Когда Зиночке исполнилось шестнадцать лет, ей приснился странный сон.

К ней пришла ее покойная мать, которую она видела только на фотографиях, и сказала:

— Родишь сына. А в пятьдесят его потеряешь.

Затем она увидела ее уже в дремучем лесу, одетую в черное. Та стоит и смотрит на нее строгим взглядом. Из-под ее ног вдруг раздается стон. Мать нагибается и засовывает руку по локоть в землю. Вытаскивает оттуда грязную, разодранную гимнастерку и вновь смотрит на Зину, как будто хочет ей что-то сказать. Но, не произнеся ни слова, вдруг исчезает.

— Уууф! — воскликнула Зина, перепугавшись.

Вскочила на постели и быстро перекрестилась. Ее сердце мчалось галопом. «Какой ужас! — подумала она. — Какие дети?!» Ведь она еще такая молодая! «А что в пятьдесят?! — проскользнуло в ее сознании. — И эта ужасная гимнастерка! Фу!»

Зиночка умоляла открыть окно. Она задыхалась. Удушливый запах ацетона, исходивший от свежевыкрашенных стен, приводил ее в обморочное состояние. Да и боль была невыносимой.

— Ааааааа! — вновь застонала Зина, побагровев и обливаясь потом. — Не могуууу!

— Ну, еще, голубушка! Ну, давай же, милая! — умоляла медсестра. — Ну, еще немножко! — уже звоном в ушах прозвучал голос издалека, и в глазах потемнело.

… — Хм! — хихикнула Зина, стоя посреди золотистого пшеничного поля. Она вспомнила, как Миша впервые поцеловал ее, когда ей было четырнадцать. «Но это совсем не по-настоящему! И даже не в губы, а рядышком», — краснея, подумала Зина. Она посмотрела на небо. Оно было таким голубым и безоблачным, не считая двух черных горбатых туч на горизонте. «Ну, где же ты, мой милый Мишенька?!» Зина не видела его с тех пор, как он записался в Советскую армию добровольцем. Вдруг ей показалось, что в одной из этих горбатых туч она увидела лицо Миши! Ее сердце сжалось от неописуемой боли.

— Ну! Милая! — услышала Зина громкий голос медсестры. — Ну, давай же! Дааа… вот так… Таак… Молодчинка!

Напрягши из последних сил мышцы, Зина толкнула еще раз, затем еще!.. Боль стала настолько невыносимой, что, не выдержав, она дико заорала. Пронзительный крик воздушным змеем пронесся по коридорам роддома. На мгновение все затихло. Затем раздался резкий вздох, как будто кто-то сделал глоток из незримой воздушной чаши, наполненной таинственными росинками души. На промокшей простыне что-то зашевелилось, послышался отрывистый плач новорожденного.

— Кто? Кто? — сиплым голосом спросила Зина.

— Мальчик! Мальчик! — радостно воскликнула медсестра, стараясь перекричать плач младенца, что вырывался через распахнутые окна в близлежащий сад и сливался там с шумом приближающейся осени.

Это случилось в воскресенье (говорят, хороший знак.) Ровно в 18.10. В 4-й палате Рижского роддома № 2.

Младенец, которому дадут имя Гога, ничем не отличался от множества таких же, как он, осужденных на жизнь и прибывших в этот день на временное поселение на нашу слезами омытую, многострадальную планету. Морщинистый и недовольный, как будто уже пережил многое, он отличался лишь тем, что имел бархатистый голос, который, на удивление, не только не раздражал, но даже ласкал ухо.

— Хы! — хихикнула медсестра, с умилением оглядывая новорожденного. — Никак певец родился!

Был конец августа 1950 года. Листья каштановых деревьев постепенно краснели, как стыдливые девушки, достигающие спелости. Мягкое разноцветное покрывало лета сменялось жестковатым оранжевым пледом осени. Природа, как всегда, была занята своими многочисленными делами. Освободившиеся места пополняла вновь прибывшими мучениками, упаковывая под прощальный крик чаек тех, чье время истекло. Говорят, им предстоит продолжить свой путь, но уже не здесь. Следующая остановка для каждого может быть разной. Но об этом никто ничего не знает. Все держится в строжайшей тайне. Чтобы те, кому пришло время уходить, лежали смирно и не дергались. Ведь поди скажи, как могут повести себя некоторые, узнав, что их ждет впереди.

Точно известно — природа знает свое дело и подобных казусов не допускает. У нее все строго по плану. Ну а тайны и секреты? Так понятно — меры предосторожности! Дабы не лезли все кому попало не в свои дела. Кому ж довериться? Нам, что ли? Нет-нет! Природа ревностно оберегает свои сокровища.

Да и Бог с ней! Кто ей мешает?

Лично Гогу не интересовало необъятное. Его интересовало малое, но вопросов накопилось много. Например, было очень любопытно узнать, кто выбирал ему родителей? Проверял ли кто-либо их моральное состояние и материальное положение? Или — кто принимал решение о месте и времени его рождения? Ведь все это будет играть огромную роль в его жизни. Он что-то не припоминал, чтобы с ним советовались по всем этим важным вопросам. А жизнь-то его! И потом ему будут объяснять: «Каждый кузнец своего счастья!» «Какой кузнец?! Где эта кузница?! Каким боком я во всем этом участвовал?!» — возмущался Гога. Все эти вопросы сильно тревожили его. Не говоря уже о том, что совершенно отсутствует информация, откуда мы появились и зачем. Кто нас сюда послал? Куда направляемся? И направляемся ли куда-либо? «Как, например, получилось так, что два незнакомых мне человека где-то встретились, что-то натворили… И вуаля — получился Я! Что-то не совсем понятно. Почему именно я, а не кто-то другой? Почему не Он? Тогда бы ему пришлось мучиться со всеми теми проблемами, что достанутся мне! А главное — теперь мне с этим «Я» жить до самой смерти! И никуда уже от него не денешься! А потом еще окажется, что самое страшное — с этим «Я» расставаться! А что это вообще значит — «Я»? В общем, вопросов у Гоги уже накопилось на целую жизнь! Задумываемся ли мы, что первый звук, издаваемый нами (не считая вздоха, который на самом деле идет первый), — вовсе не смех. Это, без сомнения, самый отчаянный рев! С настоящими, горько-солеными слезами! Почему? Думаю, медицина здесь ни при чем. Уверен, легкие распахнутся не хуже, если, например, расхохотаться или тяжело раскашляться. В крайнем случае расчихаться. Но нет! Мы не смеемся по такому, казалось бы, радостному поводу. Мы воем! Визжим, как перепуганные поросята, которые уже предчувствуют, какая участь их ждет впереди. Действительно, тут не до смеха! Мало радости будет найти себя в будущем на праздничном столе времени в роли поросенка — с апельсином в зубах и удивленным выражением на морде, вроде: «Как? Не понял! Так быстро?! А где же счастье? Где все то, о чем так долго мечтал?! Трудился! Мучился!» Неудивительно, что, только появившись на свет, мы уже очень расстроены. А если учесть, какое количество слез нам придется пролить в жизни, — уууу, тут не до веселья!

Гога не был исключением. Он, как и все, выражал свое недовольство отчаянным криком. Ему было очень неудобно переселяться из теплого и уютного местечка, к которому так привык. Где он купался, валялся, ел, пил и какал. Даже дышать не надо было! И все это в одном месте — в горячей ванне маминого живота! Он знал, что такого уже никогда не повторится, поэтому и протестовал! Оказавшись в холодном, незнакомом пространстве, для разогрева стал энергично дергать ножками, ускоряя движения, как велосипедист, приближающийся к финишной полосе. Он был явно раздражен. Больше всего злило, что его никто ни о чем не спрашивает. Просто творят с ним все что хотят. То один пощупает, то другой пошлепает. То одна рука, то другая. В общем, полный бардак! Конечно, ясно мыслить Гога еще не умел, зато умел горячо чувствовать! И вот эти самые чувства уже громко кричали ему: «Это что, вся жизнь будет такая?!»

Насилие продолжалось до момента, покуда из ниоткуда, как вишенка, перед его носом выскочил большой и сочный сосок! Своим радушным видом он показывал, что жизнь может наладиться. Это сильно успокоило Гогу. Не раздумывая, он вцепился в него голенькими, но крепкими деснами, и принялся жадно сосать. Зиночка от боли ойкнула, но не противилась, прижимая своего малыша все сильнее к своей набухшей груди. Черты ее лица стали постепенно разглаживаться от умиления и счастья. Из полузакрытых глаз по щекам стекали тонкими струйками слезы. Но теперь происходящее наполняло ее душу лишь одним — неописуемым блаженством! О, женские соски! Какое особое место они занимают в жизни мужчины!

Для каждого малыша, особенно для мальчика, налитая молоком материнская грудь и есть рай! Главное, чтобы этот рай находился рядом как можно дольше. Известно, что именно во время этого глубоко интимного процесса зарождаются те самые чувства, которые в дальнейшем помогут нам жить. Ощущение ласки и заботы посеет чувство защищенности, покоя и уверенности в себе. Уверенности в том, что мы любимы, нужны и с нами ничего не случится. Появится то важное доверие к любимой женщине. Ведь не станет же та, которой ты безразличен, держать тебя на руках, нежно прижимать и что-то ласково нашептывать на ушко, кормя грудью. Как такой женщине не поверить? С другой стороны, если поматросила и бросила, то как такой доверять? Даже если это родная мать. Все это оставит неизгладимый след в нашем сердце. Многие ли женщины задумываются об этом? Некоторые считают, что все это глупости! А зря. Душа младенца нежна, как сахарная вата, — раз пройдясь по ней сапогом, вы оставляете след навсегда. Нет, Зиночка не была такой — безответственной и эгоистичной. Не беспокоилась, что ее грудь может потерять красоту. Она бы кормила и кормила! Но у нее перегорело молоко после шести недель, когда Борис бросил ее с беззащитным младенцем на руках. Зининой вины здесь не было. Но Гоге-то от этого не легче! Вот где теперь тот розовый сосок? Откуда взяться уверенности?! Самое печальное, что эту часть жизни уже не вернуть. Ведь не придешь же к своей мамаше годы спустя и не скажешь:

— Ну-ка, дай еще пососать, мама! А то маловато было!

Казалось бы, такая мелочь… Ан нет! Очень даже важная часть раннего опыта, которая будет играть огромную роль в нашей жизни и во многом определять судьбу. Самое ужасное, со временем мы все это забудем, оставаясь в полном неведении, не понимая, почему мы поступаем так, а не иначе. Почему то, что должно было закончиться так хорошо, завершилось так грустно? Но здесь есть и обратная сторона медали: потери и разочарования нас не остановят. Нам все равно захочется жить! Наше стремление к счастью и неутолимый аппетит к наслаждениям все равно будут двигать нами вперед! Мы вновь будем мечтать и надеяться. На горизонте появятся новые миражи, заменив нам утраченные. И, забыв обо всем, мы погонимся за ними с тем же упорством и жадностью, с каким когда-то вцепились в материнскую грудь. Ничто нас не остановит! Ни слезы, ни муки. И ради этого счастья мы будем готовы на все. Пожертвуем душой и телом, лишь бы добраться туда — в наш собственный рай! Кто поведет нас по этой дороге? Мы сами? Или чья-то рука? Или, может быть, вместе? Рука об руку?

Здесь надо пояснить, как выглядит наш рай в отличие от небесного, который всегда примерно одинаковый. Ну, там с садами, пением птичек, миром и покоем… В таком раю можно и от скуки подохнуть! Наш рай — это острые ощущения, которых нам всегда не хватает! И чем острее, тем лучше! Из небесного рая мы, конечно, возьмем кое-что. Главное — состояние неизменного блаженства, к которому мы так стремимся (и которого в природе не существует). В отличие от небесного, в нашем раю главное — секс! Много секса! Где хочешь, когда хочешь и, самое важное, с кем хочешь! Это не то же самое, что «плодитесь и размножайтесь»… Это гораздо интереснее! Алкоголь — без него тоже никуда. Наркотики (главное — не переборщить). О деньгах я вообще молчу — это святое! И еще много разного и на любой вкус! В общем, наш рай гораздо интереснее того… Ну, вы понимаете… Да! И с чем мы категорически не согласны, это чтобы наш рай был открыт только для праведников. Их-то почти не осталось. Наш рай для всех! И никакого Петра перед вратами нашего рая не будет. А уж святого тем более!

Годы спустя Гога будет утверждать, что помнит тот августовский день. Но не момент рождения, а до. Помнит, что в какое-то мгновение он уже смутно ощущал себя. Как будто присутствовал где-то в виде томящегося сознания. Как светлячок, скрывавшийся в капельке лазурной волны, зависшей в воздухе и озаренной солнцем. Крохотка немного покачалась. Потом еще. Затем быстро завертелась и внезапной вспышкой куда-то исчезла. После этого он уже не помнил ничего.

Гога родился не хилым ребенком, почти пять килограммов. Нелегкая ноша для девушки ростом 1 метр 55 см. Но все муки меркли перед счастьем, которым была озарена Зиночка. Единственное, о чем она еще мечтала, что Борис, отец Гоги и ее гражданский муж, придет и принесет ей огромный букет цветов. Нежно посмотрит на ребенка, потом обнимет ее и поцелует. Поможет ей встать с постели и одеться. Возьмет ее за руку и поведет их домой. Что, увидев свое чадо, он попросит у нее прощения, проснувшись от злосчастного заблуждения о необходимости аборта. Предложение, с которым он обращался к ней, когда узнал, что она беременна. Даже умолял. Зина была в смятении и не знала, как поступить. Ведь она была так влюблена в Бориса! Хотя в глубине души уже знала, что такого не сделает никогда. Ее решение поддержал и будущий дед Гоги, отец Бориса. Конечно, и сама судьба была категорически против такого бездушного и убийственного поступка. Борису ничего не оставалось, как махнуть рукой. Дать женщине свободу самой разбираться в своих проблемах. Зиночка тогда еще не знала, что она не первая и не последняя в жизни человека далеких и остывших кавказских кровей. Она еще надеялась всей своей наивной, почти детской душой. Но Борис не пришел.

Из роддома Зиночка вернулась с младенцем на руках в свою небольшую комнату в 18 квадратных метров в коммунальной квартире. Она должна была собраться с мыслями. А главное — с чувствами. Ведь она теперь уже не одна. У нее ребенок! Понятие «мать» для Зиночки означало гораздо больше, нежели простая биологическая принадлежность. Гораздо больше! Для нее это — отдать всю себя! Ее сердце кровоточило, а душа ныла. «Не совсем удачное начало», — с горечью думала Зина. Но как можно было ее винить? Ведь женщины просто сходили с ума от Бориса. Неудивительно, что и она потеряла голову. Ее пора пришла. Как-никак ей было уже 26 лет.

Борис и Зина познакомились ранней весной на автобусной остановке, недалеко от храма и какого-то кинотеатра. Борис был на 16 лет старше ее и на голову выше. Худощавый, с редеющими волосами, но с густыми бровями. У него были большие карие глаза, один из которых иногда резко прищуривался и пронзительно вглядывался в нее, как бы опасаясь найти что-нибудь подозрительное. Но подозрительного в Зиночке не было ничего. Она была молода, чиста и по-своему красива. Ее зеленые с серым оттенком глаза имели мечтательное выражение. Правая бровь слегка приподнималась дугой, когда она бросала взгляд на Бориса. Густые темные локоны немного прикрывали невысокий упрямый лоб. Необыкновенно красивые пухлые губы, не лишенные внимания мужчин, но говорящие о постоянстве в любви. Маленькая щербинка между зубами придавала ее улыбке манкость и очаровательную оригинальность. Почти ровный, с лёгкой курносинкой нос с выразительными ноздрями, выдавал чувственную и страстную натуру. Она была хорошо сложена, невысокого роста, носила каблучки. Дай зонтик — и копия японской статуэтки! «Кто бы не захотел поцеловать такую девушку?» — наверное, подумал тогда Борис. Они выбрали кинотеатр, пройдя мимо храма. Любовь, видимо, вспыхнула сразу. Во всяком случае, так это было для Зины. Борис же был человеком утомленным, и не случайно. Позади — приличное количество брачных и внебрачных детей, и кто знает, сколько женщин. Конечно, Зиночка этого не знала и даже не подозревала. Для нее он стал почти отцом, по которому она безумно скучала. Борис выглядел очень серьезным и зрелым человеком, за спиной которого она чувствовала себя в безопасности. Помимо всего, он был образован, что в глазах Зины значило очень многое. Она в нем души не чаяла! Неудивительно, что она пронесет эти чувства сквозь долгие годы. Такой вот «маг» был этот Борис!

Любовь в сердце Зины поселялась всегда глубоко и надолго. Свою первую любовь она потеряла в 16 лет. Когда 29 октября 1939 года в Латвию прибыл первый эшелон с советскими войсками, Миша, не задумываясь, отправился записываться в добровольцы. Зина его долго ждала. Но он так и не вернулся. Годы спустя выяснилось, что Миша погиб. Ему было 19. Она узнает об этом, когда останки его партизанского отряда обнаружат в лесу. Его опознают по документам в гимнастерке. Во время похоронной процессии, когда по городу станут везти гробы с останками, Зина, поникнув головой, будет идти рядом с его портретом. О чем она тогда думала? Возможно, вспоминала тот странный сон. Ведь все эти годы он не давал ей покоя.

К июню 1941 года, когда немцы вошли в Латвию, Зина уже закончила курсы медсестер и хорошо владела немецким языком, который выучила, чтобы читать миннезингеров (певцов любви) в оригинале. Теперь, в силу новых обстоятельств и знания немецкого, она была вынуждена служить в госпитале, где должна была спасать жизни немецких захватчиков. За это ее чуть не расстреляли, когда в Латвию вновь вошли советские войска. Спасли советские военнопленные, рассказавшие, как Зина, рискуя жизнью, по ночам тайком носила им еду и медикаменты. Помог и другой факт: было известно, что при отступлении немцы звали ее с собой в Германию. Но Зина отказалась.

Как и почему Борис оказался в Риге, неизвестно. Зато известно, что он отсидел три года «за обманное проникновение в армию в 1934 году, путем скрытия от призывной комиссии своего дворянского происхождения и связей с социально враждебными родственниками, б. дворянами, б. княгинями, крупными домовладельцами г. Тифлиса, а также за систематическую агитацию среди военнослужащих полковой школы 19-го артполка», где выражал «троцкистские настроения». Отец Бориса был богач. Имел три больших дома в Тифлисе и фабрику, владел на паях с братьями Борисовыми электростанцией. Мать из семьи богатых помещиков. Бабушка по отцовской линии княгиня, была замужем за князем Сагиновым, он же Сагинашвили, представитель знатного кахетинского рода, возводившего свое происхождение к первому дому князей Дадиани, владетелей Мегрелии. На это в 1771 году указывал в письмах к русскому генералу Тотлебену имеретинский царь Соломон I. Спустя почти 56 лет, 18 октября 1991 года, Борис был реабилитирован как жертва политических репрессий. Есть предположения, что после того, как он отсидел, его определили в Латвию на поселение. По образованию был инженером-технологом. Как рассказывала Зина, Борис был одержим мечтой строить в Нью-Йорке небоскребы по собственным технологиям, о чем взахлеб шептал ей по ночам, не давая заснуть. Идея фикс не останется без продолжения. Гога долго не сможет понять, откуда у него — причем с детства — желание покинуть родные края? Желание по тем временам бредовое! Но именно это желание в итоге сыграет судьбоносную роль в его жизни. Единственное заключение, к которому пришел Гога: ему это передалось от Бориса.

Дед Гоги по отцовской линии, как уже было сказано, принадлежал к дворянскому роду и был богачом. Упоминались еще армянские и греческие корни. От матери Гоге достанется еще русская и эстонская кровь. Дед был порядочным человеком и хорошим семьянином. Его приводило в негодование поведение повесы-сына. Узнав о беременности Зины, он настаивал на рождении ребенка, в сердцах заявив:

— Если Борис не захочет, то я возьму Зину и внука под свое крыло!

Конечно, Зиночка была ему безгранично благодарна. Помощи от отца, придерживавшегося строгих моральных правил, она ожидать не смела. Не говоря уже о мачехе, нрав которой приводил Зину в содрогание. Гогу назвали в честь деда. Тот вскоре умер, оставив обоих без обещанной защиты и попечительства.

С Борисом, как уже упоминалось, Зина рассталась, когда Гоге было всего шесть недель от роду. Она застала его в постели с другой женщиной. Он не переносил женских слез и приступов ревности, чего и не простил ей. Она-то готова была простить!.. Но он, видимо, не смог!.. Когда у Зины перегорело молоко, Гога лишился не только папаши и деда, но и источника крепкого иммунитета, что впоследствии приведет к многочисленным — мыслимым и немыслимым — заболеваниям. Но в оправдание Бориса Гога потом услышит от соседей, что именно папаша покрасил его подержанную детскую коляску в белый цвет на балконе у лестничной площадки. Фотографии Бориса Зина уничтожила. Впервые Гога увидит отца в Москве, когда ему будет уже семнадцать лет.

Борису по жизни везло. Его любовный цикл успешно продолжался, даже когда ему было далеко за шестьдесят. Молодые женщины не переставали сходить по нему с ума. Примером стала двадцатишестилетняя девушка, родившая ему очередного сына. Ее он вскоре тоже бросит. Гога об этом узнает от нее же. Чем Борис был помазан, остается загадкой. Гога так же наследует некоторые из тех чародейственных сил, за которые ему потом придется дорого заплатить.

Что касается Зины, то ее жизнь уже с детства складывалась не совсем удачно. Рано потеряла мать и любимого брата, утонувшего в 9-летнем возрасте. К тому же у нее оказалась непростая подноготная. По рассказам, бабушка Зины по отцовской линии — русская, работала гувернанткой в богатой семье эстонских помещиков. Сын помещиков оказался горячим эстонским парнем и страстно влюбился в молодую красавицу. Вскоре выяснилось, что девушка беременна. Семья подошла к ситуации самым благородным образом — сын женился на возлюбленной и дал ей свою фамилию. Мальчика назвали Андреем. Андрей Андреевич Пузеп, отец Зины, впоследствии станет ведущим актером Русского драматического театра в городе Даугавпилсе. Там он прослужит до конца своих дней, оттуда же с почестями его проводят в последний путь.

Мария Ивановна Кириллова, Зинина мама, родилась в семье зажиточных крестьян. Была актрисой того же театра.

Тут история получает неожиданный поворот. Мария, как оказалось, вела еще одну — параллельную — жизнь. Знал ли Андрей Андреевич, участвовал ли в ней, неизвестно. То было смутное время. Время, наполненное духом Революции! Оказалось, роль актрисы служила лишь прикрытием для основной деятельности Марии. Она была тайным агентом — как говорили, под руководством самого Ленина. Мария была профессиональной разведчицей!

Другим ярким представителем фамилии Пусеп был Эндель Пусеп. Выдающийся советский полярный и военный летчик, полковник, Герой Советского Союза и государственный деятель. Героя Эндель Карлович получил в 1942 году за дерзкий перелет через океан под носом нацистского руководства — сначала в Лондон к Уинстону Черчиллю, затем к президенту США Рузвельту. Туда он доставил министра иностранных дел СССР Вячеслава Молотова для ведения переговоров об открытии второго фронта.

Возможно, феноменальная память досталась Зине от матери. Для окружающих пара являлась олицетворением успеха и добропорядочности. Пользовалась всеобщим уважением. Мария вскоре забеременела. Но судьба их ласкала недолго. При выполнении очередного задания она была ранена. Как говорили — при переходе какой-то границы. Ранение, видимо, пришлось лечить в конспиративных условиях. После родов Мария прожила всего полтора года. Так Зиночка потеряла маму, Андрей Андреевич — молодую жену, а Гога — потенциальную бабушку. Перемена, конечно, не могла не отразиться на жизни семьи.

Зина, как и многие девочки, обожала папу. Он для нее был всем, особенно после смерти матери. Андрей Андреевич был любящим отцом и лелеял дочь. Но, оставшись с маленьким ребенком на руках, стал задумываться о своем незавидном положении. Дом без женщины, девочка без материнской ласки… При его занятости в театре это стало тяготить.

Ефросинья Карловна была высокой и стройной девицей. С изумительной фигурой, пышной, но холодной грудью. Глаза — почти прозрачные, без определенного цвета. Невыразительный, но сосредоточенный и застывший, без каких-либо эмоций взгляд напоминал взгляд лисицы, прокравшейся в курятник. Лицо — продолговатое, крестьянское, со слегка отвисшими щеками, на нем не просвечивалось даже тени улыбки, а уголки тонких губ были слегка оттянуты вниз. Она производила впечатление серьезной, уравновешенной и хладнокровной особы. Сочетание черт характера, которые, видимо, показались Андрею Андреевичу самыми надежными. Конечно же, гибкий фигуристый стан сыграл не последнюю роль. Они вскоре поженились. Таким образом, Зина приобрела мачеху, Андрей Андреевич — новую жену, а Гога, как потом выяснится, ничего.

Ефросинья имела все качества, необходимые умной женщине, чтобы держать все под контролем, не нарушая при этом мира и порядка в доме. По отношению к Зине она вела себя «достойно». Когда было необходимо, умела быть «очень мягкой», как горчица. Длинные и тонкие руки висели плетьми по бокам, всегда наготове. С ранних лет она приучила Зину к труду и дисциплине. Все это никак не отразилось на жизнерадостном характере Зины. Она никогда не жаловалась папе, ведь он был так занят и так уставал. Но все стало хуже, когда Ефросинья родила свое собственное дитя — доченьку, которую назвали Евгенией. С этого момента Женечка стала центром внимания, любви и заботы в доме. Нет, Андрей Андреевич не перестал любить Зиночку, просто любовь немного перераспределилась. Как-никак Женечка тоже была его родной доченькой, да еще такой маленькой! Потом появился еще и братик Георгий. Здесь тоже требовалось немало любви.

Прошло время. Сестры подросли. Как и все дети, они были чисты и любили друг дружку. Хотя и разные по характеру, Женя с Зиной стали очень близки. Зина оставалась романтичной натурой и страшной фантазеркой. Всегда веселого нрава, доверчивая и слегка наивная. Отличалась необыкновенной энергичностью, как будто в ней ютилась шаровая молния. Только эта молния была наполнена не убийственным зарядом, а зарядом любви и страстных мечтаний. Она много читала. Гордилась тем, что не путала Пушкина с Пугачевым (не в пример некоторым барышням из рассказа Чехова). Обожала Татьяну за глубину чувств и стойкость характера. Евгения к таким «страстям» относилась прохладно, если не сказать — холодно. От матери она наследовала высокий, стройный стан и ярко выраженный эгоизм. Но, в отличие от матушки, у нее было удивительно красивое лицо. О ней можно было сказать: необыкновенной красоты, с чрезмерно мелкою душой, очарована собой. Невзирая ни на что, теплые отношения между сестрами останутся на всю жизнь. Это подтвердится многие годы спустя уже в далеком Лос-Анджелесе.

Вскоре после родов Зина вернулась на фабрику. Цех, где она работала упаковщицей шоколадных конфет, делал ее жизнь немножко «слаще». Мысли о себе и малыше часто наводили на нее грусть. Все как-то не складывалось в ее жизни. Но мир не без добрых людей. Некоторые проявляли к ней и малышу настоящую сердечность и понимание. Одной из таких была Надя, местная дворничиха. Когда Гоге исполнилось несколько месяцев, она пришла поздравить Зину с огромным букетом алых роз. Гога лежал посреди кровати голенький. Посмотрев на него с умилением, Надя подошла к постели и стала раскладывать цветы, стебелек к стебельку, вокруг его обнаженного тельца, образовав красный ореол. Закончив, вздохнула и, не спуская глаз с Гоги, торжественно произнесла.

— Ну, вот, Зиновия! Пусть вся его жизнь будет такой же яркой и прекрасной, как эти алые розы!

Зина прослезилась и расцеловала Надюшу. Вытащив бутылку шампанского, Надя встряхнула ее и громко выстрелила пробкой. Гогу передернуло, будто он надкусил дольку лимона. Налив шампанское и подняв бокал, Надя добавила:

— Ну, что я тебе скажу, Зиновия?! Счастья вам! Тебе и твоему малышу!

Гога лежал не двигаясь и о чем-то напряженно думал. Он будто ощущал своей обнаженной плотью присутствие острых шипов, которые умело спрятались под зеленым покровом, как притаившиеся разбойники. Лежи и не дергайся! Ничего хорошего здесь ожидать не приходится.

Надины пожелания сбудутся. Жизнь действительно окажется яркой. Иногда даже прекрасной. Но если бы спросили самого Гогу, то вместо роз он предпочел бы васильки.

Судьба миловала Гогу. Щедро наделила талантами, красивой внешностью, умением думать и горячо чувствовать. И было бы грех сказать, что удача не сопутствовала ему. Нет, она всегда стремилась быть рядом. Просто вела себя, как гулящая. То появится, то вновь пропадет! Но, появившись, она умела так блистательно развернуть события, что заставляла всех разинуть рты.

Гогу надо было срочно крестить. Зина была убеждена, что без Божией помощи ей не обойтись. По ее рассказам, это было трогательное и в то же время смешное событие. Происходило оно на Старом Форштадте, недалеко от Даугавпилса, в поселении, где жили старообрядцы. Эти люди и при советской власти сумели сохранить свои обычаи. Там проживали многие Зинины родственники по материнской линии. Зина не могла без смеха вспоминать тот день. Гости чинно собрались. Все было готово для церемонии. Батюшка принялся читать своим бас-баритоном молитвы. Хор тихо подпевал. Множество мерцающих и потрескивающих свечей создавали торжественную и таинственную атмосферу. Закончив с молитвами, отец перекрестился, взял младенца и, подняв вверх, с благословением опустил его голенькое тело с головой в купель, наполненную холодной водой. Для Гоги такой поворот событий оказался совершенной неожиданностью. Вцепившись мертвой хваткой в бороду попа, он стал энергично отталкиваться маленькими, но крепкими ножками от днища купели и взбираться по бороде отца, как десантник, выполняющий сложное и не совсем понятное ему задание. Все попытки оторвать его от бороды оказались тщетными. Для Гоги она была как соломинка для утопающего, и он не намеревался отпускать ее. Избавиться от него, как это делают с новорожденными котятами, он допускать не собирался. Все замерли. Наступила гробовая тишина с неловким ожиданием. Священник оказался профессионалом. Взглянув на клочки своей бороды в стиснутых кулачках Гоги, он величаво произнес:

— Ну, что ж… Этот будет крепко стоять на ногах.

По церкви прокатился вздох облегчения. Зина продолжала стоять как вкопанная. Но умиротворяющий тон батюшки, доброжелательные и смущенные улыбки, наконец, пробудили ее от ступора. Взяв свое теперь уже крещеное чудо на руки, она засияла от радости и с восторгом посмотрела на него!

Однако испытания на стойкость для Гоги только начинались. Чтобы человек имел шанс на счастливую жизнь, у него должно быть счастливое детство. Гогино детство назвать счастливым нельзя, но и несчастным тоже.

Зина должна была работать. Оставить Гогу было не с кем. Единственная надежда, что кто-то из соседей заглянет на минутку в комнату и посмотрит, как он там. Во время обеденного перерыва она мчалась домой, чтобы быстро накормить, напоить и расцеловать свою кровиночку. А иногда даже успеть поменять пеленки. Затем бежала обратно. Благо фабрика находилась недалеко от дома.

Для Гоги день начинался с того, что, проснувшись, он оглядывался вокруг и никого не находил. Ничего не оставалось, как вслушиваться в оглушительную тишину. Машин тогда почти не было, единственными звуками, подтверждавшими, что на этой планете есть жизнь, был одинокий топот копыт какой-нибудь захудалой кобылы, тащившей телегу, или еле слышное жужжание опьяневшей мухи. Конечно, тишина — это благодать для разного рода профессий… Но Гога профессии тогда еще не выбрал. Для него это безмолвие было настоящей каторгой. Если бы только тишина! Но ты же еще и замотан в какую-то простыню, уже порядком промокшую и явно непохожую на ту, какую носили вельможи, выйдя из римской бани. И намокла твоя простыня не от пара и душистых благовоний, а от мочи, которая начинает пощипывать и чесаться и куда в придачу периодически добавляется какая-то мягкая, пахнущая масса. Так что сенатором Древнего Рима ты себя явно не ощущаешь. Хуже того — ты понимаешь: рев и слезы бесполезны. Только еще больше себя расстраивать. Что остается? Хлопать глазами, вертеть головой, продолжать терпеть и уныло ждать. А чего ждешь, сам не знаешь. Как у Беккета, «В ожидании Годо».

Ожидание «чего-то» останется с Гогой на долгие годы. Но со временем это пройдет. Он будет вытаскивать себя из внутреннего заточения, стряхивая мучительные ощущения, которые испытывал, лежа в детской кроватке в ожидании мамы. И помогут ему в этом девушки. Много девушек! Позже добавится гитара и пение. А пока спасение будет появляться в виде постукивающих каблучков, очень спешащих и быстро приближающихся. Гога их слышал уже издалека, когда Зина только открывала парадную дверь. Она, в свою очередь, уже сердцем чувствовала его, вина заставляла ускорять шаг, покуда она уже почти бежала. Зина знала, сколько горечи и укора обрушится на нее сейчас. Как только дверь в комнату открывалась, щеки надувались и рев вступал в свои законные права. А взгляд, полный укора, как у ревнивого шпица, долго ожидавшего свою хозяйку, сжимал сердце до боли. Слезы не прекращались до тех пор, покуда «обидчица» полностью не искупляла свою «вину», что обычно означало десятки горячих поцелуев, извинений и жарких объятий. Здесь требовалась доза любви как для маленького слоненка. Слезы постепенно высыхали. Надежда не умерла! Но все равно — одно дело находиться в одиночной камере, понимая, почему тебя постигла такая незавидная судьба, и совсем другое быть в полном неведении, почему ты здесь оказался. А главное — за что?! Самое ужасное — и в первом, и во втором случае результат будет примерно одинаковый. Можно с уверенностью сказать: получив негативный опыт, особенно в раннем детстве, никогда уже не будешь полностью душевно здоровым человеком.

Умение ждать и терпеть — важные качества. Но Гоге эти качества пришлось усваивать не по своей воле и при обстоятельствах, на которые он никак не мог повлиять. Чувство бессилия начало давать о себе знать. Зина стала замечать, как Гога меняется. Какая-то застывшая и непроходящая грусть появилась в его глазах. Она понимала, что так продолжаться не может и надо что-то предпринимать. Решение появилось как бы само собой. Этажом ниже жила семья латышей, с которыми Зина дружила. Мама, папа и две дочки. Мать не работала, занималась домом и детьми. Девочки давно привязались к Гоге. Видимо, им не хватало маленького братика. Они-то и предложили:

— Пока тетя Зина на работе, пусть Гога проводит время у нас!

Что это значило для Гоги!.. Проснувшись, ощутить присутствие людей, услышать их голоса, почувствовать их дыхание — и так в течение целого дня! Он как будто переродился. Уныние и печаль стали сходить с его лица. Зина не могла нарадоваться. С огромным облегчением смотрела, как ее малыш оживает.

Девочкам было всего пять и шесть лет, но они уже умели проявлять внимание и заботу. Особенно к Гоге. Полные противоположности — и по внешности, и по темпераменту — они прекрасно дополняли друг друга. Он любил изучать их лица, нежно поглаживая по носу, по щекам, шее. Они хихикали и ежились от щекотки. Затем, немного покраснев, нежно и стыдливо отводили его руку. Гогу же пьянил запах их белоснежных пальцев. Таких тонких и изящных. Они пахли пленяющей чистотой. Когда соседские дети прибегали посмотреть на него, веселый шум и смех заполнял комнату. Все были заняты только им! Он с жадностью впитывал каждое мгновение, однако страх и тревога не оставляли: «А что, если все это вдруг закончится?! Исчезнет?» Но Гога крепчал. Гога мужал. Он уже уверенно топал и неплохо изъяснялся. Особенно хорошо у него получалось слово «Дай!». Оно никогда не оставалось без ответа. Из унылого и чрезмерно задумчивого ребенка он превращался в веселого, озорного мальчишку. Девчонки обожали его. Они спасли его. Кто знает почему. И почему именно его?

Прошло несколько лет. Как-то в воскресенье Гога зашел навестить своих «сестричек». Старшая копалась в старом приемнике, пытаясь его оживить. У нее ничего не получалось. От злости она схватила шнур и дернула, чтобы вырвать из розетки. Часть провода в руке оказалась оголенной. Ее свело. Не в силах оторваться, она застыла и с ужасом уставилась на сестру. Младшая не могла понять, что случилось. С глазами, полными отчаяния, повернулась к Гоге. Внутри что-то щелкнуло. Не задумываясь, Гога ринулся к шнуру и выдернул из розетки. Девочка рухнула без сознания. Как потом сказала доктор: «Еще секунда, и она была бы мертва».

Видимо, «наверху» не досчитались. У Зины была знакомая, которая часто навещала ее со своей пятилетней дочерью. По пути они проезжали мимо кладбища, и каждый раз девочка задавала один и тот же вопрос:

— А эти люди умерли, потому что их убило электричеством?

Мать всегда вздрагивала и старалась что-то объяснить. Но вопрос возникал снова и снова.

Как-то утром, уходя на работу, женщина решила отодвинуть диван подальше от окна, чтобы малышка не смогла забраться на подоконник, как она это часто делала, и случайно не выпала. Почему-то ее всегда преследовал этот страх. Когда она ушла, девочка, как обычно, забралась на диван и потянулась в сторону подоконника. Но из-за большого расстояния потеряла равновесие. Падая, она ухватилась за ножку торшера, стоявшего между диваном и подоконником. Ножка торшера оказалась под напряжением. Ее убило мгновенно!

Об этой ужасной новости Гога и Зина узнали из найденной в дверях записки. Гога с недоумением посмотрел на маму, какой-то животный страх сковал нутро. Убитая горем мать потом рассказывала, как в ночь перед этим видела сон: она примеряла черный костюм, который был ей очень к лицу.

Этот случай потряс Гогу. Он впервые столкнулся со смертью и сразу немножко повзрослел. На похоронах он стоял за спинами взрослых. К гробу девочки не подошел. Побоялся. Возможно, и с ним могло случиться нечто подобное, если бы не одно очень важное обстоятельство — рядом всегда был Ангел-Хранитель.

Помимо того, что ее любимое чадо по ночам ходило по подоконникам с открытыми глазами (о чем Зина с ужасом узнала), не было ни одной детской болезни, которой он не переболел бы. Тут был и менингит в легкой форме, и ревматизм сердца, и просто ревматизм, и целый букет других заболеваний. Зина только и успевала мотаться по больницам. А заботливые доктора не забывали напоминать:

— Не знаем, не знаем, Зиновия Андреевна. Ситуация тяжелая…

Но Гога каким-то образом всегда выкарабкивался — до следующей больничной койки. Вступив в должность, Ангел-Хранитель даже не подозревал, сколько хлопот доставит ему новый подопечный. К счастью, эти небесные существа относятся к своим обязанностям гораздо ответственнее, чем люди, и несут крест до конца, вне зависимости от его тяжести. Разболевшись в очередной раз, Гога слег со слабой перспективой на выздоровление. Медсестры с сочувствием заглядывали в палату и, опустив глаза, тихо закрывали за собой дверь. Зина всю ночь просидела возле его постели. Было раннее утро, когда Гога проснулся. Увидев мать, он сказал слабым голосом:

— Мам… если ты принесешь мне вареную картошку в мундире, я обязательно выздоровлю. Обещаю.

Картошку с теплым молоком Гога уплетал с такой жадностью, что, казалось, он не ел неделю. Опустошив котелок, больной рухнул на подушку и заснул. На следующий день ему полегчало. Еще через несколько дней он выздоровел. Ученые мужи были поставлены в тупик, не понимая, как реагировать на методы лечения, доселе им неизвестные. В другом случае спасли фрукты. Потребовались мандарины, которых в те времена и в помине не было. Как Зина добралась до Главнокомандующего Прибалтийским округом, легендарного генерала Баграмяна, покрыто тайной. Но выслушав полуобморочную Зину, генерал заявил:

— Будут мандарыны для вашего малиша!

Через несколько дней на военном аэродроме Риги приземлился самолет, где наряду с депешами была пара ящиков заветного лекарства.

Как ни парадоксально, но многочисленные болезни укрепят Гогин иммунитет. В дальнейшем он будет болеть очень редко.

Десятилетия спустя в Черногории Гоге позвонила его знакомая и рассказала, что ее муж тяжело заболел. В конце разговора она упомянула о странном пожелании супруга: принести ему вареную картошку в мундире. Гога усмехнулся и успокоил:

— Ваш муж обязательно выздоровеет. Вот увидите! Только не забудьте сделать то, о чем он вас попросил!

Вскоре черногорец пошел на поправку.

Зина продолжала целыми днями работать. Неполных пяти лет от роду Гога частенько болтался по улицам в поисках приключений.

Однажды тощая и простуженная кобыла, чихая, из последних сил тащила телегу, груженную тяжеленными бревнами. «О! Класс! — подумал Гога. — Прокачусь!» Такое времяпрепровождение было любимым занятием детворы. Кучера об этом знали. Для них не было ничего милее, как поймать одного такого «зайца» и отодрать как сидорову козу. На детей это наводило ужас. Но жажда авантюры была сильнее. Когда очередная телега проходила по улице, дети, как мухи, облепляли ее. А прокатившись, спрыгивали и разбегались как тараканы, подняв на смех бедолагу-кучера. Тот в бешенстве неуклюже размахивал хлыстом, что смешило детей еще больше. Они хохотали и свистели, покуда телега не исчезала из виду.

Сидя сзади, Гога размечтался: «Как хорошо, когда тебя кто-то тащит вот так на себе… А ты в ус не дуешь». Кучер, не жалея хлыста, продолжал взбадривать старые кости клячи. Загоняя ее в узкие ворота, он матерился почему-то по-русски, но с латышским акцентом:

— Ну, дафай, дафай! Дфигайся, стаарая блиат!

Чего усердный латыш не заметил, так это того, что высота содержимого его телеги была больше проема ворот. Гога уже собрался соскакивать, но от очередного удара хлыстом животное вдруг рвануло вперед. Бревна лавиной обрушились вниз, пройдясь по Гогиной голове, плечам, спине. Гога еще крепче вцепился в повозку и продолжал держаться, покуда последнее бревно с глухим грохотом не ударилось о землю. Но единственное, о чем тогда с ужасом думал Гога, это хлыст! Он соскочил и ринулся вперед, только пятки сверкали! Добежав до безопасного места, он еще долго не мог отдышаться, коленки не переставали дрожать. Спрятавшись за мусорку, Гога в изнеможении сел на корточки. Вытер со лба пот и осторожно выглянул. Никого… Переведя дух, он вспомнил Алдыса, своего закадычного дружка и учителя. «Вот бы сейчас ту сигаретку, о которой он так интересно рассказывал». Страх постепенно сменялся ликованием. Ухмыльнувшись и сплюнув, он передразнил кучера:

— Ну, дафай, дафай, блиат… Сам ты козел!

Гога вновь выглянул из-за мусорки.

— А ведь не поймал! И не поймаешь, дебил!

Он отряхнулся, засунул руки в карманы и, оглядываясь по сторонам, зашагал в сторону дома. О бревнах даже не вспомнил. Страх хлыста сделал их воздушными. Ангел-Хранитель в тот день здорово попотел, но был доволен своей работой. Почему Гога остался тогда на Земле, а не переселился на Небеса, одному Богу известно.

Создавалось впечатление, что, появившись на свет, Гога постоянно «кому-то» мешает. И этот «кто-то» прикладывает немало усилий, чтобы ту ошибку исправить. Самое неприятное — гаденыш годами будет продолжать заниматься своей подрывной деятельностью! Если не сказать, всю жизнь! Впоследствии Гога даже даст ему имя — Альберт. Звучит как-то соответствующе.

Зина с Гогой гостили у мачехи и отца, с которыми жил и Гогин кузен, теска Георгий. Женечка, единокровная сестра Зины, давно испытывала на прочность свои хилые актерские таланты. Будучи очень занятой, она тем не менее успела где-то нагулять внебрачное дитя, которое поспешила передать своим родителям на воспитание. К слову, Женечка так и не добралась до роли матери, будучи занята более «важными» ролями, чего, в свою очередь, сын ей никогда не простит. Дед и бабка в нем души не чаяли, что злило и раздражало кузена еще больше, так как ему до боли не хватало матери. Георгий был разбалованным и капризным. А главное, не уверенным в себе, несмотря на всю любовь и заботу, которыми его окружали. С годами добавятся зависть и инфантильность. Все — результат предательства со стороны самого важного человека на свете. Даже, будучи взрослым, он будет болезненно переживать, когда узнает, что мамаша, оказывается, старалась всеми силами избегать его, когда навещала родителей.

Вечером детей уложили спать. Кузен быстро заснул. Гога заснуть не мог. Его мучила тоска. Приглушенные голоса из соседней комнаты лишь усиливали уныние. Чтобы развеять скуку, он стал разглядывать однообразные узоры на обоях, которые освещал лунный свет, просочившийся сквозь щель между занавесками. «Неужели вся жизнь будет такая же серая, как эти узоры?» — с тоской думал Гога. Проводя пальцем по линии орнамента, он вдруг натолкнулся на то, чего раньше не замечал. Перед его носом неожиданно возникла розетка! Гога обрадовался ее появлению, тем более что посреди всей этой мертвечины она выглядела почти живой. Она чем-то походила на маленькую негритянку. Посередине светился серебряный шурупчик, похожий на маленький носик. А по бокам шурупа — два отверстия, как черные и умные глазенки, пристально наблюдающие за ним и говорящие, что негритянка совсем не глупа, с ней можно о многом поговорить. Они разговаривали долго, но он уже не помнил о чем. Сон постепенно стал одолевать. Перед тем, как заснуть, Гоге безумно захотелось ее поцеловать. Затем добавилось еще одно неодолимое желание — на прощание он захотел лизнуть, один за другим, ее очаровательные глазки.

Крик, видимо, был ужасающим. Перепуганные взрослые теснились в дверях и таращились на Гогу, не понимая, что произошло. Кузен от шума проснулся и вскочил на постели, выпустив пару струек мочи, которые теперь стекали по его ноге. Гога сидел посередине кровати с широко раскрытыми глазами. Его обожженный высунутый язык болтался, подергиваясь, как маленькая рыбка, попавшаяся на крючок. Верхняя губа с правой стороны была рассечена ударом тока. На испуганные восклицания взрослых «Что случилось?!» Гога только пожимал плечами и хлопал глазами, с удивлением поглядывая на теперь уже совсем черную и дымящуюся розетку. Зина ринулась к нему, стала обнимать свое нерадивое чадо, восклицая:

— О, Боже! Боже! Сынынька! Да что же это такое?! Ну, кто же лезет языком в розетку?

Бабка перекрестилась и, взяв за руку перепуганного и оглядывающегося на Гогу кузена, молча удалилась. Андрей Андреевич свел сурово брови, поправил очки и так же молча последовал за ней.

На следующее утро все внимание было приковано к «пострадавшему». Гога вяло отвечал на вопросы. Язык еще не слушался, в уголке верхней губы был налеплен кусок бумажки. Кузен был на год старше Гоги. Но уделяемое Гоге внимание не на шутку растревожило его неуверенную натуру. Положение баловня дома было поставлено под угрозу. Дабы восстановить пошатнувшийся баланс и как ответ на вызов розетки, кузен решительно потребовал апельсин!

Апельсины в те времена были огромным дефицитом. Если они и появлялись у кого, информация держалась в строжайшей тайне. Ефросинья от неожиданного требования пришла в смятение. Застенчиво наклонив голову на бок и опустив глаза, она еле слышным голосом сказала:

— Да откуда же, сыночек, у нас апельсины-то? Где ж их возьмешь, милок, в наше-то время?

На что последовал истеричный крик:

— Еще позавчера я видел пяток!

Ефросинья замерла, но не сдавалась:

— Так вишь ли, милок… У нас же намедни гости были…

— Какие гости?! И когда это гости у нас апельсины ели?! — задыхаясь, взвизгнул кузен. Взвинтившись всем телом вверх, он вдруг рухнул на пол и забился в эпилептическом припадке. Бабка вскрикнула и застыла в ужасе. Затем упала на колени и бросилась откачивать своего любимца.

— Боже! Боже! Андрей! Помогите!

Зина растерялась и не знала, что делать. Андрей Андреевич посмотрел на «больного» и, покачивая головой, вышел из комнаты. Очухавшись, Зина схватила полотенце и стала размахивать над головой «пациента», периодически дуя ему в лицо. Гога внимательно наблюдал за происходящим и о чем-то напряженно размышлял. По его сосредоточенному взгляду было видно, что он делает какие-то важные умозаключения. Так как «больной» продолжал лежать и дергаться, Ефросинья была поставлена перед нелегкой задачей: как одному дать апельсин, а другому нет? Даже ее расчетливый ум был загнан в тупик. Это был мат!

— Ну, может быть, парочка где-то и завалялась… — протянула она голосом скрипучей двери.

«Эпилептик» замер. Пару раз еще дернул ногами и открыл глаза. Два апельсина как будто сами выкатились неизвестно откуда. Выздоровление последовало мгновенно! Кузен, лениво чавкая, уплетал апельсин, периодически бросая на Гогу победоносные взгляды. Этот случай произвел на Гогу неизгладимое впечатление!

Вернувшись домой, он впал в глубокое раздумье. Его ошеломила способность кузена управлять миром. Оказывается, чтобы мир обратил на тебя внимание, просто надо быть смелее и требовательнее! Главное — не стесняться!

Прошло несколько дней. Гога неожиданно обратился к маме с вполне легитимной просьбой — он попросил апельсин! Зина с удивлением посмотрела на него:

— Откуда у нас апельсины-то, сына?

Начался акт первый. Закатив глаза, Гога рухнул на пол и забился в припадке, который так хорошо запомнил. Зина в изумлении уставилась на него. Диагноз доктор-мама поставила сразу. Теперь надо было определиться с методикой лечения. Зина выбрала народную медицину.

Не совсем научный термин, выдуманный и осмысленный на досуге самим автором, отдающим дань его безукоризненной репутации и эффективности.

«Прутология» — метод народной медицины, прошедший сквозь века. Высокая степень эффективности. Метод обладает уникальной способностью мгновенно воздействовать на мозговые центры, отвечающие за умение постигать такие понятия, как необходимость слушаться старших. Еще лучше — родителей. Помогает понять, как быстро скорректировать свое поведение, чтобы не получить добавочной дозы терапии. В народе методика известна под названием «розги». После полученной первой порции, больному зачастую вторая уже не требуется. Обычно он быстро идет на поправку. В дальнейшем одно лишь упоминание прутологии магическим образом избавляет пациента от мучащих его симптомов. Например, желания прогулять школу. Вырвать из дневника страницу с двойками и заменить ее страницей с пятерками. Или курить втихаря с дружками и подружками в какой-нибудь вонючей подворотне. Не говоря уже о желании распивать там дешевый портвейн.

Зина, как лань, скачущая по горе, сбежала по лестнице, подлетела к березе во дворе и отрезала тонкие, гибкие прутья. Очистив их от листьев, она тут же бросилась назад, но уже как лань, скачущая вверх по горе. Оказавшись на месте происшествия, она констатировала, что ситуация не только не улучшилась, но даже ухудшилась. Терять нельзя было ни секунды! Недолго думая, она стала энергично охаживать больного — быстро, часто и куда попало. Глаза больного расширились до размера пятаков. Гога мгновенно вскочил, как будто давно умел летать. Какая-то неведомая сила поставила его прямо на ноги. На вопрос Зины, требуется ли больному добавка, последовало убедительное, не подлежащее двусмысленной интерпретации мотание головой из стороны в сторону и твердое, спетое фальцетом «Нееет!!!». Что лишь подтвердило ранее сказанное — метод не имеет себе равных! Вдобавок, когда ощущаешь теплую, медленно стекающую по ногам струйку, образующую на полу небольшую, янтарного цвета лужицу, понимаешь, что настал важный момент. Момент принятия правильного решения — как сдаться быстро и без боли! К сожалению, метод ограничен во времени и эффективен лишь до определенного возраста.

После этого случая Гога понял, что не все люди одинаковы и каждый в жизни борется по-своему. Он не кузен. А его мама — не бабушка. После осознания этого все вернулось на свои места.

Гога уже не так скучал по маме, когда она уходила на работу. Ведь был двор. Там он мог лазить по деревьям и играть в песочнице, рядом с которой росла та самая береза, можно сказать, спасшая его от «тяжелого недуга». Тонкие полоски от прутьев на ляжках почти исчезли и уже не чесались. Но самыми интересными были сараи, которые принадлежали старым латышам, жившим здесь еще до войны. Пятиэтажное кирпичное здание когда-то тоже принадлежало им, но Советы его «приватизировали», превратив в коммуналки. «Сестрички» со второго этажа уже ходили в школу. Гога продолжал болтаться во дворе. Но мама была спокойна. Дядя Ваня и тетя Аня из соседнего дома присматривали за ним, а Гога чувствовал присутствие «ока».

Сараи для Гоги представляли мир, полный загадок. На полках лежали сильно обшарпанные чемоданы, набитые не только старыми вещами, но и фотографиями, письмами и заржавевшими монетами. Была даже немецкая каска и помятые, заношенные до дыр сапоги. Каждый раз, когда Гога пробирался внутрь, он застывал, как завороженный. В эти моменты он забывал обо всем. Даже одиночество исчезало. Он мог часами рассматривать фотографии, вглядываться в лица людей, которые когда-то жили, а теперь куда-то исчезли, как тени. Он часто думал: кто были люди, сочинявшие те письма? Чья рука писала на этом листке с засохшей слезой, размазавшей до неузнаваемости вымученное слово? Все эти вещи когда-то кому-то принадлежали, были частью их жизни. А теперь лежат здесь разбросанные, как останки своих хозяев. Немецкая каска представляла особый интерес. Такую он видел только на плакате, где советский солдат вонзает штык в ненавистного врага. Напялив каску, он мог долго сидеть и размышлять о солдате, когда-то носившем ее. Почему и как она здесь оказалась? Кто был владельцем? И где он сейчас? Жив ли, мертв ли? Когда начинало темнеть, Гога аккуратно складывал все обратно и, погруженный в раздумья, возвращался домой, чтобы на следующий день вновь вернуться сюда. Но даже сараи не могли исправить того, что Гога оставался одинок. Ему не хватало друга. Пусть даже собаки! Он часто подбирал их на улице и приводил домой. Через несколько дней они почему-то исчезали. Ответ всегда звучал одинаково:

— Убежала. Бродяга же. Не привыкла к домашней жизни. Ей улица и свобода дороже всего.

Тогда Гога находил другую. Но и ее постигала та же участь. Гога втихаря плакал и находил следующую.

Все изменилось, когда Гога встретил Алдыса. Тот оказался соседом и жил рядом в двухэтажном деревянном доме. Алдыс был латышом. На три года старше и на пару голов выше. Это особенно нравилось Гоге! Он чувствовал себя гораздо увереннее рядом с таким другом. Зина не совсем понимала эту парочку, но их дружбе не препятствовала — сосед все-таки. Родители Алдыса относились к Гоге благосклонно, но снисходительно. Для них он оставался «сиерис». То бишь, «сыр». Латыши почему-то называли всех русских «сырами». Некоторые утверждали, что из-за за цвета волос, другие — из-за запаха портянок. Но «цыганчик», как родители Алдыса иногда называли Гогу, не переставал удивлять чистейшим латышским языком, на котором он говорил лучше, чем большинство их соотечественников. Абсолютный слух уже тогда давал о себе знать.

Несмотря на различия, Алдыс и Гога искренне привязались друг к другу. У Гоги была еще одна причина радоваться. Теперь его очередная дворняга уже не пропадала, потому как могла перекантоваться у Алдыса, когда ей грозило «выселение». Так у Гоги появилось сразу два друга. Теперь, когда они выходили в парк, местные оболтусы не смели даже косо посмотреть на него, что придавало Гоге не только больше смелости, но и важность. Одиозная троица стала не разлей вода. Дворняга радовалась больше всех. Виляя хвостом, с преданным взглядом, она семенила рядом и с каждым днем становилась все больше похожа хоть и не на чистокровную, но овчарку.

Алдыс был худощавым, с осунувшимся и угрюмым лицом. Всегда сутулый, с руками в карманах, он глядел на всех исподлобья, что придавало ему устрашающую мрачность. Русая, как солома челка, прикрывала половину лба, остальная часть головы была выбрита по-армейски. Он носил серый, слегка потертый, явно узковатый пиджак, рукава которого прикрывали две трети его длинных рук. Такая же картина была и с брюками. Одежду, видимо, покупали в надежде, что он больше не вырастет. Но Алдыс вырос и теперь походил на немецкого военнопленного. Гога же был полной противоположностью. Кругленький, хорошо упитанный, без пары передних зубов, с кепкой на голове, которая периодически сползала на нос. Пальтишко — так же размером больше — скорее напоминало солдатскую фуфайку. Все говорило о том, что Зиночка покупала одежду на пару лет вперед, в надежде, что ее кровиночка обязательно вырастет. Единственный, кто чувствовал себя в своей шкуре, был пес, с довольной мордой и высунутым языком. Но что Гога никак не мог понять и от чего его буквально тошнило, это привычка Алдыса ни с того ни с сего засунуть руку в брюки, ткнуть пальцем в попу и затем облизать его. Зачем он это делал, было непонятно. Может быть, отсутствие каких-то витаминов? А в остальном Гога в нем души не чаял!

Алдыс уже давно покуривал и, как старший товарищ, периодически объяснял Гоге чудеса табака и тайны дыма. Пришло время первого посвящения. Произошло это на крыше гаража. После краткой вступительной речи Алдыс затянулся и протянул Гоге дымящуюся сигарету. Сначала неуверенно, но затем все смелее Гога выкурил свою первую «трубку мира» до конца. Рвало его долго. Затем он стал переливаться всеми цветами радуги. Но Алдыс не испугался и не убежал. Преданно и неустанно боролся за своего дружбана, размахивая руками над его головой, не давая пламени жизни погаснуть. Постепенно от синего цвета лица Гога перешел в сине-желтый, затем в светло-желтый, и, наконец, в бледно-розовый. Это означало, что «ученик» будет жить. Весть о «первом таинстве» каким-то образом дошла до дяди Вани. Воспитывая своего сына в строгости, он и для Гоги не делал исключения. Хорошо отодрав курильщиков за уши, дядя Ваня прогнал Алдыса пинком под задницу домой, где его ожидала добавка за роль «преподавателя эзотерических искусств» малолеткам. Это предвещало катастрофу! «Если мама узнает, то конец!» — с содроганием думал Гога. Зина в гневе была такая же пылкая и страстная, как и в любви. В такие моменты для нее «права детей» не существовали. К тому же Конвенция о правах ребенка тогда еще не была написана. «Отдерет как Сидорову козу!» — побледнев, подумал Гога. В тот вечер он долго оставался в мучительном неведении. Когда Зина пришла домой, ничего не указывало на то, что она знает о случившемся. Она была приветлива. Как всегда, приготовила вкусные котлеты с его любимым картофельным пюре, они провели время за теплой беседой. Ничто не предвещало кожаного ремня с пряжкой. «Видимо, пронесло», — с облегчением подумал он. Но уши еще горели. Чувство обиды и возмущения, желание возмездия стали накапливаться, как в воздушном шаре, который надувают.

Наконец, не выдержав, он пожаловался маме, но причину не упомянул. Зина не могла поверить! Она была возмущена! Выслушав все до конца, она предложила немедленно пойти к дяде Ване и во всем разобраться.

— Ох, уж этот Ваня! — с негодованием воскликнула Зина и даже взмахнула кулаком.

Предложение немедленно пойти и во всем разобраться сначала Гогу сильно испугало. Но жажда мести победила. Взявшись крепко за руки, они твердым шагом направились в сторону соседнего дома. Зина иногда брала в долг у дяди Вани, чтобы дотянуть до следующей зарплаты, — как раз пришло время расплачиваться. Увидев их в дверях, дядя Ваня слегка побледнел и нахмурился. Его глаза зажглись недобрым огнем. Тетя Аня стояла в углу комнаты, прикрыв рукой рот в ожидании.

— Еслы ти, Сиина… — начал дядя Ваня с нешуточным пылом, — прыйшлаа…

Тут дело получило неожиданный поворот. Воскликнув «Ваня!», Зина упала на колени, как погрязшая в долгах барыня, и стала вытаскивать из бюстгальтера купюры. Затем склонила голову и, смяв их в кулаке, протянула дяде Ване с возгласом:

— Низкий тебе поклон! Покровителю ты наш! Спасибо тебе за благородное дело, которое ты сегодня совершил, отодрав уши моему оболтусу! И впредь, Ваня, не мало не робчай и не жалей сил, и добавь от меня, сколько духу будет! А я уж… ты знаешь, в долгу не останусь и каждый раз всю денежку-то буду тебе приносить за твое благодеяние!

Воцарилась гробовая тишина. Тетя Аня вся покраснела, еле сдерживая смех. Дядя Ваня тоже стал что-то понимать. У Гоги и от природы были большие глаза, но теперь они превратились в глазищи. Он стоял как вкопанный. Все знали, что Зина из театральной семьи и обожала всякого рода представления. Даже в самодеятельности играла. Но в эти минуты Гога об этом забыл. Ему это представлялось сценой из какой-то страшной сказки, в которую он случайно попал. Гоге как будто это все снилось. Прошла минута. Теперь все молча уставились на него. Попрыгав на одной, затем на другой ноге, он растерянно улыбнулся и посмотрел на присутствующих с великим недоумением. Затем стал медленно пятиться назад, к двери.

— Ну! Я, пожалуй, пошел! А то ребята там заждались… — и, сопровождаемый каменными взглядами, Гога смылся.

Зина о случившемся не вспоминала, но дружить с Алдысом запретила. Вопреки горьким слезам, рыданиям и уговорам. Звезды на время отвернулись от них. Но судьба имела свои планы. Они опять встретятся, и их дружба продолжится. К тому времени Алдыс уже избавится от своей отвратительной привычки. Ему еще предстояло сыграть важную роль в Гогиной жизни.

Зину уже давно мучило, что Гога растет без отца. Для мальчика, особенно в его возрасте, мужчина в доме очень важен. Она была еще молода, мысли о создании новой семьи не оставляли ее. Ответ появился, когда Зина встретила Колю — худощавого, костлявого и жилистого блондина с редеющей шевелюрой.

Дядя Коля был шофером, водил самосвал. Один раз он даже дал Гоге сесть за баранку и таким образом они прокатились до самых ворот хлебного завода, где работал дядя Коля! Этот жест покорил сердце маленького Гоги.

Что еще придавало дяде Коле крутизну в глазах Гоги, так это особое умение курить папиросы. Он их даже не курил, а жевал. Мог языком перекатить папиросу из одного угла рта в другой, и так несколько раз подряд. В общем, Гога не имел ничего против дяди Коли, хотя и ревновал маму. Коля жил далеко, с сестрой и матерью, и поэтому часто оставался на ночь у Зины. У Гоги всегда портилось настроение, если дядя Коля ночевал у них. Приходилось зажимать уши и крепко зажмуривать глаза, когда в темноте раздавался шепот и тяжелые вздохи. Его даже подташнивало, и желудок скручивало в комок. Он старался думать о чем-нибудь другом, чтобы не слышать происходящее… Непонятные чувства переполняли. Для Гоги это была каторга! Он заставлял себя терпеть, но это не помогало. Лишь усугубляло неуверенность и страх. А главное — ревность! Утром Зина бросала на Гогу смущенный взгляд. Увидев его расстроенное лицо, она опускала глаза и молча уходила на кухню готовить завтрак. Еда застревала в горле. Ему безумно хотелось сказать:

— Мама! Умоляю тебя! Пусть дядя Коля не ночует у нас! Пусть он ночует у себя дома!

Но он не мог. Слова застревали в горле. Опустив глаза, он продолжал есть, с трудом проглатывая пищу и горькие слезы.

Пришла пора идти в детский сад. Гога радовался этому событию. Перспектива перемен казалась ему очень светлой. Он сам настоял, чтобы садик был латышский. Ведь его друзья в основном были латыши. Наступил волнующий день. Они с мамой поехали знакомиться с воспитателями и смотреть место, где он теперь будет проводить большую часть дня. Он не придал значения тому, что садик находится далеко. Автобусы ходили по несколько раз в день, волноваться незачем. Детский сад располагался рядом с лесом, выглядел большим и светлым. Территория вокруг имела турники, горки, песочницу. Внутри все было так же хорошо обустроено. Большая комната для игр, столовая, шкафчики для одежды и спальня с большими окнами, выходящими на лесную полосу. Все чисто, убрано и опрятно. Гога всегда любил чистоту и порядок. Возможно, сказывалась балтийская кровь. Примером служил случай, когда мама спешила на работу и не успела погладить ему шортики. Гога включил утюг, встал на табуретку, разложил шортики на столе и аккуратно прошелся по ним раскаленным утюгом. Задумавшись, он нечаянно дотронулся утюгом до обнаженного живота. Боль была резкой и жуткой! Он соскочил с табуретки, скорчился и просидел так несколько минут. Вздохнул, выпрямил спину, кинул взгляд на ожег и доделал свою работу. Небольшой шрам от «поцелуя» утюга останется на животе навсегда.

Молодые, фигуристые воспитательницы в слегка просвечивающих светло-синих халатах напоминали не то медсестер, не то курочек, кружащих вокруг своих птенцов. Одна из них водила их по зданию, знакомила с правилами и распорядком дня, периодически улыбалась ему и ласково трепала по голове. Они провели в садике почти весь день. Гога уже порядком устал от новых впечатлений. Хотелось домой. Сесть в автобус, съежиться и прижаться к маме. Положить голову ей на грудь, закрыть глаза и слушать убаюкивающее биение ее сердца, монотонный звук мотора и поскрипывание колес. Но мама почему-то не спешила. Ему даже показалось, она нервничает и суетится. Зина подвела его к шкафчику и присела на корточки. Он заметил, что она еле сдерживает слезы. Тревога и страх охватили его, сердце быстро забилось. Зина крепко обняла Гогу, затем протянула какой-то сверток, взяла за локти и посмотрела ему прямо в глаза взглядом, наполненным болью.

— Это твоя пижамка, сыночек… — почти шепотом сказала она.

— Какая пижамка? Зачем мне пижамка, мама?! — испугавшись, воскликнул Гога.

— Ты останешься здесь ночевать, трясущимися губами проговорила Зина и стала что-то ему объяснять.

Удар был настолько сокрушительным, что он не понимал, о чем она говорит. Еще не сообразив до конца, он начал безудержно рыдать. Этого не может быть — ведь она ему ничего не сказала! Он остается здесь ночевать? Домой не возвращается? Будет здесь целую неделю?! Среди совершенно чужих людей?! О том, что детский сад был интернатом, Зина тщательно скрывала. Она знала, каким ударом это будет для него. От одной только мысли ее сердце замирало. Гога был в отчаянии — мама опять его бросает! Она и раньше так делала, когда уходила на работу. И она знает, как сильно он переживал! Но тогда это было лишь на день, а теперь!.. Гогино сердце колотилось так сильно, что казалось, выскочит из его маленькой груди. Зина долго его успокаивала. Старалась объяснить. Извинялась и сдержанно рыдала. Но как объяснить ребенку, что она старается создать семью. И делает это для него. Своего малыша! Чтобы у него был отец. А у нее — хоть какая-то защита. Ведь она всего лишь измученная женщина в коммунальной квартире, в комнатушке в 18 квадратных метров на третьем этаже… Гога никак не мог понять, почему его опять наказывают. В чем он провинился? Расставание было невыносимым.

Он не спал и тихо плакал, уткнувшись в подушку. Сердце разрывалось от горечи и обиды. С неистовой злостью Гога почему-то вспомнил соседа Юрку. Тому ничто не доставляло столько радости, как по ночам, когда Зина работала в ночную смену, подкрасться к их двери, начать царапать ее, рычать, как дикий зверь, и что-то зловеще нашептывать, до смерти пугая Гогу. Тот в ужасе просыпался, и ему казалось, что в темноте посреди комнаты стоит мужчина в черном плаще и шляпе и молча смотрит на него. Слезы обиды и ненависти покатились еще сильнее, он крепче зарылся лицом в подушку. Гога не мог понять, почему люди такие злые. Ему тоже хотелось быть таким — злым и жестоким! Но какая-то неведомая сила внутри не давала. Он хотел ненавидеть, но у него не получалось. Это бесило еще больше! И еще больше обессиливало. Старая рана на сердце вновь открылась. Теперь туда будут складываться, камешек к камешку, новые, еще более запутанные чувства и мысли, выстраивая мозаику его характера, которая в дальнейшем станет определять Гогину судьбу.

К утру слезы высохли. Проснувшись, он ощутил глубокое опустошение и немоту, доселе ему не знакомые. Этот случай на долгие годы пошатнет его веру в себя. А главное — веру в любимого человека. Сам того не осознавая, он станет мстить. И месть эта будет сладкой. Все, что ему когда-то недоставало, он получит сполна в других местах и от других женщин. Будет причинять им боль, которую сам испытал. Лишь годы спустя он поймет, что счет наверху все время велся. И Гоге от него никуда не деться.

Прошел уже месяц, как Гога был здесь. Постепенно он стал привыкать, даже забыл, когда в последний раз плакал ночью в подушку. Тяжелые чувства стали утихать и забываться, погружаясь все глубже, как мертвые рыбы, на песчаное дно его души. Появились друзья и подружки. Те, что покрасивее, пробуждали в нем странные чувства и фантазии. Возбуждали желания, с которыми он еще не был знаком. Его характер тоже менялся. Он стал упрямым и непокладистым. Часто пререкался, в наказание проводил много времени во дворе. Но ко двору он привык. Для него это было скорее поблажкой, нежели наказанием. Одиночество уже не пугало. К нему он тоже привык. Только один раз в новогоднюю ночь, когда в садике почти никого не осталось, ему безумно захотелось сбежать. В тот самый лес, напротив. Где жил Дед Мороз со Снегурочкой. Ему захотелось найти их избушку, которая, он знал, находится посреди леса и где его наверняка все ждут с многочисленными подарками под пышной и нарядной елкой. Сидя в темноте в столовой, накрывшись одеялом и скорчившись на стуле, Гога вглядывался через огромное окно в лесную полосу, освещенную желтым светом одинокого уличного фонаря. Он представил, как нашел эту избушку. И только переступил порог — сразу зазвенели колокольчики. И все гости и Дед Мороз со Снегурочкой запели торжественные новогодние песенки, встречая его. А он от счастья заплакал.

— Хо, хо, хоооо! — прозвучало в голове, когда глаза уже слипались.

Было уже очень поздно. На улице стоял сильный мороз. Гога испугался. Побоялся заблудиться. «А что, если их там уже нет? — подумал он. — Возможно, они уже в пути. Едут на санях в какие-то другие дома. Поздравляют и разносят подарки другим детям?» И он оставил эту идею. Так и просидел в темноте до поздней ночи, глядя на сосны, покрытые пушистым снегом, и безумно скучал по маме. Большие снежные хлопья все падали да падали, как падали его слезы.

Детский сад был примечателен и тем, что здесь стала пробуждаться его кавказская кровь. Игрушки его мало интересовали. А вот прятки — другое дело! Выбрав напарницу покрасивее, он хватал ее за руку и влек в уже знакомое, укромное местечко, которое заранее приглядел. Он знал, и от этого его сердце начинало колотиться, что здесь она должна будет присесть на корточки, задрать платьице, чтобы не порвать его, раздвинуть ножки, обнажив ляжки, на которых он увидит резинки с застежками, держащими чулочки рядом с белоснежными трусиками. Весь смысл был именно в этом! Многое Гога еще не позволял себе. Да и не умел. Но случайно пройтись пальцами по ее приоткрытому влажному рту, коснуться губами ее уха — он уже приноровился. Это мимолетное событие давало энергию, глубокое удовлетворение и даже легкое опьянение на весь оставшийся день. Интересно, что и девчонкам нравились эти игры. Оставленные родителями, лишенные внимания и ласки, дети интуитивно восполняли этот вакуум чувством сладостного возбуждения. Но в Гоге пробуждалось большее. Теперь его воображение будоражила воспитательница. Та самая, которая так нежно поглядывала на него и трепала по голове, когда первый раз водила по садику. Каждый день он с нетерпением ждал ее появления. Когда она появлялась, настроение резко улучшалось, чувство трепетной радости охватывало Гогу. Ей было лет 25 (не такая уж большая разница!). Латышка с темпераментом прохладного Балтийского моря. Скрытое высокомерие придавало ей ореол недоступности, что привлекало Гогу еще сильнее, пробуждая страх, робость и страсть одновременно. Ему казалось, между ними возникла какая-то связь. Незримая нить. Каждая ее улыбка или случайно брошенный на него взгляд лишь подтверждали это.

Во время тихого часа Гога нырнул в постель, съежился под одеялом, зажмурил глаза и стал терпеливо ждать. Спустя какое-то время журчание и шепот детей перешли в сап, наполнив комнату звуками мерного дыхания. Стук ее каблуков отдавался в висках пульсирующими ударами. Мелкая дрожь мурашками начала подниматься по бокам, а нижняя челюсть затряслась в легком ознобе. Живот сводило. Дыхание становилось все глубже, стук сердца — все громче. Каждый раз, когда она проходила мимо, он замирал. Вдруг она остановилась возле его постели. Он изо всех сил старался сдерживать дыхание. И тут раздался звук, который он никогда не забудет. Звук хрустящего яблока. Она сочно и звонко надкусывала его своими крепкими, белоснежными зубами, одновременно надкусывая Гогино заледеневшее от страха сердце. Она вновь отошла. Прищурившись, он пристально следил за ней. За каждым ее движением. За каждым шагом. Он ждал, когда она подойдет к подоконнику, вытянет свой гибкий стан, наклонится и выглянет в окно, слегка раздвинув стройные ноги. Он жаждал увидеть лямки бюстгальтера, просвечивающие через тонкую ткань, и очертания ее трусиков, облегающих сочные ягодицы. И затем, как зачарованный, смотреть, не в силах оторвать взгляда от этой изумительной картины. Дрожащей рукой стал что-то искать, покуда не наткнулся на твердый, налитый кровью сучек. Взрыв произошел мгновенно, скрутив его в судорогах. Он застыл. Дыхание остановилось. Затем последовало еще несколько рывков, после которых он стал размякать. Сладкая нега густым медом разлилась по всему телу и по всей голове. Ему показалось, он погрузился в теплую ванну, наполненную пенистым молоком. Мысли улетали далеко, за горизонт какого-то южного моря, где лучи солнца медленно гасли, озаряя поверхность воды красным заревом, покуда совсем не исчезли, прихватив Гогу с собой и погрузив в глубокий сон. Так Гога впервые познакомился с прелестями детского онанизма.

Гога проснулся с чувством необыкновенного облегчения. Нега, которую он все еще испытывал, говорила — произошло нечто важное. Больше всего удивляло — объект страсти вдруг стал ему безразличен. Он будто избавился от тяжкой ноши. Но это будет недолго. Очень скоро он вновь станет думать только о ней.

Два года пролетели незаметно. Дети и воспитатели привыкли друг к другу. Расставание было грустным, даже хотелось плакать. Но жизнь должна была двигаться дальше. Путешествие по дороге в рай продолжалось.

С детства Гога мечтал жить у теплого моря, окруженного горами и пальмами. И вот он здесь. В Черногории. В своем собственном доме. С видом на море и удивительную бухту, до которой всего семь минут ходьбы. Посередине его участка растет тридцатисемилетняя пальма, пышные темно-зеленые ветви которой мягким веером покачиваются на ветру, будто приветствуют его каждый день. «Невероятно, — размышлял Гога. — Кто бы мог подумать, что такое случится. Оказаться здесь после стольких лет». И тут же вспомнил. Лицо его помрачнело.

В Черногории Гога оказался случайно (если верить в случайности). В 1995 году его пригласили на XIX Московский кинофестиваль в роли почетного гостя из Голливуда. Там для VIP-гостей была организована трехдневная прогулка на теплоходе по древнерусским городам. К тому времени они с Кирой были вместе уже два года. На теплоходе они познакомились с парой из Чехословакии. Он был чех по имени Игорь. Жена — русская, Татьяна. Игорь и Гога быстро подружились, выпив не одну бутылку виски. Пара пригласила их к себе в гости в Прагу. Спустя несколько лет Гога воспользовался приглашением. В Праге он познакомился с приятелем Игоря — сербом по имени Саша, у которого в Черногории имелась вилла на берегу моря. И вот тот самый Саша пригласил Гогу отдохнуть на его вилле. «Короткий отдых как раз будет кстати», — решил Гога и отправился в путь.

На дворе стоял 2001 год, когда Гога приземлился в аэропорту Тиват. Когда он ехал вдоль моря, у него перехватило дыхание. Такую красоту Гога видел только на Гавайях. А тут посреди Европы! Он даже не слышал о таком месте, хотя проехал полсвета!

Черногория была еще совсем девственна. Чистые, незастроенные пляжи, нетронутые оливковые рощи. По магистрали мирно разгуливали стада баранов. Сигналишь, а им все равно. «Не уеду, покуда не куплю здесь что-нибудь», — твердо решил он.

Байрон, впервые увидев Черногорию, написал: «Когда рождалась наша планета, самая красивая встреча моря и суши произошла на Черногорском побережье. А когда рассыпали жемчужины природы, полными пригоршнями их бросали на эту землю».

«Дом!» — решил Гога. «Никому не скажу. Даже Кире. Придет время, сделаю ей сюрприз». Тогда Гога и представить не мог, что сюрприз преподнесет не он. Сюрприз преподнесет Кира.

Встречу Гоги с Кирой иначе как судьбой не назовешь.

Двадцать девятого декабря 1992 года Гога был еще в Лос-Анджелесе. Приехать в Москву он мог в течение следующих десяти дней, когда должны были начаться сьемки. От отношений с его американской супругой Сандрой остались жалкие клочья. У него стали появляться любовницы. Всегда красивые. Всегда почему-то с опытом ущербного детства. Он для таких был как магнит. Возможно, они видели в нем что-то, чего им не хватало в детстве. Может, чувствовали защиту. Он же маму всегда защищал. Женщины со здоровой психикой обходили его стороной. Не всегда, но часто.

У Гоги появилась новая пассия по имени Одетта, как в «Лебедином Озере». В Америке — просто Одетт. Благоразумный человек сразу бы заподозрил что-то неладное. Но Гога благоразумным никогда не был, особенно в состоянии эйфории и страстного влечения. Неуравновешенная и чувственная красавица Одетт была парикмахером из Канады. Они познакомились в ночном баре. Она сидела с подругой. В черной сатиновой короткой юбке, из-под которой виднелись застежки чулок, и в белоснежной шелковой блузке с декольте, сквозь которую просвечивал бюстгальтер, подчеркивавший ее средней величины, упругие груди. Темно-рыжие волосы, затянутые трубочкой на затылке, ровный нос с красивыми и выразительными ноздрями, так напоминавшими ему мамины (вот и скажи, что сын не ищет всю жизнь маму в других женщинах). Их отношения начались бурно, это было верным знаком, что продолжатся они недолго. Так было всегда. Гога все понимал, но поделать с собой ничего не мог. Он сходил с ума от Одетт! И, конечно, все было в сексе. И чем чаще она ему отказывала, тем сильнее влекла. Бывают женщины, как мед: знаешь, что у тебя на него аллергия, но все равно не можешь себе отказать, чтобы его не попробовать. Прилепишься, как пчела, и не можешь оторваться. Когда она улыбалась, от нее веяло таким одиночеством, непреодолимой грустью и тоской, что у Гоги сжималось сердце и ему хотелось ее еще больше. Она любила певицу Шаде. Ее меланхолические песни наводили на него невыносимую тоску, почти депрессию. Но он все равно слушал. Потому что слушала она. Она выросла с отцом, без матери. С тринадцати лет у нее были с ним сексуальные отношения. И насколько она его ненавидела, настолько же и грустила по нему. В общем, полный букет.

За годы, проведенные в Америке, Гога сильно изменился. С одной стороны, стал терпеливее и начал лучше разбираться в жизни. С другой — многого бояться. Особенно, всего, что касалось денег. Ему казалось, их всегда не хватает, даже когда денег было много. Жизнь представлялась хрупкой и непостоянной. Единственное, что от нее всегда можно было ожидать, — перемены и сюрпризы. В основном неприятные.

Внешне это состояние было незаметно. Кроме того, что Гога начал чаще выпивать. Сандра называла его «сухим алкоголиком». Видимо, где-то вычитала. После непрекращающихся «американских горок» нервы были на пределе, поэтому поездка в Россию казалась глотком свежего воздуха. Он предложил Одетт поехать с ним. Встретить там Новый год. Даже пообещал ей небольшую роль в его проекте. Но Одетт, как всегда, перед тем как согласиться, должна была пропустить его через чистилище. Разыграть растерянную, не знающую, как поступить. А Гога, конечно, должен был все терпеть. Но на этот раз он не выдержал, послав свое «медвежье лакомство» куда подальше, и в Москву отправился один. К такому решению подтолкнуло и то, что совсем недавно Одетт заставила его безумно ревновать. Пришла к нему на виллу на какое-то праздничное мероприятие с каратистом, снимавшим комнату в доме у Гоги. Конечно, Гога делал вид, что видит Одетт впервые. Бросая на нее с каратистом испепеляющие взгляды, старался погасить зарождающийся пожар красным вином и виски, но ничего не получалось. Гога был в бешенстве! С каким бы наслаждением он убил этого урода!

Вскоре Одетт с каратистом откланялись. Гога краем уха услышал, что они собираются в бар, который был ему хорошо известен. Остаток вечера он провел с единственной мыслью: поскорее отправиться за этими сволочами. Ему удалось это сделать только поздно вечером, когда бар был уже закрыт. Подъехав к опустевшей парковке, он увидел машину Одетт, и в глазах потемнело. Значит, она уехала с ним! Картины жарких поцелуев и разврата скрутили желудок. У Гоги были ключи от бунгало, которое она снимала на Голливудских Холмах. Уже через несколько минут он был перед ее домом, где стояла машина каратиста. Выскочив, как сумасшедший, из машины, Гога подбежал к хижине, открыл дверь и включил свет. Одетт лежала на постели в платье на голое тело, рядом каратист, как живой труп — полностью одет, руки на животе. Первым в ход пошел шкаф с посудой, разлетевшейся по полу. Затем последовали тумбочка и стол со стульями. Наконец, торшер. Наступила очередь Одетт! Но каратист оказался джентльменом. Он лишь испуганно повторял, что между ними ничего не было, держа Гогины руки и не подпуская к Одетт. Та визжала, как поросенок, и угрожала вызвать полицию, покуда Гога продолжал громить все вокруг, как Терминатор, и материться пятиэтажным матом. Наконец Одетт выскочила через окно с криками о помощи. Почему-то выбило пробки, и комната погрузилась во мрак. Обессиленный Гога рухнул на постель рядом с каратистом. Тот продолжал уверять, что между ним и Одетт ничего не было! Даже по спине погладил. «Ааа, значит не успел!» — подумал Гога, и силы покинули его. Тут раздалась сирена полицейской машины, в окне замелькали сине-красные мигалки. «Ну, все, — подумал Гога, обхватив голову. — Пиздец!» Через пару минут луч фонаря пронзил темноту и пробежался по стенам. Женский голос прокричал:

— Полиция! Полиция! Руки вверх!

Гога вспомнил, как мама говорила ему нежным голосом: «Подними ручки вверх, сына, затем выпрями их перед собой, нагнись до пола, не сгибая коленок, и выпрямись. Делай такую зарядку каждый день, чтобы быть сильным».

Луч фонаря ударил Гоге прямо в глаза. Он сидел, поникший, рядом со своим благородным соперником. Вдруг в темноте раздался истерический визг Одетт:

— Арестуйте его! Чего вы ждете?! Вы полиция или нет?! Арестуйте!

В ответ прозвучал резкий возглас:

— А ну-ка, отойдите! Не вмешивайтесь! А то и вас арестуем!

— А меня-то за что?! — заверещала Одетт, от которой понесло алкоголем.

Гога сидел в черной кожаной куртке, обшитой военными шевронами, разбитый, как солдат, вернувшийся с неведомой войны.

— Ваши водительские права! — вновь прозвучал строгий женский голос.

Гога вытащил права и протянул их. Наконец, в комнате зажегся свет. Одетт стояла вся взъерошенная с блестящими от страха глазами. Посмотрев на права, женщина-полицейский с презрением обратилась к Одетт:

— И что вы хотите, чтобы этот гражданин сделал?

— Я хочу, чтобы он убрался из моего дома! Немедленно! Убирайся!

Возвращая права, женщина-полицейский многозначительно посмотрела на Гогу.

— Господин Пусеп! Вы слышали, что хочет хозяйка дома?

— Да, да, конечно! — пробормотал Гога, сунул права в карман и быстрым шагом вышел из комнаты. Он ехал домой и не мог поверить, что пронесло! Почему женщина-полицейский его отпустила? Видимо, неприязнь к пьяной девице, которая еще нагло указывает полиции, что делать. А второе, наверное, куртка с шевронами. Видимо, она подумала, что Гога военный, и сжалилась над ним.

Какая связь между рабочим, появившимся ниоткуда и чинившим у тебя в Америке гаражные ворота, и твоей дальнейшей судьбой? Ответ: самая прямая. Если он поставлен сюда рукой судьбы для осуществления ее планов. И неважно, что ни ты, ни этот рабочий об этом не догадываетесь. Важно лишь то, что с этого момента данный субъект будет играть судьбоносную роль в твоей жизни.

Виктор (тот самый рабочий), уже будучи ассистентом Гоги по сьемкам в Москве, сообщил:

— Ны-ы-овый год в-в-встречаем в Доме кино. З-з-заберу тебя в-в одиннадцать.

В Шереметьево Гога приземлился 30 декабря 1992 года. Он безумно устал. Устал — от всего. От дороги, от жизни, которая никак не складывалась даже при всех успехах, которых он достиг в Америке. Все вверх тормашками. Особенно с Сандрой. Она, казалось, высосала из него последние силы. Обесточила.

Гога не был уверен, что вообще хочет праздновать наступающий Новый год, тем более куда-то идти. Но позвонил Георгий Мартиросян, с которым Гога подружился во время предыдущих сьемок, и стал уговаривать. А пока Гога лежал в гостиничном номере, размышляя о том, как неумолимо летит время. Он любил зимнюю Москву. Теперь она ему еще напоминала молодость и беззаботные студенческие годы. «Невероятно! Как давно все это было. Как будто никогда и не происходило. Не было института, Лены, даже Валеры не было».

Утром его разбудил телефонный звонок. Это был Саша Мягченков, с которым он снял не один телевизионный проект для Америки.

— Ну что это такое! — возмущенно воскликнул Саша экзальтированным голосом. — Даже не позвонил! Я понимаю, голливудский продюсер! Звезда! Но друзей-то забывать не надо!

Саше всегда удавалось рассмешить Гогу. Он говорил, как будто играет какую-то роль. Договорились встретиться у Саши на Ленинском проспекте, где он жил с супругой Ириной и десятилетней дочуркой Катей. У Саши было весело, по-домашнему тепло и уютно, уходить уже никуда не хотелось.

— А чего нам не встретить Новый год у тебя?! — весело спросил Гога.

Ира обрадовалась:

— Да! А почему бы и нет?!

— Джоржик… — ласково начал Саша, — да мы бы были счастливы! Но ты не понимаешь, что значит появление в Москве голливудского продюсера! Особенно сейчас, когда сюда ни одна собака не забегает. А тут Голливуд! — пафосно добавил Александр, многозначительно подняв указательный палец.

— Саш… ну, прекрати пиздеть! (Ирина и Катенька были на кухне). — Голливуд. Звезда… Все это хуйня!

Саша хитро засмеялся и продолжил:

— Да ты пойми, мой дорогой Жоржик. Это неважно, что ты там думаешь в своей тупой башке! Важно, как это будет воспринято обществом! Как на это посмотрит народ! Наш бомонд! Ты же звезда! И всем хочется пообщаться со звездой.

Гога усмехнулся.

— Да ты же сам меня учил! Из всего надо сделать шоу! Это же шоу-бизнес! — воскликнул Саша, округлив глаза и вытянув губы в трубочку, как женщина. — Ну, что вы там копаетесь! Где еще водка?! Ира!

В 23:00 раздался звонок. Это был Виктор. Несмотря на то, что Виктор еще с детства заикался, он обладал удивительным чувством юмора:

— Дж-ж-жордж, я-а-а-а х-хоть и ка-аскадер, но д-даже я в таком со-остояни-и-и при-и-ехать не смогу. Нууу, ты понимаешь. Пр-р-р-рости, старик.

Закончил Витя тем, что пообещал — будет ждать Гогу до последнего перед входом, если сам сумеет сюда добраться. Как-то по пьянке Витя на своем жигуленке убегал от милиции. После долгой погони по ночной Москве его все-таки загнали в угол. Поняв, что деваться некуда, Витя выскочил из машины и в отчаянии воскликнул:

— Вы-ы-от, в-видите, ш-ш-ш-то м-может сделать с-с человеком о-один бокал шампанского!

Его отпустили.

— Спасибо, Витя, — сказал Гога и повесил трубку. — Ну вот видишь! Не судьба! Значит, этот Новый год встречаем у тебя! — радостно объявил Гога.

— Прекрасно! — воскликнула Ира.

Но Саша не сдавался.

— Ты не понимаешь, что это будет! — завопил он. — Не простят! Скажут, вот, мол, приехал тут, выпендривается! Сегодня там соберутся сливки нашего шоу-бизнеса! Весь цвет общества! Давай, давай! Собирайся!

— Да где мы в это время найдем машину?! Все уже давно за столом, празднуют!

— Правильно! Они там пару рюмок выпьют и обойдутся! — еще раз постаралась встрять Ирина.

— Ира! — строго прервал Саша. — Я что, сам не хочу, чтобы наш дорогой Жоржик остался?! Но это бизнес! Дело превыше всего! Поняла, женщина?!

Выйдя на улицу, Гога глубоко вдохнул морозный воздух. Улица была совершенно пуста. Ни души.

— Ну, что я тебе говорил? Кто в это время будет разъезжать?! Разве что какой-нибудь сумасшедший или бездомный!

«Что я несу?! — подумал Гога. — Откуда у бездомного машина?»

— Все. Пошли обратно. Холодрыга! — воскликнул Гога, поднял воротник и засеменил в сторону подъезда.

Он совершенно не обратил внимания на странный звук, который медленно приближался — ш-ш-ш-ш-ш… Оглянувшись, Гога увидел самосвал, рассыпавший песок на проезжую часть. Саша уже размахивал руками:

— Эй! Стой! Эй, мужик! Остановись!

В следующее мгновение Саша уже стоял на ступеньке самосвала и что-то энергично объяснял водителю. «Это еще что?!» — с изумлением подумал Гога.

— Давай! Давай! Иди сюда! — заорал Саша.

— Ты что, совсем очумел! — воскликнула Ирина, уставившись на супруга.

Гога нехотя подошел и заглянул в кабину. Внутри сидел усатый мужик в фуфайке и в ушанке. Одно ухо свисало. Было видно, что тот уже давно празднует, но держится молодцом. Саша наигранно распахнул руки.

— Ну даа! Понимаю! Неудобно! Не для голливудского продюсера! Но ничего, потерпишь! Зато этот человек отвезет тебя по адресу.

— Ты уверен? — с раздражением спросил Гога, бросив оценивающий взгляд на водителя.

— Я обо всем договорился и уже заплатил! Так что не переживай! Давай! Давай! Садись! А ты у меня смотри! — пригрозив пальцем, обратился Саша к водителю. Это груз импортный и очень ценный. Понял?!

— Да понял, понял… — пробурчал водитель, исподлобья взглянув на Гогу.

Гога привык к сюрпризам, но этот выделялся особенно.

«Ну, что ж, — подумал он. — Самосвал так самосвал. И не такое бывало». Сел в машину и захлопнул дверь.

— Ну, давай, поехали! А ты точно знаешь, куда ехать? — спросил Гога, недоверчиво посмотрев на водителя.

— Я по Москве уже тридцать лет гоняю. Сказал, что знаю, значит знаю, — пробухтел мужик и нажал на газ.

— Как приедешь, сразу позвони! — крикнул вдогонку Саша.

Гога махнул рукой и предался судьбе. Глядя на пустынные улицы, он думал: «Дааа, всякое бывало… Но такое! — усмехнулся он про себя. — Новый год на самосвале с этим типом! Кому скажешь, не поверит. И откуда он только взялся?»

К Дому кино подъехали без пяти двенадцать. Витя, как и обещал, стоял перед входом весь продрогший.

— Н-нууу, м-мы-олодец! Ха, ха, ха! П-прямо н-н-на с-с-с-самосвале! А-а-а что, л-л-лет-тучей л-лошади не нашлось?! Д-давай, давай, а то оп-поздаем!

Зал был забит. Как только они подошли к столу, свет погас и раздались радостные возгласы. Начался отсчет: 5, 4, 3, 2, 1! Послышались взрывы шампанского!

— Ураааа!

Новый, 1993 год наступил.

С каждым глотком вина усталость все сильнее вдавливала Гогу в кресло. Ему безумно хотелось спать. Но яркий свет, музыка и веселье вокруг не давали. С застывшей улыбкой он поглядывал по сторонам. Как в тумане подумал: «Еще вчера я был в Лос-Анджелесе… А сегодня праздную Новый год в Москве! Хах. Невероятно». За столом он знал только Жору и Андрея, местного бизнесмена. Тот уже несколько минут с восторгом объяснял, что у него для Гоги есть сюрприз, от которого он просто обалдеет. Гога сюрпризов не любил и невольно поморщился.

— Андрюша, может, обойдемся без сюрпризов, а? Так спокойнее.

— Да ты не понимаешь! — с восторгом продолжал Андрей. — За этот сюрприз любой мужик бы… Ну, просто бы жизнь отдал!

— Вот именно таких сюрпризов я и не люблю, — устало ответил Гога.

— Ты сиди здесь и наслаждайся! Потом скажешь мне спасибо! — с этими словами Андрей куда-то исчез.

Через несколько минут Гога увидел, как Андрей ведет сногсшибательную красавицу, настолько похожую на Одетт, что Гога съежился. Андрей подошел к столу и торжественно представил:

— Познакомься, это Вера! Наша самая красивая и блистательная звезда экрана! Правда, Верочка?!

Вера действительно была неотразима. Она напоминала молодую Аву Гарднер, любовь всей жизни Фрэнка Синатры. Но Гога влюбленным Фрэнком себя не почувствовал и восторга друга не разделил. Привстав, он вежливо, но вяло улыбнулся и протянул руку.

— Очень приятно. Такая реклама… Даже не знаю, что сказать… — отодвинул стул и предложил сесть рядом.

Он, видимо, проделал это настолько устало и без энтузиазма, что красавица бросила недовольный взгляд на Андрея. Вместо искр, между ней и Гогой пробежал холодок. Как только он ее увидел, сразу понял — это бесперспективно. Не только из-за усталости, но и потому, что в ее невероятно красивых глазах мерцал огонек глупости — такой же, как у Одетт, только без тени блуда. Гога не знал, что сказать. Поерзал на стуле и продолжил молчать. Лицо Андрея застыло. Ему стоило больших усилий доставить этот драгоценный груз к столу. Молчание нарушил хорошо подогретый товарищ с Кавказа, проскользивший метров десять на коленях к ее ногам с горящими глазами и огромным букетом роз. Вера снисходительно улыбнулась, а у Гоги это вызвало отвращение. Он ненавидел такие представления. Нагнувшись к принцессе, Гога тихо произнес:

— Я вижу, это ваш звездный час. Наслаждайтесь. Не теряйте время с пожилыми, уставшими мужчинами.

Вера посмотрела на него с недоумением, перемешанным с раздражением. Встала, выпрямилась и гордо удалилась, даже не попрощавшись, как это и полагается королеве! Андрей не находил слов:

— Да… да если б я знал! Да я бы сам! — воскликнул он, задыхаясь, и бросился вслед за Верой.

Прошло уже больше часа. Гога продолжал сидеть как истукан. Все вокруг было как в тумане. Георгий Христофорович бережно налил по очередной, встал, сделал многозначительное лицо и поднял рюмку. За столом замолчали. Но вместо ожидаемого тоста последовал добродушный смешок с матом:

— Да что же это такое е… мать! Джордж! — выпалил Георгий.

Гога поперхнулся.

— Ты что, приехал сюда умирать?!

— Не понял? — откашливаясь, спросил Гога.

— Что тут непонятного?! — продолжил Христофорыч, посмеиваясь. — Напротив тебя — две прелестные дамы… А ты, Георгий Борисович, сидишь как пень! Пригласил бы даму на танец. А то мы тебя исключим из нашего коллектива, хе-хе-хе.

Гога только сейчас заметил, что напротив него сидят две женщины. Одна была Татьяна Васильева, супруга Мартиросяна. Другую он видел впервые. С напускной почтительностью Христофорыч указал на молодую женщину:

— Это Кирочка. Наша близкая подруга. «Птичка», как я ее иногда называю. Прошу любить и жаловать.

Кира сидела, ухватившись за Танину руку, положив свою блондинистую голову ей на плечо, и внимательно наблюдала за Гогой большими, голубыми, холодными, как ручеек, глазами. Тогда Гога этого взгляда не оценил.

— Очень приятно, — сказал Гога, привстал, нагнулся через стол и вежливо протянул по очереди обеим дамам руку.

— Ты совершенно прав, Георгий Христофорович, — сказал Гога и пригласил Киру на танец.

Кира была невысокого роста, с прилежно уложенной прической и аккуратно одетая. В ней все было «аккуратным». Даже когда она положила руку ему на плечо, то сделала это очень плавно и аккуратно. Лицо у нее было серьезным, как будто вышла не на танец, а на экзамен по математике. «Мало ли что? Человек устал. Или просто серьезная девушка», — промелькнуло в голове…

Заиграла медленная музыка. Обняв Киру за талию, Гога вдруг ощутил покой, что его слегка удивило. Так чувствовать себя с незнакомым человеком казалось ему странным. Они о чем-то разговаривали… как вдруг ни с того ни с сего у Гоги безумно заболела голова. Он даже испугался. У него никогда так не болела голова. Столь сильно и как-то по-особенному.

— Кира, а вы сможете подбросить меня до гостиницы, когда поедете домой? Если вам это, конечно, не сложно. Такси я уже вряд ли найду, — потирая виски, спросил Гога. — У меня что-то безумно разболелась голова. Наверное, из-за перелета. Ужасно длинный… А мой так называемый ассистент куда-то исчез.

— Конечно! — удивившись, ответила Кира. — Сейчас все организую.

В машине набилось человек шесть. За рулем сидел Мартиросян. Когда он завел машину, Кирочка похлопала его по плечу:

— Жорочка, не забудь, что мы должны завезти Джорджа в гостиницу.

— В гостиницу?! — рассмеялся Жора, — даже не думайте, Георгий Борисович. В гостиницу мы вас отвезем как-нибудь в другой раз. А сейчас едем к нашей птичке, к нашей любимой Кирочке. Правильно? — посмотрев на Киру, безапелляционно произнес Мартиросян и вырулил на шоссе.

— Жооораа! Ну что за глупости! У человека болит голова! — запротестовала Кира.

— Ничего, — спокойно отпарировал Мартиросян. — Поболит и перестанет.

Гога сморщился от боли и махнул рукой.

— Ладно, ничего! Поехали, — сказал он, и голова затрещала еще сильнее.

Этот инцидент с головой Гога вспомнит несколько лет спустя. Но будет уже поздно.

Кирина небольшая съемная квартира находилась недалеко от станции метро «Аэропорт», на первом этаже. Гога изумился, узнав: только в этом году она сменила шесть квартир, пока не нашла ту, что ее устроила. Для Гоги это было немыслимо. Он был человеком привычки. Ему ничего не давалось так тяжело, как смена места обитания. Даже перестановка мебели была сродни выдергиванию зубов. А для Киры, как выяснилось, это любимое занятие. И делала она это с такой легкостью и энтузиазмом, будто переставляла горшок с цветами с одного подоконника на другой.

Все столпились на кухне. Кира поставила выпивку, они с Таней принялись готовить закуски. Гога наконец не выдержал.

— Кира, у вас случайно не найдется какого-нибудь дивана или кресла, где я бы мог прилечь хоть на несколько минут. Голова вот-вот треснет, — тихо сказал Гога, потирая виски.

— Конечно! — заботливо откликнулась Кира.

Взяла его за руку и завела в спальню, где стоял темно-коричневый диван. Гога прилег. Кира накрыла его норковой шубой. Он успел только сказать «спасибо» и мгновенно заснул. Сквозь сон он слышал шум, похожий на ругань. Пару раз громко хлопала дверь. Но он так и не проснулся, проспав до утра как убитый. Когда проснулся, он был свеж и полон сил. Головной боли как не бывало. Оглянувшись, он не сразу понял, где находится. Кира, улыбаясь, зашла в шелковом темно-синем халате с золотистыми цветами.

— Доброе утро. Как голова? — вежливо спросила она.

— Отлично! Совсем не болит.

— Вот и хорошо. Чай, кофе?

— Кофе было бы хорошо. Я просто вырубился. Прости.

— А что хочешь на завтрак? Могу приготовить яичницу, — почему-то слегка смутившись, сказала Кира.

— Супер!

— Ветчина, сыр?

— Мне все равно. Приготовь, как хочешь.

Когда Кира отправилась на кухню, Гога последовал за ней. Он удивился, насколько хорошо и уютно чувствовал себя здесь. «Так мирно и безмятежно. Давно не ощущал такого спокойствия», — подумал он, наблюдая, как Кира готовит завтрак. За окном шел снег. Светило яркое солнце. Как в молодости, когда он был еще студентом и оставался у какой-нибудь из своих девчонок ночевать, пока ее родителей не было дома. Как он соскучился по этому ощущению! Ему вдруг безумно захотелось выпить рюмку водки.

— А водка есть?

— Утром?

— Уг-ху…

Кира достала бутылку, рюмку и поставила на стол. Он молча налил, опрокинул рюмку, выдохнул, бросил взгляд на Киру и подумал: «Почему нельзя жить вот так? Просто. Как нормальные люди. Сидеть на кухне и никуда не спешить. Не гнаться вечно за чем-то. Вот уже сколько лет ты все бежишь куда-то… спешишь… А куда и зачем, сам толком не знаешь». Так незаметно пролетели два дня. Они вышли лишь раз в магазин за продуктами. Много говорили. Смотрели телевизор. Болтали по телефону с Мартиросяном. Кира рассказывала о покойном муже, которого она потеряла девять месяцев назад в Лондоне. Как все это было ужасно. Как она прятала от долбанного советского посольства пятнадцать тысяч долларов, выделенных на операцию супруга. Теперь их требовали назад, так как муж умер до операции. Гога рассказывал о себе. Как покинул Союз. Но больше всего вспоминал маму. Говорил о предстоящих съемках о судьбе Анастасии, младшей дочери царя. Об Америке почему-то говорить совсем не хотелось. Кира нравилась Гоге. Но не более. Поэтому все ограничилось несколькими шуточными попытками поцелуя с его стороны и ее смехом по этому поводу. Когда разговор вновь зашел о съемках, Кира вдруг предложила помочь с подбором актеров — многих она знала лично благодаря знаменитому мужу. Такая помощь ему была как раз необходима и освобождала от множества лишних забот.

Уже через несколько дней начался подбор актеров. И очень скоро Кирин характер проявился во всей своей «пленяющей самобытности и красоте». Предполагалось, что роль царицы исполнит актриса из Питера. Она была хороша собой (первый минус) и имела неосторожность обратиться к самолюбивой Кире на повышенных тонах, да еще при людях. Зайдя на цыпочках в кабинет Гоги, Кира шепнула на ухо:

— Я слышала, она проблематичная. К тому же пьющая. Многие режиссеры отказываются с ней работать. Говорят, еще и скандалистка. Но ты сам смотри и решай. Мое дело — предупредить.

Так «царица», не успев взойти на престол, лишилась роли. Пришлось искать другую. Съемки начались в Москве и продолжились в Питере. Они уже жили в одном номере в шикарной гостинице в центре города. Кирочка быстро завоевала симпатию съемочной группы. Ее называли «happy go lucky», что означает «счастливо шагающая по жизни». Но счастливо по жизни Кирочка шагала потому, что умела как никто отстаивать свои интересы, делая это не всегда тонко, но очень эффективно. В чем Гога вскоре убедится благодаря случайному телефонному звонку.

Маша была победительницей первого в СССР конкурса красоты и впоследствии оказалась в Лос-Анджелесе. Гога уже не помнил, как он с ней познакомился, но они подружились. Она была гораздо моложе его и на голову выше. Для него она скорее была младшей сестрой, нежели объектом романтического влечения.

Неожиданно поздно вечером в его номере раздался звонок. Это была Маша. Конечно, такого звонка Гога не ожидал. Тем более, что он находился на другом конце света. Но это польстило. Молодое существо не забыло о нем! Он не заметил, с каким напряжением Кира наблюдала за ним и слушала их разговор. Вдруг за его спиной раздался грохот. Гога вздрогнул, обернулся и оторопел. На полу лежала разбитая вдребезги ваза. Лицо Киры было искажено от злости. В бешенстве она обрушилась на него:

— Что это еще за Маша! Чего ты тут разлюбезничался! Кто это?!

Гога остолбенел. На мгновение даже потерял дар речи. Отличительной чертой Киры было умение закатывать сцены с такой дерзостью и холодной наглостью, с таким ором, что люди терялись и застывали как вкопанные. Гога уставился на Киру, бессмысленно моргая. Он был не в силах поверить, что эта маленькая «птичка» носит в себе такую жгучую ненависть и злобу! И имеет наглость вести себя таким образом!

— Ты что… Что ты себе позволяешь?! — задыхаясь, заорал Гога.

— Кто это?! — еще громче завопила Кира. — Кто эта «Машенька, дорогая»?!

— Да какая тебе разница! Ты что, совсем рехнулась?! Будешь мне указывать, с кем общаться? Ты со мной такие фокусы не выкидывай… А то я быстро с тобой разберусь! Мне такого не надо! Извини! — захлебываясь от возмущения, прокричал Гога и, весь трясясь, стал одеваться. — Маша — просто знакомая! И просто позвонила! Устроила здесь сцену… Там, наверное, подумали, что кого-то убивают!

Маша действительно успела спросить, что случилось, и со словами «Извини!» быстро повесила трубку.

Весь пылая, Гога направился к выходу.

— Прости! — вдруг рухнув на постель и закрыв лицо руками, воскликнула Кира. — Прости, Жорочка! — зашептала она, рыдая. — Я… я… просто ужасно устала… Смерть мужа… Весь этот кошмар, который я прошла… Я! я!.. Прости меня Жорочка! Прости!

Она вскочила, бросилась перед ним на колени и стала целовать ему руки. Гога сморщился. Он ненавидел такие сцены! Но он не оттолкнул Киру. Подошел к кровати, сел и опустил голову. Внутри все клокотало. И он думал, думал и думал… Маша больше не позвонила. Два ноль в пользу Кирочки! Конечно, этот случай насторожил, но работы было столько, что копаться в произошедшем не было времени. Кирино настроение часто менялось. То она была безудержно веселая, то вдруг становилась серьезной, замкнутой или злой. Гогу удивляла еще одна ее черта: Кира была почти полностью лишена чувства юмора. Могла засмеяться в таком месте, где смешного ничего не было. Или, наоборот, с недоумением молчать, когда все хохотали.

— Ха, ха, ха… — раздался громкий, одинокий голос во время спектакля, когда в зале царила гробовая тишина.

Что тогда рассмешило Киру, осталось загадкой. Если Кира смеялась в компании над шуткой или анекдотом, то делала это, чтобы не подумали, будто она тупая или не понимает юмора. Не улавливает тонкостей, которые улавливают другие. Когда возникала такая ситуация, она смотрела на остальных, чтобы не пропустить момент и вовремя включиться. А потом вытирала слезы от смеха:

— Ааа-ха-ха-ха-ха! Как смешно! Не могу!

Съемки в Питере закончились. Они вернулись в Москву. Когда ехали в такси в сторону его гостиницы, Гога смотрел в окно и думал: «Вот и все. Теперь домой. А там… Ух! Даже не хочу думать». Он посмотрел на Киру. Она сидела и тоже задумчиво глядела в окно. «Еще одна встреча, не имеющая никакого смысла. Вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся. Хотя кто знает», — ухмыльнулся про себя Гога. Кира вдруг повернулась к нему, обхватила его руку и крепко прижалась, положив голову ему на плечо.

— Жорочка… — нежно прошептала Кира. — Я беременна.

Сердце кольнуло.

— Ты не волнуйся, Жорочка. Мне от тебя ничего не надо. Я давно хотела ребенка. И если ты не захочешь, я буду растить его сама, — тихо сказала Кира и прижалась еще крепче.

Кирочка была отличным психологом. Она давно разобралась в Гоге и прекрасно знала, какая должна последовать реакция. Его сердце громко стучало. Как можно спокойнее, Гога бодро ответил:

— Да что ты такое говоришь? Еще одна безотцовщина? Ну, нет уж… Это прекрасная новость!

Он посмотрел на нее и, проглотив подкатившийся комок к горлу, продолжил:

— Как только вернусь, сразу сделаю тебе визу в Америку. Думаю, рожать надо там.

Кира опустила голову и прошептала:

— Как скажешь, Жорочка.

Вновь прижалась, съежилась и как котенок потерлась носом о Гогину грудь.

Гога гордо поднял голову и уставился вдаль. Новость, конечно, была ошарашивающей… Но ведь у него с Сандрой все кончено (во всяком случае для него). И детей у них тоже нет. А тут сама судьба делает предложение! «Почему бы и нет?! — подумал Гога. — Ведь дети — это прекрасно! По-моему…»

Вернувшись в Америку, Гога сразу принялся организовывать Кирин приезд и заодно новые сьемки в России. Продюсер в Голливуде — это звезда. Студии такие «титулы» берегут как зеницу ока. Лишь избранные могут сказать, что работают для «Парамаунт»! Гога был «избранным».

К этому Гога шел долгие годы. Его первым проектом были легендарные Harlem Globetrotters. Баскетбольное шоу, покорившее мир своими виртуозными выступлениями. В Союзе «Гарлемские Глобтроттеры» впервые выступали еще в 1959 году, когда Хрущев лично принимал их на Красной площади. Тогда в команде был Уилт Чемберлен, будущая легенда НБА. Гога привез троттеров в Россию тридцать лет спустя, в 1989 году. Почти год он провел в мучительных переговорах с Госконцертом, в то время, когда в СССР к эмигрантам относились еще как к «предателям Родины». Но Гога все же добил. Гастроли прошли с огромным успехом.

Эта история началась, когда весь мир наблюдал за развалом Союза. Во время ланча Гога сидел со своим приятелем и адвокатом Гарольдом Липтоном в ресторане в Беверли Хиллз.

— Сейчас, когда там все это происходит, наверняка откроются сумасшедшие возможности! А не замутить ли нам там что-нибудь этакое, а? — обронил Гога.

Гарольд Липтон — пожилой, невысокий, худощавый, очень влиятельный человек. Всегда в хорошем настроении. С необыкновенным чувством юмора и с еще большим чувством авантюризма. Его дочь, Пегги Липтон, голливудская звезда, была замужем за Куинси Джонсом, легендарным музыкантом и продюсером Майкла Джексона. Их брак в свое время наделал много шума. Куинси был чернокожим, а Пегги — самый что ни на есть эталон американской блондинки. Влияния Куинси и Гарольда было достаточно, чтобы руководство Троттеров согласилось встретиться с «человеком с улицы». Гога понимал — это шанс один на миллион. Если ему удастся осуществить такой проект, он станет поворотным моментом в его жизни. Единственное условие, которое Гога поставил Липтону: Гога должен быть продюсером турне. Звание продюсера для него был главным во всей этой игре.

— Ты же понимаешь, для меня это уникальный шанс, он станет моим пропуском в будущее.

Гарольд рассмеялся.

— Понимаю. Договорились!

— Пиши бумагу! — с восторгом воскликнул Гога.

Создали группу из нескольких человек. Дебора, женщина лет тридцати пяти, занималась спонсорами и рекламой. Другим партнером был Дейвид Ли. Известный певец из Тайваня. Он также готовил турне Глобтроттеров в Тайване, но сейчас был свободен. Поэтому вызвался помогать в роли волонтера, одновременно и опыта набираться. Но через некоторое время «партнеров» стала жаба душить:

— Почему только Гога озвучен как продюсер? Проект же общий!

Гарольд (ему это можно простить — возраст и занятость) забыл об их договоре и вынужден был поднять вопрос на общем собрании. Тут Гога вытащил бумагу и напомнил Гарольду о договоре. Гарольд рассмеялся:

— Да ты прирожденный адвокат!

На этом вопрос был закрыт. Но не для «партнеров». Хитрый Ли решил применить тысячелетнюю китайскую мудрость «Искусства войны». Связь с Госконцертом шла через офис Гарольда. Это было крайне неудобно. Своего факса у Гоги не было. Чтобы не беспокоить «уважаемого старика», Ли предложил — вся переписка с Госконцертом может идти с его факса. Так продолжалось некоторое время. Гога стал замечать, что переписка ему уже вообще не передается. На вопрос «почему?» Ли успокаивал:

— Ничего важного! Так, рутинная переписка.

Наконец из Госконцерта в офис троттеров пришла последняя версия договора. Гога и Джо Анзавино, директор Глобтроттеров, сидели в офисе. Прочитав контракт, они переглянулись, довольная улыбка скользнула по лицам.

— Вроде все как договаривались. Ну, что? Подписываем? — слегка нервничая, спросил Гога.

— Вроде все нормально, — пожав плечами, ответил Джо. — Все наши условия тут. Молодец! Поздравляю! Russia, here I come! — воскликнул хриплым голосом Джо и засмеялся.

Подписав договор, они пожали друг другу руки и Гога ушел. Уже в машине он испытал необыкновенную гордость — все-таки добил! «Как же они меня задолбали, эти Советы! Измучили, суки! Еще немного, и я бы плюнул на все! И эта комсомолка! Смотрела на меня целый год как на прокаженного». Проехав несколько миль, Гога вдруг почувствовал беспокойство. «Подожди, подожди… Здесь что-то не то… — проскользнуло в голове. Он остановил машину. — Ты подписал контракт, а наверху страницы стоит имя Дейвида Ли. Не понял…» Сердце тревожно забилось. Он тут же набрал Джо.

— Послушай, Джо, здесь что-то не так! Контракт оформлен на Дейвида Ли, правильно?

— Да, на Ли… — подтвердил Джо.

— А подписываю его я.

— Действительно, какая-то неувязка. Я даже не обратил внимания.

— Ты контракт еще не отправил?

— Нет.

— Жди меня! Сейчас буду! — воскликнул Гога, развернул машину и помчался обратно.

Влетев в офис, он попросил контракт и вперился в него. Наверху первого листа красовалось имя Дейвида Ли.

— Но это же ошибка! При чем здесь Ли?! — изумился Гога.

— Согласен. Ошибка.

— Белило есть?

— Есть.

Взяв страницу трясущейся рукой, Гога аккуратно выбелил имя Ли и авторучкой вписал свое.

— Фу ты черт! — вздохнул Гога с облегчением. — Вот теперь можешь отсылать.

Вся Москва и Питер были завешаны афишами:

Уже в Москве Гога обратился к замдиректора Госконцерта Ходыкину:

— Владислав Степанович, вы помните последнюю версию нашего контракта?

— Ну?

— Там на первой странице, наверху, стояло имя Дейвида Ли. Почему?

— Насколько я помню, вся переписка велась через него.

— Ааа… — покачал головой Гога, — А если бы мы тогда не исправили имя в контракте? Чье имя было бы на афишах?

— Дейвида Ли! — бодро ответил Ходыкин.

Гогу чуть не стошнило.

— Мы же не знаем, кто у вас там главный! Кто в документах, тот и главный! А переписка — это документ!

— Ну вы даете… — ошарашенно протянул Гога. — Я же целый год приезжал к вам на переговоры! Помните, как вы меня чуть ли не в роли мошенника выставили, заявив, что у вас в Европе другой продюсер. И Джо Анзавино должен был выслать срочный телекс, подтверждающий, что я единственный официальный представитель этого турне в России. Забыли?!

— Ну, уж простите, Джордж! Но вы должны понять… У нас главное — документ. Бумага! — многозначительно подняв указательный палец, закончил Ходыкин.

«Вот сучища! Ну и Ли! И этим все по барабану! Могу только представить — на всех плакатах, по всей Москве и Ленинграду имя Дейвида Ли!.. Ну, блять, убил бы урода!»

Гастроли проходили с большим успехом. Москву и Ленинград уже отработали. Впереди были Ереван и Вильнюс. Но в Лос-Анджелесе оставалась больная мама и надо было срочно возвращаться в Америку. Теперь у него было самое главное — звание легитимного голливудского продюсера! Все двери отныне были открыты. И в России тоже. Госконцерт уже сам рвался сотрудничать.

Забегая вперед. Когда Госконцерт прислал телеграмму, подтвердив проведение гастролей легендарной Патти Лабелль, Сандра ее спрятала и показала лишь шесть месяцев спустя. Объяснила тем, что просто забыла. Забыла?!

Гога организовал приезд Киры в Сан-Франциско. Хотел показать самый красивый город Америки, как делал это когда-то для мамы. В Лос-Анджелесе он снимал трехкомнатную квартиру в районе Голливуда, но, взвесив все за и против, решил перебраться в Палм-Спрингс. Рожать там будет лучше.

Палм-Спрингс: более подходящего места для душевного покоя и равновесия, чувства космической связи со Вселенной не найти. Благополучие, наряду с каким-то мистическим ощущением, витает здесь в воздухе. От сухого, теплого, пустынного воздуха кружится голова, а на душе наступает такое умиротворение, что покидать это место не хочется уже никогда. Весь городок усыпан бассейнами и гольф-кортами вместе с уютными ресторанчиками, крохотными магазинами для сувениров, виллами и закрытыми поселками. Магическое ощущение овладевает сразу, как съезжаешь с магистрали на дорогу, ведущую к городу. Пальмы на главной улице приветливо машут ветвями, как бы заманивая уставших путников в свой загадочный рай. Здесь издавна поселялись художники, писатели и музыканты, включая Фрэнка Синатру и Элвиса Пресли. А также представители разного рода элиты — от Аль Капоне до президента Рейгана. Гога снял двухэтажную квартиру в одном из закрытых поселков, на территории которого был гольф-корт и пять бассейнов. Решив, что для сильно беременной Киры главное — мир, покой, чистый воздух и теплый климат. Но когда на душе мира нет, то и покоя не найдешь. Как обрести мир человеку, за год меняющему шесть квартир? Уже через пару месяцев Кирочка пожаловалась:

— Здесь надо жить, если собрался помирать. Скукотища!

Роддом Eisenhower Medical Center был больше похож на шестизвездочную гостиницу, нежели на медицинское учреждение. Гога прочитал о беременности все что мог. Больше всего его интересовало, что именно представляет опасность для матери и будущего ребенка. Большую часть прочитанного он не понимал, но почему-то запомнил «резус-фактор» и «билирубин». Возможно, из-за странного звучания — «билирубин»! Еще запомнил, что повышенный фактор этого вещества у младенца — опасно. Может сделать кровь чрезмерно густой и забить тонкие кровеносные сосуды головного мозга. Результат: умственно отсталый ребенок. При одной этой мысли он холодел. Успокаивало, что такое случается достаточно часто и, если вовремя отреагировать, легко лечится — пару дней в инкубаторе и все дела. Он также связался со службой, помогавшей молодым мамам освоиться после родов и учившей правильно кормить ребенка грудью. «Никаких смесей!» Его заверили, что если возникнет проблема с молоком, то волноваться незачем. Специально обученная медсестра приедет прямо на дом и доставит насос для стимулирования молочных желез. Процедура, конечно, может показаться странной (как доение коровы), зато очень эффективна. Кире об этом он не сказал. «Зачем пугать прежде времени», — подумал Гога.

Еще он решил, что будет присутствовать при родах.

— Представляешь, Жорочка… Маша получила визу в Америку и может быть, скоро приедет! — радостно сообщила Кира. — Вот здорово! Я так соскучилась по ней!

— Это как? — поинтересовался Гога.

Он вспомнил, что Маша бросила мужа и забрала ребенка. Теперь тот жил с Машиными родителями в Минске. Все были в шоке, когда это случилось. Ведь они были уверены, что это идеальная семья.

— Она нашла каких-то американцев, которые согласились спонсировать ее. Дали гарантию, что она вернется обратно, предоставили место в своем доме и обещали покрыть все расходы. Даже медицинской страховкой обеспечили! Прикинь?!

— Да, интересно… А что, если она не вернется?

— Не знаю… — пожала плечами Кира. — Нам-то какое дело? Она едет в Чикаго, но сказала, что сможет нас навестить. Меня буквально трясет от радости! — воскликнула Кира и захлопала в ладоши. — Мне сейчас так нужна поддержка. Это же моя лучшая подруга! Помимо всего, она такая ответственная. Ты же знаешь.

— М-м-да, знаю, — протянул Гога.

Когда он снимал «Анастасию», Кира попросила его дать Маше работу. Гога поставил ее отвечать за кухню, которую организовал к огромному удивлению руководства «Ленфильма».

— Ну вы даете, Георгий Борисович! Им по бутерброду — и то много! А вы тут целую кухню притащили…

Озадачены были даже крысы, снующие по пустынным коридорам студии. Тогда Маша действительно показала себя как очень ответственный работник. Поэтому новость о ее возможном приезде не особенно встревожила его. Он даже подумал, что это хорошо. «Может, Кира немного успокоится? Только интересно, на какие шиши она собирается сюда приезжать? Спонсоры еще какие-то… Не думает же она их кидать?»

Люди, пользующиеся бескорыстной помощью других, а потом кидающие их, всегда вызывали у Гоги отвращение.

Около пяти часов утра Гогу разбудил истошный вопль Киры.

— Жоорааа! А-а-а!.. У меня воды! Жорочка, у меня воды! Что делать?! Я могу умереть!

Гога спросонья не сразу понял, что происходит. Но Кира продолжала вопить:

— Ой!.. ой!.. вооодыыы! Жорочка, скорее!

Гога вскочил, накинул на нее халат, сам натянул штаны, надел майку, схватил Киру на руки и понес к машине. Через десять минут они уже были в госпитале.

— Не беспокойтесь! — утешала медсестра. — Ничего страшного. Проходите! Вот сюда. Осторожно! Вот так…

Обняв Киру за талию, медсестра заботливо провела ее в комнату и помогла лечь на кушетку. Кира продолжала ойкать:

— Ой! Ой! Ой! Осторожнее! Я могу упасть! Жорочка, только не уходи!

В отдельной палате с видом на гольф-корт (к которому Кира давно привыкла и который, видимо, ей уже надоел) висела пара оригиналов картин известных художников. Хрустальная ваза со свежими цветами, телевизор и музыкальный центр. Оказалось, что и рожать Кира будет в палате. Как объяснила медсестра, откроется потолок, на нем зажжется медицинская лампа, раздвинутся стены и всю аппаратуру подкатят прямо к постели. Затем появится врач со свитой и проделает все, как говорится, не отходя от кассы. «Ни фига себе! — подумал Гога. — Я даже не знал, что такое возможно!»

Когда начались схватки, Гога сидел в палате. Тихая классическая музыка, игравшая в комнате, не помогла. Кира запаниковала. Ее большие голубые глаза заблестели и широко раскрылись от страха.

— Жорочка! Уф, уф, уф! Ты только никуда не уходи! Хорошо?! Стой здесь! Уф! — трясясь и пыхтя, заверещала Кира. — Мне страшно! Ой! Ой! Больно! Ааааа! Жорочка, попроси их, пусть они мне дадут это… ну, против боли! Умоляю! А то я умру!

Как-то Гога имел глупость прочитать Кире о методе безболезненных родов:

— Представляешь, в позвоночник длиннющей иглой вводят новокаин! Бррр… Да, еще это связано с огромным риском. Могут повредить нерв и все — человек парализован! Ужас!

— Жора! — трясясь, продолжала Кира. — Я очень слабая! Я не как все женщины! Они могут терпеть боль, а я не могу! Умоляю тебя, скажи им! Пусть они сделают мне это… ну, помнишь?!

«Помню, помню», — с раздражением подумал Гога.

Сколько он ни старался успокоить Киру и переубедить, все было напрасно.

— Кира, ты хоть понимаешь, насколько это опасно! Не только для тебя, но и для ребенка!

— Нет, Жорочка, опасно то, что я могу умереть! — вскрикнула Кира.

«Вот идиот! И надо же тебе было ей рассказывать об этом! Просветитель хуев!» Скрепя сердце Гога подошел к врачу и расспросил о процедуре. Получив исчерпывающую информацию, он, чертовски злой на себя, принял решение — в пользу Киры.

Состояние, которое испытывал Гога, присутствуя при родах, описать невозможно. Словно он свидетель сотворения чуда. Мысли куда-то улетали. Он сам будто витал в воздухе. Кира орала (на всякий случай). Он стоял на коленях рядом с постелью и крепко держал ее за руку. Она впилась своими острыми ногтями в его ладонь, разодрав ее до крови, но он этого не чувствовал, лишь обливался потом вместе с Кирой, не отводя от нее взгляда.

— Ааааааа! Жорочка, держи меня! Аааа!

Миниатюрная врач-индийка, лет тридцати, аккуратно и сосредоточенно проделывала какие-то манипуляции. Неожиданно прямо ей в руки выскользнул покрытый слизью младенец и через секунду разорался. И только сейчас, услышав пронзительный крик, Гога будто проснулся и спустился на землю. Кира рыдала. Он же стоял рядом с постелью как вкопанный, с широко раскрытыми глазами и открытым ртом. Слезы сами катились по щекам.

— Как он? — захлебываясь слезами, прошептала Кира. — Где он? Жорочка, где он?! Покажите мне его! Он живой?!

Женя родился 31 мая 1994 года в 11:25 утра. Роды прошли прекрасно. Еще не придя в себя, Гога дрожащими руками открывал шампанское. Медсестра бережно положила младенца молодой матери на грудь, под умиленные взгляды и тихие аплодисменты присутствующих. Кира изумленно смотрела на маленькое и незнакомое ей существо, как на подаренную куклу.

— Жорочка… я что… стала матерью? — прошептала Кира.

С выражением ребенка, который только что увидел интересную игрушку, она вдруг воскликнула:

— Да он весь в меня! Хы! Посмотрите!

Затем, выпучив уголок нижней губы, вновь уставилась на новорожденного.

Интересно, что при рождении Зины градус эмоций будет таким же. То же ощущение присутствия при сотворении чуда. С той лишь разницей, что в этот раз Гога почему-то будет взволнованно восклицать:

— Доченька! Доченька! Ты меня узнаешь?! Это я! Твой папа!

Зину Кира тоже рожала с наркозом. Годы спустя Гога с горечью думал: «И с Зиной уступил. Дурак! Не зря же природа обрекла женщину проходить через такую адскую боль и страдание. Ведь ничем так не дорожишь, как тем, что добыто в таких страшных мучениях. Природа не дура. Может быть, если бы ты тогда не позволил, все пошло бы иначе».

Через пару дней Гога привез Киру и крохотного Женю домой. С помощью специальной службы он организовал в квартире все необходимое для малыша и мамы. Теперь самым важным было, чтобы Кира начала кормить Женю грудью. Тут и иммунитет, и первая эмоциональная связь с любимым человеком. Все, что так нужно беззащитному существу, дабы почувствовать материнскую ласку, развиваться психически и эмоционально, расти уверенным в себе человеком. Кира к таким рассуждениям относилась скептически.

— Тебя сколько мама кормила грудью? — с тоном знатока поинтересовалась Кира.

— Шесть недель.

— Вот видишь! — воскликнула она. — Шесть недель! И ничего такой получился!

— У моей матери перегорело молоко! — понимая, на что Кира намекает, заявил Гога.

— А кто сказал, что оно не перегорит у меня?!

— Если перегорит, тогда и поговорим!

— А сколько, по-твоему, надо кормить грудью? — не унималась Кира.

— Минимум шесть месяцев! А лучше год!

— Шесть месяцев?! Да кто тебе такое сказал? — возмутилась Кира. — Медицина давно ушла вперед! Детские смеси сегодня не хуже материнского молока! Шесть месяцев! Где ты такое видел в наше время? Ты что, совсем не понимаешь, что происходит с женской грудью после такого срока?!

— Кира! — рявкнул Гога. — Давай не будем! Ты зачем рожала? «Я давно хотела ребенка!» — твои слова? Хотела? Так получай! И выполняй свои материнские обязанности! А то, видите ли, что произойдет с грудью… Ты Женю спросила? Его это интересует? И меня тоже не интересует! — закончил, уже совсем разгорячившись, Гога.

Кирино лицо окаменело.

— Сумасшедший! Шесть месяцев! Тоже мне выдумал… — прошипела она и зашагала в сторону кухни.

Прошло несколько дней. Женя, по экспертному мнению «доктора» Киры, получился «образцовым ребенком».

— Видишь, какого малыша я тебе родила, папаша?! — слегка шлепнув Гогу по затылку, с гордостью заявила Кира. — Тихий и спокойный. Не будит тебя по ночам.

Это действительно было так. И именно поэтому Гоге все больше становилось не по себе. «Странно», — думал он.

— Почему он не плачет? Не капризничает, как все дети? Разве это нормально? — с недоумением спросил Гога. — По-моему, нет.

Кира рассмеялась.

— Да посмотри — примерный ребенок! Вот так-то, Жорочка! А ты даже не умеешь этого ценить, — с наигранной обидой добавила она и поправила Женино одеяло.

Женя не проснулся.

Нарастающая тревога не давала Гоге покоя. Он периодически подходил к кроватке и вглядывался в лицо сына. Но Женечка мирно спал. Вдруг Гоге захотелось его разбудить. «Почему он все время спит?!» — с волнением подумал Гога.

— Кира! А он что, всегда так долго спит?

— Тшшшш, не ори! Разбудишь ребенка! Детям надо много спать. Ты что, не читал этого? Ты же вроде все прочитал. Во время сна развиваются мозговые клетки, — добавила Кира тоном знатока, который всегда приводил Гогу почти в бешенство.

Гога наконец не выдержал и слегка толкнул Женю.

— Женя… Жеенеечкаа…

Женя медленно открыл глаза. Они вдруг закатились и вновь закрылись.

— Кира! С ним что-то не так! Кирааа!

Не помня себя, Гога схватил Женю и помчался к машине.

— Что ты делаешь?! — закричала Кира. — Ты куда его потащил! Ты что, с ума сошел?!

— Садись в машину! Срочно!

Кира заскочила на заднее сиденье и с недоумением уставилась на него.

— Молчи! — воскликнул Гога и передал Женю Кире.

Вырулив с парковки, Гога на бешеной скорости помчался в сторону больницы.

— Тряси его! Не дай ему заснуть! Тряси! Слышишь!

Подъехав к отделению скорой, Гога заорал:

— Медсестра! Нам нужен доктор!

Через несколько секунд появились медсестра и доктор.

— Мне кажется, с ребенком что-то не так! — воскликнул Гога.

Посмотрев на Женю, доктор скомандовала:

— В палату интенсивной терапии!

Гогу трясло.

— Что с ним, доктор?! Что с ним случилось?!

— Пожалуйста, успокойтесь! Мы сейчас все выясним.

Через десять минут доктор вышла.

— Ваш малыш должен будет остаться здесь.

— А что с ним?! — воскликнула Кира.

— Мы выясняем, делаем анализы. Потерпите.

Прошло пару часов. Доктор вышла и посмотрев на Гогу, похлопала его по плечу:

— Молодец, папа. Все сделали правильно. У вашего сына повышенный билирубин. Не беспокойтесь, все будет хорошо. Главное, что вовремя привезли ребенка. Но ему придется провести несколько дней в инкубаторе.

Кира в растерянности посмотрела на Гогу.

— Боже, какая я идиотка! «Примерный ребенок!» Какая же я дура! Спасибо, Жорочка, ты спас нашего сыночка! — прошептала она и поцеловала ему руку. — Слава Богу, что у нас такой умный папочка!

Женя быстро пошел на поправку. Уже через четыре дня он был дома.

— Ухххх! — вздохнул Гога — Именно об этом проклятом билирубине я и читал. Помнишь?!

Когда они вернулись домой, перед входной дверью стоял старинный, необыкновенной красоты бронзовый подсвечник. Гога и Кира переглянулись.

— Что это? — спросил Гога. — Откуда это?

— Понятия не имею! — ответила Кира и, саркастически ухмыльнувшись, добавила: — Не твои ли это поклонницы?

Гога покачал головой: «Вот дура!» Первое, что ему пришло в голову, — Сандра. «Как раз в ее стиле. Но откуда у нее деньги на такой подсвечник?» Он позвонил Сандре. Она все отрицала. Тогда Гога расспросил соседей и знакомых. Но никто ничего не знал о загадочном подсвечнике. Так он и остался. Как оказалось, ничего хорошего этот подсвечник не приносил. Где бы он ни появлялся, случалась какая-нибудь беда. Как ни странно, похожее уже было в Гогиной жизни. Как-то он навещал в Москве семью бывших партийных функционеров из Латвии. У них на стене висела необычайно интересная картина старой Риги, ювелирно выполненная тушью. Когда-то ее подарили отцу хозяйки квартиры. Гоге она очень понравилась.

— Какая красивая работа. Хотелось бы иметь такую. Продадите? — полушутя спросил Гога.

На удивление, хозяйка ответила:

— С удовольствием! Но должна вас предупредить: эта картина у нас связана с нехорошими событиями. Как только она появилась в нашем доме, моего папу разжаловали. Он заболел и вскоре умер. После этого наша жизнь тоже рухнула. Я обязана вам об этом сказать, — и лицо у нее стало серьезным.

Гога верил в приметы. Но на этот раз почему-то просто усмехнулся и сказал:

— Я рискну.

И зря!

Когда Гога впервые был в Черногории, знакомая сделала несколько его фотографий. Гога себе ужасно не понравился на них и тут же порвал. Девушка ужаснулась.

— Зачем вы это сделали?! — воскликнула она и посмотрела на него с некой жалостью. — Никогда больше так не делайте!

Гога тогда не понял ее реакцию и очень удивился. Но страх холодной струйкой почему-то пробежал по сердцу. Несколько месяцев спустя его жизнь рухнула.

Вот и не верь после этого в приметы.

Пару недель после инцидента с Женей Кира вела себя очень тихо. Старалась быть примерной мамой. Заглядывала в Женину кроватку, меняла подгузники, кормила грудью… Казалось, этот случай произвел на нее сильное впечатление. Она как будто даже повзрослела. Но очень скоро стала ныть, что молока мало, а иногда вообще пропадает.

— Я так нанервничалась за последнее время… Мне кажется, у меня что-то не в порядке с молоком, — посмотрев на Гогу грустными, как у собаки, глазами, пожаловалась Кира.

И она для демонстрации потискала свои соски.

— Вот, посмотри! Я стараюсь… А видишь! Молока почти нет. Еле могу выдавить какие-то капли. А он все сосет да сосет! Как из голодного края! Я же не железная! Ты хоть представляешь, как это больно? Может, у меня перегорело молоко? А, Жорочка? Нам на всякий случай надо подготовить еду для Женечки. Ты об этом подумай, Жорочка, — закончила тихим голосом Кира.

— Хорошо, Кира. Я подумаю.

«Я уже давно об этом подумал», — злобно проскользнуло в голове.

— Если ты думаешь, что у тебя действительно проблемы с молоком, то говори сразу.

— Я почти уверена.

— Кира… ты прокормила ребенка грудью всего несколько недель. Это очень-очень мало. И это очень-очень плохо. Понимаешь? Поэтому я вызову службу, которая помогает молодым мамам, если у них возникают подобные проблемы.

Кира распахнула глаза и низким, почти мужским голосом, спросила:

— Какая еще служба? Служба для молока?

— Да, именно, Кирочка. Для молока.

— И что они делают? — испугалась Кира.

— Ничего особенного. Просто приезжают и помогают тем, у кого возникают проблемы с молоком.

— А что, разве такое возможно?..

— Возможно, Кира. Это Америка. Здесь все возможно.

— Интерееесно… А почему ты мне об этом раньше не говорил?

— Не хотел тебя раньше времени беспокоить.

— Фы! Служба какая-то… — фыркнула Кира и задумалась.

На следующее утро подъехала белая легковая машина. Медсестра с большой сумкой в руках постучала в дверь. Кира занервничала.

— Жора… это кто?!

— Открой! Это медсестра из службы.

Кира с опаской приоткрыла дверь.

— Да?

— Hallo! — с широкой улыбкой на лице поздоровалась медсестра.

— I am Mary. Are you Kira?

— Хэло… Дааа… — протянула Кира, пропустила сестру и проводила ее недоверчивым взглядом.

Сестра осмотрелась и с воодушевлением воскликнула:

— Wow! You have a wonderful apartment! (У вас прекрасная квартира!)

Указав на стол, она спросила.

— Can I here? (Сюда можно?)

— Да-да, ставьте, — ответил Гога.

Медсестра принялась раскладывать на столе свои «экспонаты». Кира с подозрением наблюдала за ней. Затем, уже совсем насторожившись, поинтересовалась:

— Ааа это что?

Как стюардесса перед полетом, медсестра начала объяснять:

— Это специальный насос для стимулирования работы молочных желез.

Гога, скрестив руки на груди, едва сдерживал смех, прикрывая ладонью рот, и слушал, как медсестра рассказывает Кире о тонкостях предстоящей процедуры.

— Эти пластиковые кружки вы прикрепляете себе на соски. Вот так. А эти трубки от них идут к насосу. Видите? Затем нажимаете на кнопку, и аппарат включается. Вот и все! Очень просто! Вы, наверное, видели, как раньше доили коров? Сначала руками стимулировали соски, а потом уже тянули, давили, тянули, давили, покуда молоко не появлялось. Это может показаться немного смешно, но такой же принцип работает и здесь.

Кира нервно хихикнула.

— Вы что, собираетесь меня доить?

Медсестра рассмеялась.

— Ну, можно и так сказать. Но не я, а аппарат! Показываю еще раз, — сестра продемонстрировала все заново.

— Двадцать минут, и можете выключать. Так несколько недель, и, я уверена, у вас все будет хорошо. По груди вижу. Ваша грудь выглядит очень даже обещающе. Так что не переживайте! Думаю, вы с малышом останетесь довольны.

Медсестра вежливо попрощалась и ушла. Как только она вышла, Кира набросилась на Гогу:

— Да что ты тут такое придумал! Кто это такая! Откуда ей знать, обещающая у меня грудь или нет! Слово тоже выдумала! Она что, врач? Какая-то медсестра! И еще неизвестно, медсестра ли! Приехала тут и умную из себя строит! Я хочу, чтобы меня посмотрел доктор!

Гога взорвался:

— Кира! Не выебывайся! Это лицензированная служба! И в ней работают только профессионалы! Понятно?! Ты уже один раз продемонстрировала свои высокие знания в медицине. Хватит! Так что готовься! Каждый день! По двадцать минут! Поняла? И знай, я с тебя не слезу! И не вздумай со мной шутить! Ясно?!

Кира расплакалась и убежала в спальню, хлопнув дверью.

— Сволочь!

Процедура начиналась в девять утра. Кира сидела за столом с каменным лицом под жужжание насоса, периодически морщилась, делала страдальческое лицо и жаловалась, как это больно. Гога сидел напротив с таким же лицом и ждал, покуда процедура закончится. С каждым днем в ее глазах, помимо злости, росла ненависть. От того, что знала: Гога с нее не слезет и ей придется выдержать все до конца. Прошло пару недель, молоко только прибавлялось. А через месяц она смогла бы накормить весь Палм-Спрингс.

— Видишь! Значит, не перегорело. Можешь даже продавать. Между прочим, я серьезно. Для этого тоже есть служба.

— Да пошел ты со своими службами! — завизжала Кира. — Посмотри, на кого я теперь похожа!

Кира расплакалась и сунула обе груди Гоге под нос.

— Как корова! Не грудь, а вымя!

Женю Кира прокормила ровно шесть месяцев. На больше Гогу не хватило. «Ну, хоть столько», — подумал он.

Зиночке так не повезет.

Детсадовские летние каникулы Гога проводил дома. Зина и Коля работали. Гога большую часть времени болтался на улице.

Улица, улица, сколько жизней ты погубила!

Они жили недалеко от перекрестка улицы Революции и Суворова. На одном углу был гастроном и парикмахерская. На противоположном — кинотеатр «Блазма», любимое место сборища местного хулиганья. Как говорила милиция, будущие обитатели исправительных колоний. Им было лет по пятнадцать, но они уже умудрялись держать весь район в страхе. В основном это были русские ребята. Сашка, Игорь, Колян… Их знали как «блазмовских». Избежать этот перекресток было почти невозможно. Мамы боялись за сыновей. Отцы — за дочерей. Но больше всего доставалось латышам. Драки нередко заканчивались в отделении милиции, некоторые участники отправлялись в места не столь отдаленные.

Зина находилась в постоянной тревоге. При одной только мысли, что ее чадо может постигнуть такая же участь, сердце замирало от страха. Гога знал блазмовских давно. Все жили по соседству. Они его не трогали — чересчур мал. Иногда он останавливался поболтать с ними для «поддержания отношений». Основным занятием шпаны было стрельнуть у прохожих деньги на «винчик». Или просто набить кому-нибудь морду. «Винчик» — бутылка красного вина с громким названием «Портвейн Солнечный». Стоила 1 рубль 7 копеек. Его можно было пить, а при желании — красить забор. Так сказать, пойло широкого спектра применения. Эта бурда была очень популярна среди алкашей, безденежного народа и шпаны. Распив в подворотне первую бутылку, хулиганье возвращалось на улицу на новые заработки. После каждой выпитой они становились все дурнее и опаснее. Глаза делались мутными, в них появлялся злобный блеск.

Но закон все туже стягивал петлю. Оказаться в руках легашей с каждым днем становилось опаснее. Однако «мафия всегда на шаг впереди». Одному из пацанов пришла идея: почему бы на улицу вместо них не поставить салагу? С него взятки гладки — малолетка ведь! А у них железное алиби. Мол, ни к кому не приставали, денег не просили. Просто увидели, как маленького обижают, вот и подскочили помочь. Сосед все-таки. И маму его знаем.

Отказаться от предложения было не по-мужски, да и небезопасно. Гога даже состриг свои длинные ресницы после того, как мама сказала «из них можно сделать метлу». Теперь он выглядел более «сурово». Зина убивалась, что ляпнула такую глупость, но было поздно — образ «воина» уже не исправить.

Задача стояла простая: стрельнуть на винчик. Чтобы расположить публику, раздобыли где-то пиджак в клетку размера на три больше, сварганили из галстука бабочку, а уж кепка-хулиганка, синие шортики и коричневые чулки выше колен у него и у самого имелись. Получился эдакий внучок Остапа Бендера. Ну как такому откажешь?! Другая задача состояла в том, чтобы спровоцировать туповатых на какую-нибудь глупость: чтобы толкнули, обругали матом или еще как-то обидели «малого братишку».

Набравшись смелости, Гога выходил на «сцену». Первыми клиентками обычно были девчонки лет по двенадцать. У них он пользовался неизменным успехом. Они хихикали и шарили в карманах своих белых фартуков. Но это обычно была мелочевка. Потом следовали молодые дамы. Одни снисходительно улыбались. Другие, как и девчонки, хихикали. Третьи хохотали. Но никто не отпускал с пустыми руками. Некоторые испуганно смотрели и, ускорив шаг, могли и в милицию зайти. От таких он и сам уматывал. Мужиков на всякий случай Гога обходил стороной. Но самыми желанными клиентами были латыши. Обычно они появлялись небольшими группами. Их наглое ржание слышалось издалека. Гога сигналил своим. Эта ценная клиентура могла принести сразу на две-три бутылки, что равнялось целому дню работы. Занятие было рискованное, но Гога готов был терпеть насилие ради общего дела. Да и выбора, в общем-то, не было. Приблизившись и увидев его, хамье обычно таращило глаза и ржало, тыча в его сторону пальцами. Начало положено! Рыбки клюнули! Тушеваться было некогда. Руки в карманах, Гога смело подходил и окидывал бакланов небрежным взглядом. Затем нагло требовал с каждого по десять копеек за право прохода. Болваны торопели настолько, что застывали с вытянутыми рожами и отвисшими челюстями, как заколдованные. Это был опасный момент! Чары обычно действовали всего несколько секунд. Гога прищуривался в ожидании размашистого удара по затылку. Очухавшись, латыши переглядывались и, задыхаясь от ярости, хватали его за грудки, произнося те самые слова, пронизанные глубоким смыслом от длительных размышлений о жизни и смерти:

— Да ты че, косел! Тебе что, шит натоээло!

От физического уничтожения спасал лишь чрезмерно маленький рост и необычный, сбивающий с толку, наряд. Волна агрессии переходила в толчки, пинки и матерщину. Кепка улетала в воздух. Момент настал. На сцене появлялась «группа спасения» — местное МЧС. Расхлябанно покачиваясь, из темной подворотни вываливались «блазмовские». Они медленно, как стая акул, окружали похолодевших от страха бедолаг. Гога поднимал свою кепку, отряхивал ее и трясущимися руками напяливал обратно.

— Ну, а чо это таакое, пацаны? Вы это видели? — обращался скрипучий голос к своим корешам. — Ну, что, латышня, маленьких вам обижать не западло? Да еще и матом ругаетесь. Вас что, так в школе учили? Некрасиво…

Остальные пронизывали «обездоленных», уже трясущихся, как промокшие котята, мрачными, затуманенными портвейном взглядами.

— И че будем делать? — подхватывал другой.

— Ну, я не знааю, — следовал многозначительный ответ. — Пусть попрыгают. Послушаем, сколько у них там зазвенит. Может, и на откупные наберется.

Бежать было бесполезно. Молодцы, как зайчики, начинали дружно прыгать, зная, что от звона в карманах теперь зависит их дальнейшая судьба. Гога с презрением наблюдал за картиной. Если урожай был хорошим, давали убежать, ограничившись пинками под зад и освистанием. Если нет… То не повезло. Латыши понимали — без «по морде» не обойтись, а то и хуже, поэтому сразу вопили:

— Токо нэ с ногаами, да! Токо нэ с ногаами!

Братва потом хвалила Гогу — мол, молодец. Похлопывала по спине. Поздравляла молодого артиста. В награду давали хлебнуть из горла винчик, что он с удовольствием делал, взяв бутылку в еще трясущуюся руку. Но вскоре милиция заинтересовалась молодым артистом. Зину вызвали.

— Еще раз подобное узнаем… Собирай манатки, мамаша, и суши сухари. И для таких место найдется. Для нас никто не мал. Всем, как говорится, «добро пожаловать».

Именно такие слова Зина больше всего боялась услышать. В ушах сразу зазвенели голоса «доброжелательных» соседей:

— Нууу, по этому давно уже тюрьма плачет!

Зина была в отчаянии, не знала, что делать. Тут вдобавок случился еще один казус.

О вреде курения и его пагубных последствиях Гога знал еще из прошлого печального опыта. Поэтому целый год ему даже в голову не приходило попробовать нечто подобное. И никто бы ничего не узнал, если бы его не выдали любимые «сестрички». Да-да! Те самые, со второго этажа! Между прочим, одной из них он полчаса назад сжимал груди во дворе между гаражами и даже сунул ей руку в трусики! Та только мурлыкала. А другая таращила глаза, превратившиеся в ромашки, и с интересом наблюдала. Это не помешало им тут же наябедничать на него маме, создав ему кучу проблем! О трусиках почему-то никто из них не сказал ни слова. Вот и верь после такого бабам.

«Единственное спасение — интернат! — заключила Зина. — Иначе закончит, как остальные».

Гога не протестовал. Наоборот, даже рад был интернату. Он привык к образу жизни в детском саду. Чувствовал, как взрослеет, и гордился этим. Детство, как ему казалось, осталось в прошлом. Другое дело — быть школьником! Это звучало по-взрослому! Интернат находился недалеко от детского сада, окружение было знакомым и родным. В общем, все складывалось как нельзя лучше. Для Зины это было огромным облегчением. Ей не придется убиваться из-за чувства вины и мучиться от угрызений совести.

Гога долго и тщательно выбирал школьную форму, порядком измучив гардеробщицу, которая уже еле сдерживала раздражение, подавая ему очередной комплект. Но Гога ее не замечал. Для него это была не просто форма, а костюм темно-синего цвета, в котором он должен выглядеть как элегантный мужчина. Надев, он с гордостью осмотрел себя в зеркале. Зина с умилением воскликнула:

— Да ты выглядишь как модель из журнала эстонской моды!

Потом они сфотографировались перед входом в интернат. Зина сидит на корточках, одетая в нарядное платье, и обнимает его за талию. Он в новом «костюме» с большим букетом белых гладиолусов, с челкой и выбритой головой. Оба улыбаются.

Первое сентября было торжественным. Поздравить первоклассников приехало множество важных гостей. Даже министр. Большой спортивный зал был набит учениками, учителями, родителями и высокопоставленными гостями. Первышам отвели почетное место на полу, в первом ряду. Скрестив ноги, они сидели и внимательно слушали выступающих, держа, как щит, квадратный букварь. Прозвучало множество речей и поздравлений. Потом был фуршет. Когда все закончилось, дети попрощались с родителями, родители с учителями, учителя с важными гостями и все разъехались по домам. Кроме детей. Первоклашкам предстояло провести первую ночь без родителей и почувствовать, как стены могут дышать одиночеством.

В интернате постоянно проживало несколько сотен учеников. По обустроенности его можно было сравнить с детским садом, только он был в несколько раз больше. Учителя серьезные. Дисциплина строгая. Но свободное время дети проводили весело, насколько им позволял балтийский темперамент. Гога, как всегда, оказался «белой вороной» в глазах «истеблишмента». Он уже жалел, что не выбрал русскую школу, где дети были гораздо больше похожи на него. Но выбор сделал он сам. При всей внешней благополучности, как и все заведения закрытого типа, это тоже имело свои темные стороны. Как и в детском саду, Гогу часто выставляли за дверь лишь за то, что он мог рассмеяться громче всех в классе и рассмешить других. В глазах его дружбанов это было круто. В глазах учителей он нарушал эмоциональный фон, а значит, порядок.

Смесь кровей оказалась для Гоги палкой о двух концах. С одной стороны, провоцировала придирчивость учителей — за избыточный темперамент. С другой, обеспечивала внимание со стороны девчонок. Ничто не могло поднять настроение быстрее, заставить сердце биться радостнее, как смущенный взгляд и улыбка, брошенные в его сторону какой-нибудь красивой девчонкой. Тройка была самой стабильной оценкой. Хуже обстояли дела с поведением. Здесь господствовала двойка, что сулило немало неприятностей. За определенное количество нарушений следовали наказания. Одно из них заключалось в том, что поздно вечером провинившихся заставляли ходить по кругу гуськом, покуда те не падали от изнеможения, как дохлые мухи. Все это время «публика» подбадривала их пинками, свистом, смехом и аплодисментами. В церемонии участвовали старшеклассники и некоторые дежурные учителя. Если появлялись строптивые, то после всех истязаний их ставили в угол в комнате, где все уже спали, и могли продержать до трех-четырех утра, покуда ноги не становились ватными… И только «чистосердечное раскаяние» открывало путь в долгожданную теплую постель. Один из таких вечеров особенно запомнился Гоге. Учитель латышского языка был фанатом Джека Лондона. На уроках он с упоением читал его повести, периодически обводя близоруким взглядом класс и оценивая произведенное впечатление. Невнимательные тут же получали линейкой по голове или сочную оплеуху. Но что больше всего сбивало детей с толку, это его привычка внезапно расплываться в широкой, как молодой месяц, улыбке. В такие моменты ученики настораживались, переглядывались и опускали головы. Гога же всегда попадался на удочку — приняв улыбку за чистую монету, он наивно отвечал учителю тем же. Сразу же следовала звонкая пощечина. Дети в страхе опускали головы еще ниже. Гоге становилось обидно до слез! Он закусывал до крови губу, крепко сжимал кулаки под партой, опустив глаза. Лицо учителя делалось багровым. Согнувшись в крюк, он быстрым шагом возвращался на место и, уткнувшись носом в книгу, продолжал читать, поправляя дрожащей рукой круглые очки в роговой оправе. В такие минуты он становился похожим на разъяренного Гиммлера. Секрет этого необычного поведения был в том, что учитель страдал от какого-то нервного тика, не позволявшего владеть своей мимикой. Почему это превращалось в улыбку, видимо, он и сам не знал, что приводило его в бешенство.

В ту ночь дежурным оказался именно он. После ряда изнурительных издевательств Гога решил, что «духовная чистка» пришла к концу. Но он ошибся. В углу пришлось простоять до трех часов ночи. Глаза слипались. Ноги подкашивались. «Джек Лондон» пришел поинтересоваться, до какой степени душа «грешника» созрела для покаяния, и завел Гогу в кабинет. В такое время суток раскаяние приходит как-то само, неизвестно откуда. По прищуренным глазам было видно, что мучитель доволен. И тут на его лице появилась та самая злосчастная улыбка, казавшаяся настолько искренней! Ну как в таком состоянии Гога мог помнить о ней?! Его лицо просветлело. Он смущенно посмотрел на учителя и расплылся в жалкой улыбке. Удар был настолько сильным, что сбил его с ног. Гога лежал на полу, скорчившись. Злость и обида стиснули грудь. Его затрясло от ярости. Он готов был наброситься на этого урода, вцепиться зубами ему в глотку и разодрать ее! Но прежде, чем он успел очухаться, учитель вдруг вытащил из кармана яблоко, нагнулся и, прищурившись, посмотрел ему прямо в глаза.

— На! — сказал он и протянул яблоко.

Гога опешил. С подозрением смотрел на ублюдка и думал: «Что бы это могло значить теперь»? Но учитель был вполне искренен. Даже налета злости не было на его лице. Гога встал, смахнул слезу, взял яблоко и, не произнеся ни слова, вышел из кабинета. От слез яблоко стало соленым. Но он его все равно догрыз и заснул, так и не поняв, что все это значило.

Маме он ничего не сказал. Не хотел расстраивать. Да и вообще Гога никогда не был ябедой.

Случай, поставивший крест на интернате, произошел на поляне во время урока физкультуры. Гогиным любимым упражнением было сальто. Накануне ему приснился сон: он стоит на парашютной башне и готовится к прыжку. Внизу скопилось множество детворы и взрослых. Все, затаив дыхание, смотрят на него и ждут. Гога делает шаг вперед… Он долго летит и наконец приземляется. Некоторое время лежит неподвижно. Затем оглядывается и видит: поляна опустела и на ней никого нет.

Разбежавшись, Гога в очередной раз взлетает… Боль была настолько резкой, что выбила из него дух, в глазах потемнело. Он даже не мог крикнуть. Гога лежал на земле в позе младенца, не в силах пошевелиться. Урок подошел к концу, учительница всех построила. Посмотрев на него, скривила лицо и крикнула:

— Ну, ты еще долго будешь там придуриваться!

Не услышав ответа, она скомандовала «шагом, марш!», и дети зашагали в сторону школы. Гога с трудом приподнял голову и посмотрел по сторонам. Его удивило, что картина, открывшаяся перед глазами, была точно такой же, как во сне. Такая же поляна. И вокруг никого. Собравшись с силами, он стал ползти к футбольным воротам. Добравшись, он каким-то образом сумел встать на ноги и перевел дыхание. Затем, как раненый солдат, придерживая рукой плечо, согнувшись и шатаясь, поплелся в сторону школы. Медсестра определила:

— Перелом ключицы. Надо звонить матери.

Его «любимая» гардеробщица медицинского образования не имела. Решив придать ученику подобающий вид, задрала беспомощно висящую руку, чтобы не промахнуться и попасть в рукав пальто с первого раза. Гога побледнел и пошатнулся, но не упал. Хотя в глазах все завертелось и вновь потемнело. Когда Зина примчалась, она застала его сидящим на стуле, бледным, как полотно, с опущенной головой, зато уже одетым!

Хирург предупредила:

— Будет больно, но кость надо вправлять.

Скрестила ладони на месте перелома и резко, всем весом, надавила на ключицу. Хруст был зловещим. Гога его услышал будто издалека, побелел, но не издал ни звука. От болевого шока голос пропал. Зина сидела перед ним на коленях, крепко стиснув его ладони, с перекошенным лицом, будто сама только что испытала его боль. Хирург удивленно приподняла бровь и покачала головой:

— Мальчик очень терпеливый. Даже мужчины обычно воют.

В эту минуту было принято окончательное решение. Ее ребенок будет жить дома! С ней! И ходить в нормальную школу! Чего бы ей это не стоило!

Но те страдания меркли перед муками гипса, который был наложен на грудь и который ему предстояло носить целых шесть месяцев. Каждый день и особенно ночь он чувствовал себя как заживо погребенным в муравейнике. Советская медицина возлагала большие надежды на выносливость своих граждан. Примером служило и то, что зубы, например, сверлили без наркоза! В Союзе голливудские улыбки почти не встречались, зато золотые и железные коронки блистали повсюду. Однажды Гога упал в обморок в кабинете у школьного зубного врача, когда тот лечил ему обыкновенный кариес. Он нажимал ногой на педаль борной машины, присоединенной тросами к большому железному колесу, которое медленно вертелось, приводя сверло в действие. После этого Гога зубы уже не лечил. Он их просто вырывал в ночных клиниках. Там для этой процедуры кололи новокаин! Благо Гога наследовал здоровые зубы, а то, кто знает, сколько бы у него их осталось. Похожее случилось и с операцией на небе, где у него образовался гнойный нарыв, безумно болевший даже при легком прикосновении языком. Хирург осмотрел его и помассировал пальцем, отчего Гога взвыл и подскочил в кресле. Затем человек в белом отломал верх ампулы и побрызгал нарыв местной анестезией. Не сказав ни слова, врач резко вонзил в нарыв острый предмет и стал вертеть им со всей силой, будто очищая налет со сковородки. От боли Гога дико заорал. В ужасе открыл глаза и постарался вскочить с кресла, но тяжелая рука хирурга хлопнула по плечу и усадила его на место. Затем «мясник» взял ножницы и стал отрезать теперь уже свисающие лохмотья кожи, забивая образовавшуюся на небе дыру тампонами. Когда Гога возвращался домой на трамвае, его трясло мелкой дрожью. Он выплевывал сгустки крови, которая все время наполняла рот. Гога не плакал, но слезы сами ручьем текли по щекам. Но и это забудется. Заживет. Молодость все забывает. Правда, бугорок и шрам на небе останутся навсегда.

До конца школьного года оставалось несколько месяцев. В интернате Гога уже не ночевал. Добирался туда каждый день на автобусе, на что Зина выделяла ему пятнадцать копеек. Ровно столько, сколько стоил заветный пломбир на углу, рядом с автобусной остановкой. Стоило только представить его, как рот наполнялся слюной, а голова начинала слегка кружиться. Каждый раз, садясь в автобус, Гога мечтал хоть разок прокатиться зайцем. И в прошлый раз ему это удалось! Поэтому те самые пятнадцать копеек теперь скрывались у него в кармане, как жалкие воришки, и он нервничал. Нервничал потому, что Зине об этом он не сказал. «Сказать или не сказать?!» — вот в чем вопрос, мучивший его перед тем, как протянуть ладонь. С мамой у него всегда были доверительные отношения. Он знал, как она тяжело работает, и переживал за нее. Но сейчас до заветной цели было рукой подать! Черт засмеялся!

— Ну?!

Прикусив губу, Гога протянул руку. Зина сунула деньги в раскрытую ладонь, которая быстро захлопнулась. Когда Зина невольно вздохнула, его передернуло от стыда. Покраснев и не сказав ни слова, Гога выскользнул из квартиры и быстрым шагом направился к остановке, дрожа от восторга и крепко сжимая «сумму» в кулаке.

Пухлая женская рука протянула жирный пломбир. Трясущаяся рука протянула пухлой пятнадцать копеек. Лизнув и откусив первый кусочек, Гога чуть не подавился. Но уже второй и третий пошли легко. Как санки по ледяной горке. Совесть куда-то исчезла, не устояв перед божественным вкусом.

— Ммммм! — сладостно протянул Гога.

«Вот это жизнь!» — прищурившись и посмотрев на серое небо, подумал он. Откусывая по кусочкам мороженое, он стал что-то напевать и даже сделал пару пируэтов на одной ноге, как это в будущем сделает Майкл Джексон. Завершив очередной виток, Гога вдруг застыл с оттопыренной ногой… И как тот самый Майкл Джексон выбросит свою шляпу, так Гога постарается выбросить мороженое, но оно само выпадет у него из рук. А произойдет все это потому, что волею судьбы в сторону остановки будет шагать мама! Зина, конечно, что-то почувствовала по его необычному поведению, но значения не придала и собралась в магазин. Еще издалека она улыбнулась и помахала ему рукой. Гога почувствовал себя так, будто попал под ливень. Зина подошла и с удивлением посмотрела на водосточную канаву, где теперь лежало сморщенное, будто обидевшееся, мороженое. Зина погладила сына по щеке и поцеловала.

— Зачем ты это сделал? — с искренним сожалением спросила она.

У Гоги затряслась нижняя губа, и, не выдержав, он заплакал. Слезы стыда и обиды покатились ручьем. Ему было безумно стыдно и одновременно ужасно обидно. Стыдно, что обманул маму. Ту, которую любил больше всех на свете. Обидно, что они живут так бедно, что не могут позволить себе даже мороженого. Как он ненавидел в эту минуту весь мир за их нищету! Зина молча вытерла его слезы и подвела к будке.

— Дайте, пожалуйста, нам два пломбира.

Гога не мог успокоиться, внутри все тряслось. Захлебываясь от слез, он с трудом одолевал сладкого искусителя, который казался уже совсем не сладким.

— В будущем, сыночек, просто скажи, — сказала чистым и тихим голосом Зина. — Ты же знаешь, я для тебя сделаю все, что смогу. Хорошо? Ты же у меня единственный и самый любимый.

Когда Гога поднялся в автобус, на душе было безумно тяжело. Он посмотрел в окно и увидел Зинины добрые глаза. Увидел, как она старается улыбаться и машет рукой. Эта картина запечатлелась навсегда. Он ехал в глубоком раздумье. После некоторого времени ему полегчало. Он понял, что у него на этом свете есть человек, который его безгранично любит и которого он обожает. И самое главное — они вместе. Что касается Гоги, то до «святого» ему будет далеко. И грешить он станет рано и много. Мошенник или вор из него не получится. Хотя в Америке под бременем забот он будет подумывать об этом. Но не суждено будет. Вор и мошенник — это тоже судьба.

Новая школа находилась недалеко от дома. Гога чувствовал себя гораздо счастливее, потому что опять жил с мамой.

В пятом классе он «по-настоящему» влюбится и будет испытывать на прочность мамино терпение, часами описывая ей «неземные прелести» своей возлюбленной Ирэночки. Ее тонкие ножки, кожаные башмачки с аккуратно завязанными шнурками. Он расскажет маме, как стоял на широкой лестнице перед входом в школу с гордо поднятой головой, весь дрожа, с прилежно завязанным пионерским галстуком, который был ему так к лицу. Когда она проходила мимо, его сердце бешено забилось, во рту пересохло… Но он даже не посмотрел в ее сторону! Тут будет и первый поцелуй в 12 лет, после катка в темной парадной. Мокрый рот, в который он вляпается, о чем потом с брезгливостью расскажет Юрке-соседу, а мама случайно услышит. Будут и зажималки на переменах, когда они станут набрасываться на девчонок и тискать их еще незрелые груди. Те, конечно, будут ужасно пугаться, но никогда не станут жаловаться на них.

В общем, много всего будет в новой школе.

Зина и Коля расстались. «Стена», за которой она надеялась найти защиту, оказалась пьющей — со всеми вытекающими последствиями. Иногда и в присутствии Гоги. Он рос и постепенно превращался в настоящего маленького мужчину. Однажды пьяные и разнузданные латыши, дружки Юрки-соседа, обуреваемые национальными чувствами, решили избить «русскую» Зину — как раз в тот момент, когда Гога вернулся из школы и открыл входную дверь. Увидев происходящее, он с такой яростью и ненавистью обматерил свору на их же родном, что те оторопели и сильно протрезвели. Затем хором заржали:

— Ты хот гаалстук сними, перед тэм как матэритса, пионэр!

Но результат был достигнут. Шваль, толкаясь и пошатываясь, вернулась в комнату, где продолжила распевать свои национальные песни и еще больше напиваться теплым и вонючим пивом. Юрка клялся, что никогда не женится на русской. Через несколько лет он вернется из армии с железными зубами и женой-сибирячкой, с выразительными ямочками на щеках.

Гога все чаще ошивался с блазмовскими. Возобновил дружбу со своим корешем Алдысом. Познакомился с новым дружком по имени Бабулс. Бабулс примечателен тем, что как-то уговорил Гогу прыгнуть в бетонную яму на пятки и посмотреть, что из этого получится. Получилось искривление позвоночника. Восстанавливать его придется всю жизнь. Зато через постоянные упражнения, которые Гога будет вынужден делать, у него выработается терпение и самодисциплина. (Видимо, Господь не нашел другого способа научить его важнейшим вещам в жизни.)

«Длительное употребление винчика палит мозговые клетки. Особенно, если их изначально кот наплакал», — к такому выводу пришел Гога после одного необычного случая.

По дороге в школу он встретил одного из «молодых» блазмовских. Тот потратил немало усилий, чтобы уговорить его в очередной раз сачкануть от школы. Подумав, Гога согласился. «А че нет? Что-нибудь придумаю. Отмажусь». Он и еще несколько оболтусов расселись на куче бревен во дворе и стали курить. Вдруг пацан куда-то исчез. Прошло минут двадцать. Внезапно он появился с искаженной от страха рожей и сообщил «пренеприятное известие»:

— Твоя мамаша прется сюда!

Гога в ужасе вскочил.

— Где?!

Пацан указал направление. Гога ринулся в обратную сторону. Он знал — если Зина застукает, то в этот раз ему хана! Вся мощь родины-матери обрушится на него. Пробежав метров двадцать, он магическим образом оказался в теплых объятиях Зины. Как она узнала, что он сачкует, оставалось для Гоги загадкой похлеще Тунгусского метеорита! Понятно было одно: без тяжелых последствий не обойтись.

«Здравствуй, сыночек», — послышался «нежный» голос матери, сопровождаемый сверкающими как молния взглядами, говорящими — «тебе пиздец». Затем последовало предложение направиться домой, побеседовать и обсудить ситуацию. Гога знал, что в данном случае это будет значить. Предметом беседы станет толстый, средней ширины военный ремень из чистой кожи с пряжкой на конце. Поэтому от предложения «побеседовать и обсудить ситуацию» он вежливо отказался, помотав головой:

— Не… Не пойду.

Зиночкина нижняя челюсть слегка затряслась и выдвинулась вперед. Растопырив свои крепкие пальчики, она запустила их в Гогину густую шевелюру и стиснула так крепко, наклонив набок голову, что встал вопрос, останется ли голова на том же месте, куда ее определила природа. Холка у Гоги похолодела, а пушок на ней встал дыбом.

— Пойдешь… Ой, как пойдешь! — прошептала Зина, и Гоге показалось, что она не прошептала, а прошипела, как ядовитая змея.

Гога понял глубину и правоту материнских слов.

— Хорошо… хорошо! — воскликнул он, сморщившись от боли. — Только волосы отпусти!

Когда они подошли к углу, где находилась парикмахерская, Зина предложила сыну зайти. «Действительно, давно уже не стригся», — подумал он и с легким сердцем вошел в парикмахерскую.

Парикмахер встретил их радушно, усадил Гогу в кресло и посмотрел в зеркало.

— Ух, какая шевелюрища! Давненько такой не видал. Дааа, пора! Как всегда, Зиновия Андреевна? — бодро обратился он к Зине.

— Наголо, — ответила Зина голосом, вселяющим ужас.

Парикмахер растерялся и вопросительно посмотрел на нее.

— Вы меня слышали… — низким голосом повторила Зина. — На-го-ло.

Гога попытался было встать… Но свинцовые руки Зины опустились ему на плечи, как две кувалды, усадив сына обратно. Гога понял, что пришел кирдык! Кровь хлынула к голове и стала пульсировать в висках.

— Зиновия Андреевна… — жалостно протянул укротитель волос, — Может, под ежика, а? — И посмотрел на Зину молящим взглядом. — Парень ведь красавец…

— Наголо, — повторила Зина, и еще теплящаяся надежда сдохла.

Гога с ужасом наблюдал, как его густые локоны, один за другим, падают ему на колени. Парикмахер молча проделывал свою черную работу, периодически поглядывая на Зину в надежде, что еще можно остановиться. Но по ее лицу и приподнятой брови было понятно, что надежды нет. Когда все было кончено, Гога себя не узнал. Он даже не догадывался, что у него такой уродливый (как ему показалось) череп. Он выглядел ужасно! Теперь единственная мысль трепыхалась в голове: как он в таком виде появится в школе?! А главное, как на него теперь будут смотреть девчонки! «Нееее…Таким в школу не пойду! Буду бежать»! Зина, видимо, уловила его душевный порыв и дома заперла в комнате на ключ. Посмотрев в зеркало, Гога еще раз убедился, что урон, нанесенный внешности, непоправим! Единственный выход теперь — исчезновение! Через окно! Простыни… Он их свяжет, сделает веревку и спустится по ним вниз. А там уже — прощай, родной дом и родные края! Смастерив «трос свободы», Гога выпустил один конец через окно и увидел, что до земли еще метра три. «Высоковато, — проглотив ком в горле, подумал он. — Также непонятно, выдержит ли «трос» вообще». Привязав другой конец к радиатору, Гога влез на подоконник, подергал простыни и стал делать первый шаг по стене. Подобное он проделал лишь раз в жизни, когда его крестили. Но там и высота была другая, и борода попа выдержала. А здесь непонятно. Народ на улице начал скапливаться и с интересом наблюдать за молодым альпинистом. «Еще немного, и они вызовут милицию. И тогда точно хана!» Что-то подсказывало — план не совсем удачный. Гога еще раз посмотрел вниз. В глазах зарябило, холодок пробежал по спине. «Нет… Надо обратно!» Он сделал шаг назад, на подоконник, и спрыгнул на пол. Затащил простыни, скрутил их в комок и бросил на пол. Сел на кровать, обхватил голову руками и окончательно сник. Когда Зина вечером вернулась домой и увидела эту жалкую картину, ей стало его жалко. Ремня не последовало.

Позже выяснилось, что настучал на него тот самый отморозок, который и подбил на всю эту авантюру. Он прибежал, запыхавшись, к Зине, сообщил, что Гога прогуливает школу, и не забыл указать его местонахождение. Гога так и не понял, в чем была фишка этого дебила. Пацаны тоже не поняли. Недоумок потерял еще несколько мозговых клеток и пару зубов, таких же, видимо, прогнивших, как и его душонка.

Что Гога ценил в латышах, так это их сдержанность и умение себя вести. Когда он появился в школе, никто и виду не подал, что заметили его новый, сильно изменившийся образ. И только зайдя в туалет, они ржали, как кони, падая со смеху. Девчонки смотрели с сочувствием на его «осиротевшую голову». Было видно, что им его жалко. Это, в свою очередь, давало тот луч надежды, который не позволял скиснуть окончательно. Но стыд и позор все равно сжигали изнутри.

Зина видела — с Гогой творится неладное, но что с этим делать, не знала. В отчаянии она даже пошла к главарю блазмовских домой и чуть ли не на коленях умоляла оставить сына в покое. Молилась. Просила Бога, чтобы тот помог вызволить ее кровиночку из «цепких когтей» местного криминала. Видимо, наверху Зину услышали. Именно в тот день, когда Гога чудом не прогулял школу, там появилась группа людей — ассистенты и ассистентки, а также режиссер Рижской киностудии. Они снимали художественный фильм, в котором для разрешения какой-то психологической драмы потребовались школьники. Роли были несложные, поэтому студия решила дать шанс молодым. Лишь бы умели плавать и не утонули где-нибудь случайно. Гога как раз плавать умел! И — о чудо! — свершилось! Он получил «главную роль» среди пятнадцати мальчишек, купающихся в озере! Он больше всех должен был плескаться и чаще всех выбегать на берег! Видимо, ему предстояло продолжить славную актерскую традицию и нести нелегкое бремя предков по маминой линии. Кто знает. Зина не могла нарадоваться. Ее сын, наконец-то, получил шанс в жизни!

Вечером на берегу озера, перед костром, Гога не на шутку вжился в роль и в присутствии будущих звезд латвийского кинематографа, сидевших с разинутыми ртами, с большим чувством продекламировал глыбу русской поэзии. (Может быть, выбор стиха был не совсем удачным. Но кто он такой, чтобы судить гения?) Подняв руку и взор к звездному небу, Гога страстно произнес роковые строки:

Дети не верили, что глыба могла так материться. Гога убеждал в обратном.

Вещи пришлось собирать быстро, так как уазик, на котором его отправляли домой, выезжал в четыре часа утра. Доставив к парадной родного дома, его бесцеремонно выбросили, как мешок с просроченными консервами. Так головокружительная кинематографическая карьера молодого Гоги, едва начавшись, трагически оборвалась. Мама не могла поверить! Ведь она уже всем рассказала (а некоторым — назло!) о восходящей звезде. А тут такое! Видимо, наверху погорячились. Его пора еще не пришла. Удар был настолько тяжелым, что Гога не мог оправиться. Мама так перепугалась, что даже повела его к врачу. Но вердикт был успокаивающим:

— Детская депрессия. Пару недель таблеток, и мальчик поправится.

Для недоброжелателей, особенно для некоторых соседей, это была победа! Гоге было ужасно стыдно. И обидно за маму. Ведь она возлагала на него такие надежды. Удача лишь поиграла с ним и вновь куда-то исчезла. Не зря он о ней думал, как о «гулящей».

С Алдысом Гога продолжал дружить тайком. Решение было банальным — в очередной раз прогулять школу и пойти в кино. Там, в темноте, можно отвлечься от тяжких мыслей ранней юности. Фильм назывался «Незваные гости».

Сюжет: как доблестный КГБ раскрыл группу иностранных диверсантов и, конечно же, обезвредил их. Но что совершенно потрясло Гогу, так это музыка! Он ничего подобного не слышал! Гога был просто околдован этими божественными (как ему казалось) звуками.

Годы спустя Гога пересмотрит этот фильм и послушает музыку. Он не сможет понять, что же его так потрясло.

Но тогда он был в восторге! Эти звуки переселили его на какую-то другую планету! Планету, частью которой ему безумно захотелось стать. Что-то очень важное проснулось внутри. Он будто увидел дорогу в будущее и уже знал, что обязательно пойдет по ней. Туда, где живет эта музыка. Где живут эти красивые люди. И ничто его не остановит! Семя, посеянное отцом и дремлющее внутри, дало первый росток. «Но где это место?! Где эта планета?!» — напряженно думал Гога, как во сне.

Он посмотрел на Алдыса.

— А где играют такую музыку? — спросил Гога.

Удивительно, но у Алдыса был ответ:

— В Швеции!

Почему Алдысу он так легко дался? Потому, что одна из его бабок жила там, убежав от русских во время войны. Ответ Гоге показался логичным. Теперь оставалось выяснить, где находится Швеция. Так как у обоих по географии была двойка, это усложняло задачу. Но и тут у Алдыса был ответ. Оказывается, Швеция находится недалеко от деревни, где живет другая его бабка (та, которая не успела убежать). И куда вечером с вокзала отправляется поезд. Он это хорошо запомнил, так как не раз проводил у нее лето. Логика с Алдысом в тот день творила чудеса! План зрел по минутам. Оба знали — их «променад» вскоре откроется. Что последует за этим, им тоже было известно. Гога предложил бежать! Алдыс всегда был преданным товарищем и тут же согласился. Первой остановкой будет бабка в деревне. Там они продумают все последующие действия и тщательно изучат местность. Ведь главное — не сбиться с пути!

Был день. Родители еще не вернулись с работы. Решили, не переодеваясь, прямо в школьных формах отправиться в путь. Встал вопрос денег. Но и эту проблему Алдыс решил, украв у родителей деньги из шкафа. Гога не мог поверить, что его мечта, только зародившись, на глазах претворяется в жизнь! Вечера дождались на вокзале. Спрятавшись в тамбуре поезда, они закурили. Когда поезд тронулся, сердце у обоих быстро забилось, но ночной ветерок развеял волнение. Воздух свободы становился все холоднее. Был ранний сентябрь, поэтому совсем околеть не успели. Хотя было близко. Путешествовали с остановками часов пять. Прибыв утром на станцию, сонные и усталые, проголодавшиеся как черти, они поплелись в сторону бабкиного дома.

Бабуля жила одна. Увидев на пороге «цыгана» в пионерском галстуке, она перепугалась и стала размахивать руками, крича на своем родном. В переводе на русский это означало, чтобы он поскорее убирался, а то она вызовет милицию. И только когда надела свои толстые очки и распознала стоящего рядом с «цыганом» любимого внука, тут уже радости не было предела. Алдыс представил Гогу как полагается — мол, нет на свете ближе друга. Что, конечно, успокоило бабку. Она даже извинилась, что назвала Гогу цыганом. Гога обиду не держал. Ему не привыкать. Даже замдиректора школы как-то назвала его «выпавшим из цыганской повозки», за что даже не получила выговор, когда Зина пожаловалась на нее. Во время жадного поглощения вареного черного горошка с мелкими кусочками поджаренного сала (изысканное латышское блюдо) они рассказали бабуле о причине столь ранних каникул, которые, оказывается, вовсе и не каникулы, а школьное задание по ботанике.

— Да, да, — уверял Алдыс. — Ботаника сейчас — наша страсть!

Это еще больше успокоило бабушку. Они знали, что она их поймет и простит, когда они отправятся туда, откуда уже никогда не вернутся. Туда, куда бабуля в свое время волею судьбы не успела убежать. На следующий день утром моросил мерзкий дождик. Небо заволокло серыми тучами. Казалось, природа Советской Латвии с грустью прощалась со своими молодыми героями. Алдыс знал наверняка — дорога в Швецию лежит через ближайший лес. Пока бабуля спала, они тихо собрались, захватили буханку хлеба и шмот копченой колбасы, лежавший на полке, и отправились в путь, еще раз мысленно поблагодарив старушку. Но, видимо, мать-природа никак не могла расстаться со своими птенцами. Не хотела выпускать из объятий! Пройдя несколько сотен метров, Гога поскользнулся и грохнулся в первый попавшийся глинистый овраг. Алдыс, конечно, тут же бросился вытаскивать товарища и закончил там же. Теперь они выглядели не совсем пристойно, и предстать в таком виде перед Его Величеством Королем Швеции не могли. Надо было срочно возвращаться, пока бабушка не проснулась, и быстро продумать новый план, не вызвав подозрений. Благо от колбасы еще не успели откусить. Сполоснув, они вернули ее обратно на полку. Когда бабка проснулась, герои объяснили, что первый поход на природу получился не совсем удачным, свалив все на мерзкий дождик. Глина отмывалась тяжело. Но старушка оказалась настойчивой. Закончив со стиркой, она развесила одежду на веревке, перегородив всю комнату. Алдыс и Гога грелись у печки, но Гогу постепенно стало знобить. Температура поднялась до сорока.

Он не помнил, как оказался дома. Помнил только, как перед глазами мелькали силуэты в милицейской форме. Мама не ругала. Ее откачивала скорая. Она была счастлива просто увидеть свою кровиночку живой. Лежа под капельницей, Зина почему-то вспомнила, как Гога пропал, когда ему было три годика. Тогда на ноги подняли милицию и весь дом. Зина представляла самое ужасное. Одна из соседок, сидя за столом, успокаивала ее и случайно приподняла край скатерти, доходившей до пола. Съежившись, Гога сладко спал под столом.

От блазмовских Гога нахватался разных манер. В школе его уже побаивались. Он очерствел, осмелел и, главное, значительно обнаглел. Гога иногда навещал своего дружка в соседнем районе, где также орудовала местная шпана. Так это было и в этот слякотный, пасмурный день. Насупившись, руки в карманах, он ловко перескакивал через лужи и оглядывался по сторонам в надежде добраться до цели невредимым. Навстречу из-за угла выкатился крендель лет шести с до боли знакомым текстом:

— Десять копеек не найдется?

Гога знал этот текст наизусть, так как сам его когда-то лепил. Ухмыльнувшись, он отмерил пупса с ног до головы и сморщился. Затем сделал шаг вперед. Но гнойничок оказался назойливым и преградил путь.

— Ну, или сигаретку подкинь.

«Тааак», — подумал Гога. Оглянувшись еще раз и не увидев никого, он нагнулся и шепнул пупсу на ухо несколько слов, от которых тот сразу разревелся.

— Ну-ну, не расстраивайся мужик, — похлопав пупса по плечу, по-отцовски сказал Гога и собрался идти дальше.

«Но откуда взялся этот салага?» — мелькнуло в голове. Как только он это подумал, из подворотни появилась «братва». «Ну, дааа… Как же без этого?» — тяжело вздохнул Гога. Подойдя вразвалочку, шантрапа лениво отмерила его с ног до головы и начала было с первого акта… Но Гога остановил. Он знал, что без «падающих» здесь не обойдется. Поэтому, набравшись смелости и глубоко вздохнув, он вышел с предложением. Их было шестеро.

— Послушайте, пацаны… — со знанием дела начал Гога. — Мне все понятно. Но у меня есть предложение.

Болваны ухмыльнулись и переглянулись. Гога продолжил:

— Давайте договоримся так. Вы выстраиваетесь рядком, один за другим, и сколько есть сил каждый бьет меня в челюсть. Если падаю, ваша взяла. Если нет, я пошел дальше. Подходит?

Оболтусы оживились и заулыбались. Такого предложения за свою «творческую деятельность» они еще не получали. На секунду растерялись, отмерили Гогу недоверчивым взглядом.

— Что, не подходит? По-моему, это по-честному.

— По чесноку, тюлень! — придвинув наглую рожу к его лицу, «отредактировал» один из недорослей.

Пацанчики расплылись в улыбках.

— Ну, давай… — ехидно протянул самый крупный. Все стали выстраиваться в очередь, напяливая тонкие кожаные перчатки. Некоторые подергивали плечами, как боксеры перед боем. Процедуру описывать не стоит. Каким-то необъяснимым образом Гога остался на ногах, к большому своему удивлению и еще большему изумлению «братвы». Выплевывая кровь и вытирая рукавом рот, он посмотрел исподлобья.

— Ну, что? Теперь могу идти?

От такой невозмутимости молодые бараны обомлели. В их глазах он вдруг вырос до размеров самого Тарзана! Такой экземпляр не хотелось отпускать.

— А ты откуда такой?! — уже с неким восхищением поинтересовался самый крупный. — С какого района?

— Да, чьим будешь? — спросил другой.

— Может, чем-то помочь надо? — добавил третий и стал объяснять, что они здесь главные и держат все в своих руках.

Затем парни стали уговаривать его провести еще один бой. Но уже по чесноку — только с одним из них. С самым здоровым. «Что делать? — уныло подумал Гога. — Не падать же теперь лицом в грязь». Пришлось валяться в луже, вставать, падать, снова вставать и продолжать все это до тех пор, покуда ни один из них уже ничего не видел и не соображал. Под конец оба еле держались на ногах. Каждый выплевывал кровь. Кто победил, было неясно. Решили признать ничью. Таким образом, Гога приобрел кучу новых дружбанов, проход по их территории для него теперь всегда был открыт. Зина была в отчаянии. Она не знала, что делать со своим шалопаем.

По молодости лицо пришло в узнаваемое состояние довольно быстро. Чего нельзя сказать о следующем инциденте.

О премудростях «Искусства войны» Гога тогда еще не слышал. Часто ввязывался в драки. Он пока не знал, что «самый искусный воин — тот, кто побеждает, даже не вступая в бой» и что «во время снежной лавины на склоне горы выстоит не самое крепкое, но самое гибкое дерево». Все это ему предстоит узнать в будущем. А сейчас он славился не только как красавчик, но красавчик с крепкими кулаками, что приносило ему еще большую популярность среди слабого пола. Он не терпел пререканий даже от старшеклассников, которые были явно крупнее и сильнее его. Репутация творила чудеса. Те часто тушевались под его напором, сосредоточенным взглядом и стиснутыми кулаками. Хотя уголок переднего зуба ему все-таки отбили — один старшеклассник врезал по роже, после того как Гога нагло наехал на него.

Игра в бадминтон запомнится навсегда. Его партнером был старшеклассник. Решающий удар Гога взял, но тот почему-то не согласился, завязался спор, перешедший в толкания, пинки и юношеский мат, покуда Гога не загнал соперника в угол. Тому уже некуда было отступать, он забрался на спортивную скамейку и прижался к стене. Тут бы Гоге остановиться, увидев животный страх в его глазах… Но Гога не остановился. Парню ничего не оставалось, как, налегая всем весом, залепить Гоге кулаком прямо в переносицу, сломав ему нос. Завязалась кровавая драка, которую едва разняли. Гогу было не узнать — весь в крови, в разодранной рубашке и с распухшим лицом. Побледневший, как полотно, соперник стоял рядом и трясся. Так Гога познакомился еще с одной мудростью: «Не загоняй противника в угол».

Его не узнала даже Оля, аппетитная тридцатипятилетняя соседка с манящей, развязной улыбкой и слегка опухшим от алкоголя лицом. Она жила в соседней комнате. Видимо, ее сердце не переставало болеть за Гогу, глядя на его страдания. Как оказалось, сердце болело долго. Поэтому, когда Гоге исполнилось пятнадцать, она отдалась ему, чем страшно возмутила Зину. Но Оля лишь рассмеялась. И чтобы уж совсем не расстраивать подругу, похвалила сына.

У Гоги появился дружок, «смышленый парнишка», который часто навещал его. Первое фиаско с мороженым давно стерлось из юношеской памяти. Мама попросила ребят сбегать в магазин за хлебом и сахаром, пока она готовит обед. Магазин был битком набитый. Хлеб лежал на полках, а сахар выдавали прямо на кассе. Когда очередь дошла до Гоги, он протянул купюру. Кассир сунула пакет сахара ему в сумку, но, не найдя сдачи, попросила сбегать и разменять деньги у ее коллеги. Когда он вернулся, та в суете сунула ему еще один пакет. Гога хотел было ей сказать, но смышленыш дернул его за рукав и потащил из магазина, прошипев:

— Ты что, дурак! Посмотри, сколько народу! Думаешь, она запомнит? А мамаше своей сделаешь приятное!

Зина действительно была приятно удивлена, даже тронута после истории, которую они так складно рассказали, откуда появились деньги на лишний килограмм сахара. Оказывается, у смышленыша давно завалялось немножко деньжат, и в знак благодарности за заботу Зиновии Андреевны и вкусный обед он решил пожертвовать ими.

Кассир, конечно, потом вспомнила, так как за недостачу отвечала своим карманом. Зина от стыда чуть не провалилась сквозь землю. По улице она вела Гогу за ухо. В руках он нес злосчастный пакет, как свадебный подарок, который теперь, казалось, весил сто пудов. В магазине извинение должно было быть публичным — Зина настояла. Кассир смутилась, занервничала и стала оправдывать Гогу:

— Ну, что вы, Зиновия Андреевна! Я сама виновата! Столько народу было! Вот я и забыла. И он наверняка забыл! Ведь он у вас такой хороший мальчик!

Конечно, попытка оправдать воришку-малолетку — вещь благородная. Гога это ценил и в душе был безгранично благодарен женщине. Но здесь был народный суд! И главной судьей была Зина! Так что рассчитывать на милость не приходилось. Гога вынужден был гласно извиниться перед всеми. Затем подойти к женщине-кассиру и извиниться отдельно. Отдать сахар и получить при всем честном народе сочный подзатыльник.

Этот случай не прошел даром. «Не укради» в Гогином сознании принимало все более четкие очертания.

После института Гога станет солистом Государственного эстрадного оркестра Грузии «Рэро». Когда он будет выступать в «Октябрьском» зале, Рахлин, руководитель Ленинградского Мюзик-Холла, четыре раза придет на его концерты, чтобы быть свидетелем, как публика рукоплещет Гоге. А затем предложит стать солистом его коллектива. Гога превратится в молодую и перспективную звезду советской эстрады, будет пользоваться огромным успехом и уважением.

В новом коллективе с ним работали пятеро братьев-танцовщиков из Дагестана. Они радовали публику лезгинкой, наполненной невероятной энергией. Номер всегда проходил на ура. 31 декабря коллектив получил новогоднюю зарплату. После дневного концерта братья пригласили Гогу в гости. Поздравить друг друга с наступающим и выпить по рюмке коньяка. Через полчаса Гога вернулся к себе в комнату отдохнуть, чтобы вечером пойти на новогоднюю вечеринку. Через несколько часов раздался стук в дверь.

Это был Бойгар, старший из братьев. Он отличался уравновешенным и спокойным нравом. В его речи чувствовалась вековая мудрость Востока. Войдя, Бойгар улыбнулся и извинился, что побеспокоил. Затем пристально посмотрел на Гогу и сел рядом на диван. Обняв Гогу за плечи, нарочито вежливо и по-дружески сказал:

— Гога, ты же знаешь, как мы все тебя любим, ценим и уважаем. Весь коллектив!

Гога усмехнулся.

— Спасибо.

Сделав паузу, Бойгар продолжил в той же манере:

— Поэтому… давай не будем делать из этого шума. Это же никому не надо… Ты просто верни что взял, и мы забудем. Как будто ничего не было. Отпразднуем Новый год, как полагается, и останемся друзьями.

Гога с недоумением посмотрел на него.

— Поверь мне, — с пониманием продолжил Бойгар, — со всяким может случиться. По себе знаю. И в этом нет ничего страшного! Но без зарплаты, сам понимаешь… мы никак не можем. Ты же знаешь, какая у нас большая семья, и мы ей помогаем. У нас там их… ой, сколько! Пойми!

Бойгар остановился и уставился Гоге прямо в глаза. Гога почувствовал, что почему-то покраснел. Какое-то черное, нехорошее чувство стало обволакивать сердце. Он начал холодеть. Гога медленно снял руку Бойгара со своего плеча и тихо спросил:

— Бойгар… можешь теперь перевести мне это на русский язык? О чем ты?

Бойгар разочарованно вздохнул и покачал головой.

— Ну, вот зачем ты так? Я же к тебе по-дружески… Просто отдай деньги и забудем! Честное слово!

Гога окаменел.

— Какие деньги, Бойгар? — низким голосом сказал он, еле выговаривая слова. — Можешь объяснить, о чем ты? О каких деньгах ты говоришь?

Гога, видимо, сказал это с таким искренним недоумением, что Бойгар принялся объяснять.

— Хорошо, — вздохнул он. — Пусть будет по-твоему. После того, как получили зарплату, мы все пошли к нам. Правильно?

— Да.

— И ты был единственным человеком, который заходил к нам. Теперь понимаешь? Когда ты ушел, деньги пропали.

Гога залился краской. Тело стало гореть. У него не было никаких аргументов против таких обвинений. Он сидел как в тумане. Затем вдруг на него нахлынуло абсолютное спокойствие. Сиплым голосом Гога сказал:

— Послушай, Бойгар… Я не буду вдаваться в подробности о себе… Но могу тебе поклясться… Я ваших денег не брал. И каким образом они пропали, понятия не имею. Поэтому… теперь иди и делай что хочешь. И спасибо за новогодний подарок. Думаю, этот Новый год я не забуду никогда.

С этими словами Гога встал, подошел к двери, открыл ее и указал Бойгару на выход. Он, видимо, был настолько бледен, что Бойгар, больше не сказав ни слова, ушел. Гога чувствовал себя как человек, который вдруг тяжело разболелся. Его будто избили. Почему-то вспомнил и сахар, и мороженое. Он безнадежно мотал опущенной головой, проходясь руками по своей густой шевелюре. Отныне на него будут глядеть как на самого обыкновенного воришку. И эта мысль просто убивала его. Так он просидел примерно час, почти не двигаясь. Затем встал, развязал галстук, бросил на диван и начал снимать костюм, с трудом владея руками, которые будто задеревенели. Раздался стук в дверь. Гога сморщился. Открывать совершенно не хотелось. Но, подумав секунду, подошел к двери и открыл. На пороге стоял Бойгар. Он выглядел смущенным и растерянным. Мотая головой, Бойгар запричитал.

— Гога! Гога! Гога!..

— Ну, что еще?

— Прости меня! Прости! Я не знаю, как перед тобой извиниться! У меня просто нет слов! Ну, хочешь я встану на колени?! — в отчаянии выкрикнул Бойгар.

Лицо у Гоги перекосилось. Он отвернулся и пошел вглубь комнаты. Бойгар быстро закрыл за собой дверь и последовал за ним.

— Я должен тебе все объяснить! Деньги украл Саркис (младший брат). Мы это сейчас выяснили! — воскликнул Бойгар. — Прошу тебя, умоляю! От имени всех нас прости!

Гога был опустошен и слушал с полным безразличием. Оказывается, когда Бойгар вернулся к себе, у него закралось сомнение. Братья бурно спорили и обсуждали случившееся. Саркис в это время лежал на кровати и спал. Никакой шум не мог его разбудить, что показалось Бойгару странным. И вдруг его осенило! Схватив брата за грудки, он потребовал объяснение. Мол, как так, они здесь орут во всю глотку, а он спит как убитый?! Саркис понял, что пойман, и во всем признался. Деньги сразу нашлись.

Некоторые тягостные события, даже при благополучном исходе, оставляют на душе свой серый след. Иногда требуются годы, чтобы этот след исчез полностью.

Прошло семнадцать лет. Стоял 1989 год.

Гога привез легендарную баскетбольную команду «Гарлемские Глобтроттеры» в Союз. Гогино имя пестрело на всех афишах. Очередное представление было в «Октябрьском» — тогда еще в Ленинграде, где Гога неоднократно выступал. К нему подошла ассистентка и сообщила:

— Вас спрашивает какой-то человек. Говорит, бывший коллега и давний знакомый.

У служебного входа стоял человек. Присмотревшись, Гога узнал Бойгара, и картинки прошлого невольно всплыли в голове. «Как знакомое лицо может все оживить в памяти», — подумал Гога и улыбнулся. Конечно, он был рад видеть Бойгара, напомнившему ему такие далекие и счастливые времена.

— Не могу поверить… — рассмеялся Гога. — Сколько лет, сколько зим?!

Они обнялись и теперь стояли и смотрели друг на друга, не зная, что сказать дальше. Неловкое молчание нарушил Бойгар:

— Ну, как ты, старик?! Выглядишь прекрасно!

— Спасибо! Ты тоже не изменился. Разве что вижу пару седых волос. Но куда от них денешься? У меня тоже… Видишь?

— Дааа… Знаешь, как получилось?! — бодро заявил Бойгар. — Увидел афишу. Читаю: Джордж Пусеп, «Гарлемские Глобтроттеры»… Ну, думаю, не может быть такое совпадение. Двух Пусепов же не бывает. Знали, конечно, что ты в Америке. Вот думали и гадали, решили проверить — ты ли. Надеюсь, не побеспокоил?

— Да нет! Что ты… — отмахнулся Гога.

Разговор все равно не клеился. Видя, что уже нечего сказать, Бойгар вдруг предложил:

— Послушай… Давай поужинаем у меня! Поговорим. Вспомним былые времена. Нам же есть что вспомнить! Конечно, если у тебя найдется время. Можем в среду.

В порыве нахлынувших чувств Гога радостно ответил:

— Конечно! Буду рад!

— Вот и отлично! — воскликнул Бойгар и улыбнулся еще шире.

Помявшись и как бы извиняясь, Гога добавил:

— Но сейчас, прости, старик… Должен бежать! Работы невпроворот. Значит, в среду?

— В среду!

— Договорились! Все! Увидимся! Побежал! — выкрикнул Гога и скрылся в здании.

После представления Гога выходил через служебный вход. От усталости он едва стоял на ногах. Чернокожие спортсмены, один за другим, лениво загружались в автобусы. Вдруг он увидел Бойгара, стоящего около черной «Волги» с каким-то человеком.

— Ооох! Совершенно забыл! Сегодня же среда! — съежившись и тяжело вздохнув, прошептал под нос Гога. — Но все равно… Сегодня просто не могу! Нет сил.

Он помахал Бойгару, подошел и обнял.

— Привет, старик. Совсем забыл… Сегодня же среда?

— Ну, да!

Помявшись, Гога спросил:

— Послушай, Бойгар… а скажи… Вот этот наш ужин… Его можно перенести на другой день? Ну, на завтра, например… Или послезавтра? Не обидишься? А то я буквально валюсь с ног!

Бойгар на мгновение растерялся. Но тут же собрался, пожал плечами и в своей обычной вежливой манере ответил:

— Как скажешь… Понимаю… Понимаю…

Человек, стоящий рядом, видимо, водитель, услышав эти слова, почему-то очень удивился и бросил недоумевающий взгляд на Бойгара.

То был 1989 год. Полки магазинов были пусты. Найти что-либо, чтобы поставить на стол, было целым подвигом.

— Спасибо, старик! Еще раз прости! Действительно, еле стою на ногах! Как насчет завтра?

— Ну, можно и завтра… — ответил Бойгар, стараясь улыбаться.

— Еще раз спасибо! Ну, все, пошел. Значит, завтра в это же время, хорошо?!

Бойгар лишь кивнул и молча помахал рукой. Идя к автобусу, Гога подумал: «Так лучше. Завтра сам позвоню ему и поведу их всех в ресторан. Зачем им тратиться? Да и мне легче». Поднявшись на ступеньку автобуса, он повернулся и еще раз посмотрел на Бойгара. Тот стоял на том же месте и, поймав Гогин взгляд, вновь помахал ему рукой. И тут внутри что-то екнуло. «Нехорошо, Георгий Борисович! Вы же договорились. И ты обещал. И за язык тебя никто не тянул. Некрасиво!»

— Эй, Бойгар! Подожди! — крикнул Гога. Соскочил со ступеньки и подбежал к машине.

— Прости, старина! Не сообразил! Устал ужасно! Голова просто не работает! Все идет кругом. Так куда едем?!

Бойгар и водитель засветились от радости и переглянулись.

— Ко мне! Как договаривались! Садись, Джордж! А ты знаешь, тебе идет это имя! Джордж! Такой иностранец! Ха-ха-ха!

— Супер! — воскликнул Гога. Плюхнулся на заднее сиденье, откинул голову и закрыл глаза. На душе стало легко. Вздохнув, он подумал: «Отлично! Посидим! Перекусим в домашней обстановке! Когда еще такое будет? Вспомним под рюмочку прошлое… И от этих трехметровых горилл отдохну! А то в няньку превратился! Совсем задолбали! То одному в туалет, видите ли, надо, останови автобус посреди города… А другого укачало. То кровати в гостинице недостаточно длинные. А где прикажете взять такие кровати?! А тот красавец крысу в гостинице увидел и истерику устроил. Достали!»

Подъехали к дому. Во дворе стояла небольшая группа людей. Увидев приехавших, они почему-то притихли, почтительно поздоровались и расступились. На лестнице также стояли несколько человек. Коридор в квартире был полон людей. «Интересно… — подумал Гога. — Откуда столько народу?! Может, у кого-нибудь день рождения? А я без подарка, вот лажа! Потом скажут: «Американец хуев! Приехал без подарка!» И Бойгар хорош! Ничего не сказал!» Протискиваясь через коридор, Гога тихо спросил у Бойгара:

— А что, здесь праздник какой-то?!

Ничего не ответив, Бойгар завел Гогу в комнату. Когда они появились, пробежал ропот. Там, за столом, который ломился от яств, как на правительственном банкете, сидели люди. «Опа!» — удивился Гога. Все с любопытством смотрели на него. Тот стал вглядываться в лица. «Вот же Володя! А это Сашка Сластин!» Расплывшись в улыбке, он радостно помахал им.

— Привет, Сашка! Володя!.. — воскликнул Гога, повернулся к Бойгару и шепнул:

— А Сашка-то откуда здесь?!

Бойгар засуетился.

— Когда я сказал, что ты здесь, многие захотели повидаться. Ну, вот видишь… Сколько смогли, столько и вместили.

— Так это что? — смутившись, спросил Гога. — Тот самый ужин?!

— Ну да… — ответил Бойгар и слегка покраснел.

— Ты что, шутишь?!

— Да нет.

«О Боже! А я чуть не отказался. Вот бы были дела!»

В течение вечера много говорили, смеялись и вспоминали. Один за другим поднимались тосты. Многие были за него. Как странно было смотреть на эти лица после стольких лет. Многих он с трудом узнал. Они как будто почернели от забот. Но память так свежа! И слушая этих людей, с какой теплотой и уважением они о нем вспоминали, Гога невольно задавался вопросом: «А о ком они? Неужели о тебе?»

«…И все это когда-то на самом деле было? И ты был таким, как они говорят? Ты же совершенно забыл все это после стольких лет американской мясорубки», — в полузабытьи думал Гога, прищурив глаза. И от этих мыслей и голосов на душе становилось все светлее, сердце обволакивало невероятным теплом. Как будто он возрождался. Гоге казалось, будто он выздоравливает от какого-то тяжелого недуга, который вот уже столько лет точил его душу. Недуга по имени «потеря себя». Рассеивание по крупицам. И теперь эти люди за столом вновь дарили ему самого себя. Того, которым гордились и уважали.

Бойгар встал. Наступила тишина. После пары вступительных слов он с трудом пересказал историю с деньгами, произошедшую в новогоднюю ночь почти двадцать лет назад. Закончив тем, что все эти годы его мучила совесть и желание еще раз извиниться перед Гогой. Многие не понимали, о чем он говорит. Но понимал Гога. Он ехал в гостиницу с необыкновенным чувством облегчения. Этот вечер подействовал на него как весенний дождик, смывающий с души что-то давно увязнувшее там и почерневшее. И тут он вспомнил, как терял себя по частицам. Там, в далекой Америке.

… Под бурные аплодисменты концертного зала «Россия» Оля Вардашева заканчивала свой коронный номер — «Гусарская баллада» и под козырек, в сопровождении двадцати танцовщиц-гусаров, бодро маршировала в сторону кулис.

— Ваш выход! — раздался колокольчиком откуда-то издалека женский голос.

Гога был готов. Он медленно открыл отяжелевшие, будто налитые свинцом веки. Как сквозь туман увидел тусклое мерцание звезд над Городом Ангелов, не способных соперничать с огнями мегаполиса. Было три часа ночи. Еще теплый, не успевший остыть после жаркого дня асфальт и высокая температура с ознобом не давали ощутить прохладу ночи. Гога не понимал, где он находится и как здесь оказался. Почему лежит на тротуаре?

Постепенно сознание стало возвращаться. Он вспомнил, что проснулся от до боли распирающего мочевого пузыря. Согнувшись, как старик, он засеменил через внутренний дворик в сторону туалета, находящегося в главном доме, в двадцати метрах от крохотной комнатушки, которую он снимал у старой породистой немки. Та после войны вышла замуж за американского доктора, который несколько лет тому назад умер, оставив ей огромный дом в Вествуде, престижном районе Лос-Анджелеса. Возвращаясь из туалета, Гога решил идти по улице. Хотел подышать свежим ночным воздухом. Не успев сделать пару шагов, он пошатнулся, в глазах потемнело.

Как долго он здесь лежит, Гога не имел представления. Но продолжал лежать с неподвижным взглядом, с ужасом осознавая, как низко пал — в прямом и переносном смысле. «Дааа… Здорово… — вяло подумал Гога. — Вернее, совсем не здорово… Один день ты обожаемый всеми певец… А на другой, лежишь вот так… и совсем никем не обожаемый». Мысли потянулись одна за другой, как закованные в кандалы узники. «Сколько я уже в Америке? — пытался вспомнить Гога. — Лет пять? Шесть? И ничего. Ни-че-го. Даже на йоту не сумел подняться, оторваться от этого жуткого земного притяжения. Оно здесь кажется сильнее, чем в любой другой точке планеты. Как будто приковало к земле. Грош тебе цена, Георгий Борисович. Лежишь здесь один на один со своей трепещущей как воробей душой, готовой улететь куда-то и раствориться в бесконечном пространстве, откуда она пришла. Никому ты здесь не нужен. Никому. Ты просто лежащая на асфальте плоть. Мешок телесного мусора. Выброшенный посреди самой большой свалки мира, самой продвинутой цивилизации на свете». Гога наконец с трудом поднялся и поплелся, покачиваясь, в сторону своей крошечной, метр тридцать на два с половиной, обители с небольшой кроватью и тумбочкой, низким скошенным потолком, о который он непременно стукался головой, когда ложился спать. Он рухнул на постель и уставился в стену. Вдруг его стало колотить от животного страха. Страха, который он доселе еще не испытывал. Его трясло и лихорадило. Он весь вспотел, обуреваемый иррациональным ужасом и паникой. Он заорал. Но его голос был таким тихим и сиплым, что никто не услышал. Даже он сам. Попытался еще раз. Но не смог и замолк. На носу был его день рождения. Они с Роуз решили расстаться. Но он попросил отложить это на день позже.

— Давай проведем прощальный день рождения вместе.

Она побоялась. Сказала, что не выдержит и у них все начнется сначала. Денег не было. Работы и друзей тоже. Даже медицинской страховки нет! Обратиться посреди ночи не к кому. «Не вызывать же скорую, — подумал Гога. — Устраивать шумиху — неудобно».

С Роуз Гога познакомился в ресторане «Миша», который держал сын эмигранта из Армении, переехавшего в Америку перед Второй мировой войной. Выходцы из Союза, наряду с американцами, любящими экзотику, часто посещали этот ресторан. Наташа Медведева, перед тем как покорить сердце Лимонова, начинала свою карьеру здесь, как и другие певцы, впоследствии ставшие звездами российской эстрады.

У Роуз были черные, гладко зачесанные, туго затянутые на затылке волосы. Ровный нос, небольшой рот с белоснежными зубами, сиявшими как жемчуг, когда она улыбалась. Дорогая одежда темно-синих тонов и необыкновенно красивые глаза, которые мерцали, как черный сапфир, когда она смотрела на него. Беседа в основном вертелась вокруг Гоги. Ее интересовало, как люди решались покинуть Союз. Какими были их первые шаги в Америке? Кто им здесь помогал на первых порах? Потом она вдруг перевела разговор на себя и неожиданно рассказала свою очень необычную историю, случившуюся несколько лет назад. Это была история о наркотиках. Как она чуть не погибла. И как ее спасла новая вера.

Роуз была из очень богатой еврейской семьи и, как покажет жизнь, появилась в Гогиной судьбе не случайно. После того, как отчим подарил ей часть бизнеса по металлолому, она быстро разбогатела — благодаря невероятной хватке, интуиции и нюху на деньги. Всегда безукоризненно одетая, с невероятным вкусом, она разъезжала на шикарном «Роллс-Ройсе», где на табличках вместо номеров была надпись «Hi On God» — «Опьяненная Богом». Ее мать и отчим были из Восточной Европы. Мать Роуз в молодости была невероятной красавицей, что было заметно даже в очень преклонном возрасте. Она провела несколько лет в концентрационном лагере. Как она сама говорила: «Осталась жива лишь потому, что имела прямую линию с Богом».

По ее рассказу, как-то эсэсовец приставил автомат к ее голове, когда она стояла перед ним на коленях, и уже готов был нажать на курок.

— Мне ничего не оставалось, как в очередной раз «поднять трубку и набрать Господа».

В последнюю секунду эсэсовец передумал.

— И таких случаев было много. Как видите, до сих пор жива! — рассмеялась женщина.

Сводный брат Роуз играл первую скрипку в бизнесе отца, что раздражало самолюбивую Роуз. Эта ревность или, может быть, даже зависть, приводила к скандалам в доме. Роуз упрекала отчима в несправедливости. В том, что он ее не любит, во всяком случае не так, как сына. При всем богатстве и благополучии комплекс падчерицы не оставлял Роуз. Видимо, от избытка денег, а также при помощи первого мужа, от которого у нее была дочь, Роуз подсела на кокаин, скатываясь все ниже и ниже. Ни любовь родителей, ни доктора — ничего не помогало, покуда она, наконец, не докатилась до самого дна. Родители были в отчаянии. У Роуз была подруга со школьной скамьи. Та являлась приверженицей христианского течения «Born Again» — «Рожденные заново», очень популярного в Америке. Узнав о состоянии подруги, она посетила Роуз и в подарок принесла Библию. Роуз лежала, не в силах подняться. Увидев подругу, она разрыдалась. Присев на постель, подруга взяла ее за руку, закрыла глаза и попросила повторять за ней молитву. Она провела с Роуз остаток дня и, уходя, сказала:

— Завтра я обязательно вернусь.

Подруга появлялась каждый день и куда-то увозила Роуз. Так продолжалось некоторое время. Что оказалось совершенно невероятным, — через несколько месяцев Роуз полностью избавилась от наркотиков и приняла христианство, шокировав всех вокруг и особенно своих бедных родителей. Для них, верующих евреев, неизвестно, что было страшнее — наркотики или новый Бог. Им ничего не оставалось, как смириться и нести свой нелегкий крест. Роуз настолько углубилась в новообретенную веру — не было недели, когда она не посещала молебны и не проходило дня, чтобы кому-нибудь не рассказала о чуде, произошедшем с ней. Предприимчивая Роуз включила в рекламную кампанию новой веры даже свой «Роллс-Ройс». Так появилась надпись «Hi On God». Буря в ней хоть и улеглась, но не утихла. Она по-прежнему обожала быть в центре внимания. Ничто не доставляло ей столько удовольствия и радости, как промчаться по автостраде (фривею) на своем «Роллс-Ройсе», включить на всю катушку хит группы Devo «Whip It», поравняться с колонной дальнобойщиков, открыть окно и выкрикнуть:

— Hi boyzz!!! (Привет, ребята!).

Затем сорвать бюстгальтер, обнажив белоснежные груди, потрясти ими как колокольчиками, разразиться искристым, как шампанское, хохотом, нажать на газ и умчаться под свист, выкрики и рев сигналов.

Гога и Роуз стали встречаться. Как и следовало ожидать, она таскала его на молебны. Они проходили в спортивных или концертных залах, наполненных сотнями людей. Здесь пели всем залом, размахивая поднятыми руками, реагировали на слова пастора возгласами и аплодисментами. Все это было странным. Но по завершении службы Гога всегда ощущал прилив сил и облегчение на душе. Атмосфера искренней теплоты и радости всегда присутствовала здесь. Но Гогу не переставал мучить очевидный мезальянс. Он ездит на старом «Бьюйке» 1968 года рождения. Она — на новеньком «Роллс-Ройсе». Он живет в какой-то лачуге. Она — в шикарном особняке. Он безработный. Она владелица бизнеса. Получалось, единственное, что он мог предложить ей — свою смазливую внешность. Она это видела, но не понимала, как сглаживать углы. Старалась предлагать то, что в ее понимании было самым главным. Материальные блага. Дорогие подарки. Поездки за границу. Это удручало Гогу еще больше. От подарков он отказывался. От поездки в Париж тоже. Правда, он съездил с ней в Сан-Франциско, где они жили в самой шикарной гостинице на Ноб-Хилле. Там Гога заставил ее вернуть в магазин дорогие часы «Лонжин», которые она ему купила, чтобы помириться после очередной ссоры. Предложение работать в ее бизнесе он все же принял и вскоре стал неплохо разбираться в новом деле. «Лучше так, чем на халяву, — успокаивал себя Гога. — И бизнесу научусь».

После нескольких месяцев он согласился переселиться к ней в особняк с бассейном внутри, где под водой играла музыка. Восьмилетняя Лиз, дочь Роуз, вскоре привязалась к нему. Его полюбили и родители Роуз. Но Гога и Роуз все равно оставались людьми из разных миров. Она — очень практичная. Обожала успех и деньги. Для нее они были показателем всего. Как ни парадоксально, но эти «нехристианские» качества никак не отражались на ее преданности новой вере. Гога же никак не мог найти себя в этом бушующем и еще незнакомом мире. Она не могла понять, что его мучает. Чего не хватает? Ведь поднять настроение можно, просто купив дорогую вещь. А проблему всегда можно решить деньгами. Пропасть увеличивалась. Оба это чувствовали. Видели это и ее родители. Разлад тревожил и ее маленькую дочурку, которую Гога уже полюбил. Пристраиваться к чужому он не научился. А достигнуть своего никак не получалось.

«Не мое это», — думал Гога.

Становилось все очевиднее, что эти два мира соединить невозможно, как ни старайся. Деловой ум и творческая натура в одном теле — редкий дар. Чтобы его приобрести, Гоге придется пройти длинный и мучительный путь.

Приближался Новый год. Роуз предложила поехать в Нью-Йорк к ее родственникам. Провести Новый год в Big Apple (в Большом Яблоке) это особое, ни с чем не сравнимое событие, но Гога уже знал, что не поедет. Она отправилась с дочкой. Гога остался один в пустом доме, на душе было тяжело и грустно. Он загрузил свои манатки в ретро «Бьюик», попрощался с домом, непонятно зачем бросил монетку в голубую воду бассейна и с растерзанными чувствами уехал.

В Нью-Йорке Роуз встретила кузена, которого не видела много лет. Тот оказался бухгалтером — как раз чего ей не хватало в бизнесе, чтобы не выносить цифры из дома и держать их поближе к сердцу. Кузен был на несколько лет моложе. Здоровенный, высокий и красивый, как молодой конь. Она привезла его в Лос-Анджелес, где они вскоре поженились. Родители Роуз любили Гогу и привыкли к нему, но вздохнули с облегчением. «Хоть и кузен, но зато еврей!» На прощание Роуз подарила Гоге Библию в дорогом кожаном переплете, которую она заказала для него, с его именем на обложке, выписанным золотом. Гога станет возить ее с собой, но заглядывать будет редко. Зерно, посеянное в его душе еврейской девушкой, даст свои плоды.

Прошло несколько лет. Гога случайно встретил Роуз с супругом в том же ресторане, где он с ней познакомился. В его жизни многое изменилось. Она, как всегда, выглядела роскошно, только была более спокойной. Было видно, она довольна жизнью и по-женски счастлива. Увидев его, Роуз слегка смутилась и покраснела, что было так не присуще ей. Посмотрела на него с каким-то удивлением и, как показалось Гоге, даже со скрытой гордостью. Возможно, подумала: «Он не сдался! Он преуспел! Даже в Голливуде востребован!»

— Мы тебя видели в фильме и по телевидению! — с неким восхищением сказала Роуз и посмотрела сияющим взглядом на своего супруга. — Это мой супруг Эли. Познакомься.

— Очень приятно, — вежливо ответил Гога и пожал Эли руку. — Как вы? Как дочурка?

— Ох! Хорошо. Лиз всем рассказывает, что знает тебя! — засмеялась Роуз. — Заканчивает школу. Ей уже скоро семнадцать. Представляешь! А папа вот умер. Мне его ужасно не хватает.

Они еще постояли, поговорили немного. Когда расставались, Гога с Роуз обнялись. И во время этих объятий какая-то грусть, перемешанная с теплотой, пробежала по его сердцу.

Сколько он пролежал на тротуаре, Гога не помнил. С тех пор как он доплелся до своей лачуги и рухнул на постель, жар только поднимался. Озноб и животный страх усиливались. В отчаянии Гога стал молиться! Именно так, как его когда-то учила Роуз. От всего сердца! И если кто-то молился сейчас от всего сердца, то это был он, Гога! Прошло несколько минут. Паника стала утихать, животный страх отступил. Постепенно Гога совсем успокоился. Вскоре он крепко заснул и почему-то вспомнил Москву и лето 1967 года.

Ему приснилась Нина, как он ведет ее по темному коридору опустевшего общежития на Трифоновской, 456, и сажает на подоконник. Как он целует ей шею и грудь. Она откидывает голову и тяжело вздыхает. Смотрит куда-то вверх полузакрытыми глазами, шепчет невнятные слова. Затем крепче прижимает его к себе. Целует в лоб, глаза и губы, и ему кажется, она плачет. От этих объятий и поцелуев Нина будто куда-то улетает. И находится уже не здесь, не с ним. А где-то там, в грезах. В своих детдомовских мечтах. Может, ей грезилось, что она прижимается к маме или к отцу, которых никогда не знала. А может, ей просто хочется любви. Она была развитой в теле, как спортсменка или деревенская красавица, которых немало сыграет в будущем. Но сейчас Нина не играла. Сейчас она находилась в сладком забвении.

Нина была на втором курсе Щуки, куда поступила после двух лет учебы в Харьковском театральном институте. Воспитанница детдомов, она оказалась актрисой от Бога. И он привел Нину именно туда, где было ее место. Гога почему-то вспомнил, что она могла выпить стакан водки, не поморщившись, и закусить лишь коркой черного хлеба. В эту ночь у них тоже была водка, кусок черного хлеба и соль.

Четверть века спустя Гога окажется с ней за одним столом в какой-то компании в Москве. Она его не вспомнит. Хотя и бросит испытующий взгляд. Он ее узнает с трудом. И не сможет поверить, что эта старая полная женщина и есть та самая деревенская красавица по имени Нина. Россия женщин не жалела. Как, впрочем, не жалела никого. Особенно в 90-е.

Гога проснулся с ясной головой и чувством глубокого умиротворения. Внутри что-то нашептывало, что все будет хорошо, даже если еще непонятно, каким образом. Произошедшее с ним в ту ночь было новым, доселе неведомым опытом, запечатлевшимся в его душе навсегда. Будто ему сверху постучали и напомнили: Он всегда рядом. И нечего бояться.

Впервые животный страх Гога испытал в детстве. Вечером со своими дружками он играл в футбол во дворе, который находился рядом со стройкой. Мяч улетел через забор. Кому-то надо было пойти за ним. Выпало Гоге. Перепрыгнув через забор, он оказался в кромешной темноте. Трясясь от страха и ничего не видя перед собой, он стал рыскать по земле. Вдруг кто-то сзади схватил его за горло и заткнул рот. Другой взял за ноги, и неизвестные куда-то поволокли его. Затащив в темное помещение, бросили на пол и ослепили фонариком. Запах перегара смешался с хриплыми голосами.

— Ну, че? Сначала вырвем язык, чтобы не проболтался?! — прорычал грубый голос.

— Ну, да! — бодро подхватил другой.

— А потом и глазки выколем, чтобы случайно не узнал, — добавил резкий, ехидный фальцет.

— Тооочно! — зло воскликнул еще кто-то.

— Ну, а потооом… — и тут раздался бешеный дебильный хохот, который продолжался, как показалось Гоге, почти вечность.

— Да лааадно! Что так перебздел?! Мужик или нет?! — развязно спросил кто-то.

Затем послышался скрип деревянной двери и последовал пинок под зад.

— Давай, вали отсюда! Нечего по ночам по стройкам лазить! Понял?

Падая и обдирая до крови колени, Гога помчался сквозь темноту не помня себя. Потом выяснилось, что это были рабочие, которые заночевали в сарае и по пьянке решили повеселиться. Сразу после этого он слег с желтухой. (Уже в Америке он прочитал, что желтухой можно заболеть и от испуга.)

После пережитого его жизнь полностью изменилась. Теперь, как только звучало слово «темнота», он цепенел, леденел и превращался в заколдованного зомби. Мрак стал для него злейшим врагом, при виде которого он умирал от страха.

В те годы детской психологией заниматься было некому и некогда. «Подумаешь, ребенок испугался! Ничего страшного! Все дети пугаются!»

Зина тоже не понимала всей глубины пережитого им ужаса. И тут одно наложилось на другое. «Гаденыш», которому Гога мешал с рождения, видимо, решил еще раз поиздеваться. Как-то вечером Зина попросила Гогу сбегать за молоком в магазин напротив. Обычно он делал это с удовольствием и быстро согласился. Но, открыв дверь, он увидел, что лестничная площадка погружена в кромешный мрак. Теперь это уже было не сбегать в магазин, а спуститься в ад! Он быстро захлопнул дверь, сердце бешено заколотилось.

— Мама! Мама! — дрожа, крикнул Гога. — Прошу тебя! Сходи сама в магазин! Ну, пожалуйста!

Зина, увидев ужас в его глазах, удивилась и даже слегка растерялась.

— Да что с тобой, глупышка?! — рассмеялась она. — Мужчина, а тут темноты испугался!

Он хотел ей объяснить всю жуть, которую испытывает, но после таких слов ему стало стыдно. Ведь самым большим позором для него была задетая мужская гордость. Набравшись сил и зажмурив глаза, он ринулся в темноту и пулей вылетел на улицу. Сердце мчалось галопом. Заскочив в магазин, он еле отдышался, хотя все тело продолжало трястись. Когда пришло время возвращаться, он увидел, что парадная до сих пор в темноте. Тут уже смелости не хватило. Он закричал как можно громче:

— Мааама! Мама! Ну, спустись! Пожалуйста!

Зина выглянула в окно и крикнула:

— Я открою дверь и буду ждать тебя! Давай быстренько!

Перед глазами всплыли все демоны ада. Если у страха глаза велики, то у Гоги в этот момент они были огромными! Собрав последние капли храбрости, он вновь бросился в «Царство мертвых». Секунды казались часами. Каждая ступенька — километром. И вдруг, о ужас — ад ожил! Жуткий, леденящий душу звук пронзил темноту!

— Мммммыуу! — будто сам леший замычал своим ужасающим голосом, будто кого-то убивали и тот в муках умирал, издавая последние хрипы.

Как Гога оказался на улице, он уже не помнил. Видимо, он закричал так жутко, что Зина, перепугавшись, быстро спустилась за ним.

— Что с тобой, глупышка?! Ну, успокойся! — в растерянности лепетала Зина.

Выяснилось, что по иронии судьбы, именно в тот момент, когда Гога семимильными шагами летел вверх по лестнице, какой-то немой, заблудившись в темноте, позвонил в чью-то квартиру и, как умел, старался выяснить, здесь ли живет его знакомый. Это был казус, который по теории вероятности не должен был произойти. Но он произошел. Конечно, вспоминая впоследствии, Гога не мог удержаться от смеха, представив этого бедолагу — как он в темноте пытается выяснить, туда ли попал, а Гоге сам черт рогатый мерещится, рыча: «Тыыы слеедующий…» Смех смехом, но страх никуда не делся. Только усилился. И это приводило Гогу в бешенство.

Вскоре после случая с немым Гога и Зина отправились в гости к ее подруге. Та жила недалеко от порта, в рабочем районе. В тот вечер собралась веселая компания отпраздновать какое-то событие. Оля, Зинина подруга, смеясь, рассказывала (к большому стыду Зины), как она когда-то «лечила» Гогу от пристрастия к алкоголю. Тогда Гога стал клянчить у мамы «напиток взрослых», заявив, что он тоже уже взрослый! Пили самогонку. Зина от стыда не находила слов. Лишь качала головой и глупо улыбалась. Но Гога не отставал. Тут вмешалась Оля:

— Зина, а почему бы и нет?! Если мужчине так хочется? Тем более, что он «уже взрослый!» Все же слышали?

— Да, да, слышали! — поддержали за столом.

Как Зина ни старалась превратить все в шутку — мол, в роду алкоголиков не наблюдалось, ничего не получалось. Оля наигранно возмутилась:

— Разве ты, Зина, не слышала?! Он уже взрослый!

— Да-да! — вновь подхватили остальные. — Настоящий мужик!

Коллектив победил. Гоге дали рюмку. Он залпом выпил. Видимо, первая хорошо пошла, и Гога попросил вторую. Оля, не задумываясь, налила. Зина начала было протестовать, но Оля одернула ее и прошептала что-то на ухо.

Сколько Гога выпил, он не знал. Говорят, много. Помнил, как проходил по дощечке пола, балансируя руками и демонстрируя, «насколько он трезвый и совершенно не пьяный». Помнил, как его рвало. Как умолял маму не дать ему умереть. Как она накладывала холодные компрессы ему на голову и что-то взволнованно повторяла. Вроде того, что не даст ему умереть, но и ремня ему не избежать. Проснувшись, Гога не помнил, что произошло и где он находится. Покуда не увидел Олю. Та радушно поприветствовала его, подняла бутылку с самогонкой и, подмигнув, предложила похмелиться. Его опять долго рвало, покуда уже стало нечем. Мама с укором поглядывала на подругу. Но Оля, видимо, действительно что-то знала, когда шептала ей на ухо. И не ошиблась. У Гоги на несколько лет отбило желание даже смотреть в сторону спиртного. Эта история всех очень развеселила и огорчила одновременно, так как среди них оказался настоящий трезвенник.

Правда, когда Гоге будет четырнадцать, он залпом выпьет двести граммов водки из граненого стакана, доказывая каким-то болванам, что он «настоящий пацан». И еле доплетется до дома. Зина ничего не заметит. Отличительной чертой Гоги станет — по нему никогда не будет видно, что он пьян. И только утром, когда вся комната наполнится перегаром, Зина поймет, что ее любимое чадо было мертвецки пьяным.

Этим вечером у Оли, как обычно, было весело. Покуда кто-то из гостей не обнаружил, что закончились сигареты. Сбегать попросили Гогу. Дом находился в глубине двора. Чтобы выйти на улицу, надо было пройти коридор, затем темный двор и еще один коридор здания напротив. Освещения на всем пути не было, кроме одной тусклой лампочки где-то в глубине двора. Гога об этом даже не задумался, ведь когда они пришли, на улице было еще светло. Открыв дверь, Гога с ужасом понял, что на него неподвижно смотрит зловещий мрак. Сердце бешено заколотилось. Дыхание стало прерывистым. Вглядываясь в темноту, он был не в силах сделать первый шаг. И тут в нем заклокотала злость! Злость на самого себя! Он весь покраснел и затрясся. Наступил решающий момент. С этим страхом надо было что-то делать. «Зверь» был устрашающим и сильным. Но Гога был уже в бешенстве на себя и решил сразиться с чудовищем! Даже если это будет стоить ему жизни! Закрыв за собой дверь, он оказался в полной темноте. Но вместо того, чтобы бежать, он не двигался. Его лихорадило. Челюсть тряслась. Зубы бились друг о друга. Но он не делал ни шагу. Ему хотелось кричать от ужаса! Прокусив нижнюю губу до крови, он молчал. Все тело съежилось. Волосы встали дыбом. Мурашки, как стая муравьев, бежали по спине. Крупные капли пота выступили на лице. Но наряду со страхом, от которого кровь стыла в жилах, внутри бушевала ярость, перемешанная с решительностью и бычьим упрямством. Гога сделал пару шагов и вновь остановился. Назло самому себе! Он ждал страшных демонов, вампиров из подземелья. Бандитов с бритвами и ножами, готовых расчленить его, перерезать глотку, отрезать голову и ноги, выдернуть ногти, из хлещущих ран пить его кровь, которая стекала бы у них из пасти между клыками. Но он стоял. Очнувшись, Гога понял, что еще живой. Сделал еще несколько шагов и опять остановился. И вдруг ужасающий страх стал стихать. Отступая, пятясь, как съежившийся черный лохматый зверь. То, чего он так боялся еще мгновение назад, не происходило. Подождал еще немного, а потом шаг за шагом, не спеша вышел во двор, пересек его, миновал следующий коридор и вышел на улицу, как пленник на свободу. Возвращаясь, он проделал то же самое. Затем, как воин, раны которого только начали заживать, вошел в комнату и протянул пачку:

— Вот ваши сигареты.

С того момента он больше не боялся темноты. «Любовь» закончилась.

Гогу перевели в другую школу. В предыдущей вопрос стоял так: или его выгонят, или он уйдет сам. Он решил сам. В новой школе Гога неожиданно стал примерным учеником и шестой класс закончил без единой тройки, чего с ним раньше никогда не случалось, но и в будущем не повторится. Уже на следующий год под вопросом оказался переход в восьмой класс. Причина — математика. Переэкзаменовку назначили на день его рождения. Учитель был принципиальный и требовательный. Спортивный тип в очках, гоняющий на мотоциклах. Рассчитывать на поблажки не приходилось.

Летом Гога устроился на работу грузчиком в гастрономе на углу. Он пообещал маме, что обязательно отвезет ее на юг. Увидеть пальмы, горы, искупаться в Черном море — давняя мечта обоих. Они провели в Лазаревском удивительных три недели. Правда, Гога чуть не утонул во время шторма — хотел показаться героем девчонке, соседке по даче, которая ему безумно нравилась. Предложение противостоять стихии поступило от «принцессы». Как тут откажешься?! Войдя в бушующее море и бросив смелый взгляд на свою Дульсинею, он так и не понял, каким образом первая же волна отправила его в нокдаун. Быстро очухавшись, он все же поплыл. По совершенно непонятной причине Гога вдруг стал безудержно смеяться и захлебываться одновременно, быстро теряя силы. Это его почему-то развеселило еще больше, покуда он не понял, что долго так не продержится и вскоре утонет. «Ну, вообще! — подумал Гога, из последних сил дергая ногами и гребя руками. — Утону в хорошем настроении!» Мысленно он стал уже прощаться с мамой. Ему было ее безумно жаль. Ведь она будет так скучать по нему и плакать! Он посмотрел на голубое небо и улыбнулся… «Как красиво…» — уже в полузабытьи подумал он. Тут чья-то крепкая рука схватила его за шею, другая — под мышку, и обмякшее тело вытащили на берег. Он с трудом мог вдохнуть воздух и еще долго откашливался, выплевывая соленую воду. Несколько мужиков бегали по берегу и искали его «принцессу». Вдруг над волнами появилась ее голова и обнаженная грудь. Она лишилась бюстгальтера и трусики тоже еле держались. Смельчаки бросились за ней и вытащили из моря. Так закончилась Гогина эпопея под названием «Человек и море». Конечно, все шишки обрушились на него. Мама была вне себя.

— Чуть девчонку не погубил! — в отчаянии кричала она.

Но, как «настоящий мореплаватель», Гога промолчал. Не выдал «любимую женщину» и не сказал, в чьей голове на самом деле родилась та «смелая» идея…

После возвращения с отдыха переэкзаменовка костью стояла в горле. Надежда на успех была минимальной. Вечером Гога еще раз перелистал учебник и предался судьбе. Будь что будет! В этот же день учитель где-то гонял на мотоцикле и разбился насмерть! Когда Гога пришел в школу и услышал эту новость, он был в шоке. Подарок на день рождения? «Нет, это уже кощунство!» Единственное, что он ощутил, было необыкновенное облегчение. На второй год он не останется.

Наступил день похорон. Вся школа собралась проститься с покойником. Гроб выставили в школьном дворе. Некоторые (видимо, отличники) стояли у гроба в почетном карауле. Протискиваясь сквозь толпу, Гога увидел заплаканные глаза, растерянные лица и услышал скорбные возгласы. И тут картина показалась ему настолько фальшивой и театральной, что вызвала истерический смех! Еще мгновение, и он разразится хохотом! От этой мысли он оцепенел, широко раскрыл глаза и стал судорожно кусать язык. И тут случилось страшное! Один из учителей, увидев его лицо, видимо, принял это за выражение глубокой скорби и, понимающе кивнув головой, подтолкнул Гогу к гробу в почетный караул. Гога опустил голову, прижал подбородок к груди и крепко зажмурил глаза. Когда он, наконец, осмелился их открыть, то совсем близко увидел лицо мирно почивавшего учителя. В какой-то момент Гоге показалось, что тот даже улыбнулся ему, будто обрадовался его появлению. От неудержимого истерического смеха внутри, мышцы живота свело. Не в силах больше выдерживать, Гога согнулся, схватился за живот, пожаловался на ужасное состояние и быстро скрылся, сопровождаемый недоумевающими и сочувствующими взглядами.

Вечером на своем дне рождения Гога помянул учителя. Тот почему-то стал как-то ближе. Впоследствии Гога узнал, что у некоторых людей на похоронах бывает такая реакция. Сам Элвис Пресли признавался в этом. С тех пор Гога панически боялся ходить на похороны. Но потом все исчезло так же внезапно, как появилось. Что именно вызывало смех в столь скорбные минуты, Гога так и не разобрался. Успокаивало, что он был такой не один.

Школа осточертела! Отсутствие спонтанности у сверстников раздражало. Он все чаще ощущал себя черной вороной среди белых лебедей. Небольшой город с его узкими улочками и таким же, как ему тогда казалось, менталитетом, ощущались рубашкой, из которой он стремительно вырастал. Он чувствовал себя как молодой дуб, корни которого разрастаются и пробиваются из-под мостовой, проламывая асфальт. Море становилось по колено! И он обожал это состояние! Мать продолжали вызывать в школу. Он продолжал обещать, что исправится. Вдохновляли только девушки, гитара и мысли. Мысли о жизни. О звездном небе. Но о девушках больше всего. Главное, он им нравился! И многим!

В тринадцать Гога оставался девственником, хотя давно был заинтересован в предмете. Он уже неплохо овладел поверхностными знаниями, но в глубь предмета еще не проник. Болтаясь по парку, он забрел на баскетбольную площадку. Стоял жаркий летний день. Она появилась как видение, из ниоткуда, осторожно делая маленькие шаги своими стройными ножками по пыльной, покрытой серым песком площадке. Первое, что бросилось в глаза, это упругость ее тела и пропорциональность форм. На ней был костюм из тонкого шелка салатового цвета, плотно облегающий тело и подчеркивающий все прелести. Она выглядела удивительно опрятной, что было особенно заметно по ее пшеничного цвета волосам, уложенным волосок к волоску. Ноги украшали сандалии на высоких каблуках, из которых виднелись пальчики с аккуратно накрашенными ногтями, говорящими, что баскетбол для нее сегодня явно не в приоритете. Увидев его, она слегка смутилась и покраснела. Затем улыбнулась, не открывая рта, лишь скептически потянув вниз уголки тонких губ. Ее лицо назвать красивым было нельзя, но привлекательным — несомненно. Во рту у Гоги пересохло, сердце радостно забилось. Это означало, что с данной мадемуазель у него непременно должен быть роман! (Конечно, в таких возвышенных фразах Гога тогда еще не мыслил… Скорее, «клевая чувиха, надо заклеить». Но суть та же.)

Ее звали Аня. Она жила с мамой на другом конце города, работала на фабрике по изготовлению транзисторов и была на несколько лет старше его. Уже через пару недель они попробовали проделать у нее дома «это дело». Когда все закончилось, Гога не был уверен, что произошло и произошло ли вообще. Вопросительно посмотрев на нее, в ответ он получил лишь неуверенное пожатие плечами. Тогда он предложил ей проверить самой. Пальцами. Если она, как сама утверждает, была девственна, то ответ будет ясен. Гинекологическая процедура успехом не увенчалась. Сам Гога гинеколога играть не посмел. Решили оставить как есть до следующего раза. Следующий раз был у него дома, в темном туалете, в день его четырнадцатилетия. Они проделали все то же самое, но стоя. На этот раз сомнений быть не могло. Так Гога потерял девственность. И она вроде бы тоже. Возвратившись к гостям, оба лишь переглядывались и смущенно улыбались друг другу. Никто, включая Зину, ничего не заметил. Зиночка, воспитанная на примере Татьяны Лариной, такого даже представить себе не могла! А для Гоги это было самым дорогим подарком. С этого момента они проделывали «это дело» часто, много и где попало.

Однажды Зина их чуть не застукала, когда вернулась с ночной смены раньше, чем ожидалось. Услышав стук ее каблуков, любовники вскочили с постели и в ужасе уставились друг на друга — будто их только что пчела ужалила в задницу. Бежать было некуда. Да и поздно. Ане ничего не оставалось, как нырнуть в шкаф в чем мать родила. Благо у Зины была привычка, перед тем как повесить пальто в шкаф, бежать в туалет, бросив его на диван. В шкафу пришлось просидеть минут двадцать. Гога же все это время, используя все свои артистические таланты (видимо, переданные ему от деда), заговаривал маме зубы. В шкафу комфортно не устроишься — Ане периодически приходилось менять позу, судя по скрипам, раздававшимся изнутри. В эти моменты Гога холодел, повышал голос до фальцета и «очень интересовался» у мамы, как прошла смена. Наконец, ему удалось уговорить Зину сбегать за молоком. Так как, оказывается, его ужасно мучит жажда. Возможно, он даже простудился!

— Ну, маааам! — жалостно выл Гога. — Ну, прошууу тебя! По-моему, я заболел! Видишь, какой я красный!

Гога действительно был красный. Но не от температуры. Красный он был от мысли, какая предстанет перед Зиной картина, если она (упаси Господи!) откроет шкаф! Когда Зина вернулась из магазина, Аня уже сидела с безукоризненно уложенной прической. Зиночка, конечно, удивилась столь раннему визиту, но ничего не заподозрила.

Характер у Ани оказался скверным. Всегда ворчливая. Вечно чем-то недовольная. Полная противоположность жизнерадостной Зине. В отличие от Ани, Зина не ныла. Он никогда не слышал от нее упреков. (Нет, упреки, конечно, были. А то и хуже… Но не постоянные! И, тем более, не таким противным и ноющим голосом!) Прошло несколько месяцев. Аня продолжала ворчать, в чем-то упрекать его. Наконец, он не выдержал и предложил своей совратительнице расстаться. Та в слезах бросилась к соседке Оле и раскрыла ей «страшную тайну» об их далеко зашедших отношениях. (До того, как Оля «пожалела» его.) Оля, в свою очередь, поспешила сообщить «радостную весть» Зине.

Гога сидел на кухне и что-то уплетал. Зина кружила вокруг него, как голубь возле лужи. Он в недоумении поглядывал на нее. «Какая-то она сегодня странная», — подумал Гога и продолжил уплетать. И тут Зина резко остановилась. Строго посмотрела ему прямо в глаза и выпалила:

— Скажи! Ты Аньку трахнул?!

Гога чуть не подавился. Покраснев, как рак, он стал все отрицать — мол, не трахнул! Откуда такая информация?! Но вранье длилось недолго. Не привык он врать маме и вскоре во всем признался. (Правда, о шкафе не упомянул.) Зина подошла к ситуации мудро. Вместо того, чтобы надавать ему по башке и отодрать за уши, она провела с ним воспитательную беседу. Напомнила о последствиях таких поступков. Упомянула детей, оставшихся без отцов, приведя его собственный пример.

— Но если ты уже начал… то этого не остановить, — тяжело вздохнув и махнув рукой, закончила Зина.

С Аней Гога помирился, но ненадолго. После очередного скандала он с ней все же расстался. Хотя и было тяжело. Все-таки первая любовь! (Ну, если не считать Ирэночку из пятого класса.) В цеху, где Аня работала, о нем уже давно знали.

— Это мой будущий муж! — гордо заявляла она, показывая его фотографию.

С Аниной стороны последовала попытка вернуть все на круги своя. Но поняв, что всему пришел конец, Аня решила действовать творчески. Придя на работу, она встала посреди цеха на стул и во всеуслышание заявила, что покончит с собой! Слезла со стула и упала в обморок.

Срочно сформировали комиссию из кандидата в партию и членов комсомола. Группа в составе Аниной мамы и двух крупных женщин появилась перед дверями, когда Зина и Гога собирались на торжественный вечер к ней на фабрику, где Зина должна была читать стихи Пушкина. Разговор предстоял серьезный. Гогу попросили удалиться. Начали издалека, но вскоре перешли к главному — к будущей свадьбе. В конце концов, на кону честь девушки. Анина мама поинтересовалась:

— А вы, Зиновия Андреевна, знаете, что у них уже давно половые отношения?

— Нет, — ответила Зина. — Не присутствовала.

Зина, в свою очередь, поинтересовалась, знает ли об этом Анина мама. Та ответила, что со слов дочери осведомлена. Зина сказала, что ничего подобного от сына не слышала. Сначала Зина восприняла все это как некое недоразумение, но поняв, что разговор ведется на полном серьезе, спросила:

— А вы, уважаемые дамы, знаете, сколько моему сыну лет?

Те не были уверены.

— Судя по фотографии, вполне взрослый мужик, чтобы отвечать за свои поступки! (Гога действительно выглядел на пару лет старше.)

Услышав, что ему всего лишь четырнадцать, собрание быстренько закрыли. Дамы удалились. Гога и Зина отправились на празднование, где Зина с огромным успехом продекламировала стихи, а Гога избежал участи некоторых восточных девочек, которых выдают замуж в двенадцать лет.

Гога неоднократно умолял маму устроить его на работу. Ему уже четырнадцать и находиться среди сверстников-недоростков стало невмоготу! Еще прошлым летом они с Юркой Подниексом устроились на завод, где стягивали с крюков конвейера тяжеленные батареи и складывали их в стопку. В конце смены оба валились с ног от усталости. Долго отмывались от грязи, но испытывали огромное удовлетворение и гордость. Даже заработали немного денег. Мама отговаривала:

— Сына, милый! Еще наработаешься в жизни!

Но Гога был непреклонен. Зине ничего не оставалось, как скрепя сердце устроить его учеником электрослесаря в Рижский морской порт, где когда-то работала сама. Гога перевелся в вечернюю школу и теперь сидел в одном классе с тридцатилетними мужиками.

Окунувшись в жизнь пролетариата, он ощутил свободу, о которой давно мечтал! Где дышалось так легко! Первые пару месяцев ему ужасно нравилось надевать рабочий комбинезон, пачкаться как свинья с ног до головы и в конце смены минут сорок отмываться под горячим душем, чтобы вновь походить на человека. Не жизнь, а романтика! Работал он по четыре часа в день, но этого оказалось достаточным, чтобы после нескольких месяцев он с немалой долей ужаса ощутил всю безнадежность, серость и бесперспективность такой жизни. Картину завершал рабочий юмор. Во время проливного дождя его послали на крышу заменить выгоревшую лампу, где под смех работяг его дернуло током так, что он чуть не свалился со второго этажа. Оказывается, это было его посвящение в мир «высоких технологий». В другой раз он чуть не превратился в обуглившийся кусок полена. В мастерскую затащили кабель с обгоревшей металлической вилкой от гусеничного трактора, в которой была пробита огромная дыра. Электрик шестого разряда и наставник Гоги завернул ее в тиски и, не сказав ни слова, вышел из мастерской. Гога стоял завороженный и рассматривал черную дыру, дивясь силе, которая могла сотворить такое. Он потянулся пальцем, чтобы в ней поковыряться, но перед этим почесал кончик носа. В этот самый момент в соседнем цеху электрик включил рубильник, пустив на выгоревшую вилку ток в 380 вольт! Из дыры посыпались искры. Гога отскочил и застыл с широко раскрытыми от испуга глазами. Учитывая, что стоял он на бетонном полу в обуви без защиты, можно только представить, что бы с ним произошло! Кто пощекотал ему нос именно в эту секунду, нетрудно догадаться.

— Не надо совать пальцы куда тебя не просят! — прозвучал суровый наказ.

Здесь он впервые испытал любовь к мужчине, какую можно испытать только к отцу или старшему брату. Но Косте-крановщику он об этом не сказал. Постыдился и побоялся насмешек. Да и он сам не понимал, что это. Такое яркое и страстное чувство! Да еще и к мужчине!

Он научился играть на гитаре, но только на четырех струнах. На большее терпения не хватало. Вечерами в парке он бренчал на гитаре, заливаясь как ночной соловей, к великому изумлению своих дружков и подружек. Летом на пляже загорелый, как шоколад, он собирал множество зевак, дивившихся его голосу. «Битлз» и «Роллинги» были в зените. Текстов, конечно же, он не знал. Никто их не знал! Но зато он выдавал такие звуки, имитирующие английский, что все принималось за чистую монету. В те времена английский мало кто знал. Поэтому девчонки просто млели, заглядываясь на него. Правда, одна оказалась образованной и сильно удивилась его интерпретации «The House of the Rising Sun». Но белоснежная улыбка на фоне загорелого лица быстро заставила ее забыть о своем образовании.

Забегая вперед…

Много лет спустя в Америке Гога познакомится с солистом группы The Animals Эриком Бердоном, песню которого он старался изображать тогда на пляже. Они станут закадычными друзьями и будут под звездным небом на крыше Эрикова дома в Палм-Спрингсе наблюдать за полетом кометы Хейла — Боппа (C/1995 O1), покуривая травку.

Кто бы мог подумать и представить такое…

Гога все больше становился похожим на эдакого пса-симпатягу с шаловливым, полным блуда взглядом. Когда ему исполнилось пятнадцать, он шел по улице и старался посчитать количество «побед». На счете сорок пять он сбился. А имена вообще с трудом запоминал. Не помнить имена — болезнь, которая будет преследовать его всю жизнь и не раз поставит в неловкое положение. Борис говорил в нем все чаще и громче. Передался талант осуществлять самые скрытые и сокровенные мечты молодых (и не очень) женщин. В будущем он поймет (к своему великому удивлению), что не только женщин, но и некоторых мужчин. То, что он однолюб, умеющий любить страстно и быть преданным, как никто на свете, откроется лишь спустя много лет, когда этот редкий дар все-таки найдет применение. А пока дар крепко спал. Гога все чаще погружался в многочисленные сексуальные приключения, не задумываясь ни о чем. Что могло быть прекраснее, чем познакомиться зимним вечером в парке с девушкой и завести ее в темную парадную ближайшего дома? Подняться на чердак и в полной темноте целовать. В те годы женщины зимой вместо трусиков носили панталоны с начесом, сшитые из толстой байки. И не было ничего приятнее, как засунуть в них озябшие руки и погреться на ее горячей попочке, перед тем как заняться делом.

Помимо того, что у него была привлекательная внешность, в нем горело жгучее желание, одурманивающее жертву и открывавшее путь к ее весеннему первоцвету. Искренность чувств лишала сил держать ножки вместе даже самых стойких представительниц слабого пола. Под воздействием его сияющих глаз девушка чувствовала то же, что ощущает кролик, встретившись с удавом. Однако счет наверху велся. Придет время, и ему подадут его. А пока Гоге многое сходило с рук.

Ранним весенним вечером в парке под огромным дубом, где собралась группа молодежи, Гога познакомился с Леей. Она была одета в короткое темно-зеленое, приталенное пальтишко с высоким воротником, в которое, как кошечка, прятала свою очаровательную голову с густыми темно-каштановыми, слегка кучерявыми волосами. Она была невысокого роста. С большими зелеными глазами, пухлыми губами и обаятельной детской улыбкой. С гармонично сложенным телом и таким же характером. Они очень подходили друг другу. Он — огонь. Она — камин, держащий в объятиях и оберегающий это пламя. Лея, как никто, понимала его. Старалась даровать покой его тревожной натуре. Но без особых успехов. Она станет его девушкой. Будет очень любить. И перевернет всю его жизнь. А он ее. Лея будет не только его любовницей — она станет его судьбой.

Порт не на шутку напугал. Перспектив здесь было ноль. Гога с ужасом стал осознавать, что только чудо может вытащить его из этой дыры! «Только чудо!» — думал Гога, глядя на большие корабли из далеких стран, стоявшие на рейде. И чудо произошло! Кто-то из работяг принес газету с сенсационным заголовком: «Рижская киностудия объявляет конкурс на актерский факультет».

«Ничего себе! — с восхищением и одновременно с тревогой подумал Гога. — Та самая студия, которая всего несколько лет назад выбросила его, как мусор!»

Набор был открыт для всех, закончивших восьмилетку. Набирали всего 25 человек из населения республики почти в два миллиона! «Это единственный шанс! Единственный! — с трепетом в сердце думал Гога. — Не вспомнят же?! Я тогда был совсем салагой!»

Вереница будущих «звезд» латвийского кинематографа потянулась в сторону студии. Гога даже не задумался, сколько здесь может быть желающих. А сколько детей и родственников высокопоставленных персон! Он имел глупость сообщить коллегам в порту о своем решении поступать. Сначала все в порту застыли и онемели, а затем заржали! Просто попадали со смеху!

— Ха-ха-ха-ха! Надо же! У нас артист объявился! Аха-ха-ха-ха!

Но это унижение не обескуражило Гогу. Наоборот — только усилило гнев и решительность!

— Я покажу этому быдлу, из чего сделан! Поступлю! Всем назло поступлю!

Закончив ржать, порт замер в ожидании. Некоторые стали даже ставить на деньги.

Задание по актерскому мастерству было изобразить какое-нибудь животное и придумать сюжетную линию. Гога думал недолго. Он будет петухом! Собрав нескольких девчонок, он предложил им изобразить молодых кур. Далее объяснил: действие происходит в курятнике, куда случайно забрел молодой петух. Увидев неземную куриную красоту, он станет гонятся за ними с намерением оплодотворить их еще не искушенную плоть. А они, естественно, в ужасе будут убегать от него. Девчонки сильно засомневались, участвовать ли в таком… Но, не имея ничего лучшего, да и времени в обрез, согласились. Свет погас. Гога, высоко поднимая колени, медленно ступил на сцену. С гордо поднятой головой он оглянулся по сторонам и энергично захлопал «крыльями». Затем вытянул шею и выдал такое «Ку-ка-ре-куууу!», что комиссия от неожиданности вздрогнула! Но затем погрузилась в суть происходящего. От нервного перевозбуждения Гога так вжился в роль (в некотором смысле ему давно знакомую), что молодые куры не на шутку всполошились и, визжа, бросились врассыпную. Но Гога не отступал! Насупившись и согнувшись, он поочередно старался оседлать каждую. Комиссия была в шоке, но одновременно в восторге, судя по громкому смеху и аплодисментам. В комиссии присутствовали несколько представительниц прекрасного пола. Возможно, некоторые из них и сами были не против, чтобы их оседлало это кареглазое животное. Как бы там ни было, Гогу приняли! Никто так и не узнал «артиста», так неудачно дебютировавшего здесь несколько лет назад.

Весть пронеслась по порту, точно оглушительный гудок громадного лайнера! Проспорившие уговаривали остаться. Не становиться предателем и не менять блестящее будущее электрослесаря на беспутную жизнь артиста. Замолчали соседи. Даже учителя замолчали, голосовавшие за его исключение из школы. Милиция была в растерянности. Не могла понять, как такое могло произойти. Ведь был такой перспективный клиент колонии! Единственный, кто искренне обрадовался за Гогу, был Костя-крановщик. Видимо, не зря Гога так полюбил этого парня, похожего скорее на веселого тракториста, чем на серьезного крановщика.

Любовь к литературе обрушилась как груда камней обвалившейся стены. Но Зина к этому не имела никакого отношения. Все произошло по гораздо более прозаичной причине. На одной из лекций по литературе (где присутствовали все девчонки, в том числе длинноногая Моника) обсуждали некую пьесу, о которой все знали и о существовании которой Гога понятия не имел. Во время дискуссии также выяснилось, что ему ни о чем не говорят многочисленные имена авторов, перечисленные во время часа. Гога съежился до таких размеров, что стал почти невидимкой. Но ужас, испытываемый им, был не от собственной тотальной безграмотности (при наличии матери, знающей почти всю русскую литературу), но от возможного позора (особенно перед Моникой!), если, не дай Боже, его о чем-нибудь спросят!

— Мамаа! Маам! — раздался звонкий голос с порога. — Кто такой доктор Чехов?! Или этот… Шейх… Шейхспир? Где твои книжки? У тебя же их так много!

Зина сильно удивилась такому внезапному интересу. Но, не произнеся ни слова, вытащила несколько томов Чехова и протянула сыну, окинув его озабоченным взглядом — не разболелся ли? Следующие пару недель Гогу было не узнать. Казалось, для него в жизни никогда не было ничего важнее книг, которые он поглощал теперь одну за другой, с невиданной скоростью и аппетитом. Зина наблюдала и тихо радовалась. «Все-таки передалось!» — с умилением думала она, глядя на свою преобразившуюся кровиночку.

Теперь девчонки при виде его краснели еще больше, а дружбаны хвастались, что знают его. Но завистливый гаденыш из подземелья не мог смириться с успехом и сделал все, чтобы после полутора лет обучения Гогу все же выперли из студии. Курс будущих кинозвезд отправился в Литву на просмотр прогремевшего на всю страну спектакля с участием Баниониса. После спектакля была запланирована встреча с легендарным режиссером Паневежского театра Оюзасом Мильтинисом. Небывалая честь для молодых талантов из дружественной республики. Чтобы обстоятельно подготовится к встрече, пять курсантов, включая Гогу, зашли в кафе, где нализались коньяком так, что едва нашли обратную дорогу в гостиницу. Спектакль проспали, мирно похрапывая с открытым ртом — к великому возмущению переполненного зала. На встрече с мэтром Гога, еще не протрезвев, стал задавать идиотские вопросы, не имеющие никакого отношения к спектаклю. Попытка заткнуть ему рот и посадить на место закончилась скандалом. Это было неслыханным позором! По возвращении в лоно родной Латвии «творческий коллектив» тут же отчислили. Но по истечении трех недель четверку приняли обратно. Те каждый день просиживали в холле студии, как провинившиеся щенки. Но не Гога. Он воспринял наказание как внеплановые каникулы. Пропадал с дружками и подружками в местных кафе. Или в обнимку с очередной пассией на лавочке в сквере. Информация дошла до руководства. Отчисление стало окончательным. Такого поворота Гога, конечно, не ожидал. Это был удар похлеще разряда молнии! Крах! Конец сказки! Он погрузился в глубокую депрессию. Жар-птица улетела, оставив в руке лишь перо, напоминавшее о всех возможностях, которые он так глупо угробил. Гога долго не мог прийти в себя. Не мог понять, почему только его? «Ну, хорошо… Он не сидел в холле… Общался с друзьями… Ну, и что? Разве из-за этого надо было поступать с ним так жестоко?!»

Ответ на этот вопрос он получит несколько лет спустя.

И будет не в силах поверить.

Мысль, что ему придется еще два года сидеть за одной партой с дебилами в два раза старше его, становилась невыносимой. Со студией было покончено. Жар-птица улетела. Возвращение в порт — исключено! Гога помрачнел, потускнел и осунулся. Произошедшее мучило его целыми днями. Он стал выпивать, терзал своих ни в чем не повинных подруг. Хотел отомстить всему свету! Он понимал, что проиграл. И проиграл по-крупному. Упустил единственный шанс в жизни.

Удача, может, и была гулящей, но никогда не бросала его. Окончить среднюю школу он был обязан. Без этого в институт не поступишь. А институт теперь — единственное спасение. Но еще два года он не выдержит!

Гога шел по улице, нахмурившись, в подавленном настроении, будто окутанный в черное облако, когда столкнулся со своим старым знакомым. Увидев его унылую рожу, тот поинтересовался:

— Привет! Че это с тобой?!

Гога вкратце описал ситуацию.

— Два года точно не выдержу. А что делать, понятия не имею.

Дружок неожиданно усмехнулся, с хитринкой посмотрел на него и хлопнул по плечу.

— Да ты че, старик! Какие проблемы?! Устроим тебя! И сразу в одиннадцатый класс!

— Это как? — опешив, спросил Гога. — Я девятый еле вытянул. Какой одиннадцатый? Я же ни бум-бум!

— Вот ты дурной! — рассмеялся дружок. — Думаешь, все эти работяги, закончившие среднюю, что-то соображают?! Ну, ты даешь! Разве не знаешь, что наша великая Родина дает шанс всем? Ей необходимо показать: народ у нас образованный! Понимаешь?

Гога покачал головой:

— Нет.

— Послушай. За городом существует заочная школа для рабочих, где экзамены можно сдавать экстерном и появляться там надо лишь пару раз в неделю.

— И?

— И директор этой школы — мой хороший приятель и деловой человек. За 15 рублей я тебе нарисую аттестат, что ты закончил не девятый, а десятый класс, в свою очередь директор за вознаграждение в двадцать пять рублей впишет тебя сразу в одиннадцатый. Понял? Таким образом, еще годик и ты свободный человек! Ну?! Как тебе идея?!

Гога не мог поверить, что в Стране Советов такое в принципе возможно. Все это казалось крайне сомнительным.

— Подумай! За качество услуг отвечаю! — бодро добавил приятель.

Попрощавшись, Гога не знал, что и думать. С одной стороны, это звучало так неправдоподобно. А с другой… и неожиданная радость прокатилась по сердцу!

Малый не солгал и сделал все как обещал. Первые несколько недель Гога на уроках покрывался потом от страха. Особенно во время химии и математики. Он даже потерял сон с перепугу. Но постепенно стал привыкать и осваиваться. Даже что-то кумекать. А больше, оказывается, и не требовалось. Главное — сделать мину, будто внимательно слушаешь и все понимаешь. Никто же проверять не собирался! Ну, а зачеты? Там тоже были свои расценки. В общем, Гога воспрял!

Тут произошло еще одно радостное событие — его пригласили солистом в бит-группу. Он уже был хорошо известен благодаря своему красивому голосу и умению петь на «английском».

Школу Гога закончил. Даже умудрился пофлиртовать с учительницей химии. Та на его попытку мило улыбнулась и поставила четверку. Ладно четверку за умение химичить, но по химии?! Рисунок на гобелене его судьбы был лишь в зачатке, работа над ним продолжалась.

С Леей Гога продолжал встречаться. Иногда как с любовницей. Иногда как с сестрой. Признавался, что встречается и с другими. Мог даже попросить совета по поводу другой девушки. Лея была на четыре года старше его и старалась относиться ко всему спокойно. Во всяком случае, так это выглядело со стороны. Наверное, лишь сожалела, что с ним по-другому невозможно. Он вольная птица и удерживать его бесполезно.

Началось жаркое лето 1967 года. Гога, как всегда, проводил время на пляже с гитарой, окруженный компанией. Но в мыслях был уже в Москве! Там предстояло поступать в институт. Фарцовщик Билли показал японские плавки из плотного, темно-синего нейлона, с двумя желтыми полосками по бокам и с внутренним карманом для денег. В те времена такой элемент гардероба был мечтой каждого! Цена мечты — пятнадцать рублей. Услышав о плавках и увидев его восторженное лицо, Лея предложила занять деньги на их покупку.

— У кого? — вытаращил глаза Гога.

— У моего папы, — спокойно ответила Лея.

Гога расхохотался.

— Ну, ты да-ешь! Правильно, Лея. Я приду к твоему папаше и скажу: «Здравствуйте, папа, я ваша тетя! А не одолжите ли вы мне 15 рублей на покупку японских плавок, до лучших времен, которые никогда не наступят». Браво, Лея! Мо-ло-дец!

Лея прищурила глаза и по-детски засмеялась, но ничего не ответила. На следующий день она пригласила Гогу к себе домой, когда там никого не было. Они зашли в гостиную, Лея закрыла дверь на ключ. Загадочно улыбнулась, подошла к подоконнику и выглянула в окно. Гога не понимал, что она делает, но холодок пробежал по коже. Лея указала на большую люстру, висевшую над столом, в основании которой был медный шар. Приложив палец к губам, она подошла к столу и прошептала:

— Помоги мне…

Опершись на его руку, забралась на стул и залезла на стол. Гогино сердце почему-то быстро забилось. Он почувствовал себя воришкой, прокравшимся в чужую квартиру, в то время как Лея откручивала нижнюю часть шара. Бережно положив ее на стол, она кивком указала на содержимое. Гога от удивления разинул рот. Половина шара была забита свертками со сторублевыми купюрами, обвязанными простой резинкой.

— Не беспокойся! Никто не заметит! — прошептала Лея, увидев его испуганное лицо. — Посмотри сколько здесь! Пятнадцать рублей?! — ухмыльнулась она и тихо засмеялась.

Гога стоял завороженный, глотая воздух пересохшим ртом. Вытащив сотню, которая показалась почти незаметной, Лея осторожно прикрутила обратно часть шара и бросила взгляд на Гогу.

— Да что ты так распереживался?! Мы вернем!

— Как мы вернем?! — нервно шепнул Гога. — С каких таких барышей, а?

— Что-нибудь придумаем, — спокойно ответила Лея, спрыгнула со стола и вытерла ладони о юбку. Картинка с плавками всплыла в голове как назойливое видение и окончательно сломила Гогину волю. «Действительно… — подумал он. — Кто заметит? Здесь все как будто ничего не трогали. Потом что-нибудь придумаем».

Леин папа был крупным, добродушным и веселым человеком. Вот уже много лет он трудился не покладая рук в торговле и давно стал миллионером. Поэтому он редко заглядывал в свой волшебный шарик.

На загорелом молодом теле плавки смотрелись убийственно! Лея радовалась как ребенок. Несколько дней Гога не мог избавиться от страха, что пропажу вот-вот обнаружат. Но дни шли, и все было спокойно. Лежа на золотистом песке, закинув руки за голову, Гога вглядывался в голубое небо и лениво размышлял: «Последнее беззаботное лето… Школу закончил. Не могу даже поверить! Какая пруха! Потом институт».

— Ой! — воскликнул Гога, хлопнув себя по лбу и резко сев. — Я же не узнал, до какого числа принимают документы! Вот идиот!

Лея повернула к нему голову.

— Да узнаешь. Еще есть время.

«Действительно! Что я распаниковался? Время еще есть», — подумал Гога и вновь распластался, уставившись в небо.

— А вот бы перед Москвой, — продолжил он, размечтавшись, — смотаться куда-нибудь на юг! Вот там жизнь! Пальмы… Море…

— Дааа… неплохо бы было… — тихо согласилась Лея.

«Тут без трех сотен не обойтись, — подумал Гога и тяжело вздохнул. — Поэтому нечего забивать себе голову глупостями!» Лея давно научилась читать его мысли. Она вообще обладала мистическими способностями, даже умела предсказывать будущее, делая это как-то по-своему, непонятно как. Прищурив глаза, она могла посмотреть на проходящую машину или троллейбус, затем что-то подсчитать про себя и весело воскликнуть:

— Сбудется! Вот увидишь!

Гога не спрашивал, как она это делает. Но всегда поражался, насколько точны ее предсказания. «Олеся какая-то!» — думал он, глядя на нее в недоумении.

Несколько дней спустя Лея посмотрела на Гогу уже знакомым ему особым, пристальным взглядом.

— Нет-нет-нет-нет! — протараторил Гога, догадываясь, о чем она думает. Лея засмеялась.

— Покуда не вернем то, что взяли, даже не думай! Я и так две недели почти не спал! Все этот шар мерещился! Будто живой и смотрит на меня с укором.

Прошло еще несколько дней. Лея вновь посмотрела на него, но уже умоляющим взглядом.

— Ну, кооотик! Поверь, никто не заметит! Я же знаю! Ты видел, сколько там?! А я тебе еще не показала самого главного, — загадочно мяукнула Лея.

— Самого главного?! — сипло выкрикнул Гога и уставился на нее. — Мне главного не надо! Спасибо! Я как-нибудь без главного обойдусь! Хорошо?!

Но если Лея что-то задумала, она это претворяла в жизнь. Когда они в очередной раз оказались у нее в пустой квартире, не проронив ни слова, она подошла к кровати и вытащила из-под нее две жестяные коробки. Сделав паузу, она многозначительно посмотрела на Гогу.

— Видишь это? — непривычно низким голосом спросила она.

— Ну, вижу… И что это?!

И то самое чувство, будто он воришка в чужой квартире, снова сковало его. Он стал с опаской поглядывать на дверь. «Вот сейчас кто-нибудь сюда зайдет… И что тогда?!» — в ужасе подумал Гога, наблюдая, как Лея ногтями медленно стягивает крышку коробки. Когда она ее открыла, у Гоги отвалилась челюсть! Коробка была забита старинными золотыми изделиями и камнями. Тут было колье с жемчугом, броши с крупными бриллиантами и множество колец, одно из которых Лея вытащила особенно бережно.

— Видишь? Это бриллиант карат в пятнадцать, если не больше. Ну, теперь понимаешь? А ты все: «Триста рублей! Триста рублей!»

В каратах и бриллиантах Гога, конечно, ничего не понимал, но завораживающее мерцание камней будто околдовало его. Пот выступил на лбу. Содержимое второй коробки было примерно таким же. Гоге казалось, стук его сердца, как колокольный звон, раздается по всей квартире.

— Лея, Лея, Лея! — зашептал Гога, замахав руками, будто отгонял диких пчел, в то время как Лея ловкими движениями выщипывала очередные сотенки из злосчастного шара. На его тихую истерику она не реагировала. Ее глаза блестели, на лице застыла улыбка. Лея возвратила шар в исходное положение, спрыгнула со стола, села рядом с ним на диван, обхватила за талию и положила голову ему на плечо.

— Давай пойдем в «Молочник», — прошептала она.

— Да… хорошая идея, — согласился Гога. Я должен что-нибудь поесть. А то мне совсем нехорошо стало.

В «Молочнике» они заказали венский шницель с картошкой фри и зеленым горошком. Мечта каждого рижанина в те времена! Запивали холодным пивом из граненой пивной кружки, периодически поглядывая друг на друга и посмеиваясь, как два разбойника, вернувшихся с «дела».

Инна, младшая сестра Леи, Гогу искренне ненавидела. Она была жирная, с рыжими кучерявыми волосами, с выпуклыми глазами непонятного цвета, посаженными один выше другого, с искривленным маленьким ртом с прогнившими мелкими зубами и маленьким носом, сдвинутым набок. Развалив свою тушу на диване, не выпуская сигарету изо рта, она пристально наблюдала за Гогой презрительным взглядом. В семье ее побаивались. Она была скандалистка, вечно недовольная и обиженная на кого-то непонятно за что. Если не знать, что у этих двоих одни и те же родители, никогда бы не поверил, что они родня.

Леин папа любил Гогу. Мама же относилась к нему сдержанно и суховато. Но встречала всегда с теплым взглядом и еле заметной улыбкой. Сдержанно она относилась к нему потому, что знала, как он иногда ведет себя по отношению к Лее. А терпела потому, что видела, как ее дочь относится к нему. Разница в возрасте тоже заставляла смотреть на эти отношения снисходительно и молча принимать их.

Выбор, как и с мамой, пал на Лазаревское. Своим Лея с восторгом рассказала сказку, как Гога пригласил ее поехать на юг, умело опустив подробности финансирования поездки. Лишь упомянула, что Гога трудился в порту и накопил денег. Гога же, в свою очередь, наплел Зине, как Леины родители решили раскошелиться, чтобы дети смогли отдохнуть на Черном море. Благо родители с Зиной еще не были знакомы. Все купились. Кроме Инны. Та, прищурившись с еще большим подозрением, сверлила обоих своими свиными глазками и еще больше кривила рот, когда провожала их взглядом.

Совесть, конечно, мучила. Но было уже поздно. За пару дней до отъезда Гога застрял между трамваями, несущимися друг другу навстречу. Пережитый страх буквально врезался в мозг. Вдобавок через несколько дней он стал свидетелем, как молодая женщина выпала из трамвая и ей отрезало ноги. «Да что же это такое! — с испугом думал Гога. — Просто наваждение какое-то!»

По дороге к Лазаревскому, когда поезд встал, Лея в ужасе позвала его к окну и указала на лежащее между поездами тело какой-то несчастной. Гогу чуть не стошнило. «Нет, просто какая-то чертовщина! Одно за другим!»

Лазаревское было таким же прекрасным и одурманивающим, каким он его запомнил. Они загорали, купались в теплом море, ели фрукты, пили вино и часто занимались любовью. Прошло пару недель. Вдруг Лея стала напряженной и раздражительной, нервной и придирчивой, что было совершенно не похоже на нее. Гоге даже показалось, она стала его ревновать, чего раньше за ней не наблюдалось. Тем более, никаких причин для этого не было. Ее глаза странно сияли. Какая-то тревога светилась в них. Несколько раз он пытался выяснить, что происходит. Но она ничего не объясняла, уходила от разговора и все больше замыкалась в себе. Это, в свою очередь, раздражало его. Они впервые стали ссориться. Гога уже ненавидел себя, что поддался на эту авантюру, и чувствовал себя как настоящий альфонс. Три недели подходили к концу. Незадолго до отъезда они решили провести день в Сочи. Возвращались поздно вечером, оба были безумно уставшие. В Лазаревском поезд останавливался на несколько минут, надо было успеть соскочить с него и перебежать через рельсы на другую сторону — к вокзалу. Когда они вышли из вагона, раздался громкий свисток. И тут мрак, как ножом, прорезал ослепительный луч фонаря встречного поезда, ударив Гоге прямо в глаза. Последовал испуганный женский крик:

— Осторожно! Поезд!

Гога оцепенел. Картинки молнией пронеслись перед глазами: он между трамваями; отрезанные ноги; несчастная… Страх остаться между несущимися в ночи поездами парализовал его. Но тут же последовала инстинктивная реакция спастись. Он схватил Лею за руку и ринулся во тьму.

— Успеем! — закричал Гога. Однако сделав первый шаг, зацепился ногой за рельсы и упал плашмя. Он с ужасом понял, что подняться уже не успеет. Говорят, человек перед лицом смерти делает все возможное, дабы спастись. Это не так. Если смерть неизбежна, то первое желание — чтобы она наступила как можно быстрее, лишь бы не мучиться невыносимым ожиданием. Гога лежал, прикрыв голову руками, крепко зажмурив глаза, с одной только мыслью — чтобы поезд прошел по нему как можно скорее! И тут он услышал истерический крик Леи: «Вставай! Вставай!» и почувствовал, как она тянет его за руку, стараясь помочь встать на ноги. Очнувшись и поняв, что еще живой, Гога ринулся вперед. Через пару минут они уже сидели на скамейке внутри вокзала. Гогу всего трясло, наполненные ужасом глаза были широко раскрыты. Вскоре Гога немного успокоился. Выяснилось: встречный поезд стоял и ждал, покуда пройдет их поезд.

Все оставшиеся дни Гогу не переставали мучить кошмары. Воспоминания о произошедшем преследовали его везде. Даже днем картина случившегося всплывала в голове, и он цепенел и хотелось кричать. Гога как будто застрял в кошмарном сне и никак не мог из него выбраться. Лея была рядом. Успокаивала. Перед отъездом домой она наконец сообщила, что беременна. Ему еще не исполнилось семнадцать. Ей двадцать один. Что с этим делать, они не знали. Она сама решилась на аборт и сказала ему только тогда, когда все уже было сделано. Они встретились незадолго до его отъезда в Москву. Она выглядела осунувшейся. Взгляд был более серьезным. Она как будто повзрослела. Хотя улыбка оставалась такой же детской. Лея пожелала ему успехов и счастливого пути. Поцеловала его в щеку, и ее большие зеленые глаза засияли и наполнились слезами. Счет «наверху» стремительно вырос.

О том, что до окончания подачи документов в театральные вузы оставалось всего несколько дней, Гога узнал случайно, позвонив в Москву. Уже на следующий день он стоял в очереди на вокзале за билетом. «Какой же я идиот!» — нервно вскинув голову и кусая губы, воскликнул про себя Гога. Хорошо, что в Москве есть Боря! Хоть какая-то зацепка. Боря Галкин учился на втором курсе Щуки. Зина дружила с его мамой. Борис (отец Гоги) тоже обещал посодействовать. Но узнав, что Гога и вправду собрался в Москву, стал убеждать Зину, что это небезопасно. Жить одному в таком большом городе, да еще в столь юном возрасте — огромный риск! И вряд ли он сможет взять на себя такую ответственность. Он же человек крайне обязательный!

В Палм-Спрингс Маша появилась неожиданно. Гога закончил гулять с Женей и вернулся домой, закатывая коляску в комнату.

— Маша?! Вот это да! Ты откуда?!

Маша бросилась ему на шею.

— Как я рада тебя видеть! Ты даже не представляешь! — радостно воскликнула она и посмотрела на коляску. Затем с восхищением спросила: «А это Женечка?!»

— Он самый, — ухмыльнулся Гога.

— А можно я его возьму на руки? Ну, только на секунду! — умоляюще спросила Маша, не отрывая глаз от Жени.

— Да, конечно, можно, — низким, почти мужским голосом, ответила Кира. — Бери!

— Бери! Бери! — добавил Гога.

Взяв осторожно Женю на руки, она посмотрела на Киру.

— Боже! Как он похож на тебя, Кира! И глаза такие же голубые! А взгляд строгий, как у Гоги!

Кира странно улыбнулась.

— Жорочка… Машенька у нас поживет. Ты же не против? Я ее так ждала! Ну, улыбнись хоть! Что ты такой серьезный?! Это же наша Машенька!

Гога не знал, как отнестись к внезапному появлению Маши. Он лишь улыбнулся и ничего не ответил.

Просидели весь вечер. Маша рассказывала о своей жизни, о сыне, о том, что убежала из Минска, как только получила визу в Америку. И возвращаться не хочет.

— Но как это организовать, понятия не имею. Просто не могу больше. Там все так ужасно! Да что я вам рассказываю… Сами знаете.

— А как же с сыном? — поинтересовался Гога.

— Его тоже буду вытаскивать. Но еще не знаю как. Сначала надо самой устроиться.

— А как же с этими людьми? С американцами? — спросил Гога. — Они же твои гаранты?

— Да что с ними будет?! — воскликнула Кира. — Не посадят же!

— Я понимаю, что это нехорошо, — начала оправдываться Маша. — Но что мне теперь делать?!

— Да что ты вдруг так забеспокоился об этих американцах! — возмутилась Кира. — Сделали доброе дело, ну, и хорошо! Где-нибудь им зачтется. Что, она должна теперь всю жизнь об этом думать?

Гога посмотрел тяжелым взглядом на Киру.

— Кира… Я же не тебя спрашиваю. Я спросил Машу! Люди помогли…

— Да ну тебя! — отмахнулась Кира. — Давай поговорим о чем-нибудь другом! Вот, например, какая Машенька стала красивая! Ты заметил?

— Кир… ну, ладно тебе!.. — покраснев, засмеялась Маша. — Какая была, такой и осталась.

— Вот только зубки надо будет поправить, — по-деловому заявила Кира. — И тогда ты у нас будешь вообще красавица! А там мы тебе и жениха найдем. Правда, Жора? — засмеялась Кира.

— Кир, ну, перестань! — вновь застеснялась Маша.

— Как я рада тебя видеть! Ты даже не представляешь! — вновь воскликнула Кира.

— Так, девочки, я пошел спать! А вы уж тут без меня сами… Все! Чао!

— Ты, Жорочка, иди, иди, не беспокойся… Мы тут с Машенькой еще посидим. Ух, как я рада, что ты приехала, дорогая моя девочка! Красавица моя! — крепко обняв Машу, радовалась Кира.

Маша действительно оказалась полезной. Помогала по дому и с Женей. Гога теперь мог, не отвлекаясь, продолжать работать. Маша окончательно решила: она не вернется. Встал вопрос, как это сделать. Кира сразу предложила фиктивный брак. Но для этого требовались деньги, поэтому идею на время оставили. Следующий вариант — тоже жених. Но уже настоящий. У Гоги был знакомый, тоже эмигрант, по имени Эли. Тот первым оказался в списке. Холостяк Эли давно жил в Америке, являлся достаточно успешным актером и часто снимался в Голливуде. Он был рыжеволосый, высокий, с огромным носом, небольшими светло-карими глазами, с очень пухлым ртом и отвисшей нижней губой. Красавцем точно не назовешь. Независимо от этого он пользовался большим успехом у женщин. Маша оказалась не исключением и вскоре влюбилась в него. Но стоило Эли почувствовать, что дело пахнет свадьбой, его как ветром сдуло. Маша долго переживала, плакала. Других претендентов на «должность» не было.

— Эх! — бойко заявила Кира — Где таких, как Машенька, найдешь, в этой вашей долбаной Америке?! Ты только посмотри на нее! Клад, а не невеста! А этот твой Эли — дурак! Да еще и сердце моей любимой подруге разбил! Сволочь!

В прошлом Гога сотрудничал с адвокатами и хорошо разбирался в эмиграционном законодательстве. Он уже сделал грин-карту Кире, помог нескольким ее знаменитым друзьям. Знал, как находить в бюрократических заморочках правовые лазейки.

— Маш… — как-то сказал Гога. — Ты говорила, твоя мама — еврейка. Это действительно так?

— Ну, да, мама — еврейка…

— Хм, значит, и ты! А что произошло — извини за вопрос — с твоими передними зубами? — указав на ее мост, спросил Гога и слегка съежился.

Маша покраснела.

— Да ничего! Ты забыл, какие у нас зубные врачи? Вот, сам видишь. Даже стыдно улыбаться.

— А что? — неуверенно поинтересовалась Маша.

— Да нет, ничего. Так. Думаю. Появилась одна идея. Раз ты еврейка, то местный ХИАС, по идее, должен тебе помочь. Сейчас, правда, еврейский вопрос уже не актуален… Но думаю, что еще не умер.

На следующий день Гога отправился в местное отделение ХИАСа. Не вдаваясь в подробности, он поинтересовался, кто и как мог бы помочь Маше с получением статуса беженца.

— Сейчас совсем другое время, — начала объяснять служащая — невысокого роста, с короткой стрижкой, женщина лет пятидесяти в роговых очках. Евреи в России уже не считаются меньшинством, находящимся в опасности. Хотя это, конечно, смешно — где и когда мы не были в опасности. Тем не менее теперь евреи могут беспрепятственно покидать Россию. Свободные люди. Поэтому получить статус беженца еврею из бывшего Советского Союза стало почти невозможно. Конечно, бывают отдельные случаи… Когда кто-то подвергается гонению и его жизни или жизни семьи угрожает опасность лишь потому, что они евреи. Но таких случаев все меньше.

— Значит, если такая ситуация существует, то статус беженца все же можно получить?

— Да, но это еще надо доказать! И на подобные прошения эмиграционная служба смотрит теперь с большим подозрением.

— Хорошо, а по остальным вопросам вы можете помочь? Скажем, материально? Или, например, предоставить юридическую поддержку, если она понадобится?

— К сожалению, только в исключительных случаях. Но вы можете принести документы, и мы посмотрим.

Гога ушел с пустыми руками. Проблема, которая его совершенно не касалась, вдруг стала как заноза в мозгу. «Вот тебе и евреи! Когда им надо было, то, пожалуйста, заходите, двери открыты! А теперь евреи — свободные люди! Ничего себе! — с раздражением думал Гога, возвращаясь домой. — Хорошо. Что-нибудь придумаем для «свободных людей». Найдем зацепку».

— Маша! — войдя в квартиру, крикнул Гога. — А в Минске за последние годы были какие-нибудь вылазки против евреев? Ну, что-нибудь такое, о чем, например, писали в газетах?

Маша пожала плечами.

— Не знаю. А что?

— Да так, ничего. Слушай, Маша, — открыв окно и прикуривая сигару, сказал Гога, — Я тут подумал. Конечно, вариант с женитьбой мы не оставляем, но сама понимаешь… Тут никаких гарантий нет. Есть другой вариант. Подать на статус беженца. Сейчас это не самый простой путь, в девяноста процентах случаев отказывают… Но во всяком случае шанс есть. Плюс, все это время, покуда эмиграционная служба рассматривает твое дело, ты находишься в стране на законных основаниях, никто тебя уже отсюда просто так не вытурит. А это может тянуться годами.

Маша остолбенела.

— Да?! — воскликнула она. — Ты гений, Жорочка! Я даже не знала. Мне бы такое никогда в голову не пришло!

— Это что, правда, Жора? — наставническим тоном поинтересовалась Кира.

— Правда, правда, Кира. Значит, так! — продолжил Гога, — ты не раз подвергалась оскорблениям на работе и на улице. Особенно когда возвращалась из синагоги…

Маша и Кира вытаращили глаза и переглянулись.

— Но я никогда не была в синагоге…

Гога пристально посмотрел на Машу.

— Была, Маша. Была.

— Ааа… да! Хорошо! Была!

— Теперь, вот твои зубы… Это же мост? Правильно?

— Да, — вновь покраснев, кивнула Маша.

— А почему он появился?

— Ну, у меня…

— Послушай, Маша! Меня не интересует, что было на самом деле. Мне, Маша, кажется, что зубы тебе выбили… И ты была вынуждена поставить этот мост.

— Вот аферист! — захихикала Кира, прикрыв рот рукой.

Гога обернулся.

— Молчу! Молчу!

— И выбили тебе их, Маша, именно потому, что ты еврейка. Ненавистники. Нацисты. Понимаешь?

Маша покрылась красными пятнами.

— И?

— И… Мы создадим легенду, что ты подаешь на получение убежища не потому, что хочешь остаться в Америке. А потому, Маша, что возвращаться домой ты не можешь. Там не только твоя жизнь будет в опасности, но и твоего ребенка.

Маша растерянно посмотрела на Киру. Та прищурила глаза — мол, слушай, слушай…

— Избили тебя, Маша, — продолжил Гога, — в подъезде, когда ты вечером возвращалась домой. Перед твоей дверью на стене было написано «Жидовка, убирайся отсюда!» А потом уже и на дверях появилась свастика рядом с черепом.

Кира села с Машей, взяла ее за руку и крепко стиснула ладонь, продолжая внимательно слушать.

— Конечно, эту историю надо будет как-то подтвердить… Но время еще есть. Это единственный путь. Ты все это опишешь в своем заявлении со всеми страшными деталями. Затем выучишь наизусть. Поняла?!

Маша сидела с широко раскрытыми глазами. Кира вдруг оживилась.

— Ты, Машенька, слушай его! Он у нас в таких делах о-го-го! Браво, Жорочка! — воскликнула она и захлопала в ладоши. — Молодец! Ты знаешь, как он мне сделал грин-карту?! Да еще по программе для незаурядных личностей! Такие получили Элтон Джон и Эйнштейн! Представляешь?! Он сделал из меня советскую Мадонну! Хочешь послушать, что этот ненормальный придумал?

Маша, уставившись в пол, кивнула головой.

— У них здесь параметры! — стала взахлеб рассказывать Кира. — Например, если у звезды четыре миллиона напечатанных календарей с ее фотографией, то это не просто звезда, а мегазвезда! Эти долбаные американцы ведь не знают, что у нас напечатать четыре миллиона календарей для актрисы ничего не стоило. А здесь такое могут сделать только для звезды первой величины. Ты видела альбом, который он мне состряпал?! Нет? Целое собрание сочинений! Достал все мои обложки и фотографии… Я сама обалдела, насколько я, оказывается, была популярной! — рассмеялась Кира. — Это еще тот жук! Он все сделает, не переживай, моя милая! Правда, Жорочка?!

Повестка на интервью в иммиграционную службу пришла через несколько месяцев. Гораздо раньше, чем ожидалось, и как раз перед Гогиной поездкой в Москву. Когда он ехал с Машей в машине, она была близка к истерике.

— И именно сейчас ты уезжаешь! Жора, это конец! Я не смогу быть хладнокровной! — чуть ли не в слезах шептала Маша. — Они все поймут! По моему лицу поймут, что я вру! Жора, мне так страшно!

— Да успокойся ты! — рявкнул Гога. — Все будет нормально!

— Я просто сойду с ума! Ты уезжаешь как раз в тот момент, когда будет решаться вся моя жизнь! Это ужасно!

— Да не беспокойся! Все будет хорошо, Маша! — смягчив тон, сказал Гога.

Вдруг откуда ни возьмись на голубом небе появилась огромная радуга. У Гоги загорелись глаза.

— Маашааа! Посмотри! — воскликнул он. — Видишь?!

Маша посмотрела на небо, от удивления раскрыла рот. «Что это?! Жорочка?!»

— Это отличный знак, Машенька! — с восхищением продолжил Гога, его сердце застучало от радости. — Поверь мне, все будет хорошо! Вот увидишь!

Почему Гога вдруг стал так беспокоиться о Маше и ее судьбе, он и сам не знал. Просто хотелось помочь. А на душе становилось светлее. Пожалуй, и все.

Уже в Москве Гога, сидя в фойе гостиницы, открыл газету «Московские новости» на английском. Его внимание привлекла одна из статей. Когда он прочитал первые строки, у него отвисла челюсть. Текст был посвящен случаю в Минске, где группа молодчиков набросилась на нескольких евреев и избила их прямо на улице, у всех на глазах, средь бела дня. Статья сопровождалась фотографией инцидента.

— Это невозможно! — прошептал Гога. — Такое совпадение! Боже!

Он тут же бросился в номер и набрал Америку.

— Кира, привет! Дай мне Машу! Срочно!

— А что случилось?

— Машу дай!

Маша взяла трубку.

— Да, Жора? — испуганно ответила Маша.

— Маша! — задыхаясь от восторга, воскликнул Гога. — Срочно включай факс! Я сейчас перешлю статью. Ты не поверишь! Прочитай и все поймешь! У тебя когда интервью?!

— Завтра, Жорочка! — трясущимся от страха голосом ответила Маша.

— Обязательно возьмешь эту статью с собой и покажешь им там! Поняла?! Это твое спасение! Все, что мы написали в твоем прошении, теперь подтверждено фактами! В газете! С фотографией! Маша, теперь только вперед! С Богом!

Статья оказалась решающей. Маша вскоре получила ответ. Статус беженца был ей обеспечен. Еще через некоторое время она получила грин-карту. Маша исправила зубы. Гога через знакомых познакомил ее с Хачо, эмигрантом из Болгарии. Вскоре они поженились. Потом Маша вытащила и своего сына. Таким образом Машенька обзавелась мужем, квартирой, бизнесом и легальным статусом в Америке. Что случилось с ее спонсорами, которых она кинула, осталось неизвестно. Но Кира, наверное, была права: «Ну, не посадят же». Машенька, конечно, была безумно благодарна Гоге и Кире. Но только на словах. Когда случится трагедия, на похороны в Москву она не приедет. «Зачем тратить деньги. Все равно не вернешь».

С Артуром Гога был знаком давно. Какое-то время их даже считали лучшими друзьями. Потом их пути разошлись. Когда дела у Артура пошли в гору, ему понадобились люди и он вспомнил про своего талантливого друга. В Палм-Спрингс стали появляться гонцы. Оказалось, Кирочка с помощью супруги Артура Эллы давно развернула кампанию по их возвращению на «большую землю».

— Что ты там дэлаеш, в этой дэрэвнэ? Хы-хы-хы. Тэбэ что, солнца в Лос-Анджелесе нэ хватаэт? Пора дэлом занятся, Жора. Возвращайся в цивилизацию, — как всегда спокойным тоном, сопровождающимся короткими «хы-хы-хы», посоветовал Артур.

Началась усиленная обработка.

— Жора… — с утра заводилась Кира. — Мы еще долго будем здесь торчать? Сюда надо приезжать, когда собрался помирать. Одни старики! На ладан дышат. Я больше не могу. Скукотища! Почему ты не слушаешь Артура?! Посмотри, как он раскрутился. Ты что, решил себя здесь похоронить и меня вместе с тобой? Так и разум можно потерять, — добавила трагическим голосом Кира.

Гога ненавидел эти ее уроки звездного наставничества. Тем более таким всезнающим тоном.

— Кира! Ты можешь оставить меня в покое? И давай не будем о разуме. Его надо иметь, чтобы потерять!

— Вот скотина! — прошипела под нос Кира и отвернулась.

— Я из медицинского бизнеса ушел не для того, чтобы туда возвращаться! Тебе это понятно?!

— А в каком ты сейчас бизнесе?! — вдруг заорала Кира. — Продюсер? Писатель? Актер? Я что-то не пойму! Только знаю, что мы едва сводим концы с концами!

«Вот сука!» — злобно подумал Гога.

— Ну, блять, заебала! — взорвался Гога. — Чего тебе не хватает?! У тебя что, нет крыши над головой?! Или может быть, ты голодаешь?! Или тебе надо идти на работу, чтобы нас прокормить?! Послушай! Люди годами идут к тому, чем я занимаюсь. И готовы отдать за это все! И у меня, Кирочка, ушло много-много лет, чтобы добиться такого положения!

Кира фыркнула.

— Ты со мной не фыркай! А то я тебе сейчас фыркну! Ты найди хоть одного эмигранта, который работает продюсером в Голливуде. Да, да, именно! С «Парамаунт», между прочим! С NBC, с CBS. Не продюсером вообще, а легитимным продюсером!

— Ой, ладно! — небрежно отмахнулась Кира. — А деньги где?!

— Деньги?! А тебе что, денег не хватает?! Послушай, дорогая! Всему нужно время. Время и терпение. А тебе подавай все сразу! Так не бывает!

— Ой, надоел уже со своими лекциями! — сморщившись, нагло отрезала Кира.

— Слушай… Попридержи язык, хорошо? Ты со мной так не вздумай разговаривать. Чрезмерно активная и умная стала! Все тебе мало! Жаба душит. То твоя подружка вышла замуж за миллионера и живет в Австралии на берегу океана. То Эллочка поживает как королева. «Даже спортивный мерседес купила!» Да еще и красного цвета! Ай-яй-яй… Что ж ты такая завистливая?

— Ладно, Жора! Делай как хочешь! — воскликнула Кира и от злости принялась драить посуду. — Между прочим, Ирку с миллионером познакомила я!

— Да! И разрушила его семью с австралийкой, которая по глупости пригласила тебя к себе домой. Молодец!

— Идиот…

Но прессинг не закончился. Поняв, что с Гогой «военный» стиль не проходит, Кира перешла к «мягкой силе». К «тепловой обработке». Настойчивой и не прекращающейся.

— Может быть, тебе надо отдохнуть, Жорочка, — как-то утром сказала Кира ласковым голосом. — А то ты все работаешь да работаешь…

«Действительно», — подумал Гога.

— Ты права, — задумчиво протянул он. — Нам действительно надо отдохнуть. По меньшей мере, сменить обстановку. Ты тоже устала. Все сразу свалилось на голову. Новая страна. Роды. Это хоть и радостное событие, но все равно огромный стресс. Может быть, у тебя послеродовая депрессия?

— Все ты знаешь, Жорочка… Послеродовая депрессия… Почему ты с Сандрой до сих пор не развелся?! — вдруг взревела Кира.

«Отдых явно необходим. Кире точно», — решил Гога. Через несколько дней Гога заказал билеты. Маша осталась с Женей. А Гога с Кирой махнули в Тунис.

Если Кирочка что-либо задумала, все остальное меркло и уходило на задний план. В голове оставалась лишь одна ясная, сияющая, как солнце, цель. Все могло быть принесено в жертву для ее достижения! В случае с Тунисом жертвой стал отдых. Целью же была кожаная юбка и кожаный пиджачок в магазине напротив гостиницы.

— Ты представляешь! — с воодушевлением начала утро Кира. — Знаешь, сколько здесь стоит шикарная кожаная юбка?

Гога спросонья еле открыл глаза.

— Ты даже не представляешь, насколько здесь дешевле, чем в Москве! Такие вещи у нас стоят в пять, даже в десять раз дороже! И в твоем долбаном Палм-Спрингс тоже! Я просто в шоке!

Операция «взятие магазина напротив» началась. Ни солнце, ни ласковое море, ни удивительный пляж, ни поездка по пустыне (а уж тем более на верблюдах), ни даже хороший ресторан национальной кухни не могли соперничать с «магазином напротив».

— Кира, я думал, мы приехали отдыхать, — недоумевал Гога после нескольких дней непрекращающегося восхищения «магазином напротив».

— Конечно! Мы и отдыхаем! Но почему ты не можешь хотя бы посмотреть?! Это совсем рядом! Знаешь, сколько мы сэкономим?! Мне все равно надо будет что-нибудь купить, я уже ни во что не влезаю. Ну, давай! Давай! Вставай! Не ленись! — толкая Гогу с постели, настаивала Кира. — Когда это увидишь, сам будешь мне благодарен! Ты же говорил — я могу купить себе все, что хочу. Говорил?!

— Говорил, — зевнув, согласился Гога, встал и стал одеваться.

Зайдя в магазин и взглянув на продавца, Гога сразу понял, что почва здесь подготовлена и наступление начнется с обеих сторон. Вопрос «купить или не купить» для него никогда не стоял. Ему такое даже в голову не приходило. Если любимая женщина хочет, то какие проблемы? Даже смешно! Просто скажи, и все! Но глядя на эту двоицу, он вспомнил о «спецоперации», что провела Кира со своим покойным мужем. Тогда речь шла о норковой шубе. (Той самой, которой она его накрыла у себя в квартире.) Разыгран был целый спектакль, дабы уломать великого артиста на покупку. Уже тогда Гога не мог понять: «Неужели понадобилось столько сил и энергии, чтобы уговорить мужчину (тем более любящего мужа!) купить, казалось бы, простую вещь? Может, он был жадным? Или она не доверяла ему? Теперь он та самая мишень, которую надо обработать, завлечь, как воробья, в хитроумную ловушку. «Какая глупость!» — подумал Гога. Но вдруг стало интересно. Он хотел посмотреть, как далеко Кира зайдет. Трудно было поверить, что она о нем, видимо, такого же мнения, как о своем бывшем супруге. «Значит, тоже не доверяет. Не верит, что ее кто-то может любить. Сделать подарок. Даже не сделать подарок, но купить обыкновенную вещь! А рожать от такого человека можно?!» То, что Гога купил бы ей все, что она захочет, в этой арабской лавке, Кире даже в голову не приходило. Она не верила никому. А уж в широкие жесты тем более. О ней с детства никто не заботился. Мать-алкоголичка, воспитанная в детдоме. Отсутствие отца. Бедность. Интернат. Все это сделало свое черное дело. Кира полагалась только на себя. Но Гога тогда этого еще не понимал. Он решил подыграть. Стать участником спектакля.

«Нет… нет… это уж точно нет!» Или: «Вот это ничего. Но я должен подумать».

Партнеры по сговору уже выбились из сил, но Гога оставался непреклонным. Через час они вышли из магазина, так ничего и не купив.

— Ты меня совсем не любишь… — обиженно, сквозь слезы, прошептала Кира, оттопырив уголок нижней губы.

Она шагала впереди какой-то детской походкой, опустив голову, как маленький грустный утенок, и у Гоги защемило сердце. «Совсем, как дитя», — с болью подумал он. «Неужели не понимает, какие все это пустяки. Мелочь. Она же все равно заберет это барахло домой… Действительно не понимает?! Видимо, нет», — размышлял Гога, следуя за ней в гостиницу.

Наступил следующий день. От вчерашней детской обиды не осталось и следа. Было понятно, что для Киры борьба не закончена. Гога дивился ее упорству по поводу таких, казалось бы, мелочей. Но мелочь для Киры могла стать важнее главного. Это открытие для него было странным, непонятным и даже пугающим. Гога видел — Киру буквально заклинило. Надо было выруливать ситуацию, чтобы отпуск совсем не пропал.

— Я вот наблюдаю за тобой и не могу поверить… — ты готова пожертвовать всем, лишь бы добиться своего. Даже если эта цель совсем ничтожная. Буквально всем, — сидя на кровати в гостиничном номере, задумчиво сказал Гога.

— Не понимаю, о чем ты? — холодно ответила Кира. — Я ничем не жертвую. Не хочешь покупать, не надо.

— Скажи, Кирочка… А тебе не приходило в голову просто подойти и сказать: «Жорочка, мне тут понравилась одна юбка, пиджачок и еще кожаное пальто… Купи мне, пожалуйста». И на этом бы все закончилось.

— Так я же тебя просила.

— Нет, Кирочка. Ты не просила. Ты разработала целую военную операцию. Видимо, считаешь меня или полным дураком, или ничтожеством, которого по-другому не раскошелить. Вроде того, как ты раскошелила своего бывшего на шубу. Помнишь?

— Да пошел ты, Жора! Ничего мне от тебя не надо! Подавись ты своими деньгами! — заорала со злостью Кира.

— Ай-ай-ай-ай, Кира, Кира… Моя маленькая Кирочка. Ты, оказывается, на этом свете действительно никому, кроме себя, не доверяешь. Давай, иди и выбирай, что тебе там надо. Только, прошу, без меня. Ты же знаешь, как я ненавижу шататься по магазинам.

Последняя неделя отдыха прошла спокойно. Гога даже успел посмотреть старый город, они вместе пошатались по базару. Кира аккуратно упаковала в чемодан новые вещички. Они вернулись загорелыми и отдохнувшими. Кира сразу продемонстрировала Маше свои приобретения, повертевшись то в одну, то в другую сторону.

— Ну, как тебе?!

— Шикааарно! — с восторгом протянула Маша.

— А это тебе, моя родная! — сказала Кира, надевая Маше на голову кожаную шляпку.

— Посмотри, как ей идет, Жора! — оценивающе посмотрев на Машу, закричала Кира.

(— Но папа! — в будущем воскликнет Зина, расхохотавшись. — Мама была права! Тебя действительно надо обрабатывать. По себе знаю. Особенно, когда хочу, чтобы ты мне купил какую-нибудь шмотку. Я должна спланировать целую операцию. Ха-ха-ха-ха! Ты не такой простой, как думаешь!

Гога разинет рот, похлопав глазами и проглотив язык.)

Кира победила. Они вернулись в Лос-Анджелес. Гога снял просторную, хорошо обставленную трехкомнатную квартиру на одиннадцатом этаже, в центре Голливуда. Артур шел в гору семимильными шагами. Опыт с братьями Грицкевичами не прошел даром. Среди эмигрантов о Грицкевичах ходили легенды и настолько невероятные, что Гога даже не обращал на них внимания. То один брат подарил жене на день рождения новенький «Роллс-Ройс», то они арендовали Боинг 737 и отправились на несколько дней в Лас-Вегас, где просадили сотни тысяч долларов. В то время, как рядовой эмигрант должен был трудиться в поте лица за пару тысяч в месяц. Но что самое удивительное — все это оказалось правдой! Братья были первыми эмигрантами из Союза, заработавшими в Америке сотни миллионов. Когда их арестовали, власти оценили нанесенный ими ущерб страховым компаниям и государству в два миллиарда долларов! Артур оказался умным и вовремя соскочил. Сдал экзамен, прошел интернатуру и получил лицензию врача. Гога вышел из этого бизнеса, когда чуть не загремел в тюрягу по ложным обвинениям. Медицинский бизнес к тому времени стал очень опасным. После шумихи с Грицкевичами каждый эмигрант, занимающийся медициной, становился мишенью для правоохранительных органов. Телеканалы чуть ли не каждый день сообщали о новых арестах. Началась самая настоящая охота на ведьм.

«Русская мафия просочилась в медицинский бизнес!» — пестрели заголовки.

Сначала Артур хотел открыть с Гогой медицинский офис. Но затем передумал. Ведь есть брат. Как-то, зайдя в клинику к Артуру, Гога обратил внимание на новый аппарат. Опытный глаз подсказал: «Что-то интересное».

— А это для чего? — поинтересовался Гога.

— А хрэн его знаэт. Что-то новое против боли. Люди прут, значит помогаэт.

— Хмм. А иншуранс (страховые компании)?

— Иншуранс? Иншуранс платит. Хорошо платит, хы-хы-хы-хы, — рассмеялся Артур своим ровным смехом, звучащим как удары по одной клавише рояля.

«Платит?! И очень хорошо?! — обрадовался Гога. — Хммм… Интересно!» Новая аппаратура основывалась на электрических импульсах различной частоты и действительно помогала избавиться от болей, даже хронических.

— Мне кажется, это интересная штука. Давай будем продвигать, — предложил Гога. — Поставим несколько машин в офисах врачей и посмотрим. Боль — это же перспективное дело. Сам знаешь.

— Думаэшь, пойдет? — вопросительно посмотрел на Гогу Артур.

В одном Артуру надо было отдать должное. Даже когда он что-то не понимал, нюх на деньги его никогда не обманывал.

— Думаю, да.

— Ну, так давай, Жора! Начинай! Я поддэржу. Хы-хы-хы.

— Здесь могут быть хорошие деньги.

— Отлычно! — рассмеялся Артур. — Ты же знаешь… мы всегда за дэнги!

Бизнес быстро пошел в гору. У Гоги появился новый и значительный источник дохода. Но Артура больше интересовала его новая лаборатория крови, которая уже разрослась по всему городу, надо было расширяться дальше. И здесь ему тоже надо отдать должное. Артур никогда не копал вширь. Он всегда копал вглубь! И делал это методично, последовательно, с большим упорством и терпением, пока не натыкался на золотую жилу. А там уже было дело техники.

В квартире раздался телефонный звонок. На другом конце провода прозвучал очень любезный, скрипящий и картавый мужской голос.

— Здравствуйте. Это Георгий Борисович?

— Даа…

— Кхмм… Георгий Борисович, — продолжил вкрадчиво мужчина. — Вы меня не знаете. Но я знаю о вас. И слышал очень много хорошего. Меня зовут Саша. Фамилия Авергольц. Я звоню вам из Сан-Франциско. Мы здесь с партнером…

— Очень приятно… — еще не понимая, с кем говорит, ответил Гога.

— Скажите… — замешкавшись, спросил Саша, — а можно вас называть просто Георгий?

— Если вам так удобнее. Можете даже называть меня Жора, если это облегчит вашу задачу.

Саша рассмеялся и сильно раскашлялся.

— Ха-ха-ха! Вообще шикарно! Жора. Это и проще!

— Вот и прекрасно.

— Жора… кхем-кхе-кхммм… мы о тебе давно слышали… Но знаешь, все как-то не решались позвонить. Знаем, что ты занятой человек и многим помогаешь… Вот мы здесь с Семеном… Сем, поздоровайся с человеком.

— Здравствуйте, — прозвучал сухой спертый голос в трубке.

— Мы здесь новички, — продолжил Саша, — а кушать, сам знаешь, надо. Кхмм… Нет, Жор, ты не подумай! Это я так, в шутку. На хлеб у нас всегда найдется. Мы знаем, что ты эксперт в медицинском бизнесе. И у нас появилась одна идея. Вот и хотели посоветоваться.

— Окей. И?

— Мы, Жор, задумали открыть у нас, в Сан-Франциско, медицинский центр. Такой большой, шикарный, со всеми услугами, докторами… Уже и врач есть, которая может все это возглавить. Но ты понимаешь, Жор, у нас нет достаточно опыта. Вернее, что я гоню, — вновь рассмеялся и закашлял Саша, — никакого опыта нет! Поэтому нам, Жор, просто необходима твоя консультация. Совет человека, который знает.

Наступила пауза. Затем Саша добавил тихим, почти испуганным голосом:

— Мы хотели бы приехать и поговорить. Если ты, конечно, не против!

— Саша?

— Да. Саша Авергольц.

— Я не знаю, кто вам посоветовал и дал мой телефон… Но это неважно. Если я могу быть чем-то полезен, то, пожалуйста, приезжайте.

— Жор! Вот за это спасибо! Нет, без шуток! Мы в долгу не останемся. Увидишь!

— Ладно вам с долгами… Приезжайте, а там посмотрим, чем я смогу вам помочь.

Встречу назначили в небольшом ресторане в Голливуде. Когда Гога вошел, он увидел троих человек, сидящих за столом. Один из них привстал, радостно улыбнулся и замахал ему рукой. Это был Саша. Ему было лет пятьдесят пять. Среднего роста, слегка сутулый, одетый в черный костюм. На макушке торчала темно-синяя, расшитая золотыми нитками, ермолка, из-под которой свисали и прилегали к обеим щекам длинные черные волосы, похожие на распластанные пейсы. Средней густоты усы с сединой облицовывали рот, спускаясь до половины подбородка. А темные, немного выпуклые глаза хитро улыбались и светились озорным светом через толстые стекла круглых роговых очков. У него было множество мелких морщин на скомканном жизнью лице, которые придавали ему вид умудренного, серьезного и вполне добродушного человека. Сеня Фурман (царство ему небесное) был похож на жабу, усевшуюся за стол. Низкого роста, с короткими ногами и квадратными пальцами на руках, которые он держал растопырив на столе. Полный, с толстой шеей и туловищем, составляющими почти одно целое. С выпуклыми губами и круглой, как футбольный мяч, головой, с выкатившимися из орбит глазами и застывшим выражением лица. Выражение, которое не менялось на протяжении всего разговора. Белла, врач, была полноватая женщина лет сорока с благородным и умным лицом. Разговор вел Авергольц. Прикуривая одну сигарету за другой, он выкидывал остроты и комплименты Гоге, прищурившись и изучая его.

— Жор, да ты просто красавец! В кино не пробовал сниматься? Нет, я серьезно! Сень, ну я прав?

Сеня в ответ лишь напрягался и кряхтел. Было видно, что ему не терпится перейти к делу. Но Саша не торопился. Он знал, что в первую очередь надо наладить контакт. Создать приятельскую, желательно с шутками и смехом, атмосферу. Заодно умудриться сформировать образ потерянных и беззащитных овец, оказавшихся в бушующей и незнакомой стране, где им необходим пастух, чтобы не заблудиться и не погибнуть. Роль пастуха, конечно, была отведена Гоге. Тот еще не знал, что перед ним сидят прожженные жуки, которым негде пробу ставить… С умершими сердцами… Один из которых был великий комбинатор в сфере торговли, а другой катала, погубивший немало жизней за их слабость к азартным играм. Просидевшие по двенадцать лет в аду советских колоний строгого режима и уверовавшие, что нет на свете ничего важнее денег. Где Бог лишь для самоуспокоения, а посещение синагоги — для отвода глаз… Гога узнает об этом потом. Когда «человек с помятым жизнью лицом» обокрадет его и кинет, придумав разные отговорки. Заявив, что он не боится ни черта, ни Бога! А сейчас Гога чувствовал себя матерью Терезой, спасающей обездоленных мира сего. В чем и была задача и прямая заслуга Авергольца. Скромный и стыдливый взгляд Беллы лишь подтверждал, что этим людям надо помочь. Гога высказал сомнения по поводу перспективности центра. «Большого и шикарного», как выразился Авергольц.

— Вы хоть представляете, какие будут затраты? Врачи, сестры, аппаратура, аренда помещений… Да всего не перечислишь!

Гости переглянулись. Наступила очередная пауза. И тут Авергольц пошел ва-банк! Прищурив глаза, он пристально посмотрел на Гогу.

— Жор, а ты стань нашим партнером! — выпалил он с воодушевлением. — Войди в долю. Нет, мы все финансируем! Ты только руководишь. А, Жор? Подумай! У нас же там все уже схвачено! Все врачи наши! Нужно только все грамотно обставить.

Такое предложение было неожиданностью. После короткого молчания Гога неуверенно ответил:

— Не знаю… Я должен подумать.

Наступила тишина. Авергольц не спускал с Гоги глаз.

— Хммм… Я поговорю с моим партнером. Может, и появится какая-нибудь идея. Но точно не центр.

— Ты сам решай, что и как! А мы за тобой, как за командиром!

— Отлычно! — обрадовался Артур. — Откроэм там филиал и возьмем вэс Сан-Франциско. Там много наших. Начнем пит их кроф… хы-хы-хы…

Через неделю назначили встречу в Сан-Франциско. Гога и Артур подкатили на белом лимузине прямо к ювелирному магазину Авергольца. Артур как никто умел впечатлять. Это искусство он довел до совершенства. Вечер в ресторане провели весело, за вкусным ужином с вином, водкой и шутками. Авергольц шутил больше всех. Сеня же оставался в своем амплуа. Сидел молча, как пень, но с удовольствием пожирал пищу, сочно причмокивая губами. К концу обо всем договорились. Авергольц с Сеней будут вести дела здесь по сбору крови. Гога будет контролировать ситуацию из Лос-Анджелеса. Задача Артура — обрабатывать кровь и собирать деньги со страховых компаний. Потом каждый получает свою долю. Вот и все. Просто и надежно! Бизнес быстро пошел в гору по уже накатанной схеме, и деньги повалили. Кира была довольна.

— Я же тебе говорила, работай с Артуром! А ты все «не хочуу, не хочу».

Казалось, Кирочка, наконец, успокоилась. Гога устроил ее на армянское телевидение вести передачу о знаменитостях. Артур закончил строительство своего огромного дома с бассейном, фонтанами и профессиональным теннисным кортом.

Когда Гога его навестил, Артур вывел его во двор.

— Видышь, сколько еще зэмли осталось. Целая гора. Хочу построить здэс лыжную трассу. Нанэсу искусственный снег и будэм кататься лэтом на лыжах… хы-хы-хы. Что думаэшь, Жора? Лэтом на лыжах посреди Лос-Анджелеса! Хы-хы-хы.

— Даа, это хорошоо… Летом на лыжах посреди Лос-Анджелеса… — задумчиво согласился Гога.

Когда уже появился винтажный «Роллс-Ройс» и последний «Рендж Ровер», Артур попросил у Гоги совета.

— Тут предлагают яхту за полмиллиона. Она стоила восемьсот. Что думаэшь, купит?

— Думаю, не прогадаешь, — поддержал Гога. — Будешь туда приглашать на деловые встречи. Рядом гостиница. Да еще какая — Four Seasons! Тут же и теннисные корты, рестораны, бассейны… Если хочешь, из ресторана все доставят прямо на яхту. Пригласишь девочек… Полный кайф! Что я тебе рассказываю, сам все знаешь!

— Хммм… Хорошая идэя.

Артур послушался, купил яхту и назвал ее «Кларион». Показывая ее Гоге, он вдруг сказал:

— Знаэш, именно такую я видэл во снэ, когда был еще совсэм молодым в Армении. С таким же названием! Вэриш?! И вот она пэрэд глазами. Наяву! Хы-хы-хы.

Много лет спустя, когда Гога вновь окажется в Лос-Анджелесе, он увидит яхту Артура. С тем же именем, но в два раза больше.

— По-моему, она подросла! — удивился Гога.

— Хорошо кормили! — ответил Артур и рассмеялся.

При всем благополучии, которое вроде бы наступило, Кирочке все же чего-то не хватало. Не помогла даже няня из Армении с высшим образованием и английским.

— Я творческий человек! Я актриса! Я не могу без своей работы! Ты же должен это понимать! Придумай что-нибудь, Жора! У тебя столько знакомых и связей!

«Значит, собственная передача на телевидении — уже не творческая работа?» — устало подумал Гога.

— Я даже с Машей почти не вижусь, — злобно продолжала Кира. — У них там теперь главный Хачо и бизнес! Маша слова не смеет сказать! А Эллочка у нас писательницей стала! Хе! — саркастически ухмыльнулась Кира. — Все чем-то занимаются! Кроме меня!

Гога просто махнул рукой.

— Да ну тебя.

Как-то в воскресенье утром Кира завела разговор.

— Жорочка… — начала ласково она, — ты же знаешь, что моя мама Женечку еще не видела. А он ведь ее внук. Я хочу поехать в Минск и показать его ей. Затем хочу на недельку заскочить в Москву. Повидаться с подругами. Танечку увидеть, Лену. Они, когда увидят Женьку, просто обалдеют! Хэ! Я так соскучилась по ним. Ты же знаешь, у меня здесь никого нет. Ну, кроме тебя, конечно… Маша тоже теперь «замужняя женщина!» Все время чем-то занята.

Гога пожал плечами. Он уже привык, что Кире всегда чего-нибудь не хватает.

— Если хочешь, поезжай! — простодушно ответил он.

Кира, видимо, такого быстрого согласия не ожидала. Она бросила на него взгляд, подумала и очень тихо и осторожно спросила:

— Значит, ты не против?

Гога вновь пожал плечами.

— А что мне быть против?

Помявшись, Кира продолжила:

— Только знаешь, Жорочка, мне надо будет вписать Женечку в свой российский паспорт. И для этого нужно твое согласие.

— А зачем? Что, с американским нельзя?

— Да это целая волокита! Нужна виза… А это куча бумаг! Он же американский гражданин…

— Ну, хорошо, как хочешь. Вписывай!

— Ой, Жорочка! Ты правда не против? — воскликнула Кира и бросилась ему на шею. — Спасибо, мой родной!

Через десять дней Кира собралась, забрала трехлетнего Женю и улетела.

Кира с ребенком как в воду канули. Гога уже обзвонил всех, кого знал, но безрезультатно. «Света… Света… — напряженно размышлял он. — Где еще она может быть?» Света была Кирина родственница и жила в Москве. Она была простой и хорошей женщиной, с двумя детьми и мужем Игорем, работавшим электриком. Они жили в двухкомнатной квартире в районе метро «Аэропорт». Гога разыскал ее телефон и позвонил.

— Да, Георгий. Женечка у нас, — удивилась Света. — А что, разве Кира вам не говорила? Да вы не беспокойтесь! С ним все в порядке! Кира много работает, но часто приезжает, и мы справляемся. Где двое, там и третий не в обузу, — рассмеялась Света. — Я обязательно передам, что вы звонили.

Гога почти каждый день звонил Свете, стараясь застать Киру. Но то она сегодня не приходила. То на каком-то интервью. То еще что-то. Наконец, он ее застал.

— Я нашла работу, — холодно объяснила Кира. — Работаю корреспондентом в очень престижном журнале и сейчас не могу это бросить.

— Но ты же сказала, что едешь только на пару недель! Уже прошло больше двух месяцев! И я тебя еле нашел!

— Да, сказала. Ну и что?

— Как это ну и что?

— Ты же у нас женатый человек! — саркастически ухмыльнулась Кира. — Еще не развелся со своей Сандрой! Все только обещаешь. Что ты от меня хочешь?! Я свободная женщина.

— Аааа! Вот оно что! Свободная женщина… Послушай, Кира… Давай не будем, хорошо? Ты прекрасно знаешь, я с Сандрой давно не живу. И она знает, что я с тобой и у нас ребенок. Свободная женщина…

Кира была права. Со своей американской женой Сандрой Гога еще не развелся, но не жил с ней уже несколько лет. Но дабы понять, что такое развестись с Сандрой, надо знать, с кем имеешь дело и хорошо рассчитать свои силы, если не хочешь внезапно свалиться от разрыва сердца. Она была католичкой и такого понятия, как развод, для нее не существовало. Впрочем, как и для ее матери, хрупкой, невысокой женщины, воспитанной в строгих католических традициях и прожившей с мужем-алкоголиком, детиной-ирландцем, до его гробовой доски, даже в мыслях не допуская развод. И неважно, что от этого пострадала психика троих детей. Сандра фанатически верила, что их проблемы с Гогой — ничего особенного. Многие семьи проходят через сложные времена. И в том, что он завел другую женщину и у них ребенок, тоже нет ничего необычного. Такое случается в жизни, но это не причина для развода.

— Он хоть в детский садик-то ходит? — в расстроенных чувствах спросил Гога. — Что с ним вообще происходит, ты сама-то хоть в курсе? Я слышу, работаешь… Иногда появляешься… Что это такое? Можешь мне объяснить?!

— Ну, все! Мне некогда тут выяснять отношения! Если тебя это так интересует, то приезжай и сам посмотри! — нагло отрезала Кира.

Он увидел их зимой в квартире у Светы. Женя был простужен и исхудал.

— Он что… так вот и ходит? В этом пальтишке? — растерянно спросил Гога. — А зимней куртки нет? Женечка, сыночек!

Женя стоял и отрешенно смотрел на него. Было видно, что он с трудом узнает Гогу.

— Сына, ты что?.. — проговорил тихо Гога.

— Пааапа! — вдруг воскликнул Женя и бросился Гоге на шею.

Гога еле сдерживал слезы. Он так соскучился по Жене! Крепко прижав его и поцеловав в щеку, Гога посмотрел на Киру.

— Я не понимаю, почему у ребенка нет зимней куртки?! — возмутился Гога.

— А ты деньги присылал, чтобы ее купить? — огрызнулась Кира.

— Ты что, спятила?! Ты должна была вернуться через пару недель! Пропала на несколько месяцев! Ни ответа, ни привета! Я обзваниваю пол-Москвы, разыскиваю тебя! И ты спрашиваешь, присылал ли я деньги на куртку?!

Кира стояла молча с холодным лицом. Было видно, что сердце у нее даже не дрогнуло. Света увела Женю в другую комнату.

— Ты собираешься возвращаться?! — спросил Гога. — Думаю, я имею право знать, мы вместе или нет!

— Сейчас не могу. У меня работа.

— Работа? А курточку купить? Если у тебя работа в таком престижном журнале?

— Ладно! Не читай мне лекции! Сам виноват! Запер меня в этой идиотской Америке! Чуть с ума не сошла! — воскликнула Кира злым и бездушным голосом.

— Хорошо, Кирочка. Ты меня, конечно, прости, что я запер тебя в этой ужасной Америке… Это действительно очень нехорошо. Я бы сказал, это даже преступление с моей стороны. В таком ужасном месте, как Лос-Анджелес или Палм-Спрингс… Но ты лучше хорошо подумай, что собираешься делать дальше. Дабы я тоже знал, как мне поступать.

Престижный журнал, посвященный знаменитостям, у которых Кира мчалась брать интервью, обанкротился. Какие у нее были планы на поприще «корреспондента», Гога теперь догадывался. Но, видимо, что-то пошло не так и поймать «золотую рыбку» не получилось. Через девять месяцев как ни в чем не бывало Кира с ребенком вернулась в Америку. Их отношения были относительно спокойными. Скандалов в доме почти не случалось. Кроме периодических всплесков Кириного бешенства. В такие моменты Гога старался не реагировать. Но все больше становилось ясно, что они совершенно разные люди и вряд ли когда-либо поймут друг друга. Встал вопрос: что делать и как жить дальше?

За советом Гога обратился к Артуру. У него тоже была похожая ситуация несколько лет назад, когда дело чуть не закончилось разводом.

— Слушай… — в растерянности начал Гога, когда Артур заехал к нему домой. — Она иногда ведет себя так, что я не уверен, в своем ли она вообще уме! Посмотри!

Гога приподнял рубашку, оголив живот.

— Видишь?! Исцарапала меня до крови. Хорошо, еще лицо успел отдернуть!

Артур рассмеялся.

— Хы-хы-хы… Жора, ты что, нэ знаешь, женщины — это кошки! И когда кошки злятся, они царапаются.

— Нет, слушай! Я серьезно! Не знаю, что с ней делать! Ей всего недостаточно! И деньги есть! И работу нашли на телевидении. И няньку взяли, и ребенок… Я не понимаю, что еще надо?! Полный пиздец!

— Жорааа… — вальяжно произнес Артур, потянувшись к виноградной ветке в вазе и закинув ягоду в рот. — Ты знаэшь, что всем женщинам надо? Денэг, секса и хорошей жизни. Дай ей денэг! Пуст покупаэт себе шмотки, а потом идэт к подружкам и хвастаэтся. Найди ей эще какое-ныбуд занятие. Видишь, Элла… Сэчас и поэтэсса…

— Я думал, писательница.

— Писательница она будэт потом, когда надоэст быть поэтессой, хы-хы-хы… Купишь еще один дом. Задэлаеш еще пару детэй, и все будэт в порядкэ! А что касаэтся секса, то не беспокоиса! Если ты не сможеш или ей будет нэ хватат, она сама, бэз твоей помощи, найдет его гдэ надо. Ты же знаешь, они же всэ бляди. Помнишь, как эта нам всэм троим давала? А у нее малэнкие дэти и живой муж.

Гога действительно вспомнил этот отвратительный случай и его покоробило.

— Артур, проблема в том, что мы совершенно не подходим друг другу!

— Да пэрестань! Привикнэш! Главное — обэспэчь хорошую жизнь. А там подходытэ, нэ подходытэ… Ты что, думаеш, мы с Эллой подходым?! Хы-хы-хы!

Гога вспомнил, как несколько лет назад у супруги Артура появился молодой патлатый любовник с мотоциклом. Дело почти дошло до развода. Элла будто потеряла голову. Гоняла с патлатым на бешеной скорости по хайвэям, забыв, что у нее двое маленьких детей. Миниатюрная армянская штучка, обхватив широкую спину байкера, мчится по хайвэю! Ветер в волосах и голубое небо над головой! «Наверное, в этом что-то есть, — подумал Гога. — Испытывать такую свободу девчонке из Армении наверняка никогда не приходилось. Вот и поехала крыша». Но традиция победила. Вмешались родители и родственники, брак был спасен. Вопрос: простил ли Артур? Но это уже неважно. Главное, семью сохранили.

— Возмем дэвочек, расслабимса… Банька, шманька… массаж с филыпинками… И смотришь, после этого, опять подходитэ друг другу. Хы-хы-хы. Что мнэ тебя учит.

Артур знал толк в таких вещах. Как-то на день рождения он подарил Гоге номер в пятизвездочной гостинице и красавицу-проститутку высочайшего класса. Отказаться было как-то неудобно.

— Жора, главное — дэло! А когда дэла идут, то все идет. И женщина довольна, и ты доволэн. Еще нэмножко, и кому она будэт нужна, эта твоя Кира. Так что, потэрпи, казак, атаманом будэш! — вновь рассмеялся Артур и покровительски похлопал Гогу по плечу.

«Действительно, — подумал Гога. — Надо просто потерпеть и подождать. Со временем она успокоится. Привыкнет к стране. Потом палкой не выгонишь. За тридцать уже… не девочка. Да еще и мать».

В России в девяностых Гога не сходил с экранов телевизоров. У него часто брали интервью о его очередных проектах. Кира не переставала критиковать:

— Неприлично это, Жорочка. Надо быть поскромнее.

«Вот дура! Надо же быть настолько тупой, чтобы завидовать собственному мужу! — не переставал удивляться Гога. — Разве не понимает, что в этом только польза для нас? Муж — американский продюсер. Работает в Голливуде. Работает в России. И там, и здесь пользуется уважением, что открывает все двери! Или не может смириться с мыслью, что кто-то может затмить ее статус вдовы великого актера? Не пойму! И бизнес есть! И ребенок! Слава Богу, здоровый и красивый. Что еще надо?! Может, со временем все наладится. Артур прав. Надо просто потерпеть», — еще долго успокаивал себя Гога.

На самом деле Артуру вся эта история с Гогой была по барабану. Он был занят другими, гораздо более важными делами. Как сам говорил: главное — дело! К этому времени их дружба стала ослабевать. Большая разница в количестве денег получилась. А разница в деньгах, как известно, не сближает. Гога иногда даже чувствовал, что его присутствие тяготит Артура, когда он навещал его. Чтобы не показаться совсем уж невоспитанным, Артур предлагал поиграть в биллиард, находящийся на нижнем этаже, в огромной комнате для отдыха.

— Сыграэм?

Гога тоже ощущал неловкость. Как засидевшийся турок, зашедший на чашечку кофе и оставшийся на пятьсот лет. Но невзирая на это, дружба продолжалась. Они собирались вместе компаниями. Ели, пили, напивались, смеялись, как сумасшедшие, плясали и пели. Нейлоновые рубашки, которые Артур еще недавно носил и от которых попахивало потом, остались в прошлом. Теперь это был уже другой запах. Более «возвышенный и утонченный». Запах денег! И рождался он не от нейлоновых рубашек, а от сколачивания первоначального капитала! А тут уж, как говорится, стесняться нечего! Надо веселиться! И они веселились! Однажды после немереного количества выпитого дорогого вина и коньяка, которые теперь всегда были в изобилии в доме Артура, чтобы добавить вечеринке жару, супруга Артура предложила выпить духи Жан-Поля Готье. Она, смеясь, вспомнила, как Гога рассказывал о студенческих годах, когда они зимой с сокурсниками оказались на даче в Подмосковье и у них закончилась водка. Тогда Гога уговорил друзей выпить духи «Клеопатра», которые увидел в сумочке у одной из девчонок. Сначала девушки возмутились и запротестовали — мол, только отпетые алкаши пьют духи! Но вскоре согласились. Какой же это был кайф! Последняя, недостающая капля напитка богов, отправившая всех в космос!

Годы спустя в Черногории Гога рассказал эту историю Жан-Полю Готье.

Тот от души посмеялся.

— Это хорошая реклама моих духов в России! — воскликнул он.

Артур был непростым и совсем неоднозначным человеком. И кое-чему у него можно было поучиться. Особенно в бизнесе и в отношениях с людьми. Он как никто мог очаровывать не только своей вежливостью, умением вести себя, умом и рассудительностью, но и широкими жестами, на которые никогда не скупился. Особенно, когда это касалось важных людей. Тут ему не было равных! Вся мудрость армянского народа, казалось, скопилась в нем. Один раз он оплатил похороны отца своего друга. Тот был вором в законе. Так, одним жестом, Артур завоевал если не авторитет, то уважение среди определенного круга людей. Простых Артур тоже не забывал. Помогал «бескорыстно». Таким образом укрепляя свою репутацию, становясь почти «неприкосновенным». Кто мог сказать о нем что-нибудь плохое? Никто!

— В придачу ко всему еще и доктор! Стольким помог! — слышалось стрекотание голосов соотечественников.

И неважно, что все это лишь часть пиара. Важно, что он это умел делать. А главное — делал! Но его нутро было скрыто от всех, даже от собственной супруги. Артур умел врать как никто — совершенно спокойным голосом и с таким же лицом. Вот только осанка выдавала. Всегда прямая. Как кол проглотил! Как бы говорившая окружающим: я важный человек, вам не ровня! При этом на лице сохранялась вежливая улыбка и взгляд, излучающий доброту. И доброта эта была не фальшивая, а настоящая, часть его натуры, передавшейся от матери, по-настоящему доброй женщины. Наверное, поэтому и на колени вставал перед кем-то в ресторане. И руки целовал, прося прощения, когда напивался до чертиков. Видимо, что-то мучило. Возможно, совесть. С Гогой он дружил, когда еще не окреп. А потом больше притворялся другом, как покажет жизнь. В нем было что-то от тарантула. Такой же мохнатый (говорят, к деньгам) и юркий. Опасный только, если ты стал для него угрозой. Так просто никого не обижал и старался быть справедливым. В нем существовали и боролись несколько противоречивых начал. С одной стороны, доброта. С другой, неуемное тщеславие и желание преуспеть в жизни, невзирая ни на что. Со временем тщеславие и желание стали брать верх. Главным героем Артура был Коба. Сталин. Было заметно, что он старается ему подражать. Даже в некоторой степени сделаться им. Так же невозмутим, непробиваемо спокоен в самых стрессовых ситуациях, с непринужденным смешком — хы-хы… Но в остальном Артур был классным парнем. И Гога его искренне любил.

Работы становилось все больше. Гога снял студию на третьем этаже в своем доме, чтобы он не мешал и ему не мешали работать.

— Ну, как там Левон? — поинтересовался Гога, обращаясь к отцу Артура, когда подвозил его домой.

— Ух!.. Наконэц! По-моэму, этот проклятый ФБР отстанэт от нас. Но провэрки еще продолжаютса. Тэпер шэта провэряют.

Гога оцепенел… Он ведь только ради приличия спросил. А тут вдруг ФБР! Артур даже слова не проронил! Гога в первый раз слышит, что брат Артура находится под следствием! Отец, будучи человеком старой закалки, видимо, был уверен, что Гога в курсе всех дел. Друзья же. Это известие оглушило! «Ничего себе! — с ужасом подумал он. — Значит, и Артура прочесывают! И он под колпаком! А я, идиот, ничего не знаю! Вот это дааа! Хоть бы предупредил, козел!»

— Ну, слава Богу, — стараясь скрыть волнение, ответил Гога. — Наверняка все будет хорошо. Передавайте вашим большой привет.

— Обязателно пэрэдам! Спасыбо, что подвез.

— Ни фига себе! — прошептал под нос Гога, медленно нажимая на газ. — Ну, и говнооо! Ни слова! Побоялся, что если информация просочится, то может навредить бизнесу. Доктора же народ трусливый! Сразу разбегутся. Еще хуже — тут же сдадут. Они же за свою лицензию готовы родную мать продать! Значит, и мне не доверяет. Вот сволочь! — в бешенстве подумал он. — Не ожидал, что информация просочится через собственного папашу! Тот же нормальный человек. И рассуждает как нормальные люди. Раз уж такие друзья, то наверняка предупредил своего товарища — мол, будь осторожен. С ФБР шутки плохи! Грицкевичам и Божо влепили по двадцать три года!

— А этот! Ни слова! Главное — бизнес! Дэло! А там хоть потоп! Кого ебет! Ну, и дружооок! Все улыбается своей белоснежной улыбочкой, — с язвительным оскалом вспоминал Гога. — Спокойный, как танк. Ну, и артист!

«И Кирочке главное — деньги. А какие там могут быть последствия… Так кого это интересует?! Значит, готов пожертвовать всеми ради своих деньжат. Даже друзьями. Да какой он друг?! Такой супермен! Коба! Только у того-то масштабчик был побольше! Так что зря пыжишься», — весь покрасневший, думал Гога, руля домой.

Единственной, сразу раскусившей Артура, была его соотечественница по имени Нонна. Полненькая, лет тридцати женщина с красивым лицом, умными глазами и смелым взглядом. Она жила в Лас-Вегасе, где у нее был медицинский бизнес. Гога с Артуром приехали к ней на переговоры. Вечером Нонна пригласила гостей в шикарный ресторан в самом крутом отеле-казино «Ривьера», где она чувствовала себя как дома. Казалось, она там всех знает и все знают ее. Стол ломился! Такой роскоши Гога еще не видел! Официанты только и успевали подносить новые блюда, любезно кланяясь и улыбаясь. Здесь было все, что только можно представить. От серебряных подносов, нагруженных лангустами, устрицами и королевскими креветками, до филе-миньон на фарфоровых тарелках с серебряными приборами и белоснежными салфетками из атласного хлопка, фруктов в хрустальных вазах… Все это запивалось вином по девятьсот долларов за бутылку. Несколько официантов стояли неподалеку от стола, ловя каждый жест гостей. Артур, глядя на все это великолепие, лишь снисходительно улыбался. Но в этой улыбке чувствовалось какое-то раздражение. Нонна перещеголяла даже его! Во время пауз между блюдами Нонна бежала к столу с рулеткой, где могла просадить за кон десять тысяч долларов. Затем возвращалась, что-то ела, запивала вином и, с улыбкой сказав несколько любезных слов гостям, вновь возвращалась к рулетке. Когда она проиграла тридцать тысяч, о чем со смехом сообщила, то вместо того, чтобы остановиться, побежала к окошку и заняла денег, чтобы закончить вечер с выигрышем в пятнадцать тысяч долларов. Гога был потрясен этой женщиной! Ее широтой и смелостью! Таких, пожалуй, он еще не встречал. Но больше всего поражало то, что Нонна была армянка, всего несколько лет назад иммигрировавшая в Штаты!

Когда Гога собрался обратно в гостиницу, Артур решил остаться в казино. Нонна предложила подвезти Гогу. Она катила в своем шикарном красном кадиллаке по залитому неоновыми огнями Лас-Вегас-Стрипу, отражавшемуся в ее счастливых глазах, и было видно, что она испытывает неописуемое удовольствие, сливаясь с картиной перед собой. Она включила на всю катушку «Лед Зеппелин» с их сумасшедшим хитом «Whole Lotta Love», где Роберт Плант погибал от экстаза, заканчивая песню знаменитыми «Ах! ах! ах! ах!» в оргастической кульминации. Гренадер в юбке кайфовала по полной, подпрыгивая на сиденье! Эта женщина не переставала удивлять! И, конечно, ошарашил ее вкус в музыке. Она закурила сигарету, открыла окно и резко выпустила дым. Затем саркастически ухмыльнулась и сказала:

— А твой Артур не тот, за кого себя выдает.

Гога с удивлением посмотрел на нее.

— Притворяется. Это у нас в крови. Знаешь, когда первый еврей родился, у армянина уже была своя лавка. Так сказать, овощной бутик! Ха-ха-ха-ха!

Гога рассмеялся.

— Да?! Не знал! Ты, по-моему, его невзлюбила.

— Не знаю… Женская интуиция. А ты ничего такой! — сказала Нонна и посмотрела на Гогу флиртующим взглядом сильной женщины.

Он усмехнулся.

— Будь с ним поосторожнее.

Нелюбовь оказалась взаимной. Когда они возвращались в Лос-Анджелес, Артур злобно заметил:

— Дура. Много о сэбэ возомнила.

Видимо, почувствовал, что с Нонной его ровные «хы-хы-хы», белоснежные зубы и вальяжный стиль поведения не прошли.

После разговора с отцом Артура Гога поспешил открыть счет в Австрии. «Так спокойнее. Не знаешь, чего ожидать. Сейчас деньги прут… а завтра федералы в затылок дышат. И тю-тю денежки. Если бы только денежки…»

Со временем на счету накопилась приличная сумма. Только подумав об этом, у Гоги становилось легче на душе. С учетом разницы во времени ему приходилось звонить ночью, чтобы проверить счет. Спускаться на третий этаж было лень. Поэтому обычно он звонил из квартиры, хотя уже стал дергаться: «Кто их, блять, знает! Может быть, и меня уже прослушивают?» Поэтому на этот раз Гога не поленился и спустился на третий этаж. Сделав звонок, он возвратился в квартиру и лег спать. «Слава Богу! Хоть какие-то деньги есть на пожарный случай».

Кира вновь принялась за свою передачу. Гога занимался бизнесом и готовил проекты для студий. И жизнь снова потекла своим чередом. Ничего особенного. Но и ничего плохого. Кроме того, что Кира стала жаловаться на головные боли.

— У меня гипофиз! Понимаешь? Это очень опасно! Может быть, даже опухоль! — тревожным голосом жаловалась Кира.

— Ну, так сходи к врачу! — неоднократно предлагал Гога.

Кира предпочитала продолжать жаловаться, но к врачу не шла.

— У Артура есть все специалисты, они примут тебя, когда захочешь.

— Да что они понимают! Им лишь бы денег содрать!

— А тебе что, когда-нибудь приходилось платить?!

— С вами, аферистами, не приходилось. А потом шлете счета в страховые компании на десятки тысяч долларов!

— Ну не тебе же!

Так продолжалось некоторое время, покуда Гога уже не выдержал:

— Сегодня идешь к Артуру в клинику! Я уже назначил встречу с врачом!

На приеме Кира со знанием дела принялась объяснять врачу, что с ней не так, и поставила себе окончательный диагноз:

— Это гипофиз! Я точно знаю! Единственное, что меня интересует, обязательна ли операция или есть другие методы лечения?

Врач обследовал Киру и осторожно поинтересовался:

— Скажите, Кира Константиновна, вы случайно не беременны?

Кира расхохоталась.

— Ну, вы даете! Ну и врачи у вас здесь! Вы что, думаете, если бы я была беременна, то об этом не знала бы?! — вызывающе воскликнула Кира. — Бред какой-то! Конечно же, я не беременна! Я вам объясняю — у меня гипофиз! Вы слышали такое слово, как пролактанома?

— Вы имеете в виду пролактиному?

— Ой, какая разница! — воскликнула Кира.

Врач старался держатся как можно спокойнее. Знакомая главного все же.

— Хорошо, проверим. Мы все обязательно проверим. Не беспокойтесь. Но для начала, на всякий случай, я вас все-таки попрошу сделать УЗИ.

Гога сидел за рабочим столом и возился с бумагами, когда Кира вошла в комнату, подошла к нему и засмеялась. Затем бросила на стол какие-то свернутые квадратные листки.

— Поздравляю, папаша, с дочкой! — вновь рассмеялась Кира.

Гога с недоумением посмотрел на нее и взял листки. На снимках УЗИ был трехмесячный плод девочки. Свернувшись в комок, она сосала большой палец.

Кто тогда мог подумать, что эти несколько клочков бумаги в будущем сыграют самую драматичную роль в жизни Гоги и Киры.

— Ну, ты молодеец… Три месяца, и не знаешь, что беременна. Гипофиз! Поздравляю, докторша! — еще не в силах поверить воскликнул Гога.

— И что теперь будем делать? — растерянно, почти по-детски спросила Кира.

— Не понял?

— Ну, ты хочешь иметь со мной еще одного ребенка? — с той же детской неуверенностью спросила Кира.

У Гоги сжалось сердце. Он встал, взял ее за плечи и посмотрел ей в глаза.

— Кирочка, Кирочка… Конечно же, хочу, — ответил Гога и крепко обнял ее.

Кира обладала уникальной способностью, приводящей человека в полное смятение. То она злобная кобра, от которой надо бежать и спасаться. То маленькая девочка, которую хочется прижать, пожалеть и больше не отпускать.

Семнадцатого января 1994 года в 12:30 ночи, перед тем как Гога и Кира перебрались в Палм-Спрингс, раздался грохот и все пятнадцатиэтажное здание затрясло, будто сам Кинг-Конг схватил его своими стальными руками и стряхивает с него яблоки. Повсюду раздавались крики жильцов, выскакивающих на лестничную площадку. Их квартира на одиннадцатом этаже стала ходить ходуном, как каюта корабля, попавшего в семибалльный шторм. Книги полетели с полок, слышались звуки бьющейся посуды. Гога лишь успел крикнуть:

— Землетрясение!

И, как шкура убитого тигра, распластался на полу. Он ненавидел ситуации, над которыми не имел никакого контроля, поэтому все, на что он был сейчас способен, это беситься от злости и материться! Зыркая вокруг взбешенным взглядом, он вдруг увидел картину, которая его поразила! Беременная Кира спокойно сидела на полу, скрестив ноги, и тихо молилась. По выражению ее лица было видно, что она готова принять судьбу такой, какая она есть. Очухавшись, Гога схватил ее за руку, и они побежали вниз по лестнице и выбежали на улицу, где уже собралась толпа жильцов. Кирино поведение поразило Гогу. Такое спокойствие при таких обстоятельствах?! Тогда он и подумал: «Даа… Серьезная девушка. С такой можно семью строить».

Это было одним из сильнейших землетрясений в Лос-Анджелесе за последние годы. Оно окажется для обоих знаком, предвещающим многие события в их жизни.

Роды Гога принимал вместе с врачами. Как и в случае с Женей. Только на этот раз он был еще более взволнован. В момент появления ребенка он не выдержал и заголосил:

— Доченька! Доченька! Ты меня узнаешь? Я — твой папа! Я… Я твой папа!

«А как же я ее назову?! — вдруг в растерянности подумал Гога. — Я даже имени еще не придумал!» Через несколько минут в палате раздался телефонный звонок. Это был Артур. Как он узнал, что дочка уже родилась, Гога понятия не имел.

— Ну, что, папаша… хы-хы-хы. Поздравляю. Как назовешь дочку, даже не спрашиваю, — произнес он, как будто прочитал Гогины мысли.

«Боже! Где же моя голова! Как назвать дочку? Ну, конечно же, Зина! Зиночка! Вот дурак!»

— Спасибо, Артур. Даже не представляешь, как вовремя ты позвонил.

— Ну, потом подъезжай. Отмэтыт надо.

Раннее мартовское утро нежно грело лучами восходящего солнца и сулило превратиться в очередной прекрасный день в Городе Ангелов. Была пятница. Женечку днем раньше отправили к друзьям. Зиночка спала в своей большой синей коляске на балконе. В шесть часов утра Гогу разбудил ужасный шум. Спросонья он не мог понять, откуда он доносится, но уже через секунду понял. Это стучали в дверь. И не просто стучали — кто-то ломился к ним в квартиру! Наперебой раздавались дикие крики, как лай озверевших собак:

— Открыть дверь! ФБР! ФБР! Немедленно откройте дверь! Или мы ее сломаем!

Гога вскочил и похолодел.

— ФБР! ФБР! — не переставали вопить за дверью.

Гога кинулся в сторону гостиной. Кира вскочила, накинула халат и ринулась за ним.

— Жорочка! Жорочка! Что происходит?! — в ужасе воскликнула она.

— Ничего! — зло рявкнул Гога и ткнул пальцем ей в грудь. — Ничего не бойся! Ты поняла? Ничего!

Кира быстро взяла себя в руки и уже с холодным взглядом уставилась на дверь.

— Сейчас! Открываю! Дайте штаны надеть! — заорал Гога.

Он понимал, что это не шутка и, конечно, не розыгрыш. Не успел он повернуть ключ, как в квартиру ворвалась группа вооруженных агентов. Наставив на Гогу автоматы, они стали выкрикивать:

— Где пистолет?! Где пистолет?!

Затолкав Гогу в гостиную, агенты окружили его с Кирой и надели на обоих наручники.

— Где пистолет?! — не смолкал рев агентов.

— Какой пистолет?! — до предела раздраженный проорал Гога. — Я не понимаю, о чем вы!

— Тот, который вы зарегистрировали в 1981 году! — раздался властный женский голос.

И тут Гога вспомнил. Он действительно когда-то купил пистолет. А в 1992 году, во время бунта черных, обзавелся еще и автоматической пушкой с обоймой из тридцати патронов. Тогда бунтующие сожгли пол-Лос-Анджелеса из-за Родни Кинга, зверски избитого четырьмя белыми полицейскими, которых потом по решению суда оправдали и освободили. Но об этом пистолете он давно забыл. Он понятия не имел, где тот находится. Помнил только, что пистолет пропал. Гога подозревал в этом Сандру, которая не переносила оружия в доме и наверняка избавилась от него. «Неужели из него кого-то грохнули?!» — с ужасом подумал Гога и мурашки пробежали по коже. Он стал сбивчиво объяснять ситуацию агентам. «Неужто пистолет — причина такого визита? Что-то здесь не вяжется», — молнией пронеслось в голове. Следующий вопрос был о полуавтоматической пушке, которая была спрятана у него в шкафу на верхней полке. Кивнув головой в сторону полки, Гога выпалил:

— Там!

Один из агентов тут же нацелился на полку, будто ждал, что пушка сама начнет палить оттуда. Другой осторожно протянул руку, вытащил ствол и опустошил обойму, рассыпав пули по полу. Первое — обеспечить безопасность агентов. Третий положил на стол перед Гогой толстый пакет документов. Это был судебный иск с предъявлением обвинений и ордер на обыск. Затем последовало прочтение «Миранды» (право не отвечать на вопросы без присутствия адвоката). Когда Гога ответил, что он и Кира свои права поняли, тут же последовал вопрос, адресованный Кире. Причем на русском языке! Возвышаясь, как глыба, высокая и тучная женщина-агент вонзилась своими маленькими голубыми глазками в Киру и настойчивым голосом произнесла:

— Вы хотите что-нибудь сказать или сделать заявление?

Гога сразу понял: «Это ловушка!» Такие методы используются, чтобы застать человека врасплох, сбить с толку. И, воспользовавшись моментом, свидетельствовать против себя или близких. Гога заорал:

— Кира! Никаких заявлений! Ни слова без присутствия адвоката! Поняла?!

Кира послушно кивнула. Агенты приступили к обыску. Кира сидела на диване с мертвым лицом и молча наблюдала. Зиночка только что проснулась, сидела в своей коляске, безмятежно оглядываясь по сторонам. Она ничего не слышала. Дверь на балкон была прикрыта.

— Я могу покормить ребенка? — уже собравшись, холодным и требовательным тоном спросила Кира у тучной глыбы.

— Да, скоро…

— А наручники? — с холодной наглостью спросила Кира.

— Всему свое время, — ответила агент и обвела Киру тяжелым взглядом.

Вскоре наручники сняли. Гога взглянул на первую страницу документов. В глаза сразу бросился заголовок: «США против…» И Гоге все стало понятно. Имена его дружка и его супруги, а также название их лаборатории, шли первыми. Затем следовало еще 50 с лишним фамилий (включая Гогину и Кирину) и наименований клиник. Суть обвинения: мошенничество в особо крупных размерах в сфере медицинского бизнеса. Далее Гога увидел распечатки прослушек телефонных разговоров, которые ФБР, оказывается, вели уже давно. «Значит, я тогда не ошибся, слушая папашу Артура! Артур тоже был под колпаком! Ну и нууу!..» И тут Гога увидел текст прослушки своего телефона! Он похолодел. «Значит, и меня…» Посмотрев на дату одной из записей, он вспомнил, что в ту ночь звонил в Европу в свой банк. Как ему тогда хотелось спать и как он уже, было, поднял трубку телефона в своей квартире… Но почему-то остановился. Поборол лень и спустился на третий этаж, чтобы сделать звонок оттуда. «Надо же!.. Мой телефон уже тогда прослушивали! Вот это дааа! Неужели и тот, внизу?» Продолжая читать, стало ясно, что телефон внизу чист. «Слава Богу, не поленился!» Конечно, ничего противозаконного он не делал и не говорил, но ведь из мухи можно сделать слона, если захотеть. Особенно во время следственных действий. — Иностранный банк?! Ооооо! А ну-ка! Давай-ка посмотрим! Читая расшифровки своих разговоров с Авергольцем (телефон Авергольца, оказывается, начали прослушивать еще раньше — из-за его связи с криминальным миром в России), Гога не мог не усмехнуться переводу некоторых слов. Например, «зелень» почему-то перевели как «зеленая книжка», в которой, по мнению ФБР, велись важные финансовые записи и которую, видимо, они сейчас так упорно искали. Но что поразило Гогу больше всего, это как давно уже велась слежка! Самое удивительное: ни в одном из разговоров Гога не произнес ни слова, которое могло бы сейчас быть использовано против него или его партнеров. Видимо, что-то предчувствовал. Жаргонные слова («бабло» или «капуста») для ФБР в те времена были еще неизвестны, они интерпретировались и переводились, как агентам было угодно.

Обыск проводился долго и тщательно. Обыскивали по сантиметру. Квартиру поделили на несколько зон, в каждой из которых работали по два агента, еще один был «смотрящим». Действовали по системе «иголка в стогу сена не смеет ускользнуть». Гога не знал, что они ищут. Он только заметил — особое внимание уделялось документам. Документов, представляющих интерес для ФБР, у Гоги не имелось. Поэтому он был спокоен и постепенно стал приходить в себя. Но одна вещь мучила — третий этаж! Его офис! Тучная женщина, говорящая по-русски, всеми силами старалась расположить Киру, используя выученный арсенал «очарования». Кира подыгрывала. Строила дурочку. Старалась показаться наивной эмигранткой. Хоть это и было недалеко от истины, но в таких вопросах Кирочка была профессор и могла бы книгу написать. Она нюхом чувствовала подвох. Гога знал — Кира сама кого хочешь разведет, поэтому за нее не волновался. Больше всего он боялся, что дело примет совсем уже серьезный характер. Тогда в обойму может пойти и шантаж. А шантажировать ФБР умеет. Если начнут, то это будет по полной программе, в ход пойдет все! И дети. И лишение родительских прав. Лишение эмиграционного статуса и т. д. Арсенал у ФБР большой. Ну, а если и это не поможет, то будет угроза продолжительного отдыха в «комфортабельной» американской тюрьме. Американская тюрьма — вообще отдельная тема! Один из Гогиных знакомых, фальшивомонетчик по кличке Монетка, как-то рассказывал ему:

— Я просидел в советских лагерях 10 лет. А здесь только три года. Так поверь мне, 10 лет там были санаторием по сравнению с тем, что творится здесь. Это ведь животные! Обезьянник! Никаких правил не существует. Там хоть правила были.

И вот именно как поведет себя Кира при таких обстоятельствах, Гога был не совсем уверен. Но сейчас его волновало другое: знает ли ФБР, что на третьем этаже у него есть офис. Ответ не заставил себя ждать. Конечно же, знали! «Как глупо, — подумал Гога, — недооценивать такую организацию, как ФБР». Они знали все, проводя в тот день масштабную операцию с арестами и обысками по всему городу. Их были десятки! Дружка с супругой уже арестовали. «Это никогда не заканчивалось, как надеялся отец Артура. Вот продолжение», — ухмыльнулся Гога.

— Теперь пройдемте вниз, — скомандовал агент.

«Неужели найдут?!» — подумал Гога. Он будто предвидел, когда снимал эту квартирку. Провел там отдельную линию телефона. Поставил рабочий стол. Купил журнальный столик с двойной полкой, куда складывал стопки рекламных журналов в конвертах, ежедневно приходивших ему по почте. Сначала он сам не понимал, зачем собирает весь этот хлам, но затем ему пришла идея: «Неплохое место, можно прятать деньги в одном из этих сотен конвертов». Сейчас у него там, между страниц, хранилось девять тысяч долларов! Он их держал на всякий пожарный, который как раз и наступил. Гога знал, если деньги найдут, их автоматически конфискуют. Даже если заработаны самым честным трудом. Иди потом доказывай, возвращай через суд. И то только тогда, когда дело будет закончено и ты окажешься ни в чем не виноват. А это может длиться годами! Обычно такие деньги оседали в бюджете государства. Как, наверное, осядет и чек Артура на двадцать пять тысяч, который он дал ему на хранение и который все-таки нашли среди бумаг. Не зря Артур уже тогда опасался такого поворота дел.

Сидя посреди крохотной комнаты, рядом с тем самым журнальным столиком, Гога с каменным лицом наблюдал за уже знакомым обрядом. Страха уже не было. «Ну и что, если найдут? В худшем случае конфискуют. Но будет обидно. Сейчас эта наличка очень понадобится». Гога уже просчитывал, что делать дальше, и любой из вариантов предполагал наличие живых денег. Он ухмыльнулся, наблюдая за агентом, внимательно перебиравшим огромную стопку, конверт за конвертом, и Гогино сердце всякий раз замирало, когда содержимое вытряхивалось на пол. Убедившись, что это всего лишь рекламный материал, агент аккуратно складывал бумаги обратно. «Что есть, то есть. Культурные! А что, когда ломились в дверь, как бешеные собаки, не были такими культурными?! Пидарасты!»

Толстуха наверху продолжала попытки «очаровать» и разговорить Киру.

— Но вы же должны что-нибудь знать. Ну, может, слышали, о чем ваш муж говорит…

Но Кира действительно ничего не знала. Она не понимала, чем конкретно занимается Гога со своими партнерами и о чем они там говорят. Даже самые просвещенные умы иногда с трудом могли разобраться. Медицина — вещь тонкая! А медицинский бизнес тем более!

Прошло уже больше часа. В комнате стало совсем душно и жарко. Солнце палило прямо в окно. Кондиционер, к счастью, вовремя сломался. Агенты, хоть и тренированные, но тоже потели. От монотонной работы они стали понемногу уставать. Но виду не подавали. Настал момент, которого Гога боялся больше всего. Медленно вытащив «тот самый» конверт, агент со спокойным лицом прочитал на нем название. Затем осторожно засунул руку и, не спеша, стал вытаскивать стопку рекламных листовок. Сердце заколотилось. Стиснув зубы, Гога ждал с застывшим лицом. Вытащив бумаги до половины, агент остановился и начал читать верхние строки первой страницы. Затем пальцами перелистал остальные листы, так же медленно и осторожно принялся засовывать их обратно. Гогу скрутило. Он не отрывал глаз от руки агента. Единственная мысль, которая теперь пульсировала в голове: «Только бы эта стопка не наткнулась на пачку денег — ведь тогда агенту придется посмотреть, что там мешает». Но бумаги не зацепились! Беспрепятственно и плавно вернулись обратно. Агент положил конверт поверх уже проверенных и продолжил работу. Гога тихо и радостно выдохнул. Но радость оказалась преждевременной. Подошел смотрящий, о котором Гога уже забыл. Нагнувшись, он поднял «тот самый» конверт. Повертев его в руке, он принялся вытаскивать содержимое… Гога понял — наступил конец! «Этот точно не пропустит!» Но вдруг послышались громкие голоса, и агент остановился. Все присутствующие почему-то торопливо двинулись к выходу и направились наверх, в квартиру. Гоге приказали следовать за ними. Зиночка все еще сидела в коляске с соской во рту и внимательно наблюдала своими огромными карими глазами за «зелеными человечками», поворачивая головку то в одну, то в другую сторону.

— Ну, все! Мне снова надо кормить ребенка! — заявила Кира.

Она взяла Зину на руки и демонстративно обнажила грудь. Толстуха вдруг вспомнила, что она вроде бы тоже женщина. Взяла в свою мясистую руку побрякушку и стала трясти ею над Зининой головой, глупо улыбаясь и корча рожи. Зина сосала грудь и наблюдала за ней с серьезным видом. Только сейчас Гога вспомнил, что не задал главный вопрос.

— Извините… А мы арестованы?

— Нет, — последовал холодный ответ. — У вас только обыск. И мы его уже закончили. Распишитесь.

Агенты ушли. Гога сидел на диване и молча смотрел на Киру с Зиной. Он понимал, на этом дело не закончится. Артура и Эллу отпустили под миллионный залог. Пришли и к Авергольцу. Надо было что-то срочно решать. Гога знал, если так продолжится (а в этом он был совершенно уверен), то на какой-то стадии Кира не выдержит и наговорит все, что было и не было. Киру и детей надо было срочно отправлять в Россию. Когда в Америке включается государство, шутки заканчиваются.

Кира собралась за несколько дней. Умудрилась впихнуть в небольшой грузовик все, включая детскую коляску, что по определению было невозможно. Но надо знать Киру.

— Ну, все! — взволнованно сказала она. — Мы готовы!

У Гоги сердце сжалось от тоски и грусти, казалось, он готов отдать все, лишь бы не расставаться с ними! Он едва сдерживал слезы, глядя на Киру и целуя по очереди детей.

— Будь осторожна! Как только приедешь в Москву, сразу позвони! Я закончу здесь все необходимое и увидимся уже в Москве. Хорошо?

— Хорошо, Жорочка! Хорошо, — взволнованно сказала Кира, обняла его и поцеловала в щеку. — Ты тоже будь осторожен!

В этот момент Гоге показалось, что у них такая замечательная семья! Что между ними существует нерушимая связь! Сердце еще сильнее защемило. Он уже ужасно скучал по ним. Глядя вслед удаляющемуся грузовику, Гога проглатывал комок за комком, без конца подкатывающие к горлу.

Началась новая жизнь.

Чтобы представить Москву жаркого лета 1967 года, надо лишь посмотреть документальную хронику. По широким проспектам не спеша катили неуклюжие троллейбусы и автобусы. «Волги» все чаще стали появляться на улицах. Похожие на больших жуков «Победы» радостно мчались навстречу новой жизни. Год пятидесятилетия Великого Октября улыбался лучезарной улыбкой. Улицы заполнили пешеходы со светлыми лицами и чистыми взглядами, смело шагающие по жизни. Молодежь, ухватившись за руки, гуляла по мостовым и паркам, наряду с туристами из близлежащих республик и дружественных стран. Появились первые настоящие иностранцы с фотоаппаратами и видеокамерами в руках. Клаудия Кардинале блистала на Красной площади. Весь город напоминал пульсирующий организм, наполненный светом солнечного настоящего и радужного будущего, в которое на кухнях втихаря никто не верил. Жизнь в Стране Советов выглядела «прекрасной».

Прибыв в Москву, Гога успел подать документы во все четыре театральных вуза. В некоторых из них конкурс достигал восьмисот человек на место! Но Гога об этом не думал. Состояние «море по колено» переполняло его и двигало вперед! Трудностей он не замечал, преодолевая их с юношеской легкостью. Пер вперед, как танк! В трех вузах он провалился. Только в Щепке дошел до третьего и решающего тура. Здесь уже нервы стали сдавать. Настал решающий вечер.

После того, как Гога продекламировал стихотворение, прочитал краткий монолог и басню, его попросили спеть — увидев, что он пришел с гитарой. Он только этого и ждал! Закончив петь, весь раскрасневшись, Гога уставился на сидящую за длинным столом комиссию. Сердце бешено колотилось. Николай Александрович Анненков, народный артист СССР, руководитель кафедры актерского мастерства, прикрыв руками лицо, почему-то засмеялся, как ребенок, не открывая рта, лишь издав пару утробных звуков.

— Кхмммммм…кхмм…кхмм… (как он обычно делал, когда ему что-то нравилось).

Остальные деловито переглядывались и о чем-то перешептывались. Головина, профессор кафедры сценической речи, крупная, высокая женщина лет шестидесяти, с монументальной осанкой и гордо посаженной головой, вдруг задала вопрос, заставивший всех замолчать.

— Скажите, молодой человек… — начала она возвышенным шекспировским тоном. — Когда вы пели… Мне послышался акцент. Не то английский, не то какой-то другой, который я не могла определить. Объясните, пожалуйста, что это было?

Все замерли и уставились на Гогу. Он нервно хихикнул и покраснел еще больше.

— Я девятилетку закончил в латышской школе. Может быть, это? — неуверенно посмотрев на Головину, ответил Гога.

Наступила неловкая тишина. Члены комиссии вновь переглянулись и почему-то помрачнели. Всем было ясно, куда клонит Головина, учитывая святость русской речи в Малом театре. Татьяна Митрофановна, супруга Анненкова и ведущая класса актерского мастерства набираемого курса, раздраженно постучала мундштуком по столу и принялась нервно вставлять в него сигарету. Затем темпераментно чиркнула спичкой и прикурила, сделав длинную затяжку. Скривила улыбку и негодующе произнесла:

— Не совсем понимаю, почему мы здесь обсуждаем какой-то акцент? Актер — это сложный организм, со множеством психологических и эмоциональных граней.

Затем обвела коллег слегка презрительным взглядом, дав понять, что не собирается позволять Головиной играть здесь главную роль. Наступила мертвая тишина. Убедившись, что завладела вниманием, ТМ оттянула воротничок своей белоснежной шелковой блузки, из-под которой виднелась пышная грудь, облаченная, казалось, не в бюстгальтер, а в кольчугу Ильи Муромца, и благосклонно посмотрела на Гогу. Затем с напускной строгостью произнесла:

— Ну, ладно, душечка, на сегодня вы свободны!

Все это она проделала с осанкой, не просто соперничающей с монументальностью Головиной, но полностью затмившей ее! Реакция комиссии и присутствующих старшекурсников на выступление Гоги была оживленной и обнадеживала. Но главное: Гога видел, что понравился Анненкову! А еще важнее, он понравился самой ТМ! Во время Гогиного выступления ее порой бросало в краску, и она оттягивала душащий горло воротничок.

Гога вышел из зала обессиленный и мокрый. Тревога не покидала его. Напротив — почему-то поминутно росла. Он не понимал, зачем во время пения принялся коверкать русский язык. Думал, так будет круче. Может, когда на русском поет иностранец, это и звучит симпатично. Но здесь! В храме русской речи! Головина, носительница и защитница традиции Малого театра, заключила: у Гоги со школы остался латышский акцент. И она, профессор с огромным опытом работы, ответственно заявляет, что это невозможно исправить, даже в течение четырех лет обучения! В Щепке это был смертный приговор!

Когда старшекурсник Борис Клюев (нос которого был невероятно схож с его фамилией) вышел из зала, Гога чуть ли не пал перед ним на колени. Они познакомились несколько дней назад, когда Гога попросил у него какой-то совет и сейчас для Гоги он был единственной зацепкой! Соломинкой! Схватив Борю за грудки, Гога прижал его к стенке.

— Боря! Боря! — прошептал в отчаянии Гога. — Ну, прошу тебя! Умоляю! Скажи, я прошел?!

Борис, который был гораздо выше и крупнее Гоги, от неожиданности опешил. Бросил на него острый взгляд, спокойно убрал Гогины руки и резко оттолкнул его. Затем оттряхнул свой пиджак.

— Ты что, совсем обалдел, старик?!

— Прости, Боря! Прости! Я это от волнения! Решается моя судьба! Мне надо знать, прошел я или нет?! — умоляюще воскликнул Гога.

— Я не могу! Не имею права! — строго ответил Борис и собрался пойти дальше. Но, видимо, на Гогином лице было написано такое отчаяние, что Борис остановился. Огляделся, посмотрел Гоге прямо в глаза и тихо сказал:

— Тебя завалила Головина. Все остальные были за.

Затем быстро спустился по лестнице и исчез. Сердце рухнуло!

— Почему?! Почему?! — соскальзывая по стене и обхватив голову руками, прошептал Гога. — Да что же это такое!

«Каждый раз, когда должно случиться хорошее… что-то, что поможет мне выбраться из этой дыры… чернухи… в которой я вылупился не по своей воле… помочь мне подняться хотя бы на одну ступеньку выше!.. Хотя бы на одну! Вдруг в последний момент все рушится! И всегда из-за какой-то глупости! И вот опять!»

— Ведь все шло так хорошо! — вновь прошептал Гога. — Я же это видел! Зачем я запел?!

«Ну, да, попросили… Но почему надо было коверкать язык?! Казаться крутым, как на пляже перед девчонками?! Зачем?!» И тут Гога с ужасом подумал: «Может быть, я все это делаю сам?! Сам копаю себе яму? Когда до успеха рукой подать? Потому что не верю, что заслуживаю большего? Как в детстве? Лежа в этой сраной кроватке, решив, что никому не нужен? Здесь, что ли, собака зарыта?!»

Но отчаяние и бессилие внезапно стали превращаться в нечто другое. Где-то из недр его души появилась струя энергии, наполненная непримиримостью и протестом. Яростью и злостью! Злостью на самого себя! На весь мир! Он стиснул зубы. Да так, что послышался скрежет! Рот сжался и губы стали узкими. Взгляд зажегся упрямством и решительностью. Он не сдастся! Несмотря ни на что! Еще минуту назад он был прут раскаленного, но совсем мягкого железа. А сейчас готов окунуться в ледяную воду и вынырнуть оттуда, как несокрушимая сталь!

На следующий день его имени в списках не было! Лицо Гоги окаменело. Единственной надеждой теперь был Северин!

Ректору Северину Гога понравился. Это было видно еще во время просмотра. Он был опытный партийный чиновник, когда-то занимавший высокий пост в Министерстве культуры и хорошо разбиравшийся в людях.

Гога тихо постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь. Северин сидел за рабочим столом и что-то записывал. Увидев просунувшуюся в дверях голову, нахмурился, но, видимо, узнав лицо, посмотрел на Гогу с неким любопытством. Затем спокойно сказал:

— Заходите.

Солнце из окна светило ему в спину, создавая ореол, как у святого, который смутил бы любого. Но Гоге было не до смущений. Ему надо было спасать свою жизнь! Он подошел к столу, без сил рухнул на стул и уставился на Северина отчаянным взглядом. Эта пантомима была еще одной неожиданностью для ректора, но с непривычки показалась ему даже симпатичной.

— У вас, видимо, ко мне важное дело? — прищурившись, с легкой иронией спросил Северин. — Георгий Борисович? Не так ли?

— Товарищ Северин! — начал было пламенную речь Гога…

Как вдруг, откуда ни возьмись, появилась большая, жирная муха! Она выглядела огромной и теперь кружилась над их головами, назойливо жужжа и заставляя Гогу с изумлением уставиться на нее. «Да что же это такое?!» — остолбеневши подумал он. От волнения у него пересохло во рту и закружилась голова. Кабинет стал то сужаться, то расширяться. Гога неожиданно очутился в другом измерении, где не ощущаешь времени или пространства. «Невероятно! — возмутился он. — Только набрался смелости, чтобы излить душу!.. Объяснить всю несправедливость, обрушившуюся на мою молодую жизнь!.. Как вдруг эта муха! Откуда она взялась?!» Муха сразу не понравилась Гоге! Она ужасно напомнила Головину! Такая же жирная и важная. «Теперь и эта начнет гадить», — со стеклянным взглядом подумал Гога. Муха не унималась. Проделав несколько пируэтов, она все больше приближалась к Северину, покуда не села ему на плечо, начав что-то объяснять, нервно подергивая крыльями и потирая лапками. «Она что, собирается его соблазнить, дуя ему в шею?» — проскользнуло в голове, и он стал внимательно следить за ней. И тут ему показалось, будто эта муха появилась здесь неспроста и вовсе не для того, чтобы ему навредить. А наоборот — встать на его защиту! «Интересно!» — подумал Гога, глядя как та энергично нашептывала что-то Северину и даже, почудилось Гоге, на чем-то настаивала, покуда, наконец, не успокоилась и не застыла. Видимо, ожидала ответа. Затем встряхнулась, перелетела на стену и приготовилась слушать уже оттуда.

— Георгий Борисович… — раздался низкий мужской голос.

Гога очнулся и поднял на Северина отсутствующий взгляд.

— А? Что? Да… — и, вспомнив, где он находится и зачем пришел, с глубоким чувством пересказал все то, что Северин и так прекрасно знал. Для пущего эффекта добавил историю своего непростого детства, отсутствие отца…

— У меня пути назад нет! Вы не представляете, сколько моей маме пришлось пережить, покуда я сюда добрался (в подробности Гога не вдавался). Произошла ужасная ошибка! Думаю, вы это тоже знаете. Я обязан! Просто обязан исправить это! Прошу вас, — взмолился Гога, — дайте мне возможность приехать в сентябре. Пусть даже на птичьих правах! И посещать занятия по речи. Если на экзамене вы решите, что у меня все равно акцент… Любой акцент! Я возвращаюсь домой! Латышская школа — это случайность. Все мои друзья были латышами. Вот я и решил…

Северин слушал, казалось, даже с некоторым удовольствием. Возможно, ему это что-то напомнило.

— Георгий Борисович… — начал медленно Северин, — даже если я соглашусь, что произошло недоразумение… это уже ничего не изменит. Я вас понимаю. И вашу обиду. И желание приехать в сентябре… Возможно, я даже смог бы помочь вам посещать уроки по речи… Как вы сами выразились, на птичьих правах… Но поверьте, это пустая трата времени. Так как зачислить я вас все равно не смогу. К этому времени все места уже будут заняты.

Гога сидел подавленный и разбитый.

— Но вот что я вам могу предложить, — неожиданно сказал ректор. — Приезжайте на следующий год и я зачислю вас без экзаменов. Обещаю.

Конечно, любой другой от такого предложения был бы на верху блаженства, но, учитывая наивность Гоги, эмоциональность и тревожную натуру, он отказался. Заявил: это невозможно! Пропустить год, по его словам, было равносильно смерти!

— Должен же быть кто-нибудь в этой стране, — безжизненным голосом сказал Гога, — способный помочь в моей ситуации!

По лицу Северина скользнула тень разочарования. Перед ним сидел человек (при всей прелести его молодости, чистоты и пылкости), не способный прислушаться к мудрому и доброму совету.

— Единственный, кто в состоянии вам помочь в нашей стране, — с некой иронией ответил Северин, — это министр культуры Екатерина Алексеевна Фурцева. Приема у которой даже звезды первой величины ждут месяцами. Все, чего вы добьетесь, это обломаете себе рога. Мне очень жаль. Хотя вы мне и глубоко симпатичны.

— Скажите… — сказал Гога в глубоком раздумье, вновь войдя в какой-то свой мир, — Если я все же не обломаю рога… Вы подтвердите, что готовы принять меня в этом году?

Северин прищурил глаза и скривил рот в полуулыбке.

— Дам подтверждение. Но я вам все-таки советую подумать о моем предложении.

— Спасибо, — ответил Гога, вежливо улыбнулся и вышел из кабинета.

Муха за ним не последовала. Куда-то исчезла. Видимо, решила — все, что могла сделать, она сделала.

В сентябре Гога прибыл в Москву.

Как сам и предлагал — на птичьих правах. Но свое обещание Северин выполнил. Гоге позволили посещать занятия по речи в качестве слушателя. Теперь главное — найти место, где перекантоваться. Благо был Галкин. Он жил со своими дружками, Леней Филатовым и Качаном в общежитии на Трифоновской, 45Б, куда по вечерам Гога забирался через окно, чтобы переночевать.

На Бориса (отца) надеяться не приходилось. Свою позицию он высказал — чрезмерная ответственность. Такую взять на себя не может. Он же человек небывало обязательный! Хотя, если уж совсем будет плохо, то позвонить можно.

Гога никогда не страдал из-за отсутствия отца. Но ему было любопытно увидеть этого человека. Посмотреть, похожи они или нет. Ведь он даже на фотографиях его не видел, Зина все уничтожила. Он набрался смелости, вошел в телефонную будку и позвонил. Молодой женский голос любезно сообщил, что Борис Георгиевич сейчас отсутствует, но ожидается очень скоро.

— Поэтому, — еще любезнее добавила женщина, — позвоните, пожалуйста, попозже. Ах, да! Что передать Борису Георгиевичу, кто звонил?

— Передайте, что звонил Георгий, сын Зиновии Андреевны.

Возникла пауза.

— Ааа… Вы… Георгий? Сын Бориса Георгиевича?

— Да.

— Обязательно передам! Мне кажется, он очень ждал вашего звонка.

Такой же примерно разговор повторился еще пару раз. Гога вскипел!

— Передайте Борису Георгиевичу, что мне от него ничего не надо. Пусть не беспокоится. Просто хотел посмотреть на его рожу, похож или нет, вот и все!

Женский голос вдруг взволнованно ответил:

— Зря вы так! Борис Георгиевич — замечательный человек! Вы его просто не знаете. Он очень хороший человек!

— А вы-то кто?! — удивился Гога такой пылкости.

— Это неважно. Но я вам обещаю — если вы позвоните завтра, Борис Георгиевич обязательно будет на месте.

Гога бросил трубку и плюнул. Шагая по улице, он с отвращением думал: «Позвоню этому козлу еще раз, а потом пусть идет к чертовой матери! Всю жизнь не видел… и сейчас обойдусь!»

На следующий день тот же голос сообщил:

— Борис Георгиевич будет вас ждать завтра в три часа. Запишите адрес.

Гога поднялся на второй этаж по вытоптанной до блеска мраморной лестнице старинного каменного дома и остановился перед громоздкой, обшарпанной, деревянной дверью. Нажал на звонок. Ему открыла женщина лет двадцати шести. Было видно, что она взволнована.

— Проходите, проходите… — улыбнувшись, сказала она и провела Гогу в большую комнату, где по сторонам было несколько больших столов для чертежей, около которых стояли женщины с носовыми платками наготове. С напряженными улыбками они уставились на Гогу. В глубине, по центру комнаты, стоял внушительный стол. За ним сидел худощавый человек лет шестидесяти и с важным видом говорил по телефону. Увидев Гогу, он приподнял бровь и замахал рукой.

— Проходи! Проходи! — громко прошептал он.

Послышались всхлипы. Носовые платки двинулись в сторону глаз. Гога, хоть и ужасно нервничал, но от этого зрелища чуть не расхохотался. Наконец, «главный инженер-технолог» положил трубку и бросил на него пристальный и изучающий взгляд. Затем вышел из-за стола, распростер руки и со словами «Вот ты у меня какой!» обнял Гогу и поцеловал в щеку быстрым, сухим поцелуем, как бы опасаясь заразиться. Еще раз многозначительно оглядел его, как-то странно улыбнулся и стал надевать пальто.

— Теперь в ресторан! Такое надо отметить!

Женщины проводили их умиленными взглядами. Молодая обеспокоенно посмотрела на Бориса, но он никак не отреагировал. До ресторана ехали на метро. Гога наблюдал за Борисом и все не мог поверить, что этот человек — его отец! Старался найти что-нибудь общее. «Брови вроде бы такие же. Но нос с горбинкой. А у меня нет. И губы тонкие. Хмм! Невероятно!» — размышлял Гога с чувством, которое не мог определить. Но вскоре понял, что кроме легкого волнения и удивления, ничего другого не было. Бориса укачало, и он задремал, опустив голову. «Ничего себе! Заснул!» — усмехнулся Гога. И чем дольше Гога смотрел на дремлющего Бориса, тем яснее ему становилось, что он для этого человека никто. Как и этот человек для него. Совершенно чужие люди.

Рестораном оказалось какое-то кафе неподалеку от железнодорожного вокзала. Перекусили. Выпили по бокалу дешевого красного вина. Борис что-то расспрашивал, периодически резко прищуривая один глаз. Не переставал предупреждать об опасностях большого города. Что здесь нельзя никому доверять, а верить — тем более. Потом рассказал, что у него новая семья и родился сын. Оказалось, от той самой девушки, которая разговаривала с Гогой по телефону и встречала его. Затем Борис пригласил Гогу как-нибудь навестить его дома. Гога согласился и через несколько дней пришел в гости. Квартира оказалась невероятно маленькой и темной. Но с пианино (!), детской кроваткой, столом, стульями и небольшой библиотекой. Гоге даже показалось, что она меньше, чем их комната в Риге. На столе стояла полулитровая бутылка грузинского коньяка, несколько хрустальных рюмок и вазочка с шоколадными конфетами. Атмосфера была неловкой и даже слегка напряженной. Ребенка в квартире не оказалось. Девушка периодически бросала нервный взгляд на Бориса и старалась улыбаться Гоге. Борис произнес несколько приветственных слов и посмотрел на пианино. Затем с задоринкой поинтересовался, может ли Гога сыграть и что-нибудь спеть.

— Зина рассказывала, что у тебя прекрасный голос.

Гога на пианино не играл, хотя и учился несколько лет. Поэтому вежливо отказался, пообещав, что споет в другой раз, когда придет с гитарой. Тогда Борис сам сел за инструмент и продемонстрировал свой «недюжинный» талант, сыграв какую-то незамысловатую песенку и даже попытался спеть. Девушка сначала смущалась Гоги, бросая на него странные взгляды. Но вскоре осмелела и принялась объяснять, почему Борис расстался с Зиной.

— Ваша мама сама была виновата…

Гога некоторое время слушал. Съел пару конфет. Выпил рюмку коньяка. Затем встал, вежливо попрощался и направился к двери.

— Вас постигнет такая же судьба, что мою маму! Вот увидите! — и, хлопнув дверью, ушел.

Так закончилась вторая и последняя встреча Гоги с Борисом.

Все, что он на прощание предсказал, сбылось. Он об этом узнает, уже будучи студентом второго курса института, от той самой девушки.

Все неудобства Гога переносил легко. У него были товарищи, приютившие его, и возможность ходить на занятия по речи. Под шумок он стал посещать и актерское мастерство. Но и здесь только как слушатель. Наступила суровая зима 1968 года. Температура доходила до минус 29 градусов. Но и это Гогу не смущало. Твердое намерение стать полноправным студентом не покидало. Вспомнив слова Северина, он отправился в Министерство культуры. Гога сильно исхудал и осунулся. Но глаза горели и были полны решимости.

Как Гога оказался внутри здания министерства, на входе которого была охрана, он и сам не понял. Очнулся лишь, когда уже стоял перед столом, за которым сидела симпатичная блондинка лет тридцати и что-то записывала в журнал. С левой стороны от нее была внушительная дверь, рядом с которой висела табличка:

«Министр культуры Фурцева Екатерина Алексеевна».

Увидев Гогин гипнотический взгляд, женщина пришла в недоумение. Даже слегка покраснела, но затем деловым тоном спросила:

— Чем могу помочь?

Не услышав ответа, женщина повторила вопрос. Гога очнулся и начал спешно говорить, будто палил из автомата. Потом добавил:

— Дело очень срочное! Его надо решать прямо сейчас! А сделать это может только Екатерина Алексеевна!

Женщина изумленно смотрела на него. Потом еле сдерживая смех, поинтересовалась:

— А почему вы решили, молодой человек, что ваш вопрос должна решать именно Екатерина Алексеевна?

— Так сказал Северин, наш ректор! — не задумываясь, выпалил Гога.

— Аа! — воскликнула женщина, стараясь прийти в себя и собраться. — Поняла.

Затем внимательно посмотрела Гоге в глаза и сказала:

— Молодой человек… У нас сейчас ведется запись на конец мая. Это значит, на шесть месяцев вперед. И только по таким вопросам, которые референт Екатерины Алексеевны сочтет исключительно важными. А остальными вопросами занимаются другие люди в других кабинетах.

Гога слов секретаря даже не расслышал и продолжил свою песню с прежней непосредственностью и убедительностью. Работница как околдованная слушала его, растерянно моргая глазами и не понимая, как реагировать — то ли смеяться, то ли возмущаться. Вдруг открылась дверь соседнего кабинета. Оттуда вышел молодой мужчина с папкой в руке. Увидев свое единственное спасение, секретарша вдруг быстро зашептала:

— Видите того молодого человека? Это референт заместителя министра. Подойдите и расскажите ему про вашу ситуацию. Может быть, он сможет вам чем-то помочь.

Затем отчаянно замахала рукой референту, чтобы тот остановился. Гога уже стоял перед ним. С таким же накалом, с теми же горящими глазами он молниеносно изложил опешившему референту свою «трагическую» историю, во всех душераздирающих подробностях. Услышав фамилию Северин, референт заинтересовался и задал Гоге несколько вопросов. Затем, подумав, и окинув Гогу взглядом, тихо произнес:

— Приходите в следующую среду в девять часов утра и ждите. Я постараюсь, чтобы зам вас принял. Но ничего не обещаю! А вы уже там сами ему все расскажете. Пропуск будет на проходной.

От восторга Гога так сильно пожал «спасителю» руку, что тот даже поморщился. Гога хотел было броситься и к женщине. Но, увидев ее молящий взгляд, лишь послал воздушный поцелуй и пулей ринулся по длинному коридору, ведущему к выходу. На улицу он вышел таким ликующим, что не заметил ни охранников, ни строгих взглядов, которыми они проводили его.

В приемной Гога просидел целый день. Перед его глазами прошла вереница знаменитостей, которых он видел только на экранах, и это создавало впечатление, что все происходит в кино, а не наяву. Уже перевалило за девять вечера, когда дверь вдруг открылась и появился сосредоточенный, слегка взволнованный референт, который замахал рукой.

— Давай! Давай! Быстро!

Гога уже безумно устал. Но увидев референта, тут же собрался, сделал глубокий вдох и вошел в огромный кабинет. Посередине стоял длинный стол со стульями, в конце которого по горизонтали располагался впечатляющего размера стол зама. У стены гордо стоял флаг Союза Советских Социалистических Республик. Зам поднялся, возвышаясь над Гогой, как Эйфелева башня, и чинно протянул свою пухлую и важную руку. Другой указал на кресло напротив себя.

— Садитесь…

С протоколами Гога знаком не был и пожал руку заму не как важному чиновнику, а скорее, как дружку по институту. Сел на край стула и скрестил руки на столе, не зная, с чего начать. Даже корова не могла так грустно смотреть, как глядел Гога на зама, когда стал торопливо излагать свою «трагическую» историю.

— Такие вот дела, товарищ министр, — закончил Гога, тяжело вздохнул и опустил голову, как перед могилой Неизвестного солдата.

Референт зажмурился.

— Я не министр, молодой человек. А всего лишь зам.

— Да?! Ну… — растерявшись, пробормотал Гога. — Это неважно!

Референт сидел, не дыша. Но наблюдая за боссом, вновь стал потихоньку дышать. Было видно, что Гога шефу понравился. Непосредственность изложения «материала» не только не оскорбила важный чин и высокие чувства зама, но, похоже, даже дала ему возможность немного расслабиться после длинного рабочего дня. Зам принял дружеский тон и с хитринкой в глазах спросил:

— Георгий… а как вас по батюшке?

— А можно не по батюшке, товарищ министр? Можно просто Георгий? А?

Референт опять съежился, но зам только рассмеялся.

— Видите ли… у нас все-таки принято по отчеству.

— Борисович…

— Совсем другое дело! Даже как-то посолиднее. Так вот, Георгий Борисович… скажите, а товарищ Северин подтвердит вашу историю, если я ему позвоню… Ну, вот прямо сейчас?

На секунду Гогино сердце остановилось. От мысли, что Северин может подвести его в решающий момент, бросило в жар. Но, собравшись и понизив голос, Гога решительно ответил:

— Подтвердит. Уверяю вас.

Северин часто работал допоздна.

— Ну, здравствуйте, Евгений Евгеньевич! Давненько, давненько. Даа… Как здоровье? Аааа… Ну, хорошо! И я, как видите, на посту. Такая уж у нас работа. Ну вы-то знаете.

Выслушав Северина, зам продолжил:

— Евгений Евгеньевич… Вот у меня здесь сидит молодой человек… Георгий Борисович. Фамилия Пусеп. Да, да. Прямо передо мной. Ааа? Знаете?

Что говорил Северин, Гога не слышал. Но по лицу зама становилось понятно — Северин не подвел.

— Значит, и зачислить готовы?

Гога слушал еле дыша, уставившись на зама и ловя каждое слово. Референт засиял. Видимо, понял, что другой работы искать не придется и радовался уже не только за себя, но и за Гогу. Гога еле держался. Голова кружилась и в ушах звенело.

— Ну, спасибо! Вы уж нас не забывайте! Заезжайте как-нибудь. Буду очень рад. Договорились. Спокойной ночи!

С этими словами зам положил трубку, многозначительно посмотрел на Гогу и улыбнулся.

— Что ж, Георгий Борисович… Постараюсь помочь. Всем, чем смогу. Но ничего не обещаю!

Гога от волнения будто язык проглотил. Силы, державшие его целый день, вдруг куда-то исчезли. Он молча пожал заму руку, поклонился ему, как царю батюшке, и пробормотал:

— Спасибо… Большое спасибо…

Затем растерянно посмотрел на улыбающегося референта и, не придумав ничего другого, помахал тому рукой. Выйдя на улицу, Гога не мог прийти в себя. Он брел в глубоком раздумье, не ощущая зимнего холода и не видя ничего вокруг. Единственное, что он чувствовал, это тяжелое, равномерное биение сердца и пульсирующую кровь в висках.

Жизнь в театральных вузах Москвы кипела. Помимо лекций и репетиций, здесь почти каждый день зарождались и распадались любовные связи между студентами, а иногда студентами и преподавателями. Были и посиделки, споры о жизни и искусстве, подогретые хорошим количеством водки. И, конечно же, песни под гитару — нередко до зари. Студенты как будто испытывали на прочность свои молодые организмы, сжигая силы и здоровье недосыпами, учебой, репетициями и пьянками. Хоть в Советском Союзе секса и не было, но в театральных вузах об этом никто не слышал, и работа здесь шла полным ходом. А для Гоги так вообще это было святое! В конечном итоге он угробил не только свою нервную систему, но и ту часть мужской анатомии, жизнь без которой, в принципе, становится бессмысленной.

Это страшное открытие он сделал после того, как зимой побывал у Наташи и вышел в туалет, расположенный на лестничной площадке, в ее коротеньком шелковом халате и босиком (а ведь имелись тапочки!). В студенты его еще не зачислили, но любовная жизнь от этого не страдала. Ту ночь он провел у Наташи (не у той, в которую он впоследствии безумно влюбится, а у другой), отличительной чертой которой была полная распущенность, а еще ноги, «растущие от ушей». Будучи дочерью актеров Вахтанговского театра и студенткой Щуки, она была уверена, что ей дозволено все, и могла выкидывать такие финты, от которых не только захватывало дух, но и пропадала способность говорить. Как-то они шли по улице, и ее случайно задел мужик. Не извинившись, он пошел дальше. Недолго думая, Натали развернулась и изо всей силы отвесила тому пинка по заднице своей длинной ногой, как это делают футболисты, забивая пенальти. Мужик настолько остолбенел, что стал похож на рыбу, выброшенную на берег, которая как бы пытается что-то сказать, раздувая жабры и открывая рот, но произнести ничего не может. Он так и остался стоять с открытым ртом, глядя, как Натуля удалялась с гордо поднятой головой. Гога заорал:

— Ты что, совсем рехнулась?!

И тут же получил дерзкий ответ в той же тональности:

— Ты не видел?! Это же хамье! Таких учить надо!

Гога закатил глаза и схватился за голову. Наташа продолжила шагать как ни в чем не бывало. Их союз иначе, кроме как «гремучей смесью», назвать было нельзя. Ожидать от такого чего-либо хорошего было глупостью. Но кто об этом думал в таком возрасте? С таким количеством гормонов! Они то сгорали от любви и не могли наглядеться друг на друга… То не могли видеть друг друга! А если ругались, это была война! Как Первая мировая — в окопах! В ход шла посуда и Наташины острые — как штыки — когти, оставлявшие кровавые следы на его «беззащитном» теле. Затем она обычно пускала слезу от обиды. Но увидев кровь, потупляла глаза, как провинившийся пес, и тянула трубочкой губы для поцелуя. Он целовал их и прижимал ее голову к груди. Извинялся за оплеуху. Затем она целовала то место, где остался тонкий след от крови. После чего следовал безумный секс, сопровождающийся ее стонами и криками: «Аааа! Любимый!» В ту ночь во время занятия любовью она что-то грубо ляпнула ему. Он ответил ей тем же. За что сразу же получил пощечину. Как «настоящий джентльмен», воспитанный на французских фильмах с участием Алена Делона, Гога в долгу не остался. В те годы это было модно. Но даже если бы это и не было модно, он все равно бы ей залепил! Она действительно заслужила! Правда, такие вещи он делал редко. Но пару раз совершал. А потом долго стыдился. Последний раз это произошло, когда ему исполнилось тридцать пять. Тогда он залепил Сандре. После чего целый год мучился от угрызений совести. Еще одна попытка была с Кирой. Но она с треском провалилась. В самом прямом смысле. Кровать треснула, и Гога грохнулся, чуть не сломав себе ребро. Это случилось в квартире ее покойного мужа. Гоге тогда показалось, что покойный супруг встал на Кирину защиту. «Молодец, — подумал Гога. — Я бы сделал то же самое». Ведь когда ему было всего семь лет, он защитил маму своей еще совсем неширокой пионерской грудью от пьяных соседей-латышей.

Наташа расплакалась. Но прошло совсем немного времени, и она успокоилась, что было крайне необычно. Обычно должно было пройти хотя бы пару дней. А тут такая неожиданность! Наташа была нежна и говорила ласковым голосом, что тоже было ей не свойственно, учитывая произошедшее. Гога, конечно, удивился… Но обрадовался, что она его так быстро простила. «Люди же меняются», — подумал он, и что-то необыкновенно нежное — почти как одуванчик — коснулось его сердца. Удивительное преображение длилось почти полчаса, покуда ему не понадобилось в туалет, находящийся на лестничной площадке. Прошептав: «Я сейчас…» и поцеловав ее в лобик, он вышел на цыпочках, чтобы не разбудить соседей, в том самом коротеньком шелковом халате и босиком.

У Наташи был большой, смышленый и избалованный, как сама хозяйка, пудель. Когда Гога появлялся, тот не лаял, а лишь вилял хвостом, обнюхивая почему-то его переднюю часть. Затем ложился в угол, уткнув нос между лапами, и переводил глаза то на одного, то на другого. В эту ночь после обоюдных оплеух пудель, видимо, не выдержал и то ли от стыда, то ли от испуга разлаялся. Причем на обоих! В туалете Гога почему-то занервничал. «Какая-то сегодня она не такая», — промелькнуло в голове. Вернувшись, он нажал на ручку двери. Та была заперта.

— Вот идиотка! — с нежным раздражением пробормотал наш герой.

— Наташа, — прошептал Гога. — Открой, это я.

Но за дверью стояла тишина. Даже собаки не было слышно. «Совсем что ли, дура?» — подумал Гога и нехорошее чувство подкралось к сердцу. Да, они поссорились… Но ведь тут же помирились, совершив тот самый акт, который по определению предполагает «полное прощение».

— Наташа… — нервно дернув ручку, повторил Гога. — Открой, это я.

И тут что-то екнуло. «Неужели эта идиотка заперлась и оставила меня в таком виде? Я же голый и босиком. На улице снег… И здесь холодрыга!»

Теперь его уже стало трясти не только от холода, но и от подкатывающей злости.

— Наташа! — стальным и злым голосом повторил Гога, прыгая на месте. — Открой! — и громко постучал в дверь.

«Сука, открой! А то я сейчас здесь все переломаю!» — тоже не помогло.

«Вот тварь! Неужели действительно решила подложить мне свинью?! Эта же на все способна!» Злость перешла в ярость, подступила к горлу и стала душить. «Я же, блять, сейчас сломаю эту дверь! Просто вынесу ее! И хуй с ними, с соседями!» — весь трясясь, думал Гога. Хорошо, что было выпито большое количество водки и холод еще не достал окончательно. Но приходилось все время прыгать с ноги на ногу, чтобы не околеть. Ему казалось, еще немного, и он взорвется! И этот взрыв разнесет весь дом!

— Вооооот оно что! — сквозь зубы прошипел Гога. — Козочка!.. Такая милая! Сама любезность! Вот оно откуда!

«Ведь знал… И что теперь делать? Если продолжу тарабанить, соседи вызовут милицию. И тогда? Прощай институт? Вот сволочь! Она же знает мое положение!» Помявшись, Гога понял — путь назад теперь только через окно. Выйдя на улицу, от дикого возбуждения он не почувствовал даже снега под ногами. Посмотрел на окна. Мрак. «Еще и свет выключила! Ну, гадюка, подожди! Ты что, думаешь, я так просто уйду?! С голой жопой и босиком?! По Москве?! Неееет!» Подергав водосточную трубу, он решил, что она выдержит и стал взбираться. Откуда взялись силы и навыки альпиниста, Гога и сам не понял. Он добрался до второго этажа, встал во весь рост на водоотлив, растопырив ноги, и уперся руками в стену. Затем заглянул. В темноте он узрел Наташу. Она сидела на постели и обеими руками держала пасть пуделя. Увидев его в роли тени отца Гамлета, в ужасе закричала:

— Я вызову милицию, если сейчас же не уберешься отсюда!

Гога изо всех сил старался сохранять спокойствие, хотя внутри все клокотало от бешенства.

— Наташа, — спокойно и даже вежливо обратился Гога. — Открой, пожалуйста, окно. Я оденусь и уйду. И больше тебя никогда не увижу.

Но Наташа не открывала. Она боялась.

— В последний раз говорю, открой…

Наташа замотала головой.

— Не открою! Убирайся!

— Ну, смотри… — и с этими словами Гога засадил кулаком в окно. Стекло разлетелось. Он просунул окровавленную руку внутрь и открыл замок. Распахнув окно, Гога шагнул на подоконник и спрыгнул на пол. Наташа тряслась от страха и не переставала тихо выть:

— Не подходи! Не подходи!

Пудель строить из себя героя не стал. Молча пождал хвост и забрался под кровать. Гога зажег свет. Не проронив ни слова, он стал одеваться. Увидев его окровавленную руку, Наташа бросилась ее целовать. Схватила тряпку и стала обматывать рану, в слезах повторяя:

— Ну, что же ты за дурак! Ну, зачем?! Скажи?! Зачем ты так?! Ты же знаешь, что я тебя люблю!

Гога не реагировал. Он одевался с застывшим благородством на лице и был похож на мраморный бюст молодого Юлия Цезаря. Прошло минут пять. Раздался звонок в дверь. Это была милиция. «Ну, все! Приехали, — подумал Гога, и мороз пробежал по спине. — Прощай, Щепка. Идиот! Из-за этой бляди сам себя повесил!» В присутствии стражей порядка Гога вел себя спокойно и очень культурно. Периодически извинялся, сам не зная за что. На всякий случай. Алкоголь уже выветрился. Когда их попросили проехать в отделение милиции, Наташа запротестовала.

— А я-то здесь при чем?! Я вас не вызывала! Это он влез в окно! Вот его и забирайте!

Аргументы о славных родителях, актерах знаменитого театра, и слово «Щука» не помогли.

— Собирайтесь!

Хоть Натали и сдала его только что «с потрохами», в отделении милиции избалованная дрянь (как он называл ее) проявила неожиданное великодушие и заявление писать отказалась. Лишь попросила, чтобы «это чудовище» не выпускали, пока она не доберется до дома. Под утро Гогу отпустили. «Пронесло!» — с невероятным облегчением думал Гога, шагая по утренней Москве. Кровь уже не кипела. Было состояние приятного онемения и какого-то глубокого безразличия. «С ней все покончено. И хорошо». Он позвонил и сказал ей об этом. Они еще некоторое время встречались. Но недолго. Появились другие.

О своем детородном бессилии, появившемся после «прогулки» босиком по лестничной площадке, а затем и по снегу, Гога в панике рассказал Стасику, своему дружку и сокурснику. Выслушав, Стасик помрачнел. Посмотрел на Гогу каким-то странным, даже обреченным взглядом.

— Ты помнишь моего друга Олежку? — с трагической ноткой в голосе спросил Стасик.

— Ну, да… А что?

— Так вот, — мрачно продолжил он. — Именно из-за этого (Стасик кивнул на Гогину «былую славу») Олежка повесился…

Кровь плавно отлила от лица. Теперь оно выглядело так, будто покрылось инеем. «Ну, блять, Стасик… Спасибо… Помог. Действительно помог! Утешил, как настоящий товарищ», — остолбеневши, думал Гога.

Но молодость прощает все. Функция вскоре восстановилась. Правда, не обошлось без техники йоги с массажем и визуализацией. Суть заключалась в «общении» с пораженной частью тела. Причем с учетом степени ее интеллигентности. Например, желудок считается довольно тупым. С ним надо говорить приказами. А вот сердце — самый интеллигентный орган. Общение с ним должно быть нежным и тонким. С частью, с которой пришлось работать Гоге, надо было беседовать, как с «боевым товарищем». Поддерживать и убеждать, что не все потеряно.

Эту невероятную новость Гога услышал от Фрумберга. Тот всегда был осведомлен лучше всех. Обладая феноменальной памятью и эрудицией, он слыл ходячей энциклопедией. Проблема в том, что смысл всей той информации, которую он так тщательно собирал и раскладывал в голове по полочкам, зачастую ускользал от него. Он напоминал ученого борова (так и выглядел), который носится по лесу, сообщая зверюшкам важнейшие известия.

Беззвучно заржав, как немой конь, и покраснев до ушей, Фрумберг широко раскрыл рот и закивал головой, похлопывая Гогу по плечу.

— Ну, ты… аааа… Даешь!.. аааа… Молодец!..

— А в чем дело? — поинтересовался Гога, не понимая причины такого возбуждения.

— Аааааа… — продолжил беззвучно ржать Фрумберг, затем свел губы в трубочку и широко раскрыл глаза: — Ааа… Ну, артииист!

Тут Гога стал замечать взгляды проходящих мимо студентов, реакция которых показалась ему странной.

— Фрумберг, что произошло?! — уже с раздражением выкрикнул Гога.

— Старик, да ты что?!.. ааа… не видел вывешенное на доске?

Поняв, что Гога действительно не видел, Фрумберг с преувеличенной радостью опять заржал (но уже со звуком) и провел по Гогиной щеке своей потной ладонью (у него всегда были потные ладони).

— Да тебя зачислили в студенты! Гха-гха-гха… Сама Фурцева подписала приказ! Дурила! — воскликнул Фрумберг, лукаво подмигнул ему и теперь уже небрежно шлепнул Гогу по щеке все той же мокрой ладонью.

Гога пулей ринулся на второй этаж и впился глазами в бумагу, вывешенную на доске. От волнения он не сразу мог понять смысл написанного. Успокоившись, наконец, прочитал:

«Приказом Министерства культуры СССР…» и так далее.

Ему выделялось добавочное, вне квоты, место, благодаря чему он становился студентом первого курса Театрального училища им. Щепкина под руководством народного артиста СССР Николая Александровича Анненкова! Подпись: министр культуры Е. А. Фурцева!

Это была кульминация всех трудов и стремлений за последние семнадцать лет! Но вместо радости он вдруг почувствовал опустошенность! Все, о чем он так долго мечтал и за что так упорно боролся, внезапно породило лишь усталость и безразличие. Он ощутил себя воздушным шариком, в который только что ткнули иголкой. Гога впал в депрессию. Все перенесенные нервные потрясения, начиная с раннего детства, разом обрушились на него. Он даже подумал все бросить и вернуться домой. Достижение цели отняло слишком много сил и теперь казалось совершенно ненужным. Он вдруг вспомнил чувство, испытанное много лет назад, когда вышел из кинотеатра и подумал: «Я здесь жить не буду». А теперь добавил: «Тогда зачем мне все это?»

Никто не мог понять его апатию. Он и сам не понимал. Все провалилось в какую-то черную дыру, зияющую в глубине души. Как неподъемный груз, сброшенный на гнилые доски. Единственный, кто понимал его и сочувствовал, был Валера. У всех остальных, особенно у преподавателей, его поведение вызывало лишь неприязнь и подозрение. Многие были уверены, что Гогу зачислили по блату, и теперь требования к нему резко возросли. Каждый раз, когда он плохо знал материал, ему повторяли:

— Не думай, здесь тебе твой блат не поможет!

С особенной страстью это любила говорить профессор по французскому. У нее Гога был на особом счету. Конечно, никакого блата не было. Он просто устал. И устал очень сильно. Внимание куда-то улетучилось. Концентрация исчезла. Пропал интерес. Дни проходили как в полудреме. Гога ощущал себя человеком, бесцельно блуждающим по комнатам со слабым освещением, где мелькают какие-то силуэты, звучат голоса и, как сквозь туман, виднеются предметы. Его нутро будто замотали в толстый слой намокшей ваты. Внутри все замерло. Он мог лишь молча наблюдать за движением вокруг. Гога вошел в другую сферу бытия. В сферу безмолвия. В придачу ко всему он стал бояться засыпать. Ему казалось, что уже никогда не проснется. И тут добавилось еще одно.

Единственным другом оставался Валера. Он был родом с острова Шумшу Большой Курильской гряды, но мать жила в Украине, откуда отправляла ему посылки. Вот и сегодня Гога услышал:

— Жорик! Посылка от мамы!

Обычно там было варенье, колбаса, соленья, ну и, конечно же, сало. Для голодных студентов, особенно зимой, это всегда был праздник. Дождавшись окончания лекций, Гога и Валера отправились на Главпочтамт. Уже темнело. Главный вход был на углу улицы Горького, но посылки выдавались в одноэтажном здании напротив. Когда проходили мимо главного входа, перед Гогиным взором неожиданно возникла картина: на снегу лежит разбитая стеклянная банка, из которой медленно вытекает густое варенье. Картина была настолько яркой и ясной, будто Гога видел ее наяву!

— Тьфу ты! — усмехнулся он, перекрестился и пересказал Валере.

— Типун тебе на язык, Жорик! — воскликнул Валера и нервно засмеялся.

В маленьком здании ждать пришлось минут сорок. Когда они возвращались, на том самом месте, где Гога увидел картину, Валера вдруг поскользнулся и упал. Банка с вареньем выпала и разбилась, и теперь лежала перед ними наяву. Гога не мог поверить своим глазам.

— Ну, что же ты, Жорик! — застонал Валерик, поднимаясь с асфальта и отряхивая пальто от снега. — Вот видишь! Накаркал!

Никто из них не мог понять, как такое произошло! Гога вспомнил: перед тем, как увидел картину, он почувствовал что-то странное в основании затылка. Такое вязкое. Будто там прилеплена жвачка и она от жара начинает разбухать. Это было очень отчетливое, но совершенно незнакомое ему ощущение. Затем он вспомнил, что застыл, как в трансе, когда перед глазами появилась картина. Длилось это не больше секунды.

Конечно, оба расстроились, но списали все на случайность. Однако оказалось, что это вовсе не случайность! Теперь не проходило и дня, чтобы ситуация с видением не повторялась. Гога жил, учился, разговаривал, шел по делам… Как вдруг нежданно-негаданно появлялось то самое вязкое ощущение в затылке! Он застывает и видит «картину». Через секунду «просыпается» и идет дальше. Проходит совсем немного времени, и все увиденное материализуется! Сказать, что Гога перепугался, ничего не сказать. Он был в ужасе! Боялся каждого дня в ожидании своего «дьявольского таланта». Таланта, который действовал по собственной воле. «А что, если я сам все это призываю?! — со страхом думал Гога. — Сам создаю то, что вижу?! К тому же неосознанно! А затем оно происходит?!» Что, если он увидит нечто леденящее душу? И будет знать — это уже невозможно предотвратить?! Подобные мысли теперь буквально истощали его и скручивали желудок. А может, он просто включается в некое пространство, где видит то, что уже запущено в действие и сконструировано кем-то другим? Оно себя еще не проявило, а он уже видит! Видит будущее!

Так продолжалось несколько месяцев. Гога исхудал и осунулся. При каждом повторе страх буквально парализовал его. Ему хотелось бежать! Но куда убежишь от себя?! Все это повторялось само собой, без его согласия и помимо его воли! Почти каждый день! И вот однажды, когда он шел по улице Горького, то самое, теперь уже хорошо знакомое марево вновь стало приближаться. Он узнавал его издалека. Но на этот раз Гога запротестовал! Он не мог больше этого выносить!

— Боже! — воскликнул в отчаянии Гога и взглянув на небо. — Избави меня от этого ужаса! Прошу тебя!

Самое удивительное, что страшный дар, нежданно-негаданно обрушившийся на него, испарился! Зачем знать то, о чем ведать должен только Господь Бог? Пророком Гоге не суждено было стать. Пророки своего дара не боятся.

Депрессию удивительным образом помогла смягчить Ирина П.

Восемнадцатилетняя красавица-брюнетка с необыкновенным чувством юмора и незаурядным умом. Она была дочерью партийного функционера и внучкой известного кинорежиссера. Гогу обожала! Никто не возносил его до небес так, как умела она. Повторяла, что такие люди, как он, рождаются один раз в сто лет. И делала это так часто и убедительно, с таким воодушевлением и уверенностью, что Гога вскоре и сам поверил. Даже депрессия, мучившая его так долго, куда-то исчезла. Чтобы подкрепить слова делом, юная Ирэн решила принести ему в дар самое святое — невинность! Правда, здесь не обошлось без казусов и проявления ее неординарного чувства юмора. Когда Гога трудился над превращением невинной красавицы в полноценную женщину, что ему давалось с огромным трудом, она решила поддержать своего полубога. Напрягшись изо всех сил и подмахнув бедрами, Ирэн в отчаянии воскликнула:

— Ааах! Да что же это?! Она у меня что, бетонная?!

Это, конечно, делу не помогло, но сильно рассмешило обоих. В итоге цель все же была достигнута. Но по прошествии нескольких месяцев неожиданно что-то изменилось. Ирочка вдруг охладела. Сбросила кумира с пьедестала и связалась с давним другом своего отца, на много лет старше ее. О депрессии думать было некогда. Гога был в бешенстве! Он сгорал от ревности! Мысль о том, что кто-то другой будет пользоваться плодами его непосильных трудов, была невыносима! Как это так?! Ведь еще только вчера она смотрела на него как на бога! Он старался восстановиться в правах. Иногда даже насильно. Но Ирэн была непреклонна! Чуть до драки не дошло. Все бесполезно.

— Нет! — гордо оттолкнув его, воскликнула Ирэн, натягивая обратно трусики.

«Бог» был уволен! Ничто не могло ранить так глубоко! Его беспардонно отправили в привычную шкуру — в шкуру обычного студентишки! Кавказская кровь кипела! Бешенство воротило не только душу, но и желудок. Заболело, ой как заболело!

— На коленях будешь умолять, сука! — шипел Гога сквозь зубы.

Так и получилось, когда Гога встретил Леночку. Соперники заставляют взглянуть на жизнь другими глазами! Глазами ревности и «ускользающего счастья»! Ирочка умоляла! На коленях стояла под дождем в грязной луже во дворе его общежития. Просила прощения. Заламывала руки. Вытирала ладонью сопливый нос. Не помогло. Гога не мстил, нет. Он просто перегорел. Так иногда бывает. От сильных переживаний что-то перегорает внутри. Но он не забудет ее никогда! Никто не умел так красиво говорить о нем, так возвышать, заставлять чувствовать себя таким необыкновенным, как это делала Ирэн.

Как же мы обожаем быть обожаемыми!

Через несколько дней после рейда ФБР Гога встретился с Артуром и несколькими людьми в баре гостиницы «Марриотт» в Санта-Монике. Атмосфера царила мрачная. Дела были плохи. Заказали коньяк. Тут выяснилось (так некстати), что приехал Б. К. Отказать такому человеку во внимании было невозможно.

— Жора, давай ты с Бубой махнешь в Акапулко. Ты же знаэшь, что у меня там квартира. Все по высшему классу. Отдохнитэ, расслабтэс, пока я здэсь не разберусь с дэлами. А через днэй дэсят я приеду.

Гога покачал головой.

— Не могу, Артур. Я бы рад… Тем более, с Бубой. Но не могу. Я только что отправил Киру с детьми в Москву и теперь сам должен срочно за ними.

Они вышли из гостиницы, сели в машину и выехали на магистраль. Неожиданно над их машиной завис вертолет, появившийся из ниоткуда. Две темно-синие машины демонстративно преследовали их.

— Вот пэдарасты! — рассмеялся недобрым смехом Артур. — В открытую следят. Психологически хотят задавит. Эй, пэдарасты! — высунув голову из машины и махая рукой вертолету, злобно крикнул Артур. — Слэдите, слэдыте, только не простудитэс!

В доме у родителей Артура царила тишина, как будто кто-то умер. Мать Артура принялась накрывать на стол. Все молча сели. Гога сидел рядом с Артуром, когда она подошла, наклонилась и шепнула:

— У меня сегодня весь день дергается левое веко. Это значит, все будет хорошо. Примета такая, — добавила она и перекрестилась. — Дай боже!

Чем яснее становилась картина произошедшего, тем сильнее на Гогу стала накатывать волна тяжелых чувств, обычно заканчивающаяся депрессией. «Как все это некстати! — с тяжелым сердцем думал Гога. — Да еще и страну покидать надо, где так долго мучился и трудился!» Одна лишь мысль о том, как закончили Божо и Грицкевичи, вызывала содрогание. «Напрямую лететь нельзя! Подумают, что убегаю. Значит, надо как-то по-другому. Еще и визу нужно получить. Но лучше не здесь. Сначала полечу в Прагу к Игорю и Тане. Оттуда — в Вену, для отвода глаз. Как раз там и денег возьму. Потом в Амстердам — для оформления визы. Буду петлять, как косой, чтобы замести следы. Кто их знает? Может быть, следят? Ты же о прослушке тоже ничего не знал. А у этих возможности по всему миру».

В Праге Гога провел пару недель. Таня подарила ему небольшой молитвенник. Теперь это было единственное, что еще как-то поддерживало веру. Веру в то, что все обойдется и будет хорошо.

Амстердам 1998 года произвел на Гогу удручающее впечатление. Со своими хиппи, проститутками и наркоманами этот город только усиливал и без того ужасное состояние. Жизнь в один миг перевернулась вверх тормашками. Теперь надо было думать, что делать в России. Чем заниматься? Как зарабатывать на жизнь? Станут ли искать? Что будет с детьми, если это, не дай боже, случится? «Успокойся! Это просто приступ паники. Ничего страшного не произошло. Остался бизнес, который приносит стабильный доход и за которым следит Тигран. А он человек порядочный», — уговаривал себя Гога.

С Тиграном Гогу познакомил Артур, когда они начали работать с аппаратурой против боли. Это был образованный, уравновешенный и очень умный человек. Сам врач, из респектабельной армянской семьи потомственных врачей и профессоров. Он отличался интеллигентностью, умением себя вести и, главное, порядочностью. Потомственные лавочники его недолюбливали, завидовали и считали выскочкой. Артур, хоть и строил из себя друга, тоже не жаловал коллегу.

— Интэлигэнт хуев…

Артура вообще больше тянуло к бандитам и к оружию, целый арсенал которого хранился у него дома.

В Амстердаме Гога снял номер в самой захудалой гостинице в центре города и целыми днями спал. Вставал только для того, чтобы поесть, сходить в туалет и снова в постель. Проснувшись, он начинал думать. Но ничего толкового в голову не приходило. Становилось только тяжелее на душе, и он вновь заваливался спать.

Через десять дней Гога получил визу, взял билет и отправился в Москву. Деньги, которые он так бережно откладывал, теперь оказались как никогда кстати. «Как в воду глядел, — думал Гога. — Конечно, есть Тигран и бизнес… но надолго ли?»

Еще в начале их сотрудничества Кира интересовалась:

— Почему ты не откроешь бизнес с Тиграном?! А то все кормите этого Артура! А он и знать не знает, что у вас там происходит. Только деньги гребет! Хорошо устроился!

— Ты серьезно? — удивился Гога.

— А что? Никто ничего не узнает! Что ты из себя все время честного строишь?! Он с тобой делится доходами от лабораторий?! Нет! Так почему ты должен с ним делиться?!

— Ну, ты даешь… — ухмыльнулся Гога. — Во-первых, я к его лабораториям не имею никакого отношения. Во-вторых, еще как узнает. А в-третьих, даже если бы и не узнал, Кирочка… Я так не привык. У нас все по-честному.

— Ну и дурак! У него этих бизнесов как грязи! Посмотри, как они жируют! «Роллс-Ройс»! «Рендж Ровер»! А у Эллочки теперь еще и красный спортивный мерседес! Ха!

— Хорошо, Кира. С тобой все ясно. Давай закроем эту тему.

Гога вдруг понял — Кира на полном серьезе думает, будто в ее предложении нет ничего зазорного, и искренне верит, что все можно провернуть втихую. «Ну и птичка… Вообще мозгов нет!»

Будучи в Москве, Гога, конечно, очень рассчитывал на Артура. Он наверняка позаботится об их общем деле. Ведь для Гоги теперь это был единственный источник дохода. «Да, у него сейчас ситуация — не позавидуешь. И забот по горло. Но ведь не я же хапнул миллионы! И то, что мне пришлось убраться из страны с семьей и вся моя жизнь встала с ног на голову… тоже, по большому счету, не моих рук дело. Ведь федералы не за нами гонялись. На нас никто и внимания не обращал. А получилось, что мы попали под раздачу. Помимо того, когда все было нормально, я же следил за его интересами. Каждый месяц его долю передавал. Точь-в-точь. Тютелька в тютельку. Он даже не знал, за что и сколько. Или он считает, я свалил из Америки только из-за себя, спасал свою шкуру?! А то, что Кирочка под прессингом могла наговорить — мало не покажется, в голову не приходило?! Ладно, посмотрим».

От покойного мужа Кира унаследовала два земельных участка. Гога к этому не хотел иметь никакого отношения. «Ее прошлое, пусть сама и занимается».

— Жора, я хочу продать участки, — как-то во время завтрака заявила Кира. — Не хочу никаких воспоминаний.

Гога пожал плечами.

— Как хочешь — твои участки! Только не делай глупостей. Сейчас особой нужды в деньгах нет. Подумай и потом уже решай.

Участки располагались в охраняемых поселках. Один по Дмитровке, в двадцати километрах от МКАД, другой — в сорока. Оба по тринадцать соток. Гога с его американским опытом понимал — пройдет немного времени, и эта земля станет золотой. Поэтому продавать ее сейчас, да еще и по таким бросовым ценам, было глупо.

— Мне предлагают пять тысяч долларов. За каждый! — торжественно заявила Кира, бросив на него деловитый взгляд «бизнес-леди».

Гога приподнял брови.

— Пять тысяч? Кира, мы получаем десять тысяч каждый месяц! А иногда и больше. Что для тебя сейчас значат эти десять тысяч?

— Это будут мои собственные деньги. Я хочу иметь что-то свое. Эти участки напоминают мне о прошлом. Хочу начать все с чистого листа.

— Делай как хочешь. Но, по-моему, это глупо. Они же кушать не просят.

Гоге все-таки удалось убедить Киру не продавать один участок, что по Дмитровке. Другой она продала своему так называемому «другу» Диме за три тысячи долларов. И осталась очень довольна. Гога не понимал причину такого довольства, но лезть не стал. «Ну и дружок! — с сарказмом подумал он. — Ведь прекрасно знает, что участок просто украл. Вот козлина! А она, конечно, «деловая женщина»! Все знает! Во всем разбирается! И в советах не нуждается! И уж, тем более, от меня! Откуда мне знать, как делаются «дела» в России?!» Гога вспомнил, как этот самый Дима появился у них в Лос-Анджелесе, когда ему понадобилась какая-то консультация.

— Диме нужен твой совет. Можно он придет? — поинтересовалась Кира.

— Кира, я больше бесплатных советов не даю. Надавался! Поэтому, совет — пожалуйста! Но за деньги. Так и передай своему Диме.

Когда Димочка пополнил свой убогий багаж знаний, он постарался скосить под дурачка.

— А… а когда надо будет расплачиваться?

Гога рассмеялся. Ему этот скользкий тип никогда не нравился! Хилый, в очках, гнилой и хитрый, с мутными глазками.

— Расплачиваться? Расплачиваться, Дима, надо прямо сейчас! — с насмешкой ответил Гога.

«Клиент» долго и мучительно вытаскивал деньги из трусов и, протянув, пристально посмотрел на Гогу. Было видно — зауважал!

— Если хочешь, можем построить дачу, — как-то, проснувшись в прекрасном настроении, предложил Гога. — Участок красивый. Прямо возле леса. И земли достаточно.

Кира с удивлением распахнула глаза.

— А откуда у нас такие деньги?.. Это, Жорочка, тебе не хухры-мухры, — стала умничать Кира. — Моих трех тысяч здесь не хватит.

Гога скривил лицо. «Неужели?!»

— О деньгах не беспокойся. Ты скажи, хочешь или нет.

Кира еще больше округлила глаза.

— Да конечно же хочу! — чуть ли не с возмущением воскликнула она. — Что за дурацкий вопрос?! Я давно мечтала что-то построить. Ты же знаешь, моя мама была маляром. У меня с детства страсть к строительству и к рисованию. Я такой проект отгрохаю! Обалдеешь! Ха! Хочу? Конечно, хочу!

— Ну, и хорошо.

Гога продал свой любимый «Ленд Ровер» и купил «Шевроле» — микроавтобус.

Так было удобнее возить детей, таскать вещи и строительные материалы. Кирочка обрела новый смысл в жизни! С присущими ей энергией и энтузиазмом она занялась осваиванием «новой вершины» — профессии строителя! Гога выдохнул! Кире нравилось все! Таскаться по рынкам, выбирать стройматериалы, нанимать рабочих, торговаться с продавцами, а главное, руководить! Руководить всеми и вся! Тут она чувствовала себя как рыба в воде! «Оппаа! — подумал Гога, наблюдая за ней. — С ее энергией и упорством (еще бы немного мозгов) можно было бы горы ворочать!»

Они взяли еще одну няню (покуда Катя была в отпуске). Наташу. Тоже с Украины. И жизнь закипела. Можно сказать, забурлила! Как борщ в огромной кастрюле. Правда, пару раз во время ливней рабочих чуть не завалило. Слава Богу, обошлось. Но с одним рабочим казус все-таки произошел. Тот приехал на заработки и появился на стройке со своей супругой. По договору с Кирой зарплата должна была пересылаться ей, чтобы рабочий деньги не пропивал. Как-то днем, в выходной, трудяга заявился пьяный с какой-то шалавой. Оба еле держались на ногах. Он потребовал отдать зарплату лично ему.

— Кира, не вздумай этого делать! — предупредил Гога. — Ладно с деньгами… Это его дело… Но ты посмотри на них! Они лыка не вяжут! Если ты сейчас дашь ему деньги, неизвестно, чем это закончится.

— А мне-то какое дело?! Деньги его, и что он будет с ними делать, это уже его проблемы! Я только хочу, чтобы они поскорее убрались. Мне здесь скандалов не надо!

— Хорошо. Делай как хочешь.

Ночью послышался какой-то шум. Гога встал и выглянул в окно.

— Это еще что такое?! — удивился он.

Почти на карачках на участок заполз мужчина. Кира подбежала и тоже выглянула.

— Понятия не имею! — испугавшись, тихо сказала она. — Да это же наш! — вдруг вскричала она. — Ну, рабочий! Который сегодня за деньгами приходил! Видишь?! Все нормально! Дорогу нашел. Сейчас и до гаража доползет. Идиот!

Гога уставился на Киру.

— И ты это считаешь нормальным?!

— Жорочка, здесь не Америка! У нас народ пьющий!

Человек встал, упал, опять встал и, шатаясь, поплелся к сараю, вошел и закрыл за собой дверь.

— Ложись! Все в порядке, — прошептала Кира. — Проспится, и завтра все будет нормально.

Утром Кира заглянула в сарай. Гога услышал дикие вопли.

— Жора! Жора! По-моему, он там умирает! — на бегу в ужасе кричала она. — Ты бы видел его лицо! Оно все разворочено! Его не узнать! Ужас! Весь в крови и не двигается!

— Дышит?! — испугавшись, спросил Гога.

— Вроде бы да! Ты пойди сам и посмотри, Жорочка!

— Нет, Кирочка! Я никуда не пойду и смотреть ни на кого не собираюсь! Я тебя предупреждал — не давай деньги! Но ты же у нас самая умная! Вот теперь сама иди, смотри и разбирайся!

Выяснилось, что, напившись до чертиков, рабочий по дороге домой заблудился и забрел в какой-то коровник. Коровы, видимо, визит не оценили. Набросились на него и забодали. Теперь он лежал в сарае и потихоньку испускал дух.

— Жора! Он полумертвый! Надо что-то делать!

Гогу трясло от злости.

— Вот как его теперь везти в больницу?! — заорал Гога. — Спросят, кто такой. И что мы скажем?! Нелегал? Работает у нас на стройке? Я же тебе говорил! Но ты у нас упертая! Вот он откинет здесь коньки!.. И что нам тогда делать, а?! Кто будет отвечать?!

— Не говори такое! — в ужасе прикрыв рот, воскликнула Кира.

К счастью, в этот день вернулась Катя с мужем, который оказался ветеринаром. Осмотрев мученика, он вынес вердикт:

— Лицо и рот надо зашивать. Раны очистить и напоить товарища антибиотиками. Ну, или водкой. А то еще немного и может начаться заражение крови.

— Ну, так давайте! Делайте что-нибудь! — взволнованно пискнула Кира.

— Водка все равно понадобится. Зашивать придется без наркоза, — объявил ветеринар. — Да и мне полстаканчика не помешает.

Гогу передернуло. Процедура длилась почти полчаса. Из сарая доносились вялые стоны, переросшие потом в истошные крики. Но и здесь обошлось. Правда, всю неделю никто не знал, останется ли пациент жив. Пришлось терпеть, ждать, ухаживать и надеяться на лучшее. Бедолага выжил. Но с работы Кира его выгнала. От греха подальше!

Дачу построили за девять месяцев. На рынках, где Кира появлялась по несколько раз в день, она стала своего рода знаменитостью. Мужики просто диву давались ее неиссякаемой энергии.

— Маленькая, да удаленькая… Эта любого скрутит в бараний рог! — слышались веселые комментарии. — Палец в рот не клади! Откусит!

Кира так ловко обращалась с продавцами, рабочими и строителями, что даже Гога не мог не удивляться.

— Может, тебе дома строить?! — смеясь, спросил он.

— А что?! Запросто! — бравируя, ответила Кира.

И действительно, в течение всех этих месяцев Кира была так увлечена строительством, что казалось, она только для этого и рождена. Построили не только дачу, но и полноценную детскую площадку. С песочницей, горкой, турником и небольшим футбольным полем. Строительство площадки и кирпичного забора Гога взял под свой контроль. Дом внутри обшили вагонкой, на первом этаже построили печь. Дача получилась отменной! Трехэтажной и очень уютной. Гога закончил перевод пьесы с английского по просьбе Татьяны Васильевой. Которой эта пьеса вдруг оказалась не нужна.

— Ой, Жор! Не сообразила. Так я эту пьесу знаю! И перевод уже есть, — своим засыпающим и низким голосом уведомила его Татьяна.

— Спасибо, Танечка. А пораньше ты об этом сказать не могла?! Я больше месяца потратил, по десять часов в день сидел. И вдруг ты вспомнила!

— Жор… ну, прости… Не обижайся, котик!

Алик Антонов привел Гогу на студию «Централ Партнершип». Они только начали раскручиваться, и им был необходим свежий материал для очередного сериала. Тему дали выбрать самим. Как это иногда бывает, она нашлась сама. Гогу давно интересовало суррогатное материнство. Тема оказалась что надо. Тогда на телевидении она еще не муссировалась. Это потом уже ее поставили на поток. А сейчас Гога был первым. Писалось легко. История будто сама себя сочиняла. Гога только записывал.

Женечка готовился к школе. Зина пошла в детский садик.

Приближался 2000 год. Гоге скоро должно было исполниться пятьдесят.

Это событие хотелось отметить достойно, чтобы запомнилось, в каком-нибудь хорошем ресторане. Пригласить небольшой круг друзей. Ведь сколько стоит за этой цифрой. Целая жизнь! Кира такого значения дате не предавала — ну, подумаешь, пятьдесят! Гоге вообще показалось, она не понимает, что для него это значит.

— Жора, ты знаешь, как это дорого! — забеспокоилась Кира. — Ты цены здесь в ресторанах хоть представляешь?

Гогу покоробило. «Как будто тебе придется платить», — ухмыльнулся он.

— Кирочка, а ты вообще понимаешь, что это за дата — пятьдесят лет? Она же не каждый день бывает. Это один раз в жизни.

— Да я понимаю! Это важная дата! И что, ты собираешься весь наш поселок пригласить?

— А при чем здесь поселок?! Они мне что, родственники?! — уже с раздражением рявкнул Гога.

Соседями по даче были Саша и Лена. Лена, дочь Михаила Ульянова, работала редактором в «Аргументах и фактах». Кира дружила с ней, они часто навещали друг друга, так как дачи находились почти рядом.

— А Лена и Саша? Ты их собираешься приглашать?

— Кира, они мне никто! Это просто наши соседи!

— Но Лена же моя подруга!

— Ну и что?! Твоя же, не моя!

— Ну, не знаю, Жора… Это уже совсем получится некрасиво. А чем на даче плохо?! Свежий воздух, лес… Лена всю неделю работает как проклятая… Дача для нее единственное место, где она может расслабиться и отдохнуть.

— Да что ты ко мне со своей Леной привязалась?! Я должен планировать свой день рождения в зависимости от Лены?! Ты что, совсем того?!

— А чем здесь плохо?! — не унималась Кира. — И обид никаких не будет!

Кира пилила до тех пор, покуда Гога уже и сам стал думать: «Действительно, какая разница? Может, она и права. Зачем деньгами сорить? Чем на даче плохо?»

День рождения отпраздновали весело. Собралась отличная компания. Мартиросян с Таней Васильевой, Алик — сценарист с супругой, Лена, Саша и несколько соседей. Дача действительно оказалась не таким уж и плохим местом для такого мероприятия. Но какое-то чувство обделенности все же осталось. На дне рождении Гога заметил, что у Саши вместо гнилых зубов появились «новые». «Интересно, кто же его вдохновил на такой «подвиг»? Не Кирочка ли случайно? Она же любит всех учить», — глядя на белые виниры, подумал Гога.

Закончив со строительством, Кира вновь впала в свое прежнее состояние. Вдруг стало некуда девать энергию. Детьми занимались няни — зачем в это погружаться? Она стала где-то пропадать. Гога понятия не имел где. Знал, что встречается с подружками, они ходят по магазинам, затем идут в ресторан. Вроде и все. Он был погружен в сценарий и особого значения не придавал. Но чем дальше, тем яснее становилось, что Кира создает свой собственный мир. Мир, где для него оставалось все меньше места.

С тех пор как они оказались в Москве, Кирино поведение становилось все более странным. Она не считала нужным что-либо объяснять Гоге: куда ходит, с кем встречается. Какое-то глубокое и скрытое чувство недовольства исходило от нее, создавая напряженную атмосферу в доме. Он с изумлением узнал, что еще на теплоходе, когда они познакомились с Игорем и Таней, Кира уже тогда жаловалась на него.

— Вы не знаете, какой он. Это внешне милый такой. А на самом деле…

Игорь и Таня тогда сильно удивились, но промолчали. Похожая «песня» звучала и сейчас. То Гога не умеет забить гвоздь, то что-то покрасить. А зарабатывать деньги и писать?! Так это каждый дурак, оказывается, может!

У них с Кирой было двое детей, но это их не сблизило. Даже после рождения Зиночки мало что изменилось. «Ну, подумаешь, еще один ребенок! Это же не повод для знакомства», — как будто веяло от «мадам Киры». Ее беспокойной душе все время чего-то не хватало. Гога чувствовал неладное, но старался отгонять нехорошие мысли. «Ведь не девчонка же! Все у нее есть! И с деньгами все хорошо. Не будет ведь женщина в ее возрасте и положении творить глупости? Тем более, сама говорила, что давно мечтала о детях. Ну, вот они! Получай! Он, может быть, и не самый лучший, но уж точно не худший муж на свете! Да, возможно, секса стало меньше. Но ведь жизнь не ограничивается только сексом… Они вместе. У них дети. И это самое важное! А то, что живут каждый в своем мире… Ну и что?! Они же взрослые люди! У каждого за плечами разный жизненный опыт. Поэтому и интересы могут быть разными. В жизни необязательно все должно быть идеально!» — сидя на диване, успокаивал себя Гога. И тут произошло событие, сразившее его наповал.

Марианна когда-то работала у него на сьемках переводчицей с английского. Он и в дальнейшем не забывал о ней. Поэтому она всегда относилась к нему с большим уважением, а главное, по ее словам, с искренней любовью.

— Какая у вас удивительная семья! — не уставала повторять Марианна. — А какие дети! Вы замечательный муж и отец! Я вами просто восхищаюсь! Кира — счастливая женщина!

Марианночка была слегка странной. Ей было за тридцать. Совсем низенького роста, пухленькая, она напоминала колобок. У нее было приятное лицо и умные глаза, но назвать ее красивой язык не поворачивался. Когда она надевала свою шубу из енота, вообще становилась похожей на панду. Помешанная на романтике, она организовала у себя в квартире «Клуб влюбленных», куда по субботам (а уж на День святого Валентина и подавно) собиралось множество известных и богатых людей. Марианночка, можно сказать, жила любовью!

Гога и Кира часто проводили время на даче. Он на третьем этаже, она предпочитала первый. Там кухня, печь, спальня для детей с няней. А также закуток для отдыха — с креслом у большого окна. На втором этаже была их общая спальня, где они встречались по вечерам. Может быть, не самый правильный распорядок, но так уж сложилось. Гога писал целый день и решил сделать паузу. Автоматически нажал на пульт, чтобы включить телевизор. На экране появился синий фон. «Не на то нажал», — подумал он и нажал еще какую-то кнопку. Но картинка не появилась. Вместо нее раздался женский голос, показавшийся Гоге знакомым. Сначала он не понял, кто говорит, но, прислушавшись, обалдел! Это был голос Киры! «Наверное, показывают какой-нибудь из ее старых фильмов», — удивившись, подумал Гога. Но был ошарашен, услышав голос Марианны! Он вдруг понял, что телевизор каким-то образом настроился на телефонную волну. Теперь Гога невольно присутствовал при их разговоре. Он уже хотел было крикнуть, чтобы они там поосторожнее… Но его вдруг остановило услышанное!

Вот здесь стоп!

Жизнь в определенные моменты подает нам сигналы. Как бы бросает соломинку. Проблема в том, что мы этого не видим или отказываемся видеть. Мог ли Ангел-хранитель сделать больше? Сотворить чудо и превратить Гогу в муху на стене?

— Тебе надо расслабиться… — вкрадчивым, почти медовым голосом нашептывала Марианна.

— Да, да, Марианночка… — скорбно отвечала Кира.

— А знаешь, что расслабляет женщину лучше всего? — продолжала соблазнять Марианна.

Кира, видимо, догадалась и непроизвольно хихикнула:

— Хы!

— Новый мужчина. Ничто так не расслабляет. Поверь мне…

Кира на секунду замешкалась, видимо, испугалась собственных мыслей и нервно засмеялась.

— Ха-ха-ха-ха…

— Вновь почувствуешь себя женщиной! Будет легче разобраться, чего тебе в жизни не хватает. Ты готова к этому?! — не отступала Марианна.

Выдержав паузу, Кира вдруг зашептала:

— Да, да! Готова!

— Тогда слушай! Придешь ко мне в субботу. Здесь будет много интересных людей. Я выберу тебе лучшую кандидатуру.

Кира вновь залилась тихим нервным смехом и испуганно проговорила:

— А что я скажу Жоре?! Он же такой подозрительный!

— Не беспокойся. Что-нибудь придумаем. Еще пару дней есть.

И тут Киру прорвало.

— Если бы ты только знала, как мне все надоело! — чуть ли не в слезах прошептала Кира. — Ты даже не представляешь! Чувствую себя, как старуха! Вроде бы все есть… Но почему мне так плохо?! Скажи, Марианночка!

— Повторяю… Лю-бов-ник. Ничто так не омолаживает. Вот увидишь! Итак, в субботу! — радостно закончила Марианна.

Чем дольше Гога слушал, тем больше цепенел. Чувство омерзения и отвращения все сильнее наполняло душу.

— Вот это да! — прошептал он и прикусил губу.

«Боже! Да ты даже не представляешь, с кем живешь! С кем построил семью… От кого имеешь детей! Вообще не знаешь, что с этим человеком происходит. Что у нее в голове… Что в сердце… И эта — одуванчик! Шлюха гнилая! «Кира — счастливая женщина! Такой муж, дети…» Вот сволота!» И тут Гога вспомнил, как его ошарашил однажды Кирин ответ. В разгаре ссоры он задал ей вопрос:

— Чего тебе не хватает в этой жизни?!

Она тогда злобно заорала:

— А что у меня есть?! Что особенного?! Все женщины живут так!

— Все женщины в России живут как ты?! — изумленно переспросил Гога. — Имеют две квартиры в центре Москвы? Дачу в ближайшем Подмосковье? Две машины? Нянек? А главное — двух маленьких, здоровых и удивительных деток? Да еще и мужа, который зарабатывает хуеву тучу денег? Ты это серьезно?!

Но Кира его не слышала и продолжала свою гневную тираду:

— Ты посмотри, как живет Ирка в Австралии! Когда они были здесь, Алик купил ей бриллиантовое ожерелье за девятнадцать тысяч долларов! Это я ее познакомила с ним! А то бы так и осталась деревенщиной! Даже одеваться не умела!

Ира, конечно, деревенщиной никогда не была. Она была дочерью заместителя министра. Но это правда — Кира познакомила ее с нынешним мужем, богатым эмигрантом из Союза. Когда Кира со своим знаменитым супругом приехала на отдых в Австралию, в аэропорту их увидел тот самый эмигрант. Встретив живую легенду, он тут же настоял на том, чтобы взять все расходы по пребыванию здесь гостей на себя. Даже поселил их в своем шикарном доме. В то время этот человек был женат на австралийке. Кирочка быстро оценила хозяйку и пришла к заключению, что та ему не пара. Когда богатенький эмигрант приехал по делам в Москву, Кира сделала все, чтобы познакомить его со своей подружкой Ириной. План удался. Эмигрант бросил жену-австралийку и женился на Ирине. Так Кирочка отблагодарила за гостеприимство.

Возможно, у Киры были причины злиться на жизнь. Неудачная семья, бедность, несчастное детство без отца. С ранних лет приходилось приспосабливаться, врать и притворяться. Драить до блеска полы, лишь бы не получить по голове от сильно пьющей мамаши. Вытаскивать ее из компаний алкашей и одновременно сгорать от стыда. Наверное, уже тогда пришлось удалять по кусочкам сердце, чтобы не чувствовать боль.

— Она хорошая девочка. Только очень обидчивая, — посмотрев испуганным и каким-то безумным взглядом, заметила Кирина мать, когда Гога впервые с ней познакомился. «Не то слово!» — подумал он тогда. Было и упоминание, что отец по возвращении из тюрьмы как-то лежа на диване, перепутал Киру со своей супругой (так он это объяснил) и принялся ее ласкать… «Но ведь ничего же не случилось! И потом же она выкарабкалась! Закончила Мхатовское училище! Вышла замуж за легендарного актера. Ну да, он вскоре умер. Но он же был почти на сорок лет старше! Но сейчас! Когда уже дети! Разве этого мало для нормальной женщины?!» Все эти мысли, как молнии, проносились у него в голове.

Прошло уже несколько минут, как Кира повесила трубку. Гога все никак не мог прийти в себя. Его трясло мелкой дрожью. Он только что стал свидетелем измены, которая имела какой-то специфический запах. Запах падали. И тут его прорвало! Он стал безудержно смеяться! Почему смеется, сам понятия не имел. Возможно, от нелепости ситуации. А возможно, от того, что был неспособен в такое поверить.

— Ну, блять, просто Мольер! — продолжая хохотать, воскликнул Гога.

С таким настроением он направился вниз. Кира сидела у окна с журналом и делала вид, что читает. Бросив на него равнодушный взгляд, она еще больше вжилась в роль. Гога молча наблюдал за ней. Ему показалось, что он видит этого человека впервые. Такого незнакомого и чужого.

— Че уставился?! — с тенью испуга спросила Кира, посмотрев на него своими лживыми голубыми глазами и скривив улыбку. Затем опустила голову и вновь впилась в журнал.

— Значит, в эту субботу у тебя важная встреча? — как можно спокойнее спросил Гога.

Кира медленно подняла голову и пристально посмотрела на него. Было видно, что она еще не сообразила… Но ее компьютер уже работал тысячу оборотов в секунду.

— Ты что, подслушиваешь мои разговоры? — ледяным тоном, почти угрожающе спросила Кира.

В роли змеи Гога видел ее и раньше. Но в роли королевской кобры — впервые. Ему даже показалось, она сейчас набросится на него и ужалит.

— Нет, Кирочка… не подслушиваю, — и Гога рассказал ей о случившемся.

Тут его веселое настроение испарилось!

— Вот сука! — в ярости, трясущимся голосом закричал Гога. — Я этой бляди работу даю, а она мне семью рушить! И ты!..

— Что ты несешь?! — заорала во весь голос Кира.

— Что я несу?! Сейчас мы посмотрим, что я несу! — воскликнул Гога, схватил трубку телефона и дрожащими пальцами стал набирать номер Марианны.

— Да прекрати ты! — воскликнула Кира и ринулась вырывать у него трубку. Но Гога оттолкнул ее.

Марианна явно не ожидала услышать его голос.

— Гога, ты?! — растерявшись, пробормотала она.

— Здравствуй, Марианночка! — язвительным тоном начал Гога. — Скажи мне, пожалуйста, что я такого плохого тебе сделал? Скажи мне! Я очень хочу знать! — задыхаясь, спросил Гога.

— Что ты такое говоришь?! Когда это я говорила, что ты мне сделал плохое? Кроме хорошего, я от тебя ничего не видела… — испуганным, мышиным голосом пискнула Марианна.

— Да?! Но если это так, — все еще захлебываясь от волнения, продолжал Гога, — то скажи мне, пожалуйста, почему ты решила разрушить мою семью?!

И он повторил Марианне услышанный разговор… Кира, излучая лютую ненависть, поднялась на второй этаж и, хлопнув дверью, прокричала:

— Больной! Тебе лечиться надо!

Марианна, конечно, старалась все объяснить. Мол, просто бабская болтовня… И совсем не это имелось в виду… Просто хотела успокоить подругу… Но Гога ее уже не слышал.

— Падаль! — воскликнул он и со всей силы бросил трубку.

Изнеможенный, Гога рухнул в кресло, где только что сидела Кира. Он чувствовал себя безумно одиноким и опустошенным. Как тогда, очень давно, когда он впервые оказался в Америке, в той опустевшей гостинице. «Странно, — подумал он, — такое же чувство. Только сейчас в собственном доме».

— Бедные детки, — с тяжелым сердцем прошептал Гога.

Да, прошло много лет, и он оказался чужим в своей стране. Здесь многое изменилось. И люди изменились. И нравы. Ему придется привыкать ко всему заново.

«Опять эмигрант», — с горькой усмешкой подумал Гога.

В 1973 году в Юрмале, в концертном зале «Дзинтари», честь закрывать летний сезон выпала Гоге. Он спел веселую латышскую песенку «Гайлитис» («Петушок») под бурные аплодисменты, растопив холодные сердца коренного населения, и не только. «Не странно ли, — подумал Гога. — Свою краткую творческую карьеру здесь я тоже начинал, изображая петуха».

Только что закончились гастроли Ленинградского Мюзик-Холла в Риге, на площадке Оперного театра, где Гога выступил с огромным успехом. Местная газета отмечала певческий талант и созданный им образ непосредственного юноши. Не забыв упомянуть, что он уроженец Риги, гордость республики. Тот самый Гога — перспективный клиент для колонии! Не смогший удержаться ни в одной школе! Троечник! По которому тюрьма давно плачет! Сам министр культуры торжественно преподнес ему букет белых роз. Раймонд Паулс предложил свои новые песни. Это уже потом Гогино место на олимпе советской эстрады займут другие. А сейчас там был он! Побывав на его концерте, Паулс с недоумением заявил:

— Я потею на сцене два часа, а получаю меньше аплодисментов, чем этот, который просто kajas pa gaisu (вскидывает ноги).

Что Паулс имел в виду, Гога не понял. Но сказано это было в качестве комплимента. Гога снялся на «Мосфильме» у Райзмана в «Визите вежливости». На днях в Риге должна была состояться премьера картины. Он впервые выступил на Первом канале, где редактор новой, уже цветной, программы пообещала:

— Я сделала всех звезд Советского Союза. Включая Магомаева. Следующий год будет твоим.

За последние пару лет в его жизни произошло столько событий, что зачастую ему казалось — все это просто снится. Были все предпосылки невероятной карьеры и счастливой жизни. Но ощущение, что все это впустую, не оставляло. «А зачем тогда я все это делаю?» — задавался вопросом Гога.

По окончании гастролей Гога вернулся в Ригу, чтобы встретить там Новый год.

Каждый раз, когда Гога появлялся в Риге, он виделся с Леей. Чувство теплоты между ними никуда не исчезло. Вспоминали прошлое. Много смеялись. Как украли деньги и уехали на юг. Как она его спасала, когда он упал на рельсы. Как планировали эмигрировать в Израиль, а ему было всего лишь пятнадцать лет.

Ночь перед Новым годом была прекрасна!

Большие хлопья снега плавно падали, покачиваясь, как маленькие бумажные кораблики на волнах, и мягко ложились на тротуар перед гостиницей «Рига». Вход в этот «храм» был только для иностранцев и избранных. Внутри, перед рестораном столпилась очередь желающих. Но Гога был избранным. Он уже сидел со своей компанией за праздничным столом, весело провожая старый год. Прошел час, и куранты пробили, возвестив Стране Советов наступление Нового, 1974 года! Восторженные восклицания, хлопки шампанского и аплодисменты заполнили зал! «Все так хорошо! Так прекрасно!» — глядя на счастливые лица, думал Гога. Через некоторое время, уже слегка выпивший, он почувствовал усталость. Ему захотелось домой. К маме. Захотелось выйти на свежий, морозный воздух. «Пожалуй, пойду», — подумал Гога и, не попрощавшись, встал и незаметно выскользнул из ресторана. Перед входом все еще толпились люди. Как только дверь открывалась, они тут же начинали махать неприступному вахтеру, стараясь незаметно сунуть на лапу. Тот с важным видом отталкивал наиболее назойливых и захлопывал дверь, умудрившись у кого-то все-таки взять. Посмотрев с удивлением на толпу, Гога вышел на улицу.

— Мммм… — вдохнув полной грудью зимний воздух, он почувствовал себя лучше и даже ощутил прилив сил.

«Возьму такси и домой!» — с какой-то легкостью на сердце подумал Гога. «Соседи наверняка уже ушли. Вот и поднимем с мамулей бокал шампанского за Новый год». Обернувшись, он увидел, как люди продолжают стоять и умолять непреклонного вахтера, выбиравшего, кому проходить. «Прямо как Петр перед вратами Рая», — ухмыльнулся Гога. «А куда это ты заторопился? — промелькнула мысль. — Все только начинается. Люди готовы отдать последнее, чтобы попасть внутрь. Мама, наверное, уже спит. Здесь наверняка будет весело»! Радостно вздохнув, Гога вернулся, подошел к входу в ресторан и постучал в дверь. Раздались негодующие возгласы:

— Эй, ты куда! Здесь очередь!

Не обращая внимания, он постучал еще раз. Вахтер, крепкий мужик лет шестидесяти, приоткрыл дверь.

— Че барабанишь?! Не видишь, здесь очередь?! — рявкнул он, грубо оттолкнул Гогу и хотел было закрыть дверь. Но Гога успел поставить ногу.

— Я гость! — указав пальцем на свой стол, возмутился Гога. — Видишь! Вон там! Это мой стол!

— Ничего не знаю! — заявил вахтер и сильнее толкнул Гогу кулаком в грудь.

Рванув на себя дверь, Гога заорал:

— Ты что, не понимаешь?! Говорю тебе, я гость! Это моя компания! — и еще раз ткнул пальцем в сторону стола.

Уже в следующий момент Гога оказался в воздухе. Пролетев, как птичка, несколько метров, он грохнулся под стол и уткнулся мордой в женские туфли. Раздались испуганные крики и возгласы на неродном языке. Не успев даже очухаться, он почувствовал, как двое крепких дружинников выводят его под белы ручки из зала. Ведя его с заломленными руками по лестнице, «рыцари алой повязки» злобно приговаривали:

— Ну, бля! Сейчас ты увидишь, как нарушать общественный порядок! Подожди!

Затолкав его в небольшую комнату на втором этаже и захлопнув дверь, дружинники уже были готовы приступить к «делу». Спасением оказалась ксива Ленинградского Мюзик-Холла. Подтверждающая его статус солиста! По счастливой случайности она лежала у Гоги в кармане.

— Если с меня упадет хоть один волос… — как можно спокойнее произнес Гога, — то вам, ребята, хана. Поверьте мне на слово. Ваши начальники — мои друзья. И не раз бывали у меня на концертах. Так что хорошо подумайте перед тем, как горячиться.

С этими словами Гога вытащил удостоверение и протянул одному из дружинников. Второй, «агрессивный» завопил:

— Че ты сказал?! Я тебе сейчас, сука, заеду по роже, вот тогда и посмотрим, кому хана!

— Коль, успокойся! — воскликнул более уравновешенный. — Сейчас все проверим, — добавил он, внимательно осматривая документ. Затем подошел к столу, снял трубку и набрал номер.

— Привет. У нас здесь сидит один товарищ. Говорит, что из Мюзик-Холла. Да, задержанный… — и назвал Гогино имя и фамилию.

Выражение его лица стало плавно меняться. «Сама вежливость» вдруг озарила его. Положив трубку, он с укором посмотрел на Гогу и виновато улыбнулся. Потом бросил быстрый и острый взгляд на коллегу, который застыл со злобной рожей.

— Ну, что же вы так, Георгий Борисович?! — медленно начал «уравновешенный». — Вы же понимаете, мы на службе. И наш сотрудник тоже. Тем более, такая ночь! А нам за все отвечать! За всеми проследить. Откуда же нашему вахтеру было знать, что вы такой уважаемый гость? К тому же он пожилой человек.

«Старая блядь! Вот он кто!» — подумал Гога. Агрессивный, не понимая, что происходит, то краснел, то бледнел, бросая яростные взгляды на Гогу. «Миротворец» еще раз многозначительно посмотрел на коллегу, давая понять, чтобы тот успокоился. Затем продолжил:

— Вы же понимаете, ответственность вахтера — не пропустить в ресторан ненужные элементы, чтобы не испортить гостям праздник. А у нас еще тут и иностранцы! Ну, разве мне вам объяснять?! Вы уж извините. Мы сейчас все исправим. Вернем вас к вашему столу. А вы уж на нас не серчайте. Такая у нас, иногда неблагодарная, работа.

Никакого желания возвращаться в ресторан уже не было.

— Нет, ребята, — тяжело вздохнув, ответил Гога. — Я обратно не хочу. Хочу домой.

— Ну, тогда мы вам такси организуем! В момент! У нас здесь все под контролем.

— Это я уже понял, — ответил Гога, слегка сморщился и покрутил плечом.

— А может, все-таки останетесь? — уже ноющим голосом попросил «уравновешенный». — Ведь все только начинается. А у нас здесь и красавицы есть… А? — сально улыбнувшись, добавил страж порядка.

— Нет, спасибо.

Сидя в такси и глядя на пустынные, заснеженные улицы, Гога думал: «Вот тебе и Новый год. Даа, Георгий Борисович. Быдлом ты был, быдлом и останешься. Вот что было бы, если не эта ксива? Где бы ты сейчас был? Нет, в этой стране ничего не изменится. Причем еще очень долго. Народ чернь. Так было всегда. Не дай боже попасть под раздачу. И неважно, солист ты или нет. В порошок сотрут. Надо валить!»

Гога не ошибся. Так и будет. И гораздо хуже. Девяностые станут тому ярким примером. Подтвердится это и с Сергеем Захаровым. Его посадят за обычную бытовую драку, чтобы и другим неповадно было. Разрушив ему не только жизнь, но и блестящую карьеру певца. И не помогло, что он гремел на весь Советский Союз. А перед этим мама будет писать Гоге в Америку: «После Сережиных концертов можно открывать цветочный магазин…»

Конечно, читать такие строки было тяжело, когда твоя жизнь на самом дне. А тут еще добавилось. Вышел фильм с Дадли Муром — «Десятка». Гогу все время путали с ним на улице — настолько они были похожи. Другим двойником был Фредди Принц. В те годы самый известный комик Америки, жизнь которого казалась сказкой. Гога как-то столкнулся с ним на улице в Беверли-Хиллз и проводил его долгим взглядом. «А ведь и у тебя когда-то все это было», — подумал он тогда с тяжелым сердцем. Через месяц на всю Америку прогремела весть — Фредди Принц застрелился! Гога больше никогда не задумывался о жизни других людей, сколь бы прекрасной она ни казалась. Человеку не дано знать, что его ждет впереди.

Когда Гога сообщил в Москве приятельнице-журналистке о решении покинуть страну, она взмолилась:

— Гога, не делай этого, прошу тебя! Это будет непростительная глупость и самая большая ошибка в твоей жизни!

Гога удивился, услышав это из уст еврейской девушки.

— Послушай! — продолжила она страстно. — Вчера вечером я ехала по Арбату. И знаешь, что увидела?! Помнишь глобус с бегущей рекламой рядом с высоткой?

— Да.

— Так вот! Смотрю и вижу в огнях бегущую рекламу — «Визит вежливости». Режиссер Юлий Райзман. И вдруг буквы высотой в восемь метров проплывают, вырисовывая твое имя — Георгий Пусеп — наряду с именами крупнейших звезд страны! Гога, подумай! Будет ли у тебя еще такое в жизни?!

— Будет, Элочка, конечно, будет! — уверенно ответил Гога, будучи совсем неуверенным.

— Ну, что, Лейка! Пора валить?! — прозвучал бодрый Гогин возглас по телефону.

Лее было уже двадцать восемь. Жизнь не складывалась. Лишь недавно она взяла себя в руки, завязала с выпивкой и прекратила спать с теми, кто был ей совершенно безразличен. Последние годы она как будто мстила сама себе. Было похоже, что ей уже все равно. Куда ветер подует, туда лодочка и поплывет.

— Почему бы и нет? — засмеялась Лея.

Они встретились. Все обсудили и решили — они валят! Встал вопрос, как это преподнести родителям? Лея уезжает, и это не обсуждается. Но одна не хочет. Поэтому, чтобы Гогу выпустили в Израиль, они должны пожениться. Другой вопрос: если им откажут? Что тогда? Будут опять подавать! Правда, это крест на его карьере (в лучшем случае). Но решение было принято окончательно. Будь что будет!

Известие прозвучало как гром среди ясного неба. Особенно для Инны.

— Никуда она не поедет! Сволочь! Аферист! — кричала Инна, выпучив из орбит злые глаза.

Теперь она ненавидела Гогу еще сильнее и обещала сделать все, чтобы этого никогда не произошло! Так бы и получилось, если бы Инна была дома, когда пришла повестка из ОВИРа. Но Инны дома не было. Дома была Лея.

Позже вся семья Леи окажется в Израиле, но случится это только пять лет спустя.

Гога понимал: момент настал, петух прокукарекал. Он был весь на нервах, но знал — никто не остановит то, что прописано в его книге жизни. Он знал это, еще когда ему было одиннадцать, и он вышел из кинотеатра. И вот оно!

«Удивительно, что еще дожил до этого дня», — подумал Гога. Ведь охота на него не прекращалась с момента рождения. Когда тот самый гаденыш решил — Гога здесь лишний. Но и Ангел-хранитель не спал. Было впечатление, что эти двое находятся в постоянной схватке и никогда не знаешь, кто из них победит.

Тенор Большого театра Зураб Анджапаридзе снимался в экранизации грузинской оперы «Миндия». Понадобилась массовка: горцы, собравшиеся вокруг костра на вечернюю трапезу. Весть быстро разлетелась по театральным вузам. Это было заманчивое предложение для голодающих студентов. Окрыленные принципом Станиславского «Нет маленьких ролей…», они стаями ринулись пробоваться на аппетитные роли с шашлыками. Гоге и Валере повезло. Уже через несколько дней они сидели у костра посреди бутафорских гор. В черных бурках и натянутых до бровей белых папахах, обливаясь потом под палящими лучами софитов. Везунчики задумчиво глядели на огонь и слушали трагическую арию на грузинском в исполнении прославленного артиста. Он пел эмоционально и величаво! Осторожно перемещал свое грузное тело, облаченное в тяжелую черкеску, с ноги на ногу, стараясь сохранять равновесие. Найдя точку опоры, он застывал, темпераментно взбрасывал руки и молящий взор к ночному небу, задавая тому, видимо, давно наболевший вопрос. Выразительный жест сопровождался невероятно богатой палитрой высоких нот под фонограмму гремящего оркестра, что доводило исполнителя до крещендо эмоционального накала и завершалось его полным изнеможением. Не получив ответа от безмолвного неба, великий артист печально опускал голову и слезы горечи стекали по его упитанным щекам. Сделав паузу и отдохнув, Зураб Иванович продолжал пламенный монолог, смысл которого был понятен только ему. Но студенты не зря грызли науку Станиславского! Они так убедительно кивали головами, многозначительно переглядывались в правильных местах, так шустро взбрасывали вверх указательный палец в поддержку слов героя, одновременно стаскивая с шампуров очередной шмот остывшего шашлыка — никому бы и в голову не пришло, что на самом-то деле они ни уха, ни рыла не смыслят. Солист искренне ценил мастерство новоиспеченных соотечественников и не скупился на похвалы, что в свою очередь еще больше вдохновляло лжегорцев изображать настоящих пастухов! Студенты не могли нарадоваться! Ведь для них это был не только редкий шанс подзаработать, но и хорошо пожрать, да еще на халяву! У большинства свои кровные давно иссякли. А до следующей стипендии еще ой сколько! Да и та была — кот наплакал.

Приближались летние каникулы. Воодушевленные ролями чабанов и бутафорскими горами, Валера и Гога решили махнуть на юг. Знакомых там не было. Денег тоже. Заработанного гонорара хватило на одноразовое посещение шашлычной рядом с училищем, где запахи раздражали и будоражили воображение настолько, что голова шла кругом. Картинки, как разноцветные бабочки, пролетали перед глазами одна вкуснее другой… Вот Гога сидит за огромным столом, ломящимся от угощений. Под стук барабана и витиеватых, как змеи, звуков саламури (пастушья флейта) он вцепился в сочную люля-кебабину… Затем сладко надкусывает еще дымящееся хачапури, наполненное мягким душистым сыром. Нет, конечно, он начинает с горячего харчо! Но затем обязательно продолжит сациви и настоящим грузинским шашлыком, со свежими помидорами и огурцами, а не таким, как на сьемках, от которого потом желудок болел несколько дней. Конечно, и от рыбы не откажется. И все это он будет делать не спеша. Развалившись в соломенном кресле, скрестив ноги на табуретке с мягкой подушкой и запивая красным вином из граненого стакана. А может быть, даже из бутылки, как в общежитии. А почему нет?! Под конец он срывает ягодку сладкого янтарного винограда с веточки, висящей прямо над головой, подбрасывает ее и ловит ртом. Затем нежно надкусывает и высасывает из нее весь божественный нектар! И от свежего горного воздуха у него кружится голова, и он улетает высоко-высоко, в ночное небо, к сияющим звездам…

Уже во время сьемок Гога стал думать, как использовать ситуацию и обеспечить хоть какие-нибудь знакомства на юге. Выбрав удобный момент, он обратился к Анджапаридзе, когда тот восстанавливал измученные голосовые связки, прополаскивая горло пятизвездочным армянским коньяком.

— Зураб Иванович, — начал робко Гога. — Вот мы тут с моим товарищем… ну, с тем, которого вы похвалили, что ловко обращается с шампурами… собрались… вернее, мечтаем впервые провести лето на юге. Побывать на Кавказе…

Он вкратце описал проблему и рассказал о мечте детства — ласковое море, горы, пальмы… О том, что там уже побывал — с мамой, а спустя несколько лет и с Леей (на украденные деньги), — Гога промолчал. Затем, немного покраснев, добавил:

— Хоть я своего отца никогда не видел… — соврал Гога, — но мама говорила, он был грузин. (Что на самом деле было правдой.)

Этого было достаточно, чтобы растопить сердце великого тенора. Он тепло улыбнулся, похлопал Гогу по плечу и дал телефон своего ближайшего друга в Кутаиси, Тенгиза Абуладзе. Затем, хитро прищурив глаза, добавил:

— Я сразу приметыл, ты правдывее всэх выглядышь в кадре. Настояшый грузын!

Конечно, Гога тогда даже представить не мог, что значит имя Зураба Анджапаридзе в Грузии. Это он узнает потом. Когда Валера по вечерам будет откачивать его после застолий, где он примет такое количество вина и национальных блюд, что будет казаться — подобное несовместимо с жизнью. А Гога будет это делать с Валерой, но уже по утрам после холодной ванны.

Теперь надо было решить вопрос финансирования поездки. Но и тут Гога не растерялся. Конечно, бизнес-опыта у него еще не имелось, кроме одного вводного эпизода: в шестом классе он умудрился продать толстенькому пионеру из четвертого класса пластинку жвачки за пять рублей, когда на рынке та стоила всего лишь рубль. И чуть не вылетел из школы — за спекуляцию. Спасли горькие слезы мамы в кабинете директора.

Удивительно, как сильное желание стимулирует мозговые центры, заставляя их находить самые неожиданные решения. Напротив Щепки (рядом с шашлычной) находился один из центральных магазинов музыкальных инструментов. Там иногда по блату можно было купить заграничные инструменты и аппаратуру, которых в Союзе было с огнем не найти. Для музыкантов и спекулянтов это представляло золотое дно! У Гоги там была симпатия, от которой он узнал чуть ли не государственную тайну — о времени поставки новой партии электрических гитар. Что самое важное, среди них будет несколько инструментов, выполненных по образцу гитары Пола Маккартни. А это уже невероятная ценность! Стоимость — двести пятьдесят рублей. Сумма для голодающего студента неподъемная. Но Гога уже выяснил, что на юге такие улетают по две пятьсот. У него еще остались деньги от постыдной аферы и, недолго думая, Гога решил вложиться.

Откуда у бедного студента такие деньги?

Прошлое лето Гога проводил в Риге, где неизбежно виделся с Леей. Отношений у них давно не было, но юношеская теплота и привязанность остались. Лея сильно изменилась. Прическа, всегда аккуратно уложенная, и макияж, нанесенный с особым вкусом, теперь выглядели помятыми. По ее глазам было видно — жизни она не радуется. Ходили слухи, что Лея часто меняла мужчин, даже стала выпивать. Когда она встретила Гогу, ее лицо озарилось. Чмокнув его в щеку, она улыбнулась. Но это уже была другая улыбка. Улыбка с тенью горечи. А в голосе звучали ноты разочарования. Гогу охватило чувство вины. Было видно, что аборт оставил глубокий рубец на сердце. Ему стало стыдно, он опустил глаза и покраснел. Она интересовалась его делами, учебой, планами на будущее. Он расспрашивал о жизни, родителях, даже поинтересовался, как Инна.

— Какая здесь может быть жизнь, в этом вонючем болоте. Всегда одно и то же. Все друг друга знают. А настоящего мужика днем с огнем не найдешь. Одни хлюпики! Скользкие и липкие, как лягушки!

Такого лексикона Гога от Леи никогда не слышал. Он почувствовал себя еще хуже и, ухмыльнувшись, промямлил что-то вроде «да… понимаю».

Приближался его день рождения. Гога решил отпраздновать дома в узком кругу. Лею не пригласил. «Зачем теребить прошлое», — подумал он и сразу почувствовал себя виноватым, но остался при своем. Был уже поздний вечер, гости разошлись. Зины дома не было — пошла навестить подруг, чтобы «не мешать молодым». Вдруг раздался звонок в дверь. Гога удивился: «Может, кто-нибудь что-то забыл?» Он прошел по коридору и открыл. На пороге стояла Лея. Она была слегка пьяна и в странном настроении. Непонятно было, что выражает ее чуть искривленная улыбка — радость или боль.

— Вот это да! — смутившись, воскликнул Гога.

— По-моему, у тебя сегодня день рождения, — нарочито замедляя слова, сказала Лея и подняла вверх бутылку шампанского.

— А… да. Ну, да! Не забыла?

— Как я могу такое забыть? — обняв его за шею и посмотрев ему томно в глаза, сказала Лея и сочно поцеловала прямо в губы.

— Поздравляю.

— Спасибо! — пробормотал Гога. — Заходи, заходи!

— Все тот же коридор… А комната направо. Правильно? — загадочным голосом спросила Лея.

— Правильно, — усмехнулся Гога. — Проходи.

Лея окинула комнату взглядом.

— Так давно здесь не была. Почти ничего не изменилось.

— Да вообще ничего. Как было, так и осталось. Ну, садись, садись! Спасибо, что пришла!

— А ты меня даже не пригласил, — с горькой усмешкой упрекнула Лея.

— Ох, Лея! На что приглашать? Видишь! — указав на стол и как бы оправдываясь, залебезил Гога. — Празднования особо и не было. Так, пару знакомых зашли, вот и все.

— А где мама?

— Мама приготовила, поздравила и ушла. Ну, вроде — не буду мешать молодым… Смешная.

Лея скинула пальто, открыла сумочку и вытащила из нее небольшой сверток.

— Это тебе. — сказала она, протягивая Гоге. — С днем рождения!

— Зачем, Лея?! Какие подарки? К чему?

— А ты открой!

Гога посмотрел на сверток.

— Но перед этим давай выпьем шампанского! — весело воскликнула она.

— Давай!

Гога хлопнул пробкой и налил два фужера. Лея подняла бокал, посмотрела ему пристально в глаза, улыбнулась и чокнулась с ним.

— Еще раз поздравляю!

Гога сделал глоток и, посмотрев на пакет, неуверенно спросил:

— А что это?

— А ты открой! — засмеялась Лея.

Он стал осторожно разворачивать бумагу. Внутри были две бархатные коробочки темно-вишневого цвета. Сердце почему-то «забегало». Приоткрыв первую, Гога замер! В ней было то самое кольцо с большим бриллиантом, которое она показывала ему еще несколько лет назад у себя дома.

— Лея, ты что, совсем!.. — как ошпаренный, воскликнул Гога.

— А ты открывай, открывай! — невозмутимо продолжала Лея.

Гога вдруг вспомнил, как они крали деньги у ее родителей. И не раз — а два раза!

— Послушай!.. — взволнованно начал Гога.

— Нет, ты открывай! — уже настойчиво сказала Лея. — Или я сама это сделаю!

Гога уставился на нее.

— Давай, давай! Что уставился?!

Не спуская с Леи недоверчивого взгляда, Гога осторожно открыл вторую коробочку. Там оказалась старинная брошь с пятью бриллиантами, которую он, конечно, тоже узнал!

— Лея, это исключено! Ты же знаешь! До сих пор сквозь землю хочется провалиться от стыда из-за денег, которые, как ты помнишь, мы так и не вернули! Вернее, я! Прошу тебя, возьми это и, умоляю, верни все на место!

Лея встала и холодно заявила:

— Это мое! И я могу делать с этим все, что хочу.

— Лея! Это не твое! Это твоих родителей! А также Иннино! Так что умоляю тебя, забери это! Мы и так достаточно натворили. Сначала плавки, потом юг, а теперь еще вот этот сюрприз!

Лицо Леи исказилось от обиды, глаза наполнились слезами.

— Если ты не возьмешь… — дрожащим голосом сказала она, — я это выброшу в окно. Вот увидишь!

— Ты что, совсем спятила?! — закричал Гога.

Одна из особенностей Леи (которую Гога прекрасно знал) заключалась в том, что она много не говорила. Она просто делала. Особенно, если ее заклинило.

— Лея, можешь успокоиться?! Ты что, не понимаешь, я этого взять не могу! Не могу принять такой подарок! Прошу тебя! Ну, прошу! Возьми это и положи на место. Ты же понимаешь, я с таким грузом даже спать не смогу!

Леино настроение резко изменилось. Уже совсем холодно она процедила:

— Так ты возьмешь или нет? — и, взяв коробочки, направилась к окну. — Я тебе серьезно говорю. Если ты сейчас не возьмешь, я это выброшу.

Гога разозлился.

— Да не веди себя так! Ты что, совсем дура!

Высунув руку в окно, Лея повторила:

— Так что?

Гога знал — еще секунда, и она это сделает.

— Ты совсем сошла с ума?! — с негодованием воскликнул Гога.

— Да, я сумасшедшая. Так что?

— Хорошо, хорошо!.. Положи на стол. Успокойся и положи на стол!

— Ты уверен? — продолжая держать руку в окне, переспросила Лея.

— Уверен! Уверен!

Лея подошла к столу и положила коробочки.

— С днем рождения. — повторила она и, с трудом сдерживая слезы, прошептала: — Ты хоть знаешь, что я до сих пор люблю тебя…

Тяжелое чувство, как валун, сдавило грудь.

— И что мне теперь делать? — продолжила Лея. — Может, подскажешь?

— Лея! Ну, прошу тебя, не усложняй! И так неприятно…

— Неприятно, что я тебя люблю?!

— Да не это имел в виду! Как я должен реагировать? Что должен сказать? Ты всегда для меня была и останешься близким человеком. Но у меня другая жизнь! У тебя другая.

Лея вытерла слезы.

— Не беспокойся. Я просто хотела тебя поздравить. И мне было больно, что не могу этого сделать. Вот и пришла. Ладно, мне пора. Ты это спрячь. А то ведь я и правда все выброшу.

Гога проводил ее до двери. На сердце было тяжело.

— Ты действительно настолько сумасшедшая? Хотела это выбросить? — спросил Гога.

— А ты сомневался? — ответила Лея, бросила на него исполненный боли взгляд, повернулась и ушла.

Гога сидел, уставившись на все это «добро». Настроение было подавленное. «Вот, блять, ненормальная! Куда я это теперь дену?!» Он тяжело вздохнул, подошел к шкафу и засунул коробки во внутренний карман своего пальто. «Ну просто альфонс! Против воли, но все равно альфонс! Но ведь эта сумасшедшая так бы и сделала — выбросила. Сто процентов!»

В Москву он возвращался поездом. «Подарки» намеренно не прятал, а оставил в том же кармане в надежде, что их кто-нибудь украдет. Но их никто не украл. Во время занятий по танцам он клал злосчастные брюлики в карман брюк, которые вешал в шкафчик, оставив дверцу открытой. Но и здесь их почему-то никто не брал. «Видишь! Никто их не хочет! — в панике думал Гога. — Они как заколдованные! Назло не пропадают! Я уже только о них и думаю! Об этих проклятых бриллиантах!» Гога потерял сон и похудел. О своем «богатстве» хранил молчание. Даже Валере не говорил. «Ворюга», как он себя сейчас чувствовал и называл, не разбирался, что у него там на самом деле и сколько это может стоить. Он готов был все это отдать по любой цене, лишь бы избавиться. Выбросить он все же не решился. Хотя такие мысли были.

У Гоги был знакомый, молодой грузин по фамилии Калантария — местный фарцовщик. Не выдавая «тайны», намекнул тому, что у него есть приятель, у которого появилось несколько камней на продажу. Калантария сразу оживился.

— Да мой дядя — ювелир! — воскликнул он. — Наверняка сможет посоветовать. А если заинтересуется, то, возможно, и сам купит.

Встречу назначили в ювелирном магазине дяди. Гога нервничал. Калантария что-то объяснял дяде. Тот внимательно выслушал, отмерил Гогу подозрительным взглядом, затем спокойно сказал:

— Ну, показивай, что у тэбя там ест.

По-заячьи пугливо оглянувшись, Гога вытащил сверток и протянул дяде. Тот осторожно развернул его и открыл коробочки. Бросил взгляд, спешно завернул обратно и вернул Гоге.

— А откуда у тэбя это? — поинтересовался ювелир.

— Подарок.

— Подарок?! — подняв бровь и изумленно посмотрев на Гогу, переспросил золотых дел мастер.

— Да. От бабушки. Вот, хочу продать.

— Ты же сказал, что это твоего друга! — занервничал Калантария.

— Ну, не хотел сразу говорить!

— Ааа… — выдохнул «коммерсант» и переглянулся с дядей. Страх милиции в таких делах всегда присутствовал.

— А нэ ворованные? — прищурив глаза, спросил дядя.

— Послушайте! Я в театральном училище учусь!

— Ладно, ладно, нэ нервнычай… А сколко хочэш?

Гога растерялся, но сообразил, как ответить.

— Ну, вы покупатель! Вы и предлагайте!

— Харашо! Но я должэн вначале посмотрэт.

Златокузнец взял сверток и направился в заднюю комнату.

Калантария успокаивал:

— Да ты не бойся! Это мой дядя! Он разбирается! Честнейший человек!

Гога чувствовал жуликоватый тон Калантарии, но ему было все равно. Главное, избавиться от не дающего ему покоя груза. Прошло несколько, как показалось Гоге, долгих минут. Мужчина вернулся. Что-то шепнул племяннику и вернул Гоге сверток. Калантария отвел Гогу в сторону.

— Дядя сказал, что камни неплохие… Но вот самый большой имеет трещину. Он, конечно, может все это взять, но цена… Цена должна быть нормальная.

— И сколько он предлагает?

— Ну, в общем… потому что камень… ну, ты слышал… Не больше двух тысяч.

У Гоги перехватило дыхание. «Две тысячи?! Это же целое состояние!» — со страхом и одновременно с восторгом подумал Гога. Помявшись и сделав безразличный вид, Гога лениво протянул:

— Ну, давай… Мне все равно это надо продать.

По дороге в общежитие волнение и радость переполняли. Сердце не переставало колотиться. Гога не мог поверить, что у него в кармане две тысячи рублей! Таких денег ни он, ни мать не то что никогда не имели, но даже не видели! (Хотя нет. У Леи видел! Но все равно ведь никогда не имел таких денег!) Ему казалось, все вокруг знают, что находится у него в кармане, и рука невольно еще сильнее сжимала пачку денег… Вскоре возникла прежняя проблема: где их теперь прятать?! Но с деньгами получилось проще. Со временем он привык и уже стал размышлять, как их правильно потратить. «Первое — куплю пальто». Шикарное, серое, приталенное, которое он видел в магазине, за сто шестьдесят рублей. «Несколько сотен пошлю маме. И вложусь в гитару!»

То, что Гогу хорошенько надули с камнями, было ожидаемо. Зато стало первым хорошим уроком в бизнесе.

Пропажу бриллиантов вскоре обнаружили. Но Лея держалась Зоей Космодемьянской. Оставили все как есть — любимая дочь, в милицию не пойдешь. Инна, конечно, обо всем догадалась и кляла Гогу последними словами, как потом, смеясь, сообщила ему Лея. «Да и черт с ней! Лучше так, чем в окно», — поборов стыд, подумал Гога.

Давка в магазине за гитарами соответствовала значимости события. Но Гога не дал вырвать из рук то, что предназначалось только ему. Первый взнос в виде коробки шоколадных конфет он уже сделал и даже поцеловал в щеку свою покровительницу — продавщицу. На что она ответила обольстительной улыбкой и нежно шепнула:

— И впредь обращайся.

Дорога на юг была изнурительной. Возможность ограбления не исключалась. Дежурили с Валерой по очереди, недосыпая и изрядно нервничая. Еще в Москве через знакомых Гога договорился с покупателем, который ждал их в Гаграх на вокзале. Сделка прошла гладко, и они целенькими продолжили путь. Набитые карманы с деньгами, конечно, пугали, но больше приводили обоих в состояние тихого восторга. В Пицунду прибыли поздно ночью. К предлагающим комнаты на вокзале обращаться не стали, хоть и валились с ног от усталости. Решили сварганить шалаш на берегу моря. «Кто будет с деньгами спать на пляже?!» По дороге наткнулись на парочку, занимающуюся любовью под деревом. Тихо прошли мимо. Ночь была теплая, небо полно звезд. Что-то смастерили и заснули как убитые.

В ту ночь Гоге приснился сон.

Он стоит на причале возле огромного белого лайнера, который должен отправиться в кругосветное путешествие и по дороге каким-то чудесным образом наведаться в Париж. Но билет у мамы, она почему-то опаздывает, а корабль вот-вот отчалит. Уже прозвучал первый гудок. Гога в отчаянии рыщет глазами, ищет мать! И вдруг он видит вдалеке, как она мчится по причалу вся нараспашку. В последнюю минуту мама подбегает, крепко обнимает его, целует и сует в руку билет. В следующий момент он уже стоит на палубе и машет ей рукой. Теплоход издает прощальный гудок и отчаливает.

Гога вздрогнул и резко проснулся. С широко раскрытыми глазами он невольно произнес:

— Валера, сегодня что-то произойдет, что изменит всю мою жизнь.

Валера, конечно, ничего не понял. Гога пересказал ему сон. Вскоре разговор забыли. Правда, Валера на секунду задумался, но так ничего и не сказал.

Найдя жилище, они вернулись на пляж, чтобы искупаться в теплом море, посмеяться, обрызгав друг друга, и позагорать. Давно они не ощущали такого блаженства. Невдалеке в лучах солнца виднелись корпуса санатория «Пицунда», предназначенного для элиты страны. Вход куда для простых смертных был строго заказан, дабы не помутить неискушенное сознание наивных граждан, даже не подозревающих о существовании такой роскоши на просторах любимой родины. В «Пицунде» уже тогда все было так, как там, за голубыми горизонтами! Слухи, конечно, ходили… Но видели все это только избранные. В глубине души Гога и Валера тоже считали себя избранными. Ведь не каждому удавалось поступить в вуз, где конкурс мог доходить до восьмисот человек на место! Решение посмотреть, чем там дышит «народ», далось легко, но не без трепета в сердце. Такая «туристическая прогулка» могла закончиться местным отделением милиции. Или еще хуже. План взятия «Пицунды» разработал Гога.

— Значит, так. Заплываем в море, поворачиваем направо и доплываем до линии санатория. Выходим на пляж, как остальные. Всех же в лицо не запомнишь! А там уже посмотрим. Будем действовать по обстановке.

Вести себя непринужденно оказалось нелегко, причем именно Гоге. Валера же, обычно тихий и скромный, видимо от перевозбуждения перевоплотился в персонаж совершенно чуждый его натуре. Беззаботно оглядываясь по сторонам, он шел вразвалочку, улыбался и, как показалось Гоге, даже подмигивал каким-то солидным дамам, сидящим в пляжном кафе. Увидев свободный столик, Валера отодвинул стул, демонстративно поклонился Гоге, как паж своему королю.

— А не опробовать ли нам чашечку местного экспрессо, мой господин?

— Хорош выкобениваться! — прошипел Гога. — Хочешь, чтобы нас за жопу взяли?!

Небольшое количество денег Гога спрятал в карманчике своих знаменитых плавок. В те времена такой аксессуар мог иметь либо фарцовщик, либо представитель высшего общества. «Никто не подумает, что не свои», — мелькнуло в голове. Он бросил взгляд в сторону пляжного бара и застыл…

— Валера! Валера! Видишь того мужика? — кивнув в сторону барной стойки, где выстроилась очередь, взволнованно прошептал он и, чуть ли не задыхаясь, сказал: — Знаешь, кто это?!

Валера пожал плечами.

— Нет.

— Да это же Роберт Бардзимашвили! Руководитель «Орэры»!

«Орэра» в те годы считалась самой известной группой Советского Союза, солистом которой был Буба Кикабидзе.

— Да ну?! — выпав из образа, удивился Валера.

Гога пел замечательно. В Щепке все это знали. Его уже давно мучили сомнения относительно своей приверженности актерской профессии и театру. Изнурительные репетиции, длинные тексты, трата эмоций и энергии утомляли. Ведь единственное, что Гога обожал, это петь! По ночам в голове крутились песни Тома Джонса и Хампердинка. Битлы и Роллинги были королями! Никого другого Гога не воспринимал. Советскую эстраду — тем более. «Орэра» — единственный ансамбль, к которому Гога испытывал хоть какое-то уважение.

— Это человек, — с восторгом продолжил Гога, — чье мнение мне очень, очень важно! Петь мне или нет? От этого может зависеть вся моя жизнь! Понимаешь?

Валеру как будто осенило, и он пихнул Гогу ногой.

— Так давай! Давай, Жорик! Иди, хватай его! — прошептал он.

Сердце от страха рухнуло в пятки. Гога встал и направился к стойке. Остановился и оглянулся на Валеру. Тот показал глазами — мол, вперед! Гога подошел к очереди и пристроился за спиной кумира. Кровь застучала в висках. Язык задеревенел. Растерянный, Гога вновь посмотрел в сторону Валеры. У того взгляд был напряженный, как у ястреба. Гоге даже показалось, что в нем было какое-то презрение.

От злости на самого себя Гога, покраснев до ушей, выпалил, обратившись к Бардзимашвили:

— Извините! Мне с вами нужно поговорить, — и слегка нагнувшись к его уху, как в шпионском фильме, тихо добавил, — Это очень-очень важно…

Мэтр не сразу сообразил, к кому обращены эти слова. Посмотрев по сторонам и поняв, что к нему, он застыл с выражением недоумения и даже испуга. Гога от стыда готов был провалился сквозь землю. Но давать задний поздно. От перенапряжения внутри что-то замкнуло и перегорело. Неожиданно Гога совершенно успокоился и продолжил:

— Товарищ Бардзимашвили… у меня к вам очень серьезный разговор. Вернее, просьба. Когда у вас будет минутка, подойдите, пожалуйста, к нашему столику. Я был бы вам очень благодарен! — и с этими словами Гога указал в сторону, где сидел Валера.

Тот с наигранной улыбкой приподнялся и помахал обоим рукой, как старым друзьям.

— Да-да, хорошо, подойду, — замешкавшись и потупив взгляд, ответил Бардзимашвили и быстро направился с подносом в руках к своему столу. Взяв поднос в дрожащие руки, Гога вернулся к столу.

— Ну что? — с нетерпением прошептал Валера.

— Обещал подойти, — гробовым тоном ответил Гога.

— Жорка, ты гений! — трясясь от радости, воскликнул Валера. — Вот увидишь! Это бомба! Такой человек!..

Но продолжение не сулило ничего хорошего. Вариант с появлением милиции все больше походил на реальность. Бардзимашвили, вернувшись к своему столу, где сидела большая компания, наклонился и что-то сказал. Последовали недоумевающие взгляды в сторону героев. Роберт не оборачивался. Гога негодовал! Он был в бешенстве, злился не только на себя, но и на теперь уже бывшего кумира! Тот сидел и как ни в чем не бывало весело беседовал с друзьями. И, как показалось Гоге, даже не собирался выполнять обещанное. Униженный и злой, Гога впился глазами в затылок своего полуидола, превратив взгляд в лазерный луч! Не почувствовать его мог только мертвый. Бардзимашвили мертвым не был. Неожиданно он обернулся. Встретившись с Гогой глазами, он вдруг приветливо помахал рукой, встал и направился в сторону побледневших артистов. Гога вскочил и отодвинул стул. Уверенный, с широкой улыбкой на лице, Бардзимашвили пристально посмотрел на Гогу, нагнулся и заговорщическим тоном сказал что-то на своем родном языке. Увидев, что Гога окончательно сломан, с довольной улыбкой продолжил:

— Ну, и что же такого важьного ви хотэли сказат мнэ, молодой челавэк?

Умелица судьба вязала свои кружева.

Когда Валера говорил, было впечатление, что он ужасно нервничает. На самом деле он был просто очень эмоциональным, невероятно тонким, до глубины души порядочным и чистым человеком. Его нервная система очень легко возбуждалась. Поэтому он был очень хорошим актером. Искренне любил Гогу и был его настоящим поклонником. Всегда оставался другом, что подтвердится и десятилетия спустя. Только Валере Гога мог доверить самые сокровенные тайны, будучи полностью уверенным, что тот его никогда не предаст.

Увидев, что Гога потерял дар речи, Валера вступился.

— Товарищ Бардзимашвили, мы просто хотели, чтобы вы послушали, как мой друг поет. Он гений! Вы должны это услышать! — пылко заявил Валера.

Он так образно и с таким чувством расхваливал Гогу, что мэтру уже не терпелось послушать эту неизвестно откуда свалившуюся на его голову «звезду». Гога, наконец, очухался и объяснил свою дилемму. Добавив, что только мнение Роберта может повлиять на его решение. А значит, и на всю дальнейшую жизнь. Бардзимашвили был польщен.

— А что ты мнэ здэс шпиона разыгривал? Я уже подумал, какой-то нэнормалный. А здэс сумасшедших не должно быть. Значит, так! Завтра придэш на прослушивание. Посмотрим, какой ты пэвец!

Артисты растерялись.

— Ааа… а как мы пройдем? — покраснев, спросил Гога.

Роберт приподнял брови.

— А как ви прошлы сегодня?!

Пришлось признаться. Бардзимашвили от души посмеялся.

— Не переживайтэ. Будэт вам пропуск, — продолжая смеяться, пообещал Роберт и отправился обратно к своему столу.

Вновь последовали взгляды. Но уже смеющиеся.

Прослушивание длилось около часа. Было видно, что мэтр такого не ожидал. По окончании он с восторгом заявил:

— Ты замэчатэлно поешь! Твой друг прав!

Затем немного подумал и сказал:

— Если хочеш, могу тэбя сразу устроит в ансамбл к моему другу. Им как раз нужэн солыст!

Бросить институт на последнем курсе Гога не мог. Чрезмерно много сил и энергии было вложено в это дело.

— Огромное вам спасибо… — расчувствовавшись, поблагодарил Гога. — Но я должен закончить то, что уже начал. Институт. Последний курс все-таки…

— Похвально, — с пониманием ответил Роберт. — Тогда позвонышь мнэ через год. Что-нибудь придумаю.

Они обнялись и расстались, почти как старые друзья.

Следующая остановка была Кутаиси, где жил друг Анджапаридзе — Тенгиз. Здесь наши герои узнают, что такое настоящее грузинское застолье и как его пережить. Вечером спасательную операцию с Гогой проводил Валера. Утром Валеру откачивал Гога. В тот вечер они сидели за столом в качестве почетных гостей от Зураба Анджапаридзе. Большинство тостов было произнесено в их честь и, конечно, в честь кумира всей Грузии. В глазах у Гоги уже двоилось, а иногда и троилось. А вечер только начинался! Валера под столом периодически стискивал его руку и давил каблуком на ногу, чтобы друг не отключился. Тут встал один из гостей и произнес такую пламенную речь на грузинском, что Гога даже вспотел, хоть ничего и не понял. Попросил перевести. Оказалось, человек с густыми усами поклялся отомстить за своего брата, которого какие-то негодяи зарезали (пойди не выпей за такое!). Ну, еще небольшой стаканчик, ладно… Но вдруг появилась ваза для фруктов, куда вмещалось два литра вина и которую каждый из гостей выпивал до дна! То, что у Гоги нет шансов совершить такой подвиг, было ясно. Пришлось умолять Тенгиза, чтобы позволили отказаться от такой чести, в противном случае стол может превратиться в не совсем аппетитное зрелище. Грузины народ добродушный. Ваза сделала полукруг перед Гогиным носом и оказалась в руках у соседа слева.

На следующее утро после ледяной ванны (дабы отойти от вчерашнего), Валера и Гога отправились в местное кафе, заполненное представителями сильного пола — все в кепках «аэродромах». Надо было срочно пожрать. Голова не трещала (что говорило о качестве вина), но подташнивало. Слово «хаши» звучало отовсюду, но нашим героям оно ни о чем не говорило. Видя, что все берут, тоже заказали. Конечно, ни Гога, ни Валера не знали — особый бульон предназначен именно для опохмеления, но заправлять его надо самому, иначе это безвкусная тюремная баланда. Попробовали. Поморщились. Отодвинули тарелки в сторону, не подозревая, что такой жест может быть воспринят как настоящее оскорбление и повлечь за собой нежелательные последствия. На счастье, откуда ни возьмись, в кафе вошел человек с усами, от речи которого Гога вчера вспотел. Увидев артистов, он тут же заказал две бутылки коньяка. Повторил вчерашнюю клятву (уже на ломаном русском), налил каждому по граненому стакану и выпил свой в один заход, до дна! Герои последовали примеру «вожака». Полегчало! В подтверждение серьезности своих намерений человек с усами отгрыз полстакана, прожевал с хрустом стекло и проглотил его на глазах у побледневших студентов, застывших с вытянутыми рожами. Истерический смех распирал, но инстинкт самосохранения подсказывал — если сейчас заржут, то первыми жертвами возмездия за убиенного брата станут они сами. Даже «мама родная!» не успеют сказать. Выдержали. Сделали скорбные лица. О хаши и о том, как такую дрянь вообще можно есть, спросить не посмели. Возвратились в Москву загорелыми и отдохнувшими. А главное — живыми!

Выскочив между занятиями покурить, Гога остановился перед афишей, вывешенной недалеко от входа в Щепку — в Москве начинались гастроли государственного эстрадного оркестра Грузии «Рэро». В те годы это был один из самых известных коллективов страны, которым руководил Константин (Котик) Певзнер. Разглядывая афишу, Гога вдруг подумал: «Вот с таким оркестром было бы неплохо начать». Когда Гога поделился своими мечтами с давним знакомым по Риге, Толиком Могилевским, солистом «Самоцветов», тот посмотрел на него как на полного идиота! Толик начинал карьеру в ресторанах Риги. Годами шел к цели. Очень серьезно относился к своей профессии. Хихикнув, он расплылся в улыбке, обнажив внушительную щель между передними зубами.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь?! — продолжил смеяться Толик своим почти женским голосом.

У Толика вообще был очень высокий голос. Он мог брать ноты, которые большинству певцов были недоступны.

— Тысячи вокалистов по всей стране могут только мечтать, чтобы работать в таком коллективе. А ты вдруг решил и все! Раз — и уже солист «Рэро»! Там артисты годами не меняются! Они готовы любому глотку перегрызть за свое место! Ты думаешь, без музыкального образования, связей или опыта вот так просто можешь начать выступать в одном из самых известных оркестров страны? Да еще в Грузии! Где каждый второй поет лучше, чем окончивший консерваторию. Ты хоть раз слышал, как они поют, а капелла? Просто во время застолья. Тебе надо к врачу обратиться. Ты просто бредишь! — закончил свою негодующую речь Толик.

Гога сидел ошарашенный. Смотрел на Толика в полном недоумении. «Как этот человек может сомневаться во мне?! Я же знаю, что так и будет! Кто из нас бредит?!» — думал Гога. Ведь он может это так легко представить! Все, что надо сделать, — только подумать об этом! «Кто из нас сумасшедший? По-моему, он!» — с полной уверенностью заключил Гога.

Приближалась финишная прямая студенческих мук. Но Гоге предстояло решить еще несколько проблем. Одна из них — французский.

Зинаида Карловна, преподаватель французского, Гогу не переваривала за незнание ее предмета и открыто заявила:

— Диплома тебе не видать как своих ушей!

Причин не верить Карловне не было. Она славилась крутым нравом. Проблему надо было срочно решать. Но как освоить трехлетний материал за пару месяцев?! И тут Гогу осенило. Он интуитивно натолкнулся на свою методику. На листе бумаги рисовал дорогу. На дороге — предмет. Например, стол. На французском «ле табле». Это слово записывал с правой стороны дороги. Теперь надо было найти какое-нибудь слово на русском или латышском, которое бы начиналось, как ле табль. Таблетка! С левой стороны дороги он рисовал таблетку. Или помещал ее на стол. Таким образом создавалась наглядная картинка. Сразу вспоминались таблетка, стол и слово на французском! Теперь Гоге удавалось запоминать до пятидесяти слов в день! А иногда и больше! Пятьдесят картинок — пятьдесят слов.

На письменном экзамене Карловна подходила к Гоге сзади и напряженно вчитывалась в его ответы. А во время устного она просто стала покрываться красными пятнами. Было видно, что она шокирована. Карловна так и не поверила, что все эти годы Гога не учил ее предмет. Ведь такого в ее двадцатипятилетней практике никогда не случалось!

— Вот гаденыш! — с укором, но уже наполненным любовью, жаловалась Карловна. — Решил поиздеваться надо мной, да?

Другая проблема возникла на репетиции выпускного спектакля. Гога не выдержал и при всех послал Татьяну Митрофановну (далее — ТМ) куда подальше. Это было неслыханно! Помимо того, что у самой ТМ характер был как вулкан, она являлась женой Анненкова! Не вмешайся заместитель ректора по хозяйственной части, заставивший Гогу позвонить и извиниться, он, без сомнения, вылетел бы из института, как пробка из бутылки шампанского.

— Звони и извиняйся! А то тебе никто не поможет, даже Господь Бог! Я ее хорошо знаю! И также знаю, что у нее доброе сердце!

Скрипя зубами Гога набрал номер. Затем с комком в горле извинился. ТМ от обиды расплакалась.

— Сволочь! Как ты мог такое сказать! Я ведь тебя всегда выгораживала! Относилась к тебе чуть ли не как к родному сыну!

Гога растерялся. Такого он не ожидал. Он был рад вдвойне: с одной стороны — не вылетит из института, с другой — очистил душу от «тяжкого греха».

Но самым большим шоком оказалось признание мамы насчет Рижской студии.

— Я должна была это сделать. По-другому тебя было не остановить.

Выяснилось, что Гогу вытурили оттуда по просьбе его собственной матери! Ректор студии Ливия Акуратере чуть ли не умоляла оставить его! Но Зиночка настояла: «Если это сейчас сойдет с рук, то уже никто не поможет ему встать на правильный путь».

— Но мама! Как ты такое могла сделать?! Я ведь тогда чуть не повесился!

— Но не повесился же, — спокойно ответила Зина.

Завершились последние экзамены. Подходили к концу выпускные спектакли. Суета и волнение были написаны на лицах без пяти минут актеров. Большинство мечтали остаться в Москве, на худой конец устроиться в Ленинграде. Но находились и те, кто готов был служить в любом театре необъятной страны. Гога, в отличие от всех, никуда не спешил и не суетился. Чего-то ждал. Не совсем понимая, чего именно. Он даже отказался от предложения остаться в Малом театре. Леня Серебренников, близкий друг и сокурсник, забеспокоился:

— Жорка, ты что? Все уже распределились. А ты чего ждешь?!

Гога как будто проснулся. «Действительно! Чего я жду?! Без распределения диплом же не дадут!» Он как будто вышел из ступора и вспомнил Роберта, с которым ни разу не пообщался за все это время.

— Ленька! Завтра утром надо звонить Бардзимашвили! Ты только будь рядом и не отходи! Хорошо?!

— Да хорошо, хорошо…

— Рядом!

— Да буду, буду! Не беспокойся!

В восемь часов утра из общежития Гога набрал Тбилиси. Ответил заспанный женский голос:

— Аалло…

Гога вежливо представился и попросил Роберта.

— Робииик… Робик… — как умирающий лебедь позвала женщина. — Это тэбя…

В трубке послышался совсем погасший, страдальческий голос:

— Алло… Кто это?

Гога принялся подробно рассказывать — Пицунда, пропуск, прослушивание… Но с каждым его словом голос в трубке гаснул все больше. Роберт не понимал, о чем речь. Внутри все стало холодеть. Самые ужасные картины начали всплывать в голове. Саркастический «женский» смех Толика колокольчиком прозвучал в ушах. Ему вторили слова: «Да ты бредишь…» Подозрения, как черные земляные черви стали ползти из желудка вверх, обволакивая сердце. «Все это нарочно… — с ужасом думал Гога, и рука стала слегка трястись. — Он намеренно это делает. Намеренно не узнает меня! Лишь бы отделаться!» От этих мыслей Гога стал заикаться. Ситуация зашла в тупик. Обескураженный, он извинился, пару раз поэкал и хотел было уже вешать трубку… Как вдруг с другого конца провода раздался возглас стыдливого раскаяния:

— Ой, дарагой! Прости! Конэчно, помню! Пэвэц! Но ты знаешь, сколко здэс времени?! Совсэм утро!

— Ох… извините! Не подумал!.. — дрожащим голосом ответил Гога.

— Мы тут вчэра вэчэром… ну, понымаэшь… Голова до сих пор трещит. Вот-вот отвалится. Конэчно, помню!

Очухавшись, Роберт продолжил уже по-деловому:

— Позвонишь мнэ через пару днэй. Мнэ надо что-то проверит. Хорошо?

— Хорошо… Спасибо… Да, обязательно позвоню… — почти в полуобмороке ответил Гога и дрожащей рукой повесил трубку. Теперь тряслись и коленки. Его жизнь только что висела на волоске! Леня бережно поддерживал друга за локоть, видя, как у того подкашиваются ноги. Гога опустил голову и тяжело выдохнул:

— Фуф… Наверное все будет хорошо. Я думаю… Давай пойдем в шашлычную пожрать. А то… я сейчас упаду в обморок.

Через пару дней состоялся короткий разговор:

— Послезавтра у тэбя прослушивание. Бэри билэт на самолет и увидымся в Тбилиси. Дэнги на билэт ест?

— Есть.

По дороге из аэропорта Роберт успокаивал и подбадривал Гогу. Но было видно, что сам волнуется.

— Если споеш как тогда… Обещаю, работа тэбэ обэспечена. Толко нэ нервничай! Понял?

От стремительности событий нервничать Гога не успевал. Он едва понимал, что происходит. Приехав в Тбилисскую филармонию, они прошли в зал, где их уже ждал оркестр. Навстречу вышел лысоватый мужчина с усиками Гитлера, только поседевшими, и очень умными глазами. Это был Константин Певзнер. «Котик», как его все звали. Заграничную аппаратуру, которая в те годы была на вес золота, обеспечил сам Роберт. Котик помахал музыкантам, и Гога вышел на сцену. Он был в ударе. Исполняя свои коронные песни — Хампердинка и Тома Джонса, — Гога свободно двигался по сцене, что в те годы было не принято. Это явно раздражало некоторых из музыкантов, особенно тех, кто постарше, но очень понравилось Котику. Роберт переживал и радовался как ребенок, периодически толкая коллегу локтем:

— Я же тэбэ говорил! Парэн — чудо!

Оркестром оказался «Рэро»! Умелица судьба закончила свои первые кружева.

Как получилось, что один шанс из миллиона выпал именно Гоге, выяснилось уже потом. У солиста «Рэро», Гено Онашвили, умерла мать. Посреди гастролей он поехал на похороны и должен был вернуться через пару дней. Но от горя запил и сорвал гастроли, что в советские времена не прощалось. Именно в тот момент, когда «Рэро» было вынуждено вернуться в Тбилиси, Роберт позвонил Котику и узнал, что тому срочно требуется замена. Так, по невероятному стечению обстоятельств, Гога стал солистом государственного оркестра Грузии.

— Я же тебе говорил! — воскликнул Гога, стараясь не задеть чувства приятеля, когда вновь пришел к Толику в гости. Толик только хлопал глазами, слегка покраснел и пару раз хихикнул. Он не мог поверить, что такие чудеса случаются в жизни. Но поздравил и пожелал успехов своему новому коллеге.

Студенческие зимние каникулы Гога всегда проводил в Риге.

До умопомрачения он влюблялся лишь дважды (если не считать Ирэночку из пятого класса). Первой была Нинуца. Затем Наташа. И что самое смешное, ни одна из них не была ему парой. Если бы он хоть с одной связал свою жизнь, то вряд ли бы дожил до тридцати. Или провел бы остаток дней в тюрьме, кого-нибудь из них убив из ревности. Не зря Амур изображен с луком и стрелой, разящей прямо в сердце. Только прошедшие через этот рай и ад знают, какое блаженство и боль такая стрела может причинить.

Он сидел вечером в кафе со своим дружком Юркой Подниексом, когда впервые увидел ее. Она вошла с каким-то парнем и стала искать глазами свободный столик. В приталенном бежевом пальто, спускавшемся клешем и прикрывавшем до колен ее стройные ноги. Темно-русые, густые волосы нежно ложились большими локонами на плечи. Гогино сердце екнуло от страха и заныло от восторга! Он сразу понял — это она! Бывает ли любовь с первого взгляда? Бывает! Вопрос: любовь ли это? Или тот самый магический всплеск гормонов, созданный природой для продолжения рода и способный помутить даже самое ясное сознание. Подкосить и сломить волю любого, даже самого сильного человека.

— Юра! — взволнованно прошептал Гога. — Посмотри! — и он незаметно кивнул в сторону девушки.

Юра обернулся и вдруг заулыбался.

— Ты ее знаешь?! — уже трясясь от радости, воскликнул Гога.

— Это Нинуца, — усмехнулся Юрка. — Местная красавица. Мы дружим семьями. Хочешь, позову их к нашему столу?

— Хочу?! Конечно, хочу! — с нетерпением прошептал Гога, весь покраснев.

Юра привстал и махнул Нинуце рукой. Она ответила улыбкой и помахала в ответ, потянув парня за рукав. Подойдя, подала Юре руку, как это делают принцессы, и вежливо поздоровалась, бросив на Гогу мимолетный взгляд. Когда она села и вновь посмотрела на него, его бросило в жар и он опять покраснел. Юра его представил, и начался обычный разговор ни о чем. Теперь, когда Гога уже совладел собой, он пристально посмотрел на нее. Нинуца, видимо, что-то почувствовала, резко повернулась, смело посмотрела ему в глаза и рассмеялась. Затем игриво спросила:

— Вам жарко? А то вы сильно покраснели! — и в ее голосе прозвучали те самые нотки, которые так недвусмысленно говорят: вы мне тоже нравитесь!

— Нет-нет! Все прекрасно! — ответил Гога, прищурил глаза и улыбнулся про себя.

Гога не врал. Что могло быть прекраснее, чем находиться рядом с ней?! И, как это обычно происходило с ним в такие моменты, жар стал расползаться по всему телу, превращая нутро в натянутую струну. Говорил он немного. Но пылко. Иногда очень смешно. Рисуя словами красочные, наполненные чувствами картины. Она уже слушала, не отрывая от него глаз, но еще с дистанцией, которая постепенно таяла. Окончательную точку в неловкости поставил Юра, когда сообщил, что Гога учится в Москве в театральном институте. Оказалось, что и она мечтает стать актрисой и даже снялась в небольшой роли на Рижской киностудии. И, как и он, занимается йогой, что по тем временам было еще совсем в диковинку. Вскоре они уже сидели, впившись друг в друга взглядами, и о чем-то увлеченно разговаривали. Гога рассказывал о Министерстве культуры, о том, как он «загипнотизировал» замминистра. О мухе в кабинете Северина. Как в зимнюю холодрыгу пробирался через окно в общежитие, чтобы переночевать. Она безудержно смеялась. Парень понял, что здесь и без него все хорошо, и вежливо откланялся. Нинуца опомнилась, вскочила и что-то шепнула ему на ухо. Затем сказала, что обязательно позвонит завтра. Тот кивнул и ушел. Гога только этого и ждал! Отныне для него не существовало никаких преград! Вскоре откланялся и Юрка, многозначительно подмигнув Гоге. Гога не помнил, что он ей говорил, но уже через час они сидели в такси, направляясь в сторону взморья, и страстно целовались. Такого в свои семнадцать Нинуца еще не делала. А тут почему-то взяла и сделала! Чародейные силы Бориса, передавшиеся по наследству, в эту ночь творили чудеса. Нинуца невероятно напоминала ему Доминик Санду, его любимую французскую актрису. Те же русые волосы, голубые глаза и верхняя пухлая губа, слегка доминирующая над нижней. Рот, сводивший с ума! В тот вечер все в ней сводило с ума! На взморье он снял комнату, и они остались ночевать. Им даже не пришло в голову задать себе вопрос: «А как такое вообще возможно?! Что с ними происходит?!» Ведь они познакомились лишь пару часов назад! Как будто это совершенно нормально! Она из высокопоставленной семьи… Ей всего семнадцать… И вот они уже лежат голые в постели! Жаркие поцелуи… Ее тело в его руках… Запах ее волос… Длинные ноги, обхватившие его колено… Все это заставило Гогу так разволноваться, что в эту ночь у него ничего не получилось. Утром он сгорал от стыда. Отводил глаза. Она его успокаивала. Говорила, что будет следующий раз. Что она тоже ужасно волновалась, так как для нее это впервые! Поэтому все так и получилось. Виновата она, а не он! Он такой прекрасный! Утренняя прогулка по пустынному заснеженному пляжу, вдоль замерзшего Балтийского моря, немного успокоила Гогу. Ее деликатность и умение говорить слегка сгладили всеобъемлющий стыд! Он еще покажет ей свою мужскую силу! «Но как так могло получиться?! Вот стыдобища-то!» — то краснея, то бледнея, убивался Гога.

Нинуца была из семьи партийной элиты. Отец — главный редактор ведущей газеты республики. Брат отца — министр культуры. Мать — своенравная грузинка. По словам Нинуцы — высокомерная, с властолюбивым характером. Осознание того, что они натворили, постепенно стало доходить до них. Нинуца оказалась храброй и сразу заявила: она поставит мать перед фактом. Такого с ней никогда не случалось! Она влюблена! И мать должна будет это понять… Отставать было не по-мужски! «Мы вместе все это объясним!» — воскликнул Гога. В таком порыве страстей они отправились в город. Там уже все были подняты на ноги. Исчезла племянница министра! Мать не сидела на месте и сама ринулась разыскивать свое пропавшее чадо. Гоге предстояло проводить «Джульетту» до дома и, если что, принять весь удар на себя! Обнявшись, они шли, как влюбленная парочка по Парижу. Когда проходили мимо городского рынка, Нинуца вдруг застыла. В ужасе широко раскрыла глаза и прошептала:

— Мама…

Навстречу им, вся взъерошенная, шла высокая женщина в длинной соболиной шубе нараспашку. Вернее, не шла, а летела, как гигантская орлица, раскинувшая свои огромные крылья. Поняв, что момент настал, Гога сделал глубокий вдох и быстро направился женщине на встречу. Перегородил путь, схватил за талию, приподнял и покружился с ней. Затем поставил обратно и воскликнул:

— Да не беспокойтесь! Все нормально! Вот ваша дочка — цела и невредима!

Женщина остолбенела. От удивления не могла вымолвить и слова, лишь уставилась на Гогу, хлопая глазами. Увидев стоящую за его спиной дочь, она еще шире раскрыла рот. Гнев, только что уродовавший ее красивое лицо, испарился. Распахнув объятия, она бросилась к Нинуце.

— У меня нет слов! — задыхаясь, воскликнула «орлица». — Я… я не могу поверить! Что случилось? Где ты была?! Где?!

— Мама! — схватив мать за талию и прижавшись к ней, выкрикнула Нинуца. — Не сердись, прошу тебя! Я люблю его! Люблю! — шептала она. — Пойми, я люблю его!

— О, Боже! Да что ты такое говоришь?! Кого?! — в ужасе проговорила мамаша, окинув Гогу сверкающим, как молния, взглядом. — Все! Довольно! Сейчас же домой! Домой! Там и поговорим! Ни слова больше!

— Вы только не ругайте ее, прошу вас! — взмолился Гога. — Это я во всем виноват!

— Нет, я! Он ни в чем не виноват, мама! — встала горой за любимого «верная лебедушка».

— Вы лучше идите! Идите, молодой человек! Я сама разберусь! А там посмотрим, кто виноват и что будем делать…

С этими словами маман схватила дочь за руку и потащила за собой. Нинуца оглянулась и послала Гоге воздушный поцелуй. Мать одернула ее, и вскоре они скрылись в толпе.

На следующий день Гога позвонил своей ненаглядной.

— Мама хочет с тобой встретиться, попросила, чтобы ты пришел к нам сегодня в пять, — спокойно сообщила Нинуца.

Четырехкомнатная квартира с широким коридором по советским меркам была огромной. В гостиной за столом сидела Нинуца. Когда Гога вошел, она опустила глаза и покраснела. Грузинка окинула Гогу острым взглядом и приказным тоном произнесла:

— Присаживайтесь! Кофе, чай?

— Кофе, пожалуйста.

После очередных извинений, объяснений и снова извинений, разговор зашел о нем. Кто такой? Откуда? Кто родители? Где живут, чем занимаются? Как получилось, что он учится в Москве? Да еще в таком престижном институте? Должно быть, талант. Как представляет себе дальнейшие отношения с ее дочерью? Судя по книгам на полках, грузинка увлекалась магией. «Вот сейчас заколдует, и все!», — подумал Гога. После кофепития Гога заметил, что не только безумно влюблен… А буквально потерял голову и готов был отдать жизнь за свою Нинуцу. И почему-то ему этого очень даже хотелось!

Многочисленные поклонники Нинуцы никак не могли смириться с тем, что ее избранником стал Гога, у которого репутация была далеко не блестящей. Один из таких воздыхателей знал маму Нинуцы и отправился к ней на разговор.

— Вы же знаете, Сакварела Джумберовна, как я отношусь к вашей дочери, — начал, вытирая носовым платком лоб и вспотевшие очки, обожатель. — Я просто обязан вас предупредить. Это же развратник! Весь город знает! Сколько у него было девчонок, которых он использовал и бросил! Вашу дочь ждет такая же участь. Вот увидите! И я этого допустить не могу! Потому и пришел…

Такая новость для гордой грузинки была как нож в сердце. Не поленившись, Сакварела решила провести собственное расследование. Информация подтвердилась. За Гогой действительно тянулся шлейф бабника. «Как такому доверить свое единственное, любимое, совсем еще юное дитя?!» Но перед тем, как делать резкие движения, Сакварела решила познакомиться с Гогиной мамой. Посмотреть, поговорить и уже тогда принимать решение. Нинуца наследовала от маман крутой характер, и с этим приходилось считаться, чтобы та на горячую голову не наделала глупостей и, не дай боже, еще и не забеременела!

Одетая уже в норковую шубу и в дорогие кожаные сапоги, Сакварела отправилась на разведку, не подозревая, что на той стороне — не менее страстная натура и горячая кровь. Нинуца предупредила Гогу о предстоящем визите. Зина была готова. Она открыла дверь и любезно пригласила гостью войти, посмотрев на нее доброжелательным и светлым взглядом. Протянув руку, Зина представилась:

— Зиновия Андреевна. Но вы можете меня называть просто Зина.

— Сакварела. Очень приятно! — слегка высокомерным тоном ответила гостья.

Это немножко кольнуло, но Зина значения не придала и провела гостью в комнату. Пространство в 18 квадратных метров с небольшой кроватью с правой стороны и диваном с левой, столом посередине и четырьмя стульями, большим зеркалом в обшарпанной коричневой деревянной раме, прислоненным в углу, вызвало недоумение. Окинув это «богатство» изумленным взглядом, грузинка вопросительно посмотрела на Зину. Было видно, что Саквареле, хоть и принадлежащей к классу преданных коммунистов, с непривычки это показалось, скажем так, сомнительным.

— Садитесь! Садитесь! — с дружелюбной улыбкой предложила Зина.

Еще раз окинув комнату взглядом, посетительница поинтересовалась:

— Скажите, Зиновия Андреевна… то есть, Зина… а где, по-вашему, будет материальная база их отношений? Как вы думаете, где и на что они будут жить? Строить семью?

Зиночка с ее наивной и романтичной натурой, воспитанная на классической русской литературе, таким подходом была удивлена. Если не сказать, ошарашена.

— Я думала, база их отношений — это любовь. А остальное, как и все молодые люди, они должны будут строить сами. Вам так не кажется?

Сакварела расхохоталась.

— Вы же взрослый человек! Нельзя быть такой наивной, Зиновия Андреевна!

— Зина.

— Ну, да, Зина!

Зинино лицо стало серьезным. Свет в ее глазах погас. Но она еще продолжала соблюдать приличия. Даже предложила чаю. На что гостья ответила, что чай не пьет. Пьет только кофе, причем растворимый. Растворимого кофе у Зиночки, конечно, не было (не было никакого кофе), что также вызвало у гостьи недоумевающую улыбку. Зина и это проглотила. Но когда речь зашла о Гоге и его (сомнительной) репутации, Зина совсем помрачнела. Ее нижняя губа задрожала, взгляд стал стальным. Покраснев, Зиновия посмотрела гостье прямо в глаза и дрожащим голосом произнесла:

— Послушайте, дорогая… Как вас там? Скварадела, да? — спросила Зина, вставая. — Видите эту дверь?

Сакварела оцепенела.

— А теперь вон отсюда! — закричала Зина и пронзила Сакварелу жгучим взглядом гремучей змеи.

Грузинка побелела, как полотно. Лицо перекосилось, губы затряслись. Она встала и, не сказав ни слова, удалилась. Это был конец!

— Только через мой труп! — завопила она и развернула бурную кампанию по «спасению» дочери.

Первое, что сделала мамаша, это лишила Нинуцу средств, которые ей предоставлялись ежедневно, и заперла ее в комнате. Ограничила все связи с бывшим потенциальным зятем. Даже прослушку телефона устроила. Влюбленные были лишены не только возможности видеться, но даже разговаривать.

Гогины зимние каникулы закончились, и он должен был возвращаться в Москву. Что происходит с влюбленными в таком возрасте и при таких обстоятельствах, давно известно. «Ромео и Джульетту» никто не отменял. Там итальянцы в жаркой Вероне, здесь два полугрузина в холодной Риге. Нинуца оказалась не робкого десятка и нашла способ воссоединиться с любимым. В один прекрасный день она вылезла через окно, продала подружке свои шикарные заграничные туфли, купила билет на самолет и прилетела в Москву!

Они не шли и даже не бежали, нет! Они летели друг другу навстречу! И оказавшись в объятиях, превратились в целое и неделимое! А если и делимое, то только смертью! Увидев Нинуцу, полкурса (те, что мужского пола) тут же по уши влюбились в нее. В общежитии с завистью подслушивали, как протекают ночи любви двух голубков! А где еще ночевать?! В общежитии, конечно! За ширмой. Гога исхудал и осунулся от страданий. Он мучился от ревности, хоть не имел на это никаких оснований (натура такая). Чтобы окончательно убедиться в чувствах возлюбленной, в отчаянии он решил постричься наголо! Будет ли она его любить вот таким, изуродованным?! — истязал себя Гога. Зрелище действительно получилось неприглядное. Такое же, как когда мать постригла его наголо. Это если мягко сказать. Когда он смотрел на себя в зеркало, сердце замирало от страха. «Боже! Какой же ты урод!»

Увидев ненаглядного в новом «образе», Нинуца удивилась, но ничего не сказала, лишь крепко обняла его осиротевшую голову и прижала к своей пышной, юной груди.

— Я тебя люблю! Люблю! — страстно шептала она.

Гога заплакал. «Почему я сомневался в ней?! Почему?! Теперь волосы будут отрастать бог знает сколько! Вот идиот!» Но даже после этого страхи и сомнения не покидали его. У Гоги был приятель Юра, который учился в Школе-студии МХАТ. Вот уж кто был неописуемым красавцем! Вылитый Ален Делон! Даже Гога им любовался! И чтобы совсем уже убедиться в преданности «любви всей его жизни», Гога решил познакомить свою бесценную с «Аленом Делоном». Гога лысый. Тот нет. У того такая шевелюра — любой позавидует. «Хочу видеть, как она отреагирует на самого Делона!» — с трепетом в сердце решил Гога. И чем больше он истязал себя такими мыслями, тем сильнее страх и ревность раздирали душу. В глазах темнело. Он покрывался холодным потом при одной только мысли, что может произойти, когда они встретятся. Как-то вечером Гога напросился к Юре в гости и взял с собой Нинуцу. Юра жил со своей девушкой. «При таком раскладе ничего не должно произойти», — успокаивал себя Гога. Тем более, что Нинуца его любит. В этом он уверен. Но проверить все равно надо!

В первое же мгновение все стало ясно! Конечно же, «Делон» не мог не понравиться! Гогино сердце заледенело и остановилось. Он не мог пошевелиться и, кажется, даже перестал дышать. Обычно общительный и веселый, Гога вдруг стал необычайно задумчивым. Нинуца не могла понять, что стряслось с ее «голубем».

— Любимый, что с тобой?! — взволнованно прошептала она, глядя ему в глаза. — Ты разрываешь мое сердце! Ну, прошу, скажи! Я что-нибудь не так сделала?! Умоляю тебя, скажи! Я просто умру, если не скажешь! Открой мне свое сердце!

Ох!.. — как она умела говорить! Какой пыл! Какие слова! Но шок продолжался до конца вечера и несколько дней после. Сокурсники между тем посходили с ума от Нинуцы. Но к ним он не ревновал. А вот к Юрке! При одной только мысли его начинало трясти и сердце погружалось в глубокое уныние. Он никак не мог забыть, как она на него смотрела! Как улыбалась ему!

— Оооооххх! — стонал Гога, думая об этом, и кусая губы.

«Значит, все-таки не любит, как люблю ее я!» Теперь он знал, что значит быть брошенным в огненное озеро! Он даже проникся состраданием к тем несчастным грешникам!

Тут наступил новый кризис. Его срочно вызвали к ректору.

— Ситуация очень серьезная, Гога! — строго и холодно заявил Северин.

Оказывается, он похитил малолетку и увез в Москву. А это уже уголовщина!

— Да вы что! Какой бред! Она сама приехала! — с пылом оправдывался Гога.

— Вы там сами разбирайтесь, как хотите! Но девчонку срочно вернуть домой! Понял?! Это приказ! — обрушился Северин.

Услышав новость, Нинуца ринулась к ректору. Выслушав ее страстный лепет, Северин воскликнул:

— Приказываю домой! Немедленно! Если вы не хотите, чтобы ваш принц не вылетел из института! И это в лучшем случае…

Хождение по мукам началось. Сакварела сделала все, чтобы их связь стала невозможной, а жизнь превратилась в ад! Оба были измучены и находились в полном отчаянии. Гога принял решение — он бросит институт, и они уедут в какую-нибудь деревню. Там поженятся и, возможно, родят ребенка. И только тогда вернутся обратно. Все это он говорил Нинуце на лестничной площадке своего родного дома, задыхаясь и осыпая ее лицо страстными поцелуями.

— А в какую деревню? — с испугом спросила Нинуца.

— А какая разница?! В любую!

— Мне страшно! — вдруг воскликнула Нинуца. — Мне так страшно, Гога! Моя мать найдет нас везде! У нее такие связи! Посмотри, что она уже наделала! Я больше не могу! — шептала Нинуца, в отчаянии мотая головой. — Я измучилась! Я… я не знаю, что мне делать!

— Послушай, Нинуца, дорогая! Я готов на все! Только скажи! Давай уедем! Ну, прошу тебя! — умолял Гога, стараясь посмотреть в ее опущенные глаза.

Но Нинуца молчала и глаз не поднимала. И это молчание было таким громким, что колени у Гоги подкосились. Знакомое оцепенение и холод, испытанные у Юрки, вновь охватили его, но гораздо сильнее! Ему показалось, от этого безмолвия весь мир только что рухнул!

— Нинуца… — начал измученным голосом Гога, еле выговаривая слова. — Ты должна мне ответить. И ответить сейчас. Да или нет. Потому что, если ты сейчас не ответишь, я сяду в самолет и больше не вернусь. И мы никогда не увидимся.

— Но ты же должен меня понять! Мне так страшно! — в отчаянии прошептала Нинуца.

И этот шепот прозвучал так громко и нанес такой сокрушительный удар по сердцу, что Гога похолодел и застыл. Где-то минуту он не мог пошевелиться. Затем медленно поднял глаза и посмотрел на нее. Она стояла вся покрасневшая, опустив голову и плечи, скрестив перед собой руки.

— Хорошо, Нинуца… Ладно. Прощай! — сказал Гога, повернулся и ушел.

Он брел по улице разбитый и раздавленный. Так безнадежно и ужасно он не чувствовал себя никогда. Внутри все болело. Он знал, пути назад нет. Он уже никогда не вернется к ней, как бы ему ни хотелось. Гордость не позволит. И мужское самолюбие. Они сильнее его. Они всегда были сильнее. Он должен будет каленым железом выжигать ее из своего сердца. Из своей головы. Из памяти. Так уж он устроен. И ничего с этим не поделаешь. Должно было пройти несколько лет, чтобы боль, наконец, утихла. У молодости и максимализма свои законы. Он ее увидит еще раз в ресторане ранней осенью, на пустынном берегу того же Балтийского моря, где они провели свою первую ночь. Она будет сидеть в компании каких-то парней и оживленно беседовать. Заметив его, она быстро отведет взгляд, улыбнется сама себе и продолжит разговор. Потом они еще раз должны будут встретиться много лет спустя. У нее уже будет двое детей. Но в последний момент она передумает.

Известие о том, что какой-то студентишка, сопляк, да еще и русский, занял место грузина в Государственном эстрадном оркестре, вызвало бурю негодования. Масло в огонь подливала и манера поведения Гоги на сцене. Он мог повернуться спиной к залу, что тогда считалось глубоким неуважением к публике. В те годы певцы стояли в основном как столбы. В лучшем случае как статуи, умеющие двигать руками. Встретив ненавистные взгляды некоторых музыкантов, Гога не мог удержаться от смеха, что добавляло его выступлению еще больше огонька, а недоброжелателям — несварение желудка. Только Котик радовался своему новому артисту. Он видел в этом молодом певце нечто свежее и не давал его в обиду. Гога вот-вот должен был пройти первое боевое крещение на концерте в Минске. Директор «Рэро», бывший танцовщик ансамбля Сухишвили и отчизнолюбец, первым люто возненавидел «молодого выскочку». Голова патриота была настолько круглой, что напоминала кочан капусты, который при виде Гоги начинал сильно краснеть. Часть музыкантов примкнули к нему и стали придумывать разные козни. То вяло играли, то начинали не в той тональности, то не держали ритм. Попытки саботажа разрастались, как поганки после дождя. Но были и те, кому Гога нравился. В том числе и супруге Котика. Та приложила все усилия, чтобы его уже под конец сьемок все-таки включили в фильм «Рэро принимает гостей», где он исполнил французскую романтическую песенку, вызвав у присутствующих восторг, особенно у женской половины. Но настоящий поворот наступил в Минске, когда четырехтысячный зал встал и закричал «браво!», а раскрасневшийся от счастья Гога не переставал кланяться. Даже музыканты аплодировали ему стоя.

Но праздновать победу было рано. Когда победительницу Всесоюзного конкурса песни и гордость Грузии Нану Нагебашвили приняли в солистки оркестра, она тут же возглавила лагерь ненавистников. Она была высокой и стройной, с длинными музыкальными пальцами, напоминавшими когти орлицы. С выразительным, с небольшой горбинкой носом, густыми черными волосами и слегка раскосыми, темно-оливковыми глазами. Она походила на египетскую царицу. У нее был удивительной красоты голос, с необыкновенным драматизмом и огромным диапазоном. Когда она пела, мурашки пробегали по коже. Ее высокомерия и резкости побаивались даже мужчины. «Любовь» Наны Гога ощутил сразу. При его появлении ее черные глаза зажигались презрением, а пухлые губы искривлялись в оскале. Но против успеха не попрешь. Аплодисментов Гоге всегда доставалось больше. И это бесило царицу! Еще и потому, что при всех стрелах ненависти, которые она выпускала в его сторону, Гога оставался невозмутимым. Но время шло. Его отношение к делу и неизменный успех стали приносить плоды. Эмоции постепенно утихали. Гено Онашвили вернули в оркестр, они стали лучшими друзьями. Со временем волей-неволей Гога становился своим. Этому способствовало и открывшееся обстоятельство — в нем тоже течет грузинская кровь.

Гено был невероятно красивым, но ужасно неуверенным в себе. Перед выходом на сцену его буквально колотило от страха, и Гоге приходилось прикладывать немало усилий, чтобы успокоить друга. Гога тоже не был лишен того страха. Но у него был маленький секрет — звездное небо! Оно всегда успокаивало его. Чем дольше он на него смотрел, тем отчетливее осознавал, насколько ничтожно все по сравнению с этой необъятной Вселенной. Как крохотна Земля! Этот город и этот зал, где ему предстоит выступать. Мысль о том, что там сидят люди, пришедшие сюда чтобы немного отдохнуть и получить удовольствие, порождало в нем любовь и тепло. Публика это чувствовала и отвечала взаимностью. Этот маленький секрет отличал Гогу от остальных. Он умел затрагивать не только уши, но и сердца. Голос, наполненный любовью, всегда достигает своей цели.

«Рэро» много гастролировало. Жизнь протекала на колесах. Чувство реальности притуплялось. Все происходило как в полусне. Когда Гоге выпала честь выступать в Звездном городке и общаться с женой Гагарина и космонавтами на равных, ощущение реальности вовсе пропало.

Выступление в закрытом Академгородке в Новосибирске, мозговом центре советской науки, тоже оставило неизгладимое впечатление. Там он познакомился с главным геометром страны академиком Александровым, математиком с мировым именем. Тот пригласил его к себе домой, где неожиданно признался — с ним произошло то же самое, что и с Гогой, когда он видел будущее. Между ними завязался необычный разговор.

— Вы знаете, — задумчиво сказал Гога, — Я не читал в достаточной мере философов. Но часто задумываюсь, почему некоторые мысли приходят мне сами, без моего приглашения. А потом выясняется — они давно известны и выражены древними. Для меня остается загадкой — как так получается, что мои мысли сотни или даже тысячи лет спустя совпадают с мыслями этих людей?! Значит, должен существовать вселенский разум, к которому некоторым людям удается подключиться, вне зависимости от их местонахождения или времени, в котором они живут.

Академик внимательно слушал. На его лице появилась еле заметная улыбка.

— Мне понравилось ваше рассуждение о вселенском разуме. Конечно, эта идея далеко не нова, но не каждый о таких вещах задумывается. А теперь можете еще раз рассказать о том случае, когда вам, как вы утверждаете, удавалось видеть будущее?

Гога пересказал историю с банками.

— Я ученый и в такие вещи, конечно, слабо верю, тем более не говорю о них. Но вам скажу. Со мной тоже случилось подобное. То, что меня должны назначить ректором Ленинградского университета, я не знал. И вот иду по улице и, еще не дойдя до здания университета, издалека почему-то смотрю на крышу. А там вижу: стоит моя статуя, как статуи святых на крыше собора Святого Петра в Ватикане. Я подумал, померещилось. Смотрю опять. Нет — не померещилось. Стою, никуда не делся. Я решил, что, наверное, сильно устал. Отмахнулся и пошел дальше. На следующий день узнаю, что меня назначили ректором университета. Представляете?

— Именно об этом я и говорю. Как вы можете, например, объяснить тот факт, что гибель «Титаника» была предсказана за 14 лет до события? Причем даже до того, как «Титаник» был спроектирован!

— Впервые слышу.

— Смотрите! — загорелся Гога. — Еще в 1898 году американский писатель Морган Робертсон опубликовал небольшую новеллу под названием «Futility», которую в 1912-м переименовал в «Крушение «Титана». Где он в подробностях описывает, как самый большой пассажирский лайнер в мире терпит крушение, натолкнувшись на айсберг в Северной Атлантике в апреле месяце. Причем имя корабля «Титан» почти идентично имени «Титаник». И месяц, в котором «Титаник» затонул, так же был апрель! И так же в Северной Атлантике! Вот как вы это можете объяснить?

— Да уж… Мистика какая-то!

— А вот у меня в связи с этим возник вопрос, — продолжил Гога. — Если можно предсказать событие, значит, оно уже кем-то запрограммировано? Или как говорят, прописано?

— Думаете, «Ни один волос не упадет с головы…»

— А это что?

— Ничего… Узнаете… Когда-нибудь узнаете.

— Я думаю, в человеке существует механизм, позволяющий ему иногда заглянуть в планы Бога. Бог и судьба неразделимы. Господь прописывает, а судьба прописанное приводит в исполнение.

— Этому вас учили в Щепкинском училище?

— Ха-ха-ха. Не совсем. А что вы думаете о свободной воле, которой человек наделен от рождения? Она существует? Вот этому нас учили.

— Конечно! Каждый человек способен выбирать свои действия.

— А насколько мы принадлежим самим себе? Ведь мы же продолжение наших предков, которые ушли, но не исчезли и живут в нас. Тогда не только мы выбираем наши поступки, но и они?

— Ну так вы можете дофилософствоваться до того, что сам человек ни за что не отвечает.

— Хммм… Но вам не кажется удивительным, что глаза ребенка могут быть похожи на глаза бабушки? Или руки младенца — на руки прадеда? Как бессмертная идея, путешествующая во времени. И кто ее автор, никому не известно.

Они еще долго говорили. Двадцатиоднолетний юноша и гений науки. Через некоторое время Гога получил от Александрова письмо со стихом, посвященным их встрече. Гога его потеряет. О чем будет жалеть всю жизнь.

Переезжая из одного города в другой, Гога и Нана на некоторое время оказались в одном купе. Пик неприязни уже прошел. Но особой любви тоже не наблюдалось. Нана была начитанной и образованной. Склонной к философствованию, что заставляло ее смотреть на окружающих свысока. Гога не был исключением. Завязался разговор. Она продемонстрировала ему в ярких цветах всю палитру своей эрудиции и, закончив, со снисходительной улыбкой посмотрела на него. Было видно — ничего, кроме молчания, она от «собеседника» не ожидает. Но монотонный стук колес настраивает на философский лад. И Гога заговорил. Продлилось это допоздна. Когда он закончил, ее оливковые глаза были застывшими, и в них словно звезды мерцали слезы. Не в силах оторвать от него взгляда, она встала, нежно погладила его по щеке своими музыкальными пальцами и, не сказав ни слова, вышла из купе. С этого момента ночь превратилась в весеннее утро. Теперь никто не смел даже косо посмотреть на Гогу. Одного ее взгляда было достаточно. Она стала задумчивой и замкнулась в себе. Преображение заметили все. Пошли слухи. Звукорежиссер Коля (русский) как-то неудачно пошутил с Наной: мол, не пора ли выходить замуж, ну, или завести кого-нибудь? Ей было уже двадцать пять. В Грузии это считалось зрелым возрастом для девушки. Но такие комментарии здесь считались глубоко оскорбительными для женщины. Посмотрев на него леденящим взглядом, она прошипела:

— Еще раз скажешь подобное, и мои братья порежут тебя на кусочки.

Коля наделал в штаны. Сомнений не было, что она не преувеличивает.

Встретив Гогу, Коля предупредил:

— Слушай, ты поосторожнее. Знаешь, что про вас уже говорят? Если ты ее хоть пальцем тронешь… — и, перекрестившись, пересказал Гоге тот разговор с Наной. — Мы-то не понимаем, а у них здесь с этим очень строго, — вспотев, добавил Коля и приложил палец к губам: — Только я тебе ничего не говорил!

Гога едва сдерживал смех, глядя на испуганное лицо Коли. Ничего подобного он делать не собирался. Хотя Нана уже становилась ему небезразличной. Но Гога знал — если сделает первый шаг, без свадьбы не обойтись. Он вел себя с ней осторожно и бережно, чтобы не задеть ее чувства. Чувства прекрасной грузинской девушки. Ну, а там пусть говорят, что хотят.

Как гром среди ясного неба прозвучало известие: «Рэро» едет на гастроли в Марокко и Тунис! Эта новость заставила Гогу вздрогнуть. «Неужели вот оно?! Тот самый долгожданный момент?! И что теперь? Бежать? А что будет с мамой?!» Независимо ни от чего он это сделает! Должен сделать! На оформление загранпаспорта времени почти не оставалось. Ко всему прочему его вызывали в военкомат. «Надо же! Еще не успел порадоваться — уже палки в колеса». В памяти всплыл бесславный побег в Швецию. Но тогда ему было одиннадцать лет! «А сейчас… Сейчас уже все серьезно!» Чтобы отделаться от армии, надо было заплатить 700 рублей. А чтобы экстренно урегулировать вопрос с загранпаспортом — еще 300. Таких денег у Гоги не было. Котик старался уладить проблему по своим каналам, но подпирало время. Все решила Нана. Она принесла деньги и просто сказала:

— Отдашь, когда будут.

Однако в последний момент гастроли отменили. Тут Гога как будто проснулся. «Я сумасшедший! Действительно сумасшедший! Неужели я мог совершить столь безумный поступок? А что, если бы меня поймали и вернули? Никто вокруг даже не подозревает, что творится в моей больной голове!» Но он был как будто заколдован! Загипнотизирован! И руководило им нечто гораздо сильнее его! Нечто, лишившее его разума. «Даже маму не пожалел! Боже, я действительно рехнулся!» Он вспомнил, как еще в прошлом году сидел в номере гостиницы «Виру» в Таллинне и смотрел на Финский залив, на полном серьезе думая о том, как пересечет его на шине от самосвала. Даже сделал чертеж шины — с двойным дном. По «Голосу Америки» он слышал, что какому-то поляку удалось это.

Узнав об отмене гастролей, Гога подумал: «Значит, еще не судьба. Но почему я убежден, что рано или поздно это произойдет?! И я здесь все равно не буду жить!»

С того момента, как Гога произнес роковые слова «Ну, что, Лейка? Пора валить?!» произошло одно ужасное событие. Гога встретил Наташу и безумно влюбился!

Впервые он увидел ее в ресторане, находящемся в полуподвальном помещении бывшей школы, куда он со своим дружком Борей-каратистом прибыл поужинать.

Она сидела с парнем. С прямой спиной, с гордо поднятой головой. Ей было лет восемнадцать. С ее лица не сходила насмешливая улыбка, когда она чинно ела маленькими кусочками, запивая красным вином из хрустального бокала. Выше среднего роста. Немного широкоплечая. С пышными, темно-рыжими волосами и с изумрудного цвета глазами. Ровный нос и необыкновенно пухлый рот, напоминавший юную Софи Лорен. Когда Гога увидел ее, он окаменел. Такое с ним было только раз в жизни — когда он впервые увидел Нинуцу. Он знал, что не уйдет отсюда, покуда не познакомится с ней или хотя бы не узнает ее имя. Увести такую невозможно. Пнув Борю ногой, Гога с восхищением прошептал:

— Посмотри!

Боря лениво оглянулся и безразлично пожал плечами.

— Ничего особенного.

— Ничего особенного?! Да ты посмотри!

Гога не мог оторвать от нее глаз. Она наконец обернулась. Ее щеки вспыхнули, она слегка прикусила нижнюю губу и тут же отвернулась. При каждом взгляде на нее Гогино сердце останавливалось и внутри все холодело. Он ее уже безумно ревновал к человеку, сидящему напротив нее. Заиграла музыка.

— Боря, а что, если я ее приглашу на танец? — со страхом прошептал Гога.

Боря вальяжно обернулся, бросил небрежный взгляд на парня и нагло засмеялся, обнажив свои крепкие зубы.

— Скажи ему, что я разрешил.

Когда Гога вежливо попросил у парня разрешения пригласить его даму на танец, тот неожиданно спокойно ответил:

— Пожалуйста.

Наташа вспыхнула. Бросила на парня выразительный взгляд и покраснела. Секунду подумала и встала. Когда прижимаешь человека, в которого уже безумно влюблен… Нервная дрожь смешивается с блаженством, и тебя переносит в другой мир. Ты не веришь в происходящее. У тебя только одно желание — чтобы это никогда не заканчивалось! Они почти не разговаривали. Он лишь назвал свое имя. Она — свое. Проводив ее обратно, Гога поблагодарил парня и вернулся к своему столу. Теперь его голова была забита только ею! Он ждал момента. Наконец, она встала из-за стола и вышла. Гога поймал ее у гардеробной.

— Послушай!.. — сказал он и впал в транс. А очнувшись, не мог поверить, что она согласилась с ним встретиться!

— Только на минуту! На троллейбусной остановке, в центре города в двенадцать часов, — резко сказала она и быстро удалилась.

Гога опоздал буквально на секунду. Лишь увидел, как троллейбус с ней тронулся. Он закричал:

— Наташа!

Но она не слышала. Пробежав несколько десятков метров, он остановился и, задыхаясь, выпалил:

— Бесполезно!

Забыть Наташу Гога не мог. А где ее искать, не знал. Чему на самом деле был рад. «Какой же ты безумец! Скоро уезжать. Причем навсегда! И вот что ты себе придумал под завязку! Любовь-морковь!» Но как бы он ни старался корить себя и даже нравоучать, она не выходила из головы. Удивительным образом Наташа вновь появилась ниоткуда. Она шла по улице с подружкой и, смеясь, что-то бойко ей объясняла…

Гога и Лея договорились — их брак будет фиктивным. Но в глубине души он понимал — Лея надеется на другое. Она знала его лучше всех (разве что уступая Зине) и верила — со временем все образуется, и они будут вместе. Поэтому сейчас Гога чувствовал себя ужасно! Он совсем запутался. Тяжелое, черное предчувствие терзало душу. А тут еще и Леина соседка предложила погадать. Они зашли в ванную, и та разложила пасьянс. Посмотрев на карты, она мрачно произнесла:

— Путь впереди будет очень сложным. Много мук придется пройти…

И чем дольше Гога ее слушал, тем стремительнее его сердце скатывалось вниз, покуда не оказалось в желудке, и холодные мурашки пробежали по бокам.

О предстоящей свадьбе они с Леей почти не говорили. Наташе он тоже ничего не сказал. Она вела себя недоступно. Что еще больше разжигало страсть. Все происходило как в тяжелом сне, от которого он никак не мог проснуться. Неделю Гога провел перед свечой, колдуя, чтобы Наташа его полюбила. Не подозревая, какой это тяжелый грех. Но судьба уже крепко держала бразды в руках и неумолимо вела к намеченной цели. Из комсомола его исключили молча, когда в «предателе» узнали солиста Мюзик-Холла. Семнадцатилетняя девчонка в окошке для пропусков в священном негодовании воскликнула:

— Я бы лучше покончила жизнь самоубийством, чем сотворила такое!

«Вот дура!» — подумал Гога. Хотя теперь уже не был уверен, что та настолько дура.

Свадьба прошла спокойно. Без помпы. Но с фатой и с белым свадебным платьем. Гога взял Леину фамилию. Надо было избежать лишнего внимания, когда они будут подавать документы. Он позвонил Наташе и сказал, что уезжает. Вот уже неделю ее было не узнать. Как будто подменили. Словно она почувствовала, что произошло что-то ужасное! Что-то непоправимое! Если раньше ему приходилось чуть ли не на коленях умолять ее о встрече, то теперь она сама горела желанием его видеть.

Ответ из ОВИРа пришел через три недели. «Все! — подумал Гога. — Это конец! Так быстро визу не выдают. Конец карьере! Конец всему!» Но это был не конец, а только начало.

Зина, как в кошмарном сне, деньги, предназначенные для отъезда, впопыхах забыла в шкафчике на работе и чуть не сорвала все планы. Но, помчавшись обратно, нашла их целенькими и невредимыми на том же месте. Ночь перед отъездом Гога провел с Наташей. Это была ее первая ночь с мужчиной. И она его уже теряет! Она была в смятении! Не могла поверить в то, что он говорит. Вся в слезах. В полном отчаянии. Безумно влюблена. Она не хотела верить! И только шептала:

— Зачем я тебя мучила… Прости! Прости!..

Но ни жаркие поцелуи, ни слова «люблю! люблю!» не могли остановить ее слезы. Все как в болезненном бреду. На лицах безграничная печаль, мука и боль! Взгляды, полные отчаяния. Утро было безумно мучительным. Оба знают, что изменить ничего невозможно. Гога опаздывал. Чемоданы уже собраны. Дома у Леи его ждала мать и Леина семья. Инна сидела с заплаканным лицом. Никто его ни о чем не спрашивал. Зина смотрела на сына с укором и болью — объявиться утром, перед самым отъездом!

Двадцать третьего февраля 1974 года, в День Советской армии, в 17.45 с Рижского вокзала готовился к отправке поезд Рига — Варшава.

Перрон был переполнен. Кто-то пел под гитару. Многие плакали. Слышались последние надрывные «прощай». Кто-то старался держаться. Некоторые успокаивали. Говорили, что обязательно встретятся вновь. Но всем было понятно: еще немного, и их судьба изменится навсегда. Многие уже никогда не увидятся. Гога отсутствовал. Оцепенелый, с отреченным взглядом, он наблюдал за всем происходящим, как в немом кино, ничего не слыша. Он был не здесь. Он был там. Далеко, на окраине города, в небольшой комнатушке, положив больную голову ей на колени. Она сидела молча, обессиленная, и нежно гладила его по голове. Горячие слезы большими каплями падали ему на щеку, обжигая все внутри. И ему вдруг так захотелось остаться! Он клялся, что обязательно вернется за ней! И единственной мыслью, сверлившей его помутневшее сознание, было «Что же ты наделал?! Что ты наделал?!»

Зина не отрывала взгляда от его лица. Изучала каждую черту, каждую морщинку, стараясь запомнить навсегда. Гога очнулся, услышав ее встревоженный голос:

— Гога, сыночек… Это к тебе!

Перед ним стояла незнакомая женщина лет сорока с букетом алых роз. В ее глазах читались боль и растерянность.

— Я Наташина мама, — тихо сказала она и протянула ему цветы. — Это вам от Наташи. Она не смогла прийти. Не хватило сил. Наташа также попросила меня вас поцеловать.

Зина наблюдала за этой сценой с широко раскрытыми глазами. Она и слова сказать не успела, как женщина поцеловала Гогу в щеку и исчезла.

— Ничего не говори! — воскликнул Гога. — Прошу тебя, мама! Возьми это и сохрани! — и протянул букет Зине.

Все уже вошли в вагоны и теперь столпились у окон. Заплаканные глаза с обеих сторон… Прощальные воздушные поцелуи… В ответ возгласы с перрона:

— Обязательно увидимся! Обязательно!

Прозвучал последний свисток. Поезд дернулся и стал медленно ползти. Гога стоял у открытого окна, просунув руку навстречу Зининой. С каждым стуком колес Зина прибавляла шаг.

— Мама! Только не плачь! Только не плачь… — стиснув зубы, повторял Гога, сам едва сдерживая слезы.

— Не буду! Не буду, сыночек! — повторяла Зина и все быстрее и быстрее бежала по перрону.

Больше не в силах бежать, она сорвала с плеч косынку и замахала ею. И все махала и махала… Не выдержав, она упала на колени и разрыдалась.

Через семнадцать дней Зине исполнялось пятьдесят лет.

Все произошло так, как предсказала ее покойная мать тогда, во сне. Зина только что потеряла сына. А Гога будто стоял на палубе огромного белого лайнера, уносящего его в неизвестность. В неведомое будущее. И тоже махал и махал ей рукой, исчезая в пучине серых облаков.

Это была самая темная ночь в его жизни. Он чувствовал себя как преступник, совершивший убийство и пустившийся в бега. Смотреть Лее в глаза он не мог. Она молчала и задумчиво глядела в окно, где мелькали огни фонарей и свет из окон домов.

В Варшаве их встретил Томаш и приютил у себя на пару дней. Он уже занимал высокий пост в правительстве и, конечно, сильно рисковал. Но старая дружба не позволила поступить иначе.

Томаш (он же Ян) был гением. Он спал не более трех-четырех часов в сутки. Умел находить решения, которые другому бы и в голову не пришли. Все знали, что он иностранец и учится в Москве в Высшей партийной школе при ЦК КПСС, которую заканчивали матерые политики, включая самого Брежнева. Как он там оказался в свои неполные тридцать, оставалось загадкой. Гога познакомился с ним в Щепке, когда Том навещал друзей на студенческой вечеринке. Поклонники засыпали Тома вопросами, на которые он не уставал отвечать, давал каждому дельный совет, одаряя своей светлой и радостной улыбкой. Его появление всегда вызывало необъяснимый восторг. Все, кто знал Тома, буквально обожали его! У него была необыкновенно положительная энергия, которой он щедро делился, притягивая к себе людей, как магнит. Это был поистине уникальный дар. Томаш также выделялся внешностью. Его нельзя было спутать ни с кем! Крупный и высокий, он походил на огромного плюшевого медведя. Носил длинное, приталенное черное пальто на меху и меховую шапку того же цвета. Он скорее напоминал русского купца, нежели будущего важного партийного деятеля. Мясистое лицо, как у симпатичного поросенка. Небольшие, необыкновенно ясные, голубые глаза, светящиеся умом. Густые, пшеничного цвета волосы всегда были аккуратно подстрижены. А рот с тонкими губами словно был высечен ножом на деревянной кукле. Когда он появлялся, казалось, будто кто-то только что зажег новогоднюю елку, и всем становилось радостно на душе. С Гогой он подружился сразу, почувствовав в нем яркую творческую натуру. Он и сам был таковым. Гением он окажется и в своей сфере, что впоследствии подтвердится его головокружительной политической карьерой в Варшаве. Помимо творческой молодежи, у него был еще один круг общения. Круг из другого мира. И эти два мира он никогда не смешивал. Гогу это всегда удивляло, но мало интересовало, поэтому он и не спрашивал. Они часто виделись, много говорили, философствовали. Мечтали о будущем и всегда с любовью вспоминали своих матерей. Том тоже вырос без отца. При всей очевидной неординарности в душе Том оставался мальчишкой. Обожал балет. Они часто вместе посещали Большой театр. Денег у обоих на такую роскошь не было. Томашу приходилось применять свое «летальное оружие» — очаровывать билетерш! Те на свой страх и риск пропускали их «зайцами». В зале они пристраивались на откидные и, как завороженные, смотрели очередной спектакль. Как-то раз, выходя из Большого, они увидели чету Брежневых. Те чинно выходили через служебный вход и загружались в правительственную «Чайку». Такого выражения лица у Тома Гога еще не видел. Это был взгляд сосредоточенный, напряженный, столь не свойственный ему. Когда машина отъехала, он как-то странно ухмыльнулся и о чем-то задумался. Затем повернулся к Гоге и сказал:

— Через три месяца я уеду на этой «Чайке» вместе с ними.

Гога засмеялся.

— Да ладно!

— Вот увидишь! — уверенно повторил Том.

Через три месяца Том торжественно сидел с четой Брежневых в правительственной ложе. После спектакля, как и обещал, уехал с ними на той самой «Чайке». Как ему это удалось, так и осталось тайной. Он никогда не говорил об этом и лишь по-мальчишески смеялся, когда Гога его спрашивал. Прошло еще немного времени, и Том стал приближенным лицом семьи генерального секретаря. Особенно обласкан был его супругой. Та, видимо, тоже капитулировала под его чарами и обаянием. Теперь они с Гогой виделись реже. Иногда пили кофе в гостинице «Интурист». Там Гога впервые увидел Мишу, нового приятеля Тома. Миша был высокий и стройный. Сдержанный по характеру. От него веяло холодком и расчетливым умом. У Гоги сразу что-то внутри скомкалось. Он даже почувствовал некую неприязнь, что оказалось взаимным. Это был первый случай, когда Том по непонятной причине впустил Гогу в тот самый «другой мир». В мир, где он сам был совершенно другим. Серьезным и заговорщицким. Так не похожим на того, каким знал его Гога.

Прошло несколько месяцев после их последней встречи. Гогу позвали к телефону общежития. Звонил Том и просил встретиться в обычном месте, в гостинице «Интурист».

— Надо поговорить.

Когда Гога зашел, Том уже сидел за столом, что показалось Гоге странным. Ведь обычно Том опаздывал и, смеясь, лишь извинялся. А тут вот — уже сидит. И настроение не такое, как всегда. Сосредоточен. Поглядывает в окно. Увидев его, Том как-то неестественно засмеялся.

— Привет! — поздоровался Гога.

— Привет! Ха, ха, ха… Ну да… Садись.

«Ну да» Том повторял часто. Видимо, тянул время, чтобы найти нужные слова.

— Как ты? — поинтересовался Том.

— Да ничего. Все как обычно. Занятия, репетиции… Ну, ты знаешь…

Выдержав паузу, Том слегка наклонился и тихо произнес:

— Послушай, Гога, у меня к тебе очень серьезный разговор…

Затем выпрямился, улыбнулся и посмотрел Гоге прямо в глаза, как бы оценивая — а можно ли этому человеку довериться? Потом медленно продолжил:

— Ты знаешь мои отношения теперь… Ну, ты понимаешь, о ком я…

— Ты имеешь в виду…

— Да.

— И?

— Так вот… Жена этого человека обратилась ко мне за помощью.

— За помощью? К тебе? — вытаращив глаза, тихо переспросил Гога.

Том кивнул и продолжил:

— Послушай, то, что я тебе сейчас скажу, должно остаться между нами. Понимаешь?

— Как скажешь.

— Так вот, внучка этого человека совсем отбилась от рук. Дедушка и бабушка очень переживают…

— И?

— И бабушка обратилась ко мне с просьбой. Надо найти молодого человека. Конечно, красивого, в которого внучка могла бы влюбиться.

— Ну, бля!.. — тихо фыркнул Гога и захихикал. — Что, для этого нужна целая военная операция?

Том зыркнул по сторонам.

— Для такого уровня, да.

— У них там что, своих нет? — спросил Гога и вновь засмеялся.

Том легкомыслия не оценил и с тревогой посмотрел на Гогу.

— Прости! Просто звучит невероятно.

— Знаю. В том-то и дело, что свои есть. Но они-то как раз и являются проблемой. Все одного круга. Как говорит бабушка, балбесы и дармоеды. Она хочет внучку из этого круга вытащить. Найти человека простого, серьезного и перспективного… Ну, и, конечно, как я уже сказал, красивого.

«Да уж… По-моему, он не обо мне говорит», — подумал Гога.

— Ну, хорошо… А я-то тут при чем?!

— Мой выбор пал на тебя, — ответил Том и посмотрел на Гогу. — Что скажешь?

Гога недоверчиво взглянул на него.

— Ты уверен?! — прищурив глаза и скривив улыбку, спросил Гога.

— Не знаю. Есть еще Миша. Но ты первый. Только, конечно, если мы договоримся. Это может быть большим шансом для тебя в жизни.

— Ну, ты даешь! А как хоть зовут эту внучку?!

— Неважно.

— Ну, а сколько ей лет? Красивая хоть?

— Девятнадцать. Да, красивая.

— Ну, это уже хорошо. Давай говори, что надо делать.

— Сейчас все объясню. Но обещай… если мы не договоримся, эта информация никогда никуда не уйдет.

— Том!.. — сморщился Гога. — Давай продолжай!

Том в деталях объяснил ситуацию и свой план. Закончив, он вопросительно посмотрел на Гогу.

— Хммм… Дааа…

— И зовут ее Виктория, — добавил Том.

— Красивое имя… Слушай, Том, — слегка помрачнев, начал Гога. — Ты же меня знаешь. Если она… ну, эта…

— Виктория…

— Да, Виктория… Ну, если эта Виктория мне понравится, и мы с ней сойдемся… Ну, тогда почему бы и нет? Ну, а если не сойдемся… тогда сам понимаешь… Я… Ну, как тебе сказать… Ты же знаешь, я от баб говно терпеть не буду.

Настала пауза. Том рассмеялся, посмотрел на Гогу и затем снова в окно. Было видно — его гениальный ум что-то просчитывает. Затем вновь повернулся к Гоге.

— Дело в том, Гога… что, когда я тебя познакомлю, будет уже поздно. Дороги назад нет. Иначе — провал. А я такого допустить не могу. Ты это понимаешь? Здесь уже будешь не только ты, но и я…

— Понимаю, — вздохнул Гога и задумчиво посмотрел в окно. — Ты хорошо подумай. Не хочу тебя подставлять. Я тебе сказал, что думаю. А ты уже там сам смотри. Ну, бля… вообще! Кто бы поверил! Внучка самого! — хлопнув себя по лбу, тихо сказал Гога.

Том с опаской оглянулся и тоже тихо засмеялся.

— Может быть, тебе все-таки лучше Мишу? Он похож на такого, кто смог бы. Эмоций ноль. Весь такой важный…

— Ладно, ладно. Подумаю.

После этого разговора они не виделись несколько месяцев. Вскоре Гога узнал, что Миша женился на внучке Брежнева, Виктории. Некоторое время спустя он их встретил в Большом театре. Миша холодно поздоровался и уселся в первом ряду. Гога кивнул в ответ и направился к задним рядам.

Спустя время Том вернулся в Варшаву. Там он занял высокий пост в кабинете генерала Ярузельского. Пожалел ли Гога, что не использовал возможность? Нет. Этим как раз он сможет гордиться. Шлюхой он никогда не был. Когда стала разваливаться коммунистическая Польша, Том был в панике и опасался за свою жизнь. Гога уже жил в Америке.

— Для тебя всегда есть место.

Но Том приглашением не воспользовался. Как и следовало ожидать, с его талантами он быстро адаптировался к новой реальности. Открыл адвокатскую контору и стал агентом известных спортсменов.

Годы спустя они вновь встретились в Варшаве. Том много пил, что раньше казалось немыслимым, и был окружен высокими миловидными парнями, спортсменами. Здесь Гога узнал много нового о своем друге. И на что пришлось закрывать глаза.

После того, как они побыли у Тома несколько дней, Гога и Лея продолжили путь в Вену.

Вена 1974 года была городом-сказкой. Казалось, она пребывает в вечных рождественских праздниках. Гога чувствовал, как этот город обволакивает его теплом, что исходило от его чистых улочек, ароматных булочных, уютных кафе и маленьких магазинчиков, светящихся, словно они игрушечные. С красивыми, хорошо одетыми людьми, чинно идущими по улице, и всеми прочими атрибутами, присущими, как ему когда-то представлялось, настоящей загранице. Такого мирного, благополучного города Гога не видел никогда.

Когда после агрессивной и настойчивой агитации они отказались ехать в Израиль, их отправили в Рим.

Годы спустя Гога вновь оказался в Варшаве, узнав, что Том знаком с президентом «Певекса» Марианом Захарским. «Певекс» была крупнейшей компанией в Польше, с годовым оборотом в пару миллиардов долларов и с сетью магазинов по всей стране. Это представляло невероятную возможность для новоиспеченных бизнесменов советского разлива. Особенно для таких, как Авергольц и Сеня, собаку съевших в торговле. Поставь в такую сеть хоть иголку — и ты уже богатый человек. У бизнесменов глазки загорелись и сердечки застучали, хоть Сеня и сильно сомневался в возможности встречи с таким человеком.

— Ты еще раз проверь, — прокряхтел он. — Чтобы зря бабками не сорить.

Гога вновь позвонил Тому:

— Ты уверен, что сможешь устроить встречу с этим человеком?

Том рассмеялся.

— Послушай! Он считал за честь, когда я принимал его у себя. Конечно, смогу!

В Варшаве Том предупредил:

— Это очень серьезный человек. Самый большой бизнесмен в стране. Его фирма — крупнейшая в Польше, сотрудничает с известнейшими компаниями мира. Так что будьте готовы. Чтобы мне потом за вас не краснеть.

Сеня и Авергольц подготовили список. Но Сеня продолжал ныть.

— Только бабки зря засадили! — негодовал он, издавая шипящие звуки, похожие на кипящий чайник. — К таким людям войти невозможно!

— Ну, достал уже! — воскликнул Гога. — Ты что, не понял, какое положение занимал в правительстве Том?!

— Да, Сень, успокойся! Завтра все увидим, — прокартавил Авергольц и бросил хитрый взгляд на Гогу. — Жора же у нас серьезный пассажир! Правда, Жора?

— Как вы меня достали! — помотав головой, пробормотал Гога.

На встречу с Захарским Том пришел весь сияющий и вылизанный. Ночь перед этим Гога промучился, размышляя, что он мог бы предложить, если все остальное не прокатит. Ведь такая возможность представляется раз в жизни! Гога дружил с Бернаром, менеджером ресторана «Спаго» (в то время самого знаменитого ресторана в Лос-Анджелесе), известным знатоком вин. Год назад тот снял видео «Знаменитости о винах» с участием крупнейших звезд Голливуда. Гога же уговорил студию «Парамаунт» стать с ним эксклюзивными дистрибьютерами этого фильма. И тут Гогу осенило! «А почему бы мне завтра (если все вдруг провалится) не предложить Захарскому, чтобы видеобиблиотека студии «Парамаунт» продавалась в его магазинах! У «Певекса» 1200 магазинов! Это гигантская сеть! А Польша — огромный рынок!»

Мариан оказался высоким, плечистым человеком лет сорока. В отличной физической форме. С ясными, умными, с некой хитринкою, пронзительными голубыми глазами, которые смотрели с невозмутимой уверенностью. В первую очередь Гогу поразил его чистейший английский язык. Такого Гога у людей из Восточной Европы не слышал. Второе, что Гога запомнил и что его неприятно поразило, — рукопожатие. Это было не рукопожатие, а «удушение», медленное сдавливание руки. Вроде того, как большой, сотканный из одних мускулов удав душит кролика. Сеня сидел за столом весь красный и периодически пыхтел. Видимо, все еще не верил, что находится в кабинете президента «Певекса». Гога старался не нервничать и сидел со спокойным лицом. Мариан слушал картавое изложение Авергольца потенциальных бизнес-идей с вежливой улыбкой. Кивал для приличия. Обводил оценивающим взглядом гостей-бизнесменов. Было видно — ни одно из предложений его не заинтересовало. Он лишь повторял, что по таким товарам у них уже есть долгосрочные контракты с другими фирмами. И чем дольше это продолжалось, тем больше ситуация заходила в тупик. Встреча подходила к концу. Гога сидел как на иголках. Чувствуя, что эта редкая возможность ускользает, он не выдержал.

— Мариан… у вас же 1200 магазинов, я правильно понимаю?

— Правильно, — ответил босс.

— А возможно ли организовать в этих магазинах отдел для продажи и аренды видео? Ведь сейчас это очень популярно.

В глазах Мариана загорелся огонек.

— Продолжайте, — сказал он и с любопытством посмотрел на Гогу.

— Дело в том, — продолжил Гога, — что я сотрудничал и до сих пор сотрудничаю со студией «Парамаунт». Думаю, вам это имя известно.

Мариан усмехнулся.

— Я бы мог предложить студии, чтобы их видеобиблиотека проходила через вашу сеть. По-моему, они на польском рынке еще не присутствуют. Во всяком случае, я не заметил. А у вас сорок миллионов населения. Огромный рынок! Думаю, они могли бы заинтересоваться.

Том бросил на Гогу удивленный взгляд. Наступила тишина.

— Даа… — спокойно протянул Мариан. — Это интересная идея.

Сеня и Авергольц переглянулись. Том оживился. Гога сидел в напряжении, ожидая, что скажет Мариан. Он вновь бросил взгляд на Гогу, загадочно посмотрел перед собой на стол и постучал пальцами. После небольшой паузы Мариан прервал тишину.

— Если вы сможете такое организовать, — решительно заявил он, — то все наши магазины будут к вашим услугам. Эта идея мне очень нравится! У нас есть вся инфраструктура и логистика для такого рода проекта.

Сеня и Авергольц заерзали на стуле. Том засиял. Он, видимо, уже потерял всякую надежду.

— Как я уже упомянул, мы самая большая компания в стране. Причем еще и государственная. Но думаю, это ненадолго, — добавил Мариан и посмотрел с лукавой улыбкой на Тома. — «Парамаунт» нам, безусловно, подошел бы. Так что с нетерпением буду ждать ваших предложений.

Все вышли из кабинета раскрасневшиеся и немного растерянные (кроме Мариана). Он вновь удушил Гогину руку и приветливо улыбнулся ему. Договорились в следующие два дня созвониться. Сеня и Авергольц совсем притихли. Авергольц лукаво поглядывал на Гогу, не зная, как реагировать на финт (как он выразился), который Гога только что выкинул. Гога лишь пожал плечами.

— Сам не знаю, как получилось.

Дождавшись, когда в Калифорнии наступит утро, Гога ринулся к телефону. Он застал своего хорошего знакомого и главного по международной дистрибуции. Рассказал о состоявшейся встрече и об открывавшейся возможности. Тот неожиданно рассмеялся и воскликнул:

— You have the best timing in the world! (Смысл: Гога позвонил в самое подходящее время.)

Оказывается, у «Парамаунт» в Польше есть представитель. Но это маленькая компания. Контракт с ней на днях заканчивается. И, конечно же, студия была бы заинтересована, чтобы их представляла более крупная организация. Поэтому пообещал в срочном порядке переговорить с руководством. Гога сидел остолбеневший, не веря своим ушам. Придя в себя и трясясь от радости, он набрал Тома.

— Том! Томик! По-моему, у нас все может получиться! — воскликнул чуть ли не в истерике Гога. — Я только что говорил со студией!

— Ну, даа… таак… ха-ха… это прекрасно!.. — как после похмелья воскликнул Том. — По-моему, ты Мариану очень понравился. И твое предложение тоже. Даа… хах…

— Но смотри! — все еще волнуясь, продолжил Гога, — если все срастется, мы должны будем обговорить все условия с Марианом. Подписать с ним контракт, чтобы потом не получилось… Ну, ты понимаешь… Это уже твоя задача. Это твой человек. И ты за него отвечаешь. Я отвечаю за сделку со студией. Хорошо?!

— Ну, да, да… ха! Хорошо… Я уверен, все будет в порядке.

Сеня в этот день умудрился сожрать прогнившую сосиску. К великому удивлению Гоги, это вызвало у него лишь спертый смех да понос, и никакого негодования. «Даа… — подумал Гога. — Лагерная закалка!»

Вечером их пригласили в гости друзья Сени и Авергольца. Все из мест не столь отдаленных. Недавно они с семьями перебрались из Америки в Польшу. Здесь предприимчивые бизнесмены организовали производство обуви, устроив выставочный зал прямо у себя на дому. За дружеским столом хозяева смеялись, вспоминая добрые времена в Америке, где они изготовляли поддельную итальянскую мебель. И до такой степени хорошую, что ее не могли отличить даже эксперты! Отчаявшиеся владельцы брендов были вынуждены выплатить им большой выкуп, лишь бы те остановили производство и не убивали рынок своими подделками. Но когда кто-то из молодняка упомянул о каком-то убийстве, Гога не выдержал. Подогретый значительным количеством водки и движимый библейской заповедью «Не убий», он произнес пламенную речь о том, как нехорошо убивать людей. Приведя присутствующих в глубокое недоумение. Все взгляды теперь были обращены на Сеню и Авергольца, как бы спрашивая: «А это что за «непуть и как он здесь оказался?!» Но у жен бывших зеков Гогин пыл и искренность вызвали полный восторг! Те, видимо, давно устали таскаться с посылками по лагерям и тюрьмам. Боялись за будущее своих сыновей, которые теперь сидели с вытянутыми рожами. Вероятно, и бывшим зекам что-то подсказывало — в словах Гоги немало истины. Возраст и усталость, а теперь еще и хорошая, спокойная жизнь, наверное, тоже помогли, чтобы отношение к Гоге вдруг изменилось. Стол вновь оживился! Женщины с сияющими взглядами обласкивали Гогу. Последовали ухмылки и тяжелые, но уже одобрительные взгляды мужиков в его сторону. Вечер продолжился так же весело, как и начинался. Для всех, кроме Сени. Он сидел насупленный, как жаба, и не двигался. Речь «пастора» Гоги вызвала у Сени глубочайшее негодование. Единственное, что он смог выдавить, когда они возвращались в гостиницу:

— Да ты вообще соображаешь, кому ты все это говорил?! Кого решил воспитывать?!

Это шипение Гога понял так: он только что «воспитывал» не очень хороших людей. Но они ему понравились! Расставались друзьями. Женщины так вообще расцеловали его на прощание. Сеня еще долго не мог успокоиться. Все бубнил, пыхтел и возмущался до самой гостиницы:

— Я вообще удивляюсь, что тебе башку не снесли.

— Ну, не снесли же, — лениво ответил Гога, посмотрел на дорогу и прикрыл глаза. — Люди уже хотят спокойно жить… Я все сказал правильно…

Авергольц только смеялся:

— Ну, Жорка! Ну, артист!

Через два дня Гога вновь позвонил в Америку. В трубке раздался радостный голос.

— Я сам не могу поверить! — ликовал студийный приятель. — Начальство очень заинтересовалось твоим предложением! Даже приостановили продление контракта с нашими представителями. Хотят послать человека из Лондона к вам на встречу. У нас там совместное предприятие со студией Universal. Так что, если все получится, вы будете представлять не только нашу библиотеку, но и Universal. Как тебе это?!

Гога на секунду потерял дар речи. Сколько лет и сил было потрачено в этой долбаной Америке! И тут вдруг такое!

Мариан пригласил Гогу и Тома в шикарный ресторан, чтобы обсудить новость. Он появился с женой — худой, стройной, симпатичной блондинкой. Гоге уже сообщили, что представитель из Лондона прилетает через день. Перед тем как войти в ресторан, Гога напомнил Тому, что они втроем должны будут еще раз встретиться, если все пойдет, как он предполагает. Том сказал, что Мариан готов. После получения положительного ответа он предлагает встретиться у него на даче и обсудить все вопросы. Затем Том с довольной улыбкой сообщил, что «Певекс» некоторые магазины уже приватизировал. И один, по продаже американских джинсов Levi’s, достался ему от Мариана — в знак уважения и благодарности. «Кто бы сомневался», — подумал Гога и ухмыльнулся.

Представитель из Лондона оказался приятным и деловым человеком. Провел два дня, осматривая магазины, подбирая площадки, обсуждал логистику. Перед вылетом он попросил Гогу позвонить через два дня — для получения окончательного ответа. Гога пару дней не находил себе места. Когда он с трепетом в сердце набрал Лондон, раздался радостный голос:

— Hello, George! Всем все понравилось! И размах подходящий. Мы согласны подписать с вами контракт. Времени в обрез. Контракт будем подписывать у нас, в Лондоне, — прозвучали слова, заставившие Гогу затрястись от ликования.

Гога повесил трубку и шлепнулся на диван, обессиленный от волнения, но с какой-то непонятной тревогой. У него почему-то тряслась нижняя челюсть. «Это же как в сказке! Такого не бывает! Даже Ник был ошеломлен этим решением. И вот оно! Но почему я так нервничаю?! Зуб на зуб не попадает», — напряженно думал Гога.

Он набрал Тома и сообщил новость. Затем спросил, когда встреча с Марианом.

— Завтра открытие моего магазина, — довольным голосом сказал Том. — Мариан придет на открытие. Сказал, там и договоримся.

— Хорошо.

Гога повесил трубку и почему-то поник. Сеня и Авергольц тем временем никак не могли поверить такой прухе.

— Жор… а ты нас в долю возьмешь? — хитро прищурив глаза и скривив усатую улыбку, спросил Авергольц.

— Возьму, Саша. Если ты меня возьмешь в долю в свой ювелирный магазин, — ответил в такой же манере Гога.

— Ладно, хватит болтать! — прервал Семен. — Надо еще успеть на рынок съездить.

На рынке Сеня увидел синие баночки с черной икрой российского производства и тут же купил двадцать — по пять долларов за штуку.

— У нас они отлетят по двадцатке! К бабке не ходи, — прокряхтел он, с жадностью запихивая баночки в сумку. Гога удивился и подумал: «Неплохой бизнес может получиться. Надо поговорить с Томом. Может, он организует поставки?»

Том сразу отреагировал и привел какого-то молодого высоченного баскетболиста со смазливым лицом.

— Парень надежный и честный. И как раз сейчас не при делах. Думаю, он мог бы заняться этим, — сказал Том и ласково посмотрел на парня. Тот стоял и краснел, как глупая девчонка.

— Ну, если Том рекомендует… Ты смог бы заняться этим? — неуверенно спросил Гога.

— Могу, могу! — чуть ли не подпрыгивая, воскликнул парень и опять покраснел.

Гога задумчиво посмотрел на него, вздохнул и подумал: «Ну, что ж, попробуем».

К пяти часам вечера в бутике собралась толпа гостей. Они чинно разгуливали с бокалами шампанского и разглядывали товар. Том сиял. Мариан появился почти незаметно, в длинном черном кожаном плаще. Проходя мимо Гоги, он холодно поздоровался, подошел к Тому, и они стали о чем-то говорить. Вскоре Гога увидел, как Мариан уходит из магазина. Сердце тяжело забилось, кровь отхлынула от лица. Он подошел к Тому и с волнением спросил:

— Он ушел! Почему?! А когда встреча?! Он тебе что-нибудь сказал?!

Том округлил глаза и сделал недоумевающее лицо.

— Нет. Ничего не сказал.

— Том… ааа… — уже трясущимся голосом продолжил Гога. — Ты помнишь, как мы договаривались? Это твой человек. И ты за него отвечаешь. Я свое дело сделал. Теперь дело за вами.

На секунду Том растерялся, но быстро собрался.

— Не беспокойся. Я все выясню!

— Дело в том, — продолжил тем же голосом Гога, — что я должен им дать ответ послезавтра. Выходят новые картины. Им надо успеть все подготовить. Я должен сообщить, что мы готовы. Или сказать, чтобы они продлевали контракт с прежними партнерами. Времени нет!

Том раскраснелся, сделал глоток шампанского и нарисовал неестественную улыбку.

— Ну, дааа… хах… Я ему сегодня же позвоню…

Гога сидел разбитый в гостиничном номере. Какое-то черное и тяжелое чувство охватило его. Он понимал — здесь что-то не так. И чем дольше он думал, тем темнее и тяжелее становилось на душе.

Прошел день. Том не звонил. Прошел другой. То же самое. Гога понял, что это кидалово. «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Но у него никак не укладывалось в голове, в чем причина?! «Здесь же всем хватит! Да еще с такими компаниями!» Том позвонил на третий день и сообщил, что не может найти Мариана, на звонки тот не отвечает.

— Ну, тогда все! — холодно ответил Гога. — Сделка отменяется. Если твой дружок думает, что может меня просто так кинуть, то ошибается. Или он думает, что сможет все провернуть за моей спиной?

Том молчал. После тяжелой паузы вдруг забормотал:

— Я не знаю, что с ним случилось. Хах… да… У него сейчас выборы в парламент… Может быть, он просто очень занят.

— Хорошо, Том. Я не знал, что твой протеже еще и политик! Давай!.. Завтра созвонимся.

Гога повесил трубку и отрешенно посмотрел на телефон. Затем набрал Лондон.

Что интересно: у фирмы-партнера «Парамаунт» по всей Варшаве висели рекламные щиты. Гога их приметил, так как они показались необычными. На них имя фирмы располагалось под большим крестом. Вроде как под его защитой! «Вот крест вас и спас! — подумал Гога. — Ну, что ж… В добрый час. Раз уж так суждено».

Что случилось и кем на самом деле был Мариан Захарский?

Идея, что он может завлечь в Польшу известную американскую студию, Захарскому понравилась. Он в это время баллотировался в парламент. Такой ход ему бы очень помог. Это могло бы улучшить его неоднозначную репутацию. Дело в том, что наш «дорогой Мариан» оказался всего-навсего генералом КГБ. Был признан самым успешным польским разведчиком в истории. Прожил в Америке много лет (откуда и блестящий английский), где умудрился завербовать Холдена Белла, заведующего радарным отделом в калифорнийской военно-промышленной корпорации Hughes Aircraft. За сто тысяч долларов наличными и золотые монеты Белл передал Захарскому секретные документы, касающиеся истребителей Ф-15, противотанковых ракет TOW, зенитных комплексов Patriot и др. Белл был арестован и помог ФБР разоблачить Захарского. В 1981 году поляка арестовали и приговорили к пожизненному. В 1985-м его обменяли и он вернулся в Варшаву, где занялся бизнесом и политикой. В это время в Польше происходили значительные политические потрясения. Репутация генерала КГБ, конечно, не помогала. Поэтому привлеки он такое имя, как «Парамаунт»… Только представить себе — агент КГБ приводит самую известную голливудскую студию! Все бы обалдели! И задумались — а может, он агент не КГБ, а ЦРУ?! Поле для фантазий открывалось бы огромное. Другое дело, чем бы все это закончилось для Гоги, выяснись, что с его «легкой руки» студию «Парамаунт» представляет генерал КГБ, приговоренный в США к пожизненному заключению.

В Лондоне Гогу поблагодарили за участие и порядочность. «Парамаунт» продлил контракт с прежними партнерами. Что здесь на самом деле произошло, Гога так и не понял.

Перед возвращением домой Гога оставил семь тысяч долларов «баскетболисту», чтобы тот высылал икру. Первая посылка пришла через пару недель. Гога обрадовался, что сможет хотя бы немного заработать. У него имелся приятель, владелец нескольких французских ресторанов, который готов был брать икру по тридцать пять долларов за баночку.

— Если понравится, буду брать каждую неделю по десять штук, а может быть и больше. Цена подходит.

Гога уже подсчитывал будущие барыши и в уме поблагодарил Сему за идею. На следующий день раздался звонок. Смущенный француз попросил его приехать и как можно быстрее.

— Можешь приехать прямо сейчас? Думаю, ты должен это увидеть. Возможно, только одна банка такая…

Гогу бросило в жар. Он ринулся в ресторан. Француз стоял с растерянным лицом, держа в руке открытую банку. В банке Гога увидел не икру, а черное, покрытое серой плесенью желе!

— Это… это… что? Что это такое? — уставившись на француза, дрожащим голосом спросил Гога.

Француз в таком же недоумении пожал плечами.

— Не знаю. Но это точно не икра.

— А другие банки?! — воскликнул Гога.

— Я другие не открывал… Ждал тебя.

Вся икра оказалась фальшивой. Сколько Гога ни звонил «спортсмену», тот не брал трубку. Тому он даже не пытался звонить после случая с Марианом. В один прекрасный день ответила мамаша спортсмена. Чуть ли не в слезах она объясняла, что ее сын ни в чем не виноват. Его надули эти «ужасные русские». Он на самом деле хотел делать с ним бизнес. И где теперь взять семь тысяч долларов, никто из них ума не приложит. Сын ужасно боится, что его убьют.

— Никто его не убьет, — ответил Гога и повесил трубку.

«Где же эта моя удача так долго прячется?» — устало подумал он.

Так закончилась польская эпопея, оставившая Гогу с «неизгладимыми впечатлениями» и с минусом в семь тысяч долларов, причем последних.

Оценить и измерить степень разрушения душ советских людей в девяностые почти невозможно. Когда страна рушится — рушится все! Окунувшись в такую среду, человек не может не ощутить этого. Особенно, если он попал сюда из другого мира. А Гога, сам того не сознавая, давно уже был частью другого мира.

Теперь они с Кирой проводили больше времени в Москве. Гога заканчивал сценарий и чувствовал себя счастливым. А главное — ему нравилось писать. Наташа, няня, занималась детьми. Кира куда-то уезжала. Она постоянно куда-то уезжала. На вопрос «куда» отвечала, что готовится с подругой к экзаменам в институт. Хочет стать психологом. Получить второе образование. Актерская профессия — занятие хоть и любимое, но нестабильное. Кира как-то похвасталась Гоге, что подружка Ира из Австралии познакомила ее с их партнером, крутым американским бизнесменом. Тот живет в Европе, но подумывает перебраться в Россию. Хочет здесь заняться нефтяным бизнесом и часто бывает в Москве. Гога тогда этому разговору не придал значения. Ну, познакомила и познакомила.

— Жора, вот что ты ерундой занимаешься?! Какой-то сценарий пишешь! Ты хоть знаешь, сколько в России голодных сценаристов? Вот, например, Алик. Известный сценарист! А даже маленькую квартирку купить не может. Живет со своей Ниной на съемной квартире и пишет на кухне. Разве это жизнь?! А у нас дети. О них думать надо, Жорочка! Вот Саша, например. Он мог бы заняться, чем хочет. Зять Ульянова… Связи… А он, как настоящий мужик, занимается бизнесом! Бизнесом! Вот чем надо заниматься, Жорочка, а не сказки писать! — как-то утром заявила Кира своим привычным, всезнающим тоном.

Гогу всегда раздражал этот ее безапелляционный тон, когда она рассуждала о вещах, о которых понятия не имела. И делала это с таким апломбом и наглостью, что на многих производила неизгладимое впечатление. А у Гоги вызывала лишь одно желание — послать ее куда подальше.

— Спасибо, Кирочка, что объяснила, чем мне заниматься. Я действительно мало понимаю в таких вещах. И уж куда мне до таких крутых бизнесменов, как Саша! Это точно!

— Ты вот, Жорочка, все со своим сарказмом… Да, между прочим, Саша хочет с тобой поговорить. У него там какое-то предложение. Ты бы встретился с ним, Жорочка! Здесь не Америка! Ты, может, и разбираешься в бизнесе по-американски. Но тут Россия и все по-другому…

Гога сморщился и подумал: «Откуда только у этого чучела столько наглости?!»

Лена Ульянова была подругой Киры. Они с мужем Сашей часто навещали их на даче, так как дома были почти рядом. Саша производил впечатление веселого человека, любящего хорошо выпить, посмеяться и пошутить. Единственное, что Гогу всегда удивляло, это его гнилые зубы. «Неужели нельзя пойти к зубному? — думал Гога. — Может быть, боится? И я боюсь. Но не до такой же степени! Могу себе представить, каково Ленке с ним целоваться! Бррр!»

На встречу Саша пришел с симпатичным и наглым типом. Тот ухмылялся и нагло поглядывал на Гогу, пока Саша рассказывал.

— Мы закончили сьемки мультфильма. Все почти готово. И о прокате уже договорились. Но чтобы все довести до уровня, не хватает двухсот тысяч долларов. Деньги инвестору возвращаются через несколько месяцев, после выхода фильма на экраны. Да, и с телевидением тоже уже договорились. Первый канал! Вклад для такого проекта небольшой. Ты сразу все поймешь, как только увидишь материал. «Дисней» отдыхает! Твоя доля будет обеспечена контрактами и мной лично. Так что риска никакого. Хочешь, завтра устрою просмотр? Ты же у нас профессионал!

Дружок наблюдал за Гогиной реакцией и в разговор не вмешивался.

— Вот Николай — тоже инвестор! — откинувшись на спинку стула и расплывшись в улыбке, кивнул в сторону дружка Саша. — Правда, Коль? — весело воскликнул он, и оба рассмеялись.

Этот лепет для Гоги, знавшего индустрию изнутри, звучал смешно. Расчет на лоха. Гога сделал умный вид, покачал головой, как бы задумался и сказал, что подумает.

— Это будет бомба! Я тебе отвечаю! Сейчас мультики самые хитовые!

Расставаясь, обещали созвониться.

— Ну что? — поинтересовалась Кира.

— Интересная идея. Надо подумать, — отвернувшись и закатив глаза, ответил Гога.

— Я же тебе говорила! Он крутой! Ты думай! Думай, Жорочка!

— Подумаю. Обязательно подумаю…

«Всего лишь двести тысяч… Тьфу! Мелочь!» — ухмыльнулся Гога и пошел на третий этаж смотреть новости.

Прошло несколько дней. Увидев, что Гога не реагирует, Кира вновь поинтересовалась:

— Ну, что ты решил? Я имею в виду Сашу…

— Кира, давай оставим мультфильмы на другой раз. У нас своих «мультфильмов» по горло. Я не знаю, с чего Саша взял, будто у меня завалялись двести тысяч долларов на бредовую идею… Но передай ему, что я не заинтересован. Если хочешь, сам скажу.

— Нет, не надо… Я передам, — пожав плечами, ответила Кира и, расправив плечи, отправилась на кухню.

Их отношения становились все более натянутыми. Было ощущение, что они непрестанно отдаляются друг от друга. Как тонкая паутина, на которую наступили ногой и которая теперь расползается на глазах. Кира все чаще где-то пропадала. Иногда по ночам не являлась домой. Объясняла, что ночует у подруги, с которой готовится к экзаменам. Иногда он звонил поздно вечером и просил Киру позвать подругу к телефону. Но Кира отвечала, что та уже спит. И ее муж тоже. И лучше так поздно не звонить. Гога еще никогда не испытывал таких ощущений. Такие липкие. Пахнущие предательством. Ревность отсутствовала, что было очень странно. «Ну, да! Конечно! Замужняя! Разве здесь может быть что-то подозрительное?!» — с сарказмом думал Гога. «Неужели опять все надо будет начинать сначала?» — с замиранием в сердце размышлял он. И несмотря на все это, он ничего не предпринимал. Продолжал плыть по течению, как осиновый лист. Авось пронесет! Так было легче. Ведь позади так много. Прощай, Россия… Наташа… Эмиграция… Италия… Америка… Сандра… Смерть матери… Таня… Годы борьбы за выживание… Гога был истощен. По-настоящему измучен. Хотелось хотя бы на минуту передохнуть. Взять воздуха. Но не получалось. Жизнь просто не давала этого сделать. Деньги из Америки тоже перестали поступать.

— Жора, пришлось закрыть бизнес, — объявил по телефону Тигран. — У самого сейчас большие проблемы. Гребаная налоговая не слезает. Не знаю, как буду выкарабкиваться.

— Понимаю… — с тяжелым сердцем ответил Гога. — В любом случае, большое спасибо за все. Желаю тебе и твоим всего самого хорошего. Ты же у нас гений. Что-нибудь обязательно придумаешь.

Тигран рассмеялся.

— Должен придумать. Другого выхода нет.

Здесь надо немного остановиться.

Как потом выяснилось, Тигран действительно придумал!

Когда Гога уже жил в Черногории, он позвонил Тиграну.

— Привет, старик. Слышал, вроде бы с налоговой все наладилось.

— Ну, так… С ними, кажется, решил. Но теперь ФБР село на шею. Заебали! Продохнуть не дают. Пришлось закрыть все бизнесы.

— Все?! — удивился Гога.

— Уху…

— Ничего себе! И чем же ты теперь занимаешься?

— Машинами.

— Не понял. Ты что, шутишь?

— Да нет. Вполне серьезно.

— Машины и ты. Как-то не вяжется.

— У меня в Москве есть родственник. Он торгует «Брабусами». Вот я ему и посылаю каждый месяц по парочке. И с каждого имею по десятке. Спокойно и без проблем.

Гога сделал паузу.

— Тигран… — начал осторожно он, — ты же знаешь, кто в Москве занимается этим бизнесом. Это мафия! Бандиты. Хочешь, чтобы тебя грохнули? Или в лучшем случае кинули? Ты что?

— Да все нормально! — рассмеялся Тигран. — Он там главный.

— Тигран! Это большие деньги! Рано или поздно все хуево закончится! Ты что, не понимаешь?! Помнишь, что произошло с Чарли?!

Чарли был молодым и очень успешным бизнесменом. Эмигрант из Армении, он за несколько лет стал мультимиллионером, построив сеть супермаркетов для армянской диаспоры в Лос-Анджелесе. Он также был эксклюзивным поставщиком черной икры для гостиниц-казино в Лас-Вегасе. Ребята из России разнюхали про него. Завлекли делать бизнес с Россией. Три года обхаживали. Встречали на лимузине прямо у трапа самолета. Конечно же, с шампанским и самыми красивыми девчонками. Исправно расплачивались по каждой сделке. Не жизнь, а малина! Но когда очередная поставка уже достигла десяти миллионов, взяли и тупо кинули. Оставили Чарли, успешного бизнесмена, с миллионными долгами, лишив всего. Что с ним потом стало, Гога не знал.

— Приезжай сюда, человече! Сейчас Черногория — золотое дно! Здесь земля и недвижимость стоят копейки! Купишь землю или что-нибудь построишь, и через несколько лет продашь в десять раз дороже! Поверь мне!

Тигран обещал приехать. И так несколько раз. Но так и не появился.

Наступил очередной Новый год. Гога решил позвонить и поздравить. Ответила жена. Гога поздравил ее и попросил Тиграна к телефону. Повисла пауза. Затем неуверенный голос сказал:

— А Тиграна нет…

— Ох, извини! Хотел поздравить. А когда появится?

На другом конце вновь воцарилась тишина. После нескольких секунд молчания, супруга спросила:

— Георгий… ты что, не знаешь?

— Что?

— Тигран умер, — ответил тихо женский голос.

Гога застыл.

— К-как умер? Ты что, серьезно?! — потрясенный, спросил он.

Послышался тяжелый вздох.

— Разве такими вещами шутят?

— Подожди, подожди… Как это, умер?! От чего?! — не веря своим ушам, воскликнул Гога.

В то время ходила эпидемия SARS. В новостях только и сообщали, как совершенно здоровые люди умирали от внезапного воспаления легких.

— Тигран умер от пневмонии, — прозвучал такой же тихий ответ.

В голове все перемешалось.

— Но, Лида, как это возможно?! Как он, доктор, мог умереть от воспаления легких в Америке?!

— Он умер не в Америке… Он умер в России, — прозвучал ровный голос супруги.

Гога был ошарашен! Он больше не знал, что сказать. Извинившись и выразив глубочайшее соболезнование, повесил трубку. Несколько минут Гога сидел, не двигаясь. «Боже! Не могу поверить! В России?» Тигран ему рассказывал, что увеличил поставки. Посылал уже не две, а пять-шесть машин в месяц. А это уже больше миллиона! В долларах! «Грохнули! Точно грохнули! И Чарли так же кинули его московские братки. И с Тиграном то же самое произошло. Кинули и убили!» Все эти мысли крутились в голове еще долгие месяцы. Гога никак не мог успокоиться. «Ведь я же ему говорил, предупреждал! Предлагал приехать. И прав был — теперь от покупателей недвижимости отбоя нет. И цены в космос ушли! Вот дурак! Не послушал. Да еще и жизни лишился. Почему такое случается с хорошими людьми», — мучился Гога.

Последующие годы он не забывал ставить свечку за упокой души Тиграна.

Прошло несколько лет. Гога вновь оказался в Лос-Анджелесе. Первое, что он спросил у Артура, когда они встретились на парковке возле армянского ресторана, как поживает семья Тиграна? Как дети? И с грустью добавил:

— В церкви всегда ставлю свечку за упокой его души.

— Что?! — послышался громкий шепот Артура. После чего раздался оглушительный хохот. Гога оторопел и в шоке посмотрел на него.

— Ты что? Что с тобой? — в недоумении пробормотал Гога.

— Ха-ха-ха! — не успокаивался Артур. — Ты свэчки ставил?! За Тиграна?! Ха-ха-ха-ха!

Гога уставился на Артура, полностью сбитый с толку.

— Ха-ха-ха-ха! — продолжал смеяться Артур. — Да Тигран живой! Живее всэх живих! Жора! Ха-ха-ха!

Гога, пожалуй, впервые слышал, как Артур смеется с такой неистовой искренностью.

— Ничего не понимаю… — еще больше смутившись, сказал Гога, весь покраснев.

— Жора, Тигран имитировал свою смэрт! Чтобы от этих ебаных фэбээрщиков отвэзатся! Они его задолбали. Еще нэмножко и посадыли бы! Вот он и решил… Лучше умерэт, чем сидэт в этой ванючэй американской турмэ. И правилно сдэлал!

Артур не мог успокоиться.

— Он прислал своей жене фотографию, гдэ лэжит в гробу с розовыми щеками! Она, по-моэму, даже страховку за него получила! Ха-ха-ха!

Конечно, новость ошарашила! Такое, пожалуй, мог придумать только Тигран! Смеялись уже вместе. Продолжили в ресторане с хорошим армянским коньяком, ну и, конечно же, под шашлычок, какой бывает только в армянском ресторане в Лос-Анджелесе. Гога выпил полторы бутылки коньяка, хорошо закусил, попрощался со всеми, сел в машину и отправился к себе в гостиницу в отличном настроении. «Ну и Тигран! Молодец!» Но на этом история не закончилась. Как потом выяснилось, родственничек все же кинул Тиграна на три миллиона. И еще какой-то Наум добавил на миллион. Во время перелета из Египта на Украину Тиграна арестовали и передали американским властям. Его посадили на пару лет. Он вышел и, как Гога потом слышал, обзавелся новой семьей. Женой и двумя детками. И теперь опять счастливо живет в Америке.

Гога сидел и думал: «Почему я так легкомысленно отношусь к таким важным вопросам, как выбор женщины? Жены. Матери своих детей. Что это? Застаревшая юношеская инфантильность? Эмоциональная незрелость? Легкомыслие, приводящее к безответственности, которая потом будет определять жизнь не только твою, но и детей? Или это незнание? Никто не подсказал? Не научил? А может, просто усталость? Поэтому и безразличие? Поэтому и на авось?» Иногда Гога задумывался — а вдруг тех таблеток против депрессии, которые ему прописал доктор в пятнадцать лет, было недостаточно, чтобы восстановить остроту взгляда, чувств и ощущений? И она (депрессия) превратилась в хроническую и незаметную? Заставляющую идти по жизни, как в дымке, сквозь белую и прозрачную пелену. А может, это просто судьба?

— Я за покупками, — как обычно в субботу утром, заявила Кира, когда ехала затовариваться продуктами на всю неделю.

— Мне с тобой? — с неохотой поинтересовался Гога.

— Нет-нет, не надо! Отдыхай! С детками побудешь, — накинув свой белый махровый халат, ответила Кира и пошла в туалет.

Через несколько минут она вышла в нижнем белье. Гога в трусах последовал туда же. Оправившись, он набросил ее халат, зашел на кухню и уселся за стол. Невольно засунув руку в карман, он нащупал там листок бумаги. Это была квитанция на денежный перевод. «Странно», — подумал Гога. Присмотревшись, он прочитал: перевод денег был на имя Киры. Он тут же засунул бумагу обратно и в недоумении задумался.

— Ты не звони… а то там шумно, могу не услышать, — предупредила Кира.

— Да, да… Хорошо… Ты надолго? — поинтересовался Гога.

— Как только все куплю, сразу обратно. Но вы меня не ждите. Наташа вам приготовит поесть. А потом идите на детскую площадку. Поиграйте. А ты поиграешь в папу, — «очаровательно» улыбнувшись, добавила Кира.

Гога прищурил глаза и посмотрел на нее. «Интересно, кто кого играет? Ты — маму? Или я — папу?» И продолжил наблюдать за ней, стараясь заметить что-нибудь необычное. Но Кира вела себя совершенно спокойно.

— Ну, все, мои сладкие! — сказала она, поцеловав детей, и направилась к выходу. — Вы тут без меня не скучайте! Побудете с папой! А я скоро вернусь. Хорошо?!

— Хорошооо!.. — хором прокрякали, как два маленьких утенка, Зина и Женя. Помахав всем и еще раз сладко улыбнувшись, Кира ушла.

«Триста долларов. Из Европы. От Джона Паркера… Хмм… Имя ничего не говорит. Но явно американское. Интересно… Кто же этот благодетель? Значит, Кирочка получает деньги из-за границы неизвестно от кого, а я об этом ничего не знаю? Прекрасно…» И вдруг его осенило! «Да это же!..» Гога отчетливо вспомнил, что Кира упоминала об американском бизнесмене, партнере Ириного мужа из Австралии. «Перевод от него!» Внезапное откровение было настолько ясным, что у него не осталось никаких сомнений! «Он наверняка сейчас здесь! Где же он остановился… Да конечно же! «Марриотт»! Он всегда там останавливается, Кира же об этом говорила. Гостиница совсем рядом!»

— Наташа! — крикнул Гога. — Ты иди с детьми на площадку! Я скоро приду!

Когда Наташа с детьми ушли, Гога набрал номер гостиницы. Его охватила нервная дрожь.

— Соедините меня, пожалуйста, с господином Паркером, — едва сдерживая волнение, попросил Гога.

— Одну минуту, — прозвучал ответ.

И тут его заколотило. «Вот сучища! И что я скажу, когда тот ответит?!» Гудки продолжались, трубку никто не брал. «Неужели эта сука сейчас там с ним ебется?!» — и от этой мысли его чуть не стошнило.

— Господина Паркера нет в номере. Позвоните, пожалуйста, попозже.

Гога опустил трубку, обхватил голову и судорожно стал думать. «Что теперь делать?! Она сто процентов с ним! А кто он такой? И что, если я их сейчас застукаю?! Это же развод! О, Боже! Что за проклятие?! Как теперь будем разбираться со всем этим? С детьми?! Суды!» И тут, как ни парадоксально, последовала давно знакомая реакция. Он стал смеяться! Ему вдруг все это показалось нелепым, глупым и почему-то безумно смешным!

— Идиотка! Ну, надо же! Двое детей! Муж! А она все что-то ищет. Рыщет по сторонам. Что же этому человеку не хватает в жизни?! Так… неважно! Это так оставлять нельзя! Пойду в гостиницу и найду их! И будь что будет.

Гога спешно оделся, вышел из дома и быстрым шагом направился в сторону гостиницы. Перед гостиницей, у входа стояла их машина! На ресепшене он попросил соединить его с номером. Опять никто не ответил. Гога набрал номер Киры. Ее телефон тоже не отвечал. «Хорошо. Дождусь», — решил Гога. Сел в фойе и вновь набрал Киру. Неожиданно она ответила.

— Да?

— Ты где? — еле сдерживая дрожь в голосе, спросил Гога.

— Я же тебе сказала!.. Я еще в молле, — лживо протянула Кира.

— А… Хорошо… Ну, тогда позвоню позже.

Теперь надо было быстро собраться с мыслями и понять, что делать, если они вдруг появятся в фойе. Устраивать сцены?.. Он даже не знал, как это делать. И вдруг ему пришла идея. Он вновь нервно засмеялся и провел ладонями по лицу. Смех, сон или полное безразличие — первая защитная реакция. Академик Павлов в экспериментах с собаками выявил самый выносливый тип. Как ни странно, им оказался игривый тип. Тот, который на стресс реагировал с юмором. «Видимо, ты тот самый «игривый тип с юмором», — презрительно ухмыльнувшись, подумал Гога. — Смеешься, когда не до смеха. Возьму детей и Наташу, приведу их сюда, и вместе подождем мамочку в фойе! Посмотрим, как она «обрадуется»!» Гога быстро встал, вышел из гостиницы и направился к детской площадке. Увидев Женю и Зину, он с радостной улыбкой помахал им.

— Детки! Детки! Наташа! Идем встречать маму! — весело крикнул Гога.

— Дааааа! Маааму! — завизжали от радости Зина и Женя.

Гога старался вести себя как можно спокойнее.

— А куда мы идем, Хеорхый? — спросила своим неизменно спокойным голосом Наташа.

— Тут недалеко! Пойдем, встретим Киру.

Через несколько минут они уже сидели за столом в фойе гостиницы. Гога заказал всем по апельсиновому соку, а себе рюмку коньяка. Прошло минут десять. Киры все еще не было.

— А где мама?! — с нетерпением спросил Женя.

— Дааа!.. — протянула вслед, выдвинув нижнюю губу, Зина.

— Сейчас, сейчас, мои дорогие, мы узнаем!

Гога вновь набрал Киру. В трубке прозвучал Кирин голос.

— Кира, а ты где?! — опять разволновавшись, но твердым голосом спросил Гога с трясущейся в руке рюмкой.

— Жора, ты что?! Я же тебе сказала! В молле…

— Ты уверена? — переспросил Гога. — Потому что… вот мы здесь сидим и смотрим на нашу машину…

Наступила пауза.

— Кто мы? — прозвучал ледяной голос.

— Мы. Я и дети. И Наташа, — как можно наивнее ответил Гога. — Здесь, в фойе. В гостинице «Марриотт». Дети спрашивают, где мама. Машина есть, а мамы нет.

После паузы вновь раздался Кирин голос. Почти полушепотом, в котором прозвучала даже слезная нотка, она спросила и почему-то на английском:

— What do you want from me (Что ты от меня хочешь?). We already long time don’t live together (Мы уже давно не живем вместе).

Это была новость! Гога отошел в сторону.

— А что это ты вдруг на английском заговорила? — с язвительной иронией спросил Гога. — Перед благодетелем сцену разыгрываешь? Ты вот что… смотри… Мы здесь будем сидеть, пока вы не появитесь. Хочу встретиться с твоим хахалем и задать ему пару вопросов. Я, дорогая, нашел эту квитанцию на перевод денег… Вот и хочу посмотреть на благодетеля, который нам так бескорыстно помогает. Говори, где вы?!

Гогу трясло. Он уже еле сдерживал себя. На другом конце провода Кира кому-то что-то объясняла на английском.

— А где мама?! — сморщившись и обидевшись, спросил Женя.

— А ты спроси маму, — сказал Гога и передал Жене трубку.

— Мам, ты где? Мама говорит, что сейчас тебе скажет, — протянув обратно трубку, надулся Женя.

Кира назвала мексиканский ресторан, находившийся в паре сотен метров от гостиницы.

— Вот видите, детки! Наша мама в ресторане! Тут совсем рядышком! Пошли!

Взявшись дружно за руки, они отправились по Тверской в сторону ресторана. Сердце бешено колотилось. Челюсть дрожала. Гога прилагал все усилия, чтобы ни дети, ни Наташа не заметили его состояния.

Кира сидела за столом вся разодетая. Видимо, наряд был заготовлен заранее и спрятан в машине, так как из дома она вышла в повседневной одежде. Зина и Женя с визгами бросились к ней.

— Мааама!

Кира сделала радостное лицо, распахнула глаза и руки и вышла из-за стола.

— Ааааа! — воскликнула она, обняла и расцеловала детей.

Затем с испугом, даже с ужасом, бросила взгляд на Гогу. Напротив нее сидел «ковбой». Крупный мужчина лет семидесяти с внушительным животом, одетый в джинсовый костюм и клетчатую рубашку. На его голове красовалась ковбойская шляпа. Увидев его, Гога остолбенел: «Это еще что за чучело!» Он уже не знал, что думать. Ведь Гога представлял себе крутого, накачанного, молодого бизнесмена. А здесь дед какой-то! Гога уставился на ковбоя, все еще не в силах поверить своим глазам. Ковбой ерзал на месте и не знал, что делать. Опомнившись, Гога двинулся к столу, широко распахнул руки и с добродушной улыбкой воскликнул на чистейшем английском:

— Hallo, my friend! (Привет, друг мой!)

Ранчеро явно растерялся. Привстал, снял шляпу, слегка поклонился и с глупой улыбкой протянул свою внушительного размера руку.

— Greg Parker. Very nice to meet you. (Грег Паркер. Очень приятно познакомиться).

— For me too! (Мне тоже!) — как можно простодушнее ответил Гога, — Приятно познакомиться с человеком, который нам так бескорыстно помогает! Вы, детки, пойдите вон туда, за тот столик! А ты, Наташ, закажи им что-нибудь сладкое, пока я тут с господином Паркером побеседую, — улыбнувшись, сказал Гога и сел рядом с дедом, уставившись тому прямо в глаза. Старик смутился еще больше. Скривив улыбку, он явно не знал, что сказать. Тут Кира принялась демонстрировать свои «недюжинные знания» английского. Еле сдерживая слезы, как будто читая текст плохо написанной мелодрамы, она обратилась к Гоге.

— Что тебе надо? — трагически прошептала она. — Что ты нас всех мучаешь? Мы не живем вместе… (все на английском). (С переходом на русский) И вообще, у нас уже давно одиночество вдвоем. И ты это хорошо знаешь, Жора… — сделав скорбное лицо, добавила Кира и посмотрела в окно, как бы вглядываясь в закат далекого южного моря. Гога смотрел на это представление с искренним изумлением. Его поражала Кирина способность притворяться, разыгрывать из себя жертву, откровенно, беспардонно врать, глядя прямо в глаза.

— Мы не живем вместе? — приподняв брови, спросил Гога на английском и продолжил на русском. — А не подскажешь мне, Кирочка, с каких это пор? Вроде бы еще сегодня утром мы жили вместе. В одной квартире. Вот и детки тому подтверждение. И Наташа. Ты не перепутала что-то? А?

Ковбой бросал растерянный взгляд то на Гогу, то на Киру. Мучительно старался понять, что здесь происходит, мотая головой с нахлобученной шляпой то в одну, то в другую сторону. Выдавить слезы Кире все же не удалось. Или она не захотела. Еще раньше Гога приметил за ней странную особенность. Иногда, когда ей хотелось плакать, она замирала, выпрямляла спину, стиснув зубы и кулаки, проглатывала подкатившийся к горлу комок и загоняла слезы обратно, так и не дав им ходу.

Кирино лицо становилось все злее. Взгляд наполнялся такой ненавистью, что Гоге даже стало не по себе. Большие голубые глаза застыли, как будто покрылись коркой льда. Ковбой между тем уже отчаялся понять, что происходит в этой загадочной и непонятной ему русской драме. По его раскрасневшимся, периодически подергивающимся щекам текли капли пота. Было видно, что у него теперь только одно желание: как можно быстрее дезертировать. Или еще лучше: просто испариться.

— Давайте, Грег, отойдем к другому столику, — предложил Гога. — Я думаю, нам будет полезно поговорить.

Кира бросила на Гогу колючий взгляд. Сев за другой столик, Гога понимающе посмотрел на ковбоя.

— Вы, наверное, в недоумении?

Тот застенчиво кивнул.

— Слегка…

Глядя на поникшего «сорвиголову», Гоге даже стало жалко его.

— Вы знаете, кто я? — поинтересовался Гога.

— Нуууу… теперь догадываюсь.

— Грег, вы же не верите всему, что пишут в газетах?

Грег хихикнул.

— Нет, конечно.

— Так вот… мой дорогой друг, Грег. Мой вам совет. Не верьте и тому, что вам наговорила моя дорогая супруга. Она у нас большая фантазерка. Актриса! Понимаете? Актрисы иногда видят вещи не так, как они есть на самом деле, а так, как им хочется видеть. (В их «больной», — подумал про себя Гога, — голове.)

Ковбой слушал, опустив голову, как большой ребенок, чувствующий себя виноватым.

— Что она вам рассказала? Что потеряла первого мужа? Со вторым разошлась или он ее бросил? И уже два года не живет с ним? Бросил с двумя маленькими детьми? Ай-яй-яй… Нехороший муж.

— Я тоже потерял жену два года тому назад, — как бы извиняясь, вставил Грег. — Но она умерла. Вот мне и показалось… Даже стало жалко вашу супругу.

— Мммм… Даа…

«Молодец, Кирочка, — подумал Гога. — Все, как из учебника психологии».

— Грег, посмотрите вон туда, — и Гога указал в сторону стола, где сидели дети, Наташа и теперь уже и Кира. — Это наши дети. Зина и Женя. А это их няня Наташа. А это Кира. Там не хватает только меня. Как вам эта картина? Похоже на то, что мы не живем вместе?

— Да, что-то не похоже.

— Грег, мы живем вместе и никогда не расставались. Вот что будет сейчас, я не знаю. Советую вам быть поосторожнее. Особенно с русскими женщинами. Нет, женщины, конечно, везде одинаковые, — поправил себя Гога и рассмеялся, — но Москва — это особый, опасный город. Я вижу, вы человек честный. Наверное, доверчивый. И воспитаны совсем по-другому. Я же знаю Америку. Я там прожил двадцать три года. Скажу вам по секрету. Моя первая жена тоже была из Техаса, и я ее тоже потерял («Слава богу», — подумал Гога).

Грег вытаращил глаза.

Тшшш… Не будем о грустном. Здесь, в России, сегодня происходит мало понятного для такого человека, как вы. Да и для меня тоже. Женщины совсем забыли, кто они и для чего их Господь Бог создал. Надеюсь, вы меня понимаете…

Грег оживился. Видимо, почувствовал, что Гога его ни в чем не винит. Он с волнением стал объяснять.

— Вы только не подумайте!.. — прошептал он, — Между нами ничего не было. Мы совсем недавно познакомились. Это первый раз, как я пригласил вашу… ээ…

— Супругу, — вставил Гога.

— Да, супругу… в ресторан. Да, я ей присылал немного денег. Хочу открыть здесь офис. И Ира, жена моего партнера, порекомендовала вашу… ээ… супругу. Мол, может помочь. Очень активная и деловая женщина. Сказала, что очень способная…

— Да. Я вас понимаю… Это правда. Моя супруга действительно очень способная. Даже более способная, чем я мог представить. Послушайте, Грег… Мы сейчас пойдем… Вы тут оставайтесь… Мне было очень приятно познакомиться. И не забывайте наш разговор! Хорошо?

Грег вскочил и сердечно пожал Гоге руку. Было видно, что у него отлегло от сердца.

— Детки! Наташа! Нам надо идти! Мама скоро придет! А мы домой!

Гога понимал, что разрушил хорошо продуманный план Киры. Но от этого ему легче не становилось. На душе было муторно. Жизнь стремительно катилась в пропасть. А как из нее выбраться, он не имел ни малейшего представления. «Молодец, Кирочка. Обработала старого пердуна по всем канонам. Большой опыт. Не зря в психологи подалась. Как говорится, нет предела совершенству. Надо же! Два года как осталась без мужа! Бедняжка! С двумя детьми! И ровно два года, как он потерял жену. Как схожи их судьбы в своем несчастье! Не объединиться ли?!» Да, Кирочка была мастер в таких делах.

Но оказалось, Гога недооценил таланты супруги. Все яйца в одну корзину Кира не складывала. Если не срабатывал план «А», приходила очередь плана «Б». Гога оказался совершенно не подготовлен к таким вещам. Он не знал, как поступать в подобных ситуациях. А главное, что делать дальше! Для него Кира переступила грань дозволенного. Как теперь модно говорить — «красную черту». Он знал, что на этом дело не закончится. Притворяться уже не было необходимости. С каждым днем Кира наглела все больше. Уже не скрывала, что она «кошка, которая гуляет сама по себе». Он удивлялся ее смелости. Чувству вседозволенности и полной безнаказанности. Только сейчас Гога стал понимать, насколько глубоко в ней это сидит — презрение к людям, и к мужчинам, в частности. «Сколько же лет понадобилось, чтобы выработать в себе такие чувства? Не сомневаться, что тебе все сойдет с рук. Что еще не родился тот, кто тебя остановит, если ты что-либо задумала. Не существует преграды, которую ты не сможешь преодолеть. Детская боль самая глубокая, непроходящая. Как же надо было испугаться, чтобы научиться так ненавидеть? Причем умело скрывать это ото всех. Даже от самой себя». Но Гога еще не понимал, насколько все серьезно. Как далеко может зайти. С таким состоянием человеческой души он встречался впервые, и это делало его безумно уязвимым. Он не верил, что люди способны на некоторые поступки. Тем более, когда это касается самых близких людей. И эта неспособность верить в дальнейшем будет стоить ему почти что жизни.

Кира понимала — вариант с ковбоем провалился. «Но как такое могло случиться?!» — наверное, думала она. Ведь она все так тщательно и тонко продумывает! Так тихо и незаметно действует — комар носа не подточит! Даже лучшая подруга по институту не догадывалась, что Кира давно любовница ее отца, покуда не появилась в их доме в роли хозяйки. А тут вдруг какой-то Гога! Дилетант! Не только раскрывает, но и рушит ее планы! Теперь этот человек стал для нее врагом! А от врагов избавляются! Да, она родила от него. Ну и что?! Она должна была родить. Время уже. Любая полноценная женщина должна иметь детей. Но теперь они уже есть. Надо что-то предпринимать!

— Ты, Жорочка, должен обратиться к психиатру. У тебя с психикой совсем нелады. Я это серьезно. Как профессионал тебе говорю, — как-то утром разоткровенничалась Кира. — Да, Саша хочет с тобой поговорить о каком-то бизнесе, — добавила она сухо.

— Опять мультфильмы?

— Не знаю. По-моему, нет.

После последнего разговора Гога встречался с Сашей лишь один раз, когда тот пришел с супругой Леной к ним в гости. Наблюдая за Кирой и Сашей, пока те возились на кухне, Гога заметил:

— Лена, посмотри на них. Тебе не кажется, что между ними что-то есть?

Лена вопросительно посмотрела на него, затем в сторону кухни.

— С чего это ты взял?!

— Не знаю. Так, показалось. А почему у вас нет детей? Прости, что спрашиваю. Лиза же от твоего первого брака?

Лена широко раскрыла глаза, будто на мгновение обезумела.

— С ним?! — воскликнула она и рассмеялась каким-то диким, нечеловеческим смехом, от которого Гоге стало жутко. — Да никогда! Ты просто не знаешь, кто такой Саша! Чтобы я на этот свет приводила детей от него?! Ты с ума сошел!

Гога остолбенел. Ответ его ошарашил! А главное — как обыденно и с каким презрением она произнесла эти слова. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя.

— Мне казалось, у вас прекрасная семья, — сбитый с толку, пробормотал Гога.

— Да. Покуда он не запьет! А потом валяется месяцами в больнице. Жора, он алкоголик с тридцатилетним стажем! И этим все сказано. Он — животное!

«Ничего себе! А что же ты живешь с этим животным?» — подумал Гога, но разговор не продолжил.

Бизнес-предложение заключалось в следующем:

— У нас есть транспортная компания и парк грузовых машин, — деловито начал Саша, когда они ехали с дачи в Москву. — Эти машины стоят несколько миллионов. В долларах, конечно! Образовались некоторые долги по кредитам, и теперь на имущество компании могут наложить арест. Поэтому нам нужно поскорее перебросить имущество на другую. Ну, как бы все продано, ничего нет. А потом пусть накладывают, что хотят и куда хотят, хоть себе в штаны, — рассмеялся Саша и опухшими красными глазами посмотрел на Гогу.

— И при чем тут я? — насторожившись, спросил Гога.

— Ты же у нас американец! — бодро воскликнул Саша. — С тебя взятки гладки! Мы перебрасываем все на тебя… то есть на компанию, которую ты откроешь, и концы в воду! Американца никто ни в чем не заподозрит. Вы же там честные! Ха-ха-ха. Совестный покупатель. Ну, не знал… По документам все будет чисто. За это будешь иметь свою долю. И вдобавок каждый месяц будет капать зарплата в пару штук. Долларов, конечно! И делать ничего не надо! Как тебе такой «мув»? — хрипло рассмеялся Саша, заполнив салон перегаром.

— Да… А потом ко мне придут и спросят: «Откуда у вас, господин честный американец, имущество компании, которое находится под ипотекой у банка? Или там у кого-нибудь другого, поопаснее. И что тогда?

— Я же тебе сказал! По документам все будет чисто! Как слеза младенца! — рассмеялся своей же шутке Саша. — К тебе не может быть никаких претензий! А что касается нас, то ты не беспокойся. Разберемся. За этим стоят очень серьезные люди.

Гога не мог поверить, что именно его выбрали для такой «благородной» миссии, с такими «прекрасными» перспективами. «Значит, бесплатный сыр предлагает? — с презрением подумал он. — Интересно, кому пришла в голову эта блестящая идея? Американский продюсер. Писатель… И одновременно жулик и кидала. Конечно! Кто же в такое поверит?! А что? Неплохо! Лучшего способа и не придумаешь, чтобы лишиться головы или оказаться в тюряге». Саша как будто прочитал Гогины мысли.

— Да ты не бзди! У нас все схвачено! Ребята серьезные. Мы уже не раз такое проворачивали. В последний раз с «Мерседесом». Кинули их на три миллиона долларов, и ничего. Они там порыпались, попыхтели и списали все как потери. Для них же это мелочь!

И тут Гога вспомнил, как предлагал Саше познакомить его с президентом «Мерседеса» в России, но сосед по непонятной причине отказался. «Вот оно что! Красивенько бы получилось!»

— Саша, буду откровенен. Я в таких схемах никогда не участвовал («А если и участвовал, то уж точно не с такими дебилами, как ты!» — промелькнуло в голове). То, что ты предлагаешь, — совсем небезопасно. Я должен хорошо подумать. Не обижайся.

— Да ты че! Понимаю. Слушай, в России весь бизнес так построен! Не кинешь кого-нибудь, значит сам лох. Ты подумай, где еще заработаешь такое бабло? Да еще ничего не делая?! — рассмеялся Саша, вновь обдав Гогу перегаром. — Уж точно не у вас в Америке! Вы там должны пахать. А у нас пашет смекалка! Запомни это! Ха-ха-ха!

«За кого этот болван меня принимает?! — подумал Гога. — Когда вы здесь еще под стол ходили, мы все эти схемы отработали, пережевали и выплюнули. А сейчас вы профессора! Учите! Узнали, что Земля круглая. Вот шваль! А Кира-то! Она-то хоть в курсе, на что он меня подписывает? Или не знает? Большой вопрос. Ну да, все мы грешны. Но не до такой же степени! Подставлять собственного мужа! Отца своих детей! А ты все никак не привыкнешь к потемкам человеческой души. Все сомневаешься. Не веришь. Как будто не жил. Не видел жизни. Почему ты позволяешь, чтобы такие люди тебя вообще окружали? Что это? Генетика? Характер? Тупое воспитание? Как это? Жизненный опыт нанизывается на генетику и формирует характер и последующие поступки? Или генетика определяет характер и поступки, вне зависимости от жизненного опыта? Подлецом рождаются или становятся? Наверное, все же рождаются. А жизненный опыт эту подлость лишь укрепляет. Благородная душа всегда борется с подлостью. Протестует. Вне зависимости от жизненного опыта. Уже в детстве можно увидеть, какое семя посажено, и определить будущий плод. Гаденыша видно с ранних лет. Трусом родился, трус и в могиле. Из дерева, из которого делают корыто, скрипка не получится.

Гога вернулся на дачу. Кира прибежала вся в слезах и так рыдала, что он даже испугался.

— Кира, что случилось?! Что с тобой?!

— Жорочка! — еле выговаривая слова, всхлипывала она. — Он… он такой беспомощный! Такой несчастный! У меня просто сердце разрывается!

— Кто?

— Саша! Невозможно смотреть, как он мучается! У Ленки вообще нет сердца! Да, он пьет! И очень сильно. Но это же болезнь, Жорочка! Я по своей маме знаю! — прошептала Кира, вздрагивая и вытирая слезы. Затем, немного успокоившись, продолжила:

— Ты меня прости! Я просто не могу смотреть, как люди страдают! Ты же знаешь… моя мама… она ведь тоже была алкоголичкой, и я насмотрелась сполна. Так страшно видеть еще кого-то в таком же состоянии! Они нам никто, знаю… Но видишь, как я расстроилась! Даже сама не знаю почему.

— Да уж… действительно… Что-то я не пойму. А где ты его видела?

— Да у них дома. Они вчера вечером приехали, вот я сегодня и зашла. А он там один. Лежит. Лыка не вяжет. Все плачет.

— А где же Лена?

— Саша сказал, она сразу укатила обратно в Москву. Мол, не хочу видеть твою пьяную рожу. Представляешь?! Она такая жестокая…

— И?

— И он попросил меня, умолял, немного побыть с ним, а потом отвезти в больницу. Вот я и отвезла.

Кровь хлынула к лицу.

— Когда же ты все это успела?

— Ну, ты был в городе. А я здесь. Вот и успела…

У Гоги потемнело в глазах от отвращения. Смрад измены распространился по всему дому, заполнив каждый уголок. Как будто здесь лежала разлагающаяся, невыносимо вонючая туша страшного животного, которая распадалась на глазах и теперь представляла собой картину его жизни. Гога сел на стул и опустил голову. Весь дух вышел из него. Он наблюдал за Кирой — как она переодевается, идет на кухню, готовит себе чай. Вот уже совсем успокоилась и о чем-то размышляет. О чем-то своем, будто его здесь нет. И взгляд такой сосредоточенный и трезвый.

Позвонила Света, Гогина знакомая, с которой он по пьяни единственный раз изменил Кире.

— Заезжай ко мне сегодня в кафе. Обязательно. Надо поговорить, — сказала Света сухим и деловым тоном.

Света была, как говорится, бизнес-леди. Красивая, крепко сбитая бурятка лет тридцати, умная и деловая. Одна воспитывала маленькую дочь. Держала кафе в центре Москвы. Была смелой и без комплексов.

Гога открыл дверь кафе и увидел ее сидящей за барной стойкой с двумя мужиками с бандитскими рожами. Она махнула ему рукой.

— Заходи! Садись! Я сейчас.

Гога сел за столик. Мужики встали, один из них что-то злобно сказал Свете и направился к выходу, бросив недобрый взгляд на Гогу. Света подошла и села.

— Это кто? — удивленно спросил Гога, кивнув на дверь, через которую только что вышли бандюги.

— Да не обращай внимания! — отмахнулась Света, вытащила пачку сигарет и бросила на стол. — Хочешь жить, умей вертеться. Это тебе не Америка.

Гога усмехнулся.

— Думаешь, в Америке лучше?

— Ну… у вас там, наверное, по-другому. Как-то цивилизованнее.

— Не знаю… Может быть.

— Что будешь пить?

— Кофе.

— Принеси два кофе! — крикнула Света официанту, взяла сигарету и прикурила. Затем пристально посмотрела на Гогу.

— Ты что, совсем слепой?! Ничего не видишь? Все знают, кроме тебя?

Гога отвел взгляд.

— Да у нее с этим Сашей уже давно роман! А он мерзавец и негодяй! Подонок, способный на все! И дружки у него такие же.

Гога молчал. Он и сам не понимал, почему так ведет себя. Никак не реагирует. Чего-то выжидает.

— Ты хоть ради детей разуй глаза. А главное — будь поосторожнее! От этого урода всего можно ожидать.

Гога не знал, что ответить. Затем задумчиво сказал:

— Наверное, просто не хочу об этом думать. Я давно уже это подозревал, когда она звонила из института и говорила, что остается ночевать у подружки. Я же знал — врет! Никакой подружки нет. Но ничего не предпринимал. Сам не пойму себя.

Гога сделал глоток.

— Не знаю, что это. Я ее даже не ревновал! И сейчас не ревную. Особенно к этому ублюдку! Он же такое убожество! А я ведь очень ревнивый. А тут ничего. Только пустота и отвращение. — Сделав паузу, Гога продолжил: — Может, я ее не люблю? Я же связался с ней, не подумав. Так, под впечатлением. Беременна. Ну, я и решил: «А почему бы и нет?» Ведь с моей американкой отношения были уже порваны, и детей у нас тоже не было.

Света смотрела на него каким-то жалостным взглядом.

— А что касается Киры… мне кажется, она меня никогда и не любила. По-моему, она вообще никого не способна любить. Думаю, она даже не знает, что это такое. С этим своим знаменитым мужем Кира решила развестись еще за год до его смерти. Сама мне об этом говорила. Мол, он не хотел детей. А она хотела. Женщина, не родившая ребенка, не женщина. Ее слова. Этому человечку здорово повезло, — ухмыльнулся Гога. — Умер, так ничего и не узнав. Можно сигарету?

Света вытащила сигарету, прикурила и подала ему.

— Дааа… прекрасная у нас история получается… Два не любящих человека создают семью, рожают детей… Бред какой-то! Бедные детки… — чуть ли не шепотом добавил Гога. — Им-то за что все это? — Гога посмотрел на Свету потухшим взглядом. — И что теперь делать?

— Да перестань! — ударив его по плечу, возмутилась Света. — Ты посмотри на себя! Какой мужик! Да любая баба за тобой побежит, только свистни! Что ты тут раскис?! Кирочка твоя просто сучка! Шлюха в доме — плохая примета, Гога. Может и до беды довести. Ты только глупостей не наделай! Соберись и хорошо подумай, как поступать дальше. И запомни… если что, я всегда в твоем распоряжении!

— Спасибо, Света, — с горькой усмешкой ответил Гога и встал.

Света подошла к нему и поцеловала в щеку. Положила руку ему на плечо, посмотрела в глаза и улыбнулась.

— Держись. Все будет хорошо.

Затем шепнула ему на ухо: «Никогда не забуду, каким ты был сладким…»

Гога усмехнулся, повернулся и вышел на улицу. Оставалось совсем недолго. Конец был близок. С этого момента Кира для него перестала существовать. С ней было покончено. Она умерла. Кавказская кровь. Оскорбленные предки такого не прощали. Не мог и он.

Кира продолжала вести себя как ни в чем не бывало. Казалось, чувство стыда ей неведомо. Она совсем осмелела, оказавшись в знакомой среде. Здесь не Америка. Тут она чувствовала себя как рыба в воде. Если она и предполагала, что Гога о чем-то догадывается, то это уже не имело никакого значения. Но, видимо, еще не все было спланировано. Поэтому главное — не спешить, вести себя будто все по-прежнему. Но Гога не мог. Ему было стыдно. Стыдно за себя. За нее. За своих маленьких деток. За все то, что он создал собственными руками, и теперь наблюдал, как это рушится. Впервые Гога чувствовал себя таким жалким неудачником. Как игрок, просадивший все свое состояние. Но одно он никак не мог понять — почему не чувствует ревность? Может, он действительно никогда не любил Киру? Или это от отвращения? В этом уроде он не мог видеть соперника. Даже с его новыми винирами. Чем он привлек Киру, для Гоги оставалось загадкой. Разве что ассоциация с матерью-алкоголичкой? Желание вылечить, спасти родного человека? Невыносимая детская боль и любовь одновременно? Ответов не было, и Гога продолжал ждать. А чего ждал, сам не знал. Может, надвигающуюся грозу?

— Завтра мы приглашены на день рождения Игоря, — сухо заявила Кира.

— И кто там будет? — безразлично спросил Гога.

— Ну, не знаю. Наверное, друзья. Как всегда. Обычная компания.

— И Саша?

— Да что ты ко мне привязался со своим Сашей?! — взорвалась Кира. — Откуда я знаю! Они дружат семьями! Может быть, и будет! Мне-то какое дело! Саша да Саша! Он меня вообще не интересует!

— Ох! Уже не интересует? А еще недавно так рыдала…

— Не хочешь — не иди! — отрезала Кира, бросила тряпку в раковину и вышла из кухни.

Еще в Америке Гога научился смотреть на свою жизнь со стороны. Как зритель в кинотеатре — в мягком кресло с попкорном в одной руке и с колой в другой. Этот конкретный фильм напоминал трагикомедию. Здесь было много драматичного и захватывающего, нелепого и глупого, но все это не заслуживало настоящих слез. Ну, может быть, только в некоторых моментах, когда дело касалось детей. Теперь у Гоги наступило именно такое состояние. Состояние зрителя, которому ничего не остается, кроме как ждать, что будет дальше.

На дне рождения Саша появился с супругой и сынком от первого брака. Нализался, как свинья. Когда именинник осторожно сделал ему замечание, Саша вскочил как разъяренный хряк и заорал:

— Даааа и яяя, бля… вот сейчас… выебу твою жену прямо здесь! При всех! И перед тобой! — и продолжил пятиэтажным матом.

Гога оцепенел! Такого скотства он никогда не видел! От волнения перехватило дыхание. Разинув рот, он впился в кабана взглядом. За столом все притихли. Гога думал, сейчас начнется бойня, которая закончится убийством этого скота! Но то ли хозяева хорошо знали Сашу, то ли не хотели портить вечер, именинник стал оправдываться перед ничтожеством и успокаивать его. Гога задыхался от возмущения. Представить, что в его доме кто-то посмел бы так оскорбить супругу?!.. Киру сцена тоже застала врасплох. Она слегка растерялась и разнервничалась. Но тут же собралась и принялась обыгрывать ситуацию.

— Ха-ха-ха! Да что с тобой, Саша?! Да прекрати! Что ты себя так ведешь?! Мы же на дне рождения! Ну, Игорек! Ну, успокойтесь вы все! — воскликнула Кира.

Игорь стоял растерянный с рюмкой в руке. Было видно, что он не знает, как вести себя.

— Да успокойтесь! — вновь закричала Кира. — Не обращайте внимания! Видите, он пьян! Ты же знаешь, Игорек, ему нельзя пить! А вы все — выпей да выпей! Вот и результат! Человек стал неадекватным. Но он же ничего плохого не хотел! Правда, Саша?! — обратилась Кира к животному, стиснув его ладонь и посмотрев с любовью и волнением ему в глаза. — Ну, хватит! Сегодня день рождения нашего дорогого Игорька! И я предлагаю за это выпить! Тост! За нашего именинника и его замечательную супругу! Пусть счастье сопутствует вам везде и всегда! Ура!

Гости подняли бокалы, смущенно улыбнулись, переглянулись и чокнулись. Саша, видимо, очухался и промямлил что-то вроде извинения. Лена, супруга Саши, сидела спокойнее всех. Как будто ее это не касалось. Как будто она не знает этого человека. Глядя на нее, Гога с удивлением подумал: «Дааа… Закалка! Вот что она имела в виду, когда говорила о нем — «животное». Действительно, «животное»!

Кира продолжила:

— Ну, выпил человек! С кем не бывает? — воскликнула она, взяла Сашу под руку и вывела в прихожую, где стоял и курил его сынок. Это был высокий малый лет двадцати. С водяными голубыми глазами. С самого начала папашиного представления с его лица не сходила гнусная ухмылка. Было видно, что ему не впервой видеть своего тятю в гастрольном варианте. Он напоминал молодого бандита, который забрел не в свою компанию. Гогу затрясло, когда он заметил, как эта троица в прихожей исподтишка поглядывает на него. В их глазах читалась насмешка и даже презрение. Гога прищурил глаза и пристально посмотрел на Киру. В этой компании она выглядела как своя. Как шакалиха, примкнувшая к стае шакалов и всем своим видом говорящая: «Я с ними, а не с тобой». Это взбесило Гогу. Он опрокинул последнюю рюмку, встал, попрощался и вышел в прихожую.

— Все, поехали!

Кира замешкалась и бросила взгляд на Сашу.

— Жора… Саша нас приглашает на свой корабль прокатиться по Москве-реке.

— Даа… — промычал «капитан». — Прокатимся, бухнем. Подышим воздухом. А то здесь, бля, ваще нечем дышать.

Гога почувствовал неладное.

— Да нет, Сашок, — ответил он, еле сдерживаясь. — Как-нибудь в другой раз. Устал.

Он бы уже не удивился, если Кира и Саша что-то задумали. Например: человек случайно выпал за борт во время прогулки. Несчастный случай. Ведь были на дне рождения и выпили. Все могут подтвердить. Свидетелей сколько хочешь. Гога вдруг так ярко представил эту картину, что ему стало не по себе.

— Ну, Жора! — капризным голосом протянула Кира, бросив на него умоляющий взгляд.

— В другой раз, Кирочка… — повторил Гога, вновь заметив презрительную ухмылку сынка.

Гога ответил невозмутимым и холодным взглядом. Он, конечно, слышал о фам фаталь, но не верил, что такие женщины существуют. И уж, конечно, не представлял, что одна из них может находиться рядом. Прямо возле него. В одной постели.

После этого вечера растерянность и слабость как испарились. Уверенность и спокойная решимость наполнили его. Теперь он мог встретиться с неизбежным будущим — лицом к лицу. Что бы ни произошло — он был готов!

Надо, конечно, отдать Кирочке должное, ее способности добиваться цели.

— Жора, я назначила тебе встречу с психиатром. Ты должен провериться, — на полном серьезе заявила Кира, энергично завязывая пояс своего махрового халата.

За последнее время это предложение звучало не раз. Он давно был знаком (еще по Палм-Спрингс) с Кириными врачебными талантами, поэтому не обращал внимания. Но Кира продолжала настаивать, и Гоге наконец надоело.

— Хорошо, Кирочка. Если ты так считаешь, то почему бы и нет.

Кира заметно оживилась.

— Я за тебя переживаю! Ты со стороны не видишь… Но поверь мне, твоя психика совсем расшаталась. Я теперь этим занимаюсь профессионально и вижу, что с тобой происходит. Это очень серьезно, Жора.

— Кира, ты правда считаешь, что я сошел с ума? — играя под дурачка, с озабоченным видом спросил Гога.

— Я же не сказала, что ты сошел с ума! Просто вижу, что тебе надо провериться.

Чем дольше Кира настаивала на этом, тем больше Гоге становилось интересно, что она там понапридумывала. А главное, зачем?! С Семейным кодексом РФ он знаком еще не был. С этим ему придется познакомиться потом.

Зайдя в кабинет врача, Гога увидел приятную блондинку лет сорока. Она заметно напряглась при его появлении.

— Заходите. Садитесь, пожалуйста, — сказала женщина, не поднимая глаз от папки на столе.

Гога сел и стал наблюдать, как та молча что-то записывала в медицинскую карту. «Интересно, — подумал он и усмехнулся про себя. — Посмотрим, куда эта ниточка тянется». Психиатра Гога посещал раз в жизни — когда ему было пятнадцать и он впал в детскую депрессию. А вот почему Кирочка настояла, чтобы он оказался здесь именно сейчас, было непонятно. Записав имя, доктор спросила:

— Какого вы года рождения?

Гога усмехнулся.

— В свидетельстве о рождении говорится пятидесятого. Что касается меня, то я уверен, что 1965-го, — рассмеялся «пациент». — Не знаю, чему верить — бумаге или себе.

Доктор бросила на него быстрый взгляд, и тень улыбки проскользнула по ее губам.

— Остроумно. Лучше верьте фактам.

— Хорошо, — улыбнулся Гога. — Приму мудрый совет.

Доктор продолжила с вопросами. Через несколько минут ее лицо стало еще более серьезным, а голос раздраженным.

— Скажите, пожалуйста, Георгий Борисович, почему вы пришли? Вас действительно что-то беспокоит?

Гога пожал плечами и сделал простецкое лицо.

— Да нет. Супруга попросила. Переживает за меня. Сказала, мне необходимо провериться.

Положив ручку на стол, доктор посмотрела Гоге в глаза и встала.

— Господин Пусеп… Не тратьте, пожалуйста, свое и мое драгоценное время. Конечно, за то, что супруга беспокоится, честь ей и хвала. Но с вами все в порядке. До свидания!

— Ох! — тихо воскликнул Гога, приподняв брови. Встал, улыбнулся, поблагодарил и вышел из кабинета.

По дороге домой Кира не унималась.

— Ну?! Ну?! Что она сказала?!

— Ничего, — спокойно ответил Гога. — Все нормально.

— Как это нормально? — удивилась Кира.

— Так. Разве ты не рада? — ухмыльнулся Гога и посмотрел на нее.

— Конечно, рада. Ноо… я не понимаю… — сказала Кира и о чем-то задумалась.

На следующий день она полыхала от негодования.

— Не могу поверить! Вот дура! Представляешь? Этот психиатр никакой не психиатр! А просто какой-то психолог, ничего не понимающий в психиатрии! Ужас какой-то! Мне посоветовали, и я поверила! Надо было самой все проверить!

— Кир! Ты хотела — я пошел. Все!

— Я еще разберусь с этим так называемым психиатром! Аферистка!

Конечно, интерес Кирочки к Гогиному психическому состоянию не имел ничего общего с заботой о здоровье, а преследовал совсем другую цель. Но это станет понятно лишь позже.

Говорят, люди не меняются. Гога был другого мнения. В лучшую сторону — это, пожалуй, исключение. А вот в худшую — меняются достаточно часто.

Кира не успокаивалась. После первой неудачной попытки с психиатром придумывала все новые причины, по которым Гоге надо обязательно обследоваться. Его психическое состояние может плохо влиять на детей… Гога уже не обращал внимания. Еще в Америке он задумывался — как глупо подносить все на блюдечке с голубой каемочкой людям, которые ничего не ценят. Не знают, сколько сил и времени было вложено в это. Такую ошибку он совершил с Сандрой. И сейчас повторял с Кирой. «Главное же, найти дойную корову, и жизнь наладится!»

Кира даже не задумывалась, сколько надо было знать, чтобы «устроить» ей например, грин-карту. По статье «Эмигрант с экстраординарными способностями». По той же статье, по которой получили ее Эйнштейн и Элтон Джон. Но Кирочку это не впечатлило. Вместо того чтобы поблагодарить, когда пришло письмо с подтверждением, она его тогда просто демонстративно разорвала со словами:

— Не нужна мне твоя долбаная грин-карта! Можешь засунуть ее себе сам знаешь куда!

Правда, потом она это письмо склеила. Но без театрального жеста обойтись не смогла.

Конечно, было бы несправедливо говорить о Кире как о монстре. Потому что это не так. Она обладала всеми человеческими качествами, которые мы так ценим. Могла быть смешной и непосредственной. Даже наивной. Обидевшись, могла заплакать, как маленькое дитя. Она не была ленивой и любила порядок. Никто не умел сложить вещи или убрать квартиру, как делала это Кирочка. И уж сложно найти человека, который мог бы так упорно идти к намеченной цели. Все это в ней было и заслуживало уважения. Но проблема возникала, когда надо было ответить на вопрос: «А зачем я это делаю? Сделает ли оно меня счастливой?» Или когда надо было просто проявить порядочность и сострадание. Эти качества в ней давно умерли. Или она закопала их где-то глубоко внутри. Заморозила. Как замораживают мясо в морозилке. Когда она сделала себе «операцию на сердце» (как определил это Гога), она его разделила на две части. Ту половину, которая могла плакать и переживать, она закопала. Нашла маленький гробик и поставила на него крышку, забив гвоздями. А ту, другую, с которой решила идти по жизни, сделала холодной и черствой, как камень. Правда, были моменты, когда та, первая, хотела вырваться. Но Кирочка, совладав с собой, отправляла ее обратно, так и не дав ей слово. Ну, кроме редких случаев.

Как-то зайдя в ресторан Дома кино, Гога увидел своего знакомого, Лешу. Леша, по рассказам, был бывшим бандитом, который во время сидки уверовал в Бога и стал одним из лучших иконописцев Москвы. Еще из прошлой жизни у него были разные «цацки», которые в свое время он скупил у «властителей земли советской» и теперь распродавал за сравнительно небольшие деньги. Увидев Гогу, Леша подошел к столу с белым пластиковым пакетом в руке.

— Привет. Как жизнь молодая?

— Катится. Только не знаю куда, — усмехнулся Гога.

Леша рассмеялся.

— У меня тоже когда-то катилась. Но сейчас вроде бы перестала. Слушай! Есть золотые часы. Могу дать за тридцать процентов от стоимости, — с этими словами Леша протянул каталог и указал на картинку.

Посмотрев, Гога подумал: «Деньги есть. Полторы тысячи вот уже несколько дней как валяются в кармане. Почему бы и нет? Золото всегда золото».

— Я бы купил.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Леша. Вытащил белую коробку с часами и положил на стол.

— Не пожалеешь. Всего шесть штук. Долларов, конечно.

Часы впечатлили. Золотые, с необыкновенно красивой гравировкой. Concord.

— Беру! Но у меня с собой только полторы штуки.

— Не проблема! Остальное потом отдашь.

— Может быть, я сейчас дам задаток, а когда остальное, тогда и часы.

— Бери! Такие, как ты, кидаловом не занимаются! По глазам вижу. Да и от меня не убежишь. Ха-ха-ха!

Прошло несколько месяцев. Гога вновь оказался в ресторане Дома кино, где опять встретил Лешу.

— Привет.

— Привет.

— Ну, доволен часами?

Гога одобрительно кивнул, подняв большой палец.

— Супер!

— Вот и хорошо. Да! Совсем забыл. У меня для тебя кое-что есть.

Леша вытащил из кармана старинную бронзовую иконку Георгия Победоносца.

— Это тебе.

— Леш… — неуверенно посмотрел на него Гога, — А сколько это стоит?

— Да нет! Это подарок! Денег не надо. Просто захотелось тебе подарить, вот и все. Это же твой покровитель! Может, когда-нибудь пригодится. Никогда не знаешь.

— Спасибо… — ответил Гога и проводил Лешу недоумевающим взглядом.

«Вот чудак, — подумал он. — Но все равно приятно».

Эту иконку впоследствии Гога никогда не будет снимать. Для этого будет много причин. Вот уже 24 года, как ее эмаль окрашивает Гогины майки в синий цвет. Что это, если не чудо? Живая икона.

Гога в течение своей пока еще недолгой жизни подвергал себя чрезмерным нагрузкам — как духовным, так и физическим, уделяя особое внимание плотским утехам. Это приводило к полному истощению, безумной усталости, переходящей в безразличие, и заканчивалось депрессией со всеми ее «прелестными» вытекающими.

Сознание — как замок с множеством уровней, к которым ведет длинная, вьющаяся лестница. Подняться по ней дано не всем. Большинство застревают на первом этаже. Но те, кому посчастливится подняться, увидят много удивительного и интересного. Осознают то, что еще вчера не осознавали. С каждой ступенью свет будет становиться все ярче. Как будто просыпаешься, и первые лучи солнца прикасаются к твоим ресницам. Мистика и тайны окружающего мира с каждой ступенью будут становиться яснее. Общая картина — шире и понятнее. Быстротечность и зыбкость каждого мгновения заставят жить по-настоящему. Вдыхать полной грудью. И самое главное — приведут к пониманию и приятию того, кто всем этим руководит. Удивительно, как Толстой в «Войне и мире» описывает реакцию Кутузова на военные неудачи. Вяло. Почти в полудреме. Как будто уже знает и видит план Всевышнего и приготовленный им исход. Это и есть вершина сознания. Предчувствовать план Бога и не сомневаться в нем.

В институте Гога по-настоящему страдал. При всей насыщенной и интересной студенческой жизни, кипевшей вокруг, его терзала невыносимая боль. Болела душа. «Странно, — думал Гога. — Ведь болит именно душа. Значит, она есть. Она существует». Со стороны этих страданий не было видно, но внутри он сгорал в адском пламени. Кровоточащая рана сопровождала его повсюду, не давая сосредоточиться. Все выглядело как в мутной воде. В тумане. Ему стоило огромных усилий просто прожить день. Апатия и тревога полностью овладели им. Добавился и страх смерти. Каждую ночь он с ужасом ложился спать. Боялся, что уже никогда не проснется. Этот страх мог продержать глаза открытыми всю ночь, покуда Гога, наконец, не вырубался на пару часов. Появились и неврозы. Теперь он каждый день внимательно рассматривал свою ладонь и линию жизни, которая, как ему казалось, сократилась. С перепугу брал шариковую ручку и продлевал ее. То же самое делал с линией судьбы, чтобы та выглядела прямее, а значит, счастливее. Добавился и страх облысения. «Хоть бы до тридцати пяти дотянуть, а там уж черт с ним!» — с ужасом думал Гога. Не проходило дня, чтобы он вдруг не останавливался и, проведя ладонью по своей густой шевелюре, поднимал ладонь на свет и считал, сколько волос осталось между пальцами. Обычно это было несколько десятков, что подтверждало — лысина не за горами. (К слову, этого до сих пор не произошло.) Спустя несколько часов он вновь смотрел на ладонь, дабы убедиться, что линия жизни и судьбы, спасенные шариковой авторучкой, не стерлись. Это превратилось в ежедневный ритуал. (Когда сокурсники будут пародировать его в будущем, они, смеясь, станут разыгрывать именно эту пантомиму: ладонь, волосы и озабоченное лицо.) Восхитительное звучание молодости не доходило до него. Лишь боль низкой, трагической нотой сопровождала повсюду. Добавилась еще одна «катастрофа», о которой он с ужасом поведал своему дружбану Стасику: главный инструмент его мужской силы стал плохо работать, а иногда и вообще отказывался вставать.

«Почему все эти гадости случаются со мной?» — думал Гога. Единственное, во что он верил, — ничего просто так не происходит. В этих невыносимых муках, как при родах, рождалось новое сознание. Оно всеми силами старалось продраться сквозь препятствие, как пробивается сквозь скорлупу цыпленок, чтобы высунуть голову и увидеть свет. Как из ползучей гусеницы рождается удивительной красоты бабочка, чтобы распахнуть крылья и запорхать в восхитительном полете. Теперь это новое делало мучительный шаг вперед. Вверх! Выше! Там, где больше света! Душа тянулась к звездному небу! Теперь он каждую ночь проводил с ним. И чем дольше он созерцал необъятное, мерцающее в темной синеве пространство, тем больше его душа наполнялась покоем. Каким-то новым, доселе неизвестным чувством свободы, сбрасывающим цепи земного притяжения. Он стал смотреть на все другими глазами. Меньше углублялся в дневную суету. Больше размышлял о безграничном. Все, что еще вчера казалось таким важным, вдруг стало незначительным и таяло на глазах. Гога впервые понял — то, на что он смотрит в ночи, гораздо реальнее того, что он видит ежедневно вокруг. Небо над ним существует испокон веков и будет существовать до скончания времен. Все остальное — мгновение. И жизнь человека лишь миллисекунда! «Действительно! — с трепетом в сердце думал Гога. — Мы знаем, что смерть неизбежна и окружает нас повсюду. Мы это знаем, но не осознаем. Она для нас вроде есть… И вроде ее нет. Как воздух. Но ведь это страшно! А нам нет. Природа об этом позаботилась. Дозирует нашу способность осознавать. Бережет нас. Какой была бы наша жизнь, осознай мы все? Была бы она выносимой? Поэтому между знать и осознавать расстояние в миллионы километров, если не световых лет!» И в этом тоже гениальность природы — в непозволении углубляться в мысль, что все мы смертники и изначально обречены. Без права выбора или обжалования приговора. И никто нам не в силах помочь. Мы рождаемся, чтобы умереть. Но почему?! А может, все это лишь сон? Сон Господа Бога, который никогда не кончается?

Такие вопросы стали занимать Гогу все больше. «Что значит, когда мы говорим «я»? — спрашивал он себя. «Я» — это когда родился и сосал грудь матери? Или когда произнес первое слово? Или когда впервые влюбился? Или когда у меня родился первый ребенок? Или когда стану дряхлым? Буду плохо видеть и слышать. Так кто же из всех этих «я» является настоящим? Может быть, «я» — это нечто постоянное и не меняющееся? Живущее где-то в пространстве вне нас? Ожидающее момента, чтобы вселиться в тело, соответствующее этому «я»? И когда это тело уйдет, оно останется и продолжит свое существование в ожидании нового? А как можно распознать это «я»? Ведь, глядя на свои фотографии, мы видим разных людей в разном возрасте. Какое «я» присутствует в этих людях? Одинаковое? Разное? Может быть, «я» — это просто идея, которую мы сами придумали? Иллюзия в движении? Мираж? Но мы же не можем сказать, что «я» не существует. Оно есть! Ведь если задуматься, больше всего мы боимся потерять не тело (тем более, если оно больное или дряхлое), а именно «я»! Которое знает и помнит всю нашу жизнь. Наших любимых. События. Теряя его, мы лишаемся всего вышеперечисленного. И именно в этой потере кроется наш страх перед смертью. А может быть, «я» — просто функция мозга? Умер человек, и умерло «я». Умерло все, что было с ним связано. И еще: может ли «я» существовать вне сознания? Ведь только при наличии сознания существует все. Весь мир, созданный Творцом. Нет сознания — нет ничего! А могло ли быть слово первым — без сознания?»

Эти мысли и рассуждения стали постепенно исцелять Гогу. Оздоравливать. Открылось пространство для полета мысли и души. Пространство, где нет тесноты привычных понятий. И Гога возликовал! Он почувствовал, что просыпается от первого длительного сна. А их еще будет много. Мрачный голос внутри становился все тише, а иногда и вовсе умолкал. Душа переполнялась восторгом.

Мы все в какой-то мере спим. Даже если нам кажется, что нет. И в этом сне видим, как перед нашими глазами разворачивается фильм нашей жизни. Сон у каждого похожий, но одновременно и очень разный. От кого зависит его содержание, а главное — причины событий, наполняющих его, нам неизвестно. Существует множество мнений, но знать нам не дано. Возможно, лишь избранным.

Усталый после занятий, Гога заглянул в студенческую библиотеку и тут же забыл, за чем пришел. Блуждая взглядом по полкам, он остановился на тонкой книжонке в темно-зеленой обложке, зажатой меж двумя внушительными томами. «Пожалуй, на большее сил не хватит», — подумал он. Вытащив книгу, прочитал: «Листья травы». «Интересное название, — лениво подумал Гога. — Уолт Уитмен. В переводе Чуковского».

— Ох, Чуковский! Точно не мое! — пробормотал себе под нос Гога и уже хотел вернуть книжку обратно, но было так лень опять поднимать руку, что вместо этого он стал небрежно перелистывать страницы. Внимание привлекло несколько строк:

«Первый встречный, если ты, проходя, захочешь заговорить со мною, почему бы тебе не заговорить со мною? Почему бы и мне не начать разговора с тобой?»

Гога усмехнулся: «Чудак!» Ведь он и сам часто думал, почему люди так боятся друг друга? Предпочитают скрываться от других — как улитки в ракушках. Он продолжил читать, и строки, одна за другой, начали завораживать его. Они были так близки и понятны. Как будто он разговаривал с самим собой. Ведь раньше он таких мыслей ни от кого не слышал. А тут какой-то Уолт Уитмен, о котором он ничего не знал, заговорил с ним на одном языке, из далекого прошлого, из далекой страны.

«Кто знает, — продолжил читать Гога, — а что, если я, несмотря на все разделившее нас расстояние, в эти минуты смотрю на вас, хотя вам-то меня не дано увидеть».

Он невольно оглянулся. Мурашки пробежали по спине. Как будто здесь кто-то присутствовал, кроме него. Кто-то невидимый. Он впервые услышал голос, столь родственный его душе! Завороженный, Гога продолжил читать. Каждое слово будто вырывалось из его собственной груди! Закончив, он застыл в изумлении. «Значит, со мной все в порядке! Значит, я не больной! Я просто другой. И тот, кто сейчас со мной говорил, был таким же!»

Ночью он долго не мог заснуть. Поверить в такую встречу! Такую случайность! Но это была не случайность. А лишь первый шаг к неведомой цели. Безмолвное небо заговорило с ним человеческим голосом. Такие, как он, всегда были и будут. Теперь Гога все чаще стал встречать мысли и рассуждения, как у него самого. Мысли разных людей из разных времен, из разных мест. Все чаще стал думать, что существует вселенский разум, вмещающий в себя все знания мироздания, к которому некоторым людям дано прикоснуться. Открыть маленькую частицу истины. Гении отличаются лишь тем, что им дано приблизиться к этому разуму гораздо ближе, чем остальным.

Объяснять, что с ним произошло, не было смысла, да и некому. Возможно, только Валере. Гога продолжал ютиться в своей коморке, но уже не боялся смерти. Ведь он только что умер и родился вновь. Впереди его ждала долгая, интересная жизнь.

В Ригу Гога не вернулся и продолжил учебу. По-прежнему страдал, но уже не так сильно. Ведь теперь у него были не только Валера и звездное небо, но и старина Уолт, ставший ему закадычным другом.

Главным предметом было актерское мастерство, которое вела ТМ. Занятия часто затягивались до полуночи. ТМ могла до бесконечности заставлять студентов (особенно студенток) повторять ту или иную сцену, добиваясь того «особого эффекта», понятного только ей одной и доводившего присутствующих до изнеможения. Не добившись желаемого результата, ТМ не выдерживала и, полыхая, сама бросалась на сцену, чтобы продемонстрировать «этим бестолочам», как надо, блистая своим «загубленным суровой судьбой» талантом! Затем, раскрасневшись, презрительно скривив рот и склонив голову набок, семенила обратно. Студенты провожали ее «восхищенными» и подобострастными взглядами, делая вид, что поражены увиденным, а втихаря зевали в рукав. Им еще предстояло прочитать десятки страниц по остальным предметам и мучиться над разгадкой тайн актерского мастерства.

ТМ походила на крупную лисицу, отцом которой, возможно, был волк. Высокая донская казачка лет шестидесяти с необыкновенно пышными формами и необузданной энергией. Всем своим существом она ненавидела женский пол и обожала мужчин! В молодости ей предсказывали будущее великой Комиссаржевской. Но случилась беда. Она заболела страхом сцены, и актрисы из нее не получилось. Поэтому она сменила карьеру великой актрисы на роль неординарной женщины и педагога. Ее энергию можно было сравнить с мощью турбин космического корабля на старте. Кнопка нажата. Турбины мечут дым и пламя. Все в напряженном ожидании. Неизменно присутствует ощущение возможной неполадки в механизме, заставляя присутствующих с опаской ожидать взрыва. Это состояние, невзирая на возраст (а может, и благодаря ему), было вызвано не только ее огромной (возможно, неудовлетворенной) сексуальной энергией, но и необузданным и строптивым характером. Видимо, поэтому произошло то, что произошло. ТМ влюбилась в своего студента Стасика, которого гордо называла «Стас».

Стасику было двадцать три. На полголовы ниже ТМ. Курносый блондин, с бледно-голубыми глазами и редеющей шевелюрой. Ноги колесом, но осанка всегда прямая. По институту он ходил задумчивый и высокомерный. Мнил себя Есениным. И действительно, был невероятно похож на него. Проходя мимо группы студентов, он мог остановиться, резко вскинуть голову, как ретивый конь, величественным жестом пригладить свои жидкие волосы, приподнять бровь и окинуть всех высокомерным взглядом и загадочной улыбкой. Выдержав паузу и убедившись, что произвел должный эффект, он так же резко опускал голову и, не проронив ни слова, шел дальше, оставив студентов в недоумении. Стас был глубок и горд! Во всяком случае таким себя видел. Со стороны выглядел безумно смешным. Такой затаенный гений, которому (как он считал) самой судьбой предначертано играть роли, где женщины сходят по нему с ума! А он отвергает несчастных, что заканчивается их неизбежной гибелью. Желательно самоубийством! ТМ в глубине души тоже считала себя непризнанным гением. Тут, видимо, они и сошлись.

Поздним зимним вечером под тусклым желтым светом уличных фонарей, после изнурительных репетиций, Стас провожал ТМ домой. Подойдя к дому, они остановились. Молча посмотрели друг на друга и зашли в парадную ее величественного дома, где проживало множество величественных людей города Москвы. Или, по крайней мере, часть из них. Тут все и произошло. Вернее частично. Но достаточно, чтобы случившееся могло отправить межпланетный корабль не только в космос, но и далеко за его пределы. Во всяком случае, так это было для нее. Для Стасика же произошедшее стало поворотным моментом и поводом для глубоких раздумий. Он чувствовал себя летчиком-испытателем, только что севшим за штурвал еще не опробованного летательного аппарата, с которым может произойти все, что угодно. Задумался он и том, что натворил с «педагогом». А главное — с самим собой! Когда Стасик вернулся в общежитие, его трясло. Но не от переохлаждения, а от нервов. В смятении он ринулся к Гоге:

— Жорка! Жорка! — в отчаянии залепетал Стасик, схватившись за голову. — Бля! Что я наделал! Что натворил! Представляешь!.. — продолжил он, в ужасе закрыв лицо руками, — Мы спокойно идем, беседуем, подходим к ее дому. У меня от холодрыги жопа уже ледяной коркой покрылась. Тут я должен был вроде как откланяться… Но мы останавливаемся. Смотрим друг на друга и взявшись за руки, молча заходим в парадную… — И, вспоминая, Стасик стал нервно хохотать. — А там полная темнота! Ну, я ее обнимаю за талию, другой рукой придерживаю за локоть, чтобы она не споткнулась и не грохнулась в темноте. Она обнимает меня за шею, наклоняется. Чувствую, какая она тяжелая… И так мы доходим до ее квартиры. Она вдруг останавливается, поворачивается ко мне и вся дрожит. Меня от страха тоже начинает трясти. Я не знаю, что происходит, но понимаю — надо что-то делать. Ну, недолго думая, засосал ее. Ну и понеслось!

— Что теперь будет?! Что теперь будет, Жорка! — вновь застонал Стасик.

Гога обнял товарища за плечи, посмотрел на его поникшую голову и подошел к вопросу рационально.

— Послушай, Стас, — умиротворяющим тоном начал Гога. — Ты завтра веди себя как будто ничего не случилось. Будто всего этого не было. Понимаешь? Уверяю тебя… — продолжил Гога уже в манере тайного советника, — Она сама, как только проснется, захочет все забыть. И будет только счастлива увидеть твою реакцию. Она же не сумасшедшая! Ей совершенно не надо, чтобы по училищу поползли слухи. Особенно такие! Она же не кто-нибудь, а жена самого! — и Гога многозначительно поднял указательный палец. — Не переживай! Все будет хорошо! То, что случилось… Этого никогда не было. Понял?!

Стасик нервно захихикал и посмотрел с надеждой на Гогу. Гога еще не раз повторил свои успокоительные мантры. Мол, не в интересах Татьяны компрометировать себя. Наконец, Стасик успокоился и, поблагодарив Гогу, пошел спать.

Но Гога оказался неправ. Не оценил женскую страсть! Тем более такой женщины, как ТМ! Здесь не Мольер, здесь сам Шекспир писал строки! На следующий день на урок мастерства ТМ явилась в необычайно приподнятом настроении. Она была явно возбуждена и непривычно игрива. Ее глубокое декольте стало еще глубже. На щеках прибавилось румянца. А на губах — помады. Ресницы были накрашены, что раньше за ней не наблюдалось. Это с удивлением отметили все. Но с особым ужасом это заметил Стасик! Он бросил на Гогу испуганный и одновременно умоляющий взгляд. Гога ответил успокаивающим прищуром, легким кивком, но не совсем уверенным взглядом. Никто не мог представить, что для Татьяны наступил новый виток в жизни. Она решила прервать цепь неудовлетворенных желаний и неосуществленных мечтаний. Броситься в объятия судьбы, восполнив все утраченное любовью! Любовью к молодому существу! Столь похожему на нее саму. Не понятому и не оцененному. Как она сама! Они заживут жизнью, о которой оба мечтали! Никто и ничто этому не сможет помешать! Татьяна была готова на все! Бросить мужа и положение. Даже свою гордость была готова бросить на алтарь любви! И сообщила об этом Стасику. Сказать, что новость потрясла Стасика, не сказать ничего. Он, конечно, мечтал о ролях, но не такой же ценой! Тем более, при таких обстоятельствах ему не просто не видать ролей… При таких обстоятельствах встанет вопрос о самосохранении. И это в самом прямом смысле! АН хоть и был стариком, но не из робкого десятка и профессиональный борец! Однако стартовавшую ракету возвратить на землю не так-то просто. Вернее, уже невозможно.

Ситуацию надо было срочно спасать! С каждым днем все становилось более очевидным и предвещало беду. К такому неутешительному выводу пришел Гога. Стасик делать выводы был не в состоянии. Его знобило и лихорадило. Только ТМ летала! С влюбленными, широко раскрытыми глазами, обнажив свою пышную грудь (насколько это было возможно, не вызывая скандала), она порхала по институту, как огромная бабочка, озаренная счастьем. Как будто только что узнала от волшебной феи, что ее годы чудесным образом разделились пополам. И ей уже не шестьдесят с хвостиком, а всего лишь тридцать два. Она помолодела и похорошела. Ходила с высоко поднятой головой. Но она-то и войну прошла, не опуская головы. Чего нельзя было сказать о Стасике. Он же дитя послевоенное!

Возвратить ТМ на землю никак не получалось. Она строила грандиозные планы. И чем безумнее эти планы становились, тем больше Стасик впадал в истерику. Затем в депрессию, сопровождающуюся мыслями о суициде. Момент истины, которого Стасик так боялся, настал. ТМ сообщила, что приняла окончательное решение и требовала от него того же. Она признается во всем мужу! Бросит работу! Детей! И последует за ним на край света, чтобы с головой кинуться в бездонный океан любви! Даже готова погибнуть, если понадобится! Что в планы Стасика никак не входило. В отчаянии он стал успокаивать себя разными бредовыми надеждами. Убеждал себя, будто все это розыгрыш. Что она вдруг дико рассмеется, увидев его испуганное лицо, и закричит:

— Ну что?! Поверил?! Кривоногое ничтожество! А я ведь всего лишь репетировала роль Анны Карениной, которую всю жизнь мечтала сыграть! Ну?! Поверил гениальной актрисе?!

Ему так хотелось, чтобы все это было неправдой! Чтобы она была просто гениальным педагогом, преподавшим ему самый невероятный урок актерского мастерства! Но это происходило по-настоящему. Учитывая ситуацию, Стасик пришел к единственному умозаключению: или он покончит с собой, или надо кончать с ТМ (в смысле расходиться — на другое у Стасика никогда бы духу не хватило). В противном случае единственная роль, которую ему предстоит сыграть, это роль трупа в постановке самого НА. Первый вариант (покончить с собой) Стасик отбросил. Набравшись мужества, которое в нем только было, Стасик отправился объявить возлюбленной о «кончине» их связи. Долго ждать не пришлось — месть обиженной женщины последовала незамедлительно и продолжалась до окончания института. Стасику пришлось пострадать. Но со временем все утихомирилось. Разум, покинувший ТМ, решил вернуться обратно.

После случая с ТМ Стасик и Гога еще больше сдружились. Зимой на гастроли в Москву приехала балетная труппа «Гранд-Опера». Это было грандиозное событие в культурной жизни Страны Советов.

Москвичи толпами собирались возле Большого и часами ждали автобусы, чтобы хотя бы мельком увидеть заграничных «птичек». Да еще из самого Парижа! Мысль о котором в те годы сражала наповал! Когда автобусы подъезжали и балерины в своих норковых шубах чинно выгружались, их встречали бурными аплодисментами. Те в свою очередь одаривали снисходительными взглядами очарованных зевак, махая им своими изящными ручками, которые высовывались из широких меховых рукавов, как лебединые шеи. Кардон милиции ограждал драгоценных гостей, делая это так культурно и нарочито вежливо, что еще больше создавалось ощущение зимней сказки. Приказ сверху: показать всем, что у нас страна свободная, пронизанная культурой и, можно сказать, задыхается от демократии. Французские балерины, в отличие от голливудских звезд, от фанатов не бегали и назойливых папарацци не боялись. Видимо, были проинформированы, что здесь таким не место. Они не спеша разгуливали вокруг автобусов и с удовольствием раздавали автографы, перед тем как скрыться внутри служебного входа, семеня своими длинными ножками по очищенному тротуару.

Щепка находилась рядом с Большим и, конечно, такой шанс Гога и Стасик пропустить не могли. Они ошивались около театра каждый день и прилагали все усилия, чтобы Париж в облике двух прелестных танцовщиц из кордебалета сам упал к ним в объятия! Одну звали Полетт. Имя другой, которая досталась Стасику, Гога забыл. То ли Жозефин, то ли еще что-то в этом роде. Дождавшись своих «бабочек» после спектакля, продрогшие до мозга костей, друзья принялись объяснять на «не совсем подлинном» французском, куда они их сейчас поведут. И почему эта «резиденция» не шикарная пятизвездочная гостиница, а нечто гораздо более интересное! Француженки уже поняли, что напористые красавцы, видимо, студенты, и только хихикали, следуя за ними и держась под руки, чтобы не поскользнуться и не отбить свои прелестные французские попочки.

Подошли к общежитию. Приятелям понадобилось еще минут пять объяснений и уговоров, чтобы Париж окончательно сдался, после чего они, дружно смеясь, спустились в полуподвал, где проживал Гога. Чтобы смягчить «эффект», Гога решил сперва завести их в учебное помещение и уже потом думать, как действовать дальше. В этой комнате занимались нацкадры из Якутии, женская половина которых проживала прямо здесь, в соседних комнатах. Гога заранее притащил из своей комнаты патефон и пластинку Хампердинка в предвкушении именно такого развития событий. До этого скинулись со Стасиком на бутылку и даже на колбасу. Посередине комнаты стояли две парты и несколько стульев. «Не много, — вновь увидев интерьер, съежившись, подумал Гога. — Но ничего, прорвемся». Что думали балерины, понять было сложно. Они вели себя невозмутимо и спокойно. Лишь иногда хихикали, поглядывая друг на дружку. Как зачарованные, осматривались вокруг. Видимо, дивились «богатому интерьеру». Чтобы не дать им очухаться, Гога сразу предложил выпить на брудершафт. Пришлось по очереди, так как стаканов было всего два. Подняв «бокал», Гога не забыл блеснуть своим французским. Элегантно наклонив голову и улыбнувшись, он произнес известную французскую пословицу: Le vin est tiré, il faut le boire. Что означало: «Вино налито, его надо выпить». И неважно, что это была водка. Выпить все равно надо. Балерины засмеялись, задорно посмотрели друг на друга, чокнулись и опрокинули по полстакана как ни в чем не бывало. Это было неожиданностью для студентов, воспитанных на лучших традициях французской литературы, кино и театра. Сразу протянули колбасу, чтобы те закусили. Балерины попросили добавки. Махнули еще по одной. Гога округлил глаза, бросил взгляд на Стасика, включил Хампердинка и выключил свет. Энгельберт своим бархатным голосом создал настолько правильную атмосферу, что Полетт стала прижиматься к Гоге не просто как девушка из кордебалета, а как настоящая солистка, исполняющая сложнейшие па-де-де. Целуя ее в шею, Гога почувствовал, как она задрожала и прижалась еще сильнее. Это было хорошим знаком. Теперь его терзала мысль: «Куда завалить француженку, когда придет время? На полу — холодрыга, с голой задницей не поизвиваешься. А где взять подстилку? Не бежать же в комнату. Так и весь кайф можно сломать». Видимо, Стасик был озадачен той же дилеммой. Он решил ее по-своему. Стал заваливать свою плясунью на парту. Парижанка, вероятно, не привыкла к таким мизансценам (хотя труда для нее это бы не составило — с ее-то профессией!). Однако она не захотела или постыдилась тех двоих в темноте. Стала протестовать. Сначала тихо, а затем уже во весь голос. Учитывая, что нацкадры жили за стенкой, это было совсем некстати. Но Стас не остановился и продолжал возбужденно шептать:

— Ну, че ты, как неродная…

Нежные слова, сказанные с глубоким чувством, не убедили, и она запротестовала еще громче (конечно же, на французском). Это в свою очередь дало понять якуткам, что за стенкой иностранки! Не прошло и минуты, как раздался стук в дверь. Три круглые девичьи рожи нарисовались в дверях. Стали жаловаться на шум и требовали понизить децибелы, так как им, видите ли, предстоит закончить кучу домашних заданий. Включая французский! Свет пришлось включить, а музыку выключить. «Вот уродки! — раздраженно подумал Гога. — И Стас тоже идиот! Весь кайф поломал!» Наступила неловкая пауза. Девушка Стаса тем временем энергично поправляла юбку, которая была уже задрана по пояс. Было понятно, что она готовится покинуть бал. Но Полетт не спешила. Отвела подружку в сторону и что-то тихо ей говорила. Успокаивала. Гога, использовав момент, выскользнул и приволок одеяло. Прошло еще несколько минут. Француженка со Стасиком удалились. Гога помахал им рукой, изобразив на лице сожаление. Теперь он и Полетт остались одни. С одеялом ситуация радикально изменилась: ночь получилась жаркой. Якутки, естественно, настучали. «Они или суки по природе, или приревновали к француженкам. Что сути не меняет. Все равно суки!» — заключил Гога.

Весть о том, что Стас и Гога заклеили балерин из «Гранд-Опера», ураганом пронеслась по институту. В глазах студентов они в одночасье стали звездами! Развратниками в глазах студенток (особенно из Якутии) и политически неблагонадежными в глазах комсомола и преподавательского состава. Но никаких последствий «за связь с иностранцами» не последовало. Что было не слыхано по тем временам. Почему? Ни Стас, ни Гога так и не узнали. Возможно, кому-то там, наверху, пришлось по душе, что «наши» не спасовали и забили-таки шайбу в ворота «надменного француза»!

Шоком оказался уровень балета. «Ну, и дерьмо! Да наши в тысячу раз лучше! — с возмущением думал Гога.

Рядом с Щепкинским общежитием, в том же дворе, располагалось и цирковое. Циркачи большую часть времени проводили качаясь и тренируясь. Щепкинцы — репетируя и изучая тексты. У Гоги в цирковом был дружок из Литвы по имени Римас. Тот учился на воздушного акробата. Наглый, здоровенный, мускулистый и задиристый тип. Одно из его любимых занятий было встать вечером на подоконник второго этажа и полить толстой струей мочи студентов во дворе. Никто не осмеливался протестовать. Студики просто разбегались. Так как другой вариант был получить по морде. Римас веселился и ржал, как оголтелый конь, получивший только что неописуемое удовольствие.

Было около семи вечера. Гога и Римас сидели во дворе. Гога, как всегда, бренчал на гитаре и что-то напевал. Римас никак не мог понять, почему у него так не получается.

— Римас, я не умею летать по воздуху, как ты! И давать по морде, хотя иногда очень бы хотелось. Не все же человек должен уметь.

— Но когда я летаю, девчонкам до фонаря. А когда ты поешь, они смотрят на тебя, как на бога. Разве это справедливо?!

Гога вздохнул.

— А откуда тебе знать, как они на тебя смотрят, когда ты там летаешь под куполом птицей?!

— Хм… Я об этом не думал! Возможно, ты прав! — весело воскликнул он и хлопнул Гогу по плечу своей чугунной ладонью.

Вдруг во двор влетели две девицы. С широко раскрытыми от ужаса глазами они завопили:

— Ребята! Ребята! Помогите! За нами гонятся!

Запах алкоголя ударил Гоге в лицо, и он сморщился от отвращения.

— А что такое, девочки? В чем проблема? — с довольным оскалом поинтересовался Римас. Встал и расправил могучие плечи.

— Тут какие-то кавказцы пристают к нам! Мы еле сбежали! Они теперь гонятся за нами!

Это было как раз то, чего Римасу не хватало. Превратить обычный вечер в остросюжетный боевик.

— Да вы успокойтесь, птички! Сейчас разберемся. А ну-ка пойдем, посмотрим, кто эти герои.

С этими словами Римас двинулся было ко входу во двор.

— Нет! Нет! — завизжала одна, ухватив Римаса за руку. — Их там несколько!

Обнажив белоснежные зубы в широкой улыбке, Римас самодовольно произнес:

— Так это еще лучше!

Нехорошее предчувствие скрутило Гоге живот. Он знал, что останавливать Римаса бесполезно. Но Гога все же постарался.

— Послушай, Римас! Да оставь ты это! Если те козлы появятся… Ну, тогда другое дело.

Римас вновь отмерил девиц взглядом, нагнулся к Гоге и тихо шепнул:

— Девки сами лезут. Ты что, не видишь?

Гога закатил глаза.

— Да ты посмотри на них! Страшнее войны! — прошипел сквозь зубы Гога.

Тут во двор влетели трое кавказцев. Но когда увидели Римаса и его наглую рожу, их как ветром сдуло — к великой радости молодых мамзель. Те с восторгом завизжали, захлопали в ладоши и кинулись целовать Римаса.

— Ой, мальчики! Спасибо! Ой, спасибо!

— Все, успокоились?! Теперь можете топать домой! — с раздражением воскликнул Гога.

Римас бросил на Гогу недовольный взгляд.

— А чего спешить? Пусть девчонки еще посидят. Ты что, торопишься?

Затем кивнул головой в сторону подвала, где жил Гога, и добавил:

— Посидим, поговорим. Потом можем зайти к тебе. А, девчонки? — бросив сальный взгляд, спросил Римас.

Девицы переглянулись, потупили взгляд, но ничего не ответили.

— Ты что, спятил?! — прошипел Гога. — Да ты посмотри на них! Это же дешевые динамистки! Да еще и вдрабадан. Потом проблем не оберемся. Пусть катятся откуда появились. Ко мне зайдем, придумал…

— Да что ты распаниковался?! Никто ничего не узнает. Мы тихо. Отхарим, и до свидания.

— Ооо, нет! Это без меня. Я свой на помойке не нашел!

Гога встал, чтобы отправиться домой, как худая вдруг «промурлыкала»:

— А вы нас не проводите, ребята? А то нам страшно. Вдруг эти уроды еще где-то здесь.

— Дааа… — присоединилась толстая, — Ну, пожалуйста!

Уже было темно, когда они пересекли проспект Маркса и оказались у сквера. Гога решил, что надо прощаться, и окликнул Римаса.

Но Римас даже не обернулся и продолжил идти вглубь сквера, где по левой стороне аллеи стояли скамейки, на одной из которых он и устроился со своей новой пассией.

Толстуха вдруг округлила глаза, скривила улыбку и спросила:

— А вы нас не изнасилуете?

Гога остолбенел.

— Ты что, спятила?! Да нахрен вы нам вообще сдались?! — и в уме добавил: «Да ты посмотри на себя!»

Чувство необъяснимой тревоги и какого-то животного страха охватило Гогу. Ему вдруг захотелось сбежать! Римас уже сидел в обнимку со своей и о чем-то ворковал.

— Вот идиот! — злобно пробормотал Гога.

— Давай присядем, — предложила толстая. — А то ноги уже отваливаются.

«Да уж, такие колоды, как у тебя, не чудо что отваливаются». Тут толстая опять заладила:

— А вы нас точно не изнасилуете?

Это было последней каплей. Гога вскочил.

— Эй, Римас! Я пошел! Если хочешь, оставайся. Но я пошел!

Римас уже вовсю лобзал свою.

— Да сейчас, — злобно выкрикнул он, продолжая свое дело.

— Слушай… — как бы предчувствуя что-то ужасное, сказал Гога, — А ты можешь сделать что-нибудь, чтобы оторвать свою подружку от моего друга?!

— Да если бы она хотела, — вновь скривив улыбку, ответила «милашка», — она бы его в две секунды отшила. Видимо, он ей понравился, — добавила она, кокетливо посмотрев на Гогу.

И тут произошло то, чего Гога, видимо, так боялся. Раздалась звонкая оплеуха, звук которой заставил Гогино сердце замереть. Девица по какой-то причине закатила сочную пощечину Римасу и начала что-то с возмущением выкрикивать. «Ну все, — подумал Гога. — Пиздец!» Ну, откуда дуре было знать — она ударила человека, который чувствует себя лучше всего в роли животного. Что он тут же красочно и продемонстрировал ей, отправив красотку в полунокдаун. Все затихло. Гога увидел: красотка опустила голову и как ласковый теленок стала проделывать то, за принуждение к чему без размышлений давали десять лет строгого режима. Не раздумывая, Гога ринулся по аллее к выходу.

— Куда же ты?! — завизжала «пышка», трясясь от страха и схватив его за рукав.

— Да пошла ты! — крикнул Гога, выдернув руку.

И тут он похолодел. На аллее появился милиционер. В глазах потемнело. Схватив толстуху за руку, Гога потащил ее к скамейке, где сидел Римас.

— Римас, милиция! — визгнул Гога.

«Какой же я идиот! Это угробит всю мою жизнь!» — в ужасе подумал Гога, стараясь заслонить «дорогого товарища». Единственная надежда, что страж порядка пройдет мимо. Но увидев человека в погонах, «теленок» вырвался из объятий Римаса и кинулся на милиционера с таким душераздирающим визгом, который можно услышать только на скотобойне.

— Помогите! Помогите! Убивают!

Здесь уже ничего не оставалось, как включить все свое актерское мастерство.

— Смейся! Смейся! — прошипел Гога сквозь зубы, дернув жирную за рукав. — Пусть подумает, это розыгрыш!

Жирная разразилась хохотом вместе с Гогой.

— Ха-ха-ха-ха! Ну, перестань, Света! Человек подумает, что ты серьезно! Хватит! Товарищ милиционер, она просто дурачится!

Света от удивления остолбенела и заткнулась. Милиционер был сбит с толку (чему помог запах алкоголя, исходящий от девицы), но тут же сдвинул брови и приказал:

— Так! Всем в отделение! Там разберемся!

— Ну, товарищ милиционер, мы просто пошутили!

Слова, сказанные толстухой жалобным кошачьим голосом, не помогли. Тем более что худая не переставала визжать:

— Не верьте им! Ах ты, сука! Еще подругой называешься. Он мне даже бритву приставил к горлу!

— Вперед! — прозвучал приказ.

Сердце опустилось в пятки. Римас шел совершенно спокойно и даже старался шутить с милиционером. Убеждал, что девица просто много выпила. Гога, натянутый как струна, наблюдал за Римасом. Судорожно думал, что делать дальше. Как скакун перед скачками, в ожидании, когда откроются ворота. Но Римас не подавал никаких знаков. Продолжал спокойно идти и повторять, что это розыгрыш. Внезапно Римас стрелой бросился бежать! Не успев сообразить, Гога ринулся вслед за ним.

Следующее, что он услышал, это свисток милиционера и истерический крик девицы:

— Держите! Держите их!

Гога никогда хорошо не бегал. А уж по сравнению с Римасом!.. Тот со скоростью молнии удалялся все дальше и дальше в сторону общежития. А милиционер был все ближе и ближе, дыша Гоге уже в затылок. И тут — о, ужас! — Гога спотыкается и летит на тротуар! Но сделав кульбит, он вновь на ногах и продолжает бежать! Рука милиционера уже несколько раз хватала его за шкирку… Но каждый раз он чудом умудрялся вырваться. Забежав за угол, Гога нырнул во двор общежития. Студенты высунулись из окон, с недоумением и интересом наблюдая за происходящим, которое больше походило на съемку боевика. Гога не знал, видел ли милиционер, куда он скрылся. Сомнение развеялось, когда рядом послышался пронзительный звук свистка. Теперь могла спасти только роль случайно оказавшегося здесь студента. Гога дернул за дверную ручку общежития. Дверь оказалось закрытой! «Что делать?!» — задыхаясь, подумал Гога. Мысль оборвалась, когда ослепляющий луч фонаря ударил в глаза и Гога почувствовал на груди дуло пистолета. Картинки ускользающей студенческой жизни промелькнули перед глазами, сердце сжалось от ужаса. Он приступил к исполнению своей самой важной и ответственной роли в жизни! Настолько искренне было выражение испуга и удивления на его лице, что милиционер на секунду засомневался — а того ли он поймал? Убедительности добавляло и то, на каких высоких тонах Гога выкрикивал слова, не прерываясь ни на секунду.

— Что вы делаете! Что вы делаете! — захрипел в истерике Гога. — Это какая-то ошибка! Я — студент!

Гога продолжал пулеметной очередью выкрикивать слова, смысл которых сводился к одному: милиционер ошибся! И вообще — он не он! Гога чувствовал, что главное — говорить без остановки! Не дать милиционеру сообразить и обработать информацию, которая обрушивалась на него как град! «К себе лучше не соваться», — проскользнула мысль, и Гога стал тащить милиционера за рукав к циркачам, не замолкая ни на секунду.

— Сейчас я вам все покажу! — с широко раскрытыми от ужаса глазами продолжал визжать Гога. — Вы сейчас все увидите! Пойдите сюда! Да, да! Вот сюда! Видите?! Вы видите эту дверь?! Вот здесь я вам все покажу! Давайте! Идите! Идите сюда!

С этим шквалом слов он тащил милиционера ко входу, в надежде, что у циркачей дверь еще открыта. Расчет был вбежать в здание общежития, а затем выпрыгнуть через окно на улицу с другой стороны. Страж порядка, как загипнотизированный, следовал за Гогой. Было видно, что он никак не может собраться с мыслями и понять, что происходит. Слова «видите», «вот посмотрите» «и вы узнаете» производили на него магическое воздействие (годы спустя Гога прочитает и поймет, что он тогда инстинктивно провел настоящий гипнотический сеанс). У входа Гога что было сил дернул за ручку — дверь была заперта! «Это конец!» — подумал он. И действительно, человек в погонах как будто проснулся и с остервенением замахал пистолетом.

— Ты что! А ну-ка! Руки вверх! Сука! Да я тебя!..

— Да подожди ты! — опять завопил Гога. — Ну подожди! Посмотри! — и стал неистово колотить в дверь. — Да откройте же! Откройте! Тут проблема! Тут милиция!

Невероятно, но милиционер вновь застыл в ожидании. Вдруг послышался звук поворачивающегося ключа и дверь медленно открылась. На пороге поверх трех ступенек стояла закутанная в махровый халат испуганная студентка. Гога взвыл, указывая на нее:

— Я же вам говорил! Вот видите! Посмотрите! Сейчас вы все увидите!

Милиционер шустро заглянул внутрь, видимо, в надежде увидеть, наконец, то, о чем Гога ему так упорно твердил. Глаза студентки раскрылись от удивления, но она не произнесла ни слова.

— Да почему все закрыто?! Так рано! — возмутился Гога. — Видишь! — обратившись к студентке, возбужденно продолжил он, — Вот этот человек думает, что я тот, кого он ищет! Ты представляешь?! Нет! Скажи ему!

Студентка лишь хлопала глазами, в то время как Гога постепенно протискивался в дверь, держа руку на груди своего преследователя. Что заставляло милиционера не предпринимать никаких действий, а послушно выполнять Гогины указания?.. Было видно — он никак не может сообразить, что делать дальше. Гога захлопнул дверь! От удара ключ выпал из замка. Теперь он лежал на полу между первой ступенькой и плотно прилегающей к ней дверью. Чтобы его поднять, надо было вновь открыть дверь, за которой стоял «страж», уже пришедший в себя и понимающий, что «преступник» уходит! Как Гоге удалось это сделать, он уже не помнил. Помнил только, как умолял знакомого циркача Костика спрятать его где-нибудь. Уже через несколько минут к общежитию подъехали два милицейских наряда. Один перегородил улицу и направил фары на окна общежития, другой заехал во двор. Студенты вывалились из своих комнат посмотреть, что происходит, пополнив группу полураздетых акробатов, тренировавшихся на лестничной площадке. Костик быстро завел Гогу в первую попавшуюся комнату, где жили студентки из Болгарии. Здесь не спрятаться! Женская! Послышались громкие голоса. Костик выскочил и тут же вернулся.

— Милиция! Их там полно!

— Что делать?! — прошептал Гога и выглянул. В конце коридора он заметил дверь.

— Что там?

— Женский туалет.

— Давай туда!

Гога, хоть и был в панике, но рассудок не оставлял его. Забежав в туалет, он скинул с себя одежду и сунул Костику.

— Возьми! А я уже как-нибудь выберусь. Главное, чтобы твои не сдали.

— Мы не сдаем. Профессия такая. Не знаю, как там у вас, у актеров.

С этими словами Костик вышел. Шум приближался.

— Он должен быть здесь! — послышался знакомый голос. — Он не мог уйти!

Гога похолодел. Еще минута, и дверь откроется! Набрав воздуха, расправив плечи, изобразив качка, он вышел из туалета и лениво направился прямо на милиционеров, нарисовав на лице искреннее удивление. Протиснувшись между ними, он вышел на площадку, где студенты живо обсуждали происходящее. Слух о том, что кого-то ищут, уже прошел. Когда Гога появился, у тех, кто его знал, отвалилась челюсть, но никто не подал виду. Поднимаясь по лестнице, Гога спросил с напускным безразличием:

— А чо здесь происходит?

— Да не знаем… Ищут кого-то. Говорят, к нам забрел, — пожав плечами, подыграли циркачи.

Гога поднялся на второй этаж, где его уже ждал Костик.

— Давай сюда! Быстро!

Зайдя в комнату, Костик жестом показал одному из парней освободить постель. Гога скачком занял его место.

— Гитара есть? — прошептал он.

— Да не мог он уйти! — опять послышался знакомый голос, и несколько милиционеров вошли в комнату. Гога сидел на постели, прислонившись к подушке, и тихо бренчал на гитаре. Увидев милиционеров, он опять «удивился» и спросил:

— Мне вставать, товарищ милиционер?

Тот отмахнулся и заглянул под кровать.

— Да нет его здесь! Может, через окно ушел! Кто-нибудь видел здесь чужака? — строго обратился один из стражей порядка.

Гога пожал плечами и помотал головой.

— Неет… Вроде никого.

— Никого, — поддакнули остальные.

Невероятно, но «главная гончая», кого Гога «гипнотизировал», несколько раз прошел мимо него, так и не узнав. Невероятной удачей оказалось и то, что именно в эту ночь на дежурство заступил новый сторож, который не знал студентов в лицо. Не найдя того, кого искали, милиционеры удалились. Гога и Костик сидели на постели, опустив головы, как будто только что вышли из парилки.

— Вроде бы пронесло! — прошептал Гога, протирая простыней вспотевшее лицо. — Хотя не уверен. Могут быть еще здесь.

Через минут пятнадцать в комнату влетела одна из болгарок.

— Слушайте, ребята! Там какая-то девушка подъехала на машине с братом! Говорит, она та, которую Гога спас, и она все рассказала в милиции. Так что пусть, мол, не боится!

— Как выглядит?! — воскликнул Гога.

— Ну полненькая такая.

— И что ты сказала?

— Сказала, что передам. Они еще там внизу сидят в машине.

— Срочно беги и скажи, что не нашла! Что того парня уже нет! А куда делся, не знаешь! Поняла? Срочно!

— С братом на машине! Вот дура! Где она нашла брата с машиной?!

Гога услышал, как через пару минут машина уехала. Прошло еще минут пять. Из подворотни выехал милицейский уазик и укатил.

— Я же тебе говорил! Они все время были во дворе! Приехало же два наряда! А уехал один! Послушай, Костик, пойди и проверь, все ли чисто.

Вернувшись, Костик сообщил:

— Нарядов нет. Но двое в штатском маячат во дворе.

— Мне надо убраться отсюда как можно скорее. Они могут вернуться! Слушай! Костик, можешь найти женское платье? Ну, хотя бы у этих болгарок? Они же могут одолжить?!

Через несколько минут Костик вернулся с платьем.

— Вот смотри! Подойдет? И длинное.

Гога напялил платье и посмотрел на себя.

— Как раз! Но еще подождем. Может, эти двое уйдут. Тогда мы с тобой, как влюбленная парочка, дойдем до моей берлоги, а там я уже сам.

— Хорошо, — ответил Костик, посмотрел на Гогу и рассмеялся.

— Ну, ты, бля, просто красавица! Еще бы губы накрасить! Ха-ха-ха.

Когда уже стало светать, Гога и Костик выбрались через окно на улицу и в обнимку зашли во двор. Костик держал «любимую» нежно за плечи. Во дворе было пусто.

— Ну, братишка… Никогда не забуду! — крепко обняв Костика, поблагодарил Гога.

— Да ладно!.. Ты только платье верни! А то они мне, бля, завтра, все уши прожужжат.

— Конечно! — ответил Гога и спустился в подвал. Зайдя в свою комнатушку, обессиленный, он рухнул на постель и закрыл глаза. «Вот урод! Даже не предупредил. Даже виду не подал! Просто взял и смылся! Что будет завтра?! Эти же могут вернуться! Слава Богу, хоть не заикнулся, где учусь». С этими мыслями Гога погрузился в сон.

На следующий день их никто не искал. И в последующие дни тоже. Ни девиц. Ни милиции. «Может быть, та не соврала? Рассказала ментам, как все было?» И те решили все оставить в покое? Пьяные девицы… Иди разберись…

Римас, как и полагается скотине, вел себя как ни в чем не бывало. Будто не убегал. Будто не оставил товарища в дерьме, которое сам и устроил. Его не грызла совесть и не мучил стыд. Так как ни того ни другого у него отродясь не было. На следующий день, встретив Гогу, он просто нагло лыбился.

— А ты где был?! — сделав удивленное лицо, спросил Римас, как будто они просто потерялись на рынке.

— Я?! — задыхаясь от злости, переспросил Гога. — Тут. А ты?

— Я у девиц! Ну, у тех, что живут с тобой рядом, — рассмеялся Римас.

— У якуток?!

— У них! Они, впрочем, ничего. Любят циркачей! Попросили пригласить их на наши представления. Займусь общественной деятельностью. Сближение народов! Там, глядишь, и займусь какой-нибудь из них. Ха-ха-ха-ха!

«Вот животное»! — подумал Гога, но ничего не сказал.

В конечном итоге Римаса все же вытурили из училища и забрали в армию, в десантные войска. Несколько лет спустя Гога случайно оказался в Литве, где встретил Римаса на пляже в Паланге. Тот уже вернулся из армии и промышлял здесь какими-то делишками. Загорелый и мускулистый. Окруженный девицами и все с той же наглой улыбочкой на лице. Было видно, что он пользуется здесь авторитетом. Увидев Гогу, Римас искренне обрадовался и крепко обнял его своими мускулистыми руками.

— Ну, как ты, старик!? Ха-ха-ха-хааа… Сколько не виделись?!

— Да… Давно… Я нормально. А ты?

— Как видишь! — кивнув в сторону девиц, ответил Римас. — Неплохо!

— Да уж… Вижу.

— Могу устроить, если хочешь… Ха-ха-ха!

Людей-скотов в Гогиной жизни будет немного. И как ни странно, тех из юности он будет вспоминать даже с теплотой. Может быть, не столько их, сколько времена, давно ушедшие.

После сказочной Вены в Риме неприятно поразило одно обстоятельство: здесь каждый таксист, дворник или официант выглядел в точности как Гога. Будто Гога здесь родился! Если в Союзе он выделялся и даже сыграл роль итальянца в большом кино, то здесь вопрос стоял — может ли Гога рассчитывать хотя бы на роль официанта в какой-нибудь захудалой пиццерии?.. Весь «лоск» заграницы очень скоро померк. Его заменили будни бедного эмигранта.

Прошло несколько месяцев. Гога неожиданно получил приглашение петь в Париже. Но итальянская бюрократия оказалась такой же дремучей, как советская, и от предложения пришлось отказаться. Скудное пособие и нищенское существование в комнатушке с облезлым диваном у старой, высохшей от времени русской эмигрантки настроение тоже не поднимало. От стресса Лея вместо нормальной пищи принялась жевать булки, что приводило к запорам и раздражительности. Они стали ссориться и, наконец, решили расстаться. Она вскоре улетела в Нью-Йорк, где ее ждал родственник Изя, живший там с семьей.

В Италии Гога проторчал почти год. Ему уже чертовски надоело находиться в подвешенном состоянии, не зная, где конечная остановка — Германия, Канада, Австралия или Штаты. «В первую подвернувшуюся и поеду!» — с тоской думал он. Со скудного пособия Гога умудрился собрать на посылку Наташе. Купальник, юбку и туфли на платформе. Она ему прислала фотографию, где сидит на коленях на пляже в Юрмале в новом купальнике, скрестив за головой руки, демонстрируя свою прелестную, загорелую фигуру, пышные, темно-рыжие волосы и широкую улыбку.

Но в Италии были и свои прелести. Здесь он познакомился с Мартином, перебежчиком из Чехословакии, которому отдал свой единственный плащ, чтобы тот не простужался у себя в комнатушке, где постоянно сквозило. Тот, в свою очередь, бесплатно подкармливал его в столовой пансионата, где работал официантом. Тут был Феликс. Здесь была и Анна с семьей. Совершенно чужие люди, приютившие его как родного. В конце концов, здесь был Де Сика!

В Италии Гога впервые услышал имя Лелик. С этим именем ему в будущем придется столкнуться уже в Америке при не совсем приятных обстоятельствах. Он заслуживает краткого упоминания.

Лелик был профессиональный кидала. Почти лилипут. Носил туфли на высоких каблуках, дабы придать высоту своей низости. Он взял какие-то картины у одного эмигранта, умудрившегося перевезти их через границу. Это было единственные богатство, на которое могла рассчитывать его семья на чужбине. Лелик предложил картины реализовать. Но, как и ожидалось, деньги возвращать не собирался. Хозяин неоднократно пытался получить свое, но безуспешно. Поняв, что его кинули, мужчина пригласил Лелика прокатиться на машине и обсудить ситуацию. Лелик, видимо, решил, что тот лох, и согласился. Дорога вела через лес. Попросив в очередной раз свои деньги и получив в ответ очередную сказку, мужик вытащил пушку и выстрелил в Лелика. Остановил машину, вытащил тело и бросил «труп» на дорогу, сел обратно и переехал через него. Но, видимо, Лелик был, как кошка, с девятью жизнями. Сколь бы невероятно это ни звучало, но он остался жив и успешно продолжил путь в Америку. Но и в Америке свои привычки Лелик не оставил. Видимо, уверовал в собственное бессмертие. Такой вот везучий кидала.

Самый невероятный сюрприз преподнес Де Сика. Легендарный итальянский актер и режиссер, о котором знал весь Советский Союз по его фильмам с Софи Лорен и Марчелло Мастрояни. Ну, а уж для студентов театральных вузов это вообще был бог! Во время сьемок «Визита вежливости» Гога узнал, что Райзман и Де Сика друзья. Прибыв в Италию, он об этом вспомнил. На студии «Чинечитта» Гога оставил для Де Сики записку со своим телефоном, где упомянул имя Райзмана. Это, конечно, была бесперспективная попытка, но терять нечего. Когда в квартире раздался звонок, трубку взяла бабуля. Госпожа Джузеппе была слегка пьющей, поэтому не сразу поняла, кто звонит. Переспросив пару раз слегка заплетающимся языком, она вдруг остолбенела, лицо вытянулось, рука затряслась. Позвав Гогу, госпожа Джузеппе протянула ему трубку и испуганно зашептала:

— Гога! Это вас! Знаете, кто звонит?! Витторио Де Сика! — и то ли от волнения, то ли от выпитой граппы чуть не упала в обморок.

Первое, что Гога услышал, это радостное восклицание: «Ээээ! Джорджо!», сопровождающееся длинным предложением на итальянском, из которого Гога разобрал только свое имя.

— Сеньор Де Сика?! — воскликнул в той же манере Гога, не веря своим ушам.

Говорили наперебой на всех языках мира. Разве что только на пальцах не объяснялись (это будет потом). В конечном итоге с горем пополам Гога сообразил, что Де Сика хочет с ним познакомиться и приглашает к себе в гости. От этого разговора и, тем более, от приглашения, Гога еще долго не мог прийти в себя. Де Сика! Марчелло Мастрояни! Софи Лорен! И Гога вместе с ними со всеми!

Первая встреча произошла еще до отъезда Леи. Для смелости Гога попросил ее пойти с ним. Прибыли по адресу. Перед тем, как нажать на звонок, Гога «для приличия» попросил Лею подождать на лестничной площадке проемом ниже.

Де Сике пришлось приложить немало усилий, чтобы объяснить Гоге — в Италии так не принято. Когда приглашают в гости, жену на лестничной площадке не оставляют. Зашли вместе. Сидя напротив мэтра, Гога периодически щипал себя, дабы убедиться, что это не сон.

Де Сика, как и многие великие люди, оказался щедрой душой и взял даже шефство над Гогой. Несколько раз приглашал домой. Познакомил с женой, сыном и дочкой. Настаивал, чтобы Гога называл его Витторио. К своему удивлению, Гога узнал, что мэтр был азартным игроком и просаживал крупные суммы. Поэтому всегда радовался, как ребенок, получив финансирование своего нового фильма. Так и на этот раз, когда Гога в очередной раз оказался у него в гостях. Закончив телефонный разговор, Де Сика хлопнул в ладоши, радостно потер их и воскликнул:

— Нашлись деньги! Джорджо! Значит, будем снимать! — затем деловито продолжил, — Не знаю, сколько займет времени, покуда я начну… но мой друг Федерико приступает к своей новой картине.

«Федерико?! Неужели Феллини!» — взволнованно подумал Гога.

— Да, да… Федерико Феллини, — как будто прочитав его мысли, подтвердил Де Сика.

— Я сейчас напишу ему записку. Не сомневаюсь, что он найдет для тебя что-нибудь подходящее. Для начала это, конечно, будет что-то небольшое… Нооо… — и, взяв ручку с бумагой, Де Сика принялся писать.

И тут Гога совершил то, чего не простит себе до конца жизни! Кто дернул его за язык?! Видимо, тот самый гаденыш. Вдруг ни с того ни с сего Гога ляпнул:

— Но я скоро улетаю в Америку…

Де Сика остановился, положил ручку и посмотрел на него.

— Ээээ… Тогда зачем тебе это? — воскликнул он, скомкал бумагу и выбросил в мусорное ведро. — У меня в Нью-Йорке есть агент — Голдинг. Тогда я лучше отрекомендую тебя к нему. А в Лос-Анджелесе зять — режиссер на телевидении. Сейчас как раз снимает сериал с Доном Риклсом.

Гога был готов убить себя! «Письмо от Витторио Де Сики! Самому Федерико Феллини!» В связи с ним! Гогой! И взять все это и испортить! «Язык мой — враг мой! Ведь я же уже это проходил! Так нет! Опять двадцать пять!»

Де Сика в этом же, 1974 году умер. Так и не начав новую картину. Но, как оказалось, своему агенту в Нью-Йорке и зятю в Лос-Анджелесе он все же позвонил, о чем Гоге сообщила его дочь Эмилия.

Чтобы представить себе Мартина, нужно лишь вспомнить статую Аполлона Бельведерского. С той лишь разницей, что Аполлон стоит голым в музее Пио-Клементино в Ватикане, а Мартин стоял одетый в приталенный, светло-зеленый плащ, который ему подарил Гога, на ступеньках перед Ватиканом. Таким запечатлел его Гога на фотографии. И если говорить откровенно, то Бельведерский сильно уступал Мартину по части мужских достоинств, за что Мартина любили женщины разных возрастов. Это что касается тела. Что же касается шевелюры, то она была у него кучерявая и походила на шевелюру не то Джеймса Брауна, не то Анджелы Дейвис. Белый человек с пышной негритянской копной волос. Что греха таить, любимым занятием Гоги и Мартина было соблазнить какую-нибудь «неискушенную жертву» на двоих. Мало кто мог устоять перед волшебством, которое они вместе творили. Начавшись, это могло продолжаться до рассвета, унося всех троих в такой мир наслаждений, равных которому на этом свете не было! И никому не хотелось возвращаться из того небесного путешествия на бренную землю.

Мартину было восемнадцать. Он умудрился пересечь границу Чехословакии и бежать в Австрию. Оттуда уже в статусе беженца перебрался в Италию. Тоже безотцовщина, жил с матерью, которая, по его словам, сильно пила. С ней у него были не совсем естественные отношения. Гога в подробности не вдавался. Такое для него было немыслимым. Вскоре Мартина распределили в Штаты, и он улетел в Лос-Анджелес. Спустя год, когда Гога уже будет жить в Нью-Йорке, Мартин позвонит и пригласит к себе. Как-никак, вдвоем веселее.

Без Мартина в Риме стало скучно. Единственный, с кем Гога периодически встречался, был Николай. Украинец лет сорока. Эмигрант третьего поколения, родившийся в Штатах и работающий в Риме при Американском посольстве переводчиком. Он часто появлялся в офисе организации, занимающейся эмигрантами, и переводил с итальянского на русский для вновь прибывших. Николай проявлял повышенный интерес к нему. Гога иногда даже задумывался, не гей ли тот. Он в деталях расспрашивал о Гогиной жизни, маме, карьере. Несколько раз приглашал Гогу в ночные бары, за напитки платил сам.

— Да не переживай! Откуда у вас, эмигрантов, деньги? Я же понимаю.

Так продолжалось некоторое время. Покуда в один день Николай вдруг не задал Гоге странный вопрос:

— А ты не хотел бы остаться в Италии?

В Гогины планы такое не входило. Поэтому он слегка растерялся. Николай продолжил:

— Ты же певец. Здесь тебе будет гораздо легче, чем, например, в Америке, начать карьеру и со временем даже стать звездой. И я смогу тебе в этом помочь.

Гога с удивлением посмотрел на Николая. Тот ответил улыбкой и пристальным взглядом.

— Хмм… Я о таком даже не задумывался. Откровенно говоря, мне здесь уже порядком надоело. Такие же раздолбаи, как в России. Даже пришлось отказаться от предложения петь в Париже! И внешне все похожи на меня! — рассмеялся Гога. — Как будто все мои братья-близнецы. Хочется уже причалить к конечной гавани.

— А ты подумай! — повторил Николай.

Через несколько дней Николай позвонил.

— Послушай, тут один человек хочет с тобой познакомиться. Пригласил нас завтра на ланч в ресторан.

— А кто это? — удивился Гога.

— Он работает со мной в посольстве. Попросил, чтобы мы завтра встретились.

— Ну, давай.

Они уже сидели за столом, когда в ресторан вошел хорошо одетый, среднего роста, крепко сложенный молодой человек лет двадцати семи. С коротко подстриженными, почти по-военному, русыми волосами и с серьезными голубыми глазами. Подойдя к столу, он вежливо поздоровался. Николай привстал и представил:

— Это Стивен. А это Гога.

— Очень приятно, — ответил Стивен, крепко пожал Гоге руку, сел за стол и обвел обоих взглядом.

— Я буду переводить. Стивен по-русски не понимает. Он заместитель военного атташе. Очень важная должность. Что будешь есть?

Гога пожал плечами. Заказали по салату. Стивен, обращаясь к Николаю, стал задавать вопросы, которые тот переводил. Вопросы оказались почти такими же, какие Николай до этого задавал Гоге. Почему-то упомянул, что Гога похож на итальянца. Минут через двадцать перешли к основной теме, которая Гогу удивила, если не сказать — ошарашила.

— Стивен спрашивает, как ты относишься к тому, чтобы остаться в Италии. Ты же певец?

— Дааа… А при чем здесь Италия?

Стивен кивнул Николаю, как бы давая разрешение перейти к главной теме.

— Послушай, Гога. Я многое рассказывал о тебе Стивену, — осторожно начал Николай и посмотрел сначала на Стивена, затем на Гогу. — Стивен работает в ЦРУ. Мы хотели бы предложить тебе сотрудничество.

У Гоги почему-то задрожала нога. Таких предложений он еще никогда не получал. «Но почему выбрали именно меня?» — удивился Гога.

— Коля, а я-то тут при чем? Я же к таким вещам никакого отношения не имел и не имею. Я же совсем из другой оперы…

— Мы знаем. Как раз это и хорошо. Мы поможем тебе восстановить карьеру и даже, возможно, стать популярным певцом. Это часть плана. Ты выглядишь как итальянец. Язык знаешь. Ну, а с остальным мы тебе поможем и научим.

Гога сидел не двигаясь. В голове как будто появился белый лист бумаги. Сделав многозначительную паузу, Николай продолжил:

— Что ты думаешь по этому поводу?

Гога был в состоянии, в котором думать очень сложно. Чтобы не показаться совсем уж идиотом, спросил:

— А что надо делать?

Николай заметно оживился и перевел сказанное Стивену. Тот вновь кивнул.

— Ничего! Ты остаешься здесь. Мы работаем над твоей карьерой. Периодически встречаемся. Затем отправим тебя к нам в центр для обучения. Параллельно ты общаешься с эмигрантами. Ходишь в магазины, которые они посещают. Слушаешь, что говорят. Знакомишься. С некоторыми дружишь. И потом составляешь нам отчет. Вот и все!

Гога сидел молча. Белый лист в голове стал еще белее.

— Я правильно понял, — начал медленно, сиплым голосом Гога. — Я знакомлюсь с людьми… дружу с ними… хожу к ним в гости, ем их еду, пью с ними водку… Слушаю, о чем они говорят… А потом докладываю обо всем этом вам? Да?

— Ну, да! Как видишь, ничего сложного!

— А я это делаю в роли итальянца или остаюсь самим собой?

— Конечно, остаешься самим собой! — ответил Николай, прищурившись и скривив улыбку. Он, конечно же, понял сарказм.

Гога уставился в тарелку. Стивен вопросительно посмотрел на Николая.

— Что-нибудь не так? — поинтересовался Николай.

— Послушай… — начал Гога. — Скажи Стивену, что я, конечно, очень благодарен и ценю ваше предложение… Но поверь мне, я бы никогда не смог такое делать. Просто не по мне это. Ну, совершенно не мое. Объясни Стивену.

Николай перевел. Наступила неловкая тишина. Стивен внимательно посмотрел на Гогу и улыбнулся. Еще через минут пять он расплатился и встал.

— Было очень приятно познакомиться, — сказал Стивен и ушел, не пожав никому руку.

Так Гога чуть не стал звездой итальянской эстрады и одновременно агентом ЦРУ. Правда, потом эта встреча, видимо, посодействовала тому, что по прибытии в Нью-Йорк Гоге предложили вести 20-минутную передачу о культуре на радиостанции «Голос Америки». Там во время подготовки передачи он от скуки частенько дремал и иногда даже засыпал, за что вскоре был уволен без объяснений. Как это умеют делать американцы. Потом Гога слышал, что ЦРУ предлагают сотрудничать только один раз. И это оказалось правдой. Больше его никто не беспокоил.

Феликс жил в Остии. В небольшом античном прибрежном городке, километрах в сорока от Рима. Ему было под тридцать. Не женат. Жил с мамой. Его, наверное, можно было назвать «маменькиным сынком», но в хорошем смысле. В том смысле, что он обожал маму, а мама обожала его. «Хайас», еврейская организация, занимавшаяся эмигрантами из Союза, поселила их в хорошем доме недалеко от пляжа, но в крохотной квартире.

Он отличался статностью. Высокий, с необыкновенными ярко-синими глазами, которые пронизывали насквозь и глядели надменно. Русые, коротко стриженные волосы, невысокий упрямый лоб, острый, с небольшой горбинкой нос и щеки, как у хомяка, всегда румяные. Немного выдвинутая вперед челюсть и крепко сжатые, узкие губы лишь усиливали ощущение высокомерия. Гога подозревал, что это напускное — для прикрытия комплексов и неуверенности в себе.

Феликс тоже вырос без отца. Ребята подружились и теперь размышляли, как переселить Гогу в Остию, чтобы чаще бывать вместе. В раздумьях они направились на пляж. Спускаясь по лестнице, услышали звук захлопывающейся двери на верхнем этаже и последующее постукивание каблучков. Подняв головы, они невольно застыли. Приподняв край длинной разноцветной юбки, по ступенькам осторожно спускалась девушка лет семнадцати такой невиданной красоты, что оба замерли, разинув рты. Проходя мимо и увидев выражения их лиц, она прикрыла рукой свой пухлый ротик и рассмеялась. Оба тут же ринулись за ней, перегородили путь и наперебой пытались что-то сказать. Но она приложила пальчик к своим сладким губкам и прошептала:

— Шшшшшш!

Затем тем же пальчиком указала на улицу, где стоял мускулистый парень лет тридцати с бандитской рожей и татуировками на руках. Проскользнув мимо и одурманив прелестным запахом духов, она остановилась перед дверями на улицу, улыбнулась и мило помахала обоим ручкой, что вызвало у приятелей, уже по уши влюбленных, головокружение. Это была Анна. Теперь не было никаких сомнений — Гога должен остаться здесь. Кому-то же должно повезти!

Роза Моисеевна, мать Феликса, пухленькая, низенького роста женщина уже давно наладила связи с соседями. Она была знакома с хозяйкой дома, жившей на верхнем этаже в огромной квартире. По просьбе сына Роза Моисеевна взялась решать вопрос переселения Гоги.

— Ну, хоть малюсенькую комнатушку! Пусть даже угол! — умолял ее любимый сын.

Выбор тети Розы пал на хозяйку сверху. Кому же знать, если не ей?

Тут требуется небольшое пояснение: слово «бамбино» по-итальянски означает «ребенок, крошка, дитя».

Госпожа Пагани, хозяйка дома, тоже пухленькая и маленького роста женщина открыла дверь. Увидев Розу, она очень обрадовалась.

— Ох, Роза! «Прего, прего, ентрате!» (Пожалуйста, пожалуйста, заходите!)

Так как Роза Моисеевна еще слабо понимала по-итальянски, а госпожа Пагани по-русски «ни бум-бум», то разговор получался не совсем понятным. Но Роза Моисеевна приложила все усилия, чтобы объяснить этой доброй женщине причину своего визита. С великой озабоченностью она сообщила, что бамбино, недавно прибывший из России, волею судьбы остался без крыши над головой. И если что-нибудь не предпринять, то бамбино уже сегодня может оказаться на улице под холодным звездным небом Италии!

Госпожа Пагани не могла поверить.

— Бамбино? На улице?! А куда же смотрят власти?! — возмутилась она. — Разве такое возможно?! — И тут же продолжила: если необходимо, то она лично возьмет «несчастное дитя» к себе, пока ситуация не прояснится. Да, продолжила госпожа Пагани, ее муж человек очень строгий, но глубоко порядочный. И она уверена, он не допустит, чтобы ребенок остался на улице! Не по-итальянски это!

— Знаете… — оправдывалась тетя Роза, — Я бы сама… Но вы же знаете, какая у нас малюсенькая квартирка. Сами еле помещаемся. Где тут еще и бамбину?

— Да, да, конечно! — воскликнула госпожа Пагани. — Понимаю!

На прощание она пообещала поговорить с супругом прямо сегодня и попросила тетю Розу прийти вечерком за ответом.

Конечно, Роза Моисеевна поняла все по-своему. Будто вечером надо приходить уже с вещами. Она крепко обняла эту добрую женщину и поцеловала в щеку. Затем еще пару раз — на всякий случай. «Как камень с сердца», — подумала тетя Роза и с легкой душой отправилась к себе.

— Феликс! Феликс! — радостно позвала Роза Моисеевна своего любимца.

Радости не было предела!

— Ну, ты же знаешь, твоя мама для тебя сделает все! — с гордостью заявила тетя Роза и потрепала любимое дитя по щеке, отчего та еще сильнее раскраснелась.

Вечером, когда госпожа Пагани открыла дверь, из-за ее спины появились две милейшие мордашки с широко раскрытыми от удивления глазами и сияющими улыбками на лице.

— Это мои дочки, — с гордостью заявила госпожа Пагани. — Младшая, Анна. А это Мария. Ей скоро двадцать.

У Гоги и Феликса отвалились челюсти. У девчонок загорелись глаза.

— Бамбино, наверное, уже спит? — заботливо поинтересовалась госпожа Пагани. — У вас, да?

Роза вопроса не поняла и, ласково посмотрев на Гогу, с умилением произнесла:

— Вот бамбино! Зовут Гога.

Госпожа Пагани сначала не поняла, лишь бессмысленно заморгала и хихикнула. Но, почувствовав, что здесь произошло нечто ужасное, растерянно улыбнулась. Ее глаза расширялись все больше и больше. И чем яснее становилась для нее ситуация, тем сильнее она краснела, потела и крестилась. Затем пустилась в длинные объяснения на своем родном. Суть излияния сводилась к следующему:

— Боже мой! Да какой же это «бамбино»! Это «бомбоне!» (то есть детина). Меня муж просто убьет! — воскликнула потрясенная госпожа Пагани и провела пальцем по горлу, продемонстрировав, как это произойдет. — Тем более, что у нас две дочки! Что подумают соседи?! Ведь у нас с этим очень строго! Вы даже не представляете!

Стол в честь тети Розы был уже накрыт. Что теперь делать, никто не знал. Тут раздался звонок в дверь. Госпожа Пагани побледнела и вновь несколько раз перекрестилась. Быстро замахала руками, чтобы «дорогие гости» проходили в столовую, и в спешке добавила еще пару тарелок. Открыв дверь, она тут же стала что-то нашептывать супругу, отчего лицо господина Пагани сильно помрачнело, а брови сурово сдвинулись. Команда сидела за столом, боясь пошевелиться, пока госпожа Пагани что-то испугано объясняла супругу уже на кухне. Когда они вошли, все перестали дышать. Сеньор Пагани окинул присутствующих грозным взглядом, закрутил один ус, затем второй и молча сел во главе стола. Воцарилась мертвая тишина. Сеньора Пагани, как испуганная мышка, стала разливать суп. Лишь стук ложек по тарелкам говорил о том, что здесь кто-то есть. Все поглядывали друг на друга, не смея произнести ни звука. Но после пятого бокала вина господин Пагани окинул гостей уже более мягким, хотя все еще строгим взглядом, и воздух немного разрядился. Гости вновь задышали. Не в традициях итальянского дома проявлять негостеприимство! И если уже слово было дано, то его надо держать! Вердикт звучал так: Гога может остаться. Но на семь дней, не более. Дальше это уже ответственность дорогого гостя, как решать свою проблему. Далеко, мол, не «бамбино», а взрослый мужик! После ужина раскрасневшаяся и еще глубоко потрясенная Роза Моисеевна и Феликс откланялись, а Гоге показали его комнату с уже застеленной постелью. Потом он с Анной отправился выгуливать собачку. По дороге забрели в темную аллею, где между забором и мусорными баками Гога поцеловал Анну. Собачка не лаяла, а побежала справлять нужду, оставив хозяйку на «произвол судьбы», в жарких объятиях нового жильца.

Семь дней превратились в три месяца. Феликс и Роза Моисеевна улетели в Канаду. Перед отъездом Феликс пообещал сделать себе обрезание. На вопрос Гоги «зачем?» он ответил: «Чтобы почувствовать себя, наконец, настоящим евреем!»

Этот вопрос Феликса почему-то очень мучил. Спустя несколько лет Феликс посетит Гогу в Лос-Анджелесе, где наглядно продемонстрирует, что обещание выполнил. Гога от увиденного поежится.

— А больно не было?

— Было! — гордо подняв голову и застегивая ширинку, ответил Феликс. — Зато теперь я настоящий еврей!

Гога выбрал Америку. Приближалась пора улетать. Как-то госпожа Пагани попросила его поговорить по душам.

— Бандит Сальваторе Анне не пара! — строго заявила она. — Ну, да… так получилось, что она потеряла с ним девственность. Но в жизни всякое бывает. Вопрос — хотела ли она? Ведь она была еще совсем ребенком. Думаю, не хотела. Просто так вышло. А тебя мы полюбили всем сердцем, ты стал для нас почти родным. Из вас с Анной получилась бы такая прекрасная пара! А какие бы родились детки! — покраснев и шлепнув себя по щекам, с восторгом воскликнула сеньора Пагани. — А что касается угроз Сальваторе, что он тебя убьет, застрелит, как бешеную собаку… То я в этом сомневаюсь. Не захочет же он опять оказаться в тюрьме.

Это звучало логично, но не совсем убедительно. Для угроз были причины. Анна по-своему влюбилась в Гогу. И выбирала самые незаурядные методы это показать. Когда они ехали втроем и Сальваторе был за рулем, она незаметно протягивала руку к заднему сиденью и с каменным лицом начинала гладить Гогино мужское достоинство, периодически нежно поглядывая на Сальваторе, который надувался от гордости и краснел. В такие минуты кровь в жилах застывала, и Гога прощался с жизнью. После он умолял ее, чтобы она такого больше никогда не делала! А она только заразительно смеялась и сочно целовала его в губы.

Вскоре Гога улетел. Через год он получил письмо и фотографию. На фотографии была Анна в свадебном платье. Не то беременна, не то сильно располнела. В ней было трудно узнать ту самую девушку, спускающуюся по лестнице, при виде которой сердце останавливалось от восхищения. Рядом стоял Сальваторе. Теперь похожий на Чапаева. С усами, но без папахи, с гордой улыбкой на лице. По бокам пары — счастливые родители, супруги Пагани.

Рейс Рим — Нью-Йорк авиакомпании «Пан Ам» был набит советскими эмигрантами 1974 года разлива. В салоне царила шумная и бодрая атмосфера. Разместив свои манатки в отсеках над головой, пассажиры устраивались в креслах поудобнее. Гога окинул взглядом салон и тоже сел, прислонив голову к иллюминатору. «Еще немного, и прощай Рим», — с грустью подумал он. Он уже хорошо владел итальянским и иногда даже выступал в роли переводчика, благодаря чему стал популярным среди соотечественников. К группе эмигрантов была прикреплена стюардесса Вера Сагхаун. Русоволосая датчанка лет тридцати. Синяя форма подчеркивала стройную фигуру. Плотно прилегающая к бедрам юбка, белоснежная шелковая блузка, нежно облегающая средней величины грудь, приталенный пиджачок и пилотка поверх аккуратно уложенной прически придавали ей вид девушки из глянцевого журнала (в те годы стюардессы «Пан Ам» больше напоминали фотомоделей, нежели рабочих лошадок). Комплект прелестей, которые Гога, конечно, не мог не заметить. Но тут же отбросил ненужные мысли, так как советские комплексы еще сидели глубоко внутри. «Хороша Маша, да не наша», — подумал он и вновь повернулся к иллюминатору. Неожиданно ситуацию исправила сама Вера. Наклонившись к нему, она тихо спросила:

— Вы не могли бы помочь перевести объявление для вашей группы пассажиров?

От неожиданности и прелестного запаха ее духов кровь ударила в голову. Но Гога не растерялся и вежливо ответил:

— Конечно! — и взял микрофон.

Соотечественники отреагировали аплодисментами. Мужская часть многозначительными взглядами.

Полет был мучительно долгим. Гога думал о предстоящей встрече с Леей. «Может быть, лучше все самому?» Думал о маме. Как она далеко. Вспоминал о расставании с Наташей. И зачем он все это натворил. Наступила ночь. Но даже под равномерный гул моторов и приглушенный свет в салоне он не мог заснуть. Гога был где-то в своих мыслях, в полудреме. Вера периодически подходила и интересовалась, как он, надо ли что-нибудь принести. Она была очень приятной и красивой. Ее присутствие не давало окончательно скиснуть. Было видно, что он ей нравится. Ну, а Вера? Вера не могла не нравиться. Наконец, Гога заснул. Вернее, задремал и увидел Наташу. И ту единственную ночь, которую они провели вместе. Сердце сжалось от боли и заныло от неописуемой тоски. Он как будто смотрел грустное, щемящее душу кино. Слезы выступили на глазах. И чем дольше он смотрел на эти лица на экране, тем больше ему становилось их жалко. Оба молодые. Красивые. Так влюблены! Вдруг сюжетный поворот, и они расстаются. И расстаются навсегда. Не потому, что этого хотят, а потому что так прописано судьбой. И они ничего с этим не могут поделать. Ему так хочется переписать этот ужасный сценарий! Гога застонал. От щемящей душу тоски он проснулся. Вокруг глаз засохли слезы. Равномерный гул моторов вернул в реальность. Он посмотрел вокруг. Все еще спали.

Еще перед тем, как он заснул, Вера с Гогой договорились встретиться. Она заберет его через пару дней из гостиницы, когда он закончит со всеми формальностями.

— Гостиница захудалая, но в центре Манхэттена, — сообщила Вера.

Салон оживился, когда пилот объявил, что самолет идет на посадку и приземлится в аэропорту «Кеннеди» через 35 минут. Последовало стандартное «выпрямить спинки сидений и погасить сигареты» (то было еще золотое время!). Некоторые прильнули к иллюминаторам и с замиранием сердца вглядывались в проносящиеся с бешеной скоростью клочья серых облаков, будто желая увидеть в них будущее. Гога съежился, прищурил глаза и стал наблюдать за стюардессами, за их последними приготовлениями перед посадкой. «Удивительно, — подумал он. — Как будто не работали. Свеженькие. Чистенькие… Словно только что вышли из пенистой ванны».

Разбросанные, как картонные коробки, подсобные помещения аэродрома вырастали на глазах. Вскоре моторы заревели, как стая львиц, и самолет на мгновение завис. Затем медленно и плавно, покачиваясь, как на парашюте, стал опускаться к посадочной полосе. Моторы вновь заревели. Для всех настал судьбоносный момент. Момент, которого они ждали многие годы. А некоторые — целую жизнь. В салоне воцарилась мертвая тишина. Теперь каждый ощущал только участившееся сердцебиение. Вдруг образовалось непреодолимое пространство между безвозвратно ушедшим прошлым и новым, неизвестным будущим. Из-за бешеной скорости и мелькающей, быстро приближающейся посадочной полосы, Гога зажмурил глаза и вцепился в подлокотники. Последовал жесткий удар по бетону с пронзительным скрипом колес и оглушительным ревом моторов, сменившийся ровной прокаткой самолета. Раздались бурные аплодисменты.

Пилот объявил, чтобы все оставались на своих местах до полной остановки. Волна смеха, слез и поздравлений прокатились по салону. Рейс Рим — Нью-Йорк завершился в 17 часов 20 минут по местному времени.

Первое, что Гога ощутил, проталкиваясь сквозь толпу шумного, как улей, аэропорта, наполненного дыханием тревоги и надежды, — это то, что Нью-Йорку было пофиг на появление здесь Гоги, так сказать, «собственной персоной». И еще — с распростертыми объятиями его здесь никто не ждет. Не то чтобы он почувствовал себя нежеланным, нет! Просто таких, как он, прибывших сюда со всех концов света, этот город принимал, пережевывал и выплевывал тысячами, если не сотнями тысяч, ежедневно. И Гога для этой черной дыры не был исключением. Если кому-то не нравится, нет проблем! Можете убираться туда, откуда прибыли!

Описать ощущения, которые вызывал Нью-Йорк 1975 года в душе новоиспеченного 25-летнего эмигранта из Союза, оказавшегося здесь без языка, друзей, денег, семьи, непросто. Еще труднее объяснить, как все это накладывалось на менталитет и воспитание, с которыми он сюда прибыл. С чем это можно сравнить? Ну, скажем, с высадкой на другую планету. Без преувеличений. Будучи интуитивной натурой, Гога сразу почувствовал, что в этом городе рассчитывать на тепло или милосердие не придется. Самое точное и красочное описание Нью-Йорка он услышит от хозяина итальянского ресторана, где собирались местные мафиози. Похлопав Гогу по плечу своей тяжелой рукой и посмотрев на него бездушным взглядом, тот скажет с кривой ухмылкой:

— Запомни, парень! Нью-Йорк — удивительный город. Когда ты пойдешь здесь ко дну, тебе обязательно помогут!

«Как двусмысленно и поэтично, — подумал Гога. — Тут совсем не так, как было там, у Пагани. Вроде бы те же итальянцы. Да не те».

Гостиница, в которую их поселили, находилась недалеко от 42-й улицы и Бродвея. Слово «Бродвей» для миллионов советских граждан того времени было не просто словом. Это был целый мир, где пестрели неоновые рекламы, звезды подъезжали на лимузинах с шоферами на премьеры, — все, что так будоражило воображение творческих натур, никогда не видевших это вживую. Тогда еще не было диаспор и интернета. Информацию черпали из книг, фильмов или из собственных домыслов, перемешанных с тем, чему учила Родина. В общем, компот! Одна из особенностей «промытого» мозга — он верит только тому, во что когда-то уверовал, а не собственным глазам. Все остальное считает оптической иллюзией или просто обманом. И чтобы это сознание очистить, потребуются годы.

На Бродвей Гога отправился сразу после того, как вселился в обшарпанный номер. Был уже поздний вечер. Он валился с ног от усталости, но терпеть до утра было невыносимо. Ведь «сказка», о которой он так много слышал, совсем рядом! Оказавшись на углу 42-й улицы и Бродвея, он не сразу понял, куда попал.

Для незнающих: в те годы театры Бродвея находились бок о бок с проститутками, черными, наркоманами, бомжами, устрашающего вида сутенерами в темно-малиновых пиджаках и в широкополых шляпах, украшенных павлиньими перьями. Эти два мира разделяло лишь несколько десятков метров. Добраться до входа в театр было не так-то просто. А главное — небезопасно. Поэтому публика подъезжала на такси или на лимузинах и быстро скрывалась внутри зданий.

Гога настолько устал от перелета и смены времени, что контраста не заметил. Оглядываясь по сторонам, он беззаботно улыбался, не совсем понимая смысл зрелища, открывшегося перед его глазами. Ослепительно яркий свет неоновых огней лишь усугублял состояние транса. Он не замечал хмурые взгляды сутенеров и не слышал завлекающее мурлыкание «кошечек». Он просто шел. Вернее, «плыл» по Бродвею. Бомж с трясущейся головой попросил 25 центов. Гога дружелюбно улыбнулся, вытащил из кармана горсть мелочи, внимательно перебрал и протянул четвертак просящему.

— Вот, пожалуйста! — добродушно сказал Гога.

Бомж остолбенел от такой легкой добычи. «Публика» внимательно наблюдала. Видимо, им эта пантомима тоже показалась незнакомой. Они лишь хмуро смотрели исподлобья. Бомж попробовал засунуть в горсть свои пальцы, проглядывающие через дырявые, грязные шерстяные перчатки. Но Гога быстро сжал кулак.

— Эй!

Строго посмотрел на него и отдернул руку. Затем продолжил «плыть», оставив «зрителей» с вытянутыми и мрачными рожами. Говорят, иногда лучше не понимать происходящее, особенно если оно грозит опасностью. Ангел-хранитель не раз будет использовать этот прием с Гогой. «Меньше знаешь — целее будешь».

Проплывая мимо темного, обшарпанного кирпичного здания, Гога увидел яркую рекламу над входом «куда-то».

«Самые красивые девушки на свете. Шоу-программа!»

«Надо же! — удивился Гога. — С корабля прямо на бал!» Профессиональный интерес, конечно, не мог позволить пройти мимо! Как-никак он был солистом Ленинградского Мюзик-Холла! И в самых красивых девушках знал толк. «Хммм… — задумался Гога. — Самые красивые девушки были у нас в Мюзик-Холле. Они даже красовались на обложке журнала «Лайф» еще в 1969 году. Весь Париж стоял на ушах, когда они выступали в «Олимпии». Интересно…»

Подойдя к окошку у входа «куда-то», где сидела чернокожая, внушительных размеров билетерша, Гога нагнулся и спросил на своем «первозданном» английском:

— А хау мач билетик?

Билетерша бросила на него небрежный взгляд и лениво ответила:

— Восемь долларов! Шоу начнется через двадцать минут!

«Вроде бы недорого. Хотя это целое состояние! Но для такого дела… Увидеть настоящее шоу на Бродвее! — подумал он, и сердце возликовало от радости. — Когда еще такая возможность представится?»

— Ван билетик, плииз… — сказал Гога, протягивая десятку и скривив вежливую улыбку.

Кассирша осмотрела купюру со всех сторон, подняла на свет и еще раз покрутила в руках. Затем подозрительно посмотрела на Гогу и лишь потом швырнула билет. «Ну, и манеры! Даже у нас билетерши были повежливее! Да и х… с тобой!» — подумал Гога и еще больше обнажил свои белые зубы.

— Сенкю!

«Вот сейчас и посмотрим, насколько они у вас там «самые красивые! А что это я все время сомневаюсь? Ведь написано же черным по белому — самые красивые! И выложено на всеобщее обозрение! Значит, так и есть! Ведь в Союзе за такое! Охохо!..» Поборов последние сомнения, он сделал небольшой круг по тротуару и направился ко входу. Лестница вела вниз. «Странно… У нас всегда ведет вверх. И узкая какая-то… И перила засаленные. Хотя откуда мне знать, как здесь принято?» Вход в зал был огорожен темно-зеленой бархатной занавеской, перед которой стоял бугай билетер. Тоже черный. «Может, я не туда попал?! — забеспокоился Гога. — Но ведь вот… спускаются… и все белые… Значит, туда». Первое, что ударило в лицо в зале, — это клубы дыма от сигар и сигарет. За столиками сидели мужики в ковбойских шляпах. Кричали, хохотали, пили пиво и закусывали орешками, а шелуху бросали прямо на пол. «Ничего себе! Вот такое у нас бы точно не позволили! — оглядываясь по сторонам, подумал Гога. — Это же просто хамство!» В зале было человек двести. Все с нетерпением уставились на сцену и беговую дорожку, которая тоже выглядела не первой свежести и откуда вот-вот должны были появиться «самые красивые»… Гога сел за столик. К нему тут же подошла официантка.

— Что будете пить?

— Сенкю. Пока ничего.

Из небольшой оркестровой ямы запиликал оркестр, свет стал постепенно гаснуть. Раздались выкрики и аплодисменты.

— Еееее… Yeeeea!

Выскочил конферансье. Белый, короткий, худой, с наигранной улыбкой. В черном фраке, с бабочкой. И громким голосом объявил название шоу. Заиграла задорная музыка. На сцену с визгами выскочили «ракеты» и невпопад принялись задирать ноги. Мало того, что они не умели танцевать, так у отдельных девиц Гога заметил дырки на колготках! Сон совсем испарился! Но что его полностью сразило — у некоторых даже виднелись грязные пятки! Публика громко аплодировала. А свист из зала подтверждал, что «такие мелочи» никого не интересуют! «Кому они аплодируют?! — в ужасе думал Гога. — Кому свистят?! Это же кошмар, а не шоу! Просто позорище! Я в жизни такого не видел! Даже в самых захудалых кабаках Союза! А уж грязные пятки?!» Гога встал и, ошеломленный и злой, выскочил на улицу. «Ну, полный пиздец!» Глубоко вдохнув, он подошел к окошку и, указав на рекламу, воскликнул:

— Все что здесь написано — полный пиздеж! У нас даже в самой захудалой дыре такого не увидишь! Давай мои money обратно!

И для большей ясности вытащил десятидолларовую купюру и помахал перед кассиршей. А другой рукой показал — мол, возвращай деньги!

Кассирша сморщилась и посмотрела на него с отвращением. Затем брезгливо спросила:

— What drugs are you taking, baby? (Какую дрянь ты принимаешь, парнишка?)

Усталость вдруг обрушилась на плечи как мешок с камнями. Гога понял, что на сегодня достаточно. Махнув рукой и сплюнув, он поплелся обратно к гостинице. Добравшись до номера, скинул одежду, рухнул на жесткую постель и заснул как убитый.

Проснувшись, Гога лежал еще несколько минут с закрытыми глазами. Вспомнив прошлую ночь, он засмеялся. «Боже! Это ж надо!» — и выругался сочным матом. «Надо забыть. Стереть, как пыль с памяти».

Через четверть часа он направлялся в столовую, где уже собрались соотечественники и представители принимающей организации. Тем надо отдать должное — трудились на совесть. Отвечали на вопросы, давали советы и, что самое главное, снабжали деньгами! Здесь была возможность пообщаться с такими же, как он. Гога понимал — они сами ни черта не знают! Но ты хоть ощущал, что не один в таком дерьме и дрянной растерянности. Надо было думать. Строить планы. «Здесь Голдинг, агент Де Сики. Но к нему еще рано. Здесь Лея». Хотя он ей даже не сообщил, что прилетает. «Здесь Вера. С ней встречусь завтра. Вот, пожалуй, и все», — подумал Гога и тяжело вздохнул. Вспомнив прошлую ночь, он никак не мог успокоиться. «Как это возможно?! Вывесили рекламу на всю улицу! Ну, просто в голове не укладывается! У них здесь что, милиции нет?! Это же чистейший обман!» И вновь вспомнив «красавиц», он стал истерически смеяться. «Могу себе представить лицо Рахлина, если бы он увидел такое!»

Откуда у него появилась идиотская идея, будто американское метро построено из хрусталя, он понятия не имел. Даже не задумывался, как такое возможно. Просто был убежден и все. «Московское, конечно, красивое… но не может быть таким же красивым, как американское!» «А может, отправиться туда прямо сейчас? Все равно делать нечего».

Первое, что бросилось в глаза в подземке, это граффити на стенах и грязь. Несколько спящих бомжей на холодном каменном полу. Затем из туннеля послышался грохот вагонов (как потом оказалось, тоже расписанных граффити). Выехав из туннеля, поезд остановился с оглушительным скрипом колес. Закрыв уши и прищурившись, Гога нырнул в вагон. Оглядевшись, ему показалось, что он спустился в брюхо подводной лодки с очень подозрительным экипажем. Такого количества черных Гога еще не видел. Ощущение, будто он — русский моряк царских времен, выброшенный после кораблекрушения на остров, населенный темнокожими племенами. «Здесь что, одни черные живут?» — съежившись, подумал Гога, зыркнув по сторонам. Всю дорогу он напряженно думал, что здесь какая-то ошибка. Такого не может быть. И на следующей остановке все обязательно будет по-другому.

Гога прокатался полдня. Станция из хрусталя так и не появилась. Выйдя из метро, он чувствовал себя еще более ошарашенным и растерянным. «И здесь обман! Но почему? Почему я так думал?! Ведь мне же такого никто не говорил! Я это сам выдумал! Дааа… Пребывая в райском советском неведении, мы всегда считали, что «там» все гораздо лучше! Гораздо красивее! Трава зеленее у соседей в саду». Гога вспомнил историю с немецкими учеными, которых американцы после войны привезли в Нью-Йорк. Те были высочайшего класса интеллектуалы, но всю дорогу повторяли одно и то же:

— Нью-Йорк разрушен нашей доблестной армией! В этом сомнений никаких нет!

Американцы убеждали, что это пропаганда Геббельса. Нью-Йорк цел и невредим. Они сами вскоре увидят! Когда самолет приземлился, немцы без тени сомнения воскликнули:

— Молодцы американцы! Так быстро отстроили город!

Это к тому, что, если человек во что-то свято поверил и вдруг встретился с совершенно противоположным, это как столкновение двух поездов. Человек или погибает, не в силах принять реальность, или его мозг на долгое время впадает в ступор. Для Гоги этот процесс только начинался. Когда через пару дней Вера приехала за ним, он почувствовал особую благодарность. Теперь она оставалась единственным звеном, связывающим его с миром, в котором он когда-то жил. Миром, где все было так, как должно быть в нормальной жизни. Миром, по которому он уже безумно скучал.

Верина квартира находилась в Манхэттене, на 74-й улице, недалеко от 3-й авеню. Небольшая и очень уютная. Единственное, Гоге показалось, что здесь недостаточно света и слишком много красивых, но лишних вещей, особенно кукол, которые она покупала по всему миру. Диван занимал почти четверть комнаты, на нем она любила лежать и смотреть телевизор, скинув с себя все, кроме нижнего белья, вытянув свои длинные, стройные ноги и подпирая голову рукой. Такой Гога ее и запомнит, сделав фотографию себе на память.

Вера была очень тактичной и ненавязчивой. Нордический характер и отпечаток профессии. Они занимались любовью. Пили много красного вина и вкусно ели. Так они провели, не выходя из квартиры, почти неделю. Ей было уже за тридцать. Реалистка. Понимала, что здесь речь не о замужестве. Поэтому преследовала необычную и, как оказалось, гораздо более практичную цель.

— Сделай мне ребенка! Такого же кареглазого и красивого, как ты! Мне от тебя больше ничего не надо, — как-то вечером прошептала Вера, повернув его голову к себе и томно посмотрев в глаза. — Ты не должен будешь его воспитывать или содержать. Просто будешь его папой и сможешь его навещать, когда захочешь. Без каких-либо обязательств, — смеясь, добавила она, обняла его за шею и нежно поцеловала в губы.

Конечно, Гога видел многое в жизни… Но такого ему еще никто не предлагал. Похлеще ЦРУ! Ошарашенный, он посмотрел на нее.

— Ты что, серьезно?!

— Вполне. Только не сердись! Я от чистого сердца!

Гога не сердился. На Веру вообще невозможно было сердиться. Она делала все, чтобы ему было хорошо и комфортно. Но просто сделать ребенка?! Вера о своем необычном предложении больше не упоминала. Они продолжали прекрасно проводить время. Много смеялись и просто получали удовольствие друг от друга. Она должна была работать. Трудовая лошадка. Оставляя его, Вера наполняла холодильник и, поцеловав, говорила:

— Ты тут без меня не скучай! Я скоро!

Пособие еще продолжали выдавать, и у Гоги накопилось немного денег. Прогуливаясь по 3-й авеню, он проходил мимо элитного бутика, где в витрине увидел костюм. В Союзе о таком он мог только мечтать! Увидев это «чудо», Гога застыл, как завороженный. К тому же в бутике шла распродажа. На бирке виднелась цена — двести восемь долларов. В 1975 году приличная сумма. У Гоги в кармане было ровно двести! Зайдя, он попросил померить костюм. Тот сидел как влитой! Будто сшит специально для него! Гога понял, что без него жизнь уже продолжаться не сможет! Никакие уговоры скинуть восемь долларов не помогали. Даже хозяину позвонили. Цена окончательная! Но так как Гога жизни без этого костюма уже не представлял, он позвонил Вере. Вера не могла поверить, что он готов потратить все свое состояние на костюм! Но она и у соседей никогда не занимала денег до следующей зарплаты.

— А что ты будешь делать завтра? На какие деньги жить? У тебя даже на хлеб не будет!

«Ну, о хлебе я подумаю потом. А денежки нужны сейчас!»

Прагматичный капитализм, конечно, облил ледяной водой. Но не тут-то было! «Русские не сдаются!» Он все-таки уговорил Веру одолжить ему восемь долларов! Чувство радости, которое Гога испытал от этой покупки, было ни с чем не сравнить! Он никогда не пожалеет об этом поступке. Тот костюм станет единственным, что будет напоминать ему о прошлой жизни. Жизни, в которой присутствовало достоинство и уважение. Где он был личностью. Когда Гога надевал его, все менялось. Он вновь верил в себя! Верил, что у него есть будущее! Чувства, которые теперь на каждом шагу ставились под сомнение. В этом бурлящем городе. В этой чужой стране.

Гога был благодарен Вере. Но так продолжаться больше не могло. Она его понимала. Когда Вера подвезла его к гостинице, она посмотрела на него и тихо сказала:

— Если будет тяжело и одиноко, обязательно позвони.

Гостиница уже опустела. Опустевшая столовая и серые коридоры наводили тоску. Он все сильнее ощущал опустошенность и упадок сил. Даже на улицу не хотелось выходить. Так прошло несколько дней. Идей не было. Появились первые признаки депрессии. Он мог часами сидеть на постели, уставившись в одну точку и молчать до посинения. Стены начинали сдвигаться, сжимая со всех сторон, и он проваливался куда-то внутрь, в застывшую и мрачную пустоту. Появилась боль в груди. Гога превращался в сломанный механизм, передвигающийся по комнате из одного угла в другой. Желание было только одно — поскорее заснуть! Лишь во сне он ничего не чувствовал. Утром безумно не хотелось просыпаться. С пробуждением просыпалась и боль. И все повторялось сначала. Самое ужасное, что Гога это уже проходил. Он знал, такое состояние может продолжаться вечно. Но он так же знал — перед тем, как провалится в бездну, откуда уже нет возврата, есть островок света и надежды, мимо которого он теперь не имел права пройти. Он и раньше сумел спасти себя. А сейчас был просто обязан!

— Ты не смеешь! Не смеешь! — закричал Гога и вскочил с постели.

Изя очень обрадовался его звонку.

— Ну, ты даешь! Когда прибыл?! Лейка давно волнуется за тебя!

Договорились встретиться в воскресенье около Рокфеллер-центра в Манхэттене. Изя приехал со своей семьей и, конечно же, с Леей. Она, как всегда, была рада увидеть его. Ее глаза блестели.

— Ну, как ты?! — с сияющей улыбкой спросила Лея.

— Да так… Нормально, — усмехнулся Гога. — А ты? Что у вас нового?

— Изя работает у своего дяди на фабрике менеджером. Я тоже уже работаю! — с гордостью добавила Лея.

— Дааа?! Серьезно? И где?

— Здесь, в Манхэттене. В одной фирме секретаршей. Хозяин русский. Они уже давно здесь. По-моему, после войны эмигрировали.

Прогулка придала сил после удушливой и мрачной комнаты. На время Гога даже забыл о своем удручающем состоянии. Но чувство неловкости не оставляло. Он помнил, насколько виноват перед Леей. Зная, как она к нему относилась и, наверное, относится сейчас.

— Вот сюда, — открывая дверь, указала Лея, и они вошли в небольшую квартиру, которую она снимала в Квинсе.

— Ты уверена? — нерешительно спросил Гога.

— Не оставлю же я тебя на улице! — рассмеялась Лея. — Заходи!

В Квинсе все показалось серым. Серые здания, построенные из «серого» кирпича. Серое освещение. Серые улицы. Окна тоже казались серыми. Но эта серость Гогу не удручала. Даже наоборот. Она как будто гармонировала с его внутренним состоянием. С Леей он вновь почувствовал себя как дома. Она, как всегда, старалась делать все, чтобы ему было комфортно. Ее присутствие согревало и напоминало о Риге. Обо всем том, что осталось позади и, казалось, никогда и не было. А если было, то когда-то безумно давно.

Утром Лея шла на работу. Он оставался в квартире, не зная, что делать. Затем ехал встречать ее после работы у подножия высоченного небоскреба. Тот напоминал ему надгробный обелиск, на котором высечены имена тысяч людей, скрывавшихся за светящимися окнами, что смотрели на него своими желтыми, пустыми глазами. Гога глядел на эту махину с изумлением и страхом. Громадина давила с такой силой, что он чувствовал себя насекомым, которое мечтает превратиться в птицу, но знает — этого никогда не произойдет. «Как люди живут здесь? Работают? В этом каменном мешке?» — с изумлением думал Гога. Ответом было гробовое молчание. «Хорошо… Молчи! Рано меня еще хоронить! Превращать в насекомое!» И впервые после долгого времени холодная струя упрямства, будто из родника, скрытого где-то в недрах его души, пробилась на поверхность, наполнив неожиданной силой. Губы сжались, челюсть выдвинулась вперед. Взгляд стал острым и сосредоточенным. Сжав кулаки, Гога злобно процедил сквозь зубы:

— Еще посмотрим, кто кого!

После Леиной работы они обычно гуляли по опустевшим улицам делового центра. Затем садились в метро и отправлялись домой. Лея безудержно хохотала, когда он рассказывал о «самых красивых девушках» и путешествии в «хрустальном метро». Больше всего ее смешила его реакция — то неподдельное возмущение, с которыми он все это говорил.

— Ну, как?! Ведь было написано огромными буквами: «Самые красивые девушки на свете». А у них пятки грязные! Представляешь! А метро… Сам не знаю, откуда взялась эта бредовая идея — метро должно быть хрустальным! Хорошо хоть не золотым.

Они падали со смеху, вспоминая, как он хотел оставить ее «ради приличия» на лестничной площадке, когда пришли в гости к Де Сике, и как тот объяснял, что в Италии так не принято.

— Боже, какие же мы закомплексованные! Ужас!

Лея не давала ему повод почувствовать себя обузой, несмотря на то, что она работала, а он нет. Зная, что его это мучает. Ведь он никогда не был бездельником. Шалопаем — да. Но не бездельником. Гога даже не отдавал себе отчета, насколько не готов к новой реальности. Ему не приходило в голову, что можно просто устроиться на работу. Любую работу. Лишь бы заработать. «Работа должна быть по профессии!» Не зря же он оканчивал институт! Был солистом крупнейшего в Европе Мюзик-Холла! Восходящей звездой в огромной стране! Его приглашали петь даже в Париж! И у Феллини бы снялся, если бы не проклятый язык. А Голдинг зачем? А зять Де Сики? Варианты есть. И он займется всем этим в кратчайшее время!

Секретарша переспросила его имя. Через пару минут она сообщила:

— Господин Голдинг сможет вас принять в четверг в 12 часов. Запишите адрес. 47-й этаж.

Голдинг был крупнейшим агентом на Бродвее и представлял Де Сику в Америке. Де Сика описывал его как человека, для которого нет ничего невозможного. С английским у Гоги было еще не ахти. Но он и не рассчитывал на что-то большое. Самая маленькая роль на Бродвее… даже иностранца… его вполне устроит! Он будет счастлив! В конце концов, в фильме Райзмана он тоже играл иностранца. А там, со временем, он им всем покажет! Ему не впервой! Лея встрече обрадовалась, но как-то сдержанно.

— Ты что, не рада? — удивился Гога. — Да ты представляешь, кто это такой?! Он здесь король! Даже Де Сика так говорил!

— Ну, дай Боже…

Офис Голдинга занимал целый этаж. На стенах коридора были развешаны афиши фильмов, известных бродвейских спектаклей и фотографии звезд. Среди них Гога увидел фотографию Де Сики! «Витторио здесь! — с трепетом в сердце подумал Гога. — Он как будто лично присутствует! Значит, все будет хорошо!»

Голдингу было лет шестьдесят. Среднего роста, одетый с иголочки, в очках. Больше напоминал профессора, нежели воротилу Бродвея. Любезно поздоровавшись, он пригласил Гогу сесть. Секретарша спросила, будет ли Гога что-нибудь пить. Гога вежливо отказался. Голдинг произнес несколько слов о Де Сике. Вздохнул и сказал, что искренне скорбит о потере.

— Он был гением. И одним из самых крупных моих клиентов! Теперь его нет. Но что поделаешь, такова жизнь.

Затем деловым тоном поинтересовался, где Гога остановился, чем занимается. Расспросил о семейном положении, есть ли дети. Услышав, что детей нет, он как будто даже обрадовался. Затем открыл блокнот и что-то записал.

— У меня есть одна идея… — как бы размышляя вслух, протянул Голдинг, — Но пока не могу ничего обещать. Я должен проверить.

Поговорили еще несколько минут. Голдинг обещал позвонить через пару дней. По улице Гога не шел. По улице Гога летел! Он был уже там, на сцене! На Бродвее! Никого и ничего не замечал вокруг!

Лея удивилась:

— Прямо вот так? Сразу на Бродвей?!

Недоверие, проскользнувшее в ее тоне, взбесило Гогу. Но он промолчал. «Все они такие! — с раздражением подумал он. — И раньше так было. Пока я им всем не показал!»

Через несколько дней ему позвонили.

Голдинг встретил любезно, но, как показалось Гоге, в расстроенных чувствах. От нехорошего предчувствия Гога ощутил легкую тошноту. Разведя руками и покачивая головой, Голдинг разочарованно сообщил:

— К сожалению, ничего не получилось. Оказывается, надо быть членом профсоюза! Я об этом не знал! Даже не мог себе представить!

Гога не понимал, о чем он говорит, но в глазах стало темнеть.

— Понимаешь, — продолжил с возмущением Голдинг, — у меня возникла идея — Russian Tea Room! Там же эти бездельники официанты только чаевыми получают по двести долларов в день! И все знаменитости туда ходят! Сколько наших звезд начинали там! Но, оказывается, у них там свой профсоюз! Профсоюз официантов! И туда попасть практически невозможно! Я просто возмущен!

Гога слушал, но слабо понимал, что Голдинг хочет сказать. В голове был туман.

— Но ты не переживай! — стараясь успокоить, продолжал Голдинг. — Ты молодой. Семьи нет. Детей тоже. Не пропадешь. У меня у самого родители были эмигрантами. Так что знаю. Я, конечно, буду продолжать искать что-нибудь для тебя… Но на сегодня, к сожалению, вот такая вот ситуация…

Гога почувствовал слабость, еще немного, и он упадет в обморок. Единственное, что стало доходить до него — в официанты его не приняли. «В официанты?! Не на Бродвей?! А в какой-то кабак?!» Это было чересчур для его светлого советского сознания. Он что-то пробормотал, встал и неуверенным шагом направился к выходу. Голдинг проводил до двери, с тревогой посмотрел на него и слегка похлопал по плечу.

— Ты не отчаивайся! Если что-нибудь подвернется, я обязательно позвоню!

Гога не помнил, как оказался на улице. На той самой улице, по которой еще пару дней назад шел с высоко поднятой головой, едва не умирая от счастья. Теперь он брел уже не в грезах о славе, а в отчаянии и ярости. Единственное желание, которое сейчас раздирало грудь, это убить Голдинга!

— Сволочь! Значит, Де Сика умер и все?! Никаких обязательств?!

Он сгорал от стыда и ненависти! Единственная мысль, сверлившая голову, — как он станет убивать Голдинга! Он будет его мучить, терзать и душить… медленно сдавливая коленом горло, но не давая умереть. И только когда тот станет умолять о смерти, лишь тогда он его убьет!

Перед глазами стояла черная пелена. Люди оглядывались, когда он что-то в гневе выкрикивал. Он не помнил, как добрался до дома. Лея ничего не спрашивала. По нему все и так было видно. Упадок сил длился несколько недель. В основном Гога спал. Но жизнь продолжалась, и надо было идти дальше. Много лет спустя Гога будет смеяться, вспоминая Голдинга. Ведь тот был реалист, старался ему помочь. Но как поможешь дураку?!

Для пояснения: какой менталитет был у эмигрантов из Союза в те годы.

Если кто-то в Союзе был завмагом, а в Америке ему пришлось стать официантом, мыть посуду или водить такси, это считалось позорным. Такая информация тщательно скрывалась. Когда сообщали о себе домой, то придумывали разные небылицы. Но со временем жизнь расставит все на свои места. Заставит посмотреть на вещи иначе. И главным станет чего ты добился, а не как. Через что тебе пришлось пройти. А пройти всем придется через многое.

После такого удара надо было развеяться. Подышать другим воздухом. Они с Леей поехали на Манхэттен. Где все пахло «Шанель» и деньгами. Где шикарные автомобили, сияющие витрины и соболиные шубы. Где обитают инопланетяне! Гога надел костюм. Теперь он был его единственным амулетом, защищающим от невзгод жизни.

Центром всей этой роскоши была гостиница «Уолдорф-Астория», расположенная на Пятой авеню. У самого Фрэнка Синатры были там апартаменты. Надышавшись до опьянения, Гога с Леей решили зайти в гостиницу и выпить по чашечке кофе. Войдя в фойе, Гога остановился. Знакомый зажим стиснул солнечное сплетение. Советский Союз никуда не делся. «А вдруг выпрут?!» — промелькнуло в голове. Лея вела себя спокойно и уверенно. Она давно была занята другими вещами. Выживанием. Поэтому старыми комплексами не страдала. Возможно, у нее их и не было никогда.

В центре фойе располагались знаменитые бронзовые часы, окруженные круговой скамейкой, обитой красным бархатом (только недавно, при последней реконструкции, ее убрали). Гога сел, и Лея сфотографировала его на «Полароиде». Затем они попросили кого-то сфотографировать их вместе. На этих фотографиях у них в глазах отражено все! У него — уныние и безнадега. У нее — смирение и спокойствие с налетом легкой грусти. Гоге казалось, будто он попал сюда по ошибке. Как на съемочную площадку со звездами. Где у него нет даже эпизодической роли. Он все ждал, что кто-нибудь подойдет и грубо попросит их удалиться. Спасал костюм. В нем он выглядит на миллион долларов! «Пусть только попробуют!» — со злостью подумал Гога.

Прошло 10 лет.

Приближался 1986 год. Многое в его жизни изменилось.

— Почему бы нам не встретить Новый год в Нью-Йорке? — как-то вечером предложил Гога. — Можем остановиться в «Уолдорф-Астории». Туда и Володя с Машей собираются (партнеры по бизнесу). И другие наши богатенькие будут там.

Сандра распахнула глаза.

— Где, ты сказал, мы остановимся?!

— В «Уолдорф-Астории». Давненько там не был, — усмехнулся Гога.

Манхэттен выглядел волшебно. Сияющие улицы. Тротуары, заполненные людьми, спешащими с подарками. Дамы в мехах, в жемчужных колье и кольцах с бриллиантами, благоухающие дорогими духами. Магазины с нарядными витринами. Перед входом Санта-Клаус и миссис Клаус со звенящими колокольчиками, зазывающие зайти внутрь. Елки, увешанные удивительной красоты игрушками и горящими гирляндами. Множество желтых такси и дорогих машин, ползущих друг за другом. Воздух, наполненный дыханием радости, благополучия и предвкушением праздника.

В Нью-Йорке провели несколько дней. Гуляли по улицам, ели в самых дорогих ресторанах, общались со знакомыми из Лос-Анджелеса, все вместе встретили Новый год в гостинице. Сказать, что было особенно весело или интересно?.. Так себе. После полуночи с группой соотечественников пошли на дискотеку «Режин». По тем временам самую дорогую в Нью-Йорке. Заплатили по сто пятьдесят долларов за вход. Выпили пару бутылок шампанского «Кристалл» — еще по пятьсот долларов за каждую. Потанцевали. Потусовались. Женщины посудачили и побрякали своими цацками. Мужчины повыпячивали свои золотые «Ролексы» и запалили по дорогой сигаре. Поговорили о бизнесе. Отмерили взглядом девиц. Сально поулыбались. Вернулись в гостиницу. Вот, пожалуй, и все. На следующий день Гога подошел к той самой скамейке возле часов, на которой сидел десять лет назад, и попросил Сандру сфотографировать. Разглядывая фотографию, он усмехнулся и подумал: «Кто этот человек? Такой холеный. Довольный собой. Сидит развалившись, в черной кожаной куртке с шевронами, с золотым «Ролексом» на руке и смело улыбается. Где тот, который когда-то сидел здесь? Такой поникший. Его уже нет. И слава Богу!»

Гогу никак не оставляла мысль, что он снова должен петь. «Не выбрасывать же целую жизнь просто так!» — шагая по улице с опущенной головой, терзал себя Гога. Вдруг он заметил объявление, стоявшее перед входом в ночной клуб:

«Требуется певец. Прослушивание в 15.00»

«Ничего себе! Прямо, когда я об этом думал!» — изумился Гога.

Перед клубом собралось человек двенадцать. Несколько патлатых парней с гитарами, пара черных с саксофонами и несколько девчонок, одна из которых, симпатичная блондинка, ему улыбнулась. «Хороший знак», — ухмыльнулся Гога. Когда очередь дошла до него, он спустился в помещение, поздоровался и попросил гитару. Со знанием дела настроил ее и залился соловьем, спев несколько русских романсов, а напоследок — «Очи черные». Неожиданный репертуар и оригинальность исполнения заставили присутствующих разинуть рты. На лице хозяина было восхищение! Он с интересом оглядел Гогу, спросил его — кто, откуда, и уже через несколько минут Гога получил работу. Шестьдесят долларов за выступление! Учитывая, что за все это время он не заработал ни цента и сидел на шее у Леи, это была манна небесная.

— Лея! Лея! — закричал Гога с порога. — Ты не поверишь! Я устроился на работу! В известный ночной клуб!

Лея слегка оторопела.

— Как певец?!

— Нет, как официант! Да конечно же, как певец! — трясясь от радости, воскликнул Гога. — Слушай! Я совершенно случайно прохожу мимо этого клуба, — захлебываясь от волнения, продолжил он, — и вижу объявление: «Требуется певец. Прослушивание в 15 часов». Я обалдел! Посмотрел на часы — 2.30. Ну, думаю, надо подождать. Через полчаса собралось несколько человек. Я пристроился к очереди и жду. Когда дошло до меня, спускаюсь вниз. Там сидят несколько человек и какой-то мужик, с виду главный. Ну, я вкратце рассказал о себе. Мол, из Союза… Был там певцом и все прочее. Конечно, сказал, что наш Мюзик-Холл выступал здесь в «Радио-сити» и даже был на обложке журнала «Лайф». Тот обалдел! Мол, действительно русский?! Я попросил гитару, ну, и выдал им там!

— И что ты пел? — неуверенно спросила Лея.

— В этом-то и вся суть! Я ему говорю, обычные английские песни может петь каждый! А вот цыганские и русские романсы!.. Это же так интересно! Так необычно! И что ты думаешь?! Мужик засиял! После прослушивания заявил, что работа моя! И если это понравится публике, то сможем даже подписать долгосрочный контракт! Знаешь, как он смотрел на меня?! Как будто я какой-то инопланетянин! Так пристально! И все улыбался!

Лея отвернулась и почему-то прикусила губу. Затем подошла, обняла и поцеловала в щеку.

— Поздравляю. Это прекрасная новость!

Гога всю ночь не мог заснуть. Он должен не просто хорошо спеть, он должен покорить американскую публику! От этого зависит вся его жизнь!

Зал был забит! Как только он появился, раздались аплодисменты и даже восторженные возгласы. Такое с ним случалось и раньше, когда он выступал в «Рэро». Его друг-конферансье всегда удивлялся:

— Ты еще не успел рот открыть, а публика уже в восторге!

От волнения и слепящих софитов Гога ничего не видел. Лишь замечал восторженные глаза. Как ему показалось, кто-то даже подмигивал ему. «Отлично! Отлично!» — с восторгом думал Гога. Первое отделение прошло великолепно! Публика его полюбила! Это было очевидно! Выскочив на перерыв с гитарой в трясущейся руке, он прислонился к стене, чтобы перевести дыхание. Ноги тряслись. Вдруг в голове промелькнуло: «В зале одни мужики. Или мне показалось? Наверное, показалось. Из-за проклятых софитов ни черта не вижу».

— Эй, братишка! — обратился Гога к пробегающему мимо официанту, — Извини, а почему я не заметил ни одной женщины в зале?

Официант остановился, округлил глаза, а потом громко рассмеялся.

— Ты что, дурак? Откуда здесь женщины?!

— Не понял? — остолбеневши пробормотал Гога.

— Это же гей-бар! — воскликнул официант, держа на одной руке поднос. — Ты настоящий хит! Радуйся! Они тебя обожают!

Окинул Гогу кокетливым взглядом, фыркнул, и виляя задницей, удалился. «Нет, это уже чересчур…» — обессилев, прошептал Гога и сполз по стене. Обхватил голову и закрыл глаза. Выступление Гога закончил. Он все же профессионал. Но от контракта отказался.

Чтобы переварить произошедшее, понадобилось несколько недель. Раздался звонок. В трубке прозвучало предложение петь в ресторане в Ист-Хэмптоне, на берегу океана, с комнатой и пропитанием. Кто же от такого откажется?! Тем более, что лето на носу! Но что убило наповал — хозяин ресторана тоже оказался геем! Лея не могла сдержать смех и успокаивала его, поглаживая по голове:

— Ну, что поделаешь, если ты у нас такой сладкий, что даже мальчики любят тебя… Ха-ха-ха-ха!

Нью-Йорк со своими бесчисленными сюрпризами уже задолбал. Этот город все больше казался Гоге исчадием ада. Привыкнуть к муравьиной возне и бездушию никак не получалось. «Не мой это город, — размышлял Гога. — Правильно сказал тот итальяшка: «Когда здесь пойдешь ко дну, тебе обязательно помогут». А я только ко дну и иду. Если вся Америка такая, то надо возвращаться в Европу».

Изя с женой, двумя маленькими детьми и родителями жил в скромном одноэтажном доме в Нью-Джерси, который предоставил ему дядя. Изя трудился у него на фабрике. За прилежную работу уже получил два повышения к зарплате и одно по должности. Изя всегда был в хорошем настроении. Обожал хохмить. Говорил, это передалось от папы. На Шабат Лею и Гогу пригласили с ночевкой. Хотелось не спеша поговорить, вспомнить прошлое, хорошо поесть и отдохнуть. Закончив с фаршированной рыбой, Изя прищурил глаза, лукаво улыбнулся и пристально посмотрел на Гогу.

— А ты знаешь, что такое марихуана? — испытующе спросил Изя.

— Нет.

— А что такое гашиш, знаешь?

— Ну, слышал.

— А пробовал?

— Эээээ… По-моему, один раз в Риге на пляже сделал затяжку.

— И как?

— Да полное дерьмо!

— Вот именно! — продолжил Изя тоном мудрого сэнсэя, — в отличие от гашиша, марихуана не дерьмо, а чудодейственная трава. После того как ее покуришь, открывается космос, и ты начинаешь понимать вещи, которые раньше не понимал своей тупой башкой. Причем все это в картинках! И ты летаешь, а думаешь, что плывешь. Ты когда-нибудь такое испытывал?!

Все замолчали и с укором уставились на Изю. Гога рассмеялся.

— Ну, ты просто поэт! Не знаю даже, что и ответить.

— А ты не отвечай. Просто внемли.

— Даа… Он у нас большой поэт. Особенно, когда выпьет. Перестань болтать глупости! И дай человеку поесть! — прокряхтел папа.

— Да еще такие глупости при детях говоришь! — возмутилась мама. — А потом будешь удивляться, почему они тебя не слушаются.

— Мама! Вы кушайте, кушайте! — отмахнулся Изя. — Мы с Гогой сами разберемся. А хочешь попробовать?! — не отставал Изя.

Все вновь неодобрительно посмотрели на него (кроме детей, которые с любопытством слушали, о чем говорит папа). Гога пожал плечами.

— Только знаешь, — продолжил наставлять Изя, — это надо курить по-особенному, чтобы эффект получился.

Лея занервничала и бросила взгляд на Изю.

— Да ты не беспокойся! — рассмеялся Изя. — Все будет нормально с твоим красавцем. Правда, Гога?

Гога усмехнулся. Изя уже старательно накручивал «сигарету» размером с мизинец, облизывая ее со всех сторон и загадочно поглядывая на Гогу. Закончив, он поднял косяк, посмотрел на него, как на драгоценное изделие, и произнес:

— Смотри! Я сейчас прикурю и дам тебе. И объясню, как надо.

— Может, ты перестанешь уже глупостями заниматься! — не выдержала мама. — Ты хоть сам-то пробовал?! По-моему, нет! А человеку предлагаешь!

— Да пробовал, мама, пробовал! Смотри, — продолжил Изя. — Важно, чтобы ты затянулся как можно глубже и задержал дым как можно дольше. Затем широко открываешь рот… Вот так. И медленно, не спеша, выдыхаешь. Хаааааа… Понял?

— Да что тут понимать? — со знанием дела ответил Гога и ухмыльнулся.

Ему давно хотелось где-нибудь похвастаться своими способностями. Ведь еще в юности он мог задержать воздух дольше всех. Однажды во время спора даже поставил собственный рекорд — три минуты двадцать секунд! Все тогда были в шоке!

Курил Гога под пристальным наблюдением Изи и недовольными взглядами взрослых. Только дети с огромным интересом наблюдали за всем происходящим. Изя внимательно всматривался в его лицо.

— Ну как? Что-нибудь чувствуешь?

Гога помотал головой.

— Да вроде ничего.

— Ты давай! Кури! Кури!

Лея умоляюще посмотрела на Изину супругу. Та прищурила глаза и незаметно махнула рукой. Мол, не беспокойся. Мать встала из-за стола и удалилась на кухню.

— А теперь? — с нетерпением переспросил Изя.

— Да ничего!

Изя удивился и посмотрел на траву. Понюхал.

— Вы здесь без меня ничего не намухлевали?! Не подменили? Пап?!

— Да! Подменили порошком из мацы! Не видишь?! — прокартавил папа.

— Этого еще нам не хватало, заниматься разной ерундой! — раздался из кухни недовольный голос мамы.

В следующее мгновение произошло то, о чем Изя так красочно рассказывал. То самое чудо! Гога вскочил с широко раскрытыми глазами, выпрямился, вытянул руки по швам и замер, уставившись в одну точку на потолке и перепугав присутствующих до смерти. Все, раскрыв рты, уставились на него. Его глаза расширились еще больше, он заулыбался — видимо, только что увидел космос! И понял гораздо больше, чем Изя мог даже предположить. Лея в ужасе вскочила и стала трясти Гогу.

— Гога! Гога! Изя, что с ним?!

— Изя, мне плохо, — еле шевеля языком, выговорил Гога. — Вывди меня, пжалуйста, на воздух… пжалуйста…

Изя обнял Гогу и, закинув руку на плечо, осторожно вывел «адепта» на крыльцо.

— Только ты меня не отпускай… — пробормотал Гога и рухнул.

Летал Гога почти два дня. И где только не побывал! Последнее, над чем он пролетал, был Париж, который почему-то полыхал в огне, а Микки Маус спускался в это пламя на парашюте. Были и другие космические приключения, но он их слабо помнил. Когда Гога, наконец, открыл глаза, он увидел над собой улыбающееся лицо Изи.

— Ну, как?! — весело воскликнул тот.

— Отлично… — с трудом шевеля губами, ответил Гога.

— Я же тебе говорил! Это чудо!

Гога обматерил «гуру» пятиэтажным матом и поклялся, что больше никогда в жизни не притронется к этой дряни!

Он уже давно забыл о случившемся. Как-то ночью после дискотеки Гога оказался в квартире у миловидного существа лет двадцати двух. Ночь обещала быть незабываемой. Квартира была небольшая, но посреди Манхэттена, на семнадцатом этаже, с большим балконом, утопающим в прелестных цветах. Отсюда открывался завораживающий вид на ночной Нью-Йорк. Выпив шампанского, прелестное создание полезло в сумочку и вытащило оттуда нечто, показавшееся Гоге подозрительно знакомым. Скрутив небольшую тоненькую сигаретку и облизав ее, прелестница сделала глубокую затяжку, задержала воздух и протянула Гоге. Тут память сразу восстановилась! Сердце тревожно забилось. «Опа! Марихуана! И что теперь делать?! Как отказаться?!» — судорожно думал Гога и картинки страшного двухдневного путешествия пролетели перед глазами. «Ну, нет! Нет! Нет!»

— Нет… — стыдливо улыбнувшись и покачав головой, сказал Гога. — Я это не курю. Организм не принимает.

Девушка посмотрела на него уже слегка скрещенными, покрасневшими глазами и рассмеялась.

— Common! Don’t be a baby! (Перестань! Не будь бэбой!)

«Тебе легко говорить… бейби. Ты, наверное, эту дрянь ешь на завтрак. А у меня организм слабый, как показала практика. Но отказаться теперь — значит все испортить. И тогда прощай, тысяча и одна ночь!» Гога осторожно взял косяк и сделал небольшую затяжку. «Не сильно ли затянулся? Вроде нет. Ну, хорошо… Больше не буду!» — твердо решил он. Но пришлось затянуться еще раз. Обошлось и на этот раз. Он не запомнил, на какой по счету затяжке это случилось. Его вдруг так затошнило, что он выскочил на балкон и в окружении великолепных огней ночного Нью-Йорка облевал балкон со всеми его прелестными цветами. Причем не один раз, а несколько. К счастью, марихуана агрессию не вызывает. Как раз наоборот. Девушка плавно вышла за ним, спокойно оценила обстановку, взяла шланг, лежавший тут же, включила воду и обильной струей начала отмывать цветы. Затем — так же грациозно — самого Гогу, как отмывают любимых поросят в свинарнике. Потом стала отмывать пол, совершенно не беспокоясь, кому все это добро сольется. Закончив, она заботливо протерла его волосы и лицо полотенцем и, придерживая за талию, осторожно сопроводила к постели. Помогла лечь и накрыла теплым одеялом. «Боже! Какой позор! — сгорая от стыда, думал Гога, чувствуя, что готовится к очередному полету.

— Спасибо, спасибо… — прошептал Гога и стал не то засыпать, не то взлетать, как вдруг вспомнил, зачем он сюда, собственно говоря, пришел. Благо марихуана также помогает выполнению мужских обязанностей. Закончив, он поцеловал милосердное создание и еще раз от всей души поблагодарил за великодушие. И полетел дальше. Микки Мауса в этот раз не было. Видимо, погиб при пожаре в Париже. Зато была Миккиева подруга Минни. За ней Гога гонялся с большим кухонным ножом, решив, что она ему изменила с уже обуглившимся Микки. Было еще много других приключений, но Гога их не запомнил. Перед тем как заснуть, он подумал: «А ведь могла же и выгнать на улицу!»

— Ну не выгнала же! — истерически засмеялась Мини. — Хи-хи-хи-хи…

Зиночка

Рига. 1955

Мать Зины

Мария Кирилова

Даугавпилс, 1920

Дед — отец Зины, актер

Андрей А. Пусеп

Даугавпилс, 1920

Дед в роли

Даугавпилс, 1920

Ефросинья

мачеха Зины

Даугавпилс, 1930

Зиночка медсестра,

чуть не расстреляли

Рига, 1941

Женечка и Зина

на уборке урожая

Гога

В ожидании Годо

Безграничная любовь

В мечтах о теплом море и пальмах

Двор

Алдыс

Одиозная троица, включая собаку

Первая пробежка — по дороге в Рай

Покажи, как надо смеяться

Покажи, как надо смеяться. Кровь не водица

Сестры

Кузен и Гога

Детский сад

Характер портится

Гены не дают покоя

Зиночка читает стихи Пушкина

Первые шаги в шоу-бизнесе

Женечка

в роли матери

Первый класс

Интернат

Лазаревское

Аня

Уже не девственник

Лея

Фем фаталь

Рок-звезда

Эрик Бёрдон — солист Animals

Кто бы мог подумать…

Солист

Валера

Юг

Афиша Ленинградского мюзик-холла

Юра Подниекс

Прощай, Отчизна —

Венеция

«Визит вежливости»

Режиссер Юлий Райзман

«Агенты Сокол и Снеговик»

Шон Пенн

Оскароносец

Режиссер Джон Шлезингер

Снова Лея

Рокфеллер-центр

Волдорф Астория, Нью-Йорк

На лицах все написано

«Гарлемские Глоубтроттерc»

Красная площадь

Золотой «Роллекс» и сигара

Неплохо

Сандра

День свадьбы на вилле

Единственный верный друг — Кенто

Малибу

Джордж Пусеп

cнимает сенсационную передачу о царской семье

Георгий Мартиросян

Валерик немного позже

Последний друг

С Мартином Гога продолжал поддерживать связь. Лея, как всегда, много работала. Гога же никак не мог вырваться из плена своих представлений, продолжая фантазировать о карьере и прочих глупостях. Он знал, что Лея его не выгонит. Но было уже видно, что она устала бороться за него. Он также узнал, что она стала любовницей хозяина, который ей за это еще и платил. Гоге нечего было сказать. Оставалось лишь сгорать от стыда и унижения. Она видела, что он никак не спустится на землю. Все время находится где-то там, в воспоминаниях о прошлой жизни. О Наташе… Где угодно, но только не с ней. Когда Мартин позвонил и предложил выслать ему билет на самолет до Лос-Анджелеса, Гога воспринял это как спасение. Лея не возражала. Она, как всегда, пожелала ему всего самого хорошего.

Много лет спустя Гога узнает, что Лея умерла. Эта новость потрясет его. Только будучи совсем зрелым человеком, он поймет всю глубину чувств, которые она испытывала к нему, и осознает, каким сокрушительным ударом был для нее тот аборт. Также Гога узнает — перед тем как выйти замуж за человека, который ее обожал, Лея настояла, чтобы будущий супруг сделал вазэктомию, дабы никогда не иметь детей. Муж согласился. «Как надо любить человека, чтобы пойти на такое?» — ужаснулся Гога. Иногда Гоге казалось, что Лея его прокляла, учитывая все, что происходило в его жизни. Только потом он поймет, насколько это был глубокий и сильный человек. Даже жестокий. Но Лея и жестокость никак не укладывались в голове. Чужая душа — потемки.

Беверли-Хиллз перед Рождеством напомнил Вену. Такой же уютный и теплый городок из волшебной сказки. Сияющие улицы и тротуары. Нежно светящиеся витрины дорогих бутиков. Рождественские украшения с мерцающими гирляндами, искусно обвивающими карликовые деревья посреди Родео-драйв, и шикарный «Беверли Уилшир Отель» источали такое умиротворение, что Гога не мог поверить — это одна и та же Америка! Как два разных мира! Две разные планеты! «Вот это да! — глядя на всю эту красоту, подумал Гога и тут же решил: Европа отменяется!»

Мартин выглядел бодрым, энергичным и полным сил. Было видно, что он уже освоился здесь. К этой жизни он оказался гораздо более приспособленным, чем Гога. Он не страдал сомнениями или комплексами. Его не мучили воспоминания. Он оказался гораздо менее эмоциональным, чем Гога представлял. Он будто был рожден для этой страны.

У Мартина была совсем небольшая комната, такая же, как у Гоги в Италии, когда Мартин жил у него. «Ну, а теперь я поживу у него». Гога с удивлением обнаружил, что у Мартина, оказывается, холодный и расчетливый ум. Он уже умудрился пристроиться в партнеры к одинокой, средних лет эмигрантке из Союза, которая купила типографию, но не разбиралась в этом деле. Мартин много работал, а Гога продолжал мечтать. Но толковые идеи не появлялись. Цели тоже. Картинки в голове были серыми и мутными. И те постепенно исчезали. И только вечером цель появлялась и жизнь вновь приобретала краски, как в Италии, когда они отправлялись по барам клеить девиц. Еще там на этой почве они отлично сработались. Главное было найти правильную «жертву». Для начала важно не спугнуть, создать дружескую и веселую атмосферу. Затем расщепить внимание. Вызвать чувство неопределенности и легкого замешательства, чтобы «кошечка» не понимала, кому из них она нравится. Все должно было происходить естественно и непринужденно. Затем шел очередной раунд напитков, разных историй и смеха. Каждый уже шептал ей что-то на ушко, приводя в легкое возбуждение. От щекотки она ежилась, хихикала и быстрым движением приподнимала плечо, отворачиваясь то от одного, то от другого. Это неизбежно приводило к тому, что ее губы вскользь касались губ то Гоги, то Мартина, покуда она уже к этому не привыкала. Привыкала и к тому, что оба клали руку ей на колено. После каждого глотка вина она, уже сама увлеченная игрой, с нервным смешком позволяла невинно поцеловать себя в щеку то одному, то другому. Затем и в губы. Все это до дрожи щекотало нервы. Особенно возбуждало наблюдать за ее смущенным и покрасневшим лицом. Еще утром она не могла даже представить, как может закончиться для нее эта ночь. Одурманенная чарующей атмосферой и вином, она соглашалась поехать к ним, хихикая по дороге и с любопытством поглядывая на обоих. Грань понимания, что она в объятиях не одного, но двоих, смывалась полностью. И то, что она обнимает не одного, но двоих мужчин, которые теперь целуют ее обнаженные груди, приводя в такое неистовое возбуждение, что силы покидают ее, как и желание сопротивляться. Стыд и смущение исчезали. Возвращались лишь поутру. И то ненадолго.

Гога не понимал, почему его так возбуждал «менаж а труа». Что-то из детства? Возможно, когда дядя Коля оставался у них. Может, уже тогда Гога решил: все женщины — обманщицы? Дабы избежать испепеляющего чувства ревности, лучше сразу увидеть, как любимая женщина изменяет прямо у тебя на глазах. И вместо того, чтобы испытывать испепеляющую боль, получить удовольствие.

Вторая половина семидесятых и начало восьмидесятых было прекрасным временем в городе Ангелов. О СПИДе еще никто не слышал. Кокаин был королем. Трава — принцессой. Ночные клубы ломились. Звезды вертелись рядом с простыми смертными. Шикарные дамы и богатые джентльмены — бок о бок с иголочки одетыми абитуриентами и абитуриентками. И посреди этой толпы тайком рыскали по сторонам взгляды особ нетрадиционной ориентации как мужского, так и женского пола. Сансет-стрип бурлил. В клубах «Рэйнбоу» и «Рокси» выступали самые знаменитые певцы и рок-группы. «Комеди Клаб» выявлял молодые таланты, впоследствии ставшие мировыми звездами. «Ле Дом» — фешенебельный французский ресторан был забит важными (и не совсем) гостями. Все было забито! Не жизнь, а карнавал! Казалось, все крутились здесь в поисках веселого времяпрепровождения — обзавестись знакомствами, найти любовницу или любовника на ночь и оторваться по полной. А утром шмыркнуть полоску кокаина на завтрак и как ни в чем не бывало отправиться на работу! Проститутки высшего класса наряду с итальянскими мафиози тоже облюбовали этот небольшой клочок земли. На проституток или наркоту у наших героев денег не было. Да их это и не интересовало. У них был тандем, приносивший все удовольствия и радости света бесплатно! Разве что некоторые расходы на напитки. Главное, у них была молодость!

Несмотря на веселую ночную жизнь, Мартин становился все более раздражительным. Он не понимал, почему Гога допоздна валяется в постели. Не знает, чего хочет. А главное, не старается найти хоть какую-нибудь работу! Гога старался. Он, как всегда, старался! Но внутренних сил не хватало, становилось все меньше. Начались ссоры. Гога понимал — он в той же ловушке, что с Леей, когда сидел у нее на шее. Теперь он сидел на шее у Мартина. Как-то утром он собрался и позвонил в Еврейский центр поинтересоваться работой. Его приятно удивило, что о нем там знали. У них даже была целая картотека на него со всеми данными и с информацией о прошлых заслугах. «Вот это да! Не ожидал!» — обрадовался Гога.

— Мы вам позвоним, — вежливо, но сухо ответил женский голос на другом конце провода.

«Надо же! Все знают! — удивился Гога. — Значит, не так все и плохо!»

— А ну-ка, встряхнись, Георгий Борисович! — вскочив с постели, воскликнул Гога.

Он еще спал, когда раздался телефонный звонок.

— Да, да… Это я, — протерев заспанные глаза, ответил Гога и посмотрел на часы. Было уже десять утра.

— Это из местной студии «Си-Би-Эс», — сказал вежливый женский голос. — Мы делаем программу о знаменитых и успешных эмигрантах из Советского Союза. Ваша биография нас заинтересовала. Вы не хотели бы принять участие в нашей передаче?

Не веря своим ушам и еле сдерживаясь от волнения, Гога как можно спокойнее ответил:

— Конечно! Буду рад.

Описывать танец племен Амазонии, который Гога исполнил, нет смысла. Он был вне себя от восторга! Мартин воспринял новость сдержанно. С той самой странной улыбкой, которую Гога видел и раньше, но не понимал. Когда у Мартина в одном глазу навернулась слеза, Гога даже растерялся. «Неужели плачет?! — в недоумении подумал он, и сердце кольнуло от радости. — Значит, друг! Все-таки друг! Переживает! А я на него злился». Обняв Мартина, Гога как можно теплее сказал:

— Ничего, старик, прорвемся. Не переживай!

Передача прошла с огромным успехом. В ней много внимания уделялось ему. Под конец попросили спеть. Ну, и, конечно, он выдал! Гогу опять пригласили выступить на телевидении — в передаче, посвященной Дню независимости Израиля, которая будет вестись в прямом эфире из парка в Сенчури-Сити, одного из самых богатых районов Лос-Анджелеса. Это открывало новые перспективы, а главное, дарило надежду, которой так не хватало. Позвонила продюсер программы и поинтересовалась, есть ли у него своя группа музыкантов и состоит ли она из советских эмигрантов.

— Конечно, есть! — не задумываясь, выпалил Гога.

— Отлично! — отчеканил женский голос.

Повесив трубку, Гога судорожно стал соображать. «Что делать?!» Ведь никакой группы не было. Надо срочно что-то придумывать! «Петь на телевидении в центре мирового шоу-бизнеса! Живьем! Такую возможность пропустить может только идиот!» У Гоги были знакомые музыканты из Союза, играющие в русском ресторане. Денег за выступление телевидение не платило. Пришлось уговаривать и рисовать красочные картины светлого будущего.

— Представляете, какая это будет реклама! Да после этого вы станете нарасхват! И деньги будут уже совсем другие!

Последний аргумент сработал. Срочно отрепетировали. Накануне сьемки раздался звонок. Это был руководитель группы.

— Старик, только что получили предложение играть в Лас-Вегасе. Платят очень хорошие деньги. Сам понимаешь… У всех семьи и дети… Так что извини…

Гога почувствовал, как на него обрушился потолок. Он похолодел.

— Нооо… выступление уже завтра! — дрожащим голосом воскликнул Гога. — Мы же обо всем договорились! Ты хоть понимаешь, что теперь будет?! Я же им сказал, что все в порядке! Что мы готовы! Они нас уже объявили гвоздем программы!

— Прости, старик. Никак… — прозвучал предательский голос.

Гога бросил трубку, рухнул на постель и в отчаянии заорал:

— Ааааааааа! Да что же это такое! Почему столько сволочей! Разве он не понимает?!

Он уже не помнил, как познакомился с Дэнни Лешом. Молодым гитаристом с белокурыми патлами, у которого была своя рок-группа. Гога не бывал на их концертах, но слышал, что они прекрасные музыканты. «Дэнни! Дэнни! Дэнни!» — в отчаянии подумал Гога и ринулся искать номер телефона.

— Где же он?! Где же?! Вот!

Трясущимися пальцами Гога набрал номер. «Только бы он меня вспомнил! Только бы вспомнил!» После нескольких монотонных гудков ответил спокойный, ленивый голос:

— Yeahh?

— Danny? Hey, Danny! How you doing, man?! (Дэнни? Эй, Дэнни! Как поживаешь, старик?!)

— Hey ya, dude! (Эй, чувак!) — раздался дружеский голос. — How ya doing, man?

У Гоги внутри все затряслось от радости — Дэнни оказался дома. Присев на корточки, Гога выдохнул и подробно рассказал ситуацию.

— No problem! I’ll help (Без проблем! Помогу).

Уже через пару часов Гога сидел у него дома на старом обшарпанном диване и напевал «Хава нагилу» и «Очи черные». Дэнни подбирал аккорды. Для него это оказалось сущим пустяком. «Вот сволочи! — все еще не в силах успокоиться, подумал Гога. — Чтобы у вас там, в этом ебаном Лас-Вегасе, все провалилось!

Раздался звонок в дверь. Дэнни пошел открывать. Из прихожей послышался низкий ленивый голос:

— Хея, дуд… (Привет, чувак.)

Это был басист. Черный, как уголь. Он вяло протянул Гоге пухлую руку и небрежно поздоровался. Сел на диван и тут же принялся подбирать аккорды на своем басу. «Ничего… — подумал Гога, исподлобья взглянув на басиста. — Подумаешь, один черный!» Через несколько минут опять раздался звонок и в комнату вошли еще двое черных. «Тааак… — занервничал Гога. — Это уже может быть проблемой». Он вспомнил, как женщина-продюсер неоднократно спрашивала его, все ли музыканты из Союза. «Как чувствовала. Но назад хода нет». Пришлось объяснить Дэнни возникшую расовую проблему.

— Послушай, Дэнни, эээ… — начал осторожно Гога. — Понимаешь… праздник еврейский… Они там думают, что мои музыканты — евреи из Союза… Понимаешь? Надо что-нибудь придумать… Ну, я имею в виду… — и Гога незаметно кивнул в сторону черной братвы.

Дэнни лишь пожал плечами. Он или не понял суть проблемы, или она ему была безразлична. У Гоги тут же родился план!

— Слушай! Вы подъедете к съемочной площадке и будете ждать, не выходя из машины. Я вам дам сигнал, и вы появитесь в последнюю минуту, когда менять что-либо уже невозможно. Там ведь трансляция прямая! Понимаешь?!

— Окей! Как скажешь, старик! — ухмыльнулся Дэнни.

У Гоги от этого ответа будто гора с плеч свалилась!

— Thank you, dude! I’ll never forget this! (Спасибо, старик! Никогда не забуду!)

Атмосфера в парке царила праздничная. Люди собрались целыми семьями, много молодежи. День выдался солнечным и обещал быть прекрасным! Гога как можно спокойнее обсуждал с режиссером свой выход, порядок песен и поинтересовался, где будут расположены камеры. Для музыкантов площадка была уже готова. «Подключайся и вперед!» — со страхом и трепетом в сердце подумал он. Пошарпанный микроавтобус «Фольксваген» желто-зеленого цвета, никем не примеченный, стоял в сторонке под деревом. Продюсер энергично ходила по площадке, проверяла последние детали, давала указания перед включением прямого эфира. Поинтересовалась, где музыканты. Желудок скрутило. Ведущий уже проверил свой микрофон. Гога — свой. Камеры включились. Гога махнул рукой. Сильно загоревшие «советские евреи» вывалились из своего психоделического автобуса и подошли к площадке. Сначала на них никто не обратил внимания. Но когда они стали подключать инструменты, тут начался переполох. Кто-то во фраке, с пейсами и с черным котелком на голове подбежал к продюсеру и стал что-то выкрикивать, возмущенно размахивая руками и указывая на музыкантов. Продюсер посмотрела на черную братву и, на удивление, твердо ответила что-то взъерошенному человеку. Затем подошла к Гоге и решительным голосом спросила:

— Вы готовы?!

Гога стиснул микрофон, покраснел как рак и промычал:

— Уху!

Беготня не прекратилась. Еще несколько возмущенных человек окружили продюсера. Но ее твердый тон, строгое выражение лица и убедительная просьба не мешать работе охладили пыл протестующих. Те бессильно махнули руками и куда-то исчезли. Концерт начался. Ребята играли так слаженно и с таким энтузиазмом — казалось, они в жизни не исполняли ничего другого, кроме еврейских песен и цыганских романсов. Молодняк посходил с ума! Самым большим хитом оказалась «Хава нагила», которую играли с особо жестким ритмом. Гога выдавал из себя все, на что был способен. Окружив сцену, молодняк прыгал и неистово мотал головами. Им это показалось феноменальной интерпретацией любимой песни.

— Это настоящий панк! — кричали они во весь голос, подскакивая все выше и выше.

— You are so punk! — визжали они, не переставая прыгать, как козлики, и размахивать пейсами. Присоединились и взрослые. Они удивленно смеялись, наблюдая за необычной картиной. Успех был ошеломляющий! Почему советские евреи оказались черными, никто больше вопросов не задавал. Музыканты и Дэнни с удовольствием пробовали мацу, запивая апельсиновым соком и раздавая автографы. Гога, конечно, ужасно перенервничал. Но, глядя на реакцию публики и съемочной группы, был вне себя от счастья! Все это транслировалось в прямом эфире! На весь Лос-Анджелес!

У Мартина опять в одном глазу появилась слеза и уже знакомая странная улыбка, когда он наблюдал, как Гога со счастливым лицом раздавал автографы. Это выражение у Мартина появлялось именно тогда, когда у Гоги происходило что-то хорошее в жизни. «Странно, — подумал Гога. — Опять. Не пойму, он плачет или радуется?!»

Эйфория после выступления продолжалась недолго. Работы не было. Но он стал вроде звезды среди соотечественников. Даже таксист его узнал, когда подвозил, и рассказал, как его мама плакала перед телевизором, когда Гога пел «А идише маме».

Прошел почти месяц. Гога опять позвонил в центр и поинтересовался насчет работы. Он был приятно удивлен, что его там сразу узнали и пообещали что-нибудь присмотреть. Спросили, готов ли он взять любую работу или только по профессии.

— Любую, — ответил Гога.

Через пару дней раздался звонок.

— У нас в центре освободилось место дворника, — кратко сообщил тот же женский голос. — Но мы должны знать уже сегодня, согласны вы или нет.

У Гоги кольнуло в сердце, желудок слегка скрутило.

— Я перезвоню вам через полчаса, — сказал он и повесил трубку. Опустил голову, закрыл уши руками и крепко стиснул. Сдвинул брови и раздвинул. Затем крепко зажмурил глаза. Пару раз широко открыл и закрыл рот. Поднял и опустил брови несколько раз, проделывая упражнение с мышцами лица, чтобы снять напряжение. Как ни странно, он не расстроился. — Хотя в горле появился комок, но он его проглотил. «Ничего нового… И здесь все не так остро ощущается, как там, в Нью-Йорке. Климат», — подумал Гога, взял сигарету и закурил.

Когда Мартин услышал новость, он буквально расплакался от смеха. Теперь уже оба глаза наполнились слезами. Таким счастливым Гога не видел его давно.

— Дддд-ворником! Ха-ха-ха-ха! Ах-ха-ха-ха-ха! — заливался он.

Работа начиналась в пять утра и длилась до десяти, что Гогу устраивало, так как оставался целый день — занимайся чем хочешь. Рано утром хорошо думается. Поэтому он много думал и периодически представлял себя с метлой в руках. «Это что-то новое, — смеялся про себя Гога. — Надо будет запомнить и использовать для какой-нибудь роли. Даааа… Джоржик! Молодец! Какие еще чудеса тебя ожидают?» Он вспомнил легенду, которую прочитал, еще будучи студентом и изучая историю Древней Греции: один тиран — царь огромного государства, проиграл войну и вынужден был бежать в соседнее государство, где закончил свой век простым учителем. «Насколько жизнь может быть непредсказуемой, а судьба превратной», — подумал он тогда. «Так что не переживай, дорогой Джоржик! Бывает и хуже», — с усмешкой подумал Гога и продолжил мести улицу.

На новом поприще Гога продержался недолго. Через пару недель его уволили — за профнепригодность. Объяснили, что чистить он не умеет, и отдали работу тому, кто был в очереди перед ним. Оказывается, для Гоги сделали исключение. Это была услуга со стороны центра за его талантливое выступление в День независимости Израиля. Но и это не сломило Гогу. Лишь заставило задуматься о новой работе.

Он постепенно осваивался. Шаг за шагом. Привыкал. Этот случай даже помог ему очистить мозг от главного предрассудка — как должно быть. «Должно быть так, как есть! Если бы да кабы во рту росли грибы!» Единственный заработок, который у него оставался, это редкие выступления на каких-нибудь, как теперь модно называть, корпоративах. С Мартином отношения становились все хуже. Тот менялся на глазах. Войдя в доверие к беззащитной эмигрантке, он с подельником стал вытеснять партнершу из ее собственного бизнеса. И делал это без угрызений совести. Гога такого не понимал. Ведь та, по сути, дала ему шанс. Чуть ли не с улицы подобрала.

Ссоры участились. Гога наконец не выдержал. Собрал манатки в небольшой чемоданчик, вышел на улицу и захлопнул дверь.

— Вот и все!

В тот день Гога должен был выступать в доме богатого промышленника из Беверли-Хиллз перед участницами какого-то женского клуба. Отпев первую часть, он проглотил маленькое пирожное, запил глотком шампанского и отправился на перерыв. Вышел в сад и присел на скамейку. В голове было пусто. Куда идти после выступления, он понятия не имел. Вытащив пачку сигарет, он хотел было закурить, как вдруг заметил, что к нему семенит ухоженная, невысокого роста, худощавая старушка. Подойдя, она вежливо представилась, пристально посмотрела ему в глаза и оглянулась, будто проверяя, есть ли за ней хвост. Молча взяла Гогу под руку, вновь оглянулась и, словно воруя его, потащила к калитке.

— Пойдем! Пойдем! Ничего не спрашивай! Иди со мной! — тихо сказала она, утаскивая его за собой. Гога послушно следовал, не совсем понимая, что происходит. Когда они вышли на улицу, он увидел припаркованный желтый «Фольксваген-жук». Гога вопросительно посмотрел на старушку.

— Садись! Не подумай, — усмехнулась она, — я не сумасшедшая!

На сумасшедшую старушка действительно не была похожа. Гога сел в машину, посмотрел на нее и неуверенно улыбнулся. Включив мотор, старушка повернулась к нему и убедительным тоном воскликнула:

— Ты просто прекрасен! Удивительно красивые и умные глаза. Благородное лицо. Поверь мне, я в людях разбираюсь.

Медленно нажимая на газ, она продолжила:

— Теперь слушай меня внимательно. Мой муж был президентом «Парамаунт Пикчерс», и, покуда не разболелся, мы жили припеваючи. У нас было все! Деньги, много друзей и знакомых. Но когда он заболел и умер, все вдруг куда-то исчезли, — с усмешкой сказала старушка и взглянула на Гогу. — Моя дочь, Беверли, была очень красивой, образованной девушкой. Когда мой муж еще занимал высокое положение, она познакомилась с сыном Эдди Мортона. Они миллиардеры. Это куда мы теперь едем. У меня есть внучка — Карен. Очень хорошая девочка. Студентка. Учится в престижном колледже в Стоктоне. Прилетела на несколько дней на каникулы. Но я замечаю, что при всем благополучии ей чего-то мучительно не хватает. Думаю, она никак не может устроить личную жизнь. Ей трудно, ведь всех приходится подозревать и проверять. И это, по-моему, ее очень мучает. Она, конечно, старается не показывать… Но я-то вижу. Уверена, ты ей очень понравишься! Я видела ее парней…

Сделав паузу и взглянув на Гогу, старушка неожиданно добавила:

— Просто женись на ней! И поверь мне, ты никогда в жизни не будешь знать нужды.

Гога остолбенел. Казалось бы, в его ситуации такие слова — как мед в уши. Но звучали они настолько невероятно, что он даже не сообразил, как ответить и просто застыл.

— Не подумай, я не ку-ку! Знаю, что говорю!

Только сейчас до Гоги дошел смысл ее слов. Да, были Томаш и Вика. Но это происходило в другой жизни. Гога хотел что-то сказать, но старушка остановила:

— Ничего не говори! Просто слушай! Этот город очень жестокий. Уж я-то знаю. Если бы моя Беверли не вышла так удачно замуж, где б мы сейчас были? Оуу!

Они подъехали к огромному участку, который занимал почти полквартала и был огорожен массивным кирпичным забором. Посреди участка стоял дом, больше похожий на замок. Подъехав к высоким литым воротам, старушка нажала на домофон. Ворота медленно отворились. Вымощенная кирпичами полукруглая дорога вела к главному входу. Подъезжая, старушка многозначительно произнесла:

— В этот дом посторонним вход строго воспрещен. Поверь мне. И только избранные могут сюда войти. Но так как я мама, на меня эти правила не распространяются! — весело заметила она и рассмеялась.

Гога сразу вспомнил, что он даже не знает, где будет сегодня ночевать. «Пристроюсь здесь на лужайке. А что? Красиво!» — усмехнулся он, и эта мысль его немного развеселила.

Зайдя в просторную прихожую, больше похожую на зал, Гога ощутил атмосферу, которая была ему совершенно не знакома. Здесь царил такой покой что, казалось, в этом доме никогда ничего плохого произойти не может. Даже воздух застыл в благополучии. Через минуту он увидел холеную женщину лет сорока пяти. Одетая в шикарный синий шелковый халат с золотыми рыбками, она плавно спускалась по широкой лестнице.

— Мамочка! — воскликнула она, распахнув руки.

Подошла к старушке, обняла ее и расцеловала. Затем вежливым взглядом окинула Гогу и вопросительно посмотрела на мать.

— Дорогая, это Гога! А это Беверли, моя дочь. Познакомьтесь, — улыбаясь, произнесла старушка, взяла дочь под руку и отвела в сторону. Через пару минут они вернулись. Беверли протянула Гоге руку, приветливо улыбнулась и пригласила всех сесть на диван. Еще раз окинула Гогу умным и испытующим взглядом.

— Мама сказала, что вы из России… — начала было Беверли, как на лестнице появилась девушка. Она была слегка полновата, в потертых джинсах, в клетчатой бежевой рубашке на выпуск и в кроссовках. У нее были русые волосы, завязанные хвостиком, голубые и серьезные глаза. Она производила впечатление озабоченной занятиями студентки, симпатизирующей феминизму и пребывающей в легкой депрессии. Увидев Гогу, она сильно покраснела. В ее глазах мелькнуло недовольство и даже злость, как у людей, не совсем уверенных в себе и своей внешности. Холодно поздоровавшись, она хотела было пройти мимо, но бабуля ее остановила.

— Карен, детка! Познакомься, это Гога! Представляешь, он из России! Как твой дедушка! Музыкант и певец. Ты не представляешь, как он поет! Просто чудо!

Карен еще больше покраснела.

— Карен. Очень приятно, — сказала она с явной неохотой.

Гога протянул руку.

— Гога. Мне тоже очень приятно.

Он, видимо, произнес эти слова так тепло, что Карен невольно бросила на него быстрый взгляд.

— Карен! — воскликнула бабуля. — Ну, предложи молодому человеку что-нибудь попить! Кока-колу или еще что-то, — игриво улыбнулась старушка и нежно посмотрела на внучку.

Карен бросила на бабулю взгляд, точно муху проглотила. Пошла на кухню, принесла стакан и банку кока-колы.

— А себе, детка? — спросила старушка, вопросительно приподняв брови.

Появился еще один стакан и еще одна кола. Теперь Гога и Карен сидели за столом и о чем-то разговаривали. Через минут десять послышался смех Карен, говоривший о том, что лед тронулся. Они проговорили минут двадцать. Гога рассказывал о своем прошлом. О первых впечатлениях в Америке. В ярких красках поведал о «самых красивых девушках» на Бродвее и «хрустальном метро». Карен от души хохотала и с изумлением смотрела на него. Старушка не ошиблась. Когда они прощались, у Карен светились глаза — было видно, что ей не терпится увидеться с Гогой вновь. Бабуля сияла! Когда они сели в машину, старушка с гордостью посмотрела на Гогу.

— Я так и знала! Ты не мог не понравиться! — воскликнула она, резко повернув ключ зажигания.

На обратной дороге Гога вспомнил, что его ждет чемоданчик с вещами. Не выдержав, он поведал будущей «родственнице» о своем незавидном положении и ночи, которую ему придется провести на лавочке под звездным небом в каком-нибудь парке. Старушка удивленно посмотрела на него. Подумала и твердо заявила:

— Не беспокойся! На улице я тебя не оставлю! Когда мы вернемся, я тебя познакомлю с моей хорошей подругой. Ниной Бейдер. После смерти мужа она живет одна. Прекрасно говорит по-русски. Настоящая русская! Нет, она, конечно, еврейка, давно эмигрировала, но в душе все равно осталась русской.

Нина Бейдер не знала, как реагировать. Ей было лет семьдесят. Мысль о том, что незнакомый молодой человек поселится в ее квартире, не совсем укладывалась в голове. Но старушка не сдавалась.

— Ниночка…

Посмотрев на Гогу еще раз, Нина ласково улыбнулась и, немного подумав, сказала:

— Ну, а почему бы и нет. Такой симпатичный! А у меня комната пустует.

Ночь под звездным небом отменялась.

Карен часто прилетала, чтобы увидеться с ним. До секса еще не дошло, но все двигалось в этом направлении. Нина уходила, когда Карен появлялась, чтобы оставить молодых наедине. Так было и в этот раз. После поцелуев Гога принялся стаскивать те самые джинсы, которые, оказалось, не так просто стянуть. Видя, как Гога мучится, Карен остановила его решительным жестом, крепко схватив за запястье. Встала с постели, выпрямилась и обеими руками, одновременно приседая, спустила джинсы ниже колен. Затем выпрямилась, томно посмотрела на него и тихо спросила:

— Так лучше?

Гога оторопел, но вида не подал. Перед ним как будто предстала картина «Девушка в туалете» или «Немецкий солдат, готовящийся надругаться над своей жертвой».

— Дааа, так лучше, — томно прикрыв глаза, соврал Гога и нежно потянул Карен за руку, чтобы вновь завалить на постель.

Но даже в приспущенном положении джинсы продолжали беречь честь хозяйки. Пришлось еще пару минут помучиться и подергать ногами, чтобы освободится от них окончательно. Но через минуту Карен его вновь остановила.

— Что теперь?! — пискнул разгоряченный Гога.

— У меня ощущение, что ты собрался меня ебать, а не заниматься любовью, — наставническим тоном произнесла Карен.

К такому Гога не привык! Вскочив с постели, он принялся трясущимися руками натягивать брюки.

— Извини! Кто кого здесь ебет?! Ты меня или я тебя?! Еще будешь указывать, как мне делать свое дело?! Ебать!.. Заниматься любовью!.. Какая разница?! Что за бред! — злобно воскликнул Гога.

Две недели они не виделись и даже не разговаривали по телефону. Мать Карен позвонила и пригласила его на вечеринку к ним домой, добавив:

— Карен очень переживает.

Гога хоть и не хотел себе в этом признаваться, но понимал — с Карен встречается в том числе и потому, что она из очень богатой семьи. Он всячески старался себя убедить, что это не так. Ведь раньше он никогда не встречался с женщинами из меркантильных соображений. Потому и разозлился так. И скорее на самого себя, чем на Карен. Гога не умел управлять эмоциями в таких ситуациях. Не мог обойтись без какой-нибудь глупости. На вечеринке в доме Карен он появился с ее подружкой, которая давно облюбовала его. Это было настоящим плевком! На этом все закончилось. Родители Карен были миллиардерами. Но зачем жениться на такой девушке? Когда можно жениться на другой! Той, которая высосет из тебя все соки и выпьет всю твою кровь.

Французская актриса, сбежавшая из Парижа от мужа, запомнилась Гоге как «дама с собачкой». Постоянной работы у Гоги все еще не было. Питался он за счет редких выступлений и великодушия Нины Бейдер. Часто болтался по Беверли-Хиллз, где все благоухало благополучием. Там хоть на какое-то время удавалось поднять настроение. Сохранить веру, что когда-нибудь и на его улице наступит праздник.

Как-то в кафе на Родео-драйв ему улыбнулись две женщины. Одна — холеная дама лет шестидесяти, другая — лет сорока. Обе с иголочки одетые, ухоженные и красивые. Выйдя на улицу, Гога и дамы обменялись несколькими любезными фразами. Та, что постарше поинтересовалась, откуда он. Услышав про Россию, оживилась и упомянула, что ее предки тоже оттуда. Через минуту-другую дама неожиданно предложила пойти к ней в гости. Муж в командировке… Подруга из Парижа прилетела… В те годы такие вещи еще случались. Эмигранты из России тогда были в диковинку и вызывали неподдельный интерес. Ну, а красивые и молодые тем более.

Дама, пригласившая в гости, оказалась женой композитора. Обладателя трех «Оскаров», написавшего музыку к множеству классических голливудских фильмов. Вилла располагалась в верхней части Сансет-бульвара. Беверли-Хиллз издавна делился на две части. Нижняя от Сансет-бульвара, считалась «для бедных», верхняя — «для богатых». Была даже поговорка: «Чтобы поселиться в Беверли-Хиллз, надо потратить целую жизнь. И еще одну, чтобы переселиться из нижней части Сансета в верхнюю».

Идея холеной дамы, пригласившей Гогу в гости, была простой: помочь подруге развеяться и найти ей приятную компанию. Что могло быть безопаснее молодого, симпатичного эмигранта из России? У Гоги слегка закружилась голова, когда, гуляя по комнатам, он наткнулся на три статуэтки «Оскара», выстроенные, как оловянные солдатики, на полке камина. Картина с трудом укладывалась в голове: он разгуливает по вилле мировой знаменитости со стаканом дорогого виски в руке, в окружении прелестных дам, а у самого ни гроша в кармане!

В последующие дни на свидания француженка приезжала на «Роллс-Ройсе», что вызывало живой интерес соседей. Гога заскакивал в машину, и они отправлялись в какой-нибудь дорогой ресторан. Француженка сразу предупреждала, что расплачиваться будет она. Гога пожимал плечами, отворачивался и думал: «Ну, как хочешь». К тому времени многое уже поменялось в его сознании и на некоторые вещи он смотрел спокойнее. Не как «должно быть», а как «оно есть». Он же не настаивал на ресторанах.

Как-то днем хозяйка виллы оставила их наедине под предлогом, что едет в магазин, но скоро вернется. Гога понял — момент настал. Ведь не оставляет же она их наедине, чтобы они поговорили о французской литературе! Прогуливаясь по дому, француженка «случайно» завела его в просторную спальню со стеклянной стеной, через которую открывался завораживающий вид на сад. Но одновременно создавалось ощущение, что из этого сада кто-то подглядывает. Эксгибиционистом Гога не был. Поэтому такая «романтика» вызывала лишь напряжение. Француженка, судя по всему, подобными «ощущениями» не страдала. Легла на постель, покрытую периной, и нежно потянула его за руку. Времени, как намекнула хозяйка, оставалось мало. Надо было как можно быстрее сконцентрироваться. Забыть про проклятую прозрачную стену. Но чувство, что кто-то подсматривает, не покидало. А задница-то уже голая! Пришлось зажмуриться. Глубоко дышать и представлять эротические картинки. Француженка уже плыла в блаженстве. Гога вроде бы тоже поплыл. И тут, откуда ни возьмись, за стеклянной стеной появился карликовый шнауцер и начал скрести по стеклу когтями, да с таким остервенением — казалось, еще минута, и он процарапает дырку! Не достигши цели, шнауцер принялся так неистово лаять, что вся романтика улетучилась и сказанные шепотом слова «Не бойся, он не кусается…» не помогли.

Объятия разомкнулись. Раскрасневшиеся, они встали. Француженка принялась застегивать пажи на шелковых чулках и поправлять юбку, задранную уже до пупка. Только она успела поправить прическу, как появилась хозяйка в сопровождении вспотевшего и очень любознательного шнауцера. Тот сразу же стал вертеться у ног советской эмиграции и французской буржуазии, обнюхивая их со всех сторон. Как бы выясняя, кто пахнет лучше. Догадавшись, что здесь произошло, хозяйка принялась ругать любимца.

— Ну, Джорджик, не надоедай гостям! — нежно воскликнула она. — Только сегодня утром привезла его из больницы. Представляете, бедняжка простудился и пролежал там две недели с воспалением легких!

«Эту тварь еще и зовут, как тебя!» — прищурив глаза, подумал Гога. Хозяйка извинилась, налила по стаканчику виски и с искренним сожалением посмотрела на подружку.

— Ну! — бодро произнесла она, — Надеюсь, вы без меня здесь не скучали?!

«Да уж куда там!» — хмуро усмехнулся Гога и посмотрел шнауцеру прямо в глаза. Тот в свою очередь сел и молча уставился на него.

Создавалось впечатление, что в жизни Гоги, кроме нескончаемых приключений с женщинами, ничего не происходит. И даже не предвидится. Но одновременно было, пожалуй, единственным, что напоминало — он вообще-то еще живой, молодой и красивый! И когда-то, между прочим, был очень даже успешным! Вопреки всем ожиданиям! Но Америка не только не подталкивала на новые подвиги — она, казалось, превращала его в самого настоящего обывателя, который только и мечтает прийти домой, хорошо поесть, лечь на диван и уставиться в телевизор. Все, чем он когда-то отличался от других, казалось, стало исчезать. Самое ужасное, что он, похоже, с этим даже смирился. Но так это выглядело со стороны. Внутри же все кипело! Да, он был растерян! Да, не знал, что делать! Но ведь он никогда не был просто быдлом! Хотя должен был стать таковым. Родился в бедности. Воспитывался только матерью. Едва не загремел в колонию, как большинство его друзей детства. Семнадцать лет прожил в коммунальной квартире. В комнате 18 квадратных метров. Но на нем каким-то образом это все не отразилось. Не прилипло! Может, потому что мать, хоть и не поднялась выше повара, могла часами декламировать Пушкина? Жила на какой-то другой, параллельной планете. Возможно, не прилипло и потому, что были другие гены. Единственное, что Гога понимал: он очень плохо разбирается в себе! И это ему ужасно мешает жить.

Нина Бейдер сообщила, что у ее давнего приятеля, восьмидесятилетнего кинопродюсера Германа, освободилась комната в двухэтажной квартире в Беверли-Хиллз. Нужно, чтобы там кто-то жил, так как старик боится оставаться один по ночам. Возраст. И кто знает, когда понадобится неотложная помощь. Платить не надо. Лишь приготовить завтрак. Нарезать грейпфрут, насыпать в тарелку хлопьев, поставить на стол стакан молока и сварить кофе. Вот и все. Да! Ночевать надо дома. «Не так уж и сложно. Да еще и бесплатно!» — подумал Гога.

Герман был высоким, статным стариком. С глубокими залысинами и огромным носом. Непрестанно курил кубинские сигары, одну или две, растягивая их на весь день, и очень любил рассказывать о своей жизни. Как бежали из Германии во Францию от Гитлера. А потом уже в Америку. Как снимал в Голливуде фильм с участием Ингрид Бергман. Как встретил и потом потерял свою единственную, любимую жену Олалу, с которой прожил всю жизнь душа в душу. Когда упоминал ее имя, на глазах всегда проступали слезы. У Германа была дочь лет пятидесяти пяти. Такая же статная, как отец. Жила неподалеку и с мужем часто навещала отца. Она очень обрадовалась, узнав, что рядом с папой будет находиться Гога. Конечно, у Нины было хорошо. Но она все-таки женщина, тем более пожилая. Это неизбежно создавало неудобства, учитывая, что в квартире была лишь одна ванная комната. Гога был ей безмерно благодарен. Ведь она оказалась на его пути в тяжелейший момент. Всегда была к нему очень добра. Гогу грызла совесть, было стыдно перед старушкой, бабулей Карен. Она не только пристроила его к Нине, когда он был на улице, но ввела его в свой дом. Познакомила с семьей и внучкой, с которыми просто так не познакомишься. А он ее подвел. И таким некрасивым образом.

Но ошибки только начинались. Впереди их будет очень много. Ему двадцать семь. А он все еще совсем зеленый!

Жизнь у Германа была беззаботной. Дел мало. Времени хоть отбавляй. Ничего не делать и вдобавок совсем не понимать, чем заниматься дальше… Все это накладывало свой отпечаток. Серая тоска стала овладевать им. Нутро превращалось в пустой лист бумаги. Красочные рисунки, которые когда-то там были, стали блекнуть и исчезать, будто выполнены невидимыми чернилами. Так Гога провел почти год. Сам удивлялся, что мог просуществовать в этой пустоте так долго. Он уже знал наизусть все истории Германа, но делал вид, будто слышит впервые. Германа это устраивало. Лишь бы была пара ушей. Таким образом каждый из них исполнял свою роль. Герман — непревзойденного рассказчика. Гога — внемлющего слушателя. С дочерью у Германа были запутанные и непонятные отношения. Каждый раз, когда она появлялась, он устраивал ей сцену. Как только она входила, он надувал щеки, делал обиженное лицо и издавал первый всхлип. Та на коленях бросалась к нему и в отчаянии восклицала:

— Папи! Папи! Что случилось?! Папи!

Он, в свою очередь, еле сдерживая слезы, тряся нижней губой, обиженно отворачивался. Через несколько минут поворачивался к ней и начинал в чем-то упрекать. Она начинала оправдываться и успокаивать, покуда он не убеждался, что достиг цели — расстроил дочь и довел до слез. Теперь они становились такими похожими. Оба расстроены! Оба в слезах! В присутствии отца она превращалась в маленькую девочку, которая в чем-то провинилась и теперь должна просить у папы прощения. Что все это значило, было известно лишь им двоим.

— Папи, папи! Ну, прошу тебя, не плачь! — в слезах умоляла дочка.

Герман поднимал гордо голову, вновь отворачивался и, сделав очередную затяжку сигарой, уходил в себя. Затем поворачивался и молча гладил ее по голове, глядя в даль. Это означало — он ее простил. За что именно, оставалось загадкой. В свою очередь, это делало дочь безумно счастливой, принося ей долгожданное облегчение. Муж обычно стоял у дверей и молча наблюдал. Он только и ждал, когда весь этот спектакль закончится, и они смогут спокойно пойти домой. Если представление затягивалось, он выходил на улицу и курил. Через некоторое время Герман успокаивался и уже совсем веселый продолжал мучить дочь рассказами о своем героическом прошлом, не забыв упомянуть имя Олалы. Затем она его нежно обнимала, целовала и только тогда смела уйти. Это потом Гога понял, что весь сыр-бор крутился вокруг самого Германа. Он хотел убедиться, что дочь любит его больше всех! Больше супруга! «Он ведь родная кровь! И породил ее! А тот кто?! Никто!» Такой вот садомазохистский тандем.

Душевное состояние Гоги становилось критическим. Как нагревающийся двигатель в отсутствии охлаждения, грозящий взорваться. Он здесь уже пять лет, и ничего не происходит. Буквально ничего! Как бы он ни старался, что бы ни предпринимал! Как заколдованный круг! В голове туман. Идей никаких. «Почему?! Почему я там мог, а здесь нет?! Ведь так продолжаться не может! Хоть убейся!» — думал Гога, идя по улице в глубоком раздумье. Эта последняя мысль почему-то застряла в голове. Он остановился. «Ты серьезно? Ты действительно способен взять пистолет и засадить себе пулю в лоб, чтобы покончить со всеми этими муками?! Способен?!» — в отчаянии подумал Гога. Он продолжил идти, размышляя над этим, как вдруг вновь остановился. Внутри что-то закипело, он весь затрясся от злости.

— Конечно же, нет! Ты этого никогда не сделаешь! Бред какой-то! Что за идиотские мысли!

«Что делать?! В чем проблема?! Почему все не так?!» — продолжил судорожно думать Гога. «А там? — вдруг подумал Гога. — Там ты действительно всего добивался сам? Ну, положа руку на сердце. Весь выкладывался? Пожинал плоды только своих трудов? Или еще на что-то рассчитывал?» И тут вспыхнуло: «Ну, конечно! Ты никогда не выкладывался на сто процентов! В лучшем случае, на девяносто. Остальное за тебя доделывали твои карие глаза и очаровательная улыбка!» И он вновь вспомнил слова из песни Кэта Стивенса: It’s hard to get by just upon a smile. Вот именно! Только улыбочка не прокатит! Одних карих глаз мало. А здесь — тем более! Девяносто процентов недостаточно! Даже девяносто девять мало!» Это неожиданное открытие было настолько ярким! Он схватился за голову и крепко стиснул виски. «Все! С сегодняшнего дня что бы ты ни делал… Чистил обувь. Мыл посуду или туалеты… Ты будешь делать это не на девяносто девять процентов и даже не на сто, ты это будешь делать на всю тысячу процентов если понадобится! На столько, на сколько будет надо! Ты вылижешь прихожую лучше всякой мексиканки. Погладишь белье лучше всякого китайца. И что бы тебе ни пришлось делать, ты сделаешь это лучше всех. С радостью, не уставая и не унывая, но гордясь своим трудом. Научишься гордиться тем, что умеешь работать. Работать по-настоящему». Это открытие поразило Гогу, как будто он нашел тайник, где скрывались все его силы. Он почувствовал огромный прилив энергии. Гога наконец-то понял, разгадал тайну! Легкие вновь задышали в полную силу. Он сделал глубокий вдох. «Все! Новая жизнь!» И тут проскользнула мысль, рассмешившая его: «Хорошо, что ты не сделал это открытие, когда чистил улицы. Так бы и остался дворником!»

Продавать женскую обувь в Беверли-Хиллз, в фешенебельном бутике, где все благоухает неземными ароматами, и подметать улицу вокруг еврейского центра в пять часов утра — не одно и то же. А если учесть, что за каждую проданную пару обуви к зарплате добавляется пятнадцать процентов комиссионных, то сравнений быть не может.

Молодой хозяин, с которым он случайно познакомился, быстро оценил Гогу.

— Прекрасно! Ты как раз придашь нашему магазину колорит! Шарм! Русский акцент и все такое… Сейчас это модно! Женщины обожают такое! Остальному я тебя научу. Это не высшая математика! — добавил он и весело рассмеялся.

Сам не из бедных, он хорошо понимал психологию своих классовых товарищей. Не уставал повторять продавцам:

— Не бойтесь цен! Они не должны вас пугать. Цена — это ничего не значащие цифры для наших дам! Таких счетов под конец дня в их элегантных сумочках будет хоть отбавляй! И запомните — чем дороже туфли, тем они милее женскому сердцу. Одно дело появиться в кругу подруг в сапогах за пятьсот долларов, и совсем другое — за две тысячи!

Гога быстро освоился в новой профессии. Как ни странно, она ему даже нравилась. Особенно, когда он вспоминал свою головокружительную карьеру в еврейском центре.

У легендарной голливудской звезды Натали Вуд была изящная, крохотная ножка. Она была приятно удивлена, услышав, что Гога из Союза. Упомянула, что ее предки тоже из России. Пикантно покручивая знаменитой ножкой и стараясь продемонстрировать свой русский, она повторяла «Эще нэмножкоо…», пока Гога помогал надеть очередную пару черных замшевых лодочек на высоком каблуке.

Сослуживцы с завистью наблюдали. Наверняка думали: «Кто бы не хотел сейчас оказаться на его месте?!» Гога старался произвести на звезду неизгладимое впечатление. Особенно, когда стоял перед ней на одном колене, как рыцарь перед своей королевой, и раскрасневшись, слегка пыхтя, помогал ей натягивать уже сапоги. Купив несколько пар (дива, конечно, не догадывалась, что только что пополнила скромный бюджет молодого эмигранта), она даже согласилась взять его номер телефона, который он осмелился ей предложить! Это уже было верх мечтаний! В бутике послышался тихий возглас: «Оххх!» Когда Гога пришел домой, его распирала гордость. Конечно, он не мог не похвастаться Герману и в деталях рассказал все, что сегодня произошло.

Звонок раздался в час ночи, когда Гога уже собирался идти спать. Но звонила не Натали. А ее разъяренный муж! Услышав первые матерные слова с требованием объяснить, чей это телефон, Гога понял, что дело запахло керосином.

— Герман! Герман! — в испуге зашептал Гога. — По-моему, это муж Натали! Скажи что-нибудь! — взвизгнул Гога и сунул Герману трубку. Тот вздрогнул, но не от испуга. Неожиданно возникшая ситуация может дать редкую возможность разнообразить свою монотонную жизнь. Стать участником разворачивающейся любовной драмы, способной пощекотать давно заснувшие нервы. Он сел на постели, выпрямился. И с важным выражением лица поднес трубку к уху.

— Халлооо… — почти фальцетом, пропел Герман.

Герман был великим дипломатом и хорошо знал голливудские интриги, в которых сам не раз участвовал. При этом уверял свою Олала — это лишь злые языки и сплетни, все только из зависти. Представившись, Герман выслушал короткую и пламенную речь звонившего. Дабы погасить пожар и быстро сменить тему, он упомянул, что был продюсером фильма с участием Ингрид Бергман. Затем стал успокаивать разгоряченного супруга. Объяснил, что произошло недоразумение. Гога никак не может быть угрозой их семейному счастью, ведь он всего лишь нуждающийся эмигрант, работающий продавцом в магазине женских туфель и прислуживающий ему по дому… Такая реклама, конечно, не могла не нанести жесточайший удар по совсем уже хрупкому самолюбию бывшего солиста Мюзик-Холла. Но, учитывая обстоятельства, пришлось подавить гордость. Опустив голову, стиснув зубы и покраснев, Гога сидел как мышь. Герман продолжил разговор и даже умудрился вставить несколько коротких шуток. Под конец предложил уже значительно остывшему супругу как-нибудь встретиться и отобедать вместе. Повесив трубку, Герман посмотрел на Гогу и погрозил пальцем.

— В следующий раз сам будешь отдуваться!

Затем весело вздохнул, сделав традиционное «Ах!», выключил свет, повернулся на бок и тут же заснул. Гога поплелся в свою комнату, сгорая от стыда и ненависти к своему унизительному положению. Так, не начавшись, закончился возможно «самый великий любовной роман» в истории Голливуда. К жене покойного Элвиса Пресли он даже не посмел подойти, когда та одарила его обворожительным взглядом.

О личной жизни Натали Вуд (царство ей небесное) ходили разные слухи. Вскоре она трагически погибла. Утонула ночью во время прогулки на яхте, на которой также присутствовал ее муж. Тело в одном нижнем белье нашли утром недалеко от берега. Что там произошло, никто так и не узнал. Смерть признали несчастным случаем.

Беверли-Хиллз в те годы было своеобразным и демократичным местом с неповторимым шармом. Здесь на равных, непринужденно сосуществовали люди разных религий, национальностей и социального положения. Рядом с «Роллс-Ройсом» катил простой «Шевроле». Рядом с «Феррари» — обшарпанный «Форд». Богатых можно было отличить лишь по дизайнерским майкам или джинсам, и то если в этом хорошо разбираться. Ресторан «Ма Мезон» и другие подобные заведения были забиты. У поколения семидесятых еще была свежа память о шестидесятых. Атмосфера беззаботности и полного релакса царила повсюду. Даже Голливуд, считающий себя сверхизбранным классом, не особо дистанцировался от простых смертных. Хотя прекрасно знал, что у каждого прибывшего сюда цель одна — стать частью этой сказки! Лучший генетический фонд Америки и всего мира непрестанно стекался сюда, обуреваемый грезами о славе и богатстве. Наверное, нигде в мире нельзя было встретить такое количество красивых официантов и официанток, продавщиц и водителей такси. Ни в одной точке планеты не разыгрывалось столько драм и трагедий, как в городе грез, где все было построено на деньгах, сексе, дорогом алкоголе, наркоте и чувстве безграничной власти. Но между теми, «внутри», и остальными сохранялась невидимая полоса. Великая огненная трещина, разделяющая эти два континента, преодолеть которую дано лишь избранным. Американская мечта была еще в полном расцвете, давая силы мечтателям неустанно гнаться за ней. Продолжать путь, не оглядываясь. Не жалея себя. И даже собственной жизни! По той самой дороге. По дороге в Рай!

Гога, казалось, был одним из таких. Но в отличие от многих, он не был заражен этой болезнью. Вернее, желание — стать частью этой мечты — не было наполнено достаточной силой. Судьба неоднократно предоставляла ему самые невероятные возможности. Протягивала руку. Испытывала волю к победе — «во что бы то ни стало». Как бы говоря: «Бери»! Но «во что бы то ни стало» для Гоги всегда было сомнительным предложением. Ведь там обязательно скрывался дьявол, цель у которого одна: подтолкнуть на компромисс с самим собой. С совестью. Даже с мужской гордостью. Совершить поступок, от которого потом будет тошнить. Дьявол нашептывал: «Ну, что тебе стоит? Дурачок! Посмотри, как он или она на тебя смотрит. Ну, подыграй! Покажи, что ты заинтересован, влюблен! Все это обожают! Такой шанс дается раз в жизни! Ну, лизни одно место важному человеку!» Было соблазнительно. Но характер не позволял. И Гога находил пути устроить лешему саботаж.

Такое случалось с ним и в России. Но там было проще. Там была мама, друзья и Родина. А главное, как ни странно, там было воспитание! Здесь все сложнее. Что он имеет? Гол как сокол и перспектив никаких. А прошло уже вон сколько лет! Казалось, кроме молодости и смазливой физиономии, у него ничего не осталось. Главное, ничего не прибавилось! Гога не научился действовать холодно и по расчету. Им всегда руководили чувства и внутренний барьер, напоминавший ему: так нельзя. Через что-то он мог переступить. А через что-то — нет. Эта черта характера присутствовала в нем еще с детства. И именно этот внутренний стержень не давал ему пасть ниже плинтуса. Букет рабских комплексов, привезенный из Союза, все еще ютился внутри. Но мужское начало, самолюбие и южная кровь не давали опускать голову слишком низко. Противоречия между тем, что нельзя и что выгодно, зачастую вступали в кровавую схватку. Цеплялись друг другу в глотку, как бешеные псы, раздирая ее до крови. Этот конфликт особенно высоко поднимал свою уродливую голову, когда в игре была женщина. Проблема в десятки раз усугублялась, если присутствовал факт влюбленности и одновременно мезальянса. Страх быть униженным становился настолько велик, что Гоге было легче умереть, чем испытать испепеляющее чувство унижения. Раб и гордый горец сидели в одной клетке! И кто-то из них должен был умереть. Забегая вперед — умрет раб! Но до этого было еще далеко.

Финансовый успех продавца зависит от умения безошибочно отличить потенциального покупателя от простого зеваки. В магазин зашла симпатичная блондинка лет двадцати пяти. Одета в синий кримпленовый костюм — в Калифорнии такие не носили уже лет пять. Это был первый сигнал. Все продавцы вдруг оказались «очень занятыми», стараясь не обращать на посетительницу внимания. Она не спеша прогуливалась по магазину женственной плавной походкой. Проводила рукой по товару, останавливая взгляд на какой-нибудь вещи, о чем-то думала и продолжала гулять. Ее глаза блуждали от полки к полке. От сапог к туфлям. Рассматривала сумочки и ремни. Было видно, что времени у дамы предостаточно. Это, в свою очередь, являлось вторым верным знаком, что держаться от нее надо как можно дальше. Затем она стала методично класть на пол одну пару туфель за другой. Несколько пар сапог. Покуда на полу не набралось пар пятнадцать. В руках появились сумочки и ремни. Это уже предвещало худший вариант развития событий. Она оглянулась, в ее слегка надменном взгляде промелькнуло недоумение: «А здесь кто-нибудь вообще есть?» Гога быстро подошел и вежливо спросил:

— Чем могу помочь?

Иронично взглянув на него и указав пальцем на все, что было на полу, она сказала:

— Принесите, пожалуйста, вот эти, 36-й размер.

— Все?! — спросил Гога, слегка улыбнувшись.

Ответом вновь был недоумевающий взгляд.

— Aalll… — повторила она с мягким южным акцентом, с насмешкой растягивая слово.

Продавцы исподтишка стали хихикать. Гога, не обращая внимания, отправился за обувью. Пришлось сделать несколько ходок, чтобы все это добро вынести. Молодая особа была приятной и миловидной, но чувствовалось, что с характером, даже немного высокомерная. Гоге такие нравились. «Ничего такая, — подумал он. — Может быть, даже заклею этим козлам назло!»

Они разговаривали о чем-то неопределенном, но в основном обсуждали обувь.

— А что вы думаете об этих? Вам цвет нравится? — задумчиво спросила девушка, вертя туфельку на ножке. — Мм?

— Ммммм… Неплохо, — поддакнул Гога.

— А эти?

— И эти ничего. Но мне кажется, те вам подходят больше.

— Да. И мне так показалось.

Так продолжалось минут пятнадцать, пока на полу не набралось уже пар тридцать. Места почти не осталось. Коллеги, собравшись кучкой у кассы, внимательно наблюдали. Тут девушка решительно встала, указала на гору коробок и твердым голосом произнесла:

— Все эти! И сумочки тоже. Да, и ремни!

Повисла неловкая тишина. Улыбнувшись и не зная, что сказать, Гога вежливо спросил:

— Аа… как вы будете расплачиваться?

— Карточкой!

Пронесся тихий ропот. На лицах коллег было написано негодование. «Ну, это уже слишком! Она что, издеваться сюда пришла?! В конце концов, это Беверли-Хиллз, а не какое-то там захолустье!»

— Эй, Гарри! — крикнул Гога, — Помоги мне!

Гарри, старший продавец и менеджер магазина, округлил глаза, но, не сказав ни слова, стал складывать коробки. Тем временем девушка уже стояла у кассы и протягивала карточку. Кассирша принялась готовить счет. Теперь все уже сгорали от любопытства — чем все это закончится. А главное, кто эта странная особа?! Возвращая карточку, кассирша любезно произнесла:

— Благодарю вас, мисс Робертс.

— Пожалуйста! Можете называть меня просто Дебби, — с легкой насмешкой сказала мисс Робертс.

Учитывая, что Дебби набрала еще десяток сумок и ремней, счет составил двадцать пять тысяч. Тишину нарушало лишь жужжание кассового аппарата. Все застыли в ожидании! Главный вопрос — пройдет ли карточка? Когда карточка прошла, глаза у присутствующих превратились в пятаки, а рты раскрылись. Тем временем к магазину подкатил белый лимузин, и двое амбалов вошли внутрь. Дебби спокойно указала на товар. Те молча принялись выносить коробки и погружать в багажник. Гога ликовал! Внутри все тряслось от смеха, но он старался держаться как можно спокойнее. Дебби мило улыбнулась, посмотрела на него и протянула руку.

— Вы были очень любезны. Спасибо! — сказала она с тем же очаровательным акцентом.

Затем, подумав, добавила:

— Да! У меня сегодня вечеринка. Совсем недалеко отсюда, в «Беверли Уилшир отеле». У нас там целый этаж. Если желаете, приходите! Места хватит. Можете привести и ваших коллег, если хотите. Буду рада. В семь часов. Надеюсь, увидимся. Бай!» — и, помахав всем белоснежной ручкой, вышла из магазина.

Ступор длился несколько минут. Гарри был первым, кто нарушил молчание. Покачивая головой и подняв указательный палец, он многозначительно произнес:

— Пусть это будет всем нам хорошим уроком! Мы забыли, чему нас учил хозяин!

Гога понравился Дебби. Это было видно по ее прощальной улыбке и кокетливому взгляду, который она бросила на него, выходя из магазина. Но помимо радости, разлившейся по всему телу, в мутном болоте его чувств тут же подняли змеиные головки все страхи, и Гогу скрутило. Он лишь вяло улыбнулся и помахал ей в ответ. Мезальянс был налицо. Срочно надо было искать пути саботажа! Надо же как-то разрушить подвернувшуюся удачу, пока не поздно! Гога снял трубку. Он тогда встречался с высокой, красивой, но очень неуверенной в себе моделью из Австралии. Она была кокетливая, сексуальная и ужасно голосистая. Когда они занимались любовью, знали все! Включая прохожих на улице. Поэтому перед главным моментом Гога закрывал ей рот, опасаясь, что кто-то подумает, будто это крики о помощи, и вызовет полицию. Но всегда как-то обходилось.

На другом конце провода раздался радостный возглас:

— Хаааййй!

— Что делаешь? — деловым тоном спросил Гога. — Хочешь, пойдем сегодня на вечеринку?

— Отлично! — Засмеявшись, воскликнула неуверенная модель.

Дебби была в приподнятом настроении. Она выглядела неотразимо в облегающем шелковом белом костюме, расписанном золотисто-красными розами. Когда Гога вошел, ее лицо засияло и она победоносно улыбнулась. Подошла к нему и протянула руку.

— Weeell! Well! Weell! Welcome! — пропела она мелодичным голосом.

Посмотрела ему в глаза, взяла под руку и повела представлять своей насторожившейся свите, бросив насмешливый взгляд на одного из амбалов, который покраснел и потупил взгляд.

— This man made my day worth living (Вот человек, доказавший, что этот день был прожит не зря), — заявила Дебби и принялась рассказывать о своем приключении в бутике, со смехом вспоминая, как все ее там поначалу шарахались, словно она прокаженная… Ну, кроме Гоги, конечно. И сколько разного хлама она там накупила.

Дебби одаривала Гогу теплыми взглядами, что неизменно вызывало ревностную реакцию у ее окружения. Но это ее мало интересовало. Кто здесь хозяйка, было очевидно! Гога с ужасом думал, какую глупость он совершил, пригласив свою голосистую подругу! Он почувствовал легкую тошноту. «Надо срочно позвонить ей!» Но было уже поздно. В дверях с широченной улыбкой стояла Шерил! Как только она его увидела, тут же бросилась ему на шею и поцеловала прямо в губы. Гога окаменел. Он стоял с глупым выражением лица и с застывшей улыбкой.

— Это Шерил. Моя девушка, — пробормотал он, указав на подругу и бросив на Дебби растерянный взгляд.

Наступила гробовая тишина. Эти слова прозвучали как звонкая оплеуха! Дебби побледнела, ее глаза застыли. Она нарисовала на лице улыбку и мертвецким, но любезным тоном произнесла:

— Очень приятно. Поздравляю. Она очень красивая.

Затем взяла бокал шампанского, повернулась спиной, подняла высоко голову и в сопровождении свиты, тут же забегавшей вокруг нее, как пчелы вокруг матки, гордо удалилась в соседнюю комнату. По реакции приближенных было видно, что такой сюжетный поворот их очень даже обрадовал. Особенно довольным выглядел амбал, который бросил на Гогу презрительный взгляд и заградил Дебби своими могучими плечами, чтобы Гога ее уже никогда не увидел. Гога стоял как оплеванный, не двигаясь, сгорая от стыда. Он ненавидел себя! Раб сделал свое дело. Раб победил! Не попрощавшись, Гога выскользнул из номера как испуганный кот, оставив свою голосистую и болтливую модель с гостями. Как и с Карен, на этом все было кончено.

Госпожа Робертс оказалась Дебби Рокфеллер из клана Рокфеллеров. Она появилась в Лос-Анджелесе покорять Голливуд. Как потом выяснилось, с достаточно скромными талантами. Вскоре ей пришлось вернуться домой, так ничего и не добившись. Ни личный самолет, ни деньги, ни громкая фамилия не помогли. Голливуд оставался неприступен.

Гога еще долго не мог прийти в себя. «Какое прекрасное орудие — саботаж! Как же меня достали все эти терзания псевдо-Раскольникова!» — с отвращением и злостью думал он.

Ресторан «Миша» (названный в честь своего хозяина) располагался на Сансет-бульваре, недалеко от угла улицы Ла-Брея, тогда еще в захудалом районе Голливуда. Это было излюбленное место эмигрантов и многих американцев, включая знаменитостей, тяготеющих к новым впечатлениям, к русско-еврейской музыке и армянской кухне. Где еще можно было увидеть, как летят стулья и дерутся два еврея под звуки «Хава нагилы»? Здесь всегда было весело!

Наташа Медведева, покорившая сердце Лимонова, пела в этом ресторане, лаская своим низким, почти мужским голосом слух публики, разгоряченной алкоголем и вкусной едой.

Наташа заслуживает особого упоминания.

На этом необыкновенно красивом, совсем еще юном лице с широкой улыбкой, белоснежными зубами, пухлым ртом и озорными, всегда смеющимися глазами, ничто не предвещало несчастной судьбы. Разве что выразительный, немного сдвинутый набок, будто сломленный, нос с горбинкой. Ее энергию можно было сравнить с тайфуном. И горе тому, кто попадался на пути. Наташа, казалось, не имела границ ни в чем. Особенно в умении вести себя вызывающе. Для нее не существовало авторитетов. Под ее гребенку мог попасть любой, даже папа римский.

Гогу Наташа причисляла к тем немногим, которые, как она выражалась, понимали ее творческую, беспокойную, детскую и одинокую душу (в отличие от ее тогдашнего мужа). И она на дух не переносила соперниц в своем окружении. Казалось, Наташа буквально ненавидела весь женский род. И не дай боже, если соперница еще и красивая! Тогда туши свет! С подобным случаем Гога встречался лишь раз. У ТМ. Но той было за шестьдесят. А что заставляло эту красавицу испытывать такую неуверенность в себе, оставалось загадкой. Гога, иногда, смеясь, фантазировал: «Что бы случилось, если бы эти две встретились?» Наташина красота была уникальной. Подтверждением служила успешная карьера модели. Она часто появлялась на обложках альбомов рок-групп и модных журналов. Ее непосредственность, озорство и буйность хорошо видны на обложке альбома CARS, где Наташа буквально выскакивает на тебя своей широкой улыбкой, сексуальными губами и безудержным смехом.

Молодые богатые иранцы, оказавшиеся в Лос-Анджелесе после свержения шаха, заполняли ресторан в надежде с ней познакомиться. Они приезжали на дорогих машинах, сорили деньгами, посылали ей цветы — делали все, лишь бы произвести впечатление. Наташе это льстило. Но при этом она всегда оставалась королевой. Независимой, самолюбивой и властной. В этом смысле в ней было даже что-то мужское. После ресторана иранцы обычно отправлялись на Фэрфакс, в еврейский район, в «Кантерс Дэли», где подавали самый вкусный пастрами сэндвич на свете в придачу с большим соленым огурцом.

Как-то иранцы пригласили Гогу и Наташу присоединиться к ним. Один из ребят предложил подвести Нату на своем красном спортивном мерседесе. Симпатичный парень, чей отец был генералом при шахе. Кстати, отец прекрасно говорил по-русски. После бегства из Ирана семья парня неплохо устроилась в Америке. Как рассказывал Гоге сам генерал, за несколько лет до этого события они с семьей отдыхали в Лос-Анджелесе. Чтобы сделать супруге приятное, на день рождения он купил ей на бульваре Санта-Моника пару зданий в шесть этажей. Впоследствии это оказалось спасательным кругом для семьи. Кому везет, тому везет!

Вокруг этих ребят всегда крутились разные девицы. В «Дэли» Наташа, как всегда, вела себя как главное действующее лицо. Весело гоготала. Оглядывалась по сторонам, бросая надменный взгляд на присутствующих. Ребята с восточным вожделением наблюдали за ней. Гадали, кому же, наконец, повезет раскусить этот сладкий орешек. Они думали, что Гога ее парень. Но Гога развеял сомнения.

— Мы с Наташей просто друзья. Правда, Наташа?!

В ответ она широко улыбнулась, обняла Гогу за шею и демонстративно поцеловала в щеку, оставив там большой красный след от помады, громко рассмеявшись. Наташа смеялась очень необычно — на низких тонах, отчеканивая каждый смешок, который заканчивался будто икотой. Ик-ик-ик. Спустя полчаса на килограммовый мобильный телефон одного из парней кто-то позвонил. Тот подмигнул товарищу и вышел. Через несколько минут вернулся с двумя девицами. Они были достаточно миловидные, но с сомнительными и даже вульгарными манерами. Для Наты появление соперниц всегда было как нож в сердце. Ничто не могло так испортить ей настроение. Она бросила на девиц насмешливый взгляд. Какое-то время все шло хорошо. Но чем дольше девицы сидели и чем больше внимания удостаивались, тем раздражительнее становилась Натали. Она уже показала первое «фи», когда не протянула в ответ им руку, лишь презрительно отмерила взглядом. Прошло еще немного времени, и Наташиному терпению пришел конец. Откинувшись на спинку дивана и выпятив грудь, она демонстративно скрестила свои длиннющие ноги, прикурила сигарету и выпустила дым прямо в лицо обеих девиц. Затем вызывающе спросила:

— А вы, девушки, собственно говоря, откуда взялись?

Этот тон ничего хорошего не предвещал. Гога не раз наблюдал, как развиваются события, когда Ната входит в такое состояние. Ребята застыли. Повисла пауза. Одна из девиц в такой же манере ответила:

— Мы-то из Лос-Анджелеса! А вот ты откуда взялась, было бы интересно узнать, — и, переглянувшись, подруги нагло рассмеялись.

Нате больше ничего и не требовалось. Это была перчатка, брошенная в лицо. Сделав глоток шампанского, она с ухмылкой продолжила:

— Глядя на вас, у меня складывается впечатление, что вы заблудились. По-моему, ваше место не здесь, а на панели. А?

Последовала перепалка вперемешку с криками и отборным матом. Богатенькие иранцы настолько перепугались, что могли только беспомощно оглядываться, как бы ища помощи у окружающих. Гога не реагировал. Он знал, что вмешиваться бесполезно. Но дело приняло еще более зловещий оборот, когда Наташа заехала шпилькой одной из девиц по лицу. Та взвыла от боли и вскочила. Ее глаза заледенели от ненависти. Придерживая одной рукой место удара, другой она взяла со стола железный чайничек, подошла к Наташе и спокойно вылила кипяток ей прямо в декольте. Швырнула чайник на стол, покрыла Наташу пятиэтажным матом и так же спокойно вышла с подружкой на улицу. Все замерли. Единственное, что теперь было слышно, это дикие вопли Наты от боли. Шрамы у нее на груди останутся на долгие годы и чуть не угробят карьеру модели. Спустя несколько лет Гога вновь встретится с Наташей, но уже в Париже. Эта встреча будет не менее колоритной.

После расставания с Роуз, подарившей ему на прощание Библию, Гога вернулся к Герману, куда раньше пристроил Мартина. Теперь они жили втроем. Германа это вполне устраивало. Он чувствовал себя вдвойне спокойным и имел уже не одну, но две пары ушей для своих историй. Мартин к тому времени подкопил немало деньжат, но на аренду квартиры тратить не спешил.

— Зачем выбрасывать деньги, когда здесь все бесплатно.

Фешенебельный бутик женской обуви закрылся. Гога вновь оказался unemployed. В конце семидесятых в Лос-Анджелесе активно открывались частные компании такси. В основном выходцами из Союза и иранцами. Все, у кого имелись хоть какие-то сбережения, ринулись покупать такси. «Таксист» вдруг зазвучало гордо! Как-никак свой бизнес! Цены были еще смешными. Годы спустя такое же такси будет стоить уже сотни тысяч, а в Нью-Йорке подскочит до миллиона! Гога узнал, что один из таксистов выставил свое на продажу. Семь тысяч. Деньги небольшие, но их не было. Кредитные карточки тогда только появились. Банки, дабы завоевать рынок, раздавали их направо и налево, кому попало. Гога уже набрал несколько карточек, на которых было три тысячи долларов! По договору с продавцом такси, покупку надо было закрыть до двенадцати часов ночи того же дня, иначе оно уходило другому покупателю. У Мартина на счету лежало пятнадцать тысяч, чем он не раз хвастался. Еще с утра Гога уговаривал его одолжить недостающую сумму. Но получил лишь многозначительное выражение лица и ответ:

— Деньги общие. Обязан посоветоваться с партнером.

Конечно, это было вранье! Но Гога все равно надеялся. «Друзья ведь! Столько пройдено вместе!» Гога был уже на иголках, когда последовало:

— Должен взять с работы чековую книжку.

Через несколько часов и с книжкой получилась накладка.

— Офис закрыт! А где искать Сашку (партнера) с ключами, ума не приложу.

Время неумолимо приближалось к вечеру. Гога стал уже чуть ли не умолять товарища, когда услышал злобный голос:

— Почему ты всегда думаешь, что в последнюю минуту кто-то обязательно должен спасти тебя?!

Гога остолбенел. И тут его осенило! Он вспомнил ту самую слезу, которая всегда появлялась в одном глазу, когда он сообщал Мартину какое-нибудь хорошее известие о себе. Смущенную улыбку. И только сейчас до него дошло, что означала эта улыбка! Эта слеза! То не была слеза умиления и радости, то была слеза черной зависти! «Но почему?!» — с ужасом думал Гога, уставившись на Мартина.

— Молодец, — тихо сказал Гога. — Спасибо. Ты все объяснил. Более ясного ответа, пожалуй, и не придумаешь.

Теперь единственная надежда — Миша.

Миша был потомственным ресторатором. Его отец тоже держал ресторан на Сансет-бульваре, но в лучшей его части, где впоследствии знаменитый шеф-повар Вольфганг Пак откроет легендарный ресторан «Спаго». У Миши была густая, черная, как смола, шевелюра и такого же цвета казацкие усы. Немного выпуклые, темно-карие глаза и выразительный нос с горбинкой. Вроде настоящий армянин. Но надень фуражку, сдвинь набекрень — и вылитый казак!

Они познакомились несколько лет назад и были в дружеских отношениях. «Но зачем ему рисковать?» — с тревогой думал Гога. Было уже почти десять часов вечера. «Другого выхода нет», — решил Гога и отправился в ресторан.

Миша, как всегда, встретил его с улыбкой и любимым коктейлем в руке. Предложил выпить. Гоге было не до питья. Он не знал, как начать разговор. Затем все-таки выпил рюмку водки, прикурил сигарету и изложил Мише ситуацию. Тот внимательно слушал. Медленно крутил кончики усов. Потянул через соломинку водку с апельсиновым соком. Сделал затяжку. Постучал пальцами по барной стойке и сказал:

— Ну, хорошо. Предположим, я могу тебе помочь… Но условия такие. Мы партнеры. Ты работаешь. Выручку делим пополам. Подходит?

«Подходит?! Как же не подходит?!» — затрепетав от радости, подумал Гога.

— Спасибо, Миша! Спасибо! Ух! Ты меня просто спасаешь!

Миша зашел за стойку бара, вытащил из сейфа четыре тысячи долларов и протянул Гоге.

— Посчитай.

— Да что тут считать?! — трясясь от волнения, ответил Гога. — Могу сделать звонок?!

— Звони.

Гога набрал продавца и договорился о встрече через полчаса. Еще раз поблагодарил Мишу и быстро вышел из ресторана. По дороге он ликовал! У него будет такси! Он бизнесмен!

Сидя утром на парковке перед «Беверли Уилшир отелем», в ожидании своего первого пассажира, Гога с усмешкой размышлял: «Надо же! Ты таксист! Сколько же надо было пройти, чтобы добраться до таких вершин? Не попасть в тюрягу и не спиться, как все твои дружки детства. Закончить институт. Стать звездой Мюзик-Холла. Сняться в кино. У самого Райзмана! Познакомиться с Де Сикой. И после всего этого получить такое почетное звание! Таксист! Интересно, есть ли звание «Заслуженный таксист», «Народный таксист»? Размышления прервал свисток, раздавшийся у входа в гостиницу. Гога подскочил, завел мотор и подкатил к входу. Выскочила холеная, красивая дама лет тридцати пяти. Швейцар спешно загрузил чемоданы в багажник и крикнул:

— В аэропорт! Мадам опаздывает!

Женщина сунула швейцару чаевые и заскочила на заднее сиденье.

— Мас рапидо! — воскликнула она. (Быстрее!)

«О Боже! А как туда добраться?! — вдруг подумал Гога. — Я же не знаю дорогу! Вот идиот!»

Он выпрыгнул из машины и подбежал к коллеге.

— Дружище, выручай! Как доехать до аэропорта?!

Таксист объяснил. Гога заскочил обратно и нажал на газ. «Значит, только прямо по Ла Сьенега и никуда не сворачивать! А там и аэропорт. Найду!»

По дороге Гога поглядывал в зеркало на даму. Она заметно нервничала. Что-то громко повторяла по-испански. Но главное было понятно — она опаздывает и просит ехать быстрее! Через полчаса Гога занервничал. «Да где же этот чертов аэропорт? — с волнением думал он. — Вроде бы ехал так, как тот объяснил!» Остановившись на перекрестке на красный свет, Гога спустил окно и крикнул стоящему рядом водителю:

— Эй, дружище! Где аэропорт?!

Водитель указал назад.

«Как же я не заметил?! Проскочил?!»

На встречной полосе стояло четыре ряда машин. Свет сменился на зеленый. Ничего не оставалось, как резко сделать левый поворот как раз в тот момент, когда вся колонна двинулась прямо на них. Дама закричала. Под сигналы Гоге все же удалось развернуться. Через несколько минут он стоял перед залом вылета. Его трясло. Даму тоже. Выгрузив чемоданы, он замахал руками и крикнул:

— Платить не надо! Не…

Женщина сунула ему полтинник (в два раза больше, чем стоила поездка!), махнула рукой носильщику и скрылась внутри здания, семеня на высоких шпильках. Гога сел в машину, выдохнул и бессильно откинулся на спинку сиденья.

— Фуууу… Вот это да…

Он посмотрел на себя в зеркало, протер рукой лоб и лицо и вновь откинулся на сиденье. «Ну, и поездочка! Не зря говорят: «Первый блин комом».

Прошло больше года. Гога вкалывал, как папа Карло. Двенадцать часов (а то и больше) за баранкой каждый день давали о себе знать. А денег все равно не хватало. Долг Мише Гога уже отдал — и с прибылью. Но продолжать в таком духе становилось уже почти невозможно. Когда Гога с тяжелым сердцем появился в ресторане для разговора… Миша так же внимательно слушал. Так же попивал свое излюбленное — водку с апельсиновым соком. Так же постукивал пальцами по барной стойке. И так же оказался настоящим человеком.

— Деньги ты, конечно, вернул… Но мы не так договаривались, если помнишь?

Гога стоял, как двоечник с опущенной головой. Увидев поникший взгляд и покрасневшее лицо Гоги, Миша рассмеялся.

— Да ладно! Не стой, как провинившийся щенок! Давай! Иди работай! У меня и здесь все хорошо. Но больше я тебе денег не дам! Так и знай! Ха-ха-ха! Шучу. Все нормально… Давай! Иди!

Конечно, было стыдно. Но оба понимали, что двоим здесь не разбогатеть. Теперь у Гоги появилось собственное такси. Собственный бизнес. Ему двадцать девять. На носу тридцатник. Пора уже и о семейной жизни подумать. Определить, какой должна быть спутница жизни. Ведь это так важно! В конце концов, в этих делах у него большой опыт! Он вполне может составить список качеств, которыми должна обладать будущая супруга. «В таком вопросе ошибок быть не может», — со всей ответственностью заключил Гога.

Гога теперь знал: Мартин никакой не друг и завидует ему (непонятно почему). Несмотря на это, он сохранял с ним терпимые отношения (а как еще жить в одной квартире?). Ему даже казалось, будто он простил Мартина. Это уже годы спустя придет полное осознание того, что так хорошо выразил Марк Аврелий: «Нет ничего омерзительнее волчьей дружбы. Избегай ее более всего».

А пока Гога пребывал в блаженном неведении. Не понимая, что принимать из рук завистника ничего не следует. Особенно, если это касается чего-либо важного.

Как-то субботним утром Мартин и Гога отправились в кафе в гостиницу «Беверли Уилшир», которая находилась рядом с домом. Там можно было поболтать, попить кофе и, конечно же, поглазеть на девиц.

Она сидела за столиком одна. Периодически нервно оглядывалась по сторонам. Выражение лица часто менялось. То она чему-то улыбалась, то вдруг в ее глазах появлялось такое отчаяние, что казалось, она вот-вот расплачется. Гога и Мартин уже некоторое время наблюдали за ней, переглядывались и тихо смеялись. Ей было лет тридцать. Блондинка с небольшой яйцевидной головой, какие часто бывают у балерин. С туго затянутым пучком волос на макушке. Среднего роста, с крепко сбитой, пропорциональной фигурой и небольшими, ярко-голубыми глазами. В короткой, плотно облегающей светло-зеленой юбке из грубого хлопка и в шелковой темно-бежевой блузке. Время от времени она закуривала, делала несколько затяжек, выразительно морщилась и тут же гасила сигарету, сломав пополам в до краев переполненной пепельнице. Парень, сидевший за соседним столиком, тоже наблюдал за ней. Выбрав подходящий момент, он положил ей на стол клочок бумаги, видимо, с телефоном. Она бросила на него быстрый взгляд, схватила бумажку, посмотрела на нее и так же спешно сунула в сумку. Наконец, она заметила Гогу и Мартина. Встретившись взглядами, она сначала недовольно прищурилась, затем хихикнула, вновь посмотрела на них, и они улыбнулись друг другу. Вскоре на ее лице вновь появилось то самое отчаяние. Мартин пихнул Гогу ногой.

— Пойди спроси, что с ней… Все ли в порядке…

(Вот он момент! Если бы не этот толчок, Гога никогда бы не подошел к ней.) Он на секунду замешкался, потом встал и направился к столику.

— Извините… Are you okey? — заботливо спросил Гога.

Она бросила на него недоумевающий взгляд, будто не поняла вопроса. Сообразив, заразительно рассмеялась, поставив Гогу в идиотское положение.

— Простите! Ха-ха-ха! Вы, наверное, подумали, что мне плохо… Ха-ха-ха-ха! Это у меня бывает. Ха-ха-ха! Простите. Обычно это после разговора с отцом, — добавила девушка, нервно улыбнувшись. Сделав небольшую паузу, она продолжила: — Мы с ним всегда ругаемся, когда говорим по телефону. Не обращайте внимания. Я в полном порядке, — закончила она, бросив на Гогу искристый взгляд.

Так, благодаря одному движению ноги «друга», Гога познакомился с Сандрой. Она действительно оказалась балериной и даже проработала четыре года в Берлинском театре. Была весела и часто хохотала. Но ее настроение могло резко измениться, особенно после разговора с отцом. Требовалось немало времени, чтобы она успокоилась. Затем у нее начинали вырываться нервные смешки, перерастающие в хохот.

Сначала было непонятно, кто Сандре нравился больше — Мартин или Гога. Но это была всего лишь женская хитрость. Вскоре стало ясно, что Гога! И только Гога! С первой же минуты! С первого же взгляда! О списке Гога почему-то забыл, хотя готовил его очень тщательно.

В чем ценность здоровой семьи? В присутствии двоих взрослых родителей! Если, конечно, они чего-либо стоят. Их задача помогать дитяти. Учить, объяснять, показывать. Ведь жизненный опыт и мудрость родителей могут предотвратить множество бед в жизни ребенка. А если этого нет? Или не было? Тогда человек должен во всем разбираться сам. Это как разобраться без инструкций в компьютере, который видишь впервые. Вот почему список так быстро улетучился из Гогиной головы. В «компьютере» он должен был разбираться сам, без чьей-либо помощи.

Нет, конечно, некоторые качества из списка у Сандры были. Уроженка Техаса. А это традиционная среда с крепкими семейными узами. Выросла в патриархальной семье. Здесь уважение к мужчине. Преданная, искренняя женщина с моральными принципами. Пожалуй, и все. Хотя в списке значилось гораздо больше пунктов. Отец Сандры был настоящий техасец. Ковбой ирландского происхождения. Высокий и крупный. Всегда громко говорил или кричал. Это, в свою очередь, ужасно пугало детей, особенно когда он напивался. А напивался он часто. Мать Сандры была невысокая, пухленькая женщина. Воспитанная в южных традициях, преданная мужу до конца, невзирая ни на что. Супруг когда-то был представителем компании «Форд» в Лондоне, откуда его попросили. За что он яро ненавидел этих «надутых высокомерных англичан», которых называл «козлами», и запил еще больше.

Как оказалось, Сандра жила на соседней улице. Они встречались уже девять месяцев. Но до сих пор она ни разу не пригласила его в гости. Объясняя тем, что живет не одна, а с бывшим бойфрендом, с которым давно рассталась, но осталась в дружеских отношениях. И так дешевле. Гоге была непонятна такая комбинация, но он не настаивал. «Бывший так бывший», — думал он и продолжал провожать ее до дверей квартиры. Там они целовались. Потом она заходила к себе, а он топал домой. Как-то вечером тихие поцелуи перешли в страстные. Его удивило, что Сандра совсем не испугалась и просто забылась. Из квартиры никто не появился, внутри царила тишина. И тут его осенило! Он остановился и, задыхаясь, тихо воскликнул:

— Ты все врешь! Здесь нет никого! Никакого бойфренда! Что все это значит?!

Сандра смутилась, нервно захихикала, опустила голову и стала поправлять юбку. Застегивая блузку и потупив взгляд, она пробормотала себе под нос:

— Откуда мне знать, кто ты такой? Я все же женщина и живу одна. А это небезопасно.

Гога остолбенел.

— Девять месяцев! И ты не знаешь, кто я такой?! Значит, спать со мной безопасно! А пригласить к себе в квартиру — опасно. Так, что ли? Я что-то не пойму!

Сандра отмахнулась:

— Прекрати! Конечно, я тебя знаю!

— Но боишься?

Она опять нервно засмеялась, цыкнула, приложив палец к его губам.

— Цыц! Молчи! Ха-ха! Да что мне тебя бояться?! Ты что, сумасшедший?! Конечно, я тебя не боюсь!

Гога лишь качал головой.

— Дааа… Ну, ты даешь! Уверена, что с тобой все в порядке? Девять месяцев! — не мог успокоиться Гога. — Ну, хорошо. Теперь, коль ты меня уже знаешь… и не боишься… Когда я могу зайти? Ну, быть твоим гостем?

Сандра засуетилась.

— Ну… я должна прибраться… И тогда скажу.

Гога шел домой ошарашенный. «Девять месяцев!» Все это выглядело ненормально. «И вообще… Какая-то она странная! То плачет, то смеется. Никогда не знаешь, в каком будет настроении! Девять месяцев!..»

Первый визит состоялся через несколько дней. Сандра открыла дверь с неуверенной улыбкой на лице. Гога засунул голову и с порога обвел комнату взглядом. Она напряженно наблюдала за ним. В комнате стоял стол непонятного цвета. То ли светло-серый, то ли когда-то белый. Несколько таких же деревянных стульев. В стороне, у стены — туалетный столик с зеркалом примерно таких же тонов. Окна выходили во двор и были прикрыты полупрозрачными занавесками сероватого цвета, как и все остальное. Но что поразило, так это ковер! Толстый, выцветший зеленый ковер. Было видно, что его отродясь не мыли и вообще не чистили. Казалось, от грязи он уже прилип к полу. Но Гога не подал виду. Продолжал осматривать комнату как можно безразличнее.

— Ну, нормальная квартира. И что ты тут скрывала от меня так долго?

Видя такую реакцию, она оживилась.

— Я здесь много чего не держу… но кофе угостить могу. Хочешь?

Кофе был растворимым. Чашка, судя по всему, давно не мыта. В спальню она его не пригласила. Он и не рвался. Все и так было понятно. Впечатление осталось странным, если не сказать слегка удручающим.

За домом она явно не следит. Грязь вокруг. Чего нельзя было сказать о ее личной гигиене и одежде. «Странная девушка», — вновь подумал Гога.

Они часто ссорились. В том числе из-за ее отца. Именно разговоры с отцом чаще всего приводили к слезам и истерикам. Гоге это уже порядком надоело. Она никак не могла освободиться от своей семьи. Или проблем, которые сама выдумывала. С отцом всегда спорила и ссорилась. Не могла смириться с тем, что он пьет. И, как ей казалось, обижает маму. В этих перепалках доставалось и Сандре. Но она не сдавалась и продолжала бороться. Это, как потом выяснится, длилось годами. Она глубоко верила, что добьется своего. Заставит отца бросить пить и перестать обижать маму! Для нее это превратилось в обсессию и стало неотъемлемой частью жизни, в которой она по-настоящему страдала. Но также создавалось впечатление, что от этих страданий она получала и огромное удовольствие, без которого уже не могла жить. Эти бои, казалось, приносили ей непонятное наслаждение и боль одновременно.

Она не работала, жила на небольшую пенсию, которую платило ей немецкое правительство за травму, полученную во время работы в кордебалете. Много гуляла. Ходила в кафе. Постоянно размышляла и что-то записывала в свой маленький блокнот. Посещала немногочисленных подруг. В основном актрис и моделей. Ходила в храм и дружила с матушкой, своей духовной наставницей, женой русского православного священника, с которой ее роднила не только вера в Бога, но и фанатичное упорство и настойчивость. Для поддержания физической формы продолжала заниматься балетом.

Гога же пахал. Его рабочий день начинался ранним утром и часто длился четырнадцать часов. Зато этот бизнес давал свободу. Никто ему не говорил, когда вставать, сколько работать. Он был хозяином своего времени. А это для него имело огромное значение. Но и свою цену. Сегодня, например, как ему показалось, он подвозил киллера. Как всегда, вечером Гога кружил вокруг аэропорта, чтобы ухватить очередного пассажира и быстро смыться, пока не поймала полиция. Тогда такое еще было возможно. Это уже потом около аэропорта организовали огромные стоянки, где собиралось по двести-триста машин. Надо было не только заплатить два пятьдесят за право взять пассажира, но и часами ждать своей очереди, как баран в стойле. Особенно тяжело было летом, когда стояла невыносимая жара и асфальт буквально плавился.

Гога медленно ехал по дороге, прилегающей к зданию аэропорта. На обочине стоял старик. Увидев такси, тот поднял руку. Гога остановился. Старик решительно открыл дверь, бросил портфель внутрь и шлепнулся на заднее сиденье.

— Плейя-дель-Рей! — скомандовал он жестким, скрипучим голосом.

Гога почувствовал запах алкоголя, и его сердце почему-то забилось быстрее. Бросив взгляд в зеркало, он вырулил на магистраль и направился в сторону океана. Прошло несколько минут. Оба молчали. Гога первым прервал молчание. Вновь посмотрев в зеркало, он вежливо спросил:

— Родных провожали?

Раздался тяжелый вздох, и запах алкоголя еще больше наполнил машину. После небольшой паузы послышался стальной голос старика.

— Дааа, очень родных…

Гога опять бросил взгляд в зеркало. Вновь наступило неловкое молчание. Вдруг старик спросил:

— Ты откуда? Слышу акцент.

— Из России, — слегка оживившись, ответил Гога.

— Ааааа! Русский! Да-а, у меня тоже есть знакомые ребята, русские. Хорошие парни. Крепкие.

— Да, — усмехнулся Гога и постарался пошутить, — Мы очень хорошие. Особенно, когда спим.

Шутка не сработала. Старик как молчал, так и продолжал молчать. Прошло еще несколько минут, и он вдруг сказал:

— Не родных я провожал. А тех, кого надо.

Гога смутился и почему-то покраснел.

— Не понял…

— Говорю, что проводил, кого надо было проводить. Кто задолжал, а возвращать долги не хочет. Понимаешь? Вот я и помогаю таким людям принять верное решение. Сделать правильный шаг. Сесть в самолет, пока не поздно.

— Аааа… А как это?

— Как это? — повторил старик. — Есть люди, которые очень любят удовольствия и разные развлечения в жизни. Особенно азартные игры. А когда они проигрываются, то вместо того, чтобы остановиться, занимают денег у очень серьезных людей. А потом скрываются. Думают, их никто не найдет. Но мы их всегда находим. И отправляем туда, где их уже с нетерпением ждут. С «распростертыми объятиями!» Понимаешь?! — презрительно рассмеялся старик. — Вот и этот оказался такой же фрукт! Пришлось проводить до самого трапа. Как дорогого родственника.

— Ааа… А если человек не хочет? Ну, я имею в виду, отказывается садиться в самолет.

Старик опять надменно засмеялся. И в этом смехе было столько жесткости, уверенности в себе, беспощадности, что Гога невольно съежился.

— Не откажется, когда почувствует на затылке дуло моего пистолета. Поверь мне, никто не отказывается.

— Даааа… Нелегкая у вас работа… — протянул ошарашенный Гога.

— Нелегкая. Но нужная. А у тебя разве легкая?

Гога усмехнулся.

— Нелегкая. Но здесь столько смелости не требуется.

Старик вновь засмеялся скрипучим голосом.

— Хороший ты парень! Остановись здесь! — скомандовал он. — Приятно было познакомиться, русский!

Расплатившись, он вышел из машины, хлопнул дверью и скрылся в темноте.

— Фууу! Хорошенький старичок, — слегка трясясь, пробормотал Гога и медленно нажал на газ.

«Этот хоть был ничего! — подумал Гога. — А вот тот! Тот точно не за проигравшимися гонялся. Он сто процентов охотился за мной!» И Гога с содроганием вспомнил, как подобрал средь бела дня одного типа перед гостиницей «Хаятт» в Вествуд Виллидже.

В этой гостинице пару лет назад он работал официантом в ресторане. Вскоре его выперли за «профнепригодность», как и с поста дворника. Во всяком случае, так ему объяснили. На самом деле все было по-другому. На хлебное место его устроила одна англичанка, работавшая в этом ресторане менеджером. Он познакомился с ней на дискотеке, когда та сама подошла к нему и без тени смущения пригласила на танец. Это была подвыпившая, веселая блондинка с соломенными волосами, как пакля свисавшими ей на плечи. Среднего роста, с полными ногами и серыми, водянистыми глазами. Она танцевала с полуоткрытым ртом, обхватив Гогу за шею и откинув назад голову, сгибая одну ногу и лихо крутясь на другой то в одну, то в другую сторону. Гога еле удерживал ее за плотную талию, боясь, что она вот-вот грохнется, проделывая свои смелые английские пируэты. Когда вечер закончился, оба были уже подшофе. Она так же смело пригласила его к себе — в небольшую квартиру, находившуюся неподалеку. Вскоре Гога уже рыскал пальцами по ее спине, отыскивая застежки бюстгальтера. Но вместо этого наткнулся на шнурки плотно завязанного сатинового корсета. Когда Гога развязал верхнюю часть, то, помимо грудей, оттуда вывалились две складки такого же размера, которые больно ударили по его утонченному чувству прекрасного и сильно ослабили тот инструмент, которым ему предстояло трудиться. Ведь в корсете она выглядела еще ничего! Между тем ее белая как молоко плоть и два миловидных розовых соска смотрели на него и улыбались. Как бы игриво спрашивая: «Не ожидал такого?!» Пришлось притворяться, что ожидал. Можно сказать, мечтал об этом! Ну, и понеслось! Правда с огромным трудом.

— What’s wrong, baby? (В чем дело, детка?)

— Ничего, ничего, детка! Подожди! Сейчас! Сейчас! Видимо, устал немного…

С горем пополам Гоге все-таки удалось сделать свое мужское дело. Но о повторе ни сейчас, ни в обозримом будущем не могло быть и речи! Ее дальнейшие попытки «околдовать» его не увенчались успехом. Результат: беспардонное увольнение без права обжалования.

Тип с коротко подстриженными, пепельными волосами, в шортах цвета хаки и обычной светло-коричневой майке вышел из гостиницы с чемоданчиком в руке. Невысокий, в очках, с острым, пронзительным взглядом. Сев на заднее сиденье, он безжизненно скомандовал:

— Вперед.

Гогу вдруг охватило жуткое волнение. Сердце заколотилось, дыхание ускорилось, и кровь хлынула к голове. В те годы частыми были случаи, когда убивали таксистов. Это было общеизвестным и освещалось во всех СМИ. Проехав несколько сот метров, Гога спросил слегка дрожащим голосом:

— Извините… Куда мы едем? Я имею в виду адрес.

— Вперед! — послышался теперь уже властный, напряженный голос.

Гога сбавил скорость. Он уже четко понимал — здесь что-то не так.

— Простите, я должен знать, куда мы едем, — взволнованно, но твердо повторил Гога.

Ответа не последовало. Гога бросил взгляд в зеркало и увидел, как мужик положил чемоданчик на колени и стал его открывать. Гогино сердце уже клокотало в горле. Перед глазами появилась картина с дулом пистолета на затылке. Он резко нажал на тормоза и выскочил из машины, оставив дверь распахнутой.

— Извините! Но я дальше не поеду! Давайте, выходите! Если хотите, я вызову другое такси!

Мужик сидел, не двигаясь, впившись в него острым, как шило, взглядом, словно превратился в куклу-вуду из какой-то ужасной сказки.

— Давайте! Давайте выходите! — уже почти в истерике крикнул Гога. — Я вас никуда не повезу!

Не спуская с него глаз, тип медленно закрыл чемоданчик, вышел из машины, не закрыв за собой дверь. Согнувшись, как горбатый гном, он направился обратно, в сторону гостиницы. Гога прыгнул в машину и надавил на газ. Сердце по-прежнему колотилось.

— Ну, блять, урод! Вот урод! Этот точно какой-то псих! Больной! Тьфу ты! Перепугал как! — все еще трясясь, матерился Гога.

Проехав несколько километров, он остановил машину и вздохнул. «Такое ощущение, будто только что вырвался из рук смерти!» — с ужасом подумал Гога и протер рукою вспотевший лоб.

Но были и другие, более приятные эпизоды. Как-то ночью он подвозил из аэропорта симпатичную девушку лет двадцати, прилетевшую из Австралии. Она жила в Венис Бич, на берегу канала, на первом этаже небольшого деревянного дома. Когда он ее подвез и она попросила помочь с чемоданами, у него почему-то быстро забилось сердце. Они вошли в небольшую однокомнатную квартиру, и она устало посмотрела на него. Молча вытащила из чемодана бутылку австралийского красного вина. Поставила на стол два бокала и предложила выпить. Потом попросила его подождать здесь, на диване, пока она примет душ.

— Срочно надо. Вся липкая!

Пару минут отдыха на диване было как раз кстати, тем более что мелкая дрожь уже начинала охватывать тело. Она вышла из душа в распахнутом белом махровом халате, вытирая полотенцем волосы, и молча присела рядом с ним на диване. Опустила руки на колени и посмотрела на него. Не сказав ни слова, они поцеловались. Как будто так и должно быть. Вскоре они уже лежали, нежно прижимаясь друг к другу, проделывая то, что обычно проделывают обнаженные молодые люди, ласкаясь в постели. Утром он проснулся. Посмотрел на нее спящую. Поцеловал в щеку. Тихо оделся и вышел на улицу. Сел в машину и отправился домой, довольный и отдохнувший как телом, так и душой. Дома он проспал до полудня и вновь пошел на работу. Больше он ее никогда не видел.

Гога продолжал работать почти без выходных. Сандра морально его поддерживала. Гордилась его выносливостью. Как сама выражалась — его железной волей. Уже не раз он задумывался, что пора устраивать личную жизнь. На этой «философской» волне предложил Сандре снять квартиру и попробовать жить вместе. Ей было страшно оставлять насиженное гнездо. В таком безопасном и престижном районе, как Беверли-Хиллз. Но подумав несколько дней, она согласилась. Они сняли двухкомнатную квартиру в Западном Голливуде, на тихой улице, на втором этаже небольшого трехэтажного дома. Теперь ему приходилось заботиться уже не только о себе, но и о совместном хозяйстве. Рабочий график стал еще жестче. Приходя домой, Гога валился с ног от усталости. Когда он появлялся, Сандра уже ждала на пороге с напряженным выражением лица и озабоченным взглядом. Сначала он думал — она беспокоится о нем и переживает. И только потом понял: это не что иное, как очередной приступ паники и привычной истерии. Взяв Гогу за грудки, она притягивала его к себе и пристально всматривалась ему в глаза, как бы ища в них ответ на то, что лишает ее покоя. Увидев лишь изможденный взгляд, тихо спрашивала:

— Ты меня любишь?

Со временем Гога выучил (как собака Павлова), что, покуда он несколько раз не повторит «Да, да… люблю», выражение ее лица не изменится, и он даже не сможет войти в квартиру. Это уже потом Гога просто отталкивал ее от дверей и заходил домой. Что неизбежно приводило к очередному скандалу и обвинениям в черствости. Иногда, приходя домой, он заставал ее стоящей посреди комнаты с выражением обиженной девочки, смотрящей на него, как на «дяденьку», который не дал ей конфетку. И когда «дяденька» просто проходил мимо, она хватала его за локоть и поворачивала к себе, чтобы опять молча упереться в него взглядом, полным укора. Ему ничего не оставалось, как беспомощно спросить:

— Ну что ты хочешь?

Не получив ответа, лишь тот же взгляд, Гога без сил садился на постель, обнимал Сандру за талию и зарывался головой в ее бесплодный живот, к которому она его прижимала все сильнее и сильнее. Сандра винила его в том, что у них нет детей. Но как покажет жизнь, она была не права. Он вообще не мог представить, как это тело может забеременеть и сохранить плод, постоянно находясь в таком напряжении? «Как такая женщина может быть матерью, коли все время занята только собой? Своими фантомными страхами и бессмысленными переживаниями? Женщина, которая лишь в своих фантазиях способна любить и заботиться о других?» — думал Гога, наблюдая за ней во время очередного нервного срыва.

Ссоры только усиливались. Особенно по субботам и воскресеньям, если он позволял брать себе выходной. Воевали шумно. С криками и визгами. Иногда в ход шла посуда. Обычно это повторялось пять раз в день. Почему пять, Гога не знал. Но было именно пять. Ни больше ни меньше. Поэтому, когда дошло до трех, ему уже казалось, что они вообще не ссорятся! Терпению соседей можно было позавидовать. Те никогда не вызывали полицию, даже во время самых бурных боев. Встретившись на лестнице, лишь ускоряли шаг и проскальзывали мимо с коротким «Хай!».

Ужинать Гога часто забывал. Да и ужина не было. Они без конца выясняли отношения. Она его обвиняла в мужском шовинизме, в том, что он ее не любит. Он — что она ни черта не делает, только поджидает его, как вампир на кладбище, дабы высосать кровь. Даже квартиру не уберет, пыль повсюду! Не говоря уже о том, что никогда не приготовит поесть, даже когда он возвращается убитый с работы. Она продолжала обвинять его в несправедливости и предвзятости. И вообще она не такая, как он ее описывает! Почему Гога все это терпел, оставалось загадкой. Он никак не мог объяснить, как после этих скандалов и разборок засыпал в ее объятиях, словно дитя, забыв обо всем, что происходило. На следующий день просыпался полный сил, шел на работу, возвращался домой и все начиналось сначала.

Сандра обладала какой-то мистической силой и властью над ним. Парализовала его разум и волю. Он уже десятки раз решал с ней расстаться. Шел домой с твердым намерением сообщить ей об этом. И каждый раз ступив через порог, напрочь забывал о том, что решил несколько часов назад. И так происходило из раза в раз вот уже несколько лет. Его воля буквально мякла под ее обволакивающей энергией. Она будто околдовала его. Гога, конечно, слышал о магии и чертовщине… Но Сандра же была верующей. И походы в церковь, и дружба с матушкой тому подтверждение. Поэтому Гога старался отбрасывать мысли о колдовстве и прочей ахинее. Но ее способность во время огромного эмоционального возбуждения входить в транс, приобретая какую-то дьявольскую силу, иногда даже пугала его. В этом состоянии она становилась неузнаваемой. Взгляд делался стеклянным. Как будто она пребывала не здесь, а переселилась в другое измерение, повторяя непонятные слова, звучащие, как заклинания. Как-то, разозлившись на него, она схватила серебряную чашечку для сливок и от гнева сдавила ее с такой силой, что на ней остались вмятины от пальцев. Выбросив эту вулканическую энергию, она постепенно успокаивалась. Садилась и упиралась взглядом в одну точку на полу. Затем переводила взгляд на Гогу и долго смотрела на него. Потом оба успокаивались и ложились спать. Он клал голову ей на грудь. Она обнимала его, и он вновь погружался в сладостный и безмятежный сон. Гога вспоминал историю с Петром Первым. Когда он страдал от головной боли, Екатерина обнимала его голову, гладила, прижимала к груди, и боль проходила. Петр мирно засыпал в ее объятиях. Сандра, конечно, Екатериной не была, но эффект получался тот же.

Много лет Гога оставался Сандре относительно верен, чему сам удивлялся. Но вечные ссоры ослабили преданность духа и плоти. Теперь, с какой стороны ни посмотри, его жизнь основательно буксовала. Он застрял в таксистах и в токсичных отношениях. Гога иногда задумывался: «За что мне все это? Почему некоторые люди рождаются с серебряной ложкой во рту? Может, за какие-то заслуги в прошлой жизни? А может, никаких заслуг нет? Просто получается так, как получается?»

Прошло минут сорок, как Гога припарковался в ста метрах от входа в самую роскошную гостиницу Западного Голливуда — Сенчури-Сити. Перед ним было еще пару такси. «Подожду. Не выбрасывать же двадцатку». Он посмотрел на часы. Было уже почти двенадцать часов ночи. Усталость одолевала, но отказаться от последней ходки не хотелось. «Вот так и затягивает это долбаное такси. Как наркотик», — подумал Гога, зевнул и потянулся. «Конечно, быть хозяином своего дела — хорошо. Но как ни крути, пахать надо еще больше! И так каждый день». Гога и не заметил, как пролетело пару лет, что он водит такси. «А перспектив никаких. Ноль! Годы идут. Сандра заебывает, как может. Последние соки выжимает. Она будто рождена для этого. Откуда у нее только силы берутся»?

Он слегка опустил спинку сиденья, сцепил пальцы на затылке, вытянул позвоночник и откинул голову. Ночь в городе падших ангелов, как всегда, сулила быть теплой. С наступлением темноты звезды, не успев появиться, исчезали, не в силах соперничать с бескрайним морем огней огромного города. Гога совершенно не понимал, как жить дальше. Знал только, что так больше невыносимо. В голове, да и в душе, сплошной туман. В полузабытьи, прищурив глаза, он наблюдал за сверкающей парадной дверью гостиницы, вертевшейся то в одну, то в другую сторону, как сбившаяся с толку карусель. Из этой двери выплывали на роскошных гондолах, словно на облаках, наряженные в дорогие, красочные костюмы самодовольные люди, как на карнавале в Венеции. Портье во фраке, с котелком на голове почтительно кланялся персонажам из сказки, то открывая, то закрывая за ними дверь. Там внутри все сияло. Было очевидно, что сюда проблемам и тяготам жизни вход воспрещен. И его осенило! Как будто ударило шаровой молнией, озарив сознание ярким светом! Ему стало до жути все ясно! И от этой ясности мурашки пробежали по спине. Его затрясло, как лист березы от внезапного удара холодного ветра. Он с ужасом понял, как далек от этих парадных дверей! От этого купающегося в роскоши карнавала. Их разделяет не сто метров слабо освещенного асфальта, а бескрайний океан! Непроходимая пустыня! Обнаженная уродливая реальность широко улыбнулась, показав свои гнилые зубы.

— Бооже! Вот это дааа! — прошептал в ужасе Гога. — Что же делать?! Из этой дыры мне не выбраться никогда! Неважно, как я буду стараться! Неважно, сколько потрачу сил и времени!

Гога вдруг почувствовал, что наполнился свинцом. Гравитация давила к земле тяжелым грузом и была гораздо сильнее его! Ему никогда не преодолеть ее! Она будет давить и давить, покуда не задавит окончательно! Покуда не вгонит в самые недра земли! Где живут кроты и валяются кости мертвецов! Самое ужасное, что воображение тоже давно отказало. У него не было никаких идей о дальнейшей жизни! Никаких планов! Он зажмурил глаза и в отчаянии зашептал:

— Господи, помоги мне! Ты видишь, я полностью потерян! Сотвори чудо! Молю тебя! Вытащи меня из этой дыры! Только чудо может спасти меня! Только чудо!

Он мотал головой и шептал о помощи с такой искренностью и безысходностью, что сам удивился, сколько горечи накопилось внутри. Обессиленный, он положил голову на баранку, обхватил ее руками, и замер.

Звонок от Дины раздался рано утром из ниоткуда. Гога не видел ее уже несколько лет. Он даже не знал, живет ли она все еще в Лос-Анджелесе.

— Привет! Узнаешь? — послышался бодрый голос.

— При… веет, — неуверенно ответил Гога. — Дин, ты, что ли?!

— Ну, а кто же?! — рассмеялась Дина. — По голосу не узнал? Ты же у нас певец! Вроде даже абсолютный слух был.

— Да… вроде бы… Ну, молодееец! — радостно протянул Гога.

Он почему-то очень обрадовался этому звонку. Звучал голос из далекого прошлого, когда они были еще совсем молодыми, почти детьми, и вся жизнь была впереди. Голос, напомнивший ему о времени, которого, казалось, никогда и не было. Они знали друг друга еще по Риге. Им было лет по тринадцать, когда они тусовались в одной компании. Гога вдруг вспомнил ее короткую черную кожаную юбку, которая его всегда возбуждала. Между ними никогда ничего не было, но Дина ему всегда нравилась. Уже тогда она казалась самостоятельной и деловой девушкой. Она была из хорошей еврейской семьи и чувствовала себя уверенно в этой жизни. При всей Дининой привлекательности, от нее веяло холодным, расчетливым умом, подкрепленным завидным самообладанием и смелостью. Она никогда не мельтешила, вела себя всегда уверенно и спокойно. Создавалось ощущение, что на нее можно положиться больше, чем на многих парней. Такая красавица — подрастающая бандерша.

Разговор закончился тем, что она попросила Гогу о встрече. Договорились встретиться в небольшом торговом центре на Беверли-бульваре, на втором этаже, в кафе. Когда она появилась, Гога заметил, что она чем-то обеспокоена, но старается этого не показывать. Он улыбнулся, встал и обнял ее.

— Ну, привет! Боже! Сколько же я тебя не видел?! Вообще не знал, где ты! Ну, как дела?!

Дина ответила улыбкой и присела за столик.

— Нормально. Хорошо выглядишь, — сказала она, вытащила из сумки пачку сигарет, прикурила и бросила ее на стол. Затем выпрямилась и слегка выпятила грудь. — Ты-то как сам? — посмотрев на него, спросила Дина и почему-то нервно улыбнулась.

Гога пожал плечами.

— Не знаю. Наверное, тоже нормально, — усмехнулся он. — Как и все.

Сделав паузу, Гога вдруг вспомнил:

— Да! Как дочурка?!

Дина слегка вздрогнула. Этот вопрос будто испугал ее.

— Хорошо… хорошо… — быстро ответила она, опустила голову и стала рыться в сумке.

— Надеюсь, хорошо… — добавил Гога и пристально посмотрел на нее. — Что-то ты не такая! Дин, что-нибудь случилось?!

Дина выдавила улыбку и на мгновение отвернулась, смахнув слезу. Но тут же собралась и молча посмотрела на него.

— Что-нибудь с семьей? — поинтересовался Гога.

Дина была когда-то замужем и развелась. От этого брака у нее была дочка лет восьми.

— Не знаю… В том-то и дело, что я ничего не знаю! — вдруг в отчаянии прошептала Дина. — Я не сплю уже месяц! Со мной такого никогда не было! Не знаю, как тебе объяснить…

— Да ты успокойся! — взяв ее за локоть, сказал Гога, нагнулся и посмотрел ей в глаза. — По порядку. Не спеши. Давай, рассказывай.

— Ты же знаешь… — продолжила Дина, — мы все здесь вертимся каждый как умеет. Помнишь, у меня был бизнес… Ну, с золотом!

— Да. Помню…

Дина когда-то ему по секрету рассказывала, что провозит контрабандой из Италии золотые изделия. Там они стоили гораздо дешевле, чем в Штатах, и она на этом неплохо зарабатывала. У нее была целая сеть поставщиков, свои люди в нужных местах, масса покупателей. Гога вспомнил, как он поражался ее хладнокровию. Представлял, как она таскала весь этот товар через границу, ни разу не проколовшись. Еще тогда он подумал: «С этой в разведку можно идти». Он бы так не смог.

— Так вот… Один раз там, в Италии, я встретила парня. Он был поляк. Ну, и мы… в общем, полюбили друг друга. Дочка к нему привязалась, он оказался очень хорошим отцом. Все шло прекрасно. Я даже поверила, а мне это совершенно несвойственно, что наконец-то и мне улыбнулось так называемое женское счастье. Ненавижу это глупое выражение! Такое бабское! Представляешь, какие сантименты! — горько усмехнувшись, добавила Дина.

— И что?

— Гога, только это между нами!

— Да конечно!

— Так вот… Совсем недавно он пропал! — Дина наклонилась и тихо прошептала, — У меня осталось четыреста пятьдесят тысяч долларов. Это его деньги.

— Ничего себе!

— Гога, он занимался наркотиками! А сейчас пропал! — вновь с ужасом прошептала Дина. — Ходят слухи, будто он был одним из главных поставщиков в Европу. Я об этом ничего не знала! Веришь?! И теперь мне очень страшно! Страшно за дочку! За себя! Я слышала, что его похитили. А еще говорят, что убили. Но я чувствую — он жив! Сердцем чувствую! Ты же знаешь многих людей. Может, что-нибудь узнаешь? — чуть ли не в слезах продолжила Дина. — Помнишь? Ну, твой друг из Польши. Он же был там большой шишкой в правительстве. Мне теперь ужасно плохо! Только и жду каждый день или полицию, или бандитов! Не дай Боже, что-то случится с дочкой! Или с нами вместе! Я и его родителям звонила, и всем нашим знакомым. Никто ничего не знает. Как в воду канул!

«Ну, и дела… — подумал Гога. — Хорошенькая история».

— Слушай… Я постараюсь найти Тома. Правда, я давно уже с ним не общался. А его брат, который здесь, сам мутный тип. И я бы с ним о таких вещах не говорил. Если что-нибудь узнаю, обязательно сообщу! Обещаю! Хорошо?! Ты давай не переживай так, — Гога взял ее за плечи, прижал и поцеловал в щеку. — Прорвемся! Мы же не пальцем деланы! Окей?! Ну, посмотри на меня!

Дина покивала.

— Да, да… Извини, что напрягла.

— Да что ты такое говоришь?! Что за глупости!

— Хорошо. Спасибо. Ну, тогда увидимся.

Она встала и уже хотела направиться к выходу, как вдруг остановилась и посмотрела на Гогу.

— Знаешь… Мне пришла в голову одна идея. Ты должен познакомиться с одним парнем. Он югослав, — и подняв большой палец, Дина добавила, — Вот такой парень! Думаю, вы подружитесь. Обязательно позвоню ему. Он говорит по-русски. У него жена украинка. Я почему-то уверена, что вы должны познакомиться. По-моему, вы очень похожи… Я имею в виду по характеру.

— Почему нет! С большим удовольствием! Давай! — ответил Гога и улыбнулся.

Божо окончил мединститут еще в Союзе. Там он познакомился с будущей супругой Алиной, успешной молодой актрисой. У них родилась дочь. В Югославию он не вернулся. Каким-то образом оказался в Лондоне, где несколько лет проработал барменом. Затем перебрался в Америку, где его уже ждали жена и пятилетняя дочка. Отец Божо был национальным героем. Храбрость и стойкость характера, несомненно, передались и сыну.

Когда Гога с ним познакомился, Божо с семьей жил на холмах Западного Голливуда, в небольшом флигеле рядом с основным домом, который снимал известный кинорежиссер. Они следили за домом, убирали территорию и, когда надо было, готовили еду. Это давало Божо возможность готовиться к экзаменам на врача. В Америке советские дипломы признавались, но, чтобы получить лицензию, надо было сдать сложный экзамен по английскому, с большим трудом дававшийся эмигрантам, и второй — еще сложнее — по медицине. Что касается экзамена по английскому, то тут Гога нашел лазейку подзаработать. Он уже так хорошо владел языком, что за небольшую сумму (пятьсот долларов) сдавал его за будущих светил американской медицины. Это у него всегда получалось на отлично. Но сам процесс по нервным затратам стоил ему в два раза больше. Он никогда не был хладнокровным типом. Джеймс Бонд или Штирлиц из него бы не получились. Но когда жареный петух клюет в одно чувствительное место, ничего не остается, как преодолеть страх и идти вперед. Однако незаметно для проктора взять тетрадь «клиента», ответить на все вопросы и потом так же незаметно вернуть ее обратно для Гоги оказалось таким испытанием, что вскоре он отказался от этой затеи. Но тысячи три он все-таки заработал. После экзамена по медицине молодым врачам надо было пройти год интернатуры, чтобы, наконец, получить заветную лицензию — лицензию врача! Мечта каждого эмигранта, закончившего «там» медицинский институт.

Дина оказалась права. Божо с Гогой вскоре стали неразлучными друзьями. Это, в свою очередь, бесило ревнивую и властолюбивую супругу Божо. Ей казалось (а может, так и было), что супруг уделяет Гоге больше времени и внимания, чем собственной семье. Но Божо был черногорцем (хоть и считал себя сербом), и женщина в доме ему не указ. Он был худощавым и очень энергичным. С мелкими и резкими чертами лица, со строгим, прямым взглядом, говорившим о сильном и упрямом характере. Но была у него и другая сторона. Никто не умел так шумно и весело проводить время, так заразительно смеяться и плясать, рассказывать смешные истории, как это делал Божо! Конечно, под рюмочку водки с шашлыком, который сам же и готовил. Божо был очень серьезным человеком, но также и страшно компанейским. Выпить с друзьями, красиво угостить, приготовить шашлык было его излюбленным занятием. Его балканский темперамент нравился всем, особенно Гоге! Тот как будто вновь окунался в студенческие годы!

Для сдачи экзамена по медицине сформировалось несколько групп. В основном по национальной принадлежности. Индийцы с индийцами. Вьетнамцы с вьетнамцами и так далее. Армяне и евреи сколотили свою группу. Экзамен был настолько сложным, что зачастую даже заслуженные у себя на родине профессора не могли его сдать с первого раза.

С Артуром, врачом из Армении, Гога познакомился у Божо, когда те с небольшой группой «коллег» грызли гранит науки, запивая коньяком. Когда Гога наблюдал за всей этой компанией, у него внезапно возникла безумная идея! Такое иногда случается, когда человек находится, казалось бы, в невыносимых жизненных обстоятельствах. Гога подумал: «А почему бы и мне не попробовать стать врачом? Чем я хуже этих? Только посмотри на них! Ведь английский же я за них сдавал? Сдавал! Ну, да, они окончили медицинский институт… Но еще большой вопрос, окончили ли. Или под шумок перед отъездом просто купили диплом? Ведь некоторые из них именно так и выглядят. Особенно этот, с черной бородой и бегающими глазками. В том мутном болоте в Союзе тогда все было возможно! Дай бабло и получишь диплом! Кто здесь будет проверять?!»

Посомневавшись несколько дней, Гога решил попробовать. Взяв за пример настоящий диплом, он целую неделю тщательно и скрупулезно вырисовывал свой, ненастоящий. Результат получился весьма убедительным. А когда он вклеил в анкету еще и свою фотографию, то тут уже не оставалось никаких сомнений — перед нами молодой перспективный врач! Причем ничего такой, симпатичный! Возможно даже, будущее светило американской медицины! Теперь дело оставалось за малым — напрягать кочан и прокладывать путь в будущее! Стопка книг, выросшая у него на столе, была внушительной. Обложки с разными названиями, которые Гога едва мог выговорить. Зато все на английском! А тут у него огромное преимущество! Сначала он не понимал ни слова. Это заставляло его не раз задуматься о правильности выбора новой профессии. Но уже через пару месяцев он стал в чем-то разбираться. А через полгода уже почти все в этих книгах было ему понятно! Человеческий мозг становится гениальным, когда у него нет другого выхода.

Очередной экзамен был назначен через месяц. Гога с трепетом в сердце подал документы. Видимо, диплом был выполнен настолько талантливо, что не вызвал никаких подозрений. Спустя некоторое время Гога уже сидел на экзамене! Он нервничал и слегка потел. Но все нервничали и потели! Вопросов две с половины тысячи. Ответить на них надо в течение двух дней. Но так быстро, что едва успеваешь их прочитать. Времени на размышление не давалось. Два дня нервотрепки, и вот Гога уже сдает свои тетради. Для прохождения нужно 75 % правильных ответов. Еще пара недель нервного ожидания и наконец приходит ответ! Его результат 74.5 %. Для сдачи на врача не хватает полпроцента. Но дает право проходить интернатуру по психиатрии! «Значит, можно стать психиатром?! — изумился Гога, уставившись на бумагу с результатом. — Тоже хлебная работа!»

Он уже не помнил, как познакомился с главой отделения психиатрии «одного очень важного» госпиталя. Вскоре Гога уже сидел у того в кабинете на собеседовании в присутствии других врачей и отвечал на вопросы. Причем правильно! Все потому, что перед этим он месяц внимательно изучал DSM — руководство по диагностике в психиатрии. Ощущение, что здесь происходит нечто странное, присутствовало, но личная симпатия со стороны главного все сглаживала. Да и кто бы мог подумать, что перед ними сидит не психиатр, а человек, сам нуждающийся в психиатрической помощи! Ведь он выглядел так убедительно! Недаром же оканчивал театральный вуз, один из ведущих в стране! Надень светло-синий халат (это ему вскоре придется сделать) — и самый что ни на есть настоящий врач! А уж психиатр? Так это вообще тьфу!

Через несколько дней был назначен первый обход больных. Поджилки тряслись. Но халат врача придавал уверенности и позволял делать умный вид. Он с большой сосредоточенностью и пониманием осматривал и выслушивал больных. Сочувственно кивал головой. Что-то даже советовал. Одного похлопал дружески по плечу. Приходя домой, Гога садился в кресло, закрывал глаза и давал волю коленкам. Они теперь вместе с поджилками безудержно тряслись, а ноги отчеканивали по полу чечетку. Он долго и глубоко дышал. Старался медитировать, чтобы не умереть от нервного срыва, который вот-вот мог произойти. Но прошло немного времени, и нервные потрясения были позади. Ему уже ничего не мешало чувствовать себя настоящим врачевателем душ! Желающим помогать людям! Да, с определенными проблемами… Но и это немало!

Так Гога провел несколько месяцев в выдуманной и срежиссированной им же самим роли. В необъятном пространстве великой медицины! Почему он не продолжил это безумие, уже стерлось из памяти. В один день он просто проснулся, пошел в банк, арендовал ячейку, бросил туда диплом и больше никогда к нему не прикасался. Так закончилась карьера, возможно, самого выдающегося психиатра в истории Америки!

Как Гога и предполагал, некоторые из «докторов» оказались «фальшивыми», купившими дипломы. Со временем их раскрыли, арестовали и посадили. Гога вовремя остановился. Но надо отдать должное — Гога никогда не переставал пробовать и бороться. Вновь бороться и пробовать. Говорят, и Линкольн потерпел неудачи в 170 предприятиях, чтобы в итоге стать президентом Америки.

О братьях Грицкевичах ходили разные легенды. Они были настолько невероятными, что Гога даже не обращал внимания. То один из братьев подарил супруге на день рождения новенький «Роллс-Ройс». То они арендовали «Боинг 737» и на несколько дней отправились в Лас-Вегас, где просадили сотни тысяч долларов. Ходили слухи, что братья занимаются каким-то медицинским бизнесом, благодаря которому за несколько лет стали мультимиллионерами. Гоге все это казалось сказками, ведь он на собственной шкуре испытал, как тяжело зарабатываются деньги в Америке. Более ушлые верили и прикладывали немало усилий, чтобы раскусить секрет «бриллиантовых мальчиков». Но тщетно. Обескураженные информацией, что за спиной братьев большие связи в Вашингтоне (упоминались даже некоторые сенаторы), большинство опускали руки. Как тут потягаешься? Сенаторы!

Все эти годы братья держали свою деятельность в строгой тайне. Даже название их бизнеса было неизвестно. Известно было только, что они занимаются диагностикой с применением новейших неинвазивных технологий. Такие термины, как «эхокардиография», «ультразвук» или «плетизмография», в те годы были понятны лишь профессионалам. Для непосвященных — темный лес, в котором братья и хотели держать всех любопытных. Для большей смуты распускали разные слухи о себе и проблемах в бизнесе. Тем временем их бизнес расширялся и процветал. Когда они стали открываться уже и в других штатах, им как воздух понадобились люди с медицинским образованием и желательно свои. Поэтому врачи из Союза оказались на вес золота. Стоили значительно дешевле. А главное, наученные на родине не болтать лишнего и держать язык за зубами. Не случайно внимание братьев пало на Божо и Артура. Божо был взволнован, как ребенок.

— Гога! Гога! Ты не поверишь! — нервно засмеявшись и еле сдерживая радость, воскликнул он. — Мне предложили работу! Угадай кто?!

— Понятия не имею.

— Только это по секрету! Никому! Я даже Алине еще ничего не сказал. Грицкевичи! Помнишь?

— Ты имеешь в виду…

— Угу! Для нас это спасение! Ребенок растет! Расходы! Понимаешь?!

Божо продолжил по «огромному секрету» рассказывать Гоге, что братья открывают в Лос-Анджелесе еще одну лабораторию, а может быть даже несколько. Зарплата — потолок!

— Две штуки в месяц предлагают! Представляешь!

Гога не мог поверить. Те самые Грицкевичи? Невероятно! Вскоре Божо и Артур уже были полностью погружены в работу.

Прошел год. Божо и Артур подружились с братьями и стали их чуть ли не самыми главными доверенными лицами. Во всяком случае так думал Божо. Алина была на седьмом небе. Наконец появились деньги, и Гога реже стал мозолить глаза. Она вновь обрела мужа, какое счастье!

В те годы в эмигрантских кругах по всей стране происходило очень многое. Как гигантский пчелиный рой, переселенцы превращали свою неиссякаемую энергию в нектар, а затем уже и в долгожданный золотистый мед. Кто как мог и умел. В ход шло все. Тут был Нью-Йорк со своим Брайтон-Бичем, ресторанами, лавками и «мафией». Лос-Анджелес с хитроумными схемами со страховками… Все перли вперед. Только дай. Любыми способами, но дай. Открывались новые бизнесы. Такси, авторемонтные мастерские и мойки, ломбарды, пекарни, химчистки, страховые компании, супермаркеты, ювелирные магазины, мелкие фабрики… Михаил Шемякин со своей первой выставкой в Беверли-Хиллз. Ну, и, конечно, среди всей этой компании не обошлось без своих аферистов. Мечты о невероятном богатстве витали в воздухе, завораживая умы. Всем хотелось как можно быстрее и по возможности легче разбогатеть. Кто-то преуспевал. Кто-то банкротился. Но никто не унывал и не останавливался. Всегда был следующий день. Следующая возможность. В Лос-Анджелесе эмигранты из Союза, Ирана и Мексики превратились в значительную экономическую силу, играя важную роль даже на политической сцене. Цены на недвижимость росли как на дрожжах. Места, когда-то запущенные, возрождались. Превращались в целые районы, населенные той или иной этнической группой. Для армян это был северный Голливуд и Глендейл, сейчас уже названый «Маленькая Армения». Для евреев — Западный Голливуд и Фэрфакс. Для мексиканцев — районы вокруг Даунтауна. Энергия кипела и город гудел.

Гога уже подкопил немного денег. Такси удвоилось в цене. Он подумывал продать его и вложиться в какое-нибудь более «серьезное» дело. От такси он устал. Видел, как оно затягивает все глубже и глубже, как трясина. Тут откуда ни возьмись объявился брат Томаша, Майкл. Тоже врач. Невероятно красивый, среднего роста, с черными густыми волосами, ярко-голубыми глазами и белоснежной улыбкой. Вылитый Том Круз! Только со сломанным носом, который он впоследствии прооперирует, исправив единственный недостаток на своем очаровательном лице. Майкл был в отличной физической форме. Всегда загорелый и мускулистый. Производил на женщин магическое впечатление. Когда стал практикующим врачом, этот эффект удвоился. Он проходил практику в Седарс-Синайском госпитале, недалеко от Беверли-Хиллз, куда во время перерыва отправлялся на прогулку, не снимая свой голубой блузон и постукивая по асфальту деревянными сабо. На его загорелом запястье уже красовался золотой «Ролекс». (Впоследствии этот «Ролекс» Гога купит у него за четыре с половиной тысячи. Теперь он уже стоит двадцать две.) Когда Гога спрашивал Майкла, почему он появляется здесь в таком виде, Майкл с усмешкой отвечал:

— Послушай! Это Америка! Они здесь все запрограммированы, как роботы, реагировать на символы. Голубой блузон — это символ врача. Всеми любимая профессия. Золотой «Ролекс» говорит, что врач не простой, а богатый. Понимаешь? Потом куплю себе «Роллс-Ройс». А важнее всего иметь еврейскую фамилию, как у меня. Шульман. Здесь это открывает все двери. Теперь тебе понятно?

Гога о таких вещах никогда не задумывался.

— А ты что, еврей? — удивился Гога.

— Разве тебе Том не говорил? У нас мама еврейка. Значит, еврей.

Том действительно когда-то рассказывал об этом Гоге. Но ни Том, ни Майкл не были похожи на евреев. Тем более Майкл. Ну, какой из Тома Круза еврей? Это, видимо, создавало Майклу некоторые проблемы. Поэтому он попросил свою невесту — мексиканку и католичку — поменять веру и женился на ней в синагоге, чтобы развеять все сомнения.

Схемы с фейковыми авариями, которыми итальянская мафия активно занимались после войны, а теперь передала эмигрантам из Союза, в те годы были очень популярны. Желающих поучаствовать было много. Но правоохранительные органы вскоре всерьез занялись этим вопросом и рисковать из-за тысячи баксов становилось все опаснее. Остальные махинации со страховками, как, например, поджог ресторанов, были не для слабонервных. Этим, в основном, занимались люди с криминальным прошлым или профессионалы. Гога ни к тем, ни к другим не принадлежал. Но если жареный петух клюнет в жопу, сам диву даешься, какие только таланты не открываются!

Когда Гога еще жил у немки в «кладовке», раздался звонок. Звонил его мутный знакомый, Рома.

— Привет! — прозвучал наглый и развязный голос. — Заработать хочешь?

«Идиотский вопрос! — подумал Гога. — Конечно, хочу. Кто ж не хочет, когда с деньгами полная жопа!»

— Хочу. А что надо делать? — спросил Гога.

— Это не по телефону.

План Ромы был такой: его дружок покупает на аукционе подержанную машину, лучше всего кадиллак, и регистрирует на Гогу. На аукционе право покупать машины имели лишь те, у кого был официальный бизнес, связанный с этой деятельностью, — владельцы авторемонтных мастерских, автосалонов и продавцы подержанных машин. Этот вопрос решался легко. Любой, обладающий лицензией, за сто пятьдесят — двести долларов готов был предоставить такую услугу. Цены на аукционе были значительно ниже, нежели на вторичном рынке. А самое главное — купив машину, ее можно было застраховать не по аукционной цене, а на основании цен в «Голубой книжке» (официальный ценник вторичного рынка). Но для этого требовался свой агент по продаже страховок. Таких агентов в те годы было как грязи, особенно среди эмигрантов из Союза. Когда «железный конь» был уже застрахован, новый владелец «случайно» парковался в «нехорошем районе», где за время его отсутствия машину раздевали «нехорошие люди». То есть, снимали все — сиденья, колеса, радио… И так догола! Хозяин в ужасе звонил в полицию и заявлял о случившемся «несчастье». Затем оповещал о своем «горе» страховую компанию. Машину отправляли в мастерскую, указанную хозяином, где ее уже с нетерпением ждали «доктора», готовые заняться «лечением» (тоже свои люди). Затем вызывали агента по оценке ущерба. Делалось все, чтобы агент был своим человеком. Но если случайно он оказывался чужаком, то его делали «своим» за определенную сумму. После чего оценивался ущерб, который при умелом подходе мог превышать сумму, заплаченную за машину на аукционе. Затем «доктора» приводили «пациентку» в первобытное состояние (используя ее же запчасти, украденные их же людьми) и получали от страховой компании деньги за ремонт. Машину возвращали счастливому владельцу, который теперь мог ее продать по полной стоимости вторичного рынка. Двойная цена уже в кармане. Вот и все. Никаких затрат и все счастливы. Денежки от починки (после откатов) оседали у владельцев мастерских. Деньги от продажи (заранее обговоренная сумма) — у владельца машины. Остальное шло гениям аферы. Если краденные запчасти не удавалось вернуть в оригинальную машину, они обретали новую жизнь в других машинах, в других мастерских. Но тоже у своих людей. Куда ни глянь, сплошной навар! Немного запутанно, но примерно так.

— Ну, и что я должен делать? — слегка нервничая, поинтересовался Гога.

— Да ничего! Мы покупаем машину. Регистрируем ее на твое имя, страхуем… Остальное ты слышал. Вот и все.

— А что, если нас повяжут?

— Вот ты дурной! — засмеялся Рома и презрительно посмотрел на Гогу своим водяными наглыми глазами. — Да ты знаешь, сколько мы уже таких дел провернули?! Для страховых компаний это мелочи! Они рады заплатить, лишь бы по судам не таскаться. Адвокаты дороже обходятся!

Тут Рома был прав. Страховые компании — самые большие жулики на свете. Все эти схемы они давно изучили. И дабы покрыть потери, закладывали маржу в полисы — как часть расходов. Гога слышал, что это пять процентов. Денег не было. А они были очень нужны. Он вспомнил историю с сахаром и мороженым. Случай с Бойгаром. Роль учителя английского языка для будущих светил медицины. «Вот, блять! — разозлившись на себя, подумал Гога. — Знаешь ведь, что ты никакой в таких делах! Ты же давно это доказал!»

— Ладно, давай.

— Вот и молодец! — весело воскликнул Роман, хлопнув его по спине.

— А сколько мне?

— Да ты не бзди! Пару штук хватит?!

Пару штук?! Когда он в последний раз видел такие деньги?!

— Пойдет.

Когда поздно вечером на темной улочке Гога подошел к своему новенькому кадиллаку, то похолодел. Тот выглядел таким голеньким — трудно было представить, что он когда-либо был вообще одет. Так раздевать умели только русские. Как и было сказано, сняли все! Обычно агент по страховкам приезжал в автомастерскую. Но с этой страховой компанией получилась накладка, о которой Гогу никто не предупредил. На оценку ущерба ему пришлось ехать самому в офис, который находился у черта на куличках. Причем добраться туда на машине можно было только по фривею. Так как сидений не было, Гоге пришлось устроиться на полу и держать руль на вытянутых руках. Теперь он выглядел как лилипут, управляющий трактором. В придачу ко всему он плохо разбирался в ручной коробке передач. Весь путь, как загипнотизированный, Гога с ужасом смотрел на дорогу, стиснув зубы и руль, и потел, как в кочегарке. Каждый раз вздрагивал при визге колес мчащихся мимо него машин и проклинал себя.

— Боже! Боже! Только бы не въебаться во что-нибудь! — почти в истерике повторял Гога, глотая слюну и кусая губы. — Посмотри на себя! На кого ты похож! Идиот! Денег решил заработать!

Что самое удивительное, машина была на ходу. Видимо, «партнеры» такой вариант тоже предвидели. Как он не погиб, только Господу Богу известно. Когда Гога добрался до здания страховой компании и заглушил мотор, его всего колотило. Пришлось несколько минут посидеть и сделать пару дыхательных упражнений, чтобы успокоиться. Но предстоящая оценка ущерба только усиливала предчувствие неизбежной беды. «Посмотрят и сразу поймут! Вызовут полицию и повяжут!» — с ужасом думал Гога. В офисе его встретили дружелюбно. Даже предложили кофе и печенье. Извинились, что сами не смогли приехать, а заставили клиента мучиться. Осмотрели машину, сильно удивились масштабу разрухи, но много не комментировали, лишь составили протокол. Проторчав где-то час и получив все нужные бумаги, Гога с огромным облегчением отправился домой. На автобусе. Машину для починки в мастерскую пообещали доставить на эвакуаторе, если она, конечно, подлежит восстановлению, в чем были большие сомнения. «Вот идиоты! Ее же и сюда можно было доставить на эвакуаторе! — сплюнув, со злостью подумал Гога. — Чуть башки не лишился!»

Прошло несколько дней. На его автоответчике прозвучал мужской голос:

— Это инспектор Блейк из полицейского участка Фэрфакса. Как получите это сообщение, незамедлительно позвоните мне по этому номеру.

Внутри все оборвалось.

— Пиздец! Не зря я так нервничал. Как чувствовал!

Он тут же набрал Рому и сообщил о звонке.

— Ты что-нибудь там говорил? Мое имя называл? — угрожающим тоном поинтересовался Рома.

— Нет! Я вообще никому не звонил! И ни с кем не говорил!

Последовала пауза.

— Ну, хорошо. Ты там сиди и не рыпайся! На телефон не отвечай! У нас свой адвокат. Она займется этим. Как там имя этого полицейского?

— Блейк! — рявкнул Гога и бросил трубку.

Больше он к телефону не подходил. Когда звонил инспектор, он включал автоответчик. Адвокатом оказалась некая украинка. Что она предприняла, Гога так и не узнал. Но больше его из полиции не беспокоили. Денег он тоже не получил.

— Ушли на адвоката. Скажи спасибо, что обошлось, — пояснил Рома. Как ни странно, пережитый стресс дал толчок не только отчаянию, но и стойкости духа. Гога уже не так боялся всего. Это в дальнейшем ему очень даже пригодится.

Профсоюз водителей городских автобусов Лос-Анджелеса по какой-то причине устроил забастовку. Остановили движение по всему городу с целью поставить политическую элиту города на колени. Разразился грандиозный скандал. Город замер. Это был политический шантаж. Руководство города решило дать отпор. Вместо того, чтобы идти на поводу у профсоюза, они выдали бесплатную лицензию на перевозки для микроавтобусов компании, которую организовали два брата-мексиканца, в прошлом таксисты. При обычных обстоятельствах такая лицензия стоила бы сотни тысячи долларов. Задача была поставлена следующая: в кратчайшие сроки заменить существующий автопарк громоздких машин на микроавтобусы и создать сотни рабочих мест. А те пускай бастуют, пока не обанкротятся! Новые машины поворотливее, а значит, быстрее. Это в свою очередь улучшит работу общественного транспорта и, соответственно, будет лучше служить интересам граждан.

Новая компания имела право привлекать инвесторов со стороны. Реструктуризацию городской транспортной системы теперь активно обсуждали и рекламировали по всем телевизионным каналам. Начался ажиотаж! Желающих поучаствовать в «благом деле» оказалось очень много. Особенно среди эмигрантов из Союза и иранцев. Предложение было таковым: желающие вложиться в покупку автобусов станут совладельцами компании и будут получать ежемесячные дивиденды — по восемьсот долларов с автобуса. Цена? Всего лишь двадцать тысяч за штуку. «Где еще заработаешь такие деньги, ничего не делая?!» — звенело в ушах! Ринулись массами. У многих накопились сбережения. Другие привезли и держали их под подушкой, не зная, куда пристроить. Расходы и инфляция постепенно все пожирали. А тут такое! И телевидение! И политики! И все в один голос — за! Только бы не опоздать!

Деньги сдавались наличными, которые приносили в чемоданчиках, бережно прижимая к груди. Каждая встреча с руководством — строго по записи! И строго конфиденциально! В очередь записывались заранее. Многие искали обходные пути, чтобы поскорее. Братья часто опаздывали на встречи. С озабоченными лицами проходили мимо ожидающих. По ним было видно — не так-то легко принимать деньги! Да еще наличными и в таких количествах! И расписку напиши от руки и подай! А тут еще и встречи с телевидением… Дел невпроворот! В общем, нелегко было братьям! В кратчайшие сроки пойди организуй такой бизнес! Но надо было!

Гога недавно продал свое такси и теперь сидел на пятнадцати тысячах долларов. «Стрелку» с братьями организовал его старый знакомый, Сергей. В прошлом тоже таксист. Он хорошо знал братьев и ошивался здесь в непонятной роли.

Мигель и Мануэль сидели за большим столом и напомнили Гоге членов приемной комиссии в театральном училище. Рядом с ними сидели еще несколько типов. Судя по виду — тоже мексиканцы. И ерзающий на стуле, как потом выяснилось, бухгалтер. Позади на стене висело изображение Девы Марии, выполненное в народном мексиканском стиле.

Сережа представил:

— Это наша знаменитость — Гога! Я вам говорил о нем. В прошлом известный певец. Все девушки сохли по нему. Правда, Гога?! — лукаво подмигнул Сережа. — Здесь уже несколько лет. Очень интересуется нашим делом.

Братья переглянулись, улыбнулись и привстали. По очереди протянули Гоге свои мясистые, как свиные отбивные, руки.

— Мануэль.

— Мигель. Садитесь. Очень приятно.

Что сразу поразило Гогу, так это размер братьев. Они были невысокого роста, но весили, наверное, по килограмм сто тридцать каждый. «Как они могли быть таксистами? — недоумевал Гога. — Такие же ни в одно такси не влезут. Разве что автобусы возили?»

— Наш друг много рассказывал о вас, — вежливо начал Мигель. — Чем можем быть полезны?

Гога принялся методично расспрашивать о деталях дела. А потом медленно добавил:

— Но здесь есть одна проблема…

Братья вновь переглянулись.

— И какая же? — вкрадчиво поинтересовался Мигель.

— Если я даже решу вложиться… У меня всего лишь пятнадцать тысяч. Ну, от силы шестнадцать. А ваша цена — двадцать. Вот, не знаю, как решить этот вопрос.

Наступила неловкая тишина. Затем братья лукаво заулыбались и вопросительно посмотрели на Сережу — мол, что будем делать? Тот бросил выразительный взгляд, как бы говоря: «Ну, можем же мы сделать исключение…» И сразу добавил:

— Гога знает многих людей и пользуется большим уважением среди наших эмигрантов. Это может быть для нас очень хорошей рекламой.

Вновь наступила пауза.

— Думаю, ты прав! — решительно согласился Мануэль и ударил ладонью по столу. — Чего мелочиться?!

— Не обеднеем же! — добавил Мигель, и оба засмеялись, трясясь своими грузными тушами.

Сережины глаза загорелись. Он нагнулся и тихо шепнул:

— Это только для тебя. Понял? Никому ни слова! Хорошо?!

— Да понятно!

— Я тут провел целую рекламную кампанию по поводу тебя, — еще тише добавил Сережа.

— В таком случае проблем больше нет? — вопросительно посмотрев на братьев, сказал Гога.

Братья подняли вверх руки.

— Сдаемся! Ха-ха-ха-ха-ха!

— Ну, тогда другое дело! — обрадовался Гога и тоже рассмеялся.

Братья уже привстали, чтобы попрощаться. Но неожиданно Гога продолжил:

— Значит, если я покупаю один автобус… То получаю восемьсот долларов в месяц? Правильно?

— Да, — подтвердил бухгалтер.

— А если у меня два? Это уже, получается, тысяча шестьсот?

— Ну, конечно! — рассмеялся в недоумении бухгалтер.

— А скажите… есть ли возможность купить несколько автобусов сразу, но в рассрочку?

Вновь наступила тишина. К такому вопросу никто не был готов.

— Ааа… что вы имеете в виду? — с подозрением спросил Мигель. — Я не совсем понимаю…

— Ну… я беру не один автобус за шестнадцать тысяч, — продолжил Гога, — а сразу пять! Даю предоплату по три тысячи двести за каждый. А оставшуюся сумму выплачиваю от доходов.

— Каких доходов? — вежливо поинтересовался бухгалтер.

— Как от каких? Ну, смотрите… — продолжил Гога. — Шестнадцать тысяч, если бы я купил лишь один автобус, приносило бы мне восемьсот долларов в месяц. Правильно?

— Да… так.

— Но я не буду брать восемьсот, а только четыреста со всех. Остальные доходы с каждого автобуса будут идти на погашение моего долга. Да, это займет некоторое время… Зато потом я стану владельцем не одного, а пяти автобусов! И доход будет соответствующим. Конечно, автобусы находятся под ипотекой до полной выплаты… Но числятся уже за мной.

Лица братьев вытянулись и стали серьезными.

— Ну, как ипотека в банке!

Теперь наступила уже гробовая тишина. Такого поворота никто не ожидал. Братьям стало понятно, что этот тип не пальцем деланный, неизвестно, что от него можно ждать в будущем. Мануэль встал и заулыбался.

— Мы подумаем! Мы обязательно подумаем! Вы приходите с деньгами, и тогда мы постараемся что-нибудь решить. Было очень приятно познакомиться! Всегда приятно иметь дело с умным человеком. Такого предложения нам еще никто не делал. Очень интересно. — Указывая на дверь и как бы извиняясь, он добавил, — А сейчас уж простите… А то там скоро начнется бунт. Сережа, проводи, пожалуйста, господина. Еще раз, было очень приятно познакомиться!

Сережа смутился. Неуверенно улыбнувшись братьям и помахав им рукой, он взял Гогу под руку и повел к выходу. Открывая дверь, прошептал:

— Ну, ты даешь! Что ты там намутил в конце?

Гога лишь пожал плечами.

— Но мне кажется, ты им понравился. Здесь можно срубить серьезные бабки! Не забывай, кто тебя познакомил! — подмигнув, добавил Сережа и повел Гогу по коридору, где сидели, обхватив чемоданчики, человек двадцать — все с недовольными лицами.

Домой Гога ехал в глубоком раздумье и с двояким чувством. С одной стороны, если провернуть такую сделку, риск значительно уменьшается. И если все пойдет хорошо, то через некоторое время уже будет серьезный бизнес. Восемьсот умножить на пять — это четыре тысячи. В месяц! Хотя сомнений оставалось больше, чем уверенности. Но такси уже продано. Надо было делать следующий шаг.

На следующую встречу Гога пришел с деньгами. Сережи не было.

— Сережи сегодня не будет, — начал вкрадчиво Мигель, взяв Гогу под руку и подводя к столу. — Он наш друг… Но мы обещали вкладчикам полную конфиденциальность и строго придерживаемся этого правила. Деньги любят тишину.

Гога сделал безразличный вид и пожал плечами. Мигель неожиданно громко рассмеялся.

— Нам понравилась твоя идея! — бодро заявил он. — Я имею в виду ипотеку! — уточнил Мигель. — Не потому, что нам сейчас это особенно выгодно… А потому, что открывает новые возможности. Расширяет, так сказать, горизонты! Предоставляет новую базу клиентов! Некоторые, а по нашей информации их большое количество, не имеют достаточно денег, чтобы купить даже один автобус. А тут появляется ипотека. Они дают нам задаток… Ну, скажем, тридцать процентов… Кстати, цена уже не двадцать, а двадцать пять. Тебе повезло! Заскочил в последний вагон, — рассмеялся Мигель и тяжело вздохнул: — Что поделаешь, большой спрос диктует цены… Так вот, мы с этим задатком берем у завода автобус в кредит. Но под очень солидные проценты, которые нам, естественно, платит покупатель и которыми мы делимся с фабрикой. Все в плюсе! Автобус работает. Приносит доход. И выплачивает за вкладчика его долг. Но пока вкладчик не расплатится, он ничего не получает. Ну, ты у нас отдельный случай. Ты получаешь. Часть! Как сам говорил. Все счастливы! Все довольны! Таким образом мы привлекаем целый слой новых инвесторов. Живые деньги! А для успешной работы компании они нам будут совершенно необходимы! Причем немалые! — добавил Мигель и многозначительно помахал указательным пальцем.

— Согласен… — не совсем уверенно ответил Гога, с трудом успевая следить за хитроумной схемой.

— Ты можешь даже стать нашим агентом по рекламе этой идеи. Она же твоя!

Гога замешкался.

— Ну… по поводу рекламы… Я не знаю… Но мысль, по-моему, очень даже неплохая.

В конце встречи Гога получил расписку за принадлежащие ему теперь пять автобусов и договор, написанный от руки на одном листке бумаги за подписью бухгалтера.

Сандре он еще ничего не сказал. Сообщил лишь поздно вечером, когда они легли спать. Она обрадовалась, но одновременно и разволновалась.

— Ты уверен, что это порядочные люди?!

— Поживем — увидим, — задумчиво ответил Гога и уставился в потолок, как бы вглядываясь в будущее.

Гога уже давно открыл в себе необычайную способность. Когда его что-то очень интересовало, за ответом он обращался к сердцу. Находил спокойное место. Садился или ложился и полностью расслаблялся. Затем начинал холодно, без всяких эмоций, сосредоточенно думать о том, что его интересует, не ожидая определенного результата, а, главное, избавившись от страха. Так длилось несколько минут. Вскоре он начинал ощущать трепет в сердце. Это был сигнал. Тогда Гога начинал усердно нашептывать:

— Скажи мне, сердечко, скажи… Будет ли это хорошо? Будет ли это плохо?

И так повторял много раз подряд. Затем вновь останавливался и напряженно ждал. Самым сложным тут было просто ждать — без страха, сомнения. Быть готовым принять любой ответ. Каким бы он ни был. Проходило некоторое время. Сердце наполнялось радостью или, наоборот, впадало в уныние. Это и был ответ. Если радость — все будет хорошо. Если уныние, то надо забыть. Самое удивительное, что сердце его никогда не обманывало. Можно было ставить на деньги.

Но на этот раз ответа не последовало. Ни радости, ни уныния. Это значило, что еще не время задавать вопрос. Но Гоге не терпелось. Он хотел знать! И хотел знать прямо сейчас! Слишком многое было поставлено на карту. Ему пришла идея попробовать по-другому. «Что у нас сейчас? — подумал Гога. — Декабрь. Давай узнаем, что будет в декабре».

— Скажи, сердечко, скажи… скажи — прошептал Гога. Радостное чувство не заставило себя ждать.

— Уф! — с облегчением вздохнул Гога. — Даже кровь хлынула к голове!

— Отлично! А в январе?

Ответ был таким же. Так он добрался до апреля. И вдруг… молчание! Сердце вздрогнуло от испуга.

«Так, так… — напряженно размышлял Гога. — Что бы это могло значить?» Он постарался представить автопарк, движение людей в офисах… Но не мог. Как будто все куда-то исчезло. Никаких картинок, как бы он ни старался. Только дрожь пробежала по телу.

— Думаю, все это продлится до начала апреля, — как бы сам себе сказал Гога.

— А потом?! — тихо воскликнула Сандра.

— А потом будет суп с котом. Все лопнет, — нервно засмеявшись, ответил Гога.

— И что мы будем делать?! — испуганно посмотрев на него, спросила Сандра.

— Что-нибудь придумаем. Время еще есть. Поздно пугаться, — задумчиво сказал Гога, и холодок пробежал по сердцу.

Гога еще долго не мог заснуть. Заснул только под утро. Как ни странно, проснулся он в бодром настроении. Страха не было. Осталась лишь озабоченность. Это тоже было знаком. Обычно, если уж совсем все плохо, то страх и тревога только нарастали.

Деньги лились рекой. Все новые и новые вкладчики, как завороженные, обивали пороги. «Только возьмите! Возьмите мои деньги!» — витало в воздухе. Первые автобусы уже двинулись по дорогам, и счастливые «партнеры» не могли нарадоваться своей внезапно найденной американской мечте! Параллельно проводились семинары и банкеты. Выступали представители завода и артисты. Видные аналитики называли головокружительные цифры и рисовали заоблачные перспективы. Подключились и другие штаты. Всем вдруг захотелось иметь такую же транспортную систему. Бизнес стремительно шел в гору. Никто не мог представить такого успеха. Включая самих братьев. Но работы прибавилось. Было видно, что они стали уставать. Деньги принимались только по записи и строго в порядке очереди, в часы, которые братья сами назначали. Теперь такое «счастье» надо было еще заслужить. Это, в свою очередь, создавало еще больше ажиотажа.

Гога превратился в «члена семьи». Братья приглашали его на семейные праздники. Знакомили с родными и друзьями. И все вместе не могли нарадоваться — как хорошо идут дела! Казалось, американская мечта, прежде недоступная дева, наконец не выдержала и сдалась! Сама легла к ним в постель, чтобы отдаться! И никто уже не сможет этому помешать!

У братьев неожиданно проснулся интерес к шоу-бизнесу. На творческие подвиги их вдохновил (как они сами выразились) не кто иной, как Гога. Они умудрились подписать контракт с самым известным мексиканским певцом и планировали грандиозное турне по Америке. Появилась и шикарная вилла на берегу океана. Адрес держался в тайне. Но не для Гоги! Тот всегда был желанным гостем. Половину вложенных денег Гога уже вернул. «Еще пару месяцев, и я уже при своих! — радостно думал он. — А там уже чистый навар». Иногда, правда, выплаты задерживались. Обычно это было связано с какими-то сбоями в компьютерной системе. Но для Гоги сбоев не существовало. Его денежки всегда приходили вовремя. А если надо было, то и наличкой. Друг же!

Приближался апрель. Многие стали жаловаться, что выплаты задерживаются, а некоторые их вообще не получают. Начальство успокаивало — причин для беспокойства нет. Компьютеры — дело тонкое. Техника! Но голоса недовольных усиливались. Гога с удивлением узнал, что иные вкладчики не получали денег уже пару месяцев. По этому поводу даже созвали собрание. Надо было успокоить народ. Вновь выступали уважаемые мужи. И чтобы уж совсем утешить людей, на следующие выходные закатили шикарный банкет! Американская мечта никуда не делась. Она просто опаздывает. Дела!

На этот банкет Гога пригласил Майкла. Тот обладал чутьем, как у собаки. Гоге очень хотелось узнать его мнение. Он почему-то забыл о разговоре с сердцем. Ведь все выглядело так прекрасно! СМИ продолжали наперебой хвалить компанию. В некоторых штатах запустили такую же программу. Какие здесь могут быть сомнения?!

Увидев братьев, когда те сально всем улыбались и пожимали руки, Майкл вдруг стал истерично смеяться, держась за живот.

— И ты дал им деньги?! Ха-ха-ха-ха! Да это же свиньи! Ты сумасшедший! Они ведь чистой воды аферисты! Я бы им и цента не дал!

Гога опешил. Растерянно посмотрев на Майкла, он пробормотал:

— И что мне теперь делать?

— Что делать?! — воскликнул Майкл, продолжая смеяться. — Вытаскивай деньги и беги!

«Легко сказать, — совсем уже обескураженный подумал Гога. — Значит, сердце не обмануло!» О пирамидах тогда еще никто не слышал, даже в Америке. Никому даже в голову не приходило, что такое возможно.

На следующий день Гога нашел братьев в местном ресторане.

— Ребята… Что происходит? Надеюсь, вы не собираетесь меня кидать?

Те уставились на него тяжелыми взглядами. Мануэль встал из-за стола, подошел и положил свою грузную руку ему на плечо. Посмотрел в глаза и с грустью произнес:

— Гога, Гога, Гога… Как тебе не стыдно? За кого ты нас принимаешь? Ты же член семьи. Знаешь наших жен и детей. Мы верующие люди. Сколько раз ты бывал у нас в доме? А в наш дом, и ты это хорошо знаешь, могут войти лишь самые близкие.

Он хотел было продолжить, но Гога его остановил.

— Хорошо! Хорошо, Мануэль. Я все это знаю. Но ситуация выглядит, мягко говоря, странно! Многие уже бунтуют. Спрашивают меня. Как будто я что-то знаю! Выплаты прекратились…

— Это временно! — прервал Мануэль. — Да, у нас небольшие проблемы… Но они будут решены очень скоро, можешь не сомневаться. В любом случае, — понизив голос, тихо добавил Мануэль, — Что бы ни случилось, ты не пострадаешь. Даю слово! Ты хоть и обещал, но так никого и не привел. Чего тебе беспокоиться? — с усмешкой заявил он.

— Я ничего не обещал. Это вы предлагали.

— Ну, ладно, ладно! Не будем спорить! — включился Мигель. — Все, как договаривались, так и остается!

— Хорошо. Если все в порядке, то завтра я хочу забрать документы на свои автобусы. Не на все пять, конечно… Но хотя бы на три. Это даст мне хоть какую-то гарантию. Не хочу волноваться. Хорошо?

— Нет проблем! Завтра приходи в офис и забирай, если хочешь.

И только сейчас Гогу осенило, что среди вкладчиков не было ни одного мексиканца! «Опа! Молодцы! Значит, с самого начала все хорошо продумали! Как говорится, лучше умереть от смеха, чем от страха».

На следующий день Гога подъехал к автопарку. Входные ворота на территорию были обмотаны железными цепями. Около них толпилась группа озлобленных людей, требующих пройти внутрь. У ворот и по периметру забора стояли здоровенные мексиканцы, одетые в черное. Они грубо отталкивали наиболее настойчивых и нагло выкрикивали:

— Вход запрещен!

Толкотня и шум продолжались до тех пор, покуда из административного здания не вышла молодая женщина. Она громко объявила:

— Руководства компании сейчас нет! На днях вы получите уведомления о встрече! Там вы сможете получить ответы на все вопросы. Причин для беспокойства нет! Руководство компании призывает всех набраться терпения!

Гога набрал номер Мигеля. Телефон был отключен. То же самое с номером Мануэля. Холодок прошел по сердцу. Вот уже несколько дней ходили слухи, что братья собрали пятнадцать миллионов долларов и теперь готовятся свалить (или уже свалили) в Мексику. Никто, кроме Гоги, не знал, что они еще здесь. На последней встрече он краем уха слышал, как братья договариваются со своей командой встретиться в шесть часов вечера следующего дня в мексиканском ресторане, который был ему хорошо известен. «Встреча сегодня! Пойду! И будь что будет!»

Свет в ресторане был приглушен, окна завешены зелеными шторами. За столом сидела целая компания, братья — посередине. Увидев Гогу, все замолчали и угрюмо уставились на него. Братья вяло и саркастически ухмыльнулись. Гога держался как можно спокойнее. Он вежливо поздоровался и уперся взглядом в Мигеля.

— Я пришел, как договаривались. Но вас там не было. Ворота на цепи. Ты, наверное, знаешь, какая там ситуация. Бунт! Помнишь, о чем мы договорились? — спросил Гога. — Мои пинк-слипы. Можешь мне их сейчас отдать?

Тяжелая пауза повисла в воздухе. Гога прервал тишину.

— Ты же обычно носишь целую пачку в кармане. Вот в этом, — Гога указал на левый карман пиджака Мигеля. — Мне чужого не надо. Только мое. Ты обещал.

Не спуская с него глаз, Мигель вытащил пачку бумажек из кармана и сунул их Гоге под нос.

— Ты имеешь в виду эти?

— Да. Именно эти.

— Значит, все-таки не веришь… — скривив улыбку и посмотрев на своих подельников, продолжил Мигель.

Гога было потянулся, чтобы взять документы, но Мигель быстро одернул руку и прищурил глаза.

— Значит, не веришь…

— Верю! — твердо сказал Гога, наклонился и ловким движением выдернул несколько бумажек из руки Мигеля.

— Спасибо! — сказал он, повернулся и уверенным шагом, но с трясущимися коленками направился к выходу, спиной чувствуя, как его провожают тяжелые взгляды.

Из ресторана он шел быстрым шагом, не оборачиваясь. Не знал, что после этого может последовать. Ведь Гога был единственным, кому известно, где они обитают. А значит, представлял для них большую опасность. Он взглянул на документы. Это было четыре сертификата, на четыре автобуса. Впопыхах он выхватил на один больше. «Ничего! Не обеднеют! Хоть свои верну. Даже если придется продать по дешевке». Восемь тысяч он вернул, но уже и потратил, так как надеялся, что будет больше. «Хоть так!»

— Ну, и аферююга! Значит, протягивает руку… Мол, бери… Затем одергивает… вроде, чтобы задать вопрос. Но документики не дает! Психолог!

Он был почти уверен, что братья соскочат уже сегодня ночью.

— И хрен с ними, пусть валят! Мне-то какое дело?

Гога зашел в бар и заказал коньяк. Внутри все дрожало. Он позвонил Сандре. Она была испугана.

— Что случилось?! — раздраженно спросил Гога.

— Джора! Кто-то только что позвонил!

— И?!

— И сказал: «Передайте Джорджу, что если он еще раз появится, то пусть прихватит с собой несколько крепких ребят. Иначе…» — и повесил трубку.

— Хорошо! Не переживай. Я скоро. Все будет нормально. Не бойся!

Они сидели молча.

— Не бойся, говорю тебе!

— А что, если они придут сюда?! — со страхом прошептала Сандра.

— Не придут!

— Ты уверен?!

— Уверен! — злобно рявкнул Гога.

Поздно вечером раздался звонок в дверь. Сандра вскочила.

— Кто это?! Гога, не открывай! Прошу тебя, не открывай! Я сейчас вызову полицию!

— Да подожди ты! Не суетись!

Гога осторожно подошел к двери и приложил ухо. Затем твердым голосом спросил:

— Кто там?

Из-за двери раздался встревоженный мужской голос.

— Жора, это Лев! Открой, пожалуйста!

Лев Мак был культуристом и занимался борьбой. У него было трое маленьких детей. Он, как и многие, вложился в компанию. Слава Богу, Гога не имел к этому никакого отношения! Лев зашел весь взъерошенный. Глаза горели. Он явно был не в себе.

— Лев, что случилось?! Что с тобой?!

— Жора, ты знаешь, что случилось! — чуть ли не в слезах воскликнул Лев. — Я, бля… потерял все! Все, что у меня было! А у меня дети!

— Фуууу! — тяжело выдохнул Гога. — Знаю. Ситуация хреновая…

— Ты хоть вложился давно… А я буквально сейчас! Черт меня дернул! Слушай, Гога! — продолжил в отчаянии Лев, — мы узнали, что эти бляди сегодня ночью всей кодлой собираются валить. Это стопроцентная информация. Но никто, кроме тебя, не знает их адрес. Прошу тебя! Просто умоляю! Дай мне его!

— Лева… Лева… Лева! Во-первых, успокойся! — воскликнул Гога и, сделав паузу, продолжил: — И что вы собираетесь делать?

— У меня несколько десятков крепких ребят. Мы приедем и всех этих пидарасов там положим! Они, суки, кровью будут харкать! Мы вытащим из них все!

— Лева! Ты понимаешь, что говоришь?! Видел, какая у них там охрана?! Это не местные! Это бандюги из Тихуаны! Им по фигу! Они вас всех положат, как котят, и свалят! Если они уж решились на такое, думаешь, их что-нибудь остановит?! У тебя сколько детей?

— Трое, — почти плача, ответил Лев.

— Трое! И ты думаешь, что я позволю оставить троих детей без отца?! Ну если бы у вас был… ну, хоть какой-нибудь план, тогда окей! Но это же просто безумие! Самоубийство! Ты хоть понимаешь, что вы таким образом ничего не добьетесь! Только можете погибнуть!

Лев рухнул на диван и схватился за голову. Гога тяжело вздохнул.

— Послушай… Лева. Успокойся и подумай. Они далеко не уйдут. Ведь известно из какого они села. Это рядом с границей. Составьте план… И тогда уже действуйте. Я адрес знаю… Но прости, Лева, я тебе его не дам. Просто не имею права.

Спустя некоторое время Гога узнал, что Лева со своими ребятами все-таки добрались до села, где скрывались братья. Но, просидев в своем микроавтобусе пару часов, так и не посмели выйти. Шансов не было. Разве что остаться там навсегда.

Большинство махнули рукой. Некоторые пытались судиться с городом. Но безуспешно. Суд не мог определить, сколько было вкладчиков и о каких суммах шла речь. Все деньги были наличными. А контракты, как оказалось, по закону ни к чему не обязывали. Пустые бумажки. Тем более написанные от руки. Никаких покупок автобусов в кредит тоже не существовало. Все было лишь на бумаге. И только те, кому удалось физически забрать автобусы, вытащили хоть какие-то деньги. Гога был одним из них. Потом стало известно, что братья никакие не таксисты и не доктора (как они себя представляли в других штатах). На их счету было множество других афер. Но этот случай, пожалуй, оказался самым плодовитым и успешным в их карьере. Кто выдумал эту схему, была ли забастовка частью ее, так и осталось неизвестно. Некоторые головы в городской администрации все же полетели. Но от этого никому легче не стало.

Так как другого заработка у Гоги не было, ему пришлось вернуться в такси, которое теперь уже он брал в аренду. Покупать другое не хотелось. Да и денег не хватало. Он продолжал вкалывать. Сандра не менялась. Скандалы не прекращались.

Однажды рано утром Гога еле доехал до дома, проработав двадцать четыре часа напролет, и даже не в силах раздеться рухнул на постель, как труп. Проснулся от того, что кто-то тряс его за грудки. Еле открыв слипшиеся веки, он увидел искаженное лицо Сандры и ее пронзительные ярко-синие глаза. Она его трясла и в отчаянии повторяла:

— Ты меня любишь?! Ну, ответь!

Ответить Гога не мог. Лишь отвернулся и опять заснул как убитый. Точка была поставлена! Зря Гога забыл о списке, который так тщательно готовил.

Удивительно, но на этот раз ему хватило сил собрать вещи и уйти.

Он снял квартиру в прекрасном районе и, конечно, адреса не оставил. Он вообще не хотел ее больше видеть. Такого облегчения и радости Гога не испытывал уже несколько лет. Он сидел в темноте в своей новой квартире, в окна которой проливался нежный свет от уличных фонарей, и не переставал удивляться: «Как ты мог так долго мучиться? Мучить ее? Сумасшествие какое-то! Даже не верится. Все это было давно обречено. И ты это хорошо знал. Но не хотел признавать. Почему?» Ответа у Гоги не было.

Сандра уехала к родителям в Даллас. Прошло несколько месяцев, как Гога с ней расстался. Он не мог нарадоваться своей новой жизни. Записался на курсы риелторов. Его мозг и душа постепенно отходили. Оттаивали. Он даже заметил, что стал смотреть на жизнь более оптимистично. Вновь начал замечать людей на улице. Слышать пение птиц. Вечером рассматривал небо, на котором еле проглядывали звезды. Иногда отправлялся на океан, где проводил целый день. За долгие годы он вновь почувствовал легкость и глядел в будущее с надеждой. Серая пелена, постоянно стоявшая перед глазами, постепенно рассеивалась.

Божо и Артур уже зарабатывали серьезные деньги. Но когда оба сдали экзамены, Артур, в отличие от Божо, работу бросил, чтобы пройти интернатуру и получить лицензию врача. По «секрету» Божо рассказал: все, что говорят про Грицкевичей, не просто правда, но лишь незначительная ее часть. На самом деле они зарабатывают миллионы!

— Этот бизнес — золотое дно! — признался Божо.

Гога не уставал ему повторять:

— Божо! Посмотри на Артура! Он уже проходит интернатуру! Через несколько месяцев он врач! Ты понимаешь, что такое врач в Америке! Чего ты ждешь?! Всего год остался! Тем более, ты теперь знаешь бизнес изнутри. Понимаешь, какие это открывает возможности?

Но Божо каждый раз лишь оправдывался — мол, у них ребенок. Дом. Нужны деньги. Он еще не может позволить себе такую роскошь. Интернатура никуда не убежит.

Через несколько месяцев Гога вдруг увидел Сандру во время занятий, когда сидел и записывал лекцию. Она стояла в дверях и смотрела ему в затылок. Почувствовав взгляд, Гога обернулся и вздрогнул, не поверив своим глазам. «Вот, блять! — подумал он, опустил голову и сильнее углубился в конспект. — Как она меня нашла?! Откуда она здесь взялась?!» Гога почувствовал, как его внимание рассеивается. Он уже думал только о ней. Он даже испугался. Ведь она появилась из ниоткуда, как привидение. «Как она узнала, что я посещаю эти курсы?!» Он периодически оглядывался в надежде, что она исчезнет. Но Сандра стояла на том же месте и смотрела на него. Прошло еще несколько минут. Она вдруг подошла и села рядом. Гога был вне себя от злости!

— Ты что! — прошипел он сквозь зубы. — Не видишь, тут идут занятия?!

Но она продолжала сидеть, как будто не слышит его.

— Я должна с тобой поговорить, — тихо заявила Сандра и сильно ущипнула его за ляжку.

Гога чуть не завопил от боли.

— Ты что?! Выйди! Выйди отсюда сейчас же! — прошипел он в бешенстве.

Но Сандра на его тихую истерику не реагировала и продолжала сидеть.

— Ты можешь подождать хотя бы до окончания лекции, можешь?! А сейчас — не мешай! Хорошо?! Пожалуйста!

Он сам не поверил в то, что сказал. Она в знак согласия кивнула и продолжала сидеть. Это уже было слишком! Гога вскочил и вихрем выскочил из класса. Он хотел бежать. Но было видно, она готова была бежать за ним. Гога посмотрел на нее в изумлении. Он вдруг почувствовал себя мышью, которая пытается убежать от кошки, но понимает, что это бесполезно.

— Что ты хочешь?! Что тебе надо?! Между нами все кончено! Ты хоть это понимаешь?! — чуть ли не в истерике воскликнул Гога.

— Да, — тихо ответила Сандра. — Но мне надо с тобой поговорить.

Гога плюнул и быстрыми шагами пошел по улице. Когда он обернулся, то увидел, что она стоит на том же месте и пристально смотрит ему вслед с застывшей улыбкой на лице. Сандра стала его преследовать повсюду. Как тень, возникала везде. То она появится в ресторане, где он обедает… То на противоположной стороне улицы, когда он идет по делам. Даже когда Гога ее не видел, он чувствовал, что она следит за ним. Как-то, вернувшись домой, перед дверью он нашел записку. В ней было всего лишь несколько слов: «Мне надо с тобой поговорить». Это уже становилось просто смешно! «Даже адрес узнала!» Было понятно, что Сандра не собирается отступать. Встретив его «случайно» на улице, она истерик не устраивала. Не старалась его остановить, как сделала бы это раньше. Вела себя спокойно. Гога даже удивился, насколько она изменилась. Но это никак не вязалось с ее новой ролью сталкера.

— Мне всего лишь надо с тобой поговорить, — сказала Сандра и дружелюбно улыбнулась.

Не услышав ответа, спросила:

— Ты же не откажешь мне в такой маленькой просьбе? Ну, хоть столечко-то я заслужила? — пристально посмотрев на него, добавила она и заразительно рассмеялась.

Гога не знал, как реагировать. Сам не понимая почему, пригласил ее на разговор к себе в квартиру. Объяснил, что хочет выучиться на риелтора. В такси будущего нет.

— Если ты, конечно, не помешаешь.

Сандра фыркнула от смеха и прикрыла рукой рот.

Спросил, как она, как родители. Старался объяснить: все, что произошло между ними, — ничего особенного. Так часто бывает. Каждый человек имеет право найти свое настоящее счастье. И если люди не сошлись, то в этом нет ничего страшного. Она соглашалась. Одобрительно кивала. Была рада за него. Ему даже показалось, будто она его понимает. Затем неожиданно сказала, что не осуждает его. Она действительно вела себя ужасно. Особенно, когда он возвращался домой после работы такой уставший, отработав столько часов!

— Прости меня, — с грустью добавила она. — Я разобралась, почему так вела себя. Даже к психологу ходила почти месяц.

— Да?! — удивился Гога.

— Да. Это все моя неуверенность. Она мне ужасно мешает.

Она произнесла это таким грустным голосом, что на мгновение Гоге даже стало жалко ее.

— Вы, мужчины этого не понимаете… Но мы, женщины, устроены иначе. Каждая женщина хочет быть замужем за своим любимым человеком. Иначе она начинает во всем сомневаться и придумывает себе разные глупости. А главное, она не уверена, что любима. По-настоящему.

И чем дольше Гога слушал ее, тем задумчивее становился. Он вновь почувствовал тот самый покой, который испытывал, когда ложился с ней спать. «Хмм. Что она хочет сказать? Если бы я на ней женился, всех этих кошмаров не было бы? Не знаю. Не уверен». Затем ему вдруг показалось, будто он что-то открыл для себя. «Вот идиот! После стольких лет ты совершенно не разбираешься в женщинах! Действительно! Ведь для каждой бабы быть замужем — это так важно!»

— Значит, все эти наши ссоры были связаны с тем, что мы не женаты?! — неуверенно спросил Гога.

Сандра сокрушенно покивала.

— Да. Представляешь…

Они сидели и разговаривали уже полчаса. Чувство неловкости не покидало его. Она периодически бросала на него взгляд, которого он старался избегать. Гога все время думал, зачем он пригласил ее к себе? Вроде бы сейчас все выглядело по-другому. Особенно ее поведение. Но внутри что-то подсказывало — это очередная ловушка. И ее надо всеми силами избежать.

— Ладно. Давай поговорим как-нибудь в другой раз, — сказал Гога и встал. — А сейчас извини. У меня еще остались некоторые дела.

— Я понимаю, — тихо проговорила Сандра, встала, поцеловала его в щеку и вышла из квартиры уже какой-то уверенной походкой.

Спускаясь по лестнице, она вдруг остановилась, посмотрела на него сияющими глазами и кокетливо сказала:

— А у тебя очень милая квартира!

Гога проводил ее взглядом, затем быстро захлопнул дверь. Он много думал в эту ночь. Прокручивал ее слова в голове. Вспомнил, сколько ему уже лет. Никак не мог поверить, что столько проблем было лишь потому, что он не сделал ей предложение. Ведь она его явно любила. И наверняка любит сейчас. Иначе не ходила бы по пятам. И чего не отнять — она никогда не давала повода для ревности. В ее честности он всегда был уверен. С другой стороны, она как никто изматывала его. Отнимала последние силы. Нужен был профессиональный совет. Гога обратился к приятелю врачу, и тот дал телефон психотерапевта.

— Она как раз специализируется по таким проблемам.

Ответ доктора был неутешительным. Назвав какой-то диагноз, врач холодно сказала:

— Я хорошо знакома с такими случаями. Они, к сожалению, плохо поддаются лечению. Это особое состояние. Ничем не могу вас порадовать, — затем, сделав небольшую паузу и смягчив тон, доктор добавила, — Единственное, что я вам могу посоветовать… бегите, пока не поздно. Это навсегда. Желаю успеха.

Гога положил трубку. Такого ответа мало-мальски умному человеку было бы достаточно… Но не для Гоги. Мы становимся мудрыми, когда пора умирать. А жизнь как шагреневая кожа, с которой надо обращаться очень бережно и с умом.

— А почему бы и нам не открыть такой же бизнес? — неожиданно предложил Гога.

Божо рассмеялся.

— Ну ты даешь! Знаешь, какие для этого нужны связи? Ты хоть представляешь?

Эта история со связями Гогу уже давно раздражала.

— Да при чем здесь связи?! — вспылил Гога.

— При том! Чтобы выставлять счета страховым компаниям и получать от них деньги, нужен специальный номер. Как счет в банке. Понимаешь? А если у тебя такого номера нет, то и денег ты не получишь. А добыть этот номер не-воз-мож-но. Ты что, думаешь, если бы это было так просто… все эти гаврики, давно мечтающие о таком бизнесе, не бросились уже и не пооткрывали такие же лаборатории?! Но сам видишь… Никто до сих пор не открыл. Ни одной. О чем это тебе говорит? Грицкевичи получили номера именно через свои связи, и какие! Кто знает, сколько еще надо было бабла дать! Так что успокойся, Жора.

Эта логика не укладывалась в Гогиной голове. «Здесь же не Союз! Где-то должна быть зарыта собака!»

— Хорошо, — не успокаивался Гога. — Значит, если мы получим такой номер, ты согласен пойти со мной в бизнес?

Божо вновь рассмеялся своим заразительным смехом и воскликнул:

— Ну, Жора… ты действительно ку-ку!

— Нет! — настаивал Гога. — Согласен или нет?

Божо тяжело вздохнул и покачал головой.

— Согласен, согласен. Но не спеши! Дай мне еще немного времени во всем разобраться. Узнаю подробности, нюансы… Хорошо?

Так прошло девять месяцев. Божо повторял одно и то же: «Нужно еще время… потерпи… разберусь…»

Алина злорадно смеялась.

— Что ты себе придумал?! Да кто такой Жора?! Бывший певец? Что он вообще понимает в бизнесе? Ты лучше держись за то, что имеешь, и благодари Бога. Ребенок растет. Не забивай себе голову разными глупостями! Бизнес они откроют! Ха!

Рано утром, когда Гога только проснулся, его вдруг осенило. Все стало настолько ясно, что он вскочил с постели, как очумевший, и воскликнул:

— Да все это блеф! Чистой воды разводка! Грицкевичи просто вешают всем лапшу на уши! Пудрят мозги! Выдумали историю о связах! Хах! В Вашингтоне! Как бы не так! Просто хотят всех держать подальше. Зачем им конкуренты? А Божо — тоже мне, наивняк, — злобно добавил Гога, натягивая штаны. — И он им искренне верит! Вот дурак! Сколько времени потеряно! В Америке такого быть не может! Если существует какой-то магический номер, то и я могу его получить! Все! Нечего больше ждать!»

Чтобы заставить себя действовать по-настоящему, Гоге требовалось броситься головой в омут. Так уж он был устроен. На оставшиеся деньги он зарегистрировал компанию и снял офис в здании, принадлежащем тому самому русскоговорящему иранскому генералу. Узнал, какая нужна аппаратура, и даже нашел иранца, умеющего на ней работать. Ходу назад не было. Деньги потрачены. Именно этого Гога и добивался, чтобы мозг заработал на полную катушку. «И Божо зашевелится!» Гога был убежден, что решение существует. По-другому быть не может. По закону о свободе информации любое государственное учреждение обязано по запросу граждан предоставлять ее. Но просто так информацию давать никто не обязан. Нужно четко сформулировать вопрос и обратиться в нужное учреждение. Процедура для эмигрантов почти непосильная. Грицкевичи это прекрасно знали и давно этим пользовались, мутя воду разными сказками.

Как-то утром Гога быстро собрался, состряпал бутерброд, прихватил бутылку с колой, прыгнул в машину и направился в сторону Даунтауна, где располагался центральный офис одной из крупнейших государственных страховых компаний. В огромном застекленном зале было множество окошек. Подойдя к одному, Гога начал было объяснять.

— Это не ко мне, — сразу ответила женщина, — вам в пятнадцатое окно.

— Спасибо.

В пятнадцатом окне Гога стал рассказывать:

— Я открыл компанию. Она будет заниматься неинвазивными диагностическими тестами. Мне нужно узнать, как я могу получить биллинг номер (номер для предъявления счетов; тот самый, о котором, как о священной корове, говорил Божо).

— А какие конкретно тесты вы собираетесь делать? — поинтересовалась служащая.

— Нууу… для начала плетизмографию. Возможно, эхокардиографию и УЗИ…

— Но эхокардиографию делают только кардиологи. А плетизмографию — хирурги по васкулярным заболеваниям, насколько мне известно.

— Да, но… У меня есть знакомые, компания которых делает эти тесты без врачей. Конечно, врачи их потом читают и дают свои заключения… Но сами тесты… Нет…

— Хммм… — задумчиво протянула женщина, — не знаю. У меня только доктора. Тогда вам, наверное, в другое окошко.

Так Гога провел минут сорок, мотаясь от одного окна к другому. Его охватила злость.

— Вот суки! Не выйду отсюда, покуда не узнаю! — стиснув зубы, прошипел он.

В одном окне служащая что-то слышала о таких лабораториях, но не знала, как они называются. А без этого помочь не может.

— Послушайте, — как можно вежливее и спокойнее начал Гога, собравшись с последними силами. — У вас наверняка есть референт по связям с общественностью. Он должен знать. Вы бы не могли его позвать? Я вас очень прошу!

Женщина посмотрела на часы, пробормотала что-то про перерыв и набрала номер.

— Подождите, он сейчас выйдет.

Гога сел на скамейку, опустил голову и тяжело вздохнул. Его уже трясло от усталости и злости. «Легче самому себе вырвать зуб, чем из этих блядей вытянуть информацию! Хер разберешься! Так и надо! Пусть эти черви помучаются! Хорошо придумали!» Через минут пятнадцать появился мужчина. На нем были аккуратно выглаженные бежевые брюки, черные, начищенные до блеска туфли и накрахмаленная голубая рубашка. Невысокого роста, с черными волосами, он был похож на латиноамериканца. Поздоровавшись и представившись, он вежливо спросил:

— Чем могу вам помочь?

Гога по акценту понял и обрадовался: «Значит, тоже эмигрант! Этот должен меня понять!»

— Послушайте, Хавьер, — начал осторожно Гога. — Хавьер? Правильно?

Хавьер кивнул.

Выдержав паузу, Гога продолжил измученным голосом:

— Я устал, — сказал Гога, как будто говорил с давним знакомым. — Я эмигрант… Как и вы, если не ошибаюсь.

По лицу Хавьера проскользнула еле заметная улыбка.

— Сейчас я нахожусь в ситуации, которая у нас в России называется «пан или пропал». Не знаю, есть ли у вас такое выражение… Но уверен, когда все объясню, вы поймете, что я имею в виду.

Хавьер вежливо слушал, не совсем понимая, к чему Гога клонит.

— Наверное, было время, когда и вам, Хавьер, было нелегко. Я даже могу себе это представить… Поэтому, прошу вас… Очень прошу… Помогите мне!

Такая неожиданная искренность и неформальность удивили, возможно даже тронули.

— А что вам, собственно говоря, нужно? Я так и не понял.

— Мне Хавьер, для начала надо хотя бы узнать, как называется этот чертов бизнес. Представляете?! Я открыл бизнес, который даже не знаю, как называется! Вы когда-нибудь такое слышали? А без этого названия, — уже выдавливая слова, продолжил Гога, — я не могу двинуться дальше. Мне также надо знать, как я могу получить этот магический номер для выставления счетов, о котором вот уже год бубнит мой товарищ. Ну, и все остальное, что еще там надо знать. Иначе я пойду ко дну, как «Титаник». И это в самом прямом смысле, Хавьер.

Закончив говорить, Гога посмотрел на собеседника печальными собачьими глазами.

Было видно, что Хавьер проникся симпатией к Гоге. Возможно, своим искренним отчаянием. Он посмотрел на Гогу и сказал:

— Если вы имеете в виду… Исходя из того, что вы мне объяснили… это называется «физиологическая лаборатория». Так как эти лаборатории появились сравнительно недавно, то мало кто знает, что это такое. Поэтому, видимо, никто вам не смог помочь.

Силы внезапно покинули Гогу. Он лишь молча качал головой, не веря тому, что услышал. «Значит, фи-зи-о-логическая лаборатория. Какое простое название».

— Подождите здесь, — будто издалека послышался голос Хавьера. — Я принесу бумаги, которые вы должны будете заполнить. Если что-нибудь будет непонятно, я объясню. Примерно через тридцать дней вы получите все необходимые документы и разрешения. Включая ваш индивидуальный номер, по которому сможете посылать нам счета, а мы по нему будем вас идентифицировать.

Гога посмотрел на Хавьера, как на ангела, но уже был не в силах что-то сказать. Когда он вышел из здания, внезапный прилив энергии и невероятное ликование переполнили его. Он совсем забыл, что смертельно устал.

— Физиологическая лаборатория! — заорал во весь голос Гога, заскакивая в машину и заводя мотор.

Заветный номер пришел через две недели — раньше, чем говорил Хавьер. Под номером на твердом желтоватом листке бумаги было напечатано имя компании. Гога долго смотрел на него, не веря своим глазам.

— Вот он, красавец! — прошептал Гога. — Простая бумажка.

Божо был настолько ошарашен, глядя на клочок бумаги, что почти лишился дара речи. Обескураженный, он бестолково повторял:

— Ааааа… откуда у тебя это? Как ты это получил?

Было видно, что он чувствует себя обманутым. Обманутым людьми, которым безгранично доверял.

— Божо, Божо… Я же говорил… Грицкевичи тебя просто используют. Ты кому поверил? Им?! Не будь идиотом! Иди в интернатуру! Посмотри на Артура. Всего лишь год, и ты полноправный врач. В Америке! Член самой богатой, влиятельной и, что самое главное, легитимной мафии на свете! Мы с тобой такие дела закрутим!

Через несколько дней Божо позвонил.

— Сегодня вечером я познакомлю тебя с Володей. Он согласен вложить деньги в наш бизнес. Будет работать с тобой. О деталях поговорим потом. Но об этом никто не должен знать. Понял?

Конечно, Гога обрадовался новости. Но он также понимал, что теперь все ляжет на его плечи и будет зависеть только от него. «Срочно надо искать врачей!»

Удобство сервиса и польза процедур были очевидны. УЗИ, эхокардиография и плетизмография раньше были доступны лишь у специалистов или в госпиталях, что создавало массу неудобств. Но благодаря Грицкевичам все это стало доступно и в кабинетах обычных врачей. Лаборатория могла приехать в любую точку города. Для врачей это увеличивало количество пациентов, а значит, доходов. Тесты были неинвазивными, безопасными и безболезненными. Давали дополнительные возможности для обследований без дорогостоящей аппаратуры и дополнительного персонала. А главное, за процедуры ни врач, ни больной не платили. Все покрывала страховка! Все довольны! Всем хорошо! Ну, а откаты? Откаты никто не отменял.

Володя был бывшим ватерполистом. Высокий и крупный, с широкими плечами и толстыми губами, которые часто держал бантиком, с коротко подстриженными пепельными кучерявыми волосами и круглыми, слегка выпученными глазами. Он вложил деньги в аппаратуру и занимался офисом. Гога — поиском врачей. Офис находился недалеко от Инглвуда, где проживали в основном черные. Многие были безработными, сидели на продовольственных талонах и имели «Медикал» (медицинскую страховку для малоимущих). Врачебные кабинеты в этом районе были излюбленным местом встреч, особенно для женщин среднего возраста — здесь можно было убить время, обсудить болячки, посмеяться и поболтать. Многие страдали ожирением, а значит, диабетом и сердечно-сосудистыми заболеваниями. Годовой бюджет медицины в Америке превышал бюджет военно-промышленного комплекса. Нигде не было таких возможностей заработать большие деньги, как здесь, — если уметь этим правильно воспользоваться.

Колеся по черному району, Гога увидел вывеску врачебного кабинета: «Доктор Дональд». Когда он вошел и поинтересовался у медсестры, можно ли увидеть доктора, из кабинета вышел чернокожий мужчина лет сорока. Улыбнувшись, он вежливо поздоровался и представился:

— Добрый день. Я доктор Дональд. Чем могу помочь?

Он был очень любезен и обходителен, говорил тихим голосом. Трудно было поверить, что человек с такими манерами имел столь яркую и необычную биографию (как потом выяснится). Оказалось, что Дональд был врачом во время Вьетнамской войны и одновременно держал притоны в Сайгоне для американских солдат. Возвратившись из Вьетнама, он несколько лет проработал в госпитале и совсем недавно открыл собственный офис, взяв в банке кредит. Притоны во Вьетнаме — одно дело. Докторский офис в Америке, да еще и в кредит — совсем другое. Деньги теперь были очень нужны! Гога в подробностях изложил цель визита. Как ни странно, а может быть и закономерно, Гога и чернокожий врач быстро нашли общий язык. Их сближала не только взаимная симпатия, но и главное — нужда! То, что Дональд сможет предоставлять услуги, которых вокруг еще не было, его очень заинтересовало.

— Здесь больных для таких тестов хоть отбавляй, — скромно улыбнувшись, сказал доктор. — Это будет прекрасная реклама. Дополнительные деньги тоже не помешают. Вернее, нужны как воздух!

— Такая же ситуация у меня, — с усмешкой признался Гога.

За работу принялись сразу. Дональд так разрекламировал новые процедуры, что люди повалили толпами. В первый же день сделали пятнадцать плетизмографий, и очередь уже выстроилась на неделю вперед. Тесты назначает врач. А для этого должны быть соответствующие симптомы. С этой публикой в данном вопросе проблем не было. Симптомов — завались! Начальный опрос проводила медсестра, и его надо было провести правильно. Дьявол в деталях! Вопросы в анкетах были составлены по протоколу, но могли задаваться по-разному. Например, на вопрос «Вы испытывали боль в груди?» (не упоминая времени) ответ всегда был положительным. А это сразу эхокардиография! Боль в ногах: значит, расширение вен. Плетизмография! Но если спросить: «Вы испытываете боль в груди?» (сейчас), то ответ может быть отрицательным. А для успеха дела это не подходит. Поэтому добавлялось лишь два слова — «когда-либо». Ответ в девяносто девяти процентах случаев становился положительным. Что и требовалось. Лед тронулся!

Первые деньги надо было ждать тридцать дней. Как раз на сколько и оставалось средств, чтобы продержаться на плаву. Других источников дохода не было, в том числе у Володи. Если задержка — закрывай контору. Иранец с детьми ждать не будет. Поэтому пахали по-черному. Гога колесил по городу в поисках новых врачей. Божо обычно появлялся поздно вечером. Давал какие-то указания и исчезал. Причем даже не поинтересовавшись, как идут дела. Видимо, полагался на таланты своих партнеров. Гога оставался в офисе до поздней ночи, ломая голову, как выкрутиться и не обанкротиться.

Прошел месяц. В почтовом ящике наконец появился первый чек — на девяносто долларов! Гога держал его в руке, как слиток золота. Эта простая бумажка вызвала у него бурю эмоций и, конечно, массу надежд. Он решил его не класть в банк, а поставить в рамочку и повесить на стене, так как знал, что основные деньги уже на подходе. Работа шла прекрасно! Но как Гога ни старался и ни крутился, расходы все пожирали. Он оставался на работе до поздней ночи. Думал, анализировал, переживал. «Что я делаю не так? Почему при всех очевидных успехах мы едва держимся на плаву? Я что-то не знаю?» Только теперь он стал понимать, почему Грицкевичи так успешны. Этот бизнес не так прост, как ему казалось. Здесь множество тонкостей, от знания которых зависит все. А для этого требовался опыт. Если сейчас дело лопнет, то конец всему! Ни сил, ни денег, ни других возможностей нет.

Гога тогда еще не знал то, что давно знали братья и чем успешно пользовались. Страховые компании, особенно государственные, это огромные, неповоротливые организмы. Громоздкая бюрократия, двигающаяся как гигантская черепаха. На установку «ценника» для новых медицинских процедур требуется по меньшей мере несколько лет. Пока этот процесс идет, страховые компании по закону не имеют права отказывать платить по легитимным счетам. Это могло грозить судами. А для частных компаний — потерей лицензии. Поэтому страховые компании автоматически оплачивали любые счета, предоставленные им. Именно вакуум в несколько лет и создавал такие невероятные возможности обогащения для тех, кто это знал и умел пользоваться. Грицкевичи были одними из них. «Ауууу! — как будто очнувшись, подумал Гога. — Мы даже не знаем, сколько Грицкевичи берут за тесты! Божо об этом ничего не говорил!» Эта информация, как и предполагалось, держалась в строжайшей тайне.

— Но это же полный идиотизм! Нам необходимо знать! Особенно сейчас! — воскликнул Гога по телефону.

Божо засуетился и пообещал узнать. Когда Гога увидел несколько счетов Грицкевичей, у него волосы встали дыбом и челюсть отвисла. «Так вот оно что!» Оказалось, братья выставляли страховым компаниям такие счета, что по сравнению с ними Гога был просто ангелом! «Вот это да! Ну, если они могут…» И луч солнца пробился сквозь черные тучи! После этого ситуация кардинально изменилась.

Божо увязал с братьями все глубже и глубже, вопреки уговорам Гоги. Алина продолжала возмущаться:

— Да кто такой Жора?! Семейные расходы растут! Купили дом!

Божо становился все агрессивнее и злее, особенно когда Гога перечил ему. Воспринимал все болезненно. Считал, если бы не он, ничего бы не было. В какой-то степени он был прав. Но не совсем. Скандалы стали постоянными. Володя, как всегда, помалкивал. Поползли слухи, что Божо употребляет уже не только алкоголь, но и кое-что покрепче. Его упрямый характер, теперь помешанный черт знает с чем, становился все невыносимее. Как-то поздно вечером он в очередной раз влетел в офис с указаниями о покупке какой-то новой дорогостоящей аппаратуры. Которая, по его словам, очень скоро понадобится.

— В бизнесе назревают серьезные перемены, и надо быть готовыми! — на взводе доложил Божо. — Также надо набирать людей. И начинать все прямо сейчас!

У Гоги внутри все опустилось. Он поморщился.

— А ты можешь хотя бы объяснить, о чем речь?

Он не успел сегодня даже поесть. Сосало под ложечкой.

— Нет времени объяснять! Делай, как тебе говорят, Жора!

Тут Гога не выдержал.

— Говорят?! Говорят что?! Я так и не понял, о чем ты! Если речь о покупке какой-то дорогостоящей аппаратуры, то это нас просто угробит! Нам это сейчас надо?! Когда придет время, тогда и посмотрим. Тогда и будем решать. Все, что я понял из твоих слов, — нам надо потратить кучу денег, которых у нас нет! А для чего, я так и не понял! Я обратно в такси не собираюсь, — замотал головой Гога. — Это был мой единственный шанс. И я вложил в него все!

Божо злобно рассмеялся.

— Ты?! Ты вложил?! А кто привел Володю? Кто дал вам информацию?

— А кто, — заорал Гога — получил номер?! Который, как ты сам утверждал, получить не-воз-можно. Помнишь? Или забыл? Кто вложил свои последние деньги, чтобы открыть компанию и арендовать офис?.. Между прочим, еще перед тем, как ты согласился пойти со мной в бизнес. Кто нашел Дональда? Я!

Божо на секунду растерялся.

— Ну, да… Это правда.

Затем уже в более дружеской манере продолжил:

— Жора! Если что-нибудь пойдет не так, — и нагнувшись, тихо прошептал: — Не переживай! Даже если тебе на какое-то время придется вернуться в такси… Я найду другого инвестора. Знаешь, сколько теперь желающих? Не Володя, так другой. Деньги уже не проблема. Все рвутся в этот бизнес!

Гога на секунду остолбенел. Эти слова ошарашили. Он не мог поверить, что Божо в своем больном воображении может представить такое развитие событий! Гога посмотрел на него в полном изумлении. «Для него это совершенно нормально?! А то, что мне такое не может присниться даже в самом кошмарном сне, он совершенно не понимает! Ну и ну!»

Божо еще покрутился, поговорил, подмигнул Гоге и исчез так же быстро, как появился. Гога и Володя сидели молча. Поглядывали друг на друга, не зная, что сказать.

— Пфууу… — тяжело вдохнул Гога. — Полный пиздец…

Прошло две недели. Божо периодически появлялся в офисе поздно вечером. Интересовался, как идут дела с его «майскими указами». Узнав, что ничего не сделано, закатывал очередную истерику и, хлопнув дверью, опять исчезал. После каждого такого появления Гога сидел разбитый. Смотрел на Володю. Тот, весь покрасневший, лишь пожимал плечами. Было видно, что Володя тоже не знает, что делать.

— Бред какой-то! Новая аппаратура… Люди… По-моему, он сам не знает, о чем говорит. Услышал что-то… Вот и давай теперь!

Прошел еще месяц. Божо злился уже по каждому поводу. Особенно на Гогу. Утверждал, что он ни черта не понимает в бизнесе и лишь перечит ему. Так и не объяснив, в чем именно заключалась его гениальная идея и какое отношение она имеет к их бизнесу. Гога понял, что так продолжаться больше не может.

— Слушай, Божо… — с тяжелым сердцем сказал Гога, когда Божо вновь появился, — давай расстанемся. Ты все равно в бизнесе не участвуешь. Появляешься, лишь чтобы поссориться.

Давай решим, что нам делать дальше. Потому что так продолжаться не может. Нет смысла.

Божо побагровел. Такого он явно не ожидал.

Володя в растерянности посмотрел на Гогу. Его глаза заблестели испугом.

— Ты оставайся с Грицкевичами… Я — с Володей. Если он захочет, конечно. Разберемся, кто кому сколько должен, и разбежимся.

Глаза Божо засверкали злобным огоньком. Не ответив Гоге, он попросил Володю выйти с ним в коридор.

Минут через десять Володя вернулся удрученный. Округлив глаза и растянув свои толстые губы в застывшей улыбке, он сообщил:

— Он предлагает разделить бизнес. Тебе оставить государственные страховки. А мы забираем частные компании, и каждый идет своим путем.

Частные компании платили больше и быстрее. Они не делились между собой базой данных и информацией. Поэтому с ними было гораздо легче и безопаснее работать. Государственные же работали под одним колпаком, и все происходящее у них было как на ладони. Цены ниже, контроль жестче. Они могли задержать выплаты до полного расследования каждого отдельного случая, что для небольшой компании могло оказаться роковым.

— Ты сам, мол, теперь разбирайся, подставляйся и крутись как хочешь, — продолжил Володя грудным, поникшим голосом.

— И что ты ему ответил?

— Пока ничего.

— А где он?

— Ушел.

(Уже ходили слухи, что некоторые страховые компании отказывались платить Грицкевичам и подключилось ФБР. Грицкевичи, в свою очередь, наняли армию адвокатов и стали угрожать страховым компаниям судами, продолжая работать как ни в чем не бывало.)

— Да… полная лажа, — вздохнув, сказал Гога. — Не знаю, что с ним. Его как будто подменили. Или деньги вскружили голову, или… Все хочет казаться главным. Что ты думаешь?

Володя пожал плечами.

— Хреновая ситуация. Он ведь меня сюда привел. Но с ним точно что-то не так. Даже не знаю, что сказать.

— Давай посчитаем, сколько мы ему должны, и разойдемся. Так больше невозможно. Какие-то бредовые идеи предлагает… А главное — настаивает! И потом еще злится. Ты сам смотри. Если хочешь, иди с ним. А я уж тут как-нибудь сам буду разбираться. У меня других вариантов нет.

— Но я тоже не хочу с ним работать! — возмущенно воскликнул Володя.

— Тогда так и скажи ему!

Новость о том, что Володя хочет остаться с Гогой, Божо воспринял как настоящее предательство. В его глазах они оба были его должниками. Он буквально взбесился.

— Я вас зарою! Сделаю так, чтобы вы, пидарасы, больше никогда не смогли даже приблизиться к этому бизнесу! Вот увидите! — в неистовом бешенстве заорал Божо и вылетел из офиса, хлопнув дверью.

Ситуация накалилась до предела. Какие бы аргументы ни приводились, Божо ничего не хотел слышать. Он только еще больше бесился. Была задета его гордость! Наружу вылез балканский темперамент! Даже Алина подключилась. Старалась охладить горячие головы. Помирить недавних друзей. Но все зашло слишком далеко. Надо было ставить точку.

Володя был не на шутку напуган.

— Звонил Артур. Назначили встречу. Я слышал, что подключили Лелика. А он, в свою очередь, каких-то людей из Брайтона. Ну, ты понимаешь, о ком я говорю.

Нью-Йорк со своим Брайтон-Бичем уже славился бандитами. Словосочетание «русская мафия» заполонило страницы американской прессы.

— Вот идиот! — воскликнул Гога и язвительно рассмеялся. — Они что, решили пугать нас мафией?!

— Не знаю. Но Маша (жена) очень нервничает и боится. У нас все-таки дочка.

— Этот Лелик, видимо, ничему не научился. Италия прошла даром. Я уверен: если он подключился, то не для того, чтобы помочь Божо, а чтобы самому влезть в бизнес. Ну, а наивный Божо, как всегда, ничего не видит. Но меня удивляет Артур! Он же хитрющий лис. А этот Лелик и ему подобные — они же тупые. Сами разобраться не могут, вот и лезут разыгрывать друзей. Ты Машу успокой. Я сегодня же позвоню Липтону. Он наверняка что-нибудь подскажет.

— Русская мафия! — весело рассмеялся Гарольд Липтон.

— Сейчас посмотрим, — протянул Гарольд, открыл телефонную книжку и набрал номер своего старого знакомого.

— Привет, Джозеф! Это Липтон. Как дела, старина?! Аааа!.. Ну, хорошо. Послушай, здесь сидит один из моих клиентов. Хороший парень. Из России. Нам нужен твой совет.

Джозеф был старым полицейским из специального отдела по борьбе с организованной преступностью. Его группа отвечала за противостояние головорезам из «Тимстеров» — одного из самых мощных, коррумпированных и контролируемых мафией профсоюзов Америки. Когда дело доходило до жестоких разборок, то именно Джозеф и его ребята умели скрутить в бараний рог Тимстерских быков. Джозефу было лет шестьдесят. Крупный и высокий, с очень ясными голубыми глазами, широкими плечами и мускулистыми руками. Гога с ним встретился в банке, где тот делал какие-то платежи. Когда они вышли, Джозеф начал с совета:

— Первый закон: никогда не прогибайся перед мафией. Потому что, если хоть раз это сделаешь, они уже никогда не слезут. Запомни это.

«Хорошенькие дела», — подумал Гога и холодок пробежал по сердцу.

— И что нам теперь делать? — растерянно спросил Гога.

— Пока ничего. Ведите себя спокойно и стойте на своем. А я подготовлю людей на всякий случай. Часто это просто блеф. Они хотят проверить, из чего вы сделаны и можно ли здесь легко поживиться.

Гоге стало не по себе.

— Они неглупые ребята. На серьезные дела идут только когда нужно. Или когда игра стоит свеч. Но судя по тому, что ты рассказал, это не тот случай. Опыт подсказывает. Но для страховки мы будем готовы. Гарольд — давний друг. Так что не переживай.

Эти детали в разговоре с Володей Гога опустил.

— Все будет хорошо.

Хотя сам был уже не совсем уверен.

Встреча была назначена поздно вечером в клинике посреди Голливуда. В комнате стоял Лелик с каким-то гориллой. За столом сидели несколько человек, которых Гога не знал. Посередине — Артур. Судя по всему, он здесь в роли третейского судьи. Решалы. С краю стола, ближе к стенке, в тени восседал Божо. Артур уже был практикующим врачом со своей клиникой. Он пользовался уважением не только среди своих соотечественников, но и у элементов уголовного мира, так как мог иногда оказывать медицинские услуги, о которых никто не должен был знать. Уже тогда было видно, что Артуру нравится быть в роли «молодого дона мафии», умеющего решать вопросы. Лелик с гориллой, нагнетая атмосферу, медленно кружили за спиной Володи и Гоги, которые сидели посреди комнаты, как перед судом присяжных, ожидая «решения своей судьбы». Гога заметил, что у Лелика за поясом пистолет, который тот намеренно не прячет. Но Гога был спокоен. Может быть, потому, что ему это напоминало сцену из дешевого гангстерского фильма. Или потому, что он уже давно устал бояться. Володя нервничал. Лелика Гога помнил еще по Италии. Обо всем произошедшем там напоминали лишь небольшие шрамы на шее и подбородке. Он был тесно связан с братвой Брайтон-Бича. Но Гога был готов к любому развитию событий. Он надеялся, что сейчас можно будет решить все вопросы. Договориться и поставить точку в этой неприятной истории и мирно разойтись, пусть даже с некоторыми потерями. После нескольких дежурных фраз Артур стал вслух подсчитывать и оценивать вклад Божо в бизнес. Закончив, он безапелляционно заявил:

— Вы должны триста штук.

Гога и Володя переглянулись. Гога с удивлением поднял брови, посмотрел на Артура и рассмеялся.

— И каким же образом ты пришел к такому выводу? — поинтересовался он и стал методично приводить свои цифры.

Сумма тянула максимум на двадцать пять.

Божо злобно рассмеялся.

— Думаешь, ты такой умный, Жора, и так просто отделаешься?! — воскликнул он.

— Я отделываться не собираюсь! Ты все цифры прекрасно знаешь. Ты был в курсе каждого полученного цента. И расходы тоже можешь посчитать. Хотя они тебя никогда не интересовали. Может быть, вы там привыкли уже воротить миллионами… Но мы-то мелкие сошки. Даже если утроим эти цифры, чтобы полюбовно расстаться, то все равно получится не больше семидесяти пяти. Но уж никак не триста.

— Да, да, Жора! — вновь злобно воскликнул Божо. — За предательство надо платить!

— За предательство?!

— Да! За предательство!

— Послушай, Божо! Если бы я полагался на все твои сказки, которыми ты меня кормил в течение года, то этого нашего бизнеса никогда бы и не было, и ты это прекрасно знаешь! И я бы сейчас продолжал крутить баранку.

— Ты только этого и заслуживаешь! — злобно рассмеявшись, выкрикнул Божо.

— Слушай! Я сделал свой вклад. Ты — свой. И этого никто не отрицает. Но с тобой стало невозможно работать! Почему?! Я не знаю! Тебе лучше знать. Появлялся в офисе чуть ли не ночью… Давал какие-то идиотские указания… И исчезал! А какие там будут финансовые последствия, тебя не интересовало! Было наплевать! Босс сказал, вассалы должны выполнять! Поэтому о каком предательстве ты говоришь, я не совсем понимаю.

Перепалка продолжалась несколько минут. Тут вмешался Артур и произнес свое «веское слово».

— Все! Заканчивайтэ базар! Вы цифру слышали. Разговор закончэн! Идитэ посаветуйтэс и давайтэ отвэт. Потому что после этого все будэт уже совсэм по-другому.

Лелик в разговор не вмешивался, только поддакивал Артуру. Горилла напряженно следил за Леликом, ловя от него сигналы, как вести себя. Лелик отвечал глазами — мол, не спеши, — делая это настолько тупо и очевидно, что становилось смешно. Наступила тяжелая тишина. Гога и Володя встали и вышли в коридор. Володя был перепуган. Гога в отрешенном состоянии. Его слегка трясло.

— Значит так… — после длительной паузы начал Гога, когда уже стал закипать от злости. — Ты принимай решение, исходя из своей ситуации. У тебя жена и малолетняя дочь. Я это понимаю. Если хочешь принять их предложение и взять на себя половину того, что они просят… Давай. Я пойму. Что касается меня… — Гога остановился, прищурил глаза и уперся взглядом в стенку. Затем посмотрел на Володю. — Значит, так… Что касается меня, Володя… С этого момента все, что я предложил, отменяется. С моей стороны — ни цента. Ни-че-го! Вообще ничего! Если ты со мной, говори сейчас. Если нет, то я хочу знать. Мою позицию ты услышал, и я ее не поменяю, чего бы мне это ни стоило. Точка! — закончил Гога, стиснув зубы и кулаки.

Володя оторопел. Но эта позиция его воодушевила. Он возбужденно заявил:

— Я с тобой!

— Значит, ни-че-го. Понял?!

— Понял!

— Мы сейчас заходим, и я все говорю. Ты понял меня?! — еще раз переспросил Гога.

— Понял! Понял! — повторил Володя, весь раскрасневшись.

Когда они зашли, все взгляды устремились на них. Гога сделал небольшую паузу и посмотрел на Артура.

— Значит так, Артур… Вот наш ответ. Забудь все, что мы предлагали. Никаких двадцати пяти, ни семидесяти пяти, ни тысячи… ни копейки. Ни-че-го. Мы не будем вам платить ни-че-го. А вы уж там сами смотрите и разбирайтесь, как поступать дальше.

Горилла постарался сделать угрожающее телодвижение в сторону Гоги, но Лелик остановил. Артур злорадно рассмеялся.

— Ну, смотри, Жора, нэ ошибис. Как бы вы об этом не пожалэли.

— Это уже наше дело, — ответил Гога и направился к выходу, Володя за ним.

Они вышли на парковку. Лелик понял — они только что сурово прокололись. Ведь семьдесят пять тысяч на дороге не валяются! Лелик догнал Гогу, когда тот уже садился в машину.

— Слушай! Подожди! Послушай, Гога!

Гога его прервал:

— Нет, Лелик! Это ты послушай! В Италии тебе повезло. Остался целеньким и невредимым. Теперь хорошо подумай, что ты собираешься делать сейчас. Тебе уже пятьдесят три. Не мальчик. Возможно, я об этом пожалею, но я готов на все!

Тут Лелик замешкался и засуетился.

— Подожди! Постой! Я поговорю с Артуром! Я ничего не знал о трехстах тысячах! Думаю, ты сделал совершенно правильное предложение!

— Лелик! Никакого предложения больше нет.

— Гога! — не отставал Лелик, — Зачем тебе такие проблемы? Договоритесь! Уже подключены другие люди! Понимаешь?! Ситуация может выйти из-под контроля! И я уже ничего не смогу сделать!

— Все, Лелик. До свидания! — сказал Гога и захлопнул дверь.

Через пару дней уже в ночи раздался звонок от Божо.

— Жора, не делай глупостей! Я ничего подобного не хотел. Но теперь это уже не в моих руках. Нам надо все решить! И прямо сейчас. Ты уже должен не просто мне, а людям, которые за этим стоят. Прошу тебя, не упирайся рогом! Это опасные люди. Понимаешь?!

— Божо… Извини… — устало и отрешенно ответил Гога. — Мне действительно очень жаль, что все так получилось. И видит Бог, я этого не хотел. Но будь что будет. Я решение принял и менять его просто не смогу. Может, и хотел бы, но не смогу. Я себя знаю. Заклинило. Прости, старик…

Божо звонил и на следующий день. Уговаривал опомниться. Но Гога устал. И от этой усталости он на все смотрел как фаталист. Чему быть, того не миновать. Последовали еще звонки. Но через некоторое время они прекратились. «Деньги все портят, — думал Гога. — А без них никуда».

Правда была еще одна попытка наехать. Когда он ужинал в армянском ресторане, к его столу подошел хозяин ресторана — местный авторитет с круглым животом. Рядом с ним стоял маленький, отвратительный, злобный тип, с острым, как сверло, взглядом.

— Это Муха! — заявил хозяин. — Он будэт сидэт перед твоим домом каждый дэн, пока не заплатиш, что должэн.

Гога спокойно посмотрел на хозяина, прищурился и рассмеялся про себя.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть прилетает.

Встал, бросил деньги на стол и ушел. Но «муха» так и не прилетела. Возможно, ее кто-то прихлопнул по дороге.

Конечно, осадок от всей этой истории остался тяжелый. Все же они с Божо когда-то были близкими друзьями и Гога его искренне любил. Просто все уже осточертело и проблемы хотелось рубить на корню.

Работа шла полным ходом. Когда несколько месяцев спустя, ночью, в отделении почты Гога открыл свой ящик, на него вывалилась куча конвертов. Он посмотрел на пол и подозрительно оглянулся. Когда поднимал конверты, сердце заколотилось. Непонятный страх охватил его. Дрожащими пальцами он вскрыл первый, вытащил из него чек и посмотрел. Его как будто током ударило! Он даже одернул руку!

— Этого не может быть! — прошептал Гога и вновь оглянулся. — Нет… это же невозможно!

Он, как загипнотизированный, вновь уставился на чек. Тот был на двенадцать тысяч долларов. Второй, третий и остальные только усилили изумление и страх. Коленки затряслись, перед глазами все поплыло. В голове нарисовалась группа захвата, которая стоит наготове. Только и ждет момента, чтобы наброситься на него, заломить руки и надеть наручники! Гога быстро запихал конверты в сумку. Коленки продолжали трястись, когда он шел в сторону дома, мысли путались. Он был не в силах поверить, что это происходит. И происходит наяву! В сумке лежало сорок пять тысяч! Сорок пять тысяч долларов! Все последующие недели, каждый раз, когда Гога открывал почтовый ящик, он ощущал себя так же, как в первый раз. Все время оглядывался в ожидании чего-то. Чего-то страшного. Но со временем успокоился и стал привыкать. Урок Грицкевичей открыл глаза. Бизнес стремительно шел в гору. Деньги повалили. Теперь об успешных соотечественниках заговорили еще громче.

— Новички, а вон как раскрутились! — раздавались голоса.

Праздник, наконец, наступил и на Гогиной улице! Пришла пора начать хорошо жить. Володя уже подыскал себе дом. Гога еще не определился. Хотелось что-нибудь поближе к центру. Возможно, в Западном Голливуде. Тут ниоткуда позвонила Славица, подруга Сандры, красавица-модель из Хорватии, и сообщила, что видела виллу, выставленную на продажу.

— Просто сказочная!

Не теряя времени, Гога вскочил в свой новенький мерседес и отправился по адресу. Мерседес был первым приобретением Гоги. Он просто не мог его не купить: черный, с бежевыми кожаными сиденьями и с мобильным телефоном внутри — пойди откажись от такого! Когда Гога подъехал к дому, там никого не было. Перед входом стояла табличка риелторской компании с номером телефона агента. Гога набрал номер. Агент пообещал приехать через десять минут, но опаздывал уже на сорок (вот не знак ли это?). Гога уже собрался уезжать, когда тот объявился, весь взмыленный.

— Sorry, sorry, sorry! — воскликнул он, замахав рукой и останавливая машину.

Вышел, еще раз извинился за опоздание и быстро открыл дверь дома.

— Come on in. It’s a beautiful villa! (Заходите. Это прекрасная вилла!)

Зайдя внутрь, Гога сразу понял — это оно! Вилла располагалась в тупике, всего в нескольких минутах ходьбы до Сансет-бульвара (на машине тридцать секунд) и в нескольких сотнях метров от известной гостиницы «Шато Мармон». Излюбленное место голливудских звезд с пятидесятых годов до наших дней. Никакого шума со стороны бульвара. Лишь тишина и пение птичек. Этот район на холме был известен тем, что здесь проживали крупнейшие звезды Голливуда 30-х, 50-х, 60-х годов. От Кларка Гейбла до Марлона Брандо. Но когда на бульваре появились задрипанные бары, проститутки, чернокожие сутенеры и другая сомнительная публика, район пришел в упадок. Несмотря на то, что находился всего лишь в трех минутах езды от Беверли-Хиллз, этот небольшой клочок недвижимости сейчас переживал не лучшие времена. Но Гогу это не смущало. У него был необыкновенный дар. Интуиция! Почувствовать нутром хорошую недвижимость, даже не разбираясь в ней. Она выражалась в какой-то неожиданной волне радости, которая мгновенно превращалась в твердую уверенность, что это хорошо. И неважно, кто что говорил. Цена: 439 000. В Беверли-Хиллз такие же дома стоили два-три миллиона. Несмотря на то, что Беверли-Хиллз находился на равнине, а это место располагалось на холме, откуда открывался удивительный вид на Лос-Анджелес! Особенно ночью! Когда перед глазами сияло море мерцающих огней города, завораживающих своей красотой! «Здесь точно какая-то ошибка. Такое сто процентов долго не продлится», — заключил Гога. И оказался совершенно прав. Уже в течение следующего года стоимость виллы удвоилась. Теперь банки один за другим ринулись посылать ему выгодные предложения по новым кредитам. Недолго думая, Гога решил воспользоваться. Уже не потратив ни копейки собственных денег, купил еще одну виллу в пятистах метрах от своего дома, которая когда-то принадлежала известному певцу Барри Манилоу. Гога сразу же сдал ее в аренду, покрывавшую все расходы по новому кредиту. Вилла получилась бесплатной и только росла в цене. «Я точно занимаюсь не своим делом, — подумал Гога. — Медицина — это так скучно!»

Грицкевичи продолжали сходить с ума. Как комбайны на ударной сборке урожая, они сгребали миллионы. Цифры назывались уже и под миллиард. А потом и два. Страховые компании хватались за голову. Но сделать ничего не могли. Платить все равно приходилось. Наконец, ФБР подключилось по-серьезному. Теперь под лупой оказались все, кто занимался медицинским бизнесом. Особенно эмигранты из Союза. Божо стал одним из главных в компании братьев и получил кресло президента. По мнению Гоги, это было худшим, что только могло произойти. Ведь теперь он подписывал все важные бумаги! А значит, и вся ответственность ложилась на него. Но Божо выглядел спокойным. Не переживал. О последствиях не беспокоился. Видимо, чувствовал себя уверенно за спиной своих покровителей. Гога иногда встречался с ним в компаниях или в ресторане. Зла на Божо не держал. Да и не за что было. Он, как и прежде, любил его и даже иногда с тоской вспоминал их прежнюю дружбу. Божо хоть и улыбался, но чувствовалось, что не простил. Черногорец! Артур оказался умнее всех. Он не спешил. Набирался опыта. Готовился к новому прыжку. На Гогу теперь смотрел как на успешного бизнесмена. Поэтому при встрече неприязни не проявлял. Наоборот. Вел себя учтиво.

Лелик наконец добился своего. В бизнес, который ему давно снился, он все-таки влез. Открыл компанию со своими подельниками. Снял шикарный офис в центре Голливуда, принялся привлекать инвесторов. Дураков, как всегда, оказалось много. Распустил слухи, что купил (а на самом деле арендовал) шесть одинаковых черных мерседесов (точь-в-точь как у Гоги), на которых они теперь всей кодлой разъезжали по городу, производя неизгладимое впечатление на тех самых дураков. Вечером демонстративно, как президентский кортеж, подкатывали к русскому ресторану. Одинаково одетые, они чинно проходили по залу к своему столу, заставив всех на минуту замолчать от трепета и уважения. Лишь Гога удостаивался скупых кивков, когда они молча, надувшись, проходили мимо его стола. Бизнес, как и ожидалось, просуществовал недолго. Остался лишь шикарный офис с голыми стенами. Мебель с компьютерной техникой, принтерами, телефонами и другим, говорят, продали. Лелик собрал пару миллионов и смылся. Зачем париться с каким-то сложным и непонятным делом, когда вокруг столько лохов!

Грицкевичи между тем сотворили еще одну невероятную глупость. Они не только не охладили свой пыл, но сделали все, чтобы расследование ФБР против них с треском провалилось. А главного следователя сняли с дела. Тот, в свою очередь, поклялся потратить остаток жизни на то, чтобы их упечь! Так и случилось.

Гога с Сандрой переселились на виллу. Вскоре он сделал ей предложение. «Может быть, она и права. И теперь все будет по-другому», — успокаивал себя Гога. Свадьбу назначили через два месяца. Медовый месяц решили провести в Париже. Еще с детства Гога мечтал там побывать, но до сих пор никак не получалось. Денег теперь было достаточно, что делало жизнь гораздо проще. Если Сандра не приготовила ужин, они шли в ресторан. Чаще всего в «Спаго». Если не убрала дом, то нанимали домработницу. Он уже свыкся с ее причудами. А она постепенно приспособилась к его характеру. Даже иногда (хоть и редко) умела промолчать и не закатить истерику.

Венчание, по настоянию Сандры, прошло в католическом храме Доброго Пастыря на Роксбери-драйв в центре Беверли-Хиллз. Она выглядела как принцесса. В белоснежном свадебном платье с фатой, тянущейся по полу. По сторонам две маленькие девочки, как ангелочки, с букетами в руках. Гога в черном смокинге, белой рубашке с бабочкой и в лакированных туфлях — как из глянцевого журнала. Множество нарядно одетых гостей только усиливали ощущение важности и священности события. Под конец прозвучал традиционный марш Мендельсона. В общем, все было как в голливудском кино! Единственное, чего здесь не хватало, это Зиночки. Она наверняка была бы безумно счастлива за своего сыночка. Такого красивого! С такой прекрасной невестой рядом! Продолжение устроили на вилле с видом на завораживающие огни ночного Лос-Анджелеса. Гога позвонил маме, они долго разговаривали. Зина плакала. Желала своей кровиночке и невестке всего счастья на свете. Гога уверял ее, что они обязательно скоро встретятся. Что он безумно любит ее, как не любил никого на свете. Что она лучшая мама… Лучше и быть не может… Зина все это слушала и тихо рыдала. А Гога тайком вытирал слезы.

Когда они ехали в такси из аэропорта Орли в сторону города, Гога был как во сне. Он так давно ждал этого момента! Еще будучи шестилетним мальчишкой, он как завороженный рассматривал у своего соседа (почему-то по имени Ваня) — старого статного латыша, бывшего владельца дома, где они теперь все жили, — пожелтевшие открытки с видами Парижа. На них еще разъезжали экипажи, важные господа во фраках и котелках и дамы в длинных платьях и с зонтиками разгуливали по улицам, засаженным каштанами. Это было как в сказке. И так хотелось там побывать! Все эти воспоминания теперь картинками проплывали у Гоги в голове. Его мечта вот-вот должна сбыться! Он наконец увидит Париж! Из гостиницы они сразу отправились к Эйфелевой башне. Было около пяти вечера. Розовые сумерки медленно опускались над городом, покрывая его сиреневой дымкой. Поднимаясь по железной лестнице, Гога не мог поверить, что он действительно здесь! В Париже! На Эйфелевой башне! Она ему столько раз снилась! Годами! И вот он здесь наяву. Сандра его романтического настроения не разделяла. Она больше беспокоилась о том, что он идет слишком быстро.

— Да подожди ты! Что ты так быстро идешь! — одергивая его за штанину, пищала она. — Мне страшно! Я боюсь!

И каждый раз, когда она это делала, он как будто просыпался. Гоге казалось, она делает это намеренно. И это его просто бесило! Как бесится смертельно уставший человек, который только что сладко заснул, но его разбудили.

— Ты можешь оставить меня в покое?! Хоть на минуту! — стиснув зубы, прошипел Гога. — Я об этом мечтал всю свою жизнь! Ты хоть можешь это понять?!

Но когда Сандра была чем-то обеспокоена, она слов не слышала. Гога уже еле сдерживался. Она это видела, но все равно продолжала:

— Ты можешь не спешить?! Я боюсь потеряться!

Даже когда они вышли на площадку на самом верху, где открывался завораживающий вид на вечерний Париж, Сандра не унималась. Что-то громко бормотала себе под нос, продолжая выражать недовольство. Не выдержав, Гога остановился, взял ее за плечи и пару раз встряхнул, посмотрев ей в глаза.

— Послушай! Дай мне хотя бы сделать спокойно один круг. И я тут же вернусь. Хорошо? А ты постой здесь! Не бойся. Я быстро.

Увидев выражение его лица, Сандра глупо хихикнула и недоверчиво посмотрела на него.

— Только недолго, а то я закричу.

Спускаясь вниз, Сандра не унималась:

— Да что ты все время спешишь?! Можешь идти не так быстро?!

То же самое (только еще хуже) повторилось на следующий день в Лувре. Перед тем как пойти в туалет, Сандра подвела его к статуе Ники Самофракийской и строго-настрого предупредила:

— Жди меня здесь. Никуда не уходи. Ни на шаг. Понял? Хорошо?

— Хорошо-хорошо!

Он простоял минут десять. Сандра задерживалась. Видимо, как всегда, копалась. Гога решил подняться в кафе, находившееся в метрах двадцати от статуи. Спустя несколько минут он вдруг увидел несущуюся по залу женщину в шубе нараспашку, с обезумевшими глазами рыскающую по сторонам. Люди оборачивались в недоумении.

— Сандра! Сандра! — крикнул Гога, помахав рукой, — я здесь, здесь!

Когда Сандра его увидела, ее лицо исказилось. Перескакивая через ступеньки, она понеслась вверх по лестнице. Забежав в кафе, тут же разревелась. Колотя его кулаками по груди, она в истерике завизжала:

— Почему ты ушел, почему?! Я думала, ты меня бросил!

Гога сморщился.

— Бросил?!

— Да, бросил! — всхлипывая повторила Сандра.

Понадобилось минут пять, чтобы она успокоилась. Затем он заказал по круассану и кофе. Жуя французскую булочку, она посматривала на него уже сияющими глазками и хихикала, будто только что совершила подвиг. В общем, Париж обернулся уже не Парижем. Сандра умудрилась испоганить медовый месяц настолько, что Гога ей этого никогда не простил. Зато теперь он мог сказать, что был в Париже!

Гога вдруг вспомнил Наташу. «Да она же теперь, кажется, живет в Париже!» Он слышал, что Наташа несколько лет назад уехала из Лос-Анджелеса и теперь поет в известном русском кабаре «Распутин». Оставалось несколько дней до отъезда. «А почему бы ее не навестить? Интересно посмотреть, остепенилась ли? Хотя вряд ли», — ухмыльнулся Гога.

— Слушай! Хочешь сегодня вечером пойти в ресторан? Помнишь Наташу? Ну, та, которая пела у Миши. По-моему, она сейчас поет здесь, в самом престижном русском ресторане.

— В Париже?!

— Ага… В «Распутине».

— Как хочешь… Можем пойти.

При мысли о встрече с Наташей Гога вдруг засомневался. «Может, не надо? Подумает еще: «Вот приперлись!» Хотя…»

— Идем! Потом уже не получится.

Когда они вошли в ресторан, Наташа только закончила песню. Он улыбнулся и помахал ей рукой, не будучи уверенным, что она его узнала. Когда Наташа его увидела, ее глаза округлились, рот раскрылся от удивления. Радостно распахнув руки, она закричала на весь зал:

— Жоорааааа! Гха-гха-гха!

Да так, что весь зал обернулся и уставился на него. Сандра нервно хихикнула. Ната подбежала и крепко обняла Гогу. Затем отодвинула его за плечи и уставилась на него.

— Неужели ты?! Откуда?! Жоораааа! Гха, гха, гха!.. — разглядывая его, не могла успокоиться Ната.

— Да вот, на медовый месяц приехали. А ты, как всегда, красавица! — рассмеялся Гога, оценивая ее взглядом.

Наташа кокетливо улыбнулась и покрутилась в обе стороны.

— Мм-да! — ответила она и гордо подняла голову.

— Да! Это Сандра. Ты, наверное, помнишь? Вместе к Мише приходили.

— Жена?! — вопросительно посмотрев на Гогу, спросила Наташа и тут же добавила: — Да! Конечно, помню! — и весело засмеялась. — Сюда… это мой столик. Садитесь. Я быстренько… гха-гха-гха… Не могу поверить! Жора! Эй, Пьер! Бутылочку шампанского! Еще пару песен, и я свободна! Не вздумай уходить! Понял?! Я так рада тебя видеть!

Наташа ничуть не изменилась. Как всегда, чувствовала себя королевой. Теперь уже и в Париже. Закончив петь, она подошла к столу и спросила, что им заказать на ужин.

— Что-нибудь совсем легкое, Наташ…

— Легкое?! Нууу… тогда эскарго!

Сандра потупила взгляд.

— Это улитки. Ты же любишь улитки, — многозначительно сказал Гога.

— Ах, да!.. Да, конечно… — махнув рукой, засмеялась Сандра.

Некоторое время они вспоминали Лос-Анджелес. Случай в «Кантерсе» Гога старался обойти. Но Наташа все-таки вспомнила.

— Представляешь! Эта сука чуть не испортила мне всю карьеру! Шрам до сих пор остался! Видишь? Посмотри, — и Ната оголила полгруди.

Сандра округлила глаза, что вызвало ноль реакции у Наты. Облокотившись на Гогино плечо и прильнув к уху, она шепнула:

— Слушай! Сейчас сюда приедет мой друг. Шейх. Хочу тебя с ним познакомить. Может быть, когда-нибудь пригодится.

Сказав это, Наташа засмеялась и наотмашь хлопнула Гогу по плечу.

Сандра сидела как на иголках. Всем видом показывала недовольство поведением обоих. Периодически тихо фыркала и ерзала на стуле. Бросала недоумевающий взгляд на Наташу, которая что-то кокетливо шептала Гоге на ухо. Жена, не жена… Наташу это не волновало. Где-то через полчаса появилась группа людей, среди которых главной фигурой был шейх. Наташа встретила его с широкой улыбкой. Фамильярно обняла и поцеловала в щеку, поставив два пальчика между щекой и губами, чтобы не вымазать губной помадой. Затем сделала широкий жест в сторону Гоги.

— Это мой старый друг из Лос-Анджелеса. Жора. Познакомься! А это его супруга… эээ…

— Сандра, — быстро вставил Гога.

— Да, Сандра, — повторила Наташа и посмотрела на шейха обольстительным взглядом, словно любуясь им.

Тот расплылся в самодовольной улыбке. Наташа принялась расхваливать Гогу. Мол, творческая натура… Единственный, кто понимал ее в этом долбаном Лос-Анджелесе. Выпили шампанское. Поужинали. Побеседовали. Под конец вечера шейх неожиданно сказал Гоге:

— Завтра вечером я устраиваю у себя небольшую вечеринку. Будут очень интересные люди. Не хотите присоединиться?

— С удовольствием, — ответил Гога.

Уж чего не было в его жизни, так это ужина с настоящим шейхом. Наташа на прощание подмигнула Гоге, вновь поцеловала в щеку, оставив пятно от помады (которое тут же салфеткой вытерла) и заговорщицки шепнула:

— Это крутой шейх! Я с простыми не общаюсь! Гха-гха-гха!

Перед тем, как Гога получил адрес и смог войти в дом, был проведен целый ритуал по обеспечению безопасности. Сандра занервничала.

— Что они хотят от нас?! Что-то проверяют… Может быть, это какие-то… В общем, не знаю… Мне все это не нравится…

— Да успокойся! Все нормально. Это же не какой-нибудь там простой человек. Это шейх! Откуда им знать, кто ты такая? Глядишь, еще обворожишь человека… Или околдуешь. Или того хуже… Отравишь!

Сандра рассмеялась и двинула Гоге кулаком в грудь.

— Джорааа!

Старинная вилла, больше похожая на замок, была расположена в тихом районе и огорожена высоким кованым забором. Перед входом их встретил охранник и пригласил в небольшое помещение, где их проверили металлоискателем. Затем провели через дворик к дому. Там в прихожей их ощупывал уже другой охранник, в то время как Сандра бросала на него недовольные взгляды, периодически фыркая. Когда они вошли в гостиную, первое, что поразило Гогу, — это слуги, стоящие вдоль стен через каждые пару метров. В тюрбанах и в национальной кандуре голубого цвета, с подносами в руках. На стенах висели семейные портреты и старинные картины музейного уровня. Посередине гостиной был большой белый овальный стол, сервированный хрусталем, серебром и фарфором. В центре стола стояли хрустальные вазы с фруктами. В общем, «Тысяча и одна ночь». Шейх встретил их с распахнутыми руками и представил гостям. За столом сидело человек восемь. Несколько разряженных дам в бриллиантах и пара мужчин. И, конечно же, Натали, главное действующее лицо бала! Увидев Гогу, Натали расплылась в широкой улыбке и громко воскликнула:

— Жооорааа!

Важные дамы обернулись и посмотрели на нее. Наташа сразу повела себя как хозяйка — позвала Гогу и Сандру сесть рядом с ней. Шейх хотел было возразить… Но Натали прервала его:

— Это мои друзья! И они будут сидеть, где я скажу!

У шейха вырвался смешок. А важные дамы бросили удивленный взгляд на Наташу. По Наташе было видно, что она уже приняла на грудь пару бокалов. Ее безапелляционный тон не только рассмешил шейха, но и показал, что именно ему в ней нравится. Абсолютная непосредственность и свобода!

— Познакомьтесь, — начал представлять гостей шейх, — Это мадам Ф. — жена владельца «Пари-матч». Это госпожа С., супруга владельца «Соломон брозерс».

Конечно, все эти имена Гоге были хорошо известны. Кто же их не знал?

— А это господин Гога из Америки. Приятель нашей волшебной Наташи. А это его очаровательная супруга Александра!

Слово «очаровательная» Наташу сразу покоробило, и она поморщилась. Ведь очаровательной могла быть только она! Так как Сандра была еще в полном зашоре, эту реакцию она не заметила. Гога с укором посмотрел на Наташу. В ответ получил лишь усмешку и сверкающий озорной взгляд. Наташа откинулась на спинку стула, закурила сигарету и выпустила длинный клуб дыма в потолок. Взяла бокал и сделала очередной большой глоток шампанского. Это, в свою очередь, вызвало уже легкое раздражение у важных дам. Они заерзали на стульях своими важными попочками. Завязался обычный светский разговор. Но чем больше шампанского Наташа выпивала, тем сильнее ее раздражала болтовня разряженных фиф и чрезмерное внимание, которое им уделялось. Она уже кинула в воздух пару нелестных фраз в адрес дам, как бы разговаривая сама с собой. Ее громкий хохот периодически прерывал беседу гостей на полуслове. Гога сразу вспомнил случай в Лос-Анджелесе, и нехорошее предчувствие сдавило солнечное сплетение. Сандра сидела, как статуя, не двигаясь. Периодически бросала на него испуганный взгляд. Ветер перед бурей становился сильнее. Шейх все замечал. Но Наташу не останавливал. Было видно, что он, как озорной мальчишка, с нетерпением ждет продолжения. Ему, видимо, давно не хватало щекочущего нервы события. Дамы уже несколько раз окинули Нату недовольными взглядами. И чем дольше это продолжалось, тем пронзительнее Гога чувствовал напряжение. Наконец, одна леди не выдержала. На очередное ржание Наты сделала ей замечание, прервав свой рассказ о русских шпионах, заполонивших Париж. Нате только этого и не хватало. Отодвинувшись от стола, она демонстративно повернулась к даме, выпятила грудь (как сделала это в Лос-Анджелесе), закинула свои длиннющие ноги одну на другую и выпустила рассказчице клуб дыма прямо в лицо. Затем с наглой ухмылкой заявила:

— Глядя на тебя, моя дорогая… я думаю, ты только и мечтаешь, чтобы какой-нибудь русский шпион с широкими плечами и мускулистыми руками забрался к тебе ночью в постель! А?! Гха-гха-гха!.. А то ты уж слишком раскраснелась, рассказывая о русских шпионах. И вообще, сколько тебе лет? Мне кажется, ты довольно древняя старушка. И, если думаешь, что, покрасив волосы в розовый цвет… нанеся румянец на дряблые щеки, увесив себя бриллиантами, станешь моложе… то ты ошибаешься. И эти подтяжки на лице! Фууу! — сморщилась Наташа.

Супруга одного из богатейших банкиров мира онемела, побелела и затряслась. Затем покрылась красными пятнами, которые теперь соперничали с ее румянцем. Было видно, что дама переживает небывалый шок, переходящий в душевное потрясение, которые она, видимо, никогда в жизни не испытывала. Далее включилась возмущенная жена владельца «Пари-матч», и началась перепалка, чуть не перешедшая в драку. Было интересно послушать, как эти светские дамы (когда надо) умеют материться! Гости застыли в изумлении. Шейх старался успокоить дам. Или делал вид, с глубоким чувством повторяя лишь дежурные слова:

— Ну, хватит! Хватит, леди!.. Остановитесь!

Он, видимо, только этого и ждал! Там у них, в пустыне, такого точно не увидишь! Остальные продолжали сидеть как вкопанные. Наташа, не останавливаясь, материла великосветских дам последними словами. В итоге дам едва утихомирили. Наташа крикнула лакею:

— Шубу!

Накинула ее на плечо, залпом выпила еще один бокал шампанского, демонстративно повернулась к гостям и помахала всем ручкой. Выходя, фыркнула, оттолкнула лакея с дороги и, гордо подняв голову, удалилась, хлопнув дверью. Прошло минут десять, покуда все пришли в себя. Сандра продолжала сидеть, как мышь, сделанная изо льда. Гога, хоть и порядком понервничал, еле сдерживал смех. Шейх раскраснелся. Пожимал плечами и разводил руками. Извинялся, приложив руку к сердцу. Но было видно — он только что получил небывалое удовольствие! Где же еще такое увидишь?! Оказалось, не только Гога обожал этот тайфун без тормозов! Никакая сила не могла остановить Нату, если она разбушевалась. Главное, она вновь доказала, что для нее никаких авторитетов не существует! Сандра периодически вытирала вспотевший лоб и молча открывала рот, как рыба. У них там, в Техасе, такого ведь тоже не увидишь. Для Гоги это, пожалуй, стало единственным ярким парижским эпизодом, который он никогда не забудет.

Такая вот единственная и неповторимая была Натали!

Прошло много лет. Гога почему-то вспомнил Наташу. Очень вдруг захотелось узнать, что с ней, где она и чем занимается. Он слышал, что Наташа вышла замуж за Лимонова и уехала в Россию. Гога вошел в Google.

— Наташа… Наташа Медведева… Вот она! Но что это? — Гога застыл перед экраном. — Не может быть. Боже!

Вот уже десять лет, как Наташа умерла.

Володя решил открыть собственный офис в Бейкерсфилде. Подальше от Лос-Анджелеса. Подальше от глаз и возможных проблем. Там еще было тихо. Гога остался один. Работать не хотелось. Заниматься не своим делом только ради денег утомляло. На работе он появлялся редко. Так, для галочки. Отметиться перед самим собой. Сделать вид, что работает. Но тут на горизонте появился Гектор. Талантливый маркетолог. Высокий, краснощекий, с ярко-голубыми глазами. Похожий на здорового жеребца. Фанат здорового образа жизни, целый день жующий миндаль, изюм и орешки. И вновь все оживилось. У него была своя команда. Теперь они звонили по домам и предлагали бесплатные диагностические тесты, на что многие велись. «Бесплатный сыр» всегда в моде. Бизнес вновь зашевелился. Но специальные единицы внутри министерства юстиции не спали. О злоупотреблениях в медицинской сфере сообщали на первых полосах газет и по телевидению. Аресты продолжались. Не было дня, чтобы не закрыли очередной диагностический центр, лабораторию или клинику.

«Русская мафия проникла в американскую медицину!» — пестрели заголовки.

Было около шести вечера. Гога уже собирался домой. Он складывал бумаги в портфель, когда вдруг услышал резкий скрип колес. Уже через минуту в офис бесцеремонно завалилась группа из специального отдела по борьбе с организованной преступностью и предъявила ордер на обыск. Офис был уже пустой, оставались только маркетеры, сидевшие в соседней комнате и делавшие свои звонки. Услышав их голоса, полицейские ворвались и поставили всех к стенке. Обыскав и опросив перепуганных до смерти мастеров связи, выяснив, чем они здесь занимались, всех отпустили. Кроме Гоги.

Начался обыск. Главным в группе был крупный мужчина лет пятидесяти с грубыми чертами лица и, что особенно запомнилось Гоге, с невероятно толстой ушной раковиной. Первым делом он стал рыться в почтовых конвертах. Видимо, искал то, что могло быть подведено под излюбленную и легко доказуемую статью — «Использование американской почты в целях мошенничества». А это серьезный срок! Гога понимал, что попал под гребенку. Хотя ничего незаконного здесь не было. Маркетеры занимались вполне легальным делом. Помещение Гектору Гога сдавал в аренду. К клинике он никакого отношения не имел. Но, учитывая, как теперь работает полиция по медицинской тематике, это могло быть уже и неважно. Важно поставить галочку. Открыть очередное дело. Было видно, что «ушастый» настроен серьезно и просто так отсюда не уйдет. Но Гога был спокоен. Он знал — здесь нет ничего, что могло быть предъявлено ему в виде обвинения. Но сердце вдруг тревожно забилось, когда он услышал голос «ушастого», говорившего по телефону. Тот звонил судье и запрашивал ордер на Гогин арест. Утверждая, что здесь незаконно занимаются медицинской деятельностью, которая может угрожать здоровью и жизни людей, хотя в офисе не было ни одного пациента. Коллеги посматривали на главного с недоумением, но молчали. Аргумент показался судье убедительным и тот выдал ордер на арест прямо по телефону. Надели наручники. Через десять минут Гога уже сидел в полицейской машине и направлялся в участок. Оказаться в наручниках первый раз в жизни оказалось страшным. Гога всю дорогу потел. Сердце тяжело стучало. В голове — путаница.

В участке его посадили в камеру с каким-то наркоманом с бешеными глазами, который не переставая что-то спрашивал у Гоги. Гога молчал. Старался не поддаваться панике. Через пару часов появился адвокат. Заплатил залог две с половиной тысячи долларов, и Гогу отпустили. «Ушастый» все же умудрился состряпать дело. Назначили суд. Перспектива быть обвиненным в незаконной медицинской деятельности не сулила ничего хорошего. Но в суде «ушастый» смог предоставить лишь одно «доказательство». Визитную карточку Гоги! На которой перед его именем стояли две буквы: «Dr».

— Это доказывает, что гражданин вводил людей в заблуждение, представляясь врачом! — заявил «ушастый».

Но судью такой аргумент не убедил.

— Но извините… Насколько мне известно, практикующий врач обозначает себя как MD1. Dr. же может означать все, что угодно. Это может быть доктор наук, искусств и прочее…

Как ни странно, коллеги «ушастого» отказались поддержать начальника и описали все, что происходило на самом деле. Добавив: никаких доказательств ведения незаконной медицинской деятельности во время обыска обнаружено не было. Наверное, это был один из тех редких случаев, когда сами полицейские отказались участвовать в беспределе. Что Гогу и спасло.

Это было последней каплей. Он закрыл офис и попрощался с медициной.

«Какую странную жизнь я проживаю, — размышлял Гога. — Совсем не такую, о которой мечтал. Что это? Судьба? А как насчет свободы воли, которой мы якобы наделены? Наделены? Или, как сказано в Библии, «Даже волос с головы твоей не упадет без воли Его»? Какая связь между судьбой и свободой воли? Может ли эта связь повлиять на конечный результат? На судьбу? Или свобода воли лишь иллюзия и дана нам только в той мере, в которой была изначально определена там, наверху? Ведь то, что могло быть, не существует. Существует лишь то, что было и есть.

Неожиданно раздался звонок. Это была Алина, супруги Божо.

— Привеет! Как ты? — послышался бодрый голос.

— Алина? Ты, что ли? — не в силах поверить, спросил Гога.

— Не ожидал?

— Откровенно говоря, не совсем.

— Давай не будем рыться в прошлом. Прошлое прошло! Послушай, вот чего я звоню. Завтра в парке… Ну, ты знаешь… где собираются все эти наши пенсионеры… будут пробы. Ищут русских актеров для нового фильма. Очень серьезная студия снимает. Хочешь пойти со мной? А то мне одной неохота.

Гога почесал затылок. У него не укладывалось в голове, что прагматичная Алина могла поверить в такую чушь. Что в какой-то парк для пенсионеров вдруг придут серьезные люди, дабы набрать там актеров для голливудского фильма. «Ну, это полный бред!» — подумал Гога.

— Слушай, Аля… Я как-то уже не по этим делам… Отошел… А ты на полном серьезе думаешь, что в этот наш парк придут люди из голливудской студии?! Что-то на тебя не похоже. По-моему, это какая-то туфта. Слухи. Наши же от скуки любят что-нибудь напридумывать.

Но надо знать Алиночку! Уже минут через семь Гога с большой неохотой согласился. В парке, как обычно, пенсионеры играли в шахматы, забивали козла. Гога с мрачным видом смотрел по сторонам. Прошло еще минут десять ожидания.

— Ал… Ну, ты видишь?! Я же тебе говорил! Это просто фигня какая-то! Глупость! Люди со студии! — саркастически фыркнул Гога. — Ну и сколько мы будем еще здесь торчать? Э! Смотри! — удивился Гога. — Видов! Привет, Олег! Ты что, тоже сюда?!

Вскоре подтянулись еще несколько знакомых актеров. Спустя минут пять в парке появилась группа людей. Быстро пройдя мимо, они зашли в рядом стоящий флигель.

— Я же тебе сказала! — воскликнула Алина и довольно заулыбалась.

Гога посмотрел на нее потухшим взглядом. Все это наводило на него тоску и еще больше напоминало, в каком на самом деле он дерьме! И вся его жизнь тоже.

Из флигеля вышла невысокая женщина и поинтересовалась:

— Кто на прослушивание?

Алина, как школьница, тут же подняла руку.

— Вы все русские актеры? — переспросила женщина.

Все, кроме Гоги, дружно промычали.

— Он тоже! — быстро добавила Алина, указав на Гогу указательным пальцем.

Вскоре все уже теснились в небольшой комнате. За продолговатым столом сидели несколько человек. Посередине — небольшого роста, полный, с круглой лысой головой мужчина. В очках, лет шестидесяти. Все склонялись к нему и что-то тихо обсуждали, периодически бросая взгляды на будущих «голливудских звезд». Потом каждому предложили сымпровизировать на заданную тему. Все по очереди что-то изобразили. Дошла очередь до Гоги. Он был уже в таком скверном настроении, что сыграл свою сцену спустя рукава, с большой неохотой, чуть ли не в муках и с мрачным лицом. Всех поблагодарили, группа удалилась так же быстро, как и появилась.

— Ну, и что это было? — с ироничной усмешкой спросил Гога.

— Да что ты такой негативный?! Эти люди из студии «Юниверсал»! Тебе что, этого мало?! — возмутилась Алина.

— Все нормально, Алочка… Так я пошел? — сказал Гога и вопросительно посмотрел на Алину.

— Хорошо. Спасибо, что не отказал, — ответила она, протянула ему руку и насмешливо улыбнулась. — Давай! Увидимся!

«Взгляд тот же. Как у кошки», — подумал Гога.

Через неделю рано утром раздался телефонный звонок. Гога протер глаза, зевнул, потянулся и неохотно поднял трубку.

— Да.

Вежливый женский голос спросил:

— Доброе утро. Извините, это господин Пусеп?

— Ух гмм… — промычал Гога.

— Это Мэриам Вилкинс из студии «Юниверсал». Вы были у нас на прослушивании в парке. Помните?

— Уху, — промычал Гога, еще не соображая.

— Господину Шлезингеру, режиссеру фильма, понравилось ваше выступление. Можете ли вы завтра утром прийти на студию для еще одной пробы?

Хотя Гога туго соображал, но сердце уже выскочило из груди.

— Конечно… конечно… — ответил он, еле сдерживая волнение. — А… во сколько?

Все записал и повесил трубку. Теперь он сидел на постели и в остолбенении хлопал заспанными глазами. Почесав голову, он подумал: «Ни хуя себе! Вот это да! Ну, точно, кошка эта Алина! Египетская».

На следующее утро на студии его провели в затемненную комнату, где за столом сидел тот самый лысый мужчина и та самая женщина, которая была на прослушивании. Она попросила его повторить ту же сцену, которую он сыграл в парке.

— Но самое главное, — добавила она, — Сделайте это с таким же настроением, как в прошлый раз.

При этих словах мужчина почему-то фыркнул от смеха.

Выяснилось, что именно недовольство, мрачный вид и негодование, которое он тогда испытывал, требовалось для роли! Вот пойди и предугадай такое! Через несколько дней Гоге вновь позвонили и сообщили, что он получил роль Карпова в фильме Джона Шлезингера The Falcon and the Snowman («Агенты Сокол и Снеговик») с Шоном Пенном и Тимом Хаттоном в главных ролях.

Съемки должны были проходить в Мехико. Сандра купила ему капсулы ацидофилина, так как в Мексике ничего не стоит отравиться, просто попив воды из бутылки. Даже в лучшей гостинице или в ресторане. Такое часто случалось с приезжими, организм которых не привык к такому количеству разных бактерий. Для местных они как братья, а для чужестранцев все могло кончиться очень печально. С рвотой и поносом в лучшем случае. С гепатитом и разной другой заразой — в худшем. Что вскоре и произошло с ассистентом режиссера Патом Краули, который там чуть не отдал концы. Гога исправно пил свои капсулы и держался. В гостинице разместилась и съемочная группа Арнольда Шварценеггера, снимавшего здесь «Конана-разрушителя». С Арнольдом Гога познакомился несколько лет назад на одной вечеринке. Уже тогда было видно, что тот прибыл в Голливуд с серьезными намерениями, большими планами и с соответствующим душевным настроем. Тогда Гога подошел к нему и с идиотской улыбкой сделал то, что ему совершенно несвойственно! Пощупал бицепс и спросил:

— Так это ты тот самый стальной мужик?!

Арнольд резко сжал бицепс, превратив его в камень, и посмотрел на Гогу взглядом, говорившим: «Если хочешь, могу тебе это продемонстрировать прямо сейчас!» Отчего Гога лишь покраснел как рак и смутился. Не зная, как вести себя дальше, он лишь глупо рассмеялся, отошел в сторону и взял со стола стакан с виски. Но когда Арнольд узнал, что Гога закончил актерский факультет в Москве, он вдруг сильно подобрел. Подошел, расплылся в своей знаменитой улыбке и стал осыпать Гогу вопросами. Чувствовалось, Арнольд был серьезно настроен по поводу актерского мастерства, как, впрочем, по поводу всего, чем занимался. Но, учитывая необъятный идиотизм Гоги в те годы, тот этим, конечно, не воспользовался. Оказаться так близко к «телу»! Причем не в роли просящего. А наоборот. Но нет! Зачем завязывать дружбу с Арнольдом? Когда есть Сандра! И «друзья», такие как Мартин. Этот финт в своей жизни Гога проделает еще не раз.

Шон Пенн оказался тяжелым пассажиром. Всех сторонился. Весь в себе. Никого близко не подпускал, кроме своего партнера Тима, в то время самого молодого оскароносца. Но Гога почему-то ему понравился. Шон поглядывал на него с хитрой ухмылкой и повторял:

— You remind me of Bobby… (Ты мне напоминаешь Бобби, то есть Роберта Де Ниро).

Приближались съемки двух основных сцен. Одна, где Долтон Ли (Шон Пенн) появляется в советском посольстве в Мехико и предлагает передать секретные документы фирмы TRX, которая занимается военным освоением космоса и где в самом секретном отделе работает его друг, Кристофер Бойс (Тимоти Хаттон). В воскресенье съемок не было. Утром за завтраком в гостинице Шон вдруг предложил Гоге:

— Давай поедем к советскому посольству. Погуляем. Может, каких-нибудь мексиканочек заклеим. Хы-хы-хы!

Учитывая, что это был 1984 год и Гога снимался в фильме под фамилией Грант, опасаясь за маму, такая идея вызвала у него лишь сильное сердцебиение.

— Что ты там увидишь? Сегодня же воскресенье!

— Просто прогуляемся! Посмотрим на здание. Где они там прячутся, эти «рускис»! Ха-ха-ха!

Гога с большой неохотой согласился. Они взяли такси и отправились к посольству. Прогуливаясь вдоль ограды, Шон сначала стал подпрыгивать, стараясь заглянуть, что там, за забором. Затем, как воришка, нагнувшись, начал смотреть сквозь решетки — с явным намерением привлечь к себе внимание. Гога шел рядом, весь на нервах, и оглядывался по сторонам.

— Ну, посмотрел?! Давай, пошли теперь!

Но Шон только хитро посмеивался, явно предвкушая что-то интересное.

— Давай позвоним! Может быть, там кто-нибудь есть? — вдруг воскликнул Шон писклявым голосом, совершенно непохожим на его.

— Шон! Да что за глупости?! Ты хочешь, чтобы нас повязали?! — выпалил Гога.

— За что?! — вновь засмеялся Шон, пожав плечами и сделав недоумевающее лицо.

Затем он подошел к воротам смелой разваливающейся походкой, руки в карманах, и нажал на кнопку звонка. У Гоги по спине пробежал холодок. Ему хотелось бежать. Но в это время из сторожевой будки вышел мужчина, одетый в черное, и направился в их сторону. Подойдя к забору, он грубо спросил через решетки:

— Да? Что вам нужно?

Гогу уже стало слегка трясти. Сердце билось все быстрее.

— У меня очень важная информация, — скривив заговорщическую мину, поглядывая по сторонам и шмыгая носом, тихо сказал Шон. — Я бы хотел повидаться с кем-нибудь из вашего посольства, — продолжил он, превратившись вдруг в какого-то совершенно неузнаваемого Шона.

Человек в черном окинул двоицу подозрительным взглядом. Секунду подумал.

— Подождите здесь, — сказал он и направился к зданию посольства.

— Ты что, совсем спятил?! — чуть ли не в истерике воскликнул Гога.

— Тшшшш! — приложив палец к губам, отрезал Шон. — Сейчас посмотрим. — И глаза у него загорелись.

Через несколько минут ворота открылись, и охранник пригласил их на территорию посольства.

— Проходите, — прозвучал мрачный голос.

Из здания вышел человек лет сорока и направился им навстречу. Лысоватый, в черном костюме и в белой рубашке с галстуком. Подойдя, он приветливо улыбнулся, посмотрел на обоих внимательным взглядом, протянул руку и представился:

— Алекс, — затем указал рукой: — Сюда, пожалуйста!

Шон бросил на Гогу довольный взгляд. Они направились к небольшому зданию, недалеко от главного. Мужчина открыл дверь и завел их в комнату. Она напоминала приемную.

— Подождите здесь, — сказал Алекс и удалился.

В комнате были развешаны портреты Ленина, Маркса и Черненко. Плакаты с видами Москвы. Одна стена застеклена. Видимо, за ней сидели люди и наблюдали за ними. Гога нервничал все больше. Чувство, что их сейчас арестуют, нарастало. Шон, напротив, спокойно разгуливал по комнате, шмыгал носом, быстро вытирал его рукавом и с любопытством рассматривал художества на стенах. Подойдя к одному из плакатов, он спросил:

— Что здесь написано?

У Гоги кольнуло сердце. Он покраснел, пожал плечами и посмотрел на Шона убийственным взглядом.

— Откуда мне знать? Я что, понимаю?

Шон громко рассмеялся, но вопросов больше не задавал. Минут через десять в комнату вошел Алекс, вновь обвел обоих взглядом и сел рядом с Шоном. Гога незаметно отодвинулся и тихо выдохнул. Его продолжало предательски трясти, но он изо всех сил старался вести себя как можно спокойнее.

— Так чем же я вам могу помочь? — вкрадчиво спросил Алекс, обращаясь к Шону.

Шон в ответ наклонился и что-то шепнул Алексу на ухо. Через мгновение оба встали и вышли из комнаты. «Надо же такое выдумать? Алекс! А меня зовут Ленин!»

Минут через пятнадцать Шон вернулся с Алексом. Шон сиял.

— Наши двери открыты для вас, — вежливо сказал чиновник, обращаясь к Шону.

— Приятно было познакомиться, — добавил он, пожал обоим руки и проводил до выхода с территории посольства.

— И что это было?! — испуганно воскликнул Гога, когда они вышли на улицу.

Шон только ехидно усмехнулся, шмыгнул носом и быстро прошелся по нему рукавом.

— Да ничего! Успокойся! Видишь? Все нормально! Хы-хы-хы!

Через несколько дней в павильоне студии снималась сцена в «советском посольстве», в которой участвовал и Гога. Все повторилось точь-в-точь, как во время их встречи в посольстве. Гогу поразило, насколько реально все выглядело и было сыграно! Даже шмыганье носом оказалось не случайным. Так как по сценарию (и в реальной жизни) Долтон Ли сидел на кокаине.

Через несколько дней во время перерыва между съемками Шон выскочил весь взъерошенный на улицу, где стоял Гога. Сел на кирпичный бордюр, схватился за голову и неожиданно разрыдался, как ребенок! Гога растерялся.

— Что с тобой?.. Эй! Что случилось?!

Шон в отчаянии замотал головой и продолжил рыдать.

— Да что с тобой?! — уже не на шутку испугавшись, спросил Гога.

— Как я устал! Гхы, гхы, гхы! Как мне все надоело! Никуда не выйти! Все сразу лезут! Ни с кем не поговорить! Не знаешь, кто твой друг! Даже с девчонками боюсь знакомиться! Не знаю, что у них там в голове!.. Охххх! Эта слава меня просто убьет! Погубит… — на последнем издыхании прошептал Шон.

Гога стоял и смотрел на него в недоумении. И вдруг до него дошло! Он понимающе посмотрел на Шона и покачал головой. Сел рядом с другом и по-отечески обнял за плечи.

— Послушай, — умиротворяющим голосом начал Гога. — Да перестань… Это пройдет. Привыкнешь. Поверь мне. Я тоже проходил через такое. Веришь? Я ведь тоже был когда-то звездой в Союзе.

И Гога поведал другу о своей славной карьере солиста Ленинградского Мюзик-Холла.

Вскоре Шон успокоился. Поблагодарил за поддержку и вернулся в павильон.

На следующий день Шон повторил все то же самое, что проделал вчера в присутствии Гоги. С тем же отчаянием и слезами, но уже со своим партнером Тимом, когда они снимали очередную сцену в гараже.

— Вот скотина, значит, репетировал на мне. Хотел увидеть, поверю ли. Ну, сволочь! А ты-то! Тоже мне, мудак! Поверил!

Съемки эпизода, где Гога на лимузине должен был оторваться от погони на улицах ночного Мехико в окружении тысячи машин, запомнились особенно. Съемочная группа из трех человек, включая режиссера, пристроилась с камерой на полу у заднего сиденья. Гога должен был мчаться на огромной скорости посреди ночного потока, обгоняя машины, пересекая двойные линии, делая «шашки». Для страховки им прикрепили двоих полицейских на мотоциклах. Когда съемка была в полном разгаре, сзади раздался испуганный возглас:

— А где полицейские?! Их нет! Мы так убьемся!

Гога не смел оглянуться, лишь крепче сжал руль и продолжил лавировать между машинами, проделывая немыслимые каскадерские трюки, покуда чудом не выскочил из потока и не остановился. Казалось, стук четырех сердец теперь был слышан на весь город.

Как потом выяснилось, полицейские затерялись в потоке машин не в силах угнаться за ними и пришлось снимать все вживую! Как они уцелели, осталось загадкой. Вот что значит вжиться в роль!

С Арнольдом Гога столкнулся в фойе гостиницы. Они не виделись несколько лет. Со смехом вспомнили, как Гога проверял его бицепсы на вечеринке. Арнольд пригласил Гогу в ресторан, куда он собирался со своим другом Свеном — могучим двухметровым шведом, и его миниатюрной супругой, блондинкой лет тридцати. Арнольд уже тогда производил эффект разорвавшейся бомбы, где бы ни появился.

Мехико был полон шикарных ресторанов, в одном из которых они теперь и сидели. Вилла шестнадцатого века. Конечно, все взоры были обращены на них. Арнольд не удержался. Зацепил ладони на затылке, расправил могучие плечи и поиграл бицепсами, вызвав бурные аплодисменты зала. Несколько официантов в черных брюках, белоснежных рубашках и фартуках суетились вокруг стола, пока гости рассматривали меню. Затем Арнольд, прищурившись, посмотрел на Гогу.

— Я видел, ты куришь сигареты…

Гога усмехнулся, пожал плечами, как бы признаваясь в своем маленьком грешке. Арнольд неожиданно произнес:

— Я тебе покажу, что надо курить! — и помахал рукой.

Подскочил официант, которому Арнольд что-то тихо объяснил. Тот сразу исчез. Через несколько минут два официанта подкатили к столу тележку, покрытую белоснежной скатертью. На ней стояла белая свеча в серебряном подсвечнике, четыре рюмки коньяка, наполненные на треть, коричневые листья табака на серебряном же подносе и толстые длинные спички, аккуратно разложенные рядышком. Гости переглянулись. Арнольд сиял. Официанты принялись терпеливо сворачивать листья, покуда один из них объяснял гостям на ломаном английском всю процедуру, с указанием местности, где собраны листья, их название и прочее. Гогу поразило, сколько здесь оказывается тонкостей! Сколько требовалось знаний для одной простой сигары! Закончив крутку, официант зажег свечу, взял кисточку, макнул в коньяк и обмазал сигару. Потом принялся покручивать ее на огне. Через несколько секунд он отрезал край кончика золотой гильотиной. Прикурил. Вновь обрезал, окунул в рюмку с коньяком и протянул дымящуюся сигару Арнольду. Затем проделал все то же самое для остальных. Арнольд сделал длинную затяжку. С наслаждением медленно выпустил дым в потолок и победоносно посмотрел на Гогу.

— Вот как и вот что надо курить! — сказал он тоном знатока и широко улыбнулся, обнажив свои белоснежные зубы со щербинкой (впоследствии он ее удалит). Конечно, это было ни с чем не сравнить! Сигара, намоченная коньяком, и запахи дыма вскружили голову. Так Гога научился курить сигары. Привычка, которую он бросит только в Черногории (там в те годы его бы точно не поняли). Впоследствии весь Голливуд заразился этим. Теперь самым крутым считалось вытащить дорогущую сигару, цена которой могла доходить до нескольких сотен долларов, и вальяжно закурить. А еще круче — угостить кого-нибудь! Арнольд умел задавать тренды!

Когда они возвращались в гостиницу, было уже три часа ночи. Арнольд посмотрел на Гогу.

— Что-то ты уж совсем хилый! Надо подкачаться! Хочешь потренироваться со мной? У меня здесь собственный тренажерный зал, который я везде вожу с собой.

Идея тренироваться с Арнольдом была невероятной!

— Хочу! Конечно хочу! А где и когда?

— В пять часов. Я тебе покажу, куда прийти.

— Подожди… Но ведь у нас же съемки заканчиваются только в шесть…

Арнольд рассмеялся.

— В пять утра. Сколько сейчас, три? Значит, через два часа!

— Через два часа?! — воскликнул с изумлением Гога.

— Ну, да! А ты как думал? Я так тренируюсь всю жизнь! Неважно — ресторан не ресторан, погода не погода… В пять часов первая тренировка!

— Уау! Не представляю, как это возможно после такого количества выпитого.

Все дружно рассмеялись. Супруга Свена высунула свою прелестную голову из-за могучего торса мужа и мило посмотрела на Гогу. Догадайтесь с трех раз, что сделал Гога? Отказался от тренировки! Молодец! Что бы другой дал за такую возможность?!

— Можешь посмотреть этот сценарий? — спросил Арнольд на следующий день, когда они встретились в фойе гостиницы, протягивая ему черную папку. — Интересно твое мнение.

Вечером после съемок Гога прочитал сценарий. Там шла речь о каком-то типе, появившемся из космоса и уничтожающем на своем пути всех и вся. Причем не говоря ни слова. Молча! Так как у Гоги роль тоже была почти без слов, то, возвращая сценарий, он со знанием дела сказал:

— Роль интересная. Но будет очень сложно играть. Ведь тип почти не говорит! А это, поверь мне, не так просто. Изобразить что-то. Наполнить смыслом. Показать эмоции, набрав в рот воды!

Арнольд рассмеялся.

— Спасибо, старик!

Потом выяснилось, что это был сценарий «Терминатора». Оказывается, Джеймс Камерон, режиссер фильма, изначально предложил Арнольду играть роль положительного героя Кайла Риза. Но Арнольд настоял на роли Терминатора. Какой вклад внес разговор в фойе гостиницы в решение Арнольда, осталось неизвестным.

После окончания съемок Гога оставался одним из немногих, кто здесь еще не пострадал. Утром с Сандрой, приехавшей его навестить, они спустились в ресторан позавтракать. Гога сел и принялся пить апельсиновый сок. Следующее, что он помнил — как падает навзничь и как его несут на носилках в номер, где его ждут люди в белых халатах. Ацидофилин не помог! Видимо, пал в неравной битве с армией бактерий. Справедливости ради надо сказать, что Гога оправился достаточно быстро и перенес эту «чуму» без каких-либо серьезных последствий. Так что ацидофилин списывать все же не надо.

На премьере фильма «Агенты Сокол и Снеговик» Арнольд появился с супругой Марией Шрайвер из клана Кеннеди. Перед входом в зал они с Гогой сделали совместную фотографию на память. После просмотра в ресторане, где собралась вся верхушка студии и съемочная группа, Шон по секрету сказал Гоге, что женится на Мадонне. Вскоре она появилась. Вся из себя, нараспашку и деловая. Небрежно поздоровалась и уселась за стол. Ей сразу было оказано самое пристальное внимание, к которому она отнеслась как к должному. Весь вечер она о чем-то уверенно вещала… материлась, как уличная девка. Да еще и коротышкой оказалась! Но звезда! А с успехом не поспоришь. «Макдоналдс» тоже не самая изысканная пища, но ее знают и глотают миллионы по всему миру. Так и Мадонна. Для Гоги она так и осталась «Макдоналдсом» поп-музыки.

— Сколько будут стоить мне эти снимки? — спросил Гога у своего PR-агента о фотографиях с Арнольдом и его супругой.

— Сейчас фотоагентство просит по пятьдесят долларов за штуку.

— Ух! Дорого…

— Через пару недель цены обычно падают вдвое после того, как они продадут их в разные издания.

— И что ты думаешь?

— Давай подождем.

Через пару недель Гога вновь позвонил.

— Прости, Гога! Эти идиоты их уже уничтожили! Представляешь?!

— Ууууух!!! Как я ненавижу бедность! Ненавижу! — повесив трубку, в ярости закричал Гога.

«И от поездки с Шоном на отдых отказался! Все денежку берег! И внести свое имя в книгу доноров для реконструкции Статуи Свободы тоже не получилось! Оно бы там было запечатлено на века для моих потомков! А всего-то надо было пятнадцать долларов! Даже чек выписал! А денег на счету не было».

— Ненавижу!!!

«Дело не в деньгах. Они могут и быть. Это уже болезнь. Страх, что их не будет. Ты больной. Тебе надо лечиться. Все это началось тогда ночью, когда ты лежал на асфальте, как бездомный пес! — с отвращением думал Гога, и внутри все переворачивалось от ненависти к своему положению. Проклятые деньги!»

Интересно, что самым успокаивающим фактором станет квартира, которую Гога купит в Москве и которая годами будет приносить небольшой, но стабильный доход. Стабильность. Вот что важно. Много лет спустя Зина, сама окунувшись во взрослую жизнь, скажет:

— Я только сейчас поняла, папа, что для тебя значила эта квартира! Ты же свободный человек, если получаешь хотя бы пару тысяч в месяц, ни о чем не думая! Где бы ты ни находился! Делай что хочешь! Не надо каждый день идти на работу, лишь бы покрыть расходы! Ведь большинство людей на свете живут именно так!

Гога сидел в темноте на постели двухместного купе, поникший, с опущенной головой. Он потирал пальцами бронзовую иконку Георгия Победоносца, которую ему так неожиданно подарил Леша Кудлай. Гога уже порядком выпил. Но алкоголь не брал. Он безумно устал от нервного напряжения и ожидания вот уже совсем близкого будущего. «Что же теперь будет?!» — думал он, тяжело вздохнув. Монотонный стук колес усугублял состояние транса. Ему казалось, все это происходит не с ними. Через приоткрытую занавеску он вглядывался в темноту, где мелькали огни домов, меняясь на длинную полосу черной ночи. Он посмотрел на Зину. Она крепко спала, посапывая, приоткрыв детский ротик. Ее маленькое тельце ритмично покачивалось в такт колес, а Гога в отчаянии лишь мотал головой. «Не могу поверить, что все это происходит на самом деле!» Было уже четыре часа утра, поезд приближался к пограничному пункту Ивангород, где они должны были пересечь российскую границу. При одной только мысли об этом сердце замирало. Он вдруг вспомнил, с какой молниеносной скоростью все произошло. И это никак не укладывалось в голове. Его жизнь и жизнь детей изменилась навсегда! И уже никогда не будет такой, какой была всего лишь два дня назад! Он вспомнил, как еще вчера говорил с Жорой по телефону.

— Привет, Жора.

— Ох! Хм-хм-хм, — добродушно рассмеялся Жора своим бархатным голосом. — Привет, привет, господин голливудский продюсер.

Низкий завораживающий баритон был отличительной чертой Георгия Христофоровича, женщины просто сохли, слыша его. Вдобавок его натура была такой же мягкой, глубокой, а главное — справедливой. Гога был спокоен и собран. Инстинктивная реакция, присутствующая в самые критические моменты.

— Жорочка… — продолжил Гога. — Срочно нужно увидеться и поговорить. Это очень важно. Поверь мне.

— Ну, какие проблемы, Джордж?

Жора иногда называл Гогу его американским именем. Привычка, оставшаяся с тех времен, когда Гога работал продюсером американских студий.

— Приезжай. Я дома.

Выдержав паузу, Гога добавил:

— Жора, я не один.

Тот рассмеялся.

— Ну, нет проблем! Приезжай с дамой, хм-хм-хм.

— Жора, ты не понял. Я приеду с Зиной… И, возможно, придется у тебя переночевать.

— Георгий Борисович, — уже серьезным тоном спросил Жора. — Что-нибудь случилось? За тобой приехать?

— Еще не знаю. Я тебе перезвоню, и тогда решим. Может быть, и надо будет. Все, Жорочка, обнимаю, — поникшим голосом закончил Гога и повесил трубку, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

Гога держал Зину крепко за руку. Она же с нетерпением поглядывала на папу своими карими глазищами. Ведь после детского садика они обычно шли домой к маме. Или папа по дороге покупал ей что-нибудь сладенькое, и тогда они уже шли домой. Ухватившись за него сзади, она часто просила Гогу прокатиться с ней по заледеневшей луже на тротуаре.

— Пап! Мы идем? — спросила Зина и потянула его за рукав.

На самом деле Гога не знал, куда идти и что делать. Единственное, что теперь непрестанно крутилось в голове: «Так, так, так… так… так… так… Соберись… Соберись… Соберись». Он потер пальцами виски.

— А хочешь, пойдем в какой-нибудь магазин?» — машинально сказал Гога, судорожно продолжая думать: «Что делать?! Что же делать? Что надо сделать в первую очередь? В первую очередь».

— А в какой?! — заинтересовалась Зина.

— Нууу… сейчас решим… — многозначительно протянул Гога, стараясь собраться с мыслями.

— Хочу! — твердо заявила Зина.

Зина с раннего детства отличалась четкостью и твердостью в своих решениях. Если она принимала какое-нибудь из них, уже никакие уговоры не могли ее переубедить. Решение было окончательным. «Вот и хорошо… — подумал Гога. — Значит, есть куда идти. В магазин!»

В этот день Гога пришел в детский садик, чтобы забрать Зину пораньше. Хотелось просто прогуляться с ней, провести больше времени вместе. Было около трех часов дня. Просунув голову в детскую игровую комнату, он помахал ей рукой. Зина тут же подбежала и бросилась ему на шею, крепко обняв и поцеловав в щеку. Гога понес ее в раздевалку.

— Хочешь пойдем погуляем перед тем, как идти домой? А?

— Ага! — ответила Зина и стала одеваться.

Гога терпеливо и заботливо помогал ей. Неожиданно в раздевалку влетела молодая раскрасневшаяся воспитательница, которую Гога видел впервые. В растерянности она уставилась на него и спросила:

— Что вы делаете?

Гога на мгновение остолбенел.

— Не понял.

И тут воспитательница выпалила:

— Вы Саша?

Сердце сжалось. Желудок скрутило. Осознание услышанного наступило сразу. Посмотрев на воспитательницу тяжелым взглядом, Гога спокойно ответил:

— Я не знаю, кто такой Саша… Но я Зинин папа. И что я делаю, вы видите. Одеваю своего ребенка, чтобы отвести домой.

Тут влетела еще одна девица, которую Гога так же видел впервые, и, уставившись на него, задыхаясь, громко пробормотала:

— Зачем вы одеваете ребенка?!

Гога рассмеялся. Внутри все закипело от злости.

— Вы что это, девушки, серьезно? — уже со злобной улыбкой спросил Гога, натягивая трясущейся рукой Зине сапожки.

Тут, как в водевиле, на сцене появился еще один персонаж. Раскрасневшаяся Лидия Ивановна, заведующая детским садом. Видимо, догадавшись, что здесь произошло, она отправила воспитательниц обратно и стала извиняться.

— Георгий Борисович, простите! Произошло недоразумение! Они у нас новенькие. Даже всех родителей еще не знают. Просто дело в том, что сегодня звонила ваша супруга и попросила Зину вам не отдавать, а отдать ее Саше. — Она бросила на Гогу смущенный взгляд: — Я спросила Киру Константиновну: «А кто такой Саша?» Она сказала, что это неважно. Просто друг. Тогда я была обязана задать несколько вопросов. Спросила ее, разведены ли вы и имеет ли она решение суда насчет ребенка. Она ответила, что нет. В таком случае, говорю… Я не имею права не отдать ребенка родному отцу, а отдать человеку, который юридически не имеет на нее никаких прав. «Хорошо», — сказала Кира Константиновна и бросила трубку. По-моему, она на меня рассердилась… Вот и все. Видимо, она разговаривала с этими воспитательницами. Так что вы меня уж извините. Просто какой-то сумасшедший день!

— Дааа… действительно. Спасибо. Спасибо, что объяснили, — тихо сказал Гога, взял Зину за руку и направился к выходу.

— Георгий Борисович! — окликнула Лидия Ивановна.

Гога повернулся и посмотрел на нее отсутствующим взглядом.

— Вы уж там как-нибудь разберитесь с Кирой Константиновной по этому вопросу. Вы же понимаете, мы не имеем права вмешиваться в личные отношения… Но я просто не буду знать, как поступить в другой раз! — растерянно добавила Лидия Ивановна.

— Хорошо. Хорошо… Не беспокойтесь. Я все улажу. Все будет хорошо, — сказал Гога и вышел с Зиной на улицу.

Стоял необыкновенно солнечный и морозный день. «Надо же, какая прекрасная погода», — вдыхая холодный зимний воздух, подумал Гога. И тут же понял — произошло нечто ужасное и действовать надо мгновенно! Первое, что мелькнуло в голове: он и дети — американские граждане. И самое главное теперь — убраться из России! Немедленно! А там уже будет видно, что делать дальше. Главное, найти безопасное место, где можно все продумать и прийти в себя. «Но только не здесь!» Он посмотрел на часы. Было уже полчетвертого. Кира упомянула, что будет занята весь день. «Значит, ее сейчас дома не должно быть», — дрожа, подумал Гога. «Документы! Где документы?! — пронеслось в голове. — Свидетельства о рождении Зины и Жени? Где их паспорта?» Все вдруг стало ясно! Первое — это документы и деньги. Остальное сейчас не имеет никакого значения. Главное, незаметно исчезнуть. И побыстрее.

Гога набрал номер молодого адвоката, с которым познакомился на какой-то тусовке у высокопоставленных чиновников. Вкратце объяснил ситуацию. Попросил выяснить, возникнут ли проблемы на границе, когда они будут покидать страну.

— Вы же американские граждане! — последовал удивленный ответ. — Какие могут быть проблемы? У американцев, по-моему, вообще нет проблем. Это у нас проблемы! — добавил он и рассмеялся своей же шутке.

Гога сказал, что перезвонит, и попросил все-таки уточнить.

— Хорошо. Я позвоню своим ребятам в Шереметьево. Но, уверяю вас, проблем быть не может. Ручаюсь! Это просто нелогично!

— Хорошо, — совсем неуверенно согласился Гога, повесил трубку и вышел из телефонной будки. Присев на корточки, он посмотрел Зине в глаза.

— А давай сначала забежим домой! Я должен кое-что взять. А потом уже прямо в магазин! Хорошо?

— А давай прокатимся сначала, — сморщившись, умоляющим голосом попросила Зина.

— Оооокей!

Разбежавшись, держась друг за друга и смеясь, они проскользили по заледенелой дорожке.

— Давай еще! — закричала Зина в восторге.

— Ну давай! — воскликнул Гога.

И они вновь крепко схватились друг за дружку и повторили свой ледяной полет по дорожке… Не подозревая, насколько длинным, скользким и опасным окажется путь, что ждет их теперь впереди.

Подойдя к детской площадке возле дома, Гога попросил Зину поиграть с детишками (на случай, если Кира окажется в квартире).

— Только ты побыстрее! Хорошо?!

— Мигом! — ответил Гога, поцеловал ее в щеку и направился в сторону дома, оглядываясь по сторонам.

Сердце тревожно колотилось. Он почувствовал, как кровь хлынула к голове и лицо покраснело. Войдя в парадную, остановился и прислушался. Никаких звуков. Взлетел на третий этаж и приложил ухо к двери. Тоже тишина. Гога быстро открыл дверь и вошел в прихожую. В квартире царила умиротворяющая тишина зимнего, морозного дня. Тишина и покой как бы застыли в воздухе. Ничто здесь не предвещало беды. Старая детская коляска Зины мирно стояла сложенной в углу. Женины куртки на вешалке, вперемешку с Кириными вещами. «Боже, как здесь спокойно, — подумал Гога. — Что же произошло?» Он с трудом мог вспомнить события, предшествовавшие всему этому. Даже сегодняшние будто подернулись дымкой.

Единственное, что он четко понимал в эти минуты, — все очень плохо! И очень серьезно! Гога очнулся и бросился искать документы. Вот паспорт и виза! Как все американские граждане, он должен был получить ее для въезда и выезда из страны. А где же Зинин и Женин паспорта? Вот! И свидетельства о рождении здесь! Гога вздохнул с облегчением. А где их визы? Он перерыл все, но визы не нашел. И тут он вспомнил… Еще в Америке Кира попросила его дать согласие на то, чтобы вписать детей в ее российский паспорт. «На всякий случай». Он тогда не придал этому значения. Он вспомнил, что она уехала в Россию с детьми раньше его в связи с историей с ФБР. «Ну, конечно! — осенило Гогу. — Она их ввезла по своему российскому паспорту! Поэтому и виз нет! Вот это даа! Это уже проблема!»

Его внимание привлек коричневый конверт, из которого он вытащил несколько листков. Посмотрев, Гога обомлел. «А вот и фальшивые российские свидетельства о рождении детей! Ау! Молодец, Кирочка! Давно готовилась!»

— Зиновия Джорджевна… Джорджевна?! — горько усмехнулся Гога. — Надо же такое придумать! Место рождения: город Москва. Москва?! Молодец, Кирочка! И для Жени такое же состряпала! Возьму их.

«Но все равно, — судорожно рассуждал Гога, — дети — граждане США. И я тоже. Значит, по логике, эту проблему с визами можно решить! Даже если надо будет обратиться в американское посольство». Но гораздо большая проблема была в другом — во времени! Он понимал, что в такой ситуации времени у него уже нет! «Слава Богу, Женин паспорт на месте. Боже! Какой же он здесь еще малютка!» — с грустью подумал Гога, вглядываясь в фотографию. И тут Гогин взгляд остановился на одной дате в Женином паспорте. Женин паспорт истек! «Значит, не только визы, но и паспорта нет!» У Гоги скрутило желудок. «Женю сейчас не вывезти! Это точно». Он впился глазами в паспорт Зины. Действителен! С каждой секундой становилось все яснее, какая это беда. «Так почему же здесь так тихо?!» — с отчаянием подумал Гога, оглядываясь по сторонам. Собрав все, что ему было нужно, он осторожно открыл дверь и опять прислушался. Тишина. Быстро спустился по лестнице и незаметно выскользнул из парадной во двор. Сердце колотилось. «Слава Богу, ее не было дома», — взволнованно думал Гога.

Когда он вновь позвонил адвокату и объяснил ситуацию с визами, последовал тот же ответ:

— Да не будет никаких проблем! Вы же американцы!

«Этот ни хрена не понимает, что говорит! А вернее, не потрудился выяснить как следует!» Он опять позвонил Жоре.

Темнело. Гога понимал — Кира уже в курсе всего. «Но она, наверное, убеждена, что мы скоро появимся. Даже если ей и приходят в голову разные мысли, она не поверит, что я способен увезти Зину. Увезти ее навсегда. И Саша рядом. А он теперь самая твердая опора. И с бандитами дружит. Она наверняка думает, что такое невозможно: «Ведь у него нет моего согласия! А если американцы ввяжутся? Ну, и что?! Это же Россия, а не Америка! А я гражданка России!» «Именно так она и размышляет, — продолжал анализировать Гога. — Сейчас она, наверное, еще ждет. Ждет, даже если уже и заявила в милицию. Но милиция на такой ранней стадии помочь не может. Даже вдове великого артиста. Если, конечно, не хотят выставить себя дураками. Поднять шум преждевременно. Все-таки здесь и политика». Все эти мысли теперь роем кружились в Гогиной голове. Но он также понимал, что Кирочка ни минуты не будет терять. Поднимет всех на ноги! Предпримет все, дабы его найти и остановить. И сделать так, чтобы он уже никогда не увидел своих детей. В России это проще простого. Гога не имел права терять ни секунды! «У тебя эта ночь и завтрашний день. Потом будет поздно!»

В своих оценках он не ошибся. Последующие события станут отдельной главой в их жизни. Но «кто-то» уже вмешался и стал расставлять все на свои места.

Что делать, Гога до сих пор не знал. «Во всяком случае, то, что говорит этот болван — полная чушь! Невозможно просто так выехать из России американскому гражданину. Без выездной визы! А у Зины ее нет!»

В «Детском мире» Зиночка методично и терпеливо выбирала себе новые туфельки, которые почему-то обязательно должны были быть на толстой подошве. Что, конечно, логично для зимы. «Но откуда она это знает?» — думал Гога, наблюдая за ней.

— Нравятся вот эти? — в очередной раз спросил Гога, протягивая туфельки и скорчив радостную физиономию.

Зина внимательно посмотрела и отрицательно помотала головой. Когда ей что-то нравилось, она не ленилась примерить, покрутив перед зеркалом то в одну, то в другую сторону свою маленькую ножку. Попытки продавщиц помочь ей заканчивались одним и тем же:

— Я шама.

«Я сама» будет присутствовать все последующие годы и станет неотъемлемой частью ее характера.

Из десяти пар Гоге вдруг приглянулась одна. Не задумываясь, он взял туфли и протянул Зине, но перед этим мельком взглянул на цену. Опа! 90 единиц! США! Отдернув руку, он хотел было положить туфли обратно и перевести ее внимание на другие. Те, что за 30. Но Зиночка не дала. Схватив его за рукав, она медленно потянула к себе его руку и уже не отпускала. Пришлось отдать. Сначала она внимательно их рассмотрела. Затем надела. Два-три раза покрутилась перед зеркалом. Потом коротко и уверенно произнесла:

— Эти.

Гога попытался переубедить дочь, опираясь на свой опыт общения с людьми, и с детьми в частности. Но ответ был тем же:

— Эти.

«Ну эти так эти! — с раздражением подумал он. — Кто виноват, если сам дурак!»

— Зина! — вновь постарался переубедить дочь Гога, — Ты знаешь, что даже я не могу позволить себе покупать такие дорогие туфли! Ты это хоть понимаешь? Вот чем эти отличаются от этих? А? Ни-чем! Видишь!

Зина не отвечала. Она просто повторила:

— Эти.

Гога махнул рукой и посмотрел на кассиршу, которая терпеливо ждала с ироничной улыбкой на лице.

— Эти! — рявкнул Гога, сделав строгое лицо. — Заверните!

Кассирша посмотрела на Зину и добродушно усмехнулась.

— Ну и характер…

Жора их встретил возле «Детского мира». В машине он принялся развлекать Зину.

— Как жизнь молодая, Зиночка?

— Хавашо.

— Детский садик нравится? Воспитательницы добрые?

— Добвые.

Постепенно Зиночка стала засыпать под равномерный гул мотора, обняв свой пакетик с туфлями. Она не спрашивала папу, почему они не едут домой или где мама и Женя. Как будто чувствовала своим детским сердечком — так надо. Или по-другому нельзя. Что касается Зининой интуиции — это отдельная история, от нее в будущем у Гоги будут мурашки бегать по коже. Когда они подъехали к Жориному дому, Гога взял ее осторожно на руки, занес в квартиру и уложил в постель. Затем осторожно вытащил пакет из ее рук, который она до сих пор крепко держала. Зина вдруг проснулась и стала раздеваться. Повернулась к Жоре и спросила:

— Жова, а у вас пижама есть?

У Жоры была дочь Лиза, поэтому пижама сразу нашлась. Зина ее надела, легла в постель, повернулась на бок и сказала:

— Спокойной ночи, папа! — и сладко заснула.

То, о чем Гога собрался рассказать Георгию, тот уже давно знал. Он знал, что у Киры есть любовник Саша. Муж ее подруги Лены. Как потом выяснилось, Кира и Саша не раз пользовались Жориной квартирой для своих романтических забав. Но Жора об этом Гоге не говорил. Даже не намекнул. Почему он так поступил? Наверное, из самых банальных побуждений. Не хотел вмешиваться в чужую жизнь, тем более в такую щекотливую ситуацию. Но пока всего этого Гога не знал. Георгий Христофорович, видимо, чувствовал себя виноватым и в душе не одобрял происходящее. В ту ночь на телефонные звонки он не отвечал. Предполагая, что может звонить Кира. И на следующее утро ничего не сказал, когда Кира в панике звонила ему.

Жора накрыл на стол. Налил по полстакана водки.

— Ну, давай, Георгий Борисович… За тебя.

Гога молча кивнул.

После закуски лицо Христофорыча постепенно стало краснеть. Поглядывая на растерянного Гогу, он вдруг не выдержал.

— Ну, перестань! Джордж! Да перестань! Я так понимаю, эта ситуация связана с «птичкой?»

— Жорочка… Жорочка…Жорочка… — запричитал Гога и схватился за голову. — По-моему, наступил настоящий пиздец!

— Ну, ну! Джордж! Не паникуй! Ты же знаешь… бабы!.. Мне ли тебя учить?

— Видимо, да, Жора. Видимо, да… Есть еще чему поучиться, — поникшим голосом сказал Гога.

— Послушай, Джордж! Давай ебанем еще по одной и потом спокойно выкладывай, что у тебя там стряслось и чем я могу помочь. Ты же знаешь, я полностью в твоем распоряжении! — ободряюще добавил Христофорыч.

Эти слова для Гоги были глотком свежего воздуха, которого ему так не хватало сегодня. Целый день он ощущал себя как человек, ходящий по минному полю.

Он пересказал все, что произошло в детском саду. Жора слушал с помрачневшим лицом, опустив голову и притупив взгляд. Вдруг он вскочил, стиснув зубы и со злостью отшвырнул стул. Затем с негодованием воскликнул:

— Ну, блять, дуры! Они все, блять, просто дуры! Им ничем не угодишь! Хоть раком встань, им все равно мало!

Гога вдруг поймал себя на том, что, слушая Жорин мат, он размышляет, какой у того красивый голос. Что это больше похоже на оперную арию, нежели на классический мат. «Вот что значит тембр!» — с восхищением думал Гога, глядя на Христофорыча. И тут же очнулся: «О чем ты думаешь? Какая ария?! Какой нахуй тембр?! Ты что, совсем спятил?!»

— А ты думаешь, Танька лучше?! — злобно продолжил Жора. — Если бы не Лизка, я бы эту суку уже давно прикончил! Они, блять, все из одного теста сделаны!

Было общеизвестно, что у Христофорыча непростая личная жизнь. Супруга — знаменитость, о которой по всей Москве ходили разные слухи. Конечно, Георгий страдал от этого, хотя сам ангелом никогда не был.

— Жор, давай еще по одной, — устало предложил Гога и пересказал разговор с адвокатом.

— Этот молодой мудак ни хера не знает! Или, скорее, просто не разобрался. Перебраться через эту ебаную границу будет совсем не просто. Если вообще возможно! А он, как попугай, заладил: «Вы же америкааанцы! Вы же американцы!» Идиот!

— Тааак, — потянул Жора. — Давай подумаем, кто у нас здесь есть. Сашка наверняка знает людей. Ты же знаешь, какие у Шуры связи.

— Жора! — отчаянно воскликнул Гога. — Здесь связи не помогут! Это тебе не какая-нибудь там херня! Это же граница! Не гостиница, куда можно войти и выйти! Забыл, что значит российская граница?!

— Да ну, перестань! — отмахнулся Георгий. — Это когда-то было. Сейчас все по-другому. Хочешь купить атомную бомбу? Пожалуйста! Только бабки давай. А связи никто не отменял. Как раз наоборот. Кто со связями, тому все можно. Ну что ты как маленький! У нас уже совсем другая страна! Джорджик!

— Проблема в другом… — вдруг задумчиво сказал Георгий. — Завтра мы уезжаем на гастроли всем театром. И Сашка тоже.

Гога застыл. Эта новость была настолько неожиданной, что сразу подкосила его. Надежда, еще теплившаяся в груди, как сквозь землю провалилась. Он почувствовал тошноту. Вокруг все закружилось, в глазах потемнело. Увидев Гогино побледневшее лицо, Георгий испугался.

— Джордж! Что с тобой?! — воскликнул он. — Тебе плохо?! Дать воды?!

Он подбежал к окну и распахнул его.

— Это конец… — прошептал Гога. — Все… Это конец…

Георгий быстро налил колу.

— Возьми выпей! Давай! Станет лучше!

Гога лишь отрицательно помотал головой.

— Как ты? Как ты, старик? Тебе лучше? — вглядываясь в лицо Гоги, озабоченно спросил Георгий.

Гога не двигался. Он просидел так несколько минут, стараясь отойти от потрясения. Затем молча потянулся за стаканом, налил водки и залпом выпил. Кровь вновь возвратилась к голове. Паника постепенно переходила в спокойствие и безразличие.

— А куда вы едете? — равнодушно спросил Гога. — Где гастроли-то?

Единственное, что пришло в голову, это поехать с театром куда глаза глядят. Лишь бы не оставаться в Москве. Одному. С Зиной на руках!

— В Таллинн, — как из глубины колодца раздался басистый голос Жоры.

Резкие изменения всегда действовали на Гогу плохо. Он и так едва держался на ногах. А тут еще эта новость…

— Куда? — все еще плохо соображая, вяло спросил Гога. Он не был уверен, что правильно расслышал.

— В Таллинн, — повторил Жора.

— Подожди… подожди… — медленно сказал Гога. — Жора… но… Таллинн… Это же Эстония… Да? Это же сейчас другое государство?

— Ммдаааа… Уже другое. По-моему, я даже сдавал паспорт нашему администратору для визы.

— Жора… Слушай! — схватившись за голову, заорал обезумевший от радости Гога. — Ты понимаешь, что это?! Это же все меняет! Все! Нам ничего другого не надо! Только пересечь границу! Любую границу! Жора! А там мы свободные люди! У нас же американские паспорта! Нам только выбраться из России! Ааааааа! — закрыв от радости лицо и весь дрожа, завопил Гога.

Жора оживился.

— Ну, вот видишь! — гордо заулыбался он. — И что теперь надо делать? Георгий Борисович, вы просто скажите! И мы сделаем. Кхммм. Хе-хе-хе.

— Жора!.. — еще не в силах успокоиться начал Гога. — Ты можешь нам устроить, чтобы мы завтра оказались с вами в этом поезде?! Ну, билеты? А главное, рядом с вами. В том же вагоне?! Мне так будет спокойнее.

— Да запросто! Сашке скажу, и все! Ты же наш американский продюсер! Забыл?! — озорно рассмеявшись, воскликнул Георгий. — Едешь с нами! Смотреть наши спектакли! Шура будет только рад.

Гога мотал головой, еще не в силах поверить.

— Ну, все, Георгий Борисович. Все решено. Теперь спать! А завтра рано утром собирайтесь.

— Жора! Только прошу. Никому! Никому ни слова! Обещай!

— Ну, Джордж!

— Ты правильно сказал. Я еду смотреть ваши спектакли. Ну, а дочку прихватил, чтобы, так сказать, приобщить к искусству. Но никому ни слова! Включая Сашу. Ситуация сам понимаешь, какая. Не надо человека напрягать лишней информацией. Хорошо?!

— Джордж! Как скажешь! — отчеканил Георгий.

Перрон был переполнен. Царила оживленная и веселая атмосфера. Актеры загружались в вагоны, корреспонденты брали последние интервью. «Почему именно перроны — в самые переломные моменты моей жизни? Почему не аэропорты или морские вокзалы?» — думал Гога, идя рядом с Христофорычем и крепко держа Зину за руку. Он посмотрел на белую табличку на поезде: «Москва — Таллинн», сердце быстро забилось. Когда подошел к вагону, сердце забилось еще сильнее. Гога протянул билеты и паспорта проводнику, перед этим ущипнув себя за предплечье, чтобы рука не тряслась. Проводник посмотрел на паспорта и удивился:

— Американцы?

— Самые что ни на есть настоящие, — почтительно сказал Жора и усмехнулся.

Гога почувствовал, как пересохло в горле. Проводник бросил на него внимательный взгляд. Затем на Зину. По-отцовски улыбнулся ей и вернул документы:

— Добро пожаловать!

Войдя в вагон, Гога на секунду остановился. Затем с облегчением вздохнул: «Слава Богу. Первый шаг сделан!» Войдя в купе, он закинул сумку на верхнюю полку, продолжая думать лишь об одном: «Поскорее бы тронуться с места. Только бы эта идиотка со своим козлом не появились! Или еще хуже — с милицией!» Он вышел из купе, выглянул в окно и посмотрел по сторонам. «Вроде никого». Когда вернулся, Зина чинно распаковывала свои вещички. Она ни о чем не спрашивала. Как будто понимала и была согласна со всем, что происходит. Единственное, что она спросила: «А Таллинн — это город или страна? И что мы там будем делать?»

— Это город, милая, — ответил Гога. — И мы там будем ходить в театр. Ну, и в другие интересные места.

— А в магазины?

— Ну, конечно! И в магазины.

Наблюдая за ней, Гога думал: «Как же она похожа на Киру. Вся такая важная и опрятная. Что ни говори, Кира всегда была очень чистоплотной. Все на своих местах, как в аптеке». Наконец раздался свисток и последовал толчок. «Слава Богу!» — вздохнул Гога. Поезд медленно тронулся. Вагоны дернулись еще раз, и Гога плюхнулся на постель. Прикрыл глаза и вновь мысленно поблагодарил Всевышнего.

Зина быстро завоевала сердца творческой публики. Гога попросил ее никому ни о чем не рассказывать, объяснив, что сейчас так надо. Все выглядело очень естественно. Никому и в голову не приходило, что здесь разыгрывается настоящая драма. Абдулов представил Гогу как своего друга и американского продюсера. Не забыв, посмеявшись, рассказать, как он во время съемок «Анастасии» читал свой английский текст с табличек, которые за камерой держала ассистентка, при этом делал умный вид, как бы вглядываясь вдаль. А Гога лишь кусал губы от волнения.

— Я же по-английски ни хера не понимаю! — рассмеялся Саша.

Мысли о предстоящей границе не покидали ни на секунду. Чтобы расслабиться, Гога пил. Но алкоголь не брал. Только усталость подкрадывалась тихими шагами. При виде милиции или проводника сердце каждый раз замирало.

Наступил вечер. Зина заснула. Поезд несся в ночи. А Гога все думал, думал, думал. Не в силах понять, как дошло до такого. И что теперь будет с ними? С их жизнью? Наконец он заснул. Проснулся от громкого стука в дверь и голоса проводника:

— Приготовьте билеты и паспорта!

Сердце заколотилось. Сон как рукой сняло. Тошнота и какой-то животный страх охватили его. Он посмотрел на Зину. Она мирно спала. «А ну-ка, спокойно! — скомандовал себе Гога. — Ты что, дурак?! Сам хочешь себя завалить?!» Он проглотил подкативший к горлу комок. Изо всех сил старался успокоить дыхание, но никак не мог справиться. В дверь вновь постучали. Гога собрался и громким, но заспанным голосом произнес:

— Одну минуту!..

На пороге стоял Жора.

— Фууу!.. Жора!.. — тихо воскликнул Гога, помотав головой. — Нервы совсем сдают. Ты только никуда не уходи! Хорошо? Прошу тебя! Стой здесь! — дрожащим голосом продолжил Гога и потянул Георгия внутрь купе.

— Да успокойся! — возмущенно воскликнул Георгий.

— И что теперь будет? — не справляясь с собой, спросил Гога, грызя фалангу указательного пальца.

— Да все нормально, Джордж! Успокойся! Все будет хорошо!

Гога изо всех сил хотел этому верить. Но его все равно трясло мелкой дрожью.

— Все будет хорошо. Все будет хорошо! — нашептывал он себе под нос. — Все будет хорошо.

Христофорыч, глядя на него, не мог удержаться от смеха.

— Ну, Георгий Борисович! Тебе действительно надо подлечить нервишки…

— Ух! Ты прав. Видишь, как трясутся руки? — Гога протянул Христофорычу дрожащие ладони.

Вскоре появились таможенники. Осмотр прошел быстро и без каких-либо проблем. Внутри все затрепетало от радости. «Все будет хорошо! Все будет хорошо! Видишь? Слава Богу!» Он бросил ликующий взгляд на Георгия. «Действительно! Что ты как девочка?! При каждом шорохе дергаешься! Ты американец! И Зина тоже! Что они, будут отнимать у тебя ребенка?! Или запретят уезжать? Эй! Успокойся!»

Но спокойствие, которое им обычно овладевало в самых стрессовых ситуациях, теперь почему-то не появлялось. Как раз наоборот. Мимолетная радость уже в следующие минуты переросла в панику. «Может, ты паникуешь, когда на самом деле нет никаких причин для этого? Соберись и успокойся! Уже граница!»

— А где Сашка?! — испуганно спросил Гога.

— У себя в купе. Спит, — ответил Георгий, прикуривая сигарету.

— Может, разбудить?!

— Джордж! Его и так разбудят. Без нас.

В вагоне появились пограничники. Раздался громкий голос:

— Приготовьте паспорта!

Гогино сердце замерло от страха. Он глотал комки, которые теперь один за другим подкатывали к горлу. Во рту вновь пересохло. Но ум оставался трезвым, ясным и холодным. «Все. Теперь не время волноваться. Расслабься!» Широко улыбнувшись, Гога отколол какую-то шутку, и они с Жорой дружно рассмеялись как раз в тот момент, когда трое пограничников, двое мужчин и женщина, подошли к ним. Пограничники вежливо поздоровались. Женщина бросила быстрый взгляд на Мартиросяна. Видимо, узнала. Он по-джентльменски протянул руку, посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

— Очень приятно видеть в органах таких красивых женщин.

«Старые привычки!» — промелькнуло у Гоги в голове. Женщина слегка покраснела и пошла с коллегой дальше, стуча в двери.

— Проверка документов!

Мысль о Зининой визе продолжала пульсировать в висках. Когда пограничник попросил его документы, сердце вновь заколотилось и дыхание остановилось. Жора театральным жестом указал на Гогу и с гордой улыбкой произнес:

— Наш американский продюсер! Прошу любить и жаловать!

Гога протянул паспорт. Жора добавил:

— Американец, но по-русски говорит лучше любого русского.

Гога бросил на Жору нервный взгляд. Пограничник по-деловому перелистал страницы.

— Вашу визу, пожалуйста!

Гога протянул документ, и сердце забилось, как сумасшедшее, но лицо оставалось совершенно спокойным. Рассмотрев визу, пограничник поставил печать и вернул оба документа.

— Спасибо! Счастливого пути!

Дверь купе была приоткрыта. Зиночка по-прежнему крепко спала. Казалось, ничто не может ее разбудить.

— А ребенок чей? — спросил пограничник, в то время как его коллеги уже возвращались обратно.

— Это моя дочка, — ответил Гога, прикусив до крови нижнюю губу.

В воздухе повисло напряжение. Гога протянул Зинин паспорт. Так же внимательно рассмотрев его, пограничник вернул паспорт.

— Все в порядке, спасибо! Визу, пожалуйста… — ножом по сердцу резанули слова пограничника.

Этого вопроса Гога боялся больше всего. Ему показалось, что сердце остановилось. Он медленно сглотнул и почувствовал, как кадык больно проскользнул через сухое горло, как через ржавую трубу. Взгляд застыл. Он поднял голову, посмотрел пограничнику в глаза и улыбнулся. Момент настал. Гога знал, что от этого единственного вопроса зависит вся их дальнейшая жизнь. Страх стиснул грудь и сердце поднялось комком к горлу. Разум куда-то улетучился, и Гога оказался где-то между реальностью и тревожным сном. Он теперь как бы наблюдал за всем со стороны. Будто смотрел жуткий фильм. И когда фильм закончится, он выйдет из зала и все будет хорошо. Все будет как прежде. Они поведут Зиночку в детский садик. А Женечку — в школу. А потом все вместе поедут на дачу. И будет прекрасный солнечный день. И Гога станет играть с детками на детской площадке. А Кира будет готовить им вкусный обед. И все они дружно сядут за стол и будут весело смеяться, и жизнь продолжится, как в сказке.

— Аааа… Дело в том… — начал Гога. — Мы всего лишь на пару дней…

— Да, — вмешался Христофорыч, — это наш американский продюсер. Специально едет смотреть наши спектакли.

— Мы это уже поняли, — настороженно ответила женщина. — Но ребенок — гражданка Америки и у нее должна быть выездная виза, чтобы покинуть страну. Да, кстати, а как ваша дочь въехала на территорию Российской Федерации? У нее должна быть въездная виза, — спросила пограничница уже официальным тоном, вперившись в Гогу холодным, пристальным взглядом.

Гога спокойно, даже безразлично пожал плечами.

— Возможно, я ее просто забыл дома. А может быть, ее вообще не было. Понятия не имею!

Наступила напряженная тишина.

— Гражданин Пусеп, если у ребенка нет выездной визы… то вам придется сойти с поезда.

— Да вы что, ребята? Куда сойти? Вы что?! — нервно засмеявшись, воскликнул Христофорыч.

Гога повернулся к Христофорычу и сквозь зубы прошипел:

— Срочно буди Сашку! — повернувшись к пограничнице, он продолжил: — И как вы это себе представляете? Я американский гражданин. Это моя дочь. Тоже гражданка Америки. И что, вы теперь не разрешите нам выехать из страны?

— Нет, господин Пусеп. Вы можете ехать куда вам угодно. Это только ваша дочь не может.

Гога нервно рассмеялся.

— Ну, вы даете! Вы хоть слышите, что говорите? Вы что, думаете, я просто поеду и оставлю свою дочь здесь?!

— Никто вас не заставляет. Вы можете остаться.

— Послушайте… — уже еле сдерживая злость, сказал Гога. — Зинина мать — гражданка России. Они приехали сюда раньше меня. Может, она с детьми въехала по своему российскому паспорту. Я не знаю. Это возможно?

— Не знаю. Вам лучше знать.

— Хорошо, — продолжил Гога. — Предположим, это так. В чем я совершенно не уверен. Что, из-за этого вы запретите мне поехать с моей дочерью на пару дней за границу? Это же получается плен! Вы хотите нас взять в заложники?! — с недоумевающей усмешкой воскликнул Гога.

В глазах у пограничников появился недобрый огонек. Тут показался Абдулов. Гога бросил на него умоляющий взгляд. Пограничники слегка растерялись.

— Здравствуйте! — позевывая, поздоровался Саша. — Что здесь происходит?

— Вот Джорджа с Зиночкой не хотят пропускать через границу, — отрапортовал Мартиросян.

— Почему? — поинтересовался Саша и удивленно уставился на пограничников.

Пограничница принялась объяснять, но Абдулов перебил:

— Это наш американский продюсер. И он едет по моей личной просьбе. Посмотреть наш репертуар и отобрать спектакли для гастролей в Америке. Вам понятно?

— Ноо… — начал было пограничник.

— Я не знаю, какая у вас тут возникла проблема, — продолжил Абдулов, — Но не выпускать американского гражданина с его дочерью?! Это же международный скандал! Поэтому давайте, давайте быстро звоните вашему начальнику!

Пограничники переглянулись. Один из них строго сказал: «Ждите здесь!» — и двинулся в сторону тамбура.

Жора крикнул вслед:

— Зовите! Зовите вашего начальника!

— Ну, блять, совсем идиоты! — тихо воскликнул Абдулов.

Пограничники стояли с недовольными лицами, уставившись на Гогу, бросая взгляды на Абдулова и Мартиросяна. Саша продолжал возмущаться.

— Совсем охуели, не выпускать американского гражданина. Сейчас все решим. Не беспокойся. Если надо будет, позвоню Славке, заместителю Рушайло. Подождите здесь, я сейчас, — сказал Саша и быстрым шагом пошел к себе в купе.

Прошло пару минут. Пограничник вернулся. По его лицу было видно, что ответ неутешительный.

— Извините, но вам придется сойти с поезда! Это окончательно! Мы не можем выпустить ребенка без визы! — безапелляционно заявил он, засовывая телефон в карман.

Гога похолодел. Он не мог проговорить ни слова, только с ужасом посмотрел на Жору.

— Одну минуту! — воскликнул Жора и спешно направился к купе Абдулова.

— Вы должны выйти прямо сейчас! Поезд отправляется! — настойчиво добавила пограничница. — Собирайте вещи!

Появились Шура и Христофорыч. На лице Саши была написана решительность и злость.

— Послушайте! Вы знаете, кто я такой?! — твердым голосом воскликнул Саша.

— Ну, конечно, знаем… — смутившись, ответила женщина. — Но…

— Тогда звоните опять вашему… кто у вас там главный?! — прервал ее Саша. — Или я соберу всю труппу и мы все выйдем из поезда. Прямо здесь! Прямо сейчас! Я вам это серьезно говорю! — уже не на шутку рассердившись, заявил он. — Я позову журналистов и объясню, почему сорвались наши гастроли! Не думаю, что кому-либо это понравится!

— Мы не можем больше будить… — возразил было пограничник.

— Будите! Будите, пока не поздно! А то ваш начальник проснется завтра без погон! Гарантирую! — безапелляционно крикнул Абдулов.

От такого напора пограничники совсем смутились.

— Ждите здесь! — скомандовал пограничник и вновь пошел в тамбур. Через минуту он вернулся с телефоном в руке.

— Никак! Вы должны сойти немедленно! Это приказ!

Абдулов, уже совсем раскрасневшись, протянул руку.

— Дай!.. Дай сюда! — резко воскликнул он и выхватил трубку.

— Доооброе утро, товарищ начальник! Это Александр Абдулов.

Саша повторил свои угрозы и добавил:

— Это будет настоящий международный скандал!

Он говорил с такой уверенностью и напором, с какими мог говорить только Александр Гаврилович. Уже через минуту Сашино лицо стало разглаживаться. Еще через пару секунд он улыбнулся и очень вежливо произнес:

— Спасибо! Не забуду! Личное приглашение от меня к нам на спектакль. Со всей семьей! Да!

С этими словами он сунул трубку уже совсем раскрасневшемуся и вспотевшему пограничнику.

— Бери-бери, начальник! — рассмеялся Саша, повернулся к Гоге и закатил глаза: — Ну, полные идиоты!

Выслушав указания, пограничник выругался и замахал рукой.

— Убирайтесь! Убирайтесь! Артисты! И чтобы эти двое, — указав на Гогу и на купе, — через пару дней вернулись! Понятно?!

— Так точно! — взял под козырек Христофорыч.

Абдулов похлопал Гогу по плечу:

— Все! Давай! Я пошел спать.

Зиночка так и не проснулась. Все это время она сладко спала. Поезд тронулся. Гога сидел на кровати в темноте разбитый. Дрожь охватила все тело. Наконец он не выдержал и разрыдался. Он всхлипывал как дитя, глотая горькие слезы и закрыв лицо. Как заключенный, которому только что отменили смертный приговор, он не переставал благодарить Господа Бога! Лишь теперь он осознал случившееся. Ангел-хранитель только что спас им жизнь.

Человек никогда не знает, кому Ангел-хранитель поручит выполнить свою миссию. С Сашей Абдуловым Гога познакомился через Мартиросяна, когда занимался проектом о судьбе Анастасии, младшей дочери Николая II. Студия NBC снимала суперуспешный сериал Unsolved Mysteries («Нераскрытые тайны») и искала новый материал. Гога предложил историю Анастасии, которая, по слухам, осталась жива после расстрела в доме Ипатьева. В Америке эта легенда была очень популярна благодаря Анне Андерсон, на протяжении десятилетий утверждавшей, будто она и есть Анастасия. О ней было написано множество книг и снят фильм с Юлом Бринером и Ингрид Бергман. За роль Анастасии Бергман получила «Оскара». Студии идея понравилась. Изучая материалы, Гога выяснил, что при обнаружении останков царской семьи сценаристом Гелием Рябовым и геологом Александром Авдониным в захоронении отсутствовало два скелета. Возможно, Анастасии и Алексея. Это еще больше подогрело интерес студии.

История Анны Андерсон началась в 1920 году в Германии, когда поздно вечером полицейский на Бендлеровском мосту увидел девушку, которая готовилась прыгнуть в воду. Он выхватил свисток и засвистел, чтобы остановить ее. Но тело камнем рухнуло в ледяную реку. Недолго думая, полицейский бросился за ней и вытащил бедняжку из воды. В те годы в Германии действовал закон: любого, кто пытался совершить самоубийство, в принудительном порядке отправляли в психиатрическую больницу. Что и произошло с Анной. Там некоторое время спустя одна из пациенток, фанатка семьи Романовых, рассматривая журнал с их фотографиями, вдруг с удивлением посмотрела на Анну и воскликнула:

— Я знаю, кто вы! Я вас узнала! Вы же Анастасия!

Анна ничего не ответила и тихо удалилась к себе в комнату. Слух о том, что Анастасия, возможно, жива и находится в больнице, быстро разлетелся среди русских эмигрантов. Оставшиеся члены царской семьи, среди них сестра царя Ольга Александровна и приближенные Романовых, сын врача Боткина и мадам Толстая, принялись по очереди навещать Анну, дабы своими глазами убедиться, что это действительно Анастасия. Мнения разделились. Многие наотрез отказывались признавать в Анне великую княжну. Но были и другие. На теле Анны было обнаружено множество ран от штыков — это соответствовало информации об истории убийства семьи. Другое невероятное совпадение — у Анны, как и у Анастасии, была врожденная деформация больших пальцев ног, известное в медицине как hallux valgus. Также у Анны с Анастасией совпало семнадцать точек на ухе. Уникальный узор, как отпечатки пальцев. В те годы в Германии было достаточно совпадения четырнадцати для установления личности. А здесь семнадцать! И, наконец, когда сын Боткина впервые встретился с Анной, та его сразу спросила: принес ли он картинки, которые они когда-то вместе рисовали на тему басней Крылова. По утверждению Боткина, об этом знали только он и Анастасия.

Споры велись долгие годы. В итоге все закончилось ничем, лишь появилось еще больше вопросов. Анна Андерсон умерла в 1986 году, унеся тайну в могилу. Когда были обнаружены останки Романовых, российское правительство подверглось жесточайшей критике со стороны мировой общественности — за непрофессиональное ведение раскопок и исследования останков. Больше всего доставалось за то, что русская сторона не удосужилась пригласить западных коллег для совместных работ по идентификации. Получалось, власть убила царскую семью во второй раз своим небрежным отношением к погибшим. В те годы у России средств для проведения каких-либо серьезных работ по исследованию останков не имелось. Да и не до того было. Поэтому останки законсервировали до лучших времен в екатеринбургской лаборатории, где одновременно располагался городской морг. Доступ туда был строго запрещен, особенно представителям прессы. Тогдашний госсекретарь США, Джеймс Бейкер, во время своего визита в Екатеринбург пообещал Ельцину помочь с исследованием останков и прислать светил судебной антропологии из США. Но мандат Буша-старшего закончился, правительство поменялось, и обещание так и осталось обещанием.

Студия поставила условие. Она финансирует проект, включая приезд группы ученых. Но лишь в том случае, если местные власти дадут гарантию не только для работы специалистов, но и для съемок внутри лаборатории. В этом и заключался весь эксклюзив! Гога связался с Авдониным и объяснил ситуацию. Соблазн для российской стороны был огромным. Когда еще подвернется такая возможность?! Притащить из Америки знаменитых ученых, да еще на халяву. Доказать всему миру, что не варвары же!

— Власти дали добро, — заявил Авдонин по телефону.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Гога.

Подтверждение попросил прислать телеграммой. Антрополог с мировым именем, профессор Мейплс предложение принял с трепетом. Даже выдающемуся ученому такой шанс давался раз в жизни. Гога со съемочной группой, оскароносцем-режиссером Джоном Джозефсоном и учеными, отправился снимать самый важный проект в своей жизни. Но на сердце почему-то было неспокойно. «Кто знает, что там еще можно ожидать от этих бывших коммуняк?» На всякий случай еще в Москве в гостинице Гога решил заручиться поддержкой Мейплса, зная, что для русской стороны этот сегмент работ будет самым важным.

— Работаем только в том случае, если с русской стороны будут выполнены все взятые обязательства. При каком-либо сбое или смене обстоятельств пакуем чемоданы и возвращаемся.

При этих словах у Гоги, как говорится, опустилась матка. Профессор заверил — он полностью поддерживает такую позицию! Но Гоге что-то подсказывало — все наоборот. Ведь для Мейплса этот проект — венец всей карьеры!

В Екатеринбург прибыли поздно вечером. В аэропорту их встретили на автобусе и отвезли в гостиницу. Там их ждал директор лаборатории Николай Неволин и еще несколько человек. Поприветствовав «дорогих гостей из далекой Америки» и, произнеся все нужные слова, Неволин обронил фразу, от которой сердце у Гоги почему-то забилось быстрее обычного.

— Даже не можете себе представить, как нам приятно и важно видеть вас здесь! В нашем прекрасном городе. В такие тяжелые времена. Особенно в таком составе!

— Нам тоже очень приятно, — любезно ответил Гога и продолжил: — У нас расписание очень жесткое. Надо проделать массу работы. Каждая минута на счету и стоит больших денег. Это Голливуд! — усмехнулся Гога. — Поэтому хотелось бы не терять времени и начать уже завтра.

— Что касается нас, — бодро поддержал Неволин, — мы, как говорится, полностью за! Все пойдет, как запланировано. Уверяю вас. Ну, может быть, с маленькими отклонениями… Но о них мы поговорим завтра. (Именно при этих словах сердце забегало.) А сейчас вам лучше поужинать и хорошо выспаться! Путь из Америки длинный. И вы наверняка очень устали.

Гога осторожно взял Неволина под руку.

— Можно вас на минуточку, — и отвел в сторону. — Эээ… Скажите… а что вы имели в виду под «маленькими отклонениями»?

— Георгий Борисович… не стоит беспокоиться! Завтра я вам все объясню!

— Нет, нет… — настоял Гога. — Я хочу быть в курсе сегодня, если вы не против. Я такой человек, которого неизвестность ужасно мучает. Предпочитаю знать о возможных проблемах сразу. Поэтому, прошу вас, объясните, о каких таких «маленьких отклонениях» вы упомянули.

Неволин вдруг занервничал и слегка покраснел. Наклонившись к Гоге, тихо, с большим чувством сожаления он сообщил:

— Георгий Борисович… эээ… наши городские власти, включая губернатора, еще раз проанализировали ситуацию… Ииии… решили в съемках внутри лаборатории вам все же отказать. Нет, ученые могут работать без проблем! А вот вам… Такой шум развели, на всю Ивановскую, эти безответственные СМИ! Как будто мы здесь какие-то звери! Даже не разобравшись! Но вы можете снимать все вокруг. Где вам угодно! Только не внутри. Мы вот уже больше года никого даже близко не подпускаем к лаборатории.

Гога слушал очень внимательно. С каждым словом Неволина кровь в висках пульсировала все сильнее, челюсть перекосило. Он почувствовал, что еще немного и упадет в обморок.

— И вы это называете «маленькими отклонениями?» — выдавил из себя дрожащим голосом Гога, и мороз пополз по спине. — Серьезно? Вы хоть понимаете, что говорите? У нас же весь проект построен именно на этих сьемках! — не в силах сказать громче, прошептал Гога.

— Мы все завтра выясним. Да вы не волнуйтесь, Георгий Борисович! Мы во всем разберемся! Я сам, знаете… в каком положении оказался. И перед вашими коллегами теперь придется краснеть. Но без слова сверху… — и Неволин с трепетом указал пальцем в потолок, — сами понимаете, я бессилен.

Гогина нижняя челюсть слегка затряслась.

— Вы понимаете, что сказали? Это же огромные деньги! Сотни тысяч долларов. Весь проект был профинансирован только потому, что я получил от вас гарантию — разрешение снимать внутри получено! В этом же весь эксклюзив! У нас ваша телеграмма!

— Все понимаю. Но я-то тут при чем?! Вы же должны и меня понять. Я сам такое решение принять не могу.

— Я заплачу!

— Нет-нет! Что вы! Мы завтра во всем разберемся!

— Завтра воскресенье. И где мы будем искать этих ваших руководителей? — взволнованно спросил Гога.

— Зам всегда на месте! Даже по воскресеньям. А он правая рука…

— Хорошо. Спасибо, — ответил потрясенный Гога и направился к оскароносцу режиссеру.

Теперь надо было срочно решить, как действовать дальше. «Мейплсу ничего не скажу. Ни слова! Для него этот проект — венец карьеры. Если понадобится, он сдаст всех с потрохами, даже глазом не моргнет, лишь бы прикоснуться своими трясущимися пальцами хотя бы до одной косточки царя. По роже вижу». (Поэтому, когда Мейплс поинтересовался, о чем он говорили с Неволиным, Гога соврал.) Подсев к режиссеру, Гога прошептал:

— Джон, у нас большая проблема, — и пересказал разговор с Неволиным. — Только никому ни слова. Особенно Мейплсу. Нам надо понять, что делать дальше.

Джон был вне себя.

— Если не дадут снимать, то Мейплса русским не отдадим! Даже если его придется связать!

После этих слов у Гоги слегка отлегло. Во всяком случае, он теперь не один. С Неволиным договорились встретиться в 10 часов утра в фойе гостиницы. Гога еще раз постарался подкупить Неволина, но безрезультатно. Всю ночь Гога не мог сомкнуть глаз, только под утро вырубился на пару часов. Этот проект был важнейшим в его жизни! Если будет прокол, то вся карьера полетит к чертям.

В одиннадцать часов утра Гога, Джон и Неволин уже сидели в кабинете у замгубернатора. Тот их очень любезно встретил, раздал свои визитные карточки и попросил секретаршу принести чай и кофе. Затем принялся внимательно выслушивать. Не понимая «в чем, собственно говоря, проблема у «дорогих американских гостей». С Джоном Гога договорился, что об отступлении даже речи быть не может. Будут настаивать на том, что им было обещано. Если понадобится, созовут СМИ, включая зарубежные, и проведут пресс-конференцию прямо на лестнице, перед зданием мэрии. Опустив любезности, Гога заявил:

— Вы нам гарантировали съемки внутри лаборатории. Именно поэтому мы здесь. Как видите, всей командой. Прямо из Америки, как договаривались. У меня ваша телеграмма. Думаю, вы меня поймете и не осудите, если я скажу, что, покуда не решим эту проблему, мы отсюда не сдвинемся. Если надо будет, созовем пресс-конференцию прямо перед вашей мэрией.

Сделав паузу, Гога продолжил:

— Помните, как советские войска стояли под Сталинградом? Так вот и мы будем здесь стоять до победного конца, пока не решим эту проблему.

Зам рассмеялся. Такой пылкости и такого заявления он, видимо, не ожидал. Слегка прищурив глаза, он с любопытством посмотрел на Гогу.

— Да вы не горячитесь, господин Пусеп! Мы сделаем все, что в наших силах.

Затем неожиданно добавил:

— А вы можете мне показать телеграмму, о которой упомянули? Я что-то не припоминаю, чтобы мы такое посылали. Машенька! — крикнул он секретарше, голова которой тут же появилась в дверях, — вы что-нибудь знаете о телеграмме, которую мы якобы посылали в Америку?!

Та пожала плечами и сделала недоумевающее лицо. Телеграмма была у Гоги в кармане. «Как чувствовал!» Вытащив, он с многозначительным видом протянул ее заму.

— Вот, пожалуйста!

Зам быстро пробежал глазами по тексту.

— Хм… Дааа… Действительно… Георгий Борисович, я постараюсь поговорить с губернатором… Но смогу это сделать только завтра. Сегодня воскресенье. Я даже не знаю, где его искать.

«Врешь», — подумал Гога и посмотрел заму прямо в глаза. Тот, видимо, прочитал его мысли.

— Возможно, он где-нибудь на рыбалке. Начальство ведь тоже имеет право на отдых, — ухмыльнулся зам. — Хотя бы раз в неделю.

— Я вас очень прошу. Найдите его, пожалуйста, сегодня, — гробовым голосом сказал Гога и продолжил: — Я потратил пятнадцать лет своей жизни, чтобы оказаться здесь в качестве продюсера. А вы хотите поставить под удар не только наш проект, но и всю мою карьеру. Никто мне там этого не простит. И не поймет. Можете быть в этом уверены. Поэтому, прошу вас, найдите вашего главного сейчас. А я за непойманную рыбу готов возместить. Валютой.

Зам вновь рассмеялся.

— Деньги, деньги, деньги. У вас там, на Западе, все исчисляется только в деньгах… А как же человеческие отношения, Георгий Борисович? — вкрадчиво спросил он, встал и кивком показал Неволину отойти в сторону.

Возвратившись, он сел на свое место и посмотрел на Гогу многозначительным, но уже приветливым взглядом.

— Александр Петрович вам все объяснит. Всего доброго! Было приятно познакомиться!

Гога вопросительно посмотрел на Неволина. Тот засуетился и замахал рукой в сторону выхода. Затем торопливо прошептал, выходя из кабинета:

— Зам дал добро! Но неофициальное. Так что работайте. Но только тихо и побыстрее!

У Гоги гора с плеч свалилась! Он посмотрел на Джона и радостно подмигнул. Спускаясь по лестнице, Неволин вдруг замялся.

— Георгий Борисович… ааа вот то, что вы вчера предлагали… Теперь, можно будет получить?

— Ну, вы даете, Александр Петрович! — воскликнул Гога и остановился. — Когда я вам вчера предлагал, чуть ли не на коленях стоял перед вами, вы отказались. Мол, не смеете. Еще и пальцем вверх ткнули. А теперь, когда дело сделано, причем без вашей помощи, спрашиваете, можно ли получить. Не знаю. Посмотрим. Но в том, что это уже будет другая сумма, можете не сомневаться!

— Да мне хоть что-нибудь. И то хлеб!

Перед началом съемок Гога пошел один в лабораторию, где хранились останки. Сторож открыл ему дверь и провел в комнату, которая напоминала большую, светлую больничную палату. Поднимая одну за другой полукруглые, сделанные из толстого прозрачного пластика крышки, сторож объяснял, кто где лежит.

— Вот царь-батюшка. А вот Александра Федоровна…

Останки были разложены на столах, косточка к косточке, образуя скелеты, и походили на музейные экспонаты, создавая чувство нереальности. Трудно было поверить, что он наедине с царской семьей в этой простой светлой комнате. Наедине со свидетельством одной из самых больших трагедий XX века. «Саркофаги», как их называли, состояли из пластмассовых крышек и обычных столов, покрытых белыми простынями, на которых было разложено то, что осталось от этих людей. «Невероятно! — с грустью и одновременно с восхищением думал Гога, проходя мимо каждого стола. — Возможно ли это? Сам Николай II лежит здесь. Такой маленький и беспомощный. Такой беззащитный. Просто не верится! И царица… И дети… И Боткин… Такие же. Все такие беспомощные. А когда-то они владели миром! Говорили, смеялись, думали, переживали… А сейчас — ничего. Молчание. Лишь оглушительная, мертвая тишина. И этот свет из окон, наполняющий комнату… Как будто на небесах… Как будто во сне… И я тоже когда-нибудь буду таким же… Буду так же лежать. Молчаливый и совсем неприметный. Словно меня никогда и не было».

На простынях рядом со скелетами лежали небольшие осколки костей. И вдруг перед его глазами возникла картина. Настолько яркая и четкая, что он даже вздрогнул! Он представил, как кто-то перекладывает останки на другой стол, а освободившуюся простыню берет и просто вытряхивает! И эти маленькие фрагменты, на которые он сейчас уставился, оказываются на полу, затем под метлой и, наконец, в мусорном ведре этого огромного городского морга. И ему вдруг стало их так жаль! Рука невольно потянулась в их сторону. Схватив несколько, он оглянулся и быстро засунул в карман. Хоть он и почувствовал себя ужасно, но воришкой себя не считал. Он даже подумал, что уже оправдан перед лицом присяжных, молча лежащих и наблюдающих за ним. Чьи именно фрагменты он только что взял, было неважно. Ведь все, что здесь находилось, даже самая маленькая пылинка, представляло собой историю и сам дух невероятной трагедии, которая свершилась в этом мрачном городе. Вернувшись в гостиницу, Гога пришел в ужас. «Куда все это девать! Куда прятать!» Ему казалось, что все уже спохватились и ищут те самые кусочки! Ищут его! Этого негодяя! Не придумав ничего лучше, Гога спрятал все это добро в пластмассовую баночку от витаминов. «Сюда точно никто не полезет», — заключил он и плюхнулся на постель.

Съемки продолжались неделю. Все это время Гога вздрагивал и потел при одной только мысли о баночке во внутреннем кармане пальто. Даже когда они возвращались домой, он всю дорогу не находил себе места! Не мог ни о чем думать, кроме баночки! То, что он везет Романовых в баночке от витаминов, не укладывалось в голове. Его мучила мысль, что он совершает ужасное кощунство! Покуда не осенило: «Передам это Русской православной церкви в Лос-Анджелесе! Конечно! В храм Покрова Пресвятой Богородицы!»

В храме сначала отнеслись к этому предложению настороженно. Но, когда Гога предоставил материалы и доказательства со сьемок, сомнения развеялись. Какому-то умельцу заказали небольшой ковчег со стеклянной крышкой, куда поместили кусочки реликвий. Ковчег поставили под иконой царственных страстотерпцев. И только после этого у Гоги окончательно отлегло от сердца. Успокаивала и мысль, что эти частицы наверняка были бы утрачены навсегда. Гога их сохранил. Сохранил частицу истории!

Материалы съемок на студии произвели фурор. Теперь студия хотела установить, действительно ли Анна Андерсон — Анастасия. В госпитале, где умерла Анна, после операции остались образцы ее тканей. Принц Филип, муж королевы Елизаветы, был прямым родственником Романовых по материнской линии и согласился сдать кровь для теста ДНК. Скотленд-Ярд предоставил свою лабораторию для проведения экспертизы. Тайна века вот-вот должна быть раскрыта. Гога читал в отчете Юровского, руководившего расстрелом царской семьи, что от двух тел избавились и сожгли, чтобы ввести в заблуждение тех, кто в будущем может найти захоронение.

— Двух тел будет не хватать для подтверждения, что это Романовы.

«Какой дьявольский ум», — подумал Гога, читая строки Юровского. Но как раз эта запись и дала повод для рождения теории, что, возможно, Анастасия осталась жива. Генетический тест из Скотленд-Ярда наконец пришел и оказался негативным! Анна Андерсон не Анастасия! При дальнейшем расследовании выяснилось, что эта женщина просто больной человек. Сама уверовавшая в выдуманную историю и в течение десятилетий убеждавшая в этом весь Западный мир. Анна на самом деле оказалась Франциской Шанцковской. Простой полькой, когда-то работавшей на заводе. Но совпадений с Анастасией было такое количество, что не поверить в ее историю было почти невозможно. Гоге выпал жребий этот миф развеять. Серия прошла с огромным успехом по всему миру, возбудив новый интерес к судьбе Романовых. Вследствие этой и множества других работ, проведенных уже в России, 17 июля 1998 года, в 80-ю годовщину расстрела, останки семьи Романовых обрели покой в семейной усыпальнице — в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Так, сам того не ожидая, Гога стал маленькой частицей истории.

Работы прибавилось. В остальном его жизнь продолжалась без какой-либо определенной цели и смысла. Он больше болтался. Продолжал плыть как лист по течению. Куда оно, туда и он.

В Таллинне они провели пару дней. Зиночка тусовалась с Алферовой. Та даже купила ей куклу Барби. Следующая остановка была Прага. Там их ждали Игорь и Таня. У них было двое детей. Мальчик и девочка. Девочка Алиса оказалась ровесницей Зины, и они целый день проводили вместе. Гога решил побыть здесь, немного отойти и очухаться. В знак благодарности за внимание и гостеприимство он купил Алисе такую же куклу, как у Зины.

— Я была в шоке! Не могла поверить, что ты мог так поступить! Купить такую же Барби, как у меня! — спустя годы воскликнула Зина. — Для меня это была настоящая трагедия! Я не могла тебе этого простить несколько лет!

Теперь надо было собраться с мыслями и решить, что дальше. Америка всплывала как первый вариант. Но в Черногории был дом. Таня подарила ему молитвенник. Теперь это был, пожалуй, единственный источник надежды, к которому он мог обратиться. Он должен был верить и молиться. Последние события потрясли его до глубины души. Показали всю хрупкость жизни. Но одновременно дали понять, что за ними кто-то стоит. Оберегает. Не дает погибнуть. Слишком много всего произошло, чтобы в это не поверить. Денег оставалось немного. Сил еще меньше. Подумав пару недель, Гога решил в пользу Черногории. Не так далеко. И дом там. Нужно прийти в себя. Набраться сил. Любая ошибка теперь может обернуться крахом. А на руках Зина, которой только четыре годика.

Маму Гога не видел уже тринадцать лет. События, которые потрясли Союз, наконец, дали шанс увидеться. До этого он даже боялся под своим именем сниматься в фильме, чтобы не создать проблемы маме.

Сандра перед его отъездом безумно нервничала.

— Рига — это город, где я родился! Ничего со мной там не случится!

В Риге он остановился в гостинице «Интурист». В те годы иностранцам селиться у родных было еще запрещено.

Они сидели в его номере и долго обнимались. Зина не переставала плакать, все всматривалась и всматривалась в его лицо. Как тогда, много лет назад, на вокзале.

— Сынынька… Кровиночка моя! Неужели это ты?! — шептала Зиночка. — Неужели я тебя опять вижу?! Сыночек! — гладя его по лицу и целуя, продолжала Зина. — Какой же ты у меня стал взрослый.

Гога смотрел на нее и не мог наглядеться. Положил голову ей на грудь и обнял за талию.

— Все хорошо, мама. Все нормально, — и слезы невольно катились по щекам.

Они просидели так несколько часов. Не в силах поверить, что вновь вместе. Что могут обняться и прижаться друг к другу, как когда-то давным-давно.

— Я для тебя приготовила копченого угря и оставила у Татьяны Николаевны в холодильнике, — сообщила Зиночка. — Мой что-то барахлит. Завтра Леночка тебе его принесет. Это дочка тети Тани. Она уже скоро станет врачом! — с гордостью добавила Зиночка.

— Мама! Какого угря?! Ты же знаешь, я это не ем!

— Вот ты мой дурачок! Это же деликатес! Его днем с огнем не найдешь!

— Ой, мамуля! Ты что, забыла, я твои деликатесы никогда не ел. Бррр! И бифштекс тартар тоже. И сырые яйца, которые ты меня заставляла пить, тоже никогда не пил. Забыла?!

Зиночка рассмеялась грудным смехом.

— Вот дурачок! Ну, все равно. Она принесет, а ты уже сам решай, есть тебе или нет.

— Лучше возьми его себе. Ты же обожаешь такие вещи.

— Вот еще! — строго посмотрев на него и вскинув дугой правую бровь, воскликнула Зина.

Она всегда так делала, когда хотела показаться строгой, что у нее никогда не получалось. Этот взгляд он любил с детства. Она становилась такой красивой! Зиночка сильно пополнела, но теперь казалась еще меньше, чем раньше. Ее глаза улыбались, но в них виднелась давно застывшая боль. Он знал, что эта боль — результат их долгой разлуки. Он крепко обнял ее и поцеловал.

— Я люблю тебя, мама!

Мамино тельце только вздрагивало в ответ.

Лампочка погасла.

— Мама… — тихо сказал Гога на следующий день.

Зина бросила на него быстрый взгляд.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, где Наташа.

Гога кивнул.

— Ее мама часто вспоминала тебя. Особенно перед смертью. Не могла простить мужу, что тот всеми силами препятствовал вашим отношениям. Может быть, ревновал дочь-красавицу? Кто знает. А мама переживала. Все повторяла: «У них настоящая любовь. Я это чувствую. Такое бывает раз в жизни».

— Я хочу ее увидеть.

Зина ничего не ответила. На следующий день она сообщила, что Наташа отдыхает на озере со своим молодым человеком, и даже узнала адрес.

— Но это же неудобно, Жорочка. Она там не одна… А с парнем…

— Неважно. Я все объясню. Он поймет. Я просто хочу ее увидеть. Вот и все. Я этого ждал столько лет.

Они взяли такси и отправились к озеру. Нашли дом и от соседей узнали, что Наташа с парнем отправились на лодке по озеру и когда вернутся, неизвестно. Прождали, сидя на крыльце, пару часов. Наташа не появлялась. «Как странно, — подумал Гога. — Даже сейчас… С ней всегда так получалось. Не складывалось с самого начала».

— Давай сделаем фотографию и оставим здесь, перед дверью, — предложил Гога.

Они сфотографировались, прислонили полароид к двери и уехали. Через несколько часов в его номере раздался звонок. Это была Наташа.

Она повзрослела. Это уже была не та девушка, которую он когда-то оставил, но молодая, красивая женщина. Она показалась ему крупнее и выше, чем была раньше. Плечи костлявее, чем тогда, когда он ее впервые обнял. Но глаза те же. Зеленые, как изумруды. И улыбка та же. Как у молодой Софи Лорен. Возбужденная, как прежде, когда она на него смотрела. Они провели вечер и полночи вместе. От перелета и смены времени Гога устал до смерти. Закончив свое дело, просто вырубился. Сквозь сон он услышал:

— После стольких лет! Ты просто заснул!

Затем он услышал звук захлопывающейся двери. В ту ночь все закончилось. Как отрезало. Гога почувствовал внутри пустоту. Он не мог поверить, что такое возможно. Столько лет страданий и мучений. И вдруг раз — и свет погас.

Правда, потом Гога узнает, что во время родов Наташа в полубреду будет выкрикивать его имя.

Позвонила администратор и сообщила:

— К вам гостья. Пожалуйста, спуститесь для оформления пропуска.

Внизу стояла девушка с коричневым бумажным пакетом в руках. Увидев Гогу, она покраснела до ушей, застенчиво улыбнулась и поздоровалась. Затем протянула пакет.

— Лена не смогла прийти, и мама попросила меня передать вам это.

— Аах!.. Даа… — замешкался Гога.

— Это, по-моему, угорь. Зиновия Андреевна оставила его у нас. У нее там что-то с холодильником…

— Да, да… Я знаю. Она мне говорила. Спасибо.

Наступила неловкая пауза. Помявшись, Гога улыбнулся и радостно воскликнул:

— Ну, что мы здесь стоим?! Давайте поднимемся ко мне!

— Нет-нет!.. Я, пожалуй, пойду, — покраснев еще сильнее, ответило молодое создание.

— Да что вы! На минуту! Посмотрите, где я расположился, — весело добавил Гога и рассмеялся.

Войдя в лифт, Гога не мог оторвать от нее глаз. Какое-то сильное и странное чувство овладело им. Спокойное, даже немного холодное, но одновременно безумно влекущее. Бывают встречи, которые не должны происходить. Потому что в некотором смысле они не естественны. Ей было от силы семнадцать. Выше среднего роста, стройная, с длинной, роскошной темной косой, с большими, карими, серьезными глазами. Она держала спину и голову прямо. Не высокомерно, а прямо. Взгляд был таким же. Прямым и спокойным. От нее веяло внутренним достоинством. Но что поразило Гогу больше всего — она была невероятно похожа на него самого в молодости! Как будто перед ним стоит родная сестра, которую он встретил впервые. Таня была младшей дочкой Татьяны-старшей, которая смолоду была прикована к инвалидной коляске в результате какой-то тяжелой болезни. Тем не менее она вышла замуж — за простого, добродушного работягу, и у них родились две здоровые девочки. Зина дружила с семьей уже несколько лет и очень любила Таню младшую. Сестры были настолько разными внешне и по характеру — с трудом верилось, что они от одних и тех же родителей. Одна — темноволосая красавица, глядя на которую кровь стыла в жилах от восторга. Другая — белобрысая, с редкими волосами, водянистыми голубыми глазами, в очках и с костлявой, неуклюжей фигурой. Одна вела себя как молодая княгиня. Другая — как голодная лисица, готовая на все, лишь бы урвать кусок. Единственное, что объединяло сестер, это полное отсутствие лени и очаровательная улыбка. Дисциплина, с которой мать их воспитывала с детства, была почти военной.

Зиночка оставалась непоправимо наивной даже в преклонном возрасте. Лукавство, холодный расчет, особенно в дружбе, для нее были немыслимы. Помимо дружбы, у Зины с девочками сложились, так сказать, деловые отношения. Зина работала поваром на грузовых судах, ходивших за границу. В советские времена это означало, что она имела доступ к дефицитным товарам, которые пользовались огромным спросом. Выручка от таких дефицитов могла в несколько раз превышать годовую зарплату рабочего. Зина давала сестрам товар на реализацию и получала за него заранее оговоренную сумму. Насколько эта сумма была справедливой, ее не интересовало. Она даже знать не хотела! Главное, чтобы все остались довольны. Старшая сестра после несчастной любви с женатым профессором уже заканчивала медицинский институт. Вера в то, «что жена не стена и ее можно подвинуть», не оправдалась и будущую докторшу все чаще стали посещать мысли о лучшей жизни за кордоном, возможно, даже в Америке. Татьяна-старшая дочь понимала и поддерживала. Намучившись с «бесплатной советской медициной» и отношением к инвалидам, она давно уже задумывалась о будущем дочерей. Зиночка своими рассказами о «любимом сыночке» в Америке лишь усиливала этот мыслительный процесс. А упоминание, что в браке нет детей, только подстегивало надежды. Отец в доме был не указ. Его дело — приносить зарплату. Об остальном его не спрашивали. Все, кроме Танечки-младшей, любимой доченьки, которая очень любила папу и переживала за него. Как уже сказано, Танечка-младшая нравилась Зине. Наверное, в глубине души она бы хотела иметь такую невестку. Но не дай Бог даже подумать о таком! Гога женат! И гораздо старше Тани! Хоть Зина и подозревала, что у него брак несчастливый… «Но это неважно! Муж и жена — одна сатана. Сами разберутся!» Поэтому Зиночка ограничивалась лишь фотографиями, которые не уставала показывать своим «близким друзьям».

— Вот новая вилла в Лос-Анджелесе. А вот они в Париже. А это уже Нью-Йорк — на Новый год! А вот новенький мерседес, который, как он сам выразился, «не мог не купить».

Конечно, Зиночка по простоте душевной даже не подозревала, какие чувства разжигает в сердцах слушательниц, которые только вздыхали и ахали, рассматривая фотографии. Таня-старшая скромно улыбалась, опустив голову и отводя взгляд. И все были «безумно счастливы» за Гогу!

Гога не знал, как себя вести. Знал только, что его безумно влечет к этой молодой особе. Она ему не просто нравилась, он теперь лишь о ней и думал! Он ее уже страшно хотел и ничего не мог с этим поделать. (Люди не понимают, насколько гормоны управляют их судьбами!)

— Это плохо! Это очень плохо, Георгий Борисович! — проводя руками по лицу, шептал себе под нос Гога. — Ты женатый человек. Это юное существо тебе не пара. И ты это прекрасно знаешь! Размечтался!

Каждый раз, когда они виделись, его начинало трясти мелкой дрожью. И что хуже, Гога стал замечать — он ей тоже небезразличен. Зина это заметила и, строго посмотрев на него, пригрозила пальцем.

— Не вздумай!

Он всеми силами старался стряхнуть это наваждение, но оно было сильнее его. Как-то вечером они просидели в гостиничном баре допоздна. Таня перепугалась. Ей срочно надо было домой! Когда он ее провожал по ночному городу, они зашли на мост через Даугаву, разделяющую Ригу на две части. Они остановились посередине. Яркая луна отражалась в воде и освещала их. Не выдержав, Гога притянул ее к себе и поцеловал. Она не противилась и ответила ему таким нежным и сладким поцелуем, что у него закружилась голова, а в глазах потемнело. В парадной он ее уже засыпал ласками и поцелуями. И это были такие ласки и поцелуи, о которых он уже давно забыл! И она позволяла ему это делать! Порывисто вздыхала, но держала коленки крепко вместе, не давая ему улететь в блаженстве слишком далеко.

Это было очень плохо! Но попробовав ее раз, он хотел ее все больше и больше! Наступила последняя ночь перед отъездом. Утром он возвращался в Америку. С мамой уже попрощался. Вечером пригласил девочек в ресторан, где они прекрасно провели вечер. Лена уехала первая, оставив их наедине. В гостиницу в такое время гостей уже не пускали. Все, что он сделал, это поцеловал Таню на прощание, посадил в такси и отправил домой.

В самолете он сидел и только мотал головой. «Дааа… дружок. Ну, ты даешь… Мозгов совсем нет. Благодари Бога, что на этом все закончилось. Что бы было? Ты хоть об этом подумал?! Сандра. Дом. Бизнес. Друзья. Целая жизнь в Америке! А если бы она забеременела?! Что тогда? Развод? Новая семья? Жизнь с пустого листа? С совершенно незнакомым тебе человеком?!» Гога закинул руки за голову и закрыл глаза. «Ты просто сумасшедший. Испортил бы жизнь такой прекрасной девчонке. Двадцать один год разница! Ты в своем уме?! Уххх! Слава Богу, ничего не произошло! А ведь могло. Еще как могло! Если бы не эти долбаные советские законы. А пустили бы в гостиницу… Тут уж прощай невинность!»

Зиночка в Америке

Палм Спрингс

Новый год

в Лос-Анджелесе

Последняя поездка

по Калифорнии

Прощайте, мои любимые

Без комментариев

Зиновия

1923–1989

Александр Абдулов

Съемки «Анастасии»

Во время съемок

Кира

Роковой взгляд

У соседа на даче

А ведь все было так хорошо

Спи, мой мальчик, спи

Черногория

Новое место обитания

Беглецы

Черногория — Петровац

Бог послал меня в Черногорию

Сонечка

воспитательница

Как жаль, что братик так далеко

Здесь тепло. Но шуба для девушки никогда не бывает лишней

Первый класс

Никогда не замечал, что ты была такая толстенькая

Первая за 10 лет встреча с братом

Как хорошо быть восемнадцатилетней

Ну, да, красивая…

Но и главный редактор журнала мод

Да, многое было…

Любимый друг

Николо Гвозденович Гвоздо

За работой

Чистая Сонечка

Соня

Во всем такая прямая — как стрела

Венчание

Свидетели перед Богом. Гвоздо с супругой Славицей

Счастливые браки создаются на небесах

Прошел год. Мама собралась в Америку. Сандра не находила себе места.

— Что с тобой?! — недоумевал Гога. — Что ты как будто с ума сошла? Ведь у вас же прекрасные отношения. Она даже тебе стихи посвятила! А ты ей открытки посылала на праздники.

Но Сандра не успокаивалась. В нее как будто бес вселился. Зина иногда звонила Гоге с телефона своей подруги Татьяны. Лена каждый раз умудрялась взять трубку.

— Мы тоже приедем вас навестить, Георгий! Как только соберем денег. Вот увидите! Вот вам Таня, — и она совала трубку сестре.

С Таней разговор не получался. Они обменивались несколькими фразами, и на этом разговор заканчивался. Но Лена опять хватала трубку.

— Мы серьезно хотим приехать, Георгий!

Гога не знал, что ответить. Изображал из себя джентльмена.

— Конечно, конечно… Буду рад…

— А я не шучу! — повторяла Лена.

— И я не шучу, — врал Гога.

«Этого еще не хватало!» — с раздражением думал он. Он уже остыл и был счастлив, что не совершил огромнейшую глупость в своей жизни. Размышляя об этом, он поражался. «Какая же природа волшебница! От одного только взгляда, прикосновения заставляет терять рассудок. Ей нужно бесконечное продолжение жизни. Она хочет детей! Продолжения сознания. Без которого нет мира, созданного Творцом! Нет звезд и безграничной Вселенной. Нет солнца и луны. И для этой цели она подчиняет всех и вся, отключая волю и рассудок. Заставляя делать то, что ей необходимо. Проходит время и, добившись цели, магия исчезает. Как весенний туман. Удивительно!»

Сандра нервничала не зря. Первые часы знакомства с Зиной прошли слегка натянуто, но пристойно. В присутствии Сандры все всегда чувствовали себя напряженно. Это был ее особый дар. Поэтому их уже давно перестали приглашать в гости или на какие-нибудь праздничные мероприятия, где собирались эмигранты.

Мама выспалась и на следующий день принялась осматривать дом.

— Сыночек, а сколько здесь комнат? — переходя из одной комнаты в другую, спросила Зина.

— Семь.

— И все это только для вас? — удивилась Зина.

— Да, мам, только для нас. И для тебя.

— Но это же чересчур. Как можно жить в таком большом доме?

— Привыкнешь, мамуля. Не беспокойся.

Зина, которая не могла сидеть без дела, сразу принялась убирать. Где-то на полпути она остановилась, подошла к Гоге и тихо спросила:

— А почему у вас такая грязь, сына? Твоя Сандра, что, совсем не убирает? Пыль повсюду… — и с новыми силами продолжила чистить.

Когда Сандра вернулась и увидела Зину за чисткой, она вся покраснела и, чуть ли не задыхаясь от возмущения, воскликнула:

— Почему она чистит мой дом?! Я сама знаю, как это делать! Почему ты ей это позволил?!

— Ты что, сумасшедшая?! — разнервничался Гога. — Она просто хочет помочь!

— Мне помощь не нужна! — взвизгнула Сандра.

Подошла к Зине, вырвала у нее из рук тряпку и тут же принялась драить мраморный стол, да с таким остервенением, будто хотела протереть в нем дырку, ткнувшись носом в поверхность. Зина смутилась и с удивлением посмотрела на Гогу.

— Я что… сделала что-то не так, сына? — тихо спросила она, хлопая своими детскими глазами.

— Да нет, мама! — посмотрев на Сандру недобрым взглядом, сказал Гога. — Она просто не хочет, чтобы ты беспокоилась! Правда, Сандра? Она сама уберет! Видишь, как старается, — добавил Гога, прикусив губу.

Он взял Зину под руку и повел на кухню. Оглядываясь в недоумении на Сандру, Зиночка растерянно сказала:

— Хорошо, сыночка. Как скажешь, — и принялась мыть посуду.

Это было ошибкой номер два! Когда Сандра вошла на кухню и увидела это, она вытаращила глаза, подошла к Зине, нервно хихикнула и воскликнула:

— Что вы делаете?! Я могу и без вашей помощи!

Затем посмотрела на Гогу возмущенным взглядом, который говорил: «Я не понимаю, что здесь происходит?! Это мой дом!»

Этот эпизод налаживанию дипломатических отношений, конечно же, не способствовал. Теперь Сандра ревностно сопровождала Зину повсюду и подозрительно наблюдала за всем, что она делает в доме.

— Странная она какая-то, — жаловалась Зина. — Может быть, я не вовремя приехала?

— Мама! Да что ты такое говоришь?! Она просто немного чудная и нервная. Вот и все. Боится, что ты займешь ее место, — рассмеялся Гога. — Станешь хозяйкой дома вместо нее! Ха-ха-ха!

— Ну, в таком случае я больше не буду. Но тогда пусть сама убирает! А то пыль как была повсюду, так и осталась! — в сердцах воскликнула Зина.

Но, конечно, Зиночка тайком все же продолжала убирать. Сандра, узнав об этом, закатила Гоге истерику.

— Она что, думает, я плохая хозяйка?! Я бы в ее доме себя так не вела!

— В ее доме?! Это и есть ее дом! Она моя мать! И я не видел ее много лет!

— Ты видел ее в прошлом году! И это не ее дом! А наш!

— Уууххх! — прошипел сквозь зубы Гога. — Послушай, Сандра! Только не выводи меня из себя! Хорошо?! А то это очень плохо закончится. Запомни! Ты жена! А она моя мать! Которая меня родила и воспитала, посвятила мне всю свою жизнь! Поэтому не вздумай омрачать ее присутствие здесь своими глупостями. Поняла?!

Сандра в слезах убежала в спальню.

— Сыночек, что происходит? — взволнованно спросила Зина. — Я что, принесла раздор в ваш дом?

— Мама! Какой раздор?! Этих раздоров у нас каждый день миллион! Прошу тебя, не обращай внимания.

— Это нехорошо… — задумчиво протянула Зина. — В доме должен быть мир, любовь и покой…

— Ой, мама! Лишь бы хаоса не было, и то хорошо! Давай пойдем вечером в ресторан.

Зиночка округлила глаза.

— Как?! Только мы? Так нехорошо, сынынька.

— Хорошо, плохо… Просто пойдем и все! Имеет ли право сын повести мать в ресторан?

Зина рассмеялась.

— А как же она?

— Не беспокойся. Все нормально! Я с ней в рестораны хожу почти каждый день. Все будет хорошо!

Но хорошо не было. Когда они вернулись, Сандра устроила грандиозный скандал с истерикой, и остаток вечера был испоганен полностью. Через несколько дней, когда казалось, все улеглось, произошло немыслимое. Мама на пыльном окне написала пальцем «Помой меня». Причем на английском! Гога понял — сейчас все только начнется.

— Пусть знает! — вспылив, воскликнула Зина. — Она что, думает, будто какая-то королева?! Пусть убирает! Пусть учится, если не знает, что такое быть хозяйкой!

Увидев это, Сандра в неистовстве бросилась «мыть» окно, растирая тряпкой грязь по стеклу и в истерическом припадке причитая:

— Я в своем доме! И мою, когда хочу! Я очень хорошая хозяйка!

Гога схватился за голову и закрыл уши. Мама демонстративно ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью. Но это были только цветочки. На следующий день Зина принялась полоть сорняки во дворе. Заметив это, Сандра, как обезумевшая завизжала:

— Что она делает?!

— Что делает?! — закричал Гога. — Очищает двор от сорняков!

— Это не сорняки! — еще громче завизжала Сандра и кинулась во двор. Бросившись на колени, она стала запихивать сорняки обратно в землю. Зина встала, опустила руки и уставилась на нее. Гога выскочил, посмотрел на Сандру и заорал:

— Что ты делаешь?!

Зина повернулась и спросила:

— Она что, совсем того?

Сандра продолжала исполнять роль «садовника». Будто не видит и не слышит их.

— Оставь ее! Пусть делает что хочет! Для нее это не сорняки. Для нее это «розы», понимаешь?! Я уже не знаю, что у нее там в голове. Но вот сама видишь. Она решила, что это цветы! Давай, пошли отсюда!

— Ну и нууу… Не знаю, сыночек… не знаю… — качая головой, сетовала Зина, следуя за Гогой. — Но так нельзя. У вас не семья, а черт знает что. Сумасшедший дом.

«Сумасшедший дом» продолжался уже почти месяц. Гога еле выдерживал. Как ни странно, со временем Зина и Сандра стали привыкать друг к другу. Иногда он их заставал сидящими на диване — они о чем-то увлеченно разговаривали и весело смеялись. Он крестился и благодарил Бога. В такие дни он мог спокойно заснуть, без скандалов и криков. Но море спокойным все время не бывает. В любой момент может разразиться буря. Тогда Зина грозилась уехать. А Гоге приходилось успокаивать обеих. Ему иногда казалось, они в чем-то даже похожи. Обе наивны, каждая по-своему. Темперамент и эмоции зашкаливают. У обеих страстный характер. Правда, источник страстей разный. У Зины — в силу глубины чувств. У Сандры — из-за расстройства психики. После очередного скандала и последующего примирения ему порой казалось, что они даже сблизились, если не сказать подружились.

— А почему ты, сынынька, не покупаешь ей вещи? Она жаловалась, что ей даже надеть нечего. Ни одного повседневного платья.

— Угу. Правильно. Я ей вещей не покупаю. Она это делает сама. Пойди сюда, — сказал Гога и подвел Зину к шкафу.

— Видишь этот шкаф? Здесь действительно нет ни одного повседневного наряда, — сказал Гога и открыл створку. — Но сорок пять бальных платьев почему-то есть. Вот, посмотри!

Зина разинула рот и в недоумении посмотрела на Гогу.

— Что это? Зачем столько вечерних нарядов?!

— Не знаю, мама. Возможно, думает, что она Золушка. Готовится к балу, где встретит принца. Не знаю.

— Даа… Ничего себе! — протянула Зина. Затем сделала паузу и, задумавшись, продолжила. — Знаешь, сыночек… она неплохая и любит тебя. Я это вижу. Однако покоя у тебя с ней никогда не будет. Но я в это лезть не стану. Это ваша жизнь. Сами и разбирайтесь.

Зина часто покашливала. Гога поинтересовался почему.

— Ах! — отмахнулась Зина. — Последствие воспаления легких.

— И что, нельзя было вылечить до конца?

— Уже двадцать один раз лечили только в этом году. Не помогает.

— Двадцать один раз?! Воспаление легких?! — уставившись на Зину, в изумлении спросил Гога.

— Ну, ты же знаешь, какая у нас медицина! Забыл, что ли?

Мама была в Америке уже три месяца, и ее виза заканчивалась. Через несколько дней она должна была возвращаться домой, где ее с нетерпением ждал Павел, гражданский муж, с которым она жила душа в душу вот уже двадцать лет. Но что буквально сразило Гогу, так это Зинино признание, что она, оказывается, влюбилась здесь в какого-то эмигранта! Безумно напоминавшего ей Мишу — ее первую любовь, которую она рано потеряла, но так и не забыла.

— Ну, мам, ты даешь… — едва сдерживая смех, воскликнул Гога. — А как же Павел?

Зина опустила голову и пожала плечами.

— Я сама не знаю, как это получилось. Ведь мы с ним виделись всего два раза в парке. И что мне теперь делать? — посмотрев на него своим светлым и растерянным взглядом, спросила Зина.

Гога лишь прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

— Ты не переживай, мам… — тихо сказал он. Обнял ее за плечи и поцеловал в голову. — Что-нибудь придумаем. Любовь — это же не грех.

Зина залилась краской и махнула рукой.

— Послушай, мама, я на завтра организовал тебе обследование у врача. Пусть посмотрит. Она из России, моя хорошая знакомая. И очень толковый специалист. Мне так будет спокойнее. Если надо, найдем тебе хорошие лекарства. А вот так… Это просто несерьезно.

— Сыночек, ну, какой врач?! Я через три дня улетаю! Ну, покряхчу. Не впервые же. Ты же знаешь, как говорят: кто долго кряхтит, тот долго живет.

— Мама! Ты мне тут свои прибаутки оставь! Поняла? Завтра идешь к врачу и точка.

Гога похолодел.

— Это рак. И, как мне кажется, уже давно, — прозвучали слова доктора, словно удар молотом по голове. В одну секунду мир рухнул. Гога плохо соображал. Слова казались ему нереальными, как в кошмарном сне. Он подумал, что ему это просто послышалось.

— Лида, тыыы уверена? Это точно? — дрожащим голосом спросил Гога. — Здесь нет ошибки? Она же лечилась от воспаления легких. Там все говорили, что это воспаление легких. Она ведь бросила курить двадцать лет назад!

— Гога, двадцать один раз в году воспаления легких не бывает! А то, что они там говорили… — тяжело вздохнув, отмахнулась доктор.

«О Боже! Что же теперь делать?! Боже! Боже! Как я ей это скажу?!» Зина ждала его внизу на парковке. Выйдя на лестничную площадку и увидев ее, Гога остановился. Ноги задеревенели. Он несколько раз глубоко вдохнул. «Успокойся. Ты же знаешь людей… — судорожно соображал Гога. — Голдинг. Он самый известный хирург в Америке. «Золотые пальцы», как его называют. Надо еще вспомнить кто у меня есть. Ничего… Ничего… Это Америка. Я обязательно что-нибудь придумаю. Что-нибудь соображу. Не надо паниковать. А теперь что делать? Нечего скрывать. Да если б и хотел… Как это скроешь?! Как теперь ее отпускать? Невозможно! Надо будет все спокойно объяснить. Успокоить. Боже! Какой кошмар!» — думал Гога, спускаясь по лестнице.

— Ну, что, сына? Что сказала врач? — улыбнувшись и посмотрев на Гогу, спросила Зина. — Очень приятная женщина.

Он на секунду отвел глаза.

— Эээ… Мама… Пойдем… Сейчас… сейчас поговорим… — стараясь собраться с духом, пробормотал Гога.

Слова застревали в горле. Он проглотил комок. Спокойно и твердо посмотрел на нее и сказал:

— Ты никуда не едешь.

Зина остановилась и удивленно уставилась на него.

— Как это?!

— Сейчас… Сейчас… Я тебе все объясню, — пробормотал Гога. Сердце рухнуло вниз, и тело обмякло.

Чувства онемели. Внимание, которое он теперь уделял матери, лишь обостряло болезненные выпады Сандры. Она продолжала закатывать скандалы, как будто ничего не случилось. Создавалось впечатление, что она этому не верит. Ее просто хотят обмануть! Это заговор! Зина решила занять ее место в доме! Гога вновь был на нервном пределе. Напряжение достигло такого накала, что он не был уверен, выдержит ли. К заботам о бизнесе, к проблемам с Сандрой теперь добавилась и эта беда. «Я должен поговорить с Сандрой».

Вернувшись с работы, он сначала пошел к Зине в комнату, поздоровался и поцеловал ее. Затем вышел и увидел Сандру, которая стояла у входной двери и собиралась куда-то идти.

— Сандра… подожди… — Он подошел к ней, тяжело вздохнул, положил ей руки на плечи и посмотрел в глаза. — Ты же знаешь меня, — тихо сказал Гога. — Я редко о чем-то прошу… Но теперь я должен это сделать.

Сандра посмотрела с недоумением.

— Послушай… Я тебя очень прошу… — медленно продолжил Гога. — Видишь… Я тебя просто умоляю… Ты же знаешь, я никогда никого не умоляю… Но теперь я это делаю. Мне нужна твоя помощь. Послушай! — шепнул он на ухо, — Я не уверен, что смогу все это выдержать!..

Сандра вытянула вверх свое крепкое тельце, озабоченно заглянула ему в глаза, как бы стараясь проникнуть в его душу и понять, что с ним происходит. Погладила его по щеке, обняла за шею и положила свою маленькую, змеиную головку ему на плечо.

— Конечно! Конечно! Я понимаю, — прошептала она. — Тебе теперь так тяжело!

— Можешь сделать одолжение? — продолжил гробовым голосом Гога.

Сандра занервничала.

— Аааа… что? Что я должна сделать? — недоверчиво посмотрев на него, спросила она.

Еще раз вздохнув, Гога сказал, с трудом выговаривая слова.

— Если ты не можешь… Или не знаешь… Или не хочешь помочь… То прошу тебя только об одном… Не устраивай истерик и скандалов. Я это серьезно говорю. Я не выдержу.

Затем наклонился к ее уху и прошептал:

— Я просто рухну и умру.

Сандра бросила на него озабоченный взгляд. Погладила по щеке и сентиментальным голоском промяукала:

— Конечно, дорогой! Конечно! Я все понимаю. Ни о чем не беспокойся. Это же твоя мама. Даже не могу себе представить, как тебе сейчас тяжело!

— Спасибо! — тихо поблагодарил Гога. Вновь положил ей руки на плечи, посмотрел в глаза и поцеловал в лоб.

На следующий день все началось сначала. Как будто не было разговора. И тут Гога понял, что нет у него никакой жены и никогда не было. Он просто связался и прожил много лет с сумасшедшей, болезненно эгоистичной женщиной. Которая занята только собой и даже не отдает себе в этом отчета. Внутри как отрубило.

«Никто не бывает столь бесчувственным, как сентиментальные люди. Помните: «Сердечная черствость, скрытая за стилем, изобилующим сантиментами» (Милан Кундера, «Нарушенные завещания»).

Гога вспомнил, как когда-то в отчаянии просил Сандру позвонить одним из ее многочисленных родственников, бездетной паре мультимиллионеров, чтобы они дали в долг десять тысяч долларов для спасения Гогиного дома. К тому времени тот стоил уже больше миллиона, и Гога готов был дать его в залог. Родственники очень «переживали» за него, выразили «искреннее сочувствие». Проявили «глубокое понимание». Но денег не дали. Гога вспомнил, что тогда же видел сон: он подъезжает к своему дому на черном мерседесе и останавливается. Выйдя из машины, смотрит на дом, и тот кажется ему каким-то незнакомым. Он всматривается во входную дверь… И вдруг у него сжимается сердце от ощущения, что за этой дверью больше никого нет. И жуткое чувство неминуемой потери охватывает его, сдавливая грудь. Он смотрит на крыльцо и замечает, что оно покосилось. Открывает дверь и с ужасом видит, что весь паркетный пол будто вскопан, дощечки вздыбились елочкой. И мебели тоже нет. Он зовет:

— Эй! Сандра! Сандра! Что случилось?!

В ответ лишь леденящая душу тишина. И он вдруг понимает, что Сандры здесь нет. Она исчезла из его жизни. Ее нет и уже никогда не будет. Он вскочил в холодном поту, с невероятной болью в сердце, с таким ужасным чувством потери, что чуть не расплакался. Он закрыл лицо руками, еле сдерживая слезы. Затем посмотрел на нее, мирно спящую рядом. И ему стало невыносимо грустно, сердце заныло еще сильнее! «Как жаль, что это должно произойти!» — с душащим комком в горле подумал тогда Гога.

Гога предпринимал все, что только было возможно. Звонил врачам. Консультировался. Добывал информацию, чтобы понять, как поступать дальше. Повел Зину для консультации в государственную больницу, через которую ежедневно проходили тысячи пациентов и где работали самые опытные врачи.

Молодой хирург, осмотрев Зину и сделав все необходимые анализы, наотрез отказался ее оперировать, причем в достаточно грубой форме.

— Такой рак я оперировать не буду! — холодно объявил он. — Слишком поздно.

Это настолько возмутило Гогу, что он чуть не полез драться.

— Да кто ты такой! Сволочь! — орал Гога. — Еще сопли не вытер, а уже Бога из себя строит! Он не будет оперировать! Я и не прошу тебя оперировать!

Голдинг (однофамилец агента Де Сики) был одним из самых прославленных торакальных хирургов Америки. За чудеса, которые он творил на операционном столе, его прозвали «золотые пальцы». Гога был с ним давно знаком. Тот пообещал осмотреть Зину и помочь, чем сможет. После осмотра он удивился.

— Такой большой опухоли я в своей практике не припомню, — заявил Голдинг. — Как могли так запустить? Я удивляюсь, как хорошо твоя мать держится. Видимо, организм очень крепкий. Я постараюсь.

Гогу стали мучить сомнения. Он слышал, что операции в таких случаях зачастую лишь ослабляют организм и ухудшают ситуацию. «Может быть, не надо спешить? Возможно, этот сопляк прав? Ведь там они видят по тысяче больных в день».

— Сколько у нас времени? — спросил Гога.

— Как только решишь, сразу обращайся, — ответил Голдинг.

«Первое, что сделаю, — отправлюсь с ней на побережье. Покажу Пеббл-Бич с его удивительными кораллами. Потом отвезу в Сан-Франциско. А там в «Си Уорлд» — посмотреть на дельфинов. Она же так любит животных. Будем жить в лучших гостиницах. Есть в лучших ресторанах. А Новый год отпразднуем в «Ле Дом». Как в прошлом году. Сделаем фотографии как тогда, когда мы вместе танцевали, и она выглядела такой красивой, гордой и счастливой с бумажной короной на голове.

Зина хлопала в ладоши и радовалась, как дитя. Заразительно смеялась, глядя на дельфинов, проделывающих свои трюки. А он снимал ее на камеру. И она махала ему рукой и продолжала смеяться. А он не мог налюбоваться ее прекрасным лицом, этой светлой улыбкой и непосредственным смехом, которые так любил. Они жили в лучших гостиницах и ели в лучших ресторанах. И все, что задумал, он сделал. Под конец поездки они сфотографировались на берегу океана. Они стоят в обнимку. Она такая маленькая, прижимается к нему, обняв его за талию и положив голову ему на грудь, и чуть грустно улыбается. А он держит ее за плечи и смотрит в камеру. Он кажется таким высоким по сравнению с ней. Золотистый закат блистает за их спинами, будто прощаясь с ней. «Как символично», — подумал Гога, с грустью разглядывая эту фотографию годы спустя.

Последним желанием Зины было увидеться с Женечкой. Женя была далеко, в городе Николаеве, где она занимала пост директора театра. В те времена организовать такую поездку, да еще и в Америку, было почти невозможно. Гога сделал все, чтобы Женя уже через несколько дней, в 12 часов ночи, приземлилась в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Евгения еще с трудом верила, что Зинино состояние настолько серьезное. Она привыкла думать, что сестра всегда немного преувеличивает из-за своей повышенной эмоциональности и бурного воображения. По воле случая дорога из аэропорта вела мимо госпиталя, где лежала Зина. Увидев неоновую рекламу с надписью «HOSPITAL», Женя вдруг поинтересовалась:

— А Зиночка что, здесь лежит? В этой больнице?

Гогу как будто кто-то толкнул. Этот вопрос поразил его. «Надо же, — подумал он. — Как это она угадала?»

Сандра заметила его реакцию. Они обменялись взглядами.

— Может быть, нам надо заехать к маме прямо сейчас? А, Жень? — спросил Гога.

— Но ведь уже так поздно… — неуверенно ответила Женя. — Зиночка наверняка спит. Лучше завтра утром, Жорочка.

Сандра взглянула на Гогу и пробормотала:

— Если тебе так хочется…

Гога резко развернул машину. Посетителей уже давно не пускали. Но дежурным врачом в эту ночь была его знакомая, которая изначально и обследовала Зину. Увидев их, она с облегчением вздохнула и тихо воскликнула:

— Слава Богу! Уже хотела тебе звонить! Два раза ее сегодня откачивали.

Все стало ясно, когда они вошли в палату. Зина была при смерти.

— Он опять приходил… — сморщившись, вяло, полушепотом произнесла Зина. — Все что-то убирает… складывает около моей постели…

— Кто, мама? — тихо спросил Гога.

— Ну, ты же знаешь… — с раздражением продолжила Зина. — Этот человек… В черном. Я же тебе говорила о нем вчера.

У Жени навернулись слезы.

— Мам… — тихо сказал Гога. — Ты хотела видеть Женю. Она здесь.

Зина вздрогнула. Широко раскрыла глаза и стала напряженно вглядываться в пространство перед собой.

— Женечка, где?! Неужели?!

Женя опустилась на постель.

— Здесь, моя дорогая, — тихо сказала Женя и погладила Зину по лицу.

Они крепко обнялись и горячо расцеловались. Женя начала плакать.

— Ну, что ты… что ты… моя маленькая малышка… Ну, что ты, дурочка… — прошептала Зина, гладя Женю по голове. — Как я счастлива… что ты здесь.

Гога стоял онемевший. Через несколько минут Зина посмотрела на него и прошептала:

— Ну, а ты теперь… давай… катись колбаской по Малой Спасской.

Это были последние слова, которые она ему сказала. Он подошел к постели, склонился над ней и поцеловал в щеку и в лоб. Зинины глаза вдруг засветились, как два маленьких изумруда. Ее незамаранная душа будто поднялась из глубины нутра и теперь скопилась в глазах, засияв, как бриллиант в лучах ослепительного солнца. Таких глаз Гога не видел никогда.

Гога с Сандрой оставили их наедине и поехали домой. Сестры провели всю ночь в воспоминаниях. Звонок раздался в шесть часов утра. На Рождество, 7 января 1989 года, Зина умерла. Ей было всего шестьдесят пять лет. Говорят, на такие великие праздники Господь призывает только самые чистые души.

Гога долго выбирал кладбище. Место присмотрел на одном из лучших кладбищ города, на холме, с аккуратно подстриженной лужайкой, под большим дубом, с видом на монастырь. Женя стояла и смотрела на будущее место захоронения.

— Не думаю, что мой Жорик будет так заботиться, где меня похоронить, — с грустью произнесла Женя. — Зачем ты это, сынынька? Ведь Зиночке сейчас уже все равно.

— Мне не все равно, Женя. Я буду приходить сюда еще долгие годы. Уверен, что и ей не все равно. Ведь она сейчас, возможно, смотрит на нас.

На похоронах Гога стоял перед вырытой могилой застывший, не в силах проронить даже слезу, рядом с батюшкой, читавшим молитвы. Иногда думая о Зине, он ощущал легкость на сердце. Они были вместе в последние месяцы ее жизни. Он сумел исполнить Зинино последнее желание — увидеться с сестрой.

Многие годы спустя, говоря о бабушке, Зина вдруг воскликнула:

— Папа, представляешь, я ведь в Лос-Анджелесе сделала свой первый вдох, а бабушка — последний… Невероятно!

— Дааа… Действительно, невероятно.

После смерти Зины прошло пять месяцев. Гога, как мог, выкарабкивался из эмоциональной подавленности и финансовой дыры. Как-то днем раздался звонок. Это была Лена. С наигранной, как ему показалось, тревогой, она вдруг сообщила (как будто он имел к этому какое-то отношение!):

— Георгий, здравствуйте! Мы должны выкупить билеты прямо сейчас! Иначе они пропадут. Это огромные деньги для нас. Вы же понимаете! Нам срочно нужно от вас приглашение!

Тема приезда в Америку неоднократно муссировалась Леной. Но все это воспринималось просто как разговоры. Тем более, что прошло всего несколько месяцев после смерти матери. «Я-то здесь при чем?!» — с раздражением и негодованием подумал Гога. Звонок был настолько неожиданным, что он даже не знал, как реагировать. Да и стыдно вдруг стало. Ведь это же он когда-то бросил фразу «Рад буду видеть». «Ну ладно через год, но сейчас. Сам еле дышу. Какие тут гости?» — расстроившись, подумал Гога, но сказать почему-то язык не поворачивался.

— Ну, берите… — нерешительно пробормотал он. — Я пришлю приглашение… Только у меня остановиться невозможно! Ты же знаешь… — совсем уже скисшим голосом добавил Гога.

— Да, конечно! — воскликнула радостно Лена. — Я понимаю, Георгий! Вы не беспокойтесь! Мы разберемся!

Гога повесил трубку и поник. Тяжелое чувство, словно неподъемный груз, только что взваленный на плечи, охватило его. «Как это некстати! Пфуууу! Ничего себе! Мы разберемся! Интересно, как это вы разберетесь?! Ну и что теперь делать?» Единственное, что пришло в голову, это обзвонить своих богатеньких друзей и предложить стать спонсорами. Вложения небольшие. Оплатить квартиру на несколько месяцев. «А там уже сам разберусь». Но сразу предупредил:

— Никаких фокусов! Девчонки — дочери подруги покойной матери. Образованные. А не какие-то там… Если у кого что-нибудь получится без каких-либо там глупостей… Тогда пожалуйста… Если нет, то руки по швам и вести себя прилично.

От отчаяния Гога, видимо, так разрекламировал девчонок, что сразу появилось трое желающих. Женатый коммерсант, владелец ювелирного завода, холостяк, в поисках невесты, и молодой врач из Армении. Гога нашел двухкомнатную квартиру в закрытом поселке в Студио-Сити, недалеко от своего дома. По приезде Лена сразу повела себя по-деловому. Было видно, что она не собирается тратить время зря. Таня, с другой стороны, выглядела слегка растерянной. Как будто не понимала, зачем она сюда приехала. Периодически с усмешкой бросала на Гогу таинственные взгляды. После знакомства с потенциальными женихами по поведению Тани стало ясно, что здесь свободна только одна. Лена. Таня только посмеивалась и краснела при виде незнакомых ухажеров. На вопросы старалась не отвечать, лишь еще больше краснела и уходила на кухню. Увидев Танину реакцию, Гоге пришлось срочно предпринимать охлаждающие меры. Тем более, что он заметил — женатому бизнесмену Таня очень понравилась. Было видно — он готов ради нее на многое. Гога отозвал его в сторону.

— Послушай, Миша, я ничего не обещал. Ты помнишь наш договор. Сам видишь… С молодой без вариантов.

— Занята?! А кееем? — ехидно протянул Миша, прищурив глаза. — Не тобой ли?

— Миша, прости! Если надо, я верну деньги!

— Да не деергайся! — вальяжно сказал Миша. — Мы что здесь, звери какие-то? Девчонки хорошие. Пусть наслаждаются! Я буду только рад.

— Спасибо, Миша! — вздохнул с облегчением Гога. — Спасибо за понимание.

— Да не парься! — ухмыльнулся Миша. — Расслабься! — наклонившись к Гоге, он тихо добавил: — Должен сказать, девчонка — высший класс! Поздравляю.

«Рано поздравлять, — тяжело вздохнув, подумал Гога. — Еще неизвестно, чем все это закончится. Как бы потом не пришлось волосы на себе рвать. Ой, Таня, Таня! Зачем ты так прекрасна?!»

Таня повзрослела. Стала смелее. Девичья скованность сменилась женственностью и раскрепощенностью. Теперь она двигалась более грациозно и плавно. Особенно когда расплетала косу, бросая на Гогу осмелевший взгляд. Наблюдая за ней, Гога думал: «При такой красоте и привлекательности ей явно не повезло. Она должна была родиться в другом месте, в другое время и при других обстоятельствах». Он часто приезжал к ней. Водил по городу. Показывал достопримечательности Лос-Анджелеса. Звезды на Голливудском бульваре. Возил к океану. Потом они садились в каком-нибудь уютном ресторане. Оказалось, они очень хорошо ладят, понимают друг друга почти без слов. Особенно когда это касалось чего-нибудь смешного. Лишь посмотрев друг на друга, они могли разразиться безудержным смехом. Но что не переставало удивлять — прежний холодок никуда не делся. Гога никак не мог понять, что это значит. Даже не мог четко определить это ощущение. Но оно непрестанно присутствовало. Как будто стояло между ними. Его удивляло, что, даже увидев совсем новый и незнакомый мир, она оставалась такой же спокойной и полной чувства собственного достоинства. И именно это так нравилось и привлекало. Лена времени даром не теряла. Поменяв несколько «женихов», остановилась на армянском враче (уже новом), у которого безумно воняло изо рта. Каждый раз, когда Гога стоял с ним рядом, его передергивало от омерзения. «Как она может с ним целоваться?!» — с отвращением думал он. Но разве такая мелочь может быть помехой для столь важной цели, как Америка! Лена, видимо, решила взять пример с жены короля Генриха. Когда тому сказали, что у него пахнет изо рта, он с возмущением спросил супругу:

— Почему ты мне об этом никогда не говорила?!

Та в недоумении ответила:

— Я думала, у всех мужчин воняет изо рта.

Скрывать все от Сандры было еще одной тяжелой ношей. Ложь никогда не давалась ему легко. В душе он с Сандрой давно расстался, но продолжал тянуть лямку. Вроде как они вместе. Таню он еще не тронул. Но понимал — это только дело времени. Она его уже не стеснялась. Могла в Гогином присутствии переодеться в халат, распустить грациозно косу и выпить бокал-другой вина. Как-то вечером Таня, видимо, решилась на большее и продолжила пить. Увидев ее пьянеющие глаза, Гога вдруг почувствовал себя в роли родителя.

— Ну, может быть, хватит? А то ты уже почти всю бутылку выпила.

И тут перед ним предстала совсем другая Таня. Таня, которую он прежде никогда не видал. Она с усмешкой посмотрела на него, взяла бутылку и демонстративно допила до дна — прямо из горлышка. Затем вновь посмотрела на него смелым и томным взглядом и сказала:

— Ты меня еще не знаешь…

Это должно было рассердить Гогу. Но получилось совсем наоборот. Он почувствовал такое влечение, что в глазах потемнело. Сердце бешено заколотилось, все тело охватила дрожь. Он подошел к ней и обнял за талию. Посмотрел ей в глаза и притянул к себе. Затем медленно спустил с плеча край халата, обнажив грудь, и сочно поцеловал в сосок. Взял на руки и понес в постель. Он уже не помнил себя. Все прежние чувства вновь нахлынули горячей волной. И то, что могло произойти в прошлый раз, произошло сейчас. Она была девственна.

— Я ждала тебя… — страстно прошептала Таня и поцеловала его так, что он забыл обо всем.

Страсть вернулась с новой силой. Но разница в возрасте не переставала мучить. Он не уставал повторять:

— Таня, я стар для тебя!

Она обычно только смеялась и отвечала:

— Сама решу, стар ты или нет.

Визы подходили к концу. Надо было возвращаться домой. Тут стало ясно, что Лена никуда не собирается. Она уже познакомилась с родителями врача. Те только охали и ахали, не в силах поверить, что любимый отпрыск собирается жениться не на армянке! Но Лену это не смущало. «Родители не стена, можно и подвинуть». С Таней Гоге было необыкновенно хорошо. Было видно, что и она уже привязалась к нему. Но мысль о том, через какие муки придется пройти, чтобы вырулить эту ситуацию, не давала покоя. А от мук он уже безумно устал. Деньги заканчивались. О том, чтобы переселиться в квартиру и сдать виллу в аренду, Сандра даже слышать не хотела.

— Это единственное место, где я чувствую себя защищенной и обретаю душевный покой.

Мол, придумай что-нибудь другое. Придумывать что-нибудь другое Гога устал. Он подвел итог. Мать умерла, еще года не прошло. Он женат на женщине, которую женой уже не считает. Но она считает его супругом. Официально так и есть. У него молодая любовница, которую он тщательно скрывает. Но не знает, что с ней делать дальше. Бизнес, приносивший деньги, пришлось закрыть, едва не угодив в тюрягу. Новая деятельность продюсера приносит все, кроме денег. Вторую виллу, которая кушать не просила и лишь росла в цене, пришлось продать, чтобы покрыть текучие расходы и обеспечить «душевный покой» Сандры. Деньги, оставшиеся на счетах, уходят быстрее, чем вода через сито. И он понятия не имеет, что со всем этим делать и как жить дальше. «Даа… хорошая ситуация. Как говорится: «Если дождь, обязательно жди ливень». Что еще такого милого могло бы произойти? Плевать! Будь что будет», — решил Гога.

Танины глаза блестели от страха. Гога посмотрел в недоумении:

— Что с тобой?

— Жорик… — прошептала Таня, — Мне кажется, я беременна!

Если часто бить по голове, боль уже не ощущаешь. Гогина реакция была сравнительно спокойной. Лишь на секунду скрутило желудок.

— А откуда ты это знаешь? — невозмутимо спросил Гога.

— Я не знаю! Но мне кажется! Меня тошнит. По-моему, я это чувствую…

Гога сел рядом с ней на постель. Она обхватила его за талию и крепко прижалась, положив голову ему на грудь.

— Мне страшно! — вновь прошептала Таня.

— Ты об этом уже кому-нибудь сказала? — спокойно спросил Гога.

Таня замотала головой.

— Нет! Нет! Никому! Никому! Ни Лене… А тем более маме. Ты ее не знаешь!

— Таня, послушай, успокойся. Давай не будем паниковать. Не надо забегать вперед. Сначала мы все проверим… И тогда уже будем решать, что делать дальше. Хорошо? И прошу тебя, не беспокойся. Я никуда не убегаю и не бросаю тебя. Ты поняла?!

Таня в ответ прижалась еще крепче и быстро закивала головой.

С Сандрой он будет разводиться, и это решено! Таня ему безумно нравится, хоть у них такая большая разница в возрасте. Но он уже слабо представляет расставание с ней. Но что его больше всего беспокоило, это болезнь Таниной матери и то, как она может отразиться на здоровье ребенка. Надо все хорошо проверить и проконсультироваться. И только тогда принимать какие-либо решения. Ответы были одинаковые — шансы существуют… Но необязательно, что болезнь передастся ребенку. Это также зависит от пола. «А что, если все обойдется? Что, если ребенок родится здоровым? А если нет?! Что тогда?» Гога должен будет нести этот крест до конца жизни.

Мысль о новой семье его ужасно пугала. Но одновременно и радовала. Он уже по-настоящему полюбил Таню. Значит, главное, с чем он должен будет смириться и принять, это если, не дай Бог, ребенок родится нездоровым… Мысли путались, страх не покидал. Ему казалось, он прыгает из самолета без парашюта.

— Таня… а ты ребенка хочешь? — посмотрев ей нежно в глаза, спросил Гога.

— Только если ты, Жорочка! — прошептала Таня с блестящими от страха глазами.

— Ну, предположим, я скажу, что хочу.

— Тогда и я! Я — как ты!

— Но самом-то деле хочешь? — спросил Гога и посмотрел на нее взглядом, полным любви и жалости.

Она выглядела такой беззащитной и растерянной, что ее хотелось просто обнять, прижать и поцеловать. Таня молчала.

— Ну а ты меня хоть немножечко-то любишь? — улыбнулся Гога…

— Жорик, что ты такое говоришь?! Ты же знаешь! Конечно же, я тебя люблю, — опустив голову, прошептала Таня.

Гога понимал, что теперь все зависит только от него и от решений, которые он примет.

— Ты меня не бросишь?! — вдруг с испугом посмотрев на него, воскликнула Таня и поникла, как молодая ива.

И тут необыкновенное чувство, словно огромная, теплая волна, поднялось из глубины его души, переполнив сердце любовью. Он вдруг понял, насколько ему дорого это прекрасное создание. И не только она, но и ребенок, которого она носит под сердцем. Он обнял ее за плечи и поцеловал в голову.

— Послушай, Танечка, меня внимательно! Ты не должна ничего бояться и ни о чем беспокоиться. Я тебя не брошу. Ты должна это знать и верить мне. Но ты также должна понять, какая у нас ситуация. Сандра, развод… И теперь, возможно, еще и это. Я должен собраться с силами. Все подготовить и уладить, чтобы мы могли начать новую жизнь. Поэтому, что бы сейчас ни произошло и какое бы мы с тобой решение ни приняли, прошу тебя только об одном… Если будешь рожать, то только в Риге. Там мама. Поддержка, которая тебе будет необходима, особенно на первых порах. Здесь разобраться со всем одновременно будет невозможно. Понимаешь? Пройдет совсем немного времени, и я вас заберу. Обещаю!

— Я верю тебе, Жорочка, верю… — тихо ответила Таня и замолчала.

Лена, узнав о беременности и о планах отправить Таню обратно, развернула бурную деятельность. Она была возмущена! Осуждала и стыдила Гогу! Сначала уговаривала, но затем уже стала настаивать: она не позволит! Она не верит Гоге и его намерениям.

— Он тебя обманывает! Почему не разводится?! Использовал, а теперь хочет отделаться?! Не получится! Подашь на него в суд! И вообще ты никуда не поедешь! — по-хозяйски заявляла Лена.

Но Таня слушать сестру отказывалась.

— Думаешь, если твой старый пердун-профессор тебя бросил, то и все такие?! Мы любим друг друга! Понятно?! Тебе такое, наверное, не понять! Всех по себе меришь! — в сердцах орала Таня. — Я что, не знаю, какие ты строила планы насчет своего «возлюбленного»? Как старалась увести его из семьи. «Жена не стена, можно подвинуть»! Но не получилось! Ты зачем сюда приехала?! Назло всем стану врачом в Америке! «Георгий, ну, что вы! Мы только хотим помочь…» Все, что тебе надо было от Георгия, это вызов для визы! Ты даже не собиралась возвращаться обратно! Чего бы тебе это ни стоило! Сама говорила! И теперь этот твой армянин! Ой, какая большая любовь! Как бы не так! Поэтому не суй свой нос в наши отношения! Как-нибудь без тебя разберемся!

Но Леночка не унималась. Пилила Таню. Требовала. Возмущалась. А ведь такая тихая и любезная была.

— Она меня сведет с ума! — в слезах жаловалась Таня. — Хитрая, думает, что все должны быть как она. Ведь младшая сестренка! А значит, дурочка и ничего не понимает! Достала!

Кровь закипала, когда Гога все это слушал. Ненавистный ему тандем «дочки-матери» не заставил себя ждать. Подключилась Таня-старшая. Серый кардинал.

— Георгий! — требовательным тоном начала она. — Не отправляйте Таню обратно! Здесь ей уже делать нечего. Теперь ее место — рядом с вами, — безапелляционно заявила Таня-старшая.

Конечно, при других обстоятельствах Гога так бы и поступил… Но сейчас он знал, что все вместе не потянет.

— Жорочка… — в растерянности сказала Таня, — Может быть, мне и правда лучше остаться? Может, как-нибудь справимся? Если я вернусь домой… Мне жизни не будет! Ты не знаешь мою маму… — добавила она шепотом.

Гога не понимал, о чем она говорит. «Ты не знаешь мою маму». Ведь что может быть лучше мамы?! У него в голове не укладывалось, что мать каким-то образом может представлять угрозу. Но Таня только повторяла:

— Ты не знаешь мою маму…

Лену Гога отшил. Он ненавидел людей, которые используют других в корыстных целях, а потом еще имеют наглость предъявлять им претензии. «Волк в овечьей шкуре сначала блеет и просит о помощи, а потом у него вырастают клыки, и он хочет откусить руку дающего».

Прошло восемь месяцев с тех пор, как Таня вернулась в Ригу. Девочка родилась здоровой. Таня долго водила Гогу за нос, заставляя догадываться, кто будет — мальчик или девочка. Но потом призналась:

— Девочка.

«А зачем было скрывать?» — с недоумением подумал он.

Гога попросил у Сандры развод. Но Сандра смотрела на ситуацию так: Гога ее муж; у католиков не принято разводиться, что бы ни случилось. Примером служила ее мать. В жизни всякое бывает, но это не повод для развода. Гогу обескураживал ее фанатизм. Он не понимал, на что она надеется. У него отпадала челюсть, когда он слушал ее аргументы. «Дорогая супруга» продолжала жить на своей планете. На планете по имени «Сандра».

Он продолжал снимать проекты по российской тематике. Это давало возможность видеться с Таней и ребенком. Таня с родителями жила в четырехкомнатной квартире, где одну комнату занимал сосед-алкаш, который там почти не появлялся. Таня смеялась:

— Маму боится. А кто ее не боится?

Свободное от съемок время он проводил у них. Тане-старшей было лет сорок пять. Хоть она уже более двадцати лет не поднималась с инвалидной коляски, это не лишило ее прежней красоты. Гога даже не мог себе представить, каково ей было. Молодая, красивая… И вдруг такое! Она разговаривала тихим голосом. Но за этой тихостью чувствовался стальной характер. Она часто колесила из своей комнаты на кухню, чтобы помыть посуду тряпкой. Затем ту же тряпку выжимала (выглядело это, будто она заламывает себе руки) и ею же вытирала посуду, что у Гоги всегда вызывало брезгливость. Проронив пару слов, она возвращалась к себе. Если они находились в Таниной комнате и дверь была приоткрыта, она останавливалась, бросала на них оценивающий взгляд и катила дальше, вызвав у обоих тихий смех.

— Следит за нами! — шептала Таня.

— Боится, что могу тебя соблазнить? — смеясь, так же тихо отвечал Гога.

Но чем дальше это продолжалось, тем сильнее Гога ощущал неприязнь со стороны матери. За его спиной она продолжала пилить Таню.

— Если любит, то почему не разводится?! Почему не женится на тебе?! Уже больше года прошло!

И так каждый день. Самое ужасное, что Гога ее понимал… Сандрин отказ переехать из дома в квартиру создавал еще больше проблем с деньгами. Другие обязанности и постоянные заботы не давали сбросить бремя, чтобы сделать следующий шаг. А время шло. С каждым приездом он замечал, что Таня все больше уходит в себя. Как улитка в раковину. Было видно, что она уже не знает, кому верить. «Может быть, мама права? И Лена тоже? Ведь они мне зла не желают. А Гога? Что он сделал за все это время?! Ничего!» — наверняка думала Таня. Гога уже и сам запутался. Не знал, как выбраться из этой бездонной ямы. Ясно стало одно: Лена и мамаша спланировали все это давно и с определенной целью. Америка! А Гога для них был ниточкой, за которую они могли потянуть. Но Гогу интересовала Таня. Зачем ей все это было нужно? Молодость? Наивность? Или тоже была не против поучаствовать в небольшой авантюре? Хотя на нее это не похоже. Не тот характер. За всем этим стояли более лукавые умы. Считавшие, что имеют право вмешиваться в чужую жизнь. Решать за других. Навязывать свое мнение и желания. Слова «Ты не знаешь мою маму» стали приобретать более ясный смысл.

«Какие они хорошие и вежливые. Как они нас хорошо принимают. Как щедры и наивны! Как легко будет ими управлять!» — сказал Колумб, увидев индейцев. Только Гога индейцем не был.

От Зины Гога знал, что перед отъездом в Америку она оставила сестрам дубленку, видеокамеру и еще ряд вещей, которые стоили больших денег. Он не понимал, почему теперь об этом все молчат. «Может быть, думают, что я не знаю?» Дело было не в деньгах. Ему хотелось узнать, как они себя поведут, когда он скажет об этом. Невзначай Гога упомянул о деньгах. Решил — если они поступят порядочно, то деньги сразу вернет. Прошло несколько дней. Таня между делом сообщила:

— Мама сказала, что деньги от продаж хранятся у подруги. Она сейчас не в городе, но через пару дней вернется. И семьсот долларов, которые ты оставил, тоже у нее.

Как раз через пару дней у Гоги заканчивались съемки, и он должен был возвращаться в Америку. «Интересно, именно через пару дней возвращается подруга. Они к самолету собираются все это подвезти? Хорошо. Посмотрим». Недоставало материала, и съемки неожиданно продлили. «Как нарочно!» — усмехнулся Гога. Он понимал, все это вранье, но ждал. Когда стало ясно, что история с подругой не сработает, пошел в ход план «б». В лоб!

— Да… — холодно сообщила Таня. — Мама просила передать, что деньги мы не сможем вернуть. У нас теперь на иждивении ребенок, который требует много затрат. Да и самим на что-то жить надо.

На душе стало гадко.

— Но это не ваши деньги. Они принадлежали моей покойной матери. Не думаю, что вы имеете право решать, как ими распоряжаться. Кроме того, я вам помогаю. Не то чтобы вы здесь сидели и голодали.

— Не знаю… — так же холодно ответила Таня. — Говори с мамой!

«Плохо… Очень плохо!» — подумал Гога. Не отдавать то, что принадлежит умершему человеку, в его понимании было большим грехом. Он бы так никогда не поступил. А Зина?! Ей бы такое даже в голову не пришло!

Больше этот вопрос Гога не поднимал. Но жуткий осадок разъедал душу. Вечером он был приглашен на день рождения кого-то из съемочной группы.

— Давай пойдем. Развеемся. Побудем вдвоем. А то ты все с ребенком… А я только работаю. Хоть обстановку сменим на пару часов.

Таня была явно не расположена. Она что-то убирала, складывала, ни разу не посмотрев на него. Затем вдруг остановилась и с презрением, даже злостью спросила:

— А ты о ком-нибудь думаешь, кроме себя?! Ты, например, о ребенке подумал? Кто с ним останется? Мама? Мама не хочет! Она больной человек! Это вообще не ее обязанность!

— Что, даже на пару часов нельзя отлучиться?

— Я никуда не пойду! — отрезала Таня. — И вообще, мне эти твои друзья совсем не интересны. Слушать там их тупые разговоры!

— Аааах! Хорошо, Танечка. Тогда дай мне бутылку коньяка, и я пошел!

— Какого коньяка? — вызывающе посмотрев на него, спросила Таня, и злой огонек зажегся в ее глазах. — Откуда у нас коньяк?

Гога остолбенел. Он посмотрел на нее с изумлением.

— Ты это серьезно?! Откуда коньяк? Да у тебя же весь шкаф забит! Тебе жалко для меня бутылку коньяка?! Ну, хочешь, я завтра верну!

— Нет у меня никакого коньяка! — вновь отрезала Таня.

Гога рассмеялся.

— Не могу поверить, что ты можешь так нагло врать. И еще смотреть мне прямо в глаза.

— Я сказала, что никакого коньяка у меня нет! Хочешь — проверяй!

Это бесстыдство и наглость поразили его. Он пристально посмотрел на нее и спросил:

— Ты уверена?

Не моргнув глазом, Таня вновь отрезала:

— Уверена!

На секунду Гога даже растерялся. Потом подошел к шкафчику и открыл дверцу. Шкаф был забит! И коньяком тоже. Не проронив ни слова, Таня резко повернулась и ушла в комнату, хлопнув дверью.

— Опааа! Ни хуя себе! — пробормотал Гога.

Гога все понимал. Понимал Таню. Старался как мог не осуждать ее мать. Он вертелся как белка в колесе. Но как объяснить несведущим людям, что такое жизнь в Америке? Деньги, вырученные от продажи второго дома и сбережения, которые еще оставались, наконец совсем иссякли. То, что он зарабатывал, хватало лишь на текущие расходы. Прохлада, которую он когда-то ощущал, теперь превращалась в настоящий холод. Как-то во сне она назвала его Сашенькой. И страшно разозлилась, когда он спросил, кто такой Сашенька.

Как-то вечером на лестничной площадке, куда они вышли покурить, Танин отец завел с ним неожиданный разговор.

— Георгий, я вижу, что ты любишь Таню. Теперь у вас еще и ребенок. Но время идет. И ничего не происходит. Таня — хорошая девочка. Но ты должен ее понять. Понять, как она росла. И что для нее значило каждый день видеть мать в таком состоянии. Прикованной к инвалидной коляске. Поэтому в доме всегда царили страх и неуверенность. И, конечно же, злость на людей и судьбу. Я это знаю по себе. Я как-то по пьянке сотворил ужасную глупость, изменил своей жене, и мне это никогда не простили. Такой уж у моей супруги характер. С раннего детства она воспитывала девочек с мыслью, что жизнь — не игра и зачастую бывает очень жестока. Поэтому учила их быть сильными, а сантименты оставить другим. Слабым. Жизнь — это борьба! Чем моя супруга и занималась всю жизнь. Танечке всегда было тяжело усваивать эти уроки. Часто прибегала ко мне в растерянности с вопросами. Но что я мог ответить? Правда матери каждый день перед глазами. Да еще и эта наша медицина… Ты же знаешь по своей матери. И отношение к инвалидам… Сплошные муки. Думаю, со временем некоторые уроки Таня все же усвоила, как бы тяжело они ей ни давались. Если по-настоящему любишь, то пойми, прими и не осуждай. Так сделал я.

Гога не мог понять, почему он ему все это говорит. «Странно». Через год отец умер. Совсем еще молодым человеком. Так и не получив прощения от супруги, с которой прожил двадцать пять лет, за ту единственную измену.

Таня иногда говорила очень странно. Часто повторяла:

— Как хочется пожить, Жорочка!

Эти слова всегда вызывали у Гоги какое-то тяжелое ощущение. На вопрос, что для нее самое главное в человеке, она в отчаянии восклицала:

— Доброта!

«Сколько же надо было видеть черствости, чтобы так жаждать доброты?! — с удивлением думал Гога. — Ну, да… Отправить родную дочь в семнадцать лет работать в морг по ночам!.. Где она совершенно одна!.. Чему же мать их учила? Привыкать к мысли, что все мы смертны? Что надо брать от жизни все, что только можешь? Или что человек человеку — волк? Этому надо научиться, чтобы стать счастливой? Зачем перекладывать свои муки на детей? Они же родились здоровыми! У них ведь может быть совершенно другая жизнь!»

Его отношения с Таней испортились окончательно. Гога понимал — если он не предпримет что-нибудь прямо сейчас, то всему конец. Таня-старшая неприязнь уже не скрывала.

— А что вы здесь делаете? — спросила она как-то поздно вечером, когда он приехал в очередной раз. — Вам здесь не гостиница!

Таня закричала:

— Мама, это моя комната! Я в ней прописана! И я сама буду решать, кому в ней находиться!

Гога старался не поддаваться на провокации больной женщины, но дал ей понять, что не на того напоролась. «Ваша беда, уважаемая, — это не ко мне! Это к Господу Богу! Я к этому не имею никакого отношения!» — хотелось орать от злости. Еще больше его бесило, что эту женщину совершенно не интересовало, в каком он положении! И что это положение — частично дело ее рук! Выставляет требования! Как будто он кого-то насиловал! Как будто он теперь в долгу перед всей этой семейкой! «Ты, может быть, серый кардинал среди соседей-алкашей и своих девчонок… А со мной не торопись! Не по зубам я тебе! Зачем посылала ребенка в Америку к женатому мужчине?! Знала!.. Уже тогда знала, в первый приезд, что не выдержит! Что, мол, Сандра?! Жена не стена! Можно подвинуть! Старшая так сразу развернулась. Только мужиков и меняет. Пора и младшую пристраивать. А там разберемся! Кто с кем и как. Лишь бы результат был! Не так быстро, уважаемая! Не верите мне? Ваше дело! Я лучше знаю, что у меня в голове и на сердце! И оправдываться ни перед кем не собираюсь! А то раскудахтались тут! Устали, видите ли, ждать… Ничего! Если все по правде, то подождете! А если нет… На нет и суда нет! Ничего я никому не обязан!» — весь пылая от гнева, думал Гога. «Стоило лишь отодвинуть завесу, и что ты увидел?! Обыкновенную гниль! Отсутствие стыда. Хитрость. Низкий интерес! Как же ты, Зиночка, была настолько наивной и до глупости доверчивой?! Разве не видела корысть? Не чувствовала зависть? Не заметила бессердечие? Верила — все люди хорошие! Как бы не так! Кто же в тебя вложил такое сердце и душу?! И Таня! Бедная Таня! Как же тебя завертела жизнь, еще не начавшись… Будь что будет! Первое, что надо сделать, обеспечить ее деньгами».

Вернувшись в Америку, Гога сразу организовал в Риге следующие съемки для популярного Парамаунт-шоу Hard Copy. С его группой должен был работать Юра Подниекс. Ставший уже почти легендой после своего фильма «Легко ли быть молодым?». Гоге кто-то сказал, что в Союзе огромным спросом пользуется речной жемчуг. В Штатах его можно было купить сравнительно недорого. В СССР же за него давали большие деньги. «А если немного потрудиться и сделать из него ожерелье, то вообще получится космос! Танечка девочка не ленивая, имеет опыт в таких делах. Работала же швеей у чеченцев. Идеальный план! — обрадовался Гога. — Не наркотики же!»

В поездку с ним отправлялся ведущий программы Берри Нолан. Юра попросил привезти факс — в те годы в Союзе еще огромный дефицит. Это лишь укрепило Гогу в мысли, что план с жемчугом идеален! «Приезжает американская съемочная группа. Юра встречает их в аэропорту (лицо известное). Они тащат за собой аппаратуру. Рядом тот самый факс. Кто будет проверять?! Ведь они там в Латвии уже давно западники! Не Россия же! И под шумок проплываю я, как лебедь, со своим жемчугом! Никто ничего не заподозрит!»

Оказалось, четыре килограмма жемчуга так просто не спрячешь. Пояс, который Гога сварганил из черного сатинового полотна и куда все это добро запихал, получился громоздким. Обвязавшись им, Гога вдруг стал похож на борца сумо. Даже широкий пиджак мало изменил картину. Эластик, натянутый поверх пояса, немного улучшил вид, но сперло дыхание. Получился такой толстенький коротышка, набравший в себя воздух. «Берри первым заподозрит!» — с ужасом подумал Гога, глядя на себя в зеркало. При каждой очередной примерке его сердце начинало тревожно колотиться. «А что будет, когда я стану проходить таможню?!» При одной только мысли земля уходила из-под ног. «Так и в обморок можно упасть в самый неподходящий момент! Какой это будет позор, если меня застукают! После такого мне не только не работать продюсером… в Голливуде не дадут даже мыть туалеты! А срок?! Об этом ты подумал?! Ведь за такие вещи дают срок!» И чем дальше он размышлял, тем страшнее становилось. Самые ужасные картины стали появляться в голове. Последняя: он стоит с заломленными руками в наручниках, окруженный полицией и лающими немецкими овчарками. «Ты сумасшедший! — побледнел Гога. — Ты действительно сумасшедший! Это же просто безумие! Все поставить на карту! Все! Карьеру! Годы труда и мук! Даже свободу! Из-за чего?! Думаешь, твоя Танечка будет сидеть и ждать своего ненормального любимого, старше ее на двадцать один год, покуда он вернется из тюрьмы?! Как бы не так!» Все эти мысли стали доводить Гогу почти до истерики. Желудок скрутило в комок. Но было поздно. Последние четыре с половиной тысячи, которые у него оставались, уже были потрачены на этот проклятый жемчуг! И самолет улетал через пару дней!

Первая посадка была в Лондоне, куда они летели 10 часов 25 минут. Всю дорогу Гога мучился от нехватки воздуха. Пояс сдавливал ребра и не давал нормально дышать. Он постоянно кусал губы, чтобы взбодриться. Особенно мучительно было поворачивать голову в сторону, незаметно подпрыгивая всем телом на сиденье. Говорить, смеяться. Делать это так, чтобы все выглядело естественно и непринужденно. Гога краснел. Гога бледнел. Гога потел, но улыбался. Берри уже не раз предлагал ему снять пиджак. Ведь в салоне так жарко. И каждый раз приходилось придумывать какую-нибудь отговорку, не вызвав подозрений. Его подташнивало. Смеяться оказалось настоящей каторгой! Он никогда не думал, что выдавить из себя «ха-ха-ха» может быть так тяжело. Он вспомнил Дину и как та таскала золото из Италии в Америку. «Где же ты теперь, моя Диночка?! Если бы ты только знала, как мне тебя сейчас не хватает! Как ты все это умудрялась делать?! И так спокойно?» — думал Гога, стараясь отвлечься от мук.

В Лондоне нервы окончательно сдали. В аэропорту он бросился в туалет. Забежал в кабинку, быстро закрыл за собой дверь и обессиленный прислонился к стенке, стараясь перевести дыхание. Колени тряслись.

— К черту деньги! — со злостью прошептал Гога, расстегивая пиджак трясущимися руками. — К черту жемчуг! К черту Таню с ее мамашей и сестрой! К черту всех! — в отчаянии шептал Гога, развязывая пояс и бросая его на пол. С огромным облегчением он, наконец, вдохнул полной грудью! Казалось, за все эти часы он впервые вдохнул достаточно кислорода.

Он сел на крышку унитаза, обхватил голову и подумал: «Как хорошо просто дышать. Что еще в жизни надо? К черту эту безумную идею. Оставлю этот проклятый пояс здесь». Он просидел еще несколько минут, глубоко дыша и уставившись на лежавший на полу «клад». «Не могу! Я просто не создан для таких вещей! Нервы не выдерживают. Пусть здесь лежит. Его найдут и отдадут куда надо. Туда ему и дорога! А сейчас пойду в бар. Найду Берри. Выпью с ним виски. Пока не напьюсь! А потом просто засну. Чертов пояс! Скольких нервов стоил! Все! Решено!» Гога вновь глубоко вдохнул, резко встал и почувствовал невероятное облегчение. Но длилось это недолго. Он снова посмотрел на пояс и задумался. Затем нагнулся, поднял его и стал завязывать обратно.

— Ты что, дурак?! — в сердцах тихо воскликнул Гога. — Пересрал?! А в Америку переться, оставив все на свете, не пересрал?! А теперь-то что?!

«Эй! Соберись! Хватит распускать нюни и жевать сопли! Не так ты сделан, чтобы сдаваться и трусить! Не такое еще было! Ничего! Справишься!» С этим новым, нахлынувшим на него чувством Гога вышел из туалета, расправил плечи и твердым шагом направился в бар. Увидев там Берри, он рассмеялся.

— Эй, Берри! Берри! Мой дорогой Берри! — воскликнул Гога, замахав рукой.

«Я американский продюсер! Я еду снимать популярное голливудское шоу! Заказ студии «Парамаунт»! Кто еще в жизни такого добивается? Радуйся!»

В аэропорту Риги самолет приземлился около шести вечера. Гога умудрился хорошо выспаться. Пояс давил, но уже не так сильно. Гога почти сроднился с этим ощущением. Самолет медленно катился по посадочной полосе в сторону аэропорта. Гога выглянул в иллюминатор. Погода, как всегда здесь, стояла пасмурная. С висящими, как клубы серого дыма, латвийскими облаками. Гога чувствовал себя спокойно. Когда подкатили трап, он вновь выглянул в иллюминатор. Перед его глазами открылась картина, заставившая сердце остановиться, а кровь заледенеть. От трапа самолета до входа в здание аэропорта, выстроившись в две колонны друг против друга, стояли автоматчики. Гога проглотил комок. «На почетный караул не похоже», — с содроганием подумал он. «Что это?!» — похолодел Гога. Ведь ничего подобного он не видел даже в России! «Это что?! Уже пришли вязать?! Кто-то выдал?! Но кто?!» — судорожно соображал Гога. «Только спокойно… Спокойно…» — прошептал Гога, ступив на трап и сделав пару шуточных замечаний по поводу «почетного караула».

— Вот как встречают настоящих голливудских звезд! Только красной дорожки не вижу! Ха-ха-ха…

Спустившись по трапу, он чувствовал себя как военнопленный, двигающийся в колонне, охраняемой эсэсовцами. На всякий случай он пристроился к Берри. «Если что, схвачусь за него! Не потащат же нас двоих!» Но автоматчики стояли не двигаясь. «Значит, пока все в порядке, — успокаивал себя Гога. — Только не бзди. Иди спокойно куда и все. Не паникуй».

Зал аэропорта был забит. Гога сразу принялся рыскать глазами, искать Юрку! «Вот он! На террасе второго этажа!» Улыбается! Машет рукой! «Слава Богу!» — с восторгом подумал Гога. Проходя паспортный контроль, он не выпускал Юрку из виду. Махал рукой и широко улыбался, стараясь привлечь к Юрке внимание. Знаменитость же! На паспортном контроле все прошло гладко. Ударили печать, и он пошел дальше. От радости Гога совершенно забыл о предстоящей таможне. Вспомнил только, когда увидел перед собой плотно сбитую женщину — в форме таможенника. Она по-деловому попросила декларацию. Гога как можно спокойнее протянул листок и незаметно, из-под бровей, стал напряженно наблюдать за ней. Внимательно рассматривая бумагу, кубышка периодически бросала на него холодный, подозрительный взгляд. Видимо, женская интуиция и опыт что-то подсказывали. Она стала медленно обходить его и остановилась у него за спиной. Гога почувствовал, что еще секунда, и она протянет руки, чтобы его ощупать.

— Только знайте — я боюсь щекотки! — автоматной очередью выпалил Гога на чистейшем латышском и засмеялся.

От неожиданности женщина остановилась, затем завершила круг и пристально посмотрела на него.

— Вы говорите по-латышски? — приподняв бровь, спросила она.

— Девять лет латышской школы! — «отрапортовал» Гога и улыбнулся самой обаятельной улыбкой, которая только была в его актерском арсенале.

Ударив печать и улыбнувшись в ответ, она вежливо сказала:

— Добро пожаловать в Латвию!

Гогины коленки тряслись, но он бодро шагал к выходу, таща за собой факс на багажной тележке. Операция «Жемчуг» завершилась!

По Гогиным подсчетам, жемчуг, даже если его просто отдать оптом, мог принести тысяч тридцать рублей — огромная сумма по тем временам. Этого хватило бы на все. Включая приезд Тани с ребенком в Америку. Юра в знак благодарности за факс организовал ему первое на американском телевидении интервью с Борисом Ельциным, только что ставшим первым президентом России. Тот как раз отдыхал на Рижском взморье. Для Гоги это было огромным успехом и еще больше укрепило его репутацию продюсера.

После рождения Кати прошло два года. Таня уже не была так испугана и не скучала по нему. Гога все больше становился чужим.

Таня-старшая, казалось, тоже смирилась, но Гогу не переносила. А он старался делать все что мог и не обращать на нее внимания. Когда он приехал в очередной раз уже под ночь, Таня-старшая выкатилась на своей коляске и заявила:

— У нас вы ночевать не будете! Идите откуда пришли! Я не позволю!

Таня, как всегда, заорала:

— Мама! Это моя комната! Ты что, совсем рехнулась?!

Катя проснулась и позвала маму. Гога взял ее на руки и поцеловал. Она посмотрела на него с недоумением, затем обняла за шею, положила голову ему на плечо и вновь заснула. Таня-старшая не унималась. Подкатив к чемодану, она стала тащить его к окну. Гога встал у нее на пути.

— Что вы делаете? Вы можете уже, наконец, успокоиться и оставить нас в покое?! Что вы все время лезете в нашу жизнь?! Я завтра уеду. Возьму Таню и ребенка, и мы уедем отсюда навсегда!

— Никакого ребенка ты не возьмешь! — воскликнула, тихо всхлипывая, Таня-старшая и продолжила тащить чемодан, оттолкнув дочь с дороги.

— Оставь ее! Не трогай! Я сейчас ее успокою!

Но Таня-старшая уже открыла окно и, как бы невероятно это ни было в ее положении, стала взваливать чемодан на подоконник.

— Мама, что ты делаешь? Ты можешь уже прекратить? — вновь заорала Таня.

Гога стоял молча. Даже не старался ее остановить. Лишь дивился ненависти и тому, сколько она дает сил. Он просто наблюдал, как эта женщина, напрягшись и покраснев, выталкивает его чемодан в окно. Потом услышал, как тот грохнулся оземь.

— Все! Одевайся! Одевай Катю, и мы едем к Павлу! А завтра я займусь всем остальным, и мы улетаем в Америку! Все! Кончено!

Таня села на постель, опустила голову и стала гладить Катю.

— Таня! Ты слышишь?! Собирайся!

— Никуда она не поедет! — вновь завопила Таня-старшая. — Убирайтесь отсюда!

Гога подошел, выкатил коляску из комнаты, захлопнул дверь и закрыл на ключ. Он вдруг понял, что для этой больной женщины ребенок уже стал главным источником жизненных сил, от которого она так просто не откажется.

— Таня! Ты меня слышишь? Одевайся! — повторил Гога.

Таня продолжала молчать. Затем посмотрела на него каким-то грустным и задумчивым взглядом.

— Мне страшно. Что с нами будет? Где мы будем жить, если я сейчас уйду? Она меня обратно не пустит. Ты ее не знаешь.

— Вы с Катей едете со мной в Америку. А пока мы поживем у Павла.

— Это как? Так просто? Взяли и поехали?

— Таня! Я все решу. Я вас забираю! Тебе это ясно?!

Таня опустила голову.

— А что ты так долго ждал, Жорик? Ты хоть знаешь, какой это был кошмар — остаться здесь одной? С ребенком?

— Извини! Я не знал, что жить с матерью — это означает быть одной. Я такого даже представить не мог! Как мама может быть кошмаром? Как?!

Таня замотала головой.

— Нет! Нет!

— Послушай, Танечка! Я понимаю, что тебе было очень тяжело. Но когда я тебя отправлял сюда… я ведь думал, что так будет лучше. Лучше для тебя и ребенка! Здесь твоя мама. Она поддержит тебя и поможет, пока я разберусь со всеми делами. Откуда я мог знать, что ты имела в виду, когда говорила: «Ты не знаешь мою маму». Думаешь, мне было легко? Думаешь, там все так просто? Знаешь, сколько у меня заняло сил и времени, чтобы встать на ноги? Я же тоже не железный. Чем, думаешь, я занимался, пока вы были здесь? Крутился! Искал новые истории для съемок, чтобы только видеться с вами! А потом забрать вас с собой! Кто мог предположить, что твоя мм…амаша…

— Не называй ее так! — всхлипывая, воскликнула Таня.

— Хорошо! Хорошо! Не буду! Кто мог представить, что твоя мать, вместо того чтобы помочь тебе и поддержать, будет мучить тебя? Вселять неуверенность. Да еще и требовать от меня невозможного. Я что, волшебник какой-то? Взял и все мгновенно решил?! У меня что, есть волшебная палочка?! Собирайся! Поехали! Все будет хорошо, Таня! Я тебе обещаю!

Но Таня продолжала молчать. Она как будто не слышала его пламенной речи. Ее большие глаза были широко распахнуты. Она уставилась перед собой застывшим и отрешенным взглядом. Затем вздрогнула и посмотрела на него.

— Нет, Жорик, — тихо сказала Таня, как будто проснулась. — Я боюсь. У меня теперь Катя. И так рисковать я не могу.

— Что это значит?

— Я остаюсь здесь.

— Танечка! — из последних сил взмолился Гога. — Прошу тебя! Пошли! Все будет хорошо! Обещаю! Собирайся и поехали!

— Нет, Жорик. Я не могу, — прошептала Таня, и черная туча заволокла комнату.

Гога долго смотрел на нее. Тяжелое и вязкое чувство, уже не раз испытанное, вновь расползалось внутри, сдавливая сердце.

— Таня… — тихо сказал Гога. — Я прошу тебя… В последний раз. Если ты сейчас останешься… ты же понимаешь, что между нами будет все кончено.

— Понимаю, — тихо и спокойно ответила Таня.

Он продолжал стоять и смотреть на нее. Затем посмотрел на спящую Катю. Опустил глаза. Задумался. Потом прищурился, повернулся и вышел из комнаты. Спускаясь по лестнице, он даже не понимал, что теперь ощущает. Пожалуй, только немоту и безумную тяжесть на сердце. Выйдя во двор, он посмотрел на окно. Там все еще горел свет. Он собрал вещи, бросил в чемодан и захлопнул крышку. Оглянулся вокруг. «Ну, и куда теперь? Надо найти гостиницу», — подумал Гога и поплелся к выходу из двора. Его вдруг заколотило. «Наверно, так лучше. Буду помогать. Будем видеться, если захотят. Ей нужно устраивать свою жизнь. Еще молодая. Все было понятно с самого начала. На ребенка теперь денег хватит. Всего этого не должно было случиться. Все завертелось по неправильным, корыстным мотивам. И Таня стала разменной монетой. Попала в жернова интересов других людей, хоть и родных. Вот и покатилось».

Мамаша и старшая сестра сделали все, чтобы их отношения разрушить окончательно. Гога периодически звонил. Интересовался Катей. Один раз ему даже позволили с ней поговорить. Катя говорила застенчиво, но голос был светлым и счастливым. Он пообещал прислать ей компьютер. Игрушку для изучения английского языка. И тут он услышал скрипучий голос:

— Опять что-то врет…

Гога замолчал. Он вдруг понял, что все это бессмысленно и бесполезно! У старухи появилась любимая игрушка по имени Катя. Как домашний песик, приносящий столько радости и счастья! Щенок, которого можно учить, дрессировать и которым так легко управлять. И время проходит незаметно. И о проблемах забываешь. «Она ее уже никогда не отпустит. Ни на шаг! А мотаться из Америки в Россию при таких обстоятельствах невозможно! Да и где гарантия, что тебя к ней вообще подпустят?! Всегда найдутся способы, как этого не допустить». Гога повесил трубку.

— Забудь!

(Обещанную игрушку Гога так и не прислал. Обманул собственного ребенка. Конечно, было стыдно.)

Потом судьба вновь забросит Гогу в Россию. А Таня, Катя и мамаша в то время окажутся уже в Америке. «И тут не сложилось. И здесь пути разошлись». Старая и ее дочурка Леночка осуществили свою мечту. Вырвались из «советского ада» и перебрались в «американский рай». Все благодаря наивной Зиночке! Без устали рассказывающей о своем «очаровательном сыночке», живущем в Америке! Конечно, такие «глупости», как благодарность, подобным людям в голову не приходят. Это же для дураков! Леночка добьется своего и станет врачом, пройдя по головам ряда мужчин. Неизвестно, задержится ли она с кем-нибудь. Ведь есть мама! А мама здесь главная! Ей еще надо уметь угодить! Но Леночке надо отдать должное. Целеустремленная и знающая, как добиваться своего. Только Танечке и Катеньке не повезет.

— Как хочется пожить, Жорочка! — звучало в голове.

Таня умрет, когда ей будет всего тридцать пять лет. Рак с возрастом не считается. Катенька окажется в американской тюрьме, ее осудят на восемь с половиной лет за попытку убийства своего молодого человека. Но жизнь на этом не кончается. Шлейф старых ошибок и грехов никуда не денется. Будет преследовать. Стараясь найти пути окончательного разрешения. Так будет и здесь. Так будет и на этот раз.

Видимо, Америка не была его страной. Или он не был ее «сыном». Неудачи преследовали Гогу одна за другой. Нормальная жизнь будто избегала его. То наладится, то вновь катится к чертям! Гога когда-то обожал смеяться! «Где этот смех сейчас? — глядя на свое серьезное лицо и погасший взгляд в зеркале, задавался вопросом Гога. — Куда делась та искра и задоринка в глазах? Тот оптимизм?» Где все это? Как-то давно Гога подумал: «Если когда-нибудь потеряешь способность смеяться, знай — ты потерял себя и все лучшее, что в тебе было». Теперь ему казалось, что это предсказание сбылось. Он забыл о звездном небе, которым когда-то восхищался. Годами не читал книг. Скатился на первый этаж сознания, поглощенный земными заботами. «Но все ли так бессмысленно на самом деле? — размышлял Гога. — Ведь каждому человеку выстраивать себя в течение жизни дано по-своему. По-своему усваивать уроки. Зачастую даже не осознавая этого». Сейчас его жизнь выглядела как калейдоскоп. При каждом прикосновении руки судьбы менялось все. Цвета и геометрия картины. Все это не имело никакого смысла. И часто выглядело совсем не так привлекательно, как в калейдоскопе.

У женщины, у которой Гога купил дом в Черногории, в Белграде жила родственница, Бильяна. Чтобы он не таскался с маленьким ребенком в незнакомом городе по гостиницам, она предложила ему по пути остановиться у нее. «Вот кто бы в Америке сделал такое? — подумал он. — Чужой человек. Да еще и с ребенком. Здесь совсем другие люди. С сердцем». Эта мысль подтвердила, что Черногория — правильный выбор.

— Мне понадобится няня, — сказал Гога за чашкой кофе. — Особенно на первых порах. И, конечно же, детский сад. Иначе не справлюсь.

— Даа… Понимаю, — протянула Бильяна. Затем вдруг посмотрела на него, — Подожди… подожди! — вдруг воскликнула она. — Да у меня же там подруга! Соня! Как раз в Петровце! Старшая воспитательница в детском саду. Я ей позвоню. Она обязательно поможет! Это замечательная женщина!

От этих слов внутри разлилось какое-то теплое чувство и обогрело сердце. Теперь любая помощь, особенно такая, была необходима как воздух.

— Спасибо, Бильяна! Ты даже не представляешь, что для меня сейчас это значит.

В Черногории их встретил Зоран. С ним Гога познакомился в свой первый приезд. Зоран был инспектором полиции. Женат на русской. У них три дочери и сын. Дочь Дария оказалась ровесницей Зины, и они тут же подружились. Это знакомство придавало Гоге некое чувство уверенности и поддержки. А русское происхождение жены — какую-то невидимую связь с ними. Зоран был важным человеком. А что такое в Черногории связи с важными людьми — отдельная история.

Состояние было муторным. Но тоненький луч надежды после разговора с Бильяной все же появился. «Если вопрос с детским садом решу, это уже великое дело. Смогу собраться. И тогда уже принимать дальнейшие решения».

С покупкой дома, как тогда казалось, получилось «совершенно случайно». Еще в лучшие времена, когда он навещал Игоря и Таню в Праге, он познакомился с их приятелем. Сербом по имени Саша.

— Приезжай в Черногорию. У меня там вилла прямо на берегу моря! Отдохнешь. Позагораешь. Знаешь, какие там девушки! Ухххх! Красавицы! — воскликнул Саша, сложив три пальца к губам и чмокнув. — Глядишь, и жену себе найдешь! Черногорки — прекрасные жены!

— Поздно. Уже женат! — рассмеялся Гога.

Был 2001 год. Сейчас уже трудно представить, какой была Черногория тогда. Кроме завораживающей красоты природы еще не было ничего. Девственное побережье с пустынными пляжами. Ласковое теплое море. Горы. Оливковые рощи с вековыми деревьями, среди которых бродили стада овец, как во времена Христа, когда он ходил по Галилее. И вся эта невообразимая красота рядом с центром Европы! Гога не мог себе простить, что когда-то проворонил земельный участок на Гавайях. Прямо на берегу океана! «На этот раз такой глупости не сделаю», — решил он.

— Саша, — обратился Гога. — Хочу здесь что-нибудь купить. Дом или квартиру. Поможешь?

Через несколько дней он уже осматривал разные предложения. В те годы цены были еще смешными. Казалось, всю страну можно купить за копейки. «Как это возможно?! — недоумевал Гога. — До Рима и Парижа рукой подать! И до Москвы лишь пара часов полета! Такое впечатление, что об этом клочке земли просто забыли. Как будто его нет на карте… Все же дом! Неважно для чего. Для чего-нибудь, да пригодится».

«Вот и пригодился», — подумал с тяжелым сердцем Гога, переступая порог и оглядываясь вокруг.

Зина, как маленькая хозяйка, прошагала на кухню. Повертелась, выглянула в окно и потопала на второй этаж — рассматривать свои владения.

— Тебе сейчас, наверное, понадобится помощь? — осторожно спросил Зоран.

— Да уж… — скривив улыбку, ответил Гога.

— У меня есть одна знакомая… — вкрадчиво продолжил Зоран. — Русская. Ей нужно где-то пожить. У нее там в России какие-то проблемы. Хочу помочь.

— Проблемы в России?! — усмехнулся Гога — Как я ее понимаю!

— Она бы могла тебе помочь по дому и с ребенком.

— Это было бы отлично. Мне сейчас помощь нужна как никогда. Сам понимаешь… А если и с ребенком поможет, так это вообще супер! Пусть приезжает.

— Спасибо! — обрадовался Зоран, широко улыбнулся и крепко пожал Гоге руку. — Я ей скажу прямо сегодня.

— Спасибо? Это тебе спасибо, Зоран!

У этих двоих были какие-то свои отношения, в которые Гога не лез. Своих проблем хватало.

Так в доме появилась Ирина. Активная, работоспособная и амбициозная женщина лет тридцати. С острыми чертами лица, таким же взглядом и зубами, как у грызуна. Месяц Ира изображала заботливую хозяйку. Даже занималась Зиной. Но вскоре ей все это надоело. Стало ясно, что для нее здесь всего лишь перевалочный пункт. Скрытная и холодная, она оказалась совершенно не тем человеком, который был нужен в доме. Гога решил, что пришла пора прощаться. Зина может привыкнуть. А подвергать ее детское сердечко дополнительному стрессу он не собирался. И так достаточно. На удивление, Зина все это время ни о чем не спрашивала. Не спрашивала, где мама и брат. Почему они с папой живут здесь, а не в Москве. Как будто чувствовала, что ответ ей может не понравиться. Ну, а Гога? Гога молчал. Делал вид, что все нормально. Все так и должно быть. И только когда он наблюдал за ней исподтишка, как она раскладывает на кровати свои вещички, рассаживает куклы, сердце обливалось кровью, комок горечи подступал к горлу и слезы невольно катились по щекам.

— Ир… Ты или занимайся Зиной и домом, или ищи себе что-нибудь более подходящее, — как-то утром заявил Гога.

Ира бросила на него холодный взгляд, но ничего не ответила. Оказалось, она уже нашла себе другое место и вскоре съехала. Гога опять остался один. Душа не переставала ныть. Растерянность не проходила. Он никак не мог собраться с мыслями и, главное, с чувствами. Единственное, что еще как-то утешало, это молитвы и утренние прогулки, когда он вел Зину в садик. Спускаясь по склону невысокого холма, они проходили древнюю оливковую рощу, где каждый день паслись овцы, и Гога невольно окунался в какой-то другой мир. Переносился на тысячи лет назад. Когда еще не было городов и цивилизаций. А главное, не было всех тех проблем, с которыми ему теперь приходилось сталкиваться. В новой стране, без языка и определенного вида занятий. На эти несколько минут он забывал обо всем. Еще через пару сотен метров взору открывалась удивительной красоты бухта, окруженная с обеих сторон сосновым бором и пустынным пляжем. Недалеко виднелись два крохотных островка. Один, похожий на улитку, что тащит на себе пальмы. На вершине другого — крошечный монастырь, будто игрушечный, который построили благодарные моряки, спасшиеся на нем после кораблекрушения. Зина подбегала к воде, приседала на корточки и полоскала руки. Затем с визгом отскакивала от нахлынувшей волны. Поднимала камешки или ракушку, и они шли дальше. Зина иногда спрашивала:

— Папа, а ты только на один месяц старше меня?

Гога смотрел на нее в недоумении.

— Это как?

— Ну, ты родился в августе.

— Да.

— А я в сентябре. Вот и получается, только один месяц разница.

Гога улыбался и пожимал плечами, не зная, как отвечать на такую логику.

— Возможно. Но это еще надо проверить.

И только пройдя еще несколько минут, услышав детский смех и голоса родителей перед детским садом, он опять возвращался в реальность. Целовал Зину в щеку и махал ей рукой.

— Скоро увидимся!

— Да! — кричала Зина и убегала к остальным деткам.

Чтобы понять Балканы (а конкретно Черногорию), нужно прожить там много лет. И то вряд ли разберешься, если здесь не родился. Дом и семья — до сих пор святое. Женщина — хранительница очага. Но когда рождается девочка — в доме почти траур! Когда мальчик — от выстрелов и радостных возгласов закладывает уши. А мать — это святыня! Вот пойди и разберись!

Впервые Гога увидел Соню в детском саду во время тихого часа. Она вышла в коридор, где они ее ждали. Высокая и стройная. С пышной грудью и короткой стрижкой, с одной стороны покрашенной в светло-розовый цвет. Она представилась. Упомянула Бильяну, добавила что-то на своем родном и продолжила спокойно смотреть на Зину и на него.

— Вот и мы! — представился Гога, посмотрев вначале гордо на Зину, а затем на Соню. — Бильяна вам, наверное, рассказала… Дочку надо устроить в детский садик…

Зина внимательно изучала Соню. Присматривалась. Все трое были серьезными, понимали, что речь идет о важном. Гога поглядывал на Соню, стараясь уловить, поняла ли она его. Но уже через несколько минут стало ясно, что с детским садом все будет решено. «Спасибо, Бильяна!» — с облегчением подумал Гога.

После этой встречи все стало складываться само собой. Зина пошла в садик. Быстро освоилась. Но одна проблема оставалась. Нужен был человек дома, который присматривал бы за Зиной, когда Гога отлучался, особенно по вечерам. Через несколько недель Гога решился.

— Соня… А вы не хотели бы переселиться к нам?

Соня жила в детском саду в выделенной ей комнате. Мужа и детей у нее не было. Что было загадкой для Гоги. «Такая женщина и свободна?!» — удивлялся он. Но, как оказалось, у Сони была большая семья. Двое старших братьев и три старшие сестры. Она выросла на берегу Пивского озера, на севере Черногории. Детство провела, купаясь в озере, ловя рыбу, играя в баскетбол и скача на лошадях без седел. Ее отец был тихим и серьезным человеком, управляющим почтой. Соня потом рассказывала:

— Он не должен был ничего говорить. Одного его взгляда было достаточно. Он оком, мы все скоком.

Она была самой младшей и любимой дочкой папы. До восьмого класса спала с родителями в одной постели. Никому из детей, даже старшим братьям (что в Черногории почти не слыхано), не позволялось то, что позволялось Сонечке. До четырнадцати лет она не умела завязывать шнурки, и кто-то из сестер должен был это делать за нее. Могла выскочить из ванной голой, лишь прикрывая руками груди, и пробежать в спальню, оставив братьев и сестер в изумлении. Вызвав у матери лишь короткий смешок за непосредственность своего дитя. И ноль реакции со стороны отца. Когда старший брат Пае как-то зашел в кинотеатр, где Соня сидела с сестрами, и, подняв указательный палец, скомандовал домой, девчонки тут же ринулись к выходу. Все кроме Сони. Когда брат возмущенно спросил: «Что это значит?», Соня пожала плечами и равнодушно ответила:

— Я видела только твой палец. А что это значило, я не поняла.

Чувство собственного достоинства и невозмутимость уже тогда ярко проявлялись. Если кто-нибудь из детей обидел Соню в течение дня, то должен был принести ей стакан воды во время обеда. Соня лишь называла имя обидчика. Годы спустя ее старшая сестра Любимка со смехом вспоминала:

— Боже, сколько раз мне приходилось подавать тебе воду!

Еще совсем маленькая Соня приходила к папе на работу и протягивала ладонь, в которую тот молча клал деньги. Она отправлялась покупать себе и сестрам что-нибудь сладенькое. Когда папа играл в карты, Сонечка сидела рядом и ждала, покуда стопка на столе вырастет. Решив, что этого достаточно, смотрела на папу, брала часть денюжки и отправлялась домой, где ее уже с нетерпением ждали братья и сестры. Давала детям по купюре, и все с визгом бежали в магазин.

Мать была героем войны. Партизанка, которая под пытками немцев не выдала своих товарищей, за что была приговорена к расстрелу. На казнь вели показательно — в кандалах, через весь город Никшич. Но в последний момент ее чудом обменяли на пленных итальянцев. После войны она посвятила себя мужу, дому и детям. Как вспоминала Соня, слово «нет» от матери дети никогда не слышали. Всегда лишь:

— Никаких проблем, детки! Сейчас все сделаю! Быстренько к столу!

Или, когда мама видела, что какая-нибудь из девочек над чем-то трудится, она с озабоченным лицом спрашивала:

— Тебе не трудно, маца (кошечка)? Помочь?

«Наверное, поэтому и сама выросла такой, — наблюдая за Соней, думал Гога. — Ничего не трудно для любимых людей». Соня была не только стройна и красива. Она вела себя с таким достоинством и спокойствием, которое редко встретишь в людях. Поэтому еще больше удивляло: «Почему она одна? Ведь таких женщин днем с огнем не найдешь!» Это уже потом Гога узнает причину.

Петровац, город Паштровичей — приморского племени, населяющего эти просторы вот уже более пятисот лет и не признающего никого постороннего. Все, кто не свои, — чужаки! И такими останутся. Даже если семи пядей во лбу или с сердцем из чистого золота — их надо остерегаться. Особенно женщин! Те, выйдя замуж за кого-нибудь из Паштровичей, могут претендовать на их владения и земли. Поэтому браки часто заключались между своими. Лишь бы не разбазаривать добро. Гога как-то пошутил с одним из них:

— Я слышал, что Паштровичи не принимают в свой круг никого, кто здесь менее пятисот лет.

Тот ответил:

— В зависимости от того, какой человек.

— Ну, а если хороший? — поинтересовался Гога.

— Ну, тогда через четыреста девяносто девять.

— Я имею в виду переселиться к нам… — после паузы продолжил Гога и для большей ясности указал пальцем в направлении дома.

Соня пожала плечами. «Так поняла или нет?» — смутился Гога, вопросительно посмотрев на нее и покраснев, сам не зная почему.

Это уже потом Соня смеялась, рассказывая в кругу близких:

— Я, конечно, поняла. Но если бы мне кто-нибудь из местных предложил подобное, я бы подумала, что он сошел с ума. Я же старшая воспитательница. И это было бы немыслимо! Да и никому бы в голову не пришло такое предложить. Но когда это сказал он… — бросив на Гогу лучистый взгляд, продолжила Соня, — мне это почему-то показалось естественным. Я даже ни на секунду не задумывалась. Может быть, ты тогда этого не понял… Но все было именно так.

Конечно, тогда чистая Сонечка даже не представляла, сколько проблем, переживаний и забот принесет ей эта одиозная двоица, свалившаяся как снег на голову.

Забегая вперед: Сонечка — дочь партизанки, которая под угрозой жизни не предала своих. И в этом вся Соня. Приняв важное решение, она его не меняла. Стояла до конца. Особенно если это касалось любимых людей. То же было и с курением. Видимо, от того, что она скучала по дому и была одинока, Соня принялась курить. Это ей ужасно не подходило, учитывая ее атлетическую внешность и чистоту духа. Как-то стоя с Гогой в садике перед монастырем, она закурила. Это заметил настоятель храма Мардарий. Игумену было уже за девяносто, и, возможно, Соня подумала, что он не заметит. Но он заметил. Махнул ей рукой и подозвал к себе. Осмотрел ее с ног до головы строгим взглядом и с негодованием спросил:

— Скажи, дочка, ты думаешь, что ты мужик?!

В придачу ко всему Соня была в брюках. Она, конечно, ужасно смутилась и покраснела. Видя ее реакцию, настоятель сказал:

— Бросишь курить?!

Взглянув на Мардария и подумав несколько секунд, Соня молча кивнула.

— Тогда целуй руку и обещай!

Соня поцеловала руку и пообещала. Больше сигареты в ее руках никогда не было!

— И в следующий раз в монастырь — в юбке! — грозно добавил старец.

Гогина встреча с Соней была такой же невероятной, как и встреча с Кирой. С той лишь разницей, что на этот раз Господь Бог решил сделать все по-другому. Лучше. Счастливые браки заключаются на небесах. Это сущая правда. Такого спокойствия и комфорта Гога не чувствовал никогда, разве что с мамой. Поэтому сначала ему было трудно привыкнуть. Он все ждал, что это скоро закончится и начнется обыденное. Недовольство, нытье и ругань, к которым он так привык. Но обыденное не наступало. С каждым днем становилось все лучше. Соня была чиста, всегда в хорошем настроении, полна энергии, любви и заботы. Она любила людей, особенно детей. Подтверждением стала и ее профессия, которую она выбрала еще в юности. Теперь всю свою любовь и заботу она обратила на Зину и Гогу. «Как хорошо слышать в доме веселый женский смех. Наполненный легкостью, добротой и чистотой. Как это оздоравливает душу», — думал Гога, слушая, как Соня смеется, готовя обед. «Даже ее тон заставляет сердце сжиматься от радости». Она освободила его от множества забот, дав возможность заниматься делами. По утрам будила Зину (что могло занять минут двадцать). Кормила ее, и они отправлялись в садик. Как потом, смеясь, рассказывала Соня:

— Самым эффективным способом разбудить Зину было предложить ей два евро. Она тут же просыпалась.

«Ничего себе! — удивился Гога. — Откуда это у нее?! Я тоже был маленьким и тоже не мог проснуться по утрам. Но все, что маме надо было сделать, это включить радио, где звучали задорные немецкие песенки в женском исполнении для американских солдат в Германии. И я тут же просыпался. Но два евро… И откуда у нее еще такая смекалка?! Надеть маску для ныряния, когда чистит лук, чтобы глаза не слезились?! Это точно все мамино!»

— А чтобы заставить ее есть побольше овощей, — смеялась Соня, — когда Зина спрашивала, почему у меня такие большие, как она выражалась, «сиси» и будут ли у нее такие же, я ей отвечала: «Это потому, что ем много помидоров». После этого она тут же просила помидор!

«Надо же!»

— А помнишь, как она ходила до шести лет по дому на носочках, будто танцует лезгинку! Как только пальцы не сломала? Кавказская кровь! А уж если приглашает кого-нибудь в гости, то это вторая Соня — «Широка страна моя родная»! Это уже от меня. К сожалению!

В садик Зина с Соней всегда отправлялись пешком. (Привычка ходить пешком осталась у Зины по сей день.) Гога просыпался и начинал заниматься делами. Первое, что надо было понять, как здесь зарабатывать на жизнь. К тому же срочно нужно было выучить язык. Это всегда получалось легко и быстро.

Неожиданно из Москвы пришла весть: российский суд развел их с Кирой и принял решение об определении места проживания обоих детей с матерью. «Как такое возможно?! В одностороннем порядке?! В наше отсутствие?! Мы же граждане другой страны! Кроме Киры! При таких обстоятельствах суд должен применить особую процедуру с участием иностранных граждан!» Полученное известие ошарашило. Единственное, что пришло в голову, — записать видеообращение к суду и изложить все факты. Результат: ноль! «Идиот! Кому ты собрался объяснять?! Кому доказывать?! Там, наверное, просто поржали над тобой!» — с брезгливостью думал Гога.

Он старался не посвящать Соню в детали. Она лишь догадывалась и в душу не лезла. Это уже потом она поймет и ощутит, в какую историю влипла. Но раз отдав свое сердце, Соня это делала навсегда! «Наверное, только предательство и измену она не смогла бы простить», — думал иногда Гога, наблюдая за ней. Его бросало в холодный пот от этих мыслей. Ведь он знал свою порой эгоистичную и распущенную натуру. Сейчас это было особенно актуально. Когда нервы на пределе, все вверх тормашками, алкоголь — единственный успокоитель. А под влиянием большого количества выпитого он мог творить непростительные «чудеса». Год назад, когда Гога с Соней возвращались поздно вечером из Подгорицы на его микроавтобусе, Гога был сильно выпившим. На дорогу выскочил полицейский и жезлом приказал остановиться. В темноте Гога его почти не заметил, ударил по тормозам в последнюю секунду, остановившись в полуметре от него. Быстро опустил окно, широко улыбнулся, будто встретил старого знакомого, и, смеясь, воскликнул:

— Добрый вечер, начальник! Работы много?! Ну, все! Рад был видеть! — и нажал на газ.

Полицейский растерянно улыбнулся и остался стоять на дороге, так не поняв, что здесь произошло.

Другой случай произошел на славе (именинах), у его приятеля Мираша, куда Гога отправился один. Хозяин спросил, что он будет пить.

— Ракию.

Тогда Гога понятия не имел, насколько это коварный напиток. Выпил много. Приятель периодически поглядывал на него, интересовался, все ли у дорогого гостя хорошо. Когда Гога собрался домой, Мираш предложил его подвезти. Гога отказался. Сел в машину, еще раз поблагодарил за вечер, улыбнулся и лихо захлопнул дверцу. Мираш потом рассказывал:

— Я все-таки решил поехать за ним, учитывая сколько он выпил. Вижу, машина идет, как стрела, не виляет. Все сигналы, как полагается, показывает. Ну, я проехал еще минут пять и думаю: «Наверное, все порядке». Развернулся и домой.

Между тем Гоге приспичило по-маленькому. Он остановил комби на небольшом темном пятачке вдоль дороги, вышел из машины, с облегчением освободился от давящего груза. Когда он попытался залезть обратно, то понял, что не только не в состоянии водить, но даже не может вернуться в кабину! Свежий воздух проделал свой трюк, а ракия — свое черное дело. Гога почувствовал, что мертвецки пьян. Лег на землю возле теплого колеса, набрал Соню, что-то промычал в трубку, съежился, заложил ладони под голову и заснул. Соня не могла понять, что случилось и в панике звонила приятелю. Тот был в недоумении. Ведь он проводил Гогу до Святого Стефана! Как в воду канул! Как будто его похитили инопланетяне! Проспав сорок минут, Гога проснулся, встал, отряхнулся, сел в машину и благополучно вернулся домой, где его ждала потрясенная Соня. Были и привлекательные проститутки в гостинице «Маэстраль». Но, даже будучи сильно пьяным, он отказался. Чего, наверное, не произошло бы еще несколько лет назад. Был и выстрел из пистолета в сторону дома соседа, когда тот осмелился ему угрожать. В общем, многое было в это тяжелое время. Но была Соня.

Иметь любимых людей — огромное счастье! Но за это счастье придется заплатить огромную цену, когда придет время расставаться. А оно обязательно придет. Гога уже настолько дорожил Соней, что эта мысль ужасно пугала. «Лучше я первый! Лучше я!» То, что Соня сотворена из дерева, из которого делают скрипки, а не корыта, было очевидно. Не совсем понятно, как, живя здесь, в этом особом окружении, она сумела сохранить себя такой, какой создала ее природа. Цельной, чистой и мудрой. Умеющей радоваться каждому дню, каждой мелочи. Оказалось, это было не так просто. Как уже было сказано, Соня росла в сплоченной и любящей семье. Для нее семья — главная ценность в жизни. Но она родилась на севере — в совсем другом мире.

Примеры для пояснения. Правдивая история:

Холеная, одетая с иголочки, сухая, невысокая старушка стоит на автобусной остановке в г. Петровац. Молодой человек, стоявший рядом, спрашивает:

— А какой автобус вы ждете, бабуля?

— Автобус из Черногории, — отвечает старушка.

Удивившись, собеседник восклицает:

— Так это же и есть Черногория!

Старуха отмеривает его надменным взглядом и заявляет:

— Ошибаетесь, молодой человек! Здесь не Черногория! Здесь Паштровичи!

Это отношение особенно ощущают на себе люди, приехавшие с севера. Паштровичи их называют — пришедшие «од озго», то есть «спустившиеся с гор». Острее всего это чувствуют молодые женщины.

По окончании педагогического института Соню распределили воспитательницей в детский сад в Петроваце. В «страну Паштровичей»! Где дышать «их» воздухом или купаться в «их» море должно считаться привилегией. Особенно это относилось к «невестам» с севера. И неважно, что ты воспитательница. Все равно угроза! Для их «богом помазанных» сыновей, на которых мамаши молятся, пока те не состарятся. Это и определило судьбу Сони. Она имела неосторожность влюбиться в одного из местных. Мамаша «золотого чада» сделала все, чтобы эти отношения разрушить. Соня и парень расстались. Она проплакала почти семь лет. И, конечно, после такого даже не думала выстраивать здесь отношения.

— Тогда я решила, что тот, кто мне предназначен судьбой, сам появится, когда придет время.

Потом выяснилось, что «золотой мальчик» давно сидел на наркотиках, и вскоре умер. Конечно, мать понимала, какую роль она сыграла в этих отношениях. Лишила сына, возможно, лучшей супруги на свете. Извинения перед Соней на смертном одре изменить уже ничего не могли. Но будь парень жив, результат был бы тем же. «Я другому отдана и буду век ему верна!»

Еще одна правдивая история про Паштровичей.

Когда-то сюда пытались поселиться евреи. Кто-то из них одолжил у местного жителя десяток яиц. Паштрович вместо того, чтобы посчитать яйца, их взвесил. Говорят, после этого евреи решили, что здесь им делать нечего.

Мудрости Паштровичам действительно не занимать. Когда их дома подвергались грабежам со стороны бандитов из Црмницы (соседнее племя), они обратились за помощью к королю. Тот ответил, что помочь не в силах. Тогда они решили проблему по-своему. Стали родниться. То выдадут дочь за кого-нибудь из Црмницы, то сделают кого-нибудь своим кумом. В следующий раз, когда те отправлялись на дело, увидев дом теперь уже родственника или кума, перекрестившись, обходили его стороной.

«Странные здесь люди», — иногда думал Гога.

Как уже упоминалось, рождение мальчика — грандиозный праздник! С другой стороны, появление девочки — чуть ли не траур в доме. Один знакомый профессор рассказывал Гоге:

— Когда у меня родилась дочь, я был настолько расстроен, что бился головой о стену, покуда сам себя не вырубил!

И для этого самого профессора мать — святыня! Еще одно наблюдение, ставшее для Гоги образом Черногории.

Как-то, поднимаясь по лестнице, ведущей к небольшой церквушке, Гога заметил невысокую каменную стену, выложенную с правой стороны. Поверх стены рос совсем неприметный кустик. Сделав еще несколько шагов, Гога увидел, что часть стены обвалилась и за ней виднеются толстые, длинные корни, уходящие куда-то вглубь. Что поразило: оказалось, это корни того самого маленького и незаметного кустика! И как далеко они уходят, одному Богу известно! Тогда и возник образ Черногории. Казалось бы, такая маленькая и неприметная, а с такими глубокими, запутанными и крепкими корнями! Кто только не населял эти просторы! От неандертальцев до иллирийцев. Римлян, сербов и выходцев из Османской империи. Список можно продолжить. Смесь кровей. Каждое племя — отдельное государство. Каждый дом — республика. И главная его защитница — женщина!

Женщины в Черногории — настоящий клад! Наверное, каждый бы хотел иметь мать, сестру или жену черногорку. За своих они готовы отдать жизнь! Даже если их любимцы не правы! Это не имеет никакого значения! Тут нет справедливости. Главное — кровь!

Гога часто задумывался: «Почему Господь Бог не дал Соне детей? Женщине, которая для этого создана». Возможно, ей было суждено воспитать не одного, не двух и даже не трех детей, а целые поколения! Возможно, и потому, что ей было суждено заменить Зине мать. Когда Зина узнала невероятную историю встречи Гоги и Сони, она призналась:

— А знаешь, папа… Когда мне было двенадцать лет, я лежала в постели и размышляла: где тот человек, который однажды станет моим мужем? Где он сейчас? Что делает? В какой стране живет? Он даже не подозревает, что я стану его женой. А он — моим мужем. Что мы будем любить друг друга и у нас будет много детей. И мы проживем душа в душу до конца жизни. Интересно, правда?

— Интересно, — задумчиво согласился Гога.

«А думал ли я, когда мне было всего восемь лет, что где-то там, в далекой стране, о которой я даже не слышал, около Пивского озера, родилась девочка по имени Соня? Которая по гороскопу рыба, как моя мать. А ее отец — дева. Как я. Которая пойдет там в школу. Будет заниматься гимнастикой. Скакать на лошадях. Играть в волейбол и ловить рыбу в озере. А годы спустя я ее встречу. И каждый из нас будет благодарить Бога, что это случилось.

Единственный раз, когда Гога видел Соню полностью растерянной и покрасневшей, как помидор (которые она так любит), это когда они пришли в гости к Николе «Гвоздо». Тот впервые увидел пятилетнюю Зину. Посмотрев на нее, он прищурился и спросил:

— А почему у тебя нет двух передних зубов, Зина?

Зина растерялась.

— Нууу… Соня пернула, они у меня и вылетели.

Гога закрыл руками лицо и рассмеялся. Соня стояла, как вкопанная. Лишь тихо воскликнула:

— Что ты такое говоришь, Зина?!

Зина сморщила лицо, вытянула нижнюю губу и протянула:

— Ну, это прааавда…

Никола притянул Зину к себе и поцеловал в голову.

— Знаешь, Зина, тут никакого греха нет. Все люди иногда делают это. Гораздо хуже, если они это уже не могут сделать. Вот тогда действительно проблема. Понимаешь?

— Угу, — кивнула Зина.

Гвоздо не мог сдержаться, чтобы не добавить. Сделав недоумевающее выражение лица, он посмотрел на Соню.

— Но так, чтобы зубы вылетели!

Затем вытащил пятьсот евро и протянул Зине.

— Это тебе на новые зубы.

Соня в тот день еще долго не могла прийти в себя. Все время молчала, бросая растерянный взгляд на Зину. Зина, чувствуя вину, гладила ее по плечу и периодически целовала в щеку.

Вот уже девять месяцев, как они жили в Черногории.

Вечером раздался телефонный звонок. Звонил Шиля. Глава местной полиции. Тот самый человек, который нашел Гоге дом.

— Привееет! — весело поздоровался Шиля. — Что делаешь?

— Да так… Сидим тут с Соней… — ответил Гога и почему-то насторожился. Все это время было тихо и спокойно. Никто их не трогал. Это было настоящей отдушиной — после российских событий.

— Тут один человек хочет с тобой познакомиться, — вкрадчиво сказал Шиля.

Сердце почему-то заколотилось.

— А что-нибудь случилось? Какая-нибудь проблема?!

— Да нееет! — успокаивающе протянул Шиля. — Просто человек хочет с тобой познакомиться!

«Явно какая-то подстава!» — подумал Гога, и кровь хлынула к голове. Как можно спокойнее он ответил:

— Ну, давай. А кто этот человек? Откуда вдруг интерес ко мне?!

— Да все нормально. Не беспокойся. Завтра встретишься и все узнаешь.

— А что мне беспокоиться? — уже злясь, с сарказмом ответил Гога. — Хорошо. А где?

— В кафе, в Будве. В 12 часов. Я заеду за тобой.

На следующий день Шиля подвез Гогу к кафе, указал на открытую террасу и уехал. За столиком сидел человек. Увидев Гогу, он привстал, сделал знак рукой и улыбнулся. Гога подошел. Тот протянул руку, вежливо поздоровался и представился:

— Раё. Раё Божевич. Очень приятно познакомиться!

— Джордж, — ответил Гога и сел за столик.

— Что будете пить?

— Кофе, если можно.

Раё непринужденно улыбался и смотрел на Гогу таким взглядом, будто они давно знакомы. У Гоги это вызывало лишь раздражение. Раё уловил его настроение и извинился:

— Простите, что так неожиданно…

Гога лишь бросил на него взгляд и ничего не ответил.

— Ну, как вам здесь после Америки? — поинтересовался Раё. — Вы же американец? Наверное, странно после Америки оказаться у нас. Такая большая разница, должно быть. У нас наверняка нет многого из того, к чему вы привыкли.

Учитывая, что шел 2002 год, Раё был совершенно прав. Но Гогу это мало интересовало. У него были совершенно другие заботы.

— Да нет. Нам как раз здесь все очень нравится, — немного успокоившись, ответил Гога. — Такой красоты я еще нигде не видел. Разве что на Гавайях.

— Охх?! Вы были на Гавайях?!

Раё наблюдал за Гогой со скрытым любопытством. Изучал. Слушал с большим интересом и удивлением, будто таких людей никогда не встречал. Ему было лет сорок. Высокий и худощавый, с очень умными глазами, интеллигентным и утонченным лицом, с ненавязчивой манерой общения. Он отличался от других. Гога это сразу приметил. Но не мог определить, кто этот человек. Что-то подсказывало — эта встреча неспроста. Не из праздного любопытства.

— Вы, наверное, гадаете, зачем я попросил Шилю о встрече с вами?

— Да.

— Я работаю в полиции.

У Гоги внутри все напряглось, но он не подал виду.

— И вот захотел с вами познакомиться. Не каждый день у нас появляются такие интересные люди, как вы. Тем более из Америки!

«Ой, ладно пиздеть! — подумал Гога. — Давай выкладывай побыстрее, что у тебя там…»

Раё знал, что Гога связан с шоу-бизнесом, появился здесь с дочкой, купил дом. Наверняка знал и больше, но делал вид, что его основной интерес — сам Гога. Его личность. Гога, конечно, понимал — это не совсем так. Но кивал, соглашался и посмеивался. Выяснилось, что Раё когда-то был судьей, а теперь возглавляет местный отдел ФСБ. О своей работе почти не говорил. Но к концу разговора оба почувствовали скрытую симпатию друг к другу. Прощаясь, договорились поддерживать связь.

В течение следующих месяцев они периодически встречались. Гога рассказывал об Америке. Как эмигрировал из Союза. Какой длинный и тяжелый путь ему пришлось пройти… Раё упоминал о трагических событиях, которые его страна пережила за последние годы. Говорил, что придется приложить немало усилий, чтобы восстановить отношения между людьми и, конечно же, экономику. Спустя некоторое время они вроде как даже подружились. Хотя Гога прекрасно понимал, что основной интерес к нему связан с профессиональной деятельностью Раё. Учитывая неспокойную послевоенную обстановку на Балканах, и в частности в Черногории. Гога уже рассказал Раё, что произошло с Кирой. Каким образом он с Зиной оказался здесь. О пересечении российской границы промолчал.

Как-то проездом Раё навестил его. Сидя на кухне, он вдруг задал вопрос:

— Ну, и что ты думаешь, твоя супруга будет делать в этой ситуации?

Гога пожал плечами и усмехнулся.

— Понятия не имею! Но, зная, на что она способна… Возможно, попробует похитить Зину.

Раё помрачнел.

— Ты действительно так думаешь?

На самом деле Гога не знал, что думать. Просто взял да ляпнул.

— Не знаю… Но, проанализировав ситуацию и то, как она провернула все с Сашей… Хотя он был мужем ее подруги… Думаю, она на все способна.

Тут Раё неожиданно рассказал историю своего близкого друга, который был женат на россиянке, похитившей их ребенка из Черногории.

— Он больше никогда не видел сына.

Гогу история поразила. Но он не придал ей особого значения. Как будто с ним такое не могло случиться даже в самом кошмарном сне.

— Послушай… Подготовь мне всю информацию о своей супруге, — попросил Раё. — Бывшей. Все данные и ее фотографию. И в четверг завези мне в участок. Хорошо?

— Хорошо…

— Обязательно! — пристально посмотрев на Гогу, добавил Раё.

— Хорошо, хорошо! — ответил Гога.

И забыл о своем обещании.

Раздался звонок.

— Здравствуй! Что-нибудь случилось? — серьезным тоном поинтересовался Раё. — Я же тебя просил завезти данные супруги. А ты пропал.

— Ох! Извини, забыл! Завтра завезу! Обещаю!

Прошло недели две. Был теплый июньский вечер. Под мягким желтоватым светом фонаря Гога с Соней сидели на террасе, где над головами свисали гроздья молодого винограда и ветки с только что появившимися плодами киви. Зина, как всегда, кружилась волчком по дому. Она всегда была чем-то занята. В основном куклами, которых рассаживала на постели, затем наряжала и вновь переодевала. Готовила очередное «дефиле», которое устраивала дома, собрав подружек и друзей и пригласив их родителей на представление. Во время показа все садились полукругом перед гаражом и бурно аплодировали, когда под музыку появлялась очередная «модель» на «красной дорожке», которую Зина сварганила из какого-то старого ковра. Затем все усаживались за стол на террасе и ели что-нибудь сладкое, приготовленное Соней.

Внезапно Зина появилась и заявила:

— Паапа! Давай поиграем! А то мне скучно!

— Джоки, ну поиграй с ней! — как всегда, поддержала Соня.

Гога с укором посмотрел на нее и неохотно согласился.

— Ну, давай. А во что?

— В магазин!

— Давай… А в какой?

— Ну… — слегка растерялась Зина и стала перечислять: — Во-первых, там должны быть игрушки и куклы. Особенно Барби! Во-вторых, там должны быть духи… И одежда! Да, и туфли! И сумки! И украшения!

— Все? — подняв брови и сделав недоумевающее лицо, спросил Гога.

— Мммм… Да, все!

— Не много. Ну, давай, — вздохнул Гога.

«Боже, как я люблю это маленькое существо», — глядя на нее, думал он. Необыкновенная теплота и одновременно глубокая печаль пронзили его сердце. «Почему эти чувства рядом? Любовь и боль? Еще и страх! Жуткий страх за нее! Не дай Бог с ней что-нибудь случится!» Ответственность за ее жизнь и благополучие связали его с Зиночкой навсегда, сковав неразрывными цепями. И он знал это. Знал, что готов отдать жизнь за нее. Но все эти страхи и неуверенность блекли по сравнению с благодарностью. Благодарностью за то, что ему посчастливилось ее любить. Даже когда его не станет, эта связь и любовь останутся с ними навечно. И он поблагодарил за это Бога.

Зина важной походкой потопала в дом и тут же вернулась. Не обращая внимания на «продавца», она стала прогуливаться вокруг стола и рассматривать «товар». Затем, взяв один из «предметов», спросила:

— А сколько стоят эти сережки?

— Мммм… Ну, для вас…

— А они золотые?! — тут же поинтересовалась Зина.

— Ну, конечно, золотые! Мы другие не держим!

— Хммм… — многозначительно протянула Зина. — Хорошооо…

Набрав «полную сумку с покупками» и «расплатившись», она, довольная, удалилась. Не прошло и минуты, как «покупательница» опять появилась. И так продолжалось несколько раз. «Продавец» уже стал немного уставать от такого количества «продаж» и спросил молодую клиентку:

— Вы, должно быть, очень богатая девушка. Столько уже накупили у нас. И таких дорогих вещей!

— Мммм… да, — небрежным тоном ответила молодая леди. — Я богатая.

Соня от умиления захлопала в ладоши.

— Браво, Зина! Так и будет!

«Продавец» поинтересовался, откуда такое богатство.

— Вы из богатой семьи? Может, папа богатый? Мама?

Последовал ответ, от которого Гога похолодел.

— Да… Но моего папу убили. А мама… Ну, да, она богатая. Может быть, от папы… Или от дяди Саши. Я точно не знаю.

Опешив, Гога посмотрел на Соню, затем на Зину.

— Подождите, подождите… Вы сказали, что вашего папу убили?!

— Даа. Но это было давно, — как бы отмахиваясь от неприятной темы и слегка сморщившись, ответила Зина.

— Вы уверены?! — переспросил Гога с нарастающей тревогой и даже с испугом.

— Да. Но это было очень давно! — нахмурив брови, повторила Зина.

— Как давно? — не успокаивался Гога.

— Нууу… Я точно не помню! — скорчив недовольную рожицу, ответила Зина.

— А кто убил вашего папу? — не унимался Гога.

— Ну, мама… Дядя Саша… Я точно не знаю! Не помню! — уже рассердившись, отрезала Зина.

С последней надеждой Гога спросил:

— А это нельзя как-то изменить? Ну, чтобы такого не случилось.

— Нет, — убила надежду Зина и вновь зашагала в дом.

Гоге уставился на Соню. Она махнула рукой — мол, перестань! Гога понимал, что это всего лишь детская фантазия, но почему-то холодок пробежал по сердцу. Он вновь посмотрел на Соню.

— Ма ай де! Она же ребенок! Они все что хочешь могут напридумывать!

«Действительно, — подумал Гога. — Все эти стрессы сделали из меня настоящего параноика!» Зина больше не появилась. Гога успокоился, но неприятный осадок остался. «Надо же такое придумать! Папу убили!»

На следующий вечер картина была примерно такой же. Соня и Гога сидели за столом на террасе и беседовали. Метровой высоты забор из железных прутьев отделял их двор от слабо освещенной пешеходной дорожки, ведущей к морю. Гога повернулся к забору и увидел мужчину. Тот медленно проходил мимо их дома, поднимаясь со стороны пляжа. Он не останавливался и не смотрел в их сторону. Коренастый, в белой рубашке с короткими рукавами и в шортах, он шел, согнувшись, как бы отмеряя шаги, в сторону главной магистрали, что находилась метрах в двухстах. Обычно Гога не обращал внимания на прохожих. Но на этот раз почему-то, провожая взглядом этого человека, почувствовал тревогу и даже опасность. Посмотрел на Соню и кивнул в сторону мужика. Соня опять махнула рукой — мол, все нормально.

Гога подошел к калитке и увидел, как мужчина уже поднялся до верха дорожки и поворачивает налево, за угол соседнего дома, к магистрали. Гога с Соней вошли в дом и уселись за стол на кухне. Появилась Зина. Она несла маленькую Гогину фотографию, обрамленную в овальную серебряную рамочку. Она всегда держала ее на тумбочке рядом с постелью. Зина молча поставила ее на стол и стала раскладывать перед ней бутончики цветов. Гога подумал, что дочка таким образом показывает любовь к папе.

— Видишь, как Зики любит папу! — гордо воскликнул Гога и радостно посмотрел на Соню.

Его удивило выражение ее лица. Оно было очень сосредоточенным и серьезным. Такой он ее не видел никогда.

— Что?! — с недоумением спросил Гога.

— Ничего. Все нормально, — улыбнувшись через силу, ответила Соня и быстро добавила: — Теперь давайте ужинать!

Соня поспешно убрала со стола фотографию и бутончики цветов.

Во время еды Соня молчала и старалась не смотреть на Гогу. После ужина Зина отправилась на второй этаж, прихватив с собой любимую папину фотографию. Гога не выдержал.

— Что с тобой?! Я же вижу, что-то не в порядке.

Соня подошла к раковине и молча стала мыть посуду. Гога с удивлением уставился на нее.

— В чем дело?!

Соня вытерла полотенцем руки, положила его на умывальник и вздохнула.

— Да глупости все это! Просто в Черногории… ну, такие вещи, как цветы перед фотографией… О Боже! Ну, у нас это делают, когда человек умер! Понимаешь?! Вот я и… Но она же ребенок! И таких вещей не знает! Просто как-то странно было…

Гога проглотил комок. Весь остаток вечера Соня оставалась задумчивой. Гогу тоже охватило непонятное чувство. Но он отмахнулся. «Тьфу ты! Глупость! Цветы! Фотография! Бред какой-то!»

Струйка золотистого оливкового масла нежно разливалась по салатным листьям его нового любимого блюда: из помидоров, лука и местного козьего сыра. Был уже почти полдень, когда Гога зашел в небольшое кафе с открытой террасой, чтобы просто посидеть, выпить чашечку турецкого кофе и съесть любимое блюдо. Давно у него не было такого спокойного дня. Июньское солнце над Будвой еще не палило. Лишь приятно улыбалось и мягко грело тело и душу. «Столько всего произошло за такое короткое время», — отрешенно думал Гога.

Когда он допивал кофе, раздался звонок. Гоге ужасно не хотелось ни с кем говорить, кроме, конечно, Сонечки.

Подумав, он все же ответил.

— Дааа… — лениво протянул Гога.

— Ты где? — раздался спокойный голос Раё.

— Ох! Привет! В Будве.

— А что делаешь? — таким же тоном поинтересовался Раё.

— Не поверишь! Сижу в кафе перед распахнутыми дверями на прекрасную террасу, наслаждаюсь погодой и ем любимый салат из помидоров, лука и козьего сыра, — усмехнулся Гога.

— Хм… Это хорошо…

Вдруг голос Раё стал серьезным:

— А где Соня с Зиной?

— Не знаю. Думаю, дома. А что? — ответил Гога, и внутри почему-то кольнуло. Прозвучали слова, заставившие Гогу похолодеть.

— Все, что ты предвидел, случилось. Срочно езжай домой. Соне скажи, чтобы она взяла Зину и немедленно шла к соседям.

Слова Раё ударили как кулак боксера, бьющий под дых. Способность обрабатывать информацию упала до нуля, перед глазами встала темная пелена.

— Что я предвидел? Что случилось?! Можешь объяснить понятным языком! — дрожащим голосом закричал Гога.

— Мы задержали целую банду. Помнишь, что ты сказал о своей супруге и Зине? Теперь понимаешь?!

— О Зине?! Что с Зиной?! — опять воскликнул Гога.

— Повторяю! — уже не скрывая волнения, сказал Раё. — Мы задержали целую банду! Они прибыли, чтобы похитить Зину! Теперь тебе понятно?! Приезжай немедленно! Я тебя жду и все объясню! Не беспокойся! Все нормально!

— Сейчас еду! — отрезал Гога и тут же набрал Соню.

Соня ответила спокойным голосом, и у Гоги отлегло.

— А вы где? — как можно спокойнее спросил он.

— Здесь… Дома. А ты?

— Я в Будве. Соня, слушай, — безапелляционным тоном сказал Гога, — возьми Зину и немедленно идите к Лиле!

Лиля жила по соседству. У нее было двое сыновей, Зининых ровесников, и двухметровый дебил-муж, который в основном сидел у нее на шее, периодически изображая повара в местном ресторане. (Как потом рассказывала Соня, этот имбецил, узнав о случившемся, со знанием дела заявил:

— Домработниц (имея в виду Соню) убивают первыми, чтобы не оставлять свидетелей).

— Но что случилось?! — уже с беспокойством спросила Соня.

— Не задавай вопросов. Хорошо? Просто сделай, как я сказал. И немедленно. Я сейчас приеду. Жди меня там!

По дороге Гога никак не мог прийти в себя. «Нет! Ну, как?! Как это возможно?! — судорожно думал он. — Может, просто какая-то ошибка?! Провокация? Может, эти местные спецслужбы что-то придумали? Я же американец! Хотят меня завербовать? И для этого сочинили невероятную историю? Но с другой стороны… До дома же всего двадцать минут. И через двадцать минут я в любом случае буду знать правду! Если все обман… То, как они мне это объяснят?!» Но понимание, что все это правда, постепенно стало просачиваться в сознание.

— Боже! Неужели эта сука пошла на такое?! — в ужасе прошептал Гога.

«Она сумасшедшая! Ну, и Кииира. Ну, и молодец! Изменила мужу! Увела мужа у подруги! Разрушила две семьи. Детям — жизнь! Привела своего хахаля, эту козлину, в наш дом! В нашу постель! А теперь еще и с бандюками сюда заявилась?!»

Все эти мысли теперь роем проносились в голове, пока он с застывшим взглядом впился в дорогу, крепко стиснув зубы и сжимая руль.

Когда Гога подъехал, Раё ждал его возле магистрали при въезде в поселок. Он старался держаться спокойно, но был бледным. За поясом виднелся пистолет.

— У меня тоже есть дети… — услышал Гога бормотание Раё, когда тот подходил к нему. — Где Зина с Соней?

— У соседей.

— Хорошо. Пошли в дом. Я тебе все объясню.

Они сели на кухне за стол, и Гога заметил в глазах Раё испуг. «Если он так волнуется, — проглотив комок, подумал Гога, — что же тогда все это значит?!»

— Мы сейчас поедем к детскому саду, и ты должен будешь их опознать.

— Кого? — не справляясь с дрожью в голосе, спросил Гога. — Ты имеешь в виду… к Зининому садику?

— Да. Они сейчас все там. На парковке.

Гога почувствовал тошноту.

— Ааа кого опознать? — с испугом переспросил он. — Я же никого не знаю…

— Там твоя жена. И этот ее… и все остальные. Мы брали их по всему побережью. Но не уверен, что взяли всех.

— Моя жена?! Ааа… сколько их?

— Здесь — пять или шесть. Но может быть и больше.

— Ты говоришь, что Кира здесь? С ними?! С Сашей?!

— Поехали! Сам все увидишь.

Картина на парковке была похожа на голливудскую полицейскую драму. Группа спецназа в черном камуфляже с автоматами. Три полицейских наряда и два «Ауди» с затемненными стеклами. Десяток крепких людей в штатском, длинноволосый оператор с лицом, испещренным морщинами, снимающий все происходящее на камеру. Подошли двое незнакомых людей.

— Теперь все в порядке. Главное — живой! — сказал крепко сбитый, плечистый человек и хлопнул Гогу по плечу.

Гога отрешенно посмотрел на него. Ему казалось, будто это происходит не в реальности, а в каком-то жутком гангстерском фильме. Не хватало только желтой ленточки, ограждающей место убийства. На другом конце поляны, посыпанной серым песком, в метрах пятидесяти, опустив головы, стояла в ряд группа мужчин в наручниках. Они периодически зыркали исподлобья злющими, острыми, как бритва, глазами. Между ними была цыганка. Невысокая, в длинной цветастой юбке и с тюрбаном на голове. Гога ее прежде никогда не видел.

— Давай, пошли, — сказал Раё и подтолкнул его.

— А это кто? — нервно оглянувшись на Раё и кивнув в сторону незнакомки, спросил Гога.

— Это? Твоя бывшая.

Гога остановился и замотал головой.

— Нет… нет… Это не она! — у Гоги вырвался нервный смех. — Это не Кира! Говорю тебе! Это кто-то другой! Кто-то вместо нее! Клянусь! Вы ошиблись!

Раё вытащил из кармана красный паспорт, открыл первую страницу и спросил:

— Ее фотография?

Гога уставился на фотографию. Это была Кира! Раё перевернул еще несколько страниц. На одной их них была вклеена фотография Зины! У Гоги потемнело в глазах. Как зомби, он направился с Раё в сторону группы. Вдруг «цыганка» выскочила и жутким, исполненным страха и отчаяния голосом заорала:

— Жорааа! Жораааа! Скажи им, чтобы они меня отпустили! Я здесь больше никогда не появлюсь!

У Гоги подкосились ноги. Он сморщился, сердце сдавило. Оно как будто разорвалось на части от горечи. Еще секунда, и он упадет в обморок. Он так не хотел всему этому верить! Подойдя к выстроенной линейке, Гога стал вглядываться в этих людей со страхом и изумлением. С трудом понимая, что все наяву. Саша пронизывал его своими маленькими, синенькими глазками, как двумя стрелами, смазанными смертельным ядом. Остальные злобно поглядывали на него исподлобья. Кирины глаза выглядели совершенно неузнаваемыми. Зрачков не было. Остались только глазные яблоки, покрытые странной голубизной. Как будто ей плеснули в глаза голубую краску, и она там застыла ледяной коркой. У одного, самого здоровенного, была пробита голова, и кровь крупными каплями падала ему на плечо. Другой, коренастый, почему-то напомнил Гоге человека, проходившего вечером мимо их дома.

— Этих, — кивнул Гога в сторону Киры и Саши, — я знаю. Других никогда не видел.

Бандиты были настолько устрашающими, что даже полицейские смотрели на них с каким-то скрытым восхищением. Как потом выяснилось, это были профессионалы, на счету которых множество похищений в разных странах. Но на этот раз им не повезло. Не зря в тот вечер ангелы что-то нашептывали Зине, рассказывающей странную историю про убийство папы.

Как потом выяснилось, Раё очень серьезно воспринял Гогино предположение о возможном похищении. Дело могло коснуться американских граждан. А это уже политика! Он незамедлительно передал информацию на самый верх. Учитывая время и деликатность ситуации (США и Россия), министр внутренних дел взял ситуацию под личный контроль. Помогло и то, что тот получил образование в Америке и был американистом. Чтобы избежать юридических, дипломатических и, возможно, физических последствий, министр дал приказ немедленно поставить все пограничные пункты под контроль. Информация по поводу Киры, которую Гога передал, оказалась ключевой. Когда банда прибыла в Черногорию, она сразу оказалась под колпаком. Будучи в курсе всех их передвижений, спустя несколько дней министр дал приказ брать всех, так как стало известно, что похищение планировалось посреди белого дня из детского сада. А если не получится там, то прямо из дома, что могло привести к непредсказуемым последствиям. Брали всех одновременно, по всему побережью. Двух Саш (включая Кириного) повязали на магистрали. Кирочку — возле детского сада, когда она направилась за Зиной. Как потом выяснилось, почувствовав за собой слежку, Кира разыграла целый спектакль, достойный мхатовской школы. Когда полицейский двинулся в ее сторону, она, указав куда-то трясущейся рукой, в ужасе закричала:

— Там женщина зовет на помощь!

Как только полицейский отвернулся, Кирочки не стало. Ее нашли прячущейся под лестницей детского сада, но она и тут не сдалась. Сопротивлялась и кричала, что она знаменитая русская актриса и всех засудит. Не помогло. Просидев ночь в тюрьме в Будве, утром вся команда отправилась в суд для определения меры пресечения. Так как похищения не было, то суд посчитал возможным всех отпустить. Как оказалось, это тоже было частью плана министра. Зачем провоцировать скандал между Россией и Америкой в столь непростое время. Бандюки, видимо, не могли поверить такой удаче и тут же смылись. Кира с Сашей решили остаться на пару дней. Видимо, ухватить немного солнышка и отдохнуть после «тяжелой работы». Гога находился в полной прострации. Он с трудом осознавал произошедшее. Все, что он понимал, — им спасли жизнь. И это самое главное.

Черногорские полицейские были вне себя. Такое со стороны женщины и матери здесь было немыслимо.

— Приехать с бандой и с любовником, чтобы похитить ребенка?!

Когда они узнали, что после всего этого Кира целовалась с «любимым» в гостиничном баре, их реакция была однозначной:

— В мешок обоих! Ее и этого коня! Отвезти в море и утопить!

Начальник полиции сообщил Гоге:

— Ваша супруга просит о встрече с дочкой. Но решение за вами.

Гогу уже ничто не удивляло. «Почему бы и нет? — подумал он. — Зина ничего не знает. Встреча с мамой будет для нее приятным сюрпризом. Пусть порадуется. Все-таки мама. Она ее давно не видела и наверняка соскучилась».

Киру привезли в Петровац на полицейской машине. Они провели час, гуляя вдоль моря. Кира с Зиной все это время о чем-то весело щебетали и смеялись. Он плелся сзади. Остановился перед какой-то скамейкой, на которой сидела кошка. Та настороженно смотрела на него.

— Что смотришь? Узнала?

Кошка вскочила, бросила на него быстрый, испуганный взгляд и тут же смылась. Затем они зашли в кафе «Лазарет». Гога заказал им чай и пирожные. Сам взял кофе. Он смотрел на Киру и думал: «Конечно, она страдает от разлуки с дочкой. Все-таки мать какая-никакая. Но от чего она страдает больше? От разлуки? Или от того, что у нее отняли любимую куклу? Она же к такому не привыкла. Сама у кого хочешь отнимет». Сердце защемило от той грусти, когда знаешь, что уже ничего не исправить и не вернуть. Потом они проводили Киру до такси. Она расцеловала Зину, холодно попрощалась с ним и отправилась обратно в гостиницу к своему «принцу». А Гога с Зиной, взявшись за руки, грустной походкой зашагали в сторону дома.

Некоторое время спустя гостиницу, в которой Кира останавливалась со своим козлом, снесли. На ее месте построили новую. Самую красивую на всем побережье. Это показалось очень символичным. Старое и гнилое рухнуло и кануло в небытие. Вместо него родилось новое и прекрасное.

Как потом выяснилось, наводчиком во всей этой афере оказался какой-то мелкий жирненький бандюган. И звали его тоже Саша! «Вот уж мне везет на этих Саш!» — думал Гога. Этот самый Саша после того, как его отпустили (он тоже был арестован), пригласил Гогу, Киру и ее любимого в кафе в старом городе для разговора, где неожиданно разразился гневной тирадой.

— Ну, что, Кирочка?! И ты, Сашок! Что вы мне говорили об этом человеке: негодяй, похитил ребенка, отпетая сволочь! Несчастная мамаша! А вы все такие белые и пушистые! Благородные! Надо спасти ребенка! И я и моя дура вам поверили! Ну а если надо будет замочить (Гогу), так что поделаешь? Ведь заслужил! Я, как последний лох, вписался в эту историю! Вы подставили не только меня, но и братву, с которой я здесь работаю! А этот человек, — указав на Гогу, — между прочим, поступил по-пацански, и меня отпустили! Хотя имел полное право такого не делать! И теперь еще неизвестно, чем все это для меня закончится! — в сердцах воскликнул спикер, закончив пятиэтажным матом.

Кира и Саша сидели молча, потупив глаза. Гога не верил в происходящее. Он сидит за одним столом с этими людьми. И слушает! Как будто все, что случилось, совершенно нормально! Ничего страшного! Он даже не очень удивился, когда Саша стал жаловаться ему, что он, видите ли, пережил небывалый стресс, когда их брали!

— Мы с Сашкой (тот с мускулами тоже оказался Сашей!) едем, и тут нам преграждают путь два черных «Ауди» с затемненными стеклами! Выскакивают здоровенные мужики в штатском и с автоматами «Узи». «Ну, все! — думаю, — Пиздец! Местная братва! Сейчас нас здесь положат, запихают в багажники, вывезут в море и с концами». Сашка-то профессионал! Он к таким вещам привык… Но я-то в таком деле впервые! — гнусно захихикал Саша, протирая салфеткой вспотевшее лицо.

Гога не знал, как реагировать, смеяться или плакать. Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы не разразиться хохотом и не наброситься на эту скотину с кулаками. «Козлина! Разрушил мою семью… Въехал в дом, который я построил… Где жили мои маленькие детки… Заплатил бандитам, чтобы похитить моего ребенка. Сидит здесь и жалуется! Мне!» — в немой истерике и бешенстве думал Гога.

Как потом выяснилось, Кира в Москве ходила в салон красоты, где подружилась с одной парикмахершей, и та, по невероятному совпадению, оказалась девушкой того самого жирненького бандюгана, который часто бывал в Черногории по каким-то своим делишкам. Узнав это, Кира принялась вербовать подружку для «спасения ребенка». Та сжалилась над «несчастной» и подключила «пышку». Рассказала ему ужасную историю «бедной женщины» и «изверга-мужа», разбившего материнское сердце. Тот ради возлюбленной сразу принялся за дело. Все разузнал. Где Гога живет. В какой Зина ходит садик и так далее. Даже нашел местного «урода», который за сто евро согласился поставлять ему информацию. (Как потом выяснилось, подонок одновременно был и стукачом).

Когда группа прибыла, жирненький все подробно расписал и для удобства предложил остановиться в гостинице в Петровце, которую держала братва. Но, узнав о цели визита, братва в поселении отказала. Так как полиция следила за бандой, то гостиницу тоже обыскали, создав браткам немало проблем. Те, в свою очередь, кинули предъяву «партнеру», пригрозив серьезными последствиями, если что. Он срочно должен был лететь в Москву, чтобы уже там уладить ситуацию. Как бы смешно и невероятно это ни звучало, денег на билет у «партнера» не оказалось, а разозленные братки одалживать не собирались. И к кому он обратился за помощью?! Правильно — к Гоге! Мол, всего лишь на несколько дней! И Гога одолжил этому кадру деньги! Тот от всей души поблагодарил! Даже поклялся: мол, никогда не забудет! Спустя некоторое время он позвонил уже из Москвы.

— Я людям все объяснил. Тебе нечего бояться, — успокоил жирненький и по-деловому добавил: — А вот с этими двумя (Кирой и Сашей) мы еще разберемся!

Снова от всего сердца поблагодарил, но денег так и не вернул. Тогда, во время разговора в кафе, Гога узнал еще одну «пикантную деталь». Оказалось, что самую большую проблему для бандюков представлял он сам. План был такой: забрать Зину из детского сада. Если там не получится, то ворваться в дом и забрать оттуда. Возник вопрос: что делать, если Гога окажет сопротивление? Решили валить. Но так, чтобы не поднимать шума. Встал другой вопрос: куда девать тело, чтобы его не обнаружили, пока они не покинут страну. В общем, «нелегко» было «братьям». Гога слушал все это совершенно спокойно — будто это не про него. Нервы уже обуглились, были не способны реагировать по-другому. «Дааа… Интересно… — рассуждал Гога. — Ты тут спокойненько разгуливал… Ел любимый салатик… Грелся на солнышке… А между тем твою судьбу и Зиночки решали совершенно незнакомые люди. В другой стране. И ты ничего об этом не знал. Даже не догадывался, что твоя жизнь висит на волоске! Прекрасно…»

На следующий день после кафе раздался звонок. На другом конце в истерике визжала Кира.

— Жораааа! Что ты там опять устроил! Жораа!

Гога сморщился. Он не понимал, о чем она.

— Нас опять задержали! Эта ваша долбаная полиция! Забрали паспорта! Зачем ты это делаешь?! — закричала Кира и бросила трубку.

Гога вздохнул и помотал головой.

— Вот идиотка! Где только эта баба появляется, там одни проблемы!

Оказалось, что на следующий день, на улице, их действительно остановила полиция и отобрала паспорта. Когда их вернули, там стояла печать с запретом въезда на территорию Черногории сроком на год. Вдобавок они получили уведомление, что должны покинуть страну в течение 24 часов.

Наступил год относительного покоя.

Конечно, эти события не могли пройти бесследно. Особенно для Сони. Бедная Сонечка теперь, только услышав русскую речь, вздрагивала, хватала Зину за руку и шарахалась в сторону, прижимая ее к себе. Везде мерещились бандиты. Приближение к берегу яхты или катера воспринималось как очередная попытка похищения. Она быстро хватала Зину и уводила с пляжа. По дороге придумывала какую-нибудь безобидную причину. Страх присутствовал везде и повсюду, куда бы они ни шли и что бы ни делали. Только Зиночка была спокойна. Ее больше интересовали куклы и очередное «дефиле», которое она уже спланировала, и теперь с нетерпением ожидала презентации своей «новой коллекции».

Год пролетел быстро. Но Соня продолжала оглядываться по сторонам, когда вела Зину в садик. Каждый раз вздрагивала, увидев кого-нибудь незнакомого. Гога тоже подозревал всех и вся. Особенно машины, следующие за ним, как ему казалось, чересчур долго. Он вглядывался в лица водителей, которые казались ему подозрительными. После этого случая внутри что-то изменилось. Он будто понял то, чего раньше не понимал. Как тогда, в студенческие годы, когда открыл Уолта Уитмана и звездное небо. И первую пелену тумана в его сознании пронзил свет, исходящий от звезд. Но теперь это было важнее Уитмана! Гога будто увидел картину жизни при более ярком освещении! Осознал, что человек без Бога гол и ходит по земле, как дитя без родителя! Что жизнь хрупка, как хрустальная ваза, и без Ангела-хранителя шансов у человека нет. Что все хорошее и злое рождается в наших сердцах. Что душа есть, и она реальна! И ее надо беречь как зеницу ока! За нее надо бороться, как борешься за свое дитя, чтобы оно не погибло. Ибо это нежное существо непрестанно подвергается нападкам со всех сторон. Бесчисленные охотники бродят по лесу, облаченные в красочные костюмы, с масками на лице, в надежде поймать ее в свои пагубные сети. И тот, кто не поймет этого, потеряет все! Но как долго потребовалось, чтобы это понять! Понадобилась почти трагедия! Следующая пелена, заграждающая внутренний взор, пала. Молитва стала ежедневным обрядом. Ни один день не проходил без нее. А молиться ему еще будет о чем. Многое откроется, что потрясет его. Говорят, никто не приводит нас к Богу быстрее, чем наши враги. И за это их надо благодарить. Спасибо, Кирочка!

Кирочка была бы не Кирой, остановись она на этом.

— Война до конца! — в боевом угаре заявила она.

Как остроумно заметил кто-то, если человек решил стать счастливым, то медицина бессильна.

Как уже упоминалось, в России Кира добилась судебного решения, которое определяло место проживания детей с матерью. О правах отца там не было ни слова. Только теперь Гога понял, почему Кира так «заботилась» о его «психическом здоровье»! Самого факта посещения (или еще хуже, лечения) у психиатра было бы достаточно, чтобы ограничить, а лучше — лишить его родительских прав.

После неудавшегося похищения Кира решила действовать по-другому. В большинстве государств существует практика признания решений иностранных судов. В том числе в США. Но автоматически это не происходит. Возбуждается отдельное судопроизводство, определяется соответствие иностранного судебного решения нормам того государства, где оно должно быть признано. Для этого все участники судебного процесса должны быть уведомлены в законном порядке. Если адрес ответчика неизвестен, то истец может сам предоставить его суду (если знает), подписав соответствующий документ под угрозой уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Суд принимает подписанный документ за чистую монету и посылает другой стороне уведомление по указанному адресу. План был следующим: Кира подает заявление в американский суд на признание российского судебного решения. Суду предоставляется ложный адрес Гоги в Москве. (Где у него еще оставалась квартира. И неважно, что она «посетила» его в Черногории лишь год назад. Об этом же никто не знает!) Судебное уведомление посылается по адресу в Москве. Там его кто-то из своих принимает и расписывается за Гогу. Вот и все! Суд считает, что сторона законно уведомлена и теперь должна принять участие в судебном процессе. Если ответчик не реагирует, суд автоматически принимает решение в пользу истца. Дело сделано! Решение российского суда становится законным и в США! А с американской Фемидой шутки плохи. Для исполнения теперь уже американского решения подключают ФБР. Ребенка и отца объявляют в международный розыск. Уведомляют министерство юстиции Черногории. И оно уже приводит судебное решение в исполнение. Забирают ребенка и первым же рейсом отправляют в Москву, где его с нетерпением ждет счастливая мамаша! Все очень мило и хорошо! Даже бандиты не нужны! Главное — все держать в тайне!

О происходящем Гога, конечно, ничего не знал. Открыть глаза помог Артур. Вернее, ангел-хранитель. Почему Гога решил позвонить Артуру в тот день, после стольких лет, остается загадкой, как и все, что делается по велению небес. Слова Артура прозвучали зловеще и заставили похолодеть.

— Ну, Жора… Тебе скоро пиздэц. Ты это знаэш?

Гога этого не знал. Он думал, что пиздец уже позади. Но ошибался. Артур вкратце все объяснил и добавил:

— Ты лучшэ подумай, как пэрэдать ребенка Кире, пока тэбя нэ взялы за жопу…

Гога побледнел, поблагодарил Артура за информацию и повесил трубку. Артур по факсу переслал копию липового уведомления по адресу в Москве и документы иска. Времени на ответ оставалось несколько дней! Он ринулся искать в интернете адвоката. Остановился на профессоре международного семейного права, который написал по этой теме массу книг и имел офис в Вашингтоне. Вернее, фабрику по таким вопросам.

— Если все так, как вы мне описали, то не беспокойтесь. Мы это дело выиграем! — бодро заявил профессор. Цена: пятнадцать тысяч долларов.

Кирочка продолжила бурную кампанию в СМИ. На российском телевидении одна за другой выходили передачи об ужасном отце, похитившем дочь. Были направлены письма официальным лицам Черногории вплоть до президента. С просьбой помочь несчастной матери и обратить особое внимание органов опеки на отца. Который, оказывается, «подсматривает, когда ребенок справляет нужду». Об этом Гога узнал от своего знакомого в российском посольстве.

— Дать документы не могу. Но посмотреть можешь.

Кира наняла американского адвоката, которая не гнушалась ничем, лишь бы выставить Гогу в роли изверга. Особенно перед судом. Всеми силами старалась выманить его на территорию США, для личного участия в судебном процессе. Создать условия, которые бы обанкротили его не только финансово, но и эмоционально. Расчет был спровоцировать Гогу на какой-нибудь необдуманный поступок. Или еще лучше — вызвать агрессию, желательно с рукоприкладством. И тогда дело в шляпе! В том состоянии, в котором находился Гога, это, наверное, было бы не так сложно сделать. Когда его американский адвокат поставил перед судом вопрос о легитимности уведомления по российскому адресу, Кирина адвокатша решила прибегнуть к другой хитрости. На Гогином телефоне раздался звонок. Ласковый женский голос спросил:

— Извините, это господин Пусеп?

Гога сразу понял — подстава! Сердце заколотилось.

— Нет, нет… вы ошиблись номером! — быстро ответил он и бросил трубку.

«Вот сучка!»

Если бы он ответил: «Да, это Джордж Пусеп», то следующая фраза была бы: «Спасибо, господин Пусеп. Теперь вы официально уведомлены и должны появиться в суде такого-то числа».

Записи разговора было бы достаточно, чтобы американский суд признал это законным уведомлением. Уведомить в Америке, оказывается, возможно и таким путем.

Влага разрушает стену. Гогу разрушало нервное перенапряжение. Казалось, он плывет по бушующему океану в продырявленной лодке. Наконец, Гога не выдержал. Отчаявшись, решил лететь в Америку.

— Надоело! Будь что будет! Буду отстаивать себя в суде лично!

Уже сидя в самолете, он сообщил об этом адвокату.

— Ты что, сумасшедший! — заорал профессор. — Они только этого и ждут! Как только ты ступишь на американскую землю, ситуация в корне изменится! Нам будет очень сложно выиграть это дело! Не могу тебе сейчас объяснять все юридические тонкости! Ты не смеешь здесь появляться!

Слова обрушились как ледяной душ. «Что же теперь делать?!» — в полной растерянности думал Гога.

Первая посадка была во Франкфурте. Срочно надо было что-то предпринимать. Он нажал на кнопку вызова стюардессы. Согнувшись и держась за сердце, слабым голосом Гога пробормотал:

— Мне плохо… Вызовите врача… Сердце…

Во Франкфурте ждала скорая, которая на каталке доставила Гогу в больницу аэропорта. Рейс Франкфурт — Лос-Анджелес он пропустил. На следующий день вернулся домой.

— Паапа! — заорала от счастья Зина и бросилась к нему в объятия. Соня в недоумении лишь нервно моргала глазами.

— Ничего не спрашивай. Потом все объясню.

— Ну, слава Богу! А то ты тут устроил бы! — с облегчением воскликнул профессор.

Рассмотрение дела в Америке приближалось к концу. Гога ехал по делам на поезде, пересекая Австрию. Прислонившись к окну, он любовался заснеженными вершинами Альп, голубым небом и ярким солнцем, разливавшимся по склонам гор. На душе царили покой и благодать. Раздался звонок. Тревожный голос клерка из американской адвокатской конторы сообщил:

— У нас проблема! Не хватает одного документа. Через пару часов последнее заседание. Мы без этой бумаги не можем!

— Как это?! Какого документа?! — заорал Гога. — Я же вам все бумаги переслал!

— Не знаю. Но у нас этой бумаги нет!

Бумага была у него в портфеле. Он давно уже таскал все важные документы с собой.

— Вот идиоты!

На остановке Гога выскочил из поезда и сломя голову побежал в здание вокзала. Пропихиваясь к стойке через толпу и размахивая бумагой, он кричал:

— Срочно! Срочно отправьте это по факсу! От этого зависит вся моя жизнь!

Люди в недоумении расступались и с опаской смотрели на безумца. Сунув бумагу девушке за стойкой, он крикнул:

— Срочно! Давай! Прошу!

Девушка испуганно посмотрела на него, взяла бумагу и удалилась в соседнюю комнату. Затем вернулась, не сказав ни слова. Поезд уже должен был отправляться.

— Ну, что?! — вновь воскликнул Гога. — Факс ушел?!

— Не знаю, — смутившись, ответила она. — Сейчас посмотрю, — и вновь пошла в соседнее помещение.

— О Боже! — заламывая руки, прошептал Гога.

Вернувшись, девушка пожала плечами:

— Что-то произошло с факсом. Я опять отправила.

Гога закатил глаза. Через минуту она появилась и безразлично сообщила:

— Теперь прошел.

Уже прозвучал последний гудок, когда Гога вскочил в вагон.

Уже несколько часов он сидел как на иголках в гостиничном номере. Посмотрел на часы. «Все. Надо набирать Америку».

— Алло… Нэнси, это вы?

— Да, — ответил простецкий голос.

— Так какое решение?!

— Минуточку! Сейчас посмотрю.

Через пару минут Нэнси формальным тоном сообщила:

— Вы проиграли. Суд принял решение в пользу истца.

— К-к-как? — заикаясь, переспросил Гога. — Как это? Ведь адвокат утверждал, что мы выиграем, что это сто процентов!

— Не знаю. Его сейчас нет. А заместительница ушла на ланч. Если хотите, перезвоните позже.

Гога понимал, — это конец. Он проиграл. И это самое главное. Единственное, что он знал, — Зину не отдаст. «Если надо будет, завалю любого, кто приблизится к ней». Внутри как будто что-то отрезало. Уже совсем холодно и трезво он продолжил размышлять: «Как же так могло получиться? Ведь адвокат был уверен. Плевать! Теперь уже неважно! Позвоню еще раз, чтобы услышать все из первых уст. А сейчас надо пойти и поесть. Соне ничего не буду говорить».

В ресторане он заказал двести пятьдесят граммов коньяка и венский шницель, поданный огромной порцией. «Почти как в рижском «Молочнике». Где эти прекрасные времена?» — горько усмехнулся Гога. Махнув рюмку, он принялся за еду. Потом махнул ещеодну и набрал адвоката. Он сразу узнал голос ассистентки.

— Привет, Синди, — спокойно поздоровался Гога. — Надеюсь, ланч был хорошим? Вот и я решил поесть. — Ухмыльнувшись, он спросил: — Может быть, ты мне объяснишь, как так получилось?

— Привет. Что ты имеешь в виду?

— Как что?! — злобно фыркнул Гога. — То, что мы проиграли!

— Проиграли?! Кто это тебе сказал? — удивилась Синди.

— Что значит, кто сказал?! — воскликнул Гога. — Ваша сотрудница! Как ее там…

— Нэнси?!

— Да, Нэнси!

— Да она просто не поняла! Мы выиграли! Поздравляю!

Гоге стало плохо. Ему не хватало воздуха. Едва вдохнув, он переспросил:

— Как выиграли? А как же?..

— Прости! Нэнси просто не разбирается в юридических формулировках и все перепутала. Не знаю, что ее дернуло сказать тебе такую глупость. Все в порядке! Суд отказал твоей супруге в признании решения российского суда. Еще раз поздравляю!

«Сейчас получу инфаркт!» — надавив на грудь и сморщившись от боли, подумал Гога.

— Спасибо, — еле выговорил он и выключил телефон.

«За что мне все это? Эти «американские горки» меня просто доконают», — вытирая с лица пот салфеткой, подумал Гога. Затем махнул очередную рюмку и с огромным облегчением заказал еще двести пятьдесят граммов коньяка.

Как потом выяснилось, Кирочка устроила в суде истерику и наорала на судью. Забыв, что здесь она не вдова великого актера. Суд был неумолим и отказал в юрисдикции по этому делу. В решении говорилось, что это скорее юрисдикция российского или черногорского суда. Важную роль в этом сыграло то, что ни Гога, ни Зина не находились на территории США.

Наступило очередное затишье. Вскоре Кирочка появилась в Черногории с той же целью — признать решение российского суда, но уже здесь. Не мытьем, так катаньем! Война до конца! Что умиляло: когда Кира приезжала, она на голубом глазу просила увидеться с Зиной, как ни в чем не бывало. Будто ничего не происходит. И самое удивительное — Гога ей никогда не отказывал. Даже в ресторан водил!

В черногорском суде Кира появилась со свитой из российского посольства. Принял их лично председатель суда. «Братья из России» тогда были в моде. Эффект был достигнут сразу. Дело тут же пустили в производство и назначили судью. Учитывая, что в те годы Черногория и Россия дружили взасос, проблема для Гоги была очевидной. Дамоклов меч вновь повис над головой. Ему опять пришлось срочно искать адвоката. Как всегда, он «случайно» сидел в каком-то кафе с какими-то людьми. Когда один из них услышал его историю, то безапелляционно заявил:

— Лучшего адвоката тебе не найти! Гарантирую! — и на салфетке написал телефон своего родственника.

«Опять родственник, — мрачно подумал Гога. — Здесь одни кумовья и родственники. Лишь бы денег содрать».

Но адвокат Рельо действительно оказался неординарным. В прошлом министр юстиции, он не пасовал перед местной Фемидой. Тут же накатал жалобу на председателя суда за то, что тот принял у себя в кабинете истца и сразу дал ход делу, в немалой степени охладив пыл русофилов. Началась очередная судебная тяжба, которая продлится шесть лет! Как потом, смеясь, будет вспоминать Зина:

— Папа, наша жизнь была как бесконечный испанский сериал! Здесь и криминал, и любовь, и измена! В итоге все это оказалось полной бессмыслицей! Два взрослых человека и такое творят! Ты должен написать об этом сценарий. Ха-ха-ха!

Кирочка приезжала по нескольку раз в год на заседания суда, а заодно повидаться с Зиной. Гога не препятствовал встречам. Он надеялся, что Кира наконец очнется и даст им тоже встретиться с Женей, с которым они не виделись уже более шести лет.

Каждый раз, когда Кира появлялась, с погодой начинали происходить чудеса. Природа как будто бунтовала, противясь ее появлению. То начинались пожары, то проливные дожди, а то и необыкновенные ветры с бурями. Доходило до смешного. Как только с погодой происходит что-то необычное — знай, Кирочка на подходе. Каждый раз, когда Кира появлялась, не покидало ощущение, что она свои планы — похитить Зину — не оставила и только ждет подходящего момента.

— Папа! — в три часа ночи в телефоне раздался тревожный шепот Зины из квартиры, где она ночевала с Кирой. — Забери меня отсюда. Мне страшно! Мне кажется, мама что-то готовит.

Зная Зинину интуицию, Гога с Соней тут же помчались в Будву. Увидев их на пороге квартиры, Кира удивилась.

— А что случилось? Что это вы посреди ночи?

— Приехали забрать Зину, — холодно ответил Гога.

— Это еще почему?! — возмутилась Кира.

— Плохо себя чувствует, — сказал Гога, взяв Зину за руку.

Кира знала, что с ним спорить бесполезно. Сделав жалостное лицо, она обратилась к Зине:

— Почему ты мне, лапочка, ничего не сказала? А, доченька? Даже оделась сама…

— Ну, я просто не хотела тебя будить, — поморщившись, ответила Зина.

— Ладно, моя сладкая… Тогда завтра увидимся, — вдогонку сказала Кира, проводив Гогу ледяным взглядом. — Обязательно сообщи мне, как будешь себя чувствовать завтра! Хорошо, лапочка?!

В следующий раз, когда Кира была у них дома, Зина вышла из спальни и с обиженным лицом сообщила:

— Мама мне все время рассказывает про этого дядю Сашу… Какой он хороший. И что подарил мне мышку.

Гога прищурился:

— Дааа?.. Прекрасно. А теперь иди быстренько наверх! Поиграй с куклами. Я скоро приду. Хорошо?!

Гогу затрясло. Когда Кира вышла из спальни, он, задыхаясь от возмущения, заорал:

— Ты… появляешься в моем доме, в котором находишься только благодаря Зине! И после всего того, что натворила, еще имеешь наглость рассказывать моему ребенку, какой хороший твой хахаль! Этот козел!

Кира завизжала:

— Ничего я никому не рассказываю! Что ты ко мне привязался! Отстань от меня!

Страсти накалились до такой степени, что казалось, еще секунда, и дойдет до драки. Соня, перепугавшись, встала между ними.

— Перестаньте! Что вы делаете?! Остановитесь!

Гога будто потерял разум. Его расшатанная нервная система, похоже, полностью сдала. Глаза блестели безумным огнем.

— Успокойся! Успокойся! — повторяла Соня, держа его за руки. — Ты что, не понимаешь? — прошептала в ужасе Соня. — Она только этого и ждет! Хочет спровоцировать тебя! Разве ты этого не видишь?! — в сердцах повторяла Соня, не выпуская его рук.

— Уходи! Уходи! Пожалуйста! Вам обоим нужно успокоиться! Приезжай завтра! А то вы оба натворите глупостей!

— Звони в полицию! — орала Кира. — Я сейчас позвоню в посольство! Он ненормальный! Ты видела!

Соня едва выпроводила Киру из дома.

— Иди! Иди! Пожалуйста, иди! — открывая калитку, взмолилась Соня.

Гога провожал Киру ненавистным взглядом. Обернувшись и посмотрев на него, Кира злобно сказала:

— Ты живой лишь потому, что я не хочу лишать Зину отца. Скажи ей спасибо!

Гога взорвался.

— Ах ты, сучища! Еще угрожаешь мне! Ну сссука!

Соня еле затолкала его в дом.

— Ты представляешь?! — воскликнул Гога, взяв трясущейся рукой стакан с водой и стараясь поднести его ко рту. — Эта сучища еще угрожает мне!

Почему Гога впал в такое бешенство?

Днем раньше он привез всех в монастырь. Кира отвела Зину в сторону и принялась ей объяснять, почему она влюбилась в дядю Сашу.

— Зиночка, ты же знаешь сказку про Золушку? — присев на корточки и посмотрев Зине в глаза, спросила Кира. — Так вот… Я как Золушка. Как только увидела дядю Сашу, сразу влюбилась. Как Золушка в принца. Ты же это можешь понять, лапочка?

Когда Зина пересказывала Гоге это перед монастырем, его уже тогда затрясло.

— Принц, Зиночка, не вселился в дом Золушки и не развалился там на диване. А повел Золушку к себе в замок. Так и скажи маме в следующий раз.

Это было настолько низко! Воспользоваться детским воображением и преподнести самую подлую измену и грязь в виде прекрасной сказки. И сделать это перед монастырем! Но тогда он промолчал. А теперь обезумел.

Главным вопросом оставалось, как зарабатывать на жизнь. В стране, где в те годы денег почти не было. Ну, кроме как у мафии. А тут еще и адвоката кормить надо. Деньги таяли. Имелась еще квартира в Москве, которую он готов был продать по той же цене, что купил, даже не поинтересовавшись ее нынешней стоимостью. Об этом узнал один серб, работавший в Москве. Он знал историю Гоги и Киры. Появившись в Черногории, серб сразу оценил Гогино состояние и разыграл целый спектакль.

— Квартира интересная… Но дом может пойти под снос. У меня в мэрии хорошие знакомые. Нужно все проверить.

Через две недели он позвонил уже из Москвы.

— Как я и думал, с домом могут быть проблемы. Но я готов рискнуть.

— Хорошо, — мрачно ответил Гога.

Гоге этот тип не понравился с первого взгляда. Чувствовалась низменная душонка, готовая за деньги на все. Но Гога решил продавать, и у него был живой покупатель. Но он также решил, что за меньшую сумму, чем купил, продавать не будет. Даже если придется ее потерять. А это было вполне вероятно, учитывая, что в Москве находились Кира и Саша. Те со временем придумали бы какую-нибудь авантюру, дабы отнять квартиру. Просто руки еще не дошли.

— Тридцать девять, — прозвучал тихий спертый голос серба.

— Тридцать девять чего? — начиная злиться, спросил Гога.

— Тридцать девять тысяч долларов.

— Я же тебе ясно сказал — меньше чем за пятьдесят не продаю.

— Даа… но здесь большой риск! Дом может пойти под снос…

— Спасибо, дружище. Все, до свидания! — оборвал его Гога и бросил трубку.

Гога уже не помнил, каким образом наткнулся на риелтора из Москвы по имени Лариса, которая не дала умереть вере, что на этой земле все-таки есть чистые и порядочные люди. Он с ней никогда не виделся. Но она знала его ситуацию — как и многие, через СМИ.

— Я не позволю вам отдать квартиру за бесценок! — твердо заявила Лариса. — Вы хоть в курсе, сколько она сейчас стоит?!

— Нет. И меня это не интересует. Я хочу просто вытащить то, что вложил. Если она стоит больше, продавайте. Остальные можете забрать себе.

— Ну, вы уже совсем. Так нельзя! — воскликнула Лариса. — Вконец раскисли…

Забегая вперед. Где-то через год Лариса вновь позвонила и как-то застенчиво сообщила:

— Георгий, есть покупатель. Предлагает сто двадцать тысяч. Вы согласны?

Гога усмехнулся, не веря своим ушам.

— Лариса! Конечно же, я согласен! Продавайте.

И тут прозвучал вопрос, сразивший Гогу наповал.

— Георгий, а вы мне мои комиссионные заплатите? — как будто стесняясь своего вопроса, спросила Лариса.

Гога тяжело вздохнул.

— Лариса… если после всего того, что вы для меня сделали, даже не зная меня… я смогу вас обмануть… То мне не надо было рождаться на этот свет. Конечно же, я вам заплачу комиссионные! О чем вы говорите?!

Но все это будет потом.

А пока надо было срочно придумывать, как зарабатывать на жизнь. Благо был американский опыт. «Но как? Опять такси? Разрешение водить такси получить невозможно, если нет вида на жительство. Нелегально? Тоже не вариант. Где брать клиентов? Микроавтобус для туристов?» Для этой деятельности никаких разрешений не требовалось. Особенно популярными становились туры по монастырям, которых здесь сотни. «Тогда микроавтобус! Но нужно будет заручиться рекомендацией Мардария к другим игуменам, — заключил Гога. — Значит, к Мардарию!»

Подъехав к монастырю, он остановился на парковке, приоткрыл окно, закурил и задумался. Вдруг из ниоткуда появился невысокий человек с густой шевелюрой. Улыбнувшись и обнажив свои гнилые зубы, он вызывающе воскликнул:

— Красивый комби! Мерседес?! — и, обойдя вокруг, оценил: — Отличная машина! А что ты с ним делаешь?

Гога задумчиво ответил:

— Пока еще не знаю. Может быть, буду возить туристов по монастырям.

— Русский?! По акценту слышу, — покашливая, хрипло засмеялся незнакомец.

Так в Гогиной жизни появился Драган. Серб до мозга костей, женатый на черногорке, родившей ему девятерых детей. И при этом ненавидевший черногорцев! Он часто ошивался в монастыре со всей семьей, где они помогали с разными работами за еду. Драган нигде не работал. Работала жена. Даже дрова в монастыре носила. А он ей вдогонку усталым голосом приговаривал:

— Опрости, майка… Тут я тебе помочь ничем не могу…

Вся эта семейка казалась Гоге странной. «Но если Мардарий держит их возле себя, то, должно быть, хорошие люди», — рассуждал Гога.

Неожиданно Драган предложил:

— А почему бы мне не стать твоим водителем? Я ведь здесь все монастыри знаю!

«Точно! — обрадовался Гога. — То, что надо!»

Так Гога вновь оказался в «транспортном бизнесе». Дело с туристами пошло неплохо и вскоре стало приносить какие-то деньги. Драган оказался хорошим водителем, но человеком довольно мерзким. Ужасно завистливым. А главное — злобным. Ничего не доставляло ему столько удовольствия, как поглумиться над каким-нибудь бедолагой, устроив тому злой розыгрыш. Все это он скрывал под маской такого весельчака, просто любящего поприкалываться. Хотя на самом деле он любил унижать. Драган часто жаловался на свое детство, которое, по его словам, провел в слезах.

— Из детства помню только то, что я постоянно плакал.

Не переставал хвалиться тем, что за двадцать лет ни разу не отвел супругу даже в кафе.

— Женщина должна сидеть дома и воспитывать детей! — развалившись на стуле в кафе, выпятив живот и покуривая сигарету, гордо заявлял он.

На вопрос, почему женился на черногорке, если так их ненавидит, отвечал просто:

— Они очень хорошие жены и прекрасные мамы. Но черногорцев я все равно ненавижу. Хе-хе-хе.

Такие отношения здесь оказались распространенными. Дело в том, что одна половина населения считает себя ярыми сербами, а другая — такими же ярыми черногорцами. В начале Гога воспринимал все эти разговоры как шутку и смеялся. Особенно когда сербы утверждали, что такой нации, как черногорцы, вообще не существует. Для Гоги, всю жизнь прожившего в СССР и в Америке, такие разговоры были непонятны. Но со временем стал понимать, что это далеко не шутки. И человеку со стороны лучше не лезть.

Денег, которые приносил новый бизнес, не хватало, чтобы не залезать в НЗ. Надо было еще что-то придумать. Неожиданно рядом с домом подвернулся участок на продажу. Первая реакция была — страх. Но Соня успокаивала.

— Не бойся! — твердо заявила она. — Все будет хорошо! Вот увидишь!

С трепетом в сердце Гога участок купил, но продолжал нервничать. «Так можно все разбазарить. И что тогда?!» Но не прошло и двух месяцев, как появилась покупательница и Гога оказался на семь тысяч в плюсе. Как раз столько, сколько надо было уже заплатить адвокату. Чутье подсказывало, что здесь с недвижимостью начинает происходить интересное. Более того, Паштровичи стали продавать свои земли, чего раньше никогда не бывало. Видимо, совсем обеднели после войны. Но продавали только русским! Соседи, узнав, что Гога купил землю, предложили свой дом, и по очень хорошей цене. Скорее, не дом, а халупу. Но располагалась она в удивительной оливковой роще — стоило только войти туда, как сердце наполнялось теплом и благодатью.

Надо было опять рисковать. Соня вновь придала уверенности.

— Дом всегда можно сдать! Паштровичи только этим и жили! Недвижимость на море — богатство. Здесь каждая пядь земли на вес золота.

И говорила она это с такой светлой улыбкой и уверенностью, будто луч солнца пробивался в окно и озарял комнату. Соня, далекая от таких вещей, как деньги и бизнес, обладала невероятным чутьем и здравым смыслом. Гога вновь бросился «в пучину». Но и тут повезло! Появился покупатель, который приобрел дом за двойную цену. Это уже был верный знак — что-то начиналось! И что-то хорошее! Настроение улучшилось. Казалось, все постепенно налаживается. Разные планы закрутились в голове.

Но рано пташечка запела… Пришла весть, которой Гога никак не ожидал. Черногорский суд вынес постановление о запрете покидать страну с ребенком! Адвокат сообщил это в воскресенье, приехав к Гоге домой. Решение суда вступало в силу лишь в понедельник, когда адвокат должен получить его официально. А значит, у Гоги оставались день и ночь «на свободе». Он с горечью рассмеялся.

— Ну, блять! Нет мира!

«Один день. Даже не день — полдня!»

— И что ты думаешь? Что нам теперь делать? Покидать страну? — спросил Гога.

— Это твое решение, — по-деловому ответил Рельо.

«Если ничего не предпринять прямо сейчас, то в понедельник будет поздно. Любое телодвижение потом будет считаться нарушением закона. И что хуже — могут пришить уголовщину! Надо бежать! Но куда?!» Как ни странно, первая мысль была — обратиться к Драгану. Интуиция не подвела! Оказалось, у того в Боснии (до которой рукой подать) живет родственник по имени Владан.

— Он сможет помочь, — смело заявил Драган, сплюнул на землю и сделал затяжку сигаретой.

«А что, есть выбор? Да хоть к черту на кулички! Я спокойно смогу въехать в Боснию по американскому паспорту. А вот с Зиной могут быть проблемы. Подозрительно — два американца. Здесь, в такое неспокойное время. Маленький ребенок. Как бы то ни было, Зину надо срочно вывозить!» Оказалось, что у Владана на границе работает близкая родственница. Он предложил ввезти Зину в Боснию как свою племянницу, на пару дней в гости. Ну, а Соня вроде как тоже родственница, сопровождающая ребенка. Сплошные родственники! А Гога уже последует за ними на следующий день.

Границу Соня и Зина успешно пересекли. Первую ночь им пришлось провести без Гоги. Владан нашел им квартиру у какого-то старика, который чуть не вышвырнул их на улицу посреди ночи. Они ему показались слишком подозрительными. Да еще и документы не показывают. Учитывая, что в то время в Боснии скрывались многие участники боевых действий и военные преступники, за которыми охотилось ФБР, все были перепуганы. Поэтому старика можно понять.

После случая со стариком Владан решил приютить своих «новых родственников» у себя в квартире, где жил с женой и двумя дочерьми. Жена сначала восприняла это в штыки. Но славянская душа и доброта победили.

Вскоре Гога, Зина и Соня стали им как родные. Соня должна была вернуться в Черногорию на работу. Гога с Зиной следующие три месяца провели в Боснии, в городе Биелине. Там Зину устроили в детский садик, где она быстро освоилась и даже стала готовить очередное «дефиле». Соня при каждой возможности приезжала. Братья и сестры не могли понять, куда Соня пропадает. Почему не отвечает на звонки? В какой-то момент в ужасе подумали, что она в Колумбии, перепутав что-то в разговоре с ней. «В Колумбии?! Уважаемая воспитательница! Всегда жила спокойной жизнью! А тут Колумбия!»

У родственников возникло немало вопросов и по поводу Гоги. Кто такой? Откуда взялся? Русский, американец — не поймешь. Да еще и с ребенком. Темная лошадка. Прошло немало времени, прежде чем они успокоились и убедились, что лошадка не совсем темная. Скорее светло-серая.

Рельо добился от суда отмены решения о запрете на выезд. Зина вернулась в Черногорию таким же образом, как и выехала. Как будто и не выезжала. Единственное, что выдавало ее пребывание в Боснии, это разные словечки, которых она там нахваталась. Вроде «болан», которое босанцы используют по любому поводу и без определенного смысла.

Гога продолжал крутиться. Жить надо. «Не думал, что опять придется все начинать сначала. Вот уже в третий раз! — усмехался он. — А может, тебе так интереснее? Может, тебе так нравится? Может, в глубине души ты этого ищешь? И «американские горки» стали любимым развлечением, без которого уже не можешь жить? Кто тебя знает».

Все последующие годы ничем особенным не отличались. Кроме того, что Гога потихоньку стал стареть, хоть и не признавался себе в этом. Боролся! Ходил по пять километров в день. Растягивался. Не ел по пятницам. «Хронический спортсмен» — как его прозвала одна соседка. Но по вечерам в виски себе не отказывал. Ну, граммов двести, триста.

Зиночка подрастала. Сонечка, как всегда, была ангелом-хранителем. Великим миротворцем. Теперь ей приходилось сглаживать вспыльчивые характеры своих «питомцев», которые оказались настолько похожими, что без конфликтов не обходилось. А тут еще наступила «золотая пора». Пубертат! Колготки в сетку с дырками, черные кожаные куртки и короткие кожаные юбки стали привычным нарядом, даже в школе. «Металлика» и музыка подобного рода не покидала Зиночкины наушники. Бунтарский дух рос не по дням, а по часам. Гога старался относиться с пониманием. У самого была бурная молодость. Тем более, что особых эксцессов не происходило. Правда, пара случаев запомнились.

В очередной летний приезд Киры, когда он с ней гулял вечером по Петровцу, Зина тусовалась с друзьями. Вдруг Зиночка появилась из толпы, подбежала к Гоге с широко раскрытыми глазами и в ужасе зашептала:

— Папа! Мне очень плохо! Мне кажется, я сейчас упаду в обморок! Отвези меня, пожалуйста, домой!

Гога сразу вспомнил свое незабываемое знакомство с марихуаной. Сразу посыпались разные диагнозы от «доктора Киры» с предложением немедленно отвезти Зину в больницу.

Дома на вопрос: «Курила ли ты траву?» последовала полная отрицаловка с энергичным мотанием головы из стороны в сторону. Лишь через несколько дней Зина призналась:

— Папа, прости. Я тебе наврала.

«Неужели?» — усмехнулся про себя Гога.

— Это ужас! Я чуть не умерла! Больше никогда в жизни не буду пробовать эту дрянь!

«Надеюсь. Наверное, передалось по наследству», — усмехнулся Гога.

Второй яркий случай произошел, когда у его приятеля был день славы. Соня с Гогой и Зиной отправились поздравлять. В это же время Зина договорилась с друзьями встретиться в Будве. По дороге Гога сказал:

— Поздравишь, посидишь пару минут и можешь идти.

В ответ Зиночка заявила, что никуда не идет и поздравлять никого не собирается. Ее ждут друзья, и она уже опаздывает! Гогу дернуло током — пока еще легко. Сверкнув взглядом, он все же постарался как можно спокойнее преподнести урок культурного поведения:

— Зина, они нас всегда поздравляют, приходят к нам на славу. Приносят подарки. Некрасиво. Посидишь несколько минут, и все! Потом иди куда хочешь.

— Я никуда не пойду, папа! Там сплошная скукотища!

Второй удар был уже посильнее. Его стало потряхивать от злобы.

— Послушай, Зина, — начиная нервничать, процедил Гога, сбавляя скорость, — если ты помнишь, у них тоже есть дети. Твои ровесники. И это будет очень некрасиво, если ты их не поздравишь. Ты что, какая-то принцесса?! Не можешь потерпеть несколько минут? Даже если это скукотища, как ты выразилась. Я же тебе сказал — зайдешь, поздравишь и потом катись куда угодно!

— Не пойду!

— Пойдешь, я сказал! — заорал Гога.

— Не пойду!

Гога стукнул по рулю и тормозам! Опустил голову. Затем выскочил из машины, схватил Зину за лацканы куртки и стал вытаскивать из машины. Соня, перепугавшись, пыталась его остановить.

— Да перестаньте вы! Что вы делаете! Зина, ну послушай папу! Это же всего несколько минут! Гога!

Но Гогу было уже не остановить! Пылая от гнева, он выволок любимое дитя из машины, как мешок картошки, и швырнул на асфальт. Затем быстрыми шагами направился к машине, сел за руль и нажал на газ. Зина крикнула вдогонку:

— Эй! Мой телефон!

Гога на ходу выбросил телефон.

— Ты посмотри на нее! Все, что ее интересует, это телефон! — дрожащим голосом воскликнул Гога.

— Ну, зачем ты так?! — запричитала Соня. — Она же ребенок! Она сейчас в таком возрасте! Все дети проходят через это!

— Ничего! Пусть знает! — бушевал Гога. — Со мной такие фокусы не пройдут!

Спустя некоторое время Зина призналась:

— Знаешь, папа, то, что ты меня тогда выбросил из машины, это даже хорошо. Я тогда поняла границу, которую с тобой нельзя переходить. Это был хороший урок.

— И хорошо, что поняла! — ухмыльнулся Гога.

Самое удачное вложение семисот евро Гога сделал, купив Зине билет на «Металлику», которая тогда гастролировала в Белграде. Побывать на их концерте было голубой мечтой Зины! Гога полетел с ней в Белград. Снял там квартиру, где Зина стала готовиться к концерту всей жизни. Вдруг ей позвонили белградские подружки, и она договорилась с ними встретиться. Гога предупредил:

— Смотри недолго. Нам уже скоро ехать.

— Да-да, пап. Я совсем ненадолго. Они подъедут сюда, и мы внизу просто поболтаем.

Был очень жаркий день. Через пару часов Зина вернулась вся измученная. До концерта оставалось не больше часа.

— Пап, я на минутку прилягу. А то у меня что-то ужасно болит голова.

Зина легла и вырубилась. Гога пару раз попытался ее разбудить. Но она спала как убитая. «Неужели опять курила траву?! — подумал Гога. — Ведь так отключиться невозможно!» Он вновь попытался ее разбудить.

— Сейчас, сейчас, пап. Еще минуточку, — пробормотала Зина.

«Все! Больше не буду будить! Пусть спит!» — решил Гога и устроился перед телевизором.

Зина проснулась.

— Папа! Который час?! — вскочив как ошпаренная, воскликнула Зина.

— Посмотри, — холодно ответил Гога.

— Ааааа! Я проспала концерт! — закричала Зина и разрыдалась. — Ааааа…

— Я тебя предупреждал! Но ты же у нас самая умная!

Зина сидела на постели и рыдала.

— Собирайся! Успеем хотя бы под конец!

Уже через десять минут они сидели в такси. На концертную площадку, наполненную народом, оглушительными звуками гитар и ревом толпы, они зашли, когда группа исполняла уже последнюю песню. Гога решил вспомнить молодость! Орал со всеми! Скакал, как козлик, вместе с молодняком. Кричал во всю глотку последние слова песни, и Зина вместе с ним, сияя от счастья! Когда они вернулись в Черногорию, Гога взял билет и сказал ей:

— Помести его в рамочку на стене. Чтобы ты всегда помнила — одна глупость, один идиотский поступок могут уничтожить то, о чем ты мечтала целую жизнь. Пусть это будет тебе хорошим уроком на будущее.

Гога проснулся и понял, что ему уже много лет, и поблагодарил Бога за это. Ведь, по теории вероятности, этого не должно было произойти, учитывая все события его жизни. Орсон Уэллс, легендарный американский режиссер, как-то сказал:

— Когда я сел в Лос-Анджелесе на стул, мне было двадцать пять. Когда встал, уже семьдесят.

«Вот и со мной то же самое, — устало подумал Гога. — Время пролетело с небывалой скоростью. Какой идиот сказал, что в каждом возрасте своя прелесть? Бред! В старости никакой прелести нет! Лишь с ужасом осознаешь, что все уже позади. Какая прелесть в том, что тело становится «очень моральным», а желания души прежними? Или забываешь, сколько тебе лет».

У Гоги ужасно болела голова после двух литров дешевого красного вина, выпитого накануне. Поэтому было странно, что именно в таком состоянии на него обрушился рой мыслей, как град твердых виноградинок, больно бьющих по голове. (Из которых, видимо, и было сделано это вино.) Мозг зашевелился, как куча слизистых земляных червей, политых уксусной кислотой. Открыть глаза он не мог и вяло задал себе вопрос: «А почему я вообще пью дешевое вино? Неужели после стольких лет труда и мучений я не заслуживаю пить хорошее»? Голова даже смутилась. Видимо, не имела логичного ответа. «Чем я вообще занимаюсь? Помимо того, что непрестанно борюсь с ветряными мельницами? Пишу?» По поводу «пишу» голова ответила положительно. «Я вроде помню, — сказал зевающий внутренний голос. — Я где-то это уже озвучивал. Вроде как не могу не писать… Душа требует». А почему люди вообще пишут? Ведь все же уже давно написано. А потому, что люди ничему не учатся, в большинстве своем они тупы. Им надо повторять и объяснять все сначала. Снова и снова! А воображают себя венцом творения! Смешно. Ведь если посмотреть глазами Вселенной на все достижения человечества, то это не более чем прыжки блох на шерсти овцы! И уровень сознания людей остался на той же отметке, что и тысячи лет назад. Отсюда и все беды. По большому счету, зачем ты родился? Что хочешь этим доказать? Кто-то же из древних сказал: величайшее благо — не рождаться вовсе. А ты взял и родился. Зачем? Ведь родившись, ты подписал себе смертный приговор. Вопросы поднимались и поднимались из глубины души и, пошатываясь, бродили в голове, как пьяницы, наталкиваясь друг на друга. Голова к такому сборищу не была готова. Она вот уже несколько минут беспрерывно повторяла одно и то же. Вначале шепотом. Затем громко. И наконец заорала…

— Да поспи же еще, наконец! Оооох!

Гога понял — голове больше вопросов лучше не задавать. Но перед тем, как Гога по-братски обнялся с Морфеем, вдруг без очереди втиснулось осознание! Осознание того, насколько природа велика и гениальна! Какая она бесподобная иллюзионистка! И что Игорь Кио в подметки ей не годится! «Например, — продолжало осознание против Гогиной воли, — задумываемся ли мы о смерти по-настоящему? О ее неизбежности? Как она ощущается, выглядит или пахнет, когда приходит? И еще… Когда переступил через порог смерти, все муки заканчиваются? Наступает блаженство и вечный покой? Тогда возникает другой вопрос: смерть — это зло или благо? Почему мы так боимся ее? Возможно, потому, что хорошо знакомы с ее страшными разновидностями. И молим Бога, чтобы никакая из них не постигла нас и наших любимых! Ведь смерть должна быть желанной и легкой. Приходить тогда, когда человек сам себе скажет:

— Все! Хватит. Устал. Достаточно. Спасибо тебе, Господи, за все! Спасибо за жизнь. А теперь хочу домой. Забери меня обратно.

Так откуда столько страха? Что мы так боимся потерять? Тело? Не думаю. С ним мы расстались бы легко. Особенно если оно дряхлеющее, уродливое и больное. Мы бы с радостью поменяли его на новое, красивое и молодое. Так чего? Мы боимся потерять самосознание! Сознание того, что я существовал и существую! То самое «я», с которым связана вся наша жизнь! Память о пройденном пути. Где присутствуют наши любимые. Все то, чем мы так дорожим. Мы же не боимся заснуть. Хотя сон так похож на смерть, но мы ждем его со сладостным нетерпением. Потому что знаем: когда проснемся, все, что нам так дорого, вновь вернется. Со смертью иначе. Здесь все исчезает безвозвратно. Именно это нас так пугает! Терять все навсегда. И ключевое слово здесь — «навсегда». Хотя на самом деле мы ничего не знаем. Навсегда ли?

Да, пока не забыл! Отдаем ли мы себе отчет в том, что существует лишь настоящее? Состоящее из прошлого и будущего одновременно! Ведь каждое мгновение — это уже прошлое и будущее! Со всеми прелестями, данными нам жизнью, мы же не можем сказать, что жизнь — величайшее благо. Ведь сколько мук, страданий, болезней и разочарований в ней по сравнению с количеством счастья. А что, если наша жизнь всего лишь отбывание наказания на этой планете? За тяжкие грехи, совершенные где-то там? Я не имею в виду библейскую историю изгнания из рая. Я имею в виду, что мы пребывали где-то в другом месте. Возможно, даже на другой планете. И Земля — это исправительная колония, где нам предстоит искупить то, что мы натворили раньше. Осужденные на жизнь.

«О чем я думаю?!» — уже совсем измученный, с отчаянием подумал Гога и резко повернулся на другой бок. Но мысли не отпускали. Лезли! Ползли! «Какая глупость, посмотрев на звездное небо, думать, что мы здесь одни! И еще: куда в момент смерти девается та маленькая низкая тварь, которую мы так пафосно называем душой? Она вообще существует?! Да, и еще… Как много слов можно сказать о подлой душонке и как мало надо для описания чистой. Хотя даже в самой благородной душе может зародиться тень злорадства. С той лишь разницей, что она быстро исчезает, как тень мчащегося автомобиля, не оставляя следа». Но вдруг все эти мысли стали чрезмерно утомительными. И Гога подумал: «Спустись лучше на землю. Думай о простом и понятном». Но простое и понятное тоже стало разрастаться в целую философию с загогулиной, делая всех людей равноправными, но по самым одиозным признакам! «Разве мы задумываемся, — уже с восхищением продолжал размышлять Гога, — что наш начальник, певец или манекенщица, поэт или президент страны… все эти люди, которыми мы восхищаемся, перед которыми преклоняемся, все богачи и гении света, как и мы, ходят туда, куда короли идут пешком. Правильно — в туалет! Это же прозрение! Делающее всех людей на свете просто людьми. Кем бы они ни были. Только подумав об этом, избавляешься от любых комплексов! Оно уравнивает всех! Как, впрочем, и смерть. Да — и зубная боль. Ничто не может так легко поменять самые грандиозные планы, как зубная боль! Дааа, забыл! Если тебе не противно слышать, как твой любимый человек ходит в туалет, можешь быть уверен, что ты его любишь по-настоящему. Принимаешь его во всех человеческих проявлениях. Знаю, не вкусно. Но это так». Но еще не завершился полет этой мысли, как другая, совсем не связанная с предыдущей, стала поднимать руку, требуя ответа.

— Сколько денег сделано на человеческой лени?! Почему спускаться вниз всегда легче, нежели подниматься вверх?! А как получилось, что Сорос похож на уродливого сына игуаны?!

«Да откуда я знаю?! Ох! Почему я влюблялся в девственниц? Сколько их было? Аня. Но это так и осталось под вопросом. Значит, не в счет. Или в счет? Наполовину. Потом Ирина. Она уж точно была девственница. Ведь воскликнула:

— Да что же это, она у меня бетонная!

Затем Лена. Потом самая молодая и перспективная дива балета. Тоже Лена. Затем еще одна Лена. Но это было совершенно случайно. И к тому же всего исцарапала! Значит, три Лены. Нинуца и Наташа. Это сколько? Раз, два… шесть с половиной. Не так уж и много», — подумал Гога и вырубился.

Но свора мыслей не унималась. Переселившись теперь в глубины подсознания, они, как стая ос, продолжали жужжать и мучить Гогу.

«Удивительно… Мы знаем, что смерть, как воздух, окружает нас повсюду. Мы это знаем, но не осознаем. До определенного момента. Когда уже стучит в дверь. Великая иллюзионистка в действии! Некоторые вещи, даже видя своими глазами, мы не в состоянии осознать. А между знать и осознать — расстояние в миллионы километров, если не световых лет. Что же получается?! — продолжал истязать себя Гога. — Мы изначально обречены! Смертники с самого начала! Без права обжалования! Почему так? Когда лев убивает и пожирает беззащитную лань… Как он на это смотрит? Чувствует ли он что-либо по поводу ее страданий? Нет. Так и Вселенная смотрит на нас, когда мы убиваем друг друга или рождаемся, чтобы умереть. Как лев. Холодно и безразлично. Даже если наша маленькая планета пропадет с небосклона, Вселенной будет все равно. Так же незаметно, как исчезновение песчинки, сдутой ветром с морского пляжа. А мы близко. Берег уж виден. Только высадиться будет некому».

— Тьфу ты! — воскликнул Гога, проснувшись и вскочив на постели. — Пора бросать пить!

Деньги и суд оставались главными проблемами. К Гогиному дому прилегала оливковая роща удивительной красоты. Он давно уже заглядывался на нее и думал: «Вот бы купить такую красоту, даже если просто пасти здесь овец».

Раздался телефонный звонок. Это был Мирко, владелец местного ресторана. Попросил встретиться.

— Разговор есть.

Мирко пришел с приятелем, местным мафиози по имени Бранко.

— Бранко продает землю. По очень хорошей цене. Думаю, тебя это заинтересует. Золотое дно. Находится прямо рядом с тобой.

Гога поднял брови и посмотрел в сторону рощи.

— Да, да. Именно эта оливковая роща. Понадобились деньги, и его семья решила продать. Цена — 90 евро за квадрат.

При этих словах Гога почему-то замер, тепло разлилось по сердцу. Такое же, какое он испытал, когда впервые вошел в дом, который купил у соседей.

— Хм… да… действительно… — почесав голову, протянул Гога. — Интересное предложение. И цена хорошая… Но, к сожалению, у меня таких денег сейчас нет.

— А всех денег сразу не надо. Земля поделена на шесть участков. И, что самое главное, все они под постройку. Здесь можно возвести целый поселок! А не просто коз пасти.

«Интересно, что он упомянул коз, — усмехнулся про себя Гога, — у меня были овцы».

— Можешь покупать по частям. Спешки нет!

Мафиози сидел молча, смотрел на Гогу холодным взглядом. Гога задумался и еще раз посмотрел в сторону рощи. «Красота! Надо же! Я только сегодня об этом думал!»

— Знаете, ребята… Конечно, предложение очень заманчивое… Но дайте мне время. Возможно, я что-нибудь придумаю. Но ничего не обещаю. Поэтому, если появится другой покупатель, поступайте по обстоятельствам. Никаких обязательств. Окей?

Взгляд мафиози слегка смягчился. Он посмотрел на Гогу уже с улыбкой. Гога почему-то всегда нравился бандитам. Возможно, узнавали в нем своего. Выросшего на улице.

— Подумай! Не ошибешься! — засмеялся Мирко, хлопнул Гогу по плечу, и они ушли.

Как только гости скрылись, Гога бросился к ограде и уставился на рощу. Внутри клокотала необъяснимая радость, в голове уже рисовались картинки. «Если здесь можно построить шесть объектов, то инвесторов наверняка можно будет найти! И массу проблем решить одним махом!»

Когда Соня вернулась с работы, Гога рассказал о встрече. У Сони загорелись глаза.

— Ты не поверишь! Но я уже давно представляла, что эта земля твоя! Как только подумаю, сразу вижу, как ты ходишь по ней!

— Пасу овец? — рассмеялся Гога.

На пару участков деньги были. То самое НЗ, которым рисковать всегда было страшно.

Но прошло время. Гога продал квартиру в Москве и выкупил все участки. Это был первый шаг к настоящему успеху. Гога сделал и второй, когда в 2005 году открыл офис по продаже недвижимости. В то время начался настоящий бум. От желающих купить не было отбоя. Удача? Возможно. Но скорее интуиция, выстраданный американский опыт и способность рисковать. Дела пошли в гору.

Теперь надо было найти инвестора. Сделать архитектурные проекты. Получить разрешения на строительство. Конечно, по неопытности Гога не учел, кто крутится вокруг строительного бизнеса, когда дело доходит до таких сумм. Какие здесь подводные камни. О «строительной мафии» Гога слышал, но столкнется с ней потом.

Ближайший родственник Сони был лучшим другом Раде, богатейшим человеком, застроившим почти пол-Будвы. Первые свои квартиры Гога купил именно у него, после того как чуть не погорел с покупкой участка возле аэропорта. Тогда ангелом-хранителем выступила Сонечка — через свою подругу, работавшую в кадастре. Та проверила документы и обнаружила, что земля вне зоны строительства. Вместо участка Гога в тот же день купил две квартиры у Раде, избежав неминуемое фиаско. Эти квартиры будут кормить их следующие пару лет. А участок, который он собирался купить, так и будет стоять пустым даже двадцать лет спустя.

Как узнать, что с тобой находится по-настоящему твой человек? Пример выше. Даже неминуемой беды удается избежать. Другой знак: когда тебе очень хочется побыть одному, его присутствие не мешает. Наоборот — успокаивает! Еще: когда любой недостаток этого человека не только не раздражает, но вызывает улыбку, и любовь теплой волной растекается по сердцу. Как это бывало с Гогой, когда он слышал тихое похрапывание Сони. Или если она вдруг заплачет, как маленькая девочка, во сне. А он лишь нежно похлопает ее по бедру, и плач прекращается. Как будто ее похлопала теплая рука мамы или любимого отца.

К слову, этот мафиози, у которого Гога купил рощу, одолжил большую сумму денег своему «другу». Когда пришло время расплачиваться, друг расстрелял в машине не только мафиози, но и его ни в чем не повинную подругу, с которой тот приехал на встречу.

Благодаря Соне и ее родственнику Гога и Раде подружились. Спустя некоторое время у Раде завис очередной проект стоимостью в четыре миллиона. Как объяснял сам Раде, из-за каких-то административных препон. Скорее, он перешел кому-то дорогу или не поделился с кем надо. Узнав о «несчастье», Гога бросился спасать «бедного миллионера»! Позвонил своему приятелю, художнику Николе, племянник которого был большой шишкой в правительстве, с просьбой помочь. Тот сделал несколько звонков, и его заверили, что «человеку» помогут.

Прошел почти месяц. Раде как воды в рот набрал. Когда Гога случайно столкнулся с ним на улице и поинтересовался делами, тот на голубом глазу ответил, что сам все решил с местными властями, и лишь вскользь упомянул о звонке министра. Когда Гога сообщил об этом художнику, тот скривил улыбку.

— Конечно, сам. Поэтому министр ему и звонил, чтобы он сам все решил, — сказал Никола и с усмешкой посмотрел на Гогу.

Гога так ничего толком не понял и, чтобы не ломать себе голову, просто забыл об этом.

Прошло полгода. Гога вновь столкнулся с Раде на улице. Тот выглядел так, будто был в предынфарктном состоянии. Бледный и весь черный.

— Что с тобой?! — в недоумении воскликнул Гога. — На тебе лица нет! Как будто только что похоронил родного человека!

Раде вяло ухмыльнулся.

— Все нормально. Большие деньги — большие проблемы. Ты-то как?

— Я хорошо… Могу чем-то помочь? — неуверенно поинтересовался Гога.

Раде вновь усмехнулся.

— Можешь… Мне срочно нужны тридцать пять тысяч, — сказал он и рассмеялся.

Гога как раз продал одну из квартир, которую когда-то купил у Раде, и деньги у него были.

— А надолго тебе надо?

— Ладно, перестань! — вальяжно протянул Раде. — Я пошутил!

— Слушай… Я не знаю, пошутил ты или нет, но выглядишь ты…

Раде молчал.

— У меня деньги есть. Могу одолжить на пару недель, если тебе это поможет. Но только под очень высокие проценты! Ха-ха-ха! — рассмеялся Гога и посмотрел на Раде с хитринкой.

Лицо Раде стало серьезным.

— Мне только и надо на пару недель. Долго объяснять. Так уж получилось.

Глядя на него, Гога вдруг подумал: «А чем он не подходящий инвестор для оливковой рощи? Ведь у него все есть! И люди. И техника. И опыт!» Но тогда Гога ничего не сказал. Прошло уже некоторое время, как Раде с ним расплатился и вновь был на коне. Гога вспомнил, что он тогда подумал, и решил позвонить.

— У тебя же все есть! — с воодушевлением воскликнул Гога.

Назначили встречу. Внимательно выслушав, Раде попросил пару дней подумать.

— Я все посмотрел. Проект хороший. Но дорогой! Ты уж тут накрутил! Ну да ладно… Это уже мои проблемы. Значит, твое — земля, разрешение на строительство и двадцать пять процентов коммунальных платежей.

— Правильно, — ответил Гога, и тонкая струйка радости пробежала по сердцу. Этот проект мог решить все его финансовые проблемы. Причем навсегда!

— А я беру на себя все остальное. Так?

— Ну, да!

Раде рассмеялся и тяжело раскашлялся.

— Что ж… Тогда по рукам!

Гога вышел на улицу. Он был как в тумане.

— У меня есть инвестор! — прошептал с восторгом Гога. — Спасибо тебе, Боже!

По дороге Гога все никак не мог успокоиться и с восторгом думал: «У Раде же есть все! Для него это пустяковый проект!»

Проектом Гога был доволен. Три месяца работы с архитектором не прошли даром. Теперь разрешения! Гогина доля равнялась шестидесяти семи тысячам и почти оголяла его финансово. Он вновь набрал Раде.

— Привет, дружище. Звоню тебе сказать, что завтра иду делать взнос за коммуналку. Если с твоей стороны что-то пойдет не так, я покойник!

Раде рассмеялся и, как всегда, раскашлялся.

— Я серьезно. Даже на буханку хлеба не останется (здесь Гога на всякий случай преувеличил). Поэтому скажи — мне делать платеж?

— Все как договорились! — бодро ответил Раде.

Глубоко вдохнув и набравшись смелости, Гога отправился в банк. Соня видела, что он о чем-то сильно переживает, но не осмелилась спросить. Наконец Гога не выдержал.

— Ты понимаешь, какой это риск?! Если с его стороны что-то пойдет не так… Это будет крах! Я выложил почти все, что мы имели.

— Послушай, — уверенно сказала Соня. — Раде очень серьезный и порядочный человек. Он лучший друг Бранко. А Бранко — мой близкий родственник… Он не подведет! У него целая организация за спиной! Не переживай! Все будет хорошо.

Первым ударом стал международный финансовый кризис 2008 года. Весть о нем разнеслась в тот самый день, когда Гога сделал платеж. «Раде — богатый человек. Кризис его не коснется. Тем более он дал слово. В конце концов, я же ему тоже помог! И не раз!» — успокаивал себя Гога. Но тревога и волнение нарастали. Он уже забыл, что всего год назад одалживал этому человеку тридцать пять тысяч. Если подумать, было смешно, что именно Гога это сделал, а не богатенькие друзья Раде. «Правда, когда министр ему позвонил, он это скрыл от меня. Думал, что попрошу кучу денег». Но Гога всеми силами старался отгонять от себя эти мысли, как будто чего-то очень боялся.

— Привет! — бодро поздоровался Гога, почему-то очень волнуясь. — Ну, вот, разрешения готовы. Когда начинаем?

Последовало молчание. Затем короткий смешок и кашель. Гогино сердце тревожно забилось.

— Послушай, Гога… — протянул Раде. — Я сейчас не смогу начать строительство. Ты же знаешь, какая ситуация. Кризис! Мировой! Не знаю, как буду разбираться с проектами, которые уже начал. У меня пять строек одновременно. Так что прости. Придется подождать.

Гога поледенел. «Так просто?! Прости?!»

— Но… но… — стал заикаться он. — Я же тебе звонил совсем недавно! Ты сказал, все как договорились! Ты что, забыл?! Я же тебе сказал, это мои последние деньги! Ты обещал!

— Прости, дружище. Но сейчас никак.

«Прости, дружище?!» Описывать, как Гога себя чувствовал, нет смысла. Плохо — это если ничего не сказать. Слава Богу, бизнес по продаже недвижимости еще дышал. Едва, но дышал. И какие-то деньги приходили. Но это было катастрофой! Рухнули не только все его планы, под удар встали и разрешения на строительство, за которые он выложил почти все, что имел! Для Сони это было потрясением. Ведь она так верила Раде! Силы опять стали покидать. Выхода не было. Или ложись и умирай (а у него Зина и Соня), или, как Маресьев, ползи дальше.

Через неделю Гога вновь позвонил Раде.

— Слушай, Раде… Я понимаю, что уговаривать тебя бесполезно… Но хотя бы откопать площадку ты же можешь? Стоит это копейки! Если не начну стройку вовремя, разрешения будут аннулированы! Ты же знаешь закон!

— Прости, старик. Не могу, — как ледяной душ, прозвучал ответ.

Теперь надо было решать главное — как спасти разрешения! Оставалось совсем немного времени. Надо было срочно найти решение. Какие-нибудь связи с инспекторами по строительству или коммунальной полиции. Они могли бы провести проверку на строительной площадке, найти нарушение и выписать штраф. И все это зафиксировать на бумаге. Что, в свою очередь, подтверждало бы: строительство началось в сроки! Инспекторов у Гоги тогда еще не было. Но полицейский из коммунальной полиции был. За небольшую сумму тот появился на площадке с проверкой. «Нарушение» нашли сразу! Факт начала строительства был зафиксирован. Правда, пришлось еще заплатить за небольшой желтый бульдозер, который метался по площадке, как большой жук, и что-то копал, изображая строительные работы. Главное было сделано! Стройка, пусть только на бумаге, началась! С деньгами наступили полные кранты. Денег теперь недоставало уже на самые обыкновенные нужды. Гога превратился в такого же, каким когда-то был Раде. Побледневшим и почерневшим. Он вновь позвонил ему.

— Привет. Я не буду сейчас вдаваться, кто кому что сделал и чем помог. Ты все прекрасно знаешь. Но мне теперь необходимы деньги, чтобы остаться на плаву и выжить. Как минимум пятьдесят тысяч. Ты знаешь — я верну. Если хочешь, заложу весь проект для обеспечения твоих денег. Чтобы ты не волновался, — добавил с горькой усмешкой Гога.

Вопреки всем ожиданиям Раде одолжил деньги без лишних вопросов. Как будто внутри что-то проснулось. Когда они встретились, Раде вгляделся в его лицо.

— Что-то ты нехорошо выглядишь, дружище, — рассмеялся он.

— Имеешь в виду, как ты когда-то? — скривив улыбку, спросил Гога.

— Вроде того, — ответил Раде и похлопал Гогу по плечу. — Не переживай! Все будет нормально. Надо бороться. Такая наша жизнь.

Через пару лет Раде умер от рака легких. Никакие деньги не помогли. В этом деле они никому не помогают. Гога узнал об этом, когда прощание в Будванской капелле уже заканчивалось и тело повезли в Сербию, где и похоронили. Гоге даже не удалось проститься. Но расплатиться успел. И простить. Как простил художника. Здесь не прощать невозможно. Все так или иначе повязаны и зависят друг от друга.

После того как Раде дал деньги, Гога наконец успокоился. Но как же без приключений?! Разве такой человек, как Гога, может без приключений?! Не секрет, что где крутятся большие деньги, там крутятся и элементы, которые хотят их отнять. Неожиданно пошли тревожные слухи. Комиссия по территориальному планированию получила задание объявить большое количество земель зелеными зонами, включая строительные участки. Мол, если уж в Европу, то и стандарты по защите окружающей среды должны соответствовать. Началась паника. Одно дело — иметь землю под строительство… И это одна цена. Совсем другое — под парковые зоны, где цена нулевая.

Центральный офис комиссии располагался в Будве, и возглавлял его молодой человек, которого почти никто не знал. Тот без охраны нигде не появлялся. Поди знай, что может прийти в голову какому-нибудь обезумевшему клиенту, земля которого вчера стоила миллионы, а сегодня превратилась в пшик! Все ринулись искать связи. Кто кому родственник, кум или знакомый. Гога, конечно, тоже разволновался и решил проверить статус рощи. Мало ли что. По закону, участки, на которых было выдано разрешение на строительство, превратить в зеленую зону невозможно. Но законы же можно поменять! Тем более в такой стране, как Черногория! У Гоги был знакомый парламентарий. И тут его посетила «гениальная» идея! «Почему бы не обратиться к нему?! Он же друг молодого, который всем этим и заправляет!» Гоге еле удалось уговорить парламентария взять брошюру его проекта и поинтересоваться у дружка, как обстоят дела с его землей. Надо было быть полным идиотом, чтобы обратить на себя внимание, когда тебя никто не трогает! Прошла неделя. Раздался звонок. Холодный и деловой голос парламентария сообщил:

— Твой участок будет переведен в зеленую зону.

Гога в сотый раз похолодел и в сотый раз стал заикаться. С таким состоянием он уже почти сроднился.

— Как…кккаккк. ак? Но ведь у меня разрешения!

— Не знаю. Приходи в офис к главному. Это все, что я смог сделать. За это ты мне будешь должен! Не забудь! А вы уже там сами разбирайтесь. Возможно, и я подойду, если будет время.

Гога сразу набрал своего спасителя.

— Никола! — умоляюще воскликнул Гога и вкратце обрисовал ситуацию.

— Там внизу есть кафе. Сможешь подождать меня там. Ну, прошу!

В комнате было несколько человек. Один улыбающийся, в хорошей физической форме парень лет тридцати пяти (главный) сидел за столом, закинув руки на затылке. Какой-то тип в черной кожаной куртке, со стальными мускулами, с тупым и нездоровым взглядом стоял у дверей (охранник). И Гогин знакомый. Теперь похожий не на парламентария, а на настоящего мафиози. В солнечных очках, излучая тяжелую, черную энергию. Обсуждали все детально, долго и мучительно. Когда закончили, улыбка молодого сползла с лица. С мрачным видом он заявил:

— Не знаю, смогу ли тебе помочь. Твоя земля — оливковая роща. А оливковые деревья у нас по закону под защитой государства. Правда, Желько? — обратился он к архитектору-планировщику.

— Да-да. Под защитой! — подтвердил тот со строгим видом.

И чем дольше Гога слушал, тем сильнее его подташнивало. Наступила длинная, тяжелая пауза. Молодой с планировщиком стали рассматривать какие-то карты. Что-то обсуждали между собой. Закончилось тем, что все молча уставились на Гогу. Гога потел и кусал губы. Напряженно глядел на «присяжных». Вдруг молодой вальяжно откинулся на стуле, посмотрел на Гогу и, увидев его состояние, расхохотался.

— У вас в России ведь все так же происходит?! Разве нет?! Я же знаю!

Затем постучал пальцами по столу.

— Значит, так! Мы устроим, чтобы твой участок можно было изъять из зеленой зоны, и добавим по этажу на каждом строении. С этого ты отдашь нам долю. Понятно?

Гога будто очухался.

— Нооо… это же огромные добавочные расходы на строительство, — с пересохшим ртом возразил он и вопросительно посмотрел на молодого.

— Мы же не просим все! Сорок процентов нам, шестьдесят — тебе. По-моему, отличный вариант, учитывая твою ситуацию.

Гога сидел почти обессиленный. И тут он сделал правильный ход.

— Хорошоо… — устало протянул Гога. — Но у меня один вопрос. А что, если вы не выполните обещание по этажу? Что тогда?

Люди в комнате переглянулись. Развалившись на стуле и нагло улыбнувшись, молодой заявил:

— У нас такого не бывает. Если мы что-то обещаем, мы делаем. Как у вас там говорят, в России, пацан сказал — пацан сделал! — рассмеявшись, он продолжил: — Но чтобы ты был совершенно спокоен… Говорю при свидетелях… Если такое произойдет по какой-то невероятной причине, то ты нам ничего не должен. Подходит?!

— Подходит! — ответил Гога, и тяжелый груз свалился с плеч.

— Ну, тогда по рукам! — весело воскликнул молодой, хлопнув Гогу по плечу.

Гога вышел из «заседания» изнеможенным. Быстро спустился в кафе, где его ждал Никола, просидевший там уже пару часов. Гога сделал умоляющее лицо. Прищурившись, Никола спросил:

— Ну, как?

Гога шлепнулся рядом и тяжело вздохнул.

— Вроде договорились. Посмотрим. Прости, что заставил тебя так долго ждать. Но одна мысль, что ты рядом, давала силы бороться с этими типами. Еще раз спасибо! У них там целая банда!

Прошло несколько месяцев. Никаких известий о проекте ни от молодого, ни от парламентария не поступало. Гога узнал, что этаж ему не добавили и в зеленой зоне роща тоже не фигурирует. Чтобы избежать недоразумений, Гога решил позвонить госмафиози.

— Просто хочу напомнить, какой был договор. Этаж не добавили. Поэтому мы квиты.

Не прошло и часа, как тот был у Гоги в офисе. По-деловому, на голубом глазу поинтересовался, сколько квадратных метров Гога собирается им передать. Гога в недоумении посмотрел на него и ухмыльнулся.

— Это по какому такому поводу? Ты присутствовал при разговоре и все слышал. Вы свою часть не выполнили. И ты помнишь последние слова Педжи — если вы этаж не добавите, я вам ничего не должен. Но за твои усилия, в знак благодарности, я готов дать тебе небольшую квартиру.

— Семьдесят квадратных метров?! — завопил тот.

«Вот идиот! Ведь я никому ничего не должен!» Разговор перерос в перепалку и угрозы. Закончилось тем, что парламентарий пообещал уничтожить Гогу, а еще поклялся своим восьмилетним сыном, что превратит его участок не в зеленую зону, а в свалку для мусора! Но в итоге все обошлось. Кроме того, что Гога нажил себе влиятельного врага.

Прошло еще пару месяцев. Инвесторов не было. Проект застрял. Гога бросил клич — тот, кто найдет ему инвестора, получит сто тысяч после продажи первой квартиры.

Раздался звонок. Это был Саша, сосед.

— Есть инвестор, — сообщил Саша.

Гога уже измучился искать инвесторов, которых при этом кризисе днем с огнем не найти. Поэтому любой — хоть кривой, хоть косой — был манной небесной!

Алик и Галя жили по соседству в Петровце, но Гога с ними никогда не пересекался.

Алик оказался здоровенным быком с явно бандитским прошлым. Лысый, с вывернутыми толстыми губами, он был похож на орангутанга. Гога не верил в теорию Дарвина, но этот тип дал ему повод засомневаться. Он был удивительно хитрый, умный, изворотливый и хорошо разбирался в бизнесе. А главное, у него была неиссякаемая энергия и жажда наживы! Он обожал деньги! Много денег! Как выяснилось, еще в России, на Сахалине и Камчатке, он хорошо заработал. Имел свои суда. Ловил рыбу с крабами и гонял в Японию и Корею. Чем все это закончилось, Гога не уточнял. Единственным свидетельством его прошлой деятельности был огромный шрам по всей правой руке. Будто кто-то хотел ее оторвать. Потом он перебрался в Москву. Там продолжил свою «творческую» деятельность, но уже на другом поприще. Теперь он, как и Гога, стал «строителем». Возвел в Петровце пару шикарных домов, сумев подкупить кого нужно. Но в одном ему надо было отдать должное. Он не останавливался только на деньгах. Как умел, тянулся к духовному росту и знаниям. Что необычно для такого типа людей. У его жены Галины были умные, серые глаза. Симпатичное лицо, которое редко улыбалось и не выглядело счастливым. Имела, по ее словам, пять высших образований и владела английским. Когда между Гогой и ее супругом возникали трения, вместо того чтобы успокоить обоих, она говорила:

— Моя мама меня ни разу даже по голове не погладила. А вы хотите, чтобы я вам тут изображала грузинскую маму?!

«Ни разу не погладила по голове?! Мама?!» Озабоченной Галина оказалась не зря. Алик много пил. В такие моменты его энергия становилась настолько черной и токсичной, что человек, находящийся рядом, чувствовал себя будто сильно разболелся. Учитывая его будку, он, наверное, творил немало чудес и со своей супругой, когда напивался. Она давно устала от этого, в чем как-то призналась Гоге.

— Не могу больше. Я, наверное, уйду. Нет больше сил.

— Только этого не делай, — твердо заявил Гога. — Разрушить семью просто. А вот потом… Терпи, сколько сможешь. Возможно, все уладится.

Алику надо было отдать должное и в другом: приняв решение, он действовал решительно и эффективно, даже будучи подшофе. Гога был в восторге! У него появился инвестор!

— Даже не представляете, как я рад, что вы появились в моей жизни! В долгу не останусь. Подключу знакомства и связи. Ну, и, конечно, свой американский опыт.

К этому времени у Гоги накопилось немало связей и знаний, без которых в Черногории жить почти невозможно. А делать бизнес — тем более! Но в тонкости местного менталитета Гога еще не вник. Поэтому в день запуска строительства он совершил «кардинальный грех» — закатил банкет перед строительной площадкой! Накрыл столы! Позвал трубачей! Пригласил рабочих, которые веселились, смеялись и распевали народные песни. На виду у «дорогих соседей»! Это нож в самое сердце! От зависти и злости те чуть не лопнули! Готовы были убить, сожрать живьем своего русско-американского соседа (не поймешь!), который об этом даже не догадывался. Ведь они так хорошо проводили у него время! На его днях рождения! На славе! С ломящимися от яств столами! Но одно дело — праздновать славу… А другое — отмечать начало строительства! Как такое пережить или простить?! Но все это откроется лишь позже. А пока Гога веселился. Пел местные песни (не зная слов, но ему не впервой), запивая красным вином. Ведь это празднование означало новую жизнь.

Первым не выдержал сосед с верхнего дома. Тот самый двухметровый дебил, который во время попытки похищения Зины заявил Соне, что первыми убивают домработниц, то есть ее. Он позвонил спустя несколько дней и потребовал немедленно остановить стройку.

— Развели тут грязь и шумиху!

Гога всеми силами старался его успокоить. Мол, скажи, в чем проблема? И мы все решим!

Дебил отрезал:

— Наполню свинцом! (Это вроде как убьет.)

И в подтверждение серьезности намерений загородил своей машиной въезд в поселок. Пришлось сделать звонок «кому надо». Вскоре соседу позвонили и предупредили:

— Если машину не уберешь в течение часа, ее уберут другие.

Машина тут же исчезла. Дебил оказался не таким уж и смелым. Но ненависть теперь буквально лилась из него, когда он с мрачным и злым лицом проходил мимо Гоги. Затем не выдержал другой сосед. Тот самый, толстый, который так любил поздравлять Гогу со славой, выпить и хорошо пожрать. Он оставил записку на лобовом стекле Гогиной машины: «Убедительно прошу не ставить здесь машину!»

— Но ведь это же общая дорога! — попытался возразить Гога.

— Земля моя! — покраснев, как переспелый помидор, воскликнул сосед.

И это после стольких застолий! Не выдержала и третья соседка. Местная Баба-яга. Это станет целой эпопеей, о которой будет рассказано позже.

Стройка продолжалась. Через несколько месяцев раздался звонок. Это был охранник «молодого». Тот самый, с нездоровым взглядом и железными мускулами. Видимо, госмафиози не успокоился и свое обещание отомстить не забыл. Пришлось встречаться. Бычара сидел в Петровце в кафе и ждал Гогу. По глазам было видно, что у этого типа с головой не в порядке. Смысл разговора свелся к следующему: оказывается, Гога остался должен. Гога постарался напомнить о договоре, но вскоре понял, что с этим тупицей говорить бесполезно.

— На следующей встрече я должен знать!

— Что именно? — на голубом глазу поинтересовался Гога.

— Расписание по платежам!

Оказалось, Гога должен «совсем немного». Всего двести тысяч! Уже стало известно, что всю эту аферу с «зелеными зонами» изобрела местная мафия под покровительством вышестоящих структур. Это было не трудно сделать, так как лозунг «Черногория стремится в Европейский союз» звучал везде. Вновь пришлось обращаться к своему спасителю. Николе было уже под восемьдесят. Не из робкого десятка. Пользовался огромным уважением и авторитетом. Он «золотой фонд» страны! Долго объяснять, что это значит в Черногории. Некоторые люди здесь неприкосновенны. Никола был одним из них. Почему Гога мог к нему обратиться? Никто не организовал столько выставок с распродажей всех картин, сколько сделал для него Гога.

Встречу с «бычарой» назначили в ресторане у Мирко. Того самого, который предложил Гоге купить оливковую рощу своего знакомого.

Гога и Никола сидели на террасе и ждали, попивая красное вино. Минут через десять подъехал черный джип с затемненными стеклами. На мгновение остановился и поехал дальше.

— Проверяют, — скривив улыбку, сказал Никола. — Видимо, серьезные люди.

Джип вернулся. Из него вышел знакомый персонаж и быстро поднялся на террасу. Увидев Гогу в компании незнакомого человека, скорчил злую рожу, скрипнув зубами. Никола был опытный и хитрый лис. Притворившись овечкой, он привстал, вежливо протянул руку, представился и пригласил «гостя» сесть. (Никола всегда вставал, когда здоровался или знакомился. Старая школа.) Бык бросил на него небрежный взгляд, но сел. Было видно, что тупице фамилия Николы ни о чем не говорит. Через пару минут бык пригласил Гогу пересесть за другой столик.

— У нас личный разговор.

Но Никола попросил «гостя» не спешить и пару раз покряхтел. Бык оторопел. Мол, ты чего, старик! Совсем балду потерял?! Но Никола совершенно спокойно продолжил:

— Я примерно знаю, о чем речь. Мой друг мне рассказал.

От ярости из быка, казалось, повалили клубы дыма.

— Насколько я понял, — так же спокойно сказал Никола, — из разговора с моим приятелем… Он вам ничего не должен. Хотя, я, конечно, точно не знаю…

Бык на мгновение растерялся от наглости старика, потом собрался сказать что-то угрожающе… Но Никола не дал и продолжил, как ни в чем не бывало.

— Вы из Никшича? — невозмутимо спросил он. — По говору слышу. Я в Никшиче тридцать лет был профессором. Организовал там Художественный факультет. Который, между прочим, работает до сих пор. В Никшиче меня все хорошо знают. И вот что я вам скажу, милейший… Мой товарищ честнейшей человек. Поэтому передайте тем, кто вас сюда послал: если хоть один волос упадет с головы моего друга, дело будете иметь со мной, — ледяным тоном добавил Никола, и бросил острый, как нож, взгляд на быка.

Бычара застыл, как перед красной тряпкой. Стальные мускулы надулись. Скулы стали каменными. Казалось, еще мгновение, и он разнесет весь этот ресторан. Но какое-то чутье остановило его. Блеснув злобным взглядом и положив на стол кулак, похожий на кувалду, он прошипел Гоге:

— Еще увидимся! — и ушел.

Гогины коленки тряслись. Он тяжело выдохнул.

— Ууууффф… Кажется, ты мне только что спас жизнь!

— Ничего. Ты знаешь, как отблагодарить, — сделав очередной глоток вина, сказал Никола и хитро улыбнулся.

Между тем с «молодым» все-таки пришлось встречаться. Видимо, бык после ресторана так ничего и не смог объяснить хозяину. Гоге вновь пришлось обратиться к Николе.

Они сидели в фойе гостиницы «Подгорица» и ждали «молодого», где у того был еще один офис. Появившись, он подошел и попросил Гогу следовать за ним. Никола, как всегда, приподнялся и протянул «молодому» руку. Тот лишь бросил на него небрежный взгляд и холодно заявил, что у них с Гогой личный разговор. Никола прищурился, но неуважительный жест проглотил. Гога от стыда готов был провалиться сквозь землю! Было понятно, что «молодой» тоже не узнал Николу. В кабинете Гога напомнил детали договора. «Молодой», естественно, «не помнил», парировал, что-то считал, показывал, доказывал. Где-то посередине их бурного разговора он вдруг спросил:

— А этот человек с тобой… там, внизу… Что-то мне лицо знакомо…

Гога радостно вздохнул и в ярких красках объяснил, кто такой Никола! Лицо молодого стало серьезным. Он помолчал и посмотрел в окно. Через минуту бросил авторучку на стол, сцепил руки на затылке, откинулся на стуле и, ухмыльнувшись, заявил:

— Ты прав! Ты нам ничего не должен!

Увидев Гогино застывшее выражение лица, он рассмеялся.

— Давай пошли вниз, в ресторан! Я должен извиниться перед уважаемым человеком. Не узнал! Моя ошибка. Сейчас все исправлю!

Казалось, злополучия со стройкой на этом должны закончиться. Но, как уже упоминалось, одной из соседок была «старая ведьма». Баба-яга. С ярко-желтыми крашеными волосами, горбатая, с уродливым лицом. Зато местная! А это значит связи, знакомые, родственники и кумовья! Которых можно подговорить на разные гадости! Причем человек никогда не узнает, откуда на него все это свалилось. Сицилия! Как раз напротив ее дома находилась та злосчастная оливковая роща, к которой она так привыкла и надеялась, что будет любоваться ею до конца своих дней. А тут вдруг стройка!

Гога был в Белграде в больнице на обследовании, когда раздался звонок от Сони. Она радостно сообщила:

— Пришло двенадцать конвертов из министерства! На почте сказали, что это дополнительные разрешения на строительство.

(На почте его письма уже давно вскрывали по просьбе «ведьмы».)

Сердце опустилось. Никаких дополнительных разрешений не должно быть!

— Соня… — взволнованно сказал Гога, — срочно открой, пожалуйста, один конверт и прочитай мне!

Соня открыла и прочитала. Это было решение инспектора по урбанизму аннулировать разрешение на строительство! Остальные одиннадцать были того же содержания. Гога проглотил комок и тихо сказал:

— Я сегодня же прилечу.

Вечером он уже сидел на кухне, держа в трясущихся руках бумаги. Он не мог поверить своим глазам. Кто-то умудрился поставить под удар весь его проект! Причем с самыми ужасными последствиями. Вплоть до сноса уже построенных зданий! Как-то, будучи у него в гостях, один известный режиссер сказал:

— Ты не знаешь, в какую среду попал. Можешь здесь дружить с кем-нибудь десятки лет, потом вы поссоритесь из-за какой-то глупости, и он возьмет и сожжет твой дом. Пройдет время. Он появится как ни в чем не бывало, широко улыбнется, хлопнет тебя по плечу и воскликнет: «Да не переживай ты! Построишь новый и гораздо лучше! Я помогу!» Это тебе не загадочная русская душа…

Гога усмехнулся.

— Думаешь, загадочная русская душа на такое не способна?

— Нууу…

— Послушай. Нет никакой загадочной русской души. Просто русская душа широка, как российские просторы. Сколько временных зон в матушке России, столько и граней в русской душе. Все, что человеческая душа способна в себя вместить, столько и в душе русского человека. Отсюда и самое высокое, и самое низкое. Самое доброе и самое злое. Все зависит от времени и обстоятельств, в которых она «действует».

Сказанное режиссером окажется правдой. Вскоре Гога об этом узнает.

Никола. По прозвищу Гвоздо — от слова «гвоздь», как и его фамилия — Гвозденович. Также полученное из-за твердости и несгибаемости характера. Уже шестой десяток Гвоздо считался одним из самых важных и плодовитых художников Черногории. Его картины украшают множество музеев мира, галерей и личных коллекций. Одна из картин висит у королевы Англии, Елизаветы. Он, как никто, умел отразить красоту местных гор, окутанных розовой дымкой. Очарование сел и их обитателей. Картины Гвоздо выполнены в уникальной и неподражаемой точечной технике и узнаются сразу. Как и его персонажи, глядящие с полотен. Старики, сидящие, сгорбившись, на камне после тяжелого рабочего дня, со скрещенными на коленях огромными, искореженными от труда руками. Летящие по небу старухи со стопкой хвороста на спине. Каменные, покосившиеся от времени сельские дома. Козы (которых он называл источником жизни), величественно стоящие на вершинах гор. И, конечно же, монастыри, в изобилии разброшенные по всей Черногории.

Гвоздо взрастил не одну плеяду художников. Организовал два самых значимых художественных факультета.

Он вырос в селе среди гор, которые так любил, в одной из самых уважаемых семей Црмницы (местного племени), в таком же каменном доме, как дома на его картинах. До трех лет сосал грудь матери (такое, видимо, возможно только в Черногории). Не только идиллия вокруг, но и этот факт, видимо, сыграл немалую роль в формировании психики и характера этого человека. Человека, не сомневающегося в себе и своих способностях. Всегда знающего, чего хочет. В молодости он занимался боксом и греблей. Был красив и харизматичен. И очень (ну очень) нравился женщинам. В будущем он женится на своей студентке, на двадцать шесть лет моложе его, которую уведет у законного мужа — ее профессора в предыдущем институте. Впоследствии «студентка», смеясь, скажет:

— Повезло — я училась только в двух институтах, а то, кто знает, что было бы дальше! Ха-ха-ха!

Гога познакомился с ним, как всегда, «случайно». Как-то вечером он смотрел передачу о культурной жизни Черногории, и увидел художника, дававшего интервью. Что сразу привлекло — это спокойствие и уверенность, с которой он говорил о себе и своем творчестве. В нем чувствовался крепкий, как кремень, характер и искрометный, слегка сельский юмор. Особенно смешно было, когда он рассказывал о своем близком друге, известном писателе Евреме Берковиче. Никола однажды появился у того на пороге с двумя буханками белого хлеба. Когда писатель с удивлением спросил, зачем он принес хлеб, Никола на полном серьезе ответил:

— С таким отцом, как ты, я не уверен, что твои дети не голодают.

Или когда он зашел в самолет, где сидели пристегнутые к креслам несколько членов правительства. Увидев его, один из них попытался пошутить:

— А билет на самолет — для художника не дороговато?

Никола парировал:

— Я бы заплатил и двойную цену, лишь бы увидеть всех вас вот так — повязанными.

Гога спросил Соню:

— Кто это?! — и рассмеялся.

Прошло несколько недель.

Как-то вечером к ним наведалась знакомая по имени Лана. Русская, вышедшая замуж за черногорца и живущая здесь уже много лет. Во время разговора она вдруг вытащила из сумки брошюру.

— Посмотри! Тебе обязательно надо познакомиться с этим человеком! Очень интересный художник и мой друг! У тебя же столько связей! Можешь устроить ему где-нибудь выставку. Например, в России. Он давно мечтает об этом. Надо же, наконец, заняться и творчеством! Ты же творческий человек! А то все дела да бизнес!

Это была брошюра с картинами Гвоздо!

Таким образом Гога встретил Николу. Вскоре они станут закадычными друзьями. Почти неразлучными. Соня скажет:

— Когда он появился в нашей жизни, я впервые после истории с Кирой почувствовала себя в безопасности. Я знала, что теперь все будет хорошо.

Гога для своего друга сделает многое из того, о чем упомянула Лана. Даже денег не станет брать. Иногда брал картины. Именно поэтому, когда Гога узнает, что на самом деле произошло с разрешениями на строительство, он испытает небывалый шок! Оказалось, инициатором всей этой злостной аферы был не кто иной, как его ближайший друг Никола! Его спаситель! Человек, которому он совсем недавно организовал выставку в Сургуте. Где его встречали чуть ли не как космонавта! Устроили банкет. С концертом, артистами, речами… А Никола со сцены перед всем залом заявит чуть ли не в слезах:

— После такого я могу умереть!

А все получилось потому, что Никола, оказывается, был кумом «ведьмы»! Той самой, живущей напротив оливковой рощи. Та приперлась к нему в слезах и наговорила на Гогу такое, что у Николы волосы дыбом встали! Наврала, будто Гога оскорблял ее последними словами! Полностью заслонил ей вид на море (что неправда). И он (Гога), оказывается, даже обещал ей ничего здесь не строить (ложь!). Никола, в свою очередь, поверил всему этому бреду. И не на шутку разгневался. Даже не обмолвился Гоге об этом визите. Позвонил куда надо, и там дали указание «восстановить справедливость», послав инспектора. Тот быстро нашел причины, по которым разрешения были выданы с «грубыми нарушениями закона» и, соответственно, подлежат аннулированию! А если удастся аннулировать разрешения, то все объекты будут считаться «незаконной постройкой» и подлежат сносу. Потом иди доказывай в судах, что ты не верблюд! Далее: деньги потрачены, и немалые. Миллионы! Гога в ответе за эту часть сделки. Чем может закончиться такая ситуация с полубандитскими особами? И все это попадалово устроил кто? Его лучший друг! И одновременно этот самый человек помогал ему разобраться с бандитами и с молодым! Чуть ли не грудью встал за него! Вот как найти оправдание тому, что не имеет оправданий?! Начались суды по отстаиванию разрешений, наряду с тем, который велся с Кирой. И вновь «американские горки»! Но и здесь ангел-хранитель оказался на Гогиной стороне.

Пройдет несколько лет. Гога все суды выиграет.

Никола признается и даже извинится. Скажет, был не прав, поверив бабе, и пообещает ошибку исправить. Это Черногория. Здесь надо учиться прощать. И Гога, конечно, простит. Милан Кундера в «Нарушенных завещаниях» говорит о малых нациях:

«Это беспрепятственное участие всех и во всем может воскресить в памяти и другое: семью. Малая нация напоминает большую семью, и она любит так себя называть… Выходит, семья — это многочисленные обязательства».

«О, малые нации! В их горячей близости там каждый завидует каждому, там все следят за всеми. «Семьи, я вас ненавижу!»

Потом Никола и его супруга Славица станут их кумовьями (так в Черногории называют свидетелей), когда Гога и Соня обвенчаются. А это уже перед Богом! Никто ближе им здесь не окажется. Это будет последним кумовством Николы. Вскоре он умрет, на восемьдесят седьмом году жизни (в день Святого Николы!). Гога неожиданно откроет, что Никола был лишь вторым настоящим другом в его жизни! Первый — Валера. Который, слава Богу, жив. Через несколько месяцев, думая о Николе, у Гоги невольно навернутся слезы, и он разрыдается! Ведь если Никола дружил с ним столько лет, значит, и он считал его настоящим другом! Подобные люди в дружбу не играют. Гога часто будет вспоминать своего друга и благодарить судьбу, что в его жизни был такой человек — Никола по прозвищу Гвоздо.

Но все это случится позже.

А пока у Гоги появилась еще одна проблема. Пьющему партнеру местные прилипалы нажужжали, что сделка, которую он заключил с Гогой, невыгодная. И теперь, когда разрешения под угрозой, надо все переиграть и заключить новый договор. А чтобы Гогу подтолкнуть на уступки, строительство нужно остановить.

Это была катастрофа! Время отдавать Раде пятьдесят тысяч. А откуда взять деньги, если продать будет нечего? В общем, опять понеслось. Отношения с партнером испортились окончательно. Но тот в своем пьяном угаре этим только наслаждался. У него же с деньгами все хорошо! Усталость и стресс довели до такого эмоционального накала, что Гога готов был грохнуть любого! Теперь перед глазами стоял партнер! Мысль о том, что одна пуля может утихомирить даже самого могущественного человека на свете, все чаще стала посещать его. Это было уже совсем плохо. Он полностью терял контроль над собой. Когда Гога поссорился с соседом, похожим на черного таракана, который посмел ему угрожать, Гога хорошо выпил, развалился на стуле посреди своего двора, растопырил ноги, вытащил пистолет и, размахивая им, стал насвистывать зловещую мелодию. Затем несколько раз выстрелил в воздух и вновь посвистел. Это была грань, до которой Гога еще не доходил. Соня его тогда едва успокоила и затащила в дом. На вопрос озабоченной Зины «Как ты, папа?», Гога не выдержал и ответил:

— Плохо.

Опустил голову и в первый раз разрыдался перед ней, трясясь всем телом.

Партнер продолжал наглеть. Когда они встречались, тот, скривив свои толстые губы в ухмылку, внимательно наблюдал за Гогой мутными глазками. «И я бы тебя лупил, блять, как твой отчим, если ты был в детстве таким же говном, как сейчас! И, наверно, еще сильнее!» — со злостью думал Гога, вспоминая, как тот жаловался на отчима. Было видно, что «партнер» готовит план, как избавиться от Гоги окончательно и прибрать все к рукам. Гога находился в таком напряжении, что мог натворить все что угодно. Человек под невыносимым давлением принимает решения, которые в нормальном состоянии никогда бы не принял. Как бы переселяется в другое измерение. И все то, что еще вчера было немыслимо, вдруг становится возможным.

Гога исхудал и осунулся. Стал хмурым. По ночам в голове крутилось одно и то же: что будет, если он грохнет этого козла? Кому от этого будет хуже? Промучившись несколько недель, однажды утром он вдруг резко проснулся и вскочил на постели. Четкая и ясная мысль блеснула в голове: «Марко!»

Марко был владельцем одной из самых элитных гостиниц на побережье. Когда-то он работал простым водителем автобуса по международным перевозкам, включая Россию. Там он познакомился с русской женщиной, которая оказалась с большими связями. У них завязался роман, и вскоре они поженились. Супруга познакомила его с нужными людьми. Те прониклись к нему доверием и предложили построить гостиницу на Черногорском побережье. Что Марко и сделал. Но когда на кону миллионы… Марко пришлось пострадать. Да так, что еле жив остался. На него наехала мафия с требованием выкупить дом, находящийся рядом с гостиницей и принадлежащий одному из братков. Цену объявили в два миллиона, хотя реальная стоимость была в три раза ниже. Партнеры посоветовались. И, чтобы избежать дальнейших проблем с «соседями», согласились. Но жадность не знает границ. Те вдруг объявили, что цена уже не два миллиона, а два с половиной. Тут коса нашла на камень. Русские партнеры и Марко пошли в отказ. Начались угрозы, которые вскоре переросли в перестрелки и взрывы гранат на территории гостиницы. Закончилось тем, что убили инспектора полиции, который занимался раскрытием этих инцидентов. Очередь дошла до Марко. Ему пришлось обращаться к «главному» с просьбой помочь. Тот (как сообщали СМИ) был главным во всей балканской мафии, но его смели называть лишь «противоречивым бизнесменом». В конечном итоге банду арестовали и посадили, впаяв каждому огромный срок. Теперь Гога видел только один выход — Марко и «главный!» Никто не сможет понять его лучше, чем Марко! И никто, кроме «главного», не сможет остановить зарвавшегося партнера.

Когда Гога прибыл в гостиницу, Марко с «главным» сидели в фойе и что-то обсуждали. «Слава Богу! Здесь!» — возликовал Гога и сел за столик недалеко от них. Дождавшись подходящего момента, он подошел к Марко и вкратце изложил ситуацию.

— Я готов заплатить! — в отчаянии воскликнул Гога.

— Хорошо, я поговорю с ним, — заверил Марко.

Чувствуя, что это, может быть, единственный шанс, Гога добавил:

— Послушай! Сделай одолжение! Поговори с ним прямо сейчас! Пока я здесь! Он увидит, о ком речь. Ведь я с ним не раз пересекался. И скажи, что я готов отдать за это квартиру!

Прошло минут пять. Подошли трое крепких ребят.

— Хозяин сказал, тебе надо помочь. Рассказывай, в чем проблема.

Гога рассказал.

— Значит, так. Завтра мы вызываем твоего приятеля на ковер. Ты сказал, что семь квартир тебя устроит? — спросил невысокий, крепко сбитый, с умными и бесстрашными глазами человек (видимо, старший).

— Да.

— Так вот, твой приятель либо соглашается, либо пакует чемоданы. Здесь ему уже делать будет нечего, — заключил старший.

Встречу назначили в офисе адвоката партнера.

Партнер с женой сидели, как мыши. Оба красные. Было видно, что нервничают. Гога пришел со старшим и еще с одним из вчерашней троицы — шустрым мускулистым типом с резкими движениями и бегающими глазами. Старший начал безапелляционно и закончил, как договорились.

— Значит, семь квартир или собирай чемоданы!

Наступила тишина. У партнера одна щека задергалась. Он должен был что-то ответить, но вместо этого почему-то посмотрел на шустрого братана. Тот что-то шепнул главному и, извинившись, попросил выйти с партнером в коридор. Гога даже не успел удивиться. Лишь проскользнула мысль, что это странно. Но он тут же успокоил себя: «Люди — профессионалы. Знают, что делают. И они со мной». Когда они вернулись, братан посмотрел на старшего и с каким-то азартом произнес:

— Алик готов… Но он просит не семь, а шесть с половиной. Одну квартиру поделить пополам.

Гога смутился. До него только сейчас дошло, зачем этот товарищ так панибратски увел партнера в коридор. Учитывая, что еще вчера Гога готов был пристрелить гадину, он растерянно посмотрел на старшего и спросил:

— Что думаешь?

Тот выдержал паузу.

— Как скажешь, так и будет.

— Хорошо! Шесть с половиной! — махнув рукой, ответил Гога, и будто камень с души свалился.

Стройка возобновилось. Бандюки, как и полагается бандюкам, Гогу развели. Полквартиры, которую отжали как бы в пользу партнера, они получили от того в знак благодарности за успешное проведение переговоров и обещание, что чемоданы можно не паковать. Партнер, видимо, умудрился пообщаться с братвой через адвоката еще до встречи. Но Гога не роптал! В итоге получилось так, как ему предсказал продавец оливковой рощи, которого убил его «друг».

— Вот увидишь, ты заработаешь миллион! Со мной все зарабатывают.

Но после того, как все было поделено, партнер подал на Гогу в суд иск на три миллиона семьсот тысяч евро! По какому поводу? Да просто так! Пусть понервничает!

Но не зря говорится, не рой яму другому. После всех распрей партнер не только не выиграл свой бредовый иск, но проиграл Гоге 173 000 евро — за то, что не построил бассейн, который был в проекте. Гога их еще не получил. Но обязательно получит. Гогу нельзя просто так трогать. Он обязательно ответит. Самое смешное, что после всех конфликтов, вражды, ссор и столкновений у Гоги с партнером наладились нормальные отношения. Тот даже поблагодарил. Мол, многому научился. Даже дорогой коньяк подарил. Партнеру надо отдать должное: он бросил пить. Сохранил семью. В чем наверняка заслуга его супруги. А возможно, и Гоги, давшего ей когда-то совет.

Справедливости ради надо отметить, что именно благодаря партнеру Гоге удалось создать базу будущих доходов для своей семьи. А учитывая, что годы поджимают, это немаловажно. Правильно говорят: «Никто в жизни не появляется просто так». И только время покажет, зачем все это было надо.

В конечном счете в этой маленькой стране Гога нашел свое счастье. Встретил самую любимую и преданную женщину. Здесь у него появился настоящий дом. Здесь ему спасли жизнь совершенно чужие люди. А он сохранил разум и человеческий облик. Преуспел в бизнесе. Здесь выросла Зиночка. В месте, в котором, как и в самом Гоге, смешались разные крови, культуры и традиции. В месте, для которого он будто был рожден. В месте, где для него в конце концов все срослось.

Январь 2014 года на Черногорском побережье был необычайно солнечным. Прогнозы суровой зимы никак не сбывались. Птицы заливались, а соловьи уже в четыре часа утра будили сонный народ. В местной газете даже появилась сенсационная фотография — сливовое дерево с первыми плодами.

— Такого точно никогда не было, — крестясь, бормотали местные старушки.

На девятое января у Гоги была назначена операция. Каким-то образом он умудрился заработать паховую грыжу. Несколько недель назад прихватило живот. А пару дней спустя он узнал, что надо оперироваться. Незадолго до операции в доме стало происходить что-то странное. Он слышал какие-то звуки. Как будто кто-то ломает сухие доски. То в одном углу треснет, то в другом. Треск как будто гулял по дому. То вдруг у потолка. Казалось, старый дом рвется по швам и чего-то просит. «Время делать ремонт. И деревянная крыша давно протекает. И пылища появляется неизвестно откуда».

В ночь перед операцией Гога увидел сон. Он вскочил в холодном поту, ударив Соню по животу и воскликнув:

— Ужас! Ужас!

Соня ойкнула спросонья и с удивлением уставилась на него.

— Ужас! — повторил Гога в полусне.

— Что с тобой?! — всполошилась Соня. — Успокойся! Успокойся, все хорошо. Тебе просто что-то приснилось!

Нежно обняв его, она умиротворяюще повторила:

— Просто что-то приснилось. Ну, ну… Успокойся. Все хорошо. Это просто сон.

Ее мягкий голос и теплые руки немного успокоили. Он, наконец, очухался. Затем съежился и сник, сидя на постели.

— Кошмар, — прошептал Гога. Медленно спустил ноги на пол и разбитый, согнувшись, поплелся в туалет.

А во сне он увидел, как в вечерних сумерках взбирается по черной железной лестнице Эйфелевой башни. Поднявшись на самый верх, он видит человека, стоящего к нему спиной. Это крупный мужчина с широкими плечами и кучерявой шевелюрой. Гога его лица не видит. Видит лишь огромный силуэт с распростертыми руками, словно огромными крыльями. Он стоит, наклонившись вперед, как большая птица, готовящаяся к полету. Гогу охватил страх. Ему казалось, этот человек кого-то напоминает, но он никак не может вспомнить кого. Он с ужасом осознает, что еще мгновение, и тот провалится в темную бездну, зловеще манящую вниз. Но силуэт продолжает молча стоять. И Гога почему-то вдруг понимает, что должен забраться этому человеку на плечи, встать во весь рост, как и он, распахнуть руки, и они вместе должны полететь, вернее, провалиться в бездну! Гога медленно взбирается по спине. Руки и ноги трясутся от страха. Взобравшись, он оглядывается вокруг, его охватывает паника. Он и так всю жизнь боялся высоты! А тут макушка Эйфелевой башни! И он стоит на плечах этого неизвестного ему человека! «Зачем?!» — в ужасе думает Гога. Мужчина продолжает стоять, покачиваясь на ветру, и Гога вместе с ним. И тут Гога понимает, что никуда лететь с этим странным, пугающим его человеком не хочет! Тем более проваливаться с ним в бездну! Он медленно сползает обратно по спине мужчины. Соскакивает на площадку и кидается, как обезумевший, вниз по лестнице, пока не достигает земли. И тут, весь в холодном поту, он просыпается.

Сон так встревожил Гогу, что он включил компьютер. «Надо посмотреть, что это значит. Ведь операция на носу». Он где-то вычитал, что «Исламский сонник» — самый точный, у них это дело древнее и относятся они к этому очень серьезно.

Описав сон, Гога нажал на «интерпретацию» и похолодел. Смерть! Смерть! И смерть неизбежная!

— Тьфу ты! — воскликнул Гога и со злостью оттолкнул клавиатуру. — И на хер тебе это надо было?! Зачем полез?! Ну, что, полегчало?! Вот идиот!

Нехорошее предчувствие разозлило его еще сильнее.

— Да и хрен с ним! Будь что будет! Умирать так умирать! — со злостью воскликнул Гога.

«Что я могу поделать? А может быть, отменить операцию? Ведь это же не срочно. Может, лучше подождать? Или в Белград? Там ведь люди посерьезнее».

В комнату неслышно вошла Соня. Слегка замешкавшись, она тихо сказала:

— Саша попал в аварию…

— Что?! — раздраженно воскликнул Гога. — В аварию?! Вот идиот! Сколько раз я его предупреждал! — Саша, поосторожнее! Не гони! Это Черногория. Никогда не знаешь, кто вылетит из-за угла! Все как бешеные! И ты так же водишь! Да еще и в телефон пялишься, — не в силах успокоиться, продолжал Гога. — И где он сейчас?! В больнице? Что-нибудь переломал? Сбил кого-то? Трое маленьких детей, и такое вытворяет!

Саша был соседом. Жил с молодой женой Аней и тремя детьми. Гога вспомнил, как не любил ездить с ним. Тот водил расхлябанно, быстро и неосторожно. И каждый раз, сев с ним в машину, Гога жалел об этом и обещал себе больше никогда такого не делать. Обещание он, наконец, сдержал после одного случая. Они заехали в женский монастырь в горах над Святым Стефаном, который построили люди из русской диаспоры. Помолившись, они вышли к машине. Саша сел за руль, с ревом завел мотор и резко нажал на газ. Машина дернулась и подскочила, Гога сильно ударился головой о потолок кабины.

— Ты что?! — от неожиданности и боли воскликнул Гога.

— Тьфу ты! — развязно отреагировал Саша. — Здесь кирпичный бордюр. Я его совсем не заметил.

— А что ты так рванул?! Спешишь куда-нибудь?! — возмущенно спросил Гога, держась за макушку.

Саша промолчал. Сделал безразличное лицо, дал задний, вырулил с парковки и стал спускаться по дороге. «Перед монастырем! Все! Больше никогда!» — подумал Гога, потирая то место, где теперь образовалась шишка.

— Жив хоть? — спросил Гога, скривив рот.

Конечно, спросил он это с сарказмом, все еще злясь на Сашу.

— По-моему, погиб, — растерянно сказала Соня.

Гога онемел.

— Что ты такое говоришь? — с ужасом прошептал он.

— Я спросила Аню… Но она еще сама ничего не знает. Сейчас едет в больницу. Никто толком не знает. Но местные говорят, погиб.

Гога сидел остолбеневший. С ужасом подумал: «Местные здесь узнают обо всем первыми. И если они говорят…»

— Ты помнишь мой сегодняшний сон? — с изумлением спросил Гога.

— Да.

— Тот человек… ну, с шевелюрой… это был Саша! Теперь я точно знаю! Это был он! И этот сонник… Боже!

— Знаешь, — вдруг сказала Соня, — он мне тоже сегодня приснился, когда я задремала пару часов назад.

— И?!

— Он вошел к нам в дом, подошел ко мне и спрашивает: «А Гога тебя любит?» Я отвечаю, что да. А он переспрашивает: «Ты уверена?»

— Ужас… — вновь прошептал Гога.

Девятого января 2014 года в два часа дня как гром среди ясного неба пронеслась весть, что на 46-м году жизни погиб Саша Шевелев! Возвращаясь домой из Котора на своем джипе, на повороте, он на огромной скорости пробил ограждение и слетел с обрыва, машина пролетела 60 метров, упала на пляж и загорелась. Саша на лету успел выскочить и упал на склон горы, где его пару часов спустя нашли пожарные. Когда Сашу обнаружили, он был еще жив. Успел сказать, что детей в машине не было, так как на заднем сиденье было прикреплено детское кресло. По дороге в больницу он скончался, оставив сиротами троих маленьких детей и сделав в одночасье молодую жену вдовой. Эта смерть казалась настолько неожиданной и невероятной, что была похожа на трюк гениального иллюзиониста, решившего всех ошарашить. До смерти перепугать публику. А затем дико расхохотаться, вновь появившись перед распахнутыми ртами и изумленными глазами зрителей, и закричать:

— Да это же трюк! Трюк, дураки! Успокойтесь! Я жив!

Думая об этом, Гога испытывал ужас. Ведь смерть застала Сашу врасплох. Он наверняка не мог поверить в произошедшее. Еще не придя в себя, вдруг оказался в зазеркалье. При одной этой мысли Гога вздрогнул и съежился. Перед глазами возникла картина: Саша в одно мгновение переместился в какое-то иное, совершенно не знакомое ему пространство, из которого он теперь никак не может выбраться. В отчаянии тарабанит кулаками по прозрачным стенам своего места заточения. Мечется из стороны в сторону и кричит. Зовет на помощь.

— Хей! Хей! Помогите! Помогите!

Он видит всех, но его никто не слышит. А ему так хочется домой! К своим маленьким деткам! К любимой жене! Как заключенный перед исполнением смертного приговора, он старается объяснить, что не виноват! Что произошла ужасная ошибка! И он не должен находиться здесь! А в ответ лишь мертвая тишина. Затем он видит себя лежащим в гробу в Петровце, в каком-то ресторане, превращенном на несколько часов в капеллу. Он лежит со скрещенными на животе руками и с загримированной ссадиной на лбу. Видит свою жену в черном, стоящую рядом с гробом. С опущенной головой, как будто стесняется потери супруга. Слышит голоса своих детишек, играющих на солнце перед входом в «капеллу», будто ничего не случилось. И ему становится безумно жалко их! Так хочется извиниться перед супругой и перед ними! Но он не может. Он лежит и молчит. Потом его кремируют и урну передают супруге…

Вот таким невероятным оказалось 9 января 2014 года в Черногории.

Суды с Кирой продолжались еще шесть лет.

Затем на одной из передач она заявила, что увидела сон — притчу царя Соломона. Где две женщины просили его рассудить, кто из них является настоящей матерью ребенка. Тогда царь решил разрубить младенца и поделить между ними. Одна из них закричала, умоляя царя этого не делать и отдать дитя другой женщине. Так царь узнал, кто настоящая мать.

— Тогда я пошла в церковь к батюшке за советом. Он мне сказал, что это знак свыше! Зину надо отпустить.

Правда это или нет, неважно. Важно, что после этого случая «ад» закончился. Гога и Кира подписали мировое соглашение, и жизнь, наконец, нормализовалась — спасибо царю Соломону! Вскоре Гога узнает из одной передачи, что оказывается, был хорошим и мудрым отцом (со слов Киры). Должным образом воспитал Зину и привил ей правильные понятия о жизни. В каком-то интервью она даже заявит, что Гога правильно поступил, забрав Зину!

Потом выяснилось, что Кирин «принц» не только уходил в длительные запои (что было известно уже давно), но и избивал ее. О чем Кира долго молчала. Стыдилась. Но когда уже и изменил, то не выдержала и сообщила всему свету. Гога никогда не мог понять этой связи. Ведь еще Лена, бывшая супруга Саши, рассказывала ему — он умолял ее на коленях простить. Заявив, что самая большая ошибка, которую он когда-либо совершил, это связь с Кирой. Знала ли об этом Кира? Неизвестно. Возможно, и знала. Может, поэтому, когда ситуация накалилась до предела, она постаралась «наладить» отношения с Гогой. Конечно, через постель. Гога отказался. Тогда она тихо вошла в спальню и закрыла дверь. «Какая все это бессмыслица! Ведь могли же разойтись, как люди. Тогда у Зины были бы брат и мать. А у Жени — сестра и отец».

Сказал же Негош, владыка Черногории, поэт и философ, о женщинах:

«Сотню вер поменяет, дабы утолить, что ее сердце жаждет».

С Женей Гога и Зина впервые увидятся через десять лет в Хорватии, куда они приедут на несколько часов. А четырнадцать лет спустя, на передаче «Пусть говорят» с Борисом Корчевниковым, Гога узнает, что Женю усыновил Саша, супруг Киры. Было выдано новое свидетельство о рождении. Где в качестве места рождения указана Москва! Без какого-либо судебного решения. Кира заявила:

— Саша настаивал на этом. Видимо, ревновал меня к бывшему мужу.

Гога закончил строительство. По совету Сони занялся хостельерством. Превратил квартиры в апартаменты-люкс. Опять пришлось осваивать новую профессию. Но ему не впервой. Теперь это был, пожалуй, единственный и самый спокойный способ заработать на жизнь.

Зиночка выросла и поступила в университет в Голландии. И тут нужны были деньги. Но вновь повезло. Гога продал одну из квартир. Вложил в дом и превратил его в эксклюзивную виллу с бассейном. Теперь он ее тоже сдает. Все это он мог сделать давно. Но раньше не получилось. Получилось только здесь. И только рядом с Соней. Иногда, предавшись размышлениям, Гога представлял, как бы все сложилось, повстречай он Соню раньше. А еще лучше — в Америке. «Тогда бы не было Зины!» — ответ заставлял остановить мыслительный процесс.

Зина собралась приехать на каникулы. Еще по телефону Гога предупредил:

— Никакого нытья или жалоб! Тем более замечаний! Все валимся с ног от усталости.

Сдавать апартаменты, конечно, не самое тяжелое занятие на свете, но все равно… А тут еще и вилла, которая тоже требует немало сил и внимания.

— Если видишь, что-то не так, возьми ноги в руки и помоги. Поправь или почисти. В крайнем случае, просто промолчи, — заявил Гога по ее прибытии.

Несмотря на то, что Гога любил ее больше жизни, она, как никто, умела выводить его из себя. Когда они сталкивались, это превращалось в новогодний фейерверк. Но продолжалось недолго. Примерно пятнадцать минут. Ну, и осадок, конечно, оставался. Это еще минут пятнадцать. Итого полчаса (через несколько лет это сократится до минут десяти). Потом Зина тихо подходила к нему сзади, нежно обнимала, клала голову ему на плечо, прижимаясь все крепче и крепче. На этом все заканчивалось. На время…

Вот и сегодня она навалилась на него! Помимо того, что ей срочно нужны деньги на депиляцию, ей, оказывается, надо снять комнату для написания эссе! Так как мы, видите ли, слишком рано встаем и громко хлопаем дверями. А она не спала до утра! И это приводит ее к нервному срыву! «Интересно, что она делала всю ночь? Сидела в фейсбуке!»

— Вот говно! Вечно ей чего-то не хватает. Эта черта точно не моя! — сердито пробормотал Гога.

С Соней Зина могла делать все что хотела. Та заменила ей мать с четырех лет и обожала ее, посвятив всю себя. Зина могла вить из нее веревки. У Сони характер мягкий, как белая, только что выпеченная булка. У Гоги нет! Ему все же пришлось раскошелиться на депиляцию и снять комнату. Правда, недорогую. «Хорошая она девочка, и дочка хорошая», — подумал Гога, глядя на нее, и сердце сжалось от нежности.

Казалось, после стольких мук жизнь наконец наладилась. У Гоги было самое главное — Соня и Зина. Все здоровы. Прожив много лет вместе, Гога и Соня решили пожениться. Не хотели этого делать раньше, чтобы не травмировать Зину. Она и так для своих лет многое пережила. Папа для нее был неприкосновенным и принадлежал только ей. Еще много лет назад, когда Гога с Зиной только приехали в Черногорию, они были в монастыре. Мардарий, настоятель, пригласил их после вечерней службы на трапезу и посадил Гогу и пятилетнюю Зину рядом с собой. Во время трапезы в столовую вошла маленькая девочка, Зинина ровесница. Посмотрев на жующих людей, она вдруг заразительно рассмеялась, подбежала к матери и удобно устроилась у нее на коленях. С умилением глядя на эту картину, Гога тихо сказал:

— Какая сладкая!

Следующее, что он почувствовал, это удар локтем в ребра. Зина бросила ложку и, раскрасневшаяся, выскочила из-за стола. Гордой походкой направилась к выходу, открыла дверь, вышла и, сколько было сил в ее маленьких ручках, хлопнула дверью. Все остолбенели. Мардарий проводил ее пытливым взглядом, улыбнулся про себя, но не сказал ни слова. Все опустили головы и продолжили трапезу. Соне стоило немалых усилий успокоить Зину, убедить, что папа просто похвалил девочку для приличия, а любит он только ее. Так Зиночка показала, кому принадлежит папа! После этого Гога больше не повторял таких «ошибок».

Говорят, люди, живущие у моря, не замечают его. Глаз замыливается. То же самое бывает с людьми. Тот, кто живет рядом с замечательным человеком, иногда не замечает, насколько этот человек замечателен. С Гогой такое было раньше. Но это в прошлом. Он любил, ценил и безумно дорожил Соней. Если бы не она, кто знает, что бы с ними было. О Зине так вообще говорить не приходится. Как это ни печально говорить, но лучшей матери для Зины было не найти. Возможно, таким образом Господь Бог постарался наградить и Соню, дав ей почувствовать, что значит быть настоящей матерью. Кто знает.

Как можно не любить человека, заботу которого ощущаешь каждый день, каждую секунду? Когда она, переодевшись в пижаму, ложится вечером в постель, забыв снять свои туфельки с «бриллиантами», которые проносила весь день. Или когда говорит:

— Хорошо, что сегодня легли пораньше.

И это в два часа ночи! Или может перепутать Содом и Гоморру с содой бикарбонат.

Зина, смеясь, рассказывала:

— Никогда не слышала от Сони «нет» или «не могу». Только — «сейчас, дорогая»! И всегда с улыбкой на лице! А когда я была маленькая, Соня мне перед сном пела песенку про овечку, которую ей в детстве пела ее мама, и чесала мне спинку. И я тут же засыпала. А в детском саду, когда мы просили ее поиграть с нами в прятки, она всегда соглашалась. Когда мы уже спрятались, она выходила и выкрикивала: «Спрятались?!» Мы дружно, как глупые цыплята, отвечали: «Даааа». И, конечно, она нас всех тут же находила. Ха-ха-ха!

— А если она чихает, то не меньше семи раз подряд! Как кошка. Тогда я ей говорю: «Прекини, мачка!» — добавил Гога, смеясь. — И классика — как она готовит мне растворимый кофе. Соня будет стоять и усердно мутить его в стакане с малым количеством воды минуты две. Я ее спрашиваю: «Зачем ты это делаешь? Ведь от растворимого кофе пенка все равно не появится». Бесполезно. В следующий раз она будет делать то же самое. Оказывается, дело не в пенке. Согласно старому черногорскому поверью, надо прокрутить ложечкой сто раз, чтобы все твои близкие были здоровы! Сонечка! Наша Сонечка! Ха-ха-ха-ха!

— А кто у нас в доме главный полицейский, отвечающий за насекомых?! — воскликнула Зина.

— Сооня! — в один голос закричали Зина и Гога.

— Сонин папа в детстве ей даже деньги давал за каждую пойманную муху или убитого комара! Представляешь! Ха-ха-ха! Почему ты мне не платишь за это?!

— А ты хоть одну муху поймала? — смеясь, спросил Гога.

— Убийцы! — с наигранным возмущением воскликнула Зина. — Я не поймала потому, что мне их жалко. Они ведь тоже живые существа! Теперь давай пройдемся по тебе. Что ты начинаешь делать, когда выпьешь?!

Соня и Зина рассмеялись.

— Ну?! Говори!

— Начинаю себя стричь…

— Ха-ха-ха-ха! — расхохоталась Зина.

Соня закивала.

— Да-да.

— У меня, видимо, кто-то из предков был знаменитым парикмахером. И как только я выпью, он просыпается и начинает действовать. Ничего не могу с этим поделать. Есть такое…

В семейном счастье веселый, покладистый характер женщины играет определяющую роль. Человек может сделать жизнь другого адом, но может и превратить ее в рай. Смешная история: когда у стариков спросили, в чем секрет их долгой и счастливой семейной жизни, оказалось, он плохо слышит, а она быстро забывает все, что муж наговорил.

Гога в этот вечер покашливал и чихал. Соня внимательно читала что-то в телефоне.

— Знаешь, что лучше всего от простуды? Даже лучше лимона с апельсином?

Чихнув, Гога кивнул:

— Знаю. Твои прекрасные глаза и теплые руки.

— Хрен!

«Хрен?! Хорошо, что не знаешь русского языка», — рассмеялся про себя Гога.

Единственное, что могло раздражать в Соне, так это ее гиперхлебосольство. Особенно когда в гости приезжают родственники. Стол должен ломиться, как для армии Наполеона. Никакие уговоры или вопросы, зачем столько, кто все это съест, не помогают. Ведь она привыкла, что у нее большая семья! А сколько родственников! Это для Сони святое! Гога же рос один-одинехонек. Хотя Зиночка была точно такой же! Гости святое! Зина объяснила, что многим из Сониных родственников Гога теперь приходится дядей.

— Ничего себе! Это как?! Сколько же вы мне тут родственничков подсунули?!

Зина залилась смехом.

— Много, папочка! Много! А ты как думал?! У тебя теперь куча племянников и племянниц! Вот смотри, у Сони три сестры и два брата, у брата Пайе пять детей: Милка, Мария, Еван, Елена и Евана. Ты их дядя! У брата Миго трое детей: Ружица, Обрад и Бае. Ты им тоже дядя. Продолжить с сестрами? Там еще четверо детей. И у многих из них уже свои дети, которым ты тоже ближайший родственник. Так что много, папочка, много! Ха-ха-ха-ха!

Как можно не любить человека, когда, стоит только подумать о нем, по сердцу пробегает радостная дрожь и тепло растекается по всему телу, словно ты прыгнул в согретую постель и накрылся мягким одеялом. Есть люди, которые обладают невероятно целебной энергией. Такой, что все болячки сразу утихают, а тело и душа расслабляются, погружаясь в сладостный сон. Так Соня действовала на Гогу. Удивительно, что и Сандра имела на Гогу такое же воздействие. Но только по ночам, когда они ложились спать, чтобы наутро все это с лихвой забрать обратно. Соня чем-то напоминала Гоге его мать. Такие же глаза, мерцающие добротой и любовью. Какой-то выстраданной мудростью, без тени лукавства. Участь таких людей незавидная. Ведь для простого быдла эти люди непонятны.

— Такие наивные, доверчивые и до боли чистые, — судачат они. — Как таким поможешь?

Наверное, так же судачили и о его матери. Не понимая, что такие люди в помощи не нуждаются. Они сами кому хочешь помогут. Защитят тех, кто в них нуждается. Ради любимых готовы жертвовать собой. Но ползуны продолжают шептаться: «Как же они глупы! Совершенно не заботятся о себе! Их же так легко обмануть». Даже не догадываясь, что для таких людей заботиться о любимых — и есть самое большое счастье. Это птицы высокого полета, парящие над остальными! С тем совершенством души, которого ползунам никогда не достичь.

— Сейчас же! Сейчас же чистить зубы! — услышал Гога истеричный голос мужчины, когда много лет назад позвонил Кире.

Это был Саша. Он кричал на совсем еще маленького Женю. Гогу затрясло. Он не мог поверить, что Кира разрешает этому уроду, чужому человеку, орать на его сына!

— Кира! Ты что, совсем спятила?! Как ты можешь позволять этому ублюдку кричать на Женю?! Вконец обалдела?! — заорал Гога.

Уже тогда Гога понял, какими катастрофическими последствиями все это обернется для Жени. Утешало лишь то, что Женя прожил с Гогой первые семь лет, когда формируются личность и характер. У него Гогина кровь и Гогины гены! «Он выдержит!» — отчаявшись, с тяжелым сердцем думал тогда Гога. Но как покажет жизнь, Женя не выдержит. Насилие со стороны двух взрослых людей даст ужасающие результаты. Один пытался воспитывать, подавляя личность ребенка, другая все это покрывала. Именно тогда началось разрушение Жени. Его личности. Мужского начала. Человеческого достоинства. Естественно, впоследствии это привело к протесту с Жениной стороны. Бунтовать в открытую было невозможно, пришлось прибегать к хитростям. Научиться изворотливости и, конечно же, лжи. Развить способность быстро соображать и умение притворяться, чтобы не получить добавочную дозу воспитания. Наркотики, игромания и воровство лишь дополнят эту картину. Потом Гога услышит на передаче у Борисова комментарий актера Владимира Долинского:

— Женя довольно мерзопакостный тип. Ему было всего тринадцать, и он умудрился украсть у Тани Васильевой весь гонорар за спектакль. Мы тогда с Филиппом (сыном Васильевой) прижали его. Конечно, он все отрицал. Но когда его уже приперли к стенке и пригрозили вызвать полицию, он сразу признался.

Женя злобно выкрикнул:

— Это когда вы мне под ногти карандаш засунули?!

Долинский засмеялся.

— Под ногти карандаш?! — удивился Борисов.

— Угрожали.

— Так угрожали или засунули? — поинтересовался ведущий.

— Если это в крови, — продолжил Долинский, — тут уже не поможешь. Он ведь привлекался и за распространение запрещенных веществ…

«Значит, все-таки в крови? — подумал Гога. — Откуда? Чья это кровь?»

Вот как это описывается в литературе по патопсихологии:

«Под влиянием хронических и повторяющихся психических травм наступают неблагоприятные изменения психики, искажение характера. Человек не рождается, а становится преступником. В то же время это не означает… фатальной неизбежности преступного поведения под воздействием неблагоприятных условий среды и обстоятельств. Каждый человек обладает способностью противостоять… выбирать определенный вариант поведения и образ действий. Нутро может взбунтоваться против таких обстоятельств, если эта часть индивидуальности в нем заложена».

«Значит, нутро может взбунтоваться, если эта часть индивидуальности в нем заложена? Но Женино нутро не взбунтовалось? Нутро выбрало дорожку по наклонной. Странно, — в недоумении размышлял Гога. — Как это не похоже на меня. На Зину. На мою мать. Кто же ты такой, Женя? От кого в тебе это? И я тоже, и многие другие выросли в неблагоприятных условиях. Но если есть характер, то необязательно превращаться в ничтожество. Есть же выбор! Но что теперь об этом думать? Поздно. Дааа… Теперь ты достоин отчества и фамилии своего нового папаши. По-другому, наверное, и быть не могло».

Шестого декабря 2017 года в «Экспресс-газете» вышла статья с сенсационным заголовком: «Вдова Евстигнеева родила от Олега Янковского?!» Тогда Гога посчитал это очередной глупостью. «Пишут, ну и пусть. Им же надо о чем-то писать. Высосать из пальца сенсацию, к которой можно приплести известные имена». Малахов сделал на эту тему целую передачу, пригласил по скайпу Гогу и Зину, и задал Гоге вопрос:

— Что вы думаете по поводу этой статьи?

Гога рассмеялся.

— Это похоже на мексиканский сериал, где Хосе открыл «страшную тайну», что он сам себе мать. Да посмотрите на его и на мои брови! И вам все станет ясно! — с гордостью воскликнул Гога.

Вскоре появилась ошеломляющая весть. Умер Саша! Супруг Киры. На очередной телепередаче Кира спокойно заявила:

— Он умер счастливой смертью. Даже не очухался после запоя. Наверное, так и не понял, что произошло.

Начался новый сезон заезженного сериала. Кира все чаще появлялась на экранах в разных ролях. То она почему-то празднует день рождения на ипподроме с фейковым рыцарем на белом коне, преподносящим ей цветы, которые тут же вываливаются у нее из рук. То она планирует родить ребенка от этого человека. То вдруг собирается в монастырь. То впадает в депрессию и заливает ее алкоголем вперемешку с антидепрессантами. И все это снимает на камеру ее подруга и потом выставляет на всеобщее обозрение. Кира еле стоит на ногах. «Заботливые» подруги держат ее под руки и хотят куда-то вести, а она сопротивляется. Такой Гога ее никогда не видел! А Зина просит выключить телевизор и убегает к себе в комнату.

Затем Кира заявляет на другой передаче:

— Да все это было просто шоу! Роль, которую я исполняла! Я же актриса!

Малахов протестует. Говорит, все было по-настоящему.

С Кирой стало происходить что-то неладное. Словно ее психика совсем пошатнулась. Она будто решила повторить судьбу матери и супруга. Казалось бы, наконец наступило время, когда можно освободиться от прошлого. Начать все сначала. С чистого листа. У нее есть профессия, дети. Средства к существованию, квартиры, дача. Но почему-то все пошло не так. Видимо, никто ей не подсказал, что пришедшие к Господу около одиннадцатого часа получат тот же динарий, что и пришедшие в первый.

Восемнадцатого апреля 2019 года, в час ночи, Гога получил СМС от Зины: «Папа! Мама умерла!» Гога оцепенел. В голове все перемешалось. Несколько секунд он стоял застывший. Затем набрал по What’s App Женю.

— Женя, что случилось?!

Женя выглядел спокойным.

— Я пришел домой и нашел маму в луже крови, — ответил он со стеклянным взглядом. — Сейчас жду полицию.

А ведь еще совсем недавно Кира приезжала к ним в Черногорию! Вместе отмечали ее день рождения. Пошли в ресторан, где Гога подарил ей дорогие духи. Она радовалась как ребенок и чуть не расплакалась.

— Мне никто никогда не делал такие подарки! — воскликнула Кира, обведя всех восторженными глазами.

Когда вынесли торт со свечами, Кира завизжала от радости и просила все это снять на камеру.

— Снимайте! Снимайте! Я сейчас буду тушить свечи! Аааа-ха-ха-ха-ха!

Ее сияющее лицо, торт и горящие свечи сняли на камеру. Тогда казалось, жизнь наконец повернулась в лучшую сторону и все будет по-другому. Они смогут нормально общаться. Зина и Женя наверстают упущенное.

«Какая бессмыслица!» — не мог успокоиться потрясенный Гога. Казалось, теперь он должен быть удовлетворен… Ведь этот человек принес ему столько горя! Но получилось совсем наоборот. Невероятная тоска охватила сердце. Стало еще больнее и грустнее. Особенно за детей. «Какая ужасная потеря! — думал Гога. — У них была мать! Неважно какая! Все равно мать! А что теперь? И главное, это уже никак не исправить!» Гога был ужасно зол! Зол на Киру, что она умерла! Что оставила их!

«Если долго сидеть на берегу реки, то увидишь, как мимо проплывет труп твоего врага» — гласит древняя мудрость. Вопрос в том, доставит ли это тебе удовольствие? Оказалось, что нет. Гога как-то слышал историю о туристах, посетивших кладбище в Китае. Их удивили даты рождения и смерти, высеченные на памятниках. Родился в 1935-м — умер в 1937-м. Родился в 1953-м — умер в 1955-м… Один посетитель удивленно спросил:

— Это что, детское кладбище?

— Нет. Это кладбище взрослых, — ответил гид.

— А почему тогда здесь указан такой короткий срок?

— Потому, что перед смертью каждый из этих людей задал себе вопрос: «А сколько лет на самом деле я прожил так, как мне хотелось? Был по-настоящему счастлив?» И, сложив все это время, получал совсем немного.

Этот рассказ поразил Гогу. Он подумал: «Действительно. И ты, если соберешь все вместе… тоже получится совсем немного».

Неужели в жизни не наступает такого момента, когда все налаживается? И длится это не просто мгновение, а долго? Ведь одна ласточка весны не делает. Может, для кого-то это возможно. Но, видимо, не для Гоги. Видимо, не суждено.

Казалось, все, что могло произойти плохого, уже произошло. Особенно связанное с Кирой. Но некоторые люди, даже уйдя из жизни, оставляют за собой такой длинный шлейф, что, кажется, ему нет конца и обрубить невозможно.

Гога долго думал, ехать ли ему на похороны Киры, дабы поддержать детей. Но в какой-то момент решил, что нет. «Зина должна пройти через все сама. Увидеть жизнь такой, какая она есть. Иначе не повзрослеет. А взрослеть пора». Конечно, его мучило такое решение. Но внутри что-то подсказывало — оно правильное.

— Папа, как хорошо, что ты не поехал! — вернувшись с похорон, воскликнула Зина. — Хотя сначала я на тебя ужасно сердилась. Но иначе я бы никогда не увидела того, что необходимо видеть и знать. Особенно о людях! И главное — о Жене. Я не могу тебе передать, в кого он превратился. Ужас! Мне было страшно! Он не в себе! Все время матерился и кричал на меня! Все время на наркотиках! Когда я уезжала, он просто выставил меня из квартиры! Даже чемодан не помог спустить! Только сказал «Чао!» и захлопнул дверь! Даже ни одной маминой вещички не дал. И представляешь… я не могу об этом говорить… — приложив ладонь к носу и зажмурив глаза, продолжила с трясущейся губой Зина, не в силах сдержать слезы. — Когда я собирала чемодан, мамина кошечка прыгнула на крышку, обхватила чемодан лапками и положила на него голову, будто не хотела меня отпускать. Представляешь? Словно мамина душа вселилась в нее. Я тебе послала эту фотографию. Это ужасно!

Гога видел фотографию. И если какой-либо образ мог разбить сердце и ввергнуть в полное уныние, то это был именно такой снимок.

Спустя время Зина рассказала, как она в детстве злилась на мать за измену.

— Я ее ненавидела за то, что она нас бросила из-за за этого урода Саши! Не могла простить! А теперь ее нет! — прошептала Зина, вытирая слезы. — Последний раз, когда ночевала с ней, я всю ночь проплакала, сама не знаю почему. Я так еще никогда не плакала! Наверное, чувствовала, что вижу ее в последний раз. Теперь у меня сердце разрывается от боли. Ведь я была так жестока к ней! Ее слезы меня совершенно не трогали. Я думала только о себе и своей обиде…

Гога сидел с тяжелым сердцем: «Какой ужас! Я даже не представлял, насколько все это ранило Зину».

Наступило неизбежное. Квартирный вопрос! Завещания Кира не оставила. Как всегда, поступила «очень мудро». Тем «мудрее», что хорошо знала Женю. Теперь вопрос для Жени был о главном. О деньгах! Зина, которая обожала «братика», всю жизнь скучала по нему, вдруг увидела совсем другого человека. В том состоянии, в каком Женя находился уже долгие годы, о работе не могло быть и речи. Он не только не хотел, он не мог работать. А жить-то надо. И жить хорошо! Как привык за все эти годы, сидя у мамы на шее. Теперь мамы не стало. Что остается? Обобрать сестренку! «Ведь у нее же все хорошо! У нее же папаша! А у того все в порядке! Знаю! Видел! Разузнал! Ведь у меня профессия такая — лезть в чужие карманы. «Новый папка» научил!»

— Там все в порядке, — со знанием дела заявил Женя на очередной передаче. — Я все посчитал. Думаю, мне должна достаться большая часть наследства. Все, что заработал Благонравов, должно пойти мне. Ну, а мамино — пополам.

— Но вы же уже приняли наследство в настоящем виде? — вмешался ведущий.

— Нотариус допустил ошибку. А то что получается? — злобно хихикнув, с сарказмом продолжил Женя. — Зинке 150 процентов. (То есть с наследством отца, которого он уже «похоронил».) А мне только пятьдесят?! Не по чесноку!

«Неужели это мой сын?» — слушая эту мерзость, думал Гога.

Были еще передачи. О том, как умерла Кира. О разделе имущества… Одна отвратительнее другой. Женя выступал в роли «главного скорбящего». Появлялся в студии обдолбанный с полузакрытыми глазами и рассказывал, что не виноват в смерти Киры.

— Когда эти первые пришли, сразу завопили: «Убил, убил!» Потом пришел нормальный «следак» и все определил. Мол, вы что, мужики, ни порезов, ни травм… В медэкспертизе все указано. Смерть наступила вследствие кардиомиопатии. У нее давно были проблемы с вестибуляркой…

Потом Женя стал приводить три разные версии, как он нашел Киру. Ни в одной из них лужи крови не оказалось. Затем пошли жалобы на «черствого и жестокого отца».

— Он всю жизнь мстил маме!

И сестра такая же. Ее интересуют только деньги.

— Я единственный, кто по-настоящему любил маму! — произнес Женя, скорчив трагическую мину, перекрестился и сложил ладони в буддистском приветствии.

Затем вдруг неистово заорал:

— А Зинка — цыганка! Цыганка! Я не мог поверить! Как она вела себя на похоронах… Такое безразличие!

«Да уж… Действительно, Женечка, — думал Гога, глядя на этот фарс. — После твоего выступления на похоронах, театра одного актера, с истерикой, слезами и — тут же — с трезвым взглядом, оценивающим человека, проходящего мимо… Кто ж с таким может соперничать? Где ж взять столько таланта? Тут сколько лет тренировок требуется! Правильно мыслишь. При чем здесь Зинка? Она же мать не теряла. Это только ты ее потерял!» Женя, конечно, был не в себе. Он давно свыкся с мыслью, что все принадлежит только ему! А тут вдруг сестричка объявилась! Да еще с папашей, который сует нос куда не надо! Он понимал, что Гога будет помогать Зине отстаивать свои права. И это бесило его больше всего. «Если бы не папаша, с Зинкой бы легко разобрался! И с законом бы нашел общий язык! Связи-то есть! И деньги тоже. А тут такое! Надо топить папашу!»

Гогу ждал еще один сюрприз. Самый невероятный. Раздался звонок. Гога посмотрел на номер: Первый канал.

— Здравствуйте, — послышался вежливый женский голос. — Это Георгий Пусеп?

— Да.

— Вас беспокоит редактор передачи «Пусть говорят» с Дмитрием Борисовым.

Извините, как к вам лучше обращаться? Георгий или Джордж?

— Лучше Джордж.

— Отлично, Джордж. Мы сделали ряд передач после смерти Киры Константиновны. Мы слышали, что Зина подала заявление в Следственный комитет, чтобы они провели дополнительную проверку. Хотим сделать еще одну передачу о странных обстоятельствах смерти Киры. И хотели бы пригласить вас с Зиной принять участие в передаче.

— Хмм… Я должен подумать. Посоветуюсь с Зиной и отвечу вам.

Особого желания участвовать в передаче не было. Но, обсудив, Гога с Зиной решили согласиться. Съемка была назначена через неделю. За два дня до съемки раздался звонок. Это снова была редактор.

— Джордж, я ужасно извиняюсь, но по техническим причинам мы вынуждены отложить съемку на несколько дней. Надеюсь, это не повлияет на ваше решение участвовать в передаче?

— А что случилось?

— Да у нас тут появилась одна тема, которую надо срочно снять.

— Хорошо. Нет проблем.

— Ой! Благодарю вас, Джордж! Я вам завтра перезвоню и сообщу новую дату.

Гога знал, что таким передачам всегда нужно что-то поострее. Неожиданный поворот. Скандал. Или еще лучше — шок! Чтобы рейтинги зашкаливали!

— По-моему, они там что-то мутят, — усмехнувшись, сказал Гога. — А то совсем уж неинтересно получается. Я имею в виду тему смерти мамы. Они ее уже столько раз муссировали.

— У меня такое же чувство, — ответила Зина.

Гога позвонил приятелю на телевидение.

— Привет! Ты что-нибудь слышал, почему отложили нашу съемку? По-моему, хотят подложить свинью. Жопой чую.

— Не знаю! Но могу проверить. Позвони мне завтра.

Ответ прозвучал странно.

— Ничего не понял. Единственное, что мне сказала редактор, — какой-то долбаный тест еще не готов. Так что понятия не имею!

— Ааааа!.. Спасибо, Сашок.

Единственный тест, который мог быть проведен, это тест с Женей и Катей, доказывающий, что они брат и сестра, и который, по мнению Жени, выставил бы Гогу в роли «отца-негодяя, не интересующегося своими детьми». За этим стояли две «кобры», давно точащие на Гогу зуб. За то, что он отказался подписать бумагу для американского суда. Там он должен был соврать о своем участии в жизни Кати, чтобы ее не депортировали в Латвию после выхода из тюрьмы. «Объявились! Тридцать лет спустя!» — подумал тогда Гога.

— Катя уже в Латвии. Они наверняка уже сделали тест. Хотят показать всему миру, какая я сволочь! Бросил детей! «Ничем не помог! Даже на похороны не приехал»! Помнишь это выступление Жени?

— Да, да.

— «Я из своего кармана должен был оплатить похороны»! Вот скотина! Похороны оплатил Малахов — за право съемок на прощании. Причем без твоего согласия. «Выбросил меня, как тряпку! Просто как тряпку!»

Зина усмехнулась.

— Настоящий артист. Даже если это так… Нам-то какое дело? Пусть делают!

— В общем, так. Будут задавать лишние вопросы — напоминаем, какие темы у нас в договоре. Ни на какие другие вопросы не отвечаем.

Гогу мучил вопрос Жени. Статья в «Экспресс-газете» уже не казалась такой невообразимой. Женя был совершенно не похож на него внешне. А характер — так вообще! Ничего общего! С другой стороны, Гога не мог поверить, что такое возможно. Ведь он связался с Кирой, по сути, из-за того, что она была беременна Женей. «Не могла же она забеременеть от другого и так нагло соврать мне? Я же присутствовал при родах. Принимал Женю вместе с врачами… И после такого?! Возможно ли, что Кира держала эту тайну 26 лет?! Двадцать шесть лет дурачила меня?! Наверняка дурачила и Женю, и своего «любимого». Просто не укладывается в голове»! Гога чувствовал, что «шок» на передаче будет связан именно с Катей.

«Значит, другого сюрприза быть не может! Интересно, как все это обставят на передаче. Как преподнесут «открытие века»! Катя, при любом раскладе, претендовать на Женино наследство не может. Потому-то он и ввязался в такую авантюру».

В студии собрались «эксперты». Все рвутся что-то сказать! Осудить! Гога с Зиной сидят перед камерой в Черногории и ждут «главного события»! При упоминании Борисовым еще одной сестры Женя делает удивленное лицо. Он ничего не понимает! Он в шоке!

— Какая сестра?! О чем вы говорите?! — восклицает Женя, бегая лживыми глазками.

Борисов подыгрывает:

— Женя в шоке! Он впервые об этом слышит!

Зина не выдерживает и пародирует Женю.

— Женя ничего не понимает! — восклицает она и смеется.

Борисов объявляет:

— К нам в студию рвется еще один человек!

И, прищурив в предвкушении глаза, смотрит на экран. На экране по скайпу появляется девушка.

— Доообрый вечер!.. — многозначительно протягивает Борисов. — Извините… А вы кто?! (Конечно, тоже совершенно «не понимая», кто эта девушка.)

Женя сидит согнувшись. Бросает исподлобья взгляд на экран.

— Я Екатерина Пусеп. Дочь Джорджа Пусепа, — бойко заявляет девушка с экрана.

— Ох! Неожиданный поворот! — восклицает Борисов, обернувшись к гостям в студии. Затем вновь обращается к загадочной незнакомке:

— Значит, еще одна сестра?! И фамилия такая же?!

— Ну, да! — бодро подтверждает молодая особа.

В студии слышны охи-ахи, удивленные возгласы. Борисов обращается к Зине с лукавой улыбкой. (Профессионал!)

— Зина, а вы знали, что у вас есть сестра?!

Зина спокойно берет в руки договор.

— Вы знаете, я не люблю раскрывать свою личную жизнь на телевидении. Есть ли у моего отца дочь… Есть ли у меня сестра… Мы с вами подписали договор, в котором указано, о чем передача и что мы будем обсуждать.

Негодование в студии. Эксперт X берет слово. Победоносно улыбнувшись своей лошадиной улыбкой, она торжественно обращается к Зине:

— Зина! Вы что-то сильно занервничали! Папа даже похлопал вас по плечу — мол, все нормально! Ну при чем здесь контракт?!

Женя в поддержку делает многозначительный жест. Опустив голову и вскинув руку, он потрясает указательным пальцем в воздухе и восклицает:

— Не о том говоришь, сестренка!

Минут десять продолжается «расследование с доказательствами». На экране появилась открытка на день рождения с поздравлением от Гоги, когда Кате исполнилось четыре годика. С надписью «Я тебя люблю». Затем свидетельство о рождении. И фотография Катиной мамы с Гогой… Тут же прозвучала экспертная оценка Жени:

— Между прочим, красивая пара!

Еще через минуту в студию входит Снежана Королева, главный эксперт по тестам ДНК, с конвертом в руках. Зал замирает. Катя явно нервничает. Покусывает нижнюю губу. Женя сидит с напряженным взглядом. Видно, ответа он тоже не знает. Одна надежда, что, доказав свое родство с Катей, он сможет «обличить этого негодяя Пусепа»! Показать всему миру, какой это на самом деле человек, у него ведь, помимо Жени, еще один «брошенный ребенок»!

Борисов объявляет:

— Итаак… Мы взяли материалы обоих участников, чтобы определить их степень родства.

Снежана открывает конверт. В студии наступает гробовая тишина.

— Итак… с 99 и 7 десятыми процента (делает театральную паузу) между Женей (пауза) и Екатериной (снова пауза) нет никакой родственной связи.

Студия взрывается! Гудит!

— Вот это даааа!.. — восклицает Борисов. — Вот это поворот!

Кто-то выкрикивает:

— Мы открыли тайну века!

Рудинштейн встает и заявляет:

— Когда Пусеп и Женя сделают тест ДНК, я открою, — указав на Женю пальцем, — кто отец этого молодого человека!

Студия вновь рокочет. Все переглядываются. Не могут поверить. Женя сидит оцепеневший. Глазенки застыли. Видно, что разочарован. План «топить папашу» провалился. Сюрприз оказался сюрпризом для него самого. Теперь вообще непонятно, кто чей ребенок. И Гогины ли это дети. Тут Катя не выдерживает.

— У меня только один вопрос! — восклицает она, подняв указательный палец. — Ты отрицаешь, что ты мой отец?!

Гога хлопает в ладоши.

— Значит, так. Чтобы мы не тратили понапрасну время…

Берет контракт.

— Тема передачи…

— Оххххх! — вскрикивает Катя. Откидывает голову и дотрагивается до уголков глаз, в которых стоят слезы.

Гога посмотрел на Женю. Тот продолжал сидеть неподвижно. С искаженным от злобы лицом и застывшим взглядом. «Бедный ты мой, — с тяжелым сердцем подумал Гога. — В кого ты превратился из того шестилетнего мальчика, бегущего на своих маленьких кривых ножках навстречу машине, с горящими глазами, и кричащего «Папа! Папа!». Судьба вмешалась и не дала мне тебя забрать. Надо же! Знала. А сколько мыслей было о тебе. Сколько раз сердце сжималось от боли. Сколько слез было пролито втихаря. А ты остался гусеницей, так и не превратившейся в бабочку. Не дали».

«Каждый живет, как хочет, и расплачивается за это сам» (Оскар Уайльд).

«Дааа, Кирочка, молодец! Не просто так уехала в Москву, прихватив с собой Женю. Не просто так. Не в работе было дело. Дело было в Женином отце! Видимо, пыталась его захомутать. Но не получилось. Вот ты и вернулась в Америку. И после всего этого еще умудрилась провернуть финт с этим подонком Сашей! С супругом своей подруги! А потом выставляла своего «дурачка-мужа» в роли злодея! Причем много лет! Обвиняла! Жаловалась! Строила из себя жертву! Боже, как можно так поступать с человеком, перед которым сама виновата? Уничтожать его и мстить. За что?! За то, что он тебе поверил и не бросил? Пригласил в Америку рожать. Заботился о тебе и детях. Содержал. В этом его вина? Что делает человека таким жестоким? Как можно совершать такие поступки?! Да еще унести тайну с собой в могилу. Не пожалев даже собственное дитя, зная, что обрекаешь его на неизвестность. А того, кто считал себя отцом, заставить жить с ложью двадцать шесть лет! Это же целая жизнь! Где кроется корень такого бездушия? В генетике? В воспитании? Или в его отсутствии? В несчастном детстве?»

Кира на передаче вспоминала:

— Рабочая окраина Минска. Мы с мамой в убогом бараке. Одна комната. В углу оцинкованное корыто. У окна кровать. Потом добавился детский сад-интернат. Я все детство провела в интернате.

«Здесь начало? Или в страшной обиде, которую невозможно забыть и в которой нельзя никому признаться? Даже самой себе! Ведь упоминала случай с отцом, вернувшимся из тюрьмы. Якобы он перепутал тебя с мамой, когда начал тебя ласкать. Но ведь ничего не было. Или все-таки было? Здесь начало всего? Решила отомстить мужчинам и стать Тамарой? «Прекрасна, как ангел небесный, как демон, коварна и зла». Эта идея перевернула сознание и открыла путь в «высшие сферы»? Или вера, что ты — личность? И главное — ты сама! Весь мир создан для тебя одной! Не надо обременять себя моралью. Это для дураков! Жизнь — коммерческое предприятие, и брать от нее надо все что можешь! Отсюда отсутствие нравственных берегов? Или отсутствие самого сердца? Ведь иметь сердце хлопотно. И именно эта женщина родила мне самое любимое дитя! Как с этим жить?! Откуда такая неспособность переосмыслить свою жизнь? Неужели непонятно, что беды неизбежно постигают тех, для кого самые тяжкие грехи — обыкновенное дело! Ведь человек — как комета, странствующая по небосклону жизни и оставляющая после себя след. И каким цветом будет окрашен этот след, зависит только от человека. Впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения. Не надо философствовать. Ответ есть! Так поступать душевно здоровый человек не способен! Хорошо, ну, а сам-то о себе подумал? Разобрался? Взвесил, сколько во всем этом твоей собственной вины? Ошибок. Легкомысленных, необдуманных поступков. Или только умеешь критиковать других? Сам-то чем лучше?! Ну… Некоторые вещи ты бы никогда не смог сделать. Ну так ты же не женщина! Откуда тебе знать, что смог бы или не смог, оказавшись в ее шкуре?!» Удивительно, но Гогу продолжали мучить эти мысли. А сам утверждал, будто все судьба. «Ну а Катя? Что Катя? Очередная жертва ошибок взрослых. А то, что за тридцать лет ни разу не поинтересовалась ни тобой, ни Зиной, так это совершенно естественно! Какие у нее могут быть к тебе чувства? Или к Зине? Никаких! Как и у тебя к твоему отцу. Любовь и дружба требуют присутствия… Кажется, и у этого шлейфа нет конца. Все тянется и тянется», — тяжело вздохнув, подумал Гога.

— Зря ты себя так мучаешь, — погладив Гогу по спине, сказала Соня. — Посмотри на все, что у тебя есть и чего ты добился! Разве этого мало?! Вспомни, через что тебе пришлось пройти ради этого!

«Соня, как всегда, права, — подумал Гога. — Все хорошо. Все здоровы. Живем в прекрасном месте. Люди годами мечтают сюда выбраться и погреться на солнышке у моря. А оно у тебя рядом. Каждый день. Что еще надо?»

— Соня, помнишь, Кира говорила, что не может представить меня старым?

— Да.

— А знаешь почему?

— Ну, наверное, не хотела видеть тебя старым.

— Нет. Человек может представить лишь то, что ему суждено увидеть. Наш мозг вроде проектора, заряженного пленкой с фильмом нашей жизни. Как только мы открываем глаза, пленка начинает двигаться, и мы становимся зрителями этой картины. Кирин фильм закончился раньше, чем я успел состариться.

«Жизнь, как калейдоскоп. Посмотришь — одна картинка. Двинешь пальцем — уже другая. Как облака на небе. При каждом дуновении ветра меняют узоры. И вся жизнь такая. Не надо бояться этого. Не надо задерживать то, что задержать невозможно. Жизнь плывет по волнам судьбы, и ничего с этим не поделаешь. «Все течет — все меняется». Ничего вечного. Ничего нового. Вечен лишь Тот, который непостижим. Интересно, что я никогда не задумывался, как выглядит закат… Это когда те, с которыми ты провел часть жизни, постепенно уходят. Уже давно нет Наташи Медведевой. Тани. Ушел Филатов. Ушла Лея. Кира. Качан. Ушел Никола и многие другие. Это лишь говорит о том, что и твой час приближается. Час, о котором редко задумываешься, но который постепенно напоминает о себе. У всех так. Крутишься, крутишься как волчок всю жизнь, покуда не остановишься и не упадешь набок. Ладно! Все! Хватит ныть и забивать голову глупостями».

Ярмарка с наследством продолжается. Когда она закончится, неизвестно. Но это означает, что жизнь продолжается. А где жизнь, там все хорошо! В жизни все именно так, как должно быть! И как было уже миллион раз. С другими лицами и именами. С другими местами действия. И так будет, когда нас не станет! Но ничто не исчезает! Так что выше нос!

P. S. Все проблемы человечества заключаются в низком уровне сознания человека, которое в течение многих тысячелетий не смогло или не сумело подняться выше ни на одну ступень. Когда мы решим эту проблему, мы решим и большинство человеческих трагедий.