© Брусилов Л., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Если бы только татаярский полицмейстер Свищ знал, чем лично для него обернется визит в полицию двух проворных братьев-близнецов Человековых, то не пустил бы их даже на порог управления, более того, гнал бы визитеров в три шеи до конца улицы Красной, на которой, собственно, это управление и находилось. Но поскольку губернский полицейский начальник не обладал даром ясновидения и даже рудиментами предчувствия, то встретил братьев как родных и почти сразу же полюбил их. Человековы тотчас же располагали к себе любого, кто их видел и слышал в первый раз. Одного брата звали Яков, а другого Ростислав, по отчеству они были Ивановичи. Совершенно неотличимые друг от друга, одинаково одетые, небольшого росту, полнотелые, но не той обременительной полнотой, которая иногда случается у людей, невоздержанных в питании, а полнотой веселой, можно даже сказать радостной. Они, как два скачущих по ступеням мячика, влетели в кабинет Зотика Ефимовича (так звали полицмейстера) и буквально заполнили радостью все его огромное казенное пространство, от двери до самого дальнего пыльного угла. Казалось, что даже поясной портрет государя императора, висящий за спиной полицмейстера, улыбается при виде этих источающих счастье людей.

Надо заметить, что в полицию нечасто приходили подобные типажи, чаще заглядывали плакальщики, чтобы жаловаться. И жаловались они почти всегда на своих соседей. Ведь как устроен наш человек: по его мнению, все люди замечательные, только соседи – сволочи. Ну еще разве что родственники жены, и не знаешь, кто из них похуже. Полицмейстер – мужчина огромного размера, с лысой, без единого волоска головой и большими пегими усами, находящийся в должности вот уже четверть века, до тонкостей знал, как обращаться с этими людьми, что им говорить, что обещать, как быстро от них избавляться, а вот встречать подобных Человековым удальцов ему пришлось впервые. Он был ошеломлен в хорошем смысле этого слова: не понимал, что говорить, как себя вести, только улыбался да мотал головой. Усадил визитеров на кожаные кресла, сам уселся на диван, предложил чаю, но те отказались, мол, дело надобно делать, а чай – это уже потом, а может быть, и не чай, а что-нибудь поувесистей. Деловой подход в особенности понравился полицмейстеру, сразу быка за рога. Он тоже всю свою сознательную жизнь пытался вот так и жить, без предисловий и отступлений, пустых слов и мутных фраз, но, скажем правду, у него не всегда это получалось.

Оказалось, что братья не просто веселые люди, а предприниматели с большими возможностями. Занимались они тем, что ездили по стране и везде, где только им позволяли, строили карусели, затем передавали управление увеселением городским властям, а за собой оставляли двадцать процентов с выручки. И поскольку за их плечами было уже больше сотни каруселей, то доход у Человековых был значительный, можно даже сказать фабрикантский. И вот так сложилось, что в Татаяре не было карусели, почему никто раньше не догадался ее построить – неизвестно.

Братья какое-то время смачно и восторженно рассказывали Свищу, что такое карусель. С их слов получалось, что это не просто какая-то там забава, а самая настоящая загадка и даже, если подумать, волшебство!

– А в чем волшебство? – спрашивал, перебегая глазами с одного одинакового лица на другое, полицмейстер. Он не знал, на каком остановиться, братья говорили в унисон. Думал, что если смотреть на одно, то обидится другое.

Волшебство, со слов Человековых, заключалось вот в чем (полицмейстер никогда об этом не задумывался): на карусели можно проехать сто верст, можно двести, да что там двести… Можно и тысячу! И все по-настоящему, ты не просто едешь, ты мчишься: свист в ушах, ветер развевает волосы, мелькают виды, а ты на самом деле никуда и не сдвинулся. Эти слова так впечатлили и взволновали Зотика Ефимовича, что он вскочил с дивана и, стуча подковками, зашагал по кабинету. «Это же уму непостижимо, тысяча верст позади, а ты стоишь на месте. Что это, как не волшебство?» – думал он. Правда, Свищ никак не мог найти практического применения этому новому знанию. Похоже это все, конечно же, на волшебство, но волшебство какое-то жульническое, ненастоящее. Однако он гнал от себя подобные мысли. «В чем тут жульничество?» – спрашивал сам себя и не мог ответить, потому как все было в рамках здравого смысла и закона. Ехать долго и в результате никуда не приехать никакими указами и эдиктами не возбранялось.

Перед человеком современным, конечно же, встанет вопрос: а зачем братья пришли к полицмейстеру? И главное, зачем ему это все рассказали? Какая связь может быть между полицией и каруселью? На наш взгляд, никакой, а вот в ту пору, когда, собственно, и происходит действие нашего рассказа, общая полиция отвечала буквально за все. И понятие «следить за порядком» трактовалось широчайшим образом – от исправности пожарной каланчи до надлежащего содержания отхожих и мусорных мест. И за всем этим следила полиция. Да, да, в этом нет никакой шутки и тем более обмана. И чтобы в городе построить карусель, нужно было наперед всего прийти к главному стражу порядка и испросить у него разрешения на устройство такого увеселения.

Полицмейстер дал добро. Правда, возникла некая закавыка. Место, которое братья запросили под карусель, по слухам, которые ранее уже доходили до Зотика Ефимовича, присмотрел для каких-то своих нужд сам губернатор. Впоследствии слухи оказались всего лишь слухами, но полицмейстер ведь этого тогда не знал, поэтому уговорил братьев на другой участок в черте городского парка, под старыми раскидистыми липами. Человековы с радостью согласились.

Сами же братья столкнулись в полиции Татаяра с одной насторожившей их странностью. До того все начальники, с которыми им пришлось встречаться в других городах, пристально всматривались не в веселые лица, а не отводили глаз от их карманов. И, так или иначе, прозрачно намекали на некую смазку, без которой, увы, ни одна капризная городская машина не сдвинется с места. Ведь как оно в жизни? На обычной телеге если и есть тормоз, то он один, а вот городская машина сконструирована таким хитрым способом, что у нее тормоза везде: и спереди, и сзади, и с боков. Снизу? Есть! А сверху? Тоже есть. Даже там, где тормоза не должно быть по определению, он имеется. Зачем? Для равновесия. И все эти тормоза требуют к себе внимания. Зная эту особенность административной машины, братья к Свищу явились уже с подношением, разделенным на две половины: одна находилась в кармане Якова, а другая – Ростислава. Братья хитрили, вначале свою половину доставал Яков, часто случалось, этого хватало, а вот если начальник замирал в ожидании, точно козодой на заборе, или более того – кривился, то тут наступал черед Ростислава выложить на стол свою часть.

Татаярский же полицмейстер повел себя иначе, мало того что не запросил смазки, так и сам предложил братьям финансовую помощь, объясняя это тем, что уж больно хочется ему, чтобы в Татаяре была карусель. Человековы, конечно, удивились такому повороту, между ними опосля даже разговор был, где один другому высказывал сомнения. «А может быть, ну его, этот Татаяр? Что, мало в империи городов больших и малых? Где все понятно, где люди при власти ведут себя соответственно, так сказать, сообразно своему месту. А тут и мзду не берут, и своих денег добавляют. На западню похоже». Думали братья, думали, а потом, как водится у нашего человека, махнули рукой: бог не выдаст, свинья не съест. Правда, во избежание, кабы чего не вышло, денег у полицмейстера сговорились не брать. Зотик Ефимович настаивал, говорил, что так карусель быстрее построится, но братья сказали решительное «нет», убедив полицмейстера, что и без его финансовой помощи сделают все быстро.

Потом они пожалели о своем решении остаться и построить карусель. Даже упрекали друг друга, один настаивал, что он, дескать, говорил – нужно уезжать, а второй возражал, мол, это не ты говорил, а я. Так и спорили, пока не помирились.

Были составлены и получены все нужные бумаги. За это время последний снег сошел, установились приятные, пахнущие весной солнечные дни, земля подсохла, и в конце апреля 1900 года начались работы по возведению увеселения.

У братьев, как выяснилось, были большие планы. Карусель они сооружали капитальную, на каменном фундаменте, так еще в дальнейшем рассчитывали возвести над ней шатер, чтобы увеселением можно было пользоваться не только в теплое время года, но и зимой. Полицмейстеру это чрезвычайно нравилось. Он сгорал от нетерпения, бывал на стройке чуть ли не каждый день. Во все вникал, за все брался, сам спускался в котлован, чтобы осмотреть электрическую машину, которая будет двигать карусель, удивлялся ее размерам: «Не маловата ли?» Проверял на прочность карусельных лошадей, похлопывал по их лаковым спинам своими огромными руками: «А выдержат ли? Не сломаются?» «Нет, не сломаются», – заверяли его братья. «Изготовлены лошадки из даурской лиственницы, а это, – утверждали Человековы, – такое удивительное дерево, которому все нипочем, ежели вся Венеция на сваях из этой лиственницы стоит, тот уж тут и подавно все будет хорошо». Ну если Венеция, то ладно.

И вот настал день пуска карусели. Первое августа, среда, в городском саду по этому случаю играл духовой оркестр, да и погода, надо сказать, не подвела: с самого утра светило солнце, радостно пели птицы, видать, и до них дошел слух о карусели, и они слетелись воочию поглядеть на чудо чудное и диво дивное. К одиннадцати часам стала собираться празднично одетая публика. Строгие чиновники городской управы стояли отдельной группкой, заложив руки за спинами, все как один в партикулярных платьях, все как один с торжественными лицами. Сама карусель сверкала лаком, ветер трепал разноцветные флажки, лошади – деревянные, всяких мастей – ожидали седоков. Братья Человековы давали последние распоряжения, следуя их указующим перстам, туда-сюда сновали рабочие, что-то поправляли, что-то уносили, что-то, напротив, приносили, работали метлами, стучали молотками. Один из братьев, Яков, с тревогой осматривал собравшихся и не находил среди них главного – полицмейстера. Именно ему выпала честь разрезать алую ленточку. На серебряном подносе лежали портновские ножницы.

– Может быть, задерживается? – шепотом проговорил Ростислав.

– Может быть, и задерживается, – соглашался с ним Яков.

Бежали минуты, публика стала волноваться, оглядываться, кто-то крикнул из задов:

– А чего стоим, чего не начинаем?

Тогда братья решили сделать пробный пуск без седоков и без перерезания ленточки. Пусть карусель сделает несколько оборотов, а за это время, кто знает, может, и полицмейстер явится. Да и публика успокоится, будет на что смотреть.

Была дана команда работнику, сидящему в небольшой дощатой будке. Работник взялся за эбонитовую ручку рубильника и опустил ее. Заискрили медные контакты, и карусель, к восторгу публики, мягко и совершенно бесшумно тронулась. Однако восторг собравшихся был недолгим.

Карусель сделала пол-оборота, развернулась другим боком, и все увидели, что там находится. Наступила гробовая тишина. Но вскорости ее разрезали дикие, истеричные женские крики.

На одной из проплывающих мимо лакированных лошадок сидел человек без головы. Вся верхняя часть туловища была залита кровью. Руки безжизненно висели. Карусель сделала еще два оборота, пока братья догадались ее остановить. Ростислав кинулся к будке, буквально вытащил из нее оцепеневшего работника и сам поднял рубильник как раз в тот момент, когда обезглавленное тело в очередной раз выехало к посадочной площадке.

– А вот и полицмейстер, – тихо, сам для себя проговорил Яков.

Такого злодеяния губернский город Татаяр еще не знал. Убийство полицмейстера, как писали в газетах, кроваво-талантливое, даже гениальное, средневеково-изощренное, точно заплечных дел мастер Малюта Скуратов восстал из гроба и самолично отрубил голову полицмейстеру. За что? Было, видать, за что, просто так людям головы не отрубают. Крепко проштрафился Зотик Ефимович Свищ, раз послана была ему такая чудовищная кара. Столица губернии гудела, как струны телеграфных проводов на крепком морозе. Догадки, приправленные «достоверными» сведениями от людей знающих, от людей, которые в курсе, от людей, которые сидят там – перст, указующий вверх, – которые не чета нам. А тут еще кто-то с самого утра разбросал по городу листовки зловещего содержания, с угрозами и обещаниями извести под корень всех «сатрапов». Листовки были написаны от руки, с огромным количеством как грамматических, так и орфографических ошибок. Впоследствии выяснилось, что это гимназисты старших классов решили пошутить. Шутка оказалась неудачной, губернатор, когда услышал об этих листовках, шутников велел отыскать и из гимназии отчислить. Это была такая воспитательная акция для тех, кто еще ничего не сделал, но думал.

Что говорили об этом убийстве? Многие во всем винили карусель, мол, это она убила полицмейстера, и настаивали, что неплохо было бы хорошенько ее обследовать, а случится нужда, так и вовсе разобрать проклятую до винтика, вдруг спрятан там внутри какой-нибудь убийственный механизм, вроде этой, французской, как ее там, – гильотины? Вот не было в городе карусели – и что? Жили не тужили! Построили, а она давай людей крошить. Нет, так не годится! Другие, напротив, утверждали, что увеселение тут ни при чем, а во всем виноват несколько месяцев назад наступивший двадцатый век, вот от него вся беда. Нет, не соглашались третьи, двадцатый век здесь каким боком, потому как до первого января 1901 года он еще даже не наступил. Тут, скорее всего, говорили они, замешаны какие-нибудь революционеры, бомбисты… Их хлебом не корми, дай только начальников поубивать…

Вот под всю эту чудовищную какофонию и собрался в кабинете губернатора Протопопова совет с единственной целью – решить, что делать и кто возглавит расследование этого без всякого преувеличения вопиющего происшествия. Кроме губернатора в кабинете находились: прокурор Клевцов, шеф губернского жандармского управления полковник Трауэршван, жандармский штаб-офицер Зинковский, судебный следователь Сверчков – все ожидали от него доклада, ведь это он провел первичный осмотр места преступления, – и помощник трагически погибшего полицмейстера Веретенов. В самом конце огромного стола сидел начальник сыскной полиции барон фон Шпинне. И Трауэршван, и следователь Сверчков неодобрительно поглядывали на барона. Кроме неодобрения в их взглядах еще читалось удивление. «А что он-то здесь делает?»

Судебный следователь встал со своего места. Бледный, взволнованный, одетый в новый темно-зеленый вицмундир по случаю приглашения к губернатору. Черный бархатный воротник уже был присыпан тонким слоем перхоти. Сверчков открыл лежащую перед ним папку, достал из нее листок бумаги и, окинув собравшихся красными от недосыпа глазами, стал читать. Речь его, вначале сбивчивая и негромкая, через мгновение приобрела силу и необходимую в таких случаях монотонность.

Если отбросить канцеляризмы, пустословие и вежливости, доклад его сводился вот к чему: на торжественном мероприятии, открытии в городском саду карусели, произошло ужасное событие, убит полицмейстер Зотик Ефимович Свищ. Вернее, когда именно он был убит, неизвестно, скорее всего ночью, но обнаружили его тело во время торжества. Следователь отметил некоторые особенности, а именно – труп был привязан к одной из карусельных лошадок, у трупа отсутствовала голова. И, что самое примечательное, голову, сколько ни искали, так и не смогли найти. У Сверчкова не было объяснения, куда она подевалась, но он высказал предположение, что, возможно, голову утащили бродячие собаки, которых в последнее время развелось очень много. При этом следователь бросил быстрый взгляд на помощника полицмейстера Веретенова.

– Почему же сразу собаки? – хриплым голосом возразил тот и приподнялся с места. Маленького роста, в великоватом мундире он выглядел толику комично, однако строгое и даже злое лицо совсем не вызывало желания смеяться. – А вы, господин следователь, разве не допускаете, что голову мог унести с собой убийца? Как мне известно, я ведь тоже вместе с вами присутствовал на месте преступления, пропала сабля Зотика Ефимовича, ножны на месте, а сабли нет! Ее, так же как и голову, не нашли. – Веретенов обвел сидящих за столом пристальным взглядом, затем посмотрел на следователя, и в глазах его читалось ехидство. – Ведь не будете же вы утверждать, что ее утащили бродячие собаки?

Среди собравшихся послышались смешки, улыбнулся даже начальник сыскной и присмотрелся к помощнику полицмейстера.

– Нет, этого я утверждать не буду, – заявил следователь и, повернувшись к угрюмо молчавшему губернатору, сказал: – Это было всего лишь предположение. Я согласен с господином Веретеновым – и саблю, и голову мог унести убийца. Просто мне непонятно, – Сверчков перевел взгляд на помощника полицмейстера, – зачем убийце голова? Сабля да, может пригодиться, а вот отрезанная голова… – На лице следователя отобразилось сомнение.

– А почему вы решили, что убитый – это полицмейстер Свищ? – задал неожиданный для присутствующих вопрос шеф жандармов Трауэршван. Белобрысый, гладко причесанный, с рыжеватыми подкрученными усиками и проницательными глазами, он медленно перевел взгляд на следователя, затем на губернатора. Протопопов вздрогнул, сам он об этом и не думал. Собравшиеся молчали, а Трауэршван продолжил:

– Головы нет, а без головы как мы можем утверждать, что это полицмейстер?

Это был резонный вопрос, но у следователя Сверчкова имелся ответ. Он порылся в своей папке и через несколько секунд вынул бумагу, поднял ее, поводил из стороны в сторону и тихо сказал:

– То, что тело без головы принадлежит именно полицмейстеру Свищу, утверждаю не я, а доктор Викентьев. Вот его заключение, где сказано, – следователь поднес бумагу к глазам и для пущей убедительности ткнул в нее пальцем: – У Зотика Ефимовича Свища был ножевой шрам в правой поясничной области, вот здесь… – Сверчков коснулся спины и торжествующе глянул на шефа жандармов, тот в ответ только улыбнулся. – И еще большой жировик под левой лопаткой. Доктору это все известно, потому что убитый при жизни наблюдался у него. А не верить доктору по крайней мере у меня нет никаких причин…

– Но и доктор может ошибаться, – ни на кого не глядя, хмыкнул Трауэршван, ему было неприятно слушать слова следователя. «Да, – мелькнуло в голове жандармского начальника, – недооценил я этого Сверчкова…»

– Ошибаться может каждый, – заметил до того молчавший губернатор и жестом предложил следователю садиться. – И вы, уважаемый Александр Генрихович, – он махнул рукой в сторону шефа жандармов, – и я, – коснулся своей груди, – и, конечно же, доктор. Но мы здесь собрались не для того, чтобы спорить, а для того, чтобы выработать план действий. Я предлагаю, пока у нас нет никаких веских оснований считать иначе, исходить из того, что убитый – это Зотик Ефимович Свищ, опираясь, разумеется, на заключение доктора Викентьева. Я думаю, со мной все согласятся, или есть возражения? – он окинул взглядом собравшихся.

Возражений не было, да и не могло быть. Всем и без заключения доктора было понятно, что убитый – полицмейстер. Человек такого роста и такого сложения был в Татаяре один, ну, если не брать в расчет околоточного надзирателя Бибикова, но тот был жив-здоров и даже участвовал в снятии тела убитого с карусельной лошадки. Трауэршван все понимал, просто ему хотелось возразить, и он возразил.

– Что вы еще можете добавить, господин следователь? – Протопопов обратился к Сверчкову.

– Еще пропал электромеханик Суматохин… – Сверчков снова вскочил.

– Это кто такой и почему мы должны знать о его пропаже? – спросил Протопопов.

– Суматохин отвечал за работу электродвигателя, который крутит карусель. Суматохина часто видели рядом с полицмейстером, когда последний навещал строительство увеселения. Они вели какие-то беседы…

– А вы хорошо его искали, этого механика? – продолжил допытываться Протопопов. Следователь ответил не сразу, замялся, было похоже, что Сверчков не до конца понимал, что значит «хорошо искали».

– Ну, – начал он медленно, – мной были отправлены стражники по месту жительства. Суматохин снимал комнату в доходном доме на улице Пряжкиной…

– Господин Сверчков, это все лишнее, – оборвал следователя Петр Михайлович. – Что вы еще предприняли для поиска механика?

– Да… – следователь запнулся и, виновато опустив глаза, добавил: – Собственно, больше ничего.

– Больше ничего, – в задумчивости повторил за Сверчковым губернатор.

В кабинете повисла тишина, но ненадолго, через мгновение раздался скрипучий голос барона фон Шпинне:

– Ваше превосходительство, если позволите, у меня есть вопрос к следователю…

– Да-да, конечно, Фома Фомич, задавайте! – энергично кивнул губернатор.

Все развернулись к начальнику сыскной полиции, кроме полковника Трауэршвана, тот демонстративно смотрел в другую сторону, изобразив на лице пресную, как церковная просфора, мину. В руках Фомы Фомича появился небольшой блокнот с пружиной – изобретение американского писателя Марка Твена – и тонкий карандаш. Барон поднял голову и взглянул в лицо следователя:

– Скажите мне, уважаемый господин Сверчков, у вас, конечно, не было времени опросить квартирную хозяйку, а стражники не задавали ей, случаем, никаких вопросов?

– Отчего же, – слегка повел подбородком следователь, – спросили, где ее жилец.

– И что она ответила?

– Что его нет дома.

– И более ничего? – Начальник сыскной смотрел на Сверчкова почти ласково, и на лице его было такое выражение, будто он с радостью примет любой ответ.

– Она сказала, что Суматохин как уехал вчерашним вечером, так и не вернулся…

– Уехал? Так, так… На чем, на пролетке? – Начальник сыскной перебросил листки своего блокнота, разделив его где-то пополам, и сделал карандашом быструю пометку.

– Да, – кивнул следователь. – Хозяйка сказывала, что за ним кто-то заехал…

– Кто? – тут же спросил Фома Фомич. Сверчков пожал плечами:

– Да они не спрашивали, кто-то заехал, вот и все, – проговорил Сверчков с некоторым недоумением, мол, «а чего вы хотите от стражников? Это очень хорошо, что они вообще хоть что-то спросили, а то могли бы и не спросить».

Начальник сыскной еще что-то записал, закрыл блокнот и всем своим видом показал, что больше вопросов у него нет. В беседу снова вступил губернатор:

– У вас есть что еще нам доложить, господин Сверчков?

– Да! Еще стражники по моему указанию наведались в дом полицмейстера, чтобы сообщить жене о печальном событии, но ее тоже не оказалось дома. Кухарка… прошу прощения, не знаю, как ее зовут…

– Это сейчас неважно, – отмахнулся губернатор, – что сказала кухарка?

– Что жена полицмейстера, прошу прощения, теперь уже вдова, еще накануне… события отбыла к своей тетке в соседнюю губернию. Было это, если мне не изменяет память, тридцатого июля…

Начальник сыскной снова открыл блокнот и сделал пометку. Трауэршван скривил тонкие губы, прочие сидящие за столом даже не обратили на это внимания.

– Это все? – губернатор скорее утверждал, чем спрашивал.

– Все! – кивнул следователь.

– Ну что же, господа, – губернатор выбрался из-за стола. – Вы присаживайтесь, – махнул рукой Сверчкову. – Господа, наш долг – отыскать убийцу полицмейстера, и сделать это, как вы понимаете, нужно в кратчайшие сроки. В противном случае нас не поймут ни здесь, – он указал обеими руками в сторону окна, что должно было означать Татаяр, – ни там, – губернатор ткнул пальцем в потолок; что это означало, было понятно всем без разъяснений. – Нам нужно решить, кто возглавит следствие, будет это судебная управа, – он посмотрел на Сверчкова, тот едва заметно кивнул; затем перевел взгляд на полковника Трауэршвана, – либо жандармское управление.

После небольшой речи губернатора поднял руку прокурор Клевцов, давая тем самым понять, что у него есть что сказать.

Прокуроры – странные люди. С одной стороны, все их знают, много раз про них слышали, а с другой, видеть прокурора воочию мало кому приходилось. Отсюда возникает иллюзия о почти былинном всемогуществе этого чиновника.

Лицом Клевцов был невыразителен, но шитый серебром вицмундир придавал ему строгости и важности. Он встал, чуть поддернул рукава и мягким голосом сказал следующее:

– Ваше превосходительство, в данном деле у нас возникает некая правовая коллизия…

– Что еще за правовая коллизия? – спросил, резко подавшись вперед, губернатор. Он был человеком военным, словарный запас его содержал такие термины как: тактика, стратегия, рекогносцировка, наконец, а вот коллизии там не было. Само слово его не пугало, но он интуитивно чувствовал, что за ним прячется какое-то, мягко говоря, неприятное уточнение.

– У нас произошло убийство, – трагичным голосом начал прокурор и сложил руки ладонями точно перед молитвой. – Убийство страшное и, надо сказать, необычное…

– Так в чем коллизия? – прервал Клевцова губернатор, который, как человек военный, любил краткость.

– А коллизия вот в чем, – поклонился в сторону Протопопова прокурор. – Полицмейстер в одно и то же время является и государственным чиновником, и обычным подданным…

– Ну и… – Губернатор потер подбородок, ему еще до конца не было понятно, что хочет сказать Клевцов.

– Если полицмейстера убили с целью грабежа, или, например, ревнивый муж, или еще что, то это обычное преступление, которое должны расследовать по части окружного суда, то есть это дело господина Сверчкова. – Он выразительно посмотрел на сидящего рядом с ним следователя. Тот после этих слов, почувствовав свою важность, выровнял спину, приосанился.

– Так! – мотнул головой губернатор.

– А если полицмейстер был убит какими-нибудь заговорщиками, революционерами, социалистами, убийство было запланировано и осуществлено как террористический акт, то это преступление можно считать политическим, а значит, расследованием должен заниматься корпус жандармов в лице уважаемого полковника Трауэршвана… – Прокурор и шеф жандармов обменялись легкими поклонами, а затем Александр Генрихович глянул на следователя и криво ухмыльнулся.

– И в чем состоит коллизия? – строго спросил губернатор. Ему почему-то казалось, что прокурор просто отнимает время.

– В том, что нам на сегодняшний день, – Клевцов вяло улыбнулся, – неизвестно, кто убил полицмейстера, а значит, мы не можем решить, кто будет вести расследование: судебная управа или корпус жандармов.

– И как нам быть? – спросил, глядя на прокурора, его превосходительство.

– Ну… – Клевцов развел руки, а затем снова соединил ладони и сказал универсальные в подобных случаях слова: – Нужно подумать…

– У кого-нибудь есть на этот счет мысли? – Губернатор медленно переводил взгляд с одного мрачного лица на другое и в конце концов остановил его на полковнике фон Шпинне, точно его вопрос был адресован именно начальнику сыскной полиции. Фома Фомич не заставил себя долго ждать, побарабанив пальцами по лежащему перед ним блокноту, встал и, обращаясь к губернатору, сказал:

– Я сталкивался с подобной коллизией и думаю, что ее можно легко разрешить…

– И как же? – Петр Михайлович чуть подался вперед, но в глазах его читалось недоверие. Трауэршван – так тот и вовсе издал звук, который был похож на фырканье лошади.

– Если, – начальник сыскной посмотрел вначале на шефа жандармов, затем на следователя Сверчкова, – стороны не будут возражать, то возможно объединить их усилия и создать совместную следственную группу. Мне кажется… Да нет, я просто уверен, что они быстро определят, политическое это убийство или уголовное. А потом расследованием преступления займется соответствующее ведомство. – Начальник сыскной замолчал, давая возможность собравшимся осмыслить его слова. Первым высказался губернатор.

– Блестяще! Это решит возникшие перед нами сложности…

– А кто, позвольте, возглавит группу? – нетерпеливо спросил шеф жандармов. Как бы там ни было, как бы он ни относился к начальнику сыскной, предложение ему понравилось.

– Кто возглавит? – Петр Михайлович, глядя перед собой, задумался: – Кто возглавит, кто возглавит… Думаю, что здесь двух мнений быть не может, возглавит тот, у кого выше звание и выше должность, а это полковник Трауэршван! – губернатор прихлопнул по столу ладонью, тем самым ставя точку в этом вопросе. – Думаю, вы, господин Сверчков, возражать не будете? – приподняв брови, посмотрел на следователя.

– Да… – Сверчков вскочил со своего места. – Я и сам хотел предложить шефа жандармов, но вы, ваше превосходительство, меня опередили.

– Вот и замечательно, – губернатор снова прихлопнул по столу, но на этот раз уже двумя руками.

– А как мы поймем, что это был именно террористический акт? – спросил, ни на кого не глядя, Трауэршван.

Петр Михайлович с недоумением смотрел на шефа жандармов. «Это шутка?» – читался немой вопрос в его глазах. Губернатор не совсем хорошо знал Трауэршвана, поэтому и удивлялся такой постановке вопроса. А дело было вот в чем: шеф жандармов, несмотря на значимую должность и почти генеральское звание, никогда в своей жизни с настоящими террористами не сталкивался. Ну, так получилось. За его плечами были разгоны вполне мирных митингов, задержание собиравшихся на маевки рабочих, облавы на замаскированные под именины студенческие кружки. Никто из тех, с кем Александру Генриховичу приходилось иметь дело по службе, не угрожал ему оружием.

Хотя был один случай, был…

Однажды на него навели пистолет, и, признаться, полковник сильно напугался, даже повел себя не совсем пристойно – закричал, и не грозно, а визгливо, по-бабьи, спрятался за спиной жандарма. Потом выяснилось, что пистолетом был «Лепаж» из дедушкиной коллекции одного из студентов, который тот таскал с собой для форса, чтобы производить впечатление на гимназисток старших классов. «Лепаж» был не заряжен и со спиленным бойком. Случай этот полковник старался забыть, и ему это, надо сказать, почти удалось.

Начальник сыскной понял, что возникло некоторое замешательство, и решил поправить дело, встал и, взмахнув рукой, сказал:

– Думаю, что заговорщики, если таковые существуют, сами нам сообщат об этом… – Все молча уставились на фон Шпинне, и тот пояснил свои слова: – Отрицать всякую вину принято у уголовного элемента, тех пока не припрешь, что называется, к шершавой стенке, не скажут ни слова. А вот политические, напротив, берут на себя содеянное. В нашем случае убийство громкое, и они постараются заявить о своей причастности. В ближайшее время в городе должны будут появиться прокламации, в которых самым подробным образом будет сообщено, кто и за что убил полицмейстера.

– Вы полагаете? – спросил несколько озадаченный Протопопов.

– Да!

– А если никаких прокламаций не появится? – допытывался губернатор.

– Значит, это, скорее всего, уголовное дело, из мести или корысти. Правда, в этом деле существует еще одна опасность…

– Какая? – спросил, поджав губы, Петр Михайлович.

– Политические могут взять на себя это убийство, даже если не совершали его…

– Зачем это им? – удивился губернатор.

– Затем, что убийство громкое, я бы даже сказал, почетное, ну, для них, разумеется, устоять от желания прославиться за счет этой смерти им будет крайне трудно, – он сделал паузу. – Но в любом случае нужно создавать объединенную следственную группу. Без этого никак! – закончил свой монолог начальник сыскной.

– Хорошо, – кивнул Протопопов, – на том и порешим. Расследованием от жандармов, я так понимаю, будете заниматься вы? – губернатор указал рукой на Зинковского. Тот поднялся и поклонился, не проронив при этом ни слова.

Зинковский был высок ростом, упитан, имел темные непослушные волосы и пытливый, даже подозрительный взгляд. Лицом не красавец, хотя, по представлениям Протопопова, офицер, какому бы ведомству он ни принадлежал, должен быть красив не лицом, а выправкой. Иной, если глядеть на него с точки зрения привлекательности, совсем в этом роде неудачный, а выйдет на строевой плац да пройдет парадным шагом, сапоги сверкают, спина прямая, как деревянная линейка у начальника штаба, взгляд орлиный… Ну чем не красавец?

– Завтрашним днем, – продолжил губернатор, – в это же время мы снова соберемся, но уже в ограниченном составе, то есть жандармерия, судебное следствие, ну и вы, господин Веретенов. А пока не смею вас больше задерживать, думаю, у всех имеются дела, да и у меня тоже… накопилось… – Петр Михайлович замолчал, наморщился, раздумывая, не забыл ли чего. Потом прихлопнул себя по собравшейся гармошкой коже лба. – Фома Фомич, я вас так и не расспросил об этом деле, как его бишь? – пощелкал пальцами. Начальник сыскной, стоящий уже в двери, неторопливо развернулся, лицо его не выражало ровным счетом ничего. А вот на лицах прочих читался интерес.

– Вы, ваше превосходительство, очевидно, имеете в виду дело о шелковом платке? – Фома Фомич вернулся в кабинет.

– Да, да! – радостно закивал губернатор. – С этими хлопотами совсем вылетело из головы. И вы мне тоже не напомнили…

– Я думал, сейчас неподходящее время, убийство полицмейстера… – начал полковник фон Шпинне, но Петр Михайлович тотчас же прервал его.

– Время – такая вещь, оно всегда неподходящее, вернитесь и в подробностях мне все расскажите, что за срок с нашей последней встречи было сделано сыскной полицией. А вы, господа, – он перевел взгляд на столпившихся в приемной участников совещания, – можете идти и не забывайте, что завтра в это же время я вас жду здесь.

После чего Петр Михайлович попросил секретаря, который протиснулся между шефом жандармов и штаб-офицером, проводить гостей и затворить дверь в кабинет.

– Что это за дело с шелковым платком? – спросил губернатор начальника сыскной после того, как секретарь затворил дверь и шум в приемной стих.

– Да нет никакого дела, – отмахнулся тот. – Это я только что придумал, чтобы избежать неловкости. Ведь вы меня задержали, как я понимаю, из-за убийства полицмейстера?

– Да-да! – кивнул губернатор и указал на стул у своего стола. – Присаживайтесь, Фома Фомич. Ловко вы придумали – дело о шелковом платке.

– Ну, это первое, что пришло мне на ум, – проходя и присаживаясь на предложенный стул, как бы оправдался начальник сыскной.

– Нет-нет, я не в претензии, ни в коем случае, просто не хотелось всяких кривотолков, домыслов, а зачем губернатор оставил у себя в кабинете начальника сыскной, какие такие у них разговоры? Зачем нам это? Незачем! И потому, чтобы в дальнейшем не вызвать ни у кого никаких подозрений, я предлагаю дело об убийстве полицмейстера в наших с вами разговорах называть делом о шелковом платке. Вы не возражаете?

– Ни в коем случае! – сказал Фома Фомич и откинулся на спинку стула, он так понимал: разговор будет долгим, – но сделал вид, что до конца не может сообразить, какие у них с губернатором будут разговоры об убийстве Свища.

– Надеюсь, вы догадываетесь, зачем я вас задержал? – спросил Петр Михайлович, выбрался из-за стола и уселся напротив фон Шпинне. Лицо начальника сыскной было бесстрастным, потому как губернатор задал риторический вопрос и совсем не ждал на него ответа. А Петр Михайлович тем временем продолжал: – Не буду ходить вокруг да около, скажу, как привык, прямо. Я не совсем уверен, что жандармерия и судебное следствие должным образом справятся с расследованием убийства полицмейстера. Я, конечно, в ваших сыскных делах, можно сказать, младенец, но даже мне представляется, что это дело непростое. И, говоря «непростое», я, конечно же, смягчаю. Нет, вы, Фома Фомич, не подумайте, что я им не доверяю, вовсе нет, – поняв, что сказал не то, стал неуклюже оправдываться Протопопов. – И судебный следователь Сверчков, и полковник Трауэршван – люди, безусловно, достойные, но… – Он замолчал, подыскивая нужные слова. – Но в некоторых… моментах очень увлеченные. Опасаюсь, что каждый из них будет гнуть свою линию и в конце концов все закончится руганью, а такой поворот совсем не на пользу расследованию. И мне было бы намного спокойнее, если бы… – Губернатор потер рука об руку, как делают, когда стынут пальцы. – Если бы вы, уважаемый Фома Фомич, тоже занялись этим убийством, – произнес, несколько даже смущаясь.

– Полуофициально? – спросил начальник сыскной.

– Да! – обрадованно кивнул Петр Михайлович. – Это как раз то слово, которое я хотел сказать. Со своей стороны обещаю вам всяческую поддержку и, если понадобится, прикрою вас от ненужных вопросов. А теперь, мне кажется, у вас есть что мне сказать по поводу этого загадочного убийства. Ведь так?

– Да, ваше превосходительство, у меня имеются некоторые соображения, и я их, с вашего позволения, выскажу.

– Разумеется! – губернатор кивнул и благостно улыбнулся. – Ничего другого я от вас и не ожидал.

– Сам я не был на месте преступления, – начал фон Шпинне, – и не потому, что счел это неважным, а чтобы не вызвать неприязнь со стороны судебного следствия…

– Понимаю, – губернатор выставил вперед правую руку и медленно опустил ее.

– Как только до сыскной полиции дошла эта печальная весть, я послал туда своего чиновника особых поручений Кочкина…

Справедливости ради должны сказать, что все было не совсем так. Начальник сыскной не посылал на место преступления своего помощника. Меркурий Фролыч Кочкин еще накануне отпросился у Фомы Фомича, чтобы сходить на открытие карусели, и таким образом случайно оказался в самой гуще событий. Он смог еще до прибытия полиции и судебного следователя Сверчкова со всей тщательностью осмотреть место преступления.

– Мне всегда нравилась ваша поистине армейская оперативность! – похвалил Фому Фомича губернатор.

Начальник сыскной ступил на зыбкую почву, потому как нельзя было проговориться, что Кочкин оказался на месте преступления раньше. Но Фоме Фомичу это было, что называется, не впервой: путать, водить за нос и при этом самому не запутаться. Фон Шпинне считал уловки неотъемлемой и даже обязательной частью сыскной работы.

– Когда Кочкин прибыл на место происшествия, тело уже сняли с лошадки и положили на помост перед каруселью. Из разговоров полицейских, которые снимали труп, он услышал, что ноги полицмейстера были связаны между собой кожаными вожжами и при этом использовались мудреные узлы…

– Что еще за узлы? – губернатор заметно напрягся. Все непонятное всегда приводило его в краткосрочное замешательство.

– Стражники, которые снимали тело, не смогли развязать эти узлы и потому разрезали путы… – Начальник сыскной еще не договорил, а Протопопов снова его перебил:

– И что это нам дает?

– Многое. Мой чиновник особых поручений разбирается в морских узлах… Он узнал «артиллерийский узел», или выбленочный. Его применяли на флоте для крепления орудий. Не могу исключать, что он использовался и в армии…

– Повторю свой вопрос: и что это нам дает? – Губернатор повернул голову к окну и искоса глянул на фон Шпинне.

– Человек, который привязывал полицмейстера к лошадке, скорее всего, имел отношение либо к флоту, что вероятнее всего, либо к армии.

– Так-так-так… – Петр Михайлович в задумчивости побарабанил указательным пальцем по нижней губе, заерзал, удобнее устраиваясь на стуле. – А как так получилось, что полицмейстер, человек, судя по всему, огромной силы, позволил усадить себя на карусельную лошадку? – Вопрос губернатора был созвучен с теми вопросами, которые задавал себе начальник сыскной. Первое, о чем он подумал после того, как Кочкин доложил ему о происшествии: как преступнику удалось обездвижить Зотика Ефимовича? Ведь со слов того же Кочкина, на теле не наблюдалось признаков борьбы – ни порванного мундира, ни ссадин, ни порезов на руках.

– Возможно, его оглушили, – проговорил после некоторой заминки начальник сыскной. – Подкрались сзади и ударили чем-нибудь тяжелым по голове. Полицмейстер потерял сознание, а может быть, оставаясь в памяти, не мог сопротивляться. Но мы, к сожалению, этого уже не узнаем.

– Но в таком случае на голове должна быть рана, а следователь почему-то этого не упомянул… – сказал губернатор и запнулся. – Что? – Петр Михайлович с удивлением уставился на фон Шпинне: – Я что-то не то сказал? Почему вы улыбаетесь?

Начальник сыскной молчал, давая губернатору возможность самому догадаться о причинах своей улыбки.

Протопопов метался глазами из стороны в сторону. Затем еще раз, но уже медленно повторил:

– Если полицмейстера оглушили ударом по голове, то там должна быть рана! Я ведь прав?

– Да, ваше превосходительство, вы правы, я тоже так думаю, – мягким голосом соглашался с губернатором Фома Фомич. – Более того, я в своих рассуждениях пойду дальше, полицмейстера могли этим ударом убить. А уже мертвого усадить на лошадку и привязать к ней…

– А голову ему отсекли уже мертвому… – продолжил мысль губернатор. – Ну что же, вполне… И это объясняет, почему полицмейстер не оказывал никакого сопротивления. – После каждого произнесенного слова Протопопов медленно поднимал и опускал руку с выставленным указательным пальцем, точно задавал необходимый ритм своим словам. – Однако почему Сверчков не упомянул о ране на голове… Погодите, Фома Фомич! – Губернатор замолчал, с недоумением глядя на фон Шпинне, затем догадка озарила его лицо, и он смущенно прикрыл глаза ладонью. – Головы-то нет! – проговорил, не отнимая руку от лица. – Позор! Но и вы, Фома Фомич, тоже хороши, нет бы поправить меня в самом начале… – Губернатор встал и пересел за свой стол и тут же, чтобы как-то сгладить неловкость, принялся размышлять: – Так поэтому преступник и забрал голову полицмейстера с собой…

– Да, – кивнул начальник сыскной, – чтобы запутать следствие. И еще, – Фома Фомич провел рукой по подбородку, – мне кажется, преступников было несколько…

– Я тоже так думаю, – согласился с полковником губернатор. – Ведь чтобы поднять такую тушу, прошу прощения за просторечие, нужно как минимум три, а то и четыре человека. В полицмейстере было, наверное, центнера полтора, если не больше.

Губернатор задумался: щурил глаза, водил головой из стороны в сторону, машинально поправлял манжеты мундира, кривил губы и время от времени бросал быстрые взгляды на фон Шпинне, а затем проговорил:

– И все равно меня не покидает мысль о какой-то иррациональности этого преступления. Кажется, но я могу ошибаться, что это, скорее всего, убийство политическое, а не уголовное. Зачем уголовникам все это действо? Они если и имели зуб на полицмейстера, то обделали бы свои дела как-то иначе… Или я ошибаюсь? – Он вопросительно уставился на фон Шпинне.

– Нет, ваше превосходительство, вы не ошибаетесь, я с вами согласен, логики в этом убийстве очень мало. Оно совсем не похоже на те преступления, с которыми мне приходилось сталкиваться. Неоправданное усложнение ставит множество вопросов, на которые нет ответов.

– Какие вопросы? – спросил губернатор.

– Во-первых, мне это пришло в голову, как только я узнал об убийстве полицмейстера: что делал Свищ ночью возле карусели? Как он там оказался, зачем пришел, может быть, его туда кто-то позвал…

– А вы не думали, что его могли убить в другом месте, а к карусели доставить уже, скажем, на пролетке или вообще на какой-нибудь телеге? – начал высказывать свои предположения Петр Михайлович.

– Ну как же, думал. – Стул под начальником сыскной скрипнул, когда он забрасывал одну ногу на другую. – Если так, то все похоже на какой-то ритуал…

– Именно, – горячо перебил Фому Фомича губернатор, – никак не мог подыскать подходящего определения. И мне кажется, для преступников очень важным было соблюсти вот всю эту чудовищную очередность: доставка полицмейстера к карусели, усаживание на лошадку, привязывание, отсечение головы. Мне только непонятно, что они хотели всем этим сказать… – Губернатор с шумным вздохом, как после тяжелой работы, замолчал и откинулся на спинку стула.

– Да боюсь, что это непонятно никому, кроме самих преступников. Хотя… – начальник сыскной вскинул руки, – бывает и такое, что когда преступник пойман, сидит он перед тобой и сам не может объяснить, зачем все это делал.

Начальник сыскной и губернатор еще какое-то время поговорили, поделились соображениями. Соображений больше высказывал Протопопов, порой они были логичны и осмысленны, а порой фантастичны и невероятны до такой степени, что Фоме Фомичу приходилось прилагать усилия, чтобы не рассмеяться. Их беседа начала приобретать затяжной и довольно бессмысленный характер, начальник сыскной это понял сразу, а вот его превосходительству понадобилось время.

Сговорились хотя бы раз в несколько дней встречаться и делиться сведениями. Начальник сыскной будет докладывать о продвижении расследования, а его превосходительство – о том, как идут дела у жандармерии и судебного следствия.

Александр Генрихович Трауэршван, тридцати восьми лет от роду, женат, супруга некрасива, детей нет. Будет не лишним рассказать об этом человеке подробнее.

Ранее мы упоминали, что он никакими блестящими победами себя не зарекомендовал – в военных кампаниях не участвовал, в громких разоблачающих расследованиях не замечен, но, несмотря на этот девственный послужной список, сделал карьеру. Как же так получилось и в чем его секрет?

Родился будущий губернский шеф жандармов в городе Киеве в семье чертежника при межевом ведомстве. Никакие капиталы, никакие влиятельные или знатные родственники за ним не стояли.

Детство Александра Генриховича прошло среди рулонов ватманской бумаги, больших картонов, обтянутых дешевой кожей, готовален с наборами блестящих чертежных приспособлений: циркулей, рейсфедеров, тонких колонковых кистей. Мать часто и тяжело болела, потому все свое время проводила либо в лечебнице, либо на даче. Сын помнил ее лицо исключительно по акварельному портрету, висящему в гостиной.

Мальчиком в основном занимался отец. Он был человеком мягким и хотел, чтобы сын пошел по его стопам – стал чертежником, ведь он сам когда-то пошел по стопам своего отца. Брал Александра с собой на службу, позволял играть циркулями и не заправленными чернильной тушью рейсфедерами.

Поначалу маленькому Саше все это очень нравилось. Как только сын подрос до возможности понимать суть разговоров о грядущем, отец поведал ему о своих мечтах. Мечты эти были просты и незатейливы, как брусковый шрифт. Трауэршван-старший мечтал посадить сына на затертое до блеска многими поколениями войлочное место за чертежным столом.

Сын, будучи уже гимназистом, имел свои представления о будущем, оттого этой перспективой ужаснулся. У него-то уже были планы, о которых отец ничего не знал, да и не мог знать.

Планы эти, как часто бывает в жизни, появились не на пустом месте. Подтолкнул его один случай.

Как-то к ним в гимназию нагрянули жандармы, пришли за учителем словесности Соколовским. Это, собственно, никого не удивило, среди преподавательского состава гимназии давно ходили разговоры, что рано или поздно Соколовский договорится и за ним придут. Учитель словесности был известным на всю гимназию фрондером, нелицеприятно высказывался о прочих преподавателях, об инспекторе, о директоре, о министре просвещения и даже, тут нужно сказать шепотом, о самом государе императоре. Договорился.

На ученика четвертого класса Сашу Трауэршвана произвело впечатление то, как выглядели жандармы, вернее, жандармский офицер. В васильковом, с иголочки, мундире, в фуражке с высокой тульей, в начищенных до блеска Полярной звезды сапогах, которые чулком обтягивали голени, без единой морщинки или залома.

Офицер, лица которого гимназист не запомнил, не суетился, не кричал, он вообще говорил мало и негромко, а управлял всеми лишь взмахами рук в белых лайковых перчатках. Он словно дирижировал. В тот момент в том конкретном месте он был царь и бог. Все беспрекословно выполняли его команды. Саша видел, как преподаватели и сам директор навытяжку стояли перед ним, выстроенные шеренгой в коридоре. Офицер расхаживал, скрипя сапогами, перед этой публикой и улыбался тонкими бесцветными губами. А они все дрожали. Саша видел. И это необычайно радовало его. Вспомнилось, как вызывал его к себе директор, вальяжный, рыхлотелый, с толстыми, точно измазанными свиным жиром губами, и отчитывал за какие-нибудь пустяки. Теперь вот сам стоит, вытянувшись струной, и наполненными ужасом глазами смотрит на жандарма.

Вот тогда, в тот самый миг, Саша захотел, да что там захотел, решил стать таким, как этот жандармский офицер.

Правда, отцу он об этом ничего не сказал, продолжая слушать его монотонные и тягучие уроки «правильной» жизни.

Отец вечерами подсаживался за стол, за которым Саша готовил уроки, и говорил, говорил, говорил…

О том, что нужно делать, а чего делать ни в коем случае нельзя, что говорить и кому, а где промолчать.

Надо отдать должное гимназисту, он очень рано понял смысл этих правил. Пока его сверстники думали черт его знает о чем, он, сам того не понимая, впитывал отцовскую науку. И эти сказанные тихим голосом правила оказались универсальными. Их можно было применять везде – и в чертежной мастерской, и в армии, и в жандармерии.

– Ум, – говорил отец, – он, как и красота, доставляет человеку многие неудобства. И если от красоты никуда не деться, она лежит на тебе каиновой печатью, не уродовать же, в самом деле, себе лицо, то ум – можно прятать.

– А зачем ум прятать? – спрашивал сын.

– А затем, – отвечал отец, – что начальство, от которого будет зависеть вся твоя будущая жизнь, умных не любит. Еще оно не любит дерзких, своевольных, в словах невоздержанных…

– А кого любит? – интересовался гимназист.

Отцу очень нравилось, что сын вступает в беседу.

– А любит оно послушных, как говорят на Подоле, – слухняных. Да, есть еще кое-что. Твои-то однокашники, они как думают? Лучше держаться подальше от начальства, так проще и легче? А ты от начальства не бегай, больше на глазах мельтеши. Как только начальник появился где-нибудь в проходе, ты там тоже отирайся. Да, спорить не стану, будут тебя обременять, всякие работы заставлять чинить, не уклоняйся, все порученное делай, и делай хорошо. Так тебя запомнят, а это очень и очень важно. Когда наступит час, а он всегда наступает, когда понадобится нужный человек, про кого вспомнят? Разве про того, кто под веником прятался? Нет! Вспомнят про тебя. Именно так и продвигаются по службе. Я тебе сейчас открою один секрет, который мало кто знает, а может быть, и никто не знает, кроме меня. Этот секрет поможет тебе в дальнейшем. Вот ты как думаешь, что самое важное в жизни?

Этот вопрос застал гимназиста, скажем так, врасплох. Какие-то слова на языке вертелись, но ему казалось, все не то, нет ответа.

– Может быть, деньги?

Отец только криво усмехнулся.

– Деньги – это, конечно, важно, однако денег может и не быть. Есть кое-что, что может быть у каждого и что есть, ты уж поверь, у тебя.

– У меня уже есть самое важное в жизни? – Гимназист удивился и не поверил.

– Это тебе поможет, – продолжал отец. – Порой люди, владея силой, даже не подозревают, что она у них есть. Я ведь тоже такой был, и только со временем мне открылась эта истина. Так вот, слушай: для человека, который хочет не прозябать где-то на краю, а подниматься по служебной лестнице, главным является почерк.

– Почерк? – Гимназист ушам своим не поверил, он-то ожидал услышать что-то эдакое, что-то магическое, какое-то заклинание.

– Ты вот смотришь на меня как на дурачка и удивляешься, а сам, поскольку мал еще и глуп, не понимаешь, что почерк, красивый почерк – это пропуск в другую жизнь. Вот ты хочешь после гимназии в юнкерское училище поступить… Да, я знаю об этом, но сейчас речь о другом. Так вот, там таких, как ты, будет превеликое множество, может быть, десятки, а может, и сотни. Все вы для начальства будете на одно лицо. Одинаковая форма, одинаковая стрижка. А тебе нужно, чтобы тебя заметили. И как быть? Вот тут тебе и пригодится твой красивый почерк, я же не зря тебя с малолетства заставлял вензеля выписывать. Все ведь как пишут: обмакнул перо в чернила – и тяп-ляп. Вот тебя начальство и заметит, заинтересуется: а кто таков, а как зовут? Тут у тебя еще одно преимущество – немецкая фамилия. Начальники, как ни крути, немцев уважают. Станут тебя в штаб звать всякие бумаги заполнять, потому как командиры ваши, да и вообще командиры, писать не любят. А дальше – больше. Зима. Юнкера прочие на морозе да на ветру строевой шаг вырабатывают, а ты в тепле сидишь – пишешь. А там, туда-сюда, ты уже и младший портупей-юнкер, а чуть еще время прошло, ты уже старший портупей-юнкер. Благодаря вот этому, – отец ткнул пальцем в лежащую перед гимназистом ученическую тетрадь.

Полковник Трауэршван, сколько лет прошло, уже давно умер отец, часто вспоминал, что батюшка, царствие ему небесное среди сонма ангелов, был прав. Помог Александру Генриховичу красивый почерк, ой как помог.

Но чтобы двигаться дальше, чтобы выбраться из провинции и осесть где-нибудь в одной из столиц, возможно даже стать генералом, красивого почерка явно мало. Нужно проявить себя непосредственно на жандармском поприще. И убийство полицмейстера как раз давало ему такой шанс.

После совещания у губернатора все его участники разошлись по своим служебным местам и принялись составлять планы расследования. Полковник Трауэршван вернулся в губернское жандармское управление на улице Купельницкой вместе с Зинковским и тотчас пригласил штаб-офицера к себе в кабинет.

Зинковский, состоявший в звании капитана, был самым доверенным лицом Александра Генриховича. Особым умом штаб-офицер не блистал, но это было и не нужно. У капитана были другие достоинства. Когда шеф жандармов выбирал себе помощника, он прежде всего обращал внимание на готовность слушать и выполнять указания. У Трауэршвана было несколько кандидатур на это место, и он весьма тщательно подошел к отбору, применив при этом довольно хитроумный прием, о котором ему когда-то рассказал отец.

У полковника на столе стояла оставшаяся от прежнего начальника бронзовая пепельница в виде черепахи. Сам Трауэршван не курил, пепельница ему была не за надобностью, но он ее оставил. Хорошо сработанная, с откидной крышкой, она, стоя рядом с чернильным прибором, как нельзя лучше дополняла его.

Как только первый кандидат зашел в кабинет для беседы и сел на предложенный стул, как Трауэршван велел сдвинуть эту пепельницу на вершок. Эта просьба, может показаться странной, и в этом, как говорил отец, и есть тайная сила ее.

Какое-то время соискатель сидел и удивленно смотрел то на саму бронзовую черепаху, то на Трауэршвана, а потом спросил:

– Зачем?

После этого вопроса Александр Генрихович даже слегка оторопел. «Что значит зачем? – мелькнуло у него в голове. – Ну хотя бы затем, что я так велел».

Однако вслух он этого не сказал, просто про себя сделал вывод: кандидат ну никак не годится на должность помощника, не такой человек ему нужен. Полковник тем не менее еще какое-то время поговорил с офицером, задал малосущественные вопросы и отпустил.

Второй кандидат после предложения сдвинуть пепельницу на вершок начал с того, что поднял руки с чуть скрюченными пальцами, точно готовился кого-то напугать, и замер, посидел так некоторое время, затем спросил, не глядя на Трауэршвана:

– А вершок – это сколько?

– Ты не знаешь? – в свою очередь спросил его шеф жандармов, удивляясь тому, как такой человек попал в их ведомство.

– Знать-то я знаю… – начал жандарм и осекся, потом, просительно глядя на Трауэршвана, продолжил: – Только вот как отмерить этот самый вершок? Мне бы мерку какую, щепочку там или кусочек бечевки нужного размера, я бы приложил к столу и по нему сдвинул… А так… – он пожал плечами.

Этот соискатель тоже не годился.

Третий нисколько не удивился приказу, что уже само по себе вселяло надежду.

– Сдвинуть на вершок? Это мы сейчас, это мы легко… – начал он уверять начальника, затем сдвинул бронзовую черепаху чуть ли не на целую пядь. – Вот, пожалуйста, сдвинул на вершок! – указал он обеими руками на пепельницу.

– На вершок ли? – засомневался Трауэршван.

– Вершок, – принялся убеждать его кандидат. – У меня глаз наметанный.

– А вот мы сейчас проверим. – Александр Генрихович вынул из ящика деревянную линейку и приложил к столу. – Погляди, тут не вершок, тут вся пядь!

– Верно, пядь, – мотнул головой третий кандидат.

– Ну я же просил тебя сдвинуть на вершок, – с тщательно скрываемой злобой проговорил шеф жандармов.

– Нет, – замахал руками кандидат. – Вы сказали сдвинуть на пядь, вот я и сдвинул. А про вершок даже и разговора не было, вы, прошу прощения, запамятовали, наверное. Хотели сказать вершок, а сказали пядь.

Понятное дело, что Трауэршван вычеркнул из своего списка и этого.

Четвертый кандидат молча приложил к столу согнутый указательный палец и сдвинул пепельницу на две первые фаланги, затем встал со стула, вытянулся в струну и громко сказал:

– Разрешите удалиться, ваше высокоблагородие?

Это и был капитан Зинковский.

Трауэршван назначил его своим помощником и, надо заметить, не ошибся. Штаб-офицер соответствовал служебным чаяниям Александра Генриховича: немногословен, исполнителен, приказы не обсуждает и действует всегда по предварительно разработанному плану.

Вернувшись после собрания в кабинет, шеф предложил Зинковскому присесть и, устроившись сам за столом, спросил своего подчиненного:

– Ну что, Иван Егорович, есть у тебя какие-нибудь соображения относительно убийства полицмейстера?

И в тот момент в кабинете жандармского начальника произошли две невероятности, которые совсем будут непонятны стороннему человеку. Во-первых, Трауэршван за все время совместной службы впервые обратился к помощнику по имени-отчеству. Раньше такого не было. И во-вторых, Александр Генрихович первый раз поинтересовался, а нет ли у его помощника каких-либо соображений. Надо заметить, что эти невероятности никак не отразились на лице штаб-офицера, оно было бесстрастным, и, казалось, он даже не заметил этих изменений в поведении начальника.

Чтобы поставить точку в объяснениях отношений Трауэршвана и Зинковского, скажем, что шеф жандармов не ожидал никаких соображений от своего подчиненного, а сам Зинковский даже не думал ничего высказывать. Полковник просто пытался немного расположить к себе штаб-офицера, потому что у него на Зинковского были большие планы.

Расследованием, конечно же, займется сам полковник, а вот вся ответственность ляжет на Зинковского. Если будет победа, то все лавры достанутся шефу жандармов, как же иначе, а если жандармское управление постигнет неудача, ее полностью можно будет свалить на штаб-офицера. Мол, сделал все не так, как планировалось, пошел в расследовании каким-то своим путем, пренебрег словами старших. За время существования начальников ими было напридумано тьма сколько объяснений, почему что-то не получилось.

– Что я хочу сказать об этом преступлении, – не дождавшись ответа своего помощника, начал шеф: – Они там думают – и сам губернатор, и следователь, и этот… из сыскной полиции, что это уголовка… Им так выгодно. Губернатору не нужны в его вотчине революционеры. Если они даже появятся, он постарается это дело замять. Следователя, если это убийство политическое, от дела отстранят. Ну а фон Шпинне… – Александр Генрихович произнес эту фамилию с нескрываемым пренебрежением. – О нем даже не будем. Я же уверен, что здесь налицо убийство политическое. Думаю, ты тоже разделяешь мою уверенность, ведь так? – Полковник замолчал, глядя в лицо Зинковского и дожидаясь от того какого-то подтверждения. Штаб-офицер кивнул. Трауэршвану этого было достаточно, и он продолжил:

– И мы с тобой во всем губернском городе… – шеф жандармов поднял указательный палец и прочертил им в воздухе круг, – единственные люди, которые понимают, что убийство политическое…

Трауэршван даже не поинтересовался у своего помощника, считает ли он это убийство политическим, для шефа жандармов все было и так понятно. Считает. А как иначе?

Дальше Александр Генрихович принялся дотошно объяснять помощнику, какие выгоды именно им – он так и сказал – «нам» – принесет расследование политического дела.

– Ты пойми, если мы с тобой отыщем, разоблачим и обезвредим одиночку террориста, большое будет дело, нам почет, уважение… но этого, – он, показывая недовольство, сморщился, – этого недостаточно. Чтобы вместо почета получить настоящую славу, чтобы наши с тобой имена прогремели на всю империю, от варшавских костелов до сахалинской каторги, нам нужно совсем, совсем другое.

– Другое? – Зинковский произнес свое первое слово. Полковник поймал себя на мысли, что иногда молчуны ему нравились, а иногда они раздражали, и сейчас был второй случай.

– Да, – произнес он, кривя губы. – Нам нужен не террорист-одиночка, а целая террористическая организация, какой-нибудь «Черный передел» или… – Он задумался и, приложив пальцы ко лбу, принялся медленно потирать его. – Или, скажем, «Черная карусель»…

– А почему – карусель? – спросил Зинковский.

– Тут все ясно, полицмейстера убили на карусели.

– А почему – черная? – не унимался штаб-офицер, и уже вопросы начинали раздражать шефа жандармов.

– Потому, – ответил Трауэршван, – что звучит устрашающе. А если мы к этому присовокупим и фамилию этих близнецов, то получится совсем ужасно. Ты только вдумайся: «Черная карусель братьев Человековых».

– Да! – согласился Зинковский. – Звучит как-то, как-то, – он замолчал, подыскивая нужное слово, – по-людоедски…

– Именно! – обрадованно поддержал своего помощника Трауэршван. – Я вот долго думал, что мне не нравится в фамилии этих близнецов. Вроде фамилия как фамилия, есть и пострашнее, а ты сказал «людоедская», и я сразу все понял. Эти Человековы ездят по всей империи под видом предпринимателей, строят карусели, а на самом деле они ведут подрывную работу против властей, как местных, так и… – полковник указал пальцем в потолок, но, чтобы быть полностью уверенным в том, что его помощник понимает, о ком идет речь, чуть подавшись вперед, тихо уточнил: – Против царя. А что это значит? – Вопрос был риторическим.

– Что? – поддерживая беседу, вопросом на вопрос ответил Зинковский.

Шеф жандармов положил левую руку на стол и провел ладонью по зеленому сукну, ногтем поддел какую-то прилипшую соринку и скинул ее на пол, после чего продолжил:

– Если мы с тобой, Иван, сможем, а мы сможем, я в этом уверен, разоблачить и уничтожить эту организацию, то перед нами откроются такие перспективы, от которых дух захватит. Я вот только подумаю об этом, а у самого в груди теснит и воздуха не хватает. Мне… – полковник запнулся, чуть подумал, махнул рукой, – да что там мне, тебе, скорее всего, предложат возглавить губернское жандармское управление… – Трауэршван не договорил, потому что штаб-офицер, дело в иное время невиданное, перебил его.

– А вы как же? – На лице удивление, смешанное со страхом.

– Меня переведут в столицу… – сказал небрежно, даже с какой-то ленивой неохотой, после чего тяжело вздохнул и продолжил: – А там работы! Непочатый край…

– А если нет никакой тайной организации? – задал неожиданный для полковника вопрос Зинковский.

Трауэршван долго и пытливо смотрел, откинувшись на спинку стула, на своего помощника. Еще несколько дней назад он отчитал бы штаб-офицера за подобные мысли, но при новых обстоятельствах нужно было действовать тонко и хитро. Потому что без Зинковского никак осуществить задуманное не получилось бы.

– Иван, – проговорил после молчания полковник, – а ты разве не хочешь стать начальником губернского управления, сесть за этот стол, получить майора?

– Хочу!

– И я тоже этого хочу, но если не будет тайной организации… – он развел руки, – то наши с тобой желания так и останутся желаниями. Ты меня понимаешь? – спросил с нажимом, не отрывая цепкого взгляда от лица помощника, тот кивнул. – Твоя задача будет заключаться в том, чтобы делать, что тебе говорят, что я тебе говорю, – уточнил Трауэршван, – и все. Причем делать то, что я говорю, и не болтать, чтобы все наши мечты исполнились. Я могу на тебя положиться?

– Да! – кивнул Зинковский.

Из-за подобного немногословия помощника шеф жандармов думал, что Зинковский, что бы там ни случилось, болтать не будет. Но мы должны слегка приоткрыть занавес будущего и сказать, что у штаб-офицера была одна тайна, которую мы раскроем, когда придет время. А пока оставим все как есть, пусть Трауэршван пребывает в наивном заблуждении, что может доверять своему помощнику.

У судебного следователя, в отличие от полковника Трауэршвана, были свои соображения по поводу убийства полицмейстера. Он, конечно, допускал, что преступление – политическое, но был почти уверен: дело сугубо уголовное. Более того, он уже знал, за что убили Свища. Просто, чтобы продвинуться в расследовании, Сверчкову нужна была помощь. Как мы уже упоминали ранее, следователь был лицом независимым, этим правом его наделяла судебная реформа 1864 года. Однако независимость эта была иллюзорной, о ней можно было говорить, ею можно было даже размахивать как знаменем, но на деле от нее оставалось одно название. У следователя не было, как это принято говорить днем сегодняшним, оперативной поддержки. Для осуществления этой поддержки судебная управа обращалась к городской полиции, и следователь Сверчков всегда ходил на поклон к полицмейстеру. Но по понятным причинам в общей полиции царила некая сумятица, там пока не знали, кто станет новым главой правоохранительного ведомства.

Следователь решил обратиться за поддержкой к полковнику фон Шпинне, начальнику сыскной полиции. Это его не радовало, однако другого выхода не было, поэтому следующим днем он с утра отправился на улицу Пехотного капитана.

Начальник сыскной встретил следователя несколько удивленно, однако радушно. Предложил чаю, Сверчков отказался. Выпить чаю в такую жару мог предложить только недоброжелатель, по крайней мере так думал Анисим Федорович.

– Слушаю вас, господин следователь, вы у нас гость нечастый, если пришли, то, полагаю, есть очень веская тому причина? – Фома Фомич склонил голову в ожидании слов гостя.

– Да, господин полковник, нужда заставила меня, нужда… – проговорил и замолчал, раздумывая над собственными словами, ему вдруг показалось, что говорит он не то, что нужно было начать с чего-то другого, что слово «нужда» здесь неуместно и выглядит как-то уж очень просительно. Что сказано, то сказано, уже не поправить. Понимая затруднения следователя, начальник сыскной пришел к нему на помощь:

– Полагаю, вы пришли по поводу убийства полицмейстера?

– Да! – кивнул Сверчков и, чтобы не терять время, сразу же зашел с самой старшей карты из тех, которые были у него на руках. – Я знаю, за что его убили… – сказал тихо, даже как-то обыденно, точно сообщал начальнику сыскной давно известный факт.

– Вот как? – Полковник удивленно вскинул брови и обеими руками облокотился на стол.

– Я много думал, – начал медленно класть одну ладонь на другую Сверчков, точно складывал бумаги стопкой. – Прикидывал и так и эдак, не спал ночью. Ну вот за что, за что могли убить полицмейстера, да еще таким, не побоюсь слова, варварским способом…

– И я так понимаю… – Фон Шпинне убрал локти со стола и откинулся на спинку стула. – Ваши долгие раздумья принесли результат?

– Да, – кивнул следователь, – причина убийства, как ни странно, находится на поверхности, просто мы ее не видим…

– Честно сказать, вы меня, господин Сверчков, заинтриговали, лично до сих пор ничего не понимаю.

– А все просто, – следователь коснулся левого уха и слегка помял его. – Свища убили из-за головы, она ведь пропала с места преступления?

– Из-за головы? – изумился начальник сыскной и, даже не стараясь этого скрыть, оторопело смотрел на следователя в ожидании продолжения.

– Так вот, не буду ходить вокруг да около… У полицмейстера – вам, господин полковник, возможно, это неизвестно – и верхняя, и нижняя челюсть, – Сверчков провел кончиками пальцев по губам, – были золотыми, все зубы из настоящего червонного золота.

Начальник сыскной, услышав это, чуть было не рассмеялся, ему бы никогда не пришло в голову подобное. Но смеяться было ни в коем случае нельзя. Сверчков ошибался. Фоме Фомичу было известно, что из червонного золота зубные протезы не делают, слишком для этих целей мягкий металл. Просто «червонное золото» звучит намного «главнее» обычного.

– Конечно, я, возможно, и преувеличиваю, утверждая, что его из-за зубов убили, но голову с места преступления преступник унес точно из-за них! – продолжил Сверчков. – И мне, чтобы отыскать злодея, нужно обойти, во-первых, ломбарды, а во-вторых, проверить всех, кто скупает ворованное. Как вы понимаете, мне с этим одному не справиться, поэтому я, собственно, и пришел за помощью…

– А почему вы не обратились в общую полицию? – Вопрос фон Шпинне был обычным, однако для следователя он прозвучал укором. Сверчкову показалось, что начальник сыскной пытается его этим вопросом уколоть. Мол, раньше вы к нам не приходили за помощью, а теперь вот и мы вам понадобились. Как и что думал по поводу визита следователя в сыскную ее начальник, сказать трудно, может быть, где-то в глубине души и злорадствовал, но внешне никак этого не выказывал.

– Да понимаете… – Сверчков опустил голову, почесал нос, – там после убийства полицмейстера такая сумятица… Руководит сейчас полицией Веретенов, а у нас с ним как-то с самого начала не задалось…

Следователь не сообщил Фоме Фомичу ничего нового, тот знал, что Сверчков и нынешний временно исполняющий обязанности полицмейстера Веретенов если и не были врагами, то находились в большом неприятии друг к другу. Фон Шпинне также была известна причина этого неприятия: все крутилось вокруг дел амурных, не поделили они когда-то, уж много времени прошло с тех пор, какую-то крупнотелую мещанку. Попеременно ходили к ней с подарками, даже состязались, у кого отрез ткани поярче, у кого букет цветов побольше. Мещанка дары принимала, тем самым авансировала соискателей, а после вышла замуж за приказчика из осетринной лавки. И Сверчкову, и Веретенову можно было бы помириться после этого, но нет, как пробежала между ними кошка, так и все. В жизни так часто случается, враждуют люди между собой, а почему враждуют? Да из-за какой-то ерунды. И никто не хочет идти на уступки – гордые.

– Какая помощь нужна вам от сыскной полиции? – фон Шпинне решил перейти к делу.

– Да, собственно, – следователь дернул плечами, – как я уже говорил, проверить ломбарды, скупщиков краденого на предмет нахождения у них золотых зубов, если таковые обнаружатся – изъять и выявить тех, кто эти зубы туда сдавал, отыскать и препроводить на допрос.

«Делов-то…» – подумал начальник сыскной, а вслух проговорил слова поддержки и понимания:

– Конечно, конечно, мы вам поможем, как же иначе…

– Очень буду вам благодарен, очень, – замотал головой, задвигал руками Сверчков.

– Мы сделаем вот как. Я передам в ваше полное распоряжение несколько своих агентов, скажем… – начальник сыскной задумался, – скажем двоих. – По лицу следователя пробежала какая-то тень. Фома Фомич, заметив это, сразу же поправился: – Если будет мало, я отправлю к вам еще двоих или столько, сколько нужно. Агенты получат указания беспрекословно выполнять все ваши распоряжения.

– Было бы неплохо, было бы неплохо, – Сверчков благодарно закивал. Ему почему-то казалось, что уговорить фон Шпинне будет намного сложнее, что начальник сыскной поведет себя заносчиво и будет прямо-таки сочиться злорадством, но прошло в высшей степени замечательно.

– Агенты будут у вас… – Фома Фомич бросил взгляд на стоявшие у противоположной стены часы в ореховом футляре, которые отмеряли секунды, беспрерывно мотая блестящим маятником. – Сегодня после обеда, вас это устроит?

– Вполне! – приложил руки к груди следователь.

– Тогда, – начальник сыскной встал из-за стола, – не смею вас больше задерживать, думаю, что дел у вас много накопилось…

– Да, да, – Сверчков быстро встал. – Значит, сегодня после обеда? – уточнил и, дождавшись подтверждения, простился и вышел из кабинета фон Шпинне.

А начальник сыскной сел и нажал кнопку электрического звонка. Где-то внизу раздалось приглушенное стенами чугунное дребезжание, после чего хлопнула дверь и на лестнице раздались торопливые шаги.

– Кочкина ко мне! – велел Фома Фомич запыхавшемуся дежурному.

Чиновник особых поручений при начальнике сыскной Меркурий Фролыч Кочкин не заставил себя ждать, в кабинет вошел без стука и не спросясь уселся на ситцевый диванчик. Между начальником сыскной и Кочкиным отношения были хотя и не панибратские, но без лишних церемоний. В то утро простоватое лицо Кочкина казалось дремотным. Одетый в голубую рубаху-косоворотку, подпоясанную узким кожаным ремешком, он походил на трактирного полового. Правда, для полного сходства нужны были розовые раздольные щеки и увесистые бока, чего у Меркурия Фролыча отродясь не было.

– Ты что это так вырядился? – спросил начальник, глядя на своего помощника. – Подавальщиком подрабатываешь, что ли?

– Приходится, – ответил глуховатым голосом Меркурий. – На полицейское жалованье рази разгуляешься, а я ведь еще не старый: и того охота, и того, а в лавку к Котенкиным зайдешь, так там вообще, – махнул рукой, – всего охота, а денег нет. Вот и бегаю между столами в трактире Дудина, как пес…

– Ну не знаю, – задумчиво проговорил фон Шпинне. – Мне жалованья хватает, даже остается, и копить получается…

– И отчего же это так? – спросил с деланой издевкой в голосе Кочкин.

– Я, Меркуша, экономный, лишнего себе не позволяю, по лавкам Котенкиных не хожу, живу по средствам. Потому и не приходится между столами бегать… Но позвал я тебя не за тем, чтобы учить финансовой грамотности, есть у меня к тебе ответственная просьба… – Слово «просьба» не могло сбить Кочкина с толку, он понимал, что это всего лишь другое название слова «приказ», может быть, несколько смягченное, но сути не меняющее. – Прежде всего скажи мне, дорогой друг, по поводу твоего маскарадного костюма, вам удалось выследить этого жулика, как его там… – Начальник сыскной задумался, крутя в воздухе указательным пальцем. – Морковкина, кажется?

– Морокина! – поправил полковника Меркурий.

– Точно, Морокина, – кивнул начальник сыскной. – Так как, удалось?

– Удалось, слежку за ним установили, ждем, когда оступится, и возьмем на горячем…

– Очень хорошо. Но сейчас, как ты понимаешь, последние события диктуют нам заняться убийством полицмейстера…

– Так там жандармерия и, опять же, Сверчков… – пытался возразить Кочкин, но Фома Фомич остановил его жестом.

– И жандармерия, и Сверчков, и мы тоже. Это просьба губернатора. – Начальник сыскной развел руками, мол, ослушаться нельзя. – Вот что нужно сделать…

– Тебе, конечно, известно, что ко мне приходил Сверчков?

– Да!

– Судебный следователь просил, чтобы мы подсобили ему в поиске и поимке злодея, убившего полицмейстера…

– Всего-то, – бросил чиновник особых поручений и тихо рассмеялся.

– Я тоже так подумал. Пустяшная работа. Вы, говорит, мне его выследите, поймайте, руки ему скрутите, препроводите в холодную, а дальше я уж сам…

– Ну да, ну да! – закивал Меркурий. – Зачем ему потом сыскная, награды получать и сам сможет…

– Однако, – продолжал свой рассказ начальник, – он пришел не с пустыми руками, сказал, знает, за что убили полицмейстера, и поделился своей стратегией поиска злоумышленника. Оказывается – я этого не знал – у нашего главного полицейского были золотые зубы, притом все. Ты об этом слышал?

– Слышал, – проговорил, почесывая бритый подбородок, Кочкин. Глаза его сощурились, он обдумывал слова Фомы Фомича, потом в мутном взгляде зажглись огоньки понимания. – Выходит, он считает, что Свища убили из-за зубов?

– Да! Из-за золотых зубов, – уточнил полковник. – Поэтому, мол, голову отрезали и унесли.

– А не проще было зубы вырвать на месте, чтобы не тащить отрезанную голову куда-то?

– Это вопрос мне или Сверчкову? – спросил, подавляя приступ смеха, начальник сыскной.

– Следователю, конечно, но я боюсь, он мне на него не ответит. И я не пойму, сыскная-то зачем ему понадобилась? Шел бы в общую полицию, там сейчас все спят и видят, как поймать разбойника…

– Да там сейчас Веретенов, а у следователя с ним нелады, вот он к нам и ткнулся. В общем, что нужно сделать: отправить в его распоряжение пару агентов для проверки ломбардов и скупщиков краденого. Сверчков думает, что золотые зубы полицмейстера уже где-то там и, возможно, выставлены на продажу. Если таковые обнаружатся, нужно будет устроить засаду, злодей явится за деньгами, и агенты его схватят. Это в двух словах, – закончил свой небольшой монолог начальник сыскной и уставился на Кочкина в ожидании возможных вопросов.

– Каких агентов отправить, толковых или…

– Толковые нам самим понадобятся, – проговорил Фома Фомич, – так что отправляй туда очень толковых.

Кочкин после этих слов улыбнулся, понимая, что слова начальника – это всего лишь ирония.

– Как я понимаю, в ломбардах и у скупщиков можно отыскать не только зубы полицмейстера, а еще десятки, если не сотни других зубов, как быть с этими коронками, всех, кто их сдавал, задерживать?

– Ну, эту задачу пусть им ставит следователь. Одно они должны делать неукоснительно: каждый вечер писать донесения на мое имя, где были, что делали и какие распоряжения получали от Сверчкова. Таким образом, мы в сыскной будем знать, чем занято следствие и как оно продвинулось в поиске злодея.

– А мы чем займемся? – спросил чиновник особых поручений.

– Я ждал от тебя этого вопроса, – кивнул Фома Фомич. – Да, собственно, тем же, будем искать того, кто убил полицмейстера, но выберем для этого совсем другую стратегию. – Начальник сыскной замолчал, встал из-за стола и пересел на ситцевый диванчик. – Что мы знаем об этом убийстве?

– Ну… – начал Меркурий, но начальник сыскной тут же перебил его.

– Полностью с тобой согласен, мы не знаем ничего. Другие это убийство называют ужасным, а я назову его странным и каким-то очень уж дерзким, я бы даже сказал – демонстративным. Мы, – фон Шпинне хлопнул себя по правому колену, – не будем склоняться ни в одну сторону, ни в другую…

– Вы, Фома Фомич, про какие стороны говорите, что-то я не понимаю?

– Ну как… Есть два, скажем так, мнения. Судебный следователь Сверчков уверен, что это уголовное дело, а жандармерия в лице полковника Трауэршвана, напротив, стоит на том, что убийство это политическое. Мы займем позицию посередине. Прежде всего нам нужно отыскать двух человек. Во-первых, пропавшего в неизвестном направлении электромеханика Суматохина, а во-вторых, вдову полицмейстера. Нужно выяснить, куда она уехала, к каким родственникам, установить адрес этих родственников и отправить ей телеграмму с неприятным известием.

– Вы думаете, вдова может что-то знать? – с плохо скрытым сомнением в голосе спросил Кочкин.

– А как же? – удивленно глянул на него полковник. – Я тебе больше скажу, жена знает все, просто очень часто строит дурочку. «Ой, да муж мне ничего не говорил, ой, да я не интересовалась, ой, да у нас и разговоров только о щах да о пирогах». Муж, каким бы скрытным он ни был, всегда с женой поделится, в особенности если ему угрожают…

– А что, полицмейстеру разве угрожали?

– Не знаю, но все может быть… Нет-нет, жену нужно отыскать и сделать это как можно раньше. Значит, так, найти вдову и найти электромеханика. А после допросим, и станет ясно, что делать дальше.

– Ну, со вдовой все понятно, – кивнул Кочкин. – А как искать этого Суматохина? Ведь он не местный, ищи-свищи…

– Нет-нет, Меркуша, не то ты говоришь, и у меня складывается мнение, что не хочется тебе его искать…

– Ну почему же…

– Да потому. Если электромеханик уехал, то нам могут это подтвердить на железнодорожной станции, но мне почему-то кажется, что Суматохин не уехал, он, скорее всего, где-то здесь, в городе, просто прячется…

– А может, это он полицмейстера, – Кочкин демонстративно провел указательным пальцем по горлу, – поэтому и прячется?

– Может, все может, – хотя и с неохотой, но согласился со своим помощником начальник сыскной.

– А может быть, – продолжил высказывать предположения Меркурий, – у вдовы и у Суматохина, – он потер указательные пальцы друг о друга.

– И это может быть, – опять согласился Фома Фомич, – но пока мы с тобой их не отыщем и не опросим, так и будем сидеть здесь и строить догадки. Поэтому сейчас, не теряя времени, ты мчишься на квартиру, которую снимал Суматохин, и опрашиваешь хозяйку…

– Но ведь ее уже опросили… – начал Кочкин, но начальник сыскной тут же оборвал его:

– Кто опросил? Стражники, которых туда послал Сверчков?

– Ну… ну да! – кивнул Меркурий.

– Стражники отрабатывают свою, полицейскую повинность. Они служат за жалованье, которое считают недостаточным, поэтому лишний раз спину в пояснице не согнут. Ну спросили, куда делся, узнали, что приехала пролетка, что он сел и уехал. А дальше-то что?

Кочкин пожал плечами:

– Кто-то Суматохина вызвал из квартиры…

– Вот правильно ты мыслишь, – похвалил своего помощника начальник сыскной, – а если так, то получается, что кто-то заходил в дом и его наверняка видела хозяйка…

– А если никто не заходил? – проговорил тихо Меркурий. – Если Суматохин увидел пролетку из окна и сам спустился на улицу? Ведь так могло быть?

– Могло! – согласился с ним Фома Фомич. – Но мы ведь сейчас эту пролетку обсуждаем.

– И что не так? – не понял Кочкин.

– Как что? – удивился полковник и резким движением поднялся с дивана, зашагал по кабинету. – Значит, откуда-то мы знаем об этой пролетке. Откуда? От хозяйки, верно? А сама хозяйка откуда знает, на чем Суматохин уехал тем вечером? – протягивая открытую ладонь к своему помощнику, повторил вопрос Фома Фомич, но уже тише, почти шепотом, и, не дожидаясь ответа, ответил сам: – Хозяйка эту пролетку видела…

– А может быть, слышала? – не сдавался Кочкин.

– Может быть, и слышала… Но мне почему-то кажется, что видела…

– Это почему же? – Вопрос Меркурия был лишним, потому что он и сам знал почему, но мягко возражать начальнику было в его природе.

– Ты что, не знаешь нашего человека? Хозяйка квартиры, останавливается у нее приезжий, и не просто приезжий, а электромеханик! – Начальник сыскной поднял указательный палец. – Уже само это роскошное слово звучит как заклинание, как пропуск в неведомое. Для многих это занятием представляется полубожественным, он не просто человек, он управляет молниями! Ну и, конечно, это вызывает интерес. А кто он, а что он? Женат или нет? И если не женат, а такое бывает, не нужна ли ему в его удивительной электромеханической жизни спутница? Суматохин, скорее всего, жил как под увеличительным стеклом. Квартирная хозяйка – наш кончик ниточки, за который мы ухватимся, потянем и распутаем весь клубок. И из нее, я думаю, даже ничего не нужно будет вытягивать клещами, она все расскажет без принуждения, потому как хочет этого, может быть, больше всего в жизни.

– Чего хочет? – не понял Кочкин.

– Поделиться с кем-то интересующимся, вот с тобой, например. Только ты ее не торопи, дай высказаться, пусть говорит – о том о сем, о пятом-десятом. А ты слушай и мотай на ус, – начальник сыскной сделал круговые движения пальцем у правой щеки. – В первую голову нас что должно интересовать?

– Что?

– Как жил Суматохин? Кто к нему приходил, исправно ли он вносил за комнату, приводил ли женщин? И, пожалуй, главное: часто ли он отлучался по вечерам, как в свой последний раз, после которого не вернулся на квартиру? Может быть, это вообще было впервые. Нужно выяснить у квартирной хозяйки, были ли у нее беседы с жильцом. Может быть, она приглашала его к себе, может, они чаевничали, а может быть, и бражничали. Если были беседы, в особенности во хмелю, о чем говорили? Рассказывал ли Суматохин о себе, если рассказывал – что рассказывал? А может так статься, что он прямо откровенничал… Вот ты все это из хозяйки и вытяни.

Кочкин тотчас же после беседы с Фомой Фомичом отправился на улицу Погорельскую. Вернее, то была не улица, а переулок, о чем Кочкину сказал полицейский кучер Прохор. Там, в доходном доме вдовы Барышовой, и снимал комнату электромеханик Суматохин.

Двухэтажный, под вальмовой крышей, каменный доходный дом оказался на удивление опрятным и ухоженным. Чувствовалась забота и хозяйская рука. Стены были выкрашены в серовато-голубой цвет, именуемый в ту пору диким. У дома с левой стороны был разбит небольшой липовый палисадник за низеньким штакетным забором. Сквозь чистые стекла восьми выходящих на улицу окон виднелись набивные ситцевые занавески с веселым цветочным рисунком. От дома так и веяло уютом и умиротворением.

Однако полицейский опыт подсказывал Меркурию, что это могло быть только видимостью, а на самом деле за ситцевыми занавесками бурлили и булькали страсти. Но об этом, не переступив порог и не поговорив с жильцами, не узнаешь.

У Меркурия не было возможности переодеться, и поэтому на переулок Погорельский он явился в той же светло-голубой подпоясанной косоворотке. Он совсем не походил на полицейского, но это и было ему нужно. Всем известно, что наш человек не любит полицию, старается ее по возможности избегать. Там, где на углу стоит мордатый городовой, – ускорять шаг, переходить на другую лежневку, в сторону стража порядка не глядеть, а то еще, чего доброго, привяжется с расспросами да с проверками.

Это всяк знает, знал это и Кочкин.

Однако справедливости ради нужно сказать, что полицию не любят не только в России, ее не любят везде, хоть в Германии, хоть в той же Франции или каком-нибудь, не к ночи будет сказано, Лихтенштейне. Полиция – это как тихо и мирно лежащая на лавке плеть, безобидная и совсем не страшная. А вот спроси хоть у кого, любит он плеть? Что ответит? То-то. Так вот и полиция, ее не нужно любить, ее нужно бояться и знать, пока ты себя ведешь, как того требует закон, то и плеть к тебе безразлична, а вот стоит закон нарушить, тогда да, тогда не обессудь.

Не все эту мудрость понимают и не все ей следуют. Поэтому люди наши, если они не ябедники и не сутяжники, откровенничать с полицейскими не хотят, что создает для правоохранителей определенные трудности. Однако чиновник особых поручений Меркурий Фролыч Кочкин – умел он эти трудности обходить.

Кочкин знал, что, как и в каком виде говорить свидетелю. Еще в молодости он задался вопросом: если наш человек не любит полицию, то что или, вернее, кого он любит? Ответ нашелся быстро. Наш человек любит несчастных, угнетенных, гонимых, преследуемых и притесняемых. И эту любовь нужно использовать. Появилась у Меркурия целая стратегия общения со свидетелем.

Прежде всего, не нужно противопоставлять себя ему, необходимо с первых же слов перейти на сторону свидетеля. Не пытаться объехать его на кривой кобыле, а сразу же заявить, что я, мол, из полиции, но лицо при этом сделать страдательное, как у мучеников на иконе «Страшный суд». Дальше сказать, что сам я, дескать, ничего супротив не имею и никогда бы сюда, вот по этому адресу, не пришел, но… И после этого «но» рассказать опрашиваемому нелегкую историю своей жизни. Вроде: «Человек я маленький, классного чина не имею, будет ли он у меня когда-нибудь – под большим сомнением. И поскольку я никто, то каждый, кто сидит повыше на административном насесте, старается меня попрать, унизить, пригнуть к земле и свалить на меня всю работу. Вот поэтому и приходится ходить да по приказу начальства у людей всякое выпытывать. А начальники… да вы сами знаете».

И вот тут Кочкин попадал в цель. У нашего простого человека есть мнение, что начальники пребывают в постоянной, никогда не прекращающейся праздности и по этой причине мучимы нескончаемой, обезвоживающей скукой. И вот от скуки этой они подчиненных своих заставляют выполнять всякую пустую работу, от которой никому ни холодно ни жарко.

После этих рассказов свидетель, в особенности женщина, начинает смотреть на маленького, несчастного полицейского с жалостью и состраданием. Бывали даже случаи, что гладили его по голове, утешали, говорили, мол, не отчаивайся, все еще поменяется, после чего норовили чаем напоить, калачом угостить, а то и пирогами, да в ответ про свою жизнь рассказать. Кочкин знал, что в такой момент надо не чураться, а с интересом слушать, задавать вопросы, сокрушаться от несправедливости происходящего.

Чиновнику особых поручений, надо сказать, повезло. Хозяйка доходного дома на улице Погорельской Барышова Мария Елисеевна оказалась женщиной, измученной в ожидании этих самых вопросов. Меркурию даже не пришлось рассказывать ей про свою несчастную судьбину. Как только она услышала от Кочкина, кто он и зачем пожаловал, так прямо ухватила его за руки и буквально потащила к себе в комнату.

Жилище Барышовой выглядело, как и весь дом, опрятным и ухоженным. Все было в наличии: занавесочки с вышивкой ришелье, плюшевые коврики, литографии с видами беседок и сценами охоты на зайцев, букет сухого бессмертника в майоликовой вазе, стоящей в самом центре покрытого зеленой скатертью стола. Пахло воском, конопляным маслом и сгорающим лампадным фитильком. В правом углу, как водится, висела большая киотная икона с ликом Спасителя, который был виден только отчасти, половина образа скрывалась за стекольным бликом.

Мария Елисеевна была женщиной пусть еще и достаточно молодой, но дородной. Круглолицая, краснощекая и веселая, может быть, даже хохотушка. Росту среднего. В тот день она была в коричневом муслиновом платье, без моды, но с отложным белым воротником, на голове сидел муслиновый с бисером повойник.

– Может быть, чаю? – спросила хозяйка, чуть подаваясь вперед, как часто делают половые в хороших трактирах. Кочкин согласился, потому как, по одному из его правил, повторимся, нельзя было ни от чего отказываться, а то еще свидетель подумает, что полицейский им гребует, и не будет до конца откровенен.

Пока Барышова хлопотала в соседней комнате, Меркурий еще раз пробежался глазами по ее жилищу.

Потом, вспомнив, о чем говорили с Фомой Фомичом, встал и подошел к большому, в три оконницы, окну. Подоконник был первозданно чист: ни пыли, никакого сору и, что самое удивительное, никаких дохлых мух. Кочкин отодвинул занавеску. Ну так и есть! Из этого окна хорошо была видна улица, как раз напротив главного входа. Значит, Барышова, скорее всего, видела пролетку, в которую в тот вечер сел Суматохин. Да, прав был Фома Фомич, именно здесь, на Погорельской улице, и находится кончик той ниточки, ухватившись за который они и распутают этот клубок.

Где-то минут через пятнадцать Мария Елисеевна подала чай. Крепко заваренный, похоже, что китайский, в большом гжельском чайнике с высоким, гордым носом. На столе также появились несколько тарелок с прикусками к чаю. Расселись. Хозяйка разлила темную, приятно пахнущую жидкость в фарфоровые бело-голубые чашки. Кочкин отхлебнул и высказал одобрение:

– Хороший у вас чай, Мария Елисеевна, да и заварки вы, похоже, не жалеете, а такой чай, насколько мне известно, удовольствие не дешевое… – Меркурий не договорил, а хозяйка уже возражающе замахала руками.

– Да мне этот чай – что хороший, что плохой – все едино. Я к нему, правду скажу, равнодушная. Это все жилец мой, Пал Андреевич…

– Суматохин? – без интереса в голосе спросил Кочкин.

– Да, он, – кивнула Барышова, – большой любитель. Сам мне этой заварки и натаскал, а я сама больше взвар люблю. Но с Пал Андреевичем пристрастилась к чаю. Вот его нет теперь, так я опять перестала его пить. А вы пришли… – хозяйка запнулась, думая, как бы ловчее сказать. – Взвар, это ведь на любителя, не все его уважают. Я вот в гостях была у одной дальней родственницы, она уже старушка совсем ветхая, вот она знает, что мне взвар нравится, налила, а я гляжу, а там червячки плавают. Она сослепу-то и не увидела. Тоже стало как-то неприятно, я-то за свой взвар уверенная, но ведь чужому человеку, – она глянула на Меркурия, как бы давая тем самым понять, кого имеет в виду, – не объяснишь про свою чистюльность. А чай он без всего и без всякого, в чае ничего такого нет…

И вот тут, по мнению чиновника особых поручений, настало время подводить свидетеля к важному.

– Так вы, значит, часто чай пили с жильцом вашим Суматохиным?

– Да почитай что каждый вечер, – не задумываясь даже на мгновение, ответила Барышова.

– А вот мне интересно… Как вы, уважаемая Мария Елисеевна, стали водить знакомство со своим жильцом? Ведь не станете же вы, женщина серьезная и положительная, распивать чаи с каждым своим жильцом?

– Боже упаси! – отмахнулась хозяйка. – Я с жильцами строгая, спуску им не даю. Бывают такие, не буду скрытничать, видят, что женщина одинокая, вдовая и давай ходы в снегу топтать, подкрадываться, а я им – нет! – После этих слов Барышова ударила основанием кулака по столу, звякнула крышка на гжельском чайнике, у Кочкина внутри тоже что-то ёкнуло. – Я баловства не потерплю, с баловством это к Шкваркиным! – И указала пальцем на окно. – У них девки добрые.

Чтобы не сбивать хозяйку, Меркурий не стал выяснять, кто такие эти Шкваркины, сколько у них там девок и в чем, собственно, заключается их доброта. Ему нужно было идти по намеченной тропинке в сторону электромеханика Суматохина.

– А Пал Андреевич, значит, был без умысла? Вел себя достойно и уважительно?

– Да! – кивнула Барышова. – Мы с ним как зазнакомились? Он в первый день, когда на постой стал, пришел ко мне за чайной заваркой. А у меня нет ничего, я только руками развела, на том бы и разговору конец, но заинтересовала меня его смешная рубашка. Вот я и спросила: «А что это у вас, мил человек, рубаха такая скоморошья?» А он как услыхал, так давай хохотом смеяться, вот остановиться не может, до слез смеется, а я что же, стою и вместе с ним хохочу! Когда отсмеялись, он мне говорит: «Нет, это не скоморошья рубашка, это…» – Хозяйка замолчала и постучала себя по лбу согнутым большим пальцем. – Дай бог памяти… А! Вспомнила!

– Вспомнила – «тельняшка»! – почти обрадованно выкрикнула хозяйка. – Сама рубашка смешная, так и называется тоже смешно… Он ведь флотский, на крейсере служил! По морям-океанам ходил.

Только Мария Елисеевна проговорила это, в памяти Меркурия тотчас же, словно кто-то лучину зажег, вспыхнули воспоминания о выбленочном узле, которым были связаны ноги полицмейстера. «Вот, значит, как! – подумал Кочкин. – Получается, электромеханик Суматохин может быть замешан в убийстве Свища».

«Конечно, торопиться в этом утверждении не стоит», – старался мысленно успокоить себя Кочкин, принижал свое открытие, пытался следовать указаниям начальника сыскной, который всегда говорил: «Не спеши, подумай, а подумавши, подумай еще раз».

«А с другой стороны, что тут думать, что тут думать? – тут же мысленно говорил он себе. – Все ясно как божий день! Ноги убитого полицмейстера были связаны морскими узлами, а Суматохин – моряк. Кто тут еще в нашем сугубо сухопутном городе может вязать морские узлы? Кто? Никто!»

Радость от такого открытия распирала, пучила чиновника особых поручений изнутри, сердце в груди гремело набатным колоколом. Представилось, какое лицо будет у Фомы Фомича, когда Кочкин придет в сыскную и после некоторого смурного молчания выложит имя убийцы.

Хотя внутри у чиновника особых поручений и бушевала буря радости, на лице она никак не отразилась, личина несчастного человека приросла к коже намертво. Хозяйка тем временем, даже не подозревая о творящемся в душе ее собеседника празднике с духовым оркестром, продолжала докладывать о Суматохине:

– Он такие мне истории рассказывал, заслушаешься! Пал Андреевич почитай что весь мир видел! И там бывал, и там, а названия какие у городов, у островов! Мне с моим умишкой нипочем не запомнить, а он все помнит: когда был, где, в каком году и день даже! Вот человек какой, все у него вот тут, – она коснулась пальцем лба.

– И что же он вам рассказывал? – скучно поинтересовался Кочкин.

– Да рази вспомнишь, там столько историй, и одна другой интереснее… – Хозяйка замолчала, отхлебнула из чашки, чуть скривила губы – «и что только люди в этом чае находят?». – Вот припоминаю, был с ним такой случай. Пристали они на своем крейсере, крейсер – это такая большая железная лодка с пушками, – к острову какому-то, где-то в теплых краях. И остров этот вроде как необитаемый, нет людей, а потом, когда разгляделись – нашлись люди! Только очень-очень маленького росту, вот такусенькие, – Мария Елисеевна свела большой и указательный пальцы чуть ли не вплотную, осталось только ничтожнейшее расстояние. – Величиной с блоху. Так Пал Андреевич чего удумал? Решил взять несколько этих людей с собой, чтобы потом дома хвастаться находкой перед знакомыми. Ну ухватил их щепотку, без счета, и ссыпал в деревянную коробочку из-под спичек. Потом он их сосчитал, сорок два человека было. И, говорит, то ли забыл про них, то ли еще что-то, в общем, кинулся через время, а все эти люди, – слово «люди» хозяйка произнесла с той интонацией, с какой обычно произносят непристойности, – все и померли. Что делать? – Мария Елисеевна вопросительно подалась вперед. – Вроде и печали никакой, взял да и выкинул этот коробок в море. Но Пал Андреевич он не таков, он рассудил так, что за борт выбросить никогда не поздно, а прежде нужно спросить у корабельного батюшки… Я, по правде сказать, и не знала, что такие есть, а вот он мне поведал, оказывается, на каждом корабле есть священник! Вот оно как! Я отвлеклась… Пошел, значит, он к батюшке, мол, так и так, грешен, но делу-то уже не поможешь, что делать и как быть, может, просто выкинуть да и дело с концом? А священник ему и говорит: «Нет, брат мой во Христе, так не пойдет, это ж все-таки хоть и маленькие, но люди, что значит выкинуть? Мы же не дикари какие! Их надобно похоронить по нашим обычаям». Велел батюшка Пал Андреевичу в качестве епитимьи за случайную смерть сорока двух этих людей собственноручно их похоронить и каждому сделать гроб. Вот Пал Андреевич и мучился. Даже представить трудно, сорок два гроба соорудить… – Хозяйка подняла указательный палец: – Кто-то скажет, так они ведь маленькие, соглашусь, маленькие, но сколько в этой работе кропотливости…

– Ну и чем это дело закончилось? – решил немного укоротить рассказ хозяйки Кочкин.

– Да чем закончилось, большим несчастьем. Священник ихний, прогуливаясь по палубе, а в тот раз ветрено было, по неосторожности свалился за борт… Да так изловчился, что не нашли его, а как найдешь? Море – это ведь не наша речка, это глубина… – Мария Елисеевна сказала это с такой уверенностью, будто бы сама измеряла эту глубину. – Ну вот, пока искали батюшку, пока то да се, времени на гробы у Пал Андреевича не было, а потом он взял да всех, прошу прощения, «покойников» и выкинул. Грешно, конечно, но тут еще взвесить нужно, что грешнее: всех выбросить или электромеханика от работы отвлекать?

Чиновник особых поручений был уверен: Суматохин рассказал хозяйке чистой воды вымысел. Какие маленькие люди, какие гробы? А вот что касаемо падения судового священника за борт, тут, кто знает, может, такой случай и был. Непонятно другое, зачем Суматохин рассказал об этом прискорбном случае Марии Елисеевне. «Но об этом, – решил про себя Кочкин, – будем думать позже, а сейчас нужно подвести хозяйку к главному».

– Да, – мотнул головой Меркурий, – грустно это все…

– Вы про то, что сорок два человека померли? – спросила Барышова.

– Нет, что жилец ваш уехал и не вернулся… – начинал вести свою игру Кочкин.

– Да-да, – согласилась хозяйка. – Ну, я думаю, что найдется, может быть, у него какая зазноба появилась, вот он к ней и пристал, так бывает, – сказала эти последние слова Мария Елисеевна с какой-то ревнивкой в голосе, точно имела некоторые виды на бравого электромеханика. – Но с другой стороны, – она чуть приглушила голос, – я этим-то, которые приходили, стражники, не сказала, но в тот вечер он уехал с полицмейстером Свищем…

– А почему вы ничего не сказали стражникам?

– Так ведь они ничего такого и не спрашивали, – хозяйка выпятила нижнюю губу. – Их интересовало, где Пал Андреевич, я им и сказала, что уехал, а они – когда уехал, я им и говорю – вчера, а они – на чем, на пролетке? На пролетке. Вот и весь разговор.

– А как вы узнали, что Суматохин уехал с полицмейстером?

– В окно видала.

– А почему вы решили, что это именно полицмейстер за ним приехал?

– Ну, перво-наперво, пролетка была полицмейстерская, ее тут все знают, а потом я видала самого Свища. Он, когда Пал Андреевич вышел, сошел на землю и поздоровался с Суматохиным за руку…

– Значит, они вели себя в тот вечер уважительно друг к другу?

– Уважительно, а Пал Андреевич даже с поклоном и другой, свободной рукой сжал руку Свища, вот так вот, – и хозяйка соединила перед собой ладони.

– И никакого неприятия вы не заметили?

– Нет! Все было в высшей степени достойно. Но в пролетке еще кто-то сидел, вот его я рассмотреть не смогла, потому что он из-под навеса не выглядывал…

– А как вы, Мария Елисеевна, поняли, что в пролетке еще кто-то сидит?

– Так ведь Пал Андреевич когда подошел к повозке с полицмейстером, я уже говорила, поздоровался за руку и еще кому-то кивнул. Он смотрел при этом мимо Свища, туда, в темноту, под фордек, и картуз приподнял.

– Интересно, очень интересно… – Кочкин еще что-то хотел сказать, но хозяйка перебила его:

– Мне кажется, в пролетке сидела женщина! – Это было неожиданное заявление.

– Женщина? Но вы же никого не видели, как можете такое утверждать? – слегка возмутился Меркурий, по тактике, которую он выбрал, этого не стоило делать, но Мария Елисеевна пропустила возмущение сыщика мимо ушей и принялась пояснять:

– Так если бы там сидел мужчина, то, скорее всего, Пал Андреевич поздоровался бы с ним за руку, а он просто, как я уже говорила, поклонился и приподнял картуз…

– Ну… – протянул с сомнением Кочкин, однако хозяйка продолжала:

– А потом Суматохин не сел в пролетку! Он вскочил на подножку, хотя мог поместиться внутрь. Так они и уехали.

«Если допустить, что в пролетке рядом с полицмейстером сидела женщина, – думал Кочкин, – то кто? И зачем Свищ вместе с какой-то женщиной приехал к электромеханику?» Все это быстро пронеслось у Меркурия в голове, но он решил не забивать себя мозг лишним, расскажет все начальнику, пусть тот думает.

– А кроме этого раза полицмейстер когда-нибудь навещал вашего жильца? – Меркурий решил зайти с другой стороны. Ему было как-то даже удивительно, что Свищ водил дружбу с каким-то электромехаником, может быть, это был случайный или вынужденный визит. Может быть, что-то случилось на карусели? Кочкин был уверен: хозяйка скажет, что никогда раньше полицмейстер к Суматохину не приезжал.

– Приезжал, да, – кивнула Мария Елисеевна, – и не один раз. У них с полицмейстером, как я поняла, были приятельские отношения. Между ними все было запросто, обращались друг к другу на «ты», подшучивали…

– А вы откуда это знаете?

– Так я им чай подавала, прислуживала…

– Они тут чаи распивали? – удивился Кочкин.

– Да!

– А что-нибудь покрепче?

– Нет, такого не было. Ни водки, ни вина, только чай, ну и к чаю там… – Она задумалась, припоминая. – Баранки, крендельки, халва опять же…

– Если вы им прислуживали, значит, слышали их разговоры?

– Слышала, они особо и не скрытничали…

– Спорили?

– Нет, между ними всегда согласие было.

– И о чем же они разговаривали? – осторожно спросил Кочкин, чтобы ненароком не заставить хозяйку задуматься, почему полицейский интересуется такими подробностями.

– Да о чем? Об карусели этой, будь она неладна! – Мария Елисеевна потерла левый глаз согнутым указательным пальцем, а потом, заметив, как непонимающе на нее смотрит гость, пояснила: – Полицмейстер спрашивал, как там все устроено, из чего лошадки карусельные изготовлены, не сломаются ли, что будет двигать саму карусель. Пал Андреевич все ему в подробностях объяснял, мол, так и так, что все будет в лучшем виде, что они не одну карусель построили и никаких жалоб, все довольны. Порой, мол, даже письма присылают с благодарностями вот этим братьям, как их там…

– Человековы, – подсказал Меркурий.

– Человековым. И ему тоже присылали. «И ты, – говорил, – Зотик Ефимович, тоже будешь нас благодарить…»

– И никогда они, значит, не спорили, не пререкались? Все у них было чинно, благородно? – Спрашивая это, Кочкин водил правой рукой из стороны в сторону, точно сам собой дирижировал.

– Нет! – решительно ответила хозяйка, но, чуть подумав, с прищуром добавила: – Но, может быть, у них и было чего, я этого не слыхала. Может быть, пока я в комнате – чай там подаю и прочее, – они вежливые, а как только ушла, начинают друг по другу бранными словами колесить.

– Может, – согласился Кочкин, но тут же добавил: – Однако ругаются обычно громко, поэтому вы должны были слышать.

– А я ничего такого не слыхала, стало быть, они и не ругались!

Тем временем в жандармском управлении расследование летело на всех парах, как литерный поезд, без остановок и даже без замедления хода на крупных станциях. Полковник Трауэршван, не обращая внимания на мелкие, как ему казалось, нестыковки, торил свою расследовательскую дорогу. Он был уверен, что начинать надо не с мелких сошек, за которыми гоняться – только ноги сбивать, а взять и сразу же без лишних слов рубить террористическому змею голову. А головой, Александр Генрихович был в этом уверен, являлись братья Человековы, они, именно они и есть мозг всего злодейского.

Из всех процессуальных действий, находящихся в распоряжении жандармского управления, Александру Генриховичу пуще всего нравились аресты. Ему почему-то казалось, что аресты похожи на боевые действия. Он никогда не принимал участия в войнах, но был уверен, что сходство есть, да что там сходство, арест и есть боевые действия. Те же чувства, тот же восторг кровавого боя. Именно аресты добавляли жизни Трауэршвана остринку, которой не было в кабинетной работе. Даже после того как необходимость самому присутствовать на арестах отпала, жандармский полковник все равно принимал в них самое деятельное участие. И поскольку аресты случались нечасто, он ждал их, как праздника, как истинный верующий ждет окончания Великого поста.

– Лучшее время для ареста – это раннее утро, – учил молодого Трауэршвана его первый жандармский начальник Горохов. Он был поэтом, хоть и не подозревал в себе этого. – Заря только-только занимается, тишина, покой, нега, все безмятежно спят, уткнувшись в горячие подушки. В это время люди беззащитны, ну вот как новорожденные. Потому-то и смерть чаще всего приходит к человеку на рассвете.

Александр Генрихович был полностью согласен с Гороховым, но в процессе своей службы внес в аресты некоторые коррективы и усовершенствования. Он считал, что стук в дверь, вопросы, кто пришел да зачем, просьбы – подождите, я не одет или не одета, – это все лишнее. За то время, пока идут эти переговоры через запертую дверь, подозреваемый может многое сделать: с кем-то из домашних переброситься несколькими словами, попросить их кого-то предупредить, что-то спрятать, а то и того хуже – что-то сжечь, например прокламацию. И зачем же ему давать в руки такие возможности? Поэтому первым правилом у жандармского полковника было: никаких стуков, дверь следовало без разговоров выносить с грохотом и треском, пусть будет настоящее ошеломление, останется у злодея время только на страх да на стыд. Ведь второе правило велело жандармам не позволять арестуемому одеваться, пусть будет в одном исподнем, пусть испытывает срам за свой вид и думает только об этом. И непрестанно нужно кому-то из жандармов, нижнему чину, громко говорить: «Как у вас здесь грязно, как не убрано, какой запах несвежий, вы что же это – ночные горшки с прошлой недели не выносили?»

У Александра Генриховича было еще и третье правило. Жандармы иногда должны были велеть злодею надеть не свою привычную одежду, а ими принесенную: опорки и тюремный вонючий халат. Да еще все это было обязательно влажным, ведь ничто так не угнетает человека, как мокрая одежда и обувь.

Арестовывать братьев Человековых жандармы под предводительством полковника Трауэршвана и его штаб-офицера Зинковского отправились на рассвете, выполняя все требования негласной инструкции. Братья квартировали в одном из номеров гостиницы «Хомяк Иванович». Жандармы захватили с собой две пары опорок и два халата, от которых разило такой тугой, валящей с ног вонью, что жандарм, которому дали это важнейшее поручение, нес их на вытянутых руках, и лицо его ежесекундно кривило омерзение. Александр Генрихович уже предвкушал тот самый момент, когда дверь падет и они всей гурьбой ворвутся в дорогой номер с револьверами и обнаженными саблями, вытащат этих братьев из постелей, заставят дрожать, может быть, визжать, а может быть, и плакать, стоя на коленях.

Подошли тихо из переулка, огни у входа в гостиницу были погашены, дверь оказалась не на запоре. Открыли ее так, чтобы можно было просунуть руку, это позволило одному из жандармов изловчиться и придержать дверной колокольчик. Швейцар, снявши ливрею, спал на атласном диване прямо у двери, а портье – за стойкой на кушетке. Все было мирно и покойно, только швейцар негромко похрапывал.

Сначала разбудили швейцара, предварительно зажав ему рот рукой. Глядя в его полные ужаса глаза, Зинковский приложил палец к своим губам. Швейцар кивнул. Руку убрали. Объяснили, что и кто, разбудили портье.

– В каком нумере у тебя карусельщики проживают? – спросил у перепуганного спросонья приказчика Трауэршван.

– В двадцать восьмом, в шелковом, – вытирая рот тыльной стороной руки, ответил приказчик.

– Они у себя?

– У себя, где же им еще быть в такую рань…

– Хорошо! – кивнул шеф жандармов. – А скажи мне, братец, к братьям кто-нибудь приходил?

– Когда?

– Да хоть когда, – прошипел Александр Генрихович.

– Нет, к ним никто не ходит. – Портье уже стал приходить в себя, понял, что лично ему никакой угрозы от жандармов нет, и про себя порадовался этому обстоятельству.

– Хорошо-хорошо… Ты вот что, – полковник замолчал, окинул взглядом фойе гостиницы, затем поглядел на Зинковского, на молчаливых жандармов, стоящих в ожидании, потом перевел взгляд снова на портье. – В двадцать восьмом номере, говоришь… – Приказчик кивнул. – Может статься так, что мы там дверь сломаем…

– Зачем? – Удивление прямо брызнуло из глаз портье, он вскочил с кушетки, звонко ударив босыми ступнями в пол.

– Так нам к ним в номер попасть надо, – стал объяснять полковник. – А как мы это сделаем, если дверь заперта?

– Постучите, они вам и откроют. – Удивления в глазах приказчика стало меньше, но полностью оно не ушло.

– Постучать – это, конечно, выход, – едва заметно улыбаясь, согласился шеф жандармов. – Но мы не хотим их будить…

– Ну вы же, когда дверь сломаете, все равно их разбудите… – мягко возражал портье, ему ох как не хотелось, чтобы ломали дверь, да к тому же такую богатую, как в шелковом номере. Жандармам-то что, какой с них спрос? Они сломали и пошли к себе, а ему потом отдувайся перед хозяином, объясняй, а то и вовсе денежки за починку платить придется…

Полковнику Трауэршвану была понятна печаль приказчика, но нарушить свои же правила он не мог. Видя, что поломки дверей не избежать, портье еще раз попытался переубедить шефа жандармов:

– А если эта…

– Что? – улыбнулся тонкими бледными губами Трауэршван, он был уже готов отклонить любое его предложение.

– Если ключом открыть? Вы их и не разбудите, и войдете тихо, а потом как гаркнете у кого-нибудь из двоих над самым ухом! Это будет пострашнее!

– А что? – почесывая пальцем правую скулу, задумался Александр Генрихович. – Идея! У тебя и ключи есть?

– Конечно! – кивнул портье. – Такое правило! У каждого номера есть запасной ключ, называется он – дубликат. На всякий случай держим, мало ли что с постояльцем, удар хватит, например, а он заперся и никак в комнату не попасть. Но мы, сказать по правде, никогда дубликатами не пользовались.

Трауэршван сразу же согласился с предложением приказчика, но пока только в мыслях, сначала ему для вида нужно было подумать, походить, скрипя сапогами, вдоль стойки и только после этого сказать:

– Хорошо, так и сделаем, давай ключ.

Забегая несколько вперед, скажем, что в то раннее утро удача была не на стороне жандармов, и из всего того, что им приписывала инструкция, они ничего сделать не смогли.

Портье привел их на второй этаж, шепотом указывая, куда сворачивать, куда ступать, чтобы не скрипели половицы.

– Открывай, – тихо приказал ему Трауэршван, когда они оказались у номера двадцать восемь и были оголены сабли да вынуты из кобур наганы. Портье аккуратно отодвинул ключевину и вставил ключ в замочную скважину, попытался его провернуть, но ключ не двигался. Приказчик сделал несколько попыток, все безрезультатно.

– Может быть, ключ не тот? – тихим голосом предположил Зинковский.

– Ну как не тот? – сдержанно возмутился портье и показал штаб-офицеру висящую на ключе бирку, на которой была выведена цифра 28. Потом он принялся крутить ключ в другую сторону, и тот, поддавшись, провернулся. – Не заперто у них, – сказал, поясняя, приказчик. Зинковский сразу же накрыл руку портье своей и оттеснил от двери.

– Они никогда не запирают дверь? – приблизившись почти к самому уху приказчика, спросил Трауэршван.

Тот задумался, поводил из стороны в сторону рукой с ключом.

– Я не знаю, никогда не случалось к ним в такой час ходить. Может быть, запираются, а может быть, и нет!

После этого открытия кривая настроения полковника Трауэршвана пошла вниз, да и жандармы с оголенными саблями тоже опустили руки. Они стояли вдоль стены и ждали приказа. Почему-то всем казалось, что шеф жандармов отменит вторжение в номер. Но не таков был Александр Генрихович. Он решил, что если с выламыванием двери у них ничего не вышло, то с ранней побудкой Человековых все получится. Нужно только тихо войти и так же тихо пробраться к кроватям братьев.

– Дверь скрипит? – спросил он у портье.

– Нет! Мы за этим следим, петли смазываем постоянно. Может быть, в каких других номерах скрипят, а в шелковых – точно нет.

– Хорошо! – кивнул Трауэршван и велел портье возвращаться на свое рабочее место, мол, мы теперь здесь сами. После того как приказчик ушел, полковник жестом велел жандармам заходить.

В номере их всех ждала еще одна неприятная неожиданность.

У Анисима Федоровича Сверчкова была одна не очень подходящая для следователя особенность. Из-за нее в судебной управе некоторые называли его Одноглазым. За спиной, конечно. Сверчков был следователем одной версии: если ему что-то втемяшивалось в голову, то это было навсегда и все иное решительно отметалось. Прочие его коллеги по ремеслу были куда более гибкими и всегда рассматривали несколько вариантов. С точки зрения Анисима Федоровича, этот разумный подход был пустой тратой времени.

Вот и сейчас Сверчков был уверен, что полицмейстера убили, только чтобы завладеть его золотыми зубами. Версия была незатейливой, но, как и любил следователь, привлекательно простой.

Да и что мудрить? Тут же все понятно! Есть же пропавшая с места преступления голова с золотыми зубами. Нужно еще упомянуть о том, что Сверчков отдал предпочтение именно убийству из-за золотых зубов, потому что сам очень любил золото. Эка невидаль, скажет любой и будет прав, кто из нас не любит золото? Но в отличие от многих Анисим Федорович любил золото по-особенному, благоговейно, он золоту поклонялся. Сам Сверчков был уверен, что все, поголовно все относятся к желтому металлу так же.

Он вечерами у себя в комнате, затеплив большую свечу, запершись на «сто замков» да непрерывно озираясь, доставал из-под спуда небольшой – но это пока небольшой! – холщовый мешочек, в котором что-то звякало. Эти золотые монеты он копил уже не один год. В мешочке они ударялись друг о друга, издавая упоительный звук, волшебную, очаровательную, парализующую волю музыку. Золото, по мнению Сверчкова, звенело как-то по-особенному завораживающе. Не зря же моряки были парализованы их звоном. Вот взять хотя бы то же серебро, все похоже, ну, кроме цвета, а звон не тот. Медь вообще звучит как-то легкомысленно, звук жидкий и дешевый, как голос продажной женщины. Анисим Федорович развязывал мешочек, высыпал золотые червонцы на предварительно расстеленную холстину. Шерсти избегал, ведь поговаривают, что она золото истирает. От взволнованного, прерывистого дыхания Сверчкова желтое пламя свечи беспокойно металось из стороны в сторону. Монет было девятнадцать – болезненная, мучительная цифра, до ровного счета не хватало одного кружочка. Он знал каждую монетку, помнил, как та к нему попала. Он даже отличал профили императора: вот на этой чеканный лик государя как бы хмурился, а вот на этой, напротив, улыбался, на этой же был полустерт шершавыми руками, остались только строгие металлические глаза, смотрящие в золотую, обрезанную даль.

Если бы следователю пришла в голову мысль составить распорядок дня, то неизменным пунктом в этом расписании было бы: восемь вечера – подсчет монет.

Вот и скажите после всего этого, какую версию будет рассматривать Сверчков? Ответ очевиден.

«Голову, – думал следователь, – искать бесполезно, ее, скорее всего, уже утопили в пруду, а может, и в речном омуте, а вот зубы нужно отыскать. Их явно уже продали».

После долгих размышлений Сверчков к проверке ломбардов и скупщиков добавил еще и зубных врачей. Эта версия начала казаться ему самой верной. Анисим Федорович ставил себя на место преступника и думал следующим образом: вот оказались у него в руках золотые зубные протезы, как бы он сам, будучи злодеем, поступил? Первое, что любому преступнику придет в голову, – это пойти к скупщику краденого, к барыге, это представлялось следователю самым вероятным, да и самым для злодея безопасным. Можно пойти в ломбард, но есть опасения, что хозяин ломбарда как-то связан с полицией.

После некоторых раздумий Анисим Федорович решил все же поставить зубных врачей на первое место, ведь могло так статься, что злодей или злодеи не просто так выбрали для своего жуткого преступления полицмейстера. Может быть, их кто-то на это дело науськал? Или, говоря высоким штилем, сподвиг. А кто лучше всех знает зубы? Зубной.

Стройную последовательность разыскных действий портила вот какая еще мысль… Она пришла в голову Анисима Федоровича не сразу, а уже после того как он разложил все свои действия по полочкам и попросил помощи у сыскной полиции. А вечером он уже лег в постель и погасил свечу, но Морфей не торопился заключать его в свои объятия, что-то беспокойное царапало сознание, не давало уснуть. «А вдруг… – думал следователь. – Вдруг злодеи поступили коварно, вдруг они взяли и переплавили золотые протезы в слиток?» Эта мысль была настолько обжигающе несвоевременной, как камнепад разрушительной, что Сверчков не смог, как ни старался, уснуть, так и проворочался до самого утра.

«А действительно, почему, почему я решил, что убийца или убийцы тотчас же вынут золотые зубы и отправятся в ломбард или к скупщику?» Чем больше следователь думал, тем больше убеждался, что ошибся, и к рассвету уже почти полностью был уверен, что злодеи, скорее всего, зубы переплавили или даже не переплавили, а просто молотком разбили их в две пластины. «И пойми сейчас, что это были золотые протезы? Да-а-а-а… Почему же эта мысль не пришла ко мне раньше?»

Он злился на себя, но самое удивительное – злился на фон Шпинне. И на Фому Фомича он злился даже больше, чем на себя. «Вот почему, спрашивается, начальник сыскной, когда я приходил к нему за помощью, не указал на то, что злодеи могут протезы переплавить или как-то их изменить?» Начальник сыскной совсем не дурак. Скорее всего, как только Анисим Федорович заговорил о золотых зубах, тотчас же и подумал об этом. Но ничего не сказал, не предупредил…

Хотя, если говорить начистоту, как в такой ситуации поступил бы сам Сверчков? Помог бы он начальнику сыскной советом или подсказкой? Конечно, следователь мог бы обмануть сам себя и сказать, что он помог, но в глубине души Анисим Федорович знал: никакой помощи фон Шпинне от него бы не дождался.

После бессонной ночи Сверчков выбрался из постели с тяжелой головой и скверным ощущением необходимости все начинать сначала. И он не придумал ничего лучше, чем снова отправиться в сыскную. Нет, он не собирался упрекать Фому Фомича ни в чем, он надеялся, что начальник сыскной что-нибудь ему подскажет.

Полковник внимательно его выслушал, похвалил за внимательность и сообразительность, сказал, что сам бы он нипочем не догадался, что злодеи могут золотые зубы переплавить. Это была неправда, но неправда приятная, хмурый следователь после слов фон Шпинне начал улыбаться, а Фома Фомич, понимая, зачем Сверчков пришел к нему, продолжал:

– Но, уважаемый Анисим Федорович, не все потеряно. Золото, которое плавили вот буквально на днях, будет отличаться от того, которое плавили давно. Там и цвет другой, мутноватый, и оно все в мелких царапинках, а вот то, с которым работали недавно, оно яркое, гладенькое, вынеси на солнце, всю улицу зальет сиянием. Плюс золото – металл, конечно же, мягкий, но вот так вот просто его не переплавишь в русской печи. У него температура плавления за тысячу градусов, как в аду. Значит, нужна специальная печь. Вот и поглядите, у кого такие печи есть. Это вам первая подсказка, а вторая – касаемо ломбардов, нужно проверить их записи и посмотреть по дням, когда сдавали золото. Если его сдавали до смерти полицмейстера, то это сразу же отметается, а вот если после, то нужно брать на заметку, выяснять, кто сдавал, в котором часу. Однако, – рассуждал дальше фон Шпинне, – может статься так, и вы не должны об этом забывать, что золото могли уже купить. Со скупщиками краденого там, конечно, все будет сложнее. Они ничего не скажут, будут таиться до последнего, но золото, если оно свежей плавки, утаить не смогут…

Следователь слушал начальника сыскной и про себя сокрушался, почему ему самому не пришло это в голову. Себя он утешал тем, что прошло слишком мало времени, он тоже догадался бы, но чуть позже. Да и потом, не стоило забывать, что злодеи не переплавили золото, а просто сдали зубы скупщикам как есть. Стало быть, нужно искать как свежеплавленое золото, так и зубы. Об этом Сверчков сказал начальнику сыскной.

– Конечно, – согласился тот. – Может быть и так, злодеи они ведь не всегда осторожничают, порой украли и тотчас же к скупщику, плевать, как заметать следы, как отводить от себя подозрение, главное, быстрее деньги получить. С подобным я сталкивался, и, скажу вам честно, довольно часто. Правда, тут вы, господин следователь, скорее всего, имеете дело не с простыми злодеями, которым украл, продал и бегом в трактир, а со злодеями особыми, с выдумкой. Поймать их будет ох как непросто, но вы, Анисим Федорович, сможете. Я в этом уверен. Кому же их ловить, как не вам?

Лишь только жандармы переступили порог гостиничного номера, то сразу же были ошарашены необычной для этой ранней поры картиной. Братья одетые, умытые и причесанные, сидели рядышком на кривоногом ореховом диване под шелковой обивкой и во все зубы улыбались непрошеным визитерам. Это было настолько неприятно, что жандармы, включая самого Трауэршвана, какое-то время стояли и молча созерцали эту немую мизансцену. Из оцепенения их вывел один из братьев, он вскочил на ноги и широко, точно балаганный петрушка, раскинув руки, почти прокричал:

– Добро пожаловать, гости дорогие!

Это прозвучало настолько издевательски, настолько оскорбительно, что шеф жандармов буквально задохнулся от злобы. Он, скажем честно, такого не ожидал. Лицо его, почти всегда благородно бледное, покраснело, щеки набрякли, сами собой сжались кулаки. Внутри Александра Генриховича теснились ругательства, много ругательств, они распирали ему грудь и давили на сердце. Но ругаться было нельзя ни в коем случае, ругаться – это значит проявлять слабость. Нет, он не доставит подобного удовольствия этим двум пухлотелым фиглярам. Он будет спокоен, взвешен и даже слегка ироничен. Он будет как тот жандармский офицер, которого Саша видел, будучи гимназистом.

Полковник сделал несколько глубоких вдохов и тихим голосом спросил, растягивая тонкие губы в улыбку:

– А отчего вы, господа хорошие, не спите в такую рань?

Этот вопрос был не менее издевательским, чем приветствие одного из близнецов. Действительно! Вламываются в номер спозаранку, а потом еще спрашивают, почему его обитатели не спят.

– Так гостей ждали! – ответил тот из братьев, что приветствовал их. – Негоже, подумали мы с Ростиславом, – он указал на того, кто продолжал сидеть на диване, – встречать в одном исподнем. Неуважительно. Мы люди хоть и простые, но законы гостеприимства знаем и чтим.

– А откуда вы узнали, что у вас будут гости? – Натянутая улыбка не сходила с лица полковника. Это был сверхуместный вопрос.

– Откуда? – На этот раз заговорил второй брат, он встал с дивана, испросил разрешения выйти в другую комнату и вскоре вернулся оттуда, неся на руках черного как сажа кота. – Вот он и подсказал…

– Каким образом? – с раздражением спросил Трауэршван, его рыжие подкрученные усы дрожали.

– Вчера весь вечер сидел у двери и умывался…

– И что? – Полковник смотрел то на одного брата, то на другого, а то и вовсе на черного кота. Он не понимал.

Ростислав опустил кота на пол, и тот сразу же убежал куда-то за шторы.

– Всякий русский человек знает, что если кот или кошка накануне умывается, то жди гостей, это примета верная, ведь так, Яков? – Другой брат на эти слова кивнул. Более того, и это очень не понравилось Александру Генриховичу, закивали все жандармы, включая Зинковского.

Трауэршван не стал призывать к порядку своих подчиненных, не время было преподавать им основы дисциплины, все потом. Он лихорадочно думал: «Что же это получается, тщательно подготовленная операция потерпела крах из-за какого-то кота? Ну это же чушь! Карусельщики издеваются и даже не стараются скрыть этого. И делают они это в присутствии подчиненных, и если нижние чины, скорее всего, не поняли этого, то Зинковский точно все понял. Вон как смотрит, лицо угрюмое, а глаза смеются!» Но не так прост был шеф жандармов: чтобы сбить его с толку, нужно было постараться.

– И вы, уважаемые… – он подступил к братьям, которые стояли рядом, совсем неотличимые друг от друга, и продолжали язвительно улыбаться, по крайней мере, так казалось полковнику, – всякий раз, как ваш кот умывается, встаете спозаранку, одеваетесь и ждете гостей?

– Нет! – сказал Яков. – Конечно же, нет!

Ростислав подтвердил кивком.

– Отчего же вы так поступили именно в этот раз? – Александр Генрихович спрашивал тихо, но твердо.

– Да дело в том, – стал объяснять Яков, – что наш кот никогда до вчерашнего вечера не умывался.

– Никогда? – с недоверием в голосе переспросил Трауэршван.

– Никогда! – разом проговорили братья, а продолжил все тот же Яков:

– К нам ведь гости не ходят, вот и кот не умывается, а тут вдруг сел и давай морду натирать, да с такой тщательностью, будто бы сам царь к нам собирается пожаловать. Ну, мы и поняли, что будут гости, и гости важные. Не ошиблись, выходит.

– А почему так рано встали? – допытывался шеф жандармов.

– Так мы ведь еще по Евангелию знаем, что жених может прийти в любой час и главное это время не проспать. А если отложить все шутки, то мы всегда рано встаем!

«Это что же, они меня женихом называют? – зло подумал Александр Генрихович, пропустив вторую часть фразы мимо ушей. – Ну-ну, будет вам и жених и невеста…»

Трауэршван не верил во все эти приметы, он знал наверняка – братьев кто-то предупредил! Но кто? Полковник скосил глаза на Зинковского. Он по опыту знал, что в деле политического сыска доверять никому нельзя. Однако если подозревать штаб-офицера, то возникает резонный вопрос: зачем ему предупреждать Человековых, в чем выгода? Может быть, братья ему заплатили? Если так, то когда, когда он смог с ними сговориться? Не было у штаб-офицера такой возможности…

В итоге Трауэршван решил, что нечего разводить тары-бары, братьев необходимо препроводить в жандармское управление, а там они все расскажут: и кто их предупредил, и зачем они убили полицмейстера.

В том, что это они причастны к смерти Свища, у шефа жандармов не было никаких сомнений. Правда, чтобы задержать и препроводить Человековых в управление, нужен был хоть какой-то формальный повод, а его не было. Трауэршван пошел на хитрость, велел своим подчиненным проводить обыск в номере братьев, а сам спустился в вестибюль, попросил у портье бумагу и перо. После чего, устроившись за небольшим гостевым столиком у дивана, на котором еще недавно спал швейцар, написал несколько строк. Чтобы не выдать себя, писал коряво. Записка была следующего содержания:

«Завтра рано утром ждите гостей. Друг».

Затем Трауэршван подождал, пока чернила просохнут, для этого даже слегка потряс листком в воздухе, затем сложил его вчетверо и сунул в карман мундира. Человековы, даже сами не подозревая этого, своим ранним пробуждением сыграли шефу жандармов на руку.

Когда вернулся в номер, там уже был настоящий кавардак, жандармы не столько что-то искали, сколько переворачивали все с ног на голову, но это и хорошо – проще будет незаметно подбросить записку, а потом неожиданно ее найти. Что Трауэршван и сделал. «Обнаружив» листок с наводкой, развернул его, прочел громко, как того и требовала ситуация, выразил удивление. Затем передал листок Зинковскому, тот тоже прочел, но его удивление было настоящим. Александр Генрихович попросил своего штаб-офицера вернуть записку и подступил с ней к братьям.

– Так у вас не просто кот, а кот ученый! – Он показал записку сначала одному брату, подержал ее у него перед глазами, подождал, пока тот прочтет, затем другому.

Человековы были удивлены и даже озадачены, однако все это пытались прятать за широкими улыбками, лишь один раз непонимающе переглянувшись. Полковнику этого было достаточно.

– Насколько я понимаю, вы видите эту записку впервые? – Братья, не снимая с лиц улыбок, кивнули. А Трауэршван, ухмыльнувшись, продолжил: – Конечно, ведь она предназначалась не вам, а вашему коту. Хоть он и ученый, но проявил неосмотрительность, ему бы после прочтения записку уничтожить, сжечь или разорвать в мелкие клочья, а он не додумался, вот и вышел такой просак.

Братьям, судя по всему, было вовсе не до смеха, но они держались. Трауэршван продолжал:

– Мне придется арестовать вашего кота и доставить в жандармское управление для допроса, ну а вы, поскольку кот принадлежит вам, поедете с нами, мы его будем допрашивать в вашем присутствии… – Александр Генрихович издевался, по своему характеру он был латентным реваншистом, старался никому и никогда ничего не спускать – ни обид, ни оскорблений, а унижений так и подавно. Они еще не знают, эти братья, с кем связались.

Обыск продолжался, но его результаты были Трауэршвану неинтересны, он понимал, что такие ловкие ребята, какими ему представлялись Человековы, вряд ли хранили у себя что-нибудь незаконное.

Конечно же, братьев предупредили, он не знал как, возможно и запиской, от которой они уже избавились, поэтому для них, хоть они это тщательно скрывают, было удивительно увидеть записку, которую написал Трауэршван. Полковник молча наблюдал за действиями жандармов, как те по несколько раз осматривали одно и то же, украдкой поглядывал на Человековых, внутренне злорадствуя.

В этом ожидании он размышлял: «Если я прав и их предупредили запиской, то, возможно, записку принесли сюда, в гостиницу, значит, портье должен что-то знать. Почему же он ничего не сказал? Может быть, в тот момент в отеле работал сменщик, а возможно, он в сговоре с близнецами». Сговор полковнику нравился больше, ведь это значило, что у государственных преступников Человековых очень разветвленная сеть сообщников. Александру Генриховичу представились внутренности большой террористической организации, похожей на машину – с маслянистыми шестернями, тягами, приводными ремнями, винтиками и болтиками, в работу и обслуживание которой вовлечена масса людей. По телу прошла мелкая предпраздничная дрожь, ведь если – а вернее когда – он всех разоблачит, это будет для него настоящее торжество. Кто бы мог подумать, что в каком-то заштатном городе может проявить себя подобный террористический монстр.

Что еще вынес шеф жандармов из этого обыска? Дело в том, что Александр Генрихович постоянно чему-то учился, вот и в тот момент он понял, что писать записку, вот так, как он сделал, в спешке, на глазах портье, а может, и швейцар все видел, глядя в какую-нибудь щель между шторами, это совсем, совсем нехорошо. Стало быть, думал шеф жандармов, нужно будет делать следующим образом… Нужно подобные записки писать заранее, еще в управлении, на разные случаи и носить их при себе, по крайней мере, когда он отправится кого-то арестовывать и проводить обыск. Так он и сделает, найдет свободную минутку, сядет и все напишет, а лучше поручит Зинковскому, у него почерк такой, что специально портить не надо, все уже испорчено.

Фома Фомич внимательно выслушал своего чиновника особых поручений, а после спросил:

– Как, ты говоришь, называется этот узел, которым были связаны ноги полицмейстера?

– Выбленочный.

– Название, надо сказать, так себе, что-то напоминающее, – фон Шпинне скривил губы. – Когда буду говорить с губернатором, стоит просто назвать его морским. А ты-то откуда знаешь про этот узел?

– Отец у меня этим делом увлекался, хотел в молодости моряком стать, но не случилось, не приняло его море.

– Вот видишь, как бывает, – чуть подумав, проговорил начальник сыскной. – Казалось бы, зачем тебе эти узлы, а пригодились; стало быть, поблагодарить мы должны отца твоего покойного. Если бы не его это увлечение, то кто знает, и не обратил бы ты никакого внимания на то, как там связаны у полицмейстера ноги. Веревку стражники разрезали бы да выкинули! – начальник сыскной развел руками. После этого какое-то время сидел, молча глядя на своего помощника, точно что-то припоминал, потом звонко хлопнул в ладони и сказал:

– Ну что же, подведем промежуточные итоги: что нам на сей час известно точно, что предположительно и что мы еще должны выяснить, чтобы предположительное стало точным.

Кочкин думал, что начальник сыскной станет сам говорить и раскладывать по полочкам свои рассуждения, иногда задавая чисто риторические вопросы, но Фома Фомич предложил Меркурию самому начать, потому как он был на месте преступления и все видел сам.

– Что нам известно… – в устах чиновника особых поручений это прозвучало не как вопрос, а как фраза, за которой последует перечень. Так и произошло: – Нам доподлинно известно, что убит человек…

– Полицмейстер? – перебил Фома Фомич.

– Нет, это наше предположение, головы-то нет! И дабы нам в дальнейшем не ошибиться, будем считать, что это предположительно Свищ…

– Молодец! – похвалил помощника фон Шпинне. Начальнику сыскной нравился именно такой подход к расследованию: не спешить с утверждениями и выводами, он сам его придерживался и настоятельно требовал подобного от своих подчиненных. Мол, пусть в других местах торопятся, а мы этого делать не будем. – Что у нас дальше?

– Предположительно полицмейстеру отрубили голову предположительно саблей. Предположительно саблей самого полицмейстера. Сабля, как и отрубленная голова, с места преступления пропала.

– О чем это может говорить? – спросил Фома Фомич, давая возможность чиновнику особых поручений порассуждать, тем самым поупражняться в логике и в выстраивании версий.

– Ну… – Кочкин задумался, взмахнул руками. – Трудно сказать…

– И все-таки, – настаивал начальник сыскной. Если говорить честно, ему и самому было это непонятно, задай ему этот вопрос, он вряд ли смог бы на него ответить, поэтому Фоме Фомичу было вдвойне интересно, что скажет Меркурий.

– Я вот думаю, если я убийца… Зачем мне убивать полицмейстера?

– Хороший вопрос, своевременный. – Начальник сыскной выбрался из-за стола, не спеша обошел его, сел рядом с Кочкиным и вопросительно уставился в простоватое лицо своего помощника.

– Тут, конечно, все непросто. Первое, что приходит на ум, это месть…

– Будем загибать пальцы, – сказал Фома Фомич, но руки даже не поднял. – Месть! Дальше что?

– Дальше. – Кочкин уставился туда, где у дальней стены кабинета стояли часы в ореховом футляре. Наморщил лоб, тем самым показывая напряженную мозговую деятельность, задержал дыхание, потом громко выдохнул и произнес: – И все; кроме мести, мне ничего не приходит в голову. Если только…

– Что? – вытянул шею начальник сыскной.

– Если только к мести не добавить версию судебного следователя об убийстве из-за золотых зубов и жандармскую, политическую, но…

– Никаких «но», – решительно заявил полковник. – Все это мы должны учитывать: месть, зубы, политика. – Начальник сыскной поднял правую руку и показал три пальца. – Из этих трех возможных причин какая тебе кажется более вероятной?

Вопрос фон Шпинне погрузил чиновника особых поручений в такую глубокую и долгую задумчивость, что Фоме Фомичу, который устал ждать ответа, пришлось слегка потрясти его за плечо.

– А? Что? – Кочкин точно забыл, где находится, начальнику сыскной пришлось повторить вопрос. – Ну, мне кажется, – начал Меркурий медленно, – все эти причины возможны в равной степени. И еще… – он снова замолчал, склоняя голову то на одну сторону, то на другую сторону…

– Что? – нетерпеливо проговорил Фома Фомич.

– Мне кажется, что есть еще один мотив…

– Какой?

– Увы, он нам неизвестен, – сказал несколько виноватым голосом Кочкин.

– Верно! – громко согласился фон Шпинне и прихлопнул себя ладонью по колену. – Месть, конечно, версия привлекательная, но в то же время очень и очень сомнительная…

– Почему? – удивился Кочкин.

– Да потому, что накручено в убийстве много: тут тебе и привязывание Свища к карусельной лошадке, и отсечение головы, и затем пропажа этой самой головы да сабли. Все напоминает какое-то театральное действо. А когда мы говорим «месть», особенно после твоей беседы с Барышовой, то предполагаем, что мститель у нас Суматохин, электромеханик, бывший моряк. На него прежде всего указывают морские узлы. После убийства электромеханик куда-то исчез; куда и почему? Сразу же напрашивается ответ: сбежал, потому как виноват. Значит, он убил Свища. А больше ведь и некому. Приехал в Татаяр, встретил тут Зотика Ефимовича…

– Думаете, они были знакомы раньше? – высказал догадку Кочкин.

– Иначе и быть не может, – кивнул Фома Фомич. – Зачем какому-то человеку мстить незнакомцу? Поэтому нам нужно будет, помимо всего прочего, выяснить, встречался ли полицмейстер с Суматохиным в прошлом. Но кое-что меня смущает в этом во всем… Человек, если идет на убийство крупной, в смысле занимаемой должности, личности, должен все учесть и все предусмотреть, а тут такой досадный промах…

– Что вы имеете в виду? – спросил Меркурий.

– Морской узел! – ответил, вставая с дивана и проходя за стол, начальник сыскной.

– А в чем тут промах? – не понял Кочкин.

– Когда кто-то готовится к убийству – а тут налицо подготовка, – он старается учесть все. Почти всегда это не получается, на радость нам, сыщикам. Но совершить такой просчет? Связать ноги жертвы морскими узлами? Это явный недосмотр, или это сделано намеренно. – Слово «намеренно» начальник сыскной произнес с нажимом, а потом продолжил: – Многим известно, что Свищ водил дружбу с электромехаником, что бывал у него дома, они вместе пили чай, беседовали. Да и думаю, не было секретом и то, что Суматохин бывший моряк. Если полицмейстера убил Суматохин, а перед тем связал ему ноги специальными узлами, которые на него же и укажут, то что это, если не глупость? Может быть, это все же сделано с умыслом? – Фома Фомич смотрел на своего помощника и ждал, что тот скажет. Кочкин, потирая рука об руку, перебегал глазами из стороны в сторону, потом в его взгляде вспыхнула догадка.

– Вы хотите сказать, что кто-то пытается указать нам на электромеханика как на убийцу, но на самом деле…

– Нет, – прервал Кочкина начальник сыскной. – Мы не знаем, что случилось на самом деле. Просто мне видно сразу, что с этим узлом не все так просто. Мне кажется, Суматохин, будь он убийцей, едва ли стал бы использовать этот узел…

– Итак, с этой мыслью, что нам прежде всего нужно предпринять?

– Отыскать Суматохина и выяснить, куда уехала вдова полицмейстера, – вспоминая слова фон Шпинне из прежнего их разговора, проговорил Меркурий.

– Это само собой, – кивнул полковник, – но после получения новой информации от квартирной хозяйки – о полицмейстерской пролетке и о том, что в ней помимо Свища еще кто-то сидел – с ее слов, возможно, женщина, – нам нужно… – начальник сыскной замолчал. Кочкину подумалось, что сейчас тот скажет: «Узнать, кто сидел в пролетке», – но фон Шпинне сказал другое: – Нам нужно отыскать полицмейстерского кучера. Он нам и скажет, кто сидел в пролетке и куда Свищ велел править. Но думаю, это будет не так просто, как может показаться. Предполагаю, что кучер тоже пропал. Значит, ты сейчас бросаешь все дела и отправляешься на поиски этого самого кучера. Вначале поговори… Кто там у них сейчас вместо Свища? Все Веретенов?

– Веретенов, – подтвердил Меркурий.

– Вначале поговори с Веретеновым… – Начальник сыскной запнулся и, откинувшись на спинку стула, принялся в задумчивости смотреть перед собой да лоб чесать, после чего сказал решительно: – Нет, с Веретеновым говорить не стоит. Просто выясни, кто нынче управляет полицейской пролеткой, ведь, как я понимаю, она находится в полном распоряжении нового начальника.

– А вдруг это тот же кучер, что возил Свища?

– Может быть, – кивнул полковник.

– Мне с ним разговаривать?

– Нет, с этим тоже погодим. Просто пока все выясни. Если кучер другой, то постарайся узнать, где сейчас находится старый, и узнай его адрес. А я тем временем постараюсь узнать, куда уехала вдова полицмейстера.

Полковник Трауэршван велел Зинковскому доставить братьев и их кота в жандармское управление, а сам решил узнать у портье, не передавал ли кто карусельщикам какой-нибудь записки? Конечно, Александр Генрихович точно не мог сказать, была ли вообще записка, но Человековы, увидев его писульку, повели себя странно, в одно и то же время и напугались, и были удивлены, как люди, которые сделали все, чтобы что-то скрыть. Волнение читалось на их лицах, несмотря даже на попытки спрятаться за улыбками.

Портье после вопроса жандармского полковника долго думал, пучил круглые, как у филина, глаза, чесал затылок, а потом ответил, но не очень убедительно:

– Нет, ваше высокоблагородие, не передавали, но, может, это было до меня, может, сменщик что знает, вы бы с ним поговорили… – Придверник глядел на полковника подобострастно, однако с некоторой долей ехидства, но оно, ехидство, было направлено не на Трауэршвана, как можно было подумать, а на сменщика. Портье уже представил его лицо, когда к нему домой заявятся шумные и наглые жандармы, как он следующим днем будет тут, размахивая руками и округляя глаза, рассказывать всем, что намедни его чуть было не арестовали, уже и кандалы хотели надеть, но, слава богу, разобрались, что он ни в чем не виноват.

– А через тебя, значит, никто ничего? – Жандармский полковник смотрел на лицо портье испытывающим, едким, как серная кислота, взглядом, точно хотел доглядеться до правды. Но с лицами прислуги, как успел за время своей службы понять Трауэршван, не все так просто. Даже если они говорят чистейшую правду, часто остаются сомнения, а в некоторых случаях даже убежденность, что тебе врут. Так было и с портье. Ему бы в морду, а потом еще раз, для закрепления, но не за что, в прежние времена-то можно было, конечно, с оглядкой, а теперь – нет.

Александр Генрихович велел портье записать адрес сменщика, прочел вслух, переспросил, все ли точно, на что получил заверения в полном соответствии.

Трауэршван спрятал записку в карман кителя и под вздохи облегчения гостиничной прислуги покинул «Хомяка Ивановича». Он даже не думал навещать сменщика портье, это все потом, пошлет кого-нибудь… Его ждало главное – допрос Человековых. Правда, он всегда избегал слова «допрос», именуя его «беседой». В управлении даже комната специальная была, называлась «беседка», правда, нижние чины именовали ее не иначе как «пыточная». Но это для смеха! Какие пытки, ведь они у нас запрещены еще, чтобы не соврать, с 1774 года. Морду набить, бока помять, потоптаться там по какому-нибудь слишком упрямому злодею, который, что ты с ним ни делай, сознаваться не хочет, это пожалуйста, это мы за милую душу, а вот чтобы пытать людей? Боже упаси…

Трауэршван явился в жандармское управление в приподнятом настроении. Пока ехал в пролетке, все думал, как допрашивать, то бишь беседовать, с братьями. Привести их обоих или по одному? Подумав, Александр Генрихович решил беседовать с ними по одному. Так будет проще и у братьев не будет возможности переглядываться, а то, может быть, у них, как у государственных преступников, вообще имеется тайный язык жестов. Полковник слышал о таком, правда, до конца не верил.

В управлении начальника встретил Зинковский, доложил, что Человековых привезли в целости и сохранности да уже посадили в камеру. Последнее было, как счел шеф жандармов, оплошностью, не стоило их сразу в камеру, чтобы они заранее не поняли, зачем их привезли в жандармерию. На вопрос Трауэршвана, а где находится кот Человековых, Зинковский слегка замешкался с ответом. Он-то думал, что начальник, когда говорил о «беседе» с котом, шутил. Но, судя по взгляду Александра Генриховича, он был как никогда серьезен.

– Так мы эта… – начал штаб-офицер и запнулся.

– Что? – Шеф жандармов поднял гладко выбритый подбородок, он всегда так делал, когда был недоволен и даже раздражен.

– Мы кота не взяли, мы… – взмах руками, оторопелость во взгляде – все указывало на недоумение. Холодные глаза начальника потеплели, сощурились, и он улыбнулся своей обычной безжизненной улыбкой.

– Хорошо, что не взяли, а то пришлось бы нам здесь ловить его по всему управлению. Это все лирика, теперь о деле. Нам нужно будет поговорить с этими близнецами, сначала с одним, а затем с другим, хотя… Со вторым, может, и не придется.

– Препроводить одного из них в беседку? – спросил, переходя на казенный тон, штаб-офицер. Александр Генрихович задумался, а потом сказал решительно:

– Нет, проводите одного из братьев в мой кабинет, я там с ним поговорю.

Зинковский, щелкнув каблуками, быстрым шагом отправился выполнять поручение начальника, а полковник проследовал к себе в кабинет.

Почему он решил говорить с братьями не в «беседке»? Трауэршван понял, что Человековы – злодеи, скорее всего опытные, с ними надо вести себя иначе, чем с прочими, тут надобна хитрость. Сидя за своим роскошным столом, шеф жандармов выработал небольшой план, которого будет придерживаться в разговоре с братьями. Прежде всего он перед ними извинится. Это, конечно, было не в правилах шефа жандармов, но ситуация того требовала. Извинится за ранний визит, за то, что они были доставлены в управление, за помещение их в камеру. Затем он ни в чем не будет их обвинять, более того, будет просить братьев о помощи, пусть вспомнят свои разговоры с полицмейстером, не было ли в этих разговорах что-нибудь странного или настораживающего, а может, Свищ делился с ними какими-нибудь опасениями? Упоминал, что кто-то ему угрожал?

В этом месте своих рассуждений Александр Генрихович остановил сам себя. «Какие угрозы! Даже если они были, то едва ли полицмейстер говорил бы о них с карусельщиками!» Однако спросить стоит, чтобы еще больше расположить братьев к себе, показать, что жандармское управление находится во мраке. Словом, братьев нужно запутать, дать понять, что в корпусе жандармов служат исключительно пусть не дураки, но люди недалекие.

Первым в кабинет шефа жандармов привели Якова. Он был спокоен, улыбчив и всем своим видом излучал невиновность. В серых, с легкой летней поволокой глазах нельзя было прочесть никакой тревоги или страха. Песочного цвета летний костюм был скроен так, чтобы скрыть недостатки человека, который привык себе ни в чем не отказывать. Светлый картуз с обтянутым тканью козырьком Яков держал в руках, но не просительно прижав его к груди, а по-офицерски, на левой согнутой руке кокардой вперед.

Это позабавило Александра Генриховича. Шеф жандармов предупредительно встал, чего раньше никогда не делал, и предложил вошедшему сесть на мягкий стул. Не успел еще один из братьев удобно разместиться, как Трауэршван уже спрашивал его:

– А вы всегда с братом одинаково одеваетесь? – В этом вопросе не было никакого скрытого подвоха, просто шеф жандармов любопытствовал.

– Да, – ответил Яков, глядя, куда бы положить картуз.

– Вот сюда, на краешек стола, – вежливо подсказал ему полковник и даже слегка отодвинул в сторону чернильный прибор.

– Это, знаете ли, еще с детства повелось, маменька наша, царствие ей небесное, любила, чтобы мы были неотличимы.

– Понимаю-понимаю, – скороговоркой произнес полковник, хотя, если быть честным, он совсем не понимал. Если бы у него имелись дети-близнецы, он бы настаивал на том, что одеваться они должны по-разному, чтобы легче было понимать, кто есть кто. – И вы, значит, с тех радостных детских лет сохранили эту привычку?

– Да! – кивнул Яков. А шеф жандармов, чуть подумав, приступил к извинениям:

– Прежде всего, Яков, как вас по батюшке?

– Иванович.

– Прежде всего, Яков Иванович, должен просить у вас прощения… – Александр Генрихович еще не договорил, как Яков перебил его удивленным восклицанием:

– Помилуйте, да за что, за что вы просите прощения? – и лицо при этом сделал ну совсем непонимающее.

– Ну как же! – шеф жандармов вскинул руки. – Ни свет ни заря ворвались к вам в номер, устроили там обыск, привезли вас в жандармское управление и поместили в камеру. Камера – это, замечу особенно, ни в какие ворота, но нижние чины… – Полковник скривился, как при зубной боли, точно упоминание подчиненных доставляет ему страдания: – Это люди особенные, за ними нужен постоянный пригляд, чуть отвернулся, а они уже решительно все делают не так…

– Но мы с братом не в претензии, – проговорил мягким голосом Яков. – И раз так вышло, простим их…

– Нет, Яков Иванович, нет, – возразил Трауэршван. – Никого я прощать не намерен! Все, решительно все, – рубящий взмах рукой, – будут наказаны и получат по заслугам. – На эти слова шефа жандармов Яков широко улыбнулся, очевидно, он догадывался, кого тот имеет в виду. – Теперь, – Трауэршван пожевал губы, – о деле. Понимаю, как это все выглядит со стороны, я имею в виду действия жандармерии, выглядит это – и прошу вас, не спорьте, – будто мы задержали террористов, но на самом деле… – Александр Генрихович понизил голос: – Все было сделано намеренно, чтобы у людей сложилось представление, что мы нашли виновных… Пусть все думают, что вы и есть преступники!

– Но зачем? – воскликнул Яков, округляя глаза.

– Чтобы сбить с толку злодеев настоящих, тех, кто убил полицмейстера и, как нам стало известно буквально вчера поздно вечером, замышлял убить вас! – Трауэршван проговорил эти слова хоть и с нажимом, но мягко, чуть подавшись вперед, – движение всегда придает беседе доверительность.

– Зачем кому-то нас убивать? – На лице близнеца отразилось удивление.

– А зачем они убили полицмейстера? – вопросом на вопрос ответил полковник.

– Я не знаю, – тихо проговорил Яков. – Может быть, это сделали его давние враги или какие-нибудь недоброжелатели…

Белесые брови шефа жандармов взлетели до середины лба.

– А вы знаете, Яков Иванович, мне нравится, как вы их назвали! И с этого мгновения, – он коснулся пальцем стола, – я только так и буду именовать всяких злодеев, террористов, бомбистов, головорезов и прочих государственных преступников. Недоброжелатели – звучит как музыка. Но, впрочем, мы отвлеклись. Чтобы нам поймать этих… – Шеф жандармов сделал паузу и со смехом продолжил: – Этих недоброжелателей, нам понадобится ваша помощь.

– Мы в полном вашем распоряжении, – не очень решительно заявил Яков и через мгновение спросил: – А что от нас потребуется?

– Да, собственно, ничего особенно, – проговорил Александр Генрихович. – Сущий пустяк! Чтобы весь этот наш замысел осуществился, мы должны соблюсти достоверность…

– Это как? – слегка насторожился Яков, но продолжал улыбаться.

– Достоверность эта, не буду вас обманывать, сопряжена с определенными неудобствами.

– И что это за неудобства? – Улыбка на лице Якова стала понемногу тускнеть.

– Ну… – Александр Генрихович пригладил волосы на голове сначала левой рукой, затем правой, подумал, глядя в сторону. – Чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений, вам придется – это, конечно, мера вынужденная, я сам от этого не в восторге, – посидеть у нас в камере, вернее в разных камерах…

Лицо Якова окончательно утратило улыбчивость, сначала побледнело, а потом стало краснеть, краска заполнила лоб, а затем спустилась на лицо, на щеки, на упитанный подбородок и лишь потом на шею. Шеф жандармов продолжал говорить о достоверности:

– И, опять же для того, чтобы самые сомневающиеся поверили, кормить вас будут из общего котла…

– А это что значит? – упавшим голосом спросил Яков, и по глазам его было видно, что ему совсем не хочется знать ответ.

– Это значит, что вы будете питаться тем же, что едят другие заключенные…

– Но…

– Я же говорю – определенные неудобства.

– Но кто узнает, чем мы тут питаемся? Ведь можно будет заказывать обеды, например, у Дудина…

– Никак невозможно! – довольно резко проговорил Александр Генрихович.

– Но почему? – сделал удивленное лицо Яков, его непонимание было искренним.

– Потому что если вам будут приносить обеды из трактира Дудина, то об этом вскоре узнают все! – Яков Иванович хотел что-то возразить на эти слова, но шеф жандармов остановил его жестом. – Вы думаете, раз мы находимся в управлении, то у злодеев здесь нет ни глаз, ни ушей. Я, например, за это не могу поручиться. Мне неприятно об этом говорить, но я вынужден: в жандармском управлении, – Трауэршван сделал круговое движение пальцами, – могут служить люди, которые за вознаграждение готовы сообщить злодеям, что у нас здесь содержатся братья Человековы, но не на общих основаниях. Деньги – сила такая. И что тогда? – спросил и вопросительно уставился на Якова шеф жандармов. – Молчите, так я вам скажу: тогда весь наш с вами маскарад пойдет псу под хвост. И чего мы после этого добьемся? Ничего! И злодеев не поймаем, и вас подвергнем опасности. Поэтому вам с братом придется потерпеть. Поверьте, я тоже этого не хочу.

– И сколько терпеть? – спросил смирившимся голосом близнец.

– Думаю, что всего лишь несколько дней, ну, самое большее – неделя.

Анисим Федорович уходил из сыскной с двояким чувством. Он был раздосадован и огорчен тем, что весь его блестящий план может полететь в тартарары лишь только потому, что он не подумал о переплавке. А ведь зубы – это стержень всего расследования! И главное, что в суде не потребовались бы какие-то дополнительные доказательства. Вот вам зубы, вот свидетельство зубного врача, что коронки принадлежали именно полицмейстеру, вот люди, которые заложили зубы в ломбард. Тут даже ему не понадобится что-то говорить, за него все скажет прокурор. Судье придется, несмотря на его излишний либерализм, согласиться с доводами следствия.

А тут вдруг такой поворот – все рушилось, можно сказать, на глазах, как весной на реке перед началом ледохода: на первый взгляд ничего не поменялось, только река потемнела, набычилась, а так лед еще на месте, еще крепкий, по нему даже можно ходить, и многие ходят, а стоит посмотреть следующим днем – треск, гром, шум – пошла река.

Правда, в душе Сверчкова еще теплился лампадный огонек надежды, что злодеи все-таки окажутся не такими уж и ловкими, возьмут и без всяких предосторожностей сдадут зубы полицмейстера в ломбард или скупщику как есть, даже не пытаясь их менять. Лишь проклятый внутренний голос твердил другое. Вернее, он-то соглашался, что зубы целехонькие, может, так и лежат на темной полке ломбарда, но вот скупщик краденого, он ведь не такой наивный и не такой легкомысленный, он, скорее всего, зубы переплавит, ему зачем такая улика? Да и в ломбарде тоже не дурачки сидят.

«Вот, – думал следователь, – лучше бы и не ходил в сыскную, сейчас бы занимался поиском зубов и ни о чем таком не думал, все было бы прекрасно, а так…»

Осталась у Сверчкова мыслишка, правда авантюрная, но делать что-то было все равно нужно.

«А что, если, – думал Анисим Федорович, – суду предъявить не зубы полицмейстера, а какие-нибудь тоже золотые, но другие зубы?» Ведь если сказать честно, вот так, положа руку на сердце, кто там разберет, чьи они?»

Все упиралось в зубного врача, ведь кто-то эти зубы ставил полицмейстеру, кто-то знает все их изъяны, щербинки всякие и прочие особенности.

Такого человека едва ли можно будет сбить с толку. Но тут же возникал вопрос: а кто этот зубной врач? Следователь поставил себе задачу как можно быстрее отыскать этого самого зубного врача и попытаться с ним договориться.

Поиски господин Сверчков начал с самого простого: обратился к зубному врачу, к которому сам ходил лечиться, к Моисею Фрадкину, маленькому плешивому старичку, совсем не похожему на сионского мудреца. Тот внимательно выслушал следователя и, в задумчивости почесав кончик носа, сказал:

– Да, слышал я, что у нашего полицмейстера, царствие ему небесное, были золотые зубы. А что вы, господин Сверчков, хотите о них узнать?

Анисим Федорович небрежно вскинул руки, тем самым показывая, что ничего особенного ему и не нужно, а всего лишь пустяк.

– Мне желательно узнать, кто делал полицмейстеру эти зубы. Может быть, вы? – Вопрос был, что называется, навскидку, вдруг повезет.

– Нет, – суетливо отмахнулся Фрадкин. – Уж я точно их не делал, скажу вам честно, я протезированием не занимаюсь. Дело это хлопотное, связанное с драгоценными металлами, а для них нужно специальное разрешение. Вы же наверняка знаете об этом?

– Да-да, – закивал Сверчков.

– У меня, когда был помоложе, не буду врать, имелись планы на этот счет, но потом… – Фрадкин махнул рукой. – Поговорил со знающими людьми, рассказали они мне, а там такие ужасы…

– Какие? – почесал затылок следователь.

– И кислоты тебе, и аффинаж, и прочее… Подумал я, прикинул, все взвесил и решил – да шут с ним, с этим протезированием! Буду, как предки мои, заниматься лечением да удалением. Слесарные работы – это, прошу прощения, не для меня. Этим пусть какие-нибудь Лудильщиковы занимаются, у них и фамилия для этого подходящая…

Сверчков слушал зубного врача, и чем больше тот говорил, тем сильнее искислялось лицо следователя. Фрадкин понял, что своими словами доставил Анисиму Федоровичу какое-то огорчение, поэтому решил его смягчить:

– Но что вам могу сказать точно, зубы полицмейстеру делали не в Татаяре…

– А вы почем знаете? – тут же перебил его следователь; эти сведения были очень важными, они все меняли. Если Фрадкин говорит правду и зубы Свищу делали не в Татаяре, то отыскать нужного врача будет весьма и весьма затруднительно. Это в какой-то мере вселяло в Анисима Федоровича оптимизм. Ведь тогда никто не сможет свидетельствовать о том, что зубы, представленные в суде, не принадлежали покойному Свищу. Это был плюс, но тут же вырисовывался и минус: а как доказывать, что найдены именно зубы полицмейстера? Но с этим минусом, как думал Сверчков, можно будет справиться…

– Ну как откуда? Я, господин следователь, знаком со всеми зубными врачами Татаяра и могу с уверенностью сказать, что среди них нет мастеров, которые могли бы справиться с такой сложной работой… Целая челюсть? Это нет, эти протезы делались где-то в другом месте…

– В каком?

– Может, в Москве, может, в Санкт-Петербурге, но мне почему-то кажется – опять же я исхожу из своего собственного опыта, – что эти протезы делали, скорее всего, где-нибудь за границей…

– Это что же получается… – проговорил Анисим Федорович, но прозвучало это как мысли вслух. – Мы, скорее всего, не сможем отыскать того, кто эти зубы изготовил? – Он вопросительно уставился на Фрадкина.

– Мне неприятно вам это говорить, но получается, что так, – зубной врач грустно улыбнулся. – Скажу вам больше: тот, кто эти протезы сделал, он, скорее всего, ювелир и к нашему ремеслу никакого отношения не имеет.

– Так-так-так, – замотал головой следователь, пытаясь изобразить на лице озабоченность, но это у него плохо выходило. Радость от осознания, что его задумка могла сработать, заставляла глаза блестеть, а лицо светиться.

Анисим Федорович поблагодарил зубного врача, раскланялся и в превосходном настроении отправился в судебную управу. Пока он туда шел, появилось время составить план действий.

Прежде всего нужны были зубы, тут у него уже кое-что имелось, агенты сыскной полиции, которых ему выделил фон Шпинне, что ни говори, а дело свое знали. Натаскали добрых три десятка образцов: и отдельные коронки, и литые зубы, и мосты, и протезы. К каждому образцу были приложены записки с именами и адресами тех, кто эти зубы приносил в ломбард или скупщику. Правда, среди них не было таких, которые можно было бы принести в суд и громогласно заявить, что вот, мол, те самые золотые зубы, и чтобы ни у кого даже сомнения не возникло, что это не так. Был один протез верхней челюсти, но зубы там мелковаты, а у Свища были крупные, и это всем, кто когда-либо общался с полицмейстером, – а это почитай что вся судебная братия, – было известно.

Однако выход имелся, и, как ни странно, подсказанный опасениями следователя о том, что похитители протезов могут их как-то изменить, переплавить или погнуть. Тут открывался широкий оперативный простор, можно было взять найденные протезы и, не прибегая к чему-то сложно изощренному, просто постучать по ним молотком. Да так постучать, чтобы зубы оставались узнаваемы, а вот какие они, крупные или мелкие, определить было уже нельзя. Подходя к судебной управе, Сверчков полностью составил план. План этот был несколько раз продуман, отшлифован, чтобы даже у самого внимательного и недоверчивого не возникло никаких сомнений в подлинности зубов, и, наконец, одобрен.

Вкратце изложим этот план.

Нужно было сделать так. Отыскать зубы; если не отыщутся, то воспользоваться теми, что уже есть. Затем поглядеть на тех, кто эти зубы принес в ломбард или к скупщику. Тут ведь тоже могут быть сложности, вдруг это какая-нибудь баба или человек, никак на убийцу полицмейстера не похожий? Надо отыскать тех, кто этому званию может соответствовать и видом свирепым, и жизненными делами. К тому же на стороне следователя был, как бы это ни странно звучало, скупщик краденого или хозяин ломбарда. Эти люди подтвердят что угодно, лишь бы их оставили в покое.

Надо заметить, продумывая и составляя этот план, Анисим Федорович ни на секунду не задумывался, что поступает он как-то неправильно или даже, не дай бог, противозаконно. Нет! Он был до самого омутного дна своей души уверен в том, что все его действия верные, истинные и даже в каком-то смысле одобрены свыше.

Обдумывая свой план, следователь как-то выбросил из головы, что параллельно с его расследованием поиском убийцы полицмейстера занимается еще и жандармское управление и что там могут быть совсем другие результаты. «Вначале Трауэршван пусть что-нибудь отыщет, – думал он. – А потом уж и думать будем, как быть да что делать».

Как мы помним, Фома Фомич знал, что происходит в судебной управе, отчасти потому что сам следователь Сверчков рассказывал ему о своих действиях, а остальное доносили агенты сыскной, которых он «одолжил» следователю. Еще начальник сыскной, и в этом была какая-то загадка, подробнейшим образом был осведомлен о делах жандармского управления.

Чтобы понять, как хитрому барону это удавалось, нужно вернуться в прошлое.

Несколько лет назад ранней, слякотной весной, когда Великий пост был в самом разгаре, в сыскную полицию пришел человек, какого раньше там никто не видел. Одет он был по случаю погоды – в темно-бежевый коверкот, голову укрывал черный котелок. Лицо пришедший имел угрюмо-недовольное, даже в какой-то мере брезгливое. Представился он мещанином Извозовым и пожелал говорить с начальником сыскной. Дежурный вежливо сказал посетителю, что Фома Фомич – человек крайне занятой и что если дело пустяшное, то ему стоит поговорить с кем-то другим, например, с помощником господина полковника Меркурием Фролычем Кочкиным. Однако Извозов настаивал на встрече именно с Фомой Фомичом и высказал намерение оставаться в сыскной до тех пор, пока о нем не доложат полковнику.

Дежурный – это и понятно – какое-то время колебался. Он не любил докучать начальнику, какой подчиненный любит это делать? Однако тревожное чувство подсказывало ему, что лучше будет доложить о визите Фоме Фомичу, уж больно настойчив посетитель, а такая настойчивость всегда опирается на что-то важное – дежурный знал по опыту.

Полковник внимательно выслушал дежурного, почесал лоб, припоминая фамилию Извозов. Нет, человека с такой фамилией он не знал.

– Прямо требует, говоришь? – поднял он глаза на агента.

– Да кто бы ему тут требовать позволил! – отвел голову назад дежурный. – Просто стращает, что если его к вам не проводить, то он будет сидеть до самой ночи…

– Ну что же, делать нечего, веди его сюда, пусть расскажет, с чем пожаловал, но предупреди, если с какими-то пустяками – получит взбучку!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – Дежурный ушел и спустя несколько минут уже впускал в дверь полковничьего кабинета Извозова. Тот вошел и остановился у порога в нерешительности. Дверь за ним закрылась.

Начальник сыскной, не вставая с места, внимательно осмотрел посетителя. Как он и предполагал, это был незнакомец. И поскольку по виду его было понятно, что человек этот, скорее всего, звания неблагородного, начал начальник не совсем чтобы вежливо.

– Ну, рассказывай, зачем пришел! – Фон Шпинне не хотел выказать пришедшему никакого пренебрежения, вовсе нет, просто он знал, что люди, подобные посетителю, обратись к ним вежливо, могут просто-напросто не понять.

– А присесть можно? – Извозов был, похоже, не робкого десятка.

– Присесть можно, – кивнул Фома Фомич и указал на стоящий возле стола гнутый буковый стул. Гость расположился и снял котелок, обнажая плешивую голову, и начальник сыскной повторил свой вопрос, но уже короче и жестче:

– Зачем пришел?

– Да тут дело такое… – Извозов провел рукой по бритым щекам. – Даже и не знаю, с чего начать, уж больно все замысловатое…

– Ну раз так… – Фома Фомич откинулся на спинку стула. – Начни с того, кто ты сам будешь такой? Чем занимаешься, если служишь, то где?

Извозов, не впадая в многословие, рассказал о себе фон Шпинне. Оказалось, что он владелец доходного дома на Вражьей улице и имеется у него большая комната, которую он сдает внаем нуждающимся людям…

– Это каким еще нуждающимся? – поинтересовался начальник сыскной, а сам тем временем сделал быструю запись на лежащем перед ним листке бумаги: «Вражья улица, дом Извозова».

– Офицерам, всяким нижним чинам, тем, кто на досуге в картишки любит перекинуться, – Извозов сделал руками движение, словно тасовал игральную колоду, – а места у них нету…

– Это что же получается… – начальник сыскной не верил своим ушам. – Ты владелец тайного игорного дома?

– Да какой тайный игорный дом, ваше высокоблагородие? – неожиданно рассмеялся Извозов. – Я же вам говорю, комната у меня большая, – он раскинул руки в стороны, – что с ней делать, не сразу и поймешь. Я-то поначалу хотел разделить ее на клетушки да сдавать внаем…

– И что тебе помешало это сделать?

– Да… – замялся с ответом посетитель. – Хотел, а потом вот люди пришли и предложили. Деньги небольшие, но все больше, чем с жильцов. Мне от выгоды, что ли, отказываться? Вот я и пустил их, пусть, думаю, занимаются. Мне что главное? Чтобы плату вовремя вносили, а остальное… – он поднял правую руку и махнул одними пальцами.

Начальник сыскной был даже уязвлен, что на улице Вражьей живет себе поживает игорный дом, а они в сыскной ничего о нем не знают. У Фомы Фомича от этого известия даже зуд родился в руках. Поговорить надобно по душам с агентами, да и с Кочкиным тоже! А еще у него появился вопрос: зачем Извозов пришел к нему в сыскную и выдал себя и свое логово? Ведь не просто же так…

Однако вопрос Фоме Фомичу задавать не пришлось, посетитель сам заговорил об этом.

– А заставило меня явиться к вам вот что… – Он задумался, будто колеблясь. – Дело в том, что я ведь в этих делах человек совсем, совсем несмышленый, вот как младенец…

– Ну-ну…

– Меня, если правду сказать, обмануть всякий может. – Извозов виновато улыбнулся. – А тут повадился ходить к нам один… Я-то поначалу не знал, кто он такой, да мне оно и не надо, плату вносят – и хорошо, и ладно…

– Ты говори по сути, не утомляй меня ненужными подробностями, – с раздражением в голосе рявкнул начальник сыскной.

– Так вот я и говорю. Повадился один ходить: благообразный, чистый, ставил помногу, ну, это мне уже после сказали… Мне-то вообще что, я ключи отдал и ушел.

Фома Фомич не торопил посетителя, не кричал на него, только молча положил руки на стол и сжал кулаки, предоставляя Извозову самому прикидывать, что будет, если он не заговорит о деле. Посетитель продолжил:

– Один раз, а может быть, и два, точно сказать не могу, он даже банк срывал… А потом стал проигрывать… Но так бывает, в этом деле то везет, то не везет.

– Ну и?

– Да сглупил я! – проговорил недовольным голосом владелец игорного дома. – В долг ему дал…

– Так-так, – почесал кончик носа Фома Фомич и улыбнулся. – И сколько раз ты ссужал ему деньги?

– Пять, пять раз…

– Пять раз? – Брови начальника сыскной взлетели птицами, а в глазах застыло недоверие.

– Да, грешен, доброты во мне много, не могу супротив уговоров выстоять, а это прямой путь к разорению…

– И сколько он тебе, этот благообразный, задолжал? – спросил фон Шпинне, а сам в уме прикидывал, как далеко дело зашло.

– Ну… – посетитель замялся, – как-то неловко говорить.

– Ты барышню-то из себя не строй! Сколько тебе задолжал этот человек? Я почем знаю, может, там рубль с копейками… Может, проще взять да и простить ему этот долг?

– Нет, нет! – замахал руками Извозов. – Пятьсот рублей!

– Пятьсот рублей? Ты в своем уме, мещанин Извозов, такие деньги одалживать? Да еще кому – игроку! Ну рубль, ну два, на худой конец пять! Для меня червонец уже выглядит оглушительно, а ты полтыщи отвалил, не дурак ли ты?

– Дурак, – тут же согласился проситель. – Так получилось… Я ведь помимо того что добрый, еще и робкий, боязно было не дать ему в долг…

– Что значит «боязно»? – уставился на Извозова Фома Фомич. Он уже понимал, что за этим словом и скрывается причина, по которой тот пришел в сыскную.

– Так ведь непростой это человечек, он… – Хозяин игорного дома сдвинул стул ближе к столу начальника и, понизив голос, сказал: – Он жандармский офицер, только ходит в штатском платье…

– Вот как! – широко улыбнулся начальник сыскной. – И что же, пришло время вернуть долг, а он платить не хочет? Так?

– Ну… не совсем так, – уклончиво проговорил посетитель. – От долга он не отказывается…

– Тогда не совсем понимаю, – в недоумении глядя на Извозова, барон снова откинулся на спинку стула, как бы отстраняясь от разговора.

– Так ведь у нас с ним договоренность была устная, что помимо пятисот рублей он мне выплатит еще столько же…

– Значит, на полтыщи ты с него расписку взял, а на проценты побоялся, да?

– Да! – почти как кающийся грешник, уронил голову хозяин катрана.

– А на пятьсот рублей у тебя бумаги есть?

– Да.

– С собой?

Извозов молча полез в карман, вынул оттуда уже изрядно потертые листки и положил на стол начальника сыскной:

– Вот. Тут пять векселей, каждый на сто рублей, все выписано честь по чести: суммы, даты, подпись и главное – срок выплаты. Но, скажу вам честно, ваше высокоблагородие, он хоть и не отказывается от долга по векселям, но выплатить не сможет, нет у него денег. А в том, что он сможет еще и проценты мне отдать, так в этом у меня еще бо́льшие сомнения…

– А ко мне ты зачем пришел? Тебе в суд надобно идти и по суду требовать вернуть причитающееся… – Начальник сыскной не договорил, Извозов сделал жалостливое лицо и, чуть ли не плача, стал причитать:

– Да боязно мне, ваше высокоблагородие! Если б кто другой был, пусть даже офицер армейский, то еще можно в суд или еще куда, а тут, вы меня поймите правильно, – жандарм. Это такая публика… Как бы из всего этого для меня не вышло чего нехорошего! Пойду в суд свободным человеком, а выйду в кандалах. Вот если бы вы…

– Что? – Барон подался вперед, он был не дурак, понимал, куда клонит Извозов, но хотел это услышать от самого хозяина игорного дома.

– Вот если бы вы выкупили у меня эти векселя…

– А мне-то они зачем? – фыркнул начальник сыскной.

На этот раз улыбнулся Извозов.

– Может, для чего и сгодятся, – проговорил тихо и блеснул глазами он.

– А ну-ка дай мне один, – протянул руку Фома Фомич. – Кто, ты говоришь, вексель-то подписывал?

– Штаб-офицер Зинковский, – вкрадчиво, точно свечу боялся задуть, сказал посетитель.

Начальник сыскной полиции слышал о помощнике Трауэршвана, знал, что тот у шефа жандармов на хорошем счету. Стало быть, Александр Генрихович не знает, чем в свободное от службы время занимается его штаб-офицер.

Фон Шпинне понимал, что векселя нужно выкупить, это позволит заполучить своего человека в штабе корпуса жандармов. Такой, случись что, будет большим подспорьем.

Фома Фомич дал себя уговорить, но цену сбил до ста рублей, а потом, чуть подумав, положил сверху еще сто, но с условием, что Извозов напишет бумагу о сотрудничестве с сыскной полицией. Фон Шпинне убедил его, что такая бумага ни к чему Извозова не обязывает. Ну, будет подписант время от времени приходить в заранее обговоренное место где-нибудь за углом и сообщать, что за люди к нему приходят, что за разговоры ведут, много ли денег проигрывают. Да пустяк, в общем-то…

– А ежели узнает кто? – нудил хозяин картежной квартиры.

– Кто узнает? – удивляясь, спрашивал его барон и при этом оглядывался. – Нету же никого! Ты да я, вот и все свидетели. Ты же не будешь об этом болтать?

– Нет, я – нет! – заверял Извозов.

– Вот! Ты никому ничего не скажешь, а я и подавно. Мне-то какой в том прок? Так что давай подписывай, не тяни, а то я ведь могу и передумать…

Разговор с Зинковским начальник сыскной тогда откладывать не стал. Узнал, что обедает штаб-офицер обычно в трактире купца Бугрова, подгадал время и отправился туда. Увидел Зинковского с порога, тот сидел в дальнем углу большого зала у самого окна. На абсолютно прямой спине сидел жандармский мундир. Штаб-офицер не спеша ел, судя по всему, мясо, отрезал маленькими кусочками и отправлял в рот.

– Так ведь пост на дворе, – останавливаясь возле стола Зинковского, проговорил Фома Фомич. Штаб-офицер вздрогнул и чуть было не уронил вилку с ножом. Глянул возмущенно на того, кто нарушил его трапезу, и хотел было уже отчитать наглеца, но, встретившись взглядом с фон Шпинне, узнал его.

– Я присяду? – указывая на свободный стул, спросил полковник.

– Да, конечно, господин фон Шпинне, присаживайтесь, может быть, пообедаете со мной, я распоряжусь…

– Нет-нет, не стоит, я уже обедал.

– Чем обязан такой чести? – Зинковский положил приборы на еще не доеденный обед и вопросительно уставился на Фому Фомича. Начальник сыскной не стал ходить вокруг да около, вынул из кармана один из выкупленных у Извозова векселей и протянул его штаб-офицеру, после чего сел.

– Узнаете? – спросил тихо, как того и требовала ситуация.

– Да, узнаю. – Зинковский выдернул из-за воротника кителя салфетку, бросил ее на стол рядом с тарелкой и сплел руки на груди. По суровому взгляду было понятно – он готов защищаться. – И что?

– Ничего! – небрежно бросил полковник.

– Откуда у вас этот вексель?

– Я выкупил его у мещанина Извозова, помните такого? – Начальник сыскной не ждал от Зинковского ответа, по глазам было видно, все тот помнит. – Как и остальные четыре, итого пять, теперь они у меня…

– И как вы намерены поступить с этими векселями? Предъявить их к оплате?

– Нет, вовсе нет, – мягко запротестовал фон Шпинне и улыбнулся. «Так было бы слишком просто, друг ситный!» – Эту фразу начальник сыскной сказал одним взглядом, и жандарм смог прочесть ее в глазах Фомы Фомича.

– Тогда зачем вы пришли?

– Чтобы сообщить вам, господин Зинковский, что в сыскной полиции на улице Пехотного капитана…

– Я знаю, где это!

– Тем лучше. Так вот, чтобы сообщить вам, что в сыскной полиции у вас теперь есть друзья, готовые в любой момент прийти на помощь, внимательно выслушать и помочь добрым советом.

– А?.. – штаб-офицер указал на вексель, который начальник сыскной продолжал держать в руке.

– Забирайте. – Фома Фомич разжал пальцы, и розовая бумажка скользнула на скатерть. – А что касаемо остальных долговых обязательств, то они останутся у меня, чтобы вы не забывали друзей.

Чтобы отыскать кучера, который возил убитого полицмейстера, Кочкин отправился в управление общей полиции. Он еще не знал, что именно предпринять, просто решил просто прогуляться мимо серого, сложенного из бутового камня двухэтажного здания полиции. Чтобы не привлекать к себе внимания, со стражниками в разговоры решил не вступать, но не успел он сровняться с высоким порогом управления, как его окликнули:

– Меркурий Фролыч!

Кочкин остановился и удивленно посмотрел на сбегающего по каменным ступеням человека в форме городового. Сапоги его блестели на солнце, а короткая сабля в ножнах била по ноге.

– Никак не признали? – спрашивал круглолицый, щекастый городовой. Из-под черной форменной фуражки с лаковым козырьком стекали капли пота, светлая льняная гимнастерка потемнела под мышками. – Тесемкин я, Егор! – улыбался стражник желтыми зубами. – Год назад просился в сыскную, но начальник ваш строгий забраковал меня. Я расстроился, вы меня еще успокаивали, говорили, мол, сейчас не взяли, потом возьмут. Вспомнили?

Кочкин, если говорить честно, не вспомнил, сколько таких прошло мимо него! Были, конечно, такие, кто прилипал к памяти, а вот этот – ну никак не запомнился! Чиновник особых поручений быстро смекнул, что Тесемкин может ему понадобиться, и, чтобы не разочаровывать юнца, заулыбался, принялся жать и трясти руку новому знакомому. Сказал, что не признал, потому что тот в форме, а она так меняет облик, что будто бы это два совершенно разных человека. Тесемкин радостно слушал, соглашаясь, кивал:

– Вот верно вы говорите, Меркурий Фролыч, верно! Меня не то что вы, меня мать родная, Марья Никитична, не признала! Я весной в полицию поступил, две недели отучился, экзамены сдал и, когда форму выдали, пришел домой при полном параде. Так старуха глянула на меня и чуть было чувств не лишилась, мол, арестовывать ее пришли. И главное, было бы за что! Я с головы картуз-то сорвал и кричу: «Маманя, это же я, сынок ваш – Егорка!»

– И что, узнала? – широко улыбаясь, спрашивал Кочкин.

– Узнала, а вот подходить все боится – форма! Когда, говорит, переоденешься, тогда мы с тобой, дорогой сынок, и обнимемся… Смеху было! А вы какими судьбами к нам?

– Да нет, – отмахнулся Кочкин. – Я не к вам, я просто мимо шел по делам службы…

– Ну мне тоже в ту сторону, пойдемте вместе, заодно и поболтаем.

Тесемкина не нужно было ни о чем расспрашивать, он все выкладывал тут же, рот его не закрывался. Кочкин, наблюдая за этим словоизвержением, еще подумал: «Вот ведь хорошо, что не взяли его в сыскную, нам такие болтуны за ненадобностью…»

– Вы же, Меркурий Фролыч, слыхали, какая у нас беда горькая приключилась? Начальника-то нашего, Зотика Ефимовича, убили. Какой человек был, да что там человек – человечище, отец родной. У кого только рука поднялась! Это же кем быть нужно, чтобы вот так вот взять и… Вот говорю, а у самого комок в горле, – он постучал кончиками пальцев по кадыку. – Я когда только узнал, вот не поверите, плакал, ну изверги…

– А что, какие разговоры между нижними чинами? – осторожно начал расспрашивать Кочкин, но, похоже, осторожность была лишней.

– Да все знают за что, и все знают кто! – заявил неслыханную вещь Тесемкин; чиновник особых отношений даже остановился.

– И за что? – спросил Меркурий, не сводя широко открытых глаз с потного лица стражника.

– Известно! – горячо начал тот. – За то, что добрым был, справедливым, за то, что держал всех этих злодеев, жуликов, подлецов и мерзавцев вот здесь! – Егор сжал кулак – белокожий, в веснушках; получилось неубедительно и нестрашно. – Они его, ежели знать хотите, Меркурий Фролыч, как огня боялись. Он их всех насквозь видел!

Прохожие, видя, как потный городовой, яростно жестикулируя, произносил гневные, точно на митинге, речи, в страхе жались к стенам. Кочкин понял, за что убили полицмейстера, теперь ему стало интересно, кто его убил, и он напрямую задал этот вопрос Тесемкину.

– Как кто? – на сей раз остановился городовой. – Враги!

Меркурий понял, что ничего вразумительного от стражника не услышит, да и глупо было этого ждать, поэтому решил расспросить Тесемкина о полицейском кучере.

– А что кучер? – не понял городовой.

– Ты его знаешь?

Тесемкин, судя по взгляду, даже несколько опешил: тут, понимаешь, про страшное злодеяние речь идет, про душегубство такого могучего во всех отношениях человека – и вдруг какой-то кучер.

– Нет, я его не знаю и не знал. Сидел там какой-то вольнонаемный на козлах, лупоглазил по сторонам… Сегодня, знаете, один, а завтра другой…

– А кто возит нового полицмейстера, тот же кучер, что Свища возил?

– Нет, – отмахнулся городовой. – Нового полицмейстера – правда, он еще в должности не утвержденный – возит другой кучер…

– А почему не старый? – Кочкин спрашивал вскользь, точно ему это все было не очень-то и интересно.

– Да черт его знает, – оттопырил нижнюю губу Тесемкин. – А нет, он ведь, сказывали, пропал!

– Как пропал?

– Не вышел на работу, может быть, запил. Ну его сразу же и заменили, у нас с вольнонаемными особо не цацкаются, если что-то не так – под зад коленом, другого найдем, благо желающих пруд пруди.

– Значит, он не вышел на работу сразу же после убийства полицмейстера? – мягко спросил Кочкин.

– Да! – кивнул, особо не задумываясь над вопросом, Тесемкин, но через мгновение до него начало доходить. Лицо городового замерло, посерело, в глазах поселился ужас, как у человека, который каким-то непонятным образом ни с того ни с сего оказался на краю пропасти и чудом не сорвался вниз. – Это что же получается… – Он отступил к некрашеному забору и ухватился за него рукой. – Это что же получается, Зотика Ефимовича убил… – Он запнулся, похлопал себя по груди, щеки побурели. – Убил кучер?

Кочкин на этот вопрос только пожал плечами, он не возражал, но и не соглашался, давая возможность самому городовому выстраивать в уме страшную трагедию.

– Так вот почему он пропал! – сказал, вращая глазами, Тесемкин. – Ну правильно, убил и сбежал! – Он звонко ударил тыльной частью правой руки о ладонь левой. – Кучер… я даже представить такого не мог, вот расскажу другим… – В глазах плескались, пузырились мысли одна другой ужаснее, одна другой чернее. – Это что же теперь делать? Нужно срочно посылать кого-то к нему домой, брать его под стражу и в съезжую…

– А может быть, и нет его уже дома? – спросил, тоже тараща глаза, Кочкин. – Может быть, он того, – Меркурий махнул рукой куда-то в сторону, будто показывая, что кучера уже давным-давно и след простыл.

– Верно-верно, – соглашался с ним городовой. – Он же не дурак сидеть дома и ждать, пока за ним придут. Как же мы его прозевали? Ведь под самым носом у нас сидел, вот только руку протяни и ухватишь его загривок!

Так Кочкин с городовым под всхлипы последнего и дошли до конца улицы.

– Ну, тебе куда? – спросил Меркурий, желая побыстрее отделаться от своего спутника.

– Мне – туда, – указал Тесемкин влево.

– А мне в другую сторону! Ну, давай, братец, служи, бди. Мы все на тебя надеемся.

– Я, Меркурий Фролыч, не подведу. Послужу годик-другой, а потом, кто знает, снова к вам в сыскную попрошусь, тогда уж точно вы меня возьмете…

– Тогда возьмем! – кивнул Кочкин, чем обрадовал городового.

Пожали друг другу руки. Только стражник отошел на несколько шагов, Кочкин остановил его:

– Егор, а где, ты говоришь, жил этот кучер?

– Вот тоже вопрос… – он почесал затылок. – Где-то на Прохоровке.

– А как его звали?

– Вот чего не знаю, того не знаю. Но ежели вы, Меркурий Фролыч, придете туда да спросите у любого, где тут у вас живет кучер полицмейстера, то вам всякий укажет. Как ни крути, а это все-таки фигура, полицмейстера он возил.

Тесемкин задумался и, через мгновение возвращаясь, сказал:

– Вы ежели отыскать его надумаете, то могу подсказать. У него зазноба есть, Капитолиной зовут, она прачка по господским домам, говорят, что ей самое лучшее белье доверяют. Она живет рядом с Прохоровкой, на Спуске, там есть улочка такая овражная. Думаю, что он, скорее всего, у нее гужи вяжет… А если не там, то уж и не скажу.

Кочкин слушал городового, кивал и в задумчивости потирал лоб, потом сделал шаг ближе к стражнику:

– Ты вот что, Егор… Очень хочешь в сыскную попасть?

– Да-а! Это, можно сказать, мечта.

– Так вот, не болтай там у себя в околотке про полицмейстерского кучера, и точно станешь агентом сыскной полиции, я за тебя перед начальником слово замолвлю… Ты меня понял?

Лицо городового стало серьезным и даже сосредоточенным, он пристально глянул на Кочкина и кивнул. Без клятв, без заверений, без словоблудия.

– Ну раз понял, то в добрый путь, иди и помни, о чем мы с тобой договаривались.

Тесемкин ушел. До самого поворота ни разу не оглянулся, а вот Кочкин остался стоять на месте, только перешел на теневую сторону улицы. Он прикидывал, как поступить.

Была большая охота метнуться на Прохоровку, а потом, может, и на Спуск, разузнать там все, позаглядывать, не ровен час, и кучер отыщется. Его все потеряли, а он сидит там и водку хлещет. Но, с другой стороны, прежде чем что-то предпринимать, нужно поставить в известность Фому Фомича, вдруг начальник решит поступить по-другому и действия Меркурия послужат не помощью, а вредом. Недолго колеблясь, чиновник особых поручений решил вернуться в сыскную и доложиться полковнику, а уж затем как последний скажет, так и сделать.

Вернувшись на Пехотнокапитанскую, Меркурий, после стука и приглашения, вошел в кабинет начальника сыскной. Для начала Кочкин решил проверить Фому Фомича, он это делал регулярно и постоянно удивлялся тому, как полковник может все помнить. Но на этот раз он был уверен, что Фома Фомич вряд ли запомнил какого-то соискателя места в сыскной полиции годичной давности. По крайней мере, Кочкин на это надеялся.

– Ваше высокоблагородие, – обратился он с порога, – а вы не помните такого – Тесемкина?

– Ну как же не помню! – Начальник сыскной заложил руки за голову и сощурился. – Егором его зовут, если ничего не путаю, где-то год назад просился к нам в сыскную, но я его не взял, болтлив больно…

– Но как… – Кочкин остолбенел от услышанного.

– Как я запомнил? – хмыкнул фон Шпинне и опустил руки на стол. – Да все просто. Фамилия мне показалась смешной. Я припомнил тогда, что в гимназии сидел за одной партой с неким Семеном Сёмкиным, понимаешь?

– Не совсем. – Кочкин двинулся в сторону ситцевого дивана, подошел, а затем сел.

– Ну как же, тут рифма получается, Семкин-Тесемкин… Ну я еще и поиграл в уме со всякими вариантами: Тысемкин, Тусемкин, Ясемкин, поприкидывал, как его могли в детстве дразнить. И это очень помогает в запоминании. Ты, чтобы запомнить то или иное слово, не бросай его в одиночестве. Человеческая голова только кажется небольшой, а на самом деле там столько места, что можно целый мир поместить и затеряться. Так вот, чтобы слово не затерялось, ты создай вокруг него какую-нибудь историю…

– Какую?

– Да какую угодно! Можно вообще рифму придумать… – Начальник сыскной замолчал, он по глазам Кочкина видел, что тот не понимает. – Хорошо, приведу пример. Вот есть такое слово… – он, сощурясь, помял мочку правого уха, – рекогносцировка, слышал?

– Нет! – честно ответил Кочкин.

– Ну, это не беда! Итак – рекогносцировка. Чтобы запомнить это слово, нужно разбить его на несколько частей, первая часть – «реко», на что похоже?

– На реку! – не задумываясь ответил чиновник особых поручений.

– Правильно, и легко запоминается. Теперь дальше, «гнос», что эта часть тебе напоминает?

– Гнус.

– Хорошо, – кивнул начальник сыскной и улыбнулся. – Уже имея эти два слова, мы можем придумать историю с рекой, с мошкарой, представить, что все у тебя чешется, все зудит. Что у нас дальше? «Цир», что напоминает?

– Цирк.

– Правильно, тоже запоминается легко! И остается «овка», тут можно ставить любую букву, например, «Вовка», или «ковка», или «совка» – есть такая птица. И что у нас с тобой получилось? «Рекагнусцирквовка» – слово, которое без труда ты превращаешь в нужную «рекогносцировку». Ассоциации! Понял?

– Понял!

– Теперь давай по делу. Почему ты вспомнил о Тесемкине?

Александр Генрихович Трауэршван после допроса Якова долго думал, сидя в приятной тиши своего кабинета. «А стоит ли допрашивать второго брата?» Может, оставить его в неведении относительно тех планов, которые он озвучил Якову? Пусть сидит в отдельной камере и ничего не знает. Пусть переживает, надумывает себе всякое. Однако поразмыслив, жандармский полковник решил все-таки побеседовать с Ростиславом.

– А где Яков? – только переступив порог кабинета Трауэршвана, спросил второй близнец и принялся озираться.

– Я его отпустил, – проговорил шеф жандармов, он даже сам удивился своим словам, потому что вначале хотел сказать совсем другое, но кто-то дернул его за язык сказать именно это.

– Отпустили? – Ростислав был удивлен и озадачен. Он стоял, беззащитно уронив руки по бокам, и испуганно смотрел на шефа жандармов. Складывалось такое впечатление, что он ожидал чего-то другого, но только не этого.

– Вы разве не рады? – спросил Александр Генрихович.

– Рад, конечно, рад! – тут же ответил Человеков и даже натянуто улыбнулся.

– А вот по глазам не видно, – заметил полковник. – Он мне все рассказал, и я его отпустил, потому что у меня нет причин держать его здесь. И теперь я жду того же от вас…

– Чего? – непонимание так и брызнуло из глаз близнеца. – Чего вы ждете от меня?

– Ну как чего? Чтобы вы мне тоже все рассказали, – сказал Трауэршван и указал на стул. – Присаживайтесь, будьте так добры… в ногах, как известно, правды нет.

– Позвольте, но что я должен рассказать? – Ростислав подошел к стулу, однако садиться не стал, только взялся обеими руками за резную спинку. Было видно, как дрожат его пальцы. Значит, слова полковника что-то задели в душе Человекова.

– О вашей деятельности… – проговорил шеф жандармов и оборвал себя на полуслове. Так делается либо в том случае, когда больше нечего сказать, либо когда спрашивающий хочет заставить собеседника задаваться вопросами, терзаться непониманием, додумывать, а то и вовсе страшиться того, что собеседник все знает.

– Мы строим карусели, я не думаю, что вам это будет интересно, однако, если хотите, я расскажу…

– Масоны тоже строят, по крайней мере, они так говорят, убеждают других, а на самом деле никто не знает, чем они занимаются. Слухи ходят, будто плетут какие-то антигосударственные заговоры… Вы, надеюсь, слышали о масонах?

– О каких еще масонах? – подавляя возмущение, воскликнул Ростислав и сел на стул.

– О вольных каменщиках, они так себя называют, но каменщики ли они, вот в чем вопрос…

– Я не понимаю, куда вы клоните и что хотите этим сказать? – Человеков пытался улыбаться, но по глазам было видно, ему совсем не до веселья.

– Я хочу сказать, что каменщики называют себя каменщиками, а на самом деле, как выясняется, никакие они не каменщики. Вернее каменщики, но только в фигуральном смысле этого слова. Вот у меня и возникает вопрос: а ведь может быть, что люди называют себя карусельщиками, но на самом деле никакие они не карусельщики?

– Позвольте, но кто мы в таком случае? – Ростислав округлил глаза и с шумом, показывая негодование, выдохнул.

– Вот мы с вами и подошли к главному. Потому я вас и прошу рассказать мне, кто вы такие. Яков рассказал, и я его отпустил, теперь ваш черед.

Шеф жандармов говорил, слова, которые вылетали из его уст, казались ему какими-то чужими, словно кто-то невидимый нашептывал их на ухо, но в одно и то же время в голове роились мысли, открывались какие-то до сих пор неведомые перспективы. А что, если Человековы не просто какие-то революционеры, народовольцы или еще кто, а что, если они – масоны, а что, если они и есть те самые вольные каменщики? А что, если это не просто какой-то заговор против местной власти, а мировой заговор, против всего миропорядка, ведь это может быть? Смущало, правда, то обстоятельство, что подобные люди объявились в Татаяре, в глуши… Но это при желании можно было легко объяснить, в захолустье легче замышлять всякое, плести разное, и не потому, что этого никто не видит, как раз наоборот – видят. Не верят, что такое может быть. Дьявол, он ведь тоже не с парадной лестницы входит, а через какую-нибудь малозаметную щель – Татаяр.

Злая радость блестела, переливалась в глазах Александра Генриховича. Он вдруг понял, кто именно нашептывал ему эти слова, кто подсказывал – это его гений, тот самый, о котором писали еще древнеримские философы! Невидимый дух, который витает вокруг человека и помогает ему. Больше ведь некому!

– Так что, Ростислав Иванович, расскажите о вашей с братом деятельности.

Человеков молчал, он с прищуром глядел на шефа жандармов и прикидывал, чем это все для них с братом может закончиться. Не зря же этот полковник завел этот разговор.

– Хорошо, – наконец прервал он свое молчание, – я все расскажу!

– Без утайки?

– Без утайки! Да и от вас разве что-то можно утаить, вы, как я понял, все видите, более того, вы все уже знаете… Но у меня к вам просьба, – Ростислав улыбнулся, но улыбка это была жалостливой, а может быть, это так только показалось Александру Генриховичу.

– Слушаю вас, – подался вперед Трауэршван и выражением лица показал полную готовность пойти своему собеседнику навстречу.

– Я боюсь запутаться или говорить о каких-то пустяках – волнуюсь…

– Понимаю вас, – кивнул жандармский полковник, в глазах же его читался ничем не прикрытый вопрос: «Так в чем же просьба?»

– Так вот, чтоб я сказал то, что вам нужно, вы, будьте так любезны, задавайте мне наводящие вопросы, мне так будет проще…

– Охотно! – даже не дослушав Ростислава до конца, воскликнул Трауэршван. – Я, собственно, и сам видел нашу с вами беседу так: мои вопросы – ваши ответы. Начнем?

– Начнем!

– Вы с братом зачем приехали в Татаяр? Вас кто-то пригласил сюда?

– Нет! – решительно ответил Человеков.

– Значит, вы приехали в наш город случайно? – Недоверие поблескивало в настороженном взгляде Трауэршвана.

– Нет, не случайно.

– Вот как? – удивился полковник и облокотился на стол. – Получается, что была какая-то причина, которая и заставила вас с братом приехать в Татаяр?

– Да, была причина, – кивнул Ростислав. – Дело в том, что здесь живет, как ловчее-то сказать, знакомый наших знакомых, из переписки с ним, они, наши знакомые, узнали, что в Татаяре нет карусели… Ну и сообщили нам.

– А вы не помните, как зовут этого знакомого, я имею в виду того, который живет здесь, у нас?

– Отчего же, помню, его зовут Сарогин Илья…

Трауэршван быстро открыл лежащий перед ним блокнот и записал туда эту фамилию.

– А кто он, этот Сарогин?

– Какой-то инспектор из городского правления, точнее сказать не могу. По-моему, он как раз и занимается благоустройством.

Александр Генрихович тут же внес в свой блокнот напротив Сарогина Ильи, что тот является инспектором по благоустройству. И еще добавил, что Сарогин пишет письма знакомым Человековых.

«Ну вот, – думал шеф жандармов, – вот, что-то начинает проясняться. Получается, что у братьев-карусельщиков есть свой человек в городской управе… Более того, он состоит с ними в переписке, опосредованно, однако это сути не меняет…»

– А вы с ним встречались?

– Разумеется, – ответил близнец, – как же иначе. Ведь это он посоветовал нам вместо того, чтобы идти в правление, сразу же обратиться к полицмейстеру…

– Он вам посоветовал идти вначале к полицмейстеру?

– Да!

– Но насколько мне известно, принято наперед идти в правление.

– Верно вы, господин полковник, заметили, но от Сарогина мы узнали, что если вначале обратиться к полицмейстеру, то дело наше устроится намного быстрее.

– И чем он это объяснил?

– Сарогин был на каком-то обеде, где присутствовал и Свищ, тот говорил кому-то, что неплохо было бы в Татаяре построить карусель, что если бы нашлись такие умельцы, то он, со своей стороны, всячески бы им помогал. И еще говорил о том, что является большим поклонником такого вида развлечения.

Трауэршван задумался о тонкостях и сложносплетениях жизни: кто бы мог подумать, что покойный Свищ любил детскую забаву – карусели. Шефу жандармов такое в голову бы не пришло. Он знал Свища как человека жесткого, волевого, который, если выпадал случай получить какую-то мзду, никогда этого не чурался и не отказывался, то есть был обычным полицейским начальником без тех причуд, которые праведники называют угрызениями совести. И вдруг такое ребячество. Любить карусели – это, конечно же, никакое не преступление, всяк человек что-нибудь да любит, всяк человек чего-нибудь да хочет, даже желает, имеются некоторые страстишки и у самого шефа жандармов. О них мы говорить не будем, но это ведь не отменяет той данности, что они есть. Иной человек свои слабости прячет, старается их не афишировать, говорит о них мало, но с бывшим полицмейстером все по-другому: он, выходит, делился с окружающими, что ему небезразличны карусели…

А вот жандармерия ничего об этом не знает – почему? И ведь досье на старого полицмейстера давным-давно собрано, лежит в укромном месте, там много чего написано, а про карусели – ничего. Значит, из рук вон плохо работает агентура. Конечно, людей катастрофически не хватает, а с толковыми совсем беда. Но это ведь не может и не должно являться оправданием.

Шеф жандармов был не дурак, и, скажем правду, он понимал, что братья Человековы, скорее всего, никакие не революционеры, не бунтовщики и тем более не масоны, но то стечение обстоятельств, в которое волей судьбы они попали, он не мог не назвать счастливым. Для себя, разумеется. Это его звездный час, и он сам, без какого-то усилия, плывет бумажным корабликом прямо ему в руки, и не воспользоваться этим он просто не мог. Отказаться от всего было бы большой, если не огромной, глупостью. Это все равно что идти по дороге, наткнуться на гору золота и пройти мимо.

Александр Генрихович еще какое-то время попытал Ростислава, расспросил о том о сем, но поскольку он для себя уже все решил, то этот допрос был для него уже неинтересен. Скажем жестокую правду, Трауэршвану было наплевать, кто на самом деле убил полицмейстера. Свища – и он в этом убедит всех – убили заговорщики, которыми руководят и направляют братья Человековы. Пусть не собственноручно, пусть это сделали их клевреты, но направляли их руку близнецы.

В его мозгу уже выстраивались всевозможные варианты. «Было бы хорошо, – думал он, – если бы кто-нибудь напал на губернатора. Без последствий для его превосходительства, чтобы Протопопов отделался легким испугом. В окно его кареты кто-то бросил булыжник, а лучше выстрелил бы из револьвера в сторону его дома. У жителей Татаяра тогда сложится стойкое представление о том, что в городе действуют заговорщики. Сначала убили полицмейстера, а теперь метят в его превосходительство».

Правда, он не знал, кому доверить такое щепетильное дело. Зинковскому? Он, конечно же, выполнит любое приказание начальства, но случись что непредвиденное, сможет ли штаб-офицер держать язык за зубами? По силам ли ему такой подвиг, подвиг молчания? Поручить штаб-офицеру, конечно же, можно, однако шеф жандармов очень рискует и, можно сказать, вручает свою судьбу в руки неведомому. Да, об этом нужно хорошо подумать.

– Я его встретил у полицейского управления, – сказал Меркурий.

– И что он там делал?

– Тесемкин служит городовым…

– Правда? – удивился начальник сыскной. – Ну, что хочу сказать, упорный парень. Другой после нашего отказа махнул бы рукой да подался куда-нибудь на промысел, а этот – нет, полицию ему подавай. Небось, говорил, что снова хочет попытаться в сыскную попасть?

– Говорил! – кивнул Кочкин, удивляясь проницательности Фомы Фомича.

– Но это, наверное, не главное, о чем вы с ним побеседовали? – хитро щурясь, проговорил начальник сыскной.

– Не главное…

– Тогда рассказывай, – махнул рукой фон Шпинне.

– Ну, – вздохнул Кочкин, – встретил я его совершенно случайно, да и если бы он меня не окликнул, то прошел бы мимо…

– Повезло тебе, что этот Тесемкин оказался таким памятливым, это, кстати, неплохое качество, а в нашем сыскном деле так и вовсе незаменимое! И о чем пошла речь?

– Увязался этот Егор со мной, мол, ему в ту же сторону. Вот я и расспросил его о кучере полицмейстера.

– И что узнал?

– Пропал этот кучер куда-то, нынешнего начальника возит уже другой… – Кочкин рассказал Фоме Фомичу все, что услышал от Тесемкина: и о Прохоровке, и о Спуске, о зазнобе пропавшего кучера, которую зовут Капитолиной.

Начальник выслушал все очень внимательно, никаких вопросов не задавал, иногда только хмурился да сдержанно удивлялся.

– Вот видишь, как получается, – сказал фон Шпинне после того, как чиновник особых поручений закончил свой рассказ. – Тесемкин – человек, как мы уже поняли, памятливый, но не помнит ни как зовут кучера, ни его фамилии, даже как тот выглядит. Только улицу Прохоровку запомнил. А что касаемо зазнобы – тут тебе и имя, и адрес, и чем занимается в подробностях. Ты обратил на это внимание?

– По правде сказать, нет! – признался Кочкин. Он и сейчас не понимал, почему все это стоило его внимания. Начальник сыскной поймал эти сомнения в его взгляде и принялся пояснять:

– Тесемкин ничего не может сказать о кучере – и это при его словоохотливости! – а о женщине этого кучера так распространенно изъясняется, хотя о ней должен знать еще меньше. С ней-то он никак и нигде не мог сталкиваться, она – прачка, работает по богатым домам, а Тесемкин кто? Черная косточка. Услуги этой Капитолины ему не по карману, так откуда он ее знает?

Вопрос начальника сыскной поставил Кочкина в тупик. «А действительно, откуда Тесемкин знает про Капитолину?»

– Вот, – взмахнул руками полковник, – наконец-то в твоих глазах появляется осмысленность. Продолжаем рассуждать. Если городовой Тесемкин никак не мог столкнуться с прачкой, то где и как с ней столкнулся кучер? И мало того что столкнулся, так еще и завел с Капитолиной близкое знакомство. А ведь кучер – звено еще ниже, чем тот же городовой.

– Совсем вы, Фома Фомич, меня запутали, – проворчал Меркурий. – Это что же получается, Тесемкин мне соврал?

– Не о том ты думаешь, – отмахнулся начальник сыскной. – Ты должен думать, где кучер мог познакомиться с прачкой? Задать себе этот вопрос и постараться на него ответить.

Кочкин пересел к краю дивана и в задумчивости облокотился на его подлокотник. Судя по собравшейся на лбу гармошке, думал он усиленно.

– Не знаю, – наконец выдавил он из себя. – Просто в голову ничего не приходит…

– Так уж и быть, подскажу. Прачка, как нам известно, работает по богатым или зажиточным домам, а дом полицмейстера – это разве не богатый дом?

– Она обстирывала полицмейстера! – радостно воскликнул Меркурий и тут же смутился.

– Верно, друг мой, верно, она, скорее всего, обстирывала полицмейстера и даже не столько полицмейстера, сколько его жену, у которой наверняка имеется то самое дорогое и тонкое белье. Я этого не знаю, предположительно, – пояснил начальник сыскной, глядя в лукавые глаза чиновника особых поручений.

– И получается, что кучер, о котором мы все время говорим, но которого никогда не видели, скорее всего, там, в доме полицмейстера, и мог видеть эту прачку…

– И там с ней познакомиться, – продолжил развивать мысль начальника Кочкин.

– А вот это под сомнением, – возразил Фома Фомич.

– Почему вы так думаете?

– Кучер, вози он хоть самого губернатора, все одно остается кучером. Губернатор, как, впрочем, и полицмейстер, может за многие годы даже полусловом не обмолвиться со своим возницей. Он ведь для них всего лишь человек на козлах. А вот прачка по богатым домам – это другая категория прислуги. Ей доверяют дорогое белье, она знает то, чего не знают прочие, и видит то, чего прочие не видят. И в надежде, что она не разболтает какие-нибудь постыдные секреты, ей и платят щедрее. Она стоит на несколько ступенек выше кучера. Она для него недосягаема, знает себе цену.

– Ну а как же тогда слова Тесемкина? – спросил Кочкин с сомнением в голосе. – Зачем ему врать?

– Да он, скорее всего, и не врал, – рассмеялся фон Шпинне. – Врал кучер. Возможно, но это я только предполагаю, прачка Капитолина ему понравилась, увидел ее у дома полицмейстера, загорелся бенгальской свечой, ну и решил, что сможет завоевать сердце прачки. А может, его кто-то в шутку надоумил, мол, чего сиднем сидишь, вон, погляди, какая пава, подойди да разговор заведи. Вот он и пошел, а она ему – от ворот поворот, может, еще и слов каких-то обидных наговорила. Кучер наш слюни подобрал, на козлы забрался, но затаил на нее злобу и решил: раз ты так, то я тебя, уж не обессудь, ославлю. Вот и пустил слух среди городовых, что, мол, заезжает к ней поздними вечерами…

– Так что это получается… – Кочкин задумчиво уставился куда-то в стену. – Не стоит пропавшего кучера искать у этой Капитолины?

– Скорее всего, – кивнул фон Шпинне. – К прачке пока нам нужно просто присмотреться, а может быть, даже проследить за ней… – В голосе Фомы Фомича слышалась какая-то неуверенность, но после непродолжительного размышления он кивнул и сказал твердо: – Проследить, определенно проследить.

– Зачем? – медленно перевел оторопелый взгляд со стены на полковника Кочкин. – Ведь кучер едва ли у нее прячется.

– Кучер, верно, у нее, скорее всего, не прячется, а вот куда сама прачка ходит, тут надобно поглядеть.

Сказать правду, Меркурию совсем было не понятно, почему нужно следить за какой-то прачкой, какое она вообще может иметь отношение к убийству полицмейстера, если с кучером у нее все было выдуманное. В голове чиновника особых поручений даже мысли не было, что Капитолина каким-то боком причастна к этому страшному преступлению. Его больше занимала пропажа кучера. «Ведь если его отыскать, – думал Кочкин, – то, возможно, выяснится, кто сидел в коляске рядом со Свищом, когда тот заезжал за электромехаником».

Однако Фома Фомич будто бы и вовсе потерял интерес к этому, вне всяких сомнений, важному свидетелю. И вопреки, по мнению Кочкина, здравому смыслу вдруг заинтересовался прачкой.

Стоит отметить, что чиновник особых поручений много раз за время службы в сыскной ставил под сомнение правильность решений полковника. «Мы делаем не то…», «Мы совершаем ошибку…», «Мы должны были поступить по-другому…» – то и дело ворчал он про себя, не решаясь, правда, высказать это все вслух, глядя в глаза барону. Но в итоге начальник сыскной всегда, мы повторим, всегда оказывался прав. Это, впрочем, вовсе не мешало Кочкину в следующий раз снова сомневаться в правильности приказов Фомы Фомича. Так происходило и с делом полицмейстера. Однако Меркурий все же на этот раз решился высказать сомнения в целесообразности наблюдения за Капитолиной. Сказал, что поиск кучера, как ему представляется, намного важнее слежки за прачкой, а делать и то, и другое у них просто не хватит людей.

Начальник сыскной внимательно выслушал аргументы своего помощника. Затем выбрался из-за стола, походил своей кошачьей походкой от стены к стене, остановился там, где поскрипывала половица, понажимал на нее штиблетой.

– Нужно будет устранить, – сказал тихо, не глядя на Кочкина, и было совсем не понятно, кому адресованы его слова, ведь чиновник особых поручений никогда не занимался хозяйственными работами. Фома Фомич тем временем, забыв о скрипящей половице, подошел к окну, приложил ладонь козырьком ко лбу и поглядел на улицу. – А зачем тебе этот кучер? – спросил, не поворачиваясь к Меркурию.

– Ну как же? – тот от неожиданности вопроса даже привстал. – Мы же с вами решили, что кучер – очень важный свидетель, что он знает, кто сидел рядом с полицмейстером в пролетке!

– Да я и без кучера знаю, кто там сидел, – проговорил начальник сыскной и бросил быстрый взгляд на Кочкина. Чиновник особых поручений от этого заявления буквально рухнул на диван.

– И кто же? – спросил хрипло.

– Пока это тайна…

– Но…

– Никаких «но»! – коротко выпалил барон и вернулся за стол.

Голова полицмейстера нашлась спустя несколько дней после убийства. Но лучше бы она и не находилась!

Казалось бы, Анисим Федорович должен был радоваться этому обстоятельству больше других, но все получилось наоборот. Он после обнаружения головы пребывал в таком смятении и унынии, что у близких даже имелись опасения, как бы следователь, чего доброго, не наложил на себя руки.

И надо сказать, было от чего.

Ведь следователь, как мы помним, к делу подошел основательно. Он обратился за помощью к фон Шпинне, агенты сыскной прошерстили скупки, ломбарды, воровские притоны, отыскали множество золотых зубов, коронок, мостов и даже протезов. Анисим Федорович выбрал из множества то, что наиболее, по его мнению, походило на вставные челюсти полицмейстера, после чего сам за закрытой дверью своей квартиры, вооружившись слесарным молотком, который взял у знакомого, изогнул, размял эти протезы и отправился на доклад к губернатору. Бравировал там, хвалился, что протезы найдены, что в скором времени, буквально вот-вот, будут пойманы злодеи, которые совершили это дьявольское преступление.

Губернатор, простим его, потому что человек военный, во всякого рода хитросплетениях не замеченный, ему верил и тоже радовался. Губернатора понять можно, ведь Петру Михайловичу меньше, чем кому бы то ни было, хотелось, чтобы преступниками оказались кто угодно, только не революционеры.

Затем уже он допустил ошибку: не удержался и после беседы со Сверчковым доложил наверх о большом прогрессе в деле убийства полицмейстера. Однако нерасторопность почты, которой для своего доклада воспользовался губернатор, в какой-то мере помогла ему, а иначе иметь бы Петру Михайловичу бледный вид, потому что все, что он докладывал, было ложью. Но не будем забегать вперед, все изложим по порядку.

Голова нашлась четырнадцатого августа, в среду, это был первый день Успенского поста. Извозчик Пустовалов Матвей Сидорович с самого утра был в трудах, лишь кого-то отвезет к вокзалу, тут же садятся – и давай на Фунтовку, с Фунтовки на Кутумовскую, оттуда на улицу Красную, и так весь день. Не евши, не пивши, только останавливался возле фонтана лошадь напоить. Уже под вечер какой-то жаркий, потный дядька сел к нему, только тронулись, ну, может, проехали с полверсты, а он давай носом шмыгать, принюхиваться.

– Что это у тебя, – говорит, – запах такой в коляске мертвый, точно издох кто?

Развернулся Пустовалов на козлах, хотел возразить ездоку своему, мол, не может у меня тут вонять, а потянул воздух ноздрями, и точно! Разит, словно на живодерню заехал. Спрыгнул он на землю, попросил прощения у пассажира и велел выйти, чтобы пролетку осмотреть. Заглянул под сиденье, а там – откуда взялся, непонятно – мешок из рогожи лежит, гуж веревкой перевязан, с одной стороны мешка большое темно-коричневое пятно липко блестит, а по этому пятну мухи черные, жирные ползают. Только Пустовалов сунулся к этому мешку, сразу же стало понятно, что воняет именно от него. Ухватился извозчик за край и сбросил на землю, принялся веревку развязывать, да это оказалась и не веревка вовсе, а кожаный ремень. Узел еще такой мудреный, пришлось ремень резать. А в мешке, только приоткрыл его – Матерь Божья! Голова человеческая! Уже вздутая, посиневшая, гноем налитая…

Пассажир давай тоже через плечо заглядывать:

– Что это у тебя, дядя? Ух ты, где взял?

– Так вот под лавкой кто-то из пассажиров забыл… – говорит, а сам глазами хлопает, в голове туман, соображение если и было, то кончилось.

– Это тебе в полицию надо, – говорит пассажир. – Мешок под лавку, садись правь, а я знаю, куда ехать, покажу.

Вот так и попала отрезанная голова на Пехотнокапитанскую. Человек, которого вез Пустовалов, был вовсе не мастеровой, как показалось извозчику поначалу, а агент сыскной полиции.

Как он там оказался, мы расскажем, только чуть позже.

Но самое страшное для следователя Сверчкова произошло дальше. Он потом сокрушался, ну почему, почему эта отрезанная голова попала именно в сыскную? Почему этот проклятый, а иначе и назвать нельзя, извозчик привез голову на Пехотнокапитанскую, а не в общую полицию, которая тотчас же бы дала следователю знать, и он прибыл бы на место и все осмотрел. Сам, первый! Тогда бы можно было как-то извернуться…

Так о чем, собственно, идет речь? В одной из хозяйственных комнат сыскной полиции доктор Викентьев по просьбе начальника осмотрел эту голову и заявил, что она ранее принадлежала полицмейстеру. И, главное, – золотые зубы Свища оказались на месте. И этот факт буквально разрушил все то, что с таким усердием собирал в единое целое Сверчков. Основная да, собственно, и единственная его версия в одно мгновение превратилась в пыль. И дураку было понятно, что если зубы на месте, то убили Зотика Ефимовича не из-за них.

Узнав про это, полковник Трауэршван буквально торжествовал. При каждом удобном случае он повторял: «Какие, к черту, золотые зубы? Полицмейстера убили по мотивам политическим, и сделали это революционеры, социалисты, бомбисты…»

Конечно, Александр Генрихович лукавил, ведь настоящие преступники – и это истина – уже пойманы, сидят у него в подвале. Но благодаря чему, вернее кому, это произошло? Без ложной скромности, без расшаркивания и прочих книксенов, это произошло благодаря скромному жандармскому полковнику Трауэршвану, благодаря его уму, наблюдательности, умению логически мыслить, сопоставлять и делать правильные выводы.

За отсутствие, по его мнению, этих качеств себя ругал губернатор. Ему бы чуток, буквально самую малость, подождать, повременить, как это называется у охотников, выждать подходящий для выстрела момент, а он не сдержался. И самое ведь паршивое, что Петр Михайлович хорошо знал, кто такой Сверчков, понимал, что судебный следователь в своем служебном рвении может и ошибаться, идти не той дорогой, такое уже было. Но его превосходительство, вопреки здравому смыслу, поверил словам Анисима Федоровича.

Движимый исключительно эмоциями – гневом, злостью и другими похожими чувствами, – он сначала хотел вызвать к себе следователя, потребовать объяснений, наговорить разных соответствующих моменту слов… Но потом, подумав, все взвесив, понял, что это ни к чему не приведет, будет только пустая трата времени и нервов.

Но что-то, все одно, нужно было делать, чтобы исправить непростую ситуацию. «Может быть, – думал губернатор, – пока не сообщать наверх?» Но это был такой себе выход, ведь он не сообщит, найдутся люди, которые сообщат. А если эта новость дойдет до столицы окольными путями, это не прибавит его превосходительству в глазах начальства уважения.

Что же делать в таком случае?

И тут Петр Михайлович вспомнил, что у него на этот случай есть палочка-выручалочка, да нет, волшебная палочка! И имя ей – барон фон Шпинне. Вот он и выслушает, и даст совет, и, если возникнет такая надобность, составит блестящий план, как не испачкавшись выбраться из трясины.

Губернатор иногда задумывался о начальнике сыскной полиции, они были знакомы вот уже несколько лет, но до сих пор его превосходительство не мог разгадать этого человека. Всегда улыбчивый, благожелательный, губернатор никогда не слышал в адрес кого бы то ни было ни одного грубого слова от Фомы Фомича. Полный учтивости, но колкий, по-змеиному завораживающий взгляд зеленых глаз полковника никак не хотел сочетаться с белоснежной улыбкой и хорошими манерами. Боевой генерал, который не один раз смотрел смерти в глаза, признавался себе, что робеет в присутствии фон Шпинне. Губернатор ничуть бы не удивился, если бы однажды выяснилось, что начальник сыскной полиции обладает какими-то сверхъестественными способностями.

Фон Шпинне был загадочен, многолик и, несмотря на свой тяжелый взгляд, умел располагать к себе людей. Конечно же, начальник сыскной ему поможет.

У начальника сыскной полиции не было ни малейших сомнений в том, что голову полицмейстера именно подбросили. Пока весь губернский город беспрестанно обсуждал это событие, строил версии и распространял слухи, фон Шпинне озадачивал себя одним вопросом: что послужило причиной появления головы? Вначале преступники уносят голову с собой. Зачем? На этот вопрос попытался ответить следователь Сверчков и решил, что это было сделано из-за золотых зубов. Предположение, если честно, так себе, но многие в это поверили, например губернатор. Сам начальник сыскной не говорил этой версии твердое «да», но и не исключал такой вероятности. Жадность и алчность порой заставляли, даже заставляют и будут заставлять людей делать омерзительные вещи. Порой кажется, что вот не может такого быть, не может, и все, а проходит время, и выясняется, что может.

Когда стало ясно, что голову унесли не из-за зубов, а по какой-то другой, пока неизвестной причине, начальник сыскной стал думать. Зачем убийцам понадобилось, рискуя быть разоблаченными, подбрасывать отрезанную голову? Логика терялась. Сначала унесли, потом подбросили, в чем смысл? Барон, имея за плечами большой сыскной опыт, знал, что ничего не делается просто так, всему на свете есть объяснение, есть объяснение и этому. Просто пока оно не столь очевидно.

Непосредственно перед появлением головы в «Губернском листке» была опубликована небольшая редакционная, то есть без подписи, статья, в которой автор в иронической манере рассказывал о том, что подслушал в трактире, название которого он не приводит, разговор. Там сидели трое и спорили, когда похоронят полицмейстера. Один настаивал на том, что тело в скором времени предадут земле, другой с ним не соглашался и утверждал, что Свища, скорее всего, хоронить не будут, что он так и останется лежать на льду в мертвецкой. Этот второй человек, судя по всему железнодорожник, рассказал довольно-таки занятную историю. Мы не будем приводить ее дословно, просто перескажем своими словами. Железнодорожник рассказывал, что когда-то работал на станции Колпаково, так вот там какая-то женщина бросилась под поезд и погибла. Поезд – это сила страшная, поэтому ее тело под колесами какое-то время крутило, ломало, цепляло всякими тягами и даже ногу отрезало. Собрали, значит, погибшую и отправили на подводе в мертвецкую, а на отрезанную ногу в суматохе никто не обратил внимания. Потом смотрят – лежит в бурьяне. Подводу с телом догонять поздно, да и неохота, вот и закопали эту ногу рядом с железной дорогой. Много ли, мало времени прошло, дело к зиме, уже и первый снег выпал, появляется там на станции женщина в черном, вроде как монашка, но нет, просто в трауре, и давай спрашивать, кто погибшую женщину поднимал и в телегу грузил. Нашла и спрашивает: «А куда вы дели ногу?» А все уж забыли. А она им: я, дескать, родная сестра той женщины, она, покойница, спать по ночам не дает, приходит, только стемнеет, и давай ногу требовать, мол, сходи туда-то и туда, найди ногу и принеси мне, а ежели так не сделаешь, то я от тебя не отстану, каждую ночь приходить буду и сведу тебя с ума. Железнодорожники вспомнили про это дело, нашли место, откопали ногу и отдали женщине в черном. «Так то нога, – настаивал рассказчик, – а что будет, если похоронить человека без головы? Он ведь всех родных изведет, он никому покоя не даст, он и к губернатору приходить станет!»

После того как статья эта была напечатана, в редакцию стали приходить письма. Многие слышали подобные истории, что, мол, хоронить кого бы то ни было без части тела нельзя, а без головы уж и подавно! Люди, разумеется те, кто читал «Губернский листок», стали судачить на эту тему. Среди неравнодушных подданных его императорского величества нашлись и такие, кто попытался отыскать, что об этом говорит закон. По закону хоронить без какой-то части тела можно, можно хоронить даже без тела, такая могила называлась – кенотаф. Правда, основная часть обывателей все равно относилась к суевериям с большим вниманием и уважением. Ну хорошо, похоронить можно и без головы, а куда прикажете класть венчик? Хоронить без венчика – это уже ни в какие ворота…

А как голова нашлась, все эти разговоры смолкли и забылись.

Теперь скажем несколько слов о том, как, собственно, агент сыскной полиции оказался возле пролетки извозчика Пустовалова? Случайность или какая-то невероятная удача? Не то и не другое.

Агент, фамилия его Тямин, оказался в пролетке по своей прямой обязанности – следить. Тут же возникает вопрос: зачем сыскная полиция следила за Пустоваловым? Да в том-то и дело, что за извозчиком никто не следил, следили за совсем другим человеком.

Как мы помним, хоть Кочкин и был против, начальник сыскной настоял на том, что нужно установить негласное наблюдение за прачкой Капитолиной, о которой они узнали от городового.

Слежка за прачкой, как и ожидал Кочкин, ничего не давала. Капитолина ходила по богатым домам, иногда брала пролетку, ни с какими мужиками не встречалась, и дома у нее тоже, как показывало наблюдение, никто не бывал. Это все укрепляло Меркурия в убеждении, что на этот раз он окажется прав. Но в один из дней прачка с самого утра направилась – куда бы вы думали? – в дом Свища! И через время вышла оттуда с узлом грязного белья. Но что в этом удивительного? – спросите вы. Ведь это ее прямая обязанность. И будете правы. Однако сыскной полиции было известно, что вдова полицмейстера в данный момент находится в отъезде, гостит у каких-то дальних родственников, с которыми никак нельзя связаться. И тут возникал вопрос: к кому же тогда приходила прачка? Не к кухарке же! Кухарка, скорее всего, сама себя обстирывала.

Чиновник особых поручений не мешкая доложил начальнику сыскной об этом событии. Правда, высказал предположение, что она могла заходить за бельем, которое скопилось еще до отъезда хозяйки. Фома Фомич все внимательно выслушал, ничему не удивился, сказал только:

– Да, может быть, белье скопилось, потом все эти события, о нем забыли, а вот сейчас вспомнили. Однако слежку с прачки не снимать и еще послать кого-то, кто проследит за кухаркой…

Эти слова буквально ошеломили Кочкина.

– За кухаркой-то зачем следить? – не в силах скрывать эмоции, воскликнул он.

– Может быть, и незачем, – тихо проговорил фон Шпинне, – но мы проследим. Выясните, в какие лавки ходит за продуктами кухарка и, что главное, какие продукты она покупает…

– А это нам зачем? – Меркурий был удивлен и совсем не скрывал этого. – Какая нам разница? Как это поможет отыскать убийцу полицмейстера?

– А что нам поможет отыскать убийцу полицмейстера? – в свою очередь спросил начальник сыскной.

– Ну, – Кочкин провел указательным пальцем по правой щеке. – Прежде всего нам нужно отыскать электромеханика…

– Так, – кивнул Фома Фомич. – Что еще?

– Я настаиваю на том, что нужно найти бывшего кучера полицмейстера. Ведь он, и я в этом уверен, знает, кто сидел в пролетке рядом с полицмейстером…

– Меркуша, – полковник оборвал своего чиновника особых поручений. – Я же тебе уже сказал, что знаю, кто там сидел…

– Но я ведь этого не знаю! – с упреком выпалил Кочкин. – Вы же мне ничего не говорите!

– А ты попробуй сам догадаться, – предложил начальник сыскной.

Чиновник особых поручений задумался: жевал губы, хмыкал, чесал в затылке, потом только развел руками:

– Не знаю, даже в голову взять не могу, кто там мог сидеть… Может быть, – у него в глазах блеснул огонек догадки.

– Да-да! – поддержал его Фома Фомич.

– Может быть, это была любовница? – предположил Кочкин и тут же, не давая возможности полковнику вставить слово, продолжил: – А что? Как нам известно, жена полицмейстера накануне уехала к родственникам, оставила Зотика Ефимовича одного, вот он и решил, так сказать, воспользоваться случаем – кутнуть, а заодно и гульнуть.

– Но зачем ему понадобился карусельный электромеханик? – спросил как бы между прочим начальник сыскной.

– Как зачем? – Похоже, Меркурий ждал этого вопроса. – Чтобы прокатить любовницу на карусели!

– Складно, очень складно, – согласился с помощником фон Шпинне. – Стало быть, хотел произвести на любовницу впечатление.

– Да.

– С твоих слов получается, что в смерти полицмейстера может быть виновата любовница?

Взгляд Кочкина остановился. По всему было видно, что он об этом не думал.

– Может быть, и любовница, – проговорил он медленно, осознавая новое для себя открытие.

Мы отвлеклись!

Агент Тямин следил за прачкой Капитолиной и выяснил, что она нанимала пролетку извозчика Пустовалова и развозила на ней белье. Одним днем, как прачка приехала домой, Тямин собирался вернуться на Пехотнокапитанскую, чтобы доложиться, но, как назло, которое впоследствии оказалось добром, у пролетки, на которой он ездил за Капитолиной, рассупонился хомут. Чтобы понапрасну не тратить время, Тямин пересел на пролетку прачки, так и стал свидетелем появления головы.

– Но это просто какое-то совпадение! – Кочкин большими шагами мерил кабинет начальника сыскной от стены к стене. Он даже близко не хотел признавать, что какая-то пусть даже очень дорогая прачка как-то связана с убийством полицмейстера. Фома Фомич молча сидел за своим рабочим столом и только водил глазами за помощником, который все никак не мог успокоиться.

– Фома Фомич!

– Да, мой верный друг? – с едва заметной издевкой в голосе вопросительно вскинул подбородок фон Шпинне.

– Ерунда какая-то получается. Ну нанимала прачка пролетку, ездила по городу, развозила белье, что же тут преступного?

– Ничего. А я разве говорил, что Капитолина совершила какое-то преступление? – Начальник сыскной удивился, поднял брови, плечи. Ему было забавно наблюдать за чиновником особых поручений, делать вид, что не понимает его, раззадоривать.

– Но ведь получается… – Он замолчал, метнулся к дивану, буквально плюхнулся на него. – Получается, что это прачка оставила голову в пролетке!

Меркурий надеялся, что полковник скажет «да», а Кочкин станет возражать, но произошло обратное.

– Нет! – сказал Фома Фомич.

Больше всего Кочкина бесило ощущение, что начальник не соглашается с ним просто из принципа.

– Но почему нет? Почему нет?

– Это еще нужно доказать. А что мы имеем? Голову полицмейстера кто-то подбросил или, скажем, оставил в пролетке, которую в тот день нанимала прачка. Но ведь кроме нее повозкой пользовались и другие люди. А их, со слов Тямина, набирается три десятка человек. Да, ты можешь мне возразить, дескать, Капитолина пользовалась пролеткой последняя, но голову все равно мог оставить кто-то до нее.

Чиновник особых поручений сидел на диване, смотрел на полковника и не мог понять: что произошло, почему так вышло, что Фома Фомич говорит его слова, а он говорит слова начальника? Ведь представлял он все себе наоборот. Кочкин прямо спросил об этом Фому Фомича.

– А все потому, – криво ухмыльнулся начальник сыскной, – что ты уже решил для себя, что твой собеседник скажет. У тебя в голове получился диалог, в котором ты будешь выглядеть как всадник на коне, а твой визави – как нищий у дороги. Ты ждешь те самые слова, а он их почему-то не произносит, вскипает внутреннее возмущение, ты несколько сбит с толку и, того не понимая, лезешь в ловушку, которую сам же и соорудил. Пытаешься своему собеседнику вложить в уста слова, которые, по твоему соображению, он должен был сказать.

Кочкин молча слушал начальника, только время от времени потирал нос, кривил губы и зло щурил глаза.

– Что-то вы совсем меня запутали, ваше высокоблагородие, – проговорил он сипло.

– Да сам ты себя запутал! – махнул рукой фон Шпинне. – Когда я тебе говорил, что надо проследить за прачкой, ты со мной не соглашался и возражал, что следить нужно за полицмейстерской кухаркой. Было? – начальник сыскной вопросительно подался вперед и, раскинув руки, положил их на стол.

– Ну было, – согласился чиновник особых поручений, да у него, собственно, и не было другого выхода, как согласиться.

– А про себя, небось, думал, что начальник ошибается, делает не то, вместо того чтобы искать кучера и электромеханика, бросает силы на слежку за какими-то бабами. А тут получается, что я оказался прав, и в который уже раз, заметь! – Фома Фомич поднял указательный палец.

– Да вы всегда правы, – недовольно проворчал Кочкин и повел подбородком в сторону от стола полковника.

– Ты так говоришь, как будто это плохо! – улыбаясь во весь рот, воскликнул начальник сыскной.

– Ну… Просто обидно иногда бывает… – Меркурий снова развернулся к начальнику. – Что я такой… – Он замолчал, подыскивая нужное слово. – Что я такой несообразительный.

– Глупости говоришь, – возразил фон Шпинне. – Ты сообразительный, и я не раз в этом убеждался, просто в некоторых местах торопливый, а спешка в нашем деле – это вещь двоякая. Где-то, не спорю, она нужна, даже не спешка, а стремительность, молниеносность. А где-то она катастрофически вредна. Еще у тебя не хватает широты взгляда. Ты часто руководствуешься правилом «за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь», и это верно, – ткнул пальцем перед собой Фома Фомич. – Но ты когда гонишься за одним из зайцев, порой напрочь забываешь о втором, и это твоя ошибка. В нашем с тобой сыскном ремесле нужно за одним зайцем гнаться, о другом помнить и не забывать, что зайцев этих еще тьма…

– Ну так-то и головы не хватит! – проговорил Кочкин.

– Хватит, нужно в это верить, человеческий ум – штука бесконечная.

– Что, и у дурака тоже? – с сомнением в голосе спросил чиновник особых поручений.

– И у дурака тоже, – кивнул начальник сыскной. – У него в голове всякого еще поболее, чем у нас с тобой, просто это все не систематизировано, свалено в одну кучу. Дураки, открою тебе большую тайну, они памятливые. Их слабостью является то, что они не запоминают, где сор, а где жемчужина. Но мы-то с тобой соображаем… Вот ты меня спрашивал, а какая нам разница, что там в лавке покупает кухарка, было?

– Было!

– И вот смотри, что последний раз она купила в лавке Пажитникова, дорогая лавка, заметь! Сыр чеддер, два фунта, по сорока копеек фунт. Ветчина пармская, три фунта по тридцать пять копеек. Вино «Массандра», две бутылки по рубль двадцать пять копеек… – Фон Шпинне поднял глаза от листка и глянул на своего помощника. – Вижу, тебя это не удивляет?

– Ну а что, купила и купила, нам-то какая разница?

– Как какая разница? – взвился Фома Фомич, бросил листок на кипу других бумаг, вскочил и, выйдя из-за стола, сел рядом с Кочкиным. – У тебя разве не возникает вопрос: для кого она это все купила?

– Для себя, – с нерешительностью в голосе сказал Меркурий.

– Для себя? – Начальник сыскной откинулся на спинку дивана и закрыл лицо обеими ладонями.

– Ну… – начал Кочкин, но запнулся, принялся чесать подбородок, глаза его прыгали из стороны в сторону, он не знал, что сказать, вернее, хотел предположить, но боялся снова ошибиться.

– Ты не спеши, ты подумай! – опустил руки начальник и с надеждой заглянул в глаза своему помощнику.

– Но в доме же никого нет, вдова полицмейстера уехала к родственникам…

– А откуда мы знаем, что она уехала?

– От кухарки… – ни на секунду не задумываясь, ответил Кочкин.

– И мы сразу же ей поверили, – вытянув шею, кивнул фон Шпинне.

– А зачем ей врать? – непонимающе поджал губы чиновник особых поручений.

– Может быть, ее кто-то об этом попросил, – стал намекать Фома Фомич, – или приказал…

– Кто? – воскликнул Меркурий. – Кто ей мог приказать, если в доме никого нет?

Начальник сыскной молчал, ожидающе глядя на своего помощника – что тот скажет на его слова, давал время подумать.

– Погодите-погодите… – Кочкин опустил взгляд и тут же поднял его. – Вы хотите сказать, что вдова полицмейстера никуда не уезжала? Что она дома?

– С соображалкой у тебя все нормально, со скоростью неладно, – заметил фон Шпинне. – Да, именно это я тебе и пытаюсь сказать – вдова полицмейстера никуда не уезжала, она, скорее всего, сидит дома, просто никуда не выходит, прячется. Остается понять, почему она прячется и, главное, от кого? И вот я тебе должен сказать, что в коляске с полицмейстером в тот вечер, когда Свищ заехал за электромехаником, сидела его жена. Утверждать я этого пока не могу, но… – начальник сыскной не договорил, потому что в этот момент в дверь его кабинета постучали. – Войдите! – развернулся он к входу.

В кабинет боком протиснулся дежурный, лицо его было напуганным сильнее обычного. Руки дрожали, на лбу выступила испарина. Произошло нечто из ряда вон выходящее. Кочкин насторожился. Начальник сыскной молча поднялся с дивана и пересел на свое рабочее место.

– Что? – бросил уже оттуда.

– К вам губернатор, – проговорил дежурный шепотом, стало быть, его превосходительство уже стоял за дверью. Лицо у дежурного было каким-то особенно ошеломленным, и вскорости выяснилось – почему.

– Что же ты, братец, таких людей нельзя держать в коридоре – проси! – непривычно громко для себя воскликнул фон Шпинне.

Скажем правду, Протопопов долго думал, перед тем как отправиться на Пехотнокапитанскую. Он много там бывал, сиживал в кабинете у фон Шпинне, подолгу беседовал с полковником и не испытывал при этом никакой неловкости, никогда ему в голову не приходило, что он как-то унижает себя подобными визитами. А вот теперь какая-то неизвестно откуда взявшаяся мысль, надо сказать, мысль поганая, засела в голове и не давала покоя. Может быть, всему виной была та просьба, с которой он собирался обратиться к Фоме Фомичу. Как мы помним, он хотел, чтобы начальник сыскной помог ему хотя бы даже советом, подсказал, как выпутаться из того непростого положения, в которое он попал по своему недомыслию и неосмотрительности. Губернатор отдавал себе отчет в том, что, обращаясь с подобной просьбой к фон Шпинне, он тем самым открывает перед начальником сыскной свое уязвимое место и дает последнему возможность при случае воспользоваться этим знанием. С другой стороны, если посмотреть на это чуть отстранившись, с высоты, и задаться вопросом: а какой вред может нанести ему барон? Казалось, что никакой. Просто Петр Михайлович испытывал неловкость, какую испытывает нагой человек перед одетым.

И вот так, колеблясь да мучаясь, он все же решил ехать на Пехотнокапитанскую. Что бы там ни было, но это, пожалуй, лучше, чем вызывать начальника сыскной к себе и просить о помощи в губернском правлении.

Затем губернатор думал, как ему ехать в сыскную: в своем экипаже, с охраной, при полном параде или в частном порядке? Надо заметить, что раньше Протопопов навещал Пехотнокапитанскую именно как губернатор – со всеми положенными ему при перемещении привилегиями. Теперь же он решил ехать туда инкогнито, в гражданском платье. Ведь если в сыскной полиции что-то пойдет не так, то впоследствии можно будет заявить, что он туда и не ездил вовсе.

Протопопов, надо отметить, сколько себя помнил, ходил в мундире. Сначала на многолетней армейской службе, где менялись только знаки различия да тонкость мундирного сукна, затем непродолжительное время он носил вицмундир горнорудного министерства, и вот теперь – шитую золотом форму губернатора. Гражданское платье Петр Михайлович если и надевал, то только на отдыхе, в кругу семьи. Признаться, у него даже не было приличного костюма.

Непосредственно перед поездкой Петр Михайлович вызвал к себе секретаря Панина, усадил его на мягкий стул, что показалось последнему крайне настораживающим фактором. Сидя на стуле и положив руки себе на колени, секретарь с трепетом в груди ожидал, чем это все закончится.

Губернатор какое-то время ходил по кабинету, бросал быстрые, оценивающие взгляды на Панина – решался. Затем схватил стоящий рядом с секретарем стул, развернул его и сел рядом. К стыду своему, Петр Михайлович вдруг обнаружил, что забыл имя секретаря, скажем правду, он его никогда и не знал, так что, чтобы выкрутиться из этого неловкого положения, обратился к нему так:

– Есть у меня к тебе, братец, просьба, вернее, хочу спросить у тебя совета…

– У меня? – Секретарь был сбит с толку, если говорить мягко. Он прижал обе ладони к груди и долго их не отнимал.

– Да, у тебя! – кивнул Протопопов.

– Но чем я могу? – спрашивал Панин, а в глазах читалось: «Да и смогу ли?»

– Тут дело вот в чем… – Снова пауза, мученическая гримаса на лице его превосходительства. – Я хочу прогуляться по городу…

– Так… – секретарь энергично кивал, но пока еще ничего не мог понять.

– Но сделать это – инкогнито, понимаешь меня?

Ах как Панину хотелось сказать, что он понимает, однако секретарь отыскал в себе крупицу мужества и честно признался:

– Не понимаю!

Губернатор кивнул, подумал и понял, что в данный момент нужно вести себя несколько иначе – не тянуть, а сказать четко, что он тотчас же и сделал:

– Мне нужно пройтись по городу не как губернатору, а как обычному человеку, обывателю, в гражданском платье. Теперь понимаешь?

– Теперь понимаю, – по-лошадиному кивнул секретарь. Он действительно все понял, только для него оставалось загадкой, зачем это Петру Михайловичу и в чем будет заключаться роль Панина. Губернатор пересел за стол и проговорил, чеканя слова:

– Ты должен сейчас же сходить в какую-нибудь лавку, где продают одежду, и купить мне все, что нужно для этой прогулки…

– Но я не знаю ваших мерок! – проговорил секретарь.

– Все получишь – и мерки и деньги…

– А что покупать-то?

– Покупай то, в чем я буду неотличим от прочих. Чтобы я шел по улице и никто бы на меня не обращал никакого внимания. Сможешь оказать мне эту услугу?

– Смогу, – кивнул Панин.

– И еще одна просьба: ты, надеюсь, понимаешь, что об этом обо всем, – губернатор сделал круговое движение указательным пальцем правой руки, – никто, я повторяю, никто не должен знать, понимаешь?

– Да!

– Тогда не будем терять время, за дело!

Секретарь Панин справился с задачей блестяще. Через час он вернулся в кабинет губернатора с несколькими перевязанными бечевой свертками, разложил их на столе и вытянулся в ожидании дальнейших приказаний. Губернатор без благодарности отослал его небрежным жестом, после чего за лаковой ширмой, которую давно хотел выбросить, да все руки не доходили, переоделся. Все купленное Паниным оказалось его превосходительству впору, точно он сам занимался примеркой. Протопопов подошел к большому зеркалу, осмотрел себя со всех сторон и был в буквальном смысле поражен, он совсем себя не узнавал. Легкий полотняный костюм цвета речного песка, белая льняная рубаха с расстегнутым воротом и полотняный с тканевым козырьком картуз, самым решительным образом менявший обличье. Наряд походил на шапку-невидимку – губернатор оставался видим, но перестал быть губернатором. Теперь он походил на простого мещанина, какого-нибудь учителя или доктора.

Протопопов вышел в приемную. Секретарь, который никогда не видел его превосходительство в гражданском платье, оторопел от этого явления и даже сам себя спросил, откуда в кабинете губернатора оказался чужой человек, но, вглядевшись в улыбающееся лицо, понял, кто стоит перед ним, и вытянулся в струну.

– Я сейчас уйду, но для всех губернатор находится в своем кабинете, отдыхает. Дверь на ключ, ключ в ящик стола. И молчок. Если я узнаю, что ты кому-то проболтался… – Петр Михайлович замолчал, угрюмо глядя в полные страха глаза секретаря.

– Ваше превосходительство, можете на меня положиться – никому, ничего, ни слова, ни полслова! – Губы его дрожали, но слова произносились внятно и даже почти уверенно.

Губернатор еще раз повертелся перед зеркалом, но уже в приемной, и отправился в сыскную. Как только за ним закрылась дверь, Панин хрипло и с облегчением выдохнул.

Из губернского правления Петр Михайлович вышел никем не замеченный. Жандарм в белом кителе у входа только скользнул ленивым взглядом и тотчас же забыл о нем. Это было новое для Протопопова ощущение. Ведь должность губернатора подразумевала, что человек, ее занимающий, постоянно находится в центре внимания: где бы он ни был, куда бы ни вошел, все взгляды прикованы к нему. Вначале это смущает, потом, спустя время, к этому привыкаешь, а еще через время это становится частью жизни и даже потребностью. Все должны на тебя смотреть, желательно подобострастно, все должны тебе улыбаться, кланяться, расшаркиваться… Но стоило его превосходительству выйти на улицу в другом обличье, спуститься с высокого порога губернского правления, все как по мановению волшебной палочки поменялось.

Нога его коснулась мостовой, все вокруг было то же самое, что и вчера, и позавчера, и много дней назад, но тем не менее изменилось.

Он кликнул ближайшего извозчика, тот лихо подкатил, остановился и, не поворачиваясь, сипло спросил:

– Куды тебе?

– На Пехотнокапитанскую!

– Ну чего стоишь, садись!

Это было не то что непривычно, это было оскорбительно, оскорбительно для высшего должностного лица губернии, но обычно и даже привычно для всех остальных. Протопопов забрался в пролетку и уселся на обитую дешевой свиной кожей скамейку.

– Пехотнокапитанская длинная, там куды?

– Особняк купца Захарьина…

– Так тебе в сыскную? – На этот раз возница развернулся и поглядел красными глазами на седока, долго, оценивающе, на костюм, на парусиновые штиблеты.

– Да, в сыскную! – кивнул Протопопов.

– А зачем тебе туды?

Этот вопрос почти вывел его превосходительство из себя, и он вспомнил, что когда-то был генералом, и не каким-то салонным, а настоящим – боевым.

– Какое твое собачье дело? – прогремел он из-под фордека. – Ты правь, куда тебе сказали, и помалкивай.

– Слушаюсь, вашество, сейчас доставим, в лучшем виде, не извольте сомневаться, – проговорил извозчик виновато. У Протопопова даже закралось подозрение, а не признал ли тот в нем губернатора. Но спустя мгновение понял – не признал. «Громкие слова, уверенная речь и пренебрежение в голосе, вот что нужно для общения с простым человеком», – сделал для себя первый вывод Петр Михайлович. Сказать по правде, он все это знал, но очень и очень давно.

И снова понял могучую силу, которую заключают в себе мундир, эполеты, золотые галуны, витые аксельбанты. Вот чему все поклоняются, вот чему они улыбаются да кланяются и смотрят. А лишишься всего этого, и нет тебя, точно стерли, как дежурный гимназист стирает мокрой тряпкой с доски нарисованную кем-то веселую рожицу.

Остановились возле вычурного особняка Захарьина, Петр Михайлович сунул в подставленную извозчиком ладонь гривенник.

– Это много, – проговорил тот, не пряча монету. – Пятака хватит.

– Бери! – махнул рукой губернатор, он бы дал и пятак, но не было у него.

Когда губернатор вошел в кабинет начальника сыскной, ни Фома Фомич, ни Кочкин сразу его не узнали.

– Это кто такой? Это что еще за шутки? – громко спросил фон Шпинне и строго посмотрел на дежурного. Дежурный виновато пожал плечами, мол, я здесь ни при чем. Кочкин, готовый к любой неожиданности, вскочил с дивана и сделал несколько шагов в сторону вошедшего.

Тот сдвинул свой картуз на затылок.

– Что, Фома Фомич, не признали? – сказал громко и заливисто рассмеялся.

– Ваше превосходительство? – вглядываясь в лицо гостя, с сомнением проговорил начальник сыскной.

– Собственной персоной! – кивнул тот. – А вы, вижу, не ожидали такого, да? Обвел я вас вокруг пальца, тоже, знаете ли, умеем… Не лаптем щи хлебаем.

Надо заметить, что когда губернатор подъехал к сыскной, настроение было так себе, но, войдя в кабинет начальника сыскной и увидев, как на него отреагировали и сам фон Шпинне, и его помощник, несколько воспрянул духом.

Фон Шпинне, в свою очередь, был озадачен таким появлением губернатора, это переодевание насторожило его. Он спрашивал себя: «А зачем понадобилось это преображение? Просто подурачиться или есть здесь какой-то смысл?» Нет, «подурачиться» он сразу же отметал, не тот человек Протопопов, чтобы впадать в детство. Однако гадать и предполагать начальник сыскной не стал.

– Хочу поговорить с вами, Фома Фомич, наедине, если это возможно, – сказал Протопопов и без приглашения уселся на ситцевый диванчик.

Полковник кивнул и жестом отослал дежурного, а Кочкину сказал следующее:

– Будь где-нибудь поблизости, можешь понадобиться.

Когда за ними закрылась дверь, Фома Фомич сел за свой стол, отложил в сторону бумаги, поправил их, чтобы лежали ровно, и перевел взгляд на губернатора, который все еще продолжал пребывать в хорошем расположении духа.

– Должен вам сказать, ваше превосходительство, вы меня удивили, никогда бы не подумал, что вы можете так перевоплотиться. Если бы я встретил вас в таком виде на улице, то нипочем бы не узнал.

Начальник сыскной говорил это вполне искренне, однако понимал, что измениться Протопопову помогло не особое дарование к перевоплощениям, а тот факт, что полковник никогда не видел его в гражданском платье.

– Вы, наверное, теряетесь в догадках, почему я явился к вам в таком виде? – лукаво глядя на фон Шпинне, спросил его превосходительство.

– Да, теряюсь, – кивнул начальник сыскной; ему не хотелось возражать, да и не было в этом никакого смысла.

– Дело вот в чем, – губернатор снял картуз, положил его рядом с собой на диван, а сам пересел на стоящий возле стола стул. – Вы же знаете, следователь Сверчков, – фамилию Анисима Федоровича его превосходительство произнес с таким выражением лица, будто само это упоминание причиняло ему боль, – выдвинул версию, что полицмейстера убили из-за золотых зубов. Да, вы в курсе. Так вот, признаюсь вам честно, я тоже, грешным делом, в эту версию верил. Она объясняла пропажу головы, и потом, очень не хотелось соглашаться с шефом жандармов насчет политического убийства. Меня коробило от одной только мысли, что у нас здесь, в тихом, беззлобном городе, завелись какие-то революционеры, я не хотел даже думать об этом. Скорее всего, поэтому и совершил одну большую ошибку… – Губернатор замолчал, выжидательно глядя на фон Шпинне. Он, и это было понятно по взгляду, ждал вопроса от полковника, и, чтобы не разочаровывать, Фома Фомич его задал:

– Какую ошибку вы совершили? Я надеюсь, вы можете мне об этом рассказать?

– Конечно, могу, ведь именно за этим я сюда и пришел. – Губернатор сделал паузу, собрался с духом и продолжил: – Думаю, что непростительную, мне это все аукнется, надеюсь, что не громко, а там кто это ведает…

– Ваше превосходительство, – начальник сыскной был предупредителен, но настойчив. – Не будем с вами толочь воду в ступе, что случилось?

Губернатор тяжело, как и следовало в подобной ситуации, вздохнул и принялся рассказывать:

– Сверчков пришел ко мне буквально на днях и доложил, что золотые протезы найдены, что их опознали, опознал зубной врач полицмейстера, это меня, надо сказать, убедило. Да и не мое это дело – проверять…

– Соглашусь с вами, – кивнул начальник сыскной.

– Так вот, потом следователь – он, кстати, мне протезы показывал – рассказал, что вышел на след тех, кто сдал зубы в ломбард, а значит, со дня на день они будут пойманы. И если это не они убили Свища, то наверняка знают кто.

Начальник сыскной слушал молча, вопросов не задавал. Он наконец понял, зачем губернатору понадобилось это переодевание: Протопопов не хочет, чтобы кто-то знал, что он приходил в сыскную полицию. Это, конечно, все наивно, кому знать положено, тот и так знает. А его превосходительство тем временем продолжал:

– Ну, я – и меня можно понять – обрадовался этим новостям, потому как министерство уже теребит, интересуется, как идет расследование, вот я и не удержался… – Губернатор уронил голову, посидел несколько мгновений так, потом поднял ее и, глядя в глаза фон Шпинне, проговорил: – Доложил туда, – ткнул пальцем в потолок, – что убийство, можно сказать, раскрыто, что вышли на след злодеев и через день-другой они будут пойманы. Не успел я отправить, так сказать, реляцию, а тут, – он вздохнул, – нашлась отрезанная голова полицмейстера. Зубы все на месте, никто их не вырывал, в ломбард не сдавал. Вот такая, Фома Фомич, неприятность. Я с себя вину не снимаю, признаю, поторопился, с вами вот не поговорил, не посоветовался… А теперь даже не знаю, что делать. Выгляжу в глазах начальства полным дураком. Оправдываться, говорить, что меня, дескать, обманули, я не хочу, да это и не поможет. Что делать, не знаю, в голове полный сумбур и хаос, вот к вам пришел, может быть, вы мне что-нибудь присоветуете, подскажете. Может быть, можно будет как-то из этого непростого положения выкрутиться? – Петр Михайлович с надеждой заглянул в глаза начальника сыскной. Он с дико бьющимся сердцем ожидал, что скажет полковник. Так преступник в суде ожидает приговора.

– А вы когда отправили письмо? – спросил Фома Фомич.

– Да вот на днях, нужно будет глянуть по записям у секретаря.

– Вы отправили обычной почтой?

– Да.

– Почему обычной?

– Даже не знаю, были какие-то сомнения, неуверенность, что ли, словом, что-то придержало меня воспользоваться фельдъегерской службой.

– Если это так, то, думаю, вам можно помочь, – проговорил с уверенностью в голосе начальник сыскной.

– Да? – не сказал, воскликнул губернатор. – Но почему вы в этом уверены?

– Я знаю, как работает наша почта, и предполагаю, что ваше письмо еще в Татаяре. Ведь, как я понял, то было простое письмо, без всяких пометок «Срочно!», да?

– Да! – кивнул Протопопов.

– Такие письма отправляют не сразу, копят. Некоторые доставляют из уездов и даже волостей, а для этого нужно время.

– И что же нам делать? – почти плаксиво, но с надеждой в голосе поинтересовался губернатор.

– Поехать к почтмейстеру, объяснить ему все, изъять письмо и уничтожить.

– Вы мой спаситель! – тихо проговорил губернатор.

– Не торопитесь называть меня спасителем, – бросил начальник сыскной. – Мы еще не нашли и не изъяли письмо, а вдруг я ошибся и его уже отправили?

Уже было воспрявший духом Протопопов снова скис.

– И как быть? – плаксиво поинтересовался губернатор.

Фома Фомич нажал кнопку электрического звонка и велел дежурному позвать Кочкина. Когда тот явился, полковник кратко, по-армейски, поставил перед ним задачу.

– Как оно выглядит, это письмо? – спросил чиновник особых поручений.

Полковник переправил вопрос своего помощника губернатору. Тот все объяснил.

– Думаю, что почтмейстеру нужно будет написать пару строк вашей рукой и поставить вашу подпись, – сказал фон Шпинне. Пододвинул губернатору листок бумаги и чернильницу с ручкой. – Это ускорит дело.

– А что писать? – спросил Протопопов, проявляя какую-то просто чудовищную несообразительность.

– Напишите, что податель сего должен отыскать ваше письмо и изъять его, если оно, конечно, еще не отправлено.

Кочкин все сделал безукоризненно, съездил на почту, предъявил там записку губернатора, отыскал письмо и изъял его. Надо заметить, что если бы губернатор замешкался с визитом в сыскную или отложил бы этот визит, скажем, на завтра, то его доклад ушел бы в столицу, потому что вся губернская корреспонденция была собрана и почтовая карета готовилась выехать к послеобеденному поезду.

Словом, все сложилось как нельзя лучше. Губернатор, получив письмо, радостно его сжег и после какое-то время пребывал эйфории.

А покидал его превосходительство сыскную полицию, уже колеблясь между двумя чувствами. С одной стороны, радость, что к нему вернулась возможность дышать полной грудью, а вот с другой стороны… С другой стороны, губернатор испытывал какую-то противную, щемящую сердце тревогу. Недовольство собой. Ему казалось – а ведь все было так просто! Поехать к почтмейстеру и даже без каких-либо объяснений забрать свое письмо. Почему же он сам до этого не додумался? Это что же получается, начальник сыскной полиции умнее его? Да нет, если бы это было так, то фон Шпинне был бы губернатором, а он, Петр Михайлович Протопопов, начальником сыскной. Подобные мысли успокаивали, подавляли тревогу, но полностью от нее не освобождали.

Губернатор продолжал в мыслях хвалить себя. «Все-таки это я хорошо придумал – переодеться и под видом простого обывателя явиться в сыскную, очень хорошо!» Петр Михайлович не мог себе объяснить пользу от этого переодевания, но настойчиво убеждал себя в том, что она есть. Хотя бы даже в том, что он теперь знает, как, если случится, проводить ревизии…

Мы забыли об Анисиме Федоровиче, об этом достойном служителе Фемиды. Что же произошло с ним после того, как случились эти неприятные события, после того, как он попал в опалу к самому губернатору? После того, как его профессиональные качества были поставлены под сомнение не только обывателями, эти сомневаются всегда и во всем, но и чиновниками окружного суда?

Казалось бы, после подобных событий что остается человеку? Уныние, на этой почве пьянство, за пьянством, и мы все об этом знаем, следует душевный распад. Подобного ожидали и от Сверчкова, казалось, еще чуть-чуть – и следователь покатится с горки относительного благополучия и твердого положения в судебных кругах вниз, туда, где нет просвета, где небо постоянно затянуто плотными безрадостными тучами, где беспробудное пьянство, унылый путь от трактира к трактиру.

Но Анисим Федорович был не таков, его не сломили эти невзгоды, горькую он не запил, да, собственно, никогда ее не жаловал, а раз так, не стоит и начинать. От расследования смерти полицмейстера его, что удивительно, не отстранили, он, со своей стороны, руки опускать не стал. Казалось даже, что неудача, назовем это так, с золотыми зубами Свища его подхлестнула к еще большему усердию.

Конечно, далось это ему нелегко. Поначалу он даже впал в некое близкое к беснованию состояние. Наотрез отказывался признавать, что найденная голова принадлежит полицмейстеру.

– Этого быть не может! – заявлял он. – Это голова не Свища, это голова какого-то другого человека, похожего – да, но не полицмейстера! Я ведь его хорошо знал, а тут и нос не тот, и брови жидкие, да вообще… Ее специально подбросили, чтобы запутать следствие!

Сверчкову казалось, что он на верном пути и очень близко подобрался к злодеям, так близко, что они почувствовали на своих затылках его дыхание и решили сбить со следа. Столкнуть с торного пути в трясину сомнений! Он ходил к доктору Викентьеву, требовал предъявить ему голову. Когда его пустили в мертвецкую и выставили улику, он долго смотрел на нее, отходил подальше, к самой стене, подходил ближе, зажав нос, приближался почти вплотную. Хмыкал, злился, просил лампу поярче. Посетил он и сыскную, высказал сомнения начальнику. Фон Шпинне с ним не спорил, только выложил на стол несколько бумаг, где черным по белому было записано: провели опознание, в котором приняли участие несколько человек, они подтвердили – данная голова принадлежала полицмейстеру. Пытался Сверчков попасть и на прием к губернатору, чтобы объяснить, что это какая-то ошибка, но губернатор его не принял. Даже стражникам на входе через секретаря передал, чтобы если «этот человек» снова появится, гнали его в шею, что он не желает его ни видеть, ни слышать.

В конце концов следователь успокоился и принял неопровержимое – голова действительно принадлежит полицмейстеру и золотые зубы на месте.

Это был непростой момент в его жизни.

Момент крушения надежд, устоявшихся представлений. Отчаяние уже готовилось к прыжку, еще мгновение – и оно вцепится ему в глотку. Однако его спас все тот же фон Шпинне. Они в очередной раз сидели в кабинете последнего, и начальник сыскной после раздумья сказал:

– А знаете, Анисим Федорович, мне кажется, вы были правы, когда утверждали, что полицмейстера убили из-за зубов…

– Но… – начал было следователь, однако Фома Фомич остановил его.

– Погодите, я еще не закончил свою мысль. Когда вы объявили и начали свой крестовый поход против убийц полицмейстера, это получило некоторую огласку, слухи, что следователь шерстит ломбарды и скупки, дошли и до злодеев, а поскольку они зубы еще не сдали, то решили, чтобы не попасть вам в руки, отказаться от этой идеи и подбросили голову…

– Получается… – следователь потер затылок, – получается, я поторопился с проверкой ломбардов и скупок?

– Ну а кто из нас никогда не ошибался? – проговорил начальник сыскной.

– И что теперь делать? Как искать убийц?

Сверчков это сказал так, что было непонятно, кого он спрашивает: Фому Фомича, себя или кого-то невидимого.

– Как искать убийц? – повторил вслед за следователем фон Шпинне и замолчал, глядя перед собой, потом снова посмотрел на Анисима Федоровича. – Думаю, я могу вам кое-что подсказать…

– Слушаю вас, – беспокойно заерзал на стуле следователь, ведь именно за этим он и пришел в сыскную.

– Вам нужно сейчас все бросить и отыскать того, кто подкинул отрезанную голову…

– Да как его найдешь? – обреченно бросил Сверчков. – Там за день эту пролетку нанимали человек тридцать, если не больше. Извозчик, он только говорит, что всех помнит, а на деле… – следователь вяло махнул рукой. Он, по правде говоря, ждал от фон Шпинне другого, надеялся, что начальник сыскной укажет ему, куда идти и кого брать под стражу, а тут все сначала! Снова опрашивай извозчика, снова вытягивай из него сведения, снова требуй, чтобы он вспомнил – кого где посадил и где высадил. Сверчков опасался другого, он по опыту знал, что когда свидетель не может вспомнить, то, чтобы от него отвязались, придумывает вещи, которых и в помине никогда не было. Эту мысль следователь поведал начальнику сыскной. Тот выслушал, посетовал и согласился со Сверчковым, что дело это неподъемное, но далее сказал:

– Вы, Анисим Федорович, все-таки сделайте так, как я вам говорю, попытайтесь выяснить, кто оставил в пролетке мешок с отрезанной головой.

Следователь, тяжело вздыхая, кивнул, хотел что-то сказать, но Фома Фомич остановил его жестом.

– Я вам дам еще одну подсказку…

– Хотелось бы, очень хотелось бы, – закивал Анисим Федорович. – А то совсем ухватиться не за что, как во сне – за что-то цепляешься, а глядь, в руках ничего и нет…

– Когда извозчик вытащил из-под сиденья мешок с головой, он тогда еще не знал, что внутри, и скинул мешок на землю, стал развязывать, но ничего не вышло…

– Почему? – вопросительно вытянул шею следователь.

– Потому что чуб мешка был завязан кожаным ремешком.

После этих слов у следователя широко распахнулись глаза и приоткрылся рот. Он поднял правую руку и поводил в воздухе указательным пальцем, точно намеревался кого-то им ткнуть, но не решался.

– У полицмейстера ноги тоже были связаны кожаным ремешком и тоже не могли его развязать, пришлось резать, – вспомнил он обстоятельства снятия тела Свища с карусельной лошадки.

– Но это еще не все, – начальник сыскной перешел почти на шепот. – И в случае с телом полицмейстера, и в случае с найденным в пролетке мешком был использован один и тот же узел.

– Вот как! – ахнул следователь и по-бабьи прикрыл рот ладонью.

– Да! – кивнул фон Шпинне.

– Ну, это уже что-то, это уже что-то, – забормотал, задергал головой Сверчков.

– И еще, – продолжал удивлять следователя начальник сыскной, – мешок, в котором находилась голова, угольный…

– Угольный?

– Да, и мало того, на нем имеется ситцевая заплатка.

– А где можно на этот мешок поглядеть? – тараща глаза, спрашивал Сверчков.

– Так у нас, голову же сюда привезли, потом ее забрали в мертвецкую, а мешок остался, и кожаный ремешок тоже здесь.

– И вы мне это все покажете?

– Зачем? – удивился Фома Фомич. – Я вам это все отдам, нам за ненадобностью.

– Когда отдадите? – следователь даже привстал.

– Да вот прямо сейчас и отдам.

После того как Сверчков с мешком из-под головы и обрезком кожаного ремешка умчался к себе в судебную управу, в кабинет начальника вошел Кочкин.

– Никак не могу понять, – начал он, садясь на диван. – Зачем вы, Фома Фомич, с этим Сверчковым возитесь? Нам от него какая польза?

– Польза? – полковник громко рассмеялся. – Никакой пользы нам от него не будет, об этом даже говорить нечего.

Кочкин вскинул руки:

– Тогда зачем это все?

– А затем, – фон Шпинне не спеша встал и пересел на диван рядом со своим помощником, как бы показывая тем самым, что разговор у них будет доверительный, – что нам важна не помощь, да и какую помощь он может нам оказать? Важно другое – чтобы от судебного следователя нам не было никакого вреда. Чтобы он не путался под ногами, а занимался, как ему кажется, важным делом. Пусть голова Анисима Федоровича будет занята, чтобы он меньше смотрел по сторонам да следил за нами.

– А стоило ему отдавать мешок? – с сомнением в голосе проговорил Кочкин.

– Конечно, это его очень взбодрило, да и, если говорить начистоту, зачем он нам? А следователь будет несколько дней занят изучением этой улики, будет рассматривать заплатку на мешке, ходить по лавкам, где торгуют ситцами и миткалями, искать похожий рисунок, допытываться у приказчиков, кто у них покупал похожую ткань, те будут вспоминать, называть фамилии, имена, адреса. Забот у следователя будет полон рот…

– А если ему повезет и он, вопреки всему, отыщет убийц Свища? – предположил Меркурий. – Получится, что мы ему помогли, дали в руки ниточку, за которую он ухватился и…

– Если Сверчков с помощью этого мешка найдет убийц, если ему так сказочно повезет, я тут не могу подобрать других слов, то нам с тобой останется только одно…

– Что?

– Порадоваться за коллегу, поехать в судебную управу и лично поздравить его с таким успехом…

– Вы так говорите, как будто бы совсем не верите в эту вероятность.

– Совсем не верю, ты прав!

Вернемся к делам насущным.

– А мы чем будем заниматься? – спросил Кочкин у Фомы Фомича, после того как губернатор покинул Пехотнокапитанскую.

– Как чем? – удивился начальник сыскной. – Мы будем искать убийцу полицмейстера. Настоящего убийцу, а не выдуманного, как это делают наши старинные друзья – Трауэршван и следователь Сверчков.

– И с чего мы начнем, вернее продолжим?

– Ну, – почесывая нос, начал фон Шпинне, – прежде всего мы все же поговорим с прачкой…

– Что она нам может рассказать?

– Многое. Например, как поживает вдова полицмейстера, мы ведь уже поняли, что она, скорее всего, никуда не уезжала. Просто вот так вот ворваться в ее дом мы не можем, значит, нам нужны люди, свидетели, которые смогут подтвердить, что вдова там, за прикрытыми ставнями.

– А если прачка не видела вдову, если с ней разговаривала кухарка и грязное белье тоже передавала она? Тогда какой это свидетель? – Кочкин любил это дело – безнаказанно возражать начальнику, потому что это было их обычной тактикой: Фома Фомич рассуждает, выстраивает версии, а Меркурий сооружает на пути этих версий и рассуждений всевозможные завалы и препятствия, чтобы начальник сыскной это все парировал. Делал он это, надо сказать, с умением и ловкостью заправского фехтовальщика.

– Никакой, – Фома Фомич сделал многозначительную паузу. – Если мы с тобой предполагаем, что это именно она оставила в пролетке мешок с головой, то кто-то должен был ей его передать. И кто это был, кухарка? Я в этом сомневаюсь, уж больно щепетильное дело, согласись…

– Соглашусь, – вскочил с дивана Меркурий, попрохаживался туда-сюда, сел на стул у стены, снова вскочил. – Но, как ни крути, кухарка все одно ближе вдове, чем прачка. Кухарка живет с ней в одном доме, кухарка готовит, она имеет доступ к продуктам, ей доверяют здоровье, а может, и саму жизнь. А прачка она кто, чтобы ей доверять?

– Ты прав, – соглашался начальник, – прачка – это дело ненадежное. Она ведь кроме вдовы стирает прочим, бывает в других домах, там с кем-то разговаривает, даже, я в этом почти уверен, передает какие-нибудь сплетни. И вот может ли такая женщина знать, что вдова полицмейстера никуда не уезжала, что она дома, только почему-то прячется, и по секрету не рассказать об этом кому-нибудь?.. Тут нужна стойкость, незаурядная стойкость. Такая может быть у кухарки, а вот у прачки – тут вопрос… Возможно, ее, я имею в виду Капитолину, использовали втемную…

– Это как?

– Да очень просто. Прачка приехала за бельем, оно уже собрано, увязано и стоит у ворот в нескольких мешках, а между ними мешок с головой. Кухарка стоит тут же, помогает прачке погрузить все это в пролетку и, когда Капитолина отвлекается, скажем, на разговор с извозчиком, забрасывает мешок с головой под лавку. Прачка садится в пролетку, везет белье домой, свои узлы забирает, а на мешок даже не обращает внимания, лежит и лежит. Извозчик тоже не смотрит, что там кто оставил.

– Мне вот что непонятно, – начал Кочкин, постукивая пальцами по подлокотнику дивана, – почему мы решили, что отрезанная голова находилась в доме Свища? Ведь на это ничто не указывает. Мы же до сих пор даже не можем утверждать, что вдова полицмейстера находится у себя дома.

– Поэтому нам и нужна прачка, здесь, у нас! – сделав резкое движение рукой, поставил точку в разговоре начальник сыскной.

Капитолина сама изъявила желание ехать на Пехотнокапитанскую, более того, даже торопила возницу, мол, чего тащишься, стегани лошадь да помчимся. Нет, она ничего не знала ни о сыскной полиции, ни о бароне фон Шпинне, ее начальнике, ни о человеке, который пятничным солнечным утром явился к ней домой. Это, как вы уже, наверное, догадались, был чиновник особых поручений Кочкин.

Он постучал в старые, с поржавевшими гвоздями ворота и, когда прачка открыла, долго и нудно извинялся, а потом предложил ей работу, плату назвал в два раза выше, чем она обычно брала.

Прачка была веселая да румяная толстушка с носом пуговкой и мясистыми губами. Вначале она к такому предложению отнеслась настороженно. Да это и понятно – завышенная плата почти всегда пугает, сразу возникают вопросы, сразу мнится какой-то обман, какое-то лукавство. Но Кочкин знал, с кем он разговаривает, потому как перед приходом на Спуск он осведомился о Капитолине у людей знающих. Все в один голос заявляли, что лучше прачки не найти, если требуется постирать что-то деликатное, дорогое, кружевное, то Кочкин на верном пути. Правда, у нее имеется одна слабость, впрочем, для такой искусницы слабость простительная, – деньги любит до дрожи и за хорошую плату, не задавая вопросов, поедет хоть на край света.

Так, собственно, и случилось.

Для пущей убедительности Кочкин назвал несколько фамилий тех, кто якобы ему рекомендовал прачку, упомянул, что его хозяйка, баронесса, в Татаяре недавно, сама из столицы, денег куры не клюют. У нее в будуаре комната есть такая, вроде бабьего угла, так там ассигнации везде, даже на полу валяются.

Это произвело на прачку должное впечатление, и она, уже ни в чем не сомневаясь и ничего не уточняя, согласилась ехать.

Первые сомнения у нее возникли, когда она в сопровождении Кочкина вошла в сыскную. Вокруг хмурые люди, мрачные темно-коричневые цвета, и пахнет железнодорожным вокзалом.

– Это что же, здесь живет баронесса? – Прачка в недоумении поглядела на Кочкина. У того лицо с заискивающего превратилось в строгое и даже злое. Он ухватил ее за руку повыше локтя и поволок куда-то в боковую дверь, а там ступеньки вниз, в подвал.

Капитолина не успела даже испугаться, как оказалась в узкой комнатке с шершавыми на вид стенами и газовым рожком под потолком. Света от него было мало, но рассмотреть человека, который сидел за столом, она смогла.

Фон Шпинне улыбался и жестом пригласил вошедшую присесть на грубый табурет. Она безропотно села, поскольку была напугана и ошеломлена. Кочкин остался стоять у двери.

– Это та самая прачка? – спросил тихим голосом начальник сыскной.

– Та самая!

– Ну что же, Капитолина, – проявляя удивившую прачку осведомленность, начал Фома Фомич. – Давай знакомиться. Кто ты такая, я уже знаю, а я – полковник фон Шпинне, начальник сыскной полиции, зовут меня Фома Фомич.

– Я в полиции? – Прачка раскашлялась и постучала себя по груди. Уж чего-чего, а этого она ну никак не ожидала.

– Да, ты в полиции, в сыскной полиции.

– Но… – Она не находила слов, только таращила глаза, оглядывалась на Кочкина, мол, обманули, заманили.

– Сейчас я тебе все объясню, – проговорил полковник. – Место, куда ты попала, место страшное, вроде как предбанник ада, еще шаг – и ты в геенне огненной…

Прачка снова закашляла, лицо ее потемнело, она ничего не понимала, тужилась понять, но не получалось, а сидящий за столом продолжал:

– Выбраться отсюда непросто, надо постараться…

– Да я… – она приложила руки к груди, – да я вам все тут перестираю и денег не возьму ни копейки… вот вам… – уже подняла щепоть ко лбу, но застыла, подумала: а допустимо ли в таком месте креститься? Опустила руку.

– Ничего нам стирать не надо, – проговорил начальник сыскной. – Нам от тебя другое нужно… – Это было сказано с каким-то зловещим присвистом.

– Чего другое? – с ужасом в глазах спросила прачка. Ей ничего на ум не приходило, кроме того самого. О чем не говорят, но о чем со страхом думают. – Я, ваше высокоблагородие, – начала она с дрожью в голосе, – хотя и прачка, всякое обо мне думать можно, но женщина честная, я ничем таким не занимаюсь, я, ежели знать хотите, вообще замуж собираюсь, а ухажер мой силищи неимоверной, он человека напополам сломать может, если обозлится… – Когда прачка это говорила, все время озиралась на Кочкина, будто если что-то в этой комнате и угрожает ее чести, то эта угроза исходит только от него.

Сыщики молча ее слушали, начальник улыбался, а Кочкин мрачно кивал. Они подождали, пока она закончит свои излияния, и только после этого Фома Фомич спросил:

– Ухажера как зовут?

– Не скажу! – пробормотала прачка и для пущей убедительности поджала губы.

– Почему?

– У нас с ним еще ничего не сладилось, может, и не сладится, а вы понапрасну человека тормошить будете, мне потом как ему в глаза глядеть?

– А может, нет у тебя, Капитолина, никакого ухажера? – Улыбка не сходила с лица фон Шпинне, но вопросы он задавал жестокие, да и в голосе звучали металлические нотки.

Прачка ничего не ответила, только набычилась и опустила голову. А начальник сыскной продолжал:

– Сейчас я задам тебе несколько вопросов, а ты мне на них ответишь, и от этого будет зависеть твоя дальнейшая судьба – сможешь ты отсюда выйти или останешься здесь навсегда. Тебе понятно?

– Вопросы? – удивилась Капитолина. – Какие вопросы?

– Судьбоносные, – зло проговорил Кочкин.

Прачка от неожиданности вздрогнула, она не ожидала, что стоящий за ее спиной человек подаст голос.

– Спрашивайте, все, что знаю, все скажу…

– Тебе знаком… – начальник сыскной сунул руку в карман и вынул сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его, пробежал глазами: – Одинцов Кирьян?

– Кто? – заморгала прачка. – Какой еще Одинцов?

– Кучер убитого полицмейстера! – подсказал фон Шпинне.

– А, вот вы о ком, ну, я его фамилию не знаю…

– Так он тебе знаком?

– Ну, как знаком, видела я его. Он, гадость такая, слухи про меня нехорошие пускал…

– Какие слухи?

– Да будто бы мы с ним живем вместе, будто бы я у него в полюбовницах хожу…

– А это разве не так? – удивленно вскинул брови полковник.

– Нет! – фыркнула и замахала руками прачка. – Да я с ним… Нет!

Начальник сыскной какое-то время молчал, о чем-то думал и следующий свой вопрос задал, что называется, навскидку, он не ожидал ответа, тем более услышанного.

– Говорят, пропал этот кучер куда-то, ты, случайно, не знаешь куда?

– Да никуда он не пропадал, – проговорила прачка. – Он сейчас в доме вдовы полицмейстера живет…

– Что, в самом доме?

– Нет, конечно, кто его, замухрышку, в дом пустит? В сторожке, которая за домом стоит.

Это было неожиданно. Фома Фомич несколько даже оторопел, они переглянулись с Кочкиным, и начальник сыскной продолжил:

– Что же это получается, вдовы нет дома, а у нее там какой-то бывший кучер живет? Кто его туда пустил?

– Ну как это вдовы нет дома? Дома она, только на людях не показывается, прячется.

– От кого прячется?

– Ну, этого я уже не знаю, может быть, от того, кто Зотика Ефимовича убил.

– Ты сама вдову видела или это тебе кухарка рассказала?

– Кухарка расскажет, ага! От нее порой слова не услышишь, молчунья, точно в затворе живет. А вдову я сама видела, правда издали; когда я за бельем приходила, она в окно выглядывала. Прошлые разы узлы всегда во дворе лежали, а в последний раз кухарка их за ворота вынесла. Ну, чтобы я еще чего не увидала…

– Ты кому-нибудь про это рассказывала?

– Про что про это? – сделала непонимающие глаза прачка.

– Про вдову, про кучера, что живет в сторожке…

– Нет! Я про нанимателей своих – никогда никому, такое правило, за это меня и ценят, знают, что через меня никто ничего не узнает.

Улыбка начальника сыскной стала еще шире.

– А нам все взяла и рассказала, как же так?

– Ну, вы – это другое дело, вам попробуй не расскажи. А мне, скажу правду, еще пожить охота…

– Поживешь еще, ты нас совсем уж в душегубы не записывай, – сказал успокоительно Фома Фомич. – А вот скажи мне, Капитолина, кухарка вдовы тебя о чем-нибудь просила?

– Просила!

– О чем?

– Ну как, грязное белье забрать, выстирать, высушить, выгладить и назад вернуть.

– А кроме этого?

Прачка задумалась, забегала глазами из стороны в сторону, вспоминала. Если говорить честно, вспоминать ей было нечего, ни о чем, кроме стирки, ее не просили. Но она понимала, может быть, даже не умом, а каким-то внутренним чутьем, что этим людям нужно показать старание, показать готовность, хотя бы изобразить задумчивость.

– Нет! Ни о чем другом меня не просили, – в итоге сказала она.

– А может быть, когда ты приезжала за бельем в последний раз, ну, когда узлы стояли за воротами, ты видела небольшой мешок из рогожи, с бурым пятном на боку? Или, может быть, кухарка вела себя как-то необычно?

Капитолина задумалась. И на этот раз, нужно сказать, по-настоящему. Припомнила и тот день, и узлы, и лицо кухарки. Ну да, конечно, стряпуха вела себя необычно.

– Так кухарка в тот раз помогла мне узлы в пролетку загрузить. А вот о мешке ничего припомнить не могу, хотя там у них у ворот всегда какой-нибудь сор стоит, мусорщика ждет – тоже мешки, но мешки большие. Но я ничего об этом сказать не могу, потому как не видела, а пустословить – это не в моей привычке.

– Ну что же, Капитолина, – проговорил начальник сыскной. – Я в это, конечно же, не верил, но ты заслужила выйти отсюда. Заслужила? – Фома Фомич посмотрел на Кочкина.

– Заслужила! – громко согласился с бароном чиновник особых поручений.

– Вот и Меркурий Фролыч подтверждает, так что иди домой и живи как раньше жила, но помни: про то, где ты была, с кем говорила и о чем – молчи. Иначе… сама знаешь, если повторно сюда угодишь, – начальник сыскной прокрутил рукой в воздухе, – больше белого света не увидишь…

Фома Фомич еще не закончил наставлять и стращать прачку, как она вскинулась, точно курица проснулась, и замахала, задергала руками:

– Погодите, погодите, я ведь вам еще не все рассказала…

Начальник сыскной был немало удивлен, а Кочкин так и вовсе прошел вперед и, развернувшись, встал рядом со столом. Оба они уставились на прачку, как на что-то диковинное. Она даже смутилась от этого парного взгляда, на нее ведь так никогда раньше не смотрели.

– Что ты нам еще не рассказала? – спросил без нажима, но с любопытным блеском в глазах полковник.

Такое в его сыскной практике случалось, но не часто, когда ты, можно сказать, ничего не ждешь от свидетеля, надеешься, но не ждешь, и вдруг происходит чудо, свидетель начинает говорить и сообщает то, что переворачивает все дело с ног на голову.

– В доме вдовы живет еще один новый человек… – Прачка замолчала, вильнула глазами. – Но я не знаю, кто это.

– Ты его раньше никогда не видела? – тихо, будто бы собирался поймать птицу, спросил начальник сыскной и осторожно подался вперед.

– Никогда!

– Да ты не спеши, подумай, может быть, все-таки видела?

– Нет, нет! – затрясла, задергала головой прачка. – Не видала я такого никогда. Мне так кажется, что он вообще не нашенский, не татаярский.

– Почему ты так решила?

– Потому и решила, что никогда не видала его раньше, а у нас-то город не ахти какой большой.

– Описать его сможешь?

– Да его и видала всего ничего – вышел он из-за угла, а там я стою, он сразу же и спрятался. Высокий, степенный, не какой-то там, сразу видно – человек серьезный. Правда, от людей прячется, стало быть, что-то у него на душе нечисто.

– Может быть, он оттого прятался, что шуры-муры у него со вдовой? – спросил Кочкин. – Не хотел, чтобы ты про них знала?

Прачка повела плечами, и, судя по ее недоуменному выражению лица, можно было предположить, что она про это не думала, о чем тут же и сказала:

– Да какие шуры-муры! Хотите сказать, полицмейстерша еще мужа не похоронила, а уже мужика себе завела? Нет, это вряд ли… – Однако в глазах прачки искрилось сомнение. – Про Марфу Ивановну – так, если вы не знали, полицмейстершу зовут – поговаривали кумушки разные, что она, дескать, того, – прачка поиграла пальцами, точно прошлась по клавишам гармошки, – но все эти разговоры от зависти. Порой так бывает, что женщина блюдет себя в чистоте и непорочности, а про нее все одно слухи кто-то распускает…

Капитолина говорила слова в пользу вдовы, но глаза прятала в прищуре, в чем-то сомневалась. Начальник сыскной решил эту тему не развивать, потому что, кроме слухов, они ничего не узнают, а их сейчас интересовали факты.

– А где именно этот неместный живет, в доме?

– Вот этого, прошу прощения, я сказать не могу. Тут ведь дело щепетильное, что-нибудь сболтнешь, а оно не так, и, получается, наговоришь на человека невиноватого.

– В чем невиноватого? – тут же поинтересовался полковник.

– Как в чем? В том, что у них со вдовой это самое… – Она несколько раз свела ладони вместе.

– Так, – фон Шпинне встал со своего места. – Ты, Капитолина, посиди пока тут, а нам с господином Кочкиным нужно отлучиться. Не волнуйся, мы скоро будем…

– Но ведь вы же обещались меня отпустить! – чуть приподнялась на своем табурете прачка.

– Обещали – значит выпустим, но чуть позже, пока посиди.

Фома Фомич и Кочкин вышли из допросной камеры. Начальник сыскной увлек Меркурия подальше от плотно закрытой двери. Мало ли, может, у прачки слух как у собаки.

– Нам ее отпускать нельзя, – сказал вполголоса фон Шпинне.

– Почему? – спросил чиновник особых поручений, хотя и знал причину.

– Потому что только выйдет от нас – сразу же и побежит предупреждать. А потом ищи-свищи их всех. Пусть у нас посидит, пока мы будем разбираться и со вдовой, и с кучером, и, главное, с этим неизвестным мужчиной…

– А вдруг не побежит?

– Мы не можем рисковать. Итак, я – наверх, а ты определи ее куда-нибудь…

– Что ей сказать?

– Да наплети чего-нибудь, как ты умеешь, а потом поднимись ко мне в кабинет, составим план дальнейших действий.

Стоило Кочкину войти в кабинет Фомы Фомича, тот тут же поинтересовался:

– Как там наша гостья, не бузит ли?

– Да хотела было, но я ее уговорил потерпеть.

– Надеюсь, вежливо уговорил? – Начальник сыскной пристально посмотрел на своего помощника, но в глазах блеснул глумливый огонек.

– А я по-другому и не умею, – заявил Меркурий. – Вот хочется порой быть грубым, невоспитанным, но ничего не выходит. Тужусь, пыжусь, но все зазря.

– Ну и хорошо! – сказал фон Шпинне и указал рукой на диван, правда, это было лишнее, чиновник особых поручений не нуждался в этом приглашении, он даже не обратил внимания на жест начальника.

– Как вы, Фома Фомич, думаете, что за человек живет в доме вдовы?

– Прачка тебе что-то еще сказала? – пытливо глянул на Кочкина полковник. Что-то в голосе помощника показалось барону странным, какая-то хорошо скрытая уверенность.

– Ничего не сказала, – отвел глаза Меркурий. – А что она могла сказать?

– Да кто знает, кто знает, – пробормотал фон Шпинне. – От этой прачки, как я понял, можно чего угодно ожидать. Может быть, пока ты ее в камеру определял, она и вспомнила чего. Подумала, что, если скажет тебе еще что-то, ты ее отпустишь. Небось, просила, умоляла, а ты ей даже пообещал, ведь так было?

– Не понимаю, о чем это вы. Меня сейчас другое занимает: кто этот человек, как вам кажется? – Чиновник особых поручений перевел разговор на другую тему и тем самым подтвердил подозрения начальника сыскной о том, что прачка сказала ему еще что-то. Полковник не стал допытываться, только задумался на несколько минут, прохаживаясь у окна, будто любуясь улицей. Затем начальник сыскной сел за стол и сказал:

– Думаю, что этот человек… – снова замолчал. – Есть у меня предположение… Скорее всего, это пропавший карусельный электромеханик, как его там? Напомни…

– Суматохин, – проворчал Меркурий. – Суматохин Пал Андреевич…

– Вот! Скорее всего, это он, но ты ведь уже знаешь, прачка тебе сказала…

– Да как она мне это могла сказать, ведь она никогда его не видела! – стал энергично возражать Кочкин.

– Друг мой, ты поспешил, перебил меня, не дослушал. Она не говорила тебе ни имени, ни фамилии, она, я так думаю, вспомнила про смешную рубашку, в которую незнакомец был одет, может быть даже, она знает, что эта смешная рубашка называется тельняшка. Ну а ты, как только услыхал про тельняшку, сразу же и догадался. Так было или я ошибаюсь? – спросил с невинным выражением лица фон Шпинне.

– Нет, вы не ошибаетесь, – угрюмо проворчал чиновник особых поручений. – Но как вы догадались?

– Да у тебя все на лице написано, – сказал начальник сыскной и провел у себя перед глазами рукой. – Не можешь ты еще пожар, который внутри полыхает, скрывать! Глаза выдают, жесты, мимика…

– Неужели так просто можно понять, что человек знает? – удивился Меркурий.

– Нет, понять нельзя, но можно догадаться. Смотришь на человека и видишь, что еще несколько минут назад он вел себя иначе, по-другому двигался, взгляд его был иной, блеска не было в глазах, движения были более плавные, расслабленные, а теперь стали резкие, взволнованные. Вот глядя на все это, начинаешь задавать себе вопросы: а что случилось, а что произошло, почему такие перемены? Слышал, небось, такое выражение: «Что сияешь, как золотой червонец?»

– Слышал, конечно! Да вы сами же мне так и говорили.

– Вроде слова привычные, даже избитые, но в них большой смысл. Чтобы скрыть что-то важное, нужно большое умение. Ты вот не смог. Но это дело наживное, со временем научишься.

– А как вы поняли, о ком идет речь?

– Так ты сам мне и сказал!

– Когда?

– Когда вопрос задал. Как ты сказал? «Что за человек живет в доме вдовы?» И я, когда стоял у окна, я же не просто так там стоял, я смотрел на твое отражение, как ты не можешь удержаться и тихо радуешься, когда тебя не видят. Ну тут-то я и прикинул одно к другому. По твоему вопросу я понял, что ты уже догадался, кто это, но как? Скорее всего, прачка что-то тебе сказала, что-то вспомнила. Что? Вот тут мне на ум и пришла «смешная рубашка».

– И все равно мне непонятно, как вы поняли, что это может быть электромеханик?

– Да тут все просто, – вяло взмахнул рукой фон Шпинне. – В коляске, которая заехала за Суматохиным, вместе с ним сидели трое. И еще кучер – уже четверо. Полицмейстера убили. Осталось трое. Прачка нам рассказала, что бывший кучер живет в доме вдовы, она же упомянула незнакомца. Кто бы это мог быть? Ведь вдова уже поселила у себя кучера. Вот и получается, что это, скорее всего, пропавший электромеханик.

– Да, Фома Фомич, вот уже в который раз хочу вас удивить, а ничего не выходит.

– Отчего же не выходит, – возразил начальник сыскной. – Ты меня часто удивляешь, вот и сейчас удивил, я просто не показываю виду.

– И чем же я вас удивил, когда вы все знали наперед? – стал допытываться Кочкин.

– Да ничего я не знал наперед и только что объяснил тебе это, а ты меня, наверное, не слушал. Я догадался, что речь идет об электромеханике только благодаря тебе.

Кочкин несколько воспрянул духом, взбодрился.

– И как мы теперь поступим? Что будем предпринимать?

– Думаю, сделать нужно так…

И начальник сыскной по пунктам изложил план.

Кочкин поступил бы прямолинейно, без хитростей. Взял бы в помощь агентов сыскной и заявился к дому вдовы. Полицейские бы все окружили, чтобы даже муха не пролетела, зашли бы в дом и всех, кто там был, задержали. План простой, но, как казалось чиновнику особых поручений, безотказный. Он считал, что если долго рассусоливать, то можно всех упустить.

Но Фома Фомич считал иначе.

Полковник предлагал скрытно пробраться во двор вдовы, в дом ни в коем случае не заходить, а направиться прямо в сторожку, где, по словам прачки, жил бывший кучер, тихо, чтобы ни пикнул, схватить его и доставить в сыскную полицию. А уж здесь, в подвале, разговорить его. Если вдова держит кучера при себе, значит, он что-то знает.

– Вы думаете, вдова и Суматохин – любовники и это они полицмейстера порешили? – спросил Меркурий.

– Все может быть, – тихо проговорил фон Шпинне. – По крайней мере, поведение их говорит именно об этом. Но забегать вперед не будем, все может оказаться совсем не так, как мы тут напридумываем.

Если говорить правду, то у начальника сыскной был еще один план действий, но, чтобы его осуществить, нужна была еще одна беседа с губернатором.

Протопопов Петр Михайлович, губернатор Татаяра, едва успев выбраться из сложного положения, в которое он попал благодаря следователю Сверчкову, чуть было снова не угодил впросак. На этот раз уже по вине другого расследователя – полковника Трауэршвана. Но обо всем по порядку.

В пятницу утром шеф жандармов отправился в губернское правление на встречу с его превосходительством. Накануне в кабинет Александра Генриховича явился нарочный и передал ему записку от Протопопова, в которой последний просил Трауэршвана явиться к нему следующим днем с докладом о расследовании убийства полицмейстера.

Надо сказать, губернатор начинал понемногу забывать об этом злодеянии, были у него и другие дела, более важные, более неотложные, касающиеся живых людей, а не покойников. Но столица все помнила и регулярно напоминала Петру Михайловичу, что убийство полицмейстера должно быть расследовано и что в его прямые обязанности, как хозяина губернии, входит постоянно инспектировать тех, кто занят поиском злодеев. Вот после очередного письма из министерства он и вызвал к себе полковника Трауэршвана.

Шеф жандармов вошел в кабинет губернатора чуть ли не строевым шагом. По случаю жары, которая вот уже несколько недель не выпускала из своих знойных объятий Татаяр, Александр Генрихович был в белом, сияющем кителе, на плечах сверкали золотые эполеты, на груди – аксельбанты, все как предписано и как положено. Полковник только белую форменную фуражку оставил в приемной. Там же, перед зеркалом, он придирчиво осмотрел себя, поправил рукава, пригладил обеими ладонями волосы, подкрутил усы и только после этого переступил порог кабинета.

Губернатор встретил его сдержанно. Трауэршван вызывал в душе Петра Михайловича двоякие чувства. Его превосходительство до сих пор никак не мог определиться: он просто недолюбливает шефа жандармов или испытывает к нему глубокую неприязнь? Не было ни для кого секретом, что в среде военных к жандармам относились не очень хорошо, если говорить мягко. А если правду, то их откровенно не любили, порой ненавидели. И его превосходительство, как боевой генерал, не мог не разделять с прочей военной братией общий настрой.

На приветствие Трауэршвана Петр Михайлович ответил кивком и жестом пригласил полковника садиться. Чтобы не казаться слишком уж сухим, произнес слова, которые, пусть и с большой натяжкой, но можно было посчитать извинениями:

– Я понимаю, Александр Генрихович, что человек вы крайне занятой, что много дел, дел неотложных, и отрывать вас от них было с моей стороны… – В этом месте губернатор замолчал, он не знал, что сказать, какое слово использовать. Неправильно, хотя почему неправильно – правильно. Неверно, и тут это не подходит. Тогда что остается? Невежливо, да, оно, пожалуй, подойдет. – Было с моей стороны невежливо, но обязанности, которые тяжким бременем лежат на моих плечах, требуют.

Протопопов улыбнулся, и не шефу жандармов, как можно было подумать, а той мысли, что смог вылавировать из произнесенной только что бессмыслицы.

– Ну, не буду заниматься пустословием, – взмах обеими руками в стороны, – сразу же перейду к делу. Вызвал я вас к себе, как вы уже, наверное, догадались, по поводу незаживающей раны – убийства полицмейстера… Расскажите, что там у нас, как идет расследование, что уже сделано, что собираетесь сделать и, главное, как близко вы подошли к поимке злодеев. Должен вам сразу сказать, что этим интересуюсь не только я, но и… – тычок пальцем в потолок, – и там. Скажу честно, у них терпения намного меньше, чем здесь, – он похлопал ладонями по крышке стола. – А из последнего письма, которое я получил буквально вчера, мне стало понятно – терпения уже нет. Итак, слушаю вас и надеюсь, что успехов больше, чем неудач.

Лицо полковника было спокойным и бесстрастным, на губах играла легкая, едва заметная улыбка, а в глазах, несмотря на жару за окнами, – холодный, ледяной блеск. Он смотрел на губернатора оценивающе, словно решал про себя, что ему сказать, чтобы не ошибиться. Ведь Протопопов, как известно, больше склонялся к той версии, что Свища убили уголовники, а убийство политическое, он, по крайней мере по тем сведениям, которые доходили до шефа жандармов, отвергал.

– Злодеи, как вы их называете, а я считаю, что лучше бы их назвать – государственные преступники, – начал он со вздохом, – пойманы и сидят под замком!

Это было сильное заявление. Эти слова в прямом смысле заставили губернатора приятно оцепенеть. Ведь еще несколько минут назад его мысли были самыми мрачными, он если на что-то надеялся, на какой-то луч света, то надежда эта была мизерной, и вдруг – «Злодеи пойманы и сидят под замком». Что это, волшебный сон или чудовищный обман?

– И вы об этом так спокойно говорите? – спросил, с упреком глядя на шефа жандармов, губернатор.

– А что, я должен выйти на Кутумовскую и во всю глотку кричать, что мы поймали тех, кто убил полицмейстера?

– Нет, конечно, – возразил Петр Михайлович. – Зачем эти крайности, но мне-то вы могли об этом доложить?

– Так вот, докладываю! – Трауэршван поднял правую руку раскрытой ладонью вверх.

– Давайте с самого начала, – медленно, с расстановкой проговорил губернатор. – Я вас правильно понял, вы нашли и задержали убийц полицмейстера? – В глазах его превосходительства теплилась надежда и поблескивало недоверие. Так часто ведут себя люди, которые еще не утратили веру в хорошее, но которых часто обманывали или они сами обманывались. Случай со следователем Сверчковым никак не хотел забываться.

– Не совсем так, – поднял обе руки, словно защищался, полковник. – Непосредственно убийц мы не поймали, они, к сожалению, еще на воле, еще где-то прячутся, но мы их обязательно найдем…

– Погодите, погодите, – запротестовал губернатор. – Если вы не поймали убийц, кого в таком случае вы поймали? Кто, какие злодеи сидят у вас под замком? И как они связаны с убийством полицмейстера?

– С убийством они связаны напрямую…

– Но кто они, черт возьми, полковник? – Его превосходительство уже понемногу выходил из себя и начинал понимать, что с начальником сыскной полиции, как бы там ни было, но говорить много понятнее да и приятнее, чего уж там.

– Это главари террористической организации, которые и отдали приказ убить полицмейстера.

– Террористической организации? – Протопопов подался вперед и уперся грудью в стол. – У нас здесь террористическая организация? – Он неприлично громко икнул, затем снова и снова, поднялся из-за стола, налил себе из пузатого графина воды и с жадностью выпил. Шеф жандармов брезгливо за всем этим наблюдал, потом, когда икота отпустила губернатора, сказал:

– Да, у нас здесь террористическая организация! – сказал он, как доктор, объявляющий пациенту смертельный диагноз, – с сочувствием. Это разозлило губернатора.

– Но позвольте, полковник, почему вы мне это сообщаете как совершенно сторонний человек? Ведь в том, что у нас здесь, – его превосходительство вернулся за стол, сел, – у нас здесь, – он ткнул указательным пальцем в зеленое сукно стола, – завелась террористическая зараза, прежде всего виноваты вы! Это вы, шеф жандармов, допустили ее появление! – Он все тыкал пальцем, но уже не в стол, а в Трауэршвана. Лицо губернатора покраснело, а глаза подернулись мутной пленкой.

– Да оставьте вы, Петр Михайлович, – примирительно проговорил полковник. – В этом не виноват никто: ни я, ни тем более вы!

– Что, значит, никто не виноват? – буквально взвыл Протопопов. – Это вы мне бросьте! Всегда, запомните, всегда есть виновный.

– Боюсь, ваше превосходительство, вы неправильно меня поняли. Когда я говорил, что никто не виноват, я имел в виду только вас и себя.

– Поясните!

– Дело в том, что эта организация, она не наша, не татаярская она… – Александр Генрихович сделал паузу и в воздухе очертил руками круг, затем пояснил: – Она общероссийская. Она, если хотите, как Змей Горыныч, головы ее во многих губернских городах, я даже думаю, что и в столице…

Глядя на Трауэршвана оторопелым взглядом, губернатор задумался, сплел пальцы обеих рук в замок, поиграл ими.

– Это существенно меняет дело, – проговорил уже спокойно. – А как, позвольте спросить, они у нас здесь оказались?

– Как оказались? По приглашению!

– По приглашению? – губернатор смотрел на полковника круглыми глазами. – По какому еще приглашению? Кто-то пригласил сюда к нам террористов?

– Ну, получается, что так! – кивнул шеф жандармов.

– Я хочу знать его имя! Или оно вам неизвестно?

– Отчего же, известно. Это некий Сарогин, имени-отчества, уж извините, не знаю! – Полковник лукавил, и непонятно зачем, он знал и имя Сарогина, и отчество, и многое другое.

– Сарогин, – вслед за Александром Генриховичем повторил губернатор. – Что-то знакомое…

– Это чиновник городской управы, инспектор по благоустройству, кажется…

– А-а, то-то мне фамилия показалась знакомой, да-да припоминаю такого, – в задумчивости проговорил Петр Михайлович, и тут же от этой задумчивости ничего не осталось. – Позвольте, но откуда вам стало известно, что это именно он пригласил к нам этих… – губернатор не договорил, ограничился лишь красноречивым жестом.

– Так они мне и сказали…

– Кто они? Главари, которых вы задержали и посадили под замок?

– Да!

– Понятно. Ну и теперь главное – кто они, эти главари? Вы можете мне сказать?

– Могу. Это братья Человековы…

– Карусельщики? – не дожидаясь, когда шеф жандармов закончит говорить, перебил его губернатор. – Вы что, издеваетесь надо мной?

– Почему? – с недоумением глядя на его превосходительство, спросил Трауэршван.

– Карусельщики и есть главари террористической организации, которая убила полицмейстера? – Протопопов снова икнул, но только один раз.

– Да! А что вас, собственно, удивляет?

– Как что… – Губернатор в который уже раз задумался и, подперев голову рукой, облокотился на стол. Вначале все, что сказал ему шеф жандармов, показалось Петру Михайловичу каким-то несерьезным, шутовским, что ли, а карусельщики-террористы – это звучало и вовсе опереточно. Но, чуть подумав, он начал понимать, что, скорее всего, в словах Трауэршвана есть какой-то смысл. Ведь если вдуматься, то лучшего прикрытия для своей преступной деятельности братья-близнецы и придумать не могли. А ведь ловко, ловко! И главное, не подумаешь! Чем вы занимаетесь? Строим карусели. Да, ловко!

– Это очень хитрые люди, – прервал затянувшееся молчание шеф жандармов. – Колесят по всей России, и везде, где они бывали, а я наводил справки, что-то происходило. Убийства, поджоги, кто-то разбрасывал прокламации, а у нас вот – отрубили голову полицмейстеру. Их никто и нигде ни в чем не подозревал. Они благодаря своему занятию не попадали в поле зрения ни полиции, ни жандармерии. Кто на них подумает? Люди строят карусели! Вы же сами вначале засомневались.

– Ну я и сейчас сомневаюсь, уж больно необычно это все, хотя… И что, у этой организации есть какое-то название?

– Есть, – кивнул Александр Генрихович, – они ее называют «Черная карусель».

Петр Михайлович смог сдержать улыбку. Сначала это название показалось ему очень смешным, но потом, стоило немного подумать, и оно уже не казалось забавным. В названии этом была какая-то двойственность, оно соединило в себе два противоположных слова. Губернатор даже не знал, что на это сказать и как отреагировать. Трауэршван был человеком сообразительным, и он понял, хоть и приблизительно, какие чувства испытывает губернатор, так что решил прийти тому на помощь.

– Вы знаете, ваше превосходительство, я, когда впервые услышал это название, оно показалось мне каким-то… – Он замолчал, давая тем самым Петру Михайловичу вставить свое слово, и он его вставил:

– Смешным?

– Да, именно! – с радостью и в голосе, и на лице воскликнул полковник. – Но потом я несколько раз проговорил его и понял, что это непростое название, что оно скрывает в себе какую-то мне непонятную силу. И вы знаете, я почувствовал в нем какую-то инфернальную силу…

Губернатор энергично закивал, в глазах его блеснули огоньки благодарности, которую тот или иной человек испытывает, когда в лице собеседника находит единомышленника.

– Должен признаться вам, полковник, что я испытал примерно те же чувства. – Петр Михайлович замолчал, некоторое время подумал, что-то вспоминая, а затем решил вернуть разговор с Трауэршваном в практическую плоскость. – Я так понимаю, Александр Генрихович, что у вас нет пока убедительных доказательств того, что братья Человековы являются именно главарями этой организации?

– Ну почему нет, – повел головой из стороны в сторону полковник. – Они признались… – Это было сказано как бы между прочим.

– В чем? – губернатор не сводил глаз с шефа жандармов.

– Во всем, о чем я вам только что рассказал. Ведь я не сам все придумал, а узнал от Человековых.

– А они назвали вам имена убийц полицмейстера? – Это был вопрос, что называется, не в бровь, а в оба глаза сразу. Но Александр Генрихович к нему готовился заранее, он знал, что об этом его спросят, и поскольку это было слабое место его плана, то ответ он продумал тщательно.

– Вот тут, конечно, возникла закавыка… – проговорил он, виновато улыбаясь.

– Какая закавыка? – небрежно, точно это не представляло для него никакого интереса, спросил губернатор.

– Да дело в том, что они сами не знают никаких имен.

– Как же так? – несколько взвился Петр Михайлович. – Вам не кажется это странным?

– Не кажется, – шеф жандармов был спокоен и вежлив. – Просто в их организации разработана очень жесткая система конспирации, главари непосредственно не соприкасаются с исполнителями…

– А как же исполнители получают приказы?

– Их им передает третье лицо, но этот человек сразу же после убийства куда-то пропал, мы его ищем, и, когда он будет найден и допрошен, все встанет на свои места.

– Вам нужно бросить все силы на поиск этого человека! – губернатор скорее не приказал, а посоветовал.

– Да-да, – кивнул Трауэршван. – Но у нас, как вы знаете, небольшая загвоздка с людьми, способными идти по следу. Я знаю, у вас, Петр Михайлович, хорошие отношения с бароном фон Шпинне…

– Да!

– Что, если вы со своей стороны и своего положения, нет, не прикажете, попросите начальника сыскной отыскать этого человека.

– Мне сказать барону, что это ваша просьба?

– Нет, не стоит, пусть это будет ваша просьба.

– А как, позвольте поинтересоваться, зовут человека, которого должна отыскать сыскная полиция?

– Это Суматохин Павел Андреевич, карусельный электромеханик.

Когда шеф жандармов покинул губернское правление, Протопопов впал в глубокую задумчивость. Ему хотелось как можно скорее доложить наверх об обнаружении всероссийской тайной организации, щупальца которой проникли везде, по всей империи, может быть, дотянулись и до самой столицы.

Внутренние демоны, которые живут в каждом человеке – демон нетерпения и демон спешки, – уже толкали его превосходительство в спину, торопили, нашептывали, науськивали: доложи, похвастайся, – но губернатор уже один раз обжегся на молоке и теперь дул на воду. Прежде чем что-то предпринять, он решил поговорить с начальником сыскной.

После разговора с губернатором шеф жандармов полковник Трауэршван не столько понял, сколько почувствовал: смерти Свища недостаточно, чтобы объявить о появлении в губернском городе целой террористической организации.

Протопопов слушал, кивал, соглашался, но до конца не верил, это было видно по его глазам. Недоверие просматривалось в жестах, в подавляемых улыбках, в том, как его превосходительство двигает губами и щурит глаза. Нужно было еще какое-то громкое нападение, например, на крупного губернского сановника, тогда у властей не останется никаких сомнений в том, что тайная организация существует.

Но, по мнению Александра Генриховича, ждать такого нападения было бы глупо, да и времени на это нет. В голову его пришла шальная мысль, вернее, она приходила и раньше, но всего лишь мельком, в качестве шутки, а вот теперь он понимал, что мысль эта правильная. Нужно организовать террористический акт самому.

Нет, он не собирался никого убивать или даже калечить, боже упаси! Самое большее – напугать, в крайнем случае разорвать одежду или нанести небольшие, не представляющие никакой опасности царапины.

Над кандидатом полковник долго не думал, решил не мелочиться и устроить нападение на губернатора Протопопова. Дело было непростым, потому как для его осуществления требовался исполнитель. Сначала Трауэршван думал использовать штаб-офицера Зинковского. Пригласил его к себе в кабинет, имел с ним долгую беседу. Она получилась окольной, не мог же он говорить о таком напрямую. Здесь требовалась хитрость, особый подход, даже где-то артистизм. Чтобы расслабиться самому и расслабить собеседника, полковник распечатал бутылку двадцатилетнего зеленого шартреза. Только вынули пробку, в кабинете сразу же заблагоухало! Сто тридцать трав – это вам не водка, настоянная на шиповнике, это мощный, тугой, сеновальный запах, от которого уже кружится голова и слегка путаются мысли. Александр Генрихович взял на себя труд и разлил по рюмкам зеленую тягучую жидкость. Выпили. Шеф жандармов только пригубил, коснулся губами этого алкогольного совершенства, а вот Зинковский опрокинул рюмку залпом, крякнул и шумно занюхал рукавом. Полковник смотрел на это святотатство, слегка кривился и молча ждал от своего помощника, нет, не восторга, но хотя бы простой и незамысловатой похвалы. Но штаб-офицер выдавил лишь:

– Крепкая зараза! – и раскашлялся.

– Это шартрез, – пояснил Александр Генрихович. Он произнес это с неким придыханием, как говорят о реликвиях. – Пятьдесят пять градусов…

– То-то я и гляжу, посильнее водки будет. Но водка все же лучше! – заключил Зинковский.

– Почему? – округлил глаза шеф жандармов. Водка лучше! Такого он не ожидал. Это был удар ниже пояса. Вспомнилась евангельская притча о свиньях и о бисере.

– Так эта, – штаб-офицер вытер рукой уголки рта, – водка не липкая, да и аптекой от нее не воняет, – он указал на откупоренную бутылку. – Эту небось доктора любят, они к таким запахам привычные…

Это все выходило за рамки приличия, но полковник терпел и мужественно сносил невежество своего собеседника. Да, собственно, не для того он его пригласил к себе в кабинет, чтобы удивить старым ликером. Ошибся он, думая, что бутылка шартреза поможет ему в достижении этих целей. Нужно было не мудрить, а выставить штоф водки.

Разговор Трауэршван начал издали.

– До меня дошли слухи… – Он замолчал, внимательно глядя на собеседника, и, убедившись, что тот слушает, продолжил: – Что в Татаяре готовится нападение на губернатора…

– На губернатора? – вскинул брови Зинковский и забегал глазами. – А я про такое не слыхал…

– Точно? – шеф жандармов не сводил пристального взгляда со своего помощника. Это был даже не вопрос, а приглашение подумать, вспомнить. Так допрашиваемому дают шанс сказать правду. При всей своей внешней простоте Зинковский был далеко не дурак и потому понял: настал момент, что называется, поддакнуть своему начальнику, но сделать это надо не прямо в лоб, а с подходом.

– Да, – кивнул он, – что-то припоминаю, что-то припоминаю, я тут теми днями с одним штучником беседовал, так вот он мне и говорил…

– Что говорил?

– Будто бы какие-то люди собираются напасть на какого-то начальника. Но вот про губернатора он не упоминал, сказал – начальник, и все.

– А ты мне почему не доложил? – без строгости спросил Трауэршван, потому как ситуация требовала доверительности, а то и вообще панибратства.

– Ну, – вскинул покатыми плечами Зинковский, – скажу честно, не поверил. Штучники, они ведь сами знаете какие, за деньги такого наплетут, что только слушай. Я про то не забыл и еще кое у кого поспрашивал, но никто ничего не знает, вот я и решил вам не докладывать.

– Нет-нет, – поводил указательным пальцем из стороны в сторону полковник. – Ты на это всегда внимание обращай и мне говори. После убийства полицмейстера ко всему, к любым словам нужно относиться очень серьезно. Ладно, убийство полицмейстера мы проморгали, но если что-то случится с губернатором, нам этого не простят, и тогда – прощай повышение! – Он демонстративно потер подлокотники своего кресла, а потом для пущей убедительности еще похлопал по ним.

– Разрешите выполнять? – вдруг сорвался со своего места Зинковский. Это произошло так внезапно, что шеф жандармов даже испугался. Такое поведение подчиненного и забавляло, и радовало, и настораживало. Как мы уже говорили, Зинковский был не дурак, но вот Александр Генрихович по какой-то причине не смог в нем это рассмотреть. Он считал его человеком недалеким, но исполнительным. А ему бы попристальнее вглядеться в своего подчиненного… Так иногда бывает, что люди неглупые – а шеф жандармов был именно таким – ошибаются в оценках своих подчиненных. Почему так происходит, сказать сложно, может быть, из-за уже укоренившейся привычки, которая была объяснена не нами и не сейчас: «Я начальник, ты дурак!»

– Да погоди ты! – остановил Зинковского полковник. – Все успеется, может быть, выпьешь еще?

– Этого? – садясь на стул, двинул подбородком в сторону бутылки с шартрезом штаб-офицер.

– Этого! – подтвердил кивком Трауэршван. По правде сказать, он думал, что Зинковский откажется, но тот согласился. Александр Генрихович не мешкая налил ему полную рюмку, над своей только провел горлышком бутылки, ведь его рюмка была полна до краев. Выпили. Все повторилось, шеф жандармов едва коснулся губами стеклянного края, а вот Зинковский выпил все и сразу. Александр Генрихович на этот раз ничего от него не ждал – ни похвалы, ни одобрения, но штаб-офицер его удивил:

– Вот выпил еще, и, знаете ли, вроде ничего, пить можно!

– Пить можно, – повторил вслед за ним шеф жандармов, а про себя подумал, что нужно будет где-нибудь в кругу немногочисленных друзей, когда его попросят оценить, например, вино давнего урожая, эти слова. Он уже видел вначале ошарашенные лица приятелей, а потом в ушах загремел их дружный хохот.

– Так, может, это… – Зинковский смотрел на своего начальника уже посоловевшими глазами. – Может, предупредить губернатора, что на него покушение готовится?

«Еще чего не хватало, – промелькнуло в голове полковника. – Если мы его предупредим, а к жандармам в губернском правлении отнесутся серьезно, то будет усилена охрана его превосходительства, и тогда к нему трудно будет подобраться…»

Вслух же он сказал:

– Предупредить, конечно, можно, однако вдруг это все только слова, вдруг кто-то намеренно распространяет слухи, чтобы напугать Протопопова? И потом, когда это все не подтвердится, мы будем выглядеть дураками. А не хотелось бы!

– И как же нам быть? – спросил Зинковский, а сам все пялился на бутылку с шартрезом. Шеф жандармов перехватил этот взгляд и не раздумывая налил штаб-офицеру полную рюмку, тот сразу же и выпил.

– Как же нам быть? – заплетающимся голосом повторил свой вопрос помощник.

– Да вот, думаю. И предупредить губернатора долг требует, и, если ничего не подтвердится, не хочется выглядеть дураками. Дилемма.

– Чего?

– На распутье, говорю, мы. Стоим и не знаем, на какую дорогу свернуть. Одна ведет черт его знает куда и вторая – туда же, вот и выбирай…

– Да, – бросил Зинковский, потирая лоб, – распутье. А если…

– Что?

– Да нет, ничего, это я так… – отмахнулся Зинковский, но Александр Генрихович от него ничего и не ждал, он ждал подходящего момента, чтобы высказать свое предложение. Оно давным-давно было осмыслено и проговорено про себя. Только вот, глядя в пьяные глаза помощника, шеф жандармов все же опасался такое говорить.

– А ты, Иван Егорович, как относишься к нашему губернатору? – задал странный вопрос полковник. Другого выхода не было, пора с чего-то начинать тропить дорожку, пока Зинковский совсем не охмелел от шартреза.

Штаб-офицер задумался. А действительно, как он относится к губернатору? Если говорить начистоту, то он никогда не задавал себе подобных вопросов. Губернатор, да и вообще вся губернская власть, они были там где-то, ближе, конечно, чем Санкт-Петербург, но все равно далеко, хотя и находились на соседней улице. Оттого что пришлось напрягать мозг, Зинковский стал трезветь. Как ответить начальнику, он не знал по той простой причине, что никак не относился к губернатору, он даже имя его узнал лишь на совещании после убийства полицмейстера. Да, признаться, сразу же и забыл, а зачем его помнить, когда оно никогда больше не понадобится?

Сидящий напротив начальник, как ни странно, понимал трудности своего подчиненного. Зинковский все же ответил.

– Да как отношусь, – пробормотал он, – никак не отношусь.

Этот ответ понравился Трауэршвану по той простой причине, что он был правдив, а это в его ситуации было главным.

– Я тоже, скрывать не буду, никак не отношусь к губернатору, – заявил полковник, – но это ведь не значит, что мы не должны беспокоиться о его безопасности?

– Не значит! – согласился Зинковский. – Его безопасность – это наша прямая обязанность. За это мы, прошу прощения, содержание получаем.

– Хорошо, что ты это понимаешь! Так вот, для того чтобы обезопасить губернатора и при этом не попасть в виноватые, нам с тобой нужно… – Александр Генрихович замолчал, какие-то сомнения зацарапали, заскоблили душу. Как бы не ошибиться с этим Зинковским, как бы не опростоволоситься…

– Чего нам нужно? – подал голос помощник после того, как пауза затянулась.

– Что? А, ну да! – вернулся к реальности шеф жандармов. – Нам нужно инсценировать нападение на Протопопова.

– Чего? – не понял штаб-офицер.

– Инсценировать – это значит разыграть нападение, понимаешь?

– А зачем?

– Чтобы губернатор распорядился усилить охрану, чтобы был осторожнее…

– А почему нельзя просто его предупредить, что готовится нападение?

– Ну мы же с тобой уже об этом говорили! Это всего лишь слухи, они могут подтвердиться, а могут и не подтвердиться. Если они подтвердятся, то мы с тобой на коне, а если нет – как будем выглядеть в глазах губернатора? То-то.

– И что это будет за нападение?

– Как ты не можешь понять, нападения не будет, мы с тобой просто создадим видимость.

Зинковский какое-то время молча взирал на полковника, штаб-офицер уже протрезвел, ликерные пары полностью покинули его голову. Смотрел он осмысленно, однако с легким непониманием.

– И как мы создадим эту видимость?

– Да как угодно, – небрежно взмахнул рукой Трауэршван. – Бросим камень в проезжающую мимо карету его превосходительства или палку в его кучера… – Шеф жандармов не договорил, потому что Зинковский прервал его довольно смелым предложением.

– А если выстрелить из револьвера? – Глаза его сузились, лицо стало злым.

– Это, конечно, сильно, однако мы можем кого-нибудь ранить. Кучера там или, не дай бог, конечно, самого губернатора.

– А мы в них стрелять не будем, мы стрельнем в лошадь. Лошадь что? Животное! Ее, кстати, можно и убить.

«А что… Как раз это нам и нужно, – подумал шеф жандармов. – Смерть лошади создаст необходимую атмосферу. Убийство есть убийство – это выстрелы, это кровь, много крови, это труп, это страх, это трепет…» – так думал шеф жандармов, глядя в уже совершенно трезвые глаза помощника. Смотрел и сомневался, нужно ли привлекать штаб-офицера, и вдруг понял – нет. Тогда как быть? Ответ на этот вопрос уже давно сидел в голове, только прятался до срока. Это нужно будет сделать самому. Так будет намного безопаснее, потому что об этом никто не будет знать.

– Убийство лошади, – начал Александр Генрихович, – это, вне всяких сомнений, наделает шуму, но мы… – он провел рукой над столом, точно сметал с него все, что там стояло. – Мы откажемся от этого, а то еще, чего доброго, попадем с тобой впросак. Пусть оно будет как будет.

После этих слов Зинковский казался несколько разочарованным и даже недовольным. Но поскольку знал и понимал свое место в жизни, перечить начальству не стал, немного похмурился, а потом снова надел свое пустое выражение лица.

Фома Фомич встретился с Зинковским на самом краю Татаяра у песчаных пустошей, где остались только камень, пыль да островки уже пожухлого татарника. Они сидели в заштатном трактире, у которого не было ни вывески, ни названия, он всем своим сумрачным видом мог отпугнуть любого. Кроме пьяницы, конечно. Место для встреч с осведомителем начальник сыскной выбрал не случайно, ведь там их едва ли кто-то мог узнать, потому как питейные заведения такого класса посещали либо крестьяне из ближайших от Татаяра деревень, либо жители окрестных нахаловок. Единственным условием посещения подобных мест были одежда победнее да вид поглупее. С тем и с другим фон Шпинне и штаб-офицер справлялись отменно. Фома Фомич про себя особо отметил, что у Зинковского есть дар перевоплощения, жандарм мог бы вообще играть в театре. Правда, у подобных забегаловок имелись и некоторые неудобства – нужно было непременно заказывать и пить сивуху, которую тебе подавали. На это ни начальник сыскной, ни штаб-офицер пойти не могли, и потому приходилось ловчить. Содержимое стаканов выливать и, главное, делать это незаметно для окружающих, чтобы никого не насторожить. Окна были маленькими и грязными, лампы не горели, и в полумраке все проходило как нельзя лучше.

– Ну, Иван Егорович, что у тебя на этот раз? Надеюсь, я не зря отложил свои дела? – сказал, глупо улыбаясь, начальник сыскной. Он был одет в мятую, с кривой вышивкой косоворотку и в выгоревшем на солнце картузе выглядел так жалко и бедно, что только взглянешь, и рука сама собой лезет в карман за монетой.

– Трауэршван затеял недоброе…

– Ну, это не новость, – глядя пьяным взглядом по сторонам, заметил Фома Фомич. – Мне кажется, он только тем и занят. Что вы, Иван Егорович, можете сказать по существу?

– Он хочет устроить – имитировать, как он это называет, – нападение на губернатора!

– Вот как? – начальник сыскной от услышанного даже на мгновение вышел из образа. – И что его заставило прийти к такой идее?

– Он накануне был на докладе у губернатора, рассказал ему про «Черную карусель», про братьев Человековых, что они якобы являются главарями террористической организации, но я говорил вам об этом в прошлый раз…

– Да-да, я помню! – кивал барон. Он тогда еще подумал: «Дело с “Черной каруселью” едва ли просто так закончится. Чтобы доказать свою правоту, шеф жандармов может совершить если не глупость, то какой-нибудь необдуманный шаг».

– Но, как я понял из нашего с ним разговора, Протопопов ему не поверил.

– Ну это не мудрено, уж слишком потешно звучит эта история с тайной, хорошо спрятанной организацией! Губернатор – человек прямодушный, доверчивый, но это даже для него слишком.

– Так вот, понимая, что Протопопов ему не верит или не верит до конца, он решил, что нападение подстегнет его пересмотреть свои взгляды на «Черную карусель».

– Так-так, – понимающе глянул на штаб-офицера Фома Фомич. – И, чтобы далеко не ходить, предложил осуществить это нападение вам, я прав?

– Правы! Но ничего прямо так и не сказал. Вначале завел разговор о том, что до него, мол, дошли слухи, будто бы на Протопопова готовится нападение, но сообщать это губернатору он опасается…

– Почему?

– Потому что это могут оказаться всего лишь слухи, и тогда он будет выглядеть в глазах его превосходительства дураком. А вот нападение будет как бы предупреждением и заставит губернатора усилить охрану, да и вообще отнестись к словам Трауэршвана серьезно.

– И в чем будет состоять это нападение, он вам объяснил?

– Да, сказал, что нужно будет либо бросить камень, либо палку в проезжающую карету. Создать какой-то шум. И все шло к тому, что еще немного и он предложит мне бросить этот камень…

– Предложил?

– Нет, я его опередил.

– И как же?

– Сказал, что все эти палки и камни скорее напоминают баловство, а не настоящее, требующее срочных и решительных мер нападение. Я предложил выстрелить из револьвера, но не просто в воздух, а в лошадь и убить ее.

– И что он вам ответил на это, без преувеличения, чудовищное предложение?

– Долго размышлял, а потом отказался от этой затеи, сказал, что ничего предпринимать не нужно, что пусть все останется как есть. Но я думаю, что… – Зинковский замолчал, Фома Фомич не торопил его, ждал, и штаб-офицер в конце концов высказал свое предположение: – Я думаю, он не отказался от этой затеи, просто решил отказаться от меня.

– Что-то почувствовал?

– Может быть, хотя я не давал ему никакого повода в чем-то меня подозревать.

– Да он, скорее всего, и не подозревает вас ни в чем, в противном случае не решился бы на этот откровенный разговор, – проговорил, как бы размышляя вслух, начальник сыскной. – Может, во время вашей беседы он что-то заметил. Думаю, Трауэршвана насторожило ваше предложение выстрелить в лошадь. Но это только версия.

Фома Фомич осторожно, чтобы никто не заметил, выплеснул остатки сивухи себе под ноги, взглядом предложил то же сделать Зинковскому, после чего взял стаканы и пошел к прилавку, вернулся с полными.

– Может, хотел сохранить лицо, – пояснил, сев за стол. – Вы же хорошо знаете своего начальника, кого он может привлечь вместо вас?

– Мне кажется, что никого.

– Значит, он все-таки отказался от этой затеи?

– Нет! Трауэршван решил все сделать сам.

– Сам выстрелить в лошадь? – фон Шпинне был удивлен. – Вы полагаете, он на такое способен?

– А почему нет? Александр Генрихович ради возможности продвинуться по службе способен пойти на многое…

– Но, насколько мне известно, он никогда не принимал участия в боевых действиях, да и в оперативной работе тоже. А здесь нужны и хладнокровие, и выдержка, и навык стрелять в живое существо, пусть даже в лошадь…

– Да есть у него и хладнокровие, и выдержка! – зло сощурился штаб-офицер.

– Ну если так, то, может статься, по службе продвинетесь вы, а не он.

Зинковский кивнул, однако, как заметил Фома Фомич, в глазах Ивана Егоровича радости не было, скорее тоска и недовольство собой.

– Я ведь, если начистоту, совсем не стремлюсь к повышению, мне это не нужно. Меня вполне устраивает то место, которое я занимаю…

– А к чему же вы стремитесь? – Фоме Фомичу не нравился настрой штаб-офицера. Скорее всего, тот испытывал угрызения совести, что стал играть, влез в долги, а потом и вовсе, когда его приперли к стенке, дал согласие сотрудничать с полицией. Зинковский, как мы знаем, был жандармским офицером, для него работать осведомителем в полиции унизительно, это если говорить мягко. Отсюда, скорее всего, такое уныние. Жалел ли его фон Шпинне? Нет! В конце концов, штаб-офицер сам выбрал такую дорожку.

– Да ни к чему я не стремлюсь, живу, служу, если это все, – он развел руками над столом, – можно назвать службой! – тяжело вздохнул. – Знаете, Александр Генрихович – он человек сложный, неоднозначный, да любит власть, да хочет этой самой власти еще больше, но заслуживает ли он того, что вы с ним хотите сделать?

– Мы с ним ничего не хотим делать! Он, если пойдет на то, что вы мне только что рассказали, все сделает сам, сам решит свою судьбу. Мы в этом не виноваты; скажу больше, в этом не виноваты и вы, господин штаб-офицер.

– Но я ведь, по сути, предал его, своего командира…

– Не говорите глупости, Зинковский, никого вы не предавали, не нужно раскисать. У вас весьма превратные представления о чести и достоинстве. Вы должны помнить вот о чем: служить своему начальнику – это очень хорошо и правильно, однако у вас еще есть высшая служба, служба его императорскому величеству и тем сановникам, которых царь поставил на местах, в нашем случае губернатору Протопопову. И должен особо заметить, – Фома Фомич осмотрелся и чуть выплеснул из своего стакана на пол, – ваш начальник тоже служит царю и губернатору как его ставленнику.

Зинковский только кивал в ответ. Было совсем непонятно, что означают эти его кивки. Начальник сыскной даже стал опасаться, как бы штаб-офицер, движимый неверно понимаемыми представлениями о долге, не совершил большую глупость и не рассказал все Трауэршвану. Такая опасность была, и фон Шпинне принял решение на какое-то время изолировать Зинковского.

Когда они со штаб-офицером покинули трактир, барон предложил подвезти Ивана Егоровича на своей коляске, которая предусмотрительно была оставлена на соседней улице. Тот согласился. Дальше уже было просто. Они остановились у сыскной полиции, начальник пригласил штаб-офицера к себе.

– У меня есть то, что может вас заинтересовать, – сказал он и загадочно улыбнулся. – Пройдем в мой кабинет?

Зинковский выслушал без интереса, кивнул и сошел с коляски, за ним вниз прыгнул и начальник сыскной. Иван Егорович, занятый исключительно переживаниями относительно своих поступков, даже не успел понять, как оказался в одной из подвальных комнат под замком.

Но надо отдать ему должное – он не возмущался, не грозился, вел себя смирно, очевидно понимал, что по-другому и быть не могло. Никто из агентов сыскной полиции даже не подозревал, кого они препроводили в камеру, ведь Зинковский был одет как бродяга. Забегая вперед, скажем, что спустя время штаб-офицер поблагодарит фон Шпинне за это задержание и признается, что в тот момент, да, действительно хотел пойти и все рассказать шефу жандармов. Тогда это казалось ему правильным.

Конечно, начальник сыскной полиции не имел никакого права задерживать жандармского офицера, тем более запирать его в подвальной комнате. Его действия были грубым нарушением существующих правил и могли повлечь за собой серьезные взыскания или даже отстранение от службы. Но Фома Фомич понимал, что Зинковский, если он не окончательный дурак, не станет жаловаться, более того, не будет даже упоминать об этом небольшом инциденте. Собственно, все так и получилось.

Фома Фомич понимал, что исчезновение штаб-офицера, скорее всего, насторожит шефа жандармов, но по-другому поступить не мог. Здесь из двух зол он выбрал меньшее. Трауэршван, разумеется, будучи человеком крайне осторожным, может и отказаться от задуманного, но может и рискнуть.

Фон Шпинне явился к губернатору без доклада – это могло говорить только о том, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Его превосходительство принял начальника сыскной тотчас же, без проволочек и секретарских просьб обождать. Надо сказать, что он где-то в глубине души ждал этого визита, понимал, что после того, как шеф жандармов поведал ему о террористической организации, время ускорилось, оно пустилось вскачь, и стоило лишь на мгновение ослабить хватку, отпустить узду, можно разбиться вдребезги.

После того как была, скажем так, обретена голова полицмейстера, городскими властями в лице судебной управы было принято решение предать тело земле. Правда, возникли некоторые сложности. Многие, даже городские власти, думали, что вдова полицмейстера так и не вернулась, и никто, кроме сыскной полиции, не знал, где она находится. Фон Шпинне не торопился сообщать, что вдова никуда не уезжала, а безвылазно сидит у себя дома.

Так вот, полицмейстера можно было похоронить и без участия ближайших родственников, закон это позволял, но губернатор тянул с разрешением, он считал, что хоронить Свища без присутствия на погребении вдовы – это как-то не по-человечески и не по-христиански.

– Давайте немного погодим, – говорил он. – Вот объявится вдова, тогда и предадим тело земле, мы же все-таки люди цивилизованные, а не какие-то дикари.

Сыскная полиция тем временем во все глаза и днем и ночью смотрела за домом вдовы: кто приходил, кто уходил, какие перемещения в принципе наблюдались во дворе.

За несколько дней была составлена полная картина происходящего за высоким забором.

Все подтвердилось. Вдова действительно находилась у себя дома и, скорее всего, никуда не уезжала. Это ставило ее в списке подозреваемых на первое место. Вопрос, который прямо-таки висел в воздухе сыскной полиции – почему она так себя вела? – не имел ответа. Нужно было прямо ее об этом спросить, но пока фон Шпинне решил этого не делать.

Его больше всего интересовал третий живущий в доме человек, которого видела прачка. Предположительно это был электромеханик Суматохин, однако твердые доказательства у сыскной полиции отсутствовали, нужен был человек, который знал его и который мог подтвердить, что это и есть Суматохин.

Такой человек имелся – квартирная хозяйка Барышова Мария Елисеевна. Поначалу казалось, все будет просто: покажут этого мужчину ей и прямо спросят, кто это. Ну неужели она не признает своего жильца? Сложность была в другом. А как ей показать этого мужчину? Если он живет за высоким забором да еще прячется где-то в недрах вдовьего двора?

Долго в сыскной ломали головы. Агенты устроили засидку в нежилом тереме соседнего дома, хозяйкой которого была древняя, полуслепая и полуглухая старуха. Она согласилась пустить к себе во двор и в терем незнакомых людей, потому что почти ничего уже не понимала, а прислуживала ей такая же мало что соображающая старуха.

Подумали было привести Барышову в терем, подняться с ней на чердак и показать того, в ком она должна была, предположительно, опознать Суматохина. Но он очень редко появлялся во дворе, даже были такие дни, когда агенты его и вовсе не видели. Нельзя держать там, под стропилами, женщину неведомо сколько времени. Как же быть?

Кочкин, который, как мы знаем, отличался простотой решений, после раздумья предложил начальнику сыскной устроить небольшую панику, чтобы несколько человек стояли у ворот дома вдовы и кричали: «Пожар!», а для верности можно было кинуть в палисадник, в то место, где ничего не могло заняться, пучок горящей соломы. Да еще какую-нибудь хлопушку. В это самое время Барышова сидела бы наверху и смотрела во двор вдовы. Ведь если где-то случается пожар, то из дому и прочих закутков выбегают все. Должен выбежать и интересующий полицию человек.

Квартирную хозяйку долго уговаривать не пришлось, вернее, она поначалу даже не сразу поняла, что от нее хотят. Куда ехать, куда забираться, на какого человека посмотреть и признать? Кочкин объяснил ей, что жилец ее Суматохин нашелся, но полиция не может точно сказать, он это или не он, и им нужна помощь, поскольку она хорошо его знает. Мол, не могла бы уважаемая Мария Елисеевна подтвердить их предположение, что это Суматохин?

– Нашелся, живет в другом месте, – ревниво повторяла она за Меркурием. – Ишь ты, а моя-то комната чем ему не угодила? Я тут старалась, привечала его, а он, вишь, сбежал, пожитки свои бросил! Это почему же так? – спрашивала она даже не у Кочкина, а вообще у бесконечности.

– Да погодите вы, Мария Елисеевна! – успокаивал ее чиновник особых поручений. – Это еще не точно, это может быть совсем другой человек.

– Не переживайте, я скрытничать не стану, так прямо и скажу: это… – Она замолчала, подыскивая нужные в данной ситуации слова. – Это Суматохин, мой бывший жилец… – Снова замолчала. – Хотя почему бывший? У него ведь до конца месяца оплачено и пожитки все у меня, стало быть, никакой он не бывший!

– И это тоже верно, – соглашался чиновник особых поручений.

Как везли к дому вдовы квартирную хозяйку, как она поднималась в соседском тереме на чердак, мы рассказывать не будем, ничего там интересного не было, ну, может быть, только то, что она пыталась объяснить хозяйке-старухе, зачем приехала и что собирается делать, а та только кивала и щербато улыбалась.

На чердаке Барышова расчихалась и долго не могла остановиться, жаловалась на пыль, на грязь, на голубиный помет. Ее еле подвели к распахнутому слуховому окну, а затем сказали, куда смотреть.

– Так там никого нету, – бормотала она, снимая со лба прилипшую паутинку.

– Сейчас все будет, – заверял ее Кочкин.

Дальше пошло все по заранее разработанному плану. Чиновник особых поручений отправил вниз агента с приказом начинать, и через несколько минут до их ушей долетели истошные крики: «Пожар!» Барышова хотела было тоже бежать, но Меркурий ее удержал:

– Пожар не настоящий, это все, чтобы тот, кто нам нужен, выбежал во двор… – начал он пояснять квартирной хозяйке, но она удивила его вопросом:

– А кто нам нужен?

– Суматохин, – сквозь зубы прошипел Кочкин. – Смотрите вон во двор, сейчас его увидите.

И точно, только он это сказал, в палисаднике загорелась солома и во двор выбежали четверо: две женщины и два мужчины. У одного, высокого и крепкого, в руках был багор, женщины наседками бегали по двору, а мужчины стояли и вертели головами, определяя, где пожар.

– Вон он, Суматохин, – сказала, прищуренно глядя на события внизу, Барышова.

– Который? – спросил ее для верности Кочкин.

– Тот, что с багром, высокий, это Пал Андреевич!

– А вы его хорошо рассмотрели?

– Да! Он это, он, вы даже не сомневайтесь. Ишь ты, где пристроился, а моя комната, значит, ему не по нраву. Ну я, признаться, не ожидала от него такого, не ожидала. Он мне казался таким… – Барышова замолчала, раздумывая. – Таким положительным, а тут на тебе, коленца какие выкинул… Так, погодите, – квартирная хозяйка почти высунулась в слуховое окно. – Это же полицмейстерша, вот там бегает, это же она…

– Может быть, вы ошибаетесь? – спросил Кочкин, наклоняясь к уху Марии Елисеевны.

– Да ничего я не ошибаюсь, она это! Но погодите, ведь люди говорят, я сама слыхала, что она уехала, уехала до убийства и еще не вернулась? А она вот она, здесь, в Татаяре, с Пал Андреевичем по двору бегает, это что же такое? Чего с похоронами тянут тогда? – Барышова развернулась к Меркурию, непонимание в ее глазах медленно превращалось в догадку. – Это что же, они… – Мария Елисеевна поводила указательным пальцем из стороны в сторону, – они с Суматохиным, моим жильцом, как бы это самое? – Квартирная хозяйка замолчала с мрачной гримасой на лице.

Беготня и суета внизу тем временем стихли. Там разобрались, что никакой это не пожар, а всего лишь чья-то глупая проделка. Кучер вышел в палисад и затоптал горящий пучок соломы ногами. Все разошлись. Двор опустел, и только кухарка почему-то стояла да осматривалась.

Барышову отвезли домой. Всю дорогу она сидела в пролетке мрачная и молчаливая. Никто ее не спрашивал, о чем она думала, потому как Мария Елисеевна была уже никому не интересна, она сделала то, что от нее требовалось, и теперь из свидетеля превратилась в просто женщину, которых превеликое множество.

Правда, тут же возникала одна сложность, на которую никто вначале не обратил внимания. Квартирная хозяйка видела полицмейстершу, и не было совсем никакой уверенности, что она кому-нибудь об этом не расскажет. Как все устроено в провинциальном городе? Стоит где-то как-то что-то сказать, и все! От одной кумушки к другой, и не удержать могучий поток. К вечеру уже все будут знать, что полицмейстерша никуда не уезжала, что она дома, более того, у нее живет электромеханик Суматохин и пропавший неведомо куда полицмейстерский кучер. И что тогда начнется?

Пришлось Кочкину запугать Марию Елисеевну. Он велел ей написать бумагу, в которой она обязалась держать все, что увидела во дворе вдовы, в глубочайшем секрете. Потом он ей сказал, мол, если нарушить это обязательство, то отправится Барышова на женскую каторгу в город Тобольск и будет там содержаться в горбатом карцере, без еды и воды.

– А еще, – говорил он оцепеневшей квартирной хозяйке, – там водятся вот такие вот, – раскидывал руки в стороны, чтобы получилось два аршина, – крысы. За ночь съедают человека полностью.

Барышова божилась, осеняла себя крестным знамением, что будет молчать как умершая.

Начальник сыскной, когда брал у Кочкина бумагу о сохранении тайны, написанную квартирной хозяйкой, и прятал эту бумагу в специальную папку, сказал:

– Все это замечательно, однако нужно знать и помнить, что на Барышову мы полагаться не можем, поэтому к ней нужно время от времени наведываться и напоминать.

Сыскная полиция наконец получила подтверждение того, что и вдова, и пропавший электромеханик Суматохин находятся в Татаяре. Фон Шпинне долго ломал себе голову, как теперь поступить. Можно было, конечно же, заявиться в дом вдовы и всех задержать, но что это даст? Если она и причастна к смерти мужа, то у сыскной полиции нет никаких доказательств. Единственная ее вина заключается в прятках, да и они тоже труднодоказуемы. Это ведь как посмотреть и как трактовать. Можно ведь сказать, что женщина была напугана и потому не объявлялась, считала, что ее тоже могут убить. Правда, можно было ухватиться за нахождение в ее доме Суматохина, человека, который последним видел живого полицмейстера, но и это тоже неточно. Все это предположительно, а на предположениях далеко не уехать.

– Слушаю вас, Фома Фомич, слушаю! – после приветствия и приглашения присесть проговорил Протопопов. – Я так понимаю, вы пришли не с пустыми руками, да, признаться, и у меня тоже есть что вам сказать. Но вы знаете… – Губернатор замолчал, глядя куда-то в сторону. – Вы знаете, я, пожалуй, начну первым, потому как я кое-что узнал от шефа жандармов и оно бродит у меня внутри да просится наружу. Вам придется потерпеть с вашими новостями…

– Потерпеть так потерпеть! – кивнул начальник сыскной. Он приблизительно знал, что мог рассказать губернатору полковник Трауэршван, но сообщать об этом, разумеется, не торопился. Одно из главных качеств сыщика – умение все делать вовремя.

– Так вот, Фома Фомич, шеф жандармов, можно сказать, ошеломил меня, даже где-то и напугал. С его слов, в городе Татаяре, в нашем с вами городе, – взмах рукой в сторону фон Шпинне и хлопок себя по груди, – действует террористическая организация! Вы можете себе это представить? Я – нет, вернее, у меня на этот счет большие сомнения. В двух словах я вам поведаю, что он мне сказал. Организация эта называется, да-да, представьте себе, у нее есть название, оно и чудовищно страшное, и смешное… – Губернатор обещал все изложить кратко, но, похоже, уходил в многословие. – Признаюсь вам, я как только услышал его, это название, чуть было не рассмеялся, но, глядя на мрачное лицо полковника Трауэршвана, сдержался. Так, я отвлекся, называется эта террористическая организация «Черная карусель»… – Петр Михайлович замолчал и пристально посмотрел на фон Шпинне. Он, похоже, ожидал от начальника сыскной какой-то реакции, но ее не последовало. Лицо Фомы Фомича оставалось спокойно-вежливым.

– Вы не удивлены? – спросил с легким огорчением в голосе губернатор.

– Не удивлен, – сказал Фома Фомич. – Я слышал об этой организации…

– Получается, что нет никакого смысла вам это рассказывать? – Петр Михайлович совсем пал духом.

– Отчего же, – возразил полковник, – рассказывайте. Я не в курсе вашей беседы с шефом жандармов. То, о чем вы говорили, знают только два человека…

– Какие два человека? – лицо у губернатора вытянулось.

– Вы и полковник Трауэршван, – пояснил без тени улыбки начальник сыскной.

– Ах вот вы о ком, ну да, только два человека. Если, конечно, шеф жандармов кому-нибудь это не разболтал, – проговорил, сдержанно улыбаясь, Протопопов, – но я почему-то уверен, что Александр Генрихович ничего никому не сказал. Ну да ладно, продолжу. Трауэршван поведал мне, что эта организация охватывает почти всю империю, у нее свои люди везде, может быть, даже в правительстве. И что это именно они совершили убийство полицмейстера и якобы на этом они не остановятся. Главарями этой организации являются братья Человековы.

– Карусельщики?

– Да, они! – кивнул губернатор. – Это, конечно же, звучит, мягко говоря, странно и довольно-таки неубедительно, однако Александр Генрихович сказал, что это очень хорошее прикрытие – строительство каруселей. Братья с подручными, которых они выдают за строительную артель, колесят по всей империи и совершают политические убийства. А и действительно, кто их может в чем заподозрить, этих карусельщиков? Скажи это кому-нибудь там, – губернатор вскинул голову, указывая на потолок, – так засмеют! Карусельщики террористы! И я в какой-то мере буду с ними согласен, звучит гротескно. Правда, Человековых этих они уже задержали.

– Ну, значит, нам нечего бояться? – с легкой улыбкой проговорил начальник сыскной, губернатор даже обозлился.

– Как нечего бояться? – почти выкрикнул он. – А их подручные? Кроме близнецов, мы никого не знаем, а где артельные рабочие, где всякие помощники, куда они делись? – он раскинул руки так, как обычно делают, чтобы показать пустоту. – Я, конечно, не совсем во все это верю, но, с другой стороны, наши предки когда-то не верили в пугачевский бунт, а он случился! И вот скажу вам честно, Фома Фомич, я не знаю, что мне делать. Один раз я уже пошел на поводу своих желаний побыстрее доложить об успехах, а теперь… даже не знаю… Теперь к вам, какие новости у вас, какие успехи?

– Какие успехи… – проговорил вслед за губернатором начальник сыскной и пригладил легким движением волосы на голове. – Об успехах я вам доложу чуть позже, а вначале должен сказать, что никакой террористической организации «Черная карусель» не существует… – Фома Фомич еще не успел договорить, а губернатор вскочил со своего места и, ошарашено глядя на полковника, воскликнул:

– Как не существует? – он вопросительно вытянул руки перед собой. – Но этого быть не может!

– Ваше превосходительство, – оставаясь серьезным, возразил начальник сыскной. – Осмелюсь вам напомнить, вы сами высказывали сомнение относительно всего, что вам тут рассказал полковник Трауэршван. И вдруг такое возмущение…

– Да, но… – кивнул губернатор, снова садясь на место. – Я возмущен другим. Если вы мне сказали правду, то получается, шеф жандармов соврал. Вот где причина моего возмущения.

– Ну, – начальник сыскной слегка отвел голову назад, – «соврал» – это слишком сильно сказано…

– А как это тогда назвать? – почти кричал губернатор и помогал себе резкими движениями головы.

– Скажем так, он ввел вас в заблуждение…

Лицо Петра Михайловича приобрело слабый свекольный цвет, губы кривились, а ноздри раздувались.

– А не кажется ли вам, полковник, что это одно и то же?

– Нет, не кажется. Вранье – это прямое действие, какой-то человек приходит к вам и говорит заведомую неправду, он знает, что это неправда, но тем не менее говорит ее. А когда он сам верит в свои слова, то это уже не ложь, а введение в заблуждение…

– Вы полагаете, Трауэршван верит в то, что говорит?

– Ну вы же поверили Сверчкову?

– Да, – с досадой в голосе сказал губернатор, – поверил. И сейчас очень и очень об этом жалею…

– Значит, – продолжал свою мысль начальник сыскной, – вы не соврали вышестоящему начальству, а ввели его в заблуждение…

– Ну, – Петр Михайлович склонил голову вправо, затем влево, затем снова вправо, – получается, что так. Значит, шефа жандармов обманули?

– Может быть, обманули, – опустил глаза начальник сыскной. – А может быть, он сам обманулся, а может быть, еще что-то…

– Еще что-то? Не совсем вас понимаю.

– Шеф жандармов – человек, насколько мне известно, с определенными амбициями, в губернском городе ему уже тесно, он хочет вырваться отсюда. А как это сделать? Не так-то просто, скажу я вам. Трауэршван человек служивый, он не может вот так вот взять все бросить и уехать. А значит, ему нужно как-то себя проявить, как-то о себе заявить, и заявить громко, так громко, чтобы услышали в столице.

– Кажется, я вас понимаю, – проговорил, растягивая слова, губернатор. – Трауэршван играет с огнем, ведь если нет никакой «Черной карусели», то рано или поздно это выяснится. И что тогда? Что тогда станет делать наш бравый полковник?

– Вы его недооцениваете, – тихим голосом сказал начальник сыскной, – он уже многое сделал.

– Например?

– Посадил под замок братьев Человековых. Сейчас выясняет, какие преступления совершались в тех городах, где Человековы строили карусели. И, как мне известно, у него набрался уже целый список злодеяний. Там и убийства, и тяжелые увечья, и покушения на представителей городской власти.

– Но зачем ему это?

– Чтобы связать эти злодеяния с братьями-близнецами…

– Но ведь может так случиться, что некоторые эти преступления уже раскрыты и Человековы к ним не имеют никакого отношения… – начал губернатор, но начальник сыскной мягко перебил его:

– Спустя время как докажешь, что они непричастны? Да и потом можно сказать, что Человековы кого-то нанимали для этого преступления. Главари преступников – как уголовных, так и политических – часто перекладывают ответственность на других, чтобы самим оставаться в тени и не угодить на каторгу. Это происходит сплошь и рядом.

Петр Михайлович задумался, точно ушел в тину омута, долго сидел, молчал, только почесывал левое плечо, смотря на стол перед собой, потом вскинул глаза на фон Шпинне:

– И все равно я не верю, что Трауэршван пойдет на такое. Все-таки жандармский офицер! Полковник! Он принимал присягу и неужели после этого способен через нее переступить?

– За тем он и пришел к вам с такими откровениями. Ему нужен человек, который его поддержит.

– Но ведь я ничего определенного ему не сказал, да, обещал подумать, но только и всего, – как бы оправдываясь, говорил Протопопов.

– Он не дурак и понял, что вы в лучшем случае останетесь в стороне, а в худшем – перейдете на сторону противников. Поэтому Александр Генрихович и задумал нечто, что должно сделать вас его сторонником.

– О чем вы? – Губернатор спрашивал, но, судя по выражению его глаз, боялся услышать ответ.

– Шеф жандармов считает, что для осуществления его плана по разоблачению «Черной карусели» в городе Татаяре должно произойти еще одно нападение.

– Еще одно нападение? – голос его превосходительства предательски дрожал. – Вы намекаете, что жертвой этого нападения могу стать я?

– Нет, Петр Михайлович, я не намекаю, я вам прямо говорю.

– Но позвольте, полковник, какое нападение, кто его осуществит, если, как вы утверждаете, никакой «Черной карусели» нет!

– Трауэршван собирается самостоятельно устроить это нападение…

– Вы, наверное, шутите! – воскликнул Протопопов, снова вскакивая со своего места.

– Нет, нисколько, – возразил губернатору начальник сыскной.

– Но зачем ему это?

– Как зачем? Чтобы вы встали на его сторону, ведь тогда у вас не будет сомнений, что в Татаяре действительно орудует террористическая организация.

Его превосходительство выбрался из-за стола и, неслышно ступая по ковру, направился к двери, открыл ее и выглянул в приемную. Сидящий за столом секретарь Панин вздрогнул и поднял голову, затем вскочил в ожидании приказа. Но губернатор, сделав шаг вперед, только посмотрел за дверь, не прячется ли там кто-то, а секретарю сделал знак рукой сесть на место. Когда Петр Михайлович вернулся за стол, то стал говорить намного тише:

– Знаете, полковник, когда на вашем месте сидел Трауэршван и рассказывал мне о «Черной карусели», я был удивлен, крайне удивлен. И у меня тогда возникла мысль, что едва ли кто-то в ближайшее время сможет поразить меня еще больше, но вы смогли. Я сейчас нахожусь в полном, в абсолютном смятении. Даже не знаю, что говорить и что думать. Конечно, вы, Фома Фомич, никогда меня не подводили и не вводили в заблуждение, я это ценю, а в случае с моим письмом, ну, вы понимаете, это вообще была бесценная помощь, однако как хотите, но поверить в то, что шеф жандармов планирует на меня нападение, я не могу. Хотел бы поверить, но, увы, не могу!

– А я и не прошу вас верить, я прошу вас принять мои слова к сведению и усилить охрану, только и всего.

– Ну хорошо, я последую вашему совету, но все равно это мне кажется какой-то нелепостью… Я могу поверить во что угодно, но что Трауэршван готовит на меня нападение? Нет, это выше моих сил.

Надо сказать, начальник сыскной ждал от губернатора именно такой реакции, поэтому встретил слова его превосходительства с пониманием. Сказанное действительно выходило за рамки привычного. Есть вещи, которые могут произойти, а есть вещи, которые произойти не могут. Например, небо не может упасть на землю, сколько ни старайся, сколько ни убеждай в обратном, что именно завтра, в таком-то часу, это произойдет, никто тебе не поверит.

Начальник сыскной свое дело сделал, предупредил его превосходительство и решил перейти к убийству полицмейстера.

– Итак, ваше превосходительство, зачем я, собственно, пришел?

– Да-да, Фома Фомич, – закивал Протопопов.

– До меня дошли слухи, что вы якобы решили отложить похороны Свища, так ли это или я получил неверные сведения?

Губернатор откинулся на спинку стула.

– Да, я принял такое решение. У меня на то, как вы понимаете, есть причина.

– Не хочу показаться невежливым, но что это за причина?

– Вдовы погибшего Свища нет в городе, она куда-то уехала, и ее не могут отыскать. Мне, конечно, это не совсем понятно, как это так, человек куда-то уехал и никто не знает куда. Но, с другой стороны, какое нам до этого дело? Да и причины могут быть уважительные. Поэтому я из соображений христианского сострадания решил повременить с похоронами, подождать, когда вдова найдется. Ведь может так статься, что она ни сном ни духом не знает о смерти мужа, потому и не торопится вернуться домой. А что, разве вы, Фома Фомич, поступили бы как-то иначе?

– Нет, я полностью разделяю ваши устремления и сам поступил бы так же, но… – начальник сыскной замолчал, намеренно делая паузу. Губернатор насторожился, ему было интересно, что прячется за этим «но», однако не торопился задавать вопросы, ждал, пока фон Шпинне сам все скажет. И начальник сыскной после непродолжительного молчания сказал:

– Дело в том, что вдова никуда не уезжала.

– Как? – спросил Петр Михайлович и непонимающе уставился на полковника. – А где она? Ее что, – глаза губернатора округлились, – тоже убили?

– Да нет! – успокаивающе поднял руки начальник сыскной. – Слава богу, жива и здорова.

– Тогда не понимаю, где она?

– Живет у себя дома, только почему-то прячется…

– А почему вы мне раньше об этом не сказали?

– Да я сам об этом узнал буквально накануне. Мне, как и прочим, даже в голову не могло прийти, что она в Татаяре, да еще у себя дома…

– Я не понимаю, почему вдова так себя ведет, – медленно проговорил губернатор. – Или она что… – он захлопал глазами, наморщил лоб. – Или она как-то причастна к смерти мужа?

Губернатор не сводил пристального взгляда с фон Шпинне, пытался по поведению начальника сыскной понять, насколько близок он к истине, задавая такой вопрос.

– Об этом пока рано говорить, но хочу добавить, что пропавшие после убийства полицмейстера кучер и электромеханик Суматохин тоже живут в доме вдовы…

– И тоже прячутся? – опередил губернатор Фому Фомича.

– Да, – кивнул начальник сыскной, – тоже прячутся.

– Я, знаете ли… – его превосходительство, глядя перед собой, потер нижнюю губу, – не хочу ничего плохого сказать о вдове, я ее толком-то и не знаю, но выглядит это все, скажу честно, нехорошо, даже очень нехорошо. Мужа убили, а жена, вместо того чтобы носить траур да обивать пороги полиции и жандармерии с единственным вопросом, прячется…

– Да нет, ваше превосходительство, она не просто прячется, она всех обманывала, по крайней мере, мне так представляется. Заставила свою кухарку соврать полиции, что, дескать, хозяйка уехала еще до убийства.

– Да, – губернатор опустил глаза, взмахнул рукой. – Это, знаете ли, наводит на определенные мысли…

– Что вы имеете в виду? – спросил начальник сыскной.

– То же, что и вы. Разве вам не приходило в голову, что вдова и есть убийца?

– Ну, мы в сыскной полиции рассматриваем разные версии, есть среди них и такая. Но, мне кажется, что нанести подобный сабельный удар и одним махом срубить голову женщина не способна. Можно, конечно, допустить, на свете есть разные женщины, но все равно звучит фантастически.

– Соглашусь с вами, – кивнул губернатор, не поднимая глаз. – Я вам больше скажу, на такой удар, вы уж мне поверьте, способен даже не каждый мужчина. Тут нужен определенный навык, сноровка. Человек, который нанес этот удар, имеет соответствующий опыт, он и раньше, как мне представляется, рубил головы…

– И кто это может быть? – спросил начальник сыскной, удобнее устраиваясь на стуле.

– Думаю, кавалерист, ну, понятное дело, бывший кавалерист, хотя, может быть, я и тороплюсь, называя его бывшим. Но, Фома Фомич, должен сказать, что и не каждый кавалерист это сможет проделать. Тут ведь как… Обычно на войне головы рубят на скаку, то есть лошадь помогает всаднику – ее бег усиливает удар. А в нашем случае я даже не знаю… – губернатор задумался. – Хотя, не скрою, были и такие мастера, что могли срубить голову врагу даже спешенные. Может быть, мы как раз и имеем дело с подобным умельцем.

– Умельцем? – криво ухмыльнулся начальник сыскной, ему не понравилось это слово.

– Ну а как подобного человека еще назвать? – дернул плечами его превосходительство. – Злодей, убийца, да, но и умелец, тут чего не отнять, того не отнять.

Даже крайне циничного и много видевшего в жизни начальника сыскной это высказывание губернатора покоробило. Потому что в этом слове легко читалось пусть и завуалированное, но какое-то восхищение. А Фома Фомич считал, что никаких симпатий к преступникам быть не должно. Разумеется, он это не проговорил вслух и даже виду не подал.

– И что вы, Фома Фомич, намерены делать? – решил перевести разговор в практическую плоскость губернатор. – Намерены арестовать вдову?

– Нет! – решительно заявил начальник сыскной.

– Почему нет? – удивился Петр Михайлович. – Ведь тут даже мне ясно, что вдова как-то причастна к убийству. И, не ровен час, она может скрыться, и тогда что, где ее прикажете искать?

– Это все так, – кивнул Фома Фомич. – Но, к сожалению, только все лишь наши догадки. Нам нечего ей предъявить, мы ее задержим, можем даже арестовать, и что дальше?

– Как что? – воскликнул губернатор. – Допросить, припугнуть… Она ведь женщина, на нее чуть поднажать, и все сама расскажет. Хотя… – Его превосходительство, понимая, что начал забираться в чужую епархию, сам же себя и оборвал. – Наверное, да, вы, барон, конечно же, правы. Делайте что считаете нужным. Но вы почему-то спросили меня о похоронах?..

– У меня к вам просьба…

– Да-да, слушаю вас.

– Похороны нужно устроить в ближайшее время… – Начальник сыскной еще не договорил, а губернатор уже продолжал его мысль:

– И тогда вдова не сможет не прийти на погребение и таким образом себя выдаст, так?

– Да, ваше превосходительство.

– Но что это нам дает? – вопросительно уставился на полковника Протопопов.

– О, многое, – проговорил фон Шпинне. – Вдова ведь даже не подозревает, что мы все знаем. Она, узнав о дате похорон, сделает вид, что вернулась из поездки. Появится в городе, покажет великую скорбь, наденет траур, возможно, даже где-то на людях устроит плач. Словом, сделает все, чтобы ее заметили. Она поймет, что гроб с полицмейстером привезут в дом, люди будут приходить прощаться со Свищом, и тогда, скорее всего, ей придется перепрятывать и кучера, и электромеханика где-нибудь в другом месте…

– А почему она не сделала этого раньше? – задал вполне уместный вопрос губернатор.

– Ну, как я понимаю, хотела, чтобы они все время были у нее на глазах…

– Почему? – кривя губы, спросил Петр Михайлович.

– Они, очевидно, что-то знают или в чем-то замешаны. Я думаю, что этих троих связывает какая-то тайна.

– Ну понятно какая! – воскликнул его превосходительство. – Убийство полицмейстера! Не знаю, как вы, Фома Фомич, но лично я не вижу других объяснений.

– Возможно, возможно, – задумчиво проговорил начальник сыскной. – Все возможно, однако пока мы ничего определенного сказать не можем. Я напомню вам ваши же слова…

– Какие? – нахмурился губернатор.

– Что не каждый мужчина и даже не каждый кавалерист сможет вот так вот запросто срубить человеку голову.

– Да, я это говорил, – кивнул Петр Михайлович, – но при чем здесь эта троица, я не понимаю?

– Если они причастны к убийству полицмейстера, значит, голову Свищу отрубил кто-то из них?

Губернатор задумался, потер щеки, хмыкнул и, как бы оправдываясь, сказал:

– Ну, в жизни всякое бывает… Иногда и не такое.

Он хотел рассказать полковнику какой-то случай из своей военной жизни, но потом передумал – не время. Да и фон Шпинне, скорее всего, был прав: ни электромеханик, ни кучер, ни тем более вдова не смогли бы срубить полицмейстеру голову. Скорее всего, это сделал кто-то другой, тот самый умелец, кавалерист. А вот вдова, кучер и электромеханик видели его и, более того, знают, кто это, потому и спрятались.

Так думал губернатор. Начальник же сыскной думал иначе, он с выводами не торопился. Его смущало отсутствие мотива. Возможно, мотив был у вдовы, кто его знает, как они жили. Иные семьи могут так хорошо прятать истинные взаимоотношения, что ни у кого, даже у близких знакомых, не возникают подозрения, что живут они не очень хорошо.

Нет, тут что-то не то, начальник сыскной был в этом уверен. Может быть, действительно полицмейстера убил кто-то другой, тот самый четвертый незнакомец, которого губернатор назвал кавалеристом. Такое может быть? Вполне.

– Итак, Фома Фомич, – голос Петра Михайловича отвлек начальника сыскной от размышлений. – Как мы поступим?

– Вы назначите день похорон, – почесывая нос, начал барон. – Скажем, послезавтра, а лучше – через три дня, чтобы известие это наверняка дошло до вдовы. Она, как мне кажется, объявится за день до погребения, ей захочется самой принять участие в организации. Все это время агенты сыскной полиции продолжат и день и ночь следить за ее домом. Нам важно узнать, куда она спровадит кучера и электромеханика…

– А почему это для нас важно? – спросил губернатор.

– Мы этих двоих сразу же задержим и посадим под замок, но так, чтобы вдова ничего об этом не знала…

Пока губернатор и начальник сыскной полиции готовились к разоблачению вдовы, шеф жандармов полковник Трауэршван тоже не сидел без дела. Много часов провел Александр Генрихович за столом своего кабинета в тишине, в неподвижности. Со стороны, особенно со стороны людей, которые не привыкли жить в праздности, можно было подумать, что шеф жандармов, как и положено начальнику, бездельничает, но это было не так. Трауэршван проделывал тяжелейшую работу в мире, работу невидимую, за которую никто не похвалит, никто не оценит. Если кто-то считает, что думать легко, то очень сильно ошибается; такой человек никогда не работал головой, потому что даже делать вид, что ты думаешь, уже тяжело.

После разочаровывающего разговора с Зинковским в голову полковника пришла мысль использовать для нападения какого-нибудь стороннего человека, никак не связанного с губернским корпусом жандармов. Но где его отыскать, такого человека, который согласится напасть пусть не на самого губернатора, а только на его кучера или лошадь, который не струсит, не откажется в самый последний момент, который все сделает правильно?

Вот так Трауэршван и пришел к мысли, что все придется проделать собственноручно. Как говорится, если хочешь что-то сделать хорошо, то сделай это сам. Нельзя сказать, что он сразу же согласился с этой мыслью, ему было боязно, но лиха беда начало, поначалу страшно, а потом, прикидывая и так и эдак, он понял, что все не так ужасно, как ему представляется. Если все рассчитать, все продумать, то опасности будет не больше чем от прогулки по Кутумовской. Главное, составить план и неукоснительно его придерживаться. Чем больше шеф жандармов думал, тем больше приходил к заключению, что осуществить нападение самому – самый лучший, самый правильный и, как ни странно, самый безопасный вариант из всех возможных. Во-первых, никто ни о чем не будет знать. Во-вторых, он переоденется в другое платье и его едва ли кто-то сможет опознать. В-третьих, все это так невероятно, что поверить в способность шефа жандармов напасть на губернатора невозможно. К тому же это нападение будет расследовать его следователь, к делу не допустят ни Сверчкова, ни фон Шпинне. И как пойдет это расследование, решит он, Трауэршван. Более того, Александр Генрихович ведь может взяться за это дело. Сам отыщет «нападавшего»! Это так гротескно и забавно, что стоило этой мысли посетить его голову, шеф жандармов не смог удержаться и рассмеялся. Перед ним открылись небывалые перспективы. Расследовать убийство полицмейстера, а затем еще и нападение на губернатора, поймать нападавшего, разоблачить и выявить террористическую организацию. Все это просто не может остаться незамеченным! Это будет уже не просто ступенька в его карьерном росте, это будет целый лестничный марш!

Оставалась самая малость – подыскать человека, на которого затем можно будет свалить покушение на Протопопова. У шефа жандармов была мысль отпустить одного из братьев, ведь если второй брат будет под замком, то имелась худо-бедно какая-то уверенность, что тот близнец, которого Трауэршван отпустит, не сбежит. А потом свободного брата можно будет обвинить в нападении на губернатора. И уж тогда никто не посмеет сказать, что он обвинил невиновных.

Думал ли в прошлом Александр Генрихович, что ему когда-нибудь предстоит разрабатывать план нападения на губернатора? Нет, конечно же, нет! Подобное не могло привидеться ему даже в кошмарном сне, даже в горячечном бреду. Но жизнь такая невероятная в своей непредсказуемости штука, что приводит тебя за руку к решениям, о которых ты раньше даже помыслить не мог.

Однако жизнь мало того что непредсказуема, так еще и невероятно безжалостна. Способна раздавить, растоптать любого. Разве мог полковник Трауэршван знать, что его ближайший помощник, его доверенное лицо, штаб-офицер Зинковский является осведомителем в сыскной полиции? Даже если бы Александру Генриховичу сказали о подобном, он никогда бы не поверил. Потому что жандармский офицер – осведомитель в сыскной – звучало оскорбительно, невероятно унизительно. Ведь существуют, в самом деле, какие-то рамки, какие-то границы, которые ни в коем случае нельзя переходить, офицерская честь, в конце концов.

Забавно, конечно, что человек – а мы имеем в виду шефа жандармов, – того кто готовил и разрабатывал план нападения на губернатора, которого должен был охранять и защищать, верил в офицерскую честь, в рамки и границы. Вера эта была скорее требованием к подчиненным, а самого Александра Генриховича вопросы чести не касались. Что положено Юпитеру, то не положено быку.

И вот Трауэршван, разрабатывая план нападения на его превосходительство губернатора Татаяра, даже не подозревал, что находится под пристальным и постоянным наблюдением, что за ним не смыкая глаз следят несколько агентов сыскной полиции и ежедневно докладывают фон Шпинне, что начальник сыскной знает буквально о каждом передвижении, обо всех местах, где Трауэршван бывает, с какими людьми встречается, какие трактиры посещает, даже что заказывает себе на обед. Когда Зинковский рассказал Фоме Фомичу, что шеф жандармов больше не ведет с ним разговоров о нападении на его превосходительство, начальник сыскной понял, вернее даже почувствовал, что Трауэршван решил сам все осуществлять.

Нападение на губернатора было совершено субботним вечером, когда его превосходительство возвращался из церкви Архангела Михаила, где проходил ежегодный молебен во славу русского оружия. Это была, пожалуй, единственная церковная служба, которую Протопопов старался ни в коем случае не пропускать. Ну и, разумеется, Трауэршван выбрал именно этот вечер. Место было выбрано с учетом того, чтобы после выстрела – а шеф жандармов решил все-таки стрелять в лошадь – иметь возможность скрыться. Благо церковь Архангела Михаила была окружена небольшой рощицей, где вперемежку росли дубовые и буковые деревья. Они давали столь плотную тень, что даже в солнечный полдень, находясь под их сенью, человеку казалось, что наступили сумерки, а поздним вечером там опускался настоящий мрак. Так что Александру Генриховичу не составит труда, прячась за толстым дубовым стволом, выстрелить из темноты в лошадь, а затем, когда начнется переполох, тихо уйти.

Фома Фомич, получая доклады от агентов, знал, что Трауэршван, переодевшись в гражданское платье, неоднократно посещал церковь Архангела Михаила и прогуливался по прилегающей рощице. Нетрудно было сделать вывод, что нападение будет именно там.

Губернатор, после того как начальник сыскной снова доложил ему о возможном нападении и рассказал, что шеф жандармов решил сам его совершить, наотрез отказывался в это верить. На очередной их встрече он вскакивал со своего места, метался по кабинету, снова садился, хватался за голову:

– Нет, полковник, вы, наверное, сошли с ума, как подобное может быть? Трауэршван – жандармский офицер, это начальник губернского корпуса, это элита, это лучший из лучших!

Начальник сыскной не возражал, не спорил, он молча наблюдал за губернаторскими корчами.

– Но если это так, – продолжал, брызгая слюной, говорить Петр Михайлович, – то что же тогда получается? Люди, специально поставленные охранять власть, сами замышляют против этой власти? Так? Так! Получается, никому нельзя верить?

– Отчего же никому? – наконец возразил начальник сыскной. – Верить можно мне!

Губернатор резко остановился, схватил свободный стул, громко поставил его возле фон Шпинне и спросил:

– Вам?

– Мне! – кивнул, ничуть не смутившись такой близости, начальник сыскной.

– А если вы меня обманываете?

– Не вижу в этом никакого прока. Зачем мне вас обманывать? Ваше превосходительство, мы-то не будем предпринимать никаких действий, будем сидеть в засаде и ждать нападения. Если оно произойдет, схватим нападавшего и предъявим его вам. Тогда все и встанет на свои места.

– Да! – кивнул, несколько успокаиваясь губернатор. – Это более чем разумно. Хорошо, так и поступим. – И через несколько секунд добавил: – А если он будет стрелять не в лошадь, как вы говорите, а в меня? Вы же, Фома Фомич, не можете знать, что он, в конце концов, задумал, может быть, его целью является губернатор?

– Нет, – тут же отмахнулся начальник сыскной. – Вы ему нужны живым. Напоминаю, ему нужен тот, кто его поддержит перед центральной властью, а губернатор, на мой взгляд, лучшая кандидатура. Так что можете не волноваться, Трауэршван будет стрелять либо в лошадь, либо, но это, конечно же, в худшем случае, в вашего кучера или в охранника…

– Да это… – Протопопов не договорил, только махнул рукой, мол, кучер и охранник – это ладно. Но потом, сам удивляясь своему равнодушию и безразличию, поправился: – Это же трагедия! Ее бы тоже избежать.

– Тут как получится, – проговорил, вскидывая руки, начальник сыскной. – Чтобы он не избежал ответственности, ему нужно дать выстрелить.

– А без этого никак?

– К сожалению, никак. Если мы не позволим ему выстрелить, а сразу же задержим, то он сможет выкрутиться, скажет, узнал от агентов, что на губернатора готовится нападение, но поскольку не был до конца в этом уверен, решил сам принять участие в отражении атаки и подстраховать высшее должностное лицо.

– Вы, Фома Фомич, думаете, что Трауэршван настолько изощренно хитер?

– Боюсь, еще хитрее, – тихим голосом проговорил фон Шпинне.

Петр Михайлович Протопопов после беседы с начальником сыскной находился в состоянии, которое можно без преувеличения назвать религиозным экстазом. После тяжких и длительных размышлений он сидел в своем кабинете, и вдруг у него случилось видение. Сначала с левой стороны что-то заклубилось, завертелось, и из возникшего хаоса, точно из-под земли, вырос шеф жандармов полковник Трауэршван. Слегка дрожащий и чуть-чуть просвечивающийся. Он стоял, укоризненно смотрел на губернатора и хрустел пальцами. Затем подобное случилось с правой стороны – там возник фон Шпинне, начальник сыскной полиции. Но появился он, спустившись откуда-то сверху. Фома Фомич также колебался и просвечивался, но смотрел на его превосходительство доброжелательно, с уважением.

Протопопов решил, чтобы не попасть в неловкое положение, – вдруг секретарь войдет и увидит напуганного начальника – встал из-за стола, прошелся к двери и запер ее на ключ. Вернулся за стол и снова сел.

Первым заговорил шеф жандармов, у него был обычный голос, такой же, как и у настоящего Трауэршвана. Он подошел к губернатору почти вплотную и наклонился к самому уху. Петр Михайлович почувствовал такой запах, словно кто-то зажег, а потом погасил шведскую спичку.

– Вы что же, ваше превосходительство, верите этому, – он мотнул в сторону начальника сыскной, – проходимцу?

Это возмутило губернатора, он вспылил:

– Но позвольте, Александр Генрихович, кто вам позволил называть уважаемого человека проходимцем? Это недопустимо!

– А кто он, по-вашему? – тут же спросил шеф жандармов. – Вы же ничего о нем не знаете.

Замечание было справедливым, но губернатор не сдавался:

– Но я, господин жандармский полковник, ничего не знаю и о вас!

– А зачем вам что-то знать, достаточно моей должности, – он вздернул подбородок. – Меня же на нее назначили.

– Но то же можно сказать и о начальнике сыскной полиции! – возражал губернатор.

Надо заметить, что Фома Фомич никак не реагировал на эту беседу, он стоял, молчал и улыбался, можно было даже решить, что ему все равно.

– А кто его назначил, кто? Возможно, это все чудовищный подлог, возможно, это все только видимость, возможно, нет никакого фон Шпинне и он вам только кажется.

Начальник сыскной продолжал хранить молчание, он лишь начал едва заметно кивать. Что бы это могло значить?

– Но вы тоже можете мне казаться! – спорил губернатор. – Вы же тоже можете быть видимостью!

– Нет, я – другое, – повысил голос Трауэршван. – Я настоящий, вот, возьмите меня за руку, возьмите, возьмите. Ну же! – он протянул чуть прозрачную руку к Петру Михайловичу. – Вы что же, боитесь?

– Нет, я не боюсь, – резко ответил губернатор и попытался взять шефа жандармов за рукав, а пальцы ухватили только пустоту.

Трауэршван громко рассмеялся:

– Ну, вот видите, я настоящий!

После этого исчезли и шеф жандармов и начальник сыскной полиции, который так и не сказал ни одного слова.

Губернатор понял, что проснулся. Он почувствовал страх и дрожь во всем теле. С ним подобного никогда не случалось.

Губернатор встал из-за стола и пошел к двери, он ведь помнил, как запирал ее на ключ. Но, подойдя, увидел, что ключа в замочной скважине нет, коснулся пальцем ключевины, отвел ее в сторону и отпустил, она качнулась раз, другой и замерла в нижнем положении. Он выглянул в приемную; секретаря не было на месте, по всей видимости, куда-то отлучился. Хорошо.

Петр Михайлович вернулся за стол.

Весь его опыт общения с начальником сыскной указывал на то, что Фома Фомич прав, что нужно делать так, как он говорит. Но Протопопов просто не мог признать, что шеф жандармов, опора губернской власти, способен на поступки, которые иначе как преступлениями не назовешь. Он начинал сомневаться в словах фон Шпинне. Нет, он не думал, что начальник сыскной ему врет либо намеренно вводит в заблуждение, чтобы каким-то образом опорочить Трауэршвана, нет. Он склонялся к тому, что, возможно, Фома Фомич ошибается, возможно, его самого запутали… Хотя запутать такого, как барон…

Время шло, и нужно было встать на чью-то сторону. Губернатор не без внутренней борьбы выбрал фон Шпинне. Рассудив так: а что он, собственно, теряет, если даже то, что ему поведал барон, окажется всего лишь его выдумкой? Это ничего не изменит в жизни самого губернатора, пусть он и потеряет веру в непогрешимость начальника сыскной.

Однако, забегая вперед, скажем, что все произошло именно так, как сказал Фома Фомич. Губернатор потом почему-то заслугу удачного разрешения этой непростой ситуации припишет себе. Он считал, что все разрешилось так удачно, потому что он, губернатор, поверил начальнику сыскной, а не полковнику Трауэршвану. Стало быть, вся заслуга целиком и полностью принадлежит ему.

Итак, нападение произошло в тот час, когда губернатор возвращался с молебна из церкви Архангела Михаила. Экипаж его только выехал из церковного двора и свернул на дорогу вдоль рощицы. Уже было темно, но агенты сыскной полиции, которые прятались за толстыми деревьями, хорошо видели человека, приближающегося со стороны церковного кладбища. Они вели его от самого дома, это был переодетый в гражданское платье полковник Трауэршван.

К церкви он шел уверенной походкой, но, войдя на кладбище, остановился, посмотрел по сторонам и присел на небольшую скамеечку, какие обычно ставят возле могилок. Может быть, полковник решил собраться с мыслями, все еще раз продумать, а может быть, его начали одолевать сомнения, стоит ли вообще впутываться в эту авантюру, может быть, синица в руке, должность шефа жандармов в губернском городе, лучше, чем журавль в небе? Или, может, вообще он, будучи человеком опытным и осторожным, почувствовал, что за ним следят?

Неизвестно, о чем думал Александр Генрихович, но после непродолжительного отдыха он направился к рощице, было хорошо видно, как он вынул из кармана пиджака что-то издали напоминающее револьвер.

Агенты сыскной были предупреждены и проинструктированы не предпринимать никаких действий, пока жандармский полковник не произведет выстрел. Это было крайне опасно, потому как никто не знал и до конца не понимал, в кого намерен выстрелить Трауэршван. По всему выходило, что стрелять в губернатора ему ну никак не выгодно, а с другой стороны, да мало ли что может прийти в голову человеку, который решается на подобные действия? И все-таки начальник сыскной настоял на своем.

Губернатор был об этом предупрежден, потому и не взял с собой на молебен жену, от греха подальше. Начальник сыскной вообще предлагал заменить Петра Михайловича кем-нибудь, но тот наотрез отказался.

– Нет уж, Фома Фомич, что будет, то будет! Я просто надеюсь, что ваши люди в случае чего смогут меня прикрыть…

Но если говорить правду, губернатор вел себя так смело, потому что до конца не верил, что шеф жандармов решится на подобное.

Для его превосходительства выстрел прозвучал так неожиданно, так несвоевременно и в такой опасной близости, что губернатор пожалел о своей браваде. Лучше было посадить в экипаж кого-то другого! Ну, мы всегда сильны задним числом. Кучер с козел громко закричал что-то неразборчиво-матерное, карета качнулась и опрокинулась на бок, хорошо, что у дороги имелся земляной вал и не позволил ей перевернуться. Губернатора кинуло на левую дверцу, он больно ударился плечом. Со стороны рощи послышались крики, какая-то возня, резкие и возмущенные восклицания. Протопопов узнал среди них голос шефа жандармов. Тот кричал что-то оскорбительное, негодовал, требовал его отпустить.

«Значит, все правда!» – мелькнуло в голове его превосходительства.

Александр Генрихович был готов ко всему, кроме, разумеется, того, что произошло. Он не заметил никакой слежки, он был уверен, что все его подготовительные действия проходили в глубочайшем секрете, ведь о них никто не знал.

После выстрела, который и для него самого оказался слишком громким, после того как рухнула пристяжная – Трауэршван попал ей как раз в шею, – откуда-то из темноты появились люди, они выскочили внезапно и беззвучно, схватили его, положили на землю. Шеф жандармов пытался возмущенно кричать, он брыкался и норовил вырваться, но рук было много, они оказались сильнее, чем он мог себе представить. Ему бы догадаться и выкинуть револьвер, но он счел, что этого ни в коем случае делать нельзя, что оружие поможет ему защититься.

Это было большой ошибкой.

Кто-то схватил его за руку, в которой он держал револьвер, и словно прессом прижал ее к земле. Все проходило при полном молчании нападавших, Александр Генрихович слышал только тяжелое и хриплое дыхание людей, которые навалились на него гурьбой. Да еще кричал и матерился, судя по всему, кучер, хрипела издыхающая лошадь.

«Черт возьми! – думал полковник. – Кто все эти люди, откуда они взялись?»

Было слышно, как кто-то возился возле опрокинутой кареты, открывал дверцу и помогал губернатору выбраться из нее.

А затем все встало на свои места.

– Ваше превосходительство, вы в порядке? – раздался скрипучий, а теперь еще и пугающий голос начальника сыскной.

«Так вот что это значит! – мысленно прокричал шеф жандармов. – Откуда он, этот проклятый фон Шпинне, узнал? Кто ему сказал? Как такое вообще могло случиться?»

– Да, все хорошо, – из темноты донесся голос губернатора. – Только вот ушибся…

– Как сильно, может быть, позвать доктора? – спрашивал Фома Фомич.

– Да не стоит, думаю, все не так страшно, как представляется поначалу. Но где он, вы задержали его?

– Да, Петр Михайлович, желаете взглянуть?

– Разумеется, – сказал губернатор.

– Сейчас вы его увидите, – проговорил фон Шпинне и попросил у кого-то зажженный фонарь.

Когда начальник сыскной и Протопопов оказались там, где несколько агентов удерживали лежащего на траве человека, и осветили его фигуру, губернатор тихо сказал:

– Пусть повернет голову, я хочу взглянуть ему в глаза!

Этих слов было достаточно, чтобы две жилистых руки развернули голову лежащего в сторону его превосходительства. Шефа жандармов трудно было узнать: лицо мокрое от уже выпавшей росы, к измятой щеке прилипли кусочки грязи и несколько зеленых травинок, глаза зажмурены от бьющего в лицо света фонаря, бравые усы потеряли молодецкую форму и концы их беспомощно свисали.

Трудно было его узнать, но все же это был Трауэршван.

По приказу начальника сыскной лежащего Трауэршвана поставили на ноги, отобрали револьвер и вывели из-под деревьев на дорогу. Фома Фомич, чтобы не терять время, тут же в присутствии губернатора устроил шефу жандармов быстрый допрос.

– Что вы здесь делаете, Александр Генрихович? – спросил его фон Шпинне.

– Я здесь по делам службы! – выкрикнул тот и попытался вырваться из рук агентов сыскной. – И вы, господин барон, еще пожалеете о том, что помешали мне…

– Помешали вам? – раздался злой голос Протопопова. – Помешали ему! – Он всплеснул руками и удивленно посмотрел на Фому Фомича, затем снова на Трауэршвана. – Помешали вам в чем? Убить меня?

– Вы ошибаетесь, ваше превосходительство, все не так, я пытался защитить вас…

– И потому стреляли в мою лошадь?

– Мне казалось, что там прятался злодей…

Трауэршван юлил, рассказывал, что до него дошли слухи, будто бы на губернатора готовится нападение и что произойдет все после молебна, но поскольку это были всего лишь слухи, он не хотел беспокоить его превосходительство и потому решил скрытно охранять губернатора. На первый взгляд все это выглядело разумно и даже логично, однако лишь на первый взгляд.

– А почему вы пришли один? Почему не взяли с собой людей? – спросил начальник сыскной, и после этого вопроса тут же отозвался губернатор:

– Да, почему вы пришли один?

– Я опасался, что среди моих подчиненных есть предатель, который все доносит террористам. Я пришел один, чтобы не спугнуть их…

Шеф жандармов говорил, а сам лихорадочно думал. «Как, как фон Шпинне смог узнать? Как смог все просчитать и не ошибиться?» Ведь, судя по всему, его ждали, были заблаговременно расставлены агенты, а ведь он мог пойти каким-нибудь другим путем, мог напасть в другом месте. Но нет, его ждали именно здесь.

Это говорило о каком-то дьявольском чутье у начальника сыскной.

Да, недооценил он этого человека, проморгал и теперь жестоко поплатится за эту недооценку. А ему бы с самого начала попристальнее всмотреться в барона, но теперь что уж! Надо, впрочем, отдать должное шефу жандармов, он не искал оправданий, он понимал и признавал, что его в какое-то время обуяла гордыня. И вот теперь что? Теперь расплата.

Можно, конечно, попытаться выкрутиться, наплести, нагородить, но было одно обстоятельство, которое не давало Трауэршвану никаких шансов на свободу. Он перехитрил сам себя. Александр Генрихович в попытке отвести от себя хоть какие-то подозрения взял из оружейной комнаты револьвер Зинковского. Почему именно Зинковского? Шеф жандармов ответить не мог, а может быть, и не хотел. Хотя, как мы помним, он ведь с самого начала расследования убийства полицмейстера думал свалить любые неудачи на своего помощника.

Так вот теперь, что бы он ни говорил, как бы ни изворачивался, револьвер полностью разоблачает его. Достаточно будет посмотреть номер, установить, кому принадлежит оружие, извлечь из тела убитой лошади пулю и по меткам на ней доказать, что она выпущена именно из этого револьвера. И первым вопросом, который ему задаст фон Шпинне, будет: «Почему у вас, господин полковник, в руках оказалось чужое оружие, почему вы пришли к месту будущего происшествия с револьвером, который числится за вашим штаб-офицером Зинковским?»

Что здесь ответить? Можно, конечно, сказать, что ошибся, что спутал. Как можно было спутать, если револьвер Трауэршвана всегда находился в его кабинете, в запирающемся ящике стола, и он никогда не сдавал его в оружейную комнату, о чем знали все в управлении? Хороший вопрос.

Более того, наган Трауэршвана имел и внешние отличия от прочих наганов, которыми были вооружены его сотрудники. Накладки на рукояти его пистолета были перламутровыми. Александр Генрихович только вступил в должность, сразу же заказал себе такие.

И не нужно много ума, чтобы сделать вывод: шеф жандармов взял чужой револьвер с умыслом.

До нападения Александр Генрихович выпустил одного из братьев, Ростислава, и тот вернулся в свой гостиничный номер. После нападения на губернатора полковник собирался подкинуть револьвер в номер Человековых. Трауэршван еще не знал, как впоследствии объяснить появление револьвера Зинковского у Человековых, но надеялся, что там видно будет. А может быть, такой вопрос и не возник бы.

Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Дальнейшие события пошли совсем невероятным путем.

– А вы знаете, Фома Фомич, – губернатор, не отводя глаз, смотрел на Трауэршвана. – Мы вот тут головы себе ломаем, думаем, теряемся в догадках, да что там теряемся, мы в них просто тонем, все не можем ответить на вопрос, кто убил полицмейстера. А ведь все, как мне кажется, очень просто… – Петр Михайлович развернулся к начальнику сыскной.

– Просто? – Фон Шпинне уже понял, куда клонит губернатор, но хотел, чтобы тот сам проговорил убийственные для шефа жандармов слова.

– Он и убил! – Протопопов махнул рукой в сторону Александра Генриховича. Это прозвучало как приговор суда. Наступила зловещая, тягостная тишина. Только где-то вдали булькала ночная птица.

Трауэршван буквально оцепенел от услышанного, хотел что-то сказать, возразить, закричать, наконец, но не мог, слова застряли в горле. Он понимал, что погибает, вот в это мгновение, в этом месте. Услышав это обвинение, агенты сыскной полиции еще сильнее сжали пальцы на его руках. Теперь это были уже даже не пальцы, а настоящие клещи. А ведь это он! Он сам загнал себя в эту чудовищную ловушку. И теперь как оправдаться, как объяснить, что он не причастен к убийству полицмейстера? У него даже не было алиби. Александр Генрихович был дома, но кто это может подтвердить, жена? Кто ей поверит?

Трауэршвана под охраной агентов сыскной полиции отправили на Пехотно-капитанскую улицу.

– Там у нас есть свободная камера, в ней его и закроем, – говорил фон Шпинне.

– Может быть, все-таки в съезжую? – спрашивал губернатор и сам же себе возражал: – Нет, в съезжую не надо, там много лишних ушей и глаз. Пусть посидит у вас, пока мы во всем не разберемся…

Поскольку экипаж губернатора был в неисправности, а полицейскую пролетку с задержанным отправили в сыскную, его превосходительство предложил фон Шпинне прогуляться пешком. Барон согласился.

Какое-то время шли молча. Губернатора подмывало спросить у полковника, верит ли тот, что полицмейстера убил шеф жандармов? Но он ждал, пока начальник сыскной сам заговорит об этом. Петр Михайлович даже время от времени, не поворачивая головы, бросал косые взгляды на барона. Ждал. Правда, рассмотреть хорошенько лицо Фомы Фомича не мог – на улице, по которой они шли, не было ни одного фонаря.

– Да! – не выдержав молчания, негромко воскликнул Протопопов. – Вы знаете, полковник, хоть все уже очевидно, однако я до сих пор не могу поверить в происшедшее. Это просто какая-то невероятная фантасмагория. Шеф жандармов в роли террориста, просто не укладывается в голове! А ведь я, признаюсь, поначалу не поверил вам. – Губернатор замолчал, потом, махнув рукой, добавил: – Не буду кривить душой, я не верил вплоть до того момента, пока сам не увидел Трауэршвана, лежащего на земле с револьвером в руке. Вы-то что думаете обо всем этом? – Петр Михайлович на этот раз повернулся к начальнику сыскной и ждал ответа.

– Вы имеете в виду, мог ли шеф жандармов убить полицмейстера?

– Да! – с облегчением в голосе подтвердил губернатор.

– Тут сомнений нет, конечно же, мог бы, – сказал веско Фома Фомич, однако тут же добавил: – Но это трудно будет доказать.

– Я слышал, что Трауэршван неплохой фехтовальщик, – сказал Петр Михайлович, он словно бы и не слышал последние слова начальника сыскной. – Говорят, брал уроки у какого-то француза.

– Да, я тоже это слышал, – проговорил фон Шпинне. – Значит, вы считаете, что нам нужно вести расследование в этом направлении?

– А почему нет, здесь же все очевидно. – Только губернатор произнес это, тотчас же споткнулся, точно кто-то невидимый предостерегал его от таких заключений.

– Не хочу с вами спорить, Петр Михайлович, но у нас нет никаких доказательств причастности шефа жандармов к убийству полицмейстера. А нам нужны хотя бы какие-то свидетели, которые под присягой смогут подтвердить, что видели его, пусть не у самой карусели, а хотя бы поблизости.

– А как же вдова полицмейстера, электромеханик, кучер, наконец, ведь не просто же так они прячутся? Может быть, они видели на месте преступления как раз шефа жандармов, узнали его…

– Может быть, может быть, – кивнул Фома Фомич. – Но для этого нам нужно поговорить вначале с электромехаником, а уже затем со вдовой.

– А кучер?

– Кучер, на мой взгляд, так себе свидетель, он, скорее всего, сидел на козлах и никуда не отлучался. Он может лишь подтвердить, что вдова была в повозке, и, значит, опираясь на его показания, мы сможем опровергнуть заявления о поездке к родственникам. Главным свидетелем, на мой взгляд, является электромеханик, он, скорее всего, видел то, что видела вдова.

Губернатор остановился, понуро склонил голову:

– Какая-то запутанная история, пойди разберись, что к чему. Все-таки удивляюсь я вам, Фома Фомич. Сыск – это такое непростое занятие, я бы давным-давно все бросил… – Петр Михайлович замолчал.

– На самом деле, ваше превосходительство, сыск не так сложен, как многим представляется. Любое, даже самое запутанное дело, оно как клубок ниток: бывает, нитки лежат аккуратно, виток к витку, а бывает, все скручено, перепутано. И там действительно видишь это все и впадаешь в некое отчаяние. Но судьба никогда не оставляет нашего брата сыщика без помощи, она всегда дает в руки конец нити.

– Да? И как вы понимаете, что у вас в руках этот самый конец?

– Все очень просто. Концом или, если говорить точнее, началом ниточки является само преступление. Кого убили, где убили, как убили, когда? Это и есть начало. Только распутывать надо аккуратно, чтобы ниточку не повредить, не разорвать.

– По себе знаю: когда видишь спутанные нитки, так и хочется рубануть по ним саблей…

– А вот этого делать ни в коем случае нельзя, это делу не поможет, а еще больше все усложнит…

В беседе время летит незаметно, да и, как утверждают путешественники, путь сокращается вдвое. Незаметно для себя Петр Михайлович и начальник сыскной добрались до губернского правления. Там у высокой лестницы, где у входа стоял вытянувшийся в струну жандарм, ярко горели фонари. Можно было наконец хорошо рассмотреть лицо, мундир и, главное, глаза его превосходительства. Лицо было хмурым, мундир – перекошенным, форменная фуражка кособоко сидела на голове, правая щека чем-то испачкана, золотые нити на эполетах перепутались.

– Выгляжу я, конечно… – раскинув руки, осматривал себя губернатор, – как после кутежа.

– Зато все закончилось благополучно! – заметил начальник сыскной.

– Это да! – кивнул губернатор, но глаза его были мрачными. Он понимал, что до благополучного исхода еще очень и очень далеко.

Простившись с Петром Михайловичем, начальник сыскной огляделся в поисках пролетки, однако поблизости никого не было, да и кого караулить возле правления? Сейчас все лихачи съезжались к злачным местам, к трактиру, к ресторациям. Туда, где можно было посадить к себе веселого и, главное, нежадного пассажира. Фома Фомич, еще раз окинув пустую улицу взглядом, отправился на Пехотнокапитанскую пешком.

После того как Трауэршван был помещен в одну из подвальных камер сыскной полиции, Фома Фомич распорядился выпустить Зинковского.

– И куда его теперь? – спросил Кочкин.

– Да пусть идет на все четыре стороны, – небрежно бросил начальник сыскной. Можно было подумать, что Фоме Фомичу совершенно безразлична судьба штаб-офицера, но это было не так. Дело в том, что никто в сыскной полиции, включая Кочкина, не знал, что Зинковский является осведомителем; чтобы так продолжалось в будущем, полковник и демонстрировал равнодушие.

– А прачка у нас там еще сидит, извелась вся, с утра до ночи плачет, на волю просится. С ней как быть?

– Прачка пусть еще посидит. У меня нет уверенности, что она тотчас же не побежит к вдове. Выпускать ее можно, когда Марфа Ивановна будет сидеть вот здесь, в моем кабинете.

Спустя всего лишь несколько минут после ухода Кочкина в дверь кабинета фон Шпинне постучали.

– Да, войдите! – отозвался Фома Фомич.

В кабинет вошел штаб-офицер. Вид у Зинковского был, мягко говоря, не очень. Как мы помним, он так и не успел переодеться, выглядел бродягой, а двухдневное пребывание в заточении превратили его в старого бродягу.

– Вы свободны, господин Зинковский! – громко крикнул из-за стола полковник. – Разве вам не сказали?

– Сказали, – кивнул штаб-офицер и закрыл дверь. Продолжая стоять у порога, спросил: – А разве вы не боитесь отпускать меня?

– Нет! – мотнул головой начальник сыскной.

– Но я ведь могу все рассказать полковнику Трауэршвану…

– К сожалению, не сможете, ваш начальник уехал на несколько дней по делам, а вы остаетесь за него.

– А куда он уехал? – удивленно глядя на фон Шпинне, спросил штаб-офицер.

– Ну, этого я вам сказать не могу, потому что не знаю. Мне лишь известно, что Александр Генрихович может и не вернуться… Даже скорее всего не вернется.

– Он что же, пошел на повышение?

– Пусть будет так, – рассмеялся начальник сыскной. – А вы возвращайтесь на службу, у вас, как я понимаю, будет очень много дел. Что же касаемо нашей с вами дружбы, то она тверда как никогда, и ничто, никакие события ее не смогут разрушить. Я надеюсь, вы понимаете меня?

Зинковский кивнул и не прощаясь вышел из кабинета начальника сыскной. Стоящие у стены часы в ореховом футляре ударили один раз. Это можно было расценивать как знак свыше, а можно было сказать – так совпало.

О задержании шефа жандармов губернатор пока решил не докладывать в столицу, а еще попросил начальника сыскной провести с агентами, которые принимали участие в поимке нападавшего, беседу и объяснить им, что они все должны молчать о происшедшем. Фома Фомич был человеком предусмотрительным, он умел заглядывать в завтрашний день, поэтому такую беседу провел задолго до нападения. Во время их прогулки по ночным улицам Татаяра губернатор высказал начальнику сыскной опасение, что о таких действиях, как задержание шефа жандармов, нужно в обязательном порядке докладывать министру внутренних дел, и, поскольку он об этом не сообщил, у них могут быть большие неприятности.

– Никаких неприятностей не будет, – заверил его фон Шпинне.

– Почему вы в этом так уверены? – с сомнением в голосе спросил Петр Михайлович.

– Потому что у человека, который на вас напал, с собой не было никаких удостоверяющих личность документов, он был в штатском платье, никто из агентов, принимающих участие в задержании, не признал в нем полковника Трауэршвана. Смею вас заверить, никто из них и дальше не признает в нем шефа жандармов. Он был задержан и помещен в камеру как незнакомец, о чем имеется соответствующая запись.

– Хитро! – проговорил губернатор. – И как часто вы у себя в сыскной проделываете подобные фокусы?

– Это впервые, – с совершенно серьезным выражением лица соврал начальник сыскной. – Да и нет здесь никакой хитрости, – возразил фон Шпинне. – Обычная практика. Так делают всегда, если нет документов; вплоть до выяснения личности задержанного он считается неизвестным. Согласен, это крючкотворство, в особенности когда вы знаете имя задержанного, однако следуя букве закона…

– Я понял вас, Фома Фомич, можете не продолжать, – проговорил его превосходительство. – Когда крючкотворство против нас, оно плохое, а когда за нас, то хорошее.

– Все верно, Петр Михайлович, на том, как говорится, стоим и стоять будем.

Марфа Ивановна Свищ, вдова полицмейстера, «объявилась» как раз за два дня до объявленных похорон.

Что-то около полудня возле дома полицмейстера остановилась четырехколесная дорожная повозка, запряженная парой каурых жеребцов. Из нее выбралась вдова, попросила возницу подождать и ударила в ворота. На звук выбежала кухарка с заплаканным лицом, принялась раскланиваться и громко, с подвыванием, сообщать хозяйке страшные известия. Вдова выслушала и тоже заголосила. В домах напротив задвигались занавески, захлопали форточки, кое-где в окнах появились любопытные лица. Не переставая в голос плакать, вдова жестом велела вознице вынуть из повозки баулы. Все было обставлено так, будто бы Марфа Ивановна только что прибыла в Татаяр.

Агенты сыскной полиции, которые из укромного места лицезрели весь этот спектакль, только криво улыбались. Прошлой ночью они видели, как на той же повозке и с тем же возницей из дома вдовы уехали двое. Предположительно, это были электромеханик и бывший полицмейстерский кучер. Агенты проследили их до места, где они сошли и скрылись во дворе дома по улице Праздниковой. Фома Фомич, когда ему доложили об этом, хотел распорядиться сразу же их задержать и препроводить в сыскную, но потом рассудил, что это может повредить расследованию. А вдруг Марфа Ивановна решит днем навестить своих жильцов? Нет, пусть пока будут на свободе, нельзя вызывать у вдовы никаких подозрений.

Как только Марфа Ивановна переступила порог своего дома, тотчас же надела траур и принялась энергично хлопотать по устройству похорон. Она отказалась от всего казенного, гроб заказала в лучшей погребальной конторе Татаяра у Серафима Малкина. Туда же, после оформления всех требуемых в таких случаях бумаг, привезли тело Свища. Где его обмыли, приделали голову, наложили грим и одели в новенький, с иголочки мундир.

И вот тут вдова допустила ошибку. Она положила в гроб с мужем его саблю. Да, ту самую, которая пропала и которую не смогли найти.

Гроб выставили в гостиной вдовьего дома, предварительно вынеся оттуда всю мебель. К вечеру в дом полицмейстера потянулись люди. Кто-то – чтобы проститься с покойным, а кто-то – из любопытства глянуть на мертвеца.

Приходил к гробу и начальник сыскной полиции. Он-то и обратил внимание на саблю, лежащую рядом с телом. Правда, ответа, та ли самая это сабля, у него не было.

Следующим днем погребальные мероприятия были назначены на девять часов утра. Вначале гроб перенесли на катафалк и отвезли в храм Всех Святых для отпевания. Крышку оставили прислоненной к стене у входа. После всего прочитанного и пропетого на лоб покойника наложили венчик, и все желающие простились с усопшим. Но поскольку от головы Свища сильно пахло, венчик никто не целовал, от этого обряда отказалась даже сама вдова. Затем священник посыпал тело землей, и гроб тут же, в храме, заколотили большими блестящими гвоздями.

Марфа Ивановна вела себя спокойно, стояла у гроба, уронив голову, о том, что скорбела, можно было понять по редким всхлипам, которые сопровождались вздрагиванием плеч.

Самое странное заключалось в том, что людей в церкви было много, только, как заметили самые внимательные, никто из чинов общей полиции не пришел.

Хоронили полицмейстера без оркестра, вдова утверждала, что это было желание покойного – он, дескать, не любил музыку, – но с ружейным салютом.

После погребения все отправились в дом вдовы на поминальную трапезу. Там уже были накрыты столы, прямо во дворе, на свежем воздухе. Перед тем как сесть за стол, всем предлагалась сладкая рисовая, сваренная на воде кутья. Большую бадью этой кутьи вынесли и за ворота, для тех, кто желал помянуть, но за стол не попал. Люди подходили, вкушали, но с явной неохотой. Кутьи осталось больше половины.

Начальник сыскной и Кочкин на кладбище присутствовали, но на поминальный обед не пошли, отправили туда несколько агентов для наблюдения.

Перед Фомой Фомичом сейчас стоял очень важный вопрос: когда беседовать со вдовой? По общечеловеческим представлениям, после похорон нужно ну хотя бы немного с этим погодить, однако губернатор настаивал поговорить с Марфой Ивановной немедленно.

– Фома Фомич, – говорил он. – Какие, к черту, расшаркивания, какая скорбь, если, как вы утверждаете, она все это время была дома? Со смертью мужа она давным-давно смирилась. Нужно тотчас же везти ее в сыскную и допрашивать, пусть расскажет, что произошло на карусели, как они убили Зотика Ефимовича?

– Но вы же склоняетесь к тому, что это сделал шеф жандармов? – напоминал начальник сыскной губернатору его же слова.

– У меня, полковник, в голове полная сумятица. Это вы, Фома Фомич, должны мне рассказать, что там произошло, а без вдовы это, как я понимаю, невозможно. И что нам тянуть с этой беседой? Я настаиваю, допросить вдову нужно немедленно. И оставьте эту сердобольность.

Петр Михайлович, конечно же, ошибался, не было в начальнике сыскной никакой сердобольности, фон Шпинне исходил исключительно из практических соображений, главной его задачей было не помешать расследованию.

Марфу Ивановну Свищ доставили в сыскную полицию следующим днем после похорон. Вела она себя спокойно, не возмущалась, не скандалила, не обещала жаловаться в вышестоящие инстанции, не грозила агентам всеми небесными карами. Просто вышла со двора, села в полицейскую пролетку, кивнула агенту, мол, готова, и коляска тронулась. Внешне вдова казалась подавленной, уставшей.

В кабинет начальника сыскной она вошла, придерживая свои пышные юбки. Мода в то время начинала меняться, много в женском гардеробе упрощалось, от многого женщины отказывались, но вдова, судя по ее туалетам, оставалась приверженкой старого викторианского стиля. Закрытость и строгость во всем. Марфа Ивановна была женщиной под стать своему покойному мужу – дебелой. Черноволосая, с карими, чуть раскосыми глазами. Румянец, который всегда играл на ее круглых щеках, теперь потух, да и щеки потеряли прежнюю циркульную форму. Когда она оказалась в кабинете начальника сыскной, тотчас же откинула закрывающую глаза черную вуалетку. Фома Фомич предупредительно встал и, указывая на стоящий возле его стола стул, пригласил ее садиться.

– А можно мне присесть на диван? – спросила вдова тягучим печальным голосом.

– Разумеется, – кивнул начальник сыскной и указал рукой на диван. Потом перевел взгляд на стул, в уме соображая, что вдове могло в нем не понравиться.

Марфа Ивановна расположилась на диване и, сложив руки на коленях, вопросительно уставилась на фон Шпинне, начальник сыскной приступил к беседе.

– Вы, госпожа Свищ, простите нас ради бога, что потревожили вас в такое непростое, в такое трагичное время, но, понимая вас и соболезнуя вам, хочу сказать, что беседа эта носит неотложный и важный, в том числе для вас, характер. Мы должны отыскать убийцу или убийц вашего мужа. Поэтому мне придется задать вам несколько вопросов.

– Но я ничего не знаю, – проговорила вдова. – Меня, как вам уже, наверное, известно, не было в городе… Я уехала еще до этого страшного случая.

– А где вы, позвольте спросить, были?

– Это так важно? – глаза вдовы выражали невинность и ничего более.

– Видите ли, – принялся объяснять фон Шпинне, – полицейские бумаги, всякие протоколы и прочее требуют точности. Если мы запишем, что Марфа Ивановна Свищ в момент убийства ее мужа Зотика Ефимовича находилась в отъезде, то правила гласят, что должно быть записано, где именно она находилась, у кого, с какого дня и по какой. Иначе бумага не будет иметь никакой силы…

– Я ездила в деревню Вяхирево, это в соседней губернии, к своей двоюродной тетке по материнской линии.

– Так. – Начальник сыскной взял бумагу, обмакнул ручку в чернила и записал, проговаривая то, что записывает вслух: – Деревня Вяхирево, двоюродная тетка по материнской линии. – Затем поднял глаза на вдову: – Как зовут эту вашу тетку?

– Едокимова Василиса Степановна, – почти что по слогам проговорила вдова.

– Так, записываем, Евдокимова…

– Нет-нет! – запротестовала Марфа Ивановна. – Не Евдокимова, а Едокимова, у нее с этой фамилией беда, все норовят неправильно записать. Я ей давно говорила, чтобы сменила фамилию, так она – нет, не буду…

– Едокимова Василиса Степановна, я правильно записал? – перебил ее фон Шпинне, чтобы не отвлекаться.

– Да! – кивнула вдова.

– Значит, вы, Марфа Ивановна, уехали к тетке…

– К двоюродной тетке! – поправила начальника сыскной вдова.

– Тогда ваш муж, Зотик Ефимович, был жив и здоров, так?

– Так.

– А почему вы не остались на открытие карусели, ведь, насколько нам стало известно, Зотик Ефимович очень ждал этого дня? А уже после пуска увеселения отправились бы к двоюродной тетке?

– Да мне срочно нужно было ехать, Василиса Степановна расхворалась сильно, вот и просила меня навестить ее, чтобы свидеться, а то мало ли, возраст. Вот я и помчалась, а Зотик Ефимович, царствие ему небесное, не возражал, говорил, ну если надо, то поезжай.

– Ну и как ваша двоюродная тетка? – спросил как бы между прочим Фома Фомич.

– Что?

– Я говорю, тетка ваша, как здоровье у нее, поправилось?

– Да, слава богу, все хорошо, оклемалась, я уезжала, она уже по двору бегала.

– Хорошо! – бросил начальник сыскной. – Значит, вы о смерти мужа узнали только по возвращении в Татаяр?

– Да! – состроила еще более скорбное лицо вдова. – Как только приехала, еще даже порог не переступила, кухарка моя выскочила на двор и все мне рассказала.

Фон Шпинне смотрел на вдову и только диву давался; если бы ему доподлинно не было известно, что ни в какую деревню Вяхирево Марфа Ивановна не ездила, то он поверил бы вдове. Насколько искренним было ее лицо, в глазах – только печаль. Вот у кого надо учиться врать. Вот где железные нервы.

– И последнее, что хочу у вас спросить…

– Да-да?

– Как вы сами думаете, кто мог убить вашего мужа? Или, может быть, у вас есть подозреваемый?

– Нет, совсем нет! – Два раза вдова поднимала подбородок и опускала его, словно кивала.

– Значит, вы никого не подозреваете?

– Никого. Я ничего не знала о его делах, муж со мной никогда не делился, да я, по правде, и сама не интересовалась… – Марфа Ивановна замолчала, опустила голову, точно вспоминала что-то, а потом вздрогнула, посмотрела на Фому Фомича, в глазах догадка: – А впрочем, вот этот, как его, карусельный электромеханик, фамилию его запамятовала…

– Суматохин, – подсказал начальник сыскной.

– Верно, Суматохин! – кивнула и даже улыбнулась.

– Так что Суматохин?

– Вот этот Суматохин, он да, что-то в нем было такое, зловещее. Нет, я не хочу сказать, что это он убийца, но присмотреться к нему, мне так кажется, стоит! Вот вы бы взяли его да допросили!

– Да мы бы рады, Марфа Ивановна, но пропал куда-то этот самый электромеханик. Квартирная хозяйка, у которой он комнату снимал, тревогу бьет, мол, пропал, уж который день ни слуху ни духу, как бы чего с ним не случилось!

– А чего с ним может случиться? – наивно глядя на полковника, спросила вдова.

– Да мало ли…

– Так, может быть, это он… – она замялась, потупилась, словно не хотела говорить, но все-таки решилась: – Может быть, это он, того… Супруга моего дорогого жизни лишил?

– Может быть, может быть, – проговорил начальник сыскной в задумчивости. – Да, и еще, Марфа Ивановна, чуть было не забыл, я видел на похоронах в гробу с телом Зотика Ефимовича лежала его сабля…

– Да, лежала, и что?

– А кто ее туда положил?

– Я и положила. – В глазах вопрос: «А зачем вы меня об этом спрашиваете?»

– А вы ее где взяли?

– Ну как где, – вдова запнулась. – У Зотика Ефимовича есть запирающийся шкаф, где он хранил свое оружие, револьвер, саблю, мундир там у него висел…

– А позвольте спросить, сколько у него было сабель?

– Одна. Да и зачем ему больше? Он и эту-то из ножен никогда не вынимал.

– А вот я знаю, что когда, вы уж простите за напоминание, тело вашего мужа обнаружили, сабли при нем не оказалось.

– Так он саблю не взял с собой, вот ее там и не оказалось! – предположила вдова.

– Не взял, – повторил вслед за Марфой Ивановной полковник. – Но, вы знаете, получается как-то странно тогда, еще раз прошу простить меня; так вот, когда тело нашли, ножны висели на ремне, но они были пустыми, сабли в них не было. Это выходит так, что Зотик Ефимович, отправляясь на карусель, ножны взял, а саблю оставил дома? Он что, так делал?

Похоже, что вопрос начальника сыскной поставил вдову в затруднительное положение, она молчала, только водила перед собой руками, как бы говоря, что находится в недоумении.

– Не могу сказать, я, если честно, никогда не обращала на это внимания… – Она замолчала.

– Понимаю вас, но все равно, посудите сами, ваш покойный муж отправляется осматривать карусель перед ее открытием, берет с собой ножны, а саму саблю оставляет дома? Это ведь, как ни глянуть, нелогично…

– Вы правы, – кивнула вдова.

– Вот такая перед нами стала загадка, – пробормотал Фома Фомич и добавил, но уже веселее: – Однако мы не отчаиваемся, потому как у каждой загадки есть разгадка. Ну да ладно, будем заканчивать нашу беседу, но прежде все повторим для верности. Вы до происшествия с вашим мужем уехали в деревню Вяхирево, так?

– Так!

– К своей двоюродной тетке, Едокимовой Василисе Степановне, тоже верно?

– Верно!

– Все это время были там и никуда не отлучались, правильно?

– Правильно.

– Теперь я попрошу вас подойти к столу, прочесть эту бумагу и подписаться под ней, мол, с моих слов записано верно, поставить дату и роспись.

Вдова прочла, расписалась и вернула бумагу начальнику сыскной, тот взял ее в руки, еще раз пробежал взглядом и тут же сунул в папку, которую спрятал в ящике стола.

– Теперь можете идти, я вас больше не задерживаю.

Вдова кивнула и, развернувшись, пошла к выходу, она уже взялась за ручку, чтобы отворить дверь, как услышала за спиной:

– Одинцов Кирьян, вы знаете его?

Вдова остановилась и задумалась, смотрела некоторое время перед собой, а потом повернулась лицом в кабинет и перевела виноватый взгляд на фон Шпинне:

– Нет, не знаю, а кто это такой?

– Это кучер вашего покойного мужа! – проговорил начальник сыскной.

– Ну, так бы и сказали – кучер, а то Одинцов Кирьян, кучера-то я знаю, а вот как его зовут – нет. Мне говорили, что он тоже пропал.

– Верно, пропал, – кивнул начальник сыскной. – Но вы знаете, к нашему с вами счастью, нашелся.

– Нашелся? – Вдова по-настоящему удивилась, глаза округлились и даже слегка выпучились. Осторожно переставляя ноги, она вернулась к дивану, села. – Но… – начала и запнулась – похоже, у нее не было слов. – Но этого не может быть!

– Чего не может быть? – уточнил Фома Фомич и, не дожидаясь ответа Марфы Ивановны, продолжил: – Вы думали, что надежно спрятали его в доме на Праздниковой улице?

Этот вопрос, при всей его кажущейся обыденности, разрушил все на свете, он пробил все стены, сломал крепостную кладку. Вдова тоже не смогла устоять. Она понуро опустила голову, провела обеими руками по лицу.

– Значит, электромеханика вы тоже нашли? – спросила глухим голосом, не глядя на фон Шпинне.

– Ну, это было совсем нетрудно, ведь Суматохин находился там же. Да, мы их нашли, доставили сюда и уже успели поговорить и с одним, и с другим. И чтобы понапрасну не тратить время, предлагаю вам, Марфа Ивановна, рассказать все, что произошло в тот вечер возле карусели. И назвать имя убийцы.

– Имя убийцы? – вдова повернула голову к фон Шпинне.

– Да, – мотнул тот головой, – имя убийцы.

– Но вам же и без моего рассказа все известно…

– Все, да не все. Одно дело, когда рассказывает кучер или электромеханик, а другое дело, когда рассказываете вы, уважаемая Марфа Ивановна. Так что слушаю вас со всем вниманием.

Конец августа принес долгожданную прохладу, спала жара, по ночам шли небольшие освежающие дожди. Татаяр, по крайней мере, его духовенство и люди верующие готовились к большому празднику, к Успению Пресвятой Богородицы.

Начальник сыскной полиции барон фон Шпинне, одетый в безукоризненный костюм из темно-синего английского сукна в тонкую полосочку да в шляпе того же цвета, шел в губернское правление. У него была назначена встреча с его превосходительством. Чувствовал себя Фома Фомич прекрасно, как, впрочем, и всегда после успешно завершенного дела. Расследование было закончено, все необходимые бумаги составлены, все протоколы заполнены, лица, до вчерашнего дня удерживаемые в подвале сыскной полиции и в камере жандармского управления, – отпущены. Оставалось только явиться к Протопопову и в подробностях рассказать, кто убил полицмейстера.

Когда полковник, простоволосый – шляпу он оставил внизу на рогатой вешалке, – вошел в приемную, секретаря Панина не было на месте. Дверь кабинета его превосходительства распахнута настежь.

– Вы позволите, Петр Михайлович? – Начальник сыскной остановился в дверном проеме.

– Разумеется, – воскликнул губернатор и вышел из-за стола. – Проходите, присаживайтесь. Вы сегодня как-то особенно празднично выглядите, но это и понятно. Я, если честно, не верил, что нам удастся разобраться в этом деле.

Петр Михайлович говорил «нам» лишь только потому, что дело закончилось успехом, в противном случае он сказал бы «вам». Простим ему эту словесную эквилибристику.

Начальник сыскной присел на предложенный стул.

– Ну что же, Фома Фомич, рассказывайте, я ждал этого дня как избавления. Разные у вас были дела, но такого я не припомню! Все, довольно вступлений, довольно пустых слов. – Губернатор сжал кулаки и подался вперед, широко открытые глаза его блестели, а губы сжались в ниточку. – Кто убил полицмейстера? Вы его уже арестовали, он уже сидит под замком?

– Нет, ваше превосходительство, мы его не арестовали, – скучным голосом проговорил фон Шпинне.

– Как? – Петр Михайлович откинулся назад. – Но почему?

– Мне не хочется вас расстраивать, но…

– Что «но»? Что «но»? Не тяните, полковник, – уже почти кричал губернатор.

– Полицмейстера никто не убивал, – сказал тихим извиняющимся голосом фон Шпинне.

– Как никто не убивал? – Протопопов осел в своем кресле. – Вы, похоже, шутите? – На лице губернатора отражалось лишь недоумение. – Свищу отрубили голову, я это напоминаю на всякий случай, может быть, вы, Фома Фомич, запамятовали.

– Да нет, я не запамятовал, я все прекрасно помню. Однако это не отменяет того факта, что полицмейстера никто не убивал.

– Но как так может быть? – воскликнул губернатор и приложил руки к вискам. – Я не понимаю!

– Я вам сейчас все объясню по порядку.

– Да уж надеюсь, – проворчал Протопопов.

– Началась эта история много лет назад, когда Зотик Ефимович Свищ был еще ребенком… – Начальник сыскной замолчал, он видел, как губернатор борется с искушением перебить Фому Фомича, сказать что-нибудь дерзкое, возмутиться, мол, не о том вы, полковник, говорите. – Мне продолжать? – задал барон вполне уместный вопрос.

– Да-да! Я буду нем как рыба и обещаю дослушать ваш рассказ до конца.

– Итак, много лет назад, когда полицмейстер был еще совсем маленьким, отец взял его с собой на ярмарку. Там, как это часто бывает на ярмарках, стояла карусель. Отец отвел маленького Зотика к увеселению, купил билет и усадил мальчика на одну из лошадок. И когда дети все расселись, возле карусели появились какие-то люди, военные, они запретили пуск, всех детей согнали с карусельных лошадок и велели отойти подальше. Затем появился генерал, он вел за руку маленького мальчика, совсем еще кроху, одетого в специально сшитую для него гусарскую форму, на боку его висела маленькая сабля. Генерал посадил этого мальчика на одну из лошадок и только после велел пускать карусель. С какой жадной завистью смотрели на все это остальные дети, которых только что согнали с карусели! На мальчика, на его новенькую форму, на саблю, на то, как он радовался, как громко и заливисто смеялся, то исчезая из виду собравшихся, то вновь появляясь. Внук генерала размахивал саблей, будто рубил врагов направо и налево. И так круг за кругом. Вся карусель была в его распоряжении, он был там царь и бог. Старый генерал смотрел на него умильным взглядом и только вытирал слезящиеся глаза батистовым платочком.

Этот случай с каруселью запомнился Зотику Ефимовичу на всю жизнь, он многое забыл, а вот ту зависть забыть не смог.

Но и вот, когда в Татаяре появились братья Человековы с предложением соорудить карусель в губернском городе, полицмейстер всей душой был на стороне братьев. Он даже готов был все оплатить из своего кармана, так увлекла его эта идея. Братья из каких-то своих соображений отказались.

Когда началось строительство, Зотик Ефимович принимал в нем самое деятельное участие, если нужна была какая-то помощь, тотчас же ее оказывал. Завел знакомство с электромехаником Суматохиным, имел с ним долгие беседы. И вот Суматохину он и поведал эту историю из своего детства.

Когда карусель была построена, именно электромеханик предложил полицмейстеру накануне пуска исполнить детскую мечту Зотика Ефимовича: одному прокатиться на карусели в форме с саблей, но сделать это, оно и понятно, либо поздним вечером, либо вообще ночью, чтобы никто этого не видел, чтобы по городу не пошли слухи, дескать, полицмейстер совсем впал в детство.

И вот поздним вечером вместе с женой Марфой Ивановной полицмейстер на своей коляске заехал за Суматохиным, ведь именно электромеханик должен был все объяснить, включить питание и затем пустить карусель. Они прибыли к карусели, и Зотик Ефимович взгромоздился на одну из лошадок. Появилось опасение, что он может с нее свалиться, и тогда Марфа Ивановна предложила закрепить его на лошадке, привязав к ней ноги. Это сделал Суматохин, он взял у кучера кожаный ремень, а поскольку в молодости служил на флоте, то использовал морские узлы, выбленочные. Когда полицмейстер был привязан к лошадке и карусель тронулась, его веселию и восторгу не было предела, он радовался, кричал и требовал от электромеханика прибавить скорости. Ну, тот и прибавлял, передвигал бегунок реостата, пока тот не уперся в ограничитель. Вот тут и случилась беда. Когда карусель пошла на очередной круг, полицмейстер исчез из вида, на другой стороне карусели, сзади, что-то заскрежетало, она потеряла ход, а потом пошла с той же скоростью, но вот когда Зотик Ефимович выехал, то и его жене Марфе Ивановне, и электромеханику Суматохину представилась ужаснейшая картина – у полицмейстера больше не было головы.

– Значит, его все-таки убили! – не в силах больше сдерживаться воскликнул губернатор.

– Нет, ваше превосходительство, – вежливо возразил Петру Михайловичу фон Шпинне. – Его никто не убивал…

– Тогда не понимаю и жду вашего объяснения.

– Ваше превосходительство, как я вам уже говорил, полицмейстер на карусели изображал из себя кавалериста, как генеральский внук из детских воспоминаний, но у того мальчика была игрушечная сабля, а у полицмейстера – настоящая. Чего он не знал, так это что позади карусели, на скрытой от публики стороне, между крышей и вбитым в землю металлическим стержнем располагался медный прут…

– Для каких целей?

– Электромеханик говорит, что это громоотвод.

Чтобы этот прут не так бросался в глаза, его прикрыли декоративной решеткой, похожей на садовый трельяж. Вот в эту-то решетку и угодила сабля полицмейстера, когда он, изображая кавалериста, ею размахивал. Ее развернуло острой стороной на уровне шеи Зотика Ефимовича. Все, как мы понимаем, произошло за доли секунды, он даже не успел выпустить саблю из руки, а скорость карусели была предельной, вот этой саблей, как гильотиной, и срезало голову полицмейстера.

– Какой ужас, – схватился за голову губернатор и повторил: – Какой ужас! Какая чудовищная в своей нелепости смерть. Так, значит, вдова и электромеханик все это видели?

– Нет, они этого не видели, несчастный случай произошел на скрытой стороне карусели…

– Но тогда… – Петр Михайлович замолчал, пытливо глядя на фон Шпинне. – А может быть, все-таки там, с той стороны, кто-то был и это он отрубил голову полицмейстеру?

– Исключено, мы там все проверили, спрятаться там негде, зацепиться тоже.

– Но позвольте, полковник, как вдова и Суматохин поняли, что произошло, ведь они ничего не видели?

– Да сабля-то застряла в декоративной решетке и там осталась со следами крови. Когда электромеханик все осматривал, то там ее и обнаружил.

– А достаточно ли длины у сабли? – губернатор не хотел сдаваться.

– В том-то и дело, ваше превосходительство, – проговорил начальник сыскной. – У полицмейстера была необычная сабля: он специально ездил куда-то в Златоуст и там ему выковали клинок длиной метр тридцать…

– Зачем? – удивился Протопопов.

– Полицмейстер, со слов вдовы, считал уставную саблю слишком короткой, при его-то росте.

– Какая нелепая смерть, – еще раз проговорил Петр Михайлович, затем встал, вышел из-за стола и принялся ходить по кабинету. – Фома Фомич, я одного понять не могу. Почему вдова в тот же вечер не обратилась в полицию, все им не рассказала, не объяснила, как дело было, почему она повела себя так, будто была виновата в смерти мужа? Если бы она все сделала, как того требует закон, скольких проблем мы бы избежали! Трауэршван сидел бы сейчас не в подвале сыскной полиции, а у себя в кабинете… Это ведь она, получается, подтолкнула Александра Генриховича на этот выходящий за всякие пределы поступок. Нет, вы не подумайте, он виноват и должен понести за это наказание, но, согласитесь со мной, шеф жандармов – террорист-налетчик, это ведь клеймо на всей губернии.

– Да! – кивнул фон Шпинне, но ему не хотелось об этом говорить, судьбу шефа жандармов пусть решает сам губернатор; барон вернулся к разговору о Марфе Ивановне. – Сама вдова объясняет, что поступила так по простой причине… Она, как жена, не хотела, конечно же, смерти своему мужу, но больше этого она не хотела такой смерти…

– Какой такой? – не понял и даже дернул головой, как при нервном тике, губернатор.

– Позорной. Она хотела, если уж так случилось, смерти геройской. Что, мол, полицмейстер погиб не по глупости, не из ребячества, что ставит под сомнение его умственные способности, а убили его враги. Отсекли голову и унесли с собой как трофей. Вот и затеяла весь этот спектакль. Все осложнялось тем, что у нее были свидетели: кучер и электромеханик Суматохин. Они могли пойти в полицию, вот она и решила спрятать их, поселить у себя, чтобы были на глазах, задобрить, денег пообещала, когда все закончится; кучеру, понятное дело, поменьше, он ведь ничего не видел, а Суматохину – побольше. А деньги, вы сами знаете, способны горы свернуть. Плана у нее никакого не было, все ведь случилось спонтанно, вот она и не знала, что делать, сидела и ждала, а вдруг что-то произойдет, вдруг найдут каких-нибудь убийц.

– Что значит «вдруг найдут»? – не понял губернатор.

– Она была замужем за полицейским, мало того, за полицмейстером, и потому знала, как в полиции дела делаются. Она понимала, что такое громкое убийство не останется без внимания, в столице будут требовать скорейшего расследования. А значит, местные власти из кожи вон вылезут, но преступника найдут. А если таковой не найдется, то какой-то несчастный, который появится в нужном месте и в нужное время, будет назначен злодеем. Так, собственно, думал и так действовал полковник Трауэршван.

– А как появилась отрезанная голова?

– Вдова забрала ее с собой; что она собиралась с ней делать, она мне так и не сказала. Да, скорее всего, она и сама не знала. А потом, когда по городу пошли слухи, что полицмейстера не похоронят, пока не найдут голову, она решила ее подкинуть, чтобы был объявлен день погребения и она могла к этому дню вернуться, вернее сделать вид.

– Да, дела! – проговорил губернатор. – Я, признаюсь вам, Фома Фомич, не очень хотел, чтобы эта смерть была как-то связана с революционерами, а вот теперь думаю, что революционеры не худший вариант.

– И как вы намерены поступить после всего услышанного? – спросил начальник сыскной.

– Даже не знаю, – тряхнул головой, точно сбрасывал с себя какой-то морок, Петр Михайлович. – С одной стороны, понимаю, поступить нужно по совести, доложить наверх – так, мол, и так, такие, мол, у нас тут дела, – тяжело вздохнул. – А с другой стороны, хотелось бы как-то извернуться… Вы уж простите меня, полковник, за это слово, но по-другому не скажешь. Чтобы и овцы и волки… Чтобы все было как прежде.

– Как прежде уже не будет, – заметил фон Шпинне. – Согласен с вами, можно было как-то извернуться, но как мы сможем объяснить смерть полицмейстера?

– А если, скажем, сделать так, – подаваясь вперед, начал губернатор. – Смерть полицмейстера пусть будет как будет, доложим, как оно произошло на самом деле, срамота, конечно, однако что сделаешь… А вот относительно шефа жандармов, то мы про это забудем, не было никакого нападения, а если и было, то Трауэршван пытался защитить меня. Скажем ему, пусть служит, а со временем поможем ему куда-нибудь перевестись, может, даже в столицу, у меня есть кое-какие связи…

Начальник сыскной слушал губернатора, кивал, показывал тем самым, что согласен с его словами, а про себя думал: «Да пусть делает как хочет!» Для фон Шпинне было важно только то, что он разобрался в этом деле и что благодаря ему, барону фон Шпинне, не пострадали невинные люди – братья Человековы. А все остальное – махнуть рукой.

Карусель, тут начальник сыскной был полностью согласен с Трауэршваном, оказалась действительно – Черная карусель.