13 октября

Где-то в Питере

Окурок прочертил оранжевую полосу в густых предрассветных сумерках и совершенно неизящно плюхнулся в лужу. Из окна на втором этаже Марта видела, как тонкий фильтр, нахлебавшись дождевой воды, начал разбухать, расползаться – и вот уже ничего не осталось от казавшегося ей совершенным момента: длинная сигарета в ухоженных наманикюренных пальцах, чашка с наикрепчайшим, до боли в сердце, кофе и одинокое солнце где-то за плотными облаками. Смешно, но на падающие в темноту окурки Марта загадывала желания. Это были будто ее личные звезды, спускающиеся с ее личных небес яркими огоньками. Не повезло ей увидеть настоящую падающую звезду, а очень хотелось. Есть в этом что-то детское. Волшебное.

Ну какие звезды? Окстись. Впереди сумрачный день, к финалу которого твоя голова будет взрываться от телефонных звонков, окриков "Левее. Повернись. Головку чуть выше, еще чуть-чуть, так, вот так… Улыбаемся", от запахов и звуков, от липких чужих взглядов и…

Ну вот, началось. Телефон на подоконнике угрожающе завибрировал. На экране высветилось вечно довольное лицо – Артурчик, кто же еще может звонить ей в такое время.

– Вообще-то еще шесть утра и вообще-то я просила выходной, – вместо приветствия буркнула Марта.

– Вообще-то, дорогая, у тебя съемки через 40 минут, – затараторил Артурчик, – а ты наверняка еще в халате и пялишься в окно. Машина выезжает через десять минут, будь готова.

– Я себя паршиво чувствую, – Марта вдруг поняла, что не хочет ни выходить из дома, ни ехать через весь Питер черт знает куда, ни изображать радость, которая мотивирует условную даму средних лет на покупку условной шубы, небрежно наброшенной на плечи условной Марты и почему-то позиционируемой как величайшее благо. Нет, шуба – это, конечно, приятно, но… – Можем сдвинуть съемки на завтра?

– Ты совсем там сдурела? – заверещал Артурчик. Когда он злился или нервничал, в его голосе прорезались неприятные визгливые нотки, разрушающие брутальный образ, которого он так тщательно придерживался. – Какое завтра? Меховой салон уже загрузил свои шубейки, там штук тринадцать. Вы с Таней работаете в паре. Начинаем в семь утра, надо поймать свет.

– Да там ливень собирается, – слабо сопротивлялась Марта. – Мы в этих шубах будем как драные кошки, под дождем-то…

– Хватит, – взвизгнул Артурчик, – вечно с тобой одни проблемы. Думаешь, незаменимая, что ли? Через десять минут у подъезда. Вопрос закрыт.

Марта вздрогнула, представив, как он отшвырнул айфон. Конечно же, куда-то в район дивана или кресла, потому что упаси боже. Айфон – наше все. Странно, что она умудрилась прожить с этим человеком почти полтора года. Он выдернул ее из крохотной съемной комнатушки на Васильевском острове, где она, впрочем, была себе хозяйкой, и из симпатичной кофейни, куда она устроилась официанткой сразу после переезда в Питер. Новая жизнь ошарашила, выбила почву из-под ног – Артур привез Марту в роскошную “двушку” в центре: панорамные окна, огромная круглая кровать, много свободного пространства, интерьер в холодных стальных оттенках – брутальный хай-тек. У нее, пару месяцев как выбравшейся из унылой провинции, где трехкомнатная “хрущевка” считалась пределом мечтаний, было ощущение, что она попала в сказку. Артурчик выполнял роль принца, правда, довольно быстро провалился.

– Ты не Мария, ты – Марта, – сказал он в первый же вечер, когда она, растерянная, с влажными после душа волосами, присела на краешек кровати, сжавшись в пружину и лихорадочно соображая, что же она делает здесь, с незнакомым, по сути, мужчиной, который пообещал сделать ее звездой. – Тебе сказочно повезло, милая. Тебя ждут миллионные контракты, обложки журналов, слава, деньги. Благодари бога, что я заглянул в то захудалое кафе, благодари бога…

И она благодарила. И бог виделся ей похожим на Артурчика – коренастый, смуглый, с жесткими, чуть вьющимися темными волосами и пронзительными голубыми глазами, стремительный и импульсивный, вспыхивающий то идеями, то гневом на ровном месте. И ей казалось, что каждый миг рядом с ним, ее личным богом, наполнен сакральными смыслами и что так будет всегда. Но в какой-то момент – когда Мария, русоволосая угловатая девочка из маленького города, окончательно отступила в тень – сердце Марты защемило от тоски. В зеркалах она теперь видела кого угодно, только не себя. “Сделаем реснички, – распоряжался Артурчик, – губы… Нет, губы не надо. С твоим носом как раз такие, тонкие, резкие, идеально сочетаются. Брови мне не нравятся, но ничего, придумаем, как это исправить. А вот волосы… Волосы будем стричь”.

Спустя полтора года – в день, когда Марта поспешно скидывала вещи в сумку, параллельно вызывая такси – Артурчик припомнил ей все до рубля, потешно потрясая какими-то майками, блузками, которые, как теперь она понимает, переходили “по наследству” от одной пассии к другой. Очень удобно, когда крутишься в модельном бизнесе: все девушки – как на подбор, сплошные S-ки. Кстати, одну из тех блузок, которая врезалась в память – слишком уж мельтешила перед глазами своими ляпистыми, кислотных оттенков разводами, она совсем недавно увидела на новенькой девочке. Лера вроде бы. “Чего ты ржешь?” – осклабился Артурчик, проходя мимо. И как-то сразу сник. Понял.

Марта прокручивала в памяти свое перерождение, машинально расчесывая волосы перед мутным зеркалом. В этом сезоне она носила короткий боб густого шоколадного цвета, который делал ее голубые глаза почти прозрачными – как спокойная вода затерянного в диких лесах озера. Прядки послушно следовали за расческой, укладываясь в гладкую, будто из прошлого века прическу. Марта каждый раз удивлялась своему отражению – кто эта женщина? Высокая, худая, с резкими, совершенно лишенными женственной плавности и певучести движениями, склонная к неврозам и беспричинным слезам в самый неподходящий момент. В своем воображении она видела себя другой – тонкой, летящей, в шелках и шифоне, томной и сумрачной, полной недосказанности, появляющейся из ниоткуда и уходящей в никуда. Но зеркала в примерочных и витрины магазинов, где порой она случайно натыкалась взглядом на саму себя, были беспощадны, являя ей не зефирную фею, а молодую женщину "оригинальной" внешности на грани срыва.

– О, какой интересный экземпляр, – отреагировала на нее визажист Катрин при первой встрече, – на таком невзрачном личике можно нарисовать все, что угодно.

И рисовала ведь. То диву из семидесятых, так густо наклеивая разрозненные на пучки ресницы, что Марте трудно было открыть глаза. То бледную русалку, больше похожую на мертвяка с лихорадочно алеющими на бесцветном лице губами. То безбашенную оторву, застрявшую на рубеже девяностых. Интересно, что она придумает для тринадцати шуб?

– Тринадцать шуб, – прыснула со смеху Марта, и отражение в зеркале неловко дернулось, словно готово было рассыпаться мелкими бусинами, – это же надо такое придумать. Тринадцать шуб, тринадцатое октября… Черт, у меня же тринадцатого день рождения, в апреле, правда. Надо у Тани спросить, вдруг у нее тоже? Похоже, эта хозяйка мехового салона чокнутая совсем…

Марта поежилась, будто от холода и, в последний раз взглянув на себя в зеркало, вышла из ванной. Надо было торопиться, иначе Артурчик устроит очную истерику, а это в день, преисполненный числа тринадцать, явно будет чересчур. Она натянула серые джинсы, объемный черный свитер, в широкой горловине которого угадывался самый простой хлопковый топ, бросила в спортивную сумку пару купальников – мало ли что придет в голову их “гениальному” режиссеру – и вышла из квартиры, прихватив с вешалки в прихожей кожаную косуху. Уже поворачивая ключ в замке, спохватилась – на ногах все еще были плюшевые тапочки. Вернулась, надела кроссовки и с нежной грустью поставила тапки на полку для обуви – как бы ей хотелось быть ими и никуда, никуда не спешить, шаркать себе из комнаты на кухню и обратно, тусоваться возле дышащей уже теплом центрального отопления батареи. Глянула в зеркало – так принято, когда что-то забываешь и возвращаешься. "Ну пока, – кивнуло ей отражение, – до вечера". Закрыв за собой дверь, Марта легко сбежала по ступеням – эхо ее шагов отражалось от сонных стен, откуда-то лились кофейные ароматы, на первом этаже за одной из дверей слышалось шкворчание яичницы на сковороде, и уставший уже с утра женский голос раздавал указания: "Дима, чистить зубы! Доченька, ты потом, пока расчеши волосы…" Обычная жизнь, предсказуемая, понятная, как яйцо для омлета – никаких тебе тринадцати шуб…

Марта вынырнула из подъезда под унылый октябрьский дождь. Хотя и дождем-то эту морось не назовешь, так, ерунда. И только собралась прикурить сигарету, во двор въехал старенький, но добротный "Мерседес". Сегодня ее забирал Вадим, мрачный увалень, из которого двух слов не вытянешь.

– Куда едем? – она плюхнулась на заднее сиденье и с удовольствием откинулась на спинку пассажирского кресла. Понимание маршрута позволило бы Марте прикинуть, сколько времени у нее есть, чтобы подремать или просто посидеть с закрытыми глазами, представляя совсем другую жизнь, которой у нее, кажется, так и не случится.

– Сейчас за Таней, потом позвоним Артуру – он сориентирует, – буркнул Вадим. И вдруг совершенно неожиданно добавил. – Минут тридцать у тебя точно есть. Музыку включить?

Марта улыбнулась про себя и вежливо отказалась. Лучшая музыка для нее – тишина. Если бы еще можно было бы убавить громкость у шуршания шин…

"Мерседес" плыл в утреннем тумане сонных улиц. Марта сквозь дрему следила за мельтешением жизни по ту сторону чуть сбрызнутого дождем стекла: вот в темноте подворотни подмигнула вывеска какого-то магазинчика; вот девушка в светлом пальто открывает дверь в кафе, щелкает выключателями внутри, и Марта еще успевает заметить, как окна наполняются дрожащим светом; вот крупный мужчина в ярком ветряке ведет на поводке дурашливого щенка. В рождении дня было еще столько очарования, что на секунду хотелось поверить – будущность обнимает тебя всеми своими крылами, готовит фейерверки радости и капнет в утренний кофе чайную ложку любви вместо коньяка. Но нет, ничего не будет. Марта слишком хорошо знала цену расслабленности и доверия – только дай себе слабину, только откройся, считай, таймер запущен. И в момент, когда нули определят точку “икс”, ты будешь выброшен на обочину красивой, полной возможностей жизни. За ненадобностью. И потому что обязательно найдется кто-то наглее тебя.

– Деточка, ты запомни простую вещь, – наставлял ее в первые недели работы в агентстве Артурчик, – или ты, или тебя. Так устроен этот мир, не до сантиментов и благородства. Надо будет уроду дифирамбы петь – ты будешь. Даже если наизнанку выворачивает от омерзения. А знаешь почему? Ну, ну спроси – почему? – он кайфовал от своего менторского тона и безупречно отрепетированного выражения лица – уставшая, пресыщенная мудрость.

– Почему? – доверчиво лепетала Мария, которая еще не привыкла к тому, что-то Марта.

– Потому что деньги он тебе платит. Или за тебя платит, – поправил сам себя Артурчик, – и пока есть у него такой фетиш – незнакомые девки, которые снуют туда-сюда по прямой в тряпках из последних коллекций, он будет платить. А ты – делать то, что скажут. Если не сделаешь ты – сделает другая, а ты – адью, до скорого! Уяснила?

Марта уяснила. Что выгоднее быть стервой и, едва закрепившись на новой работе, начала набивать себе цену: устраивала истерики, выкручивала Артурчику руки, пока он не наигрался с новой куклой и готов был выполнять все ее капризы. Интуитивное решение стать "звездой", пусть и мелкого пошиба, спасло ее, когда она, смачно хлопнув дверью, ушла от продюсера, но осталась в бизнесе. Уже не ноликом, а самостоятельной единицей.

"Мерседес" замедлил ход и нырнул в темную арку. У крайнего подъезда нетерпеливо переминалась с ноги на ногу Таня, ее сегодняшняя напарница по съемкам.

– Всем привет! – вместе с девушкой в салон машины ввалилось беспричинное веселье. – Ну я и замерзла вас ждать. Может, кофе где-то по пути купим?

– А ты в курсе, что сегодня у нас шубный день? – с заднего сиденья подала голос Марта. – Не знаю, в чем там концепция съемок, но на всякий случай взяла купальники…

– Ты что, серьезно? – Таня задохнулась от возмущения. – Съемки будут уличные? Это же издевательство, такая холодина…

– Клиент всегда прав, – попытался пошутить водитель и осекся под гневными взглядами девушек.

– Рули давай, – скомандовала Марта. – Артуру уже позвонил?

Вадим, тяжело вздыхая, припарковался во дворе. "Я не умею ехать и разговаривать одновременно", – пояснил он пассажиркам и выудил из нагрудного кармана куртки смартфон.

– Алле… Да, забрал. Да… – о чем они разговаривают с Артуром по односложным ответам водителя понять было невозможно. – Нормально все. Сперва Марту, теперь Таню подхватили. Ехать нам куда? Куда?!

Марта чувствовала, что более идиотских съемок у нее еще не было. Интонации Вадима красноречиво свидетельствовали в пользу этого. Ей уже не хотелось знать, что придумал Артурчик, считавший себя королем креатива, а на деле…

– Девчонки, едем в “Порт Севкабель”, – подытожил Вадим, погружаясь на водительское кресло и поворачивая ключ зажигания в замке. – Финский залив – это неплохо, конечно… Да и место модное.

Собственно, ничего другого от Артурчика Марта и не ожидала. Лофты, виды, шубы опять же – надо держать марку. Таня закатила глаза: “Там же наверняка адский ветер с залива. Кто будет мне потом больничный оплачивать?”. “Мерседес” тихонько дернулся, нехотя набирая скорость. “Маршрут построен, – приятным женским голосом обрадовал навигатор. – Время в пути – восемнадцать минут”. Марта уставилась в окно. На Финский залив она не приезжала уже много месяцев. Именно с него началось ее знакомство с Питером три года назад, когда она, наивная и целиком сделанная из восторгов, никак не могла наполниться свежим, чуть солоноватым ветром, жадно впитывая его каждой своей клеточкой, но все равно было мало. Город быстро стал обыденностью, когда перестаешь с придыханием смотреть на величественный Исаакиевский собор, от которого волнами расходится ощущаемое почти физически спокойствие; когда не замираешь завороженно посреди Невского проспекта, поймав отражение закатного солнца в витринах; когда ныряешь во двор-колодец и уже не задираешь голову, чтобы увидеть небо. Все, магия ушла – ты становишься обычным винтиком в гигантском механизме города-миллионника, и вопрос только в том, удастся ли продвинуться в шестеренки. Вроде бы винтики тоже важны, но быть шестеренкой как-то престижнее, что ли.

– А в чем идея съемок, Артур не рассказывал еще? – беспардонно влезла в ее мысли Таня. И сразу начала жутко раздражать Марту.

– Мне как-то вообще все равно…

– Ну как же? А вжиться в образ, настроиться? Иначе фотки получатся полудохлые.

Ну и словечко. Марта с интересом взглянула на Таню, которая нетерпеливо ерзала на переднем сиденьи, как капризная девочка-подросток, уверенная в том, что за поворотом откроется вид на условный Диснейленд. Ну если не за этим, то за следующим – точно.

Таня была полной противоположностью Марты – белокурая, фигуристая, с каким-то даже кукольным лицом. Слишком смазливая, слишком приторная. Хотя в шубе, пожалуй, будет отдаленно напоминать Снегурочку, перебравшуюся из зачарованного снежного леса под уютное крылышко состоятельного “папика”. Артурчику не откажешь в чувстве юмора – решил сыграть на контрастах: худющая брюнетка против соблазнительной блондинки, угрюмая решительность против беспечного веселья, осенний сплин против вечного лета. Может быть, получится даже забавно.

Телефон в сумочке запел голосом Фрэнка Синатры. “Что за дичь у тебя на звонке?” – хихикнула Таня, быстро съежившись под испепеляющим взглядом своей напарницы по тринадцатому октября.

– Да, слушаю, – Марта не сомневалась в том, что из трубки польется Артуровская тарабарщина. На таких скоростях разобрать его слова бывает непросто, да она не очень-то и хочет.

– Ангелика уже здесь! – прошипела трубка. – Вас где черти носят?

– Анге… кто? – Марта с трудом подавила смешок. Только женщин со странными именами сегодня не хватало. – И вообще, если ты хочешь узнать, когда мы приедем, звони Вадиму. Я-то тут при чем?

– Его нельзя отвлекать, он за рулем, – Артур был в бешенстве, но это делало ситуацию еще смешнее. – Ты понимаешь, что это мы должны ее ждать, а не наоборот?

– Кто такая Ангелика? – прикрыв трубку ладонью, спросила Марта у своих попутчиков и постаралась успокоить Артура. – Да подъезжаем уже, пять минут. Угости пока даму кофе.

– Она пьет только… – возмущенно начал продюсер, когда Марта дала отбой. Вот уж совсем нет дела до того, с какого напитка начинает день какая-то там фифа. Только сейчас она заметила округлившиеся от удивления кукольные глаза Тани: “Ангелика? Сама? Офигеть!” Вадим неопределенно пожал плечами. Слава богу, хоть кто-то не впадает в трепетное оцепенение от этого имени. Пока “Мерседес” подъезжал к “Севкабелю”, блондинка прочитала попутчикам экспресс-лекцию: Ангелика – одна из самых богатых женщин Питера, очень успешная, владеет сетью меховых салонов, парочкой ресторанов, ну про салоны красоты и говорить нечего, невероятно крутая, и всем им очень повезло, что сегодня они будут работать лично с ней.

– Так она еще и двинутая на числе тринадцать? – уточнила Марта, вспомнив про тринадцать шуб, свой день рождения и тринадцатое октября.

– Правда? – восторженно взвизгнула Таня. – У меня же день рождения тоже тринадцатого. В августе. Вот ведь как совпало.

Марта облегченно расхохоталась. Пазл сошелся. Этот день, определенно, будет безумным. Голова заранее разболелась. Хорошо, что в сумке нашелся спазмалгон. Горькая таблетка рассыпалась кристалликами на языке, когда Марта, поморщившись, ее разжевала, но большой глоток воды – какая она молодец, что всегда держит при себе бутылочку воды – исправил дело. Она закрыла глаза, надеясь еще несколько минут подремать, пока “Мерседес” не остановился, и даже отдаленное щебетание Тани не отвлекало ее от блаженного погружения в тишину. Кажется, ей даже успел присниться какой-то мимолетный обрывок детства – воздушный шарик трепыхался на толстой нитке, детская ладошка тонула в папиной руке, и ветер, ветер такой сумасшедший…

– Марта, эй, просыпайся, – кто-то легонько тронул ее за плечо. – Приехали. Все уже ждут.

Питерское утро за бортом “Мерседеса” дышало сыростью и серостью. С залива тянуло несбыточными мечтами. Они рвались на лоскуты облаков и проплывали так низко над головой, что, кажется, протяни руку… Какая нелепая идея проводить съемки при такой погоде. Марта поежилась и шагнула навстречу кучкующейся поодаль группе людей: какие-то парни устанавливали крытый навес, который, видимо, будет служить гримеркой; Катрин с помощницей выгружали на обычный пластиковый стол свои чемоданы с косметикой; Артурчик размахивал руками, раздавая указания – сюда притащить стулья, здесь настраивать свет. Все были чем-то заняты, только одна женщина, скучая, тыкала пальчиком в айфоне, время от времени равнодушно оглядываясь по сторонам.

– Это она, она! – шепотом завизжала Таня, невесть как оказавшаяся рядом. – Скажи же, офигенная?

Значит, женщина с айфоном и есть Ангелика. Ну до чего нелепое имя, тем более с ударением на “е” – а именно так все его и произносят. Придыхание крайне желательно. Интересно, самой небожительнице как живется в коконе удушливого и услужливого обожания? Вопрос был риторическим, мимоходом – Марту совершенно не интересовали тараканы в чужой голове, со своей бы жизнью разобраться. Да и Ангелика не произвела на нее особого впечатления – обыкновенная женщина лет тридцати, в самом обыкновенном темно-зеленом свитере, приятного горчичного оттенка брюках и небрежно наброшенном бежевом тренче. О, какая забавная деталь – вместо ожидаемых лаковых туфель на безумной шпильке мисс безупречность явилась на съемки тринадцати шуб в подростковых на вид кроссовках с ядовито-салатовыми шнурками. “А она бунтарка”, – усмехнулась про себя Марта и свернула к палатке с визажистами.

– Привет, девчонки, – поздоровалась она. – Что рисовать будем сегодня?

Катрин обрадованно и как-то даже облегченно выдохнула, увидев Марту: “Слава богу, ты здесь. Может, хоть ты поймешь, что тут происходит? Артур беснуется, клиентка в прострации, идей никаких нет – только шубы”.

– Мне бы хотелось, чтобы фотографии получились такими, знаете… Будто в кадре сливаются все стихии, будто происходит борьба добра и зла, – откуда-то из-за спины раздался женский голос, ровный и глубокий, как стоячая вода. – Будто ветер живет в каждом движении моделей. Нужны очень чувственные и одновременно холодные кадры.

Марта чуть не присвистнула – ничего себе запросы у дамочки, которая по совместительству еще и поэт. Но Артурчик, тоже материализовавшийся под навесом, уже лопотал что-то восторженное про “сделаем в лучшем виде”. Ангелика смерила его взглядом и повернулась спиной. Так они оказались лицом к лицу с Мартой. В глазах владелицы салонов всех мастей промелькнуло смутное узнавание – и от этого стало не по себе. Они точно не встречались ни в этой, ни в прошлой жизнях. Они не пересекались в модной тусовке, и до сегодняшнего утра Марта понятия не имела о существовании Ангелики – с ее графиком работы спать-то толком некогда, не то что по салонам красоты ходить или мехами интересоваться.

– Так, мы поступим следующим образом, – растягивая слова и не отрывая взгляда от лица Марты, сказала заказчица фотосессии, – брюнетка у нас будет олицетворять добро, блондинка – зло.

Выбор был настолько неожиданным, что лицо Артурчика вытянулось от удивления. Он-то уже, похоже, списал Марту со счетов и выдернул ее на этот проект исключительно из-за числа тринадцать. Клиентка хоть и с причудами, но очень уж приятный гонорар.

– Окей, – Катрин начала разворачивать чехол с кистями для макияжа, – я работаю с Мартой, а Таня – на тебе, – кивнула она помощнице.

И понеслось. Черная каракулевая шуба в пол сочеталась с прозрачным нюдовым макияжем – мертвенная бледность Марты-добра была контраргументом жизнерадостному злу, воплощенному в розовощекой, смеющейся малиновым ртом Тане, чьи плечи кутались в пушистый мех белоснежной песцовой шубки. Девушки балансировали на парапете набережной, и легкие волны, разбиваясь о береговую линию, обдавали их голые ноги ледяными брызгами. В какой-то момент Таня опасно пошатнулась, и Марта интуитивно рванулась к ней – схватила за руку, чтобы поддержать. “Не умею плавать”, – прочитала она по губам блондинки, когда ветер откуда-то снизу рывком распахнул полы каракулевой шубы и взъерошил волосы. Но они обе удержались.

От смены образов и нарядов – какая мука была натягивать телесного цвета платье-чулок! – кружилась голова. Вспышки слепили, шубы превратились в объект ненависти, ступни заледенели после очередного прохода босиком по еще зеленому и мокрому от припустившего с новой силой дождя газону – “Девчонки, кадры будут отпад!”, страшно хотелось пить и спать, но эта безумная карусель лишь набирала обороты.

Бежать. Бежать! Не слышать смешавшуюся с гулом порта какофонию голосов, не видеть мешанину лиц с пустыми глазами, не быть частью – ни винтиком, ни шестеренкой. Она задыхалась от суеты большого города, который вдруг стал слишком тесным для нее, слишком разрушающим, слишком шумным.

– Перерыв! – зычно гаркнул на всю площадку Артурчик, вновь почувствовав себя хозяином положения. – Обед уже везут. Пока можно согреться кофе.

Марта взяла дымящийся стаканчик и незаметно выскользнула из круга оживленно болтающих о сущих пустяках коллег, в удовольствие – без окриков “Чуть правее!”, “Сейчас бочком!” – добрела до дальней скамейки и села, вытянув ноги. Дождь закончился, сквозь рваные серые тучи нет-нет да проглядывало холодное осеннее солнце, рассыпая блики по идущей рябью воде залива. Марта нащупала в кармане косухи, наброшенной на молочного цвета жакет (“Только осторожно, реквизит!”), сигареты и зажигалку, выудила из пачки одну и закурила, устало закрыв глаза.

– Привет! А меня угостишь? – кто-то присел рядом.

– Угу, – не глядя, протянула она пачку на женский голос. Глаза открывать было лень.

– Устала? – женщина говорила тихо, будто откуда-то издалека. – Вообще не понимаю твою работу – притворяться кем-то, ходить туда-сюда, изображать чувства, которые ты не испытываешь на самом деле…

Марте стало любопытно, она приоткрыла левый глаз. Ангелика? Вот это сюрприз. С чего бы вдруг небожительница, фанатеющая по числу тринадцать, снизошла до простой смертной?

– Да я особо не жалуюсь, – фотомодель пожала плечами, – работа как работа, не хуже другой. Деньги платят, на жизнь, даже с излишествами, хватает. Хотя да, ты права – надоело все, конечно. Просто лень что-то менять.

– Странно… – Ангелика затянулась сигаретой и, словно смакуя, тонкой струйкой выпустила дым, завороженно наблюдая за тем, как он смешивается с небом. – Мне показалось, ты знаешь, чего хочешь. Ты не похожа на них. Тебе будто бы наплевать на время, деньги, чужое мнение…

– Да мне и на себя наплевать, если честно.

– Это тоже чувствуется, – сказала Ангелика после долгой паузы. И в этом молчании Марте послышалась истина: есть мир, есть мы в нем и в каждом из нас – блуждающие звезды, которые иногда так и не добираются до центра души, где могли бы, соприкоснувшись, взорваться рождением Сверхновой и залить светом человеческую оболочку. Но странное дело, от Ангелики – внешне неприметной женщины с дурацким именем – шло сияние. И тепло. Абсолютно нетипично для избалованных богачек, перед которыми даже матерые мужики вытягиваются в струнку.

– Можно два вопроса? – из вежливости поинтересовалась Марта и, не дожидаясь ответа, выпалила. – Откуда такое странное имя и почему тринадцать?

– Мне просто скучно, – Ангелика впервые улыбнулась, и оказалось, что у ее лица есть волшебное свойство – становиться прекрасным, когда в уголках глаз появляются смешливые морщинки, а на щеках проклевываются нежнейшие, по-младенчески трогательные ямочки. – Ангелика – это производное от ангела и Лики, хотя по паспорту я Лукерья. Ну правда, не смейся, так уж матушка, фанатично влюбленная во все старинное и с душком, нарекла. Первый бизнес – небольшая парикмахерская на Гончарной – достался от родителей, а дальше я сама. Но поверь, чем больше у тебя денег, тем тоскливее твоя жизнь. Ты становишься рабом счетов, инвестиций, кредитов… Это убивает. Потому что больше ты никому не можешь верить, тебя нет – есть только твои деньги.

– И ты придумала этот цирк с числом тринадцать, чтобы просто поразвлечься? Мы вообще хоть что-то рекламировать будем?

– Неа, – беспечно отмахнулась владелица тринадцати шуб, – что тут рекламировать? Шубы? Ну ты серьезно? Да кому они нужны? Ну разве что таким, как Таня. Подарю ей, наверное, эту песцовую шубейку, она ей и правда к лицу. А тебе надо шубу?

– Нет, у меня пуховик есть, – Марта вообще перестала что-либо понимать. И это себя она считала странной?

– А с числом тринадцать смешно вышло, – Ангелика выкладывала все, как на духу, первой встречной. – Я подумала, как далеко человек может зайти из любви к деньгам. Парочка агентств меня вежливо послали, вообще крутые ребята! А ваш Артур уцепился за явно бредовую идею – шубы, рассветное утро, отвратительная погода и обязательно, чтобы у моделей дни рождения были именно тринадцатого. Я поверить не могла, когда он позвонил вчера и сообщил, что все готово к съемкам. Пришлось вставать сегодня ни свет, ни заря, а я это очень не люблю.

Марта хохотала уже в голос, почти до слез. Какая чертовка эта Ангелика! Филигранная работа!

– Артур знает? – задыхаясь от смеха, спросила она. – Он понимает, что зря выдернул кучу народа в шесть утра из своих домов и заставил их грохнуть целый день на то, что изначально было иллюзией?

– Нет, конечно, – равнодушно ответила королева фарса. – Ты не переживай, гонорары и съемочное время будет оплачено, все как будто по-настоящему. Просто рекламной кампании никакой не будет, и снимки эти – в никуда. Я еще не решила, как поступить дальше. Может, пущу слух, что Артурчик – дилетант и не умеет работать. Может, наоборот – сделаю так, чтобы его модельное агентство взлетело на самую вершину популярности.

– Это жестоко, – отметила Марта. – И первое, и второе. Ты будто играешь чужими судьбами.

– Так и есть. Могу себе позволить, – Ангелика коротко глянула ей прямо в глаза, и очарование момента рассыпалось дождевой пылью. Перед Мартой была хищница. Большая грациозная кошка, которая одним движением свернет шею зазевавшемуся воробью и не задумается ни на секуду. Почему-то стало жутковато. А вдруг в ней она тоже видит доверчивую птичку?

– Нам, наверное, уже пора, – Марта начала было приподниматься со скамейки, когда ее прихлопнуло властным “Сядь!”.

– Я хочу, чтобы мы сейчас вместе вернулись на площадку. Это будет последний кадр. Очень эффектный! Добро наносит удар. Ты никогда боксом не занималась?

– Что? – Марта не понимала, шутит Ангелика или говорит всерьез, но с каждой минутой ей все меньше и меньше нравилось все, что происходит.

– Ну круто же? Представь картинку: добро коротким ударом расквашивает нос злу. Капли крови на отворотах белой шубы, офигевшее лицо Тани – она же не будет знать, поэтому все получится натурально. Все на площадке в шоке. Ты – звезда дня.

– Ты ненормальная, – ну конечно, это логичное объяснение: осень, обостряются фобии, страхи, тараканы в голове устраивают показательные выступления. – Я не буду этого делать.

– Если не будешь, то в этом городе не устроишься даже поломойкой, – очаровательно улыбнулась Ангелика, – а если сделаешь – получишь лично тринадцать миллионов рублей и живи, как тебе вздумается. Это игра такая, понимаешь?

– Да пошла ты, – Марта смерила бизнес-вумен взглядом так, словно сплюнула, – сука чокнутая!

Марта шла к навесу-гримерке с одной целью – забрать свои вещи и отправиться домой. Никогда еще она так легко не принимала решения. В голове звенела солнечная тишина, сквозь которую уже не пробьются вопли Артурчика и уговоры Тани, которая – вот дуреха! – верила, что эти фотографии изменят ее модельную судьбу. Марта шла и спиной чувствовала колкий насмешливый взгляд Ангелики: “Не устроишься даже поломойкой”, и ей было так хорошо от мысли, что теперь-то она точно свободна – и от этого города, и от обязанности притворяться кем-то другим, и от прилипшего чужого имени. Как же она соскучилась по себе Марии! Как же она соскучилась по тишине, в которой слышно лишь уютное тиканье будильника и стук собственного сердца…

13 октября

Где-то во Франции

Он проснулся раньше будильника. Он всегда так просыпался, но каждый вечер с маниакальным упорством заводил старенький часовой механизм, чтобы в 6.45 деликатный, будто из 19 века звук обозначил наступление нового дня. И каждое утро открывал глаза на семь минут раньше.

Люк лежал в постели, натянув легкое одеяло до подбородка и уставившись в равнодушно-белый потолок. Он знал, что под окном уже шуршит метлой бессменный дворник их района Рауль – обаятельный мужчина, за последние пятнадцать лет постаревший на его глазах. Люк знал, что листья, подсушенные и позолоченные прохладным октябрьским солнцем – как хорошо, что в том году еще не было осенних дождей! – вытанцовывают нежный утренний вальс, подгоняемые метлой. Даже жаль, что Рауль такой старательный работник – через час о том, что здесь хозяйничает осень, ничего не будет напоминать.

Люк знал, что мама готовит на завтрак яичницу. Кажется, с помидорами и сыром? Он очень четко различал запахи, улавливая тончайшие нюансы. Сегодня, определенно, был “Пармезан”. Он даже видел, как мамины руки порхают над сковородой, щедро посыпая помидорные ломтики сырной стружкой. И еще чуть-чуть зелени – до него доплыл яркий, чуть маслянистый аромат свежего укропа. Нужно было вставать и спускаться к завтраку. Похоже, мама уже начала варить кофе.

Люк опустил ступни на пол. Помедлил, словно сомневаясь, что ноги готовы шагнуть в новый день, и наконец встал – выпрямился во весь рост, повел плечами, сделал пару медленных круговых движений головой, чувствуя, как просыпаются мышцы во всем теле. Собираясь уже идти в душ, он мельком глянул на прикроватный столик – будильник даже слегка подпрыгивал от натуги, пытаясь докричаться до своего хозяина. Но Люк не слышал. Он давно ничего не слышал, непонятно почему надеясь, что однажды утром мир снова заговорит с ним на разные голоса. Он помнил, как звучит весна в распахнутом окне, как шепчутся под дождем продрогшие клены, как смеется Софи…

Софи. Самая большая его любовь и – самый уродливый шрам на сердце. Люк ополоснул лицо теплой водой из-под крана, оперся ладонями о раковину и закрыл глаза. Отчаянно-бирюзовый газовый шарф, подхваченный солнечным ветром, маячил где-то впереди. Как условный знак. Как приглашение в счастье. Первое, что он вспоминает о Софи, – плывущий над летней мостовой шарфик. Потом он увидел русые локоны, которые чувственно волновались в такт легким шагам. Потом хрупкие плечи, одетые во что-то светлое. Потом она подняла руку, помахав кому-то на другой стороне улицы, и тонкий звон изящных металлических браслетов наполнил его сердце музыкой. Он не видел ее лица, но был абсолютно уверен – она совершенна.

Легкая вибрация воздуха в ванной комнате означала, что мама стучит в дверь. Зачем она делает это? За тем же, зачем и он каждое утро заводит будильник? “Иду-иду!” – выкрикнул Люк и закрыл кран. В его мире ничего не изменилось, но мать услышала, что вода перестала шуметь, и пошла на кухню, осторожно спускаясь по лестнице на первый этаж. Если бы Люк увидел сейчас ее опущенные плечи, усталый силуэт, выхваченный утренним светом из сумрака коридора, наверное, не было бы на Земле человека несчастнее. В кромешной тишине мамин голос мог бы стать ему утешением и тонюсенькой ниточкой надежды, но нет – они оба знали, что лучше не станет; что вязкая ватная тишина, обступившая их дом со всех сторон, будет уплотняться, пока не поглотит даже воспоминания Люка о том, как звучит жизнь. Но мать старательно делала вид, что все еще верит в чудеса, и только оставшись в одиночестве – как сейчас, по пути на кухню – разрешала себе правдивые чувства и эмоции.

– Тебе кофе сразу? – прочитал Люк по губам, усаживаясь во главе стола. Так уж вышло, что вместе с тишиной пришло и взросление – он стал главным и единственным мужчиной в доме. Отец незаметно исчез, пока мать таскала сына по больницам и врачам. Он ушел не к другой женщине – он просто ушел. Устал от горя и от чувства собственного бессилия. Люку его не хватало. Странно, да, в тридцать семь лет скучать по отцу? Последние несколько лет папа начал приезжать на Рождество, привозил с собой обязательный букетик пестрых роз для мамы, бутылку шампанского – для всех и долгий, разрывающий душу взгляд печальных водянистых глаз – для сына. Ну и ещё какую-нибудь футболку, которую Люк бережно складывал в ящик комода и никогда не надевал.

Ах да, кофе – Люк заметил выжидающий взгляд женщины, которая подарила ему жизнь, и кивнул: да, сразу. "Интересно, почему у мамы больше нет детей? – подумал он. – Вот бы у меня был младший брат или сестра. Наверное, все тогда могло бы быть иначе".

– Мам, а ты когда-нибудь хотела второго ребенка? – спросил он, поражаясь своей бестактности.

Она сделала вид, что не услышала. Она всегда так делала, чем жутко бесила Люка. Ну в конце концов можно уже смириться с тем, что твой сын – вырос, и рассказывать сказки про сбившихся с курса аистов необязательно. Прямой вопрос предполагает прямой ответ. Разве это так сложно?

Люк внимательно смотрел на мать, пытаясь разгадать ее тайные мысли. Почему в ее руках дрогнула чашка на словах “не хотела второго ребенка”? Отчего затуманился взгляд? Что он знает о ней, кроме того, что ее зовут Жюли и она – его мама? Детские воспоминания, которые сейчас он пытался выудить из глубин своей памяти, были смутными, размазанными, как попавший под дождь акварельный рисунок: светлое пятно – это мама возле ворот детского сада и он, в секунду превратившийся в улыбку, мчится навстречу сквозь солнечный день; бирюзовые глаза в черной каемке ресниц близко-близко – это мама наклонилась к нему, чтобы разбудить в школу; короткое ободряющее прикосновение – мама, которая будто всегда держалась чуть в стороне, дотронулась до его плеча, провожая в колледж. Она всегда была здесь и – не здесь. Редко обнимала. Была скупа на нежность. Напоминала андерсеновскую Снежную Королеву – прекрасная, недостижимая, далекая, словно из другого мира. Иногда он даже задумывался, а правда ли Жюли – его мама? Казалось, она ничего не способна дать – ни жизни, ни любви. И только когда появилась Софи, ледяная корка дала трещину – вся причитающаяся ему нежность хлынула теплой волной на эту смешливую девочку. Люк, случалось, ревновал – свою мать к своей девушке. Он тоже, он тоже хотел сидеть с Жюли на кухне и болтать ни о чем за чашкой чая, смотреть какую-нибудь комедию и хохотать во весь голос, не сдерживаясь и не одергивая себя внутренне: “А что скажет мама?”. У Софи это получалось так естественно, что иногда он думал, будто это она – дочь Жюли, а он так, случайно забрел в чужой уютный дом.

Софи… Какая нелепость – мысли так или иначе возвращали ему Софи. Люк устал от этих воображаемых встреч и слов, которые никогда уже не прозвучат между ними. Любовь умерла с аккуратным щелчком дверного замка, который он уже не услышал, и была размазана гневным взглядом матери – будто в том, что Софи ушла, была его вина. В тот момент он почувствовал себя преданным дважды.

– Спасибо, мама, очень вкусно, – он улыбнулся, отодвигая тарелку, и переключаясь на кофе. Эспрессо Жюли варила отменный. – Я собираюсь прогуляться. Составишь компанию?

Втайне Люк мечтал, чтобы она отказалась, и выдохнул – словно сбросил тяжеленный груз с плеч – когда мама отрицательно покачала головой. “Дел дома много”, – прочитал он по губам. Ну да, конечно, дела превыше всего. Полить цветы, смахнуть пыль с полок, закинуть в стирку белье, приготовить ужин – насыщенный день домохозяйки средних лет. Матери не было еще и шестидесяти пяти, но она зачем-то отказалась от жизни, выходя из дома разве что на рынок – за продуктами. Этого Люк точно никогда не сможет понять. Когда в твоем распоряжении пусть и небольшой, но прекрасный город с удивительно певучим именем – Лонжюмо, разве можно быть запереть себя в четырех стенах? Этот город даже циника превращает в поэта. Правда, Люк не очень любил стихи. Что странно – при его-то романтичной натуре: звон браслетов на тонком запястье Софи, бирюзовый шарфик, плывущий за солнцем. Чем не поэзия?

Люк вышел из дома на улице Фландр и пошел вперед. Погода в обычно дождливом октябре расщедрилась на сухие солнечные дни. Сегодня был как раз такой. Прозрачный воздух в позолоте утреннего солнца еще не прогрелся и пробирался за шиворот куртки приятным холодком. Город проснулся – отовсюду летели запахи утра: в пекарне на углу уже готовы хрустящие круассаны, возле дверей парфюмерного магазина сносит волной ароматов, стоит какой-нибудь прелестнице скользнуть внутрь, а сама улица пахнет пряными листьями и пылью. Люк пытался представить, как звучат голоса, какая музыка доносится из открытых окон, как мурлычет шоколадного оттенка кот, вытянувшийся на траве – надо же, умудрился втиснуться в полосу солнечного света. Наверное, Софи сейчас улыбнулась бы этому коту…

– Хватит! Хватит! – взорвался в голове единственный голос, который он слышал. Его собственный. – Софи здесь нет и не будет. Отцепись от нее, освободись. Вокруг столько женщин. Посмотри – вон какая красотка, и на тебя смотрит. На тебя идиота!

Брюнетка в зеленом платье, шагнувшая ему навстречу из кофейни, замерла и едва не выронила из руки телефон, по которому, похоже, с кем-то говорила. Люк, приближаясь, чувствовал, как его обволакивает теплым, чуть искристым ароматом с четко звучащими нотками шалфея, мандарина и чего-то еще очень знакомого – брюнетка вкусно пахла. “Красивая”, – отметил он про себя и, поравнявшись с девушкой, улыбнулся: “Доброе утро, мадемуазель!” Незнакомка зачарованно смотрела на него, и на секунду Люк представил, как бредет с ней за руку по вечернему саду и закатное солнце делает их вытянутые тени четче. Острый приступ сиюминутного счастья заставил Люка сбавить шаг. А может, и правда попробовать?

– Вы не составите мне компанию? – девушка так очаровательно смущалась, что он, легко прочитав по губам вопрос, так и не ответил, продолжал глупо улыбаться и рассматривать ее лицо. Чуть вздернутый аккуратный носик, припудренный золотистыми веснушками, большие зеленые глаза, сочные, как спелые вишни, губы, высокие скулы, густая копна темных волос, рассыпавшаяся по плечам. Интересно, как звучит ее мир – какая музыка ей нравится, какие фильмы, какой у нее голос?

Люк почувствовал, что его затягивает в воронку воображаемой жизни: картинки в голове проносились с ошеломляющей скоростью – долгие совместные прогулки вдоль реки; отблеск свечей в зеленых глазах и невесомые пузырьки шампанского, поднимающиеся со дна бокала; “я хочу тебя поцеловать” – первое, что у нее получилось сказать на языке жестов; белые простыни, напоминающие в абсолютной темноте свет далеких маяков…

– Я не слышу вас, – он оборвал попытку девушки сказать что-то еще. – Совсем не слышу. Я глухой. Инвалид, понимаете?

О, сейчас он снова поймает этот знакомый взгляд. Смесь жалости, нежности и разочарования. Женщины всегда смотрели на него именно так, когда узнавали о его глухоте. В зеленых глазах читалось: “Что за черт? Такой красавчик и такой…” Люк был беспощаден к себе – мысленно он продолжал эту фразу самыми уничижительными словами в свой адрес. Никчемный. Урод. Калека.

Странно, но брюнетка почему-то его не жалела. Она улыбнулась: “Правда? А как вы меня понимаете?”. И вдруг, словно спохватившись, полезла в сумку, выудив оттуда блокнот и авторучку. “Меня зовут Кларисса, – на листке одна за другой появлялись буквы. – Так что насчет кофе?”

– Нет, нет, Кларисса, я спешу, – Люку вдруг стало по-настоящему страшно. А что, если за чашкой кофе потянется какая-то личная история? Что, если он предаст Софи – а он мог, он понимал, что запросто влюбится в такую женщину, как эта решительная брюнетка. Тем более после стольких лет одиночества. Когда он последний раз видел Софи? Почти одиннадцать лет назад. Ее хватило ровно на 362 дня после катастрофы – так он называл для себя потерю слуха, а потом она захотела жить, как все нормальные люди.

– Подождите, – Кларисса осторожно тронула его за локоть, останавливая бегство. – Я не вижу никакой проблемы в том, чтобы вместе выпить по чашке кофе. Пусть не сегодня, – и она, что-то быстро начеркав в блокноте, вырвала листок и протянула ему. – Это мой телефон, есть во всех мессенджерах. Вы можете мне написать, если захотите.

– Конечно, – он поспешно свернул записку и сунул во внутренний карман куртки, – я постараюсь. Не обещаю, но постараюсь.

Он ненавидел себя за эту трусость. И жалел. Потому что знал, заранее знал, что даже рядом с самой прекрасной и понимающей женщиной будет чувствовать себя ущербным. Потому что даже самая прекрасная и понимающая женщина – не Софи. Люк помнил о ней все, до мельчайших деталей. Помнил, как ее серые глаза приобретали фиалковый оттенок, когда она грустила. Помнил, как ее бархатная кожа покрывалась мурашками, когда он расстегивал ее любимое платье – плотный ряд пуговиц-бусин вдоль позвоночника – и случайно прикасался к гладкой юной спине. Помнил, как они лежали на прожаренной солнцем траве, держась за руки, и Софи рассказывала ему сказки о проплывающих над ними облаках. Он был уверен, что такие же истории она будет рассказывать их детям и он наконец-то узнает, добрались ли небесные кораблики в свою светлую гавань. Люк помнил, как колотилось его сердце, когда Софи ускользала из его объятий на крыльце своего дома – ему казалось, что дверь за ней сейчас закроется и это будет навсегда. Но наступал новый день и она возвращалась, наполняя пространство вокруг себя нежным сиянием.

– Ты светишься, будто рождественская гирлянда, – подтрунивал над ним отец. – Не теряй голову, а то зачем ты такой, безголовый, потом Софи?

– Да он уже все на свете потерял, – смеялась мать. Она вообще чаще стала смеяться, когда познакомилась с девушкой сына, и ледяная корка, под которой покоилось ее сердце, будто начала таять, истончаться, все чаще пропускать запертое внутри тепло.

Родители были уверены – до свадебных колоколов рукой подать. И это было естественно: Люку почти двадцать пять, Софи – двадцать два, они вместе третий год и все еще без памяти влюблены друг в друга. Так бы и произошло, если бы не тот день в октябре. Проклятое число тринадцать.

Внезапно Люк осознал, что сегодня не просто октябрьское утро.

Сегодня тринадцатое, и до катастрофы – он глянул на часы – осталось меньше сорока минут.

"Не успею, уже не успею”, – судорожно соображал он, прикидывая маршрут до того злосчастного перекрестка, где двенадцать лет назад утром тринадцатого октября их с Софи на пешеходном переходе снес потерявший управление грузовичок. В то утро счастливая жизнь Люка и дала трещину: сложная черепно-мозговая травма, на которую наложилась невесть откуда взявшаяся простуда, вылезли осложнения – и звуки его солнечного мира начали затихать, становясь все глуше и дальше, пока не растаяли совсем.

– Это временно? Это ведь можно исправить? – Софи рыдала в кабинете врача, держа ничего не понимающего Люка за руку. Читать по губам он тогда еще не научился. Он видел, как по щекам любимой, самой нежной женщины катятся крупные слезы, и совершенно не связывал это со своим будущим. С их общим будущим.

Из кабинета они вышли, обнявшись – еще вместе, но в глубине души Люка уже пустило корни одиночество. Перед глазами стояли, расплываясь от слез, несколько слов, наскоро написанных доктором на листке из блокнота: буквы рвались из равнодушных клеток – “Люк, вероятность того, что слух восстановится, почти нулевая. Нужно учиться жить по-другому”. Тишина. Его ждет мертвая тишина. Не будет больше сказок про облака. Не будет переливов солнечного смеха Софи. Не будет ее сонного дыхания. Ничего не будет.

Он старался сдерживать рыдания, но когда в больничном коридоре появились родители – сломался. Ринулся, как обиженный пятилетка, в объятия мамы, рухнул перед ней на колени и уткнулся головой в мягкий, теплый даже через осенний плащ живот. Наверное, в тот момент Софи и почувствовала себя лишней? И отец – тоже. Жюли вывела сына на крыльцо. “Дыши, дыши!” – это были первые слова, которые он смог разобрать по движению губ. И Люк дышал, вбирал легкими прозрачную горечь осени, впитывал глазами пронзительную обреченность ноября – оказывается, он пробыл в больнице почти месяц. Как странно: порой пролетает целая жизнь и – ничего не меняется ни в тебе самом, ни в твоем представлении о мире, а иногда месяц, день, да что там – иногда мгновение меняет все. Навсегда. Бесповоротно. И оглядываясь назад, ты можешь только грустить о том, что у тебя, оказывается, было гораздо больше, чем нужно для счастья. Тогда, на больничном крыльце, вцепившись в холодные металлические поручни, словно они могли придать сил, Люк решил для себя, что больше ничего не будет. Разве можно жить в абсолютной тишине? Разве можно любить женщину, если ты не слышишь ее голос? Разве можно любить его, сломанного и отказавшегося даже от попыток снова почувствовать радость?

Но Софи старалась. Она писала ему трогательные записки и развешивала их везде, где он только мог наткнуться взглядом на разноцветные стикеры. Слова, слова, так много слов – без повода и в тщетной попытке вернуть его глазам улыбку. Их маленькая квартирка в какие-то дни напоминала рождественскую елку, вся в бумажных флажках – синие, красные, желтые, нежно-салатовые. Желтых стикеров было особенно много. Софи говорила, что это осколки солнца. Она любила желтый цвет. И быть может, Люк мог бы оттаять, зацепиться за краешек этой пусть изменившейся, но все-таки жизни. Если бы не мать. Жюли всегда незримо была рядом. Когда с единственным сыном случилась беда, она как-то вдруг встрепенулась, будто обрела новый смысл, и заполнила собой пространство вокруг. Они по-прежнему ладили с Софи и подолгу разговаривали о чем-то, когда Жюли приезжала в гости. Всегда без предупреждения. Люк радовался этим моментам – ему хотелось побыть одному, сидеть в глубине комнаты, откинувшись на диванные подушки, и разглядывать потолок. В зависимости от погоды за окном тени разыгрывали для него разные сценки, рисовали смутные, почти прозрачные силуэты, которым он выдумывал имена и роли. Это были печальные истории – о потерях, о предательстве, о безнадежности и прощании.

Когда Жюли уезжала, неизменно взяв с сына обещание, что он выберется в родительский дом с ответным визитом – "И возьми зубную щетку, может, заночуешь. Софи не помешало бы отдохнуть, встретиться с подругами" – Люк испытывал странное чувство. Какую-то тягучую, болезненную тоску, окунавшую его в детские воспоминания: вот он снова маленький мальчик, мчится навстречу своей безразличной матери, и вдруг она распахивает объятия, но нет – он уже взрослый и больше не может прижаться щекой к прохладному шелку платья, чтобы не выглядеть при этом странно. Хочет, но не может. Софи считывала его душевные метания и мрачнела лицом. Вечера они все чаще проводили врозь: Люк за разглядыванием потолка, Софи – на крохотной кухне с бокалом белого вина. Поэтому когда Люк взял в гости к матери зубную щетку и пару сменного белья, а Софи позвонила подруге, чтобы пригласить ее на ужин в ресторан, никто не удивился.

Иногда они встречались в постели. Прижимались друг к другу, как два смертельно уставших в поисках приветливого дома путника, и молчали. Люк разглядывал ее лицо, запоминая, как мягко ложится на щеки тень от ресниц, и как серая, похожая на пасмурное октябрьское небо радужка наливается фиолетово-сиреневым сиянием. А Софи… Что Софи? В те дни ее чувства для Люка не имели особого значения. Он упивался своей непохожестью на других, своей драмой и даже мысли не допускал, что есть на Земле кто-то несчастнее него. Для Софи, он был убежден, ничего не изменилось: он все так же влюблен, все так же верен, все так же нежен и горяч – молодость не сбросишь со счетов.

Она исчезла за несколько дней до первой годовщины аварии. Они собирались вместе сходить на тот перекресток и придумать, как жить дальше. Но вместо этого Люк, вернувшийся чуть раньше от матери – передумал оставаться ночевать, застал Софи складывающей вещи в дорожную сумку. Уже упакованный чемодан стоял возле двери. Она явно не ждала, что он вернется, и не сразу заметила его, погруженная в свои мысли. Он оперся о дверной косяк и молча наблюдал, как его прекрасная Софи прощается с комнатой, где они были так счастливы и так одиноки. Она задержалась возле комода, взяла их общую фотографию в тонкой золотистой рамке – Софи любила желтый и все его оттенки – и задумалась, словно решала, нужна ли ей в новой жизни память о неудачнике Люке. Тонкие ее пальцы чуть подрагивали. Это все-таки непросто – уходить, когда сердце остается здесь. Прежде чем она заметила его присутствие, Люк успел подумать, что зря не остался ночевать у родителей. Быть может, не застань он Софи за сборами, не было бы так больно.

– Это потому что я инвалид? – спокойным, даже слишком спокойным голосом спросил он. Жестокие слова ткнулись в ее гибкую, такую любимую спину, как ножи.

Софи медленно положила фотографию в сумку и также медленно повернулась к нему лицом. Странно, она даже не плакала, но было в ее взгляде что-то такое… Что-то совершенно незнакомое, что-то, разделившее "мы" на "я" и "ты". И Люк понял: ничего не исправить.

– Не говори ерунды, – прочитал он по губам. Софи прекрасно знала язык жестов, но не стала облегчать ему задачу. – Почему ты не у мамы?

– Не знаю, – честно признался он, – потянуло домой. А ты куда собралась?

– Люк, послушай, – Софи все же сбилась, нижняя губа предательски дрогнула и стальной взгляд наполнился фиалковым цветом. – Люк, ты слишком занят собой. И я чувствую, что мне больше нет места рядом.

– Но мы же сходим на тот перекресток? Ты обещала, – он нес совершенно неуместную чушь, но лишь потому, что не мог подобрать хоть сколько-то значимых слов.

– Не в этот раз, – Софи застегнула "молнию" на сумке и неуверенно сделала шаг навстречу.

Потом Люк много думал, был ли этот шаг попыткой остаться? Может, если бы он сгреб Софи в охапку, дал ей выплеснуть горе, зацеловал бы ее мокрые от слез глаза, может, тогда бы все было иначе? Но он просто отступил в сторону, давая ей пройти. Софи казалась невозмутимой. Она положила ключи от их квартиры на столик в прихожей и открыла дверь.

– Жюли? – Люк, конечно, не услышал этого, но физически почувствовал, как заискрил от напряжения воздух в комнате. Сейчас мать обрушится на него с упреками – она нежно любит Софи, как собственную дочь. Но Жюли словно приняла вахту: одна женщина вышла из его судьбы, другая – вернулась. Больше он никогда не встречался с Софи, но каждый год тринадцатого октября ходил на тот перекресток в надежде, что и она тоже придет. Невероятно, что в этот раз даже мысли не мелькнуло, и мама не напомнила. Наверное, так и наступает забвение – ты просто выбираешь другой маршрут.

Проживая мысленно тот день, Люк не заметил, как узкая улочка вывела его к кафе, где они с Софи до аварии часто устраивали свидания без повода. Было здорово хрустеть круассаном и болтать ни о чем. Он поспешил пройти мимо знакомых панорамных окон и вдруг боковым зрением заметил ее. Да, это точно была она! Немыслимо – после стольких лет, после тысячи раз прокрученной в голове картинки их случайной встречи, где каждый из сценариев возвращал ему любовь и способность дышать полной грудью. Но Софи была не одна. Люк остановился, подошел ближе, почти вплотную к окну и на секунду, кажется, даже услышал, как звякнули тонкие металлические браслеты на ее запястье – неужели те же самые? Софи легким движением поправила темную челку, упавшую на глаза мальчику лет десяти-одиннадцати, и что-то сказала улыбчивому мужчине, сидевшему рядом с ребенком напротив нее. Мужчина расхохотался, чуть откинув назад голову, а мальчик растерянно смотрел то на Софи, то на своего соседа по столику, и легкая улыбка тронула его губы.

Она почти не изменилась. Русая копна волос каскадом ложилась на плечи, пряди возле лица, словно высветленные солнцем, игриво пружинили вслед за каждым ее движением. Желтый газовый шарфик сполз с плеча и змеился сейчас по темной лакированной поверхности стола. Перед Софи стояла чашка с кофе, мальчик пил молочный коктейль, мужчина – чай из большой кружки. На круглой тарелке в центре столика лежали несколько круассанов. “На его месте должен быть я!”, – в голове Люка вопил и заливался слезами потери, теперь-то уже явной и бесповоротной, забытый двадцатипятилетний возлюбленный, вдруг осознавший, что двенадцать лет ожидания закончились прямо сейчас. Закончились сокрушительным провалом. И в этот момент Софи заметила его.

Так бывает только в кино. Мир по обе стороны оконного стекла словно растворился, отступил на шаг назад, и на планете не осталось никого, кроме них двоих. Глаза Софи расширились, и Люк заметил, что серый цвет разбавлен прожилками густого фиалкового – таким иногда бывает небо в предчувствии грозы. Она хотела что-то сказать, но не могла. Тогда сказал он.

– Привет. Я так рад тебя видеть.

– Привет, – он был готов читать по губам дальше, но Софи снова замолчала. Потом спохватилась и показала жестами: “Как ты живешь?”

– Я в порядке, – указательным и средним пальцами обеих рук, выпрастанными из сжатых ладоней, два раза к себе. – Живу с мамой. Гуляю.

– О, – нежного лица Софи коснулась тень легкой печали, – передавай Жюли привет.

– Как ты? Это твой сын?

Софи быстро глянула на мальчика и улыбнулась: “Да. Это Дидье, ему одиннадцать”.

– Ты вышла замуж?

– Почти, – она снова улыбнулась. – А ты женился?

– Нет. Как бы я смог?

– Мама возражает? – в глазах Софи мелькнуло странное то ли ехидство, то ли обида. Это было так непохоже на нее.

– Нет. Мама как раз за. Просто я не могу.

– Почему?

– У меня же есть ты.

Софи молчала. Эта пауза тянулась целую вечность. Люк ждал хоть каких-то слов с обреченностью приговоренного к смерти. "Ну же, ну? – мысленно молил он. – Скажи, что все это была дурацкая шутка, что ты никуда не ушла, что наша маленькая квартирка как раз ищет арендаторов, что чемодан так и стоит не разобранным, что мы должны быть вместе. Скажи же!"

– Люк, прошло двенадцать лет. Понимаешь? Лет, а не дней. И даже не недель. Все изменилось.

– Я понимаю, понимаю, – он так старался быть убедительным, что перешел почти на крик и вдобавок отчаянно жестикулировал. – Но какая разница? Мы снова встретились, мы оба здесь. Это не случайность.

– Случайностей вообще не бывает, – как-то криво усмехнулась она. – И я больше не люблю тебя. У меня есть сын и почти муж. Нет, не почти – муж. С тобой мы все давно решили.

– Решение можно изменить, – Люк из какой-то необъяснимой упертости сопротивлялся очевидному. Не мог принять простую правду – Софи его не любит. Она так легко это сказала – слова, которые он не мог услышать, вспорхнули с ее мягко очерченных губ прозрачными мотыльками и разбились об оконное стекло между ними.

Мужчина, сидевший напротив нее, встревоженно переводил взгляд с Люка на Софи и снова на Люка. Кажется, он понял. Нет, кажется, он все знал. Знал гораздо больше своего незадачливого соперника. Осторожным, но уверенным движением мужчина приобнял Дидье и словно притянул мальчика к себе, прикрыв детскую спину. Этот жест Люк считал безошибочно – блондин не собирался отдавать свою женщину и ребенка. Никому.

Только сейчас Люк взглянул на мальчика и – словно посмотрел в зеркало: темные волосы, зеленые глаза, благородный овал лица, аристократический нос. Даже аккуратная небольшая родинка на подбородке – словно Бог нечаянно обронил микроскопическую искру темного шоколада, пронося кисточку к ярко выраженным бровям. Даже родинка…

Люк пошатнулся – ноги налились ватной тяжестью. Чтобы не упасть, он инстинктивно оперся ладонью о стекло. "Моя Софи обязательно приложила бы ладошку с той стороны", – мелькнула отчаянная мысль. Эта Софи сидела неподвижно и не опускала глаз. Он видел, как фиалковые прожилки растворяются, блекнут. Ее печаль уходила, превращаясь в его боль. Теперь они точно в расчете.

– Дидье, он… – одними губами произнес Люк, мысленно умоляя Софи о пощаде. Пусть она рассмеется сейчас, всплеснет руками, превратит эту случайную встречу в шутку, в воспоминание, которое поболит и все равно отпустит однажды. Пусть она будет милосердна, пусть…

– Да, ты все правильно понял, – Софи не была жестокой, она лишь подтвердила правду, которую он и так уже знал. – Передавай привет Жюли. Скажи, что мы, как обычно, будем ждать ее в нашем кафе в четверг.

Люк не помнил, как очутился в парке, что в трех кварталах от злосчастной кофейни. Голова кружилась, желудок корчился от спазмов – почему он еще жив? Он хватал ртом воздух как выброшенная на берег рыба. Жюли, Дидье, Софи, чье внезапное исчезновение двенадцать лет назад он так и не смог себе объяснить. Вернее, объяснил – ее слабостью и малодушием. Но мама? Она все знала – Жюли встречалась со своим внуком, которому не позволила стать сыном Люка, по четвергам. Все эти годы! Она знала, как мучительна его жизнь без Софи, и никогда не говорила, где ее найти. Его мать – чудовище, гребаная Снежная королева, возомнившая себя вершителем судеб. Это она – она, а не та проклятая авария – стерла его из жизни. Она дергала за ниточки, а он как дурак, как ленивый самовлюбленный болван, позволил ей контролировать каждый свой шаг.

…Люк вернулся домой, когда над Лонжюмо разливался розовый, с золотистой корочкой по краям вечер. Небо было безмятежным. Ни звука, ни ветерка, ни планирующих в октябрьском танце листьев, которые прозрачными стежками могли бы сшить прореху в его опустошенной душе, чтобы она заново начала наполняться чувствами. Он знал, что Жюли слышит его шаги по коридору также отчетливо, как минутой ранее слышала поворот ключа в замочной скважине. Мать по обыкновению была на кухне, что-то готовила и, обернувшись на него мельком, приветливо улыбнулась.

– Я встретил Софи, – он помолчал, мысленно оценивая свою готовность к разрыву и свою зависимость от матери. – И Дидье.

Жюли окаменела. Только что она едва ли не пританцовывала у плиты, наверняка мурлыча себе под нос какую-то песенку, и вдруг напряженно замерла. Люку показалось, что даже время остановилось – вселенские незримые часы показывали Судный день. На секунду он почувствовал себя маленьким мальчиком, который все бежит и бежит навстречу маме, задыхаясь и размазывая обидные слезы по лицу, а ее силуэт все равно становится все дальше, сжимаясь до крохотной точки ослепительного света. И мальчику страшно. И хочется все отменить, лишь бы мама вернулась, лишь бы приняла в свои теплые, пахнущие зарождающимся летом объятия. Лишь бы она сказала, что все еще будет хорошо. Лишь бы не предала.

Жюли собралась, будто бы даже встряхнулась и решительно крутанулась на каблуках домашних туфель, поворачиваясь к сыну лицом.

– Как чудесно, – она явно понимала, насколько фальшивой выглядит ее улыбка, но продолжала играть роль. – Надеюсь, Дидье здоров?

– Конечно, – Люк зачем-то включился в игру, хотя ему хотелось орать и разнести эту кухню нежных пастельных оттенков в дребезги, в пыль. – У Софи тоже все хорошо. Передавала тебе привет и сказала, что ждет тебя на вашем месте в четверг. Ты ничего мне не хочешь объяснить, мама?

Жюли глупо улыбалась, но пальцы безвольно повисших вдоль тела рук чуть подрагивали. Люк понимал, что видит мать в последний раз. Его разрывало от мучительной, болезненной любви к ней, всегда такой недостижимой, – и от жестокого разочарования, внутри которого вызвали черные зерна ненависти. Одновременно ему хотелось и обнять ее, и влепить пощечину, настолько звонкую, чтобы проклятая тишина вокруг дала трещину.

– Зачем ты отняла у меня жизнь?

– Люк, милый, не говори так, – Жюли умоляюще смотрела на сына. Она тоже все понимала и сейчас старалась запомнить как можно больше – бисеринки выступившего на его высоком лбу пота, лихорадочный румянец, линию бровей, прозрачный из-за падающего через кухонное окно закатного солнца завиток ушной раковины. – Я обязана была защитить тебя.

– От чего? – взревел он, поддавшись волне горячего гнева, что окатила его с головы до ног. – От Софи? От моего сына?

– Ты не был готов. Ты был слишком слаб и раздавлен. Она все равно бы ушла, потому что ты не справился бы. Но тебе было бы больнее – ты бы уже знал о мальчике. И это разбило бы твое сердце.

Жюли несла такой бред, что Люк расхохотался. Он смеялся и смеялся, не мог остановиться. Он смеялся, пока не почувствовал, что по его лицу текут слезы. Мать шагнула к нему. Зачем? Утешить? Очень смешно.

– Не надо. Не смей! Ты уничтожила мою жизнь. Ты, только ты, – он испытывал странное удовольствия, наблюдая, как ее лицо заливает мертвенная бледность, как кривятся в извиняющейся улыбке губы.

– Люк, мы все исправим. Позволь мне… – Жюли в мольбе протянула к нему руки.

Он попятился. Шаг. Еще один. Потом резко развернулся и почти выбежал из дома, в котором он больше не мог дышать. Люк побрел по направлению к центру города, до первого отеля и, обернувшись последний раз на окно, за которым угадывалась фигура Жюли, поймал себя на страшной мысли – “Лучше бы у меня вообще не было матери”…

13 октября

Где-то в Испании

Даже во сне она не могла найти маму. Все бежала и бежала на какой-то смутный свет, придумав, что там, где светло, там они обязательно встретятся – и никак не могла добежать. Этот сон терзал ее каждую ночь, в самые темные часы, но ближе к рассвету таял, растворялся бледной дымкой – до следующего вечера.

– Просыпайся, просыпайся, соня, – кто-то ласково теребил ее за плечо. – Пора умываться и завтракать. Ну же, Алисия, посмотри, какое дивное утро!

Когда уже проснешься, в уютном коконе одеяла так спокойно и не страшно, что выбираться во внешний мир совершенно не хочется. Да и зачем? Алисия точно знала, как сложится этот день: унылая каша и апельсиновый сок в таком же, как у всех остальных, стакане, тягучие и скучные уроки, где сеньор Кортес будет занудно бубнить себе под нос что-то совершенно не имеющее отношения к ее жизни, паэлья на обед. Нет, конечно, сеньора Гарсиа готовит ее божественно, но – надоело. Потом еще прогулка в парке возле приюта, который она почему-то должна была называть своим домом. Хотя прогулки Алисия любила. Лучшее время дня: в траве еще путаются солнечные лучи и можно воображать, будто ты шагаешь по небесной лестнице, где каждая ступенька – блик света. А под раскидистым дубом, к которому прислонился забор, у нее, Алисии, есть собственное секретное место – уютная впадина между мощными, выпирающими из-под земли корнями, где так легко свернуться в клубочек и стать невидимкой.

– Алисия, ну хватит! – женский голос становился настойчивее. – Поднимайся!

Алисия фыркнула и вынырнула из одеяла. Со стороны она сейчас выглядела забавно – взъерошенные темные волосы, удивленно выглядывающие из-под густой челки кофейного оттенка глаза, нежно очерченный рот, готовый вот-вот улыбнуться.

– Ты такая славная, – женщина ласково потрепала девочку по голове. – Хотя и вредная. Вперед, умываться!

Алисия, недовольно сморщив нос, прошлепала босыми ногами в ванную комнату. Паола смотрела ей вслед. Почему-то именно эта девочка запала ей в душу с первого дня работы в детском приюте. Почему? Наверное, из-за того странного вопроса, которым встретила ее Алисия.

– А ты ведь могла бы быть моей мамой, – пристальный взгляд пронзил ее насквозь. – Ты уверена, что не моя мама?

– Вряд ли, – растерялась тогда Паола. – Мне ведь всего двадцать три, а тебе, кажется, лет девять-десять?

Девочка кивнула: “Почти десять”. Паола развела руками: “Значит, я никак не могу быть твоей мамой. Когда ты родилась, я была почти как ты сейчас, чуть старше”. Интерес в глазах Алисии моментально погас, будто кто-то выключил свет. “Ну ладно, – равнодушно подытожила она и наклонилась зашнуровывать кроссовок. – Тогда пойду гулять”. За целое лето, что Паола провела в приюте, она так и не привыкла к мгновенной смене настроений Алисии. Так и не разгадала, что кроется за ее молчаливой покорностью, которая нет-нет да взрывается приступами неконтролируемой ревности. Как в тот вечер, когда Паола, облепленная со всех сторон смеющимися детьми, увлеклась игрой и не заметила, что Алисия выскользнула из общей гостиной. Она нашла ее через полчаса под старым дубом. Тоненькие девичьи плечики вздрагивали – плачет. “Dios mio! – Паолу обожгло чувством вины. – Ну зачем же ты так, Алисия? Почему ты плачешь?”

– Ты! Ты предательница! – девочка резко вскочила на ноги, повернувшись к Паоле лицом. Испачканными землей ладошками она размазывала злые слезы по щекам, глаза сверкали таким гневом, что молодая женщина на секунду испугалась. Она пришла в приют волонтером – набраться педагогического опыта, понять, под силу ли ей вообще работать с детьми, – и совершенно не ожидала, что столкнется с таким ураганом, спрятанным в худеньком тельце маленькой девочки. – Ты бросила меня! Ты как мама!

Осторожно, стараясь не навредить, Паола протянула к Алисии руки – девчонка ощетинилась, заискрила злостью. “Уходи! Уходи отсюда! – она попятилась спиной, словно ища защиты у мудрого, все понимающего дерева, и вдруг оступилась, жалобно ойкнула. – Нога…” Паола успела подхватить ее, пошатнувшуюся от приступа боли, и почувствовала, как только что сжатое в пружину тело обмякло в ее руках.

– Ну все, все, – прижав к себе девочку, Паола сама едва не расплакалась. “Как мама” – что же приключилось с тобой, малышка? Когда ты разучилась верить в людей?

Ответа на этот вопрос не нашлось и спустя несколько месяцев. И сейчас Паола ждала, когда Алисия вернется в комнату, чтобы одеться к завтраку. Пока девочки не было, она аккуратно застелила постель, что было строго запрещено – детям нужна самостоятельность, достала из шкафа темно-синее платье в легкомысленных бабочках, хотя белоснежный воротничок и придавал ему строгости, и залюбовалась им. В этом платье Алисия была похожа на грустного ангела, который зачем-то спустился на Землю и, кажется, потерял дорогу домой.

– Ты же заплетешь мне косы? – голос за спиной раздался так неожиданно, что Паола вздрогнула.

– Ну скажешь тоже – косы, – женщина улыбнулась, – Ты же знаешь, они у тебя не получаются.

У Алисии были густые, тяжелые волосы чуть ниже плеч, переливались драгоценной волной темного, шоколадного цвета. А косички выходили смешные – толстенькие, как сардельки, топорщились в разные стороны. Девочка знала это, но смысл был в другом – детская душа трепетала, когда нежные пальцы Паолы, совсем как мамины, гладили ее по волосам, бережно разделяя копну пополам четким пробором, и по очереди плели косички. Сперва правую, потом левую. Жаль, это утреннее волшебство так быстро рассеивалось – раз и словно ничего не было.

– Готово, – Паола ласково провела ладонью по заплетенной девичьей голове, – можешь полюбоваться.

Алисия коротко кивнула. Больше всего ей хотелось поддаться порыву и обнять Паолу, но она уже знала, что со стороны это выглядит странно – будто она не просто воспитанница детского приюта, а Паола – не просто помощница воспитателя. Будто они сговорились сбежать в какую-то другую жизнь, где ее, Алисию, наконец-то назовут дочкой. Иногда она представляла, как будет звучать “mi novia” – девочка моя – голосом Паолы. И в ее голове звенели хрустальные нотки зарождающегося дня. Знаете, бывают такие, совершенно особенные утра, обычно в самом начале лета, когда зелень еще совсем юная, прозрачная в сиянии бесшабашного солнца, и весь мир искрится мельчайшими бисеринками росы. И ты замираешь в восхищении, не в силах сделать шаг в новый день – чтобы не разрушить совершенство момента. Наверное, похожие чувства испытала бы и Алисия, если бы нашла маму. Или кого-то, кто захочет ей стать. Но этот кто-то так и не объявлялся.

Алисия шла в столовую. Длинный коридор, вдоль которого были натыканы двери детских комнат, гудел голосами, словно растревоженный улей. Она не вслушивалась в утреннюю, похожую на чириканье воробьев, болтовню девчонок, мальчишеские победные вопли – они уже устроили догонялки – пролетали сквозь нее. Она шла, прямая, строгая, и только бабочки на подоле синего платья трепыхались возле ее колен от каждого шага. Алисии было девять лет и десять месяцев. За ней закрепилась слава странной девочки, которой не дай бог понравиться – Алисия влюблялась в людей сразу и смертельно, окружала вниманием, словно глухим забором до самого неба. С ней было больно дружить. В последние годы никто и не пытался этого делать. Воспитатели были корректны и вежливы, учителя отдавали должное ее проницательному уму, но не более того. Дети не звали играть вместе, потому что Алисия не понимала игр и их правил – она должна была побеждать. Всегда. Любой ценой. Для нее это был вопрос выживания.

– О, какая красавица к нам пожаловала, – сеньора Гарсиа будто не умела говорить простое "привет" или "доброе утро", каждый раз подбирая какие-то совершенно неуместные слова. Ее голос громыхал под потолком уютной общей столовой, как те кастрюли, что она по старинке ворочала на кухне. Сейчас в приюте, который официально назывался красивым словом “резиденция”, жили почти пятьдесят детей, готовить нужно было много.

– А есть омлет? – спросила Алисия, проигнорировав "красавицу". – И чай.

– Есть, – грозная с виду повариха так светло улыбнулась, что девочка едва сдержалась, чтобы не просиять в ответ. – Присыпать сыром? А вместо чая я тебе очень рекомендую горячий шоколад. С зефирками. Как ты любишь.

Омлет действительно был вкусным. Наверное, у Гарсиа есть какой-то секретный ингредиент, который превращает обычный завтрак в маленький праздник. Алисия каждый раз была разочарована собой – ну почему ломтик пышной яичной смеси с долькой черри зажигал ее внутреннее солнце? Всего лишь еда, которая каким-то непостижимым для детского ума образом заставляла ее зажмуриться от удовольствия и чувствовать, как внутри поднимается теплая волна радости. Видит Бог, она сопротивлялась этим приступам совершенно глупого, бессмысленного счастья – она-то знала, что нужно сохранить, не расплескав ни капельки, эти чувства для встречи с мамой, ведь только тогда она сможет начать жить. Но все равно не могла удержаться и… Проклятый омлет!

– Тебе понравилось? – сеньора Гарсиа обернулась на звук сердито поставленной возле кухонной раковины посуды. – Ну вот, даже шоколад не попробовала. Алисия, у тебя все в порядке?

Девочка уже направлялась к выходу из столовой. Прямая, напряженная, словно в любую секунду готова взорваться гневными слезами. Гарсиа покачала головой, вздохнула – сколько ни работай с детьми, переживающими одиночество и горе, к этому не привыкнешь. А про Алисию чего только не говорили: неуравновешенная, эгоистичная, злая, манипуляторша с ангельскими глазами, переезжающая из резиденции в резиденцию, потому что нигде не может прижиться. Детские коллективы отторгают ее как инородное тело. А подстраиваться, фальшивить – смысл? Алисия давно решила для себя, что правильнее держаться в стороне от людей, которые никогда не станут ей близкими, чтобы ничто не отвлекало ее от самого главного дела в жизни – ожидания мамы. Она не знала, когда это случится, но ни на секунду не сомневалась – прямо сейчас где-то женщина, которая ее родила, ищет к ней дорогу. Поэтому и нужно врезаться в память нянечек, воспитателей, директоров резиденций, чтобы они с ходу могли дать подсказки: “Ааа, это та самая девочка? Записывайте адрес”. Алисия очень старалась. Дерзила, нарушала правила, раздражала своей неразговорчивостью и неуживчивостью. И пугала, до чертиков пугала способностью моментально прикипеть к человеку, в котором вдруг чувствовала что-то созвучное, родное. В этой резиденции таким человеком стала Паола и чуть-чуть Гарсиа. Остальных для девочки с тяжелым взглядом очень красивых темных глаз не существовало.

– Алисия, тссс, Алисия, – кто-то шепотом окликнул ее, когда она уже собиралась потянуть на себя ручку массивной двери, ведущей в класс.

Алисия растерянно обернулась:

– Паола? Что ты здесь делаешь?

В это время практикантка обычно гуляла с малышами на детской площадке, скрытой от глаз пышными кронами деревьев. Иногда Алисия, заскучав на уроках, украдкой посматривала в окно – надеялась мельком увидеть Паолу, но это никогда не удавалось. В приоткрытую оконную створку – октябрь в Испании выдался теплым и солнечным – долетали только звонкие детские голоса. О, как они раздражали – зачем в них столько счастья? Как можно быть счастливым, когда ты абсолютно одинок?

– Алисия, – Паола выглядела очень загадочной, – ты знаешь, какой сегодня день?

– Тринадцатое октября, день как день, – равнодушно повела плечом девочка.

– Правильно, тринадцатое октября. И сегодня тебя ждет большой сюрприз. Мне кажется, ты будешь очень, очень рада.

Алисия на секунду перестала дышать. Легкие словно обожгло изнутри, а по телу прокатилась волна такой крупной дрожи, что бабочки на синем платье затрепетали. Это и есть истинное счастье? Так его и ощущаешь? Внутри нестерпимый жар, но кожу покалывает, словно воздух, который обнимает тебя, соткан из миллиардов крошечных ледяных иголок, земля уходит из-под ног – ты паришь в невесомости, не осознавая себя. Тебя словно нет, но ты – есть.

– Алисия, все хорошо? – голос Паолы был встревоженным, а прикосновение, вернувшее девочку в солнечное октябрьское утро, очень осторожным.

Теплое касание словно расколдовало ее. Алисия, еще не до конца осознавая собственные чувства, посмотрела на Паолу испуганными и одновременно полными надежды глазами. Неужели? Неужели этот день настал? Она столько раз его представляла, думала, что накануне будет маяться странными снами, что предчувствия и знаки будут преследовать ее с самого утра, а все оказалось таким будничным – завтрак, обычная толкотня в коридорах, на ней самое простое платье и только Паола с сияющим лицом. И даже небо не раскололось внезапной грозой. Ничего необычного.

– Ты что-то хочешь мне сказать? – спросила девочка, не отрывая взгляда от молодой женщины. Было ощущение, что она пытается прочитать ее мысли, забраться в голову и получить ответ сию секунду.

– Все потом, после занятий, – Паола даже не представляла, какую бурю посеяла в маленьком сердце, поэтому беспечно приобняла девочку и поспешила дальше по своим делам. – Жди! Я вернусь после обеда. С сюрпризом.

"Разве она не понимает, что это жестоко?" – Алисия злилась, сосчитав в уме, что после обеда – это минимум через четыре часа. Какой ребенок выдержит пытку временем, когда речь идет о встрече с мамой? Да, для нее если что-то и могло стать радостью, то только появление матери. Паола прекрасно это знала и не стала бы тревожить Алисию по менее значительным поводам.

Интересно, какая она, мама? Наверняка красивая – Алисия же, как говорят, красивая, хотя сама она так не считает. Ну что такое красота? Платье? Цвет глаз? Изящные руки? Алисия как-то иначе оценивала людей, точно не по внешности. По ощущениям от них, скорее: если рядом с человеком тепло и ей хочется плакать – значит, можно доверять, а если хочется спрятаться с головой под одеялом – нужно быть осторожной. За свою маленькую жизнь Алисия видела уже очень много людей, самых разных. Она уже привыкла жить “под одеялом”. И очень редко разрешала себе слезы – только когда душит жгучая злость. Но с мамой, конечно, все будет иначе. Как только она войдет в комнату, Алисия сразу же простит ей разлуку, тягучие черные ночи, когда не можешь уснуть без сказки, и это ожидание, которое длится целую вечность.

– Алисия, ты слышала, что я спросил? – цепкие глаза сеньора Кортеса изучали ее мечтательное лицо. – Ты не забыла, что у нас идет урок? Что это за рисунки?

Она машинально опустила глаза – ух, тетрадный лист был усеян звездочками, какими-то непересекающимися ломаными линиями, сердечками, вензелями. Почему-то она, задумавшись, машинально рисовала буквы “А” – Алисия и “S”. Стелла? Стефания? Как зовут ее прекрасную маму, которая уже спешит к ней и наверняка ругается на Паолу за то, что та назначила встречу только на обеденное время.

– Алисия!

– Что? Ой… Нет, я не слышала, сеньор Кортес. Мне сегодня не до уроков.

– Позвольте полюбопытствовать, сеньорита, чем же таким вы заняты? – Кортес, когда нервничал, переключался на какой-то великосветский язык и даже к ученикам начинал обращаться на “вы”.

– Я жду маму, – бесхитростно улыбнулась Алисия.

Класс ахнул, Волнение, смешанное с завистью – обычное чувство для детских приютов – прокатилось шепотками, а сеньор Кортес изумленно крякнул и закашлялся. От Алисии всего можно было ожидать, но такие шутки! Еще и при всех детях. Возмутительно.

– Алисия, мне об этом ничего неизвестно, поэтому прошу тебя вернуться на землю и заняться решением задачки, – учитель отошел от ее парты и двинулся дальше, мельком заглядывая в тетради учеников.

Алисия смотрела в его удаляющуюся спину и чувствовала, как внутри закипает гнев. Сеньор Кортес, неудачник в старомодном пенсне, смеет сомневаться в том, что сегодня она встретится с мамой? Да что он вообще о себе возомнил? “Нет, никто, никто не испортит ей сегодняшний день”, – решила Алисия и уткнулась в тетрадь. Решит она эту дурацкую задачку, лишь бы к ней не приставали с вопросами и разговорами.

Но “спрятаться под одеяло” не получилось. Одноклассники то и дело бросали на нее быстрые взгляды, как бы спрашивая: “Правда? К тебе правда едет мама?”. И непонятно, чего было больше в этих взглядах – тревожной радости или надежды на то, что Алисия наконец-то исчезнет из приюта, не будет смущать своей колючей прямолинейностью. Все еще помнили историю с Шарлем, мальчиком, который, потеряв в страшной дорожной аварии обоих родителей, попал в приют буквально на пару дней – пока его бабушка летела из Парижа и занималась документами. От горя Шарль был почти прозрачный и будто темно-серый внутри. Ничего не ел, не пил, молчаливой тенью проплывал по коридорам, замирал в дальнем углу. Даже взрослые побаивались к нему подходить, чтобы не сделать еще больнее. Но Алисия не побоялась. Когда дети вышли на прогулку, и Шарль – тоже, смертельно раненой птицей нахохлился на отдаленной скамейке, носком ботинка ковыряя землю, Алисия решительным шагом направилась к нему. Этого никто не заметил. Ее вообще замечали, когда было уже слишком поздно.

– Привет, – она села рядом с мальчиком. – Ты же Шарль?

– Да, – словно листья прошелестели, таким был тихим его голос.

– А расскажи про своих маму и папу. Какие они были?

– Ну… – Шарль сглотнул ком в горле и снова прошелестел. – Хорошие.

– А мама? Красивая? Ты ее любил?

Мальчик смотрел на нее во все глаза, не понимая. Потом часто-часто заморгал, но горошины слез все равно покатились по его бледным щекам.

– Почему ты плачешь? Я разве что-то обидное сказала? Я, наоборот, завидую тебе даже.

Шарль побледнел еще сильнее, сжался. Отодвинулся на самый край скамейки, будто пытался отгородиться от напористой незнакомой девочки, которая умела причинять боль.

– Ну? Что ты молчишь? Ты не хочешь со мной разговаривать? – Алисия требовала ответа, требовала поделиться куском любви, которая жила в его сердце к родителям и в раз осиротела. Как и он сам.

Шарля колотила мелкая дрожь. У него не было сил встать и уйти – девочка словно пригвоздила его взглядом к скамейке. Но и оставаться здесь он не мог. Он смотрел на Алисию, но видел искореженный красный автомобиль, которому так радовалась мама – они совсем недавно обновили машину. Видел лопнувший от удара чемодан, который вылетел из багажника и рассыпал по дороге все их веселое прошлое – цветные футболки Шарля, обрывки маминых платьев, отцовскую бейсболку и шорты со смешным принтом. Они ехали в отпуск и за секунду “до” обсуждали, что в отеле есть большой бассейн с горками. Шарль не помнил, что случилось. После вспышки, отключившей его сознание, он родился уже в новый мир – в мир мертвых глаз и беззвучного крика.

– Шарль, Шарль, что с тобой? – кто-то из воспитателей заметил, что мальчик бьется в истерике, и за этим молча наблюдает самая странная девочка в приюте. – Успокойся. Все хорошо. Сейчас все будет хорошо.

Его увели. Алисия осталась, силясь понять, что не так с этим парнем. Она правда завидовала ему – у него были родители. Да, она знала, что они погибли, но они были! Были с ним всю его жизнь, девять или десять лет – Алисия не уточняла возраст Шарля. Каждое утро, день и вечер у него были мама и папа. Как можно это не ценить? Как можно не радоваться, что у тебя остались запах маминых волос, звук папиного голоса, ваши разговоры, фотографии, память о том, как тебя гладят по голове и обнимают? У Шарля все это было, а у нее, Алисии, не было ни-че-го.

Она пыталась объяснить свою логику, когда директор приюта и несколько учителей пригласили ее на беседу. Для Алисии ситуация не стоила и ломаного гроша – она просто задала вопрос. Взрослые говорили какие-то непонятные слова – “эмпатия”, “чуткость”, “сопереживание”, но что кроется за ними, так и не объяснили. Оставшиеся дни, что Шарль был в приюте, за ней пристально следили, чтобы не допустить ее контакта с мальчиком. Потом его забрала бабушка, и Алисия так и не узнала, каково это – помнить мамин запах. Однажды она попробовала объяснить свой поступок Паоле, но та тоже не поняла.

Мысль о Паоле выдернула Алисию из воспоминаний. Фоновым шумом звучал голос сеньора Кортеса – значит, занятие еще не закончилось, а может, она не заметила перемену и переместилась в следующий урок. Что там со временем? Часы над школьной доской показывали почти полдень. Алисию словно током ударило – скоро, совсем скоро! Должно быть, Паола с мамой уже на пути сюда. “Господи, дай мне сил дождаться”, – взмолилась девочка, хотя никогда ни во что не верила. Но сегодня – нужно.

…Паола направлялась в сторону приюта. Осталось несколько кварталов, минут двадцать ходу. Ей хотелось побыстрее увидеть Алисию, заглянуть в счастливые кофейные глаза, но в то же время не спешила, смаковала предчувствие чуда и мысленно переваривала полученное утром разрешение – администрация приюта не возражает, если Паола будет забирать девочку на выходные и каникулы. “Вы уверены, – уточнил директор, – что готовы к этому? Алисия – сложный, травмированный ребенок. Она живет в мире своих фантазий и, боюсь, еще не скоро примет реальность”. Никому не хватало смелости сказать девочке, что мама никогда не придет. В личном деле Алисии была указана причина – женщина, которую грустный ангел с колючим взглядом ждет всю свою жизнь, умерла в родах. Да какая там женщина – девчонка семнадцати лет, ни разу за всю беременность не обратившаяся к врачам, пытавшаяся вытравить нежеланного ребенка таблетками и черт знает чем еще и заплатившая в итоге по высокому счету. Родственников роженицы и отца младенца долго пытались найти – тщетно. Единственной родной душой этой несчастной юной мамы была ненужная ей дочь.

Когда Паола узнала правду, решение пришло само собой. Да, ей всего двадцать три и она понятия не имеет, как это – жить под одной крышей со взрослым почти ребенком, но она попробует дать Алисии хотя бы чуть-чуть. Хотя бы выходные и каникулы, а дальше будет видно.

Подарить девочке питомца посоветовали одновременно несколько человек – лучшая подруга Паолы, психолог приюта, сеньора Гарсиа, которая очень жалела Алисию, а продавец зоомагазина такое решение утвердил. Вместе они выбрали самое безобидное и, пожалуй, самое неприхотливое существо – золотую рыбку. И сейчас Паола торжественно несла ее в специальном пакете, наполненном водой. Рыбка и правда поблескивала золотыми искрами каждый раз, когда ее временный домик пронизывали лучи солнца. Интересно, Алисия будет рада?

– Ну? Где она? Я чуть с ума не сошла от переживаний, – Алисия нетерпеливо скакала вокруг Паолы и постоянно смотрела по сторонам, оглядывалась. – Она спряталась?

– Милая, ты о ком? – Паола приобняла девочку и вдруг поняла. Осознание раскололо чудесный теплый день предчувствием надвигающейся грозы. Алисия ждет вовсе не рыбку. Вовсе нет.

– Ну как это о ком? О маме. Она же с тобой?

Если бы кто-то в этот момент искал ответ на вопрос “Что такое вера?”, ему достаточно было бы увидеть глаза Алисии – ждущие, не допускающие никакого другого сценария, кроме встречи, которую она ждала всю жизнь. Это были глаза человека, который не то чтобы верит – знает, что будет так, а не иначе.

– Алисия, знаешь… – Паола лихорадочно соображала, как сказать, что ее сюрприз – это всего лишь золотая рыбка и предложение гостить по выходным у нее, Паолы, дома. – Прости. Наверное, я слишком неправильно выразилась утром, обнадежила тебя. Прости, пожалуйста. У меня пока не получилось найти твою маму.

Глаза погасли. В секунду. Словно внутри грустного ангела Алисии выключили свет, который все-таки пробивался сквозь плотную, искусственно выращенную защитную броню.

– Подожди-подожди, не расстраивайся, – Паола едва не плакала. Ну почему же она так сглупила? Ну почему не подумала о том, что девочка будет надеяться? – Смотри, что у меня есть. Это золотая рыбка. Она ведь волшебная – вот мы и загадаем вместе желание, чтобы мама нашлась. И рыбка исполнит, вот увидишь.

Алисия равнодушно посмотрела на пакет с рыбкой, перевела пустой взгляд на Паолу, потом опять на рыбку. “Спасибо, – она взяла пакет. Вода в нем бултыхнулась, а рыбка будто вильнула хвостом. – Я пойду в комнату”. Девочка развернулась и медленно побрела в девчоночью спальню.

– Я тебя догоню. У меня есть маленький аквариум, специально купила. Сейчас принесу, – вслед Алисии крикнула Паола и снова подумала про себя: “Ну и дура же я!”.

Аквариум, вернее, небольшую круглую вазу Паола действительно купила специально. Для рыбки – самое то. Сейчас они с Алисией наполнят рыбий домик водой, обсудят, какие можно раздобыть камешки или ракушки. А что, если на каникулах они вместе съездят куда-нибудь на море? Вот тебе и ракушки. Они насобирают самых-самых красивых. Они…

– Что ты делаешь? – ваза грохнулась об пол и разлетелась фейерверком стеклянных звезд. – Алисия, какого черта?!

Паола застала девочку в ванной комнате. Она стояла возле унитаза и выливала воду из пакета. Вместе с рыбкой. Потом медленно, будто выполнила тяжелую работу, нажала кнопку слива.

– Алисия, зачем? Как ты могла? Она же как друг. Она же живая.

– А я – мертвая. И никто живой мне не нужен…

13 октября

Где-то в Австралии

Живым будильником был Фил. Она уже привыкла просыпаться за несколько минут до его появления и просто лежала с закрытыми глазами, едва сдерживая счастливую улыбку. Вот послышались тихие шаги, жарким дыханием обдало щеку – и наступила тишина. Очень особенная. Ты слышишь, как рядом бьется любящее сердце, как разливается короткими теплыми волнами воздух в изголовье постели; чувствуешь такой родной запах, который уже много лет ассоциируется с радостью и желанием скорее обнять, но держишь паузу. “Бу!” – резко открываешь глаза и сразу же проваливаешься в золотистые озера глаз напротив, от неожиданности резко расширившиеся и в ту же секунду заискрившиеся счастьем узнавания.

– Фил, ну что же ты! Испугался? – протягиваешь руки навстречу легким утренним поцелуям. – Малыш, ну что же ты…

Этой игре “в гляделки” уже лет десять – кому угодно бы надоело, но только не Филу. Собаки вообще очень охотно поддерживают придуманные хозяином ритуалы, а начинать день с протяжного глаза в глаза – словно невидимой золотой нитью любви связываешь себя с кем-то – прекрасная же идея! По крайней мере Сара каждый раз чувствовала именно так – она наполнялась любовью. До самой макушки. И каким бы ни был потом день, она ощущала себя цельной. И сильной. И очень, очень нужной.

– Фил, – шепотом позвала она, не открывая глаз. Ничего не произошло. Нащупав на тумбочке возле кровати телефон, Сара вздохнула – опять проспала. Хорошо, что в офис ехать не обязательно – дизайнеры интерьеров в современном мире люди относительно свободные. Но все равно нужно вставать. В восемь часов обещала заехать Тесса, они собирались вместе позавтракать и прогуляться по пляжу, пока не стало слишком жарко. Бывали в Австралии такие октябри, когда столбик термометра стремился к ста градусам Фаренгейта. По Цельсию это выглядит не так страшно – тридцать шесть градусов тепла, но все равно очень жарко. Нынешняя весна пока щадила Сару, которая перебралась в австралийскую Аделаиду из более прохладного американского Детройта и еще не свыклась с местным климатом. “Может, вернешься?” – постоянно интересовалась мама, когда они созванивались. Ну уж нет. Саре хватило недавней поездки в город детства. Она с трудом выдержала несколько дней в лучшем, между прочим, отеле и эту унылую конференцию, где большинство ее коллег соревновались в том, кто задвинет более пафосную речь. Спасли поездку только ужин с родителями и случайный парень – как его звали? Мишель, кажется? Дурацкое какое-то имя. Где она его подцепила? В таком же случайном баре с претенциозным названием, которое ей в жизнь уже не вспомнить.

Мешанину бессвязных мыслей прервал стук в дверь. “Тесса, черт возьми, уже восемь?” – Сара чертыхнулась про себя и, спотыкаясь и на ходу натягивая шорты, ринулась к двери.

– Я так и знала, – Тесса бесцеремонно толкнула ее плечом, шагнув в прихожую. – Все еще спишь, да? А я уже и в кофейню заехала, и маффины купила. Бегом, бегом умываться, засоня! Фила на тебя нет…

И тут Сара вспомнила – Фил умер. Пару месяцев назад. Именно поэтому она поехала на дурацкую конференцию в Детройт. Именно поэтому напилась в баре с незнакомцем и наутро обнаружила себя в его постели. Именно поэтому сегодня она проснулась в тишине. Именно поэтому Тесса осеклась сейчас, поняв, что сболтнула лишнее.

– А я совсем забыла забыла, – Сара услышала свой бесцветный голос будто со стороны и ничего не почувствовала. – Наверное, все-таки нужно отдать кому-то его миски…

– Вот именно! – Тесса уцепилась за эту идею, переводя разговор, как ей казалось, в конструктивное русло. – Давай отвезем игрушки Фила, вещи в собачий приют. Там пригодится. Вот прямо сегодня можем и отвезти. Ты собирайся давай, а я пока завтраком займусь.

Девушка прошла на кухню. “Сара, ты вообще хоть что-то готовишь? – крикнула она в глубину квартиры. – Такое ощущение, что ты недели две в холодильник не заглядывала”. Тесса, брезгливо поморщившись, выудила из ящика для хранения овощей склизкий уже салат – “Все в мусор!”. Даже поверхностная проверка содержимого холодильника удручала: йогурт просрочен, помидоры покрылись темными пятнами, молоко в распечатанной бутылке скисло и осело какими-то уродливыми хлопьями, сыр и масло тоже только выбрасывать. Тесса вздохнула – что-то совсем подруга расклеилась, пора бы уже вернуться к жизни. Она вообще не понимала, как можно так убиваться из-за собаки. Нет, Фил, конечно, был шикарным псом – умница, красавец, очень ласковый и забавный, но никто не обещал, что он будет жить вечно.

Тесса сгрузила испорченные продукты в мусорный пакет, захлопнула дверцу холодильника – и увидела Фила. Пришпиленная к холодильнику парой магнитов фотография вернула ей прошлое лето, когда вместе с Сарой и Филом они на целый день выбрались на побережье. Тесса, кажется, даже почувствовала обжигающе горячий песок, на который девушки плюхнулись голыми мокрыми животами – контраст с прохладными волнами был разительный! Рыжий ретривер в два прыжка догнал их и успел вклиниться в кадр с совершенно дурашливой физиономией. Когда они увидели, каким получилось это пляжное селфи, обе прыснули от смеха – уши Фила парили в воздухе, морда расплылась в счастливой улыбке, на черном влажном носу отчетливо виднелись искорки песчинок. Тессе вдруг захотелось его обнять. Прямо сейчас. Все-таки она недооценивала талант этого пса, обычно отмахиваясь от его объятий и слюнявых поцелуев, – где появлялся Фил, там была любовь. Безусловная. Именно такая, о какой наивно мечтают романтичные девочки-подростки, взваливая собственные идеализированные представления о том, как “правильно” любить, на хлипкие еще плечи таких же наивных мальчиков. А на деле-то каждому, кто не боится научиться любить, нужен всего лишь Фил. Рыжий лохматый Фил, который все понимает и принимает. Который радуется тебе, даже если ты отлучаешься до кухни за стаканом воды. Который считывает твои мысли и угадывает настроение. Который умеет улыбаться и грустить вместе с тобой.

– Это был хороший день, – Тесса вздрогнула от неожиданно прозвучавшего за спиной голоса и резко обернулась. Сара, надевшая для прогулки светлую майку и шорты, выглядела бледной и измотанной.

– Ты меня напугала вообще-то, – притворно обиделась Тесса. – Могла бы не подкрадываться, как тень…

– Извини, я не хотела, – Сара слабо улыбнулась. – Я готова.

Девушки смотрели друг на друга, словно каждая не решалась что-то сказать. Тень Фила стояла между ними – Тесса хоть и была прекрасной, искренней подругой, не могла разделить горя Сары и не понимала, как помочь ей. Может, купить щенка?

– А к врачу ты записалась? – Тесса очень старалась отвлечь Сару от грустных мыслей. – Ты обещала, что не будешь откладывать…

Сара неопределенно пожала плечами. По большому счету ей было все равно, чем вызвана слабость и приступы головокружения. Она-то понимала, что это – отголоски недавней потери, примириться с которой она все еще не была готова. Ей казалось, будто все происходящее – какая-то дурацкая ошибка, долгий мрачный сон, из которого никак не выкарабкаться, но стоит ей чуть приоткрыть глаза, Фил ткнется прохладным мокрым носом в ее щеку, приветствуя и радуясь новой встрече.

Рыжего ретривера Саре подарил отец. День был самый обычный, до Рождества – еще три месяца, до дня рождения и того дольше. Из активной фазы мечтаний о домашнем животном она выросла, чем порадовала маму, которая тяжело переживала необходимость отказывать единственной дочери, но была категорически против питомцев – “Это такая ответственность!”. Но в тот день все шло кувырком с самого утра. Сначала Сара обнаружила безобразный, противного поросячьего оттенка прыщ на подбородке – и это перед факультативным занятием по живописи, куда она ходила не столько рисовать, сколько любоваться симпатичным молодым преподавателем, в которого были тайно влюблены все девчонки класса. Потом она, провозившись у зеркала в попытках замазать прыщик, опоздала на школьный автобус и пришлось добираться до места вместе с папой – попробуй объясни друзьям, почему тебя, как малявку, в школу подвозят родители. В тринадцать лет это как-то даже неприлично. И уж совсем она огорчилась, когда факультатив был отменен – “красавчик Гарри” свалился с гриппом. Поэтому вечером Сара планировала послушать музыку и лечь спать пораньше, даже ужинать было неохота. Родители начнут расспрашивать, как прошел день, обязательно зацепятся за какое-то неосторожное слово, и от разговора будет не ускользнуть.

Она почти улизнула. На цыпочках поднимаясь на второй этаж, Сара слышала, как внизу открылась дверь – вернулся отец. Гостиная наполнилась шепотками, послышался какой-то то ли писк, то ли мяуканье. Что там у них происходит?

– Маам, паап, – ей лень было спускаться вниз, но любопытство оказалось сильнее, – у вас там все в порядке?

Странные звуки на секунду стихли и вновь – кто-то пискнул. Послышались решительные отцовские шаги, следом за ними – легкий шелест длинного маминого платья. Сара на всякий случай нырнула в свою комнату. Если родители хотят о чем-то поговорить, пусть это будет на ее территории. За дверью вновь пискнуло, ручка повернулась и…

– Что это? – выдохнула Сара. Отец бережно держал на руках щенка, который доверчиво жался к его пахнущей сентябрьским солнцем и жизнерадостным лимонным парфюмом рубашке. Мокрый щенячий нос мелко подрагивал, впитывая незнакомые запахи чужого дома. Кажется, ему все было непонятно, но уже заранее нравилось – шоколадные глаза-пуговицы светились радостью и предчувствием приключений. Это подтверждал и хвост, который будто жил своей жизнью, выплясывая что-то веселое.

–…и придется с ним гулять, даже если не хочется, кормить, первое время вытирать лужи. Ты же не думаешь, что это будем делать мы с мамой? – пока Сара разглядывала рыжего пришельца, папа, оказывается, задвинул уже целую речь. – Это большая ответственность, дорогая. Ты готова, как считаешь?

Сара никак не считала – ей хотелось скорее заполучить драгоценный подарок, почувствовать, как радостно тюкает маленькое собачье сердце, и зарыться носом в мягкую щенячью шерсть. Щенок, кажется, тоже ждал этого момента, потому что слушал мужской голос очень внимательно, время от времени поводя правым ухом, будто отмечая для себя особенно важное.

– Теперь ты отвечаешь за него, – резюмировал отец. – Понимаешь? Кстати, щенка зовут Фил.

Мама, все это время озадаченно выглядывающая из-за отцовского плеча, вздохнула. Не верила она в эту затею с собакой и уже прикидывала, как перекроить свой график, чтобы по утрам гулять с питомцем. Куда уж теперь его девать?

Они все недооценили Фила. Что с них взять? Люди как люди. А он, рыжий и совсем еще малыш, оказался умницей. Ну если не считать пары погрызенных кроссовок и прочие щенячьи шалости. Главное, что сделал пес – взял на себя ответственность за Сару. Все время, что она была не в школе, Фил не отходил ни на шаг. Проверял – поела ли, попутно выклянчивая и себе кусочек. Спал в ногах, по мере роста занимая все больше и больше пространства. Сканировал долгим оценивающим взглядом подружек и парней, которые ухлестывали за взрослеющей Сарой, и ни разу не ошибся – те, при чьем появлении рыжий хвост не пускался в добродушную пляску, на поверку оказывались или невероятными занудами, или самовлюбленными напыщенными идиотами. Смешно сказать, но Фил для нее оказался самым лучшим, самым искренним и верным человеком в мире, по какой-то нелепой ошибке “упакованным” в собачью шкуру. Он умел слушать как никто и знал все тайны Сары. И никогда не осуждал. Просто любил ее. И только теперь она понимала, что человеку, собственно, больше ничего и не нужно – только бы кто-то любил. Безусловно. Радостно. Ничего не ожидая взамен.

– Эй, все нормально? – Тесса легонько приобняла ее, загрустившую, за плечи. – Ты же помнишь – все собаки попадают в рай. У Фила теперь все хорошо, ему не больно. Ты сделала все, что могла…

Природа устроила совершенную несправедливость, позволив ретриверам болеть раком. Лимфома у Фила взялась ниоткуда. Сара считала онкологию болезнью одиночества, обид и душевного несчастья, невыплаканных слез, которые рано или поздно запускают и на физическом уровне мучительные, часто необратимые изменения. У Фила не было ни одной причины чувствовать себя лишним или брошенным. Сара всегда выбирала его. Она не поехала учиться в Чикаго, хотя была возможность, потому что это означало бы расстаться с Филом, с их уютными вечерними разговорами, когда она рассказывала о событиях дня, а он слушал, кивал в знак согласия или строил уморительные морды, чтобы она рассмеялась и печали развеялись легкой дымкой. Она никогда не предавала его дружбу. Какая же боль жила в его огромном ласковом сердце? Почему он не дал ей понять, что назревает беда? Быть может, он скучал по родительскому дому, откуда Сара увезла его в Австралию, где даже снега не бывает – а Фил очень любил зимы и мог часами скакать по свежевыпавшим сугробам, смешно зарываясь мордой в снег. Но если бы он всерьез выбирал между заснеженным под Рождество Детройтом и Сарой?

– Может, не стоит тащить Фила через океан? – мама пыталась отговорить Сару от сложного переезда. Одно дело лететь с рюкзаком и парой чемоданов, другое – еще и крупного пса перевозить. – Мы с отцом будем за ним ухаживать. Мы же его любим. Фил, останешься?

В собачьих глазах металась тревога. Что происходит? Фил шумно втягивал носом воздух, словно пытаясь отделить запахи привычной жизни от чего-то пугающего и манящего. Он не сводил глаз с Сары – на какой она стороне? Здесь, дома, или на пороге новой жизни? Куда ему следовать за ней?

– Фил, – Сара присела перед ним на корточки и смотрела очень серьезно, – я уезжаю. Далеко. Возможно, навсегда. Если ты хочешь, ты можешь остаться – я буду прилетать на праздники и просто так. Но я была бы рада, если бы поехал со мной. Мы полетим на самолете, даже не на одном, чертовски устанем в дороге, но там нас ждет светлая квартира и новые друзья. Ну как ты, дружище? Что скажешь?

Пес замер, словно обдумывая услышанное, потом наклонил голову и через мучительную паузу, наконец, ткнулся влажным носом в ее щеку – принял решение. Разве мог он отпустить Сару, эту маленькую взрослую девочку, за которую много лет назад взял ответственность, одну?

Теперь Сара винила себя за тот день. А что, если мудрое собачье сердце так и не справилось с тоской по родительскому дому, по долгим морозным вечерам в заснеженном городе ее детства, по знакомым запахам и звукам? Что, если Фил, чувствуя свою судьбу и зная о скорой болезни, все равно выбрал не расставаться? Зачем он принес эту жертву? И могут ли теперь два счастливых солнечных года в Австралии перевесить ее сумрачное одиночество и боль? Стоило ли оно того? Фил бы сказал, что стоило.

– Тесса, а может, мы где-нибудь поедим? – она вдруг почувствовала себя страшно голодной. Впервые за последние несколько недель, которые прожила на автомате, не замечая ничего вокруг. И сейчас мир вдруг снова хлынул на нее всей мощью запахов, красок, звуков, предчувствий – целая лавина чувств, справиться с которыми помог бы, пожалуй, хороший кофе и бургер. Или даже два.

– Алиллуйя! – Тесса возвела молитвенно сложенные руки к небесам. – Поехали, конечно. Голод – отличный знак. Значит, ты наконец-то возвращаешься.

– Куда?

– К жизни, дурочка. К жизни! Фил был бы счастлив это узнать. Хотя, – блондинка подмигнула подруге, – наверняка именно он этому и поспособствовал из своего собачьего рая. Уверена, у него-то уж точно налажена прямая связь с Богом.

– Ну и шуточки у тебя, – Сара едва сдержала улыбку, потому что все еще испытывала стыд за пробуждающееся желание радоваться. – Фил бы не одобрил такое богохульство и цапнул бы тебя за мягкое место.

– Фил? Цапнул? – Тесса кончиками пальцев дотронулась до ее лба, словно проверяя температуру. – Странно, жара нет. Откуда тогда бред этот в твоей голове? Если бы Фил хоть кого-нибудь цапнул за всю свою жизнь, Земля бы точно остановилась.

Подшучивая друг над другом, девушки спустились на улицу. Жаркий день моментально прилип к оголенным плечам и коленям, запутался в волосах теплым ветром. Сара испытывала очень странное чувство: горе утраты будто бы ослабило хватку, душа оттаивала, плавилась от нежной благодарности к Филу – он подарил ей целую собачью жизнь, неограниченный запас безусловной любви, которая никуда не ушла. Она вспомнила, как отец, которому она позвонила сразу, как только прощальное дыхание невидимым мотыльком спорхнуло из чуть приоткрытого в грустной улыбке – Фил всегда улыбался – собачьего рта, сказал ей простую, но почти смертельно ранившую в тот момент фразу: “Милая, Фил всегда будет рядом. Есть связи, которые даже смерть не способна разрушить”. О, как она ненавидела смерть в тот день! Как она посмела, эта мрачная сварливая старуха, забрать у нее лучшего друга? Зачем ей понадобился Фил, славный парень, рыжий добряк, который был для Сары целым миром и своим уходом разбил ее сердце вдребезги – больше никогда его не склеить, не наполнить сиянием чистой радости, потому что…

– Тоби, Тоби, а ну иди сюда, паршивец эдакий! – из небольшого сквера, что приткнулся за парковкой, где Тесса припарковала свой автомобиль, раздался знакомый, с легкой хрипотцой голос. Раньше Сара обрадовалась бы этой встрече – сосед, живший тремя этажами ниже, был ее хорошим другом, а Фил обожал Тоби, плюшевого мопса, который всегда смешно торопился ему навстречу и после, ткнувшись носами, они мчались по дорожке, что терлась в глубине зеленых зарослей. С Джоном всегда было о чем поговорить. Он старше, годится ей в отцы, давно эмигрировал в Австралию откуда-то из России, приноровился к новому имени – объясняй еще всем, почему-ты Иван – осел в их небольшом городке и не оставлял надежду когда-нибудь перебраться в еще более маленький Карнарвон, где едва ли наберется тысяч шесть жителей. Для него это обстоятельство было аргументом – не очень Джон любил людей. Останавливал только климат – почти круглогодичная засушливая жара, от которой не спасала даже близость Индийского океана, не нравилась ни ему, ни тем более Тоби. А без Тоби какой Джон?

Сара надеялась, что сосед ее не заметит, увлеченный общением со своим питомцем. Но он заметил. Помахал рукой и, удостоверившись, что девушка сбавила шаг, двинулся навстречу, к парковке. Тоби тоже увидел Сару, засеменил к ней, расплылся в улыбке, выискивая взглядом Фила.

– Он скучает, – пожал плечами Джон, подойдя ближе. – Мы все скучаем. Как ты, дорогая наша девочка? Привет, Тесс!

Тесса улыбнулась в ответ. Она никогда не понимала этого чудаковатого старика, но относилась с уважением: друг Сары – ее друг. Сейчас прямолинейность Джона царапнула – ну зачем он опять про Фила? Но Сара, кажется, в порядке – Тесса мельком глянула на подругу, не расплакалась ли она.

– Спасибо, Джон, – Сара подхватила Тоби на руки, и сейчас он довольно похрюкивал, тычась мокрым носом в ее шею. – Я тоже скучаю и никак не могу свыкнуться с мыслью, что его нет рядом. Как думаешь, это пройдет?

– Нет, – прямота Джона порой убивала, но он исповедовал правило: говори как чувствуешь. – Ты же сама знаешь. Но ты научишься с этим жить. Может, однажды заведешь другую собаку. Не замену Филу – его никто не заменит. Просто еще одного друга. Друзья всем нужны.

– Это верно, – печальная улыбка мимолетно коснулась губ Сары, – верно. Ты думаешь, это не будет предательством?

– Ну что ты, – мужчина, чей возраст она так никогда и не смогла определить, а спросить не решалась, всплеснул руками. – Это просто жизнь. Обычная человеческая жизнь. Мы так устроены, что не выносим одиночества. Нам нужен кто-то живой рядом. Хотя бы комнатный цветок. Но лучше, конечно, собака.

Они поговорили еще минут пять под нетерпеливым взглядом Тессы и, условившись как-нибудь выпить по бутылочке пива, разошлись. Машина с девушками уже выезжала с парковки, а Джон все еще шел к дому своей шаркающей походкой. Тоби неотлучно следовал за хозяином, подстраиваясь под его черепаший темп. Сара наблюдала за этой парочкой в боковое зеркало заднего вида и невольно улыбалась – столько нежности было в их синхронных движениях, столько настоящей дружбы.

– Счастливые, – мечтательно резюмировала она, в глубине души все же оплакивая неслучившиеся прогулки с Филом. Сейчас бы он, устроившийся на заднем сиденьи, восторженно ловил языком волны жаркого ветра, а его длинные мягкие уши уморительно трепетали рыжими тряпочками, рассыпая улыбки прохожим. Да, Фила невозможно было не любить. Она вздохнула, представляя, как перебирает пальцами мягкую волнистую шерсть на загривке, а ее единственный истинный друг благодарно щурит глаза.

– Ну что, какие у нас планы? – Тесса вернула ее в сегодняшний день. – Куда едем?

Сара решительно не знала – куда. Кажется, они собирались просто прокатиться? Может, доехать до пляжа, посидеть где-то в уличном кафе. Она озвучила эти мысли. Тесса согласно кивала, но когда подруга закончила говорить, удивленно посмотрела на нее: "А про врача ты забыла?"

О черт! Конечно, она забыла. Напрочь. Действительно, нужно заехать в клинику, забрать результаты анализов. Может, ей рекомендуют какие-то витамины, а то самочувствие и вправду оставляет желать лучшего – почти постоянная слабость, сонливость, отсутствие аппетита, резкие перепады настроения. Чувствуешь себя расплавленной на жаре лягушкой, у которой нет сил даже пошевелить лапками. Такое состояние выбивало из колеи, мешало сконцентрироваться на работе – вместо разработки дизайн-проектов, которые обычно зажигали Сару энергией и драйвом, она тупо пялилась в телевизор, по кругу листая каналы с сериалами. Овощ. Безвольная, совершенно разбитая девица, которую скоро отстранят от работы и отправят в длительный отпуск. Поэтому, конечно, пора предпринимать меры и возвращаться к жизни.

– Ну так куда? Сперва на пляж или к врачу? – Тесса не знала, куда поворачивать на приближающейся развилке трассы, и чуть сбавила скорость в ожидании ответа.

– Сперва на пляж, – скомандовала Сара и закрыла глаза, чуть откинув голову, чтобы ветер выдувал мрачные мысли. Вообще все мысли. Ей хотелось думать лишь о том, что жить неподалеку от двадцатикилометровой линии белоснежного песчаного пляжа – большое везение. И о том, что она – очень счастливый человек. И о том, что боль, разбивающая ее сердце, – на самом деле целительна и каждый день напоминает ей о том, что она еще здесь, живая. Ей хотелось рассказать Тессе о своих снах, в которых Фил тыкается влажным носом в выглядывающее из-под тонкого одеяла плечо – зовет гулять. Хотелось, чтобы она, самая близкая в этом городе подруга, помогла выплакать обрушившееся на нее одиночество. Так много слов рвались наружу, но Сара не смела их произнести – Тесса точно не поймет. Нет-нет, она совершенно другая, она не поймет.

– Эй, ты не уснула? – сквозь приближающийся шум океана пробился голос Тессы, уверенно ведущей свою белую “Мазду” сквозь жаркое марево тринадцатого октября. – Ты не обижайся, Сара, но мне кажется, что-то происходит с тобой. Что-то не так. Я даже твоим родителям звонила… – ресницы Сары чуть дрогнули. Она слушала. – Я беспокоюсь. Ты словно сама заболела после Фила. Ты ничего такого не чувствуешь?

– Не знаю, – после долгой паузы откликнулась Сара. – Мне хочется плакать почти все время, но это же нормально, когда кого-то теряешь?

– Собаку, дорогая. Ты потеряла собаку, а не человека. Это разные вещи.

– Да. Собаки иногда бывают лучше.

Тесса фыркнула. Нет, ей не переубедить подругу, не переключить ее голову в другой режим – значит, нужно просто набраться терпения. Перегорюет-переживет. Может, устроить им встречу с Марком? Она встретила его недавно в торговом центре, он спрашивал про Сару.

Марк – бывший бойфренд Сары. Они расстались около года назад, еще до болезни Фила, так что он вообще ничего не знал и, казалось, был искренне расстроен новостями, которыми поделилась Тесса. Неплохой в общем-то парень. Добрый, симпатичный. Что у них не заладилось? Сара особо не рассказывала, просто поставила перед фактом – Марк здесь больше не живет.

– А угадай, кого я встретила на прошлой неделе? – Тесса была из тех людей, кто быстро думает и сразу же действует. – Марка! Он спрашивал, как у тебя дела. Может, тебе с ним встретиться?

Сара улыбнулась – привычка подруги вываливать информацию оптом всегда ее умиляла: сама задаст вопрос и сама же на него ответит через две секунды. А от мысли снова увидеть Марка почему-то стало тепло. Они как-то по-дурацки разошлись, вообще без видимых причин – словно выдохлись в объятиях друг друга, потеряли темы для разговоров, скатились к унылым, как ломтики вареной моркови, ужинам и не знали, как помочь друг другу. Фил, кстати, долго скучал по Марку и больше недели ждал у дверей, что парень сейчас вернется с работы и потреплет его мудрую рыжую голову, со смехом уворачиваясь от собачьих поцелуев.

– Да, было бы неплохо поболтать, – она открыла наконец-то глаза и посмотрела на подругу. – Или это ты сейчас придумала? Про Марка? Чтобы меня растормошить.

Тесса чертыхнулась про себя – ну откуда, откуда она знает все ее мысли? Марк, конечно, ничего не говорил о встрече. Но это ведь не значит, что ее нельзя устроить.

“Мазда” свернула с трассы на дорогу, ведущую к пляжу. Воздух стал солоноватым, ветер – дурашливо-порывистым. Доехав до парковки, где обычно они и останавливались, девушки вынырнули из прохлады автомобиля в солнечный день и, разувшись почти сразу, пошли босиком по горячему песку. Говорить ни о чем не хотелось – Сара растворилась в ощущениях: прогретые солнцем песчинки щекотно забивались между пальцев, сверкали искорками на ступнях, от кромки берега ветер доносил прохладную водную пыль, звуки и мысли утонули в плеске кротких волн. Идти берегом океана – лучший способ вернуться к себе. В такие моменты ты можешь быть честен с собой. Можешь радоваться или грустить, не пытаясь сохранить лицо. Сара очень любила такие прогулки. И неважно – в компании с друзьями или в одиночестве. Мелкий песок под ногами, растянутая над головой простыня лазурного неба, прозрачная вода, веками сглаживающая прибрежные камешки и напевающая тихие песни ракушкам, – все это примиряло ее, Сару, с несовершенствами жизни. И она верила, что даже в плохом можно найти что-то хорошее. До смерти Фила теория плюсов работала бесперебойно. Даже когда ушел Марк, она убедила себя, что это – к лучшему. Она не хотела разбираться в причинах, ковыряться в собственных мозгах и комплексах, не хотела выслушивать версию бывшего парня и искать общее решение – зачем усложнять? Сбежать всегда проще. Хотя, возможно, настоящим плюсом их с Марком разрыва было бы совместное взросление и опыт проживания кризиса в отношениях – вместе, не поврозь. А главный приз – переход на новый уровень и особая степень близости, которая больше, чем эйфория влюбленности или качественный секс. Доверие. Вот к чему идут, пожалуй, все пары на планете – разными путями, через разочарования и слезы, через бурные ссоры и не менее бурные примирения. Выигрывают те, кто дойдет. Доверие – по сути, та же безусловная любовь. Как было с Филом. Было и больше нет. Какие плюсы она могла найти в утрате лучшего друга?

– О чем думаешь? – Тесса шла рядом, такая близкая и такая… другая. Они с Сарой словно дополняли друг друга – противоположные по темпераменту, рассматривающие жизнь под разными углами, но все равно вместе им было легко. Жаль, что Тесса не могла до конца разделить ее теперешнюю тоску, потому что просто не понимала.

– О Филе, – честно призналась Сара, не заметив, как подруга закатила глаза. – О том последнем дне. О медсестре, которая зачем-то никуда не ушла.

Решение усыпить Фила и прекратить его мучения Сара принимала вместе с отцом – по видеосвязи. С него эта собачья история началась и не могла закончиться без его участия. Сара никак не решалась поднять заплаканные глаза на монитор ноутбука, чтобы увидеть отражение собственной боли в папиных глазах. Это добило бы ее окончательно.

– Ну как он сегодня? – не зная, с чего начать, спросил мужчина, чьи руки подкидывали ее, маленькую, в летнее небо и всегда ловили в крепкие, надежные объятия. Как бы она хотела снова спрятаться в кольце папиных рук и ничего не решать.

– Спит. Он много спит. Лекарства действуют. Облегчают боль. На какое-то время, – Сара сыпала короткими предложениями, чтобы не разрыдаться. – Врачи говорят, что можно еще месяц-два протянуть так, но…

– Но что? Что, Сара?

– Но лучше отпустить… – она всхлипнула и прикусила губу почти до крови. – Я не могу его отпустить, пап…

– Ты должна, – в мужском голосе было столько печали и нежности, что Сара все-таки расплакалась. – Ты ведь любишь его? Правда? Мы все любим Фила. Он стал для нашей семьи лучшим подарком, самым лучшим. И мы должны сейчас сделать так, чтобы ему было не больно. Как думаешь, он хочет, чтобы ты страдала? Чтобы каждый день плакала над ним?

– Папа, но как же я? Это так больно, – она хотела, чтобы отец сейчас был рядом и обнял ее. Как в детстве. Чтобы стало не страшно. – Пап, ты думаешь, так будет лучше для Фила?

– Да, дорогая, – в его глазах тоже стояли слезы. – Так будет лучше. Он заслужил, чтобы ты о нем позаботилась.

А потом было солнечное августовское утро, такое невозможно прекрасное, что Сара на мгновение поверила, будто недавний разговор с отцом ей приснился и болезнь, убивающая Фила, – тоже. Она соскочила с кровати, весело окликая пса: “Ну где ты, дружище? Идем, идем гулять”. Ретривера она нашла на кухне, в луже мочи и рвоты. Он тяжело дышал и извиняюще попытался вильнуть хвостом. Потом подобрал лапы и начал было подниматься, но так и не смог.

– Фил, милый мой Фил, мой хороший, – Сара, бросив на пол первое попавшееся полотенце, чуть приподняла обмякшего пса и немного сдвинула, чтобы лежал на сухом. Слезы катились горошинами по ее растерянному лицу, капали на его коричневый сухой нос и почти моментально высыхали, если Фил не успевал их слизнуть. Дрожащей рукой Сара взяла мобильник и набрала номер ветеринарной клиники, где их уже ждали.

– Ты понимаешь, мне казалось, я смогу утешать себя мыслью, что ему не больно, что лимфома не победила его, что он просто уснул, – Сара вдруг обнаружила, что рассказывает о событиях последнего дня с Филом подруге, и Тесса смотрит на нее глазами, полными искренней боли и сострадания. – Мне и медсестра в клинике об этом говорила. Я так благодарна… Они чудесные врачи, чудесные! Мне кажется, они тоже успели полюбить Фила и плакали вместе со мной. Ну а кто мог его не полюбить, ну кто? Ты же его знаешь…

В прохладной тишине процедурной Фил вытянулся на смотровом столе. Он был такой большой, что кончики лап немного свисали с края и мелко-мелко дрожали. Доктор Вилсон, мужчина средних лет с очень добрыми светлыми глазами, ласково погладил ретривера по загривку: “Ну что, дружище, скоро все закончится. Обещаю, больно не будет”. Он объяснял застывшей от ужаса Саре, как пройдет процедура – сперва хороший наркоз, потом инъекция для остановки сердца и дыхания, нет, Фил ничего не почувствует.

– Сара, Сара, вы слышите меня? – доктор Вилсон поймал ее остекленевший взгляд и легонько дотронулся до руки, вцепившейся в край больничного стола – возле собачьей морды. Чтобы чувствовать слабое дыхание Фила. – Сара, это не предательство. Я знаю, вы думаете именно так. И думаете, что, возможно, неделя-две-месяц сверху подарили бы Филу шанс на выздоровление. Мне очень жаль, но через неделю-две-месяц вы также стояли бы здесь и прощались с ним. Только все это время он испытывал бы боль, о которой вы даже не догадывались бы. Он ведь щадит вас, Сара. Он не показывает, что чувствует. Поверьте, это очень больно.

Словно в подтверждение слов ветеринара по телу ретривера прокатилась крупная судорога. Фил закрыл глаза на секунду, превозмогая болезненный приступ, и снова открыл, чтобы не потерять Сару из поля зрения. Врач предложил ей выйти в коридор и подождать там. Но она осталась.

– Я держала руку все время на его груди – там, где сердце, – шепотом, как самую сокровенную тайну, рассказывала она Тессе. – Я чувствовала, как замедляется его ритм. Такие тяжелые удары. Как толчки. Я боялась, что он закроет глаза и не увидит, что я рядом. Но он не закрыл. Мы так и смотрели друг на друга. До самого конца. У него такие красивые были глаза, янтарные, в шоколадных точках. В них не было прощания – только любовь и благодарность. А сердце все замедлялось и замедлялось. И это длилось целую вечность, никакие не двадцать минут. Это длилось целую вечность…

– Дорогая, – Тесса порывисто обняла подругу, – почему же ты не рассказала сразу? Как ты жила эти недели с такой болью? Дорогая моя… Плачь. Плачь. Фил был самым замечательным нашим другом. И всегда им останется. Прости, прости, что я не понимала…

Они сидели, обнявшись, на горячем песке почти у самой воды. Легкие волны подкатывали к пальцам ног, облизывали их и отбегали назад, словно отщипывая горе по кусочку и наполняя душу спасительной пустотой. Где-то вдалеке залаяла собака. Сара разглядела мужской силуэт и нарезающего счастливые круги по пляжу пса. Кажется, джек-рассел, судя по размеру и сверхскоростям. Она улыбнулась. И это вышло так естественно, так легко, будто боль действительно расслаивалась, дробилась на части, нести которые ей уже по силам.

– Может, и правда устроить встречу с Марком? – вдруг загорелась этой идеей Сара. – Это же ни к чему не обязывает. Просто поболтаем за бокалом вина.

Тесса просияла улыбкой – наконец-то! Уж она-то постарается, чтобы эти два балбеса, так подходящие друг другу и так по-дурацки разбежавшиеся, снова начали общаться. “Без проблем, – кивнула она, – я позвоню ему прямо сегодня. Думаю, Марк будет рад тебя увидеть. А теперь нам пора к твоему врачу. Во сколько у тебя назначено?”

Сара глянула на часы – ого, они просидели на пляже почти до полудня! Уходить не хотелось, но сегодня она впервые за последние пару месяцев почувствовала жгучее желание жить, просыпаться по утрам и хотела чувствовать себя нормально. Поэтому – вперед, за результатами анализов и списком витаминов.

До клиники было ехать минут тридцать. Тесса хотела было вслух помечтать, к чему приведет встреча Сары с Марком, но передумала – лицо подруги было озарено особым внутренним светом, словно прямо сейчас она рождалась заново. Теплый ветер, врываясь в открытые настежь окна “Мазды”, перебирал ее длинные распущенные волосы, гладил по щекам, на которых проклюнулся легкий румянец. Было заметно, что Сара чувствует себя еще не очень хорошо, еще ослаблена, но как только они разберутся, в чем причина, Тесса проконтролирует и прием витаминов, и частые прогулки, и позитивные эмоции. Как без них?

– Я подожду тебя в лобби, – Тесса проводила подругу до кабинета, где Сару уже ждала Моника, терапевт и приятельница по совместительству. – Взять тебе кофе?

Сара благодарно кивнула: “Я быстро” и скрылась за дверью. Знала бы она, что в буквальном смысле шагнула в неизвестность.

– Привет, – Моника была красоткой и улыбалась так ослепительно, что ее пациенты начинали исцеляться, едва переступив порог кабинета, – ну как ты? Как чувствуешь себя? Слабость присутствует? Головные боли?

– Сегодня уже лучше. Еще немного голову кружит, но мы с Тессой сейчас отлично прогулялись – чувствую себя почти хорошо. Наверное, весь этот стресс, домашний арест, который я сама себе устроила… Анализы ведь в порядке? Ничего страшного?

– Страшного абсолютно ничего, – Моника снова улыбнулась, – наоборот – новости прекрасные. И прогулки тебе очень даже будут на пользу. И фрукты тоже. И нормальный сон.

Сара почувствовала, как накатывает дурнота. Её бросило в холодный пот, руки мелко задрожали. Почему поведение врача вызывает приступ паники? Что Моника имеет в виду?

– Сара, я тебя поздравляю! Ты беременна. Сделаем УЗИ сейчас и уточним срок, но я думаю, что-то около восьми недель, – торжественно провозгласила Моника и приглашающим жестом указала на ширму. – Проходи, там кушетка. Располагайся.

Дальше – как в тумане. Прохладное прикосновение УЗИ-датчика к оголенному животу, жизнерадостное щебетание Моники где-то вдалеке, заполнившие комнату звуки – “Слышишь? Это уже сердечко бьется. Все отлично, дорогая. Это нужно отметить, но алкоголь я тебе не рекомендую. До мая, как минимум”. Сара зачарованно смотрела, как Моника заполняет в компьютере какие-то файлы, задает какие-то уточняющие вопросы, рассказывает о том, как перестроить режим питания и кто из врачей будет наблюдать ее беременность.

– Моника, а зачем ты мне все это говоришь? – не узнавая собственный голос, Сара вклинилась в поток рекомендаций и советов.

– В смысле? – теперь уже удивилась врач. – Ты не рада? Ты не…

Конечно, она ничего не планировала. И конечно, она не рада. Сара совершенно не представляла, как это – стать матерью. Что делать с ребенком? Как она сможет и работать, и заниматься младенцем? Где искать его отца? И надо ли искать? А этот звук… Гулкий стук чужого сердца, наполнивший комнату и отражающийся от стен, будет преследовать ее в кошмарных снах, если…

– Что? Что ты сейчас сказала? – Тесса не успела отойти от первого шока, когда Сара буквально выползла из кабинета и рухнула ей на руки, и сейчас была в абсолютном ужасе. Беременность – это слишком, это совсем не входило в планы. – Может, Моника ошиблась?

– Я слышала, как бьется его сердце.

– Но… Подожди, откуда? Вы с Марком давно не вместе…

– Детройт.

– Тот случайный парень? Боже! Черт! Это же всего одна ночь! Сара, что же теперь делать?

В голове вихрем проносились мысли – отчаянные, пугающие и порой совершенно безумные. А что, если все-таки решится и родит? Да нет, бред какой-то. Она не готова. Она не умеет с детьми. Она вообще ничего не умеет. А вдруг этот парень, как его там, Мишель, кажется, вернется? Вдруг он – именно для нее? Может, попробовать его найти? Да что она ему скажет! “Привет, ты скоро станешь папой”? – чушь. Нет, нет, никаких решений. Не сегодня. Единственное, чего она хотела – вернуться домой, где все понятно и можно укутаться спасительной тишиной. Вдруг сквозь нее не будет пробиваться приглушенный стук сердца – чужого сердца, которое она хочет остановить.

– Тесса, ты не обижайся, но сегодня, кажется, я не способна уже ни на разговоры, ни на прогулки, – Сара предвосхитила поток речи, который, кажется, созревал в голове подруги. – Я хочу побыть одна. Подумать. Отвези меня домой.

Всю дорогу они молчали. Как невероятно устроена жизнь! Секунда, одно слово – и твой мир переворачивается с ног на голову, и все, что ты с утра спланировала, порой на месяцы вперед, рассыпалось пылью. И ты стоишь над обломками своего дня, не понимая, в какую сторону сделать шаг и нужно ли куда-то идти. Сара думала о том, как же она не заметила, не почувствовала, что с ней что-то не так? Почему списывала слабость и сонливость на горевание от ухода Фила? Почему забыла про ту случайную ночь? Хотя с чего бы ей помнить…

Тесса все-таки настояла на том, чтобы проводить подругу до квартиры. Слишком уж тревожила ее бледность и отрешенность Сары, которая словно погрузилась на самую глубину своей души, забилась под мрачный камешек, спряталась от правды, будто это что-то изменит. Пока они поднимались по лестнице, Тесса, привыкшая все держать под контролем, составляла план на остаток дня: “Сейчас ты выпьешь чаю или хотя бы просто воды, потом ложись и поспи часа два. Ни о чем пока не думай, хорошо? Когда немного успокоишься, позвони мне – я приеду, и мы все обсудим, поговорим. Позвоним твоим родителям, да?”. Сара послушно кивала, думая лишь о том, как закроет за собой дверь – на все обороты замка – и останется одна. Дождется, пока Тесса уедет и точно будет далеко, сделает себе чашку зеленого чая, выйдет на балкон, упадет в кресло, которое так кстати недавно купила, и будет разглядывать облака. А потом, когда чужое сердце внутри угомонится, отправит подруге короткое сообщение: “Нет, ничего не выйдет”…

13 октября

Где-то в Нью-Йорке

– Нет, ничего не вышло, – это первое, что произнесла Вивьен, выйдя к мужу из кабинета репродуктолога. В ее глазах не было вообще никаких эмоций. Это после первой неудачной попытки ЭКО Вивьен плакала, а теперь – после шестой, кажется – она словно умерла внутри, с каждым неродившимся ребенком закрываясь от Гранта все больше и больше.

– Мистер Брикс, – за плечом жены он увидел доктора Шейн, миловидную шатенку, которая наблюдала их семью уже три года, – загляните ко мне на минутку. До встречи, Вив! Отдохните сегодня.

Грант тяжело поднялся со скамейки для посетителей. Сейчас он чувствовал себя абсолютно разбитым. Не такой день рисовал он – человек, который может купить практически все, кроме счастья – в своем воображении. Честно говоря, сразу из клиники Бриксы должны были ехать в очаровательный французский ресторанчик в Гринвич-Виллидж, где Грант в тайне от жены забронировал столик. Шампанское, должно быть, уже охлаждают. И цветы, ее любимые гортензии, наверняка уже бережно опустили в вазу и поставили на роскошно сервированный стол. Как сейчас она отреагирует на этот букет в розово-голубых тонах – с намеком на пол будущего малыша, а то и двойни?

– Грант, присядьте, – ласково сказала Шейн, когда дверь кабинета с деликатным щелчком закрылась за его спиной. – Я вас долго не задержу, но обсудить несколько моментов важно сейчас.

Доктор, разложив перед собой папку с медицинскими заключениями и результатами последних исследований, начала объяснять, что неудача при ЭКО – не такое уж редкое дело. Господи, он слышал это уже множество раз. Как и то, что у них с Вивьен все в порядке – оба здоровы, каких-то явных причин для невозможности забеременеть и выносить ребенка у его жены нет, у него самого патологий не выявлено. Мягкий голос Шейн невероятно раздражал своей участливостью и нескрываемым сочувствием – Грант понимал, что еще минута и он взорвется, наговорит лишнего, о чем потом, конечно, будет очень жалеть. Поэтому он, до боли сцепив пальцы рук в замок, сделал глубокий вдох и пошел в наступление: “Доктор, мы все это обсуждали тысячу раз. Не хочу показаться грубым, но давайте перейдем к сути. Когда можно рассчитывать на новую попытку. Деньги – не проблема”.

– Никогда, Грант, – Шейн смотрела на него в упор. – И деньги этого не изменят. Ваша жена больше не хочет. Она просто не знает, как вам сказать об этом.

– Она больше не может? – не понял он. – Здоровье не позволяет? Но постойте, ей всего лишь тридцать шесть. У нас точно есть в запасе несколько лет. Если я не ошибаюсь, через полгода можно снова попробовать…

– Грант, – мягко, но настойчиво перебила его врач, – вы не поняли. Вивьен не не может – она не хочет. Я очень прошу вас не давить на супругу, не расспрашивать – дайте ей время. Ей нужен отдых, и я бы посоветовала обратиться к психологу. Не исключаю, что все ваши трудности связаны с какими-то внутренними конфликтами.

– То есть мы оба сумасшедшие? – мужчина нервно хохотнул. – Да уж, не такого я ожидал от клиники, чьи счета оплачиваю регулярно последние три года. Не беспокойтесь, Шейн, я поговорю с женой. Мы обязательно вернемся. Вивьен не привыкла отступать, вы плохо ее знаете.

Решительно выйдя из кабинета, Грант споткнулся о холодный, почти равнодушный взгляд жены – она скользнула по нему глазами, словно и не заметила, и вновь уставилась в только ей видимую точку на безупречной стене. Он невольно залюбовался Вивьен. Десять лет они женаты, а каждый раз, когда он видит ее – сердце ухает в темную, наполненную сладкими тягучими ароматами бездну. Вив была совершенна: тонкая, с нежной светлой кожей и волнистыми волосами холодного рыжеватого оттенка. Ее лицо было словно вылеплено из дорогого мрамора в бликах бриллиантового сияния – аккуратный узкий нос, нечетко очерченные, словно зацелованные лепестки губ, мерцающие серым туманным блеском глаза в обрамлении темных ресниц. Красота Вивьен была холодной и даже отталкивающей – она производила впечатление неприступной принцессы, запертой на вершине башни, но не нуждающейся в спасении. В Гарварде, где они и познакомились – Грант изучал экономику, а Вив мечтала стать биологом и не вылазила из библиотеки, парни обходили красивую странную девушку стороной. Вивьен могла уничтожить взглядом – она умеет смотреть так, будто тебя нет, причиняя этим почти физическую боль. Грант влюбился сразу и насмерть, а подойти и познакомиться со снежной королевой решился только через четыре года. Вив почему-то сразу согласилась на кофе, а уже через две недели сбежала с ним на выходные в загородный отель. Что это было? Он так и не понял. А теперь, когда эта непостижимая женщина носила его фамилию, начал подозревать, что так и не подобрал ключи к ее сердцу.

Когда до нее оставалось несколько шагов, Вивьен поднялась навстречу мужу. Какая-то чужая, отрешенная, словно все ее эмоции остались в кабинете доктора Шейн. Словно находиться рядом с Грантом ей было неприятно.

– Все как планировали? В ресторан? – уточнила Вив и, не дожидаясь ответа, застучала каблуками к выходу из клиники. Муж понуро брел следом. Он не понимал, вообще уже ничего не понимал – когда их жизнь превратилась в нелепую шутку? Спрашивать об этом жену бесполезно. Когда они разговаривали в последний раз о чем-то отвлеченном – о книге или фильме, о том, где провести Рождество? Он не мог вспомнить. Десять лет их брака будто канули в черную дыру: вот Вив, совсем еще юная, кружится посреди лавандового поля, убегает от него – невесомая, звонкая, эфемерная полевая нимфа, а через секунду, стоит ему моргнуть, она уже сидит на краешке скамьи для посетителей в клинике репродуктологии – неестественно прямая спина, волосы приглажены и собраны в строгий пучок, темно-зеленое платье обнимает каждый изгиб тела и делает ее похожей на манекен. Роскошный, дорогой манекен – исключительно для брендовых коллекций. Гранту стало жутко от такого сравнения и он попытался взбодриться, переключившись в режим "успешный бизнесмен" – в два шага догнал Вивьен, распрямил плечи, чуть вздернул подбородок. Никто не должен усомниться в том, что у него не все под контролем. Никто не должен догадаться, что у него прямо в эти минуты – одновременно с дыханием и движением вперед – рушится жизнь. Как знать, может этот день Бриксы завершат звонками своим адвокатам – каждый своему. Внутренне Грант был готов ко всему, но надеялся, что жена оттает и, переболев сегодняшним разочарованием, даст шанс их браку. Сейчас, конечно, разговаривать с ней нет смысла – он слишком хорошо знал это выражение лица Вив и ее пустой взгляд. Стоп-сигнал, красный уровень опасности – не трогай, не подходи близко, не суйся в эпицентр шторма, если хочешь уцелеть. Грант даже с некоторым облегчением принял такие правила игры: не нужно ничего выдумывать, искать подходы – просто выдержи паузу, и все утрясется. О, если бы он только знал!

Нью-Йорк в октябре прекрасен. Столько оттенков рыжего в пышной еще листве парков и скверов. Еще много солнца и света. Улицы наводнены людьми, самыми разными, говорящими на разных языках и одинаково одинокими среди сверкающих огнями небоскребов и витрин. Каждый идет за своим счастьем, часто не замечая ничего вокруг, утопая в какофонии звуков гигантского города и странным образом наполняясь силами от его суматохи и сумасшедшего ритма. Бриксы перебрались в Нью-Йорк лет десять назад и поселились в Кэрролл Гарденс, весьма престижном районе Бруклина, где в то время предпочитали обживаться пусть не богачи, но довольно состоятельные и респектабельные люди. Их дом органично встроен в очаровательную зеленую улицу, по которой неспешно течет время и кажется, что местным жителям тоже можно никуда не спешить. В прошлом веке здесь было много итальянцев, а теперь Кэрролл Гарденс облюбовали и французы, чему Грант совершенно не удивлялся – если уж его холодную и редко проявляющую эмоции жену этот район покорил с первого взгляда, человеку чувствительному не влюбиться невозможно. Быть может, когда они сегодня вернутся в свой тихий и уютный дом, Вивьен наконец-то объяснит ему, что происходит и как им жить дальше?

– Алекс, – обратился Грант к водителю, который вел его черный Lexus сквозь городские улицы по направлению к французскому ресторанчику, где уже томились в вазе гортензии и шампанское достигло нужной температуры, – домой мы доберемся на такси. У тебя сегодня будет выходной, ок?

Парень благодарно кивнул и улыбнулся – Грант поймал его сияющий взгляд в зеркале заднего вида. Алекс работал у Бриксов уже полтора года. Отличный малый! Надежный как швейцарские часы и, что принципиально, не лезет в чужие дела, не пытается подружиться, умеет держать дистанцию. Для Гранта вопрос личных границ был болезненно важен – он боялся, что кто-нибудь вломится в его жизнь, разворошит хрупкое спокойствие, развенчает все его иллюзии и заставит принимать решения. Это в бизнесе мистер Брикс заработал авторитет и репутацию несокрушимого человека, а в личной жизни – тревожный подросток, чьи чувства растрепаны, зыбки, выстроены на страхах и сомнениях. Работать он умел, любить – нет. Хотя как же нет? Ведь он любил Вив. Или думал, что любил?

Однажды, когда они только поженились, Вивьен спросила: “Какими мы будем через пять лет? А через десять?”. Грант не заметил, как прошли эти десять лет. Для него – счастливые и понятные. А для Вив? Разве его когда-нибудь это интересовало? Хороший дом, много красивой одежды, украшения к годовщинам и праздникам, цветы по поводу и без, оплата счетов, рестораны – что еще нужно женщине? У Вивьен была жизнь, о какой многие только мечтают – можно заниматься своими делами, ходить по салонам красоты, встречаться с подругами, читать книги, танцевать. Даже готовить не обязательно, не говоря уже о том, чтобы работать. Разве это не счастье?

– А какое сегодня число? Грант, ты слышишь? – погруженный в размышления, он не сразу сообразил, что жена обращается к нему. – Грант, ты здесь?

– О, прости, задумался. Что ты спросила?

– Какое сегодня число?

– Тринадцатое, – Грант на долю секунды засомневался, посмотрел на часы, где высвечивалась и дата, и подтвердил, – да, тринадцатое. Все верно. А что?

– Хорошее число, – Вив загадочно улыбнулась, – очень подходящее.

– Для чего? Не понимаю…

– Для моего личного праздника – для дня свободы. Наконец-то все закончилось, – она расслабленно закрыла глаза и обмякла на кожаном сиденье нежного кремового оттенка.

Грант перехватил в зеркале заднего вида вопрошающий взгляд Алекса. Водитель словно испытывал неловкость, став невольным свидетелем зарождающегося выяснения отношений. Хорошо, что до ресторана всего минут семь езды, хотя было бы идеально отложить этот разговор до возвращения домой, но мистер Брикс чувствовал – не удастся. Вивьен, пока Lexus плыл по нью-йоркским улицам, будто набиралась сил и решимости расставить точки над i. Он не представлял, чем обернется этот день, но надеялся, что благоразумие и общее прошлое все же удержат их на самом краю. Грант почувствовал, как ладони неприятно покрываются испариной. Черт, почему он так волнуется? Ну подумаешь, не вышло с ЭКО. Это не в первый раз. Пройдет время, Вив успокоится, и они попытаются снова. Когда жена забеременеет, когда они вместе сходят на первое УЗИ, вот тогда и придет в их дом настоящее счастье. Обязательно так будет.

Lexus пришвартовался на парковке французского ресторана. Алекс выскочил из салона, открыл пассажирскую дверь и помог выйти Вивьен. Гранту показалось, что она улыбнулась водителю слишком тепло. Не похоже на нее. Да нет, не может быть. Вив никогда не опустится до интрижки, скорее небо на землю рухнет.

– Алекс, на сегодня все, можешь заниматься своими делами. Позвоню завтра утром, после десяти. Нам всем не помешает отдохнуть, – Грант отпустил водителя и предложил жене полусогнутую в локте руку. Вив взяла его под руку, но в этом жесте было так мало доверия и нежности, что в глубине мужской души вновь всколыхнулось беспокойство. Они молча прошли несколько метров от парковки до входа в ресторан – вместе и не вместе одновременно.

Метрдотель, обаятельный крупный мужчина, радушно встретил Бриксов и моментально отреагировал на просьбу Гранта поменять забронированный чуть ли не в центре зала столик на более уединенный, подальше от любопытных глаз. Хотелось спрятаться от всего мира, а еще лучше – очутиться в студенческом кампусе, где Вив была совсем другой и улыбалась ему гораздо чаще. Им хватало пиццы и пары банок пива, чтобы устроить праздник и часами разговаривать обо всем на свете. С Вивьен всегда было интересно: она много читала, обожала классические фильмы и под настроение могла сбацать на гитаре что-то хулиганское и рок-н-ролльное. Чудесные были времена! Может, и сейчас заказать пива? Ну его, это пафосное шампанское.

– Мадам, месье, пройдемте, – юная официантка с бейджем "Марго" пригласила их вглубь ресторана. – Ваш столик готов.

Действительно, место было идеальным. От основного зала их отделял изящный стеллаж, густо заставленный кашпо и горшками с пышными зелеными растениями всех мастей. Некоторые были усыпаны мелкими розовыми цветками, разливающими вокруг прохладный тонкий аромат. По стене полз сочно-зеленый вьюн с крупными, чем-то напоминающими виноградные, листьями. На столике в ожидании шампанского поблескивали тонкие вытянутые бокалы, по стальной поверхности столовых приборов гуляли блики осеннего солнца, а легкий фоновый джаз задавал тон воркованию влюбленных парочек, которые любили устраивать в этом ресторанчике полуденные свидания. Грант отодвинул стул, чтобы жена села первой, а потом устроился напротив. Он чувствовал себя очень некомфортно – глаза в глаза с Вив, которая, кажется, решила свести его с ума своим многозначительным молчанием. Да еще и гортензии эти дурацкие, розовое с голубым. Как он мог додуматься до такой пошлости?

– Спасибо за цветы, – слова спорхнули с ее губ вместе с невесомым вздохом, – это так мило. С намеком, да?

– Я был уверен, что на этот раз все получится, – невпопад буркнул Грант, отводя глаза. – Не успел заменить букет. Прости.

– Не за что извиняться. Мне кажется, как раз сегодня получилось именно то, что нужно. Нужно нам обоим.

– Вив, дорогая, – он попытался перехватить инициативу, – я понимаю, как ты расстроена. Но пройдет немного времени, мы попробуем снова. Можем сменить клинику или вообще полететь в другую страну. Говорят, на Кипре и в Израиле есть прекрасные специалисты…

– Расстроена? – Вив перебила его тоном, который не обещал ничего хорошего. – Ты думаешь, я расстроена? Грант, да я счастлива! Я больше ничего не собираюсь искать и пробовать. Я хочу жить. Я хочу вернуться в самое начало. Если это еще возможно.

– Подожди, я вообще ничего не понимаю уже. Мы мечтали о ребенке…

– О ребенке, Грант. О ребенке, а не об очередном твоем успешном бизнес-проекте, где спланирован каждый шаг, заранее подобраны имена, забронирован колледж и определено будущее на двадцать лет вперед. Ты не понимаешь? Не понимаешь, что именно поэтому мы годами ходим по врачам?

– Опять ты за свое! – он начинал закипать, потому что был уверен – жена давно выкинула эти мысли из головы. – Это нормально: планировать будущее, думать о том, как будет жить твой сын или дочь. Тем более у нас есть такая возможность, мы не нищие…

– А они, – Вив ткнула пальцем в сторону окна, за которым в этот момент проходила молодая женщина с двумя малышами, – они нищие? Посмотри, она идет пешком, одежда – из обычного магазина. Ты помнишь вообще, что такое обычные магазины? Посмотри – она смеется, она светится от любви. Ты думаешь, у нее не бывает трудных дней? Думаешь, она не плачет? Думаешь, ее жизнь идеальна?

Грант наблюдал за женщиной за окном. Она с детьми по какой-то неведомой причине остановилась как раз возле ресторана – копошилась в сумке, переброшенной через плечо, выудила телефон, кому-то ответила. Дети – мальчик и девочка, похоже, погодки – терпеливо ждали, пока мать закончит разговор, коротая время за разглядыванием витрин и проезжающих мимо машин. И вдруг девочка заметила его, Гранта, улыбнулась, помахала рукой, потом тихонько ткнула брата в плечо – мальчик тоже посмотрел на несчастную семейную пару по ту сторону ресторанного окна. Он не улыбнулся – наверное, Грант ему не очень понравился. И уже через секунду любопытные детские взгляды обернулись к матери, которая убирала телефон в сумку и готова была двинуться дальше. Девочка что-то сказала ей и молодая женщина мельком глянула на Гранта, потом перевела взгляд на Вив и улыбнулась ей – одними глазами, словно на тайном женском языке пообещала: “Все будет хорошо”. Вивьен кивнула в ответ и на мгновение стала прежней Вив, странной солнечной девушкой из студенческого кампуса, которую он до сих пор в ней любит и которую больше не может найти.

– Вив, при чем тут эта женщина? Мы говорим о нас, – Грант попытался взять жену за руку, но Вивьен одернула пальцы, словно обжегшись. – Наша жизнь совсем другая. Мне казалось, что ты счастлива.

– Тебе казалось, – она была беспощадна. – Я уже давно несчастлива, Грант. А ты даже не замечаешь этого. У тебя на уме только деньги, только бизнес, только твои планы, которые должны быть реализованы любой ценой. Ты даже меня превратил в средство достижения своей цели. Ты можешь хотя бы на секунду представить, каково это – быть подопытным кроликом? Инкубатором, чья ценность только в том, чтобы внутри него зародилась жизнь?

– Но мы оба хотели… – беспомощно пытался оправдаться Грант.

– Ты хотел. Ты! – в ее глазах на секунду блеснули злые слезы. – Так хотел, что даже не заметил, когда я сломалась и сдалась. Тебя не было рядом, когда ты был мне так нужен. Ну конечно, контракт с испанцами гораздо важнее…

И тут Грант вспомнил. Дождливый вечер в осенней Барселоне пару лет назад. А не тринадцатое ли октября это было? Какая ирония судьбы – так изящно закольцевать историю, практически день в день, только теперь они с Вив поменялись ролями: решения принимает она, а ему останется лишь принять и смириться. В Барселоне, когда он не нашел минуты поговорить с женой – в разгаре был ужин с партнерами, их счастливому будущему был вынесен приговор. А он и не заметил. Вивьен совершенно права – он ничего не замечал: ни ее отстраненности, ни долгих пауз в вечерних разговорах, ни участившихся прогулок Вив, ни новой ее привычки ходить по СПА-салонам. Он даже радовался этому – наконец-то жена приняла статус состоятельной женщины и начала тратить деньги на женские развлечения. У Гранта даже мысли не мелькнуло о том, что Вив просто сбегает от него – чтобы не видеть, не слышать, не испытывать разочарования. И каждый раз, когда он снова и снова тащил ее к репродуктологам, Вив словно покрывалась ледяной коркой, закрывалась внутри, становилась все более чужой.

– Мадам, ваш салат, – откуда-то издалека прозвучал голос официантки. Они успели сделать заказ? – Через десять минут подадим горячее. Шампанское можно открывать?

Видимо, Вивьен ответила согласием – пространство вокруг наполнилось жизнерадостным шипением лопающихся в бокалах пузырьков и сладковатым цветочным ароматом. Официантка поставила тарелку с салатом и перед ним и словно растворилась в воздухе. Грант поднял глаза и увидел, что Вив смотрит прямо на него каким-то очень особенным взглядом – будто запоминает каждую черточку. Будто прощается. С легкой улыбкой она подняла бокал: “За тебя. И за свободу” – в этот момент у Гранта перехватило горло. Он хотел что-то сказать, но не смог выдавить и слова. Плотная тишина нависла над их уединенным столиком, серыми тенями ложилась на нежные лепестки гортензий, заглушала музыку. Они оба ждали, кто сделает первый шаг, и оба медлили с этим.

– Милая, – Грант все-таки исхитрился и поймал тонкую кисть жены, когда она потянулась за бокалом. Пальцы Вив дрогнули, – послушай, послушай меня, пожалуйста. Только ничего не говори. Сейчас не говори, – Вивьен раздраженно повела бровью, но промолчала. – Я надеюсь, что мы сможем все исправить. Не знаю, как ты, но я очень этого хочу. Хочу, чтобы в нашем доме снова звучала музыка, чтобы ты улыбалась, как в наши лучшие дни, чтобы мы вместе путешествовали. А потом, когда ты будешь готова, мы попробуем…

Он с ужасом наблюдал, как некрасиво скривилось идеальное лицо жены. Она что, плачет? Сердце оборвалось – Грант никогда не видел Вивьен плачущей. Безумие, да? Столько лет они вместе, а слезы – вот такие, безудержные, отчаянные – в первый раз. Вив аккуратно, но настойчиво вытянула свои пальцы из его сомкнутой ладони и закрыла лицо руками. На бледных точеных скулах проступили красные пятна, плечи вздрагивали в беззвучных рыданиях. Что, что он сказал не так? Образ холодной, чуть высокомерной жены богатого человека рассыпался на глазах – сейчас он видел перед собой почти незнакомую женщину, которая, кажется, его не любила.

Совершенно некстати вспомнился день их свадьбы. Они оба только что закончили университет, жили на съемной квартире, главным преимуществом которой был личный выход на крышу, которая одновременно служила открытой террасой. Они были бедны, молоды и наивны. Не было ни роскошного платья, ни даже обручальных колец, ни шумной толпы гостей – только они вдвоем, крыша, бутылка шампанского и тарелка фруктов. Священник, объявивший их мужем и женой, в глубине души, похоже, был романтиком, потому что пришел в восторг от идеи обменяться пластмассовыми кольцами и заявиться на церемонию бракосочетания в джинсах и летнем сарафане.

Через три года Бриксы переиграли свадьбу – уже по всем правилам: банкет, кольцо с бриллиантом, дизайнерское платье с внушительным шлейфом, много цветов, поездка на Багамы. "Не хватает только дочки или сына, – шепнул на ухо жене Грант, – представляешь, как было бы мило, если бы наш малыш вынес кольца". Вив странно изменилась в лице, но только на секунду. Может быть, трещина между ними пошла уже тогда? Гранта не оставляло ощущение, что Вивьен сейчас оплакивает не неродившегося ребенка, а ту их первую свадьбу, где все было настоящим. Кажется, она даже хранила где-то среди своих украшений пластиковое колечко, правда, никогда больше не надевала его.

– А где твое кольцо, Грант? Ну то, самое первое, – всхлипнула Вив и он понял, что думают они об одном и том же. – Где оно?

– Не знаю, наверное, потерял, – честно признался он. – Прости…

Вивьен посмотрела на него так, словно вынула душу, и тяжело вздохнула. Сейчас она была целиком из боли и разрушенных надежд. И не существовало от этого лекарства. Но именно сейчас, в эту отчаянную минуту, он разглядел за маской ухоженной богатой женщины ту самую девочку, кожа которой неуловимо пахла лавандой и прожаренным на солнце июлем, а на губах почти всегда – когда они встречались глазами – искрой вспыхивала лёгкая полуулыбка.

– Ты знаешь, – Вив говорила тихо, но ему казалось, что над ним всеми молниями и грозами разверзлись небеса, – я так долго думала, почему у нас нет детей. Ведь мы мечтали об этом в колледже, помнишь? И мне казалось, что стоит нам только начать жить вместе, мы быстро станем родителями. У нас получалось все – твоя карьера стремительно шла в гору, мы жили в роскошных квартирах, отдыхали везде, где хотели, потом этот дом в Бруклине. Но чем больше денег у нас… У тебя, – вдруг поправилась она, – становилось, тем меньше оставалось тепла между нами. Да, ты наверняка считаешь мои слова блажью – кто бы не хотел такой жизни? Деньги дают свободу, открывают возможности, дарят человеку целый мир. И это так. Но почему цена такая высокая, Грант? Почему деньги нужно менять на любовь?

– Разве я… – попытался было возразить он, но осекся под умоляющим взглядом жены.

– Не перебивай, пожалуйста. Мне трудно говорить об этом. Я почти год шла к этому разговору и сегодня, когда Шейн сказала, что беременности опять нет, поняла – время пришло. Я несчастна с тобой, Грант. Давно. Я не знаю, люблю ли еще тебя, не уверена, но деньги твои – ненавижу. Ненавижу всем сердцем. Они слишком дорого мне обошлись. И если бы я могла, я бы с радостью поменяла все эти побрякушки, что ты, совершенно не задумываясь – ты ведь всегда выбираешь самое дорогое, верно? – даришь на любые праздники, на простую жизнь. С трудностями, иногда с нехваткой денег на оплату счетов, с вынужденной экономией и тревогой, но полную любви и поддержки. Конечно, ты скажешь, что я не пробовала, но я – пробовала. Когда я была совсем маленькой, мы жили скромно, денег часто не хватало, но родители всегда держались за руки, понимаешь? Когда отец впадал в отчаяние, мама просто обнимала его и они долго так сидели на стареньком диване, будто друг от друга заряжались надеждой. Это потом все как-то изменилось, но без веры, без вот этих объятий точно ничего бы не было. И знаешь, какой самый дорогой подарок я получила на Рождество?

Грант, у которого к горлу подбирался ком, шумно сглотнул, но так и не смог вымолвить ни слова, а Вив продолжала говорить:

– Это был шоколадный маффин, представляешь? Обычный маффин. Мама пекла такие в кружках, прямо в микроволновке. Очень вкусные. А внутри маффина я нашла записку: "Марш в свою комнату!". Даже обидно было чуть-чуть – Рождество, а тут такое… Но родители были неумолимы – раз Санта велел в комнату, надо идти. И я пошла. Мне очень хотелось остаться в гостиной, прислушиваться к маминым разговорам – она часто рассказывала отцу о прожитом дне с таким искренним восторгом, что даже неприятности выглядели как приключения, но я пошла…

– И что там было? – почему-то осипшим голосом спросил Грант.

– Комната сияла гирляндами, – Вив мечтательно улыбнулась и словно на мгновение вновь перенеслась в тот рождественский вечер, – это был такой мягкий, волшебный свет, который ты навсегда запоминаешь, пытаешься вобрать в себя, чтобы праздник поселился в твоей душе надолго. Навсегда. Но главное – на кровати стояла коробка с нарядным подарочным бантом. И в ней что-то шебуршало. Я боялась подумать, что там. А там был котенок. Черный, как ночь, с голубыми глазами – моя детская мечта. И я с тех пор знала, что мечты – это когда вот так, коробка с бантом, незапланированно, когда совсем не ждешь, а не когда каждое утро измеряешь ректальную температуру и впадаешь в ступор при мысли, что надо сделать тест, потому что это внесено в твой календарь…

– Вивьен, ты смешиваешь разные истории, – попытался возразить он, – котенок и ребенок…

– Ты не слышишь меня! – почти взвизгнула она, раздраженно оттолкнув от себя тарелку с так и нетронутым салатом и едва не опрокинув бокал с остатками шампанского. – Когда ты стал таким? Застегнутым на все пуговицы. Ровным как линейка. Предсказуемым и холодным. Как ты не понимаешь, что мне нужна жизнь – живая, с потерями, с трудностями, даже с безденежьем, которое заставляет что-то переосмыслить и перестроить собственный путь. Я задыхаюсь в клетке твоего благополучия. Я ненавижу твои контракты и инвестиции. Я не могу так больше.

Вив внезапно замолчала. От щек отхлынул лихорадочный румянец, яростный огонь в глазах погас, даже выскользнувшие на волю прядки из строгой прически будто замерли – она стала прежней. Той, к которой он привык. Той, которую он превратил в свою самую дорогую и любимую игрушку. Той Вивьен, с которой у него не было ничего общего, кроме банковского счета и выстуженного взаимным равнодушием дома.

– И что же нам делать? – Грант задал этот вопрос, скорее, себе самому, просто вслух. Он не хотел знать ответа жены. Пока еще жены. Но Вив ответила.

– Я ухожу, а ты можешь и дальше зарабатывать деньги. Может быть, они сделают тебя счастливее.

– Когда ты вернешься? – самый дурацкий вопрос рванулся вслед за Вивьен, которая с прямой спиной уже плыла к выходу мимо зарезервированных для чужих радостей столиков. Ответа не было.

Где-то на Алтае

13 октября

– Когда ты вернешься? – Айлу замешкалась и задала традиционный утренний вопрос уже закрывшейся двери. Муж поехал на работу. Она услышала, как во дворе заурчала старенькая “Лада” и, отфыркиваясь и чуть пробуксовывая, двинулась по привычному маршруту. Борис, муж Айлу, устроился охранником-экспедитором в единственный крупный магазин в их селе, когда единственный же завод, где пахали почти все толковые мужики, несколько лет назад закрылся. Она вздохнула, вспоминая тот день: Боря тогда вернулся совершенно растерянным, положил на кухонный стол довольно крупную сумму – как две своих обычных зарплаты, высыпал из карманов мелочь и застыл. Руки повисли плетьми. В глазах едва ли не слезы.

– Все, – выдохнул он. – все, Айлу. Больше у нас ничего нет.

– Тебе премию дали? – обрадовалась она, еще не понимая. Слухи о закрытии завода по селу гуляли давно, но никто не верил. Как же можно? Столько людей, семей от этой работы зависят. – Как здорово!

Борис покосился на ее уже округлившийся живот – они ждали младшую дочь – и тяжело вздохнул: “Нет, Айлу. Это не премия. Нет больше завода. И работы у меня нет”. Она, тогда еще заряженная на жизнь – все-таки у беременных оптимизм порой буквально прет изнутри, что тут поделаешь, гормоны, отмахнулась: “Ерунда. Что-нибудь придумаем. Ты у меня вон какой, умный и рукастый”. Вот если бы сейчас – уже зная, как все будет – вернуться в тот день, она нашла бы другие слова. Она бы убедила мужа уехать, попытаться, как попытались самые отчаянные его знакомые и друзья – и ничего, большинство справились, как-то прижились в городах, как-то обустроились. Да, и жилье съемное почти у всех, и работают почти без выходных, но все лучше, чем здесь, в умирающем алтайском селе, где по улицам между опустевшими домами, весело отражаясь в пустых глазницах окон, гуляло еще яркое октябрьское солнце.

– Мам, маам, – за спиной зазвенел голос Лены, старшей дочери. Ей почти четырнадцать. Хорошая девчонка растет, помощница. – Нам в школу надо по сто пятьдесят рублей сдать. Какой-то там праздник готовят к началу ноября. Сегодня надо, мам…

Айлу достала кошелек из кухонного шкафчика. Черт, три сотенных бумажки. До Бориной зарплаты еще два дня – обычно дают пятнадцатого, хотя пару раз задерживали. Отдать сейчас сто пятьдесят рублей Лене? Или позвонить учительнице и объяснить, что деньги будут чуть позже? До ноября еще полмесяца, не должно быть критично.

– Лен, я позвоню сейчас Алевтине Георгиевне, скажу, что ты попозже принесешь, хорошо?

Дочь разочарованно пожала плечами и юркнула в детскую. Это была самая большая комната в доме, где жили все четверо их с Борисом детей – Лена, восьмилетние двойняшки Костик и Виталик и младшая Вика, которой скоро четыре года. Айлу черпала силы в мыслях о детях. Не жалела ни минуты о том, что привела их в мир, хотя, конечно, корила себя и иногда Борю за бедность, в которой они погрязли всем семейством, за безнадежную какую-то невезучесть, за несбывшиеся мечты.

– Уедем на юг, – Боря кружил ее, совсем еще юную и тонкую, на руках, купаясь в волнах счастливого смеха, – а хочешь, и в Москву уедем! Мы увидим весь мир! У нас будет много детей! Много денег! Много счастья!

Айлу невольно вздрогнула от этого воспоминания. Оно звенело хрустальными осколками в ее голове и будто на мгновение приоткрыло дверцу в далекий летний день, вскоре после школьного выпускного, когда Борис сказал, что им надо пожениться. Зачем надо? Почему надо? Какая разница в восемнадцать лет? Хочется бежать быстрее ветра навстречу счастью, держать кого-то за руку, мечтать о самых невероятных вещах – надо же было придумать такое: уедем в Москву – и ничего не бояться. Ну и потом, она в те годы о будущем не задумывалась вообще, не представляла, как устроена взрослая жизнь, и слепо верила Боре. Который точно также ничего не знал. Они были счастливы, очень счастливы в тот день – голову кружили ароматы набирающего силу лета, и все казалось таким понятным и естественным. Таким достижимым. И сейчас, обнаружив себя тридцатипятилетней уставшей женщиной, которая механически перебирает в шкафу детские вещи, Айлу вдруг четко осознала – она несчастна. Давно и глубоко несчастна.

Дело было не в муже. И не в детях, которых она любила так сильно, что порой задыхалась, беспомощно барахтаясь в теплом, вязком киселе болезненной нежности. Дело было в ней самой. Её словно не существовало отдельно от семьи. Словно ее собственные мечты и желания размазало широкими мазками по чужим жизням – а больше ничего своего, как оказалось, у нее и не было. Айлу горько усмехнулась: “Пустые мечты, несбыточные планы – большое достижение к середине жизни, не поспоришь”.

Надо сварить суп. Уютное бульканье куриного бульона, запах измельченной на крупной терке моркови, терпкие брызги лукового сока – вот что составляло смысл ее дня. Картофель – кубиками, немного пахучего укропа. Дети любят этот суп, Борис – тоже. А она сама? Айлу не могла сказать ни да, ни нет. Она привыкла к такой жизни, как привыкаешь к тому, что у тебя зеленые глаза или волнистые волосы. Смысл сопротивляться? В конце концов куриный суп не так уж плох.

– Боже, о чем я думаю? – пробормотала Айлу себе под нос. – Какой суп? Детей надо в школу отправить.

Каждое утро, кроме выходных, выглядело одинаково: она провожала мужа на работу, потом быстро собирала бутерброды в школу для старших детей, а маленькую Вику вела в детский сад. Близкое расположение и школы, и сада было одним из немногих достоинств жизни в селе. Айлу изучила эти маршруты до мельчайшего камешка под ногами и со временем возненавидела – неизменный пейзаж навевал такую глухую тоску, что в особенно мрачные дни она едва сдерживала рыдание, возвращаясь домой, в свою любимую клетку. Маленькие комнаты, старая мебель, поблекшие цветочки на обоях – очень скромная, почти невидимая жизнь. Время в этих стенах сжималось в точку – кажется, только открыла глаза, успела моргнуть пару раз и уже нужно укладывать детей. Сплошная полоса бытовухи, кастрюль, некрасиво вытянувшихся на бельевых веревках простыней, облупившихся обоев и застывшего серой тенью в углу комнаты ожидания. Чего она ждала? Айлу не могла объяснить даже себе. Чудес? Но их не бывает. Перемен? Это тоже что-то из категории чуда.

– Борь, а что будет дальше? – спрашивала она иногда по ночам мужнину спину и по тому, как он сжимался в пружину, понимала ответ. Ничего не будет. Не с ними. Такая жизнь.

Айлу всегда была немного не здесь. Сейчас ее руки нарезали тонкими кружками обычную вареную колбасу, укладывали их на тонкий слой майонеза поверх хлебного ноздреватого ломтя, а мыслями она плутала в прошлом. Там уютнее. Еще не навалилась безнадега. Еще не разлилась между ними с Борисом пустота, которую Айлу так тщательно теперь заполняла рутиной и пустыми, ничего не значащими разговорами. Еще не случилось в ней самой надлома и прошлые зеркала изредка улавливали светлую улыбку, которая каждый раз превращала Айлу в восемнадцатилетнюю девочку с летнего луга. Теперь, в ее реальном мире это ощущение возвращалось все реже и реже – словно внутри ее сердца разрасталась черная дыра, пожирающая радость каждого дня, стирающая воспоминания невидимым ластиком. Она почти не ощущала себя живой, механически выполняя домашнюю работу, целуя в колючую щеку мужа, когда он возвращался с работы и, переодевшись в унылого цвета спортивный костюм, садился ужинать. Теплом наполняли только объятия детей, но и эта ниточка с жизнью вот-вот грозила оборваться – старшая дочь уже уворачивалась от материнских рук, не догадываясь, что даже короткое прикосновение дарит Айлу повод остаться здесь, а мальчишки, подрастая, впитывали отцовскую отстраненность и угрюмость. Айлу все понимала – Борису тяжело. Ничего не осталось от того мальчишки с летнего луга – погас взгляд, жизнь навалилась всем весом больших разочарований и маленьких трагедий. Подломила. Лишила его мечты. Не оставила надежды. Но ей-то что с этим делать? Ей-то как быть?

– Мам, маам, – откуда-то издалека прозвучал Ленин голос. – Мы готовы.

Айлу вынырнула из своего внутреннего мрачного мира, не сразу сообразив, что ей нужно сделать, и растерянно уставилась на дочь. Как же она похожа на Бориса! Те же темные, чуть раскосые глаза, жесткие – не очень хорошо для девочки – прямые волосы, которые Лена с трудом укрощала с помощью заколок и невидимок, мягко очерченный розовый рот, почти не умеющий улыбаться. Но при всей своей подростковой колючести старшая дочь напоминала ей хрупкий, небесного цвета прострел – весенний цветок с золотой сердцевинкой на словно припудренном пухом коротком стебле. Больше всего Айлу хотелось обнять Лену, защитить от сложного взрослого мира, но вместо этого она нахмурилась: “Опять шарф не взяла, да?” Дочь выразительно закатила глаза и фыркнула. “Ну точно, строптивая юная лошадка”, – мысленно улыбнулась Айлу, а внешне, собрав губы в скорбную складку, механическими движениями укладывала в школьные рюкзаки ланч-боксы с бутербродами. Мальчишки тоже уже собрались и вертелись возле сестры, готовые наперегонки рвануть из дома и раствориться в осеннем утре.

– Константин, Виталий, – прикрикнула Айлу, пытаясь угомонить сорванцов, – вы давайте-ка поосторожнее. По лужам не шастать, в грязь не лезть! Слушайтесь Лену. Куртки новые! – уже в спину убегающим сыновьям крикнула она.

Дались ей эти куртки! Ну что она за мать? Айлу беспомощно смотрела на застегивающую ботинки дочь и не понимала – как она, взрослая и неглупая, в общем-то, женщина могла так бездарно распоряжаться своими чувствами? Вместо объятий – холодные слова-тычки. Вместо искренности – попытки держать лицо. Вместо пожелания хорошего дня – какие-то дурацкие куртки.

– Мам, – Лена подхватила свой рюкзак и собралась уходить, – ты не забудь позвонить в школу. Ну про деньги-то… И Вику в садик надо отвести. Она еще, кажется, не проснулась даже. Опоздаете.

Айлу быстро-быстро закивала, чувствуя, что в горлу подступают слезы. Порывисто обняла дочь и почти вытолкнула за двери. Лишь бы остаться одной. Лишь бы не дать себе разрыдаться. Надо сварить куриный суп. Все можно исправить куриным супом.

Быстрые шаги Лены удалялись. “Парни, ждите меня!” – донеслось до Айлу с улицы. Приступ паники отступил. Она сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и почувствовала себя лучше. В детский сад они с младшей Викой явно опаздывали. “Ну и черт с ним, – решила Айлу. – Пусть спит маленькая. Ничего не случится из-за одного дня дома”. Она на цыпочках подошла к двери в детскую, заглянула внутрь – Вика, звездой раскинувшись на первом “этаже” двухъярусной кровати, показалась ей ангелом. Русые, чуть вьющиеся волосы рассыпались по подушке, от длинных ресниц на пахнущие персиками щечки ложилась нежная тень. Дочь улыбалась во сне так безмятежно, что и Айлу невольно улыбнулась. Все-таки дети – это такое счастье!

Часы над кухонным столом натикали почти восемь утра. Лучшее время суток – можно ненадолго представить, что все в порядке. Айлу заварила свежий чай. Несколько глотков и придется звонить Алевтине Георгиевне, завучу школы, где учатся ее дети, и по совместительству классной руководительнице Лены. Контактов со школой Айлу избегала всеми способами. Не могла избавиться от ощущения, что эта система выстроена как-то неправильно, по-уродски и питается сломанными детскими душами. Но сейчас придется собраться силами и постараться решить вопрос за пару минут.

– Слушаю, – в трубке прозвучал бархатистый, словно засахаренный голос. Если бы Айлу не знала, что на том конце неприятная внешне женщина с серой бугристой кожей, редкими, выкрашенными в дерзкую рыжину волосами и ледяными глазами, она была бы очарована.

– Алевтина Георгиевна, доброе утро, – затараторила Айлу, – это мама Лены. Я буквально на минуточку. Хотела предупредить, что деньги на ноябрьский праздник дочь принесет через пару дней, хорошо? Сегодня только тринадцатое, думаю, мы успеваем…

– Айлу Кулаевна…

– Кучалаевна, – автоматически поправила Айлу и тут же вздрогнула от собственной смелости.

– Не перебивайте, – в голосе завуча звякнула сталь, – я так и сказала. Так вот, Айлу Кучалаевна, я, конечно, пойду навстречу, хотя все дети уже принесли деньги. Сумма мизерная. У вас она вызывает затруднения?

– Да нет же, – зачем-то начала оправдываться Айлу, – дело не в этом…

– Конечно, не в этом, – медовый до тошноты голос проникал под кожу, разливался горячим ядом по венам, обжигал обидой. – Дело в том, что большинство родителей в состоянии планировать семейный бюджет так, чтобы минимальные средства, которые иногда нужны школе, были всегда. Кстати, если хотите, Айлу Кучалаевна, могу похлопотать за вас – у нас открылась вакансия уборщицы. Деньги небольшие, но и работа несложная – знай маши тряпкой…

В трубке повисло молчание. Кажется, Алевтина Георгиевна сама поняла, что перегнула палку, и сейчас искала способ завершить разговор. Айлу молчала, оглушенная хамством совершенно посторонней тетки, которая скомкала ее жизнь, как неудавшийся черновик, и швырнула в черноту мусорной урны.

– Хорошо, Айлу Кулаевна, я вас поняла. Пусть Лена приносит деньги не позднее двадцатого октября. Это крайний срок. Всего доброго, – завуч отключилась.

Айлу хотелось кричать. Хотелось накинуть пальто, пробежать два квартала до школы, ворваться в кабинет к этой высокомерной стерве и вцепиться в рыжие пакли. Она вскочила, сжав маленькие кулачки, потом снова села на старенький диван. Снова сорвалась, резко направилась к входной двери и вдруг обмякла, прислонившись к косяку. Расплакалась.

– Маам, а что ты плачешь? – маленькая, теплая после сна ручка ухватилась за ее безвольные пальцы. Это Вика проснулась и выбралась из постели. Айлу старалась скрывать от домашних свои истерзанные чувства, поэтому, наскоро вытерев слезы, нацепила и так уже намертво приросшую маску всем довольной матери семейства и чуть виновато улыбнулась дочери: “Все хорошо”. Вика недоверчиво посмотрела на нее – не поверила, но очень быстро отвлеклась разговорами о том, что полезнее на завтрак – каша или мороженое. По детской логике побеждало мороженое, но за неимением пришлось варить кашу. Айлу тоже немного отвлеклась и даже повеселела. Неприятный разговор с завучем перекочевал в прошлое – наплевать, что будет думать о ней какая-то неадекватная тетка. Может, у нее в жизни нет никакой радости, вот и ищет повод отыграться хоть на ком-то, а тут такая удобная жертва – тихая неконфликтная Айлу.

Природа человеческих взаимоотношений для Айлу всегда оставалась сокровенной тайной. Сколько бы она ни силилась понять, почему один человек излучает свет и грязь чужих душ к нему не прилипает, а другой, тоже светлый, цепляет на себя всякую гниль. И главное – откуда она, гниль эта, берется в людях, ведь все приходят в этот мир одинаково испуганными и нуждающимися в любви. Разве не правильнее держаться друг друга, подставлять плечо оступившемуся собрату, беречь божественную искру в своей душе? Что меняет наши внутренние настройки? Семья? Общество? Школа? Все вместе? Неужели и ее дети, выросшие в доме, где все чаще бывало холодно, однажды посмеют с кем-то разговаривать так – через губу, презрительно, поставив себя на десять ступенек выше? Нет, невозможно. Она мельком глянула на младшую дочь – за кухонным столом Вика с аппетитом уплетала манную кашу вприкуску с ломтем серого хлеба, щедро смазанным вареньем из жимолости. Айлу варила его только ради девчонок – они обе обожали жимолость, в сезон могли есть ее горстями, и от их ладошек потом еще долго чувствовался лиловый аромат горечи. “Вот и вся моя жизнь, как эта жимолость, – подумала вдруг Айлу. – Горчит, сколько сахара не сыпь”.

– Дочь, каши добавить? – она улыбнулась и почувствовала, что давший крен день начал выравниваться. Она справится. Конечно. Она всегда со всем справляется.

Вика отрицательно помотала головой, запихивая в рот последнюю ложку каши, и потребовала мультики. Нормальное желание ребенка, который прогуливает детский сад. Айлу проводила девочку в детскую и включила на стареньком ноутбуке часовой сборник “Маши и медведя”. А теперь суп.

Под уютное шкворчание на сковороде мелко нашинкованной моркови Айлу думала обо всем сразу и в то же время ни о чем. Бывает такое состояние, когда душа засыпает и ты вроде бы живой, но в то же время ничего не чувствуешь. Защитная реакция. Пластырь и от несбывшихся мечт, и от смертельных ран сегодняшнего дня. Не сказать, что помогает, но других вариантов нет. Она заперта в этом слабом теле, в этом тоскливом месте, на этой равнодушной планете. Если бы Айлу могла признаться мужу в своих чувствах, наверное, было бы легче. Но она молчала. Не хотела тревожить, потому что толку от этих признаний? Что может изменить Боря, такой же заложник обстоятельств? Ему будет лишь больнее. Айлу старалась никому не причинять боль, лучше уж самой перетерпеть, перемолчать.

– Мам, мы дома, – от порога раздался голос Лены.

Странно, никакой веселой суеты у дверей, болтовни и шушуканья. Что-то случилось. Айлу ринулась навстречу, засуетилась, как курица-наседка. Старшая дочь с напряженным лицом стояла в прихожей, так и не разувшись. Рядом Костик, тоже какой-то притихший. Из-за их спин выглядывала виноватая мордаха Виталика.

– Ну? Рассказывайте, – Айлу строго смотрела на детей.

– Мам, они не виноваты, – Лена, как всегда, выступила миротворцем. – Они правда не виноваты. Это все Васька из восьмого со своими дружками. Они цепляются к малышам, вот и…

Айлу вглядывалась в лица сыновей – вроде бы целы, ни ссадин, ни синяков. Значит, не подрались. Что тогда? Виталик бочком-бочком вышел из укрытия и явил себя матери. Господи, рукав у куртки в хлам! А через неделю-две обещают похолодание. На замену нет никакой, даже совсем старенькой куртешки. В чем же он ходить будет?

– Мам, так вышло, – Виталик шмыгнул носом и потупил глаза. – Они деньги просили, а у нас же нет. И тогда. Васькины друзья держали, а он ножиком рукав этот…

Тут только Айлу заметила, что куртка действительно порезана. Ножом! В школе – с ножом!

– А вы где были? – пытаясь заглушить ужас и черные мысли о том, что еще могло бы быть, она напустилась на Костю и Лену. – Вы что, заступиться не могли?

– Да мы в раздевалке задержались. Виталя выскочил на улицу раньше, – начал оправдываться Костик, а Лена, смерив мать ледяным взглядом, сняла куртку и прямо в обуви прошла в комнату. Громыхнула дверь.

“Боже мой, боже! Мой мальчик – и какие-то придурки с ножом!”, – внутри металось отчаяние, но Айлу уже включилась в режим “новая куртка”.

– Ты понимаешь, что куртка денег стоит? И где теперь их брать? Голый ходить будешь! – вопила темная сторона Айлу, хотя ей больше всего хотелось обнять сына, успокоить и защитить. – Одной надо деньги на праздник, тебе теперь на куртку новую. Двух недель не относил, остолоп!

Виталик смотрел на мать обиженными глазами. Сейчас она была для него страшнее Васькиной компании – слова кромсали его доверчивую душу ничуть не хуже ножа, от которого пострадала новая, будь она трижды проклята, куртка. Костик тоже растерялся. С одной стороны, мама была права – новые куртки теперь стоят недешево, даже он, ребенок, понимал это. Но с другой – Виталик ведь не виноват.

– Идите в свою комнату, и чтоб глаза мои вас не видели до вечера. С отцом сами будете объясняться, – Айлу не узнавала свой голос. Что с ней такое творится? Откуда взялась эта ненависть – и к себе самой, и к мужу, и к детям?

Мальчики понурыми тенями скользнули в детскую. Айлу шагнула было за ними – обнять, попросить прощения, плакать вместе. И черт с ней, с этой курткой, главное, что сам жив и не сильно испугался. Ведь не сильно? Но как сейчас посмотреть в глаза детям – после всего, что она наговорила. Темная Айлу внутри подначивала: “Зайди. Прикажи им отработать куртку – пусть моют полы, что угодно пусть делают, пусть заткнутся. И нечего сопли распускать!”. Господи, как же она может так думать про своих детей? С каждым из них у нее было одно дыхание; с каждым – общая кровь. Она любит своих детей. Больше, чем куртку.

Айлу не понимала, что с ней происходит. Внутри словно сошлись в последней схватке свет и тьма, и сейчас на кону была ее душа: восемнадцатилетняя Айлу с летнего луга пытается удержать рвущуюся наружу темную Айлу, и если она вырвется, все рухнет. Не останется ни малейшего шанса сохранить слабеющее тепло домашнего очага, хрупкую близость в разговорах с мужем, надежду на завтрашний день. Ведь должен случиться этот день, когда им не нужно будет больше выживать.

– Ну и что ты, что ты сделаешь? – голосом ненавистной Алевтины Георгиевны потешалась темная Айлу. – Может, и правда в поломойки подашься. Дело-то нехитрое. На куртку заработаешь. Месяца за два.

– Заткнись! Заткнись немедленно! – Айлу пыталась сопротивляться. – Я не позволю так с собой. Я не заслужила.

– А что ты заслужила? Медаль, что ли? – тьма внутри хохотала. – Ты ни на что не способна. Только рожать и годишься, да и то, что это за дети? Нет бы морду расквасили этому Ваське, а они только ныть и умеют. Все в мать.

– Да откуда ты вылезла вообще, мразь? – Айлу чувствовала, что сходит с ума. Никогда она не вела диалогов с собой. Никогда не прислушивалась, что там, в дышащей на ладан душе происходит. Никогда не думала о том, что нищета может превратить человека в хамоватое и жестокое чудовище, выстудить даже любовь. Выходит, никакие это не внутренние монстры, не психическое расстройство. Это она, Айлу, превращается сейчас в сельскую хабалку. Она, мечтавшая о большой счастливой семье и верившая, что ей на все хватит сил. Она, которая так старалась для всех быть хорошей, отзывалась на любую просьбу, бросала свои дела, если нужно было помочь. Это в ней кричат все невыплаканные слезы, все подавленные обиды – и нет им числа. Айлу проиграла. Вся ее жизнь стоит не больше детской куртки, но и купить ее заново она не сможет.

“Им будет лучше без меня”, – стрельнула в висок простая в своей гениальности мысль. Ну конечно! Она не боец, она больше не может и не знает, как остановить нарастающую внутри тьму.

“Им будет лучше без меня”, – Борис еще молодой, интересный мужчина. Он встретит женщину, которая будет больше заслуживать любви и сможет дать ему больше.

“Им будет лучше без меня”, – Лена уже большая, поможет отцу. Готовить она умеет, а куриный суп получается даже вкуснее.

“Им будет лучше без меня”, – мальчики все равно не простят ее за сегодняшнее, сколько ни пытайся. Она нарушила все правила – она причинила боль. Осознанно. Она выплеснула свое недовольство жизнью на детей.

“Им будет лучше без меня”, – Вика… Нет, лучше не думать об этом.

“Им будет лучше…” – какой все-таки Боря молодец, что сделал лестницу на чердак из кухни. Очень удобно. Раньше на чердак можно было подняться только с улицы, зимой это пытка. То ли дело теперь – опустила лестницу, три шага влево от плиты и можно наверх.

“Им будет лучше…” – как тут холодно. Странно, день вроде бы неплохой, солнце, до морозов еще далеко. Черт, что это громыхнуло? Кто тут оставил ведро?

“Им будет лучше…” – так, вот Борины инструменты, осторожно, ничего не уронить бы. А, вот она…

Айлу не умела вязать петли, неумело путалась в веревке, но все-таки что-то получилось. “Им будет лучше…” – она не сомневалась, что все делает правильно. Сквозь морок отчаяния снизу долетел приглушенный голос Лены: “Мам, что тут у тебя? Мам! У тебя морковка сгорела, воняет на весь дом!”. Следом грохот. “Наверное, обожглась, – дернулась Айлу, но порыв мчаться на помощь дочери убаюкала странная, будто чужая мысль. – Им будет лучше…”.

“Мам, ты где?” – в голосе Лены задрожала тревога. Как неприятно ощущать веревку на шее, царапает. Быстрые шаги к лестнице. Неужели она решится? Руки сами привязывают другой конец веревки к какой-то перекладине. Не свалиться бы – она взобралась на не очень надежные ящики, составленные друг на друга. “Мам, мам!”, – сколько же там ступеней? Какое долгое время. Айлу боялась закрыть глаза. Светлый потолок, аккуратные стеллажи вдоль стены – по одну сторону Борины, с инструментами, по другую ее, с банками-склянками. “Им будет лучше… – убаюкивал внутренний демон, подбадривал. – Им будет лучше…”

– Мама, что ты?! – Айлу обернулась на страшный крик дочери, успела увидеть животный ужас в ее глазах, и ящики пошатнулись. И стало темно.

13 октября

Где-то в Польше

Темнота расползалась по швам, как ни старалась Рута поплотнее зажмурить глаза – рассвет настырно пробивался сквозь щелку ресниц, разливался нежным румянцем по ее бледному, изможденному лицу, требовал начать жить. Еще вчера Рута с радостью распахнула бы глаза навстречу новому дню и потихоньку, неуклюже выбираясь из кокона подушек, которыми со всех сторон было обложено ее сухонькое слабое тело, постаралась самостоятельно пересесть в кресло-каталку, “припаркованное” возле кровати. Агнешка постоянно ее ругает за такую самодеятельность, но втайне, кажется, гордится дурашливым упрямством своей подопечной. Агнешка – ангел, который за какие-то заслуги приставлен к ней под занавес жизни. От мыслей об еще одной встрече с медсестрой Рута улыбнулась – и открыла глаза.

– Ну раз уж это неизбежно, – пробормотала она себе под нос и попыталась пошевелиться, чтобы ощутить свое тело. Оно еще здесь?

За полгода, проведенные в хосписе, Рута научилась очень многому: принимать ситуацию как есть – без иллюзий, страданий и горечи; находить смысл в будничных вещах, каждое из которых оказалось чудом; жить. Это так странно – научиться жить, когда ты умираешь. Они с Агнешкой иногда хохотали над этой очаровательной шуткой мироздания до слез – и в этом тоже было столько жизни!

– Я так и знала, – недовольный голос нарушил рассветную тишину уютной комнаты, которая стала для Руты последним и очень любимым домом. – Спасибо еще, что ты не попыталась выбраться из постели. Сейчас, сейчас, дорогая, я тебе помогу.

Агнешка с собранными в смешной хвостик белокурыми волосами засуетилась возле кровати, аккуратно перемещая подушки, чтобы ненароком не причинить боль. Подушки – отличная штука, если уметь с ними обращаться. В хосписе все медсестры знали, что, устроив для пациента подушечное гнездышко и подобрав правильное расположение тела, можно предотвратить или облегчить приступы боли. Агнешка блестяще справлялась с этой задачей, хотя и Руте повезло – ей достался какой-то щадящий рак, не проросший метастазами в костях или легких, не скручивающий нестерпимой болью дряхлеющее тело. Он просто ее убивал, но почти нежно, с любовью, позволяя радоваться уходящим дням, сохраняя разум светлым и оставляя ровно столько сил, чтобы она успела написать письма для Анджея и Агнешки, самых близких ее людей, ее провожатых.

– Как ты сегодня, Рута? – Агнешка порхала вокруг, словно серебристая фея, одновременно управляясь и с подушками, и с утренними процедурами – прикосновения смоченного теплой водой полотенца к лицу были приятными до мурашек, а от пальцев молодой женщины пахло свежестью и прохладой.

– Тебе кто-то подарил цветы? – вопросом на вопрос ответила Рута. – Красивые?

– А скоро увидишь, – засмеялась медсестра. – Кто-то подарил. Только не мне, а тебе – я лишь принесла их сюда. Не успела еще поставить в вазу.

Рута улыбнулась. Она знала, что букет мог появиться лишь по двум причинам: очередной поклонник подкараулил Агнешку по пути в хоспис, или она сама, повинуясь интуитивному порыву, заглянула в цветочную лавку на углу, чтобы порадовать свою капризную старую пациентку. Неужели она тоже почувствовала? Догадалась?

– Расскажи про цветы, – она медленно прикрыла глаза, позволяя медсестре нежными движениями промокнуть полотенцем уставшие веки, – какие они? Каких оттенков?

– Осенние. Рыжие, желтые, бордовые, – начала перечислять Агнешка. – Я специально подбирала… Ой, – она сообразила, что проболталась, и прыснула со смеху. – Вот как ты, Рута, это делаешь? Все тайны вытащишь. Ты никогда не была шпионкой?

– Кажется, это ты шпионка. Как ты догадалась?

– Догадалась о чем? – в голосе феи с хвостиком мелькнула тревога.

Рута хотела было сказать, что сегодняшний день – особенный. Последний. Она так чувствовала. Поэтому и не спешила просыпаться этим утром. Хотела продлить ночь, которая больше уже не наступит. А ведь в ночи, если подумать, скрыты самые нежные тайны мира – отблески свечей, запахи любви, неслышное прикосновение материнских губ к влажному от высоченной температуры детскому лобику, тихие разговоры и самые искренние слезы. Ночь – это честный разговор с собой. Момент истины. И Руте она открылась. Но ни о чем этом она не сказала Агнешке, увильнув от вопроса в короткое забытье, словно тело решило устроить тест-драйв финального перехода – обмякло, замедлилось, затихло. Кажется, Рута успела даже увидеть какой-то сон, спутанный, легкий, словно дыхание ребенка. О чем? Она не запомнила. И очень обрадовалась, когда звуки окружающего мира вернулись – в приоткрытое окно врывалось теплое октябрьское утро вперемешку с отдаленными голосами прохожих и птиц. Вот по тротуару вдоль хосписа прошуршал колесами и весело дзынькнул велосипед, а кто-то откликнулся “Dzień dobry!”.

– Ты уснула ненадолго, – в комнату вошла Агнешка с обещанным букетом, в сердцевине которого красовались оранжевые, словно наполненные внутренним сиянием, розы. Из глянцевой декоративной зелени выглядывали желтые и красные герберы, несколько веточек хризантемы нежного кремового оттенка. Медсестра поставила вазу с цветами на прикроватную тумбочку и отступила на шаг, любуясь. – Нравится?

Рута осторожно повернула голову – навстречу хлынула прохладная цветочная свежесть. Сил улыбнуться почти не было, но она сделала над собой усилие – уголки губ дрогнули. Рута протянула руку, чтобы дотронуться до лепестков, запомнить это ощущение – пальцы погрузились в шелковое живое облако. Такая хрупкость. Рута задержала взгляд на собственной руке, будто впервые видела ее – узкая, по-аристократически вытянутая кисть, сухая кожа в блеклых пигментных пятнах, худые ломкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. Невероятное чувство – быть словно бы уже вне собственного тела и удивляться, каким слабым и неживым оно стало, утратило гибкость, вот-вот рассыпется пылью веков. И что останется после?

В последние дни Рута много думала об этом. Что остается, когда мы уходим? Недочитанная книга. Запах в складках никому уже не нужной одежды. Серебристый волос на подушке, которую еще не успели унести на свалку. Что останется после нее?

Рута думала о том, что провела свои почти 78 лет как-то слишком поспешно, будто писала на черновик, цепляясь за ненужное и не замечая жемчужин, которые волны жизни щедро выносили к ее ногам. Может, поэтому – из-за её беспечного порхания от лета к лету – ничего и не сложилось? Нет детей. Последний мужчина, с которым ей хотелось бы разделить сегодняшний день, ушел больше сорока лет назад, и она никогда не интересовалась, что с ним стало. Даже кота, любимого и ласкового Якуба, пришлось пристраивать в приют, когда Рута переехала в хоспис. За полгода она так и не отвыкла от ощущения мягкой теплой тяжести на груди, когда Якуб пробирался в ее спальню и сворачивался клубком поверх одеяла. Утром кот обнаруживался под бочком, уютный, урчащий, как маленький самолет. У него были шафранового оттенка глаза – это, пожалуй, самое примечательное и совершенно не совпадающее с внешней обычностью во всем остальном: типичный серый кот уличной породы, гибкий и текучий, как ленивая вода Вислы, неспешно двигающейся по каким-то своим вечным речным делам. Интересно, Якуб встретил своего нового человека? А если встретил, то смог ли полюбить настолько, чтобы также пробираться к нему в постель и охранять усталые человеческие сны?

– О чем задумалась? – веселый голос с теплой бархатцой ворвался в наполненное цветами и воспоминаниями утро. – Привет-привет. Надеюсь, у моей любимой женщины сегодня есть настроение для прогулки. Ты не представляешь, Рута, какой там красивый день…

Анджей, милый Анджей. Мальчик-волонтер, который запросто мог бы быть ее внуком – кажется, в позапрошлом месяце они двумя комнатами весело отмечали его двадцать третий день рождения. Торт, шары, пересыпанные смехом разговоры – как и пристало празднику. Образ этого парня впечатался в ее затухающее сознание так отчетливо и так навсегда, что даже с закрытыми глазами она видела, как топорщатся темные каштановые волосы, которые Анджей, на ее взгляд, всегда стриг слишком коротко, и как его слишком нежное лицо заливается совсем детским румянцем, когда Агнешка в неловком движении вдруг слишком близко мелькнет молочной белизной груди в расстегнутой на лишнюю пуговицу рубашки или нечаянно толкнет его бедром, когда они вместе копошатся возле постели умирающей.

Их совместная забота трогала Руту до слез – ни Анджей, ни Агнешка, кажется, не допускали мысли, что битва за ее жизнь может быть проиграна, и праздновали каждый отвоеванный у смерти день. Хотя Рута точно знала, что нет никаких побед – просто еще не пришло время. Но сегодня все случится по давным-давно написанному сценарию. Им придется отпустить, придется принять поражение. Наверное, Агнешка не сможет сдержать слезы – они так подружились за эти полгода. Что сделает Анджей? Он еще не сталкивался со смертью так близко. Он еще слишком юн, чтобы смириться с тем, что не может изменить. Будет ли он скучать по их долгим прогулкам в парке близ хосписа? Будет ли возвращаться на их скамейку, чтобы молчать и подолгу курить, вглядываясь в звенящий жизнью город, который никогда, никогда не останавливается, сколько бы Рут не умерло в нем этим утром?

Воздух в комнате едва уловимо завибрировал тревогой, и Рута поняла – она не отреагировала на приветствие Анджея, и он со свойственной всем юным людям поспешностью напридумывал себе бог весть что.

– С тобой, дорогой мой мальчик, хоть на край света, – улыбнулась она и посмотрела на парня, чтобы его успокоить. – Но при условии, что не будет дождя.

– По прогнозу солнечно, – отрапортовал Анджей и переключился на Агнешку, выясняя, позавтракала ли Рута, как она спала и планируется ли на завтра визит врача.

Прогнозы и планы – самая неблагодарная штука, вдруг подумалось ей. Ты можешь разложить свою жизнь на графики и диаграммы, но что-то непременно пойдет не так. И дело тут не в зловредности вселенной – ей-то как раз все равно, каким способом ты сядешь в лужу, просто так устроено, что человеческие планы – не более чем попытка удержаться на краешке времени, остаться в нем. Но нужно ли так цепляться? Рута не решалась дать себе ответ. Даже сегодня. Даже за несколько часов до…

– Ты какая-то странная сегодня, – снова Анджей с его согревающей, но иногда такой плотной, сковывающей движения души заботой. – Все в порядке?

– Да-да, дорогой, – она протянула ему руки и снова удивилась почти прозрачной хрупкости собственных пальцев. Молодой человек осторожно прикоснулся к ее ладоням. Улыбнулся. У него была такая жизнерадостная улыбка, что комната, и без того светлая, наполнилась сиянием. Все же хороший парень, этот Анджей.

Рута удивлялась, как всего за полгода изменилась ее жизнь. Одиночество, которым она втайне даже гордилась, сменилось уютным человеческим теплом, разговорами, ощущением, что ничего никому не надо доказывать – тебя принимают такой, какая ты есть. Хороший ли день, плохой ли (а надо признать, даже ее ласковый рак иногда устраивал локальный армагедон в исхудавшем теле, выкручивал жилы, бросал в ледяной пот и в небытие) – тебя любят. Гладят по голове, нашептывая успокоительные слова-таблетки – так, чтобы просто слышать голос, сооружают из подушек причудливые облака, помогая расслабиться скрюченным судорогой мышцами. И ждут. Терпеливо ждут, когда ты провалишься в бесцветный лечебный сон, из которого уже через пару долгих вдохов рождаешься в утро. Когда все так, страха нет – только любовь. Только уверенность в том, что до той самой минуты, когда твоя бессмертная душа, выбравшись из темницы сложно устроенного земного мира, перешагнет финишную черту, ты будешь чувствовать тепло чьей-то руки. Интересно, кто станет ее проводником на ту сторону – Анджей или Агнешка? А может, получится сторговаться с небом так, чтобы он вышел покурить, а она буквально на три минуты отлучилась за чашкой травяного чая? Было бы славно. Рута вовсе не хотела заронить хоть каплю боли в глаза своих последних ангелов. Пусть от нее останется только нежность. Только радость.

– А когда мы пойдем гулять? – оживилась Рута.

– Когда ты позавтракаешь нормально, – Анджей присел на краешек ее кровати. – Омлет или овсянку?

– Уууу, все такое вкусное, что хочется просто взять на улицу по стаканчику кофе. И может, яблоко? Или банан?

– Рута, это несерьезно. Тебе нужны силы. Как ты собираешься бороться за новый день?

– А я собираюсь? – она хотела, чтобы это вышло смешно и чуть дерзко, но смутилась под долгим взглядом парня. В глазах Анджея опять мелькнула тревога, но тут же развеялась. Так бывает с летними облаками – заволокут солнце буквально на мгновение и, обжегшись, отплывают. Если удалось уцелеть.

У молодости есть очаровательной свойство – думать, что время на ее стороне. Отсюда и страх перед смертью. Даже не страх – неприятие. Невозможность осознать, как все это – смеющееся, живое, звонкое, жадное до любви и приключений – может исчезнуть, раствориться в безвестности. Разобраться в вопросе? Увольте. Молодость, движимая к новым горизонтам любопытством, всегда сделает шаг назад, подальше от опасного края. Старость же наоборот – вдруг обретает второе дыхание, почти азарт. Перед смертью молодость и старость совершенно равны. И также одинаково бесправны. Анджей и Рута, проживающие этот странный последний день, словно были связаны общей тайной. Правда, парень не подозревал – какой, а Рута решила не раскрывать карты. Незачем омрачать такое дивное утро скорбными и немного даже торжественными вздохами и киношными диалогами. Смерть, кстати, обладает особым чувством юмора, иначе почему многие люди, предчувствуя ее, делаются форменными идиотами?

– Рута, ты как себя чувствуешь? Мы сможем выйти на улицу через час, – Анджей так некстати прервал медленное течение ее мыслей уже совершенно ничего не значащим вопросом. – Я только сбегаю к Тадеушу, обещал ему книгу принести. И сразу вернусь. А ты все же хотя бы что-то съешь. Агнешка сейчас принесет завтрак. Побудешь одна немного?

Рута кивнула, не поворачивая головы. Побыть одной – такая роскошь в наше сумасшедшее время. Особенно в такой день, когда важно запомнить все – звуки, запахи, оттенки, вкус осеннего неба на языке… Она уже сидела в кровати, свесив ноги и касаясь кончиками пальцев деревянного пола. Хоспис располагался в небольшом двухэтажном здании, где весь первый этаж был отдан под комнаты пациентов и общую комнату отдыха. Иногда в ней проводились праздники и концерты. Персоналу выделили небольшую клетушку, где едва приткнулась кушетка, рабочий стол и стеллаж с лекарствами. Основные рабочие зоны, кухня, прачечная и своеобразный врачебный центр, в котором для сотрудников были предусмотрены и маленькая столовая, и диваны, и стол для планерок, располагались на втором этаже.

– А какая нужда вам работать круглосуточно? – в первые дни пребывания здесь Рута донимала Агнешку расспросами. – Никто никуда не убежит. Разве тебя не ждут дома?

Агнешка каждый раз неопределенно пожимала плечами. Что тут ответить? Что страшно уходить, если знаешь, чувствуешь, как рвутся невидимые нити, еще связывающие чье-то измученное болезнью тело с отлетающей душой? Что хочется быть рядом и взять за руку того, кто вплотную подступил к финальной черте и готов ее переступить? Смерть – это как рождение. Ее нельзя назначить на рабочее время. Она просто случается – вне графика. Но почему-то Агнешка очень боялась опоздать к своим уходящим и недавно даже переехала в небольшую квартиру, от которой до хосписа – минут шесть бегом. Об этом она так и не решилась рассказать Руте, хотя они очень сблизились, и иногда в мыслях Агнешка позволяла себе называть пациентку мамой. Ей так не хватало возможности произносить – пусть и шепотом, пусть и наедине с собой – это слово. Своей мамы медсестра не помнила – в четыре года осталась сиротой, выросла у тетки, которая старательно выполняла свой долг перед скоропостижно скончавшейся кузиной, но так и не смогла полюбить девочку. А Рута стала для нее, взрослой, но в глубине души так и оставшейся четырехлетней испуганной сироткой, настоящим подарком – светлая, мудрая, тихая, как заплутавший в золотистых осенних кронах августовский ветер. Время рядом с Рутой таяло. Кажется, они только вчера познакомились – начинался апрель, Агнешку назначили сопровождающим куратором, и она на секунду с досадой подумала, что с этой бабулей, внешне напоминающей хрупкий одуванчик, умрет со скуки. И вот уже октябрь, тринадцатое. Агнешке вдруг стало тревожно от мысли, что сегодняшняя ночная смена – не ее. А вдруг…

– Анджей напугал меня, что ты вернешься с завтраком, но может мы договоримся? – Рута заговорщицки подмигнула. – Совсем не хочется есть. А погулять – хочется…

– Э нет, дорогая. Торг не уместен – я уже принесла омлет, – Агнешка даже обрадовалась, что пациентка не спит и, кажется, собирается похулиганить.

Рута смиренно вздохнула. Хорошо, пару ложек она осилит. Наверное. Она решительно встряхнула головой и улыбнулась: “Корми уже, а то Анджей найдет себе другую старушку для прогулок”.

Такое настроение медсестра часто принимала не за признак выздоровления, конечно, но за гарантию еще нескольких хороших дней. Настолько хороших, что можно отключить на ночь телефон, когда ты не на дежурстве. Агнешка придвинула поднос с тарелкой поближе, почти на самый край прикроватной тумбы, сама села рядом и отломила ложкой ломтик румяного, припудренного мелкой зеленью омлета: “Ну, пани, открывайте рот”.

…Под колесами кресла-каталки, которое Анджей обустроил для Руты, как королевский трон – со всех сторон ее хрупкое тело обнимали подушки, похрустывали редкие кленовые листья. Осень в этом году, как специально, припозднилась и была необычайно нежной – медовые закаты, рассыпанные по тротуарам солнечные зайчики, поздние цветы, медленные минуты. Особенно сегодня. Рута наслаждалась движением теплого воздуха около лица, чуть запрокинув голову. Анджей направил каталку в глубину сквера, к их секретной скамейке, откуда открывался впечатляющий вид на город – куда-то убегала широкая улица, от которой через каждые десять-пятнадцать домов ответвлялись маленькие улочки, сворачивающие направо и налево, вдали суетились маленькие машинки и человечки.

– Зачем люди постоянно куда-то спешат? – вдруг спросил Анджей, подбирая самое выгодное место “парковки” для каталки, откуда город будет виден в мельчайших деталях. – Я стараюсь замечать, как течет жизнь – останавливаться, любоваться красивыми девушками, гладить уличных собак – но все равно сбиваюсь с ритма, проваливаюсь в общую суету. Пока не пришел в хоспис, пока не встретился с тобой, даже думал, что у меня какие-то проблемы с головой, – он подавил смущенный мешок. – Ну мало ли, может я псих?

– Ну конечно, ты псих, – засмеялась Рута. – Разве будет нормальный человек искать такие глубокие смыслы в двадцать три года? Это время вечеринок, любовных приключений и разбитого сердца – тут не до философии.

– Ты же шутишь сейчас, да? –Анджей будто чуть-чуть обиделся на ироничный тон. – Я вообще-то никому не говорил об этом. Как раз потому, что реакция именно такая – похихикать.

– Милый, милый мой мальчик, – в серебристом голосе звучали одновременно и улыбка, и печаль, – мы все по-своему психи. И те, кто спешат, несутся по жизни сломя голову. И те, кто замирает над первыми весенними цветами в парке. Какая разница, что о тебе будут думать, если ты счастлив в своем моменте?

– А ты не жалеешь, что так жила? Просто мне кажется, что цена у свободы быть собой слишком высокая. Прости, я же знаю, что, кроме Якуба, у тебя никого нет – ни мужа, ни детей, ни внуков. Прости, прости за бестактность, Рут, – он и вправду испугался, что сболтнул лишнее. Но у Руты была какая-то суперспособность – рядом с ней душа будто распечатывалась, и слова лились неудержимым майским дождем, освобождая душу от пыли сомнений.

– О, милый, я жалею, что я так не жила. И то, о чем ты говоришь, – это как раз цена ошибочных выборов, которые я делала снова и снова.

Анджей заинтересованно посмотрел на нее, но Рут не заметила. Ее глаза были полуприкрыты, и вся она словно подалась навстречу городу – как птица, готовая расправить крылья и сорваться в полет, едва ее подхватит волна попутного ветра. Парень терпеливо ждал, когда она заговорит снова. Но Рута молчала, впитывая по капле тихий осенний день, каждый его звук, каждый шорох – все, что она хотела сказать Анджею, уже было сказано. В ящике прикроватной тумбочки в ее комнате лежали два конверта, а уборщица Тася уже знала, кому они предназначены. Руте казалось, что будет очень красиво оставить после себя слова, к которым всегда можно вернуться – бумажные письма могут жить много-много лет, бледнея разве что чернилами, но не смыслами.

– Анджей, ты давно не рассказывал ничего о своей личной жизни, – вдруг перескочила на совершенно другую тему Рута. – Как там твоя девушка? Милена, кажется?

– Ну ты все напутала опять, – рассмеялся парень, хотя в глазах мелькнула грустинка. – И не была она моей девушкой. Так, пару раз сходили на свидание, поболтали…

– И что же не сложилось?

– Трудно объяснить. Внешне все идеально – красивая девочка, неглупая, с ней можно о многом поговорить, напористая такая. Цели, планы: в тридцать – дети, к сорока – недвижимость за рубежом. И вроде бы все правильно, но…

– Но? – Рута приоткрыла левый глаз и сквозь прищур пристально смотрела на Анджея. – Но что?

– Душно мне в этих нацеленных в будущее разговорах. В них будто нет настоящего, нет сегодняшнего дня. Нет импровизации, свободы. Нет ощущения, что я – нужен. Что я живой для нее, а не средство достижения цели.

– И ты сказал ей об этом?

– Попытался. Вышло смешно, – Анджей взъерошил пятерней свои волосы. – Обозвала меня неудачником и заблокировала мой номер.

– Будто бы ты собирался ей названивать, – Рута расхохоталась и тут же почувствовала, как больно отдался смех в подреберье. Охнула и непроизвольно ухватилась за руку парня.

– Что? Где болит? Возвращаемся? – всполошился он.

Анджей очень любил Руту. Это странно, как за несколько месяцев чужой человек успевает стать близким, абсолютно своим, но так случилось. Иногда она напоминала его бабушку, которая укутывала его маленького в уютный флисовый плед и качала на коленях, пока он не заснет, забыв обо всех своих детских печалях и бедах. Иногда он видел в Руте женщину, которая свела бы его с ума, не разминись они в жизни на пять десятилетий. И абсолютно всегда, даже когда Анджей просто думал о своей удивительной подопечной, она была его учителем. Он не мог ее потерять. Не сегодня.

– Ох, нет, угомонись, несносный ты мальчишка, – Рута улыбнулась, хотя было ясно, что боль еще не отпустила. – Лучше помоги поправить подушки. Я как-то неудачно села, видимо, вот и прихватило. Возвращаться мы не будем. Сегодня я не хочу никуда спешить.

– Сегодня какой-то праздник? Ты коварная, – Анджей пытался подшучивать, аккуратно настраивая спинку кресла-каталки так, чтобы Рута смогла устроиться поудобнее и полулежа. – Мы уже полгода вместе, а у тебя все еще есть от меня секреты.

Парень даже не догадывался, насколько он прав. Самую главную тайну этого дня Рута решила оставить себе. Должно же быть у человека что-то очень, очень личное. И может ли быть что-то интимнее ее взаимоотношений со смертью?

– Рута, можно спросить?

– Все что угодно, милый, – она слабо улыбнулась. – Но не вздумай делать мне предложение – не хочу разбивать твое нежное сердце.

Анджей прыснул тихим смешком. Все-таки эта женщина феерична!

– О нет, дорогая, ты для меня слишком роскошна, – начал было он отшучиваться, когда Рута вдруг неожиданно серьезно произнесла. – Пообещай мне, что никогда не будешь думать, будто чего-то или кого-то недостоин. Не бывает ничего слишком. Слишком хорошего, слишком дорогого, слишком страшного. Бывает твое и не твое. И больше никаких критериев..

Он смутился. Рута в очередной раз вывернула его душу наизнанку, встряхнула – как будто запылившийся, весь в крошках плед – и наполнила каждую клеточку свежим ветром и солнцем. Наверное, нужно прожить жизнь, чтобы обрести такую мудрость. И наверное, он еще слишком молод, чтобы разрешить себе абсолютную свободу.

– Я не об этом хотел… – Анджей подбирал слова, пытаясь сформулировать вопрос. – Я… Ты не обидишься?

Рута выжидающе смотрела на него. И парень решился.

– Почему ты отказалась бороться? Я видел твою историю болезни. Год назад было еще не поздно делать операцию. Ты такая сильная, мне кажется, ты бы справилась.

А действительно, почему? Рута никогда не задавалась этим вопросом. Она просто знала, что так – правильно.

– Потому что тогда я не встретила бы тебя и Агнешку, – это прозвучало так искренне, что Анджей ни на секунду не усомнился. – Да, возможно, я прожила бы чуть дольше. Но что за интерес – пялиться в стену собственной комнаты и надоедать старческим нытьем Якубу, за которым я все равно бы не смогла ухаживать?

– Но зато…

– Никаких “но”, молодой человек. Важно, не сколько у тебя времени, а какое оно. Эти месяцы рядом с вами – один из самых счастливых периодов моей жизни. Мне не о чем жалеть.

– Но разве тебе не страшно?

– Ну почему же, иногда бывает, – Анджей внутренне приготовился ее утешать, а Рута вдруг взяла его за руку. – Страшно прямо сейчас – страшно отпустить твою руку и больше не почувствовать ее тепло. Страшно, что на другой стороне не будет этой улицы, машин, звуков. Но ведь будет что-то другое, правда?

– Я не знаю, – голос словно оцарапал гортань, сжатый, сиплый от подступивших слез. – Никто не знает…

– О нет, милый мой, ты знаешь. И я знаю. Все, кто живет сейчас, знают – смерти нет. Знают, но боятся признаться себе в этом.

– Но это же глупо, – запротестовал было Анджей.

– Разве? – Рута хитро улыбнулась. – По-моему, не глупо, а скорее, не по-взрослому. Это как если бы ребенок разбил любимую мамину вазу, спрятал осколки и сделал вид, что так и было. Ну или свалил бы ответственность на кота, потому что уверен – за его проступком ничего не кроется, можно забыть через две минуты. Также и наша жизнь, полная ошибок, горечи, обид, которые мы заметаем под коврик памяти и делаем вид, что ничего не было. Потому что смерть все сведет к нулю. Но нет – все, что мы сделали или даже хотели сделать, оставляет отпечаток, имеет последствия. Помни об этом всегда, дорогой мой Анджей.

Они говорили и говорили, пока над их склоненными друг к другу головами проплывало осеннее небо. Говорили о том, что было бы здорово выяснить, где сейчас Якуб – и Анджей пообещал, что обязательно найдет его и, если кот все еще в приюте, заберет к себе. “Имей в виду, Якуб терпеть не может молоко – только кефир!” – предупредила Рута на всякий случай.

Говорили о том, что если бы можно было перемотать время назад, Рута не сделала бы аборт в свои тридцать четыре – в ответ на нерешительность мужчины, которого любила и тогда, и теперь. Как знать, в какую сторону свернула бы ее жизнь с рождением того ребенка, неважно – сына или дочери. Может быть, сейчас рядом был бы не только Анджей. “Поэтому твои решения всегда должны быть только твоими решениями – они не зависят от поступков других людей, понимаешь? Одиночество – не слишком ли высокая цена за гордость и трусость? Как считаешь?” – наставляла она.

Говорили о том, что минуты иногда равны годам, а года – минутам, и в какой-то момент ты перестаешь понимать, как лучше. Потому что лучше и хуже – всего лишь оценка, из твоей головы, а миру до этого, в общем-то, нет никакого дела – он просто живет, ничего никому не доказывая. “Представляешь, и мы, каждый из нас, – тоже мир. Никому ничего не доказывай, милый, просто живи”, – Рута улыбалась, хотя в уголках глаз мерцали тихие слезы.

– Ну все, – она словно в последний раз огляделась вокруг, пытаясь впитать все краски дня, все отголоски живого города, – кажется, пора. Я устала, милый. Отвези меня в комнату. Пожалуйста.

Анджей толкал перед собой кресло-каталку и маялся тревожным предчувствием. Все было не так. Все вокруг давало подсказки, но он не мог их понять. Оранжевый кленовый лист, оторвавшись от ветки, вдруг спланировал прямо на колени Руты, котенком прислонившись к ее тонким пальцам. Парень почувствовал, что она улыбнулась – и это было похоже на прощание. Даже город словно затих, убавил громкость, и теперь Анджей слышал хрусткий голос каждого камешка под подошвами своих кроссовок. И Рута, его любимая болтушка, искрящаяся смехом и улыбками, даже когда больно, вдруг выключила свет в своих глазах.

В комнате он не позволил ей встать – подхватил на руки, легкую и хрупкую, и очень осторожно перенес на кровать. Рядом уже суетилась Агнешка, подкладывая подушки. Они обменялись почти испуганными взглядами – что происходит?

– Все, все, дорогие мои, все хорошо, – Рута казалась расслабленной и почти не здесь. – Мне нужно поспать. А вы идите, идите. Я в порядке.

– Что бы ты хотела на ужин? – голос Агнешки чуть подрагивал. Она видела это уже много раз. Она поняла.

– А вот теперь, пожалуй, овсянку. Я говорила тебе, что здесь готовят отменную овсянку?

Медсестра наклонилась и поцеловала Руту в лоб. Он был прохладным, от волос пахло осенним солнцем и теплом. “Люблю тебя, хулиганка”, – шепнула Агнешка ей на ухо и, пряча глаза, стремительно вышла из комнаты. Через секунду вернулась – через приоткрытую дверь шикнула остолбеневшему и ничего не понимающему Анджею: “Пошли! Твоя смена закончилась”.

– Но куда? Почему? – в коридоре парень засыпал Агнешку вопросами. – Может, лучше остаться и побыть с ней?

– Нет. Езжай. Если понадобишься, сообщу. Правда, Анджей, едь домой, отдохни. Все будет хорошо, – она попыталась сгладить грубость и осторожно улыбнулась.

Конечно, Анджей не поверил Агнешке. Он крутил педали своего велосипеда, удаляясь от хосписа – словно бежал от правды. От самого себя. От отчаяния и страха, которые влезли в этот прекрасный осенний день своими черными липкими лапами и ухватили его за горло. Солнце полосками мелькало на асфальте, город мчался навстречу. Где-то звучала музыка, в кафе сидели люди, поблескивая боками, проплывали трамваи – живая жизнь. О такой ему всегда рассказывала Рута?

Притормозив у какой-то скамейки возле уличного кафе, где продавались напитки на вынос, Анджей заказал черный чай с мелиссой. Идиотский выбор для предзакатного времени дня, но ему захотелось именно так – просто чай. Картонный стаканчик согревал ладони. Парень устроился на скамейке, вытянул ноги, включил в телефоне музыку – в наушники полилась “Лунная соната”. И так вдруг это совпало с картинкой: золоченые уходящим солнцем окна зданий, еще по-летнему жаркий воздух, который на закате можно увидеть – он весь наполняется сияющими пылинками, и тягучая, словно янтарный мед, обволакивающая мелодия. Анджей чувствовал, как изнутри поднимается теплая волна нежности и любви ко всему живому. И как никогда остро ощущалась хрупкость момента. Бетховенская соната запнулась – пиликнуло уведомление смс. Анджею не хотелось выныривать из солнечной тишины – подождет. Или нет?

Он отхлебнул чай и вдруг почувствовал странное желание выключить музыку. Мигающая на экране точка-уведомление не давала ему покоя. Но и открыть сообщение почему-то было страшно. На самом деле он, кажется, уже знал, что там. И не хотел убедиться в собственной правоте. Анджей помедлил. Солнце уходило, и вместе с ним уходил свет из окон окрестных домов. Сообщение было непрочитанным. “Ничего не бойся”, – проходящая мимо женщина с ребенком лет десяти что-то объясняла сыну, но этот обрывок фразы совершенно точно предназначался ему, Анджею. И он решился.

“Рута оставила тебе письмо” – четыре слова. Всего четыре слова и целая жизнь за ними. Анджей все понял. Он медленно поднялся со скамейки, медленно развернул велосипед по направлению к хоспису. Дрожащими руками взялся за руль. Нет, он не поедет. Он пойдет пешком. Спешить теперь некуда. Анджей слизнул влажную каплю, скатившуюся в уголок рта. Соленая. Он плакал.

13 октября

Где-то в Швеции

Томас терпеть не мог слез. Неважно – чьи они и по какому поводу. Он привык жить на сверхскоростях, также быстро принимал решения, и сантименты совершенно не встраивались в его картину мира. Но это утро было безнадежно испорчено – Ингрид сейчас театрально всхлипывала, нарочито громко бренча чашками на кухне. Он не понимал смысла этого спектакля. Почему все его женщины пытаются манипулировать и делают ставку на слезы? С Ингрид они встречаются уже два месяца. Неужели она все еще считает, что может управлять им?

Томас достал из шкафа свежее полотенце и пошел в душ. Когда за ним закрывалась дверь ванной комнаты, он понял, что никакого плача из кухни уже не слышно. Дрянная актриса из этой девицы, подумал он и лишь утвердился в своем решении – надо забронировать столик в ресторане на следующей неделе, купить что-нибудь из украшений, цветы и устроить прощальный ужин.

– Дорогая, дело не в тебе, – сказал он своему отражению в зеркале и усмехнулся. Это всегда работало безотказно. У всего есть цена. А у него есть карта вип-клиента в Tiffany & Co. Всегда хорошие скидки.

Пар от горячей воды быстро окутал ванную влажным туманом, оседающим микроскопическими каплями на матовом стекле душевой кабинки. Томасу нравился этот утренний ритуал: упругие струи то горячей, то едва теплой воды хлещут по груди, плечам, скатываются по мускулистому тренированному телу, облизывают пальцы ног прежде чем, закрутившись спиралью, исчезнуть в темноте водостока. Жесткой мочалкой, пахнущей можжевельником, он растирал спину, бока, ноги до красноты и чувствовал, как по венам разгоняется кровь. В эти моменты он словно наполнялся жизнью и был способен выдержать любой удар.

Впрочем, жизнь Томаса не била. Он был из тех, кому все дары мира были преподнесены по факту рождения. Отец к тому времени уже крепко стоял на ногах и сколотил приличное состояние – автоцентры, принадлежавшие семье Томаса, росли по всей Швеции как грибы после дождя. Мать, страдающая всеми комплексами богатой домохозяйки, компенсировала свои бесконечные коктейльные вечера и спа-салоны приступами яростной, удушливой любви, которая обрушивалась на маленького еще Томаса исполнением всех его желаний, даже самых дурацких. Вокруг него всегда порхали лучшие гувернантки, репетиторы, домашние учителя и семейные доктора, так пристально следящие за его здоровьем, что порой хотелось смертельно заболеть. Наверное, в раннем детстве он пытался протестовать, отбрыкиваться от родительского фанатизма. А потом привык. А еще чуть позже научился находить сугубо личную пользу в любой ситуации. Томас стал мастером манипуляции. Холодный расчет – вот его единственный бог и смысл. Только вот с Ингрид он слегка прочитался. Дернул же черт связаться с истеричкой. Обычно женщины не доставляли ему проблем и были счастливы выгодному бартеру – за проведенное вместе время, которое Томас называл инвестицией в здоровье, они получали щедрую благодарность. Чеки, брендовые украшения, Мальдивы с подружкой – он дорого платил за то, что женщина не переходит границ и не вступает на его территорию.

Томас повязал полотенце на бедрах и посмотрел на себя в зеркале. Хорош. Рослый блондин с холодными зеленовато-серыми глазами. Широкие плечи. Жесткий подбородок. Обманчиво мягкая улыбка по-детски пухлых розовых губ. Он медленно повернул голову направо, косясь на свое отражение и пытаясь увидеть профиль – безупречно. В общем-то он понимал Ингрид, да и всех других своих девушек – сложно справиться с искушением влюбить в себя такого мужчину. Ну и потом деньги в глазах женщин его круга повышают мужскую привлекательность многократно. Томас не скрывал, что он – выгодная партия. Ему было забавно считать себя главным призом и подыгрывать дамам, из всех сил стремящихся пересечь финишную прямую, за которой победительнице достается почетный титул “девушка Томаса” и сомнительного качества короткое счастье. Некоторые его отношения не продлились и трех недель, хотя в среднем от первой ночи до последнего ужина проходило месяца четыре.

В кухне раздался стеклянный звон. Ингрид, похоже, грохнула чашку. “Привлекает внимание“, – хмыкнул он, энергично растирая спину полотенцем. Томас уже знал, что будет дальше: из ванной он пройдет на кухню, застанет там плачущую девушку, мельком заметит сумку с ее вещами – не так чтобы у двери, но на виду. Классический сигнал SOS – “Останови меня!”. Но с чего бы? Ему гораздо комфортнее, когда в квартире, пусть даже и слишком просторной для одного, нет посторонних. Ингрид, конечно, была не слишком назойливой, даже милой, но Томас с детских лет легко расставался со своими игрушками – они ему слишком быстро надоедали.

– Милая, все в порядке? – самым миролюбивым тоном спросил он, приоткрыв двери в ванную. – Сейчас буду, приготовим завтрак вместе?

Порой Томас думал о том, что бывает жесток с женщинами. Нет-нет, разумеется, никакого рукоприкладства, он даже голос не повышал на них никогда, расставался красиво – с непременным колье или браслетом на память. И это были не дешевые вещи. Так почему в глазах своих бывших подружек он не видел ничего, кроме отчаянной злости и обиды? Любая бы обрадовалась таким подаркам. В конце концов это инвестиция. Разве нет?

Мир Томаса был устроен просто, если не сказать примитивно. Деньги, снова деньги – дело только в ценниках. И он готов был платить. Преимущественно за то, чтобы его оставили в покое. Томас терпеть не мог слез. Решив манипулировать им, Ингрид выиграла финальный ужин.

– Дорогая, а что тебе больше нравится – браслет, колье, кулон, серьги? Хочу тебя порадовать, – мысленно он считал, на какой секунде прекратятся всхлипывания. Отлично, на четвертой. Сумки с вещами Томас, кстати, не заметил.

– Ты просто чудо! – с просиявшим лицом обернулась ему навстречу Ингрид. Глаза у нее были совершенно сухими. Он это отметил особо, про себя раскритиковав театральные таланты девушки. Ну за столько времени на кухне можно было что-то предпринять и отыграть эту роль хотя бы удовлетворительно?

– Так что бы ты выбрала?

– Колье. Или серьги. Даже не знаю, – девушка улыбалась и вдруг осеклась от собственной откровенности. – Хотя мне главное, чтобы ты был рядом.

Томас едва не закатил глаза. Так предсказуемо. Так глупо. Он пытался напомнить себе, чем вообще Ингрид привлекла его внимание? Таких, как она – девушек, что проплывают сквозь шумную толпу на любой вечеринке и оценивающим взглядом сканируют мужчин – он повидал немало. Все они были одинаковы: породистые, яркие, всегда в ожидании и в поиске, слишком самоуверенные и слишком сломанные внутри, чтобы не стать чьей-то игрушкой. И вот Ингрид. Естественно, длинноногая блондинка. Естественно, мечтающая выгодно выскочить замуж. И естественно, переигрывающая сейчас, из капризной каких-то полчаса назад девицы моментально превратившаяся в ласкового котенка: “Тебе сварить кофе, милый?”

– Было бы неплохо, – откликнулся он и направился в спальню. Надо переодеться и собрать вещи. Впереди несколько дней тишины и одиночества. Не лишенные, разумеется, комфорта и соответствующие его статусу. Он давно собирался выбраться в этот отель на деревьях. Ради экзотики в первую очередь. И в тайной надежде почувствовать хоть что-то, хотя бы на короткое мгновение ощутить вкус жизни и забыть о том, кто он, Томас, есть – несчастный одинокий человек, притворяющийся богом. Разве можно было брать в такую поездку Ингрид? Путь к себе каждый проходит в одиночестве.

– То есть ты не передумаешь? – она неслышно возникла в дверном проеме и, кажется, вознамерилась разыграть второй акт своей бездарной трагикомедии.

– По поводу?

– По поводу выходных. Я готова составить тебе компанию.

– Мне это не нужно, дорогая. Если бы я хотел пригласить тебя, ты бы уже об этом знала.

– То есть ты не хочешь? – в голосе Ингрид прорезались неприятные шипящие нотки.

Томас собирал вещи, не поворачиваясь к ней, но спиной чувствовал, как она сверлит взглядом его затылок. Даже голова немного заболела. Совершенно не хотелось выяснять отношения. Кофе – хотелось, а разговаривать с женщиной, предназначенной для секса, – нет. Что она себе нафантазировала?

– То есть я для тебя – вещь? Дорогая красивая вещь? – она явно решила поскандалить.

– Ну не такая уж дорогая, – пошутил Томас. Но это была не шутка.

Ингрид на долю секунды замерла, не понимая, как реагировать. Отступить и промолчать, сохраняя иллюзию отношений? Уйти, быть может, впервые обретая чувство собственного достоинства? Томас не помогал ей ничем, укладывая сумку – пара рубашек-поло, удобные брюки. Взять свитер? Все-таки октябрь, почти зима. Климат в Швеции – под стать ему самому: короткое лето, вспышка-осень и пять-шесть месяцев остывающих дней, снега и холода, а потом очень робкая, какая-то даже отчаянная весна. Будто природа сама удивлена тому, что заходит на новый круг жизни. Если бы Томаса попросили сравнить себя с сезоном года, он ответил бы не задумываясь – зима. Равнодушная, бесцветная и в то же время понятная – нужно всего лишь выжить. Дождаться весны. Иногда Томас думал, что могло бы стать весной для него, что заставило бы сердце сбиться с ровного ритма? Необычайно успешная сделка? Необычайно красивая девушка? Боже, какая скука…

Он вздрогнул от прикосновения. Ингрид обняла его со спины, прильнула, щекотно задышала в затылок: “Томми, милый, я так не хочу расставаться даже на пару дней. Возьми меня с собой. Нам ведь так весело вместе. Ну, Томми…” Его передернуло. Показалось, что голос девушки изменился – он услышал свою мать. Только она называет его так – Томми. Приторно до тошноты.

– Сегодня ведь ровно два месяца, как мы вместе, – мурлыкала Ингрид. – Было бы чудесно отпраздновать эту дату вдвоем, только ты и я.

– Ингрид, послушай, – Томас аккуратно, но безапелляционно прервал ее воркование, – мне нужно побыть одному. Ты понимаешь, что это значит? Один – это значит, без тебя. В тишине. Я еду не развлекаться. И этот вопрос решен. Не начинай.

Невероятно, как устроены женщины! Только что Ингрид стелилась ласковой теплой волной, а через секунду – ошпарила его арктическим холодом. Он, так и не отвлекаясь от сбора вещей в поездку и не оборачиваясь, слышал, как девушка нарочито шумно переодевается, цепляет каблуки; как ее шаги дробно рассыпаются по всей квартире; как она выкатывает из гардеробной внушительных размеров чемодан на колесиках, возвращается в спальню – сметает с туалетного столика все баночки-бутылочки, они весело звенят. Томас невольно улыбнулся – ситуация разрешилась сама собой, а всего-то стоило сказать правду. Быть может, это не самая плохая стратегия?

– Катись ты к черту, Томас! – Ингрид даже немного запыхалась, перекатывая чемодан туда-сюда. – Столько времени потратить на такого придурка – это только я так умею. Ты же никого не любишь!

– А ты любишь?

Девушка фыркнула, развернулась на каблуках – они неприятно чиркнули по паркету – и покатила чемодан к выходу. Когда дверь громыхнула, Томас испытал что-то похожее на облегчение. Может, это и есть счастье? Когда не давит в области сердца из-за невысказанных слов. Когда не запираешь гнев внутри, соблюдая рамки приличий. Когда не протягиваешь руку человеку, которого считаешь мерзавцем, но мерзавцем выгодным – и вдруг тебе хватает смелости сказать ему это в лицо и послать к чертям вне зависимости от количества нулей после вполне осязаемой и конкретной цифры в готовом для подписания контракте. Иногда Томас позволял себе мечтать о подобных выходках. Это повышало настроение. Он в деталях представлял, как вытягиваются лица деловых партнеров, как рушится их тщательно оберегаемый от правды мир, как он заставляет их испытывать живые человеческие чувства – те, которые сам мечтает испытать однажды.

В мире больших денег Томасу все чаще бывало неуютно. Да, он вряд ли был бы готов поменять образ жизни – комфорт, хорошие автомобили, качественная еда, свобода передвижений и другие возможности, которые открываются перед человеком, на чьем счету всегда есть шестизначная сумма, играли для него существенную роль. Но вот ведь как по-дурацки устроена его голова: имея практически все и зная, где и как взять еще больше, ему вдруг зачем-то захотелось счастья. Смутное ощущение внутри не давало покоя: если богатство, связи, покорные и словно сошедшие с обложек журналов женщины – это не счастье, то что оно? Томас даже попытался задать этот вопрос отцу во время последнего телефонного разговора и напоролся на непонимание.

– Ты не заболел ли, сын? – в голосе родителя шелестели кроны, он абсолютно все мерял деньгами и именно этим объяснял свой успех. – Может, взять отпуск на неделю? Это выгоднее и дешевле обойдется компании, чем твой затянувшийся личный кризис. Ты знаешь, статус вице-президента предполагает большую ответственность, и я на тебя полагаюсь. Недели хватит?

Именно тогда Томас и решил сбежать из города. Увидеть что-то другое. Вылезти из ненавистного офисного костюма и снять с шеи удавку-галстук. Он ведь даже не знает самого себя. На что он способен, кроме как быть сыном уважаемого человека и по умолчанию получить ключи от бизнес-империи? Именно поэтому он выбрал не пляжный тур на условные Мальдивы, от которых уже подташнивало, а не очень раскрученный, хотя и считающийся местной экзотикой отель на деревьях, где цивилизация гармонично стала частью природы и постояльцам предлагают самое ценное – время наедине с собой. Для Томаса это означало шанс разобраться с собственной жизнью и, может быть, что-то начать заново.

Закинув на заднее сиденье комфортного кроссовера Volvo сумку с вещами, Томас с удовольствием сел за руль. Машина была совсем новой, как только что из автосалона – аккуратист Томас с нежностью относился к своим автомобилям, особенно к этому. Ему казалось, что сдержанный дизайн, прохладный темно-синий, с едва заметной перламутровой искрой цвет кузова и безупречно организованное внутреннее пространство машины отражает его собственный характер – предсказуемость, надежность, сосредоточенность. Volvo упрямо пилил сквозь улицы, послушно останавливаясь на светофорах, хотя кое-где можно было попытаться проскочить, чтобы быстрее выбраться из города – на трассу, на волю, где можно вжать педаль газа в пол и обрести свободу от тягостных мыслей. Томас любил скорость, но водил аккуратно, не лихачил и не играл с Богом в поддавки. “Во всем нужна мера”, – часто повторяла его мать, регулярно выходившая из собственных берегов. Пример она показывала не самый лучший, но идею Томас уловил и присвоил. Правда, на практике, особенно в любовных отношениях не очень-то устанавливал себе границы.

“Бедная Ингрид, – ни с того, ни с сего подумал он. –Неплохая ведь девчонка, если разобраться. Все же надо отправить ей цветы и подарок, когда вернусь”. Томасу внезапно показалось, что и у Ингрид могут быть причины охотиться на богатых мужчин – настолько же личные и глубокие, насколько и причины его бегства от самого себя. В сущности, что люди знают друг о друге, хаотично сталкиваясь в океане судеб – неважно, на несколько дней или на целую жизнь? Ничего. Обрывки мыслей. Осколки чувств. Половинчатая правда. Потому что каждый боится быть собой – даже если рядом кто-то очень близкий. С чего бы Ингрид быть честной с ним?

Volvo вырулил на довольно оживленную сегодня трассу № 97. За своими размышлениями Томас не заметил, как город остался позади и по обе стороны дороги побежали густые первозданные леса. В плотной паутине веток путалось октябрьское рыжее солнце. Впереди – только небо, наполненное прозрачной синевой, в которой уже угадывались хрустальные льдинки грядущей зимы. Удивительно, обычно к середине октября на севере Швеции, куда Томас сбежал из Стокгольма под самым благовидным предлогом – надо же расширять семейный бизнес, сгущались снежные тучи и приходили холода, жизнь замирала, перемещаясь в уютные дома и пабы. Он, конечно, не был любителем, но иногда захаживал на порцию глега, особенно с черникой.

Закрепленный на приборной панели мобильник назойливо зажужжал. Томас мельком бросил взгляд на экран, хотя и так знал – звонит мама.

– Томми, детка, как ты? – по салону разлился приторно-сладкий женский голос и на мгновение ему показалось, что пахнуло ванилью и пионами. Этот аромат, кажется, стал частью его ДНК – если мать не изменяла каким-то своим идеям и привычкам, то это парфюму. – Найдешь для меня минуточку?

– Мам, ты же знаешь, что да.

– Ох, деточка, так рада, так рада тебя слышать, – Томас подумал, что именно таким тоном светские львицы разговаривают со своими шпицами. – Ты же помнишь, что через неделю мы с папой ждем тебя?

– Традиционный осенний семейный ужин? – съерничал он. – Мам, вам еще не надоело устраивать этот спектакль? Можно поужинать в любой другой день, когда я буду в городе.

– Милый, ну как же… – в ее голосе зазвенели слезы. Томас терпеть не мог слез. – Ты не приезжал уже четыре месяца. Папе нужно обсудить с тобой деловые вопросы.

– А по телефону никак? Мы с отцом регулярно созваниваемся, он ничего не говорил.

– Ну Томми, будто ты не знаешь папу, – хихикнула мать. – В общем ждем тебя. Как обычно, в нашем ресторане. Можешь взять с собой какую-нибудь девочку. Ты там жениться еще не собрался?

– Хорошо, мам, я буду. Извини, за рулем, – Томас отключил звонок.

Жениться. Вот же смешная она, матушка. Наверное, он вообще никогда не женится, потому что это как прыгнуть с обрыва без страховки – никаких гарантий. Да, неизвестность несколько будоражит, кружит голову, но это совершенно не в его стиле. Томас привык держать ситуацию под контролем – крепко, как сейчас руль своего автомобиля. С женщинами – особенно с любимой женщиной – такой фокус провернуть не удастся. Когда кто-то становится для тебя настолько важен, что ты чувствуешь его мысли и смотришь на мир его глазами, ты уже ничего не можешь контролировать. Ты живешь без кожи – открыт для удара. Ни защиты, ни гарантий. Стоит ли любовь того?

Томас встряхнул головой, развеивая сентиментальный морок и сосредоточившись на дороге. Навстречу двигался внушительный тягач Scania – водитель весело подмигнул фарами. А перед ним, никуда не торопясь, шел симпатичный серебристый Saab. Томас дождался, когда грузовик просвистит мимо, убедился, что дорога свободна, и пошел на обгон – все-таки он привык быть на первых ролях. Поравнявшись с неспешным автомобилем, боковым зрением зафиксировал, что на заднем сиденье играет в телефон мальчик лет восьми, а за рулем – молодая женщина. Она улыбнулась ему и кивнула в знак приветствия. Томас почему-то улыбнулся в ответ. Это простое чужое счастье – мама с ребенком едут куда-то, беспечные и светлые – словно коснулось и его легким крылом, через мгновение осыпавшись солнечными бликами на лобовом стекле его автомобиля. Volvo рванул вперед. До деревеньки, где в лесу притаился спасительный отель на деревьях, оставалось меньше шестидесяти километров, и Томас планировал добраться минут за сорок. Saab растаял в зеркале заднего вида.

Случайные встречи никогда не впечатляли Томаса. Он не верил в судьбу или во что там еще верят современные люди, выискивая знаки и смыслы в обычных вещах. Абсолютно все можно было просчитать, спланировать и реализовать тогда, когда тебе это нужно. И никаких неожиданностей.

– Да что с тобой? – он разозлился сам на себя. – Раскис, разнюнился, еще начни себя жалеть, как двадцатилетний сопляк. Надо выпить кофе. Собраться.

Сбавив скорость, он начал смотреть по сторонам – метрах в пятиста показалась автозаправка. Отлично! Залить бензина тоже лишним не будет. Синий Volvo перестроился в правый ряд, чтобы свернуть к спасительному кофе, и через несколько минут направился к яркой, словно всегда праздничной автозаправочной станции Circle K, где уже заправлялись несколько автомобилей. Томас припарковался возле свободной бензоколонки, вышел из машины, с удовольствием потянулся, сбрасывая усталость, и пошел за кофе и заодно оплатить топливо. Краем глаза заметил, как мимо автозаправки проехал знакомый уже Saab, и снова улыбнулся. Интересно, во что там играет мальчишка в своем телефоне?

Пока девушка на кассе готовила ему кофе – “Корицу добавить? Или сироп?“ – и разогревала в микроволновке сэндвич с сыром и ветчиной, он успел сообщить в отель, что приедет в течение часа, и с интересом рассматривал людей вокруг. Вот пожилая пара оживленно обсуждает, стоит ли позвонить детям и предупредить о своем визите или, как договаривались, устроить сюрприз. Вот рослый мужчина средних лет, сосредоточенно изучающий состав продуктов на упаковке чипсов, расплывается в счастливой улыбке, когда его маленькая дочь, терпеливо ожидающая отцовского вердикта, вдруг с нежностью обхватывает его за ногу, словно хочет обнять весь мир. Понятно, что чипсы будут куплены. Вот в магазинчик осенней бабочкой впархивает юная девица с рыжими волосами, покупает шоколадный батончик на свободной кассе и исчезает, оставив после себя легкий флер чуть горьковатого парфюма. Томас испытывал незнакомое, очень пронзительное чувство, смесь восторженной радости и печали – вот она, обычная жизнь, в которой каждому есть место и никто не лучше, не хуже других, в которой разность и непохожесть считаются нормой и естественным путем развития. Но ведь у этих людей тоже нет никаких гарантий. Милые старички запросто могут наткнуться на закрытые двери – вдруг дети ушли в гости или уехали по делам, а у дочки брутального мужчины от чипсов может разболеться живот. Так зачем же они все равно делают то, что делают, не будучи уверенными в результате?

– Ваш кофе, – у девушки-кассира был мелодичный, словно бы наполненный звоном тысяч хрустальных колокольчиков, голос. И Томас невольно улыбнулся, забирая свой заказ. Девушка смутилась, заливаясь нежным персиковым румянцем. А Томас удивился – значит, он может быть интересен не только из-за статуса и денег? Ведь эта девушка ничего не знает о нем, не знает о состоянии его счета, не догадывается, что за его семьей стоит крупный бизнес, а все равно искренне улыбается и явно выделила его среди других покупателей.

В приподнятом настроении Томас отправился в путь. Еще чуть-чуть и он доберется до отеля, где его уже ждет собственный “Зеркальный куб”. Так назывался номер, который он забронировал, интуитивно почувствовав, что именно здесь, за зеркальными снаружи стенами, он обретет самое ценное – себя настоящего. Себя, способного на чувства. И может быть, даже избавится от страха довериться кому-то, а не купить. Он представлял завтрашний рассвет, который зальет стеклянную комнату нежным розовым светом, и первое, что он увидит, открыв глаза, – позолоченные солнцем сосны везде, куда дотягивается взгляд. Предвкушение этого наполняло энергией, даже возбуждением, какое испытывает ребенок, открывая дверь в комнату, где его ждет рождественская елка и нарядные подарочные коробки – скорее бы открыть их, шуршать цветной бумагой, приближая осуществление мечты. Так и Томас, с каждым километром сокращая расстояние до отеля, все сильнее верил в возможность чуда для себя.

Погруженный в очарование будущего, он не сразу заметил, что навстречу, чуть вихляя из стороны в сторону, несется автомобиль. Он приблизился за считанные секунды и пролетел мимо на такой бешеной скорости, что Томас даже не успел разглядеть марку и цвет – сплошное темное пятно. Он облегченно выдохнул – пронесло. Риск наткнуться на трассе на неадекватного водителя в будний день был не особенно высок, и он никогда не сталкивался с такими лихачами, хотя живо представлял, что может случиться. Мысленно Томас порадовался своему везению и добавил скорости. Дорога к этому времени почти опустела, далеко позади угадывалась фура, а впереди – никого. Можно и прокатиться.

Выруливая из очередного поворота, Томас словно въехал в кадр фильма-катастрофы. Вдоль обочин по обе стороны припаркованы несколько машин, выскочившие из них люди куда-то бегут, оживленно жестикулируя. Томас притормозил и собирался было проехать мимо, как взгляд выхватил опрокинувшийся на крышу автомобиль за пределами трассы. Серебристый Saab. Тот самый? С женщиной и ребенком? В голове, как в замедленной съемке проплыло воспоминание – женщина за рулем с улыбкой кивает ему, она плюс-минус его ровесница, чуть больше тридцати, шатенка с веселыми зелеными глазами и россыпью веснушек на бледном вздернутом носу, а вихрастый мальчик увлеченно уткнулся в телефон. Оказывается, память фиксирует все, что попадает в поле зрения, даже если ты думаешь, что ничего не заметил. Томас не успел понять, как он оказался на дороге и уже бежал в сторону перевернувшейся машины. По пути он стремительно анализировал ситуацию: среди водителей остановившихся автомобилей большинство – женщины, кто-то уже набирал номер спасателей – до него долетали обрывки встревоженных фраз: “Где мы находимся? Кто-нибудь, подскажите, какой тут есть ориентир!”

– Скажите, что это примерно в десяти километрах от Circle, – крикнул он на бегу. – Несите аптечку! Может понадобится.

Взвизгнула какая-то женщина: “Боже, огонь! Машина горит! Скорее, кто-нибудь!” Томас ускорился. Казалось, что он доехал почти до того места, где перевернулся Saab, но по факту – бросил свою машину метрах в пятиста. Он видел, что из серебристой машины никто не пытается выбраться, и это пугало. Видел у правого заднего колеса расцветающие оранжевые лепестки огня. И это была паршивая новость, рядом – бензобак. Голоса очевидцев сливались в белый шум, в глубине которого стучало – тун-тун – его, Томаса, сердце. Он заметил, как пожилой мужчина вытаскивает из багажника своего старенького автомобиля огнетушитель, и одобрительно кивнул. До Saaba оставались считанные метры. “Держитесь, ребята! – взмолился он про себя и увидел в номерном знаке число тринадцать. – Черт!”

Томас подскочил к перевертышу и с силой дернул ручку задней пассажирской двери – сперва вытащить мальчишку. Ну естественно, заблокировано! Он упал на землю, разглядывая, что происходит в салоне. Женщина явно была без сознания, по ее лицу стекала струйка крови. Мальчик с широко распахнутыми глазами застыл в неестественной позе, боясь пошевелиться. Он в шоке.

– Эй, эй, парень! – Томас яростно колотил по оконному стеклу. – Посмотри на меня! Посмотри! Все будет хорошо. Сейчас мы тебя вытащим. Смотри на меня! Не бойся!

Мальчик медленно повернул голову. Боже, какие у него глаза! Огромные, глубокого серого цвета, напоминающие зимнее снежное небо, которое сейчас было готово пролиться дождем слез.

– Парень, парень, спокойно, – Томас действовал автоматически, принимая решения здесь и сейчас. – Проверь, ты можешь открыть дверь, ручка работает? Можешь?

Мальчик встрепенулся, быстро-быстро закивал, засуетился, нащупывая спасительную ручку. Дернул – ничего. В его глазах полыхнул ужас.

– Тихо, не нервничай, – Томас и сам был близок к панике. – Давай еще раз.

Что-то щелкнуло и дверь приоткрылась. Томас рванул ее на себя, нырнул в салон, чтобы осторожно отстегнуть ремень безопасности и подхватить висящего вообще-то вниз головой мальчика. Удача была на их стороне – через минуту он уже передавал ребенка на руки подбежавшим женщинам и успел заметить, что от остановившейся фуры, которая следовала далеко за ним, к месту аварии бегут два крепких мужчины.

Томас снова нырнул в салон Saaba и, изогнувшись, почти переполз на переднее пассажирское сиденье. Мама мальчика все еще была без сознания. Томас с дуру влепил ей пощечину, пытаясь привести в чувство. Голова женщины мотнулась в сторону и – ничего не произошло. На улице послышались крики – он догадался, что огонь разрастается. Отчетливо пахнуло бензином. Только этого не хватало. Было нестерпимо жарко. Кажется, начала потрескивать уже и внутренняя обшивка салона. Звонко лопнуло заднее боковое стекло.

– Что там у тебя? – в машину заглянул подбежавший водитель грузовика и моментально оценил ситуацию. – Надо вытаскивать ее. Скоро тут все сгорит к чертям! Попробуй открыть дверь, мы подхватим.

Томас перегнулся через женщину и дернул ручку водительской двери. Еще раз. И еще.

– Не получается, – крикнул он. – Разбивайте окно. Я ее прикрою!

Он отстегнул ремень безопасности, который удерживал хозяйку автомобиля, и поймал обмякшее тело, прижал к себе, максимально отодвигая от окна и закрывая руками каштановую голову. Стекло осыпалось острыми осколками, посекло кожу, оставляя глубокие царапины. Томас не чувствовал боли – он чувствовал, как бьется трепетной птицей чужое сердце в женском теле, откликаясь толчками в его собственных венах. Будто у них было одно сердце на двоих. Он слышал, как ребята-автомобилисты освобождали от осколков раму бокового окна. “Давай!” – перекрикивая огненный гул, проорал водитель фуры, и чьи-то руки подхватили женщину, вытягивая ее из горящего автомобиля. Томас поддерживал, направляя. “Успеем!” – в виски долбила единственная мысль.

Когда перед лицом мелькнули тонкие щиколотки и голубые кроссовки, в которые была обута незнакомка, он чуть не расплакался – получилось, вытащили! И тут же грубая рука дернула его самого: “Выбирайся!”

В салоне уже пахло едким черным дымом – огонь почти сожрал заднее колесо, оплавил пластиковые детали. Было трудно дышать, кружилась голова. Томас вдруг почувствовал, что адски устал и ничего не хочет. Кто-то тащил его за ворот рубашки, подтягивая к разбитому окну.

– Ну давай же! – мужские голоса звучали словно через плотное одеяло. Томас сделал усилие и протиснулся плечами в аварийный оконный выход. Дверь они так и не смогли открыть.

Хватая свежий воздух ртом, как задыхающаяся рыба, он еще немного потянулся и наполовину вывалился из окна. С двух сторон его подхватили люди и выдернули их почти полностью охваченного огнем автомобиля.

– Быстрее! Быстрее! – командовали парни-дальнобойщики. – Сейчас рванет, шевелись!

Спотыкаясь и почти падая, они втроем отступали от пылающего Saaba. Адреналин зашкаливал, Томас постоянно оглядывался, пытаясь сквозь пелену слез рассмотреть, где женщина и ребенок. Силуэты сливались в мутные пятна, сквозь шум и гул едва пробивался отдаленный звук сирены – к месту аварии ехали спасатели. “Они бы не успели, они бы точно не успели”, – невпопад подумал он и почувствовал, как его захлестывает горячая волна благодарности ко всем этим случайным людям, которые оказались рядом, к мальчику с серыми глазами и к его маме, которые заставили его, Томаса, ощутить себя… Живым? Нужным? Настоящим?

Время замедлилось. Даже воздух замер. Проморгавшись, Томас увидел, как возле спасенной семьи суетятся какие-то женщины – шатенка пришла в себя и, чуть запрокинув голову, терпеливо ждала, пока ссадины на ее лице обработают антисептиком. Пожилой мужчина, который доставал из багажника огнетушитель, сейчас разговаривал с мальчиком, ободряюще похлопывая его по плечу и явно стараясь успокоить, поддержать. Попутчики, еще час назад не подозревающие о существовании друг друга, словно стали единым целым – энергией добра, силой, которая движет миром. Кажется, Томас бормотал что-то такое вслух, потому что один из дальнобойщиков – крупный мужчина лет сорока, с густой русой бородой и смешливыми темными глазами – потрепал его по голове: “Все, все, дружище. Все в порядке. Ты молодец! Все живы”. Томас понял, что они втроем, совершенно обессиленные, сидят прямо на земле, отфыркиваясь и отплевываясь от гари, чумазые как черти. Где-то позади, потрескивая, словно зимний костер, горел Saab с числом тринадцать в номерном знаке. “Вот тебе и несчастливое число”, – подумал он, зачем-то глянув на наручные часы, и внутренне вздрогнул: Тринадцатое октября, 13.00. Чертовщина какая-то.

– Осторожно! – истошный женский вопль больно ввинтился в его гудящую от переизбытка эмоций голову.

Томас обернулся через плечо и увидел, как зарождается взрыв…

13 октября

Где-то в Африке

В голове словно что-то взорвалось – отец отвесил Иму такую звонкую оплеуху, что он, привыкший в общем-то к такому обращению, едва не заплакал. Не от боли, хотя ощущения были очень неприятными – щеку обожгло. Иму было обидно, что день, которого он так ждал, начался даже не с завтрака – он слышал, что мать печет его любимые лепешки, – а с отцовской нелюбви. А главное, он ведь ничего не сделал, ничем не провинился, вовремя проснулся и уже был готов гнать коров на дальнее пастбище. Спросить, за что отец злится на него, Иму не мог. Он знал, что родители, оба молчаливые, скупые на чувства, много и тяжело работают, чтобы прокормить семью – кроме него, старшего и, значит, уже взрослого, было еще четверо детей. Братья и сестры мало что понимали в жизни, ждать помощи от них было наивно, и пока каждый не достиг десятилетнего возраста, им еще дозволялось быть детьми – болтаться без особого дела на улице, ходить в школу. О, как Иму завидовал средним – девятилетней Рудо и семилетнему Фарэю, когда они утром бежали ну другой конец деревни, где их встречала учительница и удивительные истории, которых в ее голове было бесчисленное количество. До десяти лет он тоже ходил в школу и считался одним из самых способных учеников, жадно впитывал каждое слово, быстрее всех научился читать, а когда его спрашивали о чем-то перед всем классом – словно крылья вырастали.

– Иму, ты очень способный, у тебя богатая фантазия, – говорила ему учительница. – Постарайся не растерять свои таланты, помни, что в жизни обязательно выпадает шанс получить то, что тебе по-настоящему нужно. Не упусти его.

Учительница даже приходила к его отцу – хотела убедить родителей, что Иму важно продолжить обучение. Он был согласен хотя бы раз в неделю ходить на занятия, а все остальное время заниматься работой. Он был готов очень много работать, только бы ему подарили один день в неделю для книг, решения задачек. Но отец был непреклонен:

– Чем ему помогут ваши книжки? Научат коров пасти? Это пустая трата времени – мужчина должен работать.

А мужчине-то всего тринадцать. Иму был рослым, плечистым – целыми днями на воздухе, в движении, в мечтах о совсем другой жизни. Вот бы у него был отдельный угол! Он смастерил бы что-то вроде простого стола рядом с лежанкой, нашел бы место, где хранить книги. Конечно, книги ему очень нужны. И фонарик. Он бы читал по ночам, чтобы успевать днем работать – помогать не только отцу, но и маме. Каждый раз с болью в сердце он наблюдал, как она уходит в кукурузное поле – со спины совсем юная, стройная, с забранными в какую-то сложную карусель кос непослушными кудрявыми волосами – и теряется среди высоченных, увенчанных широкими листьями стеблей. В глубине сердца Иму жил страх, что зеленое кукурузное море, поглотив его маму, больше никогда не вернет ее, и он больше не почувствует прохладную узкую ладонь на своем лице. Может быть, это связано с маминым именем – Абени, та, которую ждали? И он, ее старший сын, ее главный помощник, всегда ждал – маминой улыбки, ее осторожных, чтобы не заметил отец, который был к Иму особенно строг, ласк: то по щеке погладит украдкой, то неуловимо коснется губами его лба. Для нее он всегда оставался ребенком. Наверное, так будет всегда, пока мама рядом.

– Иму, поешь, – перед ним появилась плошка с чапати, пшеничной лепешкой, от которой поднимался тонкий хлебный аромат. – Я тебе и с собой собрала. На весь день уйдешь ведь на пастбище, indodana.

Indodana, сын – это слово бусиной перекатывалось на языке матери и падало в самое сердце Иму. Он чувствовал себя особенным, когда Абени так его называла. Хотелось броситься в мамины объятия, зарыться носом в складках ее блузы, пахнущей жарким солнцем и прохладой травы, но в их семье так было не принято. Как только тебе исполняется десять – все, детство кончилось. С младшими детьми пока что даже отец был нежен, особенно с трехлетними близнецами Элиму и Эше, а вот с Рудо, которой в следующем году предстоит стать взрослой, он с каждым днем становился все строже. Рудо была в мать – невозможная красавица! Копна кучерявых черных волос, высокие скулы, нежные и утонченные черты лица, будто Рудо была принцессой и по ошибке родилась в бедной деревне, когда должна была явить себя миру в богатом доме какого-нибудь большого города. Иму надеялся, что отец разрешит сестре продолжить обучение, потому что отправлять Рудо на работу – это слишком. Хотя еще страшнее была мысль о том, что отцу может взбрести в голову выдать старшую дочь замуж, как только ей исполнится шестнадцать. Через несколько лет она расцветет и наверняка будет самой красивой девушкой в округе – конкуренток Рудо Иму не видел. А вот маленькая Эше была больше похожа на отца: плотная, коренастая, с жесткими короткими волосами и колючими темными глазами, но улыбка у нее была фантастическая – словно разом зажигались тысячи солнц. У Элиму, хотя он и близнец Эше, такой способности не было. Может, это все-таки от мамы ей досталось, чтобы разбавить отцовскую суровость?

– Иму, Иму, что-то передать учительнице? – это Фарэй, его тайный связной со школьным детством, начал собираться на занятия и тихонько обратился к старшему брату с обычным вопросом. – Хочешь, попрошу у нее книгу для тебя?

Это было бы здорово! Иму почувствовал, как по спине побежали радостные мурашки – разве может быть что-то лучше, чем взять в руки книгу? Но как? Отец увидит – проблем не оберешься. Еще и Фарэю влетит. И мама расстроится. Нет, нельзя так рисковать.

– Фарэй, ты лучше попроси у учительницы листок бумаги и карандаш какой-нибудь, – шепнул Иму брату на ухо. – И пусть она скажет, что мне написать. Или задачу для меня составит – я решу.

В ближайшие дни Иму предстоит работать на дальнем пастбище – у него будет время поучиться. Можно было бы и книгу попросить, чтобы читать вдалеке от дома, но тут ее негде спрятать. Вся жизнь семьи была как на ладони: круглый внутри и снаружи дом – в их деревне строили только такие – не оставлял шанса на уединение. Мама с ее стремлением создать уют придумывала какие-то перегородки, занавеси, разделяющие пространство на условные комнаты-уголки. Получалось довольно скромно, но Иму радовался и этому, хотя собственный уголок пока не заслужил – делил кусок общей территории с братьями, а справа за перегородкой спали сестры. Близнецы Эше и Элиму выбрали себе лежаки у выхода из детских половин. Им казалось, что так они не разлучаются даже на ночь. Сам Иму спал у закругленной стены. Ему даже нравилось – такая форма дома давала ощущение безопасности: он сворачивался калачиком, на всю длину позвоночника врастая в стену из глины и веток, и чувствовал себя защищенным. Успокаивало и понимание того, что открой он глаза под утро – увидит выход из дома и изголовье родительского лежака, мамину половину, ее свисающую с постели уставшую руку и будет знать, что все хорошо. В соседских домах, куда Иму очень редко, но все же заглядывал, когда нужно было что-то узнать или передать от родителей, он не замечал никаких перегородок внутри – общее пространство. Выходит, у его матери был какой-то особый, художественный вкус? Желание создать у детей чувство дома? Странно, что она согласилась жить с таким человеком, как его отец, – черствый, безразличный почти ко всему, угрюмый. Хотя кто ее спрашивал? Выдали замуж в семнадцать – как всех. Если невесте жених хотя бы нравится, это большое везение для девушки в их деревне. Повезло ли его маме, Иму никогда не думал, зато сейчас легко сосчитал в уме, что ей тридцать один год. Ну если Иму тринадцать и он родился довольно скоро после родительской свадьбы.

Иму любил свой дом, хотя иногда разрешал себе предательские мечты о городских жилищах, где прямо внутри есть вода, у тебя может быть отдельная комната и в ней даже бывает окно, а чтобы раздобыть мяса и молока, достаточно сходить на рынок или в магазин. Но с другой стороны, он любил и своих коров, особенно недавно родившегося бычка, имени которому еще не придумал. Любил уходить в низину, где растительность была не такой скудной, как возле самой деревни, и животные чувствовали себя привольнее. Иму уводил своих коров настолько далеко, насколько мог – в деревне его считали очень смелым парнем. Но смелости в этом ежедневном путешествии – два часа в одну сторону – не было ни на грамм. Наоборот, Иму очень боялся наткнуться на шакалов или сервала. Боялся, что, замечтавшись, не заметит притаившейся в траве черной мамбы. Боялся, что какая-то беда приключится с его коровами и тогда лучше не показываться отцу на глаза. И он шел уже привычными тропами, разглядывая далекие облака на вечно синем небе и представляя, как вечером, уже после заката вернется домой и увидит мамины глаза, услышит смех Элиму и Эше – похожие внешне на сурового отца, они заливисто и одинаково хохочут над любой ерундой. Рудо, его красавица-сестра, улыбнется, а Фарэй, подмигнув, незаметно сунет клочок бумаги в холщовую сумку, с которой Иму всегда ходит на пастбище. И на этом клочке обязательно будет задачка или несколько интересных мыслей, над которыми ему предлагает подумать учительница.

– Mphuphi, тебе пора в дорогу, – мать часто называла Иму мечтателем, и это уютное, мягкое слово “mphuphi” каждый раз откликалось в его детской душе ласковыми мурашками. – Твои друзья уже ждут. Будь осторожен. Пожалуйста, qaphela.

Она протянула Иму сумку с лепешками и бутылкой, в которой плескался травяной чай – райский напиток, приготовленный любящими мамиными руками. И снова повторила, одними губами: “Qaphela – будь осторожен!”. Больше всего на свете Иму хотелось обнять маму, но такого ритуала у них не было. Поэтому он просто кивнул, натянул старые сандали, подаренные кем-то из заезжих туристов много месяцев назад, взял сумку с едой – и спрятанной внутри запиской от учительницы – и, пригнувшись, вышел в низкую дверь из сумрачной прохлады дома. На улице его встретил отец. Он уже привел четырех коров и смешного маленького бычка, который держался поближе к своей коровьей маме, но нетерпеливо поглядывал на Иму. Выражение на его морде было таким, что мальчик невольно засмеялся – бычок словно возмущался: “Ну где ты там возишься? Гулять меня веди!”

– Иму, – вдруг сказал отец, – будь осторожен. Вернись к закату.

Это было так внезапно и так значимо, что Иму зажмурился на секунду – спрятать бы слезы, готовые брызнуть из глаз. Для него эти слова были равносильны тому, как если бы отец сказал, что любит и гордится им. И что верит в него, своего старшего сына. И что как только появится возможность, Иму вернется в школу – два дня в неделю устроит?

– Спасибо, ubaba, – Иму так давно не произносил этого слова, что едва расслышал собственный голос. Почему-то сказать вслух “отец” оказалось равносильно тому, как толкать в крутую гору огроменный камень.

Они помолчали, не зная, как попрощаться. Мальчик переступил с ноги на ногу, поправил висящую через плечо сумку – услышал, как в бутылке булькнул чай – и сделал первый шаг по ведущей от дома тропинке, потом еще один. И еще. Коровы тронулись следом. Они были умные, эти коровы. А сегодня им предстояло стать еще умнее. У Иму был небольшой секрет: там, на дальнем пастбище, вдали от глаз соседей и родителей он обретал крылья – и благодарных слушателей.

– О, я знаю, как тебя назову, – они уже вышли за границы деревни и сейчас спокойно шли по пустынной, покрытой редкой, выцветший от жаркого солнца растительностью дороге, когда Иму осенило. – Ты будешь Бетховен!

Это величественное имя предназначалось молодому бычку. Конечно, в деревне никто не называл животных в честь великих людей – композиторов, писателей, ученых, но о причуде Иму никто не знал, поэтому компанию в ежедневных прогулках до пастбища ему составляли Жанна д’Арк, Барселона (не историческая личность, но город, в котором Иму мечтал однажды побывать), Кассиопея и Джульетта. Теперь женский коллектив разбавил Бетховен. Про настоящего Бетховена Иму, правда, знал совсем мало, почти ничего. Просто однажды услышал у одного из заезжих туристов в телефоне завораживающую музыку и восхитился: “Что это?”. Путешественник, важно поднимая указательный палец в небо, на ломаном французском, который Иму неплохо знал, как и родной зулусский, ответил: “Это Лунная соната. Бетховен!“. Так Иму понял, что любит музыку. Разную, с вплетенным в нее голосом и без. Потому что любая музыка – это душа.

Частокол заостренных вверху веток примерно одной высоты, окольцовывающий их деревню, остался далеко позади. Холщовая сумка с лепешками и травяным чаем, висевшая через плечо, шлепала по шоколадным, уже слегка припудренным дорожной пылью ногам. Иму прислушался – это тоже слегка напоминало музыку: мягкий шуршащий толчок – бульк – слабое движение жаркого воздуха – снова бульк, когда сумка оттолкнулась от его ноги и качнулась в другую сторону. Аккомпанировали слышной только ему мелодии шаркающие шаги коров, которые с удовольствием склоняли морды к все чаще возникающим на пути островкам сочной кудрявой зелени и низкорослых кустарников.

Мальчик шел, погруженный в свои мысли. Еще дома, пока отец не видел, он прочитал спрятанную Фарэем записку от учительницы. “Иму, здравствуй. Сегодня тринадцатое октября. На нашем континенте весна, но есть много стран, где уже осень. В некоторых странах и городах сегодня уже лежит снег. Твое задание – представь себе снег и придумай про него историю. Твоя учительница Нтанда”. Она была такая хорошая, эта учительница, чем-то даже напоминала ему маму, хотя Иму всегда стыдился думать так. Ему казалось, что нельзя ставить на одну ступеньку с Абени никакую другую женщину, но мама так редко говорила с ним, а Нтанда и говорила, и слушала. Теперь вот еще и записки с заданиями передавала.

– Иму, давай поступим так, – глаза учительницы были полны печали. Это была их последняя встреча в стенах школы. – Возможно, твой отец со временем передумает и разрешит тебе приходить на уроки хотя бы раз в неделю. Но пока этого не случилось, нам поможет Фарэй. Я буду передавать с ним задания для тебя, а ты пообещай, что не перестанешь размышлять, фантазировать, мечтать. Обещаешь?

Иму шмыгнул носом и кивнул, часто-часто моргая, чтобы Нтанда не увидела, какими жгучими бывают слезы обиды и разочарования. В тот день он особенно старался на занятиях, с места выкрикивал ответы, рвался вперед, словно пытался до макушки наполниться школьным гвалтом, вопросами, цифрами, словами – ощущением детства, в котором он еще имеет право на открытия, имеет право узнавать мир.

Воспоминание о последнем школьном октябре – отец не разрешил Иму даже доучиться до каникул, потому что в самом начале ноября ему исполнилось десять – больно ткнулось в глубине сердца. Странно, столько времени прошло, а все еще не отпускает. И только Нтанда, его тайная единомышленница, помогает справляться с этой взрослой жизнью, которая обрушилась как снег на голову. Иму долго готовил себя к тому, что со школой придется расстаться, но все равно это стало ударом.

– Барселона, куда ты? – спохватился мальчик, заметив, что одна из коров отошла слишком далеко. Подхватив с земли высохшую, но все еще упругую тонкую ветку, Иму ринулся следом за беглянкой.

Барселона не спеша вышагивала по рыжей, прожаренной солнцем земле, наклоняясь мордой к редким пока клочкам зелени. Она была своенравной, но поэтому особенно любимой для Иму животиной – он ценил характер и упорство. Даже коровьи. А еще именно она, Барселона, внимательнее других слушала истории, которые он сочинял на ходу, воображая себя учителем в переполненном классе. Поймал бы кто Иму за “уроками”, которые он проводит для своих коров, – подняли бы на смех. Это точно. В деревне было много сверстников Иму, и никто из них не помышлял о другой судьбе, даже наоборот – им не терпелось нырнуть во взрослую жизнь, обустроить собственные дома, найти своих женщин. Если повезет – перебраться в город, где все-таки проще зарабатывать деньги и обустроить быт. Учеба, книги, путешествия в их планы не входили. Поэтому у Иму и не было друзей – с ним было сложно.

– Барселона, Барселона! – он почти догнал корову и уже запросто мог хлестнуть веткой по округлому, молочного цвета боку, но представил, как во влажных темных глазах колыхнется обида, – вспомнил утренний отцовский подзатыльник, и прибавил ходу. В три крупных шага Иму сравнялся с отправившейся в самостоятельное путешествие Барселоной и тихонько похлопал ее по крупу, как бы сигнализируя: “Стоп. Нагулялись”.

– Ну что же ты меня подводишь? Поворачивай, поворачивай назад.

Корова и правда остановилась. Повернула к нему голову, лизнула протянутую узкую ладонь теплым шершавым языком, словно извиняясь. “Идем, идем, – Иму погладил животину по шее, – мы же уже почти добрались. Там много травы. Идем, Барселона”. И они пошли. Вот правильно говорят старики: “Если любишь собаку, то должен мириться и с ее блохами”. Коровы, конечно, не собаки, но какая разница? Иму любил их, вообще все живое любил и был готов принимать мир таким, какой он есть. Со всеми его “блохами” и выкрутасами. А примет ли мир его самого – такого как есть?

Другие коровы терпеливо, переминаясь с ноги на ногу, дожидались своего маленького хозяина. Только бычок весело прыгал вокруг, иногда отбегая метров на пять, но под строгим взглядом Кассиопеи возвращался назад – мама все-таки. Маленькая человеко-коровья стая снова двинулась в путь, навстречу изумрудной траве и реке, от которой в жаркий день веет прохладой. И к истории про снег. Всю дорогу Иму сочинял ее в голове, но никак не мог представить, что чувствует человек, когда ловит снежинку на ладошку. А это было важно – почувствовать. Как о чем-то рассуждать, если ты этого не чувствовал, не пробовал, не видел своими глазами? Ну и учительница! Задала же задачку.

В деревне, где жил Иму, снега не было никогда. Здесь даже календарной зимой часто светило солнце. Из осадков – только дожди. “А что, если мой дождь – это чей-то снег?” – подумал он, устраиваясь в тени раскидистого дерева акации, где обычно и отдыхал, добравшись до пастбища. Коровы разбрелись по травянистой равнине. Деревьев и кустарников здесь было мало, а земля – щедрая, зеленая, дышащая силой близкой реки. Иму каждый раз радовался, что нашел это место, свой маленький рай, где тишина наполнена жизнью. А чтобы почувствовать момент на вкус, мальчик достал из холщовой сумки приготовленные матерью лепешки и бутыль с чаем, с наслаждением сделал глоток – цветочные ароматы вперемешку с холодным, чуть сладковатым привкусом листьев ройбуша прокатились по гортани. Еще глоток, кусок чапати – тело благодарно откликнулось приливом энергии и бодрости. Еще глоток. Иму вытер рот тыльной стороной ладони, счастливо улыбнулся, убрал еду в сумку – пригодится еще на обратном пути – и закрыл глаза, опершись спиной на шершавый ствол дерева. Над головой шептали о чем-то своем листья акации, теплый ветер облизывал голые колени, гладил по плечам. Иму думал о снеге и не заметил, как задремал.

Все вокруг было белым, искристым – будто ты стоишь где-то в центре неба, по колено в облаках. Иму смотрел во все глаза на это великолепие цвета, понимая, что у него есть какая-то волшебная способность – белый мир казался больше, просторнее, проще и счастливее. Было совсем не холодно, наоборот – снег, одновременно мягкий и плотный, дышал свежестью, покалывал пальцы микроскопическими иголками. Иму зачерпнул белый цвет ладонью и вдруг заметил, какая темная у него кожа – горький шоколад с едва уловимым оливковым отливом, когда идешь в солнечном свете. Но здесь солнца не было – только снег, мириады вырезанных небесными ножницами снежинок, непохожих одна на другую. Он завороженно рассматривал их, восхищаясь совершенством линий, и боялся проснуться. Мальчик сделал пару шагов и услышал, как звучит снег. Это было ни на что не похоже – чудесный звук! Хрустящий, озорной, радостный, задающий ритм. А если побежать? Иму пробежался по облакам и расхохотался, абсолютно счастливый. Снег – это счастье. Наверное, учительница Нтанда хотела, чтобы он нашел именно такой ответ.

Протяжное мычание развеяло белый сон. К плачу Кассиопеи тут же добавились встревоженные голоса и фырканье других коров. Что-то случилось. Иму так резко вскочил на ноги, что закружилась голова, зеленый мир вокруг пошатнулся. Мальчик огляделся – животные стояли метрах в двадцати и будто что-то выискивали в траве. Подбежав ближе, Иму понял: в густой зелени прятался небольшой овражек, и туда свалился игручий любопытный бычок. Бетховен жалобно поскуливал – Иму даже не знал, что коровы так умеют – и не мог подняться на ноги.

– Что с тобой? Покажи, – без раздумий парень нырнул в овраг и осторожно, стараясь не причинить боли, стал осматривать теленка. Крови нет. Уже хорошо. – Давай попробуем встать. Потихоньку, мой маленький, не спеши.

Бетховен глянул на него снизу бархатными, полными страха глазами. Послушно заперебирал ногами, пытаясь подняться, но не смог. Правая задняя нога мелко дрожала и выглядела неестественно – опухла, а как только Иму попробовал дотронуться до поврежденного сустава, теленок взвыл от боли. Что же делать? Бежать до деревни и просить помощи? Это далеко. Пока он будет бегать туда-сюда, с коровами может приключиться что угодно. Значит, надо выбираться самим.

Поднять Бетховена на руки Иму не смог. Теленку хоть и не было еще даже двух месяцев, а веса в нем – килограммов пятьдесят, если не больше. На аппетит Бетховен не жаловался.

– Потерпи, я сейчас, – Иму хотелось плакать. Как же он не усмотрел, и теперь теленок, глупый и смешной рыжий с белым пятном на боку и животе теленок так страдает. А он не знает, как помочь.

Иму лихорадочно осматривался по сторонам, искал глазами какие-то длинные ветки, палки, из которых можно сделать что-то вроде лежака и тащить Бетховена до деревни. Кассиопея беспокойно тыкалась носом в его шею, словно спрашивала: “Ты поможешь? Ты спасешь моего детеныша?”. А как он спасет, если он сам ничего еще не придумал. Иму попытался поднять теленка – Бетховен вроде бы встал при поддержке, пошатываясь на трех ногах, попытался было сделать шаг, но снова рухнул. Взрослые коровы обеспокоенно зафыркали, обступили несмышленного детеныша, с двух сторон тыча мордами в рыжие бока – вставай, вставай. Иму заметил, что даже этот шаг, вроде бы неудачный, помог им немного сдвинуться. Отлично! Воодушевленный, мальчик смог приподнять Бетховена – откуда только силы взялись – и осторожно начал подталкивать его сзади: опираясь на здоровые передние ноги, испуганный Бетховен замер – не понимал, чего от него хотят. Кассиопея моментально сообразила, обошла теленка с другой стороны и стала подталкивать его мордой – иди. Другие коровы присоединились к спасательной операции, вчетвером они поддерживали Бетховена сзади, а Иму шагнул вперед, бережно, но настойчиво приобнял бычка за крепкую шею. Малыш посмотрел на мальчика. Это был очень долгий взгляд – в темной глубине глаз животного Иму прочитал и страх, и боль, и доверие. “Конечно, мы справимся”, – кивнул он и Бетховен, поверив хозяину, сделал шаг…

Иму не понимал, сколько часов они ковыляют в сторону деревни, спотыкаясь и падая, но не давая себе передышки. Мелкие дорожные камешки забивались в его сандалии, и каждое движение отдавалось болью. Но теленку еще больнее. Иногда мальчик пытался тащить Бетховена на себе – подбирался под теплый мягкий живот, взваливал тяжеленного бычка на спину и на дрожащих ногах успевал сделать несколько коротких шагов. Зеленая трава встречалась уже реже, клочками рассыпанная по краям утоптанной тропинки. Иму радовался этому – деревня уже близко. И боялся – что скажет отец? Вернее, что сделает отец?

Пот заливал лицо, смешиваясь со слезами. Бетховен выглядел совершенно измученным и сейчас лежал на островке зелени, тяжело дыша рыжим боком. Кассиопея стояла рядом, вылизывая теленка – утешала. Иму лежал рядом, не в силах пошевелиться. Ему казалось, что болит каждая мышца, каждая косточка, но это было не так важно. В конце концов он действительно виноват – замечтался, уснул, оставил коров без присмотра. А что возьмешь с теленка? Ему все вокруг интересно, все хочется попробовать на вкус. Иму знал, что возиться с больным бычком никто не будет – если не удастся самостоятельно вправить вывих и в ближайшее время поставить животное на ноги, судьба его предрешена. Представить, что в доверчивых глазах погаснет огонек жизни, мальчик просто не мог. От одной мысли об этом его душили рыдания. Бетховен для него – больше, чем животное. Друг. Слушатель. Существо, которое узнает его по шагам и запаху. Хоть бы отец придумал, как помочь. Иму готов был вытерпеть любое наказание – он знал, что это неизбежно. Готов был ухаживать за теленком, сколько понадобится, только бы он выздоровел.

– Бетховен, ну как ты? – мальчик перевернулся на живот и уткнулся лбом в покрытую шелковистой, с небольшими завитками шерстью шею бычка. От него пахло травами, молоком и песчаной пылью. – Сможешь еще немного пойти? Знаю, знаю, ты устал. Я тоже. Но нам очень надо домой. Папа тебе поможет, вот увидишь. И я буду за тобой ухаживать. Буду тебе рассказывать разные истории.

Иму ласково гладил теленка по голове, ушам, крутому лбу. Бетховен тихонько фыркал и вздыхал, порываясь подняться, но сил у него тоже уже не было. “Что же нам делать? Что же делать?” – Иму расплакался от отчаяния и от злости на себя. Ну почему ему всего тринадцать? Почему он такой слабый?

Вдалеке уже слышны были звуки деревни, долетал гомон детских голосов – местная ребятня часто целыми днями носилась по улице, если не надо было работать. Временами гул проваливался в ватную тишину. Наверное, Иму на несколько секунд терял сознание, выключался. Очень хотелось пить. Он вдруг вспомнил, что в сумке еще остались лепешки и чай. А сумка разве не потерялась? Мальчик, приподнявшись, с трудом сел, ощупал себя – ничего. Видимо, висевшая через плечо сумка с едой где-то соскользнула, а может просто осталась под акацией, где он видел снежные сны. Иму вздохнул. Надо собраться, осталось совсем чуть-чуть. Надо…

– Му-у-у-у-у-у, – над головой мальчика поплыло густое мычание, в четыре коровьих голоса. Неужели? Как они сообразили? Кассиопея, Барселона, Джульетта и Жанна д’Арк, вытянув морды к позолоченному предзакатным солнцем небу, звали на помощь. Иму подумал, что не слышал еще ничего подобного – коровы, всего лишь коровы, а ничуть не глупее людей. Мычание разрывало октябрьский день тревожным сигналом. “Кто-то да услышит”, – понадеялся Иму и отключился от усталости. В его беспамятстве шел снег, узорчатый, прохладный, очень нежный, напоминающий прикосновения матери.

– Вставай, indodana, вставай, сынок, – легкие похлопывания по щекам привели мальчика в чувство. Он с трудом разлепил глаза, увидел встревоженное лицо мамы, выглядывающую из-за ее плеча Рудо – сестра протягивала бутылку воды. Иму снова заплакал. Теперь от радости.

Сделав несколько крупных глотков, он наконец-то смог хоть что-то объяснить: “Бет… Теленок упал, повредил ногу. Мама, я так виноват! Надо его вылечить. Пожалуйста, пусть отец сходит за Коджо, он знает, как помочь”. Иму вдруг заметил, что Бетховена уже нет. Сердце оборвалось – неужели?

– Не тревожься, – Абени заметила, что сын взволнованно озирается по сторонам, – пришли мужчины и унесли бычка, угнали коров в деревню. Ничего страшного не случилось. Это просто сильный ушиб, мы вылечим его. А сейчас пойдем домой, indodana, вставай.

Теперь, когда Иму понимал, что с Бетховеном все будет в порядке, домой не хотелось. С неотвратимостью наказания он смирился, а вот попадаться на глаза соседям, которые помогали отцу, было стыдно. Мальчик вздохнул, пошатываясь, поднялся – справа его подхватила мать, слева подставила изящное плечико сестра – и мысленно взмолился, чтобы добраться до дома незамеченным. В деревню они вошли, когда солнце почти упало за горизонт, а к круглым домикам подступали сумерки. Иму прятал глаза, когда кто-то из соседей приветственно махал их троице рукой. Но провалиться под землю ему захотелось на пороге собственного дома – навстречу вышел отец и, не говоря ни слова, указал рукой в сторону загона для скота.

Отец бил его методично, молча. Тринадцать лет – тринадцать ударов тонкой хворостиной. Было больно. Палка со свистом гуляла по плечам, спине, голым ногам. В голове тюкала присказка, которую часто слышал от взрослых: “Мудрость приходит со шрамами”. И правда, умнее будет. Внимательнее. Взрослее. Иму не считал, сколько осталось. Он вцепился взглядом в мать, которая стояла напротив, у входа в загон, и вздрагивала всем телом от каждого удара. Где-то сбоку протяжно вздыхали коровы. Сгущалась ночь. Каким-то очень долгим, очень странным выдался этот день, но и он сейчас таял, как приснившаяся Иму снежинка. Подумав о снеге, мальчик улыбнулся – однажды все будет хорошо.

– Ishumi nantathu, – подвел черту отец и повторил, – тринадцать. Все. Пора спать.

Дождавшись, пока отец выйдет из загона и тяжелой походкой направится к дому, Иму упал на колени и перекатился на бок, свернувшись калачиком. Он чувствовал странное облегчение: плохое позади, Бетховену ничего не грозит, отец сделал то, что должен был, и весь этот день уже в прошлом. Абени бросилась к сыну. Она не могла защитить – так не принято, но могла пожалеть, утешить, обнять. Прикасаться к спине было страшно – на гладкой коричневой коже багровели, наливаясь кровью, свежие раны.

– Это заживет, indodana, потом больно не будет, – дрожащими пальцами мать гладила его по голове, перебирая черные жесткие волосы. Иму чувствовал, что она беззвучно плачет, и сердце его разрывалось от нежности. – Это пройдет, сыночек. Пройдет.

Абени вдруг резко поднялась – “Подожди, я вернусь” – и побежала в сторону дома. Иму слышал, как удаляются ее легкие и быстрые шаги. В тишине позднего вечера звенели выкатившиеся на небо звезды, нашептывал сказки странствий теплый ветер, земля, которую сейчас мальчик слушал сердцем, обещала чудеса. Вновь послышались легкие шаги. Это вернулась мама.

– Иму, давай помогу тебе, – она села рядом и осторожно приобняла сына, – садись рядом. У меня есть для тебя подарок.

– За что? – удивился мальчик. – Я не сделал ничего хорошего сегодня.

– Ты сделал все, что мог. А это уже немало, – Абени поцеловала его в висок. – Смотри, что у меня есть. Мы с отцом хотели подарить в твой день рождения, но решили, что надо сейчас.

Мать протянула Иму что-то плотное и довольно тяжелое, замотанное в кусок ткани. Он осторожно начал открывать странную упаковку, один слой, еще один – из-под ткани блеснула глянцем синяя обложка, головокружительно пахнуло ароматом новых книг.

– Мама, это мне? – глаза мальчика сияли восторгом. – Это что, мама? Это правда книги?..

13 октября

Где-то в Германии

“Чертовы книги!”, – Грета едва не выругалась вслух, запнувшись за стопку учебников, которые сама же оставила на полу возле учительского стола. Ну ничего, еще один день и она будет свободна. Сво-бод-на! Абсолютно. Никаких учебников, лекций, проверочных работ – никакой школы. Больше никогда.

Грета осмотрела пустой класс, дверь в который через несколько часов закроет, чтобы больше не возвращаться. Сегодня утром она специально приехала в школу пораньше и заглянула к директору. С Клаусом у нее всегда были хорошие отношения, поэтому о своем решении уволиться она в первую очередь сообщила ему.

– Грета, что это? – серые глаза недоуменно блеснули из-под очков. Когда Клаус был растерян, он уморительно сдвигал очки на край переносицы и становился похожим на Ворчуна, забавного гнома из диснеевской “Белоснежки”. Не хватало только окладистой бороды, а в остальном – один в один.

– Клаус, я ухожу. Пожалуйста, не отговаривай. Я долго решалась и вот наконец…

– Но мы только начали учебный год, ты ничего не говорила о своих планах, – в голосе директора звучало разочарование и даже обида. – Грета, где я найду сейчас преподавателя истории? Такого, как ты? Ученики тебя обожают, ты прекрасно справляешься. Какие-то проблемы с деньгами? Со здоровьем? Что случилось, Грета?

Как объяснить человеку, что её проблема не имеет отношения к деньгам – зарабатывала Грета достаточно, почти восемьдесят пять тысяч евро в год. И с учениками все хорошо – ей действительно везло с ребятами, большинство из которых искренне интересовались уроками Греты, заставляли ее шевелиться, подкидывая каверзные вопросы, разжигая горячие дискуссии и тем самым на какое-то время притупляя ее тоску о другой жизни. Как признаться, что вот уже четырнадцать лет она ненавидит свою работу? Первые годы Грета старалась полюбить то, что она делает. Потом убеждала себя, что достаточно просто хорошо делать свое дело и быть довольной, что на счету всегда есть деньги, а отпуск она может провести хоть на Мальдивах. Когда эти аргументы перестали работать, она стала цепляться за учеников: как дети без нее? Привыкнут ли к новому учителю? И вообще надо проверить еще с десяток творческих работ, а там и к рождественским каникулам готовиться – собирались с ребятами съездить в Кельн на экскурсию. Но больше у нее нет сил.

Строго говоря, Грета не то чтобы не любила свою работу – история, которую она преподавала в старших классах, ей самой была интересна. Погружаясь в глубины и хитросплетения исторических событий, параллелей, она словно проживала разные жизни, откатывалась к началу и понимала, как тесно связаны – даже через поколения – события. Просто этот путь – школа, история, учительство – выбрала не она сама. Поэтому и злится на себя за мягкотелость, нерешительность и неизбывное желание быть хорошей. Для всех, но преимущественно – для мамы.

Мама была милейшей женщиной: самые вкусные завтраки – для единственной доченьки; самые нарядные платья – для дорогой Греты; самые умные книги и обязательные сорок страниц чтения в день – для будущего своей любимой девочки. Правда, плату за свою сверхлюбовь и заботу мама брала по высшему разряду – не перечить, не принимать решений без маминого одобрения, не выпячиваться, не выделяться. И самое страшное – не петь. Мама по каким-то совершенно надуманным причинам ненавидела музыку, а Грета – обожала. В четырнадцать лет она, переживая первый и единственный подростковый бунт, даже сбежала из дома, добралась до соседнего городка, где жила бабушка, которая, конечно же, сразу же сообщила матери о том, что беглянка нашлась. Бабушка была мудрее: выторговала для внучки передышку в несколько дней, позволила Грете искупаться в музыке – раритетный по нынешним временам проигрыватель выключался только на ночь, пела вместе с ней все подряд, и Грета была абсолютно счастлива в те дни. Наверное, так себя чувствует измученный палящим солнцем путник, заплутавший в равнодушной пустыне, когда припадает потрескавшимися губами к живой воде родника и пьет, пьет – не может остановиться.

– Грета, Грета, ты здесь? – Клаус все еще выжидательно смотрел на нее. – Я не понимаю…

– Во всем виновата Сьюзен Бойл, – весело подмигнула директору Грета и направилась к двери. – Извини, у меня урок.

Главное она сделала – на столе белел листок с заявлением. Да, она знала, что должна предупредить о своем решении чуть ли не за полгода. Да, понимала, что Клаус, вероятно, не отпустит ее ни сегодня, ни даже через месяц. Но она сделала это – сказала, что уходит. Счастливейший день – тринадцатое октября. День, когда она наконец-то начнет жить.

– Сьюзен Бойл? Это кто-то из учениц? – вдогонку долетел растерянный вопрос директора. Боже, Клаус! Ну как можно не знать?

Сьюзен Бойл была кумиром Греты. Ее героиней. Женщиной, у которой была только мечта, кот и голос. Первое выступление Сьюзан на британском шоу талантов Грета смотрела на завтрак, обед и ужин, то порываясь отправить заявку на такое же немецкое шоу, то обливаясь слезами: “Нет, я никогда не смогу”, то выбирая, что же ей исполнить перед публикой. Чаще всего на память приходила ария Кармен, хотя о карьере оперной певицы Грета никогда не грезила – она просто хотела петь. Да хоть бы и в церкви. Интересно, куда податься с ее меццо-сопрано? У Бойл, кстати, тоже такой же тембр голоса – сочный, с бархатистыми нижними нотами, а на верхних улетающий в облака, как стайка пестрых бабочек.

Откуда Грета столько знала о голосах? Благодаря учебе в университете, где она, с одной стороны, взяла курс на несчастье, но с другой – втайне от мамы, благо на время обучения Грете было дозволено уехать в другой город, занималась с педагогом по вокалу. Это было такое счастье, что и сейчас, вспоминая те уроки с фрау Миних, она замирала от восторга и снова чувствовала себя двадцатилетней наивной девочкой, которая как губка впитывала все музыки мира. Каролина Миних в свое время была профессиональной певицей, обладала глубоким контральто, а как она пела арию №7 из "Dixit Dominus” Вивальди! Грета тонула в переливах ее голоса, завороженная и совершенно опустошенная – нет, ей никогда так не спеть, даже близко.

– Девочка моя, – фрау Миних называла ее только так, – ты обязана петь. Ты рождена для этого. Разве ты не чувствуешь?

– Но как же история? Школа? – робко возражала Грета. – Как же мама? Она так мечтала…

– Мамины мечты – прекрасная штука, но они мамины. О чем мечтаешь ты? Ты сама?

Грета не знала. Когда тебе двадцать и всю свою маленькую жизнь ты провела, со всех сторон обложенная подушками материнской опеки, трудно осознать себя, свою суть. Гораздо проще – и привычнее – следовать заданным курсом, ведь мама знает лучше и совершенно точно не желает тебе зла. Поэтому в телефонных разговорах с матерью Грета врала, как счастлива, что каждый прожитый день приближает момент, когда она вернется в школу в статусе учительницы. В разговорах с фрау Миних врала, что сделает все возможное и даже чуточку больше, чтобы однажды выйти хотя бы на крохотную сцену. А в результате что? Врала самой себе и до сих пор, хотя прошло уже почти восемнадцать лет, даже в караоке ни разу не спела. Трусиха.

И теперь, направляясь в пока еще свой класс, она внутренне ликовала. Смогла. Смогла! Настроение впервые за несколько недель было прекрасным – она улыбалась, приветливо здоровалась с коллегами и учениками, которых встречала по пути, и поймав заинтересованный взгляд преподавателя химии, даже помахала ему рукой. По ощущениям утро тринадцатого октября можно было сравнить с проходом по красной дорожке – все взгляды прикованы к тебе, и это ничуть не смущает. Наоборот – ты словно заряжаешься энергией чужих эмоций и по умолчанию вырываешься вперед: ты не просто знаешь, что произойдет, ты сама становишься новостью, которую будут обсуждать еще долго. Грета никогда никого не удивляла. Она была предсказуемо правильной и надежной, как гранитная глыба, которая устоит, даже если все вокруг начнет рушиться. И вдруг такое – попытка уволиться одним днем, в нарушение всех правил. Наверняка через час-два по школе поползут слухи, к ней с вопросами потянутся ученики. Выдержит ли? Разочаровать детей она все-таки боялась. Это ужасное чувство – смотреть в доверчивые глаза, ждущие честного ответа, и придумывать, что бы такое убедительное соврать. Вряд ли дети поймут ее порыв – слишком неубедительно выглядит какая-то смутная мечта, которую она даже для себя пока сформулировать не может. Ну что значит “хочу петь”? Любой, кому она признается в этом, скажет: “Хочешь – пой. Увольняться-то зачем?”

В кармане жакета зажужжал мобильник. Грета на ходу ответила на звонок. Трубка обиженно зашипела голосом подруги, тоже учительницы, правда, в младшей школе: “А ты что устроила сегодня? Почему мне ни слова не сказала? Узнаю такие вещи от чужих людей”. Да, выдержку Клауса Грета явно переоценила – она еще не успела дойти до своего кабинета, как он растрезвонил новость по всей школе. Хотя, возможно, сказал только Мари – в надежде, что она образумит свою ненормальную подружку.

– Во-первых, привет, – с улыбкой ответила Грета. – Во-вторых, давай обсудим все после занятий. Когда ты освобождаешься?

– Нет, давай обсудим сейчас, хотя бы в общих чертах, иначе я работать не смогу, а мои дети тебе ничего плохого не сделали вообще-то и не обязаны лицезреть педагога, чья голова занята вовсе не обучением, – если Мари нужно что-то узнать, отвертеться невозможно. – Что, черт возьми, происходит? Тебе предложили другую работу или ты сама что-то нашла?

– Нет. Даже не искала.

– Конфликт с кем-то из детей? С родителями? Может, кто-то из наших сделал что-то не так, обидел тебя? – подруга не собиралась отступать.

– Да нет же! Я понимаю, что Клаус отправил тебя в разведку, но неужели человек не может просто захотеть чего-то другого?

– С чего вдруг? – Мари искренне не понимала. – О, ты может влюбилась? Точно! Кто он? Как его зовут?

Мари была убеждена, что все проблемы в жизни решаются самым простым способом – нужно закрутить роман. Лучше с последующим выходом замуж. А там дом, быт, дети – не останется времени на хандру и глупые мечты.

– Мари, нет никакого мужчины. И никакой другой работы нет, просто я… – Грета подбирала слова. – Мне кажется, я не на своем месте – я не чувствую себя счастливой, понимаешь? А в последнее время даже не хочу просыпаться по утрам. Разве это не повод что-то менять?

– Понятно, – фыркнула подруга, – моя прекрасная Грета снова витает в облаках. Надо бы нам выбраться куда-нибудь в паб, выпить по бокальчику. Думаю, ты просто устала. Могу замолвить словечко перед Клаусом, чтобы отправил тебя в отпуск.

Бесполезно. Грета подумала о том, что чем больше будет объяснять причины своего решения, тем больше начнет сомневаться в нем. Так обычно и происходило – согласиться с мамой, учителями в школе или приятелями гораздо проще, чем отстаивать собственные интересы. Она никогда не была борцом, скорее, ведомой – вроде бы ты сама не принимаешь решений, а значит, всегда есть тот, кто “виноват” в твоих неудачах. Но именно от этого – от ощущения, будто ты картонная кукла на веревочках – ее сейчас и мутило.

– Хорошо, дорогая, мы сходим в паб, в ресторан, куда хочешь, но сейчас давай поработаем – у меня скоро начинается урок, – Грета спешила завершить разговор, чтобы прямо сейчас не отказаться от своей идеи. – Целую. Созвонимся.

– А когда… – Мари начала что-то говорить, но Грета уже отключилась и шагнула в класс.

Она посмотрела на часы – в запасе еще минут тридцать. Потом тишина рассыпется звонкими молодыми голосами, смехом и оживленной болтовней. Начало урока для Греты было лучшим временем утра. Да, все-таки она не до конца честна с собой – есть в ее работе моменты, согревающие душу, и по ним она точно будет скучать. Грета обвела класс глазами. Вот за этой партой, у окна обычно садится Лори, задумчивая и прехорошенькая шатенка с выразительными серыми глазами, в которую тайно влюблены, пожалуй, все парни школы в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет. Парту в самом конце класса традиционно занимает Франц, ужасно нудный и в то же время ужасно умный мальчик, с которым они порой дискутируют половину урока, особенно когда речь заходит о военных конфликтах. Франц – убежденный пацифист и фанат идеи о том, что однажды человечество достигнет, как он говорит, интеллектуального и гуманитарного просветления, чтобы идти по пути созидания, а не насилия. Прямо напротив стола Греты за парту обычно плюхается Барри, нарочито ершистый и развязный парень. Когда он впервые пришел на ее урок, Грета даже удивилась – зачем ему история? А потом узнала, что год назад Барри потерял отца – он работал пожарным и трагически погиб, когда пытался спасти людей из пылающего дома. Спас двоих, но сам не выбрался – рухнули перекрытия, похоронив беспечность Барри под черными головешками. Какие ответы искал этот мальчик в прошлом? Может быть, надежду на то, что все, даже самое страшное – не напрасно и имеет хоть какой-то смысл? Грета могла только догадываться об этом, но каждый раз, сталкиваясь взглядом с Барри, видела, сколько невысказанной боли в его темных, уже совершенно взрослых глазах.

А еще Роланд с его блестящими творческими работами. И Катарина, у которой всегда миллион вопросов. И Мартин – самый юркий и вертлявый ученик в классе, очаровательно забавный и всегда улыбающийся парень…

– Ох, хватит, – Грета встряхнула головой, – так я точно не уволюсь.

Сверившись с часами – двадцать минут до урока – и пытаясь отвлечься от мыслей об учениках, она тихонько включила музыку на мобильном. Она сама собирала плейлист – чего в нем только не было: классические арии, мюзиклы, хиты разных лет. Эту музыку Грета слушала везде, где только выдавалась возможность, и особенно любила, чтобы мелодия сама выбирала момент – всегда тыкала “В случайном порядке”. Не самый оригинальный способ разговаривать с миром, но она верила, что услышит предназначенное именно ей – именно здесь и сейчас.

“I don't wanna talk about the things we've gone through…” – белокурая Агнета, солистка ABBA, завела лирическую песню об утраченной любви. Ну конечно, “Победитель получает все” – почему Грета даже не удивлена? Сегодня она победитель, как бы грустно ни было расставаться с прошлым. В конце концов именно этого она и хотела. Разве нет?

Чуть раскачиваясь из стороны в сторону, Грета чувствовала, как музыка проникает в каждую клетку ее напичканного обидами тела, замирает серебряными искорками в нервных окончаниях, прокатывается нежными аккордами тепла вдоль позвоночника. Беззвучно, не решаясь выпустить голос из клетки сомнений, она подпевала Агнете и в какой-то момент услышала себя. Это было невероятно – просто петь! Петь, потому что тебе это нравится. Громче на полтона. Еще чуть громче и припев – уже в полную мощь. Ощущение счастья было таким мощным, что у нее закружилась голова. Покачнувшись, Грета ухватилась за край учительского стола и вдруг почувствовала чей-то взгляд. В дверях класса замер Барри, совершенно ошеломленный, словно видел учительницу истории впервые. А может быть, так оно и было.

– Это правда? – стряхнув оцепенение, Барри со свойственной ему ершистостью пошел в атаку. – Это правда, что вы от нас уходите? Хотите уйти.

– Барри, я… – такого поворота Грета не ожидала. По крайней мере, не так скоро.

– Значит правда. Почему? Почему, а?! Дело в нас? Во мне?

– Что ты, Барри! Конечно, нет. Вы-то тут при чем?

– А кто? Или что? – мальчишка был взвинчен, в его глазах на мгновение будто бы вскипели злые слезы, хотя, возможно, Грете показалось. – Почему вы нас бросаете? Меня бросаете? Вы хоть знаете, что я эту дурацкую историю выбрал только из-за вас. Я слышу ваш голос, и мне становится спокойнее. Когда вы с Францем обсуждаете войны, жизнь и смерть, я чувствую, что у меня появляются силы жить. Я начинаю думать, что во всем есть какой-то смысл. А что теперь? Вы меня обманули! – бледное лицо Барри залилось горячечным румянцем. – Значит, все, о чем вы нам тут рассказывали, чушь собачья. И не надо ничего пытаться менять. Не надо ни за что бороться. И верить никому не надо.

– Барри, послушай, – Грета сама была готова расплакаться, так больно ранили его слова, – я совсем не хотела так тебя расстроить…

– А вы и не расстроили. Вы просто не сказали правду, – парень, выговорившись, начал успокаиваться и о чем-то задумался. – Вы закрылись от нас, не доверяли. Интересно, а хоть кто-то в школе знает, как вы поете?

Грета вспыхнула. Он слышал! Господи, какой позор! И вот как реагировать теперь? Что говорить?

– Извини, Барри, – начала она, – это очень непрофессионально с моей стороны.

– Да ладно, – темные глаза странно блеснули, – забейте… Я рад, что увидел вас настоящую. И поете вы прекрасно.

Парень вышел из класса и плотно прикрыл дверь. Тишина длилась меньше минуты – в класс начали вваливаться ученики. Такие яркие, такие разные, такие… Любимые? Грета натянула привычную маску строгой, но справедливой учительницы: “Ребята, всем привет! Рассаживаемся по местам. Скоро начнем”.

Рабочий день прошел как в тумане. Она отвечала на какие-то вопросы учеников, обедала с коллегами в школьном кафе, выслушала доводы Клауса, правда, ничего не поняла – мысли Греты были не здесь. В ее голове звенело-стучало обвинение Барри: “Вы меня обманули!” Неужели они, дети, действительно будут считать ее обманщицей, предательницей? Неужели ее уроки, обычные уроки истории для кого-то могут играть такую важную роль? И ее голос – Барри сказал про голос – слышен, даже если это не песня и не сцена?

– Ну что, в паб? – Мари подкараулила ее в школьном коридоре. – Я закончила. Ты как? С Клаусом больше не разговаривала?

– Что? – Грета растерянно посмотрела в ответ, не сразу вспомнив утреннюю договоренность. – Ох, прости, Мари. Давай не сегодня. Мне надо домой.

– Ты как-то неважно выглядишь, – встревожилась подруга.

– А когда я выглядела важно? – огрызнулась Грета. – Извини. Я поеду. В другой раз.

Мари пожала плечами, развернулась на каблуках – она всегда носила каблуки – и пошла прочь. “Обиделась”, – подумала Грета и с облегчением увидела, как приятельница, встрепенувшись, словно только что вычистивший перышки воробушек, помахала рукой стайке педагогов, что-то живо обсуждающих возле стенда со школьными объявлениями. “Ребята, я с вами!” – голос Мари весело зазвенел в отдалении. “Надо бы позаимствовать у нее хотя бы граммульку такой суперспособности, – мысленно улыбнулась Грета. – Так легко отпускать все печали, жить также естественно, как дышать”.

Грета, конечно, знала, что уже через пару часов от обиды Мари не останется и следа. Даже странно, что в подруги эта вечно юная, смешливая и повернутая на любовных мелодрамах женщина выбрала ее – мрачную, закрытую, неуверенную в себе настолько, что перед выходом из дома Грета обязательно пару минут репетировала перед зеркалом дружелюбное выражение лица. Настроение при этом всегда портилось: она видела женщину с тяжелым взглядом свинцово-серых глаз, сжатыми в нитку губами, небрежной стрижкой до плеч. Казалось, что только эта стрижка, играющая на солнце переливами рыжих оттенков, и была в ней живой. Все остальное – серое, строгое, без ярких акцентов. Она даже украшения почти не носила, да и не было их у нее. А зачем? Мужчины нет, матримониальных планов – тоже. Сколько бы Мари ни внушала ей мысль о необходимости познакомиться с кем-то, Грета отметала эту идею. Не потому что была “синим чулком”, хотя к работе она действительно относилась весьма педантично и одно время увлекалась даже научными исследованиями историков. Просто у Греты не было ни одного основания думать, будто она может хоть кого-то заинтересовать.

Сегодня утром, когда Грета выходила из дома с твердым намерением уволиться, она впервые за многие годы улыбнулась своему отражению в зеркале и почувствовала себя пусть не счастливой, но готовой к счастью. Но теперь в пустой дом, встречающий стерильно-равнодушной чистотой, вернулась прежняя Грета – та, которой не хватит смелости шагнуть в мечту. Потому что есть Барри. И ему нужен ее голос – успокаивающий, обнадеживающий, поддерживающий. Черт! А как же ее жизнь? Чей голос станет для нее спасительной нитью Ариадны и выведет из лабиринта сомнений?

Не разуваясь, она прошла на кухню, достала бутылку вина и бокал, наполнила его на треть. Золотистый рислинг вбирал в себя осеннее солнце, во второй половине дня заливающее кухню и часть гостиной, где только одно окно было закрыто плотными жалюзи, а второе – в противовес – украшал нежный, летящий тюль. Еще одно странное решение Греты – теперь интерьерное. Ее дом был местом, где можно создать иллюзию открытости и одновременно спрятаться от мира. С бокалом вина в руках она медленно подошла к “светлому” окну. Оно выходило на соседний дом, где жили славные пожилые супруги Ланге, большие любители комнатных растений и кустовых роз. Грета почти не общалась с соседями, но знала об их жизни почти все – по обрывкам фраз, по случайно и не очень подсмотренным объятиям, по плывущим из приоткрытых окон кофейным ароматам и телевизионному шуму. Ланге, например, довольно часто ссорились. Преимущественно из-за того, что герр Ланге часто забывал, какой йогурт любит фрау Ланге, и вместо черничного привозил из магазина ананасовый. Его жена уморительно изображала фурию – как бы она не сердилась и не упирала маленькие кулачки в слегка оплывшие с возрастом бока, она все равно больше походила на взъерошенную фею Тинкер Белл из сказки про Питера Пена. Мистер Ланге каждый раз смешно всплескивал руками, признавая свою вину, и нежно целовал жену в морщинистую щеку. Грета однажды специально узнала, когда у Ланге годовщина свадьбы, и с тех пор каждый год в этот день инкогнито отправляла старикам букет цветов. Ей нравилась эта маленькая тайна. И эта пара очень нравилась. Если бы она однажды решилась выйти замуж, то только за человека, который сумеет легким поцелуем погасить дурацкую ссору и превратит ее, Грету, в фею.

Она сделала глоток рислинга, который уже впитал тепло ее руки через тонкие стенки бокала. Во рту разлился тонкий цветочный аромат. “Так, где вино, там и музыка”, – решила она и с пульта включила стереосистему. Естественно, случайный выбор. На весь дом грянула “Травиата”. Грета даже рассмеялась: “Ну конечно, Застольная, как иначе. И рислинг очень кстати”. Она сделала погромче…

…Грета кружилась по гостиной, потеряв счет времени. “Травиата”, Шер, Мадонна, “Гефсиманский сад”, ария Кармен – музыка, словно чуткий невидимый партнер, вела ее в танце, завораживала, вытаскивала из закоулков души давние страхи, слезы по несбывшемуся, прощение, в котором она так нуждалась. С каждым затухающим звуком Грета словно чуть-чуть умирала и снова возрождалась – с каждой вспышкой новых аккордов. Она пела и пела, чувствуя, как ее голос набирает силу, обретает крылья и зовет за собой – в мир за чуть приоткрытой дверью, где можно не бояться быть собой.

“Может быть, позвонить маме? – мелькнула мысль, когда голос Шинейд О’Коннор с хрусталинками теплого льда зачерпнул в сердце Греты очередную порцию непрожитой боли, выстрадано выдохнув “Ничто не сравнится с тобой…”. И Грета не смогла пропеть эту строчку от парализующего горло спазма близких слез. – Маме…”

Последний раз они разговаривали на прошлое Рождество. Хотелось кричать: “Я скучаю по тебе!”, но она вежливо отвечала на дежурные вопросы матери и задавала такие же, старалась соответствовать ожиданиям, хотя все это было не то. Не настоящее. Но так было принято в их отношениях – настолько ровные и пустые, что Грета невольно сравнивала редкие разговоры с матерью с прямой линией на медицинском мониторе. Грета не понимала – почему так? Ведь она все сделала, как мама хотела: стала учителем, жила просто и понятно, не выходила за рамки приличий, не путалась с мужчинами, раз уж не получилось в двадцать лет “и в горе, и в радости”. Почему же она так и не заслужила любви?

– Алло, – почти сразу после первого гудка в трубке послышался бодрый голос, – слушаю вас.

– Мама, это я. Здравствуй, – Грета попыталась представить лицо женщины, которая была ее матерью. И не смогла. Забыла.

– Грета? Что случилось? Ты здорова? Все в порядке на работе? – вопросы сыпались один за другим.

– Да-да, мама, все хорошо. Я просто хотела…

– Что ты хотела?

– Спросить, – Грета нервно сглотнула и снова замолчала.

– Ну спрашивай.

Боже, что за день сегодня? Она решила уволиться, позволила школьнику втянуть себя в мучительное выяснение отношений, нахамила подруге, выпила вина до наступления вечера и теперь вот звонит матери, пытаясь выяснить, почему так несчастна. Безумие!

– Ты что, на вечеринке? Выйди на улицу, музыка мешает, – мать снова диктовала, что ей делать. Грета ткнула на пульте кнопку паузы. Наступила тишина.

– Мама, я несчастлива. Очень. И я не знаю, что с этим делать.

– А я тебе всегда говорю – надо выйти замуж, и времени на всякую ерунду не останется, – мать почти слово в слово повторила тезисы Мари. – Женщина должна заниматься семьей.

– Мам, я не хочу делать то, что должна, – наверное, в ней говорил уже рислинг. Такой смелой Грета не чувствовала себя никогда. – Я хочу делать то, что хочу.

– И что же это? – далекий голос звякнул легкой ехидцей. – Хотя бы с этим ты определилась?

– Я хочу петь. И хочу чувствовать себя живой.

– Милая, послушай, оставь все эти глупости, – на том конце провода включилась мама образца ее детства. – Ну что такое петь? Все поют. Это не профессия, это не приносит денег. А сейчас у тебя все прекрасно, надежно, спокойно.

“Даже слишком спокойно, – подумала Грета. – Как в морге”.

– Мам, за что ты меня так не любишь?

– Я?! Не люблю?! – голос матери задохнулся от возмущения. – Да я всю жизнь тебе посвятила! И что теперь? Где благодарность? Ой, делай ты, что хочешь. В конце концов это твоя жизнь.

– Прости, мама. Ни к чему этот разговор, – у Греты не было сил на войну. – Давай созвонимся позже. Ты береги себя. Прости. Целую.

Ответов не было. Но было другое, быть может, далее более важное – этим звонком Грета сама себе выписала разрешение жить. Она вдруг остро почувствовала, что мама тоже обычный человек и тоже может ошибаться. И имеет на это право. Только и у Греты есть право поступать так, как она считает нужным, – это ее жизнь. И запасной не будет. А вот теперь надо выпить. Она вновь включила музыку – стереосистема заплакала моцартовским реквиемом – и решительно направилась к кухонной стойке, где оставила бутылку вина. Сделав крупный глоток прямо из горла – немыслимая дерзость! – Грета выдохнула и улыбнулась.

И ровно в эту минуту в дверь постучали. Невозможно придумать что-то более неуместное, чем незваные гости. “Ну если это какие-нибудь коммивояжеры, я им задам! – Грета рывком распахнула дверь и обмерла. – Барри?”

– Привет, фрау Вернер, – мальчик с темными глазами дружелюбно улыбнулся. – Найдется минутка?

Грета не понимала, что происходит. Барри пришел не один. Почти весь ее класс был здесь, человек пятнадцать точно. Она недоуменно вглядывалась в лица детей и вдруг заметила, что Клаус тоже здесь. И Мари. И несколько коллег. Подруга весело помахала ей рукой в знак приветствия, а Барри, переминаясь с ноги на ногу на крыльце, что-то прятал за спиной.

– Барри, что происходит?

– Да ничего особенного, – снова улыбнулся парень. – Мы с ребятами и с некоторыми учителями захотели сделать вам подарок. Раз уж вы все равно от нас уходите.

– Барри, я не знаю… Не стоит, – Грету одновременно захлестнули и тревога, и нежность ко всем этим людям.

– Да это ерунда, вообще мелочь, – он протянул ей небольшую коробку, перевязанную бантом, которую держал за спиной. – Вот. Мы от всей души.

Грета приняла подарок. Пальцы ее подрагивали – так волнительно. Она никак не могла развязать бант, но все же справилась. Открыла. И ахнула. Микрофон?

– Только надо сразу проверить, – в глазах Барри прыгали озорные чертенята.

– Ну заходите, заходите в дом, – засуетилась Грета. – Места должно хватить…

– Да ну, к чему такие сложности? Давайте проверим прямо здесь. Франц, тащи колонку! – скомандовал Барри.

От толпы отделился интеллигентный Франц. И он правда держал в руках колонку. Вот уж не подумала бы она никогда, что ее дети на такое способны. Внешне Грета была невозмутима, но внутри металась в панике – что они задумали? Какого черта? Как ей избежать этого позора?

– Фрау Вернер, пожалуйста, – голос Барри смягчился, а в глазах было что-то такое, из-за чего она поняла, что отказаться не сможет. – Вы прекрасно поете. Пожалуйста. Ради себя. Франц, давай!

В напряженной тишине щелкнула какая-то кнопка и над лужайкой поплыла музыка…

13 октября

Где-то в Великобритании

Музыка, навязчивая, как застревающая в зубах жвачка, разбудила Ноа. В первые секунды он не понял, где находится. Потом понял. За еще одну ночь ничего не изменилось: его крышей по-прежнему было небо, постелью – старый матрас, который Ноа каждый вечер старательно застилал обрывками газет, а сверху ветхим одеялом, которое нашел недели три назад возле мусорных контейнеров. Место для ночевки он обустроил неподалеку от городского парка, в самой его глубине, где уже начинался лес, но еще встречались редкие скамейки и навесы от дождя. Под самым дальним, куда практически не добирались гуляющие в парке горожане, и жил Ноа – человек, у которого есть прошлое, но нет будущего. Он в общем-то смирился с таким социальным статусом и не претендовал на чудеса. Он их не заслуживал.

Пиликающая, тоскливая музыка звучала в маленьком мире Ноа каждое утро, запечатывая его в кокон предсказуемого дня: аккуратно сложить постель, чтобы она не намокла, если пойдет дождь; собрать рюкзак; добраться до общественного туалета, где можно умыться и немного привести себя в порядок; дойти до супермаркета, а там, возможно, повезет заработать немного денег на еду. Потом вернуться в парк, расстелить матрас, лечь и закрыть глаза, провалившись в параллельный и утешающий мир снов, где ему хватает мужества вернуться домой – попросить прощения у родителей, увидеть, какой стала сестра, и попытаться начать жизнь с чистого листа. Ноа не любил просыпаться, потому что это всегда означало боль. Только теперь, после почти десяти лет скитаний, он начал понимать, как был не прав, как ранил словами и поступками других людей, как предавал любимых и самого себя. Впрочем, Ноа не был уверен в том, сколько времени живет на улице, он потерялся во времени, и только музыкальный будильник на батарейках, который он прошлой весной умыкнул на какой-то гаражной распродаже, уныло возвещал начало нового дня и придавал хоть какой-то смысл его существованию.

Ноа не был плохим человеком. Украденный будильник – по большому счету, единственное его прегрешение. Он стоил-то какие-то два фунта, но для Ноа два фунта – это две буханки хлеба. А будильник – хоть какая-то связь с реальностью, но все-таки два фунта. Сложный выбор. Распродажу устроили дети, вытащив из своих домов всякий хлам, старые игрушки, прочитанные книги, хэллоуинские маски и прочую ерунду. Ноа долго наблюдал со стороны, устроившись на скамейке в отдалении. Было так весело смотреть, как ребятня скачет по лужайке, пуская мыльные пузыри и хохоча. Самые невнимательные продавцы в мире! Иногда к импровизированному прилавку из двух узких столов, заваленному мелочевкой, подходили случайные прохожие, и тогда от детской ватаги отделялась девочка лет двенадцати – видимо, она была главным консультантом в этом “магазине”. Девочка что-то говорила с самым серьезным видом, вызывая у взрослых улыбки умиления, предлагала “клиентам” домашний лимонад, деловито демонстрировала товары. Кто-то даже покупал некоторые безделушки. Конечно, по большей части чтобы поддержать предпринимательскую жилку детей и поблагодарить их за порцию радости. И за лимонад.

Ноа тоже решился подойти. В тот день он мог себе позволить. Летом уличная жизнь вообще жизнь становится проще. Каждое утро он принимал ванну в реке, в которую упирался его парк. Одежду сушил на горячих от солнца прибрежных камнях. Его русые волосы до плеч немного выгорели и выглядели даже стильно. Хиппи из далеких восьмидесятых точно приняли бы его за своего.

– Здравствуйте, мистер, – девичий голос заставил его поднять глаза. На него внимательно смотрела та самая девочка, Вблизи она была похожа на русалку – прохладные зеленоватые глаза, густые темные ресницы, изящный нос и по-детски улыбчивый розовый рот, длинные светлые локоны. – Могу я предложить вам лимонад?

– Это было бы очень мило с вашей стороны, мисс, – Ноа хоть и жил на улице, не был чужд манер. И ему хотелось подыграть девочке, подчеркнуть важность всего, что она делает.

Маленькая русалка довольно улыбнулась и через минуту протянула ему высокий стакан с напитком. Ноа сделал пару глотков – как же приятно пить лимонную воду, в которой отчетливо чувствовалась свежая кислинка. Самое то в такую жару. В стеклянном кувшине, который девочка поставила на стол, едва заметно покачивались желтые дольки тонко нарезанного лимона и уже оплывшие кубики льда.

– Благодарю, – искренне сказал Ноа. – Это очень вкусно!

Девочка просияла улыбкой: “Еще?”. Ноа отрицательно покачал головой: “Нет-нет, благодарю. Можно я посмотрю, что тут у вас?”. Он листал детские книги, внутри которых кое-где попадались трогательные каракули, брал в руки игрушки и чувствовал, как его пальцы наполняются теплом. И вдруг – этот будильник. Смешной, в розовом корпусе, с нарисованной на циферблате веселой мордочкой.

– У него звонок, как у музыкальной шкатулки, – девочка заметила, что покупатель заинтересовался, и стала расхваливать товар. – И батарейки хватает надолго. Всего два фунта. Могу сделать скидку.

Ноа не мог признаться, что у него нет двух фунтов. Тогда девочка сразу поймет, что с ним не все в порядке. Разве бывают взрослые, у которых нет в кармане денег?

– Спасибо за предложение, я подумаю и еще посмотрю, хорошо? – смущенно попросил Ноа. – Можно еще лимонад?

Девочка потянулась за графином и увидела, что воды там почти на донышке. “Минутку, мистер. Я сейчас вернусь”, – она побежала в дом. А Ноа сунул розовый будильник в рюкзак и быстро пошел в сторону ближайшего перекрестка, где можно было свернуть и скрыться из вида. Словно это поможет спрятаться от себя. Так у него появилось украденное время и воспоминание об открытом, доверчивом взгляде русалочьих глаз, которое долго преследовало его во снах, припечатывая жестоким словом: “Вор”. Даже когда Ноа через пару недель вернулся к этому дому и оставил на крыльце три фунта и шоколадку для девочки-русалки, угрызения совести не отпускали его. Ноа казалось, что его поступок, вроде бы не страшный, ребяческий скорее, мог убить в той девочке веру в человека. И вот это уже была бы беда. Он сам был таким, разуверившимся, и сейчас по крохам собирал собственную жизнь и никак не мог собрать.

Иногда у Ноа возникало ощущение, будто он просто смотрит фильм про человека, который очень похож на него – и внешне, и внутренне. И эта копия будто ищет самый оригинальный способ осуществить переход на ту сторону жизни. Запрещенный вещества? Да пожалуйста. Реки алкоголя? Легко. Сомнительные связи? Почему бы и нет. Рискованные аферы? Сколько угодно. Со стороны “кино” про Ноа выглядело даже захватывающим, и он почему-то был уверен – когда пойдут титры, можно будет выйти из зрительного зала, вернуться домой и жить дальше. Он не мог смириться с тем, что Ноа только один и что он – такой. Когда-то у него было все – любящая семья, уютный дом, карманные деньги, подаренный отцом в честь поступления в Королевский колледж в Кембридже серебристый Jaguar, мамин яблочный пирог в первый день осени, восторженные глаза младшей сестры Джессики, которая до беспамятства его обожала. У него была жизнь. И перспективы. Не было только мозгов.

– Так-то, дружище, – грустно улыбнулся Ноа своему отражению в зеркале. В общественном туалете городского парка было чисто и пахло свежестью. Видимо, Ричи, молодой парень-уборщик, уже побывал здесь и навел порядок. Жаль, что они разминулись. Ноа нравилось разговаривать с Ричи. Он был совсем еще юным, едва ли исполнилось двадцать, и смотрел на мир сквозь розовые очки, весело фантазируя о том, как отправится путешествовать по Австралии и встретит любовь всей свой жизни.

– Но почему Австралия? – удивлялся Ноа.

– Как почему? – удивлялся в ответ Ричи. – Это все равно, что слетать на Марс. Совершенно другой мир, другие люди, вечное лето, океан. Ты представляешь, какие там рассветы?

– Рассветы везде одинаково…

– Да ну тебя, Ноа, – фыркал упрямый романтик, разворачивая свою тележку уборщика. – Ты совсем разучился мечтать. Меняй жизнь! Меняй, пока не поздно.

С молодыми всегда так – оборвут на полуслове, не дослушают, умчатся в мир своих иллюзий, сверкая доспехами безупречности. И еще долго не узнают, что рассветы везде одинаково прекрасны, если ты их замечаешь. Ноа тоже был таким. Категоричным, резким, считающим себя умнее и достойнее других. Поэтому когда все рухнуло, он не сразу понял, что с ним произошло.

Сначала его отчислили из колледжа – за безобразную пьяную драку, когда подзуживаемый дружками Ноа жестоко избил парня-философа только за то, что тому хватило смелости сделать замечание расхлябанной компании первокурсников. “Эй, ребята, здесь не принято так себя вести”, – только и успел сказать безобидный и вовсе не нарывающийся на конфликт студент, как в его улыбающееся лицо влетел кулак Ноа. Кажется, он тогда сломал философу нос. Разбирательства и выяснение обстоятельств чрезвычайного происшествия – а для престижного английского колледжа подобные сцены действительно из ряда вон выходящее событие – привели к тому, что Ноа пришлось паковать вещи и возвращаться домой.

– Ты что, не мог замолвить словечко? Дать им денег? – брызжа слюной, в ярости он орал на отца посреди гостиной, обставленной в консервативном английском стиле.

– Мог, – отец был невозмутим и никак не реагировал на его истеричные вопли.

– Так почему не сделал?

– Потому что ты должен усвоить урок – каждый поступок, каждое слово имеет последствия. Скажи спасибо, что Эндрю не стал заявлять в полицию.

– Какой еще Эндрю? – бесновался Ноа.

– Это юноша, которого ты изувечил, – отец говорил спокойно, хотя в его голосе звучала боль. Если бы Ноа был тогда немного умнее и внимательнее, он бы это понял и, возможно, не проснулся бы спустя много лет на старом матрасе под открытым небом.

– Ах, Эндрю! – хохотнул он, хлопнув ладонями по обтянутым джинсами коленям. – Класс, папа! Какой-то чувак-неудачник тебе важнее собственного сына.

– Мне важнее, чтобы мой сын вырос человеком.

– Ну и прекрасно! Катитесь вы все, – Ноа стремительно рванул по лестнице на второй этаж, побросал в рюкзак первые попавшиеся вещи, документы, выгреб из ящика стола деньги, которые откладывал на первые студенческие каникулы, снова спустился вниз, едва не снеся в коридоре испуганную Джессику, и выскочил на улицу. Через секунду взревел Jaguar и, взвизгнув колесами, выехал на дорогу, ведущую в новую жизнь.

“Ноа! Ноа! Не уезжай!” – Джессика бежала за машиной, пока она не скрылась за поворотом. На какой-то миг сердце Ноа дрогнуло, навсегда запечатывая в себе образ сестры – маленькая, в наскоро наброшенной поверх домашнего костюма куртке, спотыкающаяся, с развевающимися от бега русыми волосами. Он думал, что уезжает от несправедливого отца и матери, которая за него не заступилась, но не от Джесси. Он думал, что к ней обязательно вернется, уже через пару дней, когда страсти успокоятся и он решит, как жить дальше. Но не вернулся. В первую же ночь, которую Ноа коротал в дешевом мотеле, его судьба дала крен – он встретил дерзкую и сногсшибательно красивую Бетти. Ей было двадцать два, ему девятнадцать. Оба считали себя свободными и бежали навстречу приключениям, не догадываясь, что на самом деле пытаются сбежать от себя. Ноа влюбился – как провалился в черный колодец. И пропал.

С Бетти было страшно весело. Они колесили по городам, останавливались в мотелях или ночевали в машине. Правда, Jaguar довольно скоро сменился на старенький подержанный пикап, зато у них были какие-то деньги на еду и алкоголь. Иногда Ноа удавалось подзаработать – молодой и крепкий, он отлично справлялся с разгрузкой товаров в магазинах, помогал перетаскивать мебель, мог косить лужайки. Бетти тоже приносила деньги, но как она зарабатывает, он никогда не спрашивал. “Танцует в клубе, наверное”, – решил Ноа для себя и думал, что теперь-то знает, каким бывает счастье. Свобода, доверие, бесстрашие и любовь. А когда Бетти угощала его какими-то крохотными таблетками “для релакса”, счастье становилось абсолютным – не было ни воспоминаний, ни обид, ни отчаяния. Ни снов о Джесси. Только огромный мир, дешевые кафешки с невероятно вкусной едой, постоянное движение вперед и женщина, которой всегда было достаточно денег, его внимания и не хотелось под венец.

Сколько времени они провели вместе? Ноа уже не помнил. Кажется, две полных зимы плюс полторы весенние недели. Куда делась Бетти, он так и не узнал. Просто одним апрельским утром, когда солнце вновь начало распаковывать жизненные силы земли – потянулись первоцветы, обновилась трава, он проснулся в мрачной комнате хостела, куда они заехали накануне и оплатили первые пять суток, а Бетти не было. Как не было ее вещей, старенького пикапа и денег, которые они вместе откладывали на аренду жилья. Оне не оставила ничего, чтобы его утешить – ни обещания вернуться, ни смутного аромата своих дешевых духов, ни надежды. Хотя нет, обронила фиолетовую бусину из браслета, который Ноа подарил ей на прошлый день рождения. Он честно заработал деньги на это украшение, и пусть браслет был всего лишь бижутерией, но Бетти очень обрадовалась – ей еще никто не делал подарков. И вот теперь эта бусина одиноко лежала возле входной двери, издевательски сияя в тусклом освещении комнаты. “Сейчас все рассыпется”, – подумал тогда Ноа и автоматически сунул бусину в карман джинсов. Потом собрал свой рюкзак и вышел в хмурый день.

О том, что было после Бетти, он не любил вспоминать. Лица, города, ночлежки, притоны, стычки, в которых он едва выжил или едва не убил – все слилось в грязную полосу, словно кто-то измазанной в дерьме рукой провел по кафельной плитке общественного туалета. И нет поблизости душевного парня Ричи, который вернет чистоту. Ноа пришел в себя только в тюрьме, куда загремел на три года за попытку взлома чужого дома. Полицейские – такие же молодые парни, как и он, – хихикали, выгружая его в камеру в участке. Ноа все-таки украл у пострадавших кое-что. Фигурку садового гнома, в которого вцепился так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Ноа был совершенно невменяем и позже, когда морок запрещенных веществ развеялся, не поверил констеблю, который пришел к нему в камеру, чтобы поговорить. Полицейский чем-то напомнил ему отца – проницательный взгляд, тихий, но твердый голос.

– Что же ты делаешь с собой, парень? – констебль принес ему кофе и угостил сигаретой. – Так по-идиотски влипнуть… Что бы ты сделал, если бы смог забраться в тот дом?

– Я не знаю… Я не помню.

– Сколько ты выпил в тот день? Наркотики где взял?

– Не помню. Правда не помню, – Ноа не кривил душой, решив, что нет никакого смысла выгораживать себя.

– Нда, – хмыкнул констебль, – это непросто. Я не знаю, как поступить. Ущерб такой мизерный, что отправлять тебя в тюрьму глупо – за такое не сажают. Но не отправить тебя в тюрьму – это дать тебе умереть. Давно ты на наркотиках?

Теперь Ноа был благодарен этому констеблю. И судье, который мог завернуть явно притянутое за уши дело, но все-таки принял решение в пользу реального срока. Первые месяцы за решеткой Ноа переполняли ненависть и злоба – да он бы сам справился и с наркотиками, и с алкоголем. И работу бы нашел. Он бы смог. “Да? И что же тебе мешало раньше?, – лишь улыбнулся тюремный психолог, который обеспечивал программу помощи заключенным с зависимостями. – Знаешь что, Ноа, если ты все сейчас сделаешь правильно, ты сможешь вернуться домой”.

Вернуться домой – самое жгучее желание и самый большой его страх. Что он скажет? “Простите”? Каким его увидит Джессика? Сломленным, потерянным, совершенно разбитым? Почему-то Ноа больше всего беспокоило, что подумает о нем сестра – девочка, для которой он в детстве был божеством. Родители, наверное, примут его любым, но Джесси? Она по-прежнему часто снилась ему – уже не бежала за машиной, не звала назад. Просто смотрела прямо в душу, будто связывала себя и брата невидимой нитью. Какой она стала? Он хотел и не хотел узнать.

…Воспоминаний о прожитом хватало как раз на дорогу от парка до большого торгового центра, где Ноа нередко находил подработку – помогал разгружать подъезжающие фуры с товаром и, в общем-то, стал уже местной достопримечательностью. У него была “своя” скамейка с видом на парковку, а сотрудники магазинов нет-нет да угощали его кофе. Иногда со свежей булочкой.

– Ноа, привет! Здорово, дружище! – летело со всех сторон, пока он пересекал парковку, еще не заставленную машинами покупателей. Это был лучший момент каждого дня, который Ноа проводил возле торгового центра, – его замечали, он переставал быть невидимкой и становился частью чьей-то жизни, он не отталкивал людей и не представлял для них угрозы. Ему нравилось быть обычным. Нравилось кивать знакомым в знак приветствия. Нравилось, когда кто-то просил о помощи. Ноа казалось, что именно так – не претендуя ни на что, доверяясь людям, довольствуясь малым – он сглаживает острые углы своей жизни, переписывает ошибки. Он платил свою цену и ничего не ждал.

– Эй, Ноа, – крикнул ему смуглый парень из бригады грузчиков, которые работали в огромном магазине стройматериалов, делившим помещение торгового центра с супермаркетом, – сегодня у нас большой привоз. Поможешь? Как обычно, пятнадцать фунтов в час.

– Конечно, – улыбнулся Ноа в ответ. – Буду рад.

Обычно они с ребятами из стройматериалов управлялись с разгрузкой часа за три. Можно неплохо подзаработать и купить еды. А если кому-то из покупателей понадобится помощь – например, погрузить покупки в багажник автомобиля, он тоже с радостью. Обычно с такими просьбами к Ноа обращались женщины с маленькими детьми и благообразные старушки.

– Ноа, привет! – на скамейке рядом с ним возник стаканчик с ароматным кофе и три нежнейших скона на картонной подложке. – Эти с изюмом, только-только испекли.

Завтраком его всегда угощала Илона, совсем юная девчонка, которая работала в крохотном кафетерии при супермаркете. Свежая выпечка, напитки, фастфуд. Улыбка в подарок. Илону обожали все. Собственно, только из-за нее в кафетерии столовались водители фур, привозившие товары. Нет, дело не в том, что кто-то пытался охмурить эту солнечную девочку – люди заряжались от нее счастьем. Стоило лишь увидеть ее рыжую кудрявую шевелюру, усыпанный такими же рыжими веснушками-блестками аккуратный нос, щербатую улыбку и вечно смеющиеся глаза, как житейские проблемы и трудности сами собой делились на два и уже не так давили на плечи.

– О, фея, привет! – Ноа поднял голову и увидел, как осеннее солнце за спиной у девушки обнимает ее маленькую фигурку волшебным свечением, и завитки рыжих волос будто горят пламенем. – Спасибо, ты так добра ко мне, Илона.

– Я тут совершенно не при чем, – засмеялась девушка, – просто у нас сегодня подарки всем именинникам. С днем рождения, Ноа! В булочки для тебя я положила побольше изюма. На счастье.

День рождения? А разве сегодня уже тринадцатое октября? И откуда Илона знает?

– Ну и видок у тебя! – она снова засмеялась. – Ноа, я работаю здесь третий год. Ты иногда моешь у нас в кафетерии полы. Помнишь? Тут уже все видели твой паспорт. И я давно запомнила. Поэтому – вот твой кофе и булочки. Ой, и еще, – Илона достала из кармана фирменного фартука порционную баночку джема. – С днем рождения, Ноа. Я желаю тебе чудес и снова поверить в себя.

Он сделал вид, что поправляет бейсболку, но на самом деле просто хотел скрыть повлажневшие от нежности и благодарности глаза. Бог мой, день рождения. И он забыл. Значит, ему исполнилось… Сколько же? Интересно устроены люди – хранят в памяти разные мелочи вроде потерянной кем-то бусины, а о себе забывают. Играют в поддавки со временем, одномоментно проживая внутри себя за минуту тысячи прошлых дней и плутая в настоящем, из которого нет выхода.

– Илона, скажи, – он сам не верил, что спрашивает об этом, – ты действительно думаешь, что чудеса случаются? Даже с такими, как я?

– А что с тобой не так? – девушка вдруг стала очень серьезной. – Ноа, ты не плохой человек. Это ведь сразу понятно. Ты добрый, ответственный, берешься за любую работу, никому не грубишь. Я даже с пивом тебя ни разу не видела, а встречаемся мы довольно часто. И я очень хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Даже если ты ошибался в жизни, это в прошлом. Прости себя. Уже можно.

Илона порывисто обняла его и побежала в супермаркет: “Мне пора. Посетители ждут”. А Ноа, совершенно счастливый, взял с тарелки теплую булочку и с удовольствием откусил кусок – пшеничный скон был начинен сочным изюмом так щедро, как бывает расшито звездами ночное небо в ясную августовскую ночь. Кофе тоже был отменным. День и вправду обещал быть чудесным.

…Парковка для посетителей быстро заполнялась автомобилями. Люди приезжали, уезжали – такая обычная жизнь: купить продукты, поболтать с соседями, которые тоже приехали за покупками, погулять по строительному магазину – запланировать ремонт. К полудню Ноа, как и договаривались, успел помочь разгрузить фуру с ламинатом и напольной плиткой, докатил до парковки груженую тележку пожилой дамы – бережно переложил покупки в багажник и получил в знак благодарности несколько ароматных яблок и воздушный поцелуй. А потом вдруг заметил ее, женщину, которая никогда не приезжала в эти магазины. Не местная, это точно. Она сидела в припаркованной поодаль машине и с кем-то говорила по телефону, иногда бросая быстрые взгляды в сторону Ноа. “Красивая”, – подумал он и удобнее устроился на своей скамейке, опершись спиной на прохладную стену торгового центра. Солнце заглядывало сюда только ближе к вечеру, когда Ноа уже собирался уходить в свой парк. А сейчас все было идеально – теплый октябрьский день, честно заработанные деньги в кармане, сытый желудок, приятная усталость в мышцах и день рождения, который принес уже столько чудес.

Ноа не заметил, как задремал. Ему снилась Джессика. И это было не так, как обычно. Она бежала за его машиной. и он видел, как девочка-подросток превращается в девушку, потом в молодую женщину – она бежала за ним целую жизнь. Все эти годы она пыталась догнать их общую ускользающую беспечность, их детские мечты. Во сне Ноа хотел ударить по тормозам, выскочить из автомобиля и помчаться ей навстречу, сгрести в объятия и никогда, никогда не отпускать. Ему хотелось, чтобы Джессика дотянулась до него, докричалась, чтобы она смогла, но у нее не получалось – машина набирала скорость, и в зеркале заднего вида таяла фигура его сестры, хотя она так и не остановилась. Да, Джесс всегда была упорной – если что-то решила для себя, то обязательно сделает. Если кого-то ищет – найдет.

Ноа открыл глаза, резко проснувшись. “Она меня ищет!” – озарение ударило электрическим разрядом. Почему он никогда не думал о такой возможности? Да, Ноа решил не возвращаться домой, но это он решил. А что мешало его сестре рассудить иначе? Ноа бросило в жар. Что, если Джессика где-то рядом? Что, если она выяснила, как он попал в тюрьму и куда подался после? Что, если она презирает его и хочет просто посмотреть в глаза – разорвать эмоциональную связь, закрыть гештальт, догнать ту чертову машину?

Ноа осмотрелся – вокруг был все тот же день, те же люди. Какие тайны они несут в себе? Какие страхи прячут за улыбками? Какие ошибки они так и не решились исправить? Он вглядывался в лица, ища поддержки, но вряд ли кто-то из случайных попутчиков на этой станции его жизни сейчас задавался похожими вопросами и мог почувствовать, как сердце Ноа захлебывается в панической атаке. Взгляд выхватил незнакомый автомобиль на парковке – женщина, которую он никогда здесь не видел, все еще не уехала. Сейчас она сидела в машине, устало откинувшись на спинку водительского кресла и уставившись в одну точку. Вдруг, словно услышав стук его сердца, незнакомка посмотрела прямо на Ноа. Он смутился и отвел глаза.

Наверное, лучше убраться отсюда. Заползти под дальний навес в городском парке и уснуть. Денег хватит на несколько дней – Ноа много не надо: хлеб, сыр, немного фруктов, вода. Сегодня можно даже купить кусок копченой курицы. Все-таки день рождения, как выяснилось. Ноа начал собираться в обратный путь. Выбросил пустой стаканчик из-под кофе в урну, пересчитал заработанные за день деньги – тридцать три фунта за разгрузку плюс одиннадцать фунтов, которые подарили сегодняшние посетители кафетерия. Илона всем разболтала про его день рождения, вот ведь несносная девчонка. Итого сорок четыре фунта – хватит на неделю, так что можно завтра устроить себе выходной, лежать на матрасе и пялиться в осеннее небо, фантазируя о неслучившейся встрече с Джесс.

– Привет! – тихий женский голос показался Ноа громом небесным. Он поднял глаза и увидел перед собой незнакомку из припаркованного в отдалении не местного автомобиля. Она держала в руках внушительный пакет с продуктами и улыбалась, пытаясь скрыть волнение. – Девушка в кафетерии сказала, что у вас сегодня день рождения. Она сказала, что вы заслуживаете самых лучших подарков. Кажется, она в вас немного влюблена.

Ноа не знал, как ответить. Пошутить в ответ? Просто поздороваться? Сказать, что про день рождения – враки? Женщина внимательно смотрела на него, будто изучала каждую черточку, мысленно сравнивала с чем-то, искала совпадения. “Ох, это вам, – спохватилась она и протянула Ноа пакет. – Подарок”.

Он отрицательно замотал головой – нет-нет, не надо. Горло пересохло, слова застряли где-то на полпути. Ноа чувствовал, что надо уйти, но не мог оторвать взгляда от такого чужого и такого знакомого лица. Если она спросит, ему придется соврать, потому что он не заслуживает возвращения. Мысленно Ноа молился о том, чтобы она не спросила. Чтобы она просто ушла. Наверное, надо взять пакет, кивнуть и все закончится.

– Да-да, вот, держите, – женщина заметила его движение и, освободив наконец-то руки от увесистой ноши, знакомым жестом заправила прядь светлых волос за ухо. – Пожалуйста. Я рада…

Повисла напряженная пауза. Они оба молчали. Ноа решился первым – кивнул в знак благодарности, частично переложил продукты в рюкзак, перекинул его через плечо и повернулся, чтобы уйти.

– Постойте! Ноа, подожди, – от робкого прикосновения к плечу его сердце почти остановилось. – Я ведь не ошиблась, нет? Ведь так тебя зовут?

13 октября

Где-то в Бельгии

– Можно я сяду? Привет. Как тебя зовут? – незнакомый мальчик выпалил эту тираду на выдохе и, когда школьный автобус тронулся, буквально плюхнулся на сиденье, не удержавшись на ногах.

Хлоя оглянулась – свободных мест вокруг было еще полно – и недовольно поморщилась: “Ты уже сел”.

– Ага, спасибо, – парень явно решил окончательно испортить это утро своей болтовней. – А зовут тебя как? Я – Итан.

– Хлоя, – ответила она, лишь бы он отстал, и отвернулась к окну.

Настроение сегодня было отвратительным. Во-первых, Хлоя поругалась с мамой и чувствовала себя от этого просто паршиво. Даже голова разболелась. Во-вторых, она хотела пропустить урок, где нужно будет рассказывать про свои мечты. Не то чтобы Хлоя была не готова, как раз наоборот, просто сомнений в том, что над ней опять будут посмеиваться одноклассники, не оставалось. Хлоя была мечтательницей. Таких не очень-то любят. Не понимают, скорее, но когда тебе десять лет и ты еще не встретила человека, который будет твоим отражением, противостоять всеобщему представлению о правильности непросто. И сегодня был как раз тот день, когда силы у Хлои были на исходе – внутри словно дрожала туго натянутая струна, одно неосторожное движение или слово и все, сорвется в слезы, в обиду. А тут еще этот мальчик. Очень некстати. Она хмуро глянула на незваного соседа по автобусу – обычный. Рыжеватый чуб, немного вздернутый нос, на удивление длинные, девчоночьи какие-то ресницы. Итан. Откуда он взялся? Обычно новички приходят в сентябре, к началу учебного года, а на дворе уже октябрь, тринадцатое – считай, середина месяца.

Мальчик, словно почувствовав, что его персона сейчас занимает мысли Хлои, посмотрел на нее и улыбнулся. По-доброму, очень светло – так искренне, что ей захотелось улыбнуться в ответ, но Хлоя подавила это желание. Что она знает об этом Итане? Однажды она уже обожглась со своим излишним доверием, а ведь с Эллой они вместе ходили в детский сад, вместе пришли в школу, не разлучались ни на день. Но все равно подружка подвела – под Рождество разболтала другим девочкам самый главный секрет Хлои. Да ладно бы разболтала – Элла вытащила из школьной сумки Хлои письма Санта-Клаусу и Пер Ноэлю и начала читать их вслух. Потом Хлоя поняла: Элла просто хотела понравиться Скарлетт и Николь, самым популярным девчонкам в классе, и мечтала влиться в их компанию. Дурацкий способ она выбрала, конечно, но какой смысл злиться? Все уже случилось – нужно было просто пережить. Недели две Скарлетт, Николь и еще несколько приближенных к ним девочек, улучив момент, когда не видели учителя, подтрунивали над Хлоей, кривлялись и передразнивали ее мечты, обзывали. Это было не так больно, как то, что вместе с ними была и Элла – девочка, с которой они однажды поклялись друг другу быть лучшими подругами всю жизнь.

– Дорогая, в детстве многое кажется навсегда, – утешала ее мама, когда Хлоя наконец-то призналась, в чем причина ее частых слез, – но так почти никогда не бывает. Вы растете, меняетесь, мир вокруг открывается вам по-разному. Не грусти. В жизни мы часто теряем людей, но потом обязательно, обязательно встречаем тех, кто нас понимает и чувствует, как мы.

– Но я не понимаю, – всхлипывала Хлоя, уткнувшись головой в теплый мамин халат, от которого пахло тишиной и чуть-чуть мятой, – что смешного в письмах Санта-Клаусу? Разве это стыдно – рассказать ему о своей жизни, о своих планах?

– Вовсе нет, – горячо заверила ее мама. – Даже некоторые взрослые пишут письма Санта-Клаусу или Пер Ноэлю, потому что это очень важно – поделиться своими мыслями с тем, кто не будет смеяться. И ты пиши. Можно еще и дневник вести. У меня в детстве был такой.

– А теперь?

– А теперь тебе пора спать, – мама как-то странно посмотрела на нее, словно хотела еще что-то сказать. – И поверь, через несколько дней все забудут про эти письма. А с Эллой вы еще помиритесь.

Тут мама ошиблась. После Рождества прошло уже много месяцев, промелькнуло лето, начался новый учебный год, и дружба между Хлоей и Эллой остыла, превратилась в безжизненные, подернутые сизым пеплом головешки, оставшиеся после яркого костра. Но в первый школьный день сердце Хлои все же екнуло, когда она увидела бывшую подружку – такую близкую когда-то, такую свою – в шумной компании других девочек. На секунду они с Эллой встретились глазами, и Хлое показалось, что та тоже скучает. “Нет, не хочу об этом думать”, – мысленно приказала себе она, отмахиваясь от всплывающих в голове картинок: вот Элла ждет ее на крыльце дома и виновато улыбается, вот Элла подсовывает ей в учебник записку с предложением поговорить, вот Элла догоняет ее после урока и просто берет за руку, чтобы вместе идти в школьную столовую.

Как интересно устроен человек! Живешь себе, становишься старше, прорастаешь корнями в городах и родных людях, сбрасываешь мысли и чувства, словно дерево листья осенью, набираешься новых смыслов и расцветаешь снова. А потом приходит кто-то – на время – отдыхает в тени твоей кроны, нашептывает тайны, так близко касается твоей души, что будто становится ее частью, и вдруг выцарапывает на твоей коре какую-нибудь банальность, инициалы или сердечко и уходит. Остается шрамик, буквы эти дурацкие, непонятные никому, кроме тебя. И вот что с ними делать? Со временем вроде бы уже и не болит, но – нет-нет да заноет, накроет тоской.

Хлоя рассудила по-детски мудро – она решила ничего не ждать. И скоро внутренняя буря улеглась, сменилась новыми задачами, идеями, домашними делами, долгими разговорами с мамой и велопрогулками с папой. А тут еще новость – у Хлои совсем скоро, в разгар весны появится брат или сестра. Странные чувства она испытывала по этому поводу. Боялась, что родителей в ее жизни станет меньше – оно и понятно, за малышом нужно ухаживать, помогать им расти. И в то же время радовалась, что уж этого-то друга никто не отнимет, никакие модные девчонки. Брат или сестра – это как новая веточка на твоем дереве жизни. Такое простое и теплое чудо. Хлоя все чаще думала о том, что стала свидетельницей чего-то очень важного – малыша пока нет, но он уже есть, живет в мамином животе. А потом она увидит, как младенчик вырастет из пеленок, научится ходить, говорить, играть… Невероятно!

“Ох, а я ведь маму с утра расстроила, – вспыхнул внутри стыд. – И она сейчас, наверное, переживает, грустит”. Хлоя расстроенно уставилась в окно автобуса, наблюдая за набирающей скорость будничной жизнью – открывались магазинчики; взрослые, здороваясь, пожимали друг другу руки; кто-то прогуливался с собакой; кто-то вышел из дома за свежей газетой. И все это – на фоне пришедшей в город осени, которая, как художник кистью, рассыпала золотисто-рыжие штрихи то тут, то там. Кажется, даже солнце она окунула в чан с оранжевой краской, и теперь оно лучилось каким-то совершенно особенным, чарующе-нежным светом. Если в октябре кто-нибудь встанет в солнечную полосу, можно увидеть, как человеческий силуэт очерчивает тонюсенькая полоска сияния. Хлоя часто замечала такое и поэтому верила, что внутри у каждого человека и вообще у любого живого существа света в избытке. Странно только, что люди забывают о своей суперсиле и будто специально перекрашивают души в туманные оттенки серых сумерек.

– Ты такая интересная, – Хлоя чуть не подпрыгнула на автобусном сиденьи, совершенно забыв про Итана. А он, оказывается, все это время наблюдал за ней. – То улыбаешься, то грустишь. О чем думаешь? Если не секрет, конечно.

– Ни о чем, просто, – буркнула она и зачем-то добавила, – у меня нет настроения болтать. Извини.

– Без проблем, – вздохнул Итан и начал надевать наушники, в которых смутно звучала какая-то музыка. В этом жесте не было обиды – только принятие. Похоже, он привык быть невидимкой для окружающих и уже не реагировал на очередной отказ. Или не показывал, как больно кольнуло чужое равнодушие. Хлое стало неловко.

– А что ты слушаешь? – она тихонько коснулась плеча мальчика, погрузившегося в мелодии.

– Что? – Итан удивленно посмотрел на нее и снял один наушник. – Что ты говоришь?

Ух, какие у него глаза, оказывается! Огромные, серо-зеленые с шоколадными вкраплениями. Очень хорошие глаза – искренние, добрые. Хлою пронзила догадка: “А что, если Итан и есть тот человек, который умеет понимать и чувствует также?”

– Спрашиваю, что ты слушаешь, – она улыбнулась и тут же поймала улыбку в ответ.

– А, да так, – Итан смутился, – это не модное. Хочешь? – он протянул ей беспроводной наушник.

Хлоя осторожно взяла белую каплю-наушник и прислушалась. Тяжелые, тягучие, пронизывающие до мурашек звуки полились в ухо, наполняя ее космической энергией – воображение подхватило мелодию, раскинуло ее ночным покрывалом над утренним городом, и на этом воображаемом небе рождались и умирали звезды. “Что это?”, – глаза Хлои округлились. “Это Бах. Музыка для органа. Слышишь, какие особенные звуки, будто откуда-то из глубины, из космоса”, – Итан говорил так спокойно, так доверчиво, будто они каждый день только и делали, что обсуждали Баха и тайны мироздания. “Наверное, он бы точно не стал смеяться над моими письмами, – подумала Хлоя, а вслух сказала. – Интересно. Бах… А ты откуда вообще взялся? Я тебя не видела раньше”.

Оказалось, что Итан вместе с родителями переехал сюда буквально пару недель назад. Пока обустроились, пока решили вопросы со школой – и вот он, первый день. И Хлоя – первый человек, с которым он познакомился по пути на занятия. И он очень рад этой встрече.

– Ты какая-то… – он задумался на пару секунд, – какая-то другая. Я сразу заметил. И сразу понял, что ты не будешь смеяться ни над моей музыкой, ни над моими секретами. Я был бы рад такому другу.

Если человека можно наполнить радостью, как бутылку – кристально чистой водой, то сейчас именно это с Хлоей и произошло: что-то теплое, немножко щекотное поднималось от кончиков пальцев к макушке, попутно заливая щеки румянцем. Она не знала, что сказать. Вернее, сказать хотелось так много, что – вывали она на Итана сейчас и Санта-Клауса, и Эллу, и ссору с мамой, и свои мечты – парень мог бы передумать, а этого Хлое теперь точно не хотелось.

– Я сегодня хотела прогулять уроки, представляешь, – ляпнула она первое, что пришло в голову. – Даже с мамой поссорилась из-за этого. А ведь если бы она не заставила меня идти в школу, мы бы не познакомились. Представляешь?

– Я рад, что так вышло, – улыбнулся Итан. – Друзья?

Хлоя кивнула. Так у нее появился друг. И Бах. И, кажется, много приключений впереди, включая совместные рождественские письма. Хотя это лучше сразу уточнить.

– А ты пишешь письма Санте? – мысленно она держала пальцы крестиком, чтобы парень оказался на сто процентов своим человеком.

– Не-а, – Итан улыбался, но ее сердце оборвалось. Неужели мимо? – Но я пишу Пер Ноэлю, у нас в семье так было принято всегда.

– Правда? А я пишу им обоим. Родители мне рассказывали про Санту, а бабушка – про Пер Ноэля, и я решила, раз уж они оба настоящие, плохо, если кто-то останется без письма.

– Ого, а ты круто придумала! Можно, я тоже так попробую? Рождество уже скоро, и мне есть, за что поблагодарить этих джентльменов.

Всю дорогу до школы они болтали так увлеченно, словно в целой вселенной не было больше ничего – только эта дорога, мерно покачивающийся автобус и они двое. А когда оказалось, что Итан будет учиться еще и в одном классе с Хлоей, она окончательно поверила в свою счастливую судьбу – наконец-то пустующая рядом парта обзаведется новым хозяином.

Так бывает только в детстве – тебе достаточно получаса, чтобы понять о человеке главное: твой или не твой. Дети редко умеют притворяться. По крайней мере, такие дети, как Хлоя и Итан, не утратившие еще способность видеть больше, чем взрослые. Что это? Космическая память? Незашоренность? Эмпатия? Какая разница, как назвать, если рядом с тобой кто-то, готовый стать твоим отражением, твоим вторым голосом и сердцем. Кто-то, кому не нужно ничего доказывать – тебе достаточно просто быть собой.

– Ребята, ребята, – мадам Маэс, их классная руководительница пыталась утихомирить галдящих школяров, энергия и активность которых до начала занятий просто зашкаливала, – минутку внимания! Тихо-тихо, у меня важное объявление!

Класс немного угомонился. Мадам Маэс ребята любили и старались не огорчать. Она была добра к ним, никогда не ругалась, подсказывала, если кто-то запутался, отвечая на ее вопрос. А если вдруг ее дети, как она часто говорила, возмущали всеобщее спокойствие или впутывались в конфликты, мадам Маэс всегда принимала сторону класса. Потом, за закрытыми дверями они обязательно обсуждали случившееся, учительница объясняла, в чем ученики были не правы, но перед администрацией “держала оборону” – пока дети не закончили начальную школу, считала мадам Маэс, очень важно помочь им выстроить справедливый внутренний мир, научить выражать чувства, проговаривать проблемы и здесь криком, наказаниями ничего не добьешься.

– Ребята, рада вас познакомить с нашим новым учеником, – учительница посмотрела на Итана, который уже устроился за свободной партой, и кивком головы пригласила его к доске. – Встречайте, Итан Депре. Расскажи о себе немного, пожалуйста.

– Ну, я… Привет всем! Я Итан, – он немного смутился, но быстро взял себя в руки. – Мне скоро будет одиннадцать лет. Мы с родителями недавно переехали и я пока мало что видел в городе, но теперь у меня есть друг, и все наладится. Я люблю читать, математику, музыку, природу и помогать людям.

– Очень хорошо! Уверена, ты быстро найдешь с ребятами общий язык и со всеми подружишься.

– А мне не надо со всеми – я уже нашел настоящего друга, – теперь настала очередь Хлои залиться краской, кажется, до кончиков волос. Даже уши пылали, но внутри она трепетала от радости – все встало на свои места. Будут и письма Санте, и долгие разговоры, и это они с Итаном еще созвездия не обсуждали. Какая прекрасная жизнь впереди!

Дальше урок покатился по привычным горкам обсуждений, вопросов и ответов – школьный день начался с литературы. А вторым уроком было особое занятие, которое придумала для своих детей мадам Маэс по собственной инициативе, – час мечты. С одной стороны, Хлоя очень любила такие задания – придумать какой-нибудь волшебный идеальный мир, предложить идею, которая сможет многих сделать счастливее, рассказать о том, как и что ты изменил бы, если бы был всемогущ. Историю о письмах Санта Клаусу и Пер Ноэлю Хлоя, кстати, тоже готовила для такого урока, но после того, как девочки высмеяли ее, так и не решилась рассказать. Соврала, что плохо себя чувствовала и не успела подготовиться. Мадам Маэс очень удивилась – Хлоя никогда не упускала возможность проявиться творчески, поделиться своими мыслями, – но приняла ее объяснения. Иногда Хлое казалось, что учительница стала чаще присматриваться к ней, наблюдать за тем, как она общается с одноклассниками. Неужели так заметно, что в маленьком наивном сердце поселилась печаль? А даже если и так, разве взрослые чем-то могут помочь, когда рушится, рассыпается цветными стекляшками детский мир? Хлоя сомневалась в том, что хоть кто-то был на это способен – свои проблемы надо научиться решать самостоятельно. И теперь-то она точно справится. Теперь у нее есть Итан. Друг. Парень, который пишет письма Пер Ноэлю.

– Ребята, рассаживайтесь поудобнее, – мадам Маэс во время часа мечты превращала класс в зону отдыха: парты отодвигались к стенам, откуда-то появлялись пуфы и кресла-мешки, можно было даже укутаться в плед и чувствовать себя абсолютно свободно. – Помните, о чем мы договаривались в прошлый раз? Сегодня каждый, кто захочет, может поделиться своими сокровенными мечтами и желаниями. Ну, кто начнет?

В тишине, накрывшей класс колпаком, послышалось робкое шевеление – кто-то поднял руку. Быть первым – серьезный вызов себе, и на уроках мадам Маэс даже самые отчаянные смельчаки держали паузу. Формальные ответы и истории не приветствовались. Нет, конечно, тебе не грозит низкий балл – час мечты не предполагает оценки в принципе – но история, рассказанная без души, точно не привлечет внимания одноклассников и не станет поводом для дискуссий, в которых Хлоя видела особую ценность. Именно в таких обсуждениях люди открывались для нее с новой стороны, проявляли сильные и слабые стороны, снимали маски, даже не догадываясь, что сейчас показывают себя настоящих. Поэтому она всегда внимательно слушала. И всегда переживала внутреннюю панику, когда нужно было говорить самой – а вдруг кто-то также наблюдает и узнает о ней больше, чем она готова открыть? Хотя страшнее было, что никто и не поймет. Не захочет понять.

Первой о своей мечте решила рассказать Скарлетт, та самая девочка, чья популярность оказалась важнее их дружбы с Эллой. Хлоя заинтересовалась – вдруг у Скарлетт есть какая-то очень особенная мечта. и вдруг сейчас станет понятно, что за ее внешней крутизной кроется очень хрупкий мир?

– У меня есть очень важная и большая мечта, – начала Скарлетт и торжествующе обвела взглядом притихших одноклассников. – Когда я вырасту, я хочу стать королевой выпускного бала и быть самой красивой девушкой в городе.

Мадам Маэс улыбнулась краешками рта, но промолчала. Только кивнула, чтобы Скарлетт продолжала свою историю. Хлоя тем временем разочарованно вздохнула – ничего нового. Собственную исключительность Скарлетт демонстрировала при любой возможности. Конечно, она объективно была красивой и запросто может стать королевой школьного бала через несколько лет – высокая, выше некоторых мальчиков в классе, тоненькая, с очень темными, красиво рассыпанными по изящным плечам волосами, перехваченными узким золотистым ободком, чтобы пряди не падали на лицо. А лицо у нее было и вправду как с каких-то старинных картин – взрослые называют это породой: узкий нос, в меру пухлые ярко-розовые губы, темные, словно нарисованные брови, пронзительно голубые глаза. Очень красивая! Но какая-то ненастоящая, что ли. Как фарфоровая кукла. Хлое иногда даже было жаль Скарлетт, которая никогда даже не смеялась искренне – ну а вдруг ты при этом будешь выглядеть как-то не так, неидеально. Во всем манерность. Но почему-то другим девочкам это нравилось. Мальчишки, кстати, держались стороной – могли любоваться Скарлетт, как любуются фотомоделями на постерах или актрисами из рекламы, но чтобы дружить? Нет.

– Я уже выбрала платье для выпускного, – рассказывала Скарлетт, не замечая, что ее особо никто не слушает, разве что стайка фрейлин, завороженно следящих за каждым жестом своей королевы. – Оно из золотой органзы, с открытыми плечами и длинным шлейфом. Похожее было у Дженнифер Лопес на какой-то крутой вечеринке, ну видели, наверное, фото на красной дорожке. Только у нее оно кружевное было, а у меня будет другое, но похожее…

– А если такие платья выйдут из моды к тому времени?

Хлоя не сразу поняла, кто решился на такую дерзость. Быстро огляделась. Итан! Смотрит своими невероятными глазами на Скарлетт и улыбается. Не то чтобы подколоть ее решил, просто спросил, без всякого умысла. Но Скарлетт вспыхнула, и нежное, аристократически бледное лицо пошло некрасивыми красными пятнами. Класс оживился в предчувствии жаркого спора, но первая красавица быстро свернула свое выступление, фыркнув, что сама разберется, и вернулась на свое место.

И потекла река чужих мечт. Одному для счастья не хватало нового айфона, другой упрашивал родителей купить собаку и, кажется, скоро все случится, третий мечтает победить в конкурсе юных художников, но не решается отправить заявку… Мадам Маэс для каждого находила ободряющие слова, а история про творчество вылилась в бурную дискуссию о том, нужно ли пытаться, если шансы на победу невелики. Хлоя, конечно, была на стороне тех, кто в итоге проголосовал за попытку, и почувствовала себя счастливой, когда Питер, скромный мальчик в очках, который как раз и рассказывал про конкурс, просиял лицом – решился.

– Хлоя, а ты? – учительница улыбалась, но что-то явно было не так. Будто за улыбкой пряталась глубокая печаль, а искорки в глазах – это вовсе не живой интерес. Это слезы?

– Я… Не знаю, будет ли интересно, – Хлоя замялась было, но заметив одобрительное подмигивание Итана, выдохнула и успокоилась. – В общем, я хочу изменить мир.

– О как! Это серьезная заявка, – жестом остановив смешливые перешептывания придворных королевы Скарлетт, сказала мадам Маэс. – А зачем тебе это?

– Понимаете… Я часто думаю о том, что люди слишком много внимания уделяют разным глупостям, а важное не замечают. Сами себя не замечают. Мало помогают друг другу. Не жалеют собак и кошек, иногда выбрасывают их. У нас, конечно, много приютов, но есть страны, где животные прямо на улицах живут, голодают. Но и в приютах тоже ведь не как дома. Я хочу, чтобы такого не было.

– Хлоя, это прекрасная мечта, – голос учительницы чуть дрогнул. – А как ты думаешь, что мы, обычные люди, можем для этого сделать?

– Мне кажется, это не так сложно, как мы думаем. Нужно самому не делать ничего плохого, и однажды ты для кого-то станешь примером. И он тоже перестанет делать плохое. И тоже станет чьим-то примером. А если еще и что-то хорошее делать одновременно, ну не знаю… – Хлоя на секунду задумалась. – Например, знаете вы, что рядом с вами живет одинокий человек – можно с мамой испечь печенье и отнести ему. Чтобы он хотя бы улыбнулся. А потом еще что-нибудь придумается.

– Ох, Хлоя… Это был бы такой прекрасный мир!

– А мир и так уже прекрасный. Посмотрите, как красиво вокруг. Вот сейчас осень, листья на деревьях золотистые, скоро они упадут на тротуары, и получится будто осенний ковер. Можно ими шуршать, подкидывать и это так красиво! И небо красивое. И даже когда дождь идет – красиво, особенно если рассматривать капли на стекле. В них бывают такие удивительные отражения. Вот вы, мадам Маэс, любите осень? У вас есть мечта?

Учительница почему-то судорожно вздохнула, словно пыталась удержать подступающий плач. Хлое показалось, что мадам Маэс сейчас зажмет рот рукой, чтобы не вскрикнуть или не разрыдаться. Что случилось? Она сказала что-то не так? И вдруг мадам Маэс из учительницы превратилась в обыкновенную женщину, у которой нестерпимо болит душа. Так болит, что внутри все сжато в смертельно тугую пружину. И ее надо удержать, во что бы то ни стало удержать, иначе сорвет и горе затопит все вокруг. Мадам Маэс не удержала. Она, уставившись в одну точку, вдруг заговорила и рассказала, что ее сын Хьюго недавно очень серьезно заболел – лейкоз, а ему всего пять, скоро шесть и он должен в этом году пойти в школу, но теперь она не знает, как будет. И что муж ушел от нее год назад, еще до болезни сына, и она не знает, как ему сообщить, потому что они плохо расстались. И что врачи, конечно, лечат ее мальчика, но ничего не могут обещать, лейкоз – коварная болезнь. И что Хьюго разучился плакать, хотя раньше боялся уколов, и она всегда придумывала смешные истории, чтобы уговорить его сделать прививку. И что она никому не рассказала о том, что случилось, потому что должна быть сильной и должна работать, чтобы не сойти с ума.

– И мне так страшно сейчас, мне все это время так страшно… Мне хочется, чтобы все это оказалось плохим сном, чтобы я открыла глаза и нет ни больниц, ни диагноза, ни этого жуткого ощущения, когда ты не можешь ничего. Я так устала… Я пытаюсь заставить себя держаться, не сдаваться, но я так… – мадам Маэс пришла в себя, замолкнув на полуслове. Она увидела уставившиеся на нее семнадцать пар встревоженных глаз и поняла, что совершила страшную ошибку. Нельзя, нельзя такое рассказывать ученикам!

Хлоя, невольно вызвавшая бурю, совершенно не понимала, что делать. Взрослая жизнь, такая несправедливая, такая жестокая обрушилась на нее сейчас каменной плитой – идеальный детский мир, жалобно хрустнув, будто наступаешь на елочную игрушку, пошел трещинами и рассыпался цветными осколками. В ее фантазиях с хорошими людьми не случалось бед – а мадам Маэс точно была хорошей, страшные болезни приходили только к глубоким старикам, да и то необязательно, и уставшего путника всегда готовы подхватить сотни рук. Хотелось плакать, но она понимала – нельзя. Чьи-то слезы сейчас просто добьют учительницу, которая выглядела такой же растерянной, как ее класс. Они смотрели друг на друга в абсолютной тишине и не знали, какие слова могут отменить такую большую беду.

“Мадам Маэс…”, – Хлоя шагнула к учительнице. Хотела обнять. А что она еще могла сделать? Но учительница, скомкано извинившись, выскочила из класса. Дверь за ней закрылась, а тишина так и осталась. Потрясены были все. И все не понимали, что дальше.

– Это все ты! – попыталась было перехватить всеобщее внимание Скарлетт. – Вечно со своими идиотскими историями…

– Да замолчи уже, – Итан был очень серьезен для десятилетнего мальчика. – Хлоя, мы что-то придумаем. Обязательно.

Следующим уроком было занятие музыкой у другого преподавателя. Слушали Моцарта. “Маленькая ночная серенада” казалась совершенно неуместной. Жизнеутверждающие звуки скрипок долетали до Хлои откуда-то издалека. Она думала про маленького Хьюго и про его маму. Про врачей, которые, оказывается, не могут дать гарантий. Про глупое человечество, которое устраивает черт знает что на планете вместо того, чтобы придумать такие нужные лекарства – чтобы выпил человек таблетку и все, здоров и счастлив. Где-то в глубине души она понимала, что так никогда не будет, что боль и страх – естественная часть жизни. Такая же, как смерть. Но как же ей хотелось, чтобы Хьюго выздоровел! Чтобы все дети, которые сейчас болеют, цепляются за краешки этого дня, остались дома – со своими мамами и папами.

“Хлоя, – Итан тихонько толкнул ее локтем, – знаешь, что мы можем сделать…” Он наклонился к ее уху и шепотом, чтобы не привлекать внимания учителя музыки, поделился своей идеей. И это был гениальный план!

После музыки детей отпустили домой. Мадам Маэс заболела и взяла пару выходных – так им объяснили отмену еще трех уроков. Пока другие дети ликовали – ну а кто не любит пораньше уйти из школы? – Хлоя и Итан рванули в библиотеку. С ними напросился Питер, мальчик, мечтающий выиграть художественный конкурс. Фломастеры, бумага, ножницы – все пошло в ход.

– Ребята, подождите, – спохватилась Хлоя, – мне надо маму предупредить, чтобы не теряла меня. Знаете, у меня скоро будет брат. Или сестра. Только это секрет пока, ладно? Но все равно нельзя, чтобы мама нервничала. Я позвоню, буквально минутку.

Мальчики согласно кивнули. Мама Хлои сперва все равно встревожилась, но когда узнала, в чем дело, пообещала через пару часов заехать за ними в школу и всех развести по домам. “Спасибо, мам!” – Хлоя вдруг почувствовала себя такой сильной, такой смелой, что, кажется, смогла бы сейчас раскрутить Землю в другую сторону. В сторону добра и света, хотя именно это школьники и собирались сделать…

Когда тебе десять, ты можешь вообще все, но самое главное – ты можешь называть вещи своими именами. Вернее, пока просто не представляешь, как кривить душой, чтобы выдавать черное за белое или сделать вид, что тебя не касается чужая беда. Если ты уже знаешь, что где-то в этом городе есть мальчик Хьюго и его маме нужна помощь, разве ты можешь забыть об этом? Исходя из этой логики, Хлоя, Итан и Питер решили рассказать о Хьюго всем. И тогда, рассудили они, обязательно найдутся взрослые, которые знают, что делать.

Когда приехала мама Хлои и увидела маленькие плакаты, нарисованные детской рукой, с наивным текстом, она сперва крепко-крепко обняла дочь, потрепала мальчишек по волосам и заплакала. “Что, так плохо?” – троица совсем скисла. “Нет, ребята, – мама Хлои глубоко вздохнула, смахнула слезы и грустно улыбнулась, – все хорошо. Вы даже не представляете, что сейчас сделали. Ну что, едем? У нас еще много дел”.

К вечеру в центре города, на досках объявлений и автобусных остановках, возле крупных магазинов появились цветные листовки, на которых детским почерком было написано:

“Привет!

У нашей учительницы мадам Маэс сильно заболел сын. Его зовут Хьюго, ему всего пять лет. Мы тоже просто дети, нам по десять, и мы не знаем, как можно помочь. Наша мадам Маэс очень устала и боится. Может быть, вы знаете, что делать?”

13 октября

– И это все за один день?

– Ага. Иногда даже минута в минуту. Хотя, если разобраться, времени не существует – все происходит одномоментно, в миллиардах вариаций. С чем бы сравнить? Восхитительный хаос. Легкий танец пылинок в полоске солнечного света.

– Как поэтично. И грубо – уравнять жизнь, огромную человеческую жизнь, с пустяшной пылью. Не ожидала от тебя.

– Ох, не драматизируй. На самом деле земной квест – довольно простая штука, стремительная причем. Вот пока ты говоришь, где-то сменилась пара цивилизаций, родились и умерли звезды, голубой шарик сделал столько оборотов вокруг своей оси, что я даже не знаю названия этому числу.

– Но все эти люди… Этот день, такой разный, такой…

– Какой? Ну, попробуй, подбери слово. Я в тебя верю – даже больше, чем ты в меня.

– Не знаю, как объяснить. Почему именно этот день? Почему именно эти люди?

– О, это абсолютно рандомный выбор. Лотерея. Счастливая случайность. Просто чтобы ты понимала принцип – ничто не предопределено, развилок столько, что вообразить их количество, будучи на той стороне, невозможно. И никто никого не ведет за руку. Прости, но никто даже не контролирует и не направляет – ужасно раздражает эта ваша универсальная отговорка про волю богов, судьбу и прочую чушь.

– И они никак не связаны, эти люди?

– Связаны, конечно. Вот взять дерево. Столько веток и веточек на нем, столько листьев. Каждый сам по себе, но связаны ли они? Есть ли у них что-то общее? Один ли свет льется по их жилам?

– Хммм… Слишком просто, чтобы объяснить сложную жизнь.

– Опять драматизируешь. Ничего ведь сложного? Смена утр и ночей. Снег, дождь, цветение сакуры. Лучшая линия жизни, которую выбирает не тело – только душа.

– Ну да, ну да. Выбор выбору рознь. И не всегда он правильный.

– Но всегда – твой. Даже если неправильный. Даже если это попытка бегства.

– Как Марта сбежала?

– А разве она сбежала?

…Марта выключила звук на телефоне. Она добралась домой на такси, первым делом сварила кофе и с наслаждением выпила чашку обжигающего горького напитка. Мелькнула дурацкая мысль: “Как чаша жизни – горечь, оседающая причудливыми рисунками кофейной гущи на дне. И даже когда ты расшифруешь эти знаки, не поймешь, что с этим делать”. Сумерки наполняли комнату – пасмурный день катился в такой же хмурый вечер. И лишь поминутно вспыхивающий светом экран мобильника – звонили все подряд: Артурчик, Таня, снова Артурчик, даже водитель Вадим – подсказывал, что время все же не замерло, течет себе куда-то рекой несбывшегося. Почему-то Марте не было ни страшно, ни жаль. Уходил день, полный нелепостей, случайных открытий – все-таки эта Ангелика непростая штучка, и сейчас Марта уже не сомневалась, что она специально все устроила так, чтобы Марта взорвалась и ушла со съемочной площадки, но зачем? А вдруг это шанс разобраться в себе? Понять – кто она на самом деле. Марта хотела тишины – и вот тишина здесь, обнимает ее за плечи, гладит по волосам, одновременно утешая и подбадривая: “Ну же, ну… Ты все правильно сделала, девочка. Ты наконец-то все сделала правильно”. Если бы только Марта могла сейчас увидеть себя со стороны, она бы удивилась и, наверное, даже испугалась – приросшие, казалось бы, намертво маски сползали, рассеивались туманной дымкой, зажигая нежный свет радости в глубине ее глаз, возвращая расслабленную улыбку. Она хотела закурить, но вдруг поняла – больше не надо. Нет внутри хронической печали и тоски, которые удавалось выдыхать только с завитками табачного дыма. Сварив еще одну чашку кофе, Марта забралась в приткнувшееся у окна кресло с ногами, взяла телефон и открыла сайт с бюджетными авиабилетами. Она вернется домой.

– Ну разве это не бегство? Дальше-то что?

– Вернуться домой – это пауза. Ты же не думаешь, что принимать важные для жизни решения следует на пике эмоций, когда всякие Артурчики названивают, дергают со всех сторон? Вряд ли можно мудро распорядиться своим земным временем, не погрузившись во внутреннюю тишину, так что…

– Ну не знаю. Какая-то волшебная таблетка эта твоя тишина. Чем она помогла этому парню, Люку? Только отравила жизнь, уничтожила его мечты.

– Подожди-подожди, разве Люк не сам это сделал? Разве это не его решение – убивать каждый день жалостью к себе, искать виноватых, проклинать обстоятельства и даже не попробовать что-то изменить?

– Не все люди умеют справляться с болью…

– Не все люди умеют принимать боль – вот так вернее. Не все умеют видеть в ней силу, точку нового отсчета, а на самом деле боль – именно для этого. Чтобы ты научилась вставать, когда упала, и решилась на новый шаг.

– Ха! Легко рассуждать, когда видишь развилки заранее, но в жизни-то все не так – ты шагаешь в темноту. И что в ней? Бездонный обрыв или надежный кусок асфальта, на котором ты устоишь?

– Жизнь – сюрприз. И дело только в том, как ты к этому относишься. Вообще-то и падение с обрыва в каком-то смысле приключение и шанс – можно зацепиться за ветки, можно упасть в воду, можно расправить крылья и взлететь.

– Бред какой. Ну какие крылья? Какие крылья, черт возьми?!

…У Люка кружилась голова. Почему он, тридцатисемилетний мужчина, который до сих пор чувствует себя брошенным мальчиком, сидит сейчас в пустом номере отеля и не знает, как жить дальше? Как вынести обрушившуюся на него правду? Софи не бросала его. У него растет сын. Мать присвоила его жизнь. Отец слишком далеко и – оторванный от сердца Люка, как желтый кленовый лист, – стал почти чужим. Мир равнодушно молчит, мол, разбирайся сам. Черт, как же он не заметил, как не почувствовал, почему не искал ответов на вопросы, которые были, были и рвали его душу на части все эти годы? “Люк, ты неудачник, – сказал он сам себе. – Ты жалкий, никчемный идиот”. Он рухнул на кровать, до боли сжав ладонями виски и застонал. Он был словно сделан из боли и отчаяния, разрываемый желанием выбежать из номера, мчаться сквозь вечереющее небо, спотыкаться на поворотах, взлететь по ступенькам и ворваться в прошлую жизнь, уткнувшись лицом в колени матери, которая любила его так горько, что уничтожила. Но нет, нельзя, нельзя! Если бы ему нужно было остаться там, в иллюзии счастья, он не встретил бы сегодня Софи и не понял бы, что все кончено – не нужно больше ходить на тот перекресток, не нужно высматривать в толпе ее силуэт и цепляться за воспоминания, запахи, оттенки прошлого. Не нужно. Наверное, Софи сейчас тоже в растрепанных чувствах, мечется по комнате, и браслеты на ее запястье тонко позвякивают, когда она – также, как он – хватается за голову и пытается сморгнуть слезы, до крови прикусывая нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Но у Софи есть сын. И мужчина, которого она теперь любит. У нее есть руки, которые подхватят и не дадут упасть. А у него, у глупого наивного Люка, больше нет ничего.

Он резко сел на кровати. Встал. Сделал несколько пружинящих шагов – к окну и обратно. Налил воды в стакан, но так и не выпил. Снова сел на кровать. Боже, это безумие! У него нет больше сил ненавидеть и злиться. Он не хочет больше никого обвинять. Он устал бояться разочарований. Он устал… Люк полез в карман за телефоном – надо все-таки позвонить матери, она наверняка сходит с ума – и нащупал какую-то бумажку. Что это? На небольшом клочке вырванного из блокнота листка был написан номер телефона. И имя – Кларисса. Ах да, красивая брюнетка в зеленом платье, пахнущая летом, и приглашение на чашку кофе: “Не сегодня, так когда-нибудь”. Люк тупо смотрел на аккуратно выведенные буквы. Нашел ее по номеру телефона в мессенджере – черт возьми, она в сети, прямо сейчас. А что, если он напишет? А если она ответит? “Привет, Кларисса! Это Люк, инвали… – он начал набирать унизительное уточнение, но тут же стер. – Мы сегодня случайно встретились и вы пригласили меня на кофе. Приглашение еще в силе?” Дрожащими пальцами – отправить. Две секунды и сообщение прочитано. Люк закрыл глаза, чтобы не видеть, как ничего не происходит, и когда телефон чуть завибрировал – пришло сообщение – вздрогнул от неожиданности. “Привет, Люк! Как я рада, что вы передумали. Где и когда?”.

– Ну, чем не крылья? Они встретятся, начнется новая история.

– Или не начнется…

– Тоже возможно. Но какая разница, если человек смог выйти за пределы круга собственных ограничений? Разве это не шанс?

– Ты так говоришь, будто человек может переиначить все свое существо, перекроить свои мысли и переродиться для жизни без прошлого.

– А что смущает? Ты присмотрись – это происходит постоянно, каждый день, с миллионами, миллиардами людей. Только вот прошлое зря ты сбрасываешь со счетов. От него не избавиться, да и не надо – твой опыт, даже ошибки могут стать твоей движущей силой.

– Сомнительно, конечно. Ты же видишь, иногда у человека просто нет сил жить. Это как веточка дерева – кто-то надломил и все, не срастется, будет отмирать, пока не засохнет, не оборвется в темноту.

– А еще бывает, что на месте слома пробивается новый росток. Ну согласись – бывает. Непросто ему, тоненькому, юному, неокрепшему, но тут как раз прошлое – сама ветка – дает силы, питает жизненными соками, поддерживает. Если, конечно, ты, то есть росток, захочет развернуть нежные, прозрачные почти листочки навстречу солнцу. И тогда…

Айлу открыла глаза. Дышать было трудно, горло саднило, тело словно разваливалось на куски. Она не помнила – или не хотела помнить – что произошло. Постепенно кружащийся в дьявольской пляске потолок начал замедляться и наконец остановился. Она смотрела на него во все глаза, словно впервые видела: деревянный, теплого кремового оттенка – она сама красила, в появившихся со временем трещинках. Что она делает на чердаке? Где-то в стороне раздался тихий поскуливающий плач, будто оставшийся без мамы кутенок тычется носом в пустоту, пытаясь уловить родной запах и почувствовать себя в безопасности, но ничего не получается. Айлу тяжело повернулась на бок – в сторону звука и увидела Лену. Дочь сжалась в комок, уткнувшись лбом в подтянутые к подбородку колени, и плакала, подрагивая всем телом. Из разбитой коленки сочилась кровь. Чуть поодаль валялся, поблескивая в лучах заглядывающего на чердак любопытного солнца, нож. “Лен, дочка, что? Что с тобой?”, – прохрипела Айлу и попыталась подползти ближе, но не смогла. “Мама! Мамочка!”, – Лена вскинула на мать полный ужаса взгляд, словно не верила, что слышит ее голос, и рванулась навстречу. Запнулась, проехалась ладонью по деревянному полу – ох, наверное, занозу поймала – вытянулась в струнку и, нащупав пальцами руку Айлу, вцепилась в нее мертвой хваткой. Так, что стало больно. “Мама, мааам, – рыдала Лена, – маам, ты что? Ты зачем?”. Айлу, осторожно подтянувшись всем телом поближе к дочери, попыталась обнять ее: “Прости, прости, маленькая. Прости, моя родная. Я не знаю… Я не хотела. Прости”. Айлу вдруг все вспомнила: порванная куртка, триста рублей в кошельке, куриный суп, который она так и не сварила, накрывшая их маленький несчастный мир нищета, истерика, чердак, где она хотела спрятаться от всего и всех, петля… Боже! Лена, Лена ее спасла. Вытащила с того света. Что же она за мать-то такая?! Как теперь жить? “Милая, доченька моя, – Айлу задыхалась от рыданий и все гладила заплаканное девчоночье лицо, словно вытереть слезы означало стереть память, – я люблю тебя, люблю. Что-то на меня нашло, что-то будто сломалось, но я не могу без тебя, без всех вас не могу и не хочу без вас остаться. Я так виновата, так напугала тебя. Прости, малышка, прости меня”. “Мама, а если бы я не успела?” – вопрос дочери полоснул как ножом. А правда, если бы она не успела? Голова закружилась, и на несколько секунд Айлу провалилась в липкий черный ужас. Никогда больше не обнять детей? Не услышать шлепанье босых ножек маленькой Вики сонным воскресным утром? Не разнимать пацанов, когда они не поделили какую-то очередную ерундовую игрушку? Не отчитывать старшую Лену, которая задержалась на прогулке с подружками, а мать тут сходит с ума? Никогда не почувствовать, как теплые и такие любимые руки мужа ложатся на ее плечи? Ну и дура. “Господи, ну что ты за дура, Айлу? – вопил голос в ее голове. – Ты же чуть не разрушила все, что у тебя есть”. Теперь-то Айлу понимала, что у нее есть гораздо, гораздо больше, чем триста рублей в кошельке, и шла бы эта Алевтина Григорьевна ко всем чертям со своими издевками.

В комнате внизу что-то загрохотало, быстрые тяжелые шаги по лестнице – на чердак ввалился Борис. Бледный, с дрожащими губами и испариной на лбу. Стремительным взглядом охватив дочь, жену, нож на полу, оборвыш веревки, он как-то одним движением сгреб и Лену, и Айлу в свои объятия, прижал к себе крепко-крепко и взвыл, заорал нечеловеческим голосом, словно пытался отогнать смерть и беды, напугать их так, чтобы забыли дорогу в этот дом. Внизу заплакали дети. “Хватит, хватит, – Айлу шептала это слово как молитву в пахнущую осенней улицей куртку мужа. – Пойдемте. Все хорошо”. Осторожно, поддерживая друг друга, все трое спустились с чердака. Мальчики жались с края дивана, за их спинами пряталась Вика, лица у всех были напуганными. Айлу проклинала себя за слабость и малодушие. “Больше никогда, – поклялась она себе. – Никогда не сдамся”.

– Выживет этот росток, как думаешь?

– А ты дашь ей шанс?

– Стоп-стоп, я не раздаю шансы – люди все и всегда решают сами. Свобода выбора – на этой штуке мир и держится. Конечно, и о последствиях своего выбора не стоит забывать. Они неизбежны.

– Это понятно, но как быть с детьми, собаками – с теми, кто слабее, и в силу разных причин выбор делать не умеют.

– Ты так считаешь? Это большое заблуждение. Вот скажи, собака выбирает, куда ей бежать – направо или налево?

– Ну в общем-то да… Хотя это совсем другое.

– Отчего же? Вот она побежала направо и встретила человека, который дал ей дом и любовь. Побежала налево и разминулась с этим человеком, угодила, скажем, под машину. Выбор сделан. Результат получен. Так и работает.

– Ты все упрощаешь.

– Сложного на самом деле ничего и нет.

– Я все равно не понимаю… Звучит так, будто смерть и, например, решение свернуть на определенном перекрестке – одно и то же. Но ведь смерть – это уже необратимо, а поворот не туда еще можно как-то отыграть.

– А еще бывает по-другому: если бы ты не повернул здесь и сейчас, проехал или прошел мимо, цепочка событий привела бы к смерти. Не твоей, но она была бы связана с твоим решением, даже если бы ты никогда не узнал об этом.

…Томас завороженно наблюдал, как распускается цветок взрыва – из взметнувшихся в небо клочков земли и пыли вынырнули оранжевые лепестки огня, а следом черные клубы дыма. Его лицо обдало горячей волной. Где-то вдалеке закричали женщины. Томас чувствовал, знал, о чем в это мгновение думают все, кого по касательной задела авария. Они думают, что в этом огне сейчас могли бы плавиться два человеческих тела – женщина и ребенок. Могли, но каким-то чудом все вышло иначе – кто-то не проехал мимо и бросился помогать. И время сжалилось, подыграло им, позволило успеть. От мысли, что семья в Saabe была на волоске от гибели, Томасу стало не по себе. Он снова нашел взглядом шатенку с зелеными глазами и ее мальчика, помахал им рукой, улыбнулся и вдруг почувствовал острый приступ счастья. До слез. Это было так непохоже на все, что он чувствовал раньше. В его холодном мире, которым правили деньги, связи, бизнес-процессы, счета и деловые встречи, не было места жизни – вот такой, непредсказуемой, несовершенной, где потери и чудеса идут рука об руку, где незнакомый человек в какой-то момент может стать для тебя самым важным, где не всегда есть время проанализировать последствия и ты все равно, понимая это, несешься наперерез своим собственным убеждениям и принципам. И что же, весь этот хаос, мешанина звуков, запахов, лиц, оттенков – и есть смысл? “Парень, ну как ты?, – к нему наклонился один из дальнобойщиков и протянул руку, чтобы помочь встать. – Нормально?”. Томас кивнул: “Все в порядке. Спасибо”. Дальнобойщик подозрительно вглядывался в его лицо: “Точно? Уверен?”. Ах, вот в чем дело! Томас улыбался во весь рот, переваривая свои новые мысли и чувства – радость не отпускала. Он успел! Он выехал сегодня из дома ровно в ту минуту, в какую должен был выехать, и выстроил маршрут именно так, чтобы дорога привела его в пункт назначения – в самый нужный момент. И черт с ним, с Saabom, это всего лишь железка, зато у шатенки и ее сына будет много дней вместе, много разговоров, мультики, путешествия, вкусная еда, ссоры и примирения, общие воспоминания. И эта история тоже останется – доказательством чуда. И значит, Томас тоже останется, хотя они даже не знают имен друг друга. Просто где-то в сердце мальчика с глазами как зимнее небо отыщется уголок для незнакомца, который догадался, что нужно разбить стекло. Боковым зрением Томас увидел, как спасатели разворачивают пожарный рукав и в центр пламенеющего огненного цветка врывается мощная струя воды, а водяная пыль, разлетающаяся в разные стороны, превращается в маленькие радуги. “Я, кстати, Боб”, – все еще стоящий рядом дальнобойщик вдруг протянул ему ладонь. “Томас, – он искренне и крепко пожал руку человека, без которого бы точно не справился. – Спасибо тебе, Боб!”. “И тебе, – улыбнулся новый знакомый. – Ты молодец. Бывай”. Томас, чуть прихрамывая – где-то все же ушиб ногу, поковылял к своей машине. Он был абсолютно счастлив.

– Это случайность. Или везение. Хотя, конечно, впечатляет.

– Ну уж ты-то должна бы помнить, что случайностей не бывает. Одно цепляет другое, события струятся цепочкой с иногда крохотными, на первый взгляд не играющими роли звеньями, но все имеет значение.

– Следующим этапом будут знаки? Предчувствия? Колдовство?

– Зря смеешься. И знаки есть. И предчувствия, хотя это не догадка – это знание. Душа, запертая в земном теле, все знает, но пробиться сквозь зашоренность человеческого сознания – задачка не для слабаков. А если и удается, разве же кто-то слушает себя самого. Любимая игра человека – не доверять своим чувствам. Поэтому и приходится выкручиваться, сигнализировать. Вот ты скажи мне, почему легче поверить в мистическое, необъяснимое, чем в самого себя?

– Поверить в себя – значит взять ответственность. Я так понимаю. А когда ты решаешься на это, уже некого винить.

…Сара злилась на себя, на ту ночь в Детройте, на того мужчину, который появился в ее жизни на один вечер и теперь пытается остаться навсегда. Нет, нет, она не готова быть матерью. Она не умеет! Она обязательно сделает что-нибудь не так и все испортит. Сара решительно взяла телефон и стала гуглить адреса клиник, где можно сделать аборт. Срок еще маленький, каких-то восемь недель. Это всего лишь медицинская процедура. Важно найти хорошего врача. Перед глазами всплыло озаренное радостью лицо Моники: “Слышишь? Это сердечко. Оно уже бьется”. Проклятая Моника! Вот зачем она ей это сказала? Чувство вины зашкаливало, билось в висках – тун-тун. Как маленькое сердце в глубине ее тела. Не надо думать об этом. Восемь недель – это еще не человек. Бусина. Ничего не случится, если… Сара замерла – безжалостный гугл вместе с адресами клиник зачем-то выдал ей страницу “Развитие плода по неделям”. Как загипнотизированная, она провалилась по ссылке, автоматически пролистав статью до восьмой недели. Сформировались все части тела, рост малыша около пяти сантиметров, вес – примерно пять граммов, он вот-вот научится сжимать и разжимать кулачки. Такой маленький! Или маленькая. Нет. Она не может себе этого позволить. Ребенок – слишком большое испытание.

Сара обессиленно откинулась на спинку дивана. “Пять сантиметров, пять граммов, – навязчивая мысль юлой крутилась в голове, – пять сантиметров…” Что же делать? Может, позвонить родителям? Она представила, как в голосе мамы колыхнется радость – нет, если Сара услышит мамино “Правда? Какое счастье!”, она уже ни за что не решится. Разговаривать с Моникой вообще не вариант, она и так уже удружила, перевернув ее жизнь с ног на голову. “Ну ты совсем идиотка, – Сара одернула себя, – Моника-то тут при чем? Она тебя, что ли, толкнула в постель к неизвестно кому?”. А если с Тессой посоветоваться? Нет, плохая идея. Она видела, как изменилось лицо подруги, едва прозвучало слово “аборт”. Вот ведь странность, вроде бы Тесса – тусовщица, порхающая по жизни яркая стрекоза, а посмотри же, готова возиться с пеленками и бутылочками со смесью. Воображение тут же нарисовало ей идиллическую картинку: подруга агукает, повторяя за пускающим счастливые пузыри малышом; вечное здешнее солнце золотит белокурые кудряшки на маленькой голове; розовые пяточки выглядывают из-под сбившейся легкой простыни, которой укрыты ножки безмятежно спящего младенца… Интересно, мальчик или девочка? Сара приложила ладонь к животу, словно могла получить от пятисантиметровой горошины подсказку о том, кем она намеревается стать. Если она, Сара, позволит этому случиться.

Никогда еще она не стояла перед таким выбором. И никому бы не пожелала, потому что в любом случае – прервать беременность или оставить – ее жизнь уже не будет прежней. “Фил, ты бы точно сказал, как быть, – Сара шмыгнула носом. Она чувствовала себя щепкой, которую подхватил бурный поток и несет неизвестно куда, швыряя из стороны в сторону. – Ты всегда был у нас за главного. Если бы ты был рядом, я бы справилась”. Из-под дивана вдруг выкатился желтый мячик. Сара помотала головой, пытаясь сбросить наваждение. Но нет, мяч действительно лежал на полу. Они так долго искали его с Филом, все проверили – решили, что потеряли где-то на прогулке. а он, оказывается, всегда был здесь. Но как? “Я поняла, поняла, – благодарные слезы брызнули из глаз. – Спасибо, что ты здесь. Спасибо… Только пусть это будет девочка”.

– О, вот это чудесная новость! Как тебе удалось провернуть фокус с мячом? Только не говори, что существуют собаки-привидения. Такого не бывает.

– Откуда ты знаешь? Что вообще человек знает о мире, о том, сколько галактик вплетены в космический узор? О законах вселенной? О боге в конце концов? Примерно ничего.

– Не соглашусь, пожалуй. Сколько великих умов было в истории мира, сколько открытий… Ты и сам видишь, что мысль, идея двигают человечество вперед. И это не предел – лекарство от рака, тайны других планет, разгадка секретов из темных глубин океана, все это обязательно будет. Когда, кстати? Ты ведь знаешь, да?

– Определенно, в этой жизни. Ну все-все, оставим шутки. Хотел бы я быть таким же оптимистом, как ты. Да, талантов и истинных звезд человеческому миру отсыпано с лихвой, но ты видишь, какова участь гениев – лишения, изгнание, забвение. Объясни, почему так? Я никак не могу уловить логику…

– Наверное, потому что ее нет. Грустно признавать – мы глухи, слепы, ограничены. И любой, кто светит ярче, воспринимается как угроза. И все новое, каким бы удивительным оно не было, – пугает. Может, не стоило делать ставку на людей?

– Смысла жалеть о том, что уже сделано, никакого. И самое главное ты сказала сейчас – есть те, кто светят ярче. Да, кто-то из них сломается. Чей-то огонь задуют ветра злословия и зависти. Но кто-то продолжит путь. И мне сдается, что только благодаря этим искрам таланта, вспыхивающим то тут, то там, маленькая планета все еще вертится.

– У тебя все еще есть надежда?

– Нет. Но я всегда оставляю место чуду.

…Иму разглядывал лежащие на коленях книги и не мог налюбоваться. Обложки были гладкими на ощупь и приятно холодили подушечки пальцев. Он не дышал над своим сокровищем: учебник по географии, учебник английского языка и увесистая энциклопедия для детей. Какой удивительный день! Одновременно и беда, и счастье. Иму было стыдно радоваться – он не заслужил этих книг, он подвел родителей, подвел маленького Бетховена, которому сейчас больно, – но сердце его ликовало. Сейчас он чувствовал себя властелином мира, владельцем ключа от всех дверей. Мать так и сидела рядом, с улыбкой наблюдая за сыном. Ну что ему эти книги? Неужели они могут быть ценнее, чем, скажем, новые кроссовки – на рынке они стоят гораздо дороже учебников. Правда, найти их, учебники, оказалось непросто. Отец с кем-то договаривался, несколько раз ездил в город. Переживал, что не успеет ко дню рождения Иму. Это еще через несколько недель, но Абени решила, что нужно подарить сыну книги сегодня. Когда она увидела, как смело Иму принял наказание отца, как стерпел боль, даже не попытавшись увильнуть от ударов, и как он, измученный несчастьями этого долгого дня, все равно не сдался, не попытался переложить вину на кого-то другого – мог бы придумать какого-нибудь путника, который напугал бычка, все мальчишки так делают, если нашкодят, – то поняла: сыну нужно чудо. Прямо сейчас. Чтобы его стойкость и смелость не переплавились в покорность. Чтобы его честность и открытость не были отравлены гордыней. Чтобы у него остались силы на мечту.

Лицо Иму сияло. В буквальном смысле – от него словно исходил свет. Абени всегда знала, чувствовала, что ее старший сын – огонь в ночи, победитель тьмы. Ее пугала страсть Иму к знаниям, его горячее стремление вырваться из привычного и понятного круга, его фантазии о дальних странах и даже мирах. Она пыталась сопротивляться. Она даже имя ему дала такое – Иму, что означает сумрак, – словно надеялась приглушить внутренний свет своего мальчика, защитить его от людей, которые боятся живого огня души. Но свет победил. Иму пойдет дальше, а она – отпустит и будет молиться всем богам, чтобы сберегли его крылья и душу. “Мама, а ты бы хотела увидеть снег? – шепотом спросил Иму, снова прижав книги к груди, внутри которой счастливо колотилось его солнечное сердце. – Обещаю, однажды мы увидим его своими глазами.Ты же веришь в меня?”.

– Дети – лучшее, что есть в нашем мире, не находишь? Они живут как-то очень естественно: если дружат, то дружат; если чего-то хотят – берут; если голодны – едят. А не рассматривался ли вариант мира наоборот, где дети – главные?

– Ну вообще-то они и так главные. Не замечала? Они дергают за ниточки, образно выражаясь. Они подают пример, как слышать себя. Это вы, взрослые, навешиваете на них комплексы, вину, травмы, а потом обижаетесь, когда они сбегают в свои миры и даже не звонят.

– Вот сейчас мне стало легче. Всю жизнь винила себя за то, что так и не сумела создать отношения, родить ребенка, а теперь понимаю – ничего бы не смогла дать. Мне самой еще учиться и учиться…

– Если бы ты смогла, вернее, если бы приняла другое решение – ты прожила бы иную жизнь. Лучше, хуже? Никто не знает. Но в любом случае это была бы твоя жизнь. Уже ценно. В мире, где миллионы людей воплощают чужие мечты и стараются соответствовать чужим представлениям о себе, прожить все свои выборы и их последствия – поступок.

– Даже если ты слишком поздно понимаешь это и слишком поздно начинаешь жить?

– Поздно не бывает.

…Грета опустила микрофон и только теперь, когда стихла последняя мелодия, набралась мужества посмотреть перед собой. Да, она пела почти целый час с закрытыми глазами. Пела все, что приходило в голову, вперемешку – классика, рок, популярные хиты. Ребята каким-то образом подхватывали большинство ее композиций, включая фоном музыку – в эти моменты она сразу чувствовала себя увереннее, но некоторые композиции звучали а капелла. Это было странное ощущение – только голос, цельный, дерзкий, которому не спрятаться за басами или витиеватой линией скрипки, такой как есть. Но теперь она замолчала. Напряжение схлынуло волной, осталась только усталость и смирение – будь что будет. Грета была готова ко всему – к вежливым улыбкам, к смешкам, к сочувственным взглядам – и открыла глаза. В конце концов когда-то должен был наступить этот момент, и лучше бы ей решиться раньше, потерпеть фиаско и успокоиться. Не пришлось бы расстраивать Барри, пугать своим уходом Клауса и разговаривать с мамой, хотя в принципе и так ничего критичного не произошло – все живы. “Надеюсь, от моего пения никто не умер”, – нервно хихикнула про себя Грета и замерла, увидев, что вся лужайка перед ее домом заполнена людьми. Она смотрела на них, они – на нее. Несколько мучительных секунд тишины, в которой, кажется, было слышно, как растет трава, взорвались овациями. Что? Грета растерянно вглядывалась в лица собравшихся, стоя на крыльце собственного дома, как на сцене. О, вон Клаус – аплодирует, вытянув руки над головой, и улыбается во весь рот. А где же Мари? Где? Вот она! Но почему она плачет? А ее дети? Боже, здесь и соседи – какой позор! Грете хотелось провалиться под землю, но она сделала самое дурацкое, что только возможно придумать в такой ситуации – присела в книксене. Толпа восторженно взревела и словно расколдовалась – к Грете рванули ее ученики, галдящие на перебой, ее обнимали со всех сторон, говорили какие-то слова. Супруги Ланге, стоявшие на своей стороне лужайки, помахали ей рукой, а потом герр Ланге чинно склонил голову, выражая почтение, а фрау Ланге послала Грете воздушный поцелуй. “Ты гениальна, гениальна! – до нее наконец добралась Мари и бросилась на шею. – Грета, какого черта ты никогда не пела? Это было прекрасно! Клаус, Клаус, – Мари, встав на цыпочки, энергично махала рукой, стараясь перекричать шумных школьников, – иди сюда. Немедленно!” Удивительно, что директор стерпел такое публичное панибратство, но вот уже и он протиснулся сквозь окруживших Грету людей и расплылся в счастливой улыбке:

– Грета, это потрясающе! Слушай, мы организуем школьный хор. Это решено. Весной поедем на конкурс. Ну раз ты поешь, значит, и других научишь петь, верно? И надо сделать так, чтобы у тебя был сольный номер. Лучше два. Потрясающе! Чтобы я не слышал больше об увольнении. История и музыка – идеально.

– Но я не уверена, – промямлила Грета, хотя внутри все вопило “Да! Да!”, – не поздно ли начинать…

– Вообще-то Сьюзан Бойл, когда она вышла на сцену, было сорок семь – я загуглил, – Клаус выдержал театральную паузу, – а тебе всего тридцать девять.

– Обожаю! Это мой идеальный мир – когда люди объединяются, чтобы кого-то поддержать, обрадовать. Ну и потом, Грете явно повезло с соседями. И вообще повезло – такая киношная история.

– Ну а где, по-твоему, режиссеры берут идеи для своих фильмов? Из жизни. Лучшего сценариста не сыскать.

– Верно. И сразу так хочется нажать какую-нибудь волшебную кнопочку, как на ксероксе, и размножить, размножить такие моменты. Только представь: маленькая планета как елочный шар, в блестках радости и счастья.

– Красиво, да. Только куда мы денем горе? Сделаем вид, что это неважно? Опасная идея – объединяться исключительно в радости. Мир розовых пони какой-то. Скучно и в конце концов превратится в болото. Счастливое, конечно, но болото. Баланс сил – вот что еще важно: где тьма, там и свет; где печаль, там и радость…

– А чем уравновесить боль?

– Любовью. Неужели ты сомневаешься в этом?

…Когда в доме мадам Маэс вечером тринадцатого октября раздался телефонный звонок, она сперва ничего не поняла. Звонила незнакомая женщина.

– Мадам Маэс? Простите, как я могу к вам обращаться?, – спросила она.

– Ада. Здравствуйте.

– Ада, очень приятно, сразу к делу. Завтра мы с подругой можем прийти к вам домой и помочь по хозяйству – приготовить, помыть. Не волнуйтесь, я прекрасно готовлю, работаю поваром в небольшом ресторанчике.

– Но зачем? Простите, я не понимаю…

– Ада, дорогая, даже дети видят, как вы устали. Какое счастье, что у нас есть такие зоркие дети! Мы хотим помочь. Диктуйте адрес.

Мадам Маэс на автомате назвала улицу и номер дома. В трубке послышались гудки. Она не успела осмыслить случившееся, как пришло сообщение от коллеги: “Ада, почему ты ничего не сказала? Завтра все обсудим. Мы приедем после уроков. Ты отдыхай”. Да что происходит? Снова звонок. Из больницы. Ада внутренне сжалась – что-то с Хьюго? “Мадам Маэс, добрый вечер! Меня зовут Тереза, сегодня дежурю в детском отделении. Нет-нет, все в порядке. Звоню, чтобы сказать вам, что Хьюго большой молодец. Химиотерапия дает отличные результаты, но об этом вам лучше поговорить с доктором завтра. Думаю, скоро Хьюго отпустят домой и, знаете, мы с коллегами думаем устроить в его честь маленький праздник. Как вам такая идея?”. Ада что-то растерянно отвечала на бойкие вопросы медсестры, а сама пыталась сообразить, где и кому рассказала о своей беде. Господи, точно! Сегодня в школе. Но ведь это просто дети. Что они могут сделать? Нет, это какая-то ерунда, надо разобраться. Она решила поговорить с родителями Хлои. Только эта девочка, которую Ада про себя иначе как феей не называла, могла что-то придумать. Наверное, рассказала маме, а та позвонила в школу, привлекла подруг.

– Здравствуйте, это мадам Маэс, учительница Хлои, – она волновалась, – я могу поговорить с ее мамой?

– Здравствуйте, мадам Маэс, – женский голос в трубке заискрился нежностью, – это я, Эллен, слушаю вас, но прежде позвольте вас просто обнять, пусть и так, виртуально. Вы настоящая героиня!

– Эллен, я не понимаю, что происходит. Мне звонят разные люди, предлагают помощь…

– О, думаю, завтра количество таких звонков станет больше, – Эллен явно улыбнулась. – А разве дети вас не предупредили?

– О чем?, – Ада напряглась.

И Эллен рассказала. Про идею Итана. Про многочасовое заседание сдружившейся на почве общего дела троицы в библиотеке. Про наивные записки-объявления. Про то, как она вместе с детьми расклеивала их по всему городу. Ада молчала. Она просто не могла говорить от слез. Неужели так бывает? Неужели достаточно попросить помощи, и люди, которых ты даже не знаешь, встанут рядом, разделят твою боль, дадут тебе возможность выдохнуть и не бояться?

– Мадам Маэс, вы слушаете? Вы здесь? – голос Эллен наполнился тревожными нотками. – Вы не сердитесь? Простите ребят, они всего лишь дети. Они вас любят и искренне хотели сделать что-то хорошее.

– Знаете, Эллен, – Ада собрала все свои силы, чтобы произнести это, – они сделали не хорошее – они сделали невозможное. Спасибо. От нас с Хьюго.

– Любовь… Она такая разная. Бывает как теплое одеяло – отогреешься и снова можешь жить, действовать. Бывает как ледяной душ – приводит в чувство, чтобы ты смог наконец-то жить и действовать. Бывает спасением. Бывает бедой.

– Давай уточним – любовь, даже когда ты воспринимаешь ее как беду, всегда во благо. Она высвечивает слабые места – и ты понимаешь, как это лечить. Она проводит через тьму страданий и тоски – и ты получаешь опыт, начинаешь любить и себя тоже. Она удесятеряет силы – и ты можешь абсолютно все.

– Но тебе не всегда хватает времени, чтобы это понять. И можно снова совершить ошибку.

– Такова жизнь. Помнишь? Квест, в котором невозможно просчитать ходы наперед. Сюрприз – и только от тебя зависит, каким он станет. Забавная есть присказка про лимон и лимонад. Как там? Если жизнь подкинула вам лимоны, сделайте из них лимонад? Не ручаюсь за точность цитаты, но по сути верно – нет хорошего или плохого. Мир нейтрален. Он существует сам по себе, все его реки, поля, долины, горы – им все равно, умеешь ли ты увидеть в них красоту или пройдешь мимо, потупив взгляд. Люди уходят, а мир остается. Что ты возьмешь с собой? Каким ты его запомнишь? Свобода выбора.

– А что же с Ноа, оторвавшимся от своего дерева листом? Что с этой девочкой из приюта? С разбежавшимися по разные стороны беды супругами Брикс? Почему ты не говоришь об их историях? День клонится к закату, уходит в прошлое, и другого тринадцатого октября для них уже никогда не будет.

– Неужели ты думаешь, что истории конечны? Мы подсмотрели один акт, но пьеса продолжается. Ноа, Бриксы и маленькая Алисия только отправились в путь. Разве женщина может вернуться к мужу в тот же вечер? Нет. Сейчас Вивьен наливает себе второй бокал вина и садится в кресло в темной комнате. Она не хочет ни о чем думать. Она хочет просто лечь спать. А Грант не уснет этой ночью – будет прокручивать в голове слова Вивьен, абсолютно все, с их первой встречи, будет искать подсказки. Видишь ли, они и правда слишком разные, но плюс на минус все же оставляет несколько вариантов – если вспомнить правила сложения. И если их выборы совпадут, если они будут продиктованы любовью, возможно, к декабрю мы увидим Вивьен с Гранта на пути в Испанию, где их ждет знакомство с девочкой Алисией. Она ведь, в сущности, славная, просто слишком долго ждет и уже не верит в чудеса.

– А если Алисия не понравится Бриксам? Господи, что я говорю, ребенок не вещь, чтобы нравиться или нет…

– Вот это называется точкой входа, понимаешь? Все трое начнут жить по-настоящему только в момент этой встречи, втроем. Такое бывает, но редко. И что особенно удручает, в большинстве случаев люди, которым надо быть вместе, находят множество причин, чтобы пойти разными дорогами. Увы, с этим ничего не сделать. Свобода выбора.

– Но оторвавшийся лист при всем желании не сможет вернуться на дерево, разве нет?

– Нет, конечно. Он может только родиться заново следующей весной. И если ты про Ноа, лично я верю в этого парня. Есть в нем что-то особенное. Он принял все, что случилось в его жизни, – смиренно, мудро. Он научился ценить момент. Осталась самая малость – простить себя. Видишь, как просто все устроено – мы ветви одного дерева, и по нашим жилам течет один и тот же свет. И только мы выбираем – сиять или погаснуть. Еще вопросы?

– Да. Анжей. Как он переживет этот день?

…Анджей торопился, неудачно поставил велосипед на подножку и он жалобно дзынькнул, завалившись на лужайку возле крыльца хосписа. По коридору – прямо, направо и снова прямо – Анджей мчался с такой скоростью, словно можно было успеть. Задыхаясь, он ворвался в комнату. Пусто. На прикроватной тумбочке утренние цветы – единственное, что еще напоминает о Руте. На аккуратно застеленном покрывале белеет конверт. Анджей подошел ближе – да, на конверте написано его имя. Тяжело опустившись на кровать, которая еще хранила хрупкое тепло ускользнувшей за горизонт жизни Руты. Ее голос еще витал слабым эхом под потолком, путался в шторах, но все было кончено. Анджей вздохнул и распечатал конверт.

“Анджей, если ты читаешь это письмо, вероятно, я уже распиваю чаи в небесных чертогах и донимаю вопросами Господа Бога или кто там, на небесах, принимает наши уставшие души на финальное собеседование. Кстати, было бы неплохо, если бы у них подавали горячий шоколад. А возможно, нет никакого “потом”, и от меня осталось только имя, которое пока запечатано в твоем щедром на любовь сердце, но через пару месяцев (хотя я, конечно, самонадеянно претендую на годы, ха-ха – здесь должен быть смайлик) сотрется, покроется пылью дней и растает как последний луч закатного солнца. Но это не имеет никакого значения, Анджей. Я хочу, чтобы ты знал одну вещь, очень важную для меня и для тебя, надеюсь, тоже. Мое сердце преисполнено благодарности. За каждую твою улыбку. За тепло твоих глаз. За то, что ты находил время для назойливой старушки, которая болтает без умолку просто потому, что ей страшно замолчать, страшно остаться наедине с мертвой тишиной – в какой-то момент она заполняет тебя целиком, и ты перестаешь чувствовать. А чувствовать жизнь – это такое счастье, Анджей! Чувствовать, как шевелятся твои пальцы, когда ты берешь ручку и бумагу. Чувствовать, как по твоим волосам струится теплая вода, когда Агнешка моет твою голову, и крупные капли попадают за шиворот и от этого щекотно. Чувствовать, как горячий чай на мгновение обжигает горло. Чувствовать, как кто-то берет тебя за руку и все сразу становится хорошо. О, Анджей, я так часто разжимала ладонь, отказываясь от этой спасительной поддержки. Иногда из гордости. Иногда по глупости. Иногда вообще без причины. Не делай так – пусть всегда будет рядом кто-то, кто держит тебя за руку. У тебя впереди большой путь. Он будет разным. И только эта рука поможет не сойти с дистанции. Найди этого человека, узнай его в толпе и иди рядом столько, сколько сможешь. А если дороги разойдутся, отпусти. Мир все-таки идеально устроен – попутчики будут всегда. Кто-то на короткий отрезок времени, кто-то – до финишной черты. Будь благодарен каждому. Люди дарят нам самое ценное, что у них есть – время. Пожалуйста, распорядись этим сокровищем с умом. Не прожигай дни – наполняй их впечатлениями, знаниями, встречами, разговорами, опытом. И никогда ни о чем не жалей. Если ты однажды договоришься с собой о том, что все сделанное или сказанное – это твое решение, твой выбор, все станет проще. Ты захотел – ты сделал. И только ты сам несешь ответственность за то, к чему это приведет.

И не грусти, дорогой Анджей. Прелесть прощаний в том, что ты можешь их пережить. И ты сам можешь выбрать, что оставить себе на память. Надеюсь, от нашей короткой встречи ты оставишь себе частицу осени. Она в этом году необычайно хороша, правда?

Береги себя, мой добрый ангел. И не нарушай правила езды на велосипеде – не хватало еще нам встретиться раньше времени. Прости. Такие нелепые попытки шутить… Мне просто очень не хочется расставаться.

Но давай попробуем провернуть такую штуку. Если чай на небесах все-таки подают – в смысле если я все еще где-то есть, то ты почувствуешь это. Ты точно сможешь расшифровать этот знак. Верю в тебя”.

Анджей аккуратно сложил письмо пополам и убрал в нагрудный карман рубашки. Знак? Анджей посмотрел в окно и улыбнулся – в прозрачных листьях клена запутался свет.

Почему тринадцатое октября? Чем примечателен этот день? Он не лучше и не хуже сегодняшнего дня – дня, когда вы закрываете эту книгу. Они просто есть, эти дни. И каждый проживает их по-своему – со своими эмоциями, бедами, радостями, воспоминаниями и мечтами. И каждый день имеет право быть.

Мне хочется верить, что однажды люди увидят друг друга, как вы сегодня увидели героев “Параллельных кривых”, и поймут, что все – живые. Это важный шаг к осознанию ценности жизни – захотеть увидеть даже в случайном прохожем человека, который несет в себе целый мир.

Благодарю вас, друзья, за время, проведенное в компании с этой книгой.

Благодарю за поддержку и веру в меня свою семью, близких, друзей и верных читателей, которых подарил мне первый роман “Желтый дом на берегу океана”.

Благодарю за ваше стремление к свету и добру.

Благодарю за собственную уверенность в том, что искренних и чутких людей на нашей маленькой планете очень, очень много.

Благодарю за то, что сегодня вы протянете руку или обнимете того, кому это очень нужно.

Берегите себя.

И помните: прямо сейчас вокруг нас жизнь. Очень разная, зачастую не совпадающая с нашей картиной мира, но все равно – живая.

С теплом и верой в человечность,

Таша Калинина.