчина замялся. Подумав немного, ответил:

– В любом случае, заявление я передам начальнику. Можете завтра позвонить.

– Но у нас нет времени ждать до завтра! – возразила я. Мужчина жалостливо или, может мне показалось, что жалостливо, посмотрел на меня.

– Я понимаю, но ничего пока сделать не могу…

Я опустила голову и посмотрела на свои руки – пальцы начали мелко подрагивать.

– Дайте мне тогда номер начальника, я сама ему позвоню.

– Я не могу дать вам номер, – отрезал мужчина. – Тем более, что так вы все равно ничего не решите.

– Почему это?

– Ну, во–первых, вы сами сказали, что официально заявление примут по истечению трех суток. Мы работаем, когда полиция нас подключает, поэтому в любом случае нужно ждать до завтра.

– А нам что тогда делать? Там ведь не город! Там достаточно одного дня поисков, чтобы понять, что все серьезно! – воскликнула я.

Мужчина сочувственно покивал головой, встал и развел руками:

– Я понимаю, но все равно придется подождать.

С моим заявлением в руках он направился к выходу из класса, тем самым дав понять, что разговор закончен. Мне ничего не оставалось делать, как уйти.

– Звоните завтра с утра! – крикнул вслед дежурный.

***

По пути на остановку я вспомнила: совсем недавно одна знакомая рассказывала, как обращалась к шаману, и как он ей помог. Дело у нее было такое: ей не везло с работой. Ну, вот прям совсем не везло. Устроилась она однажды, вроде бы место хорошее, но со временем выяснилось, что коллектив там – самый настоящий змеиный клубок. Устроилась в другое место – компания через месяц закрылась. Попытала счастья в третьем – там начальником оказался полный мудак. Вот она и пошла к шаману, полагая, что на ней какое–то проклятие. Тот сказал, что нужно делать обряд, что–то вроде задабривания ее, знакомой, родовых духов. Сделали все как надо, и через несколько дней знакомая устроилась в хорошую, по ее словам, компанию. Тогда я скептически к этому отнеслась, зная, что в Улан–Удэ в принципе тяжело без блата найти хорошую, высокооплачиваемую работу, да и сложности в характере этой моей знакомой тоже имеют место быть.

И вот теперь сама себе не могу поверить, что сейчас собираюсь позвонить ей и попросить номер этого шамана.

– Уверовала? – со смехом спросила она, когда я изложила свою просьбу.

– Проверить хочу, – ответила я, не вдаваясь в подробности.

Итак, его зовут Солбон. После трех гудков он поднял трубку, я вкратце описала ситуацию, он тут же ответил – приехать к пяти вечера. По-русски, правда, говорил он плохо и время от времени переходил на бурятский язык, но, слава богу, нам удалось понять друг друга.

Время было около одиннадцати, и я поехала домой. Дома вытащила из сумки телефон и увидела пропущенный с незнакомого номера вызов. Могли звонить из поисково-спасательного отряда, возможно, есть какие –то новости, поэтому я тут же перезвонила.

– Алло? – бодро прозвучал в трубке незнакомый женский голос.

– Здравствуйте! Вы звонили мне пару минут назад, не успела взять…

–А, Татьяна? Это вас из бюро пропавших без вести беспокоят, можете уделить мне несколько минут?

Первая мысль, мелькнувшая в голове – мама нашлась.

– Да, да, конечно! – заторопилась я.

– Назовите, пожалуйста, фамилию, имя, отчество вашей мамы.

Я продиктовала.

– Хорошо, теперь скажите: волосы у нее длинные или короткие? Какого цвета?

Я ответила, что короткие.

– Рост? Вес? Особые приметы есть какие–то?.. Шрамы?.. Татуировки?.. Нам просто нужно карточку заполнить на нее…

Я растерялась.

– Карточку? Какую карточку?

– Ну, карточка для розыскного учета, чтобы, когда найдут, могли опознать по приметам.

Вдруг я поняла, что это был за звонок. Наверное, в бюро пропавших без вести о пропаже мамы сообщили из поисково-спасательного отряда. Только вот дело в том, что в это бюро попадают совсем пропавшие, прям совсем! Те, которых потом опознаю́т по зубам и генной экспертизе. Звонок мне стал сильно неприятен, как неприятен и энергичный голос девушки. Я перебила ее:

– Слушайте, а не рано ли карточку такую заводить?

– Почему – рано? В любом случае, ее надо заполнить.

– Подождите… Даже в полиции еще заявление не приняли, а вы уже мою мать в мертвые записали? – закричала я.

– Ну, конечно, нет, что вы! – воскликнула девушка. – Это обычная процедура в таких случаях…

Она дежурно извинилась и продолжила опрос. Терпеливо отвечая, я думала о том, что надо будет закинуть деньги на телефон, поскольку звонки в деревню стоили дорого.

– Спасибо, Татьяна. Всего доброго! – закончив, попрощалась девушка.

Я набрала «штаб». Никто не взял трубку. Очевидно, в доме никого не было. Я бросила телефон и пошла на кухню сделать себе кофе. Когда вернулась в комнату, то снова на телефоне увидела пропущенный вызов на этот раз с мобильного. Я перезвонила.

– Алло, Татьяна? Это снова из бюро… Я забыла спросить у вас… А зубы все на месте? Может, помните, какие отсутствуют?..

Я глубоко вздохнула и, ответив на все вопросы, попрощалась. Только положила трубку, как раздался звонок. На дисплее отобразился номер тетки Маши. Но я не успела ответить, так как на том конце, похоже, бросили трубку. Едва собралась нажать на вызов, как на телефоне опять высветился мобильный номер девушки из бюро пропавших. Внутренне я уже закипала.

– Алло, Татьяна, еще раз извините, я забыла… – простодушно зачирикала та же сотрудница.

– Послушайте! – перебила я ее. – Я сейчас жду звонка из деревни, там плохая связь, и в любую минуту она может пропасть. Вы понимаете, что занимаете мне линию своими звонками?

– Это же моя работа! – возмутилась девушка. – Я просто забыла спросить, сколько лет вашей маме!

«Да ты издеваешься, идиотка?! – захотелось мне заорать. – Ты хоть понимаешь, что я жду звонка с хорошими – да хоть с какими–то новостями?! А ты, забывчивая курица, занимаешь мне линию тем, чтобы заполнить карту моей мамы, чтобы опознать ее в случае чего по костям! Но мы ее найдем раньше и живую! На фига мне нужна сейчас эта твоя карта?!»

Но я набралась сил, сдержалась и просто сказала:

– Год рождения 1968–й.

И бросила трубку. Слава богу, больше она не надоедала. Я позвонила в деревню, тетя Маша сказала, что никаких новостей пока нет.

Шаманский центр Тэнгэри* раскинулся на окраине города рядом с загибающимся торговым центром. Я знала, что в ту сторону ходит сороковой маршрут, но ждать его нужно минут двадцать на остановке и не факт, что влезешь в вечно переполненный желтый «пазик». Не хотелось терять время, поэтому я вызвала такси.

Шаман встретил меня у самых ворот центра, поприветствовал и велел идти за ним. Мы вошли в жилище с низкими потолками, залитое светом. Шаман прошел дальше, я следом за ним, и мы очутились в маленькой комнатке, в которой были только две скамьи и деревянный стол между ними. Я села на скамью и подала шаману пакет с подношениями, которые купила перед поездкой. Шаман вытащил из пакета маленькую пачку молока, конфеты, печенье. Молоко он налил в чашку, конфеты и печенье разложил в небольшом блюдце и все подношение расставил на столе. Затем он сел напротив и вытащил листочек бумаги и ручку из кармана халата.

– Ши хэн гэжэ нэрэтэйш* ? – спросил он по–бурятски мое имя.

– Татьяна.

– Какая сторона? Район?

– Баунтовский.

– Заа* …

Затем он что–то снова спросил на бурятском, я сказала, что не говорю на его языке и попросила перевести.

– Мама давно пропала?

– Завтра три дня будет.

– Угу, угу… – кивнул Солбон. Не знаю – почему, но этот мужчина в бурятском халате, с круглым медным толи* на груди внушал доверие.

Он положил листочек перед собой, закрыл глаза и что-то запел на бурятском языке. Сначала тихо, затем голос его окреп, он начал раскачиваться на скамье из стороны в сторону. В песне шамана я вдруг услышала мамино имя, затем название района и поняла, что он призывал духов помочь. Пение продолжалось несколько минут, все это время я напряженно смотрела на молодое, даже юное лицо шамана и думала об одном: «Если ты настоящий шаман, ты увидишь ее».

Внезапно оборвав песню, он открыл глаза и остановил на мне тяжелый взгляд. По этому взгляду мне вдруг стало ясно, в какие дали уходил этот человек в своем трансе, где летала его душа: взгляд его был словно издалека, из какой–то неизведанной далекой галактики. Я терпеливо ждала, когда он окончательно вернется. Помолчав немного, он заговорил на бурятском. Я замотала головой: мол, не понимаю. Солбон перешел на русский язык:

– Я видел… Знаете… Река и там камень… Как называется? Такой мелкий камень?..

Он потер большим и указательным пальцем.

– Галька? – подсказала я.

– Да, галька мелкая… Берег. Костер и там старая бабка… Одета, как очень давно одевались… Очень давно… Сидит, довольная. Трубку курит вот так…

Солбон поднес пальцы к губам и изобразил, как бабка курит трубку.

– У нее бубен рядом… Шаманка ваша.

– Наша?

– Да, довольная… Сидит, курит.

– У нас нет шаманов, – возразила я.

– Там! Давно очень… У старших родственников надо спрашивать.

Я замотала головой.

– Не понимаю.

Солбон терпеливо пояснил:

– У вас шаманы в роду были. Часто это они подсказку дать хотят… Я вашу маму не увидел. Я говорю только то, что вижу.

Шаман участливо смотрел на меня. Я молчал. Мама как-то рассказывала, что наш род достаточно древний и когда-то в нашем роду были шаманы. После кровавой революции 1917 года последний шаман рода был убит, и никто так и не принял дар*, который должен был передаться по наследству. Правда это или не правда – я не знаю, но тогда словам мамы я не поверила, да и вообще скептически отношусь к этой теме. Относилась.

Солбон чуть наклонился ко мне.

– Понимаете, я вижу, когда человек живой. Если у меня спрашивают, вот потерялся давно – на заработки уехал и не вернулся. Я в транс вхожу, смотрю… Вижу – он пьяный ходит. Запах алкоголя даже идет… Пьянствует. Живой. Чувствую – живой… Хотя родственники уже похоронили его. Потом – три месяца, четыре месяца пройдет, звонят мне, говорят – нашелся… А вашу маму я не чувствую… Дай Бог, чтоб я ошибся… Надо, чтоб она нашлась…

После этих слов Солбон встал и сказал:

– Пойдемте на улицу, надо побрызгать молоком. Берите молоко. Я буду молитву читать, потом, когда скажу – брызгайте. И вот это тоже возьмите… Подношение.

Я послушно взяла со стола блюдце со сладостями и молоко и пошла за шаманом. На улице он начал молиться на бурятском языке, затем кивнул мне – мол, пора. Крутясь вокруг себя, я разлила по кругу молоко, мгновенно впитавшееся в черную почву, бросила конфеты с печеньем по четырем сторонам света, и мы снова вошли в домик. Вернувшись в комнатку, я села на прежнее место, шаман сел рядом, затем как–то странно взглянул на меня и обнял одной рукой за плечи.

– От вас горе… – непонятно произнес он. – Горем от вас пахнет… Я не знаю, как сказать. Я сел рядом и почувствовал. Все будет хорошо… Мы помолились, мама найдется…И еще… Надо будет в дацан сходить, к ламе, заказать молебен Усан–Лопсон* …

– А что это за молебен?

– Бог воды… Он поможет.

– Ладно… – согласилась я, не понимая, зачем молиться богу воды.

Когда я вышла из шаманского центра, было уже начало седьмого. Лена должна была вернуться с работы.

Я стояла на пустынной улице, ждала такси и думала, что делать дальше. Снова набрала «штаб». Тетка Маша сказала, что новостей пока нет. Я передала ей, что сказал шаман, она ответила, что, наверное, надо искать, где–то у воды. Возможно, у озера, у реки – может быть, мама там. Потом она сказала, что целый день идет дождь и есть опасения, что придет большая вода.

Я представила, как в деревне целый день идет дождь. В лесу, тем более в дождливую погоду, смеркается быстрее. Перед глазами встала мрачная, безмолвная чаща леса, серое небо, унылые августовские поля, по которым идет мама, уставшая, вымокшая и никак не может найти дорогу домой. Сердце горячей волной окатила боль, я присела на корточки и обняла колени. Домой я добралась уже в сумерках.

Ленка была уже дома и собиралась ужинать. Я рассказала ей о том, как ездила в поисково-спасательный отряд и пересказала разговор с шаманом.

Ленка тихо поужинала, вымыла посуду и, как вчера, мы весь оставшийся вечер провели практически в тишине. Снова тишина и тусклый свет единственной лампочки под потолком давили на виски. Комната казалась тусклой и неживой.

– Надо вещи собрать… – сказала я, наверное, больше для того, чтобы нарушить эту тишину.

– Угу.

– По объявлению никто не откликнулся? – спросила я про попутку. Ленка смахнула заставку с экрана и зашла в свои сообщения в «вконтакте», потом и на страницу выложенного накануне объявления.

– Да что-то пока тишина… Может быть, завтра кто-нибудь напишет.

– Ничего, найдется машина. Завтра, точно, какую-нибудь найдем. В крайнем случае, поедем до Сосновки, а там до Романовки, может, на такси доберемся.

Бурятский поселок Сосново–Озерск расположен у федеральной трассы, что очень облегчало транспортное сообщение с городом. Маршрутки туда ходят ежедневно через каждые три часа, поэтому в случае, если попутка не найдется, можно будет в любое время купить билеты в Сосновку и ехать туда. Правда, такси от Сосновки до Романовки обойдется достаточно дорого.

– Дорого получится на такси, – угадала мои мысли Ленка.

– Дорого, но что поделать, если попутку не найдем.

Я поставила телефон на зарядку и принялась собирать вещи.

Спать мы легли поздно и долго не могли уснуть.

На следующее утро Ленка на работу не поехала, а я ее не заставляла. Обе мы надеялись, что в ближайшее время найдем машину и поедем в деревню искать маму. Сегодня был третий день, как она пропала. Я позвонила в районную полицию. На том конце провода энергично ответил мужской голос:

– Дежурная часть. Слушаю вас!

– Здравствуйте! «Я звоню по поводу пропажи моей матери», —сказала я и продиктовала на всякий случай ФИО мамы.

– Представьтесь, пожалуйста.

Я представилась.

– Вы – дочь, да?

– Да.

– Минуту подождите.

Некоторое время в трубке слышались чьи-то отдаленные голоса, шуршание бумаг, громкие хлопки дверей. Затем в трубке раздался другой голос, более низкий:

– Алло?

– Да, здравствуйте! Я по поводу поисков моей мамы, – повторила я.

– Здравствуйте, – степенно поздоровался голос. – Капитан Дыбенко говорит. Смотрите: заявление о пропаже принято от вашего отца. Участковый уже осведомлен… Но у вас там река поднялась… Поэтому ждем, когда вездеход сможет пройти… – Полицейский говорил медленно, словно обдумывая каждое слово.

– А на самолете? – предположила я.

– Ну там же дожди… Погода нелетная… Поэтому пока ждем…

Да, вчера тетка говорила, что зарядили дожди. Поэтому, если река поднимается, то ни один вездеход не пройдет, это ожидаемо. Самолет АН-2, который совершает рейсы между поселками, «Антошка» в народе, тоже может летать только в безоблачную погоду. Поэтому, как только зальют дожди, так – выживай, деревня, как хочешь.

– Значит нужно ждать самолета? Правильно?

– Да, все верно. Ждем самолета.

– Поняла. До свидания.

– До свидания.

Я отключилась и затем позвонила в поисково-спасательный отряд. Там дежурный рассказал мне, что начальник отряда рассмотрел заявление, но пока решение не принято. Поскольку полицейские должны сначала приехать в деревню и составить протокол, и только, если у них возникнет необходимость в помощи спасателей, то они отправят запрос, и спасатели выедут.

Тогда после звонка в поисково-спасательный отряд я снова позвонила в полицию, представилась, попросила позвать к телефону капитана Дыбенко, который, видимо, вел дело мамы.

– Слушаю, – ответил уже знакомый голос. – У вас еще что–то?

– Извините, а когда вы были в деревне, почему не составили протокол, чтобы спасатели могли хотя бы уже наметить план действий? – спросила я без обиняков.

– Потому что мы там были совершенно по другому делу, – отразил Дыбенко: – а на тот момент еще не прошел трехдневный срок пропажи вашей матери. А сейчас пока участковый не может туда добраться, погода не летная, я вам говорил… – спокойно и размеренно договорил он.

С этим не поспоришь, но, когда теперь для полиции будет летная погода? – подумала я.

– Ну хорошо, а почему сейчас, когда у вас есть заявление, не можете вызвать спасателей? Пока те доедут до Багдарина, глядишь, уже и погода бы восстановилась… – последние слова я проговорила робко, с надеждой.

Мужчина вздохнул и неторопливо разъяснил:

– Мы должны сначала приехать в Джилинду, затем оценить – есть ли потребность в этих самых спасателях…

Я перебила его:

– Ну, если человек бесследно пропал в таежном поселке, разве нет потребности в спасателях?

Капитан Дыбенко на том конце телефонной линии немного помолчал, потом холодно и так же неторопливо проговорил:

– Смотрите… В любом случае, существует инструкция, определенный порядок действий… А он такой: участковый выезжает на место преступ… м–м–м, то есть пропажи человека, проводит обязательную проверку и только потом, – слово «потом» он выделил голосом, выдержал короткую паузу и закончил предложение: – запрашивает помощь, если она понадобится… Извините, больше ничего вам сказать не могу.

– Понятно.

– До свидания.

Я нажала на сброс и в сердцах бросила телефон на диван. Круг замкнулся. Спасатели не могут выехать, пока их участковый не попросит. Участковый не попросит, пока сам туда не доберется.

Когда маленькая стрелка настенных часов приблизилась к цифре 10, позвонила Света. На мой первый вопрос – нашлась ли мама, она печально ответила, что еще не нашли.

– Понятно, – вздохнула я. Ленка смотрела на меня выжидающим взглядом, я отрицательно помотала головой, Ленка отвернулась.

– В общем, позвонила я в поисковый отряд… – начала я рассказ.

–Ага?! – Света оживилась на том конце, приготовившись слушать.

– Они сказали, что начальнику заявление передали, но им нужно, чтобы к ним обратилась полиция. Ну, типа, официально…Чтобы они могли выехать на поиски.

– А в отдел звонила?

– Позвонила.

– Ну и? Что там ответили?

– Короче, в отделе сказали, что сейчас не могут выехать, потому что вода пришла и вездеход не пройдет.

– Ну е-мае! – воскликнула Света. – А на самолете не могут?

– По поводу самолета… У вас там дожди сейчас? Потому что они сказали, что погода в Джилинду не летная.

– Вчера дождь был… Сегодня тучи опять, может распогодится, не знаю… Нет, ну они по крайней мере могли бы уже спасателей вызвать.

– Они не могут, Света, вызвать спасателей, пока сами туда не доберутся.

– Как так? Чего ждать–то?! Разве непонятно, что счет идет на дни! Даже на часы!

– Ну я тоже спросила, может они хотя бы спасателей пока вызовут, чтобы те уже в Багдарин выезжали, но мне сказали – нет. Спасателей могу вызвать только после того, как участковый туда приедет. Фиг его знает, что за тупой порядок!

– Одуреть! – горестно воскликнула сестра. – Ну как так–то?!

– Я не знаю.

– А если дожди две недели будут идти?.. Они будут две недели ждать?! Это вообще ужас просто! Человек потерялся в лесу, никакой помощи не дождешься! – Света перешла на крик. Я покосилась на Ленку, которая тревожно поглядывала на меня. Мне не хотелось, чтобы она тоже начала нервничать. Я нервно сглотнула и сказала:

– Успокойся, что-нибудь придумаем.

– Что мы придумаем?! – отчаянно выкрикнула Света и зарыдала.

– Успокойся… – растерялась я, чувствуя, что тоже сейчас заплачу. – Сейчас надо держаться и не впадать в истерику. Понимаешь?..

Я слушала Светкины сдавленные рыдания и лихорадочно пыталась сообразить, что же делать дальше, но ничего не шло мне на ум. Светка, наконец, успокоилась и сказала:

– Может быть, в городскую администрацию позвонить?

– Кому?

Светка замялась:

– Ну кому еще? Я даже не знаю…

– Погоди… Можно попробовать… В конце концов, для чего они все в администрации сидят.

– Вот именно. Позвоните, ладно?

– Да… Еще кое – что, я же к шаману ездила.

– Ага? Что он сказал? – с надеждой спросила она.

– Он сказал, что не видит ее. Сказал, что надо в дацан съездить и хурал заказать… этому… Богу воды. Я забыла название хурала, на листочке записала.

Про то, что шаман мне рассказывал о бабке, я не стала упоминать – ни к чему сейчас углубляться в это.

– Съездите?

– Угу, сейчас уже собираемся. Ладно… Мы сейчас попробуем в администрацию позвонить, потом поедем.

– Хорошо! Все тогда, созвонимся!

Я нажала на сброс и зашла в интернет, чтобы найти телефон приемной республиканской администрации, попутно рассказала Лене об этой идее. Ленке эта идея тоже понравилась. Я нашла номер, скопировала. Набрала. После трех гудков в трубке раздался приятный женский голос:

– Приемная.

Я спросила, можно ли связаться с кем-то из начальства, на что девушка спросила – по какому вопросу? Я рассказала ей о том, что у нас три дня назад потерялась мама и что на сегодняшний день в деревне нет ни полиции, ни спасателей, что поиски ведем самостоятельно. Девушка уточнила мою фамилию, телефон, и сказала, что сегодня передаст мое обращение и ждать звонка.

В это время Ленке позвонил наш двоюродный брат Лешка и сказал, что нашел для нас машину до Багдарина, выезжать будет завтрашним утром. Это была хорошая новость. Молодец Лешка!

В 10:40 зазвонил домофон. Аюна, моя подруга. Вчера вечером она написала мне, мол, не нужна ли какая помощь. Я поблагодарила ее и написала, что пока не требуется. Сказала ей, что с утра собираемся в дацан, она вызвалась поехать с нами. Я обрадовалась и написала ей, что поедем в 11 часов. Она пообещала приехать и выполнила обещание.

– Как у вас тут прохладно! – воскликнула она, войдя в квартиру.

– Ага, даже в жару тут прохладно, – откликнулась Лена, – Будешь чай пить?

– Не–е, не хочу. Есть новости о маме?

Лена удрученно покачала головой.

– Не–а, не нашли пока.

– Ясно… Ну ничего, найдется все равно, не отчаивайтесь!

– Ага…

В одиннадцать утра мы втроем пошли на остановку. Дождались 97 маршрута и поехали в дацан Римпоче Багша .

Солнце неизменно лучезарно улыбалось с высоты неба. С горы, с прозаичным названием «Лысая», (все никак не перестаю удивляться – как же это удачно выбрали место для строительства буддийского храма) открывался головокружительный вид на город, стоящий в низине. Золотые стены громадных буддийских ступ горели под солнечными лучами. Богатство красок дополнял и сам храм в красном цвете, и разноцветные цветы, высаженные на клумбах. Динамики, по обыкновению, были включены и из них лились нежные индийские напевы. Все здесь жило, цвело, и от тебя требовало жить, любить, смеяться.

Народу, как всегда, было много. Мы поднялись по ступеням и вошли в прохладный зал храма. Сразу напротив входа возвышалась пятиметровая статуя Будды, покрытая сусальным золотом. Перед статуей в ряды стояли длинные лавки, на которых сидели люди, молитвенно сложа руки. Справа и слева храма кабинеты лам и почти у каждого кабинета на лавках тоже сидели люди, в ожидании своей очереди.

Мы пошли искать кабинет, у которого было меньше всего народу, потому что Усан Лопсон, по словам шамана Солбона, мог провести любой лама. Остановились у кабинета, на двери которого висела простая табличка: «Жаргал–багша*». Рядом на скамье сидели бабушка бурятка и молодая русская девушка.

– Кто крайний? – спросила Аюна.

– За мной будете, – проскрипела бабушка, приветливо улыбаясь.

Примерно через двадцать минут дошла наша очередь. Бабушка, за которой мы занимали, вышла из кабинета. Она ободряюще улыбнулась нам и поспешила к выходу. Мы все трое встали.

Я постучалась и на цыпочках вошла в кабинет, следом за мной так же тихо вошли Аюна с Леной и прикрыли дверь. Напротив двери сразу стояла широкая скамья; стол, за которым сидел мужчина средних лет, лысый, как подобает монахам, в красном одеянии. На столе в металлической глубокой миске тлела, почти догоревшая палочка благовония. Внушительных размеров альбом с тибетскими письменами занимал середину стола. И ближе к краю стояло блюдце, до краев заполненное молоком. Рядом лежали несколько потемневших от времени гадальных костей. Плотный, дурманящий запах жжённых трав сшибал с ног.

Мы смущенно поздоровались. Кивком головы лама поприветствовал нас и указал на деревянную скамью.

– Сайн байна!* – с достоинством поздоровался Жаргал–багша на бурятском.

– У нас мама пропала… – начала я. Лама поднял на меня умные темно–карие глаза, слушая. В правой руке он перебирал четки. – Вчера шаман посоветовал нам заказать молебен Усан Лопсон.

– Сколько дней уже нету? – спросил мужчина, убирая четки на стол.

– Сегодня уже третий день.

Лама взял спички и поджег новую палочку:

– Год рождения мамы, как зовут?

Я сказала год рождения.

– В каком районе живет?

– Баунтовский.

– Угу, угу, – кивнул лама; открыл нужную страницу в своей книге и нараспев принялся начитывать мантры. Через несколько минут пения, он замолчал. Затем сгреб левой рукой гадальные кости, перебирая их между пальцами, бросил на стол. Поднял глаза на нас и резюмировал:

– Найдется скоро!

Теплой волной хлынула в сердце надежда и я глупо заулыбалась, безмерно поверив ему.

Жаргал–багша поднял глаза к потолку так, будто что-то вспоминая.

– Баунтовский район – это же эвенкийский район?

– Да, эвенкийский, – подтвердила я.

– Ага… Жил я там некоторое время. Давно уже правда. А вы сами эвенки же?

Я на секунду замешкалась с ответом.

– Эвенки, да, – ответила за меня Ленка.

Жаргал-багша откинулся на спинку стула.

– У меня, знаете, хобби такое – я люблю историю, литературу. И на меня очень большое впечатление произвела история с эвенками. С тунгусами.

– Правда? – удивилась я, поскольку впервые услышала от бурятского ламы такое. Как правило, бурятские ламы трепетно относятся к своим традициям и назидательно рассказывают о них при любом удобном случае.

– Конечно! Я в свое время изучал историю тунгусов, – поведал он, – и много размышлял на эту тему. Вы представьте, ваши предки, по сути дела, из лесу вышли всего каких–то сто лет назад! Ну конечно процессы ассимиляции начались еще лет двести назад, может быть, даже триста…– Загоревшийся взгляд ламы поплыл по стенам, речь его стала плавной и изобилующей историческими терминами: – Но по–настоящему, когда началась ликвидация безграмотности в Сибири в двадцатых годах, эвенков принудительно заставили учить русский язык. Понимаете? Принудительно! Детей, значит, эвенков забирали со стойбищ и отправляли в интернаты в совершенно чужую им среду изучать совершенно чужой для них язык и чужую для них культуру! Вы знаете об этом?

Мы закивали.

– Да, да! Конечно, знаем.

–…Всего каких–то сто лет назад! Ну так вот. Если на минуту задуматься, – продолжал монолог Жаргал–багша. – А каково было этим детям? Каково было их состояние – моральное, психологическое? Когда их отрывали от своих семей. А старики, которые были вынуждены переселяться в русские поселения? Каково им было? Конечно же, многие не сумели адаптироваться. Это же психологически тяжело. Плюс христианизация. Представьте на минуту: у вас веками была одна вера, а вам сказали: «Ваш бог не настоящий, а наш настоящий»! Вообще, на эту тему, конечно, можно долго дискутировать. Там же такой кавардак был в те времена… Попробуй, разберись сходу, что хорошо, а что – не очень хорошо. – Жаргал – багша покачал головой. – И вот, какой результат сейчас мы имеем? Эвенков осталось раз-два и обчелся. Не все же сумели адаптироваться. Кто спился, кто что…

Монолог ламы напомнил мне разговор с мамой, когда однажды мы с ней рассматривали семейный альбом и я наткнулась на одну фотографию. На черно-белой карточке был изображен мой дедушка, который умер еще в девяносто пятом году. На фотографии он был молод, рядом с ним стояли два одинаковых на лицо ребенка – моя мама и тетя Тоня. Позади них в отдалении чум, а рядом с ними северные низкорослые олени. Я тогда спросила у мамы: «А что это за чум? Вы там жили?». Мама рассказала, что ее отец Георгий Яковлевич, мой дед, одаренный от природы человек, в свое время учился в школе-интернат, в совершенстве знал русский язык, но так и не смог по-настоящему приспособиться к другой жизни. После школы он так и не поступил в институт, в который его приглашали, и уехал в деревню, где долгое время в местности Борто работал оленеводом. Одной ногой он был в прошлом – в древнем мире своих предков, где веками работали простые таежные законы: заботься о своем олене, добывай пищу в лесу, дели поровну свою добычу, уважай и почитай природу, расти детей сильными и крепкими; а другой ногой в настоящем, где нет другого бога, кроме Христа, где нужно уметь зарабатывать деньги, чтобы содержать свою семью, где надо уметь быть хитрее и изворотливее. Где недостаточно быть просто хорошим охотником и оленеводом. Испугал, значит, его этот новый мир? Пока несся вперед этот огромный мир, стоял дед Георгий на месте в нерешительности и удерживал рядом свою семью.

А осенью сестер внезапно отправили на учебу в школу – интернат, где до весны они тосковали по родителям и по родному дому, учили русский язык, мало-помалу забывая родной эвенкийский.

Потому и тяжелее им было проходить путь своих родителей. Путь, к которому их отец должен был их подготовить, но не сумел этого сделать.

Позже, после смерти маминой матери, моей бабушки, он все же переселился в деревню, но замкнулся в себе. Помню, мама с грустью говорила о том, что совершенно не знает историю своих предков. Что дедушка никогда не рассказывал о своих родителях – кто они были? Какими людьми?.. Возможно, он сам до конца жизни простоял на распутье двух дорог.

И эта потемневшая от времени фотография с изображением эвенка и двух его маленьких детей – единственный артефакт, символизирующий распутье этих двух дорог.

– Эвенков считают слабым народом, – заметила Лена. Лама перестал смеяться и на секунду задумался.

– Так любой народ слабый, если он маленький, – возразил он. – И притом, вы не забывайте, что ваш народ по всей России расселился и живете вы практически отдельными группами. Это мы буряты, в основном, плотно тут живем, поэтому и кажется, что нас, бурятов, много и что мы сильные. Да слабый в каком это смысле? Слабый духом или физически слабый народ? Если физически, то маленькие северные люди очень выносливые, и я бы не сказал, что слабые. Ну а потом, вы же еще не окрепли, по сути дела. Ваши предки с трудом пережили перемены. Вы представьте, подняли вас до неба и бросили вниз и вам нужно очень быстро научиться летать по воздуху. Ну, может быть, слабое сравнение. – Жаргал-багша поправил очки на носу: – Там же, в двадцатых, произошел разрыв. Ваши бабушки, дедушки не рассказывали вам? Нет? Они же попросту растерялись – с одной стороны древний мир предков, привычный быт, привычный уклад, а с другой стороны – другой, новый мир, с другой культурой и с другим бытом. Это же время надо, чтобы научиться жить в новых реалиях, окрепнуть. А вспомните те же девяностые, когда кругом безработица была, когда оленеводство перестало поддерживаться государством, сколько эвенков без работы сидело? Сколько народу спилось? Так они еще адаптироваться не успели, а тут новая беда! Говорите, слабыми считают? Очень легко видеть изъяны людей, которых по пальцам пересчитать можно! – Воскликнул он в конце бурной тирады.

– Вот если отдельный человек слаб духом… Вот вы считаете, что вы слабы духом? – лама проницательно посмотрел на Лену. Она пожала плечами.

– Не знаю.

Лама сложил руки на столе и корпусом поддался вперед.

– А это уже психологический момент, никак не относящийся к национальности. Будь ты бурятка или эвенка или русская, да хоть индуска какая-нибудь. Нельзя считать себя слабой духом. Нельзя вообще причислять себя к слабым. Понимаете? Стала считать себя слабой – значит и будешь такой. Сказали тебе люди, что слабая, ты поверила – значит, ты становишься слабой…Нам даются испытания, чтобы мы окрепли духом. Как сказал Чингиз Айтматов: «Слабый духом человек противится испытанию, сильный идет навстречу этому испытанию». Понимаете? Мы сильные, когда верим в свою силу. Когда идем навстречу испытаниям. Вот, вам люди говорят, что вы слабые, а вы не верьте никому. Может быть, как раз-таки ваше поколение уже адаптировалось и от вас и ваших детей уже пойдет рост вашей национальной культуры, вашей национальной силы. – Жаргал – багша сжал руку в кулак и слегка потряс ею. – Понимаете?

Мы сидели потрясенные этой речью с открытыми ртами. Наконец, ко мне вернулся дар речи:

– Понимаем. Спасибо вам за эти слова!

– Да, спасибо! – подхватила Ленка. Аюна тоже закивала – спасибо.

– Ни–че, ни–че! – проговорил Жаргал–багша на бурятский манер, смущенно улыбаясь. – Все хорошо будет. Мама ваша найдется. Главное, вы помните, что вы сильные и пройдете все испытания… Сейчас на кассу подойдите, там возьмете листок, надо будет в ящик Усан–Лопсон положить, ага? Листок возьмете… Там имя мамы и фамилию надо написать. Завтра хурал будет. – по–учительски мягко и настоятельно проговорил лама.

– Хорошо, хорошо, – кивали мы. Я достала кошелек и положила на стол несколько сторублевых купюр. Так положено.

– Спасибо еще раз, Жаргал–багша! До свидания!

– До–свидания! Удачи вам! – пожелал лама на прощание.

У кассы, на стойке стояли около десятка маленьких деревянных ящичков, на которых были наклеены бумажки с названиями хуралов. Каждый ящик был предназначен для записок–прошений. Я взяла листик бумаги, ручку, которые лежали тут же на стойке, написала фамилию и имя мамы, год ее рождения и положила бумажку в ящичек, на котором было написано «Усан–Лопсон». Затем вынула из кошелька сторублевую купюру и отдала кассирше.

Вышли мы из дацана, окрыленные и радостные. Атмосфера вокруг, разговор с ламой – все это взбодрило нас, придало сил.

– Ну вот, видите? Даже лама сказал, что найдется! – по–доброму, просто заметила Аюна. – Так что, не переживайте, все будет хорошо.

В эту минуту верилось, неистово верилось, что теперь–то мама точно найдется. Она у нас сильная, непременно все выдержит и найдет дорогу домой.

Мы дошли до конечной остановки 97 маршрута, у которой стояли несколько микроавтобусов, у одного из них, были открыты двери в салон. Мы запрыгнули в маршрутку и расселись.

В салон вошли еще несколько человек, после чего дверь закрылась, и мы поехали. И чем дальше мы уезжали от дацана, чем ниже спускались с горы и погружались в низину города, в будничную жизнь деревянных двухэтажек, супермаркетов, магазинчиков, светофоров, синеньких труб водоколонок, коими усыпан район, пыли и нагревшегося от солнца асфальта, тем мрачнее становилось в моем сердце. Сам факт того, что вопрос – где наша мама – несмотря на уверенный ответ ламы, что «найдется» – все же остается открытым. Ситуация по факту все же «висит», мама где–то там, одна блуждает в дебрях тайги. Вся моя окрыленность испарялась, радость улетучивалась, на сердце снова ложилась тяжесть, которая стала привычной за эти два дня.

Подруга вышла на перекрестке, пообещав приехать завтра и проводить нас.

Солнце уже стояло в зените и вовсю распекало город. Изредка перекидываясь короткими фразами, мы долго ехали в маршрутке, каждый думая об одном и том же. Наша подавленность стала чем–то естественным, общим, и не нуждалась в том, чтобы ее объяснять. Ближе к нашей остановке, сестра начала искать в сумочке мелочь, я молча вытащила из джинсов сдачу с такси и передала ей. Сестра отдала оплату водителю, мы молча вышли и пошли домой.

Я вдруг поймала себя на странной мысли, что я, та, которая никогда не обращалась к шаманам и ламам, второй день ловлю и мгновенно впитываю каждое их слово, как сухая почва капли дождя. Странно видеть себя такой, цепляющейся за тоненькую нить, в надежде вытянуть ответ, полу–ответ из тонкого мира сущностей и духов. Ты начинаешь верить во все. Нет, не так. Ты решительно веришь во все и корректируешь свою веру так, чтобы она оставляла для тебя хоть какую–то надежду.

Вчера шаман сказал, что не чувствует маму живой, но ведь он не видел ее вообще в своем трансе, верно? Сегодня лама сказал, что найдется. Значит, ждем. Завтра будет хурал и бог воды нам поможет в поисках… Еще нам, возможно, помогут с администрации… Почему еще не позвонили?..

Напряжение росло с каждым часом и все эти ответы – шамана, ламы приближали развязку… Нет, это мозг, измученный неведением, жаждал развязки. Жаждал, подстраивал в голове все их ответы в виде лестницы вверх, где на первой ступени был ответ шамана, что он ее не чувствует, на второй ступени слово ламы: «Найдется», на третьей надежда на помощь со стороны государства: – все это мозг подстраивал так, чтобы физически быстрее приблизиться к логическому завершению истории, потому что на четвертой ступени – последней, на плато должен быть по логике вещей телефонный звонок с радостной вестью: «Нашлась!» После двух человек, которые общаются с тонким миром, должно быть логическое: – Нашлась, вернулась! Но этого почему–то не происходило. Слово – «нашлась» – не хотело звучать. Медлило, пряталось, молчало. И разум на плато сходил с ума от неведения, от не разрешения ситуации, от тянущейся, измывающейся над ним тайной, которая не хотела раскрываться, от застывшего над ним мгновения, которое сломав все законы пространства и времени, неестественно застыло и в этом застывшем состоянии уже два дня.

Известие об исчезновении матери Света получила от престарелого хозяина гурта, где она жила несколько дней вместе со своим гражданским мужем Семой Гуржаповым. С Семой девушка познакомилась за год до нынешних событий. В законный брак они еще не вступили, но уже жили вместе в деревне в отдельном доме. Эта их совместная поездка на гурт, как думала Света, некоторым образом, могла укрепить их пошатывающиеся отношения, поскольку в деревне совместная жизнь пары складывалась довольно странно. Сема с утра уходил на работу, а работал он водителем в администрации, и, несмотря на то, что рабочее время заканчивалось в 17:00 вечера, домой он приходил поздно ночью, потому что все свое свободное время находился у своих родственников. Гражданской жене объяснял свое отсутствие разными причинами: то делать новый сруб для дома, то чинить бесконечно ломающийся ЗИЛ, то перегонять скот с одного гурта на другой. Хозяйство у тетки с дядькой большое – забот у детей и племянников соответственно тоже.

Они закрыли свой дом на замок, передали ключи нашим родителям и счастливые ускакали на коне за Витим.

Проведя несколько спокойных и счастливых дней на природе Света чувствовала себя умиротворенно. Так умиротворенно, как никогда. Возможно, впервые в своей жизни она была так счастлива, когда душа, убаюканная светом и теплом, дремлет и мурчит котенком.

Они вставали рано утром, когда огненный шар солнца только появлялся на горизонте. Молочный туман, обожженный первыми лучами, тут же начинал оседать на землю, превращаясь в микроскопические капельки воды. Влажно блестела густая трава в поле перед домом, нежно и трепетно белели умытые росой, ромашки. Яркими оранжевыми пятнами звали к себе саранки. В поле мирно паслись две лошади, спутанные веревочными путами. Позади них, вдалеке подернутые дымкой синели низкие горы.

Мычали коровы, требуя выпустить их в поле. На земле возле поварни вертелись выспавшиеся собаки. В поварне вовсю топилась печь, на которой сдавленно шумела вода в кастрюле и чайнике. Рядом стоял широкий деревянный стол, крытый цветочной клеенкой, изрезанной в некоторых местах, ножом. За столом сидел старик Доржо, вставший еще раньше молодых, пил густой чай, разбавленный свежим, сдоенным с утра, молоком. Все эти мелочи и вся эта картина вызвала в душе щемящее чувство безмятежного деревенского детства.

Света и Сема умывались и выходили на улицу. Света готовила завтрак в поварне, а Сема тем временем шел к стайкам выпускать скот на пастбище.

В тот роковой день, когда она должна была узнать о пропаже мамы, они решили поехать за смородиной. Взяли с собой хлеба, сметаны, огурцов, чай, сахар, котелок – закинули все это в два ведра. Ведра в свою очередь положили в сумы, предназначенные для перевозки на коне. Потом Сема привел с поля своего коня, привязал недоуздком к коновязи и запряг его. Затем взвалил на седло сумы так, что обе они удобно легли по двум сторонам седла.

Сема отвязал коня, поставил левую ногу в стремя и запрыгнул в седло. Затем он подъехал к высокой чурке, на которую взгромоздилась Света, подождал пока она сядет сзади и легонько понукнул лошадь. Они двинулись в путь к ближайшей горе, в ущелье которой, по рассказу старика Доржо, нынче уродилась на славу смородина.

Старик оказался прав. Едва завернув за гору, углубляясь в ущелье, густо поросшее кустарником и шиповником, они увидели тут и там кусты смородины, клонившиеся от тяжести гроздьев. Света ахнула от увиденного, похлопала легонько парня по плечу:

– Сема, давай прямо тут затаборимся?!

–Давай!..

Остановились. Сема распряг коня, развел дымокур, чтобы пауты и комары не закусали животное.

Густое, терпкое разнотравье щекотало ноздри. Природа тут жила по своим правилам – не громко, неторопливо. Вперемежку с черными гроздьями смородины из земли тянулся колючий шиповник, нагло вплетаясь в смородиновые кусты. По левому косогорью зеленым ковром вальяжно раскинулся на десятки метров брусничник. Белобокая брусника пряталась от солнца под плотными изумрудными листочками. В низине ущелья полз ужом по земле еле заметный ключ, прикрытый от солнца бордовыми листьями моховки – дальневосточной и сибирской деликатесной ягоды. Светка как увидела, так и обмерла. Потом очухалась и принялась бережно собирать красные, мягкие переспевшие ягодки.

Часа три самозабвенно ребята занимались сбором, по направлению ключа постепенно отходя от табора, вслед за тянущимися дорожками кустами смородины.

Ближе к полудню, наконец, разогнули спины и пошли на табор. Развели костер, на котором сварили в котелке чай. С аппетитом пообедали и после обеда разнеженные едой и солнцем лежали на лошадиных потниках, глядя на безоблачное синее небо и островерхие верхушки деревьев. Верхушки слегка качало ветром, внизу на земле он практически не ощущался.

– Как хорошо! – мечтательно сказала Света.

– Это хорошо, что хорошо,– улыбнулся в бороду парень.

– Вот знаешь, Сема… – Света поднялась и обхватила колени руками. – Я тебе честно скажу – мне давно вот так спокойно и хорошо не было… Так хорошо, что аж страшно…

– Почему страшно?

– Не знаю… Такое странное чувство… Противоречивое.

– Хм, – хмыкнул он. – Наверное, просто ты давно с деревни не выезжала.

– Может быть, – согласилась Света. – И может быть и хорошо, и страшно, потому что на многие километры впереди нет людей… Вокруг никого…

Парень засмеялся.

– Ага, только мы с тобой! – воскликнул он. – И Доржо.

Света тоже засмеялась, взглянув на бородатое лицо парня.

– Точно, и Доржо! И конь еще наш!

– Конь же – не человек. А мы про людей говорим, – не согласился Сема.

– Все равно… Главное, мы с тобой. Слушай, я тут подумала… – Света ласково погладила парня по курчавой голове. – Может быть, мы в город переедем? Как считаешь? Снимем квартиру, устроимся на работу…

Сема усмехнулся в бороду и с прищуром взглянул на девушку.

– А вдруг ты там другого мужика найдешь?

Светка убрала руку и фыркнула:

– Боишься что ли?

Сема загоготал и повалил девушку на потники.

– Я-то не боюсь! Голову любому откручу.

– Ай молодец, молодец… Ну так что – переедем? – вырывалась Светка. – Я серьезно!..

– Да посмотрим!.. – неопределенно сказал Сема, сграбастал девушку в руки и прижал к себе. – Лежи спокойно. Может быть, как дорога откроется…

Навалявшись вдоволь, ребята снова принялись собирать ягоду. Когда ведра наполнились, Света посмотрела на свои часы. Было уже около четырех часов вечера. Пора возвращаться. Допили чай, Света вытряхнула заварку с остатками чая из котелка. Собрала кружки, баночку, наполовину заполненную сметаной, остатки хлеба, и сложила все это в пакет. Сема тем временем запряг коня. Вместе они поставили ведра в сумы и взвалили на коня. Предварительно, вместо крышек, ведра перевязали тряпками, чтобы ягода не высыпалась при езде. Сами решили идти пешком.

По дороге они остановились у Витима и несмотря на то, что вода уже была достаточно прохладная, решили искупаться. Хватило их буквально на один короткий заход. Стуча зубами, они вышли на берег, усыпанный галькой, торопливо натянули на мокрые тела одежду. Сема бросил на Свету взгляд, заулыбался и сказал:

– А у тебя губы посинели.

– У тебя-то тоже посинели, – ответила Света. Оба рассмеялись, глядя друг на друга.

Потом они неспешно возвращались домой, провожая уходящий августовский день. Последний спокойный и счастливый день, выпавший Светке в то лето.

Показался гурт, его широкие постройки, стайки, дом. Через некоторое время, стал различим старик, стоящий на крыльце.

У калитки стоял старик Доржо и нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Света! – крикнул он, когда парень и девушка подошли ближе и разгрузили коня. – Тут тетя Люба звонила, говорит, мать твоя куда –то потерялась…

Света застыла с пакетом в руках и непонимающе уставилась на Доржо.

– Что значит, потерялась?

– Да я не понял ничего… Ты, это, позвони сама, спроси… Люба сказала, чтоб ты позвонила.

Света, не мало озадаченная, молча вошла в калитку, сделала два шага к поварне и бросила на стол пакет. Недовольно звякнули кружки в нем, ударившись о стол.

– Где телефон? – коротко спросила она.

– В доме, на зарядке стоит, – с готовностью ответил старик. Света круто повернулась и пошла в дом. Сема повернулся к Доржо.

– Когда потерялась-то?

Доржо развел руками:

– Да не знаю я! Любка просто сказала: «Мать Светкина потерялась, пусть позвонит сразу, как приедут…», и все! Сейчас позвонит, да все узнает…

Сема внес сумы в поварню и распряг коня.

Света вошла в дом, глазами отыскала старенький телефон. В Viber нашла контакт «Люба» и нажала на вызов. Трубку долго не брали. Света нервно заходила по комнате. Через неимоверное количество гудков, как показалось Свете, наконец, ответил женский голос:

– Алло?

– Тетя Люба, здравствуйте, это я, Света! – скороговоркой проговорила она и не дожидаясь, когда тетя Люба поздоровается с ней, спросила: – Что там у нас случилась?! Мама куда–то пропала?

– А, Светочка, здравствуй! Ну вот, сегодня сказали, что пропала куда-то, то ли в лес ушла и не вернулась, то ли что… Ищут ее.

– А когда пропала? Сегодня?

– Нет, нет… – торопилась сказать тетя Люба, – вчера вроде как…

– Вчера? Как это? Куда? – растерялась Света.

– Я не знаю, Светочка! Это надо у отца твоего спрашивать. Я сегодня в администрацию ходила, там люди сказали, что пропала вчера, а сегодня искать начали…

– Да вы что? Как это… – Света нервно вытерла лоб, зачем-то посмотрела на руку – пальцы мелко дрожали.

– Света, вам выезжать надо! Где Сема?

– Да–да, сейчас я… – Света выскочила в сени, увидела Сему, который отвязывал с коновязи коня, чтобы отпустить его на пастбище. Она махнула рукой:

– Сема, иди сюда!

Тот передал недоуздок Доржо и быстро пошел к дому, глядя на подругу, тем самым пытаясь по лицу прочесть, что случилось.

По выражению лица девушки действительно можно было многое прочесть. Лицо ее, довольно красивое, из-за резких черт казалось всегда строгим, даже суровым. А когда она нервничала или злилась, взгляд темно–карих глаз становился колючим, а выражение лица приобретало оттенок злой стервозности.

– Возьми трубку, там тетя Люба, – сказала она и сунула телефон в руку Семы.

– Алло, – ответил он. Было слышно, как тетя Люба что–то возбужденно говорит.

– Понял, хорошо, – напоследок сказал он, – Сейчас поговорим и я перезвоню.

Сема отключился и растерянно взглянул на Свету. Она тоже смотрела на него. Так они простояли секунд пять, непонимающе глядя друг на друга, потом Света сказала:

– Ехать надо…

Сема кивнул:

– Поедем… Пошли в поварнушку, чай попьем, да, собираться будем.

Доржо уже спутал коня и, хромая, пришел в поварню.

Быстро сгущающие сумерки ложились на землю и сквозь дыры в заслонке печи, ярче светились угли. Старик повернул лампочку над столом и поварню осветил желтый свет. Пока Света наливала чай в кружки из большого, в копоти чайника, он поставил сковороду на середину стола, достал вилки. Сема вытащил из пакета, брошенного Светой на стол, сметану и открыл крышку. Втроем сели за стол и принялись есть. Старик ни о чем не расспрашивал, но бросал выжидающие взгляды на парня и девушку.

– Поедем мы, – прервал, наконец, молчание Сема, намазывая сметану на кусок хлеба. – Вчера еще оказывается потерялась.

Сема положил намазанный сметаной хлеб перед Светой, взял второй кусок и тоже намазал сметаной – уже себе.

– Вчера еще? – удивился Доржо.

– Ага. – кивнула Света, рассеянно тыкая вилкой в картошку.

– У-у-у… – старик покачал головой. – Ничего себе… По ягоду что ли ушла?

– Пока непонятно. Может и по ягоду. В деревню поедем – там известно будет.

Доржо подцепил вилкой мясо и отправил его в рот. Старательно пережевывая его, он о чем-то думал, глядя сосредоточенно перед собой.

– Сейчас ехать-то темно уже… Еще пять часов на коне плутать… С рассветом езжайте, и то быстрее доедете, – рассудил он.

Дед Доржо прожил на этом гурту почти восемь лет и понимал, о чем говорил. Понимал это и Сема. Дорога в деревню большую часть состоит из петляющей тропы в горах, а в темноте там ехать опасно. Во-первых, тропы в темноте не видно, особенно в лесу. Легко можно сбиться. Во-вторых, у Семы пугливый конь. В темноте тот становится особенно настороженным. Он может испугаться какой-нибудь треснувшей веточки под собственным копытом и понестись сломя голову, сквозь чащу. А там, не дай бог, оступится и полетит с обрывистых косогорий. Поэтому, лучше ехать с рассветом. Сема взглянул на Доржо.

– Сейчас во сколько светает? Часов в пять же?

– Ну в четыре уже можно потихоньку выезжать, пока по Витиму поедете, а там рассветёт… – сказал Доржо, отправляя в рот очередной кусочек мяса. Света машинально жевала хлеб и смотрела перед собой. Сема перевел взгляд на Свету и дотронулся до ее руки.

– На рассвете тогда поедем, ладно? А то сейчас будем с тобой блуждать… Больше самих себя замучаем и коня.

Света подумала и согласилась:

– Ну ладно.

Когда легли Света не смогла уснуть. Так и пролежала до четырех утра без сна.

Бледно и нехотя занимался рассвет.

Света и Сема ехали на коне вдоль Витима. Они выехали час назад и, как предсказывал старик Доржо, с рассветом они уже были у цепи гор, которые им нужно будет пересечь, прежде чем они выедут на ровную дорогу, до самой Усть-Джилинды пролегающую по полям. Путь по узкой горной тропе занял без малого три часа. Извилистая, иногда едва заметная тропа бежала, огибая деревья, кустарники, ныряя в неприметные издалека ямы, неожиданные повороты. Местами она прижималась к плотной стене каменистых выступов в двадцати–тридцати сантиметрах от крутых обрывов, внизу которых ревел на перекатах Витим. Конь в этих местах шел осторожно, то и дело из–под его копыт скатывались вниз камешки. «Ночью тут ехать – самоубийство». – Думала Света, опасливо прижимаясь к спине парня и вцепившись обеими руками в лукошко седла.

Остановку они сделали только, когда пересекли горы и выехали в поле. Немного отдохнув и попив воды, они двинулись дальше. К восьми утра они проезжали Борто и широкое, густо заросшее по берегам травой и кустарником, озеро, где когда-то, по рассказам матери Светки, жили ее дедушка и бабушка. Дальше потянулись сенокосы сельчан. До Усть-Джилинды оставалось только пересечь Витим.

Заехав в деревню, Сема и Света решили сразу же ехать к родительскому дому, минуя свой. Замка на дверях не было, а значит хозяин был дома.

Сема задержался во дворе, а Света вошла в сени и распахнула входную дверь, ведущую в дом. Напротив входа белела печь, у которой, спиной к двери, на корточках сидел Дмитрий Семенович, отец Светки, с дымящимся окурком в руках. Возле стола у окна кухни сидели с понурым видом тетя Тоня и ее муж дядя Толя. Отец обернулся, седые волосы, кудрявившиеся от природы, всклокочены. Осунувшееся лицо давно небрито, впалые щеки темнели двумя пятнами. В зеленых глазах мелькнул испуг.

– А, Света приехала!.. – медленно проговорил он, затушил окурок о железную пластину возле печки, служившую защитой полов от случайно выпавших углей. Распрямился.

Тетя Тоня, бесконечно печальная и маленькая, взглянула на вошедшую племянницу и жалко улыбнулась.

– О-о-о, хорошо, что приехала! Ну наконец-то, моя-то…

Она подошла к Свете и прижала ее к груди. Света бросила хмурый взгляд на отца.

– Ну что случилось у вас? Куда мама-то ушла?..

Тетя Тоня шмыгнула носом, Дмитрий не мог отвести виноватый взгляд с бледного и строгого лица дочери. И только, молчавший до этого, дядя Толя брякнул:

– За хлебом же!

Странно и абсурдно, учитывая всю ситуацию, прозвучала эта фраза. На миг Светке вдруг показалось, что мама, пока они с Семой ехали, уже нашлась и теперь почему-то пошла к кому-то за хлебом.

Светкин растерянный взгляд остановился на сухощавом лице дяди Толи.

– Куда?

– Тц, – цокнула тетя Тоня, бросив на мужа уничижительный взгляд: – Что болтаешь-то?

Дядя Толя посмотрел на жену пронзительными глазами. Он всегда так смотрит, когда кто-то, по его мнению, не понимает, что-то банальное и простое.

– Что болтаю? Она же спрашивает, куда мать ушла! Я и говорю – за хлебом! – зычно объяснил дядя Толя.

– Ну не буквально же! Надо же нормально объяснять! – прикрикнула на него тетя Тоня. – А ты с хлебом!

Тут вошел Сема.

– Здравствуй, Сема! – поздоровалась с ним тетя Тоня.

– Здравствуйте! – бодро поздоровался он. Сразу подошел к мужикам и пожал им руки:

– Здорова, дядь Дим… Здорова, дя Толь… Ну что тут у вас?..

Тетя Тоня засуетилась.

– Садитесь, сначала! С дороги надо чай попить… – приказала она. – Иди… Пусть они чай попьют. – Турнула дядю Толю со стула. Дядя Толя снова наградил ее своим пронзительным, осуждающим взглядом, но не стал ничего говорить, молча встал и сел на табурет у печки, вытащил пачку сигарет из кармана и закурил. Света и Сема сели за стол, Дмитрий сначала дернулся к буфету, намереваясь, видимо, достать съестное, но оборвал шаг, поскольку там тетя Тоня уже наливала чай. И остался стоять у печки.

– Ну так что произошло-то, ничего не понимаю? – затребовала ответ Света, пристально глядя на отца. Тот тяжело вздохнул.

– Дело как было… – поведал он. – Я пришел с рыбалки, а мамуля обед приготовила. Собрался обедать, смотрим, хлеба нет. Тесто–то забыла она поставить. Мамуля, вроде как, за хлебом собралась идти до Тоньки… Тут идти–то… Ну я ждал–ждал, нету… Куда, думаю, пропала? Думаю, наверное, чай сели пить, да заболталась… Ну ладно, сел, покушал… Спать захотел, думаю, ладно, пусть болтает, вздремну маленько… Просыпаюсь, нету ее! Время уже часов восемь вечера было…

Не дождавшись жены, Дмитрий пошел к ее сестре Антонине, но женщина сказала, что ее сестра не приходила уже как два дня. Дмитрий удивился и подумал, что, может быть, он не неправильно понял жену. Возможно, пошла она к кому-то из соседей или к другим родственникам. К десяти часам вечера он обошел всех, к кому могла пойти Настя, и ошеломленный снова пришел в дом свояков.

– Не пришла? – теперь пришло время удивляться Антонине.

– Нету!..

– Так она точно сказала, что за хлебом пошла?

Дмитрий засомневался, силясь вспомнить слова жены.

– Ну вроде… По грибы она хотела идти, утром говорила мне… Может, я не так понял, может быть, она сказала, чтоб я сам за хлебом сходил, а сама по грибы ушла? Еще говорила, что надо будет смородину посмотреть, как нынче уродилась…

– Так время-то уже! Какие грибы, какая смородина? – воскликнула Антонина. – Должна была уже давно вернуться! Ка-ку смородину придумали – ни-че понять не могу! – громко ругалась она. – А куда? Куда вы за смородиной хотели? На бурульзайской дороге? – Тут же проснулся в ней охотничий интерес, как просыпается он у всех женщин в деревне, стоит только заговорить о ягоде.

– Не-е, там-то че… – отмахнулся Дмитрий. – Вот куда вы, помнишь, Тонька, за Известку ходили?

– На той стороне что ли?

– Но-о, прямо сразу, как переходишь Витим и там кусты сразу начинаются.

– А–а–а, ну одна-то она поди туда не пойдет! – испугалась женщина. И комнаты выскочил с выпученными глазами дядя Толя.

– Не пришла что ли?

– Нету, – развел руками мужчина. – Толька, ты собирайся, пойдем, может на Цыганке посмотрим?

Дядя Толя оделся и, взяв фонари, они с Дмитрием отправились на окраину горы Цыганки, куда обычно все сельчане ходят по грибы. В темноте они ходили около часа, подсвечивая вглубь леса, затем по окраине леса дошли до бурульзайской дороги, это восточнее деревни, куда тоже часто все ходили за грибами. Дмитрий углублялся в лес и кричал жену по имени, затем вслушивался, надеясь услышать ее отклик.

Бурульзайская дорога огибает гору Цыганку и ведет к местности Буруль-зай. Там когда-то эвенки древнего рода Чильчагир основали первое объединение, которое впоследствии объединило кочующие народы. В эту местность вскоре потянулись и другие эвенки из рода Бекрейн, обитавшие в местности Джилинда, Борто; эвенки из другого старинного рода Киндигир, и буряты, ранее жившие у Бутуя.

В Бурульзае раньше было шумно и многолюдно, кипела жизнь. Буряты и эвенки смогли объединить оленеводство и скотоводство, благодаря чему, оба народа зажили дружно бок о бок. Но позднее все бурульзайцы перекочевали в местность Джилинда и там основались и живут по сей день. Буруль-зай опустел, хозяйственные постройки и жилые избы со временем были разрушены и сейчас там остался один-единственный домик, в котором останавливаются время от времени местные охотники. Понятное дело, как и во многочисленных постсоветских деревнях, колхозы все развалились, скотоводство почти захирело, оленей и подавно не осталось.

К часу ночи, когда станция прекратила работу и погас свет, мужики вернулись в деревню. Зашли домой, надеясь, что Настя вернулась в их отсутствие. Никого. Вышли вдвоем на улицу, покурили. Решили, что нужно ждать до утра. Дядя Толя пошел домой, а Дмитрий провел свою первую бессонную ночь, выкуривая одну за одной сигареты и теряясь в догадках.

Утром он снова обошел всех знакомых, надеясь, что жена пришла ночью кому–то из них. Поняв, что не пришла, собрал родственников, те, в свою очередь, подключили к поискам некоторых сельчан. Дмитрий предположил, что, возможно, Настя ушла в сторону Аяна, и уже собрался туда идти, как вдруг приехали двое полицейских и глава местной администрации. Он рассказал им все – во сколько ушла, в чем была одета. Написал заявление, пока один из полицейских осматривал дом и избушку – летний домик. После опроса, полицейские посоветовали ему обращаться на третий день, если жена не найдется и уехали. Тогда он понял, что полицейские ему не помогут и один отправился в Аян…

***

– Ладно, – сказала Света. – Искать как-то надо, полицию подключать.

– Ну вон они вчера же были у меня, обыскали тут все, – сказал Дмитрий. – Заявление написал, они вроде приняли, но сказали ждать три дня.

– Как три дня?..

– Надо спасателей вызывать, я думаю, – сказала тетя Тоня, она стояла у буфета и опиралась на него поясницей. – Чтоб на вертолете прочесывали местность.

– Ну да… – подал голос, молчавший все время Сема. – Согласен.

Дядя Толя вдруг хохотнул, насмешливо глядя на жену:

– Хо, вертолет тебе… Так и дали местность прочесывать.

Тетя Тоня насупилась.

– А что смешного?

– Какой вертолет? Кто тебе даст вертолет-то? Нужна ты им, больно, вертолет тебе давать! Шибко-то не рассчитывай…– закипел мужик. Света заступилась за тетку:

– Ну, а вдруг дадут? Откуда вы знаете!

Тетя Тоня сверкнула глазами, уничтожая взглядом своего мужика:

– Конечно! Надо все способы искать, а вдруг получится!

Женщины осадили мужика и тот замолчал, лишь изредка презрительно фыркая на их замечания. Но, как выяснится позже, не особо прозорливый дядя Толя, как ни странно, оказался прав. Помощь извне так и не придет, а вертолет и тем более не прилетит.

– Пойду тогда сейчас звонить туда – сюда… – сказала Света и, вдруг вспомнив, спросила: – А девчонкам не звонили еще?

Дмитрий повернулся к дочери и сказал:

– Я вчера к Машке ходил, сказал, чтоб она позвонила, передала…

Тетя Тоня вставила:

– Света, может быть, когда придешь, пойдем с тобой в сторону Мертвого аула?

– Думаете, она туда могла уйти? Ну ладно, сходим, – согласилась Света. Она встала и посмотрела на парня, мол, идем звонить?

– Вы лучше с тетей Тоней идите, – сказал Сема, вставая из-за стола. – А я пойду, мужиков соберу и поедем в сторону Буруль-зая. Так быстрее все будет.

Сема задумчиво посмотрел в окно, потер лоб и сказал:

– Дядя Дима, смотрите, как сделаем: мы поедем по бурульзайской дороге, пересечем гору и пойдем на запад, – Сема показал ладонью, как он с мужиками будет огибать гору и ехать на запад. – А вы на Щеки пойдете, и там дальше, по Витиму будете южнее идти, до самого Буруль-зая и, получается мы с запада к вам подойдем. Таким образом, хороший кусок тайги захватим.

– Во! Правильно, правильно.

На том и условились. Света с тетей Тоней пошли к Марии, сестре Дмитрия, звонить в МЧС, а Сема тем временем верхом поехал собирать мужиков, чтобы вместе прочесать длинный бурульзайский путь. Дмитрий стал собираться на скалистые Щеки.

По дороге тетя Тоня предложила, что неплохо бы к шаману сходить. Света согласилась с ней: – «Надо Тане сказать, пусть в городе шамана найдет».

У тети Маши Света позвонила в МЧС, там ее перенаправили в поисково-спасательный отряд, который занимается поиском пропавших людей.

Затем Света позвонила в Улан-Удэ и после этого они с тетей Тоней отправились на «Мертвый аул».

Летом мелкая речка Джилинда, начиная с того места, где она впадает в более широкую и глубокую реку Витим, кишит купающимися подростками и детьми. Через каждые двести-триста метров разбиваются таборы из трех-пяти человек. Дети целый день жгут костры, купаются в студеной воде, а вечером, ближе к закату, изможденные солнцем и водой, стайками тянутся в деревню.

Река на Мертвом ауле тихая, неспешная. Места тут глубокие, потому ребятишки сюда и не ходят. Если подходить к воде с деревенского берега, то с обрыва тут глубина больше двух метров. Но, если заранее на мелком перекате перейти речку и пройти триста метров по галечному берегу, то с этой береговой линии мелко, лишь к середине становится глубже. А слева в кустарниках есть небольшой проход, ведущий на арену из песка, закрытую кустарником со стороны берега и березовой, невероятно красивой рощей вокруг. Тихое, прекрасное место для семейного отдыха, куда лет пятнадцать назад ходили купаться шумной компанией: Дмитрий и Анастасия со своими тремя дочерями – Танькой, Светкой и Ленкой, дядя Толя и тетя Тоня с дочкой Наташкой и сыном Валеркой.

Почти полтора века назад за речкой Джилинда на этом самом месте располагалось стойбище эвенков с тысячным поголовьем оленей. Аул жил многолосой и суетливой жизнью. Десятки чумов раскинулись по побережью. В то время в глубоководной Джилинде водился таймень и ленок. Люди не испытывали недостаток в рыбе и мясе, но огромному стаду оленей не хватало кормов, тогда люди стали искать обширные пастбища и нашли их на высоком берегу Витима в десяти километрах западнее аула. Богатые буйным разнотравьем обширные луга, окуневые озера, леса и горы, в которых обитали стада косуль. Там можно было остаться на долгие годы и не переживать за пропитание. Старейшины стойбища в ауле посовещались и решили кочевать за Витим. К исходу зимы люди собрали чумы*, загрузили в нарты вещи и пожитки и по льду перешли на другую сторону Витима. Так было основано Борто. А в ауле остались только захоронения. С тех пор он и называется Мертвым аулом – аул в котором остались только мертвые.

Эвенки хоронили людей в воздухе, а не в земле. Самодельный гроб с покойным ставили на сваи в двух-трех метрах над землей или закрепляли его на помосте между двумя деревьями. Считалось, что душе умершего так будет проще уйти в Верхние миры*. Рядом ставили лабаз и оставляли на нем вещи, которыми при жизни пользовался человек: оружие, посуду, курительные трубки. Иногда эти вещи клали в гроб покойному, а в лабаз складывали череп и кости жертвенного оленя, на котором умерший будет путешествовать в загробном мире.

За речкой, в глубине леса между двумя деревьями еще висит над землей маленький гроб, в котором когда-то похоронили ребенка. Поговаривают, что однажды охотники, возвращавшиеся в деревню поздней ночью через Мертвый аул, слышали в лесу жалобный детский плач, зовущий давно покинувших эти земли родных.

Висячий детский гроб Светка видела своими глазами, когда однажды детьми, вдоволь накупавшись на речке, с сестрами и братьями она отправилась исследовать лес. Наткнувшись на древнее захоронение в чаще леса, у детей от любопытства загорелись глаза. Сооружение высилось на высоте чуть меньше двух метров, поэтому ребята нашли почерневшую от времени чурку и по очереди взбирались на нее, чтобы заглянуть в гроб. Доски давно почернели и местами осыпались трухой, дно гроба зияло дырой, через которую время и птицы вытянули кости мертвеца. Внутри угадывалась полуистлевшая шкура оленя, очевидно послужившая некогда покрывалом для покойника, и игрушка – растрескавшийся деревянный олень.

То, что это был гроб, дети поняли сразу. Они бросились обратно к реке, где отдыхали взрослые, чтобы рассказать им об интересной находке. Оказалось, что взрослые знали о захоронении и Дмитрий запретил детям ходить в ту сторону, чтобы не тревожить покой мертвого.

Как-то со временем все чаще и чаще люди стали избегать аул, предпочитая его более людным купальным местам. А потом и вовсе перестали ходить туда и теперь, спустя много лет, Светка и тетя Тоня стояли на берегу некогда глубокой реки, пораженные тем, как сильно изменилось это место.

На перекате, с детства знакомом Свете, обнажились подводные камни, желтая пена копилась у них, срывалась и текла дальше. Там, где раньше была чистая темная вода, теперь застыли зеленые тинистые водоросли, желтая пена прибивалась к берегу. Река сильно обмельчала за эти годы. Женщины не стали переходить реку, они стояли на обрыве, где когда-то боялись плавать из-за глубины, а сейчас побоялись бы из-за грязи и тины.

– Мама–а!.. – закричала Света, глядя на противоположный берег, где кусты, разросшиеся со временем, навсегда закрыли проход на арену. Эхом пролетело – «ама–а», и снова все стихло.

– … Мама–а! – снова крикнула Света. Две женщины, старая и молодая, стояли и смотрели на противоположный берег, каждая, терзаясь сомнениями. «Что она там будет делать? Зачем она сюда придет?» – Думала тетя Тоня о сестре.

– Нет, там ее нету, – сказала она. Света кивнула, соглашаясь.

– Пойдем дальше, на Висячий мост, – решила тетя Тоня, – раньше туда ходили ягоду собирать. Может туда ушла? Кто его знат…

– Может быть… А помните, тетя Тонь… – Света повернулась и посмотрела на нее с улыбкой. – Помните, когда мы сюда приходили купаться, дядя Толя всегда сразу ложился, накрывался покрывалом и спал? Помните?

Тетя Тоня воскликнула:

– Конечно, помню!

– А почему он так делал?

– Уставал, наверное, я не знаю… – засмеялась тетка. – Лентяй же он, как будто ты не знашь его. Сон-час у него был, наверное! – Слово «знаешь» она так и произнесла – знашь.

– Забавный какой! – вспоминала Света. – Все дрова собирают, ага же? Костер разжигают, кушать готовят, купаются, а он спать ложится.

– Не говори!.. – смеялась тетя Тоня.

Внезапно послышался жалобный крик не то птицы, не то ребенка, доносящийся с другой стороны реки. Светка замерла, вытянула шею, устремила взор на густую листву берегового кустарника. Тетя Тоня, услышав, открыла рот в удивлении.

– Ребенок что ли?

В эту секунду женщины отчетливо услышали детский голос:

–Эни! Эни иду си*!..

Тетка Тоня ахнула, быстро перекрестила грудь, зачастила:

–Господи помилуй, господи помилуй! Ой-оей-ой!

Светка схватила тетку за локоть, потянула – пойдемте отсюда, ветер шевельнул листву на той стороне и показалось, или не показалось, мелькнула маленькая фигурка между деревьями. Через секунду на берег вдруг сошел ребенок лет пяти, облаченный в замшевую длинную парку с завязанными шнурками у горловины. На ногах у ребенка были унты из камуса. Черные волосы топорщились на маленькой голове, на бледном лице выделялась резкая линия глаз.

– Глядите! – прошептала Светка одними губами.

– Что там такое?

– Разве не видите? Ребенок стоит, на нас смотрит!

– Никого не вижу!..

Глаза тети Тони шарили по берегу, натыкались на камни, кустики, поваленные деревья.

Застывшая на берегу фигурка начала бледнеть, таять и, наконец, растворилась в прозрачном воздухе. Светка моргнула раз, второй, тряхнула головой, не понимая – привиделось ей это или нет. Затем потянула тетку за рукав:

– Пойдемте отсюда…

Женщины, торопясь покинуть жуткое место, скорым шагом двинулись вдоль реки. Тетя Тоня вздыхала и горячо говорила:

– Значит не врали мужики! Света, разбудили мы его своими криками, вот он и пришел! Вот он и явился бедненький! Маму свою ищет… Уж сколько лет!..

Светка оглядывалась, запиналась о спутавшуюся крепкими зелеными веревками траву, кивала:

–Ничего себе!.. Это надо же!

На Висячем мосту было так же тихо, как и на Мертвом ауле. Лишь журчала на перекате речка. Деревья, косматыми башками повисли над водой, глядя, как маленькие гольяны хватают мошек с поверхности водной глади. Уныло и безрадостно. Тишину нарушили протяжные крики Светы и тети Тони: «Ма-а-ма-а!», «На-а-стя-а!».

«Ама-а, а-стя-а!» – Дразнилась рыжеющая тайга.

Набежали тучи. Потихоньку начал накрапывать дождь, который вскоре разошелся не на шутку. Все вокруг затянуло серой скучной пеленой. Быстро женщины вымокли и решили идти в деревню. Мертвый аул обошли стороной, стараясь не смотреть на побережье.

Деревня встречала их вся вымокшая от дождя и чем-то походившая теперь на мокрую серую собаку.

Тетя Тоня пошла домой, а Света пришла в пустой дом родителей, переоделась в сухую одежду. Села у окна на кухне и посмотрела в окно. Перед глазами все еще стоял ребенок и все звучал в голове его жалобный крик: «Эни иду си?» – «Мама, где ты?».

«Мама, где ты?».

По стеклу били капли дождя, скользили змейками вниз. Света отвернулась и на глаза попались куртки, висевшие на крюках возле входной двери. Отцовская коричневая телогрейка и мамины демисезонная черная куртка и сиреневая, с красивым отливом ветровка. Глядя на эти одиноко висящие куртки, Светка расплакалась. Потом вытерла слезы, встала, налила в стакан холодную воду из чайника и попила. Взяла две эти мамины куртки и, выйдя из дома, пошла в сторону Витима, куда утром ушел Дмитрий.

Под холодным и нудным дождем она дошла до местности Известка у реки Витим. На дороге, ведущей на Известку – бурхан*. Там стоит одинокое дерево, где каждый путник, будь то рыбак или лесоруб, обязательно останавливаются, бросают две–три спички или сигареты, или монетки, или сладости – подношения местным духам. Дальше нужно свернуть направо и идти до горы. Потом пересечь гору, а там река меняет направление и уходит влево. И перед этим поворотом взору открываются скальные живописные места – Щеки. Высоко эти скалы возвышаются над Витимом, а у их подножья лесная избушка. Туда утром ушел отец, туда, возможно, ушла и мама.

«Хоть бы она была там…Хоть бы она была там». – Повторяла про себя Света и торопилась, скользя по кашеобразной грязи, запинаясь о корни деревьев и стараясь не смотреть вниз с горы, под которой грозно шумел Витим.

Но войдя в сырую и сумрачную избушку, она не обнаружила там никого. Отец, очевидно, в поисках ушел дальше.

Светка, не зная, что предпринять, зашла, положила куртку на нары. Сняла с себя вторую куртку, которую накинула на плечи по дороге. Маленькое окошечко едва пропускало свет, у железной печурки были аккуратно сложены сухие поленья.

Она поискала глазами спички, нашла их на узком подоконнике. Открыла железную заслонку, накидала внутрь дрова и щепки и развела огонь. Весело загудела печка. По старой, впитанной с молоком матери, привычке – как затопил печь, поставь сразу на плиту чайник – Света взяла чайник. Вышла на улицу, спустилась к Витиму и наполнила его. Затем вернулась и поставила чайник на плиту. В углу нар был свернутый матрац и покрывало, она дотянулась до них и постелила ими деревянные нары. Легла.

Совсем недавно тут были все вместе: Света, ее семилетняя дочь от первого брака, мама и отец. Совсем недавно. Кажется недели две назад.

Тогда еще стояла сухая, жаркая погода и отец ходил на рыбалку почти каждый день.

Однажды утром, пока семилетняя Соня еще спала в спальне, крепко прижав к себе кота, а Света была на улице и поливала грядки, отец предложил матери пойти сегодня вместе с ним на Щеки. Света с Семой тогда в очередной раз повздорили и Сема, обидевшись на девушку, уехал на гурт к своему дядьке, поэтому Светка с ребенком ночевала у родителей.

– Настя! Со мной сегодня пойдемте?.. Что целый день дома делать? – неторопливо проговорил Дмитрий, сидя за столом и сосредоточенно уплетая блины, фаршированные мясом, которые жена приготовила накануне вечером. Анастасия стояла с чайником в руках.

– Ну можно сходить, – подумав, сказала она. – Правда, что дома сидеть?

Она постучала в окно, за которым мелькала спина дочери. Та обернулась и она махнула ей рукой.

Светка тогда работала в школе учителем начальных классов. Перед летними каникулами она уволилась, но родителям сказала об этом только минувшим вечером. О причинах увольнения не поведала, но ходила вся потерянная. Поэтому женщина подумала, что неплохо бы дочери побыть на природе, отвлечься, а там может и разговорится.

Через час, позавтракав и взяв с собой провизии на день, они отправились на рыбалку.

На Щеках возле избушки женщина развела костер, а Светка взяла пятилитровую канистру и сбегала за водой. Вернувшись, налила воду в чайник и повесила его на таган. Дмитрий спустился к Витиму с резиновой лодкой. Сонька носилась везде, мурча себе под нос незамысловатую песню.

Внизу, у воды послышался легкий шум работающего насоса. Светка махнула рукой Соне.

– Соня, пойдем к дедушке, посмотрим, как лодку надувает.

– Идите, – сказала Анастасия, – я чай доварю и тоже приду. За Сонькой смотри, чтоб в воду не лезла! Если купаться захотите, надо пониже спуститься. Там мелко!..

Света и Соня спустились вниз по крутому обрыву и очутились на песчаном бережку. Сонька тут же принялась строить из песка фигурки. Света села и погрузила пальцы в песок. Сразу за берегом черная вода – глубоко. Спустя несколько минут на берег сошла Анастасия и села рядом со дочерью.

Глава семейства попробовал ногой тугую резину лодки, выключил насос и взглянул на Светку:

– Доча, со мной поедешь сети проверять?

– Я хочу! – закричала Соня.

– Ой нет, сиди на берегу, – испугалась Света. Сонька надулась.

– Мы лучше с тобой сейчас купаться пойдем, пока они сети проверяют. Чай я сварила, потом придем, будем уху варить, даже, Соня? – сказала Анастасия, глядя на девочку с беззаветной любовью, с какой смотрят только бабушки на своих внуков. Насупив брови, девочка обиженно протянула:

– Ну ла-а-адно.

Погодя женщина встала, взяла внучку за руку, и они вдвоем пошли вниз по Витиму на мелководье. Света с опаской взобралась на лодку и вцепилась в круглые борта.

– Не бойся, не сдуется, – сказал ей отец, отплывая от берега.

На гладкой воде, убегая к середине реки, лежали поплавки рыболовной сети. В некоторых местах они затонули. Дмитрий жадно заглядывал в воду.

– Сидит, наверное… Окунь или ленок.

Остановились. Он убрал весла на дно и принялся осторожно вытягивать из воды сети. Те пошли тяжело. Определенно кто–то сидел. Света всматривалась в темную воду и вскрикнула от неожиданности, когда увидела, что в глубине блеснула серебристая спина рыбины.

Лицо отца стало напряженным, глаза загорелись в азарте.

– Ух ты! Здор–ровый какой!

Он вытянул рыбу из воды и начал ее выпутывать из сети. Блеснули краснотой плавники, крупная голова, мощные челюсти. Светкины глаза округлились.

– Папа, какой большой ленок!

– Таймешо–о–нок это… Красавец! – ласково протянул Дмитрий, ловко выпутал рыбину и бросил на дно лодки. Поправив сеть, он осторожно опустил ее в воду. Та, опускаясь в темную глубину, ушла из виду, только поплавки мерно покачивались на поверхности.

Света посмотрела на возвышающиеся над ними скалы. От них веяло спокойствием и надежностью. В трехстах метрах визжала от восторга Соня – это они с бабушкой дошли до мелководья и залезли в воду.

В длинную сеть попалось два ленка и таймешонок. Причалив к берегу, отец с дочкой промыли рыбу и пошли наверх, к избушке. Тут же пришли посвежевшие после купания Анастасия и Сонька. Девочка, напевая, подбежала к деревянному косоногому столику у костра и открыла рот от удивления: – «Ух ты! Какие огромные рыбины!» Дмитрий тем временем нашел в избе котелок, залил в него воду и повесил над костром, после чего сел возле костра, чтобы подбросить сучьев в огонь. Сонька, околачивающаяся тут же, спросила:

– Бабушка, а мы что будем уху варить?

– Ага, – ответила Анастасия, сев на чурку и принявшись потрошить улов. Она ловким движением надрезала белую шкурку на брюшках рыбин, вычищала ножом кишки и сбрасывала их в стоящую на земле ржавую кастрюльку – собаке. Потом разрезала двух ленков на куски и спустила их на висящий над костром котелок. Таймешонка оставила на засол.

Рыбу Дмитрий и Анастасия солили с толком. Ленков, хариусов супруги солили целиком с дольками чеснока и мелко нарезанным пахучим укропом.

Если в сети попадался таймень, то из него делали настоящее лакомство. Анастасия снимала ножом рыбью шкурку, нарезала розоватое мясо на небольшие кусочки и складывала их в стеклянные баночки. Добавляла туда немного соли, немного перца и заливала подсолнечным маслом. Затем закручивала банки и ставила их в темный, холодный подпол. Кусочки рыбы за две недели в банках пропитывались солью, становились нежными, что потом просто таяли в рту, оставляя на языке легкое пощипывание от перца.

– Укроп-то нарвали, Соня? – спросил Дмитрий, щурясь от дыма.

– Нарвали! – крикнула Сонька и стремглав унеслась в избушку, через минуту она прибежала обратно с кудрявым пучком укропа в руках. «Вот!».

Затем снова убежала в избушку на этот раз переодеваться в сухую одежду.

За обедом Светка для дочери выудила из котелка дымящийся кусок рыбы и положила его в отдельную тарелку.

– Пусть остынет. Смотри, аккуратно, косточки.

«Угу» – Кивнула девчонка. Анастасия придвинула Сонькину тарелку к себе, чтобы очистить рыбу от костей, и мельком взглянула в узкое окошечко, из которого была видна часть скалы:

– Раньше там, на самой высокой скале, шаманы проводили обряды.

Света с интересом взглянула на нее:

– Правда? А расскажи – как проводили? Вы там были?

– Была как-то в детстве, – женщина ловко извлекла хребтовую кость и пододвинула тарелку девочке: – Кушай осторожно…

И Анастасия поведала о шаманском обряде, на который ее с сестрой возил отец.

Сорок лет назад обитал в Аяне старый шаман-затворник. Последний в джилиндинской местности. Нелюдимый и неразговорчивый он жил у ручья в маленькой лесной избушке и из имущества имел только коня, на котором изредка приезжал в деревню, чтобы купить продуктов и табаку. В деревне шамана побаивались и в те редкие дни его приезда, едва завидев, старались быстрее уйти. Поговаривали, что в обществе шамана становится тяжело дышать, потому что многим казалось, что строгий взгляд его проникает в самую душу и возникало ощущение, что он знает все темные уголки человека. Но, если прижмет, то несмотря на страх, тот или иной собирал семью и ехал в Аян к шаману на поклон.

В ту пору обрушились несчастья на деревню: все началось зимой. С конца ноября повадились по ночам в деревню проникать волки; не было и ночи, чтобы они у фермерских не задавили хоть одного теленка. Бывало, утром сельчане не досчитывались и трех телят, и четырех. Собаки всю ночь жались к дому, боязливо тявкая в темноту, чувствуя чужое и опасное. Ближе к весне от неизвестной болезни начал падать скот, а в лесах, то и дело, охотники находили больных животных – в таких-то и стрелять рука не поднималась. Лето выдалось дождливым, что весь картофель сгнил в земле, а вода с Витима подошла к самому поселку. Из-за подмытых дорог, в деревню прекратилось продовольствие. Полки в магазинах опустели и, самое главное, закончился табак. Более зажиточные сельчане, кто догадался накупить по целому ящику «Беломорканала», стали продавать папиросы втридорога. Народ серчал. Тут и там вспыхивали ссоры: сосед насмерть ругался с соседом из-за понюшки табака, лучшие друзья прятали друг от друга заветные папироски.

Совсем бы одичали люди, но по осени встала, наконец, дорога, завезли продовольствие, однако на деревню пришло новое бедствие: повально начали болеть дети. Обычная сезонная простуда затягивалась на долгие месяцы. С холодами снова подошли к деревне волки и выли по ночам, нагоняя на жителей ужас и страх.

Шаман тогда, приехавший в деревню, сказал: «Харги* беснуется. Надо задабривать. Сэвэки* просить помочь».

После нового года в самые трескучие январские морозы, шаман объявил об обряде на Щеках. Народ пороптал, мол, куда в такие морозы? Но делать нечего, раз шаман сказал, значит так и надо. Вот тогда Георгий собрал дочерей и повез на Щеки, младшего оставил дома, боясь, что тот подхватит воспаление легких.

Народу на вершине Щек собралась тьма, во всяком случае, так казалось Насте и Тоне. Люди разожгли костер, подтолкнули детей ближе, – грейтесь. Варили чай в котелке, варили оленину. Потом шаман с молодым помощником разложили угощения для духов – мясо, молоко, чай, водку, сладости. Подношение духам «передали» через костер. После чего шаман, облаченный в оленью шкуру, принялся бить посохом в бубен. Глухие ритмичные удары оглашали морозный воздух, трещал костер, люди, склонившись, стояли на коленях. В какой-то момент Настя подняла глаза и взглянула на шамана. Его глаза были скрыты низко надвинутой шапкой и свисающими с нее веревочками, но, казалось, что из-под шапки мелькал безумно горящий взгляд. В мистическом танце шаман вскрикивал, иногда замирал, потом начинал раскачиваться из стороны в сторону. В какой-то момент он неожиданно зарычал, заревел медведем, потом завизжал и завился вьюном, словно его кусали осы.

Георгий заметил, что дочка завороженно смотрит на шамана, и резко наклонил ее голову к земле: «Не смотри на него, нельзя!»…

Светка замерла, не донеся ложку до рта. Сонька на мгновение тоже перестала жевать:

– А почему он так кричал, бабушка?

– Когда он вошел в транс, в него стали вселяться духи и он кричал разными голосами – то женским, то мужским, то медведем ревел, – смотря какой дух вселялся. Старик-то, сам по себе, до обряда тихо разговаривал, а тут рычит, орет, матерится. Мы трясемся от страха. Тонька начала вырываться – убежать хотела. Отец шикнул на нее: «Стой тебе говорю! Наська, держи ее за руку!» – мне говорит. Я Тоньку держу, та уже чуть ли не плачет. Ой, что там было… Правда, после обряда волки ушли, как будто их и не было. Дети перестали болеть. В общем, все потихоньку наладилось.

Женщина покачала головой.

–Раньше, когда старики еще были живы, постоянно тут обряды проводили. Брызгали духам. Здесь, в Борто, в Кыджимите… Везде, в общем. Местность-то большая.

Светка разлила чай по кружкам. В Сонькину бросила две чайные ложки сахара.

– А в Борто эвенки жили?

– Конечно! Там-то как раз и было самое древнее стойбище! Там же дед твой, Георгий – мамулин отец, оленеводом работал, – ответил Дмитрий.

Светка округлила глаза:

– Правда? Там же сейчас вообще ничего нет!

Анастасия отпила глоток чая и со вздохом проговорила:

– Конечно, ничего уже не осталось. Как в Джилинду переселились, так все, оседлыми стали. Не кочевали уже… Но самое главное, Света, это то, что мне сказал тот шаман.

… После обряда шаман сидел у костра и неотрывно смотрел на Настю и Тоню. Потом он ткнул пальцем на Настю и подозвал ее:

– Асаткан!* Ты!.. Подойди ближе.

Настя подошла, испуганно вытаращив глаза. Шаман вперил в нее острый как лезвие взгляд. Несколько секунд он изучал ее лицо, потом вдруг усмехнулся:

– Не бойся меня. Скоро сама, как я станешь… Может ты, а может твое дите! Время придет, духи призовут. Все сразу поймешь…

Много лет Анастасия молчала об этом и в тот день все рассказала Светке.

– Я в себе никогда не чувствовала тяги к мистике или целительству – сказала мать, не сводя глаз с дочери, – я думаю, что ты станешь шаманкой. О тебе он говорил.

– Почему я? – вскинула Светка брови. Мать пожала плечами:

– Просто чувствую, что это будешь ты. Даже когда ты родилась, я сразу все поняла.

После обеда родители Светки прилегли отдохнуть, а сама она с дочерью вышла на улицу. Светка задумчиво посмотрела на молчаливые скалы и представила, как раньше на самой высокой скале эвенкийские шаманы проводили обряды. Воображение ее рисовало красочные и жуткие картинки танцующего эвенка в тяжелом облачении, с медвежьей шкурой на плечах и шапкой – авун* на голове. В руке у него круглый диск бубна, обтянутый кожей оленя, в который он стучит колотушкой. Она уже слышит мерные глухие удары и сердце неясно отзывается на эти воображаемые звуки: хочется ей взлететь вороном на эти скалы, видеть все с высоты, принимать участие в мистической встрече с древними духами. Светка отвела взгляд от скал, призывая забурлившую кровь успокоится. Давно ее тянет ко всему национальному. Вот, казалось бы, ни разу она не была на шаманских обрядах, а представляла их легко – генетическая память, не иначе. История, услышанная от матери как-то естественно легла в душу, словно Светка и раньше об этом знала. И сейчас она не испытывала удивления от услышанного, а чувствовала внутреннюю покорность к грядущему. Знала, что когда-нибудь, когда придет время, духи призовут ее на службу…

…Теперь Светка лежала в избушке, в которой несколько дней назад произошел тот памятный разговор. Одна. Мама бесследно исчезла. Отец в поисках жены где-то мокнет под дождем. Соньку неделю назад отправили в Багдарин к ее бабушке и дедушке по отцу Батохе.

По крыше надоедливо тарабанил дождь, и под эти звуки, Светка, не сомкнувшая глаз прошлой ночью, задремала.

Разбудил ее резкий звук открывающейся двери. Она вскочила и вытаращила глаза. В избу входил Дмитрий. Одежда на нем была вся вымокшая.

– А, это ты… – сказал он, закрывая дверь. – А я, смотрю, дым из трубы идет. Думаю, неужели мама тут…

– А ты куда ходил, папа? – спросила Света, потирая сонные глаза.

– До гурта.

– До Буруль-зая что ли?

– Но–о, – протянул он, стягивая с себя мокрую ветровку, – думал, может там… Нету… Обратно пошел и увидел, что дым идет… – Говорил он неспешно по деревенской привычке.

– Ясно.

Светка встала, потянула спину.

– Чай попьем. Да в деревню пойдем, что тут сидеть… Темнеть скоро начнет… Парней-то не видела?

– Каких парней?

– Ну Семку да Гомбоху… Они же вместе поехали по бурульзайской дороге.

– А, не, не видела.

Дмитрий повесил куртку на крюк над печкой, тут же от нее начал подниматься пар. Света нашла заварку, насыпала ее в маленький заварник, и залив кипятком, накрыла крышкой. Дождавшись, пока он заварится, она разлила чай по кружкам. Сели за стол. Отец, напротив, на противоположных нарах. Он развернул пакетик, лежавший на столе и маленькой ложечкой насыпал себе в кружку сахар.

Попили чай в тишине. Дмитрий увидел куртки на нарах.

– А ты это что принесла? Мамину куртку, что ли?

– Ага… Я подумала просто, что вдруг она сюда придет, а тут куртка у нее будет… Промерзла вся поди, ночи-то уже холодные.

– А-а-а… Ну да, правильно. Надо будет сигареты в карман положить, вдруг у нее курево закончилось… – рассудил он.

Через некоторое время они собрались и пошли в деревню. Тропа пролегала вдоль Витима. Через каждые пятьсот метров они останавливаясь и кричали пропавшую по имени.

Дождь, наконец, устав от самого себя, утих и тут же на землю тенями легли сумерки.

До Известки дошли уже в темноте. Девушка предложила повесить сиреневую куртку на бурхане, где стояло одинокое дерево. Отец повесил куртку на сук, предварительно положив в карман бережно завернутые в целлофановый пакетик, несколько сигарет и коробку спичек. Потом с любовью огладил рукав, словно хотел заключить в куртку тепло своих рук:

– Если тут будет идти – увидит, мимо не пройдет.

В темноте отец с дочкой вернулись домой. Почти в это же время приехал и Сема. Промокший, осунувшийся и угрюмый он сел возле печки и рассказал, что утром с местным парнем Гомбохой они поехали по бурульзайской дороге, как было запланировано. Кричали всю дорогу: «тетя Настя!». Потом доехали до Щек, но не стали туда заезжать, полагая, что Дмитрий там все осмотрит и сам. Двинулись дальше к Буруль-заю, доехав до него, поехали вверх по Витиму, но потом поняли, что так далеко потерявшаяся, уже не молодая женщина, не могла бы физически уйти и повернули обратно. Обратно они решили ехать другим путем, сильно огибая дорогу. В итоге, они выехали у Висячего моста и поехали в деревню. Никаких следов не заметили, кричали, но никого и ничего не нашли.

Пришли тетя Тоня с дядей Толей. Тетя Тоня рассказала, что после того, как пришла домой с Мертвого аула, переоделась и спустя какое-то время пошла к Свете, но той уже не было. Тогда тетя Тоня подняла дремавшего на диване дядю Толю и вместе они стали ходить по старым заброшенным домам.

– А зачем вы там ходили? – не понял Сема.

– Ну… Разное же бывает… – уклончиво ответила тетя Тоня.

– Ну висельников же обычно в заброшенных домах находят! – прямолинейно и поучающим тоном заявил дядя Толя. Тетя Тоня наградила его уничтожающим взглядом.

– Ну ты… Вечно что-нибудь да ляпнет!

– Вы что? – испугался Дмитрий. – Она не будет вешаться!

– Так никто не говорит, что она будет вешаться. Но все равно везде проверить надо! – тут же успокоившись, разумно заметила тетя Тоня и, желая сменить тему, спросила:

– А вы где были?

Света рассказала ей, что пошла на Щеки и встретила там отца. Затем Сема рассказал, как с Гомбохой доехали до Буруль-зая и поехали вверх по Витиму.

Затем в доме потянулась эта зловещая тишина, которая наступает в те минуты, когда люди, чувствуя свое бессилие перед ситуацией, не знают, что им делать дальше. Наконец, тишину нарушил Сема:

– Ладно, сейчас все равно уже темно. Отдохнем и завтра снова продолжим поиски.

Света покачала головой.

– Нет, у меня есть одна идея.

В ее глазах зажегся странный огонек. Первой отреагировала тетя Тоня:

– Какая?

Все с интересом посмотрели на девушку.

– Сейчас же темно? Вдруг мама где-то плутает и не видит дороги. Я думаю, нам надо на Витиме зажечь костры. В темноте же их далеко будет видно. Может быть, она на свет выйдет?..

– Ха–ха! – неожиданно хохотнул Сема. Света непонимающе уставилась на него и грубо осведомилась:

– Ты че?

– Извини… Ты просто так сказала, словно мы на живца будем ловить… Выманивать из лесу.

Дмитрий усмехнулся, тетя Тоня засмеялась. Тут что-то произошло и все дружно разразились смехом. Света смотрела на темные, осунувшиеся, уставшие лица родных, и они казались ей сейчас до ужаса простыми и смешными. Светка смеялась, представляя, как ее мама выходит на свет костра. Смеялась, даже, когда все уже прекратили смеяться и смотрели на нее. Успокоилась только, когда отец сунул ей под нос стакан воды. Сема, хмуро наблюдавший за девушкой, хлопнул себе по коленке и сказал:

– Все, надо отдыхать.

Когда все разошлись, Сема и Света легли спать в дальней комнате, а тетя Тоня и дядя Толя ушли домой, Дмитрий некоторое время сидел за столом, пил чай и размышлял.

«Жечь костры на Витиме нету смысла, – думал он. – по той причине, что, если бы она была за Витимом, то все равно бы услышала шум воды и пришла, в этом случае костры были бы не нужны. Если она блуждает где-то дальше Витима и не видит реку, то жечь костры бессмысленно, потому что она их все равно не увидит. Но можно было бы попробовать это сделать за Цыганкой, которую любят все грибники. Чем черт не шутит».

Он встал, взял фонарик, на всякий случай накинул на плечи коричневую засаленную телогрейку, вдруг холодно будет ночью, и вышел из дома. Он намеревался пойти на Цыганку, пересечь ее, спуститься на другой ее стороне и разжечь несколько костров. По другую сторону Цыганки на юге и юго-западе начинаются бескрайние поля и тайга. Если разжечь один костер сразу за Цыганкой на юге, то его будет видно на многие километры вперед. Второй можно через некоторое время разжечь в юго-восточной части ближе к речке Джилинда, в двух-трех километрах от первого, таким образом, они будут видны на юге и юго-востоке в радиусе шести-семи километров и, возможно, послужат ориентиром для заблудившейся в тайге жены. Опыт Дмитрия, как человека, который всю жизнь прожил в деревне рядом с лесом, подсказывал, что дым можно учуять за много километров от костра.

Подсвечивая себе путь фонарем, Дмитрий пересек гору и на другой стороне немного отошел от леса, чтобы развести костер. Нашел чистое место, убедился, что огонь не захватит случайно ветви деревьев и разжег костер. Он подкладывал собранные сучья до тех пор, пока костер не разгорелся такой, что на нем можно было бы жарить целого медведя. Затем он отошел от него в сторону поля, чтобы его свет не слепил глаза, включил фонарик и принялся им размахивать из стороны в сторону.

«Настя-а!». – Закричал Дмитрий в темноту. Прислушался к лесу, снова крикнул имя жены, размахивая фонарем. Затем вернулся к костру и сел. Он сидел возле него по ощущениям часа два, периодически подкидывая сучья в огонь. Каждый звук, будь то треск сучьев или шум крыльев невидимых птиц, заставлял его вскакивать и вглядываться в темноту. Сердце всякий раз начинало бешено колотиться – все время казалось, что вот-вот жена выйдет к костру.

За два часа ожидания ничего не произошло. Тогда Дмитрий последний раз подкинул сучья в огонь и пошел на юго-восток.

Там он проделал то же самое. Сначала нашел чистое и ровное место, развел костер, затем направил фонарную лампу в сторону черной и безмолвной тайги, принялся нажимать на мягкую кнопку включения и выключения фонаря. Потом, не выключая его, принялся им размахивать и кричать: «Настя-а! Настя-а!».

С рассветом, он последний раз окинул взглядом горы и пошел домой.

Когда он зашел в дом, в котором еще было сумеречно, молодые были уже на ногах. Дочка стояла возле зеркала и смотрела на свое отражение. Лицо отекло за ночь. Веки припухли, на лбу глубоко залегла поперечная линия. Сема выглядел отдохнувшим, он растапливал печь, чтобы приготовить завтрак, поскольку электричество загорается в деревне в семь утра, а позавтракать перед поисками нужно было обязательно.

– Ты где был, папа? – удивилась Света, оглядывая отца с ног до головы. – Мы думали, что ты в избушке спишь.

Отец посмотрел на дочь осоловелыми от бессонной ночи глазами.

– Костры жег за Цыганкой.

– И как, ничего?.. – спросила Света с надеждой, хотя и так понятно было, что ничего.

– Ну… Как видишь, – развел руками Дмитрий. – Привел бы, если бы нашел…

Он снял телогрейку и повесил ее на крюк.

– Садись, папа. Сейчас чай будем пить.

– Ой, нет, – выдохнул он, прижав руку к груди. Его седая голова едва заметно дрожала.

– Устал я. Посплю маленько сначала.

– Ладно, отдохни тогда, – ответила она. – Мы позавтракаем, да пойдем куда-нибудь… – С этими словами она налила в чайник воды и поставила его на плиту.

– Хотя куда идти, не знаю уже… Все уже осмотрели. На Аяне, на Щеках, за Цыганкой, – принялась перечислять она, загибая пальцы на руке. – Я даже не знаю, где еще искать! – с горечью заключила девушка и села на стул.

Сема растопил печку, закрыл заслонку, затем выпрямился и посмотрел на Свету. О чем-то подумал и сказал:

– Я, может быть, сегодня поеду в сторону Висячего моста.

– Мы же там вчера были.

– Ну вы же только до Висячего дошли, дальше же не были?

– Ну да так-то… А что ты хочешь – дальше поехать?

– Угу, – кивнул он. – Помните, дядя Дим, там, за рекой, раньше по бруснику ездили? За Висячим?

– В Омоне что ли? Помню, – кивнул Дмитрий. – Думаешь, она туда могла уйти?

– Ну, а кто знает? Проверить, в любом случае, не помешает.

– Ну съезди, – согласился Дмитрий. Он подошел к умывальнику и принялся умываться. – Вдруг там… Кто знает.

Дмитрий умылся, пошел в зал и, не раздеваясь, лег на диван лицом к стене.

Света и Сема тихо позавтракали, стараясь не шуметь. Потом вышли из дома, аккуратно прикрыв входную дверь. Сема пошел за конем, пасшимся на заднем дворе, а Светка пошла к тете Тоне. Совсем уже рассвело, но тучи заволокли небо и солнца не было видно. Вдалеке затарахтела заведенная дежурным станция – подали электричество. Поселок просыпался.

Зайдя в квартиру, я услышала, как Ленка разговаривала с кем-то по телефону. Она быстро ходила по комнате и отвечала кому-то: – «Хорошо… Хорошо… Да, спасибо огромное!». Затем она закончила разговор, попрощалась с невидимым собеседником и взглянула на меня сияющими глазами.

– Ну что? Кто звонил?! – закричала я.

– Из администрации! Сказали, что примут меры, помогут! – радостно воскликнула Ленка и бросилась ко мне.

–Да ладно! Ничего себе!

Мы обнялись и засмеялись от чувств. Если позвонили с самой городской администрации, значит, теперь дела точно пойдут в гору! В этом мы были уверены. Я заставила Ленку пересказать подробно весь разговор. Потом набрала деревню, чтобы обрадовать Свету, но у тетки дома трубку никто не взял.

Где-то через час пришел первый результат помощи администрации. Раздался телефонный звонок с незнакомого номера. Я ответила:

– Алло?

В трубке раздался уверенный мужской баритон, какой бывает только у разного рода начальников.

– Здравствуйте! Татьяна?

– Здравствуйте, да…

– Начальник поисково-спасательного отряда Еремеев Сергей Петрович, нам поступило ваше заявление. Я распорядился, чтобы начать работу по поиску вашей мамы. Группа завтра выезжает с утра. Я так понял, вы в городе, верно?

– Да, все правильно, пока в городе.

– Там место будет одно, можете поехать с ними… – великодушно предложил он.

– А, нет, спасибо, нас двое с сестрой, и мы уже нашли машину.

– Хорошо. Тогда что… Ребята поедут со всем необходимым оборудованием, там, на месте уже с полицией составят план поисков, поэтому… Ждите.

– Хорошо, спасибо огромное! – воскликнула я.

– Да не за что, это наша работа. Удачи и до свидания! – смягчившись в голосе, ответил он.

Мужчина отключился. Я несколько секунд смотрела на сестру, не в силах сформулировать свои мысли. Мне не верилось, что все может так легко разрешиться, не верилось, что теперь мы не одни в этой беде. Потом я пересказала Ленке разговор с начальником поисково-спасательного отряда, и мы радостные принялись носиться по квартире, собирать те вещи, которые еще не упаковали в сумки.

На следующее утро я проснулась в шесть часов с сильной головной болью. Я встала, пошла на кухню, на автомате залила в чайник воды из-под крана и включила его. Пока чайник закипал, пошла в спальню и принялась на тумбочке и серванте искать таблетки. Ничего не нашлось. Придется сходить в аптеку, тем более все равно нужно перед дорогой запастись лекарствами – пластыри, таблетки, какие-нибудь успокоительные, на всякий случай, мало ли…

На улице было свежо и еще тихо. Солнце рваным полу-шаром выглядывало из восточных гор готовое неизменно и щедро греть в этот день Улан-Удэ. Я шла между пятиэтажек в поисках круглосуточной аптеки, которая, если верить карте, должна была быть на следующей улице. Карта не обманула. На фасаде пятиэтажки в ста метрах от меня светилось неоновая вывеска «Аптека».

Купив все необходимое, я решила пойти домой другой дорогой, которая сокращала немного путь. Недолго петляя между домами, я вышла на свою улицу и пошла по прямой. В метрах трехстах от своего дома я подкурила сигарету и пошла не спеша.

Несмотря на головную боль я чувствовала себя спокойно. Тихое солнечное утро омывало душу теплом. Тревога за маму, словно измучив не только меня, но и саму себя, задремала где-то в уголке сердца, не беспокоя. Однако я знала, что скоро она снова проснется и с новой силой начнет бередить сердце. Но пока было теплое, тихое августовское утро и не хотелось думать ни о чем плохом. Я затягивалась дымом, с наслаждением выдыхала его и щурилась, глядя на ярко-синее небо.

Вдруг мое внимание привлек непонятный серый комок на асфальте. Подойдя ближе, я, едва взглянув на него, швырнула окурок в сторону и заспешила домой. На асфальте, раскинув крылья, лежал мертвый голубь.

К восьми утра мы с сестрой позавтракали, перемыли посуду, собрали мусор и теперь сидели на собранном диване, в ожидании звонка от человека, с которым сегодня должны были ехать в Багдарин.

Резко зазвонил домофон. Я взяла трубку:

– Кто?

– Это я, Аюна.

Аюна, как и обещала, приехала с утра спозаранку нас провожать.

– Ну как? Собрались? Привет, – с порога спросила она, беспокойно оглядев наши сумки в маленьком коридоре. Я улыбнулась:

– Привет. Собрались вроде.

– А с водителем не созванивались?

Мы с Ленкой отрицательно покачали головами.

– Нет, не созванивались. Привет, – сказала сестра.

– Позвоните ему. Он адрес знает? – не унималась Аюна. Она скинула сандалии прошла в комнату и села на второй диван.

– Алешка вроде сказал, что скинул ему адрес, – сказала Лена и уткнулась в телефон. Она что-то полистала на экране и взглянула на меня.

– Позвонишь?

– Ладно, набирай.

Лена набрала водителя и передала телефон мне. После четвертого гудка в трубке раздался обыкновенный мужской голос:

– Але!

– Здравствуйте, это Таня. Мы сегодня с вами едем в Багдарин…

– Ага, я знаю! – энергично ответил мужчина. – в 8:30 буду у вас. Вы же на Революции?

– Да, да, на Революции! Отлично, тогда ждем вас!

– Ну все! Ждите! – прокричал он и отключился.

– Ну все, – резюмировала я, – скоро будет. В назначенное время.

– Ну хорошо, – успокоилась Аюна. Лена пошла на кухню и сделала всем кофе.

Пока мы ждали машину, тянули кофе из чашек, я рассказала подруге, как вчера с нами связалась женщина с администрации и как быстро после ее звонка собрали группу спасателей, которые сегодня должны выехать в Багдарин. Подруга округлила глаза.

– Вы что даже туда звонили?

– Ну да, просто вчера в отделе говорили про инструкцию…

– Какую инструкцию?

– Ну это, типа, порядок действий. То есть участковый сначала должен приехать на место, провести проверку и только потом вызвать спасателей. – Объясняла я. – И спасатели тоже сказали, что могут выехать только тогда, когда полиция отправят им запрос или… Блин, мольбу о помощи, не знаю, как это правильно формулируется… Но суть в том, что даже в отделе сами не знают, когда они смогут добраться до деревни, понимаешь? А уж тем более непонятно, когда смогут спасателей вызвать.

– Ну да, ну да, – энергично закивала подруга, – А вы сами, как хотите, так и, кхм, ищите, типа…

– Вот именно! Поэтому мы посоветовались и решили позвонить в городскую администрацию… Ну вот видишь – результат – по крайней мере, спасатели сегодня выезжают.

– М–да, – протянула Аюна, – пока наших ментов дождешься, помрешь…

Внезапно в разговор вмешалась Лена, с обидой в голосе она заявила:

– А когда наша мама пропала, в этот день менты в деревне были.

– Да ты что?! А почему они тогда заявление не приняли? Проверку свою не провели?

Я горько усмехнулась:

– Почему же? Провели. Пришли к нам домой, перевернули все матрасы, в кладовки заглянули, а заявление, сказали, официально примут на третий день.

– Как так?

– Ну вот так. Типа, по закону!

– Ну они могли бы хотя бы этих спасателей вызвать? Если уже свою проверку провели! – возмутилась подруга, гневно сверкнув глазами.

– Могли бы, если по-человечески… Да разве им это нужно? Никому это нафиг не нужно. Вот для них по закону надо, чтоб трехдневный срок прошел, вот тогда они будут действовать… Да и то… Если летная погода будет, – зло пошутила я в конце.

– Жесть… – только и сказала Аюна, сокрушенно покачав головой.

К 8:20-ти мы вышли на улицу и там стали ждать машину.

Из-за угла дома завернула машина и к нашему подъезду медленно подполз старенький Рено логан с желтой наклейкой «Такси» на дверях. Вид у машины был такой, что я бы прямо отсюда отправила ее в автосервис, а лучше на помойку. В некоторых местах была уже сильная коррозия, белая краска местами облупилась и обнажала следы серой, очевидно заводской краски. Вмятины на бампере, царапины на капоте красноречиво говорили о неудачах автомобиля в прошлом.

Пока я разглядывала машину, Лена и Аюна засмеялись, я пропустила шутку и теперь непонимающе посмотрела на них. В следующую секунду из машины вышел сухощавый мужчина в очках, лет тридцати пяти. На лице его блуждала мягкая и отчего-то виноватая улыбка. Очки очень шли ему и придавали учительский вид. И вообще весь он походил на школьного ботана. Глядя на нас, он вдруг спросил:

– Вы в Багдарин?

Мы удивленно переглянулись и закивали:

«Да!»

Ленка придирчиво осмотрела машину, потом взглянула на меня с немым вопросом, мол, мы поедем на этой машине? Ее растерянность была мне понятна, поскольку дорога до Багдарина не близкая. Кроме того, ее, эту многострадальную дорогу каждое лето подмывает дождями, отчего она вся в колдобинах и дырах, которые не успевают залатать дорожные службы, а потому на такой старенькой машине ехать весьма рискованно.

– Здравствуйте, – еще раз поздоровалась я с мужчиной. – Меня Таня зовут.

– Очень приятно! Чингис, – представился он и рывком протянул мне руку. Я пожала ее.

– А вы в такси работаете?

Чингис посмотрел на автомобиль и засмеялся.

– Нет, это я машину в аренду взял на пару дней. До Багдарина доеду, жену с детьми заберу и сразу обратно.

– А, тогда понятно.

Выехали из Улан – Удэ. Всю дорогу практически ехали молча, лишь изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Я смотрела в окно, провожая взглядом бескрайние, выжженные солнцем поля, редкие деревья, плоскогорья.

Вскоре асфальтированная дорога закончилась, и мы выехали на грунтовую, уходящую в гору. В машине все задребезжало. Впереди показались деревянные домики – кафе. Шанатский. Знаменитое место, где останавливаются почти все путники, следующие по Читинскому тракту, чтобы перекусить бурятскими буузами. Мы тоже остановились. Мне есть не хотелось, поэтому я просто попила растворимый кофе и вышла на улицу, ожидая, пока мои спутники пообедают.

Когда все закончили обед, мы отправились дальше. За окном мелькали Хоринские равнинные плоскогорья и бескрайние поля, на которых паслись стада баранов, охраняемые пастухом, неизменно сидящим верхом на лошади. Хоринские земли сменили длинные Еравнинские озера, края которых тянулись далеко за горизонт. Встречали и провожали нас маленькие серые деревушки, растягиваясь параллельно тракту. На равнинных полях, иногда на холмах то и дело встречались крашенные белой известью каменные сооружения буддийских ступ*, издалека похожие на белых лебедей.

Вспомнилось, как однажды, когда я проходила курсы экскурсоводов в Иволгинском дацане, в первый день моей учебы наша группа во главе с нашим учителем – Цырен-багшой шла по комплексу. Цырен-багша остановился возле трех ступ недалеко от буддийского университета и с хитрой улыбкой спросил:

– А знаете, что внутри этих ступ?

Я только хотела ответить, но меня опередила женщина, одетая в ярко-желтую куртку. Торопясь, она перечислила:

– Тексты Праджняпарамиты, остатки кремации учителей, статуэтки с изображением божеств, ритуальные предметы и другие буддийские реликвии.

– Ух ты… – Восхищенно обронил парень рядом с ней. Цырен-багша, улыбаясь, кивнул:

–Все верно, драгоценности, по-другому. Но для чего эти предметы закладывают в них?

Миловидная девушка в очках, стоявшая рядом со мной, уже открыла рот, но тут послышалась быстрая речь той женщины в желтой куртке:

– Ну очевидно для того, чтобы эти ступы ожили… Святые предметы внутри ступ несут положительную энергетику.

– Хорошо, положительную энергетику. Но также в ступы закладывают ножи, пистолеты. Как вы думаете, для чего?

– Для того, чтобы… Чтобы… – Заторопилась «всезнайка» с ответом, но осеклась, не найдя аргументов. Цырен-багша обвел взглядом наши растерянные лица и подсказал:

– Святые предметы несут положительную энергетику, как вы сказали. А нож? Нож разве может нести такую энергетику? А пистолет?

– Нет, но пистолетом можно обороняться… – неуверенно проговорила девушка в очках.

– Верно, – кивнул учитель, – но нож и пистолет – это прежде всего орудия убийства. И по логике они несут негативную энергетику, правильно? Когда нож или пистолет, раньше копье или стрелы, закладывают в ступы рядом с священными предметами, такими как – свитки мантр, статуэтки, то их негативная энергетика нейтрализуется этими предметами. Понимаете? И таким образом, благодаря священным предметам, она нейтрализуется во всем пространстве. Понимаете, ступа действует как силовое поле. Поэтому, ступы часто ставят в полях, возле дорог…

–… Чтобы предотвратить аварии!.. – радостно закончила за Цырен-багшу женщина в желтой куртке. Учитель поднял вверх указательный палец:

– Не только. Как вы считаете, почему по улицам города не ходят дикие звери?

В группе пробежал смешок и посыпались предположения:

– Потому что боятся!.. Потому что люди все заполонили!.. На то они и дикие!.. Нет условий для животных!..

– Правильно, потому что для диких животных в городе нет условий. Машины, дома, электропровода, асфальт – это ведь все искусственные объекты. Для животных лучше жить в лесу в их естественной среде, это очевидно. А ду́хи? Ду́хи где обитают в городах или в лесах? В лесах, потому что духи – это такая же форма природы, как и животные. Им нужна естественная среда! Вы все, наверняка, слышали, как часто говорят, что в деревнях гуляет нечистая сила. Слышали же? Потому что деревни больше связаны с природой, чем города. Потому и ступы ставят в полях и возле дорог, чтобы нейтрализовать злых духов. Обезопасить, так сказать, местность. Защитить…Понятно?

Мы закивали:

– Понятно!

Мы пошли дальше и Цырен-багша стал рассказывать историю первой статуи Будды, созданной еще при его жизни. Статую, которую по легенде из тоски к Будде Шакьямуни, ушедшего на небеса проповедовать своей умершей матери Дхарму*, мастер изваял из сандалового дерева. Когда Будда Шакьямуни вернулся на землю, статуя внезапно шагнула к нему навстречу.и тогда Будда сказал, что статуя уедет на север, где принесет расцвет буддизма. Долгое время ее возили по свету. Сначала она оказалась в Индии, затем в Китае, а в 19-ом веке ее обманным путем вывезли в Россию.

–… Теперь Сандаловый Будда находится в Эгетуйском дацане Еравнинского района. Как предрекал Будда Шакьямуни, она оказалась на севере. К нему едут, чтобы передать послания близким умершим. Считается, что Сандаловый Будда помогает облегчить боль утраты. – закончил рассказ учитель. Всезнающая женщина в желтой куртке сказала:

– Я слышала, что Сандаловый Будда парит над землей. Слышала, что два человека натягивали нитку и проводили под статуей и она свободно проходила. Это правда?

Цырен-багша рассмеялся и просто сказал:

– Не нитка это была, а хадак!*

Мне нравился этот умный Цырен-багша, он все время с живым интересом рассказывал удивительные вещи про буддизм.

Где-то тут должен быть отворот в Эгетуйский дацан, – подумала я, читая синие таблички с названиями поселков, проносящиеся мимо нас и остающиеся позади.

Чем дальше мы ехали, тем хуже становилась дорога. Чаще стали попадаться лужи в дорожных ямах. Сама дорога разбитая и уродливая, казалось, тянулась из последних сил вперед. Машина двигалась значительно медленней.

У границы между Еравнинским и Баунтовским районом мы сделали остановку на пять минут, чтобы, наконец, выпрямиться, разогнать застывшую кровь, и сразу же отправиться дальше. Заканчивались Еравнинские земли, начиналась Баунтовская тайга. Простая, немудреная в красках, длинная и надоедливая. Свет автомобильных фар ухватил столб с табличкой, на которой красными буквами значилось: «Баунтовский эвенкийский район».

Где-то через полчаса после остановки внезапно машина странно затарахтела и начала замедляться. Мы забеспокоились:

– Что это?

Чингис остановил машину, включил «аварийку» и вышел. Он озадаченно походил вокруг автомобиля, потом открыл крышку на капоте. Мы все вышли из машины. Стояли, ожидая, что он скажет.

Ни слова не говоря, он закрыл капот, подошел к водительскому месту и заглянул вниз, туда, где расположены педали.

– Что случилось? – спросила я. Чингис пожал плечами:

– Да что-то сломалось, похоже…

– А что сломалось?

– Да там… – смялся мужчина, – до Романовки дотянем, а там надо будет ремонтироваться. Я не знал, что такая дорога тут. Думал, получше…

Ленка оглядела лужи на дороге, кашеобразную грязь на обочинах и обронила:

– Размыло все…

Очень медленно мы въехали в Романовку, высадили у столовой на окраине поселка Веронику с ее чемоданом, и очень медленно поехали по пыльным улицам поселка, пока не подъехали к высокому забору, часть которого были гаражными воротами. Там и остановились. Уставший автомобиль «чихнул» и затих.

Калитка открылась и со двора вышел старый, пузатый мужчина в клетчатой рубахе, темных застиранных штанах и тапочках на босу ногу. Очевидно, что он увидел в окно подъехавшую машину.

– А, ты что ли… – небрежно бросил он, увидев нашего водителя. – Здравствуй.

– Здравствуйте, дядя Миша, – поздоровался Чингис, виновато улыбаясь – Вот, машина сломалась.

Мы с Ленкой вышли из машины и поздоровались со стариком.

Старик кивнул нам и спросил у Чингиса:

– А что сломалось?

– Да не знаю, не тянет скорость чего-то…

Дядя Миша, сунув большие мужицкие руки в карманы штанов, оглядел автомобиль и спросил:

– Машина-то твоя что ли?

– Нет, я в аренду ее взял.

Дядя Миша усмехнулся и покачал головой:

– Ты что же? Получше-то не мог ничего найти?

– Ну… вот, – выдавил Чингис. Рядом с этим невоспитанным стариком он казался меньше, хоть и был выше его ростом.

– Эх ты, дурень… Ладно, пассажирок своих в дом веди, машину в гараж, – распорядился старик и первым пошел к калитке.

Пока чинили машину, я вспоминала, как часто приходилось вот так останавливаться во время поездки. То машина сломается, то трактор по дороге в деревню застрянет.

Дорога в Усть-Джилинду никогда не строилась. И моста через многострадальный Бутуй никогда не было. Бывало, пойдет дождь, а дожди здесь явление частое, поднимается уровень воды в Бутуе и ни на чем нельзя его проехать – ни на тракторе, ни на вездеходе. Сиди и жди, когда вода спадет.

Без смеха и не вспомнишь, как однажды мы с Ленкой и двоюродной сестрой Наташкой поехали в деревню и добирались до нее пять дней. Дело было в конце июля. Днем солнце пекло по-летнему, а ночью землю накрывал промозглый туман и приходилось надевать куртку. С Улан-Удэ до Романовки мы доехали на автобусе, а уже в Романовке мы пересели в трактор. Точнее в маленькую, крытую брезентом двухколесную телегу, прицепленную к трактору. В эту телегу нас набилось человек девять. Еще двое – тракторист и его «штурман» сидели в кабине. В общем, выехали вечером, поэтому километров через двадцать, с наступлением темноты мы остановились и заночевали в лесу у костра. Утром, едва забрезжил рассвет, мы с черными от дыма носами двинулись дальше. Но едва проехав километров пять, трактор застрял в болоте в местности с говорящим названием Ржавый ключ и сломался. Пришлось нам выгружаться и разбивать лагерь. Парни, поковырявшись в тракторе поняли, что самостоятельно нам оттуда не выбраться. Велели доставать «синьку» – клеенку, предназначенную для того, чтобы накрывать зарод сена для предотвращения попадания влаги – натягивать ее между деревьями, дабы таким образом соорудить большой цветастый шалаш. Надо сказать, что «синька» и впрямь пригодилась, поскольку через две ночи зарядил такой дождище, что, если бы не этот клеенчатый шалаш, мы бы все вымокли до нитки.

Двое наших парней двинулись в сторону Романовки, прихватив с собой ружье, мало ли, может удастся подбить глухаря на роскошный ужин в тайге. Где-то на сопке они поймали мобильную связь, позвонили земляку в Романовке и попросили помощь.

Тот прибыл на своем тракторе на третьи сутки, а все это время мы вынужденно жили в тайге, варили в пятилитровом котелке еду и пекли свои лица на солнце, поскольку днем в нашем шалаше находиться было невыносимо жарко. Мы целыми днями от нечего делать слонялись по лагерю, расчесывая покусанные комарами руки и любуясь скучным пейзажем.

На третий день Наташка, двоюродная сестра, позвала меня прогуляться вдоль Ржавого ключа. Надо сказать, что возле лагеря ключ еле бился из-под земли. Бьющей струи воды вполне хватало на чай, варево, на то, чтобы помыть посуду, промыть овощи, умыть лицо. Но чтобы полноценно искупаться – речи не шло. И Наташка предложила мне исследовать ключ, возможно дальше он мог быть глубже. Мы взяли полотенце, шампунь, мыло, чистое белье и отправились с ней на поиск «бани». Наши поиски увенчались успехом всего-то в километре от лагеря. Пройдя кочковатое пожелтевшее поле, мы вышли на небольшой бассейн ручья. Глянули вниз – вода была прозрачной и чистой, как слеза младенца, на дне угадывались мелкие камешки. Не сговариваясь, мы принялись раздеваться, снимая с себя пропахшие костром толстовки, потные майки. Залезли в воду, обе взвизгнули – вода была невыносимо холодной. Стиснув зубы, мы старательно мочили в ледяной воде головы, намыливали тела. Потом сидели на сухой траве трясущиеся и счастливые до одури в одних трусах и майках, обсыхая на полуденном солнце. Благо, что кусты закрывали нас от «лагерских глаз». До сих пор поражаюсь, как мы не подхватили воспаление легких после таких водных процедур?

Земляк привез провизию и запчасти для трактора на третьи сутки. Помню, как все смеялись и чуть ли не прыгали, как дикари, вокруг спасителя. Парни отправились чинить и освобождать из болотного плена трактор. Девчонки, как истинные самки племени, колдовали над костром, готовя еду и чай. Потом все расселись вокруг костра, почти до рассвета травили байки и хором пели песни. Всем было хорошо и весело в тот последний вечер на Ржавом ключе.

На следующее утро мы выехали в деревню и, отбив задницы и спины, "доскакали" до нее по ухабистой дороге ровно через сутки.

И вот так десятилетиями. Вон, в мир пришла эпоха мобильных телефонов, скоростных поездов, а мы все на тракторах по несколько дней домой едем. И ломаемся, и ломаемся… Ой, как закономерна поломка машины Чингиса. Как закономерна!

Выехали мы уже за полночь. Отремонтированный автомобиль бодро прокатился по главной улице Романовки, выехал на трассу и затрясся на мелких камешках. Ехали в полной темноте.

Ленка пересела на переднее сидение рядом с водителем, а я, положив голову на рюкзак, задремала под монотонное дребезжание…

В машине вдруг что-то громко не то щелкнуло, не то хлопнуло; водитель выругался и, остановившись, заглушил мотор.

– Опять сломались? – сонным голосом спросила Ленка

– Видимо, да, – ответил Чингис. Мы все нехотя зашевелились и вышли из машины. Чингис щелкнул фонариком и его слабый свет охватил заляпанные в грязи колеса, бампер. Затем он отодвинул водительское кресло назад и нагнулся к блоку педалей.

Я отошла на пару метров от дороги и встретилась глазами с бездной. Редко когда на моей памяти были вот такие черные ночи, когда не видно абсолютно ничего вокруг. Ты смотришь вверх и не видишь ни звезд, ни луны. Ты смотришь вперед и от черноты кажется, что ты ослепла. Ты смотришь вниз и не знаешь на чем ты стоишь – на траве или на голой земле. Абсолютная чернота. На трассе нет фонарей и путь вперед освещали только две автомобильные фары, но сейчас они погашены. Твой слух долгое время донимал монотонный звук работающего двигателя, но теперь он молчит.

Темно, темно, темно. Беспросветная тьма внутри и снаружи… Черноту и молчание нарушает только неуютный ветер, который касается кожи, треплет волосы на голове.

Сейчас мы в самой ближней точке от Усть-Джилинды, мы проезжаем мимо нее, а значит там такая же черная ночь, как и здесь. И где-то в ста километрах отсюда, в непроглядной черной ночи сейчас моя мама. Возможно, сейчас она сидит, где-то под деревом, уставшая, голодная, напуганная и ждет, когда наступит спасительный рассвет. От этой внезапной картины в груди у меня больно сжалось и я села на корточки, и закрыв лицо руками, с силой надавила пальцами на глаза, чтобы выдавить эту картину, не видеть ее.

В отчаянно молящемся сознании вдруг не пойми откуда блеснуло событие далекого 1997 года. Далекое воспоминание, разбуженное ассоциативной работой мозга, всколыхнулось где-то в глубинах памяти и сейчас выплыло наверх.

Лето в тот год подходило к концу. Теплый август перед уходом вознамерился остаться в памяти людей, как богатый, щедро одаривший деревенских тружеников, бог плодородия. Палисадники ломились от тяжести плодов, картофель пережил второе цветение задолго до первых морозов, а значило это, что урожай картошки будет на славу. Каждое утро ягодники с ведрами за спинами собирались у сельского совета, судачили, смеялись между собой, ожидая, когда приедет подвоза. К 9 утра к сельскому совету, громко тарахча, приползал, как большой жук, трактор с телегой. Женщины и дети весело взбирались в телегу, устраивались на лавках и ехали через реку в ягодные места. Уезжали за Аян–ручей, минуя гору, к «Первому», иногда «Второму» полю. Там трактор разгружался и ехал на сенокос, а женщины и дети разбивали лагерь, жгли костер, варили чай в больших котелках, чаевничали и разбредались по полю собирать голубику. До поля всегда доносился шум тракторов, крики мужиков, поскольку рядом, через лес, располагался сенокос. Кто-то косил в одиночку, некоторые «гуртовались» партиями, но травы хватало всем. А этим летом трава была особенно густой и высокой. За Аяном летом находился чуть ли не весь поселок, а дети бегали через мелководную реку в деревню небольшими группами, что вполне было нормальным явлением – раньше детей не боялись отпускать одних без сопровождения взрослых.

Мои дядька и тетка тоже косили за Аяном, километрах в двух от реки, за которой стоит поселок. Столько раз мы с теткой Тоней ходили пешком на покос, что мне казалось, что я могу найти его с закрытыми глазами, если однажды пойду одна. Вот и в тот день, после организованной детской площадки, где мы с утра до четырех часов вечера находились, питались, играли под присмотром вожатого, мне вдруг до ужаса захотелось бежать на покос к родственникам. С этим намерением я и пришла к маме. Помню, что мама долго не хотела меня отпускать, но я уже с детства была настойчивой и ходила за ней по пятам, гундося: «Ну пожа–алуйста! Ну можно я пойду к тете Тоне, я же знаю где их табор!». «Как ты одна пойдешь?!». – Кричала мама: – Ты же с тетей Тоней всегда ходила!».

«Ну я помню дорогу! Сначала реку перейти, потом идти по дороге до леса, а потом через ручей их покос, правильно?». «Ну и что?!». – Мама никак не хотела соглашаться, хотя дорогу я описывала правильно.

«Пожалуйста!».

«Нет, никуда не пойдешь!».

«Ну пожалуйста! Ну все же ходят!».

«Нет!».

«Пойду!».

В итоге, мама сдалась и я, счастливая, выскочила на солнечную улицу в клетчатых штанах, в футболке и коричневых туфлях, подаренных мне тетей Светой – медсестрой.

– Куртку возьми! – Крикнула мне мама вдогонку и протянула мою легкую ветровку. Я схватила ветровку, натянула ее на себя и бросилась бежать, пока мама вдруг не передумала и не оставила меня дома.

Помню, я бежала практически до самой реки. После того как перебрела ее, предварительно сняв свои туфли, я побежала по чуть тронутому первой желтизной полю. Суслики любопытно вытягивали маленькие головки, глядели на меня и свиристели, куда, мол? Солнце еще высоко висело над западной горой, изгибом похожей на верхнюю человеческую губу. За мной, пытаясь догнать, гудели пауты. Я сняла ветровку и переложила ее в руку, поскольку в спине уже липло. Пошла шагом, что-то напевала. Перешла журчащий студеный ручей. Дальше дорога пошла в гору и я остановилась в замешательстве – показалось, что в прошлый раз, когда шла с тетей Тоней, после ручья должны были показаться верхушки копен, но их не было. Может быть, чуть дальше? Прошла еще метров триста по дороге, но копен не увидела. Впереди показался всадник на коне. Он проехал мимо меня, но ничего не сказал. Проводив глазами всадника, я пошла дальше.

Я все шла и шла, но сколько не смотрела вперед, копны сена так и не показывались. Более того, трава тут была не кошена и вообще не было никаких признаков сенокоса или табора. Потом дорога ушла резко вниз и пропала в ручье, а на противоположном берегу уходила вверх. За бродом начинался лес. Совершенно запутавшись, я пошла вброд по ручью. Вода тут быстро дошла до колен. Я остановилась на середине ручья и посмотрела влево. Тень от деревьев падала на воду и от этого она казалась бездонной. Легкая дрожь пробежала по моей спине и я поспешила на берег. Дорога, между тем, запетляла по лесу и потянулась вверх, и чем дольше я шла по ней, тем больше понимала, что иду в гору. Но какая гора? Возле табора родственников никаких гор не было, насколько я помнила. Тогда мне подумалось, что когда взберусь на гору, то оттуда непременно увижу покос. Однако на горе деревья стали попадаться лысыми и полусгоревшими. За стеной сухостоя нельзя было разглядеть ни покоса, ни ручья, ни реки – ничего, кроме обступивших меня уродливо обожженных деревьев.

Потянуло ветерком, деревья закачались и где-то жалобно простонало–прогудело сухое дерево и до того стало вдруг жутко, что я ни секунды не мешкая, бросилась назад к ручью. Перешла ручей, выскочила на поле и ничего вокруг не узнала. Солнце скрылось под набежавшими тучами, серая тень обняла поля, в потемневший вдруг лес недовольно застонал от побеспокоившего его ветра.

Слезы покатились по моим щекам. Я снова перешла ручей и побежала в гору, думая о том, что дорога все равно приведет меня в деревню. На горе уже я шла и ревела во весь голос.

Начался мелкий дождь. Дорога уходила куда-то вниз в плотную стену леса, куда солнечный свет уже не попадал, из-за чего там было сумеречно и угрюмо. Рыдая, я снова повернула обратно и побежала к ручью. Помню, что потом уже бежала, не разбирая дороги. Когда остановилась, то поняла, что окончательно заблудилась.

«Надо идти на запад, – зазвучали во мне остатки разума, – На западе – Витим, как только дойду до Витима, надо будет просто идти по нему на юг, а там и деревня».

«Надо идти на запад, к заходящему солнцу. Даже если не дойду до Витима, то все равно увижу телеграфные столбы, которые тянутся в деревню». И я пошла на запад по причмокивающему и вздыхающему болоту, сквозь жесткие и хлесткие кусты, боясь упустить из виду заходящее солнце, красное зарево которого освещало толстые задницы серых туч на горизонте. Кусты, недовольные появлением человека, бездушно царапались, цеплялись за штаны и куртку, я рвалась из них, прыгая по мокрым, громадным кочкам. Потом провалилась по колено вниз между двух кочек в хлюпающую болотную жижу и, выдернув ногу из ямы, осталась без правой туфли. Дальше шла в одной туфле. «Мама, мамочка моя, почему же я тебя не послушалась? Почему же не осталась дома с тобой?!».

Дождь нарастал. Однажды остановившись, с тоской провожая взглядом последний след от зашедшего солнца, я невольно прислушалась к окружившей меня молчаливой тайге. Ветер уже утих, сумерки, сговорившись с тучами, плотно обняли меня, капли дождя скучно хлюпали по мокрой земле – и тогда во мне впервые родилось тревожное ощущение, что никого и ничего больше нет, кроме этой скучной картины, кроме этих нескольких сотен деревьев, серого неба, желтых полей, кочек, бесцветных, колючих кустов, дождя и меня. Одинокой, маленькой меня. После, через года, я часто ловила это, родившееся в том, далеком девяносто седьмом году ощущение в своем сердце, и ловлю иногда его до сих пор. Странное, не явное чувство одиночества, граничащее с обреченностью.

От страха и от этого нераспознанного, непонятого еще умом, но понятого сердцем чувства, я снова горько расплакалась и потащилась на запад.

После захода солнца, быстро начало темнеть. Я все шла и шла, продираясь сквозь кусты.

Вдруг я вышла на небольшую поляну и наткнулась на деревянную изгородь, которую обычно строят вокруг зарода сена, чтоб уберечь его от скота. Изгородь была, с одной стороны, порушена, зарода не было, а от него уходила еле заметная на траве дорога. Понятно, что дорога вела в деревню, но вокруг был лес, горы, а сама дорога еле различаема глазом, поэтому после мучительных раздумий, я приняла решение искать место, где можно было бы дождаться рассвета. Дождь уже утих и на радостях вокруг меня громко звенели комары.

Справа темнела гора. Я решительно двинулась к ней и у подножья, под раскидистым деревом я нашла сухое место и села на землю. Резко навалилась усталость, и я легла на землю, накрывшись своей ветровкой с головой от комаров, от чернеющей ночи. Только уснула и тут же рядом появилась мама, села рядом со мной под дерево, вздохнула и ласково погладила меня по голове. «Доченька, ну что же ты не послушалась меня?». «Не знаю, мама!» – Закричала я, радостная, что мама нашла меня и теперь совершенно ничего не страшно. Теперь можно встать и мы вместе с мамой за руку пойдем домой в деревню. Пусть ночь, пусть дорогу еле видно, мама знает, куда идти. Я рывком поднялась на руках и обнаружила себя в полной темноте.

«Надо спать, спать, чтобы быстрее наступило утро». Я снова легла, накрылась курткой и зажмурила глаза. Под неустанный звон комаров почудилось, что где-то высоко в горах кто-то закричал, завыл. Филин. Совсем недавно дядька Толя рассказывал, как жутко могут кричать филины. Как, кстати, вспомнился его рассказ, иначе бы с ума сошла от страха. Снова уснула, снова пришла мама. Она села рядом, закурила сигарету. Я нашарила ее руку и сказала: «Мама, я за руку тебя возьму, чтобы, когда я проснусь, ты не исчезла». Мама кивнула: «Хорошо, я буду рядом». Я крепко сжала ее теплую ладонь и подумала, что нужно немедленно просыпаться. Сейчас! Открыв глаза, я снова поняла, что одна в темном лесу, только в этот раз я крепко сжимала рукав свой куртки. Как только я засыпала, мама снова приходила и садилась рядом и тогда я подумала, что лучше я буду спать, а мама все это время будет рядом. Еще мне снились одноклассники, снилась моя лучшая подруга Женька. И всю ночь я чувствовала, что рядом со мной кто-то был, охранял мой сон от черной, таящей опасности, тайги.

Проснулась я рано. Сквозь плотный белый туман пробивалось выспавшееся, от того улыбчивое солнце, где-то совсем недалеко громко журчал ручей. Я встала и пошла к нему. Спустившись по крутому берегу, я попила холодной воды, умыла лицо и пошла по дороге домой. Где-то через полчаса я увидела чей-то покос, двое людей спросили у меня спички, очевидно, забыли дома самое нужное. Спичек у меня не было, я отрицательно мотнула головой. Дошла до реки, на берегу которой лежали ковры и паласы, постиранные кем-то ранним утром. Перешла реку, кинула в кусты левый туфель, закатала клетчатые грязные штаны по колено, и неимоверно счастливая побежала в деревню.

У моего двора, к забору были привязаны три запряженные лошади. Во дворе стояла мама спиной к калитке и еще несколько людей. Они о чем-то говорили, когда я вошла в калитку с улыбкой от уха до уха. Мама обернулась, бросилась ко мне и порывисто обняла.

Пока я уплетала лепешки и рисовую кашу, мама рассказала, что вечером после того, как она приготовила ужин, она пошла к тете Тоне за мной. Но та удивленно покачала головой и сказала, что я на покос не приходила. Мама рассердилась, подумав, что я ее обманула и убежала к Женьке. Тогда она пошла к родителям Женьки и те сказали, что меня не было. Тогда мама пошла по родственникам, но нигде не нашла меня, затем она пошла на летнюю танцплощадку, расспрашивая у всех, не видел ли кто меня. Поздним вечером, мама поняла, что я действительно ушла на покос, но не дошла до него. Едва дождавшись рассвета, мама пошла в сторону Аяна, долго ходила, кричала меня и с солнцем вернулась в деревню, чтобы собрать людей для поисков. Когда нашли несколько лошадей и собрались уже ехать, я пришла сама. В свою очередь, я рассказала маме как заблудилась, потом о том, как ночевала под деревом и слышала жуткие крики филина и нисколько не испугалась.

Долго еще в деревне меня расспрашивали, каким образом я нашла дорогу домой и помню, всех впечатляло мое: «Я знала, что мне нужно идти на запад, где солнце садится, потому что там Витим, а по Витиму я бы пришла домой!».

«Мама, разве ты этого не помнишь? Где бы ты не заблудилась, тебе нужно на запад, к заходящему солнцу. К глубоководному, широкому Витиму, который приведет тебя домой…».

Я открыла глаза, слабый свет с дороги выхватил из темноты кусочек пустынной земли. Я обернулась и увидела, что вдалеке мелькают фары – по дороге ехал автомобиль. Через пару минут он остановился возле нас. Я подошла ближе, чтобы получше рассмотреть машину. «Таблетка» сверху была гружена маленькой моторной лодкой. Из машины выпрыгнули трое мужчин и подошли к нам. Один из них был на голову выше двух других.

– Мужик, что случилось? – бодро крикнул высокий.

Чингис, пятясь задом, вытянул свое тело из машины и распрямился.

– Да вот, трос оторвался. В Романовке починили более или менее, сейчас опять…

– Трос, говоришь? Ну–ка, дай, гляну…

Высокий сел на корточки, сунул голову в машину и, подсвечивая фонариком, несколько секунд что-то там рассматривал, что-то подергал.

– У вас нет случайно троса сцепления? – спросил Чингис, повернувшись к двум парням, стоявшим тут же.

– Не–е, нету, – отрицательно мотнул головой один из них.

Высокий выпрямился и деловито обрисовал ситуацию:

– Тебе, мужик, надо трос новый. На первой, конечно, можешь ехать, но не надежно. Поэтому, я тебе предлагаю с нами доехать до Багдарина, там трос возьмешь и обратно на попутке приедешь.

– Нет, – замотал головой Чингис, – я не могу машину бросить. А вы не сможете меня на буксире?

Высокий развел руками:

– Мы груженые под завязку, извини.

– Тогда ладно, поеду на первой потихоньку… – вздохнул Чингис.

– Давай мы тогда пассажиров твоих увезем? – предложил высокий и, не дожидаясь ответа, спросил у нас:

– Девчонки, с нами поедете?

Мужчина не спрашивал – куда именно мы едем, потому что эта дорога вела прямиком в Багдарин.

Я не знала, насколько серьезная была поломка в машине Чингиса, но чувствовала себя вымотанной дорогой и перспектива стоять тут неизвестно еще сколько мне была не по душе, поэтому я обрадовалась тому, что нас предложили подвезти. И вот не было ни капли страха, что вот пустынная трасса, несколько незнакомых парней; высокий человек вызывал доверие своим уверенным тоном, своими четкими движениями. Думала я недолго.

– Да, поедем.

– Багаж есть у вас?

– В машине, – подтвердила я. Высокий коротко кивнул своим молчаливым спутникам:

– Парни, помогите.

Затем сказал Чингису:

– Ты, главное, потихоньку езжай на первой и, желательно, не останавливаться… Тут километров восемьдесят осталось.

– Угу, угу, – кивал Чингис, опустив голову, как провинившийся подросток. Ленка открыла багажник и начала вытаскивать сумки, парни ловко перехватили их и быстро перетащили в «таблетку». Движения их были четки и скоординированы.

Я подошла к Чингису.

– Извините, что оставляем вас. Просто мы очень торопимся…

– Да–да–да, – поспешно ответил он. – Конечно, лучше с ними поезжайте, а то со мной до утра тут будете… – Недоговорив, он замолчал. Растерянный, жалкий подросток–переросток.

Я открыла заднюю дверь и вытащила свой рюкзак. Выудила наощупь из него кошелек и, подсвечивая телефоном, отсчитала несколько купюр и отдала Чингису.

– Спасибо, – произнес он.

– Вам спасибо… Ну ладно, будьте осторожны…

– Да–да…

Когда я садилась в «таблетку» было стойкое ощущение, что я предала этого парня. Ленка уже была внутри, заняв место у окна. Посередине машины лежал, завернутый в брезент, груз и наши сумки. Высокий запрыгнул на водительское место. Я села ближе к Ленке, рядом сел парень, шедший за мной и еще один сел на сидение у окна напротив нас и спиной к дороге. С потолка тускло светила лампочка, но и ее света хватило, чтобы рассмотреть наших спутников. Высокий был светловолос, голубоглаз, прямо, как из романтических книжек. На вид ему было лет сорок. Парень напротив – коренастый, широкоплечий бурят с приятным круглым лицом, а рядом со мной мужчина с бакенбардами. Обоим им было не больше тридцати пяти. Из-под брезента выбивался мотор лодки, непонятное снаряжение из тросов и железяк. Ленка легонько толкнула меня плечом и горячо зашептала в ухо: «Таня, кажется это наши спасатели!». Сначала я не поняла, какие спасатели и тут до меня дошло. Точно! Моторная лодка на крыше машины, снаряжение – похоже, это действительно спасатели из поискового отряда, которые должны были выехать сегодня из Улан-Удэ в Багдарин. Мне тут же захотелось выяснить. Начала я издалека.

– А вы из Улан-Удэ едете? – спросила я, обращаясь к буряту.

– Ага. А вы?

– Мы тоже из Улан-Удэ.

Ленка, видимо, не в силах была больше сдерживать любопытство и выпалила:

– А вы не в Джилинду, случайно?

– В Джилинду! – кивнул парень, – А вы… А–а, это получается вашу маму, значит, едем искать?.. – догадался он.

– Да, нашу маму! – радостно закивала Ленка. Молчавший возле меня парень с бакенбардами удивленно повернулся в нашу с Ленкой сторону.

– Вы дочери?

Я кивнула, мол, так точно – дочери.

А тот, который сидел у окна напротив нас, повернул голову в сторону водителя и крикнул:

– Товарищ командир!

– Оу… – откликнулся командир, взглянув в зеркало заднего вида.

– Девчонки-то тоже в Джилинду едут… Дочки потерявшийся.

– Да ладно!.. Как это мы удачно встретились!

– Точно, – произнесла я.

Мы обменялись с Ленкой удивленными взглядами, действительно, надо же так – в четырёхстах километрах от Улан-Удэ, на пустынной дороге в полной темноте встретились все те, кто едет одним маршрутом с целью найти одного и того же человека. Невероятно!

На рассвете мы были уже в нескольких километрах от Багдарина. По обеим сторонам дороги до самой реки Багдаринки, протекающей на окраине поселка, в глаза начали бросаться огромные бесчисленные горы из песка и земли, развороченные бульдозерами. Как я давно не была в Багдарине! Неутомимые золотоискатели за это время подобрались на своих бульдозерах почти к поселку.

Парень, сидящий напротив, присвистнул, глядя в окно.

– Ничего себе тут наворотили! – воскликнул он. – Что это такое?

Командир услышал и крикнул:

– Ты что? Не видел, как золото добывают?

– Не–а, первый раз вижу,– искренне сказал парень и, взглянув на нас, спросил:

– А что у вас тут много золота?

– Ну-у, – протянула я, вызывая в памяти рассказы земляков, газетные заметки. – Вроде много.

– Правда?

– Кажется, да… Точно не скажу. Но знаю, в Багдарине чуть ли не каждый мужик золото добывает.

Парень с бакенбардами рассмеялся:

– Как тут не добывать, вышел со двора – да копай!

– Это уж точно, – Согласилась я, провожая взглядом изуродованную землю.

Наконец, миновав мост через речку Багдаринку, мы въехали в районный центр. Мы попросили ребят подвезти нас к дому друзей, которые жили в центре поселка. Когда подъехали туда, условились, что в девять утра они заберут нас и все мы поедем в полицейский участок, чтобы там совместно составить план дальнейших действий.

У друзей мы с сестрой нагрели воды в ведре и наскоро помылись в прохладной не топленной бане. Пока мы мылись, подруга приготовила завтрак и после бани мы все сели за стол. За разговорами время пролетело быстро и без пятнадцати девять к воротам подъехала знакомая нам «таблетка».

Очевидно, командир отряда спасателей успел позвонить в полицию, потому что, как только мы впятером вошли в участок, дежурный через стекло спросил: «Из Улан-Удэ?».

«Да». – Кивнул командир.

«Поднимайтесь на второй этаж, девятый кабинет. Вас ждут». – Отрапортовал дежурный и нажал кнопку разблокировки пропускной двери. Мы поднялись на второй этаж, нашли девятый кабинет. Вошли. За столом сидели двое офицеров. Один пожилой и плотный мужчина сидел спиной к окну и лицом к нам, второй помоложе сидел справа от пожилого.

– Доброе утро! – громко поздоровался командир.

– Доброе утро! – ответил пожилой. – Проходите, присаживайтесь. – Он указал рукой на стулья по левую сторону стола.

– Доброе утро, – низким голосом поздоровался второй офицер и я узнала этот голос. Это был тот полицейский, с которым я говорила, когда звонила в отдел из Улан-Удэ. Я села на стул напротив него. У него были пепельные волосы, цвет лица имел желтовато-серый оттенок, в серо-зеленых глазах тяжело наливалась сталь, прямой нос, твердо сжатые губы, массивный подбородок. Во всем его сером облике, в голосе угадывалась годами накопленная усталость. Пожилой полицейский, наоборот, выглядел свежее. Лоснящееся белое лицо имело розоватый оттенок. Подвижные карие глаза быстро пробежали по нам, полные губы застыли в полу-улыбке.

– Майор полиции Хандаров Вячеслав Григорьевич, – представился пожилой. – Это капитан Дыбенко Виктор Павлович.

Командир отряда пожал руки офицерам и представил себя и своих парней:

– Командир отряда Бойко Сергей Константинович. Илларионов Виталий, Баиров Антон.

Илларионов, скорее всего, это парень с бакенбардами, а Баиров, судя по бурятской фамилии, это коренастый бурят.

– Итак… – заговорил Хандаров, когда все мужчины обменялись рукопожатиями и расселись. – Я, так понимаю, вы дочери пропавшей? – Обратился он ко мне и Ленке.

– Да.

– Угу. Значит, какая ситуация на сегодняшний день. Вода большая, поэтому на вездеходе туда можно проехать не раньше чем через неделю, это, если дождей больше не будет. В аэропорту сообщили, что, если завтра будет благоприятные метеоусловия, то будет рейс. Вот, Виктор Павлович летит, – Он кивнул на Дыбенко: – И участковый… Вы же со своим оборудованием, Сергей Константинович?

– Да, у нас снаряжение и лодка.

– Лодку придется оставить, потому что самолет будет загруженным под завязку – продукты населению повезут. Вопрос с лодкой, я думаю, местная администрация решит.

– Надо решить, – нажал Бойко. – Большая часть поисков пойдет по воде.

– Конечно! – кивнул Хандаров. – Сегодня позвоним туда. По поводу времени вылета завтра дополнительно уточним. Самостоятельно до аэропорта доберетесь?

– Доберемся.

– Хорошо. Телефон командира экипажа я вам дам, на всякий случай. Вопросы? Дополнения?

– Нет, – мотнул головой Бойко. Хандаров вопросительно посмотрел на нас, мол, есть вопросы? Я залипла на его лоснящееся лицо, на его полу–улыбку, полу–ухмылку и вопрос сам собой слетел с моих губ:

– Почему вертолет на поиски не отправили?

Странно блеснули жизнерадостные глаза майора. Хандаров наклонил ко мне ухо, словно плохо слыша:

– Что? Какой вертолет?

– Ну вертолет. Когда люди теряются в тайге… Поднимают в воздух вертолет и можно осмотреть на нем огромную территорию…

Хандаров усмехнулся и бросил взгляд на мрачного Дыбенко. Уголки губ у последнего поползли вверх. Глаза насмешливо сказали: «Чего удумала – вертолет ей!»

– У меня нет вертолета, – сказал майор и перевел взгляд на командира отряда. – У вас есть вертолет?

Бойко помедлил и сказал:

– Откуда у нас такая роскошь…

Майор снова посмотрел на меня и нарочито мягко проговорил:

– Я понимаю, что у вас горе. Но и вы поймите, вертолет у нас в районе один и предназначен он для экстренных случаев… Пожары, наводнения там… Для экстренных случаев, короче говоря. Завтра все равно все полетите…– Подытоживая, он развел руками, мол, смотри, и так стараюсь сделать, что могу.

Я ничего не сказала. Да и что я могла сказать? Хлопнуть по столу и заорать: «Прекрати насмехаться и подними в воздух вертолет, моя мать потерялась! Ты слышишь? Живой человек пропал!». Но разве докричишься до этих людей?

Конечно же могла вот сейчас спросить у майора полиции, почему полицейские, когда были в деревне, не вызвали сразу спасателей? Ведь кому, как не им, полицейским, знать, насколько в таких случаях важна скорость в принятии решений? Кому, как не им, знать, насколько важно время? Но ничего не сказала, заранее зная их ответ, что «все законные мероприятия по поиску начинаются только по истечении трех суток». И они защищены этим ответом, как щитом. Ничего не сказала, чувствуя внутри эту врожденную, дурацкую привычку или желание – ни ругаться, ни скандалить. Чувствуя внутри себя рабскую благодарность – спасатели приехали, полиция, наконец, мобилизовалась, завтра все мы вылетаем в деревню, и на том спасибо! Зачем спорить? О чем ругаться?

Постучавшись в дверь, Света зашла в дом тети Тони и дяди Толи. Тихо и уютно. Теплый запах супа и кислого хлеба пахнул в лицо. Девушка заглянула в зал, стараясь не наступить кроссовками на полы, устланные мягкими выцветшими паласами, и позвала:

– Тетя Тонь?

Тишина. Девушка вышла из дома и пошла на задний двор. За домом «поздоровался» ленивым лаем большой лохматый пес Джек, стуча по земле облезшим хвостом. Со стороны стаек раздавались равномерные звуки струй молока, ударявшихся о стенку ведра. Тетя Тоня доила свою рыжую Апрельку.

– Доброе утро! – крикнула Света, облокотившись на покосившийся редкий забор, разделяющий стайки и двор. Корова лениво повернула рыжую морду, равнодушно посмотрела на девушку и отвернулась. Тетя Тоня подняла голову:

– Ой, доброе утро, Света! Я сейчас… Маленько осталось.

Света стала ждать, бесцельно разглядывая старые стайки и огород. Тетя Тоня, наконец, встала с табуретки, поднесла алюминиевое ведро, заполненное почти наполовину парным пенистым молоком, к калитке. Света открыла калитку и забрала ведро. Женщина выгнала корову на улицу.

– Ну пойдем в дом… – сказала она и хотела забрать у племянницы ведро. Девушка не отдала:

– Да ничего, я донесу. Тетя Тоня, как думаете, куда еще могла пойти мама?

– Ой, моя-то… – вздохнула тетка. – Я даже не знаю, куда еще… Может пойдем сейчас за фермой походим, поищем? – предложила она.

Ферма – это часть поселка, расположенная в одном километре от центра. В двухтысячных там вовсю кипела жизнь, там проживало несколько десятков людей. Сейчас там остались только заброшенные дома.

– Ну хорошо. Пойдемте тогда там посмотрим, все равно уже некуда идти… – Сказала Света, впрочем, не особо надеясь, что мать могла несколько дней быть так близко от дома. Теоретически, могла быть только в одном случае – если бы решила наложить на себя руки. Но Светка была уверена, мать ни за что бы не решилась на такое, да и причин на это нет никаких. И все же, проверить стоило все заброшенные дома в деревне. А потом… Потом можно перейти на другую сторону Витима и дойти до Борто – возможно мать могла пойти туда "на разведку", как она говорила о мероприятиях, посвященных поиску той или иной ягоды. Светка решила поделиться мыслями с тетей Тоней:

–Может быть, потом в Борто сходим? Вдруг она туда ушла, чтоб смородину посмотреть… Только, наверное, надо сначала девчонкам позвонить. У вас-то телефон так и стоит сломанный?

У тети Тони стоял стационарный телефон. Периодически он переставал работать – то ли связь терялась, то ли в нем были механические повреждения. Последний раз он перестал работать недели три назад. Тетка Тоня и дядя Толя уже смирились и решили, что осенью с пенсии купят новый телефон. Был еще и мобильный, но они им пользовались только, чтоб послушать музыку, сфотографировать пейзажи.

Интернет в деревне платный. Пару лет назад на здании администрации прицепили спутниковую тарелку и интернет начал работать, но с перебоями. В плохую погоду он совсем отключался, а в ясную погоду можно было даже звонить по видеосвязи. Но иногда и в хорошую погоду интернет переставал работать, бог знает – почему. Для того чтобы подключиться к нему нужно было заплатить определенную сумму и купить интернет на неделю или две. Тебе за эти деньги выдавался листочек с паролем на общественный вай–фай сроком на одну или две недели, в зависимости от того, какой тариф ты приобрел. Тетя Тоня и дядя Толя, понятное дело, интернет не покупали. Зачем он им?

– Так и стоит, ага, – подтвердила тетка и, всплеснув руками, воскликнула: – Знала бы я, что так все получится, уже бы давно нормальный телефон купила!

– Ну так откуда вы могли знать, – успокоила ее Света. – Ладно, тогда. Придется к тетке Маше идти – звонить.

Они вместе пошли к тетке Марии. Несколько раз Света пыталась дозвониться до города, но каждый раз раздавалось шуршание в трубке, а затем звучали короткие гудки. После вчерашнего дождя и утренней облачности пропала связь.

Связь появилась только к десяти часам утра. Пока тетя Тоня и тетя Маша сидели и разговаривали на улице, Свете все-таки удалось дозвониться сестре и та рассказала ей о том, что спасатели не приедут в деревню, поскольку для этого их должна вызвать полиция. А полицейские не вызовут их, пока сами не попадут в деревню. Светка расплакалась и тут ей пришла мысль, что нужно позвонить в городскую администрацию и попросить помощи. Этой мыслью она поделилась с сестрой, и та пообещала позвонить.

Тетка Тоня и тетка Маша с улицы услышали, что Светка с кем-то говорит, поняли, что появилась связь и заспешили в дом.

– Что случилось?! – встревожилась тетя Тоня, увидев Светку, сидящую на кресле у телефона и размазывающую по щекам слезы.

– Да вот Тане позвонила. Она сказала, что никакие спасатели сюда не приедут, потому что их должны полицейские вызвать. А те не вызовут их, потому что сами сюда попасть не могут. Дурдом!

Тетки принялись ругать полицейских на чем свет стоит. Так эмоционально они кричали, ходили по комнате, размахивая руками, что Светке стало смешно и вместе с тем по коже пробежал холодок от осознания, что на помощь никто не придет и тревога, точившая девушку, все равно не отпускала – уж слишком все затягивалось с поисками. Слишком тяжело и медленно реагировали органы правопорядка и вместе с ними почти недосягаем стал приезд спасателей. Вместе с тем оставалась крохотная надежда на то, что сестра позвонит в администрацию республики и там, может быть, помогут.

После звонка тетя Тоня и Света отправились в сторону фермы. Путь к ней пролегал через болото, которое раньше устилала длинная дорожка, сколоченная из бревен и досок. Долгие годы вода подмывала дорожку, доски расшатались и прогнили, и теперь остался один только мостик через большую, никогда не пересыхающую лужу, но и он дышал на ладан. Удивительно, кругом пересыхают ручьи и речки, а уровень воды в луже у фермы никогда не меняется.

За фермой в семистах метрах русло реки Витим меняет направление вправо и на этом месте образовывается угол, длинно поросший кустарниками и раскидистыми тополями. Залив. Раньше все фермерские жители там купались.

На ферме женщины осмотрели несколько домов, обследовали сараи, амбары и гаражи. В некоторые дома Света даже заглянула через окна несмотря на то, что висячие замки на дверях красноречиво говорили, мол, нет здесь твоей матери.

На одной из трех улиц женщины, не сговариваясь, вдруг остановились и оглянулись на дома. Странное и жуткое это было зрелище – десятки окон, тускло подсвечивающие мутным стеклом, смотрели им вслед.

Все эти молчаливые дома напоминали стариков, которые смотрят своим детям вслед подслеповатыми глазами и не ропщут, мол, вернитесь, куда же вы? Понимают, что судьба у них такая, надо отпустить своих детей в дальние дали искать свое счастье, а их век почти прожит, склонился к закату, потому смотрят молча, спрятав боли свои человеческие в сердцах. Так и дома эти молчат. Запертые на крепкие замки, бережно окруженные высокими заборами – видно люди думали, что когда-нибудь еще вернутся на родную землю, повернут ключом в проржавевшем замке, откроют скрипящие двери и войдут в прохладные помещения, руками касаясь холодных выбеленных стен; в полумраке, в коем всегда почему-то внутри заброшенных домов, блеснет радостно зеркало на допотопном старинном шкафу – здравствуйте, мол, вы какими к нам судьбами?

Человек – это душа своего дома. Без него чахнет дом, оседает, со временем рушится. Но эти дома еще стояли, быть может, верно и трепетно ожидая своих хозяев.

Тетя Тоня посмотрела налево: с пригорка там открывался вид на основную часть поселка и ужаснулась, возможно, впервые за эти годы. Так удивило ее увиденное зрелище. По всей окраине видимой части поселка стояли такие же заброшенные дома – полуразрушенные, осевшие, одинаково серые и безобразные – было их так много, что жилых домов за ними не было видно. На секунду показалось, что нет в той части Усть-Джилинды, как и здесь – на ферме, уже никого, все уехали, все бежали.

«Почему же я раньше об этом не думала?» – скользнула в голове мысль. И тут же сама себе ответила: – «Потому что все эти двадцать лет сама была свидетелем того, как редел потихоньку и незаметно некогда большой и шумный поселок. Как одни за одним незаметно пустели дома. Была свидетелем каждый день, потому и не думалось».

Посмотрела на серую каменную стену на возвышении – там раньше детский сад был, куда водила своих детей, сейчас от него полуразрушенная стена только осталась да коровы рядом все изгадили. Чуть поодаль дом большой, просторный. Раньше там Гармаевы жили – женщина, мужик, семь их детей – стоит сейчас дом с закрытыми на окнах ставнями – последний сын Гармаевых лет семь назад от спирта сгорел. Еще чуть поодаль ровное поле, раньше дом там стоял – бабка жила с двумя внуками, – померла, один внук вскоре повесился, а другой в город подался, да так и не вернулся. Сравняли с землей их дом. Левее брать, еще дом стоял, вся семья уехала. Снесли вскоре дом и забыли навсегда. Уж лучше так – снесли и забыли – чем стоят эти страшные дома и пугают своей тишиной. А вон там улица, раньше ровненько, как по стрелочке стояли на ней заборы, охраняя добро сельчан и убегая частоколом вдаль, почти до самого кладбищенского леса – попадали и сгнили давно доски заборов, снесена большая часть домов. До самого кладбищенского леса всего четыре дома жилых осталось. Где же эти полторы тысячи людей, которыми двадцать лет назад жила деревня? Как так получилось, что пролетели года и унесли в невозвратное прошлое большую и шумную деревенскую семью? Стала деревня теперь как стоячая вода на Мертвом ауле. Стоит на краю земли, утопая в дебрях тайги и подобно всему живому, медленно оседает в землю. Уходят вниз некогда крепкие срубы домов, детские сады, маслобойня; изогнулись крыши длинных складов магазина. Тянет, тянет все вниз, в землю. Все принимает в себя неизбежно земля. Поглощает, причмокивает. «Что с земли поросло, то и в землю уйдет».

Нет, так и не пришла сюда цивилизация. Не пришла не из жалости, не из человеколюбия, а не пришла из равнодушия к ней и людского смирения. Никем не позванная, не уговоренная забыла повернуть на повороте и прокатилась мимо, дальше.

Теперь жалкая горсточка людей, дворов тридцать от силы, ютятся на огромной территории в огромной тайге. Живут потихоньку, ведут оставшееся хозяйство, растят детишек. По весне дрова в лесу пилят, летом на сенокос собираются, осенью тянутся в леса за грибами и ягодой, а зимой кто от тоски пьет, а кто в сельсовете пьющему кости перемывает; спорят по каждому мелкому вопросу, носят сплетни из дома к дому, каждый считает себя лучше другого и каждый знает, как надо правильно жить, а одного знать никто не хочет: – вон лес кладбищенский, всего-то полукилометре и когда поволокут тебя к нему, ему все равно будет – правый ты или не правый, богатый или бедный, русский ты или эвенк или бурят – ему без разницы, всех он примет, прикопает землей и пахучей хвоей сверху посыплет. Уедут дети с внуками, сгниют последние дома в деревне и не останется от нее ничего, кроме названия и фотографий.

«Ой–е–ей!» – Вырвалось из груди женщины.

Посерело лицо тети Тони от этих дум. Светка тревожно взглянула на нее, изумилась – шутка ли? Одно лицо на двоих. Словно мать стоит напротив со скорбным лицом. Белый платок слегка съехал набок, обнажая седые пряди. Продольные морщины особенно глубоко, разрезали лоб. Старомодная цветастая блузка на маленьких плечах, маленькие, темные от работы, руки. Так вдруг жалко стало ее – эту копию матери! Светка порывисто обняла ее за плечи:

– Вы чего это?!

Тетя Тоня быстрым движением смахнула слезу и дрогнувшим голосом сказала:

– Да тоска накатила какая-то… Как-то тяжело совсем стало, – и уже о другом закричала горестно и возмущенно: – Где маманька твоя? Вот куда черт ее понес?!

– Ну, тетя Тонь! – со слезами в голосе выкрикнула Светка, испугавшись этой горести в голосе тетки.

– Пойдем, пойдем, – заторопила тетя Тоня. – Хоть бы нашлась уже, боженька ты мой! – Взмолилась она и запричитала: – Почто такая-то? Куда ушла-то?

Женщины под руку двинулись по полю к реке.

– Маленькая была мать твоя, – после некоторого молчания поведала тетя Тоня. – Любила убегать куда-нибудь. Отец наш напьется, она в дом зайдет, дернется, наорет на отца, а он костыль свой схватит и замахнется. Бить-то не бил, так, припугнуть чтоб… Она выскочит и убежит. Я за ней бегаю, вернись, говорю! Устану, пойду домой, она вечером приходит… Отец-то нами не занимался. Как мама наша умерла, мы тогда в третьем классе были, он по–черному пить начал…Как сорняки в огороде росли. Но любила она убегать, как что не по ней…

Светке было больно это слушать. Вспоминала она, как раньше мама часто жаловалась на своего отца – Светкиного деда, судьба у которого сложилась такая, что любой бы запил: дед Георгий, тогда Гоша, рос мальчиком смышленым. Когда его забрали в школу, там обнаружилась у него неимоверная тяга к русскому языку. А через два года он начал писать потихоньку – стихи, таежные заметки. И так писал, что, когда читал, то весь класс часами его слушал. Душа у него была тонкой и чувствительной, потому так хорошо он мог чувствовать родную тайгу и писать о ней. Тогда в советском союзе о стихах его узнали в тогдашнем Ленинграде. В школу, где он учился, пришло письмо из Ленинградского педагогического института имени Покровского, мол, приглашаем вас, Георгий Яковлевич, учится к нам, место в общежитие, как иногороднему выдается. Обрадовался сначала Гоша, десятый класс заканчивал как раз, а на весенние каникулы в деревню поехал и там встретил Анну. Влюбился так, что про Ленинград забыл – понятное дело, кровь молодая, бурлящая. Нет чтоб им договорится, что Гоша учиться поедет, а на каникулы приезжать будет, но, видимо, жизни без любимой уже представить не мог, а может и боялся того неизвестного Ленинграда. И к тому же ближе к экзаменам написала Анна ему, что беременна. Подумал Гоша, что новорожденный дороже, а институт подождет. Сдал экзамены, приехал в деревню, на работу устроился в совхоз, а поздней осенью Анна двойню принесла и сильно сдала после родов. Год Гоша вертелся как белка в колесе, разрываясь между тайгой, где неусыпного внимания требовали стада оленей, и деревней, где жила семья. Так умотался, что институт в Ленинграде казался теперь ему как на другой планете, чем-то далеким и недосягаемым. Потом психанул и всю семью перевез в тайгу. Еще через пару лет Анна мальчика принесла, а еще через пять скончалась. Остался Гоша с тремя малолетними детьми на руках и вдруг понял, что прошла молодость, ушла любовь, остались от нее только эти три вечно голодных ребенка, что нет в жизни его ничего больше высокого и романтичного, нет никакого Ленинграда и никогда больше не будет. Иногда поздними вечерами, чтоб никто не видел, топил свои горечи и несбывшиеся мечты в вине.

А потом ногу потерял по глупости своей. По весне валили лес на дрова, Гоша колотил изо всех сил топором по молодому дереву. Ему мужики кричат: «Отходи, сейчас рухнет!». А он слышит, но хочется ему бесконечно вот так со всей дури и злости колотить по этому дереву, боль свою выколачивать, и не послушал мужиков. Хрястнуло резко дерево, рвануло вниз и не успел Гоша отскочить – ногу придавило и раздробило. С тех пор с костылями не расставался.

Сидя дома целыми днями с раздробленной ногой, стал пить больше прежнего. Напившись, ругал вслух покойную Анну, ты, мол, сука, мне всю жизнь сломала! Что покойная ему могла ответить? Только смотрела на него из глаз лохматых, неумытых детишек и плакала в них.

Так и росли Настя, Тоня и младший братик, тихий и кроткий Славик, без матери и почти без отца.

Закончив восьмилетку, Настя и Тоня вернулись в родную деревню и к двадцати годам обе вышли замуж. Тетя Тоня за первого красавца на деревне, характерного Анатолия, да не угадала – муж оказался с ленцой и придурью. Намаялась она с ним, троих детей от него родила. Одного своего мальчика похоронила в 95-м, умер от приступа астмы. Двоих детей вырастила, да и ему, своему мужику, мамкой в придачу стала. Настя вышла за прибайкальского эвенка Дмитрия, приехавшего в деревню в 89-м году работать, да так и оставшегося там. Мужик он оказался хоть и спокойный, медлительный, но абсолютно не охочий до денег. Куда не пойдет Дмитрий работать – нигде не уживался. Два, три месяца поработает и сбегает в лес. Всю жизнь, подчиняясь зову крови, пробегал по тайге за зайцами и косулями. Троих детей родили Настя и Дима.

Младший же брат Насти и Тони – Славик, тихий и славный, еще по молодости скончался от эхинококка, не оставив после себя потомства. А Георгий, отец, спившийся в конец, за год до смерти сына отошел в мир иной. Остались Настя и Тоня одни.

Анастасия, бывало, расплачется и рассказывает, как потеряла свою маму, как брата Славика, как отца, но никогда Светка всерьез это не принимала, потому что не понимала по неопытности души, какая травма, какая дыра была у ее матери в груди. А как поймешь, когда никогда никого не терял? Как прочувствуешь, когда нет еще этого горького опыта в душе? Только сейчас, на секунды представляя страшные картины, как навсегда теряет свою мать, в душе холодело, внутри все сопротивлялось этому; хотелось в прямом смысле развернуть небеса, дотянутся рукой до бога, схватить его за бороденку с криком: «Немедленно отдавай мою мать! Куда ты ее спрятал? Зачем ты так шутишь с нами, старый ты хрыч?! Почему ты так жестоко поступаешь?!». Но развернуть небеса нельзя, да и разворачивать страшно – а вдруг там на самом деле никого и нет?..

Смотрит Света на тетю Тоню, на ее маленькую фигурку, на платочек, аккуратно повязанный, на темные от бесконечной работы руки, и так плакать ей захотелось от нахлынувших чувств. «Бедная ты моя тетка, – думает, – как ты все это пережила? Сначала мать потерять в детстве, потом отца, потом брата, потом сыночка родного! Как с ума-то ты не сошла от таких горестей?»

Обняла тетку за плечи, так и дошли они до Витима. Дошли и ахнули. За сутки пришла с верхов большая вода и вброд теперь перейти реку, чтобы дойти до Борто, уже не представлялось возможным.

Двинулись дальше тетя Тоня и Света по прибрежному лесу от залива до Известки, где вчера Дмитрий повесил куртку Анастасии. Шли, тщательно обследуя каждый квадратный метр леса, разрывая одежду об острые сучья деревьев, проваливаясь ногами в мокрые ямы. Периодически останавливались и начинали звать: «Мама–а!», «Настя–а!». Прислушивались, до боли в глазах оглядывая противоположный берег.

К вечеру тетя Тоня и Света так устали, что уже шли, то и дело, запинаясь о корни деревьев. Ноги, уставшие от напряжения за два дня, не хотели слушаться.

Потихоньку начал накрапывать дождь и вскоре разошелся вовсю. Серо, скучно и печально стало вокруг, словно погода говорила: «Нечего вам тут делать, идите домой».

– Надо возвращаться, – сказала тетя Тоня. Света посмотрела вокруг: из–за низких туч быстро темнело.

– Пойдем, – мягко, но настойчиво тетка потянула племянницу, видя, что та, словно парализованная стоит и смотрит вдаль. Как кукла на деревянных ногах Света пошла, влекомая теткой.

Дома их ждали безутешный Дмитрий и Сема. Оба мужика сегодня проделали огромный путь в восточной стороне гор. Все молчали, без слов друг друга понимая. Все устали от долгих поисков, от напряжения и всем хотелось одного – развязки. Сема сидел злой – за эти дни он так наездился по горам, что ныл зад и он уже не понимал – а зачем ему-то все это? Все чаще и чаще его голову посещала мысль, что он вляпался в историю совершенно случайно. И тут же стыдно ему становилось за эти мысли. И когда в дом зашли Света и тетя Тоня, непременно вымокшие до нитки, угрюмые и скорбные лицом, Сема разозлился пуще прежнего и выскочил на улицу. Постояв на крыльце, он вышел за калитку и пошел домой, где последние несколько месяцев жил со Светкой.

Света не пошла за ним следом. Пусть отдохнет, – подумала она о парне.

В родительском доме не было горячей еды – некому было приготовить. Дмитрий нарезал хлеб, достал сливочное масло, консервы. Оглядев стол, Света опечаленно произнесла:

– Ой, мамочка, была б ты дома – все бы уже нагото–о–овила, все бы навари–ила!..

Молча попили чай, кое-как закусывая хлебом. Потом тетя Тоня ушла домой. Света и ее отец долго сидели на кухне, разговаривали о том, где завтра продолжить поиски. Когда вырубилось электричество, они, наконец, разошлись по кроватям.

Девушка проваливалась в тягучий, как болото, сон, вздрагивала, выныривала из него обратно. Смотрела в черный потолок, потом снова закрывала глаза и снова проваливалась. Дмитрий не мог уснуть: накануне утром, когда он пришел с горы Цыганки, где жег костры, он уснул и увидел странный сон, который не давал ему потом покоя целый день.

Снилось ему, что он лежит дома на диване, как вдруг до его ушей донесся слабый звук колокольчика. Он вышел из дома, затем за калитку и осмотрелся. Вдалеке, по левую сторону улицы показалось животное – не то лошадь, не то корова, а верхом на нем человек. Звон колокольчика стал громче и к нему прибавился низкий и плавный звук, напоминающий игру варгана.

Животное приближалось и вскоре Дмитрий понял, что это олень, а за ним вереницей двигались другие олени. На них также верхом ехали люди. Человек на первом олене был стар. Лицо с резкими чертами темное и просмоленное. Глаза под редкими бровями сидели неподвижно, старик неотрывно смотрел вперед. Сомкнутые бледные губы словно окаменели и вообще весь он походил на каменное изваяние. Одет он был в старинную эвенкийскую шапочку, на корпусе кафтан, цвета мокрого песка, обрамленный снизу кусочками меха. Снизу были простые штаны, а на ногах легкие суконные олочи*.

Олень под стариком, довольно крупный, с ветвистыми и широкими рогами, груженый походными сумами двигался грациозно и плавно, едва касаясь копытами земли. Колокольчик на его шее тихо и ненавязчиво позванивал при каждом шаге.

Старик проплыл мимо Дмитрия, не взглянув на него. За стариком ехал смуглый мальчик, лет пятнадцати. В седле он сидел ровной стрелой, не держась за луку. Мальчик бел одет так же, как и старик, только на голове не было шапки. Черные длинные волосы свободно ниспадали на широкие плечи. Одной рукой он прижимал к губам кардавун*, а пальцами второй дергал металлический язычок инструмента, извлекая, таким образом, мягкие, монотонные звуки. Третьим всадником оказалась старая сморщенная бабка, одетая в старинный халат, с расшитым бисером нагрудником. Рукава и подол халата были украшены орнаментами, ноги также были обуты в олочи. Одной рукой бабка держала узду, в другой у нее была длинная трубка. Иногда она подносила трубку к черному маленькому рту, затягивалась и выдыхала густые клубы дыма. Старуха тоже не удостоила взгляда изумленного Дмитрия.

А позади нее на белом олене ехала Настя, жена Дмитрия. Выглядела она, словно чужая. Голову обрамляла богато расшитая бисером подвеска – черептун. Широкий нагрудник кафтана, искусно вышитый узорами из бисера и меха, выделялся на высокой груди. Полы кафтана, как и у других, украшены орнаментом. На ногах кожаная обувь на невысоком каблуке. Лицо ее, сильно помолодевшее, светилось умиротворенностью.

«Настя, мы же тебя ищем, а ты…» – Укорил ее Дмитрий. Настя взглянула на него из-под свисающих с подвески ниток бисера, и виноватая улыбка тронула ее губы. Затем она наклонила немного голову в сторону мужа, смотря на него. Глаза ее светились теплом. Потом она отвела взгляд и распрямилась. Дмитрий попытался схватить за узду оленя, на котором она сидела, чтобы задержать его. Но рука поймала лишь воздух и жена проехала мимо.

«Куда ты?.. Тебя же дети ищут!». – Воскликнул он и хотел броситься за ней. Но ноги почему-то перестали слушаться и ему не удалось сделать и шагу. Он барахтался на одном месте, глядя, как спина жены, гордо восседающей в седле, удаляется. Постепенно Настю скрыли собой ехавшие позади нее другие эвенки. Смолк кардавун. Теньканье колокольчика становилось тише и вскоре олени и люди слились в серое пятно. Сердце Дмитрия зашлось обидой.

Проснулся он с мокрым от слез лицом и долго думал об этом странном сне. И целый день, пока ходил по лесу, он никак не мог отогнать предательскую мысль, поселившуюся в голове: «Все напрасно. Они уже забрали ее…».

Потому и долго не мог уснуть и задремал только перед рассветом.

Утром, как только Света и Дмитрий встали, пришел Сема. Выглядел он посвежевшим в чистой одежде. Волосы блестели и вихрами торчали на висках. «Намыться успел», – отметила про себя Светка, холодно оглядывая мужчину с головы до ног.

– Устал вчера, перенервничал, – смущенно сказал Сема. – Простите, дядя Дим, Света.

Дмитрий кивнул и пожал его протянутую ладонь:

– Но ни-че. Все мы люди…

Светка презрительно глянула на отца, мол, чего это ты излишне добрый? Сема хотел обнять девушку, но та убрала его руки и молча пошла в зал. Сема пошел за ней и снова попытался ее обнять, тогда она с силой толкнула его в грудь и рявкнула:

– Иди отсюда!

Пораженный Сема застыл на мгновение, глядя в блестящие гневом Светкины глаза, затем очнулся, круто развернулся и выскочил из дома, хлопнув дверью. В зал влетел взбешенный Дмитрий и прогремел:

– Ты что делаешь? Он-то тут причем?!

Светка вздрогнула. Отец редко, когда вот так кричал. По натуре человек спокойный и флегматичный он всегда разговаривал с людьми, как с детьми, мягко и тихо, но когда был взбешен, то голос его становился громогласным и режущим, что приводило в смятение незнающих об этой его особенности. Да и знающих тоже.

– А что он тут намылся-набрился и приперся, как на праздник! – прошипела Светка.

– А что ему делать? – сказал Дмитрий, гася пламя под веками, и странно изрек: – Это не его война.

Светка отвернулась к окну, часто заморгав.

Тут же послышались быстрые шаги на крыльце, это пришла тетя Тоня. Она зашла с банкой молока в одной руке, а в другой держала контейнер, очевидно с горячей пищей. Она встретила Сему на улицу, стремительно выбегающего из калитки, поэтому беспокойно взглянула на Дмитрия:

– Что у вас тут?

Он ничего не ответил. Следом за ней зашел дядя Толя. Точнее, сначала показались яркие пронзительные глаза дяди Толи, а потом и сам он предстал на кухне:

– Че Семка такой нервный выскочил? Даже не поздоровался! – прогудел дядька.

Дмитрий махнул рукой, не спрашивай, мол. Но дядя Толя не унимался:

– Выскочил, бежит!.. Здорова, говорю. Головой кивнул и дальше побежал. Че, Светка, у вас случилось?

Тетя Тоня поставила провизию на стол и недобро посмотрела на мужа:

– Ты что докопался-то до нее?

Глаза у дяди Толи стали еще пронзительнее:

– Я не докопался, а просто спрашиваю! Что, спросить нельзя?

Светка вздохнула, слушая привычную перепалку между теткой и дядькой. Пора вмешаться.

– Да ничего не случилось, все нормально, – громко сказала она, заходя в кухню и, чтобы любопытный дядя Толя не переспрашивал, предложила: – Может сегодня пойдем в сторону романовской дороги? Там же мы еще не искали?

«Все напрасно. Они уже забрали ее», – скользнула в голове Дмитрия дурная мысль. Дядя Толя хмыкнул и сказал:

– Но-о туда-то она точно не уйдет. Что там делать?

– Ну, а вдруг? Кто знает, – возразила Светка.

– Не-е, даже смысла нет там искать, – протянул дядька.

Тетя Тоня поддержала идею племянницы, а Дмитрий молчал, зная, что искать все равно пойдет хоть куда. Дядя Толя отчаянно доказывал, что Анастасия вряд ли пойдет в ту сторону, может, потому что и вправду был в этом уверен, а может, потому что не хотел бродить реку Джилинду и тащиться в такую даль ради призрачной надежды. В конце концов, он разругался со своей женой, яростно убеждавшей его, что обязательно нужно идти на Аян, и как недавно Сема, хлопнул дверью и ушел к себе домой.

А остальные отправились в сторону романовской дороги. Уже привычно воспринималось затянутое тучами небо. Чавкала под ногами земля, тоненькие ручейки бежали по дороге. Под ногами была сплошная каша. Уныло пригнулась к земле желтеющая трава, словно пытаясь спрятаться от дождевых капель.

Дмитрий был в дождевике, но под его плотной тканью было душно в груди, поэтому он, расстегнув все пуговицы, шел нараспашку. На груди белела рубашка с черными орнаментами, подаренная лет пять назад женой. Ткань темно-бежевых штанов лоснилась от грязи – уже несколько дней Дмитрий ходил в них по лесам в поисках Анастасии.

«Мерзкая сырость», – думала Светка, хлюпая сапогами по черной жиже. Шею и спину неприятно обдавало жаром от плотной ткани толстовки. Пришлось снять и идти в одной футболке, которая быстро вымокла от дождя. Тетя Тоня, такая маленькая, что казалось, резиновые сапоги на ней ей несколько велики, шлепала по лужам, погрузившись в свои мысли.

Дмитрий шел, глядя себе под ноги, иногда поднимал голову и прислушивался к отдаленному шуму воды. Заметив это, Светка спросила:

– Что такое, папа?

– Да понять не могу… Что-то речка прям сильно шумит.

Когда они подошли к реке, тогда Дмитрий понял, почему его смущал шум реки. За ночь уровень воды поднялся и маленький перекат, который раньше можно было пройти и не обмочить ноги, теперь нес сильные потоки воды.

– Ой-е-ей, – завела тетя Тоня. – Как перейдем-то на ту сторону? Надо было на конях ехать, почто не догадались-то?

Дмитрий молчал. «Надо было у соседей коней взять», – мелькнула в голове запоздалая мысль. Его конь Халтарка был на вольном выгуле где-то в Хамна-нуге, ехать за ним, искать его, ловить – на это надо целую неделю убить.

В первый день поисков, в Аяне, Дмитрий видел четверых всадников из числа добровольцев, отправившихся на поиски его жены. Те ехали в сторону Сихилена, территория которого примыкает к Аяну. На второй день, когда Дмитрий, Сема и говорливый, щупленький парень Гомбоха прочесывали Щеки и Бурульзай, двое соседей обследовали речку Джилинду от самого устья до Висячего моста, а это около пятнадцати километров. На четвертый день поисков добровольцев уже не осталось. Часть населения была на покосе за Витимом, а другая… Ну кто сейчас захочет в дождливую погоду выходить на улицу, чтобы искать чужого им человека? Не злился Дмитрий, не обижался, все понимал. А коней, конечно, бы дали, если бы попросил. Сам оплошал.

– Ну попробуем перейти, может по колено будет вода. Только разуться придется, —бесстрашно сказала Светка и первая начала снимать сапоги. Тетя Тоня покачала головой, испуганно глядя на воду, но делать нечего, назад же не пойдешь. Неловко села на мокрый камень, кряхтя, разулась. Мужчина окинул глазами ближайший кустарник, пошел к нему и выудил три кривые палки. Постучал ими по земле, проверяя на прочность.

– Камни там скользкие, не торопитесь и на палки опирайтесь, – проинструктировал он женщин.

Двинулись. Дмитрий впереди, Светка в середине, тетя Тоня замыкала шествие. Вода ревела на перекате, тугой серый поток несся вперед, пытаясь сорвать людей с камней и увлечь собой в глубину. На середине реки вода хлестала по бедрам.

Тетя Тоня оступилась, вскрикнула. Палка взлетела вверх. Дмитрий резко обернулся на крик:

– На палку опирайся!..

Тетя Тоня поймала равновесие, поставила палку в воду, держась за нее обеими руками, и застыла на месте. Глаза ее обезумели от страха. Светка, стоявшая в метре от нее, крикнула:

– Тетя Тоня, не бойтесь, здесь не глубоко! Проходите вперед, я вас сзади подстрахую.

Медленно тетя Тоня обрела способность идти. Потихоньку Светка и тетя Тоня выбрались на берег и тогда тетя Тоня дала волю своим чувствам:

– Ой, ну почто так-то? Почто на конях-то не поехали? Ой, тупые-е! – ругалась она, выжимая воду из штанин.

Кое-как обсушившись, они отправились в тайгу по романовской дороге параллельно убегающим телеграфным столбам.

– Надо, наверное, вглубь уходить. Настя, если бы тут заблудилась, давно бы уже по столбам дорогу нашла, – рассудил Дмитрий. Женщины согласились и, минуя бурхан, путники начали уходить левее, где стеной высились горы с торчащим на полу-лысых «башках» сухостоем. Шли по низине гор, постепенно поднимаясь выше. Увлекаясь в лес, они трубно кричали: «Настя-а!». «Мама-а!».

Чем дальше они уходили, тем гуще становился лес и в какой-то момент Светка резко остановилась. Следующая за ней тетя Тоня уперлась ей в спину:

– Что такое?

– Да не понимаю… Будто мычит кто-то или блеет.

Светка напряженно вслушивалась в лес, в его скудные звуки. Дмитрий ушел несколько вперед.

– Догоним отца, – сказала Светка и двинулась вперед. Метров через пятьдесят женщины обнаружили мужчину, стоящего на мшистой полянке и смотрящего в лес.

– Папа!..

– Тихо!.. – шикнул Дмитрий через плечо. Женщина встали за ним. Из темного, густо поросшего кустарника послышался треск сучьев.

Тетя Тоня прошептала одними губами:

– Кто там?..

Светка нащупала маленькую ладонь тетки и сильно сжала ее. Дмитрий прирос к земле. До их ушей донесся глухой, протяжный звук:

«М-м-м-мэ-э».

– Ама-ка*! Хозяин тайги! – прошептал Дмитрий, не отрываясь от чащи.

– Беж-жать надо! – сипло протянула Светка с ужасом глядя, как ходуном заходили кусты и молодые деревья, словно кто-то с силой их раздвигал в стороны.

– Поздно! Стойте и не двигайтесь! – окрепшим голосом приказал Дмитрий и повторил: – Стойте за мной и не бегите!

Кусты затрещали совсем близко, в метрах десяти от полянки. Страшное мычание стало громче и с ним стало различимо тяжелое дыхание зверя.

Голос Светки взлетел до фальцета:

– Мамочки мои!..

Дмитрий, вспомнил про то, что утром по привычке опоясался ножнами. Он дернул ножны и рывком извлек из них широкий блестящий охотничий нож.

Треск и мычание приближались и тут на поляну выскочил огромный бурый медведь. Он разинул пасть и угрожающе заревел.

– Не бегите, только не бегите! – громко предупредил Дмитрий, сжимая в руке нож.

Тетя Тоня и Светка, прижавшиеся друг к другу, стояли, открыв рты, и смотрели на черную пасть зверя и его круглые, блестевшие звериной злостью глаза. Медведь, ощерившись, заревел еще громче и встал на дыбы. Еще крепче сжал нож мужчина, весь подобрался для прыжка, и не было уже старого и седого Дмитрия, сейчас здесь был молодой и бесстрашный охотник – эвенк, готовый сразится с хозяином тайги с одним только ножом.

Медведь вскинул вперед крупную когтистую лапу, словно пытаясь ударить по странному блестящему предмету в руках человека. Светка заорала страшным голосом, а вслед за ней истошно закричала тетя Тоня.

Медведь резко опустился на все четыре лапы и, последний раз угрожающе заревев, развернулся и ретировался. Некоторое время еще были слышны его мычание и треск сухих веток, на которые ступали его тяжелые ступни.

Тетя Тоня без сил повалилась на мягкий мох и приготовилась зареветь.

– Вставай, вставай! – приказал Дмитрий, поднимая ее. – Надо подальше отойти, а то вдруг вернется.

Услышав, что медведь может вернуться, тетя Тоня проворно вскочила. Втроем они поспешили вниз к спасительной дороге.

В поле под телеграфными столбами, путники разом сели на мокрую траву и закурили. Даже Светка и то, не стесняясь взрослых, вытянула сигарету из отцовской пачки и дрожащими пальцами чиркнула невесть откуда взявшейся зажигалкой. Дмитрий покосился на дочь, но ничего не сказал. Тетя Тоня вертела головой по сторонам – боялась, что медведь будет преследовать. «Ой-е-ей, вот страху-то натерпелись, господипомилуй», – проговорила она. Светку прорвало:

– Вообще! Я думала, все, кирдык нам всем. А папа еще нож вытащил, думала, сейчас как начнет с ним драться, а медведь-то здоровенный! Куда же его ножом? Ну думаю – все, поминай, как звали!

– Старый он… Да больной. А вы его еще своим криком напугали, – с легкой улыбкой пошутил Дмитрий, как это делают мужчины, стремясь показать свою невозмутимость. Он раскурил сигарету, с наслаждением выдохнул облако сизого дыма на тучу комаров. Ощупал взглядом небо:

– Кстати, и дождь прекратился.

Женщины посмотрели на небо, и правда.

– Все равно страшно! Если бы мы не закричали, то… Даже не знаю, что бы было, – с жаром в голосе сказала Светка. Тетя Тоня покачала головой:

– Не говори, у меня аж ноги отнялись!

Светка с тетей Тоней переглянулись и рассмеялись. Сквозь смех тетя Тоня воскликнула:

– «Не бегите, – говорит, – только не бегите!». Куда тут побежишь? Ноги к земле приросли! Ой, кошмар!..

Просмеявшись, Светка посмотрела на отца:

– Ну что, куда теперь пойдем, папа?

Дмитрий, не торопясь докурил и затушил окурок, потом махнул в ту сторону, где они недавно повстречали медведя:

– Туда-то уже не пойдем. Что судьбу пытать… По ручью вниз пойдем к Витиму. Там сторона блудная, может там мамуля заблудилась.

– А вдруг маму медведь съел? – брякнула Светка и сама испугалась своих слов. Дмитрий испуганно взглянул на нее:

– Не-е, не должен. Они сейчас сытые. Не должны нападать.

Тетя Тоня покачала головой:

– Но по этому медведю что-то не видно было, что он сытый. Ой, не дай бог, не дай бог!

Светка встала, потрогала штаны сзади – от травы они стали мокрыми, хоть выжимай. Протянула тетке руку, та, кряхтя, поднялась на ноги.

– Этот-то испугался просто! – возразил мужчина и повторил: – нет, не должны нападать.

Они двинулись в правую сторону от романовской дороги, идя параллельно ручью Аяну. Но сколько они не ходили, сколько не кричали, все напрасно, только измучились, бродя по болотистым полям и перелескам. Надежда таяла с каждым шагом. Вымокшая тайга молчала и насмешливо смотрела на них, – нету, мол, тут ее, нету. И почти дойдя до Витима, они, потеряв последнюю надежду, уставшие и вымокшие до нитки, опустошенные эмоциями этого дня, решили повернуть домой.

Вернувшись в деревню, Светка заспешила к себе домой, но по приходу она обнаружила, что Семы дома нет и, судя по холодной печке, уже целый день. В сердце девушки кольнуло – ушел к родственникам, подальше от ее, Светкиного горя.

Она разделась до трусов, снимая с себя мокрую и грязную одежду. Что-то кололо в заднице, запустила руку в трусы и вытащила оттуда сухую веточку. Вспомнила, что в лесу садилась по малой нужде и, видимо, зацепила. Посмотрела на побелевшие и морщинистые от сырости пальцы ног. Сбоку на большом пальце пузырилась мозоль. На второй ноге то же самое.

Светка нашла сухую одежду, переоделась, вышла на улицу, повесила замок на дверь и пошла к отцу.

Сема пришел в восемь утра следующего дня. Протянул руку мужчине, девушку нарочито избегал. Вскоре пришла тетя Тоня. А в десять утра внезапно в дверь громко постучали три раза и в дом зашел Витька Беспалый, который славился мужиком по-бабьи эмоциональным и болтливым. Вид у него был хмурый и потрепанный. Козырек кепки почти закрывал мутные от частых возлияний глаза.

– Ты откуда так рано? – удивился Дмитрий. Он сидел возле печки и курил. Сема и Света сидели за столом. Тетя Тоня стояла, прислонившись к печке.

Беспалый снял кепку и обнажил седую голову.

– Ну, ребята, крепитесь, – вздохнул он, сминая кепку в руках.

– Что такое? – встревожилась Света.

– Нашли… – выдохнул он.

– Как? – вскрикнула Света. Сема вскочил со стула и приблизился к Витьке. Отец замер с сигаретой в руках.

– Утонула! – почему-то громко бухнул Витя, не то от страха перед выросшим перед ним Семой, не то от банального незнания, как правильно сказать. Дмитрий мгновенно побелел и уронил голову на грудь. В замершее мгновение врезался громкий крик Светы. Сема бросился к ней и зажал в руках. Светка уткнулась в его плечо. Тетя Тоня растерянно глядела то на Витьку, то на мужа сестры, то на Сему и Свету, вытирала слезы и повторяла: «Ну Наська, бедная моя-то! Ну учудила так учудила!»

«На покос я утром пошел, – рассказал позже Беспалый, когда прошло первое страшное мгновение и все чуть-чуть успокоились. – На другую сторону на лодке переправился. На той стороне иду, ну там, где озеро в стороне Борто, иду, пить захотел… На Витиме-то че-то не догадался. Спустился к воде. Смотрю, на воде че-то сверху, метров пятнадцать от меня, однако… Че такое? – думаю. Подхожу ближе, смотрю – лежит! Лицом вниз у берега. Вот ты где, горемычная! Кусты–то закрыли ее, с–далека–то и не видно! Ну я сначала испугался… Сел. Смотрю, ой-е-ей, вот ты где, бедная, лежишь, ждешь, когда найдут. Думаю, ну надо обратно в деревню плыть, звать помощь, вытаскивать как-то! Шибко далеко везти!»

Светка сдавленно выла. Тетя Тоня тихо плакала. Она то вскакивала со стула и ходила по кухне, то снова садилась, вытирала рукой слезы и все цокала языком: «Ну, Наська, ну учудила!». Дмитрий, приросший к табуретке, так и сидел возле печки, не поднимая головы.

Сема, дядя Толя и Витька Беспалый вскоре ушли за подмогой – нужен был трактор, чтобы доехать до Витима. Там на лодке переправится через реку, вытащить тело Анастасии из озера и переправить на другой берег.

Дмитрий, тетя Тоня и Света остались дома ждать. Но сидеть и горевать некогда: надо было понять, куда положить умершую, когда ее привезут. В доме было тепло от натопленной вчера печки, а избушку летом и отапливать не нужно – и так постоянно душно. А покойника в теплое помещение никак нельзя. Да и в избушке надо будет принимать людей, поить чаем, готовиться к похоронам, поэтому решили, что покойницу положат пока в бане. В бане всегда было холодно, даже в сильную жару стены внутри нее оставались холодными, а от пола несло прохладой.

Тетя Тоня и Света пошли в баню, чтобы убрать оттуда все лишнее: вещи, стиральную машинку, тазы, ковши. После уборки на деревянный настил постелили чистую простыню. Дмитрий тоже вышел во двор – надо было поймать собак и завязать их на заднем дворе, потом наколоть дрова. Дров много теперь надо: через несколько часов соберутся деревенские бабы, начнут жарить-парить, пойдет подготовка к похоронам и поминкам. В деревне заведено: умер человек, через несколько часов подтягиваются местные женщины, без лишних разговоров, слез и причитаний, они споро делают работу. Жарят котлеты в сковородах, тушат капусту, варят кисель в десятилитровой кастрюле, готовят кутью – в общем, все для поминального стола. Мужики, те кто могилу копают, приходят в дом покойного, их чаем поят, рюмку-другую наливают, а как иначе? А у родственников усопшего главная задача – следить, чтобы провизии хватало.

***

Сразу за перекатом Витима на берегу раскинулась тополиная роща. Пух с деревьев отлетел в июне, но прибитый частыми дождями к земле, он налип на пожухлые прошлогодние листья диковинными узорами. И эти узорчатые пожухлые листья шуршали под ногами пяти мужчин, которые переправились через реку и теперь шли по роще.

Впервые за эти дни установилась ясная погода. Синее небо ласкало глаза, щедрое солнце, выглянувшее ранним утром, словно отдохнув за все эти дождливые дни, грело с удвоенной силой. Трава за утро успела подсушиться и дышала горечью. Тут и там стрекотали обрадовавшиеся долгожданному солнцу кузнечики.

Там, где заканчивается роща и начинается поле, дорога уходит влево. Она ведет к гуртам. Мужчинам нужно было идти прямо, сходя с дороги, туда, где склон широкого поля падает вниз, к озеру, густо заросшему высокой травой и кустами. Озеро это раньше славилось тем, что там обитало бесчисленное количество карасей. Раньше подходишь тихонько к нему и у самых берегов замечаешь, как по всему округлому берегу шевелится растущая в воде трава от кишащих в ней карасей. Со временем популяция рыбы пошла на убыль и теперь иногда рыбакам удавалось в сети поймать по двадцать-тридцать особей, тогда как раньше улов насчитывался сотнями хвостов.

Сема, дядя Толя, Витька Беспалый, Гомбоха, долговязый тракторист Вася Иванов пришли к озеру. Витька указал на место, где он обнаружил женщину. Мужики остановились на берегу, все разом закурили. Переминаясь с ноги на ногу, они то и дело бросали тревожные взгляды на торчащий из воды кусок синей ткани от платья Анастасии, не решаясь зайти в воду и неосознанно оттягивая неприятный момент. На другой стороне озера мягко крякала утка, скользя по гладкой поверхности воды. Она поворачивала головку, следя за выводком, шеренгой плывущим за матерью. Проводив взглядом птиц, Сема бросил окурок на землю и сказал:

– Пора мужики… Где покрывало? – покрывало, которое дал Дмитрий, чтобы в него завернуть тело умершей, было у Гомбохи. – Постели его на землю. Дядь Толя, пошли…

Дядя Толя, остолбенев, секунду смотрел на спину идущего к воде парня, потом очнулся и пошел следом. Щупленький Гомбо развернул покрывало и постелил его на траву. Сема, обутый в высокие болотные сапоги, одной ногой ступил в воду, обнаружив твердое дно, сделал пару шагов. Женщина лежала вниз лицом на водной поверхности в трех метрах от берега. Подол синего платья веером лежал на воде. Сема сделал несколько шагов по направлению к ней, вода едва доходила до бедер, дно чувствовалось ровным и каменистым. Повел плечами, почувствовав, как спина покрылась испариной. «Ну где ты там?», – подумал про дядю Толю, резко обернулся, натолкнулся на напряженный взгляд мужика, идущего следом. Стало спокойнее. Сделал еще два шага, глубина не менялась. Теперь женщина была в полуметре; ее спина качнулась от волны, приведенной в движение шагами мужчин. «А вдруг ее рыбы изъели!», – похолодело в груди Семы. Он остановился, застыл с поднятыми до живота руками, не зная, как подступиться к ней и боясь увидеть изъеденное рыбами лицо.

С берега раздался голос Васи:

– Не поднимай! За плечи подтяни к берегу!

Наклонясь, Сема протянул руку и, ухватив за плечо, осторожно потянул женщину на себя. Тело послушно поплыло к берегу. Парень развернулся. Дядя Толя, стоящий за ним, заметил:

– Перевернуть надо.

Мужчины перевернули мертвую женщину лицом к себе. На удивление Семы, лицо было чистым, без ранок, какие могла оставить рыба. Обнаженные по локоть белые руки тоже были целыми.

Чертыхаясь, они подняли женщину и перетащили ее на землю, где Гомбоха расстелил широкое покрывало. Торопливо, стараясь не глядеть на умершую, связали углы, чтобы сподручнее было нести. Выдохнули – самое страшное позади. Наблюдавший за всем этим Вася, заметил:

– Вообще странно… Как она тут утонуть-то могла? Тут глубина-то не больше метра.

Беспалый пожал плечами, словно вопрос был адресован ему, засунул руки в карманы штанов и с видом знатока выдал:

– Может, искупаться решила… Да может на середине яма какая, не ожидала и… Захлебнулась.

– В одежде искупаться? Че городишь-то? – Грубо сказал Сема. Дядя Толя предложил свою теорию:

– Да не-е, воды попить, наверное, захотела, да, видимо, плохо стало. Да упала в воду. У нее же давление постоянно было… Да что гадать, милиция приедет, разберется.

Дядя Толя так и не привык, что милиция давно переименована в полицию и называл ее по-старому.

Чередуясь, по двое мужчины донесли завернутое в покрывало тело Анастасии до Витима и положили в моторную лодку. Переправив, погрузили на дно телеги и, не спеша, поехали, старательно объезжая кочки, чтобы лишний раз не трясло.

Когда к калитке, громко тарахча, медленно подъехал трактор с прицепом, внутри у Дмитрия разом все забеспокоилось, – привезли. Он оставил топор и на непослушных ногах пошел открывать ворота, чтобы трактор заехал во двор.

Тело женщины, завернутое в покрывало, занесли в баню. Тетя Тоня семенила сзади, Светка распахнула пошире дверь, чтоб, не дай бог, ношу в руках мужчин чем-нибудь не зацепило в узком проеме дверей. Пропустив вышедших из бани Сему и Гомбоху, Дмитрий вошел к жене. Шагнул к настилу и развязал туго скрученные углы вымокшего покрывала. Взглянул на белое лицо жены. Бережно снял с покойницы зеленые резиновые сапоги. Светка и тетя Тоня стояли сзади и всхлипывали. Подойдя ближе, тетя Тоня принялась гладить холодную, влажную руку умершей. Светка взяла сапоги матери и, прижав их груди, вышла. «Надо обсушить сапожки», – с болезненной нежностью подумала она про обувь, еще не сообразив, что сапожки эти, как и другие вещи матери, которые были на ней в момент смерти, нужно будет сжечь.

Она прошла на задний двор и в две тонкие жердины, словно нанизывая, сунула сапоги. С них струйками потекла вода, впитываясь черными пятнами в серое дерево.

Дмитрий и тетя Тоня осторожно вытянули из-под умершей покрывало. Тетя Тоня замерла над сестрой, вглядываясь в обескровленное лицо, закрытые глаза. По щекам тети Тони скользнули слезы, упали на руку сестры и скатились по мертвенно-бледной коже.

Дмитрий вынес покрывало и повесил его на заднем дворе рядом с резиновыми сапогами.

Тут же сидела Светка, опираясь спиной в бревенчатую стену бани, и влажными глазами созерцала даль, в которой безмятежное синее небо невесомо лежало на верхушке Цыганки. Дмитрий сел рядом с дочерью, достал сигарету, закурил.

Неслышно подступает осень. Легкой дымкой желтизны по ночам окропляет лес. Не успеешь и оглянуться, как Цыганка загорится багряными пожарами. Зазвенит в лесах ветер. Скрутит сгоревшие в осеннем пожаре листья низкорослых сибирских берез, безжалостно сорвет и понесет их по косогорьям и равнинам. Сбросит Цыганка все свои разноцветные кольца, серьги, ожерелья на землю, вздохнет, и уснет на долгую зиму, скованная холодами.

А по весне очнется, вздрогнет в ветвях лиственниц и сосен, нальется соками в березовых стволах. Зажурчит быстрыми ручьями, пойдет почками по деревьям новая жизнь. Засвистит, «затенькает» выводками птенцов, зацветет нежно-розовым багульником, заблестит шляпками грибов. Понесется по свету дурманный дух смородины, сводя с ума ягодников.

«Все пойдут за смородиной, кроме мамы, – обидой кольнуло в сердце девушки, – больше не услышит и не увидит она, как возвращается по весне жизнь на гору».

А Цыганке что? Цыганке все равно…

От обиды уголки губ у Светы поползли вниз и она уронила голову на плечо отца; плечи затряслись от беззвучных рыданий. Дмитрий неумело погладил густые волосы дочери и проговорил:

– Ну все, доча… Ну все… Что теперь поделаешь…

***

Первыми пришли соседка бабка Гэрэлма и тетя Люда, маленькая щупленькая женщина пятидесяти лет. Ни о чем не расспрашивали, поскольку весть о том, что пропавшая нашлась, разлетелась уже по всей деревне.

Гэрэлма зашла в сени избы, по-хозяйски осмотрелась и деловито распорядилась:

– Так, Света, Дима. Где у вас тут кастрюли, сковородки? Показывайте. Посуду доставайте – тазы, ведра. Проверьте, чтоб вода была. Список продуктов надо составить сразу…

Тетя Тоня непонимающе взглянула на нее. Тетя Люда положила ей руку на плечо и пояснила:

–Надо к похоронам готовиться.

– Как? Уже? – растерялась тетя Тоня, не сумевшая еще до конца осмыслить смерть сестры.

– Ну конечно, Тоня. Хоронить же надо.

Светка, сидевшая на стуле, ни слова ни говоря встала и пошла к трем пузатым бочкам у ворот проверить много ли воды. Наряду с болью, девушка чувствовала внутри себя зародыш темной обиды. А на кого конкретно была обращена обида, она толком не осознавала. Просто чувствовала, как темная пелена застилала глаза и сквозь эту пелену она видела спасателей, которые так и не приехали. Полицейских, которые цинично перевернули дом и уехали, не оказав никакой помощи. Равнодушную бабку Гэрэлму, деловито отдающую приказы, словно не похороны вовсе, а обыденное дело затеяла. Видела Сему и дядю Толю, рассевшихся на крыльце дома и оживленно о чем-то разговаривающих. На мужчин Света взглянула с непониманием и отвращением – как можно сидеть и вот так спокойно разговаривать, зная, что оборвалась чья-то жизнь? Как можно вести себя так обыденно, когда в нескольких метрах от вас лежит покойница? – Не понимала она.

Щебетали пташки, лениво потягивался на траве жирный кот Джокер, вбирая своим дымчатым телом солнечное тепло. Все живое сегодня бесстыже радовалось ясной погоде, – с ненавистью отмечала Света.

Она сняла деревянную круглую крышку с бочки и увидела в воде свое отражение. Окаменевшее лицо, опухшие глаза, плотно сжатые губы. Она тряхнула головой, – конечно, зря это она соседку, мужа и дядьку поставила в один ряд со спасателями и полицейскими. Бабка Гэрэлма молодец, пришла помогать, понимая, что Дмитрий, Света, тетя Тоня – все в шоковом состоянии и вряд ли кто-то из них способен сейчас трезво соображать и принимать решения. Дядя Толя и Сема привезли мать, – зря, зря она на них обижается, понимала она, но все равно темное чувство точило душу.

Тут Светка увидела, как возле двора остановился административный УАЗик и, распахнув калитку, во двор вошла секретарь местной администрации Светлана Дерябкина.

– Света, здравствуй!

– Здравствуйте.

Дерябкина дежурно улыбнулась, спохватилась, что улыбка неуместна и нахмурила лицо:

– Примите мои соболезнования. Дмитрий Семенович дома? А вот вы… Дмитрий Семенович, примите мои соболезнования.

Дмитрий увидел гостью и пошел ей навстречу, за его спиной любопытно выглядывали из распахнутой двери избушки бабка Гэрэлма, тетя Люда и тетя Тоня. Сема и дядя Толя замолчали и смотрели на вошедшую.

Дерябкина подождала, когда подойдет глава семейства и, глубоко вздохнув, проговорила:

– Дмитрий Семенович, Света. В общем, такое дело. Настю, маму вашу, в Багдарин заберут на вскрытие. Будьте готовы. Завтра самолет будет.

Светка растерялась:

– Как? Зачем?!

– Ну вот так… Порядок такой.

Подошла тетя Тоня. Взглянула на ошарашенные лица родственников, вздрогнула. Какие еще страшные вести принесла эта пигалица? Что еще может быть ужаснее, чем последняя новость?

– Что… Что такое? Что случилось?!

– Настю в Багдарин заберут на вскрытие, – бесцветно произнес Дмитрий. Тетя Тоня скривилась как от зубной боли и сокрушенно закачала головой:

– Ой-ей! Ну зач-е-ем ее, бедную, тревожить?

Еще болело у нее старое воспоминание, когда умер ее брат Славик. У брата в 94-ом году, в возрасте двадцати четырех лет прихватило печень и его срочно увезли в город и там, в больнице, он впоследствии умер. Из Улан-Удэ телеграфировали: – «такой-то, такой-то скончался, просим забрать тело». Настя собралась ехать за Славиком, чтобы привезти и похоронить его на родине, но опять или лучше сказать – как всегда, не было дороги, которую размыло весенними паводками. Будь она проклята эта дорога! И выехать в Улан-Удэ удалось только через три недели после получения телеграммы. И Настя не успела. За несколько дней до ее приезда Славика похоронили, как невостребованный труп на городском кладбище. Каком именно, Настя не смогла так и вытребовать – почему-то в журналах регистрации морга значилось только: «Труп номер такой-то выбыл на место захоронения». А где это место? Работники морга ничего вразумительного ответить не могли, кроме как: «На городском кладбище похоронили». Вполне возможно, что уверенные в том, что труп останется невостребованным, как часто это было в девяностые, работники, не особо заморачиваясь, передали тело Славика на захоронение вместе с другими невостребованными телами. И скорее всего, его похоронили в братской могиле вместе с такими же несчастными. А как теперь приехавшей сестре это скажешь? А если эксгумацию захочет провести? А в могиле не одно тело, а несколько? По другой версии, Славика похоронили не под его именем, а под номером, под которым он значился в морге и, может быть, на кладбище номер на табличке записали неправильно, потому и не могли ответить, где именно похоронили. Настя и в милицию пошла, но там только развели руками, извините, мол, ничем помочь не можем, по всей стране бардак. Что еще могла сделать малограмотная деревенская девушка в чужом городе?

Настя вернулась в деревню ни с чем. Смерть Славика сильно ударила по сестрам, которые всю жизнь мучились от боли и стыда за то, что не смогли найти и похоронить младшего брата. Но особенно сильно досталось тете Тоне, потому что, не успев оправиться от потери брата, она похоронила своего пятилетнего сына, внезапно скончавшегося от приступа астмы. Мальчика попросту не сумели спасти.

С годами эти трагические события: смерть матери, отца, сынишки, безвозвратно потерянное в больничной структуре тело брата – все это слилось в одно темное пятно, которое тетя Тоня носила в своем разбитом сердце. И теперь замаячивший из прошлого опыта страх, что тело сестры могут забрать и потерять там в этой бездушной бюрократической системе, накрыл ее. Бедную старую женщину, пережившую столько потерь, и которая десятилетиями не выезжала из деревни и понятия не имела, как изменился мир, охватил ужас:

– Ну куда же ее возить-то? Вы что? – закричала она.

– Ну что поделаешь? – оправдывалась Дерябкина. – Такой закон. Полиция все равно заберет. Будьте готовы.

Дерябкина поспешила уйти, чтобы не смотреть в глаза безутешных родственников.

– Светка, беги, звони куда-нибудь! В полицию, милицию, куда ли… – заголосила тетя Тоня. – Ой-е-ей!.. Они же увезут ее, как обратно-то мы ее потом заберем?! Ой-е-ей, ну по-што так-то все? По-што не по-человечески-и!

Светка бросилась за калитку и побежала прочь от этих надрывных криков, от этой безысходности и отчаяния.

13 августа. 11:30

О том, что мамы не стало мы узнали 12 августа, спустя пять суток после ее исчезновения. Дело было так: из отдела полиции мы поехали в местный супермаркет, чтобы закупиться необходимыми вещами и продуктами. Ленка, сразу убежавшая на второй этаж за фонарями, задержалась там, а я, набрав в корзину все необходимое, стояла на кассе и разговаривала с Антоном. Краем уха я услышала, что у Бойко зазвонил телефон. Он взял трубку и отошел на некоторое расстояние. Через полминуты, когда кассирша отсканировала мои продукты и на дисплее банковского терминала высветилась сумма, которую я должна была оплатить, он вернулся и позвал меня по имени:

– Татьяна! Мне передали, что нашли вашу маму. Она умерла. Примите мои соболезнования…

Коротко, быстро и четко проговорил он. Так четко, что все слова можно было видеть по слогам и буквам. Ни одна буква не спряталась, не смялась, ни одно слово не сбежало – ничего не осталось скомканным для слуха. Ни к чему не придерешься и не попросишь – «Повторите, что вы сказали? Я не расслышала».

Я стояла на кассе и, отупев, смотрела на командира Бойко. Он отвел взгляд и подозвал своих парней. Я отвернулась и посмотрела на молоденькую кассиршу.

– Три тысячи семьсот два рубля, – тихо напомнила она.

Я молча рассчиталась, собрала в пакет продукты и увидела, как со второго этажа по широкой лестнице спускается младшая сестра. В руках она несла электрический фонарик. Перехватив мой взгляд, она громко крикнула мне:

– Такой подойдет? Только один был.

Я кивнула: «подойдет» и пошла ей навстречу. Ленка остановилась на середине лестницы и внимательно посмотрела на меня. Видимо, что-то в моем лице выдавало услышанную от Бойко новость.

– Ты че?.. – спросила она.

– Маму нашли… – выдохнула я. Ее брови удивленно взлетели вверх.

– Ура–а! Наконец–то!

– Подожди…Дело в том, что… Она умерла.

– Как?!

Ленка села на лестницу и зарыдала. Я схватила ее за плечи и начала успокаивать.

– Тихо, тихо… – говорила я. Заметив, что на нас глазеют люди, я потянула ее за плечи: – вставай, давай на улицу выйдем.

Рыдая, сестра встала. Когда мы выходили из магазина, краем глаза я увидела, как Антон взял на кассе, забытый мной, пакет с продуктами.

Дальше все было как во сне. Спасатели тянули нас в машину.

– Девчонки, садитесь в машину. Мы довезем вас до дома… – кажется несколько раз повторил Бойко. Мы сообразили и сели в «таблетку». По дороге Антон просил меня записать номера телефонов.

– Телефон Хандарова запишите, на всякий случай, – быстро говорил он. – Ну это тот майор. У меня еще есть телефон командира экипажа, ему завтра позвоните, чтоб узнать во сколько самолет…

Я машинально достала телефон и записала продиктованные номера. Внезапно я кое-что вспомнила и, перебив Антона, спросила:

– А что случилось? Где ее нашли? – обратилась я к Бойко. На этот раз он сел в салон, а водительское место занял Илларионов.

– Сказали, что утонула, – дежурно, не мешкая сказал он. Ленка, услышав это, снова заголосила. Я погладила ее по руке, успокаивая.

«Помолитесь богу воды. Хурал надо заказать – Усан Лопсон» – вспомнились вдруг слова шамана Солбона. Я горько усмехнулась: «Помог бог воды найти маму, помог». Посмотрела на Бойко.

– А вы уже не едете с нами?

– Нет, необходимость отпала… – ответил он.

Машина остановилась, я посмотрела в окно и увидела дом наших друзей Полинки и Виталика. Приехали. Спасатели попрощались с нами. Антон с сочувствием взглянул мне в глаза:

– Все будет хорошо!

Я кивнула. Он легонько пожал мою руку.

Мы зашли с Ленкой во двор. На входной двери висел замок. Я вспомнила, что утром Полина и Виталик говорили, то собираются на медосмотр. Значит, ушли и ключи оставили под крыльцом. Я нащупала ключ под деревянной доской и открыла дверь. Вошли в дом. Не разбирая пакет, я опустила его возле порога и прошла на кухню. Там мы с сестрой сели друг против друга.

Так тихо и сумрачно внутри дома. В хорошее время это уютная, располагающая к отдыху обстановка. В плохое – это умело подобранные декорации. Тишина для того, чтобы слышать собственные мысли.

Я у стены, Ленка напротив. Ее веки припухли от слез. На ее бледном лице резко выделялись покрасневшие, словно воспаленные губы. Она бездумно смотрела в окно, за которым щедро светило солнце, ворковали голуби, собирающие во дворе крохи. Белый оконный тюль пропускал солнечные лучи и те лежали на оцарапанной, затертой столовой клеенке, на которой угадывались бледные надписи – «Paris», «London». Париж, Лондон… «Лондон – Париж, голуби вверх, блики крыш…» – Совсем не кстати заиграла в моей голове старая песня. Тут же память выудила откуда-то серый кассетный магнитофон, стоявший на журнальном столике у старого платяного шкафа. Кусок выкрашенных половиц, в которых местами обнажено дерево. Стена, выбеленная разведенной с синькой известью. Белые крошки на ней – не растворенная известь. Прикасаешься к этой стене – прохладная.

Утро. Мы сайгаками бегаем по дому: я с веником и совком, Светка гремит посудой в тазу, Ленка, еще совсем маленькая, просто бегает и смеется, попадается по веник, хватает пухлыми ручками мои ноги и висит на них. Отец на очередной работе, а мама ушла в магазин и велела к ее приходу прибрать дома. «Ло–ондон – Па–ариж!..» – орет из динамиков магнитофона…

…Ленка снова начинает плакать. А я не могу плакать. Уже час прошел, как мы узнали, что мама умерла, но я не могу заплакать. Слезы застыли в груди и не двигались. Я словно окаменела.

«Хоть нашлась и на том спасибо. Спаси–и–и–бо!». – Ползает змеей в черепной коробке идиотская мысль. Кого благодарить? За что?

«Уж лучше так, чем неведение!». – Взбунтовалась мысль.

Как? Вот так?! Можно ли так о матери?!

«Хоть нашлась… Людей порой годами не могут найти! Годами! Так и свихнуться можно!».

Но ведь пока ищут, есть еще надежда…

«Не надежда это вовсе, а сплошное мучение!».

Надежда!

«Мучение! Желание отодвинуть истину!».

Бред!

«Не зря голубь-то на балконе умер!» – проорало в голове Женькиным голосом. Да, вероятно. Был же знак, был. Почему не обратила внимания на него? Почему не поехала к маме в деревню? Может быть, ничего бы и не произошло.

«Значит, так было предначертано!»

Я встала со стула и начала ходить из угла в угол, чтобы разогнать дурные мысли. Ленка из–под опухших век бросила на меня вопросительный взгляд.

Резко зазвонил телефон. Ленка вздрогнула, подняла телефон со стола.

– Света звонит.

– Дай… Алло?

Светка рассказала о том, кто нашел маму и о том, что завтра ее тело заберут на вскрытие в Багдарин. Я не сразу поняла, что именно она имела ввиду, поскольку никогда не сталкивалась с вопросом «посмертных процедур».

– В каком смысле, заберут? Зачем?! Ты же сказала, что мама утонула. А что, при утоплении вскрытие делают?

– Ну вообще да. Если человек умирает не от естественных причин, то вскрытие обязательно.

Ленка, уловив обрывки диалога, вскочила со стула и подбежала ко мне.

– Что случилось? – встревоженно зашептала она. «Погоди!». – Махнула я ей.

– Ну заберут… Но они же потом обратно ее привезут, правильно? – неуверенно предположила я.

– Ни фига! – обрубила Светка. – Таня, обратно ее самим надо будет забирать! Понимаешь?! Они заберут, а нам надо будет ее как-то вывозить оттуда!

У меня вдруг закружилась голова и я опустилась на палас. Ленка приземлилась рядом и прислонилась головой к трубке телефона, чтобы слушать. Я возразила:

– Да нет, не должно быть так. Как они так сделают? Раз они заберут ее, то и обратно, наверное, привезут.

– Ты что? Вспомни, как я бабку Дашу забирала? А? – крикнула в трубку Светка.

Лет восемь назад, когда я училась в институте, умерла бабка Дарья, тоже отцова сестра. Было ей около семидесяти лет. Дарья Семеновна страдала повышенным давлением и однажды, болея, она вышла из дома на улицу и там упала. Упала на лицо и перед смертью расшибла в кровь нос. Нашли ее на улице, спустя пару часов, а тогда зима была, поэтому полицейские приехали уже через пять часов после ее смерти и увезли труп на вскрытие в Багдарин. Светка тогда жила со своим первым мужем Батохой в Багдарине. Отец позвонил ей и сказал: «Вот, Света, Дарью увезли на вскрытие, придется тебе ее привезти в деревню». «Как я повезу?»– Удивилась Светка. «Ну вот так… Ничего не поделать, из родственников только ты в Багдарине». Батоха и Света наняли водителя с машиной, забрали тело Дарьи Семеновны и повезли в деревню. Хорошо, что была зима и добрались они тогда за семь или восемь часов. Но Светка до сих пор с ужасом вспоминает ту поездку. И это понятно: каким должен быть человек, на которого такое событие не произвело бы впечатление.

– Тогда была зима, а сейчас лето. Как мы повезем ее?! – сказала я. – Да бред это! Все же прекрасно понимают, какая дорога. Точнее, что сейчас вообще нет дороги!..

Светка зло выругалась:

– Да всем пофиг на наши дороги! Как ты не понимаешь?! Им надо забрать – они и заберут! В общем, смотри… Попробуй ментам позвонить и попросить, чтоб патологоанатом сам прилетел в деревню. Так намного проще будет.

Надежда затеплилась в груди.

– Ну да, отличная идея. Сейчас тогда сразу и позвоню. Жди!

Я пересказала Ленке суть разговора, хотя по большей части она уже услышала. «Что за ужас!». – Воскликнула сестра и снова начала всхлипывать. Я набрала номер отдела полиции. Когда трубку взяли, попросила к телефону майора Хандарова, мне ответили, что он отлучился по делам. Я вспомнила, что его личный номер мне дал спасатель Антон и начала искать его в телефоне. Предвидел что ли!

– Але! – раздался в телефоне знакомый голос. Глубоко вздохнув, я решительно заговорила:

– Добрый день, это Татьяна! Мы сегодня говорили насчет моей матери…

– Откуда у вас мой номер? – перебив, сухо поинтересовался он.

– Дежурный дал! – соврала я и заторопилась. – Вы же уже знаете, что маму нашли? Так вот, нам сказали, что будет вскрытие…

– Ну, все правильно сказали. – грубо бросил он.

– А вы ее с собой завтра заберете?

– Конечно.

– А это обязательно? Ну… это вскрытие?

– Конечно. В обязательном порядке изымаем тело и транспортируем в морг. Потом заберете…

– А как мы заберем? – растерялась я.

– Ну как, как?.. – Хандаров стал заикаться. – Как обычно забирают… Послушайте! Ну взрослые люди же?! Что за дурацкие вопросы вы задаете?! – вскричал он. На заднем фоне были слышны шумы, видимо, майор куда-то ехал. Я разозлилась:

– Да нормальные вопросы! Как мы ее домой-то повезем?! Вы же прекрасно знаете про наши дороги! Живые люди неделями не могут туда добраться! Неделями! А как мы мертвого человека повезем по такой жаре?! – проорала я в трубку. – Вы понимаете?! Я себе, например, этого даже представить не могу!

– Не кричите! Успокойтесь! – стальным голосом приказал Хандаров. – Я что могу сделать? Такой порядок!

– Хорошо, порядок!.. Скажите тогда, а, может быть, вы сами привезете завтра патологоанатома, чтобы он на месте?..

Хандаров оборвал меня:

– Это невозможно.

– Почему?! – воскликнула я, снова закипая и готовя гневную речь.

– Потому что у нас нет своего патологоанатома, – буднично ответил он.

– Как это нет? Во всем районе нет своего патологоанатома?

– Нету.

– Ну подождите… А как тогда?..

–Завтра привезем тело в Багдарин, отсюда на машине отправляем в Сосново–Озерск. Там единственный патологоанатом на два района, – с расстановкой проговорил Хандаров. Шумы на фоне утихли, видимо, майор остановился, так что каждое его слово громко и четко, словно пули, всаживались в мою голову. Телефон соскользнул с руки и упал на пол. Ленка схватила его и подала мне.

– Подождите… Ведь до Сосновки триста километров… Вы шутите что ли? – забормотала я.

– О господи, – шумно вздохнул в трубку майор и насмешливо бросил: – Да какие тут шуточки, девушка! Честное слово, вы как будто вчера родились! Всегда так было, умершего увозят на обязательное вскрытие, потом родственники забирают!

– Это я поняла! Мне другое непонятно – как мы повезем тело обратно, если у нас нет дорог?!

– Я что могу сделать?! – гаркнул в трубку майор. – Мы только выполняем свою работу! – сменив тон, он отчеканил: – Все, извините, мне пора. И попрошу больше не звонить на личный номер. Звоните на работу! Всего доброго! – рявкнул напоследок Хандаров и бросил трубку.

Все вокруг заходило, задвигалось. Сервант качнулся и хотел уже завалиться боком. Я бросила телефон и с силой потерла виски. Ленка начала раскачиваться на полу.

– Как мы ее с Сосновки повезем? – жалобно заныла она: – Они что там, все с ума сошли что ли? Это что за порядок?! Как мы повезем нашу маму домой?! Никто не согласится везти!.. О–о–о!

– Тихо, тихо, тихо! – разозлилась я. Ленка затихла и сидела с перекошенным от горя лицом. Как ни странно, но ее рев заставил меня успокоится и взять себя в руки.

– Надо в деревню позвонить.

Я взяла телефон и набрала номер тетки Марии. Трубку подняла Света. Как можно спокойнее я пересказала ей разговор с Хандаровым. Тогда Светка сказала, что позвонит в поселковую больницу, вспомнив, что этот патологоанатом несколько раз приезжал на вскрытия умерших и возможно в больнице остался его телефон. Она намеревалась дозвониться лично до него и попробовать договориться с ним, чтобы завтрашним рейсом он прилетел в Усть-Джилинду. Мы с Ленкой стали ждать. Светка позвонила спустя полчаса. Ее известие было неутешительным.

– Нет, не хочет он ехать. Ни в какую не соглашается. Сказал, что у него много работы. Сказал, что теперь не выезжает в деревни, везите, тело, мол, сами. И никак его не заставишь, – убитым голосом поведала она.

– А ты ему сказала, что мы потом не сможем маму обратно увезти?

– Так он знает, что у нас самолет – годом да родом, вот и боится ехать. Чтоб не застрять тут…В этой дыре, в которой, ни в коем случае, нельзя умирать летом, – зло бросила она.

«В этой дыре, в которой нельзя умирать летом».

– М–да! – вырвалось у меня. Света горько заплакала в трубку.

– Ну что происходит–то? За что нам все это?! – зачастила она: – Я уже думала, ну все, нашли, слава богу… Ну дайте теперь похоронить-то по–человечески! Зачем мучить-то ее? Возить куда-то? Дайте спокойно похоронить!..

Слушая Светку, я физически ощутила, как над нами сгустилась темная злая энергия. Словно все эти дни злой рок витал над нами – сгущал напряжение, затем, играя, давал надежду. Потом снова висел над головой черной тучей, мучая долгим ожиданием новостей, потом снова давал призрачную надежду. Невидимый и злой, он натягивал струны нервов так, что, казалось, они вот-вот порвутся. И как только он это видел, снова отпускал, снова давал надежду. Потом ему надоело играть со всеми нами, и он отдал тело нашей мамы. И теперь снова он затеял злую игру.

– Придумаем что-нибудь… – произнесла я, совершенно не веря в то, что говорю.

– Что придумаем-то?.. – горько воскликнула Света.

– Ну все, все, – тихо сказала я, призывая ее успокоится. Внезапно мне пришла идея: – Может в прокуратуру сходить?

Светка зашмыгала носом.

– Может и вправду сходите?.. Я домой пока пойду… Отец там совсем бледный, как бы сам не помер от горя… Попозже приду еще, позвоню.

– Хорошо.

Я встала, подошла к холодильнику и, открыв дверцу, нашла воду. Попила. Ленка, не переставая всхлипывать, взяла свой телефон и черную сумочку. Мы вышли на улицу. Ленка шла как сомнамбула, тогда я схватила ее за руку и быстрым шагом мы двинулись в центр поселка в прокуратуру. Однако в здании кроме секретаря никого не оказалось, и где все работники и когда они будут, она естественно не знала. Пришлось возвращаться домой ни с чем.

Я не стала заходить в дом. Села на крыльцо, закурила. Сестра открыла дверь ключом, но тоже не стала заходить и села рядом. Она смирно сидела и молчала, даже не отмахиваясь рукой от табачного дыма. И я знала ее мысли. Обе мы понимали: что, если завтра мы вместе с полицией прилетим в деревню, как бы мы не сопротивлялись, они заберут маму с собой.

Кому-то из нас, скорее всего, мне, нужно будет лететь обратно в Багдарин. В аэропорту районного центра тело мамы переложат в машину, и мы поедем до Сосново–Озерска. Это пять–шесть часов по грунтовой дороге, по которой едешь и все косточки трясутся. Страшно подумать, что станет с маминым телом после такой дороги.

В Сосново–Озерске маму заберут в морг на вскрытие, которое делается два часа, как сказала, Света. Затем мне надо будет нанять машину, чтобы забрать тело мамы из морга и везти домой. Предположим, что машину я найду. Но что дальше? С Романовки я не смогу ее повезти в деревню, так как вездеход сейчас не пройдет реку Бутуй. Надо ждать, когда спадет река. Где ждать? Есть ли в Романовке морг? А если нет? Значит, нужно будет ждать в Сосновке. А, если потом, когда спадет река, я повезу ее на вездеходе, вдруг вездеход сломается по дороге, и мы застрянем в тайге на несколько дней? Что я буду делать в глухой тайге с мертвой мамой? Что от нее вообще останется, когда я, наконец, довезу ее до дома?

Если повезу маму в Багдарин, чтобы транспортировать в деревню самолетом, то все зависит от погоды. Вдруг начнутся дожди? Как тогда? Сколько придется ждать? Сколько, вообще, будет стоить перевозка самолетом? Да и вообще, возьмут ли в самолет такой груз? Что, если откажут, мотивируя тем, что самолетом транспортируют продукты в деревню? Голова гудела от вопросов.

Мозг лихорадочно работал, подсовывая не пойми откуда вынырнувшие воспоминания о давнем разговоре с кем-то о похожей истории. В какой-то затерянной деревне, как наша, умер человек и как требует закон, его повезли на вскрытие в районный центр. А обратно из-за отсутствия дороги несколько недель не могли вывезти и полуразложившееся тело несчастного пришлось хоронить в чужом для него поселке.

Нет, похоронить маму где-то на чужбине, этого никак допустить нельзя. А, если везти ее на вскрытие в Сосново-Озерск, то этот риск многократно возрастает. Никто – ни полиция, ни прокуратура, ни этот патологоанатом не обязаны помогать нам и вряд ли кто захочет…

Мысли мои прервала Ленка.

– Знаешь, что я подумала?

–Что?

Она замешкалась. Затем неуверенно произнесла:

– Может быть, мы снова позвоним в городскую администрацию?

И совершенно по–детски добавила:

– Путь они заставят этого вредного патологоанатома поехать в деревню.

Я невольно улыбнулась. «Заставят вредного патологоанатома». Точно, вредный. Я взглянула на Ленку, на ее еще детское лицо. Бедный ты мой ребенок! За что тебе такое? В девятнадцать лет думать о таких вопросах.

– Не знаю, – призналась я. – Это единственный патологоанатом на два района и вряд ли его могут, вот так просто, заставить куда–то ехать.

– Может, все–таки попробуем?

Ленка с мольбой смотрела на меня и я согласилась:

– Ладно.

Я повертела в руках телефон. Ленка, видя мои сомнения, хотела забрать его и сама позвонить.

– Да все, все, – звоню.

Я набрала номер и со страхом отсчитывала гудки. Наконец, трубку взяла секретарь и попросила объяснить суть вопроса. После моего сбивчивого рассказа, девушка сказала: «Подождите, я сейчас соединю вас со специалистом». В трубке зазвучала приятная мелодия. Через несколько минут мелодия прервалась и мне ответил взрослый женский голос.

– Алло!

– Здравствуйте, меня зовут Татьяна. Мы звонили вам пару дней назад и просили, чтобы вы посодействовали нам в поисках нашей матери.

– А, да, да. Помню такое. Ваша мама нашлась? – отреагировала женщина.

– Нашлась. К сожалению, она мертва.

– Примите мои соболезнования.

– Благодарю. Я сейчас звоню вам… Чтобы снова попросить у вас помощи…

– Я вас слушаю, какая именно помощь вам нужна? – с готовностью ответила женщина.

– Дело в том, что по закону обязательно нужно проводить экспертизу тела…

– Та–ак… – протянула она.

– У нас в районе нет патологоанатома. Только в Сосново–Озерске есть. И нам в полиции сказали, что маму заберут в Сосново–Озерск…

– Так, – снова повторила женщина, явно не понимая, в чем суть моей просьбы.

– Вся проблема заключается в том, что после вскрытия мы боимся не довезти ее до дома. Понимаете? – заторопилась я, вдруг испугавшись, что женщина не поймет меня.

– В каком смысле – не довезти? – спросила она.

– У нас нету дороги сейчас в деревню. Река из–за дождей стала большая и вездеход не пройдет по ней. Понимаете? А на самолете у нас нет регулярных рейсов в деревню.

– Та–ак, – уже озадаченно протянула женщина.

– Так вот, мы хотели попросить, чтобы вы… Помогли…, попросили патологоанатома поехать в деревню, чтобы там он сделал вскрытие. То есть, провел… Нас он, понятное дело, не слушает. Может быть, вас послушает…

– Так, еще раз, – перебила женщина. – Вы не хотите везти вашу маму на вскрытие… Куда там?..

– В Сосновку, – вставила я.

– В Сосновку, – повторила она. – Потому что боитесь, что обратно вы ее не сможете увезти?

– Да. Потому что нет дороги.

– Какой район у вас, напомните? – попросила она.

– Баунтовский.

– … Непростая, конечно, ситуация, – констатировала после недолгого молчания женщина и пообещала: – Ну хорошо, попробуем что-нибудь сделать.

– Спасибо! Спасибо вам большое! – горячо поблагодарила я ее.

– Ну пока еще не за что, – сказала женщина. – Но постараемся как-то помочь вам…

Женщина попрощалась и положила трубку. Снова появилась надежда. Снова злой рок отпустил наши нервы и дал небольшую передышку.

Слава богу, ситуация с патологоанатомом разрешилась. Я не знаю, что ему сказали: пообещали ли выплатить командировочные в двойном размере или повысить оклад, или предложили еще что-то такое, отчего он не смог отказаться, – так или иначе, но на следующий день он был в аэропорту.

После звонка в городскую администрацию мы с Ленкой пошли в центр поселка. Нужно было купить все необходимое для похорон. Венки и искусственные цветы мы выбирали довольно придирчиво. Ленка рассматривала разноцветные горы пластиковых цветов, отбирала из них наиболее пушистые и яркие. «Вот эти тюльпаны маме понравятся. И вот лилии тоже. Мама же любила лилии. Ромашки тоже надо. А вот этот венок какой красивый. Таня, посмотри, маме точно понравится…» – Горестно приговаривала она, разрывая мне сердце.

Проходя мимо цветочного магазина, я попросила Ленку подождать, и зашла внутрь. Там приметила розы и попросила продавщицу завернуть мне двенадцать роз. Продавщица сказала, что лучше взять одиннадцать, но я настояла на двенадцати. Мама любила цветы, но в деревне никогда не было роз.

Следующим днем, мы, наконец, вылетели в груженном под завязку самолете. Хандаров, Дыбенко, еще один в форме, фамилия которого мне неизвестна, патологоанатом – все мужчины стояли, держась за ящики с продуктами. Я, Лена, наша двоюродная сестра Наташа, которая накануне утром приехала из Читы, и медсестра жались друг другу на трех свободных сидениях в хвосте самолета.

Через сорок пять минут в маленькое окно иллюминатора я увидела деревню. Замелькали домики, прямоугольные дворы, извилистый Витим. В аэропорту на взлетной полосе гуляли две коровы. Самолет сделал еще круг, пока кто-то внизу прогонял коров за территорию. Наконец, приземлились.

Вышли из самолета. Местные мужики шустро разгрузили самолет и также вытащили наши с Ленкой сумки, ящик, венки. К нам подошел деревенский парень Миша Доржиев. По очереди обнял нас с Ленкой, выразил соболезнования и сказал, что отвезет нас домой.

Когда мы вошли во двор родительского дома у меня сработал рефлекс, выработанный за десятки лет. В голове пронеслась мысль: «Мама, наверное, что – то вкусненькое приготовила». И потом, в течение всего дня, готовясь к похоронам и решая самые разные вопросы, люди спрашивали: – «Хватит ли картошки на пюре или начистить еще? Сколько столов расставить в зале на поминки? А где у вас тут сито? Хватит ли водки на столы? Что там с могилой, готова ли?» И всякий раз стремительный ответ рвался наружу: «Почему у меня спрашиваете? Откуда я знаю! Спросите у мамы – она хозяйка этого дома!». Но вовремя осекалась. И каждый раз словно выныривала в реальность – мамы больше нет! И каждый раз волна боли накрывала грудь. Я чувствовала себя в этот момент, словно раздетой, не защищенной, маленькой и бессильной. Это был мучительный квест, который устроила для меня моя психика.

По приезду домой, увидев Светку на крыльце, я ужаснулась. Ее лицо стало, словно безжизненная серая маска. Она бросилась к нам и, обнимая, зашептала так, чтобы никто не слышал:

«Слава богу, что вы приехали! Наконец – то! Я чуть с ума не сошла…» На крыльце показались отец, тетя Тоня, дядя Толя. Отец подошел к нам, обнял нас по очереди. В глазах застыли слезы, седая голова дрожала. Худой и согбенный он казался ребенком. Тетя Тоня упала на руки дочери Наташке и тихонько заплакала. Глаза дяди Толи бессмысленно лупились на нас – выпил, причем изрядно. Да и отец, по-моему, тоже не трезв.

И вдруг я настолько четко ощутила, что мамы больше нет. Словно все эти дни мы играли в какую-то игру, проходили какое-то странное испытание, после которого обязательно нам должны были сказать: «Молодцы! Вот ваша мама – живая и здоровая! Вот ваш приз!». И мама бы вышла к нам, обняла бы нас. Но никто не сказал, что это была всего лишь игра. Никто не разуверил.

Я вошла в дом, прошла по комнатам и легла на кровать в своей спальне. У меня было ощущение, что мой мозг перетянула невидимая нить, которая могла порваться в любую секунду, и тогда бы я сошла с ума.

Я лежала, накрывшись покрывалом и стараясь не шевелиться, потому что нить настолько сильно перетянула мой мозг, что могла порваться от любого неосторожного движения.

На беленной известью стене я изучала расшитый Светкой кумалан*. Волк на этом кумалане, наполовину из бисера и наполовину из меха, взирал на меня со стены с укором, словно говоря: «Чего лежишь? Иди, чаем пои людей: проголодались, поди, после работы!».

«Не могу, – посылала я мысленные сигналы волку: – у меня в голове нерв натянулся, боюсь, если встану – порвется». Я показала рукой волку как нить перетянула мне мозг.

«Хм, – хмыкнул бездушный волк, – все равно вставай, надо гроб готовить, тело омывать, одевать. А ты разлеглась тут, что люди подумают?»

Я показала ему язык: «Какое мне теперь дело, что люди подумают? Пусть что хотят, то и думают». Волк, не мигая, таращился на меня и я, чтобы не видеть его, закрыла глаза.

Не знаю, сколько я так пролежала, но очнулась только, когда на кровать села тетя Тоня, положила мне на плечо руку и заговорила:

– Ты че, моя-то, совсем белая стала! Ни-че, ни-че. Все закончилось. Все сделали. Сказали, что вроде, как инсульт случился.

– Инсульт?

–Ага, – кивнула тетка, – Ну этот, эксперт сказал, что это предварительно… А экспертиза будет через неделю готова, там точно скажут…

Теткина тяжелая рука лежала на моем плече, а я мысленно повторяла: «Только без резких движений. Только не дерни меня, а то нитка порвется».

– Бедненькая моя-то, ну куда ее черт понес? Зачем она туда пошла? Почему одна-то оказалась? Ни-че не понимаю… Ну что теперь поделать. Главное, что нашли хоть. Теперь похоронить по-человечески можно… – рассуждала вслух тетка.

***

«Главное-нашли».

***

Я скосила на нее глаза. Она смотрела сквозь стену, словно хотела увидеть что-то такое, что могло бы дать ответы на все ее вопросы и быстрым движением руки смахивала навернувшиеся слезы. На ее сером, отливающем желтизной лице лежала печать скорби.

– Тетя Тоня, а можно я потом у вас в бане помоюсь?..

Тетя Тоня все же подняла меня с кровати, объяснив, что нужно готовиться к похоронам. Я осторожно встала, с опаской потрогала голову и вышла на кухню. Тетка ушла к остальным, а я взглянула на свое отражение в зеркале стенного шкафа и с трудом узнала себя. Не то, чтобы я сильно изменилась, но что-то было не так, словно из отражения на меня смотрела другая девушка. Глаза мои, хоть и ввалились немного и болезненно блестят. Мой маленький нос, который мама любила резко тронуть пальцем при этом сказать: «Пи-и-п». Сильно заострились скулы, губы запеклись. Вроде бы все это мое, но… Лицо, в целом, чужое. Я подошла к умывальнику и ополоснулась холодной водой. Затем вытерлась и снова взглянула в зеркало. Не-а, все равно не я. Повесив синее полотенце, «не я» вышла в двор и сразу же вернулась в дом. В шоковом состоянии видимо все позабыли о том, что надо занавесить зеркало. Я порылась в бельевом шкафу, не обнаружив ничего черного, я взяла какую-то светлую простыню и накинула на зеркало.

Везде были люди – в избе, в доме, на улице. Постоянно кто-то что-то спрашивал, что-то требовали посмотреть, решить. К концу дня я чувствовала себя механическим роботом, который двигался только потому, что надо двигаться – заведено программой. В какой-то момент я без сил опустилась на крыльцо дома и посмотрела вокруг.

Отец, как призрак, бродил по двору, уронив лохматую седую голову на грудь. У бани сидели соседка – бабка Гэрэлма, тетя Тоня и дядя Толя. Рядом стояли и курили еще две деревенские женщины, помогающие нам с подготовкой к похоронам. Тетя Тоня походила на маленького воробушка рядом с грузной Гэрэлмой. Я смотрела на тетку, дядьку и отца и внутри меня поднималась волна злости на них. Почему они вообще все здесь на этом маленьком клочке земли? Видели ли вообще что-то другое, кроме этой опустевшей деревни, окруженной дремучими лесами? Вот и мама, лежит сейчас там, в гробу, и ничего она в жизни по-настоящему хорошего-то и не видела. Прожила всю жизнь здесь, здесь и умерла. Так темно мне стало от этих мыслей. Грудь обожгло острой жалостью к ней и заодно к этим разнесчастным убеленным сединой людям, походившим своим растерянным видом на детей.

Взгляд отца бесцельно «полз» по редким травинкам, маленьким щепочкам на земле, скользил по ровно уложенной поленнице, забору, грядкам, на которых торчала кудряво ботва моркови, красноватые стебли свеклы, неуклюже развалившаяся капуста. На глаза ему попались клумбы с высаженными мамой ирисами, пионами и лилиями. Отец наклонился к клумбе и потрогал землю. Сухая. Тут же он заприметил жестяную лейку, которой мама поливала грядки. Взял ее и пошел к бочке. Наполнив до краев лейку, он принялся поливать цветы. Светка из избушки увидела его, подошла и хотела забрать лейку:

– Папа, давай я сама полью.

Отец не отдал:

– Нет. Их надо осторожно поливать, чтобы стебли не сломались. Мамуля их аккуратно поливала. Я видел, как она поливает, ты не видела.

Светка предложила нам с Ленкой сходить на Известку за маминой курткой: – «Пойдемте, проветримся хоть немного, не могу уже тут…».

Мы вышли на улицу. Возле бани бабка Гэрэлма что-то рассказывала, тряся седой головой. Тетя Тоня, сгорбившись, поминутно вытирала слезы. Дядя Толя смотрел в землю, сосредоточенно ковыряя в зубах щепочкой.

«…Отец мне рассказывал, – булькающим голосом говорила Гэрэлма: – раньше эвенки всегда обряды проводили. Шаманы ваши сильные были раньше. Сейчас-то все уже, никого из старожилов не осталось. Никто старину не блюдет… Брызгать надо. Духов своих «подкармливать» надо. Тогда помогать будут, беречь… Куда денешься? Раз так заведено… А Настя-то чувствовала поди… Чувствовала смерть свою, вот и потянула ее, поди, к своим… Маленько не дошла… Предки-то ваши в Борто раньше кочевали. Она, поди, к ним и ушла…»

Мы с сестрами переглянулись и двинули на задний двор, чтобы сократить путь и не идти через всю улицу.

– Вы куда? – крикнула вдогонку тетя Тоня. Я махнула рукой в сторону леса:

– На Известку, мамину куртку заберем. Мы не на долго.

Отойдя на приличное расстояние, я повернулась к сестрам:

– Вы согласны с Гэрэлмой? Что «мама к предкам своим пошла»? – процитировала я женщину. Светка хмыкнула.

– Не знаю. Отец мне рассказал, что перед тем, как маму нашли, ему приснился сон, будто ее с собой забрали древние эвенки. Он, поди, и Гэрэлме рассказал.

Я перелезла через жердяной забор и подождала девчонок.

– Знаете, я когда к шаману ходила. Помните, я рассказывала? Ну так вот: он увидел на берегу реки какую-то бабку с трубкой и сказал, что это наша шаманка из прошлого знак подает. И я почему-то сразу подумала, что это берег Витима.

– Ну правильно. Маму же за Витимом нашли…– Светка повернулась ко мне и испытующе посмотрела в глаза: – Может, и правда, есть эти духи предков? Не зря же эта бабка с трубкой явилась, правильно?

Светка помолчала, что-то обдумывая, затем сказала:

–Знаете, когда мы последний раз были на Щеках, мама призналась, что шаман предрек ей, что-то кто-то в нашем семействе должен будет принять дар.

Светка поведала нам о мамином рассказе, и едва дослушав ее, Ленка выдала:

– Если мама умерла, значит, кто-то из нас, получается? Я не могу, я христианка.

Заявление сестры рассмешило меня:

–Как ты быстро открестилась! А вдруг духи именно тебя и выберут?

Светка, перепрыгивая с кочки на кочку и, вдруг поскользнулась на мокрой траве и чуть не завалилась в лужу. Ленка подхватила ее. Светка выпрямилась и заявила, глядя на меня:

–Мама сказала, что я могу стать шаманкой. На Мертвом ауле я видела ребенка. Того… Гроб которого в лесу висит. Помните? Я его увидела и поняла, что… Что могу "их" видеть. Но я не уверена, хочу ли этого.

Я тронула сестру за плечо.

– Когда все закончится, пройдет сорок дней, мы поедем в город и я отведу тебя к тому шаману, к которому я ходила. Спросим у него насчет этого, послушаем, что он скажет. Обычно, они говорят, когда видят, что у человека есть… Предрасположенность.

Светка открыла было рот, чтобы что-то сказать, но осеклась – по Ленкиному лицу текли слезы. Очевидно, вспомнив о нашем положении и для чего, собственно говоря, мы все и собрались, она сказала:

– Я вообще считаю, что нас всех бог наказал.

– В каком это смысле бог наказал? За что? – испугалась Светка.

– Ну… – Ленка замялась, сомневаясь, делиться ли своими мыслями.

– Ну говори, почему ты так решила?

– Мне кажется, бог специально спрятал маму, чтоб мы ее искали. Потому что наказал нас за то, что мы ее бросили.

Я опешила:

– Как бросили-то? Мы ее не бросали!

– Не то, чтобы бросили, – поправилась Ленка и дрожащим голосом сказала: – а то, что она одна осталась и, наверное, почувствовала себя ненужной и… Умерла.

– Нет, ты не права! – горячо возразила Светка. – Почему ты так говоришь? Мы не бросали ее. Ты понимаешь, что тебе учиться надо, Тане работать где-то надо! Нам всем как-то жить надо. Мама все понимала, почему она должна себя чувствовать ненужной? Она, наоборот говорила, что ей хорошо становится от мысли, что мы все чем-то занимаемся, живем самостоятельно!..

Ленка нервно вытерла слезы.

– Ну вот потому и умерла, что все отдельно живут и самостоятельно!

– Да прекрати ты! Это не так! – закричала я.

Я остановилась, почувствовав, как нить в моей голове снова начала натягиваться. Осторожно потрогала голову. Ленка, не осознавая, била в сердце. Заставляла просыпаться ползающее в нем чувство вины. Все эти дни я думала о том, что можно было бы всего избежать того, чтобы мама потерялась, можно было бы предотвратить трагедию, если бы кто-то из нас был бы рядом с мамой. И то, что Ленка озвучивала мои мысли, меня разозлило:

– Мама умерла, потому что… Ну так случилось! Понимаешь? Она страдала давлением и… Ты говоришь – бог нас наказал!

Со злости я пнула засохший комок грязи. Я думала от удара этот комок отлетит на три метра, но он размазался кашей на моем резиновом сапоге. Тьфу, ты! Пришлось лезть в лужу, чтоб ополоснуть обувь. Ленка села на корточки и закрыла лицо руками, а Светка, наблюдавшая, как я полощу сапог, презрительно сказала:

– Бог наказал – ага. Не бог это вовсе, а чинуши, которым насрать на эту деревню и на всех людей, кто тут живет. Если бы дали вертолет, то ее нашли бы на второй день и не было бы всего этого ужаса.

Я вышла на сухое место, осмотрелась. Справа слушала наш диалог Цыганка, тихая в своей предосенней красоте. Слева за перелеском виднелись маленькие, полу-осевшие дома деревни, впереди за лесом журчал водами Витим. До Известки осталось совсем немного.

– Не надо так думать, Лена. И ты себя не должна винить в том, что произошло. Вставай!

Я помогла сестренке подняться и обняла ее. Та по-детски швыркала носом и кивала, немного успокоившись. Мы со Светкой взяли ее под руки с двух сторон и пошли по дороге.

– Правильно Света сказала, что нам всем надо как-то строить свою жизнь. Мы не можем всю жизнь прожить рядом со своими родителями. У мамы с отцом своя жизнь… Была. С отцом теперь, правда, не знаю, что делать…

Еще издалека я приметила сиреневую мамину ветровку, висящую на дереве. Я подошла, сняла ее и надела на себя. Огладила ткань на ней и поглядела на подвернутые рукава – мама подвернула. Она всегда, как надевала куртку, подворачивала рукава, чтобы они не мешали ей в хозяйстве поливать огород, например, или растапливать печку в сенях избушки.

Светка развела руками:

– Так, а что с ним делать? Ничего ты с ним не сделаешь. С собой что ли заберете? Он как жил здесь, так и будет жить. Никуда он теперь из тайги своей любимой не вылезет.

Это правда. Отец уже долгое время не выезжал из деревни, а про город всегда говорил: «Каменные джунгли». Даже, когда вопрос касался его здоровья, он наотрез отказывался ехать на обследование в районный центр.

Завернувшись в куртку, я почувствовала себя словно в защитном коконе и потихоньку успокаивалась. Нить в голове словно ослабла. В сердце хлынула горячая волна боли, точившая сердце с того момента, как я получила известие о смерти мамы. И в этой маминой куртке моя боль стала особенно острой и в то же время, вот странно, теплой и даже родной. Мне хотелось раствориться в ней, настрадаться и ни о чем больше не думать, как о ней.

Некоторое время мы шли молча. Когда дошли до деревни, Светка призналась:

– Я боялась, что мы ее не найдем. Молилась всем богам: «Отдайте нам ее. Если мертвая, отдайте, чтобы похоронить по-человечески», значит, все равно нас слышат и отдали маму.

Ленка кивнула, соглашаясь с сестрой:

– Да, слава богу, что нашли, а то так можно с ума сойти…

Мы задержались возле жердяного двора. Деревню обступал лес и отрезали от всего мира две прибывшие от дождей реки. Казалось, что дальше нее заглянуть невозможно, и даже невозможно представить, что сейчас делается на огромной земле. Нас сомкнуло тут цепью гор, как пленников и узников.

Черной безлунной ночью в избе светились оба окна, там деревенские женщины рубили салаты на поминки, болтали, то вспоминая чьи-то похороны, то свадьбы. В сенях возле печки сидели мужики, те, кто копал могилу и участвовал в транспортировке тела. Там же был отец, дядя Толя и Сема. Мужики доставали бутылку из буфета, разливали в рюмки и прятали бутылку обратно; пили, разговаривали. А в доме в гробу лежала мама. Я не пошла к ней. Наотрез отказалась видеть ее мертвое лицо. Зная о своей хорошей зрительной памяти, я не хотела запоминать его мертвым.

Студень из слез сидел в груди и мучил меня. Почему я за все эти дни так и не смогла заплакать? Может быть, если бы поплакала, мне бы тогда стало легче? Я бродила по двору, не зная, куда приткнуться, где найти уголок, где никто бы меня не потревожил, куда бы я отнесла свое горе.

С этой целью я пошла на задний двор и за избой услышала собачий скул. Берта с Каштанкой. Их завязали на заднем дворе, чтобы, не дай бог, не накинулись на людей. Я подошла к ним, слыша в темноте, как они зашевелились, почувствовав меня. Нащупала теплую собачью холку. Крупная. Это Берта. Затем рядом вторую – поуже, Каштанкину. Села между ними на землю и обняла собак. Горячо и шершаво, как скребком, собаки стали вылизывать мои руки и щеки.

Тихонько поскуливая, они жались ко мне. И тут что – то произошло. Студень из невыплаканных слез вздрогнул, как от взрыва, и разлился по всей груди, больно ударил в горло, защипал глаза. И слезы, наконец, потекли. Сначала я поскуливала как собака, затем завыла как волк. Берта и Каштанка начали мне тихонько подвывать, а затем завыли во весь свой собачий голос. Мы сидели втроем в кромешной тьме и выли от горя в безлунное небо. Выли так, что мужики скорбно замолчали в сенях, а женщины в избе, как потом мне рассказали, принялись испуганно перекрещиваться. Выли так, что сначала на соседнем дворе завыла соседская собака, а затем и другие собаки на нашей улице подхватили этот вой, этот древний плач тоски и отчаяния, который понятен и человеку, и животному. Потом на задний двор прибежали отец, Светка и Ленка и от страха принялись тормошить меня и куда – то тянуть…

Хоронили маму на следующий день. Гроб вынесли во двор и поставили на стулья. Лицо покойницы предупредительно скрыли белой вуалью. Мы подошли по очереди к гробу и, положив руки на саван, на мамины ноги в туфлях, прощались. Ленка тихонько подвывала, Светка гладила сестру по плечу. Тетя Тоня подошла к гробу и, гладя рукой саван, приговаривала ласковым голосом, словно успокаивая покойницу: «Бедненькая моя-то… Ну ничего, рядом с отцом тебя положим и с сыночком моим… Не одна там будешь лежать». Подходили сельчане. Со скорбными лицами они прикасались к ступням мамы и отходили. Отец стоял у изголовья и весь дрожал, силясь удержать слезы.

После прощания, гроб закрыли крышкой и погрузили в кузов ЗИЛа. Мы расселись вокруг него и всю дорогу держались за красную крышку. Ехали вкруг деревни, так как после дождей наша улица была затоплена, и мы опасались застрять в какой-нибудь луже. Но так лучше: я думала о том, что мама последний раз может «посмотреть» на деревню, где прожила всю жизнь.

Мы медленно двигались по неровной дороге, а я смотрела на поля за деревней, за застывшие вдалеке леса, на жмущиеся друг ко другу волнистые горы. Я почти физически ощущала, что душа мамы стояла за моим плечом и смотрела на все это вместе со мной. И ее печальная любовь к этому унылому пейзажу, к этим низеньким соснам и лиственницам, к вековым тополям за Витимом и маленьким березкам на горе Цыганке, теплом ложилась на мои плечи, проходила через сердце и омывала душу. Я чувствовала, как она прощается со своей землей…

На следующий день мы пошли на кладбище, навестить ее. Тихий кладбищенский лес бережно охраняет сон навсегда усопших, смотрит на пришедших живых и иногда в ветвях его деревьев, зашумит ветер, словно это сам лес предупреждает: «Тише тут…». Солнце падает на черные плиты, на деревянные кресты, на фотографии, лица на которых навсегда застыли в счастливой улыбке.

Мы шли по узкой дорожке деревенского кладбища. Я и мой отец Дмитрий впереди. Позади мои младшие сестра Света и Лена, еще дальше дядя Толя, тетя Тоня и их дочь Наташа.

Мамина могила в конце кладбища. Мне кажется, что это удачное место – никто ее там не потревожит. Тихо и спокойно ей там лежать. Еще издалека я приметила зеленые венки с черными лентами поперек, искусственные цветочки, прикрывающие черную, еще свежую землю. И вот что – то там алеет на середине холма, горит ярко и насыщенно, словно костер, выделяясь среди неживых цветов. Мы с отцом первые подошли к могиле. У отца тут же начали слезиться глаза, седая всклокоченная голова мелко задрожала. Я взяла его под руку.

– Ты погляди – ка!.. – Тихо воскликнул он. Подошли Света и Лена и тоже ахнули.

– Ничего себе!

– Какая красота!

Я смотрела на могилку матери и улыбалась. На холме могилы за ночь расцвели двенадцать роз. На похоронах, я бережно высадила их во влажную почву, бутоны были продолговатыми, тесно сплетенными у сердцевин и, мне казалось, что без воды они погибнут. Но спустя сутки бутоны раскрыли свои лепестки богато и щедро, и закрыли своей темно-алой беззастенчивой красотой могильную землю. Я подошла ближе к памятнику и, сев на корточки, прикоснулась рукой к влажным лепесточкам. Невероятно, не единой червоточинки, не единого пятнышка на этих цветах.

– Понра – а – вились ей цветочки, понра – а – вились, – печально и радостно протянула тетя Тоня. Глаза ее были красными от слез, а на лице лежала светлая тень примирения. Наташа обняла ее за плечи. Света и Лена встали рядом с отцом, а дядя Толя прислонился плечом к дереву и задумчиво смотрел на могилку.

И всем нам, я это чувствовала, стало утешением это маленькое событие, эти двенадцать прекрасных роз, расцветших на земле, принадлежащей мертвым. Они словно говорили, что все течет и все меняется, все имеет начало и все имеет свой конец, и только одно важно сейчас – мир жив несмотря ни на что и жизнь несмотря ни на что идет дальше.