Забире, живущей в большом доме с домработницей, с сытным министерским довольствием, не видевшей жизни простых людей, казалось, что прекраснее их Родины нет. На это накладывался и образ отца – ведь он министр юстиции всего Казахстана. Уставший и озабоченный, поздно вечером приехав домой, он коротко делился с мамой Забиры впечатлениями дня: что произошло на работе, какие он провел решения. По этим еще непонятным школьнице разговорам она проникалась важностью работы отца – он государственный человек и активный, уважаемый участник строительства их счастливого будущего, которое так красочно описывается в книгах и прославляется в ее любимых песнях.

Только эту радужную картинку иногда омрачали встречающиеся по дороге в школу или во дворе плохо одетые, понурые, с грустными глазами люди. «Откуда они берутся, – думала по-детски наивная Забира, – ведь наша Родина для равных, одинаково счастливых людей?» Вот и Айымжан тоже. Одевается не очень, все на ней старое, неприглядное. Видно, что ношенное старшими сестрами. Будучи у Забиры дома, она с открытым ртом смотрела на парадную лестницу, на отделанные мрамором площадки этажей, а в их квартире удивилась тому, что у них есть домработница и няня для Забиры. Не говоря о сытном обеде со множеством вкусностей. И когда они вместе шли из школы домой, Айымжан не хотела рассказывать, где живет, и все время отнекивалась, когда Забира предлагала ей вместе поучить уроки у нее дома.

И совсем не укладывалась в голове Забиры случайная встреча и разговор с мальчиком во дворе дома. Как-то она после школы, выучив уроки, с разрешения мамы прихватила с собой сочный мандарин и вышла во двор поиграть с подружками из этого же дома. Но никого из них еще не было, и ее внимание привлек мальчик, одиноко сидящий на скамейке. Одет он был вовсе не по погоде – ветхие штаны с чередой заплаток, непонятного цвета рубашка навыпуск и куртка явно с чужого плеча. Он был очень худ, с серого лица грустно смотрели тусклые глаза.

Сначала он презрительно глянул на Забиру и отвернулся. А Забира не торопясь почистила мандарин и понесла кожуру в урну рядом со скамейкой. Резкий запах свежего мандарина ударил в нос мальчику, он заинтересованно повернул голову и стал смотреть, как незнакомая, хорошо одетая девочка отрывает сочные дольки от чего-то оранжевого и, щурясь от удовольствия, жует. Его любопытство победило первое пренебрежение к девочке, и он без обиняков прямо спросил:

– А что это ты ешь?

У Забиры от неожиданного вопроса округлились глаза – мальчик не знает, что такое мандарин, как такое может быть? И она растерянно ответила:

– Ма… ма… мандарин.

Мальчик судорожно сглотнул слюну и уставился на плод.

– А, а-а-а, а что это такое? Оно сладкое или…

– Это просто мандарин, он сладкий. Ты никогда не пробовал?

Забира щедро оторвала половину и протянула растерянному незнакомцу. Тот почему-то испуганно огляделся и неуверенно протянул руку. Взял, долго рассматривал, понюхал и, оторвав дольку, осторожно сунул в рот. Сначала поморщился и чуть ли не выплюнул, но сдержался и стал с опаской, как бы приноравливаясь к вкусу, осторожно жевать. Проглотил, посидел, еще раз оглянулся и резко, торопливо засунул в рот все дольки. Стал жадно жевать и судорожно глотать. Потом долго сидел, как будто прислушиваясь к ощущениям в желудке. Посмотрел на Забиру осоловевшими глазами и выдал:

– Ты спрашиваешь, ел ли я когда-нибудь… как там – ма… маранбин?

– Мандарин, – четко, как учительница на уроках, произнесла Забира.

– Ну ладно… ма-мандарина, – произнес неуверенно мальчик, – нам бы хотя бы хлеба всласть поесть. А не то что эту диковину. Где вы это берете?

– Как это где? – удивилась Забира, не понимая вопроса, ведь и мандарины, и яблоки, и виноград, и все остальное никогда не исчезали с их стола. А уж хлеб тем более. И промямлила: – Тетя Амина дает, наша домработница, моя няня… Ты кто, откуда, где, на каком этаже живешь?

– Кхе, на каком этаже! – смачно сплюнул незнакомец. – На земле я живу, в землянке за городом! А здесь моя мама полы хозяевам моет, вот я ее и жду…

– Но… – растерялась Забира, – но сейчас же нет хозяев… Мы все равны.

– Хи-хи-хи, ха-ха-хаа! – не удержался мальчик, опять смачно сплюнул.

Он хотел еще что-то сказать, но тут его окликнула так же неряшливо одетая женщина, и он, не попрощавшись и не оглянувшись, стремглав бросился за ней, оставив Забиру в полном недоумении.

Тут высыпали беззаботные веселые девочки, и Забира, увлеченная общей игрой, на время забыла об этом голодном и понуром мальчике.

Но вечером, сидя за столом, полным вкусной и разнообразной еды, овощей и фруктов, она опять вспомнила про него. И особенно слепил, не давал ей покоя вид оранжевого мандарина. Она и не помнила, когда первый раз его попробовала, ведь всеми этими фруктами и другими продуктами был полон магазин, куда она с папой и мамой постоянно ездила на машине, и им вежливые и улыбчивые продавцы все продавали без ограничений. Также всегда были у них на столе казахские продукты – курт, талкан, айран, каймак и желтое жирное масло. И как по виду ее ровесник мог не знать, что такое мандарин? Неужели он никогда не был в этом магазине?

После этого Забира каждый день стала высматривать в окно этого мальчика. Дня через три после школы Забира, с легкостью справившись с домашними заданиями, выглянула в окно и, увидев его, раньше обычного времени заспешила на улицу. Но до выхода во двор успела на кухне припрятать несколько печений, конфет, по заведенной привычке взяла мандарин и еще большое сочное красно-бордовое яблоко сорта «алматинский апорт».

Забира вышла во двор и неспешно, как бы прогуливаясь, подошла к скамейке. Так же не спеша почистила мандарин, кожуру бросила в урну. Мальчик повернулся к ней, и в его глазах уже не было того презрения. Он небрежным кивком поприветствовал ее. Забира протянула ему весь очищенный плод. В его глазах промелькнула благодарность. Взяв мандарин в руки, мальчик не торопился все съесть, как в прошлый раз, а миролюбиво заговорил:

– Я вчера спросил у мамы – что такое ма… мар… манд… мандарина. Мама сказала, что это буржуйский продукт. Вы буржуи?

– Не-е-ет, мы не буржуи. Их уже давно нет, а мой папка строит новую жизнь!

– Новую жизнь! – Мальчик опять скривил губы в презрительной ухмылке. – Только в этой новой жизни нам вовсе нет места. Только вы в этих домах и живете по-новому, – опять мастерски сплюнул мальчик и добавил непонятное слово, которое Забира никогда и не слышала.

Озадаченная Забира вовсе растерялась и никак не могла придумать, как бы ему всучить, не обидев, свое угощение. И потому неуверенно промямлила:

– А… А как тебя зовут?

– Леха я, Алешка, Алексей. Алексей Воропаев…

– А я Забира… Алеша, а ты не обидишься… если я тебя яблоком угощу… И еще вкусными печеньями…

– Дык, я не знаю… Мама может заругаться… Она не любит такое, говорит – не попрошайничай.

– Но ты же не попрошайничаешь…

И тут Забиру осенило. Она вспомнила, как во двор к играющим девочкам подошла мама одной из них и раздала всем угощение, говоря, что сегодня поминки – год как нет с ними ее матери, мол, помяните ее, она любила детишек и будет довольна вашей радостью.

– А ты скажи своей маме, что тебя угостили ради поминок об умершей.

Это подействовало. Алексей с удовольствием взял все и стал с жадностью есть печенье.

– А яблоко и конфеты мы дома съедим. У меня еще две сестренки. Вот обрадуются! Они еще никогда такого не ели! Спасибо тебе… как… как ты сказала тебя зовут? А-а-а, Забира!

Тут опять из соседнего подъезда вышла его мама, и он затрусил за ней, все оглядываясь на Забиру и показывая угощение матери.

За ужином, под уютным зеленым абажуром, заметив задумчивость дочери, сидевшей без обычной радости и искринок в глазах, папа удивленно спросил:

– Что с тобой, золотце мое? Уж не заболела ли? Или двойку невзначай за свои вечные подсказки нерадивым одноклассникам получила?

– Да нет, папулечка. Двойки не получила и никогда их получать не буду. Просто во дворе встретила мальчика очень плохо одетого, голодного, и он не знает, что такое мандарин! Как же такое может быть, папа! Ведь наш дедушка Сталин, вы, твои друзья строите светлое будущее. Об этом все книги, песни, кино! А тут бедный мальчик, ни разу не евший простого мандарина. Я тоже их больше есть не буду. Потому что это несправедливо…

Нуртазу до глубины души поразило такое суждение дочери. Всегда знавший, как ей ответить, он растерялся. Хотя он всегда отвечал ей так, что у нее не оставалось никаких сомнений в правоте отца. Да и вопросы она задавала такие, чтобы еще раз убедиться в том, что папа все знает, и всегда восторгалась его точным и кратким ответам. А тут… Он немного подумал и, с трудом подбирая слова, начал:

– Доченька, не торопись с такими выводами. Ты правильно говоришь, что мы строим светлое будущее, для этого и свершилась революция, чтобы создать справедливое общество, где не будет ни богатых, ни бедных. Но как скоро это будет, зависит от нас всех…

– Но ты и твои друзья коммунисты, куда вы смотрите?! Я теперь, после этого мальчика, стала внимательнее смотреть по сторонам, и как будто глаза мои открылись – ведь вокруг еще много бедных, плохо одетых, грустных людей! И как так получается, что мы ни в чем не нуждаемся, а они бедствуют!

– Понимаешь, Забира, наша страна очень сильно пострадала во время Гражданской войны. Погибло много умных, образованных и талантливых людей. На заводах и полях не хватает рабочих рук. Поэтому мы еще не можем пока всех одинаково обеспечивать всеми благами. Да и не все хотят еще добросовестно трудиться, не хватает сознательности. И наша партия для построения коммунизма планирует вырастить, обучить и воспитать прежде всего сознательное поколение, а для этого нам нужны убежденные в правоте нашего дела умные и идейные учителя. Вот ты очень сообразительная – хорошо учишься, потом выучишься на учителя и станешь растить таких же, как сама сейчас, – справедливых людей…

– Пап, я, наверное, пойму тебя, когда чуть подрасту. А пока мне очень жалко этого мальчика. Как бы нам ему помочь?

– Подумаем, доченька…

После ужина Нуртаза в своем кабинете по привычке засел за газеты. То, что он прочитывал каждый день, чтобы быть в курсе происходящего, сегодня вовсе не лезло в голову. Наивные, простые, но справедливые суждения дочери, ее детский гнев с болью отозвались в душе Нуртазы.

Не знала его дочь Забира, каким трудным было и его детство, хоть и были они наследниками великого Чингисхана. Их семья принадлежала к роду Торе[6], который правил в Казахском ханстве. Людей из этого рода также называли «аксуйек»[7] или «султан Торе». Только они имели право восходить на ханский трон.

Прадед Нуртазы, Жума, в прямой родословной от Чингисхана был примерно тридцать вторым. Был султаном, правил нынешними кустанайскими землями, где проживали казахи среднего жуза. Про эти стародавние времена существует легенда, касающаяся правителя этих земель. Про прадеда ли она Нуртазы – никто ни подтвердить, ни опровергнуть не может. Да в легенде разве могут быть реальные персонажи? Но она касается хана этих земель. Эта легенда об удивительном месте, где березы причудливо изогнуты, как будто танцуют.

«Когда-то в давние времена у подножия горы Бурабай жил народ, который часто устраивал многолюдные празднества с различными соревнованиями, с песнями и танцами. Посмотреть на этот веселый праздник захотелось и хану. Но появиться в своем собственном обличье он не мог, так как знал, что как только люди увидят его, будут смущены и не смогут вести себя непосредственно. Поэтому на праздник он отправился с одним лишь охранником, переодевшись в обычную одежду. Когда праздник был в самом разгаре, на поляну выбежали девушки одна краше другой и стали, красиво извиваясь, танцевать. Хан настолько увлекся столь потрясающим зрелищем, что забылся и выбежал с возгласом: «Долгих лет вашей красоте!» Девушки же, узнав правителя, так были смущены и испуганы, что застыли на том же самом месте, превратившись в белые березы. Так исполнилось пожелание хана. С тех пор это место в Боровом в народе прозвали – «Роща танцующих берез».

Отец Нуртазы носил имя Ералы, и по деду семья получила фамилию Ералины. Но титул хана они носили до тех пор, пока царским правительством после объединения с Россией не было отменено ханское правление.

Отца Нуртаза не помнил – тот рано умер. Ветвь от младшей жены Ералы бедствовала, и Нуртаза сызмальства хлебнул много горя. Вдобавок, когда ему было семь лет, умерла и мама. Из-за этого совсем бесправным он жил в семье старшей жены отца, байбише Балжан. Выполнял все работы по хозяйству. Но от старших братьев, которые не упускали возможности над ним поизмываться – сирота же, он отличался тем, что был очень любознательным и смышленым.

– Ты опять торчишь у книг! А ну-ка не смей притрагиваться к ним своими грязными руками! Иди воды натаскай, и чтобы все было заполнено! – так гонял его самый старший и самый противный брат Атабай, еще успевая попутно отвесить подзатыльник.

Но ничто не могло заглушить тяги Нуртазы к книгам. Ему было до жути интересно, как это из непонятных каракулей или печатных знаков появляются слова и целые рассказы. Умеющие читать казались ему сверхлюдьми. В очередной раз, когда тот же Атабай устроил Нуртазе громкую выволочку за то, что взял в руки книгу и рассматривал буквы, пытаясь проникнуть в тайны этих знаков, на шум пришла Балжан, старшая жена умершего отца. Выяснив причину свары, она отправила драчливого старшего сына прочь и, с удивлением посмотрев на Нуртазу, начала:

– Тебе интересны книги? Мои сыновья и не подходят к ним. Чего ты хочешь от них или просто картинки рассматриваешь?

Нуртаза, насупившись, долго молчал, не зная, что сказать ей. И тогда Балжан взяла в руки книгу, присела за стол, подозвала к себе:

– Я сама-то не очень грамотная, но вот это алфавит, я немного разбираюсь в этом, хотя читать так и не научилась. Здесь все буквы, из которых состоят слова. Вот смотри, и если сможешь, то попробуй запомнить…

И она начала, водя толстым пальцем по странице, называть буквы. У Нуртазы загорелись глаза, ему казалось, перед ним открываются волшебные ворота знаний. К удивлению Балжан, Нуртаза быстро запомнил весь алфавит, уже через три дня складывал слова, а через неделю читал и целые предложения. Но его занятия прерывали братья. Издеваясь над его увлечением, мол, тоже мне грамотей нашелся, они гнали его выполнять нескончаемые хозяйственные дела. Потому Нуртаза стал читать тайком.

Какой удивительный мир тогда открывался перед ним, как раздвинулись границы мироздания! Он путешествовал по неизведанным землям, сражался вместе с отважными воинами, и потому обычный день в окружении кичливых, драчливых братьев казался ему пыткой. Ему как можно быстрее хотелось за книги.

Видя его стремление к грамоте, хоть и нелегко это было, Балжан отдала девятилетнего Нуртазу в русско-казахскую миссионерскую школу. Здесь Нуртаза, живя в отрыве от семьи байбише, испытал все лишения – постоянное недоедание, плохая, ветхая одежда. Ведь его обеспечивали по остаточному принципу и даже часто забывали о нем. Только желание учиться помогало ему держаться и не падать духом. После окончания школы он с легкостью поступил в Кустанайское городское училище, и уже совсем его жизнь наладилась, когда по окончании училища он устроился делопроизводителем в Кустанайское уездное управление. Теперь он получал жалованье: аж целых пять рублей, и мог обеспечивать себя сам. Потому он еще больше стал ценить плоды учения.

Работая в уездном управлении, Нуртаза лоб в лоб сталкивался с несправедливостью, царящей вокруг. Любой бай, толстосум мог, пользуясь своими возможностями – деньгами, знакомствами, – творить беззакония, а с произволом власть имущих Нуртаза сталкивался на каждом шагу. При этом они лихо пользовались безграмотностью бедняков.

Как-то, возмущенный очередным фактом несправедливости, Нуртаза не сдержался и поделился своим негодованием с письмоводителем управления Семеном Ужгиным[8]. Стояла прекрасная весенняя погода, все цвело, пробуждалось к жизни, хотелось вволю дышать свежим степным воздухом, но видеть все это, радоваться обновлению и пробуждению природы Нуртазе мешал гнетущий дух канцелярского бюрократизма и чиновничьего самоуправства. В обеденный перерыв они вышли подышать, и Нуртаза с возмущением выпалил:

– Какое мракобесие царит вокруг, Семен! Когда на земле воцарится человечность! Сколько можно терпеть…

Тут Семен предостерегающе приложил палец к губам и, взяв под руку горячего делопроизводителя, повел на небольшую прогулку подальше от управы.

– Смотри, Нуреке[9], как разбушевалась весна! Как птицы-то заливаются, а! Красота!

Семен сорвал веточку цветущей яблони, откидывая голову, щурясь, с наслаждением стал нюхать нежные бело-голубые цветочки. При этом испытующе, острым, пронзительным, живым взором поглядывал на Нуртазу.

Со стороны эта пара выглядела смешно – худощавый и аскетичный, небольшого роста Семен и богатырского роста, набирающий вес и тело Нуртаза. Ханская стать уже тогда проглядывала в его облике. Немного помолчав, Семен начал:

– Я вижу, ты парень сообразительный, думающий и сопереживающий. Ты неравнодушен к жизни своих сородичей – простых людей… И нам, – остановив Нуртазу, повернув к себе, прямо глядя ему в глаза, Семен продолжил: – И нам такие люди нужны… А кому это нам, узнаешь, приходи… – И Семен назвал адрес и время встречи.

Так Нуртаза сблизился с социал-демократами и все их воззрения принял с радостью. Особенно ему было интересно общение с Мухамеджаном Сералиным[10]. Нуртаза был уже знаком с его книгами – с поэмой «Гулькашима», изданной в Оренбурге в 1903 году. В ней говорилось о трагической любви юноши и девушки, пострадавших от старых, темных обычаев. В поэме «Топжарган» Мухамеджан писал о жизни простых казахов, рассказал о восстании под руководством Кенесары и Наурызбая Касымовых в 30–40-е годы XIX века. Поэтому они быстро нашли общий язык.

Как и Нуртаза, его новые друзья думали о том, что для того, чтобы народ не страдал от невежества, нужно его просвещать. Нужно открывать людям глаза. В страстных спорах убедительный полемист Сералин, как настоящий учитель, убедительно говорил:

– Главная беда казахского народа – кочевой образ жизни. Об этом говорили и Чокан Валиханов, и Ибрай Алтынсарин. Прошли те времена, когда казахи вели полукочевой образ жизни. К прошлому возврата нет. И не стоит сожалеть об этом. Теперь, чтобы выжить, нам необходимо жить в поселках и городах. И заниматься тем, чем занимается оседлое население. Нужно бороться с отсталостью в быту и общественной жизни. Необходимо внедрять современное обучение, бороться с теми, кто твердит о том, что казахи не могут существовать как нация.

Нуртаза, вдохновленный этими идеями, рьяно взялся за самообразование, стал единомышленником новых друзей. Но этой окрыленности положила конец первая революция 1905 года. После ее подавления заработала машина репрессий. Семена Ужгина как «отравленного духом революции» сослали, Мухамеджан полностью отдался журналисткой деятельности. А Нуртазу за дружбу с демократами, за вольнодумство уволили с работы с запретом трудоустройства в Кустанайском уезде.

После этого он поступает в четырехлетнюю Русско-казахскую учительскую семинарию в городе Оренбурге. Закончив учебу, он проникся просветительскими идеями Абая Кунанбаева. Почти все его стихи, высказывания об образованности, о роли просвещения он знал наизусть. Нуртаза, как и Абай, считал, что для движения вперед нужно все лучшее брать у русских. Ведь и Абай говорил так: «Нужно учиться русской грамоте. Духовные богатства, знания, искусство и другие несметные тайны хранит в себе русский язык. Чтобы избежать пороков русских, перенять их достижения, надо изучить их язык, постичь их науку. Потому что русские, узнав иные языки, приобщаясь к мировой культуре, стали такими, какие они есть. Русский язык откроет нам глаза на мир…»

Десять лет работы учителем стали целой вехой в жизни Нуртазы. Ему нравилось наполнять людей знаниями. Видеть, как простой, униженный, безвольный человек, не умеющий ни читать, ни писать, на его глазах преображается. Становится полноценным, мыслящим и самостоятельным.

Еще будучи совсем молодым идеалистом, он всей душой верил, что только революция сможет помочь построению справедливого мира. Хотя теперь – в свете последних событий уже и сам начинал в этом сомневаться.

Поэтому простые вопросы Забиры с болью отозвались в душе Нуртазы – в правильном ли направлении они идут, не предают ли они – партийные работники – идеалы революции?

Целый месяц жил дервиш в становье Толеке. Окружающие и особенно дети каждый день с удивлением застывали, наблюдая за странным поведением дервиша: сидя у своей лачуги – временной хозяйственной постройки, он медленно-медленно начинал раскачиваться из стороны в сторону, все убыстряя и убыстряя темп. При этом его глаза были закрыты, пальцы перебирали четки, и он шептал понятные только ему, многократно повторяющиеся напевные слова. Неугомонные дети смеялись, передразнивая дервиша, повторяли его движения. Взрослые на них шикали, но на всю эту суету вокруг, на смех и беготню детей дервиш не обращал никакого внимания, как будто в этом летнике он совсем один.

С каждым днем его казахская речь становилась лучше и понятнее. Он внимательно слушал разговоры окружающих и впитывал чужой язык. Позже он объяснил, что корни языков всех тюрков одинаковы, только внимательно слушай и запоминай. Владел он арабским и фарси и легко переходил от одного к другому. Но самыми главными были вечерние беседы за кумысом, за чаем с баурсаками. К вечерним беседам присоединялись и старцы, уважаемые главы семейств. Дервиш никогда не предавался чревоугодию, не ел лишнего и даже говорил, что человеку полезен голод, и часто отказывался от еды, говоря, что еда ему нужна только для того, чтобы хватало сил для служения Аллаху. От предлагаемой удобной одежды наотрез отказался, хотя было видно, что его шерстяное рубище вызывает зуд на теле, натирает кожу.

Сначала Толеке слушал дервиша вполуха, только из любопытства и чтобы скоротать долгие летние вечера. Но дервиш так живо и интересно рассказывал о жизни пророка Мухаммеда, о посланиях Аллаха, записанных и донесенных, растолкованных для людей самим пророком, что Толеке увлекся. И когда у Толеке стала складываться какая-то картина, прояснился смысл учения, он стал внимательнее слушать и задавать вопросы. Дервиш, как настоящий учитель, пояснения сур Корана сводил к обычным жизненным ситуациям, приводил много примеров – почему при том или ином случае человек поступает неправильно и как должно было бы быть, если бы он следовал наставлениям пророка, что было всем понятно. Затем он перевел с арабского и растолковал основные суры Корана и как, при каких случаях их надо читать.

Постепенно дервиш обучил Толеке арабскому письму и чтению. Тужась, потея, но с усердием, похвальным для мальчиков-шакирдов медресе, Толеке переписал основные суры Корана и выучил их наизусть. Привык читать ежедневный пятикратный намаз. Теперь его день стал размеренным и организованным. До этого утром он мог себе позволить поспать, сколько вздумается, если нет неотложных дел, а теперь утреннюю молитву – Фаджр – нужно было совершить еще до восхода солнца, и далее все запланированные хозяйственные дела, заботы нужно было успеть завершить к полуденной молитве – Зухр, когда солнце пройдет свой зенит. Аср – послеполуденная молитва – время, когда тень от предмета становилось величиной как сам предмет. Затем вечерняя молитва – Магриб, после захода солнца, и ночная – Иша.

Особенно пришлись по душе Толеке ритуалы очищения перед молитвами. Вначале ему было лень каждый раз это делать, но постепенно он втянулся. Свежесть после омовения стала его радовать, и после он просто без этого уже не мог. Нужно было перед каждой молитвой по три раза мыть руки до запястий, прополоскать рот, промыть нос, вымыть лицо, потом еще раз руки – до локтя. Протереть мокрыми руками волосы на голове. После промыть руки и протереть внутреннюю и внешнюю части ушей, шею, вымыть ступни до щиколоток.

У Бикбая было два младших брата – Искандер и Фатхибек, они присоединились к ним в России позже. Два брата, а совершенно разные. Искандер, как и Забира, – ровесник революции, и он как будто вобрал в себя все пороки революционной удали и безрассудства. При большом внешнем сходстве между братьями Искандер был лицом суровее. Манящие глаза Бикбая смотрели ласково, а в глазах Искандера горели волчьи искорки, его густые брови всегда насуплены, в уголках поджатых губ образовались складки неприятия. И нравом он отличался резким и жестким. Не принял он новую жизнь, не захотел служить новой власти, и все увещевания Бикбая завершались такими диалогами:

– Вы совсем забыли, кем были наши деды до этого переворота. Забыли, как нам кланялись все ради того, чтобы наш дед Макыш соизволил хотя бы взглянуть на них, а не то чтобы разговаривать или приблизить к себе. Вся голытьба, которая сейчас у власти, прислуживала нашим дедам, чуть ли им пятки не лизала. А вы ей служите!

– Брат, правду ты говоришь, все так и было. Мне все это тоже не нравится. Но прошлое не вернешь, власть Советов пришла надолго – такую силищу белых разгромили! Надо жить сегодняшним днем. Нам надо свои семьи содержать, детей поднимать, обучать. Во все времена так было: как детей воспитаешь, так они в старости твоей к тебе и отнесутся. Сила наших семей была в том, что много нас, и еще наша сила в дружбе, в единстве. Поэтому я вызвал вас к себе: нам, братьям, надо держаться вместе. Я, как могу, налаживаю связи с местным начальством, а ты своим неприятием этой власти всему мешаешь.

– Не буду я им служить! Гордость моя родовая, честь наших предков не позволяют!

– Но ведь и наш отец Есмагамбет, каким бы ни был богатым и честолюбивым, но тоже смирился с происшедшими переменами и нам говорил, что надо забыть наше прошлое и принимать настоящее. В этом он проявил мудрость. Будь мудрым и ты. И наши предки считали, что если мир повернулся против тебя, то не отчаивайся, а повернись сам к изменившемуся миру. Вот мы так и повели себя. А ты все задом к настоящему.

– Ну не могу я так! Ведь все так было правильно устроено – кто силен и умен, тот и жил хорошо. А у кого ума не хватало, тот и работал на сильного. А сейчас что? Добрался до власти скудоумный горлопан, ничего не соображает и все делает по указке начальства, а своего ума все делать правильно не хватает. И что, я у него в холуях буду ходить?

Он вел совершенно свободный образ жизни, и его, чтобы хоть как-то приструнить, женили на волевой Кульзагый – старше его, небольшого росточка, не очень-то красивой дочке бая, обедневшего, как и все, после революции.

Фатхибек же, самый младший, уже выросший в советское время, учившийся в советской школе, был совсем другим – собранным, организованным и разумным. Если Искандер отнесся к Забире немного свысока, мол, тоже дочка служителя новой власти, то Фатхибек по-детски радушно. И Забира с самого начала, как только пришла в семью Бикбая, отнеслась к нему как к братишке. Да и ему понравилась все понимающая, по сравнению с домашними его сестрами и братьями, интеллигентная и спокойная сноха. Он часто обращался к ней за помощью при выполнении домашних заданий. И Забира, с удовольствием окунаясь в мир, к которому ее готовили в институте, помогала. Между ними установилось взаимопонимание и уважение. Только с ним Забира могла быть сама собой, шутить и от души смеяться.

Искандер же и нравом совсем не походил на Бикбая. В нем не было такой же хозяйственности, надежности и цельности. Любил он погулять, вел праздный образ жизни. Мог на несколько дней или даже недель пропасть, ничего не сообщив семье. Никто не знал, чем он в это время занимается, на что живет и гуляет. Это очень настораживало Бикбая – уж не с уголовниками ли связался? На все настойчивые расспросы Бикбая у Искандера был один ответ: «Живу как хочу, не лезьте ко мне, сами гните свои спины перед коммунистами». Помня казахскую поговорку «Хоть и дурной, да брат родной. Где же взять хорошего?», Бикбай молча терпел все это.

Помнил он и старую притчу о брате, рассказанную ему еще дедом Макышем, когда еще подросток Искандер налетел на Бикбая с кулаками, а он лишь отбивался, боясь его всерьез ушибить. Дед разнял их, развел по сторонам, успокоил и рассказал:

«Давным-давно, во времена набегов и многочисленных войн, армией врага был взят в плен старик, его брат, жена и сын. Повелитель армии, хан, спросил старика:

– Старик, я отпускаю тебя и даю тебе выбрать одного из твоих близких, которые останутся жить с тобой, кого ты выбираешь? Твоя прекрасная жена? А может, твой отважный сын? Или ты выберешь своего брата, которого мы поймали до набега на это село, он пытался убежать… Кого ты выберешь?

Хан был уверен, что старик выберет либо жену, либо сына, но был сильно удивлен, когда услышал:

– Оставь мне брата.

Была задета уверенность хана, он спросил, почему он выбрал именно брата?

– Я человек старый, мои родители давно умерли, и никогда не будет у меня братьев и сестер. Я могу еще найти себе жену, она еще мне родит сына, так прошу оставить мне моего брата.

Хан был поражен его ответом и оставил старику всю его немногочисленную семью».

И потому Бикбай скрепя сердце мирился с норовом брата, хотя приходилось обеспечивать и его семью.

Но самым главным держателем благополучия семьи Искандера была сама Кульзагый, твердой женской рукой ведшая свое хозяйство. Она и выручала Забиру, обучая всем премудростям деревенской хозяйки. Как говорится у казахов: «Братья в ладу – коней много, невестки дружны – еды много». Хоть и не были братья в ладу, но невестки всегда держались вместе. Веселая, неунывающая, острая на язык Кульзагый, а когда нужно, и бесцеремонная, была прямой противоположностью тихой и скромной Забиры.

– Ну нельзя же быть такой безответной, Забира! – выговаривала она за мытьем внутренностей только что зарезанной овцы. – Такую тебя любой прохвост съест и не подавится! Надо уметь и зубы показывать.

Стоял погожий летний день. Две сношенницы[20] в ведрах на коромыслах принесли потроха на берег речушки, расположились на каменистом бережке. В сапогах влезли в воду и начали чистить и мыть. Забира долго не могла приноровиться к этой замудренной и неприятной работе и лишь под руководством Кульзагый научилась все делать так же быстро и сноровисто.

– Вот был бы и мой Искандер таким же, как твой Бикбай, я бы большего от него добивалась. А что с моего взять? Ему бы только выпить да погулять. Ему не до меня, не до детей. Сначала пробовала стоять на своем, ну и бил он меня за это. Ну и подумала я, чем быть все время битой, лучше отстать от него, пусть делает что хочет. Уж как-нибудь сама с семьей управлюсь. Спасибо, хоть Бикбай выручает нас. Туго было бы без него. Он понимает, что, как говорят казахи, «родичи и ссорятся, и мирятся, но никогда не расходятся».

– Никогда не думала, что придется заниматься всем этим, – отложив готовые кишки на гладкий камень, заговорила Забира. – Ведь папа готовил меня к другому, пылинки с меня сдувал. Если бы не его арест, то окончила бы учебу в Москве и учила бы грамоте других. Я так мечтала об этом…

– Знаешь что, дорогуша, – подбоченилась Кульзагый. – Ты забудь уже про все это. Чем больше будешь об этом думать, вспоминать свою прошлую сказочную жизнь за теплой пазухой отца, тем труднее будет тебе в дальнейшем. Все это уже в прошлом. Принимай настоящее, сегодняшнее со всеми этими неурядицами, деревенской грязью и неустроенностью, с холодными нужниками во дворах, с дымящими и плохо греющими печами, и будет тебе намного легче. Пойми и прими, что другой жизни у тебя не будет, – распалилась Кульзагый, не первый раз возвращаясь к этому разговору. – Вот я целиком аульская, родилась в юрте, другой жизни, кроме нашей бабской, мелочной, однообразной и нудной работы, и не видела. Хотя мой папа тоже не из последних был, все у нас было до революции. Но потом-то голод, холод, нужду пережили, и я всему научилась и не ропщу – захочешь жить, и не тому научишься и примешь. Потому мне кажется, что сейчас уж совсем и неплохо мы живем. И дай Аллах, чтобы хуже не стало…

И как будто накаркала она. В трудную жизнь семьи внесла свои трагические правки начавшаяся, как гром среди ясного неба, война. Фатхибека, как раз достигшего призывного возраста, мобилизовали в первые же дни, направили в пехотное училище.

Бикбай, как и все, хотел добровольцем уйти на фронт. Но в это время повсюду стали налаживать производства в помощь фронту. В пригороде уральского городка, что недалеко от деревни, где они в то время проживали, наладили работу подсобных цехов завода по производству оружия. Начальник этих цехов, хорошо знавший грамотность Бикбая и его умение найти общий язык с любым человеком, упросил его стать снабженцем и организовал ему бронь.

Забире и Кульзагый тоже пришлось впрячься в эту работу – на заре, покормив детей и оставив их на попечение старших, уходили они на работу в эти цеха. В любую погоду им приходилось идти пешком несколько километров по лесам, весь день впроголодь трудиться и уже в совершенной темноте возвращаться домой. И дома, после всех домашних неотложных дел, времени на сон оставалось совсем мало. Голод, однообразная работа, недосыпание, вечный страх за детей: как они там, голодные, не устроили бы пожар, неумело растапливая печь, не угорели бы – доводили Забиру чуть не до нервных срывов. Выручала все та же неунывающая и практичная Кульзагый. Как-то местные полугородские женщины во время перекура уговорили ее попробовать покурить, мол, успокаивает, чувство голода притупляет, легче становится. Она попробовала. Сначала с непривычки долго кашляла, плевалась, но и вправду – стало легче, и она постепенно втянулась.

Забира же с ужасом смотрела, как Кульзагый наравне со всеми, в компании таких же отчаянных, не раз битых жизнью, рассказывающих с матами через слово разные непристойные истории, с наслаждением курит.

– Как ты можешь брать в рот эту гадость? – возмущалась Забира. – Как мужик, смолишь эти папиросы да вдобавок стала матом ругаться? Разве нам, мусульманкам, можно такое?

– А пахать, как безвольным волам, нам тоже положено? Удел наш, как ты сказала – покорных мусульманских женщин, – кухня, дети и муж. И где все это? Так что приспосабливаться надо к такой жизни. Ведь часть этих женщин через лагеря прошла, посмотри на Глашу, какая она беспардонная, наглая, любого мужика на место поставит. Разговор короткий, через слово мат, но все конкретно и понятно. А ведь она из дворянок, гимназию, говорит, окончила. Но сидела и стала вот такой – лагеря всему научили. И чтобы выжить, нам бы надо у них поучиться.

– Как? Стать такими же, как они?

– Ну не совсем такими. Вот научилась я у них курить и от души выражаться так, как никогда не умела, и легче мне стало. А ты держишь все внутри себя, не умеешь ни возмущаться, ни ругаться, и трудно тебе приходится. Я же вижу, как тебе сейчас тяжело. А знаешь, как тебя между собой наши женщины называют?

– Как?

– «Ентелихенткой» обзывают, да еще с такой издевкой в голосе. Так что давай-ка, Забира, раз нам выпала такая доля, уж не чурайся этой жизни, будь проще. Не держи внутри себя все тяжести, выплескивай наружу! Хочешь, курить научу?

От мысли, что она, как мужики, начнет курить, Забиру воротило. Но с каждым месяцем становилось все труднее и труднее. Ее изящные, длинные и тонкие пальцы, которыми бы только музицировать, огрубели. Теперь она не могла себе и представить, как сядет за ножную швейную машинку «Зингер», купленную по случаю Бикбаем, и начнет шить изящные платья и рубашки, перелицовывать старую одежду. Все, что она кроила и шила, получалось ладным и добротным. И даже приносило небольшую прибыль: сельчанки, прознавшие про ее мастерство, часто обращались к ней и кто за деньги, кто за продукты заказывали шитье.

А сейчас ей под ногти и кожу ладоней забилась несмываемая маслянистая грязь от сортируемых деталей, и как ими кроить и шить? Постепенно режущая уши в первые дни грубая речь работниц стала привычной. И все урезали и урезали рабочие пайки. Оставляя часть положенного пайка детям, Забира ела столько, чтобы только не упасть от бессилия. Хотя Бикбай тоже получал и зарплату, и пайки на работе и еще умудрялся где-то подрабатывать, но все равно двум большим семьям этого не хватало. И так намучившись, Забира поддалась очередным уговорам Кульзагый и, давясь и кашляя, закурила…

От Фатхибека часто приходили письма еще из пехотного училища. Зная, что его новости будут больше интересны Забире, в письмах он обращался в основном к ней. Как-то перед самой отправкой на фронт, после ускоренных командирских курсов, он после всех положенных приветов и расспросов коротко рассказав о том, что скоро ему присвоят звание лейтенанта и отправят воевать, он писал: «Только здесь, оторвавшись от вас, мои родные, я до конца осознал, что такое семья, что такое родные. Если я выживу в этой жестокой войне, то обязательно женюсь на самой красивой девушке. И я очень хотел бы, чтобы она была похожа на вас, моя дорогая женге…»

В конце декабря 1941 года он был назначен командиром стрелкового взвода 88-й стрелковой бригады. В одном из писем, прибыв в часть и приняв взвод, он писал: «Старшина нашей роты – здоровенный и крепкий батыр по имени Урал. Лицом очень похож на казаха. Принял он меня хорошо. Оказался он башкир и говорит, что он из рода Табын. То есть из тех, которых мы пренебрежительно называем – «истеки». И я с удивлением узнал, что у них тоже есть рода, их у них семь, и самый большой и сильный род такой же, как наш – «Кипчак», у них также мужчины должны знать семерых дедов. А мы-то не различаем между собой татар и башкир, всех под одну гребенку называем татарами. А они, оказывается, совсем разные – по обычаям и традициям башкиры ближе к нам, такие же кочевники. Вот и нашу маму все называют татаркой, а нас обзывали татарскими отпрысками. А может, она тоже башкирка? С Уралом очень много по вечерам беседовали и искали различия в словах и речи. И мы смеялись, находя слова, в которых как будто кто-то специально сидел и переделывал – переставлял буквы. Так, у нас собака – ит, а мясо – ет. А у них наоборот: собака – эт, а мясо – ит. Или, отрицая что-либо, мы говорим – олайемез (не так), а у них слово-отрицание – тугел, то есть башкир скажет – улай тугел. Только незнание этих отличий может привести к недопониманию. У них в речи очень много мягких и гортанных звуков, которых нет в нашей».

Фатхибеку очень повезло с сослуживцами. Другом и чуть ли не ординарцем этого старшины был казах из тургайских степей – Берик. Начал он службу еще до войны. Он очень хорошо говорил на русском, а со старшиной Уралом разговаривали то на казахском, то на башкирском. Удивленный этим, Фатхибек у него поинтересовался – когда он так хорошо научился говорить на языке старшины. Оказалось, в начале службы Берику очень не везло из-за незнания русского языка, потому как вырос он в диких степях, помогая отцу пасти отары овец. Учился в казахской школе-интернате, вокруг были одни казахи. Из-за незнания языка он неправильно выполнял команды и потому все время проводил в нарядах вне очереди – мыл полы, чистил картошку на кухне, не высыпался.

Мучился он до тех пор, пока из командировки не вернулся старшина сверхсрочной службы. Он напоминал казаха – широкий бугристый лоб, широкие скулы, но он не обратил никакого внимания на Берика. Как-то этот старшина взял в руки баян и пытался наиграть какую-то явно не русскую мелодию, но у него ничего не получалось. А Берик был искусным домбристом, в районном смотре-конкурсе занял первое место, и в качестве приза ему подарили новенький баян, потому он хорошо освоил этот инструмент. Осмелев, он знаками стал объяснять старшине, что сам играет на баяне. Старшина передал ему баян, и Берик во всю мощь заиграл казахские мелодии. После старшина стал напевать свою мелодию, Берик подобрал этот мотив и заиграл со всеми аккордами и переливами. Вот так, благодаря умению играть на баяне, его жизнь в армии резко переменилась. Везде он стал ходить за старшиной, как ординарец. Они говорили каждый на своем языке и хорошо понимали друг друга. Постепенно старшина научил его русскому языку. Война их тоже не смогла разлучить – всю часть отправили на фронт.

Однажды, в часы затишья между боями, Урал привел бойца из соседней части с какой-то медной трубкой с дырками. Оказалось, он услышал знакомую с детства мелодию. Прислушался – звучит родной курай. Нашел по звукам землянку, а там его земляк в окружении солдат взвода играет на курае. Он с замиранием сердца слушал старинную мелодию «Уралым», а когда музыкант закончил, не удержался – чуть не задушил его в объятиях. Это был Сабир, башкир из рода Усерген. Урал попросил его сыграть друзьям на курае. Сабир набрал полную грудь воздуха, приставил трубку к зубам, сверху прикрыл губой и стал дуть, перебирая пальцами по дыркам на трубке. И неожиданно из простой медной трубки полилась волшебная, завораживающая мелодия…

Оказалось, Сабир добыл из подбитого немецкого самолета медную трубку, служившую бензопроводом. По установившимся в веках меркам обрезал ее и напильником расточил отверстия – вот тебе и курай в условиях войны! Хоть и не такой чистый звук, как у настоящего курая, но зато не треснет и не сломается. Сабир стал частым гостем землянки, к нему с баяном стал присоединяться и Берик, получался импровизированный концерт. Только об одном жалел Берик, что нет у него с собой домбры и что из запчастей подбитого самолета ее не сделаешь…

К концу сорок второго года письма от Фатхибека иссякли…

Эхо проклятой войны, людское горе вокруг, работа до голодного обморока в подсобных цехах завода окончательно изменили Забиру. Струны ее когда-то восприимчивых ко всему нервов натянулись так, что, казалось, обрати она внимание на еще чье-то горе и прими участие, так они тут же лопнут. Постепенно пришло не то что равнодушие, а простое, отстраненное приятие всех вызванных войной бед и горестей. Казалось, иначе и невозможно. Прежний мир с отцом – надежным и умным, когда ни о чем насущном не нужно было думать, обрушился, мысли о чем-то возвышенном, непонятном и недосягаемом теперь ей казались пустыми и никчемными.

Весь мир Забиры сузился до ежедневного подъема ни свет ни заря, вечных мучительных вопросов: чем кормить детей, чтобы не умерли с голоду, как не опоздать на работу, как выполнить дневную норму, иначе по законам военного времени может последовать и наказание. Дотащиться до дома и не умереть от тоски и безысходности, видя голодные глаза детей и их тощие тельца. Все это время она чувствовала на всем холодное дыхание тех студеных, ледяных гор.

Приближение победы, когда наши войска прогнали фашистов от границ Родины и стремительно шли к их логову, прибавило уверенности, стало немного веселее. Но в это время трудившийся до изнеможения Бикбай, после того как Искандер, как и опасались, оказался за решеткой (его увезли еще больше набычившегося и хмурого), стал часто выпивать и надолго отлучаться из дома. Оставшаяся без мужа Кульзагый, давно готовая к этому, сильно и не горевала, ее больше волновало поведение Бикбая.

– Забира, почему ты молчишь? Ведь видно же, что он стал гулять. Смотри, сколько вокруг одиноких баб, они же сами вешаются ему на шею. Конечно, каков красавец! Вот попадется ему баба пошустрее и горячее тебя, и бросит он вас. И что будешь делать с тремя-то детишками?!

Все это видела и понимала Забира, но не могла опускаться до скандалов и склок с этими бабами, хотя сельчанки вовсе не щадили ее самолюбия. То одна, то другая при встрече старались с особым смаком рассказать ей, с кем и когда видели ее Петра, так называли Бикбая все местные. А сами блудницы смотрели на нее с издевкой, с чувством превосходства, и за ее спиной шептались, мол, такая тихая и смирная, что не может своего мужа рядом удержать, ну и поделом ей! Не могла она им так отвечать, помня песню-наставление отца:

Как-то под вечер в один из выходных дней Забира шла по селу. Бикбай, не сказав ни слова, куда-то запропастился, дети были под присмотром Кульзагый, и Забира шла, обходя весенние лужи и грязь на дороге, потерянная и опустошенная. Ей казалось, что мир напрочь забыл о ней, что она никому не нужна, да и ей ничего не нужно, шла, ни о чем не думая. Злости не было. Было ощущение того, что ее жизнь в какой-то момент замерла, остановилась, повисла над пустотой. Все время казалось, что вот-вот сейчас завертится все по-новому, появится ее отец – живой и невредимый, и все будет как раньше – хорошо, уютно и сытно. Но… Все так же перед ее глазами мельтешили серые, обветшалые деревянные дома с прохудившимися крышами, завалившимися заборами – неродные, опостылевшие селения.

И тут еще эти чужие, коварные, вероломные женщины, бесстыдно пялящиеся на ее Бикбая. Не успела она так подумать, как из-за поворота выплыла одна из них – Полина, первая красавица села – броская, рыжая. Казалось, что никакой голод, изнуряющий труд не способны загубить красивую полноту ее тела. Она вся светилась женской притягательной силой, наповал сражающей мужчин. Вдруг остановилась за несколько шагов до Забиры и стала в упор и нагло ее рассматривать. Забира тоже невольно остановилась и стала смотреть на нее.

Полина сначала глядела с напущенной издевкой, Забира ежилась под ее взглядом, но почему-то не опустила привычно глаз, в ней вдруг проснулась женщина-хозяйка, мать троих детей, которым нужен отец, и она должна его отстоять. И исчезла с лица Полины наглая ухмылка. А в душе Забиры проснулось воспоминание о рано ушедшей подруге Тане – рыжие волосы, броская красота и добродушная улыбка, – вид Полины воскресил в памяти студенческую подругу Таню.

– Зоя, здравствуй! Айда-ко ко мне, чайку попьем да посудачим…

И Забира, хоть дом Полины был не по пути, от зыбкого желания хоть что-то прояснить покорно пошла за ней. Всю дорогу они молчали. Войдя в небольшой, но опрятный дом, Забира сразу обратила внимание на кровать с металлическим изголовьем с бронзовыми набалдашниками. На кровати высились пышные подушки под ажурными покрывалами. Невольно представив мужа на этой кровати, Забира брезгливо отвела глаза и, увидев, как Полина быстро собрала на стол еду и поставила початую бутылку водки, не дожидаясь уговоров, села за стол. На кровать старалась не глядеть.

Война, всеобщее горе научили и ее иногда прикладываться к спиртному. Она молча взяла налитый наполовину стакан, отпила, выдохнула, закусила полузасохшей краюхой хлеба с луком. Полина положила на стол пачку «Беломора». Они посидела молча. Полина заговорила:

– Зоя, мне-кась шибко срамно на душе стало. Узрела тебя, потерянну, на улице, так подумала – вот щас и ты начнешь, как все бабы, поливать меня грязью. Я ведь помои эти заслужила, но ты шла вся такая смурная, что мне шибко стало стыдно…

Полина достала папиросу, привычно помяла, по-мужски дунула в гильзу, примяла ее кончик крест-накрест, чиркнув спичкой, закурила и протянула горящую спичку Забире. Та тоже выцепила из пачки папиросину и на последнем пламени потухающей спички успела прикурить.

– Я ведь нонче только така-то, не век была гулящей-то, – разливая водку, вдруг неожиданно, прикрыв рот, хохотнула Полина, совсем уж еще раз напомнив подругу Таню. – Эко ж я гогочу-то? Ведь все гулящи-то так и рассказывут свое сокровенно-то. Слыхала-ко я это не раз. Но вот сама стала изливать тебе душу именно с этого – я не всегда была такой. Хотя в этом есть своя правда: давеча мы все были святыми-то…

Почти голодная Забира быстро хмелела. Дым от едкой папиросы ел глаза, но чувство голода все больше и больше требовало спасительных затяжек. Она уже не отводила глаз от ослепительно-белой кровати, молча и отрешенно слушала излияния хозяйки дома…

– Росла-то я, Зоя, в деревне. Как вишь, Бог-то не обделил меня телом – вона я кака: все там, где должно-сь быть. Чистый деревенский дух, много робила по дому и по двору, летом купалась в студеной реке, и потому ни голод, ни нужда тех лет не смогли меня сломить-то, не захирела я. С самого детства росла бесшабашной, неугомонной – озорничала. Шныряла по деревне босая, не чувствуя усталости, все мне было шибко интересно, про всех все ведала. Но вот когда стали набухать-то да бугриться и выпирать из-под блузки груди-то и когда стали неинтересными игры с пацанами-погодками, я почувствовала како-то томление тела, будто захворала. Стала вспыльчивой, незнамо че думаю-то, че делаю. Да все мы, бабы, прошли через этось, сама знашь. Со временем я докумекала, что уж очень мне хочется ласк мужицких, аж невмоготу, дурно чуть не до смерти от этого-то. Ночью сны нехорошие, просыпалась в поту, и аж голова трескатся…

Забира, не привыкшая к таким откровениям, сама краснела и стыдилась того, о чем говорила Полина. Да, она тоже мечтала о своем джигите. Когда Таня встречалась с курсантом и доверительно рассказывала, что испытывает, когда они обнимаются и целуются, Забиру тоже слегка лихорадило, она смущалась, но чтобы так уж совсем безумно жаждать мужчину? У нее такого не было… А разомлевшая и вся ушедшая в воспоминания Полина все больше и больше откровенничала:

– На своих малахольных робят-погодков я внимание обращать-то перестала, хоть они, видя, какой я баской стала, пытались с похабными шуточками заигрывать да приставать, но я им такой натакалась давать отпор, что они разом убирались. А я все шибче стала заглядываться на взрослых мужиков. Мне по нраву стали их коренастые, сильные руки, их блудливый взгляд. Они буровят меня глазами, и это меня сильно возбуждат. И вот однажды случилось то, че и должно было случиться-то…

Тут Полина замолчала, резким движением затушила папиросу в полной окурков жестяной банке из-под консервов, налила водки. Чокнулись, выпили. Забира, непривычная к таким откровениям, хотела встать и уйти, но ноги стали совсем ватными, навалились усталость и равнодушие.

– Жил у нас в деревне крепкой да ладный хозяин, отец трех робятишек – мал мала меньше, хороший семьянин Анатолий. Толя-морячок называть-то его все стали, служил-то он в морфлоте, и всем казалося, что к его телу так и приросла поношенная тельняшка. Видный был мужичонок, много не болтат, все по делу, хорошо робит. И так пошло-то, что нас отправили с ним на подводе на дальние выпасы – харчи им подвезти да попутно справить другие поручения председателя. Должны были ехать-то втроем, но третья-то – то ли захворала, то ли не захотела трястися на наших колдобинах да кормить комаров со слепнями. Поначалу, оставшись наедине с мужичком, я оробела. Едем – я молчу, да и он ничего не говорит. А о чем ему толковать с еще не знавшей жизни девахой? Но на обратной дороге-то как будто в меня бес вселился – я стала, как полоумная, тарахтеть о чем попало, задевать его. Все мое женское естество будто взбунтовалося, и невмоготу мне вовсе. Я стала отпускать всякую похабщину, намеки… Я же поперешная.

Толя-морячок все так же молча оглядыватся на меня и осуждающе качат головой, ухмылятся. Но, видно, и в нем эта поездка с дурной девахой по затененным и глухим лесочкам, где в округе-то на пять-семь верст нет ни души, тоже раздухарила мужика. Он отшучиватся и так же бойко отвечат на мои нападки. И видать, не выдержал он – круто завернул телегу в лес. Как соскочит он с телеги-то, быстро привязал лошадь к кустарнику да прямиком коршуном на меня… Я только почувствовала острую боль и непонятно еще что. Я уже молча лежу на телеге, до конца не пойму, че творится; и не знамо куда это он меня везет-то без дороги: кустарники то и дело задевают меня, ветки хлещут, путаются в колесах телеги. Наконец он останавливат лошадь и командует: «Айда купаться».

Я слезла с телеги и стою как вкопанная, незнамо, че делать-то. А он подошел, приобнял меня и ласково говорит:

– Не стесняйся меня, уже все позади – ты бабой стала, а я пока твой мужик. Нам надо охолонуться. – И стал меня раздевать, а я и не противлюсь.

Мы вместе искупались. Он ласкат меня в воде, окатыват водой, нежно гладит мои соски, а выйдя на берег, еще раз завладел мною, но теперь без спешки – умело ласкат, щадит мою неопытность-то. И только тогда я поняла, что впервые в жизни испытываю неземное блаженство, и, осмелев, стала шептать: «Дядь Толь, дядь Толь… Мне никогда в жизни не было так хорошо…»

Полина смяла и выкинула в топку печи опустевшую пачку «Беломора», достала с кухонной полки новую, ловко надорвала, выбила из пачки пару папирос, одну протянула Забире, отхлебнула водки.

– Потом мы стали тайком встречаться. О, как я шибко хотела этих встреч! Он неторопливо поучат меня всем премудростям постельных ласк. Я была хорошей ученицей, тело мое словно для этого и уродилось. Но он все время повторял: «Поля, Полюшка, не смей в меня влюбляться, я женат. Очень люблю свою жену и детей, никогда их не брошу. Каюсь в содеянном, не удержался я тогда, голова закружилась от близости с такой ягодкой, да и видел я, как ты жаждешь этого же, вот и не удержался… Но я научу тебя всему так, что любой мужичок станет рабом в твоей охапке». Всем нашим тайным, греховным встречам положила конец эта треклятая война. Его призвали, и он, успев доблестно повоевать, потонул на своем боевом катере где-то в водах Балтики… Давай, Зоя, помянем всех наших мужиков-то, настоящих солдат, погибших, защищая нас…

Отхлебнув горькую, они молча посидели. За окном уже смеркалось. Полина растопила печку, по комнате запрыгали красные отсветы от пляшущих язычков пламени в печи. Хозяйка долила остатки водки, опять закурили.

– Потом я, чтоб не сдохнуть от тоски-то, вышла замуж-то за мужичка, не стоившего и ноготочка Анатолия. А потом – мужики, мужики: один – лучше, другой – хуже. Лишь бы не сжег меня саму тот жар, который пылат во мне, так умело зажженный Толей-морячком. К чему я все это рассказывать-то стала, Зоя? Настоящие мужики, они такие, как Толя-морячок. Они могут себе позволить шалости, на то они, поганцы, и мужики. Любят-то они сладенькое и, глупые, почему-то думают, что другая, не своя – слаще, потому их тянет к чужим бабам. Ненастоящие мужики начинают открыто гулять налево-направо и при этом еще и издеваться над своими бабами. А настоящие хоть и не святые, но свою семью никогда не бросят, не обидят, не принесут в дом грязь от нас, от падших. Таков и твой Петр, Зоя. Баской он у тебя, настоящий. Каждая баба готова быть евойной, да и каждую он и сам уговорит своими сладкими речами. Но он любит тебя и детей. И все сделат для вас. Ты мудрая баба-то, я ж вижу. Не обижайся на него. Пойми и прости его…

Но жизнь продолжалась, хотя без Нели им стало трудно. Жили почти впроголодь, лишь на то, что зарабатывала Забира шитьем. И вот как-то дочь Бибижамал прибежала из школы с радостной вестью: одноклассница – дочь заведующего хлебопекарней – сказала, что ее отец приглашает Забиру на работу. Забира хорошо знала эту большую семью, они часто обращались к Неле за помощью, дети дружили, уважение к Неле как специалисту передалось и всей семье Забиры. Поэтому приглашение она восприняла как дружеский жест, желание помочь оставшейся без поддержки семье.

Она пошла в пекарню с радостью, ведь это и зарплата, и возможность покупать хлеб сколько нужно, без очередей в магазинах, и гарантия безбедной жизни. Но как только она перешагнула порог пекарни, тут же почувствовала неладное: все женщины смотрели на нее исподлобья, свысока и с явным неприятием. Причину этого она поняла, когда вышедший навстречу небольшого роста, самодовольный, с неприятно блестящим от жира лицом, с узкими маслянистыми и бегающими глазками заведующий, цыкнув попутно на воззрившихся на Забиру женщин, слащавым голосом заворковал:

– Ай, Ассаля магалейку-у-у-ум, Забира-ханум, как харащо, что пришла к нам, ка-а-ак харащо-о-о, жаксы, жаксы. Пайдем, покажу тебе, что ты будешь делать, дарагая.

Развернув ее, по-свойски и бесцеремонно положив руку на талию Забиры, повел ее в цех. Забира услышала, как неприязненно фыркнули женщины за спиной вслед удаляющимся.

Всю дорогу толстый заведующий, ростом ниже Забиры на целую голову, неприятно касаясь потной ладонью талии, как бы направляя, куда идти, тараторил:

– Харащо, щто пришла, жаксы-ы-ы-ы Забира-ханум, харащо-о-о, жаксы, оте жаксы! Щто дома сидеть-то? Ваша умница дочь-то уехала, я и думаю, как вам дальше жить-то да как памочь такой бабе? Вот и пришло в мою лысую башку – хоть и нет свободных окладов, но, думаю, придумаем что-нибудь.

Остановив ее в темном безлюдном закутке, опять по-свойски развернув Забиру к себе, взяв ее руку в свои потные ладони, хамовато подмигнув, заговорщически зашептал:

– Адна же бедствуешь-то, адна. Вот и подумал я, что тебе страдать-то адной, зрелой да такой красивой бабе? Вот же мы, мужики, для этого есть! Э-э-ээ, Забира-ханум, будешь попокладистее да понятливее, так ты здесь у меня харащо заживешь, – и еще сильнее сжимая ее ладошку, – завскладом паставлю, Аллахом клянусь, а это тебе не спину гнуть перед чанами с тестом!

Все поняла Забира, поняла неприязненные взгляды женщин, его похотливое поведение. Резко развернувшись, выдернула ладонь и, не сказав ни слова, пулей вылетела из цеха. Перед глазами стоял образ Бикбая – высокого, статного, красивого и благородного, а тут… наглый похотливый коротышка. Как посмел он подумать и предложить ей такое, за кого ее принимает! Уж лучше бедствовать да понемногу, но честно зарабатывать на хлеб шитьем, чем согласиться на такое!

Вступительные экзамены в художественное училище со всеми треволнениями прошли как один день. Наргиза ходила по коридорам, завороженно рассматривая висящие на стенах лучшие работы студентов: пейзажи, портреты, натюрморты, графика, живопись, тематические композиции… Они у нее вызывали двоякие чувства. Первое – трепет перед такими мастерами и восторг от того, чему может научить это учебное заведение. И второе – страх: я так не смогу, у меня не получится. На экзаменах она видела уровень поступающих с подготовкой – из детских художественных школ и различных студий. Поэтому особых иллюзий не питала. Но все равно, подходя к доске с вывешенными списками зачисленных, она еще на что-то надеялась, да и стыдно было возвращаться ни с чем.

Но… не найдя своей фамилии, она перестала видеть и слышать окружающих – радующихся, со счастливыми лицами, смеющихся. И истерики, уныние не поступивших. В глазах потемнело – как вернуться домой с неудачей, как смотреть в глаза маме, родным и знакомым? Нет, лучше умереть! Но как? И она решила для себя – надо заболеть, простудиться. Прошла в сквер, где при входе продавали мороженое, которое она очень любила. Вот, надо съесть побольше, и удовольствие, и простуда, а там и смерть. Купила три штуки, уселась на скамейку и большими кусками, не осторожничая, съела все три подряд. Сидела, ожидая, когда же заболит горлышко. Но ничего не происходило. Пошла, купила еще два, съела – и опять ничего. Все время трогала лоб – не поднялась ли температура? Купила бы еще, да уже было стыдно подходить к лотку – что про нее подумает продавщица. Но, видимо, холодное мороженое и остудило ее рассудок, она вспомнила про маму – как же та без нее?

На следующий день она спокойно забрала документы в приемной комиссии, купила билет на обратную дорогу и, воспользовавшись выдавшимся свободным временем, пошла просто бродить по городу: до этого для прогулок и осмотра достопримечательностей столицы времени и не было…

Вся эта поездка для нее стала открытием другого, столичного мира. Приехав в город, сойдя в позднее время с поезда, уставшие, разморенные трехдневной поездкой в плацкартном вагоне, они должны были поехать на постой к тетушке подруги, одноклассницы Наргизы, Кульзенет. Но Зибагуль затараторила:

– Куда мы сейчас попремся в столь позднее время на окраину искать эту тетю, давай сегодня переночуем в гостинице, а завтра поедем к ней.

Наргиза возражать не стала, и они на такси подъехали к самой высокой, только что отстроенной, суперсовременной, двадцатипятиэтажной гостинице «Казахстан». В вестибюле, поразившем их богатым и суперсовременным убранством, им сказали, что мест нет. Опечаленные и обескураженные провинциалки уселись на мягких и уютных креслах и стали думать, что делать дальше.

Тут непонятно откуда вынырнул вышколенный, в форменной одежде служащего гостиницы нагловатый и сладкоречивый парень:

– Что, девочки, в столицу приехали и некуда приткнуться? Я сам издалека и поэтому прекрасно вас понимаю. Не переживайте, сейчас я все организую, на улице не останетесь, чуть терпения, и вытянете свои уставшие ножки на уютных кроватях!

И так же незаметно упорхнул.

Девушки удовлетворенно переглянулись, мол, есть же добрые люди, и, предвкушая сладкий сон и долгожданный отдых в уютных номерах, стали терпеливо ждать. Но тут к ним подошел гардеробщик – солидного возраста казах и заговорил с ними:

– Откуда вы, кыздар?.. Из Тургайской области? Здравствуйте, землячки, я сам оттуда. Так вот, мои хорошие, я вам желаю только добра и поэтому советую: хватайте свои вещички и бегите отсюда, пока не поздно!

– Но… – неуверенно промямлила Зибагуль. – Ага, мы очень устали и хотим спать…

– Мне некогда вам все разъяснять, но, если не хотите, чтобы вас обобрали, обесчестили и выкинули без документов на улицу, – бегите отсюда немедленно! – чуть не прокричал мужчина…

И сейчас, бредя по городу, Наргиза видела издалека силуэт этой гостиницы с зубчатой короной на вершине, видела ослепительно сияющие снежные вершины Алатау, видела вдали знаменитую тем, что построена в самой сейсмоактивной зоне, высоченную телебашню и шла, думая о том, что здесь некогда жили ее дедушка с бабушкой и юная мама. Конечно, здесь все с тех пор изменилось, но вершины Алатау были теми же, что и тогда. Она шла по старым улицам, со старой советской архитектурой и хотела себе представить, как ездил на служебной машине, ходил на работу по этой площади ее дед, нарком Нуртаза…

И вот она опять в родном городе, идет пешком, в сумочке – документы для поступления. Прошла через мост – условную границу между городом и Нахаловкой. Далее по пути – областная больница и поворот налево, мимо городского парка и кинотеатра «50 лет Октября», который народ называл просто – «Полтинник».

Позади ставший родным дворец культуры. Наргиза шла дальше, мимо. Она еще в отпуске, и ей не надо туда. Хотя она давно соскучилась по этому особому запаху художественного цеха, по друзьям… Но ей после провала на экзаменах и не хотелось туда возвращаться – было очень стыдно. И как назло, навстречу шел, широко улыбаясь и расставив руки для объятия, сам главный художник Турсын.

– Ну, здравствуй, наша хорошая, здравствуй! Чего пропала-то? – по-братски потискав ее в объятиях, обрадованно заговорил он. – Что ты, как ты? Поступила? – И, увидев ее опущенный и грустный взгляд, быстро затараторил: – Ну ничего, ничего! Все с первого раза и не получится. Это не страшно, даже еще лучше, теперь за зиму хорошо подготовимся. Ты увидела все свои недостатки, ошибки, на следующий год обязательно поступим. Трудности только закаляют человека! Когда тебе на работу-то? Что? Не выйдешь на работу? А что ты собираешься делать?

И под напором Турсына Наргиза, вытащив из сумочки вырезку из газеты, кое-как выдавила:

– Я иду сдавать документы в Джамбульский техникум гидромелиорации…

– Что-о-о-о-о? Куда-а-а-а-а! – расхохотался Турсын, громко и безудержно, так, что прохожие стали недоуменно оглядываться и качать головой. – Да ты что? С ума сошла? Какая гидромелиорация! Ты хоть представляешь, что это такое!

– Нет, не представляю… Но мне просто стыдно, что второй год не могу никуда поступить… Вот и подумала – хоть куда, но только подальше от города, от позора…

Чтобы не привлекать внимания любопытных прохожих, Турсын взял ее под локоток и заговорил:

– А ну-ка, дорогуша, не дури – никаких техникумов! Пойдем посидим на скамейке, поговорим… – Он увлек ее в сквер у дворца культуры, усадил на скамейку. – Если ты не представляешь себе, какая работа тебя ждет, то я сейчас тебе расскажу. Представь себе, что ты закончила техникум и тебя направили в дальний, дикий совхоз налаживать гидромелиорацию, то бишь – орошение засушливых земель или, наоборот, осушение болотистых. И вот ты со своими инструментами, приборами, с журналами для записей в болотных сапогах бредешь по полузасохшим, заболоченным руслам каналов. Берешь пробы воды, измеряешь ее уровень, изучаешь состав почвы и высчитываешь – что нужно, чтобы оросительный канал ожил. При этом тебя едят комары, гнус. Вокруг одни степи и вековая тоска. Представила? И вот так изо дня в день, изо дня в день – по каналам, по руслам, по степным суходолам… Ладно, допустим, при удачном раскладе ты выйдешь замуж за местного, нарожаешь ему кучу детей, будешь примерной и уважительной ко всей многочисленной родне мужа женой, и что дальше? Ты хочешь такой жизни?

И, увидев навернувшиеся на глаза Наргизы слезы, поспешил смягчиться:

– Так что никаких техникумов! Иди домой, отдохни до конца отпуска, и за дело! Без тебя нам плохо, не справляемся – новый спектакль ставим! Очень интересная работа предстоит!

Наргиза вернулась в театр, проработала еще год. И когда стала собирать документы для очередной поездки в Алма-Ату, чтобы еще раз попробовать поступить в художественное училище, увидела в областной газете объявление: при местном педагогическом институте открывается факультет, который будет готовить учителей рисования, черчения и трудового обучения…

Несмотря на все это, Наргиза сомневалась – он ли это, ведь чуть младше ее и не казах? Ее сестры не принимали Назира всерьез, братья выражали недовольство и надеялись, что это ее увлечение не окончательное.

И вот как-то набивавшаяся в подруги однокурсница Рая, которая и не пыталась скрывать своего жгучего интереса к парням, чьи глаза всегда игриво блестели, а щечки румянились, на перемене, подсев рядом, доверительно стала шептать:

– Наргиза, у меня для тебя приятная новость! Хочешь познакомиться с интересным парнем? Зачем тебе этот башкир-юнец? Своих надо хомутать!

– И что же ты мне предлагаешь?

– Тобой интересуется третьекурсник с физмата – симпа-а-а-тичны-ы-ы-й! Высокий, интересный, спортсмен здоровенный! Его зовут Есетай. Он давно хочет с тобой познакомиться, да все подойти к тебе мешает этот Назир.

Наргиза, услышав, о ком идет речь, задумалась. Да, Есетай – красивый, высоченный, стройный и сильный казах с уверенными и бойкими глазами – тоже был ей интересен. Она видела его все время только издалека, мимоходом. Может, и вправду решиться? Она сказала, что подумает. Однажды, из-за пустяка обидевшись на Назира, Наргиза в отчаянии выпалила, чтобы он больше не приходил, и со скуки согласилась на знакомство с Есетаем. Рая очень обрадовалась и тут же пригласила в общежитие на день рождения соседки по комнате.

Общежитие физико-математического факультета – типовая для 70-х годов пятиэтажка с длинными, на весь этаж, коридорами, с общими туалетами и общей кухней – располагалось недалеко от ее дома. Пройдя обычные процедуры со строгой вахтершей – «куда, к кому, зачем, общежитие в одиннадцать закрывается», – Наргиза поднялась на третий этаж, постучалась и оказалась в узкой, как пенал, комнате, где жила Рая. Здесь стояли четыре сетчатые кровати, между ними оставался узкий проход. У каждой кровати на стене висели незатейливые коврики, на них вырезки из журналов с любимыми артистами и певцами, цветные киноафиши и другие безделушки. Посередине комнаты вдоль кроватей был поставлен стол со скромным студенческим угощением.

Перезнакомившись с соседками по комнате сокурсницы, Наргиза присела у стола, и девушки стали вести разговор ни о чем, лишь бы не молчать, пока не ввалились три парня – приглашенные в гости третьекурсники. Рая тут же подскочила и уступила свое место тому самому Есетаю. Сама же, многозначительно поглядывая на Наргизу, притулилась сбоку у стола. Парни принесли бутылку водки, именинница достала большую бутылку красного вина, и гулянка началась.

Друг Есетая сбегал за портативным магнитофоном «Тоника», полились диско-ритмы модных в то время «Бони Эм» и АББА вперемешку с записями популярных советских групп и исполнителей: Аллы Пугачевой, Софии Ротару. Кассета часто зажевывала пленку, и парни, смеясь и чертыхаясь, кое-как достав кассету из магнитофона, раскручивали ее при помощи карандаша, и серпантин из тонкой коричневой пленки возвращался на место. Снова звучала музыка.

Сначала Есетай вел себя сдержанно, ухаживал за Наргизой за столом, рассказывал веселые истории из жизни студентов, сыпал анекдотами. Вблизи же оказалось, что у него обычные узкие глаза, невыразительные губы, низкий лоб и тяжелая челюсть. И чем больше он пьянел, тем более сальным, откровенно оценивающим становился его взгляд, наглее и увереннее руки. Рая же, видя все это, подбадривающе подмигивала Наргизе, мол, давай не теряйся, парень что надо. Но когда он под столом стал лапать ее круглые коленки, прижиматься к ней и, приблизив свое лицо к лицу Наргизы, стал делать недвусмысленные намеки, глаза Наргизы потухли, взгляд стал враждебным.

Изрядно захмелевшая компания, выйдя из-за стола и приглушив свет, принялась танцевать. Есетай же все крутился вокруг Наргизы и, дыша на нее несвежим и алкогольным дыханием, предлагал пойти в его комнату. Теперь Наргиза думала только о том, как бы избавиться от этого «симпатичного» ухажера. А Есетай, сделав несколько ловких движений, все же умудрился вытащить Наргизу в коридор, прижать к стене. Левой рукой он оперся об стену, преградив ей дорогу в комнату Раи, правой сильной, тренированной рукой обнял за талию. Прижав ее к себе, потянулся губами к ее губам.

Наргиза всеми силами этому сопротивлялась и в отчаянии думала, как бы спастись от этого «интересного» наглеца. Но тут из смежной комнаты вышли парни и окликнули Есетая, и он ослабил хватку. Воспользовавшись этим, Наргиза вырвалась из неприятного, неожиданного плена, зло сверкнув на него глазами, заскочила в комнату Раи. Ничего никому не объяснив, не попрощавшись, схватила свои вещи, выскочила вон из комнаты и, не помня себя, – из общежития.

Наргиза шла домой, думая о Назире. С теплом, скучая, – какой он все-таки свой, родной. Вот бы он оказался здесь, у ее подъезда. Зачем она сказала ему «больше не приходи». Вот дура… Как бы она хотела сейчас обнять его, вдохнуть полюбившийся запах его волос, шеи… Чем ближе к дому, тем она больше замедляла шаги – вот бы, вот бы… Ей не хотелось просто войти в дом и после всех вечерних процедур, привычно обняв маму, уснуть…

Показалось, что напротив подъезда за столом со скамейкой, выкрашенной в темно-зеленый цвет, кто-то сидит. Неужели он? Не может быть… Она приближалась к дому, все гадая – кто же это? Тут дунул ветер, вздыбив упругую волнистую шевелюру. Проезжающая по двору машина на мгновение осветила лицо – он! Удивленная и ошарашенная, Наргиза медленно подошла и молча, подавляя волнение, села рядышком. Назир молчал – ведь ему было запрещено приходить… Наргиза положила голову на его плечо, зашептала:

– Откуда ты, как ты здесь?

– Просто пришел, сидел… Соскучился по тебе. Думал – может, хотя бы увижу тебя за окном…

Забира за это время превратилась в чуткого и осторожного наблюдателя. Она не лезла к дочери с расспросами, не выражала недовольства. Ей нравилось то, что Назир каждое утро ждет Наргизу у подъезда и они вместе идут на занятия, а после провожает домой. Вечером они идут в кино или просто гуляют, и все это время у дочери приподнятое настроение, блестящие глаза. Но если Назир не приходил, не встречал ее по утрам, они тускнели. В такие дни Наргиза становилась вялой и ко всему равнодушной. «Поругались, – думала Забира, – может, это и к лучшему. Найдет себе более подходящую пару, своего, казаха». Но и видеть дочь страдающей Забира не могла, чувствовала, что это у них серьезно. В то же время отношения дочери с этим парнем стали ей напоминать историю Кыз-Жибек с Толегеном, только здесь они были не разных, воюющих друг с другом родов, а разных национальностей.

Потом они мирились, и Наргиза снова веселела. Отношение Забиры к Назиру изменилось, когда он стал одаривать Наргизу цветами. Принесет цветы, стеснительно вручит, и Наргиза меняется на глазах – тут же принимается обрезать кончики стеблей, искать вазу и потом долго и нежно за ними ухаживает. Наргиза рассказала, что у Назира появился блат в цветочном магазине. В то время цветы тоже были дефицитом, но цветочнице настолько понравилось, что Назир постоянно покупает цветы, что она стала припрятывать для него лучшие букеты, зная, что он обязательно за ними придет. Восторгу Забиры не было предела. Она тайком радовалась за дочь, да и долгие беседы за чаем убедили ее в том, что Назир хороший и надежный парень…

В это время Зара, уже прикованная к постели, лежала одна в трехкомнатной квартире. Старший сын служил в армии, младший еще учился в школе. После развода с Муратом она быстро сдала. Этот развод отнял у нее все силы. Мурат в это время хоть и жил дома, но давно свободное время проводил с молодой женщиной и на Зару не обращал никакого внимания. Она же все остервенело, иступленно жаждала его ласк, да так, что однажды из-за ее буйства он был вынужден вызвать скорую помощь. Ее увезли в психиатрическую больницу. После того Зара еще больше сдала, обострились все болезни, отказали ноги…

Теперь ей оставалось только вспоминать свое блистательное прошлое. Вспомнила она, как перед Новым годом руководство областного КГБ вызвали в Алма-Ату для подведения итогов года и встречи праздника. Зара успешно сдала все отчеты и с особенной тщательностью стала готовиться к банкету в горах, в доме отдыха КГБ республики. Она хорошо знала этот дом и все заранее распланировала.

Больше часа Зара провела у парикмахера, потом долго красилась в своем номере. Надела яркое платье с глубоким декольте и большим разрезом на подоле спереди. К началу банкета специально опоздала. Все жилые номера были на втором этаже, в банкетный зал на первый этаж вела широкая лестница. Зара вышла и долго ждала, когда шеф закончит свой новогодний тост. Он-то и был объектом ее охоты. Красивый, спортивный, поджарый и, по разговорам, уж очень любвеобильный генерал. О его похождениях, о его допросах женщин с «неправильными» идеологическими воззрениями ходили легенды. И Зара жаждала его, мечтала оказаться с ним в роли допрашиваемой в темной камере… Хотелось отодвинуть в сторону его толстую, некрасивую, но амбициозную жену.

И вот, когда он завершил тост и все, зааплодировав, выпили, она картинно вышла на лестницу, стала медленно спускаться. Лестница вела прямиком к длинному столу, взгляды всех офицеров обратились к Заре. Она останавливалась, одаривала всех таинственной и обворожительной улыбкой. Нарочито распахивала низ платья, обнажая в разрезе свои голые ножки… Эффект был потрясающим. Все молодые офицеры вскочили со своих мест, бросились к ней, на руках пронесли ее до стола. А она смотрела только на него. Но хваткая жена ни на секунду не оставляла шефа, и Зара с досадой видела, что и он смотрит на жену. План ее не выгорел, от досады она перепила. Утром в номере проснулась в объятиях молодого капитана…

Какой она тогда была обворожительной для мужчин, но холодной и неприступной для толпы, особенно для родственников Мурата.

Когда она уже осталась одна, болела и еле ходила, неожиданно стала вхожей в дом Наргизы-педагога и Назира.

Появление Наргизы в халате и домашних тапочках на привокзальной площади поразило Зару. Глаза Наргизы горели. Она искренне обняла Зару, стала звать на чай. Давно она уже не была ни у кого в гостях, все дни и ночи коротала одна. Поэтому с радостью приняла приглашение.

Семья Наргизы пока жила скромно в однокомнатной квартире. Старшая дочь ходила в садик, недавно родившаяся младшая была еще в люльке. Помогала им Забира. Назир в это время служил в армии, Наргиза переехала без него, и во всем еще чувствовалось отсутствие мужских рук. Потом вернулся Назир, и в их доме установились уютное взаимопонимание и любовь. Заре, прожившей всю свою жизнь в скандалах, мелких взаимных придирках, стычках, где каждый из супругов старался как можно больнее задеть друг друга, такое согласие было совершенно непонятным. Наргиза никогда и ни в чем не укоряла Назира, не повышала голоса. Он был очень внимательным к ней, все вопросы они обсуждали и решали вместе. Их взгляды друг на друга были полны любви, понимания, заботы.

Со временем все это стало раздражать Зару. Проявилась зависть: а почему моя жизнь прошла не как у них, что она делала не так? И непроизвольно, исподволь стала думать о том, как бы их рассорить. Однажды, когда Наргизы не было в доме, а Назир наливал Заре чай, она, улучив момент, просто так спросила:

– Назир, а у тебя есть любовница?

У Назира округлились глаза: не ожидал он услышать такой прямой вопрос от взрослой женщины. Он смутился, покраснел и выдавил: «Нет».

– У-у-у, это плохо. У такого красивого мужчины обязательно должна быть любовница… Обязательно…

Затем у Зары созрел другой план. Она по знакомству посещала лечебный профилакторий городского автопарка, что находился рядом с домом молодой пары, поэтому-то она и стала их частой гостьей. Ей делал массаж молодой и симпатичный казах. Она с ним договорилась, что к ней будет ходить на массаж ее золовка. Тот согласился, и она принялась уговаривать Наргизу:

– Наргиза, ты с двумя детьми устала возиться. Пока Назир был в армии – намучалась одна без мужчины. Все носишься, а себя-то надо беречь. Я договорилась с массажистом, живешь рядом, по вечерам можно к нему походить. Расслабишься, тело свое расправишь, отдохнешь от домашней суеты…

Поговорив с Назиром, Наргиза согласилась и стала посещать эти процедуры. В каждый свой приход Зара стала выспрашивать:

– Ну как тебе массаж? Как самочувствие? Как тебе парень этот, массажист, а? Правда, симпатичный? Очень симпатичный, а руки у него какие сильные и мягкие! Была бы я помоложе, охмурила бы его. Так что не теряйся, Наргиза, ты ж еще молодая!

Такие разговоры вовсе не нравились Наргизе. Она видела в этом массажисте хорошего и стеснительного парня. Они разговаривали о жизни, он рассказал, что собирается жениться и устроился на эту дополнительную работу по вечерам, чтобы заработать на свадьбу. Представить себе другие отношения с этим парнем ей и в голову не приходило. А Зара все продолжала подзуживать, как бы невзначай направляя разговор на массажиста:

– Ну как у вас там дела? Влюбила, наверное, в себя парня-то? Или сама, может, тоже, ха-ха-ха! А что? И место для встреч искать не надо, а? Все можно устроить прямо там. Ха-ха-ха!

Видя тщетность своих попыток, Зара решила посеять зерна ревности и в душе Назира. Однажды, когда Наргиза ушла на массаж и долго ее не было, Зара принялась выговаривать Назиру:

– Что-то долго нет твоей женушки, а! А там-то массажист молодой и симпатичный, как бы он не соблазнил твою жену, а? Я бы не доверяла им, может, сходишь, поинтересуешься – чем они там заняты, а? Доверяй, но проверяй!

На что Назир и ухом не повел:

– Женге, я полностью ей доверяю, она не способна на такое. Я и в армии служил спокойно, хотя многие сослуживцы подкалывали, мол, ты здесь службу несешь, а там твоя жена развлекается. Я им так же спокойно и уверенно отвечал, как и вам.

– Э-э-э, плохо ты знаешь женщин, Назир. Ты бы все-таки сходил…

В конце лета, отправив имущество в контейнере, они загрузили в машину вещи первой необходимости и в начале сентября первого года нового столетия выехали. Путь неблизкий – почти две тысячи километров. Худо-бедно преодолев эти километры, по ходу устраняя небольшие неполадки, ночуя прямо в машине, они подъехали к городу ранним утром, в тот самый день, когда самолеты, захваченные террористами, протаранили башни-близнецы в Нью-Йорке. В то утро придорожные кустарники уже белели от инея, от восходящего солнца небо на востоке тревожно багровело, и на его поверхности вразброс чернели рваные тучки. Все это добавляло нотки тревоги – как сложится их жизнь на новом месте? Хоть и ехали они не в пустыню.

Как и все северные города, Нижневартовск, расположенный на берегу великой сибирской реки Оби, построен среди болот на засыпанных песком землях. От других северных городов его отличают бело-голубые московские шестнадцатиэтажки: красивой чередой они высятся над пятиэтажным городом, создавая своеобразный ритмичный силуэт. Еще в шестидесятые город был застроен двухэтажными сборными деревянными домами, и они еще стояли, создавая интересный контраст. На фоне традиционных хрущевок с уже строящимися стандартными современными и элитными домами они ютились среди них как нечто архаичное, но оставались теплым напоминанием для многих поколений основателей города – в этих домах проходила их романтичная молодость. Город населяют в основном романтики, переехавшие сюда из уголков всего Союза, практически всех национальностей. Люди, не побоявшиеся отдаленности от центров, от «большой земли», не испугавшиеся бытовых неурядиц, зимних морозов, бездорожья. И они живут здесь дружно – суровые условия Севера научили их взаимовыручке, и потому они совсем другие – Сибиряки с большой буквы.

Здесь же трудились бывшие коллеги Назира из Казахстана, уехавшие сюда в девяностые. Факультет возглавлял тот же декан, что был основателем и их родного факультета. Он и пригласил Назира сюда, и тому не составило труда с радостью влиться в их среду. Назир снова попал в родную стихию, стихию обучения талантливых студентов и общения с коллегами. И снова споры о творчестве, выставки, теплые и веселые посиделки.

Постепенно переселенцы привыкали к длинным морозным зимам, к коротким, но бурным летним месяцам. Конечно, условия жизни здесь намного суровее, чем в степном Казахстане или на Южном Урале. Зимой совсем мало солнца, после обеда уже темно, все вокруг завалено снегом, холодно, и часто на несколько дней в учебных заведениях из-за морозов отменяют занятия. Очень поздняя весна, долго держится стылая погода, и, когда на «большой земле» уже вовсю цветут сирень и черемуха, здесь еще не проклевывается ни одна хиленькая травинка. Но как только войдут в силу белые, серебряные ночи и солнце станет уходить за горизонт лишь на несколько часов, вся природа вмиг пробуждается и, как будто наверстывая пропущенные из-за холодов летние дни, буйно расцветает. Буквально за пару дней замерзшие за зиму голые деревья одеваются в ядовито-зеленый, шумный наряд, трава лезет так, что работники не успевают сбривать ее с газонов.

Белые ночи – особая пора жизни на Севере, пора душевного подъема и радости. Пора, когда почему-то совсем не хочется спать, хочется бродить по светлому городу, не пропуская ни одного часа этого серебряного волшебства. В пик этих ночей проходят традиционные праздники – Самотлорские ночи, когда все горожане три дня и ночи празднуют, переходя от одного мероприятия к другому. Это дни радостных встреч родственников, друзей и национальных диаспор.

Постепенно жизнь и здесь наладилась. Дочки окончили университет, Назир защитил кандидатскую диссертацию. За время работы в вузе он познакомился и подружился со всеми учеными, по книгам которых они тогда обучались. Наргиза руководила студией изобразительного искусства при детском доме.

Новая и легкая иномарка, стремительно рассекая степную прозрачную толщу воздуха, везет семью Наргизы на родину. Позади сотни километров заболоченной тайги с частоколом засохших низкорослых сосен, темно-зеленых кедровников, зарослей осин и берез. Впереди – просторная, с чистым синим куполом неба, бесконечная степь, утопающая в щедрых лучах весеннего солнца.

– Мама, папа – тюльпаны! – закричала Залина. – Давайте остановимся!

До этого она завороженно смотрела в окно на многоэтажные, многослойные кудрявые облака и сейчас, увидев еще редкие тюльпаны, была готова на ходу выпрыгнуть из машины.

Из-за них и рванулась семья за две тысячи километров, воспользовавшись длинными выходными на майские праздники. Да и соскучились они по своему степному городу молодости, звал он их, манил. Наргиза сильно скучала по маме, и все ее помыслы были о том, как бы поскорее попасть к ней, обнять ее, родную, и долго, обстоятельно ей рассказывать о жизни в сибирском нефтяном городе.

Назир, переглянувшись с Наргизой и без слов поняв ее такое же желание, сбавил скорость и, выбрав широкую и удобную для стоянки обочину, остановил машину. Все четверо бросились в объятия пахнущей полынью и терпким соком весенних трав, овеваемой свежим ветром степи. И вот у дочерей в руках тюльпаны – желтые, лиловые, красные и редкие – бордовые. У родителей на глазах слезы, они, каждый по-своему, вспоминали те их ежегодные прогулки по весенней степи, которые стали ностальгическими иллюстрациями к заре их романтических отношений. Вся красота многоцветно распустившихся тюльпанов, огромное, округляющееся у горизонта пространство, запах пробудившейся к жизни степи опьяняли.

После их переезда на Север прошло больше двадцати лет. Все изменилось, выросли дочки. Но семья Наргизы каждый год во время летних отпусков приезжает в степной город своей юности, город, который соединил их с Назиром, дал профессию, город, где родились их дети. Все родные говорили Назиру: «Молодец, обещал, что каждый год будешь привозить семью, и держишь слово!» Но и без этого обещания Назир сам как на крыльях летел сюда. Очень уж много было связано с этим степным, совсем не полюбившимся при первой встрече городом.

С каждым приездом они видели, как сдает и слабеет мама Забира: встретит их, порадуется, а после в основном все время лежит. Постепенно начала отказывать ее память, пропадать аппетит, она, обессиленная, лежала, лишь так же задорно, как раньше, светились ее глаза. В год ее смерти Наргиза зашла с ней попрощаться и поговорить перед дорогой. И когда Наргиза сказала, что они уезжают домой, мама засмеялась:

– Куда это ты уезжаешь? Здесь же твой дом! Какие дети, какой муж?

К ней подходили, целовали ее одрябшие, морщинистые щеки какие-то девочки, что-то ей говорили, улыбались. Но Забира лишь улыбалась им в ответ, и только когда перед ее взором снова возникала дочь Наргиза, в ней включалась память и она начинала понимать, что перед нею были ее дочки, но вспомнить, как их зовут, уже не могла. Ведь как-никак ей через год будет все девяносто…

Иногда казалось, что ее губы что-то шепчут, может, она про себя пела песню отца:

В сентябре, когда уже начинался новый учебный год, Наргизе с Назиром сообщили, что Забира при смерти, и они, отпросившись с работы, выехали. Забира уже ничего не ела и не разговаривала, и было совсем непонятно – узнала она их или нет.

А она их почти и не видела. Через слабость, боли во всем теле, через какую-то дымку, дрожащую завесу, провалы в памяти лишь ощущала присутствие родных людей. Потому, как могла, старалась вернуться к ним. Кое-как разглядев любимую младшенькую, она вначале слабо улыбнулась, почувствовала, как она ее обнимает, целует и что-то говорит, старалась вникнуть, быть с ними. За секундное прозрение сознания пришла радость – любимая доченька с ней! Но почему она не в школе, почему не заплетена ее роскошная коса? Сейчас, сейчас она встанет и все обустроит – накормит ее и отправит в школу…

Но приходят усталость и бессилие. И она уже в своем сознании путает образ дочери с сестренкой Бикбая – такой же красивой и обаятельной. Та нагло выпирает из той, давней памяти, заслоняя образы окружающих ее сейчас близких. Забира постепенно теряет связь со временем – где она сейчас? С кем? В степи у костра слушает домбру? Но почему тогда нет тепла от костра и не пахнет степью, а наоборот, пахнет какими-то лекарствами и очень холодно. Холодно так, как будто она оказалась в ледяных теснинах Алатау или в плохо протопленной из-за дымящей печи деревенской избе. Где ее дети? Они же тоже замерзнут, надо их хорошо укрыть. И она делает еле заметные, слабые движения, как бы желая укрыть от холода маленького Мурата и его сестренок. Скоро вернется с работы Бикбай – надо готовить ужин, почему она без сил лежит в постели?

И все дальше и дальше она уходит от реальности. В обрывчатом забытьи – то ли это сон, то ли явь – она оказывается еще в той, строящейся, бурлящей переменами Алма-Ате, на улице Арычной, едет на служебной машине отца, но машина почему-то не заворачивает к школе, а едет дальше. И вот уже горы Алатау. Машина без водителя не тормозит перед ледяными вершинами и провалами, и тут отец мягко высаживает ее из машины, Забира остается на краю обрыва, а машина с отцом срывается в ледяную пропасть, она в страхе просыпается и снова в забытьи. А тут вдруг рядом с ней, весело напевая, танцует институтская подруга Таня, проезжает на открытой, обложенной цветами машине Отто Шмидт или она оказывается на открытых траншеях строящегося метро.

Но больше всех сияет манящими, открытыми и влюбленными глазами родной Бикбай. Его образ, постоянно заслоняя других, все время выплывает из темноты во все ее воспоминания и обрывчатые сны. Он улыбается и зовет ее за собой. Но дорогу преграждают ледяные вершины Алатау, от них веет вечным могильным холодом, Забиру пробирает страх, сковывает ноги. Но опять перед ней улыбающийся, влюбленный молодой Бикбай. Она идет за ним, он уходит в степи, в манящие, просторные, залитые солнцем теплые степи, и где-то там вдали ее ждут родные, любимые, те, по кому она давно соскучилась и давно хотела с ними встретиться… Еще один длинный, бесконечный шаг, Бикбай берет ее за руку, и она оказывается в блаженной невесомости, ей становится легко, все боли тела уходят, уходит ледяной холод, приходит тепло, яркий свет, ощущение непередаваемой свободы среди любимых, родных душ…