1. Я хорошо помню ту осень в Эш-Гроуве — время, когда мы познакомились, — но практически не помню последовавшую за ней зиму. Февраль сломал нас, и весна, в которую он плавно перетёк, превратилась в неостановимый поток разрушительного чувства вины, одиночества и горького отчаяния. А ведь только начало что-то получаться... Мы учились понимать друг друга, смотреть вперёд, строить планы и наслаждаться моментом.

Не знаю, можно ли было что-то изменить.

Смерть осквернила окутавшую нас магию, отравила наше чудесное место. И я чувствую отголосок вины за то, что больше не испытываю боли, которую, как мне казалось, обязана пронести сквозь годы. Скорбь растворилась, жизнь пошла дальше. Временами мы вскользь упоминаем произошедшее, но тут же смолкаем, потому что струна сочувствия давно ослабла и светлой грусти уже не осталось. И это давит. Смерть не изменила нас — не сделала добрее или злее, мягче или жёстче. Но — оставила свой отпечаток. Шрам от раны, которая давным-давно затянулась, но периодически ноет на перемену погоды.

Однако я всё равно люблю Эш-Гроув — город моей вечной осени. В нём я стала настоящей. Научилась жить, пусть для этого и пришлось пройти через смерть. Прикоснулась к тайнам богов — или демонов, или фэйри, или чёрт знает кого ещё. Я до сих пор не знаю, как их правильно называть, а он не говорит, слишком уж ему нравится меня дурачить.

Мы давно не живём в Эш-Гроуве, но ежегодно туда возвращаемся. Полезно обращаться к истокам — вспоминать, с чего всё началось. С чего мы начались. Порой — в конце сентября, чтобы насладиться листопадами, но чаще — на Рождество. Пару раз мы даже побывали в Эш-Гроуве летом, но никогда — в феврале, и никогда — весной.

Моё имя — Амара Драйден. Мне тогда было шестнадцать.

2. В стёкла машины однообразно барабанил дождь. Играли, сменяя одна другую, песни обожаемых отцом «AC/DC», от кошмарного визга которых у меня закладывало уши. В свете фар блестел мокрый асфальт. На фоне выстроившихся вдоль дороги сосен сквозь мутную морось промелькнул знак с надписью: «Добро пожаловать в Эш-Гроув».

— Тебе там понравится, — сообщил отец с заднего сиденья. — Вот увидишь.

«Понравится» — слишком громкое слово. Лишь бы интернет ловил исправно.

Эш-Гроув — это маленький городок, который я видела лишь на фотках и VCS-кассетах отца: серый, унылый, убогий. Почему-то мне казалось, что он совсем не изменился с годами. Всё те же замызганные автобусные остановки и заброшенные дома с криво разрисованными стенами, которые отец в детстве любил фотографировать. Тот же Ясеневый парк, в котором панки били фонари, пока отец снимал это на допотопную камеру. То же почтовое отделение с кусками фанеры вместо стёкол, откуда он каждый месяц забирал свежие журналы по подписке.

Все маленькие города застыли во времени. Совсем как ферма моих бабушки с дедушкой по маминой линии. На стене висел актуальный календарь, но на столе в качестве украшения до сих пор стоял допотопный телефон с дисковым номеронабирателем. У них даже был самый настоящий, вполне рабочий видеомагнитофон! Так много движений требуется, чтобы просто посмотреть кино… Найти кассету, вытряхнуть её из картонной коробки, вставить, перемотать назад, включить, чертыхнуться, когда магнитофон зажуёт плёнку, позвать дедушку, чтобы он взял отвёртку и снял с магнитофона крышку. Процесс спасения кассеты походил на операцию, а дедушка — на врача, сосредоточенно вскрывающего чью-то грудную клетку.

Кино на кассетах я, конечно, не смотрела — к счастью, бабушка с дедушкой были людьми всё-таки современными и с DVD дружили, но вот свои детские видео отец так и не сподобился оцифровать.

Натянув рукава толстовки на ладони, я через зеркало заднего вида взглянула на отца. На старых снимках я с трудом его узнавала. То был сутулый чернокожий ботаник в смешных старомодных очках и дурацких свитерах, долговязый и нескладный, но с широкой белозубой улыбкой, больше подходящей капитану сборной по футболу, и лукавой хитринкой в тёмных глазах. Он и теперь носил очки, но другие — стильные и дорогие. Нелепые свитера сменил на рубашки, а непослушные всклокоченные волосы отрастил и заплёл в дреды. Во всём его облике сквозила лёгкая небрежность, которая очень ему шла. Прямая противоположность моей маме, которая даже на утренних пробежках всегда выглядела настолько идеально, что из её прилизанного конского хвоста не выбивалось ни единого лишнего волоска.

Ещё с возрастом отец раздался в плечах и выправил осанку. Отрастил бороду, которую носил коротко подстриженной и уложенной. Стал крепче, плотнее. Из голоса ушла жизнерадостность, взгляд потух. А ведь я застала то время, когда отец невероятно походил на себя с тех старых фото и видео: бархатными интонациями превосходного чтеца, харизмой души компании и огнём в глазах. Некоторые люди рождаются с червоточиной, которую ничем не заполнить. Я родилась именно такой. Но — не отец. Отец родился другим: полным жизни и энергии. А теперь меня упрекали за беспричинную тоску.

Посмотри, как тяжело отцу.

Прекрати маяться дурью и возьми себя в руки.

Сделай хоть что-нибудь полезное.

Когда там уже закончится твой кошмарный пубертатный период?

— Там неплохо, скажи, Винус? — обратился отец к своей сестре, которая сидела за рулём. Водила Винус намного лучше отца. Он, как ни пытался, не смог подружиться с машиной; его вождение было резким и дёрганным, и ему часто сигналили на дорогах. Чудо, что у отца до сих пор не отобрали права. — Да и, кажется, в Нью-Йорке Амаре было не очень комфортно...

Интересно, с чего он это взял, потому что я такого никогда не говорила. В Нью-Йорке мне было комфортно, точно так же как комфортно было на ферме бабушки с дедушкой, и как будет в любом другом городе. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Я везде буду одинаковой, нравится это моим родителям или нет.

— Я не против переезда, — сказала я в тысячный раз.

Мы переезжали исключительно из-за отца — по рекомендации его лечащего психотерапевта, — и вот, на пути к Эш-Гроуву, в обоих моих родителях взыграло чувство вины. Маме было стыдно за то, что она ни разу не спросила моего мнения о переезде. А отцу было стыдно за то, что мне пришлось сменить школу и оставить друзей. Вслух они оба об этом, конечно, не говорили, но любой ребёнок безошибочно считывает эмоции своих родителей — особенно столь явные.

Однако смена города — последнее, о чём я бы стала переживать. Какая разница, где жить? А что до друзей — найду новых. Тоже мне проблема. Подростки Нью-Йорка вряд ли чем-то принципиально отличаются от подростков Эш-Гроува.

Скучать по прежней жизни я уж точно не стану, потому что, в сущности, ничего не изменится.

— Город, конечно, небольшой, — проговорила Винус. Несмотря на свой бьющий фонтаном темперамент, за дорогой она следила с серьёзной внимательностью, в отличие от отца, который, сев за руль, принимался рассеянно крутить головой или болтать по телефону. — Приезжих у нас очень мало, но ты отлично впишешься!

— Надеюсь, в вашем городе хорошие школы, — сказала мама.

Она сидела рядом с отцом, сцепив пальцы в замок. Её огненно-рыжие, собранные в высокий хвост волосы чуть покачивались, когда она меняла позу. Маме было скучно, переезд её угнетал, и я малодушно порадовалась присутствию общительной Винус.

— Неплохие. — Винус пожала голыми плечами. Она была в лимонно-жёлтом топе без бретелей, а её джинсовая куртка лежала на коленях. — Мы с Тоби как-то выучились. Вроде людьми выросли. — Она хохотнула, и мама в отражении зеркала поморщилась, всем своим видом демонстрируя сомнение в озвученном тезисе. — У нас даже два кинотеатра есть. Один современный, хороший, а другой очень старый. Там крутят, в основном, совсем древние фильмы: чёрно-белые — по субботам, а среды у них — для вечеров олдскульной фантастики типа «Звёздных войн». Тебе понравится.

Интересно, что именно мне должно было понравиться? «Звёздные войны», как и любую другую олдскульную фантастику, я не смотрела и смотреть не собиралась. Мне становилось плохо от кривой старой графики, от кошмарных кукол, от пластиковых декораций, от устаревших сценариев. К тому же, вряд ли в местном кинотеатре найдётся IMAX-зал для блокбастеров, которые я предпочитала.

На какое-то время разговор свернулся: мать с отцом замолчали, и Винус стала тихо подпевать «AC/DC», не попадая в ноты. Вскоре мы достигли окраины города, миновали заправку, несколько безликих одноэтажных зданий и покатили по центральной улице.

— Вон местная достопримечательность. — Винус махнула унизанной браслетами рукой, указывая направление. — Дом Кри́сталов. Весь бизнес Эш-Гроува под ними, половина города работает на их фабриках.

Дом Кристалов возвышался на пологом холме. Большое строение со светлыми стенами, вишнёвой черепицей, башенками и округлыми арками напоминало кукольный домик. Балконы третьего этажа украшали кадки с ярко-розовыми, сиреневыми и белыми цветами, а лестницу, уходившую от вершины холма вниз, к воротам, освещали уличные фонари, искусно скрытые в зелени. Воздух вокруг фонарей серебрился из-за дождя. В таком игрушечном доме должны жить не просто мальчик либо девочка, а коллекционные куколки с синтетическими кудряшками и в красивых костюмах и платьях.

— Впечатляет, да? — спросила Винус.

Меня впечатляло только одно: то, что я уже несколько часов продержалась без сигарет. И даже без вишнёвых леденцов, которые закончились ещё в самолёте.

— Дом как дом.

— Нет, ну вы слышали? Дом как дом! Кстати, мы почти приехали. На ужин у меня пицца и вчерашний салат... Лилиан, я знаю, ты за такую еду захочешь меня убить, так что, если нужно, я сгоняю в магазин и куплю продуктов, приготовишь что-нибудь. Душу продам за твою лазанью или твою фриттату.

— Сгоняй, — надменно отозвалась мама. Любой человек, послушав хотя бы пять минут их обычных разговоров, сделал бы однозначный вывод: мама Винус на дух не переносит. А ведь на самом деле они были близкими подругами. Винус часто приезжала к нам погостить, и с мамой она проводила в десять раз больше времени, чем с отцом или со мной. Такова уж мама: сдержанная и вежливая с посторонними и невыносимая — с близкими.

Машина свернула, потом ещё раз и остановилась. Ванильно-белый и окружённый кустами дом Винус располагался на пригорке. Не заглушая мотор, Винус порылась в карманах куртки в поисках ключей. Искоса рассматривая своё вынужденное жилище, я заправила гриву спутанных кудрявых волос под воротник толстовки, чтобы не намочить.

— Беги, открой дверь, — попросила мама, когда ключи перекочевали мне в руку, — чтобы мы сразу занесли вещи.

Распахнув дверцу, я помедлила мгновение и выскочила под проливной дождь. Считая про себя шаги вверх по пригорку, я подбежала к дому, отперла дверь — ключ скользил в мокрых руках, — и влетела внутрь.

Взять с собой в дорогу хоть один зонт мы не додумались.

Тянуло холодом, и я, поёжившись, обняла себя руками. Толстовка и джинсы промокли насквозь и теперь липли к телу. Прислонившись плечом к стене, я наступила носком кроссовки на задник другой, избавляясь от туго зашнурованной обуви.

— Посторонись-ка!

Отец, тяжело пыхтя, втащил в коридор багаж. Его лицо влажно блестело от дождя, на стёклах очков-клабмастеров тоже красовались капли воды. Следом чинно вошла мама — бежать по пригорку в своих лаковых бежевых туфлях на высоком каблуке она не рискнула, предпочтя вымокнуть, но сохранить шею целой, однако волосы всё-таки прикрыла снятым жакетом.

Винус высунулась из окна машины и помахала. Я махнула ей в ответ и закрыла дверь, отрезая тепло дома от промозглой сырости улицы.

— Я в душ, — объявила мама, вешая мокрый жакет на крючок для верхней одежды. Кончики её волос слиплись и висели огненными сосульками, а нежно-голубая ткань блузки потемнела и казалась теперь грязно-серой. — Милая, тебе точно будет нормально в гостиной? Мы с отцом можем…

Я перебила её, поспешив уверить:

— Всё нормально. Тем более что это всего на две недели.

— Ну, на две или не две — это ещё неизвестно, — отозвалась она, открывая один из чемоданов в поисках банных принадлежностей. — Ремонт в нашем новом доме требуется капитальный. Возьми из сумки чистое полотенце, просуши волосы, а то простудишься. Нет, не это, а под ним… Да, оно.

Мама ушла, бросив нас с отцом неловко топтаться в коридоре. Оставшись без руководства, он будто сдулся. Он растерянно оглядел вещи и взялся за них, лишь когда я, покачивая руками в попытке придать себе непринуждённый вид (вовсе я не спешу от него избавиться, вовсе мне не хочется курить), попросила отнести мою сумку в гостиную, а их собственные чемоданы — наверх, в гостевую спальню.

Из ванной комнаты донёсся шум льющейся воды, переплетаясь с шелестом дождя за окном. Я проскользнула в гостиную, которая ближайшие недели будет служить мне спальней. Всё внимание приковывал к себе большой аквариум, заполненный белоснежными рыбками. Подсветка аквариума давала достаточно освещения, но я всё равно включила верхний свет. Телевизора у Винус не было — его заменял ноутбук, небрежно оставленный на краю журнального столика. Все горизонтальные поверхности занимали слепки костей. На полках узкого стеллажа вразнобой стояли книги по палеонтологии, антропологии и зоологии, справочники по палеоботанике, несколько путеводителей в ярких обложках. Художественной литературы я не обнаружила.

Кухня была смежной с гостиной: располагалась слева от двери и отделялась ступенькой, а также столом-стойкой и высокими, обитыми зелёной кожей барными стульями. Возле раковины стояли грязные чашки, пара тарелок с крошками и бутылка недопитой колы. Колу я убрала в холодильник, а чашки с тарелками вымыла и выставила на сушилку, пока не увидела мама. Неряшливость Винус была одним из тех качеств, что мама в ней терпеть не могла. Винус ходила в мятых футболках, не убирала за собой посуду — страшный сон мамы. Даже цветные афрокосы Винус приводили её в ужас — она не понимала, как можно добровольно сотворить такое с волосами (к отцу и его дредам у мамы претензий не возникало — он-то не вплетал в них цветной канекалон). Ещё её раздражал акцент Винус, музыкальный вкус Винус, бесполезная профессия, яркая одежда, — бесконечный список. Удивительно, что при таком раскладе они действительно были подругами.

Я приоткрыла окно и высунулась из него. В лицо мне хлестнуло дождём. Я торопливо выкурила сигарету, пряча её в ладонях, и избавилась от улик, выбросив окурок в куст отцветающих рододендронов. После этого я успела обойти гостиную и кухню, присматриваясь к окружающей обстановке, прежде чем мама вышла из душа и пустила туда меня. Наконец я смогла смыть с себя усталость после долгой дороги и переодеться в чистую сухую одежду — джинсы и свежую толстовку грязно-коричневого цвета. Вымытые волосы страшно путались, и я, вооружившись расчёской, сражалась с кудрями, когда Винус вернулась с пакетом продуктов, напевая себе под нос песню Рианны.

— Давненько такого ливня не было, — сказала она, передавая продукты маме. С её красно-оранжево-жёлтых афрокос, заплетённых в одну огромную толстую косу, похожую на креветку-переростка, капала вода. — Ещё и ветер поднялся... Мечтаю о душе.

— Мам, — вклинилась я, — тебе помочь?

— Нет, милая.

Она всегда отказывалась от помощи на кухне, отчего-то полагая, что я одним своим присутствием заставлю овощи криво нарезаться, суп — выкипеть, а мясо — подгореть. Пожав плечами, я достала из сумки телефон и забралась с ногами в единственное кресло, расположенное прямо возле окна. Рядом негромко гудел аквариум, булькало устройство для насыщения воды кислородом. Мама — с убранными под ободок влажными волосами, в мягком домашнем костюме фисташкового цвета и в носках, — деловито хозяйничала на кухне. Под шипение масла на сковороде и дробный стук ножа о доску я с наслаждением погрузилась в бесцельное перелистывание ленты, как жвачное животное, дорвавшееся до свежей травы.

Мимо несколько раз прошла Винус, которая хаотично блуждала по дому и никак не могла добраться до душа, обильно орошая пол капающей с косы и с джинсов водой. Вооружившись, наконец, чистым полотенцем, Винус сказала:

— Если тебе нечем заняться, можешь залезть на чердак. — Накинув полотенце на плечи, как шаль, она добавила: — Там куча наших с Тоби вещей.

— Я думала, ты всё выбросила.

— Что-то выбросила, что-то продала, а от чего-то стало жалко избавляться. Наверху чёрт ногу сломит, но, если покопаться, можно много интересного найти. Даже бабушкина швейная машинка есть! Вряд ли тебя заинтересуют книжки и кассеты, но старые фотки — отличный способ для шантажа. Просто пригрози продать их журналистам, и твой отец станет шёлковым.

Подмигнув, Винус удалилась в душ, а я от нечего делать пошла посмотреть на эти залежи гипотетического компромата.

3. Лестница на второй этаж страшно скрипела, и, поднимаясь, я мысленно прикинула, какое звуковое сопровождение ждёт меня ночью, особенно в грозу, когда дом начнёт скрипеть не только ступенями. Хорошо, что я не боялась темноты, странных звуков и прочих атрибутов стандартного фильма ужасов. Странно бояться таких банальных вещей. Отец, любитель мистики, частенько насмехался над моим чрезмерным, по его мнению, материализмом. «Однажды какой-нибудь призрак напугает тебе до чёртиков, и ты поймёшь, что в мире всё не так уж однозначно», — говорил он. Я просила показать мне хоть одного призрака, клятвенно обещая испугаться, но даже в старом доме бабушки с дедушкой вместо сверхъестественных явлений обитали лишь мыши да сверчки.

Я осторожно заглянула в одну из комнат и увидела отца, лежащего поперёк постели. Обувь он скинул и небрежно бросил у порога, мокрый джемпер повесил сушиться на спинку стула и теперь дремал, зарывшись лицом в чистые простыни и свесив с края кровати свои огромные ступни в чёрных носках. Из съехавших на затылок наушников орали «AC/DC», а голая спина размеренно вздымалась в такт спокойному дыханию спящего человека.

Мимолётное желание разбудить отца, чтобы попросить залезть на чердак вместе со мной, исчезло так же быстро, как появилось.

Оставив его спать, я взобралась на чердак и оказалась в царстве пыли, ненужных вещей, льющегося в слуховое окно серого света и шороха ливня по ту сторону стен.

Чердак был столь плотно заставлен мебелью и коробками, что напоминал лабиринт, перемещаться по которому приходилось боком и с большой осторожностью. Единственный пятачок пустого пространства располагался прямо под слуховым окном, туда я и направилась, предварительно потянув за свисающий с балки шнур и засветив одинокую, тусклую от пыли лампу накаливания. Вещей было слишком много. Какое-то время я просто стояла в окружении покрытых простынями коробок, не зная, за что хвататься и как при этом избежать участи быть погребённой, если вдруг какая-нибудь потревоженная вешалка опрокинется, и всё остальное посыплется, как домино.

В деревянных ящиках лежали пластинки, каждая бережно завёрнутая в целлофан. Исполнителей я не знала и, без особого интереса перебрав пластинки, вернула простыню обратно на ящики. В одной из коробок обнаружилась батарея аудиокассет. На некоторых красовались надписи, сделанные не читаемым скачущим почерком Винус. В неустойчиво качающемся от каждого прикосновения шкафу лежал пропахший нафталином и ещё какой-то дрянью свёрнутый матрас. На комоде, ящики которого были битком забиты аккуратно сложенными брюками, блузками и прочими тряпками, стояла увесистая винтажная шкатулка. Я взяла её, повертела в руках и открыла дверцы. Внутри обнаружилась балерина, выкрашенная в нежно-розовый цвет и вытянувшаяся в арабеске. Заиграла музыка — «Танец феи Драже» Чайковского.

Захотелось отшвырнуть шкатулку, но я сдержала свой порыв — вдруг она дорога Винус, как память. Поэтому я закрыла дверцы, открыла верхний ящик комода и запихала шкатулку туда.

Под деревянным столом с красивой резьбой я нашла кипу журналов, датированных 1993 и 1994 годами. Журналы были в таком плохом состоянии, что их давно стоило выбросить. А вот книги — несколько коробок — сохранились лучше: их, как и пластинки, заботливо закрыли целлофаном.

Я осторожно вытащила из шкафа матрас и разложила его под слуховым окном. Туда же я подтащила коробки с книгами и ещё одну — с фотоальбомами. Названия произведений были мне незнакомы. Наверное, что-то на языке умных. Мама неизменно требовала от меня увлечения глубокой серьёзной литературой — она-то в моём возрасте зачитывалась Маргарет Митчелл, Теодором Драйзером и Фёдором Достоевским. Скука смертная. Ей казалось, что стоит только открыть одну из этих книг, и мне станут доступны все тайны бытия. Я же не могла взять в толк, зачем мне издеваться над собой и пытаться казаться умнее, чем есть. Меня угнетали эти поиски глубокого смысла. Ведь ничего не изменится, если человек станет чуть умнее или чуть глупее.

Я вынула из коробки несколько детективов в мягких обложках, потом красивое издание «Хроник Нарнии», «Бесконечную историю», сборник сказок братьев Гримм с роскошными, зловещими иллюстрациями, том в переплёте под кожу благородного «королевского синего» цвета и несколько многостраничных кирпичей со звездолётами на корешках. Каждую книгу я перелистывала и откладывала рядом с собой на матрас. Я успела перебрать почти всю коробку, когда завибрировал телефон, оповещая о входящем сообщении: «Ужин готов, спускайся».

Уходить не хотелось. Несмотря на полную чужеродность всех этих вещей — незнакомые имена, незнакомые названия, незнакомая техника (в дальнем углу я приметила даже кассетный аудиомагнитофон), — на чердаке было... комфортно. Словно я очутилась в уютной колыбели. Можно будет постелить на матрас чистое бельё, добавить к сухим шершавым запахам немного свежести...

На ферме дедушки и бабушки, где я ежегодно проводила летние каникулы, царила похожая атмосфера уюта. По утрам пахло выпечкой и свежесрезанными цветами, а по вечерам монотонно бубнил телевизор, перед которым бабушка вязала бесконечные кружевные салфетки, а дедушка разгадывал кроссворды или читал статьи о сельском хозяйстве с подаренного мамой планшета. На чердаке стоял лишь старый диван да забитый книгами стеллаж. Я часами валялась на этом жёстком диване с выцветшей, местами разошедшейся обивкой, слушала музыку или смотрела видеоролики, курила (дедушка дымил, как паровоз, поэтому бабушка была уверена, что сигаретами от меня несёт из-за него) и таращилась в потолок. Иногда я занимала кресло-качалку на веранде и читала свои «книжки-пустышки», как их называла мама, или просто наблюдала за тем, как по небу плывут облака.

Именно на ферме я пересмотрела все старые видеокассеты отца. Он привёз целый пакет этих кассет, взяв с меня слово не показывать «родителям жены» содержимое. Разумеется, слово я не сдержала, и дедушка до сих пор припоминал разные смешные видео вроде того, на котором отец попытался пройтись на руках, но вместо этого под ишачий гогот друзей смачно плюхнулся в лужу и сломал очки.

4. Прихватив с собой стопку первых попавшихся книг, я спустилась вниз и заглянула в гостевую комнату, которая временно стала комнатой моих родителей.

— Пап, — позвала я так и лежащего ничком отца, — ужин.

Он не ответил, даже не шелохнулся, и мне ничего не оставалось, кроме как уйти.

— Это же книжки Тоби! — обрадовалась Винус.

Она, в оранжевом махровом халате и полотенце, обёрнутом вокруг головы, безапелляционно забрала у меня из рук всю стопку и присела на подлокотник дивана.

— Он обожал страшные сказки. Да и просто сказки. Зачитывался «Хоббитом», «Алисой в Стране Чудес», историями про фейри и великанов, страшилками вроде баек у костра...

Она открыла и закрыла книгу в синем переплёте, повертела её в руках. «Сердце зимы» — единственная надпись, красовавшаяся на строгой, приятной на ощупь обложке. Серебряное тиснение местами стёрлось, его остатки тускло переливались в электрическом свете.

— Винус, — сказала мама, — будь добра, позови Тоби, желательно три раза, иначе он не спустится. Амара, милая, помоги мне накрыть на стол.

Ноутбук Винус перекочевал на пол, блокноты и россыпь разноцветных стикеров, испещрённых неразборчивыми записями Винус, — туда же. Освободившийся журнальный столик мы заставили посудой.

Забрав свою тарелку, я устроилась в кресле. Повозившись и, наконец, удобно усевшись, я сдвинула в сторону занавеску и выглянула наружу. Холодная ливневая ярость утихла, и теперь дождь мягко, будто бы осторожно стучал в окна. Моё отражение в сверкающем от капель стекле казалось расплывчатым, каким-то потусторонним. На подоконнике блестели лужицы воды, а в них плавали хлопья пепла, и я украдкой вытерла всё это рукавом.

Вскоре спустился сонный отец в сопровождении Винус. Ужинали мы молча, только Винус изредка рассыпалась в комплиментах маминому кулинарному таланту. Я, честно говоря, не отказалась бы от пиццы, которая дожидалась своего часа в холодильнике, но мама на дух не переносила вредную пищу и следила за моими калориями (до сих пор, хотя в этом уже года два как не было необходимости) и количеством потребляемых специй. Жирное, острое или излишне солёное готовилось исключительно для гостей либо на праздники, а в обычные дни мне это есть не разрешалось — ну, мама так думала. В школьном кафетерии я ни в чём себе не отказывала, хотя и там преобладала отвратительно-полезная еда.

— Уже поздно, — сказала мама, глядя на фитнес-трекер у себя на левом запястье. Всего десять часов вечера, но она всегда отходила ко сну именно в это время, если позволяла работа. Час просто лежала в постели, читая или просматривая новости, после чего засыпала — чётко в одиннадцать. Правда, в последние недели ей приходилось ложиться далеко за полночь — горели сроки на работе, да и переезд съедал много времени, — так что я почти физически ощущала её усталость. — Пойду спать.

— Я помою посуду, — быстро сказала я, пока она не нашла себе какое-нибудь занятие, способное помешать её планам на отдых.

— Спасибо, милая. Долго не засиживайся — скоро в школу, а твой режим и так оставляет желать лучшего.

— И я, пожалуй, спать. — Отец поднялся с дивана вместе с мамой, сдвинув очки на лоб и потирая пальцем глаз. — Лучше бы я не ложился подремать, теперь никак не могу проснуться.

Винус тоже встала. Она была на полголовы выше мамы, поджарая, с крепкими руками и ногами, с высушенной солнцем и ветром чёрной кожей и глубоко посаженными карими глазами. В Винус всегда чувствовалась энергия, будто в любую минуту она может сорваться с места и пуститься в пляс. Улыбчивая, говорливая, лишённая и тени обидчивости или злобы, но при этом способная быть собранной и серьёзной, если того требовала ситуация, она была невероятно лёгкой в общении. А её искренняя влюблённость в свою работу была до того заразительной, что я, признаться, порой завидовала и задавалась вопросом: смогу ли я когда-нибудь найти то, что захватит меня с головой, и чему я буду готова подарить всю себя, без остатка?

Ленивым бездельем денег не заработать.

Палеонтология была жизнью Винус, её страстью. У мамы тоже была страсть, которая закончилась неудачей и принесла ей несчастье. А что до отца... Последние годы он просто делал то, что у него хорошо получалось, но не горел своими идеями, не болел за них душой. Будто потерял вдохновение. Может, поэтому он теперь пребывал в болезненной прострации, выпадая из реальности и окунаясь в глубины депрессии. Я много думала об этом, пытаясь понять, куда мне стоит двигаться дальше и что делать после окончания школы, прокручивала в голове разговоры с отцом о его творческом пути, вспоминала, как начинали сиять глаза матери, когда она заговаривала о начале своей былой карьеры, и как потухали, когда речь заходила о нынешней работе — хорошей и высоко оплачиваемой, но не снискавшей в ней особого отклика, — но так ни к чему и не пришла. Пока одни сверстники зажигали на тусовках, а другие занимались учёбой и хобби, я просто ничего не делала. Гуляла, сидела дома, бесцельно ходила по вечеринкам, не приносящим мне особой радости. Головокружительный досуг. И, в общем-то, меня всё устраивало, однако это не могло длиться вечно.

Отец с мамой ушли наверх. Винус выключила свет на кухонной половине, оставив лишь подсветку вытяжки над плитой, достала из навесного шкафчика большой пузатый бокал и открыла бутылку вина. Я наблюдала за ней из кресла.

Налив вино, Винус пальцем поманила меня к себе.

— В сентябре я уеду по работе, — проговорила она, подхватывая бокал и принюхиваясь к его содержимому. — Присмотришь за моими моллинезиями? Это во-он те снежные крошки. — Она указала пальцем на аквариум. — Ничего сложного, они неприхотливы. Да и жить вы будете недалеко, можно пешком дойти. Машину, уж извини, не оставлю, а то мне влетит от твоей матери. Вот если получишь права...

— Присмотрю, — ответила я. — У меня есть велосипед, придёт вместе с вещами.

— Хорошо. Води друзей, берите всё, что нужно: постельное бельё, шмотки и прочее. И ещё, — Винус полезла в карман халата и извлекла небольшой мешочек из органзы, — у меня для тебя подарок.

Распустив развязки, я вытряхнула себе на ладонь браслет из бледно-малиновой каменной крошки. Внутри, как вспыхнувший в сухостое огонь, взвился восторг.

— Это родохрозит. Давай-ка руку.

Винус надела браслет мне на запястье и застегнула. «Как пёрышки фламинго», — подумала я и поддёрнула рукав толстовки, чтобы лучше рассмотреть подарок. Разномастные бусины приятно холодили кожу.

— Роза инков, — сказала Винус, глотнув вина. — Из Колорадо.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я. Украшения, подаренные Винус, я хранила в большой деревянной шкатулке: браслеты, серьги, ожерелья, несколько колец, — всё из разных камней. Мне доставляло удовольствие перебирать их и мерить, но вне дома я ничего не носила. Бусы из горного хрусталя или яшмовый браслет смотрелись бы странно и нелепо в сочетании с худи или толстовками, из которых я не вылезала.

Винус вооружилась бутылкой и ушла, напевая себе под нос песню Рианны и вихляя под неё бёдрами. Облокотившись о стойку, я вслушивалась в её удаляющееся пение и шлёпанье босых ног по скрипучим ступеням. Вскоре раздался негромкий хлопок дверью, и в доме воцарилось безмолвие.

Не снимая браслета, я взялась за мытьё посуды. Телефон пару раз завибрировал, но сообщения от нью-йоркских приятелей я проигнорировала. Какая им разница, нормально ли я добралась, хорошая ли в Эш-Гроуве погода, классный ли у Винус дом? Мы всё равно больше никогда не увидимся, а значит, и не было смысла тратить время друг друга из банальной вежливости.

Маму мой пофигизм раздражал (хотя что её не раздражало?). Сама она тоже не была болтушкой, но легко поддерживала разговоры на любые, даже неинтересные ей темы и умела перетянуть внимание на себя. Она запоминала случайно оброненную информацию и при разговоре непременно интересовалась не абстрактными делами собеседника, а здоровьем его детей, о которых он говорил в прошлый раз, или тем важным проектом на работе, о проблемах с которым человек вскользь упомянул месяц назад.

Лучше бы она так запоминала то, что касалось меня. Спроси я её прямо сейчас о моём любимом фильме, и она не сможет ответить.

Отец был куда более рассеянным: не запоминал важных дат, не знал, как зовут родителей и супругов близких друзей. Но ему всегда делали скидку: он же творческий и компанейский человек, что с него взять, невозможно помнить абсолютно всё. Мне вот таких поблажек не давали, и я давно привыкла к постоянным обидам от людей, которые почему-то думали, что я обязана запомнить кличку их любимой собаки или своевременно поздравить с днём рождения.

Перемыв посуду, я разложила диван и застелила его. Свет я погасила, и аквариум остался сиять большим прямоугольником. В поисках майки и шорт для сна пришлось перерыть всю сумку; переодевшись, я забралась под покрывало и уставилась в потолок. Мне не нравилось засыпать сразу. Быстрое погружение в дрёму напоминает падение в бездну небытия, летаргию, выбраться из которой можно только с помощью святого будильника. Абсолютная чернота, и ничего больше — сны-то мне никогда не снились.

5. Со дня нашего прибытия в Эш-Гроув и вплоть до начала учебного года шли дожди, однако даже две недели промозглого холода и сырости не были способны удержать маму — робота с вечным аккумулятором — в четырёх стенах. В семь утра — пробежка, затем завтрак, разумеется, на кухне, работа, снова на кухне, вечерняя пробежка, и так до позднего вечера.

Обстановка в доме была неоднозначная. От энергичности мамы воздух буквально искрился, но от бесцветного уныния отца он сгущался, становился неприятно-вязким. Я не находила себе места в этой биполярной атмосфере. Всё чаще я оставалась ночевать на чердаке: забивалась в свой угол под слуховым окном, заворачивалась в тёплый плед, слушала, как скрипят старые балки, как ветер шумит по ту сторону стен, как деревья скребут ветвями по крыше, и ни о чём не думала. Здесь царила моя собственная промежуточная атмосфера спокойствия и лености. Царство амёб, в котором я была воплощённой царицей безмятежности.

Днём же, спасаясь от разрушительного столкновения вихревых энергий мамы и Винус, я вооружалась зонтом, натягивала на голову капюшон худи и шла гулять. Дождь барабанил по серому куполу зонта, оседал на волосах мелкими, принесёнными ветром брызгами, расплывался на джинсах крупными пятнами. Я бродила по узким, хитро переплетённым улицам Эш-Гроува, дышала запахами мокрого асфальта и мокрой земли, и чувствовала себя заключённой в хрустальный шар. И внутри этого шара — вакуум. Пространство, из которого выкачаны все мысли и чувства. Да, я слонялась по городу от нечего делать, катастрофически не умея занимать сама себя, и здесь нечем гордиться, но, по крайней мере, я постоянно находилась в движении. Мышцы начинало ломить, если я, поддавшись меланхолии, оставалась дома и продавливала собой диван. Это сущая пытка — когда хочешь просто полежать, растворившись в безмолвии, и не можешь, потому что некая неуловимая сила тянет тебя вперёд, заставляет переставлять ноги, считая шаги и подчиняя их ритму играющего в наушниках фанка.

Унылый август плавно перетёк в сентябрь. Начало занятий ознаменовалось штилем, пустым синим небом и по-летнему палящим солнцем.

Первым, что я выучила в новой школе, был путь в обход школьного здания — за старый, заброшенный спортзал, который собирались перестраивать, да так и не собрались. Туда бегали покурить. Всюду валялись окурки, смятые жестяные банки из-под газировки, а в зарослях лопухов можно было наткнуться даже на использованные тампоны. Кирпичную стену украшали уродливые кривые граффити. Я торчала там на переменах, составляя компанию другим парням и девчонкам. Когда мы толпились кучкой у стены, дым серой паутинкой витал у нас над головами.

Не могу сказать, что меня легко приняли. Ко мне присматривались, как к бешеной собаке, которая пока не проявляет признаков агрессии, но в любой момент может кинуться, однако моя непосредственность, о которой я знала и которой пользовалась, располагала к себе людей. Впрочем, «пользовалась» — слишком громкое слово. Я откровенно ленилась сколько-нибудь стараться для того, чтобы произвести впечатление, поэтому то, что люди тянулись ко мне сами, играло мне на руку. Я не была изгоем в своей старой школе, не стала и в этой.

— Ни в коем случае не кури в туалете, — наставляла меня Марго. — Даже если на улице очень холодно и мерзко. И в раздевалке тоже, их постоянно проверяют.

— Всё равно кругом датчики дыма, — равнодушно отозвалась я.

— И что? — ответила Марго. — В прошлом году один умник пытался покурить, высунувшись в окно. Так его застукали, он с перепугу упал с подоконника, на котором стоял, и сломал себе руку.

Она куталась в красный кардиган, который надевала по средам. Это была нервная девушка в очках с ярко-красной оправой — староста, чей отец занимал в школе директорское кресло, а мать работала при нём психологом. Марго считала, что обязана быть идеальной дочерью и образцовой ученицей, но ей так отчаянно не хотелось этого, что она, как репей, цеплялась за любого, кто позволял себе нарушать правила. Нет, я вовсе не тонкий чтец человеческих душ, просто всё это у неё на лбу было написано во-от такими буквами: ХОЧУ ДРУЖИТЬ ХОЧУ ДЕЛАТЬ ГЛУПОСТИ НЕ ХОЧУ ИДТИ ДОМОЙ. Она никогда ни на кого не стучала, хотя отец, по словам самой Марго, ждал от неё этого. Но ей быть стукачкой незачем — такую к себе в компанию никто не возьмёт. Стукачке не будут рады на вечеринках, а разговоры за старым спортзалом станут стихать, едва она появится поблизости.

Этого Марго бы не вынесла.

Частенько к стайке курильщиков прибивалась Карла Огуст. Мини-юбки в школе были запрещены, но Карла всё равно их носила — из голубой, часто замызганной джинсы. Она была крайне неопрятна и постоянно что-то на себя роняла или проливала, так что не удивлюсь, если одежду она вообще не стирала, махнув на неё рукой. Всё равно, мол, испачкается. Грязные волосы Карлы, на концах окрашенные в почти вымывшийся фиолетовый цвет, свисали ей на лицо, и виднелась только бровь, проколотая в двух местах. Покурив, Карла закидывалась таблетками из пузырька без опознавательных знаков и несколькими пластинками жвачки. Жуя жвачку, при этом активно двигая челюстями, она уходила обратно в школу нетвёрдой походкой человека, с трудом соображающего, кто он и где находится.

— Брат Карлы — дилер, — рассказала как-то Марго. — Она сама толкает дурь, которую у него ворует, но обычно полную дрянь, отъехать можно. Ничего у неё не покупай. Девчонки как-то взяли на пробу… это был кошмар. С тех пор они с Карлой на ножах.

Под «девчонками» она подразумевала Дайану Кристал из игрушечного домика на холме и парочку её подружек. Дайана фанатела по корейской попсе, от которой у меня болела голова, а ещё постоянно сидела в телефоне: делала бесконечные селфи, снимала себя и окружающих на видео, строчила посты. Понятия не имею, о чём был её блог — я редко заходила в Instagram, а смотреть её канал на YouTube мне просто было лень.

Сигарету Дайана держала как-то странно, будто бы неумело; чаще она курила мерзко пахнущий Iqos. Волосы у неё, как мне и представлялось, были светлыми, разве что не завитыми в мелкие кукольные кудряшки — роскошная волна тяжёлых, идеально прямых, ухоженных волос цвета льна. Мы с ней практически не общались. Рядом с её компанией шумных, манерных девчонок я чувствовала себя неуютно, а мне самой было совершенно нечем её заинтересовать. В первые дни она немного поспрашивала меня о Нью-Йорке, но не встретив отклика (отвечала я односложно) быстро забыла о моём существовании.

6. Там же, за старым спортзалом, я познакомилась с Ронни.

В прошлой школе (и вообще по жизни) я была лишь сторонним наблюдателем, охваченным невыразимой, всепоглощающей скукой. Я вовсе не была отшельницей, чурающейся любого общества, да и общество меня не отторгало, но научиться получать удовольствие от социального взаимодействия у меня не получалось. Поэтому, когда Ронни, пришедший покурить, молча предложил мне один наушник, я взяла его рефлекторно, а не из желания приобщиться к чужим интересам.

Музыка Ронни оказалась отвратительной. Мрачная, густая и липкая, она затекала в ухо, расплывалась по плечам непонятной тяжестью и оставляла после себя странное чувство опустошённости.

— Это The Cure, — сказал он, когда я, вздёрнув брови, поинтересовалась, что за аудио-изнасилование только что пережила. — Ничего, со временем дорастёшь до них.

— Или деградирую до них.

Ронни не обиделся. Напротив: будто бы воодушевился моим отвращением. И с тех пор мы часто курили вдвоём под заунывно-истеричные стенания Роберта Смита.

— Твой отец работает сейчас над чем-нибудь? — спросил как-то Ронни, прикрывая от ветра огонёк зажигалки в попытке закурить. Долговязый и широкоплечий, весь одетый в чёрное, с чёрными же волосами, неаккуратно падающими на лицо и плечи, с крупным, похожим на клюв носом, Ронни напоминал грача, который стащил где-то сигарету и держал её теперь в длинных костистых пальцах.

— Нет, — ответила я. Прошёл ровно месяц с момента нашего переезда, а отец всё так же прорастал корнями в кровать, по ночам меняющуюся на кухонный стул. — Он типа в депрессии.

— Жаль. Я все его фильмы смотрел. Последний — раз пятнадцать.

— Ты про ту хрень, что с треском провалилась в прокате?

Вообще-то, все отцовские фильмы казались мне хренью, но говорить об этом вслух у нас в семье не разрешалось. Для меня мама была самым жёстким и беспощадным критиком, однако хрупкую самооценку отца она самоотверженно берегла.

— Да не, — ответил Ронни. — Фильм крутой. То есть, вот прям реально крутой. Ну да, я знаю, что критики засрали, но этих чаек хлебом не корми, дай заклевать. Когда мы состаримся, именно этот фильм станет культовым, вот увидишь.

— «Когда»? — Налетел ветер, и я отвернулась к стене, чтобы пыль и пепел не попали в лицо. — Для того, кто выглядит так, словно сбежал с похорон, ты слишком оптимистичен. Я бы сказала: «если».

— Это всё стереотипы, — отмахнулся Ронни. — Лично я собираюсь бесить людей своим существованием как можно дольше. Тот свет подождёт.

Он хрипло засмеялся. У него был интересный, по-своему красивый голос, но вот смех напоминал грачиное карканье.

Тучи тянулись от самого горизонта и наползали на здание школы, сквозь редкие прорехи сочился солнечный свет. Лопухи и трава между ними были влажными от росы, кое-где виднелись первые опавшие листья. Было сыро и душно, пахло осенью. Накрапывал мелкий дождь.

— У вас репетиция в пять? — спросил Ронни, резко меняя тему.

— Репетиция? — переспросила я, а потом вспомнила: — А, да. Откуда ты знаешь?

Ронни неопределённо пожал плечами.

— Зачем ты туда ходишь? Там же сплошные снобы.

— Ты тоже сноб.

— У меня есть повод быть снобом — мой идеальный музыкальный вкус. Но серьёзно — на фига? У тебя радости на лице — ноль.

— Маме нужно, чтобы я имела хоть какое-то отношение к театру. Любое. Это мамина Идея-Фикс.

Школьный театр — неизбежное зло, за которым стояла мама. «Ты непременно должна записаться», — настаивала она каждое утро и каждый вечер с таким упорством, словно от этого зависело будущее нашей семьи. А потом, поняв, что никуда я записываться не собираюсь, пришла в школу и, отыскав руководителя кружка, сделала это сама. Мне она сообщила об этом за ужином.

Школьный театр был ужасен. Девочки и мальчики, преисполненные вдохновения и чувства собственной значимости, разучивали пьесы Шекспира, шили костюмы, мастерили декорации, выпендривались и шумно бесились, и на этом празднике деятельности я была лишней, будто бы заглянувшей по ошибке в чужой мир. В предыдущей школе мне тоже приходилось посещать театральный кружок, и это был сущий кошмар. В табуретке больше актёрского таланта, чем во мне, но маме было приятно, что её дочь приобщается к искусству — хотя бы таким способом. И она искренне верила, что однажды я раскроюсь и заблистаю на сцене.

Смешно.

Наверное, будь во мне хоть капля интереса, хоть толика фантазии, ради мамы я могла бы постараться. Но проблема заключалась в том, что, надевая костюмы, сшитые из дешёвых тканей, я видела в себе Амару Драйден в костюмах из дешёвых тканей. «Волшебство перевоплощения» было нудным, унылым времяпрепровождением. Вырядившись в цветастые тряпки и выучив несколько реплик, я не становилась леди Макбет. Да и не хотела я быть ни этой леди Макбет, ни любым другим героем классических пьес. Я хотела быть собой. Но какой именно — это мне тоже было недоступно.

— Твои предки к тебе не лезут с таким? — спросила я, туша сигарету о выщербленный кирпич в стене.

— Не-а. Они нормальные. Нет, серьёзно, — добавил Ронни, заметив мой скептический взгляд. — Прям нормальные. Отец знает, что я курю, знает, чем занимаюсь после школы. Всё разрешает. И его жена тоже не особо ко мне лезет — ворчит из-за не помытой посуды, а в остальном ей всё равно.

— Приходи на спектакль в декабре. Ударная доза животворящего кринжа гарантирована.

— А вот приду, — ответил он, следом за мной избавляясь от сигареты. — Буду хвататься за сердце и громко причитать, что в тебе невероятный драматический талант. — И прежде, чем я успела ответить, он спросил: — Ты уже была в Ясеневом парке?

Как всегда — внезапно и без перехода. Теперь-то я привыкла к этой его манере разговора зигзагом, но в первые дни мне становилось немного неловко. На самом деле Ронни просто всегда был полон мыслей, идей и стремлений, и этот магический суп плескался из него во все стороны. Где уж тут довести разговор до логического завершения, если мысли ускакали на миллион световых лет вперёд? Кажется, он и сам за собой порой не поспевал.

— Нет. Только видела на старых папиных фотографиях.

— Как так? Сколько ты тут уже живёшь, и не сходила посмотреть на главную достопримечательность Эш-Гроува?

Я неопределённо хмыкнула.

— На что смотреть-то? На разбитые фонари? Папа сказал, он уже много лет как заброшен.

— Да, заброшен. Но в этом-то и суть! Ты просто не представляешь, что это за место. Поверь: оно тебя сожрёт. Поглотит всю, без остатка, и ты не сможешь без него жить.

Я покачала головой, но спорить не стала.

Наша дружба — то, как она складывалась, — напоминала каток, настолько плавно и легко происходили любые повороты. Ронни не навязывался, однако каким-то неведомым образом постоянно оказывался рядом. Мы сталкивались в коридорах, в спортзале, в столовой, и он просто ни с того ни с сего начинал говорить в этой своей странной манере, будто бы продолжая прерванный ранее диалог. Говорил он преимущественно о музыке и кино, то есть, о том, в чём я совершенно не разбиралась. Я не знала старых готик-рок-групп, по которым фанател Ронни, не знала фильмов восьмидесятых и девяностых, которые он боготворил. Общих тем для разговоров у нас практически не было — школа, разве что, — и друг для друга мы должны были быть скорее скучны, чем интересны, однако Ронни будто не замечал, насколько параллельны наши миры. Ещё у него была привычка непредсказуемо замолкать, обрывая себя на полуслове, и тогда повисала пауза, которую Ронни заполнял музыкой, безапелляционно протягивая мне наушник.

— Надеюсь, ты не занята в пятницу, — сказал он, вырывая меня из раздумий.

— А что?

Но Ронни, уже не слушая, направился прочь через море мшисто-зелёных листьев репейника.

Я щелчком пальцев отправила затушенный окурок в полёт и взяла в рот пару вишнёвых леденцов, которые всегда таскала с собой в кармане. Этим вечером Винус уезжает, и между мной и родителями не останется никакого буфера. Маме будет не на ком срывать своё недовольство, некому будет тормошить отца.

Он совсем ушёл в себя и ни с кем не общался, а все его занятия крутились вокруг ноутбука, с которого он смотрел бесконечные видеоролики, нацепив большие наушники с синей подсветкой. Спускаться к завтраку, обеду и ужину он перестал, и маме приходилось относить еду наверх. Он ел, не вставая с постели, а я забирала грязные тарелки. Иногда мне начинало казаться, что отец не выберется из этого состояния и навсегда останется безынициативным овощем. Иногда во мне крепла уверенность, что он просто придуривается и ищет способы избежать очередных карьерных неудач.

А может, верны были оба варианта, и он навсегда останется безынициативным овощем, ищущим способы избежать очередных карьерных неудач, и всё, что мне останется — это бесконечное мытьё чёртовых тарелок.

Частенько я пыталась представить, каково это — быть замужем за таким человеком, как отец: тащить на себе всю семью, стойко сносить перепады чужого настроения, терпеть творческие кризисы и нежелание с ними бороться. Потом я начинала представлять, каково это — быть женатым на такой женщине, как мама: слушать бесконечные упрёки, делать всё в строгом согласовании с её желаниями, подчиняться её распорядкам и не иметь права шагнуть в ту или иную сторону.

Вывод напрашивался сам собой: мать с отцом были друг с другом абсолютно несовместимы.

7. Дождь быстро перестал, но к вечеру на Эш-Гроув опустилось плотное покрывало тумана. До отъезда Винус оставалось немного времени, и мы с ней поднялись на чердак, чтобы не мешать болтовнёй работающей на кухне маме. Матрас под слуховым окном был устлан простынёй, свежей и приятно пахнущей стиральным порошком, и завален горой пёстрых подушек, которые я натаскала из гостиной. В мягкой уютной тишине Винус разглядывала аудиокассеты с выцветшими вкладышами, а я бесцельно листала журнал с каким-то мужчиной на обложке. Надпись утверждала, что его зовут Дэвид Боуи, и я не видела причин ей не верить.

— Тебе что, совсем тут не страшно? — спросила Винус, откидываясь на матрас и укладываясь спиной на подушки. Её распущенные цветные афрокосы рассыпались по плечам. Пальцы босых ног подёргивались, будто бы в такт играющей у Винус в голове музыке.

— Почему мне должно быть страшно? — не поняла я.

— Ну… — Она хмыкнула. — Темнота, чердак, знаешь… В фильмах ужасов всё самое дурное обычно происходит на чердаке. Либо в подвале.

— Да брось. Самое страшное, что может со мной здесь случиться — это атака пылевых клещей.

— Какой же ты скучный ребёнок! — со смехом ответила Винус. — А вот твой отец в детстве до одури боялся чердаков и подвалов.

— Мне нравятся подвалы, — ответила я, закидывая в рот вишнёвый леденец. — Там хорошо пахнет.

— Запах сырости — фу! — Винус карикатурно передёрнулась и полезла ко мне в карман толстовки, чтобы тоже взять леденец. — Ты не только скучный ребёнок, но ещё и жуткий! Надеюсь, ты не призовешь однажды какого-нибудь демона просто потому, что от него хорошо пахнет. — Похрустывая леденцом, она развернула перед собой сложенный вдвое вкладыш. Внутри оказалось чьё-то лицо, пересечённое линией сгиба. — Как дела в школе?

— О, нет! — Я закатила глаза. — Хоть ты не доставай меня с этим. Я же не спрашиваю, как дела на работе.

— А могла бы и спросить! Мне было бы приятно. Как тебя приняли?

Я пожала плечами.

— Нормально.

— Ох уж это твоё «нормально». Показали школу?

— Показали старый спортзал.

— Когда-то мы бегали туда покурить, — мечтательно ответила Винус. — Ну, Тоби не бегал — он не курил, да и друзья у нас были разные. Наши компании друг друга не переваривали, и мы с ним часто ссорились. Дети! Однажды я заперла Тоби на чердаке, прямо здесь. Ты бы видела его лицо спустя несколько часов!

— За что?

— М-м?

— За что ты его заперла?

— А разве нужна причина, чтобы посмеяться над тем, как кому-то плохо? Особенно если этот кто-то — твой родной брат? — Повисла пауза, и Винус, не выдержав, пихнула меня в плечо. — Не смотри на меня так осуждающе! Тупая я была. Не понимала, что он не шутит, и ему действительно офигеть как страшно. Хорошо, что Лилиан не родила тебе братика или сестричку. Поверь: младшие — зло во плоти. Просто посмотри на меня.

И осклабилась, строя жуткую рожу.

Вскоре, оставив меня валяться на матрасе, она спустилась, чтобы проверить, не забыла ли чего-нибудь важного. Дом будто жил своей жизнью: скрипел ступенями от суетливой беготни Винус вверх-вниз по лестнице, грохотал посудой на кухне, где мама, закончив рабочий день, готовила ужин, разговаривал голосом Леонардо ди Каприо в фильме с выкрученным на полную громкость звуком. Под эту какофонию я задремала.

Наконец, снизу донёсся окрик, и я, сонная, плохо соображающая, выползла на улицу, чтобы попрощаться. Ёжась от вечерней прохлады, я смотрела, как Винус укладывает сумки в багажник такси. Над землёй стелился туман, отчего силуэт Винус казался слегка размытым — как будто она стояла по ту сторону мутного стекла.

— Присмотри за моим непутёвым брательником, ладно? — сказала она, поднимаясь по ступеням и широко раскидывая руки.

«Непутёвый брательник» даже не вышел её проводить.

— Это бесполезно, — ответила я, обнимая Винус. — Лучше я присмотрю за твоими моллинезиями.

Дверь открылась, и на крыльцо в сопровождении доносящихся с кухни аппетитных запахов вышла мама — отвратительно-бодрая, в спортивном костюме и белых кроссовках. На запястье у неё красовался фитнес-трекер, а волосы она убрала в идеально собранный пучок.

— Ну, — проговорила мама, не глядя на Винус. Дисплей трекера был ей явно интереснее. — Хорошего пути.

Та сгребла её в крепкие объятия.

— Твоя дочь не хочет присматривать за моим братом, — сообщила Винус. — Так что возлагаю эту почётную обязанность на тебя.

Выпустив маму из захвата и помахав нам обеим рукой, она сбежала вниз по пригорку и запрыгнула в машину.

— Выбиваюсь из графика, — пробормотала мама.

И, не дожидаясь отъезда Винус, ушла на пробежку. Вскоре раздался гул мотора, колёса зашуршали по асфальту, и машина растворилась в тумане. Я осталась одна.

Привалившись плечом к стене, то и дело зевая, я смотрела на пустынную дорогу. Идти спать ещё не имело смысла, но и уходить с улицы обратно наверх не хотелось тоже. Сухое тепло чердака и его мягкое безвременье убаюкают меня, и я проснусь часа в два ночи, осоловелая и не понимающая, куда деться и чем себя занять.

Я вернулась в дом, взяла полосатый плед, лежавший аккуратно сложенным в изножье дивана, наугад вытянула из стопки с книгами первую попавшуюся и снова вышла на крыльцо.

Вечер был приятным: тихим, сумрачным, пурпурно-серым. Голову кружило от сырого воздуха. Крыльцо влажно поблескивало в свете уличного фонаря. Завернувшись в плед, я села на холодные ступени, вытянула ноги и раскрыла книгу. Это оказалось «Сердце зимы»; кожаный переплёт приятно ощущался под подушечками пальцев. Страницы были хрусткими, волнистыми, пожелтевшими от времени. От бумаги пахло старостью. Мне больше нравились новые книги, только из магазина, пахнущие типографской краской, желательно — с красивыми цветастыми обложками, изображавшими героев или что-то, так или иначе соотносящееся с текстом. Сдержанные однотонные обложки ни о чём не говорят, не дают никакой визуальной информации о содержимом книги, а читать аннотации я не люблю. И как тогда выбирать?

«Сердце зимы» я бы никогда себе не купила.

Хлопнула входная дверь — чудовищно громко, вдребезги разбив гнетущую тишину книжной зимней ночи. Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. У порога стоял отец с двумя исходящими паром кружками в руках. Потянуло густым ароматом растворимого кофе.

Напиться кофе на ночь глядя — отличная идея.

Появление отца было настолько неожиданным, что я просто молча смотрела, как он усаживается рядом, как ставит на ступеньку одну кружку, как смыкает свои большие ладони вокруг другой, греясь, как делает первый глоток, и его очки мгновенно мутнеют, запотевая.

— Ты попрощался с Винус? — спросила я.

Меня уязвило то, что вечно неунывающая Винус не только терпела его (и нас с мамой) в своём доме, но и всеми силами старалась поднять ему настроение, а он даже не потрудился её проводить.

— Она заходила ко мне перед отъездом, — уклончиво сказал он. — Что читаешь?

Я продемонстрировала обложку, а когда отец озадаченно нахмурился, раскрыла книгу на форзаце, где красивым почерком, совершенно не похожим на пляшущий почерк Винус, синей шариковой ручкой были выведены имя и фамилия отца — Тобиас Драйден.

— Точно! — Он зажал кружку между коленей и протянул ко мне руку ладонью вверх. Получив книгу, отец раскрыл её на середине, нахмурился ещё сильнее, пролистал к началу и вчитался. — Хм… Не было в этой книге никаких балерин. Странно. Но жути она на меня в детстве нагнала знатно, это-то я помню точно. — Вздохнув, отец вернул её мне. — Впрочем, я многие детские книги позабыл. Даже «Нарнию». Где-то кто-то убил льва...

— Пап.

— Что?

— Спасибо за спойлеры.

— Да брось. Все знают, что льва убили. Так же, как все знают, что кольцо Всевластия всё-таки бросили в жерло вулкана, а Гарри Поттер победил злого волшебника.

— Ну, предположим, про Гарри Поттера я знаю. Может, ещё расскажешь мне, чем закончилась эта книга?

— Может, и рассказал бы, но, хоть убей, не помню.

Разговор сам собой угас. Снова взявшись за свой мини-обогреватель в виде кружки, отец безмятежно любовался туманной дорогой. И неуклюжий разговор о книгах, и это умиротворение в глазах отца, и даже само по себе его присутствие выбивались из привычного сценария. Может, психотерапевт был прав, когда посоветовал ему оставить на время работу и вернуться к истокам.

Я попыталась припомнить хоть раз за последний год, когда отец заинтересовался бы моим времяпрепровождением, и не смогла. Его волновала только жвачка для мозга. Он не хотел ничего делать, не хотел ни о чём разговаривать, а присутствие посторонних и вовсе тяготило его и причиняло почти что физическое страдание. Удивительно, что мама до сих пор жила с ним в одной комнате. Я уверена: рано или поздно отец попытается выставить её из их общей спальни, но выставить Лилиан Драйден откуда бы то ни было невозможно, и всё закончится тем, что он отправится жить в гостиную. А потом маме надоест вся эта возня, и она подаст на развод. Вопрос времени.

Я выпростала из-под пледа руки и взяла кружку. Кофе был отвратным — кислым до жути. Так мы и сидели, в молчании потягивая горячий напиток, пока не вернулась мама. Запыхавшаяся и раскрасневшаяся от бега, она встала перед нами, уперев руки в бока, и спросила:

— Вы ещё не ужинали?

— Нет, — ответила я.

— Тогда чего расселись? — Она махнула рукой снизу вверх, призывая нас встать. — Тоби, не сиди тут в одной футболке, простудишься. И ты тоже, милая, плед не спасёт тебя от сырости.

Будто подхваченный ураганом по имени Лилиан, отец встал и вслед за ней скрылся в доме.

Наш с ним короткий разговор напрочь выбил меня из колеи. Я уже успела забыть, как это здорово — обсуждать с отцом всякую ерунду, о которой мама и слышать не хочет. Раньше мы много разговаривали. Даже слишком много. Отец делал страшные вещи — заставлял меня думать и, что ещё хуже, объяснять ход своих мыслей. Я по глупости раздражалась с отцовских попыток разговорить меня, научить логически рассуждать, а теперь получалось так, что именно этого мне чертовски не хватало.

Вздохнув, я потёрла лицо ладонями и вернулась к чтению. Хотелось дочитать главу, прежде чем идти ужинать.

«...На фатин многослойных юбок крупными хлопьями оседает снег. Балерины неподвижны — изваяния, застывшие вне времени. В волосах, убранных под перистые тиары, мерцает иней. Крепкие сильные ноги будто высечены изо льда, но лица живые, с глазами, полными холодного блеска.

В звонкой тишине таится угроза. Тревожное предчувствие звука обволакивает, проникает под кожу, зудом растекается по телу. В стылой крови — болезненное предвкушение страха и благоговейный трепет перед грядущим ужасом, который последует за морозным безмолвием.

Зло неумолимо. Оно звучит в тишине. Звучит в скрипе снега под ногами неведомого — того, кто неспешно бредёт среди деревьев, сокрытый от неосторожного взора стеной чёрных стволов и переплетением голых ветвей.

Балерины окутаны сонмом снежных искр. Небо безлунно, но ночная темнота не абсолютна — она пронизана слабым, бледным светом, будто сияет сам воздух — морозный и серебрящийся. В скованных позах, в наклонах голов, в положении ног — хрусткое напряжение. И когда балерины, синхронные, подчинённые болезненно-рваному ритму, делают первый шаг, встают на носки обледенелых пуант, напряжение достигает своего пика, реальность трещит по швам, и маски страдания, застывшие на лицах, превращаются в гримасы ужаса».

8. Следующий день выдался погожим, но ночью природа вновь вспомнила о наступившей осени: разразилась гроза. Я лежала на диване в гостиной, закутавшись в полосатый флисовый плед, и смотрела, как отражение комнаты в оконном стекле идёт рябью. По дому расползалась настороженная полуночная тишина, нарушаемая лишь гудением аквариума и шумом, доносящимся с улицы — раскатами грома и шелестом ливня.

Я пошевелилась, сменяя положение — шея затекла из-за неудобной позы, — а когда вновь скользнула взглядом к окну, увидела на стекле… изморозь. Иней искристо мерцал в тёплом свете торшера и в холодном рассеянном свете аквариума. Звуки грозы доносились будто бы издалека, а струи воды теперь казались ледяными, причудливо змеящимися узорами.

Я села, и диван тихо скрипнул под моим весом. Пол обжёг босые ступни холодом, и я потянулась за носками, небрежно брошенными в кресле.

Подойдя к окну, я попыталась разглядеть улицу, но взгляд не проникал сквозь слой инея со стороны комнаты и завесу ледяных узоров по ту сторону стекла. Рановато для заморозок, подумала я и сковырнула коротко обрезанным ногтем немного снега. Иней тут же растаял на подушечках пальцев.

Моё мутное отражение смешалось с чьим-то ещё. Растерянная и сбитая с толку, я зачем-то обернулась, сама не зная, что рассчитываю обнаружить у себя за спиной, но кухонная половина помещения оставалась неизменной — пустой и погруженной в темноту. Наверное, дело в свете — он как-то так хитро преломляется, отчего моё отражение двоится.

Я вышла в коридор и, не снимая с входной двери цепочки, приоткрыла створку. Сентябрь едва перевалил за середину, и мне хотелось взглянуть на первый снег. Но на улице, как и прежде, ярилась обычная осенняя гроза с ливнем и громом, ни о каких заморозках и речи быть не могло. Поспешно заперев дверь, чтобы не простудиться от холодного хлёсткого сквозняка, я, озадаченная, вернулась в гостиную.

Окна, занавешенные пологом дождя, смотрели не тронутым инеем взглядом. Я потрогала стёкла: холодные, но не обледеневшие, а теперь ещё и в отпечатках пальцев. И отражение больше не двоилось.

Приснилось, что ли? Впервые за всю жизнь?

Не снимая носков, я забралась под плед, закуталась в него с головой и закрыла глаза. Раньше я не замечала за собой склонности к снам наяву, тем более — таким реалистичным. Однако кончики пальцев всё ещё жгло прикосновением к снежному налёту. Наверное, во всём виноват переезд. У меня стресс, пролезший через бессознательное в сны. Что-то такое мы проходили на уроках психологии в прошлой школе.

Гроза быстро улеглась, но мне не спалось. К тому же, я страшно мёрзла. Я то и дело проваливалась в поверхностную дрёму, но тут же просыпалась из-за отчётливого ощущения холода. К утру стало жарко, и я сняла носки, но, измученная нездоровыми прерывистым сном, уснуть уже не смогла.

9. Прозвеневший будильник стал спасением — больше не придётся прижиматься лицом к осточертевшей подушке в бесплодных попытках отключиться хоть ненадолго, — а привычная сухость и неразговорчивость мамы по утрам — благословением. Меньше всего мне хотелось открывать рот и складывать слова в предложения.

А вот отец утренней хмурости мамы не разделял.

— Ты в порядке? — спросил он, наворачивая приготовленную мамой шакшуку. — Выглядишь так, словно сбежала с кастинга «Ходячих мертвецов».

— Спасибо за комплимент, — кисло отозвалась я, пытаясь доесть завтрак и залить в себя остатки кофе. — Мне не спалось.

— Проблемы в школе?

— В доме, скорее. Тут с окон дует так, что я всю ночь мёрзла.

— Странно. — Отец пожал плечами и отправил в рот вилку, на которую подцепил неаппетитные яичные ошмётки и клочья томатов. Как только он эту гадость ест вообще? — Раньше не дуло, а вчера вдруг начало дуть?

— Ну... да, раньше всё было нормально. Но сегодня ночью был страшный сквозняк.

— Ладно, гляну днём. Если снова будет холодно, можешь лечь с нами или в комнате Винус.

— Ага, спасибо. — Устроив локоть на столе, я зарылась пальцами в волосы, лохматя их ещё сильнее обычного. — Хочу умереть.

Отец фыркнул.

— Тебя подвезти, может? Я как раз... — Он затолкал остатки шакшуки в рот и закончил едва различимо: — Доел.

Эта его утренняя живость начинала пугать. Словно Винус упаковала отцовскую депрессию в чемодан и, уезжая, забрала с собой.

В машине я задремала, и потом, плетясь через парковку, ещё долго не могла проснуться — вплоть до урока физкультуры. Физическая нагрузка меня немного взбодрила, но, рухнув после комплекса упражнений на скамейку, я поняла, что ещё немного, и просто выключусь. Лениво перекатывая во рту вишнёвый леденец и наблюдая из-под полуопущенных век за выполняющими упражнения девчонками и парнями, я выхватила взглядом Ронни. Тот даже не собирался напрягаться — торчал в сторонке и общался с Перси — парнем из баскетбольной команды. Заметив, что я смотрю на него, Ронни отсалютовал двумя пальцами, но у меня не нашлось сил даже на то, чтобы просто поднять руку.

— Хреново выглядишь.

— Ты второй человек, который мне это говорит, — сказала я через плечо. На скамье позади меня сидела, спрятав ладони в карманах спортивных штанов, Карла.

Ронни что-то показал руками, но я не поняла его жестов и покачала головой.

— Чё, типа, с ним тусуешь?

Я обернулась. На глаза Карлы, густо подведённые карандашом, падали неровные пряди — из фиолетовых её волосы стали зелёными, но краска легла неаккуратными пятнами, делая её похожей на изумрудную гиену. К ней так и просился приклеиться ярлык человека, постучавшего откуда-то со дна социального озера. Не люблю ярлыки, но некоторые люди будто скроены по готовому шаблону: маргинал Карла (сама она, говоря о себе, непременно вворачивала слово «гранж», которое тянула с сипловатой ленцой), богатенькая стерва Дайана, невротик Марго.

Какой ярлык приклеить себе самой? Неудачный эксперимент чудо-женщины и кино-гения, пребывающего в затянувшемся творческом кризисе?

— Ага, — ответила я и отвернулась, не желая продолжать разговор. Карла была мне неинтересна.

— Встречаетесь?

— Не-а.

— А я бы с ним встречалась. — Карла перевела затуманенный взгляд на группу парней, над которыми возвышался Ронни. — Да тупой он. Намёков не понимает. Хочешь дурь?

— Так прямо? Не боишься, что донесу?

— А ты чё, типа из правильных? — Я неопределённо хмыкнула, и Карла протянула: — Не-е. Не донесёшь. Я людей насквозь вижу. Знаю, кому можно доверять, а кому — нет.

Воздух снова прорезал оглушительный свист, раздался окрик мистера Санчеза, и Карла нехотя поднялась со своего места. Мистер Санчез попытался поставить её в пару с Дайаной, но Дайана грубо ответила, что скорее удавится, и отошла к подружке. Повысив голос, он велел ей занять своё место рядом с Карлой и не дерзить. Карла же, будто не замечая короткой перепалки, принялась сковыривать с ногтей зелёный лак. Учителем мистер Санчез был отстойным, поэтому на его уроках никто, кроме баскетбольной команды, не выкладывался на полную — все филонили, как могли.

Ронни отделился от парней и, подбежав, плюхнулся рядом со мной. Спортивный костюм Ронни, как и все его вещи, тоже был чёрным. Я не особо удивилась, опустив взгляд на его ноги и увидев, что не только кроссовки, но и носки, видневшиеся из-под штанин, он носил того же цвета.

— В мире больше цветов, чем один, — заметила я.

— Не нуди. Прям как Барби: та вечно пытается купить мне футболку «сливового», «лавандового», «сиреневого» или «аметистового» цвета. Да они же все одинаковые. Фиолетовый и есть фиолетовый. Кстати. — Ронни наклонился вперёд и сцепил пальцы в замок. Кивком он указал куда-то вперёд. — Не вздумай покупать у неё ничего. Если захочешь покончить с собой, есть менее неприятные способы.

— Знаю. Марго говорила.

— Марго молодец. Не зря стала старостой.

— А ещё она бесконечный источник сплетен.

Упершись ладонями о скамью, я наблюдала, как Карла выполняет упражнения в паре с девочкой-альбиносом, Одри Карпентер. Раньше я никогда не видела настолько бесцветных людей, как Одри, и от вида этой высокой, худосочной девочки с угловатыми плечами, маленькой грудью и узкими бёдрами мне становилось немного не по себе. Как будто статуэтка — не раскрашенная, лишь едва тронутая желтизной. Я сама была крепкого телосложения, и рядом с такими тонкими и хрупкими, будто бумажными, людьми чувствовала себя немного неуютно. Заденешь неосторожно — сломаешь.

— Она на тебя запала.

— Кто, Карла-то? Да я в курсе. Но у неё та ещё семейка, лучше не связываться. И ты с ней не связывайся, к девчонкам она тоже иногда подкатывает. — Ронни помолчал немного, пятерней ероша свои и без того взлохмаченные волосы. — Ты говорила, что не занята сегодня.

Стоило мистеру Санчезу отвернуться, как Дайана тут же швырнула в Одри волейбольным мячом. Одри инстинктивно закрылась руками, и мяч, ударившись о её скрещенные предплечья, отлетел в сторону. Кожа на месте удара мгновенно покраснела.

— Не говорила. Но — не занята.

— Пошли к нам после школы. Познакомлю с Барби. А потом возьмём сэндвичи с кофе и поедем в Ясеневый парк.

Я потёрла лицо ладонями, отгоняя назойливую сонливость.

— Да, окей. Давай. Только если я засну на ходу — не обижайся. Ни хрена не выспалась.

Ронни усмехнулся.

— Мне стоит спрашивать, что не даёт тебе спать по ночам, или лучше не надо?

Я с силой пихнула его в плечо кулаком.

— Конкретно этой ночью мне не давало спать окно.

Брови Ронни скептически приподнялись.

— Окно?

— Да, окно. Сперва мне померещилось, что оно всё обледенело, а потом я всю ночь просыпалась от холода, хотя в доме, вообще-то, обычно довольно тепло.

— Говорят, что, если в доме стало холодно, значит, поблизости ошивается призрак. Правда, хотя Эш-Гроув та ещё дыра, призраков здесь отродясь не водилось.

— Тебе-то почём знать? Может, они просто обходят тебя стороной. Или за своего принимают.

— Очень смешно. Шутки про то, что я похож на привидение, устарели лет на триста.

Наконец, прозвенел звонок, и мы с облегчением отправились переодеваться.

10. Жили Райты в квартире на втором этаже утопающего в зелени дома, а на ближайшем перекрёстке находился продуктовый магазин, которым владел отец Ронни.

Ронни частенько там зависал: подменял кассиров, сверял ценники, убирал просрочку, помогал в приёмке товара. Даже делал уроки, закрывшись в подсобке. Мама ходила к ним за продуктами, но без меня: покупки с этой женщиной — лучше пристрелите. Нет, она не скандалила с продавцами, ничего такого, но считала нормальным срывать на мне раздражение из-за отсутствия нужного ей йогурта, а я доставать йогурты из шляпы пока не научилась.

Когда мы с Ронни вошли в ярко освещённый магазин, чтобы купить еды в дорогу, над дверью тоненько зазвенел колокольчик. На этот противный металлический звон обернулась и тут же расплылась в широкой улыбке девушка, по виду не сильно старше нас. Она выставляла товар на полки, вынимая из заполненной доверху тележки по несколько упаковок печенья за раз.

— Привет! — сказала она с сильным техасским акцентом.

— Привет, Барби. — Ронни взял корзинку для продуктов. — Это Амара, я рассказывал. Новенькая.

— Привет, — поздоровалась я.

Девушка протянула мне обе руки, пришлось протягивать ладонь в ответ. Сердечность её пожатия меня удивила. Что такого Ронни успел обо мне наговорить?

— Вы… миссис Райт?

— Она самая! Но, прошу, зови меня Барбарой, ладно? — Она снова улыбнулась и, наконец, выпустила мою руку. — Мне так неловко, когда школьники зовут меня «миссис Райт».

— Потому что ты сама как школьница, — ответил Ронни. — И я не про внешность. Нам нужна еда и кофе.

— Дома же есть кофе.

— Он гадкий.

— Нормальный кофе, — возмутилась Барбара. — Мой любимый.

— Нормальный кофе не должен иметь привкус жженой пыли.

С этими словами он скрылся в лабиринте ярко освещённых рядов. Чтобы не таскаться за ним бесполезным хвостом, я неловко встала возле пустующей кассы. Барбара же, вернувшись к прерванному занятию, поспрашивала меня немного о переезде и принялась воодушевлённо рассказывать о своих первых впечатлениях от Эш-Гроува.

— Я была в ужасе. — Работала она быстро, отточенными движениями составляя коробки ровной шеренгой. — И спросила у Донни: в какую дыру ты меня привёз?

— Донни — это мой отец, — раздался голос Ронни из-за полок.

— Да, Дональд. — Барбара улыбнулась. — Имя очень ему подходит. Вот знаешь, как бывает: смотришь на человека, он представляется, а имя будто бы чужое. Как костюм не по размеру.

— Как ты и «Барбара», — снова влез Ронни.

— Я идеально подхожу своему имени, — чуточку обиженно ответила она. — Вот кого можно представить под этим именем?

— Точно не тебя.

Мне стало понятно, что авторитета в этой семье Барбара не имела ровным счётом никакого. Ронни не грубил ей, конечно, но общался в точности так же, как со мной — панибратски. Но, вообще-то, Барбара и впрямь не подходила своему имени. Худенькая и светловолосая, загорелая, ухоженная, с налакированными волосами и разноцветным маникюром — пастельный зелёный чередовался с пастельным розовым, — одетая в футболку с яркими кляксами и голубые джинсы, — такая девушка могла зваться только Барби.

Вскоре Ронни вернулся к кассе и стал выгружать набранные продукты, поочерёдно пробивая каждую упаковку. Потом он сложил продукты назад в корзинку, надел рюкзак, отчего многочисленные железные брелки с логотипами разных групп недружно зазвенели, и бросил:

— Чек под клавиатурой.

— Ты взял что-нибудь нормальное? — всполошилась Барбара. — Кроме хлеба и горчицы? Он может питаться одной только горчицей, — добавила она, обратившись ко мне. — Это жутко вредно.

— Да взял, взял. Отстань.

Ронни толкнул дверь, дополнив звон брелков звоном колокольчика, и вышел наружу. Я зависла, не зная, как попрощаться, но Барбара сделала это за меня — дружелюбно улыбнулась и помахала рукой. Она смотрелась неуместно в магазине — будто шла мимо и вдруг, исключительно из прихоти, решила выложить бесхозный товар.

— Она такая… заботливая, — сказала я, когда мы с Ронни встали на пешеходном переходе, дожидаясь зелёного света.

— С ней бывает. Включает режим наседки и начинает кудахтать, хотя на самом деле ей всё равно. — Он оглянулся на магазин и добавил, прищурившись от яркого солнца: — Думаю, она специально так себя ведёт. Ну, чтобы окружающим казалось, что она проявляет материнскую заботу обо мне, и чтобы они чего-нибудь сомнительного не подумали.

— Сомнительного?

— Ей двадцать три, а мне — семнадцать. Люди что только не придумают, знаешь. Соседи иногда болтают, так Барби расстраивается вместо того, чтобы игнорировать.

Интересно, каково это — иметь мачеху, которая старше тебя всего на шесть лет? С ней ведь, наверное, есть, о чём поговорить, и нотации она читать не станет, потому что сама ещё недавно была подростком. С другой стороны — ну о чём мне-то с такой говорить? Я — сомнительный собеседник даже для двадцатитрёхлетней девушки, у которой в пасынках семнадцатилетний лось в два раза её выше и крупнее.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, и Ронни достал из кармана огромную связку ключей.

— От магазина, — пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд, — от склада, от квартиры… от всякой ерунды, в общем.

В квартире приятно пахло, как в Спа-салоне.

— Барби постоянно жжёт благовония, — сказал Ронни, — типа сандаловое дерево, пало санто и всякая такая хрень. Голова от этих палок-вонючек потом квадратная. А ещё брызгает на занавески какой-то сладко фигнёй, и на наволочки, и в шкафы. Думаю, она хочет меня убить.

Кухня, куда Ронни меня отвёл, оказалась крошечной и практически пустой. Из-за роста и комплекции он будто бы занял собой всё свободное пространство.

— Мама пришла бы в ужас, — проговорила я, когда Ронни открыл холодильник, из недр которого на меня с тоской взглянул одинокий кусок ягодного пирога.

— У нас некому готовить. Барби только портит продукты, да и мы с отцом так себе кулинары.

Он начал деловито собирать сэндвичи из принесённых в корзинке продуктов: разложил на разделочной доске хлеб из полиэтиленовой упаковки, порезал его на треугольники, накидал в каждый сэндвич огурцов, салатных листьев, кусков копчёной курицы и бог знает чего ещё и приправил всё это смесью соусов, один из которых точно был горчицей. Мне показалось, что ингредиенты он добавлял наобум.

Достав с полки большой термос, он налил в него кипятка, щедро насыпал кофе, корицы, кардамона и коричневого сахара и, закрутив крышку, взболтал всю эту смесь.

— Честно говоря, твой способ делать кофе не внушает доверия, — заметила я.

— Брось, — ответил Ронни. — Это будет лучший кофе в твоей жизни. Он настолько хорош, что даже мой способ заваривания его не испортит.

Сэндвичи он обернул фольгой, потом сложил их в пакет и убрал всё это в свой огромный чёрный рюкзак, который валялся брошенным на полу. Там же, в этих недрах портативной чёрной дыры, скрылся термос.

Тут дверь открылась, и на кухню вошёл двухметровый (с рулеткой я его, конечно, не измеряла, но, клянусь, это самый огромный человек из всех, что я видела) мужчина с короткой тёмной бородой и неаккуратно подстриженными волосами. Поначалу он показался мне каким-то древним и суровым, но, присмотревшись, я поняла, что дело в бороде. Она его старила и придавала лицу злобный вид.

— Это папа, — сказал Ронни, махнув в сторону отца испачканным в смеси соусов ножом. — А это Амара.

— Привет, — пробасил мистер Райт. — В парк?

— Ага.

Больше он ничего не сказал. Только потоптался немного на кухне, бестолково открывая каждый шкафчик в поисках еды, и в конечном итоге вытащил из рюкзака Ронни два сэндвича, а из морозилки — бутылку пива и ушёл со своей добычей в гостиную. Мне сразу стало его жалко. У нас-то дома еды всегда навалом, причём, сугубо полезной. Мама на калориях и пользе для организма просто повёрнута.

Когда мы уходили, из гостиной доносился жуткий сатанинский рык.

— Он у меня любитель дэт-метала, — сказал Ронни, и я кивнула со знанием дела, хотя и не поняла, о чём он.

Пройдясь по залитой солнечным светом улице до остановки, мы сели в автобус и минут пятнадцать ехали под The Cure, надрывно хнычущих в наушниках, один из которых Ронни по обыкновению вручил мне. За дорогой он не следил — сидел в проходе, задумавшись о чём-то своём, и глядел в пол. Очнувшись, он заторопился к выходу и принялся всех расталкивать с поминутным: «Простите» и «Извините». Люди будто отлетали от него сами, спеша уступить дорогу, чтобы не быть сметёнными неловкой неуклюжестью человека, не до конца осознающего собственные габариты.

Мы вывалились из автобуса и пошли по извилистой дороге, со всех сторон обсаженной буйно разросшимися кустами. Асфальт то тут, то там был растрескавшимся, и сквозь эти трещины прорастала трава. Удалившись от проезжей части, мы свернули, потом ещё раз. С каждым поворотом дорога становилась всё хуже, пока вдруг усыпанные желтеющей листвой кусты не расступились, открывая взору распахнутые ворота.

— Тот самый парк? — спросила я, потрогав створку. На пальцах остались сухие хлопья чёрной краски.

— Он самый. Разруха полная, — с восторгом сказал Ронни.

Сразу за воротами нас встретил старый, давным-давно неработающий фонтан. Выщербленные, позеленевшие от сырости, громоздившиеся друг на друга каменные чаши были полны мокнущих в лужицах воды листьев. В фонтане лежала одинокая смятая банка из-под пива, которую Ронни, запрыгнув на край чаши, вытащил и кинул пустую, поеденную ржавчиной урну.

— Тут, вообще-то, убираются, — сказал он, — но как попало.

— Я думала, тебе нравится «разруха», — заметила я.

— «Разруха» не равно «помойка».

Вокруг фонтана на равном расстоянии друг от друга стояли скамейки, возле каждой — пустые урны. Темнели столбы разбитых фонарей. Могучие дубы, раскидистые клёны и, конечно же, давшие парку название ясени возвышались молчаливыми стражами фонтана, скамеек, фонарей и тропинок.

11. На тот момент я не смогла понять, что в Ясеневом парке такого классного. Обыкновенная неухоженную зона отдыха с редкими прохожими — бегунами да собачниками. Мы гуляли в тишине, слушая шелест ветра в кронах деревьев, пили кофе и на ходу ели сэндвичи. Эти сэндвичи были на вид полной фигнёй, однако на вкус оказались божественными. Либо в Ронни дремал талант невероятного повара, либо божественными их делал воздух: чистый, хрустальный, напоенный испарениями влажной после ночной грозы почвы.

Я не думала, что захочу вернуться в это место — совершенно обыденное и унылое. Однако, когда субботним вечером ноги по обыкновению понесли меня прочь из дома, я с удивлением обнаружила, что добрела до парка. Я побегала немного по тропинкам, сбрасывая накопившуюся за день энергию, а потом села под ясенем и вытянула ноги. Шумел ветер, падали влажные жёлтые листья. Зажглись фонари, разгоняя синеватые сумерки.

Вдруг в обволакивающем осеннем безмолвии раздался перелив фортепианных нот. Встрепенувшись, я выглянула из-за дерева. Взгляд заметался между стволов в поисках включившего музыку человека. Никого не обнаружив, я нехотя встала и отряхнула джинсы. Фортепиано звучало совсем близко, и я решила пройтись до этого любителя послушать музыку без наушников.

Тогда я и увидела его.

Он сидел за роялем — смутная чёрная фигура, едва различимая в зыбком полумраке позднего вечера. Одет он был во фрак, расшитый лоснящимися чёрными нитями по чёрному полотну, и его волосы тёмными волнами опускались на распрямлённые плечи. Глаза его были закрыты, а пальцы, унизанные массивными перстнями, скользили по клавишам и разбрызгивали музыку — тонкий перезвон высоких нот. «Откуда здесь рояль?» — подумала я, пробираясь вперёд между деревьями и обходя кусты. Съёмки какие, что ли? Под ногами шуршала палая листва, и я растерянно замерла, когда шорох сменился скрипом снега.

Вокруг цвела серебром безлунная зимняя ночь. Воздух будто светился жемчужным светом — совсем как в той книжке с синей обложкой под кожу. Рояль, на котором играл пианист, стоял подле белокаменной ротонды; увенчанная куполом и увитая заледенелыми розами, она походила на часовню, посвящённую холоду и мраку.

Я ничего не понимала.

Холод пробирался под худи, щекотал кожу, сдавливал рёбра. Ноги мёрзли в не предназначенных для зимы кедах. Пар вырывался изо рта серебристыми облачками. Я подняла лицо к небу; оно было чёрным, как крышка рояля.

— Эй, — позвала я, но мужчина не услышал меня. Его смеженные веки даже не дрогнули, и он продолжил играть арпеджио, наполняя тишину музыкой.

У него были красивые изящные руки пианиста — узкие кисти, длинные пальцы с ухоженными ногтями. Лицо его, молодое, холёное, но с грубоватыми чертами, казалось мне странно знакомым, и вдруг до меня дошло: я же видела эти черты в своём двоящемся отражении во время ночной грозы!

Завороженная сюрреалистичностью этой мысли, я молча наблюдала за тем, как он играет, и понятия не имела, что теперь делать. Музыка, холодная и далёкая, всё не смолкала. Будто во сне, не до конца осознавая собственные движения, я достала из заднего кармана джинсов телефон, посмотрела на дисплей. Сети не было.

Металлический лязг — звук, схожий с щёлканьем ножниц, — резанул слух.

Из темноты вышла балерина — будто вылепленная из снега, одетая в махровую от инея пачку. Балерина двигалась среди деревьев, вытягивая длинные белые ноги, вставая на пуанты, разворачиваясь и раскачиваясь. Лицо её закрывала мерцающая льдинками-кристаллами тяжёлая сетка, шевелящаяся в такт движениям.

Что происходит?..

Я смотрела на балерину и чувствовала не восхищение её идеальным балансом и чётко выверенным шагом, а отвращение. Изнутри поднялось тошнотворное воспоминание — о боли. Бесконечная боль в суставах, особенно — в ногах. Сорванные ногти. Постоянный голод — мой партнёр выхватывал у меня из рук еду и начинал орать, что бросит меня, если я стану жирной. Восторг в глазах матери, которая смотрела, как я, обливаясь потом и слезами, репетирую перед ненавистным мне зеркалом. Её разочарование, когда после очередного отказа в просьбе прекратить эти пытки я ударилась в истерику. Её осуждение, когда я, швыряя тарелки в стену, до хрипа орала, что больше никогда, НИКОГДА не пойду туда! Единственный раз, когда я кричала на собственную мать, но она, будто не слыша, не видя, не понимая, требовала перестать вести себя, как идиотка, и идти заниматься, чтобы снова не оказаться на вторых ролях.

Я тогда была готова сломать себе ноги, если потребуется.

Балерина протянула мне изящную белую, будто припудренную асбестом руку. Из темноты позади неё вышла ещё одна балерина, а потом ещё, и ещё, и они встали в ряд. Их раскрытые ладони выглядели так призывно. Гладкая алебастровая кожа, изящные тонкие запястья. Я силилась разглядеть лица сквозь сплетённые из металлических звеньев сетки, готовая, вспоминая книгу, увидеть на них отпечаток страдания. Но ведь я не в книге. В реальной жизни осень не сменится зимой за пару ударов сердца, не возникнет из ниоткуда рояль, не выйдут одетые снегом танцовщицы, слепые и безмолвные.

А потому принимать предложенную руку — ни одну из них — я не собиралась.

Сделав широкий, летящий шаг, та балерина, что вышла ко мне первой, исполнила фуэте. Её руки метнулись ко мне, впились ногтями в моё запястье. Не ногти — настоящие когти! Я дёрнулась в сторону, но в меня вцеплялись всё новые и новые руки: раздирали рукава и кожу, рвали сухожилия, царапали кости. Жгучая, нестерпимая боль хлынула к онемевшим пальцам и к локтям. С яростным остервенением я рвалась прочь из клетки белых рук и острых металлических когтей.

Будто со стороны я услышала собственный надтреснутый крик — не столько от боли, сколько от ужаса перед видом своих искорёженных в этой мясорубке кистей. Кровь, ошмётки кожи, мясо. Подгоняемая этим кошмарным зрелищем, я пиналась, кусалась, брыкалась — билась в истерике, надрывая горло надсадным воплем. Крик будто придавал мне сил.

Мы повалились в обжигающе-холодный снег, и балерина, невероятно тяжёлая, словно отлитая из железа, вцепилась мне в горло, погружая пальцы в плоть, разрывая её, а другая зубами вгрызлась мне в голень. Кричать я больше не могла — лишь захлёбывалась кровью, беспомощно суча ногой под нежные фортепианные переливы безразличного к моей агонии пианиста.

«Я умираю», — промелькнуло молниеносное осознание.

Я по-настоящему умираю.

На меня обрушилась беспощадная темнота, изуродованная багряными всполохами. А потом воздух хлынул в лёгкие, я дёрнулась в сторону и заорала.

Вскочив, я бросилась бежать, не оглядываясь и не соображая, куда бегу. От меня шарахнулся мужчина с бульдогом на поводке. Лишь когда в потёмках проступили знакомые очертания парковых ворот, я сообразила: снега больше нет, я снова в Ясеневом парке, бегу, как полоумная, и никто за мной не гонится.

Останавливаться было страшно — в спину толкало, подстёгивая, чувство опасности. Однако я заставила себя притормозить и, упершись ладонями в колени, попыталась отдышаться. Вот это меня накрыло. Знатно. Ни от спиртного, ни от травы я таких приходов не ловила.

Пальцы, ладони, запястья — всё было целым, но липким от крови. Я ощупала ворот худи — тяжёлый, напитанный влагой... кровью из моего разодранного горла.

В панике я принялась стягивать худи. Выпутавшись из него, я осталась в спортивном топе, какие носила вместо бюстгальтеров, и побежала домой, стараясь следить за дыханием и не рваться вперёд. Худи остался лежать у ворот бесформенной тряпкой.

Добравшись до дома, я взлетела по ступеням крыльца и осторожно открыла дверь. Коридор пустовал. Из гостиной струился тусклый аквариумный свет. Сколько же сейчас времени?

Я проскользнула в душ, сорвала с себя одежду, скинула обувь и залезла под обжигающе горячие струи воды. «Твою мать, твою мать, твою мать», — пульсировало у меня в голове, пока я стояла, обняв себя руками. Меня трясло — от холода и ужаса. К горлу подкатил ком, живот скрутило судорогой и меня вырвало.

Руки упёрлись в кафельную стену. По макушке била вода. Волосы липли к спине и плечам. Не знаю, сколько я простояла так, боясь пошевелиться — долго, наверное, потому что, когда я всё-таки потянулась к крану, чтобы закрутить его, затёкшие суставы отозвались неприятным покалыванием.

Надеть на себя то, в чём была в парке, я не смогла. Тщательно проверив одежду на предмет пятен крови (испачканные джинсы ещё можно объяснить месячными, но не топ), я затолкала её в корзину для грязного белья, завернулась в полотенце и принялась отмывать кеды от крови. Когда пальцы уже начали болеть, а кеды засияли первозданной белизной, я отнесла обувь к входной двери и босиком пошла в гостиную. Там я достала из навесного шкафчика початую, забытую Винус бутылку вина и приложилась к ней. Я пила из горла выдохшееся кислое вино и желала только одного: забыть всё, что случилось, как страшный сон.

Но это был не сон. И не галлюцинация. И не приход. Я ведь не шизофреничка и не наркоманка, такие вещи без предпосылок, не происходят. Ронни это имел в виду, когда говорил, что парк меня сожрёт?

Нет, Ронни бы так со мной не поступил. Не повёл бы в место, в котором живут какие-то чёртовы демоны.

Когда бутылка опустела, я убрала её обратно в шкафчик и, развернувшись лицом к гостиной, тяжело опёрлась руками о край кухонного стола. Взгляд блуждал по комнате, ни за что не цепляясь. Я ждала, когда вино подействует, и на меня накатит пьяное оцепенение, но моё взбудораженное состояние всё никак не сдавалось под напором выпитого.

Наконец, взгляд нашёл, за что зацепиться. За синее пятно — книгу, лежащую поверх полосатого пледа. В ярости я схватила её, открыла настежь окно и, размахнувшись, швырнула в темноту. Книга не виновата — не может быть виновата. Но я не хотела иметь ничего общего с историей о танцующих в зимнем лесу балеринах и с описанным на хрустких страницах злом. Пошло всё к чёрту. Померещилось мне или нет — плевать. Никаких фильмов про балет. Никакой фортепианной музыки. Никаких книг. На хрен, к чёрту!

Я захлопнула окно, скинула полотенце и переоделась в чистую, уютно пахнущую кондиционером для белья одежду. Завернувшись в плед и накинув его на голову, как капюшон, я сидела в кресле, смотрела перед собой в голубоватый от света аквариума мрак и боялась закрыть глаза. Вспомнились приснившиеся мне заморозки, сковавшие окна гостиной. Это не могло быть совпадением, значит, дело не в парке, но легче от этой мысли не стало. Я не чувствовала себя в безопасности. Если бы только можно было подняться к родителям, улечься между ними, как в детстве, и спокойно уснуть, зная, что меня есть, кому защитить!

Но я не могла себе этого позволить. Я уже не ребёнок. И родители не простят мне эту слабость.

1. Я почти перестала спать по ночам — ядовитая тревожность разъедала сон, — и это сказалось на моём самочувствии, на внешнем виде и даже на успеваемости в школе. Информация на уроках залетала в одно ухо и вылетала из другого, не задерживаясь ни на мгновение. В театральном кружке я постоянно забывала свои реплики, не вступала в нужное время и вообще вела себя как мешком пришибленная, раздражая всех, кроме терпеливой Одри. Впрочем, примерно так я себя и чувствовала — пришибленной. В конце концов, меня буквально порвали на части. Незабываемые ощущения.

— Ты случайно не беременная? — спросила Карла на физкультуре, когда мне в лицо прилетел волейбольный мяч. Так позорно подачи я ещё не пропускала.

— На седьмом месяце, — ответила я резко. До Карлы ко мне подходила Марго. Она спросила шёпотом, не подсела ли я на наркотики, и пообещала помочь с реабилитацией в случае чего. Даже не знаю, что хуже: участливость Марго или любопытство Карлы. — От директора.

Карла хмыкнула, и я решила было, что на этом всё. Но в раздевалке, когда я стояла в топе и трусах, пытаясь попасть голой ступнёй в штанину, она снова подошла и, понизив голос, спросила:

— Хочешь, дам кое-что, чтобы поднять настроение?

— Чтобы я кони двинула? — Справившись, наконец, со штанинами и натянув джинсы, я взяла худи. — Мне про тебя рассказывали. Не буду я ничего покупать.

— А я не предлагаю покупать, — ответила она всё так же негромко. Впрочем, подслушивать нас было некому: Дайана и её подружки устроили очередной цирк с Одри, вникать в который мне совершенно не хотелось. Кажется, смеялись над нулевым размером её груди и над бюстгальтером, который она носила, чтобы придать своей фигуре хоть каких-то изгибов. — Это будет подарок.

Карла с задорной ухмылкой высунула язык, демонстрируя лежащую на нём ярко-жёлтую таблетку, а потом вдруг поцеловала меня. Я растерялась. Нет, я обалдела — настолько, что, почувствовав язык Карлы у себя во рту, не сразу сообразила двинуть ей в солнечное сплетение. А когда мои пальцы, наконец, сжались в кулак, она порывисто отстранилась и, как ни в чём не бывало, отошла. Увидевшие это девчонки принялись громко фукать, но мне было плевать, как плевать и на то, что, вообще-то, это был мой первый чёртов поцелуй. Я покатала таблетку на языке, раздумывая, как поступить. Искушение было велико — мне и впрямь не помешало бы взбодриться. Но проблевать весь вечер, а то и вовсе отъехать из-за какой-нибудь палёной дряни как-то не хотелось.

Я выплюнула таблетку и вместо неё закинула в рот пару вишнёвых леденцов. Целоваться с Карлой оказалось неприятно, и повторять мне бы не хотелось. Слюни — просто ужас. Мозг от выплеска злости начал худо-бедно, но работать — словно после ударной дозы кофеина, — и я подумала: Карла могла сделать это из ревности. Ронни ведь проводил со мной почти всё своё свободное время, несмотря на мою неразговорчивость и заторможенность. На попытки Карлы флиртовать он реагировал стоическим безразличием, и это лишь укрепило меня в мысли о том, что таблетка могла оказаться отнюдь не с безобидным составом.

— Слышал, ты целовалась с Карлой в женской раздевалке, — сообщил он после физкультуры, когда я стояла, вцепившись в дверцу своего шкафчика, и пустым взглядом смотрела на книгу в синей обложке с серебряной надписью: «Сердце зимы». — Эй!

— Она засунула мне в рот таблетку, — сказала я, доставая книгу и захлопывая шкафчик. — Экстази или что-то такое. Пошли покурим.

Ронни шёл рядом со мной, то и дело откидывая назад длинные, лезущие в глаза патлы. Звенели его многочисленные брелки на рюкзаке. В наушнике, который он мне вручил, играли Sisters of Mercy: Эндрю Элдрич сипло просил некую Лукрецию станцевать для него.

— Так вы с ней… — начал Ронни, но я его перебила:

— Нет. — После выходки с этой проклятой таблеткой мне не хотелось такое даже представлять. Карла стала мне неприятна. Можно подумать, если я траванусь её таблетками или меня отстранят от занятий, Ронни мгновенно воспылает к ней неудержимой страстью. Идиотка. — А что?

— Ты в городе недавно, — сказал он. — И не знаешь, какие тут люди. Поверь, связываться с ней себе дороже.

— Если я захочу попробовать какую-нибудь ерунду, к Карле я за этим не сунусь, — ответила я. — Попрошу тебя. Ты наверняка знаешь, где достать.

— Знаю. Но тебе это не надо.

Я фыркнула.

— Как скажешь, папочка.

Мы вышли на улицу и, оказавшись за старым спортзалом, закурили. Присев на корточки, я положила на землю книгу, раскрыла её на середине и взяла у Ронни зажигалку.

— Что ты делаешь? — спросил он, стоя надо мной мрачной чёрной громадой, удачно заслоняя от солнца и ветра.

— Устраиваю акцию протеста, — отозвалась я, поджигая страницы. Из-за зыбкой тени Ронни, падающей на книгу, бумага казалась мраморно-серой.

Понятия не имею, как книга, которую я вышвырнула из окна, очутилась в моём шкафчике. Теоретически, её мог бы найти кто-нибудь из соседей и, обнаружив надпись «Тобиас Драйден» на форзаце, принести к нам домой, но уж точно не в школу и не в мой запертый шкафчик.

Страницы легко занялись, и оранжевое полотнище пламени затрепетало на ветру. Ронни, потеряв интерес к моему занятию, молча курил в сторонке. В наушниках — один у него, другой у меня, — играла песня «Burn» той самой группы. Ронни специально её включил, и я не могла не оценить его тонкую иронию.

Когда книга догорела, я вытолкала носком кеда обугленные останки к сплющенным жестянкам, обрывкам тетрадей и прочему мусору. Потом быстро, в две затяжки, докурила сигарету, выбросила окурок и, вернув Ронни наушник, побежала на репетицию. Без мрачной тягучей музыки The Сure, пульсирующей в ухе, было как-то пусто.

2. Я осторожно просочилась в актовый зал. Репетиция была в разгаре, и моё опоздание осталось незамеченным. Плюхнувшись в кресло в первом ряду и с наслаждением вытянув ноги, я запрокинула голову и устало закрыла глаза.

Мы ставили «Ромео и Джульетту» — классика, чтоб её. Рядом сел Тим, который играл Меркуцио — я, не открывая глаз, узнала его по гнусавому: «Привет». Тим был красавчиком по мнению любительниц всего квадратного (квадратных челюстей, квадратных плеч, квадратных торсов и квадратных икр). Учителя прочили ему большое будущее в баскетболе, и не зря: в этом виде спорта он и впрямь был хорош. Ещё он неплохо соображал в химии и даже на днях помогал мне с домашкой. Беззлобный увалень — как-то так, пожалуй, можно его охарактеризовать. По-своему даже приятный. Его портила только тесная дружба с не очень-то приятным Дугласом, парнем Дайаны, но особого выбора, с кем дружить, Тим не имел. Спорт — закрытый мир, я знала это не понаслышке. Когда я занималась балетом (и не рассказывайте мне, что это искусство; уровень подготовки посерьёзнее будет, чем в некоторых видах спорта), круг моего общения состоял из девочек и мальчиков, ходивших в ту же школу. Когда я, бросив балет, ударилась в баскетбол, моими единственными приятельницами стали девочки из команды, ревностно не допускавшие в нашу компанию никого другого.

— Хреново выглядишь, — приоткрыв один глаз, заметила я прежде, чем Тим сказал бы то же самое мне. Отсутствие такта — ещё одна отличительная особенность спортсменов.

Он смутился, потирая подбородок. Как только не режется об эти прямые углы своей челюсти?

— А, да? Да, наверное, — невнятно ответил он.

Я знала от королевы сплетен Марго, что на Тима своей жаждой достижений давили родители — мать, воспитывающая пятерых детей, и отец, вылетевший из большого спорта из-за проблем с допингом. Мечтали, чтобы Тим «выбился в люди», поэтому он натурально вкалывал на тренировках. Неудивительно, что Тим мёртвой хваткой вцепился в театральный кружок и ни за что не хотел его бросать — хоть какая-то отдушина. Но и тут он выкладывался по полной вместо того, чтобы расслабиться и валять дурака в своё удовольствие. Правда, играл он так же плохо, как и я. Это ему стоило занять роль Ромео, а мне стоило быть его Джульеттой — два бревна в лесу имени Шекспира.

Но Джульетту отдали Одри.

Стоя на сцене, она внимательно читала распечатки реплик. На ней была серая блузка, из-за которой кожа тоже казалась нездорово-серой, а волосы отчётливо желтили. Глаза Одри ярко накрасила и облепила розовыми блёстками.

— Она ужасна, — сказал проходящий мимо Дуглас. — Кривая, косая, ещё и играет отстойно.

— Абсолютно, — поддакнул ему Тим (ну вот, а я ведь только его похвалила).

Дугласа Марго считала красавчиком, но на мой вкус он был слишком нескладным: слащавое лицо ребёнка жутко диссонировало с длинным мускулистым туловищем баскетболиста, что делало его похожим на гомункула. Он играл Ромео, и вот это было ужасно. Нет, правда: поставить Одри Карпентер и Дугласа Маккоя в пару было худшим решением нашего руководителя.

Одри, заметив, что пришёл Дуглас, засмущалась. Сложив перед собой руки и нервно теребя листы с репликами, она наблюдала за тем, как Дуглас неспешно поднимается на сцену. Издалека он начал громко декламировать свои реплики, паясничая и отвратительно переигрывая. Главную роль он получил из-за Дайаны: она попросила, а Дайане в этой школе отказывать не принято. И теперь я, подперев голову рукой, с чувством испанского стыда за эту кошмарную игру, наблюдала разворачивающийся спектакль одного актёра. Как Дуглас подходит к Одри, как хватает её, как наклоняет — эмоционально, порывисто, будто танго танцует, — и как, расслабив руки... роняет.

Одри упала на сцену с глухим стуком. Громыхнул всеобщий хохот. Одри тоже попыталась неловко улыбнуться, вставая на ноги и поправляя сбившуюся в складки юбку. Вот поэтому я и считала его не очень-то приятным. Дуглас всегда вёл себя с ней, как скотина. И если Дайана унижала Одри психологически, то Дуглас стремился непременно сделать ей больно физически: дёрнуть за волосы, толкнуть, уронить. Причём обставлял он это так, что предъявить ему было нечего. Толкнул — так это он споткнулся. Уронил — так просто не рассчитал силы.

Собрав рассыпавшиеся по сцене листы, Одри поспешила скрыться за кулисами. Я же до победного сидела в кресле, нахохлившись и сделав умное, как мне казалось, лицо в надежде, что про меня забудут. Как бы не так. Наигравшись, Дуглас спрыгнул со сцены и навис надо мной.

— Тебя будто сейчас стошнит, — сказал он, и был недалёк от истины. Меня и правда слегка мутило. — Давай, вставай. Твой выход.

Мне доверили роль кормилицы, но я и с нею не справлялась. Голова гудела от недосыпа, балаган, устраиваемый парнями, раздражал, демонстративные истерики других актёров доканывали, требования руководителя убивали. «Соберись, — гундел он на каждой репетиции, — соберись же!» Выгнал бы меня уже и дело с концом. Я бы только спасибо сказала. Но, наверное, мама произвела на него неизгладимое впечатление, раз за все свои ошибки я получала лишь нудные поучения и ничего больше.

Без особого выражения продекламировав реплики по памяти и даже ничего не перепутав, я застыла на месте, сцепив пальцы в замок и перекатываясь с мысков на пятки. Меня душила скука, и только игра Одри не давала мне окончательно уйти в себя.

Она была настоящей звездой нашей позорной постановки. Она играла так хорошо, так живо, так ярко, что я даже невольно забывала о том, как всё это ненавижу. Что-то неуловимо менялось в ней, когда она входила в роль. Взгляд. Жесты. Интонации. Даже тембр голоса. И вместо забитой, зажатой девочки на сцене сияла беззаботная, нежная, романтичная Джульетта. При этом Одри не заламывала драматично руки, требуя тишины, потому что нужно «войти в роль» (так делала наша леди Капулетти) и не устраивала скандал, если кто-то посмел её случайно сбить (а это уже наш Бенволио, которого отвлекали даже мои зевки за кулисами). Ей вообще ничто не мешало, она просто играла свою роль.

После репетиции, когда мы вышли из школы и остановились в квадрате падающего из окна жёлтого света, я спросила у Одри, берёт ли она уроки актёрского мастерства.

— Брала до переезда, — ответила Одри, теребя нитку, торчащую из лямки её маленького матерчатого рюкзачка. В отсветах уличных фонарей её распущенные светлые волосы казались какими-то бежевыми. — Сейчас только танцы.

— Танцы?

— Ага. Балет — для пластики. Чтобы стать… раскованнее. Грациознее двигаться, чувствовать ритм, ощущать себя в пространстве. — Она вдруг покраснела. — Глупо, наверное, да?

— Что именно?

— Ну… — Одри выдернула нитку и принялась вытягивать вторую, подцепив её выкрашенными в розовый ногтями. — Что такая, как я, хочет стать актрисой. Я альбинос, и фигуры у меня нет, и глаза у меня косят, и вообще…

Я фыркнула.

— Ты в каком веке живёшь? — Насмехаться я даже и не думала, но Одри как-то так странно на меня посмотрела — со смесью обиды и смирения, — что пришлось пояснить: — Инклюзивность в наше время высоко ценится. И актрисы разные нужны. Ты очень круто играешь.

— Правда? — с сомнением спросила она, всё ещё пунцовая от смущения.

— Серьёзно. Когда ты репетируешь, я как будто кино смотрю. Честно говоря, все остальные на сцене тебе только мешают.

У меня завибрировал телефон. Быстро попрощавшись с Одри и оставив её одну, я поспешила за велосипедом, на ходу читая сообщение: Ронни предлагал снова съездить в Ясеневый парк — погулять, послушать музыку, потусить с его приятелями из другой школы. Я ответила: «Окей. Почему бы и нет». Мы договорились, что завтра вечером зайду за ним в магазин, потому что после школы Ронни должен был помочь Барбаре с приёмкой товара.

Когда я убирала телефон обратно в карман, руки мои дрожали, и губы дрожали, и дрожь растекалась вдоль позвоночника. Снова вернуться туда — в то место, в котором мне переломали пальцы и перерезали горло… Я сумасшедшая, если добровольно туда сунусь. Однако я понимала: то, что произошло в Ясеневом парке, могло произойти в любом другом месте. Поэтому я должна пойти и доказать себе… что-то. Что я не трусиха, или что мне всё привиделось, или что мне всё не привиделось. Любой вариант подойдёт. В конце концов, если со мной будет Ронни, это, чем бы оно ни было, не случится снова. В фильмах ужасов всякие сверхъестественные бредни происходят с главными героями лишь когда те остаются одни.

3. Как ни странно, мысль о Ясеневом парке меня немного успокоила, поэтому ночью я спала, а не дёргалась от каждого шороха, подскакивая на матрасе и тревожно всматриваясь в темноту.

На следующий день я, вернувшись из школы домой, обнаружила на кухне маму. Она сидела за столом-стойкой и работала, уткнувшись в ноутбук. Отстой. Я планировала заняться на кухне уроками, но мама не даст мне сосредоточиться: то ей принеси, это подай, не сутулься, кстати, как там постановка, а ещё давай поговорим о школе.

— Вечером поедем смотреть дом, — не поднимая головы, заявила она.

Ещё лучше.

— У меня планы на вечер, — ответила я. — А перед этим нужно сделать уроки.

— Да, уроки... — Мама застучала длинными ногтями по клавиатуре, набирая текст. — Что за планы?

— Пойду гулять с приятелем.

— С парнем? — Она, наконец, соизволила на меня взглянуть. — Если ты начала с кем-то встречаться, скажи мне, хорошо? Я дам денег на...

— Мам, — перебила я её. — Мы идём гулять. И всё.

— Ладно-ладно, я поняла. Но мы договорились, да? Если у тебя появится парень — ты мне скажешь. Тебе шестнадцать, уже пора бы начать общаться с мальчиками. Но — правильно.

— Так что с домом? — спросила я, надеясь отвлечь её. Не из неловкости. Из бессмысленности. Никаких мальчиков, кроме партнёров по танцу, в моей жизни никогда не было, и вряд ли в ближайшее время они появятся. Я не понимала, в чём сомнительная прелесть свиданий, на которые все обожали ходить. Общение? Вступать в отношения ради этого не обязательно. Поцелуи? Обмен слюнями — звучит противно. После поцелуя Карлы я до сих пор не могла избавиться от неприятного ощущения её скользкого языка с таблеткой у меня во рту. Секс? Ещё хуже. Так что я просто делала вид, будто интимно-романтической сферы жизни как явления не существует.

— Ах, да. Ремонт закончили, нужно проверить, всё ли в порядке. Если да, в субботу можно будет переезжать. Наконец-то. Этот дом слишком... старый.

Дом как дом. Вовсе не старый. Да, лестница страшно скрипит, когда ходишь по ней, и сантехника иногда барахлит, а в остальном возраст дома не даёт о себе знать. Винус сделала хороший ремонт и позаботилась о том, чтобы подстроить своё жилище под себя.

— Мне здесь нравится, — ответила я.

— Зато в нашем доме у тебя будет своя комната, а не общая гостиная и какой-то чердак. Что ж, раз ты у нас теперь такая занятая, — мама положила ладони на столешницу, — собирайся. Съездим сейчас.

Я без особого энтузиазма переоделась, сменив серую толстовку на коричневый худи, взяла рюкзак, и на этом мои «сборы» завершились. Мама же в своём ярко-синем, цвета электрик, костюме-двойке с открытыми щиколотками и в бежевых лаковых туфлях выглядела так, словно собралась на торжественное мероприятие, а не в собственный дом для общения с рабочими. Энергия из неё била ключом, она буквально горела предвкушением. А я уныло плелась за ней к нашему новенькому «Шевроле». Смотреть дом мне не хотелось, всё равно мои просьбы и пожелания учтены не будут.

— На. — Мама, усевшись на водительское сиденье, достала что-то из кармана брюк. Я недоуменно взяла протянутый предмет, повертела его в руках, рассматривая наклейку с бананом. Гигиеническая помада. Я ненавидела бананы. И гигиенические помады тоже. — У тебя губы обветрены, пользуйся хоть иногда.

— Ладно.

Я сползла вниз, практически распластавшись по сиденью, отчего ремень безопасности больно врезался в шею, открыла помаду и намазалась этой противной липкой массой. Тошнотворно-химическая банановая отдушка ещё долго свербела в носу даже после того, как я убрала тюбик в карман джинсов, зная, что пользоваться им не буду даже «иногда».

Мама включила радио и нашла станцию, по которой крутили её любимую классическую музыку. Я забыла наушники в кармане другого худи, и теперь, вынужденная слушать этот помпезный ужас, мечтала выскочить из машины на встречную полосу. Классическая музыка (и даже просто сам звук фортепиано) навевала ненужные воспоминания. О занятиях в балетной школе, которые я ненавидела. А теперь — о зимней ночи, о безликих балеринах, о человеке за роялем и о моей крови на снегу.

К счастью, ехать было недалеко, и я не успела окончательно сойти с ума. Даже любимые группы Ронни воспринимались легче, чем Бетховен. Кто-то ещё, кроме моей матери, слушает Бетховена в машине?

— Ну, вот мы и на месте, — сказала она, припарковавшись возле голой, ничем не засаженной клумбы.

Радио смолкло. Не дожидаясь, пока я выпутаюсь из ремня безопасности, мама пружинисто выскочила наружу. На дом она смотрела с таким восторгом, что я даже на минуту забыла об уроках, от которых меня отвлекала эта дурацкая незапланированная поездка.

— Ну, как тебе? — спросила она.

Похрустывая вишнёвым леденцом, я спрятала ладони подмышками и уставилась на здание, которое мне предстояло называть «домом» минимум ближайший год, а может и дольше. Оно удивительным образом походило на дом, в котором проживала семья Кристалов — кукольный домик со стенами сливочного цвета и тёмной черепицей. Разве что недоставало башенок и кадок с цветами, да и этажа было всего два, а не три.

«Жаль, не будет камина», — промелькнула у меня мысль. В доме дедушки с бабушкой я часто сидела по вечерам у камина, растопленного или нет — не важно. Смотрела на подпалины и на разводы сажи, наблюдала за трепещущим пламенем и слушала успокаивающий треск поленьев. Я могла провести так несколько часов, практически не шевелясь, и дедушка с бабушкой ни словом меня не упрекали, только напоминали об ужине или предлагали взять ещё печенья.

Мама точно не разрешила бы мне часами сидеть у камина и есть печенье.

— А мы можем себе это позволить? — спросила я с сомнением. — Дом... большой.

— Конечно можем, милая. — Мама поднялась по белым ступеням, ведя рукой по белым перилам. Её плечи были будто укрыты рыжей, пламенеющей в солнечном свете шалью — распущенными, убранными под ободок волосами. — Мы же не в Нью-Йорке. Давай, заходи. Покажу тебе твою комнату.

Я хотела спросить, зачем нам такой большой дом, но не успела — она уже скрылась за дверью.

Коридоры ещё были застелены плёнкой, но в гостиной, в ванной и в кухне, по которым мама спешно меня провела, все работы уже подошли к концу. На лестнице, ведущей на второй этаж, с нами поздоровался рабочий, во второй ванной комнате — ещё один, он стоял у раковины и мыл руки.

Гостиная мне даже понравилась: просторная, с обитыми деревянными панелями стенами, на которых висели светильники с цветными стёклами, креслами возле огромного окна и пока ещё пустующими книжными стеллажами. И моя спальня тоже в целом была симпатичной. В ослепительном солнечном свете, бьющем в окна, танцевали пылинки. На мгновение мне показалось, что я в комнате не одна и что слышу перебор фортепианных клавиш, но потом вошла мама, и мимолётная иллюзия растворилась в шуме ремонтных работ.

Подняться на чердак мне не позволили — мама за руку утащила меня к рабочим, обсуждать какие-то вопросы. И, пока она общалась, я сидела на подлокотнике дивана в гостиной, лениво болтала ногой и прокручивала в голове одно-единственное слово: дом. Мы будем жить в настоящем большом доме. Никаких соседей сверху или снизу, никакого консьержа, никаких общих лестничных клеток. Наша квартира в Нью-Йорке была отличной, но всё равно вокруг было полно людей. К маме постоянно приходили посплетничать соседки, а потом эти же соседки зачем-то здоровались со мной, заваливали вопросами, в общем, впустую тратили и моё, и своё время. Меня даже пытались подружить со своими детьми или нагрузить просьбами — передай матери то-то и то-то. Как будто я нанялась работать почтальоном, и сама этого не заметила.

Дом.

Может, после окончания школы стоит поехать к дедушке с бабушкой, подумалось мне вдруг. У них ведь тоже свой дом. Займусь сельским хозяйством. Дедушка с бабушкой будут мне рады, и кукуруза — лучшая компания для человека вроде меня. Правда, мама попросту не позволит — она уже выбрала мне колледж и присмотрела ещё несколько запасных вариантов, ни один из которых меня не прельщал. Сама она очень рано уехала от родителей в Нью-Йорк к дяде с тётей — чтобы заниматься балетом. Вот только ей родители позволили выбирать, а мне такая роскошь была недоступна.

— Мам, — вклинилась я в разговор, — мне нужно делать уроки, а мы здесь уже часа полтора.

— Вечером сделаешь, — отмахнулась она.

— Я же говорила, что у меня планы на вечер.

— Какие?.. Ах, да. Мальчик из школы. Ничего, перенесёте свои гулянки.

И — как ни в чём не бывало продолжила обсуждать с рабочими окончательные сроки сдачи проекта. Я встала с подлокотника и вышла в коридор. Пахло свежей древесиной, полиэтиленом и лаком. Запах был таким тяжёлым, что кружилась голова, и я поспешно вышла на улицу.

Я собиралась просто посидеть на крыльце и подышать воздухом, но вспомнила об этом лишь когда уже свернула за угол соседнего дома. Мысленно считая шаги, я брела по переулку, не особо понимая, куда и зачем иду и даже не запоминая дорогу. Когда меня охватывала злость на маму, мозг будто бы отключался, и организм получал автономию. Я не спорила с ней — просто уходила. Обычно — спать. Бесконечная глубина небытия надвигалась на меня во сне, поглощала меня, отгораживала от мамы, от отца, от всего, что мне не нравилось.

Остановившись возле обрамлённой кустами скамьи, я достала из кармана телефон. Согласно карте, на соседней улице должна быть остановка, с которой можно уехать в нужную мне сторону.

Не убирая телефон, чтобы ориентироваться по отображающему моё текущее местоположение значку, я пошла искать выход к соседней улице. Карта не соврала: остановка действительно была. Совсем не такая, как на старых фотографиях отца — не ветхая, не покосившаяся, не обклеенная миллионом пожелтевших от времени объявлений. Обычная, скучная. Вовсю светило солнце, и я спряталась от него под козырьком.

Долго ждать не пришлось: автобус приехал минут через пять, заполненный лишь наполовину. Я прошла вглубь салона, выискивая свободное место у окна, и, усевшись, прислонилась лбом к нагретому солнцем стеклу. Дороги в Эш-Гроуве были не очень хорошие, и автобус периодически потряхивало на ухабах, но было в этой неровной езде что-то убаюкивающее, словно сидишь в огромной колыбели, которую качает великан и иногда по неосторожности толкает слишком сильно.

Было холодно. Мороз пробирался под худи, обжигал кожу, покалывал ладони и кончики пальцев. Под ногами хрустело, скрипело, стонало — снег словно ворчал, недовольный тем, что по нему ходят. Воздух вырывался изо рта клубами белёсого пара. Всё кругом погружено в дрёму.

Я дёрнулась и распахнула глаза. Автобус стоял на остановке, выпуская пассажиров. На часах было четыре сорок восемь, значит, прошло всего десять минут с тех пор, как я села, а по ощущениям — несколько часов.

Я наклонилась вперёд и с силой потёрла пальцами глаза. Сон — тревожный, неуютный, морозный, — выбил меня из колеи. Не распрямляясь, занавесившись волосами, я сверилась с картой на телефоне. Осталось две остановки.

На миг мне почудилось, что оконное стекло покрыто тонким, едва различимым узором инея, но на ощупь оно оказалось тёплым и гладким. «Да что я делаю?» — разозлилась я и опустила руку на колено.

Оставшееся время поездки я сидела как на иголках, и на своей остановке пулей вылетела на улицу.

4. Когда я уже стояла на кухне и наливала себе апельсиновый сок, телефон разразился трелью.

— Ты где? — спросила мама.

— Я же сказала, что поехала домой.

— Правда? — озадаченно отозвалась она. Как легко её порой дурачить. — Ладно, я, наверное, отвлеклась. Не забудь об уроках.

— Как раз ими занята.

Расправившись с английским, я поднялась на второй этаж и заглянула к отцу. Он лежал на застеленной кровати, расфокусированным взглядом уставившись в экран ноутбука, и на моё появление никак не отреагировал. Его ремиссия испарилась, и он снова превратился в безынициативный корнеплод.

Мне стало совестно за своё осуждение: я-то всю жизнь так живу — амёба, охватившая кровать своими ложноножками, — а всякую богомерзкую деятельность вроде школы и театрального кружка просто терплю, как неизбежное зло. Не мне его осуждать. Понятия не имею, что буду делать в колледже. Наверное, я могла бы поступить на геолога или кого-то подобного, и даже вполне успешно доучиться до конца, но маму удар хватит. Не может быть, чтобы в семье кинорежиссёра и балерины был какой-то там геолог. Их дочь обязана стать актрисой. Танцовщицей. Сценаристкой. Художницей. Дизайнером. Кем угодно, но непременно творческим человеком. Вот только во мне не было даже огонька этого самого творчества. Не всем дано. Не понимаю, почему это плохо — то, что я обычная. Я не рисую картин и не пишу стихи. И когда меня охватывают сильные эмоции, я не думаю о том, как преобразовать их в текст или музыку. Я вообще отключаюсь от действительности, словно моё тело — хрупкий сосуд из тончайшего льда, неспособный выдержать кипяток человеческих чувств.

У меня есть руки и ноги, но в голове пусто, и мне просто нечем творить.

5. Над Ясеневым парком цвёл закат.

Мы бросили велосипеды у ворот, где кусты надёжно скрыли их от чужих глаз, и окунулись в сонное безмолвие осенней красоты. Я больше не считала, что это — «парк как парк», ничего особенного, и беззастенчиво вертела головой, пока мы шли по разбитому асфальту узких дорог, прячась от слепящего света умирающего солнца. Кажется, я начинала влюбляться. В этот парк с его прекрасным упадком. В невероятно вкусный кофе, который Ронни носил с собой в термосе. В прозрачную синеву неба над головой. В себя, кажущуюся мне самой до странного уместной в этом объятом застывшим пламенем безвременье. Пока мы гуляли, я почти не вспоминала о настигшем меня здесь кошмаре, и осень наполняла меня собой.

Свернув с дороги, мы затерялись среди деревьев и вышли к детской площадке, где Ронни договорился встретиться со своими приятелями из другой школы. Проржавевшие качели, горка со вздутым листом металла, от которой у меня заболел копчик... Да, я не удержалась и скатилась по ней несколько раз. Меня так увлёк процесс, что я даже не сразу заметила ржавую пыль, намертво въевшуюся в ладони. Качалка-балансир была для нас слишком маленькой, поэтому её мы в своём приступе взыгравшего в задницах детства не тронули. Я уселась на качели и обвила рукой цепь, а Ронни улёгся навзничь на карусель, поставив ноги на землю и крутя себя из стороны в сторону, отчего по всей площадке раздавался мерзкий протяжный скрип. Лёжа Ронни с трудом помещался на карусель, под ним она казалась совсем игрушечной.

Было что-то пугающе-непривычное в том, что мы делали — в нашем ленивом дурачестве. Что-то мистическое, некая магия, которой я не могла дать определение. Мне страшно нравилось сидеть там, на этой качели, и чувствовать, как ветер обдувает моё лицо, как шевелит мои каштановые кудри, как обтекает меня шелковистым потоком. В свободной руке я держала надкушенный сэндвич, в который Ронни запихал кусок лосося, белый кремовый сыр и какие-то приправы. Ничего вкуснее этого сэндвича в тот момент я и представить не могла.

На бортике песочницы ровными рядами стояли пустые пивные бутылки, а в самой песочнице валялись банки из-под газировки. Ронни занудно (что очень ему шло, если только нечто вроде занудства может красить человека) собирал весь мусор, который попадался нам на пути, и складывал в чёрный полиэтиленовый пакет, но здесь, на детской площадке, он ничего не трогал, будто банки, бутылки и обёртки от снэков являлись частью пейзажа

Мы недолго пробыли в одиночестве. Когда начало темнеть и вокруг стали зажигаться фонари, на площадку пришли приятели Ронни. Парни принялись пожимать ему руку, а девчонки — обнимать, после чего переключились на меня. Я, прилипнув к своим качелям, чувствовала себя немного неуютно. Слишком много незнакомых людей, которые проявляли ко мне живой интерес. Расспрашивали, как меня зовут, как мы с Ронни познакомились, откуда я приехала, какую музыку я слушаю. За разговором они незаметно рассредоточились по площадке. Кто-то закурил. Зазвенели бутылки. Проходя мимо, один из парней сунул открытую бутылку мне в руки и приложился к своей. Запахло кисловатой горечью дешёвого пива.

— Да фигню она слушает, — сказал Ронни, когда у меня в очередной раз попытались узнать имена любимых музыкантов и названия любимых групп. Я в ответ что-то промычала, не зная, как ответить на столь простой и столь сложный вопрос: любимых исполнителей у меня не было. Я могла лишь рассказать, какую музыку категорически не люблю — инструментальную, особенно классическую. — Но ничего. Музыкальный вкус формируется под воздействием окружения. Так что: Стив, подойди поближе, а ты, Кэтти, уйди куда-нибудь, а не то она заразится от тебя любовью к Тейлор Свифт.

Кэтти показала ему язык и демонстративно подсела ко мне, на соседние качели.

Я не обижалась на беззлобные замечания Ронни. Он постоянно ворчал на мой музыкальный вкус и на отсутствие познаний в интересных ему областях. Почему-то он был свято убеждён в том, что каждый здравомыслящий человек обязан знать, в каком году вышел «The rise and fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars» Дэвида Боуи. В тысяча девятьсот семьдесят втором. Видите, что он со мной делал? Моя пустая голова стремительно заполнялась тонной полезной, с точки зрения Ронни, информацией. Я не знала, что с этой информацией делать, но и очистить от неё память уже не могла. Всё, чем он делился, вдохновлённый, с сияющими от восторга глазами, впитывалось в меня, как в губку.

— А я ей говорю: пошли ко мне. А она такая: ну пошли, но секса не будет. А чё тогда ко мне идти? Чай, что ли, пить?

Раздался взрыв хохота, будто говоривший очкарик выдал невероятную остроту, а девочка с чёрными волосами сказала: «Ну ты и тупой». Я, утомлённая необходимостью отвечать на водопад вопросов о себе, практически не участвовала в разговоре, лишь изредка кивая или выдавая что-то вроде «г-хм», когда кто-нибудь из компании обращался ко мне. Ронни общался с ними с трона в виде карусели, но чаще и он тоже молчал, предаваясь каким-то своим мыслям. Только сказал мне между делом: «Если эти придурки тебя достанут — уйдём ко мне смотреть кино». Кэтти в ответ сказала, что придурок тут только один, высокий такой, на карусели сидит, и я, наверное, впервые за долгое время, рассмеялась: над задором Кэтти, над кислым выражением лица Ронни. Смех — странная штука. Здорово, когда люди смеются — это как живительный эликсир, наполняющий энергией и их самих, и всех окружающих. Вот только у меня смеяться получалось редко. Будто рефлекс не срабатывал в нужный момент. Хмыканье неопределённого эмоционального окраса — мой потолок.

Тощий очкарик (не так уж просто за раз запомнить с десяток имён, особенно когда обращения вроде «придурок» звучат чаще) передал по кругу объёмный пакет, доверху набитый мягкими зефирками — маршмэллоу. Сочетание зефира с пивом показалось мне отвратительным.

— А что такого? — обиженно сказал он. — Это очень вкусно.

— Да, но не с пивом же, — ответила я.

— Именно с пивом, — продолжил он настаивать. — Чем хуже пиво, тем круче оно сочетается со сладким.

— Да говно, а не сочетание, — ответил другой, впиваясь зубами в ломтики зажаренного до хруста бекона, которые доставал из картонной коробки. Я уже объелась этого бекона. — Он у нас со странностями.

— А мне нравится, — заявила Кэтти.

— Ты у нас тоже со странностями.

Вдруг спину мне обожгло холодом.

Вполуха слушая разгорающийся спор Тощего Очкарика и Владельца Бекона (кажется, его звали Стив — парень в футболке с надписью «Ramones» и в тяжёлых ботинках), я обернулась. Позади клубился рыжеватый из-за отсветов костра полумрак. Бездумно приняв новую бутылку пива из рук Кэтти, я всмотрелась в сумерки, сама толком не понимая, зачем.

Как и в прошлый раз, он сидел за роялем. Будто в полудрёме — низко склонив голову и уронив руки на колени. Фигура, сотканная из тьмы: в чёрном фраке и жилете, в чёрной сорочке с оборками и воротником-стойкой. Словно аккомпаниатор на пышных, дорого обставленных похоронах. И за ним — плакальщицы, выстроившиеся ровным рядом и сложившие босые, посиневшие от холода ступни в третьей позиции. Склонённые головы, скорбные лица кладбищенских ангелов, надломленные тёмные брови и волосы, стянутые в одинаковые тугие узлы, — каждая из них была будто высечена из мрамора безумным скульптором.

Мир замер в торжественной тишине. Декорации выставлены, кордебалет ожидает приму. Не меня, конечно же. Кого-то другого.

Я поставила бутылку на землю и встала. Никто не обратил внимания на то, как я торопливо вышла из кольца золотого света. Страха не было, только любопытство. Интерес пьяного человека, которому море — или сугробы, — по колено. Не знаю, сколько я выпила — недостаточно для того, чтобы начать исторгать из себя содержимое желудка, но достаточно, чтобы творить глупости. И если я умру, это будет только моя вина.

Низко висела полная луна. В её хрустальном свете серые облака казались прозрачными, как дымка, а небо — непроглядно чёрным и беззвёздным. Глянцево блестели обледенелые бутоны увивающих ротонду роз. На недвижимых ресницах пианиста медленно плавились от тепла век крупные снежинки. Чёрные волосы, волнисто ложащиеся на плечи, тоже были припорошены снегом.

— Это всё твоё, если захочешь, — раздался голос.

Всем телом вздрогнув, я обернулась. У кромки леса в тени искорёженных судорогой деревьев таилась женщина: невысокая, с золотыми волосами, убранными в украшенную перьями и россыпью кристаллов-льдинок причёску, с бледной кожей и грязной чернотой косметики, размазанной вокруг серых глаз. Она стояла, держась за узловатый ствол изящной тонкой рукой.

— Кто ты? — спросила я.

В прошлый раз в этом жутком холодном месте никто со мной не разговаривал. Я даже не была уверена, что балерины — это живые и мыслящие существа, а не безликая сила, способная лишь терзать и убивать.

Спохватившись, я принялась озираться, но найти огонёк разведённого ребятами костра не смогла. Будто меня отгородили от всего остального мира снежной пеленой зарождающейся вьюги.

— А ты? — Женщина по-птичьи склонила голову. Её лицо мелко подрагивало, будто она пыталась выразить сразу с десяток разных эмоций. Уголки губ то дёргались вверх, то опускались вниз. В нервном тике дрожали веки. Не человек, а кукла со сломанным механизмом. — Зачем ты пришла?

— Я пришла?! — вырвался из моей груди негодующий вскрик. — Я не хочу здесь быть!

Женщина покачала головой, и кристаллы, украшавшие её волосы, вспыхнули радужными бликами.

— Лжёшь.

Я ничего не понимала. Какой идиоткой нужно быть, чтобы захотеть вновь окунуться в этот дикий, болезненный кошмар? Кроме того, если бы мне хотелось, скажем, умереть, в последнюю очередь я бы стала воображать себе балет, который ненавидела всей душой.

Женщина вышла из тени воздушным фуэте, и я увидела, что она обута в пуанты, маслянисто блестящие чёрным атласом. Щиколотки и голени опутывали чернильные ленты. Тело облегало оперённое угольное трико, поверх которого вилась дымкой длинная юбка-тюник из антрацитовой газовой ткани. Женщина принялась танцевать вокруг меня — трепетная, болезненно дрожащая, будто каждый сделанный шаг причинял ей невообразимую боль и резал острыми ножами-копьями, проникающими сквозь стопы в голени, в колени, в бёдра, в рёбра, в сердце. Как русалочка из сказки — воплощённая боль.

— Да, — шепнула женщина, вторя моим мыслям. — Воплощённая боль.

Она порывисто протянула ко мне руки, потом взметнула их, выгибаясь под слышимую ей одной музыку, и вновь обратила ко мне раскрытые ладони. Я, пьяная и загипнотизированная непостижимым совершенством движений этой мрачной Сильфиды, сделала глупость: протянула руки в ответ. И она повела меня в танце, задавая ритм и темп. Мы двигались хаотично, без какой-либо цели и смысла, но вдруг я начала понимать, что танец чётко структурирован и подчиняется своему алгоритму. В скрипе снега под нашими ногами я даже почти различила музыку — на грани слышимости, на краю восприятия.

Удерживая меня за талию, женщина мчалась вперёд, и я, стремясь угнаться за ней, неуклюже скользила по насту. Было сложно: я отвыкла танцевать в таком бешеном ритме. Отвыкла слушать своё тело. Отвыкла гнаться за кем-то, кто сильнее и быстрее.

И тогда я увидела, что пианист шевельнулся. С покачнувшихся прядей волос посыпались снежные хлопья. Дрогнули заиндевевшие ресницы, и меня пронзило морозным взглядом голубых глаз. Всего на секунду, которая могла оказаться игрой воображения, но я готова была поклясться, что он смотрел на меня, и за это мгновение взгляда глаза в глаза меня выжгло изнутри зимней стужей.

А потом наваждение спало, колкий взгляд пианиста померк, и его глаза снова закрылись, но со мной что-то случилось. Что-то необъяснимое и непоправимое. Сердце зашлось в бешеном стуке, дыхание спёрло, и я остановилась как вкопанная, жадно втягивая носом воздух.

Спину обдало кислотной волной чужого приближения. Я рванулась прочь, но женщина схватила меня сзади, крепко обняла, отрезая путь к отступлению, уткнулась носом в волосы. От неё пахло палёным деревом и розовым маслом.

— Мне жаль, — сказала она негромко. — Но ты не старалась.

Я не успела разглядеть, что именно она держала во взметнувшейся правой руке. Кажется, ножницы. Следующим, что я почувствовала, была боль — горячая, влажная, хлюпающая боль красного цвета, стремительно вытекавшая из моего горла пульсирующими толчками. Я попыталась что-то сказать — даже не знаю, что именно, наверное, иррациональное «помогите» или бессмысленное «за что». Заснеженная земля ударила по коленям, когда я упала на четвереньки, одной рукой зажимая вспоротое горло. Кровь всё лилась и лилась, а я всё не отключалась, хотя в ту секунду отчаянно жаждала смерти, чтобы избежать ужаса длительной, пронизанной болью агонии.

Сквозь пелену выступивших на глазах слёз я видела, как легко, ступая на носках пуант, эта подлая королева чёрных лебедей, эта искажённая Терпсихора, прошлась вперёд. Видела её стройные ноги и перелив атласа пуант. Видела, как она, уже позабыв обо мне, танцует под хрустальной луной вокруг скованного зимним сном пианиста.

И я умерла.

6. Воздух хлынул лёгкие. Распахнув глаза, я дёрнулась в сторону, и когда меня поймали чьи-то руки, заорала.

— Тихо, тихо, это я, — раздался над ухом знакомый голос. Господи, Ронни… Ронни! Это был Ронни! Я повторяла его имя про себя, как заклинание, способное защитить меня от ножниц, кромсающих тело, от боли, от смерти, от страха. — Что с тобой? Тебе плохо? Вызвать врача?

Я сжалась в комок, пряча лицо, а он обнимал меня и успокаивающе гладил по спине, к которой ещё мгновение назад прижималось грудью это чудовище на пуантах.

Почувствовав, что меня вот-вот вырвет, я отодвинулась. Вокруг сгущалась прозрачная темнота, пахло сухими листьями, пивом и дымом костра. И на горле — никаких ран, как и в тот раз. Только худи промокло от пота и крови.

— Эй, — раздался оклик Стива. Он, совершенно сбитый с толку, подбежал к нам. — Вы чего? Всё о'кей?

— Точно врача не нужно? — игнорируя его, спросил Ронни.

Устыдившись своей истерики, я покачала головой.

— Всё хорошо.

Я медленно вдохнула и так же медленно выдохнула, пытаясь унять бешеное сердцебиение и успокоиться. Чёрт, ну надо же было этому, чем бы оно ни было, случиться здесь и сейчас! Взяла и поставила Ронни в неудобное положение перед его друзьями. Стыдоба и полный отстой.

— Иди. — Ронни махнул парню рукой. — Мы тут разберёмся.

— Ладно, — с сомнением ответил тот. — Но если что — зовите, лады?

У меня перед глазами стояло лого Ramones, напечатанное на чужой футболке. Он уже ушёл, а я всё не могла сосредоточиться, лишь бестолково прокручивала в мыслях название группы, как имя Ронни минуту назад. Это слово вытеснило из головы все прочие мысли и теперь пульсировало в висках, отдаваясь тупой болью.

Ронни меня не торопил. Стоя рядом, он раскурил сигарету и предложил мне, а когда я дрожащими руками её взяла, закурил вторую. Табачный дым подействовал успокаивающе: тошнота понемногу отступала, дыхание выровнялось, сердцебиение унялось. Уже совсем стемнело, я не знала, сколько сейчас времени, но раз мне до сих пор не позвонили, значит, даже не заметили моего отсутствия.

— Извини, — сказала я.

— За что?

— За то, что устроила тут представление.

— Нельзя извиняться за такие вещи. Расскажешь, что случилось?

Я покачала головой. Как такое можно рассказать? Любой адекватный человек решил бы, что я спятила. Чёрт, да я и сама бы так решила, начини Ронни вопить и заяви о проклятой книге и о балеринах-убийцах.

— Давай уйдём, — попросила я. Получилось как-то очень жалобно — я никогда не слышала от себя таких интонаций. — И ещё… можно мне твою толстовку?

— Да, конечно. — Он расстегнул молнию, стянул с себя толстовку и, оставшись в одной футболке с логотипом The Cure, протянул мне. — За рюкзаком сбегаю и пойдём.

Мне не хотелось оставаться одной, и я уныло поплелась за ним, на ходу снимая через голову худи и надевая толстовку. Парни и девчонки, весёлые и пьяные, принялись махать мне руками. Только озабоченный Стив подошёл и спросил:

— Всё окей, да?

— Отстань, — ответил Ронни, закидывая за плечо рюкзак.

— Нет, серьёзно. Вы поссорились или ещё что? Просто не хочу проблем.

— Всё нормально, — сказала я. — Просто померещилось кое-что. Так бывает, когда выпьешь и попрёшься пописать в кромешной темноте.

— Может, парк с тобой связался.

— Что?.. — переспросила я, решив, что ослышалась или неправильно поняла.

— Парк, — на полном серьёзе сказал Стив. — Место старое. Говорят, тут призраков видели.

— Не говорят, — отрезал Ронни. — Ты это только что выдумал.

— Да я подбодрить её хотел!

— Фигнёй о призраках? Так себе идея.

Стив бессильно развёл руками, и нам в спину донестись его беззлобное: «Козёл».

Мы вышли на скудно освещённую дорогу, оставив компанию развлекаться дальше. Глядя под ноги, чтобы не споткнуться о выбоины в асфальте, я пыталась собраться с мыслями. Эта женщина, балерина на чёрных пуантах, была такой реальной, такой… живой. И вместе с тем чувствовалось в ней нечто искусственное и сюрреалистическое, как в тех, других балеринах, что напали на меня в первый раз, но не тронули сегодня. Эта их кипенная белизна кожи, этот иней на пачках — будто грим и костюм для фантасмагории. Ну я и дура, конечно. Нужно было бежать без оглядки, как только увидела человека за роялем. Знала ведь, чем всё закончится, но спьяну совсем об этом не думала. Хотела посмотреть на него. Хотела… да не знаю, чего я хотела. Но уж точно не получить ножницами в горло.

— В общем... — Я обняла себя за плечи. Подобрать слова оказалось невероятно трудно, словно от меня требовалось объяснить Ронни теорему Ферма. — Мне кое-что привиделось.

Деревья расступились, и мы оказались возле фонтана. Покидать парк пока не хотелось, но и садиться на лавку — тоже. Во мне бурлила какая-то дурацкая жажда деятельности. Электрический ток стремительного танца и выброс адреналина основательно встряхнули мою нервную систему. Стоять на месте я не могла, и, чтобы не дёргать бестолково руками и ногами в попытках сбросить напряжение, полезла на фонтан.

— Не помню, рассказывала или нет… я занималась балетом, — сказала я, усевшись на верхушке фонтана и глядя сверху вниз на Ронни. Он, весь в чёрном, почти сливался с темнотой, и лишь свет разбитых фонарей очерчивал золотом абрис его фигуры. — Ненавидела это. Нет ничего хуже грёбаных танцев.

Скинув с себя рюкзак, Ронни сел на бортик фонтана. Устроившись поудобнее, он скрестил вытянутые ноги и полез в рюкзак за термосом с остатками кофе.

— Мама — бывшая балерина. Она получила серьёзную травму, потом родила меня и уже не смогла вернуться на сцену. — Я потёрла лицо ладонями и принялась шарить по толстовке в поисках вишнёвых леденцов, однако вспомнила, что она не моя, и что леденцы остались в карманах худи, которое я в запале швырнула в кусты. — И теперь мне мерещится всё это. Балет… Думаешь, стоит сходить к миссис Гарнер? Это ведь не нормально, что у меня галлюцинации.

— Честно говоря, не рекомендовал бы. Ты видела, до чего миссис Гарнер довела Марго? Нервная, дёрганная. Я сам становлюсь нервным, когда вижу эту женщину. И её вечно наклеенная на лицо улыбка — жуть.

Я покачала ногами, разглядывая свои ноющие после физической нагрузки ступни. Эта фантасмагория выглядела дебильной насмешкой. Из всего возможного — именно балерины. У меня даже пальцы ног заныли фантомной болью.

Вспомнилось, как мама орала на меня за слабые успехи. Как злилась, если меня ставили в кордебалет. В её понимании я была обязана быть исключительно на первых ролях, потому что во мне столько нереализованного таланта! Не знаю, был ли этот мифический талант, или мама себе его выдумала, но крохотный огонёк моего детского интереса был задут, залит водой и сверху засыпан песком, чтобы уж точно больше ни за что и никогда не вспыхнуть. Её не волновало, что мне больно. Не волновало, что я практически не ела, в свои-то двенадцать-тринадцать лет. На все жалобы она лишь улыбалась с какой-то странной гордостью и говорила: «Балет — это красота, а красоты без боли не бывает» или «Соперничество либо ломает, либо закаляет. Тебя оно закалит». Не знаю, с чего она решила, будто я не сломаюсь. Сломалась ведь, в итоге. Сейчас мне шестнадцать, и уже два года я не танцую. Никогда в жизни не чувствовала себя так спокойно, как сейчас. Да, моя жизнь пуста. Я ничем не занимаюсь, ничего не хочу и ни к чему не стремлюсь. Да, я пустышка и ничего собой не представляю. Но я и не страдаю. Мне не больно. Я не презираю себя за то, что успешна меньше других детей. А эти бесконечные театральные кружки, в которые мама меня тащит, по крайней мере, не выжимают меня досуха, не пьют мою кровь. Я могу филонить, могу работать на «отвали», и мне ничего за это не будет.

Я ведь просто такой родилась — безыскусной, ленивой, неспособной достичь необходимых маме вершин, неинтересной даже самой себе. Балет мог бы сделать меня кем-то. А вместо этого — стёр окончательно.

— Надо домой. — Я вздохнула. С облегчением, надо признаться. Потому что Ронни выслушал моё сбивчивое нытьё, но не стал ни о чём спрашивать, не покрутил пальцем у виска и не посоветовал обратиться к психиатру. — Придём сюда ещё?

Ронни запрокинул голову и посмотрел на меня с хитрым смешком.

— А я говорил, что ты влюбишься в это место.

7. Ронни проводил меня до двери. «Чтобы всякие бешеные балерины не преследовали», — сказал он, и я почему-то расчувствовалась. Мои эмоции пульсировали чувствительностью, как оголённый нерв; я готова была выплеснуться вся, без остатка — в слезах, например. Но заплакать я всё-таки не смогла. Не знаю, как люди это делают — просто плачут, просто смеются… у меня не выходит.

По-тихому пробравшись на чердак, я переоделась ко сну и плюхнулась на матрас. Мой немигающий взгляд приклеился к лампе накаливания, скудно рассеивающей темноту. Наконец, устав бесцельно таращиться в одну точку, я взялась за «Хоббита» — старую, едва не рассыпающуюся под пальцами книгу. Хотелось отдохнуть от снега и балета — что-то его становилось слишком много в моей жизни. Неоправданно много. Однако мне никак не удавалось сосредоточиться, и, в конечном счёте, «Хоббит» отправился обратно в стопку, кривоватой башней возвышающуюся возле матраса, а на замену ему пришло «Сердце зимы» — целёхонькое, слабо пахнущее гарью.

«Оно приближается. Неотвратимое. Окутанное дымчатым саваном — переплетением ночи и зла.

Взлетают вверх молочно-белые ноги острыми стрелками на четверть часа. Прогибаются спины в немой агонии. Танец тишины сменяется танцем предчувствия. Сверкающие инеем ресницы трепещут, бескровные губы дрожат. Скрип снега — единственный аккомпанемент, доступный безмолвию.

Прикосновение к клавишам лёгким нажатием — взрыв, искажающий танец. Балерины движутся, ломаются, кровоточат. На снегу — крупные капли-вишни, распускающиеся тёмными цветами зова о помощи. Звучит минорный аккорд. Плоть лопается, облезает, обнажает отлитые из стали кости. Лохмотьями обвисает разорванная кожа. Чистота белого запятнана красным. Испорчена красным. Расцвечена красным. Торжество отражается в лицах балерин. Они вытягивают окровавленные руки и танцуют на спицах. А она стоит в тени деревьев — Королева Чёрных Лебедей, безликая и невзрачная. Держит в руках корону из хрусталя и льда, плачет чернильными слезами».

Я захлопнула книгу. Королева Чёрных Лебедей — так ведь я подумала в последний миг, прежде чем перестать дышать. Это просто какой-то бред. Словно я — героиня книги, а этот человек за роялем — мой писатель. Мой композитор. Или будто писатель — я, и я пишу своими мыслями, своими смертями эту мерзкую книжонку.

Прямо передо мной в электрическом свете закружились снежинки. С полупьяным безразличием я подставила ладони, и кожу кольнуло холодом сыплющегося снега. Умирать снова? Ладно. Я не готова, но — ладно.

Откинув плед, я выбралась из своего уютного гнезда и прошлась по чердаку. Снежные хлопья падали из темноты, клубящейся между потолочных балок. Что-то коснулось моего плеча — или кто-то. Я порывисто обернулась, но никого позади себя не увидела — лишь смутную тень на периферии зрения, будто бы человек, дотронувшийся до меня, ускользнул в последнюю секунду.

— Не играй со мной, — сказала я, обращаясь к пустоте.

Как глупо, как жалко это звучало! Я ведь понимала, что одна на чердаке. Понимала, что никто ко мне не прикасался. Понимала, что снег не может сыпаться сквозь крышу.

Помотав головой, отчего мои волосы щекотно заскользили по открытой спине, а снежные хлопья, осевшие на кудрях, взметнулись вверх, я выключила свет и легла обратно на матрас с твёрдым намерением игнорировать продукты своего воспалённого сознания. Ронни был прав: идти к школьному психологу не стоит. Но не потому, что она — мать Марго, а потому, что мне не поможет ни психолог, ни даже психиатр. Тут уже нужен экзорцист. Всё, что происходило со мной, — абсолютно реально. Я себе это не выдумала. Со мной танцевали зимние демоны… или зимние боги.

Королева Чёрных Лебедей — красиво, драматично, но слишком длинно, а вот Терпсихора, муза танца, звучит идеально. Но какое имя дать человеку за роялем?

Заскрипел пол под чьими-то ногами. Зашуршали простыни, соскальзывая со стульев, столов и комодов. Раздался знакомый механический перелив «Танца феи Драже»: играла музыкальная шкатулка, которую я убирала в выдвижной ящик, и которая теперь каким-то образом очутилась на комоде, призывно распахнув дверцы. Сквозь темноту проступали очертания медленно вращающейся балерины.

Я лежала под пледом и, прислушиваясь к звукам, выдающим чужое присутствие, перебирала в голове имена греческих богов. Никакой другой мифологии я толком не знала, а по греческой писала реферат и даже получила за него высокий балл.

На ум пришло имя бога звёздного неба — Астрей. Почему бы и нет. На бога музыки, солнечного златокудрого Аполлона, мой демонический пианист не слишком-то похож. И я рассмеялась, вспомнив, что бог северных ветров, приносящих грозовые тучи и снегопады, был как раз сыном Астрея. Борей, чьё ледяное дыхание замораживало реки и озёра. А ещё Астрей был женат на богине зари. Иронично: в этой страшной сказке я могла бы играть кого угодно, но только не богиню рассвета. Уж скорее я была бы жалким смертным, вовлечённым в разрушительные игры высших сил.

За этими размышлениями я не заметила, как погрузилась в густую тяжёлую дрёму без сновидений, а когда очнулась, в серых предрассветных сумерках на подушке рядом с моей головой алела одинокая роза.

8. На следующий день я снова пришла в школу помятая, нечёсаная и с кругами под глазами. Ронни если и удивился, то не подал виду, и я была ему чертовски благодарна за эту молчаливую поддержку. У меня не было сил отшучиваться, врать не хотелось, а сказать правду — ну, так себе вариант. Конечно, толику правды он уже знал, но попыткой прикрыться понятными терминами я сама загнала себя в ловушку. Сказала, что у меня «галлюцинации», и теперь он точно никогда не поверит в рассказ о потусторонних существах, обитающих в мире вечной зимы и преследующих меня по ночам.

Но при всём этом Ронни был рядом, хотя имел все основания сказать: «Знаешь что, мне проблемы не нужны, иди лечись, и, кстати, не звони мне больше». Не знаю, как поступила бы сама на его месте. Я слишком малодушна для того, чтобы брать на себя чужие проблемы, и мне за это даже как-то стыдно.

Я напряжённо размышляла, ковыряясь вилкой в салате и пытаясь абстрагироваться от гула голосов. В кафетерии всегда было шумно, но сегодня стоял какой-то особенный гвалт. Парни из баскетбольной команды орали, обступив один из столов. Дайана и её подружки кидались едой в Одри. Карла громко разговаривала по телефону, с чавканьем пережёвывая свой обед. Мимо прошла, цокая каблуками, Марго в своих неизменных очках с красной оправой и в фиолетовой блузке, которую носила по четвергам.

Ронни кто-то окликнул, и он нехотя отошёл. В школе его знали все, и с ним вечно кто-то хотел поболтать. Знакомых, приятелей и друзей у него было так много, что я даже не пыталась запомнить их по именам.

Сложив локти на столе, я смотрела, как Ронни, возвышающийся над парнями, отрицательно трясёт головой. Наверное, его в очередной раз уговаривали вступить в баскетбольную команду — он ведь был одним из самых высоких парней в школе. Тут у меня за спиной раздалось очень тихое: «Привет». Обернувшись, я увидела Одри, бесцветную фарфоровую девушку из школьного театра. Её голубая блузка была вся в жирных пятнах, оставшихся, должно быть, от листьев салата, курицы и булочек, которыми Дайана в неё кидалась.

— Можно я сяду с тобой?

Я была не в духе (сегодня и в любой другой день) и ни с кем не хотела общаться, но у меня язык не повернулся отказать этому несчастному, осмеянному созданию. Я никак не могла взять в толк, почему Одри постоянно обижали, но ещё страннее для меня было то, что сама она даже не пыталась защищаться. Только улыбалась, когда над ней смеялись, или отворачивалась, когда в неё что-нибудь летело.

— Садись, — сказала я без особой охоты.

Одри просияла, и от этой её наивной радости стало как-то тошно. Усевшись напротив, она принялась за свой салат и сказала:

— У тебя очень красивые волосы. Я бы хотела такие. — Она подёргала свободной от вилки рукой свою тонкую, лишённую всякого объёма прядь. — Ты ухаживаешь за ними?

Мой максимум ухода — шампунь два раза в неделю и кондиционер, чтобы эту мочалку расчесать. Подперев голову рукой и ничуть не скрывая скуки, я ответила коротким: «Нет», но Одри и не подумала умолкнуть. Ухаживаю ли я за кожей лица? Ах, мне бы так пошли цветные тени! Очень зря, что я не пользуюсь блеском для губ.

Я вспомнила про банановый бальзам, который дала мама, и который потерялся в тот же день. Не собиралась я ничем красить губы, это противно. Но вот какая-нибудь штука для замазывания синяков под глазами мне, пожалуй, пригодится. Может, станет меньше вопросов о моём физическом и психологическом состоянии.

Я перебила Одри.

— Слушай. Не хочу показаться грубой, но мне до лампочки все эти штуки.

Голова от её трескотни начала пухнуть. Если она всегда такая невообразимая болтушка, то понятно, почему в школе с ней никто не хочет общаться.

— Правда? — Одри сникла. — А что тебе интересно?

— Да, в общем, ничего.

— Как это? Совсем ничего?

— Совсем.

Она помолчала, разглядывая меня, а потом заметила браслет у меня на запястье:

— Ой, какая прелесть! Что это за камушки?

— Бирюза, — ответила я и подёрнула рукав худи, чтобы Одри могла получше рассмотреть неровные яркие камни. Этот браслет я носила с того самого вечера, когда встретилась взглядом с глазами Астрея — такими же невыносимо-голубыми. — Тётя подарила. — Подумав, я добавила: — Она палеонтолог и привозит из экспедиций всякие такие штуки. Покупает в местных магазинах. Торгуется до хрипоты — она это дело обожает.

Пусть уж лучше разговор, раз он неизбежен, свернёт в интересное мне русло. И чего Одри вообще ко мне прицепилась? Неужто я выгляжу как любезный, добродушный и общительный человек, открытый к любому диалогу?

— Такой красивый цвет, — проговорила Одри. — И профессия у твоей тёти очень интересная! Я бы, наверное, не смогла жить в полевых условиях… Палеонтологи — они же вроде археологов? Раскапывают всякое?

Похоже, Одри и впрямь просто болтушка, которой необходимо забивать эфир звуком своего голоса и фонтанировать любыми появившимися в голове мыслями. Я обречённо вздохнула, понимая, что влипла, и уже начала продумывать тактику стратегического отступления, сиречь, позорного бегства, но вдруг заметила, что Одри вообще-то очень волнуется. Как на экзамене: рука, держащая вилку, дрожит, и голос дрожит тоже, а взгляд косоватых глаз бегает по моему лицу, вылавливая любое отражение эмоций.

Я так и не сбежала.

До конца обеда мы просидели вместе: Одри продолжала тарахтеть, не затыкаясь ни на секунду, а Ронни, который мог бы меня спасти своим ледяным безразличием ко всем окружающим, кто не имел счастья зацепить его тонкую творческую натуру, куда-то запропастился.

В конце концов, когда время стало поджимать, я просто сказала: «Мне пора» и пошла на урок. Вслед мне донеслось немного нервное: «Увидимся!».

После урока, пока я безрадостно ковырялась в шкафчике, залипая в пустоту и бесцельно перебирая хранящиеся в нём вещи, меня снова окликнули. Я подумала было, что это болтушка-террористка Одри, однако вместо неё у меня за спиной стояла Дайана в сопровождении двух подруг. Одна из них, невзрачная и незаметная настолько, что я даже не смогла вспомнить её имя, что-то жевала, а другая — Мэйси, в очках без оправы и с крупными, влажно блестящими от глянцевой помады губами, — копалась в телефоне и удостоила меня лишь коротким незаинтересованным взглядом.

— Ты типа с этой крысой теперь дружишь? — спросила Дайана.

Я не ответила. В голове всё путалось от нехватки сна, и никаких крыс я знать не знала.

— Эй! Я с тобой разговариваю!

Я вздохнула.

— О ком ты?

— О Карпентер, конечно. — Она скрестила на груди руки. — Видела, вы мило болтали в столовой.

— Ну и?

— С ней никто не должен общаться.

— Да мне плевать. — Я всё ещё не до конца понимала, в чём, собственно, проблема. — Разрешение спрашивать не буду. Отстань.

— С ней никто не должен общаться, — повторила Дайана. — Мы её бойкотируем.

— Бойкотируйте, — милостиво разрешила я. — А теперь отстань.

Посчитав конфликт исчерпанным, я отвернулась к шкафчику, выгребла из него всё нужное и, закинув сумку на плечо, хотела отойти, но Дайана вдруг подлетела ко мне и толкнула. С дробным стуком все мои вещи — книги, тетради, ручки, карандаши, — посыпались на пол. Не знаю, что меня взбесило больше: её наглая улыбка или то, что меня грубо вырвали из сонного оцепенения. Я среагировала мгновенно: швырнула единственную оставшуюся в руках книгу Дайане в голову, а потом влупила ей сумкой по лицу. Сопровождавшие её девочки и не подумали вмешаться, только Мэйси противно заверещала на весь коридор: «Драка, драка!»

Честно говоря, я плохо помню, что было дальше. Кажется, Дайана вцепилась мне в волосы, а её подружки прыгали вокруг, собирая толпу. Оттаскивал меня Ронни, закрыв собой, и на него Дайана, разумеется, кидаться не стала — это было бы смешно и бессмысленно, всё равно что камушком бить по башне.

9. Днём позже, сидя у директора, я слушала перечисление всех своих грехов и отстранённо блуждала взглядом по кабинету, увешанному многочисленными грамотами и заставленному кубками. Дешёвый способ придать себе солидности — это обложиться чужими регалиями. Ни на одной из грамот не стояло имени директора. На двух я углядела имя Марго, занявшей, оказывается, призовые места в каких-то математических конкурсах.

— Драка — это серьёзно, — заявил мистер Гарнер. Он носил точно такие же очки, как его дочь, только оправа была не стильно-красной, а скучно-коричневой. И вообще они были чудовищно похожи. Мне даже стало немного не по себе. Будто мистера Гарнера клонировали и добавили его молодой ксерокопии красок. — Ты отстранена на неделю. Также будешь обязана посетить психолога.

— А Дайана Кристал? — спросила я.

Мама косо на меня посмотрела. Может быть, посчитала, что я нарываюсь, но мне было всё равно.

— Что? — не понял он.

— Дайана Кристал, — по слогам, как для тупого, повторила я. — Я бы не бросила в неё ни книгу, ни сумку, если бы она не начала первой.

Мистер Гарнер поправил очки и сцепил пальцы в замок.

— Тебя должно волновать только твоё наказание.

— Нет, — ответила я, — не должно. Если вы наказываете меня, значит, накажете и Дайану. Если не наказываете Дайану, значит, не станете наказывать и меня. Всё просто.

— С какой стати?

— А с такой, что я не одна в этом виновата.

— Милая. — Всё это время мама не участвовала ни в директорском монологе, ни в нашем разгоравшемся споре, и теперь её строгий голос прозвучал как щелчок кнута. — Будь добра, подожди в коридоре.

Мне не терпелось поскорее уйти, поэтому без лишних пререканий я покинула кабинет и тяжело привалилась спиной к стене у двери. Мои оценки оставляли желать лучшего из-за того, что на уроках я часто бывала несобранной, поэтому нехватка баллов из-за отстранения могла сыграть роль при поступлении. Хотя я даже не была уверена, что вообще хочу в колледж.

— Хоть кто-то ей наподдал, — сказала Марго, подходя ко мне в своём белом пятничном джемпере. — Многие родители работают на предприятиях, принадлежащих Кристалам. Сама понимаешь, обижать её боятся, вот она и распустилась от вседозволенности. Вообще-то, раньше она была нормальной.

Дайана со мной не разговаривала. Утром, украшенная пунцовым синяком, она гордо прошла мимо — к моему величайшему облегчению. Ругань и драки — это чрезмерное эмоциональное напряжение, от которого я устаю.

— Папа сильно ругался?

— Нет, — ответила я, прижимаясь затылком к холодной стене и мечтая об одном — оказаться в кровати. — Отчитал просто.

— А чего тогда торчишь тут?

— Мама с ним общается. Жду её.

— А-а, — протянула Марго. — Думаешь, отмажет тебя?

— Не-а. Не думаю.

— Кстати, — она поправила очки — в точности тем же жестом, что и мистер Гарнер, — в следующий раз будь осторожнее и не бей никого в школе, ладно? За её пределами — пожалуйста, а тут… проблемы будут. У всех.

— Учту.

Марго кивнула и собиралась было уйти, но снова повернулась ко мне:

— О, чуть не забыла. На Хэллоуин у Мэйси будет вечеринка. Приходи.

— У кого?..

— Мэйси. Подруга Дайаны. В очках, с двумя хвостиками или двумя косичками ходит.

Я с сомнением посмотрела на Марго.

— Ты предлагаешь мне идти на вечеринку к подружке девчонки, которой я поставила синяк?

— А что такого? — невозмутимо ответила Марго. — Я спросила, она только «за». В конце концов, Дайана за дело получила — подумала, что ты такая же размазня, как Одри, и что над тобой можно весело пошутить. Одри потому все и не любят, что она как тряпка. Хоть бы раз рявкнула, но всё знай себе улыбается, а потом плачет в сторонке.

— Так что ты Одри это не скажешь?

Марго отмахнулась.

— Да я говорила. И когда она только перевелась к нам, и потом, когда её стали задирать. Только она не слушает. Думает, что любой конфликт можно решить миром. Так-то оно так, мы не неандертальцы, чтобы чуть что с кулаками лезть. Но обозначать свои границы необходимо, иначе от этих границ ничего не останется.

— Это тебе мама сказала? — с неподдельным любопытством поинтересовалась я.

— Это я сама себе сказала, когда меня пытались травить за то, что я отличница и директорская дочка в придачу. Но у тебя, я смотрю, с границами проблем нет. Просто будь сдержанней, ладно?

Попрощавшись, она пошла дальше по коридору, а я отупело смотрела, как колышется у колен подол её клетчатой юбки.

Мама вышла из кабинета. В строгом жакете и юбке-карандаше серого цвета, со стянутыми в идеальный хвост волосами она казалась жёстким и бескомпромиссным прокурором.

— Ты не будешь отстранена, — сказала она и достала зеркальце из крохотной сумочки, — потому что не ты начала драку. Но к психологу ходить придётся, чтобы «усмирить агрессию».

— А Дайана?

— Девочку тоже направят к психологу. — Мама поправила мизинцем помаду, скатавшуюся в уголке губ, и немного резковато захлопнула зеркальце. — Но отстранять не будут.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я, ничуть не задетая легко читающейся в её напряжённых жестах резкостью. Маму раздражало всё, что вмешивалось в размеренный, отлаженный темп её жизни, и тут уж ничего не поделать. Мне и так повезло: у мамы был прямо-таки настоящий талант уговаривать людей сделать то, что ей нужно — в рамках разумного, конечно же. Глупо было бы надеяться вовсе избежать всякого наказания. Тем более что походы к психологу меня устраивали, в отличие от отстранения. Не впервой. Нужно просто говорить то, что психолог хочет услышать. Это ведь не частная консультация, разбираться дотошно в моих проблемах никто не будет.

Покинув школу, мы сели в машину, и мама сразу же включила Моцарта. В лобовое стекло било ослепительное солнце. Мама из-за этого будто светилась: веснушки казались оранжевыми, как мандариновая кожура, а рыжие волосы горели огнём. Я попыталась представить её на сцене: волосы, убранные в пучок и в свете софитов отливающие золотом, светлая кожа, сияющая фарфоровой розовинкой, точёный профиль с идеальными линиями лба, носа и подбородка, прогиб талии, сильные руки и ноги. С этой своей внешней строгостью и затаённым внутренним огнём мама идеально вписывалась в сценические декорации.

А вот себя я в той же обстановке представить не могла. Пучок делал мою голову огромной, а лицо — широким. Балетная пачка, призванная придать силуэту воздушности, моему телу добавляла грузности. Ну а на сцене я чувствовала себя так, словно ошиблась дверью и бесцеремонно ввалилась в храм, в котором не имела права находиться. Мир балета был мне чужим, поэтому я не понимала, чего от меня хотят сверхъестественные сущности, пришедшие из книги. Похитить мою душу, пока я буду танцевать соло Одиллии? Тогда они никогда не получат мою душу — мне ни разу не давали главную роль ни в «Лебедином озере», ни в любом другом балете.

Заиграла соната до-диез минор, и мне вспомнились руки Астрея — длинные пальцы, утяжелённые массивными кольцами, извлекающие из инструмента волшебные звуки невесомыми касаниями. Вспомнились спутанные пряди волос, в которых, точно ранняя седина, серебрились снежные хлопья. Вспомнилась одежда с тончайшей вышивкой, переливающейся в свете звёзд и луны. Вспомнился пронзительный взгляд льдистых глаз. Заметив меня лишь единожды, всё остальное время он дремал в своём коконе из холода и музыки и, возможно, даже не знал о творящейся вокруг кровавой вакханалии. Мне не нравилось это будто бы нарочитое безразличие — словно он не имел отношения ко всему происходящему. Имел — по-другому и быть не могло.

— В среду будет вечеринка в честь Хэллоуина, — сказала я, рассматривая свои лежащие на коленях руки, не приспособленные ни к шитью костюмов для театральных постановок, ни к игре на фортепиано, ни даже к готовке. Неуклюжие детские совочки для постройки кривых куличиков.

— Хорошо, — ответила мама. — Тебя забрать?

— Меня проводят, — соврала я, хотя не собиралась никого просить меня провожать. Просто планировала напиться до потери пульса, а мама мгновенно учует запах спиртного, стоит мне только сесть к ней в машину. В голове зазвучали обвинительные фразы: «Ты совсем не думаешь о семье, об отце, посмотри, как ему плохо, куда ещё ты-то!»

Мне тоже плохо. И было бы здорово, чтобы мама хоть раз в жизни это заметила.

А ещё мне страшно. До безумия. И больше всего пугало то, что оставленная у меня на подушке роза оказалась настоящей. Утром я отнесла цветок вниз, уверенная, что держу в руках пустоту — красочную галлюцинацию, но мама осуждающе сморщила нос и сообщила, что дарить красные розы молодой девушке — моветон. Пока она деловито хлопотала, выискивая вазу среди беспорядочно составленной в шкафах посуды, а потом подрезала стебель, я сидела на стуле и бестолково раскачивалась из стороны в сторону. Лишь заполучив свою розу назад — в высоком пивном стакане, потому что вазы мама не нашла, — я сбросила оцепенение. Мой нос прижался к багрянцу плотного, тугого бутона, и я едва не одурела от сладко-терпкого, чуть землистого аромата.

10. Какое-то время роза в этом дурацком стакане стояла на чердаке. Единственное, помимо крови на одежде, реальное свидетельство происходящего со мной кошмара. При переезде я решила забрать цветок с собой и положила его в багажник поверх сложенных чемоданов.

Для меня сборы оказались быстрыми и лёгкими: все мои вещи концентрировались на чердаке, вокруг импровизированного гнезда под слуховым окном. А вот мама успела обжиться. К тому же, ей пришлось не только собираться самой, но и собирать отца, который и не думал помогать. Всё утро он уныло просидел на крыльце с чашкой кофе в руках, глядя на окутанную утренним туманом улицу. Встрепенулся он лишь когда мама с плохо сдерживаемой злостью велела ему оторвать задницу от ступеней и хотя бы отнести чемоданы в машину.

— Ничего не забыла? — спросила она, пристёгиваясь.

— Я всё равно вернусь сюда завтра, — ответила я, шурша пакетиком с леденцами. — Рыбки сами себя не покормят.

— Ах, да. Рыбки. — Мама поморщилась. — Зачем заводить рыб, когда постоянно разъезжаешь по командировкам? Кто вообще за ними обычно смотрит?

— Соседка через дорогу, — подал отец голос с заднего сидения.

— Ну так пусть соседка бы и дальше смотрела.

— Мне несложно, мам.

Она покачала головой, отчего кончик её высокого хвоста заметался между лопатками, и машина тронулась.

Обуреваемая смешанными чувствами, я смотрела, как жемчужный дом Винус, удаляясь, растворяется в густом осеннем тумане. Я всё ещё не понимала, хочу ли жить в этом городе. Не понимала, хочу ли жить в том большом доме, который стал заменой просторной и, честно говоря, совершенно неуютной нью-йоркской квартире. Мама любила свободное пространство и минимализм, отчего мне порой казалось, что мы живём не в квартире, а в зале ожидания какой-нибудь частной клиники. Удивительно, что наш новый дом она сделала под себя лишь частично: кухня и мамин кабинет оказались очень стерильными, сплошной белый цвет и геометрия, однако ни гостиную, ни мою спальню этот обсессивно-компульсивный интерьер не затронул.

Когда мы приехали, отец под маминым руководством потащил чемоданы наверх, а я поплелась на кухню с цветком в руках. Прикасаться к начищенной лаковой белизне мебели было страшно, и я открывала дверцы шкафов очень аккуратно, двумя пальцами, чтобы не наставить разводов.

Вазы среди посуды не оказалось, но я нашла на полке в гостиной декоративный кувшинчик с высоким горлом и завладела им. Набрав в кувшинчик воды и вставив розу (стебель был жёстким и толстым, с крупными колючками, и узкое стеклянное горлышко плотно охватило его в кольцо), я поднялась к себе в спальню.

Единственное, что я просила перед отъездом из Нью-Йорка — двуспальную кровать, и мама, как ни странно, эту мою просьбу запомнила. Вот только, обставляя комнату, не учла, что трюмо с зеркалом и мягким пуфиком мне ни к чему — я не крашусь, не делаю укладок и не наряжаюсь. Всё в комнате было каким-то… девчачьим, но на грани. Покрывало и постельное бельё нежного, но бежевого, а не розового цвета, трюмо резное, но с растительным узором, а не с бантиками и бабочками. Бантики и бабочек я бы не пережила. В нише окна было мягкое сиденье, устланное кофейного цвета пледом и забросанное тёмно-коричневыми подушками. На стенах — над кроватью и у окна, — висели бра.

Меня вдруг затопило чувство признательности: за то, что мама позаботилась об обустройстве ниши, и за то, что повесила бра, и за то, что предусмотрела маленькую навесную полку, куда заботливо, в алфавитном порядке, составила мои старые потрёпанные книжки. Пусть она ненавидела свою работу дизайнера, однако через цвет, свет, интерьер, как умела, передавала свою любовь, которой мне иногда так не хватало.

— Ну, как ты тут устроилась? — спросила она, заглядывая в комнату.

— Прекрасно, — ответила я, хотя, как дурочка, стояла посреди комнаты со стеклянным кувшинчиком в руках. — Спасибо, мам.

Она отмахнулась.

— Ерунда.

Но мы обе знали: ничего ерундового здесь не было.

11. Весь день я корпела над уроками, а к вечеру пришёл Ронни. Мы закрылись у меня в комнате и, завалившись с ноутбуком на мою новую широченную кровать, стали выбирать фильм. Ронни хотел включить «Интервью с вампиром», но я наотрез отказалась смотреть что-либо с пометкой «ужасы».

— Никакой крови.

— С каких пор ты стала такой чувствительной? — спросил Ронни.

— С тех пор, как у меня поехала крыша.

— То есть, ты всегда была чувствительной, просто тщательно это скрывала? — пошутил он, за что получил тычок в рёбра.

В итоге мы остановились на «Бесконечной истории», и мне было безумно жалко лошадь, но не думаю, что найдётся хоть один настолько чёрствый человек, который бы её не пожалел.

— Туповатый мальчик, — заметила я, лёжа плечом к плечу с Ронни и вилку за вилкой отправляя в рот принесённый мамой поке. — Этот Бастиан. Как можно было сразу не понять, что он влияет на книгу?

— Можно подумать, ты бы на его месте много чего поняла, — ответил Ронни, жуя салат. Мамины салаты, как и мамины поке или боулы, были настоящими шедеврами, несмотря на простоту ингредиентов и отвратительную полезность для организма. Заправки она делала божественные. — Кстати, в книге всё совсем не так. Ну, в смысле, так, но не до конца. Фильм обрывает историю где-то на середине, а потом Бастиан загадывает всё больше желаний и теряет память.

— Злая какая-то сказка, — ответила я.

Он пожал плечами.

— Сказки вообще злые. Настоящие, а не диснеевские мультики.

— Кстати, о злых сказках, — вспомнила я. — Ты идёшь на вечеринку у Мэйси? — Ронни издал неоднозначный звук, который можно было интерпретировать и как отрицание, и как простой смешок. — Я хочу пойти.

— Намекаешь на то, что я должен пойти с тобой?

— Да вообще-то, прямым текстом говорю. Если ты не будешь гундеть под ухом о том, что все танцуют под какую-то кошмарную музыку, я сойду с ума со скуки.

Мы провалялись на кровати до позднего вечера, после «Бесконечной истории» залипнув в разные ролики на YouTube, преимущественно о кино и музыке. Маме Ронни, кажется, понравился — по крайней мере, она улыбнулась ему на прощание, а свои улыбки, словно некую драгоценность, она берегла и кому попало не раздавала. Отец же так и не вышел из комнаты.

После ухода Ронни я легла в постель и включила бра, чтобы немного почитать перед сном. Играла унылая музыка — Joe Division, которых мне скинул Ронни. Мне не хотелось тишины.

Кровать вдруг прогнулась под чужим весом, одеяло в новом пододеяльнике зашуршало, и меня обдало волной сладкого аромата розового масла.

Я повернулась. Рядом, положив голову на согнутую в локте руку, лежала Терпсихора. Холодные серые глаза казались кусочками бесцветного стекла, а косметика, размазанная по векам и вокруг них, придавала Терпсихоре зловещий инфернальный вид. Я внутренне подобралась от прострелившего позвоночник страха, хотя надеялась, что в реальном мире, — в моём мире, — ни она, ни демонические балерины меня не тронут.

— Зачем ты здесь? — спросила я, хотя уже знала ответ, и тонкая, скупая улыбка Терпсихоры лишь убедила меня в правоте.

Затем, что я хотела бы увидеть Астрея. Но болезненно-странный, жуткий зимний мир не собирался выполнять мои прихоти и вместо него отдал мне на откуп Терпсихору.

Да, я действительно хотела увидеть Астрея — несмотря на жуть, которую он на меня нагонял. Это сверхъестественное притяжение невозможно понять и осознать, пока не столкнёшься с ним лично. Нечто подобное ощущаешь, оказываясь на краю обрыва, или на мосту, или на крыше. Смотришь вниз, и так тянет сделать шаг... Ты не хочешь страдать, не хочешь чувствовать боль, не хочешь умирать, но этот шаг — единственный и последний, — становится чем-то неимоверно желанным. Он — спасение от всех проблем. Он — панацея. Он — свободный полёт и чистый восторг.

Вот что я чувствовала всё это время. Дикий, почти животный страх перед потусторонним миром, перед болью, перед реальной смертью, смешивался с отчаянным желанием увидеть спящего бога музыки и звёзд, под аккомпанемент которого танцуют искорёженные мучениями безликие балерины, чтобы снова быть ведомой в неудержимом мистическом танце.

Я протянула руку и взяла с прикроватного столика книгу в синей обложке под кожу:

— Всё дело в ней, да?

— Дело в тебе, — ответила Терпсихора. — И в книге, конечно.

— Кто её написал?

Мне приходили в голову разные безумные теории. Например, что книгу написал отец в юности — или кто-то из его родственников, — а потом её заколдовали или прокляли. Не зря ведь книга нашлась именно среди старых вещей Драйденов. Тиража, как и другой информации об издании, на форзаце не указано, и в интернете я не нашла ни слова об этом произведении, хотя искала даже на сайтах, посвящённых редким букинистическим книгам. Ещё я думала, что её могли бы написать сам Астрей или, к примеру, Терпсихора. Но как они тогда оказались заключены в собственную книгу?

— Ты задаёшь не те вопросы, — сказала Терпсихора. Голос у неё был мягкий, струящийся шёлком. — Важно не «кто». Важно «зачем».

— И зачем же?

— Чтобы ты стала жертвой. Или королевой. Или бездыханным телом. Или кем-нибудь ещё. — По её лицу пролегали глубокие тени, заостряя черты и придавая им птичьей хищности. — Кем бы ты хотела стать?

Я привела себя в вертикальное положение и нервно заёрзала, потому что не знала ответа на этот вопрос. Кем я хочу стать? Да никем. У меня нет талантов, нет надежд на будущее. Я гожусь только на то, чтобы курить за старым спортзалом, пить пиво с приятелями, читать дрянные книги и впустую проматывать время.

Вот чего я хочу — как-нибудь скоротать жизнь.

— Не знаю.

Терпсихора тоже села, вытянув длинные ноги. Поверх трико на ней была короткая пачка из тёмно-красного фатина, а ступни были босыми. Узловатые натруженные пальцы, мозоли — ноги танцовщицы. Будто в трансе, всё ещё немного опасаясь того, что мне в любой момент могут откусить руку, я потрогала эти ступни (от щекотки она чуть поджала пальцы), пощупала сухожилия, тонкие щиколотки и стальные икры. Мои ноги когда-то тоже были такими. С крепкими, как камень, мышцами и гибкими, словно прорезиненными суставами.

— Ты, — проговорила она, внимательно глядя на меня, — слепа и не видишь главного.

— Я не вижу главного?! Вы убиваете меня! Раз за разом! Это больно! Это охренеть как больно!

— Мир отторгает тебя, и это только твоя вина. — Терпсихора плавным, театрально изящным движением сняла с головы сплетённую из тонкой проволоки и украшенную огранённым хрусталём тиару и надела мне на голову, а потом с неожиданной лаской поправила несколько неаккуратно лежащих кучерявых прядей. Будто жалела меня. — Твоя вина.

Раздался стук в дверь, показавшийся мне оглушительным.

— Милая, ты спишь?

Терпсихора улыбнулась, прижала тонкий длинный палец к губам и легко, точно фея, вскочила с кровати. Когда мама, не собиравшаяся дожидаться ответа, вошла, Терпсихора уже отступила в клубящуюся по углам темноту и исчезла. Тиара осталась у меня на голове.

— Что это? — спросила мама, указывая на неё.

— Реквизит для постановки, — бездумно соврала я. Тиару я стащила с головы; хрусталь на ощупь оказался очень холодным и влажным — как кусочки льда, тающего от тепла пальцев. — Ты что-то хотела?

— Нет, просто пожелать спокойной ночи.

Дверь закрылась. Я положила тиару на прикроватный столик поверх книги в синей обложке под кожу и улеглась обратно под одеяло. Я ничего не понимала, но, надо думать, на моём месте мало кто смог бы понять из этих туманных речей хоть что-нибудь.

Может, меня просто пытаются свести с ума — этим ведь обычно занимаются всякие призраки в фильмах ужасов. И тогда слова Терпсихоры не значат ровным счётом ничего — просто набор высокопарных фраз, призванных запутать меня окончательно.

Чувствуя себя обманутой (Терпсихору я видеть не хотела, а тот, кого хотела, будто игнорировал моё существование) и непонятой (она меня совсем не слушала и даже не пыталась помочь мне разобраться в происходящем), я забылась тревожным сном.

12. Репетиции в театральном кружке отнимали массу времени. Мы расходились достаточно поздно — в свете зажегшихся фонарей. Кто-то уезжал на машине, кого-то забирали родители, а я брала свой велосипед и шла пешком, катя его рядом с собой. Голова напоминала улей — полый и гудящий, и долгая прогулка помогала мне немного встряхнуться, привести мысли в порядок, подготовиться к возвращению домой. Маме нравилось расспрашивать меня о подготовке к спектаклю, а мне не нравилось отвечать, и в итоге настроение портилось у нас обеих. К такому действительно лучше готовиться заранее.

Накрапывал мелкий дождь. Поднялся сильный шквальный ветер, предвосхищавший ливень. Я натянула капюшон толстовки на голову, заправила под воротник волосы и прибавила шагу, но тут же встала, как вкопанная, заслышав до боли знакомый звук — металлический лязг. Горло сдавило спазмом, и я с трудом протолкнула через него судорожный вдох. Суставы будто проржавели страхом — оборачиваясь, я буквально чувствовала их натужный скрип.

Сквозь водянисто-синие, акварельные сумерки проступили фигуры балерин. Они танцевали, приближаясь ко мне с каждым шагом. Вставая на пальцы, они обращали ко мне открытые лица, бросали в меня жалобные, молящие взгляды. Руки их блестели и звенели, и дрожали словно в предвкушении крови — моей крови.

В голове пронеслась паническая мысль: что будет, если меня убьют здесь, посреди улицы Эш-Гроува, а не в ледяном мире? Я умру по-настоящему?

Проверять это я не собиралась и, бросив велосипед в кусты, кинулась прочь.

Я не знала, что могло бы меня защитить, какие стены могли бы меня укрыть, однако инстинктивно свернула в сторону дома. Я мчалась так быстро, как никогда в жизни, почти не чувствуя ног. Балерины же были медлительны и вскоре стали отставать.

Из сгустившейся темноты показался мой дом, но вдруг передо мной выросло нечто и с чудовищной силой, чуть не проломив мне грудную клетку, толкнуло назад. В глазах потемнело, и я задохнулась от боли. Я даже не сразу осознала, что упала — толчок едва душу из меня не вышиб.

Это была Терпсихора. Она смотрела на меня пустыми глазами, её губы побелели — так сильно они были сжаты. Лязг приближался. Мелькнула мысль: что, если остаться тут — лежать на асфальте и ждать, пока ко мне придут? Ну убьют меня, и что с того? Я уже знаю, что такое боль, и знаю, каково это — умирать. Может, так будет лучше.

Хрипя, я цеплялась пальцами за асфальт, пытаясь перевернуться и оттолкнуться. Терпсихора не мешала мне, но и не помогала — только прожигала презрительным взглядом. Будто и не она приходила ко мне в комнату, будто не она подарила мне свою хрустальную тиару, будто не она танцевала со мной под звенящую в воздухе музыку.

Наконец я всё-таки смогла встать и поковыляла дальше. Не знаю, с чего я взяла, что они не проникнут в дом — просто пёрла на автомате, всё набирая скорость, и в конце концов вновь сорвалась на бег. Балерины мчались за мной стаей голодного воронья — совсем близко. Я слишком долго провалялась у ног Терпсихоры, приходя в себя после её толчка.

Я взбежала по ступеням крыльца, и в меня вцепились руки — множество рук. Пальцы-лезвия полоснули по плечам, но я рванула через порог и захлопнула перед ними дверь. С той стороны обрушился град ударов: они всё долбились и ломились, пока я сидела на корточках, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

И тут всё стихло.

Я приоткрыла дверь, выглянула в щёлочку. Никого. И лишь тогда меня прошибло осознанием: я могла умереть на самом деле. Порезы и ссадины жгло огнём, плечо сильно кровоточило. Рука едва двигалась.

Я поднялась к себе, заперла дверь и кое-как сняла худи. Порез оказался глубоким, кровь всё сочилась, не переставая, и я в бестолковых попытках её остановить путём прикладывания всего подряд, от салфеток до испорченного худи, заляпала пол и трюмо. Из кино я знала, что такие глубокие раны нужно зашивать и обрабатывать, но мне становилось плохо от одной только мысли о том, чтобы взять в руки иглу и проткнуть ею кожу. Пойти в травмпункт? Он далеко, а велосипед я бросила где-то на полпути к школе.

Я стояла на коленях перед окном и рассматривала порез, когда горящие бра замигали. Послышался треск ламп — как при перепаде напряжения. В стекле отразилась фигура — прямо у меня за спиной.

— Пожалуйста, — выдавила я из себя, испуганно глядя на отражение, — не надо. Я не хочу умирать.

Фигура мне не ответила. Я услышала шаги — она подошла ближе. Мою голую спину обдало морозом. На плечо — прямо поверх раны, легли холодные пальцы. В воздухе, смешиваясь с ворвавшейся в комнату стужей, повис тяжёлый аромат ладана и красных роз. «Как будто меня сейчас отпевать будут», — подумала я. Нелепая мысль, но я была выжата морально и физически: я устала, мне было больно, хотелось свернуться калачиком и плакать, но я не могла ни выжать из себя слёзы, ни хотя бы обернуться, отползти в сторону, попытаться защититься.

Я долго просидела, боясь шелохнуться, пока не осознала, что позади уже никого нет. Кожа плеча побелела, как при обморожении, и сильно болела, но от раны не осталось и следа.

Тогда я легла на пол, подтянула колени к груди и лежала так до тех пор, пока не затекла спина. Мне не нравилась эта новая игра. Сказочные существа должны оставаться в своём сказочном мире, а не просачиваться в мой — в реальный. Но самым страшным было то, что я по-прежнему ничего не понимала. Мне бы хотелось знать, что мне желают только добра, но меня едва не порвали на куски на самом деле. Мне бы хотелось быть уверенной в том, что никто из этих сверхъестественных созданий не желает мне добра. Но кто-то пришёл ко мне и избавил от раны.

Сил на то, чтобы идти в душ и смывать с себя кровь не осталось, поэтому я кое-как переползла в кровать, да так и уснула. А велосипед забрала наутро.

1. Надвигался Хэллоуин, и школа гудела в предвкушении мрачного веселья в канун Дня всех святых. Обсуждались вечеринки и костюмы, обговаривались составы компаний, шёпотом передавалась друг другу информация о том, где достать спиртное и траву. Я много раз видела, как Карла толкает дурь в женском туалете или в раздевалке, должно быть, делая в этом предпраздничном ажиотаже хорошие деньги. Вылететь из школы она не боялась, и неудивительно. Сложно представить её в колледже, прилежно учащейся, к примеру, на медицинскую сестру. Скорее всего, ей, прокуренной и протравленной таблетками, ничего от жизни и не нужно (кроме избегающего её Ронни).

Я чувствовала с ней некое неприятное сходство. Мне ведь ничто не мешало пойти по той же дорожке: спиться, сторчаться и умереть, не дожив до тридцати. И ни страх перед маминым гневом, ни страх перед смертью меня бы не остановили. Я бы просто сказала себе: всё, хватит, не понимаю, что я забыла в этом мире, а значит, мне здесь не место. Но дальше пары косяков и нескольких бутылок пива я ещё ни разу не заходила. Меня до безумия пугала сама мысль о зависимости и о том, чтобы вся моя и без того пресная жизнь сосредоточилась на острие иглы. В своей тупой стагнации я была относительно свободна: могла погулять, когда хочется или полежать на диване, если устала. И такая свобода тела была для меня желанней мнимой свободы сознания, которую воспевали любители закинуться колёсами.

Ещё я невольно наблюдала за другими девчонками — теми, кто покупал различные вещества у Карлы или у её брата. В школу этот низенький очкарик с вечно красными, слезящимися глазами не совался, но Эш-Гроув — город маленький, и я очень быстро смекнула, что если знать, куда смотреть, можно узнать много нового о своём окружении. Например, я видела Дайану, которая покупала траву и экстази для себя и подруг. Или Марго, у которой трава была единственным доступным способом немного расслабиться. Думаю, Марго было приятно делать такие запретные вещи — вроде бы уже и не пай-девочка, а вроде и ничего серьёзного, если вдруг спалят.

Одри, разумеется, вся эта ярмарка жизнерадостного саморазрушения обходила стороной. Никто не приглашал её на вечеринки, хотя, скорее всего, она и без приглашения потащится туда, где будет светиться Дуглас. Никто не предлагал ей покурить за старым спортзалом или вместе выбрать костюм. Она выглядела потерянной и грустной, но меня, признаться, это не сильно трогало. Ещё в Нью-Йорке я успела пресытиться вечеринками, поэтому от Хэллоуина ждала не веселья, а старого-доброго отключения от реальности.

Параллельно со всем этим я продолжала дважды в неделю отмечаться у школьного психолога. Часовая консультация — просто какой-то чёртов кошмар. Искусственная, нарочито-сопереживающая улыбка миссис Гарнер, фикусы, превратившие её кабинет в уголок джунглей, коробка салфеток на столе, деревянная вазочка с печеньем и шоколадными конфетами — всё это меня убивало. Хотелось кататься по полу со скуки, но вместо этого я неподвижно сидела в неудобном кресле, хрустела своими вишнёвыми леденцами, игнорируя предложение взять печенья, и отупело пялилась на разложенные передо мной метафорические карты.

— А потом она спросила, что я чувствую, глядя на эту хрень, — сказала я, пиная носком кроссовки попавшийся на дороге камушек.

Мы с Ронни взяли за обыкновение подолгу гулять в свободное время. Не обязательно в Ясеневом парке — где угодно. Просто шли, и шли, и шли — до тех пор, пока не упирались в тупик или не оказывались на краю города. Иногда — молча. Иногда — жалуясь друг другу на учителей, на родителей, или, как сейчас, на миссис Гарнер. Но чаще — под восторженные рассказы Ронни о киноролях Дэвида Боуи, об эстетике альбомов Lake of tears и много о чём ещё.

— Там было такое огромное лицо, серое на сером фоне, сухое и растрескавшееся, — продолжила я. — Ну о чём можно думать, глядя на это?

— О том, что художнику стоит перестать принимать вещества во время работы?

Я хмыкнула.

— Точно. Я ответила, что чувствую желание спать. Кажется, ей понравилось, и она принялась что-то чиркать у себя в блокноте.

— Когда я был у неё в последний раз, мы рисовали деревья.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Чёртовы деревья.

— Вот отстой.

Рассказывать миссис Гарнер о проклятой книге я, разумеется, не собиралась. Нужно быть по-настоящему больной, чтобы затронуть эту тему со школьным психологом. Она же моментально вцепится в меня и не успокоится, пока не вывернет мой мозг наизнанку. А потом сообщит моей матери, что агрессия — не самая большая моя проблема, и было бы неплохо показаться психиатру.

Наши консультации напоминали театральную постановку, в которой главные роли отданы очень плохим актёрам: я пыталась угадать, чего от меня ждут, а миссис Гарнер делала вид, что верит моим усреднённым ответам, выдержанным строго в рамках представлений о среднестатистическом подростке. Я ни словом не обмолвилась о танцевальном прошлом и о нервном срыве, о глубокой депрессии отца, о маме. Для неё я пыталась казаться нормальным ребёнком с нормальной жизнью и нормальными родителями, и мне это вполне удавалось, но вот всякие проективные методики сбивали меня с толку. Что я должна нарисовать, что должна увидеть на карточках, чтобы меня сочли адекватной и прекратили мучить?

— Что это такое? — спросила я во время одной из консультаций, кивком головы указывая на стопку тонких чёрных рамок со стеклом. Просто чтобы отвлечь внимание миссис Гарнер от моего рисунка, будто бы нарисованного маленьким ребёнком. Ну не умела я рисовать. Мне это никогда не нравилось — даже в детстве. Мой потолок — раскраски с супер-героями.

— А, это. — Она улыбнулась. — Гравюры. Хотела повесить на стену, но Марго сказала, что слишком жутко. А ты как думаешь?

Она подвинула стопку рамок ко мне, и я принялась их перебирать. Лучше уж рамки с картинками, чем глубинный анализ моих каляк.

— Это «Меланхолия» Альбрехта Дюрера, — сказала миссис Гарнер. — Это «Темницы» Джованни Пиранези — и следующая тоже. А это «Сон разума рождает чудовищ» Франсиска Гойи. Ему принадлежит фраза о том, что в сочетании с разумом фантазия становится матерью искусств. Слышала её?

— Не-а.

— Ничего. Такие вещи проходят в колледже. Как тебе?

Изобразительное искусство для меня, привыкшей к спорту и танцам, слишком… статичное. Можно, конечно, проследить общие черты: например, передачу эмоций через форму, и эта мысль мне даже понравилась, однако озвучивать её я не стала. Миссис Гарнер ухватится за нить моих рассуждений и попытается раскрутить их в обратную сторону — к балетной школе. С ней приходилось быть осторожной.

— Мрачновато для кабинета психолога, не находите? — спросила я, откладывая рамки.

— Может быть, — ответила миссис Гарнер. — Но немного мрачной красоты иногда всем нам не помешает.

Уж точно не мне. В моей жизни этой «мрачной красоты» с избытком. Хотя гравюры мне, в общем-то, понравились.

— Какая тебе больше приглянулась?

Я ткнула в «Сон разума» и тут же об этом пожалела. Сейчас миссис Гарнер наделает выводов о моём психологическом состоянии, исходя из выбора гравюры, и вдобавок закидает вопросами.

— А почему?

Ну началось. Ненавижу вопрос «почему» применительно к слову «нравится». Почему я люблю тот или иной цвет? Почему читаю такие-то книги? Почему смотрю те или иные фильмы? Просто так. Нет во всём этом каких-то психологических причин.

Психология как наука вообще здорово переоценена.

— Не знаю, — ответила я, пожимая плечами. —Прикольно выглядит.

— Что именно тебе кажется прикольным?

— Человек спит и видит всяких необычных созданий.

Она улыбнулась.

— Любопытное описание. А что ты думаешь о высказывании, которое я тебе цитировала? О разуме и фантазии?

Я пожала плечами, и миссис Гарнер принялась что-то записывать в свой симпатичный блокнот с единорогом. Кстати, она тоже носила очки, но не такие, как у Марго — более массивные, в необычной полосатой оправе. Вот бы Марго сейчас позвонила матери и попросила срочно прийти домой.

Ссутулившись и сложив на коленях руки, я обречённо продолжила отсчитывать минуты до освобождения.

2. Выходя из кабинета психолога, я обычно сталкивалась с Одри, которая дружелюбно улыбалась мне, здоровалась и непременно останавливалась в дверях, чтобы поболтать. К счастью, миссис Гарнер терпением не отличалась и быстро её окликала. Не знаю, о чём они говорили, что обсуждали. Никогда не спрашивала. Самой очевидной темой был, конечно же, школьный буллинг, однако сомневаюсь, что такая робкая и добрая девочка, как Одри, стала бы жаловаться взрослым. Но не удивлюсь, если Одри приходила за советом относительно меня и Ронни.

Наша с Ронни дружба за эти два месяца сложилась сама собой, будто кусочки пазла совпали и соединились в прочную конструкцию, однако с Одри всё шло как-то со скрипом. Ей отчаянно хотелось подружиться, она очень старалась, но общение всё равно шло туго. Мы никак не могли совпасть.

Первое время я игнорировала Одри, так как, в отличие от неё, особых усилий прилагать не собиралась: общение либо срастётся само собой, либо нет. Ронни — тем более. Лезть из кожи вон ради кого-то, кто ему неинтересен, совершенно не в его духе. Я не отвечала на отвратительно-жизнерадостные приветствия (мы с Ронни, неизменно мрачные по утрам, никогда не здоровались), молча ковырялась в своём салате за ланчем, пока Одри сидела рядом и тараторила без умолку. Ронни вёл себя точно так же, то есть, по-свински, всячески игнорируя сам факт её существования.

Когда безразличие стало сменяться раздражением, я решила присмотреться к Одри, чтобы как-нибудь ловко и не обидно от неё отделаться. И тогда я начала замечать разные детали, заставившие меня передумать. Если Одри не тёрлась рядом с нами, то была совсем одна. Иногда это безрадостное одиночество сменялось ещё более тягостным вниманием Дайаны и её подружек. Ронни никто не задирал — многие относились к нему с живым интересом. К тому же, он всё-таки был рослым и крепким парнем, который легко мог дать сдачи. Меня тоже не трогали — и из-за дружбы с Ронни, и из-за стычки с Дайаной, когда я взбесилась и поставила ей фингал. Нетрудно догадаться, что пока Одри болтала с нами (вернее, болтала она одна), никто даже не пытался её обижать.

Из школы Одри забирала мать — болезненно худая женщина, похожая на квохчущую, отощавшую от нервов курицу. Она часто гладила Одри по голове и, обращаясь к ней, разговаривала неестественно-мягким голосом — будто общалась с больным ребёнком. От этих вкрадчивых интонаций меня пробирала дрожь. Одри рядом с ней вся съёживалась и будто бы становилась ниже, худее, бледнее. Страшно представить, каково это — когда весь круг общения концентрируется на такой матери.

Мне стало так жалко Одри, что я решила хотя бы попытаться примириться с её назойливостью. К тому же Одри оказалась девчонкой умной и терпеливой. Мне оставалось лишь позавидовать её наблюдательности и целеустремлённости.

Дело в том, что на вечеринку я планировала надеть совершенно неожиданное худи с совершенно неожиданными джинсами и обуться в столь же неожиданные кеды. Долгие сборы и наведение марафета — это всё не по мне. Не умею я делать себя красивой. Однако Одри усмотрела в предстоящей вечеринке шанс сблизиться с нами обоими и будто бы невзначай спросила у Ронни, кем бы он хотел нарядиться на Хэллоуин.

— Карлом Маккоем, — без раздумий ответил он.

Мы с ним сидели на подоконнике школьного коридора плечом к плечу и слушали музыку. Я, лениво покачивая ногами, посасывала вишнёвый леденец и листала ленту в телефоне, а Ронни читал с планшета мой реферат по классической литературе, параллельно исправляя орфографические ошибки. Одри он ответил, не поднимая головы и не отвлекаясь от своего занятия. До урока оставалась всего пара минут.

Одри тут же вбила «Карл Маккой» в поисковик и показала Ронни:

— Он?

Это было фото мужчины с густо подведёнными глазами, длинными волосами и седой прядью, в шляпе и в круглых солнечных очках. Ронни (который, хочу напомнить, вообще на вечеринку не собирался) подошёл к костюму со всей серьёзностью: заказал в интернете парик, сделал шляпу из старой отцовской и купил очки.

— Ага.

— Класс! — Одри взглянула на меня. — А ты?

Я пожала плечами.

— Не получается у меня всё это. Костюмы, реквизит... Пойду прямо так.

— Но это же вечеринка! — она выделила последнее слово и произнесла с нарочитым придыханием. — У тебя нет идей для неё?

Ронни убрал планшет в рюкзак и спрыгнул с подоконника.

— Сьюзи Сью.

Настала моя очередь лезть в телефон. Карла Маккоя я знала — Ронни показывал концертные записи Fields of Nephilim, но имя Сьюзи Сью было мне незнакомо. Однако взглянув на фотографию солистки я поняла, о ком он говорит. Её музыка мне даже немного нравилась. В песнях Сьюзи не было драматизма The Cure, уныния Fields of Nephilim или меланхолии Lake of Tears, но зато было что-то цепляющее. Мистический, полубезумный артхаус.

— Поня-ятно, — протянула Одри и, ничего не поясняя, убежала на урок.

На следующий день она сообщила, что нашла у себя в шкафу чудесное жёлтое платье, почти как в каком-то там клипе, и оно мне очень пойдёт, а если я вдруг не захочу жёлтое, она придумает, из чего собрать какой-нибудь другой Сьюзи-лук, и даже поможет со сложным графичным макияжем.

Я с сомнением смотрела на тарахтящую, сыплющую идеями Одри, и не понимала, что произошло и с каких пор мы стали подружками, которые подбирают друг другу шмотки. Ронни, подлый предатель, неожиданно вдохновился и поддержал это сумасшествие. Конечно, как он мог высказаться против, ведь мне предлагали не избитый костюм вампирши из секс-шопа, а образ Сьюзи Сью!

Одри настолько подкупила его внимательностью к деталям (даже чёртовы клипы посмотрела! подвиг, на который я бы не решилась), что он соизволил поинтересоваться её собственным нарядом.

— Придумаю что-нибудь, чтобы подходило к вам. Можно?

Как будто мы могли ей что-то запретить.

Тут Ронни приметил в сторонке Мэйси с неизменно блестящими от жирной лаковой помады губами и заплетёнными в две косички волосами.

— Если уж мне придётся тащиться на это сомнительное сборище обывателей, — сказал он, наблюдая за уткнувшейся в телефон Мэйси, которая рассеянно наматывала на палец хвостик одной из кос, — по крайней мере, там должна быть хорошая музыка.

— Даже не надейся, — сказала я. — Никто не согласится танцевать под «Баухаус».

— Смотря как попросить, — ответил Ронни и пошёл к Мэйси — хозяйке предстоящей вечеринки.

Одри постояла со мной немного, едва не приплясывая на месте. Ронни не торопился. Не торопилась и Мэйси: сперва она прожгла Ронни возмущённым взглядом, словно он совершил преступление, просто с ней заговорив, но недовольство на её лице быстро сменилось заинтересованностью, а потом она и вовсе расцвела кокетливой улыбкой.

Я сказала:

— Если спешишь — иди, не жди нас. Похоже, Мэйси попалась на крючок, так что это, — я махнула рукой в сторону Ронни, — затянется надолго.

— Ой, да? Ладно, тогда я побежала. Увидимся!

И ускакала, на бегу закидывая за плечо рюкзачок. Ей не терпелось заняться подготовкой наших образов, и я была благодарна за то, что меня во всё это не втягивали. Если Одри настолько воодушевлена, что готова подобрать мне платье и макияж — здорово, я с радостью делегирую ей все полномочия.

3. Мэйси решила, что плейлист на вечеринку — всего лишь предлог для того, чтобы позвать её на свидание. Сама назначила время, сама выбрала место, поставив Ронни перед фактом, и теперь он растерянно пытался мне объяснить, почему не сможет пойти со мной к Винус сразу после школы.

— Чердак никуда не денется, — уверила я его, стараясь не слишком уж откровенно веселиться с того, как ловко Мэйси, которая ещё вчера даже не смотрела в его сторону, взяла инициативу в свои руки. Я позвала Ронни с собой, чтобы показать старые кассеты отца, фотки и черновики, но всё это годами лежало в коробках, так что полежит ещё несколько часов. — Просто позвони, как освободишься.

— Может, она классная, — сказал Ронни, обращаясь больше к самому себе, чем мне. Мэйси была симпатичной девчонкой, но Ронни волновало только одно: вдруг она никогда не слышала Inkubus Sukkubus или The Shroud, о существовании которых я сама узнала буквально минуту назад от него же.

У Винус я в первую очередь прошлась по обоим этажам и распахнула окна. Дом, в котором никто не живёт, будто начинает чахнуть, воздух в нём становится затхлым — как несвежее дыхание больного человека. Потом я покормила моллинезий и в ожидании звонка от Ронни села за стол-стойку делать уроки.

Я положила перед собой раскрытую тетрадь и замерла, увидев, как чья-то длинная тень скользнула по разложенным учебникам.

Терпсихора была чужеродным призраком, совершенно не вписывающимся в современную обстановку среднестатистического дома. Трагическая бледность кожи, круги под глазами, скорбно опущенные уголки ярко накрашенных губ — ей была нужна сцена с софитами и бархатом пыльных портьер, а не огромный аквариум с рыбками и полки, заваленные слепками с доисторических костей.

Но сейчас она была здесь — посреди гостиной, сложив перед собой руки: неестественно прямая, одетая в чёрное и увенчанная сверкающей в солнечном свете диадемой, совсем непохожей на подаренную мне тиару. Если бы Терпсихора появлялась только ночью, я бы, возможно, решила, что ко мне приходит некая нечистая сила, привидение давно почившей балерины или полтергейст. Однако вот она — стоит, окутанная солнечным сиянием, и не спешит в нём растворяться. Потусторонняя, но вместе с тем живая, из плоти и крови. Впрочем, насчёт крови я не уверена. Ничуть не удивлюсь, если из надреза на её запястье посыплются искры перемолотого в крошку хрусталя.

— Я не хочу танцевать. — Я всё ещё боялась её. Боялась, что вокруг нас возникнет злое вороньё под масками маленьких лебедей и набросится на меня. Бежать мне будет некуда. — И разговаривать тоже.

— Но я же здесь, — ответила она.

Голос Терпсихоры обволакивал меня, словно я была драгоценностью, которую погружали в темноту мягкого бархатного мешочка.

— Это твои проблемы. Не мои.

— Ошибаешься.

Разозлившись, я бросила ручку посреди тетради. Что они все от меня хотели? Принести меня в жертву хтоническому божеству? Убили бы уже и дело с концом. Или, может, мне нужно призвать для них Дьявола, чтобы случился Апокалипсис? Или все они — скучающие в вечности фейри, а я, вся такая смешная, просто попалась под руку?

— В книге написано про некое зло, — припомнила я. — Это ведь он, да? Астрей?

— Вот как ты его зовёшь, — ответила Терпсихора. — Любопытно.

— На вопрос ответь, — настаивала я.

Её тонкие, будто начерченные сепией брови взметнулись вверх.

— Он не зло, — сказала она. — Никогда им не был. Никогда не будет.

Теперь настал мой черёд удивляться. Я была уверена, что в «Сердце зимы» речь шла о нём, пробирающемся сквозь лесные заросли. Сумрачном и неотвратимом, приносящем страдания и отчаяние. С другой стороны, вряд ли те же фейри посчитали бы себя воплощением зла, хотя, судя по сказкам, добрыми они тоже отнюдь не были. Всё зависело от точки зрения.

— Тогда о ком говорится в книге? О тебе?

Она лишь загадочно улыбнулась и, протянув мне руку, сказала:

— Танцуй.

Вздохнув, я сползла со стула и встала напротив, однако у меня ничего не получалось. Былая выносливость и гибкость суставов исчезли. При движениях, требующих растяжки, внутренние стороны бёдер жгло болью. Прогибаясь назад, я чувствовала, что моя поясница вот-вот щёлкнет. Я стала деревянной. Всего два года, и этого оказалось достаточно, чтобы начисто потерять форму. Мышцы помнили движения, но не поспевали в нужном темпе, поэтому я постоянно сбивалась. Тело подводило: не слушались руки, ноги, корпус и даже шея.

Терпсихора положила ладони мне на талию. Когда она направляла меня, организм будто наливался энергией, но мозг работал по-прежнему плохо, и посылаемые им импульсы чудовищно отставали.

— Ты не стараешься.

— Да я из кожи вон лезу, вообще-то.

Разозлившись, я хотела отстраниться, но она впилась пальцами в мои рёбра, удерживая на месте. Вдох, выдох — чтобы успокоиться. Эта фраза, ты не стараешься, мне осточертела. Я столько раз слышала её от хореографа, слышала от мамы, и теперь вот — слышу от демона, духа, богини или кем она там является на самом деле. В данную секунду — однозначно демоном, призванным издеваться надо мной, изводить меня, разжигать во мне злость.

— Ты не чувствуешь музыку, — сказала Терпсихора. — Как кукла на шарнире. Отпусти себя.

— Сначала ты отпусти меня, — огрызнулась я.

Она убрала руки, и я отошла от неё на несколько шагов. Раздалась трель. Я бросилась к столу и схватила телефон. Это оказался входящий от Ронни, который сейчас был мне очень нужен. Не стоило идти на поводу у Терпсихоры и пытаться с ней танцевать. Пусть проваливает туда, откуда пришла. Я не балерина и не хочу ею быть. Не хочу, чтобы меня принуждали. Не хочу снова слышать, что я не стараюсь.

Мы немного поговорили: я спросила, как прошло свидание, а он спросил, как поживают рыбки. Сообщив, что жду его и сбросив звонок, я обернулась к Терпсихоре, но залитая солнцем гостиная была пуста. Может быть, она сейчас наблюдает за мной — стоит, незримая, у окна, или смотрит в волшебное зеркало, и ждёт, что я продолжу танцевать.

Я села обратно на стул и схватилась за голову. Меня мутило.

4. Ронни принёс с собой холодного пива. Взяв банку, я щёлкнула ключом и мгновенно к ней припала.

— Где ты взял целую упаковку? — спросила я, напившись. Только сейчас поняла, что мучилась от страшной жажды. — Кого-то ограбил?

— Меньше знаешь — крепче спишь, — флегматично ответил он.

На чердаке мы долго ковырялись в вещах, стаскивая с них посеревшие от времени, пахнущие пыльной горечью простыни и потягивая пыльно-горькое пиво. Ронни привела в дикий восторг швейная машинка, и мы минут пятнадцать развлекались с ней, пока я по глупости не пробила себе палец иглой. Пришлось бежать в ванную за пластырем.

Швея бы из меня вышла никудышная.

Ещё мы нашли пишущую машинку — правда, в ужасном состоянии. Проржавевшая, заедающая, она, тем не менее, вызвала у Ронни новую волну восхищения.

— В детстве я хотел стать сценаристом, — признался он, пока я обматывала палец пластырем.

— А писателем?

Он покачал головой.

— Фигня. А вот сценарное искусство, работа в кинопроизводстве… это чистый кайф.

Не знаю, обладал ли Ронни должным талантом, но в кино он точно был бы на своём месте. Пусть даже не в роли сценариста, а, например, звукорежиссёра, или композитора, или, чем чёрт не шутит, актёра либо каскадёра. Ронни — настоящий фанатик, готовый лбом стены прошибать, и я ему даже немного позавидовала — как завидовала Винус или Одри. У них у всех была страсть, пылкая любовь к своему делу. Может, поэтому зимним демонам от меня никакого толку? Нечем питаться, присосавшись ко мне? Вот был бы сюрприз для потусторонних сущностей, питающихся чувствами и талантами.

Убедившись, что пишущая машинка безнадёжно сломана, Ронни притащил откуда-то картонную коробку, набитую всяким хламом. С благоговением он просмотрел стопку перевязанных лентой фотокарточек: отец с друзьями, отец с Винус, отец с бабушкой. С дедом у отца было мало фотографий — они вроде как не ладили. Дед всю жизнь проработал на эш-гроувской лесопилке и не понимал тонкой душевной организации отца, который носился со своей кинокамерой. Не мужское дело, всё такое.

Отложив фотографии, Ронни взялся перебирать пластинки и кассеты, а я попыталась разобрать шкатулку с балериной, чтобы достать из неё батарейки. Если не будет батареек, никакая мистическая сила не заставит эту штуку работать.

— Плёнка в некоторых кассетах уже рассыпается, — заметил Ронни.

— Само собой, — ответила я. — Они же тут годами стояли, никому не нужные.

— А что насчёт твоих бабушки с дедушкой? — спросил он, убирая кассету обратно в пластиковую коробку. — Родителей отца. Тут ведь и их вещи?

— Они давно умерли и оставили дом Винус, потому что отец возвращаться в Эш-Гроув не собирался. — Я откинулась назад и, придирчиво разглядывая перемотанный пластырем палец, закинула щиколотку на согнутую в колене ногу. — Винус рассказывала, что папа в детстве жутко боялся темноты, и что однажды она заперла его прямо тут.

— Серьёзно? А по его фильмам и не скажешь, что он темноты боялся. — Ронни тоже опустился на матрас, и мы лежали рядом в сонной чердачной тишине. Я смотрела в потолок, на балки, а Ронни читал список песен на вкладыше в очередной коробке из-под аудиокассеты. — Всё так мрачно и зловеще. Особенно в «Наступает эпоха распада». И в приквеле, «Предтеча распада», тоже.

Я пожала плечами и сказала:

— Не люблю его фильмы.

— У тебя просто нет вкуса.

Это так приятно — высказываться о фильмах отца и получать в ответ спокойную реакцию вместо скандала. Отец расстраивался, стоило мне случайно ляпнуть какую-нибудь глупость о его фильмах, а мама оттаскивала меня за руку и, понизив голос, шипела на ухо: не смей, мол, его огорчать. Теперь-то я понимаю, что в этом её полу-истеричном поведении были свои причины. Подозреваю, отец всегда был склонен к депрессиям и прочим таким штукам, и, возможно, мама трепетно охраняла его хрупкий покой не только ради него, но и ради себя, и даже ради меня.

— Не уверен, что нам стоит это трогать, — сказал Ронни, берясь за толстую потёртую тетрадь. Я показала ему целую стопку таких. Там были рисунки отца (он рисовал шариковыми ручками синего, красного и чёрного цвета), заметки и какие-то невнятные, словно вырванные из контекста приписки.

— Ему сейчас всё равно, — ответила я, — так что читай, сколько влезет. Он не узнает, а если и узнает — просто веди себя, как обычно и рассыпайся в похвальбе. Он растает за секунду.

— Вот тут есть запись… Наверное, это его первые мысли об «Улыбке тысячелетнего шутника». Даже ноты есть, видишь, — он показал мне нарисованный от руки нотный стан. — С них начинается заглавная композиция.

— Понятно, — без особого интереса откликнулась я.

— Музыку он, конечно, сам не пишет, но мог вспомнить придуманный в детстве короткий мотив и использовать его.

— Ага.

— Кстати, ты знала, что с Энди Ли, который писал для «Улыбки…» всю остальную музыку, он познакомился совершенно случайно в очереди в «Старбакс»?

— Не-а.

Отец очень много говорил о своей работе — даже слишком. В детстве мне безумно нравилось погружаться во всё это, но в какой-то момент интерес исчез, а отец даже не заметил. Не заметил, что мне стало скучно слушать его истории, скучно обсуждать с ним просмотренные книги или фильмы, скучно делать вообще что-либо. Наверное, мне было бы обидно, если бы не было так всё равно. В конце концов, в нашей семье правом на драму обладал только он.

— Тебе тут не попадался проигрыватель? — спросил Ронни, и я встрепенулась. Под звук его голоса и под расслабляющий шелест страниц меня сморила дрёма.

— Давай поищем, — ответила я, откладывая выпотрошенную музыкальную шкатулку и пряча батарейки в карман. — Кассетный точно где-то есть, но, если ты говоришь, что плёнка сыпется, лучше поискать этот, как его. Для пластинок.

Мы устроили натуральный кавардак, пока раздвигали мебель и заглядывали во все закоулки в поисках проигрывателя для пластинок. Я не могла поверить, что в этом королевстве рухляди нет такой банальной вещи. В итоге Ронни нашёл обычный кассетный аудио-магнитофон. Воткнув вилку в розетку, он вставил кассету и включил. Сперва раздался жутковатый потусторонний звук, похожий за жевание плёнки, но потом заиграла музыка — Дэвид Боуи и его «Wild is the wind».

— Ты умеешь танцевать? — спросила я. Пиво ударило мне в голову, и внутри плескалась причудливая алхимическая смесь лености и энергичности.

— Нет. Терпеть это не могу. Дрыгать конечностями, не попадая в такт — полный отстой.

— Так нужно дрыгать, попадая в такт! — Воодушевившись, я подскочила и принялась пританцовывать под Боуи. — Давай, поднимай свою задницу.

— Ой, да иди ты, — ответил он. — Я это не люблю.

— А я не люблю твою нудную музыку, но что-то моего нытья ты обычно не слышишь.

Исторгнув тягостный, преисполненный страданий всего мира стон, Ронни поднялся на ноги. Он и вправду двигался из рук вон плохо — как пластиковый Кен, у которого не гнутся ни руки, ни ноги. Учить его танцевать по-настоящему я, конечно, не собиралась — на развитие пластичности уходят годы. Мне просто хотелось подурачиться, заставить Ронни немного отпустить свои скованные плечи, руки-сосиски и чугунные колени.

Танцевать под Дэвида Боуи даже мне было сложно. Поэтому, безжалостно вырубив магнитофон, я включила на телефоне «Chemtrials over the Country Club» Хэйли Мэри, и под неё дело пошло веселее. Песня Ронни не понравилась, но она была бодрой, и скакать под неё по всему чердаку было весело.

Запрыгнув Ронни на спину, при этом чуть не саданувшись лбом о низко расположенную потолочную балку, краем глаза я увидела тень. Поднятая рука, прогиб в спине, фуэте. В нос ударил колкий запах роз и промороженной земли.

— Чувствуешь? — спросила я шёпотом, так и вися у Ронни на спине. — Запах...

— Какой? — уточнил он, поддерживая меня под колени. — Пылью пахнет.

— Не-не. Розами. И зимой.

— Да, пожалуй, — согласился он. — Веет холодом. Сквозняк, наверное.

— Наверное, — эхом откликнулась я.

И тут позвонила мисс-липучка Одри: рассказала, что нашла себе костюм и спросила, не хочу ли я погулять либо заняться чем-нибудь ещё.

Мы ещё ни разу не приглашали её потусить — наше общение ограничивалось школой. И мне бы ничего не стоило от неё отвязаться, сославшись на занятость домашней работой. Но, слушая её монолог в динамике телефона о том, куда можно пойти, я вдруг поняла, что вовсе не хочу от неё отвязываться. К тому же, мы уже обнадёжили Одри, разрешив пойти с нами на вечеринку. Она с такой радостью взялась за подготовку образов... Было бы ужасно оттолкнуть её теперь, когда она, возможно, решила, что наконец-то нашла друзей.

Пообещав написать минут через пять, я скинула звонок и спросила у Ронни:

— Не против, если придёт Карпентер?

— С чего мне быть против? — удивлённо спросил он. — Дом-то твоей тёти, а не моей.

— Тебя Карпентер разве не напрягает?

Ронни помолчал.

— Немного, — ответил он после паузы. — Голова от её болтовни начинает болеть. Но мне кажется, что она просто жутко волнуется, поэтому и выдаёт такие трели. Знаешь, как некоторые на нервной почве замолкают и слова из себя выдавить не могут, а из неё вот фонтан слов льётся.

— Зато связный фонтан слов, — заметила я. — Обращал внимание, как у неё речь хорошо поставлена? Она как будто читает по бумажке.

— Если бы Карпентер ещё и экала, как мы, её болтовня вообще стала бы невыносимой.

Я позвала Одри к нам — скинула сообщение, в котором написала, что мы с Ронни пугаем рыбок моей тёти, и добавила адрес. Она спросила, что мы едим, и узнав, что на вечер у нас только пиво, приехала с целым пакетом, набитым контейнерами. Мы к тому времени успели изрядно напиться и набеситься.

— Это на скорую руку, — извиняющимся тоном сказала она, выскакивая из машины и вытаскивая пакет с пассажирского сиденья. — Я побоялась, что вы меня не дождётесь, если совсем уйду в готовку.

Я сунула нос в пакет и обнаружила, что в контейнерах лежат спринг-роллы — маленькие и аккуратные.

— Соус, правда, вчерашний, — взволновано добавила она. — Это же ничего?

— Могла бы и свежий приготовить, — пошутил Ронни. — Мы на вчерашний не рассчитывали.

— Он не всерьёз, — поспешила пояснить я, когда увидела на лице Одри испуг. — У нас дурацкое чувство юмора, привыкай. Вина бы к твоим роллам... у Винус сто процентов припасена пара-тройка бутылок красного.

— Я не пробовала вино, — смущаясь, сказала Одри. — Только пива немножко.

— Всё бывает в первый раз, — ответил Ронни.

Вино отыскалось в платяном шкафу в спальне Винус — целая батарея бутылок: белое, красное, сухое, десертное... Можно было притвориться знатоком вин, но Ронни мне всё равно бы не поверил, так что я решила не выпендриваться и сцапала первую попавшуюся бутылку.

Пили мы из обычных кружек — плохо вымытых и отдающих кофейным запахом.

Одри нашла в коробке на чердаке бабушкин наряд — пиджак с огромными плечами и юбку, — и расхаживала в нём по гостиной, цитируя сонеты Шекспира. Я бы, цитируя сонеты Шекспира, звучала невероятно уныло, однако Одри делала это с таким задором, меняя тембр и интонации, что казалось, будто она рассказывала невероятно смешную историю. Либо мы слишком быстро напились, смешав вино с пивом (Одри так точно унесло с первой же кружки), не знаю, но нам было очень весело. Мы делали много всякой глупой фигни: горланили песни, танцевали вокруг дивана, фоткались. Наверное, именно с этого вечера во мне исчезло всякое раздражение в адрес Одри. Я всё ещё привыкала к ней — такой непохожей на нас с Ронни, однако желание избавиться от неё больше никогда меня не посещало.

5. Накануне вечеринки мы с Ронни пошли в кино на марафон старых ужасов — несколько фильмов подряд: «Ночь живых мертвецов», «Я знаю, что вы сделали прошлым летом», «Кэндимен» и парочка совсем уж бестолковых, малоизвестных фильмов.

Сидя в центре кинозала и поедая попкорн, я смотрела, как герой дешёвого второсортного ужастика пытается завалить свою девчонку, и именно в этот момент на него нападают типа жуткие инопланетяне. Неподалёку от нас незнакомые парни, на вид наши ровесники, громким шёпотом обсуждали, как оттянутся на Хэллоуин, потому что кому-то некая Мари обещала дать.

Я задумалась, окончательно перестав следить за сюжетом. Жажда интимной близости никогда меня не посещала. Мне, конечно, были приятны объятия — с родителями, с Ронни, даже с Одри, но седые от снега волосы и музыкальные руки Астрея пробудили во мне что-то другое. Незнакомое. Чуждое. Это нельзя назвать сексуальным импульсом, скорее, жизненной необходимостью осязаемо почувствовать реальность Астрея, зацепиться за что-то физическое, убедиться в том, что он не растает по весне, оставив меня с разрушительной энергией Терпсихоры. Она пугала меня, и нет ничего удивительного в том, что я была готова искать защиту у того, кто одним своим взглядом перевернул мой мир вверх тормашками.

Ну кому я вру. Разумеется, это можно назвать сексуальным импульсом.

Марафон закончился очень поздно, и мы в ожидании мистера Райта, который вызвался отвезти меня домой, пошли гулять по узкой аллее за кинотеатром, на ходу обсуждая просмотренные фильмы. В карих глазах Ронни отражался свет фонарей, я видела это так отчётливо, словно смотрела в окно. В памяти проступило лицо Астрея, его пронзительные глаза. Если в них что-то и отражалось, я не обратила внимания. Мне запомнился лишь их цвет — морозный голубой, словно лёд, пронизанный холодным светом зимнего солнца.

Мистер Райт был неразговорчив, этим он мне очень нравился. По домам мы ехали в наполненном музыкой Lake of Tears безмолвии. Мистер Райт попытался было переключить треки, но после короткой перепалки с Ронни был вынужден отступить.

На следующий день прямо перед вечеринкой Одри пригласила нас к себе домой: накраситься, подготовиться, «и вообще».

— Ну наконец-то у нашей бедненькой девочки появились друзья, — сетовала её мать, периодически входя в комнату то с тарелкой печенья, то с кувшином лимонада.

Ронни кисло ей улыбался, предпочитая не ввязываться в заведомо неприятный разговор. Миссис Карпентер вызывала у него одновременно мигрень, изжогу и приступ неконтролируемого сарказма, поэтому в её присутствии он помалкивал и сливался с окружением или вовсе исчезал из поля её зрения.

Одри же будто не замечала его настроения. Думаю, ей было всё равно — он ведь пришёл, а остальное не так уж важно. Когда он вышел в туалет, Одри неожиданно спросила:

— Как думаешь, мы сможем поладить?

— Да вы, вроде, ладите.

— Ну, я его не раздражаю. — Она робко улыбнулась и мазнула кисточкой, выпачканной в тональном креме, мне по подбородку. — Это уже прогресс. Но мне бы хотелось… не подумай, я вовсе не собираюсь к нему подкатывать или что-то в этом духе! — Я отреагировала глубокомысленным: «Понятно», и она продолжила: — Просто мне хотелось бы иметь такого классного друга, как Ронни.

— «Классный» — это какой? — спросила я.

— Вы с ним постоянно всё делаете вместе, — ответила она. — Вместе слушаете музыку, вместе гуляете, вместе читаете, даже списываете вместе, поочерёдно друг у друга. Это же круто. Вы на одной волне.

Я хмыкнула.

— Мне так не кажется. Мы с ним очень разные.

— Очень разные — мы с тобой, — невозмутимо ответила Одри, выдавливая на палитру ещё немного тонального крема. — Ронни — он такой... весь в себе, в своём бескрайнем внутреннем космосе. И ты тоже. У вас внутри что-то такое интересное… мне так хочется заглянуть!

— Да заглядывай, не жалко же, — ответила я слегка сконфужено. Не хотелось бы, чтобы Одри придумала себе образ крутой девчонки с глубоким внутренним миром, каковой я не являлась. — Только нет во мне ничего. Серьёзно, — продолжила я настаивать, заметив на губах Одри снисходительную улыбку. — Ронни — да, он жуткий сноб, но при этом такой клёвый… но не я.

Тут он вернулся, и Одри, как ни в чём не бывало, продолжила растирать тональный крем по моему лицу.

Когда она закончила, я взяла зеркало и взглянула на себя. Канареечно-жёлтый Сьюзи-макияж с чёткими прямыми линиями смотрелся на моей тёмной коже очень ярко. Одри долго колдовала, чтобы добиться такого сочного цвета.

— Помада в клипе ужасная, — сообщила она, отбирая зеркало и принимаясь намазывать мне на губы какую-то липкую дрянь. — Так что пусть будет просто прозрачный блеск.

Я угукнула совой, потому что не знала, какая помада у Сьюзи в клипе, и о каком клипе вообще речь. В лимонном платье, с повязанным на шею жёлтым шифоновым шарфом я чувствовала себя… странно. Никогда не носила платья, не надевала каблуки (великодушная Одри разрешила мне нацепить кеды), не делала макияж. Даже желания не возникало. Но отражение в зеркале мне, пожалуй, даже понравилось. Это вовсе не означало, что я готова учиться тыкать себе в глаза кисточками, но здорово, что у меня теперь есть Одри, которая будет рада сделать это за меня.

— Время селфи! — Она достала телефон и замахала рукой, подзывая нас поближе.

Ронни передумал одеваться под Карла Маккоя и уложил себе волосы под Роберта Смита. Вернее, Барбара уложила, сам он, конечно, никогда в жизни бы не справился. Его максимум — причесать свои длинные прямые патлы раз в неделю. Его поставленная торчком шевелюра занимала половину кадра.

— Ну а ты кто? — спросила я у Одри.

— Лив Кристин, — ответила она. — Похожа?

— Вообще-то, да, как ни странно, — ответил Ронни.

И правда — похожа. Тугие, намертво залакированные локоны ей очень шли, а смоки-айз с красной помадой, страз над губой и чёрное корсетное платье, купленное на E-bay, придавали бесцветному облику Одри красок жизни и нотку так необходимого ей бунтарства.

Закончив со сборами, мы вышли из комнаты, и на лестнице нас выловила миссис Карпентер. Приобняв Одри за худые плечи, она сказала, сочувственно улыбаясь:

— Здорово, что вы берёте её с собой. С ней ведь в этом городе совсем никто не хочет дружить. А уехать из-за неё мы не можем, у нашего папочки тут работа…

Меня передёрнуло от «нашего папочки», произнесённого слащаво-сахарным тоном, и я притворилась, что чихаю. Но одного взгляда на Одри было достаточно, чтобы понять: ей ещё хуже. Она вся сжалась в материнском объятии, а на лице застыла фальшивая улыбка. Я поспешила сказать:

— Извините, мы очень торопимся.

— Да-да, конечно! — миссис Карпентер, опомнившись, выпустила Одри из своей цепкой хватки. — Хорошо там повеселитесь!

Ронни первым выскочил за дверь. Я вытолкнула через порог нерешительно топчущуюся Одри, после чего коротко попрощалась и ушла следом.

Убедившись, что миссис Карпентер не смотрит нам вслед из окна, мы спрятались за деревом и закурили. Не могу толком объяснить, что мне так в миссис Карпентер не нравилось, но после даже самого короткого диалога с ней страшно хотелось затянуться. Чёрта с два я ещё раз приду в этот дом. Есть что-то нездоровое в нарочитой жалости к собственной дочери.

— Можно мне тоже? — робко попросила Одри.

Я пожала плечами и передала свою сигарету, рассудив, что целую она всё равно с непривычки не осилит, а себе взяла новую. Свои у меня закончились, и я второй день безжалостно потрошила пачку Ронни. Всё равно сигареты ему в достатке покупала Барбара. Она и сама иногда курила с нами, устало вздыхая после рабочего дня, когда мы забегали в магазин на пару минут за хлебом для сэндвичей. Сэндвичи из отдела готовой еды Ронни почему-то не ел.

Одри закашлялась, едва сделав первую затяжку, и Ронни принялся учить её правильно вдыхать дым. Я же, отводя руку с сигаретой далеко в сторону, чтобы не оставить на платье подпалину, украдкой любовалась болтающимся на запястье цитриновым браслетом. Сьюзи Сью ничего подобного не носила, но я не могла упустить редкую возможность нацепить какое-нибудь украшение из своей коллекции. Стоит, пожалуй, пригласить Одри после школы к себе. Ковыряние в моей шкатулке приведёт её в полнейший восторг. И маме она наверняка понравится своей общительностью.

Жаль, я не могла показать маме фотографию Астрея, чтобы все её сомнения по поводу Ронни отпали. А даже если бы и могла, что бы я ей сказала? «Помнишь, в твоей молодости хорошие девочки влюблялись в рок-звёзд и губили свои жизни? Так вот: я сделала то же самое, только круче, и вместо рок-звезды выбрала демона. Кстати, возможно однажды он меня убьёт».

Докурив, мы пошли к машине. С неба — кристально-чистого, сумрачно-индигового, повалил снег. «Опять кроет», — отстранённо подумала я, уже готовая проваливаться в свой зимний кошмар, однако декорации всё не сменялись. Только Одри, запрокинув голову и подставив под падающий снег раскрытую ладонь, заметила:

— Странно, туч нет, а снег идёт.

— Рано для снега, — ответил Ронни. — Хрень какая-то. В том году первый снег вообще в декабре выпал.

Я замерла, уловив шлейф до боли знакомого аромата — бордовые розы и ладан в обрамлении зимней свежести. Астрей был здесь. Стоял, положив ладонь на столб фонаря, и рассматривал меня из-под полуопущенных век своим внимательным, ледяным взглядом. Вот и он — приход. Но мне было плевать, всё моё естество потянулось навстречу. Может быть, меня околдовали? Загипнотизировали? Прокляли? Иначе почему мне совсем не страшно, почему я рада?

Я коснулась столба под тем местом, где лежала чужая рука. Дотрагиваться до Астрея было… страшно. Вдруг он растает в вечерних сумерках, и на смену ему придут чудовищные балерины, чтобы убить меня — в который уже раз?

Пальцы Астрея дрогнули, соскользнули вниз и накрыли мою ладонь. У него была холодная кожа — будто он только с мороза. У меня перехватило дыхание. От ощущения его близости в голове забурлила каша из мыслей и образов.

— Эй, — окликнул меня Ронни, — ты идёшь?

Миг — и его больше нет, а я, как умалишённая, держусь за фонарный столб и всматриваюсь в полумрак. Снег перестал так же резко, как начался.

— Да, — глухо, словно вынырнув из глубокого сна, ответила я. — Иду.

Переднее пассажирское, на котором я привыкла ездить с родителями, Ронни из вредности мне не уступил, и я с ненатурально-горестным вздохом, всё ещё до конца не пришедшая в себя, забралась на заднее.

— Ну вот, — он бросил на меня взгляд через плечо и ухмыльнулся. — А говоришь, что плохая актриса. Только над интонациями нужно бы поработать.

— Иди ты, — беззлобно огрызнулась я, и Одри завела мотор.

6. Мы ехали по вечернему городу, утопающему в сумерках. Мои пальцы всё ещё хранили холод чужого касания. На секунду мне даже захотелось послать всю эту затею с Хэллоуином и вернуться домой или пойти гулять в Ясеневый парк в надежде на ещё одну встречу с Астреем. Однако я подумала об Одри: она так горела желанием прийти на вечеринку вместе, так жаждала всем показать, что больше не одна, и что ей тоже есть с кем дружить. Конечно, она не говорила об этом напрямую, но мне кажется, ей очень хотелось, чтобы девчонки и парни из нашей школы убедились, что не такой уж она и лузер, и что её тоже могут найти интересной.

Лишить её этого удовольствия я не могла.

Когда мы подъехали, вечеринка уже была в разгаре. Дом Мэйси оказался просто огромным. Он был весь острый, угловатый, приземистый, совсем непохожий на воздушный кукольный домик Кристалов. Вела к нему дорожка, вымощенная белым камнем, по обе стороны от которой раскинулась освещённая фонариками и заставленная гигантскими резными тыквами лужайка. Сразу за домом возвышалась стена деревьев, отчего казалось, что мы приехали к краю густого и мрачного леса. Из окон лилась музыка, подсвеченная тусклым жёлтым светом. Слышались весёлые голоса.

Мы постучали, и нам открыла Мэйси, наряженная Золушкой. Пышное голубое платье ослепительно сверкало в уличном свете, и я, рисуясь, прикрыла глаза ладонью.

Мэйси, довольная произведённым эффектом, расплылась в улыбке.

— Заходите!

Свои две извечные косички она убрала под плохонький, поблескивающий синтетикой парик, который был не очень хорошо закреплён на голове. Одри кинулась было с предложением помочь поправить его, но Мэйси, вмиг посерьёзнев, выставила перед собой руку, будто к ней пристала прокажённая, и потребовала отойти.

Одри расстроилась, а мне весь этот показушный бойкот так осточертел, что я взяла её за руку и потащила мимо Мэйси к столу, где стояли батареи пивных кег и глубокие чаши с напитками покрепче. Все подходили туда с бумажными стаканчиками, черпали и хлебали, неаккуратно капая ядрёно-красными, подкрашенным красителем (Хэллоуин же, давайте все притворимся вампирами) напитками прямо на паркет.

— Пей, — сказала я, перекрикивая музыку и всовывая в руки Одри мокрый, липкий стаканчик.

Ронни где-то потерялся, и пока я безостановочно заливала в себя стакан за стаканом, музыка сменилась с бестолково долбящей какофонии на нечто мелодичное и знакомое. Rozetta Stone, конечно. Не уверена, что кто-нибудь из пьяно скачущих по гостиной тел заметил перемену, но Ронни, уже обнимавшийся под шумок с Мэйси, светился счастьем. Я протолкалась к ним.

— Классно выглядишь, кстати, — сказала Мэйси. И тут же взглянула на Ронни: — Вы оба.

— Спасибо, — ответила я. — Одри постаралась.

Мэйси скорчила недовольную мину.

— Не общайся с ней.

Я в ответ пожала плечами. Одри мялась неподалёку со стаканчиком в руках, и эта её неловкость была такой милой и почти родной, что мне стало обидно. Она ведь так старалась, чтобы мы трое выглядели круто и в одном стиле, но в итоге комплименты говорят нам с Ронни, а на неё лишь кривятся.

— Она клёвая, — заявила я. Конечно, от Одри быстро устаёшь — слишком много щебета, — но, если наловчиться отключать внимание и не акцентироваться на этой потоковой трескотне, от общения с ней даже можно получить удовольствие. Как знать: быть может, со временем, расслабившись, Одри перестанет пытаться за минуту вывалить на нас весь свой годовой запас тем для разговора.

— Ты просто не знаешь, какая она подлая, — ответила Мэйси.

— Мне это неинтересно, — прямо заявил Ронни. Сплетни он терпеть не мог. — Схожу за бухлом.

— И мне принеси, — попросила я.

— Мне тоже! — крикнула ему вслед Мэйси.

Ронни, не оборачиваясь, помахал нам рукой. Одри тут же подлетела к нему, и вдвоём они пошли за напитками.

— Так вот. — Мэйси повернулась ко мне. — Она подкатывала к парню Дайаны.

— Ну и что, — не поняла я.

— Как это! Это же парень Дайаны! Нельзя к нему подкатывать!

— Она к нему целоваться лезла, или в штаны, или что?

— Да нет, иначе Дайана бы от неё мокрого места не оставила. — Мэйси закатила глаза. — Просто вроде как в любви призналась. Но этого достаточно. Надо же было додуматься!

— Не вижу ничего подлого, — ответила я.

— Ой, ну надеюсь, ты не такая. — Она выразительно посмотрела мне за спину, и я, обернувшись, увидела Ронни, который шёл к нам, вооружившись бумажными стаканчиками. Одри с ним не пошла и остановилась поодаль.

Эти намёки начинали надоедать. От Карлы, теперь от Мэйси. Даже Барбара несколько раз тонко намекнула на то, что мы неплохо смотримся вместе. Это меня расстраивало. Ронни — отличный парень, но я была по-настоящему счастлива в нашей дружбе. Мой первый настоящий друг... и я страшно боялась, что какая-нибудь глупость вроде ревности сохнущей по нему девчонки может всё это разрушить.

Сложности и глупости меня раздражали. То, что Одри постоянно унижали. То, что в нашей с Ронни дружбе видели какой-то подтекст. То, что ко мне прицепились какие-то сверхъестественные пиявки, которые делали мне больно и плохо. А мне всего этого не хотелось. Я — простейшее. Амёба, не созданная для сложностей.

Забрав у Ронни один из стаканов, я залпом выпила содержимое и потащила Одри танцевать.

Обычно на вечеринках я лишь бестолково слонялась из угла в угол, пила, пока не засыпала на диване или прямо на полу, и этим ограничивалось всё моё веселье. Но на сей раз меня достаточно быстро развезло от количества лихо выпитого алкоголя, и во мне забурлила жажда движения. Я двигалась, я жадно ловила ритм знакомых песен, я даже… улыбалась, слишком пьяная, чтобы хоть немного соображать. На моей талии появились чьи-то руки, и мне было всё равно, чьи. Мы танцевали и целовались в плотной толпе, пока Ронни не выдернул меня за руку и не утащил в коридор.

— Всё нормально? — спросил он. — Этот урод тебе чуть лицо не сожрал.

— Да, всё нормально.

Я чувствовала себя великолепно. Будто за спиной выросли крылья. Хотелось мчаться на край света! Не потому, что какой-то парень облапал мою задницу, а потому, что танец вывернул меня наизнанку, оголил нервы, и мне было почти больно стоять на месте без движения.

— Я не против, — на всякий случай добавила я. И, как ни странно, это было правдой.

— Ты пьяна, — сказал Ронни. — Конечно ты не против. Пошли, подышишь воздухом.

— Всё нормально, — повторила я. — Но, пожалуй, правда пойду подышу, иначе меня стошнит. А ты иди к Мэйси, а то она потом попытается мне волосы выдрать.

— Как будто я дам кому-то выдрать тебе волосы, — фыркнул Ронни. Я, расчувствовавшись, пьяно обняла его за талию, как большого плюшевого мишку. — Уверена, что мне не нужно остаться?

— Абсолютно. — Я отстранилась и показала ему знак «о`кей».

— Ладно. Зови, если что. И если этот урод попрётся за тобой на улицу, я дам ему в бубен.

— Иди уже, шаман. Рано пока в бубен бить.

Развеселившись серьёзностью Ронни, я развернула его за плечи и толкнула в сторону битком набитой гостиной, а сама, как и обещала, пошла на улицу.

Отличный момент, чтобы умереть, подумалось мне. Я в красивом платье и в кои-то веки накрашенная, пьяная и совершенно неспособная к сопротивлению — лёгкая добыча для лязгающих железом балерин. Но снега не было. Чёрная Королева Лебедей, Терпсихора, не шла за мной по усыпанной палыми листьями лужайке, не разгоняла осенний туман зимним холодом. Ёжась (куртку я взять забыла) и обнимая себя за плечи, я пошла вокруг дома, давая волю ногам. По венам в бёдрах, коленях, голенях и ступнях будто разливался жидкий огонь.

Я шла по уставленному громадными полыми тыквами газону, фальшиво напевая себе под нос песню Дэвида Боуи и пританцовывая. Мне нравился этот вечер. Нравилось жгучее чувство, пульсирующее в груди и в ногах. Я даже хотела разуться, но в конце октября земля уже стылая, мама мне голову открутит за болезнь не по графику — не раньше декабря.

И тут я заметила Дайану.

Она сидела на ступеньке чёрного хода, подобрав под себя голубую атласную юбку Эльзы. Перекинутая на грудь коса растрепалась, под бровями отпечаталась тушь, в уголках глаз потекла подводка. Дайана беззвучно плакала.

Кажется, она меня не заметила: жухлая трава и мягкая, напитанная влагой почва скрадывали мои шаги, а пение — бессвязный бубнёж себе под нос, — заглушала доносящаяся из дома музыка. Я постояла немного в каком-то клокочущем отупении. Внимание рассеивалось. Я переключилась на непочатую бутылку пива, которая стояла у её ног, обутых в лаковые голубые туфли. Потом на лёгкий ветерок, скользнувший по плечам невесомой шалью. На звонкие голоса детей, выкрикивающих «Сладость или гадость!» у парадного входа. На мигающие огоньки в резных тыквах. На глубокое, усыпанное звёздами небо над головой.

— Эй, — сказала я и сунула руку в карман платья. В мою пустую голову пришла гениальная мысль успокоить Дайану сладким. — Хочешь вишнёвый леденец?

Она сумрачно глянула в мою сторону и отвернулась, пытаясь скрыть слёзы.

— Проваливай.

— Дом не твой, так что пока Мэйси меня не выгонит, проваливать не стану, — заплетающимся языком ответила я. Дайана скривилась, но промолчала. — Зачем тебе пиво, если ты его не пьёшь? Зря переводишь ценный ресурс.

Господи, я превращалась в одну из тех девиц, которым вечно до всего есть дело. Ну сидит себе человек и сидит, плачет и плачет. Мне-то какое дело?

— Забудь, — сказала я. — Не важно. Мне всё равно.

На несколько мгновений повисла тишина, за которую я успела обняться с ясенем, раскидистые ветви которого сплетались с ветвями соседнего дерева и образовывали над крыльцом арку. Сколько же во мне той кроваво-красной дряни?

— Мне нельзя, — сказала Дайана.

— А? — я уже успела позабыть свой вопрос.

— Пить. Мне нельзя.

— Беременная, что ли?

Дайана молча уткнулась лицом в ладони и всё так же бесшумно зарыдала. Я хохотнула над искромётной шуткой, которой ещё недавно донимали меня саму и, отлипнув от дерева, пошла прочь.

7. Я затерялась среди ясеней и упустила тот момент, когда в воздухе снова закружились снежинки, пепельные стволы сменились угольной чернотой, а бархатный шорох палых листьев перетёк в звонкий хрусталь наста. Просто шагнула вдруг и услышала, как скрипит под подошвами снег. Так живо. Так реально.

— Я не хочу, — сказала я в пустоту. — Либо сделайте это как-то быстро. Без крови.

Темнота зимней ночи ответила безмолвием.

Вокруг сплошняком высились мрачные громады деревьев. Нигде ни просвета, ни намёка на поляну с ротондой и роялем. Наугад выбрав направление, я пошла вперёд. Изредка мои ноги по колено увязали в снегу, голую кожу обжигало холодом. Проваливаясь, я цеплялась руками за низко нависающие ветви и обдирала ладони об их острые сучья.

Замерзая, не видя перед собой никаких ориентиров, я бездумно пёрла вперёд, но всякий раз, когда мне казалось, что вот-вот деревья расступятся, это оказывалось обманом зрения. Тени и неверный пронизывающий воздух свет играли со мной. Может быть, даже убивали меня — прямо сейчас, впиваясь в мышцы холодом, замедляя ток моей крови, гася моё сознание.

Больше никуда не пойду, решила я. Лягу в сугроб, замёрзну насмерть — ну и пусть. Говорят, это совсем не больно. Хватит с меня.

Из угольной темноты, будто услышав мои мысли, царственно выступила Терпсихора. Одетая в чёрное оперение, увенчанная высокой короной, на сей раз инкрустированной крупной шпинелью, она показалась мне незнакомой и чужой. Её ртутно-серые глаза всегда были лишены теплоты, но сейчас они выглядели совсем мёртвыми.

Я отступила. Всё в ней — в её позе, в выражении лица, — говорило об опасности. А я уже выбилась из сил, пока пробиралась через чащу.

Терпсихора встала на пальцы, сделала несколько движений — нарочито плавных, напряжённых, драматичных, мелко работая ногами. Шагнули в гран батман, взрезая ночную темноту, белоснежные силуэты балерин, и руки их блеснули хромированной сталью остро отточенных лезвий.

— Мне нельзя умирать. Это не моё платье.

Самое тупое, что только можно сказать наступающим монстрам, но больше мне в мою пустую голову ничего не пришло. Я была пьяна и напугана.

Терпсихора улыбнулась тонкой, режущей улыбкой.

— Танцуй.

Если побегу — пьяно шатаясь и утопая в сугробах, — меня догонят. А если буду танцевать, но оступлюсь, на меня набросятся падальщицы. Снова боль, снова кровь.

У меня не было выбора.

И я подчинилась — на нетвёрдых ногах, по щиколотку в снегу, с трудом соображая, что происходит. Лучше бы я просто замёрзла насмерть. Но вместо этого я безнадёжно попыталась угнаться за Терпсихорой, за её математической точностью острого, болезненного танца. И когда я, поскользнувшись на снегу, упала, каркающими седыми воронами бросились вперёд балерины.

Вокруг меня сомкнулось кольцо рук. Сердце зашлось в бешеном ритме, ужаленное иглой густого аромата ладана и красных роз. Всё произошло так быстро, я даже не успела осознать, кто меня обнял, а когда до сжавшегося в крохотный грецкий орешек мозга дошло, что это Астрей, он уже с силой отпихнул меня, выталкивая из своего мира. Раздался стеклянный звон, будто инерцией своего падения я вдребезги что-то разбила.

Очнулась я, лёжа на влажной от тумана земле в осколках стекла. Страшно ныли суставы. Сколько прошло времени? Меня обожгло беспокойством за Ронни и Одри, которые могли бы меня потерять.

Осторожно, боясь пораниться, я села. Осколки, однако, оказались вовсе не стеклом, а льдом — плотным, мутным, уже начавшим подтаивать.

На негнущихся ногах я заторопилась обратно в дом — по хрусткому льду, неуклюже загребая кедами листья. Но спешила я напрасно: Одри танцевала (в одиночестве, но, кажется, с удовольствием), а Ронни зависал с Мэйси у окна. Заметив меня, он махнул рукой с бумажным стаканчиком, и, когда я подошла, спросил:

— Ты как?

— Отлично, — соврала я. Внутри угнездилась неприятная сосущая пустота. К счастью, мой эмоциональный диапазон и в нормальные дни оставлял желать лучшего, так что Ронни мне поверил.

— Классная вечеринка, да? — спросила Мэйси, откровенно напрашиваясь на комплимент.

— Ага, — вяло ответила я. Мне почему-то было плохо, хотя я не понимала, в чём дело. Астрей спас меня от участи быть вновь растерзанной, так где же радость, где благодарность? Я ведь не настолько идиотка, чтобы расстраиваться из-за того, что, о боже мой, не получилось снова умереть.

Мэйси, не отлипая от Ронни ни на секунду, продолжила громко болтать, но я потеряла интерес к разговору и, улучив момент, ускользнула в толпу, а из толпы вынырнула в коридор. Танцевать больше не хотелось — запал пропал, и я как-то резко протрезвела.

Я бесцельно слонялась по чужому дому, бродила между комнатами и понемногу сатанела не пойми от чего. Несколько раз мне казалось, что из-за закрытой двери звучит фортепианная музыка, или что из клубящейся по углам темноты проступает знакомый силуэт, однако это оказывалось всего лишь разыгравшимся воображением.

Изнывая от скуки и от невозможности усидеть на одном месте, я ходила туда-сюда и злилась. В конечном итоге, утомившись от бестолковой ходьбы по чужому дому, я заняла свободную комнату и, включив настольную лампу, развалилась на кровати. Судя по всему, это была комната или Мэйси, или её сестры — если, конечно, у неё были сёстры: стены обклеены плакатами с кей-поп группами, на столе валяются карточки и тетрадки с лицами азиатских парней. Из приоткрытого окна тянуло холодным октябрьским воздухом. Мне было жарко и плохо, мне не нравился запах надушенной сладкими духами девчачьей комнаты — никакого намёка на ладан, — и я чувствовала себя фразой, вырванной из контекста. Мой контекст остался там — в увитой розами мраморной ротонде, в лесу с чёрными деревьями, на поляне под безлунным небом.

Дверь открылась и на пороге возник Тим. Сначала он растерялся, потом почему-то зарделся, потом как-то странно побледнел и, наконец, вошёл, прикрыв за собой дверь.

— Ты словно призрака увидел, — пошутила я.

— Да нет, просто… — Он почесал в затылке. — Неловко немного. Одно дело — там, внизу, где куча народу, а тут ты одна, и…

До меня дошло: это с ним я танцевала, с ним целовалась, пока он бесцеремонно щупал меня за зад. Из груди вырвался нервный смешок.

— Садись, раз пришёл, — сказала я. — А то встал, как тень отца Гамлета.

Он улыбнулся — уже уверенней, — и опустился рядом со мной. Я же осталась лежать, скорбно сложив руки на животе и глядя в потолок.

— Жду не дождусь, когда мы будем ставить «Гамлета», — проговорил он. Господи, и тут разговоры о театре… да за что мне всё это. Я просто пошутила про его тень. — Но даже не знаю, кого бы хотел сыграть. Конечно, никто не даст мне выбирать роль, но… а ты?

— Никого. Предпочту посмотреть вашего «Гамлета» со стороны.

— Руководителю нравится, как ты играешь.

— Ты так решил, потому что он не выгоняет меня за все мои косяки? — Я хмыкнула. — Ему просто нравится моя мама. Или он её боится. Или оба варианта.

Он лёг рядом со мной, подперев рукой голову. Будто подбирался поближе, пока я, пугливая, отвлечённая разговором лань, утратила бдительность. Вот только ланью я не была, и разговор о школьном театре меня совершенно не увлекал. Да и бдительность я не теряла: понятно же, что Тим улёгся рядом не ради болтовни о будущих постановках.

— Ты классная, — сказал он.

— М-м, — ответила я.

Он наклонился ко мне и поцеловал. Много слюней, мешающийся во рту язык — ничего приятного. И всё же я не оттолкнула Тима. Решила: почему бы и нет. Может, мне станет легче. Может, окунувшись во что-то реальное, настоящее, я забуду этот уродливо-прекрасный кошмар.

Тим запустил руку мне под платье, и я всё ждала хоть чего-то приятного от липких прикосновений его потной ладони, но тело будто окаменело и потеряло всякую чувствительность. Я, конечно, не думала, что всё будет, как в фильмах: бешеная страсть, поцелуи, срывание одежды и так далее, но вышло всё совсем уж буднично. Спросив, не против ли я включённого света (мне было как-то без разницы, поэтому я ответила «не против»), Тим навис надо мной громадой стальных мышц и, оставляя на шее влажные поцелуи, принялся увлечённо тискать за грудь. А я смотрела в потолок, на дрожащие тени, и пыталась понять, что, собственно, здесь делаю и для чего.

— Тебе нравится? — спросил он вполголоса, стягивая с меня трусы.

— Ага, — ответила я. — Резинку не забудь.

Было больно, но — не так, как рассказывали девчонки. Меня не пронзило копьё невыносимых страданий, однако никакого блаженства я тоже не познала. Хотелось только одного — чтобы всё побыстрее закончилось. Главное-то случилось — всё, я больше не девственница. Взрослая женщина, или как там. Но ведь секс вроде как должен приносить удовольствие — уж это-то я знала и всеми доступными моему ограниченному пониманию силами этого удовольствия искала. Обнимала Тима, думая, что это поможет мне расслабиться и поймать волну. Позволяла целовать себя, стараясь не думать о том, сколько чужих слюней уже проглотила. Даже взяла его лицо в ладони, чтобы заглянуть в глаза, увидеть их (не)пронзительную голубизну. Бесполезно. Глаза Тима совсем не были похожи на глаза Астрея. Глаза обычного парня, подёрнутые поволокой возбуждения. В них не было глубины. Не было магии и опасности. Не было колкости вечной зимы.

Внутри всё неприятно ныло, и я даже не сразу поняла, что Тим, кончив, отстранился. Я будто онемела. Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы я смогла прийти в себя. Трусы бы теперь найти.

— Ты обалденная, — сказал Тим. — Это было круто. Прям… круто. Когда снова встретимся? Не в школе, а…

— Я напишу, — перебила я его, наспех поправляя платье.

Я скучала по Астрею, который даже не был, чёрт потери, человеком. Изнывала от желания его увидеть. И мне было мало простого соприкосновения пальцев, мало взгляда, мало музыки. Хотелось выкинуть лес, балерин, Терпсихору и оставить только его. И никакие Тимы не помогут мне поймать заземление.

Взяв куртку, я снова выбежала на улицу и села на ступени крыльца, рядом с оранжевой тыквой, злобно скалящейся огненной улыбкой. Не хотелось торопить Ронни и Одри, но и вернуться к танцам и алкоголю я не могла, потому что чувствовала себя как-то странно. Прежде мне казалось, что я наполнена пустотой, а теперь и пустоту из меня выкачали. Краем уха я слышала, как на заднем дворе, у чёрного хода, кто-то ругается и блюёт, слышала музыку, слышала собственное гулкое сердцебиение.

Темнота надвигалась на меня и поглощала бесконечностью.

8. В понедельник мы, сонные и опухшие, поползли в школу. Будто в насмешку над нашими страданиями слепящее солнце било прямо в глаза. В коридоре меня окликнула, подзывая к себе, Дайана, но у меня так болела голова и я чувствовала себя такой несчастной… в общем, я проигнорировала и её, и старательно улыбающегося мне Тима. Пряча лицо от солнца, я поспешно скрылась в кабинете химии, приоткрытые окна которого выходили на теневую сторону. С улицы тянуло холодным осенним воздухом, и моя голова постепенно стала проясняться.

На обеде меня всё-таки выцепила Дайана и за локоть оттащила в сторону.

— Ты же никому не говорила, да? — понизив голос, спросила она.

Я напряглась, пытаясь выудить из памяти то, что не должна никому говорить. Не без труда я вспомнила наш спонтанный разговор на заднем дворе дома Мэйси, и тут меня осенило: похоже, Дайана реально беременна. Я была слишком пьяна, чтобы сообразить, в чём дело, а даже если бы и сообразила, то тут же об этом бы забыла — вечер выдался насыщенным и меня волновали только собственные проблемы. Но объяснять всё это Дайане не хотелось, поэтому я ответила вопросом на вопрос:

— С какой стати мне кому-то говорить?

Она припечатала меня презрительным взглядом.

— Ты тут всего два месяца. От тебя всякого можно ожидать.

— Не говорила я никому. — Я надвинула на лицо капюшон толстовки. Кафетерий утопал в солнечном свете — холодном, но нестерпимо ярком, и у меня снова начинало ломить в висках. Больше никогда не буду столько пить. И спать с Тимом, кстати, тоже. До сих пор сидеть немного больно. — Ну, теперь ты от меня отстанешь?

— Отстану, если ты и дальше будешь держать рот на замке. — Она фальшиво мне улыбнулась, даже не постаравшись прикинуться дружелюбной. — Мы ведь подруги, да? И должны хранить секреты друг друга?

— Ты мне не подруга.

Вырвав локоть из её пальцев, я развернулась и пошла к уже дождавшимся меня Ронни и Одри.

— Чего эта придурочная от тебя хотела? — спросил Ронни.

— Это не из-за меня? — забеспокоилась Одри.

Я отмахнулась и взяла поднос. Нужно поесть, однако от вида еды меня замутило, и я принялась заливать в себя воду, стакан за стаканом. Ронни ел с удвоенным аппетитом, хотя и выглядел осунувшимся, а вот Одри, по лицу которой будто бульдозером проехались, только тихонько стонала от головной боли. Съела она лишь пару листьев салата. Она совершенно не умела пить, и до машины в тот вечер Ронни пришлось нести её на руках и за руль садиться самому. Одри даже успела блевануть в кустах, пока я держала её подол платья, а Ронни — волосы. Он в шутку назвал это «боевым крещением». Спать мы улеглись на разложенном диване в доме Винус, предварительно обзвонив родителей и переведя друг на друга стрелки. На то, чтобы устраивать всех в разных комнатах у меня уже не было сил.

Мне в затылок ввинчивался тяжёлый взгляд Дайаны, но я не оборачивалась. Наверное, стоило бы её пожалеть, она ведь плакала тогда совсем одна, пока её парень напивался и танцевал, как в последний раз. И всё же жалости в себе я не нашла. Дайана обижала Одри и пыталась обидеть меня, и теперь эти её наигранные попытки подружиться выглядели мерзко.

Дайана же серьёзно нервничала из-за того, что я могу проболтаться: её долгие настороженные взгляды так и приклеились ко мне. Я её игнорировала. Никому рассказывать я, конечно, не собиралась, но и чужая паранойя меня не волновала.

Решив, что у Дайаны много других повод для беспокойства, и скоро она начисто позабудет о моём существовании, я быстро выкинула её из головы. Так и вышло. Периодически я всё ещё встречалась с ней глазами, но всё реже и реже. Чаще она пронзала металлом своего взгляда Дугласа, который странным образом притих с того злополучного понедельника, когда половина школы маялась жутчайшим похмельем, а учителя делали вид, что не понимают, отчего мы все так безбожно тупим.

9. В четверг разразилась гроза.

Она взялась из ниоткуда: синоптики обещали целую неделю ясной и безветренной погоды, но вместо этого Эш-Гроув накрыло сильнейшим ураганом. Над дорогами на огромной скорости нёсся мусор, с деревьев и кустов буквально сдирало листья. От трескучих раскатов грома срабатывали сигнализации. Хлестал ливень — с такой силой, что стёкла дрожали.

Если бы Одри не развезла нас после школы по домам, не знаю, как бы я добиралась — меня бы унесло вместе с велосипедом. Вечером мама попыталась выйти на пробежку, но практически сразу же вернулась — мокрая, грязная и злая.

— Тоби не предупреждал, что в этом городе бывают такое кошмарные грозы, — раздражённо проворчала она, снимая куртку и распуская волосы. — На улице натуральный Апокалипсис.

Я сидела в гостиной, разложив учебники на полу. Горели светильники с цветными стёклами, по стенам от них пролегали синие, жёлтые и красные отсветы. Слышался шум льющейся воды — из ванной, где мама принимала душ, и с улицы. Ронни написал, что им помяло вывеску —суком прилетело.

Светильники вдруг погасли, и гостиная погрузилась в кромешную темноту. Из ванной донеслась ругань. Мама позвала меня и попросила принести свечу из их с отцом спальни, чтобы она могла нормально помыться без риска разбить себе голову.

Я сбегала наверх, подсвечивая себе телефоном. Отец, лежащий в постели, даже не заметил отключения света. Моего присутствия, наверное, тоже. По крайней мере, он не пошевелился, когда я принялась рыться в нижнем ящике комода, где мама хранила всякую ерунду для йоги: свечи, благовония, ароматические масла. Ничем из этого она не пользовалась, да и йогой не занималась. Просто ей нравились красивые вещицы, напоминающие о релаксе.

— Спасибо, милая, — сказала мама, когда я расставила в ванной зажжённые свечи. — Я тут уже чуть не упала.

Оставив её смывать с себя пену и вымывать из волос шампунь, я забрала одну свечу в большом стеклянном подсвечнике и пошла к себе. Я уселась в нише окна, прижалась лбом к стеклу и стала смотреть, как бушует гроза. Ураган мог швырнуть в стекло камнем, веткой или чем-нибудь ещё, но я всё равно не шла в постель — будто ждала этого камня, этой ветки.

Снаружи дробно стучал град. В круг янтарного света уличного фонаря, будто в свет софитов, вошла лёгкой воздушной походкой балерина. Она встала на пальцы, воздела над собой руки и, мелко перебирая ногами, двинулась по кругу. Дождь, ветер, град — в своём коконе из золотого света балерина была неуязвима для ярости грозы. Как стрекоза в капле каменеющей смолы.

Увлекшись балериной, я не сразу поняла, что больше не одна. Лишь присмотревшись к глубокому мраку комнаты, я смогла разглядеть очертания человеческой фигуры. Сердце зашлось в рваном ритме, и я мгновенно подскочила, однако вспышка молнии высветила женский абрис. Меня кольнуло разочарованием узнавания.

Терпсихора стояла у трюмо, положив ладонь на талию, а пальцами другой руки перебирая украшения в битком набитой шкатулке. Я не слышала, как она появилась, не слышала, как откинула крышку шкатулки. Слабый оранжевый свет свечи, стоящей на прикроватном столике поверх «Сердца зимы», отразился в её радужках, когда она подняла голову.

— Где он? — спросила я, подлетая к ней. — Почему он не приходит так, как ты?

Она отшатнулась, испуганно взглянула мне за спину, и только по этому нервному, дёрганному движению я поняла: он был здесь. Тенью, мимолётным видением — не важно. Больше некому внушать ей страх.

Я принялась озираться, обшаривая комнату взглядом.

— Это всё из-за тебя, — шёпотом сказала Терпсихора. В её глазах, золотых из-за отсвета свечи, стояли мерцающие слёзы. — Эта гроза — предтеча распада. Затем придёт метель. А потом начнётся зима, и весна никогда не наступит.

— Ничего не понимаю. — Я развернулась к ней, даже не пытаясь скрыть своего раздражения. — Ты говоришь загадками.

— Понимаешь, — всё так же негромко возразила она. — Ты берёшь всё, что мы тебе дарим, но ничего не отдаёшь взамен.

— Что я должна вам отдать? Жизнь? Душу? Что? Скажи уже прямо, в конце-то концов!

Она закрыла глаза и шепнула слово, которое я уже столько раз от неё слышала:

— Танцуй.

И — исчезла.

Будто по щелчку пальцев стихла гроза: гром смолк, дождь резко перестал, ветер унялся. Я распахнула окно, и меня обдало холодным влажным воздухом.

Утром я узнала из новостей о том, что во время рекордно мощной грозы пострадало несколько десятков человек, а также что ветер повалил деревья и обрушил столбы линий электропередач, град вдребезги разбил лобовые стёкла и помял капоты многих машин. Я читала всё это отстранённо, будто о катаклизме в далёком городе, в котором меня никогда не будет. Терпсихора обвинила в грозе меня, но какое я могла иметь отношение к грому, урагану и ливню? Или их способности — магия книги, сила богов, — настолько велика?

Завтракать в то утро я не стала — кусок в горло не лез. Я не хотела нести ответственность за такие масштабные разрушения. Даже за одну-единственную побитую машину — не хотела. Я ни в чём не виновата. Я даже не понимала, чего от меня хотят. А если этим демонам угодно разрушить город и выставить меня крайней, так что я могу сделать?

10. Под давлением общественной паники ЛЭП быстро починили. Весь город подсчитывал убытки, и мы тоже: град повредил нам кровлю.

Погода после грозы воцарилась отличная — целая неделя чистого, синего неба и приятного ветра, шуршащего в сухой листве. Каждый вечер мы заезжали к Винус, чтобы покормить рыбок, а потом все вместе делали уроки или, стремясь ухватиться за последние тёплые, солнечные дни, отправлялись в Ясеневый парк.

Одри поначалу, как и я когда-то, не приняла его мрачной красоты.

— Здесь же так скучно! — заявила она, когда мы только-только подошли к распахнутым воротам, оставив её машину на парковке неподалёку. Облупившаяся краска на ограде, позеленевший от сырости фонтан, разбитые фонари, буйно разросшиеся кусты, могучие, начавшие оголяться деревья и каркающие в высоте вороны произвели на неё удручающее впечатление. — Как в фильме ужасов!

— Здесь скучно только если ты сама скучная, — ответил Ронни.

— А вдруг на нас кто-нибудь нападёт? — не унималась она. — Полиция нас здесь и за тысячу лет не отыщет!

— Я тебя умоляю. — Ронни фыркнул. — Кому нужна кучка школьников?

Мы шли по центральной аллее парка и спорили о серийных убийцах, к которым плавно перетёк разговор. Вернее, спорили Ронни с Одри. Потом они заговорили о YouTube-каналах на криминальную тематику, о детективных сериалах, о фильмах моего отца... Я же, увлечённая разбрасыванием листьев, лишь изредка вставляла ценные замечания. В голове неспешно крутились вязкие мысли, плавно перетекая одна в другую. Наверное, абсолютно все девчонки моего возраста просто обязаны думать о парнях. Но мой случай несколько осложнялся тем, что парень, который мне нравился, возможно, был и не парнем вовсе, а злым божеством, пришедшим из седой древности. Даже само слово «парень» в отношении Астрея было абсурдным. Как бы молодо он ни выглядел, глаза выдавали его возраст — не шестнадцать, и не двадцать, и даже не пятьдесят лет. Я для него, наверное, просто тля, жизнь которой длится всего лишь мгновение, и которая неотличима от миллиона других тлей, сидящих на соседних веточках. В конце он сожрёт мою душу, развесит по ветвям мои внутренности и уже через минуту даже не вспомнит моего лица. И всё потому, что я не могла угнаться за Терпсихорой и станцевать с ней чёртов танец, острый и воздушный, как взмах бритвы — морозное па-де-де.

— Ты говорила, что учишься балету, — встряла я в разговор, бесцеремонно перебивая Ронни. — Где?

Намотав несколько кругов и вернувшись к выходу, мы стояли теперь возле фонтана и любовались опустившейся на парк синевой густых осенних сумерек. Фонари подсвечивали золотом аллею и разбегающиеся от неё тропинки, и казалось, что мы замерли на перепутье в мире каких-нибудь фей. Я не сильна в английском фольклоре, но как-то так мне представлялись сказочные дороги фейри.

— Ну… Тут недалеко есть танцевальная школа мадам Ришар.

— Мадам? — скептически переспросил Ронни. — Мы что, во Франции?

— Её бабушка была известной французской балериной, — принялась объяснять Одри. — Вот она и просит называть её «мадам». Она не высокомерная, ничего такого, это что-то вроде шутки, понимаете? Француженка мадам Ришар преподаёт балет в американском захолустье. Вроде как оксюморон.

Я спросила:

— Можно пойти с тобой на следующее занятие?

— Конечно! — Одри обрадованно сложила ладони. Она всегда так делала, если что-то приводило её в восторг. Будто бы хотела захлопать в ладоши, но в последний момент обрывала сама себя. — Тоже хочешь научиться танцевать, чтобы лучше раскрыться? Ну, понимаешь... В театре?

— Думаю, бывшая балерина умеет танцевать. — Ронни иронично хмыкнул. — А раскрыться в театре ей уже ничто не поможет, да, Амара?

— Иди ты, — шикнула я. — В следующем году запишешься в театральный, и мы посмотрим, какой из тебя великий актёр.

— Почему бы и нет, — ответил он. — На фоне Дугласа кто угодно будет казаться великим актёром.

— Ой, ты правда бывшая балерина? — Одри уставилась на меня своими огромными глазами с бесцветными ресницами. — А почему бывшая?

— Потому что я ненавижу балет.

Я была уже не рада, что завела этот разговор. Меня всё ещё до безумия раздражало всё, что связано с танцами, хоть я и понимала, что нуждаюсь в учителе, если хочу перестать топтаться на месте — на замороженной поляне, где меня раз за разом рвут на куски. Тошнило от одной мысли о том, чтобы свободно говорить о балете.

Одри упорно пыталась меня разговорить, плюясь вопросами, а я всё молчала. Наконец, Ронни не выдержал:

— Уймись и просто возьми её с собой на чёртовы танцы.

11. Всю ночь я крутилась без сна, обуреваемая волнами паники. Завтра мне придётся идти в танцевальную школу. «Придётся» — не совсем правильное слово, конечно. Я ведь не обязана была это делать. Но и выбора особого у меня тоже не было. Я не мола угнаться за Терпсихорой, не могла скопировать совершенство её танца — изящного, хрусткого, как лёд.

Если Терпсихора вправду какая-нибудь богиня, с моей стороны очень самонадеянно рассчитывать хотя бы приблизиться к её мастерству. Но мне так всё это надоело, что я была готова на что угодно, лишь бы со мной перестали играть в эти садистские игры. Мне дали послушать прекрасную музыку, рождавшуюся из-под пальцев окутанного звёздным светом Астрея; дали прикоснуться к тайне, очароваться ею, влюбиться в неё. Заманили, как ребёнка конфеткой в ярком фантике. И я купилась.

Но ещё мне просто осточертело чувствовать боль. Надоело умирать.

Я храбрилась, пытаясь объяснить себе, что раз это мой выбор, а не прихоть мамы, значит, смогу в любой момент бросить, и мне ничего за это не будет. И всё равно меня страшно тошнило. Между уроками я заперлась в кабинке в туалете и проторчала там несколько минут, уверенная, что вот прямо сейчас блевану. Из соседней кабинки раздались звуки рвоты, и я, передумав, вышла сполоснуть лицо и хоть немного привести себя в чувства.

Упершись руками в края раковины, я смотрела, как по моему посеревшему от паники лицу стекает вода. Глаза глубоко запали, тёмная кожа казалась тусклой и безжизненной, каштановые кудри висели паклей. Я казалась себе ожившим мертвецом, который мучительно вспоминает, что такое жизнь.

Из кабинки вывалилась Дайана в твидовой юбке и белоснежной, застёгнутой под горло блузе. Подлетев к свободной раковине, она прополоскала рот и аккуратно, похлопывающими движениями, чтобы не размазать тональник, смочила лицо подушечками пальцев. Она, в отличие от меня, выглядела прекрасно: сияющая кожа, уложенные волосы, накрашенные губы. Только глаза, лишённые прежнего стервозного огонька, выдавали её предельную усталость.

— Паршиво выглядишь, — сообщила она, глядя на меня через зеркало.

Фраза, которую я слишком часто слышала в этой школе.

— Да ты тоже не первой свежести, — откликнулась я.

Спорить Дайана не стала. Храня напряжённое молчание, она подкрашивала ресницы и наносила на без того зеркально блестящие губы блеск, а я смотрела на себя, на неё, и не могла понять, почему в ней растёт новая жизнь, а во мне — смерть, но глаза у нас одинаково пустые.

— Родители знают? — спросила я, неожиданно даже для себя самой.

Я не ожидала, что она с ходу поймёт, о чём речь, и собиралась пояснить вопрос, но Дайане никакие пояснения не потребовались. Будто она вся была мыслями в своей проблеме. Что, возможно, не так уж далеко от правды.

— Нет, конечно, — сказала она. — Я же не самоубийца. Отец меня из дома вышвырнет, если узнает. Я его «любимый цветочек», — скривившись, процитировала она. А любимые цветочки не вырастают в женщин, не спят с мужчинами и не беременеют. Что? — с наездом спросила она, заметив мой недоуменный взгляд.

Я, вздёрнув брови, покачала головой, мол, нет, ничего. На самом деле я была ошеломлена её отповедью. Думала, она высокомерно скажет «не твоё собачье дело» и уйдёт, напоследок хлопнув дверью (сюда ещё вписалось бы цоканье шпилек, но Дайана не носила обувь на высоких каблуках).

— А Дуглас?

— Он, конечно, знает. — Она сжала губы, пожевала ими, распределяя слой блеска. — Козёл убогий. Можешь сказать своей умственно отсталой подружке-альбиноске, что Дуглас теперь свободен, и она может прыгать к нему на член в любой момент.

— Вы расстались?

Она повернулась ко мне и упёрла руку в бок, другой держась за раковину. Пустые глаза наполнились огнём праведной ярости и засияли. Раньше я как-то не замечала, что Дайана, при всём её космическом самомнении богатой девочки и в придачу типа набирающего популярность блогера, очень красивая. Всё в ней было на своём месте: пропорциональные черты лица, роскошные волосы, идеальное соотношение груди, талии и бёдер, крепкие стройные ноги. Разве что плечи чуть широковаты, но эта деталь её нисколько не портила. К тому же, свою природную красоту она умело подчёркивала косметикой и одеждой. Не могу похвастаться наличием вкуса и в том, и в другом, но выглядела она очень опрятно и стильно.

— Это ссыкло панически испугалось, так что — конечно, мы расстались! — Дайана закатила глаза. — Как будто он не знал, что, если в девочку тыкать писькой без презерватива, от этого могут дети появиться! Сказал, что ему крышка, если родители обо всём узнают, и что не хочет теперь иметь со мной ничего общего. И это правда, папаша у него тот ещё отморозок. Заставит на мне жениться, и плакала его карьера — спортивная, актёрская, или какую он там себе выдумал. Придётся же работать, а не учиться. Мой-то из принципа денег не даст. Скажет: раз такие взрослые, чтобы сексом заниматься, значит, достаточно взрослые и себя обеспечивать.

— Актёрская карьера Дугласу и без твоей беременности не светит, — пробормотала я. — Играет он кошмарно.

— Я в курсе. — Дайана снова повернулась к зеркалу. — Жалею теперь, что протащила его на главную роль. Но кто же знал! Никогда не влюбляйся, Драйден. Это плохо заканчивается. Ладно. — Она побросала тушь, пудру и блеск в сумочку. — Получать в глаз было больно, но я не сержусь. Выговориться мне сейчас было очень кстати. Но, вообще-то…

Она неожиданно смолкла. Я ждала продолжения, не вполне понимая, что от меня сейчас требуется. Должна ли я задать наводящий вопрос? Или просто молча постоять рядом?

— Вообще-то, я ещё не ходила к врачу, — наконец, произнесла она. — Только два теста сделала.

— А тесты — надёжная штука?

— Не знаю я! Мне не у кого спросить.

— Тогда почему не сходишь к врачу?

— Боюсь, неужели непонятно? Это маленький город. Мало ли, кого я встречу в больнице? Разболтают всем, что Дайана Кристал ходит по гинекологам! К тому же, вдруг мне станет плохо? Ну, от страха…

— А что тут такого? Всякое бывает. Сбой цикла, кисты, да хотя бы обыкновенный профилактический осмотр. Возьми с собой кого-нибудь, чтобы подстраховали. Конечно, если есть, кого.

Не нужно быть чёртовым гением, чтобы сложить дважды два и понять: подругам Дайана ничего не рассказала, иначе её бы так не прорвало.

— Вообще-то, некого. — Она помрачнела. — Девчонкам я не говорила, эти курицы разнесут новость по всей школе. Дуглас сразу сказал, что в больницу ни ногой, не дай бог его увидят со мной рядом.

— Могу съездить с тобой, если хочешь.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Зачем это? Ты же сама сказала: мы не подруги.

Вот ведь злопамятная.

— Мы и не должны быть подругами, чтобы я просто посидела с тобой в больнице. Мало ли, что.

Мне было так страшно из-за предстоящего посещения чёртовой балетной школы, так невыносимо, что я на полном серьёзе подумывала попросить Ронни за руку отвести меня туда. И раз уж мне нужен кто-то, кто для меня это сделает, будет подло в схожей ситуации оставить Дайану в одиночестве. Кроме того… у меня, как и у неё, тоже был секрет, который никому нельзя рассказать.

Она глубоко вздохнула, будто собираясь с силами перед прыжком в воду.

— Это будет кстати. Спасибо. Но учти: если всё это какая-то игра, чтобы отомстить за то, что я тебя толкнула или издевалась над твоей подружкой…

— За толчок я уже отомстила, — ответила я. — А если ты будешь издеваться над Одри, я просто снова ударю тебя сумкой по лицу. Подлости мне не нравятся, энергозатраты того не стоят.

Дайана хмыкнула и вздёрнула подбородок.

— Ладно. Дай мне свой номер, я позвоню, когда запишусь к врачу. И никому ни слова, поняла? Ни Райту, ни этой дуре — никому!

Прозвенел звонок, и мы вместе вышли из туалета.

12. После занятий, когда школьный двор наполнился расходящимися по домам учениками, Одри подлетела ко мне и, сияя, спросила:

— Ты же пойдёшь сегодня со мной, да? Пойдёшь?

Я вздохнула, борясь с отчаянным желанием соврать что-нибудь нелепое о срочных делах. Ронни скептически посмотрел на меня:

— Ты правда туда собралась?

— Да, — ответила я. — Придётся пойти.

— Мадам Ришар классная! — встряла Одри.

— Не сомневаюсь, — ответила я, натягивая куртку. — Ронни, можешь… — Я запнулась. Просьба какая-то глупая, бестолковая. Даже неловко её озвучивать. — Можешь сходить с нами?

Он пожал плечами.

— Без проблем.

Так просто.

Я бы на его месте не пошла. Ну что человеку делать в танцевальном классе, кроме как сидеть на полу, дышать пропитанным потом множества тел воздухом и смотреть, как отрабатываются одни и те же движения — десятки раз, по кругу? Невообразимая скука и пустая трата времени. Но мне была необходима его поддержка. Кто-то должен быть рядом, когда я переступлю порог школы. Кто-то, кому я доверяю, и кто не станет задавать вопросов, если я упаду в обморок или зарыдаю и убегу.

На школьной парковке уже торчала миссис Карпентер. Одри села за руль (удивительно, что мамаша вообще разрешала ей водить, а не укладывала в багажник со словами: «ты у нас убогонькая, полежи-ка тут»), а мы с Ронни расположились на задних сиденьях, вынужденно слушая, как миссис Карпентер воркует, рассказывая всякую повседневную ерунду.

— Надеюсь, Одри не доставляет вам слишком уж много проблем? — спросила она, в очередной раз оборачиваясь, отчего ремень безопасности впился ей в плечо. — Она не очень умеет вести себя со сверстниками…

— Она прекрасно умеет вести себя со сверстниками, — отрезал Ронни.

— Всё хорошо, спасибо, — добавила я.

Наверное, стоило ещё сказать, что Одри — чудесная и замечательная девочка, но мне было неприятно участвовать в подобном разговоре. Миссис Карпентер рассуждала о дочери так, словно та была собачкой, хорошенькой и милой, но глупенькой и не особо воспитанной, да и страшненькой в придачу. Миссис Карпентер уже столько раз акцентировала внимание на косоглазии Одри (которое я со временем вообще перестала замечать) и на том, как ей поначалу было сложно с таким недугом в танцах, что я сбилась со счёта. «Да и в спорте она чрезвычайно плоха».

Одри и правда на физкультуре всегда стояла столбом, но, думаю, дело было вовсе не в том, что спорт ей не давался. Просто она даже не старалась. И я могла её понять: сложно сосредоточиться, когда половина класса над тобой ржёт, другая половина игнорирует, а учитель занят чем угодно, кроме обучения. Я и сама особо не старалась, несмотря на то что два года отдала баскетболу и в целом была со спортом на «ты».

Эш-Гроув был малоэтажным и довольно однообразным городом, лишённым архитектурных изысков — единственной достопримечательностью был кукольный домик Кристалов, — поэтому приземистое здание, к которому мы подъехали, ничем не выделялось из стройного ряда точно таких же зданий по соседству. Над входной дверью висела маленькая неприметная вывеска «Ришар & Ришар», которую я бы даже не заметила, если бы проезжала мимо на машине или проходила бы пешком.

Миссис Карпентер, пожелав нам приятно провести время, осталась сидеть в машине.

— Она будет тебя ждать до конца занятий? — спросила я, когда мы вошли в здание.

— Да. — Одри опустила глаза и неловко потеребила лямку матерчатого рюкзака. — Извините за неё. Она просто очень волнуется.

Я промолчала. Не знаю даже, что тут можно было бы сказать, не обидев Одри. Я могла понять гиперопеку — об этом столько всего написано в интернете, — но чего понять не могла, так это странных эмоциональных качелей, которые мать ей устраивала, и нелогичных запретов: гулять с друзьями можно, но возвращаться с нами домой после уроков нельзя, ездить за рулём можно, а добираться до танцевальной школы нельзя. Я даже задумалась: нет ли у миссис Карпентер сестры-близняшки, которая говорила бы племяннице диаметрально противоположные вещи.

Понуро поднимаясь на второй этаж по чистой и хорошо освещённой лестнице, я крепко держала Ронни за руку. Будто на казнь шла и вместе со счётом шагов отсчитывала последние мгновения жизни.

Одри весело впорхнула в студию. Я всё не желала отцепляться от Ронни, и он буквально переволок меня через порог. Дверь за нами захлопнулась с резким дребезжащим звуком, ударившим по моим болезненно натянутым нервам.

От неожиданности я вздрогнула и вжалась в стену. Навстречу нам из-за стойки администратора поднялась невысокая чернокожая женщина.

— Привет, Одри, — грудным голосом сказала она. — Ты сегодня с друзьями?

— Да, это Ронни, он просто за компанию, а это, — она указала на меня, — Амара. Она думает записаться, но сначала хочет посмотреть. Если можно.

— Конечно можно. — Женщина улыбнулась и взглянула на меня своими большими карими глазами. Одета она была в облегающее трико терракотового цвета и обута в мягкие балетные туфли. Похоже, это и есть мадам Ришар. — Но в простом наблюдении мало смысла. Может быть, присоединишься? Пробное занятие бесплатное.

Она снова улыбнулась — очаровательной, располагающей улыбкой, и меня пробрал такой ужас, что захотелось сжаться в комок и выкатиться вон. Не понимаю, почему мадам Ришар так на меня подействовала. Она была приятной вежливой женщиной не старше тридцати пяти. Мягкий взгляд, сеточка мимических морщинок в уголках глаз, мелированные курчавые волосы, выбившиеся из небрежного узла на затылке и пушащиеся вокруг головы, — ничто в ней не говорило о привычной мне строгости, жёсткости и даже жестокости.

Мадам Ришар указала кивком головы на раздевалку. Одри, одарив меня ободряющей улыбкой, пошла переодеваться, а я так и осталась стоять у стены, как приклеенная.

— Ты сейчас будто в обморок упадёшь, — шепнул Ронни. — Хочешь, уйдём отсюда?

Я помотала головой.

— Не могу, — так же шёпотом ответила я.

Мадам Ришар тактично сделала вид, что занята своими делами, позволив мне нервно мяться в нерешительности. До начала занятий оставалось ещё минут десять. В ватной тишине, действуя на нервы, щёлкала компьютерная мышь и стучала клавиатура — мадам Ришар что-то печатала. Я набрала в грудь воздуху, очень медленно, как учил школьный психолог, выдохнула и пошла в раздевалку.

Спортивной одежды у меня с собой не было, поэтому я просто сняла худи и скинула с ног кроссовки, оставшись в топе, джинсах и носках. Раздевалка была крохотной и тесной, с мягким зелёным ковролином под ногами. Мрачные, выкрашенные в серый цвет стены будто надвигались и стремились схлопнуться, раздавить меня, Одри и всех тех, кто там находился. Хотелось разрыдаться.

В классе — большом, светлом, со сплошной зеркальной стеной, — оказался дощатый пол. Там, где я училась танцам прежде, он был покрыт балетным линолеумом для амортизации при прыжках. Девочки примерно нашего возраста — от тринадцати до семнадцати, — всего около семи, и трое мальчиков уже разбрелись по углам: кто-то начал разминку, а кто-то залип в телефоне. Нам иметь при себе телефоны в классе запрещалось. У панорамного окна, сквозь которое струился свет раннего вечера, стояло старенькое, видавшее виды пианино, на нём валялись хаотично разбросанные ноты.

Мимо меня, неслышно ступая в своих мягких туфлях, прошла мадам Ришар.

— Это Амара, — сказала она, изящно поведя рукой в мою сторону. Как будто новую фрейлину при дворе представляла. Я обернулась, ища глазами Ронни. Он уселся у порога, устроив свой большой чёрный рюкзак на скрещенных ногах. — Расскажи немного о себе. Ты занималась раньше? Как долго?

— Я из Нью-Йорка, — выдавила я из себя. — Занималась балетом с трёх лет. Потом бросила, и уже два года не танцую.

— Почему бросила? Травма? — Должно быть, что-то такое отразилось на моём лице, что заставило мадам Ришар пояснить: — Я спрашиваю, потому что должна знать о подобных вещах. Вдруг тебе запрещены те или иные виды нагрузок.

Я покачала головой.

— Никаких травм, только лодыжку один раз вывихнула, но это было давно. Запнулась о порог и упала. Ничего серьёзного.

Мадам Ришар с серьёзным видом кивнула. Очевидно, от неё не укрылся мой топорный уход от ответа, но настаивать она не стала. Мне это понравилось.

Звонкий хлопок в ладоши, послуживший ученикам сигналом встать к станку, застал меня врасплох. Я, рефлекторно дёрнувшись, осталась стоять на месте, и лишь когда мадам искоса на меня взглянула, пересекла зал и встала в хвосте. Там, где я училась, нас расставляли у станка в строгом соответствии с успеваемостью, и место по центру нужно было заслужить.

Мадам Ришар воткнула в телефон штекер висящей на стене колонки. Заиграла музыка, и под громкий отрывистый счёт мы начали разминку. В моей прошлой балетной школе, разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы заниматься под музыку с телефона. Нам играл на фортепиано аккомпаниатор — безмолвный болванчик, который отупело смотрел в ноты, пока хореографы смешивали нас с грязью.

Я никогда не любила ни разминку, ни, тем более, экзерсис. Повторяющиеся рутинные движения, бьющий по ушам счёт, одно и то же — тошнотворная скука. Но сейчас разминка будто выключила меня и включила заново. Страх отступил, вперёд вышла концентрация: на счёте, на ритме, на чёткости движений. Я понимала, что два года без репетиций — большой срок, но была приятно удивлена тем, что, оказывается, не превратилась за это время в развалину. Конечно, я продолжала заниматься спортом, что позволяло держать тело в тонусе, но это не то же самое, что методично, день за днём по несколько часов кряду, разогревать стопы и корпус, отрабатывать позы рук и ног.

Но тело всё помнило.

Я не заметила, как пролетело время. После занятия, немного остыв, я оделась и обулась, и на выходе снова встретила мадам Ришар. Она общалась с родителями девочек, всё ещё копавшихся в раздевалке.

— Ну как? — спросила она, расслабленно облокотившись о стойку.

— Нормально, — ответила я, и снова взяла Ронни за руку. Я знала, что мама с восторгом встретит моё желание вернуться к танцам, а значит, записаться можно было прямо сейчас, но что-то не давало мне сделать этот последний шаг. Мне снова стало не по себе: наваждение привычной, вбитой в мышцы танцевальной рутины развеялось, и остался только мой страх — жалкий и трепещущий.

— Вот, возьми. — Мадам Ришар протянула через стойку рекламный буклет. — Там есть виды танцев, которые у нас преподают, расписание занятий, стоимость, номер телефона, по которому можно задать вопросы или записаться, а также ссылка на наши соцсети, если захочешь оценить выступления. Я понимаю, что твой уровень достаточно высок для нашей провинциальной школы, — наверное, она хотела сделать комплимент, однако мне от её слов стало как-то тошно, — но поверь: я смогу помочь тебе наверстать упущенные годы. С чего-то ведь нужно начинать продвижение вперёд.

— Спасибо, — сказала я, забирая буклет и пряча его в рюкзак. — До свидания.

Она одарила меня спокойной, полной достоинства улыбкой и отвернулась к другой девочке, подошедшей что-то спросить.

Втроём мы под болтовню донельзя довольной Одри вышли на улицу, где нас дожидалась миссис Карпентер, которая стояла у обочины и курила, держа сигарету в напряжённо выпрямленных, будто сведённых судорогой пальцах. Увидев нас, она бросила сигарету прямо на тротуар и села обратно в машину.

1. — Я хочу ходить в эту школу.

Рекламный буклет «Ришар & Ришар» лёг на стол возле маминой тарелки с глазуньей из двух присыпанных прованскими травами яиц. Мама, изогнув тонкую медную бровь, взяла буклет в левую руку, а в правую — кружку пахнущего корицей кофе. Пробежавшись глазами по титульному листу, она отхлебнула кофе, перевернула буклет и положила его обратно, даже не взглянув на стоимость занятий, указанную внутри.

— Прекрасно. Просто замечательно. — Её губы дрогнули сложились в довольную, торжествующую улыбку, которая, однако, тут же погасла. — Но почему ты вдруг решила… вернуться к танцам?

Мы сидели за обеденным столом и завтракали. Отец не почтил нас своим присутствием, так что мне снова придётся перед школой нести ему еду. Признаться, это начинало надоедать. У него ведь ничего не болело, он вполне мог спуститься и взять тарелку самостоятельно. Даже на улицу выходить не надо — всего-то пару десятков шагов сделать. Всё равно он почти ничего не ест, так что беготня вверх-вниз с тем, чтобы его покормить, — пустая трата времени.

Кольнуло чувство вины — опять я обвиняла отца. Отнесу уж ему эту дурацкую тарелку.

— Подумала, что могу попробовать.

— Замечательно, — повторила мама. — Не возражаешь, если я как-нибудь приду на занятие? Хочу посмотреть на хореографа. Не уверена, что в этом захолустье сыщется достаточно компетентный для тебя хореограф, но тут выбирать не приходится…

— Почему бы и нет, — сказала я, запихивая в рот свой омлет с сыром. — Не думаю, что она будет против.

— Как её зовут?

— Мадам Ришар.

— Мадам?

— Её бабушка вроде как из Франции.

В два крупных глотка осушив кружку, я схватила поднос и поспешила к отцу. Когда я вошла, кое-как открыв дверь бедром, он лежал в коконе из покрывала, и ни на звон посуды, ни на мой оклик не отреагировал. Может быть, спал: он давно уже стал спать целыми сутками. Ещё он почти не мылся; я слышала, как мам на повышенных тонах заставляла его чистить зубы раз в двое суток. Раньше он обожал сытные плотные завтраки, и мама готовила ему шакшуку. Теперь он почти не ел, и на блюдце, которое я принесла, лежала скромная яичница-болтунья из одного яйца. Ничего другого отец просто не мог в себя запихнуть.

На прикроватной тумбе стояла батарея его лекарств. Избавившись от подноса, я обошла кровать и взяла в руки одну из баночек. Обезболивающих мамы (старая травма всё ещё иногда беспокоила в непогоду) тут не было, она держала их в ванной.

Сложно сказать, что я испытывала, глядя на внешне здорового человека, который звался моим отцом, и которого я практически перестала видеть. Отец должен был продолжать дистанционную психотерапию, но готова поспорить: он уже давно не связывался со своим лечащим врачом.

— Пап, — снова позвала я. — Завтрак.

Он не ответил, и мне ничего не оставалось, кроме как уйти.

Пошёл дождь, вторя моему унылому настроению. Впитав в себя его мягкий шелест и головокружительный аромат мокрой земли, я немного воспрянула духом, и на урок пришла уже более-менее воодушевлённой.

На перерыве между уроками, когда я сражалась с замком шкафчика (его заело и я методично пыталась выломать дверцу), ко мне вдруг подошёл Тим.

— Привет, — сказал он и с силой ударил по дверце. Она открылась.

— Привет, — ответила я. Вынув из шкафчика нужный учебник, я повернулась, чтобы уйти, но Тим перегородил мне дорогу.

— Классная была вечеринка, да? — сказал он.

Час от часу не легче.

О вечеринке я практически не вспоминала, занятая навалившимися проблемами: грозой, растущим раздражением из-за отца, визитом в танцевальную школу, который выпил из меня все соки, да даже маленькой загвоздкой Дайаны. И не вспоминала бы ещё столько же. Я не жалела о том, что сделала, однако спонтанный первый секс не принёс мне ни удовольствия, ни хотя бы морального удовлетворения.

— Да, — ответила я. — Нормальная.

— Слушай. — Он сверкнул улыбкой и взъерошил пятернёй свои светлые волосы. — Мы сегодня зависнем у меня вечером. Команда и их девчонки. Хочешь прийти?

Вообще-то — нет, не хочу. Я бы предпочла погулять с Ронни и Одри или остаться дома, чтобы начать заниматься растяжкой. Может, мадам Ришар и довольна уровнем моей подготовки, но мышцам и связкам нужна постоянная нагрузка. Иначе танцы — пустая трата времени.

Видя, что я замялась, и неправильно это истолковав, Тим поспешил добавить:

— Там, конечно, будет Кристал, слышал, вы не ладите, но с ней и Мэйси придёт, а с ней вы вроде норм, да? Она же теперь девушка Райта, а вы с ним типа дружите.

Мне вдруг захотелось пойти — просто чтобы развеяться. Если бы Тим пригласил меня на свидание, я бы, конечно, сразу отказалась — понятия не имею, что мне с ним делать наедине. Разговаривать нам, вроде как, не о чем. Держаться за руки, или обниматься, или целоваться, или заниматься сексом с ним меня не тянуло.

— Хорошо, — ответила я. — Но ненадолго, у меня плотный график.

— О, отлично! — обрадовался Тим. — Я заеду за тобой, ладно?

Он потянулся ко мне и приобнял — на глазах у всех. Стоя как истукан в его медвежьей хватке, я панически обкатывала это открытие в голове. Зачем ему заезжать за мной? Получается, он решил, что мы теперь встречаемся, а я только что согласилась прийти к нему домой — в компанию к парням, которые придут со своими девушками. Я тупая. Может, это к лучшему — Карла и Мэйси перестанут видеть во мне врага, который посягает на внимание Ронни. Но, с другой стороны, мне-то какая разница, что там себе думают они обе? Я ведь не должна заводить ненужные мне отношения только потому, что Ронни популярен у девчонок?

Пока я всё это обдумывала, он уже направился к себе в класс. От стены отделился дожидавшийся его Дуглас и пошёл рядом.

Вот блин. Ситуация полный отстой. И я этот отстой сама себе создала.

2. Вечером Тим заехал за мной на своём Ниссане. «Как договаривались», — сказал он с широкой улыбкой, но никаких договорённостей не было. Он просто поставил меня перед фактом: буду, мол, в шесть.

В машине пахло освежителем воздуха. Тим спросил, какая мне нравится музыка, а услышав, что никакая, включил радио, по которому крутили попсу. Прикидываться болтушкой я не собиралась — слишком утомительно, — поэтому большую часть дороги лишь отвечала на бесконечные вопросы: правда ли, что мой отец — тот самый режиссёр родом из Эш-Гроува (да), знаю ли я, что с ним училась мать Тима (впервые слышу, но буду иметь в виду), как мне школа (нормально), почему учитель английского такой козёл (нормальный он, просто злопамятный), почему я подралась с Дайаной (да не дрались мы, это была дружеская потасовка), не могла бы я предложить Ронни пойти к ним в баскетбольную команду, потому что Тима он игнорирует, а Перси с ума уже сходит и требует пополнения (Ронни, конечно, каланча и прекрасно вписался бы в команду, но — нет, ничего я ему предлагать не буду), и так далее.

Когда мы приехали, в доме уже собралась почти вся баскетбольная команда, включая подружек. Родители, как объяснил Тим, не появятся до самой ночи. Дайана тоже была здесь — сидела на подлокотнике кресла, в котором развалился Дуглас. Заметив меня, она как-то сникла и быстро отвела глаза. Я не собиралась её осуждать: хочет дальше встречаться с Дугласом после того, что тот выкинул — её право. Но я, честно говоря, не смогла бы продолжать обжиматься с таким парнем. Особенно после того, как твёрдо решила с ним порвать. Впрочем, что я вообще знаю об отношениях? Вдруг от всех этих гормонов, выбрасываемых в кровь при чувстве влюблённости, я бы тоже поехала крышей.

А может, я уже.

Было скучно. Ничего не происходило — только парни орали и бесились, а девчонки улыбались и закатывали глаза. Тим разрешил смолить прямо в доме, поэтому я сидела, единолично заняв кресло возле телика, курила сигарету за сигаретой и наблюдала за Дайаной. Её обычная полуулыбка была одновременно и приветливой, и лукавой, и насмешливой — стервозной. Такой можно и поздороваться, и послать на хрен. Сейчас, однако, улыбка была застывшей, будто приклеенной.

Интересно, как они вообще договорились о продолжении отношений? И как Дайане не страшно сидеть тут, среди друзей Дугласа? Встанут ли они на её сторону, если он вдруг что-нибудь учудит? Я не была в этом так уж уверена. В команде важна общность. Вы вместе против всех. И против девчонок, если потребуется, тоже. В моей старой баскетбольной команде девчонки точно так же выступали единым фронтом. Стоило какому-нибудь придурку обидеть одну из них, как вся команда буквально уничтожала его — морально, а иногда, в особых случаях, и физически.

С другой стороны, бывали и обратные случаи — когда член команды конкретно так позорился и его исключали из общества.

Мэйси сидела одна: Ронни-то на такие тусовки в жизни не сунется. Он очень ценит своё время — в отличие от меня. Я ведь так и не начала заниматься, и вместо этого сидела в компании, которая мне неинтересна, с парнем, который мне на фиг не сдался, и следила за девчонкой, которая мне никто. Наверное, я и причину своего пребывания здесь — типа «неплохо бы развеяться» — выдумала. Я просто не хотела приступать к упражнениям. Мне всё ещё было тошно.

Я сходила в туалет (специально застряла там на подольше), а на выходе столкнулась с Тимом. Он хотел было поцеловать меня, но я вывернулась из его рук и сказала:

— Без этого, о'кей?

— Почему? — удивился он.

— Не хочу. Я пришла просто пообщаться. Ничего больше.

Он нахмурился и повторил:

— Это ещё почему? — я молчала, пытаясь придумать достоверную отмазку. — Тебе нравится кто-то другой?

Я чуть ли не выдохнула с облегчением.

— Да.

Как легко, оказывается, говорить правду. В моей жизни действительно происходило что-то необычное. Волшебное. Речь не только и не столько о книге и прячущемся среди её страниц мире вечной зимы. Речь об Астрее. Не знаю, как и когда это произошло — я ведь с ним даже не разговаривала. Но я чувствовала его рядом. И его взгляд — ледяной, пронзительный взгляд глаза в глаза, — что-то со мной сделал. Заколдовал, наверное — иначе это не объяснить.

— А я думал, ты не такая, — сказал Тим со злой обидой.

Проскользнувшие в его голосе интонации меня озадачили. Обиду я понять могла — не стоило приходить и зря его обнадёживая. Злость — нет.

— Сомневаюсь, что, залезая мне в трусы, ты вообще о чём-то думал, — ответила я.

— Ты не возражала!

— Ну да. И претензий не имею, но на этом всё.

— То есть, ты как шлюха, да?

Сказать напрямую «ты шлюха» ему не хватило духу — вернул это нелепое «как». Я немного растерялась: не ожидала от такого на первый взгляд приятного парня грязных оскорблений в свой адрес. Это даже не обидно, а просто... нелепо.

— Не припомню, чтобы ты мне заплатил, — холодно ответила я.

Тим пытался сказать что-то ещё, но я уже не слушала — молча надела куртку и вышла на улицу. Разозлённая необоснованным наездом, я стремительно спустилась по ступеням крыльца и едва не пролетела мимо Дайаны. Узнав её, я притормозила.

— Ты поумнее меня, — сказала она, ёжась от холода и ковыряя асфальт носком ботильона. Руки она спрятала в карманах короткой курточки. — Выбрала безопасного парня.

— Безопасного? — не поняла я.

— Ну да. — Она посмотрела на меня, как на тупую. — Тимми ответственный. Старательный. Не бросит тебя, если ты залетишь.

— Мы предохранялись.

— Вот как. Ну, я же говорю: умнее меня. Дугласу резинки не нравятся. Типа неудобно ему, понимаешь? Типа ничего не чувствует.

Я пожала плечами.

— Разве это твои проблемы?

— Когда кого-то любишь, хочешь, чтобы ему было хорошо. — Дайана шмыгнула покрасневшим от холода носом. — Тим отвезёт тебя?

— Нет, я сказала ему, что хочу просто общаться, и он обозвал меня шлюхой.

Дайана расхохоталась. Это был искренний и заразительный, но совсем не жизнерадостный, а будто бы ироничный смех.

— Малыш Тимми решил показать зубы. — Она едва не задыхалась.

— Честно говоря, звучало это как-то неловко, — ответила я.

— Будто пятилетка обозвал, да? Есть в нём такая вот гнильца. Он реально ответственный: позвал бы тебя замуж после колледжа, построил бы карьеру в профессиональном спорте, а если бы обломался с этим, то устроился бы на другую хорошую работу и нёс бы все деньги в дом. Но отказов он ой как не любит...

— Переживёт.

— …и пыжится показывать себя крутым. Понимаешь, типа как девочки любят: резким, дерзким. Как Дуглас. Только это вообще не про него. Завтра будет прощения просить, вот увидишь. — Ветер швырнул в лицо Дайане волосы, и она убрала их, подцепив пряди кончиками пальцев. — Ну да ладно, пошли они все в жопу. Подбросить?

Я согласилась. Но почему она вообще торчала на холоде? Судя по тому, что даже пиво пить перестала, за здоровьем она следила пристально. Похоже, она нацелена родить здорового ребёнка, если беременность подтвердится.

— Вы поссорились? — спросила я, пристёгиваясь. — С Дугласом.

— Нет. — Она помотала головой. — Просто мне так противно вдруг стало. Он извинился за то, что так со мной обошёлся. В любви клялся, ну я и согласилась попробовать начать всё сначала. А потом, когда ты ушла пописать, я поймала его на кухне и спросила: ну так что, говорю, отвезёшь меня в больницу? Сказала: хочу узнать, какие сроки и всё ли хорошо с ребёнком.

— И?

— И ты бы видела его лицо! — Дайана засмеялась. — Такая палитра паники. Я буквально видела по его глазам, как он лихорадочно пытается придумать отмазку. И так он меня этим разозлил, что я решила подстебнуть его. Говорю: а что насчёт свадьбы? Нужно успеть до того, как я растолстею. Клянусь, он выглядел так, будто хочет одновременно и ударить меня, и сквозь землю провалиться! Похоже, он решил, что я планирую избавиться от ребёнка, а я этого совершенно точно не планирую!

Дайана веселилась, но я видела, что она вот-вот расплачется. Наверное, она реально любила этого козла. Не понимаю, правда, за что. За лицо, как попка младенца, и мышцы? Всё то же самое было и у «безопасного» Тима. Ну, как минимум, мышцы.

— Почему не Тим?

Дайана искоса взглянула на меня и не ответила. Какое-то время мы ехали в тишине, а потом она всё-таки сказала:

— Тим скучный. Нет в нём… огонька, понимаешь? Он даже послать нормально не может. Ставлю десятку: как я уже говорила, будет извиняться. А Дуглас — он весь такой… как батарейка. Все его знают. И ему не нужно пытаться казаться крутым, он правда такой, сечёшь? — Дайана всё говорила, но я не перебивала. Понимала, что ей просто очень хочется выговориться. — Мы с ним так красиво смотримся... Мы же третий год встречаемся, ты знала? И нам всегда все говорили: вы идеальная пара. И он нравится моему отцу. Папа думает, что Дуглас — смелый и бойкий, что с таким я не пропаду по жизни. Смелый, прикинь? Бойкий-то — это да. Секс с ним — огонь. Но мне не с чем сравнивать, он у меня первый и единственный. А у тебя кто первым был?

— Тим и был.

Дайана уставилась на меня, едва не позабыв о дороге.

— В смысле? Это когда вы с ним успели?

— На Хэллоуин.

— Правда, что ли? Вот это поворот! И как тебе?

Вздохнув и натянув на ладони рукава куртки, я буркнула:

— Было скучно.

Дайана расхохоталась.

— Да уж, похоже, любовник из Тима так себе.

Припарковавшись возле моего дома, Дайана принялась сосредоточенно подкрашивать губы блеском, глядя в зеркало заднего вида. Я решила, что она хочет мне что-то сказать, поэтому выходить не торопилась — сидела себе и пялилась на окна нашего дома. В мамином кабинете горел свет, а вот в родительской спальне царила кромешная темень.

Наконец, не отвлекаясь от своего занятия, Дайана произнесла:

— Я записалась на понедельник.

— Ладно, — ответила я. — Поедем на такси? Вдруг тебя за рулём опять тошнить начнёт.

— Нет. Вдруг кто-нибудь из таксистов меня узнает? Это маленький город, Драйден. Меня и всю мою семью знает каждая собака.

— Ты просто зазвездилась.

— И это тоже. — Она усмехнулась. — Умеешь водить?

— Да, но прав у меня нет.

— Ничего, ты справишься.

Аппликатор с влажным чавканьем вошёл в тюбик. Дайана убрала блеск и открыла было рот, но я её перебила, предвосхитив очередной виток паранойи:

— Никому ни слова.

— Молодец. — Она хмыкнула. — Пока-пока.

Я вышла из машины и окунулась в холод позднего вечера. Куда подевалась былая враждебность Дайаны? Похоже, ей просто плохо. Настолько плохо, что даже в случайном человеке хочется видеть друга.

3. Дома я приняла душ, чтобы отмыться от оскорблений Тима, и пошла к себе. Смотреть на новенькое напольное зеркало во весь рост я избегала. Мама на радостях съездила в торговый центр и купила его, чтобы я могла репетировать. Теперь в моей комнате слишком много зеркал.

Распустив влажные после душа волосы и затянув потуже пояс махрового халата, я встала возле окна и поёжилась. У меня мёрзли руки, мёрзли ноги. Даже нос, когда я его потрогала, оказался ледяным.

Я боялась, что, оставшись одна, рухну в болезненную меланхолию, но меня охватило неожиданное облегчение. Тим оказался не таким уж хорошим парнем, а значит, я не сделала ничего дурного, отказавшись с ним встречаться. Как бы всё было, окажись на месте Тима кто-нибудь другой? Так же неприятно? Так же скучно? А может, дело не в парне, а во мне? Что, если я просто не способна на яркие эмоции — на страсть, на любовь? Что, если я просто не создана для таких вещей? Любовь — это ведь самоотдача, а мне, пустышке, отдавать нечего.

По ту сторону оконного стекла, в отбрасываемой домом тени, двигались балерины — отрабатывали экзерсис. Сетки, скрывающие их лица, мерцали в свете фонарей. На меня повеяло жутью — настолько нереальными выглядели эти вызолоченные тусклым уличным светом фигуры, эти смены позиций в полнейшей тишине. Опалило вспышкой панического страха: вдруг они меня увидят и нападут? Но минуты текли, я всё так же стояла у окна, а они всё так же выполняли упражнения — картинка, вырванная из книги и прилепленная поверх другой.

На периферии зрения я уловила движение рядом с собой, однако, обернувшись, никого не увидела. Пустая комната утопала в бархатной темноте. Я перевела взгляд обратно к окну — на своё тусклое, едва различимое отражение. Оно двоилось — совсем как тогда.

— Ты здесь? — спросила я шёпотом, чувствуя себя разговаривающей с отражением идиоткой

Ответом мне стало прикосновение — мягкое объятие со спины, дыхание над ухом. И — голос: густой, тягучий баритон, заполнивший меня до краёв:

— Да. Я здесь.

Не выдержав, я вновь обернулась — порывисто, стремясь увидеть его, поймать, но, разумеется, не поспела за ним и наткнулась на пустоту. Но когда я отвернулась, Астрей снова был рядом — у меня за спиной. Я чувствовала тяжёлый запах ладана и роз, спину жгло холодом задубевшей на морозе ткани и теплом чужого тела.

У меня было так много вопросов! Пчёлами они роились в голове, и гудели, и жалили, но я страшно боялась спугнуть это мистическое видение. Поэтому, храня молчание, до рези в глазах всматривалась в отражение и старалась уловить черты Астрея. Было в нём, будто бы молодом и будто бы красивом, что-то жуткое, пугающее. Сталь во взгляде ледяных глаз. Улыбка, одновременно и ласковая, и зловещая. Словно живое напоминание о том, что я не в объятиях ангела или даже простого парня из дома через дорогу. Я впуталась в нечто страшное, совсем непохожее на добрую сказку со счастливым концом.

Я вспомнила строки из книги, описывающие некое грядущее зло, и уверения Терпсихоры в том, что они не про Астрея. Но разве зло, каким бы оно ни было, когда-нибудь признает себя таковым? Эта мысль не давала мне покоя. Что, если со мной просто играют? Крутят моими эмоциями, выжимают их досуха? А потом, когда ничего не останется, я умру — по-настоящему? Ведь именно так это происходит в фильмах о демонах и призраках.

Но мне не хотелось быть жертвой.

— Ты боишься меня, — будто бы ощутив моё напряжение, проговорил Астрей. — Это правильно. Ты должна бояться.

— Ты не причинишь мне вреда, — с непонятно откуда взявшейся уверенностью ответила я. Пыталась убедить его — или убедить себя.

— Возможно.

— Возможно?..

— Всё, что я делаю, я делаю ради тебя. — Я смотрела на балерин, слушала гипнотический голос Астрея и чувствовала, что моё сознание просто не в состоянии всё это осознать. — Помни об этом.

Я моргнула, и золотая иллюзия танца под окнами моего дома рассеялась. В отражении я была одна, и в комнате тоже, и никто не обнимал меня со спины, никто не грел кожу дыханием.

4. — Так вот, эта шлюшка подошла ко мне и сказала: чтобы я тебя рядом с ним не видела. Представляешь? Она это мне сказала! Если бы не её тупоголовый брат-кретин, полнейший неадекват, чёрта с два бы она по школе как королева ходила, корова немытая!

Мы ехали в больницу на машине Дайаны, и за окнами по ту сторону дождевой завесы проплывали двух- и трёхэтажные многоквартирные дома с плоскими, перевитыми проводами крышами. Я лениво наблюдала за покачивающимися на зеркале заднего вида мишками мятного цвета. В салоне сладко пахло парфюмом — кокос с ванилью. Барабанные перепонки разрывало жуткой какофонией корейских песен, и я потянулась к радио, чтобы переключить станцию.

— Эй! — возмутилась Дайана. — Не трожь!

— У меня сейчас голова лопнет, — сказала я, переключая станции одну за другой. — Это же невыносимо.

— Ладно. — Она скорчила рожу. — Только не ной. Не выношу нытиков, особенно — нытиков в моей машине.

Активная мимика Дайаны напоминала мне о Винус с её любовью выражать эмоции через гримасы. Даже немного жутко оттого, что человеческое лицо может быть настолько живым и пластичным. Моё-то собственное пластичностью походило на булыжник.

— Так она реально подкатила к тебе только из-за Райта? — спросила Дайана.

Играло ретро. Я по-прежнему не знала ни имён исполнителей, ни названий песен, за исключением любимых групп Ронни вроде The Cure, или Lake of Tears, или Siouxsie and the Banshees, но такая музыка начинала мне по-настоящему нравиться. Не только рок всех мастей восьмидесятых и девяностых, но даже попса. Было в ней что-то… какая-то невероятная жизненная энергия, которой мне так не хватало.

— Да, — ответила я, прикрывая глаза и мысленно подпевая песне. — Похоже, она влюблена в него по уши.

— А он её динамит, стало быть?

— Стало быть, — сказала я, подражая её интонации. — Тебе-то что?

— Эта гнида меня своей наркотой чуть на тот свет не отправила, вот что! И ещё посмела мне угрожать! Я, правда, тогда не поняла, о ком она, но теперь картинка складывается. Хотя вообще без понятия, с чего вдруг — Райт один раз помог мне с естествознанием, и всё. А тебе она угрожать не пробовала?

Я пожала плечами.

— Она же не дура. Мы с Ронни всё-таки друзья, ей эти угрозы аукнутся.

— Да, ты права.

— Что ж ты папе не пожаловалась на Карлу? — спросила я и тут же об этом пожалела. Вообще-то мне показалось, что Дайана отца не так уж и любит. Скорее, боится его.

— Я не бегу к папочке по каждому пустяку, — нарочито-сдержанно ответила Дайана. Похоже, я её задела. — Даже если в школе утверждают обратное.

— Извини.

— Ничего. Ты в школе недавно и ещё не знаешь, как тут всё устроено. Ты сплетничаешь, о тебе сплетничают, и так по чёртовому кругу. — Она сжала руль чуть крепче, чем следовало, и костяшки её пальцев побелели. — Мечтаю свалить отсюда как можно скорее. Если только папа не устроит всё так, чтобы я пошла работать к нему, не получив образование. А без образования я не смогу уйти в другую компанию. Кому я там буду нужна?

Горечь, прозвучавшая в её словах, меня заткнула. Какое-то время мы ехали молча, а потом я всё-таки нашлась с ответом:

— Моя мама тоже такая. — Вздохнув, я спрятала ладони подмышками и нахохлилась. Раньше, ещё в Нью-Йорке, я ни с кем не обсуждала семью. Мама всегда говорила, что любые родственные дрязги должны оставаться в доме, а за его порогом мы — идеальная семья. — Она уже выбрала мне несколько колледжей, куда я буду должна попробовать поступить. Все мои возражения считает неудачной шуткой, а иногда даже прикидывается, что не слышит.

— Папа тоже так делает. — Дайана усмехнулась. — Типа не слышит. А если я повторяю, поднимает глаза и холодно так спрашивает: «Ты что-то сказала?» Я сразу чувствую себя такой тупой и ничтожной. Но когда я делаю всё так, как надо, он очень радуется. Словно мне пять лет, и я принесла нарисованную картинку.

Ну, по крайней мере, моя мама не требовала от меня застрять в вечном детстве, хотя и жаловалась постоянно, что подростковый возраст — тяжелейшее испытание для родителей. Мне же казалось, что я была вполне сносным подростком: не сбегала из дома, ничего не употребляла (пиво и пара косяков не в счёт), не забрасывала учёбу, не шлялась по парням, не хамила по любому поводу. Ну да, я много курила, плохо играла в театре, не всегда получала высокие баллы, да и балет бросила… но так ведь у всех. И мне бы совсем не хотелось становиться невротичкой Марго с её высочайшими баллами, активной социальной жизнью и иллюзией идеального подростка, который тащится от того, что раз в месяц смеет выкурить косяк. Думаю, без травы она бы уже давно покончила с собой.

Подъехав к больнице, Дайана выключила радио, и мы минут десять просидели в тишине и напряжении. Время поджимало, но Дайана всё не выходила из машины, и мне уже начало казаться, что сейчас она скажет: «К чёрту, поехали отсюда». Однако она всё же выскочила под дождь и, не оглядываясь, побежала вверх по ступеням.

Я натянула на голову капюшон куртки, чтобы не намочить волосы, и пошла за Дайаной. В регистратуре было мало народу, и мы, быстро управились, после чего Дайана села на диван и замерла. Кажется, даже моргать перестала. Я же бродила туда-сюда, пока она не зашипела:

— Сядь, блин. Бесишь.

Но прежде, чем я успела огрызнуться, её окликнули и предложили пройти в кабинет на УЗИ. Она натянула приветливую улыбку, встала, механическим движением поправила юбку и пошла за медсестрой лёгкой, непринуждённой походкой — словно находилась в торговом центре.

Рядом с ней ведь должна быть не я, а Мэйси или та, вторая её подружка. Или Дуглас. Или миссис Кристал. А я — просто фальшивка, занявшая чужое место и отчего-то решившая, что одно лишь моё присутствие способно помочь в такой непростой ситуации. На самом-то деле я ничего не могла сделать для Дайаны. Пусть мы не друзья, пусть мы даже не очень-то нравимся друг другу, но я чувствовала себя обязанной сделать хоть что-нибудь, и от мысли о собственной беспомощности мне стало тоскливо. Я не умела поддерживать, не умела помогать, не умела отдавать. Я бесполезна для Дайаны, бесполезна для отца, бесполезна для мамы, бесполезна даже для потусторонних сил.

Горло сдавило волнением, и я вышла на улицу. Вокруг крыльца росли кусты, от которых остались лишь голые мокрые ветви. В кадках гнили остатки цветов. По моему надвинутому на глаза капюшону стучали капли дождя, и вода лилась с крыши, и с деревьев капало тоже. Будто весь мир — смутный, акварельно-серый, — стремительно расплывался и утекал сквозь пальцы.

5. Не знаю, сколько времени прошло. Я вздрагивала от каждого хлопка открывающейся двери, и вот наконец на пороге показалась Дайана. Я побежала к ней.

— Вроде всё прошло неплохо, — деловито сообщила она.

— Что значит «неплохо»? Ты беременна или нет?

Дайана покачала головой.

— Тесты оказались ложными.

— Два теста? Как так?

— У меня, как оказалось, гормональный сбой, который нужно лечить. Так что, как сказал врач, я очень вовремя пришла. Из-за сбоя и месячные пропали.

— А тошнит тогда почему? Я сама слышала, как тебя рвало.

— Психосоматика. Типа, я накрутила себя, начала переживать из-за Дугласа, вот и... Я даже не знала, что так бывает. Прописали лечение и повторный визит.

Я присмотрелась к Дайане, пытаясь понять, рада она или расстроена.

— Но поведёшь всё равно ты, — заявила она. — Меня до сих пор потряхивает. Не хочу следить за дорогой.

— Без проблем.

Мы сели в машину — я на водительское сиденье, а Дайана на переднее пассажирское. Я потупила немного, соображая, как тронуться с места. Отец учил меня водить, но это было очень давно. «На случай зомби-апокалипсиса», — говорил он с такой убеждённостью, будто реально верил в неминуемый конец света.

Дайана меня не торопила. Страшно бледная от стресса, она молча сидела рядом и грызла длинный ноготь. Я достала из кармана упаковку вишнёвых леденцов и сунула ей в руку. Дайана посмотрела на меня, как на идиотку, но всё-таки взяла две штуки. Раздался хруст.

— Если хочешь, — сказала я, очень медленно выруливая с парковки, — можем поехать домой к моей тёте. Там никого нет, а сама она в отъезде. Побудешь одна. Ну или со мной. Сделаю тебе мерзкий кофе.

— Да, — сказала Дайана, кладя в рот ещё один леденец и принимаясь его разгрызать. — Хочу. Дома придётся показывать маме результаты анализов, объясняться, успокаивать её и говорить, что гормональный сбор несмертелен… Я пока к этому не готова.

На такси мы так и не пересели — я неплохо справлялась с машиной и решила не дёргать Дайану лишний раз. Так, на низкой скорости и очень осторожно, мы доползли до дома.

Дома я усадила Дайану на диван, дала ей полотенце, чтобы просушить мокрые после дождя волосы, а сама в это время сделала кофе.

— Жаль, Ронни тут нет, — бездумно вздохнула я, усаживаясь в кресло с кружкой в руках. — Его кофе божественен.

И тут, к моему ужасу, Дайана расплакалась. Она сидела, прямая и напряжённая, и слёзы капали прямо в кофе.

— Это несправедливо, — сказала она. — Почему резинка мешала ему, а расплачиваться за это должна я? Ну, то есть… Конечно, ничего серьёзного не случилось… Но ты бы знала, что я пережила за эти дни!

— Просто он козёл.

— Это точно. Но он был так убедителен… А знаешь, что самое отстойное? — она вытерла ладонью слёзы, смазывая тональный крем. — Я сама во всём виновата. Я дура. Я уже столько сценариев в голове проиграла! И как мы женимся, но родители лишают нас поддержки. И как я становлюсь матерью-одиночкой. И как наши родители, вопреки всему, нас принимают и помогают. Я даже поверила в то, что смогу стать хорошей матерью!

— Так ты расстроена из-за того, что тесты оказались ложными?

— Я рада тому, что не рожу ребёнка от Дугласа. Он был бы отвратительным отцом — совсем как его собственный. Но… да, пожалуй, мне немного грустно. Я даже имя выбрала…

Дайана стихла. Дождь всё лил и лил, и мы сидели в гостиной, каждая погружённая в своё молчание. Чтобы чем-то себя занять, я достала из рюкзака «Сердце зимы». Жаль, нельзя показать Дайане эту страшную и одновременно прекрасную зимнюю сказку. Иронично: единственное, чем я могла бы поделиться, был мой мир боли и льда.

— Да, этот мир — твой, — голос Терпсихоры дыхнул на меня холодом, — и ты наконец-то это поняла.

Я вскинула голову и огляделась, но мы по-прежнему были вдвоём.

— Чувствую себя ужасно, — сказала Дайана, неправильно истолковав мой озабоченный взгляд. — Врач советовал походить к психологу, чтобы избавиться от тошноты, но я не пойду.

— Может быть, стоит?

— Само пройдёт. Ну, я на это надеюсь.

Вдруг морозный воздух коснулся моих лодыжек — по полу потянуло сквозняком, хотя я не открывала ни окон, ни дверей. Я положила книгу рядом с собой и, задумчиво закусив губу, уставилась в заиндевевшее окно. Мой мир больше не поглощал меня, хватая без спросу. Лишь ненавязчиво звал, будто живое существо, аккуратно напоминающее о себе.

— Хочешь, покажу кое-что? — спросила я. — Только это может показаться… стрёмным. И странным.

Дайана хмыкнула и отставила кружку на журнальный столик. Светлая волна волос качнулась и на мгновение скрыла её заплаканное лицо.

— Мне прописали гормональные таблетки, так что наркотики и бухло мне пока нельзя. И девочки мне не нравятся. И БДСМ тоже. Что ещё стрёмного ты можешь придумать?

Кивком головы я позвала её за собой, и она, наполненная скепсисом, поднялась с дивана. Входная дверь распахнулась — словно ледяной великан ударил в неё с той стороны, — и нас обдало холодом. Ступени крыльца утопали в снегу. Исчезла фонарные столбы, и дорога, и машина Дайаны, и соседние дома. Кругом высились лишь безмолвные мрачные деревья.

— Так, погоди. — Дайана заморгала, вцепившись рукой в дверной косяк. Я услышала, как её длинные ногти нервно скребут по лакированному дереву. — Ты что-то подсыпала в кофе?..

— Ничего я тебе не подсыпала, уймись, — перебила её я.

И первой пошла вперёд по нетронутому полотну снега.

Это было невероятной глупостью. Дайана для меня никто — просто невезучая девчонка. Но мне так хотелось поделиться своим секретом хоть с кем-то. И, как ни парадоксально, довериться Дайане оказалось проще, чем Ронни или Одри. Я не была уверена, что Одри способна держать язык за зубами, а Ронни… я слишком сильно боялась потерять его расположение. Он был человеком, дружбу с которым мне хотелось пронести через всю жизнь. Вдруг он отвернётся, сочтя меня сумасшедшей?

На мгновение мне стало не по себе. Я ведь могла вести сейчас Дайану прямиком в пасть к чудовищам. Что, если этот мир и населяющие его демоны сожрут её и не подавятся? Что, если именно этого от меня и ждут — жертв?

Но она уже переступила порог и пошла за мной. Я попыталась себя убедить в том, что бояться нечего. Ведь в «Хрониках Нарнии» дети друг за другом залезали в шкаф, и никто из них не мучился угрызениями совести. Хотя опасностей в Нарнии — хоть отбавляй.

По снежной канве вилась цепочка наших следов. Призывно сияла среди деревьев мягким золотом электрического света входная дверь, оставшаяся позади.

— Потрясающе, — сказала Дайана. — Я умерла прямо во время УЗИ, да? И теперь иду в Ад?

— Ты живее всех живых, — ответила я, — но за то, что мы не в Аду, ручаться не берусь.

Деревья поредели, сплелись над нами ветвями, образуя природный неф, и мы с Дайаной ступили в круг серебристого света. Над поляной висела, похожая на гигантскую рампу, белая луна. За роялем сидел Астрей, безмолвный и неподвижный.

— Кто это? — спросила Дайана.

— Да если бы я знала, — ответила я. — Дьявол, может быть?

— Ну нет, — ответила она. — Или да. Дьявол ведь должен быть красивым, да? Чтобы соблазнять смертных.

Я смущённо хмыкнула.

— Наверное. Я зову его Астреем.

— Культуролог недоделанный. Или мифолог. Как это называется? Чёрт, — перебила она сама себя, — жутковато как-то… Мы же не умрём тут?

В обледенелой, увитой розами ротонде в первой позиции рук и ног стояла Терпсихора. Я ожидала, что сейчас она спустится по занесённым снегом каменным ступеням и начнёт излагать свои обвинительные речи, но вместо этого на поляну лёгким шагом выбежали балерины в белых пачках и в жемчужных пуантах — фигуры, сотканные из лунного света. Разлилась звонкая музыка — это Астрей заскользил пальцами по клавишам: вступление, похожее на весеннюю капель, и резкий переход к густому, объёмному предгрозовому звучанию.

Контрабас, виолончель, альт, скрипка — в таком порядке у кромки леса сидели никогда прежде мной не виданные здесь музыканты. Окутанные тончайшим молочно-белым полотном мраморные изваяния, которых некий волшебник оживил, дал в серые руки инструменты и повелел играть.

Балерины закружились в танце. Скрежетала сталь — будто скрипели шарниры внутри длинных сильных ног. Сеток на лицах не было, и крупные снежные хлопья, сыплющиеся с неба, нежно касались фарфоровых щёк.

В глазах Дайаны застыла растерянность: она не знала, восторгаться или пугаться. Я и сама не знала. Отступив к роялю, я наблюдала за развернувшимся представлением обступивших её балерин и слушала музыку — нарастающий гнёт близящейся бури.

Громом прогремели фортепианные ноты и оборвались. Хлынувшим дождём зазвучали струнные. Я повернулась и увидела, что взгляд Астрея направлен прямо на меня.

— С ней ведь ничего не случится? — спросила я, кивком головы указывая на Дайану.

— Никто её не тронет, — ответил Астрей. — Пока ты сама не пожелаешь ей зла.

Терпсихора царственно сошла по ступеням и вытянула руки, приглашая Дайану к танцу. Я забеспокоилась: разрешены ли ей физические нагрузки? С другой стороны, ничего плохого не случится, если Терпсихора просто немного покружит её в снегу. Едва ли её принудят к тяжёлому, изнурительному танцу. Страдание — это мой удел.

— Как это всё вообще работает? — вырвалось у меня.

Астрей смотрел потусторонним немигающим взглядом, от которого стало не по себе — словно меня поочерёдно обливали то ледяной водой, то кипятком.

— Что именно?

— Всё. — Я неопределённо взмахнула руками. — Почему вообще… я?

Уголок его губ дрогнул в лукавой полуулыбке.

— За тобой любопытно наблюдать.

— То есть, ты на моей стороне лишь до тех пор, пока я тебя развлекаю?

— Разумеется.

А я-то, дура, уже придумала себе историю великой любви. Мне стало так неловко от своей тупости, что захотелось сквозь землю провалиться. Обняв себя руками и притворившись, что просто замёрзла, я уставилась на Дайану. Кажется, она отвлеклась от своей психосоматической тошноты. Выпала из реальности, погрузилась в сюрреалистический спектакль, разыгранный специально для неё. Этого я и хотела.

— Что весёлого-то? — не сдержалась я, хотя была твёрдо намерена больше с Астреем не заговаривать. — Весело смотреть, как меня убивают?

— Но ты же жива, — заметил он.

— Но мне было больно!

— Это плохо?

— Чёрт побери, да!

Пришлось понизить голос, чтобы Дайана не услышала. Я нервно оглянулась, но она, кажется, ничего не заметила.

— Боль — просто инструмент, как фортепиано или скрипка. Ничего больше.

Астрей поднялся с банкетки и обошёл рояль. Я отпрянула, но он крепко схватил меня за руку и стремительно увлёк прочь от поляны, в темноту деревьев. Он шёл так уверенно, что мне даже не пришло в голову сопротивляться. Я лишь то и дело оборачивалась, всё ещё опасаясь оставлять Дайану одну.

— Забудь о ней, — сказал Астрей. — И прибавь шагу.

— Ты, блин, выше и ноги у тебя длиннее, — обиженно пробормотала я, — я не поспеваю за тобой.

Астрей бросил на меня через плечо насмешливый взгляд, и в этот момент он показался мне очень молодым — почти что подростком, который дразнил понравившуюся девчонку, потому что не умел по-другому.

Вскоре мы вышли к окружённому деревьями и занесённому снегом розарию. Здесь, в мягкой ночной темноте и в пронизывающем холоде цвели розы: багряные, ярко-красные, жёлтые, розовые, белые, пурпурные, кремовые, сине-голубые и чёрные.

— Ого, — выдохнула я и высвободила руку, чтобы подойти поближе. — Живые цветы? Здесь?..

— Почему нет.

— Потому что розы — очень прихотливые цветы, — ответила я, — и не цветут в мороз.

— Зимние розы — цветут.

Розарий показался мне огромным. Цветы обвивали ажурные арки и высившиеся над нашими головами перголы, росли хаотично разбросанными кустами, обступали кованые скамьи, обрамляли мраморные статуи. Какие-то розы почти стелились по промёрзшей земле, а какие-то высились тёмно-зелёными плетьми. Бутоны покрывал иней — вился по краям лепестков, прятался в недрах сердцевины, вгрызался в цветоложе, — но всё же они были напитаны жизнью.

— Отсюда та красная роза?

— Конечно. — Астрей остановился рядом со мной и взял в ладонь один из бутонов. Аромат ладана, исходящий от Астрея, смешивался с густым, сладким, пьянящим запахом роз, витающим в холодном воздухе. — Хочешь подарить ей цветы?

— Дайане? А можно?

Его губы тронула тонкая, с хитринкой, улыбка, которую я не могла расшифровать. Вместо ответа он указал на садовые ножницы, которые держала в сложенных ладонях мраморная статуя.

Я взяла эти неудобные, громоздкие ножницы — словно бы уменьшенную копию тех, которыми Терпсихора убила меня. Астрей показал, как правильно резать, и я основательно проредила кусты. Одинокая белая роза, в отличие от самодостаточной красной, смотрелась как-то сиротливо, поэтому я собрала целый букет, после чего вернула ножницы на место.

Осторожно прижав букет к груди, я втянула носом его аромат. Пахло талым снегом и утренней свежестью. Пахло мартом или даже апрелем.

Когда я подняла глаза, чтобы что-нибудь сказать, Астрея уже не было. Окутанная обволакивающим безмолвием и запахом белых роз, я вернулась назад, ступая по нашим следам. Едва я вышла на поляну, как ко мне подлетела Дайана: разрумянившаяся, светлые волосы в снегу, изо рта вырываются облачка пара.

— Нет, мы правда под чем-то, — восторженно сказала она, хватая меня за плечи. — Или мы в фильме ужасов, и сейчас из-за кустов выпрыгнет маньяк с бензопилой?

— Фу, как пошло, — сказала я. — Местные монстры предпочитают ножницы.

— А цветы откуда? — Она, решив, что я шучу, придирчиво осмотрела принесённые мной розы. — Какие пышные!

— Это тебе, — сообщила я и втиснула букет ей в руки.

— Реально? А в честь чего? Я же говорила, что девочки мне не нравятся.

Я закатила глаза, пародируя Дайану, и она заливисто рассмеялась.

— Не все обязаны в тебя влюбляться, знаешь ли.

— Я, вообще-то, школьная королева красоты, — ответила она. — Так что обязаны. — Вдруг она погрустнела. — Нам, наверное, пора, да?

Лишь теперь, когда она это сказала, я заметила, что музыка смолкла. Мы остались на поляне одни — в звонкой тишине. Выдохнув: «Пожалуй», я без особой охоты повела Дайану назад. Мне было жаль покидать это место. Теперь, когда я больше не чувствовала опасности, дремотный зимний лес казался самым прекрасным и уютным местом на земле.

6. Мы брели среди деревьев, ориентируясь на золотистый огонёк — электрический свет, льющийся из дверного проёма. Дайана погрузилась в тягостное молчание, и я заволновалась: не сделала ли хуже, притащив её сюда?

— Знаешь, что, — сказала она, подняв голову и взглянув на меня удивительно ясными для её затуманенного состояния глазами. — Если отец узнает, что мы с Дугласом не просто за ручки держимся, он меня убьёт.

— Ты и в прошлый раз так о нём говорила, — припомнила я. — Неужели он правда настолько отстойный?

— Ты себе даже не представляешь, насколько. — Одной рукой прижимая к себе букет, другой Дайана откинула волосы назад. — Я жду не дождусь, когда закончу школу и свалю из этого сраного города — учиться. И больше никогда сюда не вернусь.

— А мама? Она тебя не защищает?

— Она-то? — Дайана фыркнула. — Она — «счастливая домохозяйка». Ходит перед папой на задних лапках и боится слово поперёк сказать. Не подумай, он меня очень любит. Ни разу меня не бил и даже голоса не повышал. Но он иногда как посмотрит тяжёлым таким взглядом, что лучше бы ударил, честное слово. Когда я начала встречаться с Дугласом, он посмотрел на меня, как на шлюху, пропустившую через себя всех мужиков мира. — Она невесело усмехнулась. — Как будто думал, что я всю жизнь буду миленькой девочкой, а если вдруг всё-таки вырасту, то уйду в монахини и посвящу себя богу или что-нибудь в этом роде.

— Фарфоровая куколка, — сказала я, вспомнив свои ассоциации.

— Именно! Они же так и выглядят, да? Эдакие фарфоровые пупсы, навсегда застрявшие в пятилетнем возрасте. Ну, наверное, есть и не пупсы, но всё равно ни в одной фарфоровой кукле никто и никогда не увидит женщину. В общем… к счастью, Дуглас папе понравился. Дуглас — он такой… — Она замялась, подбирая слова. — Умеет нравиться. Знает, что сказать, чтобы польстить. Так что пока я снова в статусе любимой и единственной дочурки, мне никак нельзя облажаться. Он должен оплатить мне университет. Я это заслужила. Так что, прошу. — Она повернулась ко мне. — Никогда. Никому. Ничего. Не рассказывай.

— Так нечего же рассказывать, — ответила я. — Ты просто сходила на приём к врачу.

— Не «просто», и ты это знаешь.

— Ладно, не нервничай. В любом случае, это твоя тайна. Не моя. Да и кому я расскажу? Карле, что ли?

— Райту, например.

— Я тебя умоляю. — Я от всей души рассмеялась. — Как будто Ронни есть хоть малейшее дело до чего-то в этом мире, помимо Роберта Смита.

— Кого?..

— Забей. Певец такой.

— А… ну, в любом случае. Он же вроде как теперь с Мэйси встречается. Если обо всей этой ситуации узнает Мэйси, узнает вся школа. И чёрт бы с ней, но тогда папа узнает тоже и протащит меня по всем кругам Ада.

— Даже если бы я была настолько тупой, чтобы проболтаться, Ронни бы никогда не рассказал Мэйси. Честно говоря, человека надёжнее я ещё не встречала.

— Да брось. — Дайана хмыкнула. — Это же Райт. Редкостный раздолбай и самовлюблённый кретин с ветром в голове. Как ты его терпишь вообще? Сколько его помню, он всегда был противным козлом.

Я пожала плечами, не собираясь спорить. Я-то знала, какой Ронни на самом деле внимательный и заботливый. Добрым его не назовёшь, это правда — Ронни плевать на всех, кроме себя и, пожалуй, меня. Может быть, со временем к этому списку добавится и Одри — когда они попривыкнут друг к другу. А вот на Мэйси ему, по-моему, тоже плевать. С другой стороны, а что в этом плохого? Он делает то, что ему нравится и не позволяет никому на себя влиять. Нам с Одри этому бы поучиться.

— А ещё эта крыса Карпентер, — продолжила Дайана. — Она точно не упустит шанса мне отомстить.

— У тебя паранойя, — сказала я.

— Возможно.

— Да точно тебе говорю. И прекрати полоскать моих друзей.

— Да так себе друзья, знаешь ли!

— Зато мои друзья без раздумий пошли бы со мной в больницу, и мне бы не пришлось им врать.

Я ляпнула, не подумав. Не стоило расстраивать Дайану, которая и без того расстроена. К тому же, я лукавила: о предполагаемой беременности-то я стопроцентно бы рассказала, но «Сердце зимы» ведь утаила. Из трусости — ну так и Дайаной, обманывающей подруг, двигало то же самое.

— Извини, — поспешила добавить я, но Дайана невозмутимо ответила:

— Вообще-то, раньше я дружила с Марго. Думаю, она бы поехала со мной в больницу, если бы я ей рассказала. И сохранила бы мой секрет. Она жуткая сплетница, но при этом принципиальная. Попросишь молчать — будет молчать.

— Так почему не рассказала?

— Потому что мы больше не дружим, — ответила Дайана. — Она жуткая зануда. Всегда всё правильно хочет делать, чтобы мама с папой похвалили. Тьфу! Мама с папой не похвалят её, даже если она станет первой в истории США женщиной-президентом. Скажут, что она недостаточно старалась.

Я легко могла себе это представить. Марго действительно была повёрнута на правилах и на распорядках, даже одевалась в строгом соответствии с календарём. Ей бы психологу показаться — настоящему, а не тому, каким была её собственная мать. Но девчонкой она была искренней и даже немного мне нравилась. Мы могли бы подружиться, не будь я такой тормознутой в социальном плане. Ронни и Одри сами захотели со мной общаться, потому всё так быстро сложилось. Если бы наша дружба строилась на моей инициативе, мы бы сблизились лет через двадцать. В каком-то смысле Дайана была первой, с кем я проявила эту инициативу. Хотя, конечно, набиваться ей в подружки я не собиралась.

Входная дверь закрылась за нами, и вокруг разлилось благостное тепло дома.

— Так, когда, говоришь, вернётся твоя тётя? — спросила Дайана.

Мы пошли на кухню, чтобы поставить цветы в воду, и Дайана хозяйственно принялась рыться по шкафчикам, отвергая одну ёмкость за другой.

— Её зовут Винус. И понятия не имею, когда она вернётся. Она в командировке.

— Погоди-ка. — Дайана прислонилась бедром к краю стола. — Винус Драйден… она, вроде, приходила к нам на биологию, когда мы изучали доисторический мир. Приносила всякие классные штуки. Спиральки такие окаменелые… аммониты. Она типа биолог?

— Палеонтолог, — поправила я.

Дайана отмахнулась.

— Без разницы. Но было очень интересно. Так мы… мы можем тут остаться на ночь, как думаешь?

— Без проблем. Только маме позвоню. Кстати, вазу можешь не искать — их тут нет. Поставь в пивные стаканы по несколько цветков.

— Да ну, не может быть. У каждого есть ваза!

Я пожала плечами.

— Ну, удачи тебе.

Пока она искала несуществующую вазу, я разложила диван и постелила весёленькое бельё с арбузиками (Винус обожала такие детские принты), а потом позвонила маме и сказала, что останусь с подругой ночевать у Винус.

— У тебя есть подруги? — удивилась мама.

— Представь себе.

— С каких пор?

— С сегодняшних, — немного разозлившись, ответила я.

— Понятно. Ладно, звони, если что, — сказала она и, не дав мне попрощаться, отключилась.

— Господи, — сказала Дайана, — тут реально нет ни одной вазы!

Она расставила стаканы с рассованными по ним розами на пустующем журнальном столике и принялась переодеваться. Поджав под себя босую ногу, я сидела на краю дивана и бездумно смотрела в пространство.

Дайана натянула шорты Винус и, оставшись в бежевом кружевном лифчике, вдруг замерла, а потом повернула ко мне голову. Тяжёлая завеса её волос блеснула золотом в тусклом аквариумном свете. Из-под прядей возбуждённо блестели широко раскрытые глаза.

— Это было взаправду? — спросила она. — Снег, и лес, и танцовщицы, и розы, и музыканты…

— Вроде.

— Вроде, — передразнила она меня. — Просто жесть. Не могу поверить. Нет, это точно какой-то чёртов приход.

Закончив переодеваться, она улеглась под покрывало, и я легла рядом.

— Матерь божья, — сказала Дайана весело, — теперь я точно попаду в Ад.

Должно быть, этот вечер выжал её досуха, потому что вскоре её дыхание выровнялось и она уснула глубоким спокойным сном. Я же лежала у неё под боком и таращилась в голубоватый от отблесков аквариумного света потолок. Поначалу мне показалось, что Дайана слишком легко приняла то, что я ей показала. Но потом подумала: возможно, она даже не осознала толком, что произошло с тех пор, как мы вошли в больницу. Мыслями она вся там — в своём несостоявшемся материнстве. И в тоске по Дугласу, конечно.

Надеюсь, я не совершила ошибку, доверившись ей.

7. На следующий день, когда мы с Ронни и Одри сидели в гудящем кафетерии, заняв место в солнечном квадрате у окна, к нам подошла Дайана — свежая и полная сил. Перед школой она успела заскочить домой, чтобы переодеться, накраситься и уложить волосы.

Не проронив ни слова, она села напротив меня и стала есть йогурт — с таким видом, словно всегда это делала. Одри испуганно застыла, не донеся вилку до рта. Ронни же проигнорировал появление Дайаны с королевским безразличием и даже не запнулся в своём воодушевлённом монологе о любимом альбоме The Cure — «Pornography». Он рассказывал о непростом для группы времени и о том, как тяжело альбом дался фронтмену.

— В туалетах рождается настоящая музыка, — заявил Ронни.

— Да он просто придумал эту историю, чтобы выставить себя в трагическом свете, — возразила я.

Мы обсуждали рассказ Роберта Смита о том, что некоторые песни с того альбома писались буквально на унитазах.

Ронни снисходительным тоном спросил:

— По-твоему, у людей в жизни не бывает таких отчаянных времён, когда они реально вынуждены подниматься со дна?

— Это всё позёрство, — продолжала я настаивать.

Его, уже начавшего мне что-то отвечать, перебил выросший за спиной Дайаны Дуглас. Он весь буквально светился здоровьем и жизнерадостностью. Аж тошно стало. Я уставилась на него исподлобья, даже не пытаясь надеть маску мнимого дружелюбия. Ничего против него не имела, но и симпатии к нему не испытывала — хотя бы потому, что он обидел уже двоих девчонок, которые были мне по душе.

— Я тебя обыскался, — сказал он дружелюбным голосом, по-хозяйски положив руку Дайане на плечо. — Пошли, чего ты тут с этими.

Говоря так, он пристально смотрел на сидевшую рядом со мной Одри, но ответил ему Ронни:

— Уйди, пока тут вся еда не стухла от одного твоего вида.

Дуглас опешил.

— Охренел?

— Ты? — спросил Ронни. — Да, определённо, ты охренел. Проваливай.

— Дуглас, — встряла Дайана, плавным движением плеча стряхивая с себя его руку, — уходи.

— Ах, так, значит. — Дуглас нехорошо сощурил глаза. Только теперь до меня дошло, что вся его весёлость и жизнерадостность были напускными. Вид у него был потерянным, будто лишившись Дайаны, он не знал, что ему теперь делать и куда приткнуться. — Ладно. — И повторил: — Ладно. Желание дамы — закон и всё такое.

Натянув на лицо острую улыбку и спрятав ладони в карманах бомбера, он отошёл к Перси, Тиму и остальным баскетболистам.

— Я так понимаю, вы всё-таки расстались? — спросила я.

— Да, — ответила Дайана. — Нужно был сразу это сделать, а не ждать, пока меня начнёт тошнить от одного его вида. Слышала, крыска? — обратилась она к тихо сидящей рядом с ней Одри. — Он теперь свободен.

Я сползла по сиденью вниз и пнула Дайану носком кроссовки в голень.

— Ай! — Она нагнулась, чтобы потереть ногу. — За что!

— Знакомься, это Одри, — сказала я.

Дайана закатила глаза и ничего не ответила.

Потом к нам подсела Мэйси, чтобы поболтать с Дайаной, и Ронни мистическим образом испарился. Я же осталась выполнять роль буфера между почти переставшей дышать Одри и двумя гадюками.

— Это я-то гадюка? — Я озвучила Дайане свои мысли, и она задорно рассмеялась — может быть, чуточку наигранно. Дуглас метнул в нашу сторону колючий взгляд. — Впрочем, да. Ты права: я та ещё гадюка, и горжусь этим.

8. Как оказалось, Дайана отлично знала Тима: он в самом деле выловил меня между уроками и рассыпался в извинениях за свою грубость.

— Я просто растерялся, — оправдывался он. Мы стояли возле кабинета биологии, вот-вот должен был прозвенеть звонок. — У нас же вроде всё так классно завертелось… И ты же классная девчонка, и…

Комплименты меня не тронули — я просто хотела побыстрее от него отделаться.

— В общем, может, попробуем начать сначала?

Как будто мы десять лет встречались. А ведь мы даже и не были парой. По крайней мере, я своё согласие на это не давала, а уж то, что Тим себе надумал, меня не касалось.

— Нет, — сказала я.

— Нет? — переспросил он, будто не уверенный, что всё правильно расслышал.

— Не хочу. А теперь — извини, но мне пора на урок.

Я обошла его застывшую у двери фигуру и поспешила к своей парте.

После школы мы с Одри и её вездесущей матерью поехали на занятия в «Ришар & Ришар». Ронни отправился помогать в магазине, а Дайана умчалась с подружками по магазинам, заявив, что мы очень скучные и, к тому же, кошмарно одетые.

— Я правда плохо одета? — спросила Одри.

Я сидела на переднем сидении, магией ледяной вежливости вытеснив миссис Карпентер назад, и хрустела чипсами со вкусом сыра. Одри же поглощала мои вишнёвые леденцы, кидая их в рот один за другим.

— Стилист из меня так себе, — ответила я, пожав плечами.

— А кто тебе сказал, что ты плохо одета? — встряла миссис Карпентер.

— Дайана Кристал.

— Ах, Кристал! Конечно, очень стильная девочка, и такая красивая…

Одри погрустнела и до самой школы не проронила ни слова. Я не понимала, чего она так расстраивается. Мой-то гардероб Дайана тоже обхаяла. Я выбирала одежду исключительно по принципу удобства, предпочитая тёмные цвета и не маркие ткани. Единственным недостатком моего повседневного стиля было то, что красивые украшения, подаренные Винус, с ним абсолютно не сочетались. Но я всё равно стала их носить. Два браслета на левой руке: ярко-голубая бирюза и ярко-красная яшма.

— Уверена, что твоей маме нужно ездить с нами? — спросила я, когда мы, оставив миссис Карпентер в машине, поднимались в студию.

— Нет, конечно! Но она же запрещает мне ездить одной. Это так… унизительно.

— Но гулять-то ты ходишь без неё.

Одри обречённо махнула рукой.

За стойкой администратора помимо мадам Ришар стояла ещё одна чернокожая женщина, безумно на неё похожая. Обе они оживлённо беседовали, но смолкли, как только мы вошли. Вторая женщина рассмеялась, увидев озадаченное выражение моего лица, и представилась:

— Я тоже мадам Ришар. Только немного старше.

— Прилично так старше, — ответила мадам.

— Я отлично сохранилась для своих лет. Ну-ка, девочки, сколько мне дадите?

Мадам Ришар номер два (или всё-таки один, раз уж она старшая?) принадлежала к тому типажу женщин, которым можно было дать навскидку и двадцать пять, и сорок: отчётливые, резкие морщинки будто бы прятались, ускользая от невнимательного взгляда, таились в задорной юношеской улыбке. И, похоже, она очень гордилась своей внешностью вне возраста.

— Не знаю, — после пары мгновений напряжённых размышлений сказала я. Не люблю, когда просят угадать возраст. Переборщишь на пару-тройку лет, и смертельная обида гарантирована. А срежешь слишком много, и тебя сочтут подлизой. В общем, скользкая это тема — игра в «угадайку» с цифрами.

— У нас с Жюли пять лет разницы, — сияя, как школьница, получившая пятёрку, сообщила старшая мадам Ришар. — Так что мне ровно сорок.

— Здорово. — Прозвучало как-то бестолково, но я не знала, что тут ещё можно добавить. Рассыпаться в комплиментах прекрасно сохранившейся внешности как-то не хотелось. Не потому, что я такая стерва и мне жалко доброго слова, просто… сложно это — придумывать, что сказать. Сочтут грубиянкой — ну и пусть. — Вы, значит, администратор?

Младшая мадам Ришар с лёгкой улыбкой покачала головой.

— Мы не столь богатая школа, чтобы позволить себе отдельную ставку администратора.

— Тогда вы тоже преподаёте балет?

— Ты что, не читала рекламный буклет? — тихо спросила Одри.

Разумеется, нет. Я просто отдала буклет маме, ну и она тоже не стала его читать — убрала в ящик кухонного стола, к счетам и прочим бумажкам.

— Это Николь Ришар, — продолжила Одри, поражённая тем, что я не проштудировала буклет от корки до корки. Громким трагическим шёпотом она добавила: — Танцует и преподаёт контемпорари, занятия два раза в неделю. Это написано на третьей странице.

— Конте… что?

Одри в ужасе уставилась на меня.

Последние годы я тщательно избегала любых тем, связанных с танцами. История, стили, жанры, тренды — всё это обходило меня стороной. Хип-хоп я, конечно, знала, и какое-нибудь техно, а всё остальное оставалось для меня тёмным лесом. Ну а во времена обучения балету мой мир состоял из строгой классики.

Жюли Ришар отошла, чтобы ответить на звонок, и Николь Ришар облокотилась на стойку администратора. Одета она была в фиолетовую накидку из шифона, а под накидкой — в кроп-топ и леггинсы. На босых ногах у неё были резиновые шлёпки, от вида которых мне почти стало больно. Такие шлёпки чудовищно натирают.

— Это стиль, возникший в шестидесятых годах на стыке йоги, классического балета и импровизации, — сказала Николь, разглядывая нас из-под полуопущенных век. Эдакая утомлённая вниманием дива. И я никак не могла понять, отталкивает она меня или, напротив, интригует.

— Его основоположницей считается Айседора Дункан, — тихо проговорила Одри. Я едва её расслышала.

— Верно. — Николь закивала. — Хотите посмотреть?

— У нас начинается занятие, — строго сказала Жюли Ришар. Мимо по одному просачивались ученики и, поздоровавшись, исчезали в раздевалке. — Не забивай им голову всякой чепухой.

Она так выделила это слово — «чепуха», — что мне моментально захотелось узнать побольше о контемпорари. Во время занятия я всё никак не могла сосредоточиться: думала о том, что совмещать строгие каноны балета и современный танец на расслаблении мышц, да ещё и вкупе с импровизацией, попросту невозможно. В балете нет места отходу от правил.

Ещё я обдумывала впечатление от самой Николь. Жюли Ришар была классическим преподавателем танцев для среднего звена: строгая, но лишённая жёсткости, требовательная, но внимательная. Она старалась найти подход к каждому, много нас хвалила. Мои старые хореографы сочли бы её бездарностью, неспособной закалить характер и силу воли будущих прим. Однако все не могут быть примами, кто-то должен танцевать и в кордебалете. И если бы мне разрешили быть на вторых ролях, если бы не культивировали во мне стыд за нехватку способностей, я смогла бы стать балериной. Пусть не всемирно известной примой, но просто хорошей танцовщицей, которая знает своё дело. Гонка за первенством, которая никогда не была мне нужна, разбила меня и перемолола в мелкое крошево.

Так что Жюли, которая не пыталась внушать ученицам ненависть к своему телу и презрение ко всем, кто хоть чуть-чуть отстаёт от остальных, полностью меня устраивала. Я не хотела снова очутиться в прошлом, когда от страха перед хореографом меня всю трясло. И теперь мне было любопытно, что из себя в качестве преподавателя представляла Николь. С этим своим кокетливым самолюбованием она показалась мне неоднозначным человеком.

После занятия я подошла к стойке администратора, за которой она прохлаждалась, и спросила:

— Вы ещё набираете учеников?

Она блеснула широкой белозубой улыбкой.

— Конечно. Но у меня очень мало детей, так что большой группы не жди. В основном твои ровесники хотят заниматься классическим балетом. — «Вернее, этого хотят их родители», — подумала я. — Впрочем, контемпорари — это танец индивидуальности. Конечно, и групповые танцы мы ставим, так что если тебе нравится работать в команде…

— Нет. — Я покачала головой. — Не нравится.

— Я так и подумала. — Николь взяла бумажку и что-то на ней написала аккуратным, но размашистым почерком. — Вот, возьми. Это мой видео-блог. Бессмысленно рассказывать, что такое контемпорари, не увидишь — не поймёшь. Если заинтересуешься — позвони, обговорим детали. Тебя ведь Амара зовут?

— Ага. — Я задумчиво посмотрела на протянутую бумажку. — Но я уже занимаюсь у вашей сестры…

— Так это же здорово! Классика необходима всем танцорам. Прежде чем нарушать правила, нужно с ними хотя бы ознакомиться.

Она лучилась непоколебимой самоуверенностью, и в этом было что-то, что меня подкупило — обаяние женщины, знающей себе цену, но при этом совершенно бесхитростной и даже простодушной. Странное сочетание.

По дороге домой я позволила себе ни о чём не думать. Погода выдалась хорошей: мраморное из-за сгущающихся туч небо, лёгкий ветер, серый солнечный свет. Машина гнала по ухабистым дорогам Эш-Гроува, а за окном мелькали одетые в скупое редкое золото деревья и уже оголённые кусты.

— Как всё прошло? — вклинилась в мою ленивую бездумную пустоту миссис Карпентер.

— Хорошо, — ответила Одри. — Амаре предложили ходить на дополнительные занятия к Николь Ришар.

— А тебя она назад не звала?

Я вопросительно покосилась на Одри.

— Да, я пробовала к ней ходить, — сказала она нехотя и с некоторым напряжением. — Совсем недолго. У меня… ничего не вышло. Я не чувствую своё тело, не чувствую музыку и не умею импровизировать, а контемпорари без всего этого танцевать невозможно.

— Это Николь тебе так сказала? Что у тебя не получается?

— Что ты! Нет, конечно! Она бы никогда… она очень хороший хореограф. Просто я не справилась.

— Мне кажется, тебе стоит попробовать ещё раз, — сказала я. — Некоторые вещи не получаются ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

Она хихикнула, уже расслабленно.

— Это ты про свой батман тандю?

Сегодня на занятии я рассказывала, как училась делать батман тандю и как постоянно падала. Я вся была в синяках. Ну вот не получалось у меня и хоть ты тресни. И ни крики хореографа, ни давление мамы уверенности мне не добавляли.

— Ага.

— Зато теперь мадам Ришар от твоего батмана в восторге.

— Вот именно.

Я вовсе не собиралась сама себя хвалить, но мне хотелось донести до Одри мысль о том, что иногда приходится жилы рвать ради результата. Другой вопрос, стоит ли оно того. Я больше не потерплю в своей жизни ничего, что не приносит мне радость и удовлетворение. И я не имею в виду «не хочу стараться». Напротив — очень хочу. Так сильно, что меня аж распирает от желания отдаться чему-то целиком, без остатка. Но если должно быть больно, то пусть это будет та боль, которую я способна вынести. Если должна быть череда сплошных падений, пусть мне будет легко вставать и пусть работа над ошибками меня не угнетает, а делает счастливой. Я хочу сказать, что не жду, пока мне всё упадёт с неба. Я готова работать, готова отдавать себя — но ради того, что станет смыслом моей жизни.

Всё это время я мечтала, чтобы в моём внутреннем болоте вода, наконец, всколыхнулась. И — мечта исполнилась. Через боль и кровь, но я почувствовала прилив сил. Почувствовала вдохновение. Почувствовала себя.

Дома я, забравшись с ноутбуком в нишу окна и завернувшись в плед, вбила в поисковик название видео-блога Николь и под шелест пакетика с вишнёвыми леденцами погрузилась в кропотливое изучение материала.

На балет это совсем не было похоже. Классический балет — совершенство форм и воздушная лёгкость. Танец балерины должен выглядеть так, словно она ступает на кончиках пальцев по облакам. В контемпорари же была некая густая и даже тяжеловесная текучесть, словно человеческое тело — это дождь, падающий на землю. Ломаные линии, пронизанные чувственностью движения, обманчивая хаотичность ритма и ртутная пластика.

В комнату без стука заглянула мама. Я сидела в темноте, и по полу из коридора протянулась полоса жёлтого света с маминой тенью по центру.

— Ужин, — сказала она и собиралась уйти, но остановилась в дверях, когда я её окликнула.

— Мне нужны ещё деньги.

— Ладно. — Я так редко просила о чём-то, что обычно ей и в голову не приходило мне отказывать. Хотя, если бы она знала, что я трачу карманные деньги в том числе на сигареты, её щедрость мигом бы улетучилась. — На что?

Я развернула ноутбук и включила видео. Мама сперва нахмурилась, вглядываясь в экран, на котором под песню Сии двигалась Николь, но потом подошла поближе и села прямо на пол. Раньше я не обращала внимания, но сейчас вдруг заметила, какие грациозные у неё движения, как красиво она опускается, когда садится, и как элегантно складывает ноги. И она всегда была такой. Будто бы жизнь — это сцена, и все мы — актёры на своих ролях.

— У хореографа, к которому я хожу на балет, есть сестра, которая танцует вот это, — пояснила я. — И она тоже преподаёт.

— Хочешь совмещать?

Я пожала плечами.

— По крайней мере, хочу попробовать. Я никогда не видела контемпорари, может, мне это вообще не подойдёт.

Мама покачала головой. Я испугалась, что сейчас она заявит, мол, всё, кроме балета, редкостная дрянь и нечего тратить время на глупости, но вместо этого она сказала:

— Не понимаю, как так вышло, что в тебе снова проснулся интерес к танцам. Я думала, ты навсегда с ними завязала.

— Я тоже так думала, — честно ответила я. — Так ты не против?

— Мне не нравится контемпорари, — сказала она, — это не искусство, а какой-то сомнительный мейнстрим. Но я не против. Попробуй. Хуже ведь не будет, да?

Я поспешила её уверить:

— Не будет.

Мы посмотрели ещё несколько видеороликов с танцами Николь и её учениц, а потом пошли ужинать.

Давно мы с ней не смотрели что-то вместе. Кажется, с самого детства.

9. Утром я позвонила в танцевальную школу и записалась на пробный урок к Николь. А на большой перемене к нам с Одри подошла Дайана и протянула по пакету из крафтовой бумаги.

— Меня должны окружать красивые люди, а не какие-то замухрышки, — заявила она и, не дожидаясь, пока мы откроем её презенты, удалилась в сопровождении подруг.

Одри смотрела на пакет так, словно в нём сидело чудовище.

— Не бойся, — сказала я, чтобы немного её подбодрить, хотя сама понятия не имела, чего можно ожидать от Дайаны. — Ничего дурного там не будет.

— Почему ты так думаешь? — спросила она осторожно.

— Не в её стиле, — ответила я. — Ты, конечно, знаешь её дольше, но мне кажется, гадости она предпочитает делать в лицо. И уж точно не тратить на эти гадости деньги.

— Пожалуй…

Из пакета я достала худи невероятно красивого, глубокого красного цвета. На мгновение по моей спине пробежала дрожь — это был кроваво-красный цвет, но тут же я приложила худи к себе и мгновенно в него влюбилась. А Одри достала из пакета блузку сиреневого цвета — тоненькую и струящуюся.

— Думаешь, мне пойдёт? — тихо спросила она, хотя глаза уже засветились восторгом. Возможно, не столько от восхищения блузкой, сколько от того, что сама Дайана Кристал выбрала эту вещь для неё.

— Думаю, да. Если бы Дайана хотела подарить тебе плохую шмотку, она бы выбрала…

— ...оранжевый цвет. Мне безумно не идёт оранжевый.

— Вот видишь. — Я погладила мягкую ткань худи. — Ничего дурного. Пошли поблагодарим её.

Дайану мы нашли за старым спортзалом, где она курила Iqos в компании подружек и ещё нескольких девчонок.

— Ну как? — безразличным тоном спросила она, когда мы подошли. — Неплохо?

Мне захотелось её обнять — из какого-то странного, непривычного мне озорства. Я ведь знала, что она смутится и начнёт вредничать. Поэтому я обвила её руками.

— Спаси-ибо.

— Эй, прекрати, хватит меня тискать, фу, перестань!

Одри захихикала над тем, как потешно Дайана пыталась сделать вид, что ей неприятно, но быстро осеклась под взглядами других девчонок. Одри бы стать чуточку твёрже... Возможно, тогда и девочки, с которыми Одри отчаянно хотелось подружиться, перестанут демонстративно изображать рвотные позывы, когда она проходит мимо, и примут её в свой круг избранных.

Я поделилась с ней этими мыслями по пути в кафетерий.

— Я хочу дружить только с тобой и с Ронни, — выпалила Одри.

Испугалась, что я решу, будто она начала с нами общаться от безысходности? Меня мгновенно разобрал смех. Дружить с Ронни от безысходности станет только полный мазохист.

— Ничего страшного, если ты хочешь дружить с кем-то ещё, кроме нас, — сказала я. — Но мямлей никто не любит, тут уж ничего не попишешь.

— Ты тоже не любишь? — спросила она.

— Я сама мямля.

Она невесело усмехнулась.

— Вовсе нет. Вы с Ронни очень самодостаточные, такие мямлями не бывают. Неудивительно, что вы так быстро подружились. Помнишь, я говорила про одну волну.

— Да брось, — сказала я. Мы вошли в кафетерий, вооружились подносами и встали в очередь. Народу, как всегда, было много — не протолкнуться. — У нас совсем разные интересы.

— Общие интересы — это здорово, — возразила Одри, — но они не гарантируют дружбы. А вот если вы с человеком на одной волне, вы будете дружить годами, даже если слушаете разную музыку и интересуетесь разными вещами. Ой, Ронни! — Она аж подпрыгнула, когда его высокая мрачная фигура нарисовалась рядом.

— А мы тут тебе косточки перемываем, — сказала я, чтобы подразнить её

Она тут же испуганно замахала на меня руками.

Вечером после репетиции в театральном кружке, когда я уже подходила к дому, позвонила Винус.

— Я выхожу замуж! — выкрикнула она так громко, что я едва не оглохла.

— Замуж? — переспросил я, остановившись у крыльца. — Ты?..

— Представляешь! Я сейчас скину фотку… Вот, смотри!

Я включила громкую связь и открыла входящее сообщение. На фотографии красовалась, сидя на корточках и щурясь от солнца, Винус, а рядом с ней, прямо на земле, валялся мужчина лет сорока, белокожий и с буйной русой бородой. Обычный такой. Непримечательный. Крепкий на вид и с не запоминающимся лицом.

— Можно сказать папе? — спросила я, усаживаясь на ступени и продолжая разглядывать фотографию.

С ума сойти: убеждённая холостячка Винус — и вдруг замуж. Приворожили её, что ли? Интересно, возьмёт ли она чужую фамилию? И где они будут жить — в Эш-Гроуве или в другом городе? Может, она вообще беременна, потому и так внезапно решилась на брак?

Я тряхнула головой. С чего я вообще взяла, что это решение внезапное? Ведь мы с Винус родственницы, а не подружки, и вряд ли она стала бы мне рассказывать о каждых новых отношениях. Мне вдруг страшно захотелось познакомиться с этим человеком. Скорее бы они оба приехали.

— Конечно! Смотри, какое кольцо он мне подарил. — Она включила видеосвязь и помахала рукой. Качество оставляло желать лучшего — видео разбивалось на квадраты, — поэтому кольца я не различила. — Как у тебя вообще дела?

— Отлично. Снова начала заниматься танцами.

— Погоди-ка. — Винус куда-то потянулась. — Я выделю маркером в календаре дату, когда ты сказала «отлично» вместо «нормально» или «никак».

— Ой, отстань, — ответила я. — Надеюсь, хоть новость о твоей помолвке немного расшевелит папу.

— Сомневаюсь, — хохотнула Винус. — Кстати, к кому ты, говоришь, на танцы ходишь?..

— К сёстрам Ришар.

— О! Так я училась с Жюли Ришар в школе! — обрадовалась Винус. — И сестричку её знаю. Классные девчонки. Одна совершеннейшая оторва, а другая милая и скромная.

— Николь показалась мне немного нарциссичной.

— Ой, Николь всегда любила себя! Но знаешь, она так это заразительно делала, что рядом с ней и ты невольно начинал любить себя. Типа смотришь на неё и думаешь: а что, вот так тащиться от себя самой — это нормально? Мне тоже можно? Говорю же, она классная!

— Посмотрим.

Вдруг Винус с несвойственной ей осторожностью спросила:

— Так у тебя правда всё «отлично»?

Я помолчала, не понимая, к чему она клонит.

— А почему нет?

— Ты снова стала заниматься танцами. Это немного странно — после того, что было.

— Я могу в любой момент бросить, и мама пообещала меня за это не упрекать. Поэтому всё правда прекрасно.

— Так значит, Лилиан не заставляет тебя?

Я фыркнула.

— О чём ты. Играть в школьном театре — да, заставляет, но я всё равно прогуливаю. Думаю, меня скоро выгонят. А танцы… мне кажется, она сама боится: вдруг я что-нибудь выкину?

— Но она рада?

— Ещё как. Но старается не показывать.

Винус рассмеялась.

— Типичная Лилиан.

— Ладно. — Я потянулась, разминая замёрзшие суставы. — Пойду обрадую папу.

Мы попрощались, и я поднялась к отцу, на ходу растирая кисти рук. Вечера становились всё холоднее, и я с нетерпением ждала первого снега.

Отец лежал, уткнувшись лицом в подушку. Раскрытый ноутбук стоял на краю кровати, некий блогер вещал с него о новостях киноиндустрии. Горел свет, на прикроватной тумбе стояла тарелка с остатками ужина. Если бы не мама с её патологической любовью к порядку, комната давно превратилась бы в свалку.

— Пап, — позвала я.

— Мм? — глухо ответила подушка.

— Винус звонила.

— Угу.

— Она замуж выходит.

— Угу.

Я помолчала, ожидая какой-нибудь эмоциональной реакции, а когда ничего не дождалась, добавила:

— По-настоящему. Ей даже кольцо подарили.

— Угу.

— Пап. Ты проходишь психотерапию?

— Угу.

Вывести его на разговор у меня так и не получилось, так что я зашла в кабинет к маме. Она, одетая в мягкий домашний костюм фисташкового цвета, сидела за столом и работала.

— Винус звонила, — сообщила я, нервно теребя дверную ручку. — Замуж выходит.

Мама сразу же отвлеклась от ноутбука и подняла на меня глаза.

— Знаю, она мне уже сообщила. Напомни, как зовут её будущего мужа? Вылетело из головы.

— Блин… Я не спросила.

— Ты как обычно. — Она устало улыбнулась. — Перезвоню ей попозже и спрошу. Надо работу доделать… Папе сказала?

— Сказала. Он ответил: «Угу». Мам, он же бросил психотерапию, да?

— Не знаю. — Она сплела пальцы и положила на них подбородок. — Говорит, что продолжает сессии, но я ни разу не видела и не слышала, чтобы он с кем-то разговаривал. Однако я не могу следить за ним двадцать четыре часа в сутки, мне нужно работать.

— Да я и не говорю, что ты должна. Но, может, можно как-то его заставить? Таблеток ведь недостаточно, так психотерапевт сказал.

— Я не знаю, что с ним делать, Амара. Волочь за ноги на улицу? Он слишком тяжёлый, мы даже вдвоём не справимся. — Мама улыбнулась собственной шутке, и я улыбнулась тоже, чтобы как-то её поддержать. — Можешь попытаться его растормошить, но, пожалуйста, — она пристально на меня посмотрела, — не делай это в ущерб себе. У тебя новая школа, новые увлечения, новые друзья. Этот город очень хорошо на тебя влияет, и я не хочу, чтобы ты скатилась обратно... туда. — Она неопределённо махнула рукой. — Твой папа — взрослый человек, и всё, что мы обязаны для него делать, это поддерживать. Ну, может, немного помогать. Но пока он сам не захочет сдвинуться с места, ничего не изменится.

Я понимала, что она права, но мне в моей новой жизни чудовищно не доставало отца — весёлого, харизматичного, умного. Мою ходячую кино-энциклопедию. Хотелось познакомить его с Ронни. Хотелось расспросить о «Сердце зимы». Хотелось поделиться всем, что со мной произошло, потому что мама — прагматик, она никогда мне не поверит, а отец с его фантазией мог бы. Он лишал меня себя, своего участия в моей жизни, и я даже не имела права его за это винить, потому что он ведь болен и не со зла так поступает. Это меня угнетало.

— Можно я брошу театр в следующем семестре? — спросила я вдруг.

— Как это? — тут же всполошилась мама. — Разве тебе не нравится?

— Мне никогда не нравилось, мам. Сюрприз. Я ненавижу школьный театр. Кроме того, хочу сосредоточиться на танцах, я многое упустила за два года. Театр будет мне мешать. Хочу заниматься тем, что мне нравится, и с теми, кто мне нравится. Сёстры Ришар мне нравятся, а руководитель театрального кружка — нет.

— Его зовут мистер Флитч.

— Да без разницы, хоть мистер Филч.

Но мама, разумеется, «Гарри Поттера» не читала и мою тонкую шутку не поняла.

— Что ж… — Она немного помолчала. Я всё равно перестану ходить (фактически уже перестала), нужно только пережить рождественскую постановку — будет некрасиво бросить всё сейчас. От мамы в этом вопросе уже ничего не зависело. Но лучше, если всё будет выглядеть так, словно она разрешила. — А разве в театральный кружок не ходит твоя новая подруга, Одри Карпентер? Тебе не хочется играть в театре вместе с ней?

— Поверь, на игру Одри лучше смотреть со стороны, а не портить собой.

— Мне нравится, что ты не выросла самовлюблённой, с такими-то родителями. — Мама улыбнулась. — Но тебе не хватает уверенности в своих талантах. Поверь: ты могла бы блистать на сцене.

Я не стала спорить. Актрисой мне не быть — и потому, что у меня нет таланта, и потому, что нет интереса. А если нет интереса, то и стараться незачем. Так что я просто сказала:

— В общем, после Рождества я уйду из кружка.

— Хорошо. Но если бросишь танцы, вернёшься туда, ладно?

Не вернусь. И не брошу танцы. У меня уже не было выбора. Вихрь вдохновения захватил меня и закружил, мне было безумно интересно попробовать новый стиль. Я сдвинулась с мёртвой точки, и разрушительных гроз, порождённых магией «Сердца зимы», больше не будет. Кроме того… Мне ведь покровительствовала сама Терпсихора, пусть даже это всего лишь демон, принявший обличье совершенной танцовщицы.

10. На пробном занятии мы были вдвоём — Николь сказала, что для знакомства предпочитает заниматься с каждым индивидуально. Чтобы оценить пластику и посмотреть на способность к импровизации.

— Посторонние могут помешать тебе раскрыться, — сказала она. — Уверенность в себе и в своих силах приходит с опытом, а пока его нет, откуда этой уверенности взяться?

— У меня есть опыт, — возразила я.

— В классическом балете, — поправила она меня. — Балет не допускает свободомыслия. Балет — это утопия, в которой всё подчинено жёстким правилам и в котором, несмотря на жесточайшую дисциплину, нет места иным эмоциям, кроме благоговения перед рафинированным искусством. А контемпорари — это жизнь. Простые человеческие чувства, которые тревожат тебя в данный момент. Если тебе больно, ты не должна натягивать на лицо улыбку и вышагивать, как маленький лебедь. Ты показываешь, что тебе больно — через танец. Через движения, которые рвутся из тебя. Балет — это невероятно красивая, сложная, искусная рама, а контемпорари — выход за пределы рамы. Понимаешь?

Я кивнула, хотя, вообще-то, ничего не поняла. Я не представляла, каково это — танцевать, опираясь на эмоции, а не на то, что в постановку заложил хореограф.

— Давай разогреем мышцы. Я видела твою растяжку — чуть-чуть подсматривала на прошлом занятии, — она игриво улыбнулась, — так что этот этап пропустим.

Мы проделали комплекс упражнений, чтобы размяться, а потом она показала мне несколько используемых приёмов — например, правильное падение.

— Иногда в танце нужно упасть, — сказала она. — В балете падение — это грубая ошибка. В контемпорари — художественный приём. Но падать нужно правильно, чтобы не ушибиться и не сбиться с ритма.

Она показывала мне, как работает расслабление мышц для достижения нужного эффекта, как легко и быстро подниматься с пола после падения. А потом спросила:

— Какую музыку ты любишь? Вернее, даже так: под что ты бы хотела сейчас станцевать?

Я хотела танцевать только под одну музыку — под ту, что играет Астрей. Самонадеянно, знаю. С чего бы ему играть для меня? Я ведь плохо танцую балет, а с контемпорари только начинаю знакомиться. Да и почём мне знать: вдруг демонам нужна от меня только строгая классика и ничего больше? Вдруг зимний мир снова начнёт меня отторгать? Вдруг вернётся гроза?

— Амара?

Я моргнула и принялась панически перебирать в голове любимые группы Ронни, потому что своих любимых групп у меня не было. Пусть будут Lake of Tears. Мне нравились их созерцательные песни, особенно та, что про осень. Конечно, их серьёзная вдумчивая музыка максимально не подходила для танцев. Скорее, под них хорошо лежать на полу, завернувшись в плед и глядя пустыми глазами в пространство — то есть, то, что я обычно и делала по жизни. Но мне очень хотелось попробовать.

Я попросила включить «Forever autumn», и какое-то время Николь молча наблюдала за моим танцем — от балды, с таким тяжеловесным трудом, с таким скрипом, что мне самой стало от себя противно. Я в упор не могла понять, когда и какие движения нужно делать, потому что у меня не было перед глазами программы. Мы не репетировали годами один и тот же спектакль. Мы вообще не репетировали.

— Тело — это поэзия, — сказала Николь. — А танец — твоё отражение. Ты сейчас зажата и растеряна, поэтому и танец такой — зажатый и дёрганый. Сгладь углы, расслабься, думай только о себе и об окружающем тебя пространстве. Ты выбрала очень медитативную и меланхоличную песню — отрази в движениях своё спокойствие, свою меланхолию, своё смирение с наступлением времени листопада, свою готовность перед грядущей грозой — там же было это в тексте? Представь, что ты танцуешь в ворохе палых листьев. Не думай об ошибках. Чувствуй музыку и стихи. Чувствуй себя.

Но как не думать об ошибках, если я из них состою?

11. Погода ноябрьского Эш-Гроува не баловала стабильностью: по вечерам часто шли дожди, а по утрам город окутывал плотный слой тумана, который затем рассеивало надменно-холодное, по-осеннему сдержанное солнце — с тем, чтобы уже после обеда скрыться за мрачными тучами. Мама начала жаловаться на головные боли, возникающие из-за непостоянства погоды. Я же ничего такого не испытывала. Более того: впервые в жизни я была абсолютно счастлива.

Жутко уставая от изнурительных занятий, я засыпала сном младенца и вставала наутро свежей и отдохнувшей. Занятия у Жюли Ришар я теперь посещала лишь два раза в неделю — для поддержания формы, а всё остальное время тратила на изучение нового для меня стиля. Я занималась с Николь и несколькими девочками (среди которых оказалась Кэтти), а потом часами тренировалась дома перед зеркалом. Хотелось добиться плавности движений Николь — чтобы каждый жест, каждый шаг имели нужный мне вектор.

Почти каждый день — после школы или танцев, — мы гуляли в Ясеневом парке. Я любила рухнуть навзничь в кипу сухих листьев и лежать так, раскинув руки и глядя в небо, пока Одри в сторонке забалтывает Ронни. Будто на мягком шуршащем облаке. Мне было так хорошо, так… спокойно. Казалось, что я всё делаю правильно. Рядом со мной — люди, которые мне нравятся, и танцы я выбрала те, что мне нравятся. Я погрузилась в контемпорари с головой. И хотя я по-прежнему двигалась плохо, сам процесс приносил мне то удовольствие, которого я никогда не испытывала, танцуя балет.

Балет прекрасен — математически сложен, точен и выверен. Однако я — не для него. Надеюсь, однажды я смогу смотреть его в театре и восхищаться, а не чувствовать приступы тошноты.

Как-то, когда мы в очередной раз собрались в Ясеневый парк, с нами навязалась Дайана. В течение всей прогулки она делала вид, будто мы с ней вдвоём, нарочито игнорируя и Одри, и Ронни. Точно таким же образом она вела себя в школе. И если на Одри это подчёркнутое пренебрежение исправно действовало, то в случае с Ронни оно столь же исправно давало сбой. Это Дайану злило, она начинала цеплять Ронни и тем самым невольно вовлекалась в разговор. Признаться, я получала искреннее удовольствие, наблюдая за тем, как они выстраивают это своё вынужденное общение. Не нравилось мне лишь то, что Дайана нет-нет, да переключалась на более покладистую жертву — Одри. Тут уж приходилось вмешиваться мне. Я эгоистично не хотела, чтобы наша маленькая компания превратилась из уютного для меня общества в склочный змеиный клубок.

— Да что ты с этой курицей возишься, всё не могу понять.

Дайана потащила меня по магазинам за всякой косметикой вроде консилера, патчей и прочей дребедени. Мы ходили между рядов: Дайана — со знанием дела, а я — бестолково. Всё казалось мне странным и непонятным.

— Из жалости, что ли? — продолжила она, рассматривая этикетку на упаковке с кремом для лица. — Господи, ну и состав.

— С тобой же я вожусь. И уж точно не из жалости.

— Просто я крутая и популярная.

— Вы с Ронни стоите друг друга, — заметила я. — У обоих короны на головах

Дайана закатила глаза и размашисто поставила банку обратно на полку.

Она предпочитала гулять по торговому центру, кататься на машине или сидеть в кафе, поэтому в Ясеневом парке ей ожидаемо не понравилось. Она быстро уставала и не переставая ныла (хотя чужое нытьё при этом на дух не переносила). Ронни так это достало, что он стал брать с собой плед (угадайте, какого цвета): мы расстилали его под деревьями и часами на нём валялись. Одри кормила нас всех собственноручно приготовленной едой из пластиковых контейнеров, Ронни приносил кофе и иногда пиво (как-то раз он спалился, что таскает пиво у отца, который если и замечал пропажу, то никак на это не реагировал), ну а мы с Дайаной… мы, две бесполезные бездельницы, пользовались трудами других и ничуть по этому поводу не переживали.

Однажды выдался особенно погожий вечер: ветер разогнал тучи, и мы расположились под раскидистым ясенем, ещё сохранившим остатки торжественного золотого убранства. Дайана сидела, откинувшись назад и опираясь на руки, мы с Ронни лежали подле неё, уставившись в низкое васильковое небо, а Одри жаловалась на мать, которая не давала ей и шагу ступить. А потом она вдруг вскользь завела речь о Дугласе, но сразу же испугано смолкла. Дайана, однако, притворилась, будто ничего не слышала.

— Я хочу пройтись, — заявила она, когда разговор сменил вектор и перетёк в обсуждение проектов по биологии. Видимо, упоминание Дугласа испортило ей настроение. Он, вроде бы, отстал от неё, и всё же... Расставание после аж трёх лет отношений — целая жизнь, — вышло некрасивым, тут у любого настроение будет портиться. — У меня задница болит. Я села копчиком на какой-то грёбаный корень.

— Пройдись, — милостиво разрешила я. — Мне лень.

— Ну не пойду же я одна!

Ронни вздохнул и встал.

— Пошли. Только не начинай гундеть.

— Если я начну гундеть, поверь, ты заметишь, — отрезала Дайана.

Перевернувшись на бок и положив ладонь под щёку, я наблюдала за тем, как они бредут между деревьев: чёрная долговязая фигура Ронни и нарядная фигура Дайаны. Поверх пуловера на ней был стёганый жилет с капюшоном, светлые джинсы и осенние ботинки на низком каблуке. Модель, сошедшая с рекламных баннеров, да и только. Было в ней что-то, помимо бесспорной красоты, что притягивало взгляды. Некий внутренний стержень, которого так не хватало мне. Стержень — он как дерево: садишь семечко и ухаживаешь за ним. Не будешь стараться, и оно не прорастёт. Во мне, наверное, слишком сухая, безжизненная, не благодатная почва, раз так ничего и не выросло.

— Он позвал меня на свидание, — выпалила вдруг Одри.

— Ронни?.. — Я аж подорвалась.

— Что? Нет! Нет, конечно! — Она замахала на меня руками. — Дуглас.

Я повернулась к ней. Дуглас позвал на свидание девчонку, над которой несколько лет стабильно издевался... в какой Вселенной это вообще происходит?..

— Кажется, я ему нравлюсь. Представляешь — нравлюсь самому Дугласу! Он прям подошёл ко мне и сказал: хочешь пойти со мной на свидание? И я, конечно, сказала: «Да, очень хочу!» Так что мы, наверное, погуляем, а потом зайдём в какое-нибудь кафе и выпьем кофе. Только я совсем не знаю, о чём должна говорить. Вдруг я ляпну какую-нибудь глупость, и он решит, что не зря всё это время... ну... так вёл себя со мной? Ну, решит, что я такое отношение заслужила. Я с ума тогда сойду...

Фонтанирующая словами Одри вся светилась от счастья. Ну и что тут скажешь? «Он говнюк и трус, но я не объясню, почему»? Не отговаривать же её. Любые подобные попытки будут справедливо встречены в штыки. По крайней мере, я бы на её месте отреагировала именно так. Но Дуглас хотя бы человек, а не демон, бог, вампир или призрак, так что одно очко в пользу Одри.

— Только обязательно предохраняйтесь, окей? — сказала я. — Вдруг он заразный?

Нужно же было что-то ответить. Мои «хм» и «понятно», которые Ронни пропускал мимо ушей, Одри обижали, и у меня никак не получалось ей объяснить, что я так отвечаю не потому, что она скучная, а потому что скучная я сама.

— О чём ты, — Одри вспыхнула. — Это же просто свидание.

— Ты правда думаешь, что такой парень, как Дуглас, не попытается уложить тебя в кровать? — Я скептически на неё посмотрела. — Не на первом свидании, так на втором. Так что просто думай о безопасности, ладно? И ещё: если он тебя обидит, сразу скажи мне. Я ему лицо отгрызу.

Она засмеялась.

— Самое страшное — то, что ты, пожалуй, и впрямь можешь это сделать. — Она утёрла кончиком пальца выступившую от смеха слезу. — Но всё будет хорошо, я уверена. Он так нежно со мной разговаривал…

Вскоре за Одри заехала вездесущая миссис Карпентер, и мы остались втроём. На обратном пути я поделилась новостью.

— Посмотрим, что из этого выйдет, — спокойно ответила Дайана.

Настолько нейтрального ответа я от неё никак не ожидала, поэтому осторожно уточнила:

— Думаешь, Дуглас её не обидит?

— Я уверена, что обидит. По-другому не сможет.

— И на кой хрен ты встречалась с таким мудаком? — спросил Ронни.

— Со мной-то он мудаком не был, — парировала Дайана. — Пока не… В общем. Он неплохой парень. Просто крыса. Как и Одри. Может, у них что-то и получится. В конце концов, у Одри нет неприлично богатого папочки, который порвёт её парня за любой чих. Его это очень раздражало — то, что я из богатой семьи. Хотя, уверена, он просто жутко боялся моего отца.

Ронни хмыкнул.

— А говоришь, он не был с тобой мудаком. Мудак — он в любой ситуации и с любым человеком мудак.

Дайана махнула рукой, давая понять, что продолжать разговор о Дугласе не намерена. На самом деле, думаю, ей просто нечего было ответить, потому что Ронни был прав.

12. Я всё-таки решилась написать психотерапевту отца с просьбой о консультации и, когда мы созвонились, вывалила на него всё накипевшее. То, что отец сутками лежит и ничего не делает. То, что даже не пытается хоть как-то справиться со своим состоянием. То, что мне всё это надоело, и я хочу назад своего отца.

— Вы сменили обстановку, это должно пойти ему на пользу, — ответил психотерапевт. — Но серотонин и эндорфин не возьмутся из воздуха. Ему нужно двигаться, хотя бы понемногу.

— Я могу волочь его за ногу, — мрачно ответила я, вспомнив мамину шутку.

— Вы можете попробовать звать его с собой на прогулки. По десять минут вокруг дома. Потом по пятнадцать. По двадцать. Но вам также важно понимать и то, что насильно вы его не заставите. Проявите настойчивость, но, если он не пойдёт сам, волочь за ногу будет бесполезно. И, конечно, не стоит забывать о лекарствах. Они помогут стабилизировать состояние.

Мы поговорили ещё немного. Как я и предполагала, отец бросил психотерапию сразу же после переезда. Решил, возможно, что в родном-то городе он как-нибудь справится сам, без посторонней помощи. Он вообще не любил просить о помощи — его аж коробило, когда мама, ещё в Нью-Йорке, заводила речь о врачах. Предпочитал терпеть до последнего — например, не идти к терапевту, пока горло не распухнет, а голос не сядет.

Поблагодарив психотерапевта за потраченное время, я пошла к маме на кухню, чтобы попросить оплатить нашу получасовую консультацию.

— Он сказал, что папе надо гулять, — сообщила я, водя пальцем по глянцевой белой поверхности обеденного стола, за которым сидела. На глянце оставались молочные разводы.

— Он это и в прошлый раз говорил. — Мама вздохнула. Похожая на фисташку в своём домашнем костюме, она стояла возле раковины и что-то набирала в телефоне. — Как видишь, без толку.

— Завтра заставлю его выйти, — решила я.

Она отвлеклась от телефона и внимательно на меня посмотрела.

— Твоё поведение меня настораживает, — сказала она. — Раньше ты не особо стремилась заниматься его состоянием.

Я пожала плечами и с преувеличенным вниманием принялась чертить пальцем треугольник. Раньше у меня попросту не было сил на проблемы отца. Я смотрела на него и чувствовала, что сама тону в трясине серого, гнилостного болота. И трясина эта — расплавленный свинец, обволакивающий конечности, наполняющий всё тело чудовищной тяжестью. Однако сейчас во мне кипела, растворяя металл, жгучая энергия, и я была уверена, что, если постараюсь, смогу как-то повлиять на ситуацию.

Поэтому следующим утром я растолкала отца — с трудом, потому что проще добудиться тыкву. Мама, пожелав мне удачи в неравном бою и напомнив, что завтрак на столе, ушла на утреннюю пробежку. Вообще-то, сперва мне показалось, что она сбежала — из нежелания мне помогать. Но потом, подумав, я всё-таки решила, что у неё просто опустились руки. Она уже не верила в то, что отцу способно помочь хоть что-нибудь. Вряд ли мама, привыкшая к жизни в постоянном движении, понимала, как тяжело даётся первый шаг — какое это невероятное волевое усилие и как много оно может значить. А я понимала. Потому что мой первый шаг — через порог школы танцев, — был пыткой.

— Мы идём гулять, — сообщила я, рывком стаскивая с отца покрывало.

— Не идём, — сквозь сон ответил он. — Рано ещё. Дуй в школу.

— Вот именно. Я иду в школу, а ты идёшь со мной, а потом идёшь обратно.

— Не хочу.

— Ладно. Давай так: ты спускаешься, завтракаешь, потом мы идём вокруг дома, и я от тебя отстаю, о'кей?

— Зачем нам обходить дом?

— Мне нужно побольше двигаться, — соврала я. — Бегать мне лень, поэтому вместо пробежки я буду совершать утренний променад. А одной мне скучно.

— Зачем тебе двигаться?

— Я ведь снова занимаюсь танцами. Нужно восстанавливать физическую форму.

— Ты пошла на танцы?

Отец, наконец, сел в постели и протёр глаза. Его давно не мытые и неподплетённые дреды уныло повисли вокруг лица печальными какашками.

Я подала ему очки и тапочки.

— Да, пап. Я уже успела немного позаниматься классическим балетом и сменить направление, пока ты спал.

— Надеюсь, школу ты ещё не закончила, — пошутил он и опустил босые ноги на пол.

Шутка вышла какой-то не смешной.

Он всячески тянул время: поправлял очки, пытался попасть ступнями в тапки, а вставая, кряхтел, как старый дед. По лестнице он тоже спускался медленно, с явной неохотой. Шаркая ногами и ёжась в своей затасканной футболке, которую не менял, кажется, уже неделю, он очень медленно, с явной неохотой, продвигался к кухне.

Я в два счёта проглотила свой омлет с сыром, но спешка, как оказалось, была лишней: отец-то никуда не торопился. Минут пятнадцать мне пришлось сидеть за столом, не зная, куда себя деть со скуки, пока отец расковыривал яичницу и размазывал ошмётки белка по тарелке. Я так делала года в четыре.

Оставив посуду на столе и понадеявшись на то, что мне не слишком влетит за это, я подала отцу куртку. В каждом его движении читалась та самая свинцовая тяжесть, с которой он болезненно перекатывался с места на место — будто угловатая гиря.

Мы вышли из дома — в туман и сырость. Отец шёл, едва переставляя ноги и уныло глядя в землю. В руке он держал кружку с остывшим кофе, к которой изредка прикладывался. Мимо то и дело проносились машины, рассеивая туманную завесу светом фар. Засечь бы время, но я не взяла с собой телефон. Нужно будет попросить у мамы один из её старых фитнес-трекеров.

В течение всей прогулки мы оба не проронили ни слова.

По возвращении домой отец тут же пошёл в гостиную и, даже не сняв куртку, лёг на диван. Я постояла немного в дверях гостиной, пытаясь понять, стоит ли его похвалить, а может, лучше промолчать и не акцентировать внимание на потраченной энергии. Так ничего и не решив, я сказала: «Пока», закинула за плечо рюкзак и верхом на велосипеде поехала в школу. Навстречу мне попалась мама — свежая, бодрая, разрумянившаяся от бега. Она помахала мне рукой, пробежала мимо рыжим всполохом и растворилась в окутывающем тротуар тумане, оставив после себя лишь удаляющийся скрип кроссовок по асфальту.

Мне было тревожно за отца. Он отощал и дурно пах, чёрная кожа и тёмные глаза выцвели и казались серо-коричневыми — будто припорошенными пылью. В Нью-Йорке у отца случались подобные жутковатые периоды, но в итоге он как-то брал себя в руки и находил силы на общение, на еду, на гигиену. После переезда он словно окуклился и полностью изолировал себя от внешнего мира. Я даже подумала было, что во всём виноват Эш-Гроув с его туманами и ливнями — такая погода кого хочешь в тоску загонит, — но потом вспомнила вчерашний разговор с врачом и всё встало на свои места: отец просто слишком рано бросил психотерапию. Поверил в себя, видите ли. Расслабился, решил, что всё наладится само по себе.

Жаль, что старый-добрый совет, который однажды дала мне соседка по лестничной клетке — просто не грусти, и всё пройдёт, — ни хрена не работает.

В школе, пока я от нечего делать разрисовывала тетрадь импровизированными куколками (рисовать я не умела, поэтому мои куколки походили то ли на веретёна, то ли на жирных дождевых червей), подошла Дайана и сообщила:

— У Мэйси после того, как выпадет первый снег, будет Белая вечеринка. Думаю, в начале декабря.

Я пририсовала куколке крылья, решив, что уж бабочки-то у меня должны получиться лучше. Даже маленький ребёнок способен нарисовать сносную бабочку.

— Опять?

Дайана откинула за спину волосы и склонилась над моей партой.

— Ух, ну и каракули! Как курица лапой! У Мэйси родители постоянно в разъездах, и ей очень скучно. Развлекается как может. Да и вообще, это традиция уже. Только надень что-нибудь поприличнее. Это атмосферная вечеринка. Белое, разумеется. — Она распрямилась. — И этим своим скажи.

— Просто смирись с тем, что «эти» теперь и твои тоже, — ответила я, переворачивая страницу, чтобы скрыть рисунки. Они травмировали не только Дайану, но и меня саму.

— Да ни за что. Передай Райту: если он припрётся в чёрном, я его отравлю. И мне ничего за это не будет, я читаю много детективов и знаю, как скрывать улики.

— Да у него одежды-то белой нет. Я видела его шкаф — клянусь, там всё чёрное. Всё. — Я повела рукой для пущего эффекта. — У меня, кстати, тоже нет ничего белого.

Дайана закатила глаза и застонала. К нам подошла Мэйси, на ходу намазывая губы жирным блеском, и спросила, в чём дело.

— Твой дурацкий парень испортит твою дурацкую вечеринку, вот что, — огрызнулась Дайана. — Сделайте с ним что-нибудь, обе. Я буду снимать для блога, вы все должны быть и-де-аль-ны. И, кстати, его тухлого музла в этот раз не будет. А ты, Мэйси, не вздумай ему потакать. Я поставлю EXO.

С этими словами она порывисто развернулась и унеслась на свой урок — в расписании у них с Мэйси и Одри стояла психология, на которую мы с Ронни не ходили.

— Вечеринка-то моя, и я уже разрешила Ронни прийти в чёрном. — Мэйси вздохнула. — Да и EXO мне не нравятся, я так-то BTS люблю… Опять из-за капризов Дайаны всё переигрывать. Поговоришь с ним?

— А чего я-то?

— Тебя он послушает. На китайский новый год будет Красная вечеринка, может, хоть этот цвет не вызовет у него такого отторжения…

И, бубня себе под нос о том, что Дайана вечно всё усложняет и что это просто долбанная вечеринка, а не королевский приём, Мэйси ушла на психологию.

После урока я позвала Ронни покурить. Накрапывал мелкий дождь, так что нас за старым спортзалом было всего пятеро, включая Карлу и Тима с приятелем из баскетбольной команды. Тим с того нашего разговора у кабинета биологии вёл себя очень спокойно: здоровался со мной, помогал с репликами в театральном кружке (хотя я не просила), как бы мимоходом интересовался тем, что я слушаю (отвечал ему обычно Ронни, ибо я понятия не имела, что играет в наших наушниках). Я и думать забыла о той его выходке. Он был по-своему неплохим парнем, и, наверное, стоило бы присмотреться к нему получше, типа дать второй шанс… но у меня перед глазами стоял только один человек — и тот, возможно, не человек вовсе.

— Дайана хочет, чтобы ты был в белом, — сказала я, прикуривая от зажигалки в руках Ронни.

— А Мэйси сказала, что ей всё равно, — ответил Ронни.

— Это же Дайана. — Я пожала плечами. — Ей позарез нужно, чтобы всё было так, как она себе это вообразила. Прям как моя мама.

— Познакомь их.

— Слушай, а хорошая идея. — Я затянулась и выпустила облако дыма. — Приходите завтра вечером. Мы будем смотреть кино, а мама с Дайаной будут соревноваться в том, у кого укладка совершеннее.

— Так вы с Мэйси всё ещё вместе? — встряла вдруг Карла.

— Ага, — ответил Ронни. — Она классная. Думаю, стоит на ней жениться после окончания школы. Я могу взять белую футболку у отца, — продолжил он прерванный разговор, пока я пыталась не заржать из-за выражения лица Карлы, — но на этом мои полномочия всё. Либо я приду в белой юбке Барби и в её же белом лифчике, и Дайана сама меня выгонит к чёртовой матери.

Я всё-таки засмеялась, в красках представив себе эту картину.

— А ещё она запретила Мэйси включать твой плейлист.

— Нет, ну это уже ни в какие ворота!

Докуривали мы под возмущённое кипение Ронни, слушая Inkubus Sukkubus и глядя на клочья тумана, тающие в холодных лучах осеннего солнца.

1. Стоило ли удивляться тому, что Дайана с моей мамой и впрямь поладили? Дайана покорила её хлещущей через край харизмой. Наверное, такую дочь мама бы хотела: пробивную, уверенную в себе, не лезущую за словом в карман. За время обеда, пока мы ели лазанью (которую я наворачивала за обе щеки, потому что пройдёт ещё полгода, прежде чем мама снова приготовит что-нибудь настолько жирное), я узнала о Дайане больше, чем за месяцы нашего с ней поверхностного знакомства.

Например, отвечая на вопрос мамы об увлечениях, она рассказала, что занимается плаванием и каждые вторник и четверг ездит в центральный бассейн. Ещё она ходит на испанский и на рисование. Мама у неё художница родом из Канады — бросила карьеру ради семьи и теперь редко берётся за краски, — а отец родился и вырос в Эш-Гроуве и с колен поднял местную лёгкую промышленность.

— Хочу стать дизайнером, — сообщила она. — Я думала о карьере модельера, но, пожалуй, одежду мне всё-таки больше нравится покупать, а не придумывать. Только пока не определилась с городом, в котором хотела бы жить.

— Я бы хотела жить в Лос-Анджелесе, — тихо проговорила Одри.

Дайана поморщилась, но всё-таки сказала:

— Хороший вариант. Уж всяко лучше этой дождливой туманной дыры.

— Мама — веб-дизайнер, — вставила я.

— Правда?! Ты не говорила!

— Да как-то речь не заходила.

То, что мой отец — кинорежиссёр, тоже произвело на Дайану впечатление, но ненадолго: стоило упомянуть жанры, в которых он работал, и она скуксилась.

— Мистика, фантастика… не разбираюсь в подобном кино.

Не будь за столом мамы, Дайана высказалась бы прямо, без обиняков, однако какое-никакое чувство такта у неё всё-таки имелось. А может, то было банальное шестое чувство, ведь на маму любая критика в сторону отцовской работы действовала как красная тряпка на быка. Она бросалась защищать его фильмы с натуральным остервенением — так, словно от них зависела жизнь всей нашей семьи.

— Оно и видно, — сказал Ронни. — В хорошем кино ты ничего не смыслишь.

— Я, вообще-то, люблю классику, — сказала она. — Мой любимый фильм — «Ванильное небо».

Ронни фыркнул. Чтобы пресечь начинающуюся перепалку, я спросила:

— А папа не спустится?

Мама отпила апельсинового сока из стакана. Я знала, что она полутра пыталась заставить его встать, но всё, на что отца хватило — это на нашу короткую прогулку вокруг дома. Он очень быстро уставал и очень медленно восполнял энергию.

— Боюсь, что нет, — тактично сказала она, — но, надеюсь, твои усилия не пройдут даром, и в скором времени он будет радовать нас своим присутствием за обедом.

Одри всё это время скромно сидела между мной и Дайаной, отламывая вилкой от лазаньи крохотные кусочки. Я забеспокоилась: вдруг Одри вегетарианка, а я даже не потрудилась спросить, ест ли она мясо? Я попыталась припомнить, что она обычно ела в кафетерии. Или, может, у неё непереносимость каких-либо продуктов? Или аллергия? Либо лазанья ей просто не понравилась, и она стеснялась отказаться от невкусного обеда?

— Почему ты ничего не ешь? — спросила я, когда мама вышла, чтобы принести десерт. — Если не нравится — скажи, никто не обидится.

— Ой, ты что! Это очень вкусно! Просто… — она понизила голос. — Мама сказала, что я раскабанела.

— Ты? — Дайана скептически выгнула бровь. — Ты кожа да кости! Ешь и не выпендривайся. — Она резким движением подвинула к Одри тарелку с остатками лазаньи. — Если ты правда потолстеешь, я первая тебе об этом скажу, уж поверь. Ни за что не упущу возможности обидно над тобой пошутить, знаешь ли.

Одри и впрямь за последний месяц немного поправилась, но эти несколько килограммов вовсе её не испортили. Напротив: придали фигуре женственной округлости. Наконец она перестала напоминать заморённый голодом скелет. Учась балету, я тоже изнуряла себя недоеданием, однако у нас с Одри разная конституция тела. Я шире в бёдрах и в целом плотнее, а Одри такая невесомая и воздушная, что только дунь, и улетит. Любой партнёр без труда её удержит. Диеты лишь истончат её и превратят в бумагу.

Вернулась мама с лимонным пирогом. Накладывая каждому по куску, она спросила у Ронни:

— Мы с твоим отцом уже знакомы, а чем занимается твоя мама?

— В земле лежит, — ответил Ронни, но, увидев, как изменилось выражение маминого лица, тут же спохватился. — Дурацкая шутка, извините. Она умерла десять лет назад, машина сбила. У отца новая жена, Барбара. Она помогает ему с магазином и преподаёт йогу.

Я замерла, не донеся ложку до рта. Мне как-то и в голову не приходило спросить, что случилось с мамой Ронни. Я приняла тот факт, что он живёт с мачехой, как должное. Мы, конечно, оба бывали невнимательны друг к другу, но… уж матерью-то можно было поинтересоваться.

— Хм, интересно, — сказала мама задумчивым тоном, который означал, что ей и впрямь интересно. — А она со взрослыми работает или с детьми?

— Со взрослыми. Если хотите, дам её личный номер. Амара ей очень нравится, так что ей будет приятно позаниматься с вами.

Для меня стало новостью то, что, оказывается, Барбара мне симпатизирует. С другой стороны, она была такой по-детски непосредственной, что сложно представить человека, который вызвал бы у неё неприязнь.

— Это не-ве-ро-ят-но вкусно! — с восторгом сказала Дайана и отправила в рот кусочек пирога. — Вы правда всё это сами приготовили? Моя мама совсем не умеет готовить.

— Барби тоже не умеет, — сказал Ронни. — Мы едим полуфабрикаты, которые она просто разогревает в духовке. Ещё она как-то пробовала приготовить кекс в кружке по рецепту из какого-то ролика… вышло отвратительно.

Дайана пренебрежительно скривилась.

— Кто в здравом уме будет готовить по рецептам из роликов

— Барбара.

Мы все выжидающе уставились на Одри, которая сперва даже не поняла, что от неё ждут какой-нибудь ремарки. Покраснев, она сказала:

— Мой папа шеф-повар. Он очень вкусно готовит, и меня научил…

— Я пробовала твою свинину в кисло-сладком соусе, — припомнила мама. Остатки приготовленной Одри еды мы с Ронни всегда тащили домой. Не выбрасывать же. — Это и впрямь было очень вкусно.

— Спасибо, — тихо ответила она.

После обеда мы расположились в гостиной. Я расселась на полу, Одри расположилась в кресле, а Ронни с Дайаной вдвоём заняли весь диван.

Мы смотрели «Ворона» с Брэндоном Ли — никто на этот фильм не соглашался, но Ронни особо и не спрашивал. Шёл дождь — идеальная атмосфера для такого мрачного, тяжёлого фильма.

— Это очень злое кино, — заметила Одри, когда пошли титры.

— А мне понравилось, — ответила Дайана. — Любовь, прошедшая сквозь смерть — что же тут злого? Ради своей женщины Эрик из могилы восстал!

— Фильм о мести, а не о любви, — заявила я. — И из могилы его подняла месть, а не любовь.

— Одно прекрасно сочетается с другим.

— Вы упускаете главное, — сказал Ронни, — в «Вороне» шикарный саундтрек.

Когда все засобирались домой, Одри подошла ко мне и обняла.

— Спасибо, что пригласила, — сказала она. — Я никогда раньше не обедала с друзьями и с их мамами.

— Я тоже никогда раньше не обедала с друзьями Амары, — встряла мама. Она стояла в дверях кухни и натирала тарелку полотенцем. — В Нью-Йорке она никогда никого не звала домой.

— Мы дурно на неё влияем, — ответил Ронни, и мама тепло ему улыбнулась.

За Одри приехала миссис Карпентер, а Дайана, к моему удивлению, вызвалась подвезти Ронни, чтобы он не ехал в такой дождь на велосипеде. Я знала, что у мистера Райта дела шли не очень хорошо, поэтому вторую машину он себе позволить не мог, но Ронни особо из-за этого не расстраивался. Ему нравилось гонять по улицам Эш-Гроува на велосипеде, а ещё он был таким же сумасшедшим фанатом пеших прогулок, как и я. Первое время после переезда я наматывала круги по нашему кварталу в одиночестве, но вдвоём с Ронни мы могли уйти так далеко, что улицы заканчивались и начиналась глухая стена соснового леса.

Дайана гулять пешком не любила. А что до Одри… Если ей что-то и не нравилось, она в этом никогда не признавалась, а спрашивать было бесполезно — она лишь испуганно замолкала. Кто бы мог подумать, что единственный способ заткнуть такую болтушку — это поинтересоваться её мнением.

— Такая замкнутая девочка, — сказала мама, когда все ушли, и мы с ней остались вдвоём. — Всё время молчала и почти ничего не съела.

— Её мать сказала ей, что она толстая, — ответила я.

— Хм, правда? По-моему, она очень худенькая. Даже слишком.

Захотелось зловредно припомнить маме то, как старательно она следила за моими калориями и что лазанья на обед в нашем доме — большая редкость, но, справедливости ради, я никогда не слышала от неё в свой адрес слов вроде «потолстела» или, тем более, «раскабанела». От партнёров в балетной школе — да. Сейчас-то я могу их понять — ведь это им, рискуя своим здоровьем, приходилось делать со мной поддержки. Наверное, каждый лишний грамм ощущался, как центнер. Но тогда мне было жутко обидно за подобные слова. Я ведь даже не была толстой — всего лишь недостаточно тощей.

— Чем занимается её мама?

— Без понятия, — ответила я. — Но она весьма... нервозная женщина. Одри хочет поступать в театральный, но миссис Карпентер считает это глупостью.

— В театральный? — переспросила мама заинтересованно. — Правда? А как она играет? Ты, вроде, упоминала, что неплохо…

Надо же, мама начала запоминать то, что я говорю.

— Потрясающе. Кроме шуток. Ты же придёшь на рождественский спектакль? Мы ставим «Ромео и Джульетту».

— Конечно же я приду посмотреть на тебя, милая.

— Да не на меня. На Одри. Поверь, это того стоит. — Чтобы не стоять без дела, я взялась помогать маме просушивать посуду полотенцем. — Кстати, завтра мы поедем в центр.

— Гулять?

— Если бы. — Я поставила тарелку на сушилку и взялась за следующую. — У девушки Ронни будет Белая вечеринка, и Дайане приспичило, чтобы абсолютно все были одеты по дресс-коду. А у меня нет белых вещей. И у Ронни нет.

Мама рассмеялась.

— Да вы с ним как две вороны. Но твой новый красный худи тебе очень к лицу. Я рада, что ты начала носить не только одежду грязных цветов.

— Это подарок, — сказала я. — Дайана выбрала.

— Ну, что же… у неё определённо есть вкус.

2. Ронни бы с мамой не согласился: в его понимании стильная одежда могла иметь только чёрный цвет, и никак иначе. Но мы его с собой и не позвали — Дайана сказала, что парням на шоппинге делать нечего. Мне на шоппинге тоже делать было нечего: я скучала, ныла и ворчала, поэтому меня использовали исключительно в качестве тягловой силы, разрешая оставаться у входа в очередной магазин — лишь бы заткнулась уже и перестала гундеть. Зато Одри вся расцвела. Ей очень нравилось ходить по магазинам и примерять одежду, пробовать косметику, нюхать парфюм.

Я уселась на скамью, чтобы передохнуть, а Дайана увела Одри в магазинчик напротив — подобрать помаду к платью для вечеринки. От фонтана у меня за спиной веяло свежестью. Сквозь стеклянный купол потолка просачивался бледный свет хмурого осеннего полудня и растворялся в тёплом освещении торгового центра.

— Амара! — окликнул меня нестройный хор голосов.

Это оказались Дуглас, Тим и ещё один парень, которого я не знала. Дуглас спросил:

— Ты тут одна?

— Нет.

— Идёшь на вечеринку к Мэйси? — спросил Тим, оттесняя Дугласа плечом.

— Конечно, она нас всех позвала, — бездумно ответила я.

— Всех, ага, как же. — Лицо Дугласа неожиданно исказила гримаса отвращения пополам со злостью. — Некоторые там будут лишние.

Я озадаченно уставилась на Дугласа, не понимая, кого он имеет в виду. Одри? Но ведь он сам позвал её на свидание. И оно даже прошло удачно — по словам Одри, конечно же. Она позвонила мне сразу после того, как Дуглас проводил её домой, и мне пришлось выслушать полуторачасовой монолог о том, какой он хороший, добрый, ласковый, милый и робкий. Возможно, Дуглас послал на свидание своего тайного брата-близнеца, иначе я не знаю, как объяснить столь разительный контраст с повседневным Дугласом и с тем, который унижал Одри. Не может же человек быть резким, грубым показушником, любой ценой стремящимся оказаться в центре внимания, и вместе с тем — заботливым и внимательным парнем.

Он определённо понравится миссис Карпентер.

— Ты просто ревнуешь, — хохотнув, сказал незнакомый парень, за что тут же получил подзатыльник.

— Было бы, кого, и было бы, к кому. Ладно, я пошёл. Пока, Амара.

Он махнул мне рукой и удалился в сопровождении незнакомого парня. Тим остался стоять возле меня. Он не садился рядом, хотя места было достаточно, но и уходить не спешил. Чувствуя нарастающую неловкость, я спросила — просто чтобы чем-то заполнить эфир:

— О ком Дуглас говорил?

— О Райте, конечно, — ответил Тим.

— При чём тут Ронни? — не поняла я.

— Раньше они практически не пересекались — Дайана и Райт. Пару фраз друг другу скажут раз в год и всё. А тут вдруг стали тусить вместе. Неспроста же.

Я-то знала, что неспроста — Дайане, которую предал любимый человек, была необходима компания и смена обстановки, вот она и уцепилась за меня, а через меня уже и за Ронни. Но Тиму-то об этом неоткуда знать. Вряд ли Дуглас разболтал в компании свой позорный секрет — как бросил девчонку, с которой встречался долгих три года, как только на горизонте появились трудности. Хотя, возможно, будь на месте Дайаны другая девчонка, он мог бы повернуть ситуацию в свою пользу и выставить себя жертвой. Наплести, что Дайана ему изменяла и врала. Но с Дайаной такой номер не прокатит. Он и так уже изрядно разозлил и обидел дочку самого влиятельного человека в городе, ни к чему всё усугублять

— У Ронни есть девушка, — сказала я, хотя сама постоянно забывала о её существовании. Ронни практически не говорил о ней, не звал гулять с нами или смотреть кино. Если бы Мэйси решила его бросить, он бы этого даже не заметил.

Но и с Дайаной я его представить не могла, настолько они разные. Хотя было в этих двоих что-то, что Одри называла «одной волной»: оба самоуверенные и с готовностью отстаивающие свои позиции до победного. Такие или разругаются в пух и прах, или будут не разлей вода.

Дайана в силу склочности характера очень стремилась к первому варианту.

Занятно, что пресловутая «одна волна» прослеживалась и у Одри с Дайаной. Им было интересно вместе. И обе всё портили, каждая со своей стороны.

— Вот именно! Я то же самое Дугласу говорю, но он такой. Знаешь… — Тим неопределённо махнул рукой. — Собственник. Хотя, вообще-то, смысла в этом никакого нет, учитывая его отношение к Дайане.

Я нахмурилась.

— О чём ты?

Но он вдруг резко сменил тему:

— Так, в общем… раз ты идёшь на вечеринку, может, потусим там вместе?

Этого я ожидала ещё меньше, чем приступа ревности от Дугласа. Мне казалось, что между нами всё прояснилось. Вряд ли Тим чисто по-дружески предлагал мне «потусить». С другой стороны, вдруг я надумываю, и он реально просто хочет пообщаться?

— Там видно будет, — осторожно ответила я.

— Тогда увидимся в школе, — сказал он и поспешил за друзьями в сторону эскалатора, оставив меня в компании разномастных пакетов и коробок.

Когда девочки вернулись, я уже успела задремать, сунув под голову белое спортивное платье, купленное мной для вечеринки. Плотное, мягкое, скрывающее силуэт фигуры — оно было идеальным, и даже кислое выражение лица Дайаны («Господи, что за мешок для макарон!») не испортило моего воодушевления покупкой.

— А теперь мы идём пить кофе, — сказала она, вручая мне крохотный пакет, в котором обнаружилось несколько тюбиков помад, тушь для ресниц и ещё какая-то ерунда. — А то на тебя уже больно смотреть.

— У меня занятие через час, — сказала я.

— Пф, прорва времени! Пошли, я тебя потом отвезу.

В кофейне мы заняли столик в глубине помещения — под тусклой лампой с красным абажуром. Я вызвалась оплатить счёт, и мы заказали по кружке кофе, а потом ещё по одной, потому что я никак не могла взбодриться. Я страшно устала от мельтешения разноцветных витрин, от грохочущей попсы, от приторно-вежливых продавцов и от изнурительных примерок.

— Так вы обе занимаетесь танцами? — спросила вдруг Дайана.

— Да. — Я думала только о кружке, до краёв наполненной кофе с пенкой. Играла приятная ненавязчивая музыка, пахло корицей и сладостями. Тут, в отличие от этажей с магазинами, я чувствовала себя комфортно. Настолько, что была готова уснуть лицом в блюдце. — Только в разных направлениях. А что?

— Хочу посмотреть.

Не «можно посмотреть», а «хочу» — констатация факта вместо вопроса. Невозмутимая наглость Дайаны порой бывала раздражающей, но в том, чтобы взять её с собой на занятие, ничего дурного или проблемного я не увидела. Хочет взглянуть — пускай. Может ещё и сама заинтересуется, будем танцевать вместе.

— А мне надо домой, — грустно сказала Одри.

Дайана неприязненно поджала губы.

— Мать тебя вообще куда-нибудь пускает?

Одри кивнула.

— Иногда. На вечеринку она меня отпустила в прошлый раз, и в этот тоже отпустит.

— Не понимаю, почему на вечеринки она тебя пускает, в магазины или в парк пускает, а потом вдруг без объяснений забирает, — сказала я.

— Я тоже не понимаю. — Одри вздохнула. — Но разговаривать с ней бесполезно, она сразу начинает ругаться, плакать и говорить, что заботится обо мне, а я ей за это совсем не благодарна.

— Луна в скорпионе, — сказала Дайана.

— Ретроградный Меркурий, — подхватила я.

Дайана помешала ложечкой остатки кофе и глубокомысленно добавила:

— Родители — полный отстой.

— Ты вроде бы говорила, что твоя мать нормальная, — сказала я.

— Как же. Ей плевать на меня. Вот у тебя, — она повернулась ко мне, — чудесная мама. Мне бы такую.

— Твоя хотя бы не запрещает тебе есть, сколько хочешь, и что хочешь, — сказала я, помрачнев.

— А твоя запрещает, что ли?

— Ага. Она — бывшая балерина, у неё на подкорке сидит, что еда — это зло. Особенно фаст-фуд.

— Но при этом она отпадно готовит. Жесть как несправедливо.

Покончив с кофе, мы взяли в дорогу сладостей и покинули торговый центр. Стоя на парковке в ожидании матери, Одри грустно жевала розовый макарун и махала нам вслед. Вот не лень же миссис Карпентер тащиться в центр просто для того, чтобы забрать дочь. Отвезти её домой могла и Дайана. Какие-то сложности на ровном месте.

Посмотревшись в зеркало заднего вида, Дайана подкрасила губы и завела мотор. В ушах у неё покачивались крупные деревянные серьги. Несколько последних дней Дайана, по её же словам, одевалась в стиле Бохо — похоже, у неё в гардеробе имелись шмотки на любое настроение и на любой каприз.

— Я купила ему белые штаны, — сказала она, встраиваясь в поток, — полчаса убила на выбор. И если он их не наденет, я его придушу.

— А если ты промахнулась с размером?

— Не промахнулась. У меня глаз намётан, я с ходу определяю параметры. Да даже если бы я и промахнулась — что он, не потерпит один вечер? Жопа отвалится?

Украдкой, пока Дайана следила за дорогой, я написала Ронни сообщение: «Белые штаны атакуют».

— Кстати, — вспомнила я, — пока вас не было, ко мне подходил Дуглас.

— Слышать о нём не хочу, — ответила Дайана, но тут же спросила: — Чего ему надо было?

— Спросил, иду ли я на вечеринку. А потом психанул, когда я ответила, что мы все идём. Тим сказал, он очень ревнует к Ронни.

— О, так там и Тимми был? — Она бросила на меня хитрый взгляд. — И как? Предложил затусить?

Меня смутила её проницательность.

— Ага.

— И что ты ответила? «Да, конечно» или «отвали, неудачник»?

— Да он вроде бы не неудачник…

— Господи, Амара. — Дайана закатила глаза. — Девчонка отшила его после первого же секса. Разумеется, он неудачник. Конкретный такой.

Я спрятала ладони подмышками и насупилась.

— Ну я же не из-за секса его отшила.

— Ну да, куда ему тягаться с красавчиком-призраком с голубыми глазами.

— Он не призрак. А у Тима, кстати, тоже голубые глаза.

— Ага. Но не такие. И на фортепиано Тим, насколько мне известно, не играет. Он вообще тот ещё пень, максимально далёкий от музыки. Так что ты ответила-то?

— «Там видно будет».

— Серьёзно? — Дайана расхохоталась, обеими руками сжимая руль. — Ну ты и динамщица. Так Дуглас правда типа ревнует к Райту?

Я пожала плечами.

— Тим так сказал. Хотя все знают, что у Ронни есть девушка.

— Я тебя умоляю. Как будто это помеха.

— Мэйси твоя подруга, вообще-то.

Дайана помолчала.

— Да знаешь… не такая уж и подруга, раз я до сих пор скрываю от неё настоящую причину разрыва с Дугласом.

— Может, ты её недооцениваешь? — спросила я.

— Ну точно. Ты такая наивная. Я её с пелёнок знаю. А ещё я в курсе абсолютно всего, что у них с Райтом происходит, и вся школа в курсе, потому что Мэйси рот на замке держать не умеет. О том, что у меня было два ложных теста на беременность и Дуглас от страха меня бросил, через полчаса будет знать даже мэр. К слову, она с чего-то взяла, что Райт без памяти в неё влюблён и реально хочет жениться после школы.

— Это он за спортзалом ляпнул, пока мы курили... — Я не знала, смеяться, или плакать, или всё сразу. Умел же он влипать в дурацкие истории. — Чтобы Карла отцепилась.

— Зря он это. Сто пудов Мэйси уже придумала имя их первенцу. И чего девчонки на него так вешаются, он же жуткий зануда. Кошмар, с Огуст-то всё понятно, но я думала, что у Мэйси есть вкус.

— Вечно вокруг Ронни какая-то девчоночья движуха.

Дайана презрительно скривилась и ничего не ответила.

3. Немногочисленные ученики Николь уже собрались в классе, мы с Дайаной пришли последними. Кэтти махнула мне рукой и улыбнулась. С остальными я была знакома постольку-поскольку: имена знала, но не больше. Мы не общались, довольствуясь короткими «привет», и меня это более чем устраивало.

— Здравствуйте, — поздоровалась Дайана. Я велела ей разуться ещё в раздевалке, и теперь она стояла, неловко перебирая по дощатому полу босыми ногами. — Я просто посмотреть.

— Все так говорят, — со смехом ответила Николь. — а потом влюбляются в танцы и больше не могут без них жить. Проходи, можешь сесть вон там.

Мы принялись за разминку и растяжку, а потом начали танцевать под песню Мадонны. «Frozen» текла плавным электронным ритмом, под неё было легко танцевать медленный, гнетущий танец с акцентом на кисти рук. Дайана всё это время сидела в углу и тыкала пальцами в телефон. Я искоса поглядывала на неё, гадая, зачем она пришла, раз танцы ей неинтересны.

Но, как оказалось, занята она была вовсе не телефоном. Когда занятие закончилось и мы потащились в раздевалку, уставшие и погружённые в себя медитативными индийскими мотивами песни, Дайана сказала:

— Потрясно! Видос залетит на «ура».

— Ты засняла нас на видео? — спросила я.

— Ага. — Она приглаживающим движением перекинула волосы через плечо. — И уже выложила кусочек в сториз. Показать?

— Не стоит. — Я не была готова смотреть на себя, кошмарно неуклюжую, со стороны. Объективно мой уровень подготовки был достаточно высок, несмотря на два пропущенных года, однако мне всё равно казалось, что я страшно отстаю даже от Кэтти, которая впервые занялась танцами всего три месяца назад и только-только начинала работать над растяжкой. — Но могла бы хоть разрешения спросить. Вдруг девочки против.

— Ты мне и так разрешаешь, я знаю, а девочек я не снимала. Только тебя. Я же не совсем ещё. Ну, давай, не копайся. — Она встала надо мной, поторапливая. — Как же ты долго всё делаешь!

— Какая же ты громкая, — в тон ей ответила я, и Дайана улыбнулась, демонстрируя дерзкую, почти что мальчишечью улыбку.

Когда мы сели в машину, она задумчиво постучала ногтями по баранке руля. Я бездумно таращилась на крупные деревянные серьги Дайаны, которые гипнотизировали меня своим покачиванием от каждого движения её головы.

— Белые розы, которые ты мне подарила, до сих пор не завяли, — сказала она. — Это нормально?

— Не знаю, — честно ответила я. Красная роза, которую мне оставили на подушке, тоже по-прежнему была свежа и сладко пахла. Я уже решила, что передам её в наследство своим правнукам. — Думаю, да.

— Думает она. — Дайана фыркнула. — Так что, всё-таки, это было? Сначала я решила, что у меня галлюцинации из-за стресса. Ну, была ещё версия с наркотическим трипом, но не верю, что ты бы стала втихушку подмешивать мне наркоту.

— Это не трип и не галлюцинации.

— Тогда что?

Я вздохнула.

— Поверишь, если я скажу, что всё дело в книге?

— Разумеется, нет.

— Ну так вот: дело в книге. Хочешь — верь, хочешь — нет. Это какая-то то ли волшебная, то ли проклятая книга, которую я нашла на чердаке. Начала читать — и меня накрыло. Ты даже не представляешь, какой трэш творился первое время. Меня даже убивали. Пару раз. Или больше.

— И ты потащила меня туда?

— Ну, — невозмутимо ответила я, — мне показалось, что тебе не помешает разок умереть. Чтобы не думала, будто жизнь закончена из-за какого-то мудака.

Дайана вздёрнула брови и насмешливо фыркнула.

— Вот она — настоящая дружба: когда тебе желают смерти, чтобы ты не грустила из-за парня. Хотя, конечно, мы друзьями-то не были.

— Вот именно. Не жалко.

— Ну ты и стерва. — Не выдержав, Дайана всё-таки рассмеялась. — Райт знает?

— Нет. И Одри я тоже не рассказывала.

— То есть, никто не в курсе? — Она посмотрела на меня. — И ты показала это место мне?

— Ты поделилась со мной своей тайной. Я поделилась своей. Всё честно. И, заметь, никто не умер.

— Да уж. — Дайана покачала головой. — Не думала, что новенькая окажется шкатулкой с сюрпризом. О, смотри, — она сунула мне под нос телефон — так близко, что я ничего не разобрала. — Сколько реакций! Ты принесёшь мне новых подписчиков.

Я отпихнула её руку, и она, смеясь, завела мотор.

4. Я встретила их, когда гуляла — тревожно наматывала круги по кварталу, отслеживая количество шагов по позаимствованному у мамы фитнес-трекеру. Дуглас обнимал совершенно счастливую Одри за плечи и что-то рассказывал, а она с восхищением внимала каждому его слову. Со стороны они казались красивой милой парой, которая вышла прогуляться поздним вечером перед отходом ко сну.

Мешать им я не планировала и намеревалась аккуратно расспросить о том, как складываются их зарождающиеся отношения, как-нибудь потом — не хотела ставить Одри в неловкое положение. Она ведь почти наверняка застесняется, если увидит меня.

Однако Одри заметила меня раньше, чем я успела куда-нибудь свернуть. Зачем-то привстав на мысках, будто пытаясь казаться заметнее, она принялась махать мне рукой. Дугласа всего перекосило. Выражение его лица вполне отчётливо говорило: лучше не подходи. Я подошла — из принципа. В конце концов, если Одри рада меня видеть и не прочь перекинуться парой слов, с чего бы мне сбегать, будто с места преступления?

— Привет, — сказала я, подходя ближе и пряча руки в карманы куртки.

— Я так рада тебя видеть! — ответила Одри и кинулась обниматься.

Мы остановились у обочины тротуара. На улице почти никого не было, однако по дороге то и дело пролетали машины, разбрызгивая в стороны снопы золотых, будто огненных искр — брызг луж, мерцающих в свете фонарей. То был красивый вечер, наполненный спокойствием и умиротворённостью. До тех пор, пока Дуглас не открыл рот.

— Мы спешим, — заявил он и взял Одри за локоть.

Она непонимающе на него посмотрела.

— Но мы же просто гуляем…

— Мы. Спешим, — с расстановкой повторил он. — Пока, Амара.

И утянул её за собой. Я осталась стоять на месте и смотрела, как они уходят. Одри то и дело оборачивалась, пока не споткнулась и не перестала пытаться рассмотреть меня в сумраке. В моей голове обезьянка хлопала литаврами.

«Вот дебил», — подумала я и решительно пошла вслед за ними. Они не успели уйти далеко — стоит только перейти дорогу, и я нагоню их. Однако на светофоре я встала и не двинулась по переходу даже тогда, когда загорелся нужный свет.

Ну привяжусь я к Дугласу, и что я ему скажу? Слышь, козёл, не смей так вести себя с Одри? А она будет рада моему вмешательству? Я-то вовсе не буду рада, если кто-нибудь, узнав о «Сердце зимы», решит напомнить мне про здравый смысл и намекнёт на вполне реальную опасность, которой я подвергала себя и, возможно, окружающих. Мне будет всё равно. Пусть говорят, что хотят, книгу я никому не отдам. Так с чего бы мне лезть к Одри?

«Всё о'кей, — написала я в сообщении. Потому что, если не напишу, Одри всю ночь будет переживать и бояться следующего дня. Она очень мнительная и постоянно ждёт, что мы с Ронни перестанем с ней общаться. — Но, если этот козёл груб с тобой, — только намекни».

Она мне так и не ответила.

Утром следующего дня она нагнала меня на школьной парковке. Держась за лямки своего матерчатого рюкзачка, она виновато смотрела себе под ноги.

— Извини, Амара, я не понимаю, что случилось, и почему он вообще так себя повёл, ты, главное, не подумай, он чудный, и против тебя ничего не имеет, он просто… — затараторила она.

Я выставила перед собой руки и перебила её.

— Так, погоди. Для начала: почему ты не ответила на сообщение? Я, может, уже полицию собралась вызывать. Вдруг он тебя расчленил и раскидал останки по округе?

Небо было тяжёлым и гнетущим, от мягкого трепета вчерашнего вечера не осталось и следа. Тучи низко стелились над школой, дул злой ветер. Мимо нас спешили зевающие парни, один за другим, а потом прошло несколько девчонок.

— Ну что ты. — Одри захихикала. — Просто… просто… в общем. — Присмотревшись, я различила проступивший под слоем почти белого тонального крема яркий румянец. — Дуглас пригласил меня к себе, и… телефоном он попросил не пользоваться. Ну а потом уже было поздно и я побоялась тебя разбудить.

— То есть, вы переспали? — напрямик спросила я.

— Ну не совсем… — она, казалось, была готова схлопнуться на месте, завернувшись в свои плечи и превратившись в сингулярность — так сильно ссутулилась и сжалась. — Не до конца. Понимаешь, он сказал, что если я не готова, то ничего… Но…

— Слушай, меня это не волнует.

Она растерянно заморгала.

— А что тогда…

— Меня волнует то, что он буквально не дал тебе поговорить со мной, хотя мы успели только поздороваться, и то, что, пока ты была у него в гостях, он запретил тебе пользоваться телефоном.

— Он просто… — Одри смолкла. Я терпеливо ждала, какое оправдание она придумает Дугласу. Начинал накрапывать дождь. — Он не хочет, чтобы о наших отношениях знали, понимаешь? Ну, знать-то всё равно будут, просто… чтобы не обсуждали. Мы ведь не очень подходим друг другу…

— И тебя это устраивает?

Одри испуганно на меня посмотрела, словно я предложила ей сию секунду выбрать: он или мы с Ронни. Ничего такого я ей в жизни бы не предложила, но и что тут ещё сказать — не знала. Поэтому просто развернулась и пошла в школу. Опаздывать на урок из-за обсуждения Дугласа хотелось меньше всего.

5. У нас с Ронни появилась традиция: смотреть кино, если погода портилась и не располагала к долгим прогулкам. Несколько дней подряд лил страшный дождь, ливневки не справлялись, и по дорогам текли целые реки. Оккупировав комнату Ронни, обклеенную плакатами и заставленную всяким барахлом вроде видавшего виды синтезатора и разномастных гитар, развалившись на старенькой жёсткой кровати, мы вдвоём залпом посмотрели все сиквелы «Ворона» и даже древний, совершенно меня не впечатливший сериал.

Одри идти к нему почему-то стеснялась (надеюсь, дело правда было в стеснении, а не в посадившем её на короткий поводок Дугласе), а Дайану он не звал. И чтобы никому не было обидно, в один из вечеров я пригласила всех троих к себе.

Мы расселись на своих местах в гостиной и принялись спорить, что будем смотреть. Ронни хотел включить фильм моего отца, «Улыбка тысячелетнего шутника», я же наотрез отказывалась и уламывала его на «Бэтмена» с тем парнем из «Сумерек». Одри мялась в своём кресле: её предложение посмотреть какой-нибудь концептуальный сериал с ходу отмела Дайана, которая настаивала на «Римских каникулах».

— Ладно, — сказала она, предательски смещая чашу весов, — я согласна на этого «Улыбаку».

— «Улыбка тысячелетнего шутника», — машинально поправил её Ронни.

Она отмахнулась.

— Я всё равно не запомню. Итак, — она перевела взгляд на меня, потом посмотрела на Одри. — Возражения есть?

— Есть, — сказала я.

— Трое против одного. — Дайана оттопырила три пальца.

— Одри не высказывалась «за».

— Но она «за», да, Одри?

Это был подлый приём. Перечить Дайане Одри боялась, и на любое её слово лишь кивала. Я пыталась отучить её от этого раболепия — в конце концов, Дайана ей не враг как минимум в нашей компании, — однако все мои усилия ни к чему не приводили. А Дайана этим пользовалась.

Я махнула рукой, признавая поражение, и злобно нахохлилась. Ронни шутливо потрепал меня по волосам, как обиженную собаку, и я, нарочито громко фыркнув, отодвинулась.

— Почему ты так против-то? — спросила Дайана, вытаскивая у себя из-под задницы пульт и включая телик. — Мне вот любопытно, что такого наснимал твой отец.

— Я видела все эти фильмы миллион раз. Меня от них тошнит.

— Но ты смотрела их без моих экспертных комментариев, — ответил Ронни, и я кинула в него картошкой фри.

Хлопнула входная дверь — это мама ушла на вечернюю пробежку. Предварительно она заглянула к нам и принесла несколько салатов в стеклянных мисках, а также приготовленную Одри индейку в горчичном маринаде, которую переложила из контейнера на большую тарелку. Упаковок с картошкой фри, к счастью, она не заметила — я ловко спрятала их под журнальным столиком.

В течение всего фильма Ронни не затыкался — комментировал каждую сцену, рассказывая о том, как она была снята, или чем вдохновлена, или каким наполнена смыслом. Признаться, я и половины всего этого не знала, хотя думала, что могу с закрытыми глазами подробно пересказать сценарий любой отцовской картины и содержание всех его многочисленных интервью.

А в кульминационном моменте, когда главный герой, тысячелетний шутник, лежал на заснеженной земле, истекая кровью, глядя в небо пустыми глазами и безумно улыбаясь, я вдруг осознала: музыка, сопровождавшая эту сцену, была один в один та мелодия, которую играл Астрей. На секунду я подумала, что Астрей каким-то образом выудил её из моей памяти, но тут же эта мысль сменилась другой: да отец попросту соврал мне, когда сказал, что не помнит «Сердце зимы». Он ведь не музыкант, даже играть ни на чём не умел, однако заглавный трек для «Улыбки тысячелетнего шутника» написал сам. Это указано в титрах.

Ошарашенная неожиданным открытием, я бестолково пялилась в экран, пропуская мимо себя все последующие сцены. А потом вдруг ощутив за спиной чьё-то присутствие, обернулась. Внутри взвилось непонятно чем подкреплённая уверенность, что я увижу смутную, окутанную холодом и мраком фигуру Астрея.

Но то был отец.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку и держа в руках кружку с остывшим кофе. Выглядел он устало: небритый, в несвежей, мятой одежде, с мешками под глазами, обутый в мягкие комнатные тапочки на босу ногу. Как давно он там стоял, слушая наши споры о его собственном фильме?

Увидев, что я смотрю куда-то назад, Ронни тоже обернулся. За ним оглянулась и Дайана.

— Привет, дети. — Отец поднял в приветственном жесте ладонь.

— Ох, здравствуйте, мистер Драйден. — На лице Дайаны, как по щелчку, расцвела вежливая улыбка, которую она надевала при общении со старшими. — А мы тут ваш фильм смотрим.

Ронни мгновенно подскочил и протянул руку для пожатия.

— Ну всё, — сказала я, закатив глаза и перебираясь с пола на диван. — Ронни твой фанат и ты от него теперь не отделаешься.

— Я не настолько навязчив, как ты думаешь, — парировал он.

Устроившись вполоборота и сложив руки на спинке дивана, я наблюдала за тем, как отец с дружелюбной улыбкой пожимает ему руку.

— Я успел немного подслушать твои объяснения для не разбирающихся в кино дам. — Отец усмехнулся — по-доброму так. — Ты действительно много знаешь, да?

— Он засмотрел все твои фильмы до дыр, — сказала я, не давая Ронни и рта раскрыть. — А ещё он заставляет нас смотреть всякие дурацкие фильмы типа «Ворона» с Брэндоном Ли и «Легенды» с Томом Крузом.

— Амара, помолчи, — зашипел на меня Ронни, но я наслаждалась местью за более чем полтора часа пыток и продолжала сдавать его с потрохами.

— И интервью твои он тоже наизусть выучил.

— Очень приятно познакомиться. — Отец похлопал Ронни по плечу, и тот, кажется, был готов умереть на месте от счастья. — Честно говоря, сейчас я немного не в форме, — он показал на свои мятые штаны и стоптанные тапочки, — но, когда придёте в следующий раз, буду рад поболтать подольше. Идёт?

Я проводила его, тяжело шлёпающего к лестнице, задумчивым взглядом. Он за всю осень не сказал посторонним людям столько слов, как сейчас. Может, этого ему и не хватало — чистого, незамутнённого критикой подросткового фанатизма? Но этот фанатизм никуда не исчезал, по всему миру толпы фанатов обсуждали его фильмы, спорили о концовках и заложенных смыслах, строили теории и с пеной у рта доказывали друг другу, почему тот-то персонаж лучше другого. Достаточно было открыть любую социальную сеть и пройтись по хэштегам.

— Чёрт. — Ронни вернулся к дивану и втиснулся между мной и Дайаной, в наглую сдвигая нас обеих к подлокотникам. — Надеюсь, он не подумал, что я какой-то идиот. Из-за тебя, между прочим.

— Да брось. — Я отмахнулась. — Я ему о тебе все уши прожужжала давным-давно. Правда, не думаю, что он запомнил твоё имя. Он сейчас…

— Он милый, — сказала Дайана, — но какой-то замученный.

— Он уже несколько лет в депрессии, — сказала я. — И лечиться начал только прошлой зимой. Пока безрезультатно.

— Ну, может, немного молодой энергии ему не помешает. — Она подмигнула и достала телефон. — Давайте-ка сфоткаемся для поста о киновечере. Поставлю хэштег «тобиасдрайден». Пусть его фанаты накидают мне лайков.

— Будешь писать в посте об «Улыбаке»? — спросила я.

— «Улыбка тысячелетнего шутника», — встрял Ронни.

— Конечно. Ещё и напишу, что смотрела фильм Тобиаса Драйдена в его же доме и с его же дочерью. Я же могу вас упоминать? Вы не скрываетесь от полиции или от каких-нибудь психопаток типа Мизери? — Дайана переключила телефон на режим селфи и вытянула перед собой руку. Потом вскинула глаза и недовольно посмотрела на одиноко сидящую в своём кресле Одри. — Ну? Долго мы твою задницу ждать будем?

Она подскочила. Я подвинулась, пихая Ронни в бок, чтобы Одри смогла втиснуться между мной и подлокотником. И пока Дайана делала бесконечные дубли однотипных фотографий («Да не моргай ты», «Посиди секунду спокойно», «Я тебя сейчас ударю», «У тебя рука дрогнула»), у меня в груди вдруг так болезненно защемило от любви к ним троим, что стало трудно дышать.

6. Я ни на секунду не поверила в то, что Дайана реально опубликует наши фото.

Ей с нами было хорошо, интересно и спокойно, пусть даже она делала вид, будто уделяет нам внимание из жалости. Однако наша компания совершенно не вписывалась в её образ, и я думала, что она стесняется показывать нас своему окружению и своей аудитории.

Я открыла телефон и нашла аккаунт Дайаны, желая убедиться в своей правоте. У меня самой на странице было всего четыре фотографии, на одной из которых я запечатлена на красной дорожке вместе с родителями (мама в роскошном вечернем платье, отец в дизайнерском костюме в полоску и я в майке и джинсах), на другой красуется кукурузное поле бабушки с дедушкой, на третьей — мои ноги, обутые в кеды, а на четвёртой — «Сердце зимы», которое я выложила с соответствующим хэштегом в надежде на то, что кто-нибудь узнает эту книгу и откликнется.

Свернувшись калачиком в постели, я листала страницу Дайаны. На фотографии с подписью «Киновечер» мы вчетвером жмёмся на диване, обнимаемся и кривляемся. На лицо Ронни небрежно падают волосы, Дайана улыбается озорной, искристой улыбкой, которая мне так нравилась, а Одри жмурится от смеха и тонет в моём полу-объятии. Под подписью — короткая заметка о первом знакомстве с Тобиасом Драйденом — и буквальном, в его доме, и фигуральном, с его киноработами.

Следом была наша с Дайаной фотография: одетая в красное худи, я смотрю куда-то в сторону, а взгляд Дайаны направлен прямиком в камеру. Не помню, когда это было. Среди бесконечных селфи я увидела букет белых роз в хрустальной вазе: он стоит на фоне арочного окна, лепестки подсвечены закатом и их тонкие края буквально горят оранжевым огнём. Подпись — «Волшебство». А в закрепах я нашла видео с кусочком своего танца под песню Мадонны, но быстро его перелистнула.

Кто-то пересёк комнату — я ощутила это по движению воздуха у меня за спиной и по приглушённому звуку шагов. Когда матрас прогнулся под чужим весом, меня окутало маревом мороза и ароматом бордовых роз. На стене, скупо освещённой двумя бра, замерла длинная тень.

Присутствие Астрея, сидящего на краю кровати, чувствовалось так явственно, что это было просто невыносимо. Но если я обернусь, то никого позади себя не увижу, и это — невыносимо тоже. Положив телефон на прикроватный столик, я села. Волосы рассыпались по плечам, и я дрожащими пальцами заправила их за уши, а потом скользнула ладонью по шуршащему покрывалу, нащупывая холодную, как лёд, руку Астрея. Он был здесь — по-настоящему. Сидел рядом со мной. Мне не мерещилось. Я чувствовала его кожу, чувствовала трепет его пальцев под моим настойчивым прикосновением.

И когда я, не выдержав, всё-таки обернулась, всё исчезло. По углам комнаты клубились тени, в оконном стекле отражались шары света от бра. Я была одна, и только аромат ладанных роз остался витать в воздухе.

7. Астрей самозабвенно морочил мне голову, и я почему-то велась. Позволяла путать себя и кружить, студить холодом и погружать в кипящее озеро тьмы. Впервые за последнее время на меня опустилось тяжёлое, плотное покрывало бессонницы, и я металась по постели большую часть ночи, пока не включила аудиокнигу — какое-то глуповатое фэнтези, — и не уснула под монотонный голос чтеца.

Утром, чтобы немного взбодриться, а заодно и отвлечься, я сходила к отцу и едва ли не силком вытащила его из дома. Разговаривать не хотелось. Я вся была обращена внутрь себя — в бессонную ночь, в смолисто-сладкий аромат, в чужое присутствие, — но отец неожиданно принялся расспрашивать о моих друзьях. Подозреваю, Ронни был ему куда интереснее Одри и Дайаны вместе взятых — фанатский восторг польстил его растоптанному критиками самолюбию, — и девчонками он интересовался лишь из вежливости.

— Может, пойдёшь как-нибудь с нами погулять в Ясеневый парк? — спросила я. — Могу попросить Ронни пригласить своего отца, чтобы тебе не было скучно с толпой подростков. Он, вроде, нормальный мужик. Вылитый Пол Баньян.

— Я бы хотел, — сказал отец. Мы брели вокруг дома, наматывая третий или четвёртый круг, и отец ещё ни разу не попросился домой. — Но боюсь, что быстро устану.

— Тогда мы поведём тебя под руку, как старенького дедушку.

Он тихо засмеялся и приобнял меня за плечи. Не помню, когда он в последний раз меня обнимал.

— А ты умеешь убеждать.

— Кстати, я тут хотела у тебя кое-что спросить…

— М-м?

— Помнишь, я показывала тебе книгу, «Сердце зимы»? Там ещё твоё имя на форзаце написано.

— Ага, припоминаю.

— Ты уверен, что ничего не можешь рассказать мне о сюжете? Или, может, ты помнишь что-нибудь… Не знаю. Что-нибудь ещё, с ней связанное?

Отец в задумчивости насупил брови и покачал головой.

— Нет. Ровным счётом ничего. Но меня удивил балет, которого я не помню. Я бы в подростковом возрасте книжку о танцах читать не стал. Ни за что на свете.

— А кто автор? Откуда она вообще у тебя?

— Да, кажется, в магазине купил. Или в библиотеке нашёл, но не вернул. Или кто-то почитать дал.

— На ней нет библиотечных штампов.

— Ну, значит, одно из двух.

Я ему не поверила. Безусловно, существовала возможность того, что отец попросту вытеснил все связанные с книгой травмирующие события (а они наверняка были бы травмирующими). Либо Астрей сам каким-то образом стёр воспоминания о себе, хотя не знаю, зачем бы ему это понадобилось. О сохранении своей тайны он совершенно не беспокоился. Мне никогда не запрещалось говорить о «Сердце зимы». Чёрт, да я даже Дайану к Астрею привела, и мне ничего за это не было.

— А та музыка, которую ты использовал в фильме «Улыбка тысячелетнего шутника»? Как ты её придумал?

— Она мне приснилась. И ты бы это знала, если бы смотрела хоть некоторые мои интервью.

Если отец врёт, то нетрудно догадаться, почему. О таких вещах детям не рассказывают — ещё пальцем у виска покрутят и обвинят в рано начавшейся деменции. Но если не врёт… Либо проклятие (или благословение) «Сердца зимы» миновало отца и пало только на меня, что само по себе глупо, либо Астрей всё же как-то повлиял на его память. И мне нужно вытрясти из Астрея эту информацию, желательно оставшись при этом в живых. Я не строила насчёт Астрея иллюзий и прекрасно понимала, что он не человек. Он мог быть опасен, как опасна стихия или дикие сверхъестественные силы, и то, что он иногда приходил ко мне, ничего не значило. Я не вправе судить о нём по человеческим меркам и ждать, что наша эмоциональная связь, если она вообще существует, помешает ему меня убить — за надоедливость и глупость, например. А мне больше не хочется умирать.

Была суббота, так что, вернувшись с прогулки, я взялась за учёбу, а ближе к вечеру села на велосипед и поехала в танцевальную школу. Сёстры Ришар разрешали нам заниматься в свободном классе во внеурочное время и не брали за это денег. Только просили самостоятельно распределять между собой часы и ставить в известность о нашем расписании.

Когда я пришла, за стойкой администратора сидела мадам Ришар и читала книгу, а из хореографического класса доносился голос Тейлор Свифт.

— Кэтти как раз заканчивает, — сказала мадам Ришар, не поднимая головы.

Я переоделась в недавно купленный костюм для йоги, натянула полу-пальцы, взяла телефон и осторожно, чтобы не мешать, встала под дверью класса.

Кэтти танцевала под «Look what you made me do» — неуверенно и медлительно. Заметив, что я подсматриваю в щёлочку, она сбилась и остановилась.

— Привет, — раскрасневшись и тяжело дыша, сказала она.

— Извини, — ответила я, открывая дверь и входя в класс, — не хотела мешать.

Кэтти махнула рукой.

— Мадам Ришар предупредила, что ты придёшь, я просто…

— Ушла в себя?

Она улыбнулась.

— Ага. Контемпорари ведь об этом, да?

— Наверное.

Там, на детской площадке в Ясеневом парке, нам с Кэтти было легко найти общий язык. Темнота, пиво, окутывающая коконом болтовня. Но здесь, в ярко освещённом классе, нам оказалось не о чем говорить. Кэтти неловко улыбнулась и начала собираться, а я подсоединила телефон к колонкам и притворилась увлечённой своим плейлистом, хотя нужную песню — «Forever autumn» — нашла практически сразу.

— Ну, пока? — сказала Кэтти.

— Ага, — ответила я. — Увидимся.

Закрывая за ней дверь, я услышала, как Кэтти прощается с мадам Ришар. Отрезав себя от звуков чужих голосов, я забыла о них обеих и включила музыку.

Сначала — разминка и растяжка, чтобы разогреть мышцы и собраться с мыслями. Только затем — танец. Я представляла под своими босыми ногами сырую от вечерней росы землю и хрусткие палые листья: как они взметнутся от движения моей ступни, зашуршат, когда я медленно развернусь, будто бы осматриваясь. За спиной у меня стелется туман, зажигаются первые фонари, и тучи горят, подсвеченные лучами незримого солнца — как подсвечены лепестки белоснежных цветов, срезанных в мистическом зимнем розарии и запечатлённых на фотографии.

Моё отражение в зеркале раздвоилось. Я замерла, ожидая увидеть Астрея, но вместо него на границе заката и тени стояла Терпсихора. Она взглянула на меня своим отстранённым, полным какой-то неизбывной тоски взглядом, и когда песня началась сначала, встала на пальцы. Она была в привычном чёрном трико и в пачке, но на ногах у неё алели ярко-красные пуанты. Обычно строгая причёска растрепалась, из пучка выбились пряди. И не было ни короны, ни диадемы, ни хотя бы тиары на голове. Только шею опутывали нити жемчуга, а плечи трико, словно эполеты, украшали нашитые разномастные жемчужины.

Мы начали танцевать. Леденцовый атлас стучащих по деревянному полу пуант горел в лучах заходящего солнца. Когда Терпсихора вскидывала ноги, казалось, что её ступни объяты огнём. Краем глаза я следила за нашим отражением в больших панорамных зеркалах. Как же сильно разнились наши танцы! Лебединый изгиб шеи Терпсихоры, воздушные шаги, трепет рук — будто и не руки вовсе, а тончайшие крылья феи. И мои сутулые плечи — тоже словно крылья, только не расправленные по ветру, а сложенные в попытке завернуться в них, защититься, закрыться от мира. Моя нарочитая тяжесть поступи. Моя ломаная геометрия.

Я даже не заметила, как песня подошла к концу, и на смену ей пришло фортепиано, грянувшее грозой и лопнувшее оглушительным ливнем. Подошвы ступней обожгло холодом. Вокруг раскинулся лес, а над головой расстелился угольно-чёрный бархат небес с россыпью мелких блёсток-звёзд.

Астрей сидел за роялем, играя и не обращая на меня никакого внимания. И хоть я не могла поймать его взгляд, я чувствовала, что он весь — обо мне: он знает, что я здесь, ощущает меня, проникает в меня и разжигает внутри меня огонь, несравнимо более яркий и буйный, чем тот, что горел атласом красных пуант Терпсихоры.

Я сделала фуэте, понадеявшись, что даже если поскользнусь и сломаю себе ногу, то в реальный мир эту травму не унесу. Терпсихора понеслась вперёд в своём диком, неудержимом танце ветра и тьмы. А вокруг нас снежинками закружились босые балерины — вразнобой, словно каждая танцевала что-то своё и не смела вмешиваться в наше морозное па-де-де.

Я не пыталась угнаться за Терпсихорой, даже не пыталась вспомнить классические движения. Просто слушала музыку и танцевала так, как мне хотелось. Если я снова умру — пусть. Уже не страшно. Я привыкла к боли и к крови. И я хотела доказать ей — жестокой, бессердечной богине танца, что могу танцевать не только ногами, но и сердцем.

Музыка достигла кульминации — яростная и жгучая, как буйное пламя. Наши с Терпсихорой тени скользили по белому холсту снега, схлёстывались, перекрещивались, сливались, путались. А потом вдруг воцарилась звенящая тишина. Терпсихора замерла на месте и спрятала лицо в ладонях. Я непонимающе на неё смотрела, остановившись рядом. Она плакала? Смеялась? О чём-то думала?

Астрей вновь заиграл — спокойную, печальную, смиренную мелодию. Терпсихора медленно развела руки в стороны и, уставшая, надломленная, взглянула на меня блестящими от скорбных слёз глазами.

— Иди ко мне, — шепнула она, — моя отчаянная боль.

Вот оно — смерть в её объятиях. Наверное, так надо. Наверное, в этом есть какой-то смысл. Я шагнула по мерцающему слюдяному снегу, совершенно не чувствуя пальцев ног и от холода, и от усталости. Позволила себя обнять. И объятия эти оказались… горячими. Нестерпимыми — словно я сунулась в недра жарко растопленного камина. Я задёргалась в стальных тисках её рук, затрепыхалась, пытаясь вырваться. Я сгорала заживо, и обугленная кожа слезала с опалённых мышц.

А потом всё закончилось.

В стороны брызнул снег, брызнули осколки льда. Я была одна, целая и невредимая. В панике я рухнула на колени, зарылась в снег, остужая себя, и только тогда заметила, что одета в жемчужно-чёрное трико Терпсихоры, её фатиновую пачку, и обута в её алые пуанты.

Я растерянно огляделась. За роялем никого не было, и вокруг — тоже. Безмолвие всё длилось и длилось.

Во мне бушевал ужас — осознание несостоявшейся мучительной смерти. Бушевал восторг — я танцевала так, словно вся моя сущность сконцентрировалась в суставах, и я отдала этому танцу всю себя. Но ведь что-то произошло — что-то, чего со мной не бывало прежде. Вдруг теперь меня убьют по-настоящему? Или меня просто забудут в этом дремотном, заснеженном лесу? И я, опять же, умру — попросту замёрзну насмерть? Или, что ещё хуже, не умру никогда и буду вечно скитаться среди деревьев неприкаянным призраком?

Я встала и, отряхнувшись от снега, в котором вывалялась, пересела на банкетку. Поднялся ветер, луна скрылась за тучами. Начался снегопад — крупные хлопья закружились в воздухе. Мои растрёпанные волосы, подхваченные расходящейся вьюгой, скользили по плечам. Шевелились воздушные края пачки. Вытянутые ноги обдувало холодом.

Вернулся Астрей — вышел из тени ротонды, задумчивый и отстранённый. От неожиданности, уже свыкшаяся с тишиной и пустотой, я дёрнулась и тут же скривилась — по телу разлилось неприятное ощущение. Боль горения ещё жила, ещё впивалась в оголённые нервы.

— Где ты был?

Я страшно замёрзла, страшно устала, страшно вымоталась морально, поэтому мой тон был недовольным, даже капризным. И я тут же осеклась, осознав, что говорю с Астреем так, будто мы давно знакомы. Будто мы друзья — или даже больше. Но это не так. И всё, что я себе надумала, не имело к нему никакого отношения.

Он приблизился ко мне, снял с себя пиджак с фалдами и накинул мне на плечи. Я впилась пальцами в плотную чёрную ткань, пытаясь согреться, и спросила:

— Что случилось с Терпсихорой? То есть… с балериной… Я так её называю.

Астрею неоткуда было знать, какое имя я дала Терпсихоре, однако по его лукавому взгляду было понятно: пояснения не требуются.

— Она тебе больше не нужна, — ответил он.

— Она вообще не была мне нужна, — негромко, но твёрдо сказала я. Мне всё ещё было не по себе: я не понимала, как должна разговаривать с Астреем — как могу с ним разговаривать, — поэтому меня метало от опасливой почтительности, с которой я обращалась к учителям, до фамильярной грубости, которую использовала при общении с друзьями. — Она только мешала.

— Это ты не старалась.

Я с сомнением хмыкнула.

— Говоришь, как Терпсихора.

Он улыбнулся, и эта бритвенно-острая, похожая на стальное лезвие улыбка вскрыла мне душу.

— А ты, наконец, начинаешь кое-что понимать.

И тут до меня дошло.

— Ты… это же ты придумал её?

— Мы вместе. — Ветер играл с его волосами, снег путался в прядях. — Ты нуждалась в божестве, за которым не сможешь угнаться, и я дал его тебе. — Астрей смотрел мне в глаза, и мне было страшно под его проникающим в глубины моего разума взглядом. — Ты нуждалась в боли, которая доведёт тебя до отчаяния, и в смерти, которая научит жить. И ты это получила. Ты нуждалась в любви… и я дал тебе всё, что смог.

Меня охватило отчаяние. Он будто бы прощался, а я не была к этому готова. Не сейчас, когда я только-только начала постигать себя, свой талант, свою любовь к тому, что меня разрушило. И он не мог, не имел права оставить меня одну со всем тем, что пробудил.

— Замолчи.

— И когда ты в скором времени перевернёшь последнюю страницу, с книгой придётся расстаться.

— Не переверну, — заявила я, даже не думая о том, насколько по-детски это прозвучало. Мне хотелось выглядеть женщиной — взрослой и знающей, чего хочет, но вместо этого я просто выставляла себя избалованной, недалёкой и неблагодарной. — Не так уж много ты мне дал, знаешь ли.

Внутренне я вся сжалась. Астрей мог убить меня одним движением мизинца. Здесь, в своей зимней обители, он мог всё.

Он путал и пугал меня: своим взглядом невероятно древнего, безразличного ко всему миру существа и яркой, искристой улыбкой молодого человека, едва начавшего этот мир постигать. Я не понимала, кто он и чего от него ожидать. И я была слишком проста и глупа для тонких игр, в которые он, возможно, всё это время играл со мной.

Вовсе он не бог музыки, звёзд и вечной зимы, а какой-нибудь демон лжи и страдания. Любой другой человек на моём месте наверняка давным-давно бы его раскусил. Но я примитивна в своих стремлениях и желаниях. Я всего лишь хотела его поцеловать — с тех пор, как увидела. И это первое в моей жизни чувственное желание дало мне толчок, дало мне силы взглянуть в лицо своим страхам и сделать шаг к тому, чтобы стать собой.

Всё исчезло: снегопад, стылая зимняя ночь, Астрей. Я, одетая в трико и пачку Чёрной Королевы Лебедей и обутая в её клубничные красные пуанты, сидела на расшатанном стуле возле старенького фортепиано в танцевальном классе школы «Ришар & Ришар». Через панорамные окна струился вечерний угасающий свет. Но на плечах у меня остался пиджак, остро пахнущий ладаном, и в своей густой тени я видела очертания предвечной богини танца.

1. В конце ноября выпал первый снег и принёс с собой суету подготовки к Белой вечеринке. Вечеринка ежегодно случалась в ближайший ко дню первого снега выходной.

— Мы придумали эту традицию аж в детском саду, — говорила Дайана.

Мне же показалось, что она эту традицию сильно состарила, и Мэйси мои сомнения подтвердила: Белые вечеринки они начали проводить всего лишь со средней школы.

На правах девушки Ронни Мэйси запрягла нас всех помогать: украшать её огромный дом, добывать алкоголь, ездить по магазинам за реквизитом, мастерить приглашения, без которых Белая вечеринка почему-то ну никак не могла состояться. Я сразу же возненавидела эти приглашения — аккуратно клеить всякие верёвочки, бантики и кружева на бумагу у меня не получалось. Пальцы в клее, лицо в клее, волосы в клее. Я просто зря переводила материалы.

Нам с Одри даже пришлось пропустить две репетиции в театральном кружке (какая досада), потому что Дайана совсем сошла с ума с этой организационной работой. Будто свет клином на вечеринках сошёлся.

— Она очень любит устраивать всякие мероприятия, — сказала Марго, когда мы курили за старым спортзалом и я жаловалась ей на дайанин моторчик в заднице. — И вообще-то, у неё здорово получается. Но родители у неё достаточно… строгие и, можно сказать, высокомерные. Никаких вечеринок в доме, никаких «бедных» подростков. Хотя обидно, конечно. Дом у Кристалов шикарный. Я только однажды была у Дайаны в гостях — ещё когда мы дружили.

— Жалко Мэйси, — сказала я, протягивая Марго зажигалку. — Приходится отдуваться.

— Вовсе не жалко, — возразила Марго. — У неё тоже классный дом. Ну и неудивительно — вся её семья годами работает на Кристалов и на не самых низких должностях.

Приглашения, в итоге, в одиночку сделала Одри. Дайана даже расщедрилась на скупую похвалу, но Мэйси гадким, не терпящим возражений тоном сообщила, что приглашения сделаны отвратительно. Одри чуть не расплакалась — она столько часов потратила на эти дурацкие бумажки с их ленточками, рисуночками и надписями с виньетками.

— Не будь стервой, — неожиданно заявила Дайана. — Карпентер старалась, вообще-то.

Мэйси непонимающе нахмурилась, но её вопрос «Какого чёрта?» повис в воздухе — Дайана безапелляционно повернулась к ней спиной и притворилась, что не слышит.

Ронни в одиночку развесил по гостиной, холлу и коридорам первого этажа белые ткани, отчего дом стал напоминать то ли заснеженную пещеру (на что и был расчёт), то ли обитель привидений из тематического парка ужасов. Я же сходила на встречу с братом Карлы и заказала у него пива — столько, что хватило бы на три вечеринки.

— Я так рада, что свалила эту обязанность на тебя, — призналась Мэйси. — С Огустом очень тяжело о чём-то договариваться. Нужно иметь стальные нервы. А ты спокойная и настойчивая, тебя он до белого каления не доведёт. Тупой недомерок.

Приятного в брате Карлы и впрямь было мало — наркоман со стажем и барыга, что с него взять.

2. По вечерам, ближе к ночи, мы вчетвером собирались у меня и, оккупировав телевизор, вели ожесточённые споры о фильмах. Дайана заставила нас посмотреть несколько серий корейского романтического сериала (во время которого я засыпала), но чаще баталии велись между мной и Ронни: современные блокбастеры против старья восьмидесятых-девяностых.

— Привет, дети. — В гостиную заглянул отец. Я как раз уломала Ронни на «Бэтмена» Кристофера Нолана, и теперь, рассевшись на полу, тыкала на кнопки пульта в попытках найти фильм в библиотеке. — Не возражаете, если старый пердун присоединится?

Отец выглядел удивительно хорошо: помылся и побрился, привёл дреды в относительный порядок и собрал их в хвост, надел отглаженную футболку с принтом «AC/DC» и чистые штаны. «Красуется», — подумала я со смешанными чувствами. Я была счастлива видеть отца посвежевшим, но вместе с тем опасалась повторения сентябрьской ситуации, когда несколько дней он тоже казался посвежевшим, а затем ему резко стало хуже.

Весь фильм эти двое — отец и Ронни, — не затыкались, обсуждая саундтрек, грим, цветокоррекцию, сценарий, игру актёров, костюмы… И когда пошли титры, Ронни сказал:

— Неплохо. Не думал, что Хит Лэджер настолько хороший актёр. А вот Кристиан Бейл подкачал. Деревянный он тут какой-то.

— Видел бы ты его в «Американском психопате», — мечтательно сказал отец.

— Это я смотреть точно не собираюсь, — заявила я, оборачиваясь.

Ронни с Дайаной доедали с одной тарелки остатки курицы в сливочном соусе, и отец даже взял у них кусочек, а потом ещё один. Эту курицу мама и Одри приготовили вместе. Я думала, у меня галлюцинации начались, когда заглянула на кухню и увидела Одри, мешающую соус в маленькой кастрюльке, пока мама хлопотала над гарниром.

— Когда мы будем смотреть нормальные фильмы? — закатив глаза, спросила Дайана.

— Что в твоём понимании «нормальные»? — вежливо поинтересовался отец, облизывая пальцы, выпачканные в соусе.

— «Три метра над уровнем неба».

Настал черёд Ронни закатывать глаза. Отец обратился к сидящей в кресле Одри:

— Ну а ты что любишь?

— Сериалы на «Нетфликс», — ответила она, рассматривая свои ладони.

— «Нетфликс» — помойка, — сказал Ронни.

— Вовсе нет! — Одри вскинула на него возмущённый взгляд. — Там много хороших сериалов. «Карточный домик», например.

— Кроме корейцев снимать сериалы не умеет никто, — встряла Дайана.

Тем временем, лимит отцовской энергии себя исчерпал: он предоставил нам дальше спорить, обсуждая Хита Лэджера и корейские сериалы, а сам ушёл.

Состояние отца замерло в какой-то неопределённой позиции. Ему хотелось пообщаться с нами и снова окунуться в родной мир — мир кино, — я видела это по его горящим глазам. Но в то же время из-за вечной усталости он не мог получить искреннее удовольствие от нашей шумной компании. Конечно, от нас, постоянно спорящих, устанет кто угодно, и всё же мне бы хотелось почаще видеть отца таким, каким он был сегодня за просмотром фильма: остроумным, общительным и бесконечно влюблённым в кино.

3. Дайана уехала вместе с Ронни — она взяла за обыкновение подвозить его после наших киновечеров. Вдвоём с Одри мы провожали их, стоя на нижней ступеньке крыльца. В свете фар отъезжающей машины блестела волшебной пылью снежная крупа.

— Когда приедет твоя мама? — спросила я, зябко ёжась и кутаясь в толстовку. — Может, вернёмся в дом?

— Мама не приедет, — почему-то смущённо ответила Одри. Сгустилось молчание: она не объясняла, чего мы тогда торчим на улице, а я как-то зависла, пытаясь самостоятельно догадаться, кого или чего мы ожидаем. И, заметив моё замешательство, она всё-таки пояснила: — Дуглас зайдёт за мной. Ты не против?

— Почему я должна быть против?

— Ну… он ведь нагрубил тебе в прошлый раз. Когда мы случайно встретились на улице…

— Да не грубил он. — Я наморщила лоб. — Он некрасиво себя повёл по отношению к тебе, вот и всё. Не люблю, когда моих друзей обижают.

— А я твой друг?

Мой взгляд метнулся к Одри.

— Ты дурочка? — спросила я недовольно. — Разумеется, ты мне друг.

— Ну просто… — Она стушевалась, хотя спрятать счастливую улыбку не смогла. — Мы не так уж долго знакомы. Тут ребята всю жизнь дружат, и я думала, что уже никогда не найду в Эш-Гроуве друзей.

— Да какая разница, сколько мы знакомы. — Я отмахнулась. — Хоть две недели, хоть два года. Человек или твой, или нет.

— Вы — мои, — очень тихо ответила Одри, опустив глаза и нервно ковыряя ногти. — И ты, и Ронни, и Дайана.

— Дайана? — удивилась я. — Она же плохо с тобой обращалась.

— Да, плохо. Но на самом деле она очень хорошая. Просто замкнутая. Не так, как я, конечно — по-другому. Не знаю, как объяснить, но… в общем, она старается, я вижу. И очень ей за это благодарна. Она ведь не обязана меня принимать. Но всё равно пытается. Мы все четверо замкнуты, просто по-разному это проявляем. Наверное, — она улыбнулась, — потому и сошлись.

Меня охватило странное чувство — смесь недоумения и восхищения. Доброта Одри, её вера в лучшее в людях была разрушительной — в первую очередь, для неё самой. Однако не восхищаться этой готовностью простить и, несмотря ни на что, протянуть руку дружбы я не могла, потому что во мне самой этой доброты не было. Я бы не простила двух лет издевательств и унижений. И Дугласа бы не простила за ту боль, что он всё это время причинял Одри.

А ведь Астрей тоже причинял мне боль — он, или его книга, или они вместе как единое целое. Но я его простила. Простила Терпсихору, простила чёрный лес, простила вьюгу и луну-софит. И себя, кажется, тоже.

В янтарном свете уличных фонарей слякотный тротуар блестел, как стекло. Дуглас шёл, спрятав руки в карманах пальто и хлюпая подошвами ботинок по мокрому снегу. Заметив меня, он с неожиданной приязнью улыбнулся мне.

— Привет, Амара, — поздоровался он и обратился к Одри: — Ты готова?

— Да. — Она подлетела к Дугласу и неуклюже клюнула его в щёку. Он нарочито поморщился, но обнял её в ответ с такой робкой затаённой нежностью, что я почувствовала себя лишней. — Мы смотрели «Бэтмена»!

— И как? — спросил он.

— Мне понравилось. Пока, Амара! — обернувшись ко мне, Одри помахала.

Я махнула в ответ. Холод запустил руки мне под одежду и впился в кожу ледяными когтями, но я всё стояла и стояла, глядя вслед уходящим Одри и Дугласу. Они шли неторопливо, прогулочным шагом, и я слышала удаляющийся щебет Одри, которая продолжала рассказывать о просмотренном фильме. Она выглядела такой счастливой. Может, стоит пригласить на кино или сериал Дугласа и Мэйси? Мы с Дайаной будем сидеть в углу мрачными одиночками и злобно шипеть, а эти будут обжиматься и совершенно нас не замечать. Звучало кошмарно, но идея показалась мне отличной. Ведь если у Одри всё сложится с Дугласом, и мне, и Дайане, и Ронни придётся к этому привыкнуть, придётся впустить его в нашу компанию хотя бы косвенно. То же самое касалось Мэйси — на тот случай, если Ронни вынет голову из задницы и всё-таки сдвинет их отношения с мёртвой точки.

Никаких вечеринок мне уже не хотелось. Хотелось лишь сидеть в гостиной, есть вкусную еду и смотреть разные фильмы с дорогими мне людьми. Это делало меня по-настоящему счастливой.

В окне моей комнаты на втором этаже мелькнула тёмная фигура. Во мне взвилась паника, однако миг испуга сменился восторгом, и я, сорвавшись с места, взлетела по ступеням обратно в дом.

Он был там — стоял у окна, сложив перед собой руки и наблюдая за снегопадом. Было так непривычно видеть его в обыденной обстановке — словно актёр сошёл со сцены и заглянул в гримёрку, заваленную всякими простецкими вещами. Пиджак Астрея, который он мне оставил, висел на спинке стула сброшенным мимоходом реквизитом. Мерцала в зыбком, струящемся с улицы свете диадема Терпсихоры, которую я держала на полочке трюмо.

В голове гудел рой вопросов — например, зачем он пришёл, — но главным из них был вопрос об отце, который давно не давал мне покоя. Всмотревшись в отражение Астрея, я попыталась представить рядом с ним улыбчивого чернокожего ботаника в очках и с камерой в руках. Картинка то идеально сходилась, то расползалась и кривилась, как плохо подогнанные друг к другу кусочки пазла.

— Ты ведь был знаком с моим отцом? — спросила я. — «Сердце зимы» раньше принадлежало ему.

Он ответил, не оборачиваясь:

— Оно принадлежит тебе.

— Там его подпись. На форзаце. — Я схватила с прикроватного столика книгу и раскрыла. — Вот, смотри. И музыку, которую он использовал в своём самом известном фильме, придумал ты.

На книгу Астрей едва взглянул — искоса через плечо.

— Возможно.

— Он не помнит тебя. Почему?

— Ты тоже не будешь помнить.

Я покатала эту мысль, как острый камушек во рту, и повторила:

— Почему?

— А зачем? — лаконично ответил он. — Книга выполняет свою функцию, и после этого перестаёт быть нужна.

— И ты тоже?

— И я тоже.

Астрей говорил со мной отстранённо, будто бы обсуждая неинтересный список повседневных покупок. «Кстати, купи хлеб, и не забудь опять про молоко». Я положила книгу на подоконник, а потом, неожиданно для себя самой, обняла Астрея со спины, вновь ощущая себя бестолковым маленьким ребёнком, который изо всех сил пытается понять большой взрослый мир. С той лишь разницей, что ребёнком я уже не была, а мир Астрея представлял из себя многослойный спектакль, понять который не смог бы никто.

— Скоро моя тётя возвращается из командировки, — сказала я зачем-то. Я стояла, прижавшись щекой к его спине, и меня распирало от непонятного, незнакомого чувства. Оно бурлило внутри и требовало выхода, но я не знала, как это сделать. Даже само объятие буквально ломало меня. Непривычное, чуждое мне действие. — У неё живут рыбки, моллинезии — белые такие, похожие на снежинки. Так ты ведь знал его, да? Моего отца.

— Я не поспеваю за твоей непоследовательностью.

Поспевал он — это было понятно по тонкой насмешке в его голосе. Когда он говорил со мной так — иронично, уклончиво, будто потешаясь над моим непониманием очевидных для него вещей, — внутри меня всё переворачивалось. Я чувствовала, что он живой, а не просто какая-то выдумка, не фантазия, не насланный демонами морок, не бездушный призрак.

— Ты не ответил. Ты знал моего отца?

— Я много кого знал.

— Ну вот, опять. — Я уткнулась лбом ему между лопаток. — Ты похож на фэйри из английского фольклора. Они тоже никогда не отвечают на вопросы.

— Я же ответил. Просто не так, как тебе хочется.

Если бы он был обычным человеком, как Ронни или Дайана, я бы сказала «иди ты» или стукнула его в плечо. Но я боялась переступить какие-то незримые границы. Боялась сделать что-то непоправимое, из-за чего задумчивый пианист превратится в разъярённого духа. Это было в нём — нечто пугающее, дремлющее внутри и изредка отражающееся в глазах и улыбках. Словно он на секунду забывался, и сквозь мираж прорисовывалась истинная сущность жестокого демона. А он был жесток, как было жестоко и «Сердце зимы» от первой до последней строчки.

— Ты по-прежнему боишься меня, — сказал он, оборачиваясь и вынуждая меня разорвать кольцо рук.

— Конечно, — ответила я. — Но откуда ты знаешь? То есть, ты ведь не читаешь мои мысли или вроде того?

— Мне не нужно читать чьи-либо мысли, чтобы почувствовать страх. Эта книга, — его взгляд перетёк на «Сердце зимы», — написана им.

— Но кто её, всё-таки, написал, ты, конечно же, не скажешь?

Астрей улыбнулся — той самой жутковатой, колкой улыбкой, которая будто бы принадлежала кому-то другому, но через мгновение его губы дрогнули, и улыбка стала другой. Лучезарной, как солнечный свет ясным зимним утром.

— Нет.

— Сколько тебе лет? — попробовала я подступиться с другой стороны.

— Больше, чем тебе.

— Да уж понятно. — Я вздохнула. — Хотя у меня была теория, что это я тебя выдумала. Тогда по факту тебе было бы всего несколько месяцев от роду.

— Ты переоцениваешь силу фантазии. Никто меня не выдумывал.

Лежащая на подоконнике книга раскрылась на форзаце. Зашелестели страницы — она листала сама себя, а потом раскрылась на нахзаце, исписанном различными именами, ни одно из которых не было мне знакомо. Я искала их обладателей в интернете, но безуспешно. Слишком много тёзок и однофамильцев, я вовек не разберусь с такой горой информации.

— И все они о тебе забыли? — спросила я, глядя на неровные строчки, сливающиеся в сплошную стену текста.

— В этом весь смысл, — ответил Астрей, беря книгу в руки. — Когда наступает рассвет, ночные кошмары забываются.

— Мне не снятся кошмары. И сны вообще. Поэтому, — я выхватила у него книгу, — для меня всё это не сон, а реальность. А уж реальность я не забываю, с памятью у меня всё хорошо.

Я видела по его глазам, что он смеётся надо мной, но мне было плевать. В моей жизни наконец-то появилось что-то настоящее. И отпускать это я не собиралась.

Меня обуял пробирающий до костей мороз, когда Астрей наклонился ко мне. Я вновь обняла его, слишком крепко, слишком настойчиво, и все мысли брызнули из моей головы в разные стороны. Мне нравилось чувствовать тепло его тела, ощущать исходящий от одежды холод, ловить пальцами влагу растаявших снежинок.

— Кто ты? — спросила я.

— Демон? — с вопросительной интонацией ответил он, смыкая руки у меня за спиной и даря мне крепкое объятие

— А в следующий раз скажешь, что ты бог, фэйри, дух или джинн, да? — Я недовольно хмыкнула, пряча лицо у него на груди, в кружеве воротника. — Ты всё-таки читаешь мои мысли.

— Нет, — ответил он, — просто ты предсказуема.

Когда Астрей оставил меня и я легла спать, сквозь сон я постоянно ощущала его присутствие на грани восприятия: будто бы он сидит рядом и читает «Сердце зимы», и я была готова поклясться, что слышала в безмолвной ночи тихий шелест страниц.

4. Выбрав один-единственный вечер и освободив его от забот, мы с Ронни повели наших родителей на прогулку в Ясеневый парк.

Я чувствовала себя немного скованно — прежде мы с мистером Райтом перебрасывались лишь короткими приветствиями: он был человеком приятным, но очень молчаливым. Теперь же мы шли по разбитым, укрытым слякотью улицам, и я малодушно радовалась тому, что с нами мама и Барбара. Они заполняли тишину: мама — строгой вежливостью, Барбара — бесхитростной приветливостью.

Затеяла я всё это ради отца — чтобы хоть немного встряхнуть его. Мама с Барбарой уже были знакомы — йога и всё такое. И мистера Райта она знала, так как ходила к нему в магазин за покупками. Кажется, она знала вообще всех вокруг, несмотря на то что была очень занята. Отец же рассеянно поздоровался с Райтами, и только Ронни дождался от него искреннего приветствия. Может, мне давно стоило начать расхваливать отцовские фильмы, чтобы, подобно Ронни, пробить отцовскую защиту? Притвориться самой преданной фанаткой? Хотя мама всегда перед всеми защищала его творчество, но отец этого словно не замечал. Как будто имело значение только мнение посторонних, а поддержка семьи не в счёт.

Во время прогулки в моей голове созрела дурацкая идея. Отцу однозначно помогло общение с моими друзьями, помогли наши утренние прогулки, помогло то, что мама подхватила эстафету и насела на него, заставляя умываться, ходить в душ, бриться, ухаживать за дредами. Но этого было мало. Он по-прежнему игнорировал рабочие звонки и чаты, хотя ещё год назад собирался начать работать над фильмом по оригинальному сценарию.

И для воплощения этой дурацкой идеи мне был нужен Астрей.

— Это невозможно, — сказал он, хотя я и рта раскрыть не успела.

— Перестань копаться у меня в голове.

— Твои намерения слишком осязаемы. Мне нет нужды «копаться в голове».

Родители и Ронни ушли далеко вперёд, а я отстала якобы поговорить по телефону, но на самом деле просто увидела Астрея среди пепельных остовов деревьев, и теперь мы с ним стояли под раскидистым ясенем. С ветвей капала талая вода. На сучьях кое-где болтались длинные и заострённые листья цвета охры.

— Как скажешь. Но…

— Нет.

Я удивлённо на него воззрилась. Кажется, это был первый раз, когда Астрей столь категорично мне отказывал.

— Ему это нужно.

— Это невозможно.

По лицу Астрея было сложно понять, злится он или просто раздосадован. Но отступать я не собиралась, даже если настойчивость повлечёт за собой последствия.

— Я же не для себя прошу, — терпеливо пояснила я.

— Проси для себя, что хочешь, и ты это получишь. Но твоему отцу книга больше не откроется.

— Да почему! — не выдержала я. — Да, он прочёл её, пережил её, справился с ней… почему нельзя попробовать снова? — Он молчал, и я, воодушевлённая, продолжила наседать: — Ему нужен толчок. Нужна магия. Твоя магия. Он всегда, всю жизнь верил во всякую мистику, и если ты его не вдохновишь, тогда ему уже ничто не поможет.

Я нуждалась в его помощи. Нельзя ведь просто вручить отцу книгу — это не сработает. Для него «Сердце зимы» — это просто бумага и не особо интересный текст. Но если бы книга открылась ему, если бы зима поглотила его так же, как поглотила меня… он бы очнулся от своего затянувшегося сна разума. Снова загорелся бы работой. Вспомнил бы о нас с мамой.

Однако Астрей оставался непреклонен, и я даже не знала, почему — из-за правил, которые непонятно кто придумал, или из-за того, что на самом деле не мог мне помочь. Он ведь ничего никогда не объяснял — ждал, что я сама всё пойму.

5. Наступило второе декабря. За пару часов до вечеринки ко мне приехала Дайана, чтобы вместе накраситься. В ночь накануне я допоздна занималась перед зеркалом, а потом читала «Гарри Поттера», поэтому теперь была вялой и передвигалась со скоростью улитки.

Дайана и сама выглядела не выспавшейся. Налепив патчи под глаза, она сидела за трюмо и рисовала себе брови. Я же, устроившись в нише окна, перебирала украшения в шкатулке и не могла выбрать, что надеть к белому платью.

— Что там у Карпентер с Дугласом? — неожиданно спросила она.

— Да не знаю, что у них там. — Я пожала плечами. Вдаваться в подробности, не спросив у Одри разрешения, было как-то некрасиво, так что я ограничилась коротким: — Вроде нормально. А тебе не пофиг?

Повисла тишина. Оставив шкатулку призывно открытой, я полезла в телефон, чтобы включить музыку.

— Ты как-то спрашивала, чем мне Карпентер не угодила, — проговорила Дайана, пока я решала, взбодрят меня The Cure или добьют.

— Может и спрашивала, не помню, — ответила я.

Сейчас мне было всё равно — плейлист интересовал меня больше, чем межличностные проблемы Дайаны и Одри.

— В общем. — Она сняла патчи и выбросила их в корзину для мусора. — Когда Карпентер к нам перевелась, мы с Дугласом где-то год уже встречались. Любовь-морковь, я по уши в него втюрилась. А тут она. Сразу в него втрескалась, в любви призналась. И он прям залип на неё. Пялился и всё такое.

— Хочешь сказать, — я попыталась сосредоточиться на разговоре, — он запал на Одри?

— Мне так показалось. Я жутко заревновала и начала её гнобить. А потом его как будто замкнуло — переключило, понимаешь. И он тоже начал её травить, и парней подначил. А им много не надо — пара шуток, и они втянулись в травлю, даже если изначально ничего против Карпентер не имели.

— Не понимаю, — пробормотала я.

— Вот и я не понимала. А когда ты сказала, что он позвал Карпентер на свиданку… Короче. — Она вздохнула и закрыла колпачком карандаш для бровей. — Я сперва подумала, что он мстит мне. Типа начать встречаться с самой отстойной девчонкой, ещё и такой, которую я терпеть не могу — логично же.

Ничего логичного. Но перебивать Дайану я не стала.

— А потом, — продолжила она, — до меня дошло. Он же ссыкло, сама знаешь. Вдруг он всё это время сох по Карпентер, а со мной был просто потому, что я дочка Кристалов и соскочить уже не получится, я ведь и отомстить могу? Да и парни бы его зачморили, а то и в морду бы дали. В меня тогда много кто влюблён был. И из команды со мной любой бы встречаться захотел. Ну, понимаешь, да?

Вообще-то — нет, я не очень поняла, о чём Дайана, но вот стеклянный звон сдерживаемых слёз в голосе различила. Глаза Дайаны покраснели, но она держала лицо: сжала губы, напрягла челюсть, и так и не заплакала. Я растерянно заёрзала на сиденье. Что мне делать, если она всё-таки заплачет? Это как-то неожиданно. Ничто не предвещало ни этот разговор, ни смену тональности.

— А я бы и не знала ничего, если бы не чёртов гормональный сбой.

— Может, ты всё себе надумала, — предположила я, но она с такой яростью на меня взглянула, что я прикусила язык.

— Я не надумываю, — произнесла она. — Женщина всегда чувствует, когда её любят. Так вот: он меня не любит.

— Дуглас просто мудак, — сказала я.

— Все парни мудаки.

— Ронни — нет.

— Ой, можно подумать, он с Мэйси ведёт себя лучше. Он ведь её не любит.

— Её явно всё устраивает.

Мне тоже захотелось поделиться своими переживаниями: рассказать больше об Астрее, о книге, о том, как переживаю и беспокоюсь из-за него. Но — я промолчала. Вся моя осень была пронизана болью, и разделить эту боль я могла только с Астреем, даже если она была для него всего лишь мимолётным пшиком.

Потом пришла Одри, и Дайана засыпала нас сплетнями: о театральном кружке, о новом парне своей второй подружки, чьё имя я всё никак не могла запомнить, о Перси из баскетбольной команды (англичанине, который вроде как ненадолго приехал в Эш-Гроув с родителями, и это «ненадолго» длилось уже пять лет), о каком-то скандале на работе у мистера Кристала, и так далее. Я в ответ могла рассказать только о том, что мама всё же позвонила Барбаре и теперь ходила к ней на йогу.

6. — Блин, — сказала я, нарочито пристально разглядывая Ронни, — я надеялась, ты реально припрёшься в белой юбке и белом лифчике Барбары.

Дайана закатила глаза.

— Я бы его прибила, — сказала она, складывая руки на груди. — И тебя тоже, как подстрекательницу.

Мы торчали в задрапированном белыми тканями фойе — я, Дайана, Ронни, Одри и Мэйси. Из гостиной, где тусовались с ног до головы одетые в белое ребята, доносилась незнакомая мне музыка.

Я смотрела на Ронни, одетого в отцовскую белую футболку и купленные Дайаной белые штаны, и не узнавала его. Серьёзно: за три месяца я ни разу не видела его в чём-нибудь цветном, не говоря уж о белом.

— Тебе, вообще-то, идёт, — робко сказала Одри.

— Ну разумеется, ему идёт, — резко ответила Дайана. — Я же выбирала.

— Тебе и самой очень идёт, — сказала я Одри, и она светло улыбнулась мне. — Прям настоящая леди.

Одри в длинном платье и кружевных перчатках действительно выглядела очень мило. Белый цвет сильно её бледнил, однако она сделала красивый нежный макияж, который дополнила румянцем и подаренной Дайаной помадой, а ещё уложила свои тонкие, отливающие желтизной волосы в высокую причёску. Для меня, способной только причесаться после душа и намазаться ненавистной гигиеничкой, а с недавних пор ещё консилером, все эти манипуляции с внешним видом выглядели настоящим волшебством.

— В детстве я всегда хотела быть леди, как в книгах Джейн Остин, — сказала она. — Заворачивалась в простыню, брала тайком из маминой шкатулки её жемчуга и обвешивалась всем этим. Думала, что чем больше украшений, тем богаче, а леди ведь должны выглядеть богато.

— Зная твою мать, потом ты получала от неё по полной за жемчуга, — снова влезла Дайана.

— Вообще-то, да… Но это того стоило.

— Стоило бы перед вечеринкой затонировать тебе волосы, — продолжила Дайана, без спросу щупая рукой несколько кокетливо выбившихся из причёски Одри прядей. — Чтобы избавиться от этой отстойной желтизны. Я подберу тебе оттенок и покрашу. Встретишь Рождество с новым образом. Да и гардероб я бы тебе обновила. Твой вкус на леди не тянет, знаешь ли. Подберу тебе нормальную одежду.

— Ты — тиран в юбке, ты в курсе? — спросил Ронни.

— Если бы я была тираном, я бы заставила тебя каждый день носить что угодно, кроме чёрных шмоток, — парировала Дайана. — Так что заткнись и цени моё великодушие.

Мимо нас прошёл Дуглас в компании членов баскетбольной команды. Все они, один за другим, поздоровались с нами, демонстративно игнорируя Одри. Один из них даже показал на Одри пальцем и что-то шепнул на ухо Дугласу, отчего тот противно хохотнул.

Я вперила в него тяжёлый взгляд. Когда Одри объясняла его поведение на прогулке, я даже предположить не могла, что ситуация настолько… отвратительная. Дуглас не просто скрывал их отношения, но и продолжал потворствовать бойкоту. Не поздоровался с ней сам, не поставил на место своих друзей. Ещё и смеялся над ней в её же присутствии. Будто она — пустое место.

— Пойду гляну, нормально ли всё, — сказала Мэйси. — С этой орды глаз спускать нельзя. Разбили в прошлом году любимую мамину вазу, мне так влетело...

Когда она ушла, волоча за собой длинный серебристый шлейф, я повернулась к Одри.

— Это что такое было?

— Дерьмо это было, вот что! — ответила за неё Дайана.

— Да нет, он просто… — попыталась было начать оправдываться Одри, но тут её перебил Ронни.

— Нет, это реально дерьмо. На кой хрен он тебе вообще нужен? Выкинь его.

— Это только парни могут выкидывать девчонок, когда им надоест, — сказала Дайана. — А девочки, знаешь ли, более сложные существа. Они любить умеют.

— Чушь это всё, — ответил Ронни и обратился ко мне: — Эй, ты чего?

Не знаю, что отразилось у меня на лице, когда Дайана заговорила о способности мужчин выкидывать женщин из своей жизни, но внутри меня всё скрутилось в тугой узел. Я больше не читала «Сердце зимы» — оставила его лежать на прикроватном столике. Моя жизнь замерла в какой-то странной точке взлёта, от которого у меня захватывало дух, и я панически боялась, что в скором времени полёт превратится в падение. Мне нравилась моя текущая жизнь. У меня всё было хорошо… и я замирала в предчувствии пугающих перемен. Я не хотела жить жизнью, в которой не останется места для моей страшной, но неизбывно прекрасной сказки, которую я беззаветно любила несмотря ни на что. Не хотела жить год за годом, зная, что где-то существует Астрей, который уже нашёл себе новые игрушки. Я была готова расстаться с книгой ради отца, но малодушно надеялась потом забрать её назад и владеть ею до самого конца. Но если Астрей однажды всё-таки покинет меня… Забвение будет не такой уж плохой идеей.

— Всё нормально, — сказала я. — Пойдёмте танцевать, а то встали тут…

— Точно, — ответила Дайана. — Нечего раскисать. Парней много, а нас, королев, мало. Надо себя беречь.

С этими словами она взяла нас обеих за руки и потащила за собой, крикнув Ронни, чтобы не отставал.

Мы прыгали и танцевали под громкую, ритмичную, долбящую по ушам музыку на непонятном языке, пока Ронни подпирал собой стену и разговаривал с почему-то напряжённой Мэйси. Дайана наклонилась ко мне и прокричала на ухо, что отойдёт в туалет.

Пахло потом и кисловатой горечью пива. Одри схватила Ронни и, смеясь, попыталась вытащить его к танцующим под неодобрительно-расстроенный взгляд Мэйси. Заметив, что Тим проталкивается ко мне, я вцепилась в проплывающего мимо Перси и попросила его немного со мной потанцевать.

Дайаны долго не было, и я забеспокоилась: вдруг ей стало плохо? Она говорила, что справилась с тошнотой, но могла ведь и соврать. Я поискала её глазами, но вокруг было слишком много людей, их тела и лица сливались в беспорядочное мельтешение.

— Эй, — окликнула я Марго, отстраняясь от Перси, — не видела Дайану?

— Видела, — ответила Марго, перекрикивая музыку. — В фойе. Только там ничего хорошего не происходит, лучше не суйся. Сами разберутся.

Я рванула к двери, уже не слушая её дальнейших объяснений.

7. Ругань на повышенных тонах я услышала сразу же, как только вылетела в фойе. Дайана, подсвеченная тусклым нижним светом, стояла на нижней ступеньке ведущей на второй этаж лестницы, расслабленно скрестив руки, однако эта её поза была обманчивой: пальцы сжались, а взгляд сузившихся глаз прожигал злостью.

Напротив неё стоял совершенно взбешённый Дуглас и натурально орал. Если бы не грохочущая музыка, его было бы слышно на весь дом.

— Ты идиотка! — плевался он в Дайану словами. Вокруг собрались несколько парней и девчонок, даже не пытавшихся притвориться, что не подслушивают. Кто-кто, незаинтересованный в скандале, вышел из туалета, пересёк фойе и вернулся в гостиную. Девчонка в пышном платье спустилась по лестнице и, с опаской просочившись мимо Дайаны, бросила на Дугласа косой взгляд. Один из наблюдателей молча таращился, другой вполголоса, но так, чтобы непременно услышали рядом стоящие, глупо шутил, а кто-то даже снимал на телефон. — Полнейшая дура! Кретинка! Да на хрен пошла, поняла?!

— Ещё слово, и я тебе глаза выцарапаю!

— Да силёнок не хватит! Думаешь, нужна мне? Да хрен бы там! Как была бревном, так им и осталась! Что в жизни, что в сексе! Бревно! Полнейшее! Даже эта страшила Карпентер хотя бы...

— Ты сейчас назвал «страшилой» свою девушку? Ну ты и урод!

— Какая девушка, о чём ты! Я что, похож на идиота? За идиота меня держишь, да?! Или ревнуешь? Ну трахнул её разок, так тебя, можно подумать, никто после меня не трахнул!

У меня потемнело в глазах. Я схватила табурет, на котором лежала чья-то шапка, и со всей силы швырнула его. Дайана взвизгнула и отшатнулась, но стул прилетел по прямой траектории туда, куда я и целилась — чётко в Дугласа.

— Совсем спятила?! — взвился он.

Но я уже не слушала — кинулась на него, не разбирая, куда бью и как. Меня охватила такая ярость, что я не замечала ничего вокруг и видела только его лицо. В тот миг Дуглас казался мне самым уродливым человеком на свете. Он ударил меня кулаком то ли специально, то ли случайно. По подбородку потекло что-то липкое, и я упала на задницу, оглушённая и не понимающая, почему нос пульсирует жгучей болью. Мимо пролетела смазанная тень и вцепился в Дугласа. Я никак не могла сконцентрировать взгляд и сквозь пелену видела только чёрное пятно — взлохмаченные волосы Ронни.

Одри тоже была тут и пыталась поднять меня. Руки её дрожали. Дайана полезла разнимать Дугласа и Ронни, раздался хлопок, всеобщий вздох, и я поняла, что Дайане тоже прилетело.

— Я тебя урою! — заорал Дуглас.

— Так, заткнулся, — раздался голос Перси. — Позорище!

— Ты на кого рявкнул? — влез Тим.

— На Дугласа, но могу рявкнуть и на тебя, придурок!

Наконец я худо-бедно начала соображать и вскинула глаза. Завязалась потасовка: Ронни сцепился с Дугласом, а Перси — самый высокий и крупный в баскетбольной команде, лупил Тима. Дрались ещё несколько парней и даже две девчонки, которые вообще непонятно как тут оказались.

Одри, сидя передо мной на корточках, выпытывала, как я себя чувствую и не нужно ли вызвать скорую. Сколько она слышала из того, что наговорил Дуглас? Если пошла сразу за мной, то — слишком многое.

Дайана всё-таки оттащила Ронни, усадила на стул, которым я едва не зашибла Дугласа, и теперь деловито осматривала его начавшее синеть от синяков лицо. Дуглас развалился на ступеньках и пытался остановить хлещущую из разбитого носа кровь.

Одри очень хотелось подойти к нему и помочь — я видела, как она мнётся, не решаясь оставить меня. Но когда она заговорила, я поняла, что была и другая причина того, что она не двигалась с места.

— Зачем ты такое сказал? — громко спросила она. — Ты сильно обидел и Дайану, и меня.

— А мне не по хрен ли? — Дуглас прижал к носу пальцы. — В жопу себе свои обиды засуньте. Не девки, а сплошь истерички.

— Завались, — рявкнула Дайана.

— Курицы тупые!

— Но… Мы же… — на Одри было жалко смотреть. — Как ты можешь такое говорить? Мы же вместе...

Он фыркнул и тут же болезненно поморщился.

— Ты в своём уме?

Ронни сплюнул кровь — Дуглас при ударе в челюсть разбил ему губы о зубы, — и встал со стула.

— Ещё слово об Одри скажешь, и я тебе шею сверну, козёл.

— Заткнись, психопат! И свой цветник психически больных заткни!

И тут во всём доме погас свет.

— Что случилось? — крикнул кто-то. Колонки в гостиной отрубились, и теперь музыка орала из слабых динамиков чьего-то телефона. — Мэйси, что за хрень!

По крайней мере, стихли крики и звуки ударов. Музыку тоже выключили, и наступила тяжёлая тишина. А потом дом затрясся.

— Землетрясение! Землетрясение! — раздалось со всех сторон.

Люди повалили из гостиной в холл, торопясь выскочить на улицу, но дверь оказалась заперта.

— Мэйси! Мэйси!

— Какого хрена, Мэйси!

— Откройте дверь!

— Чёрный ход тоже заперт!

— Лезьте в окна!

— Чёрт… не открываются…

С потолка посыпалась штукатурка, закачалась люстра. Раздался протяжный полу-стон полу-треск — как если бы дом грозил вот-вот обрушиться. Из растянутых в криках и панической ругани ртов вырвались облачка пара. Стремительно холодало.

— Почему так холодно?

— Включите свет!

— Мэйси, открой сраную дверь!

— Мэйси!

Трясти перестало, но температура продолжала падать. Дом превращался в морозильник. Леденел мой пульсирующий болью нос, кончики ушей, пальцы рук, ноги в тонких капроновых колготках.

Одри сидела рядом и беззвучно плакала. Я машинально приобняла её за плечи, неуклюже погладила по волосам, портя укладку. Одри потянулась было ко мне, чтобы тоже обнять, но я, осенённая внезапной догадкой, рывком подскочила, бросилась к двери и выбежала на улицу.

Ярилась метель. За плотной стеной ветра со снегом практически ничего не было видно. Двор занесло — будто в разгар января. Ноги заскользили по заледенелым ступеням; я беспомощно взмахнула руками и грохнулась. Локоть вспыхнул колкой, пронизывающей болью, растёкшейся вниз, к запястью, и вверх, к плечу. Дайана выбежала следом, а за ней — Ронни, волочащий за руку Одри и негромко выговаривающий ей:

— Не ной, ты там с этим ублюдком не останешься.

— Но у него кровь… — пыталась оправдываться Одри.

Дверь захлопнулась — прямо перед лицом кого-то, кто кинулся вслед за нами. Раздались приглушённые визги и звуки ударов — запертые в доме ребята колотили в дверь руками и пинали её ногами.

— Астрей! — крикнула я.

Его тёмная фигура обрисовалась в метели. Ветер трепал волосы и фалды фрака, но лицо оставалось непроницаемым, а взгляд — холодным и бесстрастным.

— Кто это? — спросил Ронни.

Астрей просто стоял и смотрел на меня. Землю вновь сотрясла дрожь. Я услышала вскрик — это Одри вцепилась в плечо Ронни. Дайана, которая стояла рядом со мной, смотрела на Астрея во все глаза и беззвучно шевелила губами.

— Останови это! — взмолилась я. — Ты же можешь!

— Могу, — согласился Астрей, — но не стану.

— Но там же люди! Много… много людей!

Я растерянно обернулась, бросая взгляд на дом. К моему ужасу, по стене поползла ветвящаяся трещина.

— Либо дом рухнет и погребёт всех под собой, либо они там замёрзнут насмерть!

— И что?

Это ведь я виновата. Только я, потому что не пожелала расстаться с книгой, хотя она уже не была мне нужна…

— Она всё ещё нужна тебе, — сказал Астрей. — И — да, это твоя вина.

«Твоя вина» — эти слова эхом пронеслись у меня в голове. Терпсихора тоже так говорила.

— Пожалуйста!

Хотелось разрыдаться, но слёзы комом встали в горле, и это жалкое «пожалуйста» прозвучало сипло, едва ли не шёпотом. Я не вправе строить из себя святую — мне было плевать на каждого, кто остался в доме. Меня не заботили их жизни и смерти. Моим близким людям Астрей великодушно позволил покинуть ловушку дома вместе со мной, и я должна быть благодарна. Но как я буду потом жить с разъедающим чувством вины, год за годом, до самой смерти? Как буду смотреть в лица родителям, чьи дети умерли из-за того, что я не избавилась вовремя от книги? Что будут чувствовать мои друзья, если единственные останутся в живых? Как станут относиться ко мне?

— Правила есть правила, — ответил Астрей. — Зима отзывается на твой зов. Это — последствия.

Неужели всё дело лишь в моём неуправляемом гневе? Я была в такой ярости, когда развязала драку, я так хотела сделать Дугласу больно, хотела, чтобы он сдох… Но ведь остальные-то ни в чём не виноваты!

— Ты говорил, что всё для меня сделаешь, — выдавила я из себя. — Почему не это?!

— Я уже нарушил много правил — ради тебя.

— И что? Нарушь ещё одно!

— Капризный ребёнок.

— А то ты не знал! Мне шестнадцать!

— Шестнадцать или сорок — вы все дети. Капризные и безжалостные.

Я обхватила себя руками, бестолково раскачиваясь из стороны в сторону. Кто-то обнял меня за плечи, потянул на себя, будто бы закрывая, пряча от Астрея, но я увязла в болезненной прострации. Мне останется лишь ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. Пусть бы лучше я ещё сотню раз умерла, чем так.

Дрожь земли утихла. Я подняла голову и увидела, что дверь распахнулась. Наружу, в метель, повалили люди. Трещины змеились по дому, подбирались к крыше, раскалывали стены на части. Кого-то, вусмерть пьяного, выносили на руках, кого-то волокли.

Астрей исчез.

Похоже, своей истерикой я окончательно разочаровала его. Но чего он от меня ждал? Что я позволю умереть ни в чём не повинным людям? Капризный ребёнок… вот как он меня видит. И будет видеть такой всегда, если я не откажусь от книги, когда придёт срок. Мне придётся её отдать, иначе случится что-нибудь непоправимое.

Только теперь я поняла, что всё это время меня обнимал Ронни. Выглядел он кошмарно. Я хотела спросить, как он себя чувствует, и не смогла — язык будто отнялся.

Раздался страшный треск лопнувшей стены. Мы бросились на дорогу — подальше от возможных разрушений, однако стена не была несущей, и дом выстоял. Метель всё бушевала, и сквозь её белый полог мы едва различали силуэты друг друга. Кто-то испуганно плакал, кто-то орал, кто-то бегал кругами, схватившись за голову. Ураганный ветер едва не сносил нас с ног.

— Что за хрень, — сказал Ронни. — Никогда в Эш-Гроуве не было землетрясений.

— Это было не землетрясение, — сказала я.

— Кстати, об этом. — Ронни посмотрел на меня. — Что это был за мужик? Я не видел его на вечеринке. И о чём ты с ним говорила? Какой-то бред.

Я покачала головой.

— Можно я потом всё объясню? Это очень сложно.

— Нет уж. — Дайана скрестила на груди руки. — Объяснить придётся не «потом», а сейчас. Ты говорила, что он опасен, но я не думала, что настолько! А если бы мы пострадали? Или вообще погибли?

— Да кто он-то?

Одри проговорила — тихо, едва различимо на фоне всеобщей панической истерии:

— Можно мы уйдём? Я… я не хочу тут быть.

Я бы обязательно поблагодарила её или даже обняла, но у меня не было на это сил. Да и Одри, кажется, мои благодарности сейчас были не слишком-то нужны — она, будто не замечая текущих по щекам слёз, смотрела перед собой.

— Мы можем поехать к Винус? — спросила Дайана. — Я бы не хотела сейчас возвращаться домой. Меня всю трясёт. Хотя лучше бы нам заскочить в травмпункт, Райт же…

— Я в порядке, — быстро сказал Ронни.

— Тебе бы самой показаться в травмпункте, — заметила я. На скуле Дайаны начинал наливаться синяк, глаза покраснели, но оставались сухи. — Это Дуглас тебя так?

— Я, — мрачно ответил Ронни.

— Случайно, — сказала Дайана. — Не стоило лезть под руку дерущимся парням, но я знаю, как Дуглас бьёт… Не меня, конечно, просто видела, как он дрался. Не хотела, чтобы он Райту сотрясение устроил. Хотя, — добавила она со злым удовлетворением, — ему тоже досталось по полной.

Ронни ничего не ответил, но по его напряжённому молчанию было нетрудно догадаться, о чём он думает.

— Ты не виноват, — сказала я. — Она сама влезла.

Дайана фыркнула.

— Господи, не смей из-за этого париться. — Она потрогала опухшую скулу. — Но мне не нравится тенденция получать по лицу от каждого из вас. Карпентер, имей в виду: посмеешь поднять на меня руку — попрощаешься со своими патлами.

Вопреки обыкновению Одри, привыкшая к грубоватому юмору Дайаны и даже с удовольствием смеющаяся над её шутками, промолчала. Она стояла, обняв себя руками, а её взгляд метался как у загнанного зверя.

— Но в травмпункт всё-таки лучше бы заехать, — добавила Дайана.

— Не нужен мне травмпункт.

— Я что, твоё мнение спрашивала?

— Не хочу проблем.

— Господи. — Она закатила глаза. — Эй, Мэйси. Мэйси!

Мы не без труда нашли её — совершенно ошалевшую от произошедшего. Она тёрла плечи в попытке согреться. На очки налип мокрый снег, заплетённые в косички и подвязанные белыми ленточками волосы безвольно трепетали на ветру. Длинный шлейф платья сбился в грязную тряпку.

— Как ты? — участливо спросила Дайана.

— Может, позвонить кому-нибудь? — спросил Ронни.

Мэйси странно на него посмотрела и ответила, нарочито обращаясь к Дайане:

— Я не понимаю. Ничего не понимаю. Жуть какая-то. Мой дом проклят.

— Давай мы отвезём тебя куда-нибудь, — предложила я. — К кому-нибудь из нас.

Она помотала головой.

— Я уже позвонила дяде, он будет тут с минуты на минуту. И нужно позвонить родителям, сообщить им, что с домом проблемы. Господи, вдруг дом бы рухнул? Если бы я не умерла под обвалом, меня бы прибила мама.

8. По дороге мы почти не разговаривали. Даже Одри была молчалива. Она сидела на заднем сиденье и безэмоционально смотрела в окно потухшим взглядом. Возможно, как и я, пыталась найти оправдания — только не себе, а Дугласу. Мол, он ведь предупреждал её, что не собирается афишировать их отношения. Вот только о том, что будет публично поливать её грязью, он не предупреждал точно.

— Давайте посидим на чердаке, — попросила я, когда Дайана припарковалась у дома Винус. — Мне там… спокойнее.

Справляться со всем этим на трезвую голову было невозможно, поэтому хотя я и не собиралась напиваться, запасы Винус всё-таки выпотрошила. Расположившись на чердаке под слуховым окном, мы пили вино из кружек и напряжённо молчали, пока Одри, наконец, не заговорила.

— Дайана, расскажи, пожалуйста, что произошло, — попросила она. — Из-за чего вы с Дугласом поругались?

Она сидела на стульчике, который ещё в прошлый раз притащила откуда-то из дальнего угла чердака. Пила она быстро, мелкими глотками, и я периодически подливала ей по чуть-чуть. Я так и не смыла с лица кровь, но никто из нас ещё не был в душе — нам не терпелось выговориться.

Рассевшись на матрасе, Дайана ковырялась в аптечке, которую взяла в ванной. Когда Одри задала вопрос, она закатила глаза.

— Он напился. Да ты достал! — прикрикнула она на Ронни, всячески пытавшегося увильнуть от обработки ссадин антисептиком. — Сядь и не вертись, иначе я тебе ещё синяков добавлю! Как маленький, ей богу. Так вот. Он нажрался и начал ко мне приставать. Типа, знаете: дай мне ещё один шанс, ты же такая офигенная, и я такой офигенный, мы идеальная пара, сама судьба велела нам быть вместе, я так скучал, пошли потрахаемся… оказывается, он даже не сказал родителям о том, что мы расстались. Я ещё удивилась, когда встретила его отца, и тот сказал, что на Рождество не сможет быть с нами, как обычно — уезжает по делам. Подумала: да мне-то уже какое дело до Рождества и до его поездок? А оно вон как. Ну и, короче, слово за слово, и я из любви всей его жизни превратилась в шлюху и суку, которая ему жизнь испортила. Теперь-то я точно её ему испорчу. — Дайана недобро улыбнулась, откладывая использованный ватный тампон и налепляя на рассечённую бровь Ронни пластырь. — Здорово ты его стулом, — обратилась она ко мне. — Жалко, не насмерть. Я бы дала свидетельские показания и сказала, что Дуглас сам на стул головой упал.

— То есть… он сказал, что любит тебя и что хочет снова сойтись? — очень спокойно спросила Одри.

— Да. Ну а дальнейшее ты сама слышала, как он прошёлся по нам обеим. Бревном меня обозвал. — Она фыркнула. — Ничего умнее не придумал. Так ты уже с ним переспать успела?

Одри кивнула.

— Один раз. И до этого мы… ну. В общем. Но он был таким нежным. — Она закрыла лицо руками. — Сказал, что никогда ничего подобного не испытывал. И что вообще впервые в жизни влюбился.

Раздались фортепианные переливы «Танец феи Драже» — это заиграла музыкальная шкатулка, из которой я вынула батарейки. Я резко обернулась, отчего перед глазами заплясали тёмные круги. Астрея не было, но я явственно ощущала его присутствие, чувствовала его аромат.

— Так, — сказал Ронни, — а вот теперь самое время объяснить, какого хрена происходит.

Я молчала — ждала более конкретных вопросов, которые помогли бы мне как-то структурировать свои объяснения. Боялась, что запутаю и тем самым подтвержу свой статус «сумасшедшей». Оптимальнее всего было бы просто показать им то, что я показала Дайане, но… сейчас? В такое время, когда мы все ошарашены, расстроены и сбиты с толку?

Зима не спрашивала моего мнения, не руководствовалась моими желаниями. Она просто наступала — непреклонная и неотвратимая. Нас окутал снежный вихрь, но ветер почти сразу же стих. Одри с громким «Ой!» прижала пальцы к губам. Глаза Ронни расширились, когда он увидел, что вокруг не чердачное пространство, а неф чёрного леса и арка заснеженного розария.

Я не знала, чего от них двоих ожидать. Странно, учитывая, что мне казалось, будто Одри чертовски предсказуема, а с Ронни мы будто бы знакомы всю жизнь. Он всегда был на моей стороне, что бы ни случилось, а случилось за эти месяцы достаточно всего. И всё же… никогда не знаешь, как человек отреагирует на нечто сверхъестественное.

Ронни потёр глаза, поморщившись, когда случайно задел рассечённую бровь, после чего спросил:

— Это реально? Я не сплю и нас никто не траванул наркотой?

— Абсолютно реально, — подтвердила я.

— Какая красота, — выдохнула Одри.

И я всё им рассказала.

Чувство было сродни тому, как если бы я призналась, что убила десять человек — ошеломительное, сметающее своей грандиозностью. Это только в кино так бывает: герой видит призрака и даже на секунду не задумывается о том, что этот призрак значит для его картины мира. В реальности же начинаешь иначе смотреть на жизнь. Я изменилась — перестала быть той Амарой Драйден, что въехала в Эш-Гроув дождливым августовским днём, мечтая только о дозе никотина.

Ронни, будто уловив мои мысли, пошарил по карманам в поисках сигаретной пачки и закурил. Я взяла у него сигарету и закурила тоже. Одри протянула руку и с коротким: «Можно?» взяла себе одну. Со вздохом Дайана полезла в карман и достала электронную сигарету. Могу понять этот ступор, охвативший их. Я сама до сих пор пребывала в некой прострации: всё происходящее казалось нереальным. Мираж, который развеется, стоит мне сделать резкое движение или сказать чрезмерно громкое слово.

— Так кто этот мужик? — спросил, наконец, Ронни.

Он, объятый клубами дыма, прислонился плечом к мраморной статуе скорбного ангела. Я села на припорошенную снегом скамью и взглянула на возвышавшуюся над нами перголу, увитую тёмно-зелёными стеблями. В руках у меня было «Сердце зимы». Я оставила книгу дома, но обнаружила её здесь, обледенелую и присыпанную снежным крошевом — как будто кто-то забыл её на скамье давным-давно, много дней и месяцев назад.

— Не знаю. Он не говорит.

— То есть, — Ронни стряхнул пепел, — может оказаться так, что мы похищены инопланетянами?

Я в недоумении взглянула на него. Уж от кого, а от Ронни инопланетян я не ожидала. В его духе были, скорее, демоны и призраки, учитывая музыку, которую он слушал.

— Нет, ну а что, — сказал он, заметив мой взгляд. Наклонившись, он выхватил книгу у меня из рук и перевернул пару страниц. — Утащили к себе на летающую тарелку, обкололи всякой дрянью или запихали наши мозги в виртуальную реальность.

— Ты смотришь слишком много дурацких фильмов, — ответила я.

— А я думаю, он вампир, — сказала Дайана. — Не пяльтесь на меня, как на идиотку. Он вампир, точно вам говорю. В кино вампиры всегда такие — загадочные мистические красавцы с тёмными волосами и тёмным прошлым.

— Ты смотришь ещё больше дурацких фильмов, чем Ронни, — сказала я.

— А я думаю, — подала голос Одри, — что он бог.

Дайана расхохоталась.

— Вроде били нас троих, а чушь городишь ты!

— Ну а кем он ещё может быть? — ответила Одри.

— Да кем угодно, блин! Хоть оборотнем!

— Оборотней не существует, — сказала я.

— Да ладно! А боги, демоны, вампиры и инопланетяне, значит, существуют? Молодец, Драйден, сто баллов за непревзойдённую логику умозаключений!

— Здесь написано, — перебил её Ронни, — что танцовщиц терзает некое зло. — Он выразительно посмотрел на меня. — Тебе давно стоило избавиться от этой штуки.

— Я пыталась, помнишь? Но она не горит. И не выбрасывается.

— Так давай ещё раз попробуем её сжечь. Или попросим реактивы в клубе химии и растворим в кислоте.

— Нет!

Я вырвала книгу у него из рук, и в тот же миг почувствовала себя одураченной. Что, если на то и был расчёт — на мою глупость, на мой максимализм? И теперь я, как сектантка, которой промыли мозги, буду до последнего защищать книгу, искать в Астрее подтверждение доброты и верить в придуманную любовь, чтобы потом он поубивал всю мою семью и всех моих друзей?

Его веселил мой страх. Я путала сама себя, а он даже не собирался помогать мне распутаться. И в ту секунду я его почти возненавидела, как можно ненавидеть стихийное бедствие, невероятно прекрасное по своей природе и столь же разрушительное.

— Всё хорошо, — сказала я. — Он сказал, что оставит меня, если я стану слишком скучной. А так как я по жизни достаточно скучна, мне ничто не угрожает.

Ронни выругался. В небе над перголой висела огромная луна, и сквозь плетение струился шифоновый свет. Весь этот мир — ненастоящий. Кукольный. Светильник-луна, пластиковые балерины из музыкальных шкатулок, пуховое одеяло, служащее имитацией сугробов. Я могла бы всё это придумать в пятилетнем возрасте, и даже ярко представить. Но мне почти семнадцать, я скоро закончу школу, и фантазировать я давно разучилась. А Астрей будто вынул мои выдумки из старого, пыльного сундука и преподнёс их мне, как преподнёс Терпсихору — мою музу, мою воплощённую, пережитую, но не выгоревшую до конца боль.

— Всё правда хорошо, — добавила я. — Просто мне иногда немного страшно.

— Само собой! — ответил Ронни. — Это же обоссаться как стрёмно.

Я покачала головой и прижала книгу к груди.

— Нет, не в этом плане. Я не боюсь его. Вернее, боюсь, но… это другое. Меня пугает то, что отец его не помнит. Я не хочу так же. Это всё, — я повела вокруг себя рукой, — моё. Мне больно и плохо от вида балерин, но они мои. И этот снег, этот дремучий лес, этот розарий — красивый, но заброшенный и неухоженный… Всё это — я. Что будет, если я оставлю свою подпись на форзаце и отдам книгу? Кто-то другой займёт моё место, и тут будут его игрушки.

Ронни вздохнул и потрепал меня по волосам.

— Эй! — Я отпрянула и пригладила всклокоченные кудри.

— Ты как маленький ребёнок, который не хочет делиться, — сказал он.

Ну вот, и он сравнивает меня с ребёнком. Неужели я правда настолько недалёкая?

— И что в этом плохого?

— Всякие фильмы и книжки учат тому, что детство, застрявшее в заднице, нужно отпускать.

— Нет уж, — возразила я. — Ничего отпускать не собираюсь. Хочу быть взрослой женщиной с детством в заднице. Иначе как я смогу танцевать? Я вернулась к танцам только потому, что стала из себя что-то представлять. А это случилось благодаря книге.

— Тебе что, нужно было умереть пару раз, чтобы поднять свою самооценку?

Я стукнула его по локтю, а потом со вздохом поднялась и взяла в руки секатор.

— Что ты делаешь? — спросила Дайана.

— У тебя уже есть неумирающие розы, — ответила я, состригая с куста тёмный, практически чёрный бутон, — а у этих придурков нет. Добро пожаловать в цветочный клуб.

— Если ты вдруг не заметила, я не девчонка, — ответил Ронни, глядя на протянутую мной обледенелую розу так, словно я ему гадюку предложила взять голыми руками. — Мне эти ваши цветы не нужны.

— Заткнись и бери, пока я не срезала тебе букет розовых роз, — ответила я. — И сам будешь потом объяснять отцу, откуда он взялся.

— А можно… Можно мне розовую розу? — попросила Одри.

Я срезала для неё три розовые розы — крупные, влажные. Будто не услышав всё, о чём я рассказывала, не проникнувшись опасностью, не оценив все те ужасы, через которые мне пришлось пройти, Одри довольно закружилась, аккуратно прижимая к груди цветы. Из-под её ног в фиолетовых осенних туфлях брызнул снег. Подол юбки взметнулся и обернулся вокруг голеней.

— Ты выбрала ему красивое имя, — проговорила она, остановившись. Лицо её было обращено к огромной луне и к усыпанному звёздами небу. — Астрей... Хотела бы я, чтобы и со мной случилось что-то подобное.

— Поверь, умирать ни хрена не круто, — мрачно ответила я. — Тебе бы не понравилось.

Она посмотрела на меня очень серьёзным взглядом, а потом улыбнулась.

— Ты права. Но я счастлива, что мне достался хотя бы кусочек волшебства.

9. Прежде чем вернуться назад, мы долго и много говорили. Спорили, в основном. В этом месте — в обители ветров, снега и роз, — всякое чувство времени пропадало, и казалось, что по ту сторону лабиринта деревьев и завесы вьюги, ничего нет. Только пустота. И мы — это доисторические стрекозы, застывшие в каплях дымчато-голубого янтаря.

Я постелила в гостиной для Ронни, а в комнате, в которой какое-то время жили мои родители, предстояло спать Одри и Дайане. Они просили меня остаться и лечь втроём, но мне хотелось побыть одной.

— Наверное, я что-то сделала не так, — с грустью сказала Одри. Дайаны с нами не было — она застряла в душе, наверное, пытаясь отмыться от всего, что Дуглас на неё выплеснул. — Дуглас ведь не мог так поступить без причины.

— Даже если бы ты сделала что-то не так, ты не заслужила подобного отношения, — ответила я, копаясь в шкафу в поисках старых вещей Винус. Девчонкам нужно было во что-нибудь переодеться. — И Дайана не заслужила тоже.

— О, да! — с жаром, удивившим меня, воскликнула Одри. — Он ужасно с ней обошёлся! Она чудесная. И очень хороший друг.

Я с изумлением на неё уставилась. Для меня Дайана действительно оказалась хорошим другом, но хороший ли она друг для Одри… Дайана ведь лишь недавно перестала пытаться унизить её буквально каждой фразой.

Оставив Одри переодеваться, я поднялась в своё любимое сычиное гнездо, на ходу просушивая полотенцем влажные после душа волосы. Снаружи шёл дождь со снегом. Ни следа метели, едва не уничтожившей дом Мэйси. Повесив полотенце на дверцу шкафа, чтобы не отсырело за ночь, я улеглась поверх пледа, и прислушалась к тишине.

Я ждала Астрея, и потому его появление не заметила, а, скорее, ощутила. Он стоял в темноте, заложив руки за спину и направив взгляд на серебристое пятно слухового окна. Я перевернулась на бок и подпёрла голову рукой, взглядом ощупывая его чётко очерченную на фоне серого сумрака фигуру. Астрей был таким реальным и стоял так близко — только встань и протяни руку, — но в то же время я понимала, что он невообразимо далёк от меня. Сколько же ему лет? Или демоны, боги и духи вообще не исчисляют свой возраст годами? Они ведь, наверное, вечны: были, есть и будут.

— О чём ты думаешь? — спросила я.

— А ты? — тут же отбил он — будто ракеткой переадресовал мяч в меня.

— Явно не о том же, о чём ты, — ответила я, страшно довольная тем, что тоже смогла уйти от ответа.

Он посмотрел на меня с лёгкой полуулыбкой. Его глаза из-за тусклого чердачного сумрака казались серыми, как затянутое тучами небо.

— В эту игру можно играть вдвоём, — добавила я. — Хоть ты и считаешь меня предсказуемой.

— А ты себя таковой не считаешь? — спросил он — будто бы даже с интересом.

— Считаю. Более того: я самый скучный на свете человек. Только книгу я всё равно не отдам, поэтому тебе придётся терпеть эту скуку. Придётся ведь? Ты к ней привязан или что-то типа того?

— В некотором роде. — Он опустил взгляд на меня. — Но она ни к чему меня не обязывает.

— Значит, ты в любой момент можешь просто исчезнуть, и я больше никогда тебя не увижу?

— Это тебя беспокоит?

Я не ответила. Не собиралась открывать перед ним душу, если все мои слова для него — шутка. Он приблизился ко мне, сел рядом, на край матраса. Сквозь слуховое окно струился слабый бледный свет выглядывавшей из-за туч полной луны, в котором кожа Астрея казалась мраморной.

— Расскажи мне хоть что-то, — попросила я. Меня пожирало нестерпимое желание дотронуться до него, но я пыталась сдерживать свои порывы. Не знаю, почему. Отчасти из-за того, что мне было неловко — хотя с тем же Тимом неловкости я не испытывала ни когда мы целовались, ни когда он снимал с меня одежду, ни даже после. Наверное, будь я чуть старше, я бы знала, как стоит разговаривать, чтобы безраздельно завладеть его вниманием, но всё, на что меня хватало — это на попытку выведать о нём хоть что-нибудь. Хоть крупицу информации. — Как тебя на самом деле зовут? Кто ты? В мире так много мифических существ, но ты не похож ни на одно из них. Или откуда ты? Откуда книга? Какое она имеет к тебе отношение?

— Я знал твоего отца, — сказал он.

Вот так — что угодно, лишь бы не делиться правдой о себе. Меня это обидело — сильнее, чем хотелось бы. Однако я ухватилась за этот крохотный шанс узнать пусть не об Астрее, но хотя бы об отце и спросила:

— Откуда у него книга?

— Нашёл на скамье в парке, где растут ясени, — ответил он. — Увидел, что она лежит бесхозной и забрал себе.

— А кто её туда положил?

— Я.

Мои мысли окончательно спутались, и я перестала понимать хоть что-нибудь. Нахмурившись, я пыталась осознать его ответ.

— Зачем? — наконец, нашлась я.

— Затем, чтобы кто-нибудь забрал её себе, конечно.

Это невыносимо. Я бесцеремонно уткнулась лбом в плечо Астрея. Он не шевелился — превратился в ледяную скульптуру. От него даже пахло холодом. А потом он осторожно, будто боясь мне навредить, коснулся моего плеча. Висок обожгло жаром его дыхания, и на коже осталось невесомое прикосновение губ.

Ничем, кроме как сдвигом по фазе, я не могу объяснить то, что сама потянулась к нему — к его губам. В моей голове клубилась ватная пустота, я не думала ни о том, что должна бы вести себя скромнее, ни о том, что такое создание запросто могло бы через этот неловкий, неуклюжий поцелуй высосать из меня душу.

Настолько всё было бы проще, если бы мне хватило ума и чувства самосохранения влюбиться в Тима или любого другого парня из баскетбольной команды. Я ведь всегда, всю свою жизнь шла по пути наименьшего сопротивления. Лишь бы меня не трогали и не напрягали. Что со мной произошло? Что меня изменило?

Ответ пришёл сам собой: танец меня изменил. И смерть, которую он с собой принёс. И чувства — острые, яркие, болезненные. Я понятия не имела, что способна так чувствовать. Что способна так танцевать — выворачивая всю себя наизнанку. Наверное, меня не за что любить — такую пустую, зацикленный на себе лентяйку и эгоистку. Но сейчас, чувствуя на губах ответный поцелуй, мне хотелось верить в то, что меня можно любить хотя бы за мои танцы.

10. Наутро мы впопыхах принялись собираться в школу — будильник никто не поставил, и мы дружно проспали, — а вечером, вернувшись домой, я обнаружила пропажу «Сердца зимы». Я перерыла все свои вещи, но её нигде не было. Нигде! Меня охватила паника — настолько чудовищная, что я, забыв обо всём, бросилась к дому Винус. Там я ничего не нашла.

— Чёрт, чёрт, чёрт!

Я пнула стул, скинула на пол стопку старых отцовских книг, швырнула музыкальную шкатулку, которая попалась мне под руку, в стену.

— Не разбрасывайся красивыми вещами, — раздался голос Астрея.

Я обернулась. Шкатулка была у него в руках, и, подойдя к комоду, он аккуратно поставил её на место — так, словно это была какая-то редкая драгоценность. Мне же на шкатулку было плевать, хотелось по-глупому расплакаться, но я лишь сглотнула и выдавила:

— Книга пропала.

— Ну и что? — равнодушно ответил он. — Это просто книга.

— Но она мне нужна.

Подумав, он сказал:

— Да. Нужна.

— И моему отцу.

В его глазах что-то блеснуло. Раздражение моим упрямством? Злость? Или… интерес?

— Книга у твоей подруги, — сказал он. — Она забрала её утром.

— У которой? — Я нахмурилась, пытаясь сообразить, кто из них двоих мог забрать «Сердце зимы». Одри?.. Одри украла книгу? Точно не Дайана, она давно знала о «Сердце зимы» и имела массу возможностей незаметно её стянуть. Мне казалось, что Астрей немного пугал её, пусть даже она и делала вид, будто совсем не боится. А вот Одри… Я вспомнила её восторг, её желание обладать чем-то подобным.

На что она рассчитывала?.. я же так подробно рассказала обо всём, через что книга заставила меня пройти! Чёрт, да как же так! Я не могла в это поверить. В панике я заметалась по чердаку, ничего перед собой не видя, налетая бедром на углы укрытой покрывалами мебели, пиная попадающиеся на пути коробки.

— Я верну её, — бросила я, уверенная, что обязана это сделать. Уверенная, что Астрей этого от меня ждёт.

— Книга ей не поможет, — ответил он. — Даже больше: навредит. И ей, и городу.

— Блин, вот надо же ей было… Но что случится, если у меня не получится забрать книгу?

— Ничего.

— Что значит «ничего»? Она умрёт? Я умру? Ты оставишь меня?

Он внимательно на меня посмотрел — будто в первый раз увидел.

— Я не оставлю тебя до тех пор, пока ты сама об этом не попросишь.

Я запустила в волосы пальцы и с силой потянула. Я не знала, куда деться — от разочарования в Одри, от беспокойства за неё, от облегчения, которое мне принесли слова Астрея. Он будто бы растерялся, увидев мою реакцию, но всё-таки приблизился ко мне — осторожно, как к дикому зверю, хотя если кто из нас и был зверем, то точно не я.

— Какой этот мир был бы для Ронни? — спросила я. Он коснулся моих волос, и я, боясь выдохнуть, прикрыла глаза — чтобы не спугнуть иллюзию близости. Что бы я себе ни надумывала относительно его коварных замыслов, внутри меня всё обмирало от его голоса, от случайных прикосновений.

— Никаким, — ответил Астрей. — Это мир потерянных людей. Твой друг не потерян, и книга ему не нужна.

— В отличие от меня, да?

— В отличие от тебя.

— А для Дайаны?

— Увидишь, если «Сердце зимы» однажды окажется у неё в руках, — уклончиво ответил он.

— Ну а для Одри?

Астрей ответил не сразу. Какое-то время мы стояли в бархатной тишине и дышали друг другом: он — погружённый в мысли, а я — ни о чём не думающая. Мне уже даже не хотелось, чтобы он отвечал — тишина и темнота, наполненные его присутствием, будили во мне совершенно иные желания.

— Искажённым.

Этот вердикт прозвучал зловеще. Будто книга не оставляла для Одри ни малейшего шанса на благоприятный исход. Но зря нагнетать мне не хотелось. Законы и правила ведь не могли работать по-разному для всех: меня — воскрешать после каждой смерти, а Одри — нет. Так не бывает. Я не желала Одри страданий, но, если она сама этого для себя пожелала… может быть, ей это нужно не меньше, чем мне — пройти через боль и смерть.

— Забудь о книге, — сказал Астрей. — У меня для тебя подарок.

Он вложил мне в руки листы, испещрённые нотами.

— Это твоя музыка? — спросила я.

— Да. Я хочу, чтобы ты танцевала под неё.

Я не была уверена, что именно это за музыка — читать ноты с листа меня никто не учил, — но отчего-то мне казалось, что какой бы она ни была, в ней должна быть отражена наша с ним осень.

— Я могу дать ей название? — Он кивнул, и я, взяв ручку, приписала сверху своим корявеньким почерком: «Сердце осени». Сама у себя я ассоциируюсь не с зимой — с осенью. Кто-нибудь из моих хореографов наверняка сумеет её сыграть, а если и не сумеет — что-нибудь придумаю.

В это мгновение я любила Астрея больше жизни. Никто никогда не делал для меня такого — не дарил мне свою душу, заключённую в ноты. И никогда не сделает. Только его музыка отзывалась во мне резонансом. Только она дарила мне жизнь и наполняла мои ноги силой для танца.

11. — Одри украла книгу.

Мы с Ронни гуляли по слякотному Эш-Гроуву, петляя узкими извилистыми улочками и уходя всё дальше и дальше от центра — к окраине города. Было пасмурно. Начинал накрапывать дождь. Снег, лежащий грязными клочьями вдоль дороги, стремительно таял.

Несмотря на то, что я успела привязаться и к Одри, и даже к Дайане, хотя с ней мы общались всего ничего, прогулки наедине с Ронни — с его обволакивающим молчанием, или музыкой в наушниках, или его рассуждениями, — оставались для меня любимым времяпрепровождением. Эти прогулки походили на психотерапию или на медитацию. Я отдыхала рядом с ним.

Под ногами влажно хлюпало. Воздух был густым, как йогурт, и сырость проникала повсюду: под воротник, под куртку, под толстовку. Я не мёрзла только благодаря тому, что мы уже часа два не останавливались ни на секунду — всё шли и шли, не выбирая дороги. Навстречу нам попадались редкие прохожие, но в основном улицы были пусты.

— Насколько это плохо по десятибалльной шкале?

— На двести пятьдесят, — ответила я. — Астрей сказал, что книга может быть для неё опасна. По-другому, не так, как для меня. Я должна её забрать.

— Каким образом? — Ронни искоса взглянул на меня. — Я подержу её, пока ты будешь рыться в её вещах? Или как ты себе это представляешь?

— Почему ты думаешь, что Одри не вернёт её сама, если попросить?

— Потому что она не попросила у тебя поделиться книгой, а просто украла её. Так с чего бы отдавать, если попросишь ты?

Резонность в словах Ронни меня разозлила, но он действительно был прав. Не понимаю, почему Одри не могла просто попросить? Боялась, что откажу? Ну так я имела бы на это полное право, книга ведь принадлежит мне.

Я помотала головой.

— И что ты предлагаешь?

— Да ничего, в общем-то. Но, зная Одри… совесть сожрёт её раньше, чем до неё доберутся монстры из книги. Так что, думаю, нужно просто подождать.

— Она очень упёртая, когда ей что-то нужно, — напомнила я. — Извернётся, а своего добьётся. Правда, цели у неё какие-то избирательные. В общем… — Я закурила, пользуясь моментом, когда никто из знакомых старших либо учителей не мог нас заметить. — Книгу она не отдаст.

— Почему она вообще может быть опасна для Одри? — спросил Ронни.

— Без понятия. Астрей так сказал. Ещё он сказал, что для тебя книга бесполезна, потому что ты… — я фыркнула. — Нормальный. Не потерянный. А вот Одри назвал искажённой. Не знаю, что это значит. Он ни хрена не объясняет толком. Вот поэтому я согласна с Одри в том, что он — бог. Никакой не вампир или кого вы там ещё придумали. Если бы боги существовали, уверена, они вели бы себя точно так же.

— Либо он сам ничего не знает.

— Да ну.

— Он буквально персонаж книги, Амара.

— Он мелькает на страницах вскользь, — возразила я. — Там больше внимания уделено балету и всяким ужасам.

— Всё равно, — упрямо ответил Ронни. — Вдруг он простой человек — такой же, как ты? Прочёл однажды книгу, а она его не отпустила. И теперь он пудрит тебе мозги.

— Нет, — сказала я. — Он точно не человек. Не могут человека быть такие глаза.

Эта загадка будоражила мою скудную фантазию, но вместе с тем я воспринимала её как нечто отдельное от Астрея — просто тайна, которую очень хочется открыть. И кем бы ни оказался Астрей — человеком, дьявольским созданием или персонажем мифов и легенд, — я не удивлюсь, потому что готова ко всему. Может быть, я вообще никогда не узнаю ни кто он, ни кем была написана книга.

— Кстати, — я поправила в ухе наушник. — Что это за группа? Что-то новое?

— The 69 eyes, — ответил Ронни.

— Погоди, — я полезла за телефоном. — Мне нужен волшебный помощник. — Я быстро нашла статью о группе и удивлённо хмыкнула. — Слишком современно для тебя. Ты точно Ронни Райт?

— У них есть песня, посвящённая Брэндону Ли.

Я покачала головой и убрала телефон. Единственным островком непоколебимой стабильности в моей жизни оставался Ронни.

1. Я не стала говорить Дайане о том, что книга пропала. Их с Одри отношения и без того были очень хрупкими, и я боялась всё испортить. Однако за Одри я наблюдала: присматривалась к ней, пыталась подметить какие-то изменения. Она ведь могла просто сунуть книгу на полку и не открывать её, не погружаться в фантасмагорическую зиму. Хотя зачем было, в таком случае, воровать?

Целую неделю после Белой вечеринки город гудел из-за точечного землетрясения, по вине которого едва не обрушился дом Мэйси. Над школой печально реяла вуаль напряжённой тревоги. Вечеринка, которая должна была стать праздником, слишком многих испугала, расстроила и рассорила. Масла в огонь подливала и сама Мэйси.

— С того самого дня я не сплю по ночам, — говорила она всем, кто соглашался её слушать. — В доме очень холодно и постоянно кто-то ходит. Это был Дьявол, я уверена. Дьявол.

Одри стала сама на себя не похожа: тиха, рассеянна и молчалива. Когда мы курили за старым спортзалом, по щиколотку утопая в снегу, она практически не участвовала в разговорах — только просила иногда поделиться сигаретой. На уроках и на перерывах она тоскливо смотрела в окно, но на все расспросы отвечала мягкой улыбкой и просила не беспокоиться.

— Мне просто грустно, — говорила она. — Я не думала, что с Дугласом всё так обернётся.

Изменения в её поведении заметила не я одна. Дайана буквально насела на Одри — вынудила пригласить нас в гости, и в субботу днём мы вчетвером забаррикадировались у неё в комнате. На фоне играла включенная Ронни музыка. Сам он сидел на заставленном плюшевыми зайками подоконнике и негромко разговаривал по телефону с Мэйси. Я морщилась от аммиачного запаха краски, которую Дайана, ловко орудуя кистью, наносила на волосы Одри. Было скучно, поэтому я ежеминутно начинала ныть.

— Ой, угомонись, цвет будет шикарным, — сообщила Дайана. — Жемчужный с розовинкой, Одри очень пойдёт.

— Как эта цветная мазня может дать жемчужный цвет? — спросила я. — Магия какая-то.

— Учи химию получше, — ответила Дайана. — Иначе для тебя и чистящие средства будут волшебными эликсирами. Зачем Мэйси звонила?

Ронни отложил телефон. Выглядел он одновременно и утомлённым, и раздосадованным, и раздражённым.

— Карла к ней прицепилась, — сказал он, прислоняясь к оконной раме. — Выспрашивала, почему мы расстались и с кем я теперь. — Он вздохнул. — Как она меня достала.

— А вы расстались? — спросила я.

— Да. Перед вечеринкой. Не хочу это обсуждать.

— А придётся. — Дайана побултыхала кистью в остатках краски и стала наносить жутко воняющую смесь на виски смирно сидящей Одри. — Если Огуст тебя зарежет, у нас должны быть веские доказательства для того, чтобы натравить на неё полицию.

— Завязывай со своими детективами, а.

— Ты мне с того света потом «спасибо» скажешь. Но я, вообще-то, в курсе о Мэйси. — Она хитро посмотрела на Ронни. — Она всё растрепала.

— Не сомневался.

— Она в шоке. Думала, у вас любовь.

— Я никогда ей этого не говорил.

Мне было любопытно, что же у них произошло, но расспрашивать не стала — видела, как Ронни неприятно всё это обсуждать. Дайана, к счастью, тоже умолкла. На её губах играла загадочно удовлетворённая улыбка.

Когда Одри смыла краску и уложила волосы, я, наконец, смогла оценить труды Дайаны: цвет и впрямь получился роскошный. Нежный и приятный, неяркий и вместе с тем достаточно контрастный для бледной внешности Одри. Она даже довольно заулыбалась, разглядывая себя в большое ручное зеркало.

— Теперь-то мы пойдём гулять? — спросила я.

— Да пойдём, пойдём, господи! — Дайана закатила глаза. — Ты как собака, которая просится на улицу. За что мне всё это!

— Когда-нибудь ты дозакатываешься, и глаза застрянут в глазницах, — сказал Ронни.

Она показала ему средний палец.

Перед прогулкой Одри предложила нас накормить. Спустившись на кухню, мы расселись за круглым столом и с удовольствием прикончили приготовленную ею пасту Карбонара. И когда Одри хлопотливо принялась разливать чай, на кухне объявилась её мать. В объёмном сером свитере и миди-юбке, из которой торчали худые ноги с острыми коленями, она смотрелась болезненной, как будто из неё высосали всю кровь и оставили лишь скелет, на котором одежда висела мешком.

— Давненько вы не заглядывали, — проговорила миссис Карпентер, останавливаясь в дверях.

Я притворилась страшно заинтересованной чаем. Ронни тоже промолчал, поэтому отдуваться за нашу невоспитанность пришлось Дайане. Она расплылась в улыбке, и вежливо ответила:

— К сожалению, у нас не так много времени.

— Но время на то, чтобы посмотреть кино у Амары вы находите, — заметила она.

— У Амары телик больше, — невозмутимо парировала Дайана. — К тому же, её отец — кинорежиссёр, он многое рассказывает, и это помогает нам лучше прочувствовать фильмы.

— Что ж, это полезно, — дружелюбно ответила миссис Карпентер. — Я рада, что Одри проводит с вами много времени, пусть даже и не дома. Вся эта история с Дугласом такая неприятная.

Одри продолжила молча заниматься сервировкой стола: подала печенье, которое напекла к нашему приходу, поставила в центр стола сахарницу, сделала Ронни кофе. Если разговор чем-то и зацепил её, она не подала виду.

О Дугласе мы старались не вспоминать. Меня он демонстративно не замечал, хотя прежде мы здоровались, обсуждали «Ромео и Джульетту», перекидывались парой-тройкой слов перед тем или иным уроком. Ну а на Ронни он едва ли не кидался и обвинял во всех смертных грехах. Он самым очевидным образом нарывался на драку — намеренно пытался бесить Ронни, чтобы тот ударил его первым. Ронни же было плевать. Нападки Дугласа он игнорировал точно так же, как игнорировал и всех людей в целом. Уверена, он бы и в ту драку не полез, если бы дело не касалось нас троих.

— Одри такая чувствительная девочка, — продолжила миссис Карпентер. — Так сильно расстроилась. Хотя, конечно, она понимает, что любовь приходит и уходит. Да и глупая была затея — связываться с бывшим парнем такой девушки, как ты, Дайана, милая.

Я заёрзала на стуле и покосилась в окно. Дайана вновь взяла удар на себя.

— Что ж, — копируя немного чопорную манеру речи миссис Карпентер, проговорила она. — Если состояние Одри так сильно вас беспокоит, возможно, стоит направить её к психологу.

Миссис Карпентер иронии не заметила.

— Она давно ходит к школьному психологу. Прекрасная женщина! И очень хорошо знает Одри, потому может её помочь. Одри ведь, знаете, немного… фантазёрка.

— Неправда, — тихо сказала Одри.

— Ну о чём ты, солнышко? Ты склонна преувеличивать проблемы и немножечко драматизировать. — Миссис Карпентер очаровательно улыбнулась. Одри, не глядя на неё, села за стол и взяла в руки кружку с чаем. — Не ты ли рассказывала миссис Гарнер, как плачешь по ночам и никак не можешь успокоиться? Только это неправда. Я же захожу к тебе, и в комнате всегда тихо. Но все подростки так делают — притворяются, что им плохо, чтобы их пожалели. Только со мной ведь не нужно притворяться, ты же знаешь, котёнок. Просто скажи — и я всегда тебя пожалею!

Она положила Одри руки на плечи, наклонилась и смачно поцеловала её в макушку, приминая влажные волосы.

— Ничего. Найдёшь хорошего парня, который тебя и такую полюбит. Вы ведь так хорошо дружите, — обратилась она вдруг к Ронни. — Ни на что не намекаю, но, — она хихикнула, — сами знаете, как бывает.

Всё это время мы напряжённо молчали, но при этих её словах замершая в предчувствии бури кухня пришла в движение: лицо Ронни вытянулось, я поперхнулась чаем и закашлялась, Одри очень медленно поставила дрожащими руками кружку на стол, а Дайана откинулась назад и зло прищурилась.

Встретив гробовую тишину в ответ на свои слова, миссис Карпентер пожелала нам приятного аппетита и, наконец, оставила нас в покое. Я со стоном уронила голову на стол.

— Знала ведь, что не нужно сюда приходить, — пробормотала я.

— Извините, — сказала Одри. — Она последнее время странно себя ведёт.

— «Последнее время»? — насмешливо переспросила Дайана. — Да она у тебя поехавшая!

— Тише, — буркнула я, — а то услышит.

— Да мне плевать. Её проблемы.

— А миссис Гарнер реально сливает ей инфу о тебе? — спросил Ронни. — Или твоя мать это придумала?

— Думаю, не придумала, — ответила Одри, размешивая сахар в чае и наблюдая за образовавшейся воронкой. — По крайней мере, некоторые вещи маме неоткуда знать, но она знает.

Повисла ошарашенная тишина. Вот это мне повезло — в том, что я не решилась откровенничать с миссис Гарнер. Мама, конечно, никогда бы не пришла к ней с расспросами о наших сеансах, но не хотела бы я, чтобы такой гнилой специалист знал обо мне что-то личное.

— Вот сука, — сказала Дайана. — Я её на хрен выживу с должности.

— Ты же говорила, что не бежишь к папочке по каждому поводу, — попыталась я пошутить.

— По такому поводу — побегу. Да директор сам бы её уволил за столь серьёзный косяк, не будь она ему женой. За такое лицензию, вообще-то, отбирают.

— Она хороший психолог, — сказала Одри. — И правда помогла мне. Но теперь-то я с ней ни о чём особо не разговариваю. Это, — она вымученно улыбнулась, — невыносимо.

Ронни отодвинул от себя опустевшую кружку.

— Из меня как будто все силы выпили. Пойду покурю.

— И я, — сказала Дайана. — Потому что меня всё это натурально бесит. Пойдёте?

Мне была нестерпима сама мысль о том, чтобы шевелиться. Миссис Карпентер, будто дементор из книжек про Гарри Поттера, высосала из меня не только силы, но и всю радость. Я отрицательно промычала что-то невнятное. Заскрежетали ножки отодвигаемых стульев. Хлопнула кухонная дверь, раздались удаляющиеся шаги и негромкий разговор — Ронни просил у Дайаны попробовать её электронную сигарету.

— Она ревнует, — сказала Одри спокойным бесцветным голосом.

Я встрепенулась и распрямилась.

— Кто кого?

— Дайана — Ронни. — Одри сидела, опустив плечи и положив одну руку на стол, а другой вяло перебирая бледно-розовые пряди. — Но это моя вина. Я ведь… меня угораздило влюбиться в одного её парня, и теперь, думаю, она боится, что влюблюсь и во второго. Только зря она это.

— Погоди. — Я нахмурилась, пытаясь сообразить, что она имеет в виду. — Ронни — не парень Дайаны. Сомневаюсь, что ему вообще нужны отношения — он с Мэйси-то, по-моему, встречался только потому, что она сама навязалась, а ему было лень разбираться.

Одри подняла на меня глаза, и на секунду я увидела её прежнюю — мягкую, заботливую, искренне нас любящую. В её больших косоватых глазах отражалась нежность и немного искристого веселья.

— Ну да, не парень Дайаны — пока. Разве ты не видишь, к чему всё идёт?

— Ты слишком внимательная, — проворчала я. — Не понимаю, Амур на Ронни чихнул, или что?

— Ну. — Одри улыбнулась. — Он высокий, умный, интересный и ни за кем не бегает. Ты не представляешь, как многих девочек это злит. И Дугласа, кстати, тоже.

— Не, ну с Дугласом-то всё понятно. Кому понравится по роже получать. Он… — я помолчала, пытаясь подобрать слова так, чтобы не расстроить Одри ещё больше. — Он с тобой говорил после вечеринки?

— Да. Хочешь ещё печенья? — Я помотала головой, и Одри стала собирать тарелки в одну стопку. — Пытался со мной помириться. Предлагал начать всё с начала. Сказал: не думал, что мне так важно мнение окружающих, но теперь-то он об этом знает и больше таких ситуаций не допустит. Ну а потом я узнала от Марго, что он всем гадости про нас четверых говорит.

— Я думала, вы с ней не общаетесь.

— Она начала со мной разговаривать. — Одри едва заметно пожала плечами и встала, чтобы вымыть посуду. — Она очень хорошая. Только родители на неё сильно давят.

— Так что ты Дугласу-то ответила?

— Ничего. Не вижу смысла что-то ему объяснять.

С Дугласом было не всё в порядке — это стало понятно уже после выходных. Ни публичный скандал с Дайаной, за которой увивалось множество парней, ни драку с Ронни, которого в школе многие любили, ни то, что он ударил меня по лицу, хотя я сама на него кинулась, ему не простили. На этом фоне популярность Перси в команде резко взлетела. Уж не знаю, почему — может, из-за того, что не остался в стороне и влез в наши разборки, а может, просто попал в волну и привлёк к себе внимание.

Теперь он ходил хвостом за Ронни и упрашивал вступить в команду. Учиться нам оставалось ещё долго, навыки — дело наживное, а с таким ростом игнорировать спорт — это преступление. Так он говорил, без спросу подсаживаясь к нам за обедом. Мне он, в целом, не мешал — приятный забавный парень, хоть и чуточку излишне обидчивый для нашего грубоватого юмора. Но за что я была готова его расцеловать, пусть бы даже мы потом оба отплёвывались, так это за то, что он первым из команды стал пытаться по-человечески общаться с Одри. Жаль, этого не случилось раньше, когда она вся засветилась бы от счастья. Она ведь так мечтала, чтобы в школе её, наконец, приняли. Но теперь, опустошённая, она просто вежливо улыбалась и с явной неохотой поддерживала разговоры.

Зашумела вода, зазвенела посуда. Я рассматривала разномастную и, по-моему, весьма безвкусную обстановку кухни и думала. Мне уже не хотелось возвращать книгу. Одри явно нужна была встряска — точно так же, как моему отцу. Может быть, если я попрошу, Астрей не даст беде случиться с ней — защитит её от книги. Он ведь не дал погибнуть ребятам на Белой вечеринке, хотя это было не по правилам.

2. — Ты должна с ней поговорить.

Я, запыхавшаяся и вспотевшая после игры в баскетбол, торчала в сторонке и завязывала растрепавшиеся волосы в хвост. Дайана в центре спортивного зала учила Одри правильно бить по мячу, чтобы он отскакивал от пола, а не укатывался в сторону.

— Тебе я ничего не должна, — ответила я.

— Слушай, ну извини, — сказал Дуглас. Он маячил передо мной, закрывая обзор на играющих. Чувствуя подступающее раздражение, я выглянула из-за его плеча, чтобы посмотреть, как Одри пытается вести мяч. — За то, что дал тебе по лицу. Ты ведь сама кинулась, я офигел.

— Я действительно сама кинулась и извинений не жду. Но после того, как ты облил дерьмом моих подруг и влез в драку с моим другом…

— Так он тоже сам напал!

— Он защищал нас. — Я пожала плечами. — В любом случае, мне всё это неинтересно. Разбирайся со своими проблемами сам.

Я обошла его и собиралась уйти, но Дуглас схватил меня за локоть и дёрнул обратно. Раздался оглушительный свист мистера Санчеза, когда Карле прилетело мячом по ногам.

— Слушай, — понизив голос, зашипел он. — Я не могу просить об этом Дайану, она меня ненавидит. Да и не хочу я с этой овцой разговаривать. Так что — поговори с Одри. Пусть она...

— Страшила Одри? — насмешливо ответила я и дёрнула рукой, пытаясь высвободиться. Пальцы у него оказались стальными.

— Я ляпнул, не подумав. Я люблю её. Реально. Без всякого.

— А когда она тоже залетит, ты и её кинешь?

По его лицу пробежала тень.

— Так ты знаешь?..

Дуглас мне страшно надоел, и я пихнула его в грудь. Он даже не покачнулся, но хватку всё-таки ослабил.

— А кто, по-твоему, был с Дайаной в больнице, когда ты слился?

— Она сама виновата. Я тут при чём? К тому же, в итоге, никакого ребёнка нет. Может, Дайана и задержку придумала, и ложные тесты, и прочее. Все эти идиотские бабские проверки… Или внимания хотела, не знаю. Или вообще просто решила подшутить!

Даже жаль, что Дайана всё ему рассказала. Пусть бы все ещё месяц или два помучался в страхе.

— Такими вещами не шутят, Дуглас.

— Да мне плевать. Было и было. Стой, ты куда!..

Уже не слушая его, я лёгким бегом направилась к Дайане и Одри, чтобы показать, как по-настоящему нужно играть в баскетбол.

После школы Дайана упорхнула в бассейн. Мы с Одри проводили Ронни до магазина и, пока не было покупателей, поболтали с ним немного, а когда повалил народ и ему стало не до нас, пешком пошли ко мне.

Я всё ждала, когда же Одри признается в краже, но несмотря на то, что мы остались вдвоём и никто нам не мешал, она ничего не сказала о книге.

Мы хорошо провели время: посмотрели несколько серий «Карточного домика», который очень нравился Одри, потом ей захотелось меня накрасить (у неё отменно получилось, хотя я сама себя не узнала — будто чужой человек смотрел на меня из глубин зеркала). И наконец Одри дорвалась до моей шкатулки: спросив разрешения, она устроилась в нише окна и погрузилась в перебирание украшений.

Она примеряла на себя коралловую подвеску, крутясь перед зеркалом и пританцовывая, а я ломала голову над тем, что делать с Дугласом. Рассказать ли Одри о его намерениях, или оставить всё, как есть? Не хотелось её расстраивать, но и принимать за неё решения я тоже не была готова. В итоге я сказала:

— У меня есть новости о Дугласе. Но если не хочешь о нём слышать, я не буду говорить.

— Не хочу, — ответила она. — Мне он больше неинтересен.

Это меня удивило. Одри ведь так любила его и была готова простить что угодно. А теперь — как отрезало, хотя он не сделал ничего такого, чего не делал бы прежде. В отношении неё так точно.

Заметив, что Одри не может справиться с замком на аметистовых бусах, я встала и помогла ей.

— Думаешь, что я неправильно поступаю? — спросила она, глядя на меня через отражение в напольном зеркале. — Стоит дать Дугласу второй шанс?

— Это только тебе решать, — осторожно ответила я. — Хотя я бы ему и первый шанс давать не стала, не то, что второй. Просто… я удивлена, что ты так легко его отпустила.

— Легко ли… — Одри погладила глянцевые фиолетовые бусины у себя на шее. — Мне идёт?

— Очень. Можешь взять себе. Тебе аметисты идут больше, чем мне.

— Правда? — Она развернулась и с чувством обняла меня, обдавая ароматом кокосового шампуня. — Спасибо. Благодаря тебе — вам всем, — я чувствую себя чуть-чуть красивой.

Я, смущённая, отстранила её от себя и проворчала:

— Что за глупости, никаких «чуть-чуть».

3. — Она не справляется, — сказал Астрей.

Я лежала в полудрёме, когда почувствовала его за спиной. Он не прикасался ко мне — просто сидел рядом, на краю постели, и я потянулась к нему сама, стряхивая с себя остатки сна. Он встретил меня объятиями — невесомыми, напоенными зимней прохладой. На мгновение мне стало очень хорошо, но потом я поймала взгляд его голубых глаз, полный печального сожаления — будто он… сочувствовал. Ему было жаль меня, потому что я переживала за Одри? Или жаль саму Одри? Он-то знал, что с ней происходило после того, как она завладела книгой, а я вот не знала ни черта. Так и не смогла себя заставить заговорить с ней о книге — опасалась напугать и расстроить.

— И что теперь будет?

Он ничего не ответил, и я почувствовала, что, убаюканная его объятиями, проваливаюсь обратно в тревожный, полный страхов и переживаний сон.

Когда декабрь полноправно вступил в свои права и пошёл на вторую неделю, слякоть сменилась заморозками и тонким снежным покрывалом, скрывшим под собой грязь и заледеневшие лужи, вслед за чем над штатом пронеслась сильнейшая пурга. Мело два дня. Ветер оборвал линии передач, случилось несколько автоаварий в центре Эш-Гроува, а рейс Винус отменили.

На этот раз я была не при чём — книги-то у меня не было. И нетрудно догадаться, по чьей вине взбеленилась погода.

Винус пришлось лететь следующим рейсом. Самолёт должен был приземлиться в пять утра, и Дайана вызвалась отвезти меня в аэропорт.

— Жалко, я не могу поехать с вами, — печально сказала Одри. — Мама не разрешит.

— Ой, господи, у твоей мамы проблемы с головой. Без обид, о'кей? — Дайана облокотилась на спинку дивана и подпёрла голову рукой. Мы втроём коротали вечер у меня, пока Ронни работал. Чем ближе подбиралось Рождество, тем меньше у него оставалось свободного времени: магазин часто бывал битком забит покупателями. — Но ей бы правда к психологу сходить.

— Я ей предложила однажды, — ответила Одри. — Она расплакалась и спросила, чем заслужила такое отвратительное отношение и почему я её совсем не люблю.

Дайана закатила глаза.

— Да уж. Ладно, поехали тогда по домам. Буду в 2:45. — Я покивала, и она добавила: — Вздумаешь проспать — придушу.

Разумеется, я проспала, и разумеется, Дайана пилила меня по этому поводу всю дорогу до соседнего города — в Эш-Гроуве аэропорта не было. Но самолёт всё равно задержали на полчаса — не могли посадить из-за плохой видимости.

Мы оккупировали столик в кофейне и принялись накачиваться кофеином. Я пила залпом третий эспрессо, когда наконец-то объявили посадку. Расплатившись, мы поспешили к выходу и ещё минут пятнадцать торчали на холоде в ожидании Винус и её таинственного жениха.

И вот она вышла, волоча за собой чемодан: одета в лёгкую, не по погоде, жёлтую джинсовую куртку нараспашку и оголяющие щиколотки джинсы, на ногах — потрёпанные, едва не разваливающиеся кеды, афрокосы переплетены в одну большую толстую косу, которая бьёт её по спине в такт шагам. И рядом с ней — тот самый мужчина, чьё фото Винус мне присылала. Русая борода, рубашка в клетку, такая же лёгкая, как у Винус, куртка, только, в отличие от неё, он мгновенно продрог.

— Эдвин из Флориды, — сообщила сияющая улыбкой Винус, — и страшно замёрз, а мы ведь только-только вышли на улицу. Да, дорогой?

Мне резануло слух это «дорогой». Чтобы Винус хоть к кому-то в своей жизни обратилась вот так — «дорогой»… с ума сойти.

— Мне тепло, — густым басом ответил Эдвин. У него был лёгкий акцент с чётким выговором слов.

— Врунишка! — Винус рассмеялась и ласково потрепала его по плечу. — О, Дайана Кристал! — Протянула руку, она сердечно потрясла Дайану за ладонь. — Поверить не могу, что моя скучная племяшка ухитрилась тебя подцепить.

— Я не скучная, — сказала я.

— Ещё какая!

Дайана улыбнулась. Я уже научилась отличать её фальшивые вежливо-надменные улыбки, которые она щедро расточала направо и налево, от искренних. И сейчас, кажется, она была искренна — настолько, насколько это возможно в несусветную рань.

Винус пошла вперёд, мы с Дайаной следом, а замыкал процессию нагруженный сумками Эдвин.

— Как там мои снежные крошки?

— Живые, — буркнула я. — И я не скучная.

— Раньше ты утверждала обратное!

— Мне расхотелось быть скучной.

— Нет, ну вы только посмотрите на неё! — воскликнула Винус. — А Эдвин ещё на меня жалуется, мол, я непостоянная и непоследовательная.

— Непоследовательность у Драйденов в крови, — ответила я. — Давайте уже в машину, а. Мне холодно.

Мы погрузили вещи.

— У меня теперь будет самая пресная в мире фамилия, — заявила Винус, усаживаясь на заднее сиденье. — Уилмер. Винус Уилмер — как будто я училка в сельской школе.

— Она постоянно ворчит, — сказал Эдвин. Голос у него, несмотря на низкий тембр, был мягким и приятным. — Хотя я не заставляю её менять фамилию.

— Ну уж нет. — Винус засмеялась. — Я беру тебя всего — вместе с твоей скучнейшей фамилией.

Эдвин улыбнулся, и от его скромной улыбки от уголков глаз пробежали лучики морщинок. Меня обдало приливом расположения к нему. Наконец-то у меня будет дядя — и, вроде бы, даже неплохой. А ещё я была рада за Винус, которая буквально светилась изнутри. По ней легко читалось: она влюблена.

Однажды Винус уже собиралась замуж. Мне тогда было лет семь. Вместе с женихом она приехала к нам на Рождество, однако долго их помолвка не продержалась: мужчина оказался жёстким и авторитарным. Не знаю подробностей, но расстались они плохо, и с тех пор Винус вычеркнула брак из своих жизненных планов.

На секунду я задумалась: а что, если она тоже знала Астрея? Я так и не прочитала подробно список всех владельцев «Сердца зимы» на нахзаце. Не смогла себя заставить. То, что книга до меня побывала в таком количестве рук, меня почему-то раздражало. Я гадала, через что приходилось проходить всем прежним читателям «Сердца зимы», но вместе с тем совершенно не хотела этого знать.

Я никогда не привязывалась к вещам. Легко расставалась с одеждой, которую испортила или из которой выросла. Легко приняла исчезновение всех моих игрушек из комнаты — мама просто однажды собрала всё в коробку и унесла. «На благотворительность», — как она потом объяснила. Я могла пить из любой кружки и есть из любой тарелки. Единственными предметами, к которым я испытывала эмоциональную привязанность, были подарки Винус — украшения. В них будто была заключена частичка меня — та частичка, которую смогла разглядеть только Винус. И теперь схожие чувства я испытывала к «Сердцу зимы». Это тоже частичка меня.

— Помнишь, в день нашего приезда я залезла на чердак, — проговорила я, бесцеремонно вклиниваясь в болтовню Винус, — и нашла там папины книги?

— Конечно, — ответила она.

— Там было «Сердце зимы». Синяя обложка под кожу и серебряные буквы. Ты ещё сказала, что папа обожал страшные сказки.

Дайана многозначительно посмотрела на меня. Винус, не заметив этого взгляда, улыбнулась и кивнула. Я продолжила:

— А ты сама читала когда-нибудь эту книгу?

Она залилась смехом.

— Нет, конечно. За кого ты меня принимаешь? Я зачитывалась энциклопедиями по биологии и истории, а в свободное время предпочитала не читать, а гулять и танцевать с парнями. А что?

— Да так. — Я насупилась. — Хотела узнать, как тебе книга, но раз ты не читала…

— И даже не проси меня её прочесть. Книжки Тоби — не моя тема. Он у нас в семье творческий человек, а я отвечаю за научный подход.

— Я помню, как вы приходили к нам в школу, — сказала Дайана. — Никто не понял, что такое палеонтология, но всё равно всем захотелось стать палеонтологами. Так вы об этом рассказывали… с такой заразительной страстностью.

— Надо же. — Винус изумлённо покачала головой. — Я-то думала, из меня паршивый оратор. Приятно знать, что я способна впечатлить детей. Может быть, однажды мне надоест ездить по экспедициям, и я пойду работать учителем биологии.

— Тебя быстро уволят, — ответила я. — За разложение дисциплины.

— А вот и нет! У меня свои рычаги давления на семейку Гарнеров. — Она хохотнула. — А скажите-ка: как вас вообще угораздило подружиться? Не то чтобы я имела что-то против, просто я знаю Амару и наслышана о тебе и о твоей семье…

— Мы подрались, — невозмутимо ответила Дайана.

— Что?! — Винус выпучила глаза. — Серьёзно? Надеюсь, у вас не было проблем в школе?

— Были, — сказала я. — Пришлось ходить к психологу и вымучивать из себя всякую дребедень.

Винус хлопнула себя по колену.

— Кошмар какой! Гарнеры — жуткие зануды. Никогда их обоих не любила. Сочувствую вам, девчонки. Ну, зато больше драться не будете, сеансы с Гарнер — сущее наказание.

Всю дорогу она болтала, будто после многочасового перелёта забежала за угол и по-тихому сменила себе батарейки. Эдвин же задремал, убаюканный плавным покачиванием машины, музыкой из моего плейлиста и голосом своей будущей жены. Хотя не представляю, как он ухитрялся спать под громогласные взрывы хохота.

Когда мы въехали в город, пурга почти улеглась. Солнце посветило немного, но очень быстро скрылось за тяжёлыми мрачными тучами.

— Так-то Эш-Гроув меня встречает, — сказала Винус, хотя недовольной не выглядела. Она всегда одинаково радовалась и солнцу, и дождю, и снегу.

— Отвезти тебя домой? — спросила у меня Дайана.

— Останьтесь с нами! — Винус дотянулась до меня с заднего сиденья и ухватила пальцами за рукав куртки. — Выпьем кофе, поедим пиццы или китайской еды из магазинчика на углу, или чего захотите.

Противостоять искушению вредной едой я не смогла, и по пути мы заскочили за китайской едой в коробочках.

— Надеюсь, мама об этом никогда не узнает, — проговорила я с набитым ртом.

Дайана исподтишка меня сфотографировала, а на моё возмущённое: «Эй!» коварно улыбнулась.

— Теперь у меня есть на тебя компромат, — заявила она, откладывая телефон. — Если будешь меня бесить, я скину эту фотку твоей маме.

Когда я опустошила коробочку и взялась за димсамы, из душа, посвежевший и немного взбодрившийся, вышел Эдвин. Винус принялась кружить вокруг него, воркуя и сюсюкая.

— Господи, — сказала я, — любовь превращает людей в умственно отсталых.

— Просто ты ещё сама не влюбилась и не знаешь, что это такое, — ничуть не обидевшись, ответила Винус, а потом вдруг пристально на меня посмотрела: — Или у тебя уже кто-то есть?

Дайана гаденько захихикала, и я поспешила признаться сама прежде, чем она бы меня скомпрометировала:

— Есть. Но всё сложно.

— Я тоже думал, что у нас всё сложно, — сказал Эдвин. Он уселся на диван и сунул нос в коробочку с курицей кунг-пао — А потом Ви просто сказала: хватит валять дурака, либо женись, либо не морочь мне голову.

— А почему ты думал, что у вас всё сложно? — спросила я.

— А ты почему думаешь, что у вас всё сложно? — спросила Винус, заглядывая в холодильник.

В холодильнике царила первозданная пустота, только лежала пара банок пива, оставшихся после нашего последнего визита сюда. Я едва не подавилась — совсем про них забыла. Винус, однако, лишь выразительно глянула на меня, забрала обе банки и вскрыла. Одну она оставила себе и тут же к ней присосалась, а другую, непрерывно глотая, протянула Эдвину.

— Наверное, стоило купить вам еды, — сказала я, наблюдая за тем, как жадно они пьют. Я ведь даже колы не принесла, хотя у меня были ключи. — Но я не подумала.

Винус махнула рукой.

— В двадцать первом веке мы уж с голоду не умрём, не переживай. — И хитро на меня посмотрела. — Но ты уходишь от ответа.

— Ну. — Отставив коробку с димсамами, которой тут же завладела Дайана, я подтянула колени к груди и обняла их. — Он достаточно… отстранённый. Не понимаю, что у него в голове. Может, я всё придумала и вообще ему не нужна.

Винус обошла диван, плюхнулась рядом с Эдвином и положила на журнальный столик босые ноги.

— Так спроси, — сказала она, растопырив пальцы на ногах, сжав их и снова растопырив. Наверное, ноги в самолёте затекли. — Рот-то дан не только для того, чтобы в него есть. Общение — прикольная штука. Попробуй, тебе понравится.

— Да ну тебя, — ответила я.

Она звонко засмеялась.

4. Играть на фортепиано или на любых других музыкальных инструментах я не умела, и ноты казались мне чем-то сродни шумерской клинописи. Мама частенько говорила, что у всех Драйденов медведь потанцевал на ушах, и в какой-то степени это было правдой — вспомнить только Винус, которая обожала петь, но всегда — мимо. Поэтому я и обратилась к Николь, передав ей подаренные Астреем ноты.

— Не могла что-нибудь попроще найти? — спросила Николь, разминая пальцы. Она уже несколько раз пробовала сыграть «Сердце осени», но постоянно сбивалась. Мне и в голову не приходило, что у Николь могут возникнуть сложности с музыкой, которая лилась из-под пальцев Астрея столь легко. — Композиция не для новичков. — И тут же улыбнулась сама себе. — Будет мне уроком: не бросать фортепиано. Ну, погнали.

Я включила диктофон, покачалась с пятки на носок и обратно, обдумывая движения, а потом вступила.

Результат меня не удовлетворил. Чего-то мне в танце не хватило, и я не могла понять, чего именно. Дайане приспичило записать меня на видео (эта её погоня за лайками и подписчиками), и мне категорически не хотелось, чтобы она выкладывала в интернет корявое и неуклюжее дёрганье, особенно — под такую музыку.

— У тебя хорошо получается, — сказала Николь, когда я выключила диктофон и устало расселась на полу. — В отличие от меня. — Она с досадой посмотрела на клавиатуру фортепиано. — Это никуда не годится.

— Бросьте, — ответила я. — Контемпорари всё равно никто не танцует под аккомпанемент живых инструментов. Просто этой музыки нет в сети, а я сама даже гамму не сыграю.

Всю следующую неделю я каждый день репетировала перед зеркалом под плохонькую запись с диктофона, и, вслушиваясь в сбивчивые фортепианные переливы, пыталась понять, что хочу сказать своим танцем. Какую часть себя показать. И, наконец, меня осенило.

Я принесла в студию пуанты — те самые, в которых Терпсихора танцевала наш последний совместный танец, наше па-де-де. Зловеще-красные, они призывно блестели у меня на ступнях в свете заходящего солнца, пока я сидела на полу и затягивала на щиколотках атласные ленты. Мне не пришлось ничего делать с пуантами: ни разбивать их, ни обрабатывать подошву, ни пришивать резинку и ленты. Они сразу сели точно по моим ногам, словно я оттанцевала в них не один спектакль.

— Не совсем понимаю, для чего тебе пуанты, — проговорила Николь. Она сидела на банкетке вполоборота и наблюдала за моими действиями. — Но мне интересно, что ты придумала.

— В любом случае, это обязано выглядеть круто, — сказала Дайана, устанавливая на фортепиано микрофон. — Ты же не хочешь, чтобы по твоей милости меня закидали гневными комментариями? И не смей закатывать глаза, я всё вижу. Это моя фишка.

— Ну что ж… — Николь сыграла на пробу начало «Сердца осени», чтобы вспомнить композицию, и тут у неё зазвенел телефон. — Как всё не вовремя. — Она взглянула на дисплей. — Подождёте пару минут?

Я покивала и встала к станку, чтобы ещё немного размяться. И замерла, увидев Астрея. Он наблюдал за мной, чуть склонив голову набок. Никогда прежде я не видела в его глазах столько живой заинтересованности.

Дайана тоже его заметила. Вскрикнув, она шарахнулась в сторону — будто призрака увидела.

— Господи! — Она прижала ладонь к груди. — Меня чуть инфаркт не хватил!

— Эта женщина испортила мою музыку, — проговорил он, подходя к фортепиано.

— Она хореограф, а не пианист, — ответила я. — Сам бы и сыграл тогда.

На его губах мелькнула улыбка-блик. Откинув фалды, он сел на банкетку. Дайана махнула рукой, мол, готова снимать, и я надела льдистую тиару Терпсихоры, искрящуюся так, словно она усыпана бриллиантами, а не хрусталём.

Предгрозовое вступление было болезненным, напряжённым. Я вставала на пальцы, выполняла классические балетные движения. Всё получалось на автомате — сухо, безжизненно, и я чувствовала себя так, словно танцую по битому стеклу, и в пуантах у меня тоже стекло, и я сама вот-вот готова разлететься на осколки. А потом музыка надломилась, и я вместе с ней — упала на пол, боком к камере, обняла согнутые в коленях ноги, спрятала лицо. Повисла тишина — звонкая, напряжённая. И перелив нот застучал каплями дождя. Я принялась распутывать ленты. Высвободив ноги, я распустила волосы, сняла тиару и встала — босая, растрёпанная. Моя внутренняя истерика рвалась наружу, сплетаясь воедино с надрывной музыкой. Перед глазами была картина, которую я рисовала себе, пытаясь танцевать под Lake of tears: пурпурный закат, пламенеющие кроны деревьев, кипы сухих листьев, запах сырой после дождя земли.

И в этот момент я чувствовала себя цельным, переполненным сосудом, в котором бурлит багрянец жизни. Я была счастлива. Я любила Дайану, которая, стоя за камерой, показывала мне большие пальцы вверх. Любила Ронни и Одри. Любила себя. Любила Астрея, который подарил мне меня.

Когда Николь вернулась, ругаясь на несвоевременно позвонившую сестру, Астрей растворился в солнечном свете.

5. Моё рабство в театральном кружке подходило к концу. Я уже поставила руководителя в известность о том, что отыграю спектакль, и больше он меня в своём кружке не увидит. На лице у него отразилась смесь досады и облегчения. Для вида он пожурил меня, посетовав на то, что я так и не взяла себя в руки и не начала стараться, но пожелал мне удачи в танцах. Думаю, он воспринимал меня, как вызов самому себе: сумеет ли он, гениальный режиссёр, выжать из меня актёрскую игру? Но работать с такими талантливыми актрисами, как Одри, ему будет куда приятнее, и я даже высказалась на этот счёт, решив, что терять мне уже нечего.

— Верно, верно, — ответил он, качая головой. — Исключительно талантливая девочка. Жаль, она не может в одиночку отыграть весь спектакль. Вообще-то, — он заговорщицки понизил голос, — я подумываю в следующем году поставить для неё моноспектакль.

— Это обалденная идея, — ответила я.

— Да, да… Кстати, видел ролик, который опубликовала Дайана Кристал. Жаль, конечно, что ты не выкладывалась так в театре… но у всех свой путь.

Представляю, как ему всё это время было тяжело со мной работать. Я ведь действительно совершенно не старалась: опаздывала, прогуливала, засыпала в неподходящих местах, отлынивала. Пусть уж лучше на моё место возьмут кого-то, кому это действительно нужно.

В день премьеры зал был набит битком. Я уже видела в первых рядах Дайану в компании с Мэйси и второй подружкой, видела Стива и Кэтти, которых привёл с собой Ронни, видела маму с Винус и Эдвином. Отец не пришёл, но я не особо расстроилась. Ничего хорошего в моей игре он, будучи профессионалом, всё равно не увидит.

Мне было скучно. Костюм сидел плохо, а от парика чесалась голова. Хотелось пить, хотелось есть, хотелось спать, просто хотелось поскорее всё это закончить. Не понимаю, как мама всерьёз могла верить в то, что мне нравилось играть в театре.

Когда я выходила на сцену, Ронни, исполняя давнее обещание, принимался громко восторгаться моей непревзойдённой актёрской игрой: «Нет, ну вы только посмотрите — вот это талант!». Дайана снимала видео и периодически шикала на болтающую Мэйси, а когда Ронни открывал рот, оборачивалась и смотрела на него с такой яростью, что будь она супергероем со способностью прожигать взглядом, он давно превратился бы в горстку пепла.

Благодаря тому, что я совершенно не концентрировалась на роли и всё своё внимание направляла в зал, следя за тем, кто как дурачится, спектакль превратился для меня в забавное развлечение, которое вполне можно пережить без особых потерь. Я даже почти начала получать удовольствие. Почти — потому что Ромео и Джульетту играли Дуглас и Одри. И если Одри выкладывалась на все сто процентов, то Дуглас творил что-то невообразимое. Он забывал реплики, путал время выхода и жутко переигрывал.

В конечном итоге бомба замедленного действия имени Дугласа рванула. Стоя на сцене рядом с Одри, он вдруг громко воскликнул: «Да пошла ты!», швырнул в неё париком, развернулся и ушёл.

Я наблюдала за Одри из-за кулис, и когда Дуглас выплюнул эту свою фразу, чуть не поседела. Но нервы у Одри оказались стальные — вернее, у её «профессиональной» стороны. Случись нечто подобное на вечеринке, скорее всего, она бы растерянно заулыбалась, а потом бы разрыдалась. Но здесь, стоя на сцене, она не дрогнула и продолжила играть, как ни в чём не бывало.

Дуглас так и не вернулся. Одри доиграла сцену в одиночестве, будто бы даже не заметив его исчезновения, а потом на роль Ромео в спешке поставили Тима. Он единственный из нас, кто знал «Ромео и Джульетту» наизусть. Играл он, конечно, отвратительно, но этот провальный спектакль уже ничто не могло спасти.

— К чёрту, — бубнил руководитель, сидя за кулисами рядом со мной. — С каждым годом всё хуже и хуже. Не дети, а демоны, честное слово.

— Почему в программке не было указано, что ваш спектакль — переосмысление «Ромео и Джульетты», и что вы сменили жанр с драмы на комедию? — спросила мама после того, как мы вышли из школы на мороз.

— Скажи, кошмар, — ответила я.

— А мне понравилось, — ответила Одри.

Мы завалили её цветами, и она шла, сгибаясь под объёмными букетами розовых роз и пионов.

— Потому что это буквально был твой бенефис, — ответил Ронни.

— Вообще-то, мой, — сказала я.

— Нет, ну ты-то вне конкуренции. Так убедительно играть дерево...

6. Рождество прошло очень тихо: мы с родителями поужинали — в кои-то веки втроём, и отец даже весело шутил, подливая маме вина, а мне — яблочного сока. Большую часть каникул мы с Ронни, Одри и Дайаной провели вместе: гуляли, смотрели сериалы (это называется дорама, поправляла меня Дайана) и зависали в кинотеатре, в котором крутили старые рождественские фильмы.

Третьего января выспаться мне не дал едва не лопнувший от звонков и сообщений телефон. Кажется, никогда прежде я не получала столько поздравлений с днём рождения, о котором обычно никто и не знал. Сонная, едва соображающая, я тёрла один глаз пальцами, а другим пыталась прочитать пожелание успехов в учёбе от Марго. Ну да, что ещё она могла пожелать.

Конкретных планов на этот день у меня не было. Мама предлагала приготовить праздничный обед, но, зная о её жуткой занятости, я решила её не напрягать, и мы с ребятами сходили в кафе в центре, а потом пешком дошли до Ясеневого парка.

— Я сейчас умру, — заявила Дайана, буквально падая на заснеженную скамью. — Ненавижу гулять. И вас ненавижу.

— Говорила, что не любишь нытиков, а сама ноешь, не переставая, — ответила я.

— Я не ною, а говорю на языке фактов: я умру, и я вас ненавижу. Стой, — крикнула она, заметив, что Ронни лепит из мокрого снега снежок, — не смей! Только попробуй! Я тебя!..

Она взвизгнула, закрывая лицо руками. Снежок с сухим шлепком врезался ей в плечо.

— Я предупреждала! — выкрикнула она.

Мы принялись швырять друг в друга снежками — я и Ронни против Дайаны и Одри. Потом я пыталась запрыгнуть Ронни на спину, но он, уже привыкший к моим выкрутасам, ловко уворачивался, и какая-то спущенная с поводка собака, отчаянно маша хвостом, принялась скакать вокруг нас, пока не подбежал её хозяин и с извинениями не увёл её.

Утомившись, я растеклась по скамье — сползла вниз, раскинув руки и ноги и единолично заняв практически всё пространство. Одри села на краешек и достала из сумки нечто, завёрнутое в полиэтиленовый пакет.

— Мне очень жаль, — сказала Одри, протягивая пакет мне.

Под визги Дайаны и смех Ронни, которые бесились в стороне, я заглянула внутрь. Это было «Сердце зимы». Я положила пакет рядом с собой и ничего не сказала.

— Ты не удивлена? — спросила Одри.

— Чему мне удивляться? Я давно ждала, когда же ты её вернёшь.

— Так ты знала, что это я украла книгу? — изумлённо спросила она.

— Разумеется. Астрей сказал мне в тот же день. — Помолчав, я добавила: — Можешь оставить, если она тебе всё ещё нужна.

Одри печально улыбнулась.

— Думаю, она мне больше не понадобится.

7. После моего дня рождения Одри совсем ушла в себя. Ела она без аппетита, подолгу ковыряясь вилкой в салате и часто оставляя еду нетронутой. Отставала от нас, чтобы выглянуть из окна и полюбоваться унылым видом на парковку. Иногда я даже видела, как она о чём-то разговаривает с Карлой, с которой на моей памяти не перебросилась даже парой слов. Они ведь были из совершенно разных миров, и я с трудом могла представить, что нашей милой и скромной леди Одри могло понадобиться в компании толкающей дурь Карлы.

— Тебе пора завести свой канал, — заявила Дайана, когда мы втроём торчали в коридоре, пока Одри, какая-то потерянная, обсуждала с учителем свой проект по биологии. — Вот, смотри. — Она сунула мне под нос телефон. — Твои танцульки собрали в десять раз больше просмотров чем мои видео, и это обрушило мне статистику. Алгоритмы такое не любят.

Я отвела от своего лица её руку с телефоном и сказала:

— Думаю, Одри подсела.

Дайана изогнула бровь.

— На что? На палочки «Твикс»?

— На наркоту, — понизив голос, сказала я. — Она начала общаться с Карлой.

— Не каждый, кто с ней общается, наркоман, Амара, — ответила она. — Может, покупает таблетки для сна. Или успокоительное.

— Да пофиг, что она там покупает, — сказал Ронни. — У Карлы нельзя даже витамины покупать, вы же её знаете. Одри траванётся, и никто ничего не докажет.

— Господи! Вы вообще понимаете, о ком говорите? Это Одри Карпентер. Она даже курить нормально не умеет, какая наркота!

Дайана меня не убедила. Я замечала в поведении Одри знакомые симптомы депрессии: потерю аппетита, снижение общительности, провал в прострацию. Уже не помню, с чего всё началось у отца, но сейчас он вёл себя в точности так же. С той лишь разницей, что Одри пока ещё не тяготила наша компания. И если Карла предложит ей лекарство от всех проблем… нет гарантий, что Одри устоит перед соблазном.

Однажды я поймала их в туалете. Они стояли, перешёптываясь, возле дальней кабинки. Карла что-то вложила в руку Одри, и в этот момент ворвалась я. Одри испуганно дёрнулась и попыталась спрятать то, что ей дали, но не ей было тягаться со мной в физической силе. Я вырвала у Одри из рук нечто, оказавшееся смятым листом и, прежде чем она успела забрать его назад, выхватила взглядом какую-то чушь: плюсики, циферки, приписки. Карла всё это время стояла, привалившись к стене, и жевала жвачку. За нами она наблюдала без особого интереса.

— Что за пентобарбитал? — спросила я.

— Снотворное, — ответила Карла.

Одри спрятала листок в рюкзачок и пояснила:

— Я стала плохо спать по ночам.

— А противорвотное-то тебе зачем?

— Меня тошнит.

У меня возникло нехорошее предчувствие.

— А вы с Дугласом… — Я замялась. Карла надула пузырь и лопнула его. — Ну, предохранялись?

Одри посмотрела на меня непроницаемым, полным какого-то невообразимого спокойствия взглядом и ответила:

— Да. Конечно. Конечно, мы предохранялись.

— Если что, — не отставала я, — ты же скажешь, да? Мы тебя не оставим. Если тебе что-то нужно… может, нормальный психолог? Нарколог? Кто угодно...

Она коснулась рукой моего плеча, ласково погладила.

— Я обязательно скажу, если мне что-то понадобится. Беспокоиться не о чем. Ты же знаешь мою маму: прежде чем я получу рецепт на снотворное, пройду все круги Ада.

Ронни тоже с ней поговорил, но уже насчёт наркотиков. Я была неподалёку — стояла в очереди в кафетерии, а они шептались в дальнем углу. Одри почему-то страшно обрадовалась и кинулась его обнимать, а потом побежала занимать для нас стол.

— Что это было? — спросила я, когда Ронни подошёл ко мне, чтобы помочь донести чай.

— Не знаю, — ответил он. — Я ей как будто о «Май литтл пони» лекцию прочитал, а не о вреде таблеток, которыми приторговывает Карла.

8. Я стояла посреди обветшалого театра. Часть его крыши обвалилась, и сквозь прорехи в кровле сыпался снег. Обивка сидений, выстроившихся ровными рядами, была потёрта. Сцена пустовала — только лежала в центре одинокая рухнувшая рампа. Кулисы едва заметно шевелились, будто бы от сквозняка. В густых синих сумерках это заброшенное место казалось мёртвым и полным призраков.

Я подошла к двери и подёргала ручку. Она не поддалась. Тогда я поочерёдно обошла все пожарные выходы, но и они оказались заперты.

— И это всё? — я обернулась. — А где лес? Где ротонда? Где луна и розарий? Твой рояль, в конце концов?

Астрей сидел в первом ряду, сложив руки на подлокотниках и глядя на припорошенную пылью и снегом сцену. Я проследила за его взглядом, и на миг мне показалось, что из-за кулис вот-вот выйдут балерины — на пуантах и с сетками или босые и с открытыми лицами. Но театр пустовал. Кроме нас в зале не было ни души.

— Всё это — твоё, — ответил он. — А мир твоей подруги — здесь.

Я зябко поёжилась. Было очень холодно. Под ногами что-то хрустело, пока я пробиралась между рядов обратно к Астрею. От того, что мир Одри такой пустой, замкнутый и ограниченный четырьмя стенами, мне сделалось не по себе. А я-то свой заснеженный лес считала жутким.

— Ничего, — я села рядом с Астреем в соседнее кресло, — что ты показал мне это место?

Уголок его губ приподнялся в лёгкой улыбке.

— А кто мне запретит?

— Ты же вечно говоришь о правилах.

— Я уже столько их нарушил, что бессмысленно вспоминать о них.

Я вздохнула.

— Наверное, стоило бы спросить у Одри разрешения, прежде чем приходить сюда.

— Она бы его не дала.

— С чего ты взял? Ей тут не понравилось?

Он коснулся пальцами подбородка, не сводя взгляда со сцены. Можно было подумать, что там разворачивалось некое представление, недоступное моему взору — персонально для него.

— Нет. Она ожидала чего-то грандиозного. Сказочного. Но книга не исполняет желания. Она помогает переродиться тем, кто к этому готов — и у кого есть на это шанс. Ничего сказочного тут нет.

— Звучит немного… фаталистично.

— Разве?

— Конечно. Книга ведь решает, есть ли у кого-то шанс на перерождение. Ну, или ты решаешь, но ты всё равно в этом не признаешься. Это и есть фатализм. А я считаю, что право на второй шанс имеет каждый. И на третий, и на четвёртый, если потребуется.

— Ты о своём отце?

— И о нём тоже.

Печальный, пустой мир Одри рассыпался, растворился в темноте. Стены с облетевшей штукатуркой сменились моими стенами, продавленные сиденья — моей кроватью, а сцена — нишей окна.

— Спасибо, что показал, — проговорила я. — Хотя проще не стало.

Я с благодарностью накрыла его ледяную руку замёрзшей своей — холодом к холоду. Меня мучила совесть за то, что я вторглась на территорию, которая мне не принадлежала. В свою зиму я пригласила друзей сама, но зима Одри не была предназначена для моих или чьих-либо ещё глаз. И чтобы не думать об этом, я потянулась к Астрею, стремясь выжечь его близостью всё то, что меня беспокоило. В голове остался только он — его поцелуи, его прикосновения, его дыхание. Я так этого хотела… и теперь я разрешила себе запереться в коконе эмоций и чувств. Я больше не боялась Астрея. Не боялась себя. И лишиться книги не боялась тоже, потому что знала без всяких слов: он уже никуда от меня не денется. Никогда.

9. Семнадцатого января моя ветреная, неугомонная, непостоянная тётя из Винус Драйден превратилась в Винус Уилмер.

На свадьбу прилетели родственники Эдвина: отец с матерью, бабушка, трое братьев, две кузины, жёны братьев и мужья кузин, двое чьих-то детей и несколько его друзей. В доме яблоку негде было упасть: допоздна засиживались даже те, кому пришлось остановиться в гостинице. В связи с этим я практически перестала появляться у Винус. Столь большое количество незнакомых людей, каждый из которых буквально фонтанировал дружелюбием и желанием поближе познакомиться, оказалось для меня тяжким испытанием.

А вот мама пропадала у Винус целыми днями, помогая с организацией торжества. Думаю, она просто немного заскучала в тихом Эш-Гроуве, в котором толком ничего не происходило, и теперь с радостью ухватилась за возможность развеяться, пусть даже ценой сна — работа-то никуда не делась, и навёрстывать упущенное ей приходилось по ночам. Утром я заставала её, спешно завтракающей, и до вечера больше не видела.

Со своей стороны Винус пригласила кучу университетских подруг ну и, конечно же, нас. «И друзей позови, — сказала она, подмигивая и вручая мне стопку простеньких приглашений, купленных в газетном отделе. — Друзья — тоже семья».

Людные мероприятия я не любила. Человеческие массы начинали на меня давить, мне становилось грустно и как-то тоскливо, поэтому и на красной дорожке с отцом я была лишь однажды. Всё остальное время с отцом ходила мама, будто созданная для внимания журналистов и для объективов камер. Но когда на свадебной церемонии все собрались в одном помещении, мне почему-то не было ни грустно, ни тоскливо. Люди не мешали мне, не напрягали меня — потому что рядом был Ронни, была Одри, была Дайана. Они, словно якорь, удерживали меня и не давали уплыть по течению густой, вязкой меланхолии.

На Винус было короткое, открывающее её длинные тёмные ноги, платье с мерцающим шлейфом. В этом платье она выглядела как модель, сошедшая с подиума и соизволившая подать руку землекопу. Эдвин даже пиджака не надел и пришёл на собственную свадьбу в джинсах и фланелевой рубашке в клетку.

— Это какой-то кошмар, — сквозь зубы процедила Дайана уже после принесения клятв на фоне увитой белыми цветами арки. — Мисс Драйден… миссис Уилмер! Как вы разрешили ему вырядиться в это?

— Ну, это же его свадьба, — со смехом ответила Винус. — Всё, что хотела я — это крутое дизайнерское платье, и я его получила. Хочет он фланелевую рубашку вместо костюма — ну и пожалуйста.

Винус терпеть не могла однообразие, поэтому даже слышать не захотела о единой тематике церемонии, когда подружки невесты и гости одеваются в одежду одинаковых цветов и в одном стиле. Так что в помещении можно было увидеть гостей как в вечерних нарядах, так и в джинсах, будто бы забежавших на минутку после работы. Я чувствовала себя в высшей степени неуютно в коротком красном платье, которое мне подарила Дайана, и мысленно благодарила сама себя за то, что отвоевала право надеть кроссовки. Каблуки я бы не вынесла. Ронни нацепил чёрный пиджак, надетый поверх чёрной водолазки, ну а Дайана была в золотом платье, блестящем, как ёлочная игрушка, и постоянно снимала короткие видео либо делала бесконечные селфи. Для Одри она подобрала сиреневое платье в пол, которое сделало её похожей на изящную фею, целиком сплетённую из воздуха и тумана.

— Вы как будто на светское мероприятие пришли, — иронично заметила я.

— Должен же хоть кто-то создавать видимость классной вечеринки, — ответила Дайана. — Прекрати одёргивать юбку, это некрасиво.

— Мне кажется, что она задирается и я свечу задницей.

— Не светишь ты задницей, а если и посветишь чуток, так ничего страшного — никто от этого не умрёт.

Я немного потанцевала с Одри, а потом её увёл мой отец. Он был вялым и больше стоял в стороне, чем танцевал, но — он был здесь, а не у себя в комнате с задёрнутыми шторами, под одеялом и в темноте. Поймав взгляд отца, я показала ему большой палец, и он улыбнулся. В центре зала кружились в танце Винус и Эдвин, а в стороне от них я увидела Дайану и Ронни. Голова Дайаны, увенчанная короной из уложенных волос, была склонена Ронни на плечо, а он обнимал её за талию. Стоя в сторонке и потягивая сок из высокого бокала, я мысленно воздала почести глубокой проницательности Одри. Я могла представить, что Дайана, привыкшая быть в центре внимания, повелась на нарочитую холодность Ронни, но вот чем она подкупила самого Ронни… Как-нибудь обязательно спрошу, ну а пока мне доставляло искренне удовольствие наблюдать за их безмолвным танцем.

Я вздохнула. Мне безумно не хватало плеча Астрея рядом с собой. И я могла его позвать, и он бы пришёл… Но мама зорко следила за тем, с кем я разговариваю и с кем танцую, а объяснять ей что-либо я пока не была готова. Пусть эта тайна побудет только моей.

— Так ты поэтому расстался с Мэйси? — улучив момент, спросила я.

Дайана как раз ускользнула, чтобы потанцевать с Эдвином, и Ронни приткнулся ко мне, таская из пластиковой тарелки оливки с сыром.

— О чём ты? — спросил он.

— Ну серьёзно? Только не говори, что не догнал. Даже я догнала, а я в этом плане, знаешь… туповатая. Я про Дайану. Вообще-то, я уже решила было, что вы начали встречаться под шумок и ничего мне не сказали...

— Нет, — ответил он, накалывая оливку на шпажку. — Я бы сказал. А Мэйси я бросил просто потому, что устал от неё.

— Она показалась мне не слишком навязчивой.

— Она не навязчивая, да. Просто… зачем мне девушка, с которой скучно? Да и я ей не слишком-то подхожу.

Я хитро на него посмотрела.

— А с Дайаной не скучно?

— Не понимаю, с чего ты взяла, что я ей интересен.

— Я — ни с чего. Это Одри заметила. И знаешь, если присмотреться… она права.

— Так ты думаешь… — Он нахмурился, будто решал в уме сложную задачу из курса высшей математики. — Думаешь, стоит?..

— Она заставила тебя танцевать. Какие ещё аргументы тебе нужны?

10. Незаметно наступил февраль. Наша параноидальная полу-истерия вокруг то ли рухнувшей в депрессию, то ли подсевшей на наркотики Одри приутихла. Она стала вести себя почти как прежде, но будто бы приглушила свои краски. Я даже не могу толком вспомнить, о чём мы с ней разговаривали, настолько нейтральными, ничего не выражающими были её ответы. Я не обращала на это внимания. Общается, ходит на танцы, продолжает заниматься в театральном кружке — значит, всё в порядке. Думала, ей просто нужно время.

Восемнадцатого февраля (это была суббота, ближе к вечеру мы планировали пойти в кино) мне позвонили. Было около девяти утра. Дрожащим голосом мистер Карпентер сообщил, что Одри нашли в Ясеневом парке мёртвой.

Я сказала что-то вроде: «Понятно», сбросила звонок и пошла умываться. Потом я решила сделать себе завтрак: достала сковороду, натёрла сыр, разбила два яйца, добавила молока и взболтала получившуюся смесь венчиком. Так и не вылив смесь в сковороду, я выключила плиту, села на пол и впилась пальцами в волосы. Я даже не сразу поняла, что мне больно — так сильно я их тянула.

— Милая? — раздался со стороны двери взволнованный голос матери. — Милая, что с тобой?

Она подбежала ко мне и попыталась оторвать мои руки от волос, но я отпихнула её.

— Одри умерла, — сказала я.

— Одри? — переспросила она — так по-глупому, будто решила, что я имела в виду какую-то другую, незнакомую ей Одри.

— Да, мама. Одри. Наша Одри. Её больше нет.

— О, Господи. — Мама снова подошла ко мне и, опустившись рядом, обняла. — Господи. Какой ужас. Что случилось?

Я не ответила. Не знала, что случилось, и мне было всё равно. Я ничего не чувствовала: ни объятий мамы, ни холода пола, ни тоски или горя — только саднящее ощущение у корней волос.

Она сама пожарила мне омлет, усадила меня за стол, вложила вилку в руку. Я ела механически, практически не чувствуя вкуса. Расправившись с омлетом, я осталась сидеть на кухне над немытой тарелкой — просто не могла заставить себя сдвинуться с места. Из меня будто выдернули ниточку, которая приводила в движение все мои суставы.

Зазвонил телефон. Он всё орал и орал, но я не брала трубку — не могла пошевелиться. Звонивший всё не успокаивался до тех пор, пока мама не прибежала на звуки и не приняла звонок от Ронни. Она сама с ним поговорила, выйдя в коридор, а я всё не двигалась — смотрела в центр стола и ни о чём не думала.

Ронни пришёл через час.

— Вставай, — сказал он. — Поедем туда.

Я подняла на него глаза.

— Зачем?

Он сел возле меня на корточки и взял меня за руку. Глаза у него были воспалёнными.

— Думаю, мы должны. Ты уже читала её предсмертную записку?

— Предсмертную?

— Да, Амара. Она покончила с собой. Посмотри в телефоне, мистер Карпентер прислал фото записки нам всем.

— Вам точно нужно куда-то ехать? — недовольно спросила мама. Она вошла в кухню и встала надо мной со скрещенными на груди руками.

— Так будет лучше, — ответил Ронни. — Дома ей будет плохо.

— Покончила с собой, — повторила я, пробуя это словосочетание на вкус. Оно осталось на языке едкой горечью.

Ронни ещё немного поговорил с мамой — я слышала их слова, но не понимала смысла. Будто оба они вдруг заговорили на китайском языке. Мама отвела меня в коридор, Ронни снял с крючка мою куртку и протянул её. Я оделась и, не застёгиваясь, вышла на улицу — в февральский ветряный, пасмурный вечер.

Дайана ждала нас в машине. Когда я забралась на переднее сиденье и пристегнулась, она сказала:

— Извини, что не зашла. — Украдкой она вытерла слёзы. — Нужно было, но…

— Поехали, — сказала я.

Во вложениях непрочитанного сообщения действительно была фотография листка бумаги, испещрённого аккуратным, красивым почерком Одри.

Она писала о матери. О том, как ей жаль, что она стала главным разочарованием в родительской жизни. Писала о нас — о том, какой счастливой мы её сделали. Просила похоронить её в сиреневом платье, в котором она была на свадьбе Винус, и в аметистовых бусах, которые я ей подарила. И в конце были строки:

«Я очень люблю вас, мои друзья — лучшие друзья: Амара, Дайана и Ронни. Пожалуйста, не расстраивайтесь слишком сильно. Мне невыносима мысль о том, что я могу сделать вам больно. Лишь надеюсь на то, что не занимала в ваших жизнях слишком много места, и что это место теперь заполнится чем-нибудь хорошим.

А маме я хочу сказать… Видишь: я вовсе не слабая».

Ни слова о Дугласе — будто он и не испортил ей жизнь, не сломал её, не довёл до отчаяния. Мне захотелось, чтобы он умер. И чтобы умерла её мать, которая внушила Одри ненависть к себе. И чтобы умерла я сама, потому что мне было невыносимо. Не плохо, не больно — просто невыносимо.

— Как всё случилось? — глухо спросила я.

Дайана искоса на меня посмотрела.

— Мистер Карпентер тебе не рассказал?

— Нет.

— Она наглоталась снотворного, — сказал Ронни, — и села на скамью у ворот Ясеневого парка. Её нашла пара, которая выгуливала собаку в шесть утра. При себе у неё был паспорт, упаковки от таблеток и записка.

Припарковавшись прямо у ворот, ничуть не заботясь о том, что перекрыли въезд, мы выпрыгнули в истоптанный ногами полицейских и врачей скорой помощи снег. Одна из скамей была огорожена сигнальной лентой, но поблизости никого не было. Это ведь не убийство, расследовать нечего.

Дайана плакала бесшумно, вздёрнув подбородок и будто бы сражаясь с надвигающимися рыданиями. Ронни стоял за нашими спинами и обнимал нас за плечи. Я же просто смотрела на скамью, на которой замерзала, погружаясь в смертельный сон, Одри, и чувствовала себя преданной.

— Маленькая гадкая сучка, — сказала вдруг Дайана. — Идиотка. Да пошла она. Да пошла она!

Вырвавшись из объятий Ронни, она круто развернулась и, утирая слёзы, злой резкой походкой направилась прочь — скорее всего, не разбирая дороги.

— Иди за ней, — сказала я. И, видя его смятение, добавила: — Обо мне есть, кому позаботиться. Иди.

Я уже видела Астрея — он стоял среди деревьев, сложив руки за спиной и глядя куда-то в сторону. Я пошла к нему, обогнув трепещущую на ветру сигнальную ленту. Снег скрипел под ногами. Пальцами я касалась попадающихся по пути ветвей кустарников — сучковатых и острых. Пыталась ухватиться за что-то знакомое, материальное. Не дать себе исчезнуть.

— Она умерла, — сказала я, остановившись напротив Астрея. — Одри умерла. Убила себя. Что мне делать? Что. Мне. Делать. Я хочу плакать. Кричать. Что-нибудь бить. Но не могу. Не могу… Во мне как будто нет слёз. Так ведь не бывает, да? Но я не могу.

Он не ответил. Вокруг по-прежнему простирались сугробы, но изменились деревья — взметнули к небу свои кривые чёрные ветви, и погасли фонари, и небо стало чёрным, а на нём зажглись крупные звёзды.

— Нет, — сказала я. — Не хочу быть здесь. Не сейчас… не сейчас.

Астрей обошёл меня и сел за рояль. Я смотрела на него — на его высеребренный профиль, на бледные пальцы. Двигаться я тоже не могла. Во мне словно не текла кровь, не разгоняла по конечностям тепло. Меня вдруг пронзило отвращением к самой себе. Выходит, мне всё равно. Мне не жаль Одри, я по ней не скучаю, не скорблю. Я не могу заплакать, не могу кого-нибудь ударить, не могу даже пошевелиться. Я просто бездушная тварь, которой плевать на всех.

К рукам и ногам словно привязали гири. В груди нарастало давление, и меня окатило волной страха: вдруг это сердечный приступ? Вдруг я умру прямо сейчас? Или, может, зима решила покарать меня за моё равнодушие?

Музыка ускорилась, стала прерывистой, агрессивной. И тогда я упала на колени закричала.

Я орала так, как не орала даже умирая. Изо всех сил, напрягая мышцы, надрывая связки, выталкивая из себя ярость и непонимание. Пламя вдруг охватило деревья, заплясало на ветвях, поползло вниз, стекая по стволам к корням и растапливая снег. Астрей, не замечая набирающего силу пожара продолжал играть, а я упала в снег и зарыдала. Я захлёбывалась слезами, давилась ими, задыхалась от них. Всё вокруг охватил огонь: горел лес, горела ротонда, горел рояль. Сквозь исчезающие в пламени деревья я видела мраморные статуи розария.

Горела даже земля. Спасаясь от жара, я поползла в одну сторону, потом в другую и, наконец, сообразила взбежать по ступеням ротонды, прячась среди её белокаменных, но уже почерневших от копоти колонн.

А потом пожар унялся. Огонь опал, будто потеряв силу. Ничего не осталось.

— Это конец? — спросила я, осматривая пепелище. До самого горизонта — линии, в которой серая от пепла земля соединялась со звёздным небом, — теперь простиралась обугленная пустошь.

— В некотором роде. — ответил Астрей.

— Мне плохо, — ответила я. — Мне так плохо… так плохо.

Едва держась на ватных ногах, я подошла к роялю и взяла исписанные нотные листы. Чернила влажно поблескивали, будто только нанесённые.

— Ты написал для меня новую музыку? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Лишь перенес на бумагу твою скорбь.

Мой взгляд скользил по белоснежным страницам. Я вспомнила, как Одри в красивом фиолетовом платье кружится в танце на свадьбе Винус. Она перетанцевала, кажется, со всеми, начиная от Ронни и заканчивая моим отцом. Она была по спокойному счастлива, и теперь-то я понимала, почему. Должно быть, уже тогда всё решила. Уже тогда наслаждалась последними неделями жизни. Едва ли она пошла бы на такой отчаянный шаг спонтанно.

Но мне-то откуда знать? Оказывается, я совсем её не понимала. Моего внимания хватило на то, чтобы заметить опасность, но ума не хватило для того, чтобы предугадать возможные последствия. Я оказалась бесконечно тупа. Я могла допустить мысль о том, что Дайана способна покончить с собой из-за пережитого стресса, но не Одри. Одри слишком любила жизнь, она была полна идей и стремлений — так, по крайней мере, я думала. В какой момент всё изменилось? Когда Дуглас выставил её на посмешище перед всеми? Или когда выяснилось, что он хотел вернуть Дайану, а после того, как не получилось, попытался вернуть её саму? Или намного раньше? Бывали ли у неё подобные мысли прежде — ещё до того, как мы познакомились?

Я ни хрена о ней не знала. И — уже не узнаю.

На нотные листы закапали слёзы — меня снова начинал душить плач. Но теперь я знала, как назову эту музыку.

«Прощай, леди».

11. На похоронах собралось мало людей. Были родители Одри, мы трое, моя мама и отец Ронни, Винус с мужем, Марго и Перси. Я не просила Винус приходить — они с Одри ведь практически не были знакомы. Винус, однако, сама изъявила желание присутствовать, и я не стала отказываться. Солнечная энергия Винус и невозмутимость Эдвина действовали на меня как успокоительное. Не хватало ещё расплакаться, и чтобы меня бросились утешать.

Свинцовое небо давило тяжестью. Протяжно завывал ветер. Мы собрались вокруг шестифутовой ямы, и я невольно отметила, что миссис Карпентер старается не подходить к нам близко, однако то и дело прожигает меня, Дайану и Ронни злым взглядом. Находиться на кладбище, под этими взглядами, было невыносимо. Хотелось поскорее уйти. Меня начинало мутить, и я нащупала руку кого-то, кто стоял рядом, чтобы сконцентрироваться на тактильном контакте и не исторгнуть содержимое желудка.

Рядом, как оказалось, был Ронни. Он ободряюще сжал мою ладонь. Гроб, опущенный на дно ямы, начали забрасывать землёй, и дробный стук по крышке отдавался пульсацией у меня в висках.

Миссис Карпентер разрыдалась. Муж попытался её успокоить, но она принялась заламывать руки, причитать и обвинять всех, кто приходил ей в голову: психолог, директор, ученики из школы, руководитель театрального кружка. А потом она добралась до нас и повысила голос.

— Это ты виновата! — крикнула она, тыча в меня дрожащим пальцем. — Вы трое! Пока ты не появилась, всё было хорошо! Она была счастлива! Счастлива без вас! Вы убили её! Убили! Да чтоб вы сдохли!

Её голос сорвался на крик. Глаза мамы зловеще сверкнули, но Винус предупреждающе положила руку ей на плечо и что-то зашептала. Отец Ронни просто встал между нами и миссис Карпентер непоколебимой башней, не давая ей кинуться на нас.

— Знаете, что, мать вашу, — начал Ронни, но Дайана зажала ему рот.

— Перестань, — прошипела она так тихо, что я едва разобрала. — Эта мегера того и добивается, не видишь? Хочет скандала. Не смей вестись.

— К тому же, — негромко вставила Марго, — мистер Карпентер — нормальный и ему очень плохо. Давайте не будет устраивать сцен, ему ведь придётся как-то всё это пережить.

— У неё же дочь умерла, — сказала я, когда мы уже пошли назад к машинам. Миссис Карпентер осталась рыдать и кричать у могилы. — Не может же она это специально…

— Не специально, конечно, — ответила Винус. — Но знаешь, детка, есть такие люди… Это не объяснишь словами.

Пока остальные рассаживались по местам, я теребила рукава огромной для меня чёрной рубашки, которую одолжила у Ронни, и рассматривала ровные ряды могил. И тут меня осенило.

— Эй, — окликнула я Одри и Дайану. Марго тоже подошла к нам послушать, но я не стала её прогонять. Мне было всё равно, кто что услышит и подумает. — Помните, Одри начала с Карлой общаться?

— Ну да, — сказала Дайана.

— Карла ей один раз записку передала. Там всякая хрень была — список препаратов, цифры — типа дозировка. Указаны противорвотные и жирно подчёркнуты.

— Ты думаешь… — Дайана изогнула брови. — Думаешь, что Огуст продала ей те таблетки, которыми Одри передознулась?

— Нельзя просто взять и превысить дозировку, — сказала Марго. — Организм попытается очиститься и вывести отравляющие вещества любыми способами. Например, рвотой. Сильное снотворное в сочетании с противорвотным — практически стопроцентный летальный исход, если вовремя не найдут и не откачают. Мама же психолог, работала с совершавшими попытки суицида детьми. И с родителями тех, у кого попытки закончились успешно.

— Успешно, — насмешливо фыркнула Дайана. — Ну и словечко. Вот уж успех всей жизни.

И начала смеяться — всё громче и громче. Ронни обнял её, притянул к себе, и она глухо зарыдала, спрятав лицо в ладонях и прижавшись к нему всем телом. Мне хотелось обнять их обоих, но я не чувствовала себя вправе к ним прикасаться. Я ведь виновата. Я должна была сделать хоть что-нибудь, а не махнуть рукой, когда Одри усыпила нашу бдительность. Должна была взять её за шкирку и потащить к нормальному психологу — такому, который не сливал бы её тайны миссис Карпентер. А то, что я делала… всего этого оказалось недостаточно.

— Могла Одри напрямую попросить Карлу помочь с лекарствами? — спросила я, глядя на Марго. — Страдать и захлёбываться в рвоте никто не хочет. Могла она попросить что-то такое, от чего умерла бы легко и без мучений?

— Не знаю, что Одри могла, а чего не могла, — ответила Марго, — я ведь с ней не общалась толком. Но если ты спросишь меня, могла ли Карла, зная, что Одри хочет покончить с собой, помочь ей в этом и никому не сообщить, я отвечу тебе: да, могла.

— Не может быть, — сказала я.

— Ничего не утверждаю и никого не обвиняю. Но Карла долбанутая. Наглухо. По крайней мере, лекарства Одри точно купила у Карлы — ты же сама это видела.

В тот день я попросила Дайану отвезти меня к школе. Мы сидели в машине, дожидаясь Карлу. А когда она, наконец, появилась на парковке, я выскочила из машины и вихрем на неё налетела. Кто-то взвизгнул и бросился бежать, но я не смотрела по сторонам. И на сей раз отдавала себе отчёт в том, что делаю: с холодной яростью я била Карлу по лицу.

— Тварь, — выплюнула я, когда меня оттащили. Это оказался Перси, который попросился с нами. Пока я била Карлу, он стоял в сторонке и смотрел, не вмешиваясь, но теперь, уволакивая меня прочь, пробормотал: «Убьёшь её — в тюрягу сядешь». — Ты продала ей эти таблетки! Ты всё знала и ничего не сказала! Ты!..

Карла сидела на асфальте. Юбка задралась, дешёвые тонкие колготки лопнули на коленях. По её лицу текла кровь, и она рассеянно утирала её с лица. Наверное, опять пришла в школу обдолбанной.

— Я ничего не сделала, — сказала она сипло. — А если бы и сделала, так что — плохо, что ли? Ну повесилась бы она — обделалась бы, обоссалась, ещё и мучилась бы. Так лучше. Но это в любом случае не я.

Я понимала, что буквально ору на пистолет, из которого застрелился дорогой мне человек. Но пистолет, в отличие от Карлы, не обладает разумом. У пистолета нет воли, нет языка. Пистолет не мог отказать Одри, а Карла могла. Пистолет не мог предупредить нас, а Карла могла. И пистолет не мог толкнуть Одри на этот отчаянный шаг, а Карла…

Карла могла.

Нет, я не думала, что Карла сознательно взяла и предложила Одри свести счёты с жизнью. Но она — наркоманка с разжиженным мозгом, которая всегда на волосок от гибели. Мало ли, о чём они разговаривали. Может, Одри поначалу вправду подошла к ней за снотворным и даже не думала совершать суицид. А может, всё было по-другому, я этого уже никогда не узнаю. И в этот момент, когда я смотрела, как Карла ползает по асфальту, пытаясь подняться, а все стоят и никто ей не помогает, мне отчаянно хотелось поверить в призраков. Хотелось, чтобы Одри пришла ко мне и всё рассказала. Объяснила бы, кто виноват и почему всё случилось так. Обвинила бы меня — или бы оправдала. Сказала бы, что я не старалась её спасти, или что, напротив, сделала всё, что было в моих силах.

— Тебе, кстати, конец, ты же в курсе? — Карла рассмеялась, демонстрируя окровавленные зубы. — Мой брат тебя уроет. У-ро-ет.

— Если он хоть пальцем её тронет, — сказал Ронни, — я урою его. И тебя тоже.

— Да что ж вам всем так судимость-то получить охота! — посетовал Перси. — Пойдёмте, нечего тут торчать. А то учителя прибегут, и кранты нам всем.

12. Смерть Одри встала между нами тонкими стеклянными стенами из вины и сожалений.

Ронни много работал, поэтому после уроков мы почти не пересекались, а Дайана частенько забегала в гости, но не ко мне, а к маме. Они пили чай, обсуждали декор, говорили на испанском, занимались йогой, медитировали. Я не лезла. Мы трое служили друг для друга болезненным напоминанием об Одри, поэтому нам нужно было какое-то время побыть на расстоянии. Но вместе с тем одиночество убило бы нас, и Дайана нашла утешение в моей маме — её собственной было не до «подростковых драм».

Я с головой ушла в учёбу, а также изнуряла себя тренировками. Николь говорила мне: «Не спеши, дай себе время», но я не могла остановиться. Мама была довольна, ведь никогда прежде я не занималась с таким усердием и рвением. А я всего лишь пыталась как-то справиться с пожирающей меня болью. Я не могла остановиться ни на секунду — бродила, как в бреду, не понимая, кто я и где нахожусь. Действовала, как робот: учёба, репетиции, дом. Ничто, выходившее за пределы алгоритма, меня не интересовало. Чувства копились во мне, пока однажды не выплеснулись, и я от жалости к себе расплакалась прямо посреди улицы. Люди подходили, спрашивали, что случилось, но я не могла им ответить и просто рыдала взахлёб, задыхаясь от спазмов в горле.

Не знаю, сколько я простояла там, окружённая людьми — кто-то предлагал позвонить в скорую, кто-то спрашивал, как мне помочь, кто-то сказал, что может подвезти, если нужно. Слёзы всё лились и лились из моих глаз, пока сквозь мерцающую пелену я не увидела его. Он стоял позади всех и смотрел на меня своим проникновенным, понимающим взглядом.

Я не видела его со дня смерти Одри — со дня, когда сгорел дотла волшебный чёрный лес. Чувствовала, что он рядом, но не могла позвать — не представляла, что я скажу, как себя поведу. Было страшно начать жалеть себя при нём, начать рыдать и биться в истерике. А ещё в его присутствии я бы ушла под плотную, маслянистую воду чувства вины. Одри ведь тоже хотела этого — своего тёмного принца, свою зимнюю легенду. Она же не видела своими глазами, как меня рвали на куски, вынуждая пройти через пытки болью и страхом. Для неё всё это было игрой, сказкой с розами и танцовщицами, одетыми в белое. И она эту сказку не получила. Как я могла разговаривать с Астреем и не думать о ней? Как могла позволить себе чувствовать хоть что-то кроме скорби?

Астрей прошёл между людьми и поднял меня на руки. Мне стало стыдно — перед ним, перед людьми, — но я всё ещё не могла ничего сказать. В груди тугим клубком свилась физическая боль. Сердце, казалось, сейчас пробьёт рёбра — так сильно оно зашлось от выплеска адреналина. Я словно долго-долго бежала, и теперь задыхалась, выбившись из сил.

Больше я ничего не видела. Я зажмурилась и сжалась в его руках, отчаянно желая перестать быть, только бы всё это прекратилось. А когда открыла глаза, то вокруг уже высились стены моей комнаты. Астрей усадил меня в нишу окна и сел рядом. Мы долго молчали. Я не знала, что сказать и просто рассматривала его лицо, освещённое ярким апрельским солнцем. Он наблюдал за стремительным бегом облаков.

— Что было бы, — сипло заговорила я, — если бы Одри не вернула книгу? Она бы всё равно умерла?

— Есть вещи хуже смерти, — ответил Астрей.

— Может, книгу всё-таки не стоило забирать. Может, Одри стало бы лучше.

— Не стало бы. — Он перевёл на меня взгляд. — И она это поняла.

— Ты… ты знал о том, что она хочет сделать?

— Откуда? Она взяла то, что ей не предназначалось, поэтому я не мог её читать. Ей было не место в сердце зимы.

— Ей нигде не было места, — сказала я и снова расплакалась. — Мне плохо. Что делать, Астрей? Что мне делать?

— Я не знаю, — ответил он, и я уловила в его голосе непривычную мягкость. — Мне незнакома скорбь и то, как люди с ней справляются.

— Значит, если я умру, тебе даже не будет грустно? Печально? Ты почувствуешь хоть что-нибудь?

— Я бы не хотел это проверять.

Вновь повисла тишина. На сей раз Астрей прервал её первым.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил он. — Я не властен над смертью и подругу тебе не верну. Но я дам тебе всё, что способен дать. Только попроси.

«Хочу, чтобы Карла умерла», — подумала я, глядя ему в глаза. Хочу, чтобы умер её тупоголовый брат-наркоман, которым она меня пугала. Но вслух сказала:

— Книга. Я хочу, чтобы ты отдал её моему отцу.

— Хорошо.

— Ему это нужно, — принялась я оправдываться. — Ты знал, что среди страдающих депрессией большой процент самоубийств? Я не… я не вынесу, если с ним что-то случится. И я не знаю, как ещё ему помочь — я сделала всё, что могла. А теперь я вообще ничего не могу, я только плачу и всё порчу.

— Амара. Твой отец получит книгу.

Слёзы струились по моим щекам, капали мне на пальцы. Как бы мне хотелось, чтобы Астрей взял меня за руку, обнял, сказал, что всё будет хорошо. Но вряд ли он понимал, как принято утешать.

Тогда я обняла его сама. И поцеловала. И ещё долго бы корила себя за это, если бы Астрей не сказал, коснувшись пальцами моего виска:

— Перестань думать. На пепелище должен вырасти сад, а не разлиться болото.

12. Летом, как только закончились занятия в школе, мы втроём собрали вещи и, ничего не сказав никому, кроме наших с Ронни родителей, улетели в Айова-сити.

Я стояла у подножия лестницы, уходящей вверх по пригорку к кукольному домику Кристалов, и дожидалась Дайану. Было ранее, мерцающее утро. Свет горел в единственном окошке. Вскоре он погас, и через несколько минут я увидела Дайану, катящую за собой чемодан.

— Жаль, что мы улетаем не насовсем, — сказала она. — Ненавижу это место.

Загрузив вещи в её машину, мы поехали за Ронни.

Из аэропорта нас на машине забрал дедушка. Мы ехали по сельским дорогам, и заходящее солнце заливало медовым светом кукурузные поля и дикие луга с высокой травой.

Я часто звонила домой — справиться о состоянии отца. Сам он со мной практически не разговаривал: мама сказала, что он стал очень напряжённым, задумчивым, часто запирался на нашем пустом чердаке и часами там что-то делал. Но она не беспокоилась.

— По крайней мере, он нормально ест, — сказала она по телефону. — И даже ходит в бар, чтобы выпить пива с Донни. Видимо, врач всё-таки был прав: Эш-Гроув пошёл ему на пользу. Как и тебе.

Вот только дело было вовсе не в Эш-Гроуве — вернее, не только в нём. Перед отъездом я долго искала в своих вещах «Сердце зимы», но увидела книгу в комнате у отца. Астрей выполнил своё обещание.

— Думаю, всё будет хорошо, — продолжила мама.

— Так вы не… Вы не собираетесь разводиться?

— С чего бы? — удивилась она.

Я промямлила что-то в ответ, и она переспросила.

— Просто я думала, что тебе же с ним тяжело… ну и…

— Милая, — сказала она таким тоном, будто я в свои семнадцать спросила у неё, сколько будет два плюс два. — Дерьмо в жизни случается. Это вовсе не значит, что от него нужно бежать.

— Ты сказала слово «дерьмо»!

— Да, сказала.

Я фыркнула в трубку. Мне бы немного этой её бескомпромиссной жёсткости.

В гостях у бабушки с дедушкой мы пробыли до самого сентября и вернулись в Эш-Гроув за несколько дней до начала учебного года. Это было хорошее лето — наше первое лето вместе. Хорошее и печальное.

Мы трое не умели показывать чувства так открыто, так ярко, как это делала Одри. Она не стеснялась своей любви к нам. Но меня грела мысль о том, что теперь, по крайней мере, Ронни и Дайана были друг у друга. Пусть осторожно, не говоря друг другу громких слов, но они разбили стоявший между ними лёд отчуждения. Мои дорогие и любимые придурки.

Школа встретила нас новостями и очередными похоронами: Карлу Огуст и её старшего брата задрали дикие звери. Нам об этом рассказала Марго, когда мы торчали у шкафчиков и обсуждали перелёт.

— Странная смерть, — сказала она, поправляя очки. — В окрестностях Эш-Гроува отродясь дикие звери не водились. Максимум белки да еноты, но сомневаюсь, что двух людей мог задрать енот. Эй, Амара? Что с тобой?

Я тяжело привалилась спиной к шкафчику и, схватившись за голову, сползла по нему вниз. Из груди рвался смех, а по лицу потекли слёзы.

«Проси, что хочешь», — сказал Астрей. И я совсем забыла о том, что он всегда в моей голове, в моих мыслях.

— Я просто рада, что она умерла, — честно сказала я. — Рада.

— Имеешь на это право. — Марго вздохнула. — Ну, думаю, они оба долго бы не прожили — по понятным причинам. Кстати, Мэйси с семьёй переезжает.

— Реально? Куда?

— Хотят купить дом на другом конце города. И школу она тоже сменит. Мэйси говорит, типа, в доме призраки водятся: холодно постоянно, кто-то ходит, шумит, кошмары всей семье снятся. Думаю, у них просто проблемы с деньгами и свой огромный дом они уже не могут содержать, но сказать об этом стрёмно, вот Мэйси и выдумала сказку про привидения.

— Эй, привет! — Это был Перси. Он и раньше был огромным, но за время каникул будто бы ещё чуть-чуть подрос. — Всё лето от вас ни крохотного сообщения. Всё путём?

«Всё путём» — словно ничего не произошло. После похорон школу основательно встряхнули: куча проверок, беседы и с нами, и с учителями. Расследование затянулось: многие ведь были в курсе бойкота и травли Одри, а также многие знали о конфликтах с Дайаной и Дугласом. Я не вдавалась в подробности — всё это уже не было мне интересно. Одри мертва, её не вернуть. Но главное — это то, что мы всегда будем её помнить. Сразу же после самолёта, прямо с чемоданами, мы купили розовых роз и отправились на кладбище. Там мы долго стояли в тишине — нам было нечего сказать друг другу или Одри, которая всё равно нас уже не слышала. Забегая вперёд, скажу: мы посещаем её могилу всякий раз, как возвращаемся в Эш-Гроув. Всегда — с розовыми розами.

— Тут без вас совсем тухло, — продолжил Перси.

Он взял в захват шею Ронни в дружеском медвежьем объятии. Ронни тут же попытался высвободиться, и у них завязалась потасовка. Дайана наблюдала за ними с надменной улыбкой — Ронни побеждал, а я всё так и сидела на полу.

Совершила ли я ошибку? Не знаю. Наверное, я ужасный человек, но вины за собой я не чувствовала. Туда Карле и дорога. И Дугласу, вообще-то, тоже, хоть ему и повезло не всплыть у меня в мыслях в тот момент. Я ведь никогда не строила из себя добрую самаритянку. Это был удел Одри — прощать всех, кто обижал её. А я вот — не прощу.

— Уже решили, куда будете поступать? — спросил, тяжело дыша, Перси, когда они с Ронни перестали валять дурака.

— Поступать — нет, — ответила Дайана, — но мы точно уедем из этого вшивого города в Лос-Анджелес. Отец Амары обещал помочь нам устроиться, у него там хорошие друзья.

— А твои родители? — спросила Марго. — Они же до фига богатые.

Дайана закатила глаза.

— А то ты не знаешь, какие они. Может, сопру у отца денег и сбегу, и пусть хоть всю жизнь меня ищет. Ладно, — она взглянула на наручные часы. — Скоро урок начнётся, пойдёмте.

После школы мы действительно решили поехать в Лос-Анджелес. Не знаю, что мы будем там делать — никто из нас так и не определился с учёбой. Но лично я учиться дальше и не планировала. Я уже знала, чему посвящу всю свою жизнь, чему отдамся целиком и без остатка. Я ведь Терпсихора — Астрей сделал меня ею. Я не имею права не танцевать. И я буду танцевать — пока дышу, пока ноги меня держат, — под музыку Астрея. Он украсил мой мир вечной зимой и помог мне вспыхнуть вечной осенью. И я знаю, что он будет со мной до самого конца.