Района помнила: то утро было ясным. А на Мори ясных рассветов почти не бывало. Заря с особым усердием зыбила тихое небо, тревожила перистые облака, отчего те плыли в разные стороны, обрамляя горизонт белесым венцом. Плевелы монотонно покачивались на ветру, цеплялись за износившиеся ботинки Районы и напевали неизвестные ей мотивы. Море принесло Молох – нечто подобное нашёптывал умиротворённый кряж, провожая женщину к причалу.

Все жители Мори собрались у набережной, встречая нового пастыря, прибывшего с большой земли. Миновал почти год с последнего письма Бартлея, президента острова, адресованного городскому капитулу. Мори требовался новый священник – старый почил больше года назад, а епархия не отвечала на просьбы острова отправить нового священника. Как правило, паромщик, приплывающий на Мори, только равнодушно пожимал плечами, объясняя:

– Война, чего вы хотели? Сейчас до Бога нет человеку дела.

Что за война, и кто воевал против кого – об этом жители Мори только догадывались, но предприимчиво кивали головами, будто каждый являлся непосредственным участником передовой. Особо эрудированные пикейные жилеты делились скудоумными фразами, услышанными то по радио, то с чужих уст, коими парировали слова всех приплывающих с большой земли:

– Хайд сказал, что никакой войны нет.

Раз в Мори её нет, так, поди, и в мире нет, значит. Люди охотнее выуживали очередную полемику за пинтой – другой о том, как национальные спикеры в очередной раз ловко осадили какого-нибудь британского популиста или же самого Черчилля на каком-нибудь неизвестном им саммите. Но так считали самые умные обитатели острова. Жители чуть попроще любили обсуждать скудные спортивные новости с материка, а вот большинство морийцев просто делились трёпом разного сорта.

Сплетницы твердили, что священник прибудет юродивый и предельно уродливый. Он наверняка был калекой, раз не пошёл добровольцем служить. Мужичьё лишь неохотно махало рукой – им дела не было как до нового пастыря, так и до самой церкви. Всё равно здешние жители особой богобоязненностью не отличались, да и вера была их слаба, как тлеющий ладан после воскресной службы. Тем не менее почти все морийцы собрались в то утро поприветствовать нового капеллана. Некоторые – просто из любопытства. Ну, а остальных собрал президент острова, наказав перед встречей вести себя достойно и не спугнуть пришлого.

Чванливые мамки, постоянно бросающие косые взгляды на Району, взяли своих детишек, а мужики – выпивку. Несколько семей собрали в корзинах подарки: цветы, хворост для топки печи в церкви и даже одежду. Все нарядились поприличнее, а самое главное, сделали выражения поумней, чтобы в первый день не ударить в грязь лицом. Даже если морийцы не признавали войну, всё равно сделали вывод: сейчас на большой земле худо, и нового настоятеля им больше не пришлют. А потому им всем было потребно беречь прибывшего.

Так вот, утро в тот день запомнилось особенно ясным и прелестным. Даже солнце выглянуло, отчего тени людей, столпившихся на тропе, вытягивались до самых домов. Района тоже оделась прилично, но уж больно сильно знобило её. Мёрзло сколько не тело, а кости. Вдыхать было легко, а вот выдыхать удавалось с трудом. Волоски на руках то и дело становились дыбом. Море шептало, что на волнах своих принесло оно смерть на остров.

У причала паромщик помогал выгрузиться пастырю. То и дело мелькала впереди рыжая макушка незнакомца. Морийцы толпились за президентом и крепко прижимали подарки к груди, глядя, как священник чуть не рухнул в ледяные воды, зацепившись полами сутаны за каёмку лодки. Района обняла себя покрепче, чтобы перестать дрожать. Щурясь, она внимательно глядела вперёд.

– Вроде обе ноги на месте, – раздался чей-то мужской голос за спиной.

– И руки тоже.

– Какой опрятный, – подхватила старуха спереди.

– Слишком плотный для войны.

– Действительно.

Района принялась озираться по сторонам. Столпившаяся сотня жителей в унисон укоризненно замотала головами и зацокала языками, осуждая приплывшего настоятеля. Возмущений их она не совсем поняла, а потому добавила:

– Да вроде стройный вполне.

– Так они там все от голода дохнут. А у этого тело солдата. Значит, хорошо ест, – ответил Манус и задумчиво поскрёб подбородок.

Района хотела спросить, плохо ли это, но не стала. Бартлей махнул рукой, и двое рыбаков побежали к пастырю, чтобы забрать его огромный саквояж. Что помоложе, Оскар, даже не кивнул священнику. Рванул от неловкости к тому и вцепился в чемодан, силой пытаясь выдернуть его из настоятельских рук. Тот упорно оттягивал багаж в свою сторону, выдёргивая ручку из цепких ручонок Оскара. Президент оттолкнул юношу и широко улыбнулся.

– Здравствуйте-здравствуйте! Зовите меня Бартлеем Тиганом, – заявил старикан и протянул дрожащую руку священнику. – Я президент этого острова.

– Алистер Фланаган, – улыбчиво заявил пастырь и ответил крепким рукопожатием.

Новый настоятель оказался рыжим мужчиной средних лет. Выглядел он молодо, но глаза у него были старые – слишком большие зеницы на худощавом лице таращились на Бартлея и всех вокруг излишне настороженно. Однако Манус оказался прав: Алистер отнюдь не походил на прежнего священника. Он был выше и крепче, и моложе. И симпатичнее. Района нахмурилась и отвела взгляд. Зачем такому соглашаться нести службу на Богом забытом острове? Может, Фланаган прятался от чего-то? От войны?

– Мы крайне рады приветствовать вас на Мори.

Бартлей щёлкнул пальцами и кивнул в сторону толпы. Оттуда высыпались две малютки, что принесли с собой корзины с дарами. Девочки весело закружили вокруг пастыря, отчего Алистер звонко рассмеялся. Его смеху вторили чайки на побережье. Раскатистый и басистый, он разлетелся по волнам и отразился на угрюмых лицах морийцев. Обитатели острова, один за другим, заулыбались в ответ.

– Что вы, ничего не стоило! – воскликнул Фланаган и разрумянился.

Он потрепал одну малышку по голове, но дары так и не принял. Улыбаясь, Алистер приложил руку к груди и вежливо кивнул президенту, чтобы тот отвадил от него детей. Тот намёк понял и снова деловито щёлкнул пальцами.

– Мы просто хотим показать вам своё гостеприимство! – улыбаясь, отметил Бартлей.

– Я очень признателен. Уверен, мы отлично с вами поладим.

Цепкий взгляд пастыря заскользил по толпе. Та продолжала улыбаться в ответ. Стоявший рядом всё это время Оскар вновь потянулся к чемодану, но Фланаган тут же прижал саквояж к ноге. Районе священник не понравился потому, что понравился всем остальным. А ещё говор у него был странный – на том сошлась. Даже люди с большой земли имели другой язык. Более того, сам пастырь оказался какой-то излишне приятной и непростительно дружелюбной личностью. В таких людей Района не верила, а потому решила относиться к Фланагану с опаской.

– Пройдёмте скорее, нам не терпится показать вам остров, – заявил Тиган. – Уже много месяцев, как наша церковь пустует. Мы счастливы, что, наконец, будет к кому ходить в воскресенья на службу.

Улыбки на лицах почти у всех жителей тут же померкли. Но Алистер будто не заметил этого, активно кивая головой и продолжая улыбаться. Он крепко держал свой чемодан, проследовав за президентом.

– Это прекрасно, – сказал Фланаган. – Кстати, а что случилось с прежним пастырем?

– Так он повесился, – без толики смятения бросил кто-то из толпы.

Бартлей недовольно шикнул, а затем двинулся вперёд. Алистер замер на месте, встревоженно взглянув на Тигана. Казалось, он не понимал – было ли то шуткой или правдой. Откуда-то сзади раздался гулкий голос Мануса:

– Добро пожаловать на Мори!

Района помнила: тот день был пасмурным. Угрюмый небосвод беспокоил морские волны и трепал сухую траву. И то, и другое оттеняло переменчивыми цветами, тянулось к суше, поближе к людским ногам. Жемчужная пена с волн растекалась, точно тающий воск у тлеющей свечи: пушилась и накатывала на прибрежные скалы пургой. Воды бурлили вдали громовым гобоем. Крикливые чайки верещали на горизонте. Ветер поднимал песок с берегов и ворошил гальку у порога магазина. Кружевной тюль на окнах едва ли мог заслонить собой и без того скудный солнечный свет.

Района торговала всем. Вот буквально всем, что под руку попадалось: вяленой рыбой на улице и сахарным печеньем внутри. Она сама вязала и не чуждалась торговать своими же изделиями: кофтами, свитерами и особо толстыми носками для особо морозных зим. Раз в неделю прибывал пароход, что привозил с большой земли всякие лакомства: сладости, специи, овощи. Ведь мало что можно было вырастить на скалистом острове. Раньше привозили и мясо, но то было до войны. Правда, иногда везло: хитроумные торгаши из Дублина временами продавали тушёнку – гуманитарную помощь, поступающую из-за океана в столицу. Консервные банки пользовались особым спросом у морийцев. Впрочем, как и овощи. Что угодно, кроме рыбы.

Будь на то воля островитян, так они предпочли бы закупаться в другом ларьке. Разумеется, дело крылось в самой магазинщице. Но что поделать, лавка Районы был единственным на острове. Неказистая лачуга с протекающей крышей и обветшалыми дощатыми стенами оказалась для жителей Мори не только единственной связью с материком – не считая пустующего почтамта, – но и главным сборищем всех утренних сплетен. Какой и была в тот пасмурный день.

Хлипкую дверь толкнули, и Района отвлеклась от дум. В ларёк ввалилась Эдалин Уолш, удерживая за руки нечёсаных дочурок. Вид у тех был сонный, но мать казалась оживленной. Но даже тогда она встретила продавщицу холодной, постылой улыбкой. На первый взгляд Эдалин могла показаться видной дамой со светлыми волосами и стройной фигурой. Однако стоило оглядеть её чуть пристальнее, как белокурые кудри превращались в белесые, а миниатюрное тельце становилось болезненно худощавым, несмотря на неестественно широкие плечи. Черты лица Уолш казались слишком крупными для маленькой головки, а щёки имели привычку краснеть при любом удобном – и нет – случае. Выпученные глаза Эдалин вечно пытались выцепить нечто большее. Метавшись из стороны в сторону, они редко задерживались на одном месте дольше нескольких секунд, а её большой рот морийцы редко видели закрытым. Так или иначе, мать двоих дочерей считалась на острове первой красавицей.

– Привет, Эдалин, – поздоровалась Района и принялась деловито потирать ветошью прилавок.

– Привет-привет. Тушёнка нужна.

– Нет её. Ещё на той неделе закончилась, – сухо отметила торговка.

Уолш на это лишь кивнула, и тогда стало ясно, что явилась она не за мясом. Очевидно, Эдалин думалось застать в магазине хоть кого-то и обменяться последними новостями, что раздирали крошечный остров последние два дня. Но раз никого не нашлось, то та, должно быть, решила, что Района тоже сойдёт, пусть и придётся превозмочь свою неприязнь.

– Слыхала, что болтают о настоятеле? А он-то ничего, – заговорщически бросила Эдалин. – Не калека. Не сумасшедший.

Района покосилась на девочек. Те двое невинно хлопали глазами и в унисон крутились на пятках туда-сюда. Притворщицы, как и мать.

– Обычный пастырь, не более. Живой – уже хорошо. Главное, чтобы тоже не повесился, – равнодушно заявила О'Лири.

Уолш нахмурилась. Её заметно разозлило, что Района не захотела поддержать беседу. Щёки и шея покупательницы тут же зардели.

– Ну, не скажи. Ты и не на таких западала, а? – оскалилась Эдалин. – Он-то точно не женат.

Мать потрепала одну из дочурок по голове. Вторую не стала, что, однако, ничуть не огорчило дитя. Наступила тишина. Кто куда глядел. Дети смотрели друг на друга. О'Лири старательно оттирала столетнее пятно на прилавке, не поднимая взора.

– Настоятель и посимпатичнее наших мужиков-то будет, – не унималась она.

– Слушай, тебе не пора на службу? – спросила Района, вскинув голову. – Воскресенье же.

– А ты не пойдёшь?

– Не пойду.

– Ну да. Я так и знала, – лукаво ответила Уолш. – С чего бы тебе идти?

– Мне, Манусу, Оскару, всем на острове. Никто не собирается идти на воскресную службу, – без стеснения ответила лавочница.

А зачем идти? Церковь пустовала уже пару лет. Да и дотоле морийцы не отличались особой набожностью. Зачем им Бог? От голода Он не сберёг. Даже прежнего настоятеля от смерти не спас. Разве что, упрятал Мори от войны. Так, самую малость. За островом числились свои божки. Они прятались под скалистым мхом, таились в прибрежных волнах и выходили наружу только по ночам. Взбирались эти существа на крыши и горько завывали, а жители, просыпаясь ото сна, ворчали: то ветер, не более. Может, пользы от маленьких божеств оказалось не так много, как от большого Бога, но они и не требовали вставать каждое воскресенье с утра пораньше. Ведь на Мори рано утром просыпались только безумцы и Района. А теперь какой-то рыжий пастырь привёл большого Бога в здешние края и ожидал покаяния от своей паствы. Уму непостижимо! Но морийцы оказались народом старомодным. Не дело здесь – отказываться от вековых традиций спать до полудня. Во всяком случае, делать на острове до рассвета было нечего. Дни всегда помнились короткими, а ночи – длинными и морозными. Уж это настоятель никак не изменил бы. Стало быть, местный уклад – тоже.

Эдалин сама тоже не собиралась в церковь. Но ведь причина той, пожалуй, отличалась от лени всех остальных на острове. Та наверняка была благой и уважительной – в её голове. А потому Уолш укоризненно зацокала языком.

– Расстроится он, – лениво протянула мать.

– Пускай.

Женщины замолчали. Кто куда смотрел. Девочки, явно поссорившиеся из-за какого-то пустяка, друг от друга отвернулись. Района нахмурилась, сжав в кулаке тряпку.

– А ведь к Томасу мы тоже не ходили после того случая.

– Точно, – неуверенно согласилась Эдалин.

– И потом, после всей той череды событий, он повесился, – сурово заметила О'Лири, всеми силами стараясь скрыть за холодным тоном прорывающуюся усмешку.

– Думаешь, будь мы всегда на воскресной службе, то этого не случилось бы? – со всей присущей себе серьёзностью спросила Эдалин.

Района задумалась. Череда событий, уникальных по своей внезапности, но обыденных по существу, наверняка довели Томаса до ручки. До сих пор в церкви на самой высокой балке болтался обрубок верёвки. На всем острове не нашлось достаточно высокой лестницы, чтобы снять его. Осталось лишь молиться на узел, сгубивший пастыря, и гадать, как он до туда дотянулся. Но нынешний, Алистер – он не был похож на Тома. Ни станом, ни лицом, ни голосом, а потому казался сильнее – духом. Впрочем, возможно, старый настоятель сгинул вовсе не из-за воскресных пропусков.

– Что если он почувствует себя ненужным и тоже руки наложит? – встревожилась Эдалин.

– Тогда, в чём прок от таких святых? Это всё глупости. Я не пойду.

Уолш прищурилась. Поморщив крючковатый нос, она с силой вцепилась в руки девочек и отвернулась. Кто куда смотрел. Района уставилась на ветошь в своей руке. Эдалин рассматривала муляжные консервные банки из-под тушёнки. Девочки глядели кто куда.

– Так и знала, что ты бездушная. А я вот пойду.

– Иди. Передай ему, что путь до той непреступной матицы для него стал чуточку короче.

– Непременно. Пусть знает, какая у него паства.

– И повесится, – кивнула продавщица.

– И повесится! – в ярости выдала Эдалин.

– Аминь.

Уолш фыркнула, подхватила детей и покинула магазинчик. Района, усмехнувшись, сжала тряпку и направилась к полкам – протирать пустые банки из-под тушёнки. До чего же грязный взгляд был у этой блудницы Эдалин, даже старые жестянки, казалось, помутнели от её взора.

А ведь Бартлей наказал морийцам пылинки сдувать с нового пастыря. Должно быть, он что-то знал об Алистере. Впрочем, Мори настоятель оказался не нужен, по мнению Районы. За островом не водилось почитать Бога, у острова числились свои божки. Но что будет, если и новый священник сгинет? Нет, не покончит с собой – в это морийка не верила. Однако он может просто покинуть остров из-за своей ненадобности. Многое ли потеряет остров? Не больше, чем уже потерял от войны. А кроме неё море не приносило на своих волнах ничего. Однако пару дней назад оно привело на Мори саму смерть. Чью – этого Района не знала.

На острове понемногу заключались сделки – морийцы спорили, когда сбежит – возможно, на тот свет – Алистер. Некоторые свято верили, что и он от хандры покончит с собой. Должно быть, так заведено у людей духовных, но отнюдь не душевных. Района не спорила, потому что не видела в новом пастыре духовное лицо.

Алистер запомнил: то утро было морозным. Оно окутало весь остров густым мороком, простираясь по промозглой земле до самого горизонта. Бурные волны моря, что за церковью, тянулись к самим небесам, переплетались мутными водами с облаками и рисовали витиеватые узоры перед взором, отчего казалось, что Мори являлся маленьким клочком земли в стеклянном шаре, который давно уже никто не трогал. Здесь было тихо. Непривычно тихо. Эта тишина закрадывалась по ночам в постели жителям и повыше натягивала на них одеяло. Должно быть, потому лица у морийцев казались непривычно спокойными и даже временами бестолковыми. Лень застилала их глаза, превратила редкие улыбки в вежливый оскал. Тревога, казалось, никогда не проникала в их умы потому, что островитяне отличались особой нерасторопностью и развязностью. Ленивые глаза. Ленивые улыбки. Но тут хотя бы не разучились это делать. В городе-то давно никто уже не улыбался. А чего? Война ведь. Кто в войну радовался-то? Возможно, те, кого ещё не взял голод.

Алистер стоял напротив церкви. Несколько дней ему пришлось ночевать у самого Бартлея, так как президентский дом оказался самым роскошным из всех имеющихся на острове. На деле же маленький одноэтажный шале мало чем отличался от прочих. Силикатные кирпичные стены, протекающая крыша и единственная койка. Тиган устроил священника на кровати, а сам ночевал прямо на полу, на тонких перинах, не принимая никаких отказов гостя. Впрочем, совесть пастыря не позволила тому ночевать на мягкой постели, выгнав старика с его же койки, а потому он тоже устроился прямо на половицах. Ночевать на земле ему было не впервой.

Однако в действительности дом президента казался роскошным из-за убранств внутри. Уж очень много фотокарточек у него имелось. Они покрывали стены, шкафы и двери. Чёрно-белые, но всё равно яркие и полные красок. На всех них красовался один и тот же паренёк, широко улыбающийся во весь рот – кривые зубы ему отнюдь не мешали. Усыпанный веснушками нос и лохматая чёлка придавали лицу юноши ещё более беззаботный вид. На вопросы Алистера о том, кто это, Бартлей всегда преспокойно заявлял:

– Это Лори.

Больше пояснений никаких не следовало. Священник кивал, будто куцый ответ его вполне удовлетворял. Отчасти так оно и было.

Ночевал Алистер у президента не просто так. Церковь за годы отсутствия прежнего служителя превратилась в огромный сарай со сводчатой крышей и гниющими от влаги стенами. Внутри оказалось слишком много хлама, но пастырь, приложив все усилия, успел расчистить главный зал уже к предстоящему воскресенью. Разве что, исповедальни проверить так и не сумел – те оказались заперты. Лишний мусор служитель вынес и сжёг на заднем дворе. Всё относительно сносное собрал на переднем дворе клуатра, который, к слову, тоже оказался загроможден всяким барахлом. Так ему удалось избавиться почти от всего в главном зале, кроме обрубка верёвки, свисающего с самого верхнего архитрава. А после Алистер открыл вход во двор и для мирян, повесив на уже прибитом гвозде табличку: "Все вещи – бесплатно".

На его собственное удивление, церковь оказалась довольно просторной – слишком просторной для столь крошечного острова. Тонкие тесовые стены видывали лучшие дни. Прорость и гнилая крень на досках рисовали в воображении пастыря пугающие – пугающе знакомые – лица с широко раскрытыми глазами и ртами. Они косились друг на друга, но одновременно с тем глядели куда-то прямиком на Алистера и делились с ним секретом – отчего сгинул предыдущий священник. Но служитель древесного языка местных божков не понимал, а потому не придавал этим рожицам никакого значения. Высокая крыша с дымчатой цементной черепицей оказалась единственной на острове, сделанной не из камыша. Помимо прочего, церковь в своей исключительности имела два этажа с ровными рядами окон, примечательных вычурными рамами с прямым основанием и острым наконечником наверху. Стёкла в них запомнились на удивление мутными, сквозь которые снаружи проглядывалось всякое пугающее, что на деле отсутствовало внутри. Широкие двустворчатые двери заметно превышали человеческий рост, а фундамент делал сооружение ещё более величественным. Не будь одинокой покосившейся колокольни, то церковь выглядела бы точно монастырь Претория. Сам Фланаган святыню воочию не видел, но хорошо её запомнил по картинкам из одного религиозного учебника, на который наткнулся в муниципальной библиотеке в Дерри.

Однако существенное отличие крылось в том, что стены здешнего храма сплошь были украшены вбитыми гвоздями, чем немало смутили прибывшего пастыря. На некоторых виднелись витиеватые узелки из тонкой пряжи, на других – клочки оторванных бумажек. Были ли то объявления о продаже или какая-нибудь прокламация о поисках добровольцев, Алистер не знал, а потому решил избавиться от шпигорей, как только отыщет лом.

Бартлей не стал помогать пастырю с уборкой церкви, но пообещал позаботиться о том, чтобы собрать паству к предстоящей литургии. Настоятель хотел было подготовить исповедь, но президент заверил: прихожане должны показать священнику, как службе принято проходить на Мори, и чему их научил почивший пастырь. А потому Фланаган уселся на ближайшую скамейку у церкви и принялся ждать Тигана. Ждать пришлось недолго.

Первым явился Манус. Слишком плотный для своих лет старикан потуже натягивал кепи на голову, опасаясь, видимо, что ту сдует ветром. Пузо его выпирало, равно как и грудь, создавая складки на плотном свитере. Дебелое лицо Мануса было испещрено морщинами, однако, несмотря на всю присущую суровость, создавало вид добрый, пусть и уставший. Ровные линии пересекали широкий лоб, борозда дряблой кожи свисала по бокам пухлых щёк. Глаза его, впалые и холодные, казались чёрными пуговками под густыми бровями и набрякшими веками. Тонкие губы и вовсе терялись под кустистыми усами. Лишь мясистый широкий нос выделялся на лице с мелкими чертами лица. Но несмотря на всё это, двигался Манус с особенной ему статью, пусть вместе с тем медлительно, как прочие морийцы, и вперевалочку. Неясная сила исходила из его плотного тела, это бросалось в глаза с первых мгновений, как Фланаган начал наблюдать за приближающимся островитянином. Манус молча подошёл к Алистеру и уселся рядом. Скамья под ним угрожающе скрипнула.

– Не нравится тут, а? – сухо бросил старик и выудил из нагрудного кармана куртки трубку.

– Здравствуйте, – ответил пастырь и широко улыбнулся в ответ. – Почему же? Я тут всё прибрал, подготовился. Служба пройдёт, как надо.

– Я про Мори, – буркнув, Манус поднёс зажжённую спичку к лицу. – И службы не будет.

Улыбка Фланагана сползла с лица. Он выдохнул и отвёл разочарованный взгляд в сторону.

– Это почему?

– Слишком рано для нас.

Теперь пастырь от неловкости принялся вглядываться в небо. Угрюмые тучи сгущались над самым ярким местом на этом острове – над его рыжей макушкой. Они ворчали громом и медленно кружили над беседующими. Собирался дождь. Ветер крепчал, с силой колыхав подолы чёрной сутаны.

– Но вы можете посидеть тут, обождать, – заявил наконец Манус после затяжки. – Может, придут.

– Бартлей сказал, что приведёт их.

– Он много болтает. Оттого и врёт много.

– А как раньше у вас проходила служба? – поинтересовался Фланаган и вновь повернулся к старику.

– По вечерам. Или после обеда. Когда придётся. Вы, кстати, можете обождать тут, а потом – там.

Манус вынул трубку изо рта и указал пальцем в сторону. В ярдах ста с половиной виднелась ещё одна одинокая скамья на холме. Вокруг больше ничего не было.

– Посидеть на скамье?

– Ну да. Вполне себе сносная забава. У нас тут на всём острове аж четырнадцать скамеек! – торжественно заявил старик, отчего смутил пастыря ещё больше. – С каждой можно увидеть нечто особенное. Виды здесь у нас сказочные.

– Скамейки? – переспросил Алистер и вновь от смущения улыбнулся.

– Ну да. Каждый день их обхожу. Сижу, курю. Наслаждаюсь.

– Но я ведь прибыл сюда не за этим.

Манус вновь сунул трубку в рот и ухмыльнулся. Нижняя губа немного оттопырилась и выглянула из-за усов.

– Это уже не вы будете решать.

– Кто же? – мягко спросил священник, не переставая улыбаться. – Вы?

– Война, пожалуй. Скоро она явится сюда.

Алистер немного помолчал, а затем рассмеялся. Так, совсем тихо и быстро, смех его пробежался вокруг скамьи, колыхая травинки вокруг, словно рябь на озере от упавшей капли. Казался тот излишне скромным и добродушным, отчего совсем не подходил к словам, сказанным после:

– Война уже тут. Она повсюду, Манус.

Старик не ответил. Только кивнул. Прохрипев что-то неясное, он тяжело встал с места и двинулся прочь – в направлении следующей скамьи. Священник поднялся следом.

– Манус, постойте!

– Чего?

– Откуда эти гвозди? Они повсюду: на стенах церкви, домов и у доков. Что на них висело?

Мориец потоптался, а затем тяжело затянулся. Посмаковав немного, он испустил клубы дыма и двинулся прочь, попутно бросив через спину:

– Когда исчез Бенджи, стали развешивать объявления. А после – верёвки, чтобы вернуть удачу обратно на Мори.

– Что за Бенджи? – спросил Алистер.

Старик повёл плечом, будто пытался сбросить вопрос настоятеля. Возможно, тот показался ему излишне нескромным.

– Никому этот хлам и задаром не нужен, – ответил Манус.

Сжимая трубку в руке, он кивнул в сторону, куда-то за плечо пастырю. Тот обернулся и уставился на табличку. Объявление висело, слегка покосившись в сторону. На деревянной дощечке выцарапанная надпись казалась особенно жалкой. Ещё более – после замечания морийца.

Манус развернулся и двинулся прочь, пока священник наблюдал за ним. Лишь теперь он заметил, что старик едва заметно прихрамывал на одну ногу. Та будто прогибалась под его большим весом, но на деле же оказалась короче второй, отчего мужику приходилось подворачивать одну штанину. Манус уверенно добрался до следующей скамьи и уселся на неё. Алистер подметил, как мориец поковырялся загрубелым пальцем в трубке, а затем спрятал ту обратно в карман.

Обе скамьи расположились практически напротив. Сидящие легко могли глядеть друг на друга. Два холма, на которых те устроились, выбивались из общего рельефа, изменяя вид кряжистого острова. Вокруг ничего. Одинокая церковь и две не менее одинокие скамьи. Зелёные прогалины покрывали те увалы особенно густо. Кое-где трепыхались на ветру одуванчики. Трава казалась влажной, словно дождь уже полил. Та будто пронизывала тонкими кончиками подошву, отчего Фланагану сделалось морозно. Мори был ему не рад. Не только жители, но и сам остров. Он будто предупреждал и гнал прибывшего священника куда-то подальше отсюда. Ни склоны, ни облака, ни захудалые домики – ничего в этом краю не принимало чужака.

Настоятель задумался, вспоминая слова старика о том, что каждая лавочка открывала новый удивительный вид на Мори. Что видел Манус сейчас? Некогда могучую церковь, что пришла в упадок? Или дурака в сутане, явившегося на проклятый остров, который его же и погубит? Алистер поджал губы и двинулся в сторону церкви.

На Мори было всего четырнадцать скамеек. Никто из жителей не знал, откуда они взялись. Некоторые, что ближе к морю, оказались более ржавыми, а основания у парочек даже проросло мхом. Несколько из них уже начали покачиваться и скрипеть, но прочие продолжали держаться основательно на этом острове. Однако расположились они на Мори не просто так. На каждой можно было полюбоваться чем-то особенным. А преодолев весь маршрут от самой первой скамьи до самой последней, можно было полностью изучить весь этот проклятый клочок земли. Путь начинался с церкви. Очевидно, лавочка предназначалась для мирян. Она располагалась чуть поодаль от главных ворот на кургане. Из-за возвышенности отчётливо виднелся задний двор храма. Внушительный, как и сама церковь.

Вторая скамья казалась ещё более одинокой, чем предыдущая. Едва ли, кроме Мануса, кто-то забредал туда. По одну сторону виднелось аббатство, по другую – вечно тревожное море. На деле же, если спуститься чуть ниже с пригорка, то можно обнаружить маленький домик. Однажды отсюда вышел человек и больше не вернулся. Тем не менее жилище, пусть на самом деле пустующее, выглядело куда ухоженнее многих домов на Мори с обитателями внутри. Живыми, разумеется. Окна в доме были всегда чистые. Крышу кто-то регулярно убирал, чтобы в той не свили гнёзда. Ну, а позади домика раскинулся небольшой сад с цветущими жёлтыми цветами и бузиной. Кто-то, очевидно, регулярно срезал колючки с кустов и не забывал поливать весь палисадник.

Третья лавка располагалась у сарая, который Бартлей обещал превратить в ночлежку для священника. Алистер, будучи хозяйственным мужчиной с несвойственными пастырю мозолистыми руками, сразу приметил, за что следует взяться, чтобы превратить лачугу в божеское место. А следовало починить многое: укрепить стены, залатать крышу и поставить новую дверь. Жители, по словам Тигана, согласились помочь пастырю. Тому нужно было лишь начать.

Четвёртая скамья находилась рядышком с заброшенным почтамтом. Администрация округа решила закрыть почту на Мори, потому что туда практически никто не писал. Как правило, те, кто уезжал, делали это навсегда, обрывая все концы. Редкую канцелярию доставляли через паромщика: газеты и журналы прибывали с отставанием в несколько недель, а то и месяцев. Вот и узнавали морийцы о мире и о войне с запозданием.

У пятой находился дом самого Мануса, а у шестой – Районы. Седьмая лавочка подпирала собой боковую дверцу в таверне "У Ионны". А восьмая была окружена множеством домиков, в одном из которых жила Эдалин с мужем и дочурками. Вокруг девятой не было ровным счётом ничего. Находилась та у самого края отвесной скалы. Если её придвинуть чуть ближе к пропасти и умудриться усесться, не свалившись, то ноги так и будут свисать с обрыва. Глядела она на море. И не находила в нём ничего.

На десятой лавочке любил отдыхать предыдущий настоятель, так как находилась она неподалёку от его дома. Алистеру, однако, никто не объяснил, почему нельзя было поселиться в нём. Однако обиталище явно пустовало. Три последние скамьи тропками вели к единственному причалу. Очевидно, морийцы умудрились приволочь их сюда, дабы дожидаться паромщика. Возможно, чтобы первыми урвать газеты или тушёнку. Очереди, должно быть, тянулись дальше трёх лавочек.

Ну, а последняя. О ней толком никто и не знал. Вернее, знали, но позабыли, потому что на глаза та и не попадалась. Находилась она тоже у доков, только внизу, под подмостками. Передние её ножки омывались морем. К одной из них была привязана шлюпка, ожидающая того, кто никогда сюда не вернётся.

Района запомнила: тот день был стылым. Привычным для Мори. В студёные дни остров казался мельче – воды будто поднимались кверху, пенистые волны карабкались по берегам, цеплялись за выступающие скалы. Однако море в тот день казалось особенно буйным. Тёмными мазками оно налегало на проклятый клочок земли, норовя снести причал и парочку домов в придачу. Небо казалось ясным и пасмурным одновременно: перистые облака вдали уплотнялись и кучкой сбивались вокруг шатровой колокольни церкви. Начинал капать дождь. О'Лири заведомо знала, что тот пойдёт, однако зонт всё равно с собой не прихватила. Увесистые капли больно ударялись о макушку, а одна умудрилась приземлиться Районе прямо на лицо. Морийка, как и прочие жители острова, спешила в церковь. Не молиться – на зрелище.

По всему Мори на старых гвоздях появились написанные от руки листовки. В объявлении говорилось, что несколько вещей можно было приобрести всего за один фунт – прибывший недавно настоятель устроил ярмарку прямо на заднем клуатре храма. Все собранные средства планировались пойти на благие дела нуждающимся. Морийцы, несомненно, восприняли такой жест со стороны святого отца за некую индульгенцию. В конце концов, они не посещали воскресные службы целых два года, а некоторые и того больше. Чего бы тогда не купить отпущение грехов от нового пастыря?

Но Района спешила в церковь не за этим. Бартлей, только отошедший после вчерашней попойки, заявил: нельзя ронять лицо Мори. Всем было велено явиться на службу. Никто не осведомился, отпускали ли грехи по понедельникам, однако раз настоятель зазывал прихожан на ярмарку, то, стало быть, его мало волновал день – главное, чтобы люди ходили в церковь.

О'Лири приближалась к церкви, сурово поглядывая на небо, пока вдруг не заметила рыжую макушку впереди. Алистер в чёрной сутане смиренно сцепил руки на поясе и, широко улыбаясь, встречал прихожан. Неподалёку уместился на скамье Манус, вальяжно покуривая трубку. Заметив Району, старик прищурился и улыбнулся.

– Ты меня разочаровала, – заметил Манус. Мужской басистый смех прозвучал глумливо. – А я-то думал, что ты не такая, как эти.

Вынув трубку изо рта, он кивнул в сторону сутолоки. Морийцы спешили за оживлённым Бартлеем.

– И тебе привет, – ответив, Района нахмурилась и уселась рядышком со стариком.

– Пришла на ярмарку?

– Почти. Не знаешь, что задумал этот тип? Я вот как раз-таки сюда за этим и пришла. Хочу выяснить.

– А с чего ты взяла, что он что-то задумал?

Пару капель вновь приземлились прямо на макушку женщины и скатились вниз, путаясь в кудрях. Запустив руку в карман шерстяной кофты, она выудила пачку сигарет. Достав из второго коробок спичек, Района зажгла сигарету и откинулась на спину.

– Я вообще не уверена, что он тот, за кого себя выдаёт, – сухо отметила магазинщица, наблюдая за тем, как настоятель учтиво провожал прихожан на задний двор. – Столько месяцев тишины, и тут вдруг свалился, не пойми откуда.

Алистер о чём-то перекинулся с Бартлеем, не переставая улыбаться. Придержав широкие двери, он впустил президента внутрь и повернулся. Словно мотылька, горящий огонёк от сигареты, привлёк пастыря. Сцепив руки за спиной, он двинулся в сторону беседующих.

– О нет, – уронил Манус и поднялся с места. – Кажется, ему не нравится, чем мы тут занимаемся. Пойду-ка я.

Района нахмурилась, обернувшись. Чёрные полы сутаны настоятеля развевались на ветру. Широким шагом он пересекал прогалину. Походка его была твёрдой, взгляд – лишь на несколько мгновений – сделался отстранённым, будто Фланаган не находился тут, на Мори. Долговязый и худой, он выглядел слишком молодо для священника. Медные волосы его были аккуратно причёсаны. Широкие плечи и стройный стан выдавали в нём человека сильного, о том же свидетельствовала тяжёлая поступь. Особо бросалась в глаза длинная крепкая шея с выступающими жилами, видневшаяся сквозь стоячий воротничок. На удивление Районы кожа пастыря была бледна, лишь на проступающих скулах виднелся едва заметный румянец. Когда Алистер подошёл ближе, морийка смогла разглядеть лицо священника. Приятная наружность его терялась где-то в ледяных глазах. Они казались добрыми, но одновременно с тем обдавали холодом. Тонкие брови и столь же тонкие губы, прямой нос – абсолютно всё терялось на фоне больших – пугающе больших – глаз. Едва заметные морщины обрамляли квадратное лицо, особо заметно рассекая лоб. Было видно, что пастыря тяготили тяжёлые думы. Те проглядывались в сжатых устах, стиснутой челюсти и сосредоточенном взгляде. Попался. Района засвидетельствовала пастыря отнюдь не в лучшем расположении духа. Таким его, вероятно, никто ещё не видел на острове. Однако притворная улыбка вновь засияла на лице чужака, как только Алистер приблизился к Районе.

– Здравствуйте, – тепло поприветствовал Фланаган. – Не зайдёте внутрь?

– Здравствуйте, – ответив, Района улыбнулась. Смуглое лицо исказил оскал. – Вообще, я пришла к Манусу.

Настоятель обернулся, прищурившись. Обнаружив морийца на следующей скамейке, он помахал старику. Манус отвечать не стал.

– Может, вы захотите войти? Мы устраиваем ярмарку.

О'Лири потуже затянулась, а после выудила из кармана другую пачку сигарет – пустую. Потушив окурок, она спрятала его и встала.

– Я правильно понимаю: вы продаёте морийцам вещи, которые они сами же принесли сюда, как на свалку? Это их собственность, мистер Фланаган.

– Как вы меня подловили! – звонко рассмеялся Алистер. Его смеху вновь вторили чайки. Морийка в ответ улыбаться не стала. – На самом деле, всё непригодное я сжёг. А остальное починил. Мы сейчас устраиваем собрание. Выручку потратим на нужды неимущих.

– Здесь такие не водятся. Мы все работаем, – заявила Района. – Не знаю, где вам приходилось нести службу раньше, но здесь все живут в достатке. Да и бездельников нет.

– А вы чем занимаетесь? – неловко спросил Фланаган, переминаясь с ноги на ногу.

Района только сейчас заметила, до чего же крупным и плотным настоятель казался вблизи. Ей даже при разговоре приходилось поднимать голову. А широкие плечи Алистера заслоняли собой по меньшей мере вид на половину острова – за ним полностью исчезла величавая церковь. Вблизи и румянец настоятеля оказался живее. Пунцовые щёки откликались с рыжими волосами. А ещё взгляд. Там, вдали, он казался чуждым и обдавал морозом. Вблизи же обманчиво внушал доверие. Голос у Фланагана был звонким. Слишком звонким для блеклого острова. Он напоминал пение сводного хора, а смех и того, оглушал точно тромбон под ухом. Что за здоровяк явился на Мори? У них там, на большой земле, что ли, нет войны?

– Я местная шлюха, – сердито бросила О'Лири.

Улыбка вмиг слетела с лица Алистера. Челюсть медленно сползла вниз.

– О! Ну, я… – протянул пастырь.

– Я нестарая и немолодая. Детей нет, мужа тоже. Не вдова. Не уродлива. На острове для таких существует только одно положение – шлюхи, – пояснила Района. – Вот каждая и думает, что я так и жду, как бы увести из семьи какого дурачка.

Фланаган непонимающе заморгал, опустив взгляд.

– А ещё у меня магазинчик к западу отсюда.

– О, вот оно что! – рассмеялся Алистер. – Магазинчик, значит.

Шутка пастырем была принята слишком серьёзно. И без того румяные щёки зардели прямо на глазах. Районе сделалось смешно от смущённого вида пастыря.

– Сейчас многие жители пришла на ярмарку. Может, всё-таки заглянете? Вдруг пригодится что-нибудь для торговли, – ответил священник.

– Мусором не торгую. А вот на собрание хочу посмотреть.

– Что ж, в таком случае… – Алистер отошёл с пути Районы и вскинул руку вбок, приглашая в храм.

Морийка потуже затянула кофту и двинулась вперёд. В последний раз она переступала порог церкви, когда жители собрались, дабы снять прежнего настоятеля с петли. Морийцы так долго думали, как дотянуться до трупа, что пустились в затяжные споры, которые плавно перетекли в обсуждения за пинтой в баре. Священник провисел так ещё с неделю.

Но теперь же стало заметно, что все свои дни только прибывший с материка настоятель трудился не покладая рук: вынес весь хлам из нефа, приколотил обратно ставни, почистил главное полукруговое окно, расположенное за алтарём. Даже скамейки покрыл лаком. Только где Фланаган отыскал его на Мори? Района поморщила нос, когда провела ладонью по гладкой поверхности спинок. Алистер, очевидно, не поняв недовольства мирянки, принял её косые взгляды за похвалу, потому как возгордился собой и довольно выпятил грудь. Радостный огонёк мелькнул в серых глазах.

– Пришлось потрудиться, зато теперь здесь можно сосредоточиться исключительно на Боге! – просиял Фланаган и застенчиво мотнул головой. – Правда, от тошнотворного запаха пока никак не могу избавиться.

– Действительно, – поморщилась Района. – Здесь, должно быть, где-то крыса померла.

– Нет. Запах идёт от исповедален, – заявил Алистер. – Так что, если кто и умер, то только там.

– Буду знать, – ответив, лавочница достала из кармана носовой платок.

– Бартлей обещал найти ключи. Удивительно, что такие вообще имеются от кабинок.

– Едва ли кто сосредоточится на Боге, когда так смердит, – ответила О'Лири и принялась размахивать платком перед носом, пытаясь прогнать запах. – Тут будто портал в ад низвергнулся.

Пастырь на это лишь поджал губы и сравнялся с продавщицей, принявшись разглядывать вышитые инициалы на уголке платка. Района отстранилась и двинулась вперёд.

– Во дворе так не пахнет. Все сейчас собрались там, – наконец выронил пастырь.

Района кивнула куда-то вбок и поспешила к заднему выходу, миновав широкую дверь. В клуатре собралось всего десятка два морийцев. И того оказалось слишком много для острова. Конечно, по вечерам в пабе можно было сыскать и больше народу, но в церкви – никогда.

– Ничего себе, людей набежало! – от неожиданности О'Лири усмехнулась и всплеснула руками.

– Церковь здесь большая. Иной раз кажется, что она может вместить всех жителей разом, – заметил Алистер.

– Строили её, когда народу на Мори было гораздо больше.

– Куда же все делись? – священник удивился и согнулся, пытаясь заглянуть собеседнице в лицо.

– Вымерли, к счастью, – ответив, Района широко улыбнулась.

Румяное лицо Алистера вновь сделалось серьёзным и даже показалось торговке опечаленным. Прямые брови его поползли дугой по лицу, между ними проглянулась глубокая морщинка. Из груди гулким эхом раздался порывистый выдох.

– Можете осмотреться, – кивнув, выдал Фланаган. – Любая вещь за один шиллинг.

Настоятель обогнул Району и двинулся к Бартлею Тигану. Тот стоял возле единственного стола во дворе, что напоминал длинную парту на косых деревянных ножках. Поверх белоснежной скатерти ровными рядами лежали вещи, слишком мелкие для того, чтобы раскинуться на земле. У края стола уместился небольшой бочонок с элем. Морийцы по одному подходили к столу и наливали себе напиток в металлические кружки. Тиган же от баклаги не отходил вовсе.

– Пьянчужка, – сплюнула Района и двинулась дальше.

Вдоль столбов галереи земля оказалась взрыта – оттуда торчали крючковатые саженцы кустарников. У некоторых, что были старше, раскидистые ветви тянулись вперёд и касались небольшой деревянной изгороди. Кривые доски заметно кренились, отчего вбитые в землю колышки дрожали и временами покачивались на сильном ветру. Района знала только одного садовода на всём Мори – самого Мануса. Неужели он дал настоятелю выкопать кусты бузины из своего сада? Района заметно удивилась.

У низкой перголы на тряпках лежали прочие вещицы, в прошлом оставленные самими морийцами в проклятой церкви. Но что-то изменилось. Сломанный некогда велосипед теперь красовался цепью меж колёс, а старая кресло-качалка вновь обзавелась дуговыми ножками. Далее по рядам мелькали топоры и ножи, залатанные пледы и целые кормёжки для скота. Пусть и потрёпанные, но относительно целые предметы здорово встревожили Району.

Ярмарка увлекла прочих жителей. Они молчали, внимательно выискивая полезные вещи и лишь временами обмениваясь вежливыми, но не лишёнными определённой дикости улыбками. Понемногу они решались купить то, что ещё давно выбросили, но делали это с особым неистовством, будто надеялись выкупить обратно свою душу, которую продали местным божкам, как только большой Бог отвернулся после начала войны.

Вот только Района знала этих людей. Знала она тех долго, а потому не верила в искренность их намерений. Должно быть, морийцы ждали, что новый пастырь отпустит им грехи за шиллинг.

Большая церковь казалась большому Алистеру не по размеру. Высокий неф дугой огибал его макушку, а за непривычной долговязостью скрывалась даже сама колокольня, которую было видно с любой части острова. Он явился на Мори и решил играться с местными традициями? Может, священник удумал и жителей поменять? Района усмехнулась. Что ж, она не спорила, но готова была в любую минуту поставить на кон, что настоятель сгинет с острова. Причём, скоро. О'Лири, поймав взглядом фигуру в чёрном, покосилась на пастыря.

Кем был Алистер Фланаган? У него имелись на удивление мозолистые ладони. Непохожие на руки тех, кто корпел над книгами. Взгляд его иной раз заволакивало неясным таинством и печалью, ясное лицо искажала тревога. Он не походил на священника. Во всяком случае, Районе в это слабо верилось. Зато морийка была полна решимости выяснить, что на самом деле скрывал чужак.

– Какой же порядок вы тут навели! – до продавщицы донёсся возглас Тигана.

– Я хочу, чтобы это место стало обиталищем покоя для жителей. Здесь каждый сможет найти помощь.

Района закатила глаза и потянулась в карман, чтобы закурить, однако тут же одёрнула себя. В церкви разрешается курить? А пить эль? Уже несколько месяцев она не бралась за сигареты. Ей даже начало казаться, будто сильная тягота осталась позади. Но что-то изменилось с появлением нового пастыря.

Сам Мори изменился. Со всеми своими жителями. Все вдруг оживились, суета и сутолока вырвались из бездушных пучин моря прямо на тропы, рассекающие этот клочок земли. Они заполонили собой покосившиеся домики и зачахшие души морийцев. Все люди внезапно оживились. Островитяне будто начали общаться ретивее и спорить. Даже сплетни появились новые – впредь не только о соседях и спорте. На горизонте мелькнули перемены. И это заставляло Району нервничать.

– Здесь, вдали от войны и голода, каждый может уединиться с Господом нашим, – громогласно объявил Алистер.

Морийцы перекинулись взглядом, но протестовать не стали. Уж им до войны дела точно не было, как бы лицемерно много о ней не болтали. А вот голод – иное дело. Старцы острова предрекали молох неурожая. Мол, скоро наступят времена, когда вновь придётся от голода бросаться на скалы и срывать сухую траву, поедая её вместе с корнями. Сама Района такие времена не застала, однако боялась подобного исхода не меньше, чем вторжения нацистов на остров.

Бартлей горделиво рассказывал пастырю о Мори. О тяжёлом историческом прошлом во время войны за независимость; о том, насколько местные набожны. Не чуждался плести красноречивые оды о священной миссии настоятеля на острове. В общем, всякий бред.

– Вы, наверное, думаете, что мы эти два года храм вообще не посещали, но это не так, – выпалил Тиган на весь двор.

Района от стыда уронила лицо на ладонь. Конечно, морийцы ходили в церковь каждое воскресенье. И Богу молились, умещаясь во всём том бардаке, который своими же руками расчистил пастырь. Сквозь растопыренные пальцы магазинщица покосилась на священника. Однако Алистер вовсе не казался смущённым или обиженным. Осклабившись, он уверенно кивал, будто принимал слова Тигана за чистую монету.

– Мы молились. Прежний настоятель даже научил нас коллективным исповедям.

– Неужели? – поинтересовался Фланаган. – Никогда не слышал о таком.

– Мы можем показать! – радостно заявил президент. Толпа лихо вторила. По двору тут же пронёсся ликующий гул. Все оживились.

– Бартлей, ты ведь не хочешь, чтобы мы туда возвращались? – возмутилась Района, пересекая лужайку широким шагом. – Там же… ну…

– Мы покажем настоятелю нашу набожность. Что в этом плохого?

О'Лири приблизилась ещё ближе к старику. Сквозь сжатые челюсти она пробубнила:

– Там же пахнет, Тиган! – Района выпучила глаза и мотнула головой, будто всем своим видом пыталась достучаться до президента. – Не думаешь о нас, так подумай, как твой священничек там задохнётся.

Продавщица покосилась в сторону пастыря. Тот глядел на неё в ответ, очевидно, расслышав отчётливо всё, что она сказала. От неловкости О'Лири выдавила из себя скупую улыбку. Алистер ответил тем же, только шире. А вот Бартлей вовсе не выглядел смущённым. Нахмурившись, он отстранился от Районы. Только тогда лавочница поняла, что Тиган был в стельку пьян. Президент заявил – громче, чем следовало:

– Знаешь, а я ведь чувствую здесь запах только от тебя, Района. Запах сигарет. Ты что, курила в церкви?

Его голос прогремел на весь клуатр, а по толпе вновь пронеслась возня. Все принялись шушукаться. Некоторые – усмехаться. У торговки широко распахнулись глаза, рот в возмущении тоже раскрылся, но слова не последовали, будто заволокло их где-то в глотке табачным дымом.

– Так что, если хочешь, не иди. А мы все лучше помолимся, – отрезал президент.

Народ дружно закивал, а затем посыпался по газону в помещение, словно бусины, при этом предусмотрительно обходя стороной стерву Району. Ведь негоже было войти в дом Божий, когда одежда насквозь пропахла табаком. Среди удаляющихся лиц вдалеке мелькнула Эдалин. Двумя руками она крепко удерживала подвыпившего мужа, что едва волочил ноги. Ну, а дочурки – снова нечёсаные. А им ведь замечание никто и не думал делать. Даже пьяному Бартлею. Очевидно, его одурманил не только разбавленный помойный эль из бочонка.

Люди спешно занимали места. Мамочки усаживали детишек на колени, чтобы уместились все, однако надобности за этим не имелось. Народу на деле пришло не так уж и много. О'Лири медленно плелась за остальными. Тошнотворный запах тут же ударил в нос, и где-то в животе скрутило. Последовав в самый конец зала, морийка уже было направилась к выходу, однако остановилась, обернувшись. Тиган усадил Алистера на стул у алтаря как гостя. Пастырь беззаботно улыбался всё это время, пока скользящий взгляд его не застрял на продавщице. Лицо его сделалось серьёзным и даже слегка хмурым.

Района восприняла это за недоброжелательный жест. Неужели настоятель купился на лесть здешних жителей и воспротивился её присутствию в церкви? Значит, он оказался гораздо глупее предполагаемого.

Бартлей с остальным мужичьём возился у передних скамеек. Они рассаживали гостей и перекрикивались с настоятелем, будто готовились не к воскресной службе – в понедельник, – а планировали устроить сценку в пригородном театре. Района нахмурилась и уселась на заднем ряду. Выудив из кармана пачку сигарет, она откинула бумажную крышку и принялась нюхать табак, не прикуривая. Тиган, тут же подметивший наглость прихожанки, покраснел от злости.

– Района! – его дрожащий голос эхом раскинулся на всю широкую залу. – Не хочешь выйти первой и покаяться?

– Нет уж! – приподняв брови, парировала лавочница. Слабая улыбка сквозь сжатые губы выглядела враждебно.

– Ну, давай же! Тебя единственную тут мы застали в грехе, – заметил Тиган. – Братья, что скажете?

Толпа загудела. Среди злобных лиц мелькнул оскал Эдалин. Она радостно обернулась.

– Довольно, Бартлей, – поднявшись со стула и подойдя к президенту, заявил Алистер и мягко похлопал старика по плечу. – Исповедь – дело добровольное. Тем более я видел: в церкви она не курила.

"Тогда тебе стоило объявить об этом ещё во дворе, когда все глумились надо мной!" – подумала Района.

– Кто тогда выйдет? – Бартлей обратился к толпе. – Оскар, давай же, выйди ты.

Сидящие схватились за имя бедолаги, как за спасательный круг. Сзади мужики начали толкать мальчишку в спину, а женщины принялись роптать. Лицо Оскара исказила тревога. Крючковатый нос побагровел, равно как и щёки с шеей. Вытаращенные глаза его метались по зале в поисках спасения. А все вокруг смеялись и, как казалось на первый взгляд, добродушно подталкивали его к алтарю. Тиган обратился к Алистеру:

– Мы так исповедуемся.

Ковыляя по дощатому настилу, юноша неуверенно вышел вперёд, а затем медленно сел на колени. Прочие опустились на свои места. Фланаган же, напротив, поднялся, но Бартлей махнул ему рукой.

– Давайте я покажу, как у нас принято. Нас этому научил прежний настоятель. С ним службы проходили именно так.

Алистер бросил неуверенный взгляд на старика, а затем на Оскара. Он коротко кивнул, снова улыбнувшись. Будто в ответ вновь озарившей его лицо теплоте, осклабилась и Района. Только вот её улыбка казалась отнюдь не тёплой.

– Да будет так, – заявил Фланаган и уселся обратно. – Пусть кается, но грехи отпускать ему не каждый может, имейте в виду.

Бартлей на это кивнул и направился к Оскару. Тот стянул шапку с курчавых волос и с опаской взглянул на морийца.

– Ну, Оскар, чего же нам расскажешь? – спросил Тиган. – Не хочешь ли ты покаяться?

– Хочу, – нетвёрдо ответил юноша.

– В чём же?

– Ну, я…

– Не бойся, Оскар. Мы все тут не без греха.

Района, закусив губу, покосилась на пастыря. Тот начинал широко улыбаться, как только ловил на себе чей-то взгляд. Однако глаза его становились холодными, стоило лишь взглянуть в сторону алтаря.

– Говори же, Оскар, – проворчал Бартлей. Словно эхо, эти же слова исторгла из себя толпа мирян.

– Ну, я забыл помолиться прошлой ночью и улёгся спать.

Фланаган кивнул и уже хотел встать со стула. Тиган его остановил рукой и вновь обратился к мальчишке.

– А что ещё сделал? К примеру, Уолш видела, как ты ударил её дочурку, когда девочки игрались во дворе. Зачем ты это сделал?

По лицу Оскара пробежала тень страха. Он с опаской взглянул на Эдалин. Та сидела безмолвно и холодно, словно статуя или судья, обрывающий чужую судьбу ложью.

– Да не ударял я её. Легонько толкнул, может, – запнулся юноша. – Она издевалась надо мной. Осыпала ругательствами и не давала пройти.

– Ты ударил маленькую девочку. Разве этому может быть оправдание?

– Не бил я её! – воскликнул Оскар.

Фланаган встал с места.

– Я не понял, это исповедь или суд?

– Лучше покайся, сынок, – сказал Бартлей. – Эдалин тебя уже простила. Важно, чтобы ты себя простил. А для этого нужно признаться и не препятствовать тому.

Сухая рука старика улеглась на плечо юнца. Тот глядел куда-то в пустоту, явно рассерженный текущим представлением.

– Повторяй за мной: я ударил Исде.

– Я ударил Исде, – с утомлённым вдохом сдался Оскар.

– Громче.

– Я ударил Исде, – теперь дрожащий голос мальчишки прокатился до притвора.

– Ещё громче! – завопил Бартлей.

– Я её ударил! Я каюсь! Я ударил Исде!

– Ты её ударил! – хватился президент.

Некоторые шептали в унисон с Тиганом. Лицо того раскраснелось, жилы выступили на лбу. Он кружил над Оскаром, словно ворон, и вопил громче всех.

– Ты ударил ребёнка!

– Я ударил её!

Района глядела на испуганного пастыря. Все, будто заговорённые, бубнили про ребёнка. Бартлей уже пустился в ритуальный танец вокруг подростка, крича и порицая. Глаза его, безумные, метались по алтарю, пока всё помещение не озарил звук хлёсткой пощёчины. Старик ударил Оскара. Тот припал на руки, но тут же, поднявшись обратно, продолжал повторять за Тиганом. Фланаган вскочил с места и парочкой шагов настиг Бартлея.

– Довольно! – закричал он и схватил президента за руку. – Что это всё значит?

Все замерли и непонимающе уставились на пастыря. Бартлей выглядел самым удивлённым.

– Так нас учил…

– Вы же понимаете, что это неправильно?

Района ухмыльнулась. Но все остальные, даже сам Оскар, казались растерянными. Паренёк медленно поднялся с колен.

– Но коллективные покаяния очень экономят время и укрепляют дух! – на ужас самому настоятелю, лицо Бартлея уже приняло естественный вид и казалось обманчиво смиренным. – Каждому по пять минут. Эвиш у нас засекает время.

– Что это за бред?! – возмутился Алистер. – Какие пять минут? Исповеди проходят тайно и не ограничиваются по времени.

Фланаган с трудом сдерживал свой гнев. Лицо его сделалось таким же, как и волосы. Он то и дело сжимал кулаки, пытаясь совладать с собой.

– Все покаяния проходят тайно! – настоятель развернулся, и взгляд его замешкал по залу. – Вот! В специальных кабинах.

Пересекая жертвенник, пастырь рванул к исповедальням, да так резко, что чуть не упал, запутавшись ногами о полы сутаны. Приблизившись к двери, он жестом указал на одну из кабинок.

– Исповеди впредь будут проходить только тут, – заявил Алистер. – Господи, да почему же они закрыты?!

Вцепившись руками в одну из ручек, он с силой дёрнул. Не вышло. Все с опаской принялись переглядываться. Рукава рясы обтянули крепкие предплечья священника. Он, оскалившись, потянул за ручку, но не отпустил. Жилы проступили на шее и на багровом лице. Из груди настоятеля вырвался резкий стон, когда дверь, наконец, поддалась и отворилась. Тлетворный запах тут же ударил в нос всем впереди сидящим.

Некоторые морийцы не видели в себе греха. А значит, исповедь им была не нужна. Все грешные уже покинули остров: кто – за море, а кто – на небеса. Оттого и церковь превратилась в местную свалку. А особо предприимчивые – возможно, святые – додумались сделать из исповедален компостные туалеты. По красоте они оказались отменными, а вот по эксплуатации – не очень: у них не имелось нижней кабины для переработки.

Района поспешила на выход из-за подступающей тошноты. Жаль, что во время своего открытия Алистер стоял спиной, и она не смогла увидеть выражение его вечно улыбающегося лица.

Алистер запомнил, то утро было угрюмым. Оно застилало взор, плотным слоем налегало на плечи, заполняя внутренности влагой. Воздух обдавал морозом конечности, но грел грудь, отчего в плотной сутане пастырю становилось трудно дышать. Порывистый ветер колыхал кустарники вдоль песчаных дорог, сдувал щебень с палисадника у входной двери настоятельского жилища. Он был до того сильным, что даже не приходилось вглядываться в облака, чтобы заметить, как скоротечно те обтекали зенит. Сизые тучи отливали сиренью. Там, вдали за приграничьем моря, кое-где угрожающе рокотал гром, однако до самого острова дилеем доносились лишь его редкие очертания. Притаившееся за предрассветным сумраком солнце нашёптывало в пастырскую душу тревогу. Его разбудил крик, и теперь он спешил разузнать, что могло посреди ночи приключиться на маленьком острове. Ковыляя по гравию прямо в домашних тапках, Фланаган обогнул свой дом и спешил в ближайший. Именно из соседнего сарая доносились чьи-то неразборчивые возмущения.

Верхние пуговицы, равно как и нижние, Алистер не успел застегнуть. Полы сутаны беспокойно ворочались меж щиколоток. Да и уголки высокого воротничка колыхались на ветру. Крепко удерживая рукоять карбидной лампы, священник с трудом подавил ругательства – до того ноги его продрогли утренним морозом. Ночные льняные штаны будто прилипли к голени, как вторая кожа. От холода настоятель едва ли мог ровно сомкнуть челюсти. Даже в полумраке ему удалось разглядеть, как посинели ногти.

Мрачное небо озарили чьи-то громкие возмущения. Женский голос звучал неразборчиво. Будто вторив ему, последовал другой, но отнюдь не человеческий. Неясный вопль показался истошным и болезненным, а потому Алистер замер, как только услыхал протяжный животный стон. Предстоящий путь до сарая составлял половину пройденного, и священник нерешительно обернулся на свой дом. Помутнённая после сна голова и без того соображала туго, но очередной протяжный вопль и вовсе сбил Фланагана с пути.

– Господи, я на этом острове с ума сойду, – прошептал пастырь.

Вздохнув, он покрепче сжал рукоятку лампы и поспешил в сарай, разминая в тапочках пальцы ног. Никого в округе больше не виднелось, будто крики никто не слышал. Алистер хотел было возмутиться. Наверняка до них донёсся шум, но жители предпочли его игнорировать. Но ведь и Фланаган являлся настоятелем, не местным шерифом. Стало быть, разбираться с ночными разборками ему не пристало. Очередной женский крик заставил священника рвануть бегом в сарай. Он так спешил, что решил, будто пересёк оставшийся путь всего-то несколькими широкими шагами.

Первым, что бросилось в глаза, была огромная вздувающаяся туша. Не нашёл священник у неё ни головы, ни хвоста, лишь жилистые конечности временами выгибались, отчего суставы существа едва слышно хрустели. Рядом с тушей уместилось тельце поменьше, и лишь моргнув разок-другой, Алистер понял, что это была женщина. Сидела она на корточках, поглаживая бока животного, что в ответ негромко замычало. Лишь после того пастырь принял, что пугающей тварью оказалась бурая корова, а стонала она от того, что рожала.

– О, преподобный Фланаган!

Сидящая женщина вскочила с места и кинулась к пастырю, как только заметила. Была она стара; на сухом тельце висела широкая сорочка, а поверх неё незнакомка натянула вязаную кофту. Волосы её слиплись от пота, несмотря на мороз. На осунувшемся лице читалась тревога, но вместе с тем глядела она безжизненными глазами на святого отца с особым восхищением. Пожелтевшая старческая кожа была испещрена морщинами, на щеках и подбородке та заметно провисала.

– Мэгги О'Коннели, – выпалила морйика. – Нам ещё не представилась возможность познакомиться лично, преподобный Фланаган.

– Зовите меня Алистером.

Смущённый пастырь нахмурился, когда старуха протянула ему руку, но всё же решился пожать в ответ. Ладонь у Мэгги оказалась влажной, но то отнюдь не было потом или чем-то ещё человеческим, о чём свидетельствовал характерный навозный запах. Священник хотел было вытереть руку о сутану или пижаму, но тут же остановился. Такой запах с ткани не отстираешь уж точно. О'Коннели всё это время загадочно улыбалась, внимательно разглядывая священника. Тот потоптался под цепким взором глазок-пуговок, но морийка и не думала отводить взгляд в сторону. Настоятеля спасла тёлка, что истошно завопила. Мэгги бросилась к ней.

– Я могу помочь? – нерешительно отозвался Фланаган.

– Ой, было бы здорово! Помогите-ка мне.

Старуха уселась, широко расставив ноги. Подняв хвост коровы, она запустила руку куда-то под туловище. Меж копыт промелькнуло ужасающих размеров вымя. Фланаган поморщился и двинулся вдоль туловища к Мэгги.

– Телёнок слишком большой, – проворчала О'Коннели.

Заглянув за руку женщине, Алистер обнаружил мясистое образование под хвостом. Оно двигалось, бурлило и напоминало по-своему оживший организм.

– Это он?

Мэгги усмехнулась и зацокала языком. Фланаган понял, что сказал глупость, а потому потупился, скрестив руки на груди.

– Это вульва. У бедной Лани схватки уже вторые сутки.

– Бедная скотина, – прошептал Алистер.

Мешаясь под руками старухи, пастырь суетился и кружил вокруг. Настаивать повторно о том, чтобы помочь, он не стал, довольно встревоженный увиденным зрелищем. Обойдя тушу, он, наконец, отыскал голову коровы. Глаза той были широко распахнуты, огромные зрачки тут же уловили движение. Веки животного редко смыкались, длинные вывернутые ресницы делали лицо тёлки почти невинным. Когда Фланаган уселся возле массивной головы, скотина замычала, отчего уши той встрепенулись.

– Тише, тише, – почти ласково прошептал Алистер и оробело потянулся к шерсти. – Видишь? На мне твой запах. Я хочу помочь.

Корова будто кивнула, и священник принялся медленно поглаживать животное вдоль челюсти. Лани смотрела в никуда, брюхо её раздавалось от тяжёлого дыхания. Ресницы казались влажными, впрочем, как и всё в старом сарае. Мэгги от дела не отвлекалась, но вместе с тем временами внимательно поглядывала на пастыря.

– Ну и здоровяка ты родишь, Лани, – усмехнувшись, проронил Фланаган и провёл рукой по мощной шее скотины. – Будете вместе скакать по здешним скупым скалистым лугам и мычать на море. Временами станется туго, но зато нет войны здесь, пусть и есть голод.

О'Коннели смотрела на священника и внимала словам его, будто были то заговоры магические. Не верил же настоятель, что корова его понимала? Мэгги усмехнулась, и тёлка беспокойно поскребла копытами сено.

– Знаю, тебе больно. Но это только сейчас, – продолжил Алистер, устало вдохнув. – Печальный растёл ты застала. Но дальше станет легче.

Лани вновь замычала и дёрнула головой, но теперь Фланаган не испугался, а принялся сильнее поглаживать могучую шею. Он огляделся. Сарай внутри казался больше, чем снаружи. Высокие дощатые стены с улицы казались хлипкими, но внутри, пусть и в полумраке, походили на довольно прочную конструкцию, которой ни ветер, ни ливень были нипочём. Иное дело – крыша. Даже ночью сквозь неё пробивались отблески звёзд. На четырёх опорных балках висело по фонарю, а столбов оказалось столько же, сколько и загонов. Впрочем, сейчас они пустовали. По углам было раскидано сено; то тут, то там бросались в глаза инструменты: вилы, лопата и даже старый плуг, которым, вероятно, не пользовались с "голодного сорок седьмого".

Мэгги вскочила и поспешила в дальний угол сарая. Её мелкая фигура пропала в тенях.

– Эй, вы куда это? – возмутился Алистер и принялся вглядываться во тьму. Он хотел уже было подняться, но Лани тут же замычала, а потому настоятель послушно уселся обратно. – Спокойно, я здесь.

О'Коннели ворчала и громыхала в конце помещения, и священник силился разобрать её ропот. Туловище скотины заметно дёрнулось, и корова вновь истошно завопила. Копыта её беспокойно елозили по земле.

– Тише, – прошептал пастырь, но корова лишь мотнула мордой. Фланаган закусил губу и вновь уставился в темноту, прищурившись. – Исцели её, Господи, и она будет исцелена; спаси её, и она будет спасена…

Из мрака вышла Мэгги. В сухих руках она крепко удерживала верёвку. Лицо у неё сделалось суровым – ни следа не осталось от прежнего трепета.

– … потому что я славлю тебя, – удивлённый голос словно оборвался, когда закончил капеллан и заглянул в понурые глаза старухи.

– Мне понадобится ваша помощь, Алистер, – заявила О'Коннели. – Моих сил здесь не хватит.

С этими словами Мэгги затянула тугой узел. Фланаган уставился на её руки и нахмурился.

– Я не буду вешать скотину, – грозно бросил пастырь. – И себя тоже.

Старуха на это лишь недоуменно моргнула, а затем молча подошла к тёлке. Опустившись на колени, она выволокла из-под хвоста едва проглядывающиеся конечности телёнка и обвязала их верёвкой.

– Его нужно вытянуть, – заявила Мэгги. – Он слишком большой, и у Лани не получается вытолкнуть его самостоятельно. Идите сюда.

Алистер поймал испуганный взгляд коровы. Вздохнув, он поднялся с места. Забыв про грязные руки, настоятель провёл ладонями по полам сутаны и подошёл к О'Коннели. Взяв в руки верёвку, он с опаской взглянул на старуху. Морийка же, поджав тонкие губы, только и кивнула. Толстая бечёвка сделалась слишком тяжёлой, будто весила точно с винтовку. Она натирала и без того мозолистые ладони пастыря, болезненно касалась волдырей на подушечках пальцах. Но ведь случай нынче был другим. На другом конце дышал телёнок, а не человек.

– Тяните на себя.

Тонкие ножки бычка на вид были готовы вот-вот сломаться, что не на шутку встревожило пастыря. Он поднял руки, и корова замычала. Точно настоящий тягильщик, Алистер дважды обвил бечёвку вокруг кистей рук и силой дёрнул. Однако натуг его оказался излишним, так как скользкий телёнок буквально вывалился из мамки, отчего Фланаган отшатнулся и чуть было не рухнул навзничь. Старуха подбежала к Лане и принялась её поглаживать по бокам.

– Зачем было так сильно тянуть?! – возмутилась Мэгги. – Вы могли навредить ему!

– Извините, – нерешительно отозвался священник, разглядывая во все глаза маленького телёнка. Пусть и в сравнении с матерью он казался маленьким, однако Алистера привела в ужас сама мысль – какие, должно быть, боли испытывала Лани, когда малыш выбирался из узкого отверстия.

Отряхнувшись, пастырь огляделся и поднял с земли ветошь. Была та столь старой и грязной, что твёрдым куском уместилась в широких мужских ладонях. Иного тряпья не нашлось, а потому Фланаган подошёл к телёнку. Лани, поднявшая к тому времени голову, потянулась к настоятелю.

– Надо его вытереть, а то весь мокрый, – заявил Алистер.

– Нет, – запротестовала О'Коннели. – Пусть сама его вылижет.

Пастырь спорить не стал. Корова, будто от растёла миновала уже неделя, задорно крутила мордой вокруг крошечного телёнка. Тот лежал неподвижно, однако бочка его едва заметно вздымались от дыхания. Длинный коровий язык принялся вылизывать тельце детёныша. Фланаган находил зрелище одновременно неприятным и до жути естественным, однако взгляд отвести не смог. Пожалуй, в этом заключалась магия отдаленных островов. Воздух здесь был пропитан обделённостью, сродни отчаянию. Однако здешним обитателям не было дела до войны, раздирающей материк. Здесь, на Мори, зародилась новая жизнь. И пока Алистер наблюдал за тем, как усердно Лани отчищала своего детёныша, сам умудрился позабыть обо всех тяготах, что оставил далеко за океаном.

– Вот вы здорово помогли, а! – к мужчине подошла Мэгги. Она по-особенному осклабилась и заглянула в завороженные глаза молодого священника. Фланаган медленно перевёл взор на старушку. Лицо той озарилось добротой – такой, какую Алистер ещё не встречал ни у одного жителя Мори. – Без вас я бы не справилась.

– Это всё Господь.

– Да, – поддержала О'Коннели и покосилась на телёнка. – Едва ли на скалах острова найдётся пастбище для ещё одной скотины. Лани и так постоянно забредает в дом Бенджи – объедает его газон. И на кладбище. Земля там хорошая.

– Вам не стоит беспокоиться об этом.

– Вы просто не знаете, – проворчала Мэгги.

– Нет уж, поверьте, – выдав, Алистер улыбнулся и слегка сжал женское плечо. – Я здесь которую неделю и уже кое-что понял. Оглянитесь вокруг. Мори – крошечный клочок скал, окружённый беспокойным морем. По ту сторону волн – война, беспощадная и кровожадная. Кого поразил её молох, а кого – тяготы голода. Вы ничего не взращиваете и не производите. И всё же Господь не забывает об этом маленьком острове, не лишая вас пропитания. Неужели вы думаете, что он не позаботиться о столь прелестных коровках?

– Пожалуй, вы правы. Даже успокоили меня! – улыбнулась старуха. – Только вот, что такое "молох"?

Алистер поджал губы и опустил руку. Покосившись на телёнка, он пробежался взглядом по чёрным глазкам и длинным ресницам. Лани замычала.

– Лучше вам не знать, поверьте, – выдал Фланаган. – Так что, уповайте на Бога и молитесь, чтобы война и голод закончились.

– Ну да…

Лицо старухи сделалось безразличным, тут же приняв скучающий вид. Устало вздохнув, О'Коннели двинулась вглубь сарая. Почему-то такая реакция болью кольнула где-то в груди Алистера, но он тут же отогнал гневные мысли. Морийцы настоящую бойню, пусть и самую малую, должно быть, в глаза не видели. Нельзя было их упрекать в невежестве. На том пастырь и порешал, последовав за Мэгги.

– Вы упоминали Бенджи, – нерешительно начал Фланаган. – Не знаете, что с ним случилось?

Старуха, до этого возившаяся в загоне, поднялась и вышла из-за ограды. Лицо её от усилий побагровело, она хрипела и тяжело дышала, удерживая в руках мешок с соломой. Водрузив его прямо на забор, хозяйка вдохнула.

– Так он пропал.

– Давно?

– Честно, точно вспомнить не смогу. Пару лет как.

– Может быть, он просто… – протянув, Фланаган подошёл к старухе и отнял у неё мешок. – Ну, упал со скалы, например?

– Он что, утопился?

Лицо Мэгги исказилось от удивления, но никак не от ужаса. Наверняка ей захотелось поскорее сбагрить эту сплетню предстоящим вечером.

– Кто вам такое сказал? – не унималась морийка.

– Нет-нет! Никто не сказал. Просто предположил. Он ведь мог и уплыть просто.

– О нет, поверьте, Бенджи уплыть не мог. Тогда война только началась, и пароходы вообще не ходили несколько месяцев. Да и утопиться – вряд ли.

– Почему?

– Видите ли, воды вокруг Мори непременно вынесли бы его труп на скалы. Мы бы его нашли.

Где-то сзади раздалось мычание. Оно было не таким истошным, а более тоненьким и кротким. Телёнок зашумел, и Мэгги поспешила к корове. Пастырь последовал за ней.

– Вы можете выбросить что угодно, хоть свой ботинок, далеко-далеко в море. Но будьте уверены: завтра с утра его принесёт волнами обратно. Попробуйте, если не верите мне.

Старуха обошла Лани и подозвала рукой настоятеля. Выудив из-под большого мешка солому, она принялась её совать под бока скотине, чтобы той сделалось удобнее.

– Значит, Бенджи не уплывал и не падал со скалы. Вывод только один: он по-прежнему на острове.

– Слушайте, у нас о нём говорить не принято, – раздражительно отозвалась старуха. – Не докучайте мне им! Куда он делся – дело десятое. Одно я знаю точно: после его исчезновение проклятье коснулось Мори, и мы застали этот чудовищный голод!

Фланаган усмехнулся, принимая заявление Мэгги за шутку. Однако, заглянув в её беспокойные глаза, он убедился, что старуха твердила про проклятье на полном серьёзе.

– Весь мир голодает. На большой земле вообще творится невесть что. Это из-за войны, вы ведь понимаете? – спросил Алистер. – Бенджи тут ни при чём.

– Вы не знаете Мори, – обиженно ответила старушка.

– Ладно, пусть будет так, – отмахнулся Алистер и взглянул на родившегося телёнка. – Как вы назовёте его?

Лицо хозяйки вновь просияло, и она довольно закивала головой. Фланаган добродушно заулыбался в ответ.

– Не знаю, как бы справилась без вас. Этот малыш обязан вам своим рождением.

– Вовсе нет. Я чуть ему ноги не сломал.

– Думаю назвать его Алистером, – заявила Мэгги, лукаво взглянув на настоятеля. – Надеюсь, вы не против?

Задумчивый Алистер Фланаган возвращался домой, когда солнце стояло уже высокого над горизонтом. Было оно белесым, лучи от него трепыхались на неровной земле, спотыкаясь о камни и щебень на дорогах. Воздух морозом бил в нос, отчего каждый вдох отдавался болью в голове пастыря. Ноги его были слабыми, он блуждал по песчаным тропам будто в никуда, пытаясь отыскать среди холмов свой дом. Ему ранее никогда не приходилось принимать участие в растеле, однако теперь на Мори сделалось на одного Алистера больше. От такой мысли тёплая улыбка заиграла на бледном настоятельском лице. Да, местные обитатели не лишены порока, впрочем, как и люди с большой земли. Однако их неясная и временами сбивающая с толку отзывчивость напоминала Фланагану о чём-то давно позабытом. Чувство это смутно отзывалось в душе священника, заигрывало на кончиках мозолистых пальцев и мурашками закрадывалось куда-то за шиворот.

То утро было пасмурным. Как и прочие на Мори. Казалось, словно тучи заволокли небосвод над островом плотной пеленой, отчего солнечным лучам впроредь удавалось проглянуться сквозь облака. Хмарь походила на полотно художника, уставшего от своего же произведения, чьи мазки казались ленивыми и неряшливыми, но вместе с тем не лишёнными особо тоскливого изыска. Однажды Алистеру даже удалось услыхать мотор самолёта, до того близко, будто пролетал тот над самой его макушкой. Но и его разглядеть не удалось сквозь тугие слои туч. Чего же это самолёты забыли в такой глуши? Может, облетали стороной вражеские?

Обиталище нового пастыря выглядело жалким, даже если сравнить его с загоном для свиней. Было оно до того крошечным, что рослому Фланагану приходилось передвигаться в сарае с вечно согнутой шеей, отчего он сам будто бы тут же мельчал на глазах. Руки его худели в широких рукавах, а просторный размах плеч скудел с каждым вдохом. Но это не помешало настоятелю вычистить старую лачугу до блеска. Разобрав хлам в церкви, Алистер присвоил несколько горшков, расставив их в спальне, чтобы с крыши не текло от вечных ливней. Сносных досок для стен священник так и не нашёл, но решил, что плыть на лесопилку на соседний остров было бы слишком затратно. Да и кто знает, может, древесины и на большой земле совсем не осталось. Даже парочки жалких досок. Фланаган давно не получал вестей оттуда, а потому и не знал, чего следовало ожидать.

Переезжать в покои служителя при церкви Алистер не спешил. Та пустовала, да и неясная ему самому порядочность не позволила занимать покои, покуда не соберутся морийцы на воскресную службу. Они-то и сами не желали его туда пускать. А возможно, дело было в кое-чём другом. Вот и приходилось умещаться в ветхом сарае. В единственной комнате уместился матрас на старой циновке и сундук. Условия были ужасными: будто ирландцы взяли в плен приезжего священника. Опорожняться приходилось на улице, как и умываться – лохань умещалась тоже только снаружи. До зимы оставалось мало времени, но Фланаган всеми силами надеялся перенести свои скудные пожитки в церковь, а то так и от морозов помереть было недолго.

Вот и в то утро пастырь наспех прополоскался в лоханке, убедившись, что рядом никого нет. Ещё не хватало, чтобы его увидели обнажённым, обнаружив на теле священника то, чего сыскать не следовало. Наспех просушившись простынёй, с заметным зубным стуком Алистер натянул рубашку с брюками, а поверх надел самое тёплое, что имелось – сутану. Грела она чудодейственно, словно в одеянии том действительно имелась некая священная сила. Натягивая рясу, Фланаган чувствовал, как становился значимее и больше, словно тело его крепло под шерстью, наливаясь неведомой силой. Но и мощи эти налагали определённую ношу, что казалась пастырю порой непосильной.

Одевшись, Фланаган поспешил в ларёк к Районе. Ему сообщили, что паромщик доставил новую партию газет, которые, впрочем, добирались с большой земли целые две недели. Однако за месяц службы на Мори пастырь был согласен и на такое. Ранее случались моменты, когда он оказывался отрезан от мира, но никогда тягостное бремя не растягивалось на столь долгий срок. Остальных же островитян пагубное ограничение не очень-то смущало. Да и искать им в новостях было практически нечего.

Дорога до магазина была извилистой и сложной – взбираться приходилось прямиком на крутые холмы. То там, то тут попадались скамейки, но ни на одной из них пастырь не сыскал Мануса. Должно быть, старик ещё отдыхал в постели в столь ранний час. Морозный ветер игрался с полами сутаны настоятеля, закрадывался тому в рукава и трепал волосы, отчего нервозный Алистер то и дело приглаживал их обратно. Без порядка оказалось никак, и наводить его священник всегда принимался с себя. К слову, сделать это оказалось куда проще. И даже избавиться от тошнотворного запаха в исповедальнях у него почти получилось, только вот на исповедь так никто и не приходил. Вот что глодало Алистера Фланагана.

Зачем Мори так настырно выпрашивали себе настоятеля, раз он им оказался не нужен? И связано ли это было со смертью предыдущего священника?

Вряд ли. Алистер верил, что всё дело в смертельной скуке и тоске, осадившими остров, словно чума. Или может, суть скрывалась в войне. Её отголоски он видел везде, а потому счёл разумным предполагать, что прежнего настоятеля свалила с ног дурная весть. Однако сами морийцы лишь отмахивались, мол, у повесившегося священника не было родных и друзей, да и война всякого жителя, включая его, считай, не коснулась. Фланаган внимал их словам, ведь проблем у него числилась масса, а потому отвлекать себя самоубийством вовсе не хотелось. Да и в присказки местных жителей верилось с трудом.

Преодолевая очередной крутой подъём, пастырь тяжело задышал и остановился. Воздух на острове временами казался особенно спёртым, пусть и морозным. Он тягучим мраком заполнял внутренности, отчего вдохи становились короче, а выдохи – длиннее. Изо рта клубами повалил пар. Алистер улыбнулся, когда завидел на горизонте чахлую хибару с вывеской. У входа мелькнули головы удаляющихся жителей. Стало быть, некоторые морийцы уже проснулись. Настоятель улыбнулся ещё шире и двинулся вперёд.

– Преподобный! – позади Фланагана раздался знакомый голос. То была Эдалин с дочуркой. Только с одной.

Женщина крепко схватила ребёнка за руку и потащила за собой, поднимаясь на курган к пастырю. Выглядела она небрежно, выбежала на улицу, очевидно, прямо в домашнем халате, натянув поверху кофту. Но при всей свойственной Уолш неряшливости, в ней проглядывались отголоски юной привлекательности. Она широко улыбнулась.

– Не ожидала вас здесь увидеть, преподобный! – Эдалин запыхалась, пытаясь убрать белесые пряди с лица.

– Зовите меня Алистером, – ответил пастырь и улыбнулся, взглянув на девочку. Опустившись на корточки, Фланаган попытался заглянуть в холодное девичье лицо, но малышка тут же отвернулась. – А тебя как зовут?

– Изольда, поздоровайся, – с нажимом бросила Эдалин и дёрнула дочь за руку. Та неловко кивнула, после чего настоятель поднялся.

– Вы куда спешите? Час-то ранний, – заметил Алистер.

– Не все тут спят до полудня. Только бездельники, – обиженно заметила Уолш и медленно прошла вперёд.

– Вы к Районе направляетесь?

– Да. Хочу купить тушёнку запасом.

– Я тоже к ней иду, – мягко объявил Фланаган и последовал за морийкой уверенным шагом, сцепив за спиной руки.

Ветер колыхал подол платья и трепал волосы женщины, отчего редкие пряди выбивались из слабого хвоста, то и дело запрыгивая на лицо и путаясь за ушами. Она нервно убрала их в сторону, нахмурившись. Её губы исказила кривая усмешка.

– А вы зачем к Районе идёте? Сами сказали, час ранний.

– Хочу купить газету, – заявил настоятель и опустил взгляд на носки ботинок. Тело его невольно поёжилось под суровым взглядом морийки. – Узнать бы, что нынче происходит на большой земле.

– Новости, пока дойдут до нас, устаревают. Вы здесь ничего толкового не узнаете. Раньше приходили телеграммы и открытки от профсоюза добровольцев из Дублина, но только Бартлею. Знаете его ведь? – Изольда споткнулась, но мать тут же потянула детскую ручонку вверх. Чудом удалось избежать падения. – Впрочем, кажется, старик давно их не получал.

– А почему только ему?

– Так ведь Лори, сын его, служить пошёл добровольцем. От него телеграммы с новостями, кажись, приходили. Бартлей сам рассказывал.

Алистер нахмурился. Морийский президент никогда ранее не упоминал, что его отпрыск пошёл воевать, будто находил в этом нечто постыдное. Что же?

– Он не рассказывал мне об этом.

– Сейчас никому не рассказывает. Вестей ведь нет о сыне.

– А Тиган не пытался узнать, жив ли тот?

– Этого я не знаю. Впрочем, старик просто пьянчуга. Забыл, видать.

Выпустила эти слова Эдалин в пустоту с присущим ей пренебрежением, но тут же нахмурилась, бросив взгляд вперёд. За ней последовал взор Фланагана. У двери магазинчика показалась Района, закурив сигарету, но, завидев приближающихся вдали посетителей, тут же в спешке скрылась в помещении.

– Опять эта О'Лири пытается казаться лучше, чем есть, – с желчью в голосе бросила Уолш и фыркнула.

Алистер на это ничего не ответил, принявшись разглядывать угрюмые небеса. Эдалин, решив, что её не услышали, вновь принялась ворчать:

– Знаете, Района неплохая. Просто одинокая.

– Она всегда была одной? – Фланаган повернулся к собеседнице. Изольда, по-прежнему угрюмая, шагала чуть поодаль, скрестив руки на груди.

– Раньше жила с матерью, пока та не скончалась. А так, вы, должно быть, знаете, как ведут себя одинокие женщины. У Районы в этом плане никаких рамок нет, – с заметным отвращением съязвила Эдалин, не отрывая взгляда от магазина. – Что женатый мужик, что больной и старый, да хоть священник – ко всем присматривается.

Она потуже затянула старую кофту, стоило ветру усилиться. Холодным потоком тот вскружил её платье и взлохматил волосы пастыря. Девочка петляла позади, покачиваясь на морозе, словно тонкий саженец. Алистер вновь покосился на ребёнка. Та, поймав его взор, опустила глаза долу.

– Не знаю, мне она показалась девушкой серьёзной.

– Она ведёт себя, точно шлюха, Алистер. От неё за километр несёт табаком. Уж поверьте, я знаю, о чём толкую. Района и к моему мужу лезла, – устало ответила Эдалин. – Будьте с ней осторожны. У этой распутницы, как и у её матери, глаза грязные.

– Как это? – поинтересовался сбитый с толку священник.

– А вы обратите внимание, как она смотрит на вас, и поймёте. Неспроста такая взрослая, а до сих пор в девках ходит. Значит, есть причина, почему замуж не берут.

– Быть может, Района попросту не хочет замуж?

– Какая ж женщина не захочет замуж? Да и чем ещё заниматься на этом острове, если не семью заводить?

– Ну…

Почему-то в голову к Алистеру тут же закрался одиночка с Мори, но отнюдь не Района, а Манус. Возможно, старик был вдовцом, а может, всегда ходил одиноким. Однако занятие он себе нашёл: созерцать на крошечный и пустеющий клочок земли день ото дня с одних и тех же мест – для этого и впрямь требовалось недюжинное терпение. Во всяком случае, Манус делал это столь виртуозно и деловито, что начинало казаться, будто большего ему и впрямь не требовалось. Следовательно, одиноким людям тоже было, чем себя занять.

Путники дошли до ларька. Алистер потоптался у входа, подождав, пока Эдалин с дочуркой зайдут внутрь, а затем последовал за ними. За прилавком на высоком стуле сидела О'Лири и читала газету. К своему разочарованию и одновременно удивлению, пастырь обнаружил, что сигарету продавщица так и не потушила. Над входом звякнул колокольчик – повторно, когда дверь закрылась. Но Района не отвлеклась от чтения.

Её магазинчик внутри оказался ещё меньше, чем снаружи. На угрожающе прогнувшихся полках в тоскливых рядах лежало абсолютно всё, что сносного можно было сыскать или произвести на острове, начиная от старых журналов, заканчивая консервными банками. На стенах рдела высохшая краска, потолок кое-где был смазан чем-то поверх проступающей плесени. В углах уместились мешки с зерном, а у дальней стены мелькнула приколоченная вешалка с вязаными кофтами – точно такими же, как и та, что висела на широких плечах Уолш.

К слову, посетительница хрипло вдохнула и принялась шагать вдоль полок, бросая взгляды на пастыря и периодически улыбаясь. Белесая макушка дочери исчезла где-то под прилавком. Фланаган вновь потоптался, но уже посреди крошечного магазина, где и развернуться оказалось негде. Он уставился на продавщицу, заметив, что в руках та держала относительно свежую газету.

Тёмные озорные витки обрамляли лицо Районы и терялись где-то у черты крепких челюстей и строгого подбородка. Лицо её, смуглое и сухое, казалось плоскостью с тонкими губами. Лишь нос с горбинкой выделялся на абсолютной симметрии. Её глаза казались излишне выпученными, но только издали. Вблизи же те обретали признаки лукавства с тёмной радужкой. Ростом О'Лири, в сравнении с большинством жителей острова, немногим уступала пастырю, хотя тот всегда помнился дюжим мужчиной. Тоненькие ручки её терялись в широких рукавах кофты, однако пальцы казались удивительно сильными с проступающими меж фаланг костяшками. При всей своей угловатости Района действительно казалась симпатичной молодой женщиной. Уолш в очередной раз нетерпеливо вдохнула, и Алистер отвлёкся.

– Чего тебе? – спросила продавщица, не отрывая глаз от газеты.

Фланаган открыл было рот, но тут же закрыл обратно, когда из-за спины раздался голос Эдалин. Та ответила, не оборачиваясь:

– Я молчала.

– Ты слишком громко дышишь в моём магазине, – ответив, Района резко захлопнула листы газет, отчего те с треском сложились меж крепких пальцев. – Простыла, что ли?

– Что, у тебя и дышать нельзя? Сама-то вон, куришь. Никакой заботы о покупателях.

– С какой стати мне заботиться о покупателях? – возмутилась Района. – Не нравится, иди в другой магазин. Ах, да…

"А больше ведь нет магазинов на Мори", – подумал Фланаган, но решил промолчать.

– Да брось, будто я не догадалась, что ты забежала внутрь магазина с сигаретой, как только увидела преподобного!

О'Лири лишь на мгновение удивилась, а затем поймала взором внушительное тёмное пятно в сутане, уместившееся прямо посреди ларька. Фланаган неловко улыбнулся и опустил глаза. Вспоминая слова Эдалин о грязном взгляде продавщицы, Алистер, однако, не сыскал в угольных зрачках Районы ничего, кроме враждебности. Похотью там и не пахло. Неприязнью – вполне. Пастырь постарался скрыть обиду и отвернулся, изучая товар.

– Я на улице задницу отморозила, вот и зашла внутрь, – наконец заявила магазинщица и потушила сигарету. – А тебе, Эдалин, советую поменьше совать нос в чужие дела.

– Нос не сую, но глаза-то у меня есть.

Из губ Районы, точно дым, выкатился куцый стон. Она закатила глаза и обратилась к преподобному:

– Вы зачем пришли?

– За газетой.

Фланаган неловко подошёл к прилавку и кивнул в сторону рук торговки. Та прищурилась.

– Они кончились.

– Как это? Вот у вас у руке одна и ещё стопка на столе.

– Эти зарезервированы. Все для жителей. Вот к полудню проснутся и раскупят.

Настоятель уставился на стопку. Точное количество газет сосчитать он не смог, но был готов поклясться, будто тех не меньше двух десятков.

– А мне что тогда делать?

– Молиться, разумеется. Спросите у Бога, какие новости нынче на материке.

– Брось, Района, – выдала Уолш и спешно подошла к прилавку. – Отдай газету Алистеру. Ты чего, пьяна? Со мной у тебя тёрки, а к нему не цепляйся.

– Тебя забыла спросить, – огрызнулась О'Лири.

– Мне нужна газета, – воспротивился Фланаган. – Дайте хотя бы некролог прочитать.

Продавщица нахмурилась, но всё же протянула газету, что держала в руках. Священник схватил её и сложил в дудочку, сжав подмышкой.

– Хотите отыскать там знакомое имя? – спросила О'Лири.

– Возможно. Сколько с меня?

– Читайте так, – отрезала Района и слезла со стула. – Если не найдёте нужного имени, вернёте.

Направившись к полкам, она принялась перекладывать ящики с места на место. Пастырь застыл на месте.

– Я возьму две тушёнки, – сказала Эдалин и водрузила на хлипкий прилавок увесистые металлические банки. Отвернув полы кофты, она сунула руку в карман платья и выудила оттуда два фунта.

О'Лири нахмурилась и подошла к покупательнице. Взяв монеты, она сжала их в кулаке.

– Они подорожали. С тебя три фунта и один шиллинг.

Уолш оскалилась, хихикнув. Подозвав дочь, женщина крепко вцепилась в маленькую ручонки и положила свободную кисть на банки.

– Я поняла. Мы с тобой поцапались, и ты теперь с ума сходишь?

– Да не схожу я с ума. Всё подорожало. Теперь и они почти вдвое дороже.

– Нет у меня четырёх фунтов.

– У меня тоже нет лишних четырёх фунтов, – сухо ответила Района и вцепилась в банки. Но Эдалин и не думала их отдавать. – Почему бы тебе не попросить у мужа?

– И чем же мне детей кормить? – покупательница проигнорировала последний вопрос.

– Возьми одну тогда.

– Ты просто воровка. Делаешь деньги в голод на своих же земляках.

Лицо О'Лири оставалось беспристрастным. Она холодно задрала брови, глядя на Уолш сверху вниз.

– Просто заплати.

– Я не стану платить.

– Давайте я заплачу, – вмешался Фланаган.

Женщины хмуро уставились на священника. Нахмурилась и Изольда, крепче вцепившись в мамину руку. Пастырь уже решил, что ляпнул лишнего, но вдруг лицо Эдалин озарилось, словно та только поняла значение произнесённых слов – на губах заиграла улыбка, а глаза угодливо заискрились. Однако лицо Районы тоже прояснилось. Торговка удивлённо задрала брови. Молчание затянулось. Затянулось слишком, как и слишком поздно настоятель понял, что сотворил сказанным. Его поступок был воспринят отнюдь не благодетелью. И пусть им Алистер лишил себя возможности есть тушёнку целых две недели, не обладая изобилием средств, морийки, очевидно, решили, будто священник со столицы владел внушительным достатком. Ещё не хватало, чтобы жители подумали чего плохого о настоятеле. Где в голод обычному пастырю так обжиться, даже на большой земле? Что-что, но благодатью Господа такой дар назвать было нельзя.

– Ой, что вы, не надо, – нерешительно протянула Уолш. – Мои дети и без тушёнки как-нибудь протянут. Да, Изольда?

Района с шумом выдохнула и закатила глаза, когда мать нагнулась и жалобно взглянула на девочку, которая, казалось бы, и вовсе ничего не понимала. Фланаган вдохнул – но не выдохнул – достал изрядно потрёпанный купюрник из кармана сутаны, выудив оттуда четыре фунта из имеющихся пятнадцати. Всё это время Района не отрывала взгляда – от кошелька.

– Вот, – заявил священник и положил на прилавок деньги. – За две тушёнки и газету. Этого хватит?

О'Лири недовольно покосилась на пастыря исподлобья. Челюсти её задвигались, будто бы та принялась ворочать языком по зубам. Взяв деньги, продавщица нагнулась и достала из кассы девятнадцать шиллингов, шумно хлопнув монетой по столешнице. Затем, взяв с прилавка новую газету, положила рядом с медяками. Довольная Уолш схватила товар, после чего всучила банки дочери.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить! Надеюсь, для вас это было не слишком накладно?

Лицо Эдалин озарилось благодарностью и, кажется, оттого немного помолодело. Алистер смущённо улыбнулся.

– Не думайте об этом, прошу вас. Лучше дома поблагодарите Господа нашего.

– Непременно, святой отец! – просияла Уолш и повела дочурку к выходу. – Пойдём, Изольда.

Проходя мимо Районы, та непременно бросила злорадствующий взгляд на хозяйку и скрылась за проёмом. О'Лири фыркнула.

– Стать святым за четыре фунта. Не дурно, я вам скажу.

– Я не возьму газету бесплатно.

– Она не стоит одного шиллинга. Сдачи нет.

– Тогда возьмите себе всё.

Голос Алистера сделался нарочито строгим, требованием застав Району врасплох. Речь его, куцая, казалась беспрекословным приказом, а вид сделался даже немного грозным. Только сейчас О'Лири будто бы обратила внимание, насколько серьёзным и мощным противником оказался незнакомец в сутане, а потому нахмурилась и молча взяла деньги обратно.

– Как знаете, – сухо отрезала продавщица.

Фланаган взял газету и сунул себе подмышку, спрятав купюрник обратно в карман. Окинув магазинчик строгим взглядом, он вышел наружу, бросив через плечо:

– Всего доброго.

О'Лири ничего не ответила. Впрочем, Алистер и не ждал чего-то конкретного. Стоило пастырю покинуть магазинчик, как у входа того встретила Эдалин. Лицо её сделалось добрее – очевидно, подальше от Районы, – она уже вовсю улыбалась, невинно опустив голову вбок. Фланаган улыбнулся в ответ морийке.

– Я хотела вас отблагодарить ещё раз, Алистер, – пролепетала Уолш, отчего лицо её покрыл румянец. – Подальше… ото всех.

– Не стоит благодарить меня, – ответил настоятель и медленным шагом двинулся в сторону церкви. – "Славьте Господа, ибо вовек милость Его".

Эдалин слегка прищурилась, а затем кивнула. Она двинулась следом за настоятелем, волоча за руку дочь.

– Это из какого-то стиха, да?

– Да… – неуверенно протянул Фланаган и покрепче сжал газету рукой.

Ветер крепчал. Он вовсю гонял облака над головами путников и свистом перескакивал между их щиколотками. Реденькие волосы Эдалин вновь разметались по всему лицу, однако на этот раз молодая женщина рассмеялась. Точно её маленькая копия, матери тут же вторила Изольда. Семья казалась счастливой – всего-то из-за двух банок тушёнки. Простоте местным жителям было не занимать – до того иной раз поразили священника. Да, временами их невинность принимала лик откровенного скудоумия, но всё же изначальная враждебность, что встревожила Алистера, теперь же походила на непринуждённость. А ведь в чём-то Района оказалась права: ещё никогда в жизни Фланагану не оказывали такую благодарность всего-то за три с половиной ирландских фунта.

Путники недолго молчали. Пару раз Эдалин открывала рот и поворачивалась, но следом замолкала. Сонная дочка отстала и с трудом плелась где-то позади, но мать, казалось, этого не замечала. Наконец она заговорила.

– Знаете, Алистер, вы производите очень хорошее впечатление на нашу общину.

Последнее слово она важно отчеканила, пытаясь казаться то ли умнее, то ли важнее. Фланаган сцепил руки за спиной и кивнул.

– Это не может не радовать. Впервые нахожу такую добродушную… общину.

– О, поверьте, не все здесь такие. Далеко не все. Потому не дайте им запудрить вам мозги, – пробубнила Уолш и тут же нахмурилась. – Вот, например, та же Района. Я ведь говорила, что она будет заигрывать с вами. Даже все шиллинги вернула.

– Я не взял их.

– Да? – смутилась Эдалин. – И правильно. Мало ли, может, заговорила их. Она у нас на острове точно этот, как его… Иуда! Вот.

– Я не верю в заговоры, – ответил Фланаган. – В них нет силы, это не смерть.

– Поверьте, есть вещи и похуже смерти.

На горизонте показалась церковная колокольня. Пастырь гадал, где живёт Эдалин и когда отчалит от него, двинувшись своей дорогой. Но та и не думала отставать, временами окрикивая Изольду, чтобы та шла следом. На скамье впереди мелькнула тучная фигура, и настоятель сразу же узнал Мануса, созерцавшего пустующий дом по другую сторону дороги. Сбоку от Фланагана раздался тихий голос спутницы. Она разочарованно протянула:

– О…

– Это Манус впереди?

– Да, кажется. Ещё один, – огрызнулась Эдалин, – бездельник.

– Он каждый день тут сидит?

– Само собой, в дожди и туманы его на улице не сыщешь. Да и заняться старику больше нечем. Только пить и торчать тут.

Фланаган кивнул. Чего тут скажешь? Морийцы умели находить себе занятие из ничего, причём столь основательно и увлечённо, что пастырю ещё не раз приходилось чувствовать тем самым бездельником себя.

– А вы домой идёте? – спросил священник и обернулся на девочку позади.

– Я как раз об этом хотела с вами поговорить. Хочу пригласить вас на завтрак. Наша старушка-курочка только яйца снесла, – нараспев заявила Эдалин и выпрямилась. – Пожарю вам яичницу, сварю какао. Заодно и с супругом моим познакомитесь.

– Спасибо большое, – слишком мягко выдал Фланаган. – Но я уже позавтракал дома.

Путники остановились неподалёку от церкви. Лицо Эдалин словно тут же осунулось, морщины на нём стали глубже и печальнее. Широкие плечи сделались сутулыми. Она разочарованно поджала нижнюю губу.

– Вы живёте где-то здесь рядом? – спросил Алистер и вновь покосился на Мануса.

– На самом деле я живу немного в другой стороне отсюда. Просто ждала момента, чтобы пригласить вас.

– Вы столько прошли зря из-за меня, – виновато заметил Фланаган.

– Не берите в голову. Лучше скажите, как мне всё-таки вас отблагодарить?

Алистер прищурился и вновь обернулся. Позади его спины развернулся удивительный пейзаж. Курганы ровными увалами отливали болотом. Прогалины на них переливались десятком оттенков. Травинки кренились из стороны в сторону, с едва слышимым гулом пропуская через себя попутные ветра. Позади холмов высилась башня с одиноким колоколом, проглядывающимся сквозь прикрытые абасоны. Казалась часовня крошечной башней, произрастающей из земли, вокруг которой не имелось ничего, кроме одинокой скамьи и тучного старика, изо дня в день проверяющего её на прочность. Слишком умиротворяющий вид прятался за широкой и крепкой спиной настоятеля, что укрывал собой чуть ли не половину острова. Неужели тут и впрямь нет войны? Алистер задумался.

– Знаете, вы можете кое-что сделать лично для меня.

Лицо Эдалин вновь тут же омолодилось, а священник удивился, сколь переменчивыми оказались её глаза. Крепче сжав банки, морийка улыбнулась и с вызовом подняла голову.

– Я слушаю.

– Приходите в это воскресенье с утра на службу, – выдав, Фланаган заметил, как в очередной раз омрачилось лицо собеседницы. Затем добавил: – А ещё на исповедь, как подобает каждому верующему.

Уолш вновь примерила новый лик, который по счёту за утро. Она улыбнулась, плотно сжав губы, и огляделась по сторонам.

– Обязательно приду, Алистер.

Прозвучали её слова кокетливо, будто та приняла приглашение на ночную прогулку или на вечер в пабе, но никак не на исповедь, отчего настоятель нахмурился. Однако Эдалин, окликнув Изольду, взяла за руку девочку и двинулась прочь. Уходя, она то и дело оборачивалась. Сам пастырь, вздохнув, двинулся к Манусу.

Тот казался не более хмурым, чем обычно, раскуривая трубку и бросая укоризненные взгляды на небо. Когда к нему подошёл священник, он не поздоровался.

– Здравствуйте, Манус.

Фланаган с вдохом – но не выдохом – уселся на скамейку и, наконец, достал из-под руки газету. С довольным видом он горделиво повертел бумагой.

– Только поглядите, достал газету.

– Угу. Нынче это считается подвигом?

– Района вроде все уже обещала жителям, но всё же одну мне продала.

– Будто бы здесь кто-то читает газеты. Они доходят до нас в лучшем случае через пару недель, если не больше. Да и там валяются в лавке.

– Но Района сказала, что все газеты уже выкуплены.

Из груди старика вырвался сиплый смех, что тут же сделался рваным из-за разразившегося кашля. Алистер непонимающе глядел, пока Манус пытался прийти в чувство. Но даже после того на священника глядело лукавое насмешливое лицо.

– Района много чего говорит. Как и все тут.

– Отчего же? Кажется, она меня невзлюбила.

– Как и всех морийцев. Эта бестия никого тут не любит. Да и с чего бы?

– Держится особняком от всех остальных.

– Мори её ненавидит, как и она Мори, – заметил Манус, выпрямившись.

– О'Лири местная?

– Нет. Появилась однажды из ниоткуда со своей матерью. Так вдвоём и жили, пока та не почила.

Говорил старик невнятно, плотно сжимая губами трубку. Речь его казалась сдавленной и тихой, её заглушал бушующий вдали прибой.

– Помнится мне, Района уезжала отсюда на большую землю, чтобы обустроиться. Уж очень тошно ей сделалось после маминой кончины, – задумчиво молвив, Манус упёрся ладонями о колени и поднялся. – Видать, не вышло.

– А почему её мама приехала именно сюда?

– Да кто ж знает? Однако чудесной была женщиной, пока Мори не сожрал.

С этими словами островитянин медленно двинулся прочь. Наверняка к следующей скамье. Фланаган, однако, не встал, лишь бросил мужику в спину:

– Почему бы вам не прийти ко мне на исповедь? Когда заблагорассудится, хоть после обеда.

– О нет, мальчик, – усмехнулся старик, не оборачиваясь. – За исповедью – так это ведь в паб надо, а не в церковь.

Алистер нахмурился. Люд на Мори был неверующим. Во всяком случае, не религиозным. А зачем им верить в чужеземного Бога, когда есть свои? Они, должно быть, будят морийцев в определённый час, застилают остров туманной истомой и берегут его обитателей от дурных вестей. Оттого-то жители и кажутся простыми, если всё же не являются такими по существу.

Однако всему настаёт конец, вот и островным божкам пришла кончина. Алистер Фланаган оказался полон решимости изменить привычный уклад Мори, уж это ему было по плечу. Ужасно мозолистые ладони, привычка не дышать подолгу и кое-что ещё на его теле могли засвидетельствовать против священника истиной – в жизни того имелось и такое, что Молох сего острова казался лишь жалкой фикцией, не более.

Ведь Фланаган оказался убеждён, что разгадал секрет острова. Все его жители по своему убеждению были глубоко несчастны и смертельно одиноки. Среди морока и морского бриза затаился хаос, что сводил с ума морийцев и душил всех приезжих. Но пастырь ни за что не даст острову разжевать себя так же, как тот разжевал Району, о нет.

Сжимая в руках самую дорогую в его жизни газету, он нахмурился и углядел пустующий дом, что виднелся впереди. Там, из-за холма, его не было видно, но теперь неказистый домик своими чёрными окнами глядел в ответ, пока пастырь не отвернулся. Набравшись мужества, он вдохнул. Но не выдохнул. Развернув газету, Алистер пытался найти в колонках то, что искал.

То утро помнилось угрюмым. Тучи накрыли небеса тёмной простынёй, отчего земля под ними казалась неприветливее и холоднее. Травы под ногами Районы будто истончали, горююще склоняясь вбок от сильных ветров. Где-то там, за толщей вод, эхом отдавали громы, доносясь до жителей лишь скудеющим ударом по литаврам. Изредка сквозь мягкие дуги облаков можно было отличить пронзающую море молнию. День начинался отвратно. Как и прочие на острове.

Района потуже натянула кофту на впалую грудь и нахмурилась. Она спешила. Ночью, должно быть, моросило, хотя морийка и не слышала, да и голень не болела накануне. Однако ноги её промокли в башмаках, оттого О'Лири морщила нос всякий раз, как стопа с хлюпаньем делала шаг. Сегодня была суббота, а потому торговка спешила к Манусу. С минувшего дня ей не терпелось поведать тому о наглом визите Эдалин в лавку и о том, как за этой сплетницей увязался пастырь. Само собой, себя сплетницей Района не считала. Она ведь не выискивала чужие тайны в разговорах? Не подсматривала и не клеветала? А те двое сами вторглись в её владения, да ещё и умудрились выставить дрянью. Района хмыкнула – настоятеля следовало обсчитать ещё сильнее.

Выудив из кармана кофты пачку сигарет, она достала одну, некогда уже потушенную, и сжала губами. Спрятав обратно коробочку, О'Лири принялась водить руками по одежде – спички не могла нащупать.

– Будь ты проклят, – прошипела Района со стиснутой челюстью, лишь немного растопырив губы.

Она прищурилась, когда дошла до церкви. На скамейке, что была напротив, сидел треклятый преподобный. Лишь погодя, завидев рядом с ним фигуру, Района заметила, что то был отнюдь не Манус, а Эвиш. Сжав губы, морийка нахмурилась и передвинула зубами сигарету вбок. Мужики, обнаружив О'Лири, точно блаженные, подняли руки и помахали. Района двинулась в их сторону.

– Здравствуйте! – первым её окликнул Фланаган. – Мы как раз обсуждали вас.

Эвиш хотел было поздороваться, но от слов пастыря заметно смутился и покраснел. Глаза его забегали из стороны в сторону.

– Надо же! – улыбнулась Района. – Казалось бы, чем ещё могут заниматься двое здоровых мужчин в субботнее утро.

Лицо Алистера тут же побледнело, а старые глаза округлились в ужасе. Он поднял руки и помахал ими напротив груди.

– Нет-нет, мы обсуждали, насколько важная сейчас у вас работа. По сути, вся провизия острова в ваших руках. Все сбережения местных.

О'Лири вытащила сигарету изо рта, а затем покосилась на Эвиша Регана. Давнего друга Бартлея редко можно было сыскать в дневное время суток. А учитывая, что мужик пил не просыхая, то вероятнее всего, Эвиш кутил всю ночь в пабе, а уже поутру по пути домой его и застал пастырь. Судя по красному и смущённому лицу Регана, так оно и было. Бедняга.

– Мучает он тебя, да? – спросила О'Лири и жалобно улыбнулась.

Эвиш недоверчиво покосился на священника, а затем едва заметно кивнул. Редкие волосы липли к осунувшемуся лицу и оголяли макушку. Кожа старика всегда имела удивительно серый оттенок, но с возрастом умудрилась покрыться ещё более тёмными пятнами. Впалые глаза его вечно глядели исподлобья, а вывернутые будто наизнанку губы обрамляли редкие усики. Реган был внушительного роста. Он оказался единственным островитянином, что оставался выше громадного священника. Однако из-за худобы казался Эвиш прочим особенно хрупким. Работая в прошлом учителем математики в школе, он умело горбился, будто бы пытаясь сравняться ростом с детьми, которым преподавал. Но то было до войны.

Эвиш казался Районе неприятным. И дело крылось отнюдь не в его внешности.

– Кто же вас мучает, Эвиш? – с тревогой спросил Алистер, повернувшись корпусом к мужику. Его беспокойство показалось Районе наигранным, оттого она подумала, что пастырь прекрасно знал, о ком шла речь.

– Никто, Ваша Честь, – робко прошептал Реган.

– Меня не стоит так называть, – заявил Фланаган.

– А "Ваша Светлость"? – спросила О'Лири.

– Нет.

– "Ваше Величество"? – вставил Эвиш.

Он, подхватив настрой Районы, принялся неумело подтрунивать над священником. Когда Реган усмехнулся, до хихикающей торговки донеслось алкогольное зловонье старика, а потому О'Лири тут же отстранилась.

– Зовите меня Алистером, – на вдохе выдал преподобный.

– Ваше Великодушие, вы случаем Мануса не видели? – спросила магазинщица.

– Нет. Вы ищите его?

– Само собой, – фыркнула Района и взмахнула рукой, удерживая меж пальцев сигарету. – А ещё спички или зажигалку.

– В церкви они есть. Для свечей, – сказал Фланаган и поднялся со скамьи. – К слову, могу я вас попросить?

С этими словами настоятель отвёл одну руку в сторону самой церкви. О'Лири решила, что священник потребует вернуть лишние средства за газету, а потому нерешительно взглянула на Регана. Тот тоже поднялся.

– В таком случае я откланяюсь, – с улыбкой бросил Эвиш.

Не успели беседующие попрощаться со стариком, как тот широким шагом бросился в обратную от церкви сторону и скрылся за первым курганом. Алистер уверенно направился в другую сторону, ну а Районе ничего не оставалось, как последовать за ним в храм.

Отворив одну дверь, Фланаган скрылся за бревенчатыми стенами. Изнутри О'Лири окликнул голос пастыря. Вздохнув, она поплелась следом. Священник стоял напротив жертвенника, по-хозяйски сцепив руки на поясе. Лишь впервые застав пустующий и чистый неф, Района, к собственному удивлению, наконец признала, до чего же сильно изменилась церковь с приходом нового настоятеля. Сделалась она будто просторнее и светлее, а зияющие дыры и проплесневелые углы один за другим исчезали благодаря кропотливому труду Алистера. То-то она сразу заприметила его мозолистые руки. Фланаган определённо знал, что делал.

Главная зала казалась небесной симметрией. Даже несмотря на полумрак снаружи, чистые витражи пропускали тусклые лучи на равную длину и широту, будто солнце светило сразу отовсюду, заглядывая в каждое окошко. Яркие краски растекались по стенам, расползались по полу и струились меж ровных скамеек, теснясь у их ножек и ореолом собираясь у откуда-то взявшейся кривой трибуны. В зале царил идеальный порядок, даже тлетворный запах почти исчез. Только вот от самого Фланагана доносился слабый запах непонятно чего. Района покосилась в сторону исповедален: не знала она, что крылось внутри, но снаружи кабины казались равно такими, как и в других церквях – чистыми. На дверцах их блестела свежая краска. От увиденного О'Лири сделалось неуютно – захудалая церковь должна была оставаться нетронутой. А тут глядишь и морийцы начнут ходить на воскресную службу.

Района любила, когда всё шло своим чередом. Следовательно, терпеть не могла, когда всё шло иначе.

– Идите сюда, – скомандовал священник, пусть голос его и старался звучать мягко.

Района подошла к пастырю. Стоял он, широко расставив ноги и задрав голову. Лавочница подняла глаза.

Почти над самим алтарём, на самом высоком ригеле, широким узлом свисала верёвка. Была она старой, уже почерневшей. От неё в разные стороны торчал ворс, а конец был неровно спилен.

– Откуда это? – спросил Фланаган.

Подняв руку, он протянул Районе коробок спичек. Та достала одну и зажгла, а после поднесла к губам. Сигаретный дым полетел в сторону настоятеля.

– Ну, тут удавился Томми, – ответила Района, продолжая глядеть на верёвку.

– Прежний священник? – смутился Алистер и уставился на сигарету. – Я думал, вы закурите снаружи.

– Если повадитесь водить сюда людей, то лучше пусть здесь пахнет табаком, а не помоями.

Алистер приоткрыл уста, и из груди его раздалось нерешительное "э-э-э". Рот захлопнулся. Очевидно, дым мешал настоятелю совладать со словами. Хмыкнув, он вновь упёрся руками в бока и поднял голову.

– Как он это сделал?

– Ну, затянул узел, а затем, должно быть, спрыгнул со стула или чего повыше, – равнодушно ответила О'Лири, пожав плечами. – Меня, увы, рядом не было. Наверное, интересное было зрелище.

– Нет, я имею в виду, как он дотянулся до той высокой балки, чтобы скрепить верёвку? – Алистер пальцем указал на потолок. – Я искал и не нашёл достаточно высокой лестницы на Мори, чтобы отвязать петлю.

– Хм…

– Бартлей говорит, что многие задаются этим вопросом. Такой высокой лестницы на острове не было и в помине. Даже если водрузить имеющуюся на какую-нибудь мебель, всё равно будет недостаточно. Только если…

– Вот это воля к не-жизни, да? – усмехнулась Района. – Так хотеть умереть – это умудриться надо.

– Как считаете, за какой надобностью он это сделал?

– Мне почём знать?

– Не могу представить, – задумчиво ответил Фланаган. – Может, из-за службы. Или маленький остров его душил.

– Знаете, смерть на Мори уже давно стала чем-то обыденным. Как и её причины.

– А вы, значит, любите за таким наблюдать?

– Мне за самоубийством наблюдать не впервой, знаете ли, – деловито заявила Района и выудила из кармана другую пачку сигарет – пустую. Открыв крышку большим пальцем, она стряхнула в коробочку пепел. – Дело, конечно, занятное, но лучше уж за местными следить.

– Выходит, у вас нет идей, как прежний настоятель проделал этот трюк?

О'Лири оскорблённо взглянула на священника. Сцепив пальцами сигарету, она приложила ладонь к груди и обиженно раскрыла рот.

– Знаете ли, Ваша Светлость, не представляю, что вам наговорили жители, но сдаётся, вы неспроста привели именно меня сюда и спрашиваете про то, как умудрился почить старый священник. Я, конечно, прослыла местной сумасшедшей, но не настолько же.

– Я не только вас вожу, – смущённо пробубнил Фланаган.

– То есть сперва теперешний священник продавал морийцам их же вещи, а теперь водит всех жителей поглядеть на место, где удавился прежний? Знаете, Ваше Сиятельство, вы более чудной, чем все морийцы. Так заведено там, откуда вы прибыли? Кстати, откуда?

– Я просто верёвку хочу отвязать, – воспротивился пастырь, принявшись оправдываться. – И прошу, зовите меня Алистером.

– Угу.

– А ещё мне с трудом верится, что тем безумным исповедям научил вас прежний настоятель.

– Угу. Вам не верится вообще. Я вижу.

Стряхнув пепел в пачку и выдохнув табачный дым прямо посреди нефа, Района скорчила возмущённое лицо и потопала к выходу. Она открыто глумилась над преподобным, но самой ей сделалось дурно лишь от одной встречи с ним. Пожалуй, былая настороженность продавщицы переросла в настоящую неприязнь к святому отцу. Злило её в Алистере буквально всё, начиная от слишком ясных и прозрачных глаз – будто бы за теми не могло ничего прятаться, – заканчивая излишней открытостью и даже наивностью. Он не знал этот остров, не знал его жителей.

А истина была такова: на Мори затаилось проклятье. Однажды его прибило к берегу штормом, а там оно укрылось под мхом и песком. Протаптывая себе ручейки на сырой земле, оно шептало анафемы в окна жителей, оттого морийцы становились несчастными. Района была не глупа – достаточно, чтобы не верить в счастливых людей вовсе. Такие существа являлись для неё сродни фейри и Санте. Она знала наверняка, что и на большой земле таких не числилось. Тем более нынче. Однако морийцы ей казались особо недолюбленные Богом. Не было в них явного уродства, но одинокая беглянка, что прибыла на остров однажды, как и проклятье, как и нынешний пастырь, так и не сыскала дом на Мори. А потому невзлюбила его обитателей.

Морийцы отличались особой чертой, считала Района. Умели они ловко брать, но ничего не отдавать взамен. Брали не только услуги и улыбки – волю тоже изымали без остатка. Так, все здравомыслящие, прознав о проклятье местных, принялись покидать остров. Те, кто сбежать не сумел… что ж, О'Лири знала по меньшей мере двух человек, что закончили плохо: настоятель Томас и её мать. А по большей – трёх: наверняка Бенджи тоже сбросился со скалы. Алистер покинет остров – сочла Района, – живым или мёртвым. Следовательно, старания его она приняла за бессмыслицу.

Да и к слову, кем являлся Алистер Фланаган? В настоятельскую искренность и чистоту Района не поверила с первых дней. Слишком открытым быть, знаете ли, та ещё хитрость. Что угодно можно утаить за простодушной улыбкой и широкими полами сутаны. Да и, казалось бы, прибыв на остров, священник занимался чем угодно, но только не тем, чем положено пастырю. Убирал, вычищал, чинил – обиталища и людские дни, но вот не числилось в его манерах аббатской строгости. Да и о Боге говорил реже, чем о войне.

Покинув церковь, Района потуже натянула кофту на бока и двинулась вдоль скамеек в паб. Мануса можно было сыскать или на улице, или дома. Лишь в редких случаях его туша забредала в таверну. Впрочем, выходной ведь. Района и сама оказалась не прочь выпить.

Ветер крепчал. Он свистом проносился над курчавой женской головой, трепал пряди в разные стороны и издевательски взмывал куда-то прочь, будто дразнился и без того с рассерженной женщиной. Тучи, вбирая в себя ливни, тяжелели на глазах. Тяжёлым покрывалом они свисали, норовя в любую минуту порваться и окатить весь остров дождём. Однако О'Лири знала наверняка, что тому быть, уж больно сильно ныла её нога. А если увидать на острове прихрамывающую Району, волочащую за собой конечность, стало быть, дождь в тот день непременно польётся. Об этом знал уже весь остров. Ну, кроме пастыря.

Стопа торговки наливалась свинцом с каждым шагом, но Района научилась воспринимать пытку, как саму обыденность, а потому не обращала никакого внимания ни на временную хромоту, ни на боль. На второе особенно. Да и хромота её казалась едва отличимой, чего не скажешь о походке Мануса, которую повадилась передразнивать вся ребятня с острова, включая неказистого Оскара.

Дождь принялся моросить, когда на горизонте нарисовалась прочная крыша паба "У Ионны". Был он сколь невелик, столь и вместителен, особенно по вечерам. Светлые дощатые стены были добро покрыты известью, отчего казались Районе уродливыми. Её-то магазинчик пусть и казался старее, зато украшен был цветами и рамками, а вот за баром совсем никто не следил. Впрочем, других жителей красота заведения никогда не смущала, даже то, что походил он на крошечный амбар и временами вонял так же. Покосившиеся ступеньки вели на небольшой флигель с низким забором, вдоль которых раскинулись одинокие стульчики. Как правило, именно на таких и сидел Манус. Прищурившись, О'Лири не обнаружила там старика. Торговка поспешила к пабу и забежала внутрь, чтобы не успеть промокнуть.

День был ранний. Слишком ранний для большинства, потому-то внутри Района почти никого не обнаружила. Наверняка мамочки ещё возились со своими детьми, пока мужичьё спало после ночной попойки. Впрочем, лишь большинство. Кто следил за фермой, кто наводил порядок. Вот и в зале сидело всего четверо мужчин. Двое уселись в самом углу за столом, раскидывая карты. У барной стойки О'Лири обнаружила Бартлея и, к своему удивлению, Эвиша. Старый пропойца, думалось ей, сбежал домой, но на деле поспешил похмеляться.

Старый бар внутри казался просторнее, чем снаружи. В остальном же он выглядел непримечательно. В сыром помещении уместилось несколько столов с низкими стульями и единственная барная стойка. Вот по вечерам, когда здесь всё заполнялось суетливыми людьми, паб начинал немногим походить на то, чем должен был являться. Оживлённый гул голосов, крики, обсуждающие радио-новости, смех и пение – всё это самую малость оживляло не только "У Ионны", но и весь Мори. Кто такая Ионна, и почему паб был назван в её честь, Района не знала. Как и, вероятно, весь остальной остров.

Подойдя к стойке, О'Лири с выдохом забралась на стул возле президента. Мужи о чём-то увлечённо дискутировали, поэтому не придали ей значение. От утренней обречённости Регана не осталось ни следа: старик казался оживлённым и полным сил.

– Вы не видели Мануса? – подала голос морийка.

– И тебе привет, Района, – сухо отозвался Бартлей. – Нет, не видели.

– Я нигде не могу его найти.

– А на скамейках искала?

– Его там нет. Все обошла.

– Может, он в церкви?

– Вряд ли, – заявил Эвиш и крепче вцепился в кружку. – Я только от настоятеля Алистера. Кстати, зачем он тебя позвал, Района?

– Он тебя вызывал? – изумленно спросил Тиган и развернулся к торговке.

– Да. Петлю показывал. Ну, где повесился Томми.

– Всё гадает, как снять узел? – задав вопрос, Тиган разочарованно отмахнулся и вновь развернулся к стойке. – Эй, Лэндон…

Подозвав бармена, Бартлей согнул большой и указательный пальцы, точно изображал маленькую рюмку. Старый трактирщик молча кивнул и уже было нагнулся за прилавок, как Района хлопнула ладонью по столу.

– Нет. Налей пива, пожалуйста.

Лэндон на это снова кивнул, направившись к бочонкам. Дождавшись молча своей кружки, О'Лири сделала внушительный глоток. Затем, проведя пальцем по губам, она вновь обратилась к двум пьянчугам:

– Он и у вас пытался выудить, как Томми забрался так высоко?

– Нет, – в унисон ответили мужики и принялись покачивать головами, чем немало смутили лавочницу.

– А мне сказал, что водит всех, – растерянно уронила О'Лири и нахмурилась. Плечи её поникли, а пальцы сильнее сжали кружку. – Поди, скоро сделает из этого местную достопримечательность и начнёт экскурсии вести за деньги.

– Да брось, Района. Ты просто взъелась на него, вот преподобный и пытается сыскать твоё расположение. Скажи, Эвиш?

Реган, запрокинув голову, осушил свою кружку, а затем сжал губы. Кивнуть не забыл. Тиган довольно кивнул ему в ответ.

– Зачем ему искать моё расположение? Он за этим сюда прибыл? Вон, меня весь остров недолюбливает, но я не бегаю и не пытаюсь снискать у вас остатки милости.

– Так может, в этом твоя проблема? Скажи, Эвиш.

Тот кивнул. Бартлей кивнул ему в ответ.

– Я не верю этому чужаку, – огрызнулась торговка и сделала глоток. – Мутный тип.

– Ты накручиваешь, – заявил Лэндон, расставив широко руки на стойке. – Скажи, Эвиш?

Эвиш промолчал. Бартлей – тоже.

– Откуда он взялся? Никто не отвечал на письма со столицы. Сколько лет миновало-то? Все о нас забыли. Все забыли о Мори.

– Ты накручиваешь, – небрежно бросил Тиган. – Скажи, Эвиш?

Эвиш кивнул. Бартлей кивнул ему в ответ. Лэндон разочарованно цокнул языком.

– Помяните моё слово. Алистер Фланаган не тот, за кого себя выдаёт. И рано или поздно, но все мы об этом узнаем.

– Какая тебе разница, Района? – спросил трактирщик. – Пастырь этот довольно полезный тип. Я тебе скажу как гарсон: об этом Алистере толкуют все, кто сюда заходит. Только глянь, какой в церкви порядок навёл. Даже при Томасе такого не было. Он помогает Эдалин со счетами, с мужем её. Оплатил все долги могильщика со сборов и починил сарай у Тигана. Скамейки некоторые покрасил, чтобы Манусу на них сидеть приятнее было. Вон, у меня недавно драчунов унял. Даже старой Мэгги помог, когда корова её рожала.

– Не замечала, что лавочки посвежели. Да и что бычки у нас водятся, – задумчиво уронила О’Лири.

Нагнувшись к Районе, Лэндон облокотился локтям на столешницу. Вид его казался заговорщическим, точно раскрыть он собирался страшный секрет. О'Лири придвинулась поближе

– Я слышал, что даже Оскар стал ходить к нему на исповедь.

– Брехня, – отмахнулся Тиган.

– Точно вам говорю. Этот паренёк слишком часто повадился церковь посещать.

– Может, Алистер просто прикормил этого оболтуса, – отозвался Эвиш, обняв себя за плечи. – Мамка его мне платит, чтобы математике учил. Тот ещё тугодум, скажу я вам. Дела духовные – не его уровня.

– Говорю же, брехня!

– Как бы там ни было, Района, но остров понемногу преображается с появлением пастыря. Такое проделать может только святое лицо, – подытожил Лэндон и удалился с подносом прочь.

Мужики охотно кивнули и повернулись друг к другу. О'Лири устало заглянула в кружку пива. Золото в нём покоилось под тонким слоем пены, искрящегося и тающего на глазах, точно маленькие жемчужины. Пузыри плели кружево на пшеничном покрывале, рисовали узоры, что начинали тихонечко окатывать лицо прохладой, стоило поднести лицо слишком близко к сосуду. Торговка схватилась за кружку и сделала ещё глоток. Кипень окатила внутренние стенки, а затем растворилась, как прибрежная пена, омывающая скалы. Района тихо прошептала:

– Кто он такой, чтобы менять Мори? Это ведь Мори меняет людей, а не наоборот.

Впервые в жизни не допив пиво, О'Лири покинула паб. К её удивлению, дождя не было, хотя, казалось бы, шум того доносился, когда женщина была внутри таверны. Даже земля почти высохла, будто бы и не моросило по дороге сюда. Странно, но ведь нога ныла. А она никогда не ныла понапрасну. Неужели и погода глумливо приняла в привычку переменчивость? Продавщица нахмурилась, уставившись на небо. Оно в ответ молчало, проносясь перед взором хмурыми тучами. "Значит, ещё пойдёт", – решила Района и уверенно шагнула вперёд.

Манус сидел на скамейке напротив пустующего дома. Лицо его было задумчивым, равно как и всегда. Вьющиеся пряди у основания шеи торчали из-под кепи, покатые плечи устало вздымались от вдохов. Он глядел на дом Бенджи. Тот, наверное, глядел в ответ сквозь тёмные окошки. Когда О'Лири подходила к старику, тот вертел в руках трубку, но не курил. Торговка подсела.

– Здравствуй, Района.

– Где ты был? Я искала тебя.

– Вчера поздно лёг спать, – сухо бросил Манус. – Поздно встал. Позже, чем обычно.

– Я ходила к тебе домой и стучала, – возмутилась морийка.

– Должно быть, не слышал.

Района покосилась на Мануса. Взгляд его был суровым, но не более суровым, чем в другие дни. Морщины не казались глубже положенного, а тонкие губы не сжимались сильнее привычного. Только грудь старика вздымалась при вдохах, но не опускалась обратно, будто тот не выдыхал вовсе.

– Всё в порядке? – спросила магазинщица.

– Да. Почему ты спрашиваешь?

– Потому, что знаю: врёшь.

Манус не смотрел на собеседницу. Района, последовав за его взглядом, уставилась на дом Бенджи. Тот пустовал. Пахло травой – кто-то совсем недавно скосил всю зелень на палисаднике. Да и на окнах не было следа от недавнего мелкого дождя. Сквозь чистые стёкла кто угодно мог глядеть изнутри.

– Как думаешь, куда он делся? – тихо спросил Манус.

– Мне кажется, утопился, – задумчиво ответила Района.

– Не может быть. Волны принесли бы его обратно.

– Это всё сказки.

– Откуда ты знаешь? Всё возвращается на Мори. Живым или мёртвым. Ты ведь вернулась.

Района не нашлась с ответом. Вдохнув – и выдохнув, – она потёрла ладонями бёдра. Манус, будто вторив ей, вдохнул. Но выдоха женщина не услышала.

– В любом случае Бенджи сейчас в лучшем мире. Не то, что мы, – проронила О'Лири и стыдливо опустила голову.

– Он был так молод. Чуть старше Оскара.

Манус тихо роптал, но шёпот его звучал сокрушительнее любого плача. Района вновь покосилась на старика. Ничего особенного.

– Как думаешь, сюда нагрянет война?

– Вряд ли, – ответила торговка.

– Алистер говорит, весь мир раздирают пожары.

– Мне хочется верить, что мы никогда не узнаем на своей шкуре её невзгоды, – промолвила О'Лири, а затем усмехнулась. – Впрочем, отчасти уже узнали. Но лишь немного, к счастью.

– Да. Вот и Алистер говорит…

– И ты туда же, Манус? – проворчала Района. – На этом острове говорят хоть о чём-нибудь ещё? Только и делаете, что перемываете все кости этому пастырю.

– Ты не понимаешь, Района. Он – мост во внешний мир. Хоть что-то свежее на острове.

– И что тебе даст этот мост? Боже, будто до него на Мори и жизни не было.

Старик уставился на морийку, широко распахнув глаза, а затем разочарованно покачал голову. О'Лири была уверена, что права. Но всё же взгляд Мануса заставил её поёжиться. Наклонившись, он облокотился на колени и поник головой.

– Ты помнишь, где мы схоронили Томаса, верно? Давно была за его домом? Вспомни кладбище.

– Не начинай…

– На Мори больше мертвецов, чем живых. И этим всё сказано. Остров гибнет.

– Не драматизируй, Манус, – пробубнила Района.

– Из всей ребятни на этой жалкой земле остались лишь дети Эдалин и Маргарет. Ну и Оскар, разве что. Одни старики, которые сегодня-завтра сгинут.

– И что с того? Может, скажешь, что остров проклят? – лавочница усмехнулась. – Мол, на Мори завёлся божок, требующий жертв. Никто отсюда не может сбежать, даже те, кого занесло случаем. А учитывая, что своих становится всё меньше, остров заманивает людей с моря.

Манус выпрямился. Грудь его расширилась на глазах от глубоко вдоха. Лицо сделалось суровым. Сильнее обычного. Глаза сузились, будто им сделалось холодно от морозного ветра.

– Скоро здесь ничего не останется. Вот он, Молох этого острова. Душегуб Мори.

– Какое ко всему этому имеет отношение мутный тип Алистер? Вы просто купились на его лесть.

Района раздражённо махнула рукой и отвернулась в другую сторону. Видеть пустующий дом Бенджи она больше не могла. То ли обида, то ли разочарование жаром клокотало в груди. Но когда Манус наконец закурил трубку, её словно немного отпустило. О'Лири бросила нерешительный взгляд на собеседника. Старик всегда курил. А Района всегда не любила перемены.

– Что-то меняется, – прошептал Манус.

– Не хочу, чтобы что-то менялось. Пусть Мори остаётся неизменным.

– Ты про остров или про свою жизнь? – морщинистое лицо озарилось слабой улыбкой. – Помнится мне, однажды Мори изменился в лучшую сторону. С приездом тебя и твоей мамы.

– Да? А теперь послушай, что я тебе скажу. Этот остров – худшее, что случалось в моей жизни.

Вдали угрожающе прогремели небеса. Тучи клубились над макушками беседующих. Дождь непременно должен был пойти. Во всяком случае, Района ждала. Нога ведь ныла. Подняв голову, она внимательно рассматривала облака. Их мягкие витки на этот раз казались тяжелее обычного, расплываясь в бесконечных волнах. Вот-вот должна была упасть первая капля.

– Я дружил ещё с твоей мамой.

– Знаю. Потому ты единственный на Мори, кто не раздражает меня. Ну, пока не начинаешь болтать о всяких глупцах.

Манус усмехнулся. Района слабо улыбнулась в ответ.

– Думаешь, у Бенджи был план? – тихо спросил мужик. – Однажды ночью он достал лодку, которую прятал, может, где-то за домом, и уплыл на ней в тихое море. Многие ведь бегут отсюда. Ты тоже пробовала.

– Может и сбежал. Видимо, ему повезло больше, чем мне. Раз не вернулся.

– А почему вернулась ты?

Района не знала. Причин числилось множество, но на ум не приходила ни одна. Времена и люди, маленькие трагедии и собственная глупость – женщине роптать хотелось на всё сразу. На одиночество, на вредные души вокруг. На легкомысленную мать. На себя саму. Однако история Районы казалась не более печальной в своём уродстве и не более удивительной в красоте, чем рассказы прочих. Вот только хранила она её тщательно. Слишком тщательно, чтобы, наконец, стать свободнее.

Району О'Лири принесли на Мори материнские руки. Без отца и дома, она научилась жить на маленьком клочке земли и скал. Но тогда даже сам Мори казался девочке слишком большим – весь мир состоял из одних лишь женщин: неё и матери. В те времена остров помнился Районе краше. Она ведь видела лишь сквозь мамины пальцы и слова. Приходилось общаться с людьми, но и тех можно было вынести. Нужды в остальном мире не было, когда рядом была и подруга, и союзник, и ноша. А потом мама умерла, прихватив с собой на тот свет всю красоту острова и его обитателей.

Так почему О'Лири вернулась? Быть может, за годы, проведённые на Мори, она сделалась такой же уродливой, как и само здешнее пристанище. А возможно, Района наконец уяснила, что мир за морем её тоже не примет.

– С Бенджи сейчас всё хорошо, – тихонько протянула Района. – И война его не коснётся.

– Теперь и за это беспокоиться.

– Почему ты так трясёшься над ним?

– А почему нет? Вон, Бартлей ведь переживает за Лори. Тоже уплыл молодым.

– Лори – его сын, – с нажимом ответила продавщица. – Все знают, что его, скорее всего, уже убили на войне.

– Ты так считаешь?

– Почти уверена. А за Бенджи переживать не стоит. Он умный парень и умеет обходить неприятности стороной.

Манус промолчал. Района вновь уставилась на небо. Дождя не было. Проследовав за её взглядом, старик поднял голову, вытащив изо рта трубку. Сизые облака отражались в глазах того ясностью, поблёскивая под трепыхающимися ресницами тоской. Тот выдохнул и сокрушённо склонил голову.

– Что если он умер? – тихонько уронил мужик. – Не знаю, как ты, но мне есть, за что перед ним отвечать.

– Он не Господь Бог, чтобы ты отвечал перед ним.

– Я был несправедлив с парнишкой.

– Как и со всеми остальными. И как все остальные с тобой. Такова жизнь, Манус. Прекрати терзать себя чем-то нереальным.

Неподалёку раздался глухой хлопок. Беседующие опустили головы и обернулись. Алистер закрыл дверь церкви и двинулся куда-то прочь. Лица его было не рассмотреть, но зато Района отчётливо разглядела, как тот вскинул руку и помахал. Никто ему не ответил.

– Хочешь к нему на исповедь сходить? – спросила женщина.

– Нет. С какой стати?

– Тогда к чему весь этот разговор?

Манус шумно сглотнул, а затем уселся, повернувшись корпусом к продавщице. Он нахмурился, подбирая слова.

– Моя жизнь, как и жизнь острова, на исходе. Я чувствую.

– Прекрати, – фыркнула Района.

– Нет, послушай. Я говорю серьёзно, – прошептал старик. – Когда я встаю по утрам, то голову мою посещают гнусные мысли.

– Какие же? – Района придвинулась ближе.

– Я себя ненавижу. И мне кажется, все вокруг меня тоже ненавидят.

О'Лири улыбнулась. Бровки её сложились полукругом, а на щеках мелькнули ямочки. Она доброжелательно улыбнулась, отчего глаза её просияли ясностью и теплотой в столь отвратительную погоду.

– Брось, Манус! – Района толкнула старика в плечо. – Конечно, тебя все ненавидят! Но у нас ведь уклад такой. Тут все друг друга ненавидят.

– А ты? Ты тоже меня ненавидишь? – встревоженно спросил мужик.

– Ну, нет. Тебя – нет.

– Вот. Я хочу, чтобы так оно и было.

– А причём тут Бенджи?

– Причём тут новый настоятель, – поправил продавщицу Манус, выставив указательный палец. Он обернулся, глядя, как фигура Фланагана скатывалась куда-то за курган. – Мне кажется, с его приходом все начали друг друга ненавидеть чуть меньше.

Улыбка Районы медленно сползла с лица. Глаза тут же сделались холодными и беспокойными. На этот раз прямо, как погода. Она с тревогой взглянула в сторону, куда двинулся пастырь. Нет, только не это.

– Ты переоцениваешь его.

– Надеюсь на то.

– Нет, теперь я серьёзно говорю. Кто он такой, чтобы менять наш вековой уклад всех ненавидеть? – огрызнулась Района. – Помяни моё слово, Алистер Фланаган однажды погубит весь остров.

С этими словами О'Лири вскочила со скамейки и удалилась прочь. Дождь в тот день так и не пошёл.

Смерть шла с Юга. Ложь затаилась где-то поближе. В тот день плевелы особо предприимчиво танцевали на ветру. Один росток за другим – они создавали травянистое море, волнами прогибаясь под приближающимися холодам. Тени пробегались по полям, угрозой закрадываясь в траве. Небо было пасмурным. Как и всегда на Мори. Оно перекликалось со скорбной землёй таинственными красками, предвещая нечто жуткое с рубежа.

Церковный неф рассекали белесые лучи солнца. Они рисовали силуэты на стенах сквозь широкие куполообразные окна. Если задержаться в пустой зале чуть дольше обычного, то можно было уловить запах тишины. Тот доносился из-за одиноких колонн, перекатывался с одного ригеля на другой и прятался где-то в тенях створчатого потолка. Если засидеться в нефе ещё немного, то можно было понять – так пахло одиночество. Пылью и самую малость опрелостью. Этот запах походил на раннее утро, лениво просыпающееся после продолжительных ночных ливней. Небосклон, окутанный беспросветной синевой, тягучим мороком оседал на молчаливую землю. Именно так в тот день слышался церковный неф. Он пустовал. Как и в прочие дни.

Алистер сидел в крохотной комнатушке за исповедальнями. Выпрямившись, точно тетива, он беспокойно водил руками по корешку Библии. Священник привёз её из далёких земель, а в особо тёмные и пугающие ночи Писание даровало тому утешение. Палец соскользнул по шероховатой поверхности обреза. Листы податливо расступились в ответ. "Между ними что-то пряталось", – будто шепнула тишина за спиной. Настоятель нахмурился, когда священные страницы изогнулись, и ноготь нащупал конверт. Пастырь открыл Писание.

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной… – прошептал преподобный в пустоту. Однако в собственной голове голос его слышался другим – повыше. Да и нечто другое пряталось в столь могущественных словах, в которых двое видели разное. Голос из памяти излучал надежду, в то время как настоятельский шёпот веял отрешённостью. А всё потому, что Алистер Фланаган слышал это от кого-то другого.

Тихо прочитав псалом, священник нахмурился. Он не помнил, куда вложил письмо в прошлый раз. Но обнаруженный стих горечью отразился в сердце, отчего в груди разлился озноб. Алистер уронил руки на колени и с опаской покосился на конверт. Тот был вскрыт. Письмо в нём читалось множество раз, будто содержало в себе ответ на истинное устройство космологии. Или даже больше: был ли Иуда на деле предателем? Или проклятый апостол нёс крест, вверенный ему истиной?

На деле же загадка оказалась куда проще. Но не для Фланагана.

Какое зло затаилось на Мори? Глубокое несчастье? Возможно. Врождённая злоба? Вероятно. Остров будто окинуло куполом, словно сам Господь Бог тщательно оберегал морийцев от войны. Однако зло исходило не только снаружи. Оно затаилось внутри острова.

Слишком много загадок затерялось на этом забытом клочке земли. Бесконечные вопросы будили пастыря дремучими ночами, тревогой закрадывались ему в уши и нашёптывали пугающие предзнаменования. Однажды море на своих волнах привело Молох на остров. Так говорят жители. Алистер был согласен.

Почему Бартлей Тиган не желал говорить о своём сыне? За что Района чуралась всех остальных жителей? Куда пропал Бенджи, и кто постоянно навещал его пустующий дом? Как, а главное, из-за чего удавился прежний священник? Почему Фланагана не желали впускать в дом прежнего капеллана? Потому, что за тонкими стенами высилось громадное кладбище? Так Алистер заприметил его почти сразу же. На деле же вопросов числилось ещё больше. Но ни один ответ в голову настоятеля не приходил.

Бумага с вызовом хрустнула в руках. Священник опустил взгляд и выудил из конверта потрёпанное письмо. Буквы суетливо разбежались перед глазами, когда Фланаган развернул записку. Послание начиналось…

Внезапно снаружи раздался шум. За тонкой дверью послышались шаги. А за годы службы слух Фланагана, казалось бы, сделался острее, чем у любого человека. На деле то была тревога, заставляющая сердце сжиматься от любого вторжения в слишком маленький и тихий мир священника. Он тут же отличил лёгкую и спешную походку. "То, должно быть, явился Оскар на исповедь", – именно так подумалось пастырю поначалу. Шаги замерли где-то неподалёку от двери и стихли. Спешно спрятав письмо обратно в конверт, Фланаган захлопнул книгу, после чего покинул сакристию.

Посреди залы, на удивление Алистера, стоял вовсе не Оскар. Эдалин Уолш смутила настоятеля своим неожиданным визитом. Она загадочно блуждала вдоль жертвенника, разглядывая потолок. Морийка, одетая в выцветший домашний халат, накинула широкое мужское пальто. Лишь кончики пальцев выглядывали из-под длинных рукавов, хотя плечи были в пору.

– Эдалин?

От отклика женщина слегка вздрогнула и с опаской уставилась на священника. Тот закрыл за собой дверь в комнату и широко улыбнулся.

– Простите. Не хотел пугать.

– Я… – Уолш рассеянно потёрла пальцами лоб, а затем нерешительно усмехнулась. – Да это вы простите. Не заметила, как вы появились.

– Не ждал вас здесь увидеть.

– А я вот не знала, что за исповедальнями есть комната.

Морийка двинулась навстречу настоятелю, вытягивая шею и заглядывая тому за плечо. Фланаган принялся неловко топтаться на месте.

– Что в этой комнате?

– Она пустая. Не поверите, но сам поначалу удивился, обнаружив её. Такая маленькая узкая дверь. За кабинами и не заметишь.

– Да, действительно, – протянула Эдалин.

Глубоко вдохнув, Алистер сцепил руки за спиной и расправил плечи. Лицо его закостенело, глаза расширились, излучая свет, будто силясь осветить неф, в котором недостатком тускнело солнце. На этот раз Эдалин улыбнулась шире. Фланаган поднял брови в ожидании. Женщина молчала.

– Чем я могу вам помочь? – мягко спросил настоятель.

– О, – отозвалась Уолш и принялась кататься на пятках туда-сюда. – Я ждала, чтобы здесь не было посторонних.

– Что ж, вы пришли в нужное время. Тут никого нет, – заявив, настоятель оглядел церковь и поджал губы. – Поверьте, в какое время бы вы не пришли, не отыщете здесь никого, кроме меня. Утро-вечер, понедельник или воскресенье. Я всегда здесь.

– Я пришла на исповедь, – неловко проронила Уолш и отвела взгляд в сторону.

– Это… хорошо.

– Сейчас можно?

– Безусловно.

Довольный Алистер двинулся в сторону исповедален. Ещё один мориец явился на покаяние. Каково счастье. Однако стоило ему открыть дверцу, как Уолш осмотрительно бросила в спину:

– Только у меня есть условие.

Фланаган закрыл дверь и обернулся. Прихожанка стояла на месте, сцепив руки на поясе.

– Какое?

– Я не хочу, чтобы об этом кто-то узнал.

– В этом и суть таинства. Никто не узнает.

– Нет, вы не поняли. Я вообще не хочу, чтобы соседи прознали о моём визите.

– Вас понял. У меня нет полномочий раскрывать любые сведения об исповедующихся.

Эдалин сложила руки на груди и оценивающе оглядела пастыря, будто размышляла, стоило ли верить его словам. Под пристальным взглядом Фланагану сделалось неуютно, и он послушно опустил голову. Уж священнику известно было давно – давлением дело не решить. А потому настаивать и бороться с предубеждением каждого казалось ему бессмысленной затеей. Наконец, вдохнув, Уолш подошла к священнику. Всё имеющееся мужество скрылось в исповедальной кабине. Толика осталась снаружи. Алистер вошёл в соседнюю.

Испещрённое пустотами лицо Эдалин как-то иначе преобразилось за решёткой. Тусклый свет откидывал густые тени на бледную кожу. Глаза казались бездонными и впалыми, а брови откидывали полумраком на впалые щёки. Реденькие волосы и того куда-то исчезли в темноте за широкой дугой лба. Настоятель не видел рук Уолш, но прекрасно слышал, как те суетливо елозили по шерстяной ткани.

– И что? – недовольно спросила она.

– Можете начинать.

– Святой отец, я грешна, – сухо раздалось за решёткой. – Так?

– Вы можете звать меня Алистером. Если так вам будет проще покаяться.

– Алистер, я грешна.

– Что случилось, дитя?

– Мою голову посещают гнусные мысли.

– Вам не стоит бояться, дитя. Головы каждого из нас временами посещают гнусные мысли.

– И даже вашу, Алистер?

– Особенно мою, – заверил пастырь. – Но сейчас мы говорим не обо мне. Так какие мысли посещают вас, Эдалин?

– Случается, накатывает острое желание лезть в чужие дела. И сплетничать.

– Так. И как вы боритесь с этим желанием?

– Ну, никак. А как иначе-то? Некоторые судят, мол, я клеветать люблю. Вон, та же Района сегодня утром назвала меня скудоумкой и змеёй, – с горечью отозвалась Уолш.

– Почему?

– Я же вижу, что она к мужу моему лезет, к Йорику. Думает, незаметно, как эта распутница строит глазки всякий раз, стоит ему появиться в магазинчике.

– Мы начали с другого, Эдалин.

– А? – рассеянный голос растворился, точно пыль. – Ну, да-да. Просто я бы не клеветала и не лезла к ней, но ведь сам Йорик ничего не отрицает. У нас вообще все бабы на острове гуляют. Кроме меня, разумеется. Вон, даже тёлка Мэгги залетела непонятно от кого.

Алистер, разглядывающий до этого лицо Эдалин, моргнул раз-другой и нахмурился. Он не видел никаких быков в ту ночь в амбаре, однако не придал этому никакого значения.

– Как это "непонятно"? Мэгги не содержит быков у себя на ферме?

– Да какая ферма-то? Одна хворая корова и всего-то.

– Лани не могла понести и разродиться сама по себе, – строго заметил Фланаган.

– А я почём знаю? Может, где на острове и кочует самец, которого никто не видел, – ответила Эдалин и нахмурилась. – Странно, что вы не слышали. У нас на Мори это уже чудом объявили. Между прочим, умело оно совпало с вашим приездом, а?

– Такого просто не может быть.

– Мы сейчас говорим о корове или о чуде?

Настоятель отвлёкся, теперь уже принявшись рассматривать мозолистые пальцы под пристальным взглядом Уолш. Он ответил не сразу.

– Мы говорим о вас, Эдалин.

– О, значит, о чуде!

Куцый женский смешок рябью пробежался по маленьким кабинкам, отчего священник невольно вздрогнул. Алистер поднял глаза. Морийка таинственно смотрела в ответ, улыбаясь и накручивая прядь блеклых волос на палец. Впалые глаза чуть мелькнули в свете.

– Извините, глупая шутка вышла, – отмахнулась Эдалин и прикрыла тут же рот ладонью, продолжая хихикать.

– Кажется, вы говорили о том, что не можете перестать сплетничать.

– Я не об этом говорила, – тут же возмутилась Уолш. Голос её сделался звонким и скрипучим. Тени вновь покрыли загрубелое лицо. – Я говорю о том, что Района оскорбила меня. При этом она, вероятно, спит с моем мужем. Подозреваю, что не с ним одним. У неё вообще принципов нет.

– Так, подождите, – выдал Алистер, зажав пальцами переносицу. – Давайте попробуем сначала.

– Ладно, – обиженно согласилась Эдалин.

– Что вас тревожит, дитя?

– Говорю же, Района спит с моим мужем. Полагаю, со всеми мужиками на острове. Конечно, можно понять, почему она, допустим, на моего Йорика клюнула, но на Мануса…

– Он годится ей в отцы, Эдалин.

– Вот я о чём! Это какое-то уродство. Впрочем, Бог знает, на что ещё способна эта дьяволица.

– Эдалин, остановитесь. Мы ведь не о ней говорили изначально.

– Святой отец, она меня тревожит. Разве после всего того, что эта дрянь творит, мне не следует якобы "свой нос в чужие дела совать"? Это мой гражданский долг.

– Вы в доме Божьем, Эдалин! Прошу вас, не ругайтесь.

– Так она ведь тоже сюда ходит. Все знают, как вы её, между прочим, зазывали одну в церковь, – заявила Уолш, но тут же спешно добавила, вскинув руку: – Вы не подумайте, в вашей святости никто не сомневается. А вот Района уже давно себя показала, как девицу блудную.

– Прекратите, Эдалин.

– А чего она до сих пор замуж не вышла? Значит, грешок какой есть за этой бессовестной улыбкой. Вы б с ней осторожнее. О'Лири может в лицо и скалится, а сама, знаете, чего болтает о вас?

Алистер продолжал улыбаться, но до того натужно, что челюсти начали отдавать болью. С Оскаром было гораздо легче. Робкий и неловкий паренёк прятался от цепкого настоятельского глаза, но стоило направить того самую малость, как истина разливалась из косноязычного рта. И она была отнюдь не отвратна. Во всяком случае, пока. И всё же, что помешало пастырю остановить прихожанку? Та любопытно разглядывала священника, пока Фланаган сокрушённо не вздохнул.

– Что она говорит обо мне?

– Что вы почиете так же, как и прежний священник, – заговорщически прошептала Уолш. – Причём, так уверенно, будто ждёт этого больше всего.

Алистер смущённо опустил взгляд. Ворох вопросов суетой закружился в голове. Что сделалось с прежним настоятелем? И кто имел отношение к его кончине? Просил ли Томас местных о помощи? И почему не обратился к капитулу? К родным?

– А вы знаете, почему прежний священник покончил с собой?

Эдалин, явно смущённая столь неожиданным вопросом, замолкла и уставилась на Фланагана. Глаза её, даже в полумраке, сделались ещё более пустыми, чем помнились обычно. Она ответила не сразу.

– Да-к, а почему люди так поступают? Худо, должно быть, сделалось.

– А от чего? Района, что ли, знала его?

– Все его знали. Странный был тип.

– Почему же?

– А мы сейчас о нём говорим?

– Нет. Извините.

Алистер замолчал, теряясь в словах. Уолш устало вздохнула. В кабинах вмиг сделалось слишком тесно и жарко.

– Так вы отпустите мне грехи?

– А вы покаялись?

– Ну, выходит, что да.

Фланаган не ответил. По правде, ему исповедовались нечасто, он нёс другую службу. Но это определённо не походило на покаяние. Скорее, на обычную сплетню, отчего пастырь почувствовал себя грязным и низким существом.

– А вы придёте ещё на исповедь? – спросил священник.

– Приду.

– Что ж, – протянул Алистер. – Отпускаю вам грехи ваши, и постарайтесь больше не сплетничать.

Эдалин, явно недовольная минувшим таинством, открыла дверцу и спешно покинула кабину. На прощание она не сказала ничего. Алистер вышел следом и уселся на ближайшую скамью. Неясная усталость навалилась на плечи, но причину той он сыскать не смог. Неф окутала полутьма – лучи истончали, рассекая до сих пор пованивающий зал морозным солнцем. На свету Фланагану сделалось неуютно, будто кто-то следил за священником. Он обернулся – Эдалин давно ушла. Поднявшись, пастырь вернулся в маленькую комнатку без окон.

Закрыв за собой дверь, Алистер прислонился к ней лбом и прошептал:

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что ты со мной…

На столе лежала книга. В ней – письмо. Ноги сами понесли пастыря к столу, покатый стан аккуратно усадил на стул. Дрожащие руки дотянулись до конверта. Его края казались особенно острыми, однако не резали. Бумага с вызовом хрустнула в руках священника. Он опустил взгляд и выудил из конверта потрёпанное письмо. Буквы суетливо разбежались перед глазами, когда Фланаган развернул записку. Послание начиналось так:

"Здравствуй, Алистер!

Пишу тебе с райского острова Мори. Не поверишь, но это волшебное место, которое, точно по Божьему велению, обтекают все невзгоды стороной. Людей здесь немного, зато все добрые и душевные. И погода всегда чудесная.

Не могу дождаться, когда ты…"

Фланаган зажмурил предательски намокшие глаза. Не хватало ещё, чтобы слёзы испортили бумагу. Не дочитав письмо, настоятель кладёт его обратно в конверт и открывает книгу, чтобы спрятать. Утешение шептало: "Поплачь". Но Алистер не стал. Вместо этого пастырь вложил послание в ту же страницу. Она начиналась так:

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…

Тот день помнился особенно морозным. И само собой, пасмурным. Ветер настырно гудел под окнами Районы, до того отчётливо, будто кто-то специально крутил рычаг эолифона, создавая фоновый шум за стенами. Он одновременно убаюкивал, но и не позволял уснуть до конца, бросая в эфиры редеющего сна. Однако тяжелое одеяло не давало О'Лири проснуться, придавливая к кровати зерном в закромах или тяжкой громовой тучей, какие и плыли за окнами. Впрочем, нога у торговки не болела. Опять. А дождь норовил пойти.

Стук в дверь разбудил хозяйку, но услыхала она настырных гостей не сразу. Каждый удар по дощатой двери рывками вытягивал спящую из сна, пока она наконец не вскочила с постели абсолютно разбитой – и телом, и душой. Спросонья Района в замешательстве огляделась.

Никто из морийцев не бывал в её спальне никогда. Но если бы кто и оказался в той по чистой случайности, то ни за что бы не поверил, что покои – отнюдь не королевские – принадлежали самой магазинщице. Поверх пухового одеяла покоился со множеством заплаток яркий плед. В шкафу висели вещи: цветастые нарядные платья с кружевными оборками и пышными юбками, которые Района ни за что бы не надела. Тапки, уныло лежащие у подножья кровати, также отличались въедчивым жёлтым цветом и ждали, когда же смогут обуять теплом ноги человека, который никогда не вернётся в этот дом. Выцветшие обои и того, островитянам могли показаться излишне вульгарными. Алые розы на синеве не давали по ночам торговке заснуть, превращаясь во множество кровавых и свирепых глазок. Даже шерстяной коврик рдел с первыми лучами солнца, обрамлённый каёмкой туркменских узоров. На спальне всё не заканчивалось. Района вышла в коридор. Тот вёл на кухню – крошечную комнатку с двумя ровными рядами шкафчиков. Они регулярно красились в цвет ясного небосвода – именно такого, которого всегда не хватало на Мори, пусть О'Лири и искренне ненавидела голубой. Единственный маленький столик покрывала скатерть – ясное дело, тоже ярких цветов и с яркими цветами вперемешку. Впрочем, все стены кухни были увешаны картинами сомнительного содержания и букетами сухих листьев. А если пойти по правую сторону, то можно было наткнуться на ещё меньшую по площади уборную. В ней тоже имелось место разным кляксам. Например, второй зубной щётке с красной рукояткой и вышитому полотенцу.

Все эти вещицы, небольшие и немалые, объединял один секрет. Района их ненавидела. А те в ответ принадлежали – не ей. Клариссе.

В дверь вновь с силой постучали, и О'Лири не на шутку разозлилась. Затянув халат потуже поверх сорочки, она быстро пересекла коридор и кинулась к выходу.

– Да иду я! Хватит галдеть, – бросила Района и открыла дверь.

Час был слишком ранний. Даже для торговки. А потому перво-наперво её смутило мелькнувшее впереди лицо Эдалин. Района зевнула, а затем потёрла кулаком глаза. Чуть погодя она поняла, в чём суть дела.

– Здравствуй, Района, – нарочито вежливо заявила Уолш.

– Привет. Ты сегодня слишком рано.

– Йорик собрал налоги со всего острова. Ему отбывать скоро.

– Сейчас принесу, – проворчала хозяйка и зевнула.

Закрыв дверь прямо перед носом Уолш, чтобы та не заглядывала внутрь, пытаясь выудить повод для сплетен, Района поплелась на кухню и открыла самый крайний ящик. Достав оттуда коробочку, она откинула металлическую крышку и посчитала из скудных сбережений нужную сумму. Вернулась и заново открыла дверь.

– Вот. – Района протянула деньги Уолш. – Можно вопрос?

– Давай, – ответила Эдалин, деловито пересчитывая купюры.

– Ко мне за сбором приходишь именно ты потому, что боишься, будто я уведу твоего мужа, когда у меня изо рта воняет?

– Дурочка. Я не настолько не уверена в себе, – заявила Эдалин и вальяжно поправила тонкий хвост. – Мы просто подруги.

– Мы подруги?

– Само собой.

– Увольте, – усмехнулась Района. – Не в моих правилах лицемерить. А Йорик твой – обычный мытарь, пусть многого на себя не берёт. И ты мытарь.

– И что в этом плохого?

– Все знают, что Йорик имеет с наших платежей. И с неприкосновенных запасов выпивку ворует, когда у него дочери голодают.

Язвительная улыбка Эдалин дрогнула лишь на мгновение, а затем сделалась ещё шире. Она глубоко вдохнула, но выдохнуть, судя по всему, забыла.

– Успокойся, Района. Не следует клеветать на моего мужа. К тому же, чья бы корова мычала? Все деньги острова проходят через твои руки.

– Я говорю правду. Он вор. Моя же совесть чиста.

– Ты так говоришь, потому что Йорик больше не ведётся на твои уловки и соблазнения.

Это был не вопрос, очевидно. О'Лири устало закатила глаза и тут же зевнула. Эдалин восприняла это за победу.

– На твоего мужа смотреть тошно, а чтобы заговорить с ним – подавно.

– Кто сказал, что это мешает тому, чтобы спать с ним? – съязвила Уолш.

– Ну да, тебе даже родственные отношения не помешали, чтобы лечь под Йорика.

Эдалин, которая до этого уже отдалялась от двери прочь, замерла. Глаза её болезненно выпучились, уголки губ сползли вниз. Района потупилась, пожалев о сказанном. Взор её виновато рассматривал треснувшую плитку, ручьём ведущей к главной дороге. Она заговорила не сразу.

– Слушай, я не то имела в виду. Прости. Это вообще не моё дело, – с выдохом уронила О'Лири.

Эдалин, будто приняв её извинения, горделиво приподняла голову и оскалилась. Районе её выражение лица не понравилось. Она снова пожалела – уже о том, что попросила прощения.

– А знаешь, что мне рассказал наш настоятель? Мытари числились и среди двенадцати апостолов. Впрочем, как и Иуда. – Уолш пренебрежительно, почти брезгливо окинула взглядом Району. Затем, развернувшись, она двинулась в сторону дороги. – И да, у тебя действительно несёт изо рта. Почисти зубы.

О'Лири не нашлась с ответом, а потому последовала наказу соседки и почистила зубы. Одев серые накрахмаленные рубашку с юбкой и ботинки, что жали на большой палец, она поспешила в магазин, оставив все краски своей жизни дома. Района не имела на них права – на том сошлась. Тогда, для кого они предназначались? Для хмурой погоды, извечно прячущей за собой солнце? Или мутных окон, из-за которых дом казался вечно пустым с полуживыми обитателями внутри? А может, из-за бузины на заднем дворе? Её раскидистые ветви имели свойство дрожать даже в безветренную погоду. Летом на них появлялись плоды – точно капли крови Клариссы. Она ведь любила яркие цвета?

Ветер крепчал. Но звучал уже иначе, проносясь мимо ушей морийки монотонностью. Такое часто случалось на Мори. Даже ветра сделались похожими и скучными. И тучи тоже – заговорщически сплетались в тесный гобелен серых полутонов. Только что-то изменилось. У Районы нога не ныла. А судя по тому, что дождь всё-таки норовил пойти, лавочница всей душой хотела, чтобы голень заныла. Лучше уж знакомая боль, чем перемены.

Вообще, если судить честно, то в серости Мори отчасти виновата и сама О'Лири. Не только погода. Она ведь снабжала весь остров кофтами и свитерами, салопами и шарфами и вязала исключительно из шерсти тёмных цветов. Впрочем, только такую и привозили с большой земли. Вот и завидя почти родную шаль серого цвета, Района сразу узнала её. Не только потому, что сама связала, но и потому, что видела эту накидку этим же утром. Впереди переминалась с ноги на ногу Эдалин Уолш. Приметив несвойственную ей робость, продавщица сразу поняла, в чём дело – об этом подсказала и обнесённая забором лачуга впереди, в которой жил настоятель.

– Ты чего тут, подруга? – окликнула О'Лири женщину. Та от неожиданности едва не подпрыгнула на месте.

– Боже милостивый! Напугала! Следишь за мной, что ли?

– Нет, представь себе, некоторые люди работают.

– Я тоже работаю, – обиженно отозвалась Эдалин и скрестила руки на груди. – Нужно забрать пошлину за землю.

– А я-то думала, самолично ты только шлюх обираешь, – усмехнулась Района. – Не знала, что аббаты тоже платят. Впрочем, денег у него наверняка немерено.

– Не нашла его в церкви. Может, он здесь?

– Сходи да узнай.

– Неловко как-то.

О'Лири без слов скомандовала, кивнув головой в сторону хибары. Эдалин что-то пробубнила себе под нос, должно быть, обидное. Вдохнув – но не выдохнув, – она направилась в сторону домишки, а довольная Района, скрестив руки на груди, осталась ждать зрелища. Когда ещё поймаешь смущённую Уолш? Та же, в свою очередь, медленно спустилась с холма, обогнула кусты у дороги и скрылась за деревьями.

Было тихо. Даже стук в дверь не доносился. Района невольно склонила голову, вслушиваясь в пустоту. Ничего. Только ветер.

– Трусиха, – фыркнула О'Лири.

Торговка развернулась и медленно зашагала в сторону магазина, но услышала топот. Кто-то спешно ворошил песок у настоятельского палисадника и со всех ног мчался к Районе. Обернувшись, она увидела взлохмаченные белесые волосы Эдалин. Лицо её раскраснелось, когда та схватила продавщицу за рукав и потащила прочь от дома. О'Лири, не раздумывая, побежала следом. Запыхавшаяся Уолш бросила через плечо:

– Бежим! – голос её доносился куцыми звуками из-за порывистого дыхания. – Там голый мужик!

– Стой! – Района выдернула руку и остановилась. Следом замерла и Эдалин. – От-от него?

– Ты что же это? Там голый настоятель что-то делает на заднем дворе! Уйдём подальше, пока не попались.

Но слова Уолш уже исчезли где-то в летающих на тропе пылинках, потому как О'Лири их не слышала. Она заговорщически осклабилась. Глаза заблестели истинным злом. Эдалин разочарованно уронила руки вдоль тела.

– Я так и знала, что ты шлюха.

– Весь остров меня ею клеймит, пусть хоть будет за что, – ответила Района и развернулась. – Ты многодетная мать, а потому не веди себя, как дура.

– Ты ведь не пойдёшь к нему? – с тревогой спросила Уолш.

– Может, наконец раскроются секреты этого священничка. А ты ступай, если хочешь.

Довольная О'Лири пригнулась и с трудом доковыляла до кустов. Любопытство жалобно сосало где-то в районе утробы. Голым мужчиной Району было не напугать, но разве перед двумя девицами не открылась возможность выудить секрет-другой про преподобного? Сквозь кусты с трудом проглядывался задний двор приходского жилища. Был он не менее крошечным и захудалым, чем сам покосившийся сарай, что морийцы любезно предоставили священнику, которого столь отчаянно ждали. Сбоку шелохнулись кусты, и О'Лири едва не подскочила с места. К ней на карачках приближалась Эдалин.

– Ты вроде как уходить собралась, – прошептала Района и цокнула языком.

– Я просто пришла проследить, чтобы ты не натворила глупостей.

– А тебе до них дело есть? Видел бы тебя Йорик.

– Мы будем гореть в аду! – прошипела Уолш, прижимая к груди купюрный кулёк, полученный от торговки с часу назад.

– Зато будет что там рассказать.

Алистер Фланаган в то морозное утро, поласкавшись у лохани, даже подумать не мог, что сумел-таки помирить двух женщин, ещё утром желавших друг другу смерти. Пусть и на весьма короткое время. Теперь же сплетницы терпеливо осели в купине, лишь изредка толкаясь локтями и щурясь.

– Ничего не видно, – проворчала Района. – Может, поближе подойти?

– Он заметит. Да и видно всё прекрасно, – кокетливо ответила Эдалин. – Отлично сложен.

Бледная фигура впереди возилась у бадейки в одних штанах. Сбоку отличалась стопка дров и прочий хлам. Ничего толкового не удавалось разглядеть, отчего Району кольнула досада.

– Ничего не вижу! – обиженно бросила О'Лири. – Неужели и впрямь ничего нет?

– Говорю, неплохо сложен. Широкая спина.

– Спина…

Района затаила дыхание, стоило пастырю развернуться правым боком. Поначалу на рёбрах мелькнул всего маленький тёмный кусочек. Но по мере того, как настоятель разворачивался нужной стороной, пятно росло, превращаясь во внушительный шрам на рёбрах. Был он до того огромным, что с лёгкостью бросался в глаза даже с расстояния наблюдающих. Лукавая улыбка О'Лири медленно сползла вниз. Она с тревогой разглядывала изуродованную кожу, гадая, какая напасть могла оставить такой след. Но и это было не всё. Когда Фланаган принялся полоскать руки в лоханке, Районе бросилось в глаза ещё одно пятно, только теперь на предплечье пастыря. Чернота расплывалась на руке неясным очертанием, пока лавочница не обнаружила в ней рисунок. Она ошеломлённо прошептала:

– Ты видишь?

– Татуировку или шрам? – по-прежнему с кокетством заметила Эдалин.

– С каких пор священники возымели наколки? И откуда этот шрам?

– Перестань, Района, – будто заприметив беспокойство О'Лири, разочарованно бросила Уолш. – Может, он не сразу пришёл к Богу. А там мало ли чем занимался?

– Вот именно, – огрызнулась торговка. – Откуда нам знать, что он вообще священник? Потому что в рясе ходит? Может, этот тип – преступник? Или…

Пугающие мысли заполонили разум Районы. Варианты безумным легионом забредали в голову, один хуже другого. Кем являлся Алистер Фланаган? И носил ли он в действительности это имя?

– Сейчас с наколками ходят или арестанты, или эсэсовцы, – прошептала лавочница и в ужасе прикрыла рот рукой. – Бог ты мой!

– Района, прекрати немедленно! – прошипела Уолш. – У него наша речь, диалект другой просто. Уж немца бы мы узнали.

– Вот бы разглядеть, что наколото на руке.

– Это может быть что угодно! Я ухожу.

Эдалин фыркнула и, оттолкнувшись ладонями о землю, исчезла в зарослях. О'Лири продолжила наблюдать, как полоскался настоятель. Шрам неестественно растягивался на коже, когда Алистер задирал руки, а затем срастался вновь. Как и татуировка меняла свои формы на бугрящихся мышцах руки, превращаясь на глазах Районы во что-то всё более ужасающее.

Вдали море озарила молния, но нога у морийки и не думала болеть. Не в такое уж время точно. Ветер усиливался. Он трепал кусты и гонял волны по пыльным тропам, отчего сворачивался песок. Лицо О'Лири исказила зловещая улыбка. Плотно сжатые губы её растянулись, ведь продавщица пусть и не получила ответы на все вопросы, но возымела слабое подтверждение своих худших опасений. Разумеется, доводы Эдалин ей показались чуждыми. Ну, кроме той, про немцев.

– Района! Района, это ты?! – женщину громко окликнули сзади.

Улыбка сползла с лица О'Лири. Она устало закатила глаза и стиснула челюсти, когда услыхала голос всё той же вредной Уолш, нарочито громко выкрикивающей её имя. Само собой, возглас услыхал и сам пастырь, а потому молниеносно натянул через голову рубашку без пуговиц, всё это время лежавшую где-то неподалёку.

– Района, что ты там делаешь?! – удивлённо воззвала Эдалин, приближаясь с дороги.

Алистер Фланаган неуклюже зашагал навстречу, попутно заправляя рубашку в пояс брюк. О'Лири выпрямилась в футах двадцати пяти напротив него, освободившись из-за кустов. Она обиженно покосилась на соседку. Глупо было полагать, что Эдалин не попытается отомстить за утренний инцидент.

– Района, это вы? – спросил пастырь.

– Что ты там делала? На карачках, в кустах? – наигранно спросила Эдалин, поджимая О'Лири со спины.

– Да я вот, – лавочница опустила голову, разглядывая пальцы, – искала своё… достоинство.

– Ох, так вот же оно! – воскликнула Уолш, хлопнув в ладоши. – Стоит у самих настоятельских ног на коленях.

– О, действительно, – нервно рассмеялась Района, бросив на предательницу прищуренный взгляд. – До чего же… крошечное.

Растерянная О'Лири с явной горечью улыбалась, рассматривая песок под ногами пастыря. Тот, в свою очередь, сложил руки на груди, с заметным беспокойством пытаясь заглянуть лавочнице в лицо. Молчание становилось всё более зловещим с каждым мгновением, а потому Района наконец решилась подать голос:

– А что ты тут делаешь, Эдалин?

– А я вот как раз шла сюда, – с нажимом ответила Уолш. – Муж отправил собрать пошлину с церкви.

С этими словами Эдалин обратилась к самую малость оживившемуся настоятелю, виновато пожав плечами. Алистер задумчиво кивнул головой и развернулся, медленно волоча ноги и без конца оборачиваясь на Району. Он угрюмо бросил из-за спины:

– Идёмте, Эдалин.

Уолш горделиво прошлась мимо магазинщицы. Её явно распирало от собственной находчивости. О'Лири оказалась повержена. Разгромлена. Подняв голову, она окинула злобным взглядом облака. Те ответили ей громыханием. Района принялась молиться, чтобы у неё разболелась нога – до того, как пойдёт дождь. После же поплелась в магазин.

День начался отвратно. Как и прочие на Мори. Во всяком случае, для Районы. Но было ли так всегда? Вовсе нет. Одинокая лавочница ясно помнила дни на острове, которые ещё силились её обрадовать. Тогда даже думы о смерти и ненависти не посещали бедную курчавую головку.

Так, в какой момент всё пошло не так?

Явно не после маминой смерти. Должно быть, маленький морийский божок занёс через дымоход несчастье в дом О'Лири ещё раньше, иначе как объяснить тот злополучный день? Только маленькой женской трагедией несостоявшейся дочери и непрощённой матери.

Магазин пустовал. Само собой, с оживлением церкви все спешили ошиваться где-то неподалёку, выискивая сплетни по поводу нового настоятеля. Будто бы Алистер Фланаган до сих пор всем не надоел. А потому Района сидела за прилавком и скучала, окидывая взглядом ларёк. Временами она прыгала с места и неслась к полке, чтобы поправить на пару дюймов какой товар. Затем выравнивала снова, пока не приходилось перекладывать весь провизий заново. Отходя от полок, продавщица деловито опиралась подбородком на кулак и рассматривала банки с мешками. Разумеется, в её глазах они не были обычными вещицами. Коробочки и жестянки виртуозно выстраивались в чертежи и рисунки, складывались мозаикой в общую картинку и предсказывали О'Лири будущее. А именно: голода не миновать. Тот незаметно подкрался к острову на бушующих волнах, прилипая к скалам и прячась в кустах, но только по ночам. Запасы скудели, паромы приходили всё реже, да и те привозили крохи, которыми было невозможно прокормить Мори. Может, остров изголодался ещё давно и потому принялся поедать человеческие души?

Района вздрогнула, когда у двери звякнул колокольчик. В проёме показалась треугольная голова Оскара. Вечно сутулый, с глубоко посаженными влажными глазами и проступающими скулами, он неуверенно зашёл в магазин, кивнув продавщице и спрятав руки в карманы.

– Здравствуйте.

– Привет, Оскар.

О'Лири не знала, сколько лет мальчугану, но казался тот ей достаточно взрослым, чтобы знать о печалях предков, но слишком юным, чтобы понять их. Оскар Мёрфи, сын одинокой старухи Розанны Мёрфи, жил на самом краю острова, а потому отличался буйным нравом моря, но вместе с тем и суетливостью реки. Он заметно картавил и посему объявил своим врагом твёрдую "л"; имел привычку бесконечно кивать головой при разговоре и молчать, точно подслеповатый щенок. Сняв кепку с головы, юноша оголил копну беспокойных светлых волос.

– Мама посрара купить сахар. – Мёрфи вперевалочку двинулся к торговке.

– Милый, сахар закончился. Будет на следующей неделе, полагаю.

Района всеми силами старалась не коситься на щель между передними зубами Оскара. Тот повертел кепкой в руках и неловко оглядел прилавки, будто не поверил продавщице на слово. Мальчуган принялся топтаться на месте.

– А когда именно?

– Не знаю. Паромщик сказал лишь, что прибудет в начале недели.

– То есть это где-то до среды?

– До четверга, скорее.

– Понятно. А огурцы сорёные есть?

– Для тебя я найду баночку.

– Это не для меня. Для Тигана, – пытаясь произнести дважды буквы "л", Оскар натужно сглотнул и запнулся.

– О, вот оно что. До сих пор помогаешь ему?

– Да, – угрюмо буркнул Мёрфи.

Района кивнула и двинулась вглубь магазина, выискивая среди коробок банку огурцов. Для Бартлея она выслеживала их уже не столь ретиво. Весь остров помнил, что мать Оскара отправила сына в услужение президенту Мори, словно в ссылку. Очевидно, из лучших побуждений – школа ведь давно закрылась. А Тиган мог многому научить простака Мёрфи. Старику, ввиду описуемой им уймы обязательств, но не запечатлённой на деле, нужен был помощник, ведь он – президент. И всё равно, что под настоящим статусом заключались лишь представительские функции. Однако, как и о самой истории рабства ещё маленького Мёрфи, весь остров понемногу начал догадываться, как за растущим и крепнущим станом уже повзрослевшего Оскара скрывалась истинная ненависть к старику. Тот не истязал его, нет. Максимум – пару раз надавал тумаков. Но ведь скотское отношение одними лишь тумаками не ограничивалось, не так ли?

– Как твоя работа у Бартлея? – спросила Района, перекладывая коробки одну на другую. – Глядишь, когда старый помрёт, займёшь его место. Вот заживём-то!

– Скорее бы. Но место его всё равно не займу. Сами знаете ведь, как здесь всё устроено.

– Мне-то можешь не рассказывать.

Склада в магазине Районы не было. А потому лишний товар она держала в коробках в углу помещения. В одну такую она едва ли не нырнула с головой, но так и не смогла отыскать огурцы. Медленно принялась за другую.

– Знаете, мэм, я так считаю: в упадке острова виноват именно Тиган.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что он пьянствует! Я бы на его месте сдеъар всё иначе.

– Расскажи.

– Ну, я бы сдеъар всё имущество общим. И провизий тоже. А ещё бы убедир всех пойти работать.

– А здесь есть, где работать?

– Мы ведь на Мори. Хватай удочку и иди рыбачить, – усмехнулся Оскар. – Рыбы бы стаъо так много, что не пришъось бы гоъодать. Да и в городе можно было продавать лишнее.

– А ты у нас коммунистом растёшь, я смотрю.

О'Лири отодвинула в сторону ещё один ящик. Открыв коробку, она наконец нашла банку огурцов. Достала жестянку и дунула на пыльную поверхность, затем провела ладошкой. Вроде стало чище. Района вернулась к прилавку и протянула банку юноше.

– Знаете, – нерешительно начал Оскар, – Алистер ведь тоже так говорит.

– Да что ты?

Мёрфи потянулся к банке, но рука лавочницы отпрянула, повиснув в воздухе. С банкой.

– Да. Но ещё он говорит, что я мыслю, ну это, дурно.

– Это ещё почему?

– Ну, мол, Бартлей старый, и не следует серчать на него. Да и про его порядки тоже.

Оскар слегка перегнулся через прилавок и вновь потянулся к банке. Района отняла руку. Мёрфи косо взглянул на продавщицу. Так, едва уловимо, чтобы не вызвать гнев ещё одного взрослого на острове.

– А твой всезнайка Алистер знает, что островом на деле заправляет Йорик? Да и какое отношение к делу имеет возраст Тигана?

– Не знаю, – уронил мальчуган и потупился в пол. – Он рассказывар о каких-то каудильо из Ратинской Америки. Мор, идеоъогисты войной свергали вождей-диктаторов, но, получив поддержку армии, сами становились диктаторами, пока их не свергали следующие.

– И что же, выходит, надо терпеть любого? Я в корне не согласна.

– Знаете, я тоже, – робко отозвался Оскар. – Может, вы ему сами об этом скажете?

– Я-то скажу. Но вот что скажу ещё и тебе: не слушай этого типа. Алистер не знает здешних правил. Ничего не знает.

С этими словами Района всё-таки протянула банку, и Оскар тут же вцепился в неё обеими руками, норовя вырвать товар из цепких пальцев продавщицы. Он едва не потерял равновесие, но изо всех сил постарался сохранить лицо.

– Сколько? – юноша прочистил горло. – Сколько я вам должен?

– Два фунта.

Пошарив руками по карманам, Мёрфи с хлопком прижал деньги к столешнице, после чего пулей вылетел из магазина, пока Района сверлила его неподъёмным взглядом. День шёл отвратно. Как и прочие в жизни О'Лири. Взяв купюры с прилавка, она открыла выдвижной ящик и спрятала деньги в коробку.

– Каудильо… это что ещё за словечки?

Пальцы принялись поглаживать шершавую поверхность стола, а перед глазами всплыл уродливый шрам на боку Фланагана. Наверняка тот некогда был рваной раной с вдавленными рёбрами и обгоревшей кожей. Края её неровностями расплывались по мышцам, образовывая целую сеть рытвин, будто в эпицентр попал метеорит. Один достигал пупка, другой тянулся к середине спины, третий деформировал правую грудную мышцу. Шрам ночным небосводом раскинулся на бледной коже, будто кто-то рассёк острием плоть пастыря, высвобождая наружу его тёмную сущность. Кое-где на том своде проглядывались точки и рубцы поменьше, точно звёзды, рдеющие перед рассветом. Но между ними пространство походило на сумеречную облачность своими бугрящимися полосами мышц и жил. Зрелище было одновременно любопытным и отвратительным.

– Каудильо, значит, – заявила Района в пустоту.

Накинув кофту и схватив связку ключей, О'Лири сперва закрыла ящик с деньгами, а затем и сам магазинчик, двинувшись следом в сторону церкви. Луга отливали покоем, перекатывая пыреи по ветру, поддевая травинками щиколотки путников и откликаясь с грохочущим небом. Если сузить глаза, почти сомкнув их, то можно было легко в сумерки спутать те же поляны с морскими водами. Они волнами ниспадали с верхов в самую твердь, кривили линию кряжа и насвистывали песнопения на давно исчезнувшем языке. А захудалые домики казались небольшими кораблями с пробоинами, которые каким-то чудом не тонули. Таким был Мори, сколько Района себя помнила.

Но что ещё она помнила, так это то, что вождизмом на острове точно никто не страдал. О'Лири была согласна с Оскаром: старики Мори изживали не только себя, но и без того жалкий клочок земли. Только вот молодого поколения-то не осталось – почти все сбежали. А потому островитянам было потребно беречь оставшихся тщательнее, чем какого-то незваного пастыря. У молодых были свежие умы и хоть какие-то остатки силы, чтобы наконец сбросить с Мори те сети отчаяния, коими здешние старики столь заботливо кутали эти земли на протяжении столетий. И уж тем более казалось глупым пугать таких ребят умными словами как "каудильо".

Алистер Фланаган водрузил прямо в центре нефа лестницу на самый высокий комод, который смог отыскать в церкви. Лестница шаталась, а потому настоятель всеми силами тянулся к обрубку верёвки, будто дороги назад не было вовсе. Района, тихонько проникнувшая в помещение, смотрела, как преподобный близился, будто к спасительному жезлу, к притуге, на которой повесился прежний настоятель. Она ухмыльнулась. Шагнула на цыпочках за спину Фланагану и крикнула:

– Вот как, значит?!

Ноги Алистера качнулись, и он обеими руками вцепился в края лестницы, со злобой покосившись на прихожанку. Что-то сильно трясло всю эту ветхую конструкцию: то ли лестница, то ли сам священник. Фланаган медленно спустился вниз.

– Это вы, Района.

– Да. Я здесь за делом.

– Слушаю.

Пастырь топорно задирал полы сутаны, слезая с комода. Разок он чуть не навернулся, но Района угрюмо хмыкнула, когда падения удалось избежать.

– Вы не знаете местных жителей, чтобы раздавать им советы. Бедняге Оскару и без того приходится туго под пагубным присмотром Бартлея, а вы ему мозги промываете всеми этими модными словечками.

– Это какими? – растерянно спросил Алистер, скрестив руки на груди.

– Каудилизм, вождизм. Путаете его политическим мусором.

– Сейчас, увы, без политического мусора никуда. Да и я говорил ему не об этом.

Священник спустил лестницу с буфета. Района не сводила глаз с его руки, будто норовила разглядеть рисунок поближе под плотной тканью рясы.

– "Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собою лучше завоевателя города" – Притчи 16 стих 33, – молвил Фланаган. – Не знаю, насколько вы близки с Оскаром, но мне удалось его узнать довольно хорошо за последнее время. И случается, когда его настроения вызывают у меня опасения.

– Только его? Господи, все морийцы своими настроениями вызывают вопросы, – обиженно бросила Района.

– Действительно. Особенно вы.

О'Лири вновь хотела было возмутиться, но замолкла, безвольно уронив руки вдоль тела. Алистер кивнул, будто принял это за поражение и уселся на ближайшую скамейку. Взор его обернулся знакомым образом добродушного пастыря. Он с любопытством разглядывал мирянку, склонив голову вбок.

– Знаете, чем примечателен Мори?

– Ну же, расскажите мне, – огрызнулась Района.

– Язык ваш, как и прочих изолированных поселений, скуден и прост. Оттого вы не находите названия многим вещам. В особенности тем, что творятся внутри. Ропщете на погоду, кивая тучам, когда сердитесь. Когда радуетесь – ликуете песням, тыча в слова и рассуждая: "мне так же".

– Не знаю, с каких вы краёв, но полагаю, так делают все.

– Вы действительно пришли сюда биться за душу Оскара? Или как вам представляется наша дискуссия? – спросил Алистер, махнув рукой в сторону лестницы. – Или вы просто опять решили выяснять отношения со мной?

– И то, и другое.

Фланаган поднялся, нависнув над Районой Божественным жертвенником. Над его макушкой проглядывался край креста, как и два прочих тянулись вдоль плеч. Он раскинулся благостным певгом, не являя собой святыни, но вместе с тем будто горбатая сосна проросла под его бледной кожей. Кое-где смоляные жилки выглядывали синевой из-за высокого воротничка сутаны, боязливо пробегались по кистям рук и тревогой забредали на виски. Широкие ветви той певги благоухали чем-то благочестиво жутким и любопытно естественным, нечто похожее О'Лири улавливала в сарае у Мэгги ещё давно, но не находила объяснений запаху. Певга та возымела лицо пастыря: тонкие бровки покатой скорбью обрамляли лицо, добродушная улыбка убаюкивала лестью, будто исторгала из себя дымок лауданума. Глаза – вот они предательски оставались безликими, будто смотрели не наружу, а внутрь. Района решила: если набраться смелости и подойти слишком близко к настоятелю, то можно было заглянуть в эти очи, как в перископ. А возможно, подсматривать в них было пагубно, сродни взглянуть перед сном в калейдоскоп – на облучке из ничего создавались картинки: поначалу непонятные и диковинные, но если вглядеться в частичку узора слева наверху и справа внизу, то можно было раскрыть пагубный секрет священника. Наверняка такой способ казался излишне сложным – поди и попробуй разобраться во всей аббатской чепухе, что важно, а что – нет. Но если рискнуть нырнуть в рыжий омут, то, кажись, можно было выудить что-то действительно стоящее.

Помнилось Районе, что раньше Фланаган казался крепче. Нынче за настоятельскими плечами, пусть и едва ли, проглядывались крайние стены залы. Сутана чуть свободнее держалась на оробевших плечах Алистера. Он больше не казался пугающим великаном, но вот Божьим големом, наделённым недюжинной силой – вполне. Женщина вспомнила про пугающую татуировку и шрам вновь. Отодвинулась, пока в поле зрение не попал обрубок петли. Тут-то Района и поняла.

Алистер Фланаган – святейший, возымевший в привычку прятать свои грешки за прощением таковых прочим. Он казался непростительно простым, но в то же время словно заигрывая и намекая: "Вот, разверну я полы сутаны, и прознаете вы сладостный хаос, что прячу внутри". Но петля, удержавшая вес одного святого, выбивала Району из сна, в который её – нарочито или нет – пытался ввести новый настоятель. Вервь, что свидетельствовала об обратном. Порой истина, как бы сильно она не пряталась, на деле оказывалась не так уж и коварна.

– Ваше Преподобие, не злитесь ли вы потому, что я не реагирую на ваши шаманские призывы, как остальные? – О'Лири наконец прервала затянувшееся молчание.

Пастырь не ответил. Сделал шаг ближе.

– Что вы делали утром у моего дома?

Вот так вот: без прелюдий и петляющих разговоров о том и о сём Алистер Фланаган сразу обступил Району со всех сторон вопросами, да так, что и отвертеться она не смогла. Врать было глупо. Не серёжку же потеряла в кустах именно у настоятельского жилища. Закусив губу, морийка покосилась на священника. Тот выгнул одну бровь и сложил руки на поясе. Вид у него был враждебный и грузный. Теперь он уже не казался столь добродушным простаком, каким оборачивался, точно оборотень, в присутствии прочих морийцев. А потому лавочница собрала остатки мужества и улыбнулась. Как умела: по-злому, лукаво.

– Я следила за вами, Ваше Сиятельство.

Враждебность Фланагана куда-то исчезла. Глаза, смотрящие внутрь, выудили, должно быть, самое ценное, что имелось за душой у заморского настоятеля. Очередную порцию простодушия.

– Зачем следить за обычным пастырем?

– А вы не слыхали? Он прячет что-то за хитоном и глазами, – ответила Района. Алистер улыбнулся – снова, как простак, – и продавщица не на шутку разозлилась.

– Полагаю, ему нечего прятать. Он открыт к своим мирянам.

– Алистер! – О'Лири с вызовом щёлкнула пальцами прямо под носом у священника. Тот заметно смутился. – Без шуток. Я слежу за вами с самого вашего прибытия. И уж поверьте, мне многое довелось узнать.

– Что именно?

– Что именно?! – Района хохотнула, запрокинув голову. – Думаете, я вам расскажу? Чтобы вы успели настроить остальных против меня?

– Как же я настрою, если правда на вашей стороне?

– Выключите, наконец, в себе дурачка, прошу! Мы оба знаем: правда – это не то, что нужно морийцам.

– В предстоящее воскресенье пройдёт служба. Соберутся почти все. Так почему бы вам сразу не поведать обо всём прихожанам?

– Хороший вопрос, – О'Лири широко улыбнулась, чтобы Фланаган не догадался: этот вопрос она задала самой себе. – Просто прекрасный. Видите ли, я жду корабля, на котором вы сможете спастись. Вот придёт телеграмма от паромщика, так сразу и сдам всё. Никто ведь не хочет, чтобы лгуна растерзала толпа.

– Вы сейчас обо мне?

– Само собой.

– А местные так могут?

– Уж поверьте. Могут. – Района не солгала.

Развернувшись, О'Лири двинулась прочь из нефа. Её окликнул Алистер, когда она уже отворяла церковные двери.

– Я догадываюсь, о чём вы толкуете. Но поверьте, моё прошлое осталось позади. Сейчас мне нечего скрывать.

– Нет уж, это вы поверьте. Мне известно всё, – солгала Района. – Алистер Фланаган, вы лгун, лицемер и самозванец. На Мори вам нет места. И уж поверьте на слово: ваша ложь однажды причинит вам непоправимую боль.

– Но ведь я не лгу, – преспокойно заявил настоятель. – Может, вы сами себе лжёте? Только по поводу чего? И отчего?

О'Лири потупила взор, но затем с вызовом подняла его к обрубку верёвки. Та имела свойство теряться за всей чистотой и простором храма, но стоило ей попасть на глаза, как Божий дом сразу меркнул. Торчащий ворс с блеском пыли покачивался на ветру. Района обнаружила, что с приоткрытой дверью впустила промозглый реальный мир в тёплую церковь, где время будто бы останавливалось. Она взглянула на Алистера. Тот стоял, смиренно сложив руки, и рассматривал мирянку с тревогой, будто решил, что коснулся раны, которую теребить было непригоже. За таким скорбящим лицом следовали дщери и сонмы мужей. Взор Фланагана трепетал, запрыгивая в глаза Районы и норовя уловить её печаль.

– Возможно, Господь сможет помочь вам унять эту боль, – прошептал Фланаган. – Я смогу помочь.

– Боль тут ни при чём. Без неё в моей жизни станется слишком пусто, – сухо отозвалась морийка. – А вы, стало быть, Божий наместник?

– Вы так говорите.

– Не тешите себя иллюзиями. Морийцы пользуются вами, покуда удобно. Но на суде все они будут свидетельствовать против вас. Когда обман раскроется.

– Так что, по-вашему, есть правда?

Района поджала губы и опустила глаза долу. Она ответила не сразу.

– Вас негаданно привело море. Однажды столь же негаданно заберёт обратно.

Предстоящей ночью Района просила Бога, чтобы нога вновь начала болеть перед дождём. Больше ведь у неё в жизни ничего не было. Только вот дождь пошёл. Но нога так и не заныла.

Погода в тот день обещала быть ясной. Но то были лишь лживые заигрывания природы, когда облачная парусина дырявилась на глазах, а сквозь прорехи в ней виднелось солнце. Тем не менее оно тут же скрывалось за следующей тучей, будто боялось бросить слишком яркий свет на маленький остров и тем самым оголить все хранящиеся на нём большие тайны. Те терялись в высокой траве и в тенях; их шёпот скрывался в громыханиях прибоя. Однако временами тех мог зацепить краешек глаза. С первого взгляда секреты ничем не отличались от невозмутимой обстановки умирающего острова. Со второго – начинали выдавать себя тишиной. Вокруг них густел воздух плотным апокрифом, отчего пространство вокруг неестественно плыло в разные стороны. Если удавалось навострить уши в полной тишине – по ночам или в одиночестве, – то можно было убедиться, что никакие шумы не проникали сквозь плотный пузырь. Тогда-то открывший секрет понимал. Это не канон.

Алистер направлялся, само собой, в церковь. Сегодня утром он в первый раз проснулся и не смог вспомнить, как давно прибыл на остров. Пастырь отсчитывал дни сперва в голове, потом – в тетради. А там и это бросил. Разумеется, не без причины. Настоятель изо всех сил готовился к воскресной службе. Даже рискнул постирать свою рясу, уж больно основательно в шерстяной ткани засел запашок Лани. Лишь после того, как закончил, понял, что допустил ошибку. Тяжёлая сутана, вобравшая в себя влагу, едва не погнула забор у лачуги. А выжимать её Фланаган не стал, чтобы избежать образования складок. Ещё не хватало носиться по острову и выпрашивать угольный утюг у соседей. Оставалось надеяться, что шерсть подсохнет к воскресенью.

Вот и спешил Алистер в церковь в одной лишь рубашонке и тоненьком пиджачке с потёртыми локтями. Ветер морозом залетал за воротник и в рукава, сколько священник бы не кутался. Неподалёку раздалось мычание, и Фланаган покосился в сторону дома прежнего настоятеля. На заднем дворе, прямо у могил, паслась Лани вместе с маленьким Алистером. Там ведь трава наверняка была погуще и вкуснее. Старый могильщик неподалёку умиротворённо наблюдал за животными, не заметив священника. Морды у скотины казались блаженными, словно они понимали, сколь нищими духом являлись. Телёнок простодушно мотнул головой, и пастырь вдруг вспомнил слова Эдалин, что взялся тот из ниоткуда. Если же на крошечном острове затерялся огромный бык, то почему скотина не паслась вместе с остальными? От этих мыслей священнику сделалось тревожно. Он поспешил прочь, не подымая головы до самой церкви.

Над колокольней просияла молния, хоть на другом конце острова и проглядывалось солнце. Её свет отразился острыми тенями креста, венчающего башню. Каждый край его пустил трещины в небосводе, отчего тени на земле будто углубились, став толще и опаснее. Алистер перепрыгнул парочку из них у самой лестницы, а затем скрылся в церкви. Внутри всё было готово. Очищено, починено, расставлено по местам. Фланаган по-хозяйски сцепил руки на боках и деловито двинулся вдоль нефа. Он внимательно заглядывал за каждую лавочку, окидывал взглядом витражи и крутил взглядом под ногами. Зала была готова для служения. Даже запах от исповедален, наконец, пропал – уж сколько для этого пришлось проветривать помещение и зажигать благовония.

– Стакти, ониха, халвана нет. Но ведь мы службу проведём в церкви, а не в скинии. Стало быть, обычный ладан сойдёт, – с заумным видом заявил в пустоту Алистер и кивнул самому себе. – Никто не придёт нюхать благовония. Все придут слушать тебя. Тебя.

С этими словами Фланаган поднял голову и уставился на вервь. Та медленно кружилась и глядела в ответ. Верёвка, будто неугомонная змея, вечно вертелась, развевалась и двигалась, даже когда ветра не было вовсе. Она походила на лозу высохшего винограда, что просочилась прямо сквозь крышу. Только вот, как снять её, пастырь не понимал. Покачав головой, он направился к алтарю.

– Все ропщут на голод. Будем говорить про голод, значит. Про терпение. Про… – Алистер вновь поднял голову. – Про малодушие.

В настоятельской каморке за исповедальнями лежала тетрадь. В ней Фланаган поверхностно описал, с чего начать и как закончить. Повторял перед сном исповедь и засекал на часах, сколько это занимало времени. Мессу затягивать в первый раз ему не хотелось – это легко могло спугнуть морийцев так, что в следующий раз они не явятся. Чтобы заманить всех безбожников в церковь, Алистер приложил немало усилий, а потому соблюдал осторожность. Он напоминал себе: давлением к Богу не привести. Обряды покаяния и песнопения Фланаган безбожно решил исключить из литургии. Вот только перебарщивать тоже было пагубно: морийцы могли прознать, что священник изменил воскресную службу. Один ведь Бог знал, как те проходили при прежнем настоятеле. Проходили ли вообще? Как те коллективные исповеди?

– Зато вино и хлеб им, может, понравятся. Все любят ритуалы, – подытожил Алистер и вальяжно двинулся к выходу.

Вина у него не имелось, как и хлеба. Наверняка раньше приходили посылки со столичного капитула, только вот теперь приходилось обходиться во всём самому. А в магазин к Районе ноги священника совсем уж не несли, сколько он не тянулся к той стороне острова. Закрыв за собой двери, Алистер поёжился на холодном ветру. В глаза бросилась ближайшая скамейка, и пастырь ахнул, хлопнув себя по лбу. Он ведь не позвал Мануса! К слову, на скамейке тучного старика не было. Как и на следующей. Грузный мужик извечно терялся на острове, как и загадочный бык, оплодотворивший Лани. Имело всё-таки Мори свойство прятать на своей крошечной земле больших существ. Оглядевшись по сторонам, Фланаган прищурился.

– Где его теперь искать?

Дома. Или в пабе, куда он и так направлялся, чтобы купить вина с хлебом. Застегнув пиджак, Алистер поплёлся к жилищу Мануса. Будто не поверив собственным глазам с первого раза, он внимательно окинул взглядом первую скамью и двинулся дальше. Не поверив снова, свернул с дороги и направился ко второй. И там было пусто, на самом мёртвом клочке острова. Фланаган, не обнаружив старика у второй лавочки, двинулся к обрыву, глубоко вдыхая – но не выдыхая – чистый воздух. Море в тот день помнилось особенно тихим, оно затаилось у подножья скал. Его мирный горизонт убаюкивали небеса. Удивительное сочетание с угрюмой хмарью. И не скажешь, что недавно ещё сияла молния. Алистер слабо – почти вымученно – улыбнулся. В ответ раздался скрип.

Пастырь обернулся. Слева от обрыва по-прежнему пустовал дом Бенджи. Но на этот раз палисадник у его дома сделался особенно тихим, густой воздух коптил окладистые ветви бузины во дворе. Вечно закрытая калитка на этот раз оказалась открытой – она монотонно покачивалась в безветрии. Алистер огляделся. Вокруг не оказалось никого.

– Господи, спаси меня от соблазна. Это не моё дело, – прошептал пастырь.

Сжав кулаки, он широким шагом двинулся обратно к дороге. Остановился вновь, когда раздался очередной скрип. Чертыхнувшись, Фланаган сморщил нос и обернулся. Дом пустыми окнами, точно безжизненными глазами, уныло поглядел в ответ. Медленно приблизившись к воротам, священник приложил ребро ладони ко лбу и всмотрелся в окна. Кроме темноты, в них не проглядывалось ничего.

– Здесь есть кто-нибудь?! – крикнул Алистер.

Отворив калитку, пастырь медленно забрёл во двор. Был тот, как и прежде, ухожен. Трава оказалась скошена, деревья политы. Даже крышу почистили. Одноэтажный домик с низкими стенами и покосившейся дверью казался приникшим к земле, будто осел за годы пустоты. Фланаган приблизился к двери и поднял кулак. Стукнул один раз. Дверь отпрянула в сторону. Настоятель нервно прочистил горло и вновь принялся оборачиваться. Никого.

– Есть кто-нибудь?! – крикнул священник. – Я Алистер Фланаган, настоятель. Хочу поговорить с вами!

Прождав мучительно долгие полминуты, мужчина вдохнул и легонько толкнул дверь. Впереди его встретила полутьма. Сквозь проём в спину пастыря нетерпеливо толкался свет. Алистер пару раз зажмурил глаза, чтобы привыкнуть к теням. Те в ответ податливо расступились. Тогда-то настоятель и заметил.

Кто-то ухаживал за обителью Бенджи не только снаружи, но и внутри. Единственная комната без стен и с единственной дверью показалась Фланагану на удивление обжитой. В доме даже пахло человеком. Священник огляделся. Напротив он обнаружил кровать, комод и единственное кресло. Никакого секретера, даже личных вещей. Слева бросился в глаза очаг. В нём коптела сажа. Рядом расположился столик с двумя стульями, покрытый накрахмаленной скатертью. На прибитых к стене полках блестела посуда и две пивные кружки. Настоятель приблизился к ним. На этажерке стояла рамка. Мозолистые руки накрепко взялись за деревянное обрамление. На чёрно-белом фото красовался лохматый паренёк, которого Алистер однажды уже видел. Это был Лори. За спиной юноши плескалось море, тот, широко улыбаясь, стоял у самого обрыва и обнимал за плечи другого мальца.

– Бенджи, – прошептал Фланаган.

При беглом взгляде Бенджи не имел лица. На аккуратном и маленьком, точно женском, черепе пригромоздилось белое пятно на фото, что бликом метнулось перед взором пастыря и тут же исчезло из памяти. Но при втором, более тщательном рассмотрении пропавший морийский юнец понемногу приобретал черты лица. Сперва печальные потупившиеся глаза, затем – простодушную улыбку. Тонкие брови скатывались по вискам, отбрасывая едва отличимые тени на глазницы и прямой нос. Округлое бледное лицо венцом обрамляли кудри, что пушились у основания шеи и исчезали за худенькими покатыми плечиками. Стоило Алистеру перевести взгляд на Лори, как лик Бенджи тут же вылетел из головы. Настоятель вновь принялся рассматривать паренька. Единственное, что запомнилось – ветровка, норовящая вот-вот упасть с робкого стана.

Фланаган сильнее сжал рамку, и стекло угрожающе скрипнуло под пальцами. Священник перевернул фотографию – подрамник шатался под металлическими скреплениями. Пастырь вновь огляделся по сторонам, а затем принялся поддевать ногтями крючки и отводить их в сторону, пока подрамник не упал прямо на ладонь. Поверх фотографии хрустнул сложенный лист бумаги. Письмо, очевидно. Которое читали немало раз, судя по всему.

– Господи, дай мне сил совладать с любопытством.

Глубоко вдохнув, Алистер прижал подрамником бумагу, а затем заново скрутил крючки. Поставив рамку на полку, он пару раз подвигал её из стороны в сторону. Тревога глухими ударами распирала грудь, звоном отдавая в висках. Священник напоследок взглянул на Бенджи. Наверняка опущенные веки пытались утаить секрет в глазах. Об этом свидетельствовала и загадочная улыбка. Однако отвернувшись, пастырь вновь позабыл юношеское лицо. Тело его сковало беспокойство, будто кожа истончала, стянула страхом кости и мышцы, отчего движения чужака сделались неуклюжими. Остановившись у двери, он оглядел жилище, потерявшее однажды своего обитателя. Ноги пастыря не желали покидать дом. Половицы под ними сделались мягкими и податливыми, будто трясина утягивала пастыря. Что-то не давало ему уйти. И Алистер точно знал что.

Кем являлся загадочный Бенджи, накликавший проклятье на Мори? Соседом. Сыном. Возможно, врагом? Фланаган закрыл глаза и попытался вспомнить невинное лицо юноши, но в глаза бросалась только ветровка. Священник должен был появиться в доме исчезнувшего – он сам признал это, как только прознал о пропаже. Его привёл сюда не скрип открытой калитки. Череда нескончаемых вопросов непроторенной тропой вела к пустующей обители и заманивала внутрь. Царивший порядок навевал надежду: кто-то из островитян, должно быть, следил за домом, покуда не вернётся Бенджи. А он бороздил по морским волнам, пересекал города и воспоминания жителей, но обещал кому-то из морийцев обязательно вернуться. Иной причины быть не могло.

Только вот что-то во всей этой ладной картинке с пустотой на месте лица Бенджи не сходилось. С чего бы пареньку уезжать под покровом темноты, выжидая, пока не сомкнётся последняя пара глаз на острове? Нет, это всё фикция. И её суть крылась не в пропавшем мальчике, а в незваном госте, заявившемся сегодня утром в чужой дом. Алистер и был недостающей частью неладной картинки. Он видел смерть, а потому мог учуять её аж за целых пару лет.

Пастырь с незнакомой ещё никому на Мори пустотой в глазах схватился за ручку двери и оглядел свет в проёме. Впереди шелестел только ветер, колыхая траву. Море молчало. Вдохнув – и только, – Фланаган медленно закрыл дверь. Затем двинулся вглубь единственной комнаты.

Настоятелю вспомнились слова Районы о том, что за самоубийством ей следить было не впервой. Говорила ли она о Бенджи? Настроения острова были столь же опасными, как и почти всегда беспокойное море, обступившее его со всех сторон. От этого страдали сами морийцы – нечему удивляться, что некоторые начинали видеть выход в петле.

Алистер заметил крест с распятым Христом, висевшим над очагом. Пророк печально глядел на пастыря. Казалось, что отсюда, снизу, его ветхое туловище прогибалось под знаковой ношей, будто не крепилось на нём гвоздями, а несло на своих плечах. Фарфоровые руки блестели в тусклом свете окон. И не было на них пыли и прочей грязи. Даже пахло чистотой, а не золой.

– Кто-то приходил сюда и наводил порядок, потому что скорбел? – прошептал настоятель, сложив ладони чашей и обращаясь наверх, будто римский воин.

Иисус молчал. Поникшее лицо его покоилось на впалой груди. Терновый венец, сплетённый из сухих ветвей, отбрасывал зловещие тени на небольшую статуэтку. Но только не на глаза. Даже будучи фарфоровыми и неживыми, они имели удивительное свойство смотреть в никуда. Взгляд их оказалось невозможно поймать, как бы Алистер не силился, словно ища в них подсказку.

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…

Фланаган перекрестился и закрыл глаза. Точно надломленные, руки его безвольно повисли вдоль тела. Святыня продолжала висеть над очагом, окружённая ореолом блеклого света. Казалось, даже запах сажи не ощущался, до того незыблемую святость исторгал из себя крест, взвалившийся на плечи мученика. Алистер глубоко вдохнул. Глаза открылись. Он учуял нечто другое.

Кислый и едкий запах – настоятель ни за что бы не спутал запах уксуса с чем-либо другим. Теперь тот слышался гораздо сильнее, чем там, у стола с полками. Фланаган рассмотрел камин – ничего. Но присев на корточки, ощутил, что аромат усилился.

– Пол, – прошептал священник.

Позабыв о наблюдающем Христе и о самом Бенджи, Алистер опустился на четвереньки и принялся осматривать дом. Он водил руками по половицам и разглядывал плинтуса.

"Чистить дом уксусом в отсутствии хозяина – полный бред. Кто будет одержим такой чистотой в пустующем жилище?" – подумал священник и оказался прав.

Потянувшись рукой к ковру, Фланаган приподнял угол и заглянул под него. С новой силой в нос ударил запах уксуса. Настоятель судорожно вдохнул и поднялся, а затем дёрнул за край ковра, оголив таившие в себе секрет половицы. Огромное кровавое пятно покоилось на полу, разбухая в тени и расплываясь в очертаниях. Доходило оно размеров почти с четверть человеческого роста, кое-где выцвело. Очевидно, это его пытались стереть уксусом.

Стоило Алистеру увидеть кровь, как Бенджи, пророк, висевший на стене, и даже сам Господь покинули его голову и сердце. Настоятельское лицо окаменело, безжизненные глаза суетливо разглядывали багряную поверхность. Руки сжались в кулаки. Преподобный долго смотрел на кровь, будто пытался разглядеть в её засохшей корке чьё-то лицо. И разглядел ведь.

Никто не знает, сколько времени миновало, прежде чем Фланаган со вдохом накрыл пятно обратно ковром и направился к выходу. Почти все имеющиеся вопросы разбежались, теряясь в заводях и за чертами холмов, стоило священнику открыть дверь и впустить свет в теперь уже по-своему новое жилище мертвеца.

Если Бенджи покончил с собой, то с чего бы кому-то пытаться стереть его кровь?

Голова Алистера сделалась на удивление пустой. Ни мыслей, ни бледных откликов чувств и эмоций, ни воспоминаний. Зато вот тело сделалось ещё тяжелее. Плечи его поникли, будто взвалили на себя непосильную ношу. Вдыхать и того стало труднее. Фланаган потёр шею. Убедился – никакой петли не было. Он покосился в последний раз на мелькнувшую в проёме рамку с фото. Ничего не увидев, закрыл дверь, оставив Бенджи с Лори в покое.

На улице пастыря встретило уже буйное море. За домом его было не разглядеть, зато Алистер отчётливо слышал, как лютовали волны, отчаянно бросаясь на скалы и тут же отступая, дабы предпринять попытки вновь запрыгнуть на землю повыше. Запах уксуса по-прежнему ощущался, отдаваясь металлическим послевкусием во рту. А может, то было чем-то другим.

– Алистер!

Фланаган вздрогнул и с опаской обернулся в сторону дороги. Там стоял Бартлей. Иссохшее старческое тело блаженно, будто в молитве, покачивалось на ветру. Выбивающиеся из-под шапки пряди отливали синевой. Но на этот раз Тиган казался иным. Лоснящаяся кожа отливала серостью, словно отражала извечно пасмурное небо. Да и привычные глаза, заволоченные скользкой холуйской пеленой, искоса поглядывали на пастыря. Они казались неживыми из-за бровных теней – точно две впадины в ещё живой голове. Фланаган неуверенно обернулся на дверь.

– Ах, Бартлей, это вы…

– Чем это вы здесь промышляете?! – гнусавый голос старика упрёком кольнул настоятеля куда-то в рёбра.

– Я просто увидел, что калитка была открыта. – Алистер указал пальцем на низкий забор, отделяющий позором священника от морийца. Или наоборот. – Подумал, вдруг кто закрался в дом к Бенджи. Мало ли кому в голову взбредёт мародёрствовать.

– У нас здесь воры не обитают, – отрезал президент.

"А убийцы? Что насчёт них?" – подумал Фланаган. Внезапно голову его опоясала нестерпимая боль. Колючками она колола виски и сжимала лоб, отчего силуэт старика впереди будто принялся кривляться, так и норовя придать прознавшего тайну поруганиям.

– Да, верно, – уронив, тоскливо улыбнулся Алистер. – Просто подумал…

– Нечего думать. Как и делать вам здесь тоже нечего, – огрызнулся старик.

Пастырь умолк. Казалось бы, с самого его приезда Бартлей первым записался тому в прихлебалы. Враньё, лесть и непрошеные советы – всё вместе и по очереди заполняло отношения между Тиганом и Фланаганом. Настоятель покосился в сторону дома, заметно смутившись резкости морийца. Что ж, зато на этот раз в правде ему не откажешь.

– Вы правы, – согласился Алистер. Пересёкши двор, он вскинул руки поверх забора и закрыл калитку проволочным замком изнутри.

Бартлей на это лишь рассмеялся. Гадкий смешок напоминал речную заводь, когда по осени она настилает берега тиной и тлетворным запахом. Фланаган, нахмурившись и скрестив руки на груди, терпеливо ждал, когда Тиган закончит.

– Это всё бесполезно, – насмешливо бросил президент и спрятал руки в кармане жилетки. – Запирать нет смысла.

– Знаю, но раз на острове воров нет, то пусть открытая калитка хотя бы никого не вводит в заблуждение, как меня.

– Не в этом дело, – ответил старик и покачал головой. – Дом Бенджи открыт с неизвестно какой поры. Туда всё равно никто не заходит. Он ведь проклят! Потому и вам не следует туда ходить.

– С чего это вдруг дом проклят?

– С того, что и хозяин его тоже проклят. Стоило Бенджи пропасть, так голод накинулся на Мори.

Алистер задумчиво уставился на холмы позади старика. Здесь, с самого края острова, они казались неказистыми замшелыми хижинами гномов, но стоило взглянуть на них с верного места, то глазам сразу открывалась петляющая, извилистая тропа, окружённая курганами. С одной такой проглядывалась церковная колокольня. С другой – краешек чьей-то крыши. Отовсюду беспокойно плескалось море. И никто на острове не знал, куда вела невидимая дорога. А ведь на ней вполне могла заплутать и не одна душа.

– Сколько лет прошло с его пропажи? – спросил Алистер.

– У нас не принято о нём говорить.

Тиган поморщил мясистый нос и мотнул головой. Фланаган уже было открыл рот, но старик тут же цокнул языком, вскинув руку. Теперь пастырь узнал уже знакомого президента острова – каким тот был с другими. Только надобность в этом отпала – Мори уже изменился и не однажды. В первый раз остров потрясла новость о пропавшем пареньке. Второй – когда настоятель осознал: среди морийцев прятался убийца.

– Я слышал, что Бенджи исчез три года назад.

– Это не имеет значение.

– Вы ведь понимаете, что его кончина не связана с голодом? – с нажимом спросил Фланаган и широким шагом двинулся к Тигану. – Морийцы в проклятье верят больше, чем в войну!

– Войну они не видели.

– Вы все знаете, что Бенджи погиб, раз верите в проклятье. Но при этом тешите друг друга байками о том, что он мог просто уплыть!

Смущённый старик сложил скрюченные руки на животе и с опаской отстранился от настоятеля. Он заглядывал Фланагану за плечо, бросал недоверчивые взгляды на дом пропавшего, будто в действительности верил в проклятье. Что если в жилище мертвеца вошёл знакомый всем им настоятель Алистер, а вышел совсем другой человек?

– Вы обращались в окружную Гарду? – сердито спросил священник, продолжая напирать на старика. – Человек ведь пропал. И что-то я не слышал, чтобы его поисками занимались гвардейцы.

На удивление самого Фланагана старик с вызовом принял напор. Глаза-впадины заполнились сомнительным блеском. Восковое, лоснящееся лицо покрылось морщинами – президент медленно расплылся в улыбке. Та становилась шире с каждым тревожным мгновением, пока из-за кривых пожелтевших зубов не вырвался порывистый смех. Плечи Бартлея сотрясла мелкая дрожь.

– Пропал человек? Боже правый! – согнувшись, старикан упёрся ладонями о колени. – Алистер, ну и скажите вы глупость порой!

Фланаган молчал. Понурый и смятенный одновременно, он терпеливо слушал рваный смех Тигана. Бросая косые взгляды на холмы впереди, пастырь поймал себя на мысли, что больше не видит их прекрасными. Те неясной угрозой двигались на него, обступая со всех сторон и путая. Алистер будет следующим, кто затеряется на несуществующей тропе. На ней ведь пропал и прежний настоятель.

– Оглянитесь. Это Мори, – со вдохом пропел Тиган, вдоволь отсмеявшись. – Хоть все мы канем в бездну – никто и не вспомнит.

– Это не ответ, Бартлей, – отрезал священник.

– Ответ. Ещё какой ответ. Если по ночам вас начнёт душить страх, а по утру – отчаяние, если ненависть окружающего мира и желчь местных жителей не будут давать вам покое, то смело заявляйте: "Это же Мори!". Так жили наши отцы, так сгинут и дети, – с тоской закончил президент.

Фланаган взглянул на холмы. Те подкрались ещё ближе. Священник нахмурился, и они отступили чуть дальше, но ненадолго. Плечи пришлого сделались неподъёмными. Тоненький пиджачок будто был отлит из стали, или словно на хребет хранителя тайны водрузили нечто чудовищно тяжелое. Его прошлое? Вероятно. Смерть, вовеки соединившую незваного пастыря и этот остров? Возможно.

– Вы ведь знаете, что стало с Бенджи, да? – спросил Алистер, глядя президенту через плечо.

– Я развешивал объявления о пропаже на стенах церкви вместе с остальными.

– Это не ответ.

– По мне, так наоборот. Это Мори. Здесь такое случается. Будь этот островок побольше, так никто бы и не обратил внимание ни на мать Районы, ни на Бенджи, ни на прежнего преподобного, – объяснил старик. – Но этот остров слишком мал, а потому каждое незначительное событие превращается в трагедию морийского масштаба.

Бартлей потянулся и похлопал священника по плечу. Моргнув блестящим глазом, он довольно хмыкнул, сцепил руки за спиной и двинулся вдоль дороги. Ветер крепчал, обдавая ещё незнакомым ранее морозом кости и мышцы. Алистер не стал приглаживать растрёпанные в непогоду волосы. Бросил морийцу в спину:

– А что насчёт Лори?

Тиган остановился и медленно обернулся на пастыря. Улыбка с его лица никуда не делась, но на этот раз Фланаган был готов поклясться, что разглядел между кривыми зубами печаль. Он продолжил.

– Я видел фото в доме Бенджи. С Лори.

– Они дружили.

– А потом что?

– А потом Лори уехал. И вероятнее всего, Бенджи прыгнул с какой-нибудь из этих скал. – осклабившись шире, уже с прищуром, Тиган выставил указательный палец вперёд, направляя им в разные стороны. Фланагану казалось, что президент над ним глумился. Он огляделся. Затем спросил:

– А почему его тело не принесло обратно море? Как поступает с каждой вещью, утерянной в его водах.

Бартлей не переставал улыбаться. Но на этот раз оскал его заметно ослаб. Он вдумчиво вгляделся в отвесные скалы, на которые только что указывал.

– Быть может, Бенджи очень сильно не хотел возвращаться на Мори. Вот море и сжалилось над ним.

Развернувшись, старик медленным шагом вновь двинулся вдоль дороги, пока не исчез за очередным прожорливым курганом. Всё это время Алистер не переставал глядеть тому в спину. Стан священника сделался неестественно сутулым, лицо исказила гримаса боли, объяснить которую он мог, но не решался. Чувства беспомощности и вины с пущей силой давили на плечи, стискивая руки. Знающий секрет медленно двинулся вдоль холмов по неизвестной тропе, конец которой вёл к очередному незначительному событию, стяжавшему трагедией морийского масштаба.

То утро запомнилось особенно дождливым. На Мори такая погода случалась довольно часто, только вот раньше лужи никогда не поднимались выше щиколоток и здешнего благоразумия. Но воды жителям было достаточно и снаружи, за берегами острова; тонуть в большой скалистой чаше им вовсе не хотелось. Капли ситцевым полотном окутывали дома, бились в окна и топили соседские лужайки. Дождь до того оказался сильным, что было невозможно поднять голову и углядеть небо; оно то и дело рвалось водяными полосами. Земля же исторгала из себя туман – плотный, словно сливки, что облаками спускался на извилистые дороги и прятал в своих объятиях местных жителей.

У Районы нога не болела. И накануне ночью – тоже. Рассерженная и угрюмая, она шагала по тропе, накрепко удерживая зонт, будто тот мог куда-то упорхнуть. Морийка специально наседала на больную стопу, подворачивала её и вскидывала. Но та болеть отказывалась, будто не существовало никакой травмы никогда. Впрочем, а что там было-то?

На Мори менялось многое: дома, боль, жители. Поначалу украдкой и едва ощутимо, да так, что и сразу в глаза не бросалось. У единственной скотины на острове родился телёнок. Манус всё реже торчал на скамейках. Эдалин находила меньше времени, чтобы травить О'Лири. А у самой Районы перестала болеть нога. Все местные внезапно нашли кое-что поинтереснее, чем просто насмехаться друг на другом и ненавидеть мир вокруг. Они стали живее. Среди скудного на разнообразие и временами невежественного трёпа на острове начали проскальзывать разговоре о Боге. И о войне, разумеется. Иной раз Района заставала морийцев, делящимися жуткими историями о бойне и партизанских приключениях, что разродились за морем. Быть может, на деле было неплохо, что все позабыли о Мори?

Единственное, что, казалось бы, осталось неизменным на острове: О'Лири по-прежнему не любила перемены. Потому-то становилась несчастнее с каждым днём. И торговка знала виновника своих печалей. Он, должно быть, уже собрал весь остров на первую утреннюю мессу.

Района, хлюпая башмаками, побежала под навес и с силой постучала в дверь. Голова её оставалась сухой, только вот подол юбки промок аж у самих колен. Закрыв зонтик, она постучала вновь.

– Манус, открывай! Я знаю, что ты не на службе.

Торговка прислонилась щекой к двери и попыталась различить хоть какие-нибудь звуки. В ответ раздались лишь перекаты дождя. Натужно выдохнув, она постучала вновь.

– Ты там живой?! Тебя почти с неделю никто не видел! Открывай, иначе я в окно залезу, старый засранец!

Района замолкла и вновь попыталась прислушаться. Стоило ей приложиться щекой к двери вновь, как та открылась – самую малость. О'Лири выставила руки вперёд, едва не упав.

– Чего это ты тут устроила? – раздался приглушённый хриплый голос.

В щели мелькнуло рыхлое лицо старика. Не было нужды в вопросах, чтобы понять: он захворал. Серый лик казался неживым, вокруг горла был намотан шарф. Припухшие глаза щурились и слезились, краснея даже больше, чем пунцовый нос.

– Боже мой, Манус. Выглядишь, паршиво, – заметила Района. – Что с тобой?

– Мне плохо. Давай быстрее, чего хотела? – нетерпеливо прохрипел старик.

– Ты так исхудал. А что с глазами?

– Района… – Манус, на вдохе выдав, сомкнул веки.

– Да я навестить тебя пришла. Думала, пойдём в пабе посидим, пока все в церкви, – сказала О'Лири и заглянула хозяину через плечо. – Давай я помогу тебе.

Магазинщица попыталась шагнуть за порог, но Манус прикрыл дверь. Теперь в тонкой щели едва ли проглядывался единственный глаз. О'Лири непонимающе на него уставилась.

– Впусти меня. Я послежу за тобой.

– Не надо.

– Да ладно тебе, Манус! Давай я быстро супчика сварю тебе, а? Или чего тебе хочется? – умоляюще спросила Района. – У меня в магазине тушёнка осталась. Из неё сделаю рагу вкусное.

– Хочу лечь спать. Так что, ты не могла бы…

– А давай я у тебя порядок наведу, пока спишь? Чую ведь отсюда, какое грязище там!

– Района, почему бы тебе не пойти в церковь к остальным и не помолиться?

О'Лири смущённо взглянула на друга. Его явно подменили. Иначе быть не могло. Манус покачал головой и уже собрался закрыть дверь, как лавочница с силой её толкнула, едва не задев старика.

– Я помочь хочу! – Района шагнула через порог. – Что с тобой творится?

– Это с тобой что творится?! – прохрипел Манус, отшатнувшись. – Ты сама что вообще творишь?

– Меня да в церковь отправлять! Ещё чего! Ложись, пока я буду наводить порядок.

Старик махнул рукой и двинулся вглубь дома. Было его жилище не большим и не маленьким, как и остальные на Мори. Широкий коридор вёл в парочку крошечных комнаток. Прямо у противоположной стены расположился стол и кушетка с жердяным настилом, слева через арку виднелся краешек печи. Старые ковры, точно лоскутки, покрывали фанерный пол то тут, то там, стекаясь из комнат прямо к центру главного свода, разделяющего входную дверь от гостиной. Манус, покачиваясь на кривых ногах, шагнул под арку. Района слишком поздно заметила, что краешек висящего креста норовил ударить тучного старика прямо по лбу. Раздался глухой звук. Мориец схватился за голову и осел на корточки.

– Господи, мать твою!

– Манус!

О'Лири подбежала к старику и схватила его за плечи. Хозяин яростно принялся тереть лоб, а затем, чуть не ударив макушкой гостью по носу, вскочил и оттолкнул висящий крест в сторону, отчего тот слабо качнулся. Района поглядела: чуть ниже центра скрещенных деревяшек торчала шапочка шпигоря. Оттого-то крест вечно переворачивался вниз верхушкой, о которую старик и ударился лбом.

– А чего у тебя крест вверх ногами висит? – спросила О'Лири. – Надо бы поправить, чтоб нормально.

– Надо бы, чего уж! – обиженно проворчал хозяин. – Вечно об него головой бьюсь. Однажды он меня погубит.

Приобняв здоровяка за плечи, Района терпеливо проводила его на кушетку и усадила. Тяжело опустившись, Манус устало вдохнул. Торговка принялась хлопотать вокруг. Сперва она собрала грязную посуду в горку и унесла на кухню. Затем откопала откуда-то смрадные тапки и принесла прямо к ногам недужного. Тот выставил руку вперёд, когда О'Лири вынесла из спальни одеяло и начала кутать мужские плечи.

– Достаточно. Спасибо, – пролепетал Манус и улёгся. Из его сухих уст вырвался стон.

Района уселась на стульчик и смиренно сложила руки на коленях. Взгляд её беспокойно метался по грузному телу, которое, однако, успело заметно растаять за несколько дней.

– Ох, Манус. Давай я сготовлю чего-нибудь?

– Перестань, пожалуйста. Я просто… – Манус судорожно вдохнул. – Хочу побыть один. Отдохнуть.

– Почему ты меня гонишь?

– Мне тяжело говорить, – ответил он, и веки его медленно сомкнулись. – Я больше так не могу… Не могу.

– Манус, чего ты, родненький? Да это простуда обычная, с кем не бывает?

Района слезла со стула и опустилась на колени прямо возле старика. Она обхватила мясистые пальцы своими. Манус лишь слегка сжал маленькие ладони, распахнув глаза. Насилу только на пару мгновений осунувшееся лицо мужика исказили страдания. Седые волоски на губах задрожали, взгляд скатился куда-то под стол.

– Хочешь мне помочь? Тогда иди на службу, и… – голос лежащего вновь угас, точно фитилёк при дуновении. Но затем вспыхнул вновь. – Помолись за меня, Района.

– Господи, Манус, – фыркнула женщина. – Ты просто захворал, скоро пройдёт. Может, я лучше тебе что-нибудь другое сделаю?

Старик разочарованно выпустил руки О'Лири и откинулся на подлокотник. Веки его снова сомкнулись. Раздосадованная лавочница с сожалением оглядела вспотевшее лицо друга.

– Ну, в самом деле, за какой надобностью участвовать во всём том цирке, что устроил наш настоятель?

– Ты пойдёшь туда не ради него. – Манус открыл глаза. – Ради меня.

– Нет уж. Не нужна моя помощь, так и скажи.

Недовольная О'Лири поднялась на ноги и двинулась к выходу. Остановившись у покосившегося креста, она пару раз покрутила его, но затем и это бросила. Взяла зонтик и уже потянулась к двери, но остановилась, когда услыхала дрожащий голос недужного.

– Когда твоя мать умерла, я был единственным, кто пришёл. Кто помог тебе схоронить её.

– Я не понимаю, почему ты меня гонишь, – через спину бросила лавочница.

– Я прошу тебя о самом сокровенном, – на вдохе пролепетал хозяин. – О самом ценном. Молись за меня, Района. Молись, как умеешь, но так же тщательно, как просишь у Господа простить твоей матери убийство.

О'Лири в ужасе обернулась. Она молча смотрела на лежащего старика и гадала, не послышалось ли ей сказанное. Но губы Мануса прошептали в комнату с перевёрнутым крестом заклинание, отворившее дверь в давно упрятанное прошлое. Оттого-то продавщица продолжила стоять у двери, глубоко уязвлённая и напуганная. Кто ж забудет, как на всём острове не нашлось никого, кроме их двоих, чтобы схоронить мать?

Кларисса. Миловидное лицо всплыло перед глазами, и растерянная О'Лири от внезапности старческого упрёка сомкнула влажные веки. Вот она, обладательница ярких ковров, пышных юбок, красной зубной щётки и безвозвратного счастья. Морийцы запомнили её старшей копией самой Районы – или наоборот – только симпатичнее и приятнее, само собой. Кларисса улыбалась чаще, а ненавидела – реже. Сам Манус рассказывал, что однажды море принесло на своих волнах деву, прекрасную, словно мерроу. Волосы её были острижены и закручены на концах, поверху накрытые красным беретом. Озорные глазки утаивали скудный солнечный блеск, которого так не хватало на острове. Была она грациозна и худощава, покачиваясь в красном пальтишко, как маяк, которого, к слову, тоже не доставало на Мори. А за спиной у неё пряталась девочка, пугливая и любопытная одновременно. Тогда-то Манус решил, что Района – дитя мерроу и какого-нибудь рыбака со столицы. Оттого так плохо ладит с людьми.

О'Лири молча покинула дом старика и направилась в церковь. Даже зонт забыла раскрыть, пересекая туманные тропы под дождём. Волосы липли ко лбу, как и одежда к телу, а стопы и того начали бултыхаться в промокших ботинках. Пару раз она даже непредусмотрительно шагнула в кажущуюся на первый взгляд неглубокую лужу и погрузилась в неё почти по самое колено. Но и тут чертыхнуться забыла. Района остановилась, когда из тумана медленно выплыл огромный крест с шатровой колокольни. Он походил на форштевень опасного судна, в котором все грешники-пираты собрались на воскресную службу. Лавочнице подумалось, что если бы померла матушка сейчас, так хоронить её примчал бы весь остров, чтобы ублажить священника.

– Лизоблюды, – проворчала Района и двинулась к широким дверям.

Распахнув их, она молча вошла внутрь, изо всех сил избегая чужих взглядов. Месса остановилась. Начали поворачиваться головы. Все в абсолютной тишине глядели на опоздавшую прихожанку. Но было ясно одно – морийцы вообще не ожидали увидеть Району на воскресной службе. Заприметив краем глаза чёрную фигуру у кафедры, она прошла к самому заднему ряду и уселась позади всех. Мокрая и лохматая, с размазанным толчёным грифелем карандаша под глазами и особенно злобным взглядом, О'Лири взглянула на пастыря и тут же потупилась, обнаружив, что тот пристально смотрел в ответ. Алистер, наконец, продолжил:

– А потому, в столь пагубные для нас времена, важно проявлять любовь друг к другу, сострадание и терпение. Господь испытывает нас, испытывает голодом, войной и ненавистью…

Запыхавшаяся Района устало выдохнула и заметила на сидении скамьи две тетради. То были молитвенник и песенник. Взяв на руки первый, торговка провела рукой по обложке с аккуратно выведенным названием и очерченными полосами по краям и углам в подобие требникам. Она открыла брульон. Витиевато выписанные буквы отличались вызывающими петлями снизу, спотыкаясь по краям строчки убористым почерком. Автор, должно быть, слишком сильно давил на бумагу, отчего чернила проглядывались и на оборотной стороне листа, смешиваясь с песнями в хаотичные и бесконечные строчки. Если слегка прищурить глаза, то можно было разглядеть в них морийское море – такое же беспокойное и непонятное для его жителей. Района сразу поняла, кто столь тщательно, но торопливо выводил все эти буковки своими излишне мозолистыми руками. Такими обычно орудуют мастера на лесозаготовках или вратари хёрлинга, в чьи руки прилетали шлитары слишком часто. О'Лири огляделась. Подобные молитвенники держали в руках и на коленях собравшиеся миряне. Неужели Алистер выводил столько книжек вручную?

– "…Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих", – продолжал Фланаган, но Района его не слушала, принявшись обмахиваться молитвенником.

О'Лири приходилось и раньше присутствовать на воскресных службах и видеть церковь набитой людьми. Но никогда раньше она не находила мессы такими мирными. Никто не кричал со своих мест, а сам пастырь, читающий проповедь, не громословил о грехе своей паствы. Преподобный Томас уличал всех и каждого в неугодности и не чурался, в отличие от нынешнего пастыря, резкой критики в адрес мирян. Быть может, это являлось необходимым для морийцев? Они трепетали перед коллективными исповедями и с особым почтением принимали с рук Томаса обряды причастия.

Что уж говорить о самом усопшем священнике? Порой его жестокость настораживала всех жителей и даже саму Району. На удивление свидетелей, твёрдость его характера и руки совсем не совпадала с низкорослостью и болезненной худобой. Чего уж там, когда Том прибыл на Мори, его тоже не восприняли всерьёз. А потом он стал менять остров – в худшую сторону, и все принялись искать его милости. Не наоборот – как сейчас.

Зато Томас был несправедливым справедливо ко всем. Не как сейчас.

Теперь же, разглядывая светлый неф, О'Лири поразилась тому, что морийская церковь действительно могла быть пристанищем Бога, купелью с умиротворяющим источником, испив из которого, даже самые буйные жители становились покладистыми и открытыми к Господу и Христу. Чего стоили одни лишь аккуратные книжки с молитвами, что выписывались вручную настоятелем для каждого прихожанина. Неужели нельзя было одолжить печатную машинку у Бартлея?

За кафедрой пастырь стал мощнее, будто сами святыни придавали ему сил. Взор его сделался широким и необъятным, окутав весь неф пристальным наблюдением и заглядывая каждому пришедшему в лицо. Он то и дело вскидывал руки, повышал и понижал голос, улыбаясь в манере городского дурачка и временами заливисто смеясь. Прихожане ему в этом подпевали. Только сейчас Района разглядела на щеке настоятеля ямочку – лишь на одной.

– Господи, за что ты измываешься над нами? – прошептала О'Лири. – Вечно морийцами заправляет какой-нибудь идиот, точно овцами. А мы и рады блеять.

На её ропот обернулась одна белесая голова. Продавщица узнала в ней заклятую подругу – Эдалин. Та окинула опоздавшую презрительным взглядом. По бокам от каждого плеча женщины выглянули две такие же белоснежные лохматые макушки. Вечно Уолш ходила в сопровождении дочерей. А те – будто сущие ангелы. Района насмешливо помахала прихожанке, но та отвернулась.

– Нам всем потребно просить Господа, чтобы война закончилась. Всем, каждому. И взрослым, и детям. Обращайтесь к Нему в любое время суток и молите о прощении и милости.

О'Лири впервые послушала пастыря. Отложила в сторону молитвенник и сложила руки на коленях. Она уставилась на крест за жертвенником и принялась просить:

– Боже, прости Мануса за то, что он дурак и разучился отличать обычную болячку от смертельной хвори, – очень тихо прошептала Района.

– И так как наша исповедь подошла к концу, я обращаюсь к вам, – провозгласил Фланаган. – У кого-нибудь есть вопросы? Любые. Быть может, какая проблема? Или заявление?

Алистер чуть улыбнулся и взглянул на О'Лири. Брови его с вызовом поднялись. Он ждал её откровения, в котором лавочница собиралась открыть все тайны незваного священника. В замешательстве та уронила руки на колени и огляделась.

– Района, у вас есть что сказать? Вы ведь опоздали, – обратился пастырь к женщине. Легион голов повернулся в её сторону.

– Нет, Ваше Высочество, – тихо ответила О'Лири.

– Алистер, у меня есть заявление! – воскликнула Эдалин и встала.

Белокурые дочурки сперва поднялись вместе с ней, а затем по команде уселись обратно. Уолш кивнула остальным прихожанам и развернулась к торговке.

– Я понимаю, ситуации случаются разные, и все мы порой захаживаем в гости друг к другу, – начала Эдалин. – Но помнится мне, через кусты это делать неприлично.

– Боже, опять, – пробубнила Района и закатила глаза.

Фланаган, очевидно, прознав о намерениях говорящей, тут же вскинул руку. Мягкий голос перебил Уолш:

– Послушайте, я признателен вам за активность на мессе, но на деле имел в виду совсем иное. Говоря о вопросах…

– Преподобный Алистер, – с нажимом вставила Эдалин. – Я воспользовалась случаем присутствия столь большого количества жителей в одном месте, чтобы предупредить. Нашей Районе пришла очередная гениальная идея. Не знаю, то ли она решила поиграть в шпионов, то ли у неё с вами, Алистер, имеется какое общее дело, о котором остальные не в курсе.

– А ты в курсе, что такое "личные границы"? – возмутилась О'Лири. – Брось, Эдалин, ты тогда была со мной.

– Ответь мне, что твои "личные границы" делают в доме у преподобного?

– О чём вы вообще говорите? – откуда-то из легиона голов раздался голос Бартлея. Магазинщица обнаружила старика в первом ряду. Рядом с ним сидел понурый Оскар.

– На днях я проходила мимо дома Алистера и обнаружила в кустах за его двором эту девицу.

Уолш пальцем указала на О'Лири, и волна возмущения прокатилась по нефу. Все в ужасе раскрывали рты и тут же прикрывали ладонями, будто на Мори никогда не случалось чего похуже. Некоторые заговорщически кивали головами, будто ничего другого от лавочницы и не ждали.

– Эдалин, признайся, что ты была со мной, – заявила Района и встала с места. – Впрочем, на что же я надеюсь?

– Пожалуйста, давайте прекратим это всё, – сказал Фланаган, но его, само собой, слушать никто не хотел.

– Ты клевещешь на меня, как обычно. На меня, на мать двух дочурок и жену Йорика. Не держи нас за дураков, Района! Кто поверит шлюхе?

Гул проклятий и брани принялся прыгать с разных рядов прямо на лицо О'Лири. Ничего нового. Кто-то стыдливо прятал глаза, а кто-то начинал злорадно причитать. Тут-то Района и узнала старую морийскую церковь, разочарованно уронив голову на грудь. Ей было не впервой с таким сталкиваться, как и многим тут. Только единственный человек, который раньше за неё заступался, сам же отправил женщину на казнь. Торговка устало выдохнула и поглядела в окно. Дождь продолжал лить. Каких-то пару веков назад торговку ведь и сжечь могли. О'Лири была уверена, многие оказались бы не прочь и сейчас, если бы на то имелось позволение закона. Дерьмово, должно быть, стоять привязанной к столбу и ждать, когда кончится ливень, чтобы сгореть.

– Я просто хочу знать, что ты там делала! – с невообразимой злобой в голосе проорала Уолш. – Лучше скажи правду, а не клевещи.

Все вокруг поутихли под неистовым напором любящей матери и добропорядочной морийки. Лицо той раскраснелось, она с трудом сдерживала гнев.

– Эдалин, если кто тут и страдает клеветой, так это вы, – с другого конца зала раздался звонкий голос преподобного.

Головы и вовсе замолкли. Глаза их вмиг сделались пустотами, в которых зияла ещё незнакомая пастырю злоба. Прихожане разевали рты, переглядывались и насмешливо косились на священника. Он оступился в первый раз. Осознав собственный опрометчивый поступок, Алистер стихнул. Щёки его принялись рдеть, окрашивая стыдом лоб и шею. Пути назад не было.

– И в чём же моя клевета? – с дерзостью спросила Уолш и сложила руки на боках. – Что же, она не подглядывала и не промышляла ничего дурного, что ли? Вы это хотите сказать? За делом решила ползком через кусты к вам пройти?

Района шумно выдохнула, разглядев в глазах женщины ревность. Те болезненно выпучились в ярости. Уж О'Лири-то приходилось сталкиваться подобным каждый раз при встрече с Эдалин. Но ещё никогда эта ревность не касалась никого иного, кроме Йорика. Фланаган накрепко сжимал в руках тетрадь, проносясь взором по чужим головам, но старательно избегая встречного взгляда Районы. Он прочистил горло, прежде чем коротко ответить:

– Да.

Пустоты начали зиять ещё ярче. О'Лири зажмурила глаза и уронила лицо на ладони. Путь к нормальной жизни на острове ей был заказан. Отъявленная блудница теперь начала интрижку с новым настоятелем.

– И позвольте узнать, что же она там делала?

– Вы ведь пришли и заметили Району издали, не так ли? – спросил Фланаган. – Должно быть, с такого-то расстояния и не увидели, что она помогала мне с разметками.

О'Лири приподняла голову и поглядела на Уолш сквозь растопыренные пальцы. Головы начали вертеться по сторонам, покачиваясь, будто маленькие овцы, обтекая стороной пастуха и грешницу, но норовящие поглотить куда-то глубоко саму Району.

– Помогала с разметками? – недоверчиво спросила Эдалин.

– Да. Я хочу убрать кустарники и переставить забор, – пояснил Алистер. – Уж больно мое жилище маловато, а в дом прежнего настоятеля вы меня всё равно не пускаете. Району попросил помочь, чтобы оценить: можно ли выкопать кусты или следует срубить их сразу, если корни разрослись.

– Сейчас бы на скалистом Мори кусты рубить! – возмутился с места Бартлей. – У нас любая травинка сродни купине.

– Действительно! У нас тут Лани и Алистер рыскают по острову в поисках хоть какой пищи, – согласилась старуха с края зала.

– Не было похоже, что Района рылась в корнях, – заметила Уолш и скрестила руки на груди.

– У меня это получается не так ладно, как у тебя рыться в чужих делах, – бросила лавочница, опустив руки на колени. – И ты ведь далеко стояла, разве нет? Говоришь же, что не была со мной.

– И что же, кроме тебя на острове никого не нашлось?

– Не нашлось, – вставил Алистер. – Вы ведь все спите до полудня как минимум. Поутру слоняемся на Мори только мы с Районой.

Все притихли, но ненадолго. Тихий перешёпот заструился меж рядов, стекаясь к ушам О'Лири осуждающим воем. Теперь церковь окончательно стала знакомой для Мори. Эдалин обиженно уселась, схватив дочурок за ручки. Тиган казался ещё более оскорблённым. Вероятно, потому что именно он не пускал столь прелестного настоятеля в дом Томаса. Торговка же сидела поверженной, ведь догадалась изначально, какая молва прокатится по острову. У блудницы–Районы роман с пастырем. И он этого отнюдь не чурается.

– Ещё вопросы есть?

– Не знала, что ты хорошо разбираешься в садоводстве, – откуда-то сбоку послышалось тихое замечание Мэгги. Старуху почти не было заметно за плечами других мирян.

– Разбираюсь. Я знаю, что цветы нужно поливать, – невозмутимо ответила Района. – На Мори этого достаточно.

– Ещё вопросы по поводу мессы, – всё ещё румяный Фланаган с особым усердием выделил последнее слово, – есть?

Никто не ответил. Но несмотря на это, церковь Мори перестала казаться мирной. Сонмы домыслов, гадких пожеланий и взаимной ненависти взмыли к потолку и вычищенным церковным витражам, оседая миазами на стены и скамьи. Района покосилась на аккуратный молитвенник, и давно упрятанное чувство вины кольнуло под рёбрами. Да, Алистер только что сам забил последний гвоздь в гроб О'Лири, на котором большими буквами было высечено "Шлюха". Но ведь и его старания пошли прахом. Если бы лавочница не явилась на службу, то Эдалин, возможно, позабыла бы о той и не стала задавать такие вопросы.

– Пусть Господь простит нам грехи наши, и помиримся мы между собой, уповая на его милость, – громогласно объявил Фланаган, закрыв глаза. – Аминь.

По одному головы принялись подскакивать со своих мест и стремительно утекать в сторону выхода. Среди них мелькнула голова Эдалин. Снова в сопровождении двух бледных ангелов она метнула на О'Лири полный желчи взгляд и исчезла за широкими дверями. Её супруг в толпе не показывался. Впрочем, остальные старались лишь украдкой коситься на бесстыжую и осуждающе мотать головами. Лавочница стойко принимала каждый взгляд – разили они, точно камни, оставляя неизгладимый след в сердце женщины. Она не двигалась с места, ожидая, когда зал опустеет. Лишь когда тот, в свою очередь, сделался пустым, Района заметила, что у алтаря на широком столе лежали пару бутылок вина с хлебом. Угрюмый Алистер особняком держался от струящейся прочь паствы. Месса оказалась испорчена. Причастия можно было и не ждать.

– Вам тоже следует пойти по своим делам, – бросил он через спину, когда в нефе осталась лишь одна Района.

– Мне не нужна была ваша помощь, – заметила прихожанка и поднялась с места.

– Знаю.

– Надеюсь, вы понимаете, что своей услугой сделали только хуже?

Фланаган обернулся, покосившись на по-прежнему открытые двери. Знакомая улыбка больше не уродовала его лицо. Румянец медленно стекал куда-то за шиворот. Теперь, без кафедры и громких молитвенных слов, настоятель осунулся и сгорбился. Рукава сутаны больше не обтягивали сильные руки, но крепкий стан всё еще проглядывался в плечах. За ними пряталась половина нефа.

– В таком случае вам не следует здесь задерживаться со мной, – заявил пастырь. – Наедине.

– Я осталась не отношения с вами выяснять. Мне нужна ещё одна ваша услуга. На этот раз – не вредящая.

Фланаган двинулся вдоль стола и принялся собирать хлеб. Бросаться на помощь он, очевидно, не спешил. Огрубелыми пальцами священник отломил кусочек хлеба и медленно поднёс к губам. Района заметила кое-где пятна чернил.

– Хотите? – Алистер обратил блеклый взор на торговку.

О'Лири с подозрением взглянула на руки священника. Бледная кисть с проступающими жилами едва заметно дрожала. Района уловила это, когда глубоко вдохнула. Но стоило ей выдохнуть, как квадратная ладонь вновь принялась непоколебимо держать тело Христово.

– Это будет считаться за причастие?

– Полагаю, что нет.

– Значит, вино не предложите? – обречённо спросила магазинщица.

– Не предложу.

– Чёрт, очень жаль. – О'Лири махнула рукой. – Так вы мне поможете?

Алистер положил кусочек хлеба себе в рот. Он болезненно прикрыл глаза и разжевал пищу. Района внимательно наблюдала за губами священника. "Губы лжеца", – пришло ей на ум.

– Вы ведь всем помогаете.

– Помогаю.

– А мне поможете?

Фланаган устало опустил плечи и взглянул на О'Лири. Затем унёс хлеб и вино в маленькую комнатушку у исповедален, скрывшись за проёмом отворённой двери. Продавщица изумлённо последовала за ним. Подумать только, столько здесь жить и даже не замечать дверку! А ведь стоило разглядеть её, как та стала самой явной частью зала, видневшейся с каждого угла.

– Не знала, что здесь есть комната, – сказала Района.

Потянувшись к проёму, чтобы войти, она столкнулась с широкой грудью выходящего священника. Алистер грозно покосился на любопытную мирянку и тут же закрыл дверь.

– Что в этой комнате?

– Вино, разумеется. Ожидающее следующего причастия, – пояснил Фланаган и заслонил собой некогда потаённый проход. – Так чем я могу вам помочь?

– Манус захворал и бредит.

Настоятель задумчиво кивнул головой. Взгляд его сползл с лица Районы и укатился куда-то под скамейки. Лавочница повернулась. Глаза её упали на пол. Ничего.

– Вы ходили за медсестрой?

– Да там обычная простуда.

– Тогда с чего вы взяли, что Манус бредит?

– Он отправил меня на эту чёртову службу, – тихо ответила Района.

– О. Это серьёзно.

– И я так решила. Настаивал, никак не успокаивался.

– Так, а как я могу помочь? По-моему, тут на лицо заговор, против которого я, увы, бессилен, – с горечью ответил Фланаган, пожав плечами. – Пытаться приобщить вас к Господу – это жестокая затея, учитывая, сколь пагубно Он на вас влияет. Этот человек как минимум желает вам вреда, учинив подобное.

– А как максимум?

– Как максимум Манус желает зла всем нам: мне и моей пастве, – объявил Алистер и улыбнулся.

– Не такая я уж и ужасная мирянка, знаете ли. Но что угодно может приключиться в будущем, так что в ваших же интересах пойти к этому старому дураку и убедить его не умирать.

– А он собрался?

– Этот кит решил, что простуда его сгубит. Не разговаривает и не лечится.

Алистер взглянул в сторону распахнутых дверей, ведущих на волю. Дождь не прекращался. Он разрезал воздух серебристыми полосами, клубясь мороком у самой травы. Его оглушительное пение громом откликалось от небес до земли.

– Знаете, – наконец молвил пастырь, – вам лучше обратиться к Кэлли. Она сделает ему укол и поставит на ноги.

Отодвинув О'Лири с пути, Фланаган широким шагом двинулся к выходу. Прихожанка непонимающе глядела ему в след. Глупо было после угроз ожидать от священника помощи.

– Куда вы? – бросила она тому в спину.

– Домой.

– Посреди дня? Так ведь ещё слишком рано!

– Я знаю.

С этими словами Алистер шагнул в ливень, что одним порывистым вдохом поглотил его целиком. На мгновение лишь крупная тень мелькнула в тумане, исполосованная блестящими струями, но и та исчезла в промозглой морийской пустоте. Района осталась одна – отвергнутая, покинутая и одинокая. Она съёжилась под увесистым крестом у жертвенника, ощущая необъяснимую, но уже знакомую пустоту внутри. На самом деле О'Лири была с ней хорошо знакома. Просыпалась с той в одной постели, подкармливала сытным завтраком и пересекала вместе остров. Района тщательно берегла эту пустоту, придавала ложные ценности и приносила ей неоправданные жертвы. А потому со временем начала путать ту со свободой. Морийка медленно повернулась и уставилась на распятого Христа, возвышающегося над алтарём. Сложив ладони, она прошептала:

– Господи, прости Мануса.

На этих словах Района спешно покинула церковь. Нога у неё по-прежнему не ныла. А вот лужи заметно поднялись, ледяной хваткой цепляясь за тонкие щиколотки. Лавочница спешила к Манусу и искреннее надеялась не наткнуться на кого-то из жителей. Ей хватило приключений на сегодня. Не сказать, что магазинищица сильно расстроилась исходом разыгравшегося представления. О'Лири не в первый раз сталкивалась с подобным, чего уж стоила трагедия, которую развели морийцы, когда Района после маминой смерти уехала в столицу, но воротилась обратно. Она даже была согласна, чтобы жители обходили мерзавку стороной, только бы не выливали помои под дверь.

Района, промокшая ещё от предыдущего марш-броска, направлялась к старому другу, укрываясь зонтом и почти физически ощущая собственную глупость. Беспокойство комом взмащивалось в горле, а следом заполоняло впалую грудь. Внутри что-то клокотало, и О'Лири ошибочно приняла это за вину. Разумеется, она слишком частыми временами принималась корить себя за то, что ни с кем не могла поладить. Да даже с новым священником. Алистер ведь не желал ей зла изначально. Так и кто теперь виноват?

Лишь когда О'Лири завидела дом Мануса где-то в семидесяти футах от дороги, то поняла – ей не хотелось идти к больному. Помолилась-то она из рук вон плохо, да и старческие упрёки уж сильно задели гордость. Но всё то же чувство вины не дало торговке свернуть с тропы и скрыться за холмами, ручьём сбегая по непротоптанной извилистой дороге туда, откуда ещё никто не возвращался.

Встряхнув сложенный зонт на крыльце, Района вошла внутрь. Стянув мокрые ботинки и носки, она поёжилась от холода и направилась на кухню. В нос ударил морозный воздух, отчего голова принялась болеть. Шагнув к ветхим тумбам, лавочница открыла дверцы и достала оттуда полено.

– Я помолилась, – обиженно заявила О'Лири, выйдя к Манусу. – Попросила Бога вправить тебе мозги.

Старик молчал. Не глядя продавщица уселась на корточки напротив очага и швырнула растопку в буржуйку.

– Как я и говорила, Алистер устроил там настоящий цирк. Представляешь, он даже молитвенники и песенники выписывал вручную! Для нас-то! Почерк, к слову, у него гадкий. Ничего не поняла.

Схватив первую попавшуюся газету, О'Лири подожгла её своей зажигалкой и закинула в печку, после чего прикрыла топочную дверку. Приглядев краем глаза тапочки Мануса, гостья схватила их и быстро обулась.

– Ну и мороз у тебя тут! – усмехнулась Района и обняла себя за плечи. – А вот на мессе было жарко. Эдалин опять начала ко мне цепляться. Священничек-то твой пытался заступиться, да вышло только хуже. Теперь все думают, будто я в садоводстве разбираюсь, а ты ведь знаешь, как у меня всякая живность дохнет! Вон, даже мама не выжила.

О'Лири обернулась на старика. Тот распластался на кушетке, исхудавший и больной, утерянный где-то в витках одеяла. Глаза его пустотой смотрели на очаг. Грудь едва заметно вздымалась, зато отчётливо слышалось хриплое старческое дыхание. Района вновь уставилась на разгорающийся огонь.

– Как бы соседи не принялись теперь ко мне за советами приходить.

Вздохнув, продавщица поднялась с места и подошла к больному, деловито всовывая края одеяла тому под бока. После направилась на кухню, нашла чайник и наполнила водой, а когда воротилась, водрузила его на буржуйку.

– Ну, а у тебя что нового приключилось? Не передумал умирать?

Молчание. Оно тоской разносилось по всему дому, кидалось на шаткие стены и принималось носиться по полу. От уныния невольно хотелось подвывать вместе с уличным ветром, то и дело постукивающим в окна. Района обернулась и уставилась на перевёрнутый крест. Верхний конец его, оказавшийся внизу, крайним углом слегка затупился. На самом кончике блестела тёмная кровь. О'Лири взглянула на Мануса. На лбу того медленно расплывался синяк.

– Я помолилась за тебя, – на выдохе уронила магазинщица. – Чего же дуться?

– Ты тщательно молилась?

– Да.

– Как за Клариссу?

Торговка фыркнула и закатила глаза. Те болью отозвались где-то в голове. Манус слабо вдохнул. Казалось, за часы, проведённые в одиночестве, мужик сделался ещё костлявее. Района приложила ладонь к морщинистому лбу – температура оказалась высокой. Скрывшись снова ненадолго в кухне, она намочила в ведре полотенце и вернулась обратно, приложив холодную ветошь к вспотевшему лицу.

– С чего мне молиться за тебя, как за неё? Она мертва, и никто на этом гонимом острове её не вспомнит. Я замаливаю, чтобы…

– Замаливаешь. Вот, – прошептал старик. – Мы оба согрешили, сделали нечто непоправимое.

– Как и все на Мори, – заявила Района и перевернула тряпку. – Мне что теперь, за всех молиться?

– Твоя мама совершила смертный грех.

– А ты к её греху не примазывайся, – огрызнулась О'Лири. – Раз оплошал, то сам иди и кайся.

Чайник ритмично начал посвистывать. В очаге трещал огонь, отбрасывая длинные витиеватые тени на лица беседующих. Из-за него особенно заметным стал гнев, исказивший женский лицо. Но в самих глазах читалась тревога. У хозяина был жар, впалый недвижный лик теперь настораживал Району. Она всё-таки решила сходить за медсестрой, как только уложит старика.

– Манус, у тебя бред. Может, ты полежишь немного, а я пока схожу за Кэлли?

Мужик схватил О'Лири за руку. Лицо его морщинами расплылось от натуги, глаза вытаращились. Он заговорил с трудом:

– Моих покаяний будет недостаточно. Душа каждого негодяя поднимается, если за неё просят другие. Я вот уверен, что с Клариссой сейчас всё в порядке благодаря твоим бессонным ночам, проведённым в молитвах.

– Негодяи?! – Района отняла руку. – Бедная моя матушка покончила с собой от мучений! И все вы, идиоты вокруг, и я довели её до такого!

– Района, послушай…

– А ты просто жирный бездельник, который не знает, отчего ещё с ума посходить! Если считаешь себя негодяем, то пожалуйста. Но мать мою обзывать не смей, – огрызнулась О'Лири и направилась к печи. Схватив за ручку чайник, она скрылась в кухне, а когда появилась вновь, то принялась собираться.

– Да как же я могу… – начал Манус, но тут же оказался сражён кашлем. – Я не враг ни Клариссе, ни тебе. Вспомни, что какую услугу я вам оказал.

– Да, я помню твои слова! И не моя вина, что морийцы отказались хоронить самоубийцу, а мне одной, видите ли, оказалось в тягость тащить опухшее мамино тело! – Района заорала сквозь слёзы, натягивая мокрые носки.

– Я не про это…

– Я достаточно сделала для тебя, чтобы отблагодарить за помощь! Я достаточно сделала для Мори, чтобы искупить её грехи! Вы все, сукины дети, после смерти получите свою землю крови, своё пристанище за мой счёт. Но будь на то моя воля, так всех бы вас оставила гнить по ветру.

Наспех обувшись, О'Лири даже не завязала шнурки и совсем позабыла о зонте. Лицо её раскраснелось, скрываясь за вьющимися прядями лица. Глаза округлились от злости. Голос срывался, как гудение самолёта, исчезающего за горизонтом, но тут же приобретал новый строй, наполняя её же внутренности необъяснимым страхом. Она обиженно бросила через плечо, когда отворила дверь:

– Я пошлю Кэлли. А там, как хочешь ублажай её, чтобы она за тобой присматривала.

Дверь с силой захлопнулась, но перед этим ливень поглотил и О'Лири. В четвёртый раз рассекая промозглую морийскую землю за один день, она тёрла виски, пытаясь унять головную боль. От мороза приходилось дышать ртом. От дождя – высоко поднимать ноги. Тело сотрясалось от холода, но мёрзли скорее кости, нежели мышцы. Кроме больной ноги, разумеется. А потому Районе побыстрее хотелось найти медсестру, а затем вернуться домой и заняться тем, за что она с особым упоением бралась каждый свободный час, – рыдать.

Хижины мимо плыли в тумане, то удаляясь куда-то к обрывам, то приближаясь прямо к носу. Потоки дождя смыли тропы, заполняя их водой и превращая в маленькие ручейки, что выносили из-под дверей домов секреты живущих в них семей. Если внимательно приглядеться, то наверняка можно было бы заметить нечто особенное и интересное в лужах, вышедших из берегов. Только вот Районе было не до этого. В мороке она пыталась отличить дом медсестры Кэлли, чтобы поскорее покончить с делами и с этим днём. Лавочница переживала: не хватало ещё, чтобы жители устроили ей бойкот из-за инцидента на мессе. Сестра Кэлли не отличалась особо крутым нравом, но была и не прочь поддержать волнения, даже если под теми скрывалась откровенная охота на ведьм. О'Лири её не винила. Никого из тех, кого уносило течением коллективных козней и интриг. Община на Мори была малая, а потому искренне ненавидела всех тех, кто отличался: мнением, целями или верой. Кто-то ведь принимался травить других из страха, чтобы подобные Эдалин не начали травить их самих.

Добравшись до дома Кэлли, О'Лири судорожно выдохнула и потёрла пальцами нос. Затем постучала и крикнула через дверь:

– Кэлли, ты там? Это я, Района. Мне нужна твоя помощь.

Дверь приоткрылась самую малость, и в щели мелькнуло круглое лицо медсестры. Казалось оно излишне плоским с маленькими глубоко посаженными глазками и широкой дугой рта. Даже чересчур курносый нос свидетельствовал против Кэлли, выдавая в ней человека своенравного, но не лишённого хоть каких этических норм. Хозяйка явно не ожидала увидеть блудницу, мокнущую у порога. И этому сюрпризу, судя по всему, отнюдь была не рада.

– Района, это ты? Чего тебе надо?

– Манусу плохо совсем. У него жар и лихорадка, возможно. Ты не могла бы…

– Сегодня воскресенье, дорогая, – отрезала Кэлли.

– Понимаю. Но вдруг за день ему совсем станет плохо? Или того хуже, – заговорщически прошептала О'Лири.

Низкорослая медсестра прищурилась, разглядывая рот незваной гостьи, будто пыталась сыскать между рядами крупных зубов какой-то иной смысл. Затем она подняла холодные и непростительно маленькие глазки. Района под ними поёжилась и убрала прилипшую к лицу прядь. Нервно усмехнулась.

– Уж поверь, смерть – это не самое страшное, что может случиться с человеком на Мори, – заявила Кэлли.

– Знаю. Но ведь можно и без этого обойтись, да?

– Я только села обедать, – с досадой бросила женщина.

– Можно будет продолжить потом. Уверяю, там делов-то на две минуты. Может, укольчик какой сделаешь и всё.

– Тогда обед остынет, – озабоченно ответила Кэлли.

– Если провозиться ещё немного, то Манус тоже остынет, – выдала О'Лири и вцепилась сильными пальцами в косяк двери. – Хорош ломаться, Кэлли! Я заплачу.

Сестра, приподняв одну бровь, недовольно покосилась на руку Районы. Дёрнула дверью разок-другой. Та не двигалась. Затем, вдохнув, она скрылась в доме.

– Подожди здесь, – донеслось откуда-то из глубины комнаты.

О'Лири кивнула самой себе, продолжая при том держать дверь, чтобы та, разумеется, сама случайно не захлопнулась. Лишь когда в проёме вновь мелькнула курчавая голова Кэлли, прикрытая шалью, торговка отступила. Сестра недовольно вышла на улицу с маленьким саквояжем и раскрыла зонт. Району под него не пустила. А чего? Она и так мокрой была.

– Только ради этого старика Мануса, – проворчала женщина. – Иначе бы не пошла.

– Я так и поняла, – бросила лавочница и поплелась за медсестрой следом.

– Ему совсем не здоровится?

– Он бредит. А ещё у него жар.

Кэлли замедлила шаг, задумавшись. Района крутилась вокруг её зонта, то и дело заглядывая в плоское лицо. Пару раз тянулась к чемоданчику, но сестра тут же прижимала его к себе.

– Что? – спросила О'Лири. – Он простыл, должно быть. Сидит целыми днями на холоде.

– Да, но ты не забывай, дорогуша, что Манус – человек немолодой.

– Думаешь, что-то серьёзное? – спросила Района и замерла на месте.

– Знаешь, у меня тут мысль возникла. Пока я дойду до дома этого старика и осмотрю его, сходи-ка ты к священнику.

– О нет, – с недовольством простонала О'Лири. – Это ещё зачем?

– Пусть почитает молитвы над ним, грехи отпустит и всё такое. Что ещё делают эти типы?

– Я уже обращалась к нему. Он отказал.

– Алистер? Брось! Он никогда никому не отказывает. Попробуй попросить его, а не угрожать. Давай, иди.

Удерживая двумя пальцами ручку зонта, Кэлли помахала оставшимися, прогоняя Району прочь. Лавочница неспешно попятилась, стоило медсестре поморщиться. Уже через каких-то пару мгновений её приземистая фигура исчезла за толщей дождя, поглощённая туманом. О'Лири осталась стоять на месте.

– Какой ужасный день. Как обычно, – сказала она в пустоту и развернулась.

В церкви Фланагана искать было бессмысленно. Он, конечно, мог туда вернуться, но сперва стоило проверить его жилище. Или паб. Или кладбище. Или любой другой клочок этого проклятого острова.

– И где мне искать этого чёрта? – спросила Района всё ту же пустоту и протёрла мокрый лоб рукой. – Если он мне откажет на этот раз, то я его убью.

Полная решимости на убийство, – к смерти-то Мори относился явно проще, чем к промискуитету, – О'Лири помчала к дому пастыря. Пару раз на лужах она поскользнулась и чуть не упала. Дышать становилось больнее с каждым проделанным шагом. Продавщица уже готовила себя к тому, что сама сляжет, когда закончится весь этот цирк. Целый день носиться в мороз под дождём – чего ещё ждать?

Только вот глодало её совсем не это. Обида болью отзывалась где-то в груди. Она же клубилась муками в голове и отбивала ритмичными ударами всякий раз, стоило Районе вспомнить слова, произнесённые в доме Мануса. Не его, но свои собственные. Отдала бы О'Лири всех морийцев морскому ветру? Безусловно. Будь на то её воля, так лавочница непременно променяла бы каждую жалкую душонку на острове на материнскую. Так она твердила. Но на деле…

В воспоминаниях редеющими тенями доносились и слова Клариссы, отчего кулаки у любящей дочери невольно сжимались. Так на кого обижалась Района? На слабовольную себя? На полусгнивший остров? Или на предавшую мать?

"Сходи к Мэгги и купи у неё молока, Райя", – донеслось из памяти лавочницы.

Она сжала кулаки, завидев впереди хижину пастыря. Её ненависть приобрела очертания, пусть и смутные, но вполне ощутимые. Больше всего Района ненавидела перемены. И помнится ей, за всю свою жизнь здоровяк Манус никогда не болел. О'Лири направилась к дому.

У входной двери топталась Мэгги, кутаясь в дождевик. Ветер дул старушке прямо в лицо, норовя сорвать капюшон. Она прижималась к косяку открытой двери, а затем скрылась внутри, будто специально, завидев Району. Торговка остановилась на половине пути. Увиливать от расспросов о рассаде, сорняках и чернозёма ей совсем не хотелось. Да и мелькать лишний раз рядом со священником в сложившейся-то ситуации было чревато лишними слухами.

– Мужайся, Района, – прошептала морийка и, глубоко вдохнув, нырнула в омут очередных неприятностей.

Из проёма двери доносился тусклый свет. О'Лири пересекла тропу и до боли знакомые кусты. Затем, отворив шаткую калитку, зашла во двор и приблизилась к дому. Воздух вокруг настоятельского жилища оказался на удивление спёртым. Он медленными волнами заплывал под свесу крыши и за шиворот Районе.

– Ваше Высокопреосвященство! Это опять я, – с наигранным самодовольством крикнула О'Лири и глубоко вдохнула.

Услыхав суетливый разговор внутри лачуги, лавочница постучала по косяку двери и вошла. Преступно маленькая комнатка тут же напала на гостю, накинулась низкими стенами и придавила крышей. До чего же убогим оказалось жилище священника. Районе даже подумалось: это каким смирением нужно обладать, чтобы столь жертвенно расплачиваться за глупости морийцев. Ну, или иметь недюжинную свою. Циновка, сундук и две сутулые фигуры бросились в глаза торговке. Беседующие Алистер и Мэгги замолкли, повернув головы.

– Района, – тепло выдала старуха, холодно улыбнувшись. – Ты пришла сюда.

– Меня послала медсестра Кэлли, – предугадав мысли О'Коннели, пояснила продавщица, а затем взглянула на священника. – Это по поводу Мануса.

– Он умер? – с беспокойством спросил Фланаган.

– Боже мой, нет! – отмахнулась О'Лири, поморщив нос. – Просто ему стало хуже, пока вы…

Района замолкла и покосилась на Мэгги. Низкая и горбатая, О'Коннели походила на трухлявый пень, который забыли выкорчевать, оттого-то он сплошь пророс мхом и опятами. Пожелтевшая с возрастом кожа была покрыта пятнами, за глубокими морщинами терялись черты лица. Вот, в одной складке спряталась хитроумная ухмылка. За двумя другими – лукавые глаза. Старушка имела худощавые плечи, но удивительно крепкую шею, которую прятала за вечно распущенными волосами. Две морщинки чуть пригладились и взглянули на Району.

– У меня вопросы… – О'Коннели подняла руку, и в скрюченных пальцах мелькнул знакомый молитвенник. – К Богу.

– Главное, чтобы не претензии. – Района кивнула на книжонку.

– Сестра Кэлли уже у больного? – вмешался Алистер. – Я просто занят.

О'Лири кивнула, приняв за дела старушку с фермы. Только вот Фланаган и от Мэгги отвернулся, начав суетливо водить руками по сутане и оглядываться по сторонам. О'Коннели с заметной неловкостью опустила руку с молитвенником.

– Вы продолжайте, Мэгги. Я вас слушаю, – бросил через спину пастырь и начал копаться в сундуке, выудив оттуда стопку одежды.

Тут-то Района и поняла, о каких делах шла речь. Открытый ящик пустовал, а на циновке бросился в глаза саквояж – тот самый, который Оскар пытался отнять у священника на причале несколько месяцев назад. Вся хижина оказалась убрана. Выглянув в облитый ранним сумраком двор, О'Лири обнаружила, что и тот пустовал. Одна лишь лоханка одиноко лежала у края забора. Продавщица нырнула обратно в дом и перебила о чём-то болтающую Мэгги.

– Вы что, уезжаете?

О'Коннели оглядела пустыми глазами лавочницу, но спустя мгновение оживилась. Встрепенувшись и моргнув разок-другой, она в замешательстве – как и сама Района – уставилась на пастыря. Тот, поймав скрещенные взгляды, глубоко вдохнул и зажёг лампу.

– Нет.

– Глупый ответ, когда под ногами – открытый чемодан! – огрызнулась О'Лири и кивнула в сторону постели.

– Преподобный! – взмолилась Мэгги, прикрыв руками рот.

– Я не уезжаю.

– За что же вы так, а? – истошно протянула О'Коннели. Глаза её тут же намокли. – Куда же вы?

– Сбежать решили?! – напирала Района и скрепила руки на боках.

– Я никуда не бегу, – прикрыв глаза, уронил Алистер. – Прекратите, это вас не касается.

– Куда же вы? – вновь замычала Мэгги. Плечи её сокрушённо задрожали.

– Объяснитесь! Немедленно! И на этот раз, Ваше Хитроумие, постарайтесь не прибегнуть к высоким словам, дабы замылить нам мозг, – заявила Района. – Тут все на вас рассчитывают. Манус может вот-вот на тот свет отправиться!

Осунувшийся лик Алистера повернулся в сторону говорящей. Кожа его сделалась синей под сумерками. Впалые глаза вымученно, почти с ненавистью смотрели на О'Лири, отчего та невольно поёжилась. Лицо разрезали желваки, обветренные губы сложились в болезненную улыбку. Уже в незнакомую.

– Мэгги, я никуда не уезжаю, – ответил Фланаган. Широкие ладони легли на старческие плечи. – На мессе встал вопрос о жилище прежнего настоятеля, вы сами слышали. Я поговорил с Бартлеем. Подумываю переехать туда.

– Правда? – шмыгнув носом, спросила Мэгги.

– Правда. Раньше мне совесть не позволяла там разместиться – я ведь ни одной службы не провёл. Но теперь. Теперь, полагаю, можно. Вы позволите мне, Мэгги?

На впалой щеке мелькнула ямочка, губы растянулись чуть шире. "Губы предателя", – подумалось Районе. Она недоверчиво рассматривала беседующих.

– Безусловно, Алистер! – с судорожным вдохом пролепетала О'Коннели. – Вы это заслужили.

– Спасибо вам.

– Я так рада, что вы не уезжаете. Скажи, Района!

Района молчала, стоя в дверях. Под напором бледных настоятельских глаз она потупилась и принялась ковырять задоринку косяка. Священник, накрепко удерживая плечи старушки, медленно повёл её к выходу.

– Вам нечего беспокоиться, Мэгги. Я буду здесь: и сегодня, и завтра, и всегда.

– Вот вы меня успокоили. Значит, вы будете молиться сегодня за Алистера? За телёнка. Знаете, уж больно он мне дорог стал.

– Безусловно. А по поводу апостола Филиппа мы поговорим с вами завтра, хорошо? Мне сейчас нужно к Манусу.

О'Лири подвинулась в сторону, когда Фланаган проводил старушку куда-то в вечерний полумрак. Её хрупкое тельце исчезло в потоках дождя. Лишь приглушённые восторженные вдохи ещё некоторое время доносились откуда-то из темноты. Алистер, закрывая собой почти весь проход, долго глядел в вечерний полумрак, пока голос Мэгги совсем не затих. Затем улыбка его сползла с лица. Он холодно бросил:

– Пойдёмте.

И нырнул во тьму. О'Лири побежала к стене и сняла с гвоздя газовую лампу. После поспешила вслед за Фланаганом. Силуэт в чёрном трепетал в тусклом свете фонаря. Он то вымученно растягивался на земле, – Районе даже пару раз подумалось, что пастырь рухнул на землю, поскользнувшись, – то вздымался куда-то к верху, где растворялся в червоточине небес и плывущих мимо курганов. Лавочница с трудом успевала за широким шагом священника – тот порхал вокруг света, но не попадал внутрь, точно был первым мотыльком, прознавшим о хрупкости своих крылышек и о пагубности огня.

– Постойте! – крикнула Района. – Да погодите же, чтоб вас!

Силуэт замер. Поначалу плоский и расплывчатый на земле, он неожиданно вырос прямо перед глазами продавщицы так, что та чуть не налетела на самого святого отца. Впереди мелькнул его угрюмый профиль.

– Дайте фонарь сюда.

– Вы злитесь на то, что я раскусила вас?! – сквозь шум дождя спросила Района, протянув лампу. – Надеюсь, вы понимаете, что я в ваших словах так и не нашла ничего, кроме лжи.

– Мне не пристало оправдываться перед вами, – бросил Алистер и двинулся вперёд.

– Вас так сильно задело происшедшее на мессе? Потому вы решили дать дёру?

– Нет.

– Да бросьте. В потёмках, почти ночь на дворе. Сбежать взялись, прямо как Бенджи.

Пастырь остановился вновь. Ливневые потоки понемногу утихали, напоминая скрежетания магнитофонной ленты. Где-то они походили на бесконечный песок виниловых пластинок, а где-то смешивались с волнами моря, шваркающими мелкую гальку на берега. Района облизала мокрые губы, глядя на священника исподлобья.

– Что? – спросила она с вызовом.

– Вы обещали рассказать всем о моём секрете, как только соберётся прибыть паромщик, но утаили, что тот явится уже завтра.

– Ничего я не утаивала.

Алистер подошёл ближе. Ресницы его порхали на покачивающемся свету фонаря, будто крылышки серенького мотылька. Мокрые волосы обтянули череп пастыря. Он, казалось бы, даже не дышал.

– Скажите, Района, почему вы смолчали? Вам нечего рассказать? Или появился другой мотив? – спросил Фланаган и поднёс руку с лампой ближе к лицу спутницы. – Ответьте честно. Хоть раз.

О'Лири замолкла. И эта тишина люто встревожила её. В груди задрожало нечто смутное, наполняя внутренности хмарью, но не давая выдохнуть. Тогда Района впервые испугалась. Но не того, что потеряет лицо перед пастырем, но перед самой собой. Мысли путались, забредая в безумные крайности, но не выискивая там никаких ответов. Даже самых нелепых. Лавочница нервно прочистила горло и начала озираться по сторонам, силясь разглядеть в мраке хоть что-нибудь.

– Района, ответьте мне, – на этот раз Фланаган почти взмолился.

– Я не знаю, – прошептала О'Лири в ответ и нерешительно подняла глаза. – А почему вы сейчас идёте не той тропой?

Алистер непонимающе обернулся. Ручка фонаря скрипнула в руке.

– Путь на причал лежит по другую сторону, – пояснила морийка. – Вы можете уехать, раз сами того хотите.

– А как же Манус?

– Я что-нибудь придумаю.

Настоятель притих. Взгляд того сделался размытым, как тропы после дождя. Пару раз он поглядел в сторону покошенного дома Мануса. Но Района разгадала Алистера. Во всяком случае, его глаза. Их тянуло к морю: безотказно и пламенно. Переминающиеся ноги сводила судорогой морийская земля, а извечно морозный воздух не давал нормально отдышаться. Иное дело – бескрайние волны. О'Лири сразу разглядела этот недуг, потому что сама когда-то им страдала. Тот временами нападал на каждого морийца, но, как правило, быстро отпускал. Тем не менее не всех.

– Вас здесь быть не должно, – смиренно заявила Района. – Никогда не должно было, я знаю.

Священник замер. Района продолжила.

– Так, идите.

Алистер обернулся – теперь уже в сторону причала. Пальцы сильнее сомкнулись на ручке фонаря. "Для решимости", – подумала магазинщица. Пастырь нахмурился, грудь его раздулась от глубоко вдоха. Белесые глаза лишь на мгновение задержались на морийке.

– Идёмте, – промолвил настоятель. – Манус нас ждёт.

Бросив беглый взгляд в сторону пристани, Фланаган решительно двинулся в сторону жилища старика. Вытянутая тень, до этого распластавшаяся на земле, поднялась и поспешила за своим хозяином. Района осталась стоять на месте, разглядывая удаляющийся огонёк. Ей не помнилось, чтобы раньше кто-то оставался на острове ради другого. Даже матушка так не сделала ради неё.

То утро отметилось тишиной. Оно синевой застилало влажные от дождей пути, отчего тени домов казались особенно вытянутыми. Бледные солнечные лучи неспешно рассекали небосвод лазоревыми валами, внушая пагубную надежду. Миновали ещё сутки с последних ливней, но земля по-прежнему усердно исторгала из себя запах дождя. Размытые тропы и загромождённые всяким хламом дороги свидетельствовали о шторме. Маленький Мори чудом не перевернулся вверх ногами и не пошёл ко дну, поглощённый толщей вод.

Алистер уже расчистил всё вокруг дома Мануса. Подмёл путь, ведущий к хижине, чтобы сестра Кэлли не заплутала во время визитов (впрочем, на деле оно ей было и не нужно), убрал редкие ветки кустарников и деревьев со двора, даже попытался придать потопленной лужайке божеский вид. Понемногу его руки облагораживали всю большую площадь вокруг, как. Но теперь, просидев два дня и две ночи на шатком стуле, Фланаган облокотился на стол и внимательно наблюдал за больным, придерживая голову кулаком.

Манус беспокойно спал. Лишь изредка из широкой груди раздавался приглушённый хрип. Кожа его блестела от пота, веки то и дело трепыхались, а губы шевелились в неясном шёпоте. Комната пропахла лекарствами и тлетворной хворью. Жиденькие волосы старика облепили исхудавшее лицо. Он со стоном повернул голову.

Фланаган встал со стула. Подойдя к буржуйке, отворил маленькую дверку и кочергой принялся мешать угли с хворостом, но старался делать это аккуратно, бросая настороженные взгляды на недужного. Когда он в очередной раз обернулся, хребет под рубашкой обдало болью, что пробежалась галопом от чресел до самой макушки. Пастырь поморщился и отложил в сторону кочергу, принявшись разминать плечи и шею. Хижина Мануса казалась крошечной – непростительно крошечной для двух крепких мужчин, и пусть один из них не покидал кушетку уже несколько дней. Настоятелю приходилось основательно вертеться, чтобы приглядывать за больным: убирать домишко, готовить хворающему еду и, само собой, неустанно молиться, усаживаясь на колени на долгие часы. Только вот места оказалось мало, а потому всё свободное время Алистеру доводилось сидеть напротив и считать вдохи старика, гадая и тревожась – какой из них окажется последним.

Фланаган, разминая плечи, сцепил руки на боках и огляделся. Дома было чисто. Несколько раз на порог заявлялась Района и молча помогала священнику наводить порядок. Только появлялась лавочница тогда, когда Манус погружался в глубокий сон, будто специально выжидала под окнами нужного часа. Уже второе утро она приносила овсяную кашу и картофельные блинчики. Но только в первый раз О'Лири строго заявила:

– Блинчики Манусу не давайте. Ему от них станет плохо.

Тогда-то Алистер понял: Района прикармливала священника в благодарность. Впрочем, ему самому тоже приходилось готовить. Настоятель приволок из своего дома весь скудный запас продуктов, пытаясь сварить что-нибудь сносное. Только вот его уху старик никак не ел, а потому приходилось держать кастрюлю на наружном подоконнике, дабы суп не испортился. Ну и понемногу давиться самому.

И так, с помощью Районы и сестры Кэлли, Фланаган удерживал на плаву тающую тушу кита Мануса. Однако лучше больному не становилось. Старик не ел, не вставал с постели и изредка обменивался словом-другим, да и те частенько оказывались бессвязными.

– Господи, прости ему грехи и спаси его душу, – прошептал священник.

Ворочая головой из стороны в сторону, Алистер замер, когда в глаза бросился перевёрнутый крест. Он двинулся в сторону арки и нагнулся, проходя под острием, как делал всякий раз. Задумчиво сложив руки, преподобный внимательно оглядел распятие, а затем принялся крутить его. Провёл мозолистыми пальцами по шапочке гвоздя.

– Надо бы поправить.

– Не трогай, – донеслось из глубины комнаты.

Растерянный Фланаган дрогнул и взглянул на всё ещё лежащего старика. Затем поспешил на кухню и выбежал со стаканом воды в руках, с трудом всё не расплескав.

– Манус! Вот, выпейте, – присев у кушетки, Алистер поднял голову больного и поднёс стакан к его губам. – Как вы себя чувствуете?

Тот лишь слабо мотнул головой, но всё же сделал пару глотков. После рухнул с тяжёлой отдышкой обратно на подушку.

– Достаточно.

– Может, пару ложек супа попьёте? Вам нужны силы. Сестра Кэлли сказала.

– Не трогай его, – с заметной натугой выдавил Манус.

– Кого?

– Крест, – на вдохе прошептал старик с закрытыми глазами. – Знаю, как ты любишь всё чинить.

Алистер выпрямился, положив стакан на стол. Поглядел на хворающего. Затем обернулся на крест. С непониманием проделал то же самое.

– Так вы же головой бьётесь об него постоянно, – заметил пастырь. – Да и неправильно это – вверх ногами висеть.

– Его так криво прибил ещё мой покойный дед. Пусть так всё и остаётся.

– Вот оно что, – ответил Алистер и присел на стул. Сложив руки на коленях, священник вновь принялся разглядывать распятие. – Если вдруг когда-нибудь решите починить его, то можете сказать мне.

– Я на нём умру.

– Не стоит сейчас говорить о смерти, – робко уронил Фланаган и потупился. – Ваш дед был религиозным человеком, да?

– Когда-то он был рыбаком. Как и отец мой. Как и я когда-то, – хрипло ответил Манус. – Молился морским богам и уповал на удачу.

– Вы всю жизнь пробыли на Мори?

– Да. Только дед умер во время голода далеко от дома.

– Островитян тоже недород коснулся, значит, – с горечью заметил пастырь.

– Он выкупил на большой земле два акра земли. Засадил картофелем, – пояснил старик, а следом судорожно вдохнул. – А тот весь оказался больным.

– Боже правый, – прошептал Алистер.

– Умер от сердечного приступа.

– Мне очень жаль, Манус.

– С чего бы? Даже мне не жаль – я его никогда не видел.

Настоятель поднялся со стула и вновь подошёл к кресту. Два тёмных древесных брусочка заметно искривились. Спиленные по центру, они принимались крутиться, как стрелки компаса, стоило поддеть пальцем один из краёв. И куда же указывала вечно падающая вершинка? На очередную трагедию, что однажды произошла прямо здесь?

– А что ты… – Манус запнулся. – Что ты вечно норовишь сделать?

Алистер отвлёкся от креста и уставился на старика. Лица того он не видел, да и старческие глаза всё равно не вносили ясности в престранные разговоры.

– В смысле?

– Вечно всё стараешься починить, – объяснил больной. – Пытаешься залатать то, что уже не исправить?

Фланаган опечаленно опустил голову. Расправив, словно крылья, свои кисти, он устало оглядел мозоли на ладонях и подушечках пальцев. Поскрёб сухую кожу ногтем.

– Да, – тихо уронил Алистер.

– И что же?

– Отношения.

– Выходит, их совсем уже не починить?

Фланаган притих. Широкие ладони сделались поменьше. Кровяные заусенцы обрамляли искусанные ногти. Выкрученные пальцы накрепко удерживали другие ручки – чуть поменьше. Глаза в глаза – полные надежды и страхов. Алистер сжал чужие пальцы покрепче и потребовал: "Говори!". Тоненький голосок со страху тут же вторил: "Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня". Алистер спросил: "Понял? Никто из них не навредит тебе, если Господь и Христос не захотят. Они – твои защитники, спутники и друзья. Всегда". Тоненький голосок с надеждой спросил: "А ты?". Алистер улыбнулся: "И я. Я всегда буду рядом".

Фланаган оглядел массивные кисти. Невесомость их не осилила – они неслись вниз, точно крылья поверженного Икара. Загрубелая кожа обросла слепой на воспоминания коркой. А кое-где ещё и рубцами. Оттого-то и подзабыла многое. Даже перед глазами загаданное лицо не всплывало – лишь покатый стан. Опустившиеся руки сжались в кулаки. Слишком многое уже не вернуть. Слишком многих.

– Нет. Эти отношения уже не починить.

Рыжая макушка с блестящим от плеши темечком повернулась вбок. Манус склонил голову к краю кушетки и затаил дыхание. В густом воздухе он пытался уловить смысл, что вложил пастырь в свой ответ. И вот, мгновение спустя отыскал его.

– От кого стережёшь меня? – спросил старик. – От смерти?

– Я не сторож.

– Вот именно. А почему торчишь у меня так долго?

– Вдруг понадобится моя помощь?

– Ты бы сходил полоснулся хотя бы. Я-то думал, что это от меня несёт. – Мануса вновь сразил сильный кашель. – Пахнет…

Алистер склонил голову к плечу, до того неприметно, будто лежащий затылком к нему старик всё равно мог подглядеть. Затем глубоко вдохнул и тут же поморщился. Одним полосканием не отделаешься.

– Пахнет полем. Выжженным полем, – пробормотал в пустоту хворающий. – Выжженное летом. Выжженное хворью и косыми взглядами потных мужей. Выжженный тамошней демагогией.

– Которой? – спросил Фланаган.

Он медленно приблизился к Манусу. Тот закрыл глаза, беспокойно ворочая головой из стороны в сторону. Но стоило крупной настоятельской тени пробежаться по лицу, как старик открыл глаза.

– Ты ещё здесь?

– А вы не будете ничего вытворять, если я ненадолго отлучусь?

– Постараюсь, – отрезал старик и вновь прикрыл веки.

Пастырь кивнул – самому себе. А после спешно покинул хижину, накинув, как бушлат, свою сутану. Её полы развевались у настоятельских ног ореолом. Дел у священника набралось множество, и он, в свою очередь, был полон решимости разделаться с ними. Предстояло привести себя в порядок. Затем навестить Мэгги О'Коннели. Алистеру помнилось, что старуха на днях к нему захаживала с одним вопросом, только вот с каким? Он не помнил. Помимо прочего, нужно было заплатить сестре Кэлли – уж больно много она ворчала, что расходовала компрессы, настои бузины и собственное время на Мануса. На мгновение в голове Фланагана мелькнула мысль навестить и Району в лавочке, но он тут же её прогнал. С чего бы им видеться? Чтобы поблагодарить за блинчики? Лучше уж в церковь сходить – вдруг Оскар, Эдалин или кто ещё решили снова исповедаться?

Погода стояла почти ясная. Перистые облака старым ситцем обтягивали небосвод, рвались на глазах и уплывали куда-то за края мироздания. Ветра, казалось, вовсе не было. Но стоило приглядеться к веткам редких кустарников, как сразу бросались в глаза медленные покачивания зарослей. Они, должно быть, пели. И сами себе пританцовывали. В настоятельские уши затекало морское бурление. Оно эхом отдавало в глотке и груди. Сквозь его внутритактовые переливы доносился шёпот. Быть может, то колдовали мерроу. Они всплывали на поверхность и принимались плести себе украшения из морской пены. А возможно, то завывали здешние призраки. Те, кого не вернуло море.

Алистер прижимал ворот сутаны к горлу, чтобы рясу не сорвало с плеч на быстром шагу. Холмы плыли зеленью, проносясь едва уловимым кряжем прочь. По их волнам вкривь и вкось скатывались домики куда-то за горизонт. У одного здания мелькнуло тёмное пятно. Фланаган двинулся чуть дальше, но затем остановился. Вернулся обратно.

У маленького почтамта, по всей видимости, собралась не одна дюжина жителей. Они суетливо перекрикивались с чайками. Из толпы, точно из клубка чёрной пряжи, вскидывались руки – одни за другими – выбившимися волокнами. Гул едва доносился до Алистера. Тот бросил взгляд на дорогу впереди. Затем набрал в грудь воздуха и свернул с неё, скатившись куда-то за курган. Толпа сильнее начала гудеть. Будто сонмы мух, она ворочалась, разрасталась и сразу же уменьшалась. Контуры её расплывались перед глазами. Во внушительном тёмном пятне священнику удалось разглядеть белесые макушки Уолш и её дочерей. Мать крепко удерживала белокурых ангелов, а те, извечно сонные и лохматые, хмуро озирались по сторонам. К ним Алистер и направился.

– Эдалин! – крикнул священник, но сквозь гомон докричаться не сумел. Он двинулся к ней, пробираясь сквозь толпу, а затем коснулся женского плеча. – Эдалин! Здравствуйте!

Уолш обернулась, но с таким злобным выражением лица, что Фланаган тут же отнял руку. Впрочем, взгляд её не стал яснее, когда морийка заметила пастыря. Она тут же отвернулась. Алистер поначалу отстранился. Встал на носочки, пытаясь оглядеться.

– Что здесь происходит? – священник вновь обратился к Уолш, но та и не думала отвечать. За что морийка была обижена на настоятеля, Фланаган не понимал. – У вас всё в порядке?

– Да, – отрезала Эдалин.

– Вы сердитесь на меня?

– Нет.

– Тогда, быть может, ответите на мой вопрос? – прокричал Алистер матери девочек прямо в ухо.

Эдалин отпрянула, когда вокруг руки священника обвились чьи-то тиски. Лица потоком заструились перед глазами, как и чужие пальцы беспорядочно вились вокруг настоятеля, а потому тот не сразу приметил хозяина крепкой хватки. Но вот сперва перед взором мелькнуло чьё-то смуглое лицо, а затем Фланаган получил толчок в грудь, что заставил его выкатиться из сонма прямо на лужайку. Из толпища, как из моря перед грозой, выплыло рыбье лицо. Красноватая кожа блестела разноцветными пятнами. До того она имела смутный оттенок, что на свету отливала пурпурой. Тонкие морщины грубой отделкой сплошь покрывали вытянутый лик, заканчивающийся где-то у ключицы густой курчавой бородой. Глаза у смутьяна были выпучены, как и губы. Густые брови недовольно сомкнулись на переносице. Алистер сразу же узнал коренастого островитянина.

– Ты чего это на мою жену орёшь? – грозно спросил Йорик.

– И вам здравствуйте, – ответил Фланаган. – Так иначе ведь не услышишь. Что здесь происходит?

– А ты чего Эдалин трогаешь? Сам-то в хитоне ходишь, проповеди всем нам читаешь, – зычный голос резал слух. Он казался таким же шероховатым, как и кожа Йорика.

– Виноват, прошу прощения, – сознался Алистер.

– Не-не, я с тобой не закончил. Ты чего это удумал? Сперва позоришь мою жену на службе, а потом лезешь к ней.

Йорик насупился. Вдавив голову в плечи, он подошёл ещё ближе к пастырю, глядя на того снизу вверх. Из-за криков священник едва слышал собеседника.

– Давно делиться правдой стало моветоном? – с вызовом спросил Фланаган. Разумеется, без толики стыда.

– Давай без этого, без напускного!

Эдалин, бросив девчонок где-то прямо в толпе, метнулась к мужу и принялась дёргать его за руку. Она обиженно поглядывала на настоятеля, но вместе с тем всеми силами старалась отыгрывать собственную добропорядочность.

– Йорик, прекрати!

– Лучше тебе к ней не приближаться! – огрызнулся мужик. – Не ты первый, не ты последний здешний пастырок. Хитончик-то тебя не спасёт. Вон, лучше погляди, что стало с прежним идиотом и бойся.

Алистер нахмурился. Затем глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Я бы попросил вас относиться уважительнее к прежнему настоятелю, – с нажимом заявил он.

– С чего бы мне уважать трусов?

Фланаган предательски умолк. Прищурившись, вгляделся в толпу. Они сутолокой грудились вокруг маленького почтамта. Двухэтажное заброшенное здание стойко встречало суету. Перед взором вновь мелькнуло багровое лицо Йорика.

– Ты слышишь меня?

– Предельно ясно, – с ощутимой тяжестью уронил Алистер. – Только теперь послушайте вы, что я вам скажу, и постарайтесь услышать.

Настоятель махнул рукой в сторону людей, и мужик обернулся, приняв наказ священника слишком прямо. Уолш позвала дочурок и взяла их за руки.

– Едва ли преподобный Томас нуждался в вашем уважении вообще когда-либо. Своего, думаю, ему было достаточно.

– Да Томми ни в ком из нас не нуждался. И я вот что тебе скажу: в Боге он тоже нужду вряд ли испытывал, раз покончил с собой.

– Господу виднее.

Алистер положил руку на плечо Йорика и отвёл его в сторону от толпы, чтобы не пришлось кричать. Он склонился над ухом мытаря, покосившись на Эдалин.

– Я здесь пробыл достаточно, чтобы сделать один вывод. Быть может, Томас нуждался в благородности своего стада? Или хотя бы уповал на их благоразумность?

Мориец дёрнул головой и непонимающе взглянул на Фланагана. Тот ответил ему улыбкой. Но Йорик узнал её, разглядел в той угрозу. Так скалилось море перед тем, как потопить в своих волнах лодку. Так угрожала земля перед неурожайным годом. Но среди натянутых губ и ямочки на одной щеке мужик, к собственному ужасу, разглядел ещё кое-что – пугающе знакомое лицо. Другое лицо. Он задумчиво прижал ладонь ко рту.

– Что ещё за стадо? – возмутилась его супруга. – Вы не знали Томаса совсем, если уж на то пошло!

– На Мори затаилась своя хворь. Любите вы роптать на превратности судьбы, проклятья, Бенджи или, к примеру, прежнего настоятеля. А лучше бы подумали, отчего преподобный Томас так поступил. От кого, – пояснил Алистер и поглядел на Эдалин. – "Ты расскажешь мне о тех, что раньше в этом теле жили до меня".

– А это Евангелие от кого? – чванно спросил Йорик.

– От Гумилёва, – ответил пастырь и двинулся обратно к толпе.

Он ощущал себя серпом, а прочих – овсом. Рассекались их стебли один за другим, окрашивая луга багрянцем. Тот припадал к земле плотной рясой, застывал солоноватой коркой и отдавал неприятным запахом. Некоторые побеги продолжали трепетать. Их ростки кренились в сторону почтамта, но послушно расступались перед твёрдым шагом жнеца.

– Красиво вы осадили этого Йорика, – донёсся гнусавый голосок из-за спины.

Алистер обернулся. Среди сборища лиц он не разглядел никого знакомого, но отчётливый запах виски ударил в нос. Тот дымкой очертил сперва сутулый хребет, а затем и осунувшееся лицо Эвиша. Старик неловко пригладил жиденькие волосы, сняв кепку.

– Рад вас здесь встретить! – крикнул Реган, сгорбившись ещё сильнее.

– Здравствуйте, Эвиш! – Фланаган постарался не морщиться от близости зловонного рта морийца. – Не знаете, что тут происходит?

– Паромщик прибыл, – объяснил старик. – С письмами.

– Ничего себе! А меня даже не предупредили.

Реган сконфуженно потупился и поскрёб подбородок. Настоятель заметил на том парочку седых волосков, торчащих в разные стороны.

– Вы у нас человек деловой, важный. Понимаю. Вам, должно быть, целая куча весточек отправлена.

– Ну… – на этот раз потупился сам Фланаган. – А вы от кого ждёте вестей, если не секрет?

– Я подавал заявки в другие школы. Собрал красивое резюме, – ответил Реган и заметно оживился. – Я учитель математики. Во всяком случае, был им, когда школа работала.

– Благородная профессия.

– Не спешите с выводами. Но я вам так скажу: между нами много общего. И у вас кресты, и у меня. Изучаем, придаём им значение.

– Всегда его искать нужно, – добавил преподобный и улыбнулся.

– Действительно. А от кого письма ждёте вы? От них?

Перекрестившись, Реган указал пальцем вверх и поднял взор. Фланаган проследил взглядом за перстом и уставился на небо.

– Не думаю, что у них есть своя канцелярия.

– А вы не знаете наверняка? – смутившись, спросил учитель. – Я думал, вы туда все вхожи.

– Мы все туда будем вхожи когда-нибудь.

– Как это? В Ватикан?

– Ой, – уронил Фланаган и тут же начал заливисто смеяться. Сонмы теневых лиц завистливо уставились. – Полагаю, вы переоцениваете мою значимость. Никогда там не был.

– Выходит, не такой вы и деловой, – усмехнулся старик.

– Получается так.

Эвиш кивнул и двинулся вперёд. Алистер послушно последовал за ним, прекрасно зная, что писем получать ему было не от кого. Пастырь вытягивал шею и то и дело оборачивался, пытаясь разглядеть среди лиц одно по-особенному знакомое. Иначе зачем он теснился, прятался среди людей, до которых миру ещё имелось дело? Из-за предчувствия? Из-за желания встретить кое-кого? Быть может, одну лавочницу?

Отыскать среди толкавшихся Району – отличная возможность сделать первый шаг к разгадке её секрета. Девушку принесло море – как и Алистера. Однажды она предприняла отчаянную попытку и покинула остров, но воротилась вновь. Остался ли на большой земле человек, что ещё тосковал по ней? Кто-то родной? Кто-то, заслуживающий не только ненависти?

Священник привстал на носочки. Озорных кудряшек и угрюмых глаз видно не было. Зато из толпы вынырнул паромщик. Фланаган узнал морячка – именно он доставил преподобного на Мори в первый раз. Помнилось ему, что лет кормчему было немного, однако выглядел тот заметно старше: в тельняшке и жилетке казался бывалым корабельщиком. Перевозчик хмуро перебирал письма, раздавая их по одному. Получатели расписывались на бумаге и радостные убегали прочь.

– Реган Эвиш! – прокричал паромщик, и стоявший впереди старик подскочил с места, кинувшись к дверям почтамта. – Получай письмо и распишись вот здесь.

Учитель схватил большой конверт и всучил его настоятелю. Руки островитянина сильно дрожали, но не от волнения. "От похмелья", – подумал Алистер, но письмо всё же взял.

Эвиш наспех поставил роспись и двинулся к пастырю. Фланаган протянул конверт старику, но тот махнул головой и принялся проталкиваться священника вон из толпы.

– Не здесь! – крикнул старик. – Не то помнётся!

– Понял. – Алистер кивнул.

Мужчины вылетели из толпища, как две созревшие горошины, спешно перебирая ногами по склону. Реган поднял руки и широко улыбался, помчавшись вперёд. Он бросил через плечо:

– Это надо отметить!

– Постойте, Эвиш, – бросил настоятель. – Может, сперва следует открыть его? Это ведь ответ на вашу заявку, не так ли?

– Вы правы, – на вдохе пролепетал учитель и вернулся к пастырю.

Сборище жителей гудело позади. Парочка горошин тоже выпрыгнула и тут же исчезла за холмами. Казалось бы, гул не угасал, хотя людей становилось меньше.

– Выпить всегда успеется.

– Да. Просто вы не представляете, как это письмо важно для меня.

– Вы правы, – ответил Фланаган и осклабился. – Но я искренне рад, что оказался свидетелем вашей победы.

– Знаете, я тоже рад, что вы оказались рядом. И раз уж мы встретились, то и узнать о приятных новостях тоже предлагаю вместе. А после отметить, соответственно.

– Я бы с радостью, но мне нужно справиться с делами, а затем вернуться к Манусу, – с печалью заметил священник.

– Томас Галлахар! – позади раздался крик кормчего.

Толпа стихла. Не сразу – один голосок за другим угасали, точно фитили свечей, пока у почты не сделалось совсем безмолвно. Сонм приобрёл чёткую форму: сжался с каждого бока и продавился сверху. Алистер обернулся, решив, что ослышался. Затем покосился на Регана – тот с ужасом уставился вперёд.

– Томас Галлахар! – снова проорал перевозчик. – Здесь есть Томас Галлахар?!

Люди молчали. Непонимающе они оборачивались, бросая друг на друга недоверчивые взгляды, будто страшась, что между ними мог затеряться мертвец. Не просто мертвец. Не упокоенный за смертный грех призрак. Некоторые дщери тихо охали. Другие начинали обмахиваться руками, пытаясь привести себя в чувства. Кто-то принялся роптать. Кормчий нахмурился и встал на табуретку, на которой сидел.

– Здесь есть Томас Галлахар?!

– Есть! – донеслось позади толпы.

Та низверглась. Рассеклась широким путём, будто море, обступая перешепотом каждый тяжёлый шаг пастыря. Алистер двигался прямиком сквозь развернувшееся сборище, направляясь к паромщику. Настоятель не видел людей вокруг, оставив где-то позади недоумевающего Эвиша. Ему даже не верилось, что голос подал он сам. Тот вырвался рваным криком, заполнив собой горло, рот и местность вокруг удушающим зноем, словно вокруг шеи священника обвилась петля. Фланаган внимательно рассматривал слегка потрёпанный конверт в руках морячка. Он видел вместо бумаги ключ.

– Ты Томас Галлахар? – спросил кормщик.

– Нет! Это не он! – возмутилась толпа. Среди гвалта священник отчётливо услышал голос Уолш.

Перевозчик, уже протягивавший конвент Фланагану, отнял руку. Он недоверчиво взглянул на пастыря через кустистые брови. Алистер продолжал смотреть на конверт.

– О чём это люди орут? – спросил рулевой. – Так это ты Галлахар или нет?

– Да не он это! – повторили люди. – Это священник наш, Алистер Фланаган.

Из-за плеча священника мелькнуло бледное лицо Эвиша. Он чуть склонился и недовольно прошептал пастырю:

– Вы чего это удумали?

– Я забираю это письмо! – объявил Алистер.

– С чего бы это? – возмутился паромщик. – Я тебе его не отдам.

Фланаган поджал губы и принялся приглядываться к конверту. Перевозчик тут же смекнул, что священник пытался прочитать адрес отправителя, и прижал послание к груди. Он дважды щёлкнул пальцами перед носом нарушителя:

– Эй! Чего это, лупоглазый, высматриваешь?

– От кого это письмо?

– Не твоего ума дело – от кого! Топай отсюда. Письмо я тебе всё равно не отдам.

– Давайте, Алистер. – Реган принялся оттаскивать священника. – Не будем задерживать других.

– Вот именно, – согласился рулевой. – Не стой тут.

Реган вцепился в плечо настоятеля своей широкой ладонью и с натугой потянул мужчину на себя. Но Фланаган и не думал двигаться. С пугающей силой он остался стоять на месте, замерев, будто статуя. Никакие усилия учителя не могли заставить его сдвинуться с места.

– Да что на вас нашло?! – возмутился математик. – Пойдёмте отсюда.

– Мне нужно это письмо, – заявил Алистер. Громче, чем следовало.

– Да к чему это вам? Вещи мертвеца лучше не трогать.

– Послушайте, – пастырь обратился к паромщику. – Как вам уже сказали, я – нынешний настоятель Мори. Томас Галлахар был прежним.

– Это не меняет дела.

– Ещё как меняет. Его нет в живых, вы знаете? Сколько уже?! А?

С этим вопросом он обратился к собравшимся, вскинув руки. Алистер грозой и ветром гнал людей прочь от себя, а те послушно отстранялись, как тучи. Буйство его не на шутку встревожило островитян. Куда делся ропотный и тихий Фланаган? Что за чёрт в сутане танцевал у почтамта вместо него?

– Пару лет как, – подытожил пастырь, повернувшись к моряку. – И вот, теперь вы доставляете письмо, адресованное Томасу Галлахару. От кого оно? От столичной церкви или от кого родного?

– Я… – перевозчик нерешительно промямлил и принялся рассматривать конверт.

– Неужели письмо шло так долго? Или… – голос Алистера сорвался.

Неужели письмо действительно шло так долго? Или, быть может, кто-то там, на большой земле, молился за благочестивого Томаса, ожидая его возвращения и ныне? Писал письма, возлагал надежды и строил будущее – и всё это с висельником, которого поглотил Молох этого острова, и который никогда не вернётся обратно.

Алистер, казалось, проглотил целый валун. Он застрял в горле, обжигал глаза и сжимал настоятельские кулаки. Уж больно неприятный сюрприз ждал отправителя этого письма. Священник-то точно знал вкус такого открытия.

– Во всяком случае, мне нужно узнать адресата, – тот с трудом выдавливал из себя слова. – Чтобы сюда перестали писать. Перестали писать Томасу.

– А как мне отчитываться? – поинтересовался паромщик и почесал голову.

– А как вы будете отчитываться за то, что доставляете письма мёртвому?

Все вокруг молчали. Как и паромщик. Он настороженно поглядывал на заветное послание. Ладонь Эвиша так и осталась покоиться на плече пастыря. Старик недоверчиво опустил глаза долу. Никому не понравилась затея Алистера Фланагана. Но то, что на Мори доставляли письма покойникам, им не понравилось ещё больше.

– Лучше действительно это прекратить, – донеслось из толпы.

– А вы знаете, может, тех, кто служил с ним? Или родных? – спросил рулевой. – Сможете написать им весточку? Я в следующий раз заберу.

– Непременно.

Паромщик протянул конверт Алистеру. Тот вдохнул – так глубоко, как ещё никогда не делал. Будто собрался нырять в океан и выпасть с другой стороны планеты. Вероятно, теперь загадки Томаса Галлахара не станет. Фланаган перестанет думать по ночам, отчего тот повесился. Жизнь на Мори станет чуточку спокойнее. Но возможно и обратное. На это пастырь ставил больше, потому что знал наверняка.

Настоятельские пальцы коснулись шероховатой бумаги. Казалась она острой; колола, как снаряды шрапнели, только вот не резала. Конверт послушно сжался в мозолистых ладонях.

– Непременно, – повторил Алистер.

Морячок молча кивнул. Пастырь дёрнул плечом и поспешил прочь. Люди продолжали расступаться перед ним, низвергаясь волнами, но только пока священник проходил мимо. Стоило ему покинуть сборище, как волны людей сомкнулись, покрыли землю и беспокойно загудели. Но их голосов Фланаган уже не слышал. Он увидел адрес.

– Алистер! – сзади пастыря окликнул учитель. – Постойте.

– Увы, Эвиш, я не смогу с вами отпраздновать. Простите, – бросил через плечо настоятель.

– Я это уже понял. Но всё равно, зачем вам это письмо?

– Вы знаете ответ. Он прозвучал ещё там, и помнится мне, вы стояли рядом.

– Да. Тем не менее странно это.

– Вы правы, странно. Как и всё на Мори.

С этими словами пастырь быстрым шагом вернулся к дороге и скрылся за ближайшим холмом, оставив Эвиша стоять со своим конвертом прямо напротив почтамта. Ноги колесом толкали пастыря в церковь. Ветер гудел. Не снаружи – тот сквозняком заносил пугающие предположения в рыжую голову и выносил через полураскрытые губы страх. Фланаган тяжело дышал, бок снова начал разрастаться невыносимым жжением, отчего вдыхать удавалось с трудом.

Холмы волнами катились куда-то за горизонт. Дороги плыли ручьями. Всё вокруг окрашивалось пятнами без очертаний, окружая спешащего настоятеля диким танцем. Мир кружился вокруг него – до того он спешил. Казалось, остров под его ногами начал вертеться, норовя нырнуть домами прямо в ледяное море.

Фланаган замер. Одно маленькое пятнышко замерло сбоку. Пастырь, наконец, оторвал взгляд от конверта и покосился в сторону дома Томаса. Неподалёку от входной двери пасся Алистер. Другой Алистер. Телёнок лениво шевельнул ушами и поднял голову, оторвавшись от особенно глинистой земли. Глаза его с тревогой уставились на пастыря. Медные пятна на шёрстке до того отливали багрянцем от солнечного света, что на минутку настоятелю показалось, будто то были кровавые пятна. Однако при всём нарастающем беспокойстве крепкие челюсти бычка лениво двигались, пережёвывая сухую траву.

– До чего же блаженный, – буркнул Фланаган.

Алистер в ответ громко замычал и мотнул головой. Пушистые ушки поднялись, телёнок прыгнул вперёд и снова замычал, словно понял гадкий намёк пастыря. Слова того на первый взгляд не таили в себе злобу, только вот произнёс их чужак с желчью в груди. Но теперь он до того сильно удивился реакции животного, что молча поспешил убраться подальше. На исповедях впредь хоть о быличках рассказывай: как Алистер встретил Алистера, и Алистер не поладил с Алистером. Причём, кто первый начал?

Вскоре пастыря встретила церковная колокольня. Она выплыла из тумана, раскинув широкие стены храма, точно полы рясы, принимая в свои объятия ещё одну неупокоенную душу живого. Фланаган вприпрыжку заскочил на крыльцо и обернулся. Поблизости никого не было: утренних дел морйиского священника – тоже. Тот напрочь позабыл и о Мэгги, и о Районе, и даже о Манусе. Сейчас важно было лишь одно.

Алистер зашёл внутрь церкви и плотно прикрыл за собой двери. В мрачном нефе его сразу же встретила петля. Настоятель с вызовом подошёл к ней и впервые с поры своего приезда поглядел на неё без страха, что впредь таился в руке.

Фланаган поспешил в маленькую комнатку за исповедальнями. Снова закрыл дверь и припал к ней, прислушиваясь, будто в зале мог оставить собственную враждебную тень или, к примеру, призрака прошлого. Затем поспешил к столу и уселся. Едва дрожащие пальцы прошлись по знакомым маркам. В углу конверта красовалась строчка, что когда-то была домом заплутавшей на Мори души. Буквы, казалось бы, всё ещё хранили тепло детства. Но Алистер на том и замер. Внезапно сделалось ему невыносимо жарко – бусины пота покрыли лоб, шею и спину. Служитель разглядывал края конверта очень долго, не решаясь его открыть. Да ведь и грех оно – лезть в чужие дела. Только вот смущало Фланагана отнюдь не это.

– Если я пойду и долиною смертной тени…

Дрожащий голос сорвался. Страх косточкой рос в горле пастыря, превращаясь в раскидистую полынь. На каждой ветви его сидело по призраку прошлого. На одной красовалась петля с висельником. Слова не проходили сквозь густую листву, как и вдохи. Буквы поплыли перед взором, приобретая очертания знакомых краёв.

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюся зла, потому что ты…

Алистер согнулся. Покатый стан его принялся сотрясаться мучительной тряской. Глаза помрачнели, хмарью уродуя бледное лицо. Пастырь плакал. Он не мог закончить стих, оканчивающийся ложью. Слёзы струились, умывая скулы, губы и подбородок. Текли аккуратно, избегая уже проложенных мокрых дорожек. Шмыгнув носом, Фланаган открыл конверт и после порывистого вдоха начал читать, позвав ещё одного призрака с дерева.

"Томас!

Как ты там? Я не нахожу себе места, с твоего последнего письма миновало почти полгода! Что происходит, Томми? Неужели твоя мать не заслуживает того, чтобы знать, как дела у её сына? Как я поняла, ты не связывался ни с кем: ни с друзьями, ни с семьёй. Я даже ходила к тебе в семинарию и спрашивала у твоих знакомых. Никто не получал от тебя вестей!

Кажется, на Мори тебе нравилось. Ты до сих пор там, сыночек? Хотя бы об этом расскажи. Обо мне с отцом можешь не переживать, единственная тягость в нашей жизни – это думы о тебе. Знай, мы всегда тобой гордимся и всегда поддержим тебя в любом решении. Мы надеемся, что ты счастлив и не пишешь нам потому, что очень занят. Представляю, какой важный человек ты на этом своём Мори! Ведёшь всех к Господу Нашему, людям пример подаёшь. Вот бы все мои сынишки были такими умными, как ты.

А если без шуток, то ещё немного, и я начну бить тревогу. В твоих же интересах связаться со мной, как представится возможность.

Люблю тебя,

Твоя мамочка!"

Слёзы закончились. Они помнились лишь слабым щипанием на сухой коже щёк. Алистер безжизненными глазами смотрел на письмо, пытаясь отыскать меж строк утаённый смысл. Ничего. Петля снаружи горделиво покачивалась в зефире своего триумфа. Никакого ответа священник не нашёл. А существовал ли он вообще? Вопрос ведь был. Значит, ответ на него – тоже.

Отчего покончил с собой прежний священник?

Тот вечер забылся, будто его и вовсе не существовало. Неизвестно, озаряли ли небеса сумрачную землю покоем, или же гром рассекал воздух угрозой. Помнилось лишь, что в доме старика было слишком холодно, будто Мори с особым усердием кутал маленькой домик морозами. За окном море стяжало покорность мерроу. Оно буйствовало, словно пыталось упрятать в своих громыханиях страшный секрет, что вот-вот норовил вырваться наружу и пуститься галопом по всему острову.

Безжизненный Алистер сидел за столом и глядел на дремлющего старика. Совсем недавно сестра Кэлли покинула больного, только вот самому Манусу не становилось лучше. Района подумывала о том, чтобы увезти старика в столицу на лечение, но Фланаган знал: больной не осилит тяжёлый морской путь. На деле же его самого мало заботила жизнь морийца. И стыд он за это не испытывал. Зато вина колола, в свою очередь, за отсутствие того самого стыда. Пастырь превращался в бесчувственное и хладнокровное животное, точно рыбёшка, что плавала у берегов острова. Даже врал себе, будто становился таким из-за здешних краёв. О'Лири бы с ним согласилась: Мори действительно убивал всё человеческое. Только на деле это было враньём. Однажды море принесло на своих волнах смерть – в ней крылась истина. Не иначе.

Алистер смотрел на хворающего и видел петлю с нефа. А ведь самого узелка и не было: его спилили ещё до приезда пастыря. Так почему же он отчётливо различал пагубное кольцо? Своё ли?

Мори, казалось, убивал крохи человеческого, что ещё имелись у настоятеля. Он с готовностью расплачивался ими с морем, закидывая, словно наживки, воспоминания в надежде выудить правды острова. В действительности священник не получил ни одного ответа, и даже украденное письмо не приоткрыло завесу самой главной тайны.

Отчего преподобный Томас покончил с собой?

Быть может, он также пытался выудить правду из острова или моря, расплачиваясь чувствами, памятью и надеждами. Только вот оное всё закончилось, а истина так и не появилась.

Огонь масляной лампы трепетал в сумраках крошечной комнаты. Гладкие стены превратились в полотно, на котором отплясывали тени. В тот вечер особенно заметно выбивался перевёрнутый крест. Алистер старался на него не глядеть. Сидя на стуле, он, казалось бы, внимательно наблюдал за больным. Но взгляд его будто просачивался через тело хворающего, устремляясь в черноту какого-нибудь из углов.

Фланаган не ел с поры, как прочитал письмо, адресованное Галлахару. Голову его окружили колючие тиски боли, плечи сами собой прогибались к грудной клетке. Он был бледнее самого Мануса, представлялся маревом чужого обиталища. Кто знал, возможно, над Алистером клубилась угроза, что могла превратить священника в очередной призрак острова? В очередную загадку неприкаянного духа Мори, которую будет пытаться разгадать следующий приезжий.

– Пахнет полем, – прозвучало в тишине. Глухое замечание вылетело из уст больного и тут же исчезло.

Настоятель поднялся со стула и приблизился к старику. Приложив ладонь ко лбу, он сразу ощутил жар, а затем цокнул языком и скрылся в кухне. Открыл окна в доме, принёс влажное полотенце и уложил его на горячую кожу недужного.

– Пахнет выжженным полем, – повторил старик. – Выжженное тамошним обманом.

– Да, – Алистер согласился с бредом.

– Выжженное человеком. Выжженный мной.

Вспотевшее лицо Мануса блестело при тусклом свете. Плечи его сотрясались в ознобе, а потому пастырь плотнее закутал больного в одеяло. Кэлли велела молиться, вот Алистер и молился с десяток раз на дню. Уже не о выздоровлении.

– Ты смерть? – с натугой спросил мориец, повернув голову. Глаза его распахнулись в недоумении. Но не в ужасе. – За мной пришёл?

Бледный, весь в чёрном, с полными мрака глазами Фланаган попытался улыбнуться. Вышло не очень. Присев на колени, он взял в свои руки дрожащую ладонь старика. Когда-то мясистая кисть впредь походила на детскую ручку, что жалобно вцепилась в настоятельские пальцы.

– Вовсе нет.

– Ты призрак? – пуще прежнего встревожившись, молвил мориец. – Пришёл судить меня?

– Я не судья.

– А кто ты?

– Алистер. Пастырь. Нет надобности помнить меня.

– Алистер, – задумчиво прошептал Манус и опустил взгляд. – Не знаю такого. Знаю Томаса. Он здешний настоятель.

– Уже нет, – с горечью заметил Фланаган.

– Ты пришёл приговорить меня? Знай, достойной смерти я не заслужил. Хоть вешай вверх ногами.

Старик повернул голову в сторону арки. Взор его поднялся, и бледные губы раскрылись в исступленной агонии. Шёпот прозвучал так отчётливо, будто тот бормотал в ночном тумане.

– Хоть на том кресте.

– Я пастырь. Молюсь за вашу душу. За здоровье.

– За душу. Это хорошо.

На этом Манус судорожно вдохнул и закрыл глаза. Тогда-то Алистер и решил, что этот дом живым покинет он один. Рука старика ослабла в крепкой хватке священника.

– Лучше молись за Бенджи. Ему это нужнее. Он заслужил, – пробормотал больной.

– Хорошо. А вам лучше отдыхать, – ответил священник и поник головой.

Внезапно Манус раскрыл глаза и попытался вскочить, отняв кисть от ладони пастыря. Рухнув, он с неведомой силой подскочил снова, а затем, сбросив с себя одеяло, натужно заорал:

– Что ж мы за отцы такие, раз не можем защитить сыновей? Что за матери, раз не можем сберечь дочерей? – голос старика сорвался от плача, и он вновь рухнул на кушетку. Манус начал стонать, кусать губы и сжимать в кулаках штанины, пока Фланаган удерживал его за плечи. Недужный изворачивался в жёстких тисках, будто бесноватый.

– Держитесь! – на вдохе бросил Алистер и, принявшись осматриваться, накрыл больного одеялом. Он побежал на кухню и вынес пузырёк, который дала сестра Кэлли. Схватив первую попавшуюся кружку, начал по капли наливать лекарство. – У вас жар.

– Вот оно, проклятье отцов Мори! – прокричал Манус, рыдая. – Как мне жить убийцей?

Больной вцепился в руку священника, стоило тому приблизиться с кружкой. Старческие глаза с ужасом выпучились, не на шутку напугав Фланагана. "Лицо покойника, – подумал настоятель. – До жути знакомое лицо".

– Вам нужно выпить, – скомандовал Алистер.

– Как мне жить убийцей? Ответь мне, раз ты судья!

– Выпейте это, немедленно! Только тогда станет легче! – потребовал пастырь, пытаясь схватить трясущиеся руки больного.

– Я сгубил его! Убил Бенджи в его же доме! Теперь рассуди меня! Будешь ли дальше молиться за мою душу?

Фланаган, замерев, перестал бороться с Манусом. Бледное лицо озарилось осознанием, брови медленно поползли к переносице. Жизнь загорелась в мёртвых глазах, истина мехами раздула в них новый пожар. Священник рассматривал бескровное лицо морийца и не находил в нём больше черт знакомого старика. Тот, наконец докричавшись до настоятеля, замер и с испугом встретил тяжёлый взгляд Алистера. Он перестал бороться. Со всем и сразу. Истощённый и посеревший, некогда тучный Манус тоскливо опустил глаза и заплакал с новой силой. На этот раз плач его сделался тихим и ропотным, но слёзы возымели больший вес, окрашивая старческое лицо муками. Вцепившись в чёлку, мужик завыл.

– Вы убили Бенджи? – прошептал Алистер, не веря, что молился за убийцу. – За что же вы так?

– За гнев свой! За глупость! – крикнул Манус и закашлял, когда рёв его сорвался.

– Что случилось? Что же вы не поделили?

– Он сказал, что уйдёт. Воевать и смутьянить, не иначе! Лить кровь! Как Лори. – Манус судорожно вдохнул. – А все мы знаем, как тот кончил. Я так ему и сказал. Сберечь хотел.

Старик, припав ликом к ладоням, зарыдал сильнее. Тело его сотрясалось, хриплый голос саднил горло самого пастыря. Плач походил на морской прибой. Ледяные волны накатывали тоской. Они выносили на берега горе, а затем тут же опустошали их, оставляя за собой следы утаённых страданий. Такое море могло выбросить на берег только мертвецов. Бенджи среди таких не числился. Он никогда не покидал остров.

– Я ударил дурака спьяну. А он упал уже мёртвым.

– Где вы его схоронили?

Манус оторвал лицо от ладоней и взглянул на священника заплаканными глазами. Это были живые глаза – не очи больного, не очи того призрака, что сторожил каждую лавочку на Мори.

– Во дворе. За домом.

– В саду, – добавил Алистер.

В самом благостном саду на Мори. На том росли кустарники, цвела бузина и отливала живостью трава. Этот клочок земли временами напоминал острову, что на горизонте не всегда таилась мгла. Непонятно, питал ли собой почву Бенджи, или вкладывал в каждый росток собственную душу Манус. Но как бы старик не пытался закрасить свой грех красотой, убийство не скроешь. Достаточно было взглянуть на Лани и её телёнка. Они никогда не приходили во двор Бенджи пожевать травы, пусть и всегда открытая калитка встречала каждого страждущего и нуждающегося.

Сгорбленный Манус уменьшался с каждой пролитой слезой, словно глаза исторгали саму жизнь. Обняв себя за плечи, он тихонечко хныкал и поскуливал, кусая губы. Алистер стоял рядом, удерживая кружку в руках. К собственному стыду, настоятель обнаружил, что невидимая ноша на его плечах стала чуточку легче. Одним вопросом в бессонную ночь меньше. Чего не скажешь о больном. Старик таял где-то в складках одеяла, и лишь плач свидетельствовал, что где-то в комнате прятался рачительный хозяин чужого дома.

– Бенджи, – простонал Манус и ударил себя кулаком по лбу, всхлипнув. – Бедный Бенджи, я ведь просто хотел сберечь тебя от погибели. От войны. Не как этот идиот Бартлей.

Фланаган не боялся смерти. Убийц – тоже. Бывало, он делил с ними рвы и ночлежку, видел их проплывающие лица, когда заглядывал в ручьи. Но вместе с неожиданной ясностью в тот день священник почувствовал невероятную тоску. Смерть Бенджи возымела больше вреда, чем его жизнь. И как следовало разрешить трагедию?

– Кто ещё знает об этом? – спросил Фланаган и убрал руки больного, протянув кружку.

– Только я, – задыхаясь, ответил Манус, но послушно выпил лекарство, пусть и подавился пару раз. – А ты – что тут?

Алистер забрал уже пустую кружку, заглянув в её дно. В том блестели остатки питья: чёрного, горького, но спасительного. Затем пастырь взглянул на дрожащего старика.

– Я не судья, – ответил он.

Чуть позже, уложив Мануса обратно в постель, Фланаган накрыл его одеялом. Принялся шептать псалмы на ухо, убаюкивать и утешать, пока хворающий беспокойно вертелся на кушетке. Мужик походил на ребёнка – испуганный, тот не верил, что родители действительно его простили, и что порки удалось избежать. Однако настойка помогла, и мориец вскоре крепко уснул, повернувшись набок. Алистер так и остался сидеть рядом. Временами он бросал косые взгляды на перевёрнутый крест над проходом. И больше не ощущал его тяжести на плечах.

Тот вечер запомнился снегом. Минувшим утром он маленькими хлопьями принялся проникать на остров, накрывая льдом дороги и напуская туманы на берега. Мори с морозными порывистыми ветрами неустойчиво покачивался на морских волнах. К собственному удивлению, Района не мёрзла. То была первая зима, которую она невзлюбила. Даже в холод дышалось просторно и легко.

Стоя под козырьком собственного магазина, О'Лири натянула пониже шапку – почти на самые глаза – и спрятала руки в пальто. Она даже не скрывала, что решила уйти пораньше. А чего? Магазин пустовал: что на покупателей, что на товар. Паромщик на днях приволок лишь с десяток ящиков картофеля и лука, пятнадцать мешков муки и всего лишь три банки масла. Так скудно Района ещё не запасалась, но сидеть и рассматривать полупустой магазинчик ей становилось попросту страшно.

Рулевой поведал, что на большой земле начался голод из-за войны. Из-за какой конкретно, не уточнил. Впрочем, тот частенько пытался запугать магазинщицу всякий раз, как прибывал на Мори. Но только на этот раз Района действительно испугалась.

Медленными шагами она двинулась в сторону дома. Угрюмая и злая О'Лири старалась не спотыкаться в сумрачной полутьме. За весь день кое-где снег умудрился основательно замёрзнуть – хоть по горке катись. Главное, не выкатиться за черту острова прямиком в ледяное море. Района сунула руку во внутренний карман пальто и выудила оттуда две пачки сигарет. Одну – пустую. Закурив, она принялась маячить сигаретным огоньком в синеве. "Уж больно рано стемнело сегодня", – заметила лавочница.

Ей подумалось заглянуть к Манусу, навестить. Зашедшая ещё утром сестра Кэлли обрадовала новостью – старику заметно полегчало. Он даже съел картофельные блинчики, которые сготовила О'Лири, и его не стошнило. Жар прошёл, пусть больной по-прежнему не покидал постели. Сама же Кэлли подивилась своим методам. Нормальных лекарств нынче было не сыскать, но чтобы настойки так действовали? Чудо – не иначе. Района в это чудо верила с неохотой.

– Эй, кто здесь? – из-за спины морийки раздался звонкий голос Оскара. Затем послышался скрежет колёс.

Района махнула огоньком от сигареты, обернувшись. Поначалу она не разглядела ничего, кроме синевы сумерек. Тёмными пятнами отливали силуэты редких деревьев, холмов и хижин. Земля вблизи белела, исторгая из себя бледное свечение. Пахло свежестью. Переменами. Отнюдь не благими.

– Это я! – крикнула О'Лири, прищурившись.

Громыхание цепи и позвякивание колокольчика выдали стремящийся силуэт; вот он скатился с кургана и понёсся по тонкой дорожке прямиком к лавочнице. Румяное лицо Оскара выплыло из теней и заметно оживилось. Руками он удерживал велосипедный руль и медленно елозил ногами по педалям, чтобы не умчаться по льду куда-то за грань острова. Района фыркнула, разглядев велосипед под парнишкой. Мёрфи выставил вперёд длинные ноги и со скрежетом колёс сумел-таки остановиться возле морийки, гордо улыбаясь.

– Отличное ты время выбрал для поездки на велосипеде, – заметила О'Лири. – Зачем скромничать? Можно устроить водные гонки на куррахах в снег.

Оскар усмехнулся и покачал головой. Он гордо поднялся с седла и принялся натягивать перчатки на кисти. Района улыбнулась, сложив руки на груди.

– В следующий раз так и сдераю. Я-то знаю, вы дурных советов не дадите!

– Это верно. А если без шуток, ты чего же, решил себе шею свернуть?

– По правде говоря, пару раз уже навернурся.

– Угу-угу, – глумливо протянула О'Лири и цокнула языком. – И чего ты ждёшь? Чтоб наверняка?

– Нет, просто захотеъось, – ответил Мёрфи и слегка потупил взгляд. Района в полутьме с трудом рассмотрела выражение лица юноши, но сразу же узнала лукавые переливы в мальчишеских глазах. Она глубоко вдохнула, пытаясь подавить разочарованный стон.

– Чего ты опять удумал?

– Ничего, – обиженно выпалил Оскар.

– Разумеется, кататься на велосипеде в первые морозы – самая обыденная мысль, что может прийти морийцам в голову. Мы, конечно, странные. Но не настолько же.

– А вы сами бы не хотели прокатиться?

Района, затянувшись, отступила на шаг и недоверчиво оглядела велосипед. Прочная рама, широкое седло – пожалуй, торговка смогла бы прокатиться на нём. Конечно же, в теплую.

– Я мог бы подбросить вас. Куда направляетесь?

– То есть как это? – выпалила О'Лири и начала кашлять, подавившись клубами сигаретного дыма. – Вместе? По льдам и склонам? В темноте?

– Льда нет почти.

– А всё остальное? Нет уж, приятель, прости. У меня в планах дожить до выходных.

– Зря вы так. Дубак такой.

– Не ври, Оскар. Я уже знаю, что это связано с Тиганом. Только не могу уловить связь между ржавой рухлядью, – Района подняла взгляд на юношу, – и твоим велосипедом.

Мёрфи рассмеялся. Сухо и рвано, прямо как скрежетали колёса его велосипеда. Довольная собой О'Лири вальяжно затянулась сигаретой и повернула голову, чтобы выдохнуть.

– Вы как скажете, конечно! Удивительно – какими только не видите людей вокруг.

– Лицемерами, лжецами. Временами скупердяями. А ещё молодыми людьми, что уводят нить разговора в сторону. Давай, Оскар, расскажи-ка, для чего тебе понадобился велосипед в морозы.

С этими словами О'Лири двинулась вдоль дороги, подозвав за собой Мёрфи. Тот сконфуженно опустил голову и поплёлся следом, волоча за собой велосипед. Района старалась выдыхать дым в противоположную сторону, но Оскар всё равно начал покашливать, а потому недокуренную сигарету пришлось потушить и спрятать обратно в пачку. В конце концов, Мёрфи ведь не был священником или многодетной матерью. А значит, травить его не имело смысла. Но вот поберечь скудные запасы табака – вполне.

– Вы опять повздорили с Бартлеем? – спросила лавочница.

– Не совсем.

– А что тогда?

– Он повадирся ходить к моей маме и жаъоваться. На меня.

– На то есть причины?

– Конечно, нет, – оскорблённо выдал Мёрфи. – Просто мама у меня ведь того – старуха уже. Ей становится пъохо после визитов Тигана. А тот напивается и шастает к ней без причины. Начинает придумывать всякое обо мне.

– Например? Что он сказал на этот раз?

Велосипедная цепь перестала скрипеть. Района не услышала шагов юноши и остановилась, обернувшись. Мёрфи стоял чуть поодаль, огорчённо разглядывая снег под ногами.

– Так что сказал этот старпёр?

Оскар старательно прятал глаза за пушистой чёлкой. Но когда всё же поднял их, О'Лири смогла разглядеть бесконечную обиду.

– Сказал, что я тупой, – прошептал Оскар.

– Ох. – Района закатила глаза.

– Ну враньё же!

– Само собой.

– Можно подумать, я когда-то быр умным. Но Бартлей пришёл и заявир моей матушке о таком, будто я отупер вот недавно. Разумеется, она расстроиъась и начара ругать меня.

Района улыбнулась и подошла к парнишке. Тяжело вздохнув, положила руку ему на плечо.

– Нечего оскорблять тупых людей, приписывая себя к их числу, – ответила О'Лири. – В конце концов, тот же Тиган может обидеться.

Оскар слабо улыбнулся в ответ, и Района гордо двинулась дальше, кивнув ему. Колеса вновь принялись ворошить снег.

– Ты на него не обращай внимание. Вот, к примеру, меня он нарёк шлюхой и долгие годы доставал этим. Я, по-твоему, шлюха?

В ответ раздалось молчание. Района проделала ещё пару шагов, прежде чем остановиться. Мгновения в ожидании ответа уж больно медленно текли. Она уже не чувствовала себя столь горделиво и смело. Кулаки её сжались от возмущения, когда лавочница повернулась к пареньку.

– Я спрашиваю, – с нажимом заявила магазинщица. – Я что, по-твоему, шлюха?

– Нет, – нерешительно ответил Оскар.

– Господи, – оскорбившись, на выдохе прошептала Района. – Ладно, пошли к Бартлею.

– Зачем? – испугался юноша. – Мы даже не знаем, где он.

– Где ещё может быть этот пропойца? Заодно расскажешь, какое отношение имеет велосипед к твоему интеллекту.

Сумерки таяли. Сонной хмарью они темнели с горизонта, убаюканные снегом. Тот наконец перестал идти, увядая у самых ног в траве. Даже море сделалось тише. Его широкие волны походили на берлоги, в которых могли в спячке ютиться роаны. При глубоких вдохах этих водных существ норы расширялись, отчего морское дно начинало громыхать. На самом же острове вечер раскинулся скукой. Как и прочие на Мори. Района, обнимая себя за плечи, петляла вдоль дороги, старательно избегая мокрого снега. Не хватало ещё сапоги промочить. Те и так держались на одном лишь добром слове.

– Так зачем тебе велик? – спросила О'Лири.

– Бартлей сказар матери, что я настолько туп, что, того глядишь, соберусь на войну, когда та уже закончится. Делаю всё медленно, не в свою пору. Вот решир и посмеяться над ним. В упрёк ему. Взял и уехар на велосипеде.

– А зачем тебе на войну?

– Это вы у него спросите. Тиган же всех туда гонит.

– А толку-то?

– Он сказар, что я медлительный, потому-то отстаю от своего возраста. Хоть зимой осень встречать.

– И ты в отместку ему решил себе шею свернуть?

– Не только ему, – пояснил Оскар и виновато поджал губы. – И маме. Чтобы знаъа: мне плевать на Бартлея!

Эти слова он произнёс гордо, точно манифест, освобождающий Мори от всех невзгод. Приподняв подбородок, юноша с вызовом взглянул на Району. Та лишь подумала: "Только бунта на этом проклятом острове не хватало".

– Не навреди себе только. У нас и без того любителей подобного полно.

Пыл Оскара поубавился, и он вновь взялся за руль велосипеда, двинувшись следом за торговкой. Он бросил ей в спину:

– Это вы про Мануса, да?

– Нет. А причём тут он?

– Сидер вечно на этих хоъодных скамейках. Вот чуть и не помер, – объяснился Мёрфи, но на последних словах нахмурился. – Матушка не верира, что он выкарабкается. Всё-таки Манус старше неё, а здоровье у матери никчёмное. Рад, что ему ручше.

– А ему лучше? – спросила О'Лири, оглядываясь.

– Да. Вы не знаете?

– Когда я в последний раз навещала старика, он спал.

– Уверяю, ему ручше. Не знаю, молитвы помогли или усердие настоятеля. Или боевой дух самого Мануса.

– Скорее последнее.

– Интересно, что же с ним произошъо? Сам захворар, сам же поправирся.

Района задумалась. Было ли случившееся очередной загадочной переменой на острове? Впервые в жизни кита Мануса свалила болезнь, что подвела его к Рубикону смерти. А после? За последние месяцы О'Лири невольно научилась искать подоплёку в каждом событии: незначительном или пагубном. Так, хватаясь за тонкую нить первопричины, она старалась отыскать на деле никому ненужные ответы.

Как выжил Манус? Без лекарств, в морозы. Лавочнице частенько вспоминался роковой день, когда ненавистный – а возможно, не так сильно, как раньше – пастырь свернул от пути к свободе и направился в хижину старика. Вероятно, не сам преподобный, но его решение, – из-за которого на Мори впервые отказались от желаемого ради чужой нужды, – и спасло Мануса? Не могла же такая маленькая жертва остаться бессмысленной? Во всяком случае, О'Лири хотелось верить в это.

– Состарился Манус, – она задумчиво пояснила. – Незаметно для всех нас.

– Я помню его старым всю свою жизнь.

– И я. Выходит, тогда он стариком и не был.

– Выходит, – согласился Оскар, разглядывая велосипед.

– А ты до сих пор ходишь к настоятелю?

Мёрфи бросил на Району недоверчивый взгляд и уже было открыл рот, но запнулся. Простецкое лицо стало казаться тяжелее, стоило широким бровям сомкнуться на переносице. Магазинщица махнула рукой.

– Можешь сказать честно. Бить не буду.

– Он принимает меня. За исключением, конечно, последней недели. Но поговаривают, что Алистер уже вернуъся в церковь сегодня.

– Интересно.

Района неосознанно повернула голову в сторону храма, будто его колокольню можно было разглядеть с любого уголка острова. Однако в темноте ничего не виднелось, за исключением белесого сияния, исходившего от редких снежных сугробов. Странно. Морийке действительно казалось, что раньше вид шатровой колокольни можно было поймать в любой части земли.

– Если честно, мне неъовко ходить к нему, – промямлил Оскар.

– Почему?

– В последний раз он сильно поругался с Тиганом. Из-за меня.

– Брось, – фыркнула О'Лири. – Здесь все временами ссорятся друг с другом. Тебе нечего опасаться.

Неубедительный ответ повис в воздухе где-то между говорящими. Района заглянула в мрачное лицо юноши и прочистила горло.

– Что случилось-то? – она нетерпеливо добавила.

Мёрфи встретил тяжёлый взгляд лавочницы тревогой. Голос его дрогнул:

– Бартлей всё ворчит, что мне место на фронте.

– Бог ты мой, опять.

– Вот Алистер с ним и поругарся. Говорит: "Там – война другая. Совсем не то, что мы себе представляем".

– Ему виднее, Оскар. Мы ведь безвылазно застряли на этом острове, – ответила Района и пустым взглядом уставилась вперёд. Дорога перед взором петляла, крутилась в узелках и скатывалась за холмы. Шаткая и неровная. Как и прочие пути на Мори. – Знаешь, я всегда роптала на остров. Как и другие жители. Считала Мори проклятым. Но иной раз мне кажется, что наше невежество и морская толща защищают нас от чего похуже.

– От войны?

– И от неё тоже. Мне не хочется в этом признаваться, но возможно, иногда нужно прислушиваться к Его Преподобию.

– Да. Я тоже так считаю.

– А вот Бартлея не слушай. Ты ещё слишком мал для того, чтобы служить.

– Он придерживается иного мнения.

– Да. И только посмотри, что стало с Лори.

– По крайней мере, им можно гордиться.

– Это вряд ли.

На том и сошлись. Остальной путь островитяне проделали молча, высматривая в темноте края крыши паба и свет наружных фонарей. Снег неприятно хрустел под ногами, напоминая о грядущей суровой поре. Кое-где в его полотне зияли дыры, оголяя влажную землю. Вдали она чернела, растворяясь в не менее тёмном море. Оно покоилось. Лишь тихие громыхания у горизонтов напоминали, что Мори по-прежнему окружала вода.

Впереди мелькнул неказистый бар, тут же скрывшись за первым курганом. Затем он выплыл вновь – уже за другим. До ушей Районы донёсся рокот голосов. То ликовали, должно быть, посетители паба. Вечерами они засиживались у барной стойки, настраивали радио и слушали новости. Иногда управляющий включал старые пластинки, привезённые ещё праотцами Мори с большой земли. Островитяне нуждались в материи, о которой можно было бы поболтать. Так, они все превращались в местных виртуозов, эстетов, философов и знатоков всего и сразу. О'Лири же радовалась хотя бы тому, что морийцы перестали говорить об одном лишь пастыре.

– О чём вы собираетесь разговаривать с Тиганом? – спросил Оскар, догнав лавочницу у самых дверей таверны.

– О тебе, – бросила Района и вошла внутрь.

О мужестве Господа она уже не просила. Только о достаточном безумии. Морийцев ни волей, ни разумом, ни храбростью оказалось не одолеть. Нужно было обладать достаточным сумасшествием, чтобы начать говорить на их языке. Только тогда услышат.

Прямо с двери Района принялась высматривать среди голов пьянчуг две знакомые рожи. И сразу же их нашла. Сморщенные и раскрасневшиеся лица Бартлея и Эвиша одолела печаль – это было видно даже издалека. Реган, сложив руки на столе у самой груди, понуро уставился на стакан, будто взглядом пытался выудить оттуда нечто действительно важное. Президент же сидел напротив и, как обычно, не переставая, болтал о всяком. Из-за спины О'Лири вырос Мёрфи, что только припарковал велосипед у входа. Он неуверенно потоптался у женского плеча.

– Может, ну его? Не стоит?

– Ещё как стоит, – отрезала морийка и двинулась к старикам.

Её решительности не было предела. Бартлей достаточно мучил паренька, и Района прекрасно понимала Оскара. Помнилось, что в молодости президент и ей не давал покоя. А попытки девушки найти собственное счастье морийцы не простили, за что сурово наказали торговку. Не дело это – быть счастливым на Мори.

– Будь уверенным, как со мной на улице, понял? – шикнула О'Лири и громко окликнула Тигана: – Эй, Бартлей! На минутку, разговор есть!

Широким шагом она двинулась в сторону их стола, как вдруг её остановил бармен, появившись из ниоткуда. Вспотевший и нервный, Лэндон сжал руку Районы.

– Тебе лучше не доставать их, – шепнув, предостерёг мужик.

– Это ещё почему?

– Школа отклонила заявку Эвиша. Он никак в себя не придёт.

– Мне нет дела до Эвиша. Мне нужен Тиган и всего.

– Так он его успокаивает.

– И что? – с угрозой в голосе спросила О'Лири и нахмурилась. – Этим двум пьянчужкам вечно находится повод поплакать и выпить.

– Района, ну же! – возмутился бармен. – Конечно, я понимаю твою ситуацию. Но ты могла бы быть и более чуткой.

О'Лири прищурилась. Вцепившись ногтями в кисть Лэндона, она с силой сбросила с себя рыхлую руку. Краем глаза заметила, что за ними наблюдал Тиган.

– Что за ситуация такая? – понизив голос, она зашипела.

– Района, успокойся. Ты сама ведёшь себя вызывающе, а потом обижаешься, когда люди тебя сторонятся.

– Вызывающе?!

– Лучше скажи мне, привёз ли паромщик провизию? – шёпотом спросил Лэндон. – Не хочется панику нагонять, но у меня выпивка кончается.

На острове был захудалый бар. Под стать его обитателям: заплесневелый, шаткий, с протекающей скатной кровлей и скрипучими полами. Тем не менее жителями он полюбился. Паб стал единственным местом на Мори, где островитяне были готовы пересилить себя самую малость и начать общаться друг с другом. Неспроста, разумеется. Лишь под пинту-другую. И если уж на Мори начала кончаться выпивка – стало быть, жди беды. Та являлась предвестником конца света, не менее. Голод, видимо, уже заявился на остров. О'Лири нахмурилась, обиженно покосившись на бармена. Её возмущения начали таять под натиском страха.

– Эй, Лэндон, оставь её! – крикнул Тиган и махнул рукой. – Пусть говорит, что хочет.

Района обернулась и немедля схватила Оскара за руку, потащив к президенту. Былой уверенности не осталось и следа, зато вот злости хватало с лихвой. Как и всегда у О'Лири.

– Бартлей, нам нужно серьёзно поговорить.

Эвиш, будто только услыхав голос вредной Районы, оторвал отрешённый взгляд от стакана и уставился на торговку. Второй старикан, уловив угрожающие нотки в женском голосе, откинулся на спинку стула, широко расставив руки на столе в оборонительной позе. Он хмуро бросил:

– Чего тебе?

– Прекрати, как свинья, напиваться и заваливаться домой к Розанне.

Бартлей хмыкнул, ухмыльнувшись. Липкие глаза вытаращились на Оскара. Подобием вальяжности президент взялся за кружку и сделал глоток, затем смачно чмокнул губами и облизнулся.

– Что, этот здоровый лоб пришёл к тебе под юбку жаловаться?

Рука Мёрфи дрогнула под пальцами Районы, но та лишь сильнее сжала предплечье.

– А ты, значит, нездоровый лоб? Долго планируешь травить всех жителей острова из-за своей печали?

– Это не ответ, – чуть повысил голос Тиган.

– Ещё какой ответ! Ты бы постыдился ходить к Розанне: она и так хворает чуть что, – с укором в голосе выдала магазинщица. – Да и после всего того, что парнишка этот тебе сделал, ты по-прежнему находишь, к чему придраться?

– Да ты взгляни на него! Целыми днями слоняется без делу. Тупеет на глазах.

– А чем ещё заниматься на этом проклятом острове? – возмутилась Района. – Будто вы все тут заняты по горло. Да и разве ты хоть раз по-человечески поговорил с этим парнишкой, чтоб об уме его судить?

О'Лири выпустила руку Оскара и повернулась к нему. Сутулый юноша склонил голову и потупил взгляд, будто всеми силами пытался спрятаться за лохматой чёлкой. Плечи его силились сомкнуться на груди. Он недоверчиво взглянул на лавочницу.

– Давай, Мёрфи, расскажи ему о тех умных вещах, о которых болтал со мной в магазине.

– О каких? – тихо спросил Оскар.

– Ну это, про умные словечки твои, про вождизм и Ленина, – пояснила Района и махнула рукой. – Он такие умные вещи знает, о которых ты даже не догадываешься, Бартлей.

– Ну-ну, жду с нетерпением.

Тиган чуть расслабился. Побуревшее лицо слегка разгладилось, на нём поубавилась парочка морщин. Президент гадко осклабился.

– Оскар, давай же. Каким словечком ты меня тогда убил? – потребовала Района.

– Так вы меня сами осекли за такое! – буркнул Мёрфи. – Да и преподобный…

– А ты просто расскажи. Без морали и этики. Что там было-то?

– Каудилизм.

– Вот-вот, послушай, Бартлей. Может, поумнеешь и перестанешь других доставать.

Старики перекинулись зловещими взглядами. Эвиш, решив, что беседа, должно быть, не достаёт его уровня, снова припал лицом к стакану.

– Расскажи ему про этот свой каудилизм.

– Опорченцы сражались против диктаторов, – промямлил паренёк. – Но придя к въасти, сами становились диктаторами. То есть каудильо. Замкнутый круг.

– А? – выдала Района. – Как тебе? Знал ли такое?

– Знал, – обиженно выдал Бартлей. – Он неправильно всё говорит.

– Разумеется. Легче же выпивать и дразнить всех молодых, чем по-настоящему наставлять их, – ответила морийка. – Он не тупой. Хочет, пусть хоть на велике зимой катается. Его выбор, его правда.

– Это ничего не меняет.

– Ещё как меняет. Раз человек мыслит иначе, не значит, что он сразу тупой.

Мрачные глаза президента выкатились вперёд и злобой начали сверлить торговку. Бартлей терял самообладание. Лицо его вновь рассекли морщины. Одной рукой вцепившись в кружку, старик попытался унять дрожь.

– Да причём тут это? Ты взгляни на этого амбала! – крикнул Бартлей и кивнул в сторону Оскара. – Ему в окопах сидеть надо, а не под маминой юбкой.

– Тебе ли судить?

– Мне!

– Горазд только молодых на войну отправлять, – огрызнулась Района. – А сам-то?!

– Вот именно! Я своего родного Лори не пожалел! – завопил Тиган и ударил кулаком по столу. Закемаривший Реган от испуга подскочил на месте и принялся оглядываться по сторонам.

– И к чему это привело?!

– Он умер героем!

– Мы не знаем, умер ли он, – ответила Района. – Мы не знаем, что с ним произошло. А это, между прочим, целая жизнь. Жизнь твоего сына!

– Думаешь, мне от такого легче? Но я верю, что Лори героически сражался на передовой. С него бы пример всем вам брать.

Терпение лавочницы лопнуло. Её плечи сотрясались в гневе, она мысленно карала себя за то, что недооценила свои силы. И ещё раньше казнила за то, что собиралась сделать – первой нарушить обет, что дали все морийцы. Сжав кулаки, Района выкрикнула:

– Ты просто всем врёшь и почиваешь на гибели сына!

– Я заслужил! Я отец погибшего солдата!

– Лори – не солдат! – выпалила Района. – Все знают, что он – диссидент и ушёл повстанцем сражаться против власти! Прекрати уже, наконец, всем вокруг лгать!

В зал хлынула тишина, застилая пол и погружая в свою дымку посетителей. Она угрожающе колола О'Лири в спину, но пугало её совсем не это. Району встревожила собственная жестокость. Глаза Бартлея распахнулись. Те пробежались по жителям в поисках подмоги, но лавочница знала – поддержки на Мори не жди. Старик резким движением поднялся со своего места, отчего стул с грохотом опрокинулся на пол.

– Думаешь, я стыжусь этого? – наконец спросил Тиган. – От такого я горжусь им ещё сильнее. Он сражался за нашу свободу. За каждую вашу гнилую ирландскую душу! Лори – герой!

– Он террорист! Быть может, гниёт где-нибудь в тюрьме или захоронен в братской могиле! Как ты можешь осуждать других после такого?!

Бартлей ахнул. Рот его шевельнулся, но слова обиды так и не вырвались наружу. Сжав губы в тонкую линию, старик шагнул вперёд и хлёстко влепил торговке пощёчину. Боль тут же кольнула челюсть и прокатилась по лицу, отчего Района обе ладони приложила к щеке и в ужасе уставилась на президента. Все вокруг продолжали молчать. Тиган выпученными глазами смотрел на смутьянку. Непонятно, кому из них было хуже. Возможно, всему острову. Страшная тайна, о которой знали все, но о которой рьяно умалчивали, наконец, выплыла наружу. Теперь жизнь на острове никогда не вернётся на былой лад.

Уязвлённая Района попятилась и пристыженно покосилась на окружающих. Затем, шмыгнув носом, выбежала наружу. Ей частенько приходилось испытывать унижение на Мори. Только вот за правду она ещё никогда не получала по лицу. Оскорблённая О'Лири с трудом сдерживала слёзы, стоя у лестниц паба. Стоило торговке сделать шаг, как ступени поплыли под ногами из-за нахлынувших слёз. Районе стало жаль: кое-где бедного Оскара, что остался наедине со злым стариканом; Лори, чьё имя она – пусть и по правде – очернила. Даже за злого Тигана на неё накатила печаль – О'Лири только что разрушила до основания воздушный замок, который тот нарёк своим единственным обиталищем. Но больше всего Районе было жаль себя. Не потому, что её ударили, нет. Потому, что где-то в глубине души она верила, будто заслужила это.

– Господи, – тихонько заныла лавочница, потирая щёку.

Боль иголочкой колола кожу, отчего лицо понемногу начинало неметь. О'Лири пошевелила челюстями и огляделась. Несколько завсегдатаев, что сидели снаружи, разочарованно смотрели на морийку, очевидно, расслышав всё, о чём та говорила с Тиганом. Лики некоторых со вдохами отворачивались в сторону.

– Вот бы найти заступника. Хоть одного заступника на этом проклятом острове, – запальчиво прошептала Района и спустилась по лестнице. На несколько мгновений она зажмурилась, пытаясь сморгнуть слёзы.

О'Лири бегом двинулась в сторону дороги, не сумевши справиться с нападками эмоций. Обняв себя за плечи, она не оборачивалась, но отчётливо ощущала укоризненные взгляды окружающих. Это же надо было умудриться – бедного старика кольнуть в самое больное.

– Мэм, подождите! – позади раздался возглас Мёрфи. – Постойте!

Района остановилась, только когда миновала добрых тридцать футов от паба, чтобы скрыться за холмами от глаз посетителей. Худощавый силуэт парнишки плыл перед глазами, и лавочница спешно протёрла глаза рукавами. Ком в горле не давал ей выдохнуть. То ли дело было в глубоком вечере, то ли в кое-чём другом, однако женское тело начал одолевать озноб, отчего силы утекали куда-то прочь, тая вместе со снегом под ногами. Оскар, тяжело дыша, приволок велосипед и с сожалением поглядел на О'Лири.

– Чего тебе?

– Мне очень жаль, что всё так вышъо, – тихо ответил юноша и виновато закусил губу. – Не обижайтесь на Тигана. В конце концов, вам не следоваро трогать Рори.

Района фыркнула и отвела взгляд в сторону. Пусть она и была согласна с мальчишкой, но обида всё равно кольнула где-то в груди.

– Все ополчились против меня.

– Вовсе нет. Просто… – Оскар запнулся и отвёл взгляд в сторону. – Мне правда очень жаль, мэм. Я знаю, что вы говорите дельные вещи. Но на этом острове такое не любят. Уж я-то знаю.

– Ой, да что ты, – усмехнулась торговка, а затем шмыгнула носом.

– В любом случае вы не сдеъали ничего такого, чтобы заслужить пощёчину.

– Брось, мы оба знаем, что ты так не думаешь.

О'Лири махнула рукой и, развернувшись, поплелась вдоль дороги. Ей хватало решимости разве что донести себя до постели. Слишком мягкие перины всегда принимали, прогибаясь под тяжестью тела, будто рыхлая земля. Стоило накрыться ярким пледом и тихонько полежать, не двигаясь, как мирские невзгоды понемногу начинали отпускать. Ещё бы, ведь Района спала на той кровати вместе с мамой с самого своего прибытия на Мори, даже когда уже стала совсем взрослой. До сих пор казалось, что от простыней несло мочевиной и лекарствами.

– А вы куда? – спросил Оскар. Резкий вопрос вырвал лавочницу из раздумий.

– Домой.

– А к Манусу не хотите заглянуть?

– Зачем? – остановившись, спросила О'Лири.

– Вы ведь дружите. Он, наконец, пошёр на поправку. Наверняка хочет вас увидеть.

– Обойдётся.

– А я могу вас подбросить.

Выставив указательный палец, Мёрфи аккуратно ударил по звонку велосипеда. Румяное лицо расплылось в улыбке. Района же, в свою очередь, недоверчиво покосилась на транспорт.

– Убить меня хочешь? За что?

– Снега почти нет.

– Подумаешь, ударил немощный. Я по-прежнему жить хочу! – возмутилась Района.

– До его дома топать и топать ещё. Я вас подброшу мигом. Обещаю, ничего не случится.

О'Лири устало вздохнула. Клубы пара повалили изо рта, и лавочница вдруг захотела раствориться в них. Затеряться и навсегда сгинуть с острова. Манус был её лучшим другим. Во всяком случае, единственным. И толику вины Района чувствовала за то, что сбагрила больного на пастыря. В конце концов, старик вступил в мучительную схватку со смертью. Сестра Кэлли чуть ранее уже всем успела разнести новость о скорой погибели Мануса. А тут – неожиданное выздоровление. Оскар оказался прав: недуг отступил так же неожиданно, как и появился. Разве после такого не стоило навестить старого приятеля?

– Мне не хочется, – тихо выдала О'Лири и шагнула к велосипеду, усевшись на седло. – Подбрось меня до дома.

Оскар послушно кивнул и устроился позади, упёршись длинными ногами в педали. Поначалу те поддались с трудом, но затем со скрипом завертелись. Велосипед двинулся по холмам, ускоряясь по наклонным. Района крепко вцепилась в руль, хватая ртом морозный встречный ветер. Ком в горле, к слову, никуда не делся, поджидая уединения, чтобы расщепиться на множество проклятий, адресованных самой О'Лири. Временами глаза вновь заволакивало пеленой, но тогда магазинщица спешно смыкала веки, не давая выкатиться сокровенным слезам. Оставалось радоваться лишь тому, что Оскар был за спиной и не видел женского лица. Ну и, разумеется, гадать: как жизнь докатилась до такого? Страх расшибиться на льду отступил перед тревогой о завтрашнем дне.

Остров притих под редким снегом. Земля сделалась сонной и ленивой, обездвиженная белоснежным урожаем, будто то подоспели слёзы морийцев. Небо окрасилось таупом. Оно вобрало в себя всю грязь с Мори. Возможно, страдания тоже. Дорога же оставалась беспокойной. Кое-где велосипед угрожающе подпрыгивал на кочках, из-за чего Районе показалось, будто транспорт вот-вот рухнет под двумя ездоками. Торговка упорно молчала, благо, Мёрфи тоже хватило ума не болтать лишнего. Пару раз юноша пустил лишь насмешливые комментарии про мокрый снег, но затем сразу же замолкал. О'Лири услыхала его облегчённый вдох в момент, когда заметила впереди свой дом. Хижина казалась такой же одинокой, как и её хозяйка. Пустыми чёрными окнами жилище встречало печального обитателя.

– Эй, смотрите-ка, – пробормотал Оскар. – Кто это там?

Района прищурилась, заметив фигуру у входной двери. Затем, распахнув всё ещё влажные глаза, выдала на выдохе:

– О нет.

Алистер Фланаган, накинув парочку маленьких кругов у двери домишки, направился к ближайшей скамейке и уселся. В нетерпении он кусал пальцы, цепляя зубами бледную кожу и жестоко срывая ту у самых ногтей. Первым делом его отвлекло громыхание остова, затем колокольчик, по которому ударил Оскар. Пастырь с тревогой вскочил с лавочки, когда мальчишка неуверенно завертел ногами и повернул руль, отчего Района чуть не вылетела вперёд. Её спасла собственная нога, которую лавочница выставила в сторону, чудом удержав вес велосипеда, Мёрфи и собственный.

– Здравствуйте, Алистер! – крикнул Оскар.

– Здравствуйте, – строго ответил настоятель. – В чём надобность кататься на этом в мороз?

Священник кивнул на транспорт и сложил руки на груди. Глаза его вытаращились на Району, и она от неловкости улыбнулась. Фланаган тем же отвечать не стал.

– Лёд кругом. Так и пострадать можно!

– Вы боитесь, что и за нами смотреть придётся, как за Манусом? – насмешливо спросила О'Лири. – Преподобная медсестра.

– За мной не надо, – настороженно бросил Мёрфи и уселся на велосипед. – Я поеду, пожаруй, к маме. А вам всего доброго!

– Даже не думайте ехать, – бросил Фланаган. – Слышите? Немедленно прекратите!

Однако Оскар пешком развернул велик, а затем умчался прочь, даже не обернувшись. Района заметила, как по настоятельскому лицу пробежала тень. Должно быть, неприятно, когда тебя не слушают.

– Оказалось, со стороны страшнее, чем на деле, – заметила торговка.

– Вы не должны были ему позволять.

– А я ему кто? Мать? Наставник?

– Сознательный человек?

– Знаете, Ваше Сиятельство, я уже достаточно дорого заплатила за свою сознательность.

Района поправила шапку, спрятав выбившиеся у лба пряди. Затем обиженно уселась на скамейку. Только сейчас она заметила завёрнутую в широкий платок посылку.

– Зачем вы здесь, Ваше Величество?

– Зовите меня Алистером, прошу, – вымученно ответил священник и направился к лавочке, сцепив руки за спиной в привычной манере. – Я принёс вам обратно тарелки. Чистые, разумеется.

– И давно вы меня ждёте?

О'Лири с любопытством сунула палец в дырочку, что в узелке, и отвела в сторону ткань. Затем, удивлённо хмыкнув, наклонилась и развязала посылку, после чего выудила оттуда бутылку вина.

– Не помню, чтобы отправляла вам такое. – Района легонько потрясла угощением.

– Это в знак признательности.

– Наконец-то! Признательность, которую я заслужила, – довольно ответила О'Лири и принялась разглядывать презент. – Это что, вино с причастия?

– У меня другого не нашлось. Но я возмещу, не волнуйтесь.

– А я и не волнуюсь.

Района достала из кармана зажигалку и начала греть горлышко бутылки. Алистер подошёл ещё ближе, внимательно наблюдая за уловкой.

– Что вы делаете?

– Подойдите поближе, и я застрелю вас пробкой. Всегда мечтала это сделать.

– Убить кого-нибудь винной пробкой?

– Нет. Застрелить вас.

– О.

Фланаган кивнул и присел рядом. Нагнувшись чуть ближе, он тут же отскочил, когда деревянный колышек глухо вылетел из горловины бутылки. Района вскрикнула, чуть не выронив вино, но тут же начала хохотать. Испуганный Алистер шагнул чуть дальше, пытаясь отыскать пробку на снегу.

– Видели, как я умею?! – радостно завопила О'Лири.

– У вас что, штопора нет? Почему бы это в доме не сделать?

– Чтобы все решили, будто мы любовники? Пусть лучше принимают нас за собутыльников, – заявила Района и сделала внушительный глоток, поморщившись.

Когда она протянула выпивку, Фланаган нерешительно покосился на бутыль. Затем бросил холодный взгляд на морийку.

– Вообще-то мне пора.

– Тогда до завтра.

– Возможно, я отплыву вместе с паромщиком. Когда он прибудет в следующий раз, разумеется.

О'Лири, сделав ещё глоток, мутным взглядом уставилась на пастыря. Тот беспокойно топтался на месте, одёргивая руку всякий раз, как та тянулась к губам.

– Всё-таки решили, значит.

– Манус идёт на поправку. Уже сам за собой ухаживает.

– Неужели он – единственный, кто в вас нуждался?

– Он и не нуждался.

– Бросьте, Алистер. Что это с ним произошло? Буду честна, я начала опасаться за него.

– Быть может, он сам вам расскажет.

Фланаган пожал плечами и грустно улыбнулся. Затем медленным шагом начал удаляться от дома. Района сделала ещё один глоток и с прищуром уставилась в спину настоятеля. За ним впредь проглядывалась большая часть острова. Исхудавший священник нынче реже улыбался и говорил. Уронив голову на грудь, теперь он направлялся в сторону дороги.

– Постойте! – крикнула Района. Алистер обернулся. – Вы ведь не прямо сейчас уезжаете. Останьтесь.

– Я бы с радостью, но…

– Я имею в виду здесь. Выпьем.

Торговка подняла руку с бутылкой и заманчиво потрясла. Фланаган закусил губу и нахмурился. Ясные глаза углубились в размышлениях куда-то внутрь настоятельской головы.

– Бросьте, я же вижу. Вам тоже паршиво.

– А вы не боитесь спаивать священника?

– Пусть лучше священник боится.

– Ну, это можно счесть за маленькое причастие.

– Само собой.

Улыбнувшись, Алистер вернулся к морийке и сел на лавочку. Протянув руку, он взял вино и приложился к горлу. Затем ещё раз. И ещё.

– Тяжёлый день, да? – спросила О'Лири.

– Тяжёлая жизнь. А у вас как?

– То же самое. – Района приняла бутылку. – Расскажите, почему вы решили покинуть Мори?

– Вы сами говорили, что здесь мне не место. Уже передумали?

– Нет. Но кому на Мори есть место?

– По крайней мере, у вас имеется здесь дом.

Района усмехнулась и глотнула. Озноб понемногу отпускал. Ноги и лицо всё ещё мёрзли, а вот в животе и груди начинал разрастаться пожар. Было ли дело в алкоголе – О'Лири не знала. Но снова улыбнулась.

– Эта лачуга – не мой дом.

– А чей же? – спросил Фланаган и с особой ретивостью потянулся к бутылке.

Лавочницу позабавил мерцающий взгляд пастыря, когда тот принимался следить за женской рукой. Ей даже подумалось швырнуть выпивку в кусты и понаблюдать за тем, как преподобный поскачет следом.

– Клариссы. Моей мамы, – понизив голос, пояснила Района. – Вот увидите, как только зайдёте внутрь, сразу смекнёте, что я не могу быть хозяйкой этого дома.

– Почему? Впустите меня и дайте рассудить.

– Не так быстро, – ответила торговка и рассмеялась. – Из всех морийцев за последние лет десять этот дом посещал только Манус. И то за тем, чтобы помочь вынести мамино тело.

– Предлагаете ждать особого случая?

– Я не против, чтобы мой труп несли хоронить именно вы, – заявила Района, отчего щёки – в том числе и больная – покрылись румянцем.

– Можно считать это комплиментом? – спросил Алистер.

– Самым высшим и искренним.

– Что ж, в таком случае вот вам ответ: я буду несметно рад, если в мой последний путь отсюда провожать меня соберётесь именно вы.

Района, сглотнув, чуть не подавилась и удивлённо взглянула на пастыря. Тот скромно сидел на скамейке, сложив руки на коленях и внимательно наблюдая за морийкой. На одной щеке его блестела ямочка. Чуть сильнее обычного. Дело в алкоголе, никак иначе.

– Ваша Святость! Устраивать дерьмовые заигрывания – моя стезя. Даже не думайте соперничать. Я стяжала эту победу годами.

Фланаган улыбнулся чуть шире, а затем устремил взгляд вперёд. Района последовала его примеру. Снова начал идти снег. Он напал внезапностью и окружил остров крупными хлопьями. Точно снежные листья, те кружились, сплетались между собой и исчезали у самой кромки земли. Запахло покоем. Свежее, как утренний туман, сие наваждение позволяло груди расширяться при вздохах без боли.

– Спасибо, что выходили Мануса. Это должна была сделать я.

– Не стоит благодарить за такое. Я не прилагал особых усилий.

– Можете мне не врать. – Района протянула бутылку пастырю. – Уж я-то знаю, как тяжело ухаживать за больными.

Фланаган медленно кивнул, а затем покосился на магазинщицу. Сделал глоток. Для уверенности.

– Чем болела ваша мама?

– Излишней доброжелательностью и раком. Через пару недель после обследования ноги слегла с концами.

– Манус помогал вам следить за ней?

– Нет. Но он был единственным, кто согласился помочь с её похоронами.

– Неужели местные настолько суеверны? Боялись заразиться раком?

– Нет. Просто никто не хотел хоронить самоубийцу.

На удивление Районы, настоятель уж слишком спокойно отреагировал на её откровение. Лавочнице сделалось даже обидно. Самую малость. Она внимательно наблюдала за тем, как священник тихо сидел на лавочке. Непроницаемое лицо его казалось яснее летнего неба.

– Вы уже слышали об этом? Быть может, от кого-то?

– Нет. Просто догадывался. Как-то вы сказали, что уже сталкивались с самоубийством раньше.

– Вот оно что.

Района полезла в карман и достала оттуда сигареты. Пару раз тряхнув открытой пачкой, она губами выудила одну, а оставшиеся протянула настоятелю.

– Курите?

– Вообще-то бросил, – ответил Фланаган и достал одну сигарету. Затянулся, когда О'Лири протянула зажигалку, и с полным наслаждения стоном выпустил сигаретный дым. – Как бы завтра не было стыдно вам в глаза смотреть.

– А вы не в глаза смотрите.

Засунув пачку обратно, Района вытянула из кармана платок. Только сейчас она заметила, что ком в горле растворился. "Чудо причастия", – подумала.

– Вы не знаете, в чём была причина? – тихо спросил Фланаган. – Почему она сделала такой выбор?

– Потому что была трусихой.

– Зачем же вы так?

– Знаете, Ваше Целомудрие, сегодня я больно поплатилась за то, что кое-кому сказала правду. Вам пора бы уже привыкнуть, что на Мори я отвечаю за неё.

– Вот потому-то вы мне и нравитесь. Понравились, как только я сюда прибыл.

Района, до этого стряхивавшая пепел, изумлённо взглянула на Фланагана. Тот опустошил бутылку и тут же затянулся, не отрывая взора от горизонта. Возможно, он высматривал паромщика, бороздящего волны в ночи. Или кое-что более ценное.

– Нравлюсь, как это вино? Или же, к примеру, как Мойна Макгилл?

Настоятель сложил губы и с восхищением присвистнул. Несмотря на умиротворённое лицо, глаза его насмешливо искрились в полутьме. Он старательно избегал встречного взгляда торговки.

– Признаюсь во грехе – иной раз эти кудри не дают мне покоя по ночам, – наконец ответил Фланаган, и Района довольно хихикнула.

– Не знала, что нынче священники такие раскрепощённые.

– А вам что больше всего нравится в людях?

О'Лири сжала в кулаке неожиданно обнаруженный платок. Уголок ткани раскрылся, упав на запястье. На нём мелькнули аккуратно вышитые инициалы. Едва ли Района могла прочитать их в темноте, но она сразу по наитию отличила две буквы. К. О. Печаль вновь заволокла морийку густым и тягучим воздухом. Вокруг всё плыло, расходилось в границах и исчезало во мгле. Сморгнув слёзы, торговка взглянула на пастыря, умиротворённо наблюдающего за снегопадом. Его очертания не искажались. Настоятель будто врос в скамейку, а заодно и во весь остров. В ту минуту Района не нашла в себе мыслей о неприязни к нему. Более того, где-то в закромах потрёпанной душонки она была рада, что сейчас сбоку от неё сидел именно Алистер.

– Храбрость. Решительность, – под конец тихо ответила морийка. – Знаете, я ещё никогда не видела, чтобы кто-то на этом острове менял свои планы ради другого. Старался изменить сам Мори. Быть может, именно этой жертвой вы спасли Мануса? Я же ненавижу тех, кто бежит от проблем. За это ненавижу и себя.

– Ох, Района… – с сожалением уронил Фланаган.

– Нет, послушайте. Сбежать вы сможете когда угодно. Вон, моей маме хватило и нескольких минут, чтобы сгинуть с Мори.

– Про бегство можете мне не рассказывать. Достаточно убегал в своей жизни.

– Тогда, может, пора остановиться? Я, конечно, не уговариваю, но вам есть, куда возвращаться? Почём знать, может, то место вас не примет?

– Вполне вероятно, – согласился пастырь.

– А тут вы, во всяком случае, полезны.

– И только?

– Разве священникам этого недостаточно?

– Видимо, прежнему было недостаточно.

– Ой, преподобный Томас, – выдала Района и поморщила нос. – Он не был полезным. Наоборот, только вредил.

– Неужели?

– Томас был жестоким и бессердечным.

– Будь он таким, вряд ли бы покончил с собой, – тихо ответил Алистер, а затем потушил сигарету.

– С самого вашего приезда вы ищете ему оправдания.

О'Лири искоса взглянула на Фланагана. Тот лишь робко улыбнулся в ответ. Тем не менее эта улыбка уже не была похожа на ту, что одаривала морийцев теплотой. Что-то болезненное ютилось в полураскрытых устах. Оно тенями забегало на впалые щёки и устраивалось поудобнее у синяков под глазами.

– Поверьте, Района, я достаточно видел смерть. И импульсивные люди порой торгуются с ней своими душами, будто те ничего не стоят.

– Такие люди бегут от проблем.

– Или находят решение. С самого начала я слышал лишь то, что преподобный Томас был глух и слеп к своей пастве. От чего тогда он покончил с собой? Из-за сердечных мук? Конфликтов с Господом?

О'Лири притихла, поникнув головой. Размышляя о смерти, она вовсе не думала о Томасе. Только о маме.

– Где были его близкие? Почему он не обратился к ним за помощью? Вы не знаете, каким был настоятель до прибытия на Мори.

– Это вы сейчас о Томми? Или о себе? – всхлипнув, спросила Района.

Улыбка Алистера растворилась на бледном лице. Взгляд тоской пробежался по румяному лицу торговки, затем спустился по её шее и кистям. Задержался на платке. Священник протянул руку, но тут же одёрнул. Продавщицу же вновь стал пробирать мороз, что нырнул ей куда-то за шиворот, проник под кофту и принялся обдувать ледяными потоками сердце. Она поёжилась и шмыгнула носом.

– Моя мама была бессердечной ко мне.

– В каком смысле? – спросила Района, вытерев щёки рукавом. – Она измывалась над вами? Мучила?

– Да. Однако, как оказалось, это было не самым худшим. Возможно, я напоминал маме покойного отца. Но стоило ей найти нового спутника и родить второго, как она сразу же начала играть в новую семью. Я в ней не числился.

– Мне очень жаль, – прошептала Района сквозь слёзы. Фланаган снова грустно улыбнулся. Его глаза неотрывно смотрели на женские руки. Районе же вспомнился шрам на правом боку пастыря. С чего она решила, что тот был получен в зрелом возрасте? Что если под изуродованной кожей скрывалось трудное детство? В это мгновение блеклые глаза священника стали чуть яснее. На зрачках теперь проглядывались разноцветные крапинки, даже в полутьме. То были ответы. Одна тайна пастыря оказалась раскрыта. За крепким станом и добродушной улыбкой прятался недолюбленный сын.

– Возможно, Кларисса устала наблюдать за страданиями дочери, – тихо заметил Фланаган.

– У меня никого не было, кроме неё, – голос Районы сорвался на последнем слове, и она прижала ладонь ко рту. – Как она могла бросить меня?

– Я понимаю.

– Нет, – О'Лири глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. – Вы совсем не понимаете.

– Слёзы не помогут отпустить. Но порой это единственное, что у нас остаётся.

Алистер протянул руку и обхватил широкой ладонью женские кисти. Крупная слеза скатилась с щеки О'Лири и разбилась о шероховатую кожу священника. Плечи торговки затряслись. Она уронила голову на грудь и, зажмурившись, принялась горестно плакать. Губы раскрылись в оскале, но звуки не доносились до настоятельских ушей. Однако взмокшее лицо рдело на глазах пуще прежнего.

– Мне очень жаль вас, Района, – прошептал Фланаган.

Слова эти могли иметь две личины, но, к счастью, О'Лири сразу углядела нужную суть. Она разрыдалась в голос, кинувшись священнику на плечо.

– Мне тоже, – заныла торговка. – Мне тоже очень жаль.

Впервые в жизни намокшая от слёз опора под её головой шевелилась. Она теплела, дышала, опускалась пониже, чтобы Районе удобнее было уложить голову. Лавочница сжала кулаки у груди, когда из горла вырвался рваный вопль. Затем ещё один – тот сменился протяжным воем, что мог распугать любую жизнь на Мори. Алистер поднял свободную руку, попытавшись обнять морийку, но что-то остановило его. Вместо этого пастырь потянулся и аккуратно вынул из сжатых пальцев Районы платок. С особой нежностью провёл им по женским щекам и шее. А после ещё раз и ещё, и ещё. О'Лири уронила сжатые кулаки ему на грудь, уткнувшись лицом в шерстяную сутану. Она продолжала выть и реветь – как плакал человек, которого, наконец-то, было кому послушать.

– Как она могла меня бросить?! – приглушённый вопль озарил округу. – За что?! Разве это дело – отправить за молоком, а самой так сбежать? Что я должна была чувствовать, когда воротилась?

Плечи Районы вновь затряслись. Она судорожно вдыхала; ледяной воздух словно сделался слишком плотным. Краем глаза лавочница заметила, что тем же платком Алистер протёр и свои глаза.

– Сама привела меня на этот чёртов Мори, сама же бросила, – запинаясь, пролепетала О'Лири. – Уже десять лет себе покоя найти не могу.

Она сжала губы, когда Фланаган вновь протёр её щеки и шею. Его лицо плыло, как и весь мир рябью кривился в глазах. Района приняла протянутый платок и, отпрянув, вновь всхлипнула.

– Никому я не нужна.

– Не говорите так.

– Я смертельно одинока. И непростительно несчастна.

Пару раз моргнув, О'Лири разглядела мокрые следы на сутане священника. Сама же она чувствовала, будто выплакала целое море. Она виновато потёрла настоятельское плечо всё тем же платком.

– Не стоило мне устраивать сцен, – прошептала Районы, шмыгнув носом.

– Вы не устраивали. Даже не думайте себя корить за это.

– Бросьте, Алистер. Спросите у кого угодно, я всегда устраиваю сцены.

– Мне незачем спрашивать.

Алистер снова улыбнулся, а затем неожиданно для морийки поднялся с места. Приняв обычную позу, он сцепил руки за спиной и кивнул ей.

– До завтра, Района.

О'Лири не ответила. Зато долго провожала пастыря взглядом, пока фигура того не исчезла за покатой дорогой. Чуть погодя, аккуратно спрятав ценный платочек в нагрудный карман, она собрала посуду и исчезла в доме.

Миновало много дней. Зима уже успела углубиться в почву и в кости местных жителей, в самую середину своей поры. Она пургой билась в двери и прятала только проложенные следы. Даже море изменилось. Его воды потемнели, будто прятали в угрюмых волнах новую угрозу. Временами из морских толщ доносились неясные громыхания – прожорливое море поджидало кормёжки с земли. Голод разродился ужасом на улицах Мори, отчего островитяне сделались ещё более злыми и понурыми. Последний мешок муки у Районы приобрёл как раз-таки сам пастырь, но как лавочница узнала позже, добрую часть мучицы он поделил между нуждающимися и Эдалин. О'Лири догадывалась: Уолш не успокоится, пока не выведет из настоятельского купюрника последний пенни. Так оно и было.

Морийцев постигла кара. Многие побирались чем могли, плакались по вечерам и частенько ложились спать трезвыми. Зато в церковь стали ходить чаще, вымаливая у Господа крупицы милости. Манус плевался:

– То ещё не голод! Ишь, какие нежные. Чтоб вы делали, застав голодуху моего отца?!

Района на такое лишь закатывала глаза и незаметно для других крестилась. В свою лавку она захаживала всё реже и реже, выжидая дома хотя бы конец морозов. Нога её по-прежнему не ныла, но теперь эта проблема беспокоила меньше. Тем не менее ждать лучшей погоды приходилось долго, но как же теплело на душе у торговки при мыслях о поздней весне – тёплой, податливой и свежей. О'Лири почему-то охотно верила, что стоило зацвести бузине во дворах, так сразу пришёл бы конец и голоду, и войне. Вот и в тот вечер она улыбалась сама себе, отсиживаясь дома. Временами лавочница поглядывала на дверь, ожидая Мануса. Старик должен был зайти за ней, чтобы посидеть пабе. Пусть мориец уже снова встал на ноги и умудрился даже набрать вес в такое-то время, что-то всё же изменилось в нём, будто остатки хвори навсегда засели у него где-то в мышцах.

Районе он никогда не помнился весельчаком, но в последний месяц уж больно обречённым и задумчивым сделался. Зато на улицах Манус больше не засиживался, теряясь в людях и снежных бурях. Меж тем Фланагана старик старательно избегал.

Задумчивая О'Лири вздрогнула, когда в дверь с силой постучали. Она сразу же, поднявшись с кресла, неспешно накинула пальто, натянула пониже шапку и отворила дверь. Сгорбленный Манус кивнул, заслонив тучной фигурой проём:

– Здравствуй, Района.

– Ты опоздал.

– Провозился немного, пока собирался. Прости, – отрешённо пояснил старик.

– Нестрашно. Идём, мне не терпится выпить.

О'Лири вышла и закрыла за собой дверь. А после путники неспешно двинулись в бар. Час был ранний, однако во дворе во всю раскинулся сумрак. Он заволакивал в своей полутьме небеса и дорогу. Однако каждый мориец до паба мог добраться и вслепую – этого у них было не отнять.

– Половина зимы ещё впереди, а я уже устала от неё.

– Особо не надейся. До мая холода не отступят.

Манус потуже натянул на широкие бока пальто. Лоснящаяся кожа болезненно отливала в полумраке. Старик тяжело вдыхал, ступая на короткую ногу, и бормотал всякое себе под нос.

– И голод не закончится. И война.

– Откуда тебе знать? То есть про морозы я ещё могу согласиться: в конце концов, не первую зиму провожаю на Мори. Но война? – возмутилась О'Лири.

– Уверяю, она пробудет ещё пару лет.

Морийцы неспешно ворошили снег под ногами. Манус временами бросал задумчивые взгляды за холмы, словно пытался углядеть в них что-то. Он не курил, мрачно отмалчивался и изредка натужно кашлял. Района старалась не донимать друга расспросами. Достаточно было и того, как все морийцы доставали старика. Будто бы им было до Мануса дело, когда тот хворал.

– Может, уехать отсюда? – прошептала О'Лири. – Что нас здесь ждёт?

– Поезжай.

– А ты? Будешь встречать смерть на этом проклятом острове?

– Буду встречать его смерть.

Района невольно повернула голову в сторону церкви, когда путники проходили мимо. Она заметила пастыря – его тёмный силуэт суетился у храмовых стен. Манус, должно быть, тоже его усмотрел, но не придал никакого значения.

– Что он делает? – спросила Района.

– Не знаю.

Лавочница прищурилась. Настоятель небольшим металлическим прибором силился вытащить гвозди из бревенчатых стен.

– Это что, вилка у него в руках?

– Говорю же, не знаю! – огрызнулся Манус.

Района удивлённо покосилась на старика, а затем вновь обернулась в сторону церкви. Фигура преподобного отстранилась от стены. Рука отделилась от туловища, и настоятель живо принялся махать путникам. О'Лири улыбнулась, отвернувшись от Мануса. Она старательно прятала лицо, склонив голову. Ещё не хватало, чтобы кто-то прознал, что Района не только хмуриться умеет.

– Этот кретин вечно найдёт, в чём пальцем ковырять. Впредь, поди, и задницу беречь придётся, – проворчал старик.

– Я смотрю, вы особо сблизились, пока Алистер тебя выхаживал, – заметила лавочница. – Знаешь, о чём говоришь?

– Ты посмотри на него! К чему ему сдались эти гвозди?

– А зачем они вообще нужны? Если Бенджи и решит вернуться, то не благодаря им, – сетовала О'Лири.

– Как будто ты веришь в то, что он вернётся.

– Кто знает? Надеюсь, его не настигла война.

Районе непременно захотелось расспросить Мануса о том, чем ему так насолил Фланаган, но она тут же себя одёрнула. Ещё не хватало портить и без того прохладные отношения. В недругах у неё и так уже числился весь остров. Торговка поёжилась от цепкого взгляда морийца и ускорила шаг. Дорога будто нарочно растягивалась. Она накидывала дополнительные петли вокруг курганов и огибала парочкой лишних кружков весь остров. Так всегда случалось, когда путники ждали её конца.

Уже скоро небо заслонила ночная хмарь. Нетёмная и несветлая, ранее та покоем застилала Мори, но теперь лишь нагоняла тревогу. О'Лири облегчённо вздохнула, когда приметила впереди паб. Её мучениям пришёл конец.

– Надеюсь, там немного народу, – прошептала магазинщица. – Зачем они приходят в бар и сидят там трезвыми?

– Надейся на что-то более реальное, – ответил Манус, а затем глубоко вдохнул. – Впрочем, я тоже на это надеюсь.

Ожидания не оправдались. Казалось, будто все жители Мори собрались в пабе. Районе даже подумалось вернуться обратно домой, но угрюмый Манус прошёл вдоль стены и уселся за уже занятый стол, прогнав оттуда мужчин моложе. Торговка поспешила к нему.

– Может, не стоит злить всех вокруг? – повысив голос, она спросила.

– Будто мне что-нибудь сделают.

– Ну, тебе-то нет…

О'Лири стянула шапку и поправила кудри. Затем принялась оглядываться. За самым крайним столиком она заметила Эдалин и помахала. Та ей отвечать не стала. Тогда Района огорчённо повернулась к старику.

– Что тебе принести?

– Пиво. Давай я принесу?

– Нет. Вдруг ты уйдёшь, и те мужики вернутся, чтобы вывести меня.

– Тогда я вернусь и прогоню их снова.

– А мне прикажешь метаться туда-сюда? – фыркнула О'Лири. – Я не девчонка, чтобы так позориться.

– Ты девчонка. Для меня всегда останешься таковой, – хмуро ответил Манус и облокотился на стол. Следом он кивнул в сторону стойки, и Района с обиженным видом поднялась и двинулась к Лэндону.

В зале было тепло. Пахло выпивкой и потом. Пряный запах закусок терялся на редких столиках. В болтовне мирян затерялась тревога. На деле она не звучала, не покидала ни одни уста, зато отчётливо читалась в чужих глазах. Её величали: интонацией, тяжёлыми вдохами и неприлично затянувшимися паузами. Люди толпились вокруг барной стойки и ютились у своих столов. О'Лири краем глаза заметила Бартлея с Эвишем, но предпочла прошмыгнуть мимо, как поступала при всякой встрече с ними уже которую неделю. Миновав зал, она кинулась на стойку.

– Эй, Лэндон! – Района кивнула мужику. – Как ты?

– Держусь, – холодно ответил бармен. – Ты, я смотрю, тоже живая.

– Увы. – Района кивнула. – Налей-ка. И не смей разбавлять, как прочим.

– Так ведь на вас не запасёшься.

Лэндон недовольно качнул головой, но всё же налил две кружки пива. О'Лири же, глядя на блестящий лоб морийца, иной раз заключила, будто тот потел сильнее в холода. Вдохнув, Лэндон бросил злобный взгляд на Мануса. Кивнул в его сторону.

– Скажи ему, чтобы не распугивал мне тут клиентов. Я и без того злой – запасы кончаются.

– А как я ему скажу-то о таком?

– Вы ведь друзья.

– Мы все тут друзья. Почему бы тебе самому не сказать ему об этом?

– Потому что я не козёл.

– Вот оно что, – протянула Района, запрокинув голову.

Она обернулась на старика. Тот всем своим весом навалился на столешницу и исподлобья наблюдал за остальными посетителями. Волосы его заметно поредели за прошедшие полгода, кожа стала ещё более дряблой. Полосы тесёмкой сжимали отёкшую шею. Впалые старческие глазки враждебно таращились на людей вокруг, но на губах временами играла нелестная улыбка, когда здоровался кто мимо проходящий. Вроде бы ничего особенного: всё тот же кит Манус, что держался особняком от всего остального острова. Но Района не узнавала старого приятеля. Что-то глодало престарелого толстяка – ещё сильнее, нежели прежде.

– Я ему скажу, – нерешительно отозвалась торговка и взяла кружки.

Стены жалкого бара подпирали столики по кольцевой. По углам они крепились шаткими колоннами, перенявшими цвет ближайших топей. Лампы свисали с потолка на крючках, полутьмой окрашивая помещение. Запашок стоял спёртый – тот плотными пузырями покрывал и без того запотевшие окна. Района уловила запах табака, а затем поймала взглядом всё тех же мужиков, что уступили старику Манусу место. Всё-таки отыскав уголок, они крутили цигарку прямо на столе, но не забывали бросать настороженные взгляды на Лэндона. Ещё не хватало попасться. О'Лири со вдохом уселась и подвинула одну кружку к островитянину.

– Лэндон не в духе.

– Плевать. Будто кто-то здесь бывает в духе, – огрызнулся Манус и сделал глоток. Пена кружевом облепила его рот и кончик носа, но старик тут же облизнулся.

– Наш настоятель, например, – усмехнулась Района. – Впрочем, в последнее время он тоже понурый.

– Отчего это? Ты знаешь почему?

– Нет. Откуда?

Мориец откинулся на спинку стула. Одну руку спрятал под полами пальто, другую оставил на столе. Глазные щёлки чуть раскрылись под рыхлой кожей.

– Я слышал, вы очень сблизились, – негодующе выдал Манус.

– Так я тебе рассказывала. Уже больше месяца прошло с того случая. Эдалин снова начала гнать на меня бочку, а Алистер заступился. Вот все и решили, что мы любовники.

– А вы, значит, не любовники?

Района нахмурилась. Попыталась стойко выдержать тяжёлый взгляд старика. Глотнула для храбрости.

– Манус, что с тобой?

– Просто спросил.

– Если наш святоша и рискнёт сломать целибат, то явно не с такой психопаткой, как я.

– Фланаган не давал обет безбрачия. Он же протестант. Ты не знала?

– Будто я разбираюсь в них.

Манус отстранился от спинки стула и вновь взвалился на стол, сложив руки. О'Лири опустошила почти всю кружку. Она начала жалеть, что пошла в бар. Что пошла с Манусом.

– Ты же сама протестантка, Района.

– Неужели?

– Будь вы все неладны. Ты вообще ничего не смыслишь в религии.

– Почему, кое-что смыслю.

О'Лири подняла кружку и заглянула на дно. Золото в нём возбуждённо колыхалось по стенкам, покрытое живительной пеной. В его полотне появлялись маленькие дырочки, которые тут же исчезали. Лавочница нахмурилась, пытаясь разглядеть там лицо. Не вышло.

– Я знаю наверняка, что могу обращаться к Господу и без знаний о личной жизни священника. Или хочешь поспорить?

– Не хочу.

– Вот и славно. Я знаю про всё необходимое. Про Отца, Сына, Святого Духа. Знаю, как вкусно сготовить окорок на Пасху, – деловито пояснила О'Лири и покосилась на старика. – Знаю, на сколько ярдов тянется наше кладбище. Даже на причастии была.

– Я гляжу, ты с особым усердием посещаешь воскресные службы, – усмехнулся Манус и сделал глоток. – Про кладбище можешь не рассказывать. Скоро весь остров в него превратится.

– Тысяча двести ярдов. Добрая часть нашего острова, где я выкупила места многим негодяям, что плюют мне в лицо, да ещё и пилигрима Томаса похоронила как подобает. Кстати, тебе и себе тоже местечки присмотрела. Так что, я порядочная христианка. По делам – в первую очередь.

– Ты столько этим упрекаешь, что не знаю, осталось ли в твоём поступке благости.

– Кто бы обвинял меня в попрёках? И да, знаешь, я хожу на мессы. Хоть какое-то развлечение на этом убогом острове.

Района облокотилась, приблизившись к Манусу. Заговорщически она огляделась, а затем понизила голос.

– Пастырь покупает хлеб и вино за свой счёт. Все уверены, что у него есть несметные богатства.

– Мне-то какое дело?

– Люди приходят на причастие, чтобы выпить и поесть. Иногда даже попеть. И хлеба, и зрелищ в достатке.

О'Лири уселась обратно и пожала плечами. Её расстроила пассивность собеседника. Она обиженно начала водить пальцем по краям кружки.

– Так что, там весело.

– На мессе-то? – брови старика поползли наверх.

– На ней самой. Временами на нудных проповедях мне удаётся уловить довольно-таки интересные истории. Редко, разумеется. Пастырь не любит баловать свою общину, – заявила Района и улыбнулась. – Вот, к примеру, недавно он рассказал занятную теорию об Иуде.

До этого мрачный Манус вдруг заметно оживился. Моргнув пару раз, он устроился поудобнее. Глаза его приобрели неясный блеск, будто пробудились, чтобы выловить что-то крайне ценное.

– Что там с Иудой? Он это в пример вам рассказывал?

– Не знаю. Я детали уже позабыла, но суть заключалась в том, что Христос сам велел Иуде, как самому преданному ученику, предать его.

– Как это? – смутился мориец.

– Вот так. Он был не предателем, а самым близким сподвижником.

– Это невозможно.

– И я так подумала поначалу. Но позже решила, что история-то занятная.

– Да этот Алистер кормит вас какими-то сказками, – разочарованно отмахнулся Манус.

– Возможно. Но ты только подумай об этом. Иуда – не предатель. Он жертва.

Манус хмыкнул и уронил глаза долу, принявшись с особой ревностью разглядывать пороки на деревянной столешнице. Взгляд его пробегался от торчащих заноз на раме к толстым пальцам. Всё это время О'Лири внимательно наблюдала за ним, выискивала одобрительный полутон на губах и мягкий отблеск в глазах.

– Интересная ведь история.

– Я всё равно не понимаю. Раз Иуда был самым близким, то как мог сдать Христа?

– Сдал, потому что тот ему велел.

– Да, но это всё равно неправильно.

– Почему? Некоторые вещи тебе не нравятся. Но ты единственный, у кого хватит мужества их сделать, – выдала Района.

– Я всё равно отказываюсь понимать. Это уж слишком. Наш священник, оказывается, ещё тот богохульник!

– То есть, по-твоему, распятие Христа случилось просто из-за предательства? – лавочница нахмурилась и покачала головой. – Нет, слишком непоэтично.

– Очень даже резонно. К чему усложнять очевидное? Или тем более обесценивать человеческие пороки.

– Возможно. Но мне всё равно понравилась эта история.

– Лучше бы наш настоятель что-то более толковое нёс в массы.

– Например?

– Не знаю. Почтение к предкам, к истокам, как пример.

– Разумеется.

Района кивнула и откинулась на спинку стула. Она принялась озираться по сторонам, отбивая пальцами дробь по коленам. В "У Ионны" начиналась своя суета. Полусонные и пьяные посетители у барной стойки принялись спорить про голод. Островитяне, что ютились по углам бара у своих столиков, лишь бросали многозначительные взгляды друг на друга. Паб становился шире с каждой вошедшей душой, его стены раздувало, толкало в разные стороны. Пол неустойчивыми волнами подкидывал пьянчуг. Даже газовые лампы начинали светить ярче, будто заряжались каждой пламенной на красоту, но пустой по смыслу речью местных жителей. Вся эта сутолока понемногу убаюкивала Району. Румянец на её щеках рдел, глаза увлажнялись от каждого зевка. Она лениво обернулась, когда услыхала за спиной скрип двери. В паб вошёл настоятель.

Приятная наружность его наконец уступила изнеможённому виду. Холодные глаза больше не прятались за улыбкой – от неё и без того исторгались страдания. Но при всей болезненной худобе и ещё более мозолистых руках Алистер Фланаган, как и всегда, попытался одурачить всех вокруг, прикинувшись задорным и статным одновременно, живо поприветствовав всех присутствующих. Вышло не очень – все сидящие сухо встретили пастыря. Улыбка его померкла. Маленькими неуверенными шагами Фланаган двинулся к барной стойке и аккуратно уселся на стул, улыбнувшись Лэндону. Все в зале глядели на священника, отчего тот попытался спрятать лицо за плечами, прижав голову к груди. Когда с ним поздоровалась из ниоткуда взявшаяся Мэгги О'Коннели, пастырь всё же развернулся и ответил старухе.

– Меня пугает Мэгги с поры, как её тёлка родила, – пробубнила Района. – Ты видел на Мори хоть одного быка?

– Не видел.

– Как же она тогда?

Торговка недовольно надула губы, поймав скучающий вид Мануса. Тот отрешённо продолжал разглядывать столешницу под руками. Привстав, О'Лири щёлкнула перед его носом пальцами.

– Неужели тебя это не волнует?

– Я стараюсь об этом не думать. Мне не нравится, во что превращается наш остров с приездом этого типа.

Мориец кивнул в сторону священника, и Района обернулась. Сидя боком, Фланаган учтиво общался с Мэгги. Но тут же взгляд его откатился в сторону и приметил торговку. Ничего особенного, по-прежнему цепкие глаза, сжатые губы. Но что-то смягчилось в лице пастыря: морщинка между бровями слегка разгладилась, да и взгляд заиграл озорством, пусть Алистер и не улыбался. На мгновение Районе вспомнился тот настоятель, что встретил её напротив церковной ярмарки много месяцев назад. Дурашливый и наивный Фланаган теперь вовсе не раздражал. Наоборот, у лавочницы возник трепет, стоило ей уловить едва заметные – и то исключительно для неё – смягчившиеся черты лица преподобного, что отголосками напоминали времена, когда всё ещё было не так плохо. Района застенчиво улыбнулась, поджав губы. Затем отвернулась, поймав суровый взгляд Мануса на себе. Она встрепенулась:

– Мне тоже не нравится. Вообще, я изначально вас предупреждала, что Алистер Фланаган погубит наш остров, – выпалила О'Лири и приложилась к пивной кружке, следом же обнаружив, что та уже пуста. – Впрочем, было бы что губить.

– Поверь, для губить что найдётся.

Из-за спины раздался возглас Алистера. Лицо его помрачнело, он принялся по-командирски водить одной рукой перед лицом О'Коннели. До Районы донёсся его приказной тон.

– Вам не следует, Мэгги, даже думать о таком! Голода не настолько лютые, чтобы убивать телёнка. Пожалуйста, одумайтесь.

Старушка ропотливо огляделась, бормоча себе под нос всякое. Люди вокруг понемногу начинали затихать.

– Так Лани родит другого! Я верю, что она сможет, – неуверенно ответила старуха.

– Дело не в этом, – Фланаган прижал пальцы к переносице. Голос его смягчился. – Я узнаю у Йорика по поводу продовольственных запасов. Нет нужды забивать скотину.

– Вас смущает, что его зовут так же, как и вас?

– Вовсе нет, – смутился Фланаган. – Вы слышали про священную верблюдицу, которую Господь велел самудянам беречь и не трогать? Она тоже появилась чудесным образом из ниоткуда, но её зарезали, и это привело к беде.

Манус усмехнулся под ухом у Районы. Затем опустошил кружку.

– Снова его байки.

– Послушайте, Мэгги, – продолжил Алистер. – Понимаю, сейчас на нас свалилось поистине страшное испытание. Но мы должны обойтись без ритуальных жертв.

– Так это её телёнок! – вновь раздалось из-за спины Районы.

Магазинщица удивлённо обернулась на друга. Манус уже стоял за столом, опёршись руками. Он гневливо разглядывал пастыря.

– Её бычок, так пусть и делает с ним, что захочет, – отчеканил старик. – Заодно и нас накормит.

– Он ведь ещё совсем молодой. Только крепнет. Поверьте, голод скоро пройдёт. А телёнок может пригодиться и в хозяйстве. Зарезать ведь всегда успеется.

– Ты меня слышал, Алистер? Её бычок.

Все притихли. Перешёпот сквозил между столами, но оказался он до того редким и тихим, что едва ли улавливался даже самими говорящими. Посетители неотрывно глядели в спину морийца. Даже сама Мэгги с укором поглядывала на Мануса. Не потому, что была не согласна с ним. А потому, что, как и прочие, давалась диву – старик пустился в столь грубую манеру в отношении пастыря, который только выходил его.

– Ты чего это делаешь? – прошептала Района и потянула приятеля за рукав, пытаясь усадить старика на место. Тот не слушался.

– Значит, зарезать? – тихо спросила Мэгги, повернувшись к пастырю.

– Манус прав. Вам решать, – сдался Алистер.

– Да, нам, – вставил старик. – Как и многие другие вещи, в которые ты так фамильярно вторгаешься.

Смущённый Фланаган лишь моргал, не пытаясь защититься. Однако Района не сыскала на его помрачневшем лице удивление. Священник воспринимал нападки Мануса за должное.

– Кто тебе сказал, что ты можешь указывать всем вокруг, как следует жить? Распоряжаться чужим имуществом? – старик не успокаивался.

– Будучи настоятелем этого острова, я принял в свои обязанности наставлять мирян, – преспокойно ответил Алистер. – Но вы правы, Манус. Это телёнок Мэгги. Значит, ей решать, как поступать.

– А как же ваше благословение? – спросила О'Коннели.

– Если вы решите накормить мясом жителей в голод, то с вами благословение самого Господа. И моё вам ни к чему, – с улыбкой пояснил пастырь, положив руку на хрупкое старческое плечо. – Мне просто подумалось: допустим на секунду, что Алистер действительно появился таким чудесным образом, а значит, это произошло не просто так. Что если нам потребно беречь телёнка? Я не нахожу в нём никакой вины, достойной смерти.

– Так его родила моя святая Лани. И зарезать Алистера надо, чтобы избавить Мори от проклятия! В этом весь смысл. Он же червь, а не человек! Будет у нас подношением, – ответила Мэгги.

– Нет никакого проклятия.

Все присутствующие принялись кивать головами. Района же во все глаза наблюдала за внезапным неистовством старого друга. Глаза его рассекали алые ручьи, кожа багровела. Наконец, из другого конца зала раздался скрипучий голос Бартлея:

– Эта здоровая скотина прожрала всё на этом острове! Его нужно убить хотя бы за это.

– Неужели телёнок ест траву на вашей лужайке? – спросил священник.

– Нет. Но он сожрал всё на кладбище!

– Там действительно благодатная почва, – задумчиво ответил Фланаган. – Много травы и глины.

– Он топчет могилы наших праотцов!

– И то верно! – подхватил Манус. – Но нет! Алистер защищает покои только тех, кто сгинул на войне.

– Какой нам прок от войны, если мы все от голода дохнем?

Тиган принялся скворчать, размахивая руками. Пожухлое президентское тело сотрясалось в гневе. Одетый в рваную кофту и шерстяную жилетку, он в привычной манере сложил руки на животе, периодически вскидывая то одну, то другую.

– Возможно, нам следует обсудить это на каком-нибудь собрании? Я могу подготовить церковный зал, – добавил Фланаган. – Пригласим Йорика и узнаем у него по поводу запасов. Не просто так же мы все ежемесячно выплачивали ему оброк.

– И тут он лезет со своей церковью! – возмутился Манус, мотнув головой. – Не о Йорике речь идёт.

– А о чём? – спросил Фланаган.

Слегка смущённый настоятель силился сохранить ясное выражение лица. Раскатистый голос его, подобием реверберации, принимался греметь на первых слогах, но тут же затихал на последних. О'Лири заметила, как исступлённо настоятель сжимал и разжимал кулаки.

– Мы говорим об Алистере, – вымученно объяснился Манус, прижав ладонь к груди.

– Да о каком конкретно? – рассердился Бартлей. – Кто вообще додумался называть скотину человеческим именем?

– Зачем же вы так о женщине? Она, в конце концов, выродила священника, – тихо вставила Района, тотчас порадовавшись, что её никто не услышал.

– Мэгги, ты совсем, что ли, дура?! – разбуянился Бартлей. – Скажи, Эвиш?

Президент обратился к учителю, сидевшему рядом. Тот в изумлении замер, а затем неуверенно кивнул головой. Однако Тиган уже махнул на него рукой.

– Успокойтесь! – крикнул Фланаган. – Откуда вообще взялся этот балаган?

– Я скажу откуда, – громогласно отрезал Манус. – Почему ты насмехаешься над нашей проблемой? По-твоему, голод мы выдумали?

– Нет.

– Будь это война, так ты бы сразу забеспокоился. Ты ведь только ею живёшь: война, война, война. Но я сразу раскусил тебя, Алистер Фланаган.

Манус вышел из-за стола, задев краешек животом, отчего тот чуть не перевернулся вместе с кружками и самой Районой. Выставив палец вперёд, он двинулся к священнику, указывая тому прямо на лицо. Сдерживаемая ярость вырывалась с каждым проделанным шагом. Священник меж тем пятился назад, пока не настиг спиной барную стойку.

– Ты не тот, за кого себя выдаёшь. Твои манеры, говор. Этот говор, – прошептал старик, прищурившись. – Престранный и лживый. Я всё гадал, что за речь у тебя такая.

Алистер побледнел. Его редкий румянец скатился куда-то за ворот сутаны. Грудь выпятилась от глубоко вдоха, но не осела обратно. Он поднял руку, раскрыв рот, но ничего не исторглось из настоятельского рта.

– Ты из этих, да? Британских лизоблюдов, – продолжил Манус. – Юнионисты, или как их там величают? Это как же надо не уважать ирландцев, чтобы на Мори прислать протестанта?!

Района смущённо потупила взор, чтобы никто в зале не вспомнил, что она себя к ним относила. Она старалась не смотреть на священника, всеми силами пытаясь отыскать в своей душе ликование. Весь остров ополчился на него, как торговке когда-то и хотелось. Но радости О'Лири почему-то не сыскала. Только сожаление.

– Так зачем здесь колонистская крыса? Он ведь, вероятно, даже не ирландец!

Манус толкнул в плечо пастыря и, развернувшись, обратился к толпе. Все, даже Лэндон, прятавшийся за настоятельской спиной, чванно роптали и бросали укоризненные взгляды на Фланагана. Тот же, в свою очередь, вновь глубоко вдохнул. Лицо его слегка прояснилось. Он попытался слабо улыбнуться.

– Вы забыли? Бартлей сам отправлял запросы на материк.

– Тиган, неужели ты в письме указал, что подойдёт любой, – Манус интонацией выделил последнее слово, – настоятель? Даже британская сволочь?

– А как бы я указал это? Мол, присылайте на Мори кого угодно, только не британскую сволочь?

– Хотя бы так. Лучше уж совсем никакой, чем такой, – Манус кивнул на священника.

– Ты забыл, война лютует? Сколько нам пришлось ждать!

– А ведь в этом бы не было потребности, если бы вы берегли прежнего настоятеля, – добавил Алистер, сложив руки на груди. – Вам всем так дурно лично от меня или от присутствия священника на вашем острове?

– Вовсе нет! – вставил Бартлей. – Ни от вас, ни от вашего сана никому не дурно.

– Мне дурно, – добавил Манус. – Пусть уезжает.

– Хорошо, – согласился Фланаган.

Тиган вышел из-за стола и двинулся к спорящим мужикам. Мэгги от ужаса прикрыла ладонью рот. Разбитая и печальная, следом она уронила руки вдоль тела и поникла головой. Её дрожащий голос донёсся до Районы:

– Из Мори может ли быть что доброе?

– Вот подлинно мориец, в котором нет лукавства, – провозгласил Алистер и остановил взволнованного президента на половине пути. – Нет на вашем острове ничего доброго и порядочного. Вы сами увидели во мне свои пороки, а потому принялись роптать на меня. Впрочем, не на меня одного.

Взгляд пастыря пробежался по бару, пока не наткнулся на Району. Она печально потупила взгляд.

– Вы сами обращаетесь ко мне за помощью, привлекаете к своим проблемам, а потом порицаете. Это легко – возыметь себе одного врага, на которого в своих печалях можно клеветать. Вы готовы кого угодно винить: сперва был прежний настоятель, теперь – нынешний. А когда уж совсем не на кого кидаться, начинаете роптать на проклятие. Проклятие!

Фланаган поднял руки к голове и сжал кулаки в досаде. Затем одна из них опустилась и махнула в сторону старухи.

– Даже телёнка готовы зарезать за это. Что угодно, лишь бы не признать правду. Знайте, не виновен я в крови его.

Взгляд пастыря помутнел. Он нахмурился и повернулся к Манусу. Голос его звучал холодно и тяжко, как лязг металла в мороз:

– В ваших бедах виноваты только вы. А с меня довольно. Раз, по-вашему, я пагубно влияю на Мори, то не вижу смысла здесь больше задерживаться.

Алистер протёр ладони и злобно облизнулся, окинув взглядом всех присутствующих. Только затем, наконец, выдохнул. Раздосадованный Бартлей с куцым стенанием кинулся к пастырю, но тот снова выставил руку вперёд, остановив старика. А после уверенным шагом двинулся к выходу и исчез за дверями.

Района внимательно разглядывала присутствующих. Трое морийцев: Манус, Бартлей и Мэгги, растерянно смотрели друг на друга. Двое последних бросали укорительные взгляды на тучного старика. Тот разрумянился и виновато потупился в пол. Президент цокнул языком.

– Надеюсь, ты доволен, Манус? Столько выпрашивали нового пастыря, да и тот года не продержался. Что люди подумают о Мори?

Старик в ответ звучно вдохнул и отвернулся. Он старательно прятал глаза от прочих укоров.

– Скажи, ты действительно этого хотел?

– Бартлей, ты ведь сам тоже не чурался нападать на священника! – крикнула осмелевшая Района из-за своего стола. – Тут не один Манус виноват.

– Я просто роптал на эту скотину! – ответил Тиган и указал пальцем на Мэгги. – Это вообще она всё начала. Чего ты лезешь ко всем со своим телёнком? Просто зарежь его и всё.

– Значит, всё-таки зарезать? – спросила О'Коннели. Морийка начала озираться и от неловкости обняла себя за плечи. – Знаете, пойду-ка я лучше ножи точить. Надо будет шкуру спустить с этого Алистера.

– Мясом не забудь поделиться. Обращайся, если захочешь продать его, – бросила О'Лири вслед старушке, но та, промолчав, спешно покинула паб.

– Иди-иди. А то достала всех. И ты, Манус, чего вдруг прицепился к настоятелю? – добавил Бартлей. – Забыл, что он единственный на острове, кто согласился выходить тебя? Даже Района отказалась!

– Не забыл, – пробубнил мужик.

– Так что на тебя вдруг нашло?

– Он же из этих, из британских подстилок.

– Да плевать! Всем наплевать! – в ярости крикнул президент. – Виноваты все, а уговаривать его мне одному придётся.

– Так пусть Района его уговаривает. Раз уж они так близки оказались, – из ниоткуда донёсся тоненький голос Эдалин.

О'Лири съёжилась, услыхав давнюю подругу и обернулась. Она уже и позабыла о морийке. За крайним столиком торговка сквозь толпу с трудом приметила белесую голову Уолш. Та не смотрела на Району, с заносчивым видом восседая на шатком стуле. Президент, однако, проигнорировал нападки матери и лишь разочарованно махнул рукой.

– Да пошли вы все.

С этими словами он медленно поплёлся к выходу. У барной стойки остался один лишь Манус. Старик сжал кулаки и обернулся на Району. Лицо его исказила гримаса непереносимой печали. О'Лири с удивлением разглядывала, как морщины потекли ручьями из его глаз прямо по щекам. Мориец зажмурился, вдохнул и тоже двинулся к двери. Вечер был испорчен.

Тот день запомнился лютостью. Всё замёрзло: небеса, земля, море. Облака свинцом застыли над головами, превратив в затворника солнце. Мглистый воздух обомлел тишиной. Снег не шёл, однако навалившие до того сугробы успели замёрзнуть. Теперь затеряться на Мори стало ещё легче – блёклые холмы выросли прямо поверх старых, взворачивая и без того петляющую дорогу и пряча ту во льдах. Что же до моря – оно затаилось угрозой за кромкой острова. В своих мутных волнах пагубные воды прятали очередную беду.

Алистер не чувствовал пальцев, ковыряя доски церковной стены. В отчаянии он едва не содрал парочку ногтей. Шпигорям было не место в храме: те более свидетельствовали не об утерянной душе, но о грехе. Гнев согревал грудь пастыря, но конечности его ломило от холода. Он тихонько чертыхнулся, когда ножовка отскочила от стены.

Священник уродовал храм. Тесовые стены глухо отзывались под его руками. Гнилая крень на досках рвалась вокруг гвоздей, расходилась прикопами в разные стороны. Теперь пугающе знакомые лица проглядывались в этих щелях. В одном из них Алистер обнаружил своё собственное. С натугой вдохнув морозный воздух, он скрылся в церкви и направился прямиком в свою коморку за исповедальнями. Затем вышел обратно со спичками и поспешил наружу.

Вернувшись к уродливому пятну на доске, Фланаган внимательно осмотрел гвоздь. Металлический стержень слегка кренился в сторону – его, должно быть, погнул сам преподобный в тщетных попытках вытащить шпигорь.

– Посмотрим, что ты скажешь на это, – выдал Алистер и зажёг спичку. – Одна ведьма научила меня этому колдовству.

Священник поднёс спичку и принялся нагревать гвоздь. Пару раз провёл огоньком по шапочке, затем принялся нагревать стержень, пока древесный огарок не обжёг кончики пальцев. Хмыкнув, Фланаган достал ещё одну и начал заново опалять металл. Затем пару раз легонько стукнул по шапочке пальцем. Ничего. Слишком морозная погода тут же остужала горячую латунь. Гвоздь упорно держался на месте.

– Кто тебя так сильно забил-то? – проворчал Алистер и вдохнул. – Если расскажу ей, то ведь высмеет.

Сцепив руки на поясе, он отстранился от стены и нахмурился. Горечь тисками сжала горло, стоило пастырю вспомнить Району. Когда вернётся паромщик, и Фланаган отбудет с Мори, ему определённо будет не хватать морийки. Единственного вечера с ней. Алистер прочистил горло, когда услышал позади шаги. Обернувшись, он приметил президента острова. Тот запахнул полы жилетки, будто холод старику был нипочём. Лицо его увядало в безжизненную погоду. Глаза печалью встретили священника, но тотчас потупились.

– Здравствуйте, Бартлей, – бросил Фланаган.

– Здравствуйте.

– Вы здесь за каким-то делом?

Президент не ответил, приблизившись к настоятелю. Он тоской оглядел храмовые стены, запрокинув голову, а затем провёл ладонью по брёвнам. Рука его остановилась прямо у кривого гвоздя.

– Вы пришли на исповедь? – нетерпеливо спросил Алистер.

– Что вы делаете? – не глядя спросил Тиган.

– Выдёргиваю гвозди. Пытаюсь. Так вы пришли на исповедь?

– Нет, – рассеянно бросил старик. – Зачем их выдёргивать?

– Отвечу так, чтобы удовлетворить вас – защищаю нас от проклятия. Вдруг торчащие гвозди – плохая примета?

– Вам не следует серчать на нас, – нерешительно ответил Бартлей.

– Не серчаю.

– Но тем не менее вы собрались уезжать.

Понурый Алистер промолчал. Подняв ножовку с земли, он вновь начал возиться вокруг торчащего шпигоря. Прикладывался лезвием к стене и так, и так.

– Не верю, будто не серчаете. В кулуарах уже говорят, как вы на всех нас обиделись.

– А кто я? – спросил Фланаган. – Разве могу серчать?

– Почему нет?

– Такого дерьма на острове и без меня хватает.

Бартлей кивнул. Пастырь продолжил кружить у стены. Старик начал виться вокруг его рук. Нырял под плечи и заглядывал за пальцы, пару раз дёрнул ножовку на себя. Фланаган хмыкнул разок-другой, но затем выдернул инструмент из старческих рук и отошёл.

– Вы не могли бы не мешать мне?

– Я хочу помочь, – ответил Тиган, устало вдохнув. – Зачем вам выдёргивать гвозди, если всё равно уезжаете?

– Я уже ответил.

– Это не ответ.

– Ещё какой! – выпали священник. – Бартлей, в самом деле, зачем вы здесь?

Тиган помрачнел. Сложив руки, старик пробежался взглядом по настоятельскому лицу. Должно быть, выискивал правду в морщинах на лбу. Взор его, жалостливый и мертвецкий, понукал к милости. Он пробирался внутрь через очи, ноздри, рот и уши, заполоняя живот тревогой. От убитого вида президента Алистеру сделалось не по себе.

– Вы сам не свой после того, как посетили дом Бенджи.

– Это неправда.

– Может, мы, морийцы, кажемся вам, городским, совсем уж дураками, но это неправда. Я не идиот, Алистер. – Бартлей набрал в грудь воздуха. – Однако в жестокости Мори не изменить.

– Возможно, мне было бы чему поучиться у вас, не верь вы в волю случая и порчу.

– Не все верят в это. Да и буду честен, никогда не соотносил смерть Бенджи с чем-то сверхъестественным. Жалко мальца, да и только.

Перекрёстный взгляд беседующих всколыхнулся, покрыв всклянь весь остров ложью. Полутона в их роговицах отливали то опаской, то откровенной угрозой. Алистер притих, высматривая в заносчивом лице истину. Только сейчас глупому настоятелю подумалось – что если Манус солгал? Что если морийцы не верили ни в какое проклятие, но прикрывали им душегуба, чтобы священник не прознал правду? На Мори прятался убийца – и остальные могли прекрасно об этом знать.

Так кто кого держал в дураках в итоге? Алистер остров? Или Мори пастыря?

– Вам не жаль его, – отрезал Фланаган.

– Да, – сдался Бартлей. – Но мне жаль моего сына.

Священник перевёл взгляд со скрюченного старика на горизонт. Белесая земля сливалась сухостью с небесной хмарью. Даже опасные пути у курганов терялись, переплетаясь меж собой и разбредаясь вновь. Они обманчиво подводили путников к отвесным скалам.

– Вы не пытались с ним связаться? – спросил Алистер. – Понимаю – война. Однако благодаря вашему усердию и воле в такое-то время нашёлся священник для Мори. Пусть и не самый лучший, но всё же.

Бартлей опустил голову. Пастырь отличил тихий всхлип.

– Возможно, вы нужны ему сейчас. А если помедлите, то будете корить себя остаток дней. Поверьте мне. Уж я-то знаю, о чём толкую, – тихо продолжил Фланаган. – Каждая минута – сплошная боль.

– Лори погиб, – ответил Тиган. Голос островитянина задрожал на высоких нотах. – Через два месяца после отъезда пришла телеграмма о смерти моего мальчика.

Президент протёр рукавом нос и смачно шмыгнул. Слёзы текли по впалым старческим щекам, но Бартлей не вытирал их. Вероятно, не признавал.

– Мне очень жаль. Вас и Лори.

– Он не хотел уезжать. Такой домашний мальчишка, нежный. Был когда-то. Чего вдруг на него нашло?

Тиган вновь всхлипнул. Тело его нещадно трясло. Но священник знал – дело не в морозе. Неживое и немёртвое, лицо морийца заплыло воском, блестело на скудном солнечном свете. Оно напоминало ту мёрзлую глину у кладбища – вроде и переменчивую, но с застывшими трещинами тоски и несчастья.

– Я хотел, чтобы он возмужал. Поступил в Гарду.

– По крайней мере, его постигла достойная смерть.

– Если бы! – горько усмехнулся старик. – Он умер преступником.

Алистер оторвал взгляд от горизонта и покосился на островитянина, нахмурившись. Президент стыдливо пожал плечами и вновь вытер нос рукавом.

Имелась ли сложность в том, чтобы раскрыть человеку секрет, о котором знал весь остров? Или она крылась в том, что предстояло открыться единственному, кто ещё не знал о тайне?

– Его застрелили полицейские на одной из стычек в Каване. Полагаю, на первой его бойне.

– В каком командовании служил Лори? – спросил Алистер.

– Мне-то откуда знать? Это имеет значение?

– Уже нет, – тихо согласился Фланаган. Грудь расширилась под натугой воздуха, когда он печально потупился. – Вы считаете, что Бенджи знал о планах вашего сына, так?

Тиган не ответил. Он задумчиво разглядывал гвозди в церковных стенах. Крупный нос раскраснелся и опух ещё сильнее. На щеках по-прежнему проглядывались влажные дорожки. Шероховатая кожа блестела, следы боли и сожалений будто оживили её. Так, самую малость.

– Если бы Бенджи поделился с вами, вероятно, вы смогли бы помочь сыну. Но разве он должен был?

Президент вновь отмолчался. Приблизившись к преподобному, он провёл ладонью по древесине. Некогда гладкие, благодаря человеческим рукам, стены теперь встретили их же гнилью и занозами. Тиган легонько поковырял шапочку кривого гвоздя.

– К чему Бенджи, если Лори сам мог со мной поделиться?

– Вы уверены, что он не пытался?

– Нет, – ответил Бартлей и взглянул на пастыря. – Вы за это меня презираете, да?

– Нет.

– Не врите мне.

– И вы себе тоже. Вас не должно беспокоить, что я думаю.

– Как же? – с нажимом спросил президент. – В самом деле? Это говорите мне вы, после того, как я годами вымаливал на Мори священника?

Укорённый Фланаган тотчас опустил глаза долу. Нервно облизнувшись, он принялся разглядывать свои руки. Ладони ничем не отличались от изуродованных стен церкви. Грубые и узловатые, под огрубелой кожей они прятали мышечные шишки, как капы на больном дереве. Шпигори сродни каждой мозоли и рубцу таили в себе черты давно ушедших. Их лики искоса глядели на священника. Они шептали:

"Внутри прятался лжец".

Алистер окинул взором храм. Обитель лжи.

– Нужен ли Мори священник? – наконец спросил пастырь.

– Надо же! – ахнув, возмутился Тиган. От досады он вскинул руками и отошёл от церкви. – Вы теперь-то спрашиваете?!

– Да.

Бартлей махнул рукой и отвернулся. Настоятель знал – президент старательно прятал лицо, потому что сам не знал ответа.

– Столько усилий, и всё зря! Вы ведь всё равно уедете.

– Я старался помочь вашему острову.

– Я не помощника вымаливал. Это другое, – заметил Тиган, обернувшись. Гнев одарил помутнённый взор ясностью. Старик в гневе сжал кулаки. – Может, это вам помощь нужна? Давайте, будто кто против! Здесь помочь?! Может, в церкви? Точно!

Президент кинулся к стене и похлопал по ней ладонью. Настоятель лениво протянул руку.

– Успокойтесь, прошу вас.

– А я спокоен! Это ведь не я уезжаю! Где помочь? С гвоздями?

Бартлей метнулся к кривому шпигорю и вцепился в его шапочку голыми пальцами. Потужившись, он оскалился. Священник фыркнул, шагнув к старику.

– Прекратите, вы себе все ногти так вырвете! – бросил пастырь, но мориец и не думал останавливаться. В исступлении он вскрикнул, взявшись за металлический колышек с другой стороны.

– Вот она помощь! – проорал Бартлей, зажмурившись.

– Вы так только хуже сделаете!

Алистер уже было бросился к Тигану, но тот вскрикнул и отпрыгнул от стены. Одной рукой удерживая вторую, он начал истошно скулить. На рукаве показалась кровь.

– Бог ты мой! – сквозь сжатые челюсти завыл президент.

Фланаган подбежал к островитянину и оглядел руку. Почти вся кисть окрасилась багрянцем. Средний и указательные пальцы раздулись, с их кончиков свисали ошмётки кожи. На одном из них затерялся ноготь.

– Дайте мне взглянуть, – потребовал пастырь.

– Нет, – обиженно ответил президент, продолжая трясти раненой рукой.

Красное пятно маячило огоньком в морозную белесую погоду. Снег под ногами парой капель окрасился в алый. Старик завыл, удерживая больную руку.

– Как же больно, – простонал Тиган.

– Дайте мне взглянуть, в конце концов!

Алистер поймал больную руку Бартлея и сжал предплечье подмышкой. Прищурившись, он пригляделся к увечьям. Ноготь на одном пальце бесследно исчез. На втором – на половину отломился. Голые мышцы пульсировали и живительно плели заговоры.

– Боже, – прошептал священник.

Однако Бартлей, подпрыгнув на месте, вывернул сжатую руку, отчего кисть прямо больными пальцами уткнулась в правый бок пастыря. От соприкосновения с шерстью голой раной президент снова вскрикнул. Фланаган невольно отпустил старика. Испугался – сам не понял чего. Сутана-то плотная.

– Вы что, добить меня решили?! – провизжал Бартлей и прижал кисть к груди. – Вот так, помогай чужакам.

– Нам нужно к сестре Кэлли. Я провожу вас.

– Сам дойду! – обиженно выпалил старик, двинувшись прочь. – Сиди, уговаривай вас ещё.

– Да я не уплыву никуда, – нерешительно ответил пастырь.

– Да уж, конечно! Делайте, что хотите.

Старик махнул здоровой рукой и поспешил по скользкой дорожке. То ли он хотел быстрее затеряться среди заснеженных холмов, то ли пастырь пожелал поскорее остаться одному – неизвестно. Но спустя пару мгновений сгорбленный силуэт островитянина исчез. Алистер озадаченно вдыхал морозный воздух в одиночестве.

– Что за день? – спросил священник у Мори. – Что за жизнь?

Подняв одну руку, он оглядел правый бок. На тёмной ткани рясы тут же бросилось в глаза кровавое пятно, отчего священник вздрогнул. Рёбра его запели гулкой болью, грудь сжалась от страха, но стоило Алистеру моргнуть, как кровь превратилась в багровую кляксу. Священник судорожно вдохнул и бросил взгляд на тропу, по которой укатился куда-то раненый президент. Ещё не хватало, чтобы кто увидел то, чего не следовало.

Ещё раз глубоко вдохнув, Фланаган покосился на гвоздь. Тот рдел почкой, мышечной жилкой на древесной стене. Пастырь разочарованно покачал головой, а следом, подобрав ножовку, унёс её в церковь. Прикрыв дверь храма, он двинулся к себе домой переодеться. Вдруг Района заметит пятно? Нечего напоминать ей о своих тайнах.

Верил ли настоятель, что О'Лири разгадала его секрет? Ничуть. Мир ведь ещё стоял на своих валких перилах.

Алистер не чувствовал пальцев, ковыряя пузыри на ладонях. Временами он вытягивал шею и оглядывал заснеженные пригорки, вслушиваясь к стенаниям ветра, будто пытался уловить в нём голос президента. Тот не поверил пастырю. Ещё бы, сам Фланаган не поверил себе, солгав, будто останется на Мори.

Море лязгало скалистые берега. Всё норовило поглотить маленький остров, однако враждебный Мори держал оборону. Пока. Пастырь бросал вдумчивые взгляды в сторону волн, будто умел читать их язык и слышать их слова. Но море не отвечало. Люди – вот за кем пряталась последняя тайна острова.

Алистер замедлил шаг, завидев впереди Эдалин с дочурками. Топталась она у шаткой калитки настоятельской лачуги, волоча девчонок с одной стороны в другую. Те послушно молчали, угрюмые и недолюбленные, превозмогая мамин дурной характер. Долго ли? Стоило Уолш приметить священника, как она выпустила из рук детские пальчики и двинулась к Фланагану с претензией:

– Я смотрю, забор вы так и не переставили.

– Верно смотрите.

Глаза её обдавали морозом сильнее снежного покрова. Но на этот раз дело обстояло иначе. То ли правда скрывалась в припухлости век, то ли – в пятнах чуть ниже. Реденькие волосы жидкими полосами облепили череп, плешивый полушубок криво свисал с угловатых плеч. Один носок Эдалин был натянут почти на всю голень, в то время как второй сполз к щиколотке. Нечёсаные дочурки, впрочем, неопрятными казались всегда.

– Зачем вы здесь? – спросил Фланаган. – Все знают, что меня можно найти в церкви.

– Тогда в таверне вы сказали, что снимаете свои полномочия. Думала, с тех пор вы не надевали рясу.

– Такое я не говорил.

– Это неважно. Я вот только примчала от своего дома. Сидела там подолгу, думала.

– Так зачем же вы здесь, Эдалин? – нетерпеливо спросил пастырь.

Уолш поджала губы и отвела взгляд в сторону. Она печально мотнула головой.

– Мэгги зарезала телёнка.

Мори на пару мгновений притих в скорби. Телёнок Алистер вроде казался неприметным объектом местного ландшафта – сурового, но по-своему прекрасного. Его медная шкурка цвела осенью, пестрила красками белфастской Гранд Оперы. Но кроме спешно крепнущего и растущего пятна, бычок не запомнился ничем примечательным. Так почему Фланагану сделалось тоскливо, когда он услыхал новость от Уолш? Закусив губу, пастырь судорожно выдохнул и уронил голову на грудь, словно шея его надломилась.

– Ясно, – прошептал священник. – Всё-таки спустили с него шкуру.

– Если вас это утешит, то в тот день я была на вашей стороне.

– Не утешит.

– Я даже позволила вам наговаривать на моего мужа.

Алистер поморщился при упоминании Йорика. Уолш, впрочем, тоже безнадёжно обняла себя за плечи и вдохнула. Её усталое выражение, однако, сменилось удивлением, когда морийка взглянула на бок священника. Она потянулась, но тут же отняла руку.

– Что это? Вам плохо?

Фланаган посмотрел на свой бок и прижал к рёбрам руку. Вымученно улыбнулся, до того жутко, что женщина с опаской отстранилась.

– Всё в порядке. Это не моя кровь.

– Чья же?

– Бартлея. Он поранил руку, пытаясь вытащить гвоздь, – протараторил настоятель. – Там, у церкви.

Уолш недоверчиво кивнула и отошла к девочкам. Присев на колени, морийка обняла их. На одно детское плечико водрузилась её квадратная голова.

– Эдалин, вы ведь пришли не об Алистере скорбеть, – выдал священник. – Так зачем вы здесь?

– Йорик выгнал меня, – ответила Уолш и заплакала.

Девочки продолжали стойко держаться под мамиными слезами. Они не смотрели ни на мать, ни на друг друга. Не тянулись обнять рыдающую Эдалин.

– Из-за чего? – спросил Алистер. – Как посмел? Вас да с двумя детьми.

– Всё так навалилось, – сквозь плачь пролепетала Уолш.

– Что случилось-то?

Фланаган подошёл и склонился над морийкой. Его тень опоясала три головы и одну печаль. Он сжал кулаки в недовольстве.

– Я с ним разберусь, – бросил священник и отвернулся.

– Погодите! Не надо! – Эдалин поднялась на ноги, стоило настоятелю отойти. – Не трогайте его.

– Довольно! – огрызнулся священник. – Йорика ни по какому делу трогать нельзя. С чего бы?

– Я сама виновата!

– Как же можно провиниться, чтобы в мороз с детьми оказаться на улице?!

Фланаган обернулся к женщине. Глаза её, казалось бы, вытекли вместе со слезами. Она кусала губы и виновато оборачивалась на дочерей. Каждая смотрела кто куда: одна – на море, другая – в сторону своего дома. Милостью к Уолш малышки не взошли.

– Йорик не виноват.

– Так что случилось? – настойчивее спросил пастырь, приблизившись к морийке.

– Просто он прознал, что… – Уолш вновь обернулась на дочерей. – Что я люблю другого.

– Другого?

– Не совсем люблю, конечно, но ведь и сам Йорик тоже мне верность не хранит.

– Вы что, водили в постель другого мужчину? – тихо спросил пастырь. – Зачем?

– Так он тоже гуляет!

– Эдалин! Как же так? А как же ваши дети?

– Да и что дети-то?! – всхлипнув, крикнула Уолш.

– Вы же больше всех обвиняли Району в блуде! А сами-то?

– Она-то тут причём?! Вечно вы лезете со своей Районой!

– Как вы не понимаете? – возмутился Фланаган. – Из-за вашего с супругом поведения страдают девочки.

Алистер притих, когда белокурые головы повернулись в его сторону. Девичьи лица выглядели беспристрастными, как всегда. Они непонимающе моргали, выворачивая шеи, точно совята. Пастырь хмыкнул.

– Не при них.

– Я не на суд пришла, – обиженно выпалила Эдалин.

Алистер пристыженно притих. Он не судья – так сам решил. А значит, ему пристало молчать обо всех тайнах Мори. Настоятель печально вдохнул и оглядел свою лачугу. Слишком мало места для матери с двумя дочерями.

– Вам совсем некуда идти?

– Некуда, – отрезала морийка. – Мы и без того почти весь день просидели на скамейке у своего дома.

– Что ж, тогда добро пожаловать. Но не радуйтесь, Эдалин. Лучше оставьте дочерей и возвращайтесь к мужу. Миритесь, прощайте друг друга.

– Я уж без вас как-нибудь разберусь.

– Не жалейте себя. Жалейте детей. Они уж точно не заслужили такой участи, – с заметным отвращением в голосе ответил Алистер. – Я на днях поговорю с Бартлеем. Дом Томаса и так пустует. Может, удастся пристроить вас туда. Пока.

– Я в дом висельника не войду, – предупреждающе выдала Эдалин. Руки её легли на детские плечики в защите. – И дочерей не пущу.

Девочки слегка надули губы и прижались головками к материнским рукам. Холоднее, чем можно было представить. Их печальные ясные очи напоминали морийское небо. Извечно его заволакивало облаками, мглой и местными поверьями. Так и детские невинные глазки сурово глядели на священника из-под пелены несчастий. Фланагану оказался знаком этот взор. Когда-то он точно таким же глядел на мир вокруг – глазами рано повзрослевшего ребёнка.

Эдалин вновь всхлипнула и осела на землю. Обняв дочурок, она тихо заплакала.

– Простите меня. Не такую жизнь я нам хотела.

Алистер вдохнул и обернулся в сторону холмов. Чуть пройдя по извилистой невидимой тропе, можно было нарваться на дом прежнего настоятеля. Самый большой и роскошный, ныне он пустовал, а столь значимую фигуру на острове впредь нарекли просто висельником. Сколько провисел труп Томаса, прежде чем морийцы соизволили снять его с петли?

Редеющий плач Уолш напоминал пастырю о бедах. О перемещённом после бойни фронте. О пороховой дымке, что застелила улицы и стекала в кюветы. О стонах задетых картечью бойцов. Надсадное и нарастающее, это стенание становилось беззвучным на выдохах. Так громыхало небо в ненастье. И море тоже.

– Плачьте, – тихо уронил священник. – Временами сожаления – единственное, что у нас остаётся.

– Не измывайтесь надо мной, – провыла Уолш, отняв лицо от детских плеч.

Алистер украдкой взглянул на девочек. Безжизненные лица их теперь скорбью окружили мамину голову. Они не обняли Эдалин в ответ, но тихонько посапывали. Глаза их заволокла пелена слёз.

– Просите холмы покрыть вас, – прошептал Фланаган.

С этими словами настоятель сунул руку под полы сутаны и выудил из кармана ключ от лачуги. Он протянул его одной из девочек, а затем развернулся, медленно скатившись с кургана.

Уж больно много сожалений выпало на настоятельскую голову. Алистер с трудом выдерживал плач Эдалин, но глядеть на вымученные детские лики он не смог. А потому спасся бегством. Тот день надолго запомнился священнику страданием. Не самым страшным и жестоким, но весьма болезненным. Тот день запомнился кровью: президента, израненного материнского сердца и, разумеется, бычка Алистера. Преподобному по-прежнему казалось: стоило ему пройти мимо кладбища, как он непременно сыщет среди гранитных глаз одни безмятежно живые – телячьи. В суеверья пастырь не верил. Однако чувство надвигающейся беды железной хваткой уцепилось за желудок. Впрочем, давно уже. Сам Мори частенько напоминал священнику о беде, сиречь об упрятанном за курганами несчастье.

Церковная колокольня отчётливо проглядывалась с дальнего пути. Она удерживала налитый свинцом небосвод. Кончик креста буравил застывшее облако на самом верху. Фланаган гадал: вероятно, эту ночь ему придётся переждать прямо в церкви. Эдалин с дочурками и без того будет тесно в крошечной хижине настоятеля. Возможно, стоило самому решиться переехать в дом преподобного Томаса. Всё равно никто жилище мертвеца занимать не собирался. Так почему Алистер временил с этим? Не хотел беспокоить покой самоубийцы? Или боялся обнаружить и там что-то поистине ужасное?

Пастырь ускорил шаг, приближаясь к храму. Руками он неустанно потирал свои плечи, пытаясь согреться. Даже ранним утром мороз так не пробирал. Неужели дело обстояло в обилии плохих новостей?

Алистер запрыгнул на крыльцо и скрылся в церкви, плотно закрыв за собой дверь. Воздух внутри дребезжал холодом сильнее, чем снаружи. Клубы пара пуще повалили изо рта священника. Зима дышала на запотевшие витражи, обливала зябью деревянные скамейки. Любопытства ради Фланаган присел на корточки и коснулся ладонью металлической плитки. Вздрогнув, он отнял руку и ухмыльнулся. Ему непременно захотелось припасть грудью к полу, чтобы унять болезненную тревогу. Несомненно, в такие морозы морийцы стали реже посещать воскресные мессы. И Алистер их не осуждал. Мори выходил из спячки только к полудню, а то и позже. Иначе было не прогреться.

Внезапно впереди послышался шум возни, и Фланаган поднялся на ноги, затаив дыхание. За скамейками ничего не проглядывалось, как и во всей зале. За щелями едва прикрытых дверок в исповедальнях также ничего не обнаружилось. Пастырь нахмурился, двинувшись вдоль них. Разок он обернулся, убедившись, что двери церкви были плотно закрыты. А когда до его ушей донёсся очередной шорох, то настоятель сразу понял, откуда тот исходил. Алистер спешно двинулся к комнате за кабинами.

Сердце его замерло. Казалось бы, священник даже не дышал, пока подходил к комнате. А возможно, так оно и было. Пастырь нахмурился и воинственно сжал кулаки, приблизившись к двери. В груди раздался глухой удар, когда её толкнули с обратной стороны. Деревянный косяк угодил прямо в настоятельскую скулу, и священник отвернулся, поморщившись.

– Чтоб тебя! – воскликнула Района, выскочив из-за двери. – Вы тут откуда взялись?

Алистер в гневе вцепился в дверь и толкнул её. Он сжал челюсти и окинул О'Лири гневливым взглядом.

– Я-то? Вы тут что забыли?

Сбитая с толку лавочница непонимающе разглядывала пастыря, будто дерево выросло прямо посреди церковного нефа. Кудри её пушились в разные стороны, глаза с вызовом вытаращились. Она тяжело дышала. От наглого вида торговки священник фыркнул.

– Я задал вопрос, – отчеканил Фланаган.

– Я просто заходила.

– Зачем?

– За вами, – ответила Района и довольно улыбнулась. – Но сейчас мне пора.

О'Лири обернулась на прикрытую дверь и поправила волосы. Затем она улыбнулась ещё раз, но глаза её продолжили беспокойно метаться по настоятельскому лицу.

– Зачем вы искали меня?

– Я искала вас, – подтвердила Района и кивнула. – За тем, чтобы предупредить: телёнка всё-таки зарезали.

– Это я уже знаю.

– Что ж, отлично. Тогда я пойду.

О'Лири спешно обогнула плечо пастыря и зашагала к выходу. Она не обернулась, когда прикрывала за собой дверь.

– Приходите на службу! – бросил в спину Алистер.

– Непременно! – раздалось откуда-то с улицы.

Фланаган вдохнул и бросил безумный взгляд на дверь комнатки. Затем перевёл его на место, откуда только что исчезла тень Районы. Сжав кулаки, он вошёл в коморку за исповедальнями и огляделся. Письменный стол, стул, канцелярский шкаф. Книги, старенький пиджачок на спинке стула и бумаги на столе. Ничего не изменилось. Вещи он оставил в таком же расположении, когда покидал комнату. Во всяком случае, пастырь искренне надеялся, что память его не подводила. Но какая-то из этих вещиц встревожила Району. И Алистер догадывался, какая именно.

Медленно подойдя к столу, Фланаган окинул взглядом лежащие книги и Библию. Пальцем провёл по её кромке. Ноготь наткнулся на выбивающийся уголок бумаги. Пастырь в досаде зарычал и поддел пальцем нужную страницу.

"Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты…"

Алистер перевёл взгляд на криво лежащий конверт. Закусив губу, всеми силами пытался унять дрожь рук, пока доставал из него письмо. Района читала его. Фланаган не мог так неаккуратно спрятать столь сокровенную вещь. Он прикрыл на мгновение глаза. Впредь всё изменилось – священник более не разгадывал тайны острова. Он оплошал и допустил то, что его секрет вылился и всколыхнул Мори. Глубоко вдохнув – но не выдохнув – он начал читать. Письмо начиналось так:

"Здравствуй, Алистер!

Пишу тебе с райского острова Мори. Не поверишь, но это волшебное место, которое, точно по Божьему велению, обтекают все невзгоды стороной. Людей здесь немного, зато все добрые и душевные. И погода всегда чудесная.

Не могу дождаться, когда ты прибудешь. Проблем у тебя и так невпроворот, потому не хочется донимать тебя. Однако, несмотря на покой, обуявший меня на Мори, не могу больше скрывать, как мне тоскливо. Маме про это и не скажешь, сам знаешь, – она и так после потери супруга никак не оправится.

Я тут уже хорошо обосновался и смогу тебя пристроить. Морийцы не отличаются остротой ума, но вреда от них я тоже не видел. Так что, здесь можно спрятаться – сам Бог забыл про этот остров. Прости ещё раз, что так долго не писал. Надеялся, что смогу самостоятельно справиться со своей печалью. Но с тобой вместе – представляю – как же легко и хорошо станется обоим! Только прошу, пиши чаще. Твои редкие письма полны неясностей. В конце концов, твоя обида на мать (за себя и отца) ведь не должна касаться меня, правда? Я устал от подобного. И только ты в силах исправить это.

Прошу, не делай никаких глупостей. Приезжай ко мне. Когда-нибудь. Не убоюсь зла тогда, потому что ты со мной.

Твой братишка, Томми".

Те сумерки застыли в тремоло. Тихое созвучье кружилось в метели, колыхало закатное солнце и прочерчивало круги на небосклоне. В каждом из них хранился свой особенный цвет. В самом центре – выжженный, чуть повыше – тлеющий. Углы небосвода и того – отливали густой синевой. Бесконечно повторяющиеся звуки стекали куда-то за горизонт, постепенно утихая. Жизнь покидала сонный Мори. Наступала ночь, а значит, на пустующие улицы выходили морийские божки. Человеческим глазом их было не увидеть, зато тень – вполне. А потому они дожидались наступления мрака и ликовали, когда луну заслоняли облака. Проникая в морийские жилища, они убаюкивали местных жителей в несчастьях, пели колыбели о печали и выносили из-под подушек все грёзы. Судя по всему, такими проделками божки промышляли и в отношении чужаков. Только вот…

На что морийским богам чужие несчастья?

Вероятно, они доносили все эти сокровища какому-то существу покрупнее. Возможно, оно спало под самим островом, скармливая своим снам прочие. А возможно, сим Молохом и являлся Мори, убаюканный на беспокойных волнах.

Непонятно откуда приходили эти маленькие существа. Иной раз казалось, будто те выбирались прямо из-под увалов. Как иначе можно было объяснить загадку их передвижений? Они никогда не задерживались на одном месте. Ходило поверье, что к вечеру было не сыскать холма, что стоял тут поутру. Некоторые жители пошли ещё дальше, свидетельствуя шёпотом о следующей тайне. Стоило лишь вглядеться в возвышенный кряж – достаточно долго, чтобы приметить пролегающий сквозь путь – а затем повернуться ненадолго, но оборотиться обратно, и вот: низенькие пригорки уже перескочили в другое место. Разумеется, в глаза оное сразу и не бросалось. Очевидцы понимали фатальную ошибку, когда пускались в пагубную дорогу, что лежала между грядой. Потому-то она сгубила и не одну морийскую душу. Ступив на её начало, ты уже никогда не сможешь вернуться по тому же пути.

Однако некоторые верили, что местные божки выплывали из морских пучин. Урча, они катались на волнах и хихикали, стоило кому слишком близко подойти к обрывам. Заблудших божества заманивали свободой. Вот он – истовый шаг, кому от этого станется плохо? Только вот существа умели лгать не хуже всяких святош, потому как в море никакого выхода и не было. Стоило шагнуть вниз, как тело непременно подхватывали мерроу и, отнимая все ценные и просторные выдохи, влекли обратно к берегам. Так проявлялась благосклонность моря. Оно никогда не принимало дары с этого острова.

Потому-то Района, не веря во все эти былички и не принимая присказок, всё равно сторонилась земли, граничащей с водой. Впрочем, в те сумерки голова её была забита иным. У лавочницы снова заболела нога, да так сильно, будто ночью кто-то отцепил конечность и вместо мышц наполнил кожный мешок булыжниками. О'Лири чертыхалась всякий раз, как ступала на неё. До чего же быстро она привыкла к хорошему. К здоровой ноге. К мнимому покою на острове. К симпатичному пастырю. Непонятно, что из этого всего кололо больнее. Однако Района знала наверняка – всё это разрушил преподобный. О'Лири горько усмехалась всякий раз, когда вспоминала собственные слова: однажды Алистер Фланаган погубит Мори.

Когда она завидела тёмную фигуру у отвесной скалы, то сразу и не узнала священника. Скрюченный настоятельский стан колыхался на ветру, как высохший саженец. За его плечами теперь едва ли мог укрыться крохотный валун или хотя бы морийский неказистый божок. Бледная кожа плотно облепила череп, натягиваясь на скулах и вваливаясь в глазницах. Чёрная сутана развевалась на пастыре, раскрывшись зловещим ореолом. В глазах торговки она превратилась в плащ, заживо пожирающий своего обладателя. Ей казалось, что где-то тот начинал рдеть, кусая настоятеля за бок. Района моргнула пару раз, сбрасывая сумеречные наваждения.

Глубоко вдохнув, она потопталась на месте. Поозиралась по сторонам. Медленным шагом поплелась к Алистеру. Тот не слышал её из-за морских громыханий. Задумчивым и полусонным взором настоятель высматривал на горизонте нечто важное. Его медные волосы играли бликами с редеющими солнечными лучами. Но кожа продолжала болезненно белеть с каждым исчезающим лучом. Только когда между жителями осталось футов десять, Района остановилась на месте. Присматриваясь к старым глазам настоятеля с привычно цепким взором, морийка бросила настороженный взор на бушующее впереди море. В первый раз ей пришла в голову мысль: а не ошиблась ли она?

Что если Мори разрушит до основания Алистера Фланагана?

Точно также, как и других жителей. Точно также, как и его брата.

– Алистер? – подала голос Района.

Священник вздрогнул и развернулся. Завидев лавочницу, нахмурился. Затем прочистил горло и отошёл от края скалы.

– Здравствуйте, Района.

– Что вы тут делаете?

– Ничего. Просто… – Фланаган перевёл взгляд на море. – Наслаждаюсь закатом.

– Не сказала бы, что ваше выражение лица выглядит наслаждающимся. Да и не таким приятным, как этим же утром в церкви, – заметила О'Лири. – Признаюсь, своими пытливыми глазами вы не раз сбивали меня с толку. Постоянно путалась в строчках молитвенника.

– Зато вы заметно переменились. То и дело бросаете на меня настороженные взгляды.

– С чего вы взяли?

Района медленно поплелась к пастырю, прямиком к краю обрыва. Заглядывать в водную пропасть не решилась – вдруг и её поманит? Алистер всё это время не спускал с неё глаз. Затем решительно произнёс:

– Я всё знаю, Района.

– Не думаю, что эти слова должны произносить вы.

– А я не думаю, что рыться в чужих вещах – благая затея.

О'Лири шумно выдохнула через нос и поникла головой. Играться не имело смысла. Оставалось надеяться, чтобы пастырь не сбросит её со скалы.

– Прочитаете мне стих, Ваша Святость?

– Нет. Это просто плохо. Зачем было так поступать?

– А зачем было врать всем? – спросила лавочница и довольная кивнула головой, когда священник в нерешительности отвернулся. – Зачем было разыгрывать спектакль, будто вы не знаете преподобного Томаса?

Фланаган закусил губу и вновь уставился на горизонт. О'Лири отчётливо видела в блеклых глазах пастыря, как море манило его. Она знала этот взгляд.

– Так зачем, Алистер?

– Меня бы не поняли.

– Почему? Разве вам когда-нибудь было дело до того, что о вас думаем все мы? – Района наклонила голову вбок, пытаясь поймать взор священника.

– Если бы не было, то я не оттирал бы чьё-то дерьмо в кабинках, – сбивчиво выпалил Фланаган. – И каждый день не пытался бы отвязать петлю, на которой…

Он притих. Затем судорожно вдохнул. Желваки буйством заиграли на уставшем лице.

– Теперь становится яснее, – уронила Района.

– Что?

– Почему вы так ретиво пытались найти причину, из-за которой преподобный Томас покончил с собой. И почему, разумеется, пытаетесь отвязать верёвку, – пояснила торговка, обняв себя за плечи. – Понимаю, вам неприятно смотреть на такое. Это ведь свидетельство его слабости.

– Это свидетельство моей слабости.

Алистер махнул рукой в сторону, а затем отстранился. Качая головой, он принялся беспокойно блуждать из стороны в сторону. Лицо его исказила гримаса нестерпимой боли. Губы сжались в тонкую линию, скрывшись за прикусом.

– Мою правду можно истолковать по-разному. За благоразумность остальных жителей я не ручаюсь. У меня с ними отношения и без того не очень.

– Удивительно. Я хорошо помню времена, когда остров жил вами, – ответила Района. – У вас ведь разные фамилии. Вы родные братья?

– Нет. Сводные, – тихо выдал настоятель. – Но это не отменяет того, насколько близки мы были. Когда-то.

– Понимаю.

– Нет, не понимаете, – Алистер тут же замолк, а затем вновь судорожно вдохнул, пытаясь совладать со словами. – Когда я прибыл на Мори, то возымел себе цель – во что бы то ни стало, найти причину, почему Томми так поступил. Но всем он запомнился призраком. Ничего толкового рассказать не могут, только вспоминают, как тот душил паству.

– Вам больно такое слышать?

– Это не мой Томми, – робко уронил пастырь. – Не мой.

Прижав ребро ладони ко лбу, он зажмурился. Следом вновь начал беспокойно метаться.

– Что же с ним произошло? Отчего так ожесточился и наложил на себя руки?

– Вы видите нашу вину в произошедшем? – без укора спросила Района.

– Да. Нет. Не знаю. Я уже ничего не знаю.

– Поэтому решили покинуть остров? – О'Лири настороженно покосилась на море. – Не отсюда ли вы спрыгнуть решили?

Алистер замер и нахмурился. Глаза его вновь заволокло морозом – точно таким же, что обуяло зимнее море. От Районы не ускользнуло, как дрожали настоятельские руки, однако пастырь сжал кулаки и выпрямился. Он казался морийке самой суровостью. И всё же за зловещей тенью, которую отбрасывал священник, читался обман. Очередной.

– Пытаетесь уличить меня в малодушии?

– Нет.

В груди у О'Лири дрогнуло сердце, и она прикусила язык. Уж больно ей не хотелось продолжать свою мысль. Потому-то Района не любила берега: морской бриз заносил в голову пагубные идеи. Морийка была готова поклясться, что слышала, как улюлюкали и визжали божки под скалой. Они манили песнопениями о счастье. И Района решилась кинуться в омут головой. Глубоко вдохнув, она выпалила:

– Я всего-то не хочу, чтобы вы покидали Мори.

Алистер, до этого следящий за горизонтом, медленно перевёл взор на лавочницу. Брови его сомкнулись на переносице. Сложив руки на груди, он запрокинул голову, но из глаз продолжало струиться недоверие. Району уколол стыд. Румянец мурашками забрался по шее и щекам. Она тут же пожалела о своих словах.

– Впрочем…

Круто развернувшись, О'Лири медленно поплелась прочь. Лёгкие её словно подрагивали с каждым ударом сердца, наполняли тело теплотой и пускали дрожь в конечности. Района сунула руку в карман и зажмурилась – благо, настоятель её лица не видел, – когда нащупала платок. Тот не оказался там случайно, вовсе нет. Района тщательно берегла его после той ночи, когда Алистер Фланаган разок приложился к нему ликом. С тех пор она прятала мамину вещицу в карман всякий раз, когда выходила на улицу. Один раз даже понюхала. Запаха платок не имел, но морийка выискивала на кружевных оборках и аккуратных стежках свои мечты – бессовестно помышляя, беспорядочно представляя и даже легкомысленно молясь. Разумеется, после всего этого принималась жестоко себя бранить. Она была слишком стара для влюблённости. Так считала.

Алистер Фланаган был отъявленным лжецом. У него имелся уродливый шрам на боку и странная татуировка. На молодом лице откуда-то пригромоздились два старческих глаза. И у него давно завелась пугающая привычка латать всё вокруг. От такого мужчины ожидать ли благое?

Однако благое было. Оно цвело по всему острову, пускало корни в сердца местных жителей и понемногу вытесняло изжившие себя устои. Алистер делал добро и им же покупал благосклонность морийцев. Даже у Районы в сокровенный момент признания немного отступила боль.

– Постойте, – выдал пастырь.

Удаляющаяся до этого торговка послушно замерла. Она услыхала приближающиеся шаги позади себя.

– Вы это серьёзно? – спросил Фланаган, когда О'Лири повернулась к нему лицом.

– Нет, – на выдохе пролепетала она. – Немного.

– Но я ведь уже не нужен этому острову.

– Едва ли вы когда-либо были ему нужны.

– И то верно. Скорее он нужен мне.

– И я говорила не про Мори. Про себя.

Алистер наконец поймал взгляд О'Лири. Или то было наоборот. Однако лицо его по-прежнему оставалось хмурым. Как и наоборот.

– Вы опять меня сейчас выставите дураком, да? Начнёте высмеивать и осыпать колкостями? – спросил пастырь. – Не понимаю вашу игру.

– Я просто хочу, чтобы вы остались. Мне достаточно приходить на мессу раз в месяц, пить вино и ловить ваши проницательные взгляды. Жителям достаточно просто пить.

Фланаган фыркнул и разочарованно отвёл взор. Брови его скептически поползли наверх. Района выдохнула спокойнее. Боль в ноге, однако, продолжила отступать.

– В самом деле, куда вам идти? Вы ведь так и не прознали, отчего Томас повесился.

– Не приплетайте сюда моего брата.

– Я честна с вами, Алистер. Будьте и вы честны. Вы в самом деле хотите отбыть с острова?

– Нет, – нерешительно ответил настоятель.

– Тогда зачем всё это? Возможно, именно на Мори ваше место.

Поймав задумчивый взор священника, О'Лири подошла ещё ближе и заглянула тому в лицо. В голове велела себе мужаться.

– Представьте проведённые здесь года.

– Прошу вас, Района. Я едва ли вытерпел девять месяцев.

– Вы всё же представьте. Паства. Простая, пусть и со своими приблудами. Верные друзья, пусть и пьющие. Мирное небо.

– А вы совсем неприхотливая, оказывается.

– С этим не поспоришь, – согласилась торговка. Она подошла ещё ближе. – Не знаю, отыщите ли вы ответы на мучающие вас вопросы, но могила брата будет совсем рядом. Сможете навещать его. Посещать дом настоятеля. Кстати, почему вы до сих пор не пошли туда? И на кладбище тоже.

Фланаган шумно вдохнул и отстранился. Взгляд его вновь пустился пугливым галопом по холмам. Он тихо ответил:

– Мне боязно.

– Чего же?

– Вдруг я найду там нечто, свидетельствующее против меня. Его упрёки, обиду на старшего брата. Письма, альбомы, дневники. Что угодно.

– Вам легче искать причину в нас, – с обидой заметила лавочница.

– Да. Простите.

– Не мне вас прощать. Вижу, вы сами тяготите себя обидой. На себя же.

Фланаган отошёл в сторону, проведя рукой по волосам. Хребет его вновь скрючился. Глаза покинула жизнь. Района тут же поникла головой. Она прекрасно понимала чувства пастыря.

– Вы считаете, что могли помочь ему, да?

Алистер не ответил. Вновь медленным шагом он двинулся к берегу, разглядывая мозолистые ладони. О'Лири направилась следом.

– Были времена, когда только я оберегал его.

– Нечего винить себя.

– Как? Если виноват. Он ведь писал мне. Писал.

– А вы отвечали?

– Нет.

– Почему?

– Не мог.

Разъяснений не последовало, потому Района остановилась, нахмурившись. Она сверлила спину священника взглядом, толкая его к обрыву. Ей нужны были ответы больше любви. Остатки разума морийка ведь ещё не растеряла. Возможно. Будто почувствовав тяжесть взора лавочницы, Фланаган развернулся.

– Я получил их слишком поздно.

О'Лири рискнула поравняться с пастырем. Ветер колыхал её юбку, поднимался откуда-то из-за обрыва и трепал волосы. Она поёжилась от холода. Мельком покосилась в сторону пропасти. Море зловеще бурлило прямо под ногами. Волны разверзались, пена, точно острые клыки, размыкала челюсти глубин. Района судорожно вдохнула и отступила на шаг. Пастырь в это время не отрывал взгляда от горизонта. В отличие от беспокойного моря, тот казался умиротворённым полем в знойный летний день. Солнечный свет белоснежным венцом величал горизонт.

– Вы были близки с ним? – спросила О'Лири, вспомнив рассказ священника о новой маминой семье.

– Когда-то. В детстве, юношестве. А потом мы повзрослели, и каждый двинулся своим путём.

– Не сказала бы, что ваши пути сильно отличаются. Два священника, волею несчастья оказавшиеся на Мори, – заметила Района, усмехнувшись. – Он не досаждал вам?

– Нет, – протянул Фланаган и слабо улыбнулся. – Томми был очень мирным. Мы отлично ладили. Я всегда его любил. И ему, казалось, старший брат оказался ближе матери и отца.

– А они не препятствовали вашим отношениям?

– Отчим. Самую малость. Однако даже после его смерти Томас настоял, чтобы я получил выдел из наследства, – ответил Алистер. Улыбка сползла с его лица. Он пристыженно уставился себе под ноги – прямиком на морскую пучину. – Для меня же… для меня это не являлось весомой причиной, чтобы возвращаться к родным пенатам.

– Вы были близки с Томасом.

– Знаете, наше трудное детство пробудило в нас любовь к Господу.

– К нему тоже несправедливо относились родители?

– Нет. Они его обожали. Но я представляю, как сложно было Тому разрываться между ними и мной, – печально уронил Алистер и принялся ковырять носком ботинка камешки у яра. Несколько из них угрожающе скатились вниз. Настоятель в напряжении закусил губу. – Иной раз мне хочется сказать, что вы не знали этого робкого и доброго паренька. Но каждый раз, когда я молюсь в церкви и разглядываю петлю над своей головой, меня начинает посещать мысль – быть может, я не знал своего Томми?

– Он вовсе не был жестоким. Сухим и самую малость холодным.

– Вы мне врёте.

– Да, – виновато согласилась Района, склонив голову.

– Чего только стоят эти коллективные исповеди. До сих пор от них жуть берёт.

– Зато на них ходили почти все. А к вам на исповеди много морийцев ходят?

– Нет.

– Вот. Преподобный искал способы, как бы управиться с нами. Да и вообще, я поменяла своё мнение: хоть каждый камень переверните на этом острове, но вам всё равно не удастся отыскать причину, почему Томас так поступил, – добавила торговка и вновь подошла к обрыву. – Поверьте, я знаю, о чём толкую. Уже десять лет ищу причину, почему мама убила себя.

– А зачем мне тогда здесь оставаться?

– Для кого, – поправила Района священника и глубоко вдохнула. Не выдохнула.

– Для кого же?

– Для себя самого, конечно же!

Алистер обернулся на морийку и разочарованно покачал головой. О'Лири его раздосадованный вид лишь позабавил. Она с трудом сдержала улыбку.

– Сами посудите, войны здесь нет. Прихожане вас почти уважают. Да и на острове есть те, кто очень хотел бы, чтобы вы остались.

– Мне придётся уехать. Поверьте, наступят времена, когда вы захотите этого.

– Это время уже прошло.

Района выстояла под пытливым взором пастыря. Они оба хмуро смотрели друг на друга, кусали губы и сжимали кулаки. Ветер струился по их телам, загонял в вороты мороз, но О'Лири не мёрзла. Ей не прибавилось смелости при взгляде на беспокойное море, как и теплоты при взгляде на скрывшееся за горизонтом солнце. Не было больше надобности смотреть туда. Лавочница бросила вызов лживому пастырю и улыбнулась. Тот принял его.

Алистер, бросив последний взгляд на небесную синеву, отошёл от края скалы. Вместе путники медленно двинулись вдоль невидимой тропы. Священник – сцепив в привычной позе руки за спиной. И торговка – довольно шагающая в темноту.

– Мы ведь с мамой тоже были очень близки, – с непривычной лёгкостью бросила Района, совсем позабыв о ноге. – Не поверите, но даже спали в одной кровати до последней поры. Мы были с ней подругами. Наверное, это странно.

– Если это доставляло вам обеим счастье, то почему бы и нет?

– Ей, судя по всему, не доставляло.

– Простите, – запнулся священник. – Я не то имел в виду.

– Я была к ней так привязана, что даже не знала, что делать, когда она ушла. Внезапно освободилось столько времени. А идей-то ноль.

– На Мори вы не нашли поддержки, так?

– Конечно, нет! – возмутилась О'Лири. Затем она притихла и задумчиво накрутила прядь волос на палец. – Раньше к нам прибывал другой паромщик. Миленький такой. Одинокая я, влюбившись, решила уплыть с ним на большую землю. Сбежала, считай.

– А что потом? – спросил Алистер.

– А потом оказалось, что в городе у него есть своя семья. Жена и дети.

Лицо Фланагана тут же вытянулось. Тонкие бровки уголками поползли наверх. В изумлении, он прикрыл ладонью рот.

– Простите мне неосмотрительность, – прошептал пастырь.

– С тех пор я так и осталась местной шлюхой.

– Меня временами пугает умение морийцев составлять логические цепочки.

– Ничего, привыкните.

Района смутилась своим словам. Произнесла она их так обыденно и легко, будто священник пообещал провести остаток дней на Мори. Будто ей хотелось этого. А может, так оно и было. Смутная перспектива пролегала извилистой дорогой. Именно она прятала за холмами мечты и фантазии. Мало кто мог осилить сложный путь, не сгинув. Но до чего же любопытным казался его конец! Взглянув на Алистера, магазинщица заметила, что и настоятеля удивили её слова. Он смущённо потупил взор.

– Если честно, я никогда не рассматривал возможность остаться здесь навсегда.

– Правда? – с беспокойством спросила Района.

– Правда. Но стоит только об этом задуматься… – Алистер улыбнулся. – На многое начинаешь смотреть иначе.

– Только не смейте больше врать! Особенно мне. Тогда сам Мори раскроется иначе.

– Верно. Но и Томми. – улыбка на настоятельских губах чуть померкла. Веки его ненадолго сомкнулись в печали. – Я буду рядом с ним. Даже если и пойду долиною смертной тени.

– Ого, – усмехнулась Района. – Так этот жалкий остров ещё никто не величал.

Путники продолжали идти по всё той же неведомой тропе. Они заворачивали за курганы и отдалялись от бушующего моря. Смешки божков затихали. Даже громыхания волн остались где-то позади. Редкими отголосками те тянулись к спинам блуждающих, хватали их за щиколотки, но срывались. В тот вечер ничего не нарушало покой Мори. Ясное небо, впервые за зимнюю пору, пестрило звёздами. Шёпот с увалов обещал счастье.

То утро застелил туман. Он прятал во мгле снежинки и чей-то страх. Морок поднялся с моря ещё ночью, но к утру до того густо накрыл холмы, что каждому морийцу понемногу становилось страшно. Вдруг неестественный дымок укрывал в себе фоморов? Гиганты толкали Мори к бездне, их мышцы бурлили под толщей снега и земли. Они начинали утробно рычать, предвещая конец острова. Голод взял своё. Благо, не война.

Дом Томаса Галлахара напоминал огромную надгробную плиту. Высеченные из камня кирпичи ровными рядами удерживали камышовую крышу. Жилище было излишне узким, оттого выглядело непропорционально вытянутым вверх. Окна в нём оказались наглухо прибиты досками, две такие подпирали хлипкую дверь. Хижину окружил высокий деревянный штакетник, соединяющий дом с кладбищем, раскинувшимся в задней части двора. На одной доске забора чьим-то неказистым мелким почерком было выцарапано: "Акелдама".

Неспроста за тем домом уместилось морийское кладбище. Почва там круглый год была рыхлая и податливая. Она имела яркий глиняный оттенок, легко ворошилась и быстро зарастала. Зато, несмотря на всю присущую пластичность, никогда не оседала. А морийцы почитали мёртвых больше живых. Не самоубийц, разумеется. Вот потому и отдали самые благодатные земли острова покойникам. Следовательно, по той же причине воспротивились, когда Района пожелала схоронить сперва свою мать, а затем и священника. К тому же те числились за путниками, не местными.

Алистер Фланаган глубоко вдыхал мороз и бережно хранил его в груди. Холода придавали пастырю сил. В тоненькой шерстяной сутане он не только пережил здешний нрав, но и понемногу справлялся с голодом. Почти. Чего, впрочем, не скажешь о некоторых морийцах, придавшихся приступу страха. Те ломились домой к Йорику. Мало к нему – островитяне начинали досаждать и Эдалин с дочурками. Словам священника никто не внимал.

Он сжал кулак, удерживая во втором карбидную лампу, и сурово оглядел дом преподобного Томаса. Тот пустотой смотрел в ответ. Как и прочие дома на Мори. Фланаган старательно уводил взгляд от окон подальше. Ещё не хватало в тенях пустующей обители обнаружить привидение – душу родного.

– Даже если я пойду…

Не договорив, Алистер фыркнул, мотнул головой и двинулся к хижине. Он ничуть не удивился, обнаружив калитку высокого забора открытой. Очередной проклятый дом на слишком маленьком острове. Толкнув её, Фланаган чуть помедлил, но всё же решил войти. Направился к двери, по-прежнему не заглядывая в щели меж оконных досок. Осмотрел дверь. Два тонких горбыля располагались слишком далеко друг от друга, а потому не имелось нужды их отламывать. Однако дверь, на удивление пастыря, оказалась запертой. Алистер приложился к ручке и всем весом на неё навалился. Не вышло. Попытался ещё раз. То же самое.

– Зачем запирать этот дом? – сквозь скрежет зубов прорычал пастырь.

Дверь была достаточно хлипкой. Священник схватился за ручку и принялся дёргать, пока та не зашаталась. В щели мелькнул металлический засов. Препятствие состояло из тонких полусгнивших досок. Настоятель хмыкнул и отстранился. Он задумался: "Кем я буду, если просто выломаю дверь? Стоит ли оно того?"

Прищурившись, Алистер запрокинул голову, но тут же зажмурился. Падающие снежинки кололи кожу. Туман струился над рыжей макушкой. Священник прошептал:

– Господи, подаёшь ли ты мне знак, что лучше туда не соваться? – он выпрямился. – Ещё бы слушал я тебя.

Задрав полы сутаны, настоятель поднял ногу и с силой ударил дверь. Дощатая преграда с треском проломилась, но края её продолжали держаться на петлях и засове. Вытащив стопу, Алистер нагнулся и осмотрел дыру. Собственная глупость заставила его смутиться. Столько месяцев он обходил злополучный дом стороной, а теперь решил вломиться.

Времени у него не имелось. Он был полон решимости найти ответы, что определили бы его судьбу. Останется ли Алистер Фланаган на Мори или нет? Повторно сунув ногу в дырку, он согнулся и протиснулся в дом.

Глухой мрак встретил преподобного. Поначалу казался он вполне живым: расплывался большим пятном перед глазами, а затем разбегался мушками по углам. Повернув клапан, Алистер зажёг лампу и вновь огляделся. Прямо поверх темноты разлился тёплый свет, только, казалось бы, ярче от этого не стало. Дом мертвеца. Чего ещё ждать? Благоволения оставленного жилища? Возможно.

Стоило пастырю повертеться на месте, помаячив светом, и вот, комната начала просыпаться, разминать стены и протяжно стонать. Тени принялись бегать вдоль огонька лампы. Обстановка напоминала сонный паралич. В углах кто-то настырно шуршал, мебель задвигалась, норовя выбраться из хватки одиночества. Комнату точно затянуло дрёмой, но какой-то пугающе неживой. Нет, этот дом отличался от обиталища Бенджи. Если лачуга юноши настораживала своим порядком, то эта – своей застывшей живостью. А замерла она из-за долгого отсутствия посетителей. Слева расположился стол. На том – еда: плесневелые крекеры и кружка с остатками мутного содержимого. Горьковатый запах выдал, что когда-то это был кофе. Алистер задвинул стулья под стол. Двинулся дальше. Очаг запачкали зола и угольки. Единственное кресло напротив имело ямку на обивке сидения. Широкая шерстяная шаль растянулась от одного подлокотника до самого пола. Пастырь осветил стены и обнаружил дверь, ведущую в спальню. Та самая, с несобранной постелью и полуоткрытой выдвижной полкой в шкафу. Такие покои терпеливо ждали хозяев к вечеру. Фланаган сразу же двинулся вглубь комнаты. Он вдохнул и подошёл к кровати. Простыня на ней оказалась смятой, будто Томас ворочался всю минувшую ночь. Проведя ладонью по одеялу, пастырь огляделся. Медленно направился к платяному шкафу, открыл дверцы. Затем посветил. Через перекладину свисала пара брюк, справа от них дрогнули металлические вешалки с макинтошем и сутаной. Одни плечики оказались пустыми. Алистер опустил фонарь и веки. Вытянул руку и провёл ею по висевшей шерстяной ткани. Нет, ничего. Хитон не хранил тепло хозяина, как бы старательно Фланаган его себе не выдумывал. Снова подняв лампу, настоятель обшарил карманы. Ничего, кроме мелочи и мелкого мусора, не нашлось. На полках, помимо одежды, тоже ничего не было.

Священник выпрямился, нахмурившись. За долгие месяцы он наверняка уяснил одну вещь: каждый дом на Мори хранил секрет. Каждый: будь то неказистый сарайчик с покосившейся крышей или же дом самого президента с фотокарточками. Обиталища впитывали боль своих хозяев, вбирали её в стены и половицы. А затем непрошеным чужакам принимались раскрывать тайны.

Алистер вышел обратно в гостиную. Походил с фонарём вдоль кухонных шкафов, осмотрел канцелярский стол у кресла. Нашёл тетрадь с записями. На страницах тянулись три столбца. В первом священник отличил округлые цифры. То были даты, дни менялись каждые семь дней. Следом шли имена. Фланаган среди прочих отыскал и Бартлея, и Эдалин, и Эвиша с остальными. Ну, а в последнем обнаружил ещё цифры. Он не сразу понял, что так Томас фиксировал подаяние мирян.

– Мне даже в голову не приходило, что можно брать с прихожан подаяние, – заметил Алистер, перелистывая страницу. – Церковь так содержать, должно быть, гораздо легче.

Фланаган усмехнулся очередной глупости, пришедшей ему в голову. Пролистал тетрадь до конца и положил обратно на стол.

– Попроси у них подаяния, конечно. Они тогда со мной поступят так же, как и с тем телёнком.

Печаль сильнее кольнула где-то под грудью, и священник смутился своей грубости. Однако расскажи всего лишь год назад, что Фланаган будет тосковать по ленивому бычку, так он непременно бы рассмеялся. Алистер обернулся в сторону одного заколоченного окна. Ничего сквозь него не проглядывалось с внешнего мира, но вид наверняка вёл в сторону кладбища. Интересно, слышны ли были в доме мычания пасущейся скотины?

Преподобный вновь рассмотрел все полки. Из одного кухонного шкафчика выпрыгнула здоровая крыса, стоило ему отворить дверь. И это зимой-то. А всё потому, что кое-где по-прежнему хранилась еда. В одной банке Алистер отыскал топлёное масло, вполне годное для употребления. Желудок тут же заурчал, в брюхе узлом скрутился голод. Настоятель открыл металлическую крышку и поковырял застывший жир. Отколол небольшой кусочек ногтем и закинул в рот, поморщившись. Масло тут же закрутилось на языке, начав таять. Фланаган недовольно причмокнул губами, а затем в очередной раз огляделся. Тут-то он и убедился, отчего дом Томаса пугал. Обитель ждала своего хозяина, жила. Даже пыли на светлом полу заметно не было, только кусочки земли с кладбища по углам комнат. Если бы не доски на окнах, так пастырь ни за что бы ни уверовал, будто помещение пустовало уже несколько лет. Но самая пугающая загадка заключалась в том, что преподобный Томас, в спешке покидая своё жилище поутру, судя по всему, собирался воротиться к вечеру.

Так что же случилось в тот злополучный день?

Предположений имелось множество. Алистер и сам хранил памятью похожие моменты всего-то бесконечность. Смерть отца, разлуку с братом, войну, крошечную комнату, предательство. Симпатию к женщине, которая никогда не примет. Порой эти злополучные дни могли возникнуть после бессонной ночи или в пятницу. Реже – в снег или после встречи с Эдалин Уолш. Несомненно, в такое-то время очень сильно хотелось повеситься. Или же спрыгнуть со скалы. Кинуться под шрапнель. Только вот разница заключалась в том, что Алистера Фланагана, одинокого и пришлого, поймала Района и не дала ему закончить очередной злополучный день ещё хуже. Она обещала ему счастье. А кто пришёл к Томасу, у которого была семья? Был брат. Приходил ли вообще кто-нибудь?

Однажды Томас Галлахар проснулся позже обычного. Возможно, в особенно снежную пятницу. Заварил в турке кофе, сделал пару глотков, но, обжёгшись, решил дождаться, пока тот остынет, и пошёл собираться. А пока умывался, причёсывался и надевал сутану, то совсем позабыл про него. Так, добравшись до церкви, он встретил Эдалин Уолш, провёл службу, а после решил повеситься, собрав все имеющиеся на острове лестницы в одну Голгофу. Поравнявшись с высоко распятым Иисусом, Том насмерть привязал верёвку к ригелю и сунул голову в петлю. Прыгнул. Его злополучный день, вероятно, закончился раньше, чем должен был.

Алистер замер посреди комнаты. Он с особым вниманием обвёл края мебели и стен. Ничего. Томас не оставил ничего. Ни единого намёка.

И пусть поначалу Фланаган надеялся именно на это, по итогу сие открытие сильно огорчило его. В церкви ведь тоже ничего не нашлось. А это значило, что покой настоятеля унесло куда-то далеко за море.

В отчаянии священник вернулся в спальню. Осмотрел там всё уже в третий раз. А когда заглянул в шкаф, вешалки с вызовом дрогнули. Он схватил их рукой. Та, что была пустой, холодом разила ладонь. Убитый Алистер вновь покосился на висевшую справа сутану, которую носил Томас. Затем, отложив фонарь в сторону, стянул свою и повесил совсем рядышком на пустые металлические плечики. Он придвинул хитоны друг к другу вплотную. В полутьме их было не отличить. На одной лишь, на правом боку, красовалось кровавое пятно.

Пастырь вздрогнул, услыхав снаружи голоса. Перекрыв клапаном подачу воды в лампе, он безуспешно попытался спрятать фонарь за рукавом и направился к выходу. Лишь у самого выхода Алистер отличил голос Бартлея и Мануса. Священник нахмурился, согнувшись у дыры в двери. Протиснувшись через отверстие, он с трудом избежал падения, но всё же сумел устоять на ногах. Выпрямившись, Фланаган обнаружил у самой калитки двух стариков. Рядышком молча стоял Оскар. Островитяне в изумлении уставились на пастыря.

– Господи! – воскликнул Бартлей. – Это вы, Алистер? Что вы там забыли?!

Понурый Фланаган, поёжившись от холода, направился к собравшимся; тонкая льняная рубашка от ветра нещадно липла к телу. Отворив калитку, он вышел к мужикам. Окинул Мануса хмурым взглядом.

– Может, выискивал чего? – неуверенно пробубнил тучный старик.

– И вам здравствуйте, господа, – бросил Фланаган. Следом обратился к грузному морийцу. – Вы правы, Манус, выискивал.

– Что же? – с тревогой спросил Бартлей.

– Искал ответы, отчего почил прежний настоятель.

Жители в унисон закатили глаза. За стариками тихонечко фыркнул Оскар, но тут же опустил глаза долу, стоило священнику покоситься на него.

– Не пробовали поискать что-то более материальное? – спросил Манус, спрятав руки в карманах. Согнув одну ногу в колене, он принялся кататься на пятках туда-сюда. – Ценное то бишь.

– Зачем же вы туда полезли, Алистер? – не унимался Тиган. – И почему вы в одной рубашонке, в такой-то мороз?!

Меж тем президент внимательно разглядывал пастыря и чуть прищурился, обнаружив карбидную лампу в настоятельской руке. Алистер тут же прижал её к груди и воинственно заявил:

– Это моя.

– Я так и понял, – недоверчиво молвил Бартлей. – Всё из-за Уолш, да? Из-за того, что она к вам переехала с дочурками? Могли бы попросить меня, я отдал бы ключи от жилья настоятеля.

– Я ночую в церкви. Да и этот дом всё равно проклят. Вон, даже окна забили.

Обернувшись, Фланаган указал пальцем в строну Акелдамы. Тиган, заметно смутившись, прижал подбородок к шее.

– Да нет же, с чего вы взяли?

– Так он пустой.

– Что же, по-вашему, любое пустующее жилище на острове теперь проклято? Нам начать бояться оставлять свои дома, не то вы и в них вломитесь?

– Я думал, после преподобного Томаса священника хуже на Мори уже не будет, – на вдохе уронил Манус.

– А зачем тогда досками всё забивать? – спросил пастырь.

– Чтобы никто не проникал в хоромы священника. Здесь живут только служители морийской церкви. Так было всегда, – пояснил Бартлей, сложив руки под грудью. Он чуть наклонился вбок, заглядывая за плечо Алистеру. – Впрочем, вас даже это не остановило.

– Я увидер дырку, когда проходир мимо, – робко заявил Оскар. – Вот и побежар за помощью.

– Даже и не знаю, что думать. Вы даже не представляете, как вас спасает ваш сан, – добавил Тиган. – Иначе бы…

– Что иначе? – спросил Фланаган. – Вы не обращались в Гарду, когда пропал Бенджи, а теперь устраиваете балаган из-за того, что кто-то проник в заброшенный дом?

Манус перестал кататься на пятках. Хмыкнув, пониже натянул кепку на лоб. Взгляд его то и дело уводило в сторону.

– Извините! – оскорблённый Бартлей чуть повысил голос. – Это не меня застали в таком-то стыдливом положении.

Поверженный Фланаган вдохнул. Глубоко-глубоко. Сжав пальцами переносицу, он попытался разобраться со словами, как вдруг заметил перебинтованные пальцы президента.

– Вы правы, – сдался Алистер, кивнув в сторону президента. – Как ваша рука?

Сбитый с толку Тиган смутился пуще прежнего. Не сразу поняв, о чём толковал настоятель, мориец поднял руку и непонимающе её рассмотрел, после чего ахнул.

– А, рука! Да ничего. Благо, Оскар у меня на подхвате, – усмехнувшись, он ответил и повернулся к юноше. – Скажи, Мёрфи?

– Угу, – недовольно промычал малец, надув губы.

– Вы ими работать можете? – с беспокойством спросил Фланаган.

– Будто бы он до этого работал! – Манус рассмеялся. Смех его раскатисто и звонко прогнал нависшую дымку, но ненадолго. Глазки заплыли кожей, которую глубже рассекли морщины.

На замечание старика обиделся президент. Хмыкнув, он хлопнул старика по пузу, отчего Манус начал смеяться ещё громче. Его смех заметно удивил Алистера. Тот улыбнулся, сжав губы в тонкую линию, и попытался поймать взгляд морийца. Однако взор Мануса по-прежнему влекло куда-то за холмы.

– Спасибо вам за заботу, Алистер. Работать ими могу, – ответил Бартлей и покосился на Мануса. – И буду.

– А где ваша форма? – снова подал голос Оскар.

– В церкви, – соврал священник.

– А это что?! – возглас президента проскрежетал в морозном воздухе. Бартлей указал пальцем на туловище Фланагана.

Ледяной ветер обдувал тело священника. Алистер ощущал, как лён прилипал, точно вторая кожа. Конечностей он не чувствовал из-за холода, зато в груди вот пылал пожар. Настоятель судорожно вдохнул, ему сделалось неловко от обильного потоотделения. Фланаган скрестил руки на груди.

– Просто вспотел, пока вылезал из дома, – бросил он и покосился в сторону Акелдамы.

– Да нет же, что это?

Теперь и Манус нахмурился. Кустистые брови старика изогнулись. Из-за крепкого плеча высунулось лицо Оскара. Брови, глаза, рот – всё округлилось в симметрии вместе с юношеской головой. Алистер замер.

– Это что, кровь?

Пастырь задрал руку и оглядел свой бок. На белой рубашке росло алое пятно. Оно рдело, припадало к рёбрам и вздувалось пузырями, дышавши и пыхтевши. Кровь цвела кустом бузины на выжженном поле льна. Под тканью багрянцем шевелилось, раскрывалось с новой силой нечто пугающее. Должно быть, кожа пастыря не выдержала натуга всей скопившейся лжи и лопнула прямо на теле. Алистер с ужасом наблюдал за ожившим пятном. Этой ране уже много лет. Откуда взялась кровь?

– Боже мой! – воскликнул Бартлей. – Где вы умудрились пораниться?!

– Это… – Фланаган запнулся, прижав руку к рёбрам. – Это старая.

– Оскар, дай воды! – скомандовал президент и протянул фляжку.

Мальчишка протянул небольшую металлическую баклагу, что таинственно блестела в тумане. Её широкие бока были обмотаны тканью, однако пастырь всё равно вздрогнул, коснувшись ледяной манерки. Дрожащей рукой он сделал глоток, но тут же поморщился. Кисло-горький вкус обжёг язык и глотку. Фланаган прижал фляжку к груди президента, который тут же принял её обратно.

– Боже, – откашлялся настоятель. – Это не вода!

– Я знаю. Но вам оно нужнее.

Тиган снова протянул манерку священнику, но тот лишь отвёл её рукой в сторону, мотнув головой.

– Нет, спасибо. Крови немного. Мне нужно домой.

– А где вы умудрились-то? – не унимался президент.

Старик принялся скакать и прыгать вокруг преподобного на пару с Оскаром. От их несущихся лиц и суетливых возгласов у Алистера закружилась голова. Он легонечко качнулся, но всё же устоял на ногах. Вновь оглядел рану – кровавое пятно росло чуть медленнее. Тогда настоятельский взгляд заскользил по мороку. Не читалось в нём ни конца, ни края, отчего желчь комом подпёрла в горле.

– Боже, вас перебинтовать бы! – возмутился Тиган где-то позади.

В дивном морийском тумане терялись моря, дома и люди. На мгновение Фланагану показалось, что он ослеп, только перед взором возник не тягучий мрак, а жестокая белёсость, которая пугала священника, мучила, ибо походила на дымок, что застилал поляны после бойни. Пастырь глубоко вдохнул ртом, пытаясь справиться с приступом тошноты. Взгляд замер на Манусе. Лицо того, задумчивое и суровое, однако, чётко отличалось от плывущей по кругу мглы. Густые брови заросли козырьком над глазами, губы терялись где-то за складками маслянистой кожи. Старик не смотрел на рану. Взор его скрестился со взглядом пастыря. Фланаган замер, сглотнув.

– Надо бы вам сходить к Кэлли, – заметил Мёрфи, почесав затылок.

– Верно! Она вас сможет залатать, – согласился Бартлей.

Алистер вновь качнулся и глубоко вдохнул. Выдохи терялись где-то на морозе. Голову вновь понесло по кругу, когда грузный могильный голос Мануса заявил:

– Оставьте его.

Морийцы обернулись в сторону старика. Тот, сунув руки карманы куртки, подошёл ближе, припадая на одну ногу.

– Ты чего, Манус? – спросил президент.

– Я говорю, оставьте его. Пусть идёт, куда решит.

– Не можем ведь мы его бросить вот так, – нерешительно заметил Оскар.

– Верно, – согласился Тиган. – В конце концов, преподобный нам так и не рассказал, откуда у него взялось это увечье.

Головы Бартлея и Оскара повернулись в сторону пастыря. Президент в привычной манере сложил руки над животом. Одна бровь его поползла ко лбу. Мёрфи же лишь начал сутулиться ещё сильнее, бросая недовольные взгляды на Фланагана. Тот перестал дышать. Его голову сжали тиски.

– Я просто поранился.

– Мы это уже поняли. Но где? И где ваша сутана? – нетерпеливо спросил Тиган. – Давайте-ка вот как поступим: мы проводим вас до Кэлли, а вы нам по дороге всё расскажите.

Тиган, повернувшись и вскинув руку, обратился к помощнику с призывом:

– Оскар, живо тащи сюда повозку!

– Довольно! – вскрикнул Манус. – Вы видите, что рана неглубокая. Крови-то немного.

"Её вообще быть не должно", – подумал Фланаган и вновь рассмотрел бок. Странно – ему казалось, что в первый раз крови, было больше. От страха, разумеется.

– Наверняка Алистер просто поранился, когда вывалился из той дырки, – пояснил Манус, указав пальцем в сторону Акелдамы. – А вы оба прекратите кудахтать вокруг. Только суету навели. Вон, поглядите, ему аж плохо стало.

– Плохо стало, потому что кровью истекает, – проворчал президент, скрестив руки на груди.

– Да от тебя, Тиган, дурно даже тебе самому становится, признайся уже, наконец.

Оскар позади хихикнул, но тут же следом помчал за повозкой, пока не получил оплеуху от Бартлея. Манус кивнул.

– Иди за ним. Алистера я провожу к медсестре.

– Но как же так? Он ведь…

– Посмотри, его стошнит сейчас. Лучше поезжайте с Оскаром.

Недовольный Бартлей сжал губы в трубочку и злобно окинул взглядом присутствующих. Затем, сплюнув прямо под ноги, обратился к настоятелю:

– Нам ещё многое предстоит выяснить, Алистер.

– Да, например, как ты себя выносишь, – огрызнулся Манус.

Вперевалочку он поравнялся с пастырем, когда президент, махнув рукой, потопал к дороге. Мориец несколько раз обернулся, щурясь. Не поверил ни одному, ни другому лжецу. Изо рта Мануса повалили клубы пара, когда старик тихо уронил:

– Бартлей не верит, что ты останешься на Мори.

– А я останусь? – хрипло спросил Фланаган, провожая взглядом президента.

– Ты мне скажи, – ответил мориец и повернулся лицом к пастырю. – Останешься?

Алистер Фланаган судорожно вдохнул. Бок его пылал болью, грудь саднило, а про муки, опоясавшие голову, и вовсе можно было не упоминать. Остров вздрагивал с каждым ударом пульсирующей агонии. Конечности священника свело от боли. Он ужаснулся, когда силуэт президента проглотил морийский туман. Вокруг вновь возвысилось ничего, что жило своим ладом. Пустота дышала преподобному прямо в лицо, колола скулы морозом и трепала волосы. Алистер вглядывался в неё до поры, пока не понял.

Морийская пустота была здесь всегда, и дело крылось не в мороке. Она находилась на острове задолго до приезда пастыря. Останется тут и после него. Алистер Фланаган оказался перед столь могучим явлением лишь пустотой – меньшей, почти ничтожной. Попранный и обездвиженный пастырь оказался поражён силой царившего на этой земле Молоха. Ему сделалось стыдно и даже самую малость страшно за собственную ложь. Мори дал Фланагану время на раскаяние. И это время истекло.

Однако стоило настоятелю прикрыть глаза, как под веками заиграло буйством. И тогда Алистер Фланаган выдохнул – просторно и свободно, как дышало зноем поле. Ничего уже не исправить. И Томми не вернуть. Открыв глаза, настоятель покосился в сторону Акелдамы, но перед взором выступило лицо Мануса. Угрюмый и злой старик походил на разбойника, отлавливающего жертв в тумане. Глаза морийца угрозой сверлили Фланагана, пока тот наконец не ответил:

– Я остаюсь.

Уголки губ Мануса дрогнули разок-другой. Взгляд слегка смягчился. Он отвернулся в сторону кладбища, чтобы скрыть улыбку.

– Знаешь, а ты ведь не самое худшее, что случалось на этом острове.

– Спасибо, что отвадили от меня Бартлея.

Островитянин кивнул. Затем осмотрел рану на боку. Фланаган сделал то же самое, обнаружив, что страх куда-то отступил.

– Это… – протянул пастырь.

– Это меня не касается, – отрезал старик. – Думаю, до сестры Кэлли ты и сам доберёшься.

– Да.

– Теперь, – добавил Манус, – ты готов увидеть смерть этого острова.

Он кивнул в сторону Акелдамы, но пастырю не нужно было оборачиваться, чтобы понять, о чём толковал житель. Оказалось ему не боязно – осесть на кладбище путником среди любимых. В конце концов, когда-нибудь там окажется весь Мори.

– Слушай, – Манус чуть замялся, нерешительно обронив. – Когда я хворал…

– Да.

– Я знаю, ты ухаживал за мной.

– Пустяки.

– Я бредил, – с нажимом вставил старик. – Так вот, когда бредил, говорил ли что-нибудь странное? Может, несуразицу какую?

Алистер встретился со взглядом морийца – ясным, как море, что затаилось за туманом. Блестели глаза его несколькими доньями. В каждом из них – своя истина. Манус прекрасно помнил, чем поделился в тот сокровенный вечер. Настоятель слабо улыбнулся.

– Не припомню такого. Вы обливались потом, стонали, но упорно молчали.

Старик сразу же раскусил ложь священника. Чуть нахмурился, потоптавшись на месте. Затем оглядел бескрайний туман. Алистер услыхал, как мужик протяжно выдохнул.

– Тогда и дальше буду нести этот крест.

Похлопав Фланагана по плечу, Манус двинулся в сторону дороги. Казалось, что на короткую ногу он теперь припадал чуть меньше. Руки его скрылись ненадолго за широкой спиной, и вот Алистер заметил, как островитянин выудил из кармана трубку и закурил. Мгла почти что поглотила его, когда старик остановился, обернувшись. Он крикнул пастырю:

– Добро пожаловать на Мори!

То утро застыло в покое, пусть и ненадолго. Сонные и оставленные надеждой морийцы клевали носом и теснились к выходу после воскресной мессы. Даже вино и песнопения не могли разбудить паству. Алистер их не судил. Дворы заполонила глубокая зима, она накрыла остров толстым слоем снега и стонала в ожидании весны. Мороз и голод до того ударили лютые, что даже Рождество остров сносно справить не сумел. Таверна закрылась, а застать Району в лавочке ещё предстояло приноровиться. Церковный неф застыл в холодах. Витражи между рамами покрылись толстым слоем льда. Изморось рисовала свои затейливые рисунки, создавала лица и вдыхала в них сон. Даже вервь, на которой почил прежний настоятель, покрылась инеем.

Самое тёплое, что хранилось в церкви, был взгляд пастыря, которым тот одаривал Району. И пусть та всегда хмурилась, отворачиваясь, от Алистера не ускользало, как она старательно прятала улыбку. Им этого хватало. Бывало, на долгие хмурые дни.

В то же утро после евхаристии О'Лири поманила настоятеля к дому Мэгги, что находился неподалёку от причала. Старуха не явилась на мессу – минувшей ночью померла Лани, о чём, собственно, и объявила на службе Эдалин Уолш. Люди твердили разное. Кто-то предполагал, что корова сдохла от морозов. Кто-то – что от голода. Однако все сходились в одном – в своём несчастье О'Коннели была безутешна. И не она одна.

Большинство островитян углядело в смерти скотины страшный рок. Их привели в ужас слова настоятеля на исповеди, что Лани, должно быть, исчахла от горя после забоя телёнка. И слова его имели вес: корова и до своей гибели сделалась слабой, а молока давала меньше с каждым днём. Очередной дурной знак на острове – ничего не скажешь.

Алистер, покинув церковь, потерял в толпе страждущих Району. Лица их сделались безжизненными и пустыми, они превращались в подрагивающий дымок, стоило отдалиться им на несколько футов от церкви. Пастырь остановился, поймав взглядом президента. Тот не двинулся с сонмом морийцев. Отнюдь – Бартлей, покачиваясь на ветрах, направлялся в противоположную сторону. К дому. Фланаган окликнул его пару раз, но Тиган и не думал оборачиваться. Первым делом священнику пришла мысль, что Бартлей сильнее всего чувствовал вину за случившееся. Как упорно он стяжал славу за каждый добрый день на Мори, точно так же замыкался и стыдливо прятал глаза, когда на острове происходило нечто плохое. А плохого приключалось вдоволь.

– Бартлей! – крикнул Фланаган и сделал шаг вперёд.

– Оставь его.

Позади раздался негромкий, но резкий голос Мануса. Хриплый и утробный, он доносился откуда-то из груди старика, когда тот остановился рядом с пастырем.

– Президент не пойдёт с нами?

– Нет. Пусть ступает домой. Да и на что там смотреть?

Фланаган виновато отпустил голову, принявшись рассматривать ладони. Подцепив ногтем сухую кожу, он потянул её в сторону, пока не оголилась рваная рана. Настоятель тут же спрятал руки в карманы пиджака.

– Подумать только, смерть Лани стала для нас очередным зрелищем, – тихонько уронил Алистер. – Что с нами стало?

– В следующий раз – кто из нас окажется на её месте?

– Бог такого не допустит.

– Нет, ты ответь, – настоял Манус, выудив из кармана трубку. – Ты ведь видел смерть. Много смертей. Я это понял с первого дня, как встретил тебя.

– Не знаю, что вы от меня хотите.

– Кого голод заберёт следующего? Ответь без своих уловок и болтовни.

Алистер прикусил губу до боли, взглянув на островитянина. Затем протяжно вдохнул и с глубоким стоном выдохнул.

– Сперва на убой пойдут старики, если зима не ослабит тиски. Вон, могильщик не может встать с постели уже который день.

– Ты и за ним ухаживаешь?

– Нет, жена его. Но я навещаю каждый день.

– А кто потом?

Фланаган устремил взор в сторону причала. Толпа людей превратилась в маленькую точку на горизонте. Она скатывалась по холмам, петляя вдоль дорог туда-сюда. Настоятель продолжил:

– Дети, наверное. Дочурки Уолш.

– Одна из них болеет, это правда?

– В сарае в такие-то морозы не выжить.

– А что Йорик?

– Пытался говорить с ним. Много раз. В последний раз мне прилетело. Жаль, что другие не вмешиваются.

– Он продаёт им провизию.

– Знаю.

Манус отступил на шаг и осмотрел священника. Затем, чуть нахмурившись, кивнул и закурил. Спросил, выдыхая клубы дыма:

– Как твоя рана?

– Зажила, давно уже. Не знаю, с чего ей кровоточить.

– А сутана? Больше не будешь её носить?

– Местные закатывают глаза при виде меня не из-за сутаны, – пояснив, усмехнулся Фланаган. – Меня и без неё принимают за священника.

– Да. Но прежний настоятель такой самовольности бы не одобрил, – заметил Манус.

Вытащив трубку изо рта, он обвёл загубником силуэт преподобного. Алистер заметно смутился этим словам, но тут же принялся дурашливо улыбаться, дабы не выдать свой секрет. Старик же на это никак не отреагировал. Сунув трубку обратно в рот, он сжал губы и развернулся. Шаркающей походкой мориец направился к ближайшей лавочке и с тягучим хрипом на неё уселся. Скамейка разок дрогнула.

Алистеру стоило сознаться хотя бы в мыслях, что всякий раз, как он ловил сидячего на лавках Мануса, ему непременно становилось легче. Будто всё возвращалось на свой черёд. На деле же пастырь понимал, что это было грубой ложью. Над Мори изверглись перемены, из-за которых острову никогда уже не вернуть свой прежний лик. Теперь-то и минувшие приятные вещицы воспринимались теплее, а несчастья – шутливее. Вздохнув, Фланаган двинулся в сторону моря.

Сборище поджидало его у амбара Мэгги. Из-за сутулых плеч доносился рёв старухи. Многие плакали вместе с ней. Как теперь выжить без единственной скотины на острове? Среди искажённых и мрачных лиц Алистер разглядел убитую Эдалин, прижимающую к себе только одну дочурку. Щёки её взмокли от слёз. Другие тоже не забыли ютиться, прижиматься к друг другу и надеяться, что очередная ночная метель не унесёт их жизни. Все эти люди нуждались в утешении, которое Фланаган дать не мог. Он остановился позади толпы. Только сейчас ему в голову пришла мысль, что приходить сюда было не самой лучшей идеей. Но недавно Алистер поклялся себе, что больше не будет сбегать. А потому впредь был полон решимости оставаться верным своей клятве.

Кто-то из толпы воскликнул:

– Преподобный! Алистер! Пропустите его!

Второй глас поддержал:

– Пропустите его к Мэгги!

– Да, расступитесь!

Толпа расслоилась перед настоятелем, и решимость Фланагана поколебалась. Он нерешительно заглянул в лица собравшихся. Одно из них, окружённое витками и крепкой челюстью, печально смотрело в пол. Священник чуть помедлил, пытаясь поймать взгляд Районы, но всё же двинулся вглубь амбара, потерпев неудачу.

– Помогите ей, – кто-то шепнул из-за спины.

– Ей? Это она виновата в смерти коровы! – новый голос встрял в разговор. – Мы теперь остались без еды совсем!

– И в самом деле!

– Преподобный говорил ей не трогать телёнка, – кто-то сзади начал ворчать. – Она ослушалась. И что теперь? А ведь Алистер всех вас предупреждал!

– Если тот телёнок взаправду был особенным, так почему не снял себя с крюков сам, когда его забивали? Бартлей вот постоянно об этом твердит.

– Довольно, – отрезал пастырь. Настоятельский голос раскинулся благовестом. Слишком спокойно, но твёрдо – словно камень ударился о водную гладь и пошёл ко дну.

Пастырь выворачивал плечи, теснился меж людей, минуя толпу. В самом центре амбара на перевёрнутом ведре сидела Мэгги О'Коннели. Её пожелтевшая кожа в тенях напоминала трупный отёк на следующий день после смерти. Она упёрлась локтями о колени и держала голову руками. Лица старухи не было видно. Как и самой Лани. Алистер нерешительно огляделся. К нему подошла Эдалин и тихонько шепнула:

– Её уже забили.

– А от чего она померла-то? – шёпотом спросил Фланаган. – Что если это была болезнь?

– Нам что, хоронить её надо было? – Уолш чуть повысила в возмущении голос, но сразу же притихла, с беспокойством покосившись на Мэгги.

– Нам не хватало ещё чуму подхватить, – заметил пастырь.

– Это что за казни египетские? – вмешалась Района. Она старательно уводила взор прочь от настоятеля.

– И я о том же, – согласилась Эдалин. – Мясом хоть сколько прокормимся.

О'Лири чуть нахмурилась и скрестила руки на груди. Затем покосилась на хозяйку Лани. Бывшую хозяйку.

– Однако Алистер прав. У нас нет лекарств, чтобы цепень ещё какой-нибудь подхватить.

– Да мы, само собой, пожарим мясо! – кто-то буркнул из толпы.

– Я узнаю, – бросил Фланаган.

Он медленно подошёл к О'Коннели и уселся на корточки. Затем согнулся ещё пополам. Выгнул шею, пытаясь заглянуть морийке в лицо. Её сухое тело заметно потряхивало.

– Мэгги, – ласково прошептал настоятель. Когда старуха не среагировала, Алистер коснулся рукой её голени. – Мэгги, мы только на мессе узнали, что случилось. Примите мои соболезнования.

– Вам не жаль, – скрипнул женский голос.

– Жаль. Правда, жаль.

– Я, может, тупая, но уж точно не глухая, Алистер, – ответила Мэгги, выпрямившись. Гневный взгляд уставился на священника. – Я слышала всё, что вы тут обсуждали.

– А мы и не пытались скрываться, – вставила О'Лири. – Просто хотим донести до тебя, что кормить жителей больным мясом – плохая затея.

– Района, – с нажимом молвил пастырь, обернувшись. Он дёрнул уголком губ, вытаращив глаза.

– Чего? Сдохла корова. Не человек. С каких пор все на острове стали такими чувствительными?

– Да, но с этой коровы кормились все вы! – в отчаянии крикнула Мэгги и вновь спрятала лицо за кулаками.

– Да. Но ничего, что-нибудь придумаем, – добавил Алистер.

– Конечно! Сейчас такая голодуха, и зима выпала лютая. – Района подошла к священнику и уселась рядом с ним, сложив полы юбки между колен. – Нам-то самим тяжело прокормиться. А тут – целая корова.

– Если бы вы только меня благословили в тот вечер. Вас засудили окружающие, и вы от обиды так, – дрожащим голосом пролепетала Мэгги. Глаза её налились кровью, взгляд впился болезненной хваткой в рёбра пастырю. Но болью того было не смутить. Не теперь. Фланаган нахмурился, и когда О'Коннели вновь прикрыла лицо рукой, взял старуху за кисть.

– Что касается меня, вы могли бы выпрашивать у меня благословение ещё лет шесть, но моё отношение к тому суду всегда будет одинаковым.

Настоятель разжал хватку и поднялся на ноги. Глубоко вздохнув, он окинул взглядом собравшихся. Толпа не имела ни лиц, ни глаз, однако смущённым единым взором рассматривала священника.

– Вы говорили, молитвы помогут, – робко уронила Эдалин.

– Помогут, обязательно помогут. Завтра или же через десять лет, тогда как многие из нас едва ли переживут эту зиму.

Безликое сборище загудело. О'Лири угрюмо поглядывала на преподобного снизу вверх. Мэгги же оставалась безутешной.

– У нас ещё остались запасы Йорика.

– А деньги откуда взять? – возмутилась толпа.

– Да и его хранилище почти опустело, – вмешалась Эдалин, подняв дочку на руки. – Что будет, когда и там всё закончится?

– Пойдём на кладбище жевать траву, – заявил Фланаган.

Толпа сперва усмехнулась, но тут же следом окатила амбар своим неразборчивым ропотом. Она пыхтела, разрастаясь, охала и визжала. Но Алистера было не запугать. Самое страшное из возможного, казалось бы, с ним уже приключилось. И перспектива жевать траву его не страшила.

– Как мне девочек кормить без молока? – встревожилась Эдалин.

– Я уже разговаривал с вашим мужем. Он планирует отправиться на следующей неделе в город.

– А что нам делать до следующей недели? – спросила Района, поднявшись на ноги.

Фланаган набрал в грудь воздуха и обречённо заявил:

– Молиться.

Толпа разочарованно простонала. Затем притихла. Она скудела по бокам, редела в середине. Теперь сонм казался не просто безликими, но и призрачным. Люди по одному покидали амбар и удалялись прочь. Алистер не понимал, зачем островитяне приходили. Желали получить бесплатную порцию мяса? А зачем пастырь сам пришёл? Он обернулся к Мэгги.

– Отчего умерла Лани?

– Я не знаю.

– Возможно, от истощения?

– Говорю же, не знаю! – крикнула О'Коннели и тихо заплакала. – Горе всем нам. Всему острову.

– Не говорите так.

– Алистер, не нужно меня успокаивать.

– Я не успокаиваю. Сейчас худо везде, не только на Мори.

– Как будто это как-то поможет, – проворчала Эдалин. – У меня дочка болеет.

– Сестра Кэлли не навещает вас? – с беспокойством спросил священник.

– Навещает, но очень уж редко. Сейчас болеет каждый второй на острове.

Пастырь покосился на Району, а затем приблизился к Уолш. Склонив голову, он тихонько шепнул женщине на ухо:

– А вы ещё не говорили с вашим мужем? В сарае детям не место, сами понимаете.

– Прекрасно понимаю, – огрызнулась Эдалин.

– Вам лучше помириться с Йориком до того, как он отчалит с острова.

– Легко сказать. Будто вы его не знаете.

– А он сам знает, что его дочка хворает?

Морийка сжала губы и слегка поморщилась. Затем погладила нечёсаную дочурку по голове, размазав и без того жиденькие волосики по детскому лицу. Она сокрушённо уронила голову на грудь и прошептала:

– Знает. Только и сделал, что прислал пару банок консервов.

– Лекарств на острове совсем не осталось.

– Мне нужны не лекарства. Мне нужен муж.

Уолш вновь печально взглянула на дочку, а затем медленно поплелась к выходу. Ребёнок засеменил следом, глядя в никуда. Алистер внимательно провожал их одним лишь взором, пока не услыхал Району.

– Вы бы поговорили с ним.

– Говорил. Не представляете, сколько раз.

– С ним говорить бесполезно, – раздался из оставшегося сборища звонкий голос Мануса.

Беседующие обернулись, и вот из призрачного безликого омута выплыла тучная фигура. Оказались той, точно киту, нипочём ни беспощадные волны, ни перекрёстное течение. Рваной походкой мориец сотрясал застывший воздух. В амбаре запахло махоркой, и Алистер услыхал, как шумно и глубоко вздохнула Района. Морийка, должно быть, давно исчерпала запас табака.

– Не бить же ему морду, – ответила лавочница. – Даже если силой приволочь Йорика к Эдалин – только представьте, как он будет отыгрываться на них.

– До мордобоя уже доходило, – робко уронил Фланаган, потерев горбинку на носу.

– Кто-нибудь знает вообще, почему Йорик выгнал жену с детьми? – спросила О'Лири.

– Это не имеет значения, – ответил пастырь. – Наверняка просто повздорили.

– Ему нужно остыть, – добавил Манус. – Я знаю, Йорик – тип противный и уж больно драчливый. Но со временем всегда отходит.

– Сколько ещё ждать? Времени-то нет. Его дом обустроен для зимы. Сарай и даже заброшенный дом Томаса – нет, – заметил Алистер, сложив руки за спиной.

– Тогда я пойду к Эвишу, побеседую. Пусть он поговорит с Бартлеем, а тот пойдёт к Йорику и уговорит его. Президента он, может, послушает.

Ручка ведра позади говорящих лязгнула. Металлическая шайка чуть не перевернулась, когда Мэгги вскочила на ноги. Шаркая в одних лишь тапочках, она подошла к священнику. Челюсти её, как и брови, выдвинулись вперёд. Старуха тяжело вдохнула, с ненавистью уставившись на Мануса.

– А мне что делать?

– Ты слышала Алистера, – ответила Района. – Молись.

– И что же, меня Господь молоком с небес обольёт? Это всё ты, Манус! Начали подстрекать меня с Тиганом!

– Успокойтесь, Мэгги, – заявил Алистер. – Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Манус, на удивление всех присутствующих, не пустил ожидаемую колкость и даже не встал в оборонительную позу. Пригладив волосы, он потупился и вымученно промычал. Затем, подойдя к О'Коннели, взял её за руку и сердечно произнёс:

– Ты права, Мэгги. Я виноват.

Старуха притихла, с изумлением уставившись на отёкшую кисть морийца. Района нахмурилась, взор её прыгал в вопросах.

– Я, правда, виноват. Не только перед тобой. Из-за личных обид я подстрекнул тебя забить того славного телёнка, пусть и прекрасно видел сомнения в твоих глазах, – продолжил Манус, страстно вдохнув и выдохнув. – И поверь мне, я раскаиваюсь. Всем своим сердцем.

Мэгги не смотрела на старика, но на последних его словах смачно всхлипнула. За взлохмаченными волосами и связанной Районой кофтой она терялась, таяла прямо на глазах.

– Бартлей насмехался, – выдала О'Коннели. – Мол, раз Алистер действительно особенный, то пусть сам снимет себя с вертела.

– Забудь об этом, – ответил Манус. – Прости меня, если сможешь.

Кивнув самому себе, он стыдливо пожал сухую ручонку, а затем развернулся и ушёл прочь. Алистер с тоской наблюдал, как Мэгги тихо начала плакать. Затем обратился к Районе:

– Вы, кажется, носите с собой носовой платок, да?

Района встрепенулась и сунула руку в карман. Закусив губу, она нерешительно покосилась на старушку. Фланаган прищурился, разглядев уголок ткани в кармане пальто. О'Лири сжала платочек в кулаке.

– Кажется, на этот раз я его забыла.

– Вот же он, – выдал настоятель, мотнув головой.

– Действительно, – утробно ответила лавочница.

Опустив голову, она начала возиться в крошечном кармашке, медленно вытягивая платок с инициалами. С отчаянным трепетом погладив атласную ткань руками, Района протянула Мэгги носовой платок.

– Держи.

– Спасибо. Вы оба так добры ко мне, – ответила О'Коннели и тут же выразительно в него сморкнулась. – Я постираю и верну.

– Не надо. Здешний навозный запах всё равно не вывести. Оставь себе.

Довольный собой Алистер легонько похлопал по плечу старушку, а затем двинулся к выходу, широко улыбнувшись Районе. Та на его улыбку не ответила, направившись следом.

Воздух стоял плотный. Он едва ли пропускал через себя редкие лучи солнца. Те, которым удалось пробиться, освещали снежные валуны, ворошили снег блёстками и рисовали витиеватые тени на хижинах. Облака плыли своим чередом. Не такие густые, как в предыдущие дни, те украшали небосвод дивными фигурами. Теплее не стало ни на градус, но белёсое солнце озарило Мори надеждой.

Алистер и понурая Района шли рядом. Никто из них не знал – куда именно. И разумеется, никто не решался спросить. Лавочница выудила из пачки последнюю сигарету и закурила, причмокивая губами и старательно выдыхая табачный дым в сторону пастыря. Даже сигарету взяла в правую руку, ведь именно по правую сторону от неё и шёл Фланаган. Тот усмехался сквозь кашель. Возможно, сквозь слёзы. Однако после очередного табачного эфира с задором промолвил:

– Умело вы растягиваете столь ценные запасы. Они даже у Мануса вот-вот должны закончиться. Не хотите и в этот раз меня угостить?

– Угощаю только симпатичных мне людей, – ответила Района и бросила недовольный взгляд на настоятеля. – К тому же вы вроде бросили курить.

– Верно, – согласился Фланаган, облизнувшись. – Вы сердитесь из-за платка?

– Сержусь.

– Но Мэгги ведь он был нужнее.

– Откуда вам знать? Я хранила его как память о хорошем дне. Или вечере.

Алистер чуть замедлился, задумчиво взглянув на спутницу.

– Я вам принесу ещё памятную вещь.

– Всякий мусор мне не подойдёт. А то я вас знаю – ещё от той дурной ярмарки не отошла.

– А вроде только вчера она миновала, – усмехнувшись, заметил Фланаган.

– Да. Хорошие времена, оказывается, были, – ответила Района и с любопытством покосилась на пастыря. – Что если и эти мы будем вспоминать так же?

– Во всяком случае, теперь мы будем не так сильно одиноки.

О'Лири на это лишь хмыкнула. Потушив сигарету прямо о снег под ногами, она открыла пустую пачку и сунула туда окурок. Алистер лишь с упоением наблюдал, как изящно лавочница присела и как ловко управилась с сигаретой. Казалось, что от неё даже едкий табачный запах благоухал приятнее. Также горько тот, однако, напоминал давно утерянное прошлое. Фланагану – в тоненьком пиджачке – вдруг сделалось тепло, словно негаданно наступила весна. Он чувствовал, как румянец защекотал скулы. На осунувшемся лицо растянулась блаженная улыбка.

– Района, послушайте…

Алистер сделал шаг, придвинувшись к торговке почти вплотную. О'Лири замерла – Фланаган был готов поклясться, что морийка даже задержала дыхание. Ресницы её трепыхались, когда она разглядывала лицо пастыря. Сам же настоятель в словах потерялся: вроде те только что крутились на языке, столь сладкие и обнадёживающие, но теперь их не стало. Алистер утерял ценную мысль, однако обнаружил, что надобность в каких-либо словах и вовсе пропала. Он лишь улыбался – мягко и тепло, как весна, разглядывая в ответ лицо Районы. Угловатая, со слегка крючковатым носом и тонкими губами, О'Лири напоминала нечто более ценное, чем просто конец лютым морозам. Разгладившийся лоб без морщин, безмятежно расслабленные брови и смешливые глаза напоминали Алистеру Фланагану о столь желанном мире. Района прикрыла веки, продолжая улыбаться. Алистер сделал ещё один шаг. Теперь священник нависал над ней. Заслоняя солнечный свет, он отбрасывал тени покоя, дрёмы и, казалось бы, надёжности на хрупкое женское тело. Улыбка О'Лири померкла в волнении, но глаза морийка так и не открыла. Вместо этого она терпеливо ждала, пока Фланаган взглядом целовал её лоб, очи, уголки губ наконец. Рот лавочницы слегка раскрылся, и пастырь опустил взгляд. Теплота от её дыхания, обуявшая мужскую шею, вернула настоятеля в прежние времена – в один обычный день, когда Алистер Фланаган также утерял ценные слова, прощаясь с братом и покидая отчий дом. Тогда Томас нерешительно топтался напротив старшего брата и неустанно задавал один и тот же вопрос: "Мы ведь скоро увидимся, да?". Алистер на это лишь уверенно кивал, а чуть позже отстранился от брата, когда тот потянулся обнять на прощание. Больше они никогда не виделись.

Настоятель отошёл от лавочницы, отвернувшись. Района, вновь ощутив солнечный свет кожей, открыла глаза и пару раз непонимающе моргнула. Она оскорблённо глядела, как Фланаган, сцепив руки за спиной, направился дальше по дороге. Оборачиваться не стал.

Глубокая ночь шла на попятную. Небосвод, точно покрывало, раскрыли с одного конца, откуда понемногу просачивался свет. Тот разводил белые мазки поверх сизых, мешал краски, прогоняя тучи прочь. Потому лишь над одной частью острова теснились облака, ютились у самого горизонта. Земля дышала покоем. Сонная и ленивая, она томила море вокруг. Кое-где у дороги снег умудрился растаять, оголяя глиняные оттенки тоски. Морийцы спали крепким сном. А что ещё было делать? Не лучше ли ждать смерти выспавшимися?

О'Лири наводила порядок в магазине. Освещённый лишь единственной лампой он внутри казался меньше обычного. Пустые полки навсегда скривились, выгибаясь в середине. Гардинный тюль, словно паутина, застыл напротив инистых окон. Тоска с морозом теснилась в маленькой лавочке. Района, роптав на пору, переставляла пустые коробки из одного угла в другой, пока не обнаружила, что от одной из них обдавало тлетворной влагой. Картон снизу оказался насквозь промокшим. Торговка нахмурилась, подняв ящик с кофтами – в одном углу во всю разрасталась плесень. Чёрная и зелёная, как проказа, она пятнами стелила пол и стену, тянулась дугой и крестами, напоминая лишний раз о беспощадности сей зимы. О'Лири цокнула языком: никогда раньше она не забывала обмазывать углы пола и потолка перекисью. Зима тут ни при чём.

Так от чего она так отупела в этот сезон? От кого?

Района с тревогой достала кофты из ящика и принялась по одному их разворачивать. Все они, вязаные крючком и спицами, вымученно стекали ворсом меж удерживающих за плечики рук. Помимо геометрических узоров, пробелах в стежках и шерстяных оборках на воротничках, жилетки и свитера цвели плесенью. Она пушилась у подола, карабкалась всё выше и выше. Где-то задела лишь уголок, а где-то добралась до горловины. Края её встречались то округлые, то ветвистые, что исчезали за одним узором и появлялись за другим. Кофты, словно живые, безвольно тянулись вниз. Прямо как морийцы. Исчахли. Теперь – только на убой.

О'Лири печально вздохнула и сложила дюжину изделий обратно в коробку. Она уже пару месяцев как бросила вязать, но после такого поклялась себе, что никогда не дотронется до спиц, разве что придётся ими кого-нибудь прикончить. Огорчённая и злая Района вышла на улицу и швырнула коробку прямо у двери.

– Всё на этом острове гниёт, – выплюнула лавочница и, завернувшись потуже в пальто, зашагала к сестре Кэлли.

Она поглядывала на тёмное небо. К утреннему часу хмарь затянула его, прикрыла солнечные лучи, отчего на улице едва ли можно было отличить дорогу. О'Лири чертыхнулась, спотыкнувшись. День не задался с самого начала. Как и прочие на Мори.

"Светало ведь? Чего сейчас темно?" – подумала магазинщица, сворачивая по дороге. Очертания холмов проплывали медленно: тягуче и вяло они переворачивались на бока и томно вздыхали. Среди них теснился маленький домик Кэлли. Как и прочие на Мори. Района, отличив силуэт лачуги, перешла на бег, а потому настигла дверь в сильной отдышке. Она с силой постучала в дверь.

– Открывай, это я, Района, – крикнула морийка и снова постучала. – Ты дома?

Постучав в очередной раз, лавочница отстранилась от двери и подошла к ближайшему окну. Приложив ребра ладони к вискам, О'Лири нагнулась и прислонилась к окну. Внутри было темно. Настолько, что даже мебель оказалось не отличить. Отстранившись от окна, она подошла к следующему, а затем ещё к следующему, безуспешно пытаясь отыскать среди комнат спальню.

– Эй там, – утробно и низко протянула морийка, пытаясь напугать обитателей.

Но никто не отзывался. Тогда магазинщица решила, что, должно быть, Кэлли навещала кого-то из больных. Того, кому совсем уж сделалось плохо.

– Или к могильщику идти, – задумчиво уронила Района, направившись к дороге. Но тут же замерла на месте в беспокойстве. Закусив губу, она прикрыла ладонью рот. – Или к Эдалин.

Всего-то от медсестры ей требовалась перекись водорода, чтобы обмазать заплесневелые углы. Если та, конечно, ещё имелась в запасе. Однако от тревожных мыслей о маленькой дочурке Уолш у Районы замерло сердце. Не дело это – хоронить своих детей. Да и девочкам не пристало расплачиваться за ошибки родителей.

О'Лири, скатываясь по холмам вдруг обнаружила, что ненависть к Эдалин куда-то делась. Осталась только жалость. Она тихо и тоскливо ютилась где-то в нижней сердечной камере и сжимала сосуды. Районе было жаль Эдалин. Как женщину. Как человека, которому имелось что терять.

Позабыв о перекиси водорода и старых обидах, лавочница поспешила домой к давней подруге. Просто чтобы убедиться, что всё в порядке. На местном кладбище, которое Района дальновидно нарекла Акелдамой на доске прилегающего забора, и без того хватало могилок детей, не переживших прошлый голод.

– Не надо, Мори. Пожалуйста, – дрожащим голосом взмолилась О'Лири, пересекая холмы.

Остров никогда не слышал её мольбы. Но неужели она и вправду ошибалась в том, насколько жестоким Мори мог быть?

Солнце сквозь непроглядную толщу туч едва ли можно было отличить. Однако небеса по его каёмке окрашивались багрянцем. Темнота разливалась по земле всё сильнее. Мрак отливал синевой. Тени камней, кустов и самой Районы оживали, вырастая и причудливо приплясывая. Вытянутые ноги у её тени куда-то семенили – быстрее хозяйских. Плечи стали более угловатыми, а профиль – хищным. Тревога закралась в грудь продавщице, когда та поняла, что заплутала в темноте. Холмы одинаково безмятежной, на первый взгляд, грядой вздыхали спереди и сзади. Но тропинка, по которой шла О'Лири, куда-то неожиданно делась, будто её стянули прямо из-под ног. Района замерла и огляделась. Затем достала из кармана пальто зажигалку и припала к земле, пытаясь отличить дорогу. Той и впрямь не было. Исчезла.

– Чтоб тебя! – прорычала морийка, когда пламя погасло. – Это же позор – заблудиться на таком крошечном острове.

Бросив глупую затею осветить крошечный остров ещё более крошечным огоньком, она подняла голову. Утро, казалось, предзнаменовало солнечное затмение. На деле же тучи удивительно плотными тенётами облепили солнце и уводили свет подальше от земли. Района, решив, что вышла ещё раньше положенного, вновь взяла зажигалку и посветила на наручные часы. Шёл седьмой час утра. Однако дворы залило ночью.

Тяжело задышав, О'Лири вновь осмотрелась. Темнота сгущалась. Она прикрыла взор со всех сторон. Могильная тишина заложила уши – даже шума прибоя было не слыхать. Зажмурившись и сразу же открыв глаза, Района судорожно выдохнула. С каждой минутой курганы темнели сильнее. На какое-то мгновение продавщице показалось, что она и вовсе ослепла.

– Эй, – плаксиво протянул женский голос. – Помогите…

Гордость не дала О'Лири позвать на помощь громче. Приглушённый призыв вряд ли достиг хотя бы дороги. Он казался призрачным зовом сего острова – ослабшего и поникшего. О чём просил Мори? А главное, кого?

– Эй! – в панике крикнула Района и протёрла глаза.

Она вновь подняла голову и отличила редкие силуэты облаков. Значит, зрение осталось при ней. Да и голос свой морийка слышала.

– Надо просто идти, – выдала торговка и поспешила по прямой. – Рано или поздно до куда-нибудь дойду. Ну, или свалюсь с острова прямиком в море. Нестрашно. Лишь бы подальше отсюда.

Несколько раз О'Лири споткнулась и один раз с криком упала на руки. Ладони с силой упёрлись о замёрзший снег, отчего кожу тут же обожгло морозом. Носки заскользили по поткрывшейся льдом земле, но Районе всё же удалось подняться на ноги. Не роняя ни слова, она вновь поспешила по прямой. Дороги были расчищены, а значит, магазинщица заблудилась, плутая меж холмов. Сделав несколько шагов, она снова чуть не рухнула, когда нарвалась на склон пригорка. Наспех перебирая ногами, ей удалось скатиться невредимой.

– Где этот чёртов дом?

Района могла поклясться, что уже должна была дойти до хижины, в которой поселилась Эдалин. Но теперь она жалела, что не осталась дома. Такое смутное время лучше переждать в безопасном месте. На улицах Мори развернулась настоящая чертовщина, и О'Лири совсем не хотелось перед смертью видеть лицо Уолш. Торговка не на шутку испугалась. Никогда раньше не приходилось сталкиваться с такой густой хмарью. Чадное небо, кажется, впитывало в себя весь свет и исторгало нечто действительно пугающее. Смерть.

Района замерла, услыхав приглушённый рокот. Был он поначалу едва уловим, но от завывающих голосов у продавщицы задрожало в груди. Ропот исходил будто из самой земли, беспокоя дребезжанием остров. Сделав несколько шагов, О'Лири уловила женский плач. Истошный рёв скрежетал воздух. Хижина, в которой поселилась Эдалин, была неподалёку.

– Боже правый, – прошептала лавочница, перекрестившись.

Страх перед неизгладимой мглой слегка отступил перед новым. Прищурившись, Района с трудом отличила силуэты холмов. Она поспешила вперёд, но замерла, когда по прогалине раскинулся твёрдый могучий зов:

– Боже мой! Боже мой! И для чего ты нас оставил?! – мужской басистый голос с вызовом гнал непроглядный мрак. – Разве мало терпения мы проявили? Взгляни же на нас!

О'Лири узнала голос Алистера. Могучий и беспощадный, он взывал к Господу с горьким упрёком. Но будто по тому же Божьему велению, громоподобный зов раздвинул холмы, и сквозь них наконец-то выглянул тусклый свет с окон. Района облегчённо выдохнула и поспешила к огням. Ноги её заскользили на склонах, но всё же падений удалось избежать. Очертания маленькой лачуги выплыли из очередного кургана. Настоятельский призыв вновь раскинулся на ближайшие кряжистые холмы:

– Нужно ли больше терпения этому острову? – уже тише спросил преподобный. – Боже, прости меня за мой гнев. Не мне предъявлять тебе жалобу. Грешен я, и Ты можешь не принимать мольбы лжеца. Но прошу, не истязай ребёнка.

На этот раз голос священника звучал куда безропотнее. Лишь у самой двери до лавочницы донеслись слова Эдалин. Голос её дрожал от плача.

– Бог нас карает за убийство телёнка!

– Не говорите глупости! – воспротивился Фланаган.

– Душа ребёнка за душу телёнка, – отозвалась Уолш. – Выходит, моя дочь – особенная.

Района нерешительно толкнула дверь. Та поддалась, открыв проём в давно позабытый мотив. Чёрные, будто пустоты, тени окружили мучеников. Они густели в углах и у потолка, но исчезали ближе к полу, словно присутствующие находились на далёкой возвышенности. Бледная и содрогающаяся в ознобе девочка крутилась на перинах. Накрытая парусиной она выворачивала руки за спину и звала Изольду, свою сестру. Кожа её блестела от пота, впалая грудь вздымалась под покрывалом в тяжёлых вдохах. Над ней угрозой нависла родная мать. Блеклая и отчаявшаяся Эдалин заносила руки над головой в непрощении. Глаза её свирепствовали безумием, когда она вновь начала причитать на роковую смерть скотины. Женщину остановил пастырь, схватив за руку.

– Прекратите, Эдалин! – потребовал он. – Сейчас не время хулить.

– Старая Мэгги зарезала телёнка, – прошипела мать. – А расплачиваться, значит, нам надобно?

– Вам ли знать, за что расплачивается ваша дочь? – спросил Алистер, дёрнув Уолш за руку.

На удивление самой Районы казался настоятель живее обычного. Тот словно вырос вширь, окреп, каким был по приезду на этот проклятый остров. Ветхие стены с усилием натянулись на его зельных плечах, словно клетка на крыльях. Священник нависал над страждущими надёжным куполом. Решительность окрасила настоятельское лицо румянцем, волосы жгли огнём единственную комнату. А глаза… Старческие глаза вдруг оживились молодостью, блики в них засияли ярче тусклых ламп. Они с укором уставились на Эдалин, и ненавистный пыл той заметно убавился. Выдернув руку, мать печально склонилась над ребёнком.

– Мы ошиблись. А потому не ропщите, а просите о помощи, – холодно продолжил Фланаган. – Сестра Кэлли вот-вот вернётся.

С этими словами он поднялся на ноги и схватил лежащий рядом пиджачок. Эдалин кинулась мужчине в ноги, схватив за одну штанину:

– А вы куда? Не бросайте меня здесь одну, умоляю!

Наклонившись, пастырь мягко взял маленькую ладонь в свою, отцепив женские пальцы от брюк. Он взглянул на больную девочку.

– Я иду к вашему мужу, Эдалин.

– Не надо! – крикнула Уолш. Глаза её в ужасе распахнулись. – Он убьёт меня.

– Его присутствие просто необходимо. Мужайтесь, Эдалин. Сейчас самое главное, – Алистер вновь покосился на хворающее дитя, – это она.

Выпрямившись, священник накинул саржевый пиджак и поднял взор, заметив у двери Району. Прочистив горло, та нерешительно постучала в косяк двери. Из-за проёма выглянула детская головка Изольды. Лохматая и уставшая девочка вымученно взглянула на гостью. В маленьких глазках читался не ужас – скорбь. О'Лири попыталась проглотить ком в горле. Безуспешно. Затем, проведя кулаком по глазам, шмыгнула носом и присела на колени, поравнявшись ростом с ребёнком. Она положила руку на детское плечико.

– Не пугайся, детка, – прошептала Района, улыбнувшись. – С Исде всё будет хорошо.

Девочка тоже шмыгнула носом. Сперва дрогнули её губки, сложившись бутончиком. Затем задрожало всё тельце. Глаза заволокло пеленой, и маленькая Изольда тут же протёрла лицо рукавом. Поразив лавочницу глубоко в сердце, дитя с отвагой ответило:

– Я знаю.

Алистер парой шагов добрался до двери и, протиснувшись между беседующими, вылетел из хижины. Натягивая пиджак, он направился в сторону дороги – до того уверенно, точно тьма ему была нипочём. Района вскочила и помчала следом, пытаясь не потерять рыжую макушку из виду.

– Постойте! – крикнула она. – Постойте же!

Фигура впереди замерла. Стояла, в отличие от того же острова, крепко на ногах, будто врос пастырь телом в землю. Алистер не обернулся, но терпеливо дождался морийки. Та, настигнув священника, в отдышке пролепетала:

– Что вы собираетесь делать?

– Приведу Йорика сюда, – твёрдо отрезал Фланаган и широким шагом двинулся вперёд.

– У вас есть план? – впопыхах выпалила Района. – Помните, в любой момент можно всё испортить.

Настоятель продолжал идти в полутьме. Он не смотрел на продавщицу, пересекая один увал за другим.

– Погодите же! Что потом? Где Кэлли?

– У могильщика. Скоро вернётся обратно, – ответил Фланаган. – Лучше скажите мне, что вы тут делаете?

– Вообще-то я хотела попросить у неё перекись водорода, – объяснила Района. Она отличила, как лицо пастыря повернулось в её сторону, но взгляд того во мраке прочесть так и не смогла. – У меня стены в магазине плесенью покрылись. Но знаю, это подождёт.

До её ушей донеслось неубедительное хмыканье, однако Алистер не остановился. Меж тем мысли у Районы неслись не в свой черёд. Уж она-то прекрасно знала, каким проблемным был Йорик. И судя по тому, что Эдалин уже с месяц жила в чужом сарае, последняя ссора явно закончилась хуже прочих. А потому О'Лири не представляла, что могло убедить Йорика принять её с детьми обратно. А уж каким он был негодяем – едва ли у него имелась жалость к живому, раз позволил в столь суровую зиму дочерям жить в той сырой хижине.

– Так скажите, у вас есть план? – спросила торговка.

– Нет.

– А вдруг Йорик снова кулаки пустит?

– Не пустит.

Района ускоряла шаг, но всё равно отставала от священника. Его силуэт уносило вперёд, поглощало мраком. Страх вновь остаться одной в темноте толкнул торговку перейти на бег. Однако, запутавшись в тенях, она рухнула на землю.

– Да остановитесь же вы! – в обиде крикнула О'Лири.

Глаза заволокло пеленой, но Района не могла понять, на кого злилась. На пастыря? На Эдалин? Или на волю судьбы? Тем не менее настоятель всё же внял зову морийки и остановился. Он развернулся, подойдя к продавщице. Рука вцепилась в женское предплечье, когда Фланаган помог О'Лири подняться на ноги.

– Я спешу. И если вы идёте со мной, значит, тоже спешите.

– К чему спешка? Йорик не станет панацеей для своей дочери.

– Я знаю. Но лучше уладить этот вопрос до его отбытия с острова.

– Темно, – жалостливо протянула Района. – Ничего не вижу. Что за утро такое дьявольское?

– Ничего, – ответил Алистер, продолжив путь. – Ближе к утру прояснится.

– Ближе к утру? – скептически спросила торговка. – Это когда же?

– К часам девяти, полагаю.

Решимость Алистера Фланагана пугала и вдохновляла Району одновременно. Цепкий молодой взор его словно освещал путь, разводил тучи в стороны и усмирял море. Твёрдая походка и холодный, как здешний климат, голос – всё в настоятеле твердило об одном: Йорику лучше бы согласиться со всем, что скажет преподобный. И всё же О'Лири прекрасно знала подобную непреклонность. Помнила её горький вкус и жар в горле после. Такая решимость действительно граничила с отчаянием, потому как отчаявшийся решался на бессмысленный шаг, который якобы спасал его от безумия. Района сама пережила нечто похожее, когда заболела мама, и не раз после. А потому её тревожила мысль о том, что даже если Йорик примет жену и дочерей обратно, Исде всё равно не дожить до весны. За силой и непоколебимостью пастырь прятал обычный страх. Соединить семью – пожалуй, единственное, что он мог сделать.

– Йорик привезёт лекарства? – спросила лавочница, нагоняя священника.

– Еду, лекарства. Можно попросить его привезти побольше перекиси.

– Было бы отлично, – согласилась Района, но тут же спотыкнулась, будто на своих словах.

Она выставила руки вперёд, вцепившись в рукав мужского пиджака, и от внезапности настоятель чуть не рухнул вместе с ней. Чудом устояв на ногах, Алистер снова помог О'Лири подняться и поспешил вперёд.

– Надо спешить.

– Поверьте, я не специально задерживаю вас. Просто здесь темно, – робко уронила Района и обняла себя за плечи. – Мне страшно.

– Я знаю. Мужайтесь.

– А как насчёт молиться?

– Нужно иметь недюжинное мужество, обращаясь к Господу. – Фланаган судорожно вдохнул. Выдоха Района не слышала. – Мы вольны обращаться к Нему со знанием, что Он, вероятно, никогда не внемлет нам.

– Странно слышать такое от священника. Однако тут мужество не поможет.

– Нет, поверьте, – выдал настоятель.

Дыхание его сделалось тяжёлым, сквозь тёмную пелену торговка отличила клубы пара, валившие из настоятельского рта. Морийке подумалось, что небо и впрямь начало проясняться.

– Каждый день и каждую ночь мы просим. С надеждой ли, обидой или скорбью. А потом начинаем снова.

– Для чего? – спросила Района, ускорив шаг.

– Что угодно, лишь бы не впадать в отчаяние, что сродни безумию, – пояснил Фланаган и остановился. Синева играла полумраком на его лице. Однако О'Лири по-прежнему не смогла отличить черты собеседника. Глаза, губы, морщины – всё поглотили тени. Алистер нарочито протянул: – Это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Района задумчиво оглядела небо. Оно и в самом деле начало светлеть. Но то удивительное утро скорее походило на сумерки, словно день начался задом наперёд. Сизые тени скатывались с курганов на дома. Пахло тишиной и самую малость покоем, будто свет развеял все невзгоды с острова. Однако вместе с чернотой редела и уверенность путников. Не глядя они плутали по невидимой тропе. Угроза заблудиться навсегда стерегла их за каждым встречным кустом. Торговка не видела лица пастыря, но прекрасно улавливала, как голос его терял твёрдость с каждым пророненным словом. Сам Алистер Фланаган неустанно продолжал идти. Он бросил через плечо:

– Нужно добраться до моря, пока не рассвело.

– Почему туда?

– Йорик выгружается.

Района догадалась, что настоятель в последнее время часто виделся с мытарем. Ей от такого стало дурно. Она с тоской взглянула на Фланагана. Пробивающийся свет и впрямь сильнее обличал в том неуверенность и страх. Алистер при дневном свете вновь сделался ослабленным и неживым. Голод пугающими чертами вылезал из пустых глазниц и стекал по впавшим щекам. Настоятельский стан стал покатым и шатким – теперь за священником едва ли мог укрыться маленький высохший саженец. Района разглядела обветренные бледные губы пастыря.

– Как долго вы на ногах? – спросила она, пытаясь унять тревогу в голосе.

– Недолго.

– Не лгите мне. У нас ведь был уговор.

– Разве сейчас обо мне надо думать?

– Ни о ком нельзя забывать. Даже в такое смутное время, – воспротивилась О'Лири и, сравнявшись с мужским плечом, с вызовом задрала подбородок. – Вы едва на ногах держитесь. Как будете справляться с Йориком?

– Думаете, снова дойдёт до мордобоя? – он прочистил горло. – Просто забегался немного. Пить хочется.

– Я заметила, – ответила Района и, выудив из кармана безымянный платок, протянула священнику. – Возьмите. Протирать уста.

– Благодарю. – Алистер принял платок. – Это ведь не тот? Не могу нащупать вышитые инициалы.

– Вы забыли?

– Ах, да. Как я мог? – священник вновь усмехнулся. – Как кстати я вспомнил, что хотел вас попросить. Когда покончим со всем этим, не соизволите зайти в церковь в свободную минуту?

– Непременно.

Светало. В слишком поздний час, даже для такой ретивой зимы. Пугающая хмарь стягивалась к одному концу небосвода, освобождая солнце от оков. Теперь вдоволь проглядывались очертания сонного острова. Вновь раскинулась обуянная снежной порой земля. Скалистые берега походили на замёрзшие морские волны. Мороз брал с новой силой. А самое главное, из-под ног путешественников куда-то пропала дорога. Районе вновь стало боязно. Но она знала – не одной ей.

– Алистер, послушайте.

– Что?

– Вам нужно знать, что мы всё уладим. Не стоит недооценивать силу слова.

– Какого ещё слова?

– Слова, которым одарит смягчившийся Йорик своих дочерей, – объяснилась Района. Она услышала, как тихонечко фыркнул настоятель. – Поверьте, я знаю, о чём толкую.

Фланаган поморщился, но лавочница заметила и это. "Мужайся", – шепнула себе. Был её черёд нести дозор мужества. О'Лири вновь ускорила шаг.

– Можете не верить, но однажды ваше доброе слово исцелило меня, Алистер, – выпалила на выдохе магазинщица. Тот в ответ лишь неловко кивнул, но морийка и не думала останавливаться. – У меня болела нога. Уже много лет как. Так ныла в непогоду, что хоть бросайся со скалы.

– Отчего же у вас нога болела?

– Трудно сказать, – задумалась О'Лири. – Я уже и не помню времён, когда та не ныла. Может, с маминой болезни. Долгое время она передвигалась только на коляске – огромной и тяжёлой. Приходилось приподнимать махину за ручки и облокачивать на ногу, дабы миновать пороги в комнатах.

– Вы обращались к врачу?

– Н-нет, – запнулась Района. – Эта боль – единственное, что я хранила после её смерти.

– Зря вы так. – Алистер вновь покосился на торговку. Уже с заметным сожалением.

– Да. Зря. Но спустя долгое-долгое время вы оказались первым, кто не поскупился одарить меня добрым словом. Уже и не вспомню, какое было-то. Но знаю одно – нога стала болеть меньше. По маме стала плакать реже. Даже по утрам так сильно не хочется убиться.

– Только не в церкви, пожалуйста, – протянул Фланаган.

Слабая улыбка на его лице придала пущую уверенность морийке. Ноги Районы словно налились силой. Они ясно ощущали, как земля выровнилась, толщей выстроилась в извилистый, но весьма зримый путь.

– Алистер… – на выдохе уронила О'Лири.

– Я вас понимаю, Района.

– Сейчас очень многое зависит от того, как вы обратитесь к Йорику.

– Дайте подумать, – ответил Фланаган, нахмурившись. Задумчивый вид его показался торговке даже вымученным, пока пастырь не выставил указательный палец над головой. – Ах, бедный Йорик! Я знал его, Горацио.

– Так вы пытаетесь совладать с паникой? – с укором спросила Района. Поймав недоумённый взгляд настоятеля, она устало выдохнула. – Я слышала ваши утренние призывы к Господу.

Алистер на эти слова помрачнел. Запахнув полы пиджака, он отвёл взгляд в сторону. Пальцы рук, мозолистые и заскорузлые, скребли твил на манжетах. А Района с тоской вспомнила времена, когда за крепким пастырем хотелось спрятаться от ветра.

– Вы враждуете с Йориком, – заметила она.

– Будто это я начал.

– Не вы. Но вам под силу это закончить.

Взгляд Фланагана сделался пустым, стоило путникам услыхать шум прибоя. Тёмные морские воды бросались на скалы, обсасывали песчаные берега. Волны показались лавочнице до того непроницаемо чёрными, словно поглотили весь бушующий мрак. Старые лавочки тропой вели к причалу. На второй из них сидел понурый Йорик.

– Мужайтесь, – тихо выдала Района. – Важно подобрать нужные слова.

– Нужные, – задумчиво повторил пастырь.

В его руках выцветшими красками заиграл платок, который вручила ему О'Лири. Алистер протёр белые сухие губы и набрал полную грудь воздуха. Уверенные шаги ворошили песок, когда настоятель спустился с тропы и направился в сторону пирса. Понурый Йорик возился над своим чемоданчиком, но уловив приближение посторонних, поднял голову. Выпученные глазёнки скрылись под густыми бровями, стоило мужику приметить пастыря.

О'Лири старалась не отставать. Она напоминала себе про слова, про мужество и про Бога – ничего из перечисленного не помогало. Стоило ей завидеть коренастую фигуру Йорика, как страх сцепил болью ногу. Торговка покосилась на священника. Понурый и квёлый Алистер Фланаган сжимал кулаки и продолжал порывисто вдыхать, не выдыхая. Страшное утро путники пережили – но их не сумели поглотить холмы. Значит, дело оставалось за малым. Священник подошёл к Йорику. Тот встретил его угрозой во взгляде.

Тогда-то Района услыхала самую пламенную и короткую речь в своей жизни. Та вовсе не грела, но по своей силе могла сжечь дотла даже саму неопалимую купину. И начиналась она так:

– Ваша дочь умирает, Йорик. А возможно, уже умерла, пока мы шли сюда. Или умрёт, когда вы будете идти к ней.

Вытянутое лицо морийца удлинилось ещё сильнее. Из-под бровей мелькнули в ярости глаза. Кончик бороды дрогнул, когда Йорик выдвинул вперёд челюсть. Он раскрыл рот и тут же закрыл. Гневливо покосился на Району, что старалась скрыться за настоятельской спиной. Ноздри мужлана трепыхались от судорожных вдохов.

– Ты… – запальчиво бросил мытарь. Затем, зажмурившись, вновь вдохнул. – Я посылал продукты.

– Продуктов мало. Она живёт в сарае. У неё тяжёлая форма пневмонии. Одной тушёнкой не отделаться, – ответил Алистер.

– Так я вот как раз это… – Йорик обернулся и рукой махнул в сторону причала. – К полудню отбываю уже. Привезу лекарства.

– Само собой. Но в такой сырости Исда не доживёт до вашего возвращения.

– Так посели её в доме прежнего настоятеля.

– С протекающей крышей и стенами, которые не отапливали несколько лет?

– Правда, Йорик, – тихо вмешалась Района. – Ты не видел, в каком она состоянии. Никакие размолвки того не стоят.

– Ты бы вообще молчала, – огрызнулся Йорик. Его взгляд помутнел, когда мужик медленно перевёл взгляд с магазинщицы на пастыря. – А ты, я смотрю, хорошо устроился. Всех обездоленных и одиноких баб под собой приютил. Хитончик-то потому снял? Чтобы не душил?

– Ах ты подонок! – выпалила О'Лири и вышла вперёд. Её за руку схватил Фланаган.

– Довольно! Вам нужно извиниться перед Районой. Она здесь исключительно из доброты душевной. По отношению к вашим девочкам, разумеется. И между прочим, их я тоже приютил.

– Не вам обоим меня поучать, – ответил Йорик, махнув рукой. – Эту шлюху Эдалин я к себе домой не пущу.

– А дочерей? – спросил Фланаган.

– Так она с ними пойдёт!

– За детьми ведь следить нужно, ухаживать. Кто, по-твоему, этим будет заниматься? Придётся и её потерпеть, – возразила Района, скрестив руки на груди. – Тебя, скотины, всё равно дома не будет.

– А как потом я эту потаскуху выкурю обратно?

Алистер Фланаган отпустил руку продавщицы и сделал два широких шага к морийцу. Нависнув над мытарем, он схватил того за предплечье и дёрнул, приподняв за плечо. Йорик в изумлении посмотрел сперва на свою руку, а затем на священника. Шея его изогнулась под удивительным углом, стоило смуглому лицу выглянуть из-за плеча. Настоятель и не думал отпускать морийца. Он снова дёрнул мужика.

– Вам сейчас не об этом нужно беспокоиться, уж поверьте.

– А ну отпусти меня, – возмутился Йорик.

– Нет!

Алистер развернулся и потащил морийца к дороге. Районе помнилось, что Йорик обладал немалой силой. Несмотря на низкий рост и скрюченные сухие конечности, тот мог повалить любого островитянина, а потому его старались обходить стороной все, даже крепкий Манус. Алистеру ведь тоже прилетало. Но теперь Йорик болтался в цепкой настоятельской хватке, болезненно извивался и краснел от ругательств. В ярости он принялся прыгать на месте, пытаясь высвободить высоко застрявшую руку.

– А ну, скотина! – завопил мужлан. – Лучше отпустить тебе по-доброму. Может, тогда и отделаешься лишь побоями.

– До полудня ещё достаточно времени, чтобы вы помогли семье вернуться домой.

– Ладно-ладно! Сволочь ты! – ответил Йорик. – Чтоб тебя, пусть Эдалин возвращается на время.

– Она боится вас, как огня. Вы сами заберёте её, – сквозь учащённое дыхание молвил пастырь. Как оказалось, тот и не думал отпускать грубияна. – Вы помиритесь. Будете счастливы. У Исды в тепле и нормальном жилье пройдёт недуг. И никто не умрёт. Слышите? Этой зимой никто не умрёт! Ни одна душа не оставит этот остров!

– Отпусти меня немедленно! Отпусти, я сказал!

Района замерла на месте, во все глаза наблюдая за тем, как Йорик вдруг жалостливо захныкал. Лицо его побагровело, глаза сузились в обиде. Он дёрнул рукой – безуспешно.

– Да не хочу я!

Ноги Йорика сгруппировались в воздухе, когда тот потянул настоятеля вниз. Затем, вывернувшись почти что наизнанку, мориец выкрутил собственную руку и наконец выбрался из мёртвых тисков. Алистер остановился. Района уже затаила дыхание, приготовившись разнимать мужчин, однако Йорик не ощетинился, а только поправил воротник замшевой курточки и потянул рукав за манжету. На пастыря он не бросился с кулаками, зато обиженно фыркнул.

– На что мне там смотреть? На полумёртвую дочь? Или на жену-потаскуху? – выпалил Йорик не глядя. – Да у меня у самого в хибаре такие условия – даже в той лодчонке теплее и уютнее. Я ж без бабы уже сколько!

– Да прекрати уже быть таким трусом! – прошипела Района. Лицо торговки исказилось в отвращении, когда она шагнула вперёд.

– Ты ещё будешь меня трусом называть?! Сама-то, вон, сбежала с острова, как только мамаша…

– Довольно! – отрезал Алистер.

Йорик притих, шмыгнув носом и отвернувшись. О'Лири пыталась унять дрожь в теле. Злость переполняла морийку, но впервые на её памяти гнев не придал сил. Наоборот, Района вдруг почувствовала себя разбитой и опустошённой.

– Что мне сказать ей? Что сказать девочкам? – жалобно спросил Йорик. – Приду я поглядеть в глазки Исды. А что потом?

– Потом будете молиться. Надеяться. Верить, – ответил Алистер. – Уж поверьте, я забочусь не о вас. Девочкам сейчас нужен отец, как никогда раньше.

– Тебе до них какое дело? – устало выдал Йорик. – До всех нас? Что ж ты ко всем нам пристал?

– А вы хотите, чтобы я отстал?

– Хочу. Очень хочу.

– Тогда вы знаете, что делать.

Йорик тяжко усмехнулся. Затем глубоко вдохнул и ещё глубже выдохнул. Отвернувшись, он неуклюже протёр рукавом скулу и двинулся к дороге.

– Пойду, – тихо уронил мужик, насупившись. – Заберу их домой.

Маленькое удаляющееся тельце Йорика показалось Районе удивительно хрупким. Силуэт обходил стороной снежные дюны и лужи, подрагивая у обочины тропы. О'Лири отвернулась, дабы не проникнуться жалостью к несчастному. В конце концов, причин ненавидеть Йорика имелось множество почти у каждого жителя острова. Возможно, таковые имелись даже у его дочерей.

– У девочки теперь больше шансов пойти на поправку? – спросила О'Лири, рассматривая море на горизонте.

– Конечно.

– А что делать нам?

– Вот теперь нам остаётся только молиться.

Море таило угрозу. На тёмном полотне водных толщ белоснежная пена походила на рубцы живого существа. Рваными ранами она тянулась вдоль одного вала, затем – вдоль другого. Воды гудели, стонали, ворочали в своих волнах что-то пугающе большое. Нечто, что оказалось куда страшнее обычных морийских печалей. Района щурилась, пытаясь разглядеть в воде надвигающуюся беду. Но, к своему счастью, ничего не нашла.

– Вы молодец, Алистер, – заметила она, улыбнувшись.

– Вы в самом деле так считаете? Или снова насмехаетесь надо мной?

Алистер ответил ей мрачной улыбкой и подошёл ближе. Задумчивый настоятельский взор также направился к морю. Глаза пастыря вновь сделались старыми, взгляд – податливым. Тот ласково гладил водную гладь, чертил силуэты пенистых волн и растворялся у самых берегов.

– В самом деле. Мори от несчастий не избавить. И от бед тоже, – продолжила О'Лири. – Но порядка здесь заметно прибавилось.

– Я клянусь вам, Района, – Мори не лишится ни единой души. Ни этой зимой. Ни когда бы там было ещё.

Лавочница на это только улыбнулась. Чуть шире. Затем наконец-то выдохнула. Фланаган сделал то же самое.

– Как думаете, девочка выживет?

– Возможно, – ответил Фланаган, покосившись на спутницу. – Скорее всего.

– Малышкам приходится несладко. С такими-то родителями.

– Полагаю, это лучше, чем ничего.

– Интересно, почему Йорик назвал Эдалин потаскухой? – поинтересовалась Района, скрестив руки на груди. – Не изменяла ли она ему?

– Без понятия.

– Впрочем, Йорик в этом плане немногим лучше. Вернее – ничем, – магазинщица запнулась, принявшись ковыряться в карманах пальто. – Я имею в виду, что не ему осуждать Эдалин.

– Людям только дай повод ненавидеть друг друга, – уронив руки вдоль тела, на выдохе заявил Алистер.

– Да им и повод не нужен, уверяю вас.

Района тихонько хихикнула – отнюдь не кокетливо или робко. Смешок показался низким и куцым, но оттого и повеселил торговку ещё сильнее. Рваные вдохи вырывались из её груди, и лишь подрагивающие плечи с вялым задором убедили пастыря, что продавщица всё же смеялась.

– Удивительно. Сегодня утром я решила, будто настал конец света. А сейчас мне снова хочется весны.

Фланаган на это лишь робко улыбнулся. На правой щеке прорезалась маленькая ямочка. Района достала из кармана пачку сигарет. На этот раз точно последнюю.

– Хотите прикурить?

– Неужели я снова вам симпатичен?

– Нет. Просто решила не так ратовать за припасы, – ответила Района, покосившись на священника. – Не хочу прослыть занудой.

Тот внимательно посмотрел на пачку. Глубоко вдохнул и закрыл глаза. Района наслаждалась этим. Алистер Фланаган умел быть разным: молодым и старым, уставшим и пылким. Порою его лицо становилось неживым, временами по этой же физиономии хотелось влепить пощёчину. Но где-то между тонкими бровями и гордым носом О'Лири разглядела покой. Свой. Священник открыл глаза, но Района не отвела взор в сторону. Лишь осклабилась шире.

– Знаете, я бы с удовольствием, – заявил священник. – Но у меня есть ещё неотложные дела.

– Понимаю.

– В одном из них мне нужны будете вы.

– Понимаю, – тише повторила морийка.

– Вы не заняты сейчас?

– Вообще-то я хотела пойти домой и помолиться.

Алистер недоверчиво выгнул бровь. Но затем всё же кивнул.

– Понимаю.

– Для такого мне нужно сосредоточиться.

– Конечно. Моё дело ждёт.

– Вы уверены?

– Да, – протянул настоятель. – Разве что вы захотите помолиться в церкви. Там всё равно никого нет сейчас. Скорее всего.

– Обязательно в церкви?

– Просто та вещь… – неуверенно ответил Алистер, почесав затылок. – То, что я хочу вручить вам, находится в церкви. Но я могу занести её к вам домой или отдать позже.

Любопытство взяло вверх над терпимостью. О'Лири, спрятав пачку сигарет обратно в карман, бессознательно подняла руку и начала наматывать на палец прядь волос. Закусив губу, она посмотрела на пастыря. Морийке хотелось вспомнить его глупую улыбку, добродушный взгляд, но Алистер Фланаган лишь глядел усталостью. В блеклых глазах растворилась тревога и текущая зима.

– Идёмте, – сдалась Района.

Путь лежал тернистый. Не такой, что затерялся поутру в гряде холмов. Казался он легче, потому как ясно отличался протоптанной полосой грязи на фоне снега. А что насчёт старой дороги? Та затянулась, словно рана, впиталась в землю, но обещала вернуться. Очень скоро.

У Районы сильнее разболелась голова от мороза. Зато нога не доставала – уже хорошо. Оглядев почти ясное небо, торговка задрала рукав пальто и посмотрела на часы. Шёл десятый час. Она со смущением покосилась на пастыря.

– Мне всегда казалось, что путь в морийскую церковь – самый быстрый. И неважно, с какой части острова ты идёшь, – бросил Фланаган через плечо, внимательно разглядывая прорисовывающиеся очертания церкви.

– Просто путь обратно всегда короче.

– Мне никогда не приходилось возвращаться.

– Может, оно и к лучшему, – заметила О'Лири.

Храм встретил путников холодом. Пустой неф с высокими стенами и колоннами окружил Району враждебностью. Окна с изморосью будто вдыхали в помещение призраков, что носились под створчатым потолком и колыхали обрубок верёвки. Каждый шаг гостей стелился эхом до самых углов. О'Лири показалось, что снаружи было теплее. Она поёжилась.

– Как здесь вообще можно ночевать? – спросила магазинщица, взглянув на Алистера.

Тот, оказавшись почти в родных стенах, заметно оживился. Вдыхал полной грудью и медленно выдыхал. Слабая улыбка играла на сухих губах.

– Я живу там, – пояснил Фланаган, указав пальцем на дверь за исповедальнями.

– Как же вы там умещаетесь? – поинтересовалась Района. На лице её заиграло недоверие.

С прищуром рассматривала маленькую дверцу, морийка сложила губы в линию. Затем широкими шагами миновала ряды скамеек и дошла до исповедальных кабинок. Выставив руки вперёд и закрыв один глаз, она пальцами отмерила ширину двери, после чего развернулась и точно так же принялась измерять ширину плеч настоятеля, что остался у первых рядов. Алистер закусил губу. Одним открытым глазом О'Лири разглядела на его щеке ямочку.

– Знаете, а вы и в самом деле можете сюда протиснуться, – деловито заявила торговка. – Длина шести пальцев у двери против вашей – половины одного.

– А если я подойду ближе?

– Не стоит. Не усложняйте себе жизнь, – ответила Района и вновь покосилась на дверь. – И всё же, как вы всё-таки там можете ночевать? Холод собачий.

– Давайте покажу.

Алистер подошёл к торговке и слегка замялся, когда протискивался к комнатке. Повернувшись боком, он обошёл мирянку и легонько толкнул дверь.

– Вот.

На первый взгляд кабинет настоятеля выглядел таким же, каким и был, когда Района оказалась здесь в прошлый раз. Стол, стул и единственный ящик – прямо как в сарае, в котором поселился пастырь. Однако чуть внимательнее рассмотрев обстановку, морийка разглядела под столом сложенную в рулон циновку.

– Благо, вы же не пытаетесь меня убедить, что спите на таком?

– У меня есть простынь, которую я стелю поверху.

– И тем не менее…

Района вошла внутрь и медленно покрутилась несколько раз. Взгляд пастыря сделался мрачнее. Он непонимающее рассматривал озорное выражение, что засветилось на лице продавщицы.

– Сейчас проверим, – выдала О'Лири.

Магазинщица ухмыльнулась, а затем опустилась прямо на пол. Сперва присела, но следом тут же попыталась растянуться, выпрямив ноги под столом. Фланаган в ужасе вылупил глаза.

– Что вы делаете? – настоятельский голос всколыхнулся в беспокойстве. – Пол ледяной. Вы простудитесь!

– Вот видите? Даже я не могу протянуть свои ноги. Вы и подавно, значит.

Алистер подошёл, нависнув над торговкой. Он недовольно сложил руки на груди.

– Вас успокоит факт, что у меня очень болят колени?

– Вполне.

Фланаган медленно вдохнул и резким порывом выдохнул. Следом, упёршись руками в бока, он недовольно фыркнул. Района, улыбаясь, закрыла глаза и завела руки за голову. От пола действительно исходил неестественный мороз, но лавочница вдруг поняла, что тот оказался ей ни по чём. Согревалась покоем грудь. Шея. Щёки. Даже конечности самую малость. Районе хотелось остаться здесь и дожидаться весны. Она влюбилась. И этот факт больше не огорчал.

Половицы рядом скрипнули, и О'Лири открыла глаза. Рядом прилёг священник, согнув ноги в коленях. Мирный и тихий Алистер задумчиво разглядывал гниющий потолок. Вдвоём они с трудом помещались в маленькой комнатке, отчего обоим пришлось сложить руки на животах.

– Очень тесно, – заметила О'Лири. – Но тепло.

– Да… – тихо протянул пастырь. – Маленькое помещение очень легко согреть. Надышу здесь вином. Потом и спится слаще.

– А колени сильно болят?

– Терпимо. А как ваша нога?

– Не болит. Совсем.

– А душа?

– Почти.

От руки, касающейся настоятельского плеча, дремотным теплом исходил покой. Довольная Района уже вновь прикрыла глаза, как Фланаган вдруг засуетился. Кряхтя, он поднялся на ноги.

– Чуть не забыл.

О'Лири разочарованно фыркнула. Она снизу наблюдала за тем, как Фланаган подошёл к канцелярскому столу. За настоятельской спиной скрылось то, что искал священник, суетливо перекладывая вещи и отодвигая полки.

– Куда же я его спрятал?

Алистер развернулся и дрогнул, чуть не наступив на блаженную О'Лири. Та продолжала лежать на полу, преспокойно рассматривая священника. Преподобный аккуратно обошёл распластавшееся на полу тело и подошёл к баулу. Принялся копаться там.

– Даже в таком крошечном месте я умудрился развести бардак, – пробубнил Фланаган. – Уж извините.

– Ничего. На этом острове всё превращается в бардак.

Района неохотно поднялась, как только почувствовала холод. Привстав на носочки, она заглянула за плечо пастырю. Тот перебирал какие-то бумаги. Следом достал стопку молитвенников.

– Вот, – довольно заявил Алистер.

Обернувшись, он протянул О'Лири тетрадь. Она внимательно посмотрела на мозолистые руки, после чего перевела недовольный взгляд на пастыря.

– Что это?

– Сборник, – ответил Алистер, кашлянув – Я выписал все нужные стихи в одном молитвеннике.

Фланаган протянул новенькую тетрадь мирянке. Та небрежно приняла дар.

– Я смотрю, вы любите писать, – заметила Района, открыв брульон. – "Блаженны плачущие, ибо они утешатся".

Торговка принялась листать страницы. Края каждой возымели чёткие чернильные границы. По четыре стиха на лист. Размашистый почерк выводил вульгарные петли и аккуратные запятые-кавычки. Сонные вытянутые буквы чуть клонились влево, точно морйиские хижины. Терпкий почерк – как остывший сладкий чай, он в некоторых местах вязал во рту растянувшейся "ф" и покатой неказистой "м". Последняя, впрочем, не имела углов, напоминая то ли морийское море, то ли морийские холмы. Больше всего чернильных пятен приметилось на перекрёстке буквы "х", и ещё парочка на концах предложениях, пригромоздившись кляксами вместо точек. Содержание же молитвенника не особо впечатлило Району. Все стихи были о смерти, скорби и терпении. О терпении. Алистер Фланаган, прижав подбородок к шее, внимательно разглядывал лицо морийки.

– Подумал, это может помочь вам. Клариссе.

– Да, – сухо ответила О'Лири.

– Я надеялся, что вам окажется полезным такой сборник.

– А я надеялась хотя бы на горжетку.

Фланаган печально усмехнулся. Ямочка на щеке не выглянула. Района вновь задумчиво оглядела молитвенник: ровные линии, выверенные стишки о Боге и смерти, буквы, просвечивающиеся по обе стороны листа. Она вновь начала листать тетрадь.

– Там есть моё любимое, – заметил пастырь. – Псалтирь 22 стих 4: "Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…".

О'Лири оторвала взгляд от страниц и покосилась на настоятеля. Взгляд того вновь сделался призрачным и безжизненным. Алистер, глядя в никуда, добавил:

– Мой брат, будучи ещё маленьким и болезненным мальчишкой, как-то поведал мне, что часто повторял этот стих. Знаете, когда случалось тревожно, страшно или одиноко. – Фланаган прочистил горло. – Мне пришлось ему здорово задать, когда я узнал, что вместо Господа Нашего, читая этот стих, Томми подразумевал меня.

Алистер опустил голову и порывисто вдохнул. Брови его, как при надрывном плаче, гармошкой собрались у переносицы. Дрожащие пальцы коснулись обветренных губ, и священник прямо на глазах у лавочницы словно ушёл в дрёму скорби. Взгляд его сделался ещё более неживым.

– Сколько ошибок допущено мною, – прошептал Фланаган.

Района снова опустила взор на молитвенник. Провела пальцами по размашистым буквам. Несколько раз она переворачивала страницы туда-сюда, но так и не смогла найти стих, который упоминал пастырь. Тревожить его не стала. Вернулась на первую, после чего вновь взглянула на Алистера. Тут-то до неё кое-что дошло.

– Блаженны плачущие, ибо они утешатся, – неуверенно уронила торговка.

Взор Фланагана немного прояснился. Района улыбнулась.

– Сколько часов вы потратили на это всё? Дней? – спросила магазинщица, повертев молитвенником.

– Извините. Я и сам был бы не против горжетки, – виновато ответил священник. – Средствами я сдержан. Вернее, их отсутствием.

– Угу. Я знаю, вы всё потратили на Эдалин и её дочерей. – О'Лири кивнула. – А я вот и не вспомню времён, когда мне что-нибудь дарили.

– Едва ли это можно назвать подарком.

– Нет, взаправду.

О'Лири была искренней в словах. Память её прояснялась, пальцы крепче удерживали кожаный переплёт. Подумать только, кто-то потратил несколько дней своей жизни, чтобы попытаться помочь. Без укора, без торгов. Кого-то на Мори – да и на всём белом свете – действительно беспокоило, как поживает Района О'Лири. Блаженной оказалась она, безутешно проливая слёзы с десяток лет. Теперь дочь мерроу нашла свой дом. На Мори.

Алистер нерешительно улыбнулся. Района улыбнулась шире. Даже вдыхать стало легче – в морозный-то воздух. А ещё легче стало выдыхать. Оба делали это в унисон так глубоко, будто ретивые вздохи оказались последними, что у них осталось. Возможно, так оно и было.

– Следующей зимой непременно буду ждать от вас горжетку, – прошептала О'Лири.

– Следующей зимой, – восторженно ответил Фланаган. – Целый год впереди.

– Управитесь?

– Думаю, да.

За дверью прогромыхал мужской голос. Района сразу узнала Бартлея и осеклась. Лицо её окаменело в страхе. Алистер выпрямился, навострив уши. Президент звал пастыря, выискивал его в церкви. Он не переставал звать священника по имени, словно нигде больше тот затеряться не мог.

– Кажется, к нам пришли, – шепнул он. – Пора выходить.

– Нет.

Района приложила палец к губам и тихонько шикнула. Фланаган с усилием сдержал смешок, а затем кивнул. Нечего Тигану, и без того ненавидящему торговку, уличать её с пастырем в уединении. Алистер направился к двери, когда вновь услышал зов Бартлея. Его недоверчивый взгляд пронёсся по маленькой комнатке.

– Не шевелитесь. Ни в коем случае, – холодно шепнул преподобный. – Не то услышит.

С этими словами он открыл дверь и плотно закрыл за собой, скрывшись за косяком. Района осталась одна в крошечной, но бесконечно тёплой комнатке. Улыбнувшись, она озорливо прикусила губу и легонечко начала кататься на пятках. Однако половицы тут же скрипнули, и О’Лири бросила эту затею. На цыпочках подойдя к выходу, прислонилась к двери, но и там сразу же отпрянула, услыхав мужские голоса прямо за стеной. Лавочница начала пятиться, пока не коснулась стола. Присев на него, начала поглаживать и вертеть в руках книжонку с молитвами. Она явно была довольна тем днём. Ещё бы, Района ведь вновь обрела самую ценную вещь в своей жизни, пусть поначалу и не признала её.

– Ой! – выдала торговка, когда ощутила под собой твёрдый угол.

Поднявшись, она обнаружила Писание, на которое умудрилась усесться. Её рука тут же прикрыла рот в ужасе. Отложив тетрадь в сторону, Района суетливо принялась водить руками по столу. Взяла Библию, отряхнула обложку. Увесистую книгу едва ли можно было удержать одной рукой. Красочная обложка имела витиеватую резьбу по углам. Золотистыми красками прямо посередине поблёскивало название. О'Лири обернулась на дверь, но уловив голоса беседующих, злобно хихикнула и открыла книгу. Старое письмо Томаса она не нашла.

" Интересно, покажет ли мне Алистер другие письма от брата? Когда-нибудь, через очень много лет. Хотя с чего бы?", – размышляла Района, листая страницы.

Некоторые стихи она начинала читать, но тут же бросала на другой строчке и переходила к следующим. Глаза её проносились по смерти, скорби и терпении. Уста повторяли из раза в раз о Боге, доверии и любви, пока на одной странице Района не наткнулась на маленькую бумажку, заметно потёртую. Она была чуть шире телеграммы, печатные буковки в некоторых местах заметно выцвели. И всё же в правом верхнем углу О'Лири отличила дату.

– Чуть больше года назад, – шепнула торговка.

Взор её опустился ещё ниже. "Администрацией тюрьмы Килмэнхем выдано: Гарретту Галлахару, 17 мая 1907 года рождения. Освобождён по окончанию срока исполнения решения суда."

– Это справка. Из тюрьмы.

Нахмурившись, Района положила листок обратно на стол. Внезапно появившаяся тряска в покоящейся груди не тревогой – страхом начала ворочаться под рёбрами. Лёгкие при каждом вдохе стенали, отчего выдохи становились всё короче и порывистее, пока лавочница не перестала их слышать вовсе. Худощавые плечики трепыхались под пальто. В комнате вдруг сделалось нестерпимо холодно. И страшно.

– Он не Гарретт. Он Алистер, – заявила, нервно усмехнувшись, Района. – Нет. Это просто моё больное воображение.

Кто поверит? Кто проверит?

– Нет. Он Алистер, – прошептала О'Лири и шикнула самой себе. В досаде она прижала молитвенник к груди и зажмурилась. – Я верю. Верю.

Дверь сзади скрипнула, и в комнату ввалился довольный пастырь.

– Я спровадил его.

Приподняв брови, он вытянул нижнюю губу в озорстве и прикрыл за собой дверцу, но тут же замер, стоило Районе обернуться.

– Я не слышала, как стихли голоса, – сдавленно призналась лавочница.

Глаза Алистера широко распахнулись. Они превратились в зеркала, в которых О'Лири прочитала свой собственный страх. Настоятель сглотнул. Его взор скатился по женскому плечу на стол. Желваки заиграли на бледном лице.

– Я поверю тебе, – прошептала торговка. – Только объяснись, пожалуйста.

– Ты снова рылась в моих вещах?

– Пожалуйста, – голос морийки сорвался во всхлипе. – Скажи, что я просто сумасшедшая. Додумала всякое.

Района тихо заплакала.

Тем полуднем холода с особой ретивостью вопияли о тоске. Они морозили волны, испытывали остров и веру на прочность. Инеем покрылась мёртвая трава, едва ли на Мори осталось кому её жевать. Тропы заросли льдом – теперь пути стали ещё опаснее. Любой путник мог легко заскользить на них, свернув за неверный пригорок. Потому морийцы решили дожидаться весны в собственных домах, раздираемых нордом. Они, снедаемые голодом и нищетой, впускали в свои стены несчастье, но не выпускали никого обратно. Клетки для островитян, в которых с особой охотой те уповали на Бога и весну.

Района слышала, как гудел ветер за стенами. Или так клокотал страх в её груди – уверенности в морйике не осталось. Лицо взмокло от слёз и отчаяния, О'Лири с мольбой смотрела на пастыря. Тот сгорбился, сжал плечи и кулаки. Пиджак вместо сутаны смертью затянул фигуру, отчего Алистер будто сделался ещё более угловатым и ещё менее безрадостным. Печаль и нерешительность исходили из приоткрытых губ. Фланаган то и дело переводил взгляд со стола на торговку. И обратно. Затем глубоко вдохнул, не выдохнув.

– Зачем ты рылась в моих вещах?

– Я случайно.

– Как и в тот раз?

– Пожалуйста, – протянула О'Лири, заплакав с новой силой. – Пожалуйста, скажи мне правду. Успокой. В голове у меня сотня мыслей, и одна пугает сильнее другой.

Алистер опустил голову и медленно двинулся к торговке.

– Расскажи о своём прошлом.

– Я и в самом деле хотел рассказать, – признался Фланаган. – Но только тебе. И сильно позже.

– Как тебя зовут, Алистер?

Последним словом Района, словно самой себе, хотела подчеркнуть желаемое. Но встретив лютый взгляд чужака, поняла – на этот раз Фланаган ей подыгрывать не станет.

– Гарретт Галлахар.

– А Алистер?

– Так звали моего почившего отца.

– Откуда ты?

– Из Дандолка.

– Как же ты стал пастырем, едва выйдя из тюрьмы? – О'Лири кивнула себе через плечо в сторону стола. – Так ты в самом деле протестант?

– Я не пастырь. Но католик.

Района всхлипнула. Глубоко вдохнув, попыталась управиться с плачем. И на одно мгновение ей это удалось. Однако стоило морийке взглянуть в лицо Гарретту, как плечи вновь затряслись в отчаянии.

– А ты хорошо подкован в Божьих вопросах. Что это? Семинария? Колледж?

– Школа. Заканчивал вместе с братом.

– Выходит, Томас тебе всё-таки брат, – заметила морийка и усмехнулась.

– Района…

Галлахар протянул руку, но она оттолкнула её. Слёзы хлынули с пущей силой. О'Лири судорожно вдыхала и сжимала кулаки. Она вертелась на месте, взгляд её безумно носился по комнате.

– Всё это время ты врал всем нам. Держал за идиотов, – бросила в никуда О'Лири, приложив ладонь ко лбу.

– Послушай меня, – надломленным голосом взмолился Галлахар.

– Ты просто насмехался над нами! Смешно тебе было делать из всех жителей дураков?

– Района.

– Я не хочу ничего слышать!

– Тебе придётся!

Галлахар шагнул вперёд и, схватив морийку за предплечья, с силой встряхнул. Района притихла, в ужасе заглядывая в бледное лицо. Ныне она не находила в Гарретте былого простодушия и искренности. Алистера в нём не находила. Старческие глаза того помолодели, воспрянули воинственным духом, прямо как минувшим тёмным утром. Привычный цепкий взгляд теперь давил петлёй на шее. Губы Галлахара сжались в неприступную линию. Челюсти выступили вперёд. Пальцы с силой сжимали худенькие женские ручки. Перед Районой стоял преступник и лжец, который целый год пудрил мозги всему острову. От страха лавочница тихонько сглотнула.

– Выслушай меня, пожалуйста, – просьба Гарретта разнеслась требованием по комнате. – Дай мне всё объяснить.

Словно заметив, что всё это время О'Лири от страха перестала дышать, Гарретт отпустил морийку и отвернулся. Жилы проступали на его шее и лбу. Изнеможённые плечи поникли. Галлахар уронил руки и печально вдохнул.

– За что ты сидел? – дрожащим голосом спросила Района.

– Перестрелка на блокпосту на севере Ольстера. Попал под шрапнель и едва не умер. А когда меня выходили, дали девять лет за нападение.

– Вот откуда у тебя шрам, – ответила О'Лири. Затем подняла взгляд на чужака.

– Я служил в Северном командовании республиканской армии.

– Потому не отвечал на письма брата?

– Да, потому и не отвечал.

– Так ты из повстанцев? – недоуменно спросила Района, всхлипнув.

– Был им, – с тоской ответил Гарретт. – Но многое изменилось, когда я вышел на свободу.

– Что же?

– Ну, узнал много лишнего, – протянул Галлахар и горько усмехнулся. Обойдя торговку, он двинулся к столу и упёрся на него ладонями. – Например, о связи моего командования с рейхом. А быть среди мятежников, что сотрудничали с нацистами, мне не хотелось.

– Я не знала о таком.

– Вот и я не знал, – бросил Гарретт через плечо. – Поступил к ним в ряды совсем юным, когда сбежал из дома. Ничего во мне тогда не было. Только пустые манифесты о свободе.

– Почему ты просто не сказал правду с самого начала?

– Ты шутишь? Мне не было житья на большой земле. С одной стороны подпирали офицеры гарды, с другой – бывшие сослуживцы. Я просто бежал. Бежал к брату, – низкий голос тоскливо дрогнул. – Уж ты-то прекрасно знаешь, что бывшего заключённого не приняли бы местные.

Района не нашлась с ответом. Ей не хотелось внимать словам незнакомого мужчины. За широкой спиной и скорбным профилем она силилась разглядеть родного Алистера, прогоняя правду, как дурной сон. Однако за очередной безуспешной попыткой О'Лири уже и не смогла вспомнить, как выглядел нежный и сердечный пастырь, что принёс на Мори давно утерянную надежду. Глаза её взмокли от очередных слёз.

– Ты знал, что случилось с твоим братом?

– Подозревал, что произошло нечто ужасное. До меня дошли лишь несколько из его писем.

– А он знал, что происходило с тобой все эти годы?

Гарретт ответил не сразу. Выпрямившись, обернулся. Брови его поползли наверх, глаза распахнулись в отчаянии.

– Надеюсь, что нет, – наконец он тихо ответил. – Района, я знаю, что не заслужил прощение. Но ты – последняя, кого бы мне хотелось огорчать.

О'Лири медленно попятилась, стоило Галлахару двинуться в её сторону. Он настиг морийку у стены, но не стал подходить ближе. Смиренно сложив руки, Гарретт судорожно вдохнул.

– Прошу, позволь мне остаться. Хотя бы до следующей зимы. Не гони меня.

– Не проси меня о таком.

– Тебе ведь хорошо, когда я рядом.

– Как я могу тебе верить?

– Никак, – согласился Гарретт. – Но ты ведь хочешь.

Района зажмурилась, вытерев рукавом слёзы. Те же, в свою очередь, продолжали лить. В холоде они обжигали щёки, шею, щипали глаза. Но самое ужасное – они теребили образ пастыря впереди. Вот Алистер лоснился и дребезжал. Лицо его улыбалось, на щеке мелькала дорогая душе ямочка. Но Района умела нести правду, а потому тут же зажмурилась, бросив тешить себя ложью. Она вздрогнула, когда горячие узловатые ладони коснулись сперва её шеи, а затем щёк. Мозолистые пальцы принялись медленно потирать скулы, вытирая слёзы.

– Я мечтала о тебе.

– Как и я о тебе.

– Я мечтала встречать с тобой воскресенье в церкви. Встречать весну. Зачем же ты так?

– Всё это ещё не утеряно, – ласково прошептал Алистер. – Если только ты дашь мне остаться.

– А если нет?

Района открыла глаза. Гарретт опустил руки. Брови его сомкнулись на переносице, взор заволокло безысходностью. Пробирала она сильнее лютой зимы, отчего морийке сделалось больно дышать. И жить – тоже. Отстранившись от Галлахара, О'Лири отошла к дальней стене.

– Ты всех нас держал за дураков. А потому я расскажу всем на острове правду, если останешься. Дай им только повод возненавидеть тебя сильнее. Там уж и не представляю, что они сделают с тобой, – обняв себя за плечи, холодно бросила Района. – Но если ты покинешь Мори вместе с Йориком и не вернёшься, то я сохраню твой секрет.

Душа Гаррета Галлахара, казалось, покинула тело. Вновь принявши болезненный вид, лицо со старческими впалыми глазами напомнило морийке кое-кого. Прочитав во взгляде собеседника отчаяние, она узнала в незнакомце себя. Подобный взор принадлежали человеку, которому некуда было идти. Района и сама была такой когда-то.

– Ну? – спросила О'Лири.

Гарретт задумчиво кивнул. Не сразу и неуверенно. Но от его кивка Районе почему-то сделалось ещё больнее. Она попыталась совладать с новыми слезами, впившись ногтями в ладони.

– Если ты так решила.

– Я решила.

Йорик согласился отбыть следующим утром, когда холода уступили скорби. Сквозь зимнюю хмарь украдкой проглядывалось белесое солнце. Однако его света было достаточно, чтобы успеть растопить лёд на тропах, оживить замёрзшие кусты. Даже бузина во дворе Бенджи встрепенулась и выпрямилась, высвободившись из-под толщи снега, готовая вот-вот выпустить почки не в срок. Чёрное море, однако, сделалось светлее, будто Молох, норовящий всю зиму поглотить остров, наконец-то ушёл обратно на дно до следующей поры. Небо громыхало. Но дождя не было.

Первым на пристань явился Эвиш. Трезвый и потерянный, он стоял вдалеке и не решался подойти к пастырю, возившемуся у причала. По одному за его плечами вырастали новые лица. К трём часам дня за спиной у учителя собрался целый легион душ. Все они печально глядели, как Фланаган волочил чемоданчик к лодке. Он старался не глядеть на них. Лишь угрюмо косился на жителей в предостережении.

Одинокая лодка недовольно качалась на редеющих волнах. Паромщик поджидал путников на корабле у горизонта, не сумев подплыть ближе из-за отбоя. Йорик, собравшись пораньше, уселся у кормы и недовольно наблюдал, как остров собрался попрощаться с настоятелем. Алистер по-прежнему силился не смотреть на толпу. Бросал лишь украдкой косые взгляды, а затем тоскливо отворачивался. Пожалуй, все присутствующие догадались, кого выискивал священник. Он понял это по их глазам. Ну и потому, что морийцы среди своих не могли отыскать Району.

– Алистер! Алистер! – из толпы раздался возглас. – Пропустите меня!

Расталкивая людей, вперёд выбежал Бартлей. Позади него семенил Оскар. Юноша то и дело вытягивал шею, выглядывая из-за президентского плеча. Неспешно за ними следовал и Манус, как всегда задумчивый и с трубкой во рту.

– Алистер, куда это вы так собрались?! Даже не предупредили никого!

Тиган чуть не свалился, спускаясь по набережной. Настигнув пастыря, вцепился тому в рукав и с силой развернул к себе Фланагана.

– Что это вы удумали? – спросил Манус.

– У меня появилось срочное дело в городе.

– Какое такое дело? Оскар! – бросил Бартлей через плечо. – Забери у настоятеля чемодан.

Мёрфи кивнул и вышел вперёд, потянувшись к багажу священника. Тот тут же прижал чемодан к ноге.

– Не стоит, – с досадой ответил Алистер. – Мне, правда, нужно.

– Вы шутите? Вы же наш настоятель!

– Не переживайте, прибудет новый.

– А нам не нужен новый, – из-за спины раздался голос Йорика. Обняв колени, мужик задумчиво разглядывал морскую гладь. – Уже к тебе привыкли.

Алистер приподнял одну бровь, недоверчиво рассматривая морийца. Тот под холодным взглядом поёжился, а затем неловко поскрёб подбородок.

– Что? Лично я тебя на дух не переношу. Но за помощь дочкам у тебя в долгу. Да и кто знает, какого чудака церковь пришлёт на этот раз.

– Пришлёт ли вообще. В самом деле, преподобный, – голос президента засахарился. Словно мёд, он терпким послевкусием обжигал глотку. – Ну что за такие дела у вас появились? Объяснитесь хотя бы!

– Личные. Очень личные, – печально ответил Фланаган.

– Может и вправду отпустить его, Бартлей? – задумчиво спросил Манус.

– Что я скажу жителям? Мэгги, Эвишу, остальным? – спросил Тиган. – Районе, в конце концов!

– Успокойся, Бартлей, – выдал Манус.

– Причём тут Района? – огрызнулся Фланаган, развернувшись к президенту. От настоятельского напора старик заметно смутился. – Района…

Взгляд Алистера унесло куда-то прочь от толпы, будто глаза не принадлежали ему больше. Вот она. Стояла позади всех, одинокая и несчастная. Как и всегда. Не было необходимости подходить ближе, чтобы разглядеть застывшее горе на угловатом лице морийки. Словно фигура смерти: на костлявых плечиках развевались полы пальто, курчавые волосы беспокойно метались из стороны в сторону. Солнце позади слепило из неё лишь тёмный силуэт, выбивающийся из умиротворённого кряжа. Района превратилась в очередного морйиского призрака, каким была до прибытия Алистера долгих десять лет. Ком обиды и тоски закупорил глотку пастырю, отчего вдыхать совсем не получалось. Фланаган глядел на О'Лири и знал, что она столь же внимательно наблюдала за ним.

Все вокруг притихли. Для них эта трагедия стала очередной загадкой острова, которую вряд ли кто-то сумел бы разгадать. Да и вряд ли взялся бы. Одной тайной больше, одной меньше. Уж Мори умел хранить тайны. А ещё остров никогда не принимал чужаков.

Алистер с трудом отвёл взгляд от тёмной мелкой фигуры вдали и угловато улыбнулся президенту, сжав губы. Погладил тоскующим взглядом толпу в последний раз. Лишь Эвиш неуверенно помахал ему на прощание. Затем пастырь водрузил чемодан на шлюпку, что терпеливо поджидала целый год того, кто никогда сюда не вернётся.

Когда Алистер Фланаган навсегда покинул остров, на Мори умещалось чуть больше сотни человек. Среди них числилось несколько пьянчуг, две шлюхи, убийца, вор и дух святой коровы. Прежнего настоятеля морийцы удавили. Последнего – прогнали прочь. А затем пошли по своим делам.

Мори был древним и лукавым островом. Тот умело хранил в своих курганах и волнах пугающие тайны, печальные воспоминания и несчастья местных жителей. И пусть остров не принял чужака, он, однако, сохранил в себе частичку и Гарретта Галлахара. Таилась она в памяти у несчастной Районы, пряталась в домыслах морийцев, что судачили о внезапно прибывшем и так же внезапно отбывшем священнике ровно до весны. Там уже чередой пошли новые дела. Но память о пришлом, безусловно, тщательнее всего хранила церковь. Как и самый страшный секрет острова.

Отчего же прежний священник покончил с собой?