Страх трепетал в груди, как крылья мертвой бабочки на ветру. Смоль теней с корявых веток исполинских деревьев стекала к ногам. Казалось, вот-вот и увязнешь. Жалкому лучу фонарика, дрожащему в руках мальчика, было не подвластно развеять мрак ночного леса. Стрекот сверчков еще доносился с поля, которое группа ребят успешно пересекла. Нестройным клином они двигались вперед, вглубь леса.

Их родители дружили уже много лет и раз в месяц собирались на кемпинг, оставляя детей на бабушку Зена. Это было идеальным временем улизнуть из дома и отправиться навстречу приключениям.

От каждого треска веток под стопами замирало сердце. Мальчик шел, прикусывая губы, чтобы не дать себе взвизгнуть или еще хуже закричать и расплакаться. Он не перенесет такого позора. Только не перед Несс.

Ухнула и взлетела сова, разрушая мирную песнь ночи. Дети задрали головы, провожая птицу взглядом. С неба им подмигнули звезды, а из-за облаков показалось и золотое око луны, отчего света стало больше. Лучик фонарика побледнел. Сплошная чернь обратилась отдельными гротескными монстрами, показывающимися то тут, то там из-за пышных кустов папоротника.

– Зен, может, вернемся? – прошептала Несс, крепко вцепившись позади за кофту мальчика.

– Девчонки, вечно вы дрожите от любой мелочи, – насмешливо отозвался Хью, демонстративно выпячивая грудь, чтобы казаться бесстрашным. Лишь по голосу, который стал чуть выше, можно было догадаться, что ему на самом деле страшно не меньше, чем Несс.

– Мы уже здесь. Будет глупо сейчас возвращаться, – ровным тоном произнес мальчик. Он уверенно шел впереди друзей, пытаясь расслабиться.

– Верно, Зен, – громче, чем надо, поддержал его друг.

– Говорила я, что нужно было остаться дома! Зачем я вас послушала? – тоненьким голоском спросила девочка. Если бы не Зен, ноги бы ее тут не было.

Ребята любили собраться вечером на заднем дворике у Хью и под треск костра рассказывать страшные истории. Так и было на прошлых выходных.

– И эта кукла убила их всех! Порезала на кусочки! – Хью возбужденно размахивал руками, заканчивая свой рассказ. – А потом вернулась в свой короб и ждала, когда отправится к следующей семье.

– Совсем нестрашно, – хмыкнул Зен, съедая поджаренную на огне зефирку.

– Да что ты! – резко бросил мальчик, лицо его покраснело и вовсе не от жара пламени. – Расскажи лучше! Давай же!

Несс поежилась от потока ветра и веткой перемешала угли в костре. Зен, задумавшись, закинул в огонь свежее полено. С треском в воздух поднялся сноп искр. Хью нетерпеливо прибивал землю ногой.

– Что, не знаешь?

– Дай вспомнить! – спокойно произнес Зен, переводя взгляд от огня на друга. – Кто это там?

Позади Хью со стороны рощи к ним двигался силуэт. Темнота уже сгустилась достаточно, чтобы скрыть лицо незнакомца. Хью обернулся и подскочил, отходя подальше от странного гостя, ближе к друзьям. Зен напрягся и встал, готовясь действовать.

У человека была странная походка. Он косил на одну сторону и шел рывками. Они слышали его шаркающие шаги и тихий кашель, но до сих пор не видели лица.

Друзья замерли в ожидании. Гул крови от участившегося пульса стоял в ушах. Несс сжалась, дрожала, но все же прямо смотрела на подходившего.

Когда незнакомец приблизился к островку света, ребята, наконец, смогли рассмотреть его. Скукожившееся лицо, испещренное множеством морщин и рубцами от заживших ран. Блеклые глаза застилала старческая пелена. Одет он был в какие-то грязные лохмотья.

– Страшилки рассказываете?

Мужчина говорил, кряхтя, показывая гнилые зубы. От исходящего запаха тухлятины у детей заслезились глаза.

– Рассказываем.

Зен припомнил этого старика. Он видел его однажды разговаривающим с бабушкой Аделфи.

Несс икнула и зажала нос рукой. Она не могла больше вынести эту вонь.

– А хотите, я расскажу?

Старик шагнул ближе, лицо его странно подергивалось, из-за чего промелькивала жуткая гримаса. Не дожидаясь ответа, старик тяжело опустился на бревно, на котором пару минут назад сидел Хью.

Несс посмотрела на друзей, пытаясь понять, что делать. Зен внимательно следил за незваным гостем. Хью же посматривал на дом, прикидывал, сколько бежать, и услышат ли его родители, если он сейчас закричит.

Но тут старик начал говорить, и детям пришлось слушать.

– Когда я был ребенком, в этих местах все было не так. Город бил ключом, на каждом уголке стояли магазинчики, дети бегали по улицам и веселились, молодые кружились в танцах под звуки уличных музыкантов. Это сейчас городок похож на свалку дерьма, – старик усмехнулся, глядя на огонь. – Все изменилось. Один паренек очень жаждал заполучить сердце красавицы. – Зен кинул взгляд на Несс. Это был его шанс выделиться перед ней. – И решил стать в ее глазах героем, ведь она не замечала его. Тогда он взял своего верного товарища и отправился в лес. До сих пор не известно, как он это сделал, но говорят, он призвал самого дьявола! Да-да, вы не ослышались. Дьявола, способного выполнить желание. Только вот… У него ничего не вышло! Обряд прошел не так, как нужно, и вместо того, чтобы накликать на себя удачу, он украл счастье всего города! Вот почему мы теперь все здесь издыхаем! Но и это был не конец…

– А что было дальше?! – неожиданно для себя Хью вышел вперед.

– Дальше? – незнакомец поднял на него странный, почти что пустой, но отдающий возбуждением взгляд. – Дальше начались кошмары. Вся удача города утекла в этот лес. Все стали несчастны. Посмотрите, даже погода почти всегда хмурая и злая. До сих пор никто не может отыскать это место. Не хватает смельчаков! Всего-то нужно разорвать печать, выпустить скрытую силу, и тогда все станут свободны!

Мужчина покачал головой.

– По-моему, это какой-то бред, – заключил Зен.

– Верить или не верить – ваше право. Но знаете, я десяток раз ходил туда. Но никогда не мог дойти. Слишком стар. Все надеюсь осуществить свое желание…

– Желание? Какое… желание?

Теперь уже и Несс преисполнилась любопытством.

– Любое, девочка моя. Те, кто освободит этот город, получит желаемое.

Старик ушел, а дети еще долго обсуждали услышанное. Детский интерес и жажда приключений взяли вверх. Они так воодушевились рассказом, что решили сами попытать удачу.

Лес всегда казался диким, необузданным и мрачным. Даже днем сквозь густые кроны солнечный свет терялся в лабиринте древесных ветвей и почти не достигал земли. Темная чавкающая почва словно смаковала своих жертв – путников, забредших на ее территорию.

– Да брось ты.

– А почему тогда другие не нашли это место? – Несс вскинула подбородок, продолжая держаться за Зена. – Давайте уйдем!

– Да откуда они могут знать о нем? – ответил Хью. – Ты видела этого деда? Он страшный и вонючий! Никто с ним разговаривать не хочет! Поэтому и никто даже не искал.

Несс не нашлась с ответом.

Они умолкли, вспоминая слова старика о желании. Каждый хранил свое заветное. Не произносил вслух, боясь спугнуть его раньше времени.

Чем дальше они шли, тем становилось тише. Шорох листьев от блуждающего ветра смолк, сверчки остались где-то далеко, а совы светили своими глазами, словно прожекторами. Несс постоянно оглядывалась и одергивала Зена, заприметив что-то пугающее. Чаще это были тени-проказники, сливающиеся с кустами и деревьями. Но стоило объединить лучи фонарей, и они растворялись на глазах, словно их никогда и не было.

– Ничего себе муравейник! – удивился Хью, направляя свет влево от тропинки, по которой они брели. – Да он мне по пояс будет!

Мальчик подбежал ближе, показывая размер. Сам муравейник был большой кучей из мелких прутиков и прочего лесного сора.

Зен, которого это не впечатлило, не стал подходить, не желая хоть на шаг отступить с дорожки и заблудиться. Ему чудилось, что та исчезнет, как в тех страшных фильмах, что им показывал брат Несс на прошлый Хэллоуин.

Испуганная девочка застыла. Зен чувствовал, как она тряслась.

– Хью, пойдем. Завтра придешь и сам посмотришь!

– Ладно! – недовольно буркнул мальчик.

Хью разочарованно выдохнул, но вернулся в строй, и ребята двинулись дальше.

Они бродили в поисках тайного места, уже предвкушая, как расскажут об этой находке одноклассникам. Но пока, кроме муравьиного дома, ребята не нашли ничего.

Как вдруг…

– Смотрите… Нам туда?

Мальчики посмотрели на деревья, которые осветила Несс. С нижних веток свисали причудливые подвески из прутиков, перьев и костей. И уводили прочь с основной тропы. Зен мог поклясться, что слышал чей-то тихий шепот впереди, но друзья были и без того напуганы, поэтому он промолчал.

– Туда? – предательски дрогнул голос Хью.

– Да, – подтвердил Зен.

Он внимательнее всех слушал того странного старика.

Ребята так и застыли, освещая шершавые стволы деревьев с чудными украшениями. Почти физически они ощущали, что стоит им сделать шаг, и пути назад точно не будет. Тьма влияла на них уже сейчас. С момента, как они перешли грань леса. Незаметно она проникала в их разум, подстегивая следовать за ней, уводя вглубь.

Хотя в душе Хью до ужаса боялся, не желая терять лицо, он шагнул первым. Содрогаясь как осиновый лист, он перешел невидимую линию. Мальчик словно лопнул мыльный пузырь их страха и пробудил азарт. За ним пошел Зен. Следом хвостиком Несс.

По ушам ударили звуки перестука костей. Дети ускорили шаг, желая во что бы то ни стало достичь цели. Они не оборачивались, боясь встретиться с чудовищем, которое, как ребята были уверены, поджидало их где-то позади. Тьма давила. Затылком они чувствовали чьи-то взгляды. Моментами им слышался чей-то смех, от которого стыла кровь в жилах, но продолжали идти.

– Я не успеваю! – девочка наступала Зену на пятки, потом спотыкалась и чуть ли не падала. Ноги мальчика тоже путались. Он оступался, но сохранял равновесие.

Хью резко остановился, из-за чего Зен в него тут же врезался, а следом в его спину влетела Несс.

– Смотрите… Это круг… – прошептал мальчик, указывая направление дергающимся лучом фонарика. – Там…

Зен со смесью страха и любопытства выглянул из-за плеча друга. Впереди была лысая поляна, в центре которой возвышались два стройных дерева-близнеца. Их прямые стволы вырастали высоко вверх, но на них совсем не было ветвей. Кора местами плешивела и отваливалась, как обгоревшая кожа. Меж ними было то, ради чего они пришли – таинственный круг. Дорожка к нему была усеяна мелкими косточками, плотно лежащими друг к другу. Одни были кипенно-белые, другие с желтизной или с бурыми потеками. Они хрустели под ногами, точно безобидный гравий, но вызывали мурашки ужаса от осознания.

Казалось, прошла целая ночь, и скоро возродится солнце на востоке, пока они, как изваяния, стояли и безмолвно смотрели на зловещий круг. Ноги дрожали от напряжения. Сбивчивые удары сердца звенели в ушах. Словно по зову, Зен сделал первый шаг, приближающий его к местной легенде. Он осторожно ступал, вглядываясь в бездну теней, что ждала впереди. Казалось, тьма обволакивала, всасывала в себя. Манила своей таинственностью. Клялась открыть секреты, невиданные доселе никому из ныне живущих. Обещала сделать его особенным.

Совершенный круг из небольших ветвей и прутиков, увенчанный массивным черепом оленя с рогами. В пустых глазницах застыла ночь. Она взирала на мальчика, испытывала его решимость, проникала внутрь, в голову. Шепотом подталкивала двигаться дальше.

– Вперед, Зен. Твоей смелости нет границ, – молвила тьма елейным голосом Несс. – Ты самый лучший. Ты самый смелый. Тебе просто нет равных!

В наваждении Зен повиновался. Не реагировал на оклики друзей, не оглядывался на шорохи среди деревьев. Двигался тропой костей, знающей все его тайные страхи и желания. Филигранно тьма завязывала свои ниточки и начинала тянуть, направляя мальчика.

Зен нырнул в тени по ту сторону круга. Его фонарик остался одиноко мигать под ногами друзей, а потом и вовсе погас. Хью с Несс стояли в растерянности от странного поведения друга. Мальчик стал разворачиваться, собираясь бежать прочь, как наткнулся на чьи-то горящие во тьме глаза. Он воскликнул и стал пятиться. Наступил на фонарик и, падая, потащил за собой Несс.

Круг был разрушен. Ветки его, точно обглоданные кости, повалились на землю с характерным звуком. Дети потеряли сознание, убаюканные тьмой.

Тем временем губительные споры, ожидавшие освобождения, пробудились от спячки и понеслись с лесным ветром, обрушиваясь на ничего не подозревающий город.

Их единственной задачей было уничтожать все живое. Вдали прозвучал тихий, безжалостный смех.

Ребята не помнили ни как они вернулись, ничто случилось, когда они отыскали заветный круг. Морок окутал воспоминания, но они были целы и невредимы. Дети придумали свой рассказ, полный жутких подробностей и вызывающий мерзкое сосущее ощущение под ложечкой. С упоением они делились им с другими под шумок, пока не слышали взрослые.

Октябрьский ветер старательно устилал землю яркими кленовыми листьями, оголяя изогнутые ветки. Они хитро переплетались от кроны к кроне, точно паутина. Плотная завеса облаков не пропускала солнечного света. Было непонятно, утро сейчас, день или вечереет.

Зен посмотрел наверх на черного грача, крик которого больше напоминал жуткий скрип. Каждый раз, когда он видел эту птицу, замогильный холодок будто дышал мальчику в затылок. Это до чертиков его пугало.

Он ждал своего лучшего друга, чтобы вместе пойти к Несс. Ее брат заболел, и они решили проведать его. Но Хью, как всегда, не торопился. Вечно он заставлял Зена ждать.

Мальчик опустил глаза на мокрую землю. Прячась за краем подошвы его кроссовок, выглядывал гладкий голыш. Зен приподнял и отвел назад стопу. Затем с небольшим усилием пнул камешек. Тот отскочил от бордюра и с брызгами плюхнулся в грязную лужу.

Память учтиво подбросила воспоминание о недавней кончине миссис Кук. В прошлую пятницу Зен возвращался от Хью. Сумерки уже начали переходить в ночь. Мгла клубилась в тенях и ластилась к ногам. Фонари еле освещали пустые улицы. Мелко накрапывал дождь. Холод пробирался внутрь, остужая юную пылкую кровь. Мальчик посильнее натянул капюшон.

Зен перебежал дорогу. До дома оставались считаные метры. Впереди показалась машина. Яркие фары ослепляли и дезориентировали. Мальчик зажмурился, продолжая идти вперед. Под ногами чавкали лужи. От громкой музыки, льющейся из машины, заложило уши. Она пронеслась мимо, подпрыгивая на ямках. Кто-то высунулся из открытого окна и протяжно свистнул. Наверняка старшеклассники катили на вечеринку, до которой Зен с друзьями еще не доросли.

Мальчик часто моргал, пытаясь снова адаптироваться к темноте. Снова осела тишина. Дождь усилился. Зен нашел глазами знакомое крыльцо с включенным светом и побежал вперед.

Ноги вдруг его подвели, и он упал. Стерев с себя грязь, мальчик обернулся. И ужаснулся. Перед ним было неподвижное тело старушки. Она лежала лицом вниз, вытянув ноги, за которые и запнулся Зен.

Мальчик не сразу узнал ее. Лишь ярко-розовые сапожки подсказали ему.

– Эм-м-м. Миссис Кук? – неловко позвал Зен, тошнота подкатила к горлу. – Миссис Кук?..

Ответа не последовало. Зен протянул руки. Пальцы дрожали. Он поджал губы и перевернул старушку. На одутловатом лице закатились глаза, цианоз окрасил губы, нос и уши. Узловатые пальцы вцепились в грудь, навсегда застывая в таком положении. Вначале мальчик питал надежды, что старушке стало плохо, но сейчас, глядя на нее, он понял – ей уже не помочь.

Словно из воздуха появился черный кот. Он прыгнул на труп старушки с глухим звуком. Мальчик не сдержал вскрика и отпрыгнул назад. Желтые глаза мерцали во тьме, глядя на него. Зен поднялся и бросился бежать.

Дома он сразу рассказал все родителям. А позже подслушал, что у старушки прихватило сердце. Она упала без сознания и захлебнулась в луже.

Зен долго лежал в кровати, обдумывая. Оказывается, смерть не всегда героическая, приходит в больнице или в старости, пока ты мирно спишь. Смерть может настигнуть внезапно: за едой, во время чистки зубов или просто в пути. Никто не знает, когда придет его час.

Грач снял наваждение, вытворяя мальчика из воспоминаний. Хью все еще не было.

Птица не умолкала. Это настораживало. Тот мерзкий, склизкий страх из леса подбирался к нему, и, не выдержав, он побежал к подруге в одиночку.

Семейство Бейли жило в большом двухэтажном доме по соседству. Зен пересек аккуратно подстриженный газон во дворе. Мальчик громко постучал в белоснежную дверь. Открыла миссис Бейли. У нее были пронзительные серые глаза и темного оттенка волосы, как у Несс.

– Ванесса! – устало позвала женщина, под глазами у нее темнели круги.

Несс быстро спустилась из комнаты и вышла к мальчику.

Они сели на террасе. Вскоре к ним присоединился и Хью.

Несс была подавлена. Образ больного брата до сих пор стоял перед глазами. Мелкопятнистая сыпь усеивала его лицо и торс. Кожа была неестественного желтушного оттенка. Но больше всего пугали его глаза. Белки окрасились в желтый. От зрачка ветвились алые капилляры.

– Как твой брат? – спросил Зен.

– Его забрали в больницу, – понурив плечи, ответила девочка.

Ей было страшно за брата. А вдруг он умрет? Она слышала обрывки разговоров врачей. Слышала, что многие сейчас болеют и многие умирают…

– Мэри тоже заболела, – заговорщически прошептал Хью. – Говорят, она кашляет до рвоты и у нее лезут волосы.

– И мистер Ли заболел. – Тут же вспомнил про учителя английского Зен. Про миссис Кук он не стал упоминать.

– Дедушке тоже нездоровится, – продолжил Хью. – Я слышал от доктора Брауна, что школу закрыли на карантин. Скоро будет объявление.

– Что? Но почему? – испугалась Несс, обхватывая себя руками.

– Из-за кори. Вроде бы…

– Мы тоже заболеем и умрем? – еле слышно спросила девочка.

– Почему сразу умрем? – взял инициативу Зен. – Можно поболеть и выздороветь.

– Верно, – закивал Хью, хотя внутренне был тоже напуган, но не хотел, чтобы Несс расплакалась от страха.

– А помните того старика?

– Старика? – переспросила Несс, удивленно смотря на мальчика.

– При чем тут тот старик? – растерянно произнес Хью.

– Если вспомнить, то все ведь началось именно тогда, – уже более увлеченно продолжил Зен. – Как думаете, есть ли в библиотеке что-нибудь о тех событиях в прошлом?

– А как это связано? – спросил Зен, не понимая, о чем говорил друг.

– Он сказал, что тогда все счастье города ушло. А вдруг… вдруг мы что-то натворили тогда?.. Мы должны больше узнать об этом случае!

– Можно посмотреть в книгах и старых газетах, – предложил Хью, неуверенный, был ли он с этим согласен, но это лучше, чем без дела сидеть на улице.

– Тогда сходим в библиотеку и поищем что-нибудь о нем.

Как труха на ветру разлетались жизни горожан. Смерть без устали стучалась в каждое окошко. Сколько от нее ни скрывались, она настигала. Будто кто-то неведомый собирал урожай, питался страхом, агонией, наслаждался исступленными возгласами отчаяния.

Скорбный плач и звон колоколов на погребении отныне стали представителями их вымирающего города.

Настала темная, холодная ночь. Зен крутился в постели и не мог никак уснуть. На соседней кровати почти беззвучно сопел его младший братишка Саймон.

«Вдруг и он заболеет? Или еще хуже – умрет?» – пронеслось в голове Зена.

Когтистыми лапами в окно постукивал ясень, вызывая мурашки на коже. Мальчик слышал, как в ванной из сломанного крана мерно капала вода. На чердаке, просачиваясь сквозь старые стены, завывал ветер. Он повернулся набок лицом к брату и обомлел.

Под кроватью показалось заплывшее лицо старухи. Волоски на руках и затылке встали дыбом. Рукой мальчик отчаянно пытался нащупать фонарик, который он теперь держал под подушкой. Зен в панике хватал ртом воздух. Наконец, он достал фонарик и судорожно пытался его включить, но тот никак не поддавался. Мальчик постучал по корпусу, и полился свет. Там, где он видел нечто, больше никого не было.

Зен стал корить себя за глупый испуг.

– Мне показалось, – пробормотал он.

Мальчик прислонился к спинке кровати, смыкая веки и делая глубокий вдох и выдох. Стоило ему открыть глаза, как его прошиб холодный пот, когда он заметил странную тень за окном. Неравномерными рывками она приближалась к дому. Мальчик не мог понять: это его фантазия или реальность?

Зен пустил луч фонарика, поражая обскур. Мальчику показалось, что на мгновение тьма поглотила жалкий свет его фонарика и сейчас набросится на него. Однако тень рассыпалась роем жужжащих насекомых.

Мальчик облегченно выдохнул. Но тут его фонарик предательски погас. Зен в панике вновь постучал по корпусу, но ничего не происходило. Губы дрожали, на глазах выступили слезы. Мальчик вздрогнул, услышав шепот. С силой хлопнул еще раз по фонарику. Тот заработал.

Туманная тень нависла над Зеном.

Мальчик застыл, широко раскрыв глаза. Даже сердце замерло в груди, боясь навлечь на себя нечто. А потом закричал что есть мочи.

Саймон подскочил и сразу заплакал, испугавшись. Родители ворвались в комнату. Включили свет. Перед ними были только перепуганные сыновья.

Зен непонимающе смотрел перед собой. Только что здесь что-то было! Он не решался рассказать, в чем дело, и просто молчал. Родители понимающе переглянулись. Они забрали сыновей в спальню, но даже в объятиях родителей Зену не стало спокойней.

Всю ночь мальчик вглядывался в тени и прижимал к груди фонарик. Слышал шорохи и каждый раз вздрагивал. Когда осеннее небо окрасил рассветный багрянец и зазвенели будильники, Зен и сам стал сомневаться в том, что произошло прошедшей ночью.

Октябрь сегодня сдабривал их непривычным ярким солнцем, кружащей в потоке ветра листвой и стайками перелетных птиц в небе. В людях же поселились семена беспокойства. Не было больше привычных громких разговоров, смеха и веселья. Лишь тревожный шепот и косые взгляды на родственников заболевших.

Друзья встретились перед библиотекой, как и договаривались. Зен сразу приметил непривычное для друга поведение.

– Дедушка умер этой ночью, – приглушенно произнес Хью. На нем не было лица. Бледный. Он будто даже стал ниже.

– Что?! – в один голос спросили ребята.

– Сочувствую, Хью, – прошептала Несс, обхватывая мальчика руками. Ее губы задрожали. Из глаз тут же полились горькие слезы.

– Соболезную, – присоединился Зен. Шок от услышанного высушил его. Он не понимал, что чувствовал и что ему следует делать. Все, что он мог, – это отзеркалить скорбные объятия Несс.

– Джеймсу хуже, – всхлипнула Несс. – Я так боюсь, что и он умрет!

Какое-то время они стояли так в кружке, обнявшись. Зен смотрел на бетон, что впитывал соль слез друзей, и не мог поверить в происходящее.

Мимо пронеслась скорая и остановилась у здания. Медики в защитных костюмах вывалились наружу. Все открытые участки кожи были надежно спрятаны. Они прошли к заднему входу, выкатывая пустую каталку. К ним навстречу выскочила седовласая женщина, что-то истерично объясняя, а потом все скрылись в здании.

– Не нравится мне это, – прошептал Хью, украдкой смахивая слезы. Друзья поддержали его кивком.

Минуты тянулись. Любопытство перебивалось усталостью. Никто из них этой ночью не выспался. Сквозь зевки и слезящиеся от света глаза они, наконец, увидели то, ради чего столько ждали.

На каталке теперь кто-то лежал. Ребята сильнее вытянули шеи и увидели тело. Пепельного оттенка кожу, темные губы, нос и глазницы. Кожа казалась тонкой и плотно обтягивала череп.

– Мумия… – едва шевеля губами, произнесла Несс. – Он мертвый?

Мальчики едва могли ей ответить. Они сами не понимали. Из человека словно высосали всю жидкость. Он совсем не двигался. Кисти были сильно сжаты и покоились на груди.

– Больной в состоянии сопора1, – начал говорить по телефону самый высокий из медиков. – Да. Понял.

– Что там? – подала голос сотрудница библиотеки.

– Боюсь, библиотеку тоже придется закрыть на карантин.

– Нет. Как же это… – растерянно застыла женщина. – И нас тоже? Да что ж это творится-то…

Словно пытаясь избавиться от гнилостной гангрены, в городе изолировали на карантин отельные дома, организации. Вот только сепсис уже начал развитие.

Пока еще была возможность, ребята прошли в библиотеку в растерянных чувствах. Ребята набрали книг с легендами, старых газет, надеясь отыскать там сведения о прошлом. И отправились к Зену домой.

Обложившись пухлыми томами, дети дружно шелестели страницами. Хью сгорбился и сел в сторонке, низко опустив голову. Он почти не разговаривал, окутанный горем. Несс пыталась как-то отвлечь его, но тот лишь сильнее закрывался.

Тело Зена болезненно затекло. Он встал и, разминаясь, отошел к окну, спиной упираясь в подоконник. Оглянулся на улицу и увидел черного грача, неотрывно наблюдавшего за ними. Птица наклонила голову. Моргнула. Подлетела и уселась на подоконник. Мальчик не мог отвести взгляда. Следил за каждым взмахом крыльев. Смотрел на то, как лоснились чернильные перья под октябрьским солнцем.

Грач стал стучать в стекло. Эхо набата щекотало душу. Однако весь город уже вдохнул смертельные миазмы и теперь чах на глазах.

Зен испуганно отскочил от окна. В груди потяжелело, а во рту появился кислый привкус. Он вернулся к чтению, но предчувствие, что случится что-то нехорошее, его не покидало.

Время шло. Книги оказывались пустышками.

По ту сторону окна собрались грузные тучи, точно крышка свинцового гроба, они замуровали солнце. Ветер хлыстом стал истязать деревья. Надвигалась гроза.

После ужина ребята снова сели читать легенды в гостиной. Внезапно электричество пропало. Гром сотрясал округу. В окна забились первые капли дождя. Они словно молили впустить их погреться, укрыть от непогоды.

– Зен, помоги мне, – позвала вошедшая бабушка Аделфи. – Вот, возьми свечи и расставь их по комнате.

Мальчик послушно принялся исполнять просьбу. Несс перехватила у него несколько свечек и стала помогать. Женщина шла следом и зажигала их. Когда теплый свет множества огоньков осветил пространство, Хью неожиданно распсиховался.

– Нет тут ничего про тот круг в лесу! Обманул нас тот старик!

– Какой круг? – тут же воскликнула бабушка, она уже стояла в проеме дверей, собираясь уходить. – Живо рассказывайте! Кто вам про него рассказал?

Ее лицо разгладилось от беспокойства, глаза широко распахнулись и выражали крайнюю степень безумия и отчаяния.

Хью растерялся от неожиданного напора. Он посмотрел на Зена, моля о помощи.

– Нам рассказал один старик. Такой весь грязный… Я видел, как ты с ним разговаривала однажды.

– Нельсон?

Ребята пожали плечами. Они не знали его имени. В тот вечер он просто рассказал им историю и ушел.

– Что он вам сказал? – громко спросила старушка.

– Рассказал про круг в лесу и про желания, – пискнула Несс, отодвигаясь подальше от нее.

Даже в тусклом свете свечей Зен разглядел, как у бабушки расширились зрачки. Она схватилась за грудь и осела в кресло.

– Бабушка? Тебе нехорошо? – испугался Зен.

– Вы были там? – прошептала старушка, тяжело сглатывая.

Дети не смогли выдавить из себя слов и просто кивнули. Блеснула молния. Женщина горько взвыла, скривившись. Ее тонкая, как истлевший лист, кожа побледнела.

– Вы видели круг? Что вы сделали?

Ни у кого не хватало смелости признаться. Дети пристыженно опустили глаза в пол. В горле стоял ком. Ладони вспотели. У Несс дрожал подбородок. Она еле сдерживала слезы.

– Зенон Макрис, – строго отчеканила старушка.

У мальчика не осталось другого выбора, кроме как ответить.

– Мы плохо помним, – вздохнул Зен и на выдохе ответил, подняв взор. – Кажется, мы его сломали…

– ЧТО?! Что вы сделали?! Сломали?!

Зен никогда не слышал, чтобы его бабушка так кричала. Даже гром был тише ее гнева. Мальчик сжался под натиском и хотел просто исчезнуть. Холодок пронесся по позвоночнику.

– Что же вы наделали! Что же вы наделали! – в ужасе повторяла бабушка Аделфи. – Нэльсон обманул вас! Вы выпустили… Выпустили Аэрико!

– Кто этот Аэрико?

– Аэрико – это зло! Это смерть!

Она стала бить кулаком в грудь от избытка эмоций.

– Зенон, принеси мне воды.

Мальчик быстро сбегал на кухню и отдал бабушке стакан прохладной воды. Из-за дрожи в руках половина расплескалась.

– Слышите ветер? – Ребята послушно кивнули. – Это Аэрико разносит болезни.

– Как-то это? – искаженным от страха голосом спросила Несс.

– Это злобный дух, – ответила бабушка.

От обреченности в ее голосе сердце Зена сильнее заколотилось в груди. Он посмотрел на друзей и словил такие же напуганные взгляды.

– Злобный дух? – переспросил Зен.

– Да, – короткий ответ словно кнутом ударил по детям. – Как и многие духи, он бестелесный и невидимый. Но иногда принимает различные формы. Аэрико прячется в ветре, в тенях. Может обратиться духом, напоминающим человека. И он несет болезни. Несет смерть!

– То есть из-за этого Аэрико все болеют вокруг? – Нахмурился Хью.

– Именно так. И почему я сразу не подумала, что в этом дело? – Корила себя женщина, мотая головой. – Когда я была чуть постарше, чем вы сейчас, я тоже столкнулась с Аэрико.

Дети затаили дыхание и подались вперед.

– Нас было четверо. Вел нас Нельсон. Он откуда-то узнал об Аэрико и уговорил проверить, – Старушка тяжело сглотнула. – В лесу мы нашли круг. Не знаю, что нашло на него, но Нельсон взял и разрушил его. Тогда нам это казалось глупостью. Но после…

Бабушка замолчала. Дрожащей рукой она схватила стакан и с жадностью его опустошила.

– Что было после? – заламывая руки, подал голос Хью.

– После все…

Стакан со звоном встретился с полом. Осколки разлетелись в стороны. Женщина откинула назад голову и закатила глаза. Ее губы посинели на глазах у ребят.

Несс взвизгнула. Зен подорвался и подбежал к бабушке. Он тряс ее за плечи и без конца звал, надеясь, что та ответит. Но дух старушки уже покинул бренное тело.

Мир рушился. Зен сидел в своей комнате и смотрел, как падают и крошатся его частички. Переламываются в пыль. Оставляя лишь тлен.

Однако Аэрико был ненасытен.

Дома пустели, а на кладбище не хватало мест. Вскоре и хоронить стало некому.

Помочь никто не был в силах. Даже простые на первый взгляд заболевания безжалостно убивали осложнениями.

Однообразные серые дни потянулись один за другим. Они казались вечностью. Детей закрыли по домам и не пускали на улицу.

Зен без сна крутился в кровати. После таких потрясений ему казалось, что больше он никогда не сможет спокойно спать.

Саймон уже сопел. Его словно не волновало все происходящее вокруг. Без тревог он просто тихо спал и смотрел свои прекрасные детские сны. Он еще не понимал, что смерть пришла в их дом и забрала бабушку.

Умрет ли еще кто-то из его семьи? Что делать, если Аэрико снова придет?

Вопросы мучили мальчика. Не в силах просто лежать, он поднялся. Рукой нащупал свой фонарик и вышел в коридор.

Зен прошел к бабушке в комнату. Тоскливая пустота отозвалась тяжестью в груди, стоило переступить порог.

Мальчик осмотрелся. Все вокруг словно утратило оттенки. Стало блеклым и поникшим.

Фонарик снова сыграл с ним злую шутку и отключился. Зен остался в темноте в комнате покойницы. Паника обуяла мальчика, и словно наяву он услышал бабушкин голос:

– Помнишь, что я тебе обычно говорю, когда снятся кошмары или происходят плохие вещи?

Зен кивнул темноте. Он помнил старую греческую молитву. Вернувшись в свою постель, мальчик без устали повторял ее, пока сон не пришел к нему.

Ситуация ухудшилась.

Отмершие частички трупным ядом отравляли все на своем пути. Мертвая ткань распадалась, оставляя после себя жуткие рваные раны на теле города.

Так всегда действовал Аэрико.

Заражал.

По частям выкашивая и упиваясь умерщвлением.

Уничтожал.

Оставляя безжизненную пустошь смерти.

Прелая листва и гнилые фрукты – так пах небольшой сад. Фруктовая кислинка едко впивалась в нос и по дыхательным путям оседала в легких. Ребята договорились здесь собраться и незаметно двинуться в лес на поиски того круга. Зен с трудом улизнул из дома, пока родители разбирались с организацией похорон.

Мерзкое предчувствие копошилось внутри, точно мелкие жучки-кожееды. Без устали они поглощали и поглощали, оставляя после себя лишь обнаженные кости. Так и нервы Зена были оголены и натянуты до предела. Слишком много смертей он видел за последнее время.

Дети добирались раздельно и скрытно. Привлекать внимание им не хотелось. Почти весь их городок жил на карантине. Все боялись страшных болезней, бороздящих небольшие улочки и заглядывающих чуть ли не в каждый дом.

– Хью, как всегда, последний? – спросила бесшумно подкравшаяся Несс.

Мальчик заметно вздрогнул. Сердце заколотилось. Он взглянул на нее и струей выпустил воздух, сложив губы в трубочку.

– Я не услышал, как ты подошла.

– Напугала? Извини, – смутилась девочка, опуская глаза.

– Все в порядке, – покачал он головой. – Тебя никто не заметил?

– Не-а, – потянула Несс, проходя к старой груше и трогая отколупывающуюся кору. – Родители в больнице. За мной должна приглядывать соседка, но я убедила ее, что буду в порядке. И в случае чего позвоню. Она была слишком напугана и не смогла даже порог переступить в нашем доме. Думаю, меня никто не хватится. Зен, мне так жаль.

Мальчик носком ботинка подцепил коричневую, сгнившую изнутри грушу и пнул в ствол. Она расшиблась в лепешку, разбрасывая ошметки в стороны.

– Да, мне тоже…

Никто не знал, где все началось. Люди строили догадки. Но очаги метастаз уже вовсю расцвели в совершенно разных местах, все лучше скрывая истоки.

Сегодня утром прибыл представитель ЦКЗ – Дональд Мур. В обед было объявление. Город оцепили. Теперь никто не мог свободно покинуть его. Ловушка захлопнулась. Теперь никому не сбежать от Аэрико.

Хью присоединился к друзьям, и вместе они побрели в сторону леса.

– Вы вообще верите в этого Аэрико? – произнесла девочка, огибая дерево.

– Ты правда думаешь, что какой-то дух может насылать на всех болезни? Все это глупости.

Несс смутилась от ответа Хью.

– Мне кажется, я его видел, – неуверенно начал Зен, глядя на руки.

– Аэрико? – прошептала девочка, прикрывая рот.

Зен кивнул и продолжил:

– Ночью, до того как бабушка… – Зен запнулся, вспоминая ее посиневшее лицо. – Мне не спалось, и я увидел его…

– Может, ты с испуга перепутал? – скептически поднял бровь Хью.

– Я точно что-то видел! – Мальчик сжал кулаки. – Это не было похоже на обычную тень. Она рассыпалась на каких-то жуков прямо на моих глазах и исчезла! А потом как появилась прямо передо мной! Думаю, это и был Аэрико, – тараторил Зен, ища понимание в лицах друзей.

Зен поник и опустил взгляд в ноги.

– Хью! – недовольно бросила Несс. – Я верю, что это мог быть Аэрико. Помните круг? Мы же были там! Значит, и Аэрико не выдумка.

Мальчик снова повернулся к друзьям. Он был так благодарен Несс, которая его поддержала. Зен до сих пор сомневался в том, что видел. Но от поддержки подруги по телу растеклось тепло.

Тонкий ситец облаков пропускал на землю рассеянный свет, который плохо распугивал мрак в особенно глубоких лощинах. Листья шуршали под ногами. Стало пахнуть мокрой землей и хвоей. Ребята долго шли, пытаясь отыскать нужную тропинку. Лес пугал их своей пустотой и безжизненностью. Облезлые ветки стучали точно кости. Не было ни зверей, ни птиц, ни других людей.

– Вот она! – воскликнул Хью, его голос эхом разнесся по пустынному лесу.

Друзья поднялись к нему на опушку и тоже увидели заветную тропку.

– Точно она? – усомнилась девочка, опустившись на корточки и пытаясь отдышаться.

– Точно! – отозвался он.

Зен осмотрелся вокруг, пытаясь вспомнить ту ночь. Но все выглядело до боли однообразным. Перебравшись на другую сторону, они двинулись вперед, теперь уже по вытоптанной тропе. Днем она казалась иной. Зен не видел ничего знакомого. Однако держал мысли при себе, уповая на память друга.

Шли минуты, часы, но того поворота так и не было. Задор ребят угасал, как и световой день. Шаги стали медленными. Вздохи – протяжными. Капельки пота блестели на лбах ребят. Несс еле волочила ноги.

– Я больше не могу, – сдалась она, оседая на землю. – Это не та тропа. Надо возвращаться.

Мальчики сели рядом. Земля была не такой холодной из-за лиственной подстилки. Хью свалился, что-то бурча под нос. Зен вытянул ноги и запрокинул голову, смотря на небо.

– Уже начинает темнеть. Несс правильно говорит. Надо возвращаться.

– Да… Но я был уверен, что это та самая тропа. – Хью несильно ударил кулаком о землю.

– Попробуем в другой раз, – предложил Зен.

– А если и тогда не найдем? – девочка уткнулась подбородком в колени.

– Тогда придумаем что-нибудь еще.

– Что мы можем? – недовольно заявил Хью. – Как бороться с тем, что мы не видим?

Все замолчали. Удрученные вздохи обреченности сорвались почти одновременно. Казалось, любое их действие приведет в очередной тупик. Они как подопытные мышки бегали в лабиринте, пытались что-то делать, чтобы выбраться. Но в итоге лишь беспомощно бились о стены.

Поникшие, они сидели и копались в себе, в своих мыслях.

– Кто это там? – тревога послышалась в голосе Хью.

– Не знаю…

Ребята напряглись, вставая. По тропинке ниже, в их сторону, мертвой походкой двигался некто. Зен сглотнул, на шаг отступая к Несс и загораживая ее собой.

– Хью…

– Погоди, может, он знает дорогу? Давайте спросим.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сдавленно прошептала девочка, робко выглядывая из-за Зена.

Силуэт становился четче. Худое туловище было прикрыто лохмотьями. Рваные лоскуты ткани трепыхались от резких движений рук. Лицо же напротив было раздутое. Шея странно косилась на одну сторону. На нем не было обуви. Когда они смогли рассмотреть его получше, желание говорить отпало и у Хью. Кровь и гной, засохшими корками, покрывали все его тело.

– Уходим!

Повторять не пришлось. Ребята мигом скрылись с тропы и ломанулись в лесной массив. Через несколько сотен метров склон увел их вниз. Они побежали по руслу реки, подобному иссохшей артерии. Ноги цеплялись за выглаженные водой булыжники. Скользили на зеленых островках мха. Они падали и разбивали колени. Дыхание стало тяжелым. Легкие жгло. Сердце так громко стучало где-то в районе горла, подталкивая рвоту. Зен бежал так быстро, как мог. За руку он тянул за собой Несс. Хью несся впереди.

Ложбинка резко закончилась и переросла в высокий холм. Не боясь погони, ребята бы взвыли от досады. Однако оглянувшись, они поняли, что за ними никто не следовал. Дрожащими руками Хью уцепился в торчавшие из породы корни. Зен подсадил его, постоянно бросая взгляды назад.

Несс всхлипнула и утерла грязным рукавом слезы. Дорожки от них оставляли светлые полосы на щеках. Реснички склеились, а на лбу выросла шишка. Она несколько раз неудачно столкнулась с ветками поваленных деревьев.

Хью зацепился за сук и потянул руку вниз. Зен подсадил подругу. Снова оглянулся. Было тихо. Слышалось лишь их шумное дыхание и вошканье. Не без труда Зен выбрался наверх. Вместе они на минуту завалились на землю и позволили себе отдышаться.

Зен поднялся первым. Он покрутился на месте, вглядываясь в голые деревья. Никого.

– Что там? – Хью указывал пальцем наверх.

Зен и Несс подняли головы. Над деревьями чуть поодаль кружили вороны. Ребята переглянулись. Кивнули друг другу. И пошли в противоположную сторону.

Двигались небыстро. Кусты все чаще вырастали на пути. В какой-то момент они оказались окружены ими. Терновое кольцо больно кололось, не оставляя выбора. Плотность зарослей была ниже у земли. Они опустились на колени и стали двигаться ползком. Зен оказался впереди. Он стал проламывать им путь вперед. Ведь никто из них не хотел возвращаться и искать другую дорогу, боясь снова столкнуться с тем человеком.

Какое-то время они еще двигались под хруст веток и внезапные: «Ой», когда терновый шип все же находил цель.

Начало смеркаться и холодать. Из-за ползания ребята были все в грязи, одежда потрепалась, открытые участки кожи были в царапинах. Больше всего доставалось лицу, ладоням и коленям. Адреналин, подаривший силы на побег, давно выветрился, и усталость наваливалась на них тяжелой тушей.

Зен замедлился, увидев просвет.

– Почти выбрались, – оповестил он друзей, оглянувшись.

Сломав последние веточки на пути, он высунулся и замер. Потом резко дернулся назад, припадая к земле.

– В чем дело? – возмутился Хью.

– Тише, – шикнул Зен. – Там люди.

Ребята оказались на небольшом возвышении, которое заканчивалось обрывом. Терн рос до него, оставляя совсем небольшой отступ пустой земли.

– Они?.. – спросил Хью.

– Не успел рассмотреть.

Зен снова двинулся вперед. На этот раз по-пластунски. Он застыл, едва выглянув вниз, и рукой поманил друзей. Те, стараясь как можно меньше шуметь, проложили путь по бокам от него. Словами Зен просто не мог передать увиденного. Они должны были увидеть все своими глазами.

Несс прикрыла руками рот, издавая неразборчивый звук. Хью выпучил глаза, приподнимаясь на локтях. Тела их словно налились свинцом, а голосовые связки парализовало. Никто не мог ничего сказать. Лишь ошеломленно смотреть.

Внизу, неподалеку от ручья, в траве залегли неподвижные тела. Голые и обезображенные. Лишь жалкие ветоши прикрывали их гениталии. Их покрывала жуткая сыпь. Лопнувшие нарывы изливались гноем. Зелено-желтая субстанция стекала вниз, засыхая. Раздутые лимфоузлы натягивали тонкую кожу и выглядели как подкожные шарики. Некоторые были исполосованы. Некротические массы вперемешку с кровью растекались вокруг, загрязняя и без того перепачканную кожу. Отвратительными рытвинами покрывались их лица. Волос на головах почти не было.

Рядом такие же безобразные, но еще живые, рыли ров мужчины. Мерзкие язвы уродовали их лица. Некоторые уже зарубцевались и становились рыхлыми шрамами. Они швыряли тела в землю, как будто сеяли семена.

Детям эти больные люди казались страшными монстрами. Они кривились, глядя на них, но не могли отвести взгляда. Зен открыл рот. Хотел что-то сказать, но слова так и не пришли. Он повернулся сначала в одну сторону, потом в другую. Друзья разделяли его чувства. В словах не было нужды.

Сумерки сгущались, а ребята продолжали лежать на холодной земле под раскидистыми кустами. Мужчины избавились от тел. Один из них, самый высокий и с длинными сальными патлами, принес канистру и вылил в ров все до капли. Мужчина, более щуплый и ниже ростом, безуспешно чиркал спичку о коробок. Высокий перехватил ее и зажег с первого раза.

Спичка полетела в могилу. Вспыхнуло пламя. Яркие языки устремились к небу, выпуская сноп искр и черный, густой дым. Зен еле сдерживал рвотные позывы. Он уткнулся носом в сгиб локтя и старался делать меньше вдохов. Хью поступил так же.

Кострище бушевало и хотело вырваться за пределы вырытого рва. Хотело поглотить больше. Насытиться. Четверо мужчин стояли вокруг, как стражи. Их длинные тени тянулись чуть ли не к ребятам. Момента лучше сбежать Зен не видел.

– Надо уходить, – прошептал он.

Бледная Несс кивнула, вытирая рукавом рот. Хью сразу начал действовать. Между обрывом и кустами был узкий участок. Он выполз и медленно встал на него. Зен и Несс залезли обратно в кушири, освобождая ему дорогу. Мальчик неспешно прошел мимо них, поглядывая в сторону мужчин. Зен осторожно пихнул Несс, намекая ей идти следующей.

Девочка аккуратно направилась вслед за Хью. Им нужно было пройти совсем немного, чтобы скрыться за ближайшими деревьями. Они не знали, погонятся ли за ними, если заметят и сделают вообще хоть что-то. Но инстинкты вопили. Просили бежать без оглядки. Возвращаться домой и ни за что больше не соваться в лес.

Когда друзья спрятались за толстыми стволами, выбрался из кустов и Зен. Внимательно он смотрел под ноги, чтобы ни одна ветка не хрустнула и не выдала его. Слева – колючки терна. Справа овраг с костром трупов. Мальчик не мог не дышать едким дымом. Обе руки были нужны ему для сохранения равновесия. Глаза слезились.

Мальчик вспомнил молитву и мысленно стал ее прокручивать.

Πέφτω, κάνω τον σταυρό μου

Шаг. Шелест сухих листьев.

άρμα έχω στο πλευρό μου.

Шаг. Подул ветер, гоня на Зена дым.

Δούλος του Χριστού λογιούμαι

Шаг. Он зажмурился и не сдержал кашель.

και κανένα δεν φοβούμαι

Шаг. Открыл глаза и обернулся.

Четыре пары глаз были обращены к нему. Огонь подсвечивал лица. Не шелохнувшись, они просто стояли и смотрели.

Мальчик оцепенел. Он не мог ни вздохнуть, ни пошевелиться.

– Зен, беги, – крикнул Хью.

До друзей оставалось пару метров. Надо лишь начать двигаться. Но мальчик не мог оторваться от жутких лиц. Возможно, это их будущее? Их конец?

– Зен, – испуганно воскликнула Несс.

Обрюзгший лысый мужчина беззвучно открыл рот. Он показался мальчику темным омутом, который засосет его, если он что-то не предпримет. Друзья кричали, звали его. И наконец, Зен сорвался на бег. Больше он не оглядывался. Дрожащие ноги несли его вперед. Сердце яростно качало кровь, шум в ушах от которой затмил прочие звуки.

Ребята убежали прочь от того места. Они петляли меж однообразных деревьев, врезались в тупики из терна, поднимались и спускались в лесные лощины. И, наконец, остановились, чтобы перевести дух. Саднящие царапины чесались. Промокнувшая от грязи и пота одежда не грела.

– Кто это был? И что с ними? – опустилась на землю и, наконец, высказала волнующие вопросы Несс.

– Они больны, – тут же ответил Зен, тяжело дыша. В этом он был уверен. – Аэрико заразил их. Как и всех в городе.

– Это же те бомжи, да? Которые уже много лет живут в лесу?

– Я тоже о них подумал, – согласился с Хью мальчик.

Успело стемнеть, и ребята вооружились фонариками. Чем дальше дети шли, тем меньше сил у них оставалось.

– Я больше не могу идти, – всхлипнула Несс, ноги ее подкосились, и она упала.

В белом свете луны Несс выглядела совсем нездоровой. Перепачканное лицо стало бледным. Волосы всклокочены, в них застряли листья и мелкие прутики. Губы сухие и потрескавшиеся. Шишка стала заметнее и темнее.

– Мы все умрем! – Заплакала девочка.

Зену бы хотелось ее ободрить, но он не хотел лгать. Он просто не знал. Не знал, что будет с ним, с его семьей, друзьями и их городом. Прошли часы, прежде чем ребята снова вышли на тропу. С губ срывались облачка пара. Руки Зена замерзли. Луч от фонарика трясся. Голые стволы обступили их со всех сторон. Бесплотные лапы теней потянулись к ним. Тишину прорезал мрачный грач. Он кружил над их головами. То ли сопровождал в ловушку, то ли охранял и предупреждал.

Ребята сбились в кучу, прижались друг к другу поближе. Несс держалась между мальчиками. Они поддерживали ее, чтобы продолжать идти.

На эту ночь пришли первые заморозки. С ледяными порывами ветра на опавшей листве вырисовывался пушок инея. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Зубы постукивали в аккомпанемент завываниям ветра.

Светом фонарика мальчик выхватил нечто непонятное. Что-то светлое торчало из-под земли. Он остановился, чтобы рассмотреть.

– В чем дело, Зен? – спросила Несс.

– Что-то в земле…

Мальчик оставил подругу на Хью. Сделал несколько шагов вперед и присел. Круг света сузился до небольшого размера. Странный предмет отражал свет и казался почти белым. Он ярко выделялся на фоне земли. Зен коснулся, и его ужалил холод. Присмотревшись, мальчик увидел бороздки на внутренней стороне. Наклонил голову и заметил ногтевые пластины. Сердце Зена сильнее заколотилось в груди. Он отпрянул. Перед ним из почвы выступала мертвая человеческая кисть.

Ничего не объясняя, Зен подбежал к друзьям и потащил их быстрее прочь.

Им все-таки удалось отыскать нужный поворот. Дети снова замерли перед ним. Переглянулись. И прежде чем свернуть на костяную дорожку, Зен произнес:

– Себя осеняя крестом.

– За ним, как за прочным щитом, – подхватила Несс.

– Раб божий, покорно молясь, – продолжил Хью.

– Ложусь, никого не боясь, – закончили друзья вместе и сошли с тропы.

Ребята не заметили, как грач их покинул. Чаща стала гуще. Хруст веток громче. В тенях Зену все мерещилось непонятное. То, казалось, пробежит кто-то, то засмеется, то чьи-то глаза промелькнут. Но он смотрел на друзей и не видел в них беспокойства. Они просто были измотаны и смотрели под ноги.

– Мне кажется, или в прошлый раз мы быстрее дошли до круга? – подал голос Хью.

– И мне так показалось, – согласился Зен.

На стылом воздухе резче чувствовался смрад. Ребята не сразу заметили его источник. Весь лес словно источал миазмы. Злокачественная сукровица просачивалась из глубин и чавкала под ногами.

Внезапно под ногами что-то хрустнуло. Хью опустил глаза и увидел разбросанные кости. Стоило ему понять, что они нашли, он вскинул голову и покрутился вокруг своей оси.

Это было то самое место, где они разрушили круг!

– Мы не можем сейчас уйти, – произнес Зен, голос его эхом разнесся по поляне. Он чувствовал и разделял страх и желание убежать друзей. – Я не хочу, чтобы моя семья умерла, как остальные…

– Давайте быстро восстановим круг и уйдем, – сдавленно ответил Хью.

Мальчики усадили Несс на упавшее дерево, чтобы она светила им, а сами вышли под открытое небо. Властный лик луны своим светом затмил все звезды. Серые пятна облаков проносились вокруг, не касаясь светила. Это помогло ребятам лучше ориентироваться.

Гниль и грязь хлюпала под стопами. Местами она достигала щиколоток и промачивала ноги, из-за чего становилось холоднее. Зен, кривясь, выискивал потерявшиеся кости, которые присыпало листвой и комьями грязи. Хью пытался их сложить в новый круг.

– У меня не получается! – удрученно воскликнул Хью. – Они склизкие и не держатся!

– Может, попробуем…

Мальчик смолк, вставая как вкопанный. Его словно пронзил разряд молнии. Он мог лишь оголтело смотреть в гущу леса.

– Что? – бросил непонимающе Хью.

Несс перевела взгляд и протянула дрожащую руку. Выше света фонарика на дереве горели глазища.

Вопли детей разнеслись по лесу. Тут же они развернулись и побежали прочь от чудовища. Не разбирая дороги, они неслись без оглядки.

Они разделились. Зен слышал друзей поблизости. Он хватал ртом воздух, но тот не достигал легких. Грудь жгло, словно кто-то раздувал внутри угли. Зен запнулся. Врезался в ствол и покатился по склону. Трухлявые пни смягчили удар. Он попытался подняться, но не смог. Ноги дрожали. В голове звенело.

Мальчик зажмурился, сжимая челюсть. Открыл глаза и снова попытался встать. Он слышал шорохи вокруг, но звук исходил отовсюду сразу. Сквозь толщу тьмы мальчик снова увидел глаза. Они единственные светились во мраке.

Зен попятился, конечности онемели, и стал хватать ртом воздух.

Тень встала.

Мальчик запрокинул голову вверх. Она показалась ростом с жирафа.

– Аэрико…

– Вы такие молодцы, освободили меня, – голос звучал тысячей шепотов, слившихся воедино. – Пощажу вас за это.

Аэрико разразился хохотом, который пронзил мальчика и затрепетал в груди. Глаза его замерцали и склонились ниже, на один уровень с Зеном. Они смотрели друг на друга. Мальчик был не в силах даже моргнуть. Мелкая дрожь сотрясала его тело.

– Зе-е-е-е-ен! – послышался крик Несс.

Аэрико отвернулся в сторону. Оцепенение сошло, и мальчик рванул прочь. Он не понимал, куда несут его ноги. Инстинкты велели бежать, и он бежал. Сквозь кусты, сухие заросли. Перелазил поваленные бревна. В какой-то момент под ногами оказалась пустота, и он полетел вниз.

Послышался громкий хруст сломанных костей.

Зен потерял сознание.

Над ним в темноте кружил грач. Птица снова скрипуче пела свою жуткую песнь. Кроны деревьев колыхались под темп ветра. Звезды мигали, падали и растворялись в рассветных лучах.

Небо поблекло. Смоль теней уменьшалась и пряталась под валунами, убегала в пещеры, просачивалась обратно под землю. Иней покрыл белесым налетом все, до чего смог дотянуться.

Зен открыл глаза.

На дереве он увидел грача. Тот кивнул и улетел, оставив мальчика в одиночестве.

Зен медленно пошевелил пальцами рук, потом ног. Все работало. Он привстал на локтях. Вокруг возвышался срез почвы. Торчали обрубленные корешки и камни. Мальчик посмотрел вниз. Меж ног у него лежал человеческий череп. Зен испуганно вскрикнул и прижал руку к груди. Пустые глазницы взирали на него темнотой уходящей ночи. Копоть очернила кости, в которых оказался мальчик. Он провел остаток ночи в могиле.

– Зен, – услышал мальчик, и огонек надежды вспыхнул в груди.

– Я здесь, – хрипло отозвался он.

Несс и Хью искали его на протяжении всей ночи. Аэрико им больше не показывался. Они помогли Зену выбраться. Умылись и напились из ледяного ручья.

Зен смотрел на друзей. Грязных, измученных, потрепанных. Они не бросили его на растерзание Аэрико. И им всем удалось пережить встречу с ним.

Еле волоча ноги, ребята все-таки смогли выбраться. Стоя на краю леса, они смотрели на свой городок. Все выезды перекрыты. Улицы опустошены. А меж домами поветрием снует Аэрико. От него не скрыться, не убежать. Он несет отчаяние, болезни и смерть. Легенды о нем в тихом ужасе срываются с уст и трупным ядом отравляют разум.

Дождись, Аэрико доберется и до тебя.

И при свете дня сгущается тьма.

В глубинах где-то между сном и явью таится нечто древнее. Там, где реальность истончается до нити, сгущается тьма, а тени обретают плоть, правит дитя самой Смерти – Мортемос. Древний демон, питающийся душами забредших в его царство путников.

Жалость и милосердие ему чужды. И в царстве его все теряет смысл: время, пространство, прошлое и будущее. Там нет места живым.

Он ждет. И, поверьте, наступит тот момент, когда чья-то заблудшая душа вновь спутает свой дом и поддастся искушению заглянуть за запретную грань.

Капли дождя с частым, но глухим стуком отскакивали от оконных рам прямиком на деревянный пол, оставляя мокрые пятна. Астри с негодующим воплем влетела в комнату и с треском захлопнула окно. Дощатый пол, и без того начавший разбухать от сырости, теперь, казалось, и вовсе готов провалиться под тяжестью воды – придется доплатить за ремонт при переезде.

Из головы не выходила тема последней лекции. Что-то в словах профессора заставило ее внутри дрогнуть.

Всю дорогу домой Астри не отрываясь читала дополнительные материалы про тени личности. Каждую строчку, каждое слово она внимала, будто там таились все ее ответы на вопросы. Отражение собственных мыслей и страхов было так близко – в ней самой.

Она грузно вздохнула и рухнула в кресло. Тяжелый день. Даже переодеться казалось сложной задачей. Мокрая одежда неприятно касалась кожи, вызывая дрожь по всему телу. Холодные капли стекали по спине, а по рукам пробежались мурашки.

В комнате было почти темно. Капли продолжали настойчиво тарабанить по подоконнику, создавая монотонный, почти гипнотический ритм. Астри поежилась и обхватила себя руками, пытаясь согреться.

«Чертово самопознание…»

Складывалось впечатление бесконечной гонки за идеальной версией себя, хотя вокруг картинка не менялась уже годами.

Она окинула взглядом свою комнатку в поисках знакомого пушистого силуэта с желтыми глазами: старая не заправленная кровать, придвинутая плотно к стене, небольшой шкаф с вечно не закрывающейся дверцей, тумбочка со светильником и компактный рабочий стол с хорошим компьютерным креслом.

– Кис-кис, Морти, ты где?

Что-то теплое коснулось ее щиколотки. Астри вздрогнула. Из тени у ее ног показался кот. Игриво обвивая ее ногу пушистым черным хвостом, он кружил вокруг хозяйки, привлекая к себе все ее внимание.

А может, пора посмотреть своим страхам в глаза? Сколько ни притворяйся, а трещины в душе никуда не денутся.

Астри провела ладонью по мягкой спинке Морти. Он довольно прогнулся, и его мурчащая мелодия тут же наполнила комнату уютом, развеивая мрачную атмосферу из-за погоды.

Сознание, подсознание, медитации, йоги, практики… Недоставало только залезть пальцем прямо в мозги и пересчитать извилины. Но вот только страх принять себя целиком – со всеми демонами, тараканами и скелетами в шкафу – никуда не девался.

Мысли кружились в голове. Хотелось поискать подробный инструктаж по практике с тенью, о которой говорил профессор. Закрыв глаза, пытаясь унять дрожь, Астри стала расстегивать мокрую насквозь рубашку.

Например, в работах Юнга говорилось, что вызволить закостенелые травмы, отравляющие жизнь своим присутствием, возможно с помощью снов. Главное – уметь правильно их считывать. Для себя Астри добавляла, что любую травму можно преобразовать в прочную конструкцию для психики. Идея завораживала и пугала.

Насколько глубоко можно уйти в работе с мозгом? Где та грань, за которой начинается безумие?

Пальцы Астри скользнули по краю сумки, извлекая намокшие листы с конспектами.

– Черт… – прошептала она, пытаясь разлепить страницы и разложить их отдельно друг от друга, чтобы те могли высохнуть.

Взгляд бесцельно скользил по строчкам, пока не наткнулся на помеченную ею же фразу – чернила размазались, исказив несколько слов. Буквы заплясали перед глазами, а сердце тревожно забилось. «Непринятая теневая сторона всегда будет мешать в развитии и принятии своей личности».

Астри медленно поднялась с кресла, стараясь совершить как можно меньше движений, чтобы холодная ткань не коснулась кожи.

«Все логично. Нужно принимать себя полностью. Нет святых, нет плохих».

Воздух казался тяжелым и влажным, пропитанным запахом озона. За окном сверкнула молния, осветив собой все небо серебром. Девушка остановилась в центре комнаты и по детской привычке стала считать:

– Один, два, три…

Гром – низкий и раскатистый – нарушил мелодию дождя.

– В трех километрах от нас гремит. Морти, слышал? – прошептала она, стараясь разглядеть кота, улизнувшего в темноту.

В спальне царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом настольной лампы, что освещал рабочий стол. За окном продолжало греметь. Девушка быстро сменила промокшую одежду на уютный домашний халат и уселась на пол.

Инструктор доступно объяснял процессы погружения в практику, тратя много времени на вводную вставку про безопасность и пользу медитаций и йоги, подробно расписывая все этапы до мелочей: как правильно подготовиться, какие существуют противопоказания, что делать, если не получилось погрузиться, как правильно сесть, лечь и как сосредотачиваться на душе, а не теле.

– И бла-бла-бла…

Каждое слово звучало более чем профессионально, но Астри уже знала это все наизусть.

Она перемотала часть, где инструктор в очередной раз стал пояснять о пользе правильного дыхания. Базовая, но полезная информация – но этих знаний у нее было предостаточно.

Наконец она добралась до самого важного – до детального описания техники практики.

Инструктор подчеркнул три ключевых момента:

Во-первых, Тень – это есть не что иное, как ты сам. Часть твоей сущности и самости во всей ее полноте. Она может предстать перед тобой в любом обличье: манящей и отталкивающей, прекрасной и устрашающей. Но она твоя, и тебе нужно ее принять, ведь создал ее именно ты, и эта Тень с тобой ровно столько, сколько ты себя осознаешь.

Во-вторых, это осознанное разделение на «плохое» и «хорошее», «светлые» и «темные», если угодно, стороны. Важно понять и принять, что ты состоишь из всего этого и не имеешь всего одну грань личности. В каждом человеке есть как Золотая, так и Теневая сторона – и именно в этом заключается смысл и целостность личности.

В-третьих, нужно просто следовать правилам, чтобы не потратить время впустую: войти в медитативный транс, почувствовать себя собой, осознать и проработать каждый этап практики.

Инструктор убаюкивающим голосом проговаривал все необходимые действия. В конце он не забыл упомянуть, что от правил можно отступить, если во время медитации возникнет иной настрой – в таком случае нужно последовать внутреннему порыву.

Он продолжил:

«Когда вы установите контакт с собой, прочувствуете свою злость, зависть, страхи, ревность, ненависть – вы увидите ее, свою Тень. Все плохое отделится от вас и примет неповторимое обличие.

Нарисуйте вокруг себя круг. Используйте все, что подкинет ваше воображение: краска, мел, баллончик. Так проявится ваша защита.

Это станет вашей метафорой. Линия круга – подсознательный барьер от всего навязанного «негативного», что есть в вас. Но это вы! Почувствуйте к Тени искреннюю любовь, поймите, что хотите соединиться со своей частью и стать сильнее. Пожалейте себя! Сколько подавленного вы прятали столько времени…

Позовите ее. Наладьте контакт. Возможно, удастся поговорить.

Почувствуйте, что готовы открыться, и сломайте эту стену между вами и вашей Тенью.

Сотрите круг и завершите этот ритуал. Соединитесь со своей теневой стороной».

С первого раза могло не получиться. Такая визуализация в практике оттачивается месяцами в регулярных тренировках. Полусонного состояния или вялых поз в конце йогической практики было недостаточно.

Оценив свои силы и желание прыгнуть в мир собственного подсознания, Астри достала несколько свечей из своих запасов и расставила их друг за другом около себя. Пламя затрепетало сразу, как только спичка коснулась фитиля. На полу она расстелила мягкий коврик с рисунком лотоса посередине и зажгла любимую атрибутику. Благовония и шалфей задымились, окутывая комнату приятным пряным ароматом, и Астри разместила их на специальные подставки.

Глубоко вдохнув, Астри опустилась на колени, а затем медленно легла на коврике, вытянув ноги. Руки расположились вдоль тела, а ладони обратились вверх.

Тибетские поющие чаши и звуки флейты обволакивали слух, успокаивая сознание.

Медитативная музыка подействовала на Астри мгновенно – расслабила каждый сантиметр тела. Она ощущала, как напряжение, накопившееся за день, покидало ее, а голова становилась легче, как если бы еще немного и вовсе оторвалась от земли. Свечи начали плавиться – воск стекал по стенкам, оставляя капли на подсвечнике.

Темнота. Симфония дождя слилась с музыкой и уносила разум далеко за пределы сознания. Все показалось таким легким и воздушным, неважным и беспечным. Мысли поплыли, как облака в безмятежном небе. Сон настиг ее быстрее, чем нужный транс.

Что-то тяжелое упало ей на живот. Астри открыла глаза и подскочила, чуть ли не опрокинув на пол свечи. Испуганный черный кот с расширенными зрачками истошно замяукал, мгновенно вернув девушку из зыбкого состояния.

Небо вновь сотрясла волна грома. Сердце заходилось громким стуком от неожиданности, а в груди затаилась тревога.

– Страшно тебе? – Астри прижала к себе животное. Пальцы впились в мягкую шерстку кота, пока она смотрела в сверкающее окно.

Солнце, и так спрятанное за свинцовыми тучами, уже клонилось к закату, окрашивая хмурое небо в багровые тона. Астри сделала парочку глубоких вдохов, чтобы прийти в себя, и взглядом окинула еще горящие свечи и остывшие благовония.

Первая попытка закончилась самым естественным образом после тяжелого долгого дня – сном, а затекшая от твердого пола спина заныла. Она медленно потянулась и перебралась на кровать.

Мысли, еще мгновение назад метающиеся в сознании, постепенно стали затихать, пока не замерли в безмятежной неподвижности. Медленно, растворяя сознание где-то в воздухе, тело отпускала земная тяжесть. Мышцы погружались в состояние покоя. Вдох становился глубже, наполняя легкие запахом дождя. Астри погрузилась в медитацию.

Подсознание проснулось и почувствовало себя хозяином, взяв бразды правления в свои руки.

Тело – оболочка, шелуха, не более. Казалось, что граница двух миров истончилась и обратилась в туманную дымку, через которую можно было просто пройти. Тишина обволакивала тело, становилась осязаемой, словно вуаль. Время теряло значение. Тело смертно, а душа… Душа парила в вечности и могла позволить себе бесконечность.

Душа, освободившись от бренной плоти, выпорхнула, унося с собой подсознание, не отрывающееся от грешной человеческой сути.

Глаза распахнулись в кромешной тьме. Привычная обстановка ее комнаты бесследно исчезла. На мгновение ее охватило почти парализующее чувство дезориентации.

Она действительно по-прежнему лежала, но не на своей кровати. Осмотрев свои руки, Астри попыталась пошевелить пальцами – получилось. Но движения были слишком плавными и невесомыми.

Первое, что она осознала – странное, неестественное спокойствие в теле: сердце билось, отдаваясь глухим эхом в ушах, но дыхания не было.

В одной ладони что-то было зажато: маленькое, гладкое, прохладное.

«Все-таки белый мел? Откуда?»

Почти инстинктивно, помня наставления инструктора, перекатившись на колени, Астри торопливо штрихами очертила вокруг себя круг.

Странное ощущение легкости, почти эфемерное, охватило тело. Где «плохая» часть? Та самая «теневая»? Девушка напряженно вглядывалась в темноту, пытаясь увидеть какое-нибудь движение.

Глаза закрылись. Она сосредоточилась на внутреннем отстранении от негатива и «зла»: зависти, страха, боли, агрессии, ненависти, лживости, эгоизма и жадности.

От этих чувств кружилась голова, спирало дыхание и сжимало грудную клетку.

В бездумной глубине покоя и яростной борьбе сознания с подсознанием зародилось видение – нездешнее, видимое сначала не глазами и не мыслью. Чем-то иным. Высшим.

Ресницы дрогнули, и веки распахнулись. Астри увидела ее. Тонкий изящный женский силуэт, облаченный в черное одеяние, подчеркивающий ее формы. Она держалась поодаль, скрывая свое лицо во мраке. Теневая ипостась.

– Я – есть ты, – осторожно проведя языком по пересохшим губам, прошептала Астри. – То, что я считала своими недостатками – это не плохо. Это опыт. Ты…

Она запнулась, стараясь, как сказано в инструкции, мысленно соединиться со своей «плохой» частью и наладить контакт. Слова, словно давно заученные, лились из нее:

– Я принимаю свою Тень, все грани своей души. Без тебя я – не я.

Силуэт, сотканный из сумрака, еле отделившийся от темноты вокруг, стал медленно приближаться к начерченному кругу. Тень не шла, а скользила по воздуху с удивительной грацией, не боясь оступиться, провалиться в неизвестность пространства.

Ее сущность излучала совершенство. Лицо было прекрасно. Роскошные локоны ниспадали на плечи, точеные скулы подчеркивали ее благородство, огромные глаза сверкали, как бриллианты, а высокий рост и горделивая осанка придавали облику нечто царственное и недосягаемое. Лучшая версия самой Астри.

Ну конечно, какой еще могла быть Тень? Она существует отдельно, обособленно. Тень всегда тянется к лучшему, поглощенная лишь собственной сущностью, дабы затмить оригинал своим блеском. Она ярче всех. Она самодостаточна. Она сильна и независима. Тень живет по собственным законам, но остается в сумраке, затменная Золотом.

Астри, словно завороженная, не могла отвести взгляд от движений такого родного, но одновременно такого незнакомого силуэта. Ее влекло к нему, но ужас сковывал душу. Чувство страха разрасталось по всей груди, обращая сердце в дыру, превращая всю ее уверенность в уязвимость.

Прекрасное создание приблизилось на расстояние вытянутой руки. Прошла целая вечность, прежде чем она добралась до нее. Тень впилась немигающим взглядом в Астри, еле заметно поворачивая голову то вправо, то влево, изучая глазами каждый сантиметр ее тела.

Девушка поежилась. Табун мурашек пробежал по спине, заставляя ее невольно вздрогнуть. Казалось, что та стояла перед Тенью совершенно обнаженной, а изучающий жадный взор сковал ее невидимыми тисками.

Вглядевшись пристальнее, Астри заметила, что глаза у ее Тени были темные, как два бездонных провала, ведущих в бесконечность. Она не выдавала никаких эмоций на лице: не щурилась, не улыбалась, не скалилась, не поднимала брови. Ничего. Невозможно было определить, что она чувствовала. Она злилась? Радовалась? Осуждала? Глаза бездушно исследовали хозяйку.

– Я принимаю тебя, – вновь заговорила Астри. – Вместе с тобой я стану лучшей версией себя. Без тебя я не справлюсь. Мы – есть я.

Тень растянулась в улыбке. Неумелой, искренней, но отчего-то холодящей все существо. Астри кольнуло чувство жалости и вины. Она была несправедлива с собой.

Астри уверенно продолжила, сжав руку в кулак для убедительности и твердости своих слов:

– Ты имеешь право существовать наравне с другими эмоциями. Я позволяю тебе проявляться. Ты можешь злиться, ревновать, завидовать, бояться и даже осуждать. Ты можешь быть плохой. Я могу быть злой, ревнивой и завистливой, трусихой и стервой. Я – не ангел. Я не обязана скрывать тебя. Я принимаю тебя. Я принимаю все наши качества.

Темный силуэт плавно поднял руку. Невесомая темная ткань скользнула вниз, обнажив до локтя изящную кисть с тонкими пальцами. Тень протянула ладонь к своему осознанному «Я», но невидимый барьер, исходящий от очерченного мелом круга, встал непреодолимой стеной, окутав ее фигуру защитным куполом.

Отдернув руку, словно обжегшись, Тень непонимающе уставилась на Астри, как если бы она намеренно силой мысли ошпарила ее. Силуэт задрожал. Тишина стала тяжелой и липкой. На мгновение даже показалось, что окутывающая мраком темнота стала еще чернее, чем была.

– Прости… Прости, пожалуйста.

Астри опустилась на колени перед меловым кругом. Дрожащими пальцами она едва коснулась нарисованной линии и подняла глаза.

Перед ней все еще стояла она – лучшая версия ее самой. По коже пробежались леденящие мурашки. Идеальная! Идеальная копия смотрела на нее безмолвно, но она была готова поклясться, что та что-то хотела сказать.

«Насколько же удивителен мозг!» – пронеслось в голове Астри. – «Чудовищно изощренный механизм внутри нашего разума способен создать такое! Это я… Но постичь себя полностью могу, лишь приняв все, что во мне есть – тень и золото, тьма и свет? В принятии ли таится моя лучшая версия?»

Их глаза скользили по фигурам друг друга, рассматривая детали, то и дело скрещиваясь между собой. Время тянулось вязко, поглощая в себя все звуки и силы.

– Я принимаю тебя. Согласна ли ты соединиться со мной?

Голос прозвучал уверенно, несмотря на одолевавшую тело Астри дрожь.

Тень кивнула.

Астри едва провела рукой по рисунку, как вдруг красивый облик в мгновение обратился в растянутую обезображенную фигуру. Глаза показались двумя зияющими черными дырами, а красивое лицо вытянулось и исказилось до безобразия, приобретя трупную серость. Подбородок удлинился, нос сплющился до тонкой щепки, а щеки впали. Руки удлинились в два раза точно, а пальцы иссушились до костей.

Трансформация происходила с пугающей скоростью. Прекрасный образ возвращался, как в сломанном телевизоре, мелькая, то и дело показывая старую картинку.

Манящее и красивое сменялось на отталкивающее и отвратительное.

Опять прекрасный.

Опять омерзительный.

Разбираться было поздно. Астри стерла линию круга. Реальность затрещала по швам, разрываясь под натиском прорывающейся тьмы.

– Глупышка, – выдавила Тень.

Голос зашелестел в темноте. Астри, замерев от ужаса, уставилась на нее, широко распахнув глаза.

– Ты можешь говорить?! – спросила девушка, поднимаясь на ноги.

Тень медленно, с издевательской неторопливостью провела длинными пальцами около своего рта. Губы начали стягиваться, срастаясь в единый уродливый шрам, превращаясь в одну тонкую линию, напоминавшую надрез от скальпеля.

– Необязательно, – голос разлился отовсюду: везде и нигде одновременно. Он был в голове. Пронзающий тембр проникал в каждую клеточку сознания, заставляя кровь стынуть в жилах.

– Как это возможно?

Астри сделала несколько шагов назад, не отрывая взгляда от места на улице, где только что были губы.

– Я в твоей голове, – голос рикошетил где-то внутри, заставляя сомневаться в адекватности собственного рассудка. – Ты боишься?

– Нет, – не раздумывая ответила Астри, но голос предательски дрогнул. – Я принимаю тебя.

Она твердила одну и ту же фразу.

– Ты часть меня. Прости, что не давала тебе свободу.

Тень провела острым ногтем по шраму, разрывая плоть. Рот открылся, обнажив кровавые десны. Губы расползлись в стороны шире, чем были, достав уголками до щек. Ужасающая улыбка пробирала до мурашек.

– Я понимаю, что ты хочешь показать, что тебе было больно прятать весь… весь этот негатив. Но ты не одна! Я тут.

Ответа не последовало. В тишине прозвучало кое-что более пугающее, чем голос извне, страшнее, чем крик. Абсолютная тишина. Лишь стук сердца давал понять, что время не остановилось и все происходило на самом деле.

– Ладно, – произнесла Астри, стараясь унять внутреннюю дрожь. Ее взгляд лихорадочно обежал непроглядное пространство вокруг. Ничего знакомого. Ничего светлого. Все та же темнота. Словно вспомнив, зачем она здесь, она продолжила: – Я, видно, чересчур поверила в свои силы.

Девушка закрыла глаза и напряженно попыталась ощутить свое тело, кожу, мышцы, дыхание.

Звенящая пустота.

Ничего.

Где успокаивающий звук дождя, мелодичный перезвон тибетских чаш и куда исчез пьянящий аромат свечей? Когда она перестала их слышать?

Астри попыталась сосредоточиться на своем теле вновь. Но лишь тишина давила на ее уши. Она чувствовала, как сознание и реальность все дальше и дальше уплывали от нее. Все растворялось, не успев появиться.

Медленно, боясь увидеть то, что уже видела, Астри приподняла веки. Ее глаза, полуприкрытые ресницами, жадно впитывали окружающую картину.

Все осталось неизменным – неподвижность, всепоглощающая глушь, гнетущие безмолвие и Тень.

Холодный пот выступил на лбу.

Осознание накрыло с головой. Реальность исказилась. Пространство давило со всех сторон, тисками сжимая все существо, как в клетке. Тело сковало невидимыми оковами.

Фигура приближалась, наслаждаясь накатывающим ужасом в глазах Астри. Она копировала каждое движение девушки, однако больше не походила на ее отражение.

– Я не твоя Тень, – прошептало одними порванными кровавыми губами существо.

Очертания задрожали и исказились. Силуэт окутал жидкий мрак.

Некогда прекрасное лицо вновь расплавило свои идеальные черты. Перекошенный подбородок, нос-щепка, впавшие щеки и трупный цвет кожи.

Руки удлинились и стали доставать до колен, пальцы были похожи больше на костлявые отростки с огромными острыми когтями. Фигура стала напоминать обтянутый полупрозрачной кожей скелет – еще чуть-чуть и появились бы кровавые надрывы.

– Не бойся.

Глаза Тени наполнились тьмой. Чернота из зрачков стала окрашивать белок. Как завороженная, Астри продолжала вглядываться во что-то похожее на лицо существа. Вместо глаз расположились дыры и потекли к щекам.

– Я принимаю тебя. – безнадежно шепотом произнесла Астри.

Слова снова соскочили с ее губ. Страх охватил все ее нутро и сковал леденящим ужасом.

Захотелось закричать, но из горла не вырвалось ни звука.

Паника захлестывала разум, застилая темной пеленой.

– Я тебя прекрасно слышу, – сладко произнесла Тень, протянув неестественно продолговатый палец с длинным когтем к лицу девушки. – Астри.

Имя вырвалось с кровавых уст за секунду, оставив в воздухе металлический привкус.

– Мортемос, – вновь заговорила Тень, приблизив свой лоб к лицу девушки.

– Что?

Шаг назад.

Существо потянулось с характерным щелчком в спине. Казалось, что оно активировало свои резервы роста в позвоночнике и мгновенно вытянулось еще на десяток сантиметров. Кожа с противным треском натянулась, а выпирающие кости прорвали ее в нескольких местах, обнажив кости.

Мортемос стоял близко с растянутой жуткой кровавой ухмылкой. Он хранил молчание, не говорил – этого не требовалось. Голос рикошетил по стенкам сознания и без движения его губ.

Рука мертвенно-белого цвета с прорванными костяшками на кисти потянулась к лицу, как если бы существо захотело смущенно засмеяться.

– Как иронично, что в этот умный век люди настолько тупы.

Астри схватила мел и, не теряя ни секунды, принялась старательно вырисовывать мелом белый круг вокруг себя, проклиная себя же за незнание молитв. Пальцы дрожали и соскакивали с куска мела, ногти царапались о темноту.

В мыслях обрывались неполноценные обращения:

«Во имя отца, сына, духа… Черт!»

Паника подступала к горлу и становилась почти физически осязаемой.

«Боже, спаси, сохрани и обереги мою душу смертную».

Брови Мортемоса почти сошлись на переносице, еще больше исказив нечто отдаленно похожее на лицо.

– Ты правда думаешь, что это может как-то помочь? – голос вновь прозвучал в голове, царапая сознание.

– Это защита! – истошно вскрикнула та. – Ты не пройдешь!

Существо неторопливо огляделось вокруг себя, с исследовательским интересом наклоняя голову из стороны в сторону, рассматривая пустоту и темень. Черные глазницы впивались в каждый угол безмолвной мглы. Что за нелепая иллюзия давала надежду этой девчонке?

– Забавно, что ты все еще думаешь, что находишься в своей голове и все контролируешь, – прошептал губами Мортемос, а после – исказил их в подобии человеческой улыбки. – Самонадеянно.

Астри продолжала на грани истерии растирать мел о темный пол, продолжая молиться.

– Ты уже дала мне свое разрешение.

Каждое слово существо произносило с явным удовлетворением и, выставив костлявую руку с растопыренными всеми пальцами, добавило:

– Даже несколько раз. Ты бы знала, каково это – чувствовать приглашение.

Мортемос передернул плечами, погрузившись в сладостные воспоминания недавних прошедших минут.

– Приятные мурашки, волна блаженной теплоты и неописуемое предвкушение чего-то жи-во-го. Полный доступ к тебе.

Сердце отбивало бешеный рваный ритм. Дышать по-прежнему не получалось. Попытки сделать вдох заканчивались хватанием ртом пустого воздуха. Темнота липкой смолой обволакивала горло.

«Нужно задышать!» – поняла девушка. – «Чтобы проснуться – нужно задышать!»

Длинный костлявый палец существа скользнул по оголенному предплечью Астри. Кожу мгновенно пронзила адская боль. Крик так и застрял в горле комом от нарастающего отчаяния.

На лице Мортемоса показалась довольная демоническая улыбка. Казалось, что девушка бьется в настоящей болевой агонии, доставляя самое сладостное удовольствие ее палачу.

Существо отступило. Девушка в этот же миг опустила взгляд на свою руку. Черная паутина оплетала ее кожу, проникая все глубже и глубже, словно живая, но гниющая татуировка.

– Что ты…

– Спасибо за столь любезное приглашение. Дружеский совет: не сопротивляйся.

Тень вновь потянулась к ней, но Астри, собрав остатки сил, рванула с места.

Каждый шаг давался с невероятным трудом. Невидимыми цепями ее тянуло назад. Отчаяние обращалось в решимость и силу.

Бег давался тяжело.

Но она бежала.

На полу возникали круги при каждом движении. Казалось, что под ногами была бездна в виде зыбучего черного песка или затягивающих вод. Что-то невидимое и неосязаемое постоянно тормозило ход. Само пространство противилось ее свободе.

Тени вокруг сгущались, но Астри бежала. Бежала. Бежала. Бежала, не останавливаясь. Любая заминка – роковая ошибка.

«Это не может быть правдой. Я в своей голове. Я в своей голове!»

Отсутствие необходимости дышать играло на руку – дыхание не спирало от активности. Сколько Астри бежала – она не знала.

«Вот бы тут было чуточку светлее…» – подумала она, и мысль тут же ударилась о клетку разума. Глаза слезились от напряжения. Попытка сбежать казалась бессмысленной. В голове пронеслась отчаянная мольба. – «Может, тут есть где-то дверь?»

Сердце билось гулко. За спиной то и дело слышался зловещий шорох длинных платьев Тени. Она не спешила. Это ее дом. Ее царство. Куда бы Астри ни попыталась сбежать – Тень уже знала, где она.

Девушка ощущала ее присутствие отовсюду. Казалось, что ее демонические черные дыры вместо глаз вот-вот предстанут прямо перед лицом. Каждая клеточка противилась этому, вызывая рвотные позывы от одной только мысли.

«Откуда свет?» – проскользнула паническая мысль в голове. – «Вокруг темень, но я вижу, точно вижу темноту, как если бы где-то вдалеке пробивалась луна…»

Тень продолжала неторопливо плыть за беглянкой. Играючи. Растягивая удовольствие. Она плелась где-то позади, растворяя свой облик в темноте, позволяя Астри следовать по еле различимым контурам пространства. В бездну. В пустоту.

Шорох. Шорох. Шорох.

Россыпь мурашек заставила девушку поежиться от внезапного озноба. Пронизывающий холод проник в самую глубину, сковав мышцы, заставляя зубы стучать.

В оцепеневшем сознании всплывал вопрос:

«Откуда мороз?»

Из редких просветов, прорастая сквозь проклятые невидимые стены мрака, возникли длинные пальцы трупного цвета. Астри не успела увернуться, как ледяная рука сомкнулась на ее предплечье. Острая боль пронзила кожу, словно концентрированная кислота, прожигающая до самых костей.

Не в силах стерпеть, она завопила, уставившись на свою руку. Ничего прожженного она не увидела. Только мгновенно появившийся темный синяк, повторяющий очертания оставленной ладони с неестественно длинными пальцами.

Глаза в отчаянии тщетно пытались разглядеть хоть что-то под непроглядной завесой ночи, метаясь из стороны в сторону.

«Господи, пожалуйста, пусть тут где-то будет дверь!» – билось моление в голове, отдавая дробью в висках.

Перед ней начала проступать неясное свечение. Дверь. Сначала казалось, что она прозрачная и ненастоящая, что это вовсе игра обезумевшего рассудка. Плод уставшего разума – не более.

Но какая! Красивая и изящная, с причудливой резьбой по бокам и металлической ручкой.

Астри замерла, не веря в свое счастье. Господь услышал ее! Пальцы дрожали.

Не успев собраться с духом, не успев взвесить возможные последствия, она импульсивно тут же потянулась к ручке, толкнула с протяжным скрипом дверь и шагнула вперед – в неизвестность.

Придумав про себя молитву, она беззвучно шептала ее:

– Боже, спаси мое тело и защити мою душу, помоги проснуться. Приведи меня к спасению.

Внутри было светло. Слишком светло. Или так лишь казалось из-за бесконечной тьмы, в которой она пребывала столько времени.

Под ногами повсюду простирались белоснежные ковры.

Сделав несколько шагов, Астри заметила темные следы под своими ногами, напоминавшие вязкую смолу.

«Если оно пройдет, то сразу увидит, куда я пошла».

В отчаянии Астри попыталась вытереть голые ступни о ковер, но ничего не получилось. Она словно пропиталась злосчастным мраком и несла ее вслед за собой. Тень настолько пропитала ее сущность, что оставляла мрачные отметины. Прикосновение ладони к махровому полу закончилось ровно таким же смоляным отпечатком.

– Куда теперь?

Отметив, что разговаривает вслух сама с собой, девушка издала нервный смешок.

Ужасный сон. Отвратительный из всех существующих.

«А что, если все это – лишь искусный обман?»

Если это существо действительно не ее Тень, то ему, очевидно, ничего не мешало наврать, что в его власти контроль пространства и манипулировать ею ее же страхом.

Дверь… Она возникла ровно тогда, когда Астри взмолилась о ней. Она обернулась. Насколько можно было доверять этому иллюзорному выходу?

Уверив себя в способности контролировать все, что происходит, она бросилась на поиски лестницы. Астри просто шла. Ведомая лишь инстинктом выживания. Шла.

В жилах стыла кровь ото всех игр разыгравшегося воображения и представлений, что неконтролируемо лезли в голову: искаженные уродливые комнаты и пространства, что плавились в адском пламени и вертелись, как в тошнотворных аттракционах, гнилые половицы, разрушенная крученая каменная лестница, моргающие глаза прямо в стенах, беспрестанно следящие за каждым ее движением, искривленные зеркала, отражающие, невидимых человеческому взгляду, сущностей.

Она остановилась и потрясла головой, пытаясь прогнать страшные мысли.

– Я пересмотрела ужастиков, – пробормотала Астри.

Внутренний голос пронзительным криком вопил о том, что где-то была комната, в которой притаилось ее спасение. Предчувствие не заставило долго ждать. В насмешку над ее страхом перед ней возникла лестница. Не каменная, но витая спиралью ввысь, и, действительно, на появившийся второй этаж. Будь это нестрашный сон, где-то в другой ситуации, Астри бы даже восхитилась изяществом конструкции и красотой ее исполнения.

Но сейчас вперед ее гнал только страх, заставляя не оглядываться и даже на секунду, не думать о том, что сзади нее и какие последствия ее ждали.

Она неслась вверх, иногда перепрыгивая через ступеньки. Бежала. Бежала. Бежала.

Но лестница не кончалась. Вход казался таким близким, но он отдалялся с каждым ее шагом.

– Ты все еще думаешь, что можешь здесь что-то решать? – раздался отовсюду голос. – Хочешь, я открою тебе секрет?

Астри замерла. Ноги приросли к ступени. Как бы она ни старалась, как бы ни напрягала мышцы – сдвинуться не получалось.

Лестница, казавшаяся спасением, обратилась в ловушку.

Острая боль пронзила голову. Будто в фильме, в сознании стали мелькать картинки. Лестница рушилась под ногами, комната закружилась и начала меняться. Белое пространство заимело стены, что мгновенно стали смыкаться и теснить пространство. Тени побежали по ним, заполняя мраком весь свет.

Астри закричала, прижимая руки к вискам. Это ощущалась как настоящая ментальная атака.

Тени начали материализоваться. Они принимали формы уродливых вытянутых лиц с кричащими от ужаса ртами и тянущими к девушке длинными пальцами с огромными когтями. Руки дотрагивались до нее и оставляли жгучие следы. Они тащили ее в разные стороны, желая разорвать.

Головная боль усиливалась.

«Я схожу с ума. Я схожу с ума. Я схожу с ума», – мысль заевшей пластинкой крутилась в голове.

Стены медленно смыкались все сильней, превращая необъятный простор в настоящую клетку: давили и заставляли чувствовать себя пойманной зверушкой.

Из пустоты раздались странные звуки: скрежеты, шепоты, бряцание, слившись в единую какофонию, дурманящую до тошноты.

В груди неприятно начало жечь. Не в силах терпеть невыносимый зуд, Астри провела рукой в области чуть ниже шеи, впиваясь ногтями в кожу. Навязчивое желание разодрать себя кружило где-то в воздухе – лишь бы это прекратилось.

В неконтролируемом безумии она царапала себя, сдирая слой – не чувствуя боли, не ощущая страха, пока не ощутила на пальцах кровь.

Разум пытался отрицать происходящее. Из Астри вырвался истерический смешок. Мозг будто пытался отключить ее чувства, призвать к равнодушию, но, опустив взгляд, она увидела разодранную до кости грудь.

Боль пришла не сразу, но быстро дала о себе знать. Из глубокой раны сочилась кровь, пропитывая футболку и оставляя на ней алые узоры, похожие на загадочные руны.

Медленно по лестнице поднимался Мортемос. Он больше не скрывал свой истинный облик, не притворялся Тенью и не старался нацепить на себя маску дружелюбия.

Существо было непропорциональным, и каждое его действие – неестественным, хоть и отдаленно все равно походило на человека. Колени вывернуты в обратную сторону, голени вдвое длиннее, чем у людей, а руки, словно мешающие толстые извивающиеся канаты по две стороны от подобия туловища.

У создания не было гендера. Это был образ, силуэт, тень – в конце концов, нечто, лишенное признаков человечности.

Оно изгибалось немыслимым образом, но быстро перебиралось по лестнице, приближаясь к девушке.

– Глупая. Глупая. Глупая, – повторял Мортемос. – Твое тело уже принадлежит мне. Куда бы ты ни пошла – я знаю, где ты.

Существо нарочито медленно с мерзкой ухмылкой на губах протянуло руку к открытой ране и погрузило свой длинный палец в свежую кровь. Облизав алую каплю, Мортемос довольно цокнул, отчего по спине Астри пробежался холод.

Она стояла как вкопанная. Тело было не в ее власти, как если бы оказалось парализованным. Сознание обволокла липкая вуаль, что не пропускала ни одной здравой мысли, а каждое движение тут же замирало, не успев реализоваться.

Ощутив себя просто тряпичной куклой и безвольной марионеткой, Астри, лишенная остатков мотивации бороться, скатилась на ступень всем телом и села на колени.

– Бесполезно сопротивляться, – подтвердил Мортемос, считав безнадежие в ее глазах.

«Ты спишь. Это страшный сон…»

Из последних сил моляще кричало сознание.

«Только вдох, и ты вернешься. Кошмар отступит».

Холодная хватка ужаса сдавила легкие в тиски. Астри пыталась сделать вдох. Еще. И еще. Но лишь хватала чертов воздух ртом, который тут же обращался в вакуум. Каждая попытка отдавалась болью в горле и груди, словно на голову надели пакет и мгновенно выкачали весь кислород. Перед глазами плясали яркие точки, кружилась голова, а в ушах нарастал пронзающий звон.

Обоняние взорвалось приторно ярким ароматом пряности до покалывания в носу. Получилось! Ну же!

Последнее, что Астри запомнила перед тем, как провалиться в темноту, – это запах, который стал якорем для ее спасения.

Астри открыла глаза и резко поднялась с кровати. Сердце отбивало сумасшедший ритм, отзываясь во всем теле: в горле, груди, животе и висках. Все нутро готовилось выскочить наружу от ужаса. Дыхание вырвалось из легких судорожными всхлипами. Все тело пронзило иголками онемения. Сколько она пролежала в одном положении, что все затекло?

На душе появилось спокойствие. Все позади. Страшный кошмар, темнота. Все осталось там. Где-то в чертовой проклятой медитации.

– Морти! – ласковый, но дрожащий голос разнесся по комнате, как только Астри увидела такие родные и любимые желтые глаза. – Кис-кис, что ты там делаешь?

Кот снова делал вид, что не слышал хозяйки, застыв в самом углу, заставляя ее жмуриться, чтобы отличать его от стены.

Гром разбавил монотонный стук дождя. Тяжелые капли продолжали отбивать свой медитативный ритм по окну. Небо еще плотнее затянуло свинцовыми тучами, затемнив его на несколько тонов. Земля содрогнулась. Молния рассекла небосвод, на секунды осветив ярким светом всю улицу за окном.

Внезапная резкая боль пронзила виски, будто их проткнули острыми спицами. Колени подогнулись, и Астри рухнула на пол. Мышцы свело судорогой, пальцы скрючились, рот перекосило, а спина выгнулась дугой, ударяясь о жесткие доски. Такая теплая и уютная комната закружилась перед глазами и превратилась в одно смешанное пятно. Все звуки исказились, как на старой пластинке. Из горла вырвался стон, переходящий в вой. Каждая клеточка вопила, в ушах стоял звон.

Постепенно судороги ослабели, оставляя после себя истощение. Ее покрывала испарина, а в голове поселилась тупая боль. Несколько долгих минут она лежала неподвижно, пытаясь собрать себя по кусочкам, и не заметила, как уснула прямо на полу.

Астри открыла глаза.

В полумраке комнаты, освещенной лишь догорающими свечами, бесшумно притаился кот. Его пушистая шерсть угольного цвета растворялась в темноте. Если бы не его яркие глаза-фары, то он мог показаться невидимым.

Морти вжался в самый дальний угол. Не дрожал, не мяукал, но шерсть встала дыбом. Спина округлилась. Уши плотно прижались к голове. Когти впились в пол.

Астри осторожно переступила порог ванной, боясь оступиться. Яркий свет, ударивший в глаза, заставил зажмуриться.

Медленно протянув руку перед собой, девушка увидела на коже темные синяки, а на левом предплечье красовался отпечаток от удлиненной нечеловеческой ладони, словно по коже прошлись обожженным железом.

Астри подошла к зеркалу в ванной. Сердце заколотилось от почти осязаемого предвкушения.

Отражение зарябило и исказилось, как водная гладь, нарушенная броском камня. Человеческий облик тут же стал растекаться в зеркальной поверхности. Глазницы превратились в безжизненную пустошь и впали, лишившись даже намека на жизнь, а губы расплылись в неестественной улыбке, обливающейся кровью.

Девушка с нескрываемым удовольствием шевелила губами, пробуя на вкус свой голос и издаваемые ею же слова:

– Вот ты какая, – довольно прошептала она и добавила: – Сладкая человеческая плоть.

И начнется пир. Кровожадный и жестокий, где главным блюдом становится человеческая душа.

Врата в иные измерения намного тоньше, чем вы думаете. Беспечность, праздное любопытство и легкомыслие – главные враги в таких путешествиях и легко могут претендовать на главную и последнюю роковую ошибку в вашей жизни.

Будьте осторожны, погружаясь в очередную медитацию и во снах.

Древние существа с давних времен питаются человеческими душами, проникая в тела через самую тонкую прослойку нашего разума – подсознание. Мортемос – один из них. Он напитывается новой душой, наслаждается благами человеческого тела, теплом и энергией до последней капли, истощает его до смерти и возвращается в свое логово – царство небытия.

Мортемос жив. Мортемос ждет вашей ошибки. Знакомство с ним может стоить вам не только жизни – души.

«Даже самые прекрасные мазки в палитре могут стать твоим последним кошмаром…»

Родовое поместье моих бабушки и дедушки никогда не вызывало во мне восторга. Оно было унылым, устрашающим, заставляющим прислушиваться к каждому шороху. Вечерами в полной темноте пугали всплывающие тени, противный скрежет дверных петель вынуждал вздрагивать, а скрип старых потертых половиц на чердаке и вовсе вгонял в ужас. Но это не страшило так, как то, что в других комнатах, где находились дедушка и бабушка, всегда было спокойно и для них все это выглядело как мои детские сказки. Сколько раз я просила бабушку не уходить, когда посреди ночи со стула падал пиджак, сколько раз я просила дедушку не оставлять меня одну в страшном старом зале, когда в очередной раз с полок попадали все куклы, но мне никто не верил. Проще простого не верить правде, списав все на детское воображение.

Но всему настает конец.

Время шло, я взрослела. Став подростком, поступила в университет и съехала от бабушки с дедушкой. Но мрак, который я видела в одном из зеркал в детстве, глаза, что на долгое время поселили во мне страх, до сих пор заставляли вздрагивать. Иногда я невыносимо скучала по родным и порывалась вернуться, но подростковое сердце требовало бунта и загоняло все эти мысли под замок. Но, к сожалению, жизнь никого не щадит. Сначала ушла бабушка, а вслед за ней и дед. Скоропостижно. Странно. Никто до сих пор не понимает, почему судьба забрала жизнь двух совершенно здоровых людей так скоро. На мои плечи взвалили наследство в виде ненавистного мной особняка, которое я не хотела принимать, и оставили перед сложным выбором. Жаль, что рядом со мной не было родителей. Автокатастрофа мгновенно унесла их жизни.

Раздался телефонный звонок, прервавший бурные мысли. Выудив смартфон из кармана, я обреченно вздохнула, уставившись в упор на экран, после чего нехотя приняла звонок.

– Эмили? – ответила я подруге и перевела взгляд на окно, в которое с новыми силами забарабанил проливной дождь.

– Ты уверена, что должна это сделать? Может, просто подпишешь документы и продашь к чертям этот старый дом? – звонкий голос подруги оглушил меня.

– Я должна туда поехать. Я должна попрощаться с прошлым. С ними… Понимаешь?

Устало выдохнув, я сжала пальцами переносицу. Напряжение нарастало и сдавливало виски до боли.

– Ты же всегда бежала от этого!

– Пора взять себя в руки, Эм. Слишком долго я убегала. И вероятно, они были правы, во мне всегда играло бурное детское воображение. – Я поникла на мгновение, присев на край кровати. – Они единственные родные, они моя семья. Были…

– Прости.

– Не нужно, все в порядке.

– Уверена, что готова отправиться одна? Вдруг тебя там съест какой-нибудь монстр-р-р-р? – она захихикала, прорычав последнее слово. И я больше чем уверена, она в этот момент попыталась состроить страшную гримасу.

– Если ты сейчас же не заткнешься, я отправлю тебя туда вместо себя. – усмехнулась я, наигранно страша подругу.

– Я с огромным удовольствием отправлюсь с тобой хоть на край света, но ты же прекрасно понимаешь, что за пару часов я не пересеку полстраны.

В ее голосе послышалась печальная улыбка, и я, сдержав порыв пустить одинокую слезу, тихо выдохнула.

– Знаю, Эм. Знаю. – Отвернувшись, я уставилась на зеркало, разглядывая свое унылое отражение. – Мне пора. Надо как можно скорее закончить дела и забыть обо всем как страшный сон.

Эмили сначала несколько мгновений молчала, вероятно, обдумывая, какими уловками меня отговорить от этой поездки, хотя бы на то время, пока она не вернется домой, но, видимо, передумала.

– Будь на связи. Люблю тебя.

– Люблю.

По ту сторону телефонной линии повисли короткие гудки, вторящие моему сердцу. Проверив заряд на смартфоне и убедившись, что он полный, убрала телефон в карман джинсов. Тяжело вздохнув, провела руками по волосам и, подхватив последние вещи, забросила их в чемодан. Я замерла, огляделась вокруг и с горечью на сердце решила, что пора идти. Чем быстрее я с этим расправлюсь, тем скорее станет легче. Скользнув взглядом по зеркалу, глаза выхватили темнеющий силуэт. Но стоило мне моргнуть, как все стало как прежде. Бросив последний взгляд проверить, ничего ли не забыла, взгляд зацепился за зеркало в пол, и кровь мгновенно застыла в жилах. Все внутри свело резким спазмом, дыхание участилось. Вместо своего отражения передо мной стояла тень. Она прошлась рябью и будто навалилась на зеркало, желая его опрокинуть. Сердце отбивало ритм, разнося по телу адреналин. Я не верила своим глазам.

– Поместье уже начало на меня действовать, – пробормотала я в пустоту.

Стоило сесть в машину, где-то глубоко внутри закралось странное предчувствие. Вставив ключ, провернула его, и мотор пришел в действие. Пристегнулась и потянулась к зеркалу заднего вида, но моя рука в этот момент остановилась. В отражении прямо на моих глазах выросли две тени. Они заполнили собой задние сидения и замерли.

Я резко обернулась. Ничего. Руки сжались на кожаном руле до скрипа так, что костяшки на них побелели. Голова загудела, и я начала панически задыхаться. Вновь посмотрела в зеркало.

– Черт! Возьми себя в руки!

Сделав несколько глубоких вдохов, я наклонилась и уткнулась лбом в руль, пытаясь успокоить скачущее сердце. «Наверно, я не выспалась. Или, быть может, стоило выпить успокоительного?!» – подумала я и потянулась к бардачку.

Пошарилась рукой и с досадой поняла, что пропила последний курс буквально на днях и решила, что этого было достаточно. Как же я ошибалась. Смирившись с тем, что не могу ничего предпринять, нажала на педаль, и машина тронулась с места.

Звук мотора и капель, ударяющихся о лобовое стекло, успокаивал, но гадкое, едкое чувство никак не хотело оставлять сердце. Покинув черту города, мир будто стал совершенно другим. Контраст мегаполиса и лесной степи вдоль дороги, что густым слоем растительности укрывала огромную территорию, заставлял завороженно наблюдать за переливами осенней палитры. Очередной порыв ветра подбирал опавшие листья и, как назло, норовил отправить их на лобовое стекло, будто мешал и говорил: «Разворачивайся, там не ждут тебя, глупая». Отбросив мысли прочь, я вдавила педаль в пол и поспешила позабыть обо всем, отдав все свое внимание только дороге перед собой и шуму усиливающегося дождя, который неустанно сопровождал меня.

Подъезжая к витиеватым воротам, остановилась для того, чтобы выйти и открыть их, но тут они сами распахнулись, и от неожиданности я подпрыгнула на месте. С осторожностью тронулась с места и проехала во внутренний двор. Я боялась смотреть на дом. С усердием оттягивала тот момент, когда увижу его опустевшее сердце, но краем глаза заметила возле главной двери высокую фигуру. Оказалось, на входе меня ждал Айзек, дворецкий бабушки и дедушки, что служил им верой и правдой долгие годы. Его печальная улыбка тронула губы, а глаза казались потухшими и безжизненными.

Наплевав на дождь, я поспешила выйти из машины. Я думала, что больше не увижу его и он покинет поместье и вернется на родину.

– Рад видеть вас в здравии, – глубокий, приятный мужской голос грел сердце, открывая старые воспоминания.

– Перестань, Айзек. Почему ты до сих пор здесь?

Едва сдерживая подступающие слезы, потому что, глядя на Айзека, я видела рядом с ним их. Мотнула головой. На крыльцо вбежал взъерошенный черный кот. Мокрый от проливного дождя, он стряхнул шерсть и сел прямо, уставившись на меня. Его взгляд был таким осознанным, что я на мгновение потеряла дар речи.

Айзек тепло улыбнулся, видимо, этот кот был постоянным гостем, после чего согнул руку в локте, намекая на то, чтобы я взялась за него.

– Я ждал вас.

Айзек обвел взглядом двор, а затем вернул его ко мне, после чего я приняла приглашение и он проводил меня в дом. Все вычищено, как и всегда, ни одной пылинки, ни одной лишней вещицы, которые так не любила бабушка, старый паркет едва ли не скрипел от чистоты.

– Это было необязательным, – грустно прошептала я, оглядывая дом.

– Я всю жизнь был верен вашей семье, мисс.

Он выпрямил спину и поспешил провести меня на кухню, пока я не сморозила очередную глупость. Но как только мы сделали пару шагов, позади меня будто потянуло холодом и раздался протяжный вой. Я вздрогнула и резко развернулась. По коже пробежались мурашки, накаляя и без того натянутые нервы.

– Что это было?!

– О чем вы?

– Только что… Ты ничего не слышал?

Айзек задумался.

– В последние годы дом часто издает странные звуки, особенно в такую неприятную погоду. Не стоит переживать.

Чувство дежавю неприятно кольнуло. Стандартная отговорка бабушки и дедушки, стоило мне рассказать о подобном.

Айзек повел к столу, а я все еще пыталась украдкой взглянуть туда, откуда раздавался странный звук.

Сев за стол, я старалась не смотреть в сторону коридора, решив сосредоточиться на том, как Айзек занимался приготовлением напитка. Кухню наполнил аромат молочного шоколада, и у меня невольно наполнился рот слюной. Ощущения тут же прогнали всю тревогу и я с замиранием ждала, когда же наконец-то получу любимое лакомство.

– Мисс, – Айзек поставил кружку с горячим шоколадом, с которой тянулся пар прямо передо мной.

– Спасибо, – произнесла я дрогнувшим голосом.

Отпив напиток, я на секунду прикрыла глаза, погружаясь в приятные воспоминания.

Затем посмотрела на Айзека.

– Неужели ты все это время жил здесь? Ведь прошло больше двух недель…

– Я повторю: ждал вас.

– Зачем? – спросила я, нахмурившись.

– Чтобы вы не наделать глупостей, уж простите меня за дерзость. – Он виновато улыбнулся, после чего придвинул ко мне поднос с угощениями в виде шоколада, печений и свежеиспеченных круассанов. – В последние годы жизни, покойный Мистер Торнфилд только и грезил тем, чтобы вы после его кончины продолжали и дальше давать этому месту жизнь.

Я застыла, так и не донеся кружку до рта. В глазах помутнело и мне стало так обидно и больно, за то, что дедушка так рано покинул меня. Да, он был немолод, но ему еще столько предстояло всего пережить, а теперь…

– Я не знаю, Айзек… Это слишком для меня. Ты же знаешь. Я хочу спокойной жизни. – Я замолчала, отставив кружку в сторону, и сложила руки в замок. – Меня сожрет весь его круг и попытается завладеть всем, что я имею.

– Ваш дедушка гораздо умнее, чем вы думаете. И он был уверен в вас. Не спешите, подумайте как следует. В этом доме хранится много тайн, и он явно не оставил бы Вас, мисс Кая, без подсказки. Правда лишь в том, сдадитесь вы или нет.

Он знал меня как облупленную, и это жутко злило, хотя я его в этом не винила. Я росла на его глазах, и многое он лично вложил в мое воспитание. – Я подумаю. – запоздало ответила я. – Но, я хочу побыть один на один с тем… что осталось. Поезжай к семье, Айзек. Отдохни немного. Ты это заслужил.

– Вы уверены, мисс?

– Уверена. Поезжай сегодня же.

Мужчина очень долго всматривался в меня, будто искал там ответы на множество вопросов, которые не успел задать, но тут его плечи расслабились и он тихо выдохнул.

– Хорошо. Еды хватит на несколько дней с запасом, вода и электричество в полном порядке. Я заплатил за последние счета, которые поступили после кончины мистера Торнфилда.

Он склонил голову, развернулся на пятках и медленно пошел прочь, будто гонимая собака из собственной будки. Груз совести надавил теперь уже на мои плечи, заставив до крови прикусить губу.

– Айзек.

– Да? – обернулся он.

– Спасибо тебе за все.

– Если понадоблюсь, дайте знать.

Я улыбнулась, кивнув ему, и теперь уже наблюдала за образовавшейся пустотой, которая осталась после него. Глаза обожгли слезы, которые я так долго сдерживала, и теперь, когда я оказалась действительно одна, дала волю чувствам, зарывшись в волосы руками, постепенно утирая тыльной стороной ладони дорожки соленой влаги с щек.

Прошло достаточно много времени с того момента, как я осталась одна. Ливень за окном не на шутку разыгрался и принялся колотить по окнам. Над домом вспыхивали яркие молнии, с каждым разом ударяя все ближе. Одна из них даже ударила во дворе, и мне невольно захотелось спрятаться, потому что в голове закралась мысль, что следующей ее целью могу стать я.

Собравшись с силами, я все же встала с места и решила посмотреть правде в глаза, отпустить прошлое и зажить новой жизнью. Я должна была решить, что же выбрать: отказаться от наследства или принять его и открыть для себя врата в ад, где меня будут душить за каждый принятый шаг и высмеивать на всеобщее обозрение. Дедушка был достаточно влиятельным мужчиной, но при этом у него было немало завистников и тех, кто любил портить жизнь. Неужели он хотел такой же жизни и для меня?

Глубоко вздохнув, я коснулась руками перил и шаг за шагом поднялась по винтовой лестнице на второй этаж. Каждый порожек преследовал меня противным скрипом, хотя раньше я никогда не замечала подобного. Списав это на возраст дома, я отбросила мысли прочь и направилась в то место, которое любила больше всего.

Светлый коридор ничуть не изменился. Вот дверь, ведущая в кабинет дедушки, следующая была комнатой отдыха, в которой я каждый раз старалась забиться в угол в надежде, что меня не настигнет очередной ужас или не промелькнет очередная тень. Проходя мимо комнат, к горлу подступал ком, а шаги становились медленнее и тяжелее.

Последняя дверь была особенной. Подойдя к ней вплотную, я остановилась. Взялась за ручку и замерла, прижавшись лбом к деревянной поверхности. Я будто решалась на прыжок с парашютом, но всего лишь должна была переступить порог.

Отбросив все сомнения, открыла дверь и вошла с гордо поднятой головой. Нащупав выключатель, нажала на кнопку. Все стояло на своих местах. Дедушкина картинная галерея всегда манила меня. Она завораживала и притягивала, как магнит. Поэтому я решила посвятить свои лучшие годы учебе на художественном факультете. В результате я получила высокие оценки и стала одной из лучших студенток университета. Дедушка всегда был несказанно горд тем, чего я добилась.

Я огляделась по сторонам, и на лице расползлась легкая улыбка от воспоминаний, которые перекрывали все мои страхи и призраки прошлого. Вот тут мы сидели с дедушкой и реставрировали картины, которые затронуло нещадное время. Следом взгляд зацепился за большое мягкое кресло, в котором он сидел и рассказывал о своих планах, пока я гнездилась у него на коленях. Я повернулась влево, и улыбка на моем лице стала еще шире. На специальной подставке стояла большая картина. Она была выше, чем я сама. На ней изображен крепкий мужчина, который нежно притянул к себе молодую женщину. Она была прекрасна. Ее кожа, казалось, сияла, как будто она стояла передо мной живая и могла коснуться рукой. А от мужчины исходила власть и уверенность в себе. Оба черноволосые. Оба красивые. Но особенные. Их уши были заостренные, а вокруг них витали тонкие черные линии, подгоняемые кристальными снежинками. Я всегда любила эту картину больше всех, что у него имелись. Дедушка рассказывал мне о великом народе фейри, магических существах, что живут вечность и имеют небывалую мощь. Девушка, что изображена на ней, являлась наследницей великого рода, а мужчина, что рядом с ней, готов был отдать за нее жизнь, чтобы спасти от страшного пророчества.

Но все это – лишь сказки. Теперь, когда я стала взрослее, больше не было того детского и наивного восторга. Улыбка пропала, и я погрязла в печали. Отвернувшись, я хотела уже уйти, ощутив горечь, но мое внимание привлек странный подрамник, который торчал из-за шкафа. Интерес меня перевесил, и я поспешила подойти к нему. Как только я коснулась картины, за окном раздался раскат мощного грома. От неожиданности я вздрогнула, сердце бешено заколотилось, и я едва не выронила находку.

– Успокойся, Кая, – сказала я сама себе, нервно выдохнув.

На ней был изображен мужчина. Обнаженный по пояс, он пал на колени, а его руки вытянуты в стороны и закованы в цепи. Отросшие волосы закрывали лицо, и из-за опущенной головы невозможно было разобрать черт. Вокруг него сплошной мрак, темнота. Но то, что я разглядела позади, привело меня в ужас. Глаза… Снова эти глаза… Они были как бы совсем далеко от мужчины, но это точно были они. Руки задрожали, и я с трудом удерживала картину. Мне часто снились кошмары, и в которых меня преследовали эти жуткие глаза, вынуждая просыпаться в холодном поту. Вот и сейчас я начала чувствовать нечто странное, отчего волосы встали дыбом.

Позади меня раздался громкий хлопок, который донесся с первого этажа. В комнате понизилась температура, а небо за окном окрасилось в иссиня-черный. Я задрожала сильнее, перевела взгляд на мужчину и решила, что точно сошла с ума. Он поднял голову и произнес одними губами: «Помоги». Я встряхнула головой, желая прийти в себя, но ничего не поменялось. Я все также продолжала смотреть на беззвучные губы, которые открывались уже в немом крике и молили о помощи. Тело онемело, а жуткий скрежет чьих-то когтей где-то в отдалении ввел в оцепенение, от которого я вцепилась руками в раму.

Склянки и старые фарфоровые фигурки на полках задрожали и попадали на пол. Многие из них разбились, другим удалось остаться целыми. Скрежет становился все ближе, и я не понимала, что делать.

– Какого черта? – с трудом прошептала я, переведя взгляд на дверь.

Она распахнулась, и на пороге появилось оно. Долговязое тело с желтыми глазами. Они… Они пугали хуже самых страшных ночных кошмаров. В них отражались боль, упоение и ненависть. Я сделала шаг назад, а оно сделало шаг навстречу. Синхронно. Будто оно – мое отражение. Меня начало трясти не на шутку, а картина, что никак не отпускали руки, наконец-то упала на пол, и мое тело вновь обрело способность двигаться.

– Что тебе нужно?! – Оно начало наступать. – Не подходи ко мне! – закричала я, попятившись и ища глазами то, чем можно было обороняться.

Ноги подводили и подкашивались, и я будто забыла, как ходить. Подобие лица озарила широкая улыбка с острыми, как зубья пилы, клыками, а глаза стали настолько большими и безумными.

Я же точно лишилась рассудка. Не могло быть это правдой! И как только я об этом подумала, оно сорвалось с места прямо на меня, и я ничего не придумала лучше, как схватить картину и закрыться ей от нападения. Зажмурившись, я почувствовала, как все тело свело судорогой, после чего погрузилась в беспросветный мрак. Последнее, что я помнила, это то, как комната пропиталась моим криком, а тело свело в жуткой судороге.

Голова гудела, а виски пульсировали от нарастающей боли. Я застонала, попытавшись перевернуться, и вляпалась во что-то мокрое. С трудом открыла глаза и поняла, что лучше не стало. Я не узнала место, в котором находилась, а оттого, что здесь царил полумрак, зрение не сразу пришло в норму. Но как только глаза привыкли к темноте и я увидела то, во что попали мои ладони, я вздрогнула и отпрянула назад, поглотив немой крик. Я врезалась в стену. Обхватив себя руками, я начала качаться взад-вперед, пытаясь вернуть былое спокойствие.

Это не со мной. Это не я. Все это сон.

– Помогите, – заскулила я, всхлипнув от подступающей истерики.

– Я молю об этом уже не один век, – спокойный приятный мужской голос напугал меня с новой силой.

– Кто здесь?

Я, вжавшись в стену, ища того, от кого исходил голос, и мысленно молилась о том, чтобы все это прекратилось.

– Не узнала? – с усмешкой спросил голос.

Сердце колотилось, я продолжала дрожать. Но вдруг заметила мужчину у дальней стены. Он был прикован цепями к запястьям. Сначала пыталась понять, кто он и как оказался здесь. Но чем больше смотрела, тем больше он казался знакомым.

– Ты… – прошептала я, наконец узнав его. – Но как?!

– Никсус – пожирательница душ. И твою она еще не пожрала до конца, оставила на потом, как сладкую закуску.

– Не понимаю… – новый всхлип, и слеза стекла по щеке.

– Тварь, что затаскивала тебя сюда. Пугала долгие годы, но не могла прикоснуться.

Мужчина говорил об этом так спокойно, что я не могла вовсе это поверить. Словно это было так обыденно для меня и мы знакомы не один год.

– Но почему?

– Твой дед. Он заключил сделку с демоном и продал ему свою душу, впустив в свой дом существо. Взамен оно дарует ему успех. Только он взял слово, что никто не тронет тебя. Но его не стало, – он горько усмехнулся и поднял голову, отчего я, наконец, смогла разглядеть его лицо. – Как думаешь, что произошло после его кончины?

– Договор перестал действовать… – прошептала я, не веря в то, что говорю об этом.

– Именно. Ты не так глупа, как кажешься, это хорошо.

– Нет. Этого не может быть! Это все игры моего разума. Вероятно, я съела что-то испорченное, отравилась, не знаю, надышалась газом? – я лихорадочно пыталась соображать, и каждая новая мысль была абсурднее другой. – Точно! Айзек же что-то готовил перед моим приездом. Может, произошла утечка газа, и меня теперь мучают галлюцинации?

Я потрепала себя по щекам, протерла лицо и несколько раз болезненно ущипнула за руку. Не помогло. Осознание, что все это может быть правдой, медленно накатывало на меня.

– Ауч! – вскрикнула я от очередного щипка.

– Что ты делаешь? – с недоумением спросил мужчина.

– Пытаюсь привести себя в чувства. Проснуться в конце концов!

– Беру свои слова обратно. Все же ты глупая, как старая пробка от вина. – горько ухмыльнулся он.

Я не отреагировала на его язвительное замечание, но потом задумалась. Я не спала. Это существо я видела уже не раз. Холодная решимость возымела верх, и я взяла себя в руки.

– Хочешь сказать, это все реально? – чувствуя укол горечи, спросила я.

– Реально.

– Как такое возможно? Почему ты здесь? Откуда все это знаешь? Ты знаком с моим дедом?! Почему тебе известно все это?!

– Слишком много вопросов для первой встречи. Помоги мне, и я помогу выбраться тебе отсюда.

– Откуда мне знать, что ты не лжешь?

– Тебе придется слепо довериться мне. – Его глаза резко потускнели, а затем в них промелькнула решительность. – Когда-то я совершил ошибку и потерял все, что имел. Сейчас у меня есть шанс это исправить. Но на что готова пойти ты, чтобы не совершить свою ошибку?!

– Быть этого не может… – все еще отрицая, прошептала я. – Демоны, договоры… – Я схватилась за голову в надежде, что виски перестает сдавливать.

Я все также не хотела верить. Подтянув колени как можно ближе к себе, начала чувствовать, что вот-вот задохнусь.

– Как видишь, может. И да, демоны среди вас существуют и живут бок о бок, так было всегда и будет.

Он был слишком спокоен для того, кто прожил в заточении не один век. Я с трудом верила ему и все же пыталась разбудить себя, впиваясь ногтями в ладони.

– Что, если ты обманешь меня? – запинаясь, спросила я.

– У тебя есть выбор?

Я бросила в него укоризненный взгляд, вложив в него весь спектр своих эмоций, которые только могла испытывать. Меня обуревал гнев от безысходности, но самое гадкое было то, что меня поглощал дикий, необузданный страх. Мне казалось, я сошла с ума. Что вот-вот я открою глаза и на самом деле нахожусь не здесь среди монстров, а в психиатрической клинике среди таких же душевнобольных, как и я сама.

– Что это за место? – оглядевшись по сторонам, спросила я.

– Это ее обитель. Не спрашивай, что это, объяснять смысла нет. Времени у нас и так мало.

– Может, для начала хотя бы назовешь свое имя? – повысив тон, спросила я.

Мужчина ошарашенно уставился на меня. Помолчав с минуту, на его лице успела смениться не одна эмоция.

– Дариан. Дариан Райстхол. – тихо ответил он. – Когда-то я был герцогом, ныне обреченная потерянная душа. – Он поник. Его плечи вздрогнули, голова опустилась. – Помоги мне. Умоляю. Я больше не хочу так существовать…

– Но… Как?

– Тебе нужно всего лишь снять с меня оковы. Дальше я сделаю все сам. – Дариан замолчал, но поднял голову и столкнулся взглядом со мной. – Но есть одна проблема.

– Какая?

– Ключ находится у Никсус.

– Ты, вероятно… шутишь? – растягивая слова, спросила я.

– На ее запястье браслет с драгоценным камнем. Это и есть ключ к оковам.

– Нет. Нет, нет, нет. – Я вскочила на ноги, взмахнув руками. – ТЫ, вероятно, смерти моей хочешь, и вообще вы с ней заодно. Иначе я не понимаю, как объяснить все это!

– Послушай же! Другого шанса нет! – выкрикнул он, дернувшись, отчего цепи, удерживающие его, зазвенели, он напрягся всем телом. Звук разнесся по округе, отражаясь эхом все дальше и дальше. – Ты либо останешься здесь и будешь сожрана так же, как и я когда-то, либо выберешься и забудешь все как страшный сон.

Скрежет. Шаг. Скрежет. Шаг.

Я нервно огляделась по сторонам в надежде, что не увижу снова этот кошмар.

– Она идет. – Обреченно выдохнул он и закрыл глаза, уронив голову на грудь.

В подтверждение его словам звук становился все ближе. Из тени вышло тело. Затем показалась голова, а после и костлявое туловище, напоминавшее некогда женщину. Там, в доме дедушки, она была ростом под потолок, но здесь… Мне пришлось задрать голову, чтобы полностью разглядеть ее. Сухая потрескавшаяся кожа серого оттенка контрастировала с прогнившими на ней участками. Черные волосы редкими жирными прядями свисали, обрамляя деформированный череп.

Я попятилась назад, сердце замерло, но затем забилось как бешеное, разгоняя по венам кровь от ужаса. Подобие рта демона дрогнуло, и наружу показались острые, будто заточенные клыки, которые могли в один укус переломать все мои кости. Существо бросилось на меня. Едва успев сообразить, я отскочила в сторону и, запнувшись в ногах, повалилась на землю, больно ударившись затылком. Рваный вздох вырвался из груди. Демон издала раздосадованный клич и бросилась вновь. Она навалилась сверху так, что я оказалась между ее ног. Сама она согнулась в коленях и, замахнувшись рукой, нацелилась прямо в мое лицо. Я инстинктивно откатилась в сторону настолько, насколько позволило расстояние, и прочные когти оставили вмятины в камне рядом со мной.

– Браслет! – выкрикнул Дариан.

Ошарашенно мотнув головой, я увидела его на той руке, что должна была размазать мою голову вместе с мозгами в фарш. Зеленый, в форме ромба, он держался словно из последних сил и вот-вот мог отвалиться без особых усилий. Адреналин подбросил жажду к жизни, и, не теряя ни секунды, я схватилась за ее запястье, руку обожгло болью, и, стиснув зубы, чтобы сдержать боль, подцепила камень. Он отлетел в сторону с гулким звоном. Испугавшись, что все потеряно, ошарашенно искала его глазами и с облегчением обнаружила, что камень подкатился к ногам Дариана. Он испуганно смотрел на то, как он отблескивает во мраке, и не верил своим глазам, что свобода буквально лежит у его ног.

Никсус взревела. Она отшатнулась и вытянулась во весь рост, после чего набросилась с новой силой. В последний момент мне удалось перекатиться в сторону, и в том месте, где я лежала несколько секунд назад, была огромная вмятина. Поняв, что могло от меня остаться, я нервно сглотнула и сделала шаг назад. Существо медленно повернуло ко мне голову и оскалилось.

– Освободи меня! – голос затронул мой разум где-то на его задворках, но я никак не могла прийти в себя. – Черт тебя дери, ты жить хочешь?!

Я моргнула, вышла из оцепенения и бросилась к Дариану. Позади меня раздался скрежет когтей, и я ускорилась. Казалось, что бегу наперегонки со смертью и неизбежно проигрываю. Вой заполнил пространство, и я поняла: это мой последний шанс. Слеза скатилась по щеке, когда я схватила камень, подбежала к Дариану и вставила его в оковы. Камень едва не выскользнул из рук, когда позади послышалось хрипение и гнилой воздух обдал затылок.

Оковы щелкнули, и нас окатил яркий свет. Никсус взвыла, отчего мне пришлось закрыть уши. Она извивалась будто змея и царапала свое лицо, пытаясь закрыть его. Рядом послышались шаги. С замиранием я подняла голову и увидела Дариана. Он обрел свободу, а в его глазах горела месть. Ухмылка тронула его губы, и, повернувшись ко мне, он подал руку, помогая мне встать.

– Умница. – Он положил руку мне на затылок, заглянув прямо в глаза. – Надеюсь, мы когда-нибудь встретимся в твоем далеком будущем. Я буду у тебя в долгу.

Улыбка на его лице стала шире, и он рывком притянул меня к себе, впившись в мои губы жадным, страстным поцелуем. Он длился всего пару секунд, после чего он отступил и направился к демону.

В его руке оказался меч, и все решилось всего за одно мгновение. Один удар, и демон рассыпался на тысячи осколков, озарив все вокруг еще большим светом, чем тогда, когда я освободила Дариана. Еще мгновение, и последовала кромешная тьма, и все, что я смогла запомнить, это его крепкую мускулистую спину и оставшийся жар на моих губах.

Кто-то трепал меня по щекам, и я, не желая просыпаться, пыталась отмахнуться от приставшего ко мне. Голова гудела, а виски пульсировали, отчего я поморщилась и с трудом открыла глаза. Надо мной навис Айзек. Он испуганно оглядывал меня и пытался привести в чувства.

– С вами все хорошо?! Вы пришли в себя! – он облегченно выдохнул, но его взгляд зацепился за мою ладонь. – Вы же ранены!

Я медленно поднесла руку к лицу, смутно вспоминая, как это произошло.

– Все… В порядке, нет повода для беспокойства. – Я постаралась незаметно сглотнуть, чтобы не выдать свой страх. – Что ты тут делаешь?

– Гроза разыгралась не на шутку, и я решил вернуться. Погода словно разбушевалась на весь мир, и я почувствовал что-то неладное, и не зря. Как только я вас увидел на полу, сердце ушло в пятки. Я уже думал, случилось худшее.

Увидев, как я опустила голову и тяжело вздохнула, он заметался.

– Вам нужно в больницу, срочно! Мобильная сеть сейчас здесь не ловит, недалеко от дома дерево повалилось прямо на провода. Я отвезу вас сам!

– Не надо никуда ехать. Со мной все в порядке.

– Вы были без сознания! Поранили руку! Вас нужно осмотреть. У вас может быть сотрясение, вдруг вы ударились сильнее, чем мы думаем?

В глазах Айзека теплилось столько страха и переживаний за меня, что я невольно почувствовала себя вновь нужной. С семьей.

– Айзек, – мягко позвала его я. – Со мной все в порядке. Пожалуйста, успокойся.

Он замер, долго всматриваясь в мои глаза, а затем сдался, вздохнув.

– Где картина? – яркая вспышка воспоминаний погасла перед глазами, и я начала искать ее взглядом.

– Вы про эту? Когда я вас нашел, она была в ваших руках. – Он потянулся куда-то за спину и протянул мне подрамник с полотном.

Бросив на нее взгляд, я не поверила своим глазам. Там больше не было мученика, плененного веками. Сейчас там стоял мужчина, статный, крепкий, с мечом в руке, которым он поверг демона.

– Айзек.

– Да, мисс? – удивленно спросил дворецкий.

– Ты знаешь, что это за картина, откуда она у дедушки?

– Ваш дед приобрел ее уже достаточно давно, честно и не вспомню когда. На ней изображен герцог Дариан Райстхол. История гласит, что некогда он был хозяином места, на котором находится ваше поместье. Ходили слухи, что он был магом или охотником на демонов, поэтому один из художников решил изобразить его с поверженным демоном. Кто писал эту картину – до сих пор неизвестно, – тихо ответил он. – Но хочу заметить, один из внуков конкурентов вашего деда так похож на него, что невольно задумываешься, а не с него ли была это картина написана, и неглупый ли это розыгрыш. Вероятно, это подделка, моя госпожа. Но ваш дед нашел в этом что-то особенное.

Я резко вскинула голову и вперилась в дворецкого взглядом. В памяти всплыли слова, брошенные Дарианом, и не хотели отпускать меня, будто это все было ради того, чтобы я пришла к этому моменту.

– Что случилось, мисс? Вам плохо? – Дворецкий взволновался не на шутку из-за моей резкой смены настроения.

– Собери все документы деда и подготовь их. Я вступлю в наследство.

Айзек сначала обомлел, он удивленно уставился на меня, а затем его лицо смягчилось, и на нем расплылась легкая улыбка.

– Слушаюсь, мисс. Но только после того, как обработаю вашу рану и напою вас горячим шоколадом.

Я не сопротивлялась и позволила ему делать все, что нужно. Не осознавая, встала ли я на верный путь или свернула не туда, я чувствовала, что плыву по течению. Позже, в скрытом ящике я нашла письмо от дедушки. Он просил прощения и каялся за ошибку, но был уверен, что я справлюсь со всеми трудностями. Я аккуратно сложила письмо и спрятала во внутренний карман пиджака, зная, что его поддержка пригодится.

– Бойл, ты серьезно?!

Я тяжело вздыхаю, откидываясь на подголовник, и на секунду прикрываю глаза. Чувствую, как по пальцам бежит дрожь от злости, но лишь сильнее сжимаю руль и концентрируюсь, чтобы не сорваться. Гребаные дыхательные практики, черт бы их побрал, перестали работать месяц назад. Из-за чего недавно, когда я попыталась успокоиться с помощью коротких вдохов и выдохов, мой напарник огреб по полной, и бедняге пришлось даже зашивать бровь.

Но сейчас… Господи, если хоть еще одна живая душа спросит у меня, серьезно ли я решилась на такое дерьмо, – клянусь, меня не остановят ни чертовы мили, ни больше шести часов за рулем, ни сам дьявол. Я просто прибью кого-нибудь, кто попадется мне под горячую руку.

– Что ты хочешь услышать, Крис?

– Что мой лейтенант не тронулся умом и не сбежал во время рейда на наркоторговцев в гребаную глушь!

Резонно. Но в то же время плевать.

– Я полгода выпрашивала у тебя отпуск, Холлинг, – бросаю я, сворачивая с шоссе на разбитую грунтовку. Всего полчаса, и я смогу наконец размять спину и ноги.  – А ты вел себя, как кусок дерьма. Поэтому подотрись моим больничным листом.

– Не забывайся, лейтенант, что говоришь с капитаном! – Ухмыляюсь, когда слышу такие слова. Когда три дня назад Крис трахал меня на собственном столе в гребанном огромном кабинете, его не смущало мое положение. А теперь задвигает что-то про ранги? Пошел на хрен.

– Простите, кэп. – Делаю максимально серьезный голос, сбавляя скорость и объезжая поваленное дерево. – Совсем забыла, что вы мелочный и трусливый сукин сын.

– Бойл, ты вообще охренела…

Дальше слушать бесполезно. Поэтому сбрасываю звонок, слишком сильно тыча на сенсорный экран приборной панели, и кричу. Сжимаю руль, резко давлю на тормоз. Кричу в пустоту салона. Так, чтобы выплеснуть злость, негодование, обиду и страх, который сковал меня с самого утра, как только я села в машину.

Кричу до хрипоты, пока в горле не начинает першить. Эмоции, как у ребенка, вырываются наружу дикими, неконтролируемыми наплывами, и я тону в них, позволяя утащить себя на дно. Но в этом падении есть странное, горькое спасение. Хоть на одно мгновение, короткое, как промежуток между выстрелами, я перестаю быть роботом. Не той Эмили Бойл, что обязана контролировать каждый шаг. А простым человеком, который умеет бояться до тошноты, испытывать страх, сжимающий горло ледяными пальцами, и – самое главное – позволять себе быть слабой.

Только… все это хрень.

Слезами не омыться. Не смыть ни грех, ни боль, въевшуюся глубоко, как грязь в трещины асфальта. Эти сказки про очищение существуют для тех, кто не знает, каково это, когда шрамы прорастают прямо сквозь тебя, становясь частью скелета.

Израненную душу не излечить. Не заштопать, не перевязать. Можно только прикрыть ее броней, толстой и неуклюжей, и делать вид, что так и должно быть.

Поэтому я выбираю автопилот. Дышать по команде. Двигаться по уставу. Быть роботом с цинковыми нервами, но не потому, что это правильно, а потому что это единственный способ не рассыпаться в прах. Быть человеком с живым, добрым сердцем – непозволительная роскошь для меня. Такие сердца не выживают. Они разбиваются. А я уже слишком устала собирать собственные осколки, от которых остались крохи.

Как только я понимаю, что мгновение слабости затягивается дольше положенного, снова беру себя в руки и заменяю внутреннюю боль, на физическую. Бью себя по ногам, запрещая мышцам расслабляться, отвешиваю пощечины, чтобы жар обжог кожу и иссушил слезы. Заменяю дыхательные техники привычным способом – причиняю боль себе.

Боль. Сладкая и пронизывающая.

Боль. Звенящая в тишине и оглушающая сознание.

Боль. Старая и привычная.

Боль. Моя личная ловушка, которая держит в узде, не дает заглянуть глубже и не потерять себя вновь.

Когда я открываю глаза, тяжело дыша, чувствую, как злость и страх отступают, обдавая остатками безрассудной слабости. Тело до сих пор потряхивает. Щеки горят от хлестких ударов, но я – это хотя бы я. И теперь вновь могу контролировать ситуацию. Делаю последний вздох, проклиная на чем свет стоит недоучку-психолога, которого поставили следить за моим состоянием в участке, и провожу пальцами по волосам.

– Соберись, Бойл. Ты не тряпка, – проговариваю я, разминая шею. – Ты не ребенок. Ты можешь постоять за себя. Ты можешь защититься. – Мантра, которую я заучила темными ночами, выискивая преступников по окраинам города, намереваясь не сойти с ума раньше времени, приятно успокаивает. И я продолжаю выравнивать дыхание, как все последние дни до отъезда из города. – Ты не дашь причинить себе боль. Ты не сдашься. Ты все сможешь. Сможешь!

Хватаюсь за руль, будто он сможет придать сил, оглядываюсь по сторонам и неосознанно сканирую местность, подмечая детали.

Мой Ford стоит посреди ухабистой дороги, оставив после себя борозды на мягкой черной земле. Двигатель утробно, как дикий зверь, постукивает на холостых. В салоне повисает гробовая тишина, густая и сладкая, как сироп. Даже ветер за стеклами притих, не смея трогать кроны высоких дубов, и словно прислушивается, кто посмел потревожить его покой. И лишь я, осматривая долгим взглядом знакомые поля впереди, все еще подрагиваю от стихшей истерики.

«Потрясающе, Бойл, – мысленно ругаюсь, вытирая тыльной стороной ладони остатки редких слез на щеках. – Эмоциональная истерика в стиле новобранца. Холлинг был бы в восторге».

С глубоким выдохом я включаю передачу и нажимаю на газ. Ford медленно, оставляя после себя глубокие и наполненные дождевой водой следы, нехотя ползет вперед и подпрыгивает на ухабах, когда я нетерпеливо переключаю передачу. Хотя прекрасно знаю, что если пережму педаль, то встряну. Останусь без возможности добраться до фермы и вдобавок брошу машину почти на окраине. А этого допустить нельзя. Пусть будет хоть какая-то мнимая защита, что я в любое время могу убраться с этих прокля́тых земель.

Навигатор показывает, что ехать осталось недолго. Всего несколько минут. Но этого хватает, чтобы я в очередной раз почувствовала, как холодные пальцы страха и ненависти сдавливают горло.

Первый раз так случилось, когда мама три месяца назад решила напомнить мне, что ферма «Зеленая долина» все еще принадлежит нам, пока я усаживалась за стол после тяжелого рабочего дня. Второй раз случился даже быстрее, чем я успела взять в руки вилку и нож – в маме проснулись воспоминания. И она почему-то заговорила о доме, в которым мы потеряли все самое важное и ценное, и о том, что его и ферму нужно продать ради какого-то мнимого закрытого гештальта и моего (боже, это даже смешно) будущего.

Третий раз не заставил себя долго ждать. Тогда мама, словно одержимая этой идиотской идеей, заявилась ко мне в участок и настояла, что я должна немедленно поехать в Иллинойс и решить все вопросы с моим наследием. Правда, я совсем не помню, что ответила ей… В остаточных воспоминаниях сохранилось, как я врезала попавшемуся под горячую руку напарнику, а маму увезли на скорой в больницу, где она спустя месяц скончалась. Врачи сказали, что она давно и тяжело болела и ее смерть была ожидаемой. Но только не для меня. Мама ни разу не обмолвилась о своих недугах, а, значит, скрывала. Я так до сих пор и не поняла, какие у нее на это были причины, и это распаляло обиду на маму только сильнее.

В четвертый раз страх сжал меня в тиски, когда я, стоя в одиночестве над могилой, сдерживала порыв рвоты и редкие слезы. Меня ужасно злило, что последний наш разговор был о прокля́той ферме, где мы обе потеряли себя. Где между полей пшеницы и кукурузы осталось наше темное прошлое и тайны, о которых никто не должен был узнать. Но мама… Черт возьми, зачем она вообще завела эту тему?! Почему она решила вспомнить о «Зеленой Долине» спустя десять лет!

Наконец, в пятый раз, пока я сжимала кобуру пистолета и немигающе смотрела на адвоката, зачитывающего завещание матери, страх, словно ледяное осознание, окончательно поглотил меня. В тот момент я поняла, что попала в ловушку, которую мама собственноручно вырыла для меня, чтобы я исполнила ее последнюю волю. Условие было простым: либо я продаю ферму, либо остаюсь без цента в кармане. Все сбережения, все накопления просто исчезнут, если я не решу вопрос с фермой. И не исполню последнюю волю матери.

Теперь я здесь. Еду навстречу собственному кошмару, который изменил не только меня, но и всю мою семью, и навсегда стер из жизни счастливые воспоминания.

Холодок неприятно бежит по позвоночнику, когда я вылезаю из машины и подхожу к воротам.

Полусгнившие опорные столбы. Ржавая старая табличка с бледной надписью «Бойл», висящая на одном-единственном упрямом гвозде. Коррозия на металлических петлях, круговые разводы на древесине от сырой осенней погоды. И запах.

Плесневелый. Прелый. Сладкий, как увядающие яблоки. И такой землистый, что хочется прикрыть нос платком.

Влажная земля под ногами хлюпает при каждом шаге. Стоящие впереди заросшие поля пшеницы доносятся ароматами пыли, горькой полыни и грустью ушедшего лета. Поздняя осень взяла власть в свои руки и оставила после себя только гниющую листву, моросящий дождь и ощущение чего-то… мертвого.

Я машинально касаюсь рукояти глока на бедре – привычный жест, придающий хоть какую-то иллюзию контроля, – когда слышу приближающийся топот.

Какого хрена?

Оборачиваюсь и не могу скрыть удивления при виде приближающееся всадника. Лошадь галопом скачет в мою сторону, и я профессионально меняюсь – натягиваю на лицо маску дружелюбия и полного спокойствия. Незаметно поправляю куртку, чтобы спрятать кобуру, и улыбаюсь.

– Вам помочь, мисс?

Последние три года в полиции научили меня, что помощь от незнакомцев не приводит ни к чему хорошему. Доверяй, но проверяй – лучший совет, который я зазубрила при первом же провале на службе. Поэтому, мельком оглядев мужчину в ковбойской шляпе (кто-то такое еще носит?) и слишком тонкой для такой отвратительной погоды рубашке, понимаю, что никакого оружия при себе незнакомец не имеет.

Первый осмотр окончен – опасности нет. Не стоит переживать.

– Здравствуйте! – Машу рукой, растягивая губы еще шире. Улыбайся, но не расслабляйся, Бойл. – Я Эмили Бойл, моя семья раньше…

– Эмили? – Мужчина дергает поводья на себя, отчего лошадь фырчит, выпуская клубы пара из ноздрей, и останавливается. Я ненароком отступаю на шаг, чтобы был маневр увернуться в сторону, если все-таки что-то пойдет не так, но мужчина спрыгивает с седла и останавливается напротив. – Да ладно? Мышка Эми?

Хмурюсь, еще раз вглядываясь в незнакомца. Темно-карие глаза. Отросшая щетина на тяжелом подбородке. Полные губы. И веснушки, которые еще не успели сойти после жаркого лета. Взгляд мужчины настолько живой, яркий и теплый, что я теряюсь. Разве еще существуют люди, от которых исходит такая добрая аура?

Но как бы я ни старалась понять, откуда, черт возьми, мужчина знает мое детское прозвище, мне никак не удается ухватиться за воспоминания. Будто их стерли сразу же, как мы с мамой покинули ферму.

Я слегка склоняю голову, теперь улыбаясь неловко, и это почему-то смешит мужчину.

– Простите, не помню, чтобы мы были знакомы.

– Я бы и сам не узнал тебя, мышка, если бы ты не представилась, – говорит мужчина и делает ко мне шаг, снимая шляпу. Копна светлых, кудрявых волос спадает на лоб, делая незнакомца еще привлекательнее, но я уже наготове, чтобы дать отпор, если он сделает хоть одно лишнее движение. – Я Стив. Стив Картер.

Но это не слишком-то помогает. Лишь качаю головой, на что названный Стив хмыкает и хрипло смеется.

Да что здесь смешного?

– Прости, – Стив поднимает руки и растягивает губы в улыбке. – Просто твое удивление поражает. Раньше тебя было тяжело удивить, но…

– … но Стиви-Билли всегда справлялся с этим, – договариваю я, ошарашенно глядя на Стива и наконец вспоминая. – Быть не может…

– Привет, мышка Эми.

Все сомнения испаряются, подозрения стираются, а я расслабляюсь. Впервые с тех пор, как переключила передачу и поехала в Иллинойс, ощущаю совершенно другие эмоции.

Стив Картер был единственным мальчишкой, который никогда не насмехался над моим горем в школе и не обсуждал разрушенную семью. Он жил на соседней ферме, и мы часто играли на пруду, куда он приносил домашние пироги, лимонад и книжки, которых мне было не видать из-за отца.

Может, у Джона Картера, дяди Стива, было слишком доброе сердце, а может, это племянник постоянно рассказывал ему о нелегкой жизни бедной и слишком худой девчонки с впалыми глазами. И когда «Зеленая долина» не раз оказывалась на грани банкротства, дядя Джон по неведомым мне причинам зачем-то помогал отцу вновь и вновь вставать на ноги, чтобы закрыть платежи и обработать землю для выращивания кукурузы и пшеницы. Вместе с заботой доброго дяди ко всему прочему Стив оберегал меня от чужих нападок, был теплым уголком спасения во время урагана, дарил громкий смех и говорил, что ад когда-нибудь закончится.

Ох, Стив… Знал бы ты, чего мне стоило спасение, не смотрел сейчас бы таким взглядом, будто увидел лучшего друга.

– Я даже немного в шоке, Эми, ты… – Стив качает головой, засовывая руки в карманы джинсов (а давно Стив стал таким… красавчиком?). – Изменилась.

– Думаешь?

– Если честно… – Стив неловко улыбается, чешет затылок и прячет взгляд, отчего у меня сжимается сердце. Еще никто так не вел себя рядом со мной. Обычно мужчины сразу обозначали, что им нужно, а я уже выбирала получить с этого выгоду, или послать мудаков подальше. Но сейчас… Почему я чувствую под кожей другое? Из-за приятной встречи спустя столько лет, или из-за его стеснения? – Выглядишь потрясающе, мышка.

– Прямо так? Сразу комплиментами осыпать решил, Стиви-Билли? – спрашиваю я, замечая, как краснота трогает острые скулы и кончики ушей. Боже, да Картер стесняется!

– Знаешь, столько лет прошло, а ты все такая же язва, пока тебя не задобрить. – Вся былая неловкость сменяется на кривую усмешку, и я улавливаю в его движениях напряжение. Так-так-так, что же тебя задело, малыш?

Да и как ты так быстро нашел меня?

– А ты как здесь оказался? – Я все-таки не выдерживаю. Профессиональная привычка – первой задавать неудобные вопросы. – Словно из-под земли вырос.

Стив пожимает плечами, слишком небрежно (о, Стиви-Билли, как ты умело меняешь маски), и отводит взгляд в сторону.

– Я выводил скот в поля. Увидел пыль от незнакомой тачки на дороге и решил проверить. Мало ли кто. К ферме Бойлов никто уже… ну, лет десять точно не суется. Подумал, может, мародеры какие. А это ты.

Я хмыкаю.

Мародеры. Как же. Ставлю звание, что Стив и его семья периодически наведывались на ферму и проверяли, все ли в порядке. Это в их духе. Особенно для Стива. Он всегда был тем, кто таскал бездомных щенков в сарай дяди и подкармливал ворон на полях, хотя это категорически запрещалось. И заброшенная «Зеленая долина», уверена, для него – просто еще один брошенный щенок. Картер-младший слишком хороший мальчик, чтобы не помогать – все детство таким был.

Вот только… Слишком уж вовремя он здесь оказался. И что-то в его спокойствии кажется мне… натянутым. Но я верю ему на слово и делаю мысленную пометку: друг детства повзрослел и оброс секретами. Стоит все-таки держать ухо востро. И пообщаться с ним поближе. К тому же помощь при продаже дома мне не помешает.

– Так, какими судьбами в наше гиблое место, Бойл? – наконец, спрашивает Стив после долгой паузы.

– Приехала продать ферму, – без промедлений говорю я и оглядываюсь на ворота, чтобы потом встретиться с вопросительным взглядом карих глаз. – Пора покончить с этим дерьмом.

Стив замирает. Его улыбка не сходит с лица, но она застывает, становится будто восковой. Его глаза, секунду назад такие живые и теплые, бегут по моему лицу, к воротам, в сторону, где стоит мой дом, и снова ко мне. В них мелькает что-то неуловимое, но слишком ощутимое, что моя полицейская натура улавливает сразу. Но все же, что это? Тревога? Разочарование? Или предостережение?

– Продать? – Стив произносит это слово так, словно оно режет ему язык. – Серьезно? Эми, это же…

– Это же что? – перебиваю его, и в моем голосе слышится сталь. Старый рефлекс. Любая защита наследства отца, даже потенциальная, включает во мне красную лампочку злости. – Рассадник тараканов и плохих воспоминаний? Да, я в курсе.

– Нет, я не об этом. – Стив качает головой, его взгляд впивается в землю, и он пинает носком ботинка комок грязи. – Просто… Ты же помнишь, как старики всегда говорили, что у каждой земли своя душа и память. Не всякому она, ну, подойдет, понимаешь? Новые владельцы могут не прижиться.

Он говорит это не как суеверный деревенщина, а с какой-то странной, неестественной серьезностью. Словно предупреждает о реальной, а не метафорической опасности.

– Не приживутся – их проблемы. – Я пожимаю плечами, делая вид, что не понимаю намека. Но внутри, черт возьми, все сжимается и превращается в лед.

Своя душа.

Фраза из детских кошмаров.

«Ферма сожрет тебя, если ты ее не полюбишь», – пугали меня в детстве местные старики, когда мы со Стивом слушали их сказки про оживших чудовищ и верили, что настоящие монстры живут с тобой намного ближе, чем ты думаешь.

– Ладно. – Стив вздыхает, надевая шляпу и пряча под ее полями свой внезапно помрачневший вид. – Если что, всегда можешь найти меня на нашем старом месте. Просто… будь осторожна, ладно? Здесь давно никого не было.

«Будь осторожна» звучит как эхо моих собственных мыслей.

– Спасибо, Стив, – я киваю, и наша внезапная ностальгическая идиллия окончательно развеивается, уступая место прежней, давящей атмосфере. – Я просто осмотрюсь, составлю опись, наведу порядки с делами и уеду.

– Ага. – Он неуверенно улыбается и разворачивается к своей лошади. – Заходи, мама будет рада тебя видеть. Лимонные пироги всегда найдутся.

Он легко вскакивает в седло, вздымает поводья и уезжает. Я стою и смотрю ему вслед, наблюдаю за тем, как ловко он управляется с кобылой и уверенно держится в седле. Поразительно, как время меняет людей.

От того мальчишки, который всегда виртуозно влипал в неприятности и даже на ногах держался неуверенного, не осталось ни следа. В осанке – непоколебимость, в отточенных годами движениях – уверенность. Я слежу за Стивом, пока его силуэт не растворяется в серой дымке осеннего тумана.

Тишина снова обрушивается на меня, но теперь она кажется другой. Не пустой, а насыщенной. Наполненной тем, что не было сказано вслух.

Будь осторожна.

Я поворачиваюсь спиной к дороге и в последний раз смотрю на покосившиеся ворота. Будто они все эти долгие, жаркие, промозглые и холодные дни ожидали меня. Надеялись, что давний хозяин приедет и вернет им бывалый вид. Вдохнет в ферму жизнь и все встанет на круги своя. Но сейчас… Они не ждут. Лишь зазывают пересечь черту. Шагнуть к забытому. Открыть объятья для страшных воспоминаний, горя и ледяного онемения, которое сломит бесповоротно и так сломленный мир.

Прекрати.

Сжимаю зубы до скрежета, лишь бы запретить себе думать и заглушить болью темные мысли.

Это просто гнилые ворота. Обычная хрень. Не ищи демонов, Бойл. То, чтобы было тогда, не сможет тронуть сейчас. Нет больше чудовищ. Нет больше боли. Разделайся с этим и забудь, как ночной кошмар.

Быстро, не замечая, как несколько заноз впиваются в пальцы, открываю ворота, завожу машину и еду по заросшей дороге до дома. Каждый вдох сопровождается тяжелым ударом сердца, но я не обращаю на это внимание. Нужно сосредоточиться лишь на том, чтобы быстрее навести порядок на ферме, подготовить дом к продаже и уехать обратно в Мемфис.

Я замираю на пороге, вцепившись в косяк до онемения в пальцах. Желание схватить глок, чтобы обойти каждый дюйм дома и проверить даже темные закутки, как на обыске, так велико, что я подрагиваю от нетерпения. Мышцы на ногах сводит судорогой, точно через стопы проросли корни, не дающие сделать шага вперед.

Но самое противное в этом во всем – очередная волна запаха. Которую не спутаешь ни с чем. Так пахнет смерть. Не та, что бывает на месте преступления – свежая, медная от крови и яркая от эмоций, выворачивающих кишки наизнанку. Нет. Это зловоние медленного, удушающего, многолетнего разложения. Пыли, плесени и кислого душка, исходящего от стен, когда дом умирает от голода – без жильцов и хозяина.

К черту все. Я не останусь здесь, если не пойму, что в доме безопасно.

Рука тянется к кобуре, когда я задерживаю дыхание, чтобы посчитать до десяти, и расстегивает застежку. Выдрессированная привычка, не раз спасшая мою шкуру и жизни напарников. Но, как только холодный металл обжигает ладонь, нервозность отступает, позволяя профессиональному чутью взять надо мной верх.

От кого здесь защищаться? – шепчет смеющийся голосок, напоминающий интонацию отца. – От теней? От воспоминаний?

Прикрываю глаза, сосредоточившись на биении сердца, и, наконец, делаю шаг. Перебираю пальцами на прорезиненном стволе глока, успокаиваю дыхание и иду вперед.

– Осмотр периметра, Бойл, – сурово приказываю я себе, внимательно оглядывая коридор и проход, ведущий в гостиную. – Внимание. Детали. Намеки. Держи пушку наготове.

Половицы оглушительно скрипят под тяжелыми ботинками. Пыль, поднятая моим приходом, кружится в лучах заходящего солнца, пробивающегося из открытой двери, словно мириады мелких, обезумевших светлячков. И я подмечаю, что в доме, который бросили в спешке, все равно сохранился порядок. Значит, догадка о добропорядочности Картеров была верна. Как всегда – заботились о том, что давно потеряло смысл.

Гостиная. Просторная, с высоким потолком и окнами в желтых рамах. Мебель под белыми простынями, словно трупы под саванами. Старая радиостанция на закопченном камине, на которой мы с Итаном ловили «Голос Америки», сейчас похожа на пустую черепную коробку с неработающими кнопками и поврежденными проводами. И везде, куда бы я ни посмотрела – фотографии. На стенах, над камином, на журнальном столике.

И на каждой пьяные покрасневшие глаза отца, впалые щеки мамы и широкая улыбка Итана.

– Нет. – Отворачиваюсь, опустив голову, чтобы не сломаться окончательно. – Займешься этим потом, Бойл. – Разминаю шею, шевелю плечами, переступаю с пятки на носок. Становлюсь копом, который знает свое дело, и запрещаю себе любые эмоции. Внимание. Детали. Концентрация. – Вперед.

Выхожу из гостиной, но ощущение пустых взглядов на спине сводит лопатки ледяным узлом напряжения. Мотнув головой, отгоняю неприятные чувства и иду дальше. Каждый шаг – это преодоление себя. Каждый скрип доски – выстрел в гробовой тишине, заставляющий сильнее сжимать рукоятку глока.

Но я не сдамся.

Если мама решила вот так попрощаться со мной, то пусть смотрит с небес или ада на то, как ее дочь идет по дому, где всегда царила боль. Пусть наблюдает, как мне, стиснув зубы, приходится бороться с ненавистью, профессионально игнорируя вибрирующие под кожей волны страха. Пусть видит, как ее предсмертное упрямство заставляет меня делать следующий шаг, а потом еще один, пока я продвигаюсь глубже в глотку этого молчаливого, ненавистного места.

Прохожу кухню, кабинет отца и детскую комнату, и с каждым движением во мне закипает не страх, а ярость. Горячая, и одновременно с этим спасительная. На мать, отца, этот дом, ферму, сгнившие ворота и гребаную тишину, которая тянет в темные воды отчаяния. Ярость горит в груди, выжигая остатки слабости, и придает сил, чтобы не отворачиваться от пыльных рам с фотографиями, а смотреть на них прямо. Вызывающе. С ненавистью на дрожащих губах и смелостью, которой я раньше не испытывала здесь.

Смотри, мама. Смотри, как я не сломалась. Смотри, как я пришла, чтобы больше не быть связанной с этим местом.

Тонкий писк позади.

Гулкий удар сердца в груди.

Секундная паника, оголяющая инстинкт самосохранения.

Резкий разворот плеч.

Два точных выстрела.

Звон гильз, отскакивающих от пола.

Обреченный вздох. Но не мой. Чужой.

Тупица! Какая же ты тупица, Бойл!

Глок тяжело повисает в руке. Я смотрю, как в маленькой лужице крови дергается в последнем спазме серая крыса. Ее красные глазки-бусинки медленно закрываются, а тельце больше не двигается.

– Черт! – Остервенело тру лицо и с силой засовываю пистолет в кобуру. – Черт! Черт! Черт!

Надо же было так загнать себя, чтобы потратить патроны на какую-то тварь.

Идеально! Браво!

Крис бы умер от смеха, что я сорвалась, как ребенок, который пугается любого шороха в подворотне. И снова потеряла себя, как профессионал.

Чертов дом. Чертова ферма. Чертова мать! Пусть горит с папашей в аду!

Я быстро иду в кухню, чтобы найти какие-нибудь щипцы и ведро.

Какой на хрен осмотр, когда из мародеров здесь только крысы да тараканы?

– Совсем поехала крышей, – бубню я себе под нос, доставая из-под раковины дырявый таз. Ну, это в любом случае лучше, чем ничего. Выкину грызуна и займусь электричеством и добычей воды. – Крысу… Боже, испугалась крысу, как девчонк…

Я замираю, уставившись в окно над раковиной. Таз выпадет из рук.

Нет.

Кровь стынет в жилах. Дыхание перехватывает.

Я медленно, как во сне, подхожу ближе, стирая ладонью слой грязи и пыли со стекла, все еще не веря в увиденное. Сердце замирает, а потом срывается, яростно колотя по ребрам.

Он.

Посреди поля, заросшего бурьяном и высохшей кукурузы. Под сизым небом. Напротив дома, в котором я не могла найти спасения. Рядом с тем местом, где остановилась жизнь Итана. Там же, где я впервые его оставила, а потом возвращалась ночью, чтобы излить душу.

Саймон.

Мой старый «друг». Мой личный демон.

Он стоит идеально прямо. Ярко-оранжевое лицо тыквы обращено к дому. К этому окну. Ко мне. Дыры-глаза, которые я сама вырезала, смотрят на меня из-под рваной шляпы. Они кажутся неестественно блестящими даже в тусклом, угасающем свете.

Но не это самое страшное.

Десять лет. Дожди, снега, ветра. Вороны и другие птицы. Он должен был сгнить, развалиться, быть поваленным ураганом или выклеван до основания.

Но он стоит, как новенький. Одежда – синяя рубашка отца и старые штаны – выглядит чистой и целой, без дыр. Солома из рук и ног не вылезает клочьями. Веревки с тугими углами на плечах не прохудились.

Он выглядит так, будто я сделала его вчера.

Ледяная волна первобытного страха накатывает на меня, смывая весь цинизм, злость и полицейскую броню. Я чувствую себя снова маленькой беспомощной девочкой, которая прибегала к нему в слезах, просила помощи и делилась болью.

И горькое осознание пробивает насквозь, как смертельный выстрел.

Я смотрю не просто на пугало.

Я смотрю на свое прошлое. На самую невозможную и необъяснимую ошибку в жизни.

И это меня пугает до чертиков.

Тяжело выдохнув, я сажусь на стул и оглядываю кухню, на которой закончила мнимую уборку после гостиной. Деревянная столешница не блестит, конечно, но уже не такая пыльная, как три часа назад. Круглый стол, где всегда стояли восковые свечи и ваза с полевыми цветами, завален вымытой посудой и до блеска начищенными столовыми приборами, а посередине стоят три выпитых бутылки пива. Словно насмехаются над моим безвыходным положением.

Холодильник размеренно шумит, перебивая неспокойные мысли, и подтекает под дверцей.

Кап. Кап. Кап.

Лужа на подметенном полу расходится в разные стороны, но у меня настолько нет сил, что я просто смотрю на это и тяжело вздыхаю. Плевать. Завтра разберусь. Одну ночь продукты выдержат и в таком состоянии. Хорошо хоть, что электричество с водой есть, иначе бы я не пережила здесь больше и минуты.

Я тянусь за четвертой бутылкой, открываю ее брелоком от ключей и жадно пью. Теплое, почти горькое пиво неприятно просачивается в желудок, но без этого дешевого допинга я не справлюсь. За окном густая, бархатная тьма, а впереди еще ванная и хотя бы кровать, на которой нужно сменить протухшее за десять лет постельное белье.

Осушив половину бутылки, упираюсь взглядом в телефон, висящий на стене возле входа на кухню. Позвонить Картерам слишком заманчиво, особенно учитывая, какая липкая и навязчивая нервозность преследует меня с тех пор, как я избавилась от Саймона. Пальцы горят и ноют от десятка мелких заноз, которые я засадила, выдирая из земли обветшалый, почти сгнивший черенок лопаты. А тот кислый, медный привкус тошноты, осевший на языке, пока я волокла его тушу по земле к старой помойной яме за сараем, так и застрял в глотке, не желая рассасываться.

Но главное – я сделала это. Избавилась. Выкорчевала его, как сорняк. Сбросила в яму, засыпала старыми досками и ржавым хламом. Теперь этот кусок тряпья и соломы будет медленно гнить там, где ему и место.

Мысленно прокручиваю в голове эти события, пытаясь заглушить крошечный, назойливый внутренний голосок, который шепчет: «Слишком просто. Слишком легко, Бойл, ты закончила то, что ждало тебя десять лет. И теперь почему-то решила, что справилась?».

– Заткнись, – бормочу я вслух своему подсознанию и делаю еще один глоток.

Нет, все-таки набрать Стива – хорошая идея. Сойти с ума в доме, где сошел с ума отец, так себе перспектива.

Я встаю, по пути вынимая помятую пачку сигарет из кармана джинсов, и чиркаю зажигалкой. Красный огонек дает сигнал к действию, и я прокручиваю циферблат. Десять цифр, в отличие от первой встречи со Стивом, вспоминаются почему-то сразу, и я, приложив трубку к плечу и зажав ее ухом, делаю затяжку. Никотин расслабляет напряженные мышцы и кружит голову. Я не курила последние полгода, борясь с этой дерьмовой привычкой, но найденная в бардачке нетронутая пачка сигарет обрадовала больше, чем электричество и вода. Поэтому, пока мысленно отсчитываю гудки, без остановки затягиваюсь и выпускаю дым через ноздри.

А когда до фильтра остается сделать последнюю тягу, в трубке раздается звонкое и слишком бодрое:

– Ферма Картеров. Я вас слушаю.

Ухмыляюсь, узнав голос Стива.

– Докладываю, сэр, мародеров нет. Есть только крысы и тараканы.

– Мышка?

– Привет-привет.

В трубке раздаются какие-то шуршащие звуки и что-то со звоном падает и разбивается, а следом слышится тихая ругань Стива.

– Черт…

– Ты там цел, Стиви?

– Пиво пострадало.

– Могу поделиться своим, если ты составишь мне компанию.

Повисает тишина. Неловкая и затянувшаяся. Она заставляет меня приготовиться услышать отказ, от которого будет зависеть: буду ли я спать сегодня с глоком в обнимку, или все же разрешу себе расслабиться после выпитого в хорошей компании.

Слышу, как Стив медленно выдыхает, и в этом выдохе целая, черт возьми, гамма неуверенности.

Ну же, малыш, что не так?

– Эми… – наконец говорит Стив. Его голос звучит приглушенно, словно он отстранил трубку от лица. – Ты уверена? Уже поздно… И…

– И что? – перебиваю, делая последнюю затяжку. Дым выходит с саркастичным смешком. Меня почему-то раздражает его непроизнесенный вслух отказ. Какого хрена? Я предлагаю выпить пиво, а не переспать со мной. – Боишься, что твоя репутация образцового фермера пострадает, если тебя увидят выходящим из дома одинокой девушки?

– Нет! То есть… – Стив снова замолкает, и я почти физически ощущаю, как он краснеет по ту сторону провода. – Ладно. Только ненадолго. Репутацию портить никак не могу. Сама понимаешь.

Улыбаюсь, сдерживая очередной смешок. У малыша есть зубки. Мне нравится.

– Конечно—конечно, – беззаботно отвечаю я и тушу остатки сигареты о дверной косяк. – Нельзя, чтобы все увидели, что Стиви-Билли у нас плохой мальчик.

Он фыркает, а на меня накатывает смесь облегчения и непонятной радости.

– Через десять минут буду. И… Эми?

– Да?

– Припрячь свою пушку. Не хочу, чтобы кто-то вызвал шерифа из-за твоей стрельбы.

Я разражаюсь смехом, но в трубке уже шумят гудки. Значит, малыш услышал, как его соседка несколько раз пальнула, но не прибежал на помощь? Удивительно. Раньше, если на ферме была какая-то шумиха, Стив стоял бы около ворот и ожидал моего прихода, чтобы дать мне выплакаться и рассказать, что натворил отец. А сейчас…

Хм… Что-то здесь не так.

Отхожу от телефона, но отделаться от странного удовлетворения, что смогла подбить Стива на такую авантюру, никак не могу.

Десять минут, значит? Успею привести себя в порядок, чтобы не выглядеть как окончательно свихнувшаяся идиотка, которая без глока и шага сделать не может. Поэтому быстро делаю тугой хвост, бью по щекам, придавая себе свежий вид, и отряхиваюсь от пыли.

Иду к раковине, чтобы умыться. Рука тянется к крану…

Щелчок.

Не успеваю понять, что происходит, как гаснет свет.

Один момент – монотонный гул холодильника, заполняющий пространство между комнатами. Следующий – абсолютная, оглушительная, могильная тишина. Густая, что уши закладывает от давления и пробирающегося к затылку страха.

Я замираю, схватившись за край раковины. Несколько раз моргаю, потому что глаза мучительно медленно привыкают к темноте, и тяжело выдыхаю.

– Гребаная ферма!

За окном ни огонька. Ни луны, ни звезд. Лишь сплошная черная пелена. Темнота настолько плотная, что почти осязаемая, кажется, протяни руку – и упрешься в ее глубокую пустоту.

Пытаюсь унять вспыхнувшую злость, сжимая зубы. Ненавижу темноту. Ненавижу это ощущение беспомощности. И почему, как только у меня получилось хоть немного расслабиться, сразу случается такое дерьмо?

Иду к выключателю и щелкаю им вверх-вниз.

Ничего.

Да чтоб провалиться мне. Неужели сейчас придется еще и эту хрень как-то решать?

Снова щелкаю включателем, надеясь, что это был всего лишь сбой в электросети.

И опять ничего.

Хотя на что я надеялась? Стандартная проблема – старая проводка в старом доме. Выбило пробки. Скорее всего, без крыс здесь не обошлось. Гребаные твари перегрызли провода.

Мысленно успокаиваю себя, включая рациональную часть мозга и безэмоциональную часть копа, выхожу в коридор и направляюсь к щитку. Но другая часть, первобытная и знающая, что такое темнота, уже навострила уши и приготовилась дать отпор.

Волосы на руках встают дыбом, а пальцы сами находят рукоять глока на бедре, когда я слышу незнакомый скрежет.

Тихий. Слишком близкий. Доносящийся не с улицы.

Внутри дома.

Шорх.

Сухой. Шуршащий звук. Такой же, какой издавала лопата, когда я волокла по земле соломенную тушу.

Шорх.

Несколько секунд и все обрывается.

Я сглатываю. Растегиваю застежку кобуры, оглядываясь по сторонам.

Сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Я не дышу, превратившись в слух, и готова стрелять в любой момент.

Может, Стив был прав, и грабители решили забрать последнее, что осталось в доме? Не могут же все-таки крысы издавать такие…

Шорх.

…звуки.

Шорх.

Тишина.

Шорх.

И снова.

Шорх.

Шорх.

Шорх.

Теперь ближе.

Где-то в коридоре.

Прямо за поворотом, ведущим на кухню.

Колени дрожат. Пальцы, обхватывающие глок, потеют. В висках сдавливает. В груди горячо обжигают частые вздохи.

Нет, это точно не крысы. Не мыши. Но и на человеческие шаги не похоже.

Это что-то большое. Что-то, что волочит по полу тяжелое тело.

Что за хрень! Этого не может быть. Я бросила его в яму. Я сама. Бросила. Его. В яму!

Когда я срываю с пояса фонарь, чтобы прикрепить его к затвору, и жму на кнопку, весь мир сужается до яркого луча, разрезающего темноту, как нож – масло.

В кухонном проеме, едва касаясь косяка, стоит он.

Тыквенная голова с прорезанными глазами и широким ртом наклонена. Внутри глазниц вместо темноты сияют холодом голубые огоньки. Одежда в грязи и плесени, словно он выкарабкивался из ямы несколько часов. От него пахнет сырой землей и прелыми листьями. Холод, внезапно содрогнувший тело, окутывается Саймона щитом, и до меня доносится звонкий смех.

Детский смех.

Саймон не движется. Он просто стоит. И смотрит на меня пустым, бездушным взглядом, в котором я узнаю…

Нет… Нет. Нет. Нет!

Рот Саймона с оглушающим скрипом растягивается в широкой и неестественной улыбке, и у меня подгибаются колени, когда голос Итана прорезает тишину:

– Ты опять бросила меня.

Я замираю, парализованная ужасом. Сердце колотится где-то в горле. Слезы выступают на глазах, горячие и предательские. И я делаю шаг вперед, опуская безвольно руки. Фонарь выхватывает из мрака нижнюю часть соломенного тела, заляпанную грязью, но блеск в пустых глазницах такой гипнотически-яркий, что я, как мотылек на огонь, тянусь к нему.

– Итан… – выдыхаю шепотом, полным детской надежды и взрослого отчаяния.

– Зачем ты так, сестренка? – Голос мальчика, чистый и тонкий, плывет в воздухе, густом от запаха влажной земли и чего-то сладковато-гниющего. Он исходит не из тыквы, а отовсюду сразу, окружая меня в невидимую клетку. – Почему ты всегда меня бросаешь? Что я сделал тебе?

Из прорези-рта сочится темная, густая жижа. Она капает на пол с тихим чавкающим звуком, образуя между нами растущее черное пятно. Не кровь. Смрад смерти, которую я держала за руку. И этот голубой свет, напоминающие прекрасные глаза Итана.

Я протягиваю руку. Вот-вот коснусь… дотронусь… приласкаю… обниму…

Коридор взрывается от яркого света.

Фары ослепительно вспыхивают, заливая меня слепящим, желтым, вязким пятном. Прикрываю глаза, отшатываясь и возвращаясь в реальность. Кровь громко стучит в ушах от понимания происходящего, и я почти задыхаюсь от глубоких и резких вздохов.

Звук глухого мотора, шум тормозов, хруст щебня под колесами – вот это настоящее, вот это истинное. Не голос Итана. Не Саймон. Не призрак прошлого, которого я напитала своим горем. Не то, что произошло сейчас!

Резко поворачиваюсь к окну, ищу взглядом силуэт Стива за стеклом, который вылезает из машины и направляется к крыльцу.

И когда смотрю назад… Саймона уже нет.

Проем пуст. Словно никого и не было. Он исчез.

Только лужа темной вязкой жидкости на полу да грязная солома. И запах. Все тот же – сырой земли и смерти.

Свет над головой щелкает с оглушительным треском после абсолютной тишины.

Гул холодильника кажется ревом дикого зверя.

Мое дыхание громкое и тяжелое, опаляет воздух вокруг.

Я одна. Я одна. Я одна.

Опираюсь о стену, пряча глок в кобуру. Мышцы сводит мелкими судорогами. Быстро, машинально вытираю лицо рукавом, стирая слезы, и делаю глубокий вздох.

Соберись, Бойл. Надень маску!

– Эмили?

Стук в дверь окончательно приводит меня в чувства.

Голос Стива снаружи как тяжелый якорь в этом непонятном безумии, который фиксирует меня в нынешнем положении. Мозг, наполненный аналитикой, данными и беспристрастностью, отказывается понимать, что только что произошло, и я опять оглядываюсь в сторону кухни.

Какого хера? Что это было?!

Делаю последний рваный вдох, распрямляю плечи и открываю дверь.

Стив стоит на пороге, засунув руки в задние карманы джинсов. Без куртки, в расстегнутой рубашке, надетой на белую майку. Волосы всклокочены, на лбу несколько глубоких складок. В его карих глазах немой вопрос, но от меня не ускользают искры беспокойства.

– Все в порядке? Я видел, как свет погас, когда подъезжал.

– В полном. Проводка ни к черту.

Я пропускаю Стива внутрь, прикрывая за ним дверь, и еще раз протираю ладонью лицо. Но как только поворачиваюсь, натыкаюсь на пристальный взгляд Стива. Он сканирует комнату, а потом меня, выхватывая все детали: как мои пальцы предательски тянутся к кобуре, нервную улыбку, застывшую на лице, и ту самую лужу на полу.

Черт…

– Не обращай внимание. Сливала грязь из труб и нечаянно пролила, когда выносила ведро.

Картер сжимает губы, явно не веря мне, а потом осматривает дом.

– Впервые за все время вижу, чтобы здесь было так чисто.

– Это я еще даже не старалась, Стиви-Билли.

– Ты точно уверена, что все в порядке? – неожиданно спрашивает он, когда я прохожу мимо него на кухню. – Я слышал голоса.

– Правда? – Я издаю смешок, но даже сама не верю в него. Слишком неестественно он звучит для копа, который всегда умеет держать себя перед людьми и не показывать эмоций. Отворачиваюсь от Стива и переставляю посуду, лишь бы не видеть его проницательного взгляда. – Не заметила даже, как начала болтать сама с собой. – Господи, Бойл, врешь хуже, чем свидетель на месте преступления. Заткнись! – Я пыталась отрыть пиво, и меня бесило, что крышка не поддавалась. – Киваю на бутылку на столе.

Стив не реагирует на идиотскую отмазку. Его взгляд скользит по мне, зажатым движениям и влажным пятнам от пота на груди и подмышках.

– Мышка, – он говорит мягче, но настойчиво. – Ты белая как полотно, и дрожишь. Что произошло? Расскажи мне.

– Да ничего не произошло! – я взрываюсь, и злость от пережитого становится моей защитой. – Просто это все ферма. Меня бесит, что я здесь, вот и все!

Я поворачиваюсь к нему, скрестив руки на груди, и вызывающе вскидываю брови. Внутри обжигает стыд и животный страх, но я заставляю себя держать удар проникающего под кожу взгляда.

Да откуда ты взялся такой внимательный?!

Стив молча смотрит на меня несколько секунд, его карие глаза наполняются тяжестью и печалью.

– Прости. Не думал, что возвращение будет настолько тяжелым для тебя. Я не хотел давить.

– Забей. Просто гребаные воспоминания. – Чувствую, как смогла перевести разговор в другое русло и и немного расслабляюсь. – Ну так что, по пиву? – Выдавливаю из себя самую радостную улыбку, на которую способна, и киваю на холодильник.

Спустя полчаса в доме появляются первые нервные смешки. Тихие, робкие, проверяющие, можно ли здесь, где всегда была боль, вообще показывать такие эмоции. И я на секунду прикрываю глаза, чувствуя, как алкоголь разжигает в мышцах давно забытое тепло.

Следом приходят истории.

Мы вываливаем их на стол вместе с пустыми бутылками – десять лет разлуки, упакованные в неловкие фразы и затяжные паузы. Я говорю о полицейской академии, первом задержании и как научилась не выворачивать желудок при виде крови. Стив рассказывает о неурожайных годах, о том, как чуть не потерял ферму, когда дядя Джон тяжело болел. Его карие глаза темнеют, пальцы нервно перекатывают бутылку, но он все равно стойко держится, когда говорит, что в тот момент потерял смысл жизни.

Звон бутылок становится нашим ритуалом. Каждый глоток – еще один шаг к тому, чтобы стать теми, кем мы когда-то были. Два ребенка, прячущиеся в сарае от гнева отца. Два ребенка, которые находили утешение в компании друг друга. Два ребенка, чьи жизни когда-то переплелись, а сейчас вновь почувствовали спокойствие и уют.

Через время смешки перерастают в громкий и беспричинный смех. Мы вспоминаем, как воровали яблоки из сада миссис Дороти, и как Стив сломал руку, пытаясь перепрыгнуть через забор. Детство, не тронутое пьяными выходками отца, всплывает яркими пятнами перед глазами, и я впитываю эти мгновения всей кожей.

На столе образуется мини-бар – хрустальные памятники нашему бегству от реальности.

Стив показывает мне шрам на ладони – след от серпа. Я демонстрирую полицейский значок. Его пальцы осторожно касаются металла. «Ты умница, мышка», – шепчет он, вертя в руках мой символ мнимой защиты перед всем миром, и эти слова согревают сильнее алкоголя.

Дальше идут слова, которые не стоило бы произносить, но мы все равно делаем это. О нереализованном будущем. О том, что могло бы быть, если бы Стив покинул свою ферму. Пьяные сожаления вырываются из души, будто комки грязи на чистый ковер. Я изливаю душу, но тщательно обхожу главное – не говорю о монстре, которого создала собственными руками. Не говорю о Саймоне.

Проходит еще час, когда мы, пошатываясь, выходим из кухни и идем в гостиную. Рука Стива на моей талии – горячая и уверенная. Я позволяю себе прикоснуться к его груди, чувствуя под тонкой тканью майки крепкие мышцы. Он слишком хорош для всего этого дерьма, что крутится в моей голове навязчивым животным желанием, но я… Я не хочу отпускать это эгоистичное чувство. Лучше так, чем сходить с ума.

В гостиной Стив разжигает камин. Огонь оживает медленно, не желает освещать то, что должно случиться. Я наблюдаю за Картером из-под опущенных ресниц. Пламя пляшет на его профиле – сильный подбородок, упрямый изгиб губ. Он о чем-то шутит, и я смеюсь, но в горле уже стоит комок.

Стив подходит ко мне. Между нами появляется то самое напряжение. Густое, как мед. Долгие, томные взгляды говорят сами за себя. Я знаю, что сейчас произойдет, и знаю, что буду ненавидеть себя утром за это.

Первый поцелуй обжигает, как крепкий виски. Его губы грубые, потрескавшиеся от ветра. Мои опьяненные от желания.

Я отвечаю с яростью, впиваясь пальцами в кудрявые волосы. Это не нежность. Это битва. И я хочу победить раньше, чем одумаюсь.

Вещи оказываются на полу.

Рубашка Стива, моя кофта – белые флаги капитуляции перед тем, кем мы стали. Диван скрипит под нами, протестуя против каждого движения бедер Стива.

Стоны разлетаются по пустым комнатам, ударяясь о стены и возвращаясь эхом.

Мои пальцы сжимают крепкие плечи, оставляя красные полосы. Хриплые вздохи Стива разгоняют кровь между бедер. Тяжесть его тела на моем – единственное, что кажется реальным в этом кошмаре. Мы меняем позы как перчатки, пытаясь через влечение заглушить душевную боль.

Быстрая разрядка наступает неожиданно.

Один резкий толчок, и все заканчивается.

Мы лежим, тяжело дыша, в полутемной комнате. Его руки вокруг моей талии. Мои – где угодно, лишь бы не касаться.

Стив засыпает первым.

А я лежу и смотрю в потолок, чувствуя, как по щекам текут слезы. Горькое сожаление и отвращение подступают к горлу.

Я воспользовалась парнем с добрым сердцем, лишь бы на минуту приглушить пустоту внутри.

Когда я просыпаюсь, за окном светит солнце. Стива нет – только вмятина на подлокотнике дивана и легкий запах одеколона, смешанный с многолетней пылью.

Но найденная записка на кухонном столе, с его номером и идиотским смайликом в конце, заставляет что-то екнуть внутри. В том месте, где должно быть сердце. На мгновение – всего на мгновение – собственная жизнь кажется не такой безнадежной, раз где-то поблизости есть такой человек, как Стив Картер.

Он оказался на удивление хорош в постели и превзошел все ожидания. Приятная боль между бедер тому доказательство. Но вместе с ней чувствую и другое – то самое гложущее, грязное и склизкое понимание, что я все испортила. Прикоснулась к чему-то чистому своими испачканными в прошлом руками. И заставила парня поверить, что мне можно довериться.

Комкаю записку и тянусь к мусорному ведру, но…

Не могу выкинуть. Не могу заставить себя разжать кулак. Не могу отказаться от светлой полосы в жизни.

– Черт!..

А вдруг все будет нормальным? Может, Стив поймет? А во мне еще осталось что-то хорошее?

Беру телефон и вбиваю номер в контакты, делая мысленную пометку позвонить Стиву позже.

Если у тебя хватит смелости, Бойл.

Завтрак готовлю на скорую руку, но еда кажется безвкусной. А кофе пресным и совсем не бодрящим.

Сегодня по планам разобраться с одним из самых страшных мест в доме, от одной мысли о котором по коже бегут мурашки, а в груди все превращается в лед.

Чердак.

Лестница, ведущая меня к деревянному люку, скрипит под каждым моим шагом, как старые дряхлые кости. Дерево прогибается, и пыль осыпается с балок, кружась под потолком. Пахнет затхлостью, сухой полынью, которую сушила мама к зиме, и чем-то еще – травянистым, как переспевшая кукуруза, оставленные под солнцем.

Люк на старых петлях заедает, когда я в первый раз пытаюсь открыть его. Упираюсь в иссохшие от времени доски плечом, чувствуя, как дрожат руки. Не от страха. От чего-то другого, словно я нарушаю давний договор о невмешательстве. И пытаюсь вскрыть те тайны, которые обещала похоронить раз и навсегда. С треском люк все-таки поддается, и передо мной открывается портал в ад.

Чердак не изменился. Тот же хаос из сундуков, старых рам и мебели, укрытых переплетением паутины. Но что-то не так.

Воздух. Он неподвижен. Вибрирует под пологим потолком и напитывает стены неизгладимыми воспоминаниями.

Как будто чердак дышал и жил все это время в своем неизменном порядке.

Я вылезаю из люка и чихаю от пропавшей пыли в нос. Из большого круглого окна льется дневной свет, и мне удается рассмотреть то место, где я ненавидела отца и старалась спасти Итана от слез и горя.

С детства отец запирал нас с братом на чердаке в наказание.

Я не помню ни одного дня, когда в доме дышалось легко.

Роберт Бойл был не отцом – он был тюремщиком, который умело пускал в ход кулаки и ремень, заставляя подчиняться его правилам. А наш дом – камерой с заложниками. Его любовь была как ржавый гвоздь: входила глубоко и больно, но вытащить – означало истечь кровью. Я всегда знала, что отец существовал с нами под одной крышей, как неприступная стена, до которой не смогут добраться ни любовь, ни сострадание, ни желание быть примерным семьянином. Поэтому старалась быть тенью рядом с ним, чтобы не попадаться под горячую руку.

Мама пыталась быть буфером между нами с братом и его яростью.

«Он устает на полях, дети, поймите его», – шептала она, промакивая кровавые синяки на моих руках мокрой тряпкой.

Но я видела, как дрожат ее пальцы, как взгляд становится пустым после очередного «воспитательного вечера». Она медленно умирала, и мы с Итаном были свидетелями этого затяжного самоубийства.

До тринадцати лет я росла с двумя правдами. Одна дарила надежду за пределами фермы: школа, Стив, солнечные дни у пруда и вкусные пироги его матери. Другая же обозначала правила внутри дома: сломанные стулья, запах перегара, ощущение страха, звук ремня, свистящего в воздухе. Роберт Бойл, пропитый до молекулярного уровня, выжигал в нас все человеческое с методичностью палача.

Но настоящий ад был уготован Итану. Восьмилетнему мальчику с глазами цвета летнего неба. И улыбкой, которая щемила сердце каждый божий день.

Он цеплялся за мою руку, как утопающий, искал во мне спасения от отца, который видел в его мягкости личное оскорбление. Роберт ненавидел в сыне все: его тихий смех, любовь к книгам, которые дарил ему Стив, привычку гладить бездомных котят.

«Из тебя мужика не выйдет, сопляк», – бросал отец, в очередной раз отвешивая пощечины Итану за то, что он спас выпавшего птенца из гнезда.

Роберт Бойл. Человек, сломавший не только свое будущее в армии, но и жизни близких ему людей. Его имя до сих пор отдается эхом боли в моих костях. Он был не просто алкоголиком или неуравновешенным мужчиной, который не знал ничего, кроме жестокости. Нет. Он был архитектором страдания. Тем, кто вымещал злость за свои сделанные по глупости ошибки. Его руки, покрытые шрамами от службы, с которой его выперли за бесконечные нарушения приказов, и мозолями, знали, как причинять боль так, чтобы не оставалось следов. Как бить так, чтобы потом мы не могли встать.

Я помню ритуал его возвращения с полей. Тяжелые шаги, гулко отдающиеся в тишине дома. Звон бутылки о порог, которую он выкидывал всегда в мамины горшки с цветами. И хриплое дыхание от выкуренных сигарет. Мы замирали, прислушиваясь – куда он пойдет сегодня? В кухню, чтобы швырнуть тарелку с едой в стену? Или прямо к нам с Итаном в детскую, чтобы «проверить дисциплину»?

В такие моменты глаза отца были пусты и холодны, как зимнее поле. В них не царило ни злости, ни ненависти. Только удовлетворение сошедшего с ума хирурга, точно знающего, куда нанести следующий разрез и сделать еще больнее.

«Научишься слушаться, щенок», – шипел он, держа Итана за волосы и наслаждаясь его тихими всхлипываниями.

«Слушайся мужчин, мерзавка, а то станешь такой же сукой, как и твоя мать», – рычал мне в лицо после хлестких ударов ремнем по спине.

«Будь благодарна, что ты еще дышишь!», – кричал на маму, когда она молила его остановиться и не трогать нас. За что получала вдвойне.

Я отчетливо запомнила, как мама лежала на кухне в луже разлитого супа, а он стоял над ней и говорил почти нежно: «Никто не полюбит тебя, Мэри. Только я. Ты не достойна ничего хорошего».

Но настоящий ужас начинался на чердаке.

Ночная темнота, – только в это время отец закрывал Итана и меня там, – была не просто отсутствием света. Она дышала живой субстанцией, вязкой и удушающей. Заполняла легкие страхом, лезла под кожу, шептала кошмары, которые могли родиться только в больном воображении израненных умом детей.

«Научитесь не бояться», – бросал отец, захлопывая люк перед нашим носом. А потом добавлял, уже через дерево: «Если, конечно, сможете».

Итан всегда плакал первые часы. Потом надрывно всхлипывал, закусывая разбитые губы. А к утру затихал совсем, лишь судорожно вздрагивая в такт скрипу половиц. Я прижимала его к себе, чувствуя, как быстро бьется его маленькое сердце, словно у пойманной птички в клетку.

Но той роковой ночью, последней перед началом конца, все было иначе.

Отец пришел не просто пьяным. Он надел другую личину. Стал тихим, опасным, напитанный злостью. Подмечал каждый наш вздох за столом, исподлобья смотрел на Итана, ковыряющего рагу в тарелке, хмыкал в мою сторону, когда я бросала на брата пугливые взгляды, и слишком спокойно выговаривал маме, что ее стряпня хуже помоев. А после ужина молча взял Итана за руку и повел к амбару, где хранилось сено. Слова мамы, чтобы я не вмешивалась, не спасли меня. И я побежала следом за братом, не понимая, что происходит. Тогда я впервые получила оплеуху, пытаясь остановить отца. И он наказал нас двоих.

«Ночь на чердаке уже ничему вас не учит! Теперь будете спать здесь, пока я не разрешу вернуться вам в дом», – сказал отец напоследок, запирая нас среди стогов сена. Тяжелый амбарный замок щелкнул громогласным звуком, суля холодную ночь.

Мы сидели, прижавшись друг к другу, слушая, как шаги Роберта затихают вдалеке. Потом Итан шепотом попросил пить. Я полезла на верхний стог, чтобы найти бутылку с водой, которую мы обычно прятали под крышей во время сенокоса. Но не успела взобраться далеко, как все пошатнулось.

И тогда мир рухнул.

Сначала тихий скрип. Потом грохот, от которого содрогнулась земля. Стога поползли вниз, как лавина. Рушились, как карточный домик. Я успела спрыгнуть, а Итан…

Он не успел.

Его крик был коротким. Обрывистым. Тихим. И навсегда сохранившимся во мне.

А потом тишина.

Оглушительная. Леденящая. Потрясающая.

Я пыталась откопать Итана. Звала его. Кричала в пустоту, рыла сено, как сумасшедшая. Пальцы стирались до крови о жесткую иссохшую траву. Ногти ломались от усилий и желания найти брата. Но он был так глубоко… Так далеко от меня. Потерявшийся под тоннами спрессованного сена. И один. Без сестры, которая была с ним рядом и не отпускала руки даже в самую темную и страшную ночь.

Я взывала о помощи, срывая голос. Но все мои мольбы терялись под потолком. Растворялись в стенах. И не позволяли помочь брату, который навечно замолчал.

Отец пришел спустя несколько часов. Шатающийся, пьяный и злой. Открыл дверь, посветил фонарем, всматриваясь в темноту, в которой я оставила свое сердце, и обреченно вздохнул. Обвел взглядом амбар, увидел меня, исцарапанную и обезумевшую от ужаса, но даже не решил помочь. Не стал спасать сына.

Он посмотрел в мои глаза. Всего секунду. Гребаную секунду, которая ничего не стоила. И в его выражении лица я прочитала только одну эмоцию. Не шок, не ужас. Облегчение.

«Никому ни слова», – бросил он, как бросают кость умирающей собаке. – «Или будешь лежать с ним здесь».

Затем развернулся и ушел. Оставил меня с мертвым братом в летней ночи.

Я сидела в амбаре до утра. Держала холодное безвольное тело брата на руках. И беспрерывно просила Итана очнуться. Открыть глаза и улыбнуться светлой и беззаботной улыбкой. А когда пропели первые петухи во мне что-то сломалось.

Пыль повисает в воздухе густой пеленой застывшего момента, когда я надеваю перчатки и принимаюсь за дело. Стаскиваю в кучу поломанную мебель и перетаскиваю ненужный хлам к люку. Мешки с мусором наполняются молниеносно, что меня даже радует. Чем быстрее закончу, тем быстрее уеду.

Выкинуть.

Все нужно выкинуть.

И навсегда забыть про это место и все, что здесь было.

Но каждый предмет, которого я касаюсь, непроизвольно отзывается в памяти острым отголоском воспоминаний.

Старый кейс с отцовскими охотничьими журналами под перекошенным на одну сторону туалетным столиком. Сломанное кресло-качалка, в котором мама убаюкивала маленького Итана, в темном углу. Один-единственный ящик с игрушками, а в нем: потертые оловянные солдатики, машинка с отвалившимися колесиками, кукла без глаза, которую я всегда ненавидела, и маленький пластмассовый самолетик. Та малость, которой нам хватало с Итаном, чтобы придумывать веселые игры.

Мои пальцы скользят по крышке вещевого сундука, встречая шершавую резьбу цветов. Мама рассказывала, что отец сам вырезал их долгими зимними вечерами, когда еще мог держать стамеску ровно и не пить сутки напролет. В тот момент, по ее словам, они были счастливы и ждали рождение своего первенца. А потом первые запои, увольнение отца из армии, переезд на эту чертову ферму и безнадега, обернувшаяся кошмаром.

Снимаю замок и тяну крышку вверх. Внутри – материальные доказательства распада семьи. Вещи, разложенные на две стопки, пахнут лавандой, розмариновым маслом и горькой тоской.

Вышитые салфетки с инициалами «М.Б.» Крестик ровный, и аккуратный, сразу видно, что работа делалась медленно и долго. Мэри Бойл. Женщина, которая, наверное, когда-то умела смеяться и быть счастливой.

Рубашки отца. Все в клетку и темного тона. Сложены с армейской педантичностью, но пятна на воротах и рукавах выдают его натуру с потрохами. Следы пота и алкоголя въелись в ткань навсегда.

Я методично составляю опись в уме, как всегда делаю на службе, чтобы занять мозг от ненужных мыслей. И складываю все вещи родителей в мусорный пакет. Быстро. Рвано. Судорожно.

Детские рисунки. Двадцать три штуки; нарисованы преимущественно карандашами и в редких случаях фломастерами.

Игрушки. Четырнадцать предметов; степень износа и непригодности для детей слишком высока.

Женские вещи. Всего десять единиц; все аккуратно сохранены.

Мужские вещи. Пятнадцать единиц; следы активного использования.

Статистика неумолима. Мамины вещи береглись, потому что ей не позволялось покупать что-то новое, пока платья, кофты или юбки не станут тряпками. Отцовские же использовались по прихоти, неосторожно и беспечно.

Пальцы натыкаются на дне сундука на что-то холодное. И сжимают знакомый спустя столько лет материал. Пряжка от отцовского ремня почти обжигает кожу, когда я остервенело швыряю ее в мешок. А когда чувствую, что мое терпение на исходе и я готова сорваться и оставить все на своих местах, лишь бы больше не прикасаться к прошлому, то под грудой старых свитеров отца, вижу кожаную папку.

Потертую. С помятыми страницами. И отгрызенными клочками бумаги тонкими крысиными резцами.

На обложке знакомый до боли почерк.

Эмили. Для тебя, когда ты вернешься.

Пальцы дрожат, крепко вцепившись в папку. Грань между копом и дочерью, которая винила себя и злилась на мать, стирается. Слезы непроизвольно наворачиваются на глаза, и я бессильно оседаю на пол, тихо всхлипывая.

Аккуратно открываю застежку. Пахнет мамиными жасминовыми духами, которые она перестала носить после смерти Итана.

Перелистываю первую страницу.

И воздух застревает в легких.

09/15/2014

Сегодня Роберт напился до скотского состояния. Устроил погром на кухне, бил посуду и меня за остывший ужин, а детей за слезы оставил ночевать на чердаке. Снова. Сейчас Роб спит и не слышит, как Эмили успокаивает Итана, чтобы малыш не плакал. А я плачу вместе с ними. Моя девочка… Она такая взрослая для своих тринадцати лет. Я видела, как она смотрела на Роба, когда он ударил меня. В ее глазах была недетская злость. Что-то другое. Холодное. И мне страшно из-за этого.

09/17/2014

Итан рассказал, что хотел бы иметь друга. Такого же, как Стив, который, слава господу, есть у моей девочки. А я не знаю, что ответить сыну, потому что… Мой малыш все равно всегда будет одинок. Что я за мать такая, если не могу защитить своих детей? Кем они вырастут, глядя на мое унижение и затравленный взгляд? Неужели такими же, как и Роб? Нет… Не верю. Такого не будет. Отвага Эмили, моей смелой малышки, сделает из нее хорошего человека. А доброе и большое сердце Итана не даст ему превратиться в отца. Да. Так и будет. Помоги им Господь.

09/20/2014

Я не знаю, что мне делать. Итан настолько нуждался в ком-то, что нарисовал себе друга. Пугало в соломенной шляпе, как из книжки про страну Оз. Но меня пугает, как сын стал меняться… Ближе к вечеру, когда до прихода Роба оставалось немного, я нашла Итана на чердаке. Он сидел в углу, держал рисунок перед собой и разговаривал с ним… Просил защиты. Для себя и своей сестры… Господи, помоги мне, я не знаю, что мне делать.

09/23/2014

Сегодня Эмили пропала после завтрака. А ближе к полудню я заметила ее в амбаре с тем самым рисунком Итана. Она пряталась за старым ящиком и вырезала из мешковины тряпицы, а потом шила из них что-то похожее на куклу. «Это будет Саймон, мама, – сказала она с широкой улыбкой и блеском в глазах. – Тот, кто защитит нас и будет Итану другом». В руках Эмили держала платок Роберта, из которого резала тонкие лоскуты и сшивала их вместе, чтобы сделать шарф. Игла в ее пальцах двигалась слишком уверенно для ребенка. Будто Эмили хотела закончить игрушку для Итана быстрее. Я хотела отнять куклу, но в ее глазах увидела то же холодное упорство, что бывало у Роберта в трезвые моменты. И… не решилась отбирать у детей хоть какую-то надежду.

09/25/2014

Мне не нравится, что происходит с моими детьми. Итан принес с поля маленькую тыкву. «Для Саймона, – прошептал он мне на ухо. – Чтобы у него было лицо. Эми сказала, что так будет правильно». Вечером я заглянула в амбар, чтобы позвать детей на ужин. Они сидели на сене. Итан с рисунком в руках, а Эмили – с ножом, вырезая глаза на тыкве. Не детские круглые глазки, а узкие щели. И рот… Это была не улыбка доброго пугала. Нет. Ровная, тонкая, жестокая линия. «Он должен видеть правду, а не улыбаться лжи», – сказала Эми Итану, а тот кивал на ее слова, безоговорочно соглашаясь. Они не оборачивались на меня. Но слышали, что я стояла рядом. Знали, что я слежу. И за все время Эмили ни разу не остановилась.

09/29/2014

Самое страшное случилось сегодня. Роберт вновь вернулся пьяным и начал кричать на Итана за разлитое молоко. Эмили встала между ними. Маленькая, худая, но с таким взглядом, что даже Роб на секунду замолчал. «Тронешь его – пожалеешь!» – сказала она тогда. Может, Эми надеялась, что ее слова смогла бы остановить его кулаки. Может, верила сильнее, чем знала? Роб рассмеялся и ударил Эми. Но вечером, когда я зашла в сени за дровами, заметила, что рядом с тыквенной головой теперь лежит еще и рубашка Роберта, в которую напихали соломы.

10/01/2014

Эмили тайком отнесла Саймона в поле. Установила его лицом к дому. Когда я спросила зачем, она ответила: «Чтобы он видел. Всегда видел». И как бы меня не пуга́ло происходящее, но… Мой мальчик стал чаще улыбаться. Могу ли я радоваться этому? Не знаю. А перед сном, когда в редкие разы Роберт забывал запереть их с Эмили на чердаке, рассказывал, что теперь ему не страшно, потому что Саймон стоит на страже. Мое сердце разрывается на части. Но что я могу сделать? Сбежать с детьми? Уйти из дома и прийти в никуда? Что я им дам? Лучше пусть верят в вымышленного друга, чем смотрят на меня и надеются, что я смогу когда-нибудь помочь им… Из-за этого я не сплю по ночам. Прислушиваюсь к каждому шороху. И к детским шепотам, доносящимся из комнаты. Эмили рассказывает брату сказки. Но не про рыцарей и драконов. А про то, как обиженные находят силы дать отпор. И Итан беспрекословно ей верит.

10/05/2014

Роберт упал с лестницы в амбаре. Говорит, кто-то толкнул его в спину. Но и я, и он знаем, что никого в амбаре, кроме Роба, не было.

10/10/2014

Нашла сегодня в кармане Эмили сломанные ножницы, нитки и иголки, а в волосах Итана, когда купала в ванной, солому. Спросила, для чего они тащат это в дом. «Чтобы он был сильнее, мамочка», – прошептала мне Эмили, укладываясь спать. Я, наконец, поняла, что эта детская игра стала заходить слишком далеко. Надо поговорить с Эмили, объяснить ей, что Саймон – это не выход из нашего положения. И рассказать… Кого я обманываю? Неужели она поймет меня, если я сама не пытаюсь бороться? Боже Святый, помоги нам.

10/12/2014

Итан нарисовал новый рисунок. На нем мы втроем: я, он, Эмили. И Саймон, стоящий за нами огромной тенью. Его соломенные руки охватывают нас, как крылья. Защищают, как говорят дети. «Теперь мы в безопасности, мамочка», – сказал Итан, обнимая меня. А за окном, в вечерней мгле, я видела силуэт Саймона в поле. И мне показалось, он повернул свою тыквенную голову в сторону. Прямо в мое окно. И кивнул.

11/12/2014

Месяц выдался тяжелый. Если существует сущий ад на земле, то это был он. Роберт пил больше обычного. И был таким злым, что доставалось за все подряд. И намного сильнее, чем обычно. Я неделю ходила с шиной на руке – он чуть не свернул мне ее. А Итан и Эмили даже пропустили несколько дней в школе, потому что Роб запретил появляться им в городе с синяками на лице. Но самое больное, что сломало моего мальчика, случилось два дня назад. Роберт увидел, как Итан сидит в амбаре и играется с Саймоном. С тех пор Итан не мог успокоиться – Роберт сжег пугало у сына на глазах. Заставил его смотреть, как единственный друг на этой ферме, «умирает» от рук отца. Итан плакал все эти дни, но Эмили… Нет, она не пустила ни одной слезинки. Лишь со всей ей виданной злобой и ненавистью смотрела на Роба, а вечером говорила мне, как хочет, чтобы отец больше никогда не появлялся в нашей жизни.

11/18/2014

Итана не стало. Моего мальчика больше нет.

11/19/2014

Это все моя вина. Это все моя вина. Это все моя вина.

Я не спасла Итана. Я не уберегла его. Я позволила смерти забрать его.

Я. Я. Я. Я. Я. Я. Я. Я.

11/20/2014

Сегодня прошли похороны. Роберт не пришел. Эмили страшно кричала, когда Итана опустили в землю. А я… Я не знаю, что мне делать…

11/22/2014

Эмили не плачет. Сидит второй день в амбаре, сжимает в руках рисунки Итана и не издает ни звука. Глаза пустые. Тело стало почти прозрачным. Она не слушает меня, когда я зову ее поесть. Не подходит к дому, когда в нем Роб. Не разговаривает со мной. И ночует только в амбаре. На том месте, где мой мальчик навсегда закрыл глаза.

11/25/2014

Эмили сделала нового Саймона. И теперь он спит на кровати Итана рядом с ней.

11/26/2014

Меня пугает, что происходит с дочерью. Будто я теряю еще одного своего ребенка. Эмили не говорит со мной, не плачет, не упоминает Итана. Больше не берет его вещи. Не играет с ними.

11/30/2014

Роберт исчез. Вышел позавчера ночью на крыльцо и не вернулся. Полиция думает, что он не пережил вины. Сбежал. Или наложил на себя руки. Но я знаю, что Роберту было не жаль нашего сына… Я видела, что ему было все равно. Роб бы никогда не убил себя из-за вины. Никогда.

12/01/2014

Сегодня ночью он пришел ко мне. Разбудил шуршанием соломы. Озарил темную постель голубым светом в прорезях тыквенных глаз. Таким же светом, которым сияли глаза моего мальчика… И отдал мне игрушку Итана. Вложил в ладонь и сказал, что будет всегда защищать свою сестру. Свою Эмили.

12/15/2014

Я не могу спать. Каждую ночь мне кажется, что я вижу Саймона на пороге дома. Высокого, в рваной одежде Роберта. С соломой, торчащей из рукавов, в которой задохнулся Итан. Он просто стоит и смотрит в окно. На ее окно. Он ждет. Я должна увезти Эмили отсюда. Подальше. Иначе он заберет и ее. Он исполнил ее желание. Теперь она принадлежит ему. А он ей.

12/19/2014

Уезжаем завтра же. Пока Эмили спала, я унесла Саймона от дома подальше и сожгла его. Чтобы у нас был шанс сбежать. Чтобы я смогла увезти ее, пока он не пришел и не забрал мою девочку. Я спасу ее, чего бы мне это ни стоило. Спрячу страшный секрет в доме, где всегда была боль. Может, когда-нибудь Эмили… Нет, не надо ей этого знать. Никогда. Прости нас всех, Господи. Особенно меня. Особенно меня.

Папка выскальзывает из рук и с глухим стуком падает на пол. Поднимается облако пыли, словно встревоженные души всех грехов семейства Бойл. За окном уже темно. Дневник матери настолько погрузил меня в прошлое, что я не заметила, как день сменился вечером. Холодным. Одиноким. Открывающим правду, которую детский мозг заснул в неприметную папку и положил на дальний стеллаж архива. Подальше от принятия.

Я сижу неподвижно, невидящим взглядом вперившись в обложку папки. Во рту сухо. В груди жжет от недостатка воздуха. По щекам текут слезы, но не слышатся всхлипы. Их больше нет. Как и уверенности в том, что все мои воспоминания когда-то были реальными. Той реальностью, которую сокрыло от мое подсознание, чтобы спасти.

Все это время… Все эти годы…

Я не создавала друга. Не помогала Итану, думая, что ему будет легче. Я сотворила убийцу. Своими руками. И мама знала. Она все знала и просто сбежала, прикрывшись ложью и молчанием. Водила меня к психиатрам, когда мы приехали в Мемфис, и заставила поверить, что ничего страшного, кроме ублюдка отца и смерти Итана, не случилось. Что главным злодеем во всей этой истории была я. Маленькая девочка, которая напитала свои мысли яростью, гневом и злостью.

Снаружи, со стороны полей, доносится тихий, сухой шелест. Будто кто-то проводит рукой по стене дома. Напоминает, что кошмар настоящий. Не выдумка детской психики.

Я медленно поднимаю голову и смотрю в запыленное окно чердака.

Надо уничтожить улику. Сжечь папку. Никто не должен узнать, что действующий полицейский когда-то сам запятнал руки убийством.

Вскакиваю на ноги. Кровь шумит в ушах. Кружится голова. Но я как на автопилоте, хватаю с пола папку и подлетаю к люку.

Сожги. Сотри из жизни. Убери это, Бойл!

Скручиваю в пальцах кожу. Каждая страница – вещественное доказательство. Каждое гребаное слово – улика против самой себя. Я быстро бегу по коридору к комнате родителей. Там есть камин. Там будет шанс все удалить, вычеркнуть, забыть!

Но в голове автоматически запускается процесс, отточенный за годы работы.

Протокол осмотра места происшествия – чтение дневника. Следователь – я сама. Допрос потерпевшего – собственная память. Подозреваемый – мое подсознание. Приговор – жизнь.

Но кто настоящий преступник? Девочка с перекошенным от ненависти лицом, что резала тыкву в амбаре? Мужчина, решивший, что имеет право вымещать свои неудачи на семье? Или женщина, что десять лет притворялась, будто не помнит истинных причин кошмара?

Достаю зажигалку из заднего кармана джинсов. Пальцы дрожат от судорожных движений, чтобы выпустить огонек наружу.

Чирк.

Чирк.

Чирк.

– Давай же, что б тебя! – рычу в пустоту, щелкаю колесиком.

Первый всполох лижет уголки страниц. Второй охватывает их целиком. Бумага чернеет, кромка папки закручивается от жара, испуская удушливый запах гари. Жасминовый аромат духов матери смешивается с дымом, создавая странный коктейль памяти и предательства.

Она знала. Всегда знала. И молчала, потому что понимала – некоторых монстров не сажают под замок. Они вписываются в ДНК, становятся частью кода, бесповоротно меняя жизнь человека.

Мысль бьет с обжигающей простотой.

Улика.

Я упустила главную улику.

Почему Саймон вернулся именно сейчас? Что стало спусковым крючком? Почему спустя столько лет, когда мне уже, казалось бы, ничего не угрожает, он ожил?

Возвращение на ферму. Эмоциональный всплеск. Страх. Гнев. Это была гремучая смесь, которая его реактивировала.

Но это лишь половина правды.

Я смотрю, как страницы, десятилетиями хранившиеся в старом сундуке, сгорают в огне. Таком же горячем, какой сейчас разрывает меня изнутри. Ярость на мать обжигает легкие. Тяжело дыша, я слежу, как наследие ее трусости превращаются в пепел.

Или…

Внимание, детали, факты, Бойл. Не смей терять ни одной зацепки!

Что-то не вяжется. Что-то не так.

Думай! Думай! Думай!

Что, если мама отступила, чтобы подготовить плацдарм для моего последнего боя? И сделала все для того, чтобы я вернулась? Она знала, что дом не отпустит просто так. И оставила мне единственное оружие, которое у меня было, – правду. Страшную, калечащую, но единственную, что могла дать.

Дневник был ее исповедью, единственным способом снять с себя часть груза тяжелой вины, даже если признание стало посмертным. Она не могла унести эту тайну с собой в могилу и решила любыми способами заставить свою дочь вернуться.

Мама не смогла защитить меня тогда, но попыталась сделать это перед смертью. Дала мне шанс на искупление, которого не было у нее. Передала эстафету боли из прошлого в настоящее. Позволила решить, что с этим чертовым шансом делать – сжечь и продолжить бегство от самой себя или принять и сразиться с внутренним демоном.

Она понимала – я не исцелилась даже спустя много лет многолетних работы с психотерапевтами. Что наш общий кошмар просто остался заморожен где-то в Иллинойсе. Оставляя дневник, она дала мне инструмент для окончательной битвы, когда я буду готова. Это был страшный и рискованный подарок. Но все же это был шанс. Без этой правды я была бы обречена вечно бежать от самой себя.

Это был ее последний, отчаянный акт материнской любви. Уродливый и болезненный, как все в нашей семье. Но единственно возможный.

– Господи… Мама…

Последняя искра сгоревшего дневника растворяется в дымоходе.

Все эти годы я не просто прятала память за детскими травмами – я хранила Саймона в себе. Кормила болью, страхами, чувством вины. Каждый раз, когда вбивала кулак в стену после тяжелого дня. Каждый раз, когда просыпалась с криком по ночам. Каждый день, вспоминая Итана. Каждый чертов момент, когда причиняла себе боль, чтобы заглушить другую…

Мама не уничтожила Саймона, как написала в дневнике, потому что я взяла его с собой. В своей голове. В своем сердце. В детском желании, не утерявшее своей силы даже спустя десять лет.

Звук тяжелой поступи царапает слух. Скрип досок под чьим-то весом связывает в тугой узел внутренности. Воздух в комнате становится гуще, пахнет влажной землей и прелыми листьями – точно так же, как в амбаре той ночью.

Температура падает. По коже бегут мурашки – не от страха, от узнавания. Это чувство знакомо. Он всегда приходил с наступлением темноты.

Я медленно поднимаю голову. В проеме двери, ведущий в коридор, приближается тень. Размытая, большая, темная тень тыквенной головы.

– Ты никогда не был защитником… – шепчу я, ощущая вкус крови на губах. – Ты был моим сломанным подсознанием…

«У каждой земли своя душа и память, – вспоминаю слова Стива, стискивая кулаки. – Ферма сожрет тебя, если ты ее не полюбишь».

А я не полюбила. Не приняла. И теперь Саймон идет за мной, как и говорила мама.

Чтобы сделать своей.

– Правду не скрыть.

Холод.

– Я всегда видел ее.

Страх.

– Знал, как ты боишься.

Паника и ужас.

– Слышал твой плач.

Онемение в мышцах.

– Знал, как ты тоскуешь по мне, сестренка.

Воздух в комнате сгущается вокруг меня, как тучи перед ураганом. Каждый короткий вздох обжигает легкие сладковатым смрадом гниющей тыквы и старой заветренной соломы.

– И теперь я никуда не отпущу тебя.

Саймон останавливается в проеме, заполняя его собой. Одетый в пропитанную грязью рубашку и штаны отца, он выглядит неестественно высоким и плотным. Солома торчит из рукавов и ворота – та самая, что стала прощальным тяжелым покрывалом для Итана в роковую ночь.

Я отшатываюсь назад, больно ударившись спиной о камин, когда Саймон заходит в комнату. Рука инстинктивно дергается к бедру, где должна быть кобура, но хватает пустоту.

Черт!

Глок. Он остался на кухонном столе рядом с пустыми бутылками моего мимолетного забвения.

– Сестренка? – Скрипящий голос Саймона меняется. Он становится тонким, чистым и легким, сжимая в тисках сердце. Саймон говорит голосом Итана. Но сам звук… Он исходит не из прорези-рта, которая растягивается в ужасающую улыбку, а из самой тыквы, вибрируя в костях. – Ты больше не бросишь меня в темноте?

– Итан… – выдыхаю, вглядываясь в мерцающие голубые огоньки. Может, так и нужно? Нужно принять, что мои самые большие страхи слились в один? Может, надо говорить с Саймоном так, как он хочет? – Прости… Прости меня. Я не хотела! Клянусь, что пыталась быть рядом!

– Ты оставила меня.

– Я не могла тебя откопать! – кричу, и собственный голос срывается. Выплевываю со слюной то, что держала в себе и не говорила никому. – Я пыталась! Звала на помощь! Звала тебя!

Саймон делает шаг. Половицы прогибаются под его весом с жалобным скрипом. Из рукавов рубашки осыпаются труха и личинки.

– Ты сдалась. Ушла. И теперь опять хочешь уйти. – В его тоне появляется сталь. Теперь нет ноток беззаботного Итана. Лишь грубость. Возраст. И пропитанная алкоголем злость. Звучит почти что рык, от которого холодеет кровь. Насмешливая, властная речь, напоминающая голос отца. – Ты предательница, Эмили.

– Это место нас убило! Всех нас!

Вжимаюсь в каминную доску так сильно, что лопатки сводит судорогой. Я беззащитна. У меня нет глока, нет возможности выиграть себе время, чтобы сбежать.

– Это место – ты и я. – И снова голос меняется, превращаясь в мерзкий симбиоз – детский тембр Итана с ядовитыми интонациями Роберта. Саймон делает еще один шаг. А я судорожно осматриваю комнату, надеясь найти хоть какое-то оружие. – Ты носила меня в себе все эти годы. Кормила своей болью. А теперь пришла отравить последней крохой надежды?

Он делает резкий выпад, и его соломенная рука с острыми когтями, тяжелая и неуклюжая, сметает с камина подсвечник. Чугун со звоном отскакивает от стены. Я вовремя пригибаюсь, чувствуя, как ветер от взмаха проносится над головой. Адреналин кричит во мне: «Беги!» Но ноги будто врастают в пол.

– Ты не уйдешь от себя. Я должен стать сильнее. И твоя ненависть, твои слезы… Они сделают меня больше!

Взгляд цепляется за старую кочергу, приставленную к камину. Я хватаюсь за нее, как утопающий за брошенный ему в воду спасательный круг, и отскакиваю в сторону. Замахиваюсь, бью Саймона по тыкве-голове. Она, как в каком-то гребанном старом черно-белом мультфильме, делает несколько оборотов и останавливается. В положенном месте, как десять лет назад, когда я закрепила ее на черенке лопаты.

Голубые огни вспыхивают в прорезях-глазах, на мгновение ослепляя меня, и освещаю комнату в темноте.

Это не Итан. Это не отец. Это воплощение меня. Ты знаешь, что надо делать, Бойл! Убей его своими руками, и все закончится!

– В тебе никогда не было надежды на спасение. – Выставляю кочергу перед собой, как щит, и медленно, шаг за шагом, отступаю к выходу из комнаты. Соберись. – Ты – игрушка! Плод моего детского воображения.

Я справлюсь. Пойму, как победить того, кто стал воплощением детских страшных мыслей.

– Я – единственная правда, что у тебя осталась. – Он волочит тяжелое тело за собой, направляясь в мою сторону. И комната становится меньше, когда Саймон нависает надо мной. Запах влажной земли и тления становится удушающим. Сворачивает кишки, оседая вязкой слюной на языке. – Мы – одна плоть. Одна боль. Ты сделала меня из нее. И теперь я пришел за недостающей частью.

– Частью?..

Прикладываю колоссальные усилия, чтобы не опускать кочергу. Нужно выждать правильный момент, найти слабость в Саймоне, и тогда у меня будет больше шансов избавиться от мерзкого ублюдка.

– За тобой. – Голос Роберта, грубый и полный презрения, выходит на первый план. – Твоя кровь. Твоя жизнь. Ты. Это все, что нужно. И тогда я стану настоящим. Оживу. И мы больше никогда не расстанемся. Никогда.

– Гори в аду.

Саймон стремительно срывается с места. Его соломенная рука, неожиданно мощная и твердая, бьет меня в грудь. Я отлетаю назад, налетаю на столик в коридоре, и он с грохотом разваливается подо мной. Боль пронзает ребра, вышибая воздух. Голова гудит от удара о стену. Мелкие осколки древесины впиваются в кожу. Но я не чувствую ничего, кроме ярости, поднимаясь на ноги. В ребрах пылает огонь отчаяния. В груди, ниже солнечного сплетения, так тяжело, что невозможно дышать. Но я концентрируюсь на другом. На миссии, которую должна закончить. На злости. Желании уничтожить собственный кошмар.

Внимание, детали, факты, Бойл!

Я уворачиваюсь, когда соломенный кулак со свистом пролетает в дюйме от моей головы, сминая гипсокартонную стену, как бумагу. Пружинистым прыжком отскакиваю от когтистых пальцев и бегу к лестнице.

Глок. Мне нужен мой чертов глок!

Саймон оказывается быстрее. Он хватает меня за ворот кофты и швыряет через весь коридор. Кубарем откатываюсь к лестнице, сгруппировавшись и прикрыв голову руками. Но прицельный пинок в живот откидывает дальше. На край лестницы. А потом и на все ступени. Прямо вниз.

Громкий хруст в левой руке и жгучая боль сковывают тело, когда я плашмя падаю на пол, видя перед глазами яркие звезды. Хриплый вздох смешивается с нечеловеческим криком и кровью, капающей на половицы.

– Не убежишь, – говорит Саймон на манер отца. В ушах звенит от удара, и его голос плывет между нами, как болотная тина. Я пытаюсь подняться, опираясь на правую руку, но заваливаюсь набок. Каждый мускул сгорает в агонии, а левая рука безвольно болтается, стреляя в мозг вспышками боли, от которых темнеет в глазах. – Мы еще не закончили наш разговор!

Стон отчаяния срывается с окровавленных губ, когда Саймон начинает спускаться с лестницы.

Двигайся!

Я ползу по коридору к кухне, оставляя за собой извилистый след из крови и пота. Каждый вздох дается через зубной скрежет, обжигая легкие.

Но я почти у цели. Дверь в кухню распахнута, и там, на столе, между пустыми бутылками и остывшей кружкой с утренним кофе, лежит мое спасение.

Глок.

Саймон издает каркающий, гортанный хохот. Ему доставляет удовольствие эта игра. Он наслаждается моим страхом, который разливается по жилам обжигающим ядом.

Он спускается с последней ступени. Неспешно. Его тяжелые, шуршащие шаги гулко отдаются в пустом доме, и каждый звук вдавливает меня в пол. Саймон знает, что я в ловушке. Знает, что могу проиграть. И от этого его смех становится еще громче. Человечнее. Он смеется точно так же, как отец, находя удовольствие в бессилии того, кто слабее.

– Ты думала, что станешь сильнее, если убежишь, сестренка? – Вновь заставляя сжаться меня от страха, говорит Саймон голосом Итана, но в нем слышны ядовитые, шипящие нотки. Словно стирает из памяти брата и превращается в кого-то другого. – Но боль никуда не делась. Она ждала тебя здесь.

Я вползаю на кухню, волоча за собой поврежденную руку, и впиваюсь окровавленными пальцами в стол. Напрягаю все мышцы, испуганно глядя через плечо на приближающегося Саймона, и поднимаюсь на ноги.

Уверенность накатывает на меня жаркой приливной волной, смывающей на мгновение всю боль и страх, когда в ладонь, как влитая, ложится рукоять пистолета. Холодная сталь придает призрачное ощущение контроля в разворачивающемся ужасе. И тонкая вибрация между лопаток, та самая, что всегда предшествует выстрелу, обрушивается на меня с животным ревом, заглушая все остальные звуки.

Разворачиваюсь, опираясь поясницей о стол, и поднимаю оружие. Саймон стоит в пяти ярдах от меня. Тыквенная голова с голубыми огнями в черных глазницах наклонена, ожидая, что же я сделаю дальше.

Рискну ли стрелять.

– Брось, сестренка. Это не поможет.

Яростный гнев, слепой и горячий, поднимается к горлу.

Я спускаю курок. Один раз. Два. Три.

Выпускаю с выстрелами все накопленные эмоции.

Пули входят в соломенную грудь, вырывая клочья и разбрасывая сухую труху по комнате. Личинки разлетаются в разные стороны. Черная слизь брызгами окропляет лицо, и меня чуть не рвет на части от тошноты.

Но Саймон продолжает идти. Он не останавливается. Не кричит от боли. Не падает замертво. Он просто идет.

Невозможно. Это же я стреляю. Я избавляюсь от него! Не мать и не отец, как было в прошлые разы. А я! Почему он не умирает?!

Проходит сквозь пули, как сквозь дождь, и с каждым выстрелом, с каждой волной ненависти, исходящей от меня, он будто становится плотнее, реальнее. Сильнее. Выше и больше.

Почему?..

И тогда мир вокруг начинает плыть.

Покрываться рябью и белой дымкой.

Исчезает новое и возвращается старое.

Пыль на полу стирается. Грязь на окнах растворяется, и через чистое стекло пробивается солнечный свет. Паутина иссыхает под потолком и углам. Теплый ветерок обдувает щеки. Я отшатываюсь от стола, на котором появляется ваза со свежими полевыми цветами. Напрягаюсь, когда слышу, как из гостиной доносится тихая мелодия по радио, а потом ее разбавляет голос мамы. Тень ее движений мелькают в дверном проеме. А потом все поглощается смехом Итана. Запах гари и тления сменяется ароматом свежеиспеченного хлеба, порошка и тушеного мяса, стоящего на плите.

Нет. Нет. Нет.

– Что происходит?.. – Я вцепляюсь в глок, как за единственную вещь, которая не изменилась. Осталась моим якорем. Осоловело оглядываюсь по сторонам. Мозг отказывается воспринимать это за действительность.

Саймон издает гортанный, скрипучий звук, похожий на смех. Его движения становятся плавнее, увереннее. Он больше не неуклюжее пугало – он обретает жизнь.

– Твоя злость, сестренка. – Теперь его голос звучит почти по-человечески, лишь слегка искажаясь волной отголосков прошлой жизни. – Твоя ненависть. Это лучшая пища. Она такая сладкая, сильная, сочная. Продолжай, Эми. Злись. Ненавидь. Наполняй меня своими воспоминаниями и горем. От этого я становлюсь сильнее. От этого прошлое оживает.

Ужас, ледяной и всепоглощающий, сковывает меня в клетку.

Я опускаю взгляд на пистолет в дрожащей руке. Поцарапанный металл, который был моим ответом на любые испытания и горести последние три года, становится неподъемным. Тянущим вниз. В самую бездну безнадежности и печали.

– Вот так, Эми. Давай. Напои меня. Возроди из мертвых.

Мертвых? Нет. Это не мертвые. Это нечто худшее. Извращенная пародия на жизнь, созданная моими же руками, моим молчаливым одобрением.

Вновь сжимаю глок в пальцах, целюсь Саймону между мерзких голубых огней и стреляю еще раз.

Пуля проходит насквозь, оставляя одну глубокую дыру. Из нее сочится темная, тягучая жидкость, но Саймон лишь смеется – полный, глубокий смех, в котором сливаются детский хохот и мужской лающий гогот.

– Я же говорил, – шипит он. Теперь его голос – это совершенный сплав ожившего монстра и моего ледяного страха, рожденного из-за моих чувств. – Ты не можешь убить то, что уже мертво. Ты не можешь убить память. Ты можешь только накормить ее.

Саймон приближается. Его соломенные пальцы, теперь удивительно проворные и сильные, смыкаются на моей правой руке с силой стального капкана. Я слышу хруст сквозь шум в ушах. Скрипят не просто кости, а что-то более хрупкое, какая-то последняя опора внутри меня. Пистолет с грохотом падает на пол, и этот звук эхом отдается в тишине, словно хлопнула последняя дверь.

Я кричу, задыхаясь от боли в руке. Пытаюсь вырваться, но хватка Саймона неумолима. Упираюсь пятками в пол, они лишь безнадежно скользят, не находя спасения. Замахиваюсь ногой и бью что есть силы по соломенному туловищу. Удар проваливается в пустоту, сопровождаясь лишь сухим шелестом. Саймон даже не отклоняется, не отступает, твердо стоя передо мной, будто врос в сам фундамент этого проклятого места.

Его тыквенная голова наклоняется, и из огненной прорези рта выползает шепот, от которого кровь стынет в жилах:

– Ломайся. Ты же всегда это умела.

Он не чувствует боли.

Он сильнее меня.

Он стал реальным…

– Теперь ты моя. Навсегда. На чердаке. Там, где все началось. Там, где твоя злость стала такой сильной. Собралась в воронку. Создала меня.

– Нет…

Со всей силы дергаюсь назад. Хочу бежать, но ноги подкашиваются, и я больно ударяюсь коленями о пол.

Быстрее! Двигайся! Думай! Беги!

Острые когти впивается в кожу, когда цепкие пальцы обвиваются вокруг моей лодыжки, сжимаясь с силой стального капкана. Я больше не кричу. Вою, как раненный зверь. Цепляюсь ногтями за половицы, ломая их до крови, и зову на помощь. Визжу от ужаса, понимая, что это мой конец.

Саймон тащит меня, брыкающуюся, по полу к лестнице, ведущей на чердак. К тому самому месту, где годами копились мои обиды, страх и ярость на отца.

Только не туда.

Только не туда.

Только не туда!

Я цепляюсь взглядом за входную дверь. Она так близко, но в то же время так далеко. Всего несколько ярдов и я на свободе.

Борись, Бойл. Борись!

Отчаянный прилив адреналина дает мне силы. Извиваюсь в цепком захвате, бью свободной ногой, целясь в колени. Удар приходится точно в слабое место, и Саймон заваливается вперед. Всего на мгновение пальцы на лодыжке разжимаются.

И этого достаточно.

Выдергиваю ногу, встаю на колени, заставляю тело дернуться вперед, придать инерции. И бегу к двери. Позади слышу его яростный рев – смесь бешенства Роберта и обиженного плача Итана.

Но я уже сбегаю со ступеней крыльца.

Мчусь через заросший двор, спотыкаясь о кочки и не разбирая дороги.

Несусь вперед, лишь бы дальше. Как можно дальше.

Единственное место, которое приходит на ум – амбар. Там можно укрыться. Там есть вилы. Там есть пути отступления, чтобы сбежать к Стиву.

Там есть возможность остаться живой.

Я влетаю внутрь, тяжело дыша, и замираю.

Нет… Такого, черт возьми, не может быть! Он не может быть таким сильным!

Амбар преображается. Он не заброшенный и полный паутины. Нет. Стога сена аккуратно сложены до самого потолка, пахнет свежескошенной травой и деревом. Два комбайна начищены и не сломаны. Инструменты отца висят на своих местах на стене – блестящие, готовые к работе. Все так, как будто смерти Итана никогда не было. Словно ничего не случилось. И все это мне снится.

Сердце бешено колотится в груди. Я оглядываюсь вокруг, и мой взгляд падает на старую керосиновую лампу, висящую на крюке рядом с дверью. Стекло чистое, фитиль аккуратно подстрижен. Срываю ее с крюка, тяжелую и прохладную на ощупь. В моих руках она кажется единственной реальной вещью в этом кошмаре.

Я сожгу его! Сожгу!

Ладонь касается прохладного стекла лампы, и вмиг мир обретает болезненную кристальную резкость, будто кто-то сдернул с него пропитанную грязью и слезами штору, за которой я пряталась все эти годы. За стенами амбара небо разрывается с грохотом, похожим на артиллерийскую канонаду. Ослепительные молнии, как трещины на черном небосводе, на мгновение выхватывают из мрака искаженные тени, а затем грохочущий ливень обрушивается на прогнившую крышу. Его стук о металлическую кровлю сливается с какофонией в моей груди – бешеным стуком сердца, свистом в ушах и прерывистым, хриплым дыханием.

Пальцы, почти онемевшие от холода и напряжения, нащупывают в кармане зажигалку – маленький, хлипкий мостик к спасению. План рождается примитивный, отчаянный, выжженный страхом: когда Саймон появится, поджечь фитиль и швырнуть эту стеклянную бомбу ему в лицо. Пусть горит его соломенное нутро, пусть плавится и чернеет эта проклятая тыква, вобравшая в себя все кошмары.

Подношу огниво к фитилю. Рука, вопреки всему, не дрожит.

Я готова. Я смогу. Я сделаю все, что зависит от меня.

В этот миг за спиной, в проеме двери, вспыхивает молния, и на мгновение темное закопченное стекло лампы превращается в идеальное зеркало.

Застываю, как вкопанная. Дыхание застревает в горле колючим комом.

В отражении – не мое лицо.

Из глянцевой темноты на меня смотрят две пустые глазницы, светящиеся голубым, мертвенным светом, как осенние гнилушки в увядающем лесу. А ниже – широкая, растянутая в жуткой, застывшей ухмылке прорезь, из которой сочится что-то темное и густое. Кровь, смешанная с землей. Ядовитая кровь.

Это Саймон.

Его лицо отражается вместо моего, будто я смотрю в зеркало собственной души, и вижу там монстра. Первородного, с которого и начались все проблемы.

С меня.

Зажигалка выскальзывает из онемевших пальцев и с глухим стуком падает в солому у ног.

И внутри меня озаряется все светом, как молния, только что разрезавшая надвое темноту за пределами амбара.

Не Саймон пришел за мной. А я сама…

Я и есть он.

Обрывки воспоминаний пронзают сознание, как раскаленные осколки стекла, впиваясь в самое нутро.

– Господи…

Не просто детский страх. Не просто ядовитая ненависть к отцу, которую я лелеяла, как единственную знакомую и понятную вещь.

Это невысказанная, отравленная мысль, которую гнала от себя все эти годы, как прокаженную. Ту ночь в амбаре. Последний день с Итаном.

Я полезла на стог за водой. Я знала, что сено неустойчиво. Я слышала тревожный и предсмертный скрип под ногами.

Но Итан плакал, он просил пить… и я полезла. Хотя внутренний голос кричал «нет!» А потом… потом этот оглушительный грохот, похожий на обвал всего мира. И наступившая тишина. Гробовая, всепоглощающая, в которой навсегда застрял последний, невысказанный вздох брата.

Я не просто не смогла его спасти, а собственным желанием навлекла беду. И превратилась в спичку, поднесенную к пороховой бочке. Эта мысль была настолько чудовищной, что мой детский, надломленный разум не вынес ее. И тогда вся ярость, вся моя невыплаканная боль – к отцу, к себе, к этой проклятой земле, к маме за ее бессилие, – нашла себе уродливый, но прочный сосуд. Она материализовалась в Саймоне. Удобный козел отпущения. Бездушный монстр, на которого можно было переложить всю тяжесть вины, всю грязь, всю оголенную правду.

Сначала в воображении. А потом… потом ферма, эта чертова земля, напитанная горем и нашей болью, дала ему плоть и сознание.

Саймон – это не призрак Итана и не демон в обличье отца.

Он – мое кривое отражение в треснувшем зеркале. Обугленная, непрожитая совесть, принявшая форму пугала. Моя собственная, неукротимая ненависть, ставшая плотью и клеткой.

Нет никакого способа справить с ним, кроме одного: чтобы победить Саймона, я должна простить себя.

Мысль кажется чужеродной, невозможной, будто я пытаюсь сдвинуть с места целую гору одним лишь усилием воли. Как можно простить себя за смерть брата? Как можно отпустить ярость, которая стала солью в крови, топливом для сердца?

Дверь амбара с оглушительным скрежетом распахивается. На пороге появляется Саймон. Весь промокший, с него стекают ручейки мутной, черной воды, солома набухла и потемнела, отяжелев и сделав сильную фигуру еще более неповоротливой. Тыквенная голова с трудом удерживается на своем месте, мокрые соломенные пряди свисают на «лицо».

– Нашла новую игрушку, Эмили? – выкрикивает Саймон, смешивая алкогольный хрип отца и истеричный плач Итана в одну жуткую какофонию сильного голоса. – Думаешь, эта стекляшка спасет тебя? Она такая же хрупкая, как твои надежды!

Медленно поворачиваюсь к нему. И не отвожу взгляд. Впервые за все время этого ада я смотрю на него без дрожи в коленях, без леденящего душу страха в груди. Я просто смотрю, видя в Саймоне не монстра, а собственное отражение.

Он делает неуверенный шаг ко мне, но его движения тяжелые, заплетающееся, почти комичные в своей неуклюжести. Тяжелая, мокрая солома тянет Саймона к земле.

– Что с тобой? – Я слышу, как неуловимо прорывается нотка раздражения и… неуверенности. Непонимание, почему вдруг он больше не такой сильный. – Боишься, да? Я чувствую твой страх! Я ПИТАЮСЬ ИМ!

Молчу. Мое молчание – это стена, о которую разбиваются его слова.

– Я ЗАБЕРУ ТЕБЯ С СОБОЙ! – Саймон пытается выкрикнуть это голосом Роберта, полным былой мощи, но получается лишь жалкая, картонная пародия. — НА ЧЕРДАК! ГДЕ ТЫ И ДОЛЖНА БЫТЬ! В ТЕМНОТЕ, ГДЕ ТЫ РОДИЛАСЬ!

– Нет, – тихо и без былого страха отвечаю я, но с той стальной ясностью, что прорезает самый громкий грохот бури. – Я никуда с тобой не пойду. Я остаюсь здесь, Саймон.

– ОСТАЕШЬСЯ? СО МНОЙ?! НАВЕЧНО?! – Почти безвольное пугало снова пытается симулировать интонацию Итана, тонкую и испуганную, но звучит это фальшиво, как плохо сыгранная роль в школьном спектакле.

– Я остаюсь с собой. – Тело наполняется легкостью, когда слова слетают с губ. И наполняются для меня новым, очищающим смыслом, смывая с души многолетние слои грязи. – А тебя… Я отпускаю тебя, Саймон.

Делаю шаг к нему. Саймон, жуткий символ моего страха, отступает. Соломенная нога цепляется за собственную тяжесть и почти спотыкается.

– Я отпускаю прошлое. Все обиды, что грызли меня изнутри. Весь страх, что сковывал по ночам. Всю ненависть, что отравляла жизнь. – Чувствую, как тело, каждая мышца и клеточка наполняются силой, которую я не чувствовала в себе, кажется, никогда. Это сила не кулаков, не пистолета, а тихого, безоговорочного принятия. – Я прощаю отца. Прощаю мать. Я прощаю… себя. И я отпускаю тебя Итана. Навсегда. Он свободен.

Саймон издает странный, булькающий звук – нечто среднее между шипением змеи и детским всхлипом. Его форма начинает терять четкость, расплываться, соломенные руки безвольно повисают, как плети, вдоль туловища.

– Я… Я ВЕРНУСЬ… – бормочет он, задыхаясь и иссыхая. Снова становится тем самым, скрипучим и безжизненным пугалом, каким я его создала впервые. – РАНО ИЛИ ПОЗДНО… ТВОЯ БОЛЬ… ОНА ВЕРНЕТ МЕНЯ… ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЕТ!..

– Нет, – обрываю Саймона, и пальцы сжимаются вокруг стеклянного горлышка лампы с последним, прощальным усилием. – Не вернет.

Замахиваюсь. Бросок не резкий, не яростный. А верный и точный, как принятие темной сущности внутри себя. И это правильно. Так, как и должно быть.

Лампа описывает в воздухе короткую дугу и разбивается о соломенную грудь с хрустальным звоном. Стекло разлетается во все стороны, как застывшие слезы, а едкий, удушливый запах керосина мгновенно заполняет пространство, перебивая запах сырости, тлена и остатки уходящего страха.

Саймон издает пронзительный, раздирающий душу визг. Он пытается отряхнуться, сделать шаг, но горючая жидкость уже впитывается в его соломенное тело, проникая в самую сердцевину, делая его тяжелым и беспомощным.

– СЕСТРЕНКА, НЕТ! – Он снова пытается заговорить со мной, как капризный Итан – испуганного, с настоящей детской мольбой. – НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! МЫ МОЖЕМ БЫТЬ ВМЕСТЕ! Я БУДУ ХОРОШИМ! Я БУДУ ТЕБЯ ЗАЩИЩАТЬ! Я НИКОГДА ТЕБЯ НЕ ОСТАВЛЮ!

Я молча поднимаю с пола зажигалку. Пальцы, испачканные в крови, грязи, пыли, воспоминаниях, страхе, отрицании, осмыслении и, наконец, свободе смыкаются на маленьком огниве. Они не дрожат. Они не боятся. Они знают правду. В них есть только сила.

Я свободна.

– Прости, Итан, – шепчу в пустоту, и в голосе нет ни злобы, ни торжества, только бесконечная, усталая печаль. – Но тебя давно нет. Есть только моя боль. И сегодня… я ее кремирую.

– НЕТ! НЕ НАДО!

– Убивая ненависть в себе… – Щелкаю зажигалкой, и крошечное, но решительное пламя озаряет перекошенную в немом ужасе тыквенную маску, выхватывая из мрака последние детали – трещины, подтеки, пустые глазницы. В них больше нет голубых огоньков. Нет глаз Итана. – … я убиваю тебя.

Бросаю зажигалку. Она кувыркается, оставляя за собой короткий золотистый шлейф, и падает прямо в черную, блестящую от керосина лужу у ног Саймона.

Огонь вспыхивает мгновенно, с глухим, мягким «хлопком», будто лопнуло что-то натянутое до предела. Саймон загорается, как гигантский факел, освещая амбар изнутри адским, пляшущим светом. Его соломенное тело – идеальная пища для жара.

Пугало мечется по амбару, движения снова становятся резкими, отчаянными, но теперь это – предсмертная агония не монстра, а иллюзии. Пугало издает нечеловеческие звуки – рев Роберта, сливающийся с визгливым, раздирающим сердце на части плачем Итана, превращаясь в один сплошной, огненный вопль, который, кажется, вот-вот сорвет с петель то, что осталось от сломанного амбара.

Стою и смотрю, как горит мой страх. Смотрю, как плавится и чернеет тыквенная голова, как обугливается и скукоживается одежда отца, как превращается в пепел и летучий прах солома, ставшая могилой для брата.

Жар бьет в лицо, но я не отворачиваюсь. Я обязана это видеть. Обязана убедиться, что все заканчивается. Раз и навсегда.

И наконец, когда от пугала остается лишь груда тлеющих, шипящих под дождем углей, я чувствую это. Не радость. Не ликование. Не даже облегчение.

А оглушительное, всепоглощающее опустошение.

Как будто из груди, из самого сердца, вынули раскаленный докрасна огромный камень, который я носила в себе десять долгих и безвозвратных лет. На его месте – тишина. Пронзительная, бездонная, почти звенящая тишина, в которой слышен только шум дождя за стенами.

Он закончился.

Мой кошмар.

Монстра, которого я сама выносила и вскормила, больше нет.

Он умер, сгорел дотла.

И я, наконец-то, сделала свой последний выстрел. Не из пистолета. А из самой себя. В саму себя.

И попала точно в цель.

Утро накрывает ферму холодным и прозрачным покрывалом. Воздух, наконец-то, не пахнет ни плесенью, ни гнилью. Только сырой землей и дымом, въевшимся в одежду и волосы. Я стою возле машины, сжимая в руке единственную оставшуюся сумку с мамиными вещами внутри. Все остальное или сожжено, или брошено в том проклятом доме, который теперь принадлежит мистеру Хендерсону, суровому фермеру с корпоративного фермерского района Иллинойса. Он молча кивает, принимая ключи, его взгляд скользит по обугленным руинам амбара, который я сожгла вслед за пугалом, но ни один вопрос не срывается с его губ.

Здесь все понимают язык потерь и пожаров без лишних слов.

Когда пикап мистера Хендерсона скрывается за поворотом, я остаюсь одна посреди двора, ощущая странную пустоту. Не облегчение, а скорее онемение, будто вырезали часть живой плоти, и теперь тело не может привыкнуть к новому ощущению.

Ветер шелестит обугленными стеблями у забора, и в промозглой тишине доносится мягкий шаг. Оборачиваюсь. Через дорогу, ступая по пожухлой траве, грациозно крадется черный кот. Он останавливается напротив амбара, смотрит на меня зелеными горящими в глазами, будто видит сквозь время и знает все тайны, что поглотило пламя. Затем поворачивается, одним мягким прыжком отскакивает от пепелища и исчезает в рыжей пелене бурьяна, унося с собой последний призрак этого места.

– Собираешься исчезнуть, не попрощавшись?

Оборачиваюсь. Стив стоит в нескольких шагах, руки засунуты в карманы потертой куртки. На нем нет его обычной безмятежной улыбки. Лицо серьезное, уставшее, а в карих глазах плавает тень, которую я раньше не замечала.

– Не вижу смысла в театральных сценах, – пожимаю плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Думала, оставлю тебя с приятными воспоминаниями. О той пьяной ночи.

Стиви-Билли качает головой, уголки губ подрагивают.

– Да, воспоминания… А я было подумал, что мое общество хуже сенной лихорадки.

– Не стоит себя недооценивать, Картер. С лихорадкой хоть понятно, что делать. А с тобой… – я замолкаю, подбирая слова. – Мне жаль, Стив. Я не должна была… использовать тебя. Как обезболивающее.

– А я, что, жаловался? – Стив подходит ближе, и от него пахнет свежим сеном и кофе. Привычный, надежный запах, который сейчас режет по живому. – Может, я как раз и хотел быть твоим обезболивающим. Хоть на одну ночь.

Мы стоим в неловком молчании, разделенные пропастью всего недоговоренного. Его взгляд скользит за мою спину и упирается в почерневшие бревна амбара. На сгоревших, но все еще стоящих на месте дверях висит новый тяжелый амбарный замок, который я купила в городе. Последний, бессмысленный жест. Попытка запереть дверь в ад от чужих глаз.

– Итак… – Откашлявшись, произносит Стив тихо, почти осторожно. – Ты, наконец, смогла победить его?

Воздух застывает у меня в легких. Я впиваюсь в Картера взглядом, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Это не вопрос о ферме, не о продаже дома.

Стив смотрит прямо на амбар. И говорит о нем.

– Победить… кого? – выдавливаю я из себя.

Стиви-Билли медленно переводит глаза на меня. В них нет ни удивления, ни страха. Лишь та самая, знакомая до боли усталость, которую я теперь узнаю.

– Его, мышка. Того, что жил здесь. Того, кого ты носила в себе. Ты думала, я не знал?

От его слов мир накреняется. Я чувствую себя голой, обнаженной перед его проницательным, спокойным взглядом. И ошеломленной.

– Откуда… – начинаю спрашивать, но Стив мягко перебивает меня.

– Моя семья живет на этой земле, больше ста лет, Эмили. Мы не просто соседи. Мы… смотрители. – Он делает паузу, подбирая правильную интонацию. Стив тяжело вздыхает и всматривается в даль. – Эта долина, эти поля… они как старый шрам на теле мира. Иногда шрам ноет. Иногда через него сочится старая боль. А иногда… иногда боль находит выход. Находит того, кто может дать ей форму. Как ты.

Я молчу, парализованная от услышанного. Все кусочки пазла с грохотом встают на место. Его странные предостережения. Его готовность прийти на помощь. То, как он никогда не удивлялся моим истерикам и странностям.

– Ты… ты все знал? С самого начала?

– Я знал, что у Бойлов тяжелая доля. И что твоя боль – это не просто детские слезы. Она была… громче. Ярче. Я чувствовал ее. Все эти годы. – Он вновь смотрит на пепелище амбара. – И я знал, что однажды тебе придется вернуться и встретиться с ней лицом к лицу.

– И ты ничего не сказал!? Просто смотрел, как я схожу с ума?!

– А что я должен был сказать? – На мой вскрик голос Стива остается удивительно спокойным. Он пожимает плечами и пинает грязь под ногами. – «Прости, мышка, но твой личный демон материализовался, потому что ты его так сильно ненавидишь»? Ты бы поверила? Не думаю. Просто бы убежала еще дальше, Эми. А эта вещь… росла бы в тебе, пока не съела бы заживо. Нет. Ты должна была дойти до сути сама. Должна была увидеть его в своем отражении.

Я отворачиваюсь, сжимая сумку так, что костяшки пальцев белеют. Он прав. Черт возьми, он прав.

– Он не исчез, Эмили, – тихо добавляет Стив после затянувшейся паузы. Его слова висят в морозном воздухе, как приговор. – Он не может исчезнуть. Ты можешь его лишь усыпить. Вернуть туда, откуда он пришел. В тебя. Ты стала его новым домом. Его новой фермой. Пойми, что тебе придется бороться с ним вечно.

Смотрю на Картера, и ужасная правда пронзает меня острее любого ножа.

Я не уничтожила монстра.

Я стала его сосудом.

Который нужно беречь.

– Он будет спать, пока ты не дашь ему повод проснуться, – продолжает Стив. – Гнев. Ненависть. Отчаяние. Это его пища. Так что, если почувствуешь, как эта тьма снова шевелится внутри, как старый шрам начинает ныть… – Он вытаскивает из кармана смятый клочок бумаги и протягивает мне. Тот самый, с его номером. – Позвони. Я буду ждать.

– Зачем? – шепчу я, забирая бумажку. – Чтобы ты мог приехать и прикончить меня, если я не справлюсь?

Стив качает головой, и в его глазах мелькает та самая, невыносимая печаль, от которой у меня разрывается сердце.

Ох, малыш… Прости меня.

– Чтобы напомнить тебе, что в этом мире еще есть что-то светлое. За что можно держаться. Бороться. Чтобы не дать тебе снова заблудиться в своей тьме.

Стив больше ничего не говорит. Разворачивается и идет по дороге к своей ферме, к своим полям, к своей роли смотрителя. А я остаюсь стоять с клочком бумаги в руке.

Наблюдаю за его удаляющейся спиной и чувствую, как внутри, глубоко-глубоко, под слоями усталости и опустошения, что-то холодное и знакомое тихо шевелится, прислушиваясь к отступающим шагам.

А когда сажусь в машину, завожу двигатель и бросаю быстрый взгляд в зеркало заднего вида, наконец, выдыхаю всю усталость.

Прощай, «Зеленая долина». Прощай прошлое.

Теперь я начинаю новую жизнь.

Осматриваю лицо. Усталое. Искалеченное. С синяками под глазами.

И на секунду, всего на долю секунды, в глубине собственных зрачков мне кажется, что я вижу не отражение фермы, на которую больше никогда не вернусь, а два крошечных, холодных голубых огонька, дремлющих в самой сердцевине тьмы.

Машина ползла по проселочной дороге, унося меня все дальше от родного города. Деревья исчезали в молочной дымке. Вместо привычного спокойствия, которое обычно меня окутывало в длинных путешествиях, я ощущала давящую тревогу. Мысли хаотично метались, и я никак не могла уловить хотя бы одну из них.

«Ну вот почему нельзя было выбрать другое время для этой поездки?» – в который раз спрашивала я саму себя. Мы могли бы навестить бабушку и во время зимних каникул! А сейчас у меня уже были планы, которые пришлось срочно отменять.

Бабушка сообщила, что в последнее время она с трудом поднималась с постели и очень хотела бы провести побольше времени с внучками, пока еще не покинула этот мир. Мама не могла остаться в стороне и решила провести отпуск в ее доме. Она очень беспокоилась о бабушке, хотя они давно не общались.

Все каникулы сидеть в глуши без друзей и интернета – не предел мечтаний для подростка. Мама хоть и понимала это, но и оставить меня одну в городе не могла. Сестра же радовалась поездке как новому приключению и возможности побыть всей семьей. Она весело переговаривалась с мамой и первое время даже пыталась меня привлечь к разговору.

Каждая клеточка во мне протестовала против этой поездки. Но все доводы мама пропустила мимо ушей. Было видно, что она и сама не желала возвращаться в родной дом, однако отказаться не могла.

Я слушала музыку в наушниках, надеясь заглушить тревогу, но в какой-то момент звук исказился. Один наушник начал хрипеть, наполняя пространство короткими, резкими помехами. «Неужели сломались?» – мысленно взвыла я. Я нажала на паузу, пытаясь понять, послышалось мне или нет. Музыка затихла, как и странные звуки.

Вновь включила песню, помехи лишь усилились. Словно я слушала не загруженный плейлист, а эфир на радио. Казалось, сквозь ритм пробивается какой-то чужой шепот – едва различимый, но настойчивый. «Новая аранжировка? Но я не скачивала ее…». Перемотала трек на начало, чтобы удостовериться. Но звуки так и не повторились.

«Чертовщина какая-то», – пронеслось в мыслях. – «Даже телефон против!» Вздохнув, включила свой любимый трек, прибавив громкости, и на этот раз не услышала ничего странного. Видимо, мне все же показалось.

Спустя еще три песни машина, наконец, выехала из леса. Туман рассеялся, открывая вид на мрачный особняк. Высокие готические башенки, витые окна, крыша, обросшая мхом. Все в нем казалось чужим и враждебным. Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Вот мы и приехали, – с наигранной радостью произнесла мама, глуша мотор двигателя.

Я вылезла первая. Мне казалось, что на свежем воздухе немного тревога утихнет, но стало только хуже. Не только особняк казался мне мрачным и нелюдимым. Даже двор пугал своей тишиной, которую нарушали только редкие капли, падающие с крыши. Я решила осмотреть место, где мне предстояло провести неделю. Стены из потемневшего камня были покрыты трещинами и мхом. Черепица на крыше местами осыпалась. Кованые перила балконов покрылись ржавчиной, как будто сам воздух разъедал металл. Казалось, здание вот-вот рухнет под тяжестью своей истории.

В одном из окон первого этажа я увидела силуэт маленькой девочки. Она стояла неподвижно и словно смотрела прямо на меня. Взгляд – пустой, лишенный даже намека на эмоции.

– Мам, а кто это? – спросила я, поворачиваясь к машине.

Не думала, что в этом доме будут еще дети помимо нас с сестрой.

– Ты о ком? – отозвалась она, выходя из машины.

Вернув взгляд к окну, я увидела только свое отражение. Не могло же мне показаться? Может, девочка просто убежала?

Послышался хлопок. Люси тоже вылезла из салона и начала осматривать местность. Сестра с любопытством, а вот мама с каплей ностальгии и какой-то затаенной печали. Я прикрыла на миг глаза, пытаясь успокоить все еще колотящееся сердце. Но вновь вздрогнула от скрипа петель.

Входная дверь особняка открылась. На пороге дома появилась бабушка. Она ничуть не изменилась с последней нашей встречи. Высокая, с прямой осанкой, будто даже годы не смогли согнуть ее. Седые волосы были аккуратно убраны в пучок, а на плечи накинут старый шерстяной платок, придававший ее облику почти церковную строгость. Лицо – сухое, морщинистое, но глаза оставались пронзительными и живыми, и от этого ее взгляд казался особенно тяжелым.

Впервые с бабушкой я познакомилась, когда мне было семь. Тогда Люси только родилась, и мама связалась со своей родительницей. И она приехала к нам на пару дней погостить и познакомиться с внучками. Она рассказывала мне много необычных сказок. Я потом долго пыталась их найти, но ни в книгах, ни в сети ни одной подобной истории. Даже мама качала головой и говорила, что бабушка все это придумала, и именно поэтому я не могу ничего найти.

Потом они с мамой сильно поругались, и я больше ее не видела. Причины их ссоры я не знала. Помнила только, что однажды ночью проснулась от громкого шепота. Но расслышать, о чем они спорили, не смогла. Утром бабушка собрала вещи и уехала.

– Джулия, девочки! – бодро поприветствовала нас бабушка, выходя на крыльцо. – Наконец, вы дома.

Я неловко улыбнулась и приветственно помахала. Мне в целом не нравилось, когда ко мне прикасались, я могла терпеть только мамины объятия, и то недолго. Вот Люси максимально тактильный ребенок, поэтому первая подбежала к бабушке и заключила ее в объятия. После нее на крыльцо поднялась мама. В воздухе заискрило от напряжения.

– Привет, мам, – тихо произнесла она, слегка улыбнувшись.

Было видно, что им двоим было нелегко сделать первый шаг к примирению. Но что же такого между ними произошло, что они столько лет не разговаривали?

– Добро пожаловать домой! – бабушка раскинула руки, приглашая ее в свои объятия.

Мама обняла ее с натянутой улыбкой. Бабушка, напротив, довольно растянула губы, будто наконец получила долгожданный подарок. От этого зрелища у меня по спине пробежали мурашки.

Она повела нас в дом. Стоило переступить порог, как в нос ударил запах сырости с примесью чего-то сладковато-гнилого. В доме было намного холоднее, чем на улице. Я обхватила себя руками, пытаясь хоть немного согреться. Бабушка, заметив это, решила меня успокоить:

– Дом старенький, и его сложно обогревать полностью. Но не переживай, в комнатах намного теплее.

Я слабо кивнула. Здесь каждый вдох давался с огромным трудом. Воздух проникал в легкие, но кислорода было недостаточно. Мне захотелось вернуться на улицу, ну или хотя бы открыть окна, которые почему-то все были закрыты плотными шторами.

Мы поднялись на второй этаж по старой скрипучей лестнице и оказались в длинном темном коридоре. На стенах напротив висели портреты и фотографии наших родных. Сходство между ними угадывалось сразу: резкие скулы, темные глаза, одинаковый изгиб губ. Вот мама еще совсем малышка стояла с девочкой чуть постарше. На вид им было примерно девять-десять лет.

– Это кто? – вырвалось у меня. Мама никогда особо не рассказывала про свою родню, и про друзей детства я тоже ничего не слышала.

Мама повернула голову и, казалось, только сейчас заметила эту фотографию. В ее глазах застыли слезы, и она прошептала, обращаясь к бабушке:

– Ты же собиралась спрятать все?

– Милая, мы не можем вычеркнуть из памяти все воспоминания. Как бы нам этого ни хотелось.

Мама лишь покачала головой и пошла дальше. Она не видела смысла продолжать разговор. Кто эта девочка на фотографии? Мне очень хотелось остановить ее и потребовать объяснений, но все же не стала этого делать. У меня еще будет возможность, спрошу, когда у нее улучшится настроение.

– Я не знала, захочешь ли ты жить в своей детской спальне, – вновь заговорила бабушка, обращаясь к маме. – Поэтому подготовила тебе одну из гостевых комнат. Девочкам тоже подготовили отдельные спальни.

– Ура! У меня будет своя комната, – радостно воскликнула Люси, прижимая к себе свою любимую куклу.

Я ее любви к этому чудищу никогда не понимала. В ней было жутким все – от волос ядовито-зеленого цвета до кошачьих глаз с желтым оттенком на человеческом лице.

В глубине души я тоже обрадовалась отдельной комнате. Если повезет, меня будут меньше трогать. Да, я не хотела ехать в эту глушь. Но я подготовилась к каникулам. У меня с собой несколько увлекательных книг, и даже если здесь не будет сети, я все равно не буду скучать. Я планировала запереться в комнате и читать.

– Вы, наверное, проголодались, пока ехали. Я накрою нам в столовой. Спускайтесь поскорее.

От помощи она категорически отказалась, заявив, что не может заставлять гостей трудиться. Я вошла в свою комнату, с любопытством осматривая интерьер. Запах сырого паркета отталкивал, но не настолько, чтобы я не хотела здесь остаться. В первую очередь я решила немного проветрить помещение, однако так и не смогла открыть окно.

«Надо будет спросить у бабушки, можно ли мне вообще их открывать», – решила я, продолжив свой осмотр.

Моя интуиция почему-то шептала мне: лучше здесь не задерживаться. Я не могла объяснить, что конкретно в этом доме меня отталкивало. Ничего необычного. Да, он староват, и общая атмосфера не самая уютная, но, скорее всего, просто бабушке сложно заниматься хозяйством.

На секунду я представила, что могла бы здесь вырасти: собственная спальня, прислуга и никаких обязанностей. Но мысль о том, что здесь почти нет ни сети, ни одного дома рядом, быстро стерла воображаемый восторг.

Я обошла комнату, заглядывая в каждый угол, и даже попрыгала на мягкой кровати, которая стояла в самом центре спальни. Прежде чем спускаться к ужину, я все же решила хотя бы умыться. Ванная находилась прямо в моей комнате. Пусть и небольшая, но все равно моя личная.

Теплая вода из-под крана потекла не сразу, но мгновенно наполнила комнату паром. В доме и вправду царил мороз. Я поняла, насколько замерзла, лишь подставив холодные руки под горячие струи.

Я успела пару раз сполоснуть лицо и даже немного согреться, когда почувствовала холодное дуновение ветра за спиной. Резко повернулась, ожидая увидеть того, кто вторгся в мое личное пространство. Но там ничего не оказалось. В ванной даже не было окон, так что я понятия не имела, откуда мог взяться сквозняк.

Вновь возвратила свой взгляд к зеркалу, но оно настолько сильно запотело, что даже мой силуэт едва угадывался в отражении. Я всеми силами вглядывалась в едва заметные очертания. Мне казалось, что я вижу две фигуры вместо одной. Я стояла, сжимая края толстовки, и не решалась провести рукой по стеклу, чтобы просто посмотреть на свое отражение.

Стук, как раскат грома в кромешной темноте, заставил вздрогнуть.

– Лайла, – прозвучал из коридора мамин голос. – Мы уже спускаемся на ужин. Ты с нами?

– Да, – кричу я в ответ, наспех вытирая все еще влажное лицо.

Руки все еще подрагивали от нервного напряжения. Вот дуреха. Сама себе что-то напридумывала, и сама себя напугала до чертиков. Кажется, пора переставать смотреть ужастики.

Столовая, как и весь особняк в целом, поражала своей роскошью. Даже явный отпечаток старины не портил эти интерьеры, а лишь добавлял им загадочности. Я здесь находилась всего несколько часов, а уже ощущала, что попала в другую эпоху – слишком вычурную, слишком чуждую моему миру. Казалось, будто я шагнула сквозь время и оказалась в чьем-то чужом прошлом, в котором нет места современности.

Высокие окна были завешаны тяжелыми бархатными шторами темно-зеленого цвета, и свет от фонарей с улицы едва проникал внутрь. За длинным дубовым столом нас ждал ужин. Свечи в старинных канделябрах мягко колыхались, отбрасывая дрожащие тени на стены. Они складывались в причудливые фигуры. Некоторые из них сильно напоминали человеческие фигуры, которые словно подглядывали за нами.

Бабушка уже восседала во главе стола. Ее движения были удивительно плавными, не вязавшимися с образом немощной старушки, которого я ожидала увидеть. Она словно не сидела, а царствовала, и взгляд ее, холодный и скользкий, оценивал каждый наш шаг.

Мама и Люси сели справа от нее, я – слева. Мне хотелось постоянно наблюдать за мамой: казалось, именно ее реакция определяет нормальность происходящего. Мама старалась выглядеть расслабленно, но я заметила, как она постоянно бросала косые взгляды на бабушку.

– Давайте уже есть, – взмолилась Люси, не удержавшись перед аппетитной курочкой в центре стола.

Мы с мамой улыбнулись. Люси была противоположностью мне – жизнерадостная, непосредственная, с сияющими глазами.

– А мы никого больше не ждем? – решилась все же спросить я.

– А мы должны? – переспросила недоуменно мама.

– Мне казалось, в доме есть одна девочка, – неуверенно произнесла я.

– Ты ее видела? – бабушка подалась вперед, с жадным любопытством заглядывая в мои глаза.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но мама меня опередила.

– Она ничего не видела, – строгим голосом проговорила она, многозначительно глянув на меня.

Мама аккуратно накладывала еду в тарелку Люси, затем себе, и наконец я взяла немного. Но куски мяса в руках казались странными: серый налет, холодная поверхность. Хлеб был твердым, словно камень, фрукты – сморщенные и почти черные. Неужели никто не замечает, что еда испорчена?

Я подняла глаза, оглядывая столовую. Мама и сестра с аппетитом ели прогнивший ужин, а бабушка внимательно наблюдала за ними. Внезапно свечи погасли, и комната погрузилась в темноту. Я вздрогнула, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Сердце застучало быстрее, но я старалась не двигаться. Нас учили, что в полной темноте можно себе случайно навредить. Поэтому самое лучшее, что можно сделать, – просто сидеть и ждать, пока свет восстановится. Вот только свечи сами по себе не зажгутся.

В тусклом свете вновь вспыхнули свечи – все одновременно, словно кто-то невидимый управляет огнем. Я заметила, как бабушка слегка скосила взгляд в мою сторону. На секунду мне показалось, что в ее глазах я увидела красноватое свечение.

«Сквозняк», – попыталась успокоить себя я, хоть и помнила, что окна и двери были плотно закрыты.

Я опустила взгляд на тарелку – и ахнула: кусок курицы исчез, хотя я не брала его. Как это возможно? Я сглотнула, пытаясь сдержать крик. Желание покинуть дом росло с каждой минутой. Но мама дала слово, что мы проведем с бабушкой несколько дней, и я не могла ее подвести.

Бабушка подняла бокал с темной жидкостью, и в тусклом свете он выглядел слишком густым, почти как кровь. Я почувствовала, как холод охватывает кисти рук, словно невидимая сила сжимает их. Еда на столе тихо шевелилась, словно кто-то невидимый прикоснулся к ней.

– Здесь… кто-то есть, – выдавила я тихо.

Скрип половиц где-то позади – словно кто-то шел прямо за моим стулом. Я заметила, как полки с сервизом чуть дрожат, как будто невидимые руки исследуют комнату. Внутренний голос кричал: «Уходи», но я осталась, потому что рядом были мама и Люси.

Свечи вдруг погасли второй раз, и мне показалось, что из тьмы появляются призрачные фигуры. Их глаза – пустые, лица – прозрачные, руки вытянуты вперед, словно тянутся к нам.

Тут бабушка тихо произнесла слова на странном языке, и воздух в комнате стал плотнее, запах сырой земли и гнили усилился. Тени, казалось, ожили, движутся сами по себе. Холодный ветер просочился из щелей и окон, заставив волосы на руках шевелиться.

Я закрыла глаза, пытаясь не паниковать. И увидела столовую в совершенно другом свете. Все предметы вокруг были черными, лишь светлые силуэты кружили вокруг стола и выхватывали себе еду.

Я почувствовала легкое касание на плече. Рядом со мной стояла девочка, которую я видела в окне. Ее глаза – как мягкий свет в темноте – указывали на бабушку. Свечи словно вспыхнули ярче. Бабушка вновь что-то прошептала. Тени начали медленно исчезать. Девочка тоже растворилась в воздухе, оставив лишь тишину.

Тяжело дыша, я все же открыла глаза. На столе стояла обычная еда, свет медленно горел, а вся семья мирно ужинала. Что только что произошло? У меня галлюцинации? Я схожу с ума?

– Милая, все в порядке? – встревоженно переспросила мама. – Ты как-то резко побледнела.

– Все хорошо, – слабо улыбнулась я.

Мне просто показалось. Возможно, я переутомилась в дороге, или эти стены навевают такие мысли. В любом случае мне едва ли поверят, если я все расскажу. Учитывая реакцию мамы на мои слова о девочке, которую я видела.

После ужина мы разошлись по комнатам. Коридоры тянулись бесконечно: длинные, узкие, озаренные лишь тусклым светом бра в форме свечей. Его хватало лишь на крохотный участок пола, а все вокруг тонуло в густой тьме. Лица предков на портретах, строгие и неприветливые, словно провожали меня взглядом, и каждый портрет казался живым, наблюдающим за каждым моим шагом. Я старалась не смотреть прямо на них, но чувство, что за мной следят, не покидало меня. Скрип старых половиц под ногами раздавался слишком громко, эхом отдавался в пустоте длинного коридора.

Я переодевалась в пижаму и пожалела, что не взяла с собой теплые домашние вещи. Постель пахла сыростью. Подушка была жесткой, простыни прохладными и шершавыми на ощупь. Я пыталась устроиться удобнее, но все тело протестовало.

Я закрыла глаза, надеясь, что сон придет быстро. Но вместо этого тревога усилилась. Не думаю, что вообще смогу уснуть после всего того, что видела в столовой. Что это вообще было? Объяснений у меня нет. Может, есть смысл рассказать маме? Вдруг я схожу с ума и мне нужна помощь психиатра?

В полутьме мне мерещилось движение – сначала я решила, что это тень от штор, колышущихся от слабого сквозняка. Дом старый, и даже закрытые окна не давали полной защиты от холодных порывов ветра.

Вскоре я услышала шепот. Он пробирался сквозь стены, тихий и прерывистый, и слова различить было невозможно. Иногда казалось, что это женский голос, зовущий кого-то по имени, а иногда – детский смех, но странный, почти металлический.

Я прижалась к подушке, стараясь не дышать слишком громко. Сердце стучало так сильно, что мне казалось, оно выдаст меня с головой. В коридоре послышались шаги. Медленные, тяжелые, неуверенные, будто кто-то нарочно волочил ноги. Тень проскользнула под дверью, а ручка дрогнула – совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы кровь застыла в жилах. Кто-то пытался войти в мою комнату.

Я затаила дыхание, мысленно молясь, чтобы дверь осталась закрытой. Не знала, чего именно боялась – это могла быть мама, проверяющая, все ли со мной в порядке, или Люси, которая с непривычки не может уснуть одна.

Кровать слегка прогнулась. Я вскрикнула, думая, что все же кто-то вошел. Но рядом со мной оказался черный кот. Его появление было столь внезапным, что я на мгновение не поверила своим глазам. Я даже не знала, что у бабушки есть животные.

Его шерсть сливалась с темнотой, только глаза светились зеленым, пронзительным светом. Кот уселся у изножья кровати, спокойно, почти по-царски, не издавая ни звука. Лишь хвост слегка подрагивал, словно он прислушивался к чему-то во тьме.

Я не могла объяснить, почему, но его присутствие слегка успокоило меня. Тревога не исчезла полностью – она словно отступила в сторону, спряталась где-то в углу комнаты. Кот смотрел на меня так пристально, будто понимал больше, чем положено обычному животному. Я лежала неподвижно, наблюдая за его светящимися глазами. Постепенно усталость взяла верх.

Вдруг в коридоре раздался тихий скрип, непохожий на привычный звук старых половиц. Он был ритмичным, шаг за шагом, и казался целенаправленным. Кот дернулся, его шерсть на спине слегка поднялась, глаза еще ярче засветились. Я услышала слабый шепот, теперь отчетливее, будто кто-то шел прямо к двери моей комнаты. Легкий скрежет металла заставил сердце замереть на мгновение, а после пуститься в бешеном ритме.

Я попыталась пошевелиться, но тело будто парализовало. Словно невидимая сила держала меня на месте. Кот медленно поднял голову и резко повернулся к двери. Хвост подергался, а глаза засияли в темноте, как два маяка. Я слышала тихое шуршание, скрип, будто что-то скользило по полу. Все казалось невероятно реальным.

Время тянулось мучительно медленно. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем шаги удалились. Я едва облегченно выдохнула. Кот – мой страж. Именно его присутствие дало мне ощущение, что кто-то заботится обо мне здесь, в этом доме. С этим ощущением веки постепенно сомкнулись, и я незаметно провалилась в дремоту, чувствуя легкую уверенность, что пока кот рядом, мне не причинят вреда.

Но сон был неспокойным. Сквозь полусознание мне казалось, что стены дышат, тени растягиваются и ползают, шепоты становятся ближе, а коридор удлиняется в бесконечность.

Солнечный свет пробивался сквозь щели в тяжелых шторах, создавая полосы на полу, будто кто-то невидимый провел по комнате кистью. На мгновение мне показалось, что ночь с ее шепотом, шагами и тенями осталась лишь кошмаром. Но черный кот, все еще сидевший у изножья кровати, напоминал, что это не так. Его глаза светились зеленым, пристально наблюдая за каждым моим движением.

Когда я попыталась погладить его, он молча спрыгнул и скрылся в коридоре через приоткрытую дверь, оставив меня в легком замешательстве. Но ведь ночью я ее запирала…

Я вскочила с кровати и побежала за ним. Коридор оказался пустым. Доски пола под босыми ногами были прохладными, а на них – едва заметные влажные следы, словно кто-то босиком прошел здесь ночью. Кот же следов своих лап не оставил. Он будто просто растворился в воздухе.

Желудок напоминал о вчерашнем голодании. Мне весь так и не удалось съесть хоть что-то. Я вернулась в спальню, глубоко вздохнула и начала приводить себя в порядок, стараясь хоть немного успокоиться перед завтраком. Мне нужно выяснить, что происходит в этом доме. Версия с моим сумасшествием кажется вполне себе логичной. Но до приезда сюда у меня не было галлюцинаций, значит, проблема не во мне.

На кухне мама и Люси неспешно завтракали. Их настроение казалось солнечным, без следов тревоги. Я же почувствовала себя единственной, кто провел ночь в попытках отогнать кошмары. Неужели они на самом деле не замечают никаких странностей?

– Доброе утро, солнышко, – сказала мама, наливая мне кофе с густым ароматом жареных зерен. – Как спалось?

– Нормально, – соврала я, садясь напротив Люси.

– Девочки, мне нужно в город по делам. Вернусь к обеду, – продолжила мама, ставя передо мной кружку кофе. – Бабушка еще спит, так что будьте тише и не шалите.

– А нам нельзя с тобой? – с надеждой спросила я. Казалось, еще несколько часов в этом доме, и я окончательно сойду с ума.

– Нет, – строго ответила мама. – Проведите немного времени с бабушкой. Да, мы с ней не ладим, но она не чужой для вас человек, и наши отношения не должны касаться вас.

Когда машина мамы исчезла за воротами, дом будто бы замер. Тишина давила сильнее, чем ночью, и я ощущала каждый скрип старых половиц, каждое шуршание штор, будто за нами наблюдал кто-то невидимый. Люси потянула меня за руку:

– Пойдем смотреть дом!

Я кивнула, понимая, что мне вновь придется взять на себя роль старшей. Мы медленно шли по коридорам, каждый поворот открывал новые уголки: темные залы с тяжелыми шторами, покрытые пылью зеркала, старинные шкафы с резными дверцами. Воздух был спертым, пахло старыми книгами и чуть горьким воском.

Внезапно коридор расширился, открывая просторное помещение. Мы оказались в гостиной. Здесь было светлее, поскольку широкие окна пропускали бледный свет. Под потолком висела огромная хрустальная люстра, покрытая паутиной.

В центре гостиной стоял массивный камин из темного камня. Его поверхность была покрыта трещинами, а над порталом вырезаны витиеватые символы, больше похожие на древние клейма, чем на декоративные узоры.

– Смотри, Лайла! – воскликнула Люси, указывая на камин. – Какие необычные узоры!

Я подошла ближе к камину. Он был массивным, с темной нишей внутри. В ней двигалась тень, будто кто-то прятался, едва заметно шевелясь. На камне виднелась потрескавшаяся сажа и едва различимые символы. Возможно, это были древние руны или просто кто-то создал антураж.

– Лайла… – тихо позвала Люси, хватая меня за руку. – Ты видела это?

Я кивнула, не отводя взгляд, осторожно наклоняясь, чтобы заглянуть внутрь. Тень в глубине казалась живой, и я почти услышала шепот – слова неразборчивы, но чувствовалось, что они пытаются что-то донести.

Мы стояли так несколько секунд, затаив дыхание. Но ничего не происходило. Тень затаилась, боясь быть замеченной.

– Кажется, нам стоит проверить, что там… – произнесла я, но не успела договорить.

– Что вы здесь делаете? – голос бабушки был резким, но негромким. Он прозвучал так внезапно, что мы обе вздрогнули.

Бабушка стояла прямо за нами, ее глаза блестели в отблесках камина. Она не выглядела удивленной, скорее – недовольной, будто застала нас за чем-то запретным.

– Мы… просто смотрели, – пробормотала Люси и спряталась за мою спину.

Бабушка медленно приблизилась к камину и, невзначай, провела рукой по резным узорам на его основании.

– Этот камин старше вас обеих в десять раз, – произнесла она задумчиво. – Он хранит память о том, что лучше не трогать.

Бабушка уселась в кресло и кивнула на ковер:

– Садитесь, девочки. Расскажу вам старую сказку.

Мы послушно опустились рядом.

– Давным-давно жила в этих стенах девушка. Она была добрая, смелая, но… слишком доверчивая. И однажды услышала шепот. Кое-кто обещал ей чудо – исполнить самое заветное желание. Она согласилась. А чудеса всегда имеют цену, – бабушка на мгновение замолчала и посмотрела в камин. – Девушка исчезла. И с тех пор в доме иногда слышен ее голос.

– А что с ней стало? – прошептала Люси.

– В сказках не всегда есть конец, – бабушка мягко погладила ее по голове.

Мы молчали, не решаясь задавать больше вопросов. Слова бабушки еще звенели в воздухе, словно и правда оставили после себя эхо. Люси сжала мою руку сильнее – словно боялась, что я исчезну.

Бабушка откинулась в кресле, словно вся история не имела к ней никакого отношения, и хлопнула ладонями:

– Ну что ж, хватит на сегодня. Пойдемте, пора обедать.

Она встала с неожиданной легкостью для своих лет и направилась к дверям. Мы с Люси переглянулись. В ее глазах отражались любопытство и страх, а у меня внутри зародилось тревожное чувство: а что, если в бабушкиной сказке было больше правды, чем мне бы хотелось?

После обеда бабушка разрешила нам продолжить исследовать дом. Мы вошли в старую библиотеку. Запах пыли смешивался с едва уловимым сладковатым ароматом старых книг.

– Ух ты! – прошептала Люси, глаза ее блестели.

Она помчалась к стеллажам, с интересом разглядывая корешки. Некоторые из них привлекали ее внимание, и она брала книгу в руки, зачитывая название и пролистав несколько страниц, клала их обратно. Здесь находилось очень много научных трактатов, но еще больше псевдонаучных книг. От количества демонологической литературы по телу прошли мурашки. Под них был выделен отдельный шкаф.

Уняв дрожь в теле, я потянулась за самым затертым экземпляром. «Книга темных обетов» – гласило название гримуара. Ее обложка, сотканная из кожи, казалась живой, а металлические застежки в форме оскаленных пастей словно принюхивались к воздуху, улавливая запах свежей крови. Я пролистала несколько страниц, прежде чем заметила закладку в середине книги. Здесь описывался один из демонов:

«Асмодей, архидемон третьего чина, принадлежит к высшей иерархии преисподней. Отличительные черты облика – змеиный хвост и огненный взор, источающий пламя вечного гнева.

Обладает исключительной властью над искусством невидимости и знанием сокровенного. Его влияние распространяется на сферы человеческих страстей, особенно связанных с желанием и разрушением.

Некромантические способности Асмодея позволяют возвращать души из загробного мира. Он известен своей любовью к сделкам, особенно связанным с восстановлением утраченного».

Далее шло описание ритуала призыва и перечисление того, что он может посчитать за достойную плату. Какой сумасшедший вообще поверит во все это? Ритуалы, описанные в книге, вызывали тошноту своей жестокостью. При этом все это было написано так, словно автор делился рецептом вкусного супа. Я уже собиралась захлопнуть эту жуткую книгу, как взгляд зацепился за последние строки:

«Для победы над властелином трех ликов надлежит собрать травы семи печалей: полынь горькая, чертополох дикий, рута пахучая, аконит синий, белена черная, дурман обыкновенный и молочай ядовитый. И разжечь костер из этих трав.

Дым их должен подняться к небесам, дабы ангелы услышали зов. Только непорочная душа, соединившая в себе разум, дух и тело, способна провести этот ритуал».

Я прочитала несколько раз и лишь убедившись, что все запомнила, смогла закрыть книгу и вернуть ее на место. Я не знала, зачем мне эта информация, но чувствую, что закладка на этой странице находилась не просто так.

В глубине старого шкафа, среди слоев пыли и забытых вещей, я наткнулась на что-то необычное. Среди пожелтевших газет одна особенно привлекла мое внимание – ее края были потрепаны временем, а чернила едва различимы. Осторожно развернув пожелтевшие страницы, я замерла: заголовок гласил «Исчезновение старшей дочери семьи Блейк».

Мое сердце пропустило удар. Я никогда не слышала о старшей сестре мамы. Дрожащими руками я начала читать статью. В ней рассказывалось о том, как много лет назад, теплым летним днем, девочка по имени Эвелин Блейк исчезла без следа.

Перед глазами промелькнула картина: солнечный двор, детский смех, ожидание ужина… и внезапная пустота. Полицейские обыскали каждый уголок, но никаких следов не нашли. Даже друзья Эвелин не могли сказать, куда она пропала.

Но что по-настоящему поразило меня – фотография. Девочка на ней была очень похожа на ту самую, которую я видела ночью во сне. И только сейчас я заметила сходство с девочкой на семейной фотографии в коридоре.

– Лайла, смотри! – подбежала Люси с новой книгой в руках, вырывая меня из моих размышлений.

Я быстро свернула газету, стараясь скрыть тревожные мысли, и подняла взгляд на сестру. Говорить ей о том, что мне постоянно мерещится наша погибшая тетя, явно не стоило. Но мне нужно как-то со всем разобраться. Вернется мама, и я обязательно узнаю у нее все подробности.

Ближе к вечеру начался дождь. Мы с Люси, казалось, изучили каждый уголок дома. Мы постоянно выглядывали в окна, ожидая возвращения мамы. Но ничего кроме серого неба мы так и не смогли разглядеть. С каждым часом сердце все сильнее сжималось от тревоги. Она обещала вернуться к обеду, но вдруг что-то случилось? Мама всегда старалась сдержать свое слово и просто так опаздывать она не могла.

С бабушкой мы больше не пересеклись. Она отправилась в свой кабинет, чтобы работать. О том, чем именно она занималась, она решила не рассказывать. День клонился к вечеру, когда, наконец, раздался звонок телефона.

– Лайла, привет, – мамин голос был усталым. – Дорогу размыло дождем, возвращаться сегодня небезопасно. Придется остаться в городе на ночь. Я вернусь завтра, как только погода позволит.

– Но… – начала я, пытаясь найти слова, – ты оставишь нас одних?

– Милая, но все будет в порядке, – перебила мама. – Вы же с бабушкой. Проведите с ней вечер, узнайте ее поближе.

Я повесила трубку, ощущая странное смешение облегчения и тревоги. Мама в безопасности, и это главное. Может, мне все же удастся узнать больше о своей тете и о причинах ссоры между бабушкой и мамой? Интересно, это как-то связано?

– Ну что, – сказала я, оборачиваясь к сестре, – похоже, мы будем ужинать с бабушкой. Мама приедет только утром.

Люси спокойно кивнула. Я спустилась, чтобы узнать, нужна ли бабушке помощь с ужином. Дома было тихо, лишь половицы едва слышно поскрипывали под ногами. На кухне не было привычных ароматов, и я пошла в кабинет. Подойдя к двери, я остановилась. Изнутри доносился голос бабушки. Тихий, но настойчивый, как будто она кого-то убеждала.

А затем я услышала другой голос – детский. Высокий и с металлическим призвуком, как будто он доносился сквозь помехи старого радио:

– Мама… ты же обещала…

Я похолодела, вжалась в стену. С кем это она говорит?

– Еще немного, моя девочка. Все будет как раньше, – произнесла бабушка мягко, но в ее голосе сквозила сталь.

– Не надо… Я не хочу…

– Но ты должна вернуться, слышишь? – бабушка уже не умоляла, а приказывала, в голосе сквозила фанатичная твердость. – Я не потеряю тебя снова!

Треск, будто ломался эфир. И снова детский голос, печальный, но твердый:

– Отпусти меня…

Секунду в кабинете стояла тишина. Потом бабушка тяжело вздохнула, и заскрипели ножки стула – она встала. Я отпрянула от двери, сердце бешено колотилось. Дверь распахнулась. Она вышла в коридор.

– Лайла? Что ты здесь делаешь?

– Я… хотела узнать, нужна ли помощь с ужином, – слова сами сорвались с губ, и я почувствовала, как горят щеки.

Бабушка посмотрела на меня пристально, словно пытаясь понять, успела ли я что-нибудь услышать. Но через мгновение ее лицо смягчилось, она едва заметно улыбнулась и положила руку мне на плечо.

– Спасибо, милая. Но сегодня я все сделаю сама. Лучше позови Люси, ужин скоро будет готов.

Я торопливо кивнула, радуясь, что могла уйти. Вскоре мы вдвоем вошли в столовую. Впервые за все время здесь было по-настоящему тепло. Шторы на этот раз оказались распахнуты, но лишь слабые полосы лунного света пробивались сквозь дождь. Свечи в массивных канделябрах мягко колыхались, отбрасывая дрожащие тени на стены. Кажется, я начинала привыкать к ним, и они почти не пугали меня.

Как и в прошлые разы, бабушка сидела во главе стола, заметив нас, кивнула в знак приглашения. Мы уселись за стол. На этот раз я заняла мамино место, чтобы иметь возможность поухаживать за сестрой.

Стук дождя действовал успокаивающе, и я все же решилась задать бабушке вопрос, который меня волновал больше всего. Вот только подобрать правильную формулировку мне удалось далеко не с первого раза.

– Бабушка, – осторожно начала я, – а ты не могла бы рассказать нам о нашей семье? Просто мама очень не любит об этом говорить, и мы толком ничего не знаем.

Она заметно напряглась из-за моего вопроса, и я уже думала, что она мне не ответит, но все же я получила ответ:

– Так нечего рассказывать, – пожала она плечами. – Самая обычная семья. Меня рано выдали замуж за вашего деда. Мы с ним жили в небольшой квартире, которая ему досталась в наследство от родителей. Спустя несколько лет брака я родила ему двоих детей. И нам перестало хватать места в доме. Так мы и переехали сюда. Но практически сразу после Том скончался, оставив меня с дочками одну.

– А что случилось с Эвелин? – решилась спросить я, раз уж она сама сказала про двоих дочек.

– Она скоро вернется, – уверенно и с некой злобой ответила бабушка.

– Но я читала, что она пропала много лет назад, – осторожно уточнила я.

– Она просто гуляет, – не согласилась со мной она. – Скоро она вернется. Все будет хорошо.

Похоже, эта тема слишком больная для нее, и я решила больше не расспрашивать. Бабушка отвела взгляд к окну, поправила салфетку на коленях и тихо вздохнула. Видимо, не стоило мне лезть вовсе это.

– Ну что ж, – сказала она наконец, слегка улыбаясь, – давайте лучше поедим. Еда уже почти остыла.

Я пыталась сосредоточиться на еде, но тревога не отпускала. Аромат свежих блюд смешивался с запахом мокрой земли и дождя, проникающим сквозь окна старого дома. Свечи мерцали, отражаясь в столовом серебре, и казалось, что множество огоньков танцует в воздухе. Меня охватила легкая дрожь: каждый звук, шорох казался наполненным смыслом. Иногда казалось, что за стенами притаился кто-то, кто следит за каждым нашим шагом.

После ужина я проводила Люси в ее комнату. Она упрашивала почитать ей сказку на ночь. К счастью, бабушка позаботилась об этом заранее, и на прикроватной тумбочке лежали детские книжки.

Мы сидели на кровати, пока я шепотом рассказывала о приключениях героев, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я никогда не боялась ночи, но после того, что происходило вчера, мне не хотелось вновь оставаться в своей комнате.

Когда она, наконец, заснула, свернувшись клубком под одеялом, я тихо вышла в коридор. Места у Люси было слишком мало, да и мне как минимум нужно переодеться в пижаму.

Пока я шла до своей двери, мне казалось, что кто-то следует за мной по пятам, но сколько бы я ни оглядывалась, никого не было.

Я потянулась к дверной ручке своей комнаты и уже собиралась войти, когда из-под щели скользнула тень. В мгновение ока передо мной выплыла фигура девочки. Бледная, почти прозрачная, словно сотканная из тумана. Ее глаза – слишком темные, слишком пустые – мгновенно остановились на мне.

Я вскрикнула и зажала себе рот, боясь разбудить Люси. Я почти сразу узнала ее. Эвелин не сказала ни слова. Она подняла руку и медленно указала в мою сторону, как будто предупреждая об опасности. Ее силуэт дрогнул и растворился в воздухе. Холод, который она оставила, пробрался в мои кости, заставив вздрогнуть.

Почему я ее вижу, а остальные нет? Или я уже настолько перенервничала, что мне все это мерещится?

Стараясь унять дрожь, я медленно вошла в комнату. Все было так, как я оставила: кровать, книги на столе, лампа с тусклым светом. Но стоило взглянуть в сторону ванной, как сердце пропустило удар.

Я медленно, словно в трансе, подошла к раковине. На зеркале, запотевшем, будто после горячего душа, проступали алые буквы. Они тянулись неровно, с каплями, словно написаны пальцем, смоченным в крови: «Бегите».

Сердце забилось в бешеном ритме, а перед глазами все поплыло. Рука машинально потянулась к стеклу, но надпись тут же растворилась, и осталась лишь моя бледная, испуганная фигура с широко распахнутыми глазами. Я сжала кулаки. Даже если это была галлюцинация, плод моего воображения, я чувствовала: здесь опасно.

Я вбежала в комнату и схватила телефон. Нужно срочно связаться с мамой. Нам здесь нельзя оставаться. Я нажала на кнопку вызова, но ничего не произошло. Ни гудка, ни сброса. Я снова и снова нажимала на экран, но никакой реакции. Телефон просто завис. С ним никогда такого не было. Ну почему именно сейчас? Чертов дождь!

Я опустила телефон на тумбочку, присела на край кровати и старалась дышать ровно, считая вдохи и выдохи, успокаивая бешено колотящееся сердце. Мысли метались: «Оставаться здесь – значит ждать, пока случится что-то еще хуже. Нужно как-то защитить Люси. Нужно действовать».

Не в силах просто сидеть, я вскочила и начала нервно расхаживать по комнате. Приблизившись к окну, заметила странное – на стекле проявился рисунок. Сначала подумала, что это след дождя, но линии складывались в символ – круг с перекрестием и острыми треугольными зубцами. Я видела этот знак раньше: он мелькал на клеймах у камина и на обложке старой книги в библиотеке. Я резко дернула занавеску, но ощущение, что кто-то наблюдает сквозь стекло, не исчезло.

– Черт… – выдохнула я, ощущая, как холод пробирает до костей. Решение пришло мгновенно: идти к Люси.

Я тихо пробралась обратно в ее комнату. Сестра спала, свернувшись клубком, в обнимку со своей любимой куклой. Я осторожно легла поверх одеяла, стараясь не потревожить сон сестры.

Когда я закрыла глаза, услышала тихий щелчок – будто кукла повернула голову. Я вскочила, но Люси спала спокойно, а кукла сидела на подушке, глядя прямо на меня. Я не решилась трогать ее – внутри все сжалось от ощущения чужого присутствия.

Тишина обволакивала комнату, но в этот раз она была плотной, как влажный туман. Я повторяла себе, что просто полежу, а потом попробую снова позвонить, но усталость и страх окутали сознание, и я незаметно провалилась в сон.

Проснулась я глубокой ночью от странного шума. С трудом разлепила веки. Сон улетучился, когда я увидела, что лежу одна. Сердце забилось в бешеном ритме, а в голове крутилась только одна мысль: «Куда делась Люси?».

Я шагала босиком по холодному полу, стараясь дышать тише. Дождь давно закончился, и сквозь окна пробивался свет полной луны. Обойдя весь первый этаж, я решила спуститься.

– Люси?

Ответа не последовало. Только слабое мерцание света манило из гостиной. Я подошла ближе и остановилась в дверях. Воздух был густым и липким, пропитанным дымом и чем-то металлическим, сладким, словно запах крови, которая уже успела застыть на холодном лезвии.

В центре комнаты стоял длинный стол, уставленный едой. Мясо покрывала серая плесень, хлеб был твердым как камень, а фрукты источали сладковатый запах гниения.

Гости сидели вокруг стола. Их фигуры сотканы из тумана. Лица вытянутые, черты размытые, а глаза – пустые. И все же я узнала их. Эвелин, моя тетя, которую я видела только на потемневшей фотографии. Другие – предки, чьи портреты висели в коридоре, с надменными выражениями и строгими взглядами. Теперь они ожили, вырвались из рам и сели за этот стол.

Бабушка стояла во главе стола. В ее взгляде не осталось ничего человеческого: холод, фанатичная решимость и безумие. В ее руке сверкал длинный кинжал – на лезвии мерцали руны, выжженные пламенем.

В центре ритуального круга, прямо напротив камина, сидела Люси. Маленькая, беззащитная, привязанная к тяжелому стулу, она казалась куклой, брошенной в жуткую игру взрослых. Голова ее безвольно висела, ресницы дрожали – будто она спала.

– Ты – цена, – произнесла бабушка, ее голос звучал чуждо. – Через тебя исполнится договор.

С этими словами она подошла к камину. Пламя в нем почернело и взвилось вверх, распространяя запах серы. С потолка сорвалась тень, скользнула по стенам, и мертвые гости за столом синхронно подняли головы.

– Асмодей, – прошептала бабушка с благоговением. – Я привела тебе то, что обещала. Кровь крови моей, плоть плоти моей. Пусть ее жизнь станет ценой. Верни мне дочь.

Гул прокатился по комнате, будто заговорила сама земля. В воздухе раздалось шипение, сладковатый стон. Пол вспыхнул узорами, нарисованными солью и кровью. Люси оказалась в центре ритуального круга.

Я рванулась вперед, но наткнулась на невидимую преграду. Гости, единым организмом, медленно поднимали кубки с густой темной жидкостью и пили в такт. Пламя свечи дрогнуло, и на стене появилась тень с рогами и крыльями. Бабушка, с кинжалом в руке, смотрела на Люси фанатично горящими глазами.

– Ради тебя, Эвелин! – выкрикнула она и занесла руку над сестрой.

– Нет! – закричала я и бросилась вперед с новой силой, но меня оттолкнула невидимая сила. Я ударилась о стену, в груди перехватило дыхание.

Внезапно из тени появился черный кот. Его шерсть блестела, а глаза светились ярко-зеленым светом. Кот прыгнул на стол, опрокинув чашу. Густая черная жидкость разлилась по скатерти и задымилась. Гости замерли, их головы поворачивались вслед за котом. Он подошел к кругу. Лапы кота коснулись линии, и она дрогнула, как живая. Веревки на руках Люси ослабли, ее голова приподнялась, и она застонала, просыпаясь.

– Прочь! – зашипела бабушка, бросаясь к коту. – Ты не остановишь меня!

Раздался детский голос, полный печали:

– Мама… Не надо… Я не хочу возвращаться, – ее слова были тихими, но твердыми. – Не этой ценой.

Бабушка вскрикнула, кинжал задрожал в ее руках.

– Я сделала это ради тебя!

– Нет, – тихо ответила Эвелин. – Ты не вернешь меня, а обрекаешь на вечные страдания. Я не хочу!

Я сорвалась с места, подбежала к сестре и одним движением окончательно сбросила веревки. Она открыла глаза – испуганные, мутные, но главное – живые!

– Идем! – выкрикнула я, потянув ее прочь.

Бабушка бросилась на нас. Кот прыгнул на нее, полоснув когтями по щеке. Кинжал с лязгом упал на пол. Я схватила Люси за руку, и мы рванули к двери. За нами все рушилось: стол перевернулся, свечи потухли, камин угасал, оставляя только пепел.

– Прощай, мама, – донесся голос Эвелин. – Пусть будет так, как должно.

– Нет! – истошно завопила бабушка, словно ее в этот момент лишали жизни.

Мы выбежали в коридор. Кот мчался рядом, его шерсть все еще искрилась. Я крепко держала Люси за руку, не давая ей отставать. В голове пульсировала одна мысль: мы спаслись.

– Лайла?! – голос мамы прозвучал так резко, что я вздрогнула.

Я подняла голову и увидела маму на пороге. Она ворвалась в комнату растрепанная, с тревогой в глазах. Схватила меня за плечи, внимательно посмотрела в лицо, затем переключилась на Люси.

– Господи, вы бледные как полотно… Что происходит?

– Мама, бабушка… Она хотела… Люси… – слова путались, застревали в горле. Мысли бежали так быстро, что я не успевала складывать их во фразы. – Там… в комнате… они все…

– Хватит, – твердо произнесла она, притягивая нас в свои объятия. – Я знала, что мать… не в порядке. Но я не думала, что она тронет детей.

Ее голос дрогнул. Она сжимала нас так, словно не веря, что мы действительно целы.

– Она пыталась… – запнулась я.

– Все, – решительно произнесла она, отпуская нас. – Я вызываю полицию.

Люси стояла рядом, крепко вцепившись в мою ладонь, боялась отпустить хоть на секунду. Ее глаза были еще мутными от пережитого. Я хотела возразить, объяснить, что это было не просто безумие, а что-то большее – ритуал, тени, Эвелин. Но в горле застрял ком. Мама достала телефон, ее пальцы дрожали, пока она набирала номер.

– Алло? Нужна помощь…

Я перестала слушать, погрузившись в свои мысли. Люси повезло: она очнулась, когда опасность миновала. А я навсегда запомнила безумный блеск в глазах бабушки и призрачный пир.

С первыми лучами солнца дом стал выглядеть совершенно иначе – ночь забрала с собой тяжесть страха, оставив лишь мягкий золотой свет, струящийся сквозь пыльные окна. Коридоры, где еще вчера каждый скрип половиц отдавался эхом ужаса, теперь наполнялись теплом. Свет играл на старых рамках портретов, подчеркивая строгие, но теперь спокойные лица предков. И все же я не могла избавиться от ощущения, что дом все еще наблюдал за нами, что в его стенах остались невидимые глаза.

Я сидела на кухне, все еще дрожа после пережитого. Люси же спокойно игралась со своей любимой куклой. Первое время она пыталась выяснить, что же произошло и почему мы с мамой такие мрачные. Объяснить я не смогла, поэтому оставила это на маму. Может, она сможет подобрать правильные слова. Я же лишь сказала, что сейчас мы в безопасности и ей не стоит бояться.

В коридоре возникла бабушка. Ее взгляд был пустым, движения – скованными и медленными. Казалось, она утратила интерес к миру и жизни. Бабушка не пыталась ничего объяснить, а полицейские безуспешно пытались вывести ее на диалог. Ее слова были бессвязны, а голос пустым.

Для взрослых это, наверное, «психическое расстройство». Для меня – ужасающая реальность, которую я никогда не забуду.

Полицейские вывели ее из дома, и дверь захлопнулась. На пороге кухни стояла мама. Ее глаза блестели от слез, а телефон в руках дрожал, готовый треснуть.

– Мама… – прошептала я, поднимаясь ей навстречу. – Все… закончилось?

Она подошла и сжала мою руку, тепло ее ладони будто впитывало страх, передавая силу и спокойствие.

– Да, Лайла. Все позади. Ты была невероятно храброй.

Я почувствовала, как с каждой секундой уходят остатки темной силы, которая наполняла пространство все это время.

Я подошла к окну. За стеклом дорога блестела от вчерашнего дождя, мокрая брусчатка отражала свет рассвета, словно серебряные полосы. Полицейская машина медленно исчезала за поворотом, и мне показалось, что дом, наконец, отпустил часть своих темных тайн.

Тихо на подоконник прыгнул черный кот, зеленые глаза его горели вниманием и пониманием. Он был рядом в опасные моменты. Всегда защищал. Его спокойствие передавалось мне, как тихое напоминание: мы все еще в безопасности.

– Лайла, нам нужно ехать домой, – мама подошла, мягко обнимая меня. – Мы не можем здесь оставаться. Пойди собери свои вещи, ладно? А я пока приготовлю нам завтрак.

После скорого завтрака мы взяли сумки и направились к выходу. Кот все это время сидел на пороге и внимательно следил за нами.

– Ты тоже с нами? – шепотом спросила я у него, и он, как будто поняв, мягко мяукнул и подошел ближе. Его шерсть больше не искрилась, но в зеленых глазах светилась та же глубокая внимательность.

Мы вышли на улицу. Солнце уже стояло достаточно высоко, первый теплый ветер коснулся лица, сметая остатки ночного страха. Запах мокрой земли, свежести и дождя проникал в ноздри, и я ощутила, как напряжение постепенно спадает.

Черный кот тихо шел рядом, точно маленький страж, не отставая ни на шаг. Мама бросила на него взгляд:

– Это чей?

– Не знаю, – честно сказала я. – Он… сам пришел.

– Ладно, – мама только покачала головой. – Сейчас не до этого.

Кот проводил нас до самой машины. Он остановился, подождал, пока мы загрузим сумки. Мама посадила Люси и сама направилась к водительскому месту. Я же открыла дверцу и пригласила кота залезть в салон. Все же он многим мне помог, и мне хотелось, чтобы он и дальше оставался рядом.

Но, похоже, кот считал, что выполнил свою миссию. Он развернулся и помчался в сторону леса. Прежде чем окончательно скрыться за деревьями, он обернулся.

– Спасибо, – прошептала я, надеясь, что он услышит.

Возможно, мне лишь показалось, но кот махнул на прощание хвостом и убежал в лес. Возможно, спасать другие жизни.

Я глубоко вздохнула, почувствовав облегчение, но внутри все еще жила тревога – воспоминания о призрачных гостях, ритуале, бабушке. Я знала, что эти образы никогда не исчезнут полностью. Они будут сопровождать меня, как тень, напоминая о том, что мир полон невидимого и непостижимого. Но мы спаслись. Мы вышли из тьмы и оказались в утреннем свете. А значит, я готова шагнуть дальше.

Утро тянулось бесконечно, как десятки других до него.

Калеб месил тесто – жестко, ритмично, вбивая каждую лишнюю мысль. Пальцы болели, суставы выкручивало, но он продолжал. Это был ритуал, мнимый контроль, который у него оставался. Носа касался тяжелый, густой запах кислой закваски. Аромат смешивался с аммиачной ноткой растворителя. Тесто липло к ладоням, рвалось. Точно сопротивлялось. Мужчина махнул рукой, отгоняя назойливую муху. Под потолком висела связка сушеных грибов, собранных еще прошлой весной.

Элинор сидела у окна. Сгорбившись, она смотрела сквозь тусклое стекло на улицу, с которой доносились голоса детей. На столе стояла тарелка свежей фасоли. Руки, раньше сильные, привыкшие к работе, теперь были пусты. Она больше не помогала. Не просила и не возражала. В ее позе было что-то неестественно холодное.

Молчание звенело, и Калеб уже не пытался его наполнить. Он боялся собственного голоса. Казалось, любое слово отзовется эхом в опустевшем доме, так же как и назойливый стрекот насекомых, выползавших из своих укрытий по вечерам.

Мужчина вдавил кулаки в тесто. Тело бил озноб. Калеб привычно делал вид, что от усталости. Однако сам знал – дрожь шла оттуда, изнутри, из того самого мгновения, когда…

Элинор посмотрела на него в первый раз за утро. Ее губы едва заметно дрогнули, но слова так и не прозвучали. Она снова уставилась в окно. Калеб ощутил, как тянущее под ложечкой бессилие охватывает с новой силой. Сжимает легкие. Он накрыл тесто тканью и попытался вдохнуть глубже. В груди тяготил знакомый камень. День только начинался, но он уже чувствовал – конца этому не будет.

Калеб натянул шерстяной жилет, слегка потертый на плечах. Ранний осенний холод был липким, проникал под кожу, заставляя ее зудеть. Сухой воздух щипал ноздри, пах запревшим сеном и дымом.

Он взял корзину с двумя еще теплыми хлебами и взглянул на жену. Она все так же сидела, хотя солнце уже пробивалось сквозь облака, окрашивая ее волосы тусклым золотом.

– Я… отнесу хлеб Элиэзер, – произнес он, стараясь придать голосу уверенности.

Никакой реакции. Ни кивка, ни звука. Лишь слегка шевельнувшиеся веки. Калеб задержался на мгновение. Хотелось сказать хоть что-то: «пойдем со мной», «тебе нужно выйти». Но слова застряли в горле. Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Калеб завернул в проулок, вымощенный досками, чувствуя под ногами скрежет старого дерева. Дорога вывела к площади.

Дети смеялись неподалеку, их звонкие голоса придавали красок вязкому утру. Они играли в догонялки, носясь возле старого колодца.

Однажды он сидел дома, наказанный отцом за потерянный молитвенник, и смотрел, как черная кошка ходит по краю каменистого борта, затянутого иссохшими корнями и стеблями плюща. Край его был покрыт тонкой, потемневшей пленкой, скользкой оттого, что вода проливалась на него чаще, чем тот успевал высыхать. С его места колодец было плохо видно, и все же он продолжал вглядываться в окно, прищуриваясь.

Мальчик отвлекся всего на секунду – крохотную секунду – и кошка пропала. Показалось, что-то дрогнуло и шевельнулось за бортом, мелькнув на мгновение, а может, то была игра воображения. Но он смотрел и смотрел. Ждал, когда животное выглянет с обратной стороны, пробежит по улице к домам. Так и не дождался. На следующий день пожилой мужчина обходил соседей, пока не дошел до Эвансов. Отец лишь грубо ответил «не видел» и захлопнул дверь.

Калеб повел плечами, сбрасывая воспоминание. Показался нужный ему дом. Как бы ни злилась раньше Элинор, мужчина ничего не мог с собой поделать. Он приносил хлеб самым нищим старухам и тем, кто по необъяснимым причинам вызывал у него сочувствие. Потом ей стало все равно – может, смирилась? – и она перестала корить, когда он выходил из дома с корзиной.

– Хлеб, Калеб? – проскрипела миссис Харроу, кутаясь в свою ветхую, чистую шаль. Ее лицо было бледным, как бумага.

– Теплый. – Мужчина вложил сверток ей в руки, на мгновение коснувшись холодных пальцев. Уходя, он всегда закрывал дверь сам, стараясь не смотреть вглубь темной, беззвучной хижины.

Калеб поймал на себе несколько взглядов – тяжелых, изучающих. Поднял голову, встречаясь с одним из них. Люди поспешно отвернулись. Уже десять месяцев он, выходя из дома, сталкивался с этим. Сочувствие. Наверное, оно должно было утешать, но лишь будило привычное жжение под ребрами. От этого сочувствия, которое было принято считать благородным, несло обыкновенной жалостью, смешанной со страхом. Противно.

За забором надрывно залаяла собака, Калеб отшатнулся, едва не споткнувшись. Лай был резким, высоким, переходящим в истеричный скулеж. Сосед поспешил одернуть пса:

– Тихо, Раф! – рявкнул он, хватая животное за ошейник. Собака осеклась, прижалась к земле в ожидании удара, а потом повалилась и подставила брюхо. – Черт бы его побрал! – выругался хозяин. – С каждым днем все хуже. Пустобрех.

Слуха коснулись обрывки разговора:

– Говорил я – земля здесь больше не родит. Сама точить косу начала.

– Молись, чтоб хоть зима милостивой оказалась. А то и так последние силы на исходе.

– Это потому что храму без пастыря – как телу без души. Сколько уж прошлого нет, полгода? Вот и начались беды.

Слова утонули позади, оставив в сердце Калеба странную, холодную тревогу.

Дом Элиэзер стоял у самого края городка, где пожухлая трава переходила в заболоченный луг. Ветви редких старых ив клонились к земле. Старуха распахнула дверь сразу, точно ждала его. Дряхлое, морщинистое лицо оживилось, когда она увидела корзину.

– О, Калеб, – вздохнула, протянув руки, – спасибо тебе, милый. У меня руки уже не те… сама бы не испекла. Да ты и так знаешь, будет мне.

Калеб молча протянул хлеб и кусок мясного пирога. Старуха не заметила его тягостного взгляда, уткнувшись в гостинцы, будто в них заключалось спасение от тоски.

– Собаки опять всю ночь лаяли, – пробормотала она, качая головой. – Не знаю, что их тревожит. Луна ли, или зверь какой бродит по округе… У Джарвиса коза пропала, представляешь?

Калеб почувствовал, как холод пробрался под воротник. Лизнул позвоночник и вновь отступил.

– Волки, – ответил он коротко. – Лес близко.

– Волки… – старуха хмыкнула, вглядываясь в его лицо. Ее блеклые, затянутые пеленой глаза заглядывали прямо в нутро. Стало не по себе. Он наскоро попрощался и двинулся обратно, чувствуя на затылке ее долгий, настороженный взгляд.

Ноги несут его вдоль берега. Предрассветного солнца слишком мало, чтобы осветить путь. Падает. Спотыкается. Вязнет на мелководье. Легкие разрывает от резких, порывистых вдохов. Все вокруг кажется до боли знакомым. Цепкая грязь на сапогах, пронизывающий ветер, срывающий слезы с глаз, ледяная рябь на воде, подернутая утренним туманом.

Не смей останавливаться.

Кровь стучит в ушах. Бах. Бах. Бах. Он знает, что уже опоздал. Знает это каждым нервом, но ноги сами несут вперед, по инерции безысходной надежды. Глаза в отчаянии цепляются за мертвую гладь, ищут. Озеро никогда его не пугало. Но сейчас темная вода заставляла внутренности ворочаться. Руки дрожали. Где ты. Где ты. Где? Даже свисающие с огромных деревьев ветви хватают его за лодыжки.

Взгляд споткнулся о яркое пятно у воды, метрах в ста. Это он… – Он?! – Его летняя майка? Джонас стоит у самого обрыва, пытаясь там что-то разглядеть.

– Джонас! – кричит Калеб, но звук тонет в порыве ветра.

Мальчик оборачивается. Лицо не испуганно, а удивленно. Его озаряет улыбка, стоит увидеть отца. Поднимает руку, чтобы помахать.

И оступается. Все, что успел увидеть Калеб, – красное пятно, падающее с выступа.

Ни крика. Ни всплеска. Тихий вздох воды, принимающей его. Калеб уже ныряет. Ледяная шуга обжигает кожу, одежда мгновенно тяжелеет. Мужчина тянется, разгребая мутную жижу. Ногу сводит судорогой. Грязь забивается под веки, режет. Во рту тошнотворный вкус болотистой, застоявшейся падали, но ему плевать. Он видит только холодную тьму. Руки натыкаются на скользкие коряги, водоросли. За каждую палку хватается со жгучей надеждой.

Пожалуйста.

Слишком больно. Под ребрами. Тело сжимается, выпустив последние пузыри воздуха, и рот наполняет горькая жидкость, хлынувшая в образовавшуюся пустоту. Перед глазами темнеет уже не от мути.

Вверх, как можно быстрее, только чтобы схватить воздуха, и в этот миг видит его. Совсем близко. Сквозь толщу воды проступает бледное, уже успокаивающееся лицо. Остекленевшие глаза смотрят в небо. Мальчик медленно, как подвязанный, уходит все ниже.

Калеб делает отчаянный рывок, тянется, пальцы сводит судорогой от холода. Он почти касается пряди волос, таких нежных…

Воздух вышел из его легких стоном. Мужчина лежал на спине, вцепившись в простыню онемевшими пальцами. В груди пылал огонь, словно он и правда только что вынырнул из-под воды. По вискам стекал холодный пот, смешиваясь с влагой на ресницах.

Калеб всхлипнул, кусая губу до крови. Задержал дыхание, вслушиваясь. Ветка старой яблони била в окно. Тук. Тук. Тук. Тук. Громче, чем его сердце. Ветер загонял под оконную раму свои щупальца. Они со свистом проникали внутрь спальни, касаясь голых ступней.

Рядом, за стеной, было тихо. Элинор не проснулась. Его кошмары стали для нее привычным делом.

Калеб сбросил одеяло, сел на край кровати, уронив лицо в ладони. Зубы клацали, не попадая друг на друга. Плечи ссутулились. Он провел рукой по щекам, пытаясь стереть с них воду. Снова там. Всегда там. Каждую ночь его разум возвращается на тот берег, чтобы прожить все снова. И снова. И снова. СНОВА.

Он подошел к окну, прислонил лоб к прохладному стеклу. Ночь была глухой, непроглядной. Ни огонька, ни звука. Даже собаки притихли, подавленные тем же молчанием, что и он сам.

И в этой абсолютной, звенящей тишине он чувствовал это с новой силой. То, что ворочалось под кожей. Скользило по венам, поднимало со дна самую глухую муть. Физическое ощущение холода, который шел изнутри. В то утро в него проникла боль и навсегда осталась в костях, срастаясь с ними так тесно, что Калеб уже не помнил… А как было раньше?

– Папа? – Дощатый пол второго этажа заскрипел. Калеб лишь сильнее сжал кулаки, ложась обратно в кровать. Знал, что его там нет. И никогда не будет. – Папа, мне страшно…

– Я схожу с ума. – Тяжелый вздох слетел с губ. Так думать было проще, чем признать – он просто не может жить с этим. Мужчина дернулся всем телом, прежде чем сознание отключилось.

Калеб проснулся от тяжести. Веки были ватными, под них насыпало песка, и несколько секунд он просто лежал, уставившись в потолок, пытаясь разделить остатки ночи и давящую реальность. В спальне воздух пропах старой древесиной и плесенью, что копилась под самой крышей у окна.

Сверху донесся глухой стук, за ним – короткий шорох.

Калеб замер. Сердце, только что бившееся лениво и тяжело, сорвалось с места, заколотившись где-то в горле.

Разумом он понимал: это мыши на чердаке, осыпающаяся черепица, сквозняк. Но тело не слушало.

Деревянные ступени лестницы прогибались под его весом. Каждая секунда растягивалась. Рука на щеколде сжалась, прежде чем с силой толкнуть дверь вперед.

Комната была такой же, как и всегда. Застывшей. Луч утреннего солнца пробивался сквозь щель в ставнях, освещая парящие в воздухе пылинки. Игрушки аккуратно стояли на подоконнике, книги замерли на полках, маленькая кроватка, застеленная белым покрывалом из овчины. Посреди этого идеального, мертвого порядка, на полу у старого шкафа, лежала маленькая деревянная тележка – любимая игрушка Джонаса.

Калеб медленно подошел, опустился на корточки. Колени хрустнули. Протянул руку, ощущая пальцами отполированную временем и детскими ладонями поверхность. Поднял. Одно из колесиков медленно, тихо повернулось. Раз. Два. И замерло.

Наконец, он встал. С нежностью, которую боялся проявлять к живым, поставил тележку на место. Выровнял, развернув фасадом к комнате.

– Элинор? – позвал он, спускаясь вниз. Тишина.

На кухне никого не было. Чайник остыл. Его тарелка и кружка стояли сухими и чистыми. Ее – нет. Она ушла, не дождавшись, не разбудив. Он приготовил себе простой завтрак – кусок вчерашнего хлеба, немного сыра, оковалок мяса. Ел, стоя у окна, глядя на живущий мир. Язык медленно ворочался, не ощущая вкуса. Мухи назойливо липли к еде, лицу и рукам, но он был слишком уставшим после ночи, чтобы их гонять.

С улицы к его сознанию пробивалось оживление. Калеб отставил тарелку, почувствовав странное облегчение оттого, что можно вырваться на улицу, где не пахло прогорклым жиром.

Привыкший к утренней тишине и отчужденным взглядам пекарь на мгновение растерялся от оживления, царившего сразу за поворотом. Толпа теснилась на площади у старого храма, стены которого потемнели от времени и дождей.

Он продвигался, стараясь быть менее заметным, плотность людей заставила его лавировать, жаться к стенам домов. Доносились обрывки фраз: «…говорили, из-за холмов…», «…всего с одной котомой2…», «…ну наконец…».

Человек в простом плаще стоял на ступеньку выше остальных. Его лицо было худощавым, с резкими чертами, а волосы – темными, с проседью на висках. Его голос, тихий, но отчетливый, каким-то образом прорезал общий шум. К нему тянули руки, и он обнимал их своими ладонями, говоря с каждым обращающимся.

Старая миссис Харроу утирала уголком шали глаза:

– Мы уж и не надеялись, отец Амасия! Полгода как миром управляемся, а с каждым днем все холоднее. Теперь хоть надежда появится. Порядок наведете.

– Порядок начинается в сердце, сестра моя, – мягко ответил пастор. – Свету всегда легче пробиться, когда его ждут.

Взгляд Калеба, блуждавший по толпе, наткнулся на знакомый профиль. Элинор. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к старому вязу, и не сводила глаз с пастора. На ее лице… Калеб замер. На ее лице не было ставшей обыденностью пустоты. Брови чуть сведены, губы приоткрыты. Во всей позе, в наклоне головы читалось внимание. Таким он не видел ее с тех самых пор.

Упавший в груди камень на мгновение показался легче. Он глубоко вдохнул. Если она способна на это – на интерес, внимание к чему-то внешнему – значит, не все потеряно. Значит, та дверь, что захлопнулась между ними, может быть… еще приоткроется. Может быть, он сможет ей помочь. А она снова услышит.

Он продолжал смотреть на жену, губы которой тронула улыбка, а потом его взгляд вернулся к пастору. Их глаза встретились.

Взгляд Амасии был спокойным, глубоким, как вода в лесном озере. Он не выражал ни любопытства, ни осуждения. Просто смотрел. Видел Калеба, стоящего на окраине толпы, его усталое лицо и, казалось, ту свежую надежду, что только зародилась в груди. Пастор задержал на нем свой взгляд, а потом также плавно перевел его обратно на старуху Харроу.

Все это время Калеб подковыривал кожу под ногтем, пока лицо не скривилось от укола боли. Наконец, он посмотрел на руки, стоило Амасии переключиться на других. В бороздках больших пальцев скопилась грязь, а под левым и вовсе что-то застряло. Калеб отломал ветку с ближайшего куста и подковырнул, достав из-под ногтя что-то упругое и больше похожее на хрящ. Взгляд упал на рукава, перепачканные землей. Появилось желание скорее их постирать.

По позвоночнику пробежал холодок. Как если бы кто-то провел по коже пальцем, вернувшись с зимнего мороза. Это было мимолетно и тут же затоплено волной облегчения от увиденного на лице Элинор.

Калеб решил направиться к жене. Может, сейчас, пока в ее глазах еще есть искра, он сможет заговорить с ней. Сказать… он еще не знал что.

Он уже ставил опару, когда дверь распахнулась. Элинор. Щеки ее порозовели от морозного воздуха, а в глазах, обычно потухших, горел отблеск света.

– Калеб, – в ее голосе прозвучала давно забытая нотка участия. Внутри него ожили бабочки, пока она помогала себе скинуть верхнюю одежду. Несколько прядей выбилось на лоб. – Ты не представляешь, какую проповедь он произнес сегодня!

Она повесила платок на гвоздь и подошла к стулу. Облокотилась на спинку, постукивая пальцами по поверхности.

– Он говорил про любовь… – слова лились из нее легко, торопливо. – О той тишине, что поселяется внутри, когда… – слова сбивались, – из нее может прорасти новый цветок…

Калеб слушал затаив дыхание. Он видел, как двигались ее губы, как оживало лицо.

– Звучит… мудро, – осторожно сказал он, боясь спугнуть желание жены поговорить.

– Он так смотрит, – прошептала Элинор, глядя куда-то в пространство под потолком. – Все понимая… Ему не нужно ничего говорить, чтобы быть услышанным… Да и… Впрочем, неважно.

В воздухе повисла пауза, наполненная недосказанным. Калеб почувствовал, как лопаток коснулся укол.

– Элинор… – ноги сами сделали два шага ближе. Страх засосал под ложечкой. Страх, что она снова утонет в скорби. – Если у тебя есть силы… Может, поможешь мне с завтрашними делами?

Он произнес это тихо, прося о самом сокровенном. Элинор на мгновение задумалась, ее взгляд скользнул по знакомым предметам – по мискам, по печи, по его рукам. Кивнула.

– Хорошо, помогу. Говорят, завтра будет хороший день.

Она повернулась и пошла наверх, чтобы переодеться, а он остался стоять посреди кухни, слушая ее шаги. Грудь расправлялась, дышать становилось легче.

Она вернется. Она снова будет рядом. Все наладится.

Солнечные лучи ласкали кожу, пусть уже и не приносили тепла. Калеб скинул одеяло и замер от непривычного звука. Сердце забилось чаще. Элинор напевала под нос простую, бессвязную мелодию.

Мир перевернулся. Он вышел из спальни и застыл на пороге. Элинор двигалась по комнате с тряпкой в руке. Ее движения были неторопливыми, уверенными.

Калеб наблюдал за ней украдкой. В уголках губ зарождалась улыбка.

Выдох выдал его присутствие. Элинор обернулась. Взгляд был ясным, легкая усталая тень лежала под глазами.

– Я уже затопила печь, – сказала она, как делала это сотни раз до того дня. – Муку просеять?

– Да… да, конечно, – Калеб кивнул, голос прозвучал сипло от нахлынувших чувств. Хотел ее обнять, но Элинор сделала вид, что не заметила, и рука замерла на полпути.

Пришлось развести огонь заново, но он не сердился. Все же жена давно не прикасалась к очагу, немудрено. Они работали рядом, в привычной, когда-то забытой слаженности. Пересыпая муку, Элинор вдруг произнесла, глядя на белое облачко, опускающееся на стол и миску:

– Помнишь, Джонас всегда норовил сунуть палец в тесто, когда я раскатывала? Говорил, хочет помочь сделать «дырочки».

Голос ее дрогнул, но не сорвался в истерику или упрек. В нем была лишь мягкая, бездонная грусть.

Калеб замер. Он посмотрел на ее руки, испачканные мукой.

– Помню, – почти шепотом. – А потом все лицо в муке было. Смеялся так… заливисто. А как он любил ходить со мной на охоту.

Взгляд жены, столкнувшийся с ним, стал жестче. Она замерла – всего на мгновение – и продолжила сеять муку.

– Любил.

Все чаще она была там. Все меньше – дома. И с каждым ее походом в храм Калеб мрачнел.

Элинор уже стояла у двери, закутавшись в свою лучшую шаль, когда Калеб, сделав над собой усилие, произнес:

– Подожди. Я пойду с тобой.

Она обернулась, и на ее лице мелькнуло неподдельное удивление, быстро сменившееся настороженностью.

– Ты? Но ты же не…

– Сегодня пойду, – твердо сказал он, избегая ее взгляда и натягивая жилет. Нужно было самому все увидеть. Понять, что за сила забрала его жену. Он ненавидел храм. Не подходил к нему с того дня. Его вера рухнула, как и все, что было важно.

Дорога прошла в молчании. Элинор шла чуть впереди. Церковь была полна. Воздух гудел от сдержанных голосов, пахло воском и влажным сукном. Под этими ароматами пробивался тонкий запах ржавчины, исходящий от прогнившей крыши. Калеб сел на скамью, чувствуя себя чужим. Когда на кафедру поднялся Амасия – толпа затихла.

Голос его был низким, бархатным, он обволакивал слушателей, как теплый дым.

– Грех, о котором я говорю, – не вписан в псалтыри ясно. Он старше слов. Он тише шепота. Это не грех деяния, но грех согласия. Когда ты позволяешь твари, что прячется под кожей, выйти на свет и посмотреть на мир твоими глазами. Дьявол путает нас. Наши мысли. Играет. Иногда душа поддается его льстивым обещаниям.

Калеб словил себя на том, что дыхание сбилось. Стало физически жутко, словно он сидел не в церкви, а в логове зверя.

– Она не приходит извне, эта тварь! – Пастор не повышал голос, но каждое слово било глубоко и больно. – Мы носим ее в себе с первого вздоха. И она ждет. Ждет момента слабости. Ждет, когда разум начнет уступать. Она шепчет: «Отпусти. Перестань бороться».

Пастор сделал паузу, его глаза нашли Калеба.

– И ты отпускаешь. Не замечая, как твои мысли становятся чужими. Как злоба отзывается в сердце. Как чужой голос рычит в горле. Думаешь, что ненавидишь. Боишься, жаждешь… А это уже не ты. С каждым днем шкура прирастает к твоей все плотнее. Скоро ты ищешь в зеркале свои глаза – и не находишь их. Ты прикасаешься к жене – и не чувствуешь ее тепла.

Рядом всхлипнула Элинор. Боковым зрением Калеб видел, как подрагивали ее плечи. Каждое новое слово пощечиной касалось лица. Рвало незаживающие раны. Пока голос не превратился в белый шум.

Хотелось взметнуться. Ударить. Заставить молчать. Нервы оголились. Калеб усилием воли удержал себя на месте. Ноздри подрагивали. Когда служба закончилась, толпа сбилась вокруг Амасии. Элинор стояла в первых рядах. Калеб, ошеломленный, смотрел в стороне, как его жена склонилась над рукой пастора и поцеловала. Глаза обращены к нему с безграничным доверием. Другие вокруг тоже взирали на пастора с трепетным благоговением. А Калеб чувствовал себя слепцом, которого привели на пир, но не дали ни еды, ни питья – он был здесь лишним. Один. Всегда один. В ушах звенело, он не слышал ни единого звука, издаваемого людьми.

Внутри все смешалось. Благодарность пастору за то, что он вернул Элинор к жизни, боролась с ревностью, что ее внимание теперь принадлежало другому, – и все это сплеталось с отчаянным пониманием, что он потеряет ее окончательно. Калеб стоял, раздираемый этим разладом, чувствуя, как стены церкви смыкаются вокруг. Захотелось бежать. Прочь.

Возвращение домой напоминало похоронную процессию. Они шли по темнеющим улицам, и молчание было густым и колючим, как терновник. Калеб чувствовал на своей спине пристальный взгляд.

Войдя в дом, Калеб первым делом зажег лампу. Пламя выхватило из мрака знакомую обстановку, но не смягчило ее. Его – его ли? – женщина двигалась с той же отстраненной легкостью, что и после предыдущих визитов к пастору, будто ее тело было здесь, а мысли – где-то далеко.

Калеб остановился у печи, глядя на остывшие угли. В горле стоял ком, а внутри все кричало от необходимости высказать накопившееся. Он понимал, что это опасно, что можно разрушить и тот хрупкий мир, что остался. Но молчание грозило разрушить его самого.

– Элинор, – повернулся к ней, сжимая руки в кулаки. – Может… может, не стоит ходить туда так часто?

Она замерла, так и не коснувшись кувшина с водой. Обернулась. На лице не было гнева – лишь холодное, усталое недоумение.

– Куда? В церковь? – В ее тоне сквозила ядовитая ирония. – Ты хочешь запретить мне молиться?

– Нет! – вырвалось, он шагнул ближе к ней. – К нему! К этому… Амасии. Ты пропадаешь там днями. И возвращаешься… другой.

– Другой? – она коротко усмехнулась, без капли веселья. – А какой я была, Калеб? Удобной? Той, что сидела молча и смотрела в пустоту, пока ты месил свои булки и делал вид, что не замечаешь, как я угасаю? Той, что не могла вымолвить и слова без того, чтобы не расплакаться?

– Я пытался быть рядом! – Голос его сорвался, в нем зазвучала беспомощная ярость. – Я делал все, что мог!

– Ты делал все, что мог, чтобы забыть! – парировала она, и ее глаза впервые за вечер вспыхнули. – Ты закапывался в работу, как крот в землю, а я оставалась наедине с этим горем. Каждый вдох, который ты делаешь с видом, что… ничего не случилось. Что ты ничего не сделал – мне омерзителен!

– Хватит! – крикнул он, ощущая, как земля уходит из-под ног. – Каждый день я видел! Но я не знал, как тебе помочь! Ты сидела и отказывалась даже заговорить со мной!

– Вот именно. Не знал. Не знал и как ему помочь. А он – знает. – Она выдохнула и отступила к двери, плечи ссутулились, но взгляд оставался твердым. – Он единственный, кто дает мне покой. Единственный, кто не боится заглянуть во тьму, что во мне. И ты хочешь отнять это?

Эти слова прозвучали как приговор. Калеб смотрел на нее, и ему казалось, что он видит, как стены дома шевелятся. Все, что он предлагал – кров, тепло, тихую совместную скорбь – оказалось ничтожным перед силой, которую предлагал незнакомец.

– А какой покой он дает? – прошептал он с горькой усмешкой. – Ты говоришь его словами, смотришь его глазами. Ты стала его эхом, Элинор. Разве это облегчение? Ты совсем на себя непохожа.

Элинор посмотрела на него с таким ледяным презрением, что ему стало физически плохо. Калеб едва удержался, чтобы не рухнуть на колени прямо там, где стоит.

– Ты не понимаешь, – слова звучали обреченно. – И никогда не поймешь.

Калеб остался в центре комнаты один. Воздух выл в ушах, сердце било набатом. Что-то происходит. Он знает это наверняка. Этот… Пастор. От мысли об этом человеке зубы заскрежетали.

Он выведет его на чистую воду, он обязательно докажет Элинор, что в Амасии нет ничего праведного.

По дороге к Элиэзер стелился туман. В сумерках ивы склонились над тропинкой, как скорбные призраки. С болота тянуло влажным, сладковато-гнилостным запахом. Воздух здесь всегда был неподвижным и тяжелым.

Старуха открыла дверь не сразу. Калеб уже собрался уходить, решив, что та уснула, когда щель в дверном проеме расширилась, и в ней показалось морщинистое лицо, бледное в сгущающихся сумерках.

– Калеб? – проскрипела она, удивленно щурясь. – Часа не различаешь? Уже почти ночь.

– Хлеб, – бросил он, протягивая сверток. – Не успел раньше.

Она взяла буханку, прижала к груди, но ее взгляд задержался на Калебе.

– На тебе лица нет, парень, – покачала она головой. – Как покойник блуждающий. Нечего в такую пору по болотам шляться.

– Все хорошо, – ответил он, упираясь взглядом в темную глубину ее хижины. Внутри дома он видел нетронутой прошлую его передачу. Может, что свое завернула? Плевать.

– Хорошо говоришь, а сам дрожишь, – не отставала старуха. – Знаешь… Чувствуется. Земля стонет. Вода в болотах шепчет что-то неладное. Пришел кто-то.

Калеб осмотрел ее дряхлое лицо. Слова доносились до него сквозь пелену собственного горя, но последняя фраза зацепилась за сознание.

– Кто пришел? – глухо спросил он.

– А кто в темноте якшается? – Тонкие губы растянулись в улыбке, обнажая гнилые зубы. – Тебе лучше знать. Недаром беды вокруг ходят.

Калеб отшатнулся.

– Что ты несешь? – резко выдохнул он, отступая от порога. – Бредни старой женщины.

– Слаба умом старуха, что с меня взять, – она проводила его своим цепким взглядом. – Ступай, дитя. И смотри под ноги. Топь… она коварна – обнимает тихо, а вырваться уже не дает.

Калеб сорвался на бег. Злость на себя, на старуху, на пастора, на Элинор. Все смешалось. Кровь стучала в ушах, тошнота подкатывала к горлу. Ее слова легли на подготовленную почву собственных страхов. Сумерки сгущались. Тени ив вытягивались, превращаясь в длинные, костлявые пальцы, тянувшиеся к нему. Шорох в камышах, всплеск в черной воде – все отзывалось в нем новым уколом. Вой ветра в кронах разгонял птиц.

Мужчина замер. Так внезапно, что сам не понял причины. Не звук, не движение – острое ощущение присутствия сжалось в тугой комок в горле. Он отпрянул с тропинки, прижавшись спиной к шершавому, влажному стволу старой ивы. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая шепот болота.

И тогда он увидел его.

Впереди по краю болота двигалась темная, стройная фигура. Амасия. Он шел неторопливо, размеренно, то и дело склоняясь к земле. Одежды его были обычными, скорее даже форменными, и совсем не похожими на пасторские одеяния. В руках горел фонарь с тусклым пламенем.

Но шагал он не в сторону домов, а прочь от них – к черной стене леса, что вставала на горизонте. Калеб не дышал. Он ощущал каждую щербинку коры под своими пальцами, чувствовал, как холод от дерева проникает сквозь жилет. Глаза следили за фигурой, пока та не превратилась в расплывчатое пятно, а затем и вовсе не растворилась в сгущающейся тьме.

Только тогда легкие вспомнили, как дышать, и воздух вышел из них сорвавшимся хрипом. Все тело подбрасывало от адреналина. Что Амасия делает в лесу ночью? Явно не разносит подачки. Простого вопроса было достаточно, чтобы колючая волна пробежала от шеи до ступней. Мысли заметались, ища или оправдание, или подтверждение собственной уверенности в его грязных делах.

Прямо за его спиной раздался оглушительно громкий хруст сухой ветки, раздавленной чьей-то ногой.

Калеб развернулся, сердце его провалилось в пятки, пропустив удар. Глаза пронеслись несколько раз из стороны в сторону, выискивая движение, фигуру, хоть что-нибудь…

Ничего. Только колышущиеся стебли высохшего тростника и неподвижные, корявые силуэты деревьев.

Кто-то только что был здесь, в нескольких шагах от него. Животное? Или… тот, кого он только что видел? Мог ли Амасия вернуться? Или это был кто-то, кто следил за ними обоими?

– Папа…

Лицо Калеба свело судорогой. Не он. Не он. Его нет. Веки с силой сомкнулись, почти до боли. Раз. Два. Три. Тихий, влажный шлепок. Прямо за спиной.

Что-то мешало обернуться. Мышцы спины одеревенели, предвосхищая прикосновение. Адреналин ударил в виски, расползся по языку горьким привкусом. Калеб рванул с места, не выбирая пути, с одной лишь мыслью.

Бежать!

Ноги вязли в хлюпающей грязи. За спиной в кромешной тьме послышался шелест. Оно повторяло ритм его собственных шагов, который становится все медленней с каждым обжигающим вдохом. Рискнул бросить взгляд через плечо. В просвете между деревьями мелькнуло что-то.

Животное, похожее на козу или псину, не разобрать. Глаза выбиты, язык вывалился из пасти. Там, где должны были быть передние лапы, остались лишь вывернутые, выбитые суставы. Существо бежало на задних. С нечеловеческой ловкостью оно перескакивало ухабы. И… Улыбалось.

Калеб ощутил, как ноги теряют опору, ладони встретились с землей.

– Па-па, подож-ж-ди… – блеяние коснулось уха теплым дыханием.

Калеб вскрикнул, зажимая ладонью рот, вскочил. Побежал быстрее, чем когда-либо умел, хватая ртом липкий, болотный воздух. Огни домов впереди казались недостижимыми.

Вот и проулок. Он влетел во двор, не помня себя, и с размаху ударился плечом о косяк. Одеревеневшие пальцы с трудом нашли засов. С громким, спасительным стуком железная полоска вошла в паз.

Только тогда он позволил себе смахнуть со лба пот, прислонившись спиной к древесине, впиваясь взглядом в затянутую тьмой прихожую.

– Господи, Господи. Если ты слышишь, прошу. Прости грешного. – Слова сбивались. Перед носом стоял запах того… Нечто. Едкий, сладковатый… гниющего мяса. Привиделось. Привиделось же? Бесы играют.

Калеб запер дверь на засов, подпер ее и на всякий случай прочитал молитву трижды.

Не стал гасить лампу, позволяя свету подрагивать, освещая небольшую комнату внизу. В руках крепко сжат крест. Как он упал из расслабившихся пальцев, Калеб уже не слышал.

Сухой хворост с хрустом ломается под ногой. Звук отдается в тишине громким треском, точь-в-точь как хруст сломанных костей. Он замирает, прислушиваясь.

Голоса. Десятки, сотни шепотов. Их не разобрать, но они знакомы. Он впивается в темноту, и стволы деревьев начинают медленно менять очертания. Вытягиваются, становясь тощими и бледными, сливаясь в стены длинного, бесконечного коридора. Пол под ногами теперь из скользких, мокрых от крови тряпок. Он узнает эти тряпки. Это простыни.

– Я не могу, Калеб… – чей-то стон проносится эхом, сливаясь с шепотом листьев.

Он пытается крикнуть «Элинор!», но голоса нет. Горло сжато удавкой из собственного ужаса, и из него вырывается лишь сдавленный стон. Он бежит, бежит по этому коридору, сапоги вязнут не в гнили опавшей листвы, а в теплой, липкой жиже, поднимающейся от пола. Она тянется за ним, как смола.

Паника накатывает волной, холодной и липкой. Он спотыкается, хватаясь за стену, и его пальцы проваливаются во что-то мягкое и податливое, оставляя на бледной штукатурке кровавые следы.

А голоса следуют за ним. Они повсюду. «Оба…» – шипит ему в ухо свисающая с потолка лента плюща. «Прости…» – выдыхает щель у плинтуса.

Тьма уже лижет его щиколотки. Черная, как сгустки крови. Холодный, живой поток обвивает ноги, тянет вниз. Он пытается вырваться, отпрыгнуть, но не выходит. Топь поднимается выше, до колен, и он чувствует, как тысячи крошечных, холодных пальчиков щекочут его кожу под одеждой.

Движения замедляются. Он уже не ощущает тело ниже пояса, только нарастающее, давящее онемение. Впереди, в конце коридора, он видит дверь. Их дверь. Она исток этого потока. Из щели над ней стекает водопадом тьма.

Он делает последнее усилие, падает вперед, к двери, успевает только выставить руки, чтобы оттолкнуть ее.

Дверь с тихим стоном поддается.

Черная вода смыкается над его головой. Тишина становится абсолютной. Глухой. Давящей. Как в утробе.

И в этой тишине, прямо перед его лицом, проплывает маленькое синее тельце. Оно медленно поворачивается, и два огромных, темных, как озера, глаза смотрят на него без упрека, с одним лишь безмолвным вопросом.

Вдох.

До рассвета оставалось несколько часов. Но он знал, что больше не уснет. Он сидел и смотрел в темноту своей комнаты.

Он был единственным, кто все видел. Но что он мог сделать против тьмы, которая пришла не извне, а проникла в самые основы его мира – в его дом, в его сны, в разум жены?

Мысль созрела в нем за долгую, бессонную ночь, кристаллизовавшись из кошмара и страха в твердое решение. Сейчас, в воскресное утро, все овцы будут со своим пастухом. Пальцы пересчитывали патроны, рассыпанные на столе. Раз, два, три, семь? Цифры сбивались. Он раз за разом пытался их пересчитать, но так и не смог запомнить количество. «Да и плевать». Калеб подошел к шкафу, где в пыли, обернутое в ткань, лежало ружье. Взял его в руки. Дерево приклада было холодным, знакомым. Память о последней охоте, о том месте на берегу, ударила под дых. Он оттолкнул ее, заталкивая как можно глубже.

Вышел из дома, когда задребезжал рассвет. Улицы были пустынны. С площади доносился приглушенный гул церковного пения. Мужчина свернул в переулок и зашагал к опушке.

Переступить границу леса было как шаг в другой мир. Солнечный свет, яркий на открытом пространстве, сюда почти не проникал, разбиваясь о плотный полог листвы. Становилось прохладно и сумрачно. Калеб остановился, прислушиваясь. И понял, что слушать нечего. Здесь он вчера его видел.

Лес был тих.

Не слышалось щебетания птиц, не было привычного шуршания в подлеске, даже стрекот последних насекомых смолк. Тишина стояла абсолютная, глухая, давящая. Воздух был неподвижен, пах сыростью. Он шел медленно, ствол ружья наперевес, пальцами сжимая приклад до побеления. Взгляд метался между деревьями, выискивая хоть что-то – след, обрывок ткани, любое свидетельство присутствия.

Но вокруг были лишь вековые сосны. Их тяжелые ветви совсем не раскачивались. Глазам не за что было зацепиться, и от этого нарастала паника. Он здесь был. Но куда мог пойти?

Ноги сами шли все дальше. Калеб уже почти готов был повернуть назад, охваченный чувством безнадежности и иррациональным страхом, когда его нога наткнулась на что-то мягкое, пружинистое.

Он отпрыгнул, взводя курок, и посмотрел под ноги.

Из-под слоя прошлогодней хвои и папоротников торчало что-то темное. Он наклонился, отодвинул ветку дрожащей рукой.

Мясо. Уродливый, мокрый кусок, с запекшейся, коричневой кровью, которая облепила его и листья вокруг. Опарыши плодились на нем сотнями.

Калеб сглотнул, отступив. Взгляд заскользил по поляне, выхватывая из полумрака детали, которые не складывались между собой.

Между двумя соснами натянута конструкция из ветвей с веревками. На ней висела шкура с головой, глаза которой смотрели на Калеба. Она держалась на лоскутах, прижимаясь затылком к спине.

Окрас был смутно знаком.

От ужаса и отвращения у него перехватило дыхание. Рука ощутила ствол ближайшего дерева, и его вывернуло. Глаза слезились от жжения, он мутно повел ими, стараясь не смотреть наверх. Калеб сделал глубокий вдох и побежал.

– Джеремиас! – его голос сорвался. Выбиваясь из сил, Калеб уперся руками в колени, пытаясь перевести дух. – Вы должны… должны это видеть!

Старейшина вышел на порог. В его глазах читалась тревога.

– Дыши, сынок, дыши, – он протянул руку, но не дотронулся, давая Калебу опомниться. – Что случилось?

– В лесу… – Калеб выпрямился, его глаза бешено блестели. – Амасия! Я видел, как он шел туда на закате! А сейчас… Там собака мертвая, на дереве висит. – Кадык качнулся, сглатывая подступившую тошноту. – Это он, я клянусь!

Джеремиас внимательно смотрел на него, его лицо стало серьезнее. Он кивнул.

– Тише, Калеб. Я верю, что ты что-то видел. Но не делай поспешных выводов и не оговаривай добрых людей. – Он оглянулся на троих мужчин, копавшихся у амбара, и жестом подозвал их. – Пойдемте с нами. Покажешь.

Сердце Калеба забилось от надежды. Он вел их быстрым шагом, почти бежал, оборачиваясь, чтобы убедиться, что они не отстали. Стая ворон с криками взлетела вверх, скрываясь за кронами.

– Вот здесь! – Калеб выбежал на поляну и замер, озираясь с недоумением. – Здесь…

Пусто. Ни клочка шерсти, ни капли крови. Только ковер изо мха и хвои, освещенный безразличным солнцем.

– Нет… – простонал Калеб. – Она была здесь! Я видел!

Он метнулся к сосне, под которой час назад валялся кусок мяса.

– Здесь! Должна была быть кровь!

Колени встретились с землей. Калеб судорожно раскидывал гнилые листья, вырывал корни. Земля забивалась под ногти, пальцы кровоточили, но он не останавливался.

– Веревки! – Его голос сорвался на визгливый крик. – Они были между деревьями!

Он вскочил, начал ощупывать кору, срывая с нее куски, впиваясь пальцами в каждую щель, куда мог подлезть. Дыхание его стало хриплым, прерывистым, слюна брызгала с губ.

– Я не сумасшедший! Я ВИДЕЛ!

Мужчины переглянулись. В их глазах уже не было сомнения – лишь растущая тревога и жалость. Джеремиас медленно подошел к Калебу, перекрывая подход к очередному дереву.

– Калеб. Хватит. Довольно.

Мужчина замер, его плечи затряслись. Он поднял на старика запавший, мокрый взгляд. В его пальцах был зажат кусок коры.

– Но… Я видел… – Голос звучал слабо и потерянно.

– Я верю, что ты видел кошмар, – тихо сказал Джеремиас. – Он сейчас живет в тебе. Но здесь ничего нет. Пойдем домой. Тебе нужен покой.

Калеб смотрел на чистую, безмятежную поляну, на спокойные лица мужчин, и впервые его уверенность рухнула, смытая волной тошнотворного сомнения. Может, они правы? Может, чудовище было не в лесу, а всегда сидело у него внутри?

– Нет.

Айзек. Его сторонились, считая полоумным, шептались, что он «не в ладах с собой», но теперь-то Калеб понимал: возможно, именно такое безумие и есть единственное здравое восприятие в этом сошедшем с ума мире. Он слышал рассказы про него, сплетни о том, какие страшные вещи Айзек раньше рассказывал любопытным детям. Про живых мертвецов, холодные зимы и сгнивший мир.

Дорога к его хижине, где лес уже смыкался с болотами, была узкой и разбитой. Он не прошел и половины пути, как из-под корней старой ольхи метнулась черная тень. Кот. Он пересек тропу в десяти шагах, даже не взглянув в его сторону, и исчез в кустах.

Калеб сжал кулаки, пытаясь игнорировать укол суеверного страха. «Совпадение». Тропа была ухабистой, старый плющ и высоко поросшая трава путала ноги, но Калеб не замедлялся. Страх, с которым он жил последние недели, уже стал фоновым. На этот раз кот выскочил справа, промелькнул по тропе и замер, повернув к Калебу свою морду, прежде чем скрыться с противоположной стороны.

Сердце забилось чаще. Два раза – уже не случайность. И когда ветхое строение уже показалось вдали, кот возник в третий раз. Он сидел посреди тропы, вылизывая лапу, прямо на его пути. Калеб, не сбавляя шага, бросился вперед, решив спугнуть животное. Но когда уже был готов замахнуться, нога зацепилась за корень.

Резкая боль пронзила висок. Легкие схлопнулись от удара о землю, отказываясь делать вдох. По скуле потекло что-то теплое, сбиваясь о переносицу. Прямо напротив глаз торчала тонкая, как шило, ветка. Смерть прошла в сантиметре. Калеб оттолкнулся руками, поднялся с земли. Кота и след простыл.

Хижина Айзека была такой же старой и покосившейся, как ее хозяин. Калеб постучал. Ответа нет. Решился, тронув рукой ручку. Дверь отворилась не сразу, скрипя на ржавых петлях.

Внутри пахло дымом, сушеными травами, тянуло тонким сладковато-тленным. На стенах, заменяя обои, висели головы животных – трофеи давно ушедших лет. Лось, черный волк, десяток других, более мелких животных и птиц. Их стеклянные глаза смотрели в пустоту. Поленья у печи были старыми, потрескавшимися. Дед, ссутулившись, сидел у очага. Он был слишком стар для охоты. Стар для всего, кроме ожидания.

– Калеб, – проскрипел Айзек. – Заблудился?

– Лес, – выдохнул Калеб, переступая порог. – Со мной творится что-то… Я видел…

– На улице тихо, – перебил его старик, медленно поворачивая голову. Взгляд был мутным, но где-то в глубине таилась острая ясность. – Зверь не бегает. Давеча видел, как кто-то блуждал у того вяза, стал крепче двери запирать.

– Кто блуждал? – Он не один это заметил!

Айзек покачал головой и ткнул костлявым пальцем в грудь Калеба.

– Сядь, в ногах правды нет.

Айзек молча указал на грязную табуретку. Калеб, не решившись спорить, опустился на нее. Старик повернулся к печи, достал заляпанный жиром чайник и налил в глиняную кружку мутной жидкости, пахнущей полынью и чем-то горьким.

– Пей. Успокоит нервы.

Чай оказался холодным, но странным образом тревога впрямь немного утихла. Айзек заговорил.

– Моя бабка рассказывала про вещи, что старше этих лесов. Про Голодного Духа. Не демон он, и не бес. – Старик глотнул из своей чаши, сделал паузу. Взгляд уперся в тлеющие угли. – Сначала оно примеряет шкуры зверей. Собаки, волка, медведя… Учится ходить, дышать, чувствовать плотью. Потом… потом ему становится тесно. Оно ищет шкуры потеплее. Поудобнее.

Калеб замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть страшную исповедь.

– Оно?..

– Пожирает, – кивнул Айзек, не глядя на него. – Но не так, как волк. Изнутри. Сначала – память. Вкусы, запахи, голоса близких. Потом – душу. Само желание жить. Оно выедает человека, как червяк орех, оставляя лишь скорлупку. И затем надевает ее на себя. Живет его жизнью.

Айзек медленно повернул иссохшее лицо, и в его глазах вспыхнуло пламя.

– Как его остановить? – прошептал Калеб.

Айзек горько усмехнулся.

– А кто его останавливал? Оно приходит не в одно место. Оно приходит в мир. И тот всегда меняется. Иногда… он просто надевает новую шкуру. И все забывают, каким он был до этого.

Взгляд Калеба упал на старый амулет в виде волчьей головы, висевший на гвозде среди прочей рухляди.

– А можно ли… сделать хоть что-то?

Айзек проследил за его взглядом. Его смех больше походил на кашель.

– Остановить? Нет. Прогнать из этого места… может быть. – Он метнул взгляд на ружье Калеба. – Пули только не помогут.

В единственное прокоптелое окошко хижины постучали. Мужчины вздрогнули и повернулись к окну. За мутным стеклом в наступающих сумерках сидел черный кот. Сидел неподвижно, уставившись на них. Калеб сжал кулаки, ощущая желание избавиться от этого животного, которое, по необъяснимым причинам, преследовало его. Но…

Спасти Элинор. Вырвать ее из лап этого существа до того, как от нее останется лишь оболочка. Все, чего он желает на самом деле. Старик встал, шаркая, потянулся к комоду. Он делал это так медленно, что Калебу казалось, он и сам ощутил тяжесть металлической ручки. Тумба поддалась не сразу, отворяясь со скрежетом. Узловатые пальцы вытянули тканевый мешочек. Он повертел его в руках. Подошел ближе, опаляя едким дыханием.

Калеб поднялся с табуретки.

– Что это?

– Макни острие в пепел. Только бей наверняка. И, может быть, оно отступит на какое-то время.

Дни летели в каком-то лихорадочном ритме. Каждый вечер, после того как Элинор, все более отстраненная и молчаливая, уходила к себе, он спускался в погреб. Там, при свете коптилки, он точил старый топор. Лезвие должно было стать идеально острым.

И все это время он следил. Украдкой. Из-за занавесок, из-за угла сарая. Видел, как Амасия движется по городку – неторопливо, вездесуще, и каждый его жест, улыбка казались Калебу теперь жуткой пародией на человечность. Он улыбался людям, держал их за руки. Утешал. Лгал.

И вот фигура, наконец, скользнула за последние дома и исчезла в направлении леса. Сердце Калеба качнулось в груди. Пришло время.

Он вышел из дома не сразу, выждав несколько минут. Он не мог позволить себе быть замеченным, обманутым снова. На плечах был вес надежды. В руках – топор, а на нем белесый налет пепла.

Лес в этот раз встретил его напряженным ожиданием. Воздух был вязким, влажным, как перед грозой. Калеб шел не по тропе, а параллельно ей, продираясь через подлесок.

Впереди, сквозь деревья, мелькнуло движение. Амасия шел уверенно, будто направлялся в свою гостиную. Калеб сжал рукоять топора, отстав на сотню шагов, прежде чем выйти на поляну.

В ее центре, залитой бледным светом, стоял на коленях Амасия. Темные одежды сливались с тенями. Он не молился. Из его полуоткрытых губ лилось низкое, монотонное гудение, от которого закладывало уши. Он копался в земле. Вокруг стволы деревьев были обвязаны желтыми лентами. У его ног были расставлены странные таблички с цифрами. Все это походило на жуткий ритуал.

Рядом, недвижимый, как изваяние, сидел черный кот. Спина была выгнута, голова вывернута в сторону хвоста. Из оскаленной пасти зверя тонкой, непрерывной струйкой стекала черная, маслянистая субстанция.

– Я знал, что ты придешь, Калеб, – раздался спокойный, бархатный голос. Он звучал так, будто они встретились на дружеской прогулке. – Твое упорство достойно лучшего применения.

Калеб поднял оружие. Топорище тускло блеснуло. Только тогда человек напротив медленно повернулся. Это был уже не Амасия. Его черты казались размытыми, лицо – маска, под которой что-то шевелилось. В глазах, таких же спокойных и глубоких, не было ни капли человечности.

– Она уже почти готова, – сказало существо голосом пастора, с глубокой, трепетной нежностью. – Ты думаешь, я забрал ее у тебя? – Амасия мягко улыбнулся. – Ты забрал ее у себя сам. Оставил тонуть в море горя, пока сам закапывался в муке. Я лишь подал руку. То, что ты видишь сейчас в ее глазах… это не мое влияние. Это – покой. Покой от тебя. Ответь, кто вы?

Калеб чувствовал, как закипает кровь. Сделал шаг вперед, запутавшись в чем-то ногами. На мху лежала детская куртка. На ней не было грязи, она выглядела так, словно ее только скинули с плеч.

Сердце Калеба остановилось.

– Не слушай его, папа, – раздался сзади тонкий, звонкий голос.

Калеб резко обернулся. В нескольких шагах стоял Джонас. Живой мальчик, с румяными щеками и ясными глазами. Он улыбался. И взгляд его был обращен к пастору. Губы задрожали, Калеб задыхался. Кого он называет отцом?

– Он плохой. Он хочет сделать маму грустной.

– Видишь? – продолжал Амасия, теперь звуча прямо в голове Калеба. – Даже сын это понимает. Ты просил у озера вернуть его? Оно возвращает. Я возвращаю. Оставь все как есть. У нее будет ребенок. Новая жизнь. Без этой вечной тяжести вины, что ты на нее взвалил.

Элинор стояла в трех шагах. Прекрасная и цветущая, какой он не видел ее много лет. Она протягивала руку, а на губах играла радостная улыбка.

– Она может быть счастлива, Калеб. Если ты ее отпустишь. Просто уйди. И все это станет явью. Ее боль уйдет. А твоя… твоя останется с тобой. Это справедливо, не так ли?

Калеб стоял, разрываясь между реальностью и кошмаром. Он чувствовал, как его воля тает, подтачиваемая сладким ядом слов. Топор в руке показался бесполезным. Как можно сражаться с тем, что предлагает тебе именно то, чего ты хотел?

– Нет… – прохрипел Калеб, сжимая рукоять крепче. Он заставил себя посмотреть на неподвижную фигуру Амасии. – Ты просто голодная тварь.

Спокойствие пастора сменилось гримасой первобытной, ненавистной жадности. Его черты поплыли, изгибаясь, а из разверзшегося рта вырвался низкий скрежет. Кот с шипением поднялся, шерсть встала дыбом, глаза вспыхнули.

Калеб воспылал от ярости и напряжения. Он с криком бросился вперед. Животное – ему под ноги. Почти рухнул, выровнявшись в последний момент. Топор по инерции потянул руку вперед, задев бок Амасии вскользь. На пальцы хлынула вязкая жижа. Разворот, чтобы махнуть рукой снова. Слишком далеко. Кот прыгнул со спины, вцепившись в шею когтями. Острая боль ослепила. Вскинул руку, хватая животное за шкирку, и с силой швырнул в ближайшее дерево.

Амасия улыбался.

Он вытянул из-за пояса что-то, и черный глаз дула посмотрел прямо в лицо Калеба. Резкая боль в колене едва не сбила, но ноги все равно несли вперед, сокращая расстояние. Калеб замахнулся. Топор с влажным хрустом встретил череп. Лицо покрыли теплые капли. На языке соленый вкус крови. Ошметки заляпали одежды, стекая по жилету и груди. Тело рухнуло, под ним стремительно растекалось липкое, красное пятно. Кровь впитывалась в землю, наполняя воздух металлическим запахом. Красная?.. Руки пастора безвольно лежали, вывернутые, раскинутые в стороны. Из ладони вывалился пистолет.

Задыхаясь, весь в грязи и слизи, Калеб уперся руками в колени. Элинор. Она спасена.

Кот.

Мужчина резко выпрямился, схватив топор, и стал метаться по поляне, вглядываясь в темноту.

– Где ты? Где?! – Хрип смешивался с резким дыханием. Налитые кровью глаза плохо видели.

Кота нигде не было. Ни за деревьями, ни на ветках. Сил искать его не осталось. Калеб выдохнул. Звук вышел из его груди долгим, сдавленным стоном, в котором смешались боль, ярость и запоздалое, оглушающее облегчение. Ноги подкосились, и он грузно опустился на колени, потом на землю, прислонившись спиной к холодному стволу сосны.

Тишина.

Настоящая, спокойная, не нарушаемая ни шипением, ни скрежетом. Не чужими речами. Только ветер в ветвях и его собственное прерывистое дыхание. Волна нахлынула на него – неистовая, всесокрушающая. Горькие, соленые слезы потекли по грязному, исцарапанному лицу. Он не сдерживал их. Он плакал как ребенок – со всхлипами, которые сотрясали его израненное тело. Плакал о сыне, о потерянных месяцах, о своем одиночестве и о том кошмаре, что только что закончился.

Он спас ее. Спас свою Элинор. Пусть ценой крови, пусть ценой почти что рассудка – но он вырвал ее из лап этого существа.

Когда слезы иссякли, оставив после себя пустоту, он с трудом поднялся. Рука горела огнем. Только сейчас стала заметна большая рана. Смутное воспоминание, как напоролся на ветку. Калеб молча оторвал широкий клок от подола рубашки и туго перетянул рану, стараясь остановить кровь. Боль пронзила колено, но теперь она была чистой, почти приятной – боль от победы.

Собрав последние силы, Калеб захромал в сторону города. Элинор стояла на пороге, очерченная светом из открытой двери, кутаясь в платок. Увидев его, не стала медлить. Слетела с крыльца и бросилась в объятия, прежде чем он успел что-то сказать. Калеб замер, не веря своим глазам, ощущая головокружение от потери крови и этого внезапного чуда. А потом его руки сами обняли ее, прижали к себе, и он зарылся лицом в ее шею, в ее волосы. Запах – не церковный ладан, а знакомый, домашний запах мыла.

– Калеб, – она бормотала, прижимаясь к нему, голос дрожал. – Где ты был столько дней?

Он держал ее, не в силах вымолвить ни слова, только чувствуя, как что-то каменное и мертвое внутри него тает, сменяясь теплом. Он сделал это. Он прошел через ад и вернул ее.

– Я здесь, – наконец прошептал он хрипло. – Я с тобой.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на него, коснулась пальцами окровавленной, грязной руки, ее брови взлетели от беспокойства. Пальцы вспорхнули вверх, обхватывая щеки. Тепло.

– Боже, что с тобой случилось?

– Ничего страшного. Просто упал. Все заживет.

Он обнял ее снова, и они медленно пошли к дому. Дверь закрылась, оставляя снаружи все страхи. Вода в тазу была мутной, с розоватым оттенком. Калеб окунул в нее тряпку, смывая с себя остатки кошмара. Он умыл лицо и, зачерпнув ладонями свежей воды, заглянул в ее темную, колеблющуюся гладь. Увидел там свое отражение. Изможденное, бледное, но… улыбающееся. Впервые за долгие месяцы уголки его губ дрогнули в искренней, безоружной улыбке. Он был дома. Он был с ней.

Взгляд скользнул на собственное плечо. Он присмотрелся. Царапин не было, только липкая, медленно расползающаяся темная влага, пропитывающая рукав. «Странно, – мелькнула мысль, – тварь бросалась на шею». Но воспоминание утонуло в волне усталости.

В дверном проеме появилась Элинор, держа в руках дымящуюся кружку чая.

– Выпей.

Она улыбалась своей теплой улыбкой, от которой когда-то таял лед в его душе. Глаза сияли любовью и участием. У нее спиной, в глубине коридора, в такт дыханию, стены окрашивались слабым сине-красным светом. Калеб вспоминал, кто из соседей занимался витражами. Марта, должно быть. Красивые у нее фонари.

Жена посмотрела на него с легким недоумением.

– Что-то не так?

Он перевел взгляд на ее ясные, любимые глаза. А потом снова в темноту, туда, где завывал ветер. Вой был слишком ровным, настойчивым, похожим на отдаленный, чужой гул. Но с женщиной, которая теперь так цепко держала его руку, никакие холода больше не казались ему страшными.

– Нет, – прошептал он, касаясь губами ее шеи. – Все… все в порядке.

Он лежал в кровати, сжимая ее руку. В их общей спальне, впервые за долгие месяцы они спали вместе. Его ласковая Элинор. Забытое чувство ее ладони в своей. Холодной, но такой родной. Он закрыл глаза, утопая в этом ощущении. Снаружи, сквозь сон, доносился ровный, навязчивый гул. «Ветер». – Сознание медленно погружалось в темноту. – «Просто ветер».

– В эфире.

Амели стояла спиной к оцеплению. Копошение привычно отошло на второй план. Остался лишь телесуфлер.

– Мы находимся на территории общины «Светлый Берег». Вчера вечером сюда прибыла оперативная группа. Их сотрудник, Амасия Гловер, не вышел на связь после планового визита.

За лентой мелькали фигуры в защитных костюмах. Десятки людей по всему городу.

– Прибывшие обнаружили тела сорока семи жителей с признаками насильственной смерти. В ходе осмотра территории произошло вооруженное столкновение с единственным выжившим – Калебом Эвансом.

Она сделала минимальную паузу, дав камере зафиксировать полицейские машины у сарая.

– В результате столкновения один из сотрудников оперативной группы погиб. Калеб Эванс скончался от потери крови в своем доме. Также рядом с ним обнаружен труп женщины, которая была опознана как Элинор Эванс. По предварительным данным, женщина умерла в родах около восьми месяцев назад. Ведутся поиски захоронений. Тело Амасии Гловера было позднее найдено в лесу, в двух километрах от поселка.

Амели сохраняла свой рабочий тон, а внутри все стягивало от отвращения. Каждый сантиметр этой земли тянул сладким, удушливым ароматом смерти. У Гловера не хватало глаз. Девушка жалела, что успела увидеть то, в каком состоянии его нашли.

– Расследование находится на начальной стадии. Устанавливаются хронология произошедшего. На данный момент это самое массовое убийство в истории округа.

Кивок оператору.

Камера опустилась. Только сейчас она разжала пальцы, оставив на ладони четыре полумесяца от ногтей. Амели прильнула к ближайшему дереву, не совладав с подкатившей тошнотой.

– Да твою мать, репортеров – за оцепление! – крикнул кто-то из оперативников. Ее локтя коснулись, предлагая воды. Сил хватило только кивнуть и сделать глоток.

Чиркнула зажигалка. Амели глубоко вдохнула, позволяя дыму обжечь гортань. Взгляд цеплялся за детали открывшейся картины, пока команда собирала оборудование.

Желтая лента трепетала на ветру. Один из санитаров, получив разрешение от криминалистов на вынос тела, выругался, когда с носилок свалилась сгнившая в плече рука.

Она раздавила окурок о каблук и вытащила из кармана переносную пепельницу.

– Поехали.

В автомобиле пахло потом и кофе, и это казалось дарованием на фоне того запаха, что стоял на улице. Цифры в блокноте уже не вызывали ничего, кроме усталости. Сорок семь. Солнце садилось, оставляя длинные тени домов. Рыкнул двигатель, и машина тронулась.

14 октября 2020 года.

«НАЙДЕН «ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ».

Археологи всей страны ведут раскопки в окраине города N. Сенсация, которая перевернет все человечество.

Никто не выжил. Они разбудили тьму. Тьма идет за ними».

29 сентября 2025 года.

Гвен мчалась по лесу.

Длинные ветки деревьев хватали за одежду, рассекали лицо, оставляя красные борозды, из которых уже начала капать кровь. Она бежала прочь, не разбирая дороги. Позади Гвен слышала прерывистое дыхание. Оно горячим смрадным воздухом опалило ее кожу, заставило сердце учащенно биться. Легкие горели, в глазах плыло, но если она остановится, то они ее настигнут.

Они всегда ее догоняли.

Липкий страх сдавливал разум, мешая думать. Один неверный шаг, и Гвен споткнулась. Торчащие камни впились в ладони, колени заныли от удара. Девушка кубарем покатилась с небольшого холмика и больно встретилась со стволом дерева. Слезы брызнули из глаз. Тело наливалось множеством синяков.

Гвен встала на четвереньки. Руки и ноги тряслись, норовя уронить ее обратно. Собрав всю волю, Гвен кое-как прислонилась к дереву и повернула голову.

Крик застрял в глотке, лишая воздуха. Она смотрела, как к ней приближались огромные черные пауки. Тонкие лапы быстро перебирали по сырой земле, оставляя после себя глубокие ямы. Позади насекомых стояла расплывчатая тень. Она, точно кукловод, управляла пауками.

Пауки бросились на девушку. Та кричала, пыталась отбиться, но все ее тело пронзило острыми зубами. Боль сдавливала внутренности, не давая сделать полноценный вдох.

Гвен кричала, молила о помощи, но срывала голос.

Тень подплыла к ней, пропасть под Гвен раскрывала свою пасть и утаскивала на дно.

Гвен ненавидела осень. Особенно когда становилось невыносимо холодно. Даже любимый кофе с лавандовым сиропом не согревал. Она ненавидела унылые серые улицы, по которым шагали не менее угрюмые люди в черных и желтых плащах. Будь ее воля, она уехала в жаркие края, где каждый день светило солнце и можно было бы купаться в теплом море.

Девушка скривила лицо, когда маленький мальчик, смеясь, прыгнул в лужу рядом с ней, и грязные капли брызнули на новые брюки. Она дернулась, чтобы схватить сорванца за дождевик и отчитать, но мальчик уже побежал к маме и скрылся в остановившемся автобусе. Раздраженно Гвен смахнула грязь с ткани, достала из драпового пальто платок и вытерла руку, в сотый раз проклиная погоду.

Гвен было всего двадцать шесть, но за свои годы она уже успела стать востребованным археологом. Конечно, не без помощи не менее известного отца, с которым у девушки были теплые отношения. Его имя всегда вызывало у нее гордость, даже когда ее сравнивали с ним. Однако, как бы она ни любила отца, ей хотелось всего добиться само́й. Поэтому Гвен твердо решила, что свою жизнь и карьеру она построит сама, но каждый раз выходило как всегда. Но все изменилось, когда трагедия потрясла мир и лишила ее единственной возможности выбиться «в люди».

Сообщение, которое она получила от брата Ника, сразу подогрело азартный дух. Дало надежду, что еще не все потеряно и она сможет получить желаемое.

В последние пару месяцев девушка мучилась кошмарами. В них она всякий раз пыталась убежать от гигантского монстра с двумя головами или змей, иногда это были различные насекомые, которые скользили по телу, доводя до безумия. Но всякий раз сны оканчивались ее смертью.

Оглядев улицу, где, по словам Ника, находилась забегаловка, девушка тихо вздохнула и, крепче сжав телефон, пошла вперед.

К облегчению, через несколько магазинов, витрины которых пестрили обилием вечерних платьев и костюмов, показался заветный вход.

С виду это было неприметное здание; не удивительно, что Гвен сразу не заметила его. Темная дверь, на которой висела вывеска «Кафе у черного кота», круглая ручка из позолоты и одна ступень, о которую невнимательные обязательно спотыкаются. Гвен не стала исключением.

Девушка оступилась и, резко выбросив руки вперед, ударилась о дверь. Чертыхаясь, она шумно ввалилась внутрь заведения и, прикусив язык, остановилась. В помещении приглушенно светила большая подвесная люстра из белого хрусталя, играла тихо музыка и пахло ванилью вперемешку с терпким ароматом кофе.

Гвен обвела взглядом место и замерла, увидев в дальнем углу сгорбленную спину брата. Он, как всегда, сидел около окна и смотрел на хмуро проходящих людей, подперев одной рукой подбородок. Гвен перекинула влажный от сырости локон и пошла в его сторону. Каблуки глухо застучали по плитке.

– Снова не жалеешь спину, – цокнув, произнесла Гвен, усаживаясь напротив брата. – Зачем мать только водила тебя на танцы?

– И тебе привет, сестренка. – Парень робко улыбнулся и выпрямил спину. – Не для здоровой спины уж точно она меня водила. Тебе ли не знать.

Ник уткнулся в пустую чашку, явно задумавшись о прошлом, которое не раз напоминало ему о бесполезности своего существования. Их жизни ничто, пыль в ярком свете отцовских побед и заслуг. Так считали все. И единственное, чем они могли тогда сделать, – исполнять любую прихоть, чтобы мама не чувствовала себя ущемленной.

– Тяжела жизнь жены знаменитого археолога, – вздыхала мама, в очередной раз опрокидывая в себя бокал сухого красного.

Ее тусклые голубые глаза давно перестали замечать жизнь. Но все стало еще хуже, когда к ним домой постучали с ордером на обыск и приказом ликвидировать все привезенные отцом «драгоценности». Тогда ей стукнуло двадцать. И именно тогда они узнали, что отец не просто ездил на раскопки, но и с кем. После того случая мать спилась и сошла с ума.

Гвен старалась ненавидеть отца за его поступки, последствия которых стали концом их идеальной семьи. Измена. Алчность. Невнимательность, повлекшая за собой смерть почти всей экспедиционной группы. Но так и не смогла. Она верила, что отец лишь жертва случайностей, а другие, воспользовавшись слабостями, очернили его имя. Гвен помнила омерзение в глазах людей, когда случились похороны, слышала отвратительные слова, сказанные их матери. И именно это двигало все пять лет Гвен вперед. И несмотря на отношение брата ко всей истории, она все же ухватилась за тот маленький шанс все исправить.

– Ты написал, что знаешь, как исправить ситуацию с отцом. Я слушаю, – стараясь, как можно непринужденной, произнесла Гвен, теребя старый кулон – единственная вещь, которая осталась от отца.

Ник быстро закивал головой, и его шоколадного оттенка кудряшки запрыгали в такт движениям. Он потянулся к старому, потертому портфелю, выудил оттуда планшет и стопку бумаг. Разложив все на столе, предварительно оставив чашку с недопитым кофе в сторону, Ник включил на планшете статью и пододвинул ближе к Гвен бумаги.

– Ты же знаешь, что я все еще общаюсь с отцовской группой по раскопкам.

– Еще бы не знать, – фыркнула Гвен, отводя взгляд.

Это ведь не они виноваты в их бедах, а отец. Ник с самого детства горел желанием войти в круг «избранных», где для него откроются все двери в светлое будущее. Из-за чего Ник продолжал слушать их бред и даже поверил, что отец специально подстроил обвал, чтобы скрыться с драгоценностями.

– Гвен, прошу. Мы и так стали плохо общаться…

– Не по моей вине, – Гвен раздраженно откинулась на спинку стула и кивнула, давая понять, что эта тема для нее закрыта. – Я все еще жду твой, цитирую: «…у меня есть идеальный план, как все исправить». Так прошу, расскажи, что за план.

– Прости. Смотри. – Он указал на заголовок, гласящий «Открытие века! Секрет „Рая“ раскрыт», и поджал губы. – Помнишь, отец в прошлом участвовал в раскопках этого города? Ты еще просила найти тех, кому удалось выжить.

Гвен нахмурилась и вчиталась в статью. Да. Это она помнила хорошо. Именно в этой экспедиции и погиб их отец. Но тогда списали всё на камнепад, но никак не на проклятье подземного города. Экспедицию пришлось свернуть, а местность оцепили власти, и больше туда никому не удавалось пробраться.

Девушка кивком дала понять Нику, чтобы тот продолжал.

– Возможно. Но я… – Ник заметно волновался. – В общем, я нашел его.

Гвен резко вскинула голову и удивленно приоткрыла рот. Она столько раз просила брата помочь и каждый раз получала отказы. Что сейчас заставило его изменить решение?

Она вновь опустила взгляд на фотографию, где была изображена поляна, окруженная высокими деревьями. Но глаз зацепился за небольшой холмик, не поросший мхом. А рядом находился прямоугольной формы камень с вырезанными в нем символами. Гвен не сводила с камня глаз. Он приковывал все ее внимание. Даже через фотографию девушке казалось, что символы дрожат, точно пытаются соединиться друг с другом в слова. Гвен словно затягивало внутрь фотографии. Она перестала слышать, как рядом звенит посуда, как громко разговаривают люди за соседним столиком. Ей даже стало казаться, будто она ощущает свежий запах травы и слышит шелест деревьев.

Щелчок пальцами перед лицом заставил Гвен вздрогнуть. Она подняла голову и уставилась на растерянного брата. Но сейчас ее не волновало беспокойство Ника, ей хотелось знать, что это за место. Она так часто видела его во снах, что теперь Гвен стало страшно и любопытно одновременно.

– Что это?

– Вход в город. Правда, его теперь хорошо охраняют. Но это единственный вход, и если мы хотим попасть в «Потерянный Рай», то это наш ориентир.

– Мы?

Ник опустил глаза. Гвен прекрасно помнила это выражение лица. Он уже давно все спланировал, зная, что она не откажет, если речь зайдет об отце. И это породило негодование и злость в душе девушки. После всего, что сделали те люди, и, зная, что брат до сих пор с ними общается, Гвен приходила в ярость.

Однако девушка желала обелить имя отца, поэтому и согласилась на эту встречу, когда получила сообщение от брата.

– И что ты хочешь, чтобы мы сделали?

Ник прокашлялся:

– Последний, кто входил и выходил из этого города, был тот самый выживший. Гвен, говорят, что там спрятано сокровище. Если мы его найдем, то это значительно улучшит наше денежное положение в обществе.

Гвен поджала губы.

– А еще поможет обелить имя отца.

– Что ты придумал?

– Мы проберемся в город, найдем сокровища, а еще докажем, что в нем нет ничего сверхъестественного. Мы станем знамениты и вернем себе то, что по праву всегда принадлежало нам и нашей семье. Наши имена навсегда останутся в истории.

Гвен глубоко вздохнула и отвернулась к окну. В это время город становился невыносимо мокрым и грязным. Может, Ник и был прав? Все, что ей хотелось, – славы и возмездия. Именно это давало ей сил продолжать заниматься этими чертовыми раскопками, выстраивать по крупицам свое имя.

На самом деле внутри Гвен, наконец, стал разгораться огонь надежды. Она сможет исполнить мечту и добиться цели. Но она боялась вновь оступиться, показаться непрофессионалом в своем деле. Однако желание узнать, что связывает ее сны и этот артефакт, заерзало у нее внизу живота. В любом случае разве она что-то теряет? Нет. Все, чего можно было, она уже лишилась. А как известно, таким людям не должно быть страшно.

– Хорошо. Я согласна.

– Прекрасно!

Губы Ника изогнулись в довольной ухмылке, и он победно сложил руки на груди. Принесли новую кружку кофе, и Гвен не могла не отметить, что это был ее любимый черный кофе с легкой пенкой.

– В качестве примирения.

Обговорив следующее время встречи, Гвен вышла из заведения и залезла в телефон, чтобы вызвать такси. Как назло, все водители были заняты, а небо уже заволокло тяжелыми черными тучами. Гвен в очередной раз мысленно проговорила, как ненавидит осень, и подняла голову, подставляя первым холодным каплям лицо.

До автобусной остановки нужно было возвращаться в начало квартала. Укутавшись посильней в пальто, Гвен направилась в нужную сторону.

В мотель, где девушка остановилась на пару дней, она вернулась почти к семи часам вечера. Тепло холла тут же обдало озябшее тело Гвен, стоило ей переступить порог. Подойдя к маленькой стойке ресепшен, Гвен продлила еще на неделю номер и, взяв ключ, стала подниматься на шестой этаж. По дороге у нее никак не выходило из головы слова Ника. Она не знала, была ли рада этой встречи и всему, что предложил ей брат, или это был еще одна уловка сделать из нее посмешище.

Привычные дела, монотонность работы: проверка почты, душ и ужины в одиночестве. То, что она в последние пять лет делала, дошло до автоматизма.

Когда Гвен села за изучение материалов, которые прислал ей брат о деле их отца, она стала пролистывать сводки новостей пятилетней давности.

В них говорилось о странных смертях возле «золотого города» и ни одного упоминания о выжившем. Гвен потерла переносицу двумя пальцами и прикрыла глаза. Веки слипались, мысли не складывались в логическую цепочку, но она так и не решилась уснуть. Ей не хотелось вновь оказаться ни в одном из своих кошмаров.

Выпив последнюю банку с энергетиком, Гвен еще раз перечитала статью. Ничего.

За окном бушевала настоящая осенняя погода: свирепый ветер клонил деревья, ветки которых с яростью царапали стекла окон; громыхала вдалеке гроза, а молния делила черный небосвод на две части. Крупные капли дождя барабанили по металлическому подоконнику. Все это напоминало Гвен о тех редких вечерах, когда отец приезжал с работы и рассказывал о раскопках, найденных кладах и легендах, что таили в себе опасность и будоражили детское воображение. Именно после этих вечеров девушка и решила тоже стать археологом.

Как ее любимый отец.

Мутный взгляд упал на открытую статью, где находилась фотография старинного манускрипта. Гвен быстро пробежала глазами и обнаружила, что весь текст написан на древнем мертвом языке.

Гвен пыталась понять, что за слова здесь написаны, но символы расплывались перед глазами, становясь единым пятном. Неприятный холодок пробежался по спине, как раз в тот момент, когда за окном сверкнула молния. Свет мигнул пару раз, и она вздрогнула, подняв голову.

Губы девушки скривились в отвращении, и она вновь опустила взгляд на текст. Ее глаза расширились, отражая уже знакомые буквы. Гвен провела пальцами по монитору старого отцовского ноутбука и недоверчиво сощурила глаза.

Только несколько минут назад перед ней был язык, которого она не знала, а уже легко читала слова.

Символы складывались в слоги, а слоги в предложения, смысл которых Гвен не понимала. Девушка схватила чистый листок бумаги и стала писать текст, боясь, что тот может исчезнуть.

Когда текст был написан, она его еще раз пробежалась по строчкам. Губы шевелились в безмолвном чтении, а за окном вновь сверкнула молния. Гвен шумно втянула воздух и повернулась на шум. Свет лампы опять моргнул, и всего на секунду девушка увидела в окне женский силуэт.

Гвен взвизгнула и вскочила с кровати. Моргнув несколько раз, она снова уставилась в черное окно, где отражалась лишь она сама. Новый разряд молнии заставил стекло дребезжать, и окно, которое держалось на одном лишь честном слове, с шумом открылось, впуская в номер сырой воздух.

Выругавшись, Гвен кинула листок с ручкой на кровать и широкими шагами направилась к окну. Отдернув штору, девушка захлопнула створку и замерла, вглядываясь в черноту. Улица оказалась пустой. Серый асфальт, выглядевший в это время словно бездна, сверкал от влаги под единичным кругом тусклого фонаря. Простояв так еще некоторое время, она вернулась к кровати. Гвен еще долго ворочалась, но остаток ночи все же ей удалось провести в беспокойном мире, придуманном ее бурным воображением.

Утро следующего дня Гвен провела в холле мотеля, потому что у нее отключилось все электричество после сильной ночной грозы. Гвен стояла в одном байковом халате и потягивала горький кофе из местного аппарата, пока электрики решали проблему.

В углу возле ресепшена девушка заметила черного кота, который не сводил с нее своих пронзительных желтых глаз. Кот, казалось, смотрел в саму душу, что-то раздумывая и прикидывая, и от такого его важного вида девушку прорвало на смех. Ее звонкий смех прокатился по помещению, привлекая к себе внимание. Но кота, кажется, не разозлило такое явное насмехательство.

Когда девушка насмеялась и вытерла кулаком выступившие из глаз слезы, то этого важного кота уже не было.

– Смеяться над бакэнэко3 к беде, – хриплый старческий голос заставил девушку вздрогнуть.

Она обернулась и увидела перед собой старика в выцветшем костюме и тростью в руке. Японец. От лысой головы до блестящих лакированных туфель. Его глаза-щелочки внимательно рассматривали Гвен, словно та была предметом древней находки, – с восхищением и неким благоговением.

– Извините за грубость, но думаю, это не ваше дело, над кем мне смеяться, – дернула плечами Гвен и сделала глоток. – К тому же ваши бакэнэко лишь миф. А если и бы и существовали, то что им делать здесь, в захолустном районе Нью-Йорка, а не в Японии.

– Духи могут быть в любом месте, в котором только пожелают. Они приходят лишь к тем, кому уготована особенная судьба.

Гвен фыркнула и отвернулась. Этот странный мужичок из ума выжил. Да. Гвен археолог. Гвен верила в проклятия и всяких злодеев лишь в детстве, пока те казались ей бестелесными и таились в шкафу в ее комнате и под кроватью. Но она выросла.

– Мой тебе совет, девочка, – старик подошел ближе, и от него повеяло каким-то могильным холодом. По рукам забегали мурашки. – Ты пробудила древнее зло, а если решишь спуститься в город, оно тебя сожрет. Духи не прощают, когда над ними насмехаются.

Лицо Гвен вспыхнуло, и она резко обернулась, чтобы высказать все, о чем думает этому старику, но его и след простыл. Девушка находилась одна в большом ярко освещенном холле, вокруг сновали люди. А через десять минут к ней подошла администратор и объявила, что проблема устранена и она может вернуться в номер.

Утро было испорчено.

Телефонный звонок вырвал Гвен из раздумий, и девушка потянулась в карман. На экране высветился номер Ника. Девушка удрученно вздохнула и нажала на кнопку.

– Я же сказала тебе, что сама позвоню.

– Я достал, я достал! – перебил радостный голос брата, и Гвен раздраженно закатила глаза. – Ты не представляешь, как они были удивлены, когда я спросил за Роберта Норатта. Спросили, не родственники ли…

– Ник, давай скорее, у меня и так жуткое утро, а я еще даже не завтракала!

– Прости, тогда давай встретимся, поедим, и я тебе все расскажу. Встретимся в том же месте, что и вчера.

Послышались короткие гудки, которые тут же прервал звонкий писк уведомления. Гвен открыла сообщение и прочитала адрес. Далеко. Без такси не обойтись. Новый выход сорвался с алых губ девушки, и она стала быстро вбивать в приложении для вызова такси адрес.

Пока они ждали, когда им принесут завтрак, Гвен вкратце рассказала брату о ночном происшествии и утренней встрече с незнакомым сумасшедшим. Ник внимательно слушал сестру, и, казалось, он верил каждому слову, сказанному этим стариком, а не своей сестре.

Ник никогда не был похож на Гвен. У него был другой склад ума. Ник был мечтателем, в то время как Гвен – жуткой реалисткой. Это иногда раздражало девушку. Отчасти из-за этого она и перестала с ним общаться. Из-за его характера и еще одного неприятного события, о котором девушка предпочитала не вспоминать.

После завтрака Гвен и Ник все же отправились в клинику, где, по мнению Ника, находился тот самый выживший.

Здание, которое предстало перед ними, как только они въехали во двор, оказалось слишком большим. В три этажа, белоснежные стены и зелень.

«Скорее всего, и внутри тоже все белое», – промелькнуло у Гвен в голове, когда они с братом поднялись по каменным ступеням к широкой деревянной двери.

Ник толкнул дверь, и в нос тут же ударил горький запах лекарств, а уши зазвенели от громкого шума, состоявшего из смешения грубых старческих голосов, пикания аппаратов и звона посуды.

Гвен замешкалась. Она не спешила переступать порог престарелого дома, больше похожего на психбольницу, но ощутила, как поясницы коснулась горячая ладонь Ника. Брат подтолкнул девушку, заставляя шагнуть вперед.

Ледяной ветер пронесся по спине, а глаз зацепился за черное пятно в дальнем углу холла. Два огромных желтых глаза смотрели на нее. Кот наблюдал за Гвен, следил за каждым шагом, словно бросал ей вызов: поверит ли девушка в его существование или сочтет себя безумной?

Мимо сновали старики и старушки, кто на каталке, кто с тростью. Все они были словно одинаковые. Синие рубашки и штаны широкого покроя, короткие стрижки, даже у бабушек. Все они сливались в одно неразборчивое пятно. Гвен была уверена, что они даже улыбались ей, но не так, как делают это одинокие люди, увидевшие наконец кого-то, с кем можно обсудить политику или садоводство. Они скалились, словно Гвен была для них изысканным блюдом; молодой кровью, выпив которую, получили бы бессмертие.

От увиденного у нее вспотели ладони, а в висках начал стучать пульс. Дыхание участилось, грудь вздымалась, ноги стали ватными и не могли удержать внезапно отяжелевшее тело. Мир перед глазами расплывался, и Гвен схватила брата за рукав, прижалась к нему, словно это могло защитить от надвигающейся угрозы.

Да что это такое?!

Гвен зажмурилась.

– Здравствуйте! – хриплый голос вернул девушку в реальность, и она повернулась на звук.

Перед ними стоял молодой мужчина. На нем были белый халат, синие джинсы и круглые очки, слегка сдвинутые на кончик носа. Он держал спину прямо, прижимая к груди папки. Гвен пыталась разглядеть его лицо, но оно ускользало, словно растворяясь в дымке. Она моргнула и опустила взгляд на мраморный пол.

– Вы, верно, к мистеру Симмонсу? Удивительно, я не знал, что у него есть родственники. Меня зовут доктор Брайн Райс, я его лечащий врач.

– Мы его троюродные племянники по линии отца, – спокойно произнес Ник, касаясь ладони Гвен своей. Он нагло врал, и врач, по всей видимости, это понимал.

– Пойдемте. Сейчас у него свободные часы, вы можете встретиться.

Гвен шагала следом за братом, все еще не отпуская его ладонь. Она ощущала на себе взгляды каждого, кто присутствовал здесь. Липкое чувство страха обвивало ее сердце, заставляя жаться.

Что происходит? С местом? С людьми? С ней? Как она могла испугаться простых стариков? Это же абсурд!

Доктор Райс провел их в узкий, плохо освещенный коридор. По обеим сторонам виднелись двери. Лампы, свисавшие с низкого потолка, то и дело мигали, когда они проходили мимо. Гвен захотелось закрыть уши от монотонного жужжания, которое проникало внутрь, заставляя сердце биться быстрее.

Дверь скрипнула, и Гвен вздрогнула. Ник повернулся к ней, прищурившись. Он, казалось, ничего не слышал и не чувствовал странного давления, которое с каждым шагом все сильнее пригибало ее к земле. Гвен оглянулась и резко остановилась.

В конце коридора она увидела черный силуэт мужчины. От него исходил могильный холод, и она почувствовала, как все внутри заледенело. Ее руки стали липкими, по спине скатились капли пота. Она замерла, не в силах пошевелиться, будто невидимые цепи приковывали ее к земле. Внутренний голос настойчиво твердил: уходи отсюда.

Силуэт шевельнулся, и Гвен отступила на шаг. Она вновь сжала ладонь брата, но ощутила лишь пустоту. Повернувшись, девушка увидела, что никого нет. Ник и доктор исчезли.

Она одна.

Снова.

Ее колени тряслись. Как тогда, еще в детстве.

Перед глазами Гвен мелькнуло что-то, и она опустила взгляд. На руках ползали огромные, скользкие черви, покрытые грязью. Паника скрутила живот, и девушка лихорадочно смахивала их. Она словно оказалась в одном из своих кошмаров. Холод пробирал до костей, ломая их, заставляя ногтями царапать кожу рук и лица, куда уже добрались черви. Ногти оставляли кровавые борозды, и на пол начала капать кровь. Девушка мотала головой и отступала. Ноги зацепились за порог, и она упала на попу, не прекращая попыток избавиться от них.

Глаза Гвен слезились, сердце колотилось в груди. Она не могла понять, реальность это или очередной кошмар. Стены больницы сжимались, лишая ее воздуха.

Мигнул свет, и все исчезло. Гвен трясло так, что казалось, она сейчас упадет. Голова кружилась, а к горлу подкатила тошнота.

– Гвен, с тобой все в порядке?

Голос Ника раздался где-то поблизости. Гвен быстро подняла голову и увидела брата, склонившегося над ней. В его глазах читалось беспокойство. Она огляделась. Девушка сидела на полу, сгорбившись, ее копчик касался холодного бетона. Доктор Райс стоял на коленях рядом с ней, направляя фонарик ей в лицо.

– Стресс и переутомление. Как давно вы отдыхали? – заключил доктор. Увидев, что она не понимает его слов, он холодно улыбался. – Вставайте, я помогу.

Доктор Райс протянул Гвен руку, помогая ей подняться. Она хотела рассказать про силуэт и червей, но сразу бы сошла за сумасшедшую. Поэтому она согласилась с вердиктом Брайана. Тот отчасти был прав. Ей действительно нужно было отдохнуть и выспаться. Однако из-за снов, которые ее мучили, она просыпалась с головной болью и ощущением злости. Эти сны были лишь отражением детских страхов, которые теперь преследовали ее во взрослом возрасте. Но то, что она видела в последние дни, неужели происходило на самом деле?

Или она сходила с ума?

Гвен еще раз обернулась и взглянула в конец коридора. Лампа продолжала мигать, но ничего, кроме грязного, серого окна, девушка не увидела.

Дверь в палату мистера Симмонса была приоткрыта. Теплый, рассеянный свет проникал сквозь узкую щель, и в воздухе витал аромат трав.

Здесь было тесно. Из мебели стояли только стол, кровать и шкаф. Мистер Симмонс сидел на кровати, сгорбившись, и смотрел на стену, покрытую странными символами. Девушка видела такие знаки в той самой статье, и ее снова охватило тревожное чувство.

– Здравствуй, Рич, к тебе племянники.

Доктор Райс положил папки на стол и жестом пригласил Гвен и Ника подойти ближе.

Гвен заметила, что мужчина выглядел очень старым и изможденным, будто из него высосали все силы, хотя он был ровесником ее отца. Когда она была ребенком, они с отцом участвовали в раскопках. Ричард Симмонс тогда был добрым и веселым человеком. Он играл с девочкой, разговаривал с ней, как с дочерью, а по вечерам у костра рассказывал истории и пел. Теперь же в его глазах Гвен видела лишь пустоту.

– Что же, оставлю вас наедине, но буду за дверью. Прошу, избегайте волнительных разговоров. Он может впасть в буйство.

– Он болен? – Гвен повернулась к доктору Райсу и подняла брови.

– Если ты имеешь в виду психические заболевания, то нет. У него деменция. Поэтому не расстраивайтесь, если он вас не узнает.

Доктор Райс вышел, оставив их наедине. Первым к старику подошел Ник. Парень присел на стул.

– Здравствуйте, – голос Ника стал мягким, он придвинулся к мужчине, пытаясь привлечь к себе внимание. – Вы, видимо, не помните нас, но мы встречались раньше. На раскопках некрополя.

Молчание.

– Послушайте, нам очень важно знать, что с вами произошло. Наш отец… Он погиб.

И вновь тишина.

Гвен казалось, что он даже не слышит его. Эта затея ей уже не нравилась. Бессмысленная трата времени. Ей хотелось поскорее убраться отсюда. Ощущение, что за ней незримо наблюдают, не покидало с того момента, как она переступила порог здания.

– Ричард, нам правда важно знать, что вы нашли в этом городе.

Мистер Симмонс резко поднял голову и бросился вперед, схватив Ника за грудки. Гвен вздрогнула и закрыла рот руками, чтобы не закричать. Откуда в этом старом, сморщенном мужчине столько силы? Ричард повалил Ника на пол и уселся на него.

– Вы правда хотите узнать?

– Да.

– Ложь! Вы также хотите насмехаться надо мной, как те люди в белом. Они не верят, не желают слушать. Но я знаю, что видел. Это не камнепад. О нет. Это гораздо, гораздо хуже.

Ричард отпустил Ника, поднялся и начал нервно ходить по комнате, обхватив себя руками. На его лице застыл страх, как будто он только что увидел нечто запретное.

– Послушайте, – мягко произнесла Гвен, протягивая руки вперед и тем самым заставляя Ричарда остановиться.

Мужчина не смотрел на нее. Его взгляд оставался пустым, словно он погрузился в свои мысли. Но Гвен не отступала. Она продолжала нежно гладить Ричарда по плечу, нашептывая ему, как важно узнать правду. Наконец, Ричард поднял голову и встретился с ней взглядом.

– Зайдешь туда раз – никогда не выйдешь.

– Но вы ведь вышли, – не унимался Ник. – И вы живы! Ричард исказил лицо, превратившись в нечто бесчеловечное. Черты заострились, стали хищными, почти звериными. Лоб покрылся глубокими морщинами, глаза горели безумием, а зубы… Гвен показалось, что они стали крупнее. В следующий миг Ричард, как обезумевшее животное, вновь бросился на Ника.

Девушка в панике подбежала к брату, пытаясь оттащить обезумевшего старика. Но мужчина резко извернулся и схватил Гвен за плечи, заставив ее застыть на месте.

– Я знаю, ты тогда прочитала эти слова! – прошипел Ричард, а Гвен уже готова была упасть наземь. – Читал и я. Теперь они придут за тобой. Как пришли за мной. Мне никто не верит. Не верит. Не верит.

Сердце бешено колотилось, страх гнал ее прочь. Она хотела оставить поиски города, отказаться от раскопок навсегда.

А как же месть за отца?

Скрипучий голосок проскользнул через сотню мыслей, заставляя задуматься.

– Ты их сюда привела!

– К-кого? – пискнула Гвен, округлив глаза.

– Духов!

Ричард отпустил девушку и без сил рухнул на пол, обхватив голову руками. Он что-то невнятно бормотал себе под нос, но разобрать слова было невозможно. Ник встал, поправил задравшуюся куртку и подошел к нему.

– Простите, но духов не существует. Это лишь байки для маленьких деток, чтобы те слушались.

– О, а раньше ты мечтал встретиться с ними, Ник Донован. Помнится, ты был таким наивным и жаждущим приключений. Что стряслось? Алчность? Слава?

Ник молчал. Гвен не понимала, что имеет в виду старик. Брат всегда был бескорыстен и даже отдавал часть зарплаты в приюты.

– Так вы нам не расскажете, как вы выбрались из города?

– Я уже сказал, что вы не выйдете оттуда живыми. Они сожрут вас, растерзают и оставят бесцельно блуждать по разрушенным улицам.

Ник тяжело вздохнул и подошел к Гвен. Ричард продолжал пристально смотреть на девушку, и в его глазах она увидела нечто пугающее, потустороннее. Тьма в его взгляде заставила ее кожу покрыться мурашками. Гвен схватила брата за руку и потянула прочь от этого безумного старика.

– И что теперь?

Они сидели на лавочке в центре парка. Гвен погрузилась в свои мысли, чувствуя растерянность после поездки в пансионат. Она не понимала происходящего и удивлялась, как из скептика-ученого превратилась в трусиху. Девушка все еще ощущала смертельный холод, который тянулся от ворот.

Гвен мечтала лишь об одном – вернуться домой и забыть обо всем, как о страшном сне. Она сидела на лавочке, откинувшись на спинку, и машинально коснулась медальона за пазухой. Ник заметил ее движение и, хмыкнув, отправил последний помидор в рот.

– Ничего, – проговорил Ник, дожевывая помидор. Гвен скривилась, видя, как летят крошки. – Мы сами отправимся в этот город. Завтра же. Нам не нужна чья-то помощь, чтобы найти клад.

Гвен вздрогнула. Она слышала тихий звон колокольчика и старалась не смотреть в ту сторону. Но краем глаза заметила черную фигуру. У декоративного дерева сидел черный кот, его желтые глаза не мигали и словно заглядывали в душу, обнажая самые потаенные страхи девушки.

– Может, бросим эту затею? – сипло спросила Гвен, переведя взгляд обратно на брата. – Ты же слышал его. Ничего кроме смерти мы там не найдем.

– И ты туда же, – фыркнул Ник, вытирая рот салфеткой. – Послушай, если ты струсила, то так и скажи. Я сам. Больше достанется. Но не ты ли мечтала о том, чтобы утереть нос заносчивым начальникам отца? Или ты забыла, как он умер? А после и мы лишились матери?

Гвен покачала головой. В памяти всплыл тот день, когда им принесли лишь его вещи и указательный палец. Он исчез в городе, и его поиски ни к чему не привели. Спустя несколько дней на пороге их дома появилась странная посылка. Внутри Гвен нашла необычный предмет, похожий на медальон. На его поверхности были выгравированы загадочные слова – набор букв, не имеющий смысла. После этого мама начала пить, а ее преследовать кошмары.

– Нет.

– Хорошо, потому что мы сможем стать не только богатыми и знаменитыми, но и отомстить. Они забрали родителей, забрали дом. Теперь наш черед.

– Хорошо.

После прогулки по парку Гвен и Ник условились, что отправятся к девушке в номер, потому что после сегодняшних событий она не желала спать одна. Пусть это и выглядело по-детски смешно.

Ник устроился на втором диванчике, и уже через десять минут храп разносится по всему номеру, а Гвен вновь не могла уснуть. И нет, в этом не был виноват Ник.

Сгущались тучи, поднялся сильный ветер, который раскачивал деревья. Холод проникал даже через плотно закрытые окна. Гвен смотрела, как темные занавески колышутся на ветру, и слышала необъяснимый скрежет, словно кто-то проводил ногтями по стеклу. Внутри все сжималось от липкого страха, который расползался по телу, как паутина. Сердце забилось быстрее, и она быстро перевернулась на другой бок, спиной к окну, и накрылась одеялом с головой.

Гвен замерла. Окно с грохотом распахнулось, по ламинату раздались тяжелые шаги. Ее била крупная дрожь, она до крови закусила губу.

Шаги затихли у ее кровати. Гвен закрыла глаза. Гниль и разложение заполнили комнату, удушая ее под тяжелым одеялом. Губы беззвучно двигались, но, казалось, даже Бог оставил ее.

Слезы катились по щекам, капая на подушку, руку, и щипали раненую губу. Воздух заканчивался, и Гвен широко открыла рот, глубже вдыхая. Руки дрожали, тело вздрагивало. Она чувствовала, как что-то тяжелое давит на нее.

В голове скрипели голоса, сливаясь в одну непонятную какофонию. Женские, мужские, они кричали, умоляли, сводили Гвен с ума. Девушка дернула рукой и коснулась виска, пульсирующего от гомона внутри.

Кто-то схватил ее за ногу и дернул. Гвен вскрикнула и сбросила одеяло, жадно вдохнув свежий воздух. Перед глазами была непроницаемая чернота, плотная настолько, что она ощущала ее давление. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Волосы прилипли ко лбу, а тело стало тяжелым и неповоротливым. Она лежала на спине и смотрела, как из дальнего угла к ней ползут маленькие жуки. Они окружали ее. Лапки касались кожи, щек, шеи. Она извивалась, размахивала руками и кричала от страха. Во рту появился привкус земли, смешанный с металлом. Повернувшись набок, она сплюнула на пол. Ее трясло, знобило, живот сводило спазмами. Рыдания перешли в хрипы – голос сел от крика.

Голоса пробирались сквозь шум в ушах, застревали в голове, заставляя Гвен беззвучно плакать. Она чувствовала, что сходит с ума, как когда-то ее мать. Но если у той это случилось из-за утраты отца, то у Гвен причина была более комична.

Выпусти нас.

Помоги нам.

Приди к нам.

Ты должна нам помочь.

Ты наша.

Гвен покачала головой, увидела мирно спящего брата и, собрав все силы, бросилась в темноту. Ей нужно было лишь добраться до него, разбудить и убраться подальше от этого проклятого места. К черту месть и славу – девушка хотела только одного: чтобы этот кошмар закончился.

Невидимые ледяные пальцы схватили Гвен за руки и волосы, не давая добраться до Ника. Она отчаянно махала руками, будто пробиралась сквозь густые джунгли. С огромным трудом Гвен добралась до брата и рухнула на колени рядом с ним. Она трясла его за плечи, но неведомые силы разрывали ее топ, царапали спину и рвали волосы. От рыданий Гвен задыхалась, кусала губы до крови. Но Ник крепко спал, не замечая ее отчаянных попыток.

Гвен в панике села рядом с диваном, подтянула колени к груди и обхватила руками. Она спрятала лицо, и ее тело сотрясали рыдания.

Зеркало, запотевшее от пара, отразило бледное лицо Гвен. Ее черные волосы на фоне белоснежной поверхности казались еще темнее. Это напомнило ей о ночи, которую она теперь боялась. Ник разбудил ее, удивленный: Гвен лежала на полу, свернувшись калачиком. Кошмар. Наверное, это был один из ее кошмаров. Ведь так проще объяснить происходящее, не задумываясь о безумии. Верно?

Гвен вздрогнула, когда флакон с кремом упал в раковину. Она словно очнулась от забытья. Ей нужно меньше думать о всякой ерунде. Она археолог. Наука и мифы переплелись в ее жизни, и теперь она навсегда связана с этими двумя несовместимыми вещами.

Гвен хотела рассказать брату о произошедшем, но он отмахнулся, заявив, что это нервы. Также отреагировал и странный доктор. С восходом солнца сомнения уступили место здравому смыслу, и Гвен начала готовиться к исследованию города.

Они выехали рано утром. В рассветные часы хорошо видны все спуски.

Гвен крепко держала лямки огромного рюкзака, наполненного всем необходимым для раскопок: измерительными приборами, миниатюрной лопатой, кистями и другими инструментами. Кто знает, что их ждет впереди?

Машина такси остановилась около входа в густой лиственный лес. Даже утром он выглядел жутко, и Гвен отметила, что лес стал больше. Они здесь были с братом в те незапамятные времена, когда отец нашел вход в разваленный город. Больше они сюда не возвращались.

Ник и Гвен осторожно ступали по мокрой от ночного дождя земле. Сапоги хлюпали по грязи, а ступать с каждым шагом становилось все тяжелее. Воздух промозглый, забирался под теплую куртку, шапку, норовил пробежаться по спине и опуститься к пальцам, но Гвен только лишь сильней выпрямила спину. Она не склонится перед страхом. Больше нет.

Ветки хватали брата и сестру за куртки, мешали идти, а ощущение постороннего присутствия прожигало Гвен затылок. На периферии маячили тени, которые тут же прятались за широкими стволами деревьев, стоило ей повернуть к ним голову.

– Ты тоже это видишь? – тихо спросила Гвен, равняясь с братом. – Там, за тем деревом.

– Не говори чушь, – фыркнул Ник, бросая осуждающий взгляд на сестру. – Ты, кажется, раньше не была такой… мнительной.

Гвен закатила глаза, но все же больше не отходила от брата. Она не переставала удивляться, как изменился Ник. Из веселого и оптимистичного человека к холодному и расчетливому.

– Сюда.

Ник указал на узкую тропинку, уводящую вниз, где за деревьями виднелась яркая красная лента. Гвен последовала за братом.

– Осторожней, здесь скользко.

Ник протянул сестре руку, но нога Гвен скользнула по влажной земле, и ее повело в сторону. Ник успел схватить Гвен, не дав ей упасть. Ее тихий вскрик разнесся по чаще. Вдали раздались шаги, и чей-то громкий голос эхом отразился от деревьев. Здесь был кто-то еще.

Они переглянулись и сразу рванули вперед. Гвен мчалась за братом, изо всех сил стараясь не отставать. Сердце бешено колотилось, адреналин будоражил кровь, придавая ей силы и скорость. Рюкзак тянул назад, но она упорно продолжала двигаться.

За спиной раздавались шорохи, крики становились все ближе. Гвен на мгновение обернулась. Мужчина средних лет в камуфляже пробирался через заросли, держа ружье. Страх сковал ее, и она снова посмотрела вперед. Брат бежал впереди на несколько метров, и Гвен ускорила шаг. Бок кололо, дыхание сбивалось, воздух быстро покидал легкие. Ветер усилился, мешая ей и замедляя движение.

Девушка споткнулась о выступающий корень и кубарем покатилась по земле, больно царапая щеку о сухие ветки. Когда она перестала катиться, то со стоном повернулась набок. Перед глазами она увидела, как к ней бежал Ник. Его перепуганный взгляд метался между сестрой и лесничим.

– Поднимайся.

Ник схватил сестру за куртку и поднял на ноги. Он уверенно вел ее через лес, ловко лавируя между деревьями, словно знал дорогу наизусть. Лесничий остался позади, и Гвен, наконец, смогла облокотиться на поваленное дерево. Ее рот был широко открыт, она жадно глотала воздух, но дыхание никак не хотело успокаиваться.

Когда лес перестал кружиться и разум прояснился, Гвен осмотрела поляну. Все выглядело точно так же, как на фото, которое показывал ей Ник.

И на той, которую видела в статье той ночью.

Впереди чернела глубокая пещера. Рядом лежал камень с вырезанными символами. Гвен медленно приблизилась к нему, провела рукой по древним знакам. От пещеры потянуло прохладой, и девушка повернула голову.

Под ногами промелькнула тень, и Гвен, взвизгнув, отскочила назад.

– Ты чего? – обеспокоенно произнес Ник, повернувшись к Гвен лицом. – Это змея.

– Кошка, – прошептала Гвен, смотря на черного кота, сидевшего возле входа в «Райский» город. – Ник, как ты считаешь, духи действительно существуют?

Ник удивленно поднял брови. Гвен даже не подозревала, как нелепо она сейчас выглядела в глазах брата. Она, которая всегда смеялась над его интересом к мистике, теперь серьезно увлекалась духами.

– Гвен, я тебя не узнаю. Может, ты передумала идти в город? Испугалась того, о чем судачат люди? Так и скажи.

– Нет, – прошипела Гвен, не сводя взгляда с кота. – Я просто хочу знать, что там нас может ждать.

– Дорогая сестренка, кроме богатства и славы, нам там ничего не ждет. Пойдем.

Ник взял сестру за руку, как в детстве, и они начали спускаться. Гвен заметила, что брат не обратил внимания на кота, мимо которого они проходили.

Пещера встретила их холодно: серые, коричневые и черные камни сверкали на пробивающимся сквозь щели осеннем солнце; звуки капающей воды смешались с их звонкими шагами.

Ник достал два фонарика и один протянул Гвен.

– Дальше будет вход в город. Все, кто проходил через врата, больше не возвращались. Готова стать той, кто разрушит круг смертей?

Гвен сглотнула ком в горле и неуверенно кивнула. В затылке билась только одна мысль – развернуться и бежать.

Гвен обернулась к выходу и вздрогнула. Черный кот все еще сидел у входа в пещеру и пристально смотрел на нее. Сердце сжалось, а пальцы впились в холодный металл фонарика. Она на ощупь нашла кнопку и включила его. Тусклый свет рассеял надвигающиеся тени. Гвен повернулась к брату и кивнула, показывая, что готова.

Как и обещал Ник, вскоре они достигли широкой пещеры. В ее конце виднелись старые, полуразрушенные ворота, похожие на те, что встречаются в японских храмах. Эти ворота, с их грубой поверхностью и таинственной аурой, вызывали трепет и страх. Гвен осторожно приблизилась и коснулась шершавого камня.

– Ну, я же тебе говорил! Смотри, какие они шикарные! Наши ворота в мир золота, – воодушевленно произнес Ник, хлопая в ладоши, точно маленький ребенок.

– Или смерти, – буркнула Гвен, доставая из рюкзака специальный прибор для фиксаций данных. Ник же смерил ее тяжелым взглядом и первым шагнул в арку.

Гвен не спешила переходить черту. Она все еще ощущала на себе холодный взгляд черного кота.

«Смеяться на бакэнэко – быть к беде», – вспомнились ей слова того старика. Злобные духи древней Поднебесной! Ха! Вот чушь!

Гвен почти рассмеялась над своей глупостью. Как она могла так себя вести? Какие нелепые страхи ее одолевали? Она ведь ученый, а значит, ничего не боится. Вера требует доказательств.

Гвен шагнула в город. Она должна доказать его существование. Нужны только данные. Позади раздался протяжный вой, который пробрал ее до костей.

Они бродили уже больше двух часов, но так и не нашли подземный город. На пути попадались только пещеры и источники с подземными ручьями.

– Долго еще? – нудила Гвен. В ее душе с каждым шагом просыпался азарт, а страхи уходили на второй план. – Ты говорил, что мы уже пришли.

– Я говорил «почти» пришли. А это понятия разные. И вообще, хватит канючить, ты уже взрослая.

Гвен состроила рожицу, а брат показал ей язык. Пещера углублялась все дальше и дальше, становясь паутиной вечных поворотов и новых пещер.

«Да как тут можно выбраться, если столько поворотов?», подумала Гвен, когда Ник, снова выбрав левую пещеру, повернул. Неудивительно, что здесь погибли люди. Они просто не смогли найти дорогу назад.

Пораженная своей догадкой, Гвен остановилась. Ее настроение тут же упало в ноги, и она прикрыла глаза. Внутри нарастали гнев и раздражение на брата, который обманом затащил ее в эту чертову пещеру. А быть может, и самого города нет?

Ник упрямо шагал вперед, не обращая внимание на застывшую сестру. Он просто шел вперед. Его тело странно подрагивало, точно приобретало расплывчатые очертания. Гвен часто заморгала и поспешила за братом. Если здесь дело лишь в лабиринте пещер, то ей не стоит терять бдительность. Им нельзя разделяться, иначе ни один из них не сможет выйти отсюда живым.

– Последняя фляга, – Ник протянул сестре емкость с водой, и та жадно сделала глоток. – Мы уже в самом центре пещеры, скоро должен появиться город.

– Ты это говорил три остановки назад, но мы так и не достигли врат.

Ник пожал плечами и посмотрел на камешек у носка ботинка. Сгорбившись, он сложил руки в замок и уперся локтями в колени. Гвен старалась не вздрагивать от каждого шороха, доносящегося из пещер. Она пыталась не замечать мокриц, ползающих по стенам, и холодный пот, выступающий на коже.

Гвен вскрикнула и резко поднялась, почувствовав, как что-то скользкое начало проникать под ее одежду.

– Ник! Это не смешно.

Но Ника не было. Гвен растерянно заморгала, а затем и закрутила головой в поисках брата.

– Ник!

Голос эхом разносится по пещере, уходя вглубь пещер. Паника нарастала с каждым ударом сердца, голова становилась тяжелой, а перед глазами все плыло. Слух улавливал странные звуки, больше похожие на рев диких животных. Или это уже она сходила с ума от нависающей волны страха?

Гвен неуверенно зашагала вперед, обхватив себя руками. Рюкзак остался в месте их привала, но об этом она не думала. Чем дальше она шла, тем сильней ей казалось, что проход становился уже.

Тьма сгущалась. Она цепкими лапами тянулась к Гвен, пытаясь ухватить ее за лодыжки. Девушка закричала, стала размахивать руками, сыпля ругательствами на Ника.

– Да чтоб тебя! Ник, где ты? Это уже не смешно.

Гвен замерла, когда из одной пещеры послышался шорох. Девушка облегченно вздохнула и направила в туннель свет фонарика. Свет не доставал глубоко, и посчитав, что брат ушел в ту сторону, направилась вглубь туннеля.

Шаги эхом разносились по каменным стенам, улетая все дальше. Холод проникал под куртку, а тело становилось тяжелым. Усталость брала верх, ноги гудели – ей бы сделать привал, да брата все никак не было видно.

За спиной раздались тяжелые шаги. Гвен резко обернулась с фонариком в руке. Из темноты на нее уставились два огромных желтых глаза. Холодный ветер свистел вокруг, ерошил волосы и хлестал по лицу. Девушка отступила. Глаза не отрывались от нее, их вертикальные зрачки то сужались, то расширялись.

Девушка бросилась бежать. Страх вел вперед, придавая сил и блокируя боль, разливающуюся по телу. Она лавировала по коридорам, постоянно сворачивая то в одну сторону, то в другую. Она перескакивала через торчащие камни, сбивала колени, ударяясь о выступы. Куртка давно стала тесной, и она скинула ее, оставшись в свитере. Позади слышались шорохи, но Гвен боялась оборачиваться. Это походило на ее недавний сон. Кошмар, где она в конце снова умерла.

Только это была не ее фантазия, а реальность. И если она не справится, то умрет без вариантов пробуждения.

Глаза девушки защипало, и она смахнула нахлынувшие слезы отчаяния и не заметила впереди торчащий камень. Боль тут же растеклась по телу, когда голова соприкоснулась с камнем. Холодная кровь тонкой струйкой потекла вдоль виска. Девушка на трясущихся ногах поднялась и облокотилась о стену.

– Ник!

Гвен завернула за угол туннеля и поскользнулась на мокром камне. Ладонь коснулась чего-то влажного и липкого. Она опустила взгляд и увидела большую красную лужу, похожую на кровь. Отвращение и паника смешались в ней, и она отпрянула. Внезапно ее нос уловил гнилостный запах, и она повернула голову, вскрикнув от страха. Сверху начало падать что-то большое и мягкое. С чавкающим звуком оно ударялось о каменный пол. Гвен увидела огромные перепончатые крылья, широкие туши и пустые черные глазницы на вытянутой морде. Она закричала еще громче и, скользя, поднялась на ноги.

Гвен замедлила бег, споткнувшись о трупики мышей. Слезы струились по щекам, скатываясь в рот, и все перед глазами плыло. Когда зрение прояснилось, она увидела черного кота. Он сидел неподвижно, а вокруг него, словно обвивая, свернулась змея.

Змея заметила новую жертву и медленно поползла к Гвен, гипнотизируя ее алыми глазами. Гвен старалась отступать как можно плавнее, быть может, тогда ей удастся спастись.

Ник.

Где этот чертов Ник? Почему он ее бросил? Решил сам спуститься в каменный город?

Превозмогая страх, Гвен поднялась на трясущихся ногах и побежала.

– Где же выход? Девушка не узнала свой голос: сдавленный, хриплый от долгих криков, чужой.

Гвен оглядывала место в поисках выхода, но все было одинаково, точно лабиринт. Ее трясло от мысли, что она здесь останется. Умрет, как и ее отец и другие члены экспедиции. Гвен схватилась за голову и опустилась на корточки. Она умрет. Она умрет. Умрет.

Нет.

Этому не бывать. Гвен строила свою жизнь не для того, чтобы просто так здесь бездарно умереть. Она еще не отбелила имя своего отца. Ей рано умирать.

Девушка поднялась на ноги и, шаркая ногами, направилась вперед, придерживаясь за выступы стен. Она не умрет здесь.

Не сегодня.

Внезапно кто-то стал дергать ее за плечи. Гвен подняла голову и уставилась в черные глаза брата. Он звал ее, пытался привести в чувства.

– Ник, – сдавленно прошептала Гвен, громко всхлипывая. Брат осторожно прижал сестру к себе, и она, наконец, смогла вздохнуть. – Почему ты бросил меня? Почему ушел?

– Что?

Гвен подняла на него затуманенный взгляд и замерла. Ник смотрел на нее пустыми черными глазницами, а вдоль лица ползали длинные черви. Девушка завизжала и стала отталкивать брата. Тот удивленно уставился на нее, но хватку ослабил.

Гвен вырвалась из его объятий и отпрянула. Вытянув вперед руки, Гвен уперлась в грудь брата. Пальцы тут же намокли и покраснели.

– Гвен, прошу, это я!

Рот открывался и закрывался, а голос словно был везде, он проникал под кожу, впивался в сердце и разрывал на части, заполняя ледяным страхом.

– Ты не мой брат! Это все неправда. Это все неправда. Неправда.

Гвен схватилась за голову и стала раскачиваться, как маленький ребенок. Туда-сюда. Туда-сюда.

– Гвен? Все хорошо. Я рядом. Дыши.

Гвен ощутила, как грубые ладони оттащили ее собственные от лица, заставляя поднять голову. Девушка взглянула вперед и встретилась со взглядом Ника. Это был Ник! Ее Ник!

Все с такими же непослушными волосами и темными глазами. Лицо в царапинах и кровоподтеках. Живой.

– У тебя рецидив?

– Ч-что?

– Гвен, – Ник нежно погладил ее по щеке и обнял. – Пойдем. Я тебе покажу кое-что.

Ник потянул ее за руку, помогая подняться на ноги. Девушка смотрела на него и не могла понять, что происходит. Только что она видела его мертвым, убегала от змей и жуков, а сейчас спокойно идет вслед за братом.

В голове поселилась пустота. Все мысли разом улетучились, оставляя ее одну в кромешной тьме.

– Гвен. Я его нашел. Скорее.

Они ступали осторожно, все время смотря вниз, чтобы не споткнуться или не наступить на мертвые тела жуков или летучих мышей.

Впереди показался выход из туннеля. Яркий свет ослеплял, и Гвен прикрыла веки. Когда она ступила на полоску белого света, то увидела сверкающий город, простирающийся вдоль всей пещеры. Он уходил глубоко вниз, оставив на поверхности лишь разрушенные башни и крыши домов.

Гвен заворожено смотрела по сторонам, пытаясь понять, сниться ли ей или все же это реальность. Боль на запястье дала понять, что она не спит.

– Это…

Ник кивнул.

– Да, ты сделала это. Ты нашла город.

– Мы, – Гвен повернулась к брату, и счастливая улыбка озарила ее измученное лицо. – Мы нашли город.

6 ноября 2025 года.

Психиатрическая больница святого Серафима.

– Шансов никаких.

Доктор Розалис сочувственно сжал плечо рыдающей женщины. Они стояли около палаты, где лежала девушка, и лишь сигналы аппаратов подтверждали, что она все еще жива.

– Прошу вас, доктор.

– Простите, но рецидив повторяется из года в год, как бы ни меняли лекарства. Я вам сочувствую. Уже пять лет прошло. Боюсь, она уже никогда не сможет вернуться к нам. Сейчас ее поведение опасно для окружающих. Вы можете навестить дочь, но не входите в саму комнату, оставайтесь в коридорчике.

Женщина кивнула и вошла в белоснежную палату, где ее дочь безучастно смотрела в стену, отделяющую от желанной свободы.

Девушка, услышав шорох, вздрогнула и повернула голову. Ее пустой взгляд скользнул по лицу женщины, а затем остановился на стоявшем позади нее докторе, который имел точное лицо ее брата. Он улыбался, точно знал что-то, но

Иногда Гвен видела странные вещи, а кошмары один за одним преследовали ее во снах. Черный кот, живший у нее под кроватью, и сгнившие лица людей, которые каждую ночь проходили сквозь стены и уводили ее в Проклятый Рай.

1.

Гром сотрясал черные каменные стены монастыря. Десятки свечей освещали шесть коленопреклоненных служителей, стоявших полукругом перед святым отцом. Позади того возвышался исполинский крест, чья тень ложилась на молящихся.

– Святейший Архангел, вождь небесного воинства! Взывают к тебе дети твои в час тяжкий, когда темные силы ополчились против нас!

– Аминь!

Двери распахнулись, грохотом пронзая пространство. Гул такой силы, что хотелось закрыть уши, окружил служителей.

Святой отец заговорил быстрее:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, заклинаю тебя, святейший воин Христов, встать на защиту детей своих! Ты, кто низверг сатану с небес, ныне будь нашим щитом и заступником.

– Аминь!

Гул усилился.

Мрак за дверьми казался бесконечный.

– О, пресвятая Дева Мария, покровом своим защити нас от стрел вражьих. Молитвами святых угодников твоих, всех небесных сил бесплотных, умоли Господа сохранить душу нашу от козней лукавого!

– Аминь!

Полы одежд служителей подхватило ветром, яростно трепля. Гром, сильней прежнего, сотряс ставни. Те задрожали. Необъятная тень ползла по стене, неспешно подбираясь к священнослужителю.

– Святые ангелы и архангелы, предстоящие престолу Божию, молите за нас! – Святой отец вынул из-за пазухи одеяния широкий нож. То же повторили молившиеся вместе с ним. – Да не одолеют нас силы ада!

– Аминь!

Святой отец высоко занес лезвие. Молния блеснула на металле, на миг осветив комнату.

– О, все святые, молите Бога о нас! Дабы сохранил Он нас от всякого зла и искушения!

– Аминь!

Тень застыла позади говорившего. С каждым ударом грома она росла, огромным куполом накрывая зал.

– Во власти Твоей, Господи, пребывает вся тварь. Ты один бессмертный, пребывающий во свете неприступном. Молю Тебя, избави нас от козней вражьих, от лукавых помыслов и от всякого навета дьявольского!

– Аминь!

Все служители, как один, воткнули ножи в свои животы. И только святой отец пронзил себе шею. Кровавыми зубами шепча последние слова:

– Да будет воля Твоя, и да исчезнут, яко дым, все силы тьмы пред силою Твоею. Аминь.

Завалившись набок, молящиеся, чья кровь пролилась, пачкая одеяния, подхватили:

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Кровь собственной жизнью стекала к кресту. Тела семерых упали жертвами, собираясь в единый рисунок. Крест заскрипел. А когда ударила молния – раскололся надвое.

Аминь!

2.

1958 год.

– Здравствуйте, – прозвучал тонкий голосок Агнес.

– Когда приветствуешь старшую сестру, всегда опускай голову в легком поклоне.

Женщина в строгом и скромном черно-белом наряде, с пронзительными глазами, сдвинутыми бровями, сурово осмотрела Агнес.

Девушка поежилась. Тонкое светлое платье не спасало в пасмурную погоду. В чемоданчике было несколько таких же вперемешку с двумя комплектами старенького нижнего белья. Отец сказал, что в монастыре ей выдадут необходимое. Выезжать нужно немедля, ведь ему с таким трудом удалось уговорить Аббатство взять столь юную девушку.

Агнес две недели назад исполнилось восемнадцать. В семье было много детей, а старшую дочь не удавалось никак спровадить замуж. Мать жаловалась, что Агнес слишком забита, и своей скромностью напрочь отбивала у женихов желание рассматривать ее в супруги. В один из вечеров отец, не намереваясь больше терпеть лишнего тунеядца, упросил местного пастора найти девушке пристанище. И совсем скоро Агнес определили сюда.

Аббатство возвышалось темными стенами на холме. Древний камень обвивался плющом. Темные пики массивных башен сливались с пасмурным небом. Внутренний двор вымощен камнем, сквозь который прорезались сорняки. По краям дорожек росли кусты, что в это время года представляли собой голые серые ветки. Вокруг раскинулись массивные деревья, закрывающие вид на другие части сада. Впереди виднелся главный вход, украшенный резными дверями из темного дуба.

Все здесь дышало древностью, поклонением и отчаянным мраком, который вызывал в душе Агнес то ли страх, то ли величественный трепет.

– Прежде чем ты начнешь новую жизнь, ты должна усвоить несколько правил. – Женщина развернулась и пошла по мощеной дорожке, заросшей крупной травой. Погода сделалась ветряной, поэтому Агнес обрадовалась, что они наконец-то сдвинулись с места. – К аббатисе4 следует обращаться – матушка. К монахиням – сестра. Держи одежды, что выдадут тебе, в чистоте. Никаких личных вещей. Беспрекословно выполняй все указания настоятельницы и старших сестер. Ничего не делай без благословения!

Агнес пыталась впитать каждое слово, однако хлысты холода в спину и звуки кореженных деревьев отвлекали. Тело трепетало хрупким листом, моля скорее согреть.

– Избегай праздных разговоров, особенно после вечерней службы. В храме и во время трапезы соблюдай тишину.

Женщина вдруг остановилась, развернулась, впиваясь в Агнес взглядом.

В сердце девушки, что только осиротело, закралось еще большее волнение. Ей захотелось сжаться и спрятаться от этого взора.

– Помни, что главная цель твоего пребывания здесь – духовное развитие. Все правила созданы для того, чтобы помочь тебе на этом пути. Если у тебя возникнут вопросы, не стесняйся обращаться ко мне или другим сестрам.

– Да… сестра.

Уголки губ женщины скривились.

Аббатство встретило их глухой тишиной.

Агнес поселили в небольшую, но чистую комнатку.

Серые стены, кровать, на которой уже лежала новая одежда и свежее постельное белье. Стул и стол у окна. На противоположной стене висел простой деревянный крест.

Девушка села на краешек кровати, сложив руки на коленях. Пальцы сминали края платья. На минуту ею завладела печаль. «Вот, значит, какой будет моя жизнь отныне?» – подумала она. На блеклую ткань упало несколько соленых капель.

Агнес подумала о своих братьях и сестрах, что с рождения росли на ее руках. Скучала ли за ней мать? Быть может, когда дочь покинула отчий дом, отец разжалобился и велел вернуть ее обратно? Может, без нее хозяйство тяжким трудом упадет на матушку и Агнес понадобится им? Быть оторванной от семьи, какой бы она ни была, невообразимо скорбно. Словно мелкую букашку, Агнес выставили вон из дому, ни секунды не размышляя. «Быть может, я недостаточно трудилась?»

«Или же я и впрямь столь некрасива, что на меня и смотреть тошно?»

Мысли в девичьей голове неумолимо сменяли друг друга, подкидывая худшие варианты один за другим.

Агнес вытянула ладони, вглядываясь в них.

Кожа походила на студеное молоко, которую покрывал едва заметный румянец, ресницы длинные настолько, что опускались на щеки. Губы хоть были и тонки, все же дополняли ее миловидную, юную, словно нежный бутон розы, внешность. А пшеничный волосы, вместе с глазами цвета скошенной зелени, только добавляли очарования.

По окну громко стукнуло.

Агнес вздрогнула, подскакивая на кровати, но, когда заметила, что это лишь ветер играл с голыми ветвями и заставлял те царапать каменные стены, выдохнула, ругая себя за столь бурную реакцию.

«Мне нужно учиться сдержанности, иначе меня и отсюда выгонят».

Агнес переоделась в светлую рясу, надела бежевый покров на голову, старательно заправляя волосы, и вышла, как было условлено, к коридорам, где ее ждала другая сестра. Она выглядела немногим старше Агнес, но уже носила одежды монахинь. Вопрос так и желал сорваться с губ, однако Агнес лишь склонила голову.

– Здравствуй, сестра, меня зовут Марика, и я приставлена тебе в помощь, пока ты не освоишься.

– Здравствуйте. Я Агнес.

Девушка подняла голову. И чуть не отшатнулась, но тут же одернула себя, желая оставаться воспитанной и не навлекать на себя гнев старшей сестры. Однако эмоции, проскользнувшие на лице, скрыть не удалось. Девичьи глаза распахнулись, а ресницы быстро захлопали.

Марика грустно улыбнулась, прикладывая руку к щеке. Та без остановки поддергивалась.

– Этот недуг со мной с детства. Иногда я забываю, что он у меня есть.

– Прошу прощения, сестра! – выпалила Агнес, чувствуя вину за свою неучтивость. – Я просто…

– Не нужно оправданий. Я понимаю. – Но, несмотря на сказанное, в карих глазах отразилась глубокая грусть. – Пойдем, я покажу тебе твой новый дом.

Эхо их шагов множилось, отражаясь от серых, местами облупленных стен. Темный коридор аббатства уходил вдаль. Всюду – на стенах, дверях, даже на полу – виднелись бесчисленные кресты. Факелы в держателях отбрасывали тени, отчего кресты будто бы едва заметно шевелились. Потрескавшиеся от времени иконы висели вдоль всего пути. Двери из черного дерева с коваными замками вели в боковые помещения, откуда иногда доносился тихий шорох. В воздухе витал запах ладана и сырости.

Агнес никогда не видела монастырей изнутри, но отчего-то подумала, что кресты, облепившие стены так плотно, выглядят как-то неправильно и даже вызывают чувство страха, а не защищенности. Но затем она отругала себя. Это божий дом! Разве могло быть иначе?

Марика показала ей кухню, столовую и умывальню.

– Помни, Агнес, после вечерней службы у тебя есть час закончить свои дела, а дальше выходить в коридоры запрещено!

Девушка хотела узнать почему, но прикусила язык, не желая выглядеть еще более наглой. Однако Марика словно подслушала ее мысли.

– Пусть это наш дом, и мы стараемся держать его в чистоте, аббатство не перестает оставаться древним. Некоторые стены пришли в негодность, что-то может обвалиться. Мы стараемся следить, однако невозможно сделать все и сразу. Ночью можно легко оступиться.

Агнес кивнула, отмечая про себя, что и сама бы не хотела бродить здесь.

– И еще, – Марика остановилась так резко, что Агнес попятилась, – наше Аббатство давнее и построено по тем правилам. Раньше в стенах были потайные ходы, но сейчас все они замурованы. Но ветра продолжают находить туда вход. Не пугайся шума.

Девушка мягко улыбнулась и пригласила Агнес войти в широкие деревянные двери.

– А это молитвенная. Здесь мы проводим службы.

Агнес осмотрела просторный зал, глазами обвела скамьи и красивые створчатые окна. Но когда ее взгляд встретил крест с огромной трещиной, раскалывающей его надвое, она почувствовала нечто неправильное, зарождающееся ужасом в душе. Оно зашептало отчаянным колокольчиком, звенящим в ушах, а затем громко, надрывно, словно принадлежало не ей, застонало внутри:

«БЕГИ!»

3.

Агнес представили аббатисе. Это была пожилая старушка, одетая в черные одежды. Ее ястребиный взор оглядел девушку, что побледнела еще сильнее, несколько раз. Когда Агнес представилась, матерь-настоятельница коротко взмахнула рукой, и к ней подошла одна из монахинь, что всегда находилась подле нее.

– Эта девчонка слишком юна, – сухой голос звоном отдался в голове Агнес. Дыхание сперло, и девушка едва могла пошевелиться, сжимаясь от этих слов. Могли ли ее выслать прочь лишь из-за того, что она не понравилась матери настоятельнице? Но к еще большему удивлению, голос старой женщины стал звучать более тонко и тепло: – Но на пустом холсте легче изобразить прекрасный пейзаж, нежели закрашивать прежний. Дитя, – теперь женщина смотрела на Агнес, – учись прилежно, слушай старших сестер, исполняй божий указ, и твоя душа останется чистой.

Агнес коротко кивнула, принимая слова аббатисы, и незаметно выдохнула.

– Марика, девочка закреплена за тобой. Ты должна следить за ней.

Они уставились друг на друга, щека монахини постоянно подергивалась, будто бы сдерживая коварную улыбку. Если бы Агнес не знала о недуге, наверняка подумала бы, что есть нечто зловещее в этом действе.

– Слушаюсь, матушка.

Развернувшись, чтобы покинуть зал, Агнес невольно вытянулась по струнке. Толпа мурашек пробежала по спине, стекая к ногам и заставляя их онеметь. Забыв о воспитании, девушка резко обернулась, но кроме прямого взгляда чернеющих глаз ничего не увидела. Поджав губы, Агнес поспешила за Марикой.

В первый день Агнес разрешили не приступать к литургии, а лишь выдали текста и заставили выучить. Нагруженная книгами, Агнес вернулась в комнату и решила прежде разобрать свои вещи.

Между тонкими стопками девушка выудила сверток, в котором лежала небольшая деревянная погремушка, которой в детстве играла она сама, а затем каждый ребенок, что рождался после нее. Узнай матушка, что она утащила ее с собой, непременно пришла бы в ярость, несмотря на то, что вещица давно валялась без дела. Однако очередной ребенок был на подходе, когда Агнес уезжала из дома, и потому любая игрушка становилась ценной. Но Агнес вопреки внутренним противоречиям перед самым отъездом схватила ее с собой. Ниточка, что соединяла ее с домом. То, что будет ей напоминать о прошлом.

Вновь на ее глазах собралась влага, но в этот раз девушка решительно стерла слезы рукавом и принялась раскладывать пожитки. Позже она все-таки приступила к изучению молитв и просидела так, пока свеча, выданная ей сегодня, не сгорела до конца.

Заползая под одеяло, Агнес вдруг вспомнила о словах Марики про туннели и потайные ходы. Против воли страх клубком залег в сердце, заставляя девушку вслушиваться в каждый шорох. Воображение рисовало ей множество сцен, как сначала легкий стук, а затем громкий топот прозвучит совсем близко. Кровь застынет в ее жилах, и она будет даже не в силах закричать.

Агнес сжала края одеяла, а затем залезла под него с головой. Съежившись, словно младенец, она подтянула колени к груди. И неожиданно сон сморил ее. Тело стало окутывать приятная нега. Каждый палец, каждый сантиметр кожи, все волоски и линии вен. Она текла и текла, пока не заполнила девушку и не утянула в забытье.

Первые недели прошли тяжко, но все же привычно для девушки, что ухаживала за хозяйством и детьми. Молодые руки уже давно покрывали рабочие мозоли, спина привыкла быть согнутой многие часы, а колени не болели, когда девушка натирала пол по несколько часов.

В минуты труда Агнес иногда задавалась вопросом: что же с ней не так? За что ее сослали? Она помогала по дому, делала всю работу… И женой она бы вышла хорошей. Да, она скромна. Но разве не таких ищут в замужестве? Уродиной она тоже не была. Немного тощая, но за что подержаться имелось, как изредка выкрикивали мальчишки на улице.

Вспоминая это, Агнес впадала в уныние, но ненадолго. Пусть сначала ей было тяжело произносить текста молитв и верно выполнять действа, со временем у нее получалось все лучше и лучше. Жизнь становилась привычна и размеренна. После литургии она шла на кухни и готовила еду с другими сестрами, затем выходила на улицы и подметала дорожки. Дела сменяли друг друга, но Агнес выполняла идеально все, за что бралась. После труда девушка принимала ванны в общей купальне и возвращалась в кровать, где ложилась, ожидая той самой привычной неги.

Раньше с ней подобного не происходило. Агнес считала, что дело в усталости. Не только физической, но и умственной. Отчего-то уставала она сильнее, чем прежде.

Раздевшись, девушка легла и закрыла глаза. Несколько минут, и вот то самое чувство вернулось. Медленно, будто улитка по нагой коже, ощущение двигалось выше. Оно обволакивало ее со всех сторон, оплетало колени, суставы, пальцы рук и ног, ползло, приятно пощипывая живот, кружилось на груди, а затем заставляло Агнес проваливаться в сон.

Но сегодня Агнес вдруг посетила одна не самая приятная мысль, которую она успешно гнала днем, но оттого та все настойчивей возвращалась ночью.

Агнес вспомнила младших сестренок, с которыми проводила дни. Она ужасно скучала по деткам, что росли на ее руках. Пусть они были чужим бременем, Агнес все же проводила с ними все года.

Грусть и тоска, что крепла с каждым днем, достигла апогея. И когда желанная нега достигла головы, то привычно не унесла девушку в мир сновидений. Агнес размышляла, как вдруг ощутила нечто странное. Такое, что бывало с ней так редко, и она, ведомая стыдом, мгновенно старалась забыть.

Меж ног пробил мимолетный разряд. Девушка задержала дыхание и ощутила, как сердце трелью забило в ушах. Разряд повторился, а низ живота отчего-то потяжелел.

Тело сковало. Агнес задрожала, холодок расползался по груди, встречаясь с жаром внизу. Ей нестерпимо захотелось перевернуться и сменить позу, однако конечности не подчинялись. Сначала Агнес, находясь в оцепенении, не придала этому значения, но чем усерднее она старалась сдвинуться с места, тем клокочущим становилось чувство опасности и неправильности внутри.

В душе забила тревога. Агнес попыталась приподняться, но то ли собственное подсознание, тихо шепча о том, что стоит ей узнать, что мешало ей, и она не сможет жить, как прежде, то ли неведомое нечто не давало ей это сделать.

В конце концов, когда она все же смогла пересилить себя, последней мыслью стало: «Я не должна это видеть!».

Взгляду предстала кромешная тьма. Глаза медленно, боясь, скользнули по черному потолку, зацепили дверной проем, а затем замерли. Дыхание сорвалось судорожным выдохом, а затем и вовсе прекратилось.

На девушке сидело бесформенное пятно, и двумя горящими, словно раскаленные угли, глазами следило за ней. Силуэт размывался, становясь то видимым, то нет. Огромный язык свисал из темной дыры, заменяющией пасть, и медленно вел по телу Агнес. Густая слюна смолой стекала на ночную рубашку, пропитывая насквозь.

Крик застрял в горле, и Агнес могла только беспомощно хрипеть. Капли пота холодным потоком побежали по спине. Узел в груди стал ощутимее. Агнес попыталась скинуть существо, но все попытки оказались тщетны. Там, где проходил язык, вновь ощущалось то самое чувство. Нега. Волосы на затылке встали дыбом, саму девушку словно окатило ледяной водой.

Чудовище раскрыло рот.

– Мой.

Голос скрипучий, словно из самой бездны.

– Агне-ец.

Звуки схлопнулись до звенящей тишины.

– Еще.

Чужие голоса: старые и молодые, хриплые и высокие подхватили эти слова. На повторе они кричали Агнес в уши: «Мой! Мой! Мой!»

– Не.

Язык заворочался, покрывая слюной весь живот девушки.

Голоса опустились до шепота: «Агнец! Агнец! Агнец!»

– Готов.

Существо неторопливыми, рваными движениями подбиралось ближе.

– Чем ярче страх.

«Мой! Мой! Мой!»

«Агнец! Агнец! Агнец!»

– Тем слаще вкус.

Тьма хлынула на девушку.

Проснись!

Агнес вскочила в холодной постели. Ветер привычно бил в окна, но именно сейчас девушка испуганно обернулась на шум, сжимая мокрую от леденящего пота ткань. Волосы прилипли к лицу, она сдавленно дышала, боясь даже глянуть в сторону двери. Ее руки дрожали, губы беззвучно шептали: «Господи, господи, господи!»

Она вспомнила про крест и, спрыгнув с кровати, все также несмотря на дверь, схватила его трясущимися руками и стянула со стены. Прижала к телу и только тогда смогла осмотреть комнату.

Но ничего не увидела.

«Это все сон! Это просто сон!»

Не сразу девушка смогла на полусогнутых ногах вернутся в кровать, которая больше не казалась безопасной.

Агнес не сомкнула глаз этой ночью, прижимая двумя руками крест к груди.

Агнес!

4.

– Марика, я… Я могу задать тебе вопрос?

Служительницы завтракали. Пахло свежим горячим хлебом и кашей. Все спокойно поглощали пищу, изредка обмениваясь разговорами. Впервые за долгое время солнце выглянуло из затяжных туч. День был обычным.

Агнес всеми силами гнала от себя мысли о сне, убеждая, что все это только выдумки. Девушку и раньше беспокоили кошмары, но никогда такие… реальные.

Сидя напротив старшей сестры, Агнес всеми силами пыталась удержаться от вопросов, но зуд под кожей, роящийся змеями, не давал ей покоя.

Марика подняла на нее теплый взгляд.

– Конечно.

Уголок ее губ постоянно подрагивал.

– Сегодня мне приснился сон, – Агнес перешла на шепот, – очень… страшный. Мне снилось чудовище.

Марика округлила глаза, становясь взволнованной. Ее ладонь нежно похлопала девушку по руке. Наклонившись чуть ниже, чтобы ее шепот достиг ушей, спросила:

– Он напугал тебя? Поэтому ты сегодня так болезненно выглядишь?

Агнес коротко кивнула, не обращая внимания на замечание о ее внешности. Сегодня она действительно сливалась с покровом бежевого цвета, даже румянец исчез, а под глазами темнели круги, губы стали белоснежны, как снег, а пальцы рук то и дело подрагивали.

– Сны – это всего лишь игра нашего воображения, сестра, – скажи подобные слова мать Агнес, девушка решила бы, что та лишь отмахивается от нее. Но тон и заботливый взгляд Марики давал понять, что та искренне переживала. – Возможно, бог проверяет, насколько крепка твоя вера. Ты выучила основные молитвы?

– Да.

– Перед сном зачти молитву два раза, и зло отступит от тебя, Агнес.

День вновь прошел в трудах, но все вещицы и тряпицы непременно выскальзывали с рук. Несколько раз Агнес споткнулась, чем заслуживала недовольные взгляды остальных служительниц. Тогда она тихо извинялась и продолжала работу с еще большим усердием.

Воспоминания о горящих глазах и том самом чувстве, что оплетало тело, вызывали отвращение вперемешку со струящейся по телу паникой.

Чем ниже склонялось солнце, тем хуже ощущала себя Агнес. Сердце стремилось выпрыгнуть из груди, перед глазами кружилось. И когда закончилась вечерняя литургия, Агнес едва смогла переступить порог своей комнаты на ватных ногах.

Убранство осталось прежним, но отчего-то девушке казалось, что зло поселилось в каждом уголке.

Закрыв глаза, Агнес приказала себе не бояться и уже более смело пошла вперед. Ветви привычно качались, с грохотом стучась в окно. Сначала девушка поспешила отвернуться, вновь ощущая внутри липкую волну страха, но потом заставила себя подойти и вглядеться во тьму ночи. Она впитывала в себя ужас, повторяя: «Это твое воображение, Агнес! Это просто деревья. Те же деревья, что днем создают спасительную тень». Постепенно сердце успокаивалось, и Агнес даже улыбнулась, радуясь, что она смогла победить.

Агнес!

Девушка замерла, мурашки поползли по спине. Но она вновь заставила себя успокоиться. Это все ее домыслы и воображение.

Она села перед кроватью, взяла крест, с которым отныне не расставалась. Поставила перед собой. Свечка тускло плясала, отбрасывая тень и выделяя очертания креста.

Агнес закрыла глаза.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

Агнес погрузилась в молитву.

Она не замечала, как ее собственная тень позади начала расти. Как она неспешно ширилась, доставая до потолка.

– Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.

Не видела, как тень уродливым сгустком, вываливая невидимый язык, ползла в сторону. Как становилась к Агнес все ближе.

– И не введи нас в искушение, избавь нас от лукавого.

Тень раскрыла пасть.

– Аминь.

Агнес распахнула глаза и огляделась. Все пусто. Мирно. Она повторила молитву. А затем блаженно погрузилась в сон.

Стук в окно продолжался, складываясь в тихое «Агнес. Агнес. Агнес».

Свеча резко потухла, погружая комнату в темноту.

Агнес спала, обнимая крест.

Тень нависла над ней.

Мой

Агнец

Еще

Не

Готов

Чем ярче страх,

Тем слаще вкус.

5.

Эти дни, несмотря на то что кошмары больше не беспокоили ее, Агнес чувствовала усталость. Все валилось из рук, она быстро утомлялась. На литургиях запах ладана проникал в ноздри и вызывал удушье, но девушка терпела.

Сестры, заметив ее состояние, обеспокоенно задавали вопросы, провели осмотр, но никаких видимых причин не нашли. Списав все на хрупкую душу девушки, решили пока не нагружать ее тяжким трудом.

Сегодняшний день Агнес проводила на улице. Она прогуливалась по дорожкам, вглядываясь в темное небо. Стены монастыря будто бы наблюдали за каждым ее шагом. Следили. Агнес чувствовала себя в ловушке и с каждым днем все больше хотела домой. Но она не могла уйти. Дома ее не ждут, сбежать не выйдет. Девушке-бродяжке нигде не будут рады, к тому же ни к чему хорошему это не приведет.

Нужно просто привыкнуть, переждать, пока смута в душе успокоится.

Агнес шла, глубоко погрузившись в свои мысли, и не заметила, куда именно вывела ее дорога.

Когда под ногами громко хрустнула ветка, девушка дернулась, прогоняя туман дум. Вскинув голову, она рассеянно провела взглядом по местности. А потом резко распахнула глаза.

Перед ней расстилалось кладбище. Деревянные кресты глядели прямо на нее. Туман окружал старые и новые могилы, пронизывая тело девушки адским холодом. Ветер, что до этого ей не мешал, проник под ворот одеяния.

Она поспешила развернуться и покинуть это место.

В спину ей донеслось:

– Агнес.

Девушка затряслась и, позабыв все приличия, понеслась прочь.

– Агнес, – послышалось прямо над ухом.

Но на дорожке откуда-то не возьмись взялась ветка, которая остановила бежавшую, и та рухнула наземь, поцарапав ладони и больно ударившись лбом. Девушка вскрикнула, губы задрожали, пытаясь сдержать рыдания, что копились все эти дни. В такие секунды Агнес хотелось обернуться ребенком, что могла залезть к матери, что еще не обременилась десятками таких же крох, и с радостью укачивала первое дитя в руках. Чувство жалости к самой себе охватило душу, и слезы все же сорвались с ресниц.

Подтягивая колени, осторожно поднимая ладони, которые горели огнем, всхлипывая, Агнес встала. Оглядев свое одеяние, она насупилась еще больше, роняя горькие слезы. Поспешив кое-как отряхнуться, она едва не подпрыгнула, услышав за спиной хруст. Еще один. Застыв как вкопанная, Агнес отчаялась до такой степени, что пожелала удавиться до смерти прямо сейчас. Хруст прозвучал еще ближе, и, не выдержав, девушка с громким криком обернулась.

На нее смотрел старый, с торчащими во все стороны клочками шерсти, кот. Глаза ярким желтым светом смотрели на девушку, что от облегчения засмеялась. Вытирая рукавом слезы, она не могла перестать хохотать.

– Как же ты меня напугал!

Однако кот смотрел на нее слишком долго и странно, а потом и вовсе пошел на девушку.

Агнес перестала смеяться, боясь, что от избытка сменяющихся друг за другом чувств потеряет сознание. Она попятилась, совсем не понимая, чем вызвана такая тревожность. То был лишь зверь! Но эти глаза…

Неожиданно кот свернул и прыгнул в сторону. Агнес повернулась за ним и шумно выдохнула.

Перед ней растелилось семь свежевскопанных могил, заставленных деревянными кривыми крестами. Стоило девушке их увидеть, как могильный хлад заполз под ее одеяние, вызывая дрожь.

Агнес шагнула ближе, словно это могло дать ответы на вопросы, но рядом раздался голос:

– Агнес.

Напуганная до смерти за этот день девушка обернулась и тут же выдохнула:

– Марика!

– Ты кричала, я подумала, что случилась беда, и поспешила прийти.

Облегчение накатило такой волной, что Агнес даже осунулась.

– Здесь был кот, он…

Агнес собиралась указать на животное, но то бесследно исчезло, хотя мгновение назад восседало меж могил.

– …был здесь, – закончила она.

– Вполне возможно, сюда затесался бродяжка, но не вздумай его подкармливать.

– Да, да. Конечно.

Агнес вновь взглянула на могилы, и любопытство обуяло ее.

– Захоронения весьма свежи, однако я не слышала о чьей-то смерти.

– Ох, то очень печальная история. Пойдем, я расскажу тебе об этом случае. – Монахиня двинулась вперед, но вдруг застыла и, не оборачиваясь, произнесла строгим голосом: – Тебе не стоит бродить здесь и мешать покою усопших. Эти места не для прогулок.

Агнес чуть было не начала объяснять, что забрела сюда случайно, но вовремя прикусила язык, увидев, что Марика уже пошла вперед.

– Прямо перед твоим приездом произошел несчастный случай. Святой отец вместе со своим сопровождением хотел посетить наше аббатство, однако в дороге произошло несчастье и их настигло дикое зверье.

– Зверье? – удивленно вскинула брови Агнес.

– Ночные дороги коварны. – Марика покачала головой. – Никто не выжил. Очень жаль.

Агнес!

Слово ударило в спину девушки.

Вечерние чтения молитвы, как и всегда, проходили в главном зале. Прежде Агнес всегда уводила взгляд от трещины в кресте, но сегодня смотрела прямо на нее. В душе играла буря, смешивая реальность и вымыслы, давя на девушку. Губы Агнес не прекращали шевелиться, произнося беззвучные строки молитвы усердней прежнего.

Сердце билось с удвоенной силой, предчувствуя ночь. Отчего-то Агнес знала, сегодня случиться нечто страшное. Возможно, придет новый кошмар, а возможно, намного похуже. Ужас накатывал волнами, заставлял руки дрожать, отчего четки меж пальцев постоянно постукивали. В глазах отражалось пламя десятка свечей.

В такие дни вера человека должна только крепнуть, однако Агнес ощущала, как та, наоборот, все больше покидала ее. Молитва не успокаивала, но Агнес продолжала упорно зачитывать ее про себя.

Когда все закончилось, Агнес на негнущихся ногах поплелась в свою комнату, застыв на пороге, так и не решив открыть дверь. Крест, спрятанный в одеждах, больше не внушал защиты. Агнес замерла. Каждая мышца в ее теле натянулась струной.

Ей чудилось, что за этой дверью притаилось ужасающее зло, которое вот-вот поглотит ее. В сознании вспышками проносился сон, где уродливая тварь восседала на девичьем теле.

Ладонь нехотя потянулась к ручке. Сердце билось где-то в районе горла. Уши заложило, и только пронзительный гул, метающийся в коридоре, достигал слуха.

Агнес знала: когда она откроет двери – ее не станет.

Дверь щелкнула, со скрипом отворилась.

Внутри было пусто и спокойно.

Агнес осмотрела каждый темный уголок и облегченно выдохнула, ничего не обнаружив.

Сетуя на свою несдержанность, девушка приготовилась ко сну, зачитала молитву и легла спать.

6.

Агнес!

АГНЕС!

Девушка резко села в кровати, чувствуя, как кровь забурлила в венах. Ночное платье прилипло к телу. Ледяные капли стекали по позвоночнику. Она судорожно дышала, оглядываясь во тьме комнаты. Ничего не найдя, Агнес все равно не могла успокоиться. Зубы стучали друг об дружку.

Внезапный стук в окно заставил девушку спрыгнуть на пол. Глаза впились в ночь, но ничего не смогли увидеть.

Агнес!

Она обернулась на звук. Мурашки холодом пробежали по коже, заставляя волосы встать дыбом.

Агнес!

Правую сторону обдало ветерком, девушка мигом обернулась.

Вновь никого.

Дрожащими руками она выудила из-под подушки крест и крепко сжала. Не в силах положить его на кровать, как она делала это всегда, Агнес закрыла глаза и встала на колени.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

Щебет молитвы был тих, но с каждым словом набирал мощь.

Однако стук не прекращался и, словно вступив в бой, старался заглушить звуки ее голоса.

– Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.

Девушка прочитала молитву три раза, крепко сжимая крест, что, казалось, теперь следом останется на ее ладонях.

– Агнес!

Такое четкое прозвучало совсем рядом.

Девушка затряслась, но не открыла глаза, начиная молитву в четвертый раз. Слова запинались, зубы стучали, а тело ощущало небывалый холод.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

– Агнес, мы здесь! Мы пришли за тобой!

Детский голосок был так хорошо знаком ей, но ужас не желал отпускать, сжимая сердце в кулак.

– Агнес, нам страшно! Помоги нам!

В этот раз девушка не выдержала и повернулась.

Из окошка на нее смотрели ее брат и сестра. Те, кто был ей самыми близкими из всех детей. Агнес растила их с пеленок и крепко привязалась. И сейчас, видя их лица, ощутила изумление вперемешку с радостью.

– Что вы здесь делаете?

Агнес прервала молитву и поднялась, чувствуя, что онемение начало проходить. Она сделала несколько шагов, воодушевленно вглядываясь в лица детей.

А потом остановилась.

Ее брат и сестра радостно улыбались и тихонько постукивали по стеклу. Глаза лучились весельем, лица пестрили ожиданием. Но чем дольше Агнес не шевелилась, тем громче становились стуки.

– Агнес! Агнес, впусти нас!

– Агнес, нам холодно!

– Агнес!

Улыбки медленно сползали, кривя рты в едва уловимом оскале.

Агнес попятилась.

– Агнес! Впусти нас! АГНЕС!

Дети, что смотрели на нее, что просили впустить… Мало того что должны были каким-то образом преодолеть столь далекое расстояние до монастыря, но и залезть на третий этаж, где располагалась комната девушки.

– Агнес! – голос ее брата стал угрожающим. – Ты впустишь нас?

– Агнес! – повторила сестренка. – Почему ты не открываешь нам?

Стук становился все сильней и настойчивей.

– Ты нас бросишь, Агнес? Нам же холодно! Ты хочешь, чтобы мы замерзли?

– Ты уехала и бросила нас!

– Агнес, ты злая! Ты бросила нас! Папа очень зол! Он бил нас! Из-за тебя, Агнес! Впусти, нам больно!

– Папочка наказал нас! А еще он наказал маму! Он положил ее в землю, но она сказала, что ей не холодно! Она сказала, что ты согреешь ее и нас! Агнес, впусти меня!

Дети, что изначально радостно приветствовали ее, теперь смотрели на нее кровожадным, обезумевшим взглядом. Их лица бежевыми пятнами выделялись в ночи. Ладони продолжали стучать.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, и на земле, как на небе.

Агнес, трясясь всем телом, начала отступать, спотыкаясь. Она не могла отвернуться, не могла отвести взгляда.

Мальчик со всей силой ударил в окно, и то затрещало.

– Заткнись, тварь! Ты хочешь, чтобы мы сдохли здесь?! ТЫ желаешь нам смерти?!

– Раз ты не хочешь впускать нас, Агнес, – спокойно проговорила сестра, – мы войдем сами!

Дребезжание стекла достигло апогея. Трещина разошлась по окну, и то вдруг лопнуло.

Агнес закричала. Позади нее была дверь, и она, не раздумывая, распахнула ее и побежала по темным коридорам аббатства.

Ни одной свечи не горело, погружая все в могильный мрак. Стук босых ног о пол разносился эхом. Ледяной воздух пронзал легкие. Девушка не различала дороги и неслась вперед.

Позади Агнес слышалось завывание и громкое:

– Агнес! Агнес! Агнес!

Мой.

Агнес стучала в каждую дверь, где, как она знала, жили ее сестры и другие послушницы, но никто не открывал. Она дергала ручки, но те были заперты. Она бежала дальше, что-то подгоняло ее и вело. Каждый коридор казался бесконечным. Черные тени налетали, спускаясь ниже по потолку, но девушка их не замечала.

Агнец.

Очередной коридор встретил звуками хлопающих ставень и дребезгом стекла. Сколько бы она ни бежала вперед, стены продолжали удлиняться, не давая достигнуть поворота. Слезы стекали по щекам, истерические рыдания срывались с губ.

Агнес остановилась, держась за сердце. И обернулась.

Все стены аббатства украшались толстыми деревянными крестами, и этот коридор не был исключением.

Уже.

Агнес вперила взгляд в темные глуби. Темнота выглядела бесконечной, пугающей и пустой. Казалось, за ней нет ни дверей, ни стен, ни прохода. Только уходящая в никуда чернь.

Треск над головой заставил девушку вздрогнуть. Она метнула глаза и заметила, что все кресты начали дрожать, тихо стуча по стене.

Дыхание сбилось, звуки складывались в молитву. Но отчего-то Агнес теперь уже была уверена, что ничто ее не спасет и никто не услышит ее стенаний.

Девушка кружилась вокруг себя, раскачиваясь из стороны в сторону.

Готов.

Из тьмы коридора поползло нечто. Темные тени щупальца медленно приближались. Кресты задребезжали еще громче, начиная неторопливые движения. А потом и вовсе перевернулись. Каждый крест. Все их неимоверное количество перекручивалось, являя знамение.

Чем ярче страх.

Агнес чувствовала, как вся кровь схлынула с тела, делая его пугающе ледяным. На негнущихся ногах она сделала шаг назад. Еще один. А затем вновь побежала. В этот раз мрак отступал, будто давая ложную надежду на спасение.

Перед ней оказалась широкая дверь молитвенной. Агнес всем телом навалилась на тяжелые створки, и те распахнулись.

– Сестры! – вырвалось у нее, когда она увидела монахинь, стоящих на коленях.

Впереди, прямо под крестом на коленях стояла аббатиста. Полы черного платья разметались по ступеням. Остальные монахини шептали незнакомые Агнес слова. Свечи ярким пламенем тянулись ввысь, оттеняя силуэты.

Удушающий гнилостный запах ударил в ноздри.

– Сестры?..

И все как одна рваным движением обернулись к ней.

Вместо лиц – серые безжизненные жилы, обтягивающие черепа.

– Агнец! – хором проскрежетали они. – Агнец!

А потом повернули головы к коридору.

Тем слаще вкус.

7.

Агнес застыла.

Ее волосы мокрыми паклями приклеились к лицу. Белые губы сливались с бледным лицом. Красные прожилки в глазах ярко выделяли зелень. Ночная рубашка прилипла к телу.

Холод ударил ей в спину. Но девушка упорно держалась взглядом за крест.

Высокая тень медленно плыла за ней. Силуэтом отразилась на стене. Фигура, сгорбленная в пояснице, была совсем рядом. Свечи тухли одна за другой.

И чем меньше было огней, тем сильнее Агнец чувствовала свой конец. Тело ее онемело. Губы хаотично тряслись. Тонкие пальцы сжимали ткань.

Когда последняя свеча потухла – Агнес увидела его.

Беленые глаза демона появились перед ее лицом. Громкий крик наконец-то сорвался, сотрясая грудную клетку.

Чудовище распахнуло пасть, огромным языком проталкиваясь в глотку девушки. А потом и вовсе полностью перемещаясь в нее, разрывая изнутри.

В голове пронеслись два последних слова: «За что?»

Агнес схватилась за горло, пытаясь вырвать чужеродное нечто. Воздуха не поступало, и тяжелый громкий хрип эхом прокатился по залу. Ногти пытались разорвать шею, пуская тонкие струйки крови. Ее тело приподнялось над полом, рот раскрылся в беззвучном крике.

В окно ударила молния, белым светом переливаясь на кресте.

Хрипы продолжались, монахини благоговейно следили за происходящим, то и дело продолжая шептать слова благодарности.

Внезапно все закончилось.

Глухо упав на пол, Агнес оглядела монашек, что преклонили гнилые лики к полу. Равнодушный взгляд упал на раздробленный крест. Повели по полу, выгибая шею под неестественным углом. Поползли по стенам, выхватывая призрачные силуэты.

Тусклые зрачки вели и вели, пока не остановились.

Они смотрели прямо, равнодушно, с легкой искрой.

Они смотрели…

На тебя.

Видели суть, чувствовали, как бьется твое сердце. Как кровь бежит по твоим венам. Запах свежей души манил. Оно видело тебя, уже жаждало заполучить. От ее взгляда не убежать. Отныне она обещала следить за тобой. Каждый раз подхватывать ужас, стоит тебе вспомнить. Стоит тебе бросить взгляд на ночную улицу. В каждом тусклом свете.

– Мой Агнец. Я…

Она сделала шаг ближе к тебе.

– Скоро.

Дыхание едва уловимой прохладой коснулось спины.

– Приду.

Из каждого темного угла ее глаза смотрели на тебя. Они ждали.

– За тобой.

Кровавая улыбка предназначалась тебе.

Погоня началась.

Чем ярче страх

Тем слаще вкус.

Наше время.

– Когда приветствуешь старшую сестру, всегда опускай голову в легком поклоне!

Женщина в черно-белом наряде, с пронзительными глазами, сдвинутыми бровями, сурово посмотрела на нее.

– Мое имя Мориэль, – сказала девушка с черными короткими волосами и пронзительными глазами цвета ночи. На бледном лице играла едва заметная улыбка, а во взгляде скользило легкое превосходство, когда она смотрела на монахиню.

– Прежде чем ты начнешь новую жизнь, ты должна усвоить несколько правил.

Монахиня пошла вперед, двигаясь к стенам аббатства.

Мора растянула губы в кровожадной улыбке, сжимая в руке толстый крест, окропленный святой водой, что был привязан к внутренней стороне ладони и скрывался длинным рукавом.

– Вот я тебя и нашла, – прошептала она и двинулась по дорожке.

Грядет

Уроборос.