После смерти близкой подруги все в жизни Бекки пошло наперекосяк.На три года она замыкается в своем горе, не замечая жизни вокруг, пока однажды не получает письмо от незнакомки из крошечной деревни Джинбери. Странная просьба снять репортаж о сельской ярмарке в момент отчаяния уже не кажется Бекки такой невыполнимой. Соглашаясь приехать, она не догадывается, что принимает решение, которое впоследствии переломит жизни семи человек. Джинбери подарит Бекки шанс отпустить прошлое и обрести подлинную любовь. Ведь жители деревни хранят огромную тайну, и она никак не связана с рецептом их мармелада из имбиря.
Зеленый садик на улице Эннисмор Гарденс озарялся солнцем, даже когда Лондон поливали дожди. Вместе с лимонным деревом и розовыми кустами в нем выросло семеро детей. Три принцессы и четверо рыцарей, готовых в любую минуту встать на их защиту.
Когда появился пятый рыцарь, они перестали быть детьми. Мальчишеский смех стал ниже и грубее, девичий – тоньше и кокетливей. Игры в пиратов сменились разговорами за чашкой кофе, детские раскраски и цветные карандаши убрали в коробку на чердаке. Единственное, что осталось неизменным – забота рыцарей о своих повзрослевших принцессах.
Шарлотта копала ямку для нового куста гортензии. Ее тонкие изящные руки умело обращались как с художественной кистью, так и с маленькой лопаткой. В шезлонге неподалеку растянулся Рэндал в солнцезащитных очках. Изучая сквозь стекла открытые плечи Лотти, он достал из пачки сигарету и приготовился закурить.
– Если ты опять будешь использовать горшок с геранью вместо пепельницы, я надену его тебе на голову! – командирский голос Бекки заставил Лотти вздрогнуть, а Рэндала саркастически хмыкнуть.
– Бекси, тебе совершенно незачем так орать. Пускай во мне и бултыхается бутылка виски, но она никак не влияет на мой слух.
– Ты только и можешь, что пить и курить! – Бекки, не скрывая своего раздражения, отвернулась, расплетая волосы, влажные после тренировки по плаванию.
– Посмотрю, что ты скажешь, когда я стану лучшим хирургом Великобритании!
– К тому моменту Бекки уже трижды станет олимпийской чемпионкой по кролю! – вступился за подругу красавец Бруно, еще один пловец.
– Элси опередит меня, я уверена! Мне еще ни разу не удалось ее обогнать. Наша маленькая акула! – Бекки подлетела ко мне, чтобы обнять покрепче. И, хотя я была выше на полголовы, умом и харизмой Бекки превзошла меня еще в средней школе. Чмокнув меня в щеку и смущенно улыбнувшись Вэйлону, нашей говорящей статуе, она устроилась между нами на каменной оградке и опустила голову мне на плечо.
– Ты хотя бы пошла на плавание из-за любви, а не потому, что чуть не утонула в детстве! – со смехом отозвалась я, переглянувшись с Вэйлоном. Хотела добавить еще что-то, но утратила ход мысли, едва почувствовав на себе взгляд любимых глаз. Он только вернулся из Сити, даже не успел переступить порог садика. Прислонился плечом к створке французской двери и наблюдал за мной.
– Декстер! – радостно вскрикнула Бекки, проследив за моим взглядом.
– Привет, Бекс! – отозвался Декстер, копируя улыбку своей младшей сестры. А после он подошел ко мне. И, когда его руки опустились на мои пылающие щеки, словно шорами закрывая от внешнего мира, я смогла лишь выдавить робкое «здравствуй». Как же я любила его, моего Декстера! Солнце так сильно не любило небо, как я любила его. Этого мужчину с таким огромным и любящим сердцем.
– Я соскучился, – прошептал он прежде, чем накрыть своими губами мои.
Декстер занял освободившееся место Ребекки, устроив меня у себя на коленях, и начал расспрашивать молчуна Вэйлона о его успехах в архитектурном колледже.
– Он такой статичный, что мог бы сам подрабатывать экспонатом в музее! – поддразнивал друга Бруно. Эти двое, что скрывать, были самыми симпатичными из всех наших рыцарей. И, если Вэйлону было все равно на свой внешний вид, то Бруно считал сей вопрос их личным камнем преткновения.
– Он уже подрабатывает нянькой, водителем и посыльным, статуя никак не вписывается в его распорядок дня! – с нескрываемым сарказмом заявил подошедший поздороваться Рэндал.
– Тише, ты! – шикнула на него я, бросая взволнованный взгляд в сторону Бекки.
Но нет, ей было уже не до нас. Всем ее вниманием завладел тот самый пятый рыцарь, что приехал из сити вместе с Декстером.
Высокий темно-русый красавец Дерек напоминал собой породистого жеребца, который ни разу в жизни не проигрывал скачки. Он обнимал Бекки крепко и в то же время нежно. Он целовал ее на глазах у всех нас так, будто они были в этом садике одни. Ее серые глаза искрились счастьем и предвкушением, когда он шептал ей признания на ушко. Когда Бекки согласно кивнула, Дерек оторвал ее от земли и закружил вокруг своей оси, снова слив их губы воедино. Их союз напоминал грозовые тучи, потому что всякий раз, когда они сталкивались лбами в ссоре или порыве страсти, дрожала земля и звенели стекла.
Когда Бекки убежала в дом за новой порцией лимонада, довольный Дерек подошел к нам.
– Девочки, вы же узнаете размер ее безымянного пальца, правда? – он заговорщицки подмигнул нам с Лотти.
– Зачем же так торопиться? – удивилась я.
– Милый, так ты решился! – восторженно выдохнула Лотти одновременно со мной.
– Хочу, чтобы мы всегда были на одной стороне. – Почти смущенно отозвался Дерек. – К тому же жена не может свидетельствовать против мужа! – уже более расслабленно добавил он, смеясь.
– Значит, гулять на свадьбе будем, брат?! – довольно прогремел Бруно.
– Это будет шикарная свадьба! – радостно потер руки Декстер.
– Главное, чтобы Бекки была самой счастливой. – Ответил Дерек. – Кстати, Вэй, спасибо, что забрал ее вчера с тренировки, я бы никак не успел с работы вовремя.
– Да. – Невозмутимо отозвался Вэйлон. – С мокрой головой она бы простыла.
– Ну вот, я же говорил! – развел руками Рэндал. – В графике Вэя нет места для позирования! Разве что во время его традиционных итальянских каникул, на которые нас с собой никогда не берут!
И все мы расхохотались. Наш смех звенел и прыгал по лепесткам роз, гортензий и герани, поднимаясь все выше и выше. К лимонным деревьям, лавру и облакам.
Мы были все вместе. Три принцессы и пятеро рыцарей. Мы были молоды, влюблены и свободны. Впереди нас ждала необъятная и прекрасная жизнь. Мы были друг у друга. Мы жили в замке, построенном из доверия, дружбы и любви.
И мы не ведали, что самое страшное, когда врагом и благодетелем оказывается один и тот же человек.
Но теперь я это знаю, потому что я мертва.
Хорошо, что на свадьбах принято плакать. На вкус все слезы одинаковы. Никто не поймет, радость это или печаль.
Я не Мэри. И это не моя свадьба. Я лишь подружка невесты на свадьбе того, кому принадлежит мое сердце.
Получить бриллиант в уникальной огранке на безымянный палец от Дерека Блэкшира и выйти за него замуж в платье от Эли Сааб в «45 Парк Лэйн», одном из самых дорогих отелей Лондона с видом на Гайд-парк, мечтала каждая девушка.
Я была к этому ближе всех. Пока не появилась Мэри Траут. Очаровательная художница, чьи пальцы были вечно заляпаны краской. Дерек коллекционировал талантливых людей, а я была венцом его коллекции, пока несчастный случай не столкнул меня с пьедестала.
Затуманенным слезами взором я обвожу собравшихся на церемонии гостей. Родители Мэри и Дерека сидят в первом ряду. Всю жизнь они вращались в разных кругах, но теперь их разделяет лишь золотистая ковровая дорожка, усыпанная лепестками роз, по которым совсем недавно ступали босоножки Мэри от Джимми Чу. За ними – ряды многочисленных родственников с трогательно блестящими глазами. Клятва Дерека взволновала даже самые непреклонные души.
Церемония проходит на крыше отеля в лучах закатного солнца, которое так красиво подсвечивает бутоны роз и листики эвкалипта, что украшают арку. Вдобавок, оно озаряет совершенный профиль Дерека и устремленные на него влюбленные глаза Мэри, но в их сторону я стараюсь больше не смотреть.
Подружек невесты четверо, и у каждой – ароматный браслет из эустомы и кустовых нежно-розовых роз. Отличительный признак подружки невесты. Но проблема в том, что я не подружка. Меня позвали четвертой, чтобы на фотографиях была симметрия: по две девушки с каждой стороны от Мэри. Но мне думается, это была задумка ее старшей сестры: галантно и изящно указать мне мое место. Первая с конца. Я всегда буду рядом, но больше никогда не окажусь достаточно близко. Как и никогда не смогу разорвать жизненных путов, что сплели наши с Дереком руки.
Я перевожу взгляд на его шафера, лучшего друга, за которым он ринется и в огонь, и в воду, и в попойку. Шкаф высотой в шесть с половиной футов заслоняет собой половину арки, а костюм трещит на нем по швам. Его дымчато-серые глаза подернуты пеленой скупой мужской сентиментальности. Непослушные темные кудри разметал по массивному черепу легкий ветерок. Прямоугольный подбородок движется из стороны в сторону, и я точно знаю, он ковыряет большой палец, спрятав руки за спину. Декстер гиперактивен, как большой ребенок, стоять неподвижно для него – изощренная пытка.
Старшая сестра Мэри косится на него всю церемонию, видимо, хочет исполнить ритуал: главная подружка невесты спит с шафером, чтобы брак молодых был крепче. Но ей совершенно не о чем переживать по двум причинам. Первая: Дерек ко мне не вернется, слишком больно. Вторая: Декстер слишком сильно любит меня, чтобы пойти у нее на поводу. Ведь я его младшая сестра.
Вэйлон, Бруно и Рэндал, друзья еще со школы, ведут себя на удивление чинно, стоя рядом с Декстером. Бруно – прямо напротив меня. Я не выдерживаю сочувствия в его взгляде и снова отвожу глаза к гостям, которые завороженно внимают трогательной клятве Мэри. Нахожу среди присутствующих Шарлотту. Ее усадили за бабулей в широкополой шляпе с перьями, так что она вынуждена качаться из стороны в сторону вместе с ветерком, чтобы разглядеть церемонию через эту конструкцию.
Когда она ловит на себе мой взгляд, ее худое личико вытягивается еще больше. Она смахивает с плеча завитый локон густых каштановых волос и выпрямляет спину. Теперь Лотти смотрит на меня поверх шляпы с перьями, и в ее васильковых глазах отражается моя боль. Три крупные слезы выкатываются из моих глаз одна за другой.
– Дорогой, я никогда не причиню тебе боль, – мягкий голосок Мэри срывается, и я оборачиваюсь на нее ровно в то мгновение, когда ладонь Дерека с нежностью накрывает ее дрожащие пальчики. Во взгляде – бесконечная любовь и благодарность: Мэри Траут залечила его душу. Душу, которая была истерзана мной.
Дерек и Ребекка. Да одни наши имена в тандеме звучали, как рев двигателя мотоцикла. Со мной Дерек пил с локтя текилу, купался ночью голышом в общественном бассейне, целовал меня на Тауэрском мосту, я приоткрывала рот, а он выдыхал мне в губы кольца сигаретного дыма. Мы гоняли на одном мотоцикле вдоль Темзы и разрывали рокотом улицу Стрэнд. Наша жизнь была беспокойной, красочной и буйной. И я никогда бы не подумала, что Дереку захочется обрести покой. Но он обрел его, и обрел вместе с Мэри Траут. Отдал свой мотоцикл Бруно, снял кожаную куртку и закинул ее в дальний угол шкафа.
И вот теперь Дерек не сводит влюбленных глаз со своей без двух минут жены, мой благородный мужественный рыцарь. Когда Мэри смахивает со щеки слезинку и вверяет ему свое сердце, они оба забывают об одном. В его руках уже есть одно. Мое.
Дерек мне его так и не вернул.
Даже капризный лондонский сентябрь благоволит этому браку. Дождевые тучи словно ждали момента, когда последний гость покинет крышу и спустится в просторный банкетный зал. Когда звучит первый тост за молодых, тяжелые капли начинают биться в огромные окна.
– Дождь – это к счастью! – кричит Бруно, главный почитатель всех примет, и гости подхватывают: к счастью!
Первый танец молодых лишает мое разбитое сердце даже шанса снова собраться воедино. Они танцуют под «Я буду» группы «Stanfour»1, песню, что я орала во все горло, намывая окна в родительском доме десять лет назад, когда мне было двенадцать. Сестра Мэри смахивает со щеки несуществующую слезинку и планирует пригласить на танец Декстера. А Дерек кружит Мэри под роскошной хрустальной люстрой, и подол ее платья утопает в густом дыму, который пустили по полу специально для их волшебного вальса.
Мэри Траут, стройная миниатюрная блондинка с фарфоровой кожей и пронзительными голубыми глазами, покорила не только сердце Дерека. Если бы не его безапелляционная жадность, она бы стала женой Бруно, Вэя или Рэна. Да кого угодно, только не моего Дерека! Но нет, он готов был пасть перед ней на колени еще в их первую встречу на мосту Миллениум. Я видела. Я сидела позади него на мотоцикле, когда он дал по тормозам. Я икала от хохота, глядя на его пьяные кривляния перед девушкой с этюдником. Тогда, два года назад, я думала, мы еще возможны.
Но сейчас я вижу Дерека, который, прикрыв свои янтарные глаза, тихонько подпевает на ухо Мэри строчки из теперь уже их песни. Вижу, как Мэри проводит пальцами по его коротко стриженному затылку, и он покорно подается навстречу ее сияющему лицу.
Когда же он целует ее, нежно и пылко одновременно, я нервно всхлипываю и залпом осушаю бокал шампанского.
– Бекки, закусывай, – шепчет Лотти, придвигая блюдо с тарталетками. – Отсидим танец невесты с отцом и уйдем отсюда, обещаю.
Я поднимаю на нее затуманенные алкоголем и слезами глаза и покорно запихиваю в рот изысканную закуску с крабом. Не успеваю я прожевать, замечаю, как нетрезвой поступью в нашу сторону движутся Декстер и Рэн.
– «Бычков» потянуло на романтику, – грустно усмехается Лотти и покорно протягивает руку блаженно ухмыляющемуся Декстеру.
Парни вот уже восемь лет, как сдали форму «Бычков», школьной команды по регби, а от прозвища не отмылись до сих пор.
– Нет, нет, проваливай, – ворчу я Рэну. Он самый неприятный из всех друзей Дерека и Декстера. Грубое неотесанное животное, которое даже в смокинге выглядит, как бобер на плотине.
– Бекси, ты похожа на раскисшую селедку, – игнорируя мои протесты, сообщает Рэн и вытаскивает меня из-за стола.
– Сколько раз повторять?! Не называй меня Бекси. И ты мог хотя бы побриться? – бубню я, вытаскивая из-под его ботинка подол своего платья. – Это все-таки свадьба.
– А ты могла бы не критиковать меня хотя бы сегодня? Ты столько лет мне по мозгам ездишь. – Парирует Рэн. Он не танцует. Он будто проламывает мной ветки в чаще леса. Не бобер, а медведь. – Расслабься, Бекси, пора бы уже. Это свадьба, все, конец.
Конец.
Меня накрывает новая волна боли, я с силой толкаю Рэна в грудь и бросаюсь к дверям. Пробегаю мимо своего брата, который травит анекдот на ушко Лотти, мимо сестры Мэри, отчитывающей официанта за грязный бокал, мимо Дерека, который нежно целует свою жену.
Мне нужен воздух. Воздух, в котором не витает аромат любви с яркими нотками счастья. Я распахиваю стеклянные двери, ведущие во внутренний двор, и вырываюсь в дождливую лондонскую ночь. Оказывается, я не дышала все то время, что неслась от столика для лучших друзей до этой желанной темноты.
Холодный ветер кусает мои голые плечи и размазывает слезы по щекам. А я все плачу и плачу, подставляя лицо пустоте. Слез так много, что мне кажется, это дождь прорвался сквозь крышу, и теперь умывает меня своими ледяными пальцами. Я стаскиваю цветочный браслет и швыряю его в урну к сигаретному пеплу.
Мэри позаботилась обо всем. Она сама заказала нам, подружкам невесты, платья. Не хотела, чтобы мы тратились на эти дорогие обрезки ткани цвета пыльной розы. Пыльная роза… оттенок, который всем идет. Но я сама ощущала себя пыльной розой, которую подарили, поставили в воду и забыли. Навсегда.
– Бекки?
Я оборачиваюсь. Кольца надеты, клятвы вечной любви произнесены. Теперь я могу показать свою боль. Ведь путь назад засыпан рисом и белоснежными лепестками роз.
– О, Бекс… – Декстер шагает ко мне, чтобы обнять, но я выскальзываю из его рук и опускаюсь на крыльцо. А он набирает в грудь побольше воздуха, расстегивает фрак и садится рядом со мной на холодный камень. Потом вытаскивает из внутреннего кармана фляжку, опрокидывает в себя содержимое, достает сигарету и закуривает.
– Теперь давай… – выдыхает он вместе с дымом. И я рыдаю во весь голос, уткнувшись лбом в его широкое плечо.
– Тебе нужно забыть его, Бекс. – Спустя какое-то время произносит Декстер, задумчиво перекатывая между пальцами сигаретный бычок. – Уезжай. Живи дальше, как это сделали мы все.
– Разве ты смог забыть Элси? – тихонько всхлипываю я.
Декстер молча берет мою руку, сжимает ее в кулак, оставив свободным только большой палец, и проводит им по своему запястью. Ободком вокруг него тянется шрам.
Три года назад мой брат пытался покончить с собой.
Я громко фыркаю и отправляю сообщение в корзину. Сдается мне, Аня потратила весь свой писательский талант на то, чтобы послать меня куда подальше в изысканном стиле «Ампюр». Если бы она узнала, что Лотти засовывает страницы ее модного журнала в свои промокшие после ливня кеды в качестве просушки, ей бы тут же пришлось записываться на лифтинг.
– Ну вот же лисий сын! – в голос ругаюсь я. Не обращая внимание на то, что сейчас только восемь утра субботы, я набираю номер Бруно. В ответ на его полуживое «алло» я высказываю все, что думаю, насчет использования младшего брата Рэндала в качестве собственного ребенка для знакомства с молодыми мамочками и раздачи адреса моей электронной почты кому попало.
Викки Ставински я отвечаю вполне миролюбивым согласием. Как ни крути, это мой шанс снова оказаться в бассейне, пускай и в роли тренера.
Всего три года назад я гордо называла себя профессиональным пловцом. Теперь же от этого звания у меня остался только шрам после открытого перелома на щиколотке и крест на дальнейшей карьере.
– О господи… ну какая же это чушь! – почти в голос восклицаю я, пробежав глазами по нелепому письму, и отправляю его вместе с обнаглевшим адресатом в спам.
Автоматически облизнувшись при упоминании о сладком, я печатаю своему испанскому дружку утвердительный ответ, сталкиваю с колен ноутбук и сползаю с кровати, которая занимает большую часть моей комнаты. Спаленка крохотная, вмещает в себя только деревянный шкаф, зеркало в тяжелом подрамнике, лавровое дерево из родительского дома и белый коврик поверх деревянных досок пола. Но для того, чтобы чувствовать себя уютно, этого вполне достаточно.
Мое платье со вчерашней свадьбы растекается у порога болезненным воспоминанием. Спальня Лотти – дальше по коридору, но ее босоножки на высоченном каблуке брошены рядом с моей. Я прислушиваюсь к тихонько мурлыкающему радио у кровати подруги и закрываю дверь, чтобы не разбудить. Лотти не переносит тишину. В ее комнате всегда громко тикают настенные часы, а радио работает даже ночью.
В нашей маленькой ванной по трубам громыхает горячая вода: сосед сверху отмывается после ночных гонок.
Хотела бы и я отмыться от последних трех лет своей жизни, жаль, не придуман такой гель для душа. Вытаскивая из волос незамеченные накануне шпильки, стараюсь не думать о Мэри, которая сейчас, должно быть, еще сладко спит в объятиях Дерека. Вспомнив ее, очаровательного белокурого ангела, я мрачно усмехаюсь своему отражению. Сдается мне, Дерек так сильно хотел оградиться от нашего общего прошлого, что влюбился в девушку, бывшую полной моей противоположностью.
Я уменьшенная и, к счастью, более изящная версия двадцатипятилетнего Декстера. У меня такие же серые глаза, будто в них вечно клубится сигаретный дым, грива темно-русых тяжелых кудрей, белоснежная кожа и тьма веснушек, что тянутся полосой от одной щеки до другой. Декс уверен, родители наградили нас внешностью истинных породистых англичан, аристократически бледных с чопорно вздернутыми острыми носами. Но я бы усомнилась в этой нашей «породистости» хотя бы потому, что временами Декстер ведет себя, как склочная соседская дворняжка. Впрочем, я тоже.
Стоя под напором горячей воды, я усиленно тру свои высушенные вчерашними слезами глаза. Я пролью их еще не мало, но рано или поздно этот гештальт должен будет закрыться. Хотя на данный момент перспектива оплакивать свою ушедшую любовь до слепоты кажется мне отнюдь не туманной.
Хорошо, что я заранее позаботилась о том, чтобы моя жизнь трещала по швам от дел и событий. Ведь я собственноручно заталкивала в нее всевозможные подработки, увлечения и знакомства, чтобы не осталось ни одной свободной щелочки, куда могла бы протиснуться моя тоска.
Фактически я побежала три года назад. И я бегу до сих пор. Моя жизнь – это забег наперегонки с тоской. В такие дни, как вчера, тоска меня обгоняет на две головы. В такие дни, как эта начавшаяся суббота, я отчаянно наверстываю упущенное, чтобы снова вырваться вперед.
Напор горячей воды слабеет, и я понимаю, что наш бойлер откровенно требует передышки перед заходом Лотти с ее копной длинных каштановых волос.
Мой путь в гостиную, совмещенную с кухней, выложен ремнем и парой мужских носков. В широкое окно хлещет яркий солнечный свет, затопляя все пространство вокруг: кремовый кухонный островок с осыпавшимся букетом роз на деревянной столешнице, белое пианино с закрытой крышкой, на которой распластался темно-синий галстук, пушистый небесно-голубой коврик на темном полу из орехового дерева, стеклянный столик, заваленный журналами и заботливо укрытый мятой белой рубашкой, торшер с высокой ножкой, на светильнике которого с комфортом расположился смокинг, и белая софа на изящных черных ножках, которую заполонил своим телом мой старший брат.
Его широко распахнутый рот гоняет туда-обратно воздух, который рвется на волю надломленным храпом. Декстер спит в позе морской звезды в одних брюках, свесив на коврик свою кудрявую голову. Один ботинок он оставил в коридоре, второй дотащил до окна.
Улыбаясь себе под нос, достаю из вазочки с орехами его телефон. Хочу сфотографировать этого «бычка», отгулявшего свадьбу лучшего друга. Но не фотографирую. На заблокированном экране маячит непрочитанное сообщение.
Это Дерек. Чувствуя, как холодеет затылок, поправляю полотенце и сажусь на подоконник. Пароль все тот же: дата рождения Элси.
И мой брат ответил ему:
Дерек сомневался. Вчера он сомневался! И это Декстер велел ему двигаться вперед. Велел оставить меня в прошлом.
Я даже не помню, как одеваюсь, как собираю мокрые волосы в хвост, хватаю с вешалки плащ и сую ноги в белые кеды. Не помню, как моя рука взмывает в воздух и тормозит проезжающее мимо такси.
– Угол Итон и Лоундс Плейс, пожалуйста, – севшим голосом прошу я и откидываюсь на сиденье, закусив губу. В зеркало заднего вида ловлю на себе оценивающий взгляд таксиста. Я знаю, что он видит и что за немой вопрос застыл в его глазах. Что забыла в такую рань в Белгравии эта бледнолицая особа со спутанными мокрыми кудрями, уже образовавшими на футболке пятно? Я глубоко вдыхаю и смотрю на время. Руки мои трясутся, как у алкоголика.
– Прошу вас, побыстрее! – почти умоляю я, внутренне сжимаясь в комок. Уже почти девять! Через двадцать минут момент будет упущен безвозвратно.
Понять, что ты очутился в одном из самых престижных районов Лондона, можно по зданиям, которые выглядят так, будто каждый день их с неба поливают взбитыми сливками. Белые колонны, белые балюстрады, белые эркеры, белые арки и голубая кровь. Все, что нужно знать о Белгравии, концентрации высшего света Лондона тогда и теперь. Здесь спят в сорочках от «Ла Перла» пьют игристое из бокалов «Баккара» и курят сигары Фуэнте Дон Артуро. Аристократия никуда не делась из современного Лондона, она вся здесь. В месте, где дорого даже дышать.
Я отворачиваюсь от окна лишь на мгновение: чтобы не смотреть на дом Элси, когда тот выплывает из-за угла, ведь она больше никогда в него не вернется. Белгравии свойственно торжественное, почти сонливое спокойствие. До гибели Элси она только раз стояла на ушах: когда в дом Блэкширов вломился вор. Никто не знает, как он обошел сигнализацию и почему ничего не украл. Дерек успел увидеть только спрыгнувшую с подоконника мужскую фигуру. Это происшествие нагнало много страха и послужило причиной обновления систем безопасности по всему району как механически, так и физически: в Белгравии стало в два раза больше собак. Так появилась самоедская собака по кличке Баскервиль.
Вот и теперь по ступенькам одного из домов чинно спускается снежный ком в голубом ошейнике. Любимый питомец Дерека, которого он всегда выгуливает сам в любую погоду и в любом состоянии ровно в двадцать минут десятого.
Не дожидаясь, пока такси окончательно остановится, я срываюсь с места. Мои кеды быстро топают по чистому асфальту, а сама я забываю обо всем, когда вижу на углу его подтянутую фигуру в джинсах и белой толстовке. Я открываю рот, чтобы позвать его, но не могу. Не могу, потому что Мэри Траут ни в чем не виновата. Она хорошая, и любит Дерека всем сердцем. Она его у меня не уводила. Он сам ушел к ней.
Как только я об этом вспоминаю, соображаю, каким боком может выйти мой приезд в Белгравию для нас троих. Поэтому и позволяю Баскервилю увести Дерека вниз по мирно спящей Итон Плейс прочь от себя, застывшей у фонарного столба. Но ветер против. Он сбивает мои волосы и распахивает полы плаща. Чуткий нос Баскервиля ловит знакомый запах, и пес оборачивается. Оборачивается и Дерек. И в то самое первое мгновение он не просто смотрит на меня. Он меня
Баскервиль, невинное облако любви и преданности, тащит хозяина ко мне. Когда Дерек повинуется ему, я забываю обо всем. Шаг, два, три, и между нами остаются несколько дюймов и три минувших года.
– Доброе утро, Бекс.
– Дерек… – только и могу шепнуть я. У меня на ресницах уже дрожат слезинки, а на его губах отражается едва заметная улыбка. Я так беспомощна, а он так великодушен.
Нам не нужны слова. Мы всегда умели осязать друг друга на уровне мыслей. Он никогда меня не отталкивал. Никогда не помогал мне себя разлюбить. Каждый взгляд, что он бросал мне во время встреч с нашими друзьями, говорил мне, что ничего еще между нами не закончено. Дерек не отталкивает меня и сейчас.
Медленно приближается и, не разрывая зрительного контакта, зажимает своей горячей мягкой ладонью поводок Баскервиля в мой ледяной кулак. Этот жест красноречивее тысячи слов. Он означает:
Ведь Баскервиль – самая большая любовь своего хозяина, я отлично помню двадцатидвухлетнего Дерека, который хохотал во весь голос, пока белоснежный щенок в питомнике облизывал его уши. Пес выбрал себе хозяина. Хозяин нашел себе друга. Это было три года назад. Впереди – несколько месяцев до ночи, разрушившей наши жизни.
Пес довольно тычется в мою ногу своим влажным носом, но я не могу оторваться от Дерека. Взгляд его янтарных глаз ласкает меня своим солнечным светом, руки сжимают мои плечи. Я не дышу. Он приближает ко мне свое загорелое лицо, и я закрываю глаза. Его поцелуй невесомым перышком скользит по моим губам. Я сильнее стискиваю поводок Баскервиля, а Дерек целует меня крепче. Проталкивается языком ко мне в рот, и я с трудом подавляю тихий стон. Его руки накрывают мое лицо, и холодный металл позорным клеймом прожигает мне щеку.
Обручальное кольцо, надетое другой.
Я отстраняюсь и распахиваю глаза, насильно вырванная из прекрасного сна. Дерек смотрит на меня, безмолвно призывая понять. И я понимаю.
– Ты знаешь все, – говорит он, когда по моей щеке в его ладонь стекает слеза, – но я погубил бы нас обоих, если бы не ушел.
Он вздыхает и убирает руки от моего лица.
– Я тебя люблю, Дерек, – шепчу я. А он забирает поводок Баскервиля и разрывает наш зрительный контакт.
– Прощай, Бекс.
И они возвращаются в свою жизнь. Прежде, чем скрыться за поворотом, Баскервиль оборачивается на меня, а Дерек… нет.
Я держу на губах его поцелуй и в изнеможении закрываю лицо руками. Сегодня я продолжаю проигрывать гонку своей тоске. У меня не осталось сил, чтобы с ней бороться.
У меня вообще больше ничего не осталось.
По Уилтон Плейс я выхожу прямиком к Гайд-парку, зеленому острову в городском океане с бешеным потоком жизни. Жизни, из которой я снова нещадно выпадаю. Раньше, когда тоска начинала угрожающе булькать в горле, я бросала все дела и неслась в Гайд-парк. Заплутать в его густых махрово-зеленых угодьях летом, упасть прямо в багряный ковер из хрустящих листьев в октябре, потеряться на зимних гуляниях в Сочельник или плакать вместе с апрельской капелью: Гайд-парк был моей отдушиной, моим аккумулятором, который однажды сел.
Я стала замечать, что ноги все чаще выносили меня к берегам озера Серпентайн. Часами простаивая на мосту без какого-либо движения, я вглядывалась в его грифельные волны, которые дружелюбно плескались о камни. Один раз пожилой турист на ломаном английском спросил, не нужна ли мне помощь. В другой раз я сняла с себя пальто и свесила ноги в пустоту. Это озеро подговорило меня. Серпентайн предложил мне лично ответить на вопрос, что мучил меня на тот момент уже целый год. Способна ли профессиональная пловчиха утонуть?
Меня забрали в полицейский участок, как нарушительницу общественного спокойствия. Спустя три часа за мной приехал Декстер. Он ничего мне не сказал. Ни единого слова в последующие несколько недель. Но единственный взгляд, который он бросил на меня, когда я выходила из-за решетки, звучал больнее многостраничной поэмы.
Я не могла. Не я.
Тогда я взяла себя в руки ради старшего брата. И больше в Гайд-парк по своей воле не приходила. Я вернулась под крыло Лондонского Университета искусств, точнее, его колледжа Кэмбервелль, и в двадцать один стала бакалавром искусств в области фотографии, Лотти – в области дизайна интерьера. Наши дипломы и конфедератки стали своего рода жертвоприношением, что снимало с нас оковы бесконечного горя. Как говорится, земля не может гореть вечно. Рано или поздно пожар утихнет. Его потушат, или он спалит все дотла, так что нечему больше будет гореть.
Глубоко задумавшись, сворачиваю на Эннисмор Стрит, а с него на Эннисмор Гарденс. Это единственная тихая улочка в районе Найтсбридж, в который стягиваются паломники со всего мира, чтобы насладиться Букингемским дворцом, Гайд-парком и музеем Виктории и Альберта. Концентрация исторических сокровищ поднимает ценник на недвижимость в изысканном Найтсбридже так же высоко, как и в педантичной Белгравии.
Да, жить на Эннисмор Гарденс очень дорого. И были времена, когда моя семья хваталась за свой дом с маленьким садом, как утопающий цепляется за все, что держится на воде лучше, чем он.
Мы бы утонули. Если бы не отец Дерека.
В две тысячи седьмом году мне было десять и у меня было все, о чем только могла мечтать девочка моих лет, и еще чуточку больше. Наш папа владел одним из самых авторитетных инвестиционных фондов Лондона, приоритетным направлением которого выступала недвижимость. О да, тогда она стала золотой жилой для предпринимателей, застройщиков, банков и горожан. Ипотеку оформил чуть ли не каждый третий англичанин. Низкие ставки по кредиту были манной небесной, люди добровольно подставляли свои руки, чтобы улыбчивые банковские служащие защелкнули на них кандалы ежемесячного ипотечного взноса.
Великобритания парила в облаках, зная, что процветающий рынок недвижимости и могучий финансовый сектор всегда вовремя подставят руки, чтобы не дать ей скатиться в должники.
В две тысячи восьмом они рук не подставили.
Кредитный кризис поверг Европу в страх. Наша экономика рухнула под тяжестью колоссального долга и бюджетного дефицита, обвал рынка недвижимости сбил финансовый сектор ударной волной. Мировой финансовый кризис дробильной машиной проехался по экономикам всех стран мира, открыв врата на тот свет для нового потока самоубийц. Брокеры шагали под несущиеся поезда, оставляя позади обвал биржи, который они не смогли предугадать. Бывшие магнаты, еще вчера спавшие на шелковых простынях, прыгали с крыш своих бывших небоскребов.
Я видела, как все, чем папа владел, превратилось в пыль. Мне было не жаль расставаться с роскошью, удивительно, но, родившись в ней, я так и не успела на нее подсесть. Мне было страшно за родителей.
Мама плакала, но продавала машины, скутер Декстера, компьютер, свои дизайнерские сумки и туфли. Этого было мало. Наш дом вот-вот должны были выставить на аукцион. И тогда мама, эта хрупкая утонченная женщина, которая спала только в сорочке от «Диор» и впадала в панику всякий раз, когда горничная забывала отутюжить ее домашние брюки, стиснула зубы, сняла свои серьги «Картье», сорвала с папиного запястия винтажные часы «Пиаже» и устроила свой собственный аукцион. С ударом молотка мы лишись коллекции картин, антикварной мебели конца XVIII века, бриллиантовых украшений, хрусталя, русского фарфора и Сефевидского молельного ковра, который, по слухам, входил в рейтинг десяти самых дорогих ковров мира.
Мы выиграли у коллекторов свой дом и садик в Эннисмор Гарденс. Но это была лишь песчинка в пустыне папиных долгов.
Еще до нашего с Дексом рождения родители открыли образовательный трастовый фонд, но доступ к нему мы могли получить только в восемнадцать лет. В две тысячи двенадцатом году мой старший брат заявил, что не пойдет в колледж и перепишет свою часть средств на счет папиной компании. За это мама вкатила ему подзатыльник, а папа буквально за шкирку дотащил Декса до порога Лондонской школы бизнеса.
– Я столкнул нашу семью в эту яму. Мне нас и вытаскивать. Вы тут ни при чем, и мои ошибки не должны сказываться на вашем будущем. – Напутствовал папа, и Декстер поступил.
Вспоминая те непростые времена, я понимаю, что, если бы не отчаянное желание моего брата помочь, родители опустили бы руки. Декстер хватался за любую подработку, мальчик из богатого дома, который в полночь мчался на велосипеде в другой конец города, дабы отработать ночную смену на стройке, а после отсидеть пять лекций в своей школе бизнеса.
Его руки загрубели, плечи стали шире, а взгляд – голоднее. Но и этого было мало. Папиному фонду нужен был ресурс. И Декстер его нашел.
В одну из смен на стройке ему на голову упала деревянная балка. Оправившись от боли, мой брат продолжил работать, а потом переоделся в брюки с рубашкой, оседлал свой велосипед и покатил на учебу.
Сотрясение мозга дало о себе знать рвотой на экономической теории. Беспомощный визг однокурсниц и презрительные смешки ребят, решивших, что Декстер накануне просто перебрал, –последнее, что мой брат помнил отчетливо. Чьи-то руки подхватили его подмышки, выволокли грузное тело из-за парты и спустили на первый этаж.
Очнулся Декстер в больнице и в изумлении воззрился на парня, который сидел в кресле напротив его койки.
– Дерек Блэкшир? – удивился мой брат. Он ожидал увидеть кого угодно, только не главного богача своего курса.
– Я не нашел у тебя мобильного, чтобы позвонить родным, – невозмутимо отозвался Дерек, продолжая листать брошенный кем-то журнал, – врачу интересно, где ты умудрился так приложиться.
– О дверцу своего Феррари.
– Не ври, ты работаешь на стройке отеля моего отца. Я видел тебя, когда приезжал к нему в офис.
– Тебя не удовлетворило качество моей работы? – обиженно парировал Декстер. Он даже забыл поблагодарить своего спасителя.
– Я не хотел тебя обидеть. Честно сказать… – Дерек отложил журнал и поднялся на ноги. Виновато почесывая затылок, он шагнул в сторону Декса. – Моей семье просто повезло, что мы жили в Корее, когда кризис набирал обороты. Большую часть активов папе удалось сохранить. Воля случая, что не я, а ты оказался на стройке. Мой отец последние два года только и делает, что ставит мистера Тэмплинга себе и мне в пример. Говорит, раньше за правду так не бились на дуэлях, как твой отец теперь сражается за свою компанию. И, считай, для меня – честь помочь тебе.
Через полгода эту же самую фразу скажет мистер Блэкшир, когда они с папой заключат сделку слияния своих корпораций.
И вот, девять лет спустя, я стою одна посреди узкой мощеной улочки и пытаюсь проглотить ком воспоминаний, который стоит поперек горла и мешает дышать. Поверх двухэтажных домов стелется утренний солнечный свет, от которого Эннисмор Гарденс наполняется теплом и уютом. Плющ и дикий виноград покрывают стены густым изумрудно-огненным ковром. Сюда не забредают туристы, думаю, их пугает тишина и отсутствие Белгравийской помпезности.
На крыльце против родительского дома умывает мордочку британская кошка. Заметив меня, она презрительно щурит свои апельсиновые глаза, опускает лапу и обворачивается пушистым серым хвостом.
– И тебе привет, Герми, – говорю я, кошка поводит ухом и удаляется с видом монаршей особы.
Проводив ее взглядом, поднимаюсь по ступенькам и отрываю пожелтевший листик с лаврового дерева, что растет у входа.
– Доброе утро, Ребекка! – радостно приветствует меня Молли, новая мамина горничная.
– Ты забыла полить лавр, Мо! – шепчу я ей, снимая плащ и оглядывая чистую прихожую с зеркальным потолком. Молли благодарно кивает, хватает с окна лейку и вылетает за дверь.
Я только что спасла ее от длинной нотации мамы относительно «последствий, которые влечет за собой недобросовестное исполнение должностных обязанностей». В последние три года мама стала пронзительно дотошной к мелочам любого рода. Она готова заламывать руки, если папа возвращается с работы в ослабленном галстуке: в ее глазах это означает, что ему стало дурно от новых плохих новостей. Мама драматизирует все и вся, но я ее за это не виню. Ведь однажды она уже не догадалась, что ее сын попытается вскрыть себе вены.
Никто из нас не догадался.
В белоснежной залитой солнцем кухне с огромными окнами, выходящими в садик, мама потягивает кофе, сосредоточенно всматриваясь в шеренгу суккулентов, которая тянется вдоль подоконника. Она нервно постукивает по мраморной столешнице длинными жилистыми пальцами, отчего массивный бриллиант на новеньком кольце пускает солнечных зайчиков в пляс на потолке. Ее темные волнистые волосы забраны в высокий пучок, обнажая тоненькую шейку, а шелковый лавандовый халат, завязанный поверх пижамных брюк, подчеркивает хрупкую фигуру.
– Мо-олли-и, я да-аже не зна-аю… дава-ай пересадим сегодня гера-ань? – лениво растягивая гласные, говорит мама, приняв звук моих шагов за горничную. По голосу я тут же понимаю, что она снова пила успокоительное.
Она оборачивает ко мне свое худое кукольное лицо с мелкими морщинками вокруг глаз, и оно тут же расплывается в довольной улыбке.
– Детка, милая! Какой сюрприз! – мама успевает обрадоваться прежде, чем ее воспаленный мозг сопоставляет факты: вчера была свадьба Дерека, сейчас часы показывают одиннадцать утра следующего дня, а дочь стоит в ее кухне с невысушенными кудрями и синяками под глазами.
– Что случилось?! – выдыхает мама, с грохотом опуская кофейную чашку на стол. – Что с твоими волосами? Ты снова плакала, Бекки? – она прищуривает свои близорукие серые глаза, а я шагаю навстречу ее распахнутым для объятий изящным рукам. Мама выше меня, так что я с упоением утыкаюсь носом в ее ароматное узкое плечо.
– От тебя пахнет мужчиной, милая. – Проницательный нос анализирует запах, и спустя мгновение выносится вердикт. – Том Форд «Тобако Ваниль». Ты была с Дереком!
– Мам… – тяну я, чтобы заверить, что ей совершенно не о чем волноваться, но чувство жалости к себе берет надо мной верх, и я снова начинаю плакать.
– Молли! Чай! – быстро командует мама и, крепко обнимая, ведет меня в гостиную. Прохладный ветерок теребит занавеску и заполняет комнату ароматом свежесрезанных алых роз, которые мама выращивает сама.
Устроившись среди пышных подушек, она кладет мою голову к себе на колени, освобождает от резинки мои спутанные волосы и запускает в них пальцы. А я сворачиваюсь калачиком и утыкаюсь носом в шелковую ткань ее халата.
– Так больше продолжаться не должно, – мягко, но уверенно говорит мама, когда я, давясь слезами, выжимаю из себя утреннее происшествие.
– Это уничтожает меня… ты знала, что в сумме протяженность кровеносных сосудов человека длиннее экватора и составляет шестьдесят две тысячи миль? А я вот знаю, мама, потому что все они у меня болят!
– Может быть… – мамины руки разглаживают мои волосы и начинают плести французскую косу, – может быть, тебе уехать на время из Лондона?
Я непонимающе мычу в ответ. Вчера на свадьбе Декстер предложил то же самое.
– А что? Твои бесчисленные подработки не привязывают тебя к одному месту, – продолжает рассуждать мама. – На что ты тратишь свою жизнь, Бекки? Фотографируешь коммерческих моделей, чужие успехи и чужие десерты, учишь плавать чужих детей… разве не вы с девочками мечтали создавать что-то свое? Даже если ты и хочешь распылять свои таланты подобным образом дальше, займись этим за пределами Лондона. Развейся. Уезжай. Хотя бы на месяц. Детка?
Но я только молча киваю, обдумывая мамины слова.
Как я докатилась до жизни, по которой бреду, не оставляя за собой следа? О, я знаю ответ на этот вопрос. На все вопросы. Моя жизнь сломалась, когда мне было девятнадцать. Жизнь Декстера – в двадцать два. Мы не можем бежать вперед, потому что все дороги неизменно возвращают нас к одной дате трехлетней давности: тридцатое октября две тысячи шестнадцатого года.
Тогда мы потеряли
– Милая, иди умойся. – Голос мамы вовремя ловит мое сознание и возвращает в действительность. – Я попрошу Молли сделать для нас тосты.
Пока я поднимаюсь по ступенькам добротной деревянной лестницы на второй этаж, новая волна воспоминаний опережает меня и едва не сбивает с ног. Фотографии. Ими увешана вся стена: мой первый шаг, первая поездка Декса на велосипеде, бабушки и дедушки, родители на годовщину своей свадьбы. Калейдоскоп обрывочных и пронзительно ярких детских воспоминаний. Здесь нет фотографий из две тысячи восьмого или две тысячи шестнадцатого, но это не значит, что воспоминаний не осталось.
Они здесь, они прошли сквозь обои и навечно впечатались в перекрытия. Остались на подушках, в которые я вгрызалась зубами, чтобы родители через стену не услышали мой неистовый отчаянный вой. Остались на коврике в ванной, на котором мама безутешно рыдала от чувства собственного бессилия. Остались в отцовском кабинете, где он просиживал часами, выдыхая горький дым в потолок. Остались на кулаках Декстера, которые он расшиб в кровь, когда разбил зеркало в своей спальне.
Этот дом никогда не забудет тьмы, как бы ярко в те годы не горел в нем свет.
Я ближе склоняюсь к большой фотографии в серебряной рамке. На ней – четыре выпускника частной школы Вестминстер. Трое стоят, обхватив друг друга за плечи, а четвертый запрыгивает в кадр так, что его изумрудная конфедератка съезжает на бок, а левые рука и нога задраны в воздух.
Здоровый парень по левому краю выставил вперед руку, строго сдвинув лохматые темные брови: критикует фотографа, то есть меня. Он всегда будет похож на медведя или лешего. Хоть в выпускной мантии, хоть в хирургическом костюме. Рэндал.
У его плеча – Вэйлон. Человек, сперва притягивающий своей дьявольской красотой, а после парализующий своей молчаливостью. У него волосы цвета обугленного дерева, миндалевидные темно-карие глаза под хмурыми бровями и совершенно нечитаемое выражение лица.
Рядом красуется Декстер. Его кудрявая грива чинно прижата конфедераткой, но лицо уже раскрашено смехом: я слышу его даже сквозь снимок. Бруно прыгает на моего брата и лишает фото официальности. Его невозможно красивые синие глаза прищурены, а губы сложены в коварную ухмылку, как у Тома из мультика про кота и мышонка Джерри.
На этом снимке им восемнадцать, и они безумно счастливы, что старшая школа осталась позади. Им кажется, что все плохое – тоже позади.
Но это не так.
Я вздыхаю и перевожу глаза на снимок, который висит почти у самой вершины лестницы. Он такой же большой, как у ребят, но рамка розовато-перламутровая. На нем – три девочки. Лотти в платье принцессы Авроры, похожем на розовое облако из органзы и фатина. Рядом позирую я в желтом атласном платье с приспущенными плечами, как у принцессы Белль. Мама сделала мне такую же прическу, выпрямив и правильно уложив завив мои непослушные темные кудри.
А между нами – настоящая Золушка в пышном голубом платье из бесчисленных слоев воздушной ткани и золотой тиарой на собранных в пучок белокурых волосах. Голубые глаза сияют, как два блюмарина, а на губах играет счастливая и одновременно смущенная улыбка, которую вызвал наш фотограф. Декстер.
– Элси… – выдыхаю я, и предательская соль снова начинает жечь мои глаза.
Это ее шестнадцатилетие. Праздник, когда принято прощаться с детством. Наши сверстницы в этот день устраивали первые алкогольные вечеринки, наряжались в сексуальные не по возрасту платья и играли в неоднозначные игры с одноклассниками. Но своевольная Элси хотела проводить счастливое беззаботное время так, как оно того заслуживало: с уважением. Поэтому устроила костюмированную вечеринку по всем мультикам из мира Дисней.
Снимаю со стены фоторамку, ослабляю зажимы и вытаскиваю наш снимок. За ним скрывается еще один. Концентрация боли, которую мама спрятала сюда от глаз Декса.
Элси все в том же платье Золушки сидит на широком подоконнике, а над ней возвышается мой девятнадцатилетний брат во фраке, как у принца. Кудри спадают на лоб, а рука держит юное личико Элси за подбородок. Снимок сделала Лотти, выглянув из-за кухонной двери, когда Декс предложил Элси поговорить наедине. Не нужно знать, о чем они говорили. Это можно понять по одним только взглядам: безответная любовь Элси получила свой долгожданный ответ.
Когда кризис разметал папин инвестиционный фонд в щепки, Декстер, как парень и друг, сильно упал в цене. Мы учились в частной школе, где принято мериться не достижениями, а кошельками, где степень твоего «качества» измеряется количеством нулей на банковском счете. Те, чьи родители вышли из кризиса сухими, задирали носы перед теми, кто промок до нитки или утонул.
Декстер, Вэйлон, Бруно и Рэндал вполне спокойно отнеслись к уходу части друзей, ведь они всегда были и будут друг у друга. Но вот девочки… лишиться их внимания было довольно неприятно для мужского шестнадцатилетнего самолюбия.
Элси была влюблена в моего брата еще с начальной школы и очень трогательно и неумело это скрывала. Наша троица была для мужской четверки детским садом. Когда дети достигают семи лет, разница в три года приравнивается к непреодолимой пропасти непонимания и сглаживается лишь годам к двадцати.
Декстер принимал влюбленность Элси, как что-то родное и привычное, он никогда не смеялся над ее чувствами, но и принять он их тоже не мог. Ему – семнадцать, ей – четырнадцать.
Но все изменилось, когда Декс поступил в школу бизнеса, а мы перешли в старшую школу.
В тот день мы с девочками зашли после уроков к нам домой. Я рылась в шкафу в гостиной, пытаясь найти коробку с настольной игрой «Колонизаторы», Лотти торчала в садике с нашей мамой, а Элси разливала по стаканам на кухне ледяной лимонад. Хлопнула задняя дверь, и до меня донесся не слишком веселый голос Декса. Он вернулся с учебы, всю ночь до этого отработав на стройке. Спрашивал, где мама.
– Что с твоей рукой? – испуганно проговорила Элси. Я, было, рванула к кухне, но все же вовремя остановилась.
– Занозу не могу достать.
– Поэтому расковырял половину ладони? Промой руку и сядь к окну, я вытащу ее иглой. – Почти приказным тоном распорядилась Элси. Я улыбнулась себе под нос: родители Элси – врачи, несмотря на успехи в плавании, она собиралась пойти по их стопам.
– Аптечка – на нижней полке, – подсказал Декс. Дальше длилось пятиминутное молчание, которое разбавлялось только ворчанием Элси за то, что Декс ковырялся в ранке грязными руками и мог занести инфекцию.
– Подумать только, какой ярлык мне на лоб наклеил этот финансовый кризис. – Неожиданно выдал Декс. – Девчонки воротят от меня носы, потому что я пахну не фунтами, а строительной стружкой. Разве вы поступаете в колледж не для того, чтобы учиться, а чтобы найти себе жениха побогаче? Я не замечал этого, когда у меня был скутер, кредитка и куча свободного времени.
– Ты говоришь за всех нас. Почему? – спросила Элси, и я поразилась спокойствию, которое звучало в ее голосе.
– Потому что на вечеринках все разговоры начинаются с вопросов о том, на какой машине я сюда приехал и какой марки у меня часы. – Ответил мой увалень-брат.
– Зачем же ты ходишь на такие вечеринки, Декстер? Я влюбилась в тебя, когда еще даже не знала, сколько в одном фунте пенсов. Потому что ты смешной и добрый, и даже чуть-чуть красивый. И ты знаешь об этом. Значит, найдутся еще девочки в твоей бизнес-школе, которые оценят тебя за тебя, а не за деньги, которые заработал твой отец.
– Только чуть-чуть красивый? – пошутил Декстер.
– Очень красивый, – долетел до меня едва различимый шепот Элси, и я через стену ощутила, как зарделись ее щеки. Моя храбрая подружка никогда не скрывала своих чувств, как бы трудно ей ни было в них сознаваться.
– Только ты так и считаешь, Элси.
– Я просто еще слишком маленькая. Не умею флиртовать и заманивать парней в свои сети.
– Думаю, это не так. – Отозвался Декстер.
Я не видела его лица в момент, когда он произносил эти слова, но точно знаю, именно тогда он взглянул на Элси другими глазами.
Их сближение было плавным и нежным и окончательно свершилось на шестнадцатый день рождения Элси, когда был сделан снимок, что я держу теперь в своих руках.
Тогда же Декс впервые ее поцеловал. И когда она вернулась к нам на кухню, у нее от счастья подкашивались ноги. Тогда никто из нас не знал, что счастью Элси, как и ей самой, оставалось жить чуть больше трех лет.
Я с шумом втягиваю носом воздух, давая мозгу понять, что сеанс болезненной ностальгии завершен. Когда я возвращаю фоторамку на место, решение уже принято.
– Я уеду. – Сообщаю я своим снимкам. – Будьте здесь и храните дни, когда я думала, что предел боли – падение с велосипеда.
На самом деле, этого предела просто нет.
– Вызвать тебе такси, милая? Все не пойму, почему ты перестала водить? Тебе же так нравилось… – мама ни на мгновение не прекращает беспокоиться. Она беспокоится, пока я зашнуровываю кеды, натягиваю плащ и перебрасываю через плечо ремешок сумки. Беспокоится, пока я прижимаюсь губами к ее щеке на прощанье.
– Я прогуляюсь. Теперь мне больше нравится ходить пешком. – Успокаиваю я ее. Маме не нужно знать, что я боюсь садиться за руль. Мне трудно концентрироваться на дороге. Всякий раз проезжая мимо моста Ватерлоо на такси или автобусе, я представляю одну и ту же картину: машина теряет управление и врезается в ограждение, а потом тело устремляется в объятия черного омута Темзы. Лязг, удар, всплеск и вечная мгла.
Меня передергивает, но я не снимаю с лица улыбку: привычную маску для спокойствия мамы.
А вот насчет пешей прогулки до дома я, конечно, погорячилась. Мы с Лотти снимаем квартиру в районе Фицровия в четырех милях от Эннисмор Гарденс. Гулять мне до нее почти целый час. Когда я выхожу от мамы, туристическая жила Лондона уже пульсирует со всей силы. Улицы наводнены автобусами, а тротуары – суетливыми, как муравьи, гостями города. Я подавляю раздраженный вздох, когда мне на ногу наезжает детская коляска на Эксгибишен-роуд.
– Хорошие были кеды, – прилетает мне в спину, едва я успеваю скукситься от черной борозды поперек белого текстиля. Оборачиваюсь, и недоумение у меня на лице тут же сменяется смущением.
– Это мама тебе позвонила?
Вэйлон лишь молча глядит на меня через опушенное стекло своего чистенького белого Лексуса. Он никогда не поставит меня в положение той, кто нуждается в спасении, хоть и приходит на выручку с завидной регулярностью.
– Вэй, ты не обязан… – робко бормочу я, переминаясь с ноги на ногу у края проезжей части. – Не обязательно выполнять все просьбы моей родни. Я уже большая девочка. И я в порядке…
– Я знаю. Я знаю, – уголки его губ плавно приподнимаются. – Просто хочу подвезти тебя, Бекки.
Мне приятна его забота. Вэйлон – единственный мужчина в моей жизни, который заботится обо мне, не потому что я его родственница. Он опекает меня с самого детства, словно у меня не один старший брат, а два. Вэй предпочитает совершенно иной типаж женщин, но это почему-то не ослабляет мою жажду его внимания в последние три года. Сердце будто окунается в расплавленный шоколад, когда он обнимает меня, ободряюще пожимает руку или рассеяно целует в макушку. Для него это совершенно естественно, для меня – безумно важно.
– Пристегнись. – Просит невозмутимый голос с мягким южным акцентом. Это единственная мягкость во всем его существе. Вэй отключает аварийку и выруливает на полосу следом за красным двухэтажным автобусом.
Он сосредоточен на дороге, так что я спокойно изучаю его профиль. Вэйлон очень красив, правда. Его отец – ирландец. Вот откуда эти нечитаемый характер и фарфоровая кожа с тусклыми веснушками. А бездонные, почти черные глаза у Вэйлона от мамы, итальянки.
Бруно вечно дразнит Вэя, называя кумиром фанаток «Дневников вампира». Но иногда мне кажется, это элементарная попытка вывести того на эмоции. Ведь они находятся в разных категориях, чтобы соперничать за внимание девушек. Бруно – словоохотливый качок и проныра, каких поискать надо, Вэйлон – молчаливый сатана с убийственным взглядом.
Его красота исключительна, пронзительна и… статична. Я знаю друзей Декстера почти двадцать лет, и за все эти годы я не видела на лице Вэйлона ни одной действительно сильной эмоции: ни гнева, ни счастья, ни отчаяния. Он контролирует все в своей жизни, даже чувства. Нужно долго и дотошно изучать его характер, чтобы научиться определять, что творится у Вэя на душе. У девушек на это времени нет, он предпочитает с ними только спать. Любая попытка завести разговор откровеннее названия любимого напитка заканчивается для них дорогой домой в гробовом молчании. Я знаю, что у него есть даже прозвище «немой Люцифер», ведь так мучительно, как Вэйлон, не умеет молчать никто.
Но у меня было предостаточно времени, чтобы изучить его натуру. Единственное, что может выдать его состояние, это глаза и руки. Сейчас первые от меня скрывает капюшон бежевого худи, а вторые так сильно сжимают руль, что белеют костяшки.
– Ты злишься, потому что я была у Дерека? Это Декс тебе натрепал?
Ответом мне звучит негромкое бурчание.
– Он все еще меня любит.
Вэйлон так резко дает по тормозам на светофоре, что я расплющила бы нос о бортовую панель, если бы не ремень безопасности.
– Не злись. Он ко мне не вернется. – Тихо добавляю я и отворачиваюсь, чтобы спрятать последние на сегодняшнее утро слезинки.
Большая ладонь накрывает мое колено и мягко сжимает, а после сразу же возвращается к рулю. Вэйлон – немая скала, отвечающая за безопасность и комфорт нашей компании. Он чувствует абсолютно все, но не хочет это показывать. Его молчаливая поддержка хоть раз спасла любого из нас. Вэйлон ничего взамен не требует. Мы не знаем, о чем он думает и почему он с нами. Но понимаем, что он никогда нас не оставит, ведь мы нужны ему не меньше. К тому же он в детстве пообещал, что будет нам с Лотти старшим братом. А Вэй не привык нарушать свои обещания.
Парни сдружились в начальной школе, а мне в тот год исполнилось четыре. Им дали задание: смастерить открытку ко Дню матери, и наша с Дексом няня забрала четверых мальчишек к нам домой. Бруно изобразил мотоцикл. Рэн накарябал палочки с овалами и назвал это букетом цветов, Декс пытался нарисовать тортик, но у него вышло не слишком убедительное нагромождение кругов. А Вэй ничего не рисовал. Просто сидел и молча изучал коробку цветных карандашей перед собой.
По словам Декстера, я влезла между ним и Вэем и спросила, почему мальчик не делает открытку. Услышав ответ, я обняла его так крепко, что тот жалобно охнул.
У Вэйлона не было мамы. Она умерла в родах, а единожды оброненная фраза отца навечно поселила в сердце мальчика чувство вины.
– Ты можешь нарисовать открытку для нашей мамы, – предложила я, – она же тебя целует, когда ты приходишь, и гладит по голове.
– И для моей! – подхватил Бруно. – Она готовит нам бутерброды с жареным сыром!
– И для моей тоже, она играет с нами в догонялки и включает мультики! – добавил Рэн.
И Вэйлон нарисовал большую полосатую кошку и пятерых котят вокруг нее. Тогда стало ясно, что у мальчика талант. Карандаш словно был рожден для его маленькой ручки. Он выплескивал на бумагу яркие сценки из нашего детства, из прочитанных книг и увиденных фильмов. Это был его способ выражать чувства.
В школьные годы Вэйлон постоянно ездил к родственникам в Италию на каникулы, где оттачивал свой навык, пока не довел его до совершенства. Теперь же он рисует в качестве архитектора-проектировщика, за которым гоняются десятки хэдхантеров.
Задумавшись, перестаю следить за дорогой и вздрагиваю, когда Вэй тормозит перед шестиэтажкой из темно-бурого кирпича. Мы с Лотти снимаем квартиру над художественной мастерской в самом богемном районе Лондона. В Фицровии умело уживаются бизнес и творчество, шум и тишина, классика жанра и авангард. Здесь люди не стесняются своих порывов и не боятся быть собой в погоне за вдохновением.
– Поднимешься? – спрашиваю я, когда мы выходим из кофейни «Аттэндант». Это одна из достопримечательностей нашего района, которая подтверждает, что в Фицровии сочетается несочетаемое. Прежде заброшенная уборная золотых времен королевы Виктории превратилась в уютное заведение, где варят самый вкусный кофе во всем Вест-Энде, а барная стойка установлена поверх писсуаров из прошлого.
Вэйлон кивает, забирая у меня стаканчик американо для Декса и пакет с датскими булочками для Лотти. Я обегаю его и обхватываю за широкую талию. У Вэйлона заняты руки, так что он разводит их в стороны, чтобы не облить меня кофе и не помять булочки. Когда я обнимаю его через мешковатую толстовку и по-дурацки урчу, зарываясь носом в приятно пахнущую ткань, грудная клетка Вэя высоко вздымается и медленно опадает. Он видит во мне лишь младшую сестру Декса, так что иногда я могу позволить себе соответствовать этому статусу.
Я приклеилась к нему посреди тротуара перед лестницей, ведущей в жилой дом. Но он не торопит меня и не отстраняет. Ему все равно, что мы перегородили дорогу художнице с большим мольбертом наперевес. Он осторожно заключает меня в кольцо своих рук, чтобы не расплескать кофе, и опускает подбородок мне на макушку.
– Бекки…
– Спасибо, что забрал меня, Вэй. – Бормочу я ему в толстовку.
– Иначе не может быть.
Он привычно целует меня в макушку, а я прикрываю глаза, через все тело пропуская невинное касание его губ. Меня толкают в спину, требуя освободить дорогу, и Вэйлон предостерегающе рычит: кофе чуть не вылился мне на плащ.
В квартире нас с порога встречает жалобное нытье моего брата:
– Лот, я устал. Я хочу лечь. Почему нельзя подбирать ткань, если я нахожусь в горизонтальном положении?
У Декса есть своя квартира в Сити прямо рядом с офисом папы, но это не мешает ему постоянно тереться у нас. Вот и сейчас он стоит у окна, ноги на ширину плеч, а руки сжимают бирюзовую атласную ткань. Трогательно покачивая головкой в такт песне на радио, Лотти по очереди прикладывает к полотну различные кусочки ткани, выбирая наиболее удачное сочетание.
– Если ты ляжешь, свет будет падать под другим углом. Потерпи, пожалуйста, Декси, я почти закончила, – тихонько просит она, поправляя закатанные рукава клетчатой рубашки Рэндала, которую он забыл у нас несколько месяцев назад. Лотти она до того понравилась, что Рэн уступил молящему взгляду огромных влажных глаз и оставил рубашку ей.
Моей подруге вообще очень трудно бывает отказать. Вот и Декс пыхтит, но упорно продолжает стоять с задранными руками. Ведь Лотти – изящный цветочек нашей компании с пушистыми длинными ресницами, тонкими запястьями и длинными каштановыми локонами. Ранимая, утонченная натура художника-декоратора, такая же хрупкая, как фарфоровая кукла.
Когда мы потеряли Элси, каждый из нас переживал, что сердце Лотти не сможет преодолеть такой удар. Она плакала, пока я лежала в больнице, с тупым непониманием изучая потолок, а Бруно напивался до потери сознания. Плакала, пока Дереку зашивали рассеченный висок, а Вэйлона насильно пытались накормить. Плакала, пока Рэндал отказывался выйти из обезьянника под залог, а Декс вскрывал себе вены. Она оплакала нас всех. Но преодолела это горе и всплыла на поверхность так же, как это сделали все мы.
– О, спасибо, милый, – широко улыбается она, принимая из рук Вэйлона пакет с булочками и трогательно шевеля курносым носиком.
– Лот, ты отвлеклась! – страдает мой брат. И я не могу сдержать улыбку. Еще поднимаясь по лестнице в квартиру, я была уверена, что отчитаю его за переписку с Дереком, но теперь понимаю, что не в силах злиться. Они друзья, практически братья. Если уж власть и деньги не встали между ними, то и я не смогу. Да и не захочу.
Если две тысячи восьмом отец Дерека спас нашего отца от разорения, то пять лет спустя он буквально силой выдернул того из тюрьмы.
Мистер Блэкшир вернул репутацию папиному инвестиционному фонду, и вместе они заручились поддержкой одного из лондонских банков. Папа сохранил за собой место управляющего, и последнее слово по любому инвестиционному вопросу оставалось за ним. Мистер Блэкшир в качестве благодарности за оказанную помощь принял на себя роль администратора. В его обязанности входило введение финансов и реестра акций, поддержка постоянной обратной связи с акционерами и кредиторами.
Они ушли от инвестиций в строительство и стали оказывать поддержку стартапам в области нанотехнологий. Число акционеров «Тэмплинг и Блэкшир Инк.» росло. Газеты, ранее осквернявшие имя моего отца, опять начали следить за его доходами. Белая полоса была очень близко. Но она снова выгнулась дугой, оставив только мрак.
Один юный предприниматель, получивший финансирование от «Тэмплинг и Блэкшир Инк.» на обеспечение торговых центров роботизированными закупщиками, обвинил наших с Дереком отцов в нарушении договора участия. Он оценил ущерб от разглашения своего ноу-хау в пять миллионов фунтов, что было в два раза больше суммы, полученной им от фонда. Наше будущее снова повисло на волоске. Суд принял сторону обвинителя. Папе грозила тюрьма и конфискация имущества. Мистер Блэкшир его спас. Снова.
После этого папа счел ниже своего достоинства оставаться управляющим и уступил кресло отцу Дерека, хоть тот и не хотел принимать такой подарок. Но папа грозился выписать вексель и стать пожизненным должником своего друга, и мистер Блэкшир уступил.
– Никакого коленопреклонения, мой друг! – сказал он. – Это наша общая вина.
Тем не менее вот уже шесть лет папа продолжает перечислять деньги в трастовый фонд Дерека, потихоньку погашая свой долг перед его отцом. Единственная альтернатива, на которой оба сошлись.
Это было веским основанием для споров о неравенстве. Но Дерек ни разу о подобном не заикнулся. И воспринимал в штыки любое предложение Декстера принять деньги. Их дружба стала от этого только крепче. Ведь она прошла и огонь, и воду, и медные трубы. Причем буквально.
Сейчас парни вместе трудятся на благо «Тэмплинг и Блэкшир Инк.». А вот я…
– Готова к фотосессии десертов? – нежный голосок Лотти вырывает меня из задумчивости. Я улыбаюсь и устраиваюсь к ней на софу. Декстер со вздохом облегчения обрушивается на мягкий коврик у наших ног.
Пока я изучаю позиции из меню, которые мне предстоит снимать у Алфредо, Вэйлон расчищает от лоскутков и бумаги фортепиано, закатывает рукава худи и поднимает крышку. Есть что-то завораживающее в том, как крепкие мужские руки с выпуклыми бороздами вен бережно, почти ласково скользят по клавишам.
Проходит мгновение, два, и умелые пальцы берут первые аккорды одной из наших любимых песен «Вечно молоды» группы «Alphaville»3. Они, как дождевые капли, сыплются с неба и, бесцветными хрустальными брызгами рассыпаются по полу, затопляя все пространство вокруг. Сложные хитросплетения нот кружат голову и учащают пульс. Чистая, ясная и многогранная мелодия в совершенном исполнении Вэйлона действует на нас, как особый гормон счастья, что выплескивается в кровь вместе с куплетом.
Чары «немого Люцифера» в действии…
–
Моя анестезия. Вот она. В этих стенах, в этом маленьком мирке, за пределами которого меня поджидает одна только боль. Разве есть еще на планете место, куда я смогу от нее убежать?
Кровь у Алфредо Делуки вот уже двадцать четыре года кипит, как песок под горячим южным солнцем. Мы познакомились с ним в колледже. Он искал фотографа, я – подработку. У Алфредо обжигающая испанская внешность, а душа хрупкая, как стекло. Глаза-вишни пылают пожаром, а улыбка смущенная, как у девочки на первом свидании. Вот и сейчас, встречая нас на пороге своего бара-ресторана, он нервно сжимает и разжимает кулаки, боясь, что нам не понравится его новая десертная карта.
Но его сомнения совершенно напрасны. Алфредо своими руками и силами взрастил из щебня, кирпича и голого бетона «Жардин» в стиле лофт с изумрудной махровой стеной за барной стойкой. Он расширил окно, сделав его во всю стену, чтобы днем солнечные лучи плясали на медных ручках и лампах, а вечером теплый свет, как маяк, заманивал внутрь странников района Сохо.
Я помню, как мы с Лотти вплетали в травяную стену крошечные лампочки, напоминавшие светлячков, как красили стены и потолок темной краской, чтобы создать ощущение ночного сада, как цепляли за фигурные лампы ветки лавра и плюща. Но если бы Алфредо не готовил, как искуснейший повар со звездой Мишлен, «Жардин» никогда не достиг бы того успеха, который он имел сейчас.
Я с удовольствием любуюсь фотографиями меню на стенах. Коктейли, десерты, стейки, паэлья, гаспачо и тортилья смотрятся очень эффектно на темном фоне. Эти снимки были лишь пробой моей камеры, а теперь Алфредо не отходит от такой концепции уже четыре года. Вот и сейчас он заранее приглушил свет над одним из столиков, чтобы создать нужный для меня фон.
– Милый, ты специально для нас закрыл «Жардин»? – Лотти ставит на черный барный стул пакет с реквизитом и ободряюще улыбается взволнованному Алфредо.
– Dulce4, я хочу услышать от вас только правду по поводу новых десертов! От внешнего вида до содержания! – выкрикивает он, старательно жестикулируя. – По-моему, кокосовые боллы вышли слишком приторными… infierno5!
– Чепуха, Алфредо! – парирует Рэн с набитым ртом. – Райское наслаждение! – он довольно задирает перепачканный кремом большой палец.
– Ах ты нетерпеливая обжора, qué pesadilla6! – вместо благодарности напускается на него Алфредо. – Бекки еще даже не успела его отснять!
– Ничего удивительного, – бурчу я, уткнувшись в фотоаппарат. – Не в правилах Рэна учитывать чьи-либо интересы, кроме своих.
– Я хотя бы не сую свою точку зрению туда, где и без нее тесно. – Бурчит тот.
– Потому что тебе и совать-то нечего! – огрызаюсь я.
Не прекращая ругаться с Рэндалом, выстраиваю на столе композицию для красивого куска бисквита королевы Виктории. Меню осеннее, так что нужно разбавить привычный темный фон. Я выкладываю рядом с тарелкой несколько ароматных яблок, сбрызгиваю их водой и делаю пробный снимок. Работа поглощает меня, и я выпадаю из общего разговора.
– Располагайтесь у бара. Стефан, налей моим друзьям, más vivo7! Сегодня вечеринка за счет заведения. – Командует Алфредо.
Парни, громко переговариваясь и смеясь, рассаживаются за длинной деревянной стойкой, которая тянется вдоль всего первого зала, бара. Обычно здесь людно и шумно, звон бокалов сплетается с популярной музыкой и голосами, рассказывающими друг другу истории на всех языках мира. Во втором зале, более светлом и просторном, можно полноценно пообедать или поужинать как с семьей, так и с возлюбленным. Но больше я туда не заглядываю. Ведь глаза всегда сами устремляются к столику на двоих у окна, где мы с Дереком любили запивать пиццу колой или белым вином в запотевшем бокале.
Это было
– Это нечестно! – протестующе ревет Рэндал. – Я и в прошлый раз не пил!
– Карма, – ухмыляюсь я, меняя объектив.
– Заткнись, Бекси, – прилетает мне от раздосадованного Рэна, – ковыряйся в своих тарелках. Стеф, не наливай ей! Нечего язык развязывать, он и так у нее без костей!
Но Вэйлон уже перехватывает у бармена бокал сухого красного и вкладывает в мою протянутую руку. Сам он пьет кофе, потому что никого не пускает за руль своего Лексуса.
Лотти, потягивая через трубочку клубничный Мохито, помогает мне выстроить вокруг английских сконов столовые приборы и кофейную чашку. Мы вдвоем критически созерцаем полученную композицию, затем меняем чашку на вафельное полотенце, а приборы – на россыпь ягод ежевики.
– Бекки, я совсем забыл присыпать их пудрой! – неожиданно вспоминает Алфредо, и в мою голову приходит новая идея.
– Мы возьмем это в кадр, получится сахарное облако! Лотти, подсветишь его фонариком? Попробуем создать интересный свет.
Эта идея так увлекает нас троих, что я даже не поднимаю голову на дверной колокольчик, возвещающий о приходе новых гостей. Закусив губу, я нависаю над Лотти, которая поворачивает фонарик с телефона под нужными мне углами, и отдаю команды Алфредо, просеивающему пудру.
– И еще разок… насчет три. Раз… два…
– Ох, какая красота! А как аппетитно выглядит! – звучит за моей спиной восхищенный голос.
Я не успеваю навести фокус, рука у меня дергается, и выходит картинка из размытых разноцветных бликов. Алфредо просыпает пудру мимо десерта.
– Здравствуй, Мэри, какой сюрприз! – Лотти поднимается с колен и убирает телефон в задний карман джинсов. – Мы снимаем обновленные десерты Алфредо.
– О, я знаю, Дерек рассказал мне. Он припаркует машину и придет, – радостно улыбается Мэри. На ней – свободное шелковое платье-комбинация в тон кожи и длинный вязаный кардиган, такой же синий, как и ее глаза. Они счастливо блестят. Как и бриллиант на ее безымянном пальце.
– Бекки, привет! – кивает мне белокурая головка. – Фотограф уже отправил нам несколько снимков, чтобы ожидание остальных было чуть менее томительным, на одном из них – мы с вами. Я тебе сейчас покажу, так красиво вышло! – с этими словами Мэри ставит сумочку на столик и начинает копаться в ней в поисках телефона. Я делаю большой глоток вина, Лотти сжимает мой локоть. Парни за барной стойкой с неприкрытым беспокойством наблюдают за нами.
Воздух в баре накаляется от напряжения, которое ощущают все, кроме малышки Мэри, уткнувшейся в свою сумочку и продолжающей мило болтать о всякой чепухе. Она не замечает и электрического разряда, что пронзает мое тело в момент, когда дверь «Жардин» распахивается, и внутрь врывается Дерек. Его идеальное загорелое лицо с четкой линией скул, его янтарные глаза, как два солнышка, сияют из-под густых бровей и пронимают меня до костей.
– Парни, что за аврал сегодня в Сохо! Где вы бросили машины? – приветствует Дерек, а я слежу за движением его губ и вспоминаю, как он целовал меня сегодня утром.
– Почти на окраине Вест-энда! Сегодня же суббота, чего ты хотел? Парочку свободных мест перед входом?! – отвечает ему беспечный Декс, и Дерек радостно хлопает друга по плечу. Следом он обменивается нецензурными фирменными приветствиями с Рэндалом и Бруно и пожимает руку Вэйлону. Они пускаются вспоминать вчерашнюю свадьбу, а я тихонько прошу Алфредо принести следующий десерт. Видя, что Мэри устроилась за соседним столиком и, подперев кулачком щеку, глаз не сводит со скона с черничным джемом, я ставлю перед ней припорошенную пудрой тарелку.
– Угощайся, мы уже закончили с ними, – вымученно улыбаюсь я, и она с жадностью набрасывается на первую булочку. Пусть съест их все, только не вспоминает больше про свадебные фотографии.
– Столько алкоголя осталось, парни, вы себе не представляете! Винный шкаф забит под завязку! Нам срочно нужен повод собраться! – гремит довольный голос Дерека, и каждая буква отпечатывается на моем уставшем сердце. – Как вы смотрите на…
– Зачем ты пришел? – внезапно перебивает его Вэйлон. Его низкий бархатный голос заполняет меня теплом изнутри, словно говоря: Бекки, я знаю, я все понимаю. Я на твоей стороне.
– Не понял. Вэй, ты о чем? – Дерек непринужденно ерошит другу волосы. – Бруно переслал мне сообщение, что у нас сегодня, оказывается, вечеринка у Алфредо. Как я мог пропустить? Или ты думал, я после свадьбы совсем забуду про вас, а, приятель?!
– Да. Именно так я и думал. – Отвечает Вэйлон, приглаживая свой затылок. Его рука при этом почти не гнется от старательно скрываемого раздражения. Но Дереку все равно уже не до него. Спрыгнув с барного стула, он приближается к нам. Я вижу его через видоискатель, оставаясь в тени у столика с десертами. Вижу, как он в привычной манере подмигивает Лотти, а после обнимает Мэри и заправляет ей за ухо светлую прядку, чтобы коснуться губами щеки.
– Малышка, что тебе заказать? – воркует Дерек, а я опускаю фотоаппарат рядом с шоколадным пудингом и снова подношу бокал к губам, продолжая неотрывно следить за молодоженами.
– Любимый, я бы не отказалась от чая, если он есть. А ты выпей, я отвезу нас домой. Знаю же, как тебе этого хочется, когда у друзей в руках стаканы с виски. – С набитым ртом отвечает Мэри, потираясь щечкой о щетину Дерека.
Она покорна ему, как волна Посейдону, подвластна, как молнии Зевсу. Ласковая, утонченная, по-детски трогательная и даже невинная. Неискушенная. Неиспорченная. И все прочие «не», которые ко мне не имеют никакого отношения.
Если Декстер любил Элси нежной, покровительственной любовью, то мы с Дереком были на равных с первого дня. Та же разница в возрасте, шестнадцать против девятнадцати лет, но такая другая любовь. Дерек ухаживал за мной, как за взрослой, обращался ко мне, как ко взрослой, и… любил меня тоже по-взрослому. Так, что на утро у меня ныли мышцы внутренней стороны бедра. Будь это другой парень, отец живо пригласил бы его на охоту и подстрелил вместо лисицы. Но другого парня не было. Был только он. Человек, взявший меня за руку и показавший, каково это, любить «плохого» парня с огромным добрым сердцем.
– Ты лучшая, – говорит Дерек своей жене.
Каких-то три года назад лучшей была я.
– Мэри, это очень мило с твоей стороны, – улыбается Алфредо, забирая у нее пустую тарелку. – Настоящая gatito doméstico8.
– Мне не трудно, правда, – смущенно отвечает Мэри, стряхивая крошки с уголков губ, – мне же все равно нельзя пить.
– Почему? – спрашивает ее Лотти, которая все это время стояла между нашими столиками и настороженно следила за пустеющим бокалом в моей руке. На что Мэри широко улыбается и поворачивается в сторону Дерека, который чокается своим стаканом с Бруно.
– Любимый, скажи всем! – просит она, и мое сердце выпадает из грудной клетки прямо ей под ноги. Дерек взглядом проверяет, не было ли это шуткой, а потом обводит торжественным взглядом каждого из нас. Проходит секунда, две, и новость тяжелым молотом рассекает внезапно сжавшийся воздух.
– У нас будет ребенок, парни! – провозглашает Дерек, вскидывая кулак. Кровь отливает от моего лица, легкие не получают нужную порцию воздуха, а в ушах начинает звенеть. Я прирастаю к полу и беспомощно хлопаю ресницами, мой мозг отторгает услышанное и не дает лицу выразить хоть какую-то эмоцию.
Бруно, Декстер, Рэндал и Стефан рвут глотки в победном кличе, Алфредо восторженно хлопает в ладоши, рука Вэйлона зависает в воздухе с чашкой кофе, а Лотти в панике пытается придумать, как вывести меня из ступора.
В момент, когда Дерек подхватывает Мэри со стула и кружит вокруг себя, бокал в моей руке раскалывается, и стекло вперемешку с алой жидкостью вонзается в деревянный пол.
В волнах общей радости тонет мой отчаянный вздох. Я пячусь на кухню, где помощник делает заготовки к воскресному завтраку, и толкаю железную дверь, ведущую во внутренний двор. Остывший вечерний воздух ударяет в голову, и я прижимаюсь к холодной кирпичной стене за мусорными баками. Тут темно и сыро, как у меня на душе. Беременна. У Дерека будет ребенок. И он об этом знал, когда шагнул навстречу моим губам сегодня утром.
Я встряхиваю мокрой от вина рукой, не понимая, когда жидкость успела стать такой теплой.
– Бекки! Бекки, где ты?! – зовет меня взволнованный голос Лотти. Я не отзываюсь, но она довольно быстро вычисляет в темноте мою макушку.
– Господи, Бекки! – уже в ужасе шепчет она, хватая меня за запястье. – У тебя же кровь так и хлещет!
– Это вино…
– Ты раздавила голой рукой стеклянный бокал! У тебя вся ладонь исполосована! Присядь, милая, я сбегаю за Рэном!
– Не нужно… – вяло вздыхаю я ей вслед. У меня кружится голова, и я не могу разобраться, это во дворе так темно или у меня в глазах?
Приглушенные звуки субботнего веселья летят из всех соседних заведений, жизнь бурлит и бьет фонтаном буквально за стеной. А я стою в оглушительной тишине и позволяю своим избитым мыслям дробить на крошки воспаленные мозги.
– Рэн, она за мусорным баком, кажется, у нее шок, она даже не понимает, что порезалась! – спустя несколько минут пробивает мою тишину срывающийся от волнения голос Лотти.
– Я понял, я понял. – Отвечает ей раздраженный Рэндал. – Не надо толкать меня, Ло! Вернись внутрь, тут холод собачий! Я позабочусь о ней, а ты отвлеки Мэри, если не хочешь, чтобы Дерек обвинил нас в ее выкидыше на нервной почве!
И спустя минуту его огромная лапа хватает меня за запястье.
– Больная идиотка! Ты уморить себя решила?! – ругается Рэн, вкладывая мне в здоровую руку свой телефон. – На, держи фонарик, посвети мне, тут же ни черта не видно!
– Хватит ругаться, Рэн, – с необъяснимой сонливостью в голосе отзываюсь я.
– Хватит ругаться?! Ты себе ладонь порвала, у тебя осколки торчат из раны, а я должен перестать ругаться?! – Рэндал откручивает пробку от бутылки джина, которую притащил с собой, и поднимает на меня свои темно-зеленые глаза. – Мне нужно промыть рану. Будет жечь, но придется потерпеть, хотя бы из уважения к «Бомбей Сапфиру»! – он трясет перед моим носом бутылкой из голубого стекла. – Бесценная жидкость сейчас канет в небытие… – вздыхает Рэн и выплескивает мне на руку алкоголь, вынужденную замену антисептику.
Обжигающая боль выводит меня из ступора, и я захожусь неистовым воем. Обматерив Рэндала с ног до головы, вдыхаю поглубже и начинаю рыдать.
– В ране остался осколок. Голыми руками я его здесь не достану, Бекси, – констатирует Рэн, игнорируя мои проклятия. В этот момент он уже не бобер и не медведь. Он будущий врач, лучший интерн отделения общей хирургии. – Нужно ехать в больницу. Кровь уже свернулась, значит, задеты только кожные покровы. Сейчас я протру края раны, и мы поедем. Только не опускай руку вниз, держи ладонь поднятой. Вот так, умница. Постарайся ничего не задеть, чтобы осколок глубже не вошел.
Профессия преображает Рэндала. Смягчает, сглаживает его грубость и неповоротливость, оставляя в голове только одно знание: я должен помогать.
– Все, Бекси, не плачь, – он склоняется к моему зареванному лицу и большими пальцами стирает со щек потекшую тушь, – до свадьбы заживет. – Добавляет он, кривя тонкие губы в усмешке.
– Ты такой дурак! – жалуюсь я, но улыбаюсь сквозь слезы.
Поддерживая под локоть, Рэндал выводит меня через внутренний двор на оживленную улицу, залитую светом фонарей и манящих вывесок бесчисленных баров Сохо. Сентябрьский вечер набирает обороты: пока мы пробираемся к машине Декстера, мимо нас пробегают стайка девушек на каблуках, группа парней, вышедших на охоту, красавицы-подружки и невеста с пластиковой тиарой и фатой. В них жизнь так и бурлит, у них интригующе сверкают глаза, а в сердцах пульсирует приятное томление. Все еще впереди. У них.
Черный Вольво Декстера с трещиной на лобовом стекле выглядит по-хулигански на фоне кабриолетов и спортивных автомобилей. Рэндал ловко выруливает с парковки и вливается в общий поток машин. Я поеживаюсь и включаю обогрев сидения. В моих запутавшихся от ветра волосах теряются одна слеза за другой. Теперь они текут по щекам уже независимо от моей воли. Потому что воли больше нет. Ребенок. Будущий маленький человек, который стал продолжением любви Мэри к Дереку. Продолжением, которого я так желала для своей к нему любви.
Тупая боль бьет по сердцу, заглушая ту, что была вызвана расколотым бокалом. Рэндал вытащит осколок, перевяжет ладонь бинтом, и через пару недель на ней останутся только розовые бороздки шрамов. А ошметки моего сердца не сошьет никто. Впрочем, бокал тоже никто не склеит. Алфредо сметет его останки в совок и выбросит в мусорный бак. Выходит, не так уж и мало общего между битым стеклом и битым сердцем. Ни то ни другое не нужно никому. Слишком много хлопот.
– Ло собрала ваши вещи, Вэйлон отвезет ее в Фицровию, и она будет ждать тебя дома, – зачитывает сообщение Рэндал, когда мы выезжаем на Риджент-стрит. – Остальные ждут, что я вернусь и развезу их по домам. Хорошо отдохнул, ничего не скажешь.
Я оставляю без внимания его откровенный упрек в свой адрес и прижимаюсь лбом к холодному стеклу.
– Бекси, – Рэн вздыхает, выгоняя из легких воздух и раздражение, – до тебя такую драму переживали тысячи людей по всему миру. Если тебе кажется, что ты первая и единственная такая несчастная, это не так. До тебя. Это. Кто-то. Уже пережил. И ты переживешь.
– Перепутал интернатуру хирургии с психологией? – всхлипываю я, переводя взгляд на его лицо. Квадратный подбородок и слишком острые скулы постоянно ловят свет проплывающих за окном фонарей. – За сеанс психоанализа платить не буду!
– Ты никогда и не платила. Хотя мы провели уже сотни. – Рэн зубами вытаскивает из пачки сигарету и вопросительно поднимает лохматую бровь.
– Нет у меня зажигалки, я же бросила.
– Лучше бы ты бвосила пушкать шопли по женатому. – Шепелявит Рэн, не выпуская изо рта очередную дозу никотина, и тянется через меня к бардачку, чтобы извлечь оттуда зажигалку Декстера.
– Лучше бы ты вел машину двумя руками. – Огрызаюсь я и снова отворачиваюсь к окну. Рэндал бьет меня моей же битой, пытаясь отвлечь внимание от Дерека, но иногда эти удары действуют эффективнее безмолвной поддержки Вэйлона. Как, например, сейчас.
– В любви нет ничего такого, чтобы так сильно из-за нее убиваться. Ты ее не съешь, не подогреешь, если остынет, в морозилку не засунешь, если срок годности будет истекать. Если она с гнильцой, кусочек не отрежешь. Любовь – это непрактично, Бекси. – Рэн говорит так, будто никогда в жизни не испытывал чувства сильнее голода.
Я только закатываю на это глаза и отстегиваю ремень безопасности. Мы приехали.
Двенадцатиэтажное здание больницы Святого Томаса выглядит, как корма огромного межатлантического лайнера, рассекающего ночное море. Сплошные стекла и суетящиеся по ту сторону люди. Только люди эти в белых халатах, а в руках у них не коктейли, а карточки пациентов, шприцы и стетоскопы. И несутся они не в казино или ресторан, а на зов пациента.
– Вечерний обход, – объясняет мне Рэндал, – через полчаса заканчивается смена, и заступают ночные.
Он ведет меня мимо главного входа с газоном и красивым фонтаном туда, где кипит настоящая работа. Скорые караваном стягиваются к приемному покою, выгружая к его порогу больных: кто-то выходит сам, кого-то под руку ведет санитар, двоих вывозят на каталках и без очереди вверяют медсестрам.
– И это самый обычный день, – роняет Рэн, приветственно кивая одному из санитаров, – представь, что творится, когда случается авария или пожар.
Приемный покой в этот субботний вечер буквально трещит по швам. Несколько медсестер, как регулировщики, сортируют больных по будущим отделениям, еще три заполняют карточки, а две непрерывно передают по телефону информацию врачам. И при этом каждая выслушивает от родственников, прибывших с пациентами, претензии и ругань касательно того, что те плохо выполняют свою работу.
– Рэн, – шепчу я, дергая парня за рукав, – здесь же аврал. Ну куда я со своим жалким порезом, когда у мужчины голова вся в крови!
– Уверяю тебя, он просто рухнул пьяным со скамейки на асфальт. Стой здесь.
Рэндал бросает меня возле девушки, прижимающей к груди неестественно выгнутую руку, и несется к стойке регистрации. Молоденькая медсестра поднимает голову от бумаг, готовая столкнуться с новой волной обвинения, но, узнав Рэна, смущенно улыбается и встает. Тот начинает ей быстро что-то наговаривать, а она смотрит на него, как овечка глядит на волка. Бледные щеки покрываются румянцем, глаза блестят уже не от усталости. Рэндал ей очень нравится. И я пытаюсь взглянуть на него глазами медсестры, чтобы понять, каким же она видит нашего лешего.
У него непослушные темно-русые волосы, которые он постоянно зачесывает назад по утрам, но к вечеру пряди волнами спадают на широкий лоб. Брови, как две мохнатые черные гусеницы, выглядят устрашающе, когда их хозяин в гневе. Губы тонкие, как ниточки, а болотные глаза большие, как и нос. Рэндал широкий, но только по комплекции, в отличие от перекачанного Декстера. Работа сильно его истощает. У него времени нет на постоянные кофе-брейки, бранчи и деловые обеды, которыми теперь не брезгует мой старший брат. Голос у Рэна грубый и низкий, будто он постоянно простужен или рассержен. В старости он будет тем самым ворчливым дедом, который на корню гасит любую инициативу или смешную историю.
Тем не менее этому деду удается убедить медсестру пустить меня в процедурный кабинет без очереди.
– Рэн, ты ей нравишься! – заявляю я, едва поспевая за его широкими быстрыми шагами по ярко освещенному коридору первого этажа.
– Побыстрее, – командует он вместо ответа. – Вышлешь мне сегодня же по почте данные своей страховки. Этим девочкам в приемном и так проблем хватает!
Рэн заводит меня в процедурный кабинет, где рыжая молодая женщина уже бинтует голову тому самому мужчине, которого я заметила на входе. А он пьяным прокуренным голосом исполняет ей «мы чемпионы! Мы чемпионы!9» со всей страстью, что только смог найти на дне бутылки. Рэн оказался прав.
– Садись, – кивает он в сторону свободной кушетки.
– Рэйни, зря ты сюда сегодня приехал. – Говорит ему женщина-врач, стараясь перекрыть голосом песнопения своего пациента. – Хант в бешенстве, ему не хватает рук. Увидит тебя здесь, и домой ты отправишься только к утру.
– К утру понедельника, – бросает ей Рэндал из-за ширмы, где моет руки. Женщина смеется звонко и легко, как колокольчик, и вокруг ее глаз ложатся маленькие морщинки. Меня одну смущает восхитительный спиртовой амбре, который исходит из глотки поющего.
Остальным уже все равно. Они видели больше. Каждый из них.
Когда Рэн пододвигает ко мне дребезжащий столик с железным лотком с антисептиком, бинтом и длинным пинцетом, я нервно сглатываю. В руке понимающе отдается боль.
– Бекси, все нормально. Расслабься, – тихонько просит меня врач. А я лишь поднимаю глаза к стерильно-белому потолку и сосредотачиваюсь на мерцающей светодиодной лампе. Я считаю, сколько раз она мигнет за минуту, а Рэн укладывает мою руку перед собой на столик, надевает одноразовые перчатки и берет инструмент. Я морщусь от спирта, которым он дезинфицирует мою ладонь, и внутренне сжимаюсь, когда холодный металл пинцета касается теплой кожи. В момент, когда певец с обмотанной головой грянул «нет времени для лузеров!», к нему подключается мой жалобный скулеж. Рэндал достает осколок.
– Ну все, вот и все, – приговаривает он, повторно обрабатывая ранки. Он дует на ладонь, умаляя щиплющую боль, и ловко перебинтовывает. – Ну что ты, маленькая? – Рэн стаскивает с себя перчатки и проводит пальцем по моей щеке, оставляя на месте слезы свой тальковый след. – Едем домой?
Я киваю и шмыгаю носом вместо «спасибо». Смотрю, как Рэн выбрасывает окровавленные салфетки вместе с перчатками и осколком, бросает пинцет в контейнер с использованными инструментами, протирает спиртовой салфеткой столик и отодвигает его в угол.
Будто нас и не было здесь. Почему нельзя так же убраться и в своей жизни? Простерилизовать ее, выбросить использованные воспоминания и начать сначала.
– Порядок, Бекси? – тихо спрашивает Рэн, обнимая меня за плечи, пока мы шагаем по коридору к выходу. Я задираю голову и благодарно гляжу на него в ответ. Все-таки случаются между нами моменты, когда мы не раздражаем друг друга до скрежета зубов.
И чаще всего они происходят, когда Рэндал врач.
– Спасибо тебе, леший. – Вздыхаю я, и Рэн довольно ухмыляется.
– Сфотографируешь мой мотоцикл так, чтобы его купили, тогда и сочтемся.
Мы не успеваем ступить в хаос приемного покоя, как Рэндала по фамилии окликает рассерженный мужской голос. Мы синхронно оборачиваемся, чтобы увидеть высокого худощавого доктора в расстегнутом халате поверх синего хирургического костюма. Он поправляет на носу очки и сквозь толстые стекла глядит на Рэна, выжидающе шевеля седыми усами.
– Я отправил тебя отдыхать, мой друг. Отдыхать. – Гремит его голос, так и не дождавшись реакции Рэндала.
– Доктор Хант, мне пришлось…
– Тебе всегда приходится, Рэйни! В одиночку ты планету не вылечишь! Марш домой, или я поставлю тебе три дежурства подряд!
– Вас понял, сэр! – Рэндал шутливо берет под козырек, цепляет меня за локоть и тащит к дверям.
– Почему они все зовут тебя Рэйни? – спрашиваю я на бегу.
– Хочется верить не потому, что от моего вида им хочется плакать.
Перед нами уже разъезжаются стеклянные двери, когда Рэндал оборачивается. Доктор Хант, сосредоточенно почесывая подбородок, изучает медицинскую карту, а рядом с ним стоит пожилая женщина, крепко стискивая ручки инвалидного кресла. В нем сидит совсем молоденькая девушка, и ее лицо перекошено от боли и страха. Рэн замирает на месте. Доктор не успевает дать ответ старушке, как к нему подлетает взъерошенная медсестра со стопкой направлений, невольно оттесняя собой пациентку. Она плачет и в панике пытается что-то объяснить.
– Нет. Не могу я уйти, Бекси. – Тихо говорит мне Рэн. – Это стало моим наркотиком. Если вовремя не уйти, уже никогда не сможешь. Прости.
– Я понимаю.
… Он отпускает мою руку и шагает в пекло ночной смены в больнице.
Я возвращаю из спама вчерашнее письмо от Софи Девис, умолявшей меня приехать в графство Девон, чтобы сделать фотоотчет для сельской ярмарки. Теперь оно не кажется мне таким уж нелепым, каким я сочла его накануне. Ведь тогда я еще не знала, что Мэри и Дерек ждут ребенка, и не успела располосовать себе ладонь битым стеклом.
Выйдя из больницы одна, я больше не плакала. Мои глаза устали, а слезные каналы высохли. Дома, где ждали меня Лотти и Вэйлон, я лишь виновато улыбнулась, демонстрируя им свою перевязанную руку. Они ни о чем не спрашивали и не утешали, за три года успев понять, что эта тоска безутешна. Оба были готовы принять меня в свои объятия, но я выбрала руки Вэя. Он большой, теплый и сильный. Обнимает так крепко, словно заслоняет собой от целого мира. Пахнет так здорово и по-мужски, что голова кружится.
В последнее время я стала замечать, что тянусь к нему значительно чаще и задерживаюсь в его руках значительно дольше, чем делают друзья. Даже обнимаю его не так, как остальных друзей Декса. Встаю на носочки и, словно в замедленной съемке, веду руками по его широким плечам, пока не сцепляю пальцы в замок у него под лопатками. Вероятно, это просто боль в сердце увеличилась…
Вэй уехал, но утром вернулся снова. С горячими булочками, кофе и своим огромным чувством безмолвного понимания. Сейчас он тихонько наигрывает на фортепиано «Любовь моей жизни» группы «Queen», Лотти в центре гостиной отпаривает портьеры для заказчика, а я вбиваю в поисковую строку название места: Джинбери. Ни слова. Только предложение исправить запрос на «Джон Берри». Я открываю было рот, чтобы спросить, не слышали ли ребята об этой деревне, но вовремя останавливаюсь. Даже если я отважусь уехать из Лондона в далекое графство близ Ла-Манша, то уеду одна. Ведь в каждом из них: Декстере, Лотти, Вэйлоне, Рэндале и Бруно живут осколки моей боли, моей прошлой и гораздо более счастливой жизни. Чтобы вернуться в нее, я должна навсегда забыть дорогу в Белгравию. Найти в себе силы и забрать у Дерека свое сердце.
Чтобы не передумать, я быстро печатаю Софи Девис свой положительный ответ, спросив только, на какой срок мне предстоит задержаться в Джинбери.
Когда я отталкиваю от себя ноутбук, чтобы приняться за остывшую булочку с джемом, на моем телефоне загорается уже третье за утро сообщение от Викки Ставински. Молодая мама, сынка которой Бруно так удачно пристроил мне на уроки плавания, боится, что я забуду или опоздаю на пробный урок.
Возможность тренировать детишек в лучшем центре водных видов спорта Лондона – привилегия, которой все равно недостаточно, чтобы я могла тренировать на профессиональном уровне. Я ушла из спорта слишком рано, слишком скоропалительно и даже не на пике. Тренер без регалий не нужен никому. Только мамочкам, которые хотят приучить своих детишек к воде перед поездкой на море. Таких мамочек и подыскивает для меня Бруно. Ведь он блестящий пловец в стиле баттерфляй, который в следующем сезоне будет отбираться в сборную страны. И я бы могла быть вместе с ним. На соседней дорожке.
Но три года назад для меня закончилось очень многое: жизнь Элси, любовь Дерека, карьера кролистки. Я не успела получить ни одного действительно престижного кубка, ни одной медали. Все, что мне осталось после перелома малой берцовой кости, – длинный змеевидный шрам, который тянется от лодыжки до середины голени.
Вэйлон подвозит меня до спортивного комплекса, и мы несколько минут сидим в полнейшей тишине, любуясь тонкими изгибами стен, делающих здание похожим на приземлившийся космический корабль.
– О чем ты думаешь? – нарушает молчание Вэй. Я упираюсь затылком в кожаное сиденье, поднимаю подбородок повыше и закрываю глаза.
– Представляю, что сейчас две тысячи пятнадцатый год, мне восемнадцать. – Тихонько начинаю я. – Ты привез меня сюда после учебы на своей белой Веспе. У меня за спиной спортивная сумка с купальником, очками и шапочкой. Я сейчас зайду внутрь и встречусь с Бруно и… Элси. Тренеры будут гонять нас до потери пульса, так что Бруно начнет умолять о конце света. – Вэй усмехается, а я продолжаю. – Когда мы выйдем на улицу с мокрыми волосами, Декстер и Дерек будут ждать у главного входа. Декс начнет нас фотографировать, а Дерек будет в шутку просить автограф… у будущих олимпийских чемпионок. – Голос подводит меня. Я судорожно втягиваю носом воздух, но продолжаю. – А сейчас я открою глаза и пойму, что ничего больше не осталось. Только ты. – Закусываю губу и смотрю на Вэйлона в упор. – Привез меня сюда на своем белом Лексусе.
Вэй опускает глаза, пряча их под густыми ресницами. Расстроился. Но когда он вновь обращает ко мне свой взгляд, слабый разряд тока сотрясает мое сердце от решимости, в нем загоревшейся.
– Я всегда рядом, Бекки. – Его большая теплая ладонь накрывает мою, перебинтованную, и легко сжимает.
Смотрю на наши руки и медленно обхватываю своими пальцами его. Моя ладошка такая маленькая, но так уютно умещается внутри, что я ловлю себя на мысли, будто не так уж и сильно хочу уходить. Аромат древесной стружки вперемешку с парфюмом от «Ив Сен Лоран» мягко обволакивает весь образ Вэйлона и простирается ко мне по его руке.
В последние годы Вэй зачастил в спортзал, но свою мускулатуру предпочитает скрывать за мешковатой одеждой. Вот и сейчас на нем светло-серая толстовка, в которой места хватило бы на нас двоих. Одергиваю себя от этой странной мысли и поднимаю на него глаза.
Я всегда понимала, чем Вэйлон покоряет девушек, но никогда при этом не заглядывала внутрь себя. Ведь его участие и забота обо мне и Лотти была делом совершенно естественным. Мы были счастливицами, которым «немой Люцифер» достался просто так. По дружбе. Мы обе были не в его вкусе: темноволосые коротышки без форм. Вэй предпочитал высоких блондинок с ногами подлиннее.
Но Вэйлон невозможен. Он, как кино для взрослых или сцена в книге с меткой «18+»: если уже начал, не оторваться. В нем будоражат даже блеклые веснушки. Он отрывает взгляд от наших рук и поднимает глаза на меня. Густо-карие, без тени улыбки, пронизывающие насквозь. Я всегда стараюсь их избегать, но сейчас не могу. Я уничтожена, мне хочется ощутить что-то кроме горечи разбитого сердца. Хочу понять,
Точно завороженная, я смотрю, как он подносит наши сцепленные руки к своим губам. Перестаю дышать, не веря в происходящее, когда он оставляет слабый поцелуй на моих костяшках.
Вэйлон тихо вздыхает и возвращает руку мне на колени.
– Иди, опоздаешь.
Я смаргиваю и слишком быстро вылетаю из машины, споткнувшись о бордюр. Мне приходится пару минут постоять на свежем воздухе, чтобы прийти в себя и вспомнить, что Вэйлон не вкладывает в подобные действия скрытый смысл. Он просто такой. Такой…
Папа говорит, я насилую себя, возвращаясь в бассейн снова и снова, не имея возможности тренироваться. Пускай. Пускай я облачаюсь в раздевалке не в купальник, а в спортивный костюм, пускай командую я, а не мной, близость к такой родной стихии дарит ощущение, что я все еще жива.
Малыш Ставински держится на воде очень хорошо. Нам хватит недели, чтобы научить его плавать без жилета или нарукавников. Мы тренируемся в лягушатнике с теплой водой, где профессиональные спортсмены обычно начинают свое восстановление после травм. Где я сама так и не смогла восстановиться.
Викки Ставински огорчена успехами своего сына. Ей явно хочется, чтобы сынок ходил заниматься как можно дольше, ведь за стеклянной перегородкой рассекает воду широкими гребками настоящий Посейдон. Бруно хорош в воде даже после трех стаканов виски, выпитых накануне. Сейчас межсезонье, так что он позволяет себе немного расслабиться. Но только немного. В отличие от Декстера он знаком с чувством меры.
Когда мама Ставински уводит сына домой, я спускаюсь на трибуну, чтобы в одиночестве понаблюдать за тренировкой Бруно. Но чем дольше я слежу за ним, тем острее ощущаю присутствие Элси на соседней дорожке.
Нет. Девушка, которая на ней тренируется, образует слишком много брызг. Руки Элси входили в воду, как ножи в подтаявшее масло.
– Бекки! – радостно машет мне Бруно, подтягивается на руках и вылезает из бассейна. Я делаю вид, что смущена, и отвожу глаза от его мокрого соблазнительного торса, по которому стекает в гидрошорты вода. Бруно подлетает ко мне, хватает за плечи и принимается бодать своей взъерошенной башкой, оставляя на футболке мокрые пятна.
– Хватит! Хватит, Бруно! – визжу я, задыхаясь от хохота. – Ты намочишь мне повязку на руке!
– Поужинаем вместе?! – Бруно так резко вскидывает голову, что едва не вышибает мне зубы своим затылком. – Я такой голодный! У меня живот так урчит, будто в нем унитаз смыли! – его мужественное лицо складывается в комичную мордашку, пухлая нижняя губа в мольбе выпячивается, а глаза жалобно округляются.
Я ухмыляюсь и запускаю пальцы здоровой руки в его короткостриженые волосы цвета ночи.
– Ты такой дурачок, Бруно Крэй. Был им и остаешься! – приговариваю я, слегка потянув того за загривок.
Прохладный июльский ветер играет вьющимися прядками, выпавшими из моего пучка, пока мы бредем к ближайшей пиццерии. Бруно, закинув свою и мою спортивные сумки себе на плечо, постоянно шутит и не смолкает ни на минуту. Ему необходимо, чтобы его слушали. С девушками он очаровательный обольститель, который знает, что и когда нужно сказать, и только мы, его друзья, знаем, сколько же мусора в его красивой голове.
– Мне сегодня снилась ты, представляешь, Бекки?! Ты была в белом платье. Стояла на скале, а внизу простиралось штормящее море. Серое, до самого горизонта. Ты смеялась, а по щекам у тебя бежали слезы. Ветер драл твою юбку и волосы, но ты и внимания на него не обращала. А потом ты подалась вперед и шагнула с обрыва. Но не упала в море, а побежала по воздуху, потому что ветер толкал тебя в спину и не давал упасть! Интересно, что это значит?
– Это значит, что вчера кто-то перебрал, дружок! – хихикаю я, потому что пересказ сновидений у Бруно – одна из любимых тем для обсуждения. Он может позвонить рано утром, чтобы поделиться свежим сном, вынести им мозг здравомыслящему человеку и со спокойной душой повесить трубку.
Взгляд Бруно гаснет, и я понимаю, что задела его. Да уж, хороший из меня друг, ничего не скажешь.
– Думаю, ветер – это хорошо. Тем более попутный, – отмечаю я, и улыбка вновь возвращается Бруно на лицо. Он включается в разговор и не закрывает рот до тех пор, пока меню пиццерии не поглощает все его внимание.
Бруно всегда изучает меню любого ресторана с таким видом, будто собирается что-то из него заказывать. Он хмыкает и облизывается, изучая особенно аппетитные позиции, а когда подходит официант, заказывает кусок отварной говядины с цветной капустой и морковкой на пару. Диета. Оковы профессионального спортсмена.
Только теперь к своему стандартному ужину и моей пеперони Бруно добавляет виски, двойной.
– Третий день подряд алкоголь? Твой тренер знает? – настораживаюсь я.
– Обязательные тренировки начинаются через неделю. Сейчас у меня вроде как отпуск. – Беспечно бросает Бруно, откидывается на спинку диванчика и протягивает под столом свои длинные ноги.
Пиццерия «Киполино» вобрала в себя весь дух Италии, который только мог витать в Лондоне. На широких подоконниках растут базилик, орегано и тимьян, так что их ароматы сплетаются в воздухе с тестом и томатами и раззадоривают носы голодных гостей. Столики –маленькие деревянные со скатертями в бело-красную клетку, а в глубине зала – настоящая дровяная печь. Бруно с завистью наблюдает за новой пиццей, отправившейся в ее огненную пасть, когда я решаю продолжить свой допрос.
– Так значит, с чувством меры у тебя все хорошо? – Бруно переводит взгляд на меня, но ничего не отвечает. – Не о чем волноваться? Не помню, чтобы ты прежде столько пил даже в отпуске…
Я вглядываюсь в его красивое лицо, кажущееся сейчас таким серьезным и взрослым, будто это и не Бруно вовсе. Его темно-синие глаза мерцают в свете свечки, что зажег перед нами официант, а под ухоженной щетиной начинают нервно ходить желваки.
– Что происходит? – шепчу я, и мы оба следим со стаканом, который опускается на стол перед Бруно. – Мне то же самое, пожалуйста. – Прошу я официанта. И больше мы не произносим ни слова до тех пор, пока я не получаю свой напиток.
– Это все… очень сложно, – тихо говорит Бруно, когда я делаю первый глоток. Вуаль печали скрывает его всегда жизнерадостную улыбку. И в это мгновение я хочу стать сканером, который до последней буквы считает мысли с его головы. Я хочу знать, что не так. Мне важно знать, в моих ли силах ему помочь.
Бруно отправляет в себя добрую порцию виски, а я обхожу наш столик и сажусь рядом с ним, плечом к плечу. Моя перебинтованная рука накрывает его и отодвигает стакан в сторону.
– Я чувствую, что я один. – Наконец признается Бруно. – Кому я буду нужен, когда закончится моя спортивная карьера? Пройдет еще лет пять, и у всех вас будут свои семьи, дети, а я останусь один с бутылкой бурбона. Старый пловец с пыльной медалью на шее. Так почему бы не начать уже сейчас привыкать к ее обществу?
– Ты что такое говоришь?! – почти в голос возмущаюсь я. – Бруно, почему…
– Потому что со мной девушкам нравится только спать. – Отрезает он, снова тянется к стакану и делает из него большой глоток. Я не останавливаю его на сей раз, а следую примеру. Еду нам еще не принесли, закусить нечем, так что я просто жмурюсь, а Бруно занюхивает моими волосами.
– Они любят это, – Бруно очерчивает пальцем контур своего лица, – и это, – бьет себя кулаком в пресс. – Моя душа никого из них не интересует. Когда я спрашиваю, что им снилось ночью с четверга на пятницу, они глупо хихикают и крутят пальцем у виска. Девушкам нравится, что я делаю с ними в постели, и им нравится относить меня к списку своих приключений, чтобы в старости сидеть рядом со своим храпящим дедом и осознавать, что в молодости попробовали все. Элси говорила, я умный, что я мог бы выучиться в университете и получить степень по литературе, написать роман… но она умерла! – голос Бруно срывается, и он заглушает свое отчаяние остатками виски. – Раньше я плавал и знал, у нас с вами одна судьба на троих. Теперь же каждый раз, когда я ныряю в бассейн, то не могу отделать от мысли: что, если бы не ты, а я прыгнул за Элси в Темзу? Если бы я не струсил, как последнее…
– Хватит! – умоляю я, изо всех сил стараясь сдержать слезы. – Бруно, мы договаривались…
– Я знаю, Бекки, прости. – Вздыхает он, прижимаясь ко мне виском. Я осушаю свой стакан. Когда официант опускает перед нами пиццу и говядину, мы синхронно просим повторить напитки. А потом еще раз.
Тепло заполняет мои внутренности и пронзает до кончиков пальцев. Все инстинкты обостряются, я до чертиков пьяна. Лениво дожевывая последний кусочек пеперони, я прислоняюсь к груди Бруно, и он обнимает меня одной рукой. Прикосновение приятно обжигает, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть тому в лицо. Оказывается, оно значительно ближе, чем я ожидала. Помутневшие от виски глаза внимательно изучают мои веснушки. Я облизываю губы. Бруно подавляет вздох и обнимает меня крепче. Сердце начинает биться в неправильном, давно забытом ритме.
– Пожалуйста… – неожиданно для себя самой шепчу я. – Бруно, пожалуйста…
Он не заставляет меня просить. Влажные горячие губы прижимаются к моим. И все мое одиночество выплескивается в наш поцелуй. Но Бруно обрывает его слишком быстро.
– Нет. Нет, я не буду этого делать. Ты мне как сестра, Бекки! – виновато трясет он головой и быстро обнимает меня, упираясь подбородком в мою макушку, чтобы не передумать.
– Да… прости меня, – шепчу я, – я просто…
– Я тоже.
Чувствую себя самым разбитым человеком на свете. Жизнь затянута туманом, как небо Альбиона.
Всю следующую неделю я живу, ощущая себя рыбой, пойманной на крючок, но еще не выуженной из воды довольным рыбаком. Я тренирую маленького Ставински, фотографирую меню для еще одного заказчика, помогаю Лотти с эскизами, но мысли мои роятся вокруг девушки Софи из таинственного Джинбери. Необходимость уехать из Лондона остра, как никогда прежде. А это место, которое мне удалось отыскать лишь на пожелтевшей от времени карте в старом букинистическом магазине, кажется отчаянной загадкой, которую так хочется разгадать.
От каждого уведомления на телефоне у меня подскакивает пульс: вдруг она ответила? Но всякий раз сообщение оказывается рекламой или Декстером, который скидывает дурацкие видео, скучая на совещаниях в банке.
Письмо от Софи застает меня у Алфредо в «Жардин», лениво жующей чуррос в компании Вэйлона. От неожиданной радости я давлюсь десертом и захожусь неистовым кашлем, прежде чем нахожу в себе силы поднести к глазам телефон.
А ниже действительно прикреплен снимок. И одного взгляда на него достаточно, чтобы я перенеслась в мир сериала «Аббатство Даунтон» или на страницы романов Джейн Остин.
Симпатичные двухэтажные коттеджи с белыми стенами и покатыми бурыми крышами выстроились рядком вдоль мощеной дороги, на которой остановился огромный сенбернар. Он смотрит на серого кота, застывшего на крыльце против него. К узкому балкончику верхнего этажа прицеплены большие кашпо, с которых гроздьями свисают разноцветные петунии. Я вижу старинную железную вывеску с изображением рыбы, чуть дальше – круглую деревянную с названием какого-то паба. А на заднем фоне снимка – зеленый склон, на котором пасутся несколько лошадей. Ни одной машины, кричащей рекламы или паутины проводов, которые делят городское небо на куски. Сказочное спокойствие и оглушительная тишина.
– Бекки? – зовет меня Вэйлон. Он оторвался от своего чертежа и уже несколько минут сверлит меня глазами. Я чувствовала на себе его внимательный взгляд все то время, что читала письмо от Софи. Вэй перекатывает между пальцами карандаш, и я вопросительно мычу ему в ответ.
– Ты улыбаешься, – констатирует он.
– Да, Вэй, кажется, я нашла место, куда перееду на ближайшие пару месяцев, – я впервые озвучиваю это решение вслух. И, черт возьми, оно уже придает мне сил. Знакомая тоска нервно оглядывается: я вот-вот ее обгоню.
– Хорошо, – говорит Вэйлон, откладывая карандаш, – и куда же?
Я внимательно изучаю его безупречное гладко выбритое лицо, которое не примеряет на себя ни одной эмоции. Черная прядь упала на бровь, а глаза настороженно сузились. Изучаю дальше: указательный палец катает по столу карандаш: вперед-назад, вперед-назад. Чем дольше я смотрю, тем ожесточеннее совершается это действие. Вэй волнуется.
– Не могу сказать. Пока не могу. Хочу хотя бы месяц пожить совершенно одна, чтобы… – кусаю губу, подбирая слова, – чтобы воспоминания о Дереке поутихли у меня в голове. Вы все связаны с ним, и я…
– Две недели, – перебивает меня Вэй.
– Что? – я не сразу понимаю.
– Можешь не говорить ничего две недели. – Поясняет он, и я расслабляюсь: если уж Вэйлон одобрил мою затею, значит, одобрят и остальные.
Так и происходит. Я боюсь за Лотти, но она так рьяно убеждает меня поехать, что я уступаю и в тот же вечер пишу Софи, что приеду в конце следующей недели, а она, как обещала, отвечает мне на следующий день.
– Чем больше ты беспокоишься обо мне, тем слабее я себя чувствую! – ворчит Лотти, распластавшись на моей кровати, пока я роюсь под ней в поисках чемодана. – Мы не всю жизнь будем жить под одной крышей. Ты уж прости меня, милая, но я хочу состариться в одном доме с любимым, а не с тобой.
От смеха я дергаюсь и стукаюсь затылком о деревянный каркас. Потирая ушибленную голову, забираюсь на кровать и устраиваюсь рядом с хихикающей Лотти. Она тут же впивается в меня своими васильковыми глазами.
– Ты уезжаешь одна в неизвестном направлении, а я остаюсь в уютной Фицровии под охраной всех наших четверых рыцарей. Это мне нужно волноваться, никак не тебе! – замечает она, легко толкая меня ногой в синем махровом носке. А потом садится на кровати, поправляет рукава все той же клетчатой рубахи Рэна и закручивает рассыпавшиеся волны каштановых волос обратно в пучок на макушке.
– Лучше дай мне письмо от Софи. Нужно составить список покупок. – Распоряжается Лотти. – И… включи музыку, пожалуйста. – Просит она, потягивая мочку уха, когда я передаю ей распечатку последнего сообщения от Софи. Предварительно я удалила из него поток восторга, порцию новых имен и карту проезда в Джинбери.
Лотти сосредоточенно хмурит свои тонкие брови, изучая распыления Софи о переменчивой погоде графства, пока я включаю с телефона музыку. Как только звонкий голос Риты Оры заполняет пространство моей спальни, Лотти тут же прекращает нервно теребить мочку своего уха.
Я подавляю грустный вздох, не в силах противиться очередной дозе воспоминаний.
Лотти долго и горько оплакивала гибель Элси. Только делала она это в психиатрической клинике. Она лишилась сна, когда разбухшее тело нашей подруги подняли из Темзы. Волна непреодолимого страха накатывала на нее по несколько раз в сутки. И без того хрупкий организм Лотти, лишенный покоя и сна, начал сдавать позиции.
Врач диагностировал ей ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство. Организм Лотти судорожно пытался адаптироваться к роковой гибели нашей близкой подруги и нашел вот такой извращенный способ. Симптомы и само проявление ПТСР очень похожи на паническую атаку. Учащается сердцебиение, появляется боль в левой половине грудной клетки, немеют конечности, становится нестерпимо жарко, а в легких заканчивается кислород. При ПТСР организм человека ведет себя так, будто трагедия не миновала, а только готовится разрушить его жизнь.
Психиатры называют это флешбэком, состоянием, при котором больной ПТСР теряется между прошлым и настоящим и не может отделить одно от другого. Он не понимает, где именно в его реальности затесалось воспоминание.
Но флешбэки никогда не возникают на ровном месте. Для них нужен индивидуальный пусковой механизм, триггер. Запах, звук, место, человек, мысль, образ, что угодно. У Лотти их два: вода и тишина.
Именно поэтому она живет под музыку, спит под музыку, работает под музыку. Тишина ее угнетает, раздражает и выводит из состояния душевного равновесия. Что касается воды, то дело конечно не в душевой кабинке и не в дожде. Дело в Темзе, озере Серпентайн в Гайд-парке, Ла-Манше – темных водоемах с течениями, в которых можно беззаветно утонуть.
Лотти научилась избегать своих триггеров, мы – спасать Лотти от ПТСР. Важно напоминать ей, что трагедия уже с нами случилась, Элси уже утонула, а Лотти все это уже пережила.
Из задумчивости меня выводит озадаченный возглас подруги. Она добралась до конца списка, где Софи просит не брать с собой дорогую одежду, которую жалко будет утратить после стрики. У них в воде очень много железа, а оно здорово деформирует цвет вещей.
Мы собираем меня в дорогу буквально за вечер, и это действительно меньшая из моих проблем. Ведь я так и не садилась за руль после смерти Элси. Все еще страшно.
Содействие Декстера восстановлению моих водительских навыков заканчивается тем, что он заряжает аккумулятор, заправляет и перегоняет в Фицровию мой небесно-голубой Мини Купер.
– Я чувствовал себя слоном в спичечном коробке, – виновато разводит руками он на мой вопросительный взгляд. – Бекки, детка, сжалься, я еле втиснулся в твою машину.
– Еще скажи, клаустрофобия развилась на этом фоне, – улыбаюсь я и не виню. Декстер не признается, но я знаю: ему тоже тяжело. Ведь последней, кто сидел на пассажирском сиденье мини, была Элси. И это я привезла нас в бар в последнюю ночь ее жизни. Если бы не алкогольный мохито, я бы и увезла нас оттуда. Трагедии бы не произошло.
На замену себе Декс выдвигает самую терпеливую и эмоционально непробиваемую кандидатуру: Вэйлона. Хотя ему на пассажирском сидении моего мини не менее тесно.
В первый день мы просто сидим в заведенной машине до тех пор, пока Вэю не пора уезжать на встречу с заказчиком. Моя нога становится просто каменной и никак не может нажать на газ.
На второй день Вэйлон включает радио и пытается отвлечь меня воспоминаниями о днях, когда мы ездили с ним на перегонки по опустевшему ночному Лондону. И на третий день я, наконец, трогаюсь с места. Мы только объезжаем Фицровию, а с меня уже сходит семь потов от стресса. На четвертый день мы уже добираемся до больницы святого Томаса и машем стоящему у окна Рэндалу в зеленом хирургическом костюме. И я даже не хочу отжать свою футболку. На пятый день Вэй предлагает прокатиться до офиса в Сити, где работают Декстер и наш отец.
Он провоцирует меня на разговоры, и я охотно отвечаю на все односложные вопросы, что он мне задает, смеюсь и подпеваю Эду Ширану. И я ничего не подозреваю, ни когда мы едем по Друри-Лейн, ни когда сворачиваем на улицу Стрэнд. Я понимаю, что происходит, когда на перекрестке Вэй одними губами говорит мне:
– Налево.
И, когда я поворачиваю, пути назад уже не остается. Больше не будет ни одного разрыва в разделительной полосе, ни единого шанса повернуть назад. Пока мы не пересечем этот проклятый мост. Мост Ватерлоо.
Место, где погибла Элси.
Меня прошибает холодный пот. Кровь с шумом приливает к голове. Пальцы на руках немеют, и я перестаю чувствовать руль. У меня трясется колено, и я едва удерживаю ногу на педали.
– Бекки, только не останавливайся, – звучит рядом со мной ровный голос Вэйлона. Он словно обволакивает меня и погружает в транс. – Я с тобой. Ты преодолеешь свой страх раз и навсегда. Дави на газ. Слушай мой голос. Верь мне. Делай, что я говорю, и через несколько минут все закончится.
Мое тело переходит в режим автопилота, независимо от мозга выполняя команды Вэйлона. Мои остекленевшие глаза смотрят на мост сквозь слезы и шквал обрывочных картинок из прошлого.
К горлу подкатывает тошнота. Моя голова не держится на шее и упирается в спинку сиденья. Капельки пота стекают по вискам. Ясное небо, грифельная Темза и так медленно приближающийся противоположный берег. Я будто попала в параллельную реальность. Смотрю сквозь кривое зеркало на маленький голубой Мини Купер, который так неуверенно катится позади туристического автобуса по этому бесконечному мосту.
А спокойный голос Вэйлона продолжает говорить с моим обезумевшим от шока рассудком. За эти несколько минут он уже сказал слов больше, чем за все минувшее утро.
– Еще чуть-чуть, Бекки. Совсем чуть-чуть.
Мы съезжаем с моста. Я сворачиваю к велосипедной дорожке и торможу. Вэйлон обегает машину и распахивает дверцу, а я буквально вываливаюсь из салона в его подставленные руки.
Пот и слезы застилают мое лицо, волосы липнут ко лбу, а сама я судорожно глотаю ртом воздух и хватаюсь за обнимающие меня руки Вэйлона, словно утопающий.
Прохожие подозрительно косятся на нас, но никто не подходит. Вэйлон всегда выглядит, как человек, контролирующий ситуацию. Даже стоя коленями на грязном асфальте. Он обнимает меня так крепко, что я ощущаю собой напрягшиеся массивные мышцы его рук и твердое полотно груди, скрытое под белой толстовкой. Моя голова прижата к ритмично стучащему сердцу. Его подбородок упирается мне в макушку. Я укрыта им со всех сторон. Аромат бергамота и имбиря в его парфюме проникает мне в легкие и оседает в них.
– Бекки, прости меня, – шепчет Вэйлон, пряча лицо в моих спутанных волосах и явно полагая, что я зла на него. Это его невинное действие неожиданно отдается в моем теле странным образом. Я льну к его груди еще ближе, словно желаю оказаться под одеждой. Вэйлон этого не замечает, продолжая тихо меня успокаивать. Тепло его дыхания скользит по шее и щекочет мое ухо.
– У тебя все получилось, слышишь? Ты молодец. Ты это сделала, Бекки. Прости меня. Я знаю, только это и могло помочь…
Я будто пробежала марафон, а не проехала через мост Ватерлоо, который три года считала мостом смерти. Элси погибла, так с него и не спустившись. С той ночи я больше никогда не пересекала Темзу по этому мосту. Не возвращалась в мир без боли на тот берег, где Элси еще была жива. Стараниями Вэйлона я только что преодолела себя. Я переехала этот мост. Закончила путь, незавершенный Элси.
Мне слишком хорошо в объятиях Вэйлона несмотря на пережитый стресс. Возможно, это адреналин в кровь попадает, потому что я шевелюсь в его руках и поднимаю голову, чтобы заглянуть ему в глаза.
Это моя ошибка. Расширенные зрачки стирают грань с шоколадной радужкой и кажутся теперь терпким черным омутом. Густые ресницы Вэя дрожат, но он не разрывает наш зрительный контакт. Помимо беспокойства в его глазах сквозит еще одна непонятная мне эмоция. Я медленно выдыхаю и невольно стискиваю его руки покрепче. Взгляд Вэя дергается к моим приоткрытым губам, и я ловлю себя на безумной мысли.
Подаюсь ближе совсем чуть-чуть. И Вэйлон тоже…
Я прикрываю глаза. Наши лица совсем близко, и я чувствую, как начинаю краснеть.
– Бекки, – тихо зовет меня Вэйлон.
– Ты мой герой, Вэй. – Бормочу я, отстраняясь. – Ты знаешь об этом?
Пухлые губы вздрагивают от улыбки. Он качает головой и рассеивает магию момента.
– Скажи! Знаешь?! – настаиваю я, включив дурочку, чтобы сгладить странную неловкость.
– Знаю, да. – Шепчет Вэй и, прежде чем отпустить, касается губами моего вспотевшего виска, задерживаясь у него дольше, чем обычно.
Я не блондинка. Я не в его вкусе. Все, на что я могу рассчитывать, это братский поцелуй в висок или макушку.
И вот, до моего отъезда в Джинбери остается один день. Я отпускаю в свободное плавание малыша Ставински, отдаю Алфредо снимки его нового меню, а он и ребята закатывают мне прощальную вечеринку. На ней нет Дерека и Мэри, только наши рыцари и Лотти.
Мы танцуем с Бруно неумелую сальсу, Рэндал и Декстер, две ста пятидесяти четырехфунтовые сластены, наворачивают десерты. Лотти на кухне учится у Алфредо готовить Баноффи, наш традиционный сладкий пирог из печенья, бананов, карамели и сливок, а Вэйлон расхаживает по бару, развешивая новые фотографии десертов Алфредо.
Когда приезжают наши с Дексом родители, мне вручают большую подарочную коробку. Отбросив крышку, я восторженно взвизгиваю под довольный смех Лотти и Бруно: мне дарят ярко-желтые резиновые сапоги «Хантер» и такой же желтый прорезиненный плащ с капюшоном.
– Теперь ты настоящий цыпленок, Бекси! – одобрительно ухмыляется Рэндал. – Обещай вырасти в годную курочку!
Только присутствие мамы, которая впадает в волнение всякий раз, когда мы с Рэндалом грыземся, не дает мне ответить ему, как подабают наши высокие отношения.
– Солнечный лучик! – заключает мой папа, когда я кружусь перед ними в своих обновках. И на какое-то мгновение я возвращаюсь в счастливое беззаботное детство, залитое солнцем, смехом и лимонадом. Возвращаюсь в один из теплых дней под лимонными деревьями нашего садика в Эннисмор Гарденс. О том, что детство осталось далеко позади, свидетельствуют исполосованное морщинами папино лицо и усы, припорошенные сединой.
Мы с Дексом хохочем и иногда чересчур громко, только бы порадовать родителей. Пусть они думают, мы оправились, пусть верят, что жизнь у нас продолжается. Пусть не догадаются, куда мы собираемся завтра после рассвета.
В семь утра я топчусь у железных ворот католического кладбища Святой Марии. Солнце лениво пробивается сквозь листву могучих дубов, но вовсе не собирается согревать остывшую за ночь землю. Мне даже кажется, что над некоторыми надгробиями еще реет молочный туман.
Я полностью готова к отъезду. Мой Мини с двумя чемоданами терпеливо дожидается на парковке. Осталось только одно незавершенное дело. В утро понедельника мало кто рвется навещать своих близких на кладбище, но другого выхода у нас нет: Дексу нужно на работу, мне – прочь из Лондона.
Я надеваю капюшон своего огромного белого худи, которое одолжил мне Вэйлон, и прячу пальцы в длинные рукава. Когда у меня, должно быть, уже краснеет кончик носа, неподалеку от центрального входа останавливается такси. Сначала я вижу огромный букет белых гвоздик, а уже потом побелевшего от волнения Декстера.
Он выглядит так же нелепо, как Чудовище принцессы Белль, которого утрамбовали в костюм: эдакий широкоплечий офисный клерк ростом в шесть футов. Но сейчас мне совершенно несмешно, ведь я буквально слышу, как рыдает от тоски ребенок внутри моего брата. Я беру его под руку, и мы молча ступаем на главную аллею.
Мы оба вспоминаем день похорон. Красивый гроб из красного дерева, ставший последней постелью нашей Элси, несли Декстер, Бруно, Рэндал и Вэйлон. Четверо рыцарей, которые потеряли одну из трех своих принцесс. Мы миновали тогда двух старушек, остановившихся посмотреть на нашу траурную процессию.
– Сразу видно, молоденькую хоронят, – сказала одна другой.
– Почему?
– Когда они хоронят нас, стариков, смерть их не пугает. Они плачут, но не выглядят такими подавленными. Смерть кажется им логичным завершением жизни. Когда же она приходит за их ровесником, в ней видят несправедливость. Ее боятся, она ломает. Дает понять, что жизнь может оборваться в двадцать так же, как и в девяносто.
Декстер нервно откашливается и ослабляет галстук. Мы сворачиваем на выложенную гравием дорожку и бредем вдоль каменных крестов и надгробий, укрытых от солнца и дождя раскидистыми кленами, лиственницами и дубами. В потерянных за облаками кронах щебечут птицы, им невдомек, что их песням внимают мертвецы. Плющ, верный спутник полумрака, укрывает могилы тех, кто покинут живыми навсегда.
Еще один поворот, и из груди Декса вырывается полустон-полувздох. Мы пришли. Пришли, чтобы снова лицезреть имя и дату, которые высечены на кресте из белого мрамора по нашей вине.
– Здравствуй, Элси, – тихонько говорю я безмолвному камню и опускаюсь на колени, чтобы смахнуть с надгробия засохшие листья и убрать старые цветы. Украдкой я наблюдаю за Декстером, и глаза начинает щипать от слез. Могучие плечи поникли, руки крепко стиснули букет гвоздик, а непослушный вихор упал на лоб да так там и остался. Серые глаза стали почти бесцветными, а широкая нижняя челюсть ходит ходуном.
Мне неизвестно, о чем думает Декстер, но я точно знаю: если бы три года назад он все-таки сумел вскрыть себе вены, то не жалел бы об этом, представ перед Судом. Эта боль неизмерима, необъяснима. Неисправима.
Десять минут спустя я поднимаюсь с колен, обвожу пальцами родное имя и высеченный в камне бутон гвоздики у самого основания креста. Любимый цветок нашей Элси. Декстер опускает букет, и цветы белым ковром застилают камень. Потом целует холодный мрамор и разворачивается ко мне, ища утешения.
И я делаю единственное, что в моих силах: обнимаю. Встаю на носочки, чтобы дотянуться до его лица, но Декс сам опускает тяжелую голову мне на плечо.
– Моя маленькая… – тяжело вздыхает он. – Куда бы ты не ехала, Бекки, пожалуйста, исцелись. А потом вернись и исцели нас всех.
Вот, как обстояло дело.
Это была ночь, очень теплая для конца октября. Но меня все равно знобило даже несмотря на включенный обогрев сидения. Мои пассажиры почти не разговаривали между собой, должно быть, уставшие от пустой болтовни, шума и бренности жизни. Белокурая стройная девушка в красивом бежевом пальто прижалась головой к стеклу и прикрыла глаза. Я знал, о чем она думала. Об огромном широкоплечем парне, который нежно целовал ее на прощание перед тем, как усадить в такси.
– Элси, напиши, как доберетесь! Люблю тебя, спокойной ночи! – пробасил его пьяный голос.
– Дерек! Не забудь, завтра мы идем в кино! – выкрикнула вслед отъезжающему такси маленькая брюнетка.
– Люблю тебя!
Сдается мне, завтра она уже не увидит своего Дерека.
Я любил жизнь, я любил деньги, и я любил власть. Мне казалось, для совершения убийства этих трех составляющих было вполне достаточно.
Салон такси наполнился цитрусовым ароматом духов, запахом перегара и бодрым джазом, хлещущим из динамиков. Картинки спящего города сменялись за окном, как в красивом видеоклипе. Ясная черная ночь байковым одеялом укутывала Лондон. Только разрывающий барабанные перепонки джаз никак не вязался с умиротворением заспанных улиц. Впрочем, мои намерения тоже не сочетались с тишиной.
Я хотел поскорее покончить с делом, одна мысль о котором неприятно колола затылок, но не мог ускориться, не вызвав подозрений. Наша машина направлялась в Белгравию, а за нами, не отставая ни на один светофор, следовало еще два такси с остатками их частично нетрезвой компании. Одно – в Фицровию, другое – в Сити с водителями более добросовестными, чем я. Оторваться нам удалось только раз, но на перекрестке мы снова все вместе поворачивали налево.
Биг Бен и озаренный ночной подсветкой Вестминстерский дворец, замерший Лондонский глаз и залитые светом фонарей набережные. Да, с моста Ватерлоо однозначно открывался один из лучших видов на столицу. Чернильная Темза, казалось, раздраженно отмахивалась волнами от серебряных и золотых огней, которые отражались в ней и рассыпались на сотни сияющих искр.
Из динамиков такси раздались первые звуки «Маленькая вечеринка еще никого не убила». Мы миновали первый балочный пролет, похожий на арку. Поразительно, что в сороковые годы девятнадцатого века мост Ватерлоо носил дурную славу моста самоубийц, а свидание под одной его аркой нередко было лишь прелюдией к роковому прыжку с другой10.
Я глянул в зеркало заднего вида, чтобы как следует запомнить лицо той, кто не собиралась становиться самоубийцей, но имела неосторожность сунуть нос в дело, за которое мало было убить.
–
– Прощай, Элизабет. Спи крепко.
И я резко крутанул руль влево. Удар страшной силы выбил лобовое стекло. Сработавшая подушка безопасности разбила мне нос, а осколки вонзились в руки и лицо. Лязг складывающегося гармошкой металла разорвал ночное спокойствие. Столкновение с оградой моста оглушило меня, но сознание не отняло. Непристегнутая Элси отключилась от мощного удара о крышу машины. Парень рядом с ней, в черной толстовке с капюшоном и объемной кожаной куртке, захлебывался кровью, хлеставшей из разбитого носа. По его фактурному лицу стекала густая почти черная кровь. Он смотрел на меня в упор, не в силах оправиться от болевого шока.
Но дело еще не закончено. Сплевывая кровь, я ногами выбил заклинившую водительскую дверь и вывалился на усыпанную стеклом дорогу.
Такси позади нас уже остановились, сквозь шум в ушах я различил пронзительный визг шин. Люди кричали, выбираясь из машин, и, когда на проезжую часть выскочила маленькая брюнетка, я поднялся на ноги. Когда следом за ней метнулись двое парней, я набросил капюшон, распахнул дверцу разбитого такси и выволок наружу обмякшую девушку, ухватившись за рукав окровавленного пальто. Она превратилась в тяжелую неповоротливую куклу с расквашенным лицом, изуродованным до неузнаваемости. Я дотащил ее до края моста, подхватил на руки и швырнул в объятия Темзы.
– Элси!!! Не-е-ет! – взвыл девичий голос у меня за спиной.
– Сукин ты сын! – присоединился к нему мужской. Они бежали в мою сторону и были совсем близко, когда удар кулака едва не сбил меня с ног.
Потерявшись в пространстве, я схватился за полы кожаной куртки своего очухавшегося второго пассажира. Я даже не видел, как он выскочил из такси. Но избавиться от него я хотел даже больше, чем от Элси.
– Дерек! Дерек, держись!!! – закричала девчонка перед тем, как я рванул взбешенного парня на себя и дернулся в бок. Перелетев через невысокое ограждение, мы устремились в черный омут, встревоженный вонзившимся в него телом Элси. Ледяная вода сцепила сердце, дыхание перехватило, острая судорога прошлась по всему телу.
А наверху люди кричали, звали и звонили в скорую и полицию.
– Бекки, не смей! Нет! – взвыл еще один мужской голос.
Но эта чокнутая прыгнула. Я оттолкнул от себя обмякшее тело, но сам не смог подняться и вдохнуть. Легкие сковало льдом и болью. Даже если это и конец, перед уходом я сделал, что хотел. Я ни о чем не жалею. У всякого убийцы есть мотив. И у меня он тоже был.
Это была ночь, очень теплая для конца октября. Его последняя ночь. Феликса Бейли не посадили за убийство Элизабет Хилл.
Ведь он тоже умер.
Джинбери не был богом забытым местом. Отнюдь. Бог попросту о нем не знал. Так всегда говорила старуха Клайв, бывшая прямым потомком женщины, породившей сарказм.
Казалось, деревянный указатель, установленный на перекрестке, был направлен в пустоту. Проселочная дорога, размытая ночным дождем, тянулась вдоль холмов, огибала лес и скрывалась за горизонтом, стертым утренним туманом. Звенящий тишиной холодный воздух покалывал легкие, словно это был вовсе не ранний сентябрь. Пахло солью Ла-Манша, водорослями побережья и медом с пробуждающихся вересковых полей.
Росс лениво потянулся, стряхнул древесную стружку с рабочего комбинезона и закатал рукава своей потертой рубахи в бело-красную клетку. Вытащив куртку с заднего сидения своего пикапа, который и цветом и состоянием напоминал старую тыкву, Росс залез в багажник, а с него перебрался на крышу. Кинув под голову куртку и свесив длинные ноги на лобовое стекло, Росс улегся на спину и закурил.
Когда изо рта вырвалась первая блаженная струйка дыма, хлопнула пассажирская дверца пикапа, и его старшая сестра, раздраженно ворча себе под нос, спрыгнула на землю.
Доротея расправила полы огромного алого кардигана, надетого поверх футболки и джинсовых шорт, и, вцепившись в борт машины, запрыгнула на колесо, а с него шагнула в багажник.
– Росс, мы не договорили! – ее сердитый картавый голос разрезал утреннюю тишину. Доротея со всей силы стукнула брата кулаком в плечо, но он так устал от ее нытья, что даже головы не повернул. – А если она бросит нас? Ты нашим старикам объяснять это будешь? И вообще, Росс, если с огнем действительно можно играть, то эта игра выглядит именно так!
Росс издал тихий, почти ласковый смешок, перекатился на живот и уставился на Дороти, которая мрачно сдвинула брови в ответ на его беспечность.
Она не была красавицей, хоть и отличалась хорошей фигурой. Курносый нос, пухлые щечки, круглые голубые глаза и подбородок с ямочкой лишали двадцатипятилетнее лицо женственности, делая его по-детски невинным. Короткие светлые волосы, вившееся у висков, только усиливали ее сходство с маленьким херувимом. К тому же Дороти беспощадно картавила, что автоматически переводило ее в статус друга для ребят из Джинбери. Росс видел, что сейчас такое отношение не привлекало сестру так, как раньше. Она больше не хотела, чтобы с ней дружили. Для эти целей у нее были Софи и Сьюзен.
Росс, брат-погодка, был полной противоположностью Дороти. Как демон подле этого трогательного ангелочка: широкоплечий, статный, синеглазый с густыми ресницами, черными бровями и лохматыми, вечно не стриженными волосами. Как у любого демона, у него был изъян: широкий шрам на виске, уходивший за ухо. За этот шрам Росса звали дровосеком: щепка отскочила от полена, когда он колол дрова, и отпечаталась на лице. Не самая красивая история, но можно было и приврать, чтобы склеить симпатичную туристку в Плимуте.
Можно было приврать все, что угодно.
– Это было неминуемо, Дори, сама знаешь! – отозвался Росс тем самым голосом с хрипотцой, от которого у девушек обычно вздрагивало сердце. – Прекрати так нервничать, морщин больше станет! К тому же теперь слишком поздно сдавать назад. – Росс повел подбородком с ямочкой в сторону дороги. – Она здесь.
Дороти развернулась. Ровный гул двигателя, резавший утреннее спокойствие пустынной сельской местности, прокатился холодком по затылку Дороти. Она не любила перемены, не любила внешние раздражители, которые нарушали привычный жизненный уклад. Она уже не любила голубой Мини Купер, который показался на вершине холма.
Росс легко спрыгнул с крыши пикапа прямо на траву, потушил тяжелым рабочим ботинком сигаретный бычок и приветливо махнул водителю машины. Правильно истолковав сигнал, тот мигнул фарами и затормозил у обочины позади тыквенного пикапа.
Дороти и Росс с волнением, пускай и различной полярности, ждали, когда откроется водительская дверца.
И вот, это произошло. На землю ступила маленькая ножка в белоснежном кроссовке, а следом показалась и ее обладательница. Сладко потянувшись, Ребекка Тэмплинг прогнулась назад, разминая затекшее от долгой дороги тело. Краем глаза Дороти уловила движение губ Росса: он улыбался. Беспечный и падкий на хорошеньких девушек, он бы без труда нашел себе место в большом городе. Но Лондон его отверг.
Ребекка, смущенно улыбаясь, двинулась в сторону молодых людей. Она мерзла и пряталась в своем огромном белом худи, явно не ожидая такой прохлады.
– С приездом, Ребекка! Я Росс, а это Дороти, моя сестра. Мы ждали тебя здесь, чтобы ты не пропустила поворот на Джинбери.
– Это очень мило с вашей стороны! Кажется, Софи писала о вас в своих письмах.
Ребекка поежилась и потерла покрасневший кончик вздернутого носа, прежде чем протянуть свою тонкую руку навстречу широкой загрубевшей ладони Росса.
– Не кажется. Софи сыплет именами, как порошком, Ребекка. Удивительно, что вы вообще согласились приехать. – Не стерпела Дороти, делая шаг в сторону брата и незаметно толкая его плечом, чтобы тот, наконец, выпустил руку гостьи.
Ребекка моментально почувствовала холодный тон. Уголки ее губ опустились, а в пепельно-серых глазах мелькнуло удивление.
– Ко мне можно на «ты» и просто Бекки. – Коротко обронила девушка, пряча обе руки в рукава. – Мне написали, что очень ждут.
– Очень, так и есть. И так же очень будут разочарованы, если ты их кинешь. Ты, как водопровод, Софи все правильно написала. Долгожданная, но все еще недостаточная мера для привлечения туристов. – От раздражения круглые щечки Дороти пошли красными пятнами, а ненавистная картавость лишила речь того гнева, который был в нее заложен.
– Я не кидаю людей. – Тихо ответила Бекки.
– Н-да. Конечно.
– Доротея! – не выдержав, рявкнул Росс. – Закрой. Свой. Рот. И иди в машину.
Поскольку Дороти уже сказала все, что планировала, пререкаться с братом она не стала. Смотреть, как он извиняется перед Ребеккой и провожает ее до Мини Купера, тоже.
Бекки не обидел холод Дороти, ведь его причина была вполне ясна: взрослая девушка, по неведомым причинам не сумевшая или не захотевшая вырваться из деревни, считала своим долгом защищать тот маленький мир, в котором она была кем-то.
Но вот Росс… взгляд его теплых синих глаз, отсутствие городского лоска и мягкий южный акцент… наверняка, среди деревенских девушек он производил нешуточный фурор.
Бекки улыбнулась: не думать о Дереке, находясь от него за двести миль, стало значительно проще.
Она еще не видела Джинбери, но, проехав несколько деревень графства Девон, уже ощущала, как кончики пальцев кололо воодушевление.
Машины следовали одна за другой, спускаясь в лощину по склону живописного махрово-зеленого холма. Небо, затянутое серой вуалью, приглушало краски, делая их глубже и таинственнее.
Сердце наполнилось приятным нетерпением. Пейзажи вокруг напоминали начало сказочной истории с непременно счастливым концом.
Большой деревянный указатель с выбитым на нем названием деревни был увит остроконечным плющом. Высунувшись в окно, Бекки успела запечатлеть и его, и тыквенный пикап Росса на заднем плане.
Она даже не поняла, в какой момент вокруг нее забурлила жизнь. Симпатичные каменные коттеджи с двускатными темными крышами и выбеленными оконными рамами, опрятные палисадники, живые изгороди и бездна цветов проплывали за окном, словно зарисовки с винтажных открыток. Люди, кошки, собаки, несколько овечек и один петух высыпали из домов навстречу голубому Мини Куперу. Бекки чувствовала себя королевой, прибывшей на осмотр своих владений.
Земля сменилась брусчаткой, и, когда узкая улочка вывела на центральную площадь, Бекки была уже вся красная от смущения. Здесь коттеджи стояли плотнее друг к другу, а маленькие садики выглядели строже и опрятнее. Торговые лотки вовсю пестрели фруктами, овощами и ягодами, рыбой, колбасами, выпечкой и сладостями. В дверях каждого заведения, будь то паб, пекарня или аптека, стояли люди и приветливо махали Бекки через окно машины.
Она едва не проехала улицу, на которую свернул пикап, и очень обрадовалась, что народу стало меньше. Здесь плющ полз по стенам и оплетал подоконники, кусты можжевельника лохматыми шапками высились у калиток, раскидистые яблони бросали на траву причудливые тени.
Бекки просияла, когда увидела, что Росс притормозил у одного из коттеджей на этой улице. Она последовала его примеру и выскочила из машины.
– Твой дом, Бекки! Нравится? – приблизился к ней Росс, обводя рукой двухэтажный коттедж с побеленными стенами и темно-коричневыми перекрытиями. Бекки мечтательно окинула взглядом скамеечку под огромной яблоней, большой куст темно-синей гортензии и клумбы отцветающих садовых роз, бутоны которых поникли, потяжелев от дождя.
– Ущипните меня… – восторженно пробормотала она, вдыхая свежий и чистый аромат маленького сада. Росс тихо засмеялся, явно довольный произведенным на девушку впечатлением.
– Одиночество совсем не пугает? – мрачно встряла в разговор Дороти, выглянувшая из окна пикапа.
– Но ведь я уже одинока. Что я теряю?
– Ничего! – слишком громко выкрикнул Росс. – Ведь твое одиночество закончилось!
– И твой прежний взгляд на некоторые вещи вот-вот закончится тоже, – себе под нос буркнула его сестра.
Если бы не Дороти, бросающая из пикапа вполне красноречивые взгляды, Росс с удовольствием навязался бы мне в экскурсоводы по моему новому жилищу. Но его сестра, должно быть, невзлюбила меня в момент, когда я получила от Софи первое письмо.
– Мы зайдем за тобой через пару часов, познакомишься с остальными, прогуляемся по Джинбери и пообедаем у Берты, если ты не против, конечно. – Скороговоркой выпаливает Росс, взволнованно запуская пальцы в лохматую шевелюру.
– С радостью! – энергично киваю я и закрываю перед его носом дверь.
Стягиваю с себя худи и, бросив его поверх чемодана, шагаю из крохотной прихожей в гостиную. Аромат парфюма Вэйлона остается на моих плечах, словно объятия.
Под ногой скрипнула половица, а ноздри тут же дернулись от запаха деревянной отделки. Потолки здесь очень низкие, любой из наших рыцарей впечатался бы лбом в балку. Теплые ореховые оттенки согревают лучше тусклого серого света, который льется из широкого окна над большим, местами потертым, коричневым диваном. Кто-то бросил на него пушистый белый плед и несколько подушек с вышивкой пестрых цветов. Чтобы деревянный пол не казался таким холодным, его застелили мягкой серо-бежевой шкурой.
Гостиная плавно перетекает в крохотную кухню с покатым потолком и двумя окошками: в стене и в крыше прямо над деревянным столом с крашенными белыми ножками.
Занавески с оборочками, горшок алой герани на подоконнике, старинный холодильник и антикварный кухонный гарнитур уподобляют коттедж кукольному домику семейки «Сельваниан11».
Я взлетаю на второй этаж по скрипучей лестнице и только убеждаюсь в точности своего сравнения: две маленькие спальни с горой подушек и цветочными покрывалами, мягкие коврики на полу и веточки лаванды на прикроватных тумбочках для аромата. Открываю один из шкафов и на верхней полке обнаруживаю забытый кем-то голубой шарф из кашемира. Немного помедлив, выбираю для себя комнату, окнами выходящую в садик, и с пустым шкафом. Разбираю чемодан и устраиваюсь в гостиной настраивать фотоаппарат.
От внезапного стука в дверь я едва не ныряю с табуретки, на которой балансирую, снимая вид на ухоженный садик.
На пороге меня ждут четверо: Росс, Дороти и две незнакомые девушки. Росс сменил комбинезон на шорты, Дороти оставила дома кардиган. Погода разгулялась, но по спине все равно пробегает холодок.
Мне не нужно имя, чтобы угадать, которая из незнакомок Софи. Слишком ярко горят зеленые глаза. Короткие темно-янтарные волосы едва прикрывают маленькие уши, под бледной, почти прозрачной кожей проступают голубые венки.
Я не была к этому готова. И паника, мелькнувшая в моих глазах, не ускользает от пришедших. Натягиваю на лицо радостную улыбку, а внутри обрываются струна за струной. Софи сидит в инвалидной коляске, и огромная полосатая кофта с трудом скрывает ее худобу.
Когда я пожимаю ледяные тонкие пальцы, Дороти едва сдерживает вздох раздражения.
– Ты невероятно красивая, Бекки! Просто чудо! Какие у тебя веснушки! А волосы! Такие волнистые, густые! – начинает восторгаться Софи, и за эти мгновения я успеваю взять себя в руки.
– Это ты красавица, настоящий лесной эльф. – Улыбаюсь ей и совершенно при этом не лукавлю. Софи действительно очень привлекательна. Ее нежная красота пробивается даже сквозь истощение и болезнь.
– Эх! – Софи остервенело дергает себя за короткую рыжую прядку. – Я похожа на Аню с фермы Зеленые крыши12 после того, как она испортила волосы краской!
– Прекрасная книга! – вскрикиваю я, узнав знакомого персонажа. – Энн Ширли была любимой героиней моего детства!
Вторая незнакомка, Сьюзен качает головой, будто отгоняя дурные мысли, и покрепче сжимает ручки коляски Софи. Эта девушка крепкая, статная и высокая, почти одного роста с Россом. Ее пухлые губы, темные волнистые кудри, собранные в сложную тяжелую косу, глубокие синие глаза и подвижное загорелое лицо – само воплощение жизни. Даже ее красивый яично-желтый сарафан греет глаза, как настоящее солнышко.
Она мне нравится гораздо больше Дороти, холодной, как лед. Даже голос у Сьюзен мягкий и грудной, слушать одно удовольствие.
Быть может, поэтому никто и не перебивает ее, пока мы бредем по улочкам Джинбери, и я узнаю о происхождении названия деревни.
Здесь испокон веков, а точнее с 1858 года, выращивали имбирь. Растение, рожденное в Индии и вывезенное оттуда после распада Ост-Индской компании, было капризно, привередливо и упрямо. Уважение завоевывали те, кому удавалось его укротить.
На сегодняшний день секретом выращивания имбиря владело лишь три семьи из Джинбери. Но по праву лучший «рогатый» корень уже не один десяток лет прорастал в теплицах Мэгги Уилкинз.
– А старуха Клайв сказала, что не помрет до тех пор, пока не завладеет этим секретом! – смеется Сьюзен. – У нее-то корни из года в год гниют.
Имбирь использовался и при жарке мяса или рыбы, и как лекарство от простуды, и как основа для сидра, и как ингредиент для варенья, печенья, пряников и мармелада. Это был главный козырь Джинбери, ведь никто во всем графстве Девон больше не выращивал имбирь. Никто не умел. И никто не знал, что его вообще кто-либо выращивает прямо под боком.
– А «бери» совсем просто, – продолжает Сьюзен, ловко направляя коляску с Софи в сторону верескового холма. – До того, как Индия стала колонией Британской империи, деревня выжимала весь максимум из ягод: черники, смородины, малины и ежевики. С появлением имбиря добавилась приставка «джин» и расширился вкусовой спектр варений, джемов и мармелада.
Я картинно облизываюсь, Росс и Сьюзен смеются. Софи оборачивается в своем кресле и обещает закатить для меня настоящее «Джинберийское» чаепитие.
Шаг за шагом, слово за слово деревня открывается для меня новыми красками и ароматами. Почти непрерывно щелкает затвор фотоаппарата, потому что кинематографично здесь абсолютно все: от терьера, сосредоточенно чешущего ухо возле разноцветной клумбы, до женщины в чистом белом фартуке, выставляющей на витрину корзинку свежих булочек.
Джинбери словно сошел с пейзажей Томаса Кинкейда13.
Росс сменил Сьюзен и теперь толкает коляску Софи вверх по вересковому холму. Сьюзен шагает рядом, следом Дороти, и я позади.
Припудренное облаками солнце согревает траву, желтеющую по мере приближения к вершине холма. Сладкий и плотный запах меда, идущий от вересковых соцветий, манит и кружит голову.
Софи что-то рассказывает Россу, энергично размахивая своими худыми руками. Мое сердце болезненно сжимается в комок.
– Дороти! – тихонько окликаю девушку, нагнувшуюся, чтобы сорвать веточку вереска.
– Чего тебе? – бурчит она. Дороти очень старается дать мне понять, что я ей неприятна.
– Я хотела спросить о Софи. Могу я чем-то помочь? Мой друг – интерн в прекрасной больнице, он…
– Саркома. – Бросает Дороти, и ее картавое «р» острой бритвой рассекает мне сердце. – Саркома Юинга. Рак костей. У нее метастазов больше, чем здоровых клеток.
– Но химия…
– И лучевая терапия. Три года безостановочной боли, операций, падения тромбоцитов и лейкоцитов, переливаний, сборов денег и ожидания снова плохих анализов. Долгожданная ремиссия и полгода нормальной жизни. А потом, – Дороти щелкает в воздухе пальцами, и от меня не укрывается, как сильно трясется при этом ее рука, – метастазы в крови, метастазы в мягких тканях, метастазы везде. Лечение закончилось. Четыре месяца в Лондонском хосписе на пластырях морфина и обезболивающих. После этого Софи попросила отпустить ее домой. Ее историю болезни отправили в Плимут. Врач с препаратами приезжает к ней оттуда.
– Но почему…
– Потому что она умирает, Ребекка! – почти в голос всхлипывает побелевшая Дороти. Хорошо, что остальные почти достигли вершины холма и не могут нас услышать. – Морфин помогает ей гаснуть почти без боли. Почти, потому что теперь недостаточно даже его. Софи было восемнадцать. Она поступила в Лондонский Университет искусств.
– Я его закончила! – некстати вырывается у меня, за что Дороти смеряет меня просто уничтожающим взглядом.
– А Софи даже до него не доехала. Веришь, нет, но за все эти четыре года адской боли и поломанной судьбы она ни разу не заплакала. Я не знаю, что творится в ее рыжей голове. Она будто не понимает, как это все несправедливо! Как страшно и тяжело… – Дороти злобно всхлипывает и стирает с пухлой щечки горькую слезу.
– Сколько?.. – выдыхаю я, но кому в горле от этого легче не становится.
Дороти окидывает меня взглядом с ног до головы. Мы с ней одного роста. Маленькие молодые женщины. Но с такими разными судьбами. Городская пташка с красивым маникюром, золотыми сережками и блестящими волосами и деревенская рыбка с обветренными губами и в выгоревшей на солнце футболке.
Но в наших таких разных глазах сейчас блестят совершенно одинаковые слезы. Жалости и страха перед смертью.
– Если очень повезет, – вздыхает Дороти, – Софи увидит, как Джинбери победил на ежегодной ярмарке.
Груз ответственности моментально обрушивается на мои плечи. Теперь я вылезу из кожи, но зубами вырву победу у кого бы ни пришлось.
– Я сделаю все, что в моих силах. – Честно обещаю я, смахивая слезинку.
– Ты мне не нравишься. – Отвечает Дороти. – Но так уж вышло, что ты наша последняя надежда.
Софи нетерпеливо зовет нас с вершины холма, и мы продолжаем путь, возобновив между собой дистанцию.
Ла-Манш прекрасен. Серый, как пепел, с дымкой на размытом горизонте. Морской ветер оседает солью на губах, а крики чаек рассекают глубокое дыхание волн, набегающих на песчаный берег.
Софи поднимается с инвалидной коляски и пересаживается на край холма между Россом и Сьюзен. Я опускаюсь тут же, Дороти – чуть поодаль. Свесив ноги в пустоту обрыва, мы смотрим на пролив. Я замечаю деревянный пирс, с которого в воду сигают мальчишки в пестрых плавках. На галечном пляже с порослями сухой травы сидят люди рядом с большим красным зонтом.
Но мне вспоминается другой пляж, другое время. Другие люди. Летняя поездка в Брайтон с Дексом, парнями, Лотти и Элси. Как мы визжали и смеялись, бегая по воде. Как Дерек поймал меня, и мы вместе ринулись в пролив с того, другого, пирса.
– Ты погрустнела, Бекки, – замечает Софи, хмуря тонкие рыжие бровки.
– Нет, нет, все хорошо, – отвечаю я, тряхнув кудрями, отгоняя печальные воспоминания.
– Когда у человека все хорошо, он не бросает свою жизнь в большом городе и не уезжает в крошечную деревню на окраине страны. – Строго картавит Дороти, не поворачивая головы.
– Может быть, Джинбери мне даже нужнее, чем я ему. – Вырывается у меня, и тоска, та самая, что дремала целый день, оживленно взмахивает хвостом.
– Кажется, нас тоже ждет одна очень интересная история… – вздыхает Сьюзен.
– Как-нибудь потом. – Выдыхаю и закусываю щеку изнутри, чтобы сдержать непрошеные слезы.
– Со дня на день разродится Шелли, спаниель Берты Томас! – вскрикивает вдруг Софи. – Она обещала подарить пару щенков! А не как в прошлый раз… продала всех в Плимуте и купила себе в ресторан новый холодильник.
Софи улавливает мое настроение моментально. И тут же приходит на помощь.
– Мы обязательно должны пойти взглянуть на щенков! Вдруг я приглянусь одному из них, Берта не выдержит и подарит мне его!
Дороти и Сьюзен быстро переглядываются, но я легко разгадываю этот взгляд: как бы то ни было, неродившийся еще щенок проживет дольше своей потенциальной хозяйки.
Софи становилось дурно от ароматов еды, поэтому в обед наша компания разделяется. Дороти увозит девушку домой, а Росс и Сьюзен ведут меня знакомиться с традиционным блюдом Джинбери: лососем, замаринованным в имбирном соусе.
Берта Томас, владелица главного и единственного ресторана в Джинбери, встречает нас широкой белозубой улыбкой и звонким приветствием с ярко выраженным южным акцентом.
Под пристальным взглядом ее пронзительных зеленых глаз я оглядываю деревянные стены с черно-белыми снимками, деревянные столы как для больших компаний, так и для пары влюбленных, герани и заросли специй на широких подоконниках за кружевными занавесками. Моя грудь поднимается, и Берта без труда угадывает: я только что вобрала полные легкие аромата свежих чесночных булочек со стеклянного прилавка. Тех самых, что Берта приносит нам вместе с наваристым овощным бульоном.
Я едва не давлюсь им со смеху, потому что Росс и Сьюзен, подрабатывающая здесь по будням, весь обед веселят меня рассказами о главной реликвии Джинбери: старухе Клайв, которая живет лишь для того, чтобы сотрясать воздух своим брюзжанием.
Ее очередную истерику я наблюдаю своими глазами, когда, наевшись бульона и изумительного лосося, мы выходим от Берты.
Сморщенная, как старое яблоко, лохматая, как метелка для пыли, злая, как черт, и скрипучая, как дверь с ржавыми петлями, – Донателла Клайв стоит посреди улицы и орет на своего отсутствующего кота.
К слову, серого в полоску Рокки с пушистым хвостом и драным ухом мы встретили у крыльца ресторана Берты еще десять минут назад. Судя по всему, он категорически отрицал факт съеденной сметаны и посему оставил поле дискуссии с Клайв. У него не было времени на скандал, а гнев хозяйки и без того был вполне самодостаточен.
Я незаметно фотографирую Клайв из-за плеча Росса: уж очень экзальтированно двигаются высохшие узловатые пальцы: словно колдунья накладывает на деревню проклятие.
Следующая наша остановка – коттедж покорительницы имбиря Мэгги Уилкинз. Она живет на соседней улочке. Здесь жизнь откатывается еще на несколько столетий назад, заочно пахнет выпечкой, травами вместо лекарств, слышится звон спиц друг о друга и треск старенького патефона.
– Это самая первая улица Джинбери. С того дома, – Сьюзен указывает на кирпичный коттедж под огромной сиренью, – началась застройка деревни.
Я так сильно стесняюсь нарушать седую идиллию, что даже не фотографирую группу старушек, играющих под раскидистой яблоней в покер. А ведь это самое эффектное казино в моей жизни: крупье с волосами, белыми, как облако, в неоново-зеленом козырьке гоняет в зубах толстую сигару. Горка шоколадных конфет вместо фишек возвышается подле дамы в синей широкополой шляпе, а старушка в больших солнцезащитных очках потягивает молоко из бокала для мартини.
– Мэгги обычно играет вместе с ними, – комментирует Сьюзен, – но сегодня раскатывает тесто для ежевичного пирога в твою честь.
И аромат этого самого пирога уже тянется с порога миниатюрного одноэтажного коттеджа с кирпичной крышей и белыми стенами, на треть укутанными плющом. На пороге развалился огромный сенбернар с фотографии из письма Софи, приветливо дернувший хвостом на знакомый запах. На деревянном столике под покровом могучего дуба стоит плетеная корзинка с рукоделием, подле – очки в роговой оправе и фарфоровая чашка со следами алой помады на ободке.
Я завороженно оглядываю уютный дворик, гадая, где же прячутся знаменитые поросли имбиря, когда холодный влажный нос сенбернара тычется мне в ладонь.
– Вивальди, я же просила позвать меня, когда появятся гости! Бестолковый же ты охранник! – начинает тараторить строгий старушечий голос, когда я приседаю, чтобы позволить собаке залить свои колени слюнями. – Сколько раз я просила, ну гавкни ты, ну намекни хоть, что кто-то пришел, явно же со слухом лучше, чем у меня. Но нет же, нет!
– Мэгги, не ворчи, ты ведь не такая! Лучше познакомься с Бекки! – ласково воркует Сьюзен, обнимая старушку за узенькие плечи. Росс поводит носом в сторону ароматов из кухни. Пироги Мэгги, должно быть, так же хороши, как и выращиваемый ею имбирь.
Я поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к старушке лицом.
– Маргарэт Юстасия Уилкинз. – Важно сообщает старушка, протягивая мне худую морщинистую руку. Я успеваю лишь смущенно пробормотать свое имя, как меня уже сгребают в охапку для объятий, будто знают давным-давно.
– Что за чудесная девочка! Я тебя такой и представляла!
Меня обдает густым ароматом цветочных духов и старинной косметики, когда морщинистая напудренная щечка трется о мою. Мэгги обнимает Сьюзен и оставляет след алой помады на виске Росса, прежде чем пригласить нас в свой коттедж. Суетливая, беспрерывно тараторящая, глуховатая Мэгги крутится, как белка, в своей крохотной кухне.
Маленькие чашечки, маленькие блюдца и баночка сахара, маленькие стульчики с не менее маленькими подушками: широкоплечий Росс явно чувствует себя великаном в кукольном домике.
А мне, наоборот, очень комфортно. Маленький коттедж настолько тесен, что в него попросту не помещаются проблемы и тоска из внешнего мира, все здесь танцует и движется по велению хозяйки. Она непринужденно задействует нас со Сьюзен в подготовке к чаепитию под сладостную «Джолин» Долли Партон.
В теплой дымке старенького дома я даже не замечаю наступление темноты. Мы едим вкуснейший пирог, пьем чай с розмарином, и я впервые пробую тягучий апельсиново-имбирный мармелад из стеклянной баночки с этикеткой, расписанной вручную.
Мармелад переливается на ложке, как растопленный янтарь, а сам цитрус с острым жгучим послевкусием обволакивает мое горло, вызывая блаженную улыбку:
– Как вкусно! – выдыхаю я, и улыбка Мэгги становится еще шире.
– Завтра Генри повезет меня в Плимут за покупками, хочу купить новые кисти и краски для этикеток. Быть может, найду открытки или кулинарные книги с рисунками, которые меня вдохновят. Потом зайдем в ателье, мне нужно новое платье для работы, и в аптеку. Нельзя забывать о давлении, когда тебе – семьдесят семь! Дальше, разумеется, на рынок, купить апельсинов и убедиться, что никто так и не научился выращивать такой же роскошный имбирь, как я, а вот послезавтра, – Мэгги воодушевленно облизывает тонкие сухие губки и сжимает мою руку своей, – я покажу тебе свои теплицы, Бекки!
Еще в Лондоне по письмам Софи я сообразила, что в своем фотоотчете о ярмарке и Джинбери ставку нужно делать именно на Мэгги Уилкинз и ее имбирь. Теперь же, познакомившись с ней лично, я понимаю, этого будет недостаточно. Фотоотчета будет недостаточно. О них, о Джинбери, нужно
Я размышляю об этом остаток вечера после того, как Росс и Сьюзен провожают меня к моему коттеджу по улочкам Джинбери, залитым тусклым светом фонарей. Думаю о соавторе, пока умываюсь и расстилаю кровать в своей лавандовой спальне. И прекращаю, как только щелкаю выключателем лампы.
Темнота, чужая комната с незнакомыми запахами, непривычная тишина за окном помогают тоске найти дорогу до моего сознания. Мысли о Дереке, моей разбитой любви и одиночестве в тиски зажимают горло и мешают дышать. Я уехала из Лондона, чтобы перестать его любить. Я не хочу, чтобы он знал, куда. Я хочу, чтобы он знал: я уехала из-за него.
Мне не уснуть. Уже почти полночь, но пустота в моей душе не дает забыться, впрочем, как и ночная жизнь старого дома. Скрип половицы, ветка яблони, царапнувшая стену… в Лондоне любой звук можно было списать на Лотти, здесь, в уголке старой Англии, на кого? На маленькое Джинберийское привидение, которое проснулось после сладкого дневного сна и обнаружило в своей обители чужака?
Я не успеваю придумать ему имя, как на прикроватной тумбочке начинает вибрировать телефон.
– Вэйлон! – выдыхаю я. – Привет!
Я даже не пытаюсь скрыть, как рада его слышать.
– Не спится? – мягко спрашивает его низкий голос, отдающийся легкой щекоткой в моей грудной клетке.
– Как ты догадался?!
– Бекки, я знаю тебя почти двадцать лет. Неужели я не успел бы запомнить, как плохо ты засыпаешь на новом месте?
Я тихонько усмехаюсь. Только Вэйлон и способен на внимание к подобным мелочам. Такими и бывают порядочные старшие братья.
– Что там вокруг тебя? – спрашивает Вэйлон, а я включаю в спальне свет и скидываю с ног одеяло. Перебирая пальцами подол, рассказываю о своем восторге от Ла-Манша, о своем коттедже, о жителях Джинбери, которых встретила за минувший день. Не рассказываю только о Софи. Не хочу расстраивать.
Вэй – благодарный слушатель. Всегда им был, молчаливый и скрытный по своей натуре. Но он задавал вопросы, когда я того хотела, и реагировал точно так, как было нужно. У меня сердце стучит быстрее от его тихого грудного смеха, и я прилагаю все усилия, чтобы мой рассказ как можно чаще вызывал его улыбку. Он мог бы сейчас прохаживаться своими сильными мускулистыми руками по телу очередной блондинки, но вместо этого говорит по телефону со мной. От этого я одновременно и краснею, и улыбаюсь.
Безумные мысли не удержать, и, пока Вэйлон рассказывает мне о своем новом архитектурном проекте, я закрываю глаза, представляя, как оживает от улыбки его статичное лицо. Как складывается морщинками бледная кожа в уголках его темных глаз, выразительных, как целая планета. А потом я неожиданно начинаю думать о его руках. Как крепко они сжимали меня, когда мы пересекли мост Ватерлоо. Как взбухли струны из вен, невидимые под толстовкой. Моя фантазия сама ныряет под эту толстовку, и от мыслей о том, что она скрывает, жар приливает к моим ногам. Ладонь ложится на живот, туда, где сейчас я бы хотела ощутить большую и тяжелую мужскую руку. Забывшись, я тихонько вздыхаю.
– Бекки? – зовет меня Вэйлон. Он услышал. Боже, ну конечно, он услышал, ведь я дышу прямо в динамик телефона.
– Мне не хватает… – тихо признаюсь я.
– Дерека?
– Нет. Чувств.
Вэйлон ничего не отвечает, явно озадаченный таким признанием. Я сама не поняла, как сказала это. Но это чистая правда. Я больше не хочу страдать. Я хочу, чтобы меня любили. И, боюсь, мне нужен конкретный человек.
– Там, где ты сейчас, нашелся кто-то, достойный твоего сердца? – тихо спрашивает Вэй. И я буквально чувствую эту его снисходительную улыбку старшего брата.
– Он не здесь. – Огрызаюсь я. Он не спрашивает, о ком я. Не в его стиле. Некоторое время мы молчим, а после он первым нарушает тишину.
– Бекки?
– М?
– Если ты скучаешь, хочешь, мы приедем?.. Я приеду? – выдержав паузу уточняет он.
Ветка яблони снова скребется в окно. Я подавляю вздох. Конечно, именно этого я сейчас и хочу. Даже если он просто приготовит горячий шоколад с печеньем и ляжет спать на диване. С Вэйлоном я всегда чувствовала себя сильнее, чем есть на самом деле.
Но мне нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах. Мне кажется, я действительно что-то испытываю к Вэю. «Что-то», дремавшее во мне уже довольно долго, потому что теперь, разбуженное ото сна, это «что-то» не так уж сильно меня и шокирует.
Мое тело буквально блаженствует от заботы и внимания Вэйлона. Но я не хочу хотеть его лишь потому, что Дерек больше никогда не захочет меня саму. Я хочу желать не только телом, но и сердцем. Поэтому мне нужно время. Даже зная, что ничего мне не светит. Однажды сердце Вэйлона окажется занято, и в нем не останется места на заботу обо мне и моей тоске. Я должна научиться сама справляться с собой.
Поэтому я отвечаю:
– Через пару недель, Вэй. Как и договаривались. Я буду тебя ждать. Всех вас.
Ресторанчик Берты Томас с вывеской в форме гигантской рыбины пустовал лишь по ночам. С самого утра начинала греметь машина, моловшая кофе, следом подключались духовки и дровяная печь, в которых бурлили, клокотали и шипели кастрюли супов, сковороды с рагу, рыбой или мясом. Крепкие и сильные руки Берты замешивали тесто на хлеб и пироги, ее помощники готовили начинку, а муж варил имбирное пиво. Это была хорошо отрепетированная симфония, повторявшаяся изо дня в день, пока округлившееся тельце Шелли, спутавшейся с соседским спаниелем, не намекнуло о потомстве. Теперь Берта все чаще хлопала в ладоши, сбивая с них муку, и бежала проверять самочувствие своей любимицы, чтобы не прозевать начало схваток.
Она как раз доливала в миску Шелли воду, когда звякнул колокольчик над входной дверью. Завидев Росса и Сьюзен, она тут же догадалась, что миниатюрная веснушчатая брюнетка между ними – Ребекка. Ее нескрываемый восторг от внутреннего убранства ресторана подтаявшим маслом прошелся по сердцу Берты. Она выпрямилась, расправив свои широкие сорокалетние плечи.
– Это место, как из книжки о старой Англии! – восторженно воскликнула Бекки, когда их представили друг другу. Спросив разрешения, она сделала несколько снимков. И Берта была очень тронута, что ее попросили вернуться в кадр, когда она скромно его покинула.
Бекки ей однозначно понравилась, хоть и ела, как птичка. Ее лицо притягивало к себе взгляд, а серые печальные глаза так и просили прижать их обладательницу к сердцу и выветрить из них тоскливый дым.
– Это она? Та самая девочка? – муж Берты шумно выдохнул ей в ухо, пока она наблюдала за молодежью от стойки с кассой. – Быть не может, она выглядит такой хрупкой! Племянник Лукаса совсем не такой ее описывал.
– Гарри, я не уверена, что рецептура имбирного пива подразумевает обсуждение моральных сил Бекки Тэмплинг. Нас посвятили в это дело только потому, что мы имеем непосредственное отношение к дому. А не потому, что посчитали твое мнение решающим. Гарри, – Берта предостерегающе понизила голос и опустила руку мужу на плечо, – пожалуйста, не лезь. Когда разгонится эта машина, я не хочу, чтобы она проехалась и по твоим костям.
Меня будит барабанная дробь дождя, обрушившаяся на подоконник. Ветер распахнул окно, и капельки воды уже собрались между досками пола.
По спальне гуляет соленый ветер Ла-Манша, не забывая заигрывать с занавесками и тяжелой яблоневой веткой. Мне приходится минут двадцать просидеть в ванне под напором горячей воды, чтобы перестать трястись от холода. Закутавшись во все шерстяные вещи, что у меня есть, спускаюсь вниз и растапливаю камин. Вэйлон меня научил, когда мы всей компанией уезжали в Шотландию кататься на лыжах, и Бруно снял дом без отопления.
Я смотрю, как разгорается огонь, и алая вуаль охватывает одно полено за другим. Уютное потрескивание заполняет гостиную. Завариваю себе чай и сажусь с ноутбуком на ковер прямо перед камином. Я бы хотела разделить этот уют с кем-то. С кем-то конкретным. И мне очень интересно, в какой момент это перестал быть Дерек?
Вэйлону бы понравилось. Я представляю, как он сидел бы рядом со мной, прислонившись к спинке дивана, и огонь плясал в его темных глазах. Это был бы редкий момент, когда его сильное тело выглядело расслабленным. Вэйлон никогда бы так не сделал, но это картинка из моей головы, так что я позволяю себе вообразить, как его руки привлекли бы меня к себе и устроили на груди. Я положила бы голову ему на плечо и задрала голову так, чтобы наши губы оказались на смехотворном расстоянии друг от друга.
Поперхнувшись чаем, отвешиваю себе мысленный подзатыльник, и начинаю отсматривать на ноутбуке фотографии, сделанные накануне. Пасмурное небо и бледно-желтое солнце наложили на снимки естественный фильтр, сделав оттенки насыщенными, темными, глубокими. Двери, витрины, цветочные клумбы и вересковый холм кажутся такими фотогеничными, что мне впервые становится по-настоящему жаль забытый всеми Джинбери. Такое сокровище прячется на юге Девона, а никто о нем даже не знает. Поправка: жители Джинбери надеются, что все узнают о нем благодаря… мне. Почему я? Почему не профессиональный фотограф или журналист?
Я нахожу на рабочем столе отсканированную статью с соревнований по плаванию с моими снимками, на которую ссылалась Софи в своем первом письме. Да, снимки неплохие… для университетского еженедельника, для которого они и были сделаны, но не для «Таймс» или «Дэйли Телеграф».
С улыбкой ностальгии изучаю аббревиатуру названия университета в уголке страницы. Приятно осознавать свою ценность даже после выпуска: меня довольно часто приглашают освещать знаковые события из жизни студентов. Но уголки губ довольно быстро опускаются, когда я понимаю, что дальше университетского сайта еженедельник не идет. Перечитываю письмо Софи:
Я прищуриваюсь своему отражению в потухшем экране ноутбука: кто-то прислал экземпляр именно с моими снимками. Кто-то указал на меня. Это правда возможно, или я чересчур мнительна?
Что, если это был Дерек? Широкий жест, как раз в его стиле. Он знал, как мне тяжело мириться с мыслями о его свадьбе и беременности Мэри, конечно, он знал. И мог сделать это для нас обоих. Но, тогда выходит, он знаком с Софи? Знает, где я? Обо мне
Я вскакиваю так резко, что едва не опрокидываю чашку. Куда мне идти? Я не знаю, где живут ребята. Но стены из светлого дерева вдруг начинают давить на меня, а покатая крыша становится ближе к макушке, чем была пару минут назад. Дождь меня не пугает, так что облачаюсь в свои ярко-желтые резиновые сапоги с плащом и выскакиваю на улицу, прихватив с собой большой черный зонт.
Дождь не помеха и для жителей Джинбери. Стайка детей в разноцветных сапожках прыгает по лужам вместе с промокшим грязным Вивальди, сенбернаром Мэгги. Несколько мужчин в дождевиках взбираются по холму к Ла-Маншу с удочками наперевес, пара женщин с плетеной корзиной движутся в сторону жиденькой рощи. Кто-то делает покупки, кто-то заворачивает на завтрак в ресторан Берты, кто-то (старуха Клайв) стоит посреди площади и чиркает спичками о коробок. Одна за другой они вспыхивают и гаснут, устремляясь к ее чумазым ярко-красным резиновым сапогам. Процесс так захватывает Клайв, что она даже не замечает капюшон, сорванный ветром с седых волос, которые липнут к ее обвисшим щекам, словно прожилки на мраморе.
Когда старуха ловит на себе мой взгляд, ее бесцветные губы кривятся в охрипшем бессмысленном вопле:
– Ложь! Это ложь! Горите в аду, лгуны! Имбирь не спасет вас! В нем ваша смерть! Ха-ха-ха!
Я пячусь дальше по улице, потом разворачиваюсь и почти перехожу на бег. Эта сумасшедшая не моя забота.
Красивый кирпичный дом с мансардой и огромными окнами привлекает мое внимание: он смотрится дворцом на фоне классических английских коттеджей Джинбери. Стройные молодые липы и садовые фонарики тянутся вдоль аллеи к входной двери, на каменных скамейках пляшут дождевые капли. Я замираю у живой изгороди, чтобы полюбоваться внутренним убранством: мне отлично виден залитый светом зал и огромные шкафы, от пола до потолка заставленные книгами. А прямо у окна склонилась над столом знакомая рыжая макушка.
– Софи! – в голос восклицаю я, и девушка будто слышит меня. Она поднимает голову, и ее зеленые глаза загораются. Софи призывно машет мне своей худенькой ручкой в широкой вязаной кофте. Для пущей надежности она кричит что-то внутрь дома, проходит пара минут, и входная дверь распахивается, сталкивая яркий свет прихожей с серым дождливым утром.
– Ребекка! Заходи же скорее, не мокни! – зовет меня низкий мужской голос с уже знакомым мне ласкающим слух акцентом. Я нерешительно улыбаюсь и ступаю на аллею к дому.
– Здравствуйте! – улыбаюсь уже увереннее, отвечая на пожатие широкой и теплой руки. Мужчина, на вид ему лет сорок, высокий и худой. Черные волосы с проседью слегка взъерошены, на щеках – щетина, от которой загорелое лицо кажется моложе. У него карие глаза с блестящими зрачками, которые лукаво смотрят на меня через толстые стекла очков.
– Меня зовут Лукас. Я, вроде как, местный библиотекарь. – Представляется он, галантно принимая из моих рук мокрый плащ. – Софи ждет тебя, проходи, а я пока приготовлю чай для нас троих.
Преодолевая неловкость, собираю растрепанные кудри в высокий пучок и ступаю в большой, нет-нет, огромный, двухэтажный зал, залитый теплым ярким светом. Все стены как на первом, так и на втором этаже закрыты книжными шкафами. Они все белые, как и ступени винтовой лестницы, отчего зал словно тонет в облаках. Выглядит настолько впечатляюще, что я невольно замираю на месте. Эти линии, обилие света и воздуха, чувство простора в ограниченном пространстве красноречиво напоминают мне что-то, не поддающееся формулировке. Что-то отчасти родное и до боли знакомое.
Замечаю белый рояль «Стейнвей», выполненный в стиле арт-деко, и кремовую банкетку подле него. Они занимают надежное место у окна во всю стену.
– Вэйлон бы душу продал, чтобы только посидеть рядом с таким роялем! – вырывается у меня. – Точно… сэр, простите, но кто проектировал ваш дом?
– Мой племянник, – с гордостью отвечает Лукас.
– У него потрясающий вкус. Очень похоже на работы Вэя… это поразительно!
– Кто такой Вэй? – лукаво прищуривается Софи.
– О, это мой… друг, – отвечаю я и невольно краснею. – Как ты себя чувствуешь сегодня?
– Мой личный зверь, – Софи склоняет голову, недвусмысленно намекая на саркому, – очень метеозависим. Чем хуже погода, тем лучше я себя чувствую. Садись ко мне!
Она отодвигает стул рядом с собой, и я забираюсь на него, подогнув колено. Перед Софи на столе разложено несколько книг: «Гарри Поттер и философский камень» Джоан Роулинг, «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт, «Десять негритят» Агаты Кристи и «Портрет Дориана Грея» Оскара Уальда (одна из любимых книг Вэя).
– Кроме племянника, который работает в Лондоне, у дяди Лукаса никого нет. Его читательский клуб пользуется не слишком большой популярностью с тех пор, как в Плимуте появился интернет, а в дома провели кабельное телевидение. Он скучает по тем временам, когда детишки прибегали к нему рано утром, чтобы узнать, не прислали ли новые книжки про мальчика, который выжил. – Тихонько рассказывает мне Софи. – Сьюзен и Дороти тоже перестали брать книги на дом, как только закончили школу. Сью еще может взять какой-нибудь кулинарный справочник, а Дори заходит сюда, только чтобы заглянуть в новый сонник. Дядя Лукас очень талантливый, он пишет сценарии к рекламным роликам на заказ, а в свободное время – к несуществующим фильмам в своей голове. Пишет и прячет в стол. Я хотела поступить на литературный курс в Лондонский Университет Искусств. Когда это стало окончательно невозможно, дядя Лукас предложил учить меня самому. Наверное, он хочет, чтобы я, попав в рай, могла поддержать разговор с его любимыми писателями.
Софи говорит об этом с такой простой улыбкой, что я даже не могу погрузиться в истинный трагизм ее слов. Мы будто беседуем о ее предстоящей поездке в Лондон, а не на тот свет.
– Сейчас дядя Лукас помогает мне освоить правило «краткость – сестра таланта». Он разложил передо мной эти книги, заклеив страницы с аннотациями, и сказал составить их самой. А еще, – Софи воодушевленно стучит истощенными пальцами по столу, – мне нужно охарактеризовать каждую книгу одним только словом. Хочешь попробовать тоже?
Я не могу ей отказать.
Со своим заданием я справляюсь довольно быстро и в оставшиеся несколько минут с улыбкой наблюдаю за сосредоточенной мордашкой Софи. Мне становится жарко от тепла камина, а она все время одергивает рукава огромной кофты, которая мешком висит на хрупком тельце.
Мы отвлекаемся на ароматный апельсиновый чай, заваренный для нас Лукасом. Устраиваемся на белом диване у залитого дождем окна с фарфоровыми чашками и пьем чай с мармеладом, как настоящие аристократы. Лукас, действительно, очень образован. Я бы сама не отказалась от такого профессора в университете: его вкрадчивый глубокий голос будто рассказывает сказку, а не проводит разбор аннотаций, составленных Софи.
Она не притрагивается к мармеладу, только потягивает горячий чай полулежа на подушках. Ей неудобно, и я вижу, что она утомлена, но слишком вежлива, чтобы прервать лекцию Лукаса. Я придвигаюсь ближе и подставляю Софи свое плечо, а она благодарно опускает на него рыжую головку.
– Софи, я тут подумала, – начинаю я, когда Лукас замолкает, – простого фотоотчета о ярмарке недостаточно, чтобы о Джинбери узнали за его пределами. Что, если мы будем работать вместе? Ты и я? Ты будешь писать, а я – снабжать твои истории фотографиями?
– Бекки, ты с ума сошла? Я же погублю твои потрясающие снимки своим набором букв! – Софи так поражена, что отрывается от моего плеча и широко распахивает свои влажные зеленые глаза.
– Твои письма мне в Лондон не были простым набором букв! – не унимаюсь я. – Они убедили меня приехать в Джинбери! Мы расширим их, увеличим их число и дополним яркими картинками, каждый турист, прибывший на вашу ярмарку, увидит эти письма! Твои письма, Софи! Даже если Джинбери не выиграет, – продолжаю я, на что Софи протестующе морщит свой острый веснушчатый носик, – память о нем останется повсюду. Память, увековеченная тобой. Так что, ты со мной?
– Бекки… – вздыхает Софи, – у меня не высшее образование, а злокачественное. Неужели, этого достаточно?
Я бездумно моргаю, не зная, как реагировать и что сказать. А губы Софи начинают дрожать, брови приходят в движение, глаза закрываются. Мы с Лукасом растерянно переглядываемся, когда Софи внезапно разражается звонким заразительным смехом. Ее худенькие плечи трясутся, голова утыкается мне в плечо.
– Не высшее, а злокачественное! – хохочет она. – Да что вы знаете об остроумии!
Против воли я фыркаю и подхватываю ее смех. Лукас держится из последних сил, но, когда Софи громко икает, сдается и он.
– Сделаем это, Бекки! Посмотрим, что еще я способна выкинуть!
Больше не было нужды в библиотеке, это правда. Лукас неплохо читал по лицам и знал: часть старушек Джинбери считала, что ему не мешало бы найти себе жену, а мужчины, с которыми он ездил на рыбалку, были уверены, что нашли бы более толковое применение деньгам от продажи сценариев, чем покупка книг.
Но он и так продал большую часть коллекционных изданий, когда заболела Софи. И продал бы еще, если бы врач не сказал, что кроме времени и морфина ей уже ничего не нужно. Софи любила книги. Его племянник любил книги. Значит, книжные шкафы будут стоять полными до тех пор, пока будут необходимы этим двоим.
Проводив Софи и Бекки по домам, Лукас вернулся в свой пустой белоснежный дворец, убавил в нем свет, выключил камин и поправил на диване подушки. Собрал записи Софи и убрал в ящик стола. Он хотел погасить лампу, но рука зависла в воздухе, когда взгляд зацепился за характеристики книг, которые девочки составили к книгам:
«Гарри Поттер» – «Маленькие женщины» – «Десять негритят» – «Портрет Дориана Грея».
Шестеро здоровых, счастливых детей.
Лукас взял карандаш и начал ставить галочки над словами Бекки:
Сказка: было. Взросление: было. Преступление: рука зависла на мгновение и поставила
– Ищи, Бекки, ищи.
Сильные фактурные мужские руки покрепче сжимают рукоять топора, прежде чем обрушить его на дубовый сруб. Пот блестит на широких плечах. Солнце, несмотря на сентябрь, сегодня греет беспощадно. Сьюзен нервно возится у меня под боком и начинает еще активнее обмахивать себя старой газетой.
Мы с ней примостились в стоге сена у конюшни на выезде из Джинбери, пожилой конюх мистер Портер угостил нас тыквенными семечками и пообещал покатать на лошадях, когда спадет полуденный жар.
Не могу сказать, что время тянется медленно, потому что голый по пояс Росс заметно его скрашивает. Городской красавчик Бруно заработал себе мускулы, впахивая каждый день в бассейне. Но все же его бицепсы и трицепсы, соблазнительно играющие под белой веснушчатой кожей, ни в какое сравнение не идут с блестящей обветренной грудью Росса цвета какао с молоком. Его мускулатура, которая крепла благодаря сельскому труду, кажется более дикой и безнравственной.
Судя по пылающим щекам Сьюзен, она испытывает нешуточную жажду и не отказалась бы от этого горячего напитка даже в такую жару.
Я тихонько улыбаюсь себе под нос: мне знакомо это чувство. Покалывающее напряжение вперемешку с томительным ожиданием уединения. Оно распространяется по всем мышцам и нервным окончаниям, заставляя их трепетать, как крылья на ветру. Возбуждение.
А Сьюзен очень возбуждена. Ее полная грудь вздымается вместе со взмахами топора в руках Росса, а синие глаза даже на солнце кажутся почти черными. Темные волосы, собранные в чопорный колосок, липнут к вырезу на спине ее сарафана вместе с соломинками. Нам обеим очень жарко. Вот только мне от солнца.
– Он тебе нравится, – тихонько говорю я, откидываясь в сено и подставляя лицо палящим лучам. Со Сьюзен очень легко, она из тех людей, с кем даже молчание кажется продолжением разговора. Именно поэтому я это говорю. Заметь я подобную реакцию у Дороти, отвернулась бы и даже побоялась заикнуться.
– Гораздо больше, чем нравится. – Признается Сьюзен, ложится в сено рядом со мной голова к голове и тоже жмурится от солнца. – Я люблю его еще со школы. Но это бесполезная любовь. Любить Росса – все равно, что любить море. Оно никогда не станет достаточно маленьким, чтобы поместиться в твоей руке.
Я непонимающе уставляюсь на Сьюзен, та улыбается и продолжает:
– Росс – дурак и большой ребенок. Его можно поймать только на ночь, а утром проснуться в одиночестве и ломать голову, а не было ли все случившееся сном?
– А-а-а, так значит, у вас уже было это «все случившееся»?! – лукаво подмигиваю я и толкаю Сьюзен в бок. Та хихикает, но щеки становятся пунцовыми.
– Он же учился в Лондоне, да, да. На инженера-строителя. За годы колледжа он научился у городских ребят получать сиюминутное удовольствие и не задерживаться в чужом доме надолго. Его пригласили работать на судостроительную верфь, но… в общем, он отказался. Забрал диплом и вернулся в Джинбери. Это было… несколько лет назад, но Дори его так и не простила. У их родителей были деньги на образование и будущее только для одного ребенка…
– И они выбрали не Дороти? – выдыхаю я, начиная видеть истоки вечного недовольства Дороти.
– Дори отказалась ехать учиться сама. Сказала, мальчику это нужнее. И она старшая. Росс – ее младший брат. Она не могла так с ним поступить. А потом заболела Софи. И деньги на мое обучение пошли на первую операцию. Я тоже осталась. Одним кондитером в стране стало меньше. – Сьюзен говорит это так бесхитростно и просто, словно делится планами на день. А я не знаю, как ответить на ее искреннюю улыбку.
– Я не жалею, – говорит она. – Просто хочу, чтобы Софи и дальше думала, что я просто завалила вступительные экзамены. Так проще.
Я вздыхаю и снова поднимаю голову к солнцу. Оно нещадно прожигает мне глаза через закрытые веки, и я не сразу понимаю, что это слезы. Когда умерла Элси, мы оплакивали не ее. Мы оплакивали себя. Свои жизни, оставшиеся без нее. Мы кричали о несправедливости, но не о ней самой. Ее смерть была мгновенной, но это самое мгновение разрушило психику Лотти, наши с Дереком отношения и мое будущее пловчихи. Об этом мы и плакали.
Софи повезло больше. На алтарь ее саркомы были положены личные сбережения, деньги на учебу и другую жизнь. Жертва, по слухам, ставшая напрасной. Но она была.
Мы ничем не пожертвовали для Элси по доброй воле.
– Ты плачешь, Бекки? – испуганно спрашивает Сьюзен, но я мотаю головой и стираю с пылающего лица эти слезы.
Мы не остаемся для прогулки верхом. На горизонте Ла-Манша собираются темные туманные тучи, а порывы поднявшегося ветра пугают лошадей. Взбудораженное ржание доносится из стойл, когда мы со Сьюзен убираем высушенное сено под навес.
Росс и мистер Портер складывают дрова, мы прощаемся и втроем бредем по пыльной, пышущей жаром дороге в сторону Джинбери.
– Может быть, дождь пройдет мимо? – спрашивает Сьюзен. – Мамочки! Ну и ветер! – вскрикивает она, когда ветер задирает подол ее алого сарафана.
– Сьюзи, будь добра, держи свою юбку. – Отвечает Росс, повязавший свою футболку вокруг головы. – Я вижу твои ноги от пятки до бедра, мне трудно сохранять спокойствие.
По тому, как недвусмысленно его язык обводит сухие полные губы, я понимаю, Росс не шутит. У этих двоих явно есть планы на надвигающуюся бурю. И я знаю, что они их исполнят, ведь, проводив меня до коттеджа семьи Софи, они уходят вместе. И рука Росса при этом покоится на заднице Сью явно не для того, чтобы придерживать подол сарафана.
Я нерешительно мнусь на пороге чужого дома, собираясь постучать. Мы договорились, что я зайду за Софи и, если у нее окажется «хороший день», мы вместе отправимся к Мэгги. Фотограф и журналист.
День плохой. Я понимаю это по осунувшемуся лицу худой рыжеволосой женщины, открывшей дверь на мой робкий стук. Ей лет сорок, но изумрудным глазам – все шестьдесят. Она выглядит как мама, чей ребенок вынужден умирать раньше нее.
– Миссис Девис, меня зовут Бекки, вчера я провожала Софи домой. – Смущенно мямлю я. Мне страшно неловко, что я влезла в чужое горе, но я ведь все равно уже влезла.
– Софи сегодня не выйдет, простите. – Коротко бросает женщина и собирается закрыть передо мной дверь, но слова вырываются из моего рта прежде, чем я успеваю их поймать.
– Я бы хотела побыть с ней, если это возможно. Просто посижу рядом. А вы передохнете.
Лицо женщины смягчается, она отступает на шаг, пропуская меня в дом.
– Зовите меня Карой, просто Карой. Я уже пять лет, как не миссис Девис.
Она провожает меня вверх по лестнице и беззвучно указывает на дверь в конце коридора.
– Если начнется дождь, ей сразу станет легче. – Шепчет Кара, и я мысленно молюсь о ливне, мощном и сокрушительном, с таким сильным ветром, который разом сдует с Софи ее ненасытного зверя.
Когда я вижу ее фигурку, тусклую, полупрозрачную, в кровати у окна с задернутыми шторами, начинаю молиться еще сильнее. Бедняжке под капельницей очень жарко. Несмотря на работающий в углу вентилятор, простыня и подушка насквозь пропитаны потом. Одеяло скинуто на пол, и Софи в коротенькой пижаме с мишками почти сливается с белым постельным бельем. Мне кажется, я вижу каждую ее косточку, каждую венку.
– Будто я анорексичка, достигшая своего идеала красоты. – Тихонько бормочет Софи и улыбается пересохшими губами. – Кажется, я сегодня несколько не в форме, чтобы идти к Мэгги.
– Ты еще и шутишь, – я с трудом ворочаю языком и захлебываюсь в волнах сочувствия. Хочется убежать, забиться в угол и разрыдаться. Но смерть Элси уже показала, это не поможет. Софи нужен человек, а не сострадание. И я беру себя в руки.
– Ты подожди, сейчас подействует капельница, и я начну шутить по-настоящему. А пока… – Софи протяжно зевает, – из меня собеседник, как диван из табуретки.
– Ты прекрасный собеседник, – заверяю я, опускаясь на пушистый коврик у изголовья кровати. У Софи – уютная светлая спаленка с книжным шкафом и красивым туалетным столиком. Мне в глаза бросается увесистый сонник в темно-синей обложке с месяцем и серебристыми звездами на обложке.
– Это Дороти оставила. Она заходила утром. Толкование снов – ее любимая тема. Хлебом не корми, дай поковыряться в чужих мозгах после того, как они находились за пределами адекватности. – Тихонько объясняет Софи, проследив за моим взглядом.
– Забавно, что такую девушку, как Дороти, увлекают сны. Мой друг Бруно не может дня прожить, если кто-то не выслушает рассказ об очередном его психоделическом сне. Но он же такой дурачок, ему простительно.
– Ты улыбаешься, – замечает Софи. – Он тебе дорог?
– Да. Да, очень. Все они. – Тихонько отвечаю я.
– Расскажи мне?
– Софи, это грустная история.
– Мне все равно больно смеяться.
– Но я…
– Бекки, бывают истории, которые необходимо рассказывать, чтобы становилось легче. А незнакомому человеку рассказать гораздо проще.
Софи поворачивается на бок ко мне лицом, а я упираюсь локтями в матрас.
И рассказываю.
Я рассказываю ей о нас с Дереком, о нашей любви и намерении пожениться, как только я поступлю в университет. Рассказываю о своем любимом брате и его хрупкой и нежной любви к моей подруге Элси. Вспоминаю наши тренировки и соревнования по плаванию с ней и Бруно. С улыбкой описываю лохматого лешего Рэндала, с которым мы постоянно друг друга задираем, и Лотти, любимую подругу-дизайнера. И, краснея, я говорю ей о Вэйлоне. Человеке, который был рядом всю мою жизнь. Как молодожен: в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, в радости и горе. Теплое чувство расползается в моем сердце и вместе с кровью приливает к голове.
– Его прозвали «немым Люцифером» за то, что он убивает девушек своим обаянием и сексуальностью, не говоря при этом ни слова. Но с нами он совсем другой. И я не знаю, как было бы лучше: знать его всю жизнь, такого отзывчивого и понимающего, или стать его однодневной жертвой…
Поняв, что сморозила это вслух, я прикусываю губу. Но Софи понимающе кивает, призывая меня говорить дальше.
И я уношусь в воспоминания о тридцатом октября 2016 года. Воскресенье. Поддатые, мы выходим из бара и грузимся в три такси. Дерек и Элси – в первое, потому что обоим нужно в Белгравию. Во второе – мы с Дексом и Бруно на улицу Эннисмор Гарденс, в третье – Лотти и Вэй, в район Челси.
Друг за другом машины заезжают на мост Ватерлоо. Не добравшись и до середины, первое такси ускоряется, стремительно удаляется от нас… и врезается в ограждение. Я до сих пор не помню ничего, кроме вопля Декстера. Он увидел это первым.
– Когда я вылетела из нашей машины, таксист уже выволок обмякшую Элси и сбросил ее с моста в ледяную Темзу. Когда я побежала, Дерек с окровавленным лицом выскочил со своего сидения и набросился на таксиста. Тот поднял его за грудки и хотел так же бросить в воду. Но я закричала, это его отвлекло, и он не устоял на ногах. Они с Дереком падали вместе. Бруно и Вэй были уже близко. Если бы они догнали меня, то удержали бы на месте. Но я была ближе всех. Я прыгнула. Потому что тонули мои близкие. Парни еще дрались в воде, две одинаковые черные фигуры. А потом одна из них пошла ко дну. А следом я. Напоролась на балку, зацепившуюся за дно. И сломала ногу. Этот перелом лишил меня возможности плавать профессионально. Стопа неправильно выворачивается и причиняет сильную боль. А Элси и тот пьяница-таксист погибли на месте.
Я стираю со щек слезы, замечая, что и Софи плачет, пока гладит меня по руке. Личная драма снова поглощает меня, но я не замолкаю. Готовлюсь рассказать о нашем разрыве с Дереком, о любви, которая не пережила ту страшную октябрьскую ночь, о его свадьбе и молодой красавице-жене, которая ждет ребенка, но…
Понимаю, как же, черт возьми, устала от этих воспоминаний. Впервые за три года я не хочу
– Я безумно устала страдать. Но мое сердце разбито. Та ночь многое отняла у меня, правда. Но Вэйлон все равно остался тем, кто понимал меня лучше остальных. Брата тяготило наше расставание с Дереком. Ему постоянно приходилось разрываться между младшей сестрой и другом, близким по духу, как никто другой. Рэндал и Бруно слишком независимы, чтобы оглядываться на остальных. Из трагедии Элси, как ни крути, они вышли самыми сухими. Остались самыми сильными. Но Вэйлон не такой. Он самоотверженно бросается за чужой болью. Будь она материальна, Вэй забрал бы ее всю. У меня, у Лотти, у Декса… Но никто и никогда не предлагал забрать боль у него самого. За двадцать лет отзывчивость и постоянную готовность помогать мы стали воспринимать, как нечто должное, неотрывное от личности Вэйлона. Как можно быть ангелом и сатаной одновременно… – я с силой втягиваю носом воздух, ошеломленная своей исповедью на полу в спальне Софи. – Странно, что это приобрело такую очевидность, только когда Лондон остался позади… когда Дерек остался позади.
Мы обе молчим. За время моего рассказа небо заволокли густые черные тучи.
– Он тебе нравится? – тихо спрашивает Софи.
– Да, очень.
Я впервые говорю это вслух. С этого момента мое сердце официально покидает руки Дерека.
Ливень хлестал с такой силой, будто намеревался содрать с земли скальп. От истомы сентябрьской жары не осталось и следа, и день превратился в ночь. Тяжелые капли бились в окна, стучали по крышам и карнизам. Ветер гремел так яростно, словно Джон Бонэм14 на небесах бил в свои барабаны.
Под эту природную какофонию звуков любить хотелось еще неистовее и жарче. Непогода бушевала, и в ее гневе тонули стоны, доносившиеся из амбара, где джинберийцы хранили сено для своего малочисленного скота. Там, в теплом уютном полумраке, укрывшись за самой большой кипой, в такт двигались навстречу друг другу два силуэта. Вспышки раскачивающегося под потолком фонаря выхватывали их лица и вспотевшие обнаженные тела.
– Росс, Росс, пожалуйста! – кричала Сьюзен, вонзая ногти в крепкую загорелую спину. Ее тело выгибалось навстречу ему и молило о разрядке. – Я уже совсем близко…
Густые волнистые локоны рассыпались по земле, в них запуталась солома, щеки пылали, а с губ срывались бесстыдные слова. Такой она нравилась ему гораздо больше той особы с косой и в невинном сарафане, какой она была обычно.
Он-то знал, как вывести этого бесенка на чистую воду, как заставить кричать и умолять. Росс подался вперед, всем своим могучим телом накрывая Сьюзен, и толкнулся в нее последний раз. Новый порыв ветра проглотил проклятье упоения, сорвавшееся при этом с пары губ.
– Я бы тут и умер. Голый, потный и в обнимку с тобой. – Признался Росс, перекатываясь на спину и привлекая Сьюзен к себе на грудь. Она молчала, пытаясь выровнять дыхание.
– Дороти меня убьет, когда узнает, что я не сменила ее у Софи. – Вздохнула она.
– Нужно найти ей парня. Пусть на него срывается. Ну или снимает напряжение… – пробормотал Росс на ушко Сью, намекая, что готов к следующему акту. Его рука скользнула вниз по ее животу, но та его остановила.
– Дори не нужен парень. Ты же знаешь, она влюблена.
– Пора бы понять, что это безответно. – Росс подавил нетерпеливый вздох. – Вэйлон никогда ее не полюбит. Его сердце принадлежит другой, и ты тоже это знаешь.
Они похожи на поросли камыша. Высокие закругленные стебли с цельными сочно-зелеными длинными листьями, заостренными на концах. Только вместо коричневых бархатистых шапочек – крепкие светло-салатовые шишки: будущие соцветия имбиря.
– Они могут быть как оранжево-желтыми, так и бордовыми, почти коричневыми. – Рассказывает Мэгги Уилкинз. Имбирные теплицы ее преображают: суетливая болтовня сменяется плавной речью, хаотичные движения становятся ловкими и осмысленными, когда она рыхлит почву перед поливом.
Мое знакомство с имбирным царством началось только после обеда. Начавшаяся накануне буря сменилась дождем и ветром, утихшими лишь к полудню.
У Мэгги – четыре застекленные теплицы с лампами и подогревом, чтобы компенсировать недостаток солнца и тепла.
– Имбирь – привередливая капризуля, это не тыква, которая прорастет и у помойной ямы. Температура не должна опускаться ниже восемнадцати градусов по Цельсию. Какой апрель способен обеспечить такую стабильность? – рассуждает Мэгги, вооружаясь лейкой. Мы перешли в другую теплицу, где она в своих резиновых сапогах в радужную полоску и джинсовом комбинезоне начинает поливать прорыхленную землю.
– Бекки, рыбка, закрой дверцу, – кивает она в сторону покинутой нами теплицы, – имбирь не переносит сквозняки, избыточное увлажнение, сырость, ветер и палящее солнце.
– Ему вообще хоть что-нибудь нравится?! – изумленно вскрикиваю я. Угодить имбирю кажется практически невозможным. – Софи, ты успеваешь записывать?
Та лихорадочно кивает, не отрываясь от своего блокнота. Она сидит в кресле между теплицами, жадно ловя каждое слово Мэгги. Белые веснушчатые щечки покрылись румянцем, оранжевые пересохшие губы заалели. Я тихонько фотографирую ее, поймав в кадр и открытую теплицу.
Сначала я переживала, что взвалила на Софи слишком много, но, оказалось, предложение стать моим соавтором стало новым укрытием от ее вечно голодного зверя. Я пока не знаю, как именно мы распространим информацию о Джинбери, но хочу, чтобы это стало чем-то. Шагнуло дальше обычного буклета или статьи в университетской газете.
– Рыбка, зайди, – зовет меня Мэгги, – в этой теплице самые красивые стебли! Только глянь, какие шишечки! Как бутоны цветов! Сфотографируй их, пожалуйста. Так, чтобы они выглядели, как на открытке! Ну что за прелесть!
Я улыбаюсь и втягиваю полные легкие терпкого лимонного аромата, который источают листья имбиря. А потом вооружаюсь фотоаппаратом и шагаю под стеклянный свод.
Мэгги не отпускает нас вплоть до сумерек, рассказывая об имбирных корнях и рецепте самого вкусного мармелада, угощая чаем на имбирных листьях и большими кусками ягодного пирога. Ее тесный и уютный мирок, пропахший выпечкой, вареньем и имбирем, поглощает и успокаивает меня.
Я готова сидеть на маленькой кухоньке у деревянного стола вплоть до недвусмысленных намеков, что пора спать, рассматривать кулинарные альбомы Мэгги, наблюдать, как она тонкой кисточкой расписывает этикетки для стеклянных банок и наслаждаться умиротворением. Тем самым чувством, которое я не испытывала уже несколько лет.
Но Софи устала. Она устала еще несколько часов назад, и лишь в силу своей вежливости не прерывает милую болтовню старушки Мэгги. Ее щечки все еще алые, но теперь это болезненный румянец. Она растекается в своем кресле, изо всех сил стараясь не выпадать из разговора. А мне все не найти в себе воли, чтобы уйти. Хоть и знаю, что могу прийти и завтра, и послезавтра.
Только робкий молящий взгляд зеленых глаз, который я невольно ловлю на себе, выдает истинное утомление Софи. Чувство вины моментально сжирает мои внутренности.
Я забыла о ней.
Ушла с головой в свое спокойствие.
И расплачиваюсь за него сполна, когда Софи перегибается через ручку инвалидного кресла, и ее выворачивает прямо на газон Мэгги.
– Милая, прости меня! – испуганно всхлипываю я, поглаживая ее вспотевшую спину. – Я сбегаю к Мэгги! Принесу воды!
– Не нужно… – сипит Софи, вытирая рот рукавом своего кардигана. – Я лекарство забыла принять. Только и всего…
Забыла. А ведь это я так увлеклась посиделками у Мэгги, что не отвезла ее вовремя домой!
– Софи, извини меня… я эгоистичная, нечуткая корова… – шепчу я, опускаясь перед побелевшей девушкой в кресле на колени, – обещаю, что буду лучше следить за временем. Только скажи… чем я могу помочь?
– Разве что ты прямо сейчас изобретешь вакцину от рака на последней стадии? – слабо улыбается мне Софи и легонько взбивает мне волосы на макушке. Я ловлю ее руку и целую холодные пальчики.
– Прости меня. Едем домой.
Прохладный сумеречный воздух приятно щекочет голые ноги и открытую шею. Большинство семей Джинбери сейчас ужинает, на улицах тихо и спокойно. Только полосатый Рокки, кот сумасшедшей Клайв, сосредоточенно кусает колтун у себя на боку, сидя у фонтана на центральной площади.
Мы почти добрались до коттеджа Софи, осталось только повернуть на следующую улицу, когда грубый картавый окрик разрывает спокойствие сентябрьского вечера.
– Ребекка Тэмплинг!
– О нет, кто спустил с цепи собак… – шутливо вздыхает Софи.
– Остановись, я с тобой разговариваю! – не унимается Дороти. Топот ее ног по гравию становится все ближе.
– Лучше бы нам ее послушать.
Мы останавливаемся, и я разворачиваю коляску Софи, чтобы она тоже могла лицезреть разъяренное пурпурно-алое лицо бегущей на нас Дороти. Светлые пушистые волосы липнут к пухлым щекам, белый сарафан тянется за ней хлопковым облаком.
– Дори, где-то пожар? Несешься тушить? – хихикает Софи, и я невольно улыбаюсь следом за ней.
– Помолчи, София, я не с тобой сейчас разговариваю! – рявкает Дороти, поравнявшись с нами. – Теперь ты! – короткий пальчик упирается мне в грудь. Дороти гневно сдувает со лба непослушную прядь.
Голубые глаза холоднее стали.
– Я слышала твою «трагичную» историю вчера у Софи! Вернулась за своим сонником. Ты просто идиотка, Ребекка! Зацикленная на себе идиотка! Да вся твоя драма – это одно сплошное «я»! Я пострадала, мое сердце разбито, я не могу плавать, я много плачу, я, я, я! Из тебя такая же дрянная подруга, как из кошки собака! Я не знакома с твоими друзьями, но мне их действительно очень жаль! Ты слепая эгоистка, потому что иначе увидела бы истинный размах той трагедии на мосту! Поняла бы, что в ней пострадало гораздо больше людей, чем ты одна! Тебе просто нравится быть жертвой. И совершенно не нравится сострадать другим! – Дороти вываливает на меня эту гневную оглушительную тираду, от которой у меня едва не отказывает слух. Но она еще не закончила.
– Ребекка, мне кажется, ты не так меня поняла в нашу первую встречу! Мы не собираемся лечить твое «бедное-несчастное», разбитое сердце! – картавит она, и я чувствую, что робею от ее напора. – Мы не считаем это бедой! Все здесь затыкают мне рот, и я действительно обещала молчать. И я бы молчала! Если бы твой эгоизм не перехлестнулся уже на нашу подругу! Это
Дороти с силой толкает меня в грудь, я поскальзываюсь на сырой земле и лечу прямо в лужу, убитая происходящим. Рефлекторно задираю руку с фотоаппаратом, чтобы спасти дорогую технику, но обезумевшая Дороти уничтожает ее сама. Она прыгает на меня и вышибает из зажатых пальцев камеру. Ее руки находят в грязи мои волосы и принимаются рвать и тянуть их в разные стороны.
Софи плачет и зовет на помощь. Ее слабый голосок болезненным хрипом разрывает сумерки. У меня из глаз хлещут слезы, а из носа, который разбивает Дороти, – кровь. Я пинаю ее кулаками и коленками, пытаясь скинуть с себя, но в ней слишком много гнева и ярости. Ощущение, будто она копила их в себе годами.
Визг шин и хлопок двери подъехавшей машины врезаются в нашу драку одновременно с протестующими воплями Росса и Сьюзен. Мгновение, два, и Дороти взмывает в воздух. Я успеваю засветить ей локтем по зубам перед тем, как кто-то хватает меня подмышки и тянет на себя.
– Катись отсюда, городская подстилка! – орет на всю улицу Дороти. Она беспомощно брыкается в руках разгневанного Росса, грязная, всклоченная с окровавленными деснами и губами.
– Заткнись же, тупица! – рычит он на свою старшую сестру. – Ты сама не видишь, перед кем позоришься?!
– Это она должна была умереть той ночью! Она не заслуживает жизни!!! Ее куриный мозг даже не способен понять произошед… – картавый крик Дороти обрывается на полуслове. Широко распахнутые голубые глаза смотрят куда-то поверх моей головы, а грязные щеки начинают краснеть.
Я вспоминаю о руках, все еще сжимающих мои предплечья, задираю голову… и вся боль, обида и чувство унижения выплескиваются из моих глаз.
Я разворачиваюсь прямо в луже и утыкаюсь лицом в бежевую толстовку, под которой взволнованно колотится дорогое сердце. Вэйлон крепко-крепко обнимает меня, а его губы находят мое ухо.
– Бекки, я здесь. Я с тобой, все хорошо! Прости меня, прости меня, Бекки… – горячее дыхание обжигает, и кожа от мочки уха до ключиц покрывается мурашками от тепла его голоса и близости губ.
Я унижена, избита и оскорблена. Я не спрашиваю, как Вэй нашел путь ко мне. Просто хватаюсь за него, как за спасательный круг, пачкаю его толстовку кровью, грязью и слезами. А он стоит передо мной на коленях прямо в луже, и ему плевать, что светло-голубые джинсы теперь безвозвратно испорчены.
– Родная, все в порядке, успокойся… успокойся, – шепчет он где-то в районе моей шеи, пока я вздрагиваю и трясусь от слез в его руках.
– Она использует тебя, Вэй! Всегда использовала и будет использовать дальше! – все не унимается Дороти. Судя по тому, как периодически заглушаются ее вопли, Росс безуспешно пытается зажать сестре рот. – Ты всегда был для нее мальчиком на побегушках! Жилеткой для слез! Как ты не видишь этого?!
– Я вижу. – Сухо отзывается Вэй. И от звуков его голоса вибрирует грудная клетка у меня под ухом. – Но я буду для нее кем угодно.
Смысл сказанного не успевает раскрыться в моем сознании, как он уже поднимается с колен и берет меня на руки. Распахнув дверь своей белоснежной машины, опускает на сиденье, вытаскивает из лужи разбитую камеру и бережно укладывает мне на колени.
– Больше такое повториться не должно. Иначе все было напрасно. – Бросает Вэй поверх моей головы. – Возьми, Бекки. Зажми ноздри, чтобы остановить кровь. – Он протягивает мне аккуратно сложенный носовой платок, и Лексус срывается с места.
Свидетелями нашей драки помимо ребят, стали старуха Клайв, ее кот Рокки и Берта Томас.
Машина плавно тормозит у моего коттеджа. Вэйлон отлично ориентируется в Джинбери. Я вжимаюсь пальцами в белое кожаное сиденье и мотаю головой, отказываясь выходить.
– Не пойду! Не хочу, Вэй, не бросай меня здесь! Эта ненормальная придет ночью и задушит меня в темноте! – вырывается у меня вместе со слезами.
– Я с тобой.
Он снова поднимает меня на руки и заносит в коттедж, ставший вдруг таким негостеприимным и чужим.
– Давай умоем тебя. Нужно убедиться, что Дори не разбила тебе бровь. Крови слишком много.
– Дори… – эхом отзываюсь я, но больше ничего не говорю. Только льну к груди Вэя, обнимая его за шею, и не нахожу в себе силы отпустить.
Но мне приходится, когда он сажает меня на краешек ванной, чтобы помыть руки и смочить полотенце для моего лица.
– Я испортила твою одежду… прости, – вздыхаю я, глядя на безобразные глиняные пятна на груди и коленях Вэя. – Красивая была толстовка. Тебе она очень шла…
– У меня есть еще, не извиняйся, Бекки, – мягко улыбается тот. Его теплые пальцы смыкаются на моем подбородке, поворачивая его сначала в одну сторону, потом другую. – Все цело. Помощь Рэна не нужна. Оставлю тебя, наверняка ты хочешь смыть с себя всю эту глину.
– Вэй… – почти умоляю я.
– Буду внизу. Приготовлю чай.
Медная душевая лейка, дребезжа и плюясь, обрушивает на меня шквал горячей воды. Когда ванная под ногами темнеет от грязи, стекающей по моим волосам, плечам и бедрам, в ноющей от боли голове просыпаются вопросы.
Они, как пчелы, неразборчиво жужжат, пока не собираются в единый стройно звучащий рой: в единственный вопрос, имеющий значение.
– Как ты узнал, что я здесь, Вэйлон?!
Он вздрагивает от неожиданности и круто разворачивается ко мне всем своим массивным телом, едва не сбив со стола сахарницу. Вэй успел переодеться: сменил джинсы и толстовку на голубые спортивные брюки и белую футболку.
Забывшись, я откровенно пялюсь на мускулы, которые теперь прекрасно просматриваются благодаря коротким рукавам и облегающему крою футболки.
Вэйлон ошарашенно взирает на меня в ответ. Я так спешила вниз, чтобы задать свой вопрос, что просто завернулась в банное полотенце, не потрудившись высушить волосы или одеться. Мы с Лотти росли и формировались, как девушки, на глазах у Декса и его друзей. Вэйлон сотню раз видел меня, снующей по дому в одном полотенце или белье, поглощенной сборами куда-либо. Я и сейчас не долго думала, когда вылетала к нему на разборки из ванной. И уж точно я не предполагала, как медленно и кропотливо его взгляд будет подниматься вверх по моим ногам к груди, ключицам, шее и губам.
Впервые за все эти годы мы остаемся один на один. Бруно не вломится без стука, звеня пакетом с алкоголем вместо рождественских бубенчиков. Лотти не протиснется в дверной проем, умоляя вытащить волосы из молнии платья. Рэн не начнет орать с улицы, что мы опаздываем, а Декс при этом не станет жать на гудок в своем Вольво.
Я и Вэй совершенно одни в чужом доме в деревне, о которой не знает никто. Я стою перед ним в полотенце, под которым у меня ничего нет. И сейчас он совершенно точно смотрит на меня, не как на сестру друга, которую нужно опекать. Я в этом абсолютно уверена, потому что у меня краснеет шея, а в животе появляется давно забытая дрожь.
Вэй смотрит на меня так, будто я длинноногая блондинка. Но… почему?
Я совершенно точно ощущаю сейчас чары «немого Люцифера», которые обволакивают мое тело, заставляя волоски вставать дыбом.
– Как ты узнал, где я? – повторяю свой вопрос я, но голос подводит и садится.
– Услышал крик Дори, когда проезжал мимо. – Тихо говорит Вэйлон, не сводя глаз с того места на груди, где закреплен уголок полотенца. Его ответ влечет за собой десяток новых вопросов, но сейчас я просто не в состоянии их задавать.
– Пожалуйста, перестань так смотреть на меня, Вэй… – почти умоляю я шепотом.
– Как? – так же тихо спрашивает он и ловит мой взгляд. Я лихорадочно пытаюсь прочесть в его глазах толкование происходящего, но так боюсь ошибиться, что кусаю себя за губу и качаю головой. Не могу. Как бы ни хотела, если скажу, это может разрушить целые двадцать лет дружбы. А я не могу потерять Вэйлона. Только не его.
Он делает в мою сторону шаг, второй. Очень медленно, словно дает возможность отступить. Не сводит с меня глаз. Внимательных, чернеющих по мере того, как сокращается расстояние между нами.
Я медленно выдыхаю через рот. Вэй это замечает: всего на секунду его взгляд переключается на мои губы и снова поднимается к глазам. Вэйлон замирает, оставив между нами дистанцию в один единственный шаг: мой. Он шагает шире.
– Бекки, – зовет он, и от глубины его голоса я вся покрываюсь мурашками. – Если я признаюсь, что ты значишь для меня больше, чем Микеланджело – для архитектуры, я получу ответ на свой вопрос?
В этот момент мое сердце буквально вылетает из грудной клетки. Я часто моргаю, пытаясь осознать услышанное.
– Да… – выдыхаю я.
– Как я должен перестать смотреть на тебя, Бекки?
– Так, будто хочешь, чтобы я потеряла полотенце… – шепчу я, пылая до корней волос. Сейчас он меня и сбреет своим: о, Бекки, ты все неправильно поняла, ты же мне, как сестра…
– Тогда мне придется разочаровать тебя, – Вэй склоняется чуть ближе, так что его слова обдают жаром мою шею, и я невольно подаюсь вперед, – я просто не в силах перестать так на тебя смотреть.
Я вспыхиваю в эту секунду, словно спичка в руках старухи Клайв, и пропускаю вдох. Робко поднимаю на Вэйлона глаза и делаю тот самый последний шаг, что он оставил для меня. От частого неровного дыхания грудь вздымается и опадает, так что полотенце трется о его футболку. Я поднимаюсь на носочки, чтобы оказаться ближе к его лицу и обнимаю за шею. Едва мои руки касаются его разгоряченной кожи, Вэйлон выдыхает и, обхватив за талию, отрывает меня от пола. Я тихонько ахаю, ощутив силу и уверенность его объятий. Вэй не прилагает никаких усилий, чтобы удерживать меня на весу.
Пальцы сами зарываются в его мягкие темные волосы и тихонько поглаживают заднюю поверхность шеи. Смотрю сверху вниз на его красивые губы и невольно прикусываю свои. Его пушистые ресницы трепещут, и он поднимает на меня свои невозможные глаза с застывшим в них нечитаемым выражением. В моем животе ворочается настоящий огненный шар, кожа горит и выдает меня с потрохами.
– Вэй, прости… – робко шепчу я, и в этот момент я ее вижу: вспышку разочарования в устремленных на меня глазах. Да… он хочет того же, что и я. – Прости, но я просто безумно хочу тебя поцеловать. – Скороговоркой выпаливаю я.
Мягкая усмешка, пробежавшая по его губам в это мгновение, отдается в самой глубине моего сердца.
– Прощаю… – с жаром выдыхает он и накрывает мои губы своими.
Этот поцелуй похож на разряд дефибриллятора, который выхватывает человеческое сердце из цепких смертельных рук. Он прокатывается по всему моему телу мощной волной электричества и пробуждает каждый нерв, каждую клетку, каждый мускул. Словно я выхожу из вязкой мучительной комы, в которой пребывала последние три года.
Но эффект от соприкосновения наших губ шокирует не меня одну. Мы с Вэем замираем оба, буквально перестав дышать от осознания случившегося. А после он углубляет наш поцелуй, и я, жадно всхлипнув, оттягиваю волосы у него на затылке. Наше рваное дыхание заполняет гостиную. Вэйлон, по-прежнему держа меня на руках, отступает к дивану. Я тихонько постанываю ему в губы и ерзаю от нетерпения: хочу ощутить собою его упругие мышцы, спрятанные под футболкой. Хочу, чтобы его сильные и крепкие руки решительно и нежно забрали мое тело из полотенца.
Что-то теплое капает на наши губы и придает поцелую металлический привкус.
– Бекки, у тебя снова кровь из носа пошла! – взволнованно говорит Вэйлон, оторвавшись от меня.
– Нет, нет, пожалуйста, только не сейчас… – шепчу я, не открывая глаз. Так хорошо, как в его руках, мне не было никогда. Словно его могучие объятия были заточены специально под мое маленькое худенькое тельце. Дерек обнимал меня властно, как собственник. После его объятий мы могли в равной степени поссориться или заняться любовью. Невозможно было предугадать.
Вэйлон держит меня в своих руках так, словно я бесценный хрупкий артефакт, который он с боем вынес с аукциона. Не успеваю опомниться, как он уже подхватывает меня под коленки и уносит на второй этаж.
Когда он заталкивает мне в ноздрю ватный тампон, я понимаю, что продолжения у поцелуя не будет. Вэй оставляет меня в спальне и сбегает вниз по ступенькам, чтобы принести лед и снять отек с моего носа-предателя. Пока я меняю полотенце на пижаму, страх и сомнение окутывают мое тело вместе с одеждой.
Мы поцеловались. Мы поцеловались так, будто оба безумно друг друга хотели, но подавляли в себе этот порыв долгое время. Если бы не кровь из носа, это был бы уже не просто поцелуй. Приложив пальцы к пульсирующим губам, я представляю себе, что могло бы происходить сейчас между нами на первом этаже, и вновь заливаюсь краской.
В таком виде и застает меня Вэй, вернувшийся с пакетом ледяных кубиков для лимонада.
– Ты жалеешь… – тихо начинает он. – Бекки, я…
– Я хочу еще. – Решительно перебиваю я.
Он подходит ближе. Садится рядом со мной на кровать и обнимает за шею так, что большой палец медленно проводит по моей нижней губе, легонько ее оттягивая. Мой горячий вздох касается его руки. Наши глаза вновь встречаются. Вэйлон прикладывает к моему носу лед и севшим голосом признается:
– Я тоже.
Но мы не целуемся. Мы сейчас стоим на очень тонком льду. Нам нужно понять, что будет, когда этот лед треснет. Ведь на кону – двадцать лет нашей дружбы. Мы не можем просто их перечеркнуть. Если вновь поцелуемся, то остановиться уже не сможем, это понимает каждый из нас. Если проснемся на утро в объятиях друг друга и поймем, что случившееся было ошибкой, как раньше уже ничего не будет.
– Ложись спать, Бекки. У тебя был трудный день, – тихо просит меня Вэйлон, продолжая баюкать мое лицо в своей широкой ладони.
– Останься со мной, пожалуйста, – шепчу я и прикрываю глаза. Нет сил скрывать, как я млею от его невинной ласки. Он помогает мне устроиться на подушках и накрывает одеялом. Сам ложится поверх него и закидывает руки за голову. Я тут же поворачиваюсь на бок к нему лицом и придвигаюсь поближе. Вэй приподнимает уголки губ.
– Как ты меня нашел? – шепчу я, повторяя вопрос, который так и остался без ответа.
– Я услышал крик Дори случайно, проезжая мимо. Собирался вернуться в Лондон. – Смиренно отвечает Вэй. – Обещал дяде завезти почту и книги, чтобы заниматься с Софи. Я не планировал показываться тебе на глаза, как мы и договаривались. Но ситуация вышла из-под контроля.
– Ты и есть племянник Лукаса. Ведь так? – почти спокойно говорю я, и только визгливое «ведь так?» отражает ураган, снова закручивающийся внутри меня. Я все почувствовала верно в шикарном и стильном доме Лукаса. Все в его библиотеке выдавало почерк Вэйлона. Только его руки были способны так искусно укрощать грубые строительные материалы и превращать их в совершенство.
– Так, – вздыхает Вэй, – Лукас – брат моей матери. Все каникулы я проводил у него в Джинбери. Я вырос вместе с Россом и девочками. Это место – мой настоящий дом.
– Но как же Италия? – удивленно восклицаю я.
– Не было никакой Италии, Бекки, – вздыхает Вэйлон, устремляя на меня глубокий задумчивый взгляд. В нем полно волнения и… надежды? – Бруно пустил эту сказку в начальной школе, а вы в нее поверили.
– Но ты не опровергал!
– А вы и не спрашивали, – Вэй снова приподнимает только краешки губ.
– Точно… хороший же из меня друг! Значит, Дороти права? – выдыхаю я. – Я, правда, эгоистка?
– Бекки… – вздыхает Вэйлон, – иди ко мне. – Он протягивает руку, и я устраиваюсь у него на груди. – Дороти – агрессор, нападение – ее манера общения, – шепчет он, начиная плавно поглаживать меня вдоль позвоночника, – она может рубануть с плеча и даже не понять, что обидела. Прости ее, она просто защищала Софи.
– Они твоя настоящая семья, Вэй? Не мы? – спрашиваю я, задирая голову, чтобы видеть его лицо. Вэй никогда мне не лгал, не лжет и сейчас, не говоря ни слова. Глаза невольно наполняются слезами, я хочу спрятаться от его красноречивого взгляда, но он ловит мое лицо за подбородок и мягко удерживает на месте.
– Эй, эй, нет, ты чего… – шепчет Вэйлон, и его теплое дыхание щекочет мои покрасневшие щеки. – Бекки, не плачь, прошу тебя. Я всегда буду защищать тебя.
– Дороти сказала, я использую тебя, а ты ответил, что знаешь это, – всхлипываю я. – Это не так! Ты так нужен мне, Вэй. Не уходи! Даже если не считаешь меня и ребят своими настоящими друзьями, – по моим щекам катятся слезы и одна за другой исчезают в ладони Вэя. Мы так и лежим в обнимку, глаза в глаза, на самом краю графства Девон в полутемной чужой спальне. – Я не представляю, что буду делать без тебя! Пускай, ты и заботишься обо мне лишь потому, что я сестра Декса, но я не смогу… о нет, я же снова говорю, как эгоистка!
Вэйлон осторожно поворачивается на бок, и я, соскользнув с груди, оказываюсь прямо напротив его лица. Он придвигается еще немного ближе и упирается лбом в мой. Мой взгляд стыдливо убегает, но Вэй цепляет его своим, решительным и будоражащим.
– Я никогда. Никуда. От тебя. Не уйду. – Решительно говорит он. – Столько, сколько тебе нужно. Я буду рядом. Мне все равно, кто и что думает.
Его уверенные и спокойные обещания горячей лавой растекаются по моим венам. Приливают к щекам. Обволакивают сердце и голову. Потому что я знаю, он не нарушит ни единого своего слова. Это Вэйлон. И он мой… все еще друг?
– Мне нужно всегда… – чуть слышно лепечу я и подаюсь вперед за новым поцелуем. Сейчас мне все равно, что будет с нами на утро. Я готова шагнуть и полететь в неизвестность. Но Вэйлон не готов.
Он мягко касается губами моих и тут же отстраняется, даже не дав мне ответить.
– Засыпай, Бекки, тебе нужно отдохнуть.
Я покорно киваю и сползаю пониже к его груди. Утыкаюсь носом в ароматную ткань футболки и, слушая громкие ритмичные удары его сердца, погружаюсь в сон.
Дома я часто засыпала у Вэйлона на плече, пока мы смотрели особенно душещипательные фильмы, обожаемые Лотти. Перед уходом он всегда опускал мою голову на подушку и укрывал пледом, проделывая все это до того бесшумно, что наутро я всегда сомневалась, а был ли Вэй с нами накануне?
Проснувшись на утро одна в своем коттедже, я точно знаю, что он был. Моя кожа все еще хранит его аромат бергамота и имбиря. Теплый солнечный свет затапливает спальню, подсвечивая каждый ее уголок и мое сердце. У меня ноет голова от кулаков Дороти, под глазами чувствуется небольшой отек, а лед в пакете растаял, и теперь вода капает с прикроватной тумбочки на пол.
Но все это меркнет в сравнении с тем, что вчера на протяжении пятнадцати минут мы с Вэйлоном совершенно точно не были друзьями. С тихим вздохом я прикрываю глаза и сползаю вниз по подушке, а воображение милостиво дорисовывает на моих губах пылкие и в то же время нежные губы Вэйлона. Я вспоминаю его руки и хочу снова очутиться в его головокружительных объятиях, вспоминаю его слова и полотенце, которое я так и не потеряла…
О Боже! Что это было? Что нашло на нас обоих?!
Это была не тоска по Дереку и не ломкое чувство одиночества, требующее разрядки. За минувший вечер я ни разу не подумала о нем и его твердых губах, от которых меня швыряло из бурлящего котла под лед и обратно. Я и сейчас отгоняю мысли о Дереке, чтобы только они не разрушили воспоминания о поцелуе с Вэйлоном. Только вот чары «немого Люцифера» сами по себе оказываются гораздо сильнее терзаний разбитого сердца. Они, словно панацея, исцеляют все, что у меня болело еще накануне.
Пока чары действуют, мне все нипочем. Тоске по Дереку меня не достать.
Неужели это оно? Освобождение? Конец старых сердечных мучений и начало новых? Сейчас меня почти физически ломает от желания быть в руках Вэйлона. Изменить все, оставить прошлое, нырнуть в будущее с головой. Стать его любимой. Чтобы он заботился обо мне не как о почти сестре, а как о женщине. И чтобы он меня любил. Чтобы я была только его, а он только моим. Без боли. Без длинноногих блондинок. Только Вэйлон и я.
А если он уехал, потому что осознал свою ошибку? Что не нужно было меня, маленькую и бракованную, поднимать на руки и так целовать?
Эта мысль буквально выталкивает меня из постели, и я спрыгиваю на холодный деревянный пол, не понимая, за что хвататься.
Но… мне и не нужно. Я нахожу записку на самом краешке покрывала.
Короток, немногословен, как и всегда. Вэй впервые в жизни о чем-то меня попросил. И даже не ради себя. Ради тех, кто рос с ним параллельно нам, кто знает, что не было в его жизни никакой Италии и архитектурных кружков на каникулах.
Я думала, что вижу Вэйлона насквозь со всей его замкнутостью и молчаливостью. На самом деле, я не знаю ровно половину его жизни. Он не доверил мне ее не потому, что пожалел, а потому что я сама никогда по-настоящему ей не интересовалась.
Он всегда был рядом, я тащила его в каждое свое «горе», заставляя быть и переживать вместе со мной. Он спасал меня бесчисленное количество раз, был, когда не был Дерек. И что в итоге?
Не его а Дерека я заподозрила в помощи Софи выйти на меня и отправить то первое письмо. Дерека! Которому давным-давно на меня наплевать, который даже не заметил, что меня нет в Лондоне!
Дороти была совершенно права в своих обвинениях. Я слишком долго считала бедой то, что на самом деле ей не являлось.
Задумавшись, складываю листок вдвое и замечаю надпись на обратной стороне плотной бумаги:
Он остался ночевать вместе с ней. Даже не зашел проведать! А эта «городская подстилка», между прочим, разбила Дороти губу.
Росс совсем с ума сошел со своими нравоучительными воплями, так что она просто заперла дверь своей спальни изнутри и выбралась на крышу через окно. Она не жалела, что сорвалась на Ребекку. Та заслуживала встряски уже много лет.
Дороти знала ее заочно и только по слухам, но уже всем сердцем ненавидела. Потому что не понимала, как можно быть такой слепой.
В ту ночь Дороти глаз не сомкнула, гадая, что происходит в тускло освещенном коттедже, куда поселили Ребекку. Она так и сидела то на крыше, то на широком подоконнике, закутанная в одеяло, сверля дыру в белом Лексусе, оставленном у крыльца.
Когда заалела полоска горизонта, скрипнула калитка, и двигатель машины заурчал. Дороти встрепенулась и рванула из комнаты, не боясь перебудить родителей и Росса. Она должна была успеть поговорить с Вэем до того, как он уедет!
Дорога из Джинбери вела по ее улице. Когда Дороти выскочила в предрассветные сумерки, босая и все так же завернутая в одеяло, машина Вэя как раз вынырнула из-за поворота.
– Ты почему не спишь?! – приветствовал он ее, тормозя и заглушая мотор.
– Уснешь тут, – буркнула она.
– Вечером ты наговорила лишнего.
– Знаю, просто эта дрянь чуть не угробила Софи!
– Софи гробит саркома. Бекки здесь совершенно ни при чем.
– Вэйлон, я…
– Дороти, я хочу, чтобы она сама обо всем догадалась. Если ты сорвешься, правда ее не просто шокирует. Она ее убьет.
– Я знаю. Но соблазн все рассказать слишком велик, особенно когда она разводит свои дурацкие сопли. – Дороти раздраженно закатила глаза.
– Ты знаешь, что будет.
– Знаю. Тебя это тоже убьет.
Уже двадцать минут, как я облачилась в лимонное платье с плиссированной юбкой, замазала корректором синяк на лице и застегнула ремешки босоножек. Но из коттеджа выйти так и не могу. Методично расплетаю и заплетаю косичку, уставившись в помутневшее зеркало в своей маленькой прихожей. Я просто не знаю, куда мне податься? К дяде Вэйлона? К Мэгги Уилкинз? Берте Томас? Будут ли они мне рады, или весь Джинбери смотрит на меня глазами Дороти? С осуждением…
По правде сказать, девушка в зеркале смотрит на меня точно так же. Ветер с Ла-Манша обдал ее лицо свежим южным загаром, от которого веснушки на остром носу стали еще ярче. Из серых глаз выветрился сигаретный дым, и теперь они кажутся более прозрачными. Непослушные, в очередной раз расплетенные волосы темно-русыми волнами обрамляют лицо и спадают на плечи. Я не смотрю только на губы. Те самые, что вчера поцеловали Вэйлона.
Что это, черт возьми, значит?
Ноги сами приводят меня к коттеджу-дворцу Лукаса. Только теперь я смотрю на этот дом совершенно другими глазами. Здесь во всем чувствуется рука Вэйлона. Его любовь к светлому и чистому, к четким прямым линиям, свободным пространствам и порядку.
– Ведь это его проект, правда? – тихонько уточняю я, когда Лукас радушно провожает меня в залитую солнцем столовую.
– До последнего плинтуса.
– Расскажите мне о его детстве, прошу вас. Он все каникулы проводил у вас?
– Да, – себе в усы улыбается Лукас и, накрыв для нас стол к чаю с имбирным мармеладом, начинает свой рассказ.
Но чем дольше он говорит, тем сильнее во мне ворочается обида за Вэя. Он был счастлив здесь. По-настоящему. Гулял с Россом и девчонками до темноты, прыгал с пирса в пролив, купался в фонтане на центральной площади, карабкался по деревьям, катался на лошади и несколько раз терялся в роще. Объедался сладостями у Берты Томас, копошился в имбирных парниках Мэгги Уилкинз, слушал сказки старухи Клайв до того, как она сошла с ума. Зарисовывал в альбоме сценки их с ребятами приключений, засыпал на стоге сена в ожидании падающих звезд и мечтал. Как каждый ребенок на свете.
Здесь его не загоняли в угол и не вынуждали молчать. Этого Лукас не говорит, но по его отсылкам к живому изваянию, мне не трудно догадаться. Первая неделя каникул неизменно уходила на то, чтобы вывести маленького Вэйлона из оцепенения, в которое его погружал Лондон. То есть мы.
В Джинбери Вэйлон никогда не был на вторых ролях. Его слушали так же, как умел слушать он. Я невольно стираю со щеки слезинку и прошу Лукаса показать мне детские снимки Вэя и его друзей.
Он удаляется, оставив меня наедине с чувством вины перед Вэйлоном, а когда возвращается, фотографий у него нет. Только камера, обещанная мне его племянником.
– Странное дело, после перепланировки и ремонта ни одного снимка не осталось, – дядя Лукас виновато почесывает седеющий затылок. – А ведь раньше был целый альбом…
– Неужели совсем ни одного? Даже в фоторамке? – с сожалением вздыхаю я.
– Нет!
Только покинув его дом с новой камерой на шее, понимаю, что это «нет» прозвучало так, будто Лукасу было крайне важно убедить меня в отсутствии детских фотографий ребят.
Мощеные улочки Джинбери буквально плавятся от послеобеденного солнца, иногда я даже забываю, что на дворе осень. Укрыться от жары решаю под гостеприимной крышей Берты Томас.
Очередная волна посетителей схлынула, оставив в ресторане лишь пару старушек, разгадывающих один кроссворд на двоих. Он огромен и занимает весь столик, а по краям придавлен чашками кофе и блюдцем с недоеденными вафлями.
Позолоченный солнечный свет согревает деревянную внутреннюю отделку ресторана и бросает на пол причудливые тени от окон и трав в терракотовых горшках. У дальней стены монотонно жужжит вентилятор.
Берта увлеченно листает толстую книгу размером с ноутбук, до такой степени утыканную закладками, открытками и газетными вырезками, что плотные страницы даже не смыкаются меж собой.
Берта сидит за столиком у окна, и солнце нимбом подсвечивает ее рыжие волосы, выбившиеся из пучка. Фартук в цветочек висит на спинке соседнего стула, а голые ноги покоятся поверх мягких туфель. Рядом дремлет ее беременный спаниель Шелли, длинные каштановые уши которой отливают мягким светом. Я быстренько их фотографирую: кадр выйдет, как открытка из пятидесятых.
– Бекки! Детка! Давай же ко мне! – звонко восклицает Берта, вскидывая голову. Радостно улыбнувшись, я шагаю к ее столику и устраиваюсь напротив. – Я боялась, ты уедешь после вчерашнего.
Ее руки заботливо накрывают мои, а в ярко-зеленых глазах загорается тревога.
– Я не уеду. Вэйлон попросил меня остаться. И я не могу ему отказать. – Спокойно отвечаю я.
– Спасибо! О, спасибо… – выдыхает Берта с таким жаром, будто мое решение касается ее лично. – Перекусишь? У нас остались блинчики и грибной крем-суп! Сьюзи! – кричит она, переключаясь на насущное так резко, что я не успеваю ответить.
Поверх распашных дверей кухни тут же обозначается румяное лицо Сьюзен. Она хочет кивнуть Берте, но, заметив меня, выскакивает в зал и подлетает к нашему столику.
– Господи боже, ты здесь! Спасибо, Бекки! Я боялась застать только пустой коттедж! Прости Дори, я вчера всыпала ей по самые гланды! – тараторит она, крепко обнимая меня и прижимая к своей мягкой груди. От Сьюзен пахнет тестом и ягодным джемом, от чего я голодно сглатываю.
– Сейчас я принесу тебе обед, – смеется она и упархивает обратно в кухню.
А я облегченно вздыхаю: еще никто из джинберийцев не указал мне на дверь. Заметив, что Берта снова склонилась к своей книге, не выдерживаю и спрашиваю, что это за фолиант.
– Наш проект по подготовке к ежегодной ярмарке графства Девон. Этой книге уже лет тридцать. Она переходит из рук в руки из года в год, и каждый, кто задействован в организации, вписывает в нее свои идеи и предложения в специально отведенном разделе. Вот мой! – Берта гордо поднимает одну шестую всех страниц. – Рецепты, бесчисленное количество рецептов, которых все равно недостаточно для победы…
Она продолжает осторожно перелистывать широкие пожелтевшие страницы, рассказывая об их создателях, когда с моих губ слетает вздох:
– Вэйлон…
Четкие карандашные линии, формирующие проекты будущих торговых лотков и демонстрационных стендов, аккуратный крупный почерк, строка к строке. Ничего лишнего: никаких ярких пятен и наклеек, вкладышей и пометок. Я буквально вижу, как прядка цвета жженого дерева спадает на лоб, когда он склоняется к фолианту, а красивые пальцы сжимают карандаш.
– Да, – с тихой улыбкой отзывается Берта, и наши взгляды встречаются.
– Пожалуйста, расскажите мне о нем. Теперь я думаю, что совсем его не знаю.
– Он удивительный человек, – спокойно произносит Берта.
– Самый лучший друг, – добавляет Сьюзен, опуская передо мной блюдо ароматных блинчиков. С разрешения Берты она садится с нами на свободный стул. Беременная Шелли тут же устраивается у ее ног. – Ему так тяжело выражать свои эмоции, что иногда кажется, будто он совершенно безразличен к жизни. Но когда он отключается, когда ему максимально комфортно, это совершенно другой человек.
– В последнее время он очень редко смеется, – вздыхает Берта.
– Со смерти нашей подруги Элси, – тихонько соглашаюсь я. Не притрагиваюсь к блинчикам, только размазываю джем по тарелке.
– Мне кажется, он все глубже погружается в самого себя. Всегда рядом, когда нужен, но при этом ты… не рядом с ним. В детстве он часто рассказывал, что лондонский дружок Бруно дразнил его ожившим изваянием. Его это обижало. Сейчас мне кажется, он превращается обратно в камень. Понять, что он чувствует, можно лишь по…
– Рукам и глазам, – перебиваю я и поджимаю губы. Все отчетливее ощущаю себя оторвавшимся от сердца Вэя лоскутком. Друзей из Джинбери он впустил в свою столичную жизнь. Нас, «лондонских дружков», в свою деревенскую – нет.
– Точно. Сейчас он задерживается лишь на Рождество и во время ярмарки. В остальное время заезжает лишь периодически к своему дяде.
– Вы так быстро выросли! Все вы… – врывается в разговор Берта. – Я помню, как сейчас, как вы воровали зефирные розочки для торта ко дню рождения Мэгги! Какой грохот тут стоял, когда мы с вами каждый год готовили картофель и сосиски к ночи Гая Фокса15, с девочками топили сливочное масло с сахаром для тоффи-соуса, а мальчишки отбирали самые хрустящие яблоки!
– А после всем Джинбери собирались на главной площади, чтобы запалить чучело и устроить фейерверк! – добавляет Сьюзен, и в ее темно-синих глазах пляшут солнечные зайчики.
– Жаль, так мы с вами уже никогда не повеселимся. – Не сдержавшись, вздыхает Берта.
– Почему? – спрашиваю я.
– Софи заболела, – быстро отвечает Сьюзен, – кстати, о ней. Она здорово распереживалась вчера, навестим ее вместе? Берти ведь отпустит меня раньше конца смены? – мурлычет она и, подражая кошке, трется головой о шею Берты.
– Берти отпустит тебя только сегодня! Завтра утром мы печем рыбный пирог! – максимально строго отрезает Берта. – Я что же, в одиночку должна месить тесто на целую деревню, пока кое-кто в амбаре раскачивает стены? – от ее лукавого прищура лицо Сьюзен почти сливается с пурпурным платьем-рубашкой, которое она надела под фартук.
– Ты же сможешь дожевать этот блинчик по дороге, правда, Бекки? – пищит она и тянет меня за подол.
– Какой же стыд, мать твою! – вырывается у нее, едва мы выходим на воздух, и я чуть не выплевываю кусок блина. Не ожидала, что Сьюзен может так ругаться. Впрочем, недавний опыт показал, что я вообще не знаю людей.
– Что не так с амбаром?
– Росс и я периодически используем его вместо спальни. – Кается Сьюзен с таким скорбным видом, что я складываюсь пополам от смеха. – Живи мы в большом городе, я и он, было бы нам проще? – спрашивает она, когда я разгибаюсь, чтобы вдохнуть воздуха.
– Вы бы могли снять жилье и съехаться. – Спокойно отвечаю я. – Просыпаться без соломы в волосах. Принимать вместе душ и не бояться, что Берта Томас уличит вас во время занятия любовью. Но это совершенно не означает, что кто-то из-за вас однажды не решит прервать отношения.
– Но там у нас бы были эти отношения! – сокрушается Сьюзен, пока мы бредем по торговой улочке мимо лотков, спрятанных под зонтами от солнца.
– Прости меня за такой вопрос, но что мешает вам завести их здесь?
– Росс о них не заикается, а я так боюсь потерять его, что даже не прошу о большем…
– Я тоже не заикалась. – Перебиваю я. – Только о другом. Когда умерла наша подруга Элси, мой любимый, почти жених, решил, что мы не сможем и дальше быть вместе после такой потери. Сказал, это слишком больно для нас обоих, слишком сильна связь с той трагедией на мосту. Что мы не сможем быть вместе и не вспоминать… как ни он, ни я не смогли спасти Элси от того сумасшедшего таксиста. Если бы я хотя бы заикнулась о своем желании не разлучаться с Дереком, все могло бы сложиться иначе. Но я лишь таскалась за ним хвостом и смотрела на него покорными влюбленными глазами. Смотрела, как он знакомится с Мэри, как вводит ее в нашу компанию, ну и дальше по списку… я это допустила. Я, и никто другой. Я его отпустила, хотя он сам не хотел уходить. Я молчала, а должна была хотя бы попытаться заговорить!
– Ты все еще любишь его? – спустя пару минут спрашивает Сьюзен.
– Нет, – отвечаю я и сама поражаюсь легкости, с которой это слово слетело с моих губ. – И уже давно не люблю. Я страдала по инерции. Мне казалось, после смерти Элси у меня не осталось ничего. Это не так. Совершенно не так. Мне понадобилось три года, чтобы прозреть и понять это. Слишком долго. Не следуй моему примеру, Сью.
Она останавливается. Я оборачиваюсь, удивленно поднимая брови.
– А если Росс откажется от меня? После того, как я расскажу о своих чувствах?
– Если Росс откажется от тебя, значит, он просто полный идиот! Я заберу тебя в Лондон, и он поймет, кого потерял! – с жаром обещаю я.
– Знаешь, именно таких слов мне и не хватало. – Сьюзен улыбается. – Правда. Дороти и Софи не могут мне такое пообещать. А ты можешь, даже если это никогда не случится.
Я могу только улыбнуться и раскинуть руки для объятий. Сьюзен выше меня почти на голову и немного крупнее, но это не мешает нам обняться, как давним друзьям.
– Завела себе живую подружку на замену больной, да, Сьюзи? – раздраженно приветствует нас Дороти с порога дома Софи.
– Заткнись, Дори. Всем плевать, что в очереди за хорошим настроением ты стояла последней, – легко парирует Сьюзен, оттесняя девушку от двери и ступая в прихожую. Я шагаю следом, но Дороти не может смолчать:
– Твой нос похож на прогнившую сливу.
– Твоя губа выглядит так, будто ее вспахал экскаватор, – подмигиваю я и устремляюсь по лестнице на второй этаж.
Как и пару дней до этого, Софи с большим трудом переносит жару. Дыхание вырывается из груди со странным хрипом, будто ветер открывает и закрывает двери в опустевшем доме.
– Бекки, ты здесь! – жалобно сипит она, когда я опускаюсь на пол перед ее кроватью. – Ладно же вы вчера друг друга приласкали! – добавляет она, когда Дороти усаживается у нее в ногах с толстенным сонником на коленях. – Я так боялась, что…
– Мы остановились на разделе «животные», – намеренно громко перебивает ее Дороти.
– О нет! Избавьте же меня от ее зоопарка… – Софи картинно закатывает глаза, и Сьюзен весело смеется, поправляя сбившуюся простыню.
Мы остаемся с Софи до ужина, пока жара не спадает и в распахнутое окно не льется долгожданная прохлада. Тогда девушка с облегчением проводит полупрозрачными пальчиками по своей груди.
– Мой личный зверь отправляется на покой… вы не против, если и я тоже?
– Но только до утра! – предостерегает ее Сьюзен, ласково целуя в липкий от пота лобик.
– Завтра утром мне станет лучше, и мы продолжим нашу статью о Джинбери! – обещает мне Софи, когда я оборачиваюсь на нее с порога. А затем яркий зеленый глаз задорно мне подмигивает.
– Мне дышать нечем, – роняет Дороти, едва мы спускаемся с крыльца. Легкий ветерок непонимающе комкает подолы наших платьев.
Втроем мы молча движемся к берегу Ла-Манша.
Не хочется говорить, да и нет смысла озвучивать совершенно одинаковые мысли.
Софи не станет лучше. Зверь окончательно обосновался в ее теле, точно в своем доме. Распаковал вещички, убрал чемоданчик, наполнил свой бокал и вознамерился выпить из этой юной рыжеволосой девушки жизнь.
До дна.
Сегодня Ла-Манш похож на южное обласканное солнцем море. Дымка на горизонте рассеялась, оставив лишь четкую правильную линию. Игривая голубизна переходит в насыщенный синий, а тот – в пепельный графит. Соленый ветер играет нашими волосами и платьями, запах меда с верескового холма дурманит и пьянит. Мы огибаем обрыв, у которого сидели впятером в день моего приезда и спускаемся на опустевший пляж. Серовато-бежевая галька пробивается под ремешки босоножек, чайки с протяжными лающими криками цепляются за скалы, а потом уносятся к воде.
Высушенные кустарники и травы облеплены солью, тихие ленивые волны скользят по берегу вперед-назад. Остывающее солнце уютной шалью обволакивает голые плечи, больше не желая прожечь в них дыру.
Одна за другой мы ступаем на длинный деревянный пирс, держащийся высоко над водой. Волны Ла-Манша лениво облизывают сваи и с тихим плеском растворяются в голубизне.
Дороти первая усаживается на доски и свешивает ноги в пустоту.
– На следующей неделе Софи увезут Плимут. Нужны новые обезболивающие. – Внезапно сообщает она, даже не глядя в нашу сторону. Природная идиллия раскалывается в один миг. – Было бы неплохо, чтобы ее привезли обратно.
– Дори… – возмущается Сьюзен, – не смей так…
– А то что? Ты сама что ли не понимаешь, что она не поправится?! – картаво рявкает Дороти. – Я травмировала твою веру в хэппи-энд? Уж прости, что я такая реалистичная тварь! Если бы только…
– Подвинься, – неожиданно для самой себя перебиваю я. Дороти смотрит на меня, как на прокаженную, но тем не менее уступает, хотя в моем распоряжении находится еще целый пирс. Игнорируя ее непонимающий взгляд, усаживаюсь рядом и поджимаю колени к груди. Летящая юбка бледным солнцем растекается по деревянным сваям.
Сьюзен обходит нас и молча садится с другой стороны от Дороти.
– Софи жива, – тихонько начинаю я.
– Для городской подстилки ты на редкость проницательна. – Дороти мрачно вскидывает выгоревшую белобрысую бровь.
– Не хорони ее, пока в ней есть силы бороться. В ней жизнелюбия больше, чем в любой из нас. Ей больно, но она улыбается и шутит. Когда погибла Элси…
– Господи, опять! – стонет Дороти, закатывая глаза, но я игнорирую ее. Мне есть, что сказать даже после того, как она оттаскала меня за волосы накануне.
– Часть моей души тоже умерла. И ты совершенно права, Дороти. Это
– Спасибо, Сэнсэй, – чуть менее саркастично отвечает мне Дороти.
– Цени настоящее до того, как оно стало прошлым.
– Ты все еще не ценишь, – говорит Дороти, и неожиданно ее голубые, как лед, глаза устремляются прямо на меня. И не нужны дальнейшие разъяснения, чтобы я догадалась, о ком идет речь.
– Вэйлон ваш. Душой и сердцем. Теперь я это вижу. – Честно признаюсь я.
Дороти внимательно изучает каждый дюйм моего лица: каждую веснушку, складочку и проступивший синяк на носу. Потом поджимает разбитые губы и чуть заметно качает головой.
– Я бы многое отдала, чтобы это было действительно так. – Говорит она и отворачивается.
Какое-то время мы сидим в тишине, слушая хриплое глубокое дыхание Ла-Манша. Вдалеке я замечаю лодку под белым парусом, она скользит по воде, словно фигуристка по гладкому льду. Чайка с воинственным криком вонзается в воду, выныривает оттуда с рыбешкой и возвращается на берег. В скале у нее гнездо, она выкармливает вечно голодных птенцов. Я завороженно изучаю высокий каменистый утес, который своей могучей грудью заслоняет от ветров Джинбери. Сколько веков стоит он так, неподвижно и молчаливо, лицом к лицу с морскими штормами, зимами и рассветами.
– Сьюзен, могу я спросить? Почему вы сразу не рассказали мне о Вэе? – все же нарушаю молчание я, зная, что такой момент может мне больше не представиться.
– Зачем интересоваться, можно ли спросить, чтобы затем лепить вопрос, не дожидаясь разрешения? – бубнит Дороти, заплетая косичку с таким остервенением, будто намерена выдрать свои белокурые пушистые волосы.
– Помолчи-ка, Дори, ты и так уже выступила на несколько лет вперед. – Строго одергивает ее Сьюзен. – Вэй не хотел, чтобы ты чувствовала его причастность. Он надеялся, что Джинбери станет девственно-чистым холстом, на котором ты оставишь только самые хорошие воспоминания.
– Вэй все сделал для того, чтобы у тебя душа не болела, – снова встревает Дороти, – но ты…
– Боже, да ты меня с ума сведешь! – выдыхает Сьюзен и толкает подругу в спину.
Дороти громко взвизгивает, и ее миниатюрная фигурка в задравшемся от полета белом платьице устремляется в сине-голубую бездну Ла-Манша.
– Профилактика вредности! – хихикает Сьюзен в ответ на мой ошарашенный взгляд. Она легко вскакивает, сбрасывает с себя кеды и шагает с пирса в пустоту. Мгновение, и она вонзается в воду огненной вспышкой в своем алом платье.
– Ты совсем чокнулась, Сьюз! – орет Дороти, сплевывая воду и направляя сноп сияющих искр в сторону вынырнувшей подруги.
– Бекки! Давай к нам! – радостно визжит Сьюзен и призывно взмахивает рукой.
Я весело смеюсь, раззадоренная плесканием девушек. Вечернее солнышко подсвечивает бескрайний пролив, заставляя его светиться изнутри. Васильково-сиреневое небо уже готово озариться чистым и ясным закатом.
Делаю шаг или два, когда мои ноги прирастают к краю пирса. Я не вижу Дороти и Сью, не слышу их довольный визг.
Перед моим взором расходятся круги по черной, как деготь, воде. За моей спиной слышны протестующие вопли Бруно и Вэя. Справа, только руку протяни, – сложившийся гармошкой капот такси.
А круги так и расходятся по черной, как деготь, воде… воде, проглотившей жизнь Элси.
Я отступаю от края и, игнорируя озадаченные крики Сьюзен, бросаюсь на берег. А перед глазами – одна только мгла. Мое прошлое, которое я так и не отпустила.
Я несусь подальше от Ла-Манша с такой скоростью, будто за мной гонится призрак. Хотя он и так гонится за мной. Облаченный в черную вуаль Темзы, с длинными ледяными щупальцами, как ее вода в октябре. Даже если оторвусь от него сейчас, он непременно нагонит меня ночью и шепнет пару ласковых через сон.
На полном ходу я врезаюсь в крепкую грудь Росса: буквально влетаю в его расставленные руки, которые предотвращают мое падение.
– Ты что, подалась в спринтеры? – шутит он, прежде чем замечает мой ошалевший взгляд.
– Ага, – выдыхаю я, – ничего нового. Люблю посоревноваться со своими демонами.
Росс тихонько смеется, отстраняя меня от себя. От его рабочего комбинезона пахнет потом, навозом и лошадьми. В шапке темных лохматых волос застряла солома, а выразительные темно-янтарные глаза изучают меня из-под густых бровей.
Нет ничего удивительного в том, что Сьюзен в него влюблена. Ведь Росс – более простодушная и доступная версия Дерека. Сельский плохой мальчик, который запросто вселил бы в меня веру, что именно моя любовь сломает его броню, если бы не… если бы я уже не прошла через своего «плохого парня». Нет, не так. Если бы «плохой парень» уже не прошелся по моему сердцу.
– Выпьем? – внезапно предлагает Росс, явно не ожидая, что я соглашусь. Но я киваю. – Тогда я переоденусь и зайду за тобой, надень пока свитер. Небо розовеет, будет ветер.
Спустя полтора часа я, облаченная в джинсы и огромную кофту, отданную мне в Лондоне Лотти, задремываю на диване своей гостиной, даже не удосужившись зажечь лампу.
А зачем? Тьма накроет меня даже при свете.
«Росс не придет», – думаю я сквозь подступающий глубокий сон, когда стук в дверь возвращает меня в действительность.
Он ждет меня на пороге в чистой клетчатой рубахе и драных джинсах. В руках у него – плед и две бутылки вина. Я уже хочу выступить на тему скорости, с которой он собирался, но предстающий моему взору вид отнимает язык.
Небо горит пожаром! Языки облачного пламени переходят от желтого к оранжевому, становясь красно-розовым. Необъятный и чистый купол над нашими головами учащает пульс.
– Я должна успеть сфотографировать закат! – кричу я, хватая в коридоре фотоаппарат. – Давай скорее, Росс!
Мы, точно убегающие от наказания дети, несемся по улочкам Джинбери, а нам вслед озираются уже знакомые мне лица. Вивальди, пес Мэгги Уилкинз, в какой-то момент присоединяется к нашей гонке, но приятель-сеттер отвлекает его свеженькой костью.
Мы успеваем. И момент, когда огненный шар черпает краем полыхающую полоску горизонта, остается в памяти фотоаппарата, отданного мне дядей Вэйлона.
Росс расстилает плед прямо на краю обрыва, и мы устраиваемся на нем каждый со своей бутылкой вина. Темно-зеленое стекло преломляет свет, и жидкость внутри становится темно-гранатовой. Мы пьем прямо из горла, глоток за глотком наслаждаясь вином и головокружительным видом. Сухая трава вокруг нас пылает огнем, как и все пространство вокруг. Даже кожа приобретает теплый персиковый оттенок.
– Теперь достаточно светло, – говорю я, делая очередной глоток терпкого напитка. Росс не понимает, о чем я, а я не объясняю.
– Лучше тебе? – спрашивает Росс. Его щеки покрылись румянцем, разгоряченные вином, а в темных глазах появился блеск. Я выгляжу точно так же: чувствую, как пылает кожа, а в голове клубится хмельной туман.
– Это ненадолго.
Полбутылки спустя цвета начинают меркнуть, а на смену им приходит сумрак. Он, словно рассерженный дворник, расхаживает по небосклону, сметая с него краски, учиненные закатом. За холмом прочищают горлышки ночные птицы, а рой цикад настраивает свои смычки, чтобы сотрясти своим стрекотом уставшую за день землю.
Джинбери – место настолько красивое и неиспорченное, что я впервые сомневаюсь, а так ли нужна ему известность? Ведь тогда исчезнут тишина и умиротворение, имбирные лакомства Мэгги утратят свою изысканность и станут простым источником дохода. По узким улочкам будут сновать чужие люди, а в мой коттедж, когда я уеду, заселят чужака…
Совсем скоро ко мне приедут мой брат Декстер, Лотти, Бруно, Рэндал и Вэйлон. Два мира сольются в один единый. Насколько бы счастливее все мы были здесь, если бы их приехало не пятеро, а шестеро. Вместе с Элси.
Мысли зайцами скачут в моей голове, и я даже не замечаю, как снова начинаю плакать. Росс придвигается ближе и накидывает плед мне на плечо.
– Бекки, расскажи мне. А если не мне, то вон той алой полоске, которая осталась прямо над горизонтом. Она вот-вот растает и заберет твою боль с собой.
– Больно. Вот здесь. – Выжимаю из себя я, прижимая ладонь к левой половинке груди.
– Из-за… твоего парня?
– Нет, – сквозь слезы улыбаюсь я. – Лимит слез на Дерека исчерпан. Дороти назвала мою боль эгоистичной. Но именно это не эгоистичный отросток боли. Это боль из-за отсутствия выхода для боли. Убийца Элси умер вместе с ней. Он поплатился жизнью за отнятую жизнь! Слишком просто… у этой боли нет выхода, потому что мы никогда не узнаем
Росс поднимается на ноги и увлекает меня за собой.
– Кричи, Бекки! Ла-Манш все проглотит, а та полоска на горизонте еще не исчезла!
И я кричу, как никогда прежде. Кричу то, чего прежде не говорила даже шепотом. И я не чувствую себя эгоисткой, потому что в этот момент я кричу за всех нас: за Декса, за Лотти, за Бруно, Рэндала и Вэйлона. За Элси.
– Мы уже никогда не плюнем в лицо этому подонку-таксисту!!! Потому что он сдох! Феликс Бейли!!! – я кричу прямо в небо, хотя стоило бы – в землю, в самый ад. – У тебя даже не хватило храбрости и силы выжить, чтобы мы сами расправились с тобой! Профессор Дамблдор говорил, «жалей не мертвых, Гарри. Жалей живых». Но как мы можем не оплакивать Элси, если ее гибель была нелепой и случайной?! Мы просто ехали домой, Росс! Ехали по мосту Ватерлоо на свой берег. Но ни один из нас до него так и не доехал! – я громко всхлипываю, и мой голос срывается до истерики. – И никогда уже не доедет!!! Мы навсегда застряли на том проклятом мосту! Потому что Феликс Бейли тоже мертв!!!
Бутылка выскальзывает из моих рук и раскалывается, ударившись о камень.
Я представляю, что это Феликс Бейли. И что меж камней по траве струится не вино, а кровь.
Его кровь.
Пущенная по моей милости.
Он вернулся домой далеко заполночь. Опрокинул таз, забытый матерью во дворе, и разбудил Рокки, решившего переночевать у них под розами. Доротея не могла глаз сомкнуть, когда ее младший брат находился черт знает, где.
Она следила за домом Ребекки. Свет в ее окнах загорелся в десять вечера. И в коттедж она вошла одна. Когда глухо стукнула внизу входная дверь, Дороти слетела с подоконника и бросилась вниз с твердым намерением выбить из брата всю накопленную дурь. Но резкий запах алкоголя, от которого нервно дернулись ее ноздри, едва не взорвал Дороти от гнева.
– Где ты опять шлялся?! – шепотом напустилась она на брата. – Ты пьян! Да поговори же со мной, Росс! Ты был с Ребеккой?!
– Отвали, Дори! Я хочу спать! – пробурчал Росс, не слишком верной рукой отодвигая маленькую Дороти со своего пути. Но та упрямо вцепилась в перила и преградила ему лестницу на второй этаж.
– Не ври! Ты не в той кондиции, чтобы спать!
– Тогда пойду к Сьюз. Ее я устраиваю в любой кондиции! – с нарастающим раздражением отозвался Росс. Меньше всего ему сейчас хотелось выслушивать нотации от надоедливой старшей сестры-зануды.
– Росс, подожди…
Но он вырвал свою руку из ее гораздо грубее, чем планировал. Голубые глаза сестры гневно вспыхнули в темноте.
– Не смей игнорировать меня… – предупреждающе зашипела она, наступая на брата. Дороти была в разы ниже его, но от этого не казалась менее устрашающей в своем плюшевом голубом халате и гнездом в волосах. Когда ее глаза рассерженно сузились, Росс уже знал, что она скажет.
– Не смей игнорировать меня,
Все сосуды в его голове разом расширились, вена на лбу рассерженно запульсировала. Росс зарычал и с силой впечатал Дороти в стену.
– Не смей так ко мне обращаться!
– Я смотрю ты начал забывать свое полное имя, Росс.
Тихий августовский закат широкими мазками окрасил небо и дома Белгравии теплой персиковой краской. Большая часть улицы пустовала: богатые семьи, подобрав своих детишек, нянек, кошек и собачек, укатили на моря еще в начале лета, чтобы всласть насытиться солнцем, солью и коктейлями, а затем привезти в остывающий Лондон золотистый загар и ворох горячих сплетен.
Я облокотился на чью-то чугунную ограду и вытащил из кармана сигарету. Хорошо, что хозяев дома за моей спиной тоже не было: я бросил на их газон уже два окурка. Не моя проблема, что в Белгравии брезговали урнами.
– Будешь? – предложил я, пошевелив сигарету зубами. Блондинка у моего плеча смешливо поморщилась, но взгляда от особняка через дорогу от нас не отвела. Я равнодушно хмыкнул и чиркнул зажигалкой.
Мы, как парочка недоделанных шпионов в солнцезащитных очках и одинаковых белых футболках, уже битый час околачивались на углу Итон и Лоундс Плейс. Сначала прогулялись мимо особняка Блэкширов, после обошли его кругом, запоминая расположение окон второго этажа и изучая потенциальные слепые зоны наружных камер видеонаблюдения.
– Дерек приглашает нас к себе в дом только по праздникам. Комнаты второго этажа, все до единой, заперты на ключ. – Тихонько вещал девичий голос подле моего уха. – Только Бекки имеет доступ к нескольким спальням. Думаю, сам знаешь, для каких целей.
Я снова хмыкнул и бросил на газон третий окурок.
– Значит, придется взломать парочку дверей. Я прикинусь обычным вором и проникну в этот шикарный особнячок. Полакомлюсь внутри чем-нибудь в счет оказанных услуг. Быть может, разживусь бриллиантом или золотым слитком, а? Что думаешь?
– Это тебе не шутки! – блондинка строго глянула на меня поверх очков. – Есть вероятность, что ты найдешь нечто, способное разрушить сразу несколько судеб! Я все просчитала! Я оценила каждое последствие этого потенциального ограбления. Мне нужно было убедиться, что оно того стоит.
– И что? Стоит?
– Безусловно. – Она с таким жаром выдохнула это слово, что в мою голову не закралось ни единого сомнения. Я верил своей подруге с самого детства. Что бы ни случилось, все всегда выходило так, как говорила она. Она научила меня слепо доверять ей.
Я, как юный Эдмунд Певенси, готов был покорно следовать за Белой Королевой, посулившей ему горы рахат-лукума, спрятав нож в полах своей шубы16.
– Пойдем. Я угощу тебя лимонадом, пока ты не уехал к своим. – Взяв под руку, она повела меня по стерильному тротуару вдоль особняков всех этих снобов, пока мы не поднялись по ступенькам одного из них. – Мои уехали в Суррей к родителям отца, так что никто не выскажет тебе за твою прокуренную физиономию! – ее смех звоном колокольчиков рассыпался по светлой прихожей с мраморным полом. Скинув кеды и пнув их под банкетку на стальных ножках, она босиком прошлепала на кухню, собирая густые светлые волосы в хвост.
– Росс, все хотела спросить, а в паспорте твое имя как записано? – прощебетал ее голосок, когда хозяйка всучила мне ледяной бокал лимонада. Крепкий запах спирта подсказал, что сухой закон сегодня в этом доме не действовал.
– Феликс Бейли, – отозвался я, развалившись в белом кресле и закинув ноги на подлокотник.
– Значит, второго имени в нем нет?
– Нет, родители не смогли договориться. Спорили, Томас я или Артур, пока бабуля не прикатилась. Она у нас любила пригубить бутылочку Проссеко, а я постоянно пускал слюни, которые пузырились в уголках рта. Вот она и посчитала, что будет крайне оригинально обозвать меня Россом. Как ты понимаешь, все вокруг подхватили. – Мои губы уже вытянулись в трубочку, готовые отведать крепкий цитрусовый напиток, но рука с бокалом застыла на полпути.
– А почему ты спрашиваешь?
– Просто интересно, – блондинка невинно повела плечом и устроилась в кресле напротив. Солнце просачивалось сквозь занавески и наполняло ее загоревшую кожу и волосы мягким сиянием. Голубые глаза напоминали небо над Ла-Маншем в жаркий безветренный день. Такие же честные, глубокие и прекрасные.
– Зачем ты хочешь, чтобы я рылся в бумагах Дерека Блэкшира? Разве он не парень твоей городской подружки?
– И лучший друг моего любимого. Понимаешь, – она сменила позу и поджала под себя стройные ножки, закусив на мгновение тонкую нижнюю губу, – Декстер и Ребекка для меня очень дороги. А их отец – трудоголик с огромным сердцем. В 2013 году он здорово попал на деньги, но отец Дерека спас его от тюрьмы. На кону была просто гигантская сумма, мистер Тэмплинг до сих пор перечисляет деньги в фонд Дерека в качестве благодарности за свою свободу, хоть и лишился поста генерального директора их с Блэкширом фирмы. И я просто хочу удостовериться, что Дерек женится на Бекки по любви.
– Он что, дал повод думать иначе?
– Нет, но… – блондинка смотрела будто сквозь меня, вспоминая о чем-то, – просто из головы не идет день в начале лета, когда мы пили лимонад в садике на Эннисмор Гарденс, и Дерек сообщил нам о своем желании сделать Бекки предложение… – ее глаза встретились с моими. – В плавании кролем существует множество нюансов, – внезапно выдала она, – например, после гребка непременно должно следовать скольжение. У Дерека его не было.
Я поставил свой стакан на стол.
Тогда, в озаренной солнцем богатой гостиной я мог остановить свою подругу от ошибки, но я лишь глупо отшутился. Хотя в тот момент наши с ней жизни уже находились в моих руках.
– Не строй из себя Джеймса Бонда, детка. А то окажешься Джонни Инглишем.
– Тем не менее ему тоже удалось спасти Великобританию! – игриво подмигнула мне она. – Решение принято, мой друг!
Вот так славная девчонка Элси Хилл открыла дверь и ступила на лестницу, которая спустя несколько месяцев сведет ее в могилу.
И это я показал ей дорогу.
Я. Феликс Росс Бейли. Человек, которого все газеты признали умершим.
Элси считала меня своим другом.
Она ошиблась. Но оказалась права в другом.
Последствия ее решения, действительно, поломали множество душ. И теперь мне известно их точное число.
Их было семь.
– Слабый! Ленивый! Заплывший жиром поросенок!
Вдох.
– Никчемный! Неудачник! Позор королевства!
Вдох.
– Черепаха! Худший воспитанник! Стыд!
Касание.
Я срываю с себя очки и шапочку и обеими руками упираюсь в бортик: выравниваю дыхание. Мой тренер орет так, будто я только что слил Олимпиаду, а он по моей вине потерял несколько тысяч фунтов.
– Бруно Крэй! Шестьдесят пять вонючих секунд! – орет Сэм, подлетая к краю и тыча в мою физиономию секундомером, чтобы я почувствовал себя несчастным щенком, чьи зубы по роковому стечению обстоятельств зацепились за пару ботинок. – Это худшие сто ярдов кролем, которые только видели мои глаза! Пошел вон из бассейна!
Я покорно подтягиваюсь и выползаю на сушу. В другой день я охотно потолковал бы с Сэмом насчет его системы мотивации спортсменов, но сегодня во мне еще булькают остатки односолодового. А об их наличии тренеру лучше не знать. Сейчас он до того взвинчен, что одно мое слово рискует вылиться мочой в баночку для регулярных анализов в кабинете медсестры.
Я знаю, мои ступни сорок третьего размера уже давно встали на травалатор, который медленно, но верно увозит меня от золотой медали. Вот уже три года я качусь по нему и знаю, что вторым Майклом Фелпсом не стану. Но пока тренер продолжает драть себе глотку, пытаясь вывезти меня на чемпионат Европы, я буду плавать.
Плавать и знать, что тонут даже пловцы.
Я лениво бреду от тренировочного центра к мотоциклу, который отдал мне Дерек, внезапно решивший остепениться, и знать не знаю, куда на нем поеду. Теплый ветер слабо шевелит мокрые отростки на моей голове, а глаза так и тянет вынуть из орбит и протереть после очередной порции хлорки.
Мне сегодня сон приснился, будто я рога на башке оленя, который полез в драку со своим соплеменником. У того рога были покрепче, и я так сильно в них запутался, что едва не отсоединился от своего владельца.
Черт. Забыл записать этот сон в алфавитный телефонный справочник, который использую вместо блокнота. Боясь не донести эти воспоминания до дома, забиваю заметку в телефон.
Среда на календаре. Значит, Лотти, Декс и Дерек на работе до ночи, Вэйлон ковыряется в своей мастерской, а Рэн – в очередном пациенте. Бекки укатила в неизвестном направлении, а у меня отсутствует даже известное.
Смотрю направо, налево, в землю и в небо. Чувствую себя псом, которого хозяин вывез за пределы города, вытолкнул из машины и скрылся, не оставив ни единого знакомого запаха, по которому можно было бы вернуться домой.
Ну, с другой стороны, домой мне не так уж и надо… а вот у Алфредо в районе Сохо по средам скидки на алкоголь для женских компаний. А у меня, соответственно, – место у барной стойки с наилучшим обзором. Воодушевленно потираю ладони, седлаю Харлей и срываюсь с места.
Ее зовут Изабель.
Бель, как приветливо кричали ей подружки, когда она только ворвалась в клокочущий от тестостерона и эндорфинов «Жардин». Она такая красивая, что моя челюсть буквально ударяется о барную стойку. Вылитая Кира Найтли, но только черты лица более мягкие, а волосы такие густые и блестящие, что я нервно сглатываю, преодолевая желание понюхать их.
Она пританцовывает, пока движется между столиками и баром, и во всех ее движениях – такая кошачья грация и мягкость, что у меня в висках пульсирует кровь.
– Знаю, знаю. «Стефан, клянусь твоим самым дорогим портвейном, это она!» – смеется бармен, по-дурацки пародируя мой голос и подливая яблочный сок в стакан для виски: что поделать, сто ярдов за шестьдесят пять секунд все-таки прошлись серпом по моему эго. Пора возвращаться в спортивный режим.
– Она выглядит очень доброй. Глаза! Ты видел ее глаза?
– Ты многовато ошибок совершил в слове грудь, – только и может ухмыльнуться Стефан.
– Как у олененка…
– Как у модели нижнего белья…
Я пропускаю его слова мимо ушей. Бель не такая. Я чувствую. Если мы сегодня вместе уедем из «Жардин» на моем Харлее, утром она не сбежит, оставив на салфетке номер с неверными последними цифрами.
Их четверо за столиком: она и три ее подружки. Место за барной стойкой рядом со мной свободно, но воображение дорисовывает на нем стройную восемнадцатилетнюю блондинку с такими же голубыми глазами, как вода в бассейне. У нее немного покраснели щеки после хлорки, а тонкая рубашка красиво облегает спортивную фигуру.
Она уйдет через год и больше никогда не вернется. А я останусь один у барной стойки и никуда не шагну.
Когда официант разгружает поднос с напитками и эклерами у столика Бель, я приподнимаю свой стакан с соком и улыбаюсь максимально скромно. Хотя скромности у меня, как у кота, присевшего намывать свое мужское оборудование посреди двора.
Бель смущается и краснеет, когда подружки начинают подталкивать ее в мою сторону. Я соскакиваю с барного стула и под фырканье Стефана шагаю ей навстречу. Ее глаза, карие, как шоколад, поблескивают от волнения и апероля. Губы, пухлые и нежно-розовые, расплываются в улыбке, когда я отвешиваю неуверенный комплимент, сбитый с толку ее красотой.
Она уезжает со мной из «Жардин» и крепко обнимает через джинсовку, пока мы несемся по ночному Лондону на верном Харлее, чье кожаное сиденье прокатило на себе уже не один десяток красавиц.
Мне легко и хорошо, я точно знаю, Бель не смутит моя маленькая квартирка в удаленном от центра Стратфорде, которую я снимаю рядом со спортивным комплексом. Мы поднимемся на крышу дома и взглянем на жизнь ночного города. Я возьму телескоп, и мы найдем куда в него посмотреть: на олимпийские постройки, соседские окна или ночное небо. Я бы посмотрел на небо. Луна сегодня, как большая сырная тарелка.
Но мы не поднимаемся на крышу. Едва я включаю свет в прихожей, как Бель хлопает ладошкой по выключателю и запускает ее мне под футболку. Холодные прикосновения играют на контрасте с горячей кожей, ее аромат, сложный и сладкий, как в цветочном магазине за углом, затуманивает мне рассудок.
– Я хотел… хотел показать тебе созвездия, я в них хорошо разбираюсь! – бормочу я в перерывах между поцелуями и покусыванием нежной кожи у основания шеи Бель. – Мы можем увидеть созвездие Небесного Дракона, а через пару часов стоит попытаться найти созвездие Геракла и…
– Лучше покажи мне своего Геракла, малыш… – перебивает меня нежный голосок, который сопровождается звуком поехавшей молнии у меня на джинсах. Этот аргумент прокатывается жаждой голого тела по всем моим мышцам и нервным окончаниям, и я решаю отложить поход на крышу до следующей ночи. Загорелое подтянутое тело Бель, корсет из ребер, которые проступают через кожу, когда она выгибается мне навстречу, маленькая грудь и длинные гибкие ноги сносят крышу, сбивая дыхание и превращая человека в зверя.
В остаток ночи мне снится лиса. Нет, не лиса, а ее уменьшенная копия с огромными ушами и злющими черными глазами, кажется, это фенек. Он стоит на задних лапках и кроет меня ругательствами, но желание потискать его уши от этого не слабеет. Я сгребаю зверька в охапку и толкаю себе в куртку. Он раздраженно ерзает и ворчит, но, спустя пару минут, сдается и успокаивается. А я просыпаюсь.
Бель еще спит у меня на плече, а ее волосы, светящиеся на утреннем солнце, рассыпались по подушке. Осторожно, чтобы не разбудить, я тянусь к телефонному справочнику на тумбочке и начинаю записывать свой сон под буквой «ф». Когда добираюсь до конца, острые зубки кусают меня за ухо, а сонный голосок выдыхает:
– Что ты пишешь?
– О… – воодушевленно улыбаюсь я, демонстрируя ей толстую книжку, – это мои сны. Я постоянно вижу во сне какую-то дичь. Вот и записываю ее сюда, чтобы в будущем использовать для сценария или комиксов.
– Оу, – вырывается у Бель, когда она принимает из моих рук телефонный справочник, – очень… – бормочет она, листая страницы, исписанные моим корявым почерком, – оригинальное занятие для спортсмена.
– Правда? – широко улыбаюсь я, приподнимаясь на локте. – Я очень рад, что ты не посчитала меня отбитым придурком. У меня нет кофемашины, но на первом этаже парни варят лучший американо.
– Я люблю латте.
– Принесу латте! И панини с курицей, м-м-м, ты язык проглотишь, как это вкусно!
– Послушай… Бруно. Как насчет того, чтобы перенести наш завтрак? Мне нужно переодеться перед работой, а от Стратфорда ехать почти час, я…
– Не вопрос, я вызову такси! Мы перекусим, и ты все успеешь! – Я прыгаю по квартире, поспешно влезая в джинсы и майку.
– Бруно! – вскрикивает Бель, но совсем не так возбужденно, как ночью. – Я спешу. Такси поймаю сама. Спасибо за эту ночь! – она прикрывает свои невероятные глаза и целует меня в краешек губы, легко поймав за затылок. Совсем не так, как ночью.
Быстро написав свой номер на вчерашней газете, она подмигивает мне на прощание и скрывается за дверью, даже не завязав шнурки.
– Прощай, Бель. – Говорю я пустоте.
Наш совместный завтрак переносится в никогда. Последние цифры ее номера лживы. По тому, как на несколько секунд ее рука зависла над бумагой, я успел это понять.
Возвращаюсь в спальню и стаскиваю с подушки наволочку, которая еще хранит аромат духов Бель, сильно встряхиваю и подхожу вместе с ней к окну.
Вздыхаю и начинаю стирать с телескопа пыль.
Дождь вознамерился разорвать небо на части. Воды за окном студии так много, что у меня начинает покалывать кончики пальцев. Ветер ломится внутрь сквозь захлопнутые двери маленького балкона, а капли стекают по ним мертвыми серыми слезами.
О том, что сейчас не щемящий душу октябрь, а лишь начало сентября, напоминает только букет свежих кремовых роз, которые моя коллега привезла накануне с цветочного рынка. Нежные бутоны и лепестки, как слои дорого атласа, ласкают взор. Я отнимаю руку от мочки уха и кончиками пальцев провожу по одному из цветков.
– Шарлотта, кисуля, заканчивай. – Уже из дверей зевает Энн, начальница, лениво обматывая темно-русую голову шелковым шарфом: безнадежная попытка спасти прическу от дождя. – В такой ливень создавать интерьер в стиле прованс просто кощунство! А заказов на лофт с деревянными перекрытиями на потолке, кирпичом на стенах и стаканом виски на барной стойке пока не поступало.
– Только выберу зеркало и кресло в гардеробную и ухожу! – улыбаюсь я: та, что не собирается покидать студию до тех пор, пока за окном не обозначится хоть один кусочек ясного вечернего неба.
– Лотти, я проверю тебя по камерам! – Энн шутливо сдвигает нарисованные брови. – Сегодня уже четверг. Снова уйдешь после семи – отправлю в отпуск!
Она знает: я не люблю отдыхать. Только не догадывается, что причина кроется в тишине пустующей квартиры. А я боюсь тишины. После смерти Элси мне диагностировали ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство. Вода и тишина, мои личные флешбеки, способны довести меня до палаты в психиатрии.
С отъездом Бекки в нашей квартирке в Фицровии тише даже с музыкой, моим верным спутником. Я бы завела котенка, но у Декстера, который регулярно валяется на нашей софе в гостиной с семи до десяти, жуткая аллергия на шерсть. И Декстер в любом случае гораздо лучше котенка: он добрый и славный, эдакий мужественный двадцатипятилетний мальчишка.
Но Декстер всегда возвращается в Сити. Опустошает наш холодильник и вазочку с орехами, оставляет крошки на ковре и забывает зажигалку рядом с креманкой, которую использует вместо пепельницы, и уезжает в свою деловую жизнь. В объятия своего личного одиночества.
А я распахиваю окна, чтобы из квартиры выветрился сигаретный дым и пепел, настраиваю радио на минорную волну и засыпаю до следующего утра, чтобы снова отправиться в студию и с головой погрузиться в выбор ваз, портьер, ковров и диванов для британских квартир и домов. Тех домов, что имеют в себе силы и желание начать все с начала.
Поэтому мне нельзя отдыхать. Я разрушенный дом. Из меня не вынести старое кресло: оно хранит в себе слишком много воспоминаний, чтобы без них я смогла беззаботно существовать и дальше, как делают это другие дома.
К семи часам дождь лишь усиливается, нервно теребя мочку уха, я вызываю такси. Но даже с его помощью влетаю в нашу с Бекки квартирку промокшая так, словно меня окатили ледяной водой из ведра.
В нос мне тут же ударяет маслянисто-острый аромат пеперони: Декстер заказал на ужин пиццу. Под потолком уже сворачивается змейка сигаретного дыма, а из гостиной доносятся характерные звуки футбольного матча. Вся квартира залита светом, а пиджак Декса покоится на углу двери в кладовку. Только эти столь явные признаки жизни спасают меня от приступа паники. А еще вторая пара мужских ботинок рядом со знакомыми оксфордами17 Декса.
– Добрый вечер, Декси, – улыбаюсь я в ответ на приветственный жест бутылки сидра с дивана.
– Я купил тебе лимонную газировку, Лот, она в холодильнике! Мармеладные мишки на столе! – радостно сообщает Декстер, отправляя в рот почти половину куска пиццы. Его кудрявый вихор, как и всегда к концу рабочего дня, спадает на туманно-серые глаза, а покусанные губы и широкий подбородок блестят от масла.
Прихватив с собой фруктовый жевательный мармелад, я спешу к себе в спальню, чтобы поскорее сменить промокшее платье на сухую пижаму. Я так сосредоточена, выковыривая из пачки красных мишек и игнорируя желтых, самых не любимых, что в первый момент даже не придаю значения открытой двери в спальню Бекки.
– Стоп. Что? – бурчу себе под нос, возвращаясь назад. – Бекки?
Но это не Бекки и не тот человек, которого я хотела бы увидеть в своем доме больше всего. Это…
– Привет, Лотти! Как ты? Погодка просто ужас, правда? – Дерек широко улыбается и легко поводит широким мускулистым плечом. Он отходит от стола Бекки, у которого я застала его, и приближается к кровати, чтобы забрать с нее свой пиджак. Янтарные глаза обводят спальню с выражением, которое отдается во мне смешанным чувством сожаления и непонимания.
Его красивое лицо искажает вуаль печали, когда он проводит рукой с обручальным кольцом по зеркальной раме, к которой Бекки приклеила снимки, которые мы делали на полароид в школьные годы.
– Моих фотографий больше нет. – Тихо замечает Дерек, и его бархатный низкий голос отдает такой неподкупной тоской, что слезы комом встают у меня поперек горла.
– Но тебя тоже… с ней больше нет. – Выжимаю из себя я.
– Она часто обо мне вспоминает, Лотти?
Я нервно вздыхаю и снова начинаю теребить мочку уха. Глаза сами находят на зеркальной раме мутную фотографию трех смеющихся девочек с сахарной ватой и бумажными усами. Глядя на блондинку по центру, отвечаю:
– Нет. Больше не вспоминает.
Элси похвалила бы меня за эту ложь. В последние месяцы своей жизни она иначе смотрела на отношения Дерека и Бекки. Ни тот, ни другая об этом даже не подозревали.
Я тоже. Теперь смотрю на Дерека через трехлетнюю призму и понимаю, сколько же утекло воды с того сентября. Столько, что рядом с Бекки ему уже никогда не оказаться.
– Декс сказал, вы поедете к ней на выходные? – спрашивает Дерек.
Я киваю.
– Мне не будут там рады.
Мотаю головой.
– Что ж, тогда хорошо вам съездить. – С улыбкой понимания отвечает он. – Даже Рэндал соберется?
– Только если мы перехватим его прежде, чем он подпишется на пятничное дежурство…
– Звучит, как нечто совершенно невозможное, – хмыкает Дерек, а я лишь молча прижимаюсь спиной к двери, чтобы дать ему покинуть комнату Бекки.
Впервые вечерние гости становятся мне в тягость. Я очень люблю Декстера, но Дерек… он всегда был человеком из другого мира, теперь же наши планеты стали друг от друга максимально далеки. Либо он настолько тонко чувствует человеческую натуру, что причиняет боль специально, либо ранящие слова вылетают из его рта неосознанно и так же неосознанно бьют точно в цель.
В своей спальне я намеренно долго завязываю шнурок на домашних брюках, чтобы потом еще дольше застегивать пуговки на клетчатой рубашке Рэндала, которую он забыл у нас когда-то и не забрал, заметив, как она мне понравилась.
Его запах выветрился с флисовой ткани давным-давно, но в глубине души я все еще могу его почувствовать: сила и спокойствие: пачули и лемонграсс. То, чего мне так не хватает.
Бекки уверена: морально я оказалась гораздо слабее остальных, поэтому трагическая гибель Элси и вылилась для меня в бесконечные рыдания и ПТСР.
Но было кое-что еще. Кое-что, что осталось со мной после Элси.
Она знала, что должно произойти в ночь на тридцатое октября 2016 года.
Откуда мне это известно?
Когда на рассвете полицейские машины развезли нас по домам, на прикроватном столике меня ожидало письмо.
Я сделала все в точности, как она мне велела. В тот полдень мой рассудок в последний раз был по-настоящему ясен. Озеро Серпентайн и звенящая колющая тишина над водой – мои триггеры ПТСР. Они появились именно тогда.
Я смотрела вслед особе в красных сапогах и желто-зеленом шарфе, и в моих ушах звучали ее единственные, лишенные какого-либо смысла, слова: «имбирь вас не спасет».
Она уносила подмышкой кожаную папку с красным цветком.
И я знала
Ночь с четверга на пятницу – классическое затишье перед бурей, если говорить о наплыве пациентов. Но не в случае с погодой. Дождь и ветер долбятся в окна лаборатории больницы Святого Томаса практически круглые сутки.
Официально моя смена закончилась вчера, но я не считаю нужным считаться с такими формальностями. В больнице работа найдется всегда, особенно когда ты интерн на побегушках у всякого, кто уже обзавелся «Свидетельством об опыте». К тому же не хотел бы я приехать утром с лицом, отбитым подушкой, и выяснить, что в час ночи доставили пациента с дюжиной гвоздей в голове, которого команда хирургов оперировала на протяжении восьми часов. Без тебя.
Гораздо проще переночевать в ординаторской на койке за холодильником. Ни один привлекательный случай мимо тебя не проскочит: все абсцессы, опухоли и разрывы селезенки будут разложены перед тобой, как хорошенькая комбинация в покере.
Я разминаю затекшую спину и снова вооружаюсь нитью, чтобы закончить ушивать манекену стенки кишки серо-серозным швом. Работа врача прекрасна, если нервная система состоит из титана, а многочасовые операции приносят почти нелегальное чувство кайфа. И, если дома тебя никто не ждет, эта работа тоже хороша.
Мне было восемнадцать, а маме – сорок, когда она приняла решение обнулить свою жизнь. Я стал студентом-медиком лондонского университета Святого Георгия, она снова вышла замуж и родила еще одного сына.
Сейчас, в двадцать пять, я хирург-интерн, который через два месяца получит «Свидетельство об опыте» и сможет продолжить дальнейшую специализацию, уже избавившись от добавки «интерн». Я стану настоящим врачом.
Изучение фундаментальных наук, клиническая работа, симпозиумы, коллоквиумы, стажировки и бакалаврская научная работа сделали все, чтобы Майки каждый раз искренне удивлялся, услышав, что я его старший брат.
И, важно отметить, что медицина стала моей новой семьей еще до смерти Элси. Я не потому предпочел кровь, скальпель и больничный коридор, что хотел забыть, как ее не спасли другие врачи. Как они отмахнулись тогда от окровавленного тела, как даже не попытались ее откачать! Нет. Не правда. Не поэтому.
Просто в обстановке постоянного напряжения я чувствую себя более уместно, чем в детской с Майки. У него есть любящие мама и папа. Они научат его всему, что нужно. Зачем ему брат от другого мужчины и зачем маме напоминание о другом муже?
Хотя, Элси была очень добросовестна в своем восхвалении семейных ценностей и преемственности поколений. Она была личным контролером моего времени. Следила, чтобы я не перерабатывал и наведывался домой не меньше двух раз в неделю. Если бы не она, я бы обзавелся персональной комнатой в подвальном помещении больницы Святого Томаса гораздо раньше.
Элси была помешана на поиске настоящей любви. Верила, что «та самая» нужна каждому из нас. Не спрашивая, она залезала в наши с парнями головы и наставляла на путь, который считала истинным. Мы смеялись, но позволяли ей.
Как ни крути, было в этой девчонке нечто такое, что заставляло слушать ее и подчиняться. В тройке Элси-Бекси-Ло она была безапелляционным лидером, за ней хотелось идти. Из путанного лабиринта, если таковой имелся, должна была вывести нас именно она. Яркая вспышка.
Такие люди долго не живут. И она не прожила.
В результате, «ту самую» Декстер потерял, Дерек сменил одну на другую, Вэй не получил, а Бруно попросту не нашел. Ну а я? Меня Элси так и не убедила. Да ни одна девушка в здравом уме не захочет жить в одиночку, имея парня! Впрочем, так ли важен для меня
Ох черт… я так задумался, что прошелся серо-серозным швом по трем слоям манекенной кишки. На вторую ночь без сна мозг начинает сбоить даже у меня.
Распуская нитку, я повторяю в уме, что серозный слой обрабатывается серо-серозным швом, мышечный – псерозно-мышечным, а слизистый обычно не прошивается.
– Ну выглядит вполне крепко. – Раздается знакомый голос у меня за спиной. Ругнувшись себе под нос, я опускаю пинцет и оборачиваюсь. – Если сядешь, не разойдется! – как ни в чем не бывало продолжает доктор Хант, хмыкая себе в седую щетку усов.
– Док, я…
– Рэйни, скажи, мне стоит записать тебя к лору? Или вверить тебя в попечение медсестрам, пока их старшая в отпуске? У них там матриархат, знаешь ли. Судна мыть будешь только так.
– Док, я…
– Рэйни, вали домой и раньше понедельника не вздумай тут появляться! Знаешь, что это? – доктор Хант вытаскивает из халата связку ключей и трясет ими перед моим носом. – Это ключи от всех подсобных помещений больницы. Я лично запер твою комнатушку. Подчеркиваю, лично! Хотя есть дела, более привлекательные для заведующего отделением хирургии, знаешь ли…
– Док, я…
– Рэйни! Или ты сейчас же уберешься отсюда, или я вызываю охрану. Кстати, доктор Литл тебя искал, между прочим, но не дождался и уехал домой. К чему бы это… – Доктор Хант поправляет очки, делая вид, что ни о чем не догадывается. Но проницательный блеск серых глаз выдает его.
Не сдержавшись, я подскакиваю и со всей силы бью кулаком об стол: она опять звонила своему психотерапевту!
– Позаботься о ближних, Рэйни. – С невозмутимым спокойствием произносит доктор Хант. – Они тоже болеют. И им тоже нужна наша помощь.
О, доктор, не беспокойтесь. Об этой ближней я сейчас так позабочусь, что она напрочь забудет номер своего доктора Литла!
Гнев буквально ломает мне черепную коробку, пока я несусь по коридорам больницы в раздевалку интернов. Я даже не помню, попрощался ли с доктором Хантом. Уверен только, что мне в спину светила его уставшая довольная улыбка. Он наверняка очень счастлив, что обнаружил мои рычаги давления.
Я даже не переодеваюсь. Только хватаю косуху и ключи от мотоцикла и хлопаю дверцей шкафчика так, будто это он стал причиной моей ярости. Тем лучше. Пусть ее часть останется на куске металла, чем я потом сяду за убийство.
Моему скрэмблеру18 тоже достается. Я выжимаю из него буквально максимум, пока несусь по опустевшим ночным улицам Лондона. Бедняга ревет, как конь под всадником Апокалипсиса. Хотя, почему, как?! Я ведь и еду учинять этот Апокалипсис!
В Фицровии мне приходится сбавить обороты, потому что часть местной богемы еще прохлаждается в барах. Ох, прошу прощения, питает свои чакры вдохновением… шляясь поперек улиц и мешая мне проехать!
Как и следовало ожидать, в квартирке над художественной мастерской горит свет. Сверяюсь с часами, чтобы моя аргументация звучала еще более веско: без четверти три. Люди, которые ходят на нормальную работу, а не курят бамбук перед только что намалеванным треугольником с яйцом по центру, должны спать, а не договариваться с психотерапевтом!
Своим ключом я отпираю входную дверь и едва не сношу ее с петель, влетая в коридор. Свет горит везде, а Адам Левин голосит так громко, что будь это нормальный район, под окном уже давно сигналили бы копы.
Я дышу, как астматик, пробежавший марафон, ища глазами источник своего гнева, и нахожу: он восседает в моей старой рубахе на кухонном островке, свесив длинные худые ножки, и уплетает мороженое прямо из банки.
– Шарлотта Октавия Браун! – рявкаю я так, что она едва не роняет столовую ложку. – У тебя скворечник совсем развалился?! Что я говорил тебе о звонках доктору Литлу?!
– Рэн… – нерешительно бормочет она, покрепче сжимая розовую банку, но это только начало. Я в три прыжка преодолеваю расстояние до кухни и с таким хлопком обрушиваю ладони на столешницу по бокам от нее, что Ло давится очередной порцией мороженого, и мне приходится похлопать ее по спине.
– Говори честно! – ору я, когда она замолкает. – Ты опять клянчила у него антидепрессанты?!
– Нет. Только немножко трамадола… – почти беззвучно отвечает она, и я буквально лопаюсь от гнева. Ору так, что в шкафу за моей спиной испуганно дрожат бокалы для вина.
– Что я говорил тебе о таблетках?! Трамадол вызывает почти наркотическую зависимость! Ты, что же?! Наркоманка?! Еще скажи, что собиралась принять его вместе с валиумом! Любимый коктейль, правда, Ло?! По новой все начинается?! Я разве не говорил тебе, что обезболивающее в сочетании с успокоительным смертельно?! У тебя насильно замедлится сердцебиение, а легкие сожмутся до размеров изюминки, и ты не сможешь дышать! Хочешь умереть в двадцать два?!
Она ошарашенно взирает на меня своими васильковыми глазами и даже не замечает, что по краю розовой банки скатывается капелька подтаявшего мороженого прямо ей на палец.
– Я уснуть не могла, – неуверенно оправдывается она, не сводя с меня глаз. – Доктор Литл разрешил звонить, если мне захочется поговорить…
– По-го-во-рить! – реву я, отбивая по столу каждый слог. – А не клянчить таблетки! Лотти, ты вообще в здравом уме?!
– Вообще-то нет. – Бубнит она, поджимая колени, которые упираются мне в ребра. Снова тянется к мороженому, но, увидев, что перепачкала пальцы, не задумываясь, проводит по ним языком.
Я, приготовившийся разразиться новой волной гнева, давлюсь им, как дракон своим огнем, и недоуменно взираю на Ло. Она, что, специально?!
Напряжение в хирургических брюках и осознание того, что у нее под моей рубашкой – лишь полупрозрачная майка, совершенно сбивают меня с мысли.
– С чем у тебя мороженое? Дай мне! – требую я, выхватывая из тонких пальчиков розовую банку. – Пралине? Фу! – ворчу я, тем не менее отправляя в рот целую ложку. – Почему не вишневое?!
– Потому что я люблю пралине? – тихонько предполагает Ло. Она кусает губу и тянется к мороженому, но я отставляю его подальше и строго вглядываюсь в острое худое личико.
– Да ты сама, как пралине.
– Такая же жирная?
– Такая же сладкая. – Выдыхаю я. Ло смотрит на меня так, будто я этот их Марио Касас, а не лохматый леший. Ее длинные руки тянутся ко мне и оплетают шею, тут же зарываясь в нестриженные волосы на затылке. А я раздвигаю ей колени и устраиваюсь между ними, притянув за упругие бедра к краю столешницы.
– Рэн… – с жаром шепчет Ло, и горячий воздух дрожит между нашими ртами. – Я так скучала…
– Сейчас и проверим! – рычу я в ответ, набрасываясь на ее губы, тело и сознание.
Сгребаю Ло со столешницы и уношу в спальню, а она вжимается в меня и нетерпеливо постанывает.
Я раздеваю ее слишком грубо, но мне не терпится ощутить под пальцами ее дрожащее от возбуждения тело. Она стоит передо мной на коленях на своей высокой кровати и ждет, пока я сниму с себя костюм интерна. Ее тонкие белые пальчики скользят по округлым бедрам и поднимаются к острым подвздошным косточкам, обводят их, едва касаясь, и устремляются туда, где хочу оказаться я сам.
В ответ на мое нетерпеливое рычание она прикрывает глаза и улыбается одними уголками губ.
– Бери меня, Рэн…
Она с удовольствием отдается мне вся и без остатка. А я с хирургической дотошностью изучаю каждый дюйм ее воздушной шелковистой кожи, проверяю реакцию особенно ценных изгибов и впадинок, фиксирую ртом каждый согласный стон до самого рассвета.
И когда Ло забывается в коротком беспокойном сне, уткнувшись носом мне в подмышку, я лежу, уставившись помутневшими глазами в потолок, и думаю: она не обидится, если я сейчас тихонько встану, оденусь и уйду.
Но еще я думаю о том, что за те полгода, сколько длится наша «дружба с привилегиями», Ло ни разу не попросила меня остаться. Но именно к ней мне хочется возвращаться снова и снова, как к себе домой.
Слухами земля полнится.
Этот день был неминуем так же, как и сам приезд Бекки Тэмплинг. Каждый житель Джинбери, даже тот, кто не был детально посвящен в происходящее, ждал грядущей пятницы. Ждал приезда кучки лондонских выскочек.
И хотя подготовка к ярмарке уже набирала обороты, ожидание насквозь пропитало всю деревню. Оно отдавалось эхом в стуке молотков и визге пил, сооружавших будущие торговые лотки и декорации, вырывалось из печей с ароматами новых блюд, призванных сразить наповал посетителей и судей, сверкало на солнце брызгами свежесваренного имбирного пива и новых сортов сидра.
Ожидание жужжало с пчелами, залетавшими в теплицы Мэгги Уилкинз, сосредоточенно щелкало вместе с ручкой, зависшей над блокнотом на коленях у Софи, врезалось в дерево с каждым ударом топора Росса.
Оно вплеталось в косы Сьюзен и шуршало страницами сонника Дороти, пока девушки ловили последние по-настоящему теплые солнечные лучи на пляже Ла-Манша.
Ожиданием веяло с вересковых холмов и из чашек травяного чая.
– Все изменится!
– Только бы никто больше не пострадал…
– Никто из Джинбери, ты хотела сказать, – тихонько переговаривались старушки за традиционной партией в покер.
И только сама Бекки пребывала в счастливом неведении относительно деревенских сплетен. Ослепленная Девонширским солнцем, одурманенная имбирем, ягодным вареньем и выпечкой, она каждый вечер возвращалась в свой коттедж с солью в волосах и сладко засыпала, уткнув в подушку обветренное загоревшее лицо.
За две недели Джинбери успокоил ее душу и унял сердечную боль. Он дал ей силы.
Теперь пришла ее очередь исцелять.
Прошло чуть больше недели с того головокружительного заката, который мы встречали с Россом и вином. Все это время я практически не расставалась с фотоаппаратом и своими новыми знакомыми, так что, когда Лотти позвонила мне, чтобы узнать, брать ли ей с собой бикини, я почувствовала себя вырванной из чудного беззаботного сна. Они приезжают! Сегодня.
Я в последний раз оглядываю спальню, которую мы со Сьюзен подготовили в моем коттедже для Лотти: поставили в вазу несколько свежих роз, принесли из кухни старенькое радио и смахнули с подоконника яблоневые листья.
– Твоему брату точно будет удобно спать на этом диване? – с сомнением спрашивает Сьюзен, в очередной раз взбивая подушки в гостиной.
– Декс умудряется выспаться в офисном кресле и на переднем сиденье машины, – отвечаю я, спускаясь к ней на первый этаж, – этот диван он посчитает настоящей роскошью. К тому же вот увидишь, он уснет раньше, чем закончится наша вечеринка. И повезет, если он доберется до дивана, а не завалится на скамейке в саду.
– Значит, остальные ребята остановятся у дяди Лукаса?
– Да, если ты не захочешь вызвать ревность у Росса! – подмигиваю я смутившейся Сьюзен. Мои друзья, безусловно, произведут на благоразумный Джинбери впечатление. Правда, пока не знаю, какое.
Остаток пятницы проносится для меня, как одно мгновение, которое я провожу за ноутбуком, редактируя фотографии с нашего вчерашнего ужина у Берты Томас. Она устроила настоящий мастер-класс по приготовлению традиционного лосося в имбирном соусе с гарниром из обжаренных овощей и сконов с малиновым джемом и взбитыми сливками на десерт.
Пока мы со Сьюзен и Дороти глотали слюни в перерывах между вспышками моего фотоаппарата, Софи по пунктам записывала рецепты, чтобы включить их в нашу статью о Джинбери.
У нее уже мозоль от ручки на среднем пальце, а блокнот день ото дня становится все толще, наполняясь заметками, которые она никому не позволяет читать. Лукас предлагал Софи свой ноутбук, но та говорит, что про Джинбери важно писать именно от руки на шуршащей тонкой бумаге. Мы не возражаем: все, что угодно, лишь бы бледное личико реже искажалось болью.
Они врываются в Джинбери к началу кошачьей охоты, когда небо окрашивается в серовато-сиреневый свет, а сумеречный туман расстилается по траве. Свет фар сбивает Рокки с погони за воображаемой мышью, и кот старухи Клайв провожает машину с почти человеческой ненавистью.
Я вышла на центральную площадь, чтобы показать ребятам дорогу на случай, если Декстер свернет не на ту улицу и устроит переполох среди старушек, готовящихся ко сну.
– Бекки! Ты будто заново родилась! – радостно орет Бруно. Он вылетает с переднего сиденья и сгребает меня в охапку, едва не ломая кости. – Мне сегодня приснился солнечный ожог, я голову сломал, пытаясь понять, что это значит!
– Значит, что солнца здесь побольше, чем в Лондоне… во всех смыслах. – Мурлычет Лотти, выползая с заднего сиденья и сладко потягиваясь, прежде чем обняться со мной. Она такая теплая, полусонная и родная, что впервые за две недели я понимаю, как же сильно мне ее не хватало.
Из окна вольво выползает струйка сигаретного дыма.
– И тебе приветик, Рэн! – кричу я, раздраженно закатывая глаза. Не дождавшись ответа, огибаю машину и смачно целую в широкий лоб довольного водителя, высунувшегося из окна мне навстречу.
– Бекс, ты отлично выглядишь! А ты знала, что у Вэйлона здесь дом?! А бассейн у него есть? – гремит восторженный голос Декстера, чья физиономия так и светится от предвкушения.
– Я тут подсчитал, сколько раз мы скидывались, чтобы снять дом в Брайтоне на выходные и отдохнуть отдельно от лавины родственничков, – подключается Бруно, который уже успел обежать вокруг площади и сунуться в кондитерскую лавку, – вышла стоимость целого кабриолета! Если бы Вэй не прятал свою недвижимость за поездками в Италию, мы бесплатно отдыхали бы в этой деревне, и я бы мог катать девчонок не на мотоцикле, а на…
– Тебе, что же, больше не на чем их прокатить? – бубнит Рэндал, выползая из машины. – Всю дорогу ноешь про свое железное ведро.
– Иногда я думаю, что Вэй оплачивает тебе услуги адвоката. – Бруно обиженно заталкивает в рот почти целый крендель с шоколадом.
– Оплачивает так же, как и летает в Италию, – раздраженно бросает Рэн, и я впервые подозреваю, что не все в нашей компании были так же слепы, как я. Рэндал ловит на себе мой вопросительный взгляд, но тут же отводит свои по-лягушачьи зеленые глаза к дороге. – Куда нам?
Я веду ребят по своей улочке, и Лотти не перестает восхищаться живописностью Джинбери. В то же время Бруно интересуется наличием круглосуточного бара, а Декс ворчит, что его машине здесь слишком тесно.
– Я втиснусь в этот поворот только с бортами, смазанными маслом!
– Декс, ты чудовищный пошляк! – мрачно ухмыляется Рэн, от чего мне хочется вкатить тому подзатыльник.
Спустя четверть часа и две тирады Рэндала моему брату все же удается впихнуть свой вольво между дровяным сараем и моим коттеджем, и, когда это происходит, мы с Лотти – уже красные от хохота благодаря шуточкам Бруно.
– Да ты так не потел со времен протухшей трески в школьной столовой, братишка! Даже кряхтишь, как тогда на унитазе!
Лотти фыркает и утыкается мне в плечо, размазывая по лицу брызнувшие от смеха слезы. Не прошло и часа с их приезда, а я уже снова чувствую в своих венах привычное бурление лондонской жизни. Оказывается, я здорово соскучилась! По шуткам и хаосу, которые привносят Декстер и Бруно, по саркастичному брюзжанию Рэндала, по милой Лотти с искрящимся смехом, по Вэйлону…
Стоит только произнести его имя в своей голове, как градус моей крови резко повышается, и обжигающие потоки растекаются по венам.
Ощущения от нашего поцелуя так и не угасли. Я прокручивала его в своей голове каждую ночь перед тем, как уснуть. Мне хотелось большего, мне хотелось Вэйлона. Я была совершенно уверена в том, что больше не хочу с ним дружить.
Когда он заходит во внутренний дворик и одаривает всех своим спокойным «привет», я кидаюсь в его объятия без раздумий. Знаю, он не оттолкнет меня, даже если сам пересмотрел свои взгляды на наш поцелуй.
Вэйлон легко подхватывает меня на руки, так что я тут же утыкаюсь носом в теплую шею. Мои губы практически касаются его часто пульсирующей сонной артерии, а рассыпавшиеся по плечам волосы скрывают мои вспыхнувшие щеки. Когда легкие наполняются его ароматом, я почти урчу от удовольствия.
Руки Вэйлона прижимают меня к себе так крепко, что дыхание перехватывает. Взволнованная дрожь пробегает по телу от затылка до поясницы и концентрируется внизу живота, когда Вэй тычется носом мне в ухо и выдыхает:
– Именно о такой встрече я мечтал.
Его слова огнем прокатываются по моей коже, покрывая ее мурашками. Я отвлекаюсь от шеи Вэйлона, и наши губы застывают друг против друга. От невыразимого желания сомкнуть их у меня темнеет в глазах. Пальцы непроизвольно сжимают волосы на его затылке. Вэй порывисто выдыхает и коротким рывком приближается ко мне, а я впадаю в кому его темно-карих глаз, которые, не моргая, изучают мое лицо, ошалевшее от нахлынувших чувств.
– Если ты не поцелуешь меня сию же минуту, я отключусь прямо в твоих руках, – выдыхаю я неожиданно для себя самой.
– Эй, ну что вы?! Будто век не виделись?! – орет Декстер. – Бекки, открой дверь, мой мочевой пузырь сейчас лопнет!
Я всем телом вздрагиваю, вырванная из волшебного омута Вэя. Он глядит на меня с сожалением и опускает на землю, но рук не убирает и правильно делает: мои ноги сейчас не самая надежная опора.
– Ну ты и олень… – сквозь шум в ушах слышу вздох Рэндала, но не понимаю его значения. Мой братец тоже.
– Что? А что я сделал-то?! – недоумевает Декс, пока я на трясущихся ногах плетусь мимо него к дверям своего коттеджа. Его вопросы остаются без ответа.
Всего за час первый этаж моего уютного сельского домика превращается в один из домов, что мы снимали на выходные в Брайтоне: моя игрушечная кухонька становится баром, где по столу разлито пиво, привезенное парнями из города, а в горшке с геранью пепла больше, чем земли: дурацкая привычка Рэндала. Романтичная гостиная дрожит под натиском ударных и басов из колонки, а вся мебель загнана в угол, чтобы освободилось пространство для танцев и игр в «Правду или действие» и «Саймон говорит».
Росс и Сьюзен, присоединившиеся к вечеринке, вливаются в нее так легко, словно всегда были частью нашей компании. Не проходит и часа, как Бруно уламывает Росса на игру в «бир-понг», а Лотти обнаруживает у Сьюзен талант к плетению кос и тут же вверяет ей свои длинные локоны.
Я не могу припомнить вечер, когда нам последний раз было так весело. Думаю, это было еще в той, прошлой, жизни…
Только вот в прошлой жизни я не стеснялась подойти, чтобы потанцевать с Вэйлоном или поболтать с ним на разных языках: он – на безупречном трезвом, я – с мощным акцентом пива или вина.
Сегодня же испытываю почти подростковую неловкость. Как девочка, впервые втрескавшаяся в старшеклассника. Кажется, даже мои щеки пару раз заливаются краской, когда я ловлю на себе взгляд проницательных темно-карих глаз.
У меня ревниво сводит зубы, когда я наблюдаю за Сьюзен, которая дружелюбно треплет Вэя по плечу в ответ на какую-то реплику. А Вэй, Вэй, который в моем обществе еле-еле выжимал из себя улыбку в Лондоне, широко растягивает губы и… смеется! Смеется вместе со Сьюзен, и морщинки ложатся вокруг его выразительных глаз. Это обстоятельство травмирует меня до такой степени, что остаток вечера я трачу на откровенный флирт с недоумевающим Россом.
С ним я танцую под пару энергичных песенок и даже позволяю прогнуть себя через спину так, что волосы несколько мгновений подметают пол, а мое декольте выставляется на всеобщее обозрение. Во мне бурлит энергия, но кто-то включает «Вечно молоды» группы «Alphaville», и я в недоумении замираю на месте. Это песня из такого далекого прошлого, что сердце начинает съеживаться от знакомого приступа тоски.
Теплая ладонь ложится на мою талию, скользит вдоль нее и мягко разворачивает, я уже чувствую, что это Вэйлон, потому что бабочка в моей груди взвивается и неистово щекочет легкие, прогоняя тоску.
– Потанцуешь со мной? – чуть заметно улыбаясь, спрашивает Вэйлон, и я по глазам вижу: глупая ревность была уличена. Он сам берет мои запястия и плавно опускает к себе на грудь, после чего снова обнимает, и мы начинаем движение музыке в такт.
Мои ладони скользят вверх по мягкой ткани его светло-серого джемпера. Ткань настолько тонкая, что я ощущаю каждую грудную мышцу на своем пути. Чем выше поднимаются мои руки, тем краснее становятся щеки. Мне хочется подняться еще выше, и я встаю на носочки. Шумно вздыхаю, когда Вэй сжимает меня крепче, без особых усилий поднимает и ставит себе на ноги, продолжая танец за двоих.
Я достигаю его покатых плеч, размышляя, не спуститься ли к красивой линии мускулов, но все же выбираю шею. Едва мои руки ложатся на нее с двух сторон, едва тепло наших тел соединяется, Вэйлон склоняет голову ко мне и тихо говорит около моего уха:
– Твоя ревность потрясающая, Бекки. Но это совершенно ни к чему. Стоит тебе захотеть, и я весь буду только твоим.
Он впервые так открыто говорит о своих желаниях. Это звучит очень возбуждающе.
Будоражаще красивое и мужественное лицо с четкой линией скул. Глаза цвета черного кофе, в которых отражается мое лицо. Руки с длинными выразительными пальцами, прикосновения которых теперь оставляют на коже ожоги. Наши объятия интуитивно становятся крепче, но не выходят за рамки приличия. Между нашими телами нет ни дюйма, Вэй фактически в одиночку удерживает нас обоих в вертикальном положении.
Я совершенно не ощущаю мира вокруг. Такое чувство, что мы в нем одни. Но это совершенно точно не так, потому что позади кто-то из парней оттоптал Лотти ногу, и она протестующе хныкает.
Даже если кто-то из друзей сейчас и наблюдает за нашим танцем, он ни слова не говорит. Все знают, что мне всегда нравилось быть в объятиях Вэйлона, как другу. Ведь я была девчонкой Дерека. Я никогда ему не изменяла физически. А моральная составляющая его никогда не волновала.
Вэй умело управляет моим телом в такт старой мелодии, так что мне не нужно беспокоиться о том, есть ли под ногами земля. Двадцать лет я принимала его заботу, как данность. Я нуждалась в нем, требовала и получала. Он дарил мне свои руки, молчаливые объятия и поддержку и ничего не требовал взамен. Никогда не отталкивал, всегда выручал. Он приучил меня к силе и безопасности своих рук. Сделал себя незаменимым, когда я была с другим.
В изумлении я понимаю, что Вэйлон покорил мое сердце давным-давно. Еще до ухода Дерека. Если бы Вэйлон только преступил черту, я, вероятно, сама бы ушла к нему.
Я разгадала чары «немого Люцифера».
Смотрю на Вэя во все глаза, на его сдержанную полуулыбку и огонь во взгляде, и понимаю, что не видела его прежде.
Я была так слепа.
Меня будит ветка яблони, робко скребущаяся в окно. Я лежу, распластавшись поперек кровати, и даже не помню, как накануне добралась до спальни. Голова болит так, будто ее медленно зажимают в тиски. Вся комната залита нежным персиковым светом: просыпается солнце. Ветерок легонько перебирает занавесками, а меня так и тянет с головой окунуться в бочку с ледяной водой, которая стоит во дворе для полива. Несмотря на вчерашнюю бурю чувств, озарение и несколько опустошенных бутылок пива, на душе у меня спокойно и легко. Я окончательно приняла свою влюбленность в Вэйлона и не буду ей сопротивляться. Если он меня отвергнет, я просто утоплюсь.
Тихонько бреду по коридору к лестнице, но замираю перед комнатой, где спит Лотти: старая привычка проверять, не сломалось ли радио, и не проснется ли моя подруга с новой атакой ПТСР. Из-за приоткрытой двери доносится Лунная соната, и я уже хочу двинуться дальше, как мужской вздох пригвождает меня к месту. Рука сама тянется к двери и медленно ведет ее в сторону. Я вижу то, что вижу: на узкой кровати среди горы подушек спит голый Рэндал, и его крепкие руки обнимают спящую на нем не менее голую Лотти. Их ноги переплетены, а одеяло сбилось и почти сползло на пол. Я стукаюсь затылком о дверной косяк и вываливаюсь в коридор, едва подавив удивленный возглас.
– Вот это поворот, боже мой, с ума сойти… – выдыхаю я в потолок. Взгляд растерянно блуждает по деревянной обшивке, пока не цепляется за цветок, выбитый на одной из досок. Это бутон, похожий на гвоздику, на тонком стебле. Своеобразный декор, но я так шокирована увиденным в спальне, что не придаю ему никакого значения. Леший Рэндал спит с моей Лотти!
– Боже мой, с ума сойти… – не перестаю бубнить я, заваривая кофе на захламленной со вчерашнего вечера кухне. – С ума сойти, боже мой! – вытаскиваю пачку крекеров и молотую корицу. – Боже мой…
– Твой, твой… – раздается у меня за спиной сонный голос Рэндала. – Выглядишь помятой. Опять лицом в подушку спала? – наглец лениво потягивается и уводит у меня из-под носа приготовленный кофе. Рэн соблаговолил надеть брюки и футболку, но я все равно уже знаю, как он выглядит без одежды, так что не могу сдержаться:
– У тебя ноги волосатые, как у гориллы.
– А у тебя мозги размером с куриное яйцо. Продолжим обмениваться очевидными фактами, или ты дашь мне выпить кофе до того, как он пропитается твоей тупостью? – отрезает Рэн. Сегодня его тон звучит агрессивнее обычного.
– Что на тебя нашло, Рэн?
– Ничего. Накипело.
– Так выкладывай лучше сейчас, чем будешь ходить и весь день плеваться.
– Как думаешь, почему у Вэя никогда нет постоянной девушки? – его вопрос застает меня врасплох. – Потому что он бросает все и всех и несется к тебе по первому зову! Ты никогда не считалась с его личной жизнью. Ты дура, Бекси. Дура или слепая. Я думал, ты умнее красоток, которые гоняются за капитанами футбольных команд. Но оказалось, ты абсолютно такая же. Всю жизнь рядом с тобой находится человек, который любит тебя больше целого мира. Он ведет себя, как мученик, помогая тебе, превозмогая свою собственную любовь. Не будь Вэй таким джентльменом, он бы давным-давно увел тебя у Дерека. Ты раздражаешь меня тем, что этого не замечаешь. А Вэй слишком благороден, чтобы просить.
От неожиданности этого выпада я роняю чашку, и звон разбитого стекла будит Декса. Не разобравшись, в чем дело, он скатывается с дивана на пол и спросонья трясет своей лохматой головой.
– Рэн, мне нужно опохмелиться, срочно! – гремит его охрипший после сна голос.
– Ты была идиоткой последние несколько лет, Бекси. – Цедит сквозь зубы Рэндал, ныряя в холодильник за пивом для распластавшегося на ковре пациента. – Если не начнешь соображать, так и останешься девчонкой на коротком поводке у своего Дерека.
Я не успеваю ответить, что уже сама в курсе своей слепоты, но он и не ждет моего ответа. Со второго этажа, сладко потягиваясь, спускается Лотти. Не могу не заметить голод, который тут же вспыхивает в зеленых глазах Рэна.
– Как тут хорошо спится! – мурлычет она, обнимая меня одной рукой, а второй уводя новую чашку кофе. Мне очень хочется потолковать с ней на тему ее сладких снов, но что-то мне подсказывает, никто, кроме меня, знать о них не знает. А выдавать тайны подруги не в моих правилах.
– Нужно накормить это тело, иначе все выходные у нас пройдут под аккомпанемент его очищающегося желудка. – Сообщает Рэн, возвращаясь на кухню и даже не глядя на Лотти.
К завтраку подтягивается Бруно, и жевать мы заканчиваем лишь к полудню.
– Давайте устроим пикник на холме? – предлагает Лотти, убирая со стола грязные тарелки. – Там так живописно судя по твоим фотографиям, Бекки! Как в фильме о Джен Эйр, когда она ночевала в траве!
– Лотти, но это совсем рядом с водой, – нерешительно отвечаю я и фиксирую быстрый, но емкий взгляд, который бросает в ее сторону Рэндал.
– Рядом с водой это на побережье. А холм далеко. Мне не страшно ни капельки! Ну пожа-а-а-луйста…
– Устоишь тут перед твоим «пожа-а-а-луйста», – тихонько бубнит Рэн.
Меня, очевидно, посчитали лучше всех подготовленной физически, потому что уже через пятнадцать минут я оказываюсь на улице, старательно выколачивая пыль из пледа, найденного в одном из шкафов. Я представляю, что это Дерек, и дело движется достаточно агрессивно.
Когда в очередной раз замахиваюсь палкой, которую вручил мне Рэндал, кто-то ловит мою руку на лету. Медленно ведет пальцами вверх по коже и за плечо прижимает к твердой груди. Почувствовав знакомый аромат бергамота и имбиря, я закрываю глаза.
– Привет.
Бросаю палку и разворачиваюсь к Вэйлону лицом. Он быстро ставит корзину на крыльцо, чтобы успеть обнять меня обеими руками. Я упираюсь подбородком ему в грудь, подняв голову, и внимательно изучаю его лицо. Оно так близко, что я чувствую его тепло, вижу, как пухлые губы складываются в слова, но не слышу их, потому что входная дверь распахивается, и на улицу вываливается мой брат.
– Нет, ну сколько можно?! Мы пойдем куда или нет?! Бекс, Вэй, вы что тут делаете? Год не виделись, что ли? – не унимается Декс. Однако, заметив корзину на траве и почуяв оттуда аромат рыбы и хлеба, он тут же замолкает и готовится наложить на нее свои лапы.
Не выпуская меня из рук, Вэйлон ногой ловко отодвигает корзину подальше от Декстера. От этого движения я дергаюсь и утыкаюсь губами Вэйлону в шею. Он всем телом вздрагивает и замирает на месте. Декс продолжает что-то ворчать, но мне нет до этого никакого дела. Я целую Вэйлона по-настоящему. Приоткрываю губы и вжимаюсь ими в сонную артерию, которая под их давлением вздрагивает от участившегося пульса. С глухим стоном Вэй отнимает меня от своей груди. Его глаза стали совсем черными. Он медленно обводит губу языком, от чего у меня спазмом стягивает низ живота.
Вэйлон хочет что-то сказать, но на крыльцо вылетает Бруно, а за ним – Рэндал и Лотти. Гомон их голосов, смех и предвкушение вкусного ланча (хотя все они встали из-за стола каких-то полчаса назад) обрубают накал, возникший между нами. И вот мы уже все идем по улице, наполненной ароматами цветов и пирогов, готовящихся на уютных кухнях, и вовсю обсуждаем содержимое корзины, которую собрала для нашего пикника Берта Томас.
На центральной улице, где уже вовсю кипит торговля, а на прилавки безостановочно выкладываются новая выпечка, овощи и фрукты, наша компания разделяется. Одни облизываются на шоколадные пирожные, другие любуются витриной антикварной лавки, третьи изучают уличное меню местного паба.
– Бекки, я не буду извиняться, – тихо, но решительно говорит вдруг Лотти, когда мы отходим от лотка Мэгги Уилкинз с вареньями и мармеладом, и я тут же понимаю, о чем идет речь. У Рэндала, как у любого медведя, язык без костей.
– Лотти, но зачем он тебе сдался? – тихонько бурчу я, когда парни застревают у лавки с рыболовными снастями: ни один из них с роду не рыбачил, но разноцветные поплавки всецело завладевают их вниманием. – В мире такое количество парней! И любой из них гораздо привлекательнее и интеллигентнее, чем леший Рэн!
– Ты права. Но лучше, чем леший Рэн, среди них нет. – Так же тихо отвечает Лотти. Смотрю в ее серьезные васильковые глаза на худеньком личике и понимаю: она это совершенно серьезно.
– Но…
– У тебя
– С каких пор у вас стало модно не щадить мои чувства?
– Мы их три года щадили. Хватит с тебя. Ты бы уже давно была счастлива, если бы только захотела.
– Но я хотела…
– Врешь. Ты только сейчас становишься такой, как раньше. Прежде ты была живым воплощением девушки, которой нравится, как об нее ноги вытирают! – выпаливает Лотти.
– Ого… – только и могу выдохнуть я, но при этом ни капли не сержусь. Ведь она совершенно права. – Морской воздух прямо-таки вынуждает говорить откровенно! Совсем как алкоголь.
– За пределами Лондона и дышится легче. – Соглашается Лотти уже совершенно миролюбиво. – Здесь ничего не напоминает о…
– Да. – Быстро киваю я, и так же быстро мы меняем тему разговора. Чтобы и дальше ничего не напоминало о…
Мы недолго остаемся своей компанией: у подножия верескового холма встречаем Сьюзен в джинсовом сарафане и Софи с ярко-алым платком на тускло-рыжих волосах.
Вид хрупкой полупрозрачной девушки в инвалидной коляске загоняет моих друзей в тупик. Бруно даже чертыхается себе под нос, но недостаточно тихо, чтобы Софи не расслышала. Им неловко. Всем, кроме Рэна. Он мягко, совсем по-врачебному, улыбается и протягивает Софи руку для знакомства. Хвалит ее за крепкое рукопожатие и просит Сьюзен уступить ему место у коляски.
– Да что ты мне рассказываешь! – гремит он в ответ на ее робкий протест. – Посмотри, какая тут тропа! Если ты, конечно, не хочешь выплюнуть легкие через пять минут пути, лучше уступи!
Софи хихикает и просит Сьюзен отдать коляску Рэну. И в это же мгновение он перестает быть невоспитанным лешим. Маска сорвана, он врач. Слово за слово он завязывает с Софи дружелюбный разговор обо всем на свете, заглушая своим хриплым грубым голосом рычание ее личного зверя. Рэн спрашивает Софи о самых простых вещах: любимых книгах, фильмах и музыке, ловко лавируя между болезненными темами еды и путешествий. Милая девочка так польщена, что бледные щечки расцветают румянцем воодушевления.
Мы располагаемся для пикника на вершине холма, где сидели с ребятами из Джинбери в мой первый день. Густой и сладкий запах меда так же обволакивает легкие, слабый ветерок продолжает нести с Ла-Манша соль, а пчелы неизменно наполняют воздух ровным деловитым гулом. Только настроение у меня теперь совершенно другое. Чувствую себя легкой, как чайка, что реет над голубым простором пролива, усеянного рыбацкими лодками.
Рэндал помогает Софи опуститься на клетчатый плед и вытягивается на траве подле нее. Вэйлон устраивается рядом. Лотти и Сьюзен затевают игру с фрисби и заманивают в нее меня, а Бруно носится между нами, как обезумевший олень. Декстер шарится в корзине для пикника и, не найдя в ней ни одной бутылки пива, строит мне недовольную рожицу. Когда же фрисби прилетает ему в затылок, он моментально переключается на Бруно и «бычком», как в старые школьные годы, несется на него головой вперед. Софи с неподдельной улыбкой наблюдает за их потасовкой. Парни бодаются, пыхтя и мыча как взаправдашние быки, пока Декстер, более грузный и тяжелый, не одерживает над Бруно верх и не валит того на землю.
– Вот, что значит предпочитать регбийный мяч и щитки резиновой шапочке с трусиками! – гогочет Декстер и тянется в карман за сигаретой.
– Трусики ты сам носи, мне они маловаты будут, – парирует Бруно, недвусмысленно ударяя себя ладонями по бедрам. Сьюзен закатывает глаза и хохочет, а Софи заливается краской смущения: трогательный невинный цветочек, которому в новинку такие шутки. Никто из наших рыцарей, кроме Вэя, не умеет следить за своим языком, но именно это и делает атмосферу такой живой и естественной.
Мы гоняемся друг за другом по холму, запускаем воздушного змея, и он реет в голубом небе алым знаменем, собираем вересковые букетики и загораем, свесив ноги с края холма в пустоту. Я неустанно щелкаю затвором фотоаппарата, ловя Рэндала, кружащего Лотти, Декса, сосредоточенно пускающего сигаретный дым в морской воздух, Сьюзен и Софи, непрерывно хохочущих над кривляньями Бруно, который пытается сделать стойку на руках, и Вэйлона, задумчиво уставившегося на горизонт.
Итак, два мира встретились. Лондон и Джинбери в графстве Девон.
Вэй принадлежит им обоим. Я смотрю на его широкую крепкую спину через видоискатель и всем телом ощущаю тяжесть его мыслей. Я часто видела, как цепенеет при этом его взгляд, а тело буквально каменеет, превращая Вэйлона в живое изваяние. Вокруг него бурлила жизнь, а он не имел к ней никакого отношения.
Впервые я чувствую, что тоже могу для него что-то сделать. Убираю камеру и сажусь с ним рядом, свесив ноги в пустоту. Легонько бодаю его в плечо, чтобы он поднял руку и пустил меня к своему сердцу. Вэйлон вздрагивает, очнувшись, и буквально сгребает меня в охапку.
– Бекки… – шепчет он, будто мы не виделись годы, и утыкается носом мне в волосы.
– О чем ты так задумался? – спрашиваю я, обнимая его в ответ. Кажется, кто-то позади нас многозначительно присвистывает, но мне совершенно все равно.
Вэйлон медлит с ответом, так что я отрываю голову от его груди и заглядываю в глаза, из которых еще не выветрилась дымка задумчивости.
– Вэй? – робко зову я, накрывая ладошкой его сердце под мягкой белой футболкой. Боюсь, что он снова уйдет глубоко в свои мысли. Вэйлон накрывает мою руку своей и качает головой.
– Я больше не хочу дружить с тобой, Бекки… больше просто не могу, – шепчет он, не сводя с меня глаз. Отслеживая реакцию. От глубины его голоса во мне трепещет каждое нервное окончание, а щеки заливаются румянцем.
– Я тоже больше этого не хочу, – эхом отзываюсь я.
Когда на сине-белой скатерти оказываются приготовленные Бертой Томас сэндвичи, рыбные палочки, салат с крабом, сконы с малиновым джемом, имбирный лимонад и баночка мармелада, а проголодавшиеся мы устраиваемся вокруг прямо на земле, недовольное ворчание Дороти разом портит мне аппетит.
– Городские варвары! – доносится ее картавый голос, хотя сама она еще даже не обозначилась в поле зрения в отличие от макушки Росса. – Обязательно было устраивать попойку на нашем месте? Места им мало? Шли бы на пляж, а еще лучше обратно в свой вонючий Лондон.
– Да уймись уже, Дори! – жизнерадостно отвечает ей Росс. – Ты что, не с той ноги встала? Опять.
– Мне приснился дезодорант, придурок! – грассирует она. – Знаешь, что это значит?!
– Что в сонниках теперь освещают даже такую чушь, как дезодорант? – прыскает Росс, а следом и мы все. Кроме Бруно.
– Вообще-то, приснившийся дезодорант означает ситуацию, в которой любой необдуманный шаг может закончиться трагедией! – бурчит он, но недостаточно тихо.
– Вот. Вот! – заводится и без того взвинченная Дороти, указывая на Бруно. – Даже этот смазливый качок в курсе! Хоть и выглядит отбитым.
– Ну ты за языком-то последи! – не выдерживает Сьюзен, в то время как я глотаю воздух, переваривая такую наглость в адрес своего друга.
– Ты кто, красотка? И почему ты выглядишь, как рассерженный фенек? – очаровательно улыбаясь, спрашивает Бруно, который совсем не похож на обиженного и уж тем более на «отбитого».
– Как ты назвал меня, олень?! – визжит Дороти, и Росс едва успевает поймать сестру за шкирку, прежде чем та набросилась бы на бедного Бруно.
– Господи, такой красавчик обратил на тебя внимание, а ты ведешь себя, как старуха Клайв на рынке… – обреченно вздыхает Сьюзен, когда бурлящую от недовольства Дороти усаживают между ней и Софи.
Повисает неловкое молчание, разбавляемое лишь довольным покряхтыванием Декса при виде имбирного пива, которое выгружает из сумки-холодильника Росс.
Когда пустеет семь бутылок из десяти, хмельной дымкой заволакивает и напряжение между всеми нами. А поскольку джинберийцы варят пиво на совесть, и одна его бутылочка почти равнозначна полноценной бутылке вина, нам приходит неразумная идея поиграть в «правду или действие».
– Н-да, давайте поковыряемся в грязном бельишке друг у друга, – ворчит Дороти, – я же просто горю желанием познакомиться с вами всеми поближе!
– Да помолчи ты уже! – нетерпеливо шикает Сьюзен, отвешивая подруге легкий подзатыльник. Бруно при этом издает почти восторженный возглас.
Игра начинается довольно невинно: джинберийцы задают вопросы и отдают команды своим, лондонцы – своим, пока Дороти неожиданно не указывает на Бруно.
– Ты, парень с кличкой собаки, – начинает она под удивленный вздох Софи, – что тебе сегодня снилось?
Бруно только что в очередной раз оскорбили, но его лицо выглядит таким довольным от этого вопроса, словно он выиграл миллион фунтов.
– Мне приснилось, – радостно начинает он, – будто два гангстера после ограбления банка играли в карты. И я был в колоде валетом. Моя карта помогла выиграть двадцать фунтов одному из парней!
Краем глаза я замечаю улыбку на загорелом лице Сьюзен: с непривычки можно подумать, что наш Бруно немного двинутый. Такой красавчик, а в голове – нелепые сны вместо порочных и развратных мыслей, которые так подошли бы его подкачанному телу и точеному лицу с невозможными синими, как море, глазами.
Дороти же строго изучает счастливую физиономию Бруно, а потом выуживает из брошенной на траву куртки подранный сонник.
– Обалдеть, Дори! Ты бы еще карту звездного неба с собой притащила! – фыркает Софи, и Вэйлон тихонько усмехается мне в плечо. Мы так и сидим с ним рядом, словно школьники, ища возможности друг к другу прикоснуться. Только вот мысли в моей голове при этом далеко не школьные.
– Так. Тихо, – командует Дороти, плюя на палец и начиная перелистывать мятые тонкие страницы. Найдя нужное слово, она пробегает по строчкам глазами и недоверчиво устремляет их на Бруно. При этом я замечаю, что на свету ее глаза лишь на полтона светлее, чем у него. – А масть какая?
– Черви!
– Ну ты и скотина! – неожиданно выпаливает Дороти, и только ловкий маневр Сьюзен спасает Бруно от нацелившегося в его голову сонника.
– Простите, любезные, мы люди деревенские, некоторые из нас совсем не приучены к социуму, – мило улыбается она под хихиканье Софи, Росса и Декса. – Ну-ка, посмотрим, что тебя так взбесило. Ага: «червовый валет означает скорую встречу с возлюбленным или возлюбленной». Бруно, да это самый тонкий подкат, что я слышала! Браво, дружок! – восклицает она, а Декстер едва не икает от пробравшего его хохота.
– Но так оно и было! Вот же, гляньте! – оправдывается Бруно, вытаскивая из заднего кармана джинсовых шорт потрепанный телефонный справочник. – На букву «ч»! Червовый валет и дата, сегодняшнее число.
–
– Чушь, – подытоживает Дороти.
– Точно, – соглашается Сьюзен, – «прекрасная и милая» это не про тебя. Продолжим?
И мы продолжаем. Бруно спрашивает у Рэна, когда он последний раз занимался любовью не со скальпелем, тот, и бровью не поведя, выбирает действие и исполняет нелепый танец, пытаясь удержать на голове бутылку из-под пива. Дав нам всем хорошенько проржаться, он возвращается на место между Дексом и Россом и тихим голосом обращается к Софи.
– Какая у тебя мечта?
Личико девушки и без того оживленное и довольное, расцветает и становится еще краше.
– Я мечтаю прокатиться на лондонском колесе обозрения, наесться пирожных с кремовым чаем на какой-нибудь красивой веранде и обязательно побывать в универмаге Хэрродс! – восторженно сообщает она, и у меня снова заканчивается в легких воздух. Лишь титаническое усилие позволяет мне удержать на задрожавших губах улыбку. Дороти отворачивается и внимательно изучает парус лодки, отплывающей от берега.
– Прекрасная мечта, Софи, – мягко отвечает Рэн, – не вижу никакой трудности в ее осуществлении в ближайшее время.
Дороти открывает было рот для того, чтобы в очередной раз рубануть правду-матку, но Сьюзен успевает так сильно вцепиться той ногтями в коленку, что девушка лишь тихонько охает.
– Бекки может привезти тебя в середине недели, когда людей в центре будет поменьше, а я сменюсь в больнице и угощу тебя самым вкусным пирожным во всем Лондоне! Обещаю. – Спокойно продолжает Рэндал. И не нужно спорить, чтобы доказать: Софи абсолютно счастлива в этот момент. Рэн обращается с ней галантно и вежливо, заставляя почувствовать себя той самой и единственной, кто ему интересна. Не зная ее, он приехал и пообещал исполнить ее мечту. И я точно знаю: исполнит.
Я называю Рэндала лешим и не стыжусь этого, но именно он дарит Софи тот самый трепет, который испытывают юные девушки на первых свиданиях. И я благодарна ему за это до боли в груди.
– Ему не нужно быть привлекательным и интеллигентным, чтобы западать в сердца. Он гораздо больше, Бекки. Всегда был. И я не променяю этого лешего ни на одного принца на свете! – пылко шепчет мне на ухо Лотти. И ее слова эхом отзываются в моей груди. У нас с ним отвратительные отношения, но все же я горда иметь такого друга, как Рэн.
– Моя очередь! – объявляет Софи. – Самый страшный момент в твоей жизни, Вэй? – спрашивает она, лукаво щуря свои кошачьи изумрудные глаза. Она заговорщицки кривит потрескавшиеся губы с видом человека, который заранее знает ответ. Сьюзен весело фыркает.
Я оборачиваюсь на Вэйлона, не пряча заинтригованной улыбки. Кажется, нас всех ждет занимательная история.
– Самый страшный момент… – повторяет он за Софи, обдумывая свой ответ.
– Помни, нужна только правда! – снова хихикает Софи. Вэй хранит молчание довольно долго, обводя глазами всех присутствующих. Когда я нетерпеливо вздыхаю, карие глаза, наконец, останавливаются на мне.
– Самый страшный момент в моей жизни случился три года назад. – Тихо произносит Вэйлон, склоняя голову ближе. – Когда ты прыгнула в Темзу с моста Ватерлоо. Тогда я думал, что потерял смысл своей жизни.
Эти слова звучат так просто, но я вдыхаю сладкий медовый воздух и забываю вытолкнуть его назад. Мир сжимается до пределов наших тех. Чувствую, как все взгляды устремляются на меня, ожидая ответной реакции. Но сама я вижу лишь его. Спокойного, решительного, ласкающего меня своими темно-карими глазами. Мое сердце стучит, как колеса поезда, разогнавшегося до трехсот семидесяти миль в час, пропуская через себя это признание.
Три года. Ровно столько я потеряла. Ровно столько времени я думала, что одинока. Ровно столько считала себя разбитой и заслуживающей всех своих душевных мук. Ровно три года Вэйлон считал мой прыжок в Темзу самым страшным моментом своей жизни. А я этого не понимала.
Мы можем сколько угодно пытаться изменить плохого парня, сидеть на коктейле из ненависти и страсти, страдать от ссор и кайфовать от бурных примирений, убеждая себя, что это и есть настоящая любовь. Но все это ложь. И все это однажды проходит.
В конечном итоге мы выбираем тех, кто заботится о нас, кто идет вразрез со своими интересами, лишь бы в наших глазах не было слез. Наверно, я выбрала уже давно. Жаль, поняла лишь сейчас.
– Вэй, я хочу уйти отсюда… – шепчу я, не пытаясь скрыть в голосе дрожь.
– Думала, ты вспомнишь про поросенка Поридж, который загнал тебя в детстве в сарай старухи Клайв… – нерешительно бормочет Софи одновременно со мной.
– Боже, какая наивность! – ворчит Дороти. – Так приторно, аж тошнит. Вэй, ты меня разочаровываешь. Только не надо нам тут детишек делать! – вскрикивает она, увидев, что Вэйлон поднимается на ноги и увлекает меня за собой.
– Я не понял, это… – начинает было Декстер, но Рэндал с силой пихает моего брата в бок, так что тот обиженно стонет.
– Молодец, брат! – кричит нам в спину Бруно.
Вэйлон ведет меня вниз по холму в сторону коттеджа, но у меня нет никакого терпения идти через весь Джинбери. Я буквально изнемогаю от чувств.
Он всегда был рядом. Почти всю мою жизнь. И я понятия не имею, в какой момент Вэйлон меня полюбил, ведь он всегда смотрел со мной в одну сторону и в одно мгновение угадывал мои мысли. Он ловил меня прежде, чем я успевала упасть.
Я любила другого человека, его друга. А он все это время любил меня. Но я этого не замечала. Воспринимала, как заботу о чужой младшей сестре, хоть и ощущала непреодолимую тягу к нему. К его рукам и теплу его тела.
– Вэй, постой, – умоляю я. Он сбавляет шаг и медленно оборачивается.
– Почему блондинки?
– Что? – переспрашивает он, в недоумении округляя глаза.
– Почему это всегда были высоченные блондинки? – уже неуверенно повторяю я. По лицу Вэйлона пробегает улыбка осознания. Он стирает расстояние между нами, опускает мою руку себе на грудь и склоняет ко мне голову. Я вскидываю подбородок и заглядываю ему в глаза.
– А какая ты, Бекки?
– Но при чем тут… – начинаю было спорить, но пасую перед его пристальным взором. – Я коротышка, не достаю даже до твоего плеча. – Вздыхаю. – У меня ноги короткие. И я совершенно точно не блондинка. Абсолютная противоположность.
Пока я говорю, мягкая счастливая улыбка все шире и шире растягивает губы Вэйлона. Не перебивая, он ставит меня себе на ноги и с приятной силой сжимает талию.
– Все очень просто, Бекки, – шепчет Вэй, заправляя темную волнистую прядку мне за ухо. – В моей жизни может быть только одна маленькая сногсшибательная брюнетка.
Мое сердце пропускает удар. Вэй подталкивает меня к себе на грудь, и я вдыхаю знакомый аромат его кожи, кажущийся теперь таким возбуждающим. Руки исследуют его тело через ткань футболки и поднимаются к могучим лопаткам вдоль позвоночника.
Эти прикосновения распаляют во мне настоящую жажду, и я даже не замечаю, как начинаю тихонько урчать.
– Боже, какие же у тебя мускулы, Вэй… ты такой большой…
Вэйлон ласково усмехается, и его теплое дыхание овевает мои губы. Он подается ближе, удерживая мой взгляд, и шепчет:
– Длины твоих ног, Бекки, более чем достаточно, чтобы обхватить меня, когда я уложу тебя в постель…
Мне приходится вцепиться в его футболку, чтобы не упасть, потому что следом губы Вэйлона обрушиваются на мои. И это самый сокрушительный поцелуй в моей жизни. Вэй языком раздвигает мои губы и проталкивается внутрь. Стон рвется из горла, и я не сдерживаю его. Руки ныряют Вэйлону под футболку и касаются идеально твердой горячей кожи. Я веду по спине ноготками, и Вэй согласно стонет мне в губы, наполняя наш поцелуй еще большим безумием. Он балансирует на грани контроля, и я тоже. Вэй раздвигает коленом мои ноги и отрывает от земли. Я льну к нему всем телом и даже не успеваю осознать, как начинаю двигать бедрами. Вэй отрывается от моих губ и, хватая ртом воздух, притягивает меня вплотную к своему паху.
– Бекки, мы должны отсюда уйти, я больше не могу…
Пронзительный женский крик на клочки разрывает спокойствие джинберийского дня.
– Лотти! – вскрикиваем мы одновременно, даже не успев прийти в себя. Пару мгновений ошалело глядим друга на друга, возвращаясь в реальность, а после срываемся с места и несемся обратно вверх по холму. Я чуть не сбиваю с ног Берту Томас, которая возвращается с пляжа с большим банным полотенцем, перекинутым через плечо.
– Осторожно, у меня в корзине стеклянные банки! – взвизгивает Мэгги Уилкинз, а Вивальди разражается низким раскатистым лаем, когда Вэй подрезает их на повороте.
– Городские выродки! – сплевывает старуха Клайв нам в след, и кот Рокки согласно мяукает ей в унисон.
Лотти уже не кричит, когда мы добираемся до вершины. Она, вся бордовая, заходится неистовым оглушительным плачем, бьется и рвется из крепко держащих ее рук Рэндала. Так рыдают новорожденные, испытывающие главный страх: голод.
– Малыш, все хорошо, ты со мной, ты не в Лондоне. Элси умерла уже давно. – Бормочет он, удерживая ее трясущуюся голову у своего сердца. – Ты уже это пережила. Возвращайся, пожалуйста, возвращайся ко мне.
Но Лотти не возвращается. Она кричит так, что стая чаек срывается со скал к воде. Она бьется в припадке ПТСР, заново переживая нашу общую трагедию. Сейчас она там, на мосту Ватерлоо. Она видит, как такси вместе с Элси врезается в ограждение и как ее тело выбрасывают в Темзу.
Лондонцы и джинберийцы больше не одна компания. Декстер, белый, словно полотно, замер на траве с воздушным змеем, который запутался в стропах и упал. Росс уже усадил перепуганную Софи в инвалидное кресло, и Сьюзен встает, чтобы увезти ее подальше от лондонской беды. Бруно кусает губы и беспомощно взирает на ослепленную припадком Лотти.
Я бросаюсь на колени перед дрожащей, покрывшейся испариной подругой, тяну к ней руки, чтобы помочь вернуться в настоящее. Но Рэндал грубо отталкивает меня, так что я едва не опрокидываюсь на спину. Вэйлон успевает меня подхватить.
– Я говорил, это плохая идея! Тащиться к воде, чтобы сожрать пару сэндвичей! А ты всегда ей потакаешь! – рычит на меня Рэндал, и его зеленые глаза смотрят так же убийственно, как «Авада Кедавра»20.
– Рэн, ты не… – начинает было Вэй, но тот отвешивает и ему:
– Ты вообще закройся! Это ты потащил нас сюда! В эту дыру, к Ла-Маншу, к воде! К ее главному триггеру!
– Дыра у тебя вместо рта, осел! – неожиданно встревает Дороти.
– Ах ты маленькая…
– Рэн, уймись, ты делаешь только хуже! – не выдерживает Бруно, вырастая между ним и Дороти.
– Я сама могу постоять за себя! – тут же вспыхивает она.
И вся эта перепалка происходит под непрекращающуюся истерику бедной Лотти. От ее криков звенит в ушах и разрывается сердце. Нам только и остается, что говорить и звать назад ее сознание, заблудившееся между прошлым и настоящим.
– Элси… Элси! Элси! – начинает визжать моя подруга, и я понимаю, что плачу вместе с ней. – Вэй, она прыгнула! Бекки прыгнула следом за ней!
– Бекки тут, она рядом, – шепчет побелевший Вэйлон, зажимая трясущуюся ручку Лотти между своими ладонями.
– Она не дышит… с чего вы взяли, что это Элси… – с дикого плача девушка переходит на бормотание, вызывая безумную встряску наших воспоминаний. – Эта девушка даже на нее не похожа… у нее лицо, как один огромный синяк…
– Все. Все! Я не могу больше! – вскрикивает Декстер и отворачивается лицом к Ла-Маншу. Пальцы зажимают уши, могучие плечи колотит крупная дрожь.
Рэн так и сидит на траве спиной к обрыву, широко раскинув ноги, между которых у него на руках трясется и бормочет в припадке бедная Лотти. Я глажу ее волосы, Вэйлон держит за руку. По щеке Бруно катится слеза. По моей тоже, и не одна. Мы являем собой картину расколотого королевства, в котором рыцари не в силах защитить своих принцесс ото всех на свете бед. Есть одна, против которой бессилен любой из нас.
Росс и Дороти безмолвно наблюдают за этой сценой. Когда Лотти затихает и начинает часто отрывисто дышать, Росс шагает в нашу сторону, но Дороти удерживает брата за рукав.
– Не лезь, – коротко цедит сквозь зубы она, – мы уходим.
И Росс повинуется ей, точно покорный щенок, чем разочаровывает меня до глубины души.
Лотти толком не успевает прийти в себя, как Рэндал уже подхватывает ее на руки и, не глядя ни на одного из нас, отдает команду:
– Собирайтесь, мы немедленно уезжаем домой.
Парни с ним не спорят. Бруно уносится в дом Лукаса, Декс пытается сосредоточиться на своей спортивной сумке в моей гостиной, но у него не выходит. Пока Рэн баюкает Лотти на скамейке во дворе под старой яблоней, он опускается на диван и зажимает лицо руками.
– Невозможно. Это просто ад на земле, – тяжело вздыхает он, когда я сажусь рядом с ним и обнимаю родные широкие плечи. Тяжелая кудрявая голова утыкается мне в висок. – Как вчера это было.
Я целую его горячую макушку и прикрываю глаза, стараясь больше не плакать. А потом встаю и собираю вещи. Его, Лотти и Рэна. Когда застегиваю молнию последней сумки, порог спальни переступает Вэйлон.
– Мне нужно отвезти их. Я единственный, кто не пил.
– Это все снова из-за меня, Вэй, – всхлипываю я. – У Лотти почти год не было приступов, но стоило ей приехать, как…
– Ну что ты говоришь такое, Бекки! – шепчет Вэй, приближаясь ко мне и прижимая к себе. – Ты здесь ни при чем, родная. – Я прикрываю глаза, и он целует меня в лоб так медленно и нежно, что на несколько секунд я забываю о случившемся. – Не хочу уезжать от тебя. Не сейчас, когда…
Не успевает закончить, как с первого этажа уже доносится требовательный крик Рэндала.
Вэйлон гораздо ловчее выгоняет на дорогу вольво, чем мой брат втискивался в ней на импровизированную парковку. Крепко обняв меня и проведя пальцами по своим сухим глазам, Декстер молча садится вперед. Бруно ныряет назад, и Рэн готовится усадить к нему Лотти, как та вдруг вырывается из его рук и торопится ко мне.
Все еще трясущимися от пережитого приступа ручками она обхватывает меня за шею. Я крепко-крепко обнимаю свою любимую подругу, думая, что та ищет во мне утешения, но ей оно не нужно. Ее губы быстро находят мое ухо и начинают шептать:
– Бекки, послушай меня, это
Несмотря на теплые деньки с мягкими лучами света, закаты воровали солнце все раньше, вечера становились свежее, Ла-Манш – беспокойнее. Сентябрь крепчал, вытесняя своим холодным дыханием воспоминания о лете. И хотя Сьюзен продолжала нырять с пирса по утрам, перед сном она неизменно заваривала крепкий чай с имбирем и розмарином.
Работы у Бекки, как у фотографа, становилось все больше. Подготовка к ярмарке была в самом разгаре, миллион больших и маленьких дел с головой поглотили жителей деревни. Джинбери буквально превратился в поселение на колесах. Сколоченные торговые лотки ютились в сараях и внутренних двориках, на тихих улочках и центральной площади под навесом. Дети вечно носились, перемазанные красками и с кисточками наперевес. Мэгги Уилкинз совершала регулярные набеги на канцелярские лавки Плимута, скупая бумагу, тушь и карандаши.
– Чем больше куплю я, тем меньше достанется остальным деревням! – решительно заявляла она, пока Бекки методично снимала весь процесс изготовления этикеток для баночек джема и варенья. – Кто не успел, тот опоздал, ха-ха! – с трогательным злорадством она запрокидывала свою седую кучерявую головку и воинственно трясла кисточкой или карандашом.
Руки Берты Томас практически без остановки замешивали тесто и экспериментировали с начинками для сладких пирогов, а голова без устали выдумывала новые варианты приготовления рыбы. Задний двор ее ресторана превратился в хмельной цех, где Гарри Томас, покорный супруг, снимал пробу и разливал по стеклянным бутылкам готовые яблочный и грушевый сидр, имбирное пиво и ягодную настойку. Стоит ли говорить, какое количество дегустаторов ежедневно обивало порог их дома.
Дядя Лукас отбирал путеводители по графству Девон и планировал представить на своем прилавке брошюру о Джинбери, которую вовсю готовила Бекки.
Старуха Клайв со своим подранным в очередной стычке Рокки патрулировала улицы с привычным безумным видом. Никто ее не гнал. Каждый охотно принимал ее бесполезную помощь в виде клетчатой тряпки, банки заплесневевшего варенья или засохшего букета цветов. Потому что она была одной из них, хоть и пережила свой собственный ум.
Чем меньше деревня, тем ближе друг другу ее жители. Население Джинбери колебалось в пределах трех сотен. И каждая единица стояла за другую горой. Когда Феликс Росс Бейли с изувеченным лицом, разбитыми костяшками и лихорадкой вернулся домой 31 октября 2016 года, дядя Лукас зашил ему рваную рану и несколько недель следил за ее состоянием, Мэгги Уилкинз отпаивала парня горячим чаем с ликером и кормила мармеладом из имбиря, Берта Томас варила бульоны и делала травяные компрессы, а Донателла Клайв сошла с ума. На центральной площади был приспущен флаг, рыбаки неделю не выходили в море, а Доротея Бейли под покровом темноты выбросила в Ла-Манш окровавленную черную толстовку.
Пока в Лондоне хоронили Элси Хилл и безуспешно искали в волнах Темзы тело ее убийцы, триста человек заступили на стражу жизни Феликса Бейли. Его фамилия была похоронена на задворках их памяти, как и он сам, по мнению полицейских столицы. Забытая богом деревенька три года хранила страшную тайну. Теперь ее время вышло. Пришла пора расстроенным душам обрести долгожданный покой.
Я знать не знала, которая из трех женщин, Берта, Мэгги или Клайв, спровоцировала приступ ПТСР у Лотти. Рэн запретил мне поднимать эту тему, но я и сама бы не стала: ведь мой вопрос мог снова выбить подругу из колеи. К тому же я не была до конца уверена в том, что Лотти понимала, о чем говорила. Насколько ясным был ее ум в тот момент?
Ну какие доказательства могли быть у Берты, которая разгуливает по своему ресторанчику в тапочках на босу ногу и с мукой в волосах и выходит из себя, только когда чует, что кто-нибудь голоден? Что могла скрывать Мэгги Уилкинз? Помилуйте, да в ее мирке властвует имбирь, а варенье, краски и этикетки кружатся вокруг него под Долли Партон! Про старуху Клайв я вообще молчу. Она чиркает спичками под дождем, ругается, как сапожник, и понукает своим котом, расхаживая по Джинбери в своем желто-зеленом шарфе.
Софи, Сьюзен, Дороти и Росс остались под большим впечатлением от лондонских друзей Вэйлона: они смакуют и по десятому кругу прогоняют каждую минуту недавней субботы. Сьюзен передергивает каждый раз, когда она вспоминает крик Лотти. Софи тихонько вздыхает, вспоминая об обещании Рэндала свозить ее в Лондон. А Дороти все не может оставить в покое несчастного Бруно: в который раз проходится по его внешности, телефонной книжке со снами и манере общения.
– Дори, да ты про Вэя говорила меньше, чем про этого Бруно! – фыркает Сьюзен, когда Дороти в очередной раз заряжает свою пластинку. – Еще парочка твоих наигранных «фу», и я решу, что ты втрескалась в этого лондонского красавчика!
– Да сдался мне этот накачанный тупица! – ворчит Дороти, пытаясь отодрать от пальцев приклеившуюся этикетку.
Мы сидим за деревянным столом во дворе Мэгги Уилкинз и оформляем готовые баночки апельсинового мармелада с имбирем. Дороти и Сьюзен клеят этикетки, Софи нарезает тонкую бечевку, а я делю на равные части ткань в красно-белую клетку, которой мы будем накрывать крышечки.
– Этот накачанный тупица – добрейшей души человек, – тихо, но строго отвечаю я Дороти.
– Наплевать. Мне. Наплевать. – Отрезает она.
– Как угодно. Он достоин самой лучшей девушки. Благо, в Лондоне население позволяет ее отыскать. – Говорю я с напускным безразличием. По тому, как при этом вспыхивают пухлые щечки Дороти, легко догадаться, что Бруно каким-то неведомым образом умудрился зацепиться за ее бесчувственное сердце, сам того не поняв.
– Зато тебе больше никого искать не надо! Я так счастлива за Вэя и тебя! – мечтательно улыбается Софи, завязывая на банке бантик из бечевки.
– Если мы сидим за столом, это не значит, что нужно говорить тосты, – ворчит Дороти. – Вэйлон – лучший из мужчин, но вкус на девушек у него безобразный.
– Лучше бы тебе на кассе вместо картавости выдали чувство такта, Дори… – обреченно вздыхает Сьюзен, – может быть, тогда бы ты не говорила всем вокруг, что о них думаешь. Бекки, прости ее. У Дори чайник вместо головы.
Сама поражаюсь, как продолжаю сносить такое гадкое к себе отношение. Но Дороти ни о ком не отзывается хорошо, так что я в очередной раз проглатываю обиду и раздражение. Зачем лишний раз расстраивать Софи? Ей сегодня еще предстоит поездка в Плимут на обследование.
К слову, Росс на тыквенном пикапе уже здесь. Призывно сигналит у калитки Мэгги. Кара, мать Софи, белая, как снег, с темными кругами под глазами, спрыгивает с пассажирского сиденья на землю и спешит забрать у нас свою дочь.
– Вперед за покупками! Любимый клиент плимутских аптек уже в пути! – хихикает Софи, поплотнее запахивая на впалой груди шерстяной кардиган.
– Удачи, милая, – горячо шепчет Сьюзен, целуя подругу в висок. Дороти крепко стискивает губы и молча кивает брату через забор. Я гляжу Софи и ее матери вслед. Невыразимая боль сдавливает мое сердце.
Сьюзен медленно стирает с загорелой щеки тяжелую слезу. Я уже готова последовать ее примеру, но вибрация телефона отвлекает.
– Привет, Бруно. – Вымучиваю улыбку я и краем глаза кошусь на Дороти: о, как же старательно держит она безразличную мину! – Что?! Что приснилось? Боже, Бруно, я даже не знаю, что это такое…
– Дай мне. – Неожиданно требует Дороти и тянет руку к телефону. – Ну же?
Я растерянно ей повинуюсь.
– Привет. Пф. Конечно, элеутерококка не будет в соннике. Но это лекарственное растение, значит, у тебя верные друзья. Что удивительно, учитывая твое окружение. – Бурчит она. – Ну?.. Еще чего! Нет, не пойду я с тобой ужинать! Все, пока! – Дороти раздраженно закатывает глаза и вешает трубку.
Мы со Сьюзен обмениваемся многозначительными улыбочками.
– Слышала, у Шелли ночью родились щенки. – Невозмутимо произносит Дороти, снова берясь за кисточку с клеем. – Нужно выпросить у Берты одного для Софи. Вдруг это будет ее последняя радость.
Они похожи на креветок. Пять крошечных мокрых пищащих креветок, которые копошатся в одеяле в большой плетеной корзине и слепыми мордочками тычутся друг в друга, пытаясь найти мамино молочко.
Новоиспеченная мать с важным, но изможденным видом ластится об руку своей хозяйки. Мы втроем вваливаемся в ресторан как раз в тот момент, когда один из щенков заходится пронзительным писком. Он выбился из общей кучи и будто заплакал, почувствовав холод и одиночество. Я приседаю на колени и возвращаю худенькое трепещущее тельце обратно к братьям и сестрам. При этом замечаю у него на белой спинке аккуратное рыжее пятнышко, будто кто-то капнул на него краски.
– Берта, прошу вас, оставьте этого малыша для Софи. Разрешите купить его у вас для нее! – говорю я, кончиками пальцев поглаживая теплую дрожащую макушку.
– О, милая, – грустно улыбается Берта, опускаясь на колени рядом со мной, – не нужны мне деньги. Софи может забрать его, как только он начнет питаться самостоятельно.
– Через месяц, – хмыкает Дороти, мизинцем дотрагиваясь до кожаного носа выбранного мной щенка, – надеюсь, ты успеешь посидеть на ручках у своей хозяйки.
– Господи! Да сколько можно считать дни до ее конца! – внезапно вскрикивает Сьюзен, срывается с места и бросается к кухне, где хватает фартук и, стиснув его в руке, склоняется к плите. Через распашные двери я вижу, как она трет свои покрасневшие глаза.
– Сколько можно верить в волшебную пилюлю, которая сотрет из организма все метастазы?! – ворчит Дороти, обращаясь к задремавшему под боком у брата щенку.
– Каждый скорбит по-своему, девочка, – вздыхает Берта, – правых и виноватых в этом споре нет и не будет никогда.
Каждый скорбит по-своему. Как же верно это сказано. Мы с Лотти потеряли Элси мгновенно. Без подготовки, без мыслей. Сьюзен и Дороти видели каждый шаг увядания Софи. Одна отрицала неизбежное и отчаянно хваталась за веру в магическое исцеление, другая с плеча рубила жестокую правду, чтобы, когда та станет явью, оказаться к ней готовой. Насколько это вообще возможно.
Остаток дня я провожу в своем коттедже, пытаясь обработать новые снимки для нашей брошюры, но постоянно отвлекаюсь. Не могу не думать о том, с какими вестями вернется из Плимута Софи.
Наконец, не выдерживаю, натягиваю свитер и в сгущающихся сумерках шагаю в сторону ее дома. На ступеньках, к моему удивлению, уже восседают Дороти и какой-то кот. Он рыжий, а лапки и морда белые, будто он сунулся в молоко.
– Это Чако, присоединяйся, – неожиданно вежливо бросает Дороти, отвлекаясь от ногтя, который сосредоточенно грызла до моего появления.
Я молча усаживаюсь рядом с ней. Сентябрьская прохлада покалывает мне пальцы, и я сильнее натягиваю рукава свитера. Темнота становится все плотнее. Чако выставляет вперед заднюю лапу и принимается сосредоточенно ее намывать.
– Ребекка. – Вдруг начинает Дороти, даже не поворачивая головы в мою сторону. Я удивленно уставляюсь на ее щекастый белокурый профиль. – Если бы тот твой женатый парень захотел тебя вернуть, ты бы бросила Вэйлона? Сейчас, когда он, наконец, подобрал свои яйца и признался, что хочет быть с тобой? Он тебе хотя бы нравится?
Мне вспоминаются все те моменты, когда я прижималась к его груди, чтобы слышать глухие и частые удары его сердца. Как я нуждалась в нем. Как тянулась к нему, не понимая главного. Сколько раз успокаивалась от его поцелуев в щеку, волосы или висок. Будь я умнее, мы бы давно были вместе.
– Дороти, я его люблю.
Дороти смеряет меня своим фирменным тяжелым взглядом.
– Что ж. Тогда надеюсь, твоей любви хватит.
– Хватит для чего?
Свет фар отражается в темных окнах и бьет по глазам. Тыквенный пикап тормозит у калитки, мы с Дороти и Чако, как по команде, вскакиваем с крыльца. Росс глушит мотор и первым спрыгивает на землю. Я надеюсь различить на его лице радость и надежду, но тщетно. Он улыбается. А глаза кровоточат.
Осторожно и бережно он спускает из кабины укутанную в клетчатый шарф Софи. Ее мать уже разложила инвалидную коляску.
– Ну нет, мам, я сама! – звучит ее звонкий голосок. – Смотри, какая делегация меня встречает! Даже сам Чако явился! – Софи радостно машет нам тонкой ручкой. Опираясь на руку Росса, она подходит к нам и обрушивает молот:
– Метастазы в легких. К сожалению, я пропущу ярмарку в этом году. И ни один зависимый мне больше не позавидует. Новым обезболивающим я похвастаться не могу.
Я открываю рот, но слова из него не идут. В голове – вакуум, и я не в силах выловить из него ни одну мысль. Метастазы в легких. Конечная остановка на горизонте.
– Шелли родила. Берта подарит тебе щенка. У него на спине рыжее пятно, круглое, как монетка. – Говорит Дороти. Ее картавое «р» звучит, как пила, режущая воздух на куски.
– Так здорово! – широко улыбается Софи своими сухими оранжевыми губами. Она хочет еще что-то сказать, но мать забирает ее у Росса и тянет к крыльцу. – Увидимся завтра! Спокойной ночи!
Дороти провожает подругу взглядом и уставляется на младшего брата.
– Месяц, – говорит он, – что в хосписе, что здесь. Увеличили дозу морфина, только и всего. – Он тянется рукой к своим темным волосам, и я вижу, как дрожат его пальцы. – Как такое возможно? Дори, неужели мы потеряем и ее?
Она только поджимает губы.
– Поехали домой.
В моей голове не вяжется улыбка на лице Софи и срок, который отмерил ей врач. Я не могу спать, я хочу помочь, но не знаю, как. В спальне мне душно, в гостиной нечем дышать.
Я ничего не могу сделать для Софи. Кроме одного. Могу исполнить ее такую простую, но значимую мечту. Завтра утром я отвезу ее в Лондон. И сделаю так, что этот день станет одним из лучших в ее жизни. Как только принимаю это решение, дышать становится легче, и я спокойно сплю до самого рассвета.
Серый и тусклый, он идеален для долгого пути. Морально я готовлюсь к сопротивлению со стороны матери Софи, но Кара лишь просит не упускать свою дочь из виду.
– Она ни на секунду не останется одна! – обещаю я, принимая из ее рук пакет с лекарствами, которые могут понадобиться нам в течение дня.
Пластырь с морфином наклеен, Софи укутана в свой любимый разноцветный кардиган, и я повязываю поверх ее рыжих волос изумрудную косынку, что так здорово подсвечивает ее зеленые глаза.
Мы никому не сказали, что уезжаем, кроме Рокки, который моется на капоте моего Мини Купера, когда мы выходим на колкий сентябрьский воздух.
– Будем считать это большим побегом! – улыбается Софи, когда я устраиваю ее на переднем сиденье: подушки под попу и под затылок, на коленки – теплый плед.
– Если вдруг почувствуешь себя плохо, сразу же мне скажи, поняла?! – строго говорю я, но Софи лишь отмахивается и закатывает глаза.
– Я всегда себя чувствую плохо, что же мы, каждую милю будем тормозить? Бекки, прошу, сделай так, чтобы сегодня я не чувствовала себя больной. Не напоминай!
И я честно исполняю ее просьбу.
До Лондона мы добираемся чуть раньше полудня. Все четыре часа, что длилась дорога, Софи дремала, откинувшись на сиденье. Свободная трасса, скорость и любимая музыка по радио – идеальное сочетание. У меня на душе спокойно и тепло. Я не боюсь возвращения в город. Черт, да я готова прокатиться по Белгравии и увидеть Дерека в обнимку с Мэри! Мое сердце не дрогнет. Оно сожмется от радости, только когда я окажусь в руках Вэйлона.
А я намерена оказаться, поэтому мы звоним и ему, и Рэндалу. Почему-то мне кажется, Софи захочет его увидеть. Правда, сначала думаю, что буду послана в привычное место со своей просьбой, но Рэн, едва узнает, что мы в городе с Софи, отказывается брать очередную смену и обещает освободиться через час.
Пока есть время, мы отправляемся в Фицровию на ланч в кофейню «Аттэндант». Рядом наша с Лотти квартира, так что в случае чего, Софи сможет там отдохнуть.
Мы занимаем столик на улице, я беру самый большой стакан латте (к сожалению, Джинбери никогда не прославится лучшим кофе) и трайфл21. Софи – кремовый чай и булочку без начинки. Она макает ее в чай и завороженно наблюдает за уличным художником, похожим на бездомного, который расположился на другом конце улицы.
В воздухе чувствуется дыхание теплой городской осени, мощеная мостовая блестит от предрассветного дождя. Богема Фицровии отдыхает после очередной бурной ночи, на улочках тихо, дома еще спят.
Я довольно щурюсь выглянувшему солнышку, подставляя лицо его осенним лучам. На губах у меня – кофейная пенка. Спустя мгновение она оказывается и на губах Вэйлона.
Он нашел нас и склонился к моему лицу со спины. Я чувствую его даже сквозь ослепленные солнцем глаза. Аромат бергамота и имбиря, идущий от теплой кожи, обволакивает мое тело мурашками. Я отвечаю на поцелуй и растекаюсь лужицей у стула, на котором сижу. Прядки волос цвета жженого дерева спадают мне на лицо, теплые настойчивые губы ласкают и дразнят мои. Я вытягиваюсь в струнку, чтобы быть к Вэйлону еще ближе, пальцы цепляются за ворот его белой толстовки и тянут на себя. Вэй тихо смеется мне в губы и отстраняется.
Ему всегда было непросто проявлять чувства у кого-то на глазах. А сейчас его скорлупа сдержанности и самообладания будто дала трещину. И мне не терпится увидеть, что же там, внутри. Впрочем, я и так знаю: самое горячее сердце на свете.
Допив чай и кофе, мы двигаемся дальше: к больнице Святого Томаса, чтобы забрать оттуда Рэндала. И нам буквально приходится отдирать его от больничного крыльца, потому что он, сменивший хирургический костюм на обычные пуловер и джинсы, все не может закончить свой инструктаж миниатюрной молоденькой медсестры.
– В первой палате – пожилая женщина с жалобой на боли в правом подреберье. Скажи ей, что это не «брюшная жаба» и отправь ее на ЭКГ. В девятой палате – мальчуган с раскроенным лбом. Врезался в батарею, когда играл с собакой. Я наложил швы вчера, сегодня их еще не обрабатывали. А в приемном покое – тринадцатилетка. Жалуется на тошноту, говорит, что может быть беременна, потому что утром целовалась с парнем на школьном дворе. Дай ей леденец и брошюру «когда малышка взрослеет». Но кровь на анализ возьми… на всякий случай.
– Рэйни, – расплывается в улыбке медсестра.
– Что? От этих девочек всякое можно ожидать, – хмурит свои лохматые брови Рэн.
– Все будет в порядке, Рэйни, до завтра. Иди, или доктор Хант собственноручно тебя препарирует за очередные три смены подряд!
Криво улыбнувшись, Рэн пятерней загребает со лба свои курчавые волосы и разворачивается к нам.
– Почему тебя называют Рэйни? – спрашивает Софи, расплываясь в улыбке, когда Рэндал берется за ручки ее коляски.
– Хороший вопрос. – Ухмыляется он.
Первая наша остановка – колесо обозрения «Лондонский глаз».
Нам везет, очереди почти нет, и кроме нас в кабинку никто не заходит. Рэн подвозит Софи прямо к стеклу, мы с Вэем устраиваемся на скамеечке. И медленно-медленно прозрачная капсула начинает свой «полет над Лондоном».
Софи не сдерживает восторг, взвизгивая всякий раз, когда нашему взору открывается новая достопримечательность. Мы поднимаемся все выше и выше, под нами уже простираются и центр города, и Биг-Бен, и Тауэр, и Вэстминстерский дворец, вокзал и… мост Ватерлоо.
О, да. Он виден, как на ладони, со своими пиками и спешащими крошечными машинками. Беспокойная Темза тянется под ним графитово-черным рукавом. Невыносимое зрелище. С глухим вздохом я отвожу глаза и почти сразу встречаюсь взглядом с Вэйлоном. Он неотрывно смотрит на меня, словно я главная достопримечательность этого города. В карих глазах преломляется солнечный свет, отчего они напоминают гречишный мед, стекающий с ложки. Сердце в моей груди отстегивается от аорты и переворачивается вверх ногами, когда я смотрю на его приоткрытые губы, шепчущие мне: «не бойся».
Вэй берет меня за руки и тянет к противоположной стороне стеклянной капсулы, откуда не видно место гибели Элси, разворачивает лицом к Биг-Бену и прижимается грудью к моей спине. Я откидываюсь головой ему на плечо, и мягкие губы тут же находят мой висок.
– Не могу от тебя оторваться, – признается он.
– И не надо, – шепчу я, – пожалуйста, не надо.
Однажды такое с нами уже было. Лет пять назад, в День Влюбленных, когда «Лондонский глаз» не прекращает свою работу даже ночью. Мы здорово поругались с Дереком, я сильно плакала, что осталась без любимого в такой праздник, и Вэйлон отвез меня на своем белом скутере сюда, к подножию колеса обозрения. Было заполночь, когда мы зашли в одну из капсул, вокруг нас – полным-полно целующихся парочек. От слез ночная лондонская подсветка плыла у меня перед глазами, а руки Вэйлона неизменно прижимали меня к своему сердцу. Я запачкала потекшей тушью его светло-бежевую дубленку. А он и внимания на это не обратил, только предложил носовой платок и продолжил гладить меня по голове. Тогда же я и спросила, почему он всегда ходит в светлом и гоняет на белом скутере. На что он мне, не задумываясь, ответил: на белом отчетливо видна грязь.
И в День Влюбленных пять лет назад я даже не поняла, что одна душа из семи уже была сломана. Ведь думала я только о себе самой.
А сегодня солнце играет в наших волосах. Под ногами раскинулся желтеющий Лондон. Рядом добрые друзья, которые тактично глядят в другую сторону. Я улыбаюсь нашему с Вэем отражению в стекле. Это лучший сентябрь в моей жизни.
– Тебе хорошо, – шепчет Вэйлон, и это не вопрос. От его дыхания рядом с ухом в моем животе разрывается пылающий шар, от которого по телу проносится дрожь. Я льну к теплой шершавой щеке, и чувствую на коже его улыбку.
– Это все ты, Вэй.
Когда мы оказываемся на высоте четырехсот сорока футов над уровнем Лондона, когда небо кажется ближе, чем земля, а восторженный смех Софи колокольчиками рассыпается по полу кабинки, Вэйлон мягко, но уверенно разворачивает меня к себе лицом и накрывает губами мои.
Я тянусь к его лицу, а он так крепко прижимает меня к себе, что между нашими телами не остается ни дюйма, не считая слоев одежды.
– Вэй, пожалуйста, поехали с нами в Джинбери, – в какой-то момент шепчу я ему в губы. У меня сбилось дыхание, и я прижимаюсь лбом к высокому лбу Вэйлона, чтобы перевести дух. – Я хочу завершить тот ночной разговор о полотенце. Я безумно-безумно хочу. – От этого признания у меня лицо заливается краской, и я не отваживаюсь посмотреть на него.
– Бекки, открой глаза…
Помедлив, слушаюсь, а он вместо ответа смеряет меня таким жадным и голодным взглядом, что я ощущаю, как он проникает мне под самые ребра. В жизни не думала, что Вэй умеет так смотреть.
Вежливое сморкание Рэндала сообщает нам о скором спуске. У меня пылают щеки, у Вэйлона блестят глаза, которые теперь кажутся мне черными, как деготь.
– Кажется, у кого-то намечаются планы на ночь, – горланит Рэн. Леший даже не скрывает, как рад за своего друга. Я густо краснею, а Софи мило хихикает, закрывая ладошкой рот.
Следующая наша остановка – обед в «Жардин» у Алфредо. Район Сохо производит на Софи неизгладимое впечатление. Яркие вывески, разноцветные фасады и двери, гирлянды, растянутые через улицу, хитроумные витрины пабов, ресторанов и магазинов, довольные туристы, выбирающие, где выпить дневную пинту пива – все это фонтаном эмоций выплескивается на милую Софи, заставляя ее широко улыбаться и неустанно вертеть головой.
– Oh Dios mio22! – вскрикивает Алфредо, бросаясь к нам от барной стойки, едва мы переступаем порог «Жардин». Последний раз я была здесь, когда Дерек сообщил о беременности Мэри. След от разбитого в тот день бокала отозвался бы в ладони болью, если бы моя рука не была вложена в руку Вэя.
– Бекки, детка! – не унимается Алфредо. – Поздравляю! Вы идеальная пара! Perfectamente23! А кто эта очаровательная леди? – переключается он на Софи, с интересом изучающую внутреннюю обстановку ресторана. – Ты похожа на юную Джессику Честейн! Хоть она и американка, но красива, как настоящая испанка!
– Ух ты… – очаровательно улыбается Софи в ответ на комплимент. – Спасибо! Мне она очень нравится. Приятно думать, что я всегда буду похожа на юную Джессику. Ведь я никогда не состарюсь.
И снова. Она так просто и беспечно это говорит, а после начинает заинтересовано разглядывать фотографии меню на стенах «Жардин».
– Красота! Бекки, я точно знаю, это твоих рук дело! Можно мне вот это? – тоненькая ручка в непомерно большом разноцветном рукаве указывает на бумажный рожок с рыбой и картофельными чипсами. – Я это не переварю, но посмотреть очень хочется!
Алфредо беспомощно переводит взгляд с меня на Рэндала, пытаясь получить ответ на вопрос без ответа. А спустя четверть часа ставит перед Софи заказанное блюдо и тарелку куриного бульона.
– За счет заведения, mis amigos24! – тихонько говорит он и уходит. А с грустью смотрю ему в спину. Алфредо всегда близко к сердцу принимал чужие беды, но я так надеялась, что он со своей бурлящей южной кровью оставит приятный след в памяти Софи.
Она доедает бульон, Вэй – гаспачо, а мы с Рэндалом приканчиваем сковороду паэльи, взятой на двоих. Несмотря на личную неприязнь друг к другу, мы едины в любви к паэлье Алфредо. Когда Рэн уводит у меня из-под носа последнюю креветку, и я пихаю его локтем в бок, мурлыкающая в колонках тихая музыка резко становится громче. Мгновение, два, и концерт фортепиано сменяется жизнерадостным голосом Альваро Солера, поющего мою любимую песню «Летать».
Откуда ни возьмись, выскакивает Алфредо и, сияя обворожительной жаркой улыбкой, начинает петь на родном испанском:
–
Он легко подхватывает Софи, ставит ее хрупкие ножки на свои, и вместе они кружатся под одобрительные хлопки обедающих гостей. Вэйлон тянет меня за собой, и вот я уже верчусь волчком в его уверенных руках, подпевая невпопад:
–
Мне кажется, Софи давно так не веселилась. Когда мы покидаем «Жардин», Алфредо целует ее ручку, а она заливисто хохочет.
Времени у нас остается не так много, но на шопинг в Хэрродс его вполне хватит. Я накопила достаточно денег, чтобы порадовать Софи каким-нибудь дизайнерским свитером или шарфом, но она наотрез отказывается принимать такой подарок и разрешает мне потратить на нее не больше сорока фунтов.
Увидев книжный магазин, Софи просит отвезти ее туда. И пока она с зачарованным видом блуждает между рядами коллекционных изданий под охраной Вэя и Рэндала, я, несмотря на обещание, данное ее матери, ускользаю.
Мне очень хочется подарить Софи что-нибудь на память. И в сувенирной лавке я нахожу изящный собачий ошейник с кулоном в форме «Лондонского глаза» для ее будущего щенка за сорок пять фунтов. Софи же выезжает из книжной лавки с иллюстрированным изданием «Ани с фермы Зеленые крыши».
– Мне показалось, это символично, привезти из любимого города любимую книгу. – Улыбается Софи, когда я рассматриваю красочные картинки, делая все возможное, чтобы они не плыли у меня перед глазами. В универмаге Хэрродс – семь этажей и порядка трехсот отделов. Софи могла зайти в любой. Я бы купила все, что она попросила. Выписала бы чек, лишь бы доставить ей радость. Но она зашла лишь в один отдел и купила детскую книжку.
– Ты уже пять раз ее пролистала, Бекси. Хватит, – шепчет мне на ухо Рэндал. Я шмыгаю носом и возвращаю книжку Софи.
Нам пора возвращаться в Джинбери. Впереди еще четыре с лишним часа дороги, но они быстро пролетят, ведь прямо перед нами понесется Лексус Вэйлона. Поэтому просьба Софи застает нас врасплох.
– Перед тем, как мы уедем, можно мне побывать на кладбище?
Мы с Рэндалом нервно переглядываемся, а Вэй совершенно спокойно соглашается:
– Конечно, как ты хочешь. Заедем на католическое кладбище Святой Марии.
Место, где похоронена Элси.
В пять часов вечера еще светло, и янтарные лучи холодного солнца путаются в желтеющей листве деревьев, обрамляющих аллеи кладбища. Колеса коляски Софи тихонько шуршат по сырой земле. Немой процессией мы движемся по хорошо известному троим из нас маршруту. У Рэндала в руках – охапка белых гвоздик. Болотные глаза остекленели. В моих стоят слезы. Это пытка для всех нас. И я не понимаю, почему Вэйлон предложил именно это кладбище. Но ради Софи мы готовы пойти на такое.
Рэндал заботливо укрывает гвоздиками оголенное надгробие Элси.
– Теперь тебе снова тепло, детка, – шепчет он, но я слышу это и сдаюсь. Крупные слезы текут по моим щекам одна за другой. Мы не объясняем Софи, чья это могила, она и сама все понимает. Осторожно поднимается со своего кресла, Рэндал хочет помочь ей, но она немым жестом отклоняет его помощь. Медленно обойдя надгробие, она опускается перед ним на колени и подушечками пальцев проводит по ледяным буквам «Элизабет Хилл». Потом сует руку в карман и, вытащив оттуда высохший цветок имбиря, кладет его рядом с выгравированным бутоном гвоздики.
– Покойся с миром, наш ангел! – шепчет она выбитую на камне надпись. Потом так же медленно поднимается и возвращается в кресло. Рэндал молча предлагает мне мятый носовой платок. Здесь мы оба беззащитны и едины. Я утыкаюсь в его широкое плечо, а он меня не отталкивает. И он никогда не отталкивал меня, когда мне было плохо.
– Рэн.
– Что, Бекси?
– Я поняла, почему все зовут тебя Рэйни.
– М?
– Ты, как дождь или слезы. Всегда приносишь облегчение.
Кладбище мы покидаем в глубоком молчании, но едва оно остается позади, Софи стряхивает с себя вуаль печали и снова принимается оживленно болтать. Невольно, слово за слово, мы тоже вступаем в разговор. Рэндал снова толкает вперед инвалидное кресло, а Вэйлон обнимает меня за талию.
– Вы не подумайте ничего такого! Я про поездку на кладбище. – Говорит Софи, когда мы останавливаемся на парковке, и Рэн убирает кресло в багажник моей машины. – Просто хотела посмотреть, какие надгробия сейчас популярны. Пора определяться, в конце концов, – хихикает она, забираясь в салон Мини Купера. Но отреагировать на эту шутку не может ни один из нас.
– Спасибо, что провел с нами этот день, Рэндал! – улыбается Софи, когда Рэн наклоняется, чтобы обнять ее на прощание своими огромными лапами лешего. – Ты удивительный! Было приятно тебя узнать.
– Еще увидимся! – бормочет смущенный Рэн, выпрямляясь и зачесывая пальцами упавшие на лоб волосы. На это Софи не отвечает.
Мы отправляемся в обратный путь. Впереди косыми огнями горят фары машины Вэя. Он любит быструю езду, но сейчас старательно следит за спидометром, чтобы у меня не возникло соблазна испытать на скорость двигатель своей машины.
Что будет дальше? Что будет через четыре с половиной часа, когда мы вернемся в Джинбери? Когда опустится ночь…
– Белый мрамор, наверно, здорово пачкается, а? – от этих волнующих мыслей меня отвлекает вопрос Софи. – Забавно будет, если пятно появится на моей фамилии. И будет на надгробии не София Девис, а София Деви… и какой-нибудь умник допишет букву «л» на конце. София Девил. Интересно, за такие шутки положен штраф? – хихикает Софи, а у меня волосы на затылке дыбом встают. И я не выдерживаю.
– Софи, почему ты… зачем ты шутишь о смерти? Зачем хоронишь себя раньше времени?
Чувствую на себе ее посерьезневший взгляд и на мгновение отвлекаюсь от дороги, чтобы услышать:
– Мне кажется, если я не буду бояться смерти,
Той ночью у них ничего не было.
В коттедже Бекки до самого рассвета горел свет, а, как сказала Дороти, при свете такими вещами не занимаются. Откуда она об этом знала, неизвестно, а спорить было себе дороже.
Побег девушек в Лондон наделал много шума, породил массу обсуждений и сомнений, но стоило небесно-голубому Мини Куперу остановиться у дома Девисов, поднявшийся гул разом утих. Джинберийцы могли перестать притворяться, что обожают торчать на улице в десять вечера под начавшимся ливнем, расслабиться, наконец, и разойтись по домам, чтобы набраться сил перед предстоящим сбором яблок.
Это была одна из любимейших традиций Джинбери, когда со всех чердаков, из всех сараев и амбаров изымались плетеные корзины всевозможных форм и размеров, когда Гарри Томас выкатывал с заднего двора бочки выдержанного с прошлого года яблочного сидра, а его жена Берта готовила все для изготовления нового. Это был день, когда рыбаки не выходили в море, не работали лавочники, а Мэгги Уилкинз не копалась в имбирных парниках.
В этот день яблоки были повсюду: в корзинах, в карманах, в руках и за щекой. На центральной площади, украшенной разноцветными флажками, их тут же покрывали карамелью, запекали с медом и корицей, выжимали сок и делали из долек чипсы. Ими кормили лошадей в конюшне и угощали собак. Проводили взвешивание, определяя, кто собрал больше всех, и удостаивали чести первым выбить пробку и испить сидра Гарри Томаса.
А после, яблоки отправлялись в кастрюли с сахаром и имбирем, откуда выходили джемом, мармеладом или вареньем, переливались в баночки, расписанные Мэгги Уилкинз, и отправлялись в погреба до долгих и уютных зимних вечеров у камина. До пожеланий вкусного чаепития…
Настойчивый стук в дверь доносится, как из другого мира. Мне так тепло и уютно с головой под одеялом, что просыпаться совсем не хочется. Но стучащий не унимается, и позади меня начинает возиться разбуженный Вэйлон. Он притягивает меня к себе вплотную, и я улыбаюсь сквозь ускользающий сон.
Накануне, доставив домой Софи, я подъехала к своему коттеджу второй. Вэйлон уже сидел на крыльце, задумчиво жуя яблоко с моего дерева. Я держалась из последних сил и расплакалась, едва оказавшись в его руках.
Когда я поворачиваюсь к Вэйлону лицом, темно-карие глаза уже наблюдают за мной из-под полуприкрытых век. Я сладко потягиваюсь, а он сгребает меня в охапку и оказывается сверху. Лоскутное покрывало надежно скрывает нас обоих, и в уютном полумраке я чувствую себя достаточно храброй и провожу языком по губам Вэя. Его рука скользит по моему бедру вверх, и…
– Господи! Я думала, что-то случилось! – взвизгивает Сьюзен.
Я вздрагиваю, а Вэйлон высовывается из-под покрывала.
– Благодаря тебе ничего не случилось, Сью, спасибо, – с невозмутимым видом говорит он.
– Простите! Бекки, прости! Но если вы сию же секунду не встанете, наша команда точно проиграет в сегодняшнем сборе яблок!
Под нежный грудной смех Вэйлона я отворачиваюсь к стене, пряча от Сьюзен свое густо покрасневшее лицо.
– Могу я поинтересоваться, откуда у тебя ключ? – спрашивает он, когда все мы спускаемся на первый этаж.
– Боишься, что я могу нагрянуть в самый неподходящий момент? – хихикает Сьюзен, натягивая ярко-алые резиновые сапоги.
– Ты уже это сделала, – невозмутимо отвечает Вэйлон, протискивая голову в белый свитер крупной вязки. Наэлектризованные волосы спадают на глаза, и я не могу удержаться, чтобы не убрать их с его лица.
– Ну о-о-ой! – весело тянет Сьюзен и закатывает глаза. Я, смеясь, сбиваю бордовый берет, который она любовно устроила поверх колоска, и первой выскакиваю в свежее сентябрьское утро в своих желтых резиновых сапогах и плаще.
Мне нет никакого дела, откуда у Сьюзен оказался ключ от моей входной двери. Сегодня ночью я просто запру ее на внутренний замок. Ее, подвал, чердак, окна и любые другие щели, через которые способна проникнуть живая душа и вынудить Вэйлона убрать от меня свои руки.
Остаток команды дожидается нас у фонтана. Дороти с мрачным видом теребит ручку огромной корзины, Росс считает ворон, а Софи дразнит Рокки длинным прутом.
– Еще позже нельзя было явиться? – ворчит Дороти, спрыгивая с бортика фонтана и застегивая до подбородка свой синий дождевик.
– Можно! – отвечает ей Вэйлон, вскидывая подбородок. – Бекки? – он тянет меня за руку, и я падаю в его объятия. Дороти блестяще изображает рвотный позыв.
Этот день навсегда останется в моей памяти. Я запомню его по воздушному чувству влюбленности и беззаботной беготне по чужим дворам в поисках яблони побольше. Запомню по теплому солнышку и траве, усеянной первыми золотыми, багряными и оранжевыми листьями. Запомню по соленому ветру и редким каплям дождя. Запомню по аромату первого яблока в карамели и вкусу яблочного сидра на губах.
Последний раз я чувствовала себя такой счастливой, когда была жива Элси. Мне кажется, впервые за последние три года, я вдохнула полной грудью и согнулась пополам от хохота, когда Дороти рухнула с яблони в стог сена. Я снова люблю и вижу, как любят другие. Таю от случайных и нет прикосновений Вэйлона, радуюсь улыбке Сьюзен, когда Росс подхватывает ее на руки и кружит вокруг себя так, что расплетается ее колосок.
Отворачиваюсь от их бесстыжих поцелуев с языком, чтобы столкнуться с холодными от дождя и горячими от любви губами Вэя. Фотографирую хохочущую Софи с огромной корзиной полной яблок в очереди на взвешивание; важную Берту Томас в фартуке с яблоками, раздающую малышне стаканы яблочного сока; Мэгги Уилкинз, чмокающую в кожаный нос своего пса Вивальди; Дороти, показывающую мне язык с соломой в волосах; Лукаса, обнимающего за плечи племянника, который своим взглядом прожигает дыру в моем объективе.
У меня пылают щеки, влажные волосы превратились в мелкие кудряшки и липнут к щекам, ноющим от безостановочного смеха. Я карабкаюсь по изогнутым веткам яблонь и тянусь к самым дальним плодам, а потом Вэй снимает меня с деревьев и его руки неизменно задерживаются у меня на талии, а губы – на моих губах. И с каждым часом я разгораюсь все сильнее и сильнее, а наши поцелуи почти догоняют по несдержанности Росса и Сью.
Все это – Джинбери. Он вернул меня к жизни. Нет, не так. Он отобрал у Дерека мое сердце и вверил тому, кто любил и будет любить меня со всеми ранами и изъянами. Я знаю.
Вэй обнимает меня сзади и целует в раскрасневшуюся щеку, когда мы собираемся перед импровизированной трибуной для оглашения результатов состязания. Накрапывает мелкий дождик, а соленый воздух наполнен запахом осени: влажных увядающих листьев, сырой земли и яблок.
Гарри Томас выкатывает на трибуну здоровый дубовый бочонок сидра. Несколько мальчишек отбивают барабанную дробь палками по ведрам. Берта Томас вскидывает подбородок и своим звонким голосом зачитывает результаты взвешивания.
Мы берем главный приз. Наши яблоки на полфунта тяжелее, чем у команды Мэгги. Мы с Софи заходимся оглушительным визгом, Сьюзен бросается обнимать отпирающуюся Дороти, а Росс с довольным смехом хлопает Вэйлона по плечу.
– Все потому, что Донателла собирала исключительно гнилые! В них весу меньше! – беззлобно ворчит Мэгги, на что старуха Клайв демонстрирует ей костлявый средний палец.
Мы впятером поднимаемся на трибуну, и Гарри Томас торжественно вручает Софи металлическую струбцину26 и латунный кран. Она позирует мне для фото и передает их Россу и Вэйлону. Росс ловко фиксирует струбцину на пробке и начинает тянуть, а Гарри подставляет граненый стакан.
– Чтобы ни капли не пропало! – раскатисто хохочут рыбаки.
– Готов, братишка? – Росс подмигивает Вэю, и тот подносит ближе кран. В два счета они вытаскивают пробку и загоняют кран в образовавшееся отверстие, не пролив ни капли. Под всеобщие аплодисменты Софи открывает кран и наполняет пенящейся жидкостью первый стакан.
– Пусть первой попробует наша гостья! – звонко объявляет Софи и протягивает сидр мне. Я же смущаюсь до предела и пячусь с трибуны за спину Вэйлона, но тот ловко выуживает меня обратно и подталкивает к Софи. Под новую волну оваций и неодобрительное фырканье Дороти, я делаю глоток ледяного сидра, градус которого может запросто конкурировать с джином. Джинберийцы скандируют мне «до дна!», и я, вежливая девочка, им не отказываю. Ощущение, будто мне обожгло все внутренние органы, я отнимаю стакан от губ и жалобно сиплю:
– Закусить…
И это служит отмашкой для настоящей гулянки. Взрослые, один за другим, принимают из рук Гарри до краев наполненные стаканы сидра, чокаются, пьют, закусывают и повторяют. Откуда-то появляются ирландские скрипки, смычки, точно бокалы, взмывают в воздух, пробегают по струнам и начинают играть «Двойное возвращение» в аранжировке Алана Сильвестри. Один в один, праздник из финальной части «Назад в будущее».
Начинаются танцы. Временные границы стираются, и мне кажется, будто мы находимся на Диком Западе или на ярмарке в ирландской деревушке. Мы с Дороти помогаем Софи подняться и, поддерживая с обеих сторон, пускаемся в пляс. Росс подхватывает хохочущую Сьюзен и кружит ее в танце, отдаленно напоминающем польку.
Все плывет перед глазами: музыканты, разгоряченные джинберийцы, бокалы сидра, пестрые юбки, ленты, флажки и разноцветные резиновые сапоги с плащами. Выстраивается какой-то синхронный танец, люди кружатся по парам, держась под локти, хлопают, прикрикивают и начинают кружиться в другую сторону. Происходящее напоминает финальные кадры из фильма-сказки со счастливым концом.
Яркие картинки вспышками сменяют друг друга, Софи радостно хохочет, обнимая за плечи нас с Дороти, мы кружимся, поддавшись всеобщей эйфории, и захлебываемся в волнах бешеных эндорфинов. Мимо нас галопом проносятся Сьюзен и Росс, я провожаю их взглядом и почти тут же натыкаюсь на Вэйлона. Дороти перекладывает ручку Софи с моего плеча на свое, и они в обнимку скачут следом за ребятами.
– Ты не любитель таких бешеных плясок! – смеюсь я, пытаясь отдышаться.
– Смотри!
Я взвизгиваю, когда Вэй подхватывает меня за талию и, практически оторвав от земли, увлекает обратно в танец. Все скачет у меня перед глазами, я смеюсь до слез и единственное, что вижу отчетливо, это ответная улыбка Вэйлона.
Когда мелодия заканчивается, он ставит меня на землю, но не выпускает из рук.
– Ты даже не запыхался! – удивленно восклицаю я. – Сколько же в тебе силы, Вэйлон?
– Хочешь проверить? – тихо спрашивает он, подаваясь ближе. Не улыбаясь.
– Нет… – шепчу я. Вэй уже готов понимающе кивнуть, но я не договорила. Встаю на цыпочки и, обняв его за шею, притягиваю к себе поближе. Провожу пальцами по мягким волосам на затылке и легко сжимаю. Вэйлон настороженно улыбается. – Хочу увидеть «немого Люцифера» в действии… – выдыхаю рядом с его ухом.
– Боюсь, это невозможно. – Так же тихо отвечает Вэйлон. Дождавшись, когда я подниму на него глаза, он продолжает, – с тобой невозможно оставаться немым.
В этот момент предательский румянец добирается до моей шеи. Горячий воздух дрожит между нашими ртами, и я упираюсь лбом в лоб Вэйлона:
– Пожалуйста, уйдем отсюда!
– Нас уже здесь нет. – Эхом отзывается он.
– Коль буйны радости, конец их буен27! – смеется Софи вдогонку, видимо, заметив наш побег.
А дальше я не помню ничего вплоть до момента, когда моя спина врезается во входную дверь. Вэй набрасывается на мои губы, и я забываю, как нужно дышать. На пару мгновений нам приходится прерваться, чтобы избавиться от мокрых дождевиков. Вэйлон вытряхивает меня из сапог, подхватывает на руки и уносит на второй этаж, предварительно заперев дверь изнутри. Я нетерпеливо ерзаю в кольце его крепких мускулов, пока он преодолевает одну ступеньку за другой и заносит меня в спальню.
– Сколько же на тебе одежды… – ворчит он, обнаружив под моей толстовкой фланелевую рубашку.
– Тебе лучше поторопиться, потому что я вся горю, – урчу я в ответ, толкая наверх его белый свитер. Мне везет больше, и я первой добираюсь до его тела. Под свитером у Вэя – лишь тонкая футболка, которую он снимает с себя сам, вынуждая меня отступить от него на шаг. Это, пожалуй, самое впечатляющее зрелище в моей жизни.
Последний раз я видела Вэйлона в плавках прошлым летом. И за минувший год его тело стало еще более совершенным, хотя уже тогда казалось, что потолок пробит. Выразительные контуры упругих бицепсов так и тянут к себе прикоснуться. Четкие линии выпирающих грудных мышц и безупречно прорисованный пресс отзываются ноющим чувством внизу живота. Трудно удержаться и не представить, каково это, когда такое твердое и сильное тело придавливает тебя к матрасу.
Я делаю шаг обратно к Вэйлону и дрожащими от волнения пальцами скольжу по двум выразительным диагоналям, убегающим под джинсы.
– Господи боже… – бормочу я, заливаясь краской.
Вэй тихо смеется и, обхватив за подбородок, мягко обращает к себе мое лицо.
– Мне нравится, когда ты краснеешь, Бекки. Это так… честно.
– Честно то, что твое тело совершенно, Вэй. – Отвечаю я, закатывая от удовольствия глаза, когда он целует меня за ушком и спускается дальше по шее к ключицам. – Мне нельзя при тебе раздеваться. Отдавай мою толстовку.
– Угу… – мычит Вэйлон, расстегивая мою рубашку. Я придвигаюсь к нему еще немного ближе, чтобы ощущать костяшки его пальцев, спускающиеся по пуговкам к моему животу. Вэй снова улыбается и сам касается меня. Одолев пуговки, он мягко сжимает мою талию и поднимается к ребрам. Я тянусь к его округлым плечам, так что тело вытягивается в струнку и его прикосновения ощущаются острее.
– Могу я все же снять с тебя рубашку? – шепчет Вэй мне в губы. – И желательно всю остальную твою одежду…
– Вэйлон… – мягко протестую я. – Вэй… я… – язык не поворачивается сказать, что я утратила веру в красоту своего тела, особенно на таком контрасте.
– Бекки? – он отстраняется и пытается заглянуть мне в глаза, но я упорно прячу их, так что он просто опускается передо мной на колени и устраивает подбородок на ремень моих джинсов, обняв за бедра.
– Бекки? – снова зовет меня он. Когда я все же поднимаю на него взгляд, в его карих глазах отражается такая неподкупная искренность и обожание, что у меня сжимается сердце, я запускаю пальцы в его волосы и робко киваю. – Хочешь знать, почему я стал ходить в зал больше пары раз в неделю, как раньше?
– Чтобы на тебя клевало больше длинноногих блондинок? – неуверенно улыбаюсь я.
Вэйлон обреченно закатывает глаза и печально усмехается.
– Когда ты прыгнула в Темзу за Элси, когда я пытался отыскать тебя в этой черной бездне, я чувствовал себя бесконечно слабым. Я не смог уберечь тебя от перелома. Плыви я быстрее, схвати тебя крепче, и этого можно было бы избежать. Но я тебя не спас. Поэтому я хожу в зал, поэтому я выгляжу сейчас так, как выгляжу. Чтобы суметь защитить тебя достойно.
Слеза из моего глаза капает ему на нос. Я хочу накричать на него за такие бредовые мысли! Ведь он, он не виноват ни в чем! Передо мной на коленях стоит самый достойный и прекрасный мужчина на свете.
Я медленно толкаю рубашку со своих плеч. Когда расстегиваю крючки бюстгальтера, Вэй медленно выдыхает через рот. Не сводя с меня глаз, он ослабляет ремень и спускает с моих бедер джинсы. Он помогает мне выбраться из них, а после ставит мою сломанную три года назад ногу себе на колено. Затаив дыхание, я наблюдаю за тем, как он обводит подушечками пальцев мой уродливый длинный шрам и… касается его губами. Целует каждый дюйм и поднимается выше.
На каждое касание его губ мое тело отвечает восторженными пульсациями. Поцелуй достигает внутренней поверхности бедра, и Вэй взглядом спрашивает разрешения. Я судорожно киваю, и он снимает с меня трусики, медленно ведя их ладонями вниз.
Бесконтрольный стон срывается с моих губ, когда его язык проникает в меня. Запрокинув голову, я сжимаю его волосы и сдаюсь в плен невыразимых ощущений. Вэйлон немногословен, но языком владеет восхитительно. Он подводит меня к грани слишком быстро.
– О, Вэй… – с моих губ слетает хриплый стон, все тело напрягается и тут же рассыпается на тысячи клеток прямо в его руках. У меня подкашиваются ноги, но Вэйлон контролирует все. Не дает мне упасть, поднимает на руки и относит в кровать.
Каждый нерв моего тела начинает пульсировать от возбуждения с новой силой, когда я вижу его последнюю, но не менее безупречную мышцу. Крепкую, твердую, точно камень. Вэй забирается на постель и нависает надо мной, стоя на коленях. Я нетерпеливо ерзаю и сползаю вниз по подушкам к нему поближе.
– Ты совершенство, Бекки. Вся ты. Всегда была, всегда будешь.
– Иди же ко мне… – чуть слышно отзываюсь я.
Вэйлон легко пододвигает меня под себя и закидывает руки за голову. Удерживая их за запястия одной рукой, он пробегает пальцами по моим ребрам, точно по струнам, вверх-вниз, вниз-вверх. В изнеможении я закрываю глаза и выгибаюсь ему навстречу. Хочу быть к нему ближе. Хочу раствориться в нем вся и без остатка. Его челка падает мне на лицо, когда Вэйлон склоняется, чтобы поцеловать мой покрытый испариной висок.
– Ты моя. Это правда. – Шепчет он.
– Да-а-а… – почти кричу я, когда он проникает в меня, и наши тела становятся единым целым.
Закат мы ловили, раз за разом сгорая в любовной агонии. А рассвет встречали на полу, запутавшись в простынях и объятиях друг друга. Если бы не зверский голод, вряд ли бы мы вышли из моего коттеджа на следующее утро.
Вряд ли бы мы узнали, что Софи умерла.
Гуляния на центральной площади продолжались до глубокой темноты. Уже сбежали Вэйлон и Бекки, Росс уволок Сьюзен, закинув ту на плечо. Старуха Клайв, порядком захмелевшая, задремала на парапете у фонтана. А шесть скрипок все играли и играли, от чего даже звезды на небе пустились в пляс.
То была прекрасная ночь для жизни, счастья и любви.
Джинбери – удивительное место. Песчинка во Вселенной, точка, отсутствующая на доброй половине карт. Но он был и остается домом для многих поколений южан. Был и остается домом для тех, кто его покидает. Становится пристанищем для тех, кому больше нет места на оставшейся планете.
Джинбери надежно хранит доверенные ему секреты. И горой стоит за каждого, кто при рождении был отмечен имбирной меткой.
До самого конца.
К смерти двадцатидвухлетней девушки невозможно подготовиться. Ее невозможно принять.
Сверстники до последнего отрицают саму возможность смерти на рассвете жизни, когда едва набрана скорость, когда только-только расправлены крылья. А старики просто надеются уйти раньше, чтобы не стоять над могилой той, кто младше их в четыре раза.
Софи ушла тихо-тихо, едва над Ла-Маншем забрезжил рассвет. Было ли ей больно? Ей было больно на протяжении последних нескольких лет. Быть может, в самое последнее мгновение боль оставила ее в покое… страшный зверь, довольный своей работой, упаковал чемодан и навсегда оставил сраженное им ослабевшее тело. И тогда… Софи просто перестала дышать.
Я плохо помню последние два дня, когда шла подготовка к похоронам. Еще недавно бурлящий красками и жизнью Джинбери обернулся в черную траурную вуаль. Дороти и Сьюзен закрылись вдвоем в своей скорби по лучшей подруге. Вэйлон и Росс, выросшие вместе с Софи и девушками, с парализованными горем лицами привезли из Плимута гроб.
Я не была им нужна. И я это прекрасно понимала. Но моя душа тоже рвалась на части. Рвалась не только из-за Софи. Вэй. Это была его вторая потеря. Он ушел в себя так глубоко, что обесцветились даже глаза. Живое изваяние практически окаменело.
Я знала Софи меньше месяца, но этого короткого времени ей хватило, чтобы моя жизнь с головы снова встала на ноги, чтобы я успокоилась и излечилась от Дерека. Она, как и Элси, была падающей звездой, ослепительной, прекрасной, исполняющей мечты. Стремительно пронеслась через весь небосвод яркой вспышкой и канула в небытие.
Весь Джинбери собирается на похороны Софи. Все в черном. У каждого в петличке или у ворота платья – цветок имбиря, их символ. Мягкое, нежное солнышко ластится в желтеющей траве и провожает траурную процессию. Я чувствую себя лишней, но не могу не проводить Софи в ее последний путь.
Гроб несут Гарри Томас, Росс, Лукас и Вэйлон. Снова. Эта ноша ложится на его плечи с пугающей частотой. Мать Софи идет под руку со Сьюзен, у которой от слез распухло и покраснело лицо. Свою тугую косу с черной лентой она использует вместо платка. Дороти плетется чуть ли не в самом конце процессии с совершенно сухими глазами и каким-то отрешенным взглядом. На белом щекастом лице алеют только искусанные губы.
Мэгги Уилкинз в черном твидовом костюме и шляпке с черной вуалью поддерживает под руку старуху Клайв в не по размеру огромном платье, что сидит на ней колоколом. За ними ковыляют Вивальди с черным бантом и Рокки. Это животные. Собака и кот. Но боли в них не меньше, чем в людях. Они все понимают. Берта Томас в черной атласной косынке идет рядом со мной. У нее на руках – обещанный Софи щенок в моем ошейнике, завернутый в темное одеяло.
Я смотрю на весь этот скорбящий мирок, и понимаю, что это и есть настоящая боль. Все остальное можно исправить.
По моим щекам катятся крупные слезы и падают на цветок имбиря, приколотый к вороту свитера. Я плачу за них обеих: Софи и Элси, двух девушек-вспышек, оставивших в моей жизни след, который никогда не исчезнет.
Когда гроб Софи опускается в землю, Вэй находит меня и бесшумно становится позади. Сьюзен, Росс и Дороти притягиваются к нему, словно магниты. Не могу подобрать слов, чтобы описать выражения их лиц. Внутри каждого будто выключили свет, задернули шторы и заколотили окна. Они держатся друг за друга, словно боятся, что костлявая еще здесь, стоит, закинув косу себе на плечо и думает, кого бы еще забрать с собой в «никогда».
Один за другим джинберийцы бросают на гроб горсти земли и медленными тенями движутся к выходу со своего маленького кладбища, расположенного на опушке рощи. Листва с деревьев уже образует уютный разноцветный покров, который будет согревать навсегда ушедших.
Заплаканными глазами я скольжу по надгробиям с неизвестными именами, когда ноги вдруг сами пригвождают меня к месту. На одной из каменных плит замечаю выбитый цветок. О, я узнаю его даже спустя десятки лет. Это бутон гвоздики, в точности такой же, как на надгробии Элси. Взгляд прыгает дальше и снова фиксирует этот цветок. И снова. И снова! Моя голова дергается из стороны в сторону, от могилы к могиле, и везде, у каждого имени усопшего джинберийца красуется каменная гвоздика. Вспоминаю, как в Лондоне Софи прислонила к каменной плите Элси цветок имбиря…
– Господи… какого черта?! – вырывается у меня.
– Не самое удачное сочетание слов в одном предложении! – строго замечает проходящая мимо Мэгги.
– Вы видите?! Гвоздики! Они повсюду! Точно такие же! – я почти ору на несчастную старушку, нервно озираясь по сторонам. Вэйлон уже спешит ко мне, Сьюзен, Дороти и Росс замирают на месте.
– Дорогуша, при чем здесь гвоздики? Это же имбирь! – озадаченно говорит Мэгги.
– Имбирь вас не спасет! Он не спас ни одну из них! – добавляет старуха Клайв и, зыркнув на меня своими водянистыми глазками, устремляется дальше.
– Имбирь… – эхом отзываюсь я, переводя взгляд с цветка на своей груди к цветку на чужой могиле. – Господи…
Дороти нервно косится в сторону Росса. Сьюзен широко раскрывает заплаканные глаза.
– Бекки? – шепотом зовет меня Вэй.
– И когда, черт возьми, вы собирались рассказать мне, что Элси была родом из Джинбери?!
Никто мне не отвечает. Дороти, Сьюзен и Росс нервно переглядываются между собой, а потом все трое растерянно уставляются мне за спину. Они смотрят на Вэйлона.
– Ну конечно! – истерично вскрикиваю я. – Кто же еще!
Вэй устало потирает глаза, его рука тянется было ко мне, но почему-то зависает в воздухе. Он не знает, что сказать. За него это делает Сьюзен:
– Элси провела с нами в Джинбери большую часть детства. Но после одного происшествия родители перестали отпускать ее к нам. Мы не виделись с ней больше десяти лет, пока она не…
Дороти со всей силы пихает подругу в бок. Наградив ту многозначительным убийственным взглядом, она берет под руку Росса и продолжает путь по дорожке к выходу с кладбища. Сьюзен бросает мне короткую виноватую улыбку и следует за ними. Мы остаемся с Вэем один на один.
– Что случилось через десять лет?
– Она умерла, – тихо отзывается Вэйлон и, наконец, обнимает. Но впервые за все годы нашего знакомства его объятия не приносят мне облегчения. Я почти физически ощущаю колючий обруч вранья, который сковывает Вэя по рукам и ногам. Но я ничего ему не говорю.
И продолжаю хранить молчание еще несколько дней.
Кони бегают по кругу. Так и табун мыслей в моей голове носится по эллипсу вокруг главного: здесь живет женщина, которая знает, что случилось той ночью на мосту. У нее есть доказательства. Да, слова Лотти больше не кажутся мне бредом. И первая, к кому я иду, – это Берта Томас. Я точно знаю, что нужно спросить.
– Нет, своих детей у меня нет. – Говорит она, локтем разминая тугое тесто. Рыжие кудельки липнут к потному лбу. – Есть племянница, зовут Эми.
– Внучка? – переспрашивает Мэгги, отрываясь от грядки имбиря. – Есть. Вивьен, такая красавица! Еще и внук имеется. Вильям, он тот еще…
Я успеваю ретироваться прежде, чем старушка успевает мне его посватать.
До старухи Клайв я добираюсь с дрожащим сердцем и под начавшимся ливнем. Несмотря на то, что ее маленький одноэтажный коттедж пыталась облагородить вся деревня, выглядит он так, будто в нем обосновался Симон де Кентервиль, который, со свойственным ему упорством, наводил комфортный для себя беспорядок.
Мне сказали, раньше чета Клайв жила в большом коттедже на моей улице, но, оставшись одна и сойдя с ума, старуха перебралась в эту развалюху себе под стать.
Ледяные струи дождя стекают по моему лицу, просачиваются за шиворот и колотят тело ознобом. Старуха Клайв сидит на крыльце в ярко-красных резиновых сапогах, обмотанная желто-зеленым шарфом, и чиркает спичками. Снова, как тогда на центральной площади. Одна за другой спички вспыхивают слабым огоньком и гаснут в потоках дождя. Рокки с недоумением взирает на свою хозяйку через окно.
– Миссис Клайв, – лепечу я, чуть нагибаясь, чтобы успеть увернуться, если в меня запустят железным ведром. – Миссис Клайв, могу я спросить?
Старуха медленно поднимает голову и выпячивает искусанную нижнюю губу. Ее коричневое морщинистое лицо похоже на картофелину, седые жидкие волосики, торчащие из-под шарфа, липнут к обвисшим морщинистым щекам. Но глаза… они не водянистые, а ярко-голубые и смотрят на меня совершенно осознанно. Клайв пару раз чмокает и убирает спички в карман драной кофты.
– Ты прыгнула за моей внучкой в Темзу?
– Да… – одними губами отзываюсь я.
– Садись, – говорит она, отодвигаясь.
– Может быть, зайдем в дом? Вы насквозь промокли!
– Нет! – рявкает Клайв, и я тут же плюхаюсь на мокрое крыльцо подле нее. – Вода забрала мою Бет. Больше ей нечем меня напугать.
– Расскажите мне? Прошу вас, – нерешительно шепчу я.
И там, в заросшем неухоженном садике, на крыльце старого разбитого дома, забытая семьей бабушка Элси кладет мне на колено свою щуплую костлявую руку и забирает с собой в прошлое.
– Роуз, моя дочь, никогда не любила Джинбери. Ей хотелось жить в доме с белыми колоннами и ходить по роскошной гостиной с бриллиантами в ушах. Весь Джинбери собирал деньги на ее учебу в Лондоне. А она даже спасибо не сказала. Вышла замуж за богача через год после отъезда и даже на свадьбу не пригласила. Элизабет родилась, когда Роуз только-только распробовала вкус богатой жизни. В обществе, в котором она вращалась, младенцы не были в моде, и она сбагрила малышку нам. У Бет было счастливое детство, я точно знаю, – Клайв кивает сама себе и похлопывает меня по коленке.
– Они были не разлей вода с девочками, Россом и Вэйлоном. Она прожила в Джинбери семь лет, пока Роуз не забрала ее учиться. Но на каникулы всегда сдавала обратно: в Бат, в Альпы и Париж с ребенком летать было все еще не модно. Когда Бет исполнилось девять… – Клайв делает вдох поглубже, и я понимаю, что мы подобрались к самым важным событиям, – мы с Доном за ней не уследили. Она пошла к проливу с младшими: внуками Мэгги и племянницей Берты. Чертова ирландка Эм! – Клайв горестно ухмыляется. – Ей лет шесть тогда было. На спор сиганула с пирса прямо в воду! А плавать-то не умела. Вот и Бет тоже. Но прыгнула следом. Спасать. Чуть не утонули, вода ледяная была. Малыш Росс и взрослые выловили их, когда обе уже воды хлебнули. Бет заработала воспаление легких. И ее забрали у нас. Забрали из Джинбери на целых десять лет! Дон уже умер, а я все ждала ее назад. И она вернулась! Приезжала тайком, когда родители улетали на море. Видно, вам боялась рассказывать, чтобы не сдали ненароком.
– Вот почему она стала заниматься плаванием… – сама себе шепчу я.
Клайв поеживается и поплотнее кутается в кофту, но свой рассказ не прерывает.
– Когда Бет уезжала в последний раз, я пристегнула к ее голубому шарфу цветочек имбиря. Стащила у старой Мег, свой-то у меня не растет. Я верила, что имбирная метка Джинбери защитит ее от беды. Чуяла, Бет снова бросится кого-то спасать, как тогда, в детстве. – Клайв поднимает на меня озлобленные голубые глаза. – Но все это брехня! Через неделю Бет погибла. Имбирь ее не спас!
Клайв отводит глаза и вздыхает всем своим костлявым телом. А потом снова достает спичечный коробок из кармана.
– Бет была яркой вспышкой. – Она чиркает новой спичкой. – Которую все же погубила вода. – Дождь моментально гасит едва вспыхнувший огонек. – Но в моем сердце, – Клайв отводит полу своей кофты, как защиту от воды, и зажигает новую спичку, – она будет гореть всегда… – маленький оранжево-голубой огонек расправляется, становится больше, больше и жарче. Бежит вниз по спичке, и Клайв позволяет ему обжечь свои пальцы.
Вместе с дождем по моим щекам катятся слезы.
– Имбирь не спас ее! Не спас!!! – вопит Клайв, и на мгновение я решаю, что ее разум вновь затуманился, но она снижает голос почти до шепота. – Все, что осталось мне от моей девочки, это
– Что… – вырывается у меня, а Клайв заходится хриплым лающим смехом.
– Тупица! Ты же не думала, что это был несчастный случай?! Выходка пьяного водителя?! Бет
Когда я добегаю до своего коттеджа, на мне нет сухого места. Но я все равно не прячусь внутри, а стою под яблоней и взираю на фасад. События последних недель перетасовываются в моей голове, пытаясь сложиться в правильную картинку.
Черт возьми, как вышло, что я все пропустила?! Неужели я была настолько слепой, что не заметила, как над нашими головами сгустились такие тучи?! Элси была убита Феликсом Бейли намеренно, даже если тот был в стельку пьян.
Что узнала Элси? Почему доверилась Лотти? Ведь, если я правильно вижу картинку, именно через Лотти Клайв получила ту самую «причину смерти» своей внучки.
– Но почему Лотти? – спрашиваю я вслух и плюхаюсь на скамейку, которую безжалостно поливает ледяной сентябрьский дождь. – Почему не я?
И почему Лотти ничего мне не рассказала?
Трясу головой, пытаясь найти в этом клубке начало. Итак, о Джинбери было известно Вэйлону и Элси. Ни тот, ни другая за всю нашу жизнь не обмолвились о нем ни единым словом. Хотели сохранить его неприкосновенным? Допустим.
Я получила первое письмо от Софи на утро после свадьбы Дерека. Теперь мне известно, что упоминание моих навыков фотографа и студенческой газеты были сделаны с подачи Вэйлона. Он хотел, чтобы я приехала в Джинбери.
Меня позвали снимать подготовку к ярмарке, и я исправно над этим работала, теперь же мне кажется, это было лишь прикрытием. Даже не кажется. Я уверена в этом. Почему нельзя было сказать прямо? Бекки, ты должна проехать двести миль до графства Девон и выяснить, почему убили Элси.
– А три года зачем для этого ждать? – снова спрашиваю я лужу, в которой стоят мои ноги в резиновых сапогах.
Усыпить чью-то бдительность? Чью? Ведь убийца мертв. Кто вообще такой, этот Феликс Бейли? Откуда он взялся в жизни Элси?
Нет, нет. Вернуться к началу. Если понадобилось ждать три года, если молчание хранили Вэйлон, Лотти и Клайв, значит, дело не в Феликсе Бейли.
– Есть кто-то еще… – выдыхаю я последнее тепло из своего организма. Грома, конечно же нет, но в меня буквально ударяет молния: Феликс Бейли работал не один!
Господи, думай дальше, Бекки! Вэйлон и Лотти переживали гибель Элси не легче, чем я, Лотти заработала ПТСР! Если бы они узнали что-то об убийце, они не стали бы скрывать это от остальных, от меня! Ведь мы знаем друг друга с самого раннего детства. Друзей ближе нет ни у кого из нас. Почему же…
Еще раз, с начала. Элси рассказала о неких доказательствах Лотти. Лотти отдала их Клайв, а та спрятала на три года. И спустя эти три года Софи с подачи Вэйлона написала мне.
– Почему именно три года? – в очередной раз вопрошаю я, и мне за шиворот выливается новый шквал ледяной воды. Подскакиваю, будто ужаленная, но не от холода.
– Свадьба Дерека.
Письмо пришло на следующий же день после того, как мое сердце было окончательно истерзано в клочья. Когда был сожжен последний мост между нами, когда я смирилась с тем, что пути назад уже нет.
Брожу по своему дворику и продолжаю игнорировать сумасшедшую непогоду. Грохот дождя работает, как белый шум, заглушая лишние мысли.
Сначала. Элси предчувствовала свою смерть и рассказала о доказательствах Лотти. Лотти передала Клайв. Клайв их спрятала. Спустя три года, как только Дерек женился, в Джинбери позвали меня. О доказательствах умолчали.
Тогда причем здесь Вэйлон?
Повторим. Феликс Бейли работал не один. В живых остался тот, кто так же сильно желал смерти Элси. Она это чувствовала и попросила Клайв спрятать доказательства. Которые должна была передать не я, а Лотти. Через три года женится Дерек, мне рассчитывать больше не на что, и Софи с подачи Вэйлона приглашает меня в Джинбери.
– Почему именно Лотти и Вэйлон? Почему не я и Декс? – останавливаюсь я и рассержено взираю на небо, которое даже не вижу из-за дождя, умывающего мое лицо.
Вэйлон меньше всех общался с Дереком. Я вспоминаю, как он был раздосадован, когда тот явился вместе с Мэри на нашу частную вечеринку у Алфредо. В тот вечер Дерек сообщил, что станет отцом, а я разбила бокал с вином, так что Рэндалу пришлось везти меня в больницу.
Тогда я любила Дерека больше жизни. Смотрю на свою ладонь: от шрамов ни следа не осталось. Как в моем сердце не осталось места для Дерека. А парни, ну, кроме Вэя, до сих пор дружат с ним. Для Декса он вообще самый лучший друг, брат даже шафером был на его свадьбе.
– О господи… господи боже мой! – вскрикиваю я, и сердце чуть из груди не выпрыгивает.
Именно поэтому Элси и не выбрала нас! Мы с Дексом были Дереку ближе всех! Именно поэтому пришлось ждать три года! Чтобы мои чувства к нему остыли, и я, сломя голову, не бросилась к Дереку с вопросами!
Сначала! Элси выяснила о Дереке Блэкшире и Феликсе Бейли нечто, что поставило под угрозу ее жизнь. Ни мне, ни Декстеру она довериться не могла, поскольку мы оба были привязаны к Дереку. Но кому-то она все же рассказала, раз парни вознамерились ее убить. Предчувствуя беду, она связалась со своей бабушкой. Клайв приехала в Лондон и получила те самые, непонятные, доказательства от Лотти, которая эту тайну сохранила. Спустя три года связь между мной и Дереком рвется, и Вэйлон дает отмашку Софи: та пишет мне письмо. И вот, я здесь.
Вопросы. Кто сдал Элси? Что натворил Дерек? Как он связан с Феликсом Бейли? При чем здесь Вэй? И не бред ли все то, что я только что удумала?!
– Ребекка Тэмплинг!!! – долетает до меня яростный, почти звериный рык. От неожиданности и испуга я вздрагиваю, поскальзываюсь и растягиваюсь звездой в ближайшей луже. – Где ты была?! Я весь Джинбери на уши поставил! – продолжает ругаться обладатель голоса. Он рывком ставит меня на ноги, и я нос к носу сталкиваюсь с насквозь промокшим Вэйлоном. Его почерневшие глаза метают искры, брови рассержено сдвинуты, и все лицо перекошено от гнева. Я в жизни не видела Вэя таким.
– Что… – начинаю лепетать я, но не успеваю закончить. Вэйлон хватает меня под локоть и затаскивает в дом.
– Я думал, с тобой что-то случилось, Бекки! – орет он. А я так озадачена эмоциями, которые из него так и хлещут, что даже рта не могу раскрыть. – Ты хоть представляешь, как напугала меня?! Больше никогда, слышишь, никогда, так не делай! Не исчезай! Бери трубку! Отвечай на мои звонки! – Вэй зажимает меня у вешалки и со всей силы бьет кулаками в стену с обеих сторон от моей головы. – Я не могу потерять тебя!
Я вздрагиваю и растерянно уставляюсь на Вэйлона.
– Черт… – выдыхает он, совсем низко опуская голову и пряча от меня свои глаза. Замечаю, что на нем – все черное. Черный свитер, вымокший насквозь, и черные джинсы. Он почти не носит черное, исключение – лишь свадьбы, рауты и похороны. Это его принцип.
Я так напугана и озадачена вспышкой непонятного гнева, что теперь, увидев еще и это, совершенно теряю дар речи. Опускаю ладошки ему на грудь и ощущаю невероятное напряжение во всем его могучем теле. Оно буквально пульсирует, шокированное эмоциональным взрывом. Вэйлон тяжело дышит, низко опустив голову, так что вода капает с его волос мне на сапоги.
– Вэйлон, – робко зову я. Не понимаю, что напугало его, но воспаленный мозг уже добавляет случившееся к картине, которую я пыталась собрать в своей голове. Вэй уже однажды так кричал.
Я вижу, как он борется с собой, переживая в голове свой личный кошмар. Сердце щемит от осознания, что я могу быть кому-то настолько дорога. Горячее необъятное чувство растекается по венам и ударяет в голову.
Я обнимаю лицо Вэйлона и осторожно обращаю к себе. Он не сопротивляется, только прячет глаза. Ресницы трепещут, а на скулах нервно играют желваки.
– Вэй… – неуверенно шепчу я, нежно поглаживая его по вискам, – все хорошо, я с тобой, и я жива. Посмотри на меня, мой родной… коснись меня и поверь, что все хорошо.
Его взгляд мгновенно устремляется ко мне. Глаза совсем черные, смотрят с голодом вперемешку со страхом и возбуждением.
– Скажи это еще раз, Бекки, – хрипло просит Вэй.
– Коснись меня, поверь, что все хорошо… – шепчу я в ответ.
Вэйлон прижимается лбом к моему и подрагивающей рукой проводит по щеке, касается подбородка и большим пальцем легко оттягивает нижнюю губу. Я обжигаю его своим порывистым вздохом.
– Повтори, как ты назвала меня, Бекки. – Просит он.
– Я сказала, что ты мой самый родной человек в этом мире, Вэйлон. Мне больно видеть, как ты страдаешь. – Начинаю говорить, и меня уже не остановить. – Никто и никогда не дорожил моей жизнью так, как ты. Прости, что не замечала этого раньше. Но мне ничего не угрожает. Со мной все будет хорошо. Пожалуйста, Вэй… пожалуйста… – шепчу я, сама не понимая, о чем прошу его. Не уходить в себя? Пустить меня в свою голову? Разделить бремя, которое грызет и гложет его, мешая спокойно любить меня?
– Пожалуйста, – снова шепчу я, ощущая подступившие слезы.
– О, Бекки… – почти стонет Вэйлон и подается навстречу моим губам, но усилием воли я уворачиваюсь от поцелуя. Мне нужно получить ответ на свой главный вопрос. Уверена, за ним все и кроется.
– Вэй, почему ты в черном?
С минуту он смотрит на меня, не говоря ни слова, а после медленно убирает руку с моего лица и плавно опускает ее к кромке своего свитера. Приподнимает его, чтобы я увидела пистолет, заправленный в ремень его джинсов.
Вздрагиваю и ахаю одновременно. Сказать ничего не успеваю, Вэйлон опережает.
– Я уже говорил это, Бекки, я не могу тебя потерять.
– Но что мне угрожает? – начинаю было я, хотя в голове уже пульсирует мысль
– Ты знаешь, что одно обвинение повесили на меня в момент рождения. – Спокойно отвечает Вэйлон. Но это не то отрешенное спокойствие, которое звучало в его голосе все эти годы. Оно будоражит тем, что сдерживает настоящий ураган. – Но я не убивал свою маму. Я не был виноват. Теперь я точно это знаю. И я всегда носил светлое, будто пытался доказать свою чистоту и порядочность. Потому что…
– На белом лучше видна грязь, – тихо продолжаю я. С моих волос и одежды стекает вода, но я дрожу совсем не от холода. Вэйлон отзывается. Он говорит очень болезненные вещи, но он при этом восстает из камня.
– Ты помнишь.
– Конечно, помню, – шепчу я.
– Когда я не нашел тебя дома и надумал все, что могло произойти с тобой, я понял, что демонстрировать свою невиновность больше нет никакого смысла. Я хочу, чтобы ты знала, Бекки, ради тебя не страшно оказаться
Вэйлон осекается и с грудным болезненным стоном впивается в мои губы. Он сейчас жив и несдержан, как никогда. И я не могу упустить его в таком состоянии, несмотря на зарождающийся страх и тревогу. Отвечаю на поцелуй и первой проникаю языком ему в рот. Вэйлон издает повторный низкий стон и подхватывает меня на руки. Я тут же обвиваю его ногами за бедра, а он спускает меня чуть ниже к паху, чтобы я скользнула по бугру в его джинсах.
Жар распространяется по моему телу, жадно всхлипнув, я вжимаюсь в Вэя еще сильней.
– Хочу, чтобы ты снял эту черную и мокрую одежду, но остался таким же живым, какой ты сейчас… – бормочу я ему в губы, когда мы обрываем поцелуй, чтобы перевести дыхание. Вэйлон тут же ставит меня на ноги и, не разрывая зрительный контакт, одним махом стаскивает свитер. Отступает на шаг, вынуждая любоваться своим безупречным мокрым телом.
Я следую его примеру и снимаю насквозь промокшую толстовку и спортивный топ. Вэйлон нетерпеливо вздыхает. Его дыхание сбивается, когда я подхожу к нему и обвожу рельефный контур пресса. Подушечки пальцев колет от контакта с упругой горячей кожей. Я целую Вэя в грудь, скользя ладонями по талии, а затем вытаскиваю пистолет из-за ремня.
Вэйлон не успевает мне помешать. Оружие ложится в мою маленькую руку точно влитое. Утяжеляет ее, наделяет властью. Направив дуло вниз, я изучаю стальной корпус, спусковой крючок. От адреналина подпрыгивает пульс.
– Родная, он заряжен, – тихо говорит Вэйлон. – Ты голая, у тебя оружие, а молния на моих джинсах сейчас просто лопнет…
– Этот чертов пистолет должен остаться здесь, Вэй. – Отвечаю я, поднимая на него глаза. Мне все равно, что я обнажена по пояс и через пару минут мы займемся любовью. Хочу, чтобы Вэйлон меня услышал. – Ты не убийца. Ты не забираешь жизни, ты указываешь расстроенным душам путь, Вэй. Я не хочу, чтобы ты стрелял. Только не ты.
Не встретив возражений, встаю на носочки, чтобы убрать пистолет на верхнюю полку гардероба. Перепрячу, когда останусь одна. Вытянувшись в струнку, зарываю оружие в ворох чужих шляп и шарфов, когда ладони Вэйлона ложатся мне на талию. Они скользят по коже вверх и накрывают грудь. С шумных вздохом я прислоняюсь к Вэю, а он склоняется ко мне и целует в плечо. Массируя чувствительную кожу, выкладывает дорожку из поцелуев от ключицы до шеи. Пускает одну руку вниз по моему животу и расстегивает пуговку джинсов.
С тихим стоном я прижимаюсь к его руке, ощущая как воспламеняется каждое нервное окончание. Запрокидываю голову и встречаюсь с ним взглядом. Его лицо совсем близко, карие глаза кажутся почти черными в полумраке. Порывисто дыша, Вэй спускает пальцы еще ниже, и я обхватываю его за шею, чтобы не упасть. Возбуждение захлестывает меня девятибалльной волной, пуская дрожь по всему телу.
– Вэй…Вэй… – прерывисто бормочу я, а голову уже застилает блаженный туман.
Вэйлон вопросительно мычит, целуя мою выгнутую шею.
– Не сдерживайся.
– Больше никогда.
– Господи, боже мой! – вскрикиваю я, рывком садясь на кровати. Наши ноги с Вэем переплетены, так что мне не сразу удается освободиться. Кубарем скатившись на пол, стаскиваю с Вэйлона одеяло, чтобы как-то прикрыть свою наготу, и начинаю мерить комнату шагами.
Сколько бы вопросов я задала Дереку сейчас! Что за бумаги? Что в полиции? При чем здесь жена, которая не может свидетельствовать против мужа?
Но тогда я готова была проглотить, не жуя, любое объяснение своего любимого. На деле, Дерек предложил решить все мирно, а Элси ясно дала понять, что обратится к правосудию. Именно в тот момент жизнь Элси и повисла на волоске! Я видела это своими собственными глазами! И ничего не предприняла. Ей жить оставалось неделю, а я напрочь забыла о той сцене на последующие три года.
– Это я виновата, я виновата… – шепчу себе под нос, вытаскивая из шкафа майку и шорты.
– Бекки? Родная, что случилось? – разбуженный и растерянный Вэйлон выглядит слишком соблазнительно, сидя голым на смятых простынях. Это мешает мне думать, так что я выбегаю в коридор и хлопаю по выключателю.
Бумаги. Дерек упомянул какие-то бумаги. Значит, доказательства – это документы? Где? Где мне их искать? Почему Клайв не могла сказать прямо?!
Хватаюсь руками за волосы и тяну их в разные стороны, пытаясь сосредоточиться. Что-то в этом сне привлекло мое внимание, какая-то деталь, о которой я уже слышала прежде…
– Шарф!
Конечно, я этого уже не вспомню, но, готова поклясться, именно к тому небесно-голубому шарфу Клайв и приколола цветочек имбиря!
– Не понимаю! – рычу я, отчаянно жмурясь. В этот момент Вэйлон осторожно скользит руками вверх по моим голым плечам, укрывая их чем-то теплым, и я вспоминаю.
Я же видела уже этот чертов шарф! Вырываюсь из объятий и несусь в соседнюю спальню, распахиваю дверцы шкафа и без раздумий тянусь к верхней полке. Руки тут же ощущают обволакивающую мягкость кашемира…
Он голубой, небесно-голубой, как и глаза Элси. Струится меж пальцев, точно вода.
– Клайв жила в моем коттедже. – Тихо говорю я, нащупывая в полумраке засохший бутон имбиря. Он не спас мою Элси. И я не спасла.
Предательские слезы брызжут из глаз, и я сползаю вниз по стене, зарываясь лицом в проклятый шарф. Вэйлон уже здесь. Но его нежный успокаивающий шепот впервые не дарит мне облегчение.
– Ты знал… – всхлипываю я. – Знал! И молча наблюдал, как это мучает меня! – перехожу на крик и ударяю его в грудь кулаком, словно рассчитывая выбить ответ. – Почему?! Почему, Вэй?!
Он крепче обнимает меня, и когда наши взгляды встречаются, я вижу, что его глаза буквально кровоточат от боли.
– Я не мог, – шепчет он, – не могу…
Я рвусь из его рук, снова вскакиваю и начинаю метаться по комнате, не выпуская из рук шарф Элси.
Итак, Клайв не просто жила на моей улице, она жила в моем коттедже. Детство Элси прошло в одной из лавандовых спален второго этажа. И меня не просто так поселили в этот дом. Готова поклясться, причина убийства Элси все это время находилась со мной под одной крышей.
Где? Где мне искать?!
Я ураганом проношусь по коттеджу, залезая в каждый ящик и шкаф, заглядывая под каждый ковер и подушку, роясь в ванной и на кухне, сползав на чердак. Ничего.
– Ничего! – ору я на бедного Вэйлона, замершего посреди учиненного мною безумия. Шарф Элси – все еще в моих руках. С едва различимым стуком об пол ударяется отлетевший от него бутон имбиря. Мы с Вэйлоном, он с лестницы, я из гостиной, вместе изучаем засохшее воспоминание.
И тут мне в голову ударяет новое.
– Черт возьми! – в который раз ругаюсь я и несусь обратно на второй этаж, Вэй едва успевает убраться с дороги. Следуя за мной покорной тенью, он наверняка думает, что я сошла с ума. И он прав, сегодня ночью в моей лохматой голове творится настоящее безумие.
– Бекки, чем мне помочь тебе? – спрашивает Вэйлон, пока я топчусь в коридоре и верчусь вокруг своей оси задрав голову к потолку.
– Ищи… ищи имбирь! – бросаю я, размахивая отколовшимся от шарфа Элси цветком. Пускай, сейчас я выгляжу так же безумно, как Клайв. Ответ совсем близко! И от напряжения у меня кровь стучит в висках.
В то утро, когда я застукала Рэна и Лотти в одной постели, мой взгляд зацепился за выбитый на деревянном потолке цветок, который ошибочно был принят мной за гвоздику. Это был имбирь.
– Вот он, Бекки. – Задранным подбородком Вэй указывает на одну из досок. Без слов поняв меня, он начинает расшатывать ее.
Секунда, две, я не дышу…
С глухим стуком доска падает на пол, а следом – кожаная папка с красным цветком. Я смотрю на нее с высоты своего роста, как на ядовитую змею, и долго-долго не могу собраться с духом, чтобы поднять ее и открыть.
– Бекки, сделай это, – шепчет Вэй.
Папка в моих руках. Пары мгновений вполне достаточно, чтобы подтвердились мои самые страшные догадки.
Лучше бы на месте Элси оказалась я.
Истерика уже протягивает клешни к моему сознанию, но прежде чем отдаться ей, успеваю набрать номер своего брата:
– Декстер, ты должен немедленно приехать в Джинбери. У меня в руках документы, и они… это касается смерти Элси.
Мы вместе выросли. Нам всегда было о чем поговорить. Она от души смеялась над моими тупыми шутками. Элси была умной девочкой. Мудрой. Особенной. Хотела, чтобы люди вокруг нее были счастливы, и делала для этого все, что могла. Но почему-то всегда так искренне удивлялась и радовалась, когда я признавался ей в любви. Будто считала это чем-то невозможным.
Да как же я мог не любить ее?!
Ее влажные после бассейна волосы пахли хлоркой. А фигуре моей девочки позавидовала бы любая модель из журналов, которые Бруно в детстве прятал под кроватью. С ней вечно кто-то хотел познакомиться. Но она смотрела только на меня. С самого детства. Я тогда не понимал, чем заслужил ее. И сейчас не понимаю.
Я всегда был громоздким, как антиквариат, а Элси худенькая, маленькая и до судорог красивая. Но я знал, как обращаться с ее телом, чтобы она хваталась за простыню и царапала мне спину. А ее глаза становились синими, как лев с герба «Челси»28. Она казалась мне невесомой, когда я поднимал ее на руки, закидывал на плечо и тащил в спальню.
Когда Бекс и Дерек ссорились, в шкафах посуда звенела от их воплей. А мы ни разу не поругались. Один единственный раз я напился с Дереком и потерял телефон. Элси чуть с ума не сошла за ночь, думала, со мной что-то случилось. Когда же я заявился под утро с белыми гвоздиками и похмельем, она просто прижалась ко мне и заснула. А мне было так стыдно, что я поклялся себе больше такого не допускать. В ее глазах я виделся лучше, чем есть на самом деле.
Она говорила, что курить вредно, и я бросил. Но снова начал, когда она умерла. Мы не торопились жить. А надо было.
Я мечтал отправиться следом за своей девочкой. Это было моей осознанной целью. Я вскрыл себе вены. Но Бекки слишком рано вломилась в мою ванную, и кровью я истечь не успел. Мне суждено было жить дальше.
И вот, спустя три года снова всплывают эти документы. В том, что они
– Декс, кто это был? Что с лицом? – без особого интереса спрашивает Рэн, собираясь хлебнуть пива.
– Не пей! – рявкаю я, и весь «Жардин» настороженно косится на меня.
Рэн демонстрирует мне средний палец и снова тянется своим ртом-экскаватором к пинте светлого, но Лотти его тормозит.
– Тут все уже выпили кроме тебя, – угадывает она.
– Вот именно. Нужно срочно ехать в деревню к Бекки, – объявляю я, выползая из-за барной стойки.
Бруно, который только раскошелился на пять коктейлей для дам за столиком у окна, давится джином с тоником. Он снова запил после приступа ПТСР у Лотти. Тренер его убьет, если узнает.
– Н-да. Бегу, волосы назад, – хмыкает Рэн.
– Хватит! Это касается Элси! – рявкаю я.
– Господи… значит, Бекки нашла их… – шепчет Лотти, зажимая рот руками. – Документы! Рэн, вставай, нам нужно немедленно выезжать!
– Какого черта тут творится? Ло, это шутка такая?! – все еще отмахивается Рэн.
– Бекки нашла в Джинбери документы, которые я передала старой женщине после гибели Элси. Мне нельзя было, но я подсмотрела. – Лотти косится на меня, на что я могу только обреченно кивнуть. – Их содержание довольно неоднозначно. Можно предположить, что УДерекаБылМотив, – скороговоркой выстреливает она и жалобно хлопает своими длиннющими ресницами.
Бруно в последний раз глядит на дам за столиком, угощающихся за его счет. Потом опрокидывает в себя остатки джина и встает.
– Поехали. Давайте разберемся с этим дерьмом раз и навсегда.
Мы выходим из «Жардин», когда часы показывают полночь. Я пишу Дереку, что завтра не выйду, а Рэн на ходу отпрашивается со смены и одновременно бухтит на меня, потому что я не могу вспомнить, где машину оставил.
– Э, нет, дорогая, ты с нами не поедешь, – рука Рэна преграждает Лотти доступ к заднему сиденью.
– Еще чего! – бесстрашно фыркает Лотти и под уничтожающим взглядом Рэна ныряет в салон.
Двести миль кажутся секундой и вечностью одновременно. Бруно вовсю храпит на переднем сиденье, закинув ноги на бортовую панель, Рэн курит в приоткрытое окно сигарету за сигаретой, управляя моей тачкой, будто своей.
Холодная ручка Лотти в какой-то момент ложится на мою, и я нервно вздрагиваю. Не заметил, что все это время растирал свой шрам на запястье.
– Мы во всем разберемся, Декс. Все будет хорошо.
Но я-то знал. Каким бы ни был исход, моя вина будет слишком тяжелой. Я уже чувствовал ее вес.
В пять утра, когда мы-таки добираемся до Джинбери, Бекки встречает нас во дворе под яблоней босая, зареванная и лохматая. Вэйлон, судя по всему, уже неслабо выхватил от моей сестры. Его уставшая физиономия с грустью, почти сочувствием, наблюдает за суетой Бекки. Когда он просит ее обуться, ему в голову тут же прилетает тапок.
– Молчать! Ты все знал и молчал, вот и сейчас помолчи! – орет уже охрипшая Бекки.
– Она думает, это я спрятал документы. Но я их в глаза не видел до сегодняшней ночи. – Быстро объясняет Вэй, уворачиваясь от второго тапка.
– Бекки! Это была я! – нерешительно объявляет Лотти, выстреливает короткое объяснение и ныряет за спину Рэна как раз в тот момент, когда ему в грудь врезается резиновый сапог.
Смачно ругнувшись, Рэн начинает движение в направлении моей взбешенной сестры под градом калош, шапок и корзин, настигает, сгребает в охапку и затаскивает в дом. Мы вваливаемся следом.
– Вот! – поостыв, Бекки бросает мне кожаную папку. – Пожалуйста, Декс, разберись с этим!
Под дурацкое хрюканье Бруно я врезаюсь лбом в потолочную балку, устраиваюсь за кухонным столом, цепляю на нос очки и открываю злосчастную папку. Остальные рассаживаются вокруг, как на чертовом собрании акционеров.
В компании «Тэмплинг и Блэкшир Инк.» до той роковой ошибки действовал следующий порядок работы с клиентами. Существовало два типа договоров: конфиденциального и открытого исполнения. В первом случае договор регистрировался только во внутренней системе компании, во втором – на официальном сайте с публичным доступом. Открытое исполнение подразумевало публикацию подробного отчета по каждому этапу реализации проекта, опрос общественного мнения и привлечение акционеров на более поздних этапах.
Нетрудно догадаться, к какому типу относился договор, стоивший места нашему с Бекки отцу. Спустя пять лет он оказывается у меня в руках. И пометки «конфиденциально» на нем нет. Зато есть размашистая подпись Амбеласа и штамп «зарегистрировано» с пометкой Д. Блэкшир-младший…
– Какого х… – вырывается у меня.
– Это же ошибка, да? Дерек не мог намеренно выложить в общий доступ контракт на два с половиной миллиона фунтов? – бормочет Лотти, заглядывая мне через плечо.
– Мне он сказал, что знать не знает об этой сделке. – Тихо отвечаю я. Мой лучший друг не мог обмануть.
Отложив договор, перехожу к следующему документу.
– Что это за циферки-вырви-глаз? Какой дурацкий шрифт, – комментирует мне в ухо Бруно.
– Дебил, – в другое ухо вторит Рэн, – Это выписка со счета.
– Это распечатка ежемесячных поступлений в трастовый фонд Дерека Блэкшира. Младшего. – Цежу сквозь зубы я. Кажется, начинаю догонять. Мой лучший друг вполне мог обмануть.
Каждая выплата (от пятиста до нескольких тысяч фунтов) пронумерована, и всего их восемь. Наш с Бекки отец каждый месяц переводит Дереку тысячу фунтов. Такая выплата здесь одна. Под номером три.
– Что за нумерация? – шепотом спрашивает Бекки. – Что все это значит?
В папке лежит еще одна распечатка. Список из восьми имен. Сначала я решаю, что это список жертв. Но нет. Под цифрой три значится: Патрик Амбелас. А в скобках сумма: четыреста фунтов.
– Это список ублюдков, которые путают в компаниях документы и подставляют партнеров папаши Дерека. И плата за их молчание, ну или доход. – Сухо отвечаю я. У меня пока нет эмоций. Ни единой. Я просто не знаю, как относиться к этому дерьму. Ведь мой лучший друг обманул.
– Карла Гринди – триста фунтов, – пальцем проводит Лотти по имени с цифрой два.
– Мэри Траут. О боже… – удивленно читает Бекки имя под номером пять. – Двести фунтов.
– А это случайно не… – подает голос Бруно.
– Н-да. Его жена, – тихо отвечает Бекки. И трудно описать выражение ее лица в этот момент. – Я думала, он познакомился с Мэри случайно. Что он ушел от меня, потому что ему было больно вспоминать о гибели Элси…
– Да уймешься ты или нет, Бекси?! – не выдержав, рявкает Рэн. – Этот сукин сын
– Нет. Это не он. – Отвечаю я, чуя, как горло пересыхает. – Все было не так. Элси каким-то образом выкрала документы у Дерека. Решила посоветоваться со мной, но я, слепая простота, ответил, что Дерек не мог подставить нашего отца. Она просила ничего не выяснять, но я не послушал. Так Дерек узнал, что документы оказались у Элси. Возможно, он пробовал шантажировать ее, но ничего не вышло. И через неделю он нанял Феликса Бейли, чтобы тот избавился от Элси. Если бы я не рассказал Дереку о ее подозрениях, сейчас она была бы жива. Так что фактически, это я ее убил… я во всем этом виноват! Я! Черт возьми… – судорожно хлопаю себя по карманам, – есть сигареты?
Только Рэн чиркает зажигалкой, как грохот кулаков обрушивается на входную дверь коттеджа. Удивленно глянув на всех нас, Бруно идет открывать. В прихожей слышится короткое препирательство, после которого в кухню врывается та самая картавая блондинка, о которой бесперебойно фантазировал Бруно. Лотти в спешке сгребает со стола документы.
– Вэй! Вэй! Ты обещал! Обещал уберечь его! – кричит девчонка, вся красная то ли от гнева, то ли от слез.
– Дори, что…
– Он здесь! Дерек здесь! Я только что видела его! Он приехал за Россом, он все узнал! Он, он… с ним была Бекки!
Я дергаюсь то в одну сторону, то в другую. Моей сестры нигде нет. Когда она успела улизнуть?! Блондинка заходится судорожным удушливым плачем. Кажется, она с ума сошла.
Вэй подлетает к ней и со всей силы встряхивает за плечи, пытаясь выбить из нее ответ.
– Куда он забрал ее?! – орет он. – Соберись, Дори!!!
Я в жизни не слышал, чтобы Вэй разговаривал громче бурозубки, а сейчас от его воплей у меня буквально уши закладывает.
Спустя несколько минут безуспешных попыток преодолеть начавшуюся истерику, блондинка выдает:
– К воде. Дерек вел ее… к воде.
Он подобен красивому злодею из фильма. Ты должна ненавидеть его, но не можешь. Слишком уж хорош.
Когда от него пришло сообщение:
Сейчас же он сидит на парапете фонтана в центре площади и с упоением выдыхает сигаретный дым в подсвеченное рассветом небо. Как же неуместно он смотрится на фоне сельского пейзажа Джинбери в своем дорогом кашемировом пальто и оксфордах.
Янтарный взгляд с прищуром изучает мое нелепое одеяние: желтые резиновые сапоги и пожеванный молью свитер поверх пижамы. Выразительные пальцы отнимают ото рта сигарету, тонкие губы растягиваются в улыбке, не затрагивающей глаза, и низкий хриплый голос, от которого у меня по спине пробегают мурашки, произносит:
– Ну здравствуй, Бекс.
– Как ты узнал, что я здесь? – спрашиваю я, стараясь скрыть в голосе дрожь. Сталь пистолета, спрятанного за пояс, холодит мою спину.
– Через приложение отследил геопозицию Декса, – невозмутимо отвечает Дерек, не сводя с меня своих янтарных глаз. – Сначала я решил, это шутка. Как оказалось, нет. – Дерек выпускает дым мне в лицо, но я не ловлю его своими губами, как прежде. – Прогуляемся?
Мой неуверенный кивок он воспринимает, как жаркое «да», и тут же крепко обхватывает за талию. У меня чуть сердце из груди не выпрыгивает: Дерек едва не задевает рукой пистолет. К счастью, я слишком маленькая, и ему неудобно в таком положении. Рука поднимается и сжимает мое плечо. Вздох облегчения Дерек, очевидно, записывает на свой счет и истолковывает неверно, потому что бросает на меня свой фирменный взгляд с поволокой, который больше ни единой струнки во мне не затрагивает.
– Миленькая деревушка. Зачем ты сбежала сюда из Лондона? – рядом с ухом звучит его обжигающий голос. Я молчу. Потому что не хочу, чтобы он знал: это было из-за него. Слишком много чести.
Навстречу нам со стороны Ла-Манша бредет Дороти с ведром рыбы и свернутым парусом: отец вернулся с ночной рыбалки. На лохматых белокурых волосах – смешная беретка, поверх пижамы – комбинезон Росса. Сразу видно, ее подняли, не разбудив.
Заметив меня в объятиях незнакомого ей парня, Дороти останавливается. Сначала ее щекастое лицо принимает на себя привычную озлобленную гримасу, но уже спустя мгновение искажается неподдельным ужасом.
– Дороти… – шепчу я, стараясь предостеречь ее взглядом.
– Рановато для прогулок, не находишь? – картавит она, прощупывая почву.
– Самое время для
– Что эта девчонка имела в виду? – спрашивает Дерек, когда мы выходим к Ла-Маншу. Соленое полусонное дыхание пролива ласкает слух и пробегает дрожью по обнаженной коже. Его воды окутаны сталью и белой пеной, и даже тусклое восходящее солнце, окутанное облаками, не способно согреть.
– Решила, что я снова за тобой бегаю. – Храбро отвечаю я, снимаю его руку со своего плеча и позволяю ему первым ступить на пирс. Волны лижут высокие сваи и холодком щекочут ноги.
– Ты никогда не бегала, – тихо отвечает Дерек, и я буквально прирастаю к месту. Бархат его голоса отчаянно пытается пошевелить нужные струны в моей душе. – Я разбил тебе сердце… мне очень жаль. – Раздается грустный шепот возле моей шеи. Я чувствую горячее прокуренное дыхание, тонкой струйкой выпускаемое из сложенных губ. Мне все равно, что еще они скажут, потому что услышу лишь одно:
Вэйлон не должен стрелять. Не должен брать на себя это бремя, потому что оно мое. Элси погибла из-за меня. Она не хотела, чтобы я вышла замуж за чудовище. Заподозрила неладное из-за своей отчаянной жажды справедливости. Значит, если кого и обвинят в убийстве Дерека, то меня. Ту, кто повинна в смерти Элси.
Он не любил меня. Только играл и манипулировал моими чувствами, как мастерский кукловод. Я была такой, как он хотел. Дерек ловил кайф от моих страданий. Ему нравилось будить во мне ревность. Он сделал себя незаменимым, затмил собой человека, который любил меня по-настоящему. Дерек научил меня смотреть на мир своими глазами. Заставил думать, что другого такого нет.
Надеюсь, и правда, нет. Этому миру и без Дерека будет достаточно козлов.
– Бекс… – он медленно разворачивает меня к себе лицом, – ты такая красивая… черт, я даже забыл, как вкусно ты пахнешь…
Он совсем близко. Месяц назад я уже растеклась бы лужицей подле его дорогущих ботинок. Но сейчас я твердо стою на ногах. Дурман его янтарных глаз на меня больше не действует.
– Ты приехал, чтобы вернуть меня? – спокойно спрашиваю я, переступая с ноги на ногу и пряча руки за спиной. Мне холодно и тревожно. Сентябрьское утро немилосердно вытягивает из меня тепло, а пистолет за спиной пульсирует, точно живой организм.
– Да, – рука Дерека с обручальным кольцом накрывает мою щеку. Прикосновение, как пощечина. Я отступаю на шаг ближе к краю пирса. Декс наигранно хмурит выразительные брови. – Давно ты стала такой строптивой, детка?
– Когда узнала, что ты заказал убийство Элси! – вскрикиваю я и направляю ему в грудь пистолет.
У меня был шанс убить его. Определенно, был. Дерек не ожидал подобного, и нескольких секунд его смятения мне бы хватило, чтобы спустить курок. Но я не смогла. Руки предательски затряслись, а в горле что-то булькнуло.
С силой дернув, Дерек выхватывает из моих пальцев пистолет и швыряет его в воду. Зажимая мои кисти в тиски, он склоняется ко мне так близко, что прокуренное дыхание щекочет ресницы.
– Ты не убийца, Бекс, ты любовница. – Клокочущий от гнева тихий голос Дерека царапает мое сердце. – Готова гробить свое здоровье и душу ради чувства, которое придумал какой-то сумасшедший, а остальные подхватили, потому что люди склонны верить во всякую чушь!
– Я прыгнула в Темзу не за тобой. – Отвечаю я.
– Ты и пистолет не ради меня взяла. – Парирует Дерек. – Ты бы не додумалась сама его взять. Он чей-то. Ты делаешь это
– Прекрати! – вскрикиваю я, толкаю его в грудь своими сцепленными руками и предпринимаю попытку вырваться, но Дерек сжимает их крепче, заставляя всхлипнуть от боли.
– Ну хватит. Я не заказывал убийство Элси, Бекс. – Говорит он, и сталь в его голосе заставляет меня заткнуться. – Эта правда тебе нужна. Готова? Я хотел от нее избавиться.
– Если ты хотел избавиться от Элси, – шепчу я, – зачем тогда полез бить морду Феликсу Бейли…
– Вот сама их и спросишь. – Отвечает Дерек и со всей силы толкает меня в грудь.
Одновременно я теряю воздух и опору под ногами. Лечу с пирса спиной вперед в ледяные объятия Ла-Манша. Не успеваю даже закричать, как они смыкаются над моей головой и сковывают по рукам и ногам. Глаза разъедает соль и темнота. Я вырываюсь на поверхность, чтобы вдохнуть, но вместо воздуха мне в рот и нос заливается вода.
Я профессионально занималась плаванием, у меня за плечами не один разряд, только вот на ноге – шрам после открытого перелома. И эта самая нога уже дает о себе знать ноющей болью, растекающейся от пятки до бедра. Я переворачиваюсь на спину и гребу по течению. Соль выталкивает меня на поверхность и, словно отмороженными ладошками, удерживает на плаву. Я выберусь. За нас обеих. Всех пловчих Дереку не потопить.
Поднимаю голову, чтобы коварно усмехнуться ему, наблюдающему за мной с высокого пирса.
А он стреляет в меня из пистолета.
Я любил ее с самого детства. Она была единственной. И другой такой быть не могло.
Я был ее недостоин и искренне считал, что полюбить меня невозможно. Бекки заслуживала самого лучшего, а я, по словам отца, убил свою мать в родах.
Скажи такое взрослому человеку, и вряд ли он воспримет это обвинение серьезно. Дураку понятно, что народившаяся на свет душа безгрешна. Но одно дело нанести урон человеку с состоявшейся психикой, и совершенно другое – садануть ножом по шаткому детскому миру. Эта рана остается в душе навсегда. Вот и я просто рос вокруг своего обвинения. Оно никуда не делось, хоть я и понял с годами, что не мог ни на что повлиять.
Вместо этого я убедил себя, что Бекки достойна лучшего. Человека с чистой репутацией, без теней прошлого и отнятых жизней на счету. Я видел все ее влюбленности, помню каждую. И, конечно, я помню, как она влюбилась в Дерека.
В первый год я был уверен, что она ушла навсегда. Я пытался забыть ее, хоть и догадывался, что это невозможно. Тогда же ко мне прицепилось прозвище «немой Люцифер», которое я таскал на себе, словно доспехи, и не открещивался лишь потому, что мне нравилось, как Бекки его произносит. Заинтригованно.
На второй год их отношений с Дереком я с удивлением обнаружил, что она ищет моего общества и утешения. Я давал ей все, что она просила на тот момент: свои руки, свое время, свою защиту.
В третий год я оказался на том уровне, откуда парни обычно не возвращаются. Я был зафрендзонен по горло. Я отвозил Бекки на плавание и забирал, когда Дерек не мог. А не мог он слишком часто. Я ходил вместо Дерека на те свидания, которые планировала и оплачивала из своих карманных Бекки до их очередной ссоры.
Они ругались часто, сильно. Каждый раз, будто в последний, а мирились так, будто годы не виделись. Бекки подсела на эти эмоциональные качели, стала курить и носить кожаные куртки. Но плакала, как и прежде, только в моих руках.
На четвертый год я мог увести ее у Дерека. Я был в этом уверен. Но это не осчастливило бы Бекки. Не тогда. Ее душа была не со мной, но тело – да. Оно уже выбрало. Я дал слабину и начал ее целовать. В лоб, в висок, в ароматную макушку. Ради утешения. Чтобы она знала, что я рядом.
А потом я перестал считать себя убийцей. Потому что узнал, как выглядит настоящий. И с того момента, как бы я не хотел, как бы не желал, я уже не мог завоевать сердце Бекки.
У меня бы получилось.
Но тогда бы он убил и ее.
Потому что убийца по призванию ничего не забывает.
И он действительно это запомнил.
Росс не мог убить Элси. И он ее не убивал. Я мог утверждать это под присягой, но мне вовремя заклеили рот. Дороти позвонила вся в слезах еще до того, как имя Феликса Бейли напечатали в газетах. О сговоре между Россом и Элси не знали ни она, ни я. Но оба понимали: эти двое перешли дорогу тому, кто не знал предела жестокости.
Я обещал не подавать виду, что знаю Росса. Но утаивать настоящее имя убийцы я тоже не собирался. Вот только Дерек оказался к этому готов.
– Да. Это я убил Элси. И ты ничего с этим не сделаешь, Вэй. Потому что одно твое слово, и я убью Бекс. И убью куда более мучительно, чем Элси. Сдается мне, Бекс тебе уж очень дорога, и ее смерть ты запомнишь на всю жизнь. Поэтому ты будешь молчать, Вэй. И на будущее: лучше выбирай того, кому выбалтывать свои секреты. Отныне, ты мой раб.
Вот так он меня и купил.
После, я, сцепив зубы, наблюдал, как Дерек метался между Бекки и Мэри, как разбил сердце одной и сделал предложение и ребенка другой. Когда он попросил меня написать на их свадьбу «клятву, чтобы все слезами умылись», я это сделал. И когда Дерек ее читал, Бекки плакала, не зная, что это было
Ее жизнь и жизнь Росса были под угрозой. Три года весь Джинбери думал, как раскрыть правду о гибели Элси и сохранить жизни этим двоим. Донателла Клайв намеренно умалчивала о папке с документами, к счастью, молчала и Лотти.
Когда сегодня ночью она не ответила на мой звонок, я подумал, Дерек ее нашел. Я накричал на женщину, которую любил, вконец потеряв голову от страха. Сорвался во второй раз.
Но наш план мог бы удаться. Бекки приехала в Джинбери, как все думали, чтобы забыть Дерека. Она обаяла всю деревню и вышла на Клайв.
Моя умница обо всем догадалась, и папка оказалась в наших руках. Преступление Дерека было практически изобличено. Да, наш план мог бы удаться. Если бы не чертов GPS-маячок в телефоне Декстера.
Когда обезумевшая от страха Дороти ворвалась в коттедж, я понял все моментально. И сорвался в третий раз.
Бекки унесла с собой мой пистолет. Чтобы я не стал тем, кем мнил себя всю свою жизнь. Убийцей.
Я несусь через весь Джинбери, и земля горит у меня под ногами. Декстер и Рэн, как самые сильные, охраняют Лотти и документы. Дороти бросилась домой предупредить Росса. Следом за ней отправили Бруно.
Сегодня все решится.
Грохот выстрела похоронным маршем прокатывается по всему Джинбери. У меня сердце в груди переворачивается. Родная, я уже близко. Уже вижу воду. И Дерека, который отправляет в Ла-Манш одну пулю за другой. Второй выстрел, третий и тишина…
Я уже на берегу. Дерек замечает меня, и над головой со свистом проносится четвертая пуля.
– Ты опоздал! – орет он с пирса. – Я говорил, что убью ее, если ты проболтаешься! Пожинай плоды. Быть может, хотя бы мертвой она тебе даст!
Ледяная вода пронзает тело, но мне не привыкать. Три года назад я прыгнул за Бекки в Темзу. И прыгну куда угодно.
Слова Дерека прожигают мой рассудок, словно яд. Но я отказываюсь, отказываюсь верить в то, что Бекки погибла. Я не потеряю ее. Не теперь.
Вижу ее прямо под пирсом возле одной из свай. Сражаюсь с сильным течением, но волны все дальше уносят ее от меня. Она им не сопротивляется. Лежит лицом вниз, распластав по воде руки, точно безвольная кукла, а темные кудри практически растворяются в графитовой воде.
Хватаю ледяную ладонь. Не дышу. И она не дышит. Переворачиваю на живот, цепляюсь за сваю и пытаюсь ощупать неподвижное тело на предмет пулевых ранений. Бледное личико кажется восковым.
– Боже, любовь моя, не вздумай умереть! – вырывается у меня. – Я же только обрел тебя!
Один серый глаз приоткрывается, будто оценивая обстановку, фиксируется на мне, а затем распахиваются оба. Бекки сплевывает воду и, хватаясь за мои плечи, делает первый глубокий вдох.
– Я решила прикинуться мертвой, чтобы он меня на самом деле не прикончил… – шепчет она. А я улыбаюсь, как идиот, и не могу перестать. Она жива! Большего мне и не надо. Я бы в жизни не смог отругать ее за то, что она встретилась с этим убийцей, никому не сказав.
Бекки легко держится на воде, но я все равно прижимаю ее к себе одной рукой, а второй держусь за сваю. Ее маленькие пальчики крепко цепляются за ворот моего свитера, а ножки обвиваются вокруг моих. Уверен, как и мне, сейчас ей ни капельки не холодно.
– Так… как ты назвал меня? – заинтригованно шепчет она.
– Я сказал, что…
– Я люблю тебя! – выпаливает Бекки и очаровательно улыбается. – Прости, хотела сказать это первой!
Когда я заставил ее переехать мост Ватерлоо, и она выпала из машины мне в руки, я не мог не почувствовать, как ее миниатюрное тело вжимается в мое и как оно ищет моего тепла. Как она затрепетала, когда наши лица оказались в опасной близости друг от друга. Она хотела, чтобы я ее поцеловал.
А я смотрел ей в глаза и продолжал не верить. Неужели меня можно любить? Неужели она может перестать видеть во мне друга? Да, может.
Я столько эмоций за всю жизнь не испытывал. И больше я их не прячу. Запрокидываю голову и смеюсь, как самый счастливый человек на свете. Впрочем, я и есть самый счастливый.
Меня сейчас ничто не способно заткнуть. Кроме нежных губ Бекки, так трогательно и настойчиво требующих к себе внимания.
Обхватываю ее обеими руками, и на мгновение мы погружаемся под воду с головой. А когда выныриваем, и она открывает глаза… я вижу в них себя.
– Росс! Росс! Он здесь! Он нашел нас! Росс! – Вопли Дори опрокидывают меня с кровати. Сестрица вся дрожит, глаза полны ужаса и слез. – Он забрал Бекки! И сейчас придет за тобой! Росс! Вставай же! Нужно бежать!
Она трясет меня за плечи, явно намереваясь вытрясти душу.
Я три года представлял себе этот день. Прокручивал в башке сценарий за сценарием и ни в одном из них я не бежал. На каком-то диком драйве в одних трусах я взлетаю на чердак и нахожу среди хлама надежно спрятанную коробку. В ней: объемная косуха, насквозь пропитанная Темзой, со следами запекшейся крови.
Облачаюсь в нее и под похоронные завывания Дори выбегаю из дома. Открываю железный сейф в сарае и достаю отцовское охотничье ружье и сумку с патронами. За этим делом меня застает Сью. Ее тоже только подняли, густые волосы не заплетены, а соблазнительно обтекают пухлую грудь. Глаза полны ужаса, когда я обхватываю ее за крепкую задницу и впиваюсь губами.
– Люблю тебя, детка! Пакуй чемодан! Завтра я отвезу тебя в Лондон! – кричу я и несусь к дому Бекки. Девчонки не отстают, но волны адреналина в моей крови не дают им меня догнать.
Пришла пора выносить мусор из этой деревни! Пришла пора очистить свое честное имя от крови Элси!
Вот, как, на самом деле, обстояло дело.
Это была ночь, очень теплая для конца октября. Но меня все равно знобило даже несмотря на включенный обогрев сидения. Я сидел за рулем такси в ожидании двоих: Элси и Дерека. В навигаторе уже был проложен маршрут до ближайшего полицейского участка.
В ночь с тридцатого на тридцать первое октября 2016 года мы намеревались привлечь к ответственности богатенького мошенника, который обокрал не одного мистера Тэмплинга и не на один миллион фунтов.
Простившись с детьми мистера Тэмплинга, Элси и Дерек нырнули в такси. Салон наполнился цитрусовым ароматом духов, запахом перегара и бодрым джазом, хлещущим из динамиков. Картинки спящего города сменялись за окном, как в красивом видеоклипе…
Все шло по плану. Наша машина направлялась в полицию, а за нами, не отставая ни на один светофор, следовало еще два такси с остатками их частично нетрезвой компании. Одно – в Фицровию, другое – в Сити.
Позже никто из ребят не вспомнит, что наше такси оторвалось от них на два светофора. Но именно этот момент стал переломным. Дерек моментально уловил изменение маршрута и приставил к виску Элси заряженный пистолет. Не отнимая дула, он велел мне остановиться. И пересесть на заднее сиденье такси…
На перекрестке мы снова все вместе поворачивали налево. Только за рулем находился Дерек.
Когда мы заехали на мост Ватерлоо, Элси с силой сжала мою ладонь. Она уже все поняла. Из динамиков такси раздались первые аккорды «Маленькая вечеринка еще никого не убила». Наш похоронный марш.
– Увижу, что кто-то пристегнулся, убью на месте. – Предупредил Дерек.
Слеза выкатилась из небесно-голубого глаза Элси. Она не хотела умирать. Мы миновали первый балочный пролет, похожий на арку. Я сильнее сжал ее руку. Дерек глянул на нас в зеркало заднего вида. Улыбнулся. И выжал газ до упора. Быстро-быстро замелькали перекладины моста, а следовавшие за нами такси остались далеко позади. Последний взгляд на побелевшие лица пассажиров.
– Прощай, Элизабет. Спи крепко.
Сказал он и резко крутанул руль влево.
Страшной силы удар, звон разбитого стекла, оглушающая адская боль, жар и темнота. Но несмотря на эту чудовищную какофонию ощущений и звуков я мог отчетливо разобрать хруст костей слева от себя. Это крошилось тело Элси…
У меня из носа хлестала кровь, правый глаз застилали горячие черные реки, совершенно точно в висок мне вошел осколок, конечности парализовала боль, но я все равно, не отрываясь, смотрел на окровавленного Дерека.
Мы были одеты с ним одинаково: черная толстовка с капюшоном и косуха. Когда он выволок из салона тело Элси и швырнул ее в Темзу, все решили, это был я.
Но я был тем, кто, слишком поздно оправившись от боли, вылетел с заднего пассажирского сиденья, чтобы впечатать свой кулак в морду Дерека.
Когда мы, сцепившись, полетели с ним в Темзу, уже ничего нельзя было разобрать. Дерек оттолкнул меня, решив, что я уже не жилец, это сыграло мне на руку. В ледяной воде я пытался отыскать Элси, но он огрел меня по голове, и я на какое-то время отрубился.
Течением меня отнесло под мост Ватерлоо. Я видел, как тело Элси поднимали из воды, как Вэй прижимал к себе Бекки с окровавленной неестественно выгнутой ногой. В тот момент я уже ничем не мог им помочь.
Не помню, как я нашел силы, чтобы выбраться из ледяной Темзы, как добрался до телефонной будки и позвонил.
Это был наш запасной план: если что-то пойдет не так, один из нас должен был вызвать из Джинбери бабушку Элси, Клайв, чтобы та забрала и надежно спрятала доказательства вины Дерека.
Она поступила так не только с бумагами, но и со мной. Вывезла полуживого, едва соображающего из Лондона на своей ржавой Хонде и вернула в Джинбери. И за те двести миль, что разделяют город и деревню, сама сошла с ума.
Дерек подкупил журналистов, и те напечатали ложь: что я, Феликс Бейли, убийца Элизабет Хилл, скончался от полученных ранений в Темзе вместе с ней.
Так что, да. Это была ночь, очень теплая для конца октября. Но это не было моей последней ночью. А если меня и посадят за убийство, то лишь за то, которое я на самом деле совершу.
Хочу убить Дерека.
В меня стрелял человек, за которым несколько месяцев назад я пошла бы на край света.
От мысли о том, что я три года тосковала по убийце, волосы встают дыбом. Я вспоминаю его губы, но слышу лишь, как они желают Элси смерти. Вспоминаю янтарные глаза, но вижу в них одну только ненависть. Вспоминаю сильные мускулистые руки, которые так легко поднимали меня, но чувствую лишь страх: ведь так же легко они выволокли из такси и бросили в Темзу тело Элси…
Раньше, покажи мне кто Феликса Бейли, я растерзала бы его ногтями, порвала бы зубами и закопала бы живьем. Сейчас мне хочется обнять его и попросить прощения… за то, что Росс стал еще одной, пускай и живой, но жертвой человека, которого я так упорно продолжала любить.
Когда мы с Вэем, мокрые, просоленные Ла-Маншем, дрожащие от холода и адреналина, возвращаемся к моему коттеджу, все в голове становится на свои места. Понятно, почему Дороти меня возненавидела, почему Лукас скрыл детские фотографии Вэйлона и зачем Софи написала мне то, самое первое, письмо. Все сводилось к тому, чтобы изобличить настоящего преступника. И Дерек допустил большую ошибку, приехав в Джинбери один.
Счета выписаны. Пришла пора по ним расплачиваться.
– Сегодня этот щегол поплатится за все наши беды! – воинственно рычу я, но Вэй крепко сжимает мою руку и предостерегающе смотрит в глаза.
– У него пистолет. Если он не додумался захватить еще одну обойму, у него осталось четыре пули. Не вздумай даже…
Но я его не слушаю. Всего на секундочку отвожу глаза, чтобы увидеть Декстера, который грудью загораживает дверь в коттедж, и Дерека, направившего пистолет на моего брата.
– Я с места не сдвинусь! Ты был моим другом, Дерек! Я думал, мы на одной стороне! А ты, скотина, порушил столько судеб! Ты убил Элси! Ты знал, как я любил ее! – орет Декс, мой огромный неповоротливый брат, которого предательство Дерека ранило даже больше, чем меня. В его искренних серых глазах сейчас – боль и слезы. И это мои слезы и боль. Я рвусь из рук Вэйлона, но он накрепко стискивает меня в кольцо своих рук.
– Так что давай, стреляй, я не боюсь! – кричит Декстер. – Ты только сделаешь мне одолжение!
– Нет!!! – взвизгиваю я, и дуло пистолета дергается в нашу сторону. Вэй валит меня в кусты синей гортензии.
– Живучая дрянь! – орет Дерек.
Звучит новый выстрел. Осталось три пули.
Вэйлон рывком ставит меня на ноги и подталкивает к дому.
– Бекки, беги!
– Она не убежит. – Говорит Дерек, наступая на нас. И он прав. Из-за меня больше никто не погибнет. Вэйлон молча задвигает меня за свою могучую спину, но я упрямо выскакиваю вперед. Прямо под нацеленный в мой лоб пистолет.
– Я приехал за тобой, Бекс. – Янтарные глаза Дерека горят безумием, когда он говорит дальше. – Видишь ли, я не уеду отсюда, пока не прикончу тебя. Я дал Вэю слово. Не привык его нарушать.
Все происходит очень быстро. Слишком быстро, чтобы я успела это предотвратить. Вэй толкает меня в бок и кидается на Дерека ровно в ту секунду, когда тот спускает курок.
Мой визг перекрывает эхо выстрела, разнесшееся по Джинбери. Я поднимаюсь с земли и бросаюсь на спину Дерека.
Осталось две пули. И я хочу, чтобы каждая из них досталась Дереку! Хочу выбить пистолет из его рук и собственноручно прикончить! За Элси и за Вэя! Я кричу, плачу и царапаю ему лицо, пока Дерек вертится вокруг себя, стараясь сбросить меня со спины.
Декстер одним ударом вышибает пистолет из рук Дерека, Рэндал уже склоняется над неподвижным Вэем, а я, отвлекшись на огромный темно-бордовый цветок, распускающийся на его груди, лечу на землю. Затылком врезаюсь в садовую скамейку и обмякаю в траве, не в силах справиться с головокружительной болью.
Когда же туман перед глазами рассеивается, вижу, что Декстер и Дерек уже сцепились в крепкий клубок, катаясь по земле и прохаживаясь друг по другу кулаками.
– Где этот Дерек-сукин сын?! – внезапно раздается воинственный вопль Росса. – Оставьте его мне! Это мое дело!
При звуке знакомого голоса, Дерек стряхивает с себя Декса и кривит рот в безобразной окровавленной улыбке. Декстер тут же бросается ко мне.
– Спустя три года передумал и решил-таки сдохнуть?! С радостью это…
Без какого-либо промедления Росс стреляет в Дерека из охотничьего ружья. Мелкая дробь, предназначенная для пальбы по уткам, врезается в мускулистое плечо. Тут же раздается визг Сьюзен, которая вылетает откуда-то из-за угла.
– Росс! Росс, пожалуйста! Ты же не убийца!
Следом за ней выбегают Дороти и Бруно.
Дороти первой подлетает к брату, толкает его руку наверх, дуло ружья взмывает в воздух, слышатся грохот выстрела и звон разбитого окна на втором этаже коттеджа. Росс благим матом орет на Дороти, чтобы та не мешала ему вершить правосудие. Но Дороти лишь плачет и обезьянкой виснет на его руке, сжимающей ружье.
А дальше события мелькают у меня перед глазами в ускоренной кровавой перемотке.
Воспользовавшись промедлением, Дерек, плюясь от боли, подползает к своему пистолету. Возводит курок, целясь точно в грудь Россу. Дороти замечает это первой. Она старшая сестра. Именно поэтому она всем своим маленьким телом бросается на Росса, загораживая, словно щитом. Дерек стреляет.
– Нет!!!
Неведомым образом Бруно оказывается быстрее выпущенной из пистолета пули. С силой крутанув Дороти, он загораживает ее своей широкой спиной пловца.
Мгновение, два… и в воцарившейся звенящей тишине он разжимает свои крепкие руки. Медленно-медленно, вместе с пистолетом в руках опешившего Дерека, Бруно опускается перед посеревшей Дороти на колени. Стоит, покачиваясь, словно в молитве, и падает на землю под оглушительную симфонию боли в исполнении Дороти и меня.
Осталась одна пуля.
– Твою мать!!! – изо рта Дерека вырывается какой-то нечеловеческий вопль. – Он-то не виноват! Бруно! Бруно, мать твою, вставай!!!
– Моя внучка тоже была не виновата. – Раздается вдруг спокойный скрипучий голос Донателлы Клайв. Она – у Дерека за спиной. И она со всей дури бьет его по затылку чугунной сковородой. Ноги Дерека подкашиваются, и он валится лицом в траву. – Это тебе за мою Бет. – Говорит Клайв, перешагивая через обмякшее тело стонущего от боли убийцы.
Я падаю на колени перед побелевшим от боли Вэйлоном. Рэндал успел разорвать рубашку у того на груди и на скорую руку обработать периметр пулевого ранения в области ключицы.
– Не смей! Слышишь? Не смей умирать, Вэйлон! – плачу я. – Все только начинается… не смей! Какой же ты идиот, кто просил тебя… – рыдания перекрывают поток воздуха в легкие и не дают договорить. Я склоняюсь к окровавленной груди и плачу навзрыд. Его рука с трудом опускается на мой затылок.
– Моя душа твоя. Я рядом. Навсегда. – Шепчет Вэйлон. Пытается подняться, но Рэндал не позволяет.
– Бекси, он будет жить. – Тихо говорит он. – Я остановил кровотечение, жизненно-важные органы не задеты. Сиди здесь и следи за его пульсом. Не давай ему вставать. Я обработаю Бруно и осмотрю твой затылок. У тебя кровь. – Быстро рапортует он и с моей домашней аптечкой спешит в другой конец дворика. Лотти, не отнимая от груди заветной папки с документами молча опускается на коленки рядом со мной. Мы прислоняемся друг к другу головами и горько плачем. Рука Вэя покоится в моей.
Весь дворик у коттеджа наполняется болью. Я отрываюсь от плеча Лотти и оборачиваюсь к калитке. Полуслепыми от слез глазами вижу смерть. Она стоит, задумчиво перекинув косу через плечо и прислонившись к забору в своем отутюженном черном одеянии. Она долго собиралась. И одна отсюда точно не уйдет…
– Полиция уже едет! – коротко сообщает запыхавшаяся Берта Томас. На ее рыжих волосах – еще не снятые с ночи бигуди, а плащ накинут поверх пижамы. – И наших плимутских ребят в отличие от лондонских тебе ни за какие миллионы не купить. – Берта презрительно трогает носком домашнего тапка перепачканное грязью кашемировое пальто Дерека и спешит к нашим раненым.
– Нам нужны две скорые. Как можно быстрее. Пулевые ранения. У Вэйлона раздроблена ключица. Пуля не извлечена. – Докладывает Рэн на какой-то из вопросов Берты. – Здесь сложнее. Возможно, понадобится переливание. Какая? Третья положительная. У Бруно пуля зацепила дельтовидную мышцу. Сильное кровотечение. Пульс слабый, ритмичный. А этого… – Рэндал презрительно кивает в сторону Дерека, – я тоже вынужден осмотреть. Клятва Гиппократа не разделяет людей на жертв и убийц.
– Ну какой же ты придурок, Бруно! – раздается надломленный крик Дороти. Она сидит на коленях, склонившись над неподвижно лежащим Бруно, и растерянно гладит того по волосам. – Ну кто просил лезть тебя?! Столичная выскочка! Ненавижу тебя! – горько плачет она и покрывает хаотичными поцелуями его макушку.
От этого я захожусь сухими рыданиями, уткнувшись в руку Вэя, а Лотти начинает яростно теребить мочку уха. Рэндал как будто это чувствует. Он меняет свой маршрут от Бруно к Дереку на нас, падает перед Лотти на колени и со всей страстью впивается в ее губы. От неожиданности она широко распахивает глаза, но тут же реагирует на ласку.
– Не отключайся, детка. Все хорошо, все живы! Скоро мы уедем! – шепчет Рэн. Он не успевает подняться, как звучит новый выстрел. Последний. Восьмой.
Множество голов дергается в одну сторону, чтобы увидеть упавшую на землю руку с пистолетом.
Дерек потратил на нас семь пуль. Ровно столько душ он покалечил три года назад, убив Элси. Он заставил думать Бруно, что тот слаб. Убедил Рэна, что он никому не нужен. Свел с ума Лотти и заставил меня слепо любить убийцу. Он обманул Декстера, купил Вэйлона и подставил Росса.
Восьмую, последнюю, пулю из своего пистолета он оставил для себя. Воспользовавшись тем, что о нем временно забыли, поняв, что больше сухим из воды ему не выйти, он решил уйти от правосудия сам. Как трус. Покончив с собой.
Смерть, натянув на свои костлявые руки черные перчатки, уже подняла за шкирку его прогнившую душу. Окинула нас своим невидящим взором и неспешной размеренной поступью направилась восвояси.
И она ни разу не обернулась.
Могилка Софи заботливо устлана цветами. Принесенные мной уцелевшие темно-синие гортензии покоятся у ее изголовья. Мне хочется верить, что она, глядя на меня сверху, ни о чем не жалеет.
Джинберийцами было принято коллективное решение отменить публикацию нашей с ней статьи. Пережитая стрельба и самоубийство Дерека показало им, каким бывает вторжение чужаков. Газеты написали о смерти Блэкшира-младшего, но в названии места допустили ошибку. Настолько неизведанным оказался Джинбери. Репортер не потрудился даже уточнить, но Мэгги Уилкинз важно заявила, что это она его подкупила баночкой варенья.
Самобытный тихий уголок на юге графства Девон предпочел сохранить свою уединенность. Сделанные за это время фотографии я распечатаю и пришлю в качестве подарка. Пусть украсят ими свои ярмарочные лотки. Или оставят на память обо мне. Глупой девочке, которая благодаря им снова смогла прозреть и довериться своим чувствам.
В ответ же мне хочется верить, что они не пожалели о моем приезде. Что цель, с которой Софи написала мне свое первое письмо, была достигнута.
Я уезжаю в Лондон сегодня, спустя три недели после случившейся трагедии во дворе моего коттеджа. Вэйлон уже встал на ноги и приехал за мной. Бруно – в Лондоне, начинает реабилитацию. Мне не хочется думать о покойном Дереке, но каждый из нас уже получил уведомление о явке на допрос свидетелей. Все восемь фамилий из его списка заключены под следствие. В том числе и Мэри Блэкшир, в девичестве Траут. Но к ней судьба будет более благосклонна благодаря маленькому человеку в ее утробе.
Я закрываю калитку на железную щеколду и задумчиво смотрю на уютный двухэтажный коттедж с выбитым стеклом на втором этаже. Здесь жила маленькая Элси, здесь же, три года после ее смерти, хранился ее секрет.
Вэйлон медленно обнимает меня со спины, и я прижимаюсь затылком к его груди.
– Готова ехать, любовь моя? – шепчет он.
– Да.
– Тут кое-кто хотел проводить нас…
Я оборачиваюсь и вижу Лукаса, Берту Томас, Мэгги Уилкинз, Росса, Дороти, Сьюзен, маму Софи и Донателлу Клайв. У ног этой делегации трутся вечные Рокки и Вивальди, который все норовит стащить с рук Кары маленького щенка Софи.
– Спасибо, что ты приехала тогда, Бекки… – начинает говорить Сьюзен, и на наши с ней глаза тут же наворачиваются слезы. – Спасибо, что нашла в себе силы и разобралась во всем. Что Росс теперь свободен…
– Но лучше не обольщайся. На самом деле, мы просто хотели убедиться, что ты, наконец, отсюда свалишь. – Сообщает Дороти в своей привычной манере. Я смотрю на нее, готовая расплакаться еще секунду назад, и внезапно начинаю хохотать. – Совсем головой поехала… – обреченно заключает Дороти, качая головой.
– Моя девочка! – всхлипывает Берта, прижимая меня к своей высокой полной груди. – Я так и не смогла откормить тебя… обещай, что вы с Вэем приедете на нашу ярмарку!
– Обещаю.
– Спасибо за мою Бет. Тут теперь спокойно. – Коротко гнусавит Клайв, похлопывая себя по левой половинке груди, и порывистым движением вкладывает мне в руку спичечный коробок…
Кажется, весь Джинбери вышел проводить меня домой. Он встретил меня, как королеву, и прощается точно так же. Машу им с пассажирского сидения своего Мини Купера и только успеваю стирать со щек слезы. Ведь здесь, среди этих простых и таких душевных людей, я обрела второй дом, а моя собственная душа, разбитая, заблудшая и отчаявшаяся, наконец, обрела покой.
Я забираю с собой из Джинбери расписанную баночку имбирного мармелада от Мэгги Уилкинз и большую фотографию в деревянной рамке, отданную мне Лукасом. На ней – шестеро счастливых здоровых детей, позирующих на фоне перевернутой лодки: Росс, Сьюзен, Дороти, Софи, Элси и Вэйлон. Без труда могу узнать каждого из них.
Вэй, сидящий за рулем, косится в сторону снимка и улыбается себе под нос. В последние дни он стал делать это чаще. Его статичное лицо заново учится отражать эмоции. Ведь больше ничего плохого ему не грозит. Я никогда не разобью ему сердце. Ведь я знаю, как невыносимо жить с его осколками.
Милая Софи также не могла допустить, чтобы я уехала без воспоминаний о ней самой. Кара передала мне от нее три подарка.
Первый – это блокнот, который вела Софи во время наших с ней прогулок, с заглавием
Второй – письмо. Ее последнее мне письмо.
Третьим подарком стало иллюстрированное издание книги «Аня с фермы Зеленые крыши» Люси Мод Монтгомери, которую Софи купила в Хэрродс. На первой странице она выписала цитату:
Да будет так.
Септет расстроенных душ завершен.
Глубокий вдох через нос и медленный выдох через рот, чтобы воздух тихонько пошевелил опущенную на ее лицо фату. Она так красива, но даже этого не подозревает. И нервничает, как ни перед одним соревнованием не нервничала.
В очередной раз вдохнув, Бекки берет под руку своего отца и делает первый шаг по белой ковровой дорожке, ведущей от входной двери до алтаря, у которого ее ждут священник и он.
– Боже, папа, никто не говорил мне, что это так страшно! – шепчет она.
Не бойся, моя девочка, это не страшнее, чем сигануть за подругой в Темзу или уворачиваться от пуль в Ла-Манше. Я буду рядом. Пойду невидимой тенью за тобой и твоим отцом.
– Всего тридцать ярдов, дочка. Короче олимпийского бассейна. – Так же тихо отвечает мистер Тэмплинг, накрывая ее маленькую ручку своей. За прошедшие два года у него стало еще больше морщин и седых волос, а усы и вовсе побелели. Он стал носить очки. Но больше никто его не обманет, ведь теперь на вывеске его корпорации значилось лишь одно имя: «Тэмплинг и сын».
Медленно и немного смущенно они шагают вместе с Бекки к алтарю Церкви Христа в районе Спиталфилдс. Вдоль белоснежных колонн, украшенных массивными капителями, установлены резные скамейки. И гости, сидящие на них, все как один, провожают глазами красавицу-невесту.
Тонкие ручки Бекки крепко сжимают маленький букет моих любимых белых гвоздик. Платье, сшитое из бесчисленных слоев фатина, облегает ее стройную фигурку, словно воздушное безе, и не имеет громкого имени. Туфли с серебристыми пряжками взяты напрокат у матери. Синяя заколка изящно скрепляет красиво уложенные темно-русые кудри, а на безымянном пальце сияет бриллиант старинного помолвочного кольца.
Все каноны соблюдены.
Взволнованный взгляд Бекки скользит от одного лица к другому. Вот сияющий довольной улыбкой Росс в черном костюме и Сьюзен со сложной объемной косой и в пышном кремовом платье. Они переехали в Лондон год назад и сняли квартиру в Сохо прямо над рестораном «Жардин».
Рядом с важным видом расположился Бруно в белой рубашке и клетчатом жилете. Выстрел Дерека и его лишил свершений в спорте, но позволил набраться духу и создать серию комиксов о рыжей девочке с суперсилой: она помогала людям через сновидения. Одной рукой Бруно крепко обнимает Доротею в бежевом брючном костюме. Она старательно делает вид, что ей неприятно подобное расположение его рук, но я-то знала, в кой-то веки Дороти была довольна.
На мгновение ее строгий взгляд встречается со взглядом Бекки… и губы трогает короткая, но улыбка.
Чуть ближе к алтарю, залив весь носовой платок слезами, сидит Лотти в персиковом шелковом платье. Ее открытую спинку, незаметно от священника, утешающе ласкает могучая рука Рэндала. Подстриженного и упакованного в черный фрак.
На ближайшей к алтарю скамейке рядом с матерью сидит и он. Живой, невредимый и такой любимый. Декстер. Я бы отдала так много ради шанса обнять и поцеловать его так, чтобы он это почувствовал. Чтобы знал, как я горжусь им, основавшим благотворительный фонд имени Элизабет Хилл. Его душа не спокойна, но однажды она непременно обретет заслуженный покой.
Замешкавшись у алтаря, мистер Тэмплинг все же передает ручку Бекки жениху и с трогательно увлажнившимися глазами устраивается на скамье рядом с женой и сыном.
Не нужно уметь читать эмоции, чтобы увидеть, каким восторгом и ликованием светятся темно-карие глаза Вэйлона, когда он поднимает фату с лица Бекки. Весь страх и волнение покидают ее, как только Вэй улыбается ей своей восторженной влюбленной улыбкой.
А ведь не начни я то расследование пять лет назад, стоившее мне в итоге жизни, сейчас рядом с Бекки стоял бы человек, ни капли ее недостойный.
Все было не напрасно.
Вэйлон берет Бекки за руку, и вместе они поворачиваются к священнику, готовому совершить таинство брака. Они выбрали красивую церковь: в стиле английского барокко, с огромным венецианским окном над алтарной перегородкой, воздушной белой лепниной на таких же белых потолках. Бекки и Вэйлон будто на самом деле приносят брачные обеты на небесах. Светло и белоснежно – все, как нравилось Вэю.
Когда же священник предлагает влюбленным произнести слова своих клятв, Бекки смущенно глядит на Вэйлона, молча уступая ему право быть первым. С улыбкой, полной невыразимой нежности, он тянется к ее руке и вкладывает в нее исписанный аккуратным почерком листок.
Однажды Вэй уже написал громкую клятву, слова которой оказались пустым звуком для ее заказчика, пусть и «умыли слезами» целую толпу.
Свои же главные слова он написал только для нее. Адресовал ей одной.
А вслух Вэй лишь тихо шепчет:
– Даже если бы я превратился в статую, Бекки, мое каменное сердце никогда не перестало бы тебя любить.
Маленькая слезинка бежит по ее щеке. Губы дрожат. Боясь расплакаться, тронутая до глубины души, Бекки поднимает глаза к высокому белоснежному потолку. И в это мгновение, готова поклясться, мы с Софи, невидимые больше для этого света, отчетливо предстаем перед ней. Улыбающиеся, здоровые и невредимые. Легким ветерком мы приглаживаем локон в ее прическе и расправляем фату.
Не бойся, девочка, до большого счастья остался единственный шаг. Сделай же его.
Она смаргивает слезы и с улыбкой тянет руки к своему Вэйлону, чтобы сказать:
– Мир расчерчен на миллионы путей. Но я верю, что любой из них привел бы меня к тебе, мой Вэй29.
Ну вот и все.
Тем же едва уловимым ветерком я касаюсь кудрей Декстера и вслед за Софи вылетаю в приоткрытую дверь. Декс оборачивается и пару мгновений задумчиво глядит на мой невидимый след.
А потом он возвращается.
В жизнь!
Немецкая рок-группа.
Доброе утро (исп.)
Немецкая синтипоп-группа.
Милая (исп.)
Черт возьми! (исп.)
Какой кошмар! (исп.)
Живее (исп.)
Домашняя кошечка (исп.)
Песня британской рок-группы Queen.
Шотландский поэт Чарльз Маккей писал: «Для многих бедных девушек свидание над одной аркой моста Ватерлоо является лишь прелюдией к роковому прыжку с другой».
Sylvanian Families – серия игрушек, разработанная в Японии в 1985 году. Выпускается в формате игровых наборов, включающих в себя семейство животных и комплекты мебели и декора для обустройства их быта.
«Аня с фермы Зеленые Крыши» – роман о рыжеволосой девочке-сиротке канадской писательницы Люси Мод Монтгомери (1874-1942 гг.)
Томас Кинкейд (1958-2012 гг.) – американский художник-пейзажист, в своих картинах изображавший идиллические картины сельской местности, водопады, ручьи и сады.
Джон Генри Бонем (Бонзо) (1948-1980 гг.) – виртуозный барабанщик, участник британской рок-группы Led Zeppelin.
Ночь Гая Фокса – ночь костров или ночь фейерверков. Традиционный для Великобритании праздник, который отмечает провал Порохового заговора, попытку взорвать Парламент в Лондоне 5 ноября 1605 года.
Персонажи повести Клайва Льюиса «Хроники Нарнии: Лев, Колдунья и платяной шкаф»
Оксфорды – туфли с закрытой шнуровкой.
Скрэмблер – мотоцикл двойного назначения. Применим как для города, так и для умеренного бездорожья.
Отрывок из песни Эда Ширана «Perfect»
Одно из трех запрещенных заклинаний в серии романов Джоан Роулинг о волшебнике Гарри Поттере. Представляет собой луч ярко-зеленого цвета.
Трайфл – традиционный английский десерт из бисквитного теста с заварным кремом, джемом и взбитыми сливками.
О мой Бог! (исп.)
Прекрасно (исп.)
Друзья мои (исп.)
Отрывок из песни Альваро Солера «Volar».
Инструмент, используемый для надежной фиксации деталей в момент работы с ними.
Цитата из трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта».
Футбольный клуб Англии.
В переводе с английского way означает путь.