— в чем сходство и различие между матом и диаматом?

— мат все знают, но притворяются, что не знают. Диамат никто не знает, но все притворяются, что знают. И то, и другое является мощным оружием в руках пролетариата.

— какая разница между математикой и научным коммунизмом?

— в математике что-то дано и что-то требуется доказать, а в научном коммунизме все доказано и ничего не дано.

Компот был. Существовал как материальный объект, данный нам в ощущениях, согласно доктрине материалистической диалектики и учению марксизма-ленинизма.

Разлитый по граненым стаканам, янтарного цвета — если вы поднимаете стакан и смотрите через него на просвет, на солнце, которое бьет в окна школьной столовой и цвета благородного коричневого дерева — если вы смотрите на стаканы сверху, пока они стоят на подносе. Казалось бы, ничего особенного, просто школьный компот, сухофрукты, прокипяченные в воде с сахаром, коричневая бурда, которую подают в любой советской столовой — от Калининграда до Владивостока и от Кушки до метеорологической станции на Таймыре. В любой советской столовой вы будете как дома, потому что и в аккуратных прибалтийских городках, и в вахтовом поселке, расположенном в суровой сибирской тайге и в депутатской столовой во Дворце Съездов КПСС — везде вас встретит одно и то же меню. Борщ, солянка, котлета с картофельным пюре или макароны по-флотски. Сладкий чай или компот. Везде вас встретит один и тот же запах советской столовой. И кажется — одна и та же повариха, необъятная в талии, с пухлыми и могучими руками, в белом фартуке и белой же поварской шапочке на голове. Теоретически на этом месте могла быть любая другая женщина, например такая как «англичанка» Альбина Николаевна, стройная и красивая, могла быть такая, как третья жена соседа Нурдина — маленькая и смуглая Гульнара. В конце концов, в СССР нет разделения на мужской и женский труд, за стойкой поточной линии столовой мог стоять и мужчина. Например, тот же Нурдин. Или такой как Виктор. Если приложить мысленные усилия — то может быть и такой как Леопольд Велемирович — старичок с седыми волосами, чем-то похожий на Эйнштейна. Однако суровая реальность разбивала эти теоретические мысленные построения и гипотезы как кувалда советского работника тяжелой металлургической промышленности — капиталистический хрустальный набор из шести винных рюмок. Бдзынь! И во всех столовых необъятной страны, гордо занимающей одну шестую часть суши на этом месте стоят женщины необъятные в талии с пухлыми руками, сложенными на груди или упертыми в бока, такие, про которых в народе говорят «проще перепрыгнуть чем обойти» и «если на бок повалить — сама покатится». Как так выходило — мистика и ненаучная фантастика.

Виктор проследил чтобы галдящая толпа его подопечных уселась по своим местам и подошел к поточной линии — поздороваться. Дело в том, что для учеников столы уже были накрыты, а вот учителя получили свою порцию на раздатке.

— Здравствуйте, Мария Владимировна. — говорит он женщине с необъятной талией и пухлыми руками, сложенными на груди: — уверен сегодня нас ждут деликатесы, достойные описания в исторических книгах. Как у Вальтера Скотта, он так любит описывать блюда в своих книгах. Или у Алексея Толстого… — «подавались ему обычные в трактирах блюда, как-то: кислые щи, мозги с горошком, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок…», или как у Онегина — 'Вошел и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток;

Пред ним roast-beef окровавленный,

И трюфели, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет.

И Страсбурга пирог нетленный.

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым…'. — нараспев продекламировал он стихи классика русской литературы. И взял коричневый поднос из бакелита.

— Жрите что дают, — коротко ответствовала повариха, на ее лице не дрогнул ни единый мускул.

— Вы немногословны сегодня, Мария Владимировна. — покачал головой он, принимая свою тарелку с борщом и ставя ее на поднос: — и… котлетку с пюре. Спасибо. Можно взять два компота? Спасибо. —

— … хм. — ответила ему повариха, с размаху шлепнув черпаком с картофельным пюре по тарелке. Положила туда же темно-серую котлету и протянула ему.

— Что же. С вами как всегда приятно поговорить. — сказал он и не стал далее испытывать свою судьбу со Сциллой и Харибдой советского общепита в одном лице. Попросту подхватил свой поднос, положил на него еще три граненных стакана с компотом и поспешил за свой столик, стараясь идти ровно, чтобы не расплескать борщ. Вкус компота в советской столовой — это вкус, который объединяет миллионы людей. Вкус детства. Вкус юности.

Сев на место он сперва осмотрелся по сторонам. Его подопечные были заняты едой, как и положено детям, которые набегались на улице, пиная мяч или играя в бадминтон и волейбол.

— Виктор Борисович! — к его столику протиснулась девушка с резкими, сухими чертами лица с длинными черными волосами и в очках, она была в вельветовом пиджаке поверх белой блузке: — я с вами сяду, ладно?

— Конечно. — кивает он и чуть пододвигается, но она ставит свой поднос на стол и садится напротив.

— Виктор Борисович. Вы почему не сдали взнос на помощь трудящимся Кубы? С вас пятьдесят копеек. И, кстати, можно сразу и ежемесячный взнос заплатить в комсомольскую ячейку. — с места в карьер несется девушка, пододвигая к себе тарелку с супом: — а то мне потом достанется. Скажут, ты же председатель школьной комсомольской ячейки, почему у тебя такой беспорядок во взносах. А мне и ответить нечего.

— Сдам. — говорит он: — обязательно сдам. Как не помочь голодающим в Африке.

— Это на помощь трудящимся Кубы!

— Точно. Трудящимся Кубы. Но пасаран, как говорится. — ответил он, нацеливаясь алюминиевой ложкой на единственное белое пятно в борще — небольшой островок сметаны. Совсем маленький.

— Всем сердцем поддерживаю бескомпромиссную борьбу трудящихся Кубы с воинственным империализмом Соединенных Штатов Америки и капиталистической системой. Конечно, нужно поддержать трудящихся Кубы, они там сахарный тростник на голодный желудок рубят, а мы тут борщом наслаждаемся. С котлеткой. А ведь они — это форпост социализма в мягком подбрюшье Америки. А давайте рванем туда вместе, Маргарита Артуровна?

— Вам лишь бы шуточки шутить. — обижается девушка: — а вы знаете, что буржуазные слои Америки ввели экономическую морскую блокаду Острова Свободы, чтобы задушить экономику молодой социалистической страны? Вот то-то же! Сдавайте взносы. И прекратите ко мне по имени-отчеству уже обращаться! Как будто мне сто лет исполнилось.

— Ваша страсть просто неподражаема. Вашему будущему мужу очень повезет. Уже сейчас ему завидую. Но как же мне к вам обращаться? Риточка? Слишком фамильярно, не находите? Маргарита? Суховато и официально. Может… — в этот момент в школьную столовую стали входить старшеклассники Альбины Николаевны и сердце Виктора — пропустило удар.

Ее он узнал сразу же, как только она вошла и растерянно оглянулась по сторонам. Этот взгляд, это движение рукой, когда она — машинально подняла руку, заправляя за ухо выбившийся локон, ее неловкая улыбка…

— Этого не может быть… — прошептал он, чувствуя, как пересохло во рту.

— И я так считаю. — говорит девушка рядом: — давайте вы меня просто Рита будете звать, а я вас — просто Виктор. Идет?

— Да-да, конечно… — машинально отвечает он, провожая взглядом девочку-подростка в больших очках и с двумя заплетенными косичками. Девочка проходит вместе с остальными старшеклассниками, скромно садится за самый дальний столик. Одна. Смущенно осматривается по сторонам. Он — сглатывает. Неужели и правда — она? Нет, быть не может. Она же не училась в Колокамске. Или училась? Сейчас и не вспомнишь… но нужно узнать!

— Приятного аппетита, коллеги, — к ним подсаживается «англичанка» Альбина Николаевна: — о чем говорите? Риточка, этот краснобай вам на уши приседает? Виктор Борисович, вы у нас молодой специалист, холостой. А Риточка у нас красавица и комсомолка.

— Не понимаю, о чем вы, Альбина! — мотает головой девушка: — вы меня смущаете! Хватит! Мы же комсомольцы!

— Хм. — выдает Альбина и обращает свое внимание на Виктора: — что это с вами, Виктор? Привидение увидели?

— Да… так. Ничего. — усилием воли он заставляет себя отвести взгляд от девочки-подростка, которая сидит за столом, сложив руки на коленях и ничего не ест, уставившись взглядом в стену: — ничего. Просто показалось. Думал, что увидел знакомую… то есть дочку знакомых.

— Что? — Альбина обернулась: — а, ты про новенькую. Кстати, она после обеда к твоим архаровцам пойдет. Принимай пополнение. Она в седьмом классе учится, перешла в восьмой. Но пока никого не знает тут. Семиклассники — твоя епархия. Я сперва не поняла, она довольно высокого роста для своего возраста, вот я и подумала… а как поняла, ну поздно уже было. Все равно вы с утра на стадионе, а у нее с собой спортивки не было. Так что до обеда она с нами посидела, а после обеда — вся твоя. Вот и узнаешь, дочка она твоих знакомых или нет. Зовут ее Баринова. Баринова Яна. Уверена, что уже на завтрашний день все будут звать ее «Барыня». — она качает головой: — вечная проблема школьных прозвищ. Кстати, Риточка, а вы знаете как школьники зовут вас за глаза?

— Дурацкое прозвище! — тут же вспыхивает комсорг школы: — совершенно мне не подходит! Я не такая!

— И какое же прозвище у уважаемой Маргариты Артуровны? — делает вид, что интересуется разговором Виктор, лениво ковыряясь алюминиевой вилкой в картофельном пюре. Фамилия, думает он, имя и фамилия совпадают, не бывает таких совпадений, это — она. Вот так просто — раз и они встретились снова. Вот только на этот раз ей сколько? Двенадцать, тринадцать лет. А ему в теле Полищука Виктора Борисовича уже двадцать пять и до этого момента он считал что он слишком молод. Но сейчас…

— Старшеклассники зовут нашу Риточку — «Миледи». — доверительно делится «англичанка»: — потому что у нее волосы такие черные как смоль и вьются. И вам, Риточка такая кличка должна льстить. Вы же красивая девушка.

— И… ничего мне такая кличка не льстит! — возмущается Маргарита: — миледи же аристократкой была! Коварной женщиной, которая принадлежала к угнетающему классу дворян, они еще хуже чем буржуа были! Устоявшаяся система эксплуатации человека человеком! Правильно потом Французская революция произошла и все этих аристократов на гильотину направили! То есть — отправили!

— И волей иль неволей, да только в эти дни, бултых и прямо в Рону отправятся они… — напела «англичанка» песенку Тартарена из Тараскона: — а как по мне так вы, Риточка — вылитая Миледи. Тот же огненный темперамент, готовы всех на гильотину отправить… и вам еще повезло с кличкой. Знаете как за глаза называют нашего уважаемого физрука, присутствующего тут Виктора Борисовича?

— Конечно знаю. — хмурится девушка: — правда не понимаю этимологии этого слова. Почему Попович?

— Весной по телевизору показали «Гостью из будущего», премьера была, — объясняет сам Виктор: — Все как с ума по этому фильму посходили. Так там у физрука кличка была «Илья Муромец». Но я еще молодой, а потому удостоился звания самого младшего из трех богатырей. Между прочим, Альбина Николаевна, как лингвист подтвердит, что кличка «Илья Муромец» на самом деле не может быть кличкой как таковой. Слишком сложно, два слова — Илья и Муромец. Клички так не образовываются. Вот у вас кличка — Миледи. Коротко и ясно, с отсылкой на особенности характера. Если бы физрук и в самом деле напоминал Илью Муромца, то его кличкой было… ну например «Муромец» или там «Ильюша». Вот и у меня, не «Алеша Попович», а просто — Попович. Если так пойдет дальше, то останется короткое «Поп».

— Или «Проповедник». За любовь читать проповеди. — поднимает вилку Альбина Николаевна: — а вот в английском языке в самой Англии — принято рифмовать окончания, а не как у нас. То есть, вот Виктора сперва назвали бы «Попович», срифмовали бы это с… ну не знаю «Родич». Нет! «Алеша» — «Калоша»! И в результате осталась бы только «Калоша» и никто уже и не знал бы почему.

— Как хорошо, что мы не в Англии. — отметил Виктор, поглядывая в угол, где перед тарелкой с картофельным пюре и серой котлетой сидела девочка в больших очках. Только сейчас он заметил, что перед ней — нет стакана с компотом.

Она никогда не могла есть, если не попьет сперва, думает он. Правда она никогда не любила столовский компот, в те времена, когда он ее встретил — она любила шампанское и виски с колой, она одевалась дерзко и на ее левом бедре был огромный шрам после того, как она упала вместе с мотоциклом и горячая выхлопная труба прижала ее к земле.

Он встал и взял со своего подноса два граненных стакана, поймал на себе удивленные взгляды «англичанки» и школьного комсорга.

— У девочки компота нет. — пояснил он: — а у меня с запасом. Целых три.

— А. — кивает Альбина, разом теряя интерес: — понятно, теперь она твоя подопечная. Заодно узнай у нее, правда она знакомая… то есть дочка твоих знакомых.

— Да, конечно. — на автомате отвечает он и идет к ее столу. Идет, чувствуя, как сердце рвется из груди. Она? Неужели? Нет, умом он понимал, что таких совпадений не бывает, ее имя, фамилия, возраст, внешность… умом он все понимал. Но сердцем не мог поверить.

Стоп, сказал он сам себе, даже если это в самом деле она… зачем он идет к ней. Ей сейчас тринадцать лет. В этом времени она еще не знает его, а он — не знает ее. И между ними не может быть ничего общего… как минимум пять лет еще. Она пока — просто девочка-подросток, вовсе не та роковая красавица, с которой он встретился уже после армии, в институте. Так что… даже если это она — он не имеет права влезать в ее жизнь. Не имеет права морочить ей голову. У нее своя жизнь впереди. Правда… короткая. Он стискивает зубы. Неужели он тут для этого? Исправить прошлое? Сделать так, чтобы она — жила дольше? Чтобы у нее была счастливая жизнь? Иначе зачем Вселенная, Господь Бог, Неведомое Разумное Существо и все боги вместе — засунули его именно в это время?

Господи, подумал он, она же тут совсем девочка еще… а ведь когда он в свое время встретился с ней — она показалась ему такой взрослой. Казалось, что она знала все… он сглотнул, вспоминая ее бледное лицо в гробу, запах благовоний… это был ладан?

За то, что только раз в году бывает май,

за блеклую зарю ненастного дня,

кого угодно ты на свете обвиняй,

но только не меня, прошу не меня…

Если путь прорубая отцовским мечом,

Ты солёные слёзы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал что почём, —

Значит, нужные книги ты в детстве читал!

Послушайте, вот по плану Ленина, коммунизм это есть советская власть плюс электрификация всей страны, так?

В таком случае если при коммунизме выключить все электричество, то вот эта темень и будет советская власть⁈

Подрались как-то раз физрук и трудовик. Победил трудовик, потому что каратэ — это каратэ, а молоток — это молоток.

— События недели, хроника, факты, происшествия. Работу вместо ракет! В ФРГ массовые выступления трудящихся — под тревожные ритмы мелодии «Международной панорамы» с экрана черно-белого телевизора льется поставленный голос диктора. Вернее — двух дикторов. Женский и мужской голоса подхватывают и продолжают предложения друг за другом.

— Полицейский произвол. — вещает женский голос.

— США, свобода быть бесправным. — подхватывает мужской.

— Ведет передачу политический обозреватель Борис Калягин. — добавляет женский. Старый черно-белый телевизор «Рубин», с небольшим экраном установлен на общей кухне, стоит на подоконнике и радует широкую общественность в лице Виктора и тети Глаши некачественным зернистым изображением и шипящим звуком из динамиков. Виктор уже пробовал наводить антенну на сигнал, поворачивая ее и так, и эдак, но в конце концов плюнул на это бесперспективное занятие. Глафира Семеновна сказала, что в пятницу она попросит Ваську из третьей квартиры посмотреть на телевизор, он там на заводе инженером работает, так что с телевизором уж как-нибудь справится.

Виктор сперва отнесся к заявлению скептически, но потом вспомнил что «Васька из третьей квартиры» это Василий Сергеевич Наколотов, который до этого уже один раз починил цветной телевизор Карашиным и даже положенную в таких случаях бутылку не взял. В этом времени телевизоры еще продавались вместе с приложенной схемой, это в будущем никто не будет чинить технику дома, более того, даже в сервисных центрах будут просто целые блоки менять, никто не станет заморачиваться с платой из-за сгоревшего конденсатора или транзистора. И с паяльником в руках можно увидеть только специалиста… а в этом времени практически у каждого мужчины есть паяльник. Ящик с инструментами. Набор для выжигания. Разводной «газовый» ключ. Конечно же пассатижи и кусачки. Напильник. Если удастся достать набор маленьких надфилей, который тут в большом дефиците. И со всем этим добром любой советский мужчина независимо от возраста, социального положения, авторитета и образования — мог прочистить канализацию, починить несложную бытовую технику, приколотить полку и поставить на место розетку. Как там говорил Хайнлайн? Специализация — удел насекомых.

— … массовых выступлений трудящихся под лозунгами «За мир и труд!». За мир, ибо люди чувствуют растущую опасность и в связи с продолжающимся размещением американских ракет средней дальности и в связи с планом Вашингтонской администрации перенести гонку вооружений в космос. За труд, ибо безработица — это настоящий бич для трудящихся. Социальную ситуацию в ФРГ профсоюзный деятель Франц Штульке определил словами «Рост количества миллионеров и безработных»… — продолжает шипеть динамик «Рубина».

— Все-таки хорошо, что мы живем в Советском Союзе. — заключает тетя Глаша, зачерпнув ложкой мелко нарезанный фарш из ливера и яиц. Вложила его в тесто и завернула по краям. Положила готовый пирожок на смазанный растительным маслом противень.

— Как у вас красиво получается, Глафира Семеновна. — кивает Виктор, залепляя края и взвешивая пирожок на ладони: — тут опыт нужен.

— Мама! Дай пирожок! — на пороге общей кухни появляется Катька, она перемазана в чем-то черном и с содранными коленками, с рыжими веснушками по всему лицу, словно солнце взяло эту девчонку и звонко расцеловало во все лицо, так что остались конопушки, рассыпанные по коже.

— Да что это такое-то⁈ — всплескивает руками Глафира Семеновна: — где ты вымазалась⁈ И коленки снова подрала! — она вскакивает с табуретки и усаживает Катьку, изучая ее коленки: — опять упала откуда-то? На велосипеде с Чонкиным каталась?

— Ну маааам! — вертится Катька на табуретке: — я случайно! И не болит вовсе!

— А ну-ка… — Глафира Семеновна метнулась к шкафчику, вытащила оттуда жестяную коробочку из-под печенья, ставит ее на стол и открывает, роется там, вынимает бинт и небольшой пузырек темного стекла. Тем временем девчонка с веснушками — ловко сцапала из тазика, стоящего на столе готовый пирожок и уже откусила верхушку, жмурясь от удовольствия. Виктор встал, взял противень с вылепленными пирожками, открыл дверцу духовки и замешкался. Огляделся по сторонам, поставил противень с сырыми пирожками на плиту сверху, взял вафельное полотенце и вынул из духовки горячий противень с готовыми печеными пирожками. Поискал взглядом свободное место и временно примостил горячий противень на край плиты, быстро поставил на его место противень с сырыми и закрыл дверцу. Вооружился вилкой и стал перемещать готовые пирожки в жестяной тазик.

— Щипет! Ай! — кричит Катька, позабыв про пирожок, потому что тетя Глаша обрабатывает ей содранные коленки зеленкой.

— Не будешь шляться где попало! — внушает ей тетя Глаша: — ишь повадилась с пацанами на речку! Завтра весь день дома будешь сидеть и литературу читать! Тебе же задали прочесть за лето десять книжек, а ты даже «Чука и Гека» не открывала. Все, уже, все, не дергайся. Еще раз коленку поранишь я тебя в больницу отведу, чтобы тебе уколы против столбняка сделали. Двадцать один укол!

— Ого. — девочка, кажется, прониклась такой угрозой: — так много?

— И колют прямо в голову. — добавляет жути Виктор: — или ставят к стенке в больничной палате и расстреливают из уколо-пулемета.

— Ух ты! А такое бывает? Дядь Вить, а дядь Вить? — девочка позабыла про зеленку и даже про пирожок в руке, уставившись на него своими огромными глазами.

— Еще как бывает. Не все пациенты одинаково терпеливы и прилежны. — кивает Виктор: — вот некоторые такие как ты — носятся по коридорам, не поймаешь. А что делать, лекарства в уколах, а укол не поставить. Вот Советская промышленность с одобрения партии и правительства и разработало новую линейку оборудования, призванную обеспечить надлежащим лечением всех трудящихся и учащихся. Были разработаны и выпущены укольные ружья, укольные пистолеты и укольные пулеметы — для тех случаев, когда уколов пытаются избежать целые коллективы. Особые бригады боевых медсестер могут попасть уколом прямо в попу с крыши соседнего здания, когда трудящийся Иванов идет на работу с утра. Чпок! — Виктор изображает выстрел из снайперской винтовки: — и вот уже в ягодичной мышце товарища Иванова полно пенициллина. И в больницу ложиться не требуется. Следующим шагом будут мобильные медицинские бригады «Скорой ПОМОРЩИ».

— Скорой помощи? — хмурит лоб Катька, пока тетя Глаза — благодарно кивает Виктору и начинает забинтовывать пострадавшую коленку.

— Нет. Именно «ПОМОРЩИ». От слова «морщиться», — делает очень серьезное лицо Виктор, садясь на свое место и зачерпывая очередную порцию ливерного фарша с мелко нарубленными яйцами: — ведь когда укол попадает товарищу больному в ягодицу — он невольно морщится. Значит «Скорая ПОМОРЩЬ».

— А если он хмурится? «Скорая Хмурость»? Я вот от уколов плачу, значит… — девочка моргает: — это вы из книжки взяли, да? Ну, там, где «от сдобы — добреют».

— А от перца — перечат. А от горчицы — …

— Огорчаются! — заканчивает за него девочка и кивает: — а «Скорая Плакость» — не звучит. Я бы хотела стать боевой медсестрой! С укольчатым пулеметом! Чтобы когда пятый «Б» на прививку против гриппа осенью повели, а там — я! В белом халате и с пулеметом! Та-та-та-та-та! И все привитые! А мальчишки из нашего класса попытались бы удрать, а я им вслед — та-та-та-та-та! И вся попа в шприцах! — вздергивает нос девочка и откусывает пирожок.

— Тетя Глаша, спасибо большое, что посидели с Алтынгуль. — на кухню заходит смуглая девушка в цветастом халате, ее голова схвачена таким же цветастым платком: — а то Нурдин на работе задержался, а продуктовый до восьми открыт. Нурдину на предприятии выдали по распределению, а я мне все равно нельзя. Вот, возьмите пожалуйста. — и девушка кладет на стол коробку шоколадных конфет. Катька тут же тянется к коробке рукой и ойкает — отдергивая руку.

— Что за манера, везде руками своими лезть! — возмущается тетя Глаша, взвешивая в руке большую ложку, которой только что ударила Катьке по пальцам: — Самирочка, не могу я такое принять, что ты, это лишнее. Мы ж соседи. Как там твое Золотко?

— Берите, берите. Нурдин сладкое не любит, а у Алтынгуль аллергия. Я в прошлый раз шоколада поела, так она потом красными пятнами покрылась, врач говорит, что шоколад — сильный аллерген. А я шоколад очень люблю. — шмыгает носом девушка: — так хочется порой. А тут коробка… в общем если вы не возьмете, то я объемся, а потом Алтынгуль болеть будет.

— Ну… если так. — тетя Глаша принимает коробку, открывает ее и показывает один шоколадный ромбик Катьке: — но только сперва руки помой, шумела́. Если не вымоешь руки, то… — Катька срывается с места и слова «никакой конфеты не получишь» — тетя Глаша выговаривает уже в пустоту.

— Какая энергичная молодая леди. — качает головой Виктор: — ее бы энергию да в мирных целях. Можно было бы целый город электрифицировать.

— И-извините. — девушка в цветастом халате опускает взгляд: — и спасибо еще раз. Я хотела чаю поставить. Нурдин скоро с работы придет. Вам плита не нужна сейчас?

— У нас только духовка занята. — отвечает тетя Глаша, вставая и вытирая руки полотенцем: — а Золотце ты с кем оставила?

— Алтынгуль спит. Пока спит я вот… — девушка споро набрала воду в чайник и зажгла газ на плите, водрузила туда чайник: — чаю вскипячу. И рис приготовлю. С мясом.

— Хорошее мясо. — кивает тетя Глаша: — на рынке брали?

— Нурдин на работе достал. — отвечает Самира: — осталось с прошлого раза.

— Виктор! Виктор! А вот вы где! — на кухню заглядывает всклокоченная седая голова соседа-пенсионера: — чего вы не выходите во двор? У нас недоигранная партия простаивает! Матч-реванш века!

— Не могу, Леопольд Велемирович. — разводит руками Виктор: — мои подопечные завтра к шефам на завод едут. Вот решил пирожков напечь в дорогу. А Глафира Семеновна на добровольных началах вызвалась мне помочь, за что ей великая благодарность.

— Пирожков? Не ожидал от вас, Виктор. Вы не производите впечатление… кулинара. — сосед прошел на кухню и завис над тазиком с пирожками: — и с чем? Ага, вижу. Ливер и яйца. Ожидаемо.

— Хорошего мяса у меня нет, — пожимает плечами Виктор: — а вот субпродукты богаты не только белками, но и прочими полезными веществами. Вы вот знали, что волки при нападении на оленя или лань — сперва выедают внутренности? Лакомятся. Мы вот любим мясо как филе и недооцениваем внутренние органы — сердце, печень, легкие, почки, желудок и кишечник, называем их презрительно — субпродуктами. Проще говоря — недопродуктами. Однако это не так и волки это прекрасно понимают.

— Жуть какая! Мама, мама, я помыла руки! — на кухню врывается ураган Катька с ее веснушками и забинтованными коленками: — дай конфетку!

— Когда я служил на флоте, то знакомый кок тоже часто такие вот пирожки на камбузе стряпал. — говорит сосед-пенсионер, глядя на то, как Катька засовывает выпрошенную конфетку за щеку и жмурится от счастья: — очень удобно. Вообще-то запрещено с собой еду из камбуза таскать, но если пирожок — то можно. Сидишь на своей вахте, глядишь в дальномер, а пирожок за за пазухой. На войне частенько нас такое спасало, порой целыми сутками вахту тащишь, замены-то и нет. Вот притащат сухпай на место и все. И хорошо, если притащат.

— Самира! — на кухню входит мужчина, при виде которого разговоры замолкают. Он обводит окружающих взглядом и останавливается на смуглой девушке в цветастом халате. Она — опускает голову.

— Самира! Ошхонада нима гиляпсан? Сенга аютгандим… — говорит он и хватает ее за руку. Тащит к выходу. Пара исчезает за дверью.

— Беспокойные соседи эти Абдулаевы, — качает головой сосед-пенсионер: — да и ребенок у них тоже беспокойный. А площадь у них самая большая. Две комнаты!

— Виктор тут? — в дверь заглядывает Марина, одна из девушек-маляров, которая с утра зубоскалила на остановке: — о, Витька! Давай с нами? Мы со Светкой на танцы в городской парк собрались!

— А чего я? — задает вопрос Виктор: — с вами же Батор всегда просится.

— Да ну его! — машет рукой Марина: — он к Светке пристает. И ко мне тоже. А ты не такой, ты приставать не будешь.

— Даже и не знаю то ли обидеться на такое, то ли наоборот за комплимент принять. С одной стороны вроде как похвалили, а с другой… — качает головой Виктор, заканчивая лепить пирожки: — я же тоже мужчина. Буду тоже приставать.

— Ну и приставай. — пожимает плечами девушка: — подумаешь, большое дело. Может ты Светке нравишься, и она меня попросила. А может ей Батор не нравится.

— Батор этот ваш — бабник и дамский угодник, глаза бы мои его не видели. Дон Жуан Колокамского разлива. Казанова недоделанный… — ворчит тетя Глаша, уперев руки в бока: — а ты, Витька, ступай с девчонками. Глядишь найдешь себе кого там, не вечно же тебе бобылем ходить. Поженитесь, комнату в общежитии выделят, в малосемейке. На свадьбе погуляем.

— А чего это он там искать будет? — делает вид, что обижается Марина: — мы со Светкой ему как раз подходим! Умные, работящие, а Светка — вообще партийная, вот. И высокая, потолок ей очень удобно красить — раз и достала!

— Не, у меня пирожки. Завтра с классом на экскурсию едем, вот я и решил… — начинает было Виктор, но тетя Глаша перебивает его, взмахнув полотенцем.

— Да выну я твои пирожки из духовки! Выну и в тазик положу и полотенцем накрою. Присмотрю чтобы Катька больше не таскала… ступай с Мариной. Все-таки молодой ты еще на скамейке с Леопольдом в шахматы играть, это у него уже все позади, начиная с Гражданской.

— Прошу прощения! — смешно вытягивает шею пенсионер-сосед: — я не настолько уж и старый! Вы еще скажите «он мамонтов застал», Глафира Семеновна! Но вообще, я поддерживаю, в самом деле, ступайте, повеселитесь на танцах, Виктор. А партию мы с вами как-нибудь во вторник разыграем, в конце концов перед смертью не надышишься, так что день-другой роли не сыграет. Все равно вы обречены на поражение, молодой человек. Это неизбежно как крах империализма.

— … в ней говорится о борьбе за права трудящихся, а также о том, что сила людей труда — это солидарность. Неделя профсоюзных активных действий показала… — вещает телевизор.

— Ну… если так. — Виктор колеблется. Завтра рано вставать, но молодой организм легко переносит недосып и мгновенно восстанавливается, стоит подремать днем минут пятнадцать после обеда. Кроме того, развеяться ему и в самом деле не помешает. Случившееся в школе выбило его из колеи, и он определенно не сможет быстро заснуть. И пирожками этими он занялся для того, чтобы чем-то голову и руки занять, чтобы не начать гонять масло в голове по кругу, не вспоминать снова и снова все, что он сделал неправильно в прошлой жизни. Так что… танцы?

— В самом деле, товарищ Полищук, не заставляйте себя упрашивать. — говорит Марина: — тебя две красивые девушки просят, а ты еще кочевряжишься. Мы бы и сами пошли, но там у входа к нам вечно местные пристают, а когда с кавалером — то не пристают.

— Маринка? — на кухню заглядывает ее подружка с длинными черными волосами, собранными в конский хвост на затылке и одетая в синее платьице, открывающее вид на ее безупречные лодыжки: — ты чего его упрашиваешь? Витька, айда с нами, подберем тебе невесту, с такой же кислой рожей как у тебя! Будете потом вдвоем вот так дома сидеть!

— И как отказаться от такого предложения? — вздыхает он, вставая и вытирая руки полотенцем: — Глафира Семеновна, спасибо вам большое за помощь. Я, наверное, и в самом деле пойду, провожу девчат, а то как бы не потерялись по дороге… может и правда смогу им женихов найти.

— Ступай, ступай. Выну я твои пирожки из духовки. — кивает тетя Глаша: — самое главное, как найдешь того, кто готов этих кулем замуж взять — сдержаться.

— Сдержаться? — Марина хмурит бровь: — тетя Глаша, вы о чем?

— Сдержаться и не падать ему в ноги, обнимая и крича «Спаситель ты наш!», — объясняет тетя Глаша.

— Ну вас! — Марина поворачивается и подхватывает свою подругу под руку. Вместе они выходят из кухни. Впрочем, ее голова тут же показывается в дверном проеме снова.

— Витька! Пятиминутная готовность! — говорит она, стараясь не косить взглядом на тетю Глашу: — пять минут и выдвигаемся. И ради бога, оденься поприличнее, у тебя же есть что-то кроме твоего спортивного костюма? Не как в прошлый раз!

— А что было в прошлый раз?

— На восьмое марта я тебя видела в спортивке и туфлях!

— И? Хорошие туфли… — не понимает Виктор.

— Не беси меня, Полищук! Пять минут!

— Давайте, идем скорее, ну! — поторапливает Марина, идущая под ручку со своей высокой подругой Светланой: — так мы опоздаем вообще. Еще и Витьку ждать пришлось дооооолго. Ты ж не девушка, Полищук, чего копошился так доооолго? — слово «дооолго» она произносит с характерным сибирским «оканьем», растягивая буквы.

Две девушки и Виктор идут по городской аллее, подсвеченной редкими фонарями. По краям аллеи высажены деревья, откуда-то спереди доносится приглушенная музыка. Вокруг фонарей в теплом летнем воздухе — роятся ночные мотыльки. Две девушки — под ручку, прижимаясь друг к дружке и Виктор — рядом.

— Думаю, что он просто искал свой единственный приличный костюм. — предполагает Светлана, встряхивая головой и черные волосы — струятся по плечам.

— Искал, искал и не нашел! — хихикает Марина, прижимаясь к своей подруге.

— Между прочим это не просто единственный приличный костюм, а единственный костюм в моем гардеробе, который одновременно не является спортивным. — поднимает палец вверх Виктор: — так что никакого гардероба и нет.

— Это ты молодец, товарищ Полищук. — кивает Светлана: — стремление к простой жизни, совсем как товарищ Диоген, тебе только бочку найти на площади побольше и жить там. Если у вас там в школе совсем кисло, ты на завод устройся. Вон у Батора на работе недавно венгерские костюмы распределяли… а то ты будешь жить как Ходжа Насреддин, в бочке и с ишаком. А мы с Маринкой идем тебе девушку приличную выбрать, а куда ты девушку приведешь?

— Точно-точно! — подхватывает Марина: — ты идешь сейчас рядом с такими красавицами, Полищук, цени это! Вон, у Светки на голове «бабетта!» такая шикарная, а ты даже не заметил! Я сама ей накрутила! Красиво же⁈

— Очень. — признается Виктор: — а я сразу заметил, что это… как ее там? Бабетта! Красивая бабетта… что бы это ни значило.

— Ну ты чего? Бриджит Бардо с такой прической ходила! В старом фильме про Баббету. Мне такая не пойдет, у меня волосы рыжие и непослушные, они нипочем вот так не лягут, а Светке очень идет! Сегодня мы найдем ей жениха! — кивает Марина. Музыка впереди звучит громче и уже можно разобрать мелодию. Что-то донельзя знакомое…

— Cheri, cheri lady, Living in devotion, — разносится над парком знакомый голос: — It's always like the first time, Let me take a part…

— О! Modern Talking! — кивает Марина: — Полищук, а ты знаешь, что мы со Светкой себе магнитофон купили? И… давайте уже поспешим! — они ускоряют шаг и через некоторое время видят освещенный вход на открытую дискотеку в парке. У входа стоят кучки людей, кто-то курит в стороне, звонко льется девичий смех, перекрывая все — гремит музыка. Из кучки людей у входа, что распивают прямо в ухода на скамейке — к ним поворачиваются несколько и впериваются весьма неприязненными взглядами в Виктора.

— Опять эти местные… — неприязненно замечает Марина и внезапно — делает шаг в сторону, подхватывая Виктора под руку и притянув к себе Светлану. Теперь со стороны кажется, что они все вместе. Виктор хмыкает. Все понятно. Колокамск не такой уж и большой город, по крайней мере Старый Колокамск, Слобода и Центр, а еще Негритянка — местные райончики. Большой металлургический завод, построенный на окраине — внес свои коррективы и новые районы теперь называются Городок Комбината, там и строятся все эти новенькие пятиэтажки, на покраске которых трудятся девчата. И конечно же рабочие молодежные бригады постоянно находятся в контрах с местными. Кроме того, есть еще и закрытый военный городок Колокамск-17, расположенный неподалеку и обнесенный для порядка высокой изгородью.

И не сказать, чтобы между местными и приезжими какие-то конфликты постоянно происходили, но некая взаимная настороженность все же присутствовала. То местные кого-то подкараулят и слегка поколотят, то приезжие девчонку у кого-то отобьют. Так что желание девчонок из малярной бригады взять с собой на дискотеку Виктора — вполне понятно. И не потому, что они опасались насилия, нет. Времена были совсем другие и никто не напал бы на девушек ночью. Просто если девушки пришли на дискотеку с парнем — это был явный сигнал, что приставать к ним не стоит. И никто не стал бы приставать — даже если парень был бы явный слабак и очкастое чмо. Точно также никто не стал бы останавливать парочку, идущую домой ночью, когда парень провожает девушку домой. Смешно сказать, это словно некое рыцарское соглашение — не бить парня при девушке. Вот на обратном пути могут и подкараулить и там уж пощады не жди. Так что, взяв с собой Виктора девушки таким образом послали сигнал местным ухажерам, что они уже заняты. Вот только есть нюанс — заняты обе-две или как? Если учитывать, что любознательность местной элиты равна ее же уровню деликатности…

— Пришли! — Светлана трясет копной волос, убранной в баббету на макушке и делающей ее еще выше: — смотри по сторонам, товарищ Полищук, мы с Маринкой тебе сегодня такую невесту найдем — закачаешься!

— Точно-точно. Нам три билетика! — повышает голос Марина, перекрикивая громкую музыку. Виктор морщится. Он не любит, когда музыка так гремит в ухо. Вытаскивает свой худой кошелек, но Марина машет рукой, мол потом разберемся. Кассир на входе, высокий и худощавый парень с красными точками акне по всему лицу — отрывает им бумажные билетики, больше похожие на трамвайные. Виктор подносит билетик к лицу, но стоящий тут же контролер, второй худощавый парень, чуть пониже ростом и с горбинкой на носу — забирает у него билет и рвет на части, отходит в сторону, пропуская их на танцпол. Ага, думает Виктор, знаем мы эту схему, читали про нее в книгах, господи какие тут все наивные.

Как сделать деньги на пустом месте, на такой вот дискотеке в парке? В Советском Союзе невозможны платные массовые мероприятия без контроля со стороны органов. Выдаются билеты, напечатанные в местной типографии и свернутые в рулоны, это документы строгой отчетности. Тысячу билетов выдали, значит за тысячу билетов должны вернуть деньги в казну города. Все тип-топ, не правда ли? В любой момент можно проверить количество билетов и денег. Поменять цену, повысив ее — не получится, на каждом билете цена уже проставлена — один рубль пятьдесят копеек. Все. Как тут украсть? Да очень просто, кассир на входе за твои деньги отрывает не целый билет, а клочок билета, фактически половинку, а контролер, который стоит тут же — сразу забирает его и рвет на части, якобы погашая. За короткую секунду что билет у тебя в руках — трудно понять, что это не весь билет, а скажем его половинка. Да и в принципе посетителя больше волнует не целостность билета-пропуска, а проход на дискотеку. Они могли бы вовсе не давать билета в руки, но это уже точно было бы подозрительно. А тут — дали билет и тут же второй человек на входе — забирает его и рвет. Все, с этого момента уже ничего не докажешь, билетика на руках нет, а клочки в урне — не доказательство, все и так порвано. А если за руку поймает товарищ из ОБХСС, то всегда можно сказать, что дескать кассир запарился, рука устала, оторвал клочок, ну… подумаешь. Не наказывать же человека за… сколько там? Рубль и пятьдесят копеек? В то же самое время за тысячу билетов на такой дискотеке эти вот ребята делают ровно вдвое больше и прячут все по карманам. Строго говоря, налицо организованная преступная группировка, расхищающая социалистическую собственность.

Виктор отмечает взгляд, которым худощавый с горбинкой на носу — смеривает его взглядом. Нехороший такой взгляд.

— Пошли танцевать! — кричит Марина, увлекая за собой Светлану в толпу. Тем временем над танцплощадкой начинает звучать новая мелодия и сильный голос выводит — «Voyage, voyage, Vol dans les hauteurs». Виктор, предоставленный сам себе — оглядывается. Дискотека или танцплощадка в городском парке представляет собой обычную территорию, обнесенную по кругу сеткой рабицей, асфальтовая площадка под ногами, невысокая эстрада на которой стоит оборудование, и парочка огромных колонок, из которых льется громкая музыка. Смотреть в общем не на что, если не учитывать количество народу. Людей много, площадка заполнена. Взгляд Виктора падает на девушку в коротком белом платье, которая танцует неподалеку, ближе к центру, поднимая руки вверх и роняя их вниз, поводя плечами из стороны в сторону и переступая ногами, поворачиваясь вокруг, словно восточная танцовщица. Яркая девушка, волосы выкрашенные в блонд, уверенные движения, закрытые глаза… она словно полностью погружена в танец. Напротив нее суетится невысокий парень кавказкой внешности в черной рубашке и белых брюках, странное сочетание. Парень едва ли не из кожи лезет, напоминая Виктору глухаря во время токования или голубя, охмуряющего свою подругу — так же вытягивает шею и перебирает ногами, видимо желая привлечь внимание Яркой Девушки, но та танцует с закрытыми глазами, не обращая внимания ни на что вокруг.

Виктор отошел ближе к стене, чтобы не мешать танцующим людям, встал и сложил руки на груди. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить? Вроде как свою основную миссию он выполнил, проводил девушек до танцплощадки, обозначил что якобы у Марины и Светы есть кавалер. Однако и уйти отсюда раньше он тоже не может — а ну как на обратном пути пристанут? Решат, что все, расстались, например. И это, не говоря о том, что не понравились ему взгляды со стороны компании на скамейке, да и контроллер на входе тоже не понравился. Или это его паранойя и нелюбовь к таким вот дискотекам?

— Эй, слышь! — сквозь толпу танцующих к нему протискивается какой-то парень в синей футболке и кепке, надвинутой на глаза: — ты еще кто такой?

— Виктор. Меня зовут Виктор, очень приятно. — он повышает голос, чтобы его было слышно и протягивает руку: — а вас как зовут?

— Слышь, отскочим-побормочем. Побазарить нужно. — набычивается парень, стоя напротив, вплотную. Если Виктор сейчас просто чуть вперед качнется, то они столкнутся лбами.

— Что бы и не поговорить с хорошим человеком. — кивает Виктор. Парень в кепке кивает и поворачивается к выходу, оглядываясь на Виктора. Тот следует за ним к выходу, размышляя о том, что девчонки-то его подставили. Хорошо, может они и не думали, что так все обернется, но могли бы и предположить. А с другой стороны — а что им еще делать было? Не ходить никуда из-за того, что к ним местные липнут? Тоже не выход. Правда могли бы и предупредить… хотя, о чем это я? — удивляется он. Во все времена так было, уж если провожаешь даму сердца, будь готов защитить… правда в моем случае они просто соседки и все. Он вообще может сказать, что никаких чувств ни к кому не испытывает и препятствием на пути не будет. Наверное.

Они беспрепятственно выходят с танцплощадки, Виктор некоторое время идет за парнем с кепкой, но потом — встает на месте. Парень в кепке оглядывается.

— Чего встал? Пошли! — командует он.

— Мне и здесь удобно. — отвечает Виктор. Некоторые вопросы требуют прояснения, а подраться он и сам не дурак. Однако вот идти за этим в кепке куда-то в темноту, туда где не горят фонари — явно дурная идея. Если там кто-то ждет, то у них глаза уже к темноте привыкли, а у него — нет. Он как слепой там будет. А последовал он за ним к выходу, потому что самому на дискотеку неудобно, да и музыка громкая мешает говорить…

— Ты чего, фраер, попутал берега? — парень в кепке надвигается на него, вынимая руки из карманов: — да я тебя сейчас…

— Тебя как зовут? — перебивает его Виктор, делая шаг вперед. Не ожидавший этого парень — отшатывается назад, но тут же — собирается и тоже делает такой шаг. Виктор — отступает в сторону и парень — проваливается, он ожидал сопротивления. Взмахнув руками — восстанавливает равновесие.

— Вообще я сегодня планировал обойтись без мордобоя. — оповещает его Виктор: — хотя конечно ритуальный поединок штука обязательная. Так что выбор за тобой… сперва поговорим или сперва подеремся, а потом поговорим?

— Да ты охренел, фраер! — парень снимает кепку и отбрасывает ее в сторону, складывает руки вместе, хрустит костяшками пальцев, надавливая на кулак правой: — ладно, раз уж ты берегов не видишь, бычара… держись от Светки подальше, а не то…

— Или что? — спрашивает Виктор, выставив левую ногу чуть вперед, подсев вниз на правой и подняв правую руку, якобы задумчиво поглаживая подбородок.

— Или я тебя! — парень замахивается. Виктор делает шаг вперед, наклоняя голову и подставив под удар лоб. Удар! Вспышка перед глазами… он мотает головой и с удовлетворением видит, как его оппонент — отступает, придерживая правую руку. Прямой удар в лоб кулаком… неподготовленному человеку, который решил нанести такой вот удар — может и кости сломать. В зависимости от силы удара. Лобная кость — самая крепкая в организме человека… использовать ее в качестве молотка конечно не рекомендуется, но если уж прижало, то лучше пусть такой удар в лоб придется, чем в челюсть.

— Ах ты! — парень снова замахивается, на этот раз левой рукой и Виктор принимает удар на прямой блок. Удар слабый, все-таки парень не левша.

Ладно, думает Виктор, я дал тебе возможность осознать, пожалуй, хватит. Он выдыхает, собираясь. Боже, как же приятно чувствовать молодое тело, тело, которое послушно отзывается на команды, которое в состоянии реагировать на нервные импульсы мгновенно. Он подсаживается, сжимая кулак и примериваясь… боковой хук в челюсть должен усмирить оппонента. Встряхнуть ему голову, выключить на долю секунды, а то и побольше. После нокаута люди обычно уже не такие агрессивные… удар! Парень успел прикрыться рукой, но хорошо поставленный удар, нанесенный по всем правилам — со скручиванием корпуса и твердой опорой на ноги — пробил защиту и уронил его на колено. Черт, подумал Виктор, нужно добавить…

— Не надо! — резанул по ушам крик и Виктор — успел сдержать удар, легко отпрыгнул в сторону. Оглянулся. На освещенной аллее стоят две кулемы — Светлана и Марина.

— Все в порядке, девчонки. — уверяет их Виктор: — со мной все в порядке…

— Сережа! — к парню без кепки бросается Марина: — Сережа, ты как⁈ В порядке? Покажи лицо!

— Отстань. — вяло отмахивается Сережа, вставая на ноги и чуть пошатнувшись. Подбирает свою кепку и сверлит Виктора тяжелым взглядом.

— Сережа, тебе к врачу нужно. — говорит Марина: — у тебя же синяк будет. Да погоди ты, сейчас обработаем…

— Отстань. — парень надевает кепку и прищуривается на Виктора: — а с тобой мы еще встретимся… фраер. — он отворачивается и уходит вдаль по алее. Вслед за ним семенит Марина, заглядывая ему в глаза и что-то говоря тихим голосом.

— You're no good, can't you see, brother Louie, Louie, Louie… I'm in love — set you free, oh, she's only looking to me! — гремит музыка над парком. Виктор смотрит вслед парочке, уходящей вдаль по едва освещенной аллее. Мошкара бьется о стекло фонарей, в теплом летнем воздухе слышится чей-то смех.

— Это Холодков Серега. Сварщик. — замечает Светлана, встав рядом с ним и глядя этой парочке вслед: — уж я ей сколько говорила, чтобы забыла про него и нормального себе нашла.

— Он ее парень? Ну в смысле… у них?

— Неа, — качает головой Светлана, складывая руки на груди: — тут у нас любовный треугольник, товарищ Полищук. Она его любит, но безответно. А он…

— А он за тобой ухаживает. — понимающе кивает Виктор: — все ясно. Он ко мне подкатил и требовал, чтобы я тебя в покое оставил.

— Нет повести печальнее на свете, чем повести о Марине и Сергее. — вздыхает Светлана: — что-то мне расхотелось танцевать. Проводишь меня домой, рыцарь средней школы номер три или тут останешься? Видела я как ты на Лилю пялился… которая блондинка.

— Провожу конечно. А с ней… — он кивает в темноту, куда ушли эти двое: — думаешь все в порядке будет?

— Конечно. Опять зареванная придет поздно ночью и будет на кухне кастрюлями греметь. Пошли уже, товарищ Полищук. — она берет его под руку: — а то одной домой возвращаться скучно. А Лилька эта все равно ни на что не годная. Попортит она тебе жизнь.

— Да не нужна мне никакая Лилия… — отпирается Виктор: — хотя если ты о той девушке, то она очень красиво танцует. Привлекательная.

— Дурак ты Полищук.

— Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся Советская земля! — раздается из приемника, одновременно раздается громкий плач ребенка а Виктор вскакивает с кровати, понимая что проспал и будильник заведенный со вчерашнего вечера или скорей ночи — так и не прозвенел. Или прозвенел, а он не услышал? Вчера они со Светланой пришли домой довольно поздно…

Он спешит натянуть штаны и футболку и выскакивает за дверь — недостатки проживания в коммунальном общежитии для молодых специалистов. Это дома можно в трусах ходить, а тут вышел в коридор и…

— Доброго утра Леонид Велемирович! Извините, я опаздываю очень! — здоровается он с соседом, который кивает ему седой головой.

— Доброго утречка и вам Виктор! — кивает головой ему в ответ тот: — не забудьте вечером у нас матч-реванш. И…

— Катька! — мимо проносится веснушчатый вихрь и вслед ему несется гневный возглас с кухни. Из-за двери доносится плач Алтынгуль, принцессы дома Абдулаевых.

— Витька! Это ты вчера с девчонками из четвертой на танцы ходил? — подскакивает невысокий парень-азиат: — как так-то? Я же их забил!

— Как? Молотком? Нельзя бить женщин, Батор. — на ходу отшучивается Виктор, следуя в умывальную, открывая кран с холодной водой.

— Каким еще молотком? — обижается Батор: — в смысле они мои девчонки, понимаешь? Марина — она такая! — он мечтательно заводит глаза вверх и вздыхает: — а Светка она — совсем другая!

— Очень содержательно. Батор, я сейчас просто как не в себя опаздываю, так что печальную повесть о половых драмах отдельной коммунальной квартиры обсудим вечером, хорошо?

— Грубый ты, Полищук. — складывает руки на груди парень: — надо бы тебе морду набить, да занят я сегодня с утра.

— Вот! — поднимает палец Виктор и торопливо утирается полотенцем: — вот! Давай вечером разберемся, у меня экскурсия на завод. Опаздываю я.

— На Комбинат? — понимающе кивает Батор: — у них в столовой хорошо кормят, выбор есть из пяти вторых. Правда на первое всегда или борщ или солянка. Денег с собой возьми, у них на территории есть свой чепок местный, там иногда чего прикольного выбрасывают. А про Маринку со Светкой забудь, у нас с ними любовь, понимаешь?

— Султан Батор. Многоженство на территории нашей страны отменено Октябрьской революцией. Все, извини, нет времени. — Виктор спешит на кухню.

— А, Витька. — кивает ему тетя Глаша: — я твои пирожки все в сумку сложила, чтобы ты не суетился с утра. Да и чай сейчас подоспеет. Ты Катьку в коридоре не видел? Эта кулема меня доведет…

— Глафира Семеновна! Вы — золото! — искренне восклицает Виктор, подхватывая сумку с пирожками: — вы — чудо, а я — опаздываю. Спасибо вам большое и человеческое. Все, я убежал! — и он выбегает, в коридоре раскланивается с девушкой в цветастом халате: — Доброго утра Самира Абдулаевна! Ваше Золотце как всегда голосистое чудо. Спасибо ей большое. Фа-минор, не иначе. — он не дожидается ответа и скатывается вниз по лестнице. Внизу застает двух зевающих девушек, стоящих на улице и машет им рукой.

— Светлана Анатольевна, Марина Сергеевна! Извините, жутко опаздываю, времени на политесы нет… — раскланивается он с ними на ходу: — Марина, извини за вчерашнее, кто бы знал что он твой друг.

— Д-да ладно. — Марина отводит взгляд в сторону, ее глаза подозрительно красные: — не такой уж он мне и друг. Это ты меня извини, накинулась на тебя. А ты правильно ему по морде дал. Скотина такая…

— Кто я? — поднимает бровь Виктор, прижимая к себе сумку с пирожками.

— Нет! Он! Скотина. А еще сварщик… — Марина хмурится и добавляет парочку совершенно непечатных слов, отвернувшись в сторону. Виктор бросает вопросительный взгляд на ее подругу. Светлана в ответ — закатывает глаза.

— Не лезь к ней. — говорит она: — у нее кризис. А Холодок и правда скотина… так вот с девушкой обращаться.

— Может мне ему еще раз в морду? — участливо предлагает он: — раз уж он Марину обидел…

— Не надо в морду! — вскидывается Марина: — пожалуйста! У него и так синяк будет!

— Действительно, ты уже натворил делов, рыцарь средней школы номер три. А еще педагог. — Светлана насмешливо смотрит на него и качает головой: — кажется ты опаздываешь куда-то?

— Точно! Все, я побежал, до вечера! — и он стремительной рысцой удаляется вдаль по улице. Девушки остаются стоять на месте, Светлана приобнимает свою подругу рукой и прижимает к себе.

— Не реви. — говорит она: — знаешь сколько в мире еще сварщиков? Сто миллионов, не меньше, а ты ревешь тут.

— А мне не нужно сто миллионов! — хнычет Марина: — мне один нужен! Вот этот!

— Господи, да на твоего Холодкова без слез не взглянешь! Еще и на Витьку с кулаками вчера набросился, тоже мне Синяя Борода!

— Он же меня защищал… это даже мило. Витька его выше… и он учитель физкультуры. Вон какой сильный, а Сереженька…

— Какой он тебе Сереженька⁈ Сволочь он такая!

— Да я просто его не понимаю! Сперва он из-за меня с Витькой дерется, а потом меня же и отталкивает! Почему⁈ Он сам в себе разобраться не может… наверное нужно ему помочь, а? Как ты думаешь, Свет?

— Я думаю, что тебе от Холодка подальше держаться нужно. Вот лучше с Витькой замути, а чего? Парень он высокий, симпатичный даже, особенно если его из спортивного костюма вытряхнуть и одеть нормально. — рассуждает вслух Светлана.

— Сама с Витькой мути! — вспыхивает Марина и убирает руку подруги со своего плеча: — а у меня есть Сережа!

— Какие красавицы с утра на улице! — выкатывается из двери подъезда невысокий парень: — мои глаза поражены! Ослеплены! Лишены дара речи! Светлана-джан! Марина-джан! А давайте сегодня на танцы пойдем вместе, а?

— Ой, отвали, Батор, не до тебя. — отмахивается Светлана: — натанцевались мы уже…

Тем временем Виктор спешит по улице, школа недалеко, какие-то десять минут быстрым шагом, но он не имеет права опаздывать. В конце концов вчера уже было дано строгое предупреждение не опаздывать. Конечно, на самом деле опаздывающих бы подождали, но недолго. Минут пятнадцать, не дольше. Но пример он показал бы не самый хороший, так что нужно поднажать. Он ускоряет шаг. Во дворе школы уже гудит небольшая толпа учеников, тут и старшеклассники вместе со своей «англичанкой», чуть сбоку стоит «Миледи» и помечает что-то в темном журнальчике, хмуря лоб и периодически почесывая себе голову обратной стороной ручки.

Виктор поискал глазами своих, ожидая увидеть обычные Содом и Гоморру на выезде, но, к его удивлению, все было вполне прилично, ребята и девчата собрались кучкой и что-то обсуждали.

— Построились, построились в шеренгу, хватил галдеть! — над всем звенел голос «Пионерской Зорьки», то есть Нарышкиной Елизаветы: — построились! Лазарев, ну ты что, каши мало ел? Встань прямо! Лермонтович, не буди во мне зверя, я тебе русским языком сказала, отойди ты от него, мало вчера получил? Встали ровно, ну! — на его глазах «продленщики» стали выстраиваться в корявую шеренгу. Впрочем, кое-то категорически не желал подчиняться авторитету Лизы и демонстративно стоял перед строем, держа руки в карманах. Вчерашний паренек в белой рубашке с короткими рукавами, Артур Борисенко.

— Доброе утро! — берет ситуацию в свои руки Виктор: — рад всех вас видеть. Борисенко — встань в строй пожалуйста, не нарушай гармонию и симметрию вселенной. Ага, спасибо. На, вот, возьми с полки пирожок. — он сует в руку Борисенко выпеченный вчера пирожок и тот — машинально принимает его. Вертит в руках, не зная, что с ним делать. Виктор ухмыляется. Если ты уже взял пирожок в руку, ты никуда его не денешь, останется только съесть. А дальше подействует магия Глафиры Семеновны, ведь от сдобы — добреют.

Он ищет глазами вдоль шеренги и находит Яну. Она стоит за спинами, во второй шеренге и все равно немного возвышается над всеми. Да, она довольно высокая для своих сверстников, но это только пока. Через некоторое время они сравняются с ней в росте и перегонят. Вот тогда она и уйдет из волейбола, физические параметры не дадут остаться в спорте. Она быстро выросла, но остановилась в росте, в дальнейшем она будет среднего роста, а этого мало для волейбола. Кроме того, у нее заметно вырастет грудь… очень заметно. Что также поставит крест и на прыгучести. Чтобы там не говорили, а лишних шесть, а то и восемь килограмм груди здорово понижают спортивные результаты, хотя повышают внешнюю привлекательность. Именно так он ее и приметил в первый раз, она пришла на первую лекцию в белой водолазке, белый цвет визуально увеличивает… а у нее и так были выдающиеся параметры. Хотя сейчас по ней не скажешь конечно.

— Виктор Борисович! — к нему подскакивает Нарышкина: — все тут! Я проверяла по списку! А еще проверила все ли все взяли с собой! И… только у новенькой купальника нету! Она сказала, что забыла.

— Да? — Виктор смотрит на Яну, та — отводит глаза в сторону. Он знает ее достаточно давно и совершенно точно может сказать, когда она кривит душой. И это даже немного удивительно, с каких пор Яна стала стесняться своего тела? Он помнил, как она, будучи на берегу Байкала на диком пляже — ничтоже сумняшеся стащила с себя верхнюю часть бикини и легла загорать топлес, вызвав скрежет зубовный у всех девушек вокруг и стремительный приток покрасневших аборигенов с круглыми глазами на пляж. Даже несмотря на свой огромный шрам от горячей выхлопной трубы японского спортивного мотоцикла на бедре — она никогда не стеснялась своего тела. Более того — демонстрировала его с откровенным удовольствием, глядя как у ханжей вытягивались лица. Но сейчас ее четырнадцатилетняя аватара — якобы забыла дома купальник. Зачем? Она стесняется своего тела? С другой стороны, оно и понятно — она только вчера в первый день всех тут увидела, познакомилась, чувствует себя не в своей тарелке… хотя опять-таки та Яна, которую он помнил — поступила бы совсем иначе. Может быть он все-таки не в своей реальности, а в альтернативной?

— Ничего страшного. — говорит он вслух: — как говорил Михаил Шолохов в своем романе «Поднятая целина», колхоз — дело добровольное, хочешь иди, а хочешь со стороны смотри. Кто не хочет купаться, тому другое занятие придумаем.

— Как можно не хотеть купаться⁈ — непонимающе смотрит на него Нарышкина Лиза: — жара же, Виктор Борисович! Мы с девчонками решили, что я ей свой запасной отдам.

— У тебя есть запасной? — удивляется Виктор, потом спохватывается. Ну конечно, Лиза — дочка своих родителей, кем бы они у нее ни были. И конечно у нее есть запасной купальник. Тут же ему в голову приходит мысль о том, что раз уж с этим они разобрались сами, то Лиза могла бы и не ставить его в известность. Но зачем-то ей было нужно об этом рассказать. Нарышкина — прирожденная карьеристка и манипуляторша, пусть пока и маленькая. Из кожи вон лезет чтобы очки в глазах преподавателей заработать. Вот и тут — сперва обозначила проблему, озадачив его, а потом — показала, что решила ее. Очко в плюс, дополнительные баллы и очередная грамота на стенку. Но данная эскапада Нарышкиной — вызвала смущение на лице Яны. Судя по всему, она не собиралась щеголять перед всеми в купальнике, вот и соврала что забыла его дома. Если бы она просто сказала, что не собирается купаться, то все бы прошло по-другому. Не собираешься, ну и ладно. Однако теперь, когда Нарышкина выразила желание отдать ей свой запасной купальник — у нее нет выхода. Она уже не может признаться, что соврала и что просто не хочет. Ей придется. Так что Нарышкина сама того не зная — поставила Яну в довольно неудобное положение… хотя может она это сделала нарочно, все-таки у девочек в таком возрасте интуиция работает как часы. Притопить новенькую, чтобы свое место знала — такое тоже возможно. На своем пути вверх Нарышкина Елизавета никого не пощадит.

— Конечно есть! — сияет Елизавета: — канареечного цвета! Папа из-за границы привез, раздельный, такие сейчас в моде! Минималистичные!

— О, ну конечно. — Виктор бросает взгляд на Яну. Минималистичные? Интересно, Лиза все это специально подстроила или все так удачно получилось?

— Опаздываете, Олеша Попович. — подплывает к нему «англичанка», всматривается ему в лицо, наклонив голову набок и прищурившись: — а что это у вас на лбу? Никак ударились вчера? — она наклоняется ближе и вглядывается.

— А, это… — он потирает лоб. Действительно, побаливает, небольшая припухлость имеется от вчерашней баталии с Сергеем Холодковым, сварщиком третьего разряда и по совместительству — ухажером за Светланой, а также объектом воздыханий Марины. Вот уж любовный треугольник… а ведь девочки вместе живут, не поссорились бы. Он вздыхает. В самом деле вчера Светлана сказала, что Сергей этот на самом деле за ней ходит, а так как они всегда вместе, то Марина и перепутала знаки внимания. А может не перепутала. В общем черт ногу сломит в этом их вокально-инструментальном ансамбле под названием «Молодость».

— Не обращайте внимания. — говорит он вслух: — вчера пока пирожки на кухне пек, неудачно ногу подвернул и упал, головой прямо об угол открытой дверцы духовки, представляете?

— Пирожки? — на лице у «англичанки» поднимается бровь.

— С ливером и яйцами. Вот, возьмите. — он тут же всовывает ей в руку пирожок: — в свое время известный антрополог Ардольд Тойнби писал что образ жизни кочевников — это вызов суровой природе степей. Потому что кочевники едят все животное целиком, со внутренностями, которые и содержат все необходимые витамины и минералы, в то время как то же самое филе кролика, например — полностью лишено витамина А. Можно умереть от голода, в то же самое время питаясь мясом досыта, парадокс не правда ли? — он смотрит как «англичанка» поступит с пирожком. К его удивлению, она спокойно откусывает верхушку, пробуя его на вкус. Кивает головой.

— Довольно неплохо. — признает она: — Виктор Борисович, а вы у нас оказывается кулинар.

— У меня черный пояс по кулинарии. Могу убить одной котлетой. — отвечает он: — разве вам не нужно быть со своими?

— У меня старшие классы. — машет она рукой: — у них все в порядке. Нужно только следить чтобы вина с собой не пронесли и не курили за школой. Так что я решила взглянуть как у вас тут дела… хм. — она откусывает еще кусочек от пирожка и прожевывает: — неожиданно неплохо. Вашей маме невеста не нужна, Виктор Борисович? Готовить я не умею, но у меня масса других талантов. — и она оценивающе окидывает его взглядом с ног до головы: — вот только ваш спортивный костюм бы поменять.

— Нормальный спортивный костюм. — обижается Виктор: — что вы все к моему костюму…

— Виктор Борисович! Автобусы идут! — выкрикивает Нарышкина встревая в их разговор: — мы уже все готовы! У нас же свой автобус, да? Отдельно от старшеклассников?

— А вы, как я погляжу пользуетесь популярностью у своей паствы… — приподнимает бровь «англичанка»: — впрочем кто я такая, чтобы судить? When in Rome… do as the romans do, не так ли? Ну все, я пошла к своим. Увидимся на заводе Попович.

— Ну ладно, архаровцы! — поворачивается он к своим: — все готовы? Даже если не готовы — вперед! Штурмовать Комбинат, нести ужас, хаос и разорение и все такое прочее.

— Почему ужас? — встревает вездесущая Нарышкина: — разве мы такие страшные? Среди нас и красивые девочки есть!

— Хорошо. — покладисто кивает Виктор: — все кроме Нарышкиной. Она несет гармонию, радость и свет. Остальные же — не сдерживают свою истинную натуру и несут все, что обычно несут. Не забудьте свои вещи!

В каморке, что за актовым залом

Репетировал школьный ансамбль

Вокально-инструментальный

Под названием «Молодость»

Дождавшись, пока экскурсия подойдет к концу и школьников направят в раздевалки спортивного комплекса, Виктор отозвал Яну в сторону.

— Послушай, ты можешь не ходить. — говорит он: — если тебе не хочется, то я могу сказать, что тебе нельзя в бассейн, ну скажем по медицинским основаниям.

— С-спасибо. — кивает она и косится в сторону раздевалок: — но я, пожалуй, все равно пойду.

— Ну вот и хорошо. — вздыхает он с облегчением. Значит ему показалось, что она стесняется, значит то, что она забыла дома купальник — это действительно случайность, а не умышленная попытка избежать публичного появления в бассейне. В конце концов здесь все еще жутко пуританская публика, наверное, она и не понимает еще чего стесняться.

Яна убегает вместе со всеми остальными девочками, которых ведет за собой «Миледи», как зовут за глаза Маргариту Артуровну. Виктор провожает их взглядом и идет в мужскую раздевалку. Раздевалка при бассейне спортивного комплекса «Заря» радует белой кафельной плиткой на полу и стенах, аккуратными шкафчиками из дсп, покрытыми пластиковыми вставками с номерами на них. Что поразительно — шкафчики не запираются. Замки на них есть, но не используются, просто занимай какой хочешь. В раздевалке уже стоит галдеж, школьники переговариваются между собой, слышен смех и чьи-то возмущенные возгласы. Виктор вздыхает и растаскивает в стороны Лермонтовича и Борисенко.

— Будете бузить — так и останетесь в раздевалке. — предупреждает их он: — пока все будут купаться.

— Он первый начал! — выкрикивает Лермонтович: — он меня обозвал опять!

— Да не обзывал я тебя! — отвечает Борисенко, поправляя рубашку: — просто сказал что ты как улитка тянешься еле-еле…

— Вот он опять обзывается! — Лермонтович дергается, но Виктор держит его за шкирку.

— Значит так. — говорит он: — разбежались по разным углам и чтобы я конфликта больше не видел. В конце концов после школы встретьтесь и разберитесь как мужчины уже. Ну или после бассейна пойдем, я тут видел боксерский ринг, перчатки попросим. Дождетесь до завтра — отведу в зал, дам вам возможность устроить спарринг. А до тех пор — ведите себя тихо, вам понятно? — он легонько встряхнул обоих. Зачинщики беспорядков — угрюмо кивнули. Виктор отпустил их и проследил чтобы эти двое — разошлись в разные стороны. Вот уж нашла коса на камень, подумал он, оба упрямые и сдаваться не хотят, если им не дать выяснить отношения до конца — так и будут друг на друга бычить. Ладно, сегодня или завтра нужно им позволить пар выпустить. Под контролем. Конечно, в их возрасте только и драться, вес небольшой, силы в ударе еще нет, покалечить друг друга они не смогут даже если стараться будут, а синяки, шишки и даже переломы в четырнадцать лет заживают практически мгновенно. Так что — пусть подерутся, это в общем даже полезно, если в формате ритуального поединка — один на один, как и положено.

Убедившись, что и Володя Лермонтович и Борисенко Артур разошлись в разные стороны и заняли шкафчики подальше друг от друга — он открывает дверцу первого попавшегося. Неподалеку от него — переодевается группка старшеклассников, подопечных Альбины Николаевны, они весело хохочут над чем-то.

Виктор быстро переоделся, натянул на ноги обязательные резиновые тапочки-вьетнамки, известные тут как «сланцы» и проследовал к выходу в бассейн по дороге взглянув на себя в зеркало. Критически оценил себя сам. Обычный молодой человек, поджарый, физически развитый. По сравнению с высокими стандартами кино — маловато мышечной массы будет, но все можно нарастить, причем довольно быстро.

Он принял обязательный душ перед входом в бассейн и вышел за дверь. Бассейн встретил его громким шумом, неизбежным в таком большом помещении с металлическим потолком где-то высоко наверху. Школьников уже выстраивал в одну шеренгу инструктор в темно-синих плавках и со свистком на груди.

— Собрались! — выкрикивал он словно сержант перед строем новобранцев: — собрались все вместе! Построились! Чем дольше вы будете возиться, тем меньше у вас времени покупаться останется! Собрались! Все тут? Нет? Эй, малой, сбегай, приведи остальных, пока все тут стоять не будут — никто в воду не будет допущен! — инструктор широко расставил ноги и заложил руки за спину став еще более похожим на армейского сержанта. У него, как и у всех пловцов — была очень хорошая фигура, ярко выраженные мышцы груди и плеч, широкие плечи и сильные ноги. Было видно, что он об этом знает и не без удовольствия демонстрирует себя восхищенным старшеклассницам.

— Здравствуйте. — Виктор подходит к инструктору: — я их учитель. Мои… — он окидывает взглядом толпу: — мои все уже тут.

— Да? Отлично. Меня зовут Владимир, я инструктор и спасатель в бассейне. Запрягли дополнительной сменой. — морщится тот и протягивает ладонь для рукопожатия.

— Меня зовут Виктор. — они жмут друг другу руки. Рукопожатие у Владимира конечно же сильное, приходится немного напрячься, чтобы выдержать такое испытание.

— Я за ними пригляжу. — говорит Владимир: — сегодня дно бассейна подняли, никто не утонет, если баловаться не будут.

— Спасибо. — кивает Виктор. Находит взглядом Яну. Она стоит за спинами других девочек, опустив голову вниз. Стоит тут — значит все нормально, все хорошо, верно же?

— Значит так! — повышает голос инструктор, снова поворачиваясь к стою: — школьники! Слушайте сюда! Сейчас у вас есть один час чтобы покупаться в бассейне. Пока я не буду кристально уверен в том, что вы поняли правила безопасности на воде — никто купаться не пойдет! Сразу после бассейна пойдете на обед, сегодня в честь вашего посещения в столовой будет торт! Но! Кто утонет — тому никакого торта, ясно⁈ — он обводит взглядом хихикающих школьников. Виктор отдает должное его чувствую юмора — если читать скучную лекцию, то никто и слушать не будет, а если вот так — с шуткой подать, это совсем другое дело.

— … никакой борьбы и игры в «а давай Ваську под водой подержим». В воде вообще никто ни с кем не соприкасается! Бассейн большой, пол поднят, можете распределиться по всем дорожкам. Если вы видите, что ваш товарищ нахлебался воды или подозрительно долго находится под водой… — продолжает инструктор, а Виктор — отходит от него в сторону, обходя скучковавшихся школьников по дуге. Останавливается, когда оказывается позади небольшой толпы. Ну так и есть…

Все школьники были похожи в своем выборе, мальчики были в темных-синих плавках одного фасона, а девушки — в сплошных купальниках разных оттенков голубого и розового цветов. Даже неугомонная Нарышкина была в сплошном купальнике, правда с принтом каких-то экзотических цветков и пальм на нем, но все же — в сплошном. В то время как на Яне был тот самый «минималистический канареечного цвета». Раздельный купальник, в свое прозванный «бикини» в честь атолла, где производились ядерные испытания. Раздельный, да еще и «минималистический». Виктор подумал, что в его время такой вот купальник нипочем бы не прозвали «минималистическим», нормальный купальник, это не три веревочки с лоскутками ткани, нет. В таком купальнике вполне можно было бы показаться на пляже что сейчас, что в его время, но… поскольку Яна одна была в раздельном купальнике, то она поневоле приятивала взгляды окружающих. И Виктор даже не мог сказать, что Нарышкина все специально подстроила… скорей всего она действительно взяла два купальника — на всякий случай. Если хватило бы смелости — надела этот. Но смелости не хватило, а тут Баринова, которая свой купальник дома забыла… и в результате он отсюда видел, как покраснели кончики ее ушей. В первый раз в новом коллективе и такой конфуз. Мда… нужно будет с ней потом поговорить…

— Здравствуйте! — к нему подходит человек-колобок. Если бы колобок весил примерно сто двадцать килограмм и состоял почти из одних мускулов, а одет был бы только в красные плавки. Человек-колобок протягивает ему свою ладонь-лопату: — я Нечаев Константин Георгиевич. Вы хотели насчет атлетического зала поговорить? Мне Егор сказал.

— Здравствуйте! Меня зовут Виктор. — с готовностью пожимает протянутую руку он: — да я насчет тренажеров и все такое. У меня сразу несколько вопросов, но самый главный такой — а как можно в ваш атлетический зал записаться? Чтобы посещать?

— Тяжелой атлетикой решили заняться? — Константин Георгиевич окидывает его оценивающим взглядом: — ну никогда не поздно, конечно, но вот олимпийских результатов вряд ли добьетесь.

— Да нет. Я же учитель физической культуры, у меня есть желание повысить качество жизни. И не только свое. Столько людей ходят у которых спина болит, а сформировать мышечный каркас дело полугода… и это не говоря о других болезнях. Увеличение мышечной массы вообще единственный способ борьбы с инсулинорезистентностью.

— Да? — удивляется Константин Георгиевич: — у меня друг с диабетом второго типа, надо бы ему сказать, а то он совсем рукой на себя махнул.

— С диабетом второго типа он вообще из спортзала вылезать не должен. — говорит Виктор: — самый верный способ снизить уровень глюкозы в крови, кроме прямых инъекций инсулина — это увеличение мышечной массы.

— Хм. Вот бы еще ему это объяснить. — хмурится человек-колобок: — а наш зал можете посещать, я вам пропуск выпишу. Нам такие убежденные люди, горящие спортом и атлетикой — нужны. В зал тяжелой атлетики у нас человек пять со всего завода ходит, так что… — он пожимает своими мощными плечами: — никого не стесните. Будем рады. Если еще и с Валерой поговорите, чтобы он тоже начал спортом заниматься, то вообще хорошо будет.

— Конечно поговорю! Диабет второго типа можно полностью излечить. Сочетание физической нагрузки и здорового питания — этого будет достаточно. И… у меня еще вопрос по оборудованию… а где вы тренажеры берете? Я заметил, что у вас в основном скамейки для жима лежа… ну штанги и гири еще.

— Тренажеры нигде не берем. Есть цеха производственно-ремонтной мастерской, они и делают. — отвечает человек-колобок: — а что? Мы же тяжелой атлетикой занимаемся, у нас два упражнения — рывок и толчок. Или вы это про культуристов? У нас таких нет. Был один парень, тоже культуризмом занимался, а потом женился и бросил. Женщины… — он качает головой и вздыхает. Виктор вздыхает в такт. Они — переглядываются. Человек-колобок по имени Константин — хмыкает и хлопает его по плечу. От хлопка Виктор покачивается на месте, едва удержав равновесие.

— Ладно. — говорит он: — приноси чертежи, чего ты там хочешь. Я уже понял, что у тебя глаза не зря горят. Мы и скамейки для жима лежа поставили только когда Женька посоветовал. Ты завтра приходи на проходную, там тебе пропуск дадут, будешь на общих основаниях посещать зал атлетики. А там и с Валерой тебя сведу, авось сумеешь его уговорить.

— Спасибо! — с чувством говорит Виктор и пожимает руку человека-колобка. Как все легко, думает он, вот просто так — попросил и тут же дали. Почему бы и не разрешить человеку ходить в зал тяжелой атлетики в спортивном комплексе при заводе? В его время обязательно выкатили бы ценник, был бы прайс-лист и куча дополнительных услуг. А тут… видят, что глаза горят — пожалуйста.

— Ну ладно, пошел я дальше греться. — доверительно сообщает ему человек-колобок: — у нас тут сауна есть, после тренировки хорошо мышцы расслабляет.

Она стояла и чувствовала, как у нее пылает лицо. Пылали щеки, лоб, нос, даже губы и кончики ушей! Она так хотела избежать этого, так хотела стать незаметной, поэтому она соврала что оставила купальник дома, не хотела, чтобы на нее смотрели вот так. Но… эта девчонка сказала, что взяла два купальника и конечно же дала ей вот такой, в котором все напоказ! Яне хотелось сжаться в комочек и спрятаться в углу, закрыть уши и глаза, чтобы не видеть, как на нее смотрят! Потому что стыдно! Это же все равно что голой стоять перед всеми одноклассниками! Стыд и позор! Она прямо чувствовала эти взгляды — липкие, отвратительные, осуждающие. Презрительные. Словно бы ее в черном дегте вываляли, каждый такой взгляд — как удар плетью наотмашь. Они словно говорили ей — ты страшная, уродливая, ни на что не годная. Да, у других девочек тоже были купальники, но они были скромнее и кроме того — у той же Нарышкиной Лизы была красивая фигура! Конечно, она могла красоваться и в купальнике, и без, а у Яны — никакой фигуры! Да еще и грудь начала расти, ей пришлось сгорбиться, чтобы спрятать… но с таким вот купальником никуда эту проклятую грудь не спрячешь!

Она отступила назад, прячась за спинами. Все смотрели вперед, на инструктора, который объяснял, что нужно делать и чего категорически нельзя, чтобы не потонуть. Так она хоть на какое-то время сможет чувствовать себя в безопасности от этих липких, осуждающих взглядов. Ведь когда на нее смотрели так, она словно бы возвращалась назад, в прежнюю школу, где после того случая — все смотрели на нее именно так.

— Расслабься. — раздается голос рядом и она — вздрагивает. Поднимает голову. Рядом стоит учитель физкультуры, Виктор Борисович. Он не смотрит на нее, он смотрит вперед, поверх голов других школьников, на инструктора по плаванью. Но говорит с ней. Или ей показалось?

— Расслабься. — говорит он и на секунду бросает ей ободряющий взгляд: — даже если ты не умеешь плавать, то пол в бассейне подняли и никто не утонет. Даже если ты будешь очень сильно стараться.

— Я… умею плавать. — говорит она.

— Вот и отлично. — он улыбается ей и снова поворачивается обратно, смотрит на инструктора: — кстати, отличный купальник. Тебе очень идет. Ты в нем прямо красотка.

— А? Ну… — она опускает взгляд вниз. Она — красотка? Такое может быть? Красивых девушек тут много, та же Нарышкина или ее подружка с хвостиком на макушке, старшеклассницы там вообще — высокие и фигуристые, даже не скажешь, что школьницы, как будто уже взрослые женщины. А она… она же знала, что она неказистая. Слишком худая, угловатая, да и лицо у нее не то чтобы эталон красоты. Отец всегда говорил что она «страшненькая как мартышка».

— Пожалуй слишком смелый купальник. — озвучивает ее мысли учитель: — но своей цели ты добилась.

— Своей цели? — недоумевает она.

— Ага. — он поворачивается к ней: — когда инструктаж закончится, все будут смотреть только на тебя. Вызывающе и красиво, могу признать.

— Но… — она хочет выкрикнуть что ей вовсе не хочется, чтобы на нее смотрели! Тем более — так!

— Наша Альбина Николаевна как-то сказала, что в Англии есть такая пословица «даже кошка может смотреть на короля». Если ты королева — то привыкай, на тебя все будут пялится. — продолжает он: — другие возможно и будут этого боятся, но не ты. Ты смелая девочка. Смелая и дерзкая. Вон, сама Лиза Нарышкина несмотря на то, что захватила этот купальник с собой — не решилась его надеть. А ты — решилась. И как результат — все будут смотреть на тебя. Интересный ты человек, Баринова Яна.

— Не люблю свою фамилию! — неожиданно выпаливает она, чувствуя, что начинает успокаиваться. Почему-то разговор с учителем успокаивал ее, словно бы она и не стояла тут в одном бесстыжем купальнике, три клочка ткани и все…

— А зря. — пожимает он плечами: — если это из-за клички, то у меня и вовсе… Попович. Уверен, что скоро сократят до Поп. А у тебя такой простор… Барышня, например. И даже если Барыня — ну так чего? А Барышня так и вовсе комплимент.

— Я так не считаю. — буркает она, складывая руки на груди: — что за комплимент такой!

— Некоторые люди не умеют говорить комплименты. — кивает он: — но воспринимать это нужно именно как комплимент. Я вот например не знал как сказать тебе что ты прекрасно выглядишь в этом купальнике, тебе очень идет. Но это же не комплимент.

— Нет?

— Конечно нет. Комплимент — это где-то лесть. А у меня отражение объективной реальности, Барышня.

— Я не Барышня! — она упрямо трясет своей головой и вдруг обнаруживает, что все школьники уже побежали купаться.

— Ну все, ступай уже плескаться, Барышня. — улыбается ей этот высокий и даже симпатичный мужчина и она чувствует, что ее — отпустило. Уже не так страшно щеголять в этом купальнике, она уже не вздрагивает от каждого взгляда, не чувствует липкого осуждения от окружающих.

— Не называйте меня так! — повторяет она и бежит к бассейну — купаться.

Яна Баринова, новенькая в 8 «А» классе средней школы № 3

— … и вот тут нужно поднять свой стакан с компотом и предложить выпить за нашу советскую девушку, которая не дала возродиться царизму! — закончил шутливый тост Виктор и Альбина Николаевна, или как ее звали за глаза — «англичанка», Мисс Альбина и Мэри Поппинс — фыркает, давится и не выдерживает — хохочет в голос. Риточка, молодой комсорг школы, а также учительница биологии — отворачивается в сторону и стремительно краснеет.

— Какой… неприличный анекдот. — говорит она: — Альбина Николаевна, а вы почему его поощряете? Виктору уже двадцать пять лет, а он до сих пор не в партии. Вот, наверное, потому что непристойности рассказывает!

— Ха-ха-ха! — заливается «англичанка», утирая выступившие от смеха слезы: — ну ты даешь, Вить! Хороший анекдот, я запомню. Такой и в приличном обществе рассказать можно.

— Насчет приличного общества я не уверена. — ворчит Риточка, она же Маргарита Артуровна: — нельзя такие вещи при женщинах рассказывать, Виктор Борисович!

— Постараюсь запомнить, Маргарита Артуровна. — кивает головой Виктор.

— Хотя… анекдот и в самом деле интересный. — признает Маргарита Артуровна: — но такое по радио или телевиденью не покажут. Если вы хотите, чтобы девушки начали обращать на вас внимание — избегайте пошлостей, Виктор.

— По моему опыту все как раз наоборот. — слегка улыбается «англичанка»: — но кто я такая, чтобы судить о том, чего хотят девушки.

— Вот именно! — подхватывает Маргарита Артуровна и хмурится: — Альбина, дорогая, это что — сарказм?

— Это легкая шутка. — уточняет «англичанка»: — хотя в следующий раз я наверное буду говорить это перед тем как пошутить. Чтобы было понятнее.

— Вам бы все шуточки шутить. — обижается Маргарита, вставая из-за стола и взяв свой поднос: — а между прочим первая школа нас по всем параметрам обходит! Пока летняя площадка и все в отпуска уехали у нас есть реальный шанс вперед вырваться! Хотя бы по стенгазетам! А Виктор опять вчера забыл мне статью написать!

— Да написал я! — защищается Виктор: — написал. Вот только не принес. Завтра принесу.

— Завтра крайний срок. — Маргарита удаляется с подносом в сторону окошка с надписью «У нас самообслуживание», прямо под большим плакатом, оповещающим что заводская столовая номер два борется за звание заведения с высокой культурой обслуживания'. Надписи вводят Виктора в когнитивный диссонанс, пока он размышляет, что, если в заведении самообслуживание, значит уровень культуры обслуживания зависит от самих посетителей. Ты же сам себя обслуживаешь. Как же тогда в этой борьбе участвует само заведение? И что такое высокая культура самообслуживания? Это когда сам себе все через «спасибо-пожалуйста» и с улыбкой? Парадокс…

— … Риточка порой бывает слишком увлечена работой. — смотрит вслед комсоргу и учителю биологии «англичанка»: — такая жалость. Она могла бы быть очень даже симпатичной, ей только прическу изменить и очки эти страшные снять. И переодеть.

— А? — отрывается от размышлений о высокой культуре самообслуживания Виктор: — извините, не расслышал.

— Неважно. — кивает Альбина Николаевна: — а ты статью и правда написал? И хватит уже мне «выкать», ты чего?

— Да неудобно как-то. Всегда же на вы и по имени-отчеству. — оправдывается Виктор.

— Это в школе. — отмахивается «англичанка»: — и при учениках. Как там твой заплыв в бассейне прошел? Зря ты туда пошел, ой зря.

— Да нормально все. Почему зря-то? — недоумевает Виктор.

— Слепой ты Вить. Слепой, глухой и даже на ощупь не соображаешь, чего ты там нащупал. — «англичанка» подается чуть вперед: — хотя все вы мужики такие. Намеков не понимаете совсем. Ты что не видишь, как на тебя твоя Нарышкина смотрит? А у девочки родители их больших людей, да и сама она активистка и будущая комсомолка, вот уже в сентябре ее Риточка в ряды примет. Не дай бог случится что…

— Альбина Николаевна!

— Мы ж договорились на «ты». — прищуривается «англичанка»: — что, неудобно о таком говорить? Ты не думай, что все вокруг такие же слепые, Вить. Все всё видят. А ты еще и в плавках в бассейн поперся, Аполлон Колокамской средней школы номер три. И девчонки там в купальниках… у них как раз пубертатный период начался. Опасными дорогами ходишь, товарищ Полищук, ой опасными. Но тебе повезло, у тебя есть старшая коллега, которая все за тебя решит. Защитит и направит в нужную сторону так сказать… чего глаза выпучил? Не слышал, что в прошлом году в пионерском лагере «Зорька» случилось? Слухи стараются замять, но все равно люди говорят…

— «Зорька»? Это же ведомственный летний лагерь, для работников Металлургического Комбината? — вспоминает Виктор: — я слышал, что у них в этом году первой смены в июне не будет, но почему — не знаю. Вроде там зараза какая-то ходила… санэпидемстанция закрывала.

— Эх, Витька. Слушай. — «англичанка» подается вперед, оглядывается по сторонам и облизывает губы, переходя на шепот: — там у начальника лагеря, Николая Васильевича Самсонова — дочка подрабатывала, двадцатилетняя. Студентка из Ленинградского педагогического, на летних каникулах он ее вожатой устроил.

— Но… это же не запрещено? — тоже почему-то переходит на шепот Виктор и со стороны они сейчас смотрятся как два карбонария, плетущих заговор и фронду против буржуазной тирании в средневековой Венеции — склонились друг к другу и говорят шепотом, озираясь по сторонам. Не выйдет из них шпионов… сразу видно, кто тут секретничает.

— Да пусть она хоть сто раз вожатой будет! — закатывает глаза «англичанка»: — только в этом самом Ленинграде научили ее чему-то не тому… и она роман закрутила с воспитанником лагеря…

— Что? Ну да… — Виктор чешет затылок.

— И это еще не все. Повела она как-то раз свой отряд, двенадцать человек в душевую, мыться, а кто-то из них ей и скажи, дескать, «Вероника Николаевна айда с нами, или струсили»…

— Да ну… — сомневается Виктор.

— А она — скинула одежду и с ними в душевую. Как ты понимаешь, они там не мылись…

— Серьезно?

— И чтобы ты понимал, Вить, я не осуждаю эту девочку. Вот захотелось ей страсти отдаться и все тут. Да ради бога, все мы со своими слабостями… но вот с воспитанниками этого делать нельзя. Потому что… — она поднимает палец вверх, снова становясь учительницей в ожидании верного ответа.

— Конечно, это же наказуемо. Уголовный кодекс… — отвечает Виктор и она — качает головой.

— Не в кодексе дело. Если бы все мальчики молчали о том, что с ними вожатая в душе вытворяла — все было бы хорошо. Никакого ущерба никому не нанесено, все довольны. Вот только… ты можешь себе представить, чтобы эти мальчишки о случившемся — промолчали?

— Аааа… — неопределенно протянул Виктор.

— Ни один мальчишка или парень, девчонка или девушка в таком возрасте — нипочем не промолчат о таком. О сексе или любви. Все разболтают и обязательно похвастаются. Через день уже весь лагерь о случившемся знал. Девушку уволили, хорошо хоть заявление писать никто не стал, так что просто уволили. Скандал был до небес, но замяли все сразу же, потому как опять-таки социалистическое соревнование, а тут… кстати, результаты этот отряд самые лучшие показал. Письма потом писали в поддержку Вероники, даже голодовку устраивали… только без толку. — Альбина откидывается на спинку стула и аккуратно промакивает рот бумажной салфеткой: — да и Николаю Васильевичу досталось. На собрании его пропесочили и премии лишили. И уволится по собственному желанию предложили. Вот он и уволился.

— Так вот что там случилось. — понимающе кивнул Виктор: — я не специалист, но если бы у меня в детстве такая вожатая была, я бы на нее молился просто.

— И конечно всем бы разболтал что у тебя с ней такое было. — прищуривается Альбина: — все вы одинаковы. Это сейчас ты можешь теплую водичку на языке удержать, а мальчишки всегда растреплют. И девчонки тоже, кстати. Это я для тебя говорю. Не дай бог что у тебя с Нарышкиной будет — она завтра всем своим подругам расскажет. Без злого умысла, поверь. Просто не удержится. Вот если скажем девочку изнасиловал кто, так вот это как раз может тайной остаться, потому что стыдно и страшно. А вот если что-то по любви и взаимной симпатии случилось — обязательно подружкам расскажет. И как говорил товарищ Броневой в замечательном сериале — «что знают двое — знает свинья». Как это по-немецки — «Was wissen Zwei, wisst Schwein».

— И немецкий тоже? — удивляется Виктор.

— И французский. Все же столичный иняз заканчивала. Вот, направлена в провинцию по квоте, страдать пять лет. Еще два года осталось. — вздыхает «англичанка»: — но не об этом речь. Пока Риточки с нами нет я хотела бы с тобой договориться. Вот смотри, Вить, у тебя уже проблемы с девчонками, а ведь еще и старшие классы есть. Та же Лилечка Мусонова там… в общем решение твоей проблемы лежит через решение моей проблемы.

— У старших коллег, которые «Само Совершенство» — бывают проблемы? — Виктор пока не понимает, чего же именно хочет от него Альбина.

— Старшая коллега я только по статусу. По возрасту я младше тебя. — напоминает ему она: — так что не надо тут. И да, есть проблемы. И такие же как у тебя. И поскольку постольку мы с тобой в одной лодке, то я и подумала, что нам следует объединить усилия. Выступить, так сказать, единым фронтом.

— Погоди, постой… так какие у тебя проблемы? — Виктор перешел на «ты», справедливо полагая что уже можно.

— Какие у меня проблемы? Как ты верно заметил я — само совершенство. — ничуточки не стесняясь Альбина повела плечом: — и это проблема в этом чертовом Мухосранске. Одинокая, красивая, умная, перспективная… еще продолжать? В провинции этой мужики как мотыльки на свет летят со всех сторон прямо. И я еще терпела, когда ко мне завхоз клинья подбивал, как и руководитель музыкального конкурса художественной самодеятельности, но когда стали цветы под дверь подкладывать… — она вздохнула и покачала головой: — и я вижу эти взгляды Вить. Мои старшеклассники на меня тоже так смотрят.

— Ну… так ты и правда красавица и умная. Вон три языка знаешь… чего бы и не… — начинает было Виктор, но она его перебивает, не дав досказать.

— Чего бы не — что⁈ Выйти замуж в этом Мухосранске и остаться тут навсегда? Вершина карьеры — учительница-домохозяйка! Я на инязе училась не для того, чтобы в провинции сгнить! Нет, уж, не позволю такому случиться. Ты же не понимаешь Вить, не понимаешь, да? Ну так я тебе скажу — мне под дверь цветы кладут с записками. Что, думаешь романтично⁈ А то, что в записке на девять слов десять ошибок — это тебе ни о чем не говорит⁈

— Вот какая у тебя проблема. — хмыкает он: — ну да… есть еще вариант что это дикий Тарзан из джунглей, который не до конца выучил русский язык… О! Или таинственный француз, который тоже не выучил правила склонения и ему не дается грамматика… но он — граф Монте Кристо и…

— Вот сейчас как дам по голове. — заявляет Альбина, тяжело дыша: — я ему тут душу открываю, а он ерничает.

— Ну хорошо. — поднимает он руки, сдаваясь: — я понял. Тебя одолевают школьники, эти малолетние Ромео. Но я-то что с этим могу сделать? У меня самого такая же проблема, сама говорила.

— Вот именно. Поэтому я и предлагаю тебе сделать ход конем. Одним разом решить и твои и мои проблемы. Короче, Полищук, давай притворимся, что мы с тобой — любовники.

— Чего⁈

— Да тихо ты! Услышат же! — шипит на него она: — и сядь на место! Слушай, это беспроигрышная схема, как услышат, что я занятая девушка — так все и отстанут. Сейчас у тебя никого нет, твоя как-там-ее тебя бросила, у тебя тоже проблемы.

— Откуда ты знаешь? — в самом деле у Виктора была девушка по имени Анжела, с которой он встретился, едва переехав после института, устроившись работать по квоте. Однако она довольно быстро переключилась на какого-то летчика. Профессия престижная, да и перспективы не то что у школьного учителя физкультуры. Эх… Виктор после такого удара даже во все тяжкие ударился ненадолго — бороденку отрастил и начал было выпивать, но довольно быстро пришел в себя. Организм молодой, сильный, физически развитый, какая к черту депрессия? Так… на койке полежать два дня, себя пожалеть. Однако он искренне что об этом никто не знает… он же отпуск на работе брал.

— Все знают. — закатывает глаза Альбина: — и это подтверждает мой тезис! В этом Мухосранске каждая собака знает кто, где и с кем! Ни ты ни я не можем придумать что у нас уже есть партнеры — это мигом раскусят, только неудобно станет. Ты мне даже не нравишься, я тебе очень нравлюсь — все нормально, я это выдержу. Сходим пару раз на свидания, за ручки подержимся и все… у тебя же с твоими маляршами не серьезно?

— А если серьезно?

— Не крути мне мозги, Полищук. Было бы серьезно, ты бы на танцы с одной ходил, а не с парочкой. И оделся бы уже как следует. — она окидывает его быстрым взглядом: — хотя гардероб тебе все же придется сменить. Вот как ты туфли умудряешься со спортивными штанами носить?

— Нормальные туфли! И чего вы все к ним прицепились… — ворчит Виктор. Альбина — вскидывает брови и наклоняет голову набок.

— Ого! — говорит она: — так значит все-таки у тебя что-то есть с этими своими соседками?

— Да нету у меня с ними ничего. Просто попросили на танцы проводить, чтобы местные не цеплялись.

— Судя по всему все-таки прицепились. — понимающе кивает Альбина: — вон какая шишка на лбу.

— Нет, это на танцах еще и ухажер Светкин оказался. Целый любовный треугольник там, а я совсем сбоку и от всех выхватываю. Вот так. — вздыхает Виктор: — но зато на танцах побывал.

— Вот и отлично. — хлопает ладонью по столу Альбина: — раз у тебя там ничего серьезного, значит начинаем операцию «как избавить одну страдающую девушку от навязчивого внимания аборигенов». Слухи быстро разойдутся, неделя-другая и все… а как найдешь себе девушку нормальную — так мы с тобой официально порвем. Вот прямо на людях я тебе скандал закачу и по морде… — мечтательно зажмуривается «англичанка».

— Странные фетиши у преподавательниц нынче пошли. — ворчит Виктор: — но если ты думаешь, что это поможет той же Нарышкиной мозги на место вставить…

— Конечно поможет. — пожимает плечами Альбина: — у девочек в таком возрасте в голове одни розовые сопли, белая фата, букет роз, коробка с шоколадными конфетами фабрики «Большевик» и марш Мендельсона. Они еще верят в любовь, потому что неиспорченные. Кстати, Полищук, а ты знаешь, что Джульетте было всего тринадцать лет? Твоим всем уже по четырнадцать-пятнадцать, так что… нет повести печальнее на свете.

— В оригинальной новелле Маттео Банделло, которая и легла в основу сюжета Шекспира Ромео было двадцать, а Джульетте восемнадцать. — рассеяно замечает Виктор: — это уже потом Шекспир значительно омолодил персонажей. Кстати, даже название не стал менять, плагиатор, так и выпустил пьесу «Ромео и Джульетта».

— Вот иногда ты такой умный-умный, Полищук. — прищуривается Альбина: — а порой дурак-дураком. Хорошо, что Риточка тебя не слышит. Она комсорг, а ты дурак.

— Это еще почему? — искренне удивляется Виктор: — вот ты язва Альбина. Язва столичная. А еще Мэри Поппинс.

— Почему, почему. Потому. — туманно заявляет «англичанка»: — я это не только для тебя и себя делаю. Всем от этого польза будет. Ладно, Полищук, унесешь мой поднос… что так выпучился? Ухаживать за дамой надо, начнем с этого. Всему тебя учить нужно…

Яна Баринова, новенькая в 8 «А» классе средней школы № 3

Яна Баринова, новенькая в 8 «А» классе средней школы № 3

— Здорово. Меня зовут Максим. — парень, который перегородил ему путь — протягивает ему руку. Виктор без раздумий пожимает ее. Ладонь твердая, рукопожатие сильное, но в меру, новый знакомый не пытается раздавить ему руку, ничего такого.

— Здравствуйте. А я — Виктор. Очень приятно. — говорит Виктор, пожимая руку в ответ.

— Я знаю кто ты. Брат рассказал. — бросает ему парень: — пойдем, отойдем, разговор есть.

— Конечно. — кивает Виктор и с сожалением смотрит на подъезд своего дома. У него в сетке авоське молоко и творог и если с молоком в стеклянной бутылке с зеленой крышечкой из фольги ничего не будет, то творог, завернутый в вощенную бумагу — может и раскиснуть. Впрочем… наверное ненадолго они в сторону отойдут… или…

— Катя! — кричит он, увидев знакомую конопатую молнию в клетчатой юбке: — Кать, подойди пожалуйста.

— Дядь Вить! — конопатое чудо прибегает и встает рядом как вкопанное: — а вы куда? Откуда? А кто это с вами? Знакомый⁈

— Катя, возьми пожалуйста у меня сетку и отнеси домой, в холодильник поставь. — просит ее Виктор: — а я потом тебе леденец куплю.

— Леденец? А когда? Сегодня? Дайте, дайте, дайте! Как не сегодня! Вы же обещали! Завтра слишком поздно будет!

Виктор вздыхает и говорит, что леденец будет завтра, что сегодня он не успел, но обязательно завтра раздобудет. И что авоську нужно ее маме отдать лучше, Глафира Семеновна сама знает куда что положить. И что завтра — обязательно, нет, кляться могилой матери он не будет, его мама пока жива и здорова, но обещает, что обязательно.

Он провожает взглядом конопатую рыжую молнию в клетчатой юбке, которая стремительно уносится в подъезд, унося с собой авоську с двумя бутылками молока и полкило творога. Переводит взгляд на своего нового знакомого.

— Ну так что? Пошли? — спрашивает он у него и тот кивает в ответ. Следуя за Максимом он заворачивает за угол большой трансформаторной будки из красного кирпича. За будкой повсюду раскиданы окурки, стоит смятая жестяная банка из-под краски, много битого бутылочного стекла зеленого цвета. Обычно за будкой толкутся несколько местных алкоголиков, который проводят свои дни в поиске с кем бы сообразить на троих, но сегодня тут пусто.

— Ну? — говорит Максим, остановившись и поворачиваясь к Виктору: — что скажешь?

— На какую-то конкретную тему? — немного теряется Виктор: — или мы просто так поболтать? На самом деле мне есть что сказать практически на любую, но это как минимум невежливо… я бы предложил допустим о засилье буржуазного взгляда на жизнь среди…

— Ты — физрук, который моему брату по шее надавал? — прищуривается Максим: — ты же?

— По шее? Не было такого. За последние… хм, даже не помню когда я кому-то по шее давал. — моргает Виктор: — а кто твой брат?

— Не прикидывайся! Артур Борисенко! — повышает голос Максим.

— Ах, да. Точно. Да, я его за шиворот схватил. И его и второго мальчика тоже, они драку затеяли. По шее не бил, нельзя в таком возрасте по шее бить, там куча кровеносных сосудов проходит, да и позвоночник только вытягиваться начинает, можно повредить чего… — говорит Виктор и делает шаг назад, уходя от удара ногой в голову!

— Ого! — говорит он: — неожиданно. Но очень травматично. А если бы я голову не убрал? Так же можно человеку сотрясение мозга сделать.

— Ты что издеваешься? А ну — вставай и дерись! — Максим встает в боевую стойку, слегка поведя головой в сторону и присев. Одну руку выставляет вперед, на ней оттопырен мизинец и большой палец. На второй руке, ближе к груди — оттопырены уже три пальца — указательный, большой и мизинец. Как будто он поклонник хэви метал рока ну или «козу» Бафомета показывает. И тут в голове у Виктора щелкает — он вспоминает, где видел и такие пальцы врастопырку и это вот движение головой и плечами, когда встаешь в стойку. «Выход Дракона», ну конечно же! Знаменитый фильм с Брюсом Ли, который мотивировал миллионы поклонников по всему миру начать заниматься боевыми искусствами! Секундочку, думает он, а ведь кто-то же говорил, что у Артура Борисенко старший брат — каратист. Получается, это именно он?

Виктор еще раз бросил быстрый взгляд на старшего брата Артура. Конечно можно было бы решить этот конфликт по-разному. В конце концов убежать и вызвать милицию, спрятаться дома. Или шагнуть вперед и отвлечь его внимание, пройти в ноги, бросить на землю и неторопливо, подконтрольно, не давая себя ударить — выйти на удушающий. Самый простой и контролируемый исход, панчеры мало что могут сделать в партере, пытаются ударить, конечно, но когда вы возитесь на земле ударить сильно можно только в одном случае — если ты сверху. Однако все эти способы решения конфликта не решат самого главного и Максим, старший брат Артура Борисенко — так и останется ему врагом. Чтобы на самом деле глубоко уладить конфликт ритуальный поединок должен быть по правилам вызывающей стороны… то есть в данном случае — Максима.

— Хорошо. — говорит Виктор и расстегивает мастерку: — какие правила?

— Лежачего не бьем. Кто сдался, тот проиграл. Вырубили или не можешь продолжать — проиграл. Только кулаки, никаких ножей или кастетов. — коротко перечисляет Максим и Виктор кивает в ответ. Судя по всему, опыт уличных боев у Максима богатый, вон и свод правил наизусть знает. И не удивился вопросу. Что же, это уже шаг вперед.

— Идет. — Виктор снимает мастерку и едва удерживается от того, чтобы бросить ее на землю как это делает Брюс Ли в конце фильма, стягивая с себя разорванную майку. Это Брюс Ли себе такое позволить может, у него этих маек вагон, наверное, а у него эта мастерка последняя, гэдээровская. Замарает так что не отстирать и все. Где другую искать? Так что он аккуратно вешает ее на деревянный забор рядом с будкой и вертит шеей в стороны, разминаясь. Согревает запястья и голеностопы. Ловит хмурый взгляд Максима и улыбается в ответ.

— Все, все, заканчиваю. — говорит Виктор, поднимая руки: — просто интересно. Ты же каратист? Какая школа? Киокушинкай? Ашихара? Фудокан? Сейдо-каратэ?

— Школа Тигра и Дракона! — и Максим легко меняет ноги, перебрасывая вес вперед и назад, будто танцует. Виктор только бровь поднимает. Нет такой школы. Значит не каратэ. Одно из ответвлений ушу? Ну… тут он не так уж и много знает, кроме шаолиньского ушу и ушу-саньда, ах да еще же Вин Чун! Стиль Юной Весны, практикуемый мастером Ип и изучаемый самим Брюсом Ли. Как там сказала Альбина Николаевна — wheninRome… doastheromansdo, не так ли? Будучи в Риме — поступай как римлянин.

Виктор меняет стойку, если раньше он держал сжатые кулаки у головы, в классической стойке советского бокса, то теперь… он выпрямляет корпус, разворачивая плечи так, чтобы стоять прямо, чуть приседает, выставив левую ногу вперед и перенеся вес тела на правую, позади. Его руки… они раскрываются в ладони, пальцы выпрямлены по отношению к противнику, обе ладони находятся на одной линии, левая чуть впереди, а правая ближе к груди. Глаза смотрят на противника спокойно и твердо. Стойка мастера Ип Мана.

Глаза Максима слегка округляются, но он справляется с собой и снова нахмуривается, медленно скрадывая расстояние между ними. Виктор следит за его приближением. Стойка Ип Мана и вся школа Юной Весны просто прекрасны в отражении прямых ударов… и ужасны, если твой противник — боксер. У Юной Весны нет защиты против хука или апперкота, в школе Юной Весны бойцы держат корпус и голову прямо, а если ты всегда знаешь где находится голова противника, то попасть в нее намного проще. В бою с хорошим боксером, если вычесть из уравнения удары ногами, то попасть ему в голову довольно сложно. Бывает, что невозможно. Есть и свои хитрости в этом, тем не менее стиль Вин Чун не для ринга, это стиль для поединка накоротке, схватке с возможным применением оружие — ножей-бабочек, которые так легко ложатся на движения Вин Чун. Однако против боксера советской школы, если речь идет о ритуальном поединке… Виктор никогда бы не выбрал ни этот стиль ни эту стойку. Однако сейчас против него стоял парень, который увлекался каратэ в восьмидесятых, а эти ребята делали все, чтобы не быть похожими на боксеров. Они отрицали хук и возводили в абсолют тцуки — прямой удар кулаком или шуто — удар ребром ладони. Они очень много работали ногами — маваши гери, ура маваши гери, уширо гери, йоко гери… и предпочитали прямые блоки уклонам. И если старший брат Артура такой же каратист — то и вести бой будет именно так. И школа Юной Весны была создана как раз для того, чтобы противостоять прямым ударам.

Максим подшагивает вперед и снова наносит удар в голову ногой, но на этот раз Виктор не уклоняется и не уходит назад, он наоборот — шагает вперед, контролируя колено накладкой ладони и оказываясь совсем рядом! Отводит в сторону поспешный выпад кулаком правой руки и обозначает удар кулаком, остановив руку у самого лица. Максим — отпрыгивает назад, его лицо багровеет. Он — разминает шею и взмахивает руками. Бросается в атаку, на этот раз — прямой кулаком в лицо. Удар слишком быстрый, чтобы его блокировать, но это Виктору и не нужно. Он убирает голову чуть в сторону и ловит руку Максима на возвратном движении, положив ладонь на предплечье и чуть отжимая его вниз. Его правая нога идет вперед, стойка санчин, «песочные часы», в ближнем бою защита и одновременно — устойчивость. Левая рука ложится на вторую руку, не давая Максиму атаковать и… все. С того момента, как ладони Виктора лежат на предплечьях противника — он может даже закрыть глаза — все равно он будет чувствовать каждое движение. И не даст себя ударить. Принцип Вин Чун — «липкие руки», твои ладони как будто прилипают к предплечьям противника, повторяя каждое его движение, а на самом деле — направляя их. Он пытается ударить в лицо — легкое нажатие на предплечье и удар уходит в сторону и… чуть вниз. Противник вынужден тратить силы, преодолевая сопротивление, он словно находится в липком киселе, каждый его удар — предсказуем и замедлен, контролируем… а если он пытается действовать резко и непредсказуемо, то… Виктор перехватывает предплечье захватом и чуть-чуть — дергает на себя. Когда человек теряет равновесие — он не может ударить… все его заботы в этот момент о том, как восстановить равновесие. Рывок, толчок и вот уже старший брат Артура Борисенко — теряет равновесие и взмахивает руками, падая. Виктор едва успевает его подхватить, там же бетон и стекло, битое повсюду, изгваздается весь и порежется еще…

— … как ты это сделал⁈ — Максим уставился на него требовательным взглядом серьезных глаз: — что это такое? А… повторить сможешь? — он высвобождает руку и снова становится в стойку. Но на этот раз Виктор не чувствует исходящей от него враждебности, он словно на спарринге, на татами или за канатами ринга стоит.

— Бью прямой правой. — предупреждает его Максим и вместе с ударом — делает шаг, проводя ногой полукруг, выверенный оо-тцуки, удар и шаг одноименной ногой. Виктор снова ловит руку на возврате, кладет ладонь на предплечье, предсказуемо перехватывает вторую и дергает на себя коротким рывком. На этот раз Максим удерживается на ногах, но Виктор добавляет еще рывок и толчок и… снова удерживает его от падения.

— Что это за школа⁈ — в глазах у Максима загорается огонь истинного адепта боевых искусств: — я никогда такого не видел! Как это у тебя получается⁈ А если я — вот так?

— То я — вот так. А потом вот так. И… вот отсюда я тебя бросил бы. Спиной на бетон.

— Круто! Покажи, как ты это делаешь!

— Это называется шихо-нагэ, бросок на четыре стороны… потому что когда ты контролируешь противника в предплечье и локте, ты можешь выбирать куда и как его бросить. Обычный бросок из дзюдо не имеет такой избирательности… а тут прямо делай что хочешь. Вот, смотри… — Виктор перехватывает руку Максима и ведет ее по дуге вниз: — а затем вот так, проносишь ее вот тут и разворачиваешься всем телом. Видишь?

— Если так бросить, то можно и руку сломать!

— Можно. Можно сустав из суставной сумки выдернуть и перекрутить. А можно — аккуратно так на попу посадить, без травм и драм. Вот.

— А как ты руками? Что это за блоки такие — ладонями?

— Это и не блоки в общем. Это техника «липкие руки» из Вин Чун.

— Стиль Брюса Ли! — если раньше в глазах Максима пылал огонь, то тут разгорелось целое пламя. Интересно, подумал Виктор, судя по всему парень как минимум его ровесник, ему лет двадцать пять, а то и больше, а так по Брюсу Ли фанатеет. Хотя… это ж восьмидесятые, тут все по-другому. И еще, народ в это время неискушенный, искренне верит, что можно как Брюс Ли ногами махать и все проблемы решатся сами собой… хотя в жизни обычно именно с этого все проблемы и начинались.

— Слушай… ты в общем не обессудь за пацана моего. — тянется в затылок рукой Максим и яростно его чешет, отводя глаза в сторону: — если за дело ему надавал, так и правильно! Я вообще тебе разрешение даю его буцкать, если что. Будет выламываться — скажешь, что я разрешил, нечего ему из себя умника строить.

— Ээ… ну я вообще-то против физического насилия в отношении детей, но учту. — обещает Виктор, представляя себе лицо Артура, когда он ему такое заявит.

— А я сам… ну ребят иногда тренирую, понимаешь. У нас вроде как кружок по интересам… слушай, а научи вот этому, а? — загорается Максим: — Вин Чун же! Стиль самого Брюса Ли!

— Ну… вообще-то Брюс Ли создал джеткундо, Путь Опережающего Кулака, а Вин Чун он учил в юности, у мастера Ип. — поправляет его Виктор.

— А ты и джеткундо знаешь⁈ — в глазах у Максима вспыхнул совсем уж демонический огонь и Виктор на всякий случай сделал шаг назад.

— Не то чтобы знаю… — сказал он: — читал книгу, общие принципы усвоил, да и некоторые приемы тоже. Джеткундо это же и не стиль в общем, скорее принцип. Там вроде как каждый под себя сам все разрабатывает, с учетом строения тела, особенностей психики и социальной среды…

— Охренеть. — говорит Максим: — слушай, Вить, не в падлу, научи, а? Вот чего тебе стоит? А я тебе… ну хочешь денег заплачу? Или вещичек достану, у меня знакомый матрос дальнего плаванья есть, у него всегда можно найти что-нибудь! Слушай, а могу с девчонками классными познакомить, ты только научи!

— Эээ… — говорит Виктор: — да я сам не то чтобы умею…

— Вот что умеешь — тому и научи! — твердо говорит Максим: — чего ты ломаешься! А я еще парней приведу, деньгами скинемся!

— Ну уж нет. — упирается Виктор, вспомнив про статью Уголовного Кодекса РСФСР «за обучение каратэ». А тут — как говорится, группой лиц по предварительному сговору с целью извлечения прибыли… посадят как пить дать.

— Нет так и нет. — покладисто соглашается с ним Максим: — не надо никого нам. Только мы вдвоем — учитель и ученик. Ну как Брюс Ли и Ип Ман! Научи!

— … это когда вот так, принимаешь удар ногой снизу, мае-гери ке-аге… вот так, на внешнюю сторону предплечья! Не гедан-барай, а с поворотом корпуса! Это мастерский блок, в свое время меня во Владике научили, когда там секцию каратэ еще не разогнали. — говорит и говорит Максим, он показывает что-то, размахивая руками и время от времени Виктору приходится напоминать ему что у него в руках маленький ножик, предназначенный для чистки картошки. За это время Маским уже успел рассказать что поступал в Тихоокенаское высшее мореходное училище во Владивостоке (мореходку, как назвал он ее сам), что был комиссован по состоянию здоровья и в армию не взяли, хотя должны были потом во флот определить, что там, во «Владике» он начал ходить в секцию каратэ, а потом ее разогнали, потому что закон приняли и запретили каратэ преподавать. Но он — многому там научился и теперь своим пацанам тоже в подвале помогает… все же лучше, чем водку пить и курить всякую дрянь. Государство должно помогать спортсменам, а оно — палки в колеса ставит. А у них — двадцать парней и все крепкие, никто не курит и не пьет, все спортом занимаются. Подвал в многоэтажке от мусора очистили и ремонт сделали, даже старые маты выпросили в ДЮСШ, теперь занимаются. По фотокопиям с самоучителя и тому, чему самого Максима во Владике научили, а тренер у них был — настоящий черный пояс! Матрос дальнего плаванья, в посольстве работал, ну там и научили. В Токио. Ногой мог кирпич разбить! И вообще, показывал, как все. Вот, например…

— … принцип «твердым по мягкому и мягким по твердому», как и завещал Масутацу Ояма! Вот, если эдак выставить костяшку, то получается «руито-кеи», или по-японски — голова демона! — показывает Максим, выдвигая среднюю костяшку и сжимая кулак: — видишь? Правда на голову похоже.

— Ты не отвлекайся. — говорит Виктор: — картошку чисти, а то мы с тобой без ужина останемся.

— Да кому нужна эта картошка! Пошли ко мне, у меня ужин готовый есть! — отвечает Максим, снова хватаясь за нож и грязную картофелину: — у меня мама поваром работает в заводской столовой, дома всегда готовые котлеты. Давай я и тебе принесу?

— Дядя Витя, а дядя Витя! — на кухне появляется конопатое чудо по имени Катя: — а это кто? Он теперь с нами жить будет? А тетя Самира сегодня опять плакала! И Алтынгуль тоже плакала. Говорит, что пулгджох! А Зурабишвили в театр ушли! А сегодня мне леденцы будут?

— Совсем джох? — произносит вслух Виктор: — а ведь месяц только начался. А это — дядя Максим, он старший брат моего ученика.

— А мама говорит что он непутевый! — радостно доносит Катька до мнения широкой общественности: — Нурдин этот. Потому и пулгджох! Дядь Вить! А этот — путевый? А то у нас места нет, разве что к Батору его подселять, а Батор опять с синяком пришел. Мама говорит, что он Казанова. А что такое Казанова? Это потому что — он казан большой купил?

— А ну хватит к людям приставать, стрекоза! — на кухне появляется тетя Глаша и окидывает фронт работ взглядом: — Витька, никак решил картошку пожарить? Чего же к девчонкам не зайдешь, они ж тебя приглашали?

— Так приглашали меня одного, а у меня гость. — кивает Виктор на Максима: — старший брат моего ученика, зовут Максим.

— Здравствуйте! — Максим откладывает нож и встает, кланяется, словно в фильмах про загадочную Азию: — приятно познакомиться.

— А это — Глафира Семеновна, душа и сердце нашей коммунального общежития для молодых специалистов. — представляет ее Виктор: — от ее зоркого глаза не укрыться во тьме ночной, при свете дня… информационный центр почище чем ТАСС.

— Очень приятно. — кивает Максим и снова садится. Берет в руки нож и очередную грязную картофелину. Смотрит на нее с сомнением.

— Если с нее всю грязь стряхнуть, то веса раза в два меньше будет. — говорит он: — ОБХСС на торгашей нет.

— Ты пока чисти картошку, а я лук почищу и порежу. Сперва нужно чтобы лук карамелизовался и…

— Вить, а ты на чем жарить собрался? — спрашивает тетя Глаша, открывая общий холодильник.

— Да на маргарине, у меня кусочек остался. — говорит Виктор: — масла то растительного нет. Ни растительного, ни сливочного. В магазине говорят, что в следующий четверг завезут, но, наверное, опять с утра, а я с утра в школе буду.

— У меня вот… кусочек сала есть. На… пожаришь себе картошку, не дело когда мужик на маргарине сидит. Да и гость у тебя… вон какой здоровый, наверное, и аппетит соответствующий.

— Говорил я тебе, пошли ко мне домой! — добавляет Максим: — у меня дома все есть! Давай я тебе завтра масла принесу.

— Неудобно к тебе домой идти. Ты же с мамой живешь…

— Это она со мной живет! Я просто… ну не определился пока. Самое главное сейчас — это тренировки! — и Максим выбрасывает кулак вверх: — время не трать даром, молод ты или стар! И научись ударом отвечать на удар! Пусть крепче булатной стали станет твоя рука! Чтоб зря враги уповали на мощь стального клинка!

— А он у тебя еще и поэт. — кивает тетя Глаша, положив кусок сала перед Виктором: — вот. Нарежешь, растопишь — будет вкусно, а еще шкварки получаться. Пальчики оближешь.

— А давайте и вы с нами, Глафира Семеновна? — предлагает Виктор: — картошки у меня много, правда она мелкая, но ничего. Максим у нас сторонник постоянных тренировок, а чистка картофеля укрепляет связки кисти и пальцев, это так необходимо для ударов «рука-копье» и захватов «лапа тигра».

— Да? — Максим тут же отбрасывает дочищенную картошку и выбирает другую, помельче: — не знал! Так вот как ты тренировался! Постоянная тренировка! Иди сюда, картошка!

— Я уже поужинала с Катькой. — отвечает тетя Глаша: — да и стирка у меня. Давай в следующий раз. — она кладет свою крепкую руку ему на плечо: — не засиживайся, завтра работа с утра. Время позднее.

— И не говорите, Глафира Семеновна. — вздыхает Виктор. Тетя Глаша забирает неугомонную Катьку и уходит с кухни. Обычно вечером на коммунальной кухне не протолкнуться, но это длится недолго. Они с Максимом засиделись на улице, обсуждая единоборства и приемы, фильмы и Брюса Ли с Джеки Чаном, так что даже стемнело. И когда у Виктора заурчало в животе — было уже почти одиннадцать. Быстро приготовить картошку, попить чаю и лечь спать — вот и все планы на остаток вечера… или верней — остаток ночи. Виктор споро порезал сало на тонкие ломтики, включил газ и поставил тяжелую, чугунную сковороду на огонь, отрегулировал пламя и принялся нарезать очищенный лук полукольцами.

— Чтобы глаза не щипало — нужно нож в холодной воде намочить. — советует Светлана от дверей: — Витька, а ты чего к нам не заглянул? У нас на ужин плов был, такой вкусный-вкусный. Мы в своей столовой на объекте взяли, у нас повар из Ташкента. Я тете Глаше говорила.

— А у меня гость, вот и постеснялся в гости заходить. Света, познакомься — это Максим. Максим — это Света. Максим — старший брат одного из моих учеников. А Светлана — нимфа коммунального общежития номер десять.

— Надеюсь, что номер относился к общежитию. — прищуривается Светлана, присаживаясь к столу и глядя на то, как Максим чистит картошку: — и ты не имел в виду, что я — десятая по счету нимфа в твоем черном сердце, Полищук!

— Как можно… — обижается Виктор: — в моем сердце ты всегда номер один! Вернее — сперва мама, потом — коммунистическая партия Советского Союза, потом заветы двадцать седьмого съезда ЦК КПСС, потом пятилетка, а уже потом…

— Вот скотина. — беззлобно ударяет его в плечо Светлана: — а ведь я поверила что я у тебя в сердце номер один. Но куда мне с мамой конкурировать…

— Светка, ну где ты! — в кухню врывается Марина: — ой, Вить, привет! Светка, где у тебя кассеты с ЭйСи ДиСи? У меня Наташка на работе просила дать послушать…

— В шкафчике, том что синий. Сразу внизу, слева. — отвечает Светлана: — а к Витьке парень пришел. Максимом зовут. Смотри какой красавчик. Максим — это Марина, она не замужем и в активном поиске.

— Светка! Ты чего⁈ Дура! — машет на нее руками Марина и поворачивается к остолбеневшему Максиму: — меня Мариной зовут! Не обращай на нее внимания.

— А… ээ… у меня девушка есть. — невпопад отвечает Максим.

— Дура ты Светка! — говорит Марина и убегает, спрятав лицо в ладонях.

— Врешь же. — уверенно говорит Светлана, глядя на парня: — была бы у тебя девушка, ты бы на кухне с Витькой не сидел бы.

— Была. — тут же поправляется Максим: — но мне больше не нужно. Я посвятил себя спорту. А все эти ваши женские штучки мне без надобности, что я не знаю, что ли как все бывает?

— Ну-ка, ну-ка. Интересно, и как это все бывает? — Светлана подается вперед, и Виктор замечает, что тонкое ситцевое платье у нее на груди от этого движения натягивается, четко обозначая ее грудь. Сглатывает комок в горле и отворачивается. Нельзя, Виктор, думает он про себя, вот никак нельзя. Светлана девушка серьезная, туда только с серьезными намерениями… а так — только отношения испортишь.

— Су гайнышь керак! — на кухню вбегает Самира в своем вечном цветастом халатике: — Светочка! Алтынгуль юундым!

— Конечно поставлю. — кивает Светлана: — сейчас воду вскипячу, ты давай свою бутылочку сюда. — она забирает из рук у Самиры бутылочку и резиновые соски и тут же ставит на плиту небольшую кастрюльку.

— Спасибо, Светочка! — Самира тут же убегает, а откуда-то из коридора раздается крик младенца.

— Все-таки молочная кухня у нас из рук вон плохо работает. — ворчит Светлана, положив бутылочку и соски в кастрюлю с водой: — а вообще все эти вещи кипятят только с первым ребенком, а потом… здоровее будет если соску с пола подберет. Принцесса Алтынгуль первый ребенок, вот потому Самира так с ней носится. У меня вон, шестеро братьев и сестер, а я — старшая. И никто не болел… то есть болели конечно, но то если скажем там на санках катались и под машину попали или с гаража прыгали и ногу сломали…

— Серьезно? Под машину? Все в порядке с твоими братьями?

— Под машину сестра попала. При рождении нас было двенадцать, а потом осталось шесть. Остальных мы съели. Чистый дарвинизм, выживает сильнейший. — серьезно сказала Светлана, увеличивая огонь под кастрюлькой.

— Света, ты хотя бы предупреждай, когда шутишь. — говорит Виктор, прекратив нарезать лук. Поднимает доску и становится рядом с ней: — а то Максим возьмет и поверит, что такая красивая девушка — каннибал. — одним движением ножа он сбрасывает нарезанный лук в сковороду. Раздается громкое шипение, Светлана отпрыгивает с ойканьем и попадает прямо ему в руки, он едва нож успевает обратным хватом взять.

— Извини. — говорит он и накрывает сковороду крышкой: — нужно было сразу сказать, что сейчас шипеть будет.

— Отпусти меня, Полищук. — девушка убирает его руки, впрочем, делает это не грубо, а скорее мягко: — распустил свои… грабли. Привык там у себя в школе старшеклассниц мацать за всякие места…

— Витька не такой! — подает голос Максим: — он спортсмен!

— Здравия желаю! — в кухонную дверь протискивается мужчина в милицейском кителе и в фуражке, при виде которого Максим тут же напрягается, даже слегка привстает с места.

— Гоги Барамович! — приветствует соседа Виктор: — а где Наташа? Как в театр сходили?

— Театр — это мой друг томление разума и суета сует, панимаешь! — слово «панимаешь!» Гоги произносит с нарочитым грузинским акцентом, делая такой жест, будто ввинчивает вверх указательный палец — штопором: — но лишь одно может меня примирить с Грибоедовым — это стопка коньяка с ломтиком лимона в театральном буфете. Тут вся соль в том, чтобы не дожидаться антракта и… Светочка, привет! А гдэ Марина? Вас Батор искал!

— Проходу от него нет! — вздыхает Светлана: — добрый вечер, Гоги Барамович. Может хоть вы ему скажете что я не заинтересована в сердечных отношениях прямо сейчас?

— Нэт, это уж увольте, гражданочка. — Гоги проходит на кухню и сует свой нос в сковородку, втягивая аромат жаренного лука на сале: — В сердечных делах советская милиция полномочий не имеет. А имел бы — так я бы первым делом свою Наташку арестовал!

— Чего⁈ — на кухне появляется тургеневская девушка с русой косой через плечо, она упирает руки в бока: — что ты там сказал, Зурабишвили?

— Я говорю, что если бы советская милиция имэла полномочия в делах сердечных, то я бы первым дэлом тебя арэстовал, дорогая! Потому что нэльзя такой красивой быть! Украла сердце бедного джигита — это же преступление!

— Ну… если так… — девушка сразу теряется и даже как-то меньше в размерах становится: — вот умеешь ты меня умаслить, Зурабишвили… все, хватит тут людям мешать, пошли спать. Время позднее, завтра всем на работу.

В коридоре слышен далекий крик младенца. Гоги — поднимает крышку кастрюли и ворочает своими усами над кипящей водой с бутылочкой и двумя резиновыми сосками.

— Опять пуглджох? — роняет он: — а где Нурдин этот?

— Да кто ж его знает? — пожимает плечами Виктор: — наверное снова в карты с дружками играет, а Самира одна с ребеноком и пуглджох.

— Эээ… чени ди да мотхр шишевицэ… — качает головой Гоги и достает из кармана бумажник, вынимает пять рублей одной купюрой и кладет на стол: — Свет, нэ в службу, а в дружбу — это от меня, да. И когда же этот Нурдин наиграется…

— Кстати, — Виктор полез в карман и вынул оттуда смятую купюру: — да, давайте как в прошлый раз, типа касса взаимопомощи нашего общежития.

— А у нас с Маринкой пока денег нет, заплата только на следующей неделе. — грустит Светлана, собирая деньги и пряча их в карман: — но я передам Самире. Ребенку кушать нужно, а этот Нурдин…

— Чени ди да мотхр шишевицэ этот Нурдин. — выражает свое мнение Гоги: — его бы в камеру на пятнадцать суток, да Самиру жалко.

— А… у меня только рубль есть. Вот. — говорит Максим и протягивает купюру Светлане: — возьмите.

— Ты ж не из нашего общежития. — хмыкает Светлана, но купюру забирает: — ладно, значит чуть больше будет. Кашу маслом не испортишь.

— Алтынгуль сегодня такая голосистая. — Наташа дергает Гоги за рукав: — ну, пойдем уже! Разве не хочешь… — и она встает на цыпочки и что-то шепчет ему на ухо. Гоги расплывается в улыбке. Наташа — краснеет и стремительно убегает с кухни. Гоги — оглаживает усы и подбоченивается.

— Я бы с вами еще остался, посидел. — говорит он: — но… обстоятельства. Гхм… обстоятельства.

— Иди уже. — машет на него Светлана: — знаем мы какие у вас с Наташкой обстоятельства. Мало нам тут младенцев в коммуналке. Имей в виду, Гоги, я с твоим нянчится не намерена! У меня вся жизнь так прошла! Никакой личной жизни, одна общественная! Это как в анекдоте про партийное собрание!

— Каком же? — останавливается в дверях Гоги.

— А это когда партийное собрание после работы на заводе и женщины такие — у нас дети, их нужно кормить. Председатель разрешает, мол у кого дети — пусть идут домой. Ну они собираются и уходят и тут председатель — Петрова! А ты куда? У тебя же детей нет! А она ему и говорит — так если я с вами буду так сидеть у меня никогда их не будет!

— Вах, какой песси-мисси… месси… пессимистический взгляд на вещи! — всплёскивает руками Гоги: — у тебя на кухне два красавца вон сидят, выбирай любого! Только не этого, который Борисенко… а ты Борисенко — прекращай уже драться, ты что, маленький? В третий раз не отпустим тебя, дело заведем, будешь знать.

— Да я что… — разводит руками Максим.

— И… это. — Гоги оглядывается по сторонам и извлекает из-за пазухи плоскую флягу: — тут чача еще осталась. По пятьдесят грам на рыло, не больше, чтобы спать хорошо. Витька — потом флягу верни, понял?

— Как не понять. — Виктор уважительно принимает флягу из рук Гоги: — а ты чего? Посиди с нами?

— У меня обстоятельства, слышал же… — на лице у Гоги заиграла улыбка: — род Зурабишвили сам собой не продолжится!

— Наверное я все же за Маринкой схожу. — говорит Светлана: — а то обидится чего доброго…

Уже много позже, когда Виктор сидел у себя комнате за маленьким столом с включенной настольной лампой и, высунув от усердия язык, выводил пером буквы — в дверь поскреблись.

— Открыто! — громко прошептал он в сторону двери, не отрываясь от своего занятия. Все-таки время позднее и кричать, учитывая тонкие стенки-перегородки в коммуналке — было бы невежливо. Еще всех перебудишь…

— А я смотрю у тебя свет под дверью. — прозвучал сзади голос: — и чего не спишь?

— А? — он поднимает голову и поворачивается. Светлана. В белой ночнушке и с цилиндриками бигудей на голове. На ногах — коричневые тапочки стандартного класса «ни шагу назад», из мягкого плюша. Стоит над ним и зевает, прикрывая рот ладошкой.

— Да меня комсорг в школе попросила помочь со статьей в стенгазету. Написать что-то про физическую культуру. Вот я и пишу. — отвечает он, едва сдерживая зевоту, все же вид зевающего человек чрезвычайно заразителен, тут же челюсти сводить начинает.

— Хм? — девушка наклоняется над столом изучая бумагу и на Виктора веет сладковатым запахом ванили. Уютный, мягкий и сладкий запах. Он сглатывает. И так «пятьдесят грамм» от Гоги Зурабишвили расслабили, а тут еще и Светка со своими запахом, а еще она так близко стоит, что он на своем лице чувствует теплоту, исходящую от ее тела.

— … да у тебя тут историческое исследование, а не статья. — насмешливо тянет она: — ты откуда это все выкопал? Энциклопедию в библиотеке взял почитать?

— Знания, Светлана Анатольевна не пропьешь. — Виктор стучит указательным пальцем себя по виску: — знания они всегда с тобой. Думаете, что учитель физкультуры это просто много физического здоровья и свисток с секундомером? Как бы ни так! Между спортом и умственной деятельностью существует прямая корреляция! И кстати, а ты то почему не спишь?

— Воды встала попить, а то в комнате жара. Открывай форточку, не открывай — все равно жара. Да и Маринка храпит. — пожимает плечами Светлана: — как бульдозер просто. У нас на стройке есть один такой — хррр-так-так-так! Хрррр-так-так-так! — передразнивает она строительную технику.

— Не выспишься. Время почти два часа. Уже и не завтра вставать, а сегодня. — кивает на часы Виктор: — ступай уже спать.

— Все равно уже не высплюсь. — машет она рукой: — а все Зурабишвили со своей чачой, пятьдесят грамм ему… вот кому-то после такой дозы спать охота, а у меня наоборот весь сон отшибло. Я пока у тебя посижу, а то Маринка своим храпом мне точно спать не даст. — она садится на кровать, благо комната у Виктора крошечная и для того, чтобы на кровать сесть не нужно никуда от стола отступать — вот просто колени согни и все. Уже на кровати. Небольшой деревянный стол, на котором стояли книги и настольная лампа, накрытый клеенкой, стул, кровать и неработающий холодильник вместо шкафа — вот и вся мебель в его комнате.

— Конечно сиди, коли охота. — Виктор переходит на «окающий» диалект сибиряков: — токмо дело ли чтобы красна девица в гостях у не такого уж и доброго молодца ночью да с телесами своими зело лепыми да персями упругими… и… — он зевает. Зевает отчаянно, едва не вывернув себе челюсть.

— Ну да, ну да… — скептически отзывается Светлана с кровати, сбросив тапочки и поджимая под себя ноги: — толку от тебя, Витька как от мужчины, если ты вон так зеваешь. Знаешь же что у нас на стройке одна экскаваторщица когда яму под фундамент копала — ковшом что-то зацепила. И — дзынь такой! Глядь, а там — хрустальный… — она зевает и прикрывается рукой: — хрустальный гроб! А в гробу лежит принц! Красивыыыый — глаз не оторвать. Ну, Зинка не будь дурой, сказки то читала, с высшим образованием девка, да еще и квалификация экскаваторщика пятого разряда, так что знает как в таких случаях поступать нужно. Разбила она крышку гроба и поцеловала принца взасос… то есть сперва, наверное, хотела искусственное дыхание сделать изо рта в рот, а потом увлеклась. Принц тут… — Светлана ерзает на кровати, садится по турецки и опирается спиной на стену, устраиваясь поудобнее. Еще раз зевнула.

— Принц тут глаза и открыл. — продолжила она.

— Угу. — отозвался Виктор невпопад, прописывая строки «… тем самым физическая культура является важной и неотъемлемой частью воспитания советского человека, правильного формирования тела и ума, а также верного мировоззрения в эпоху развитого социализма, отвечающего всем вызовам этого нелегкого времени.»

— Открыл значит принц глаза и увидел нашу Зинку-экскаваторщицу. А она девка справная, говорят от груди может колесную пару выжать на раз. Ну так вот… увидел значит ее принц и говорит, мол красна девица, ты меня оживила своим поцелуем, а я — принц такого-то царства. И в награду за твое деяние я исполню любые три твои желания. Тут значит Зина потупилась, покраснела, ножкой так по земле в сторону — шкряб-шкряб. И говорит, тихонько так — а, можно, говорит, одно желание, но три раза? — тут Светлана делает кинематографическую паузу. Виктор поднимает голову от своего ватмана.

— Ну… и на третьем разе принц скончался. — печально говорит она и поднимает воображаемую чашу вверх: — так выпьем за наших советских женщин, которые не дали возродиться царизму!

— Неугомонная ты, Светка. — качает головой Виктор: — это, однако, ты кого-то откопала и тут же до смерти заездила. Время два часа ночи.

— Зануда ты Витька. — отвечает девушка, растягиваясь на кровати и зевая во весь рот: — лучше бы Маринке помог. Видишь, страдает девка.

— А я чего? — удивляется Виктор, аккуратно выводя «… гармония между телом и духом является еще одним тезисом материалистической диалектики, применяемой на практике. Внедряемой там, где социализм и диалектика стирают рамки и границы между городом и деревней, между мужчиной и женщиной, а также, как мы понимаем теперь — между телом и разумом. Цитируя Владимира Ильича Ленина 'мускулистый кулак масс…»

— Ты же видел что ее Холодок обижает? Ей бы нормального парня…

— И где я ей парня возьму в два часа ночи? — Виктор на секунду отрывается от ватмана: — да еще и нормального? Я вот сам — не нормальный. Был бы нормальный — не сидел за газетой, а это еще и общественная нагрузка. Толку никакого.

— Ну не… у вас комсорг в школе — женщина же? — Светлана закладывает руки за голову и смотрит в потолок: — значит к ней подбиваешь клинья. Кобель ты Полищук.

— Маргарита Артуровна и в самом деле женщина. Даже скорее девушка. Но она совершенно точно не моем вкусе. — Виктор снова склоняется над ватманом: — и она слишком серьезная. Она больше занята работой, общественной нагрузкой и чем бы то ни было. Не помню, чтобы у нее был молодой человек или чтобы она на свидания с кем-нибудь ходила. Но вот, например «англичанка» у нас в школе очень даже красивая. И языки знает. Но она на меня и не глянет, хотя недавно интересную историю предложила, говорит, а давай сделаем вид что мы встречаемся. Представляешь? Оказывается, у нее проблемы из-за того, что красивая, молодая и одинокая. Пристают. Ну то есть не просто так, «девушка давайте познакомимся», а именно вот до упора. То есть она им говорит, что она не заинтересована в отношениях, а ей не верят. Вот как может молодая девка да не хотеть замуж? Такие дела. Нет, я, конечно, помогу, но вот ситуация интересная.

— Дурак ты Полищук… — сонно бормочет с кровати Светлана: — как есть дурак. Захомутает она тебя, пикнуть не успеешь.

— Еще раз, кто она и кто я. Если говорить в каких-нибудь средневековых реалиях, то я вроде как младший сын захудалого барона из провинции, а она — герцогиня из царствующего дома. Не по Сеньке шапка. Ну и кроме того, никаких чувств я к ней не испытываю. Хотя да, она красивая. И умная. И чувство юмора у нее есть.

— Пикнуть не успеешь как будешь в загсе стоять. Единственное что радует — заставит она тебя нормальный костюм купить, а твой дурацкий — выкинуть. Ты уж на свадьбу пригласи, Полищук. Единственное что может тебя спасти — это если она передумает. Найдет себе кого-нибудь еще. Эх, ни черта вы в бабах не понимаете… хотя и бабы ни черта в мужиках не понимают. Вот, например Самира — и чего она от своего Нурдина не уйдет, говно же а не мужик. Пьет, играет в карты, деньги проигрывает, ее иногда поколачивает…

— А куда ей идти? — спрашивает Виктор, закончив свою писанину и отложив перо в сторону. Несколько раз сжал и разжал пальцы, разминая кисть, потер запястье и поморщился. Все-таки не так уж часто ему приходилось столько писать.

— Она же из традиционного общества. Да, Советский Узбекистан и все такое, но в далеких аулах они до сих пор как при царе Горохе жили, так и живут. Вон, «Кавказскую Пленницу» смотрела наверное… выкуп за невесту и все дела. Куда она пойдет? Она же работать сейчас не сможет, с ребёнком-то…

— Уж с голоду помереть не дали бы… — говорит Светлана: — скинулись бы всей квартирой, помогли бы. И так она практически не на свои деньги живет, Нурдин все равно все в карты проигрывает или пропивает. Дал бы ты ему в морду, а, Вить? Вот с размаху так… и… — ее голос звучит все тише.

— В морду оно конечно можно. В морду — дело нехитрое. — Виктор еще раз осмотрел ватман и остался недоволен трудом рук своих. Как будто чего-то не хватало. Немного подумав, он взял перо и стал рисовать вензеля по краям ватмана. Эдакий стиль барокко…

— Только толку от того, что я ему в морду. Я ему — а он ей. Потом снова я ему, но уже побольше, а тут уже Гоги Барановичу, сержанту милиции вмешиваться придется. А я ему еще флягу не вернул. Кстати, там еще чача осталась… может тебя для сна выпить? А то ты так до утра промаешься… — он заканчивает особо мудрёный вензель и немного отстраняется. Вот теперь ватман выгляди солидно. И сама статья тоже.

— С другой стороны я тебя, конечно, понимаю. Алкоголь — яд. — говорит он, аккуратно промокая ватман промокашкой, чтобы чернила не расплылись: — а тебе завтра, то есть сегодня — уже на работу идти. И… — он зевает во весь рот, рискуя вывихнуть челюсть. Ладно, думает он, завтра сверну ватман и в школу принесу, пока пусть полежит на столе вот так.

— Вот и все. Я закончил. Ступай к себе спать. — говорит он, поднимая голову. Некоторое время смотрит на то, как Светлана — тихонько сопит у него на кровати. Вздыхает. Чешет себе голову. С одной стороны — как тут будить, человек только заснул, а с другой — ему тоже спать нужно.

— Ты уж извиняй, Светлана Анатольевна, но… в тесноте да не в обиде… — ворчит он себе под нос: — хорошо хоть койка полуторная… да и ты не такая большая…

— Тиип! Тииип! Тииип! С добрым утром! В эфире радиостанция «Маяк!» — бодро возвестил поставленный голос диктора за стеной: — начинаем утреннюю зарядку! Вначале — ходьба на месте. Встаньте прямо, голову не опускать, плечи слегка назад, вдохните — шагом марш! Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре! Прямее держим спину, товарищи!

— О господи, дайте поспать уже со своим проклятым радио! — пробормотал кто-то совсем рядом и Виктор вдруг понял, что у него на животе лежит что-то мягкое, а вокруг шеи обвиваются чьи-то руки.

— Встаньте прямо, ноги на ширине плеч, подбородок выше! Махи ногами! И раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре! — за стеной заплакал ребенок.

— Когда-нибудь я высплюсь вообще? — голос звучит совсем рядом и Виктор — поворачивает голову. Ровно для того, чтобы встретиться с мутным и сонным взглядом Светланы. У нее на голове творится черте-что, вчерашние бигуди наполовину спали и кудрявые локоны закрывали ей половину лица. А еще Виктор наконец понял, что за мягкая тяжесть была у него на животе. Светлана спала, закинув на него ногу. Как мило. Правда мочевой пузырь едва ли не лопается… но все равно мило.

— Полищук? — сонно поинтересовалась Светлана: — а ты какого черта в моей постели забыл? Хоть бы на свидание сперва сводил, бестолочь.

— У меня в общем тот же вопрос. Правда в отличие от тебя я знаю на него ответ. — вздыхает Виктор. Светлана вскакивает и оглядывается вокруг.

— Так это не сон. — констатирует она и хватается за голову: — Полищук! Мы с тобой не? Ну… не?

— Не, не, не! — тут же успокаивает ее Виктор: — ты просто заснула тут и все. И я заснул. Не стал будить, вставать же рано.

— Ой, мамочки! Стыдобища какая! — Светлана спрыгивает с кровати и быстро находит свои тапочки: — Полищук, чтобы никому не слова! Маринке расскажешь — убью! И…

— Витька! Светка пропала! — дверь распахивается и в комнату влетает Марина, уже одетая в синюю спецовку: — где она… Ой! — она останавливается как вкопанная и у нее округляются глаза: — Светка, ты…

— Это не то, о чем ты подумала! — тут же оправдывается Светлана: — ничего не было! Скажи, Витька!

— Не было! — кивает Виктор: — я газету рисовал, а она заснула. Вот и все.

— Витька и Светка… — Марина качает головой. У нее совершенно круглые глаза и когда она вот так качает головой — она становится похожей на детскую игрушку, неваляшку, с такими же круглыми глазами. И качается она так же, как неваляшка — из стороны в сторону.

— Ты чего, Марин? Да не было ничего! Я же говорю!

— Может мы перенесем эту увлекательную дискуссию на вечер? — осторожно предлагает Виктор, вставая: — а то мне на работу пора…

— Ему на работу пора… а он вчера со Светкой… — тихо говорит Марина и складывает ладони вместе: — вот так…

— Не так! Маринка, ну-ка прекрати! Сюда смотри! Не было ничего! — краснеет Светлана: — случайно все произошло! И вообще это ты виновата!

— Я⁈

— Конечно ты! Ты храпишь громко!

— Доброе утро, Виктор. Доброе утро Светлана. Доброе утро Марина. — здоровается с ними Леопольд Велемирович: — кого нужно поздравить с началом семейной жизни?

— Витька! А я тебя другом считал! Как ты мог! — в дверной проем заглядывает Батор: — я же говорил что Светка — моя!

— В самом деле, Вить, ты хотя бы дверь закрывал, если семейную сцену устраиваешь… — укоризненно качает головой Гоги: — вот что за люди, ей-богу…

— Ай, да пошли вы все! — взрывается Светлана и решительно уходит, громко топая ногами. Все расступаются давая ей пройти. Виктор — натягивает штаны и поднимает голову. Смотрит на всех.

— Что? — говорит он.

— Это было предсказуемо. — говорит Леопольд Велемирович: — молодость такая молодость. Вот я помню во флоте служил, так как-то раз довелось прикомандированным на рыбзавод быть. А там — триста пятьдесят женщин и двое мужиков, представляете? Сложно пришлось… однако выдержал…

— Ты бы ширинку застегнул, Вить. — доверительно сообщает ему Гоги: — и флягу верни, она у меня памятная. Подарок. Знал бы что вас с моей чачи так развезет, что втроем проснетесь…

— А я тут вообще не при чем! — приходит в себя Марина: — я только зашла!

— Не, Витька, все, не друг ты мне больше. — добавляет Батор: — вот как ты мог… за моей спиной… таких девчонок, да еще и двоих сразу!

— Вы что — оглохли все что ли⁈ Я только зашла!

— Виктор Борисович, вечерком партейку в шахматы? А то больно насыщенная у вас личная жизнь стала…

— И… раз, два, три, четыре! — считает он, следя за тем, чтобы все взмахивали руками в такт счету: — и раз, два, три, четыре! Все, закончили. Руки на бедра, вращение туловищем по кругу. И раз, два, три, четыре… и раз, два, три, четыре! И… эээ… — он едва сдерживает зевок. Все же не выспался, сперва этот Максим и его Брюс Ли, мастерские блоки, смертельная техника дим-мак, тайное искусство тибетских монахов и всемирный заговор против мастеров единоборств, вот в СССР даже каратэ запретили! Наверняка это заговор! И вот они вдвоем сперва на улице допоздна говорили, а потом на кухню пошли, картошку жарить, тетя Глаша дала сала, Гоги Баранович расщедрился на фляжку с чачой, а Светлана с Мариной сами на огонек зашли. Да и потом… он до двух ночи рисовал эту статью для стенгазеты… а еще и Светка пришла. И с утра рано вставать.

Он прикрывает рот ладонью и зевает, прерывая счет. Кто-то в переднем рядом машинально повторяет его жест.

— … и раз-два, три-четыре! — продолжает он, окидывая взглядом всех своих подопечных. Сегодня почему-то и Яна Баринова и Лиза Нарышкина вместе со своей подругой Инной Коломиец — встали в задних рядах. При этом от его взгляда не укрылось то, что Яна и Инна были бледные и с кругами под глазами. А вот Лиза вообще в темных очках в школу пришла.

— Все, закончили разминку. — говорит он: — разбились на команды. Мальчики на две большие, будете играть в футбол… — он пережидает крики восторга и продолжает: — а девочки — играете в волейбол, команды по пять человек, у нас две площадки, играем по очереди. Играем хорошо, стараемся, буде делать отбор в школьную команду на соревнования.

— Какие еще соревнования? — удивляются сзади: — летние каникулы же!

— Соревнования будут осенью, но готовится нужно заранее! — поднимает палец он: — Лермонтович! На тебе ключ, сгоняй в кладовую за мячами. Один футбольный возьми и три волейбольных, давай мухой, одна нога тут другая там.

— Уже убежал, Виктор Борисович! — рыжий паренек уносится к школе, а Виктор оглядывает своих подопечных. Мальчики сгрудились толпой, там сейчас идет процесс формирования команд. По обычной схеме — капитаны команд или заводилы — выбирают к себе в команду по одному. Виктор только головой покачал, эдакая система рейтинга, сразу же понимаешь на каком месте ты находишься — выбрали в числе первых, или если сам выбираешь — значит возглавляешь местный топ-десять. Но уж если выбирают в самом конце, значит в обществе уже сложился не самый лицеприятный консенсус относительно твоего умения играть в футбол. Именно в футбол, прочие заслуги сейчас в счет не шли. Никого не волнует, что ты замечательный ученик или там подающий надежды юный конструктор в кружке авиамоделирования, что умеешь стихи декламировать или там на турнике двадцать раз подтягиваться… не умеешь толком в футбол играть — значит и выберут тебя последним. Так что процесс разделения парней на две футбольные команды был довольно волнительным и эмоциональным, сразу же поднялся шум и гам, кто-то махал руками и возмущался, кто-то смеялся…

У девочек этот же процесс проходил не в пример тише и организованней — девочки уже разбились на группки и в отличие от мальчиков критерии для зачисления в команду тут не имели ничего общего со спортивными достижениями. Девочки просто собирались кучками со своими подругами, вот и все. Сперва у Виктора нехорошо екнуло в солнечном сплетении, он только сейчас понял, что поставил Яну в неудобное положение, у нее и подруг-то пока нет, она может оказаться одна, как тот толстый мальчик, которого выберут последним. Но, к его удивлению Яна, тотчас оказалась в компании Лизы Нарышкиной и ее подруги Инны Коломиец. Вместе с ними была еще одна девочка, чьего имени он сейчас никак не мог вспомнить, худощавая и невысокая, с короткой прической. Фамилию ее он помнил — Терехова. Имя… имя нужно будет в журнале посмотреть. Что интересно, все четверо выглядели не выспавшимися и помятыми… неужто гуляли вместе ночью? Да ну, бред, подумал Виктор, им же по четырнадцать лет, какие к черту гулянки в таком возрасте.

Прибежал Лермонтович и у него тут же забрали мяч и пропнули его на футбольное поле. Мальчишки тут же побежали за мячом. Волейбольные мячи распределились по девичьим командам. Девочки повернулись к нему и он — кивнул. Все-таки сильно отличаются мальчики и девочки, первые уже убежали и уже мяч гоняют, а девочкам сперва разрешение нужно… и получилось у них три команды по пять и четверо с Нарышкиной во главе.

— Пока играйте без счета, разминайтесь, — говорит Виктор и подносит свисток ко рту. Издает короткую трель. Две команды уже заняли свое место на площадке и высокая девушка в синей футболке — подпрыгивает и лупит по мячу с звонким звуком. Подача в прыжке! Виктор останавливается и изучает высокую девушку. Это Ростовцева Зинаида, память реципиента не выдает ему ничего необычного, но сейчас он видел подачу в прыжке! Такую вот подачу не каждый взрослый умеет делать, тут нужно все рассчитать и выдать «волну», подгадав и прыжок и подбрасывание мяча в воздух и замах рукой и самое главное — как следует прицелится…

Виктор провожает мяч взглядом. К его огорчению, тот вылетает за пределы площадки, ну конечно. Никто с другой стороны и среагировать не успел.

— Зинка выпендрежница! — кричат из другой команды: — играй нормально, а то сама за мячом будешь бегать!

— Все, все! — кричит Ростовцева в ответ, поднимая руку: — больше не буду! Разминка же!

Тем временем от команды отделяется невысокая девочка, которая бежит за укатившимся мячом. Виктор смотрит ей вслед. Мысленно он уже вносит Ростовцеву в команду по волейболу. Да, она не попала, но сама по себе подача сделана очень хорошо. То ли естественный талант у девушки, то ли тренировалась уже. Да не попала, ну и что. Попадать научим. А вот «волна», которую она выдала — этому научить намного сложнее. Кстати, думает он, оглянувшись на «команду Нарышкиной», четверых девчонок, которые уселись на скамейки и о чем-то тихо переговариваются, кстати, в моем прошлом Яна играла в волейбол за школу… а тут она даже интереса не показывает, почему бы? С одной стороны понятно, что это прошлое от того прошлого как минимум фактом его реинкарнации или попаданства в учителя физкультуры отличается, а с другой — с чего он взял? Вот если он сейчас подойдет и такой «Здравствуй Яна, я на самом деле ни черта не Виктор Борисович Полищук, а вовсе даже из будущего и мы с тобой будем жутко влюблены в друг друга, а потом ты от рака умрешь»… даже в этом случае не факт что прошлое течет по рельсам как паровоз из пункта А в пункт Б. Она же ему не рассказывала, что «у меня в школе был физрук, так он с ума сошел однажды, представляешь!»… может быть это как из того пророчества в Макбет, что бы ты не делал — наоборот исполняешь пророчество и все тут. Думаешь, что «Никто из тех, кто женщиной рождён, не повредит Макбету», а потом выясняется, что твой враг не рожден, а кесарево сделали. Хранители судеб, джинны и всяческие Кассандры обожают вот такие штучки — сделать так, чтобы человек сам себя завел в задницу жизни а потом еще и удивился бы — да как так⁈

Еще раз бросив взгляд на «скамейку запасных» он увидел что немного в стороне от девочек сидит мальчик в очках. Насколько Виктор помнил, его звали Михаил Сапронов. Он подошел к мальчику и остановился рядом.

— А ты чего в футбол не играешь? — спросил он: — болит что-то?

— У меня освобождение от физкультуры, Виктор Борисович. — говорит мальчишка, поправляя очки: — а вы знаете, что полная аэродинамическая сила — это интеграл от давления вокруг контура профиля крыла?

— Да? — моргает Виктор: — скажите пожалуйста…

— Это еще Жуковский в своей теореме вывел. Величина подъемной силы пропорциональная плотности среды, скорости потока и циркуляции скорости потока. Вот я и вывел в своей конструкции стреловидное крыло, согласно формуле, все рассчитал, вот, у меня тут все записано! — паренек вынул откуда-то смятую тетрадь и открыл ее: — вот у меня все написано! Смотрите, Виктор Борисович, можно построить огромный летающий лайнер и вывести его в стратосферу, сделав так, чтобы он никогда не спускался на землю, а пассажиров и грузы туда отправлять ракетами, представляете? Советский летающий город! То-то у капиталистов в Америке лица вытянутся…

— Э… это да. — говорит Виктор, представляя себе вытянувшиеся лица американских капиталистов. Он оглянулся по сторонам. Парни уже вовсю гоняли мяч на поле, кто-то уже валялся на траве, держась за коленку, но на него не обращали внимания и чуть полежав, незадачливый футболист — все же встает и прихрамывая присоединяется к игре. Девочки играют в волейбол, а Зина Ростовцева еще раз повторяет свою пушечную подачу в прыжке, еще раз не попадает туда куда нужно, а попадает в невысокую девчонку с косичками, которая издает возмущенный писк. Виктор приглядывается к ситуации, но мяч попал в плечо, так что вроде ничего страшного. Девочка с косичками встает на ноги и возмущается говоря что она предупреждала и что она за мячом не побежит и вообще, Зинка ты же обещала!

Зина разводит руками и бежит за отскочившим мячом. Виктор думает о том, что нужно бы потом проверить девочку с косичками, мало ли чего… синяк-то точно будет, Зина бьет по мячу со всей дури.

— … но это только начало! Эпоха освоения стратосферы не за горами. На самом деле в верхних слоях атмосферы аэродинамика плоскостей конвертолета меняется на… — продолжает тем временем говорить мальчик в очках, тыча пальцем в свою тетрадку.

— А почему у тебя освобождение от физкультуры? — осторожно спрашивает Виктор: — в чем дело?

— У меня болезнь Оскуд-Шляттера! — горды выпрямляется паренек: — очень ужасная и страшная! Я не могу двигаться!

— Да? — Виктор с сомнением осмотрел мальчика: — как на мой взгляд ты весьма энергичен. Ладно, спрошу у школьной медсестры что это такое.

— Вы лучше послушайте что именно происходит в стратосфере, когда ковертоплан…

— Извини, Миша, но я немного занят. Ты вот освобожден от физкультуры, а я нет.

— А я могу вам потом все рассказать! И про подводные лодки! И про атомные крейсера с пузырьковой броней!

— Обязательно. — Виктор малодушно ретируется, встав со скамейки и подойдя к четверке Нарышкиной.

— Какое доброе утро, девочки, а? — ободряюще произнес он, садясь с ними рядом: — а вот я вчера не выспался. Совсем. Вижу вы тоже не выспались?

— Виктор Борисович! — Лиза Нарышкина улыбается, но улыбка у нее выходит так себе. Слабая улыбка. Все четверо — бледные и глаза прячут.

— День как день. — ворчит Инна Коломиец: — Виктор Борисович… мне что-то дурно. Я пойду в туалет. — она встает, придерживаясь за плечо Лизы.

— Я с тобой! — встает и худенькая Терехова? — я тоже себя не очень чувствую… — и эти двое уходят, а Виктор остается, моргая глазами. Пока Инна вставала, он успел увидеть несколько… синяков? Нет, таких синяков на шее не бывает, совершенно точно это засосы! Так вот что произошло вчера ночью! Эти четверо собрались вместе и провели ночь с какими-то парнями! Судя по всему — еще и выпили! Так, спокойно, Полищук, спокойно, кто ты этим девочкам и какое имеешь право нотации читать? Или тем более переживать? Вне школы они имеют право хоть на голове стоять, а встречи мальчиков с девочками в таком возрасте — это нормально. Конечно, если с точки зрения ханжеской подходить, то ни-ни до восемнадцати, а еще лучше — до свадьбы. Но уж он-то сам себя помнил в эти годы. И если честно — в двенадцать лет тоже помнил. Разница была только в том, что мальчик четырнадцати лет никому не интересен, женское внимание нужно еще заслужить, а вот наоборот — симпатичные девушки четырнадцати лет будут популярны у парней от четырнадцати и до двадцати лет включительно, а то и больше. Нужно с ними поговорить на тему межполовых отношений? Он попытался вспомнить что Яночка говорила про свое отрочество и раннюю сексуальную жизнь и только зажмурился. Яночка бывала очень откровенна и в юности набралась… всякого опыта. Может быть вот сейчас она как раз и набирается этого самого опыта? Имеет ли он право мешать ей? В том числе благодаря тому, что она была такой открытой и весьма продвинутой в плане секса — они и познакомились. Но вот сейчас — разве ему не стоит поговорить с ней насчет того, что девочке завести себе парня и заняться с ним сексом — это просто расслабиться. Это парню нужно стараться. Потому и стоит сперва подумать, а уже потом…

Он бросает быстрый взгляд на Яну. Она сидит и смотрит прямо на Зину Ростовцеву, которая покачивает волейбольный мяч на ладони, готовясь к подаче. Противницы распределяются по площадке, напуганные ее серьезным настроем. На шее у Яны — выделяются три отчетливых засоса. Виктор думает о том, что может быть он уже опоздал. Хотя лучше поздно чем никогда, в этом возрасте очень многое происходит потому, что любопытно, а не потому, что хочется. Если рассказать, как все происходит и куда ведет, если подойти к этому как к уроку — без излишнего морализаторства, без осуждения и с увлекательными историями — то может ему и удастся что-то заложить ей в голову. Потому что уж очень рискованные эксперименты у нее в юности были… он поймал себя на том, что ему неприятна мысль о парне, который всю ночь ставил Яне засосы на шее… и только ли на шее? Нет, такие мысли следует гнать прочь, кто он ей? Просто учитель физкультуры и всего лишь. Он никакого права ее ревновать не имеет. И… он перевел взгляд на Лизу Нарышкину. Так и есть — у нее тоже засосы на шее. Ладно, вот у него есть и повод, он не будет говорить с Яной, он поговорит с Лизой, как бы случайно. А Яна просто рядом сидит.

— Хм. Теперь вижу почему вы девчата не выспались. — небрежно замечает он, закладывая руки за голову и потягиваясь: — бурная ночь, а? Лиза у тебя шикарные засосы на шее.

— Что⁈ Виктор Борисович! — Лиза тотчас застёгивает молнию на своей мастерке и погружается в нее по самые глаза.

— Да ладно тебе. — говорит он. Говорит как и положено взрослому — спокойно и уверено: — бывает. В твоем возрасте и я бывало…

— Правда⁈ — Лиза подается вперед: — а… вы никому не скажете?

— Никому. В конце концов я твой учитель и мой долг — учить. В том числе и жизни. Видишь ли, заполучить мужское внимание для девушки как правило довольно легко и…

— Неправда! — говорит Лиза: — неправда! Вот сколько не старайся, а не обращают на меня внимания! Вот как не старайся, что не говори, что не надевай! Неправда! Наверное я — некрасивая. И ненужная.

— Что за настроение такое с утра? Лиза? — конечно, думает Виктор, ну конечно. Вчера эти четверо где-то общались с парнями своего возраста или старше. Выпили, целовались, а то и чего еще сделали, конечно, с утра они чувствуют себя ужасно. И не понимают, что это от недосыпа и похмелья… думают, что это муки совести. Хотя и муки совести наверное тут присутствуют, как же советское воспитание, а у меня четверо учениц все в засосах с утра, как будто героини хентай манги «ночная оргия со школьницами»… Так что им нужно помочь. Для начала показать, что он не осуждает и что всякое бывает. А уже потом он постарается не допустить следующего раза, как минимум, чтобы все происходило на трезвую голову и полным осознанием. И волеизъявлением. Кстати, Яночка же не рассказывала как именно она лишилась девственности… неужели это вчера произошло?

— Кхм. — откашливается он: — что за глупости! Ты Лиза, очень умная и красивая девушка, да за тобой же по школе ребята табунами ходят! Все видят какая ты. Если бы я был твоего возраста то непременно влюбился бы. Так что держи хвост пистолетом, все у тебя будет хорошо.

— Правда⁈ — Нарышкина расцветает прямо на глазах, она даже свои темные очки снимает: — это… это правда, Виктор Борисович⁈

— Истинная правда, Лиза. Ты у нас красотка и в твой личной жизни все наладится. А если кто-то не видит какая ты — то он слепой дурак. И возможно тебе не стоит тратить на него время.

— Ну уж нет. — подбирается Нарышкина: — я заставлю его увидеть какая я!

— Вот! Отличный настрой. — Виктор поворачивается к Яне: — а ты чего такая смурная? Не хочешь в волейбол играть?

— Я… наверное тоже пойду… к девочкам. — говорит Яна и уходит в сторону школы. Виктор смотрит ей вслед. Нужно с ней поговорить, думает он, но как?

— Виктор Борисович! — говорит Нарышкина: — а чего это на нас с вами так пристально «англичанка» смотрит?

Глава 201

Виктор обвел взглядом оставшихся. После окончания площадки в классе остались пятеро, как он и рассчитывал. Лиза Нарышкина являлась социальным клеем своей группы и куда бы она не пошла — пойдут и эти трое. Инна Коломиец, высокая девушка, занимается легкой атлетикой, прическа с хвостиком, густые каштановые волосы, слегка заостренные черты лица и сильные, длинные ноги. Со стороны даже можно сказать, что Инна почти из одних ног состоит, вот просто одни длинные и красивые ноги, а сверху — хвостик каштановых волос. И это умело подчеркивает — носит довольно короткую теннисную юбку, которая взметается веером, едва лишь она повернется в сторону. Инна и Лиза — всегда вместе, лучшие подружки, на переменах всегда шепчутся о чем-то и хихикают. Вместе с ними — Терехова Оксана. А вот Оксана совсем не спортивная девушка, худенькая, даже слишком худенькая. Если ее сейчас взвесить — наверняка дефицит массы обнаружится. Она не голодает, нет, но и особого аппетита у нее нет. Виктор видел, что она и суп оставляет и котлету целиком, только пюре ест. Что не дело, организму нужен белок, особенно в таком вот возрасте. И наконец Яна Баринова, она среднего роста, но для ее возраста у нее уже обозначилась грудь… второй размер, едва ли не третий. Для девочки — уже очень много, что вызывает неминуемые взгляды и осуждение. Как будто она что-то может с этим сделать.

Пятой в этой компании сидит Зина Ростовцева, она немного выше, чем даже Инна Коломиец, выше, но ноги у нее не так развиты. Тем не менее если тут и есть кандидат в профессиональные спортсмены, так это она. Выигрыш в генетической лотерее, высокая, стройная, жилистая. Двигается уверенно и плавно, в глазах застыла смешинка и вызов.

— Я решил, что создам секцию для физического развития. Для начала выровняем нашу волейбольную команду… да кого там — просто создадим ее. — говорит он оставшимся девочкам: — а то сейчас у нас нет ничего. Однако наша подготовка будет отличаться от обычной и… Оксана? Что-то хочешь сказать? — обращает он внимание на Терехову, которая упорно тянет руку вверх.

— Виктор Борисович! — встает она с места: — если тут в названии секции есть слово «физическая», то я сразу хочу предупредить что это не для меня. Вы же видите… — она опускает взгляд и разводит руками, словно бы демонстрируя свое худенькое тельце.

— Говорят, что есть люди, которые по капле воды могут представить себе океаны и всю жизнь в них. — отвечает он: — я не такой. Но как твой учитель, я — вижу потенциал. Вижу двух людей — тебя сейчас и такую тебя, какой ты можешь стать. У тебя есть потенциал.

— Извините, Виктор Борисович, но… как-то не сильно верится. — грустно улыбается Оксана Терехова: — вон посмотрите на Зину или на Инну, вот кто атлеты, у них уже все есть. А меня соплей перешибить можно.

— Знаешь что? Я не собираюсь с тобой спорить. — говорит он: — тут все просто. Кто из нас двоих учитель, а? Давай так — просто походи с нами хотя бы неделю и если не будет никаких результатов, то я съем свою шляпу. Ну или куплю тебе килограмм мороженного. В кафе свожу за свой счет. Ээ… дам Ян Вайсса почитать, «Дом в тысячу этажей».

— Точно дадите? — девочка вперилась в него немигающим взглядом: — почитать?

— Честное комсомольское! — клянется Виктор: — и всего семь дней с нами нужно ходить.

— Тогда ладно. — Терехова садится на место. Виктор улыбается про себя. Он уже понял, что не смотря на свою внешность и то, что Оксана предпочитает держаться в тени — она важная часть этой группы. И без нее было бы сложней.

— Виктор Борисович! — тянет руку и Ростовцева: — а что мы тут делать будем? Мне через полтора часа нужно младшего из садика забрать!

— Не переживай, Зина, не буду задерживать вас надолго. Давайте начнем с основ. Сядьте поудобнее, закройте глаза и расслабьтесь. Мы будем учиться дышать.

— Дышать? Я уже умею, Виктор Борисович! — зубоскалит Инна с места: — и даже ходить! Мы — продвинутый класс!

— Я даже шнурки самостоятельно завязываю. — не отстает от нее и Яна.

— Вы все молодцы. Но все равно мы будем учиться дышать. Устраивайтесь поудобнее и закройте глаза. Слушайте мой голос. Очень важно сосредоточиться только на дыхании. Считаем, вдох — раз, выдох — два. Медленно… и вдох — три, выдох — четыре. Вдох… пять. Выдох шесть. — Виктор обводит взглядом девушек, сидящих с закрытыми глазами. Медитация с сосредоточением на дыхании. Техника, пока еще не распространенная на просторах Советского Союза. Да и потом тоже… люди недооценивают свой собственный разум, предпочитают качать мышцы или зарабатывать деньги, делать пластические операции или покупать крема для лица. Мало кто задумывается о том, что самый главный инструмент человека — это не его внешность или физические данные, и даже не деньги. Самое главное орудие человека — это его мозг. Вот то, что вывело его из животного мира… и глупо не использовать его. Не обслуживать надлежащим образом.

Концентрация на дыхании — это скорее обманка. Тут важно то, что мозг в процессе не будет отвлекаться на посторонние мысли. Вместо концентрации на дыхании можно проговаривать формулы, можно молится, можно смотреть на монетку или маятник… важно привести мозг в состояние легкого транса, вывести его из ежедневного режима холостого хода…

— Считаем сами, до десяти. Считаем каждый вдох и выдох. Больше ничего нет, только ваше дыхание. Считаем до десяти, а потом — начинаем сначала. И вдох… раз. Выдох… два. Ничего больше не существует. — говорит он. По-хорошему, конечно, нужно было бы объяснить девочкам что тут главное чтобы мозг не думал ни о чем другом, чтобы отдохнул и сбросил себя на «зеро», чтобы убрал тревожность и постоянные мысли… но если он так сделает, то они начнут бороться с этими самыми мыслями. Как не думать про наглую, красножопую макаку, если тебе сказали не думать о ней? Ходжа Насреддин выиграл свой спор, забрал свои деньги, и никто не предъявил ему претензий, потому что человек не властен над своими мыслями, он не может «не думать». Так что единственный способ не думать о чем-то — это сконцентрироваться на чем-то другом. Например — на дыхании.

— Сосредотачиваемся на каждом вздохе и выдохе. Не нужно дышать через силу или глубоко, дыхание естественное. Оно становится тише, становится меньше… становится спокойным. — продолжает он, бросив взгляд на часы. Пять минут не больше. Каждый день по пять минут медитации — для начала. Успокаивать тело и дух, убирать ненужный стресс. Так он сможет научить Яну и девочек справляться со душевными невзгодами и потрясениями. И если то, что писали про рак в следующем столетии — правда, то убрав стресс… кто знает, может у него получится и предотвратить ее судьбу? Пять минут в день…

— Вы спокойны и уверены в себе. Во всей Вселенной больше ничего и никого нет. Есть только мой голос и ваше дыхание. Сосредоточьтесь на дыхании. Считайте.

— А… если я сбиваюсь? — не открывая глаза спрашивает Нарышкина.

— Не переживай и не расстраивайся из-за этого. Просто начинай счет с начала.

— А я никак сосредоточится не могу. — говорит Ростовцева, открывая один глаз: — у меня все время какие-то мысли в голове крутятся.

— И у меня! — кивает Яна.

— Мысли крутятся у всех. Сначала. Когда сбиваетесь со счета или приходят в голову всякие мысли — не ругайте себя за это. Просто как только обнаружили что думаете о чем-то другом — мягко направляйте внимание на дыхание и счет. Дыхание и счет. Расслабьтесь. Все идет как нужно. Дышите и считайте… — он снова смотрит на часы: — и… все. Медленно открывайте глаза. Можете посидеть… подумать. — он откидывается на спинку стула и смотрит на них. Обычно девочки тут же вскочили бы со своих мест и защебетали о чем-нибудь, хихикая и толкаясь, но сейчас… в классе царила полная тишина. Вот Лиза Нарышкина открыла глаза и осмотрелась по сторонам, медленно повернув голову. Яна Баринова и Оксана Терехова — продолжали сидеть с закрытыми глазами, и Виктор тут же определил, что у этих двоих — самое тревожное внутреннее состояние. С Яной все более или менее понятно, она в новой школе, новые друзья, новые знакомства, незнакомое место… а вот что с Тереховой? Семейные обстоятельства? Нужно будет поинтересоваться.

Зина Ростовцева, которая обычно даже сидеть смирно не могла, все время ерзала и постоянно двигалась, пусть и немного… но сейчас сидела совершенно неподвижно, будто боясь стряхнуть какое-то наваждение. Наконец — замотала головой и шумно вздохнула. Инна Коломиец — открыла глаза и прикусила губу, о чем-то задумавшись.

— Самое главное в соревнованиях — это подготовить дух. Даже не тело. — сказал Виктор: — видите, это было недолго, но имеет весьма положительный эффект. Будем проводить встречи после площадки, пять-десять минут. И… это все на сегодня, все свободны.

— Это… было странно. — медленно говорит Лиза Нарышкина, скидывая с себя легкое оцепение: — а… для чего нужны такие упражнения?

— Бывает что спортсмены перед соревнованием волнуются. Не могут заснуть, не соблюдают режим, да и потом — сидят, ерзают, переживают. В результате тогда, когда им нужно показать максимум результата, они не показывают даже того, что они делают на тренировке. Показатели очень сильно падают. Это называется «перегореть». В таких случаях очень помогает. — говорит Виктор: — а вообще эта техника используется на востоке довольно давно. Помогает воинам преодолеть страх смерти и все такое. Хорошо, что перед нами не стоит таких задач, однако быть спокойным и принимать взвешенные решения, не суетиться и не паниковать — всегда пригодится. Вот мы позанимались всего пять минут, а результат уже есть.

— Ого! — впечатляется Лиза Нарышкина: — вот чему оказывается в институтах учат! Наверное, мне нужно экстерном школу пройти и в институт срочно пойти!

— Куда торопится? — отвечает Виктор, закрывая журнал и взяв в руки ключ от кабинета: — всему свое время, не переживай. Ты обязательно станешь взрослой. Слишком юный возраста — это такой недостаток, который гарантировано проходит со временем. Уверяю тебя, ты еще будешь желать вернуться в свою юность. Обязательно.

— Вот уж нет! — надувает губы Лиза Нарышкина: — чего тут хорошего? После одиннадцати гулять нельзя, чтобы с ночевкой куда пойти обязательно разрешения спрашивать нужно, ничего самой купить нельзя… не буду я жалеть!

— Мне до десяти только можно гулять. — откликается Зина Ростовцева: — а то потом мамка по заднице даст. Ремнем. Говорит, что я еще мелкая, а я уже ее на голову выше!

— А мне вот хоть всю ночь можно. — меланхолично откликается Оксана Терехова: — главное уроки сделать.

— Везет же некоторым с родителями. — вздыхает Яна. Виктор только хмыкает. Берет журнал под мышку и следит за тем, чтобы все вышли в коридор. Выходит, за ними и запирает дверь класса.

— Виктор Борисович! — не отходит от него Нарышкина: — а у вас девушка есть?

— Пока нет. — честно признается он и тут же задумывается. Вроде он Альбине Николаевне обещал, что они как пара будут? Хотя… это ж ей нужно чтобы мужиков отшивать, а не чтобы школьницы все знали. И потом — они же еще даже на свидание в ресторан не сходили… вот сходят и будет он всем говорить, что они пара. Можно конечно было бы не отвечать на такой личный вопрос от Лизы, но он себе уже давно заметку сделал — говорить с ними как с взрослыми, уважая их права на выражение мнения. И ответил тоже как взрослой, машинально… а вот сейчас жалеет. Сказал бы что у него есть роман с Альбиной — глядишь и у Лизы немного в голове бы поправилось… обратила внимание на того же Лермонтовича, который вокруг нее мелким вьюном увивается. Но поздно уже. Или… не поздно.

— А вообще-то говоря… знаешь, я сегодня с одной красивой девушкой в ресторан иду. — говорит он: — так что вполне возможно, что и будет у меня девушка после сегодняшнего вечера.

— В ресторан⁈ С кем⁈

— Нарышкина Елизавета. Ну это уже из разряда совсем личных вопросов. — он качает головой: — вот я же не спрашиваю, кто из мальчиков тебе нравится.

— Лиза! — Инна хватает Нарышкину за локоть и тащит за собой: — а ну сказала «до свидания, до завтра, все было очень интересно, Виктор Борисович»!

— Но… — и Лизу стремительно уволокли за угол коридора. Виктор только плечами пожал. Какие энергичные девушки.

— Ну и ладно. — говорит он, обнаружив что рядом осталась только Зина Ростовцева: — вот и закончили мы рабочий день, товарищ Ростовцева. Я тебе уже говорил, что у тебя подача — залюбуешься! Говорил? Пушечная. Еще бы научится в площадку попадать. Ты получается ударяешь уже когда вниз опускаешься, а нужно на самом пике, когда ты в апогее своего полета — бац!

— Папа мне тоже так сказал. — говорит она: — Виктор Борисович, а у меня неуспеваемость по истории идет… летняя площадка же. Мама сказала чтобы я историю подтянула, а тут волейбол… может вы ей записку напишите? Что я освобождена от истории и…

— Истории? Плевое дело, Зина. Я тебя всему научу. Это ж не математика, там я плавать буду среди интегралов и функций, а уж по истории — подтяну тебя. — обещает он: — не переживай.

— Ну… — она мнется с ноги на ногу, не испытывая особого счастья от того, что все же придется учить историю.

— Что у вас там проходите сейчас? — спрашивает он.

— История средних веков. — вздыхает Ростовцева и опускает взгляд вниз.

— Тем более. Решили вопрос, но ты не бойся, ничего занудного не будет. Все решим быстро и весело.

— Да? Ну… тогда ладно. До свидания, Виктор Борисович! — она развернулась и унеслась вдаль по коридору, помахав напоследок ему рукой.

— До завтра, Зина. — говорит он ей вслед. Идет по коридору, держа журнал под мышкой и размышляет. Это он хорошо придумал и с клубом, и с медитацией… нужно посмотреть куда все вылезет. А сейчас ему нужно на завод сходить, недаром у него теперь пропуск в тренажерный или как сейчас говорят «зал тяжелой атлетики». Провести силовую тренировку со свободным весом… и надолго не задерживаться, в девять его уже Альбина будет у ресторана ждать. И откуда ему нормальный костюм взять? Может у Гоги Барамовича попросить? Телосложение у них одно, а Гоги Баранович плохих вещей не носит, даром что всего лишь сержант милиции.

— Виктор Борисович! — его догоняет Маргарита Артуровна, сурово блестит на него стеклами своих очков: — Виктор Борисович! Погодите. Послушайте…

— Маргарита Артуровна! — они с комсоргом давно были на «ты» и «Витька» или «Рита», но в школе порой все равно обращались вот так — на «вы» и по имени-отчеству. Значит дело официальное… какие дела могут быть после окончания рабочего дня?

— Я… ну насчет вашего вечернего свидания. — говорит она серьезно: — вы не подумайте, я к Альбине хорошо отношусь, она мой товарищ. И моего возраста, а уже партийная… но все равно! Я должна вам сказать. Не ходите вы с ней в ресторан. Город у нас маленький, а у нее уже… сложилась репутация нехорошая.

— Репутация? И вы туда же, Маргарита Артуровна? — Виктор поднимает бровь. Вот от кого не ожидал, так это от нее. И правда, вроде подруги они…

— Она хорошая девушка. Только вот… говорят про нее всякое. А если вы с ней будете ходить, то и про вас тоже станут говорить. Мне бы такого не хотелось. Не ходите и все. Она, конечно, расстроится, поворчит, но и все. Сердце у нее доброе, долго злится не будет… и все снова станет как прежде.

— Права, значит Мэри Поппинс. — вздыхает он: — и в самом деле какая репутация может быть у молодой, красивой и одинокой девушки в нашем Мухосранске…

В забеге участвуют два спортсмена — советский атлет и

американец, победил американец.

Сообщение ТАСС по этому поводу: А теперь о спорте. На состоявшемся

сегодня на олимпиаде забеге советский спортсмен завоевал серебро.

Хваленый американский бегун к финишу пришел предпоследним.

Женщина после работы бежит в магазин, становится в очередь за колбасой, потом за сыром, картошкой и туалетной бумагой. Через два часа выходит, и тут рядом с ней останавливается шикарный лимузин, из него выходит арабский шейх и говорит:

— Я король очень богатой страны. Вы мне сразу же понравились, и я хочу вас взять в свой гарем!

Женщина в ответ: — Щас, я вот еще за членом в очереди не стояла…

Я стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано! ©

Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём

И я курю, а ты конфеты ешь

И светят фонари давно, ты говоришь: «Пойдём в кино»

А я тебя зову, м-м, в кабак, конечно

— Доброе утро, Виктор Борисович. — к его немалому удивлению, Альбина здоровается первой, а ведь при виде нее он невольно напрягается. Еще бы, вчерашний день прошел совсем не так, как он предполагал. Даже не день, а скорее вечер. Сперва была сцена у ресторана, где какая-то девушка оставила ему на щеке четкий отпечаток помады, а потом и сама Альбина устроила ему там сцену не то ревности, не то гендерной доминации. Так что он — развернулся и пошел домой. А по дороге — встретил одну из своих учениц, Нарышкину Лизу, которая каким-то образом оказалась рядом. Счел своим долгом проводить ее домой… сдержал себя, чтобы не отстранится, когда она — подалась вперед у дверей своего подъезда. Нельзя в такой вот момент девушку отталкивать, моральная травма будет. Приобнял, по-отечески. Как старший товарищ и учитель… вот только, дошло ли послание до самой Нарышкиной — сильно сомневался. Упрямая девочка, упрямая, умная и целеустремленная, настоящий кошмар для учителя. Из-за этой неожиданной встречи и прогулки по ночному городу — события возле ресторана как-то поблекли в памяти, потеряли свою яркость и выпуклость. Так что и на Альбину Николаевну он сейчас смотрел немного проще… тем более что она по всей видимости решила не игнорировать его в школе. А ведь он уже был готов к бойкоту и холодному душу. Ну что же… если она решила не начинать войну, то и он не собирается конфликты затевать.

— Доброе утро и вам, Альбина Николаевна. — отвечает он на приветствие, чуть наклоняя голову: — рад вас видеть в добром здравии и хорошем настроении.

— Уж точно можно сказать, что не благодаря вам, Виктор Борисович. — не удерживается от шпильки она и тут же — улыбается. Виктор — улыбается в ответ. То, что Альбина посылает противоречивые сигналы ни капельки его не смущает. Вот если бы он был двадцатилетним парнем, влюбленным в нее по уши, то для него были бы важны все эти вербано-невербальные сигналы, то, как она повела плечом или нахмурилась, с какой интонацией сказала то или иное слово и все эти — «La vibration de mon mollet gauche est un grand signe chez moi» (дрожание моей левой икры есть великий признак, мой друг (фр)).

Однако в теле двадцатипятилетнего учителя физкультуры находился старый циник, повидавший и мир и женщин за всю свою долгую жизнь. И прекрасно знающий что «чем меньше женщину мы любим…» и далее по тексту. Так что на все эти противоречивые сигналы «стой там — иди сюда» он отреагировал так же как и на попытки американского империализма ввергнуть мир в пучину военного противостояния путем Стратегической Оборонной Инициативы — то есть никак.

— Вон и мои уже стоят на стадионе. Мне пора. — вежливо откланивается Виктор и идет к своим ученикам, которые действительно уже собрались на стадионе, мальчишки уже гоняют мяч по полю, а девочки кучками сидят на скамейках.

— Доброе утро, гвардейцы кардинала! — гаркает он, подойдя чуть ближе: — а ну построились! В шеренгу… ага. Лермонтович, откуда мяч футбольный взяли?

— А… это Яков из дома принес свой! — отвечает рыжий мальчишка: — Виктор Борисович, а можно вместо разминки мы в футбол поиграем? Мы уже размялись все!

— Ну и шут с вами. Играйте. — разрешает Виктор. Конечно, любой другой физрук на его месте обязательно бы построил всех в шеренги и заставил делать разминку. И тут дело не в том, что учителям обязательно нужно все веселье убить, нет. Дело в том, что учеников нужно приучать к дисциплине и порядку, а также к тому, что учителя нужно слушаться беспрекословно. Все начинается именно с этого, человека приучают к послушанию. Сперва простыми командами «сесть, встать, построится» а там дальше и «в атаку на пулеметы». В конечном счете именно на этом и держится дисциплина в армии. Одна крайность тут — тупое исполнение команд, даже не задумываясь над их содержанием. Но вторая крайность — это когда ученики совсем не слушаются учителя. И его задача — пройти между этими Сциллой и Харибдой.

— Что же до девочек… — поворачивается он к остальным: — сегодня мы будем играть в волейбол.

— Виктор Борисович! А в баскетбол будем играть? — тянет руку высокая Зина Ростовцева. Он кивает.

— Обязательно будем. Вот как будет на улице дождик, будем в зале заниматься, так и поиграем. А пока…

Обед прошел без происшествий, если не считать за таковое неожиданный разговор по душам с Альбиной Николаевной, которая втянула свои коготки и убралась со своим классом не солоно хлебавши. Соглашаться играть в непонятные матримониальные игры Виктор не собирался, у него и так голова болела, своих проблем хватало. Самая главная заключалась в том, чтобы расширить свое влияние и обрасти связями в этом городе, а может и за его пределы вырасти. Сейчас же он тут никто и звать никак, права Альбина Николаевна, ой как права. Ему нужны ресурсы, деньги, связи, влияние… и даже скорее связи и знакомства, чем деньги. Деньги в СССР не значили почти ничего и скорее могли принести неприятности разного калибра — от мелких до вот прямо огромных. Да, можно было купить хорошее мясо на рынке, где оно стоило в разы дороже чем в магазине, но в магазине его либо не было, либо были уже обрезки такого свойства, что из такого мяса только котлеты накрутить. И то, мясорубку по ходу процесса придется несколько раз разбирать и вытаскивать оттуда всю эту болонь и жилы, накрученные на винт…

Точно так же по государственным ценам автомобиль «Жигули» стоил девять тысяч сто рублей, но ты его просто так в салоне не купишь. Что за буржуйские замашки — прийти в магазин и купить что-то сразу, если деньги есть. Неет, тут такой фокус не прокатит. Чтобы купить автомобиль — нужно в очереди на покупку автомобиля стоять. Записываться заранее, а эта самая очередь могла годами тянутся. Без всякой гарантии что когда-нибудь и до тебя дело дойдет. Более того, очередь за такими «востребованными товарами народного потребления» формировалась не на заводе по производству машин и не в салоне по продаже, а на предприятиях и фабриках. Проще говоря на работе. И вот одно дело если ты работаешь где-нибудь на крупном предприятии, где крупные квоты и директор пробивной, да еще и в профсоюзе на хорошем счету… и совсем другое если это даже не завод и не партком, а… ну скажем местная городская газета с коллективом в двадцать пять человек плюс уборщица. Никакой квоты на вас и не положено вовсе.

Однако и мясо, и «Жигули» можно было купить в обход подобной системы. Конечно, переплатив в несколько раз. «Жигули» и вовсе можно было у спекулянтов за пятьдесят тысяч купить. То же самое и с мясом. Черный или серый рынок — существовал всегда. Вот только в СССР такое называлось не предпринимательством, а спекуляцией и за такое запросто и срок могли дать. Как там — «от двух до пяти с конфискацией имущества». И конечно же клеймо «барыга» на зоне. За что сидишь? Барыжничал, вот и весь сказ.

С такими рисками черный рынок в СССР был намного скромнее чем где-либо и едва ли его можно назвать процветающим и даже имея большие суммы денег на руках вы часто не знали где купить нормальные джинсы или магнитофон, даже обычный, не говоря уже о видео. Сколько бы вы не зарабатывали денег — вы не могли, например построить двухэтажный дом у себя на дачном участке, например. Более того, если бы зумеры попали во времени назад, то они с удивлением бы обнаружили что по домам ходит жилищная инспекция дачного или садоводческого кооператива и проверяет не только этажность, но и… так называемые излишества. Не слишком ли роскошный дом, насколько он соответствует духу социализма в отдельно взятой стране. Так что в этой стране связи, знакомства и влияние было намного важнее чем деньги. Однако же и деньги нужно было иметь… а у Виктора с его доходом в восемьдесят пять рублей заработной платы молодого специалиста этих самых денег почитай и не было. Связей — тоже. Ну не считать же за полезные связи Гоги Барамовича, который даже не лейтенант, а вовсе сержант милиции.

— Лиза! Нарышкина! — повысил он голос и рядом тут же как из-под земли по щучьему велению выросла Нарышкина, которая сегодня вот просто цвела и пахла, с улыбкой до ушей.

— Да, Виктор Борисович! — от ее звонкого голоса разве что в ушах не звенело.

— Я уже тебе говорил, что тебе только на радио выступать? — спрашивает он ее и она кивает, мол конечно говорили, Виктор Борисович, а зачем звали-то?

— Я пойду в подвал к Ашоту Варгиевичу за ключами от тира. Наши пусть в класс поднимаются и самостоятельно начинают работать над своими заданиями. — говорит он. Нарышкина все равно с самого начала тут как старшая класса выступает, всегда впереди, всегда ответственная и активная. Отстранятся от девочки только потому, что она черте-чего себе надумала — не стоит. Наоборот, стоит показать, что все нормально и что все пройдет. Опять-таки вся эта история с Альбиной была бы ему на руку… вот ходили бы они с «англичанкой» по школе под ручку и целовались под лестницей — глядишь и остыла бы Нарышкина. Может увидела бы какими глазами на нее Лермонтович смотрит.

— Хорошо! — кивает Нарышкина. Убегает вместе со всеми, подарив ему на прощание многообещающий взгляд, да такой, что он аж поежился. Может зря он тут по грани ходит? Может ему нужно срочно увольняться из школы с криками «Караул!»?

Вот с такими мыслями он и спустился в подвал, во владения Ашота Варгиевича, школьного завхоза. Сам по себе школьный завхоз уже был личностью легендарной, он был ветераном войны, участвовал в штурме Берлина, где ему и оторвало руку прилетевшим осколком от немецкой мины. Победу встретил в госпитале, был награжден Орденом Красного Знамени, демобилизован по ранению и инвалидности. В школе работал, кажется, со дня ее открытия, знал все и всех, каждый уголок был ему знаком и каждый гвоздь был на учете. Оборудовал себе в подвале школы что-то вроде кабинета, склада, сокровищницы и комнаты отдыха одновременно. Говорят что он порой там и ночевал, что вообще-то было запрещено трудовым законодательством РСФСР и правилами пожарной безопасности, но Ашота Варгиевича побаивался не то что директор школы, а даже начальник местного РОНО, так что запретить ему делать что-либо — это нужно было сразу за товарищем Сталиным посылать, ну или на худой конец за его комбатом из сорок пятого. Больше Ашот Варгиевич никого не слушал и все делал по-своему. Поэтому Виктор ни капельки не удивился, когда, толкнув дверь в подвальное помещение первым делом увидел клубы табачного дыма, висящего в воздухе. Курить в школе тоже было запрещено…

— Ашот Варгиевич! — позвал он, переступая порог: — я пришел!

— А! Витька! — раздался голос откуда-то из-за занавески: — проходи, садись, я сейчас!

— Хорошо. — Виктор огляделся по сторонам. Подвальное помещение, никаких окон. Тусклый свет единственной лампочки, свисающей с серого, бетонного потолка на скрученных проводах. Стены до середины — такие же серые и бетонные, как и потолок, а от середины — выкрашенные в синий цвет, краска кое-где облупилась и сходит клочьями. Внизу стоит старый, продавленный диван, видимо для посетителей этого «кабинета», напротив — такой же старый стол, поверх столешницы — клетчатая клеенка бело-зеленого цвета, с дырками и потертостями. Рядом со столом стоит шкаф, в таком обычно хранится школьный реквизит. За столом — стул. На столе стоит массивная стеклянная пепельница, лежит плоский советский магнитофон, на вид ему уже лет десять, наверное, весь потертый, но кассетный. Значит не может быть ему столько лет, десять лет назад в СССР все еще на бобины записывали, думает Виктор. Надпись на магнитофоне гласила «Легенда-404».

Рядом со столом, с той стороны — тумбочка, на которой стоит алюминиевый, электрический чайник, несколько граненных стаканов и початая пачка грузинского чаю. Чуть подальше все помещение поперек перегораживает занавеска, сделанная из какого-то защитного цвета брезента, явно военного предназначения.

— Ага! — из-за занавески показывается Ашот Варгиевич: — Витька, погоди. Давай я тебе сегодня ключи от тира отдам и остальное. Завтра ко мне внучка приезжает, нужно ее на вокзале встретить, а то местные спекулянты такие цены за такси ломят, что ужас. Сталина на них нет. Вот при ком порядок в стране был. — он грозит в пространство единственным кулаком: — Уу… ироды. А ты чего сидишь? Пошли, поможешь мне нести, у меня рука же одна осталась… а ты вон, здоровый какой. Таких бы побольше, а то ты видел какая молодежь пошла? То ли парень, то ли девка, черте-что напялили, соплей перешибить можно. Тьфу! — он манит Виктора за собой. Виктор идет за ним, отодвигая тяжелую занавеску из армейского брезента. За занавеской — совсем другой мир. Воздух все тот же, прокуренный, спертый, пополам с табачным дымом, но вот все остальное… во-первых тут было чисто. Вдоль стен были выстроены шкафы с замками на них, установлены полки, на полках лежало… да чего только там не лежало. На одной из полок Виктор с удивлением увидел парочку мощных микроскопов, тут же стояли стеклянные колбы, а вдоль стен выстроились лыжи и хоккейные клюшки, рядом с ними — аккуратно сложенные плащ-палатки и противогазные сумки. Контраст между «кабинетом» завхоза и хранилищем был виден невооруженным глазом.

— Чего встал? — раздается голос, и Виктор поспешно прогоняет не нужные мысли и вопросы из головы. Спешит на зов. Ашот Варгиевич стоит у металлического шкафа с двумя замками на нем. Подбирает ключи одной рукой, перебирая их пальцами в связке.

— Надточиев в отпуск ушел… да с увольнением после отпуска сразу. На пенсию окончательно. — говорит завхоз, наконец найдя нужный ключ и вставляя его в замок: — а патроны сжечь нужно, отчетность же. Мужиков в школе всего четверо осталось, считай — ты да я, да мы с тобой… а у меня завтра внучка приезжает. Так что… — замок, щелкнув, открывается. Завхоз подбирает второй ключ.

— Откуда приезжает? — задает вопрос Виктор, чувствуя себя обязанным участвовать в социальной интеракции.

— Да из Михайловки, деревня такая есть под Саратовом. Взрослая уже. Девятнадцать лет. В институт наш медицинский поступила, вот и приезжает. — отвечает завхоз, найдя второй ключ: — на медика учится. А у меня квартирка как раз неподалеку от института, чего в общаге ей мыкаться?

— Так как же вы ее встречать поедете, давайте я вам помогу. — вызывается Виктор: — во сколько она приезжает?

— Ты ж на работе будешь. Да не переживай, у меня ж «Запорожец» есть, а чемоданы погрузить я уж и одной рукой смогу. Хочешь — поборемся на руках? — завхоз вставляет второй ключ в замочную скважину: — когда все одной рукой делаешь, она поневоле сильной становится. Вот только перекосило меня немного, но в руке сила есть. — второй замок щелкает и завхоз — тянет на себя дверцу металлического шкафа.

— Ого. Да тут оружия на мотострелковый взвод. — говорит Виктор, заглядывая внутрь шкафа. И действительно в шкафу стоят, тускло поблескивая матовым металлом несколько автоматов Калашникова, АКМ, с косым срезом компенсаторов и деревянным прикладом, одна СВД и парочка ТОЗовских мелкашек. Тут же, чуть ниже на специальной полочке — пистолеты. Под мелкокалиберный боеприпас, системы Марголина. Чуть ниже — два ТТ, сизое воронение потерто на рукоятях…

— А чего ты хотел. У нас же вторые шефы это вояки. Оружие от них. И боеприпасы тоже. Но из автоматов в тире не пострелять, только мелкашка или вот из ТТ. Автоматы — это ж на полигон к пехоте нужно ехать. Обычно по четвергам, ну там как договоришься. — завхоз вынимает из шкафа толстый журнал с синей обложкой: — так, давай все в журнал запишем, как положено. Выдал — принял. Потому как порядок быть должен. Все-таки оружие и боеприпасы, тут строгая отчетность.

— Погодите. — говорит Виктор: — а где я до завтра все это хранить буду?

— В тире закроешь. — отвечает ему завхоз, примостив журнал на деревянный ящик рядом: — правда там замок хлипкий… — он задумывается, подняв голову вверх: — слушай, мне нужно патроны от мелкашки пожечь, так что давай я тебе просто два Марголина дам, а ты их с собой домой унесешь? Завтра — принесешь. А то меня завтра весь день не будет. Двух пистолетов тебе за глаза чтобы пострелять… хотя давай три дам. По десять патронов каждому… за полдня отстреляетесь. Только следи чтобы стволом не вертели, пистолет это тебе не винтовка, уследить сложнее, не дай бог кто крутить начнет. А у пацанов дурная привычка, чуть взял оружие в руку, так сразу палец на курок.

— Может сумка есть какая? — спрашивает его Виктор: — а то в чем я все это понесу? В подоле?

— Так вон, бери любую. — указывает завхоз: — противогаз вытряхни и бери. Как раз и пистолеты влезут и патроны. А журнал по стрельбам в тире есть, там все и заполнишь. Мишени… мишени тоже там лежат где-то, не знаю где, у Надточиева спрашивать нужно.

— Ну… — все еще колеблется Виктор. Он мог бы и не соглашаться, но тут речь об услуге идет. Завтра Ашот Варгиевич поедет внучку встречать, а по отчетности нужно ему оружие для стрельб выдать. И патроны. Если все по закону и чисто формально делать, то его, Виктора такие вещи вовсе волновать не должны. Он физрук… пусть даже временно назначен на полставки преподавателя НВП (начальная военная подготовка), ну и что? Принял — сдал, как и положено. А тут анархия просто какая-то — три пистолета Марголина и патроны к ним в брезентовой сумке из-под противогаза домой нести. Дома над ними трястись, как бы не случилось ничего… потому как строгая отчетность. Хуже нет в армии чем подотчетное оружие пролюбить военно-морским способом, это ж сразу трибунал. Да и на гражданке тоже ничем хорошим не пахнет. Потому подотчетное оружие — это в первую очередь ответственность. Это для пацана походить по городу с пистолетом за ремнем — круто, а для человека взрослого, да знающего — сплошная головная боль. Все равно как подотчетные деньги домой носить — та же самая история. Тоже никакой радости, сплошная ответственность, вроде все, как всегда, а все равно напрягаешься. Да и если патроны жечь, то всяко разно лучше школьникам мелкашки ТОЗвские дать — винтовку сразу видно, если разворачивают не в ту сторону, да и с винтовкой в руке как правило никто и не разворачивается. Кабинки в тире такие, что не сильно-то и покрутишься с таким вот дрыном в руках. Да и тяжелая она. Поставили мешок с песком, положили винтовку на него и все — стреляй. А вот пистолет… тут же доля секунды до того, как кто-то из учеников повернется назад с вопросом «а я тут жму-жму, а оно не стреляет», тыча стволом в тех, кто позади! Там глаз да глаз нужен. Пистолет в руках новичка требует полной концентрации от инструктора, а у него тридцать человек в классе… веселый денек будет завтра…

Видимо завхоз прочел эти мысли у него в глазах и качнул головой.

— Буду должен, Витька. — говорит он, поднимая ручку над журналом учета: — с меня коньяк хороший. Вы ж тут хорошего коньяка и не пробовали же. А у меня есть пара бутылочек, еще из старых запасов, так что магарычем не обижу.

— Да ладно. — вздыхает Виктор: — придется напрячься денек. Чего не сделаешь ради товарища. Передавайте внучке привет.

— Вот и славно! — радуется Ашот Варгиевич, наклоняясь над журналом: — сколько тебе пистолетов выписать? Три?

— Лучше один. Но три магазина. — говорит Виктор. Уследить за тремя стволами — нереально. Как он не инструктируй, обязательно найдется такой уникум, который направит ствол на своих товарищей или себе в ногу. И хорошо если ногу. С тремя пистолетами все еще медленней будет. А с одним… он просто встанет за стрелком и фактически будет контролировать его руку, вот и все. Быстро отстреляли магазин — следующий. И не полный магазин, а по три патрона. Если предварительно его почистить да смазать… все должно пройти без происшествий и быстро. А с тремя… да у него инфаркт миокарда будет, несмотря на юный возраст.

— Хорошо. Один пистолет системы Марголина, три магазина… магазины я тебе так выдам, не буду вписывать. А вот патроны впишу. Ага. Вот тут распишись. — завхоз прижимает журнал пальцем, указывая графу: — и одна бутылка настоящего пятизведочного коньяка. От меня лично.

Нарышкина Лиза, 8 «а» класс

Альбина Николаевна Миронова, «англичанка»

и Мэри Поппинс, само совершенство и богиня красоты

Время шло своим чередом, и Виктор понемногу погружался в рутину дней. Утром — ранний подъем под сигналы точного времени радиостанции «Маяк» и бодрого, поставленного голоса диктора, приглашающего на утреннюю зарядку. Утренний плач малышки Алтангуль, ворчание в соседней комнате, чашка заварного эрзац-кофе, «Советский Цикорий», на бумажной пачке написано, что упаковано и развешено на фабрике имени Клары Цеткин, круглая коробочка с зубным порошком, бритвенный станок с лезвием «Нева», с изображением парусного корабля.

Единственное что немного смущало — это ситуация, в которую попал Виктор с этим пистолетом Марголина. Дело в том, что Ашот Варгиевич пока внучку свою вокзале встречал то ли действительно простудился, то ли от радости уж слишком хорошо отметил встречу. Во всяком случае на работу он не пришел и небольшой, черный пистолет системы Марголина, калибра 5,6 — так и остался у Виктора. Учебные стрельбы в подвале, оборудованным под тир были проведены без сучка и задоринки, он самолично стоял за каждым и контролировал движение руки с оружием. Конечно же пришлось перехватывать непроизвольные движения и все эти «Виктор Борисович, а куда стрелять?», но в целом молодежь этой эпохи оказалась на голову выше его ожиданий. Даже неугомонный Лермонтович и его вечный оппонент Борисенко — не выкинули никакого фортеля и отстрелялись без происшествий. Кстати, Борисенко еще и высокий результат показал. Без пристрелки, с незнакомым оружием… может быть и случайность, но для себя Виктор приметил перспективного спортсмена-пулевика.

Пистолет пришлось прятать в неработающий холодильник в комнате Виктора, предварительно завернув в какую-то старую рубаху. Не мог же он его с собой таскать. Да и вернуть было некому — Ашот Варгиевич на работу не вышел. Ни завтра, ни послезавтра. Говорят все же заболел.

Тем временем жизнь шла своим чередом. Виктор ходил в школу, обучал «пятерку» Нарышкиой медитации и спокойному дыханию, однако вместе с «пятеркой» выразили желание оставаться на пять-десять минут после уроков еще несколько девочек, а там и остальные подтянулись. В конце концов на медитацию оставался почти весь класс, кроме нескольких учеников. Среди них конечно же Артур Борисенко, который вскидывал свой «дипломат» на плечо сразу же как звенел звонок заключительного урока.

Что же до планов Виктора, то обозначив себе целью постараться помочь Яне в ее борьбе с раком, он шел сразу по двум направлениям. Первый — это работа с ней самой. Обучить, дать ей нарастить «броню спокойствия», выровнять зеркало души, чтобы она не переживала по пустякам… а как выяснится, все в этой жизни — пустяки. Глядишь и не наступит у нее рака. И второй путь — ранняя диагностика, лучшие врачи и технологии этого времени. Однако, чтобы иметь доступ к этому нужны связи и деньги. В первую очередь даже связи. Как только в стране стукнет перестройка и все такое прочее, как только дадут отмашку кооперативам и коммерции — он сможет заработать достаточно количество денег. Виктор хорошо помнил наивность советских людей, которые с головой окунулись в «капитализм» и «рыночную экономику», тогда и конкуренции то никакой не было. Что угодно делай — хоть джинсы шей, хоть водку продавай, хоть видеосалон открывай — первое время прибыль будет до небес. А вот связи… связи нарабатываются не за один год. Точно так же и репутация. Тем более что какие-никакие подвижки у него в этом плане были. Так, например, высокая девушка по имени Айгуля одна из защитниц женской волейбольной команды «Колокамский Металлург» — теперь тренировалась вместе с ним по вечерам в атлетическом зале. Раз уж так вышло — он показал ей как медитировать. Речь зашла о предмачтовом мандраже, когда руки немного дрожат и вроде все нормально, но все равно как-то тревожно и куда эти руки девать, а еще дыхание становится неглубоким, впол-вдоха. И если вот в таком состоянии долго сидеть, ожидая пока мужская команда отыграет — то очень устаешь. Это ему рассказала Айгуля в перерыве между подходами.

В ответ он — обучил ее медитации. Сказал, что якобы часть подготовки спортсменов на соревнованиях высокого уровня. Как там говорят в Китае про лучников — ты не сможешь выстрелить, пока не успокоишь дыхание. Ты не сможешь успокоить дыхание, пока не успокоишь дух. Вот. И вообще в момент стресса ты не поднимешься до уровня своих ожиданий, а скорее опустишься до уровня своей подготовки. Так что лучше стресса не испытывать. На тренировке спортсмены показывают результаты куда как лучше, чем во время соревнований — такое случается довольно часто. Перегорают, волнуются, суетятся, чувствуя груз ответственности. А это — всего лишь способ не реагировать на дополнительные стрессовые факторы и успокоится. Космонавтов так учат.

Авторитет Советского Космоса тут был очень велик, космонавты вообще были в статусе небожителей, и страна предоставляла им все самое лучшее, так что спорить Айгуля не стала, а послушно выполняла его наставления, закрывала глаза, садилась по-турецки на коврик для аэробики и дышала под счет. Вообще Виктор заметил, что его новая подопечная была на редкость покладистой и в ряде случаев даже вопросов не задавала. Сказали надо — значит надо. Между делом он познакомился с ней поближе, узнал, что у нее есть мама, а папа умер, когда она была маленькой, что она — единственная дочка в семье и живет вместе с мамой в районе Негритянки, они там квартиру снимают. Рассказала, что переехали сюда, когда она еще была маленькой и по первости жили в деревянном доме без отопления и горячей воды, а они привыкли к теплу и было очень трудно. Мама работала уборщицей — сперва на вокзале, а потом в рабочей столовой при Комбинате. А она — училась в той самой третьей школе, где сейчас Виктор преподает. В школе же стала играть в волейбол, перешла в ДЮСШ-2, где попала под грозные очи Валентина Сергеевича, который и предложил ей в команде играть. Сразу после школы — устроилась на Комбинат, формально она в цехе горячего литья работает, но фактически даже ни разу там не была. Почему в горячем цехе? Там условия вредные, куча надбавок за вредность производства, чтобы зарплата повыше была. Так что на самом деле Салчакова Айгуля Эрес-ооловна, конечно, ни в каком горячем цехе не работает, а играет за женскую команду Комбината. Женская команда вообще в загоне была — до прошлого года. С новым директором стали больше внимания и на них обращать, а то предыдущий только свое любимое детище холил и лелеял — мужскую команду по футболу, «Металлург» в своей региональной лиге стабильно первые места в турнирной сетке занимал. Ровно до того момента, пока Николай Свечин не ушел в ЦСКА… чего и следовало ожидать. Уж больно талантливый был парень, вот его и пригласили в центральный клуб, а как иначе? Замуж она пока не собиралась, потому что у нее мама болеет, за ней следить нужно.

В свою очередь и Виктор рассказал ей свою нехитрую биографию, которую пока можно было уложить в несколько предложений. Родился, учился, сходил в армию, поступил в институт, по квоте был направлен в Колокамск, вот и все. Личная жизнь? А нету у него никакой личной жизни, одна общественная. А ты не отвлекайся, у тебя еще три повторения…

Так незаметно подошел и день товарищеского матча между «Колокамским Металлургом» и «Красным Соколом», командой Молокозавода, которую Айгуля называла «сырниками» или «творожниками». Она же поведала Виктору сплетню, что девочки с Молокозавода не захотели называться скажем «Колокамским Молочником» или там «Молочницей», вот и назвались пафосно так — «Красные Соколы». Да только что толку? Все равно их за глаза «сырниками» называли. Пусть даже они свою форму сине-белую сменили на красно-черную и силуэт сокола на груди нарисовали… чем больше они старались уйти от старого названия «Молокозаводчица», тем больше над ними посмеивались в народе. Так что «сырники» остались «сырниками», что бы они не пытались сделать. Однако же смеяться над названием — это одно, а вот на поле хихикать — совсем другое. «Сырники» были крепкой командой и не раз и не два выходили в финал региональных, у них там была и Светка Кондашева и Юлька Синицына, хорошо хоть Мордвинову «Крылья Советов» забрали, переманив на житье в столице и хорошую зарплату. Да что там, если за «Крылышки» играть, то через год уже своя квартира в Москве будет. Но даже без Наташки Мордвиновой, матчи с ними легким не будет, пусть даже товарищеский. Товарищеский он только по названию… а так «сырники» все усилия приложат чтобы публично их в грязь втоптать, осенью начнутся отборочные матчи в региональный и сейчас самое время чтобы моральный дух команды подорвать. Валентин Сергеевич, конечно, говорит, чтобы они не волновались, да только девчонки все равно переживают — так говорила Айгуля за день перед матчем, выдав Виктору белый прямоугольник билета на товарищеский матч между «Колокамским Металлургом» и «Красным Соколом».

Раз уж билет выдан — так чего не сходить? Виктор оделся в привычный серый костюм, начистил ботинки и в назначенный час уже сидел во втором ряду (!) вместе с родственниками и друзьями членов команды.

Соревнования происходили в крытом городском спортивном комплексе, так сказать на нейтральной территории, соревнования собрали на удивление много народу, свободных мест не было вовсе. Виктор даже немного удивился, это же даже не региональные, просто товарищеский матч. Тем более — не футбол и не хоккей, да еще и команды женские, откуда тут столько болельщиков?

— Места маловато. — сказал сидящий с ним рядом сосед, грузный мужчина с висячими усами и протянул ему большую, словно лопата руку: — меня Григорием звать.

— Виктор. — и он без колебаний пожал протянутую руку: — вы тоже за «Металлург» болеете?

— А как иначе. — подмигивает ему сосед: — в конце концов тут места все блатные, пригласительные. А смешивать нас с «сырниками» никак нельзя, еще подеремся.

— Григорьевич! — с другой стороны от Виктора сели двое молодых парней, у одного лицо все в каких-то красных точках и торчащий острый нос, второй коротко стриженный под машинку: — физкульт-привет! Надерем сегодня жопу «сырникам»!

— О, явились, не запылились… — ворчит Григорий, качая головой: — не обращай на них внимания, это братья Федосеевы. — он повышает голос: — Митька! Серега! Сидите тихо сегодня! Не хватало нам только замечания от судьи нашей команде!

— Обижаешь, Григорьевич! — делает вид что обижается тот, что с красными точками по лицу: — мы ж тока поболеть! Ничего больше. Так сказать, за сеструху. Она вчера волновалась сильно, даже толком не спала. Всю ночь к холодильнику бегала. А с утра и не ела толком, два сырых яйца выпила и убежала.

— Если вы, оглоеды, Валентине перед матчем мешались, то… — Григорий демонстрирует свой кулак, размером с добрую дыню.

— Дык мы-то че⁈ Это все чертов Холодок ей головой морочит! — не выдерживает тот, что с красными точками, а коротко стриженный — молча кивает головой.

— Вот козлина, я ему глаз на жопу натяну, повадился по девкам нашим бегать, половину поселка в Негритянке попортил, Дон Жуан хренов! — продолжает молодой с точками на лице: — даже Наташку у меня увел. Григорьевич, а ты видел какие у Наташки округлости? Там такие сисяндры, что каждая с мою голову и мягкие как сливочное масло в пакете… ну если растаявшее конечно. Я же к ней и так и эдак, а она мне от ворот поворот! Скажи, Серега? — он поворачивает голову и его короткостриженый товарищ молча кивает головой.

— Вот! Видишь! — торжествующе говорит тот что с красными точками по всему лицу: — а я говорил! Серега врать не будет, он не умеет. Это я могу задвинуть, а он честный парень. А ты кто такой? — прыщавый подался чуть вперед, на Виктора: — тут только свои сидят, понял? Твои места вон там, сзади.

— Меня Виктор зовут. И у меня билет на это место. — поясняет Виктор.

— Что, серьезно? — хмурится прыщавый: — хорошо, коли так. Не обессудь, если что не так, но мы с братаном смотрим чтобы чужих тут не было. А ты от кого?

— От кого?

— В смысле чей билет у тебя? Ну тут у нас все свои, типа семья. — прыщавый разводит руками обводя первые два ряда: — родственники, друзья и близкие. Вот мы например — братья Вальки Федосеевой, четырнадцатый номер. А ты от кого?

— Билет мне Айгуля дала. Салчакова. — объясняет Виктор. Прыщавый кивает.

— Салчакова. Номер двадцать три. Хорошая защита, умеет подбирать мяч снизу, стабильный блок, но ростом не вышла, не умеет в комбинации и над подачей работать нужно, — говорит он и протягивает ему руку: — меня зовут Дмитрий Федосеев. А этот… — он кивает на своего молчаливого и короткостриженного товарища: — Серега Федосеев. Мы Валькины братья.

— … — молча кивает короткостриженный Серега.

— Приятно познакомиться. — отвечает Виктор: — Федосеева Валентина? Да, помню такую. Четырнадцатый номер.

— Наша сеструха и в защите, и в атаке умеет работать. Универсал. — хвастается Дмитрий: — вот только не выспалась сегодня. Она вообще результаты показывает ого-го, не удивлюсь, если ее ЦСКА у нас заберет.

— Помолчите уже, трепачи. — говорит сосед справа, который представился как Григорий: — сейчас жребий будут кидать.

— Григорьевич у нас отец Изьюревой Александры. — прыщавый Дмитрий косится на соседа Виктора и добавляет: — и не дай бог тебе ее «Сашка» назвать. Вон, видишь какие у Григорьевича кулаки? Каак даст по голове и все, каюк… о! Черт побери! — он бьет кулаком себе в ладонь: — проиграли подачу!

— Игра же не началась? — удивляется Виктор, глядя на площадку, где команды расходятся по разные стороны сетки, занимая позиции.

— Жребий бросали. — поясняет Дмитрий: — кто-то выбирает сторону площадки, а у другого — право первой подачи. А это плохо. У них там на подаче или Кондрашка или Синица, а это, брат… — он качает головой и присвистывает: — ну конечно. Юлька Синицына!

— Юля Синицына. — повторяет Виктор и вглядывается в происходящее на площадке. Мяч действительно у красно-черных, его взвешивает в руке высокая блондинка, словно примеряясь перед ударом. На спине у блондинки номер тринадцать.

— Черная Птица, Юлька — Синица. — говорит Дмитрий: — у нее подача крученная и в угол. Почти десять из десяти подает, как пушка. Вроде и не быстро, но хрен возьмешь, а возьмешь — так обязательно силу не рассчитаешь. Вот, смотри! — раздается короткий свисток, извещающий о начале товарищеского матча между командами «Металлурга» и «Красным Соколом» и в зале повисает тишина. Все затихли, завороженно глядя на то, как высокая блиндинка в красно-черной футболке с изображением силуэта сокола на груди и цифрой «тринадцать» на спине — взвешивает мяч в рук, покачивая его вверх и вниз…

Виктор невольно задерживает дыхание. Он видит, как блондинка набирает воздуха в грудь и… взлетает в воздух, словно птица! Легко, как будто гравитация не действует на нее… а вместе с ней — взлетает и мяч, подброшенный ею вверх! Вот сейчас… сейчас… ее занесенная рука ударит по мячу и…

Но она — опускается вниз, вместе с мячом и на долю секунды Виктор не понимает, что происходит, никакого удара нет… неужели бомбардир красно-черных не смогла попасть по мячу? Она слила подачу?

Но ладонь блондинки касается мяча и тот — летит в сторону сетки, летит не быстро, не так как должен лететь от «пушечной подачи», а как будто еле-еле и… с нашей стороны подбирать мяч бросаются сразу две девушки, номер семь, и номер девять, в девятом номере Виктор узнает ту самую Алену, которая взбаламутила всех в холле спорткомплекса, приняв его за приходящего тренера. Она и подбирает мяч, ударив по нему кулаком, мяч взмывает вверх и уходит за площадку в сторону. Очко команде соперников. Разочарованный гул с трибун рядом и торжествующие крики с противоположной стороны.

— Я же говорю, крученые подает. — вздыхает Дмитрий: — да еще и издевается! Видел, как она — сперва прыгнула, а потом — уже внизу подала? Ожидаешь сильную подачу, а она — подает мягкую и крученую. Маслова конечно подобрала мяч, да только он же в прямом спине был, вот и ушел в сторону от ее руки… эх.

— Синицина давно уже регион переросла, просто у нее возраст. — строго замечает Григорий с другой стороны: — она уже старая чтобы в высшую лигу уходить, вот и доигрывает. А опыта у нее достаточно чтобы вот такие фортеля выкидывать…

— Какая хорошая подача. — признает Виктор. Он глядит на свою команду и признает что моральный дух у «Металлурга» оставляет желать лучшего.

— Если мяч у Черной Птицы, то первые подачи считай продули. — роняет Дмитрий, от переживаний хрустя костяшками пальцев. Его короткостриженный брат вторит ему тяжелым вздохом.

— Синицыной вот уже двадцать шесть стукнуло, у нее впереди максимум года четыре в спорте. Не возьмут ее в высшую лигу, нипочем не возьмут. — злорадно пыхтит рядом с Виктором прыщавый Дмитрий: — старая она.

— Помолчи, Митяй, не до тебя сейчас. — роняет Григорий справа: — вторая подача.

— Да как будто непонятно что сейчас будет. — бухтит Дмитрий Федосеев: — Синица же подает! Эх… вот чтоб она подскользнулась и на пол брякнулась! Да руку подвернула… или ногу там.

Виктор смотрит на площадку. В углу снова стоит блондинка под номером тринадцать на черно-красной форме «Красных Соколов» от городского молокозавода. Думает что и Синицына скорее всего у себя на предприятии как какая-нибудь доярка записана, потому что в СССР нет профессионального спорта. Просто одна доярка играет лучше других, вот и катается по соревнованиям, фактически получая зарплату не за надои с буренок, а за забитые мячи… но профессионального спорта нет, конечно же. И да, какая к черту доярка? Это ж не заря века, это ж восьмидесятые годы! Значит — оператор доильного аппарата.

Тем временем блондинка принимает мяч от кого-то вне площадки и легко подкидывает его в руке, заставляя девушек из «Металлурга» нервничать. Виктор видит, что по лицу блондинки скользит легкая улыбка, даже не улыбка, а так — намек на нее. Тем не менее по ее поведению уже можно сказать, что Юля Синицына, слишком старая для перехода в высшую лигу в свои двадцать шесть лет — наслаждается игрой. Наслаждается своим превосходством.

Она трясет волосами, уложенными в длинный хвостик на затылке, переминается с ноги на ногу, разминает плечи круговыми движениями и переступает с ноги на ногу. Ни в одном из этих движений нет необходимости, она могла бы уже подавать, она готова, заряжена, это видно. Но… она выбирает именно потянуть время. Немного покрасоваться, поиграть на нервах у другой команды. Виктор прикусывает губу, наблюдая за ней.

В момент, когда нетерпение достигает пика — Юлька-Синица под номером тринадцать — снова взмывает в воздух и словно зависает в нем, пока подкинутый ею мяч не оказывается прямо перед ней. И… Тумс! — Пушечный удар! Волейбольный мяч мелькает в пространстве словно молния и звонко отлетает в сторону, ударившись в пределах площадки. Никто из девочек «Метталурга» даже и среагировать не смог толком, даже не дернулся никто.

— Вот же карамболь! — ударяет кулаком по своей ладони Дмитрий: — ты посмотри что творит, а⁈ Да за такое вообще дисквалификация положена! Неспортивное поведение! Судью на мыло! И вообще — она же заступила за линию! Был заступ! Заступ!

— Смотри внимательней! — осекает возмущенного парня Григорий: — она на линию опустилась, то есть уже после удара. До подачи она стояла как надо. И не кричи ты так, еще ничего не закончилось… сейчас.

— Да как не закончилось… сейчас Синица наших расстреляет и все… — ворчит Дмитрий: — ты смотри что творится, Серега! Серега, не спи! Витька! Витька, ну сделай что-нибудь!

— Григорий прав. — отвечает Виктор, глядя на площадку: — не заступала она. Хорошая подача. — он следит за своей знакомой, с номером «четырнадцать» на футболке. «Колокамский Металлург» сегодня выступает в бело-синей форме, на контрасте с черно-красной гаммой цветов на форме команды молокозавода. Айгуля — переминается с ноги на ногу и бросает обеспокоенный взгляд на сторону противника, где демонстративно разминается Синицына, которая улыбается и что-то говорит своим товарищам по команде. Девушки в красно-черном спокойны и даже расслаблены. Демонстративно расслаблены, показывая, что они даже и не собираются собираться и напрягаться, к чему? На подаче Черная Птица «Красных Соколов», номер тринадцать, Синицына Юля.

Однако не взять две подачи подряд даже на товарищеском матче такого уровня… это прямо мистика какая-то. В конце концов это не игра во дворе или там на пляже, да и играют не школьницы или там тетушки из бухгалтерии, играют профессионалы региональной лиги, «Металлург» на подготовку своей команды ни средств, ни времени не жалеет, так что проигрыш двух подач подряд — удивляет. Виктор приглядывается к своей команде. На площадке пятеро, номер три, четырнадцать, девять, двадцать три, шесть и девятнадцать. Под третьим номером — та самая Волокитина Мария, высокая брюнетка с сосредоточенным выражением на лице, она хмурится и разминает голеностоп, глядя на Синицыну, которая принимает мяч из-за площадки и подкидывает его на ладони. Виктор переводит взгляд на девятый номер. Маслова Алена, та самая девушка-зажигалка, которая и ошиблась в холле спорткомплекса Комбината, приняв его за тренера по тяжелой атлетике. Она тоже хмурит брови и переминается с ноги на ногу. Виктор поджимает губы. Как он и думал… две первые пропущенные подачи от Синицыной здорово подорвали дух команды. Товарищеский матч товарищеским матчем, но это всего лишь название. Да, результаты матча не пойдут в зачет турнирной таблицы, но и только. А в остальном… команда молокозавода не собиралась щадить комбинатских. Более того, если все оставить вот так, то предательская мысль о том, что это «всего лишь товарищеский матч» — лишь еще больше подорвет моральный дух. А проигрыш в товарищеском матче — усилит шансы «Красных Соколов» уже в официальном турнире. Посеять страх в команде соперников, раздув свой облик до устрашающих размеров, уничтожив и раздавив моральный дух… еще до официальных соревнований.

— Они слишком нервничают. — говорит он вслух.

— Да как тут не нервничать! Вторая подача подряд в ноль! И даже не подобрал никто! Кошмар! Катастрофа! Чертова Синица! Что ей пусто было! Чтоб у нее кроссовок развязался! Да чтоб ее из «сырников» в ЦСКА забрали наконец! — взрывается Дмитрий рядом. Его короткостриженный братец кивает головой.

— Да заткнитесь вы уже! — не выдерживает Григорий: — на площадку смотрите! Подача! — он тычет пальцем вперед. Мяч снова взмывает вверх, и Виктор ожидает что вслед за мячом в воздух взлетит и тринадцатый номер красно-черных, Синицына Юля. Но она — остается внизу, твердо уперевшись ногами в площадку…

— Вот черт! — выкрикивает прыщавый рядом и… самая обычная подача срывается с руки блондинки Синицыной. Девушки «Металлурга» прыснули в разные стороны, готовясь к принятию пушечной, скоростной подачи, но подача оказалась обычной, и они растерялись. Застигнутые врасплох — не успели среагировать и вернуться на свои места и… номер двадцать три, Салчакова Айгуля — ныряет вниз, отбивая мяч в падении кулаком и мяч — взмывает вверх!

— Да! — кричит рядом братец Федосеев, выкидывая вверх кулак. Мяч подхватывает номер девять, Маслова Алена, девушка-зажигалка, она аккуратно «подвешивает» его в воздухе над сеткой, создавая идеальные условия для…

Виктор задерживает дыхание, глядя как с места срывается номер три, Волокитина Мария, лучшая нападающая и бомбардир «Металлурга». Тумс! — звонкой пощёчиной звучит удар по мячу и тут же — шлепок по мячу по площадке!

— Очко! Мы выиграли подачу! — ликует рядом Дмитрий и даже сдержанный обычно Григорий — вскакивает со своего места.

— Так их!

— Знай наших!

— Маша-пушка!

— Наша Маша! — раздаются крики с трибун, оглушая Виктора. Волокитина не обращает внимания на шум, она сдержанно принимает похлопывания и поздравления от своих товарищей по команде.

— Отлично, наша подача! — говорит Дмитрий и, расчувствовавшись — хлопает Виктора по плечу: — наша подача. На подаче сейчас наша сеструха будет! Номер двадцать три, Федосеева Валентина! Она лучшая диагональная в команде! Вот увидите, она выиграет подачу!

— Валя Федосеева на подаче! — выдыхает Григорий рядом и Виктор — подается вперед. Номер двадцать три синими цифрами на белом фоне, надпись «Федосеева» на спине, уверенные движения, сосредоточенный взгляд, нахмуренные брови, мяч в руке… внешнего сходства у девушки нет ни с прыщавым Дмитрием ни с короткостриженным и молчаливым Сергеем. Или как они сами себя называли — Митькой и Серегой. Валентина Федосеева выглядела совсем иначе… разве что форма переносицы чуть похожа…

— Хэк! — едва лишь раздается свисток судьи, как она — подается чуть вперед, перенеся тяжесть с задней ноги на переднюю и вскидывая руку с мячом вверх! Удар! Мяч белой молнией мелькает в воздухе, Виктор задерживает дыхание. Быстро, очень быстро! Подсознательно он уже ожидает услышать короткий шлепок мяча о площадку и вскинутую руку судьи, отдающего очко нашей команде, но…

— Ха! — мяч взлетает вверх, подобранный снизу восьмеркой из черно-красных, связующая мягко передает пас, подвешивая мяч в воздухе и вверх взлетает одна из красно-черных, замахнувшись по нему! Со стороны бело-синих вверх тут же взлетают стоящие у сетки четырнадцатая и девятнадцатая, Айгуля Салчакова и Изьюрева Александра, они взмывают над сеткой, выставляя четкий блок в четыре руки! Через такой блок мяч не пролетит, ни за что на свете! Однако… красно-черная с двадцаткой на спине — проносится мимо висящего мяча, так и не ударив по нему, только замахнувшись! А за ней — взлетает в воздух высокая девушка с ослепительной улыбкой на лице! Красно-черные цифры «двенадцать» и надпись «Кондрашова С.» на спине сзади. Доля секунды и Айгуля с Александрой — уже опускаются вниз, не в силах ничего изменить, а нападающая «Красного Сокола» с оттяжкой лупит по мячу и тот, как пушечное ядро — с сочным шлепком отскакивает от центра площадки!

— Копёр Кондрашки! Черт! Черт! Чтоб у нее тоже кроссовки развязались! — стонет рядом Дмитрий: — если бы не она!

— Светлана Кондрашова. Номер двенадцать. Доигровщица. — коротко бросает Григорий, стискивая кулаки: — одна из лучших. Прозвище — «копёр». Машина такая, которая сваи забивает. В прошлом году какая-то девчонка на региональных прямо под ее удар попала, так ей потом перелом переносицы диагностировали. Кондрашева и Синицына — лучшие звезды «Красных Соколов». Слышал, что ей предлагали место в высшей лиге, но она отказалась, заводское руководство просто вне себя от радости было, квартиру ей выдали в новостройке от молокозавода. Кондрашова и Синицына — самые запоминающиеся игроки команды «сырников». Ну и Бергштейн, конечно… мелкая на приманке и подборке мяча у пола.

— А я думал, что женский волейбол не такой уж и популярный вид спорта. — бормочет Виктор, оглядывая полный зал, пока на площадке был короткий перерыв от действий, смена позиций игроков, передача мяча подающей стороне.

Зал был полон, места пустого не найти. Но почему? Это же СССР, тут популярен хоккей и футбол… мужские виды спорта, а вот волейбол почему-то более популярен именно женский?

— Ты чего? — удивляется Дмитрий: — дак сюда все ходят. На девушек поглазеть, ну и красиво опять-таки… ну футбол тоже конечно хорошо, но там же одни мужики бегают, посмотреть толком не на кого. Хотя азарт конечно, да только наша команда по футболу сроду в финал не выходила, чего за них болеть?

— Ну да… — Виктор смотрит на площадку немного по-другому. Глазами не спортивного фаната и не учителя физической культуры и воспитания в духе социалистических ценностей в подрастающей молодежи, а глазами обычного человека. Нет, не человека — а именно мужчины. Стоящие на площадке молодые, рослые, гибкие девушки одетые в короткие шортики и обтягивающие футболки, каждое их движение с грацией пантер перед схваткой, мельчайшие капельки пота на коже, то, как они поправляют прически, свои высокие хвостики на затылке, как нагибаются, проверяя шнуровку на кроссовках, как откидывают волосы назад, как улыбаются друг другу и машут руками публике… что же, теперь все становится понятней.

Он переводит взгляд на «Красных Соколов» молокозавода. Среди них он уже знает Юлю Синицыну, блондинку с сосредоточенным взглядом, Светлану Кондрашову, девушку с широкой улыбкой, потрясающим прыжком и скоростным ударом сверху вниз в прыжке… но есть еще одна девушка, которая выделяется среди все прочих. Номер три с надписью на спине «Бергштейн Л». Невысокая, но зато — фигуристая, все у нее на месте. Если встретить ее вне площадки и не в форме — так и не поймешь, что волейболистка. С ее ростом у нее должны быть проблемы с работой над сеткой, но видимо ее это не смущало. Золотые волосы… не просто русая блондинка как Синицына, но именно с золотыми волосами… причем они не убраны в хвостик на затылке как у всех остальных спортсменок, а рассыпаны по плечам, только на лбу у нее повязка какая-то, предотвращающая падение волос на лицо. В общем и целом, отличалась девушка от всех остальных своих товарищей по команде, но даже не это привлекло внимание Виктора. Просто лицо девушки казалось ему смутно знакомым, но сколько он не приглядывался, так и не смог понять, где же он ее раньше видел.

Немного отстранившись от освещенной игровой площадки, он как будто увидел весь зал целиком и поразился его отличию от таких же залов и стадионов на футболе и хоккее. Наверное его сбило то, что он попал в первые два ряда, места для близких друзей и родственников членов команды тут все болели за свою команду и это было понятно. Однако остальное большинство в зале… нет, и там болели за свою команду, но не так фанатично, как у болельщиков футбола и хоккея, тут скорее радовались красоте игры и самих участниц. Потому и не ощущалось повисшей враждебности в воздухе, несмотря на слова Дмитрия, что якобы нельзя их с болельщиками за «сырников» смешивать. Здесь не было явно выделенных секторов, люди, болеющие за красно-черных, спокойно сидели вперемешку с болельщиками за сине-белых. И не ссорились, наоборот — хлопали в ладоши при удачных моментах команды соперников, отдавая должное самой красоте игры.

Тем временем первую партию команда Комбината проигрывала в пух и прах, несмотря на все старания Волокитиной и Федосеевой. Братья Федосеевы рядом совсем извелись, проклиная судью, Молокозавод, Синицыну и Кондрашову и вообще все на свете. Григорий — только каменел, напоминая собой скульптуру Родена, только не «Мыслитель», а «Болельщик», но с таким же выражением на лице.

Между партиями девушки подошли к первому ряду, поговорить с тренером, попить воды и обменятся двумя-тремя словами с сидящими на скамейке запасных девчатами из команды. Виктор отследил Айгулю, которая метнула на него быстрый взгляд. Встретив этот взгляд, он чуть прикрыл глаза и сделал вид что выдыхает, напоминая ей о совместных уроках по медитации. Успокоить дыхание, чтобы успокоить дух. Она кивнула ему в ответ и тоже чуть прикрыла глаза, выдыхая. Ничего нет, только дыхание…

Она открывает глаза и кивает ему еще раз. Виктор ловит на себе заинтересованный взгляд тренера, высокого и седого мужчины в синей мастерке.

Стороны меняются местами и право первой подачи переходит к команде Комбината. Мяч в руке взвешивает Мария Волокитина, номер три, лучшая связующая с хорошей, скоростной верхней подачей. Она взмывает в воздух и… звонкий удар по мячу! Снова мелькает белая молния, снова — шлепок и мяч взмывает в воздух, отбитый черно-красными, снова связующая подвешивает мяч над сеткой и снова — взлетает в воздух девушка с ослепительной улыбкой, добивающая Светлана Кондрашова! Виктор аж дыхание задерживает, ожидая удара мяча об пол, мяч выше сетки, блокирующие не успевают, а над мячом — добивающая.

— Тумс! — но Айгуля успевает встать на пути белой молнии и мяч, отбитый от ее руки — взлетает свечой вверх, почти до самого потолка крытого стадиона! Столько было энергии в ударе Кодрашевой по прозвищу «Копёр», что Айгуля — падает назад, взмахнув руками в попытке сохранить равновесие. Мяч взлетает так высоко, что девушки на площадке успевают перераспределится, а Айгуля — вскочить с пола и приготовиться.

Внизу мяч подбирает Алена Маслова, перенаправляя его Федосеевой и та — вбивает его словно гвоздь в правый угол площадки команды соперников!

— Очко! — ликует Дмитрий рядом: — очко! Наша Валька! Сеструха ты лучшая! — он вскидывает руки и вскакивает с места: — Валя! Мы за тебя болеем! Айгуля тоже молодец, подобрала мяч от Кондрашевой! Айгуля я тебя люблю!

— Молодец! — подхватывает ликование Григорий: — наша Айгуль наконец справилась с собой! Как красиво мяч подобрала! Не ожидал! Молодцом! Так держать!

Виктор хлопает в ладоши, зараженный общим энтузиазмом, а тем временем на площадке номер двадцать три бело-синих, Айгуля Салчакова — машет ему рукой.

— Ты смотри, она мне помахала! — радуется парень рядом: — Айгуль молодец!

— Да заткнитесь вы уже! Все только начинается! Но Айгуль сегодня и правда молодец. — соглашается с ними Григорий. Виктор машет девушке в ответ, поймав на себе кислый взгляд Дмитрия, понявшего, что девушка махала и улыбалась вовсе не ему.

— Слушай, Вить? — придвигается он чуть ближе, пользуясь тем, что на площадке опять происходит смена позиций игроков: — а скажи, ты с Салчаковой в каких отношениях? Я ж вижу, что ты ей не родня…

— Нет, ну ты сам посмотри! — брызгает слюной Митяй Федосеев, наседая на Виктора: — первую партию мы слили в ноль, а все из-за Черной Птицы-Синицы и Кондрашки со своим копёрным ударом, но зато вторую — выиграли! За счет нашей сеструхи и твоей Айгуль! Видел, как Валя по диагонали — раааз! Правда пару раз мимо… — грустит он, но тут же — спохватывается: — зато сколько раз попала! Видел, как Кайзера отбрасывало? Она даже на жопу пару раз села!

— Кайзер? — не понимает Виктор: — какого еще Кайзера? У нас тут Первая Мировая?

— Кайзера… ну Лилю Бергштейн! — поясняет Митяй: — мелкую и фигуристую! Так-то она красотка… постоянно на танцах к ней какие-то чурки клеятся, а у нее парня нет. Но она же либеро, ей можно быть мелкой, там рост не требуется, а уж быстрая она жуть!

— Аа… она этническая немка получается, потому и Кайзер… — кивает Виктор, заодно вспоминая, где он видел эту девушку со светлыми волосами, это же она тот раз в городском парке на дискотеке — зажигала в центре, закрыв глаза и отдаваясь ритму. И вокруг нее действительно кавалер какой-то крутился.

— Ты не смотри что она мелкая. — предупреждает его Митяй: — она быстрая и техничная. Вообще, конечно, правильно Сергеич сделал что для товарищеского матча «сырников» выбрал. Они на региональном самые серьезные противники будут. Есть конечно еще «книжные черви» из института, есть «химики», да еще парочка команд ничего, но «сырники», наверное, самые сильные будут со своим иконостасом. Я, честно говоря, не ожидал что они на товарищеский матч Святую Троицу выставят, ан нет, вон с первой партии на площадке… значит хотят нас унизить, вот чего! Командный дух порушить!

— Да, да… — рассеяно отвечает Виктор, следя за происходящим на площадке. Пока объявлен короткий перерыв между партиями и девушки столпились возле тренера, выслушивая наставления. И черно-красные, и бело-синие окружили своих тренеров, кто-то пьет воду, кто-то вытирает лоб и шею полотенцем, кто-то — поправляет шнуровку на кроссовках.

Рядом вздыхает Григорий, который как сжался в самом начале матча, так и сидит напряженный, переживает за дочку. Виктор ищет ее глазами, Александра под номером девятнадцать — сидит на скамейке, слушая тренера с белым полотенцем, которое она повесила на шею и время от времени — промакивает лоб и лицо. В правой руке — бутылка с водой. Рядом с ней стоит и Айгуль Салчакова, она тоже слушает тренера и кивает в такт его словам. Чуть в стороне с независимым видом стоит звезда «Металлурга», Волокитина, номер три.

— … а Кайзер хороша только в центре! Нужно долбить по задней линии, Синица сейчас вперед ушла, она не достанет, а Кондрашева на скамейку села! — горячо доказывает Виктору Митяй. Его короткостриженый братец молча кивает, одобряя каждое слово.

— … а у нас Маша! Она же с подачи их уроет! Видел же, Волокно на подаче! — продолжает Федосеев: — смотри, смотри, нельзя сейчас подачу проигрывать! Как проиграем, так у «сырников» смена позиции произойдет! Там же опять Синица на подачу встанет! Не, не, только не это!

Его молчаливый брат — поддает Митяя локтем в бок и тот — отталкивает его в сторону, возмущаясь.

— Вовсе я не боюсь ее! — говорит он: — но ты же сам видел, Серега, как она лупит! Анаболиков сегодня объелась что ли? Или на допинге сидит? Что? Думаешь, что Салчакова и Маслова смогут? Нужно менять Маслову, пусть выходит Чамдар! Видно же что Аленка устала уже! Не, Серега, ты неправ. Вот ты хоть что говори, а неправ. Ну и что, что Чамдар слева привыкла стоять, все равно лучше, чем Аленка сейчас.

— … — молчаливый и короткостриженый качает головой.

— Что значит «блокеры на впрыжке должны крышу строить, а не землю грызть»⁈ Ты чего, не видишь, что «сырники» от блока и отыгрываются, на доигровке? Ладно что Копёр на скамейку села, а ну как выйдет? С ней они вообще нам пальцы на балкон положить могут в два счета! Видел, как она шнурки нашим поджигает? Чехланула в тапки раза три подряд! — горячится Митяй, размахивая руками.

— Что ты понимаешь! — не выдерживает сидящий рядом Григорий: — не каждый раз они пайпы могут выстреливать, разок такое прокатило и хватит! Что не видите, как блокеры забор ставят? С задержкой на полсекунды, чтобы не проглядеть! С такой защитой Кондашова может просто в блок убиться и все! И хватит тарахтеть как бабы!

— Чего это? — обижается Митяй: — да Серега и не говорит вообще, ты чего, Григорьич? Лучше давай свистнем Сергеевичу, подскажем что Чамгар нужно выпускать вместо Масла. Аленка устала, пусть посидит, уже на ногах не такая бойкая…

— Чего ты от девушки хочешь, вторую партию по всей площадке носится! Она ж либеро в нашей команде! — ворчит Григорий. Виктор половины терминов не понимает, но кивает, поддерживая разговор. Товарищеский матч выходит неожиданно захватывающим и увлекательным, что же тогда творится тут когда официальные турнирные матчи идут?

Тем временем на площадке заканчивается перерыв и девушки занимают свои позиции. Мяч снова у красно-черных, но на этот раз подает девушка с номером восемь, про нее Митяй ничего сказать не может, только фамилию и имя, зовут «восьмерку» Кирилова Наталья, но это и без Митяя ясно — на спине у нее написано. Прямо над восьмеркой. Свисток судьи и подача! Проследив за мячом, Виктор подумал, что подача самая обычная, взять такую труда не составит. И точно, Алена Маслова взяла мяч не особенно затруднившись, просто приняла на спружиненные пальцы рук и аккуратно подвесила над сеткой. Однако связующая Волокитина не торопилась отправить его на ту сторону и мяч приняла Салчакова, еще раз подняв его в воздух, но на этот раз чуть левее. Тут уже в воздух взлетела Волокитина, но с той стороны сетки синхронно с ней — взлетели и блокирующие, выставляя руки вверх в надежной защите.

К удивлению Виктора, бомбардир бело-синих не стала пробивать блок соперниц силовым ударом, равно как и перенаправлять свой удар в сторону от блока. Вместо этого она едва коснулась мяча, так, что он в свою очередь — едва коснулся выставленных рук защитниц и… мягко отскочил назад! Алена Маслова, либеро — тут же подобрала мяч и снова подвесила его над сеткой и в воздух неожиданно взлетела Айгуля!

— Тумс! — звонкая пощёчина кожаному мячу и глухой удар мяча об пол в центре площадки — никто из команды соперников не успел среагировать на неожиданный поворот.

— Ура! — вскакивает Митяй, поднимая вверх сжатые кулаки: — Ура! Как она их! Красотка! Какая комбинация! Отыграла от блока! Через обманку!

— Не ожидал такого от Салчаковой. — крутит головой Григорий: — умеет и выпрыгивать и сверху в пол вколотить молотком…

Тем временем игра продолжалась. Красно-черный и бело-синие шли ноздря в ноздрю, товарищеский матч шел на три партии и две победы соответственно, так что исход третьей партии был решающим и ни одна сторона не желала уступать. Вновь и вновь показывали себя во всей красе «звезды» обоих команд — со стороны команды Комбината это была Волокитина Мария, которая продолжала уничтожать красно-черных, вколачивая мячи в пол словно вбивая гвозди в покрытие площадки. Красно-черные не оставались в долгу, правда у них на скамейке запасных осталась сидеть Светлана Кондрашова, двенадцатый номер, уходила с площадки чуть прихрамывая, видимо потянула ногу или наступила при падении неловко. Однако Черная Птица «Красного Сокола», Юля Синицына и отыгрывающая роль либеро Бергштейн Лиля, по прозвищу «Железный Кайзер» — давали жару, оправдывая свою репутацию. Было видно, как талантливые игроки тянут всю команду, от красно-черных все остальные девушки были откровенными середнячками, заточенными на то, чтобы нормально подать, подобрать мяч и подвесить его над сеткой. Когда мяч влетал в зону конфликта — там всегда оказывалась номер три красно-черных, она умудрялась подбирать сложные мячи из невероятных позиций и только добивающие пушечные удары от Волокитиной пробивали защиту «Железного Кайзера».

Хорошо себя показала и знакомая Виктора, Салчакова Айгуля, пусть и не на таком уровне как Бергштейн, но она также умудрялась подбирать некоторые сложные мячи, помогая вышедшей на замену Масловой девушке с шестеркой на спине и надписью «Чамдар А.» Как объяснил Виктору его сосед Митяй в перерывах между ликованием и горестными криками — это была Чамдар Ай-Кыс, откуда-то из союзных республик, не то из Киргизии, не то из Узбекистана. Согласно его сведениям, она там играла за команду какого-то комбината по сбору и переработке хлопка, а потом по обмену ее вот сюда прислали, играет уже второй год и очень даже неплохо. Маслова, конечно, лучше, но Алена выдыхается быстро, теряет сосредоточенность, так что лучше в первой половине Маслову держать, а потом — Чамдар выпускать на партию. Если официальный турнир играть, до трех выигранных, то матч может и затянуться. Тогда, через партию — снова Алену выпустить. Сергеич не дурак, все про своих воспитанниц знает, потому так и делает. А Серегу не слушай, он со своей идеей «абсолютного блока» всех уже вокруг задрал, ему даже сеструха подзатыльник прописала, а Вальку из себя вывести это ж уметь нужно!

Наконец настал момент, когда даже неугомонный Митяй рядом — затих и кажется даже дышать перестал. Дело двинулось к завершению, а «восьмерка» черно-красных совершила ошибку при подаче, и судья засчитал очко команде Комбината. Однако затем переволновавшаяся Александра — вколотила мяч прямо в сетку и сравняла счет, подарив очко команде соперников. С этого момента любая ошибка могла быть фатальной… достаточно было набрать два очка преимущества и матч завершился бы. Со счетом двадцать четыре — двадцать три пока вела команда красно-черных, но разрыв всего в очко не давал им достаточного преимущества для выигрыша.

И как назло — право подачи было у красно-черных, подача перешла после ошибки Александры и она — кусала губы на задней линии, явно переживая из-за своей оплошности. Григорий — тот и вовсе замер на месте, окаменев окончательно. Виктор всмотрелся в девчат команды «Металлурга». Было видно, что девушки порядком устали, все чаще отдыхали в промежутке между подачами, согнувшись и упираясь руками в колени или откидывая голову назад и разминая голеностоп. Единственная кто держалась словно стойкий оловянный солдатик — это Волокитина, которая ни разу даже не согнулась, всегда стояла расправив плечи и вздернув подбородок вверх. Красно-черные, впрочем — устали не меньше, все же товарищеский матч вышел довольно интенсивным, богатым на напряженные моменты, проходил в высоком темпе, тут немудрено устать. Про себя Виктор отметил, что спортсменки между партиями пили минеральную воду из зеленых бутылочек, не то «Боржоми», не то «Ессентуки». При такой интенсивности матча им бы электролиты и глюкозу, спортивных напитков тут еще не было, но никто не мешал самому что-то сообразить. В отличие от обычных энергетиков, куда входит кофеин, который обезвоживает организм и повышает давление, спортивный напиток компенсирует потерю электролитов, а также дает быстрое восполнение глюкозы. Понятно, что пить такое нужно только во время интенсивных нагрузок, но у девочек сейчас как раз такие нагрузки сейчас! А пить обычную воду, пусть и минеральную… наоборот лишняя нагрузка на почки. Несущественная, но все же.

— Ты смотри, что происходит! — возмущается Митяй, когда тренер команды молокозавода — производит замену и вместо невнятной «восьмерки» на поле выходит Светлана Кондрашова. Она взвешивает мяч в руке и кивает судье, мол готова к подаче. Судья подносит к губам свисток… короткая трель и мяч взлетает в воздух! Виктор следит за полетом мяча, подающая — взлетает в воздух вслед за ним, и Виктор понимает, что она — успела отдохнуть за то время, пока сидела на скамейке запасных. Никто уже не бил подачу в прыжке, скорости заметно упали, как подачи, так и защиты… однако Светлана Кондрашова по прозвищу «Копёр» — успела отдохнуть! Именно поэтому она взлетела в воздух словно птица — легко, играючи, вскинув руку в замахе…

— Тумс! — мяч молнией проносится над сеткой и Чамгар успевает вскинуть руки, неловко принимая его почти на грудь… мяч отлетает от нее в сторону, несмотря на попытку Айгуль перехватить его в полете, выставив руку… и влетает в ряды зрителей. Оттуда раздается громкие возгласы, скорее восторженные, чем возмущенные. Ну еще бы, мячик прилетел, радость какая. Но это для болельщиков красно-черных радость, а для тех, кто за «Металлурга» болеет — горе. Вылетел мяч за площадку, все, аут. Вылетел от руки Чамдар, значит все кончено. Судья — поднимает руку и свистит. Очко команде соперников, матч окончен.

— Да твою мать! — не выдерживает рядом Митяй и с чувством бьет себя кулаком по раскрытой ладони: — чика в чику шли же! Как так! Судью на мыло! Заступ! Заступ!

— Уймись уже, не шуми… — выдыхает Григорий и устало трет лицо своей рукой, больше похожей на лопату: — продули мы «Красным Соколам», вот и все.

— Эх… — Митяй оглядывается по сторонам, вокруг уже раздается привычный гул в большом помещении когда все начинают говорить разом, вставать и собираться на выход.

— Жалко. — говорит Виктор: — но шли действительно хорошо. Победа была не очевидной до самого конца.

— Победа⁈ Да они жульничали! Судья ни разу заступа не увидел! Судью на мыло вообще! — повышает голос Митяй, чтобы его можно было услышать в окружающем гуле. Виктор проследил взглядом за девушками из команды «Металлурга», нашел среди них двадцать третий номер и решил не привлекать к себе излишнего внимания. Айгуля и так сейчас расстроена после проигрыша в товарищеском матче, а тут еще и он со своим «как классно вы сыграли». Нет, серьезно, он был восхищён, молодцы девчонки… но ведь сейчас это неважно. Какими бы молодцами они ни были — они все равно проиграли. Как там — за старания не выдают медалей и призов, есть только один победитель.

— Витька! — зовет его Митяй: — а пошли с нами? По пивку, а? После матча мы всегда в пивную идем… или радость спрыснуть, ну или как сегодня — горе залить.

— А давай. — неожиданно даже для самого себя соглашается Виктор: — пошли. Чего в самом деле… Григорий Григорьевич, а вы как?

— Идите без меня. — машет рукой тот: — мне еще Сашу до дома довести да утешить. В следующий раз.

— Ну в следующий раз так в следующий раз. — чему-то радуется Митяй: — Витька, пошли уже, ну… а то сейчас последними выйдем, а там очередь будет! Все же сейчас пойдут…

— Виктор! — громкий голос зовет его и он — оборачивается. Айгуля машет ему рукой, подзывая к себе.

— И все-таки, что у вас за отношения? — бурчит себе под нос Митяй: — вы же не родственники, я же вижу…

— Виктор! Подойди пожалуйста! — повышает голос Айгуля и он извиняюще пожимает плечами и разводит руками, показывая Митяю что и рад был бы пойти в пивнушку, но…

— Да конечно, иди, иди… — толкает его в плечо тот: — так бы и сказал что вы с ней… ну того… я бы понял. Эх, Серега, сегодня мы снова одни с тобой…

Виктор протискивается по ряду кресел и спускается по проходу, подходит к девчатам команды «Металлурга».

— Вот. — говорит Айгуль: — это Валентин Сергеевич, наш старший тренер. А это Виктор… эээ… — она на секунду заминается: — он еще молодой для отчества! Это про него я рассказывала.

— Здравствуйте, молодой человек. — протягивает руку седой и худощавый мужчина с благородными чертами лица римского сенатора, одетый в синюю мастерку: — наслышан. Говорят вы тренировку у моих воспитанниц провели?

— Здравствуйте. Очень приятно. — пожимает Виктор руку в ответ: — было и такое. Но это просто путаница произошла. Обознались, вот и все.

— Это Маслова обозналась. — тут же выдает свою подругу Айгуля: — она как всегда…

— Ладно. — поднимает ладонь старший тренер: — Виктор, ты же в школе преподаешь? Значит диплом о высшем физкультурном у тебя есть. Как насчет должности помощника тренера у нас в команде на полставки? Полную дать не могу, но у тебя уже есть работа, устроишься на дополнительные полставки…

— А?

— Приходи завтра в спортивный комплекс, спроси там меня — поговорим…

Полставки помощника тренера в команде Комбината — это серьезно. Эта полставки вполне может быть больше, чем полная ставка Виктора в школе, его несчастные восемьдесят пять рублей и сорок шесть копеек. Так что… нужно было соглашаться.

— Да ты чего! Конечно, нужно соглашаться! — горячо настаивает на своем Митяй, оставив в покое деревянную рыбку, которой только что бил по столу и выпучив стеклянные глаза: — конечно! Ты же сможешь с командой! Только смотри к нашей сеструхе не смей лапы тянуть! Валька у нас — честная и порядочная девушка, а ты — хмырь! Не обижайся, но за тебя мы Вальку не выдадим! Скажи, Серега? — обращается он к своему короткостриженому брату и тот — молча кивает.

— Да я и не настаиваю. — говорит Виктор, глядя на окружающее их пространство. В пивной было шумно, мужчины толпились стоя вокруг столов на высокой ножке с пластиковым покрытием. К удивлению Виктора, пивная была почти полностью автоматизирована, в стене был встроен пивной аппарат, наружу торчало пластиковое сопло, а чуть выше — железный приемник для монет и кнопка. Короткая инструкция гласила что «нажимать кнопку подачи пива только при наличии тары под краном во избежание разлива» и что «запрещается вставлять в приемник посторонние предметы».

Никаких стульев, просто столики на высокой металлической ножке, вокруг которых стояли мужчины, в воздухе висел тяжелый дух перегара и табачного дыма — все курили тут же, дым стоял такой, хоть топором руби. Пивных кружек не было и в помине, хотя была стойка, на которой висела табличка «брать кружки здесь». Несмотря на автоматизацию пивнушки, за стойкой все же стоял пухлый парень, на нем был когда-то бывший белым халат и такая же шапочка. Выражение лица у парня было крайне кислое.

Теснота была такая, что столиков за спинами толком и видно не было и Виктор сам по себе, наверное, никогда бы не нашел себе тут места и уж тем более — не нашел бы тары, в которую можно сперва налить, а потом — выпить драгоценный пенный напиток. Однако продувной Митяй и его брат Серега оказались готовыми к любому повороту событий, тут же у них оказалась белая пластиковая канистра и три баночки из-под майонеза, канистра была наполнена пивом из автомата по самое горлышко, а баночки служили им вместо пивных кружек. Очень удобно, в противном случае им пришлось бы каждый раз толпиться у автоматов, которых тут было всего четыре, однако работали всего три. При этом считалось что самое вкусное и «настоящее» пиво было именно во втором, а первый и четвертый выдавали разведенное водичкой слабое пойло.

— … а это у нас Витька! — тем временем Митяй представляет Виктора собутыльникам… то есть товарищам по столику. Столиков в пивнушке действительно не то, чтобы много, так что обычно за одним столиком, толкаясь локтями помещалось до пяти-шести человек. Отдельный столик тут воспринимался бы как неуместная для советского человека роскошь.

— Витька с Салчаковой мутит! — продолжает сдавать товарища Митяй: — вот ей-богу! Они переглядывались!

— С какой Салчаковой? С Айгуль что ли? Номер двадцать три? — неожиданно оказывается в теме собутыльник и партнер по столу, невысокий и плотный мужчина в кожаной куртке и кожаной же кепке. Головные уборы в пивной никто не снимал, как и верхнюю одежду, просто потому что не было вешалок или гардероба, вообще ничего не было кроме столиков и вмонтированных в стену пивных автоматов.

— У меня и Айгуль ничего нет. — в очередной раз отрицает все Виктор: — мы просто вместе тренируемся в спорткомплексе.

— Спортсмен? — окидывает его взглядом мужчина: — а меня Иннокентием звать, я из Кабанского в город приехал, пивка попить.

— Так чего в селе нет пива что ли? — слегка удивляется Виктор и Иннокентий горько усмехается.

— Эх, откуда! Какое там пиво… эх… у нас в Кабанском нету ни черта. Только самогон. А у меня натура чувствительная, я крепкий алкоголь на дух не переношу. — придвигается он поближе к сторону, крепко держа в руке свою банку из-под майонеза, наполовину наполненную пивом: — а это все в правительстве, евреи придумали, понимаешь. Лишить село пива, чтобы последние зачатки интеллигенции вытравить! Интеллигент, он, понимаешь, самогон хлестать не может и одеколон ему в рот тоже не полезет. Пока во власти еврейский заговор — бесполезно село развивать! — он хлопает ладонью по столу.

— А меня Лешкой кличут. — протягивает Виктору руку сосед Иннокентия, худощавый паренек в мятой коричневой рубахе и с татуировками на костяшках рук. Карточные масти, пики и червы…

— А это… — он видит взгляд Виктора на его пальцы и пожимает плечами: — тюремные партаки, зоновские. Дурак был по малолетке, вот и набил, вон, ТУЗ, типа «Тюрьма Уже Знакома». Три года за хулиганку отсидел. Вместе с пацанами одного бобика подстерегли и на кукан насадили, а он заяву накатал, фраер моченный… а ты чем дышишь, брат?

— Виктор. Я учителем в школе работаю. Физрук. — представляется Виктор и пожимает протянутую руку: — и как сидеть на зоне?

— Да как… — снова пожимает плечами Леха: — нормально в советской зоне, я так скажу… а кто не был, ну и хорошо. Не надо.

— … дурак ты Леха. — перебивает их Иннокентий, утирая с лица пенные «усы»: — потому ты и сел, что ты — русский, вот. Евреи в правительстве ведут страну в пропасть. Ты вот на зоне много евреев видел? Вот то-то и оно! — торжествующе тычет он пальцем вверх: — никто еврея не посадит! У них свои темы, Завет Сионских Мудрецов постановил как страну погубить лучше всего! Пиво у народа отнять! А почему? Да потому что без пива народ на водку переходит. Глобальный дефицит — это подстроенная штуковина, понимаете? С водки люди злые становятся и деградируют, дурдом вокруг творится! Экономические проблемы мы не решим с таким руководством…

— Да помолчи ты со своими евреями… — морщится высокий мужчина с интеллигентными чертами лица и в бежевом плаще: — дело вовсе не в сионистком заговоре. Сталина на них не хватает, вот в чем дело! Крепкой руки! Вот у моего деда в деревне…

— А наши сегодня продули! Молокозаводским «сырникам». — говорит Митяй, переводя тему разговора на более близкую его сердцу: — а все из-за судейства корявого! Я ж говорю — заступ, а судья в упор не видит, в очки свои долбится!

— Опять здрасте. — разводит руками интеллигентный мужчина: — снова проиграли? Так в прошлый раз уже проигрывали же. Нехорошая тенденция. Это ж… сколько раз подряд. А что Волокитина Маша? Из-за нее проиграли? Верно я говорю, гнать ее из команды нужно, зазвездилась девка, будто бога за бороду поймала. Нет, я не спорю, удар у нее что надо, но вот пасы дает отвратительнейшие, совсем о товарищах по команде не думает.

— Да все нормально с Волокном! — защищает связующую «Колокамского Металлурга» Митяй: — она себя как надо показала! Пять чистых «пол-потолок» вбила только за первую партию! Просто судья нам шкурный попался, опять Сейфутдинов судил, скотина! На мыло его! Я ж говорю — заступ был у Синицы! И у Синицы и у Кондрашки тоже!

— А мне нравится Синицына. — неожиданно подает голос Леха: — она красивая. И высокая. И нормальная такая… ну в смысле характера.

— Мелко плаваете, товарищ Лексей. — прищуривается Иннокентий: — это ж команда по волейболу, там все высокие и красивые. А насчет характера вы это откуда сведения имеете?

— Дык я с ней один раз в центре встретился, в магазине. — говорит Леха и достает из кармана пачку «Беломорканала», неторопливо извлекает папиросу и стучит картонным концом по пластиковому покрытию стола: — ну и поздоровался. Так и так, говорю, хорошо играете. А она нос задирать не стала — тоже поздоровалась. Даже поговорили немного насчет турнирной сетки в этом году. Ты вон, видел, как та же Волокитина ходит? На косой козе не подъехать, чего уж там…

— Да ты предатель! — прищуривается Митяй: — коллаборационист! За молокозавод болеешь!

— Иди ты! — Леха чиркает спичкой и прикуривает свою папиросу, выдыхает клуб дыма: — мне все равно. Комбинат или Завод или вовсе там Институт — да плевать. Девчонки классные там играют и неважно за какую команду. Мне бы с ними зазнакомиться… слышь, Митька, у тебя же сеструха в основном составе играет, может познакомишь? — он придвигается чуть ближе и подмигивает.

— Тьфу на тебя! — отвечает ему Митяй и придерживает своего короткостриженого брата за руку: — да погоди ты Серега, не лезь в драку раньше времени. Видишь, чего ты наделал? Сейчас он не успокоится, пока ты назад не сдашь. Наша сестра она — ого! А ты… вон, в пивной сидишь и папиросы смолишь!

— Так вы и сами пиво пьете! — не выдерживает Леха: — а я нормальный, чего там. Да чего вы жметесь, как будто принцесса она у вас!

— Ну все. — говорит Митяй: — все, вот сейчас допьем и пошли на улицу драться. За честь сестры. Слышь, Серега?

— Чего я буду с вами драться? — удивляется Леха: — я ж вам помощь предлагаю. Сестра у вас на выданье, а я парень ровный.

— Не, все. Допивай пиво и пошли. — настаивает на своем Митяй: — будешь с Серегой драться.

— А во всем виноваты евреи. — вздыхает Иннокентий: — вот у них сейчас черные сердца-то радуются, глядя как русские друг друга на куски рвут в бессмысленных драках… эх.

— У меня, между прочим, отец — татарин. — говорит Леха: — чего ты тут махровый национализм развел?

— Действительно, нашли повод. — говорит Виктор, поставив свою банку на стол: — чего драться-то? Мить, не хотел Леха тебя обидеть. Он к твоей сестре со всем вежеством. Леха — так же?

— Я к их сеструхе очень даже с вежеством. — подтверждает Леха, кивая: — а вот к ним самим никак нет. Хочет драки — получит драку. Могу даже один против этих двоих выйти. По очереди.

— И ты туда же. — вздыхает Виктор: — зачем? Нормально же сидели… извинись что брякнул про сестру и все.

— Дык я ничего плохого не говорил! — повышает голос Леха: — тебе легко говорить, у тебя вон Салчакова Айгуль есть, а нормальному пацану и встречаться не с кем!

— Ну так Салчакова же из Чуркестана, они там все с ишаками долбятся. — вставляет Иннокентий: — не удивительно. Все эти черные обезьяны…

— Ну все. — говорит Виктор: — слышь ты, черносотенец, а ну пошли на улицу. Я тебе крышечку набок сверну, чтобы фляга не свистела.

— И у тебя отец татарин? — удивляется Иннокентий: — как я сразу не понял… да вы же не понимаете! Всех вас просто используют в своих интересах евреи! Вы как эти… марионетки, вот!

— Сейчас допьем и пойдем подеремся. — деловито заключает Митяй, поставив на стол пустую банку: — потом еще вернемся, как раз очередь подойдет. Значит Серега с Лехой, а Витька с Иннокентием. Слышь, интеллигент в шляпе, а ты с кем? Хочешь с Серегой раз на раз? Он может.

— Спасибо. Я столик подержу. — уклоняется от высокой чести «интеллигент в шляпе»: — а вы сходите, проветритесь пока.

— Погнали! — командует Митяй и они дружною толпой — вываливаются из пивнушки. Тут же заходят за угол.

— А почему это я с Серегой дерусь? — задает вопрос Леха, засунув руки в карманы и пьяно раскачиваясь словно камыш на ветру: — мы же с тобой поспорили, Митька.

— Потому что Серега возмущен. — отвечает Митяй: — и вообще, ты чего — струсил?

— Пфф… да кто тут трусит. Давай! Выходите по одному, всем накидаю. — Леха достает руки из карманов и делает ими несколько взмахов, разминаясь: — ну?

— Ша. Витька — следи чтобы по правилам. — говорит Митяй: — лежачего не бьем и по яйцам тоже. Пальцами в глаза не лезть. И без ножиков, а то знаю я вас, сидевших…

— Обижаешь, Митяй. Я ж местный, понятия знаю. — Леха поднимает руки и сжимает кулаки: — так чего? С Серегой, так с Серегой, чего он стоит как неживой, сдрейфил?

— Ладно. Серега — можно. — говорит Митяй и его брат с короткой стрижкой — делает шаг вперед и ударяет Леху кулаком в голову. Леха падает на землю как подкошенный. Виктор побегает к нему и проверяет состояние… дыхание есть, пульс прощупывается, а вот даже веки задергались.

Леха — отстраняется от его руки и садится на земле. Оглядывается осоловелым взглядом.

— Вы чего, мужики? — говорит он жалобно: — чего на меня взъелись-то? Сироту всяк норовит обидеть.

— Будешь за нашей сестрой еще ухлестывать? — грозно спрашивает его Митяй и тот — поспешно кивает головой.

— Буду! Как есть буду! — говорит он и тут же — спохватывается: — то есть — не буду! Или… вам-то чего надо? Чтобы ухлестывал или нет?

— Надо чтобы ты к ней на километр не приближался. — говорит Митяй: — а Серега, чтобы ты знал в свое время разряд по боксу получил, так что лучше даже не пытайся.

— Да больно нужно… — Леха все еще сидя на земле потрогал челюсть: — ни черта себе у него крюк, чуть челюсть не свернул мне. Ладно, не буду за вашей сестрой ухлестывать, но за остальными-то можно?

— Да делай что хочешь! — машет рукой Митяй и Леха — сияет, вставая с земли, протягивает ему руку и хлопает по плечу.

— Ну вот и договорились! — говорит он: — значит ваша сеструха меня с остальными познакомит!

— Чего⁈

— Ну ты же сам сказал, что согласен!

— Сейчас я Сереге скажу, чтобы добавил тебе еще!

— Не, это уже не по понятиям. Я ж сирота. И потом — ну чего вам, жалко, что ли? Я может в Волокитину влюбился!

— Да тьфу на тебя. Посмотрим. — говорит Митяй: — лучше пошли пиво дальше пить, пока столик не заняли, а то будем стоять как беженцы из стран капиталистической Африки… кто там дальше драться должен был? Витька?

— Кстати. — Виктор огляделся вокруг: — а где этот сионист?

— Он не сионист, а антисемит. — поправляет его Леха, все еще ощупывая свою челюсть: — и свалил он уже давно. Вот трусливая шкура…

— Ну, Вить, если тебе прямо так охота подраться — вон Серега тебе пару составит. — говорит Митяй: — разомнитесь.

— Не, — качает головой Виктор: — это глупо как-то. Ну убежал и убежал, хрен с ним. Пошли назад.

— Точно! — и они такой же дружной компанией пошли обратно в пивнушку. Внутри пришлось отстаивать свои места у столика, потому что «интеллигент в шляпе» так и не сумел доказать новым захватчикам площади столика что место занято. Так что за их столиком прибавилось еще народа, так что о том, чтобы полноценно облокотиться двумя руками на стол и речи теперь не было. Было место ровно для одного локтя и одной пивной кружки, то есть — банки из-под майонеза.

— Популярное место. — сказал Виктор и Леха, который задумчиво ворочал своей пострадавшей челюстью — кивнул.

— Это что. — сказал он: — с утра тут пиво настоящее, еще не успевают развести, гады торговые, барыги проклятые. После обеда начинается, не пиво, а моча ослиная. Просто ходить больше некуда, вот все тут и толкутся. Деваться людям некуда, а у меня еще и проблемы в личной жизни. Слышь, Серег! А ты когда разряд по боксу успел получить?

— Вот пока ты сидел он и получил. — отвечает за брата Митяй: — а насчет личной жизни ты лучше вон к Лильке, которая «Железный Кайзер» подкати. Говорят она на передок слабая.

— Да ну ее. — машет рукой Леха: — видел я что за ней чурки ухлестывают, после такого неохота… да и не такая уж она и симпатичная. Вот продавщица в гастрономе на проспекте сорокалетия Октября — вот там да! Видели? Галькой зовут, такая сочная как пирожок с ливером… — Странные у вас гастрономические сравнения. — роняет интеллигент в шляпе: — но Галина Ивановна и впрямь… достойная женщина. И коли мы уже скатились до обсуждения дам за глаза, то предлагаю выпить за прекрасный пол! — он поднимает свою банку из-под майонеза, наполненную пивом наполовину.

— За прекрасный пол! — ревет рядом Леха, поднимая свою тару.

— Это… за баб, вот! — поднимает свою банку Митяй. Серега — молча присоединяется к тосту.

— За прекрасных дам! — поддерживает их и Виктор: — Ик!

Интерлюдия Волокитиной Марии

— Доброе утро, ребята! В эфире «Пионерская зорька»! — звонким голосом Елизаветы Нарышкиной прозвучало радио за стенкой. Виктор открыл глаза и тут же зажмурился. Яркие лучи утреннего солнца легко проникали за синие шторы и освещали комнату так, что у него сразу голова заболела. Первым его намерением было перевернуться на другой бок и закрыть глаза покрепче, чтобы доспать как следует и досмотреть до конца чудесный сон, однако что-то внутри екнуло. Школа! Он же проспал работу! Если солнце уже так высоко…

Он поднял голову и тут же пожалел об этом. Навалилась тошнота и головная боль. Точно, подумал он, мы же вчера заливали горе от поражения команды «Металлурга» от «сырников». Или «творожников». От команды местного молокозавода, а значит — от молочниц? Неважно. От «Красных Соколов». Отмечали хорошо, со всем старанием присущем настоящим болельщикам, который при любом раскладе после игры осели бы в пивнушке — или праздновать победу или заливать горечь поражения. Но в школу ему сегодня не нужно, потому как выходной день. Все его мальчишки и девчонки по домам сидят, ну или там на местную речушку бегают купаться, лето все же. Нормального городского пляжа в городе нет, но диких пляжей и мест чтобы ребятня покупалась на речушке Колокамке — полно. Да и не было бы таких мест, ребятня все равно нашла бы.

Он со стоном опустил голову на подушку. Покосился на часы. Одиннадцать часов. Обычно в это время он уже половину рабочего дня в школе оттрубил бы, а тут — только глаза продирает. Алкоголь — яд. Неет, он тут с высокой миссией, может быть именно он, Виктор Полищук для того в прошлое и закинут, чтобы будущее изменить, потому как «и восстали машины из пепла ядерной войны» и все такое. А он должен Джона Коннора тут родить. Вот только — от кого? От Альбины, не к ночи будет помянута, Николаевны? Не, на такое он пойти не сможет даже ради выживания всего человечества, пусть вымирает к черту.

Виктор собрался с силами и сел, опустив босые ноги на пол. Потер голову. Подумал, что вот если бы у него была жена, то сейчас она бы прибежала, вытирая руки о передник и тут же принесла ему соленых огурчиков (рассол слит и отдельно в рюмочку налит), горячего говяжьего бульончика, крепкого такого, на косточках и ядрено солью сдобренного. А то может и краюху черного хлеба, ржаного, пахнущего печью, с кусочками сала, нарезанного прозрачными ломтиками, а к краюхе хлеба с салом — рюмочку водочки из морозилки. Чтобы аж запотевшая рюмочка была, а водочка — тягучая как кисель от низкой температуры… и конечно же — поставила все это перед ним, а сама — села напротив и глазки бы потупила, косу на плече перебирая. Тургеневская такая девушка. И сказала бы «что же вы Виктор Борисович себя не бережете, пить нужно в меру. Извольте вот огуречного рассола выпить, дуже для здоровья пользительно.» — и вздохнёт. А сама такая румяная, да ладная, крепкая такая девушка, деревенская, кровь с молоком. Вот он бы рассольчику выпил, бульончиком запил, да вытерся бы рукавом, а после — полез бы супружницу свою тискать за телеса ее упругие, а та — хихикать и упираться, но не сильно, ясно дело. Эх…

Виктор вздыхает. Где ж такую найти? Современные девушки не такие. Вот если бы они с Альбиной женаты были — его бы еще вчера пилить начали. Двадцать четыре на семь, без перерыва на выходные и праздничные дни.

Он встает, удивленно осознает что спал в спортивных штанах и футболке, вставляет ноги в тапочки модели «ни шагу назад» и плетется в коридор.

— Тра-та-та-та-та! — мимо проносится конопатое чудо на ходу расстреливая его из пулемета. Виктор хватается за голову. Конопатое чудо исчезает за поворотом, хлопает входная дверь.

— Катька! — вслед чуду несется крик из кухни: — а кто книги читать будет? Опять на речку свинтила, горе ты мое луковое⁈

— Виктор Борисович. — раскланивается с ним сосед-пенсионер с козлиной бородкой, окидывая его внимательным взглядом: — вижу, что приобщение к коммуне местных болельщиков и обряд инициации как в туземном племени аборигенов с Папуа Новой Гвинеи — прошел как надо. Никак победу отмечали?

— Доброе утро, Леопольд Велемирович. Если оно конечно доброе, в чем я лично сомневаюсь. — Виктор цитирует Винни Пуха из советского мультфильма: — наши проиграли вчера. До последнего шли ноздря в ноздрю, но Синицына из «сырников» нашим мячи вколачивала словно молотом. Да и Кондаршева тоже не отставала…

— О, я вижу, что вы уже и говорить стали совсем как эти папуасы. — сосед трясет своей козлиной бородкой: — имейте в виду, Виктор Борисович, стать одним из аборигенов Негритянки можно довольно быстро. Но обратного пути оттуда нет. Негритянка засасывает своих людей как бездонное торфяное болото в романе Артура Конан Дойля про крупный экземпляр Canis lupus familiaris, плацентарное млекопитающее отряда хищных, семейства псовых. Таки вам, голубчик нужно срочно поднимать общий уровень интеллектуального развития и беседовать с представителями интеллигенции, а не папуасов, которые за местные команды болеют. Я еще вчера заметил что общий уровень развития у молодых людей, которые вас привели домой — едва ли на уровне приходского училища в дореволюционной России.

— Да вроде нормальные они… извините. — Виктор протиснулся мимо соседа в умывальную. Сегодня тут было пусто, ну да не удивительно, время одиннадцать часов. Он умылся холодной водой, чувствуя, как его понемногу отпускает. Решительно открыл кран и сунул голову прямо под струю. Холодная вода сжала череп тысячью иголок и пульсирующая головная боль стала отступать. Вынув голову из-под крана, он стал вытираться белым, вафельным полотенцем.

— Ого! — раздался чей-то голос, и он отнял полотенце от лица и огляделся. В дверях умывальной стояла Светлана из малярной бригады. Она скрестила руки на груди, оперлась спиной на дверной косяк и смотрела на него насмешливым взглядом.

— Погулял вчера с Негритянскими? — она кривит губу, сдерживая улыбку.

— И тебе тоже доброго утра. — вздыхает он: — хотя я уже сказал что сомневаюсь в его доброте и прочих душевных качествах. У вас тоже выходной? Вы же посменно работаете…

— Да, выходная смена выпала на субботу и воскресенье. — кивает девушка: — но ты разговор не переводи, Полищук. Скажи-ка мне, что за девушка тебя в прошлый раз до дома провожала? Что у вас с ней и как давно? И готовить ли нам с Маринкой платья на твою свадьбу? И еще — ты как с ней целуешься вообще? Табуретку подставляешь или подпрыгиваешь?

— Девушка? А, ты про Айгулю. Да мы с ней вместе в спортзале занимаемся. В атлетическом зале спорткомплекса Комбината. — отвечает Виктор, продолжая вытирать свои мокрые волосы: — она, кстати, в команде Комбината играет, номер четырнадцать. На подборке и пасующая.

— Спортсменка значит. — кивает Светлана: — вот почему такая дылда. Но красивая, одобряю. У вас дети будут высокие. И красивые. Если, конечно, в нее пойдут. А если в тебя — то будут маленькие и некрасивые карлики. Голова болит?

— Угу. — Виктор старается не кивнуть в ответ, если кивать, то голова станет болеть еще больше.

— Ясно. Лилька кстати — тоже спортсменка. Помнишь, на танцах в центре отплясывала? Но она маленькая.

— А я знаю уже. Видел ее на площадке. Лилия Бергштейн, она за либеро играет, там рост не так критичен. — отвечает Виктор: — а вы с Мариной чего сегодня решили делать? В выходные смены?

— Дел полно. Стираться, убираться, а после обеда пойдем на ГТС, Маринка переговоры с домашними заказала. А потом… не знаю. По парку прогуляться, наверное. Вечером на танцы. Пойдешь с нами? Маринка со своим упырем рассталась, теперь свободная женщина Востока. Сможешь к ней подкатить…

— Я бы лучше к тебе подкатил. — отвечает Виктор: — вот скажи мне Света, ты же деревенская девушка? Знаешь, что мужчине с похмелья нужно?

— Ой, нет, Полищук, даже не уговаривай… — машет рукой девушка: — ты с такими подкатами вон к Лильке иди, ей такое нравится, когда парень наглый.

— Да что я такого сказал? — разводит руками Виктор: — рассол нужен же. И бульончик говяжий.

— Хм. Ну тогда ладно. А то мне Марат из бригады все ужи прожужжал как у него «шишка дымится» с похмелья. Уж извините, но ваши «шишки» гасить я не собираюсь.

— Жалко. — грустит Виктор: — придется самому гасить пожар страсти.

— У тебя вокруг полно девиц сомнительного поведения. — указывает Светлана, снова складывая руки на груди: — коллега твоя, шалашовка городского масштаба. Спортсменка какая-то. И в тот раз какая-то мелкая в плаще с тобой шарилась ночью.

— Вот что значит маленький город. — поражается Виктор: — все про всех все знают. Вот как тут адюльтеры заводить?

— Совсем ты наглый стал, Полищук. — качает головой Светлана: — уже у меня спрашиваешь, как тебе с девицами мутить. Лучше скажи, как там Лилька Бергштейн отыгралась?

— Да нормально. Нет, — он прекращает вытирать волосы и вещает полотенце на шею: — хорошо. Вот просто очень хорошо. Слушай, она такая быстрая! Как молния!

— Мы с ней подруги со школьной скамьи. — говорит Светлана: — представляешь? Вот как судьба повернулась. Она с Кёника и я тоже.

— Кёника? — не понимает Виктор.

— Калининграда. — поясняет Светлана: — все тамошние его Кёником зовут, ну Кёнигсберг же. Вместе с ней в школе учились. Потом ее на регионе заметили, и она как-то тут оказалась, а я в Колокамском политехе учусь на заочке, паралелльно подработку нашла в малярной бригаде.

— Так ты у нас будущий инженер? — кивает Виктор: — круто. Удивлен что не в медицинском или не на гуманитарном каком-нибудь.

— В меде заочки нет. Там только очно. Людей же лечить потом. — поясняет девушка: — а как людей лечить, если только по учебникам все видел? Неет, медиков постоянно в морг таскают, они трупы режут и все такое, а я терпеть такое не могу. Брррр… — она зябко передергивает плечами.

— Но на политехнический… тебе там не сложно? — спрашивает Виктор, разглядывая свое изображение в зеркале. Видок весьма помятый, круги под глазами, морда лица опухшая и несвежая.

— Да нормально. Ладно, подвинься, гуляка… — Светлана отлипает от косяка и двигает его чуть в сторону. В умывальнике всего три раковины, но одна из них постоянно протекает неисправным краном и потому вода там перекрыта. Остается две, но одна из них стреляет струей воды не только из крана вниз, но и из вентиля — вверх и в сторону. Так что фактически остается одна раковина и по утрам возле нее бывает столпотворение.

— Надо бы кран починить. — рассеяно говорит Виктор, глядя как Светлана умывается.

— А ты умеешь? — она отряхивает воду с рук и вытирается полотенцем. Ее глаза довольно блестят, как два округлых черных камня. Как ониксы, думает он.

— Попрошу у Наколотова инструменты. — говорит Виктор: — у него газовый ключ должен быть, разводной. И все остальное. Мне главное резинку на прокладку найти нужно, вот ее где достать? — он вспоминает школьного завхоза и залежи противогазов там. Войны все равно не будет, по крайней мере химической тревоги так точно… нужно будет попросить один списанный, вырезать там клапан… ну или впрямую попросить материал для резиновой прокладки. Быть не может чтобы у Ашота Варгиевича ничего не завалялось. Тем более что нужно ему его пистолет Марголина вернуть, а то лежит у него в холодильнике, завернутый в старую рубаху, неспокойно с ним. А ну как пропадет? Нет в армии косяка страшнее чем оружие пролюбить.

Он переводит взгляд на Светлану, которая закончила умываться. Гибкая, сильная спина в одной футболке, футболка белая, с олимпийскими кольцами на спине и надписью «Олимпиада 80». Когда девушка двигается, становится ясно что бюстгальтера под футболкой нет. То ли принципиально, то ли просто дома не носит… но вообще глядя на нее Виктор понимает почему Батор в нее влюбился. Красивая, сильная, уверенная в себе…

— Слышь, Полищук. — говорит Светлана, закидывая полотенце на плечо: — я вечером все равно с Лилькой встречаюсь. Хочешь — познакомлю?

— Да неудобно как-то… — говорит Виктор.

— Это ты так говоришь, потому что с Айгуль замутил уже? Признавайся — было чего? — прищуривается Светлана: — никто еще не отказывался с Лилей познакомиться. Она девчонка — огонь. Просто я с ней не очень в хороших отношениях, но познакомить могу.

— Да не было у меня ничего с Айгуль. Просто как-то неудобно… тем более что ты с ней не сильно ладишь, сама же говоришь. — оправдывается Виктор, не желая признавать, что за один короткий день как-то незаметно стал болельщиком команды «Колокамский Металлург».

— Ой, врешь мне Полищук… ну да ладно. Вечером в парке буду. Я и Маринка, а там и Лиля подтянется. Отпугивать от нас больше никого не нужно, скорее наоборот, Марине надо голову свою освежить и с новыми людьми пообщаться. А когда с Лилей гуляешь — мужики откуда-то сами лезут. Так что если делать нечего будет — приходи. Все, бывай, Полищук. Не каждый день тебе такие предложения делают. Выпей рассольчика и приведи себя в порядок, выходной же.

— Я, пожалуй, лучше с Леопольдом Велемировичем в шахматы поиграю, во дворе посижу. — отвечает Виктор: — старые косточки на солнце погрею, да парой слов с интеллигентным человеком перекинусь. А то знаю я вас, молодежь, сперва в парке погулять, а потом под разлагающие звуки западной эстрады непристойностям будете придаваться, роняя моральный облик советской молодежи.

— Не смеши меня Витька. — Светлана уходит, а Виктор — зависает над коробкой с зубным порошком, залипая на то, как мокрая зубная щетка облеплена белыми крупицами… словно маленькими человечками… а какой в этом смысл и есть ли он вообще? Зачем все это?

— Витька! — кто-хо хлопает его по плечу, выводя из состояния похмельной рефлексии: — ты чего тормозишь тут?

— А? — он приходит в себя: — Батор!

— Там это, девушка высокая и симпатичная тебя спрашивает. Я б ей вдул. — доверительно сообщает ему Батор, снижая голос до громкого шепота: — но высокая! Впрочем, в постели все равны, это если ты с ней раком вздумаешь, то точно табуретка понадобится. Как с такой? Всю Камасутру придется пересматривать… но лицо симпатичное. А груди я не увидел. Вся в рост ушла. Чего у тебя с ней, Витька? Ты Светке изменяешь уже? Вот как дам сейчас!

— Да за что? — удивляется Виктор.

— За все. — ворчит Батор: — почему одним — все, а другим — ничего, я тебя спрашиваю? Почему у тебя вокруг всегда какие-то красотки? Как мухи на… на тебя, вот! А у меня, между прочим, душа есть! А все смотрят на тело, вот если ты физрук, то тебе все можно да?

— Батор, если ты драться хочешь, то давай попозже, я с похмелья болею. — говорит Виктор: — и о чем ты вообще?

— Я? О вселенской несправедливости. Я теперь на тебя даже не злюсь, Витька. Ты же… ну физрук. Все эти плечи и руки, и мускулы, и головной мозг с грецкий орех, вот. Ты же даже не понимаешь, вот смотришь своими маленькими, поросячьими глазками, а перед тобой проносится все великолепие Вселенной, а ты — просто пыришься в бездну своими стеклянными, пустыми зенками и ни о чем не думаешь. — горячится Батор, размахивая руками: — ты даже не понимаешь, как тебе повезло. И Светка у тебя и Маринка и этак из школы фифа в белом и малолетка какая-то в плаще бежевом. А теперь еще и спортсменка. Ты же в девушках как свинья в апельсинах разбираешься, Витька. Тебе что в корыто наложили, то ты жрешь. А я вот — гурман, понимаешь? Сомелье! Я девушек по запаху различить могу!

— Фу, Батор. Вот ей-богу, фу. — морщится Виктор: — давай не будем про запахи, а то меня сейчас стошнит, у меня и так комок в глотке после вчерашнего.

— Тут он! — в двери умывальной показывается Светлана, которая делает приглашающий жест рукой: — вон! Забирайте его, обманщика и подлого лжеца.

— Чего это я — обманщик? — обижается Виктор.

— Витя! — в дверях появляется Айгуля Салчакова, она одета в «гражданку», то есть в обычное платье, а не в спортивную форму. Платье ей удивительно идет.

— Витя, ты чего, забыл? — говорит она: — мы же с тобой собирались вместе в комплекс пойти. Валерий Сергеевич с тобой поговорить хотел.

— Точно! — хватается он за голову: — а я думаю, что у меня за беспокой с утра? Точно, Валерий Сергеевич говорил, чтобы я подошел. Но сегодня же выходной?

— Собирайся! — командует Айгуля: — у тебя пять минут, боец, время пошло. Жду тебя внизу. — и она исчезает. Светлана качает головой и артикулирует ртом слово «обманщик».

— Да не было у меня с ней ничего!

— В целом пойдет. — говорит Валерий Сергеевич, тренер женской команды по волейболу «Колокамский Металлург»: — теория у тебя есть, заканчивал Ленинградку, даже стаж уже есть. Так что формальным требованиям соответствуешь. А самое главное — с девчатами уже познакомился и какие-то тренировки с Салчаковой проводил. У меня полставки помощника тренера давно пустует, так что приноси документы в понедельник. Прямо в отдел кадров заходи, это на втором этаже здания администрации Комбината, третья дверь направо. Отдашь документы, скажешь я прислал, они тебя оформят.

— Спасибо. — говорит Виктор: — но я только после школы смогу во второй половине дня. Это нормально?

— Потому и полставки. — кивает Валерий Сергеевич: — а еще иногда меня подменять будешь, а то я все девчонок самих просил позаниматься. Ладно, Вить, я все видел, ты меня устраиваешь, приходи в понедельник. — и он протягивает руку.

— Спасибо. — еще раз благодарит его Виктор и пожимает протянутую руку в ответ. Новая работа на полставки — как раз то что нужно, у него сейчас финансы, образно выражаясь — поют романсы. И все исключительно минорные такие. «Любовь и бедность навсегда меня поймали в сети, по мне и бедность не беда, не будь любви на свете… ах почему жестокий рок всегда любви помеха и почему любовь раба богатства и успеха». Прав был шотландский поэт, вот как жить бедному учителю физкультуры областном центре на одну зарплату? Невозможно.

Сосед Гоги правда обещал ему «халтурку» какую-никакую подкинуть чтобы денег подзаработать, но пока ничего не сказал, так что полставки помощника тренера — то, что доктор прописал. И кстати, ставка у рабочего на заводе — это не восемьдесят пять рублей учительских. Минимум сто двадцать, а с учетом вредности производства и того больше. Тем более — Комбинат. Комбинат — это ж не только деньги и стаж, работники Комбината в своем собственном магазинчике на территории предприятия затоваривались, а там и выбор был побольше и цены немного поменьше. А еще — доступ к заводской столовой, что, кстати — работала круглосуточно, потому как на Комбинате никогда производство не останавливалось, просто переходило с ночной смены на дневную и наоборот. И талоны на питание в этой самой столовой… что кстати здорово так бюджет разгрузит. А еще среди работников Комбината по профсоюзной линии распределяли так называемый «дефицит», сладкое слово знакомое каждому советскому человеку. Югославские плащи, болгарские женские сапоги, магнитофоны и цветные телевизоры, мебель на кухню и в зал, так называемые «стенки», чешский хрусталь и конечно стиральные машины. Духи и прочая косметика. Но самое главное — книги. Библиотека зарубежной фантастики, например, которую можно было получить только по льготной подписке, томики Дюма и Стругацких…

Так что Виктор с удовольствием пожал протянутую руку и выразил готовность оправдать высокое доверие партии и правительства на новой должности. На все полставки.

В субботнем парке уже вовсю гремела музыка, а по асфальтированным дорожкам ходили парочки и семьи с детьми. Виктор отстоял очередь за мороженным, взял пломбир, потому что эскимо конечно же закончилось. Согласно табличке, которая стояла на тележке с мороженным — оно вообще существовало в природе, но где и когда именно — никто не знал. Он раздал девушкам по мороженному, так как по умолчанию было понятно, что это он тут как мужчина за все платит и вообще. Про себя Виктор заметил, что та же знаменитая Волокитина Мария в личном общении оказалась прямой и резковатой, вот прямо совсем. Даже грубоватой, наверное, но с отличным чувством юмора. Наверное, ее можно было назвать бесцеремонной, потому что она действительно не церемонилась и чувств окружающих не щадила, называя вещи своими именами и сочными эпитетами. Как сказала та же Маслова «вот потому тебя в высшую лигу и не взяли, Волокно, за язык твой поганый и характер говняный», цепляя ее за самую великую мечту всех региональных спортсменок — выйти в высшую лигу. Уехать в Москву, участвовать в союзных соревнованиях, а то и в международных! Об этом мечтала каждая из девушек любой команды области.

Хотя спортсменки вообще были откровенней и выражали свое мнение, не стесняясь в выражениях, все же профессиональный спорт накладывает свой отпечаток. Та же Айгуля, от которой Виктор подсознательно ожидал реакции типичной восточной женщины, однако она была намного более прямолинейная. И всегда вела себя немного с вызовом, шуточки отпускала на грани дозволенного и вообще, как будто это тут не женская волейбольная команда, а «эскадрон гусар летучих», с кавалерист-девицами в составе. Но даже среди своих подруг по команде Волокитина отличалась резкостью суждений и бесцеремонностью.

В отличие от нее Алена Маслова была очень живой и веселой, эдакой заводилой коллектива, много шутила и улыбалась, постоянно что-то придумывала. Это она и предложила на аттракционах покататься, недавно в парке запустили «Чертово Колесо» или если официально — колесо обозрения. Так что просто фланировать по парку, разглядывая праздный люд не получилось, ведь у каждого аттракциона или киоска стояла очередь — где-то небольшая, как у киоска «Союзпечати», а где-то и вполне солидная.

— Место дурацкое выбрали. — сказала Алена: — вот в других городах с такого колеса весь город видно, ну или какую-нибудь живописную его часть. А у нас что? И парк внизу расположен, возле слободы, да еще и не видно и черта, разве что сам парк и все. Или давайте в кафешку сходим? А то на лодках по пруду можно покататься… все равно нужно немного времени подождать пока танцевальная площадка откроется. Ну и потом, с восьми до десяти часов на танцах скукотища, нашу эстраду ставят. А вот после десяти начинается… там и нужно мужиков себе ловить.

— Это потому что ты — снайперша, Солидол. — говорит Волокитина: — тебе только пьяных и подавай, которые твою внешность в сумерках и не разглядят путем.

— Снайперша? — не понимает Виктор.

— Я — снайперша? — повторяет за ней Алена Маслова: — серьезно?

— Конечно снайперша. Я даже Холодка твоего трогать не буду…

— Не мой он!

— Хорошо, хорошо, не твой. Общественный. Так вот, загибай себе пальцы, Людмила Павличенко… этот твой художник от слова «худо», который в городском доме быта все стены изрисовал народами СССР на фоне ржаного поля и цветущих яблонь. Который в новогоднюю ночь напился и поверх дружбы народов голую бабу нарисовал, а лицо у нее вот точь в точь как у тебя было, Аленка! — говорит Волокитина и загибает себе указательный палец на левой руке: — что скажешь — не снайперша?

— Да почему снайперша-то? — шепотом спрашивает Виктор у Айгули: — что это значит вообще?

— Снайперша — значит выбирает беспроигрышные варианты. — так же шепотом сообщает ему Айгуля: — понимаешь, типа один верный выстрел вместо пулеметной очереди. На курок не жмет пока не уверена. Выбирает себе мужиков, которые железно не откажут.

— Не курок а спусковой крючок. — машинально поправляет ее Виктор и спохватывается: — а что, мужики еще и отказывать ей могут⁈ Алена вон какая… симпатичная. И спортсменка. И ростом не такая высокая, хоть и волейболистка.

— Ты мне Артура Михайловича не трогай! Он и правда художник был! А его заставляли мазню какую-то рисовать, а он человек Ренессанса! Микеланджело и Рафаэль! Он с меня красоту советской женщины писал!

— Вот я и говорю что ты снайперша. Какой же мужик не поведется если ты ему голой будешь три дня в неделю позировать по два часа кряду? — продолжает Волокитина: — легкая мишень.

— Не голой! В простыне хлопчатобумажной! — возражает Алена. Волокитина только рукой машет, отметая возражения.

— Под простыней — голой!

— Ты под одеждой тоже голая!

— … логично. — неожиданно успокаивается Волокитина: — ну хорошо. А этот, который председатель колхоза «Заветы Ильича»? В кепке-восьмиклинке и с какой-то вечной травинкой во рту? От которого так коровьим навозом и сеном несло, что я думала будто в деревне снова очутилась. Скажешь трудная мишень?

— Ой, да пошла ты Волокитина! Можно подумать ты умеешь с парнями обращаться!

— Да получше тебя. Тебя если в город одну выпустить ты за собой какого-нибудь донжуана или маменькиного сынка притащишь и опять будешь мне всю ночь плакать в жилетку, совсем как в тот раз, когда тебя Скворцов Никита бросил, а ты вместе с Наташкой Марковой и двумя бутылками паленого вина ко мне на хату завалилась и до утра рыдала как будто тебе аппендицит без наркоза вырезали! Мои соседи милицию вызвали, думали я кошку дом мучаю, утюгом прижигаю или там на кусочки режу. Ты ж слезокомбинат, Маслова, у тебя самообладания как у моей левой ноги, хотя и моя левая пятка не ревет как корова если ее какой-то бич бросит!

— Не ревела я! Ну… почти не ревела. Две слезинки проронила и все. А у тебя, Волокитина характер вредный и мужика ты себе никогда не найдешь!

— Подводя итог. — говорит Айгуля: — вы обе вредные стервы и обречены на одиночество.

— Ой, не лезь к нам сейчас, Салчакова. — прищуривается Алена Маслова, совсем позабыв про пломбир в руке, который уже начал подтаивать: — не лезь. Сама можно подумать…

— Я — свободная женщина востока и вообще не понимаю зачем современным девушкам мужчины. — отвечает Айгуля: — что с ним делать? Щи-борщи варить и дома сидеть? Так я не умею ни то ни другое. Детей рожать? Я еще карьеру сделать хочу. В высшую лигу может попаду еще. Ну или вон, заочку в институте закончу и на производство выйду.

— Правильно! — поддерживает ее Виктор: — к черту мужиков. Они все козлы и от них сплошной вред и расстройство.

— Берегись этого парня, Салчакова, — серьезно говорит Волокитина: — он смешной.

— У нас с Витькой исключительно рабочие отношения. — говорит Айгуля: — он мне помогает в тренировках ну и перед соревнованиями мы с ним сексом занимается.

— Пфхвхах! — давится мороженным Аленка Маслова, закашливается и выплевывает белую массу на асфальтированную дорожку. Проходящая мимо семейная пара с коляской — осуждающе смотрит на них.

— Чтобы результаты повысить. — объясняет Айгуля: — он же во всем разбирается. Так и так, говорит, для повышения спортивных результатов, гибкости связок и суставов, а также ради всего советского спорта — ложись-ка ты на спину товарищ Салчакова и ноги раздвигай. А я девушка простая, лежу и думаю, что так и нужно. Ради советского-то спорта.

— Полищук⁈ — Алена поворачивается к Виктору: — что, правда⁈

— Как есть правда. — говорит Виктор: — вот меня и наняли помощником тренера к вам в команду, чтобы я всем результаты повысил. Правда опасаюсь, что не хватит меня на всех, но готов сгореть на работе, но не сдаться! Нам хлеба не нужно, работу давай!

— Какое похвальное отношение к своей профессиональной деятельности. — говорит Волокитина: — учись, Маслова, а то ты себе парня найти не можешь. Вон Витька за раз всю команду окучивает, стахановским трудом и все такое. Правда жалко парня… помрет же. Вот прямо перед первым матчем и помрет.

— Сперва под Федосеевой Валей… она килограмм семьдесят весит сейчас, наверное! — блестит глазами Аленка, наконец поняв, что ее разыгрывают и с готовностью подхватив шутку: — раздавит она тебя, товарищ Полищук!

— Ну знаете ли… — разводит руками Виктор: — кто-то же должен совершать трудовые подвиги? Попрошу у Комбината усиленное питание и молоко за вредность производства.

— Ты если Машку будешь перед соревнованиями готовить по своей «бразильской системе», то это точно будет вредное производство. — кивает Алена: — вреднее ее в команде не найти!

— Вражеский вымпел справа на зюйд-зюйд-ост. — говорит Волокитина: — боевая тревога. Пока не замечены, можем уйти влево на дорожку… а, млин, поздно.

— Привет! Маша! — к ним бежит девушка с золотыми волосами и в коротком белом платье с цветочками: — как же здорово что ты тут! О! Алена! И Айгуля! — она замирает, изучая Виктора: — а тебя я не знаю…

— Меня зовут Виктор. — он конечно же сразу узнал ее. Лиля Бергштейн, либеро «Красных Соколов», та девушка, что самозабвенно танцевала на танцплощадке в прошлый раз. Но чему она так радуется? Разве «Красные Соколы» и «Металлурги» не заклятые враги? Не то, чтобы он тут кровную вражду и драки до первой крови в подворотнях ожидал, но и не такого восторженного отношения. Она как будто лучшую подругу увидела!

— Маша! Как ты здорово в пол вколотила на второй партии! — девушка с золотыми волосами тут же забывает про Виктора: — я пыталась взять, но бесполезно! Руку отбила! Вот! — она с гордостью показывает повязку на запястье правой руки: — болит, зараза! Представляешь, ты мяч в пол вбила вместе с моей рукой! Вот силища-то! А покажи свои мышцы, они у тебя еще больше стали же? Трицепс, покажи трицепс! — и она бесцеремонно хватает Машу за руку и задирает ей рукав. Волокитина отбивается от нее, говорит, чтобы та вела себя прилично и не приставала на улице и что она сейчас милицию позовет, благо стационарный пост на входе в парк стоит, тут недалеко.

— Вот ты где, Полищук. — звучит голос и к ним подходят его соседки, Марина и Светлана, девушки из малярной бригады. Виктор припоминает что Светлана ему говорила о своих планах встретится с Бергштейн, вот только он никак не ожидал что их пути пересекутся.

Тем временем Светлана окидывает взглядом всю его компанию, таким взглядом, будто все они уже измерены, взвешены и найдены легкими. Бросает еще один, выразительный взгляд на Айгулю, которая стоит рядом с Виктором и артикулирует одними губами слово «обманщик».

— Кстати. — Виктор тут же вспоминает правила хорошего тона, приличия поведения и кодекс светского джентльмена: — познакомьтесь. Это Мария, Алена и Айгуля, я буду с ними работать теперь. На полставки. А это — мои соседки, Марина и Светлана.

— Ого! Так ты Светкин сосед! — Лиля тут же переключилась на него: — так ты про него говорила! А меня Лилия зовут, но все называют просто Лиля. Ты будешь работать вместе с Машей?

— Этот вызывающий подозрения тип гражданской наружности теперь будет у нас помощником тренера. — сообщает всем Волокитина: — сумел как-то втереться в доверие к Валерию Сергеевичу. А тебя, Лиля, век бы не видеть. Тебя и твоих «сырников». Особенно Синицыну и Кондрашову.

— Что же ты такая жестокая. — грустит Лиля, но грустит недолго, буквально две секунды, после чего ее лицо озаряется ярким светом, будто лампочку включили — такая у нее ослепительная улыбка.

— Зато я тебя люблю! — говорит она громко и на них оглядываются проходящие мимо парочки, шушукаются и переходят на другую сторону дорожки.

— Ты — классная! — не унимается Лиля: — видели как она лупит по мячу⁈ Она точно в высшую лигу уйдет к профессионалам! Блин, вот бы мне так уметь! Обалдеть! Раз и в воздухе! Шмяк! — она машет рукой, показывая, как именно Волокитина бьет по мячу, и Виктор поражается, тому, насколько точно она это делает. Казалось бы, сейчас в парке нет ни мяча, ни сетки, да и необходимости собираться перед ударом нет, но Лиля Бергштейн, либеро «Красных Соколов» взмахивает рукой так, будто перед ней и правда летит мяч! Он присматривается к ней внимательней, к тому, как она — приземляется на дорожку после своего прыжка, к тому, как смеется своей же шутке, покачиваясь на носках туфель, к тому, как перебирает ногами на месте, желая что-то спросить или сказать.

— Она потрясающе хорошо двигается. — бормочет он себе под нос.

— … и вот тогда Маша кааак даст по мячу! И снова — в пол! Шнурки жечь! Пальцы с балкона сбрасывать! Аленка, а ты — тоже крутая, как подобрала подачу от Юльки! Такая жалость что вы проиграли! Но я за вас болела! — тем временем говорит Лиля и пристраивается рядом с Волокитиной, хватая ее за локоть: — не будь такой букой, Маша! Сегодня выходной, мы же гулять вышли! Айда на колесо обозрения?

— Не мельтеши, либеро, раздражаешь. — говорит Волокитина, но уже не предпринимает попыток освободить свою руку, видимо наученная горьким опытом.

— Она… всегда такая? — тихонько спрашивает Виктор у Светланы и та кивает.

— Всегда такой была. — говорит она: — только когда поет или танцует немного унимается. А так… в школе ее звали Шаровая Молния и Феррум Кнопка. Энергии хоть отбавляй. И… упрямая как осел. Или слон. Словом Феррум Кнопка.

— Железный Кайзер. — вспоминает вдруг ее кличку Виктор, начав понимать что «погоняло» дано не только потому что Лиля — этническая немка из Калининграда.

— Это я! — тут же поворачивается к нему Лили и сияет своей улыбкой: — а у тебя какая кличка?

— Его в школе Поповичем кличут. — тут же сдает его Светлана: — потому как для Муромца маловат еще.

— А у Айгули кличка «Казашка», хотя она не казашка. Наверное. — задумывается Лиля: — но это неважно. А у Алены — «Масло». Ну типа против нее играть неудобно, как будто маслом пятки намазали. А у Маши…

— Бергштейн, заткнись. — коротко роняет Волокитина: — шла бы ты своим путем, правда раздражаешь. Вот всегда раздражала.

— Да? И что же во мне тебя так раздражает? — Лиля осматривает себя с головы до ног, будто только увидела: — платье мне не идет?

— Извини, я не должна была это тебе говорить. — говорит Волокитина: — конечно же ты меня не раздражаешь. Ты меня просто бесишь и из себя выводишь, Бергштейн! Ты вообще понимаешь, зачем мы в волейбол играем⁈

— Ну… это весело. — отвечает Лиля: — весело же, правда? Я видела, как ты по мячу вчера била! Раааз!

— Вот поэтому ты меня и бесишь. — вздыхает Волокитина: — просто сил нет как бесишь! Мы играем чтобы победить! Нету никакого смысла в игре, если ты не побеждаешь! Сама подумай, зачем тогда счет, если тут дворовые команды собрались мячик перекидывать? Важна только победа, а такие счастливые хиппи как ты меня просто вымораживают!

— Где-то еще такие есть? — удивляется Айгуля: — не обижайся, Лиля, но ты — странная.

— Все мне так говорят. — отмахивается Лиля: — что я странная. Но мне нравится играть в волейбол.

— Если бы не ты, ваши «сырники» проиграли бы. — указывает Волокитина: — продули бы к чертям собачьим. А ты тут меня бесишь. Вот две вещи меня в тебе раздражают и первая — это твое отношение! Ты же чертова золотая рыбка, Бергштейн, ты обид не запоминаешь. И страхов у тебя нет, потому что у тебя мозг примитивный как у рыбины. Только и хватает что жабрами шевелить. Потому ты и не боишься ничего. А вторая — что ты не ценишь ничего. Тебе все слишком легко дается, вот ты и носишься тут как та стрекоза. Мы с тобой разные, Бергштейн! Мы как Моцарт и Сальери и я тут Сальери, черт подери. Мы все — Сальери, кроме тебя, золотая рыбка. Мы все вкалываем по восемь часов в день на тренировках, а ты по танцулькам носишься и разлюли малина, даже тренировки пропускаешь! А потом по площадке словно метеор — то там, то тут! Думаешь я не видела как ты крученные мячи для своих пасов — в обратную сторону раскручивала, давая своим добивающим нулевой спин⁈ Это как возможно вообще! У тебя что, ЭВМ в голове?

— Эээ… — Лиля чешет затылок и виновато смотрит на Волокитину: — правда? Я так делала?

— И самое противное что я на тебя и сердится толком не могу. — вздыхает девушка: — иди уже сюда, дай тебя обниму. Терпеть тебя не могу. — и она обнимает Лилю за плечи: — ну ты выдала вчера. Серьезно говорю тебя не сегодня-завтра в высшую лигу пригласят, ты ж просто метеор.

— Ура! — Лиля обнимает Машу: — Маша на меня больше не сердится! А в высшую меня уже приглашали месяц назад. В «Крылья Советов».

— Чего?

— Но я отказалась. Не хочу в Москву, я тут привыкла уже, тут девчонки хорошие и…

— Чего?!!

Тем временем подошла очередь к колесу обозрения и волею судьбы Виктор оказался в чашке-кабинки вместе с Марией Волокитиной и Лилей Бергштейн, а также Аленой Масловой. Светлана и Айгуль почему-то оказались в следующей кабинке вместе с Мариной и каким-то молодым пареньком, с которым Марина уже успела познакомиться в очереди.

Сама кабинка имела четыре пластиковых сиденья, цепочку, которая закрывала вход и металлический руль посередине, держась за который можно было разворачивать кабинку для лучшего обзора.

Волокитина села, скрестив руки на груди и всем своим видом показывая, что она тут вообще случайно и ничего общего с этой Бергштейн не имеет и иметь не желает. И вообще с момента как Лиля сказала, что ее в прошлом месяце в основной состав «Крылышек» пригласили — она сразу же замкнулась в себе. Сказала, что она с идиотами не разговаривает по причинам принципиальным и все тут. Потому что идиотизм — это штука заразная, и нужно общение с больными людьми к минимуму свести, а еще лучше эту Бергштейн изолировать от общества и в смирительную рубашку запаковать. И кормить через клизму.

Лиля конечно же от нее не отстала и даже сумела втиснуться в одну с Машей кабинку, затащив с собой и Светлану, которая в свою очередь — прихватила за руку и Виктора, пока тот оглядывался на Айгулю. И вот результат — сидят они вчетвером и молчание неловкое в воздухе… повисло бы, если бы не Лиля Бергштейн, по прозвищу «Железный Кайзер».

— … ну вот она и смотрит, стоит какая-то девушка и по мячику лупит, да еще как попало он у нее идет, то влево уходит, то вправо! — рассказывает какую-то историю про спортивные сборы Лиля: — а мы неподалеку стояли. Юльке то все равно, а Светка Кондрашева не стерпела, подошла к ней. Говорит, ты ладонь разворачивай и удар всем телом должен идти, вот так, а то бьешь как курица лапой. Девушка еще тихая такая, послушала, головой покивала и продолжила свои мячи класть то влево, то вправо. И тут я вижу, что она не просто так мячи кладет, она же ими точно по пересечению линий попадает, каждый раз, представляете? Над сеткой с подачи! А тут тренер пришел и говорит, мол кстати, познакомьтесь, это же Светлана Сафронова, чемпионка СССР! Было очень неудобно, Кондрашева даже покраснела немного… а чего вы все молчите, как в рот воды набрали, а?

— Так ты весь эфир собой забиваешь, Лилька. — говорит Алена Маслова: — ты ж никому слова не даешь вставить.

— А давайте кабинку развернем? — предлагает Лиля: — Витя, разворачивай нас, чтобы осмотреться хорошо, скоро совсем наверху будем же!

— Давай. — соглашается Виктор и берется за железный «руль». Действительно, кабинка набирает высоту и совсем скоро уже будет на самой вершине колеса обозрения. Они уже поднялись выше макушек деревьев в парке, отсюда открывался вид на центр города, на речушку Колокамку и один из мостов через нее. Виднелся купол драматического театра и краеведческого музея рядом с ним.

Виктор напрягается, разворачивая кабинку, так чтобы все сидящие могли оценить пейзаж не вставая с мест и не крутя головами.

— Какая красота. — говорит Лиля: — правда же? Мне тут нравится. В Кёнике тоже ничего, там исторический центр города очень красивый и аккуратный, но и тут хорошо. Вон, посмотрите, речку видно!

— Тоже мне красота провинциального разлива. Половину вида деревья закрывают. Город видно только в верхней трети колеса. — говорит Волокитина, видимо устав держать обет молчания: — никчемный аттракцион. И старый уже. Слышали, как мотор визжит? На последнем издыхании, вот сейчас остановится и…

Со страшным скрипом кабинка покачнулась, да так, что все схватились за перила, покачнулась и откатилась в обратную сторону. Колесо обозрения остановилось.

— Так, теперь официально. — говорит Алена, выглядывая из кабинки вниз, где стоящий у колеса работник парка хватается за голову и бежит к синей будочке трансформатора, стоящей рядом: — объявляю Машу «поганым языком года». Накаркала.

— Не переживайте. — говорит Виктор, считая своим долгом успокоить всех девушек вокруг: — ничего страшного. Это не на льдине в океан уплыть, тут центр города, мотор починят или там пожарную машину пригонят. В общем не оставят нас без помощи.

— Классно! — сияет Лиля: — смотрите, какой отсюда вид! Мы практически на самом верху застряли! Вот нам повезло! Тем кто ниже — не так, они только деревья и видят, а я отсюда и речку и драмтеатр и библиотеку и даже воон там, зеленая — крыша железнодорожного вокзала!

— Зато до тех, кто ниже — пожарные лестницы достанут. — отвечает ей Волокитина: — а мы тут останемся. На закат смотреть. И помрем с голоду.

— Вот помолчи, Волокитина. — говорит Алена: — дальше не каркай, умоляю. Если бы ты чего хорошего сказала там… ну например, что мне парня сегодня найдем. Высокого и симпатичного, так нет, нужно чертово колесо остановить.

— Какова вероятность того, что колесо остановится? — спрашивает Лили и поворачивает голову к Виктору: — ты же зануда у нас? Так тебя Айгуля называла!

— Секунду. — отвечает Виктор: — за зануду я ей еще выпишу, но вообще вероятность остановки колеса обозрения в парке отдыха имени Кирова — довольно высокая. Во-первых, как и говорит Маша — это довольно старое колесо, при этом скорей всего никто не озаботился проверкой и капитальным ремонтом электродвигателя. Во-вторых мотор и подвижные части колеса обозрения стоят на открытом воздухе, подвергаясь разрушительному действию коррозии. В-третьих, тот факт, что на колесе сегодня именно мы — изменяет ткань вселенной.

— Это каким таким образом? — хмурит бровь Алена Маслова: — как это Волокитина ткань вселенной на себя перетягивает?

— Она высказывает негативные прогнозы, которые сбываются. Что тут более первично — ее прогнозирование событий или же она заранее рассчитывает события и на основании этих данных выдает прогноз — непонятно. Полагаю, что нам нужно сдать Марию в Академию Наук СССР, пусть там и разбираются, а я — простой физрук и как Понтий Пилат — умываю руки. — заканчивает Виктор, понимая, что нужно отвлекать девушек от сложившейся ситуации, а потому нужно говорить хоть что-то, любую белиберду. Желательно смешную. Анекдот рассказать?

— Вот, слышала, Волокитина? Тебя нужно в Академию Наук сдавать, на опыты. — говорит Алена: — и как я додумалась тебя с собой взять вообще? Ты же сперва мне личную жизнь сломала, а сегодня — общественное колесо обозрения! Не человек, а катастрофа. И сидишь тут сычем…

— Да нормально Маша сидит. Она даже улыбается! — защищает ее Лиля: — вот, видели — она улыбнулась! Маша, от улыбки хмурый день светлей! Улыбнись еще раз!

— Бесишь ты меня, Бергштейн. — вздыхает Волокитина: — и за что мне такое наказание — с тобой на колесе обозрения застрять?

— Девчонки! — раздается крик и Виктор — поднимается и вертит головой по сторонам. Из висящей чуть ниже кабинки машут рукой.

— Как вы там? — кричит ему Айгуля, держа руки у рта рупором: — все нормально? Лиля с Машей еще не подрались? Снизу тут передали что короткое замыкание в трансформаторе! Говорят подождать, минут десять-пятнадцать!

— Хорошо! — повышает голос Виктор в ответ: — будьте осторожней! Когда мотор включат — кабинки снова качнутся, нужно сидеть и держаться, чтобы не выпасть!

— Что бы я без тебя делала! — улыбается Айгуля и машет рукой. Виктор машет в ответ. За его спиной размахивает руками Лиля, он оборачивается и усаживает ее в пластиковое кресло, потому что прыгать и руками мазать на такой высоте в такой вот кабинке, где от падения тебя только цепочка на проеме отгораживает — дурная идея.

— Вот поэтому ты меня и бесишь, Лиля. — говорит Волокитина: — ты серьезно ничего не воспринимаешь. Ни на площадке, ни в жизни. У тебя же талант, курица ты эдакая. Играть ей весело… — она головой качает: — весело ей…

— Ну правда же весело… — Лиля улыбается: — и тебе тоже нравится играть! Я же видела! Я так за тебя болела!

— Два года назад. — прищуривается Волокитина: — кто на турнире по большому теннису все серебро с региональных унес? И, кстати — почему серебро, Бергштейн⁈

— В смысле? — хлопает глазами Лиля: — ну за второе место всегда серебро дают…

— Господи! — стонет Волокитина: — клянусь я тебя сейчас сама за борт кабинки выброшу! Второе место по региону — почему⁈ Нет, не отвечай мне, я сама скажу почему. Потому что тебе девчонку стало жалко, которая с тобой в финале играла! Скажешь не так? Ты — ее пожалела, Бергштейн! Вот просто жалко ее стало, что она в перерыве слезы лила как крокодил, и ты поддалась, видно же было!

— Я уже и не помню… — чешет затылок Лиля.

— И при этом — в большой теннис! Ты, млять, многостаночница, у тебя все получается! Что тебе «весело», там ты всех обыграть можешь! Теннис, волейбол, баскетбол, да что угодно! Ты свои таланты в землю зарываешь и сверху вот такой каменный крест втыкаешь, дура! Тебя в «Крылышки» пригласили, а ты отказалась! Ну не идиотина ли!

— Ты чего на меня кричишь, Маш? — осторожно спрашивает Лиля: — да я же к вам всем привыкла, тут такая команда хорошая, все меня любят и…

— О, господи, Бергштейн, разуй уже глаза и уши! Любят они ее! Да никто тебя не любит! Я вот — тебя терпеть не могу, потому что у тебя все получается! Ты… чертов Моцарт, а ты помнишь, как Сальери к нему относился. Я тебе завидую! Были бы у меня такие способности как у тебя, так я бы давно уже в сборной СССР выступала бы за страну на международной арене, а ты… засела у нас в Мухосранстке и сидишь на своей заднице!

— Неправда. — опускает глаза Лиля: — ты меня тоже любишь. Просто у тебя такая любовь… жесткая. Ты обо мне заботишься. Порой даже больше, чем девчонки из команды. Помнишь, в тот раз, когда я в первый раз против вас играла — ты мне пластырь дала? Я тогда еще без наколенников была и…

— У меня просто лишний был!

— Вот видишь. Ты меня любишь и обо мне заботишься. — улыбается Лиля: — и я тебя тоже. Ты потрясающая, Маша. Твои удары… и как ты вверх взлетаешь, словно птица — руками в стороны! Все говорят, что Мария Волокитина — лучший игрок области!

— Ты мне зубы не заговаривай, Бергштейн! Какого черта ты отказалась от основного состава «Крылышек»⁈ Вот спустимся отсюда и пойдем на ГТС, переговоры с Москвой заказывать, позвоним главному тренеру «Крыльев Советов» и скажем что ты согласна!

— Не поеду я в Москву! — складывает руки на груди Лиля: — я там не знаю никого! И меня в детстве туда уже возили — кариес лечить, у меня неприятные воспоминания с Москвой связаны. И потом… вот от нас Тамарку Мордвинову в прошлом году забрали в высшую лигу и что?

— Что-что. Квартиру ей в Москве дали уже. — ворчит Волокитина: — и зарплата достойная. По заграницам катается, вот что.

— Без нее совсем не то. — говорит Лиля и улыбается, но улыбка выходит какой-то печальной: — девчонки совсем руки опустили. Она же у нас душа команды была, самая лучшая и самая светлая. И раз — нету ее. То есть мы то понимаем что для нее лучше там, в высшей лиге, даже по телевизору пару раз ее видели, но все равно. Как будто умерло что-то. А если у нас всех заберут туда? Юлю Синицыну, Свету Кондрашову, меня… кто будет за команду играть?

— Да кому какое дело, кто за ваш задрипанный молокозавод играть будет! — не выдерживает Волокитина: — зато у тебя карьера вверх пойдет. И даже черт с ней, с карьерой и квартирой, ты у нас все равно малохольная, тебе соленый огурец за сладость сойдет, но разве не весело тебе будет играть на более высоком уровне? Ты и эти двое — вы втроем всю команду тащите, остальных можно смело с площадки убирать, никто и не заметит, они вам только мешаются! Вот ты твердишь «весело играть в волейбол», разве не охота побеждать, черт возьми? На уровне страны!

— Если я уйду, то и девчонки уйдут. — тихо говорит Лиля: — а я так не могу. Вот ты говоришь «задрипанный молокозавод», а Федор Степанович старается. Как может для нас все выбивает. Мне вот даже звание почетной доярки присвоили, вы только не смейтесь, но за него коэффициент по зарплате идет повышенный. Да и Юля Синицына держится, ей же в ЦСКА предложили, а она пока думает.

— Охренеть. — выдает Алена Маслова: — так и шла бы! В ЦСКА! Она к армейцам ушла бы, ты в «Крылышки» и мы бы вчера без тебя и Синициной так «Красным Соколам» наваляли бы! Вот что за эгоизм, право слово! Шли бы вы все… в высшую лигу, место молодым освобождали, а то у вас восьмерка вчера как неживая играла. Им тут предлагают стать королевами спорта, а они все в Золушек играют.

— Тут и думать нечего, уйдет Юлька в ЦСКА. — говорит Волокитина: — уж она-то ложку мимо рта не пронесет, она не такая как ты, Бергштейн. Помяни мое слово.

— Снова накаркаешь.

— Тем более. — Лиля снова сияет улыбкой: — если Юля уйдет, то я тем более остаться должна. И вообще, мне тут нравится! Вы все — классные. И вон, я с Поповичем познакомилась! Айгуля мне рассказала что он у вас помощником тренера по сексу теперь работает, то-то я думала почему она так классно вчера сыграла! А меня тоже можно? — она наклоняется чуть вперед и на секунду Виктор даже думает что она это всерьез. Но вовремя замечает лукавые искорки в ее глазах.

— К сожалению к процедурам допущены только члены команды. — разводит он руками: — у меня договор с «Колокамским Металлургом».

— С понедельника. — уточняет Алена: — ты ж сам говорил. А пока выходные идут — ты можешь его затащить в свое логово разврата, Лиля.

— Нету у меня логова разврата. У меня квартирка есть. От молокозавода. Однокомнатная, но уютная. — говорит Лиля: — но я могу ее временно переименовать.

— Все-таки ты дурочка, Бергштейн, — вздыхает Волокитина: — такой шанс упускать. Я бы…

— Не переживай. — говорит Лиля: — тебе обязательно предложат. Ты намного лучше меня играешь! Твоя подача в прыжке! Или как ты на добивании выпрыгиваешь! Я считала, ты почти полторы секунды в воздухе висишь, как будто летаешь!

— Возраст у меня. Пока я себя подтягивала до уровня, годочки мои ушли. — Волокитина хмыкает и откидывается на спинку пластикового кресла: — а рекрутеры из высшей в провинции не сколько уровень высматривают, сколько потенциал. Ты же понимаешь, что я уже лучше, чем есть играть не буду. Это мой потолок. А ты… — она качает головой: — вот потому ты меня и бесишь, Бергштейн. У тебя потенциал — гигантский! За что бы ты не взялась — у тебя все в руках спорится. Как ты на теннисный чемпионат попала? А? Мимо проходила и на ракетку упала?

— Меня ребята из политеха пригласили…

— И ты даже играть толком не умела. Капец. — Волокитина качает головой: — боже такие таланты, но никаких амбиций. Верно говорят, что бодливой корове бог рогов не дал.

— Ну…

— В чем-то Мария права. — говорит Виктор: — у тебя и правда талант, Лиля. Ты даже двигаешься совсем иначе. Высочайший уровень координации. И насчет нулевого спина — я во время игры не заметил, только сейчас дошло — ты крученные мячи принимаешь и кончиками пальцев — раскручиваешь их в другую сторону, давая пас добивающему без кручения. Чтобы он мог ударить предсказуемо. И… у меня слов нет. Я бы в жизнь так не смог. Это получается, что ты — видишь в каком именно направлении мяч закручен еще до твоего касания… а это значит — что ты в состоянии отслеживать спин мяча по удару! То есть видишь, как бьют и уже можешь скорость и направление спина определить! Одним взглядом!

— Эхе-хе-хе… — Лиля смущенно чешет себе затылок: — да тут ничего сложного. Я просто вижу и все.

— Эй! Там, наверху! — снова кричат, и Виктор встает, выглядывая вниз. Там машет руками человек в синей спецовке. Внизу уже собралась небольшая толпа зевак, они тычут пальцами и о чем-то судачат между собой.

— Сейчас включать буду! — кричит человек в спецовке: — всем сесть и держитесь покрепче! Кабинки дернутся при включении! Постарайтесь не выпасть!

— Уж постараемся. — кивает Виктор и поворачивается к девушкам: — слышали? Держитесь покрепче, сейчас включать будут. Я бы может и хотел с такими красивыми девушками тут остаться до завтра, но такова жестокая судьба-разлучница.

— Верно я Айгуле сказала с тобой осторожной быть. Умеешь зубы заговаривать. — говорит Волокитина: — опасный ты тип, физрук. Бергштейн!

— Я! То есть — здесь! Или как нужно отвечать? Рядовая Бергштейн на месте! Присутствует!

— И ты тоже от него подальше держись.

— Ну и ну! Целое приключение у нас было! Застряли на верхотуре все вместе! Здорово! — раскидывает руки в стороны Лили, так, словно хочет обнять весь мир: — и я не с кем-нибудь застряла там наверху, а с Машей! Если бы Маша была парнем, а я — девушкой, я бы в нее влюбилась обязательно!

— Ты и есть девушка. — напоминает ей Айгуля: — хотя по твоему поведению не всегда скажешь.

— Хватит трепаться! — говорит Алена Маслова и хватает Волокитину за руку: — ну все, мы пошли с мужиками знакомиться! Я Волокитину у вас забираю, чтобы вы не передрались тут!

— Так тебе мужчины нужны? — спрашивает Лиля и тут же — привстает на цыпочки и оглядывается: — да тут их полно! Мужчина, извините, можно с вами познакомиться? Моей подруге мужчина очень нужен!

— И-извините! — проходящий мимо мужчина в серых брюках и белой рубашке с короткими рукавами — поспешно высвобождает свою руку, стряхивая руки Лили и практически бежит от них по дорожке. В конце дорожке стоит и смотрит на них уничтожающим взглядом женщина с коляской.

— Совсем уже обнаглели, шалавы парковые! — повышает голос женщина: — не видите, что он женатый⁈

— Прошу прощения! — весело кричит ей Лиля: — мы ненадолго хотели! Мужчина, а вас можно на секундочку? Тут девушки хотят… — и от нее шарахается в сторону очередной молодой человек. Виктор хмыкает. Почему-то людей пугает, когда такая красивая девушка вдруг ни с того ни с сего начинает к тебе на улице приставать. Вот наоборот если — то все понятно, девушки на то и девушки, чтобы говорить «нет» и «не для тебя мама ягодку растила». А когда что-то из привычной схемы выбивается, то это повод насторожится.

— Бергштейн, заткнись! — Волокитина выдает короткий подзатыльник девушке-либеро и та — затихает. Почесывает затылок и бросает взгляд на свою обидчицу.

— Нас из-за тебя скоро с путанами на прогулке начнут сравнивать! А ты, между прочим, доярка высшей категории и победительница соцсоревнования. — выговаривает ей Волокитина: — все, хватит с меня этого. Мы с Масловой пошли сами по себе, а то с тобой все… опять, как в прошлый раз закончится.

— Это… когда ты на три дня пропала и Валерий Сергеевич на полном серьезе думал что тебя волейбольный маньяк в подворотне прирезал? — уточняет Айгуля. Увидев заинтересованное лицо Виктора, поясняет: — да наш тренер в тот раз всю милицию на уши поставил, у дверей ее квартиры ночевал, как же три дня ни слуху ни духу… а она потом заявляется пьяная и в обнимку с идеологическим противником. Три дня с Кайзером квасила.

— Заткнись! Не было такого! Она просто меня домой проводила!

— А чего? — удивляется Лиля: — было весело! Давай повторим.

— Ну уж нет! — решительно заявляет Волокитина: — чтобы я с тобой…

— О! Аттракцион! — и Лиля тут же уметеливает куда-то вдаль, а слова Волокитиной так и остаются висеть в воздухе.

— Ээ… пожалуй я за ней пойду. — говорит Светлана, подхватывая Марину под локоть: — она порой увлекается. Вы уж нас извините.

— Да… ничего. — говорит Виктор, глядя как его соседки — удаляются вслед за убежавшей Бергштейн. Миг и они скрываются за спинами отдыхающих в парке.

— И что это было? — задается вопросом Алена, поворачиваясь к Волокитиной: — у тебя с ней всегда такие отношения были? И вообще… да кто она такая⁈

— Скорее — что она такое. — добавляет Айгуля: — я таких девчонок в жизни не встречала. Странная она. А твои соседки тебя ревнуют, Полищук.

— Ничего подобного. Мы со Светой и Мариной как брат с сестрами. — говорит Виктор: — да вы вообще представляете себе, что такое — вместе в коммуналке жить? Там у нас все друг другу как члены семьи. И не такой семьи, где тишь да гладь, нет. Всякое бывает. Вот, например сколько раз они меня в умывальнике в одних трусах и с утра помятого видели — и не сосчитать. Какое тут влечение, тут скорее отвращение.

— Если они тебя так видели, то и ты их тоже — в одних трусах и помятых с утра видел? — задает вопрос Айгуля. Она улыбается краем рта, давая понять, что шутит.

— Ээ… — не находится что сказать Виктор. Как там у классика — дай боже мне сил тонко пошутить. Но пошутить не удавалось. Сам себя в ловушку загнал…

— Что не так с Лилей Бергштейн? — тем временем пристает Алена к Волокитиной: — она ж явно странная!

— Ты бы видела, как она пьет. — вздыхает та: — в общем хватит с меня на сегодня странных либеро. Ладно, пошли дальше, мужика тебе искать.

— А я тогда домой пойду. — говорит Айгуля: — Вить, ты со мной или останешься в парке?

— Не, я с тобой пошел. — отвечает он, быстро оценив ситуацию. Временная компания быстро разбилась на группки, Шаровая Молния Бергштейн улетела куда-то так же быстро как и прилетела, только что тут была а вот уже и след простыл. Светлана и Марина отправились за ней на поиски, Маша и Алена собрались каких-то мужиков для Алены кадрить, а Айгуля и Виктор так и так домой собирались, просто по пути им было через парк пройти. Так что…

— До свидания, девушки. — говорит Виктор: — было приятно провести время вместе.

— И тебя тоже по тому же месту. — отвечает Алена: — тоже было весело. Но ты теперь у нас тренер, так что увидимся в понедельник.

— Мгм. — кивает Волокитина. Они расходятся — Маша и Алена куда-то в центр парка, туда, где звучит музыка, а Айгуля с Виктором — по направлению к выходу. Они идут и молчат. Теплый летний вечер не располагает к суете и тревогам, в воздухе пахнет чем-то очень вкусным, и Виктор вспоминает что на выходе из парка стоит небольшое кафе-шашлычная. Где-то молодой женский голос поет о том, что «нужно быть смешным для всех, Арлекино, Арлекино, есть одна награда — смех!».

— Знаешь, она не всегда такая была. — наконец нарушает молчание Айгуля: — ну Машка Волокитина. Это она примерно год назад сильно изменилась. Мы тогда за регион вышли, из соседней области приехала команда «Химика», областная сборная из Тумова. А ее должны были в ЦСКА пригласить, даже «покупатель» от армейцев приехал, да так невовремя попал — как раз на наш товарищеский матч. «Колокамский Металлург» против Тумовского «Химика». Я тогда даже в основном составе не выступала, на скамейке запасных сидела. А у нас тогда только-только Тамарку Мордвинову в «Крылышки» забрали, а девчонки-старички из основного состава как одна заболели или подвернули себе что. Вот и вышло что на площадку вышла Маша и новички из запасных. Против ветеранов «Химика», представляешь? Втоптали их в площадку просто… вот и порвалась она немного. Пыталась в одного всю игру вытащить, но… — девушка пожимает плечами: — волейбол командная игра. В конце концов «Химики» уже над нею издевались, лупили по конфликтным зонам, между ней и либеро, например. Маслова тогда себя показала неплохо, но все равно еще не всегда знала когда нужно мяч брать, а когда — не трогать. В общем не взяли ее в Клуб Армии. Посмотрел «покупатель» на ее игру и… уехал.

— Это обидно. — говорит Виктор: — понимаю.

— Ну и… не хочу сплетничать, но именно тогда ее парень бросил. Некрасивая там история получилась. В общем все сразу. И с тех пор она все время мрачная и недовольная ходит. И грубит людям направо и налево. Так что неправда то, что Маслова говорит, мол ее в высшую лигу не взяли из-за характера и языка поганого.

— Да я и не думал. Вряд ли кто отказался бы от спортсменки только потому, что на язык несдержанная. Как тренер могу сказать — пусть хоть по матушке обложит, но мяч забьет.

— В том-то и дело. Она и мячи забивает хорошо, но не повезло ей просто. Эх. — вздыхает Айгуля.

— Смотри-ка. — говорит Виктор. Впереди, за спинами зевак он видит знакомые золотые волосы. Лиля Бергштейн взмахивает рукой и… дзинь! Звенит колокольчик, металлическое окошечко с цифрой — закрывается, а она взвешивает в руке теннисный мячик. Аттракцион заключался в том, чтобы выбить теннисными мячиками нужное число. Трудность же заключалась в том, что металлические мишени не были просто круглыми окошечками, а скорее — небольшими туннелями или трубками. На раскрашенной под какой-то абстрактный лесной пейзаж с замком и поляной фанере были нарисованы мишени в виде круглых и красных носов на физиономиях гномов. Мишени были утоплены в фанере так, что уронить окошечко можно было бы только при прямом попадании в девяносто градусов к поверхности, чуть под углом — и мяч уходит в сторону.

— Какой удар! — нахваливает девушку стоящий за прилавком полноватый мужчина с сальной улыбкой: — какая рука! Шесть мячей — все в цель. Осталось только четыре раза попасть, и прелестная девушка сможет выбрать себе любой из призов! — он указывает на отдельно стоящую полку с призами. Среди призов отдельно выделяется видеомагнитофон фирмы «SHARP», стоящий на специальном постаменте, чтобы все могли его видеть.

Виктор качает головой. Ежу было бы понятно, что никто и никогда тут видеомагнитофон не выигрывал и не выиграет. В чем же дело? В чем тут фокус? Металлические блямбы мишеней не могли быть приклеены к фанерному листу, это быстро бы проверили, наверняка были и возмущенные потребители услуги, которые требовали показать, что это вообще возможно — мишень мячом сбить. Потому что если бы тут за руку поймали на нечистом — то могли бы и морду набить и не только. Колокамск это вам не столица, тут нравы попроще, тут и голову проломить за такое могут. Так что приклеенная мишень не подходит. Временная заглушка? Такая, чтобы мишень фиксировалась во время попыток ее сбить, а при необходимости продемонстрировать что ее все же возможно сбить — убиралась бы? Тоже вряд ли, ведь тут для усложнения задачи не просто мишени, а именно утопленные в фанерном листе мишени. Утопленные довольно глубоко, фактически на половину диаметра мяча… то есть если мяч — попал, а мишень все же не упала — то он бы застрял в дырке. Так в чем же…

Тем временем Лиля Бергштейн снова замахивается, разворачиваясь боком и вытягивая левую руку в сторону мишени. На секунду замирает в таком положении и… глухой удар, мяч отскакивает от фанерного щита с лесным пейзажем, а мишень остается на месте. Не попала! Вернее — попала, но мяч все равно в сторону отлетел. Значит есть какой-то трюк тут. Он проталкивается вперед и становится сразу за спиной у Лили, внимательно всматриваясь в фанеру с мишенями.

— Понятно. — говорит Лиля и подбрасывает мячик на ладони: — ладно, я проиграла. Давай заново.

— Шесть из десяти тоже неплохо. И у тебя есть еще три мяча, красавица! — разводит руками полноватый мужчина за прилавком: — могу выдать воздушный шарик и…

— Не, мне нужно девять выбить. — качает головой Лиля и тычет пальцем в полку с призами. Верхний, видеомагнитофон, написано «10 из 10!!!», а чуть ниже, где «9 из 10» — стоит волейбольный мяч из хорошей кожи, чешского производства с черными буквами «GALA» на белой поверхности.

— А, вижу! Девушка любит спорт! — кивает тем временем полноватый мужчина и выкладывает на прилавок перед ней новые мячи: — как и в первый раз за десять мячей — один рубль и пятьдесят копеек.

Услышав такие цены, Виктор мысленно присвистнул. Это что же творится, люди добрые? За попытку покидать мячики на аттракционе — полтора рубля? При его заработной плате в школе он может себе таких вот попыток… сколько? Пятьдесят шесть раз может себе позволить. Почти два раза в день. И денег даже на хлебушек не останется потом. Извините, но обед в заводской столовой дешевле в два раза стоит. И это при том, что весь аттакцион — сплошное надувалово, видно же. Что же, думает он себе, глядя как Лиля со звоном роняет первую мишень — не буду под руку лезть, а как она в очередной раз проиграет — поговорю с ней и все объясню. Потому что в таких вот мероприятиях всегда выигрывает только казино.

— Какой хороший удар! — тем временем нахваливает Лилю продавец услуг по бросанию мячиком в гномов: — какая твердая рука! Сразу видно, настоящая красавица! И… снова попала!

Мячи летели в цель, третий, четвертый, пятый, шестой… и каждый раз со звоном падала очередная металлическая мишень, очередной гном оставался без своего красного носа.

— Шестой точно в цель! Так как ты кидаешь, красотка, не все парни могут! Ну, еще четыре и…

— До чего она точная. — шепотом говорит Айгуль на ухо Виктору и он чувствует ее теплое дыхание своей кожей, по телу сразу теплые мурашки пробегают, с пяток и до головы, собираясь на затылке в легионы.

— Рука как хлыст у нее летит. — продолжает множить легионы теплых мурашек у него на голове Айгуля: — как в американском бейсболе кидает. Она точно Моцарт, теперь понимаю за что ее Волокитина терпеть не может. Завидно же. Но… почему она так странно подпрыгивает и приседает?

— Семь! Вах! Какая красотка! — восклицает продавец.

— Восемь! — выдыхает в ухо Виктору Айгуля.

— Девять. — шевелит он губами, видя как падает предпоследняя мишень. Все? Или…

— На! — Лиля еще раз взлетает в воздух и взмахивает рукой. Дзинь! — падает последняя мишень. Виктор — хлопает в ладоши. Аплодисменты подхватывают все вокруг, Лиля оборачивается и улыбается, машет рукой.

— Витька! Айгуля! А я мячик выиграла! — говорит она, увидев их: — всегда такой хотела! Чехословацкий!

— Ты видик выиграла, дуреха. — говорит ей Айгуля: — но… как? Как? Тут же никто не выигрывает…

— Мишени в фанеру встроены под углом. — говорит Виктор: — первые шесть, как и положено — прямой угол, девяносто градусов, а вот остальные четыре — под разными углами. Привыкнув бросать мяч на предыдущих шести человек мысленно делает поправку на то, что мяч должен встретиться с поверхностью так, чтобы влететь под прямым углом, иначе отскочит. И это уже достаточно сложно, ведь мяч обычно летит по баллистической траектории и чтобы попасть даже в такую мишень — нужно приноровится. Либо бросать быстро, чтобы спрямлять траекторию за счет скорости, либо рассчитывать угол падения… Но следующие четыре мишени сделаны под разными углами, там попасть еще сложнее. Вот поэтому Лиля то вверх подпрыгивала, то приседала — она нужный угол выбирала!

— А ты умный! — сияет Лиля Бергштейн: — такой умный! Мне такие нравятся! И… — она поворачивается к хозяину аттракциона, у которого весьма подавленный вид.

— Отдавайте мне мой мячик! — говорит она.

— Ты выиграла видеомагнитофон, Лиля. — повторяет ей Айгуля: — ты чего, не понимаешь? И, кстати — это каким нужно мозгом обладать чтобы вот так углы высчитать, да еще и бросать так точно потом?

— Мне кажется, что ваша подруга жульничала… — тихо говорит мужчина за прилавком: — вот зачем вами видеомагнитофон, а?

— Чего? Ты сейчас серьезно? — Виктор тут же взял функции дипломата и переговорщика на себя, выдвинувшись вперед: — девушка все правильно бросала, у тебя тут написано «десять из десяти», или ты народ тут обманываешь? Сам условия поставил, давай расплачивайся.

— Но… — продавец оглядывается по сторонам. Вокруг уже столпились зеваки, слышны подбадривающие крики. Он опускает голову.

— Да не нужен мне этот видеомагнитофон. — говорит Лиля: — мяч мне отдайте. Это же чешская кожа, фирма «Gala», вы чего⁈

— Мячик! Красавица хочет мячик! — лицо хозяина аттракциона светлеет: — ну раз таково делание юной принцессы, кто я такой, чтобы ему противится! Вот вам мячик! Настоящая кожа! Заграничный! Смотрите какой белый! С этим мячиком вы всегда будете в центре внимания!

— Спасибо! — Лиля прижимает мячик к своей груди, словно дорогого друга: — всегда о таком мечтала! Класс же!

— А могла видик выиграть… — ворчит Айгуля: — клянусь, начинаю понимать почему Маша тебя терпеть не может.

— Кстати! — Лиля подпрыгивает на месте: — айда ее найдем? Я хочу ей этот мяч подарить! Как увидела, что разыгрывается, так сразу поняла, какой ей подарок сделать!

— Так вы не знали, что у нее сегодня день рождения? — спрашивает Лиля идя чуть впереди и обнимая выигранный мяч чешской фирмы «Gala». Она оборачивается назад и смотрит на Айгуль, которая взяла Виктора под руку.

— Не знала. — отвечает Айгуля: — да откуда? У нас в команде девчонки сами говорят у кого когда. Кто хочет тот и отмечает вместе, а Маша и Валя никогда не отмечали. Так что я без понятия.

— А я вот как только ее в парке с вами увидела, так сразу вспомнила. А у меня подарка с собой нет! — говорит Лиля, все еще обернувшись к ним и идя спиной вперед. Кто угодно бы уже споткнулся бы ну или на худой конец, хотя бы через плечо оглядываться стал, но Лиля Бергштейн идет спиной вперед так же уверенно, как и всегда, при этом даже уступив дорогу парочке с коляской. Так, как будто у нее глаза на затылке. Глядя на нее, кажется, что она может идти и спиной вперед и боком и кувыркаясь и сальто-мортале выкручивая, вообще, как угодно.

Виктор думает, что кому-то в этой жизни действительно много дано, Лиля Бергштейн — феномен координации и великолепной физической формы, она действительно могла бы преуспеть, пожалуй, в любом виде спорта. И при всем этом — еще и не зазналась. Обычно те, кто выиграл в генетической лотерее были немного высокомерными, относясь к своей форме и достижениям как к чему-то само собой разумеющемуся, а к тем, кто не дорос до их уровня — снисходительно. Мол, а чего тут сложного, просто иди и сделай, вот у меня легко получается, видишь? Раз и все… а ты тут сидишь, булки мнешь. Поднимай задницу и вперед. Не получается? Это же легко…

Но она не была такой. При том что на волейбольной площадке Лиля больше была похожа на стремительную каплю ртути, все время появляясь там, где нужно, в жизни она ничуть не задирала нос. Была приветливой, даже слишком. Приветлива, приятна в общении, хотя порой вызывала чувство что ее слишком много здесь и сейчас, хотелось немного выдохнуть. Интересно, подумал Виктор, какая у нее другая сторона. Она не может со всеми себя так вести, никто не может. Природой ей дана бездна энергии, которую она легко растрачивает в общении со всеми своими друзьями и приятелями, или по крайней мере с теми, кого она считает таковыми. Но как она относится к тем, кто не уважает ее границы? Потому что она — красивая девушка. Невысокая, как для волейбола, фигуристая, с копной золотых волос и искренней улыбкой. Такие всегда будут популярны. И если сейчас, пока в парке еще светло и попадающиеся навстречу как правило трезвы — все от нее немного шарахаются, хотя и пялятся на нее исподтишка. Но как только летние сумерки сгустятся и на слабо освещенных дорожках появятся подвыпившие компании — там уже ей придется от назойливого внимания отмахиваться. Это при свете дня и по одному парни могут быть робкими, но уж в полутьме, пьяными и компанией… всякое может случится. Интересно как эта Лиля поступает в этом случае, как именно она говорит свое «нет».

Потому что каждой красивой девушке нужно уметь говорить «нет», в противном случае она будет ходить постоянно беременной, по крайней мере пока или не научится говорить «нет» или не перестанет быть привлекательной. В случае же с Лилей было ясно что говорить «нет» она умеет, но как? Пока Виктор видел только ее привлекательную сторону… она искренне восхищалась умениями Маши, хотя Маша за другую команду играет. Засыпала комплиментами Алену и Айгулю… даже Виктору пару слов сказала. Хотя по большей части его игнорировала, конечно.

— … только где ее сейчас искать? — задается вопросом Лиля, оглядываясь вокруг: — столько народу в парк пришло!

— Ты же слышала, что эти двое пошли себе мужиков искать. — говорит Айгуля: — значит к танцплощадке поближе или к кафешке.

— А может к пивной? — предполагает Виктор: — вот где мужчин много. Одни мужчины.

— Кому нужны такие пьяные мужики? — Айгуля качает головой: — там одно быдло стоит за столиками.

— На мужика нужно охотиться в месте его обитания. — говорит Виктор: — а что пьяный, так тем лучше. Берешь его пока тепленький и домой, ну или в кусты. А утром он протрезвеет, а уже поздно.

— Не, это так не работает. — отвечает девушка, прижимая его руку к себе: — вот пьяный он — звезда кабаре и эстрады, шутки шутит и остроумием блистает, комплименты говорит и звезду с неба обещает. А ну как трезвый он говно? Двух слов сказать не может, бекает и мекает как козел, ну ты понимаешь. Что тогда? Всю совместную жизнь его поить?

— Пошли в кусты! Там полянка есть, мы с ней в прошлый раз там пару бутылок портвейна распили на двоих. — говорит Лиля: — тайное место!

— Не, в кусты, с такими очаровательными девушками я завсегда готов! — Виктор выпрямился и подкрутил несуществующие гусарские усы. Айгуля взглянула на него, поджав губы.

— Знаешь, Полищук, — сказала она: — порой твои шуточки как у девяностолетнего деда, который еще в гимназию при Царе Горохе ходил. Или там при Александре втором — Освободителе, когда Черноморск был еще вольным городом, при Александре третьем — миротворце, при Николае втором — кровавом. — цитирует она «Золотого Теленка».

— Вот за что я люблю эту эпоху, так за то, что тут люди классику знают и цитируют. — говорит Виктор: — вот казалось бы зачем спортсменке классику знать? Но нет, Советский Союз — самая читающая страна в мире.

— А сейчас ты агитками разговариваешь, совсем как на политинформации. Давай лучше ускоримся, а то эта шаровая молния опять потеряется! — говорит Аугйля и они спешат за либеро «Красных Соколов», которая ныряет под густую крону кустов, сойдя с протоптанной тропинки. Виктор пригибается, рукой придержав особо нахальную ветку, которая едва не хлестанула Айгулю по лицу.

— Тише! — говорит Лиля, поднимая руку: — глядите! Они нашли себе мужиков!

— Где? — Виктор вытягивает шею, вглядываясь. На небольшой полянке действительно стояла Волокитина Мария и Алена Маслова, лучший бомбардир и либеро команды «Металлурга». С ними на полянке стояли трое парней. Даже не парней, а мужчин, двое такого нормального сложения, а третий — очень большой. Все в кепках и белых футболках. То, что футболки белые немного успокоило Виктора, потому как сразу видно, что не босяки. Если ты босяк, то твоя футболка никак белой быть не может. В прошедшем времени — может, но не в настоящем.

— Может не будем к ним лезть? — шепотом говорит Айгуля: — нашли себе девчонки компанию, ну и… — но конечно же Лиля ее не слышит. Она выходит из кустов и машет рукой, привлекая к себе внимание.

— Маша! Алена! — кричит она: — вот и я! Классно что я вас нашла!

— О, еще одна телочка! — расплывается в улыбке один из парней: — добро пожаловать к нашей компании! Нам как раз еще одной девушки не хватало!

— Во всяком случае нужно поздороваться. — говорит Виктор, следуя за Лилей. За ним идет и Айгуля.

— Бергштейн, мы уже уходим. — говорит Волокитина и в ее голосе слышится сталь: — Маслова, слышала меня? Нам тут делать нечего, товарищи монтажники.

— Эй, ну куда же вы! — и здоровяк хватает Волокитину за руку чуть выше локтя. Ее рука полностью утопает в его кулаке, словно тростинка. Рядом с ним она действительно как хрупкое деревце рядом с вековым дубом — высокая, но тоненькая.

— Отпусти девушку. — говорит Виктор, понимая, что обратного хода сейчас у него нет. Кто эти ребята вообще? Они что, Волокитину не узнали? Он уже привык что в городе на нее оглядываются все.

— А ну-ка отпустил ее! — и тут Лиля Бергштейн срывается с места и что есть силы пинает здоровяка в пах!

— Да твою же! — ревет тот, от неожиданности отпустив Машу и поворачиваясь к вновь пришедшим: — вы что, охренели⁈

— Маша, ты как? — Лиля берет Волокитину за руку и заглядывает в глаза: — у тебя все нормально? Он тебя не обидел?

Виктор отстраняет девушек, вставая между ними и здоровяком. В воздухе висит тяжелый дух перегара, здоровяк еще и пьяный. Лиля пнула его в пах, но не попала куда нужно, иначе бы он уже сложился бы пополам и валялся на земле… а сейчас он только в ярость вошел.

— Костян, тормози, ты чего⁈ — один из товарищей здоровяка хватает его за руку: — да ну их! Пошли себе других телочек найдем и… — здоровяк отмахивается рукой и его товарищ отлетает в кусты по красивой баллистической траектории. Будто и не весит ничего.

— Девчонки — назад! — кричит Виктор, мгновенно оценив степень опасности. Может быть в обычное время этот здоровяк хороший человек, активист, общественный деятель и все такое, но сейчас из-за алкоголя, общей возбужденности и удара Лили ему в пах — он вошел в состояние берсеркера или как это называют на востоке — амок. В таком вот состоянии и совершаются все подвиги и военные преступления, когда кровавая пелена на глаза упадет, а как ты в себя придешь — так позади курганы из тел врагов и выжженые деревни. Вот сейчас он сам себе назначит ближайшего противника и…

— Костян, ты чего⁈ — кричит второй товарищ здоровяка, но получив удар огромным кулаком в грудь — улетает в сторону. Падает и корчится на траве, хватаясь за пострадавшую часть тела.

Вот я и узнал про вторую сторону Лили Бернштейн, думает Виктор, глядя как здоровяк разворачивается в его сторону. Правда вполне, может быть, что это знание окажется последним что я узнал в этой жизни, потому как в таком вот состоянии здоровяк ему и голову открутить может. Он бросает взгляд назад, убедившись, что девушек прямо позади него нет.

Здоровяк рычит и бросается на него, двигаясь на удивление быстро. Виктор едва успевает уйти с траектории движения, развернувшись на месте и подбив ему ногу. К его сожалению, подсечка не удается, слишком много веса на ноге, слишком массивная нога у здоровяка…

Отпрыгнув чуть в сторону, он бросил на здоровяка оценивающий взгляд. Когда человек в таком состоянии — он не чувствует боли, не чувствует усталости. Организм высвобождает все ресурсы на команду «бей или беги», а в данном случае «бей и бей снова, пока всех не поколотишь». В таком состоянии человека можно или вырубить или же повредить ему настолько, чтобы он не смог двигаться. Потому что в скандинавских сказаниях про таких воинов и рассказывали небылицы вроде «и когда Свальду Костерукому отрубили ногу, то обрубком ноги он оперся на пень и продолжил сечу». Отрубить ногу или руку ему Виктор не мог, по причине отсутствия меча-кладенца и прочего оборудования, а вырубить его можно только одним способом — повергнув в нокаут. Единственное что радовало, так это то, что пьяные люди менее устойчивы к нокауту и, будучи вырубленными — моментально засыпают. Эти мысли мгновенно пронеслись у него в голове, когда он поднял руки, становясь в стойку. Легко сказать — выруби его, но когда человек выше тебя почти на две головы, то чтобы попасть туда, куда нужно — надо стоять ближе, а стоять к нему ближе… схватит и все. Пиши пропало. В какой-то момент в голове у Виктора даже всплыло сожаление о том, что пистолет Марголина дома оставил, но он тут же прогнал дурацкую мысль из головы. Это ж просто пьяная драка в парке, все что нужно — самому не покалечиться и противника не покалечить… а так — разойдемся как в море корабли…

— Эй! Парень! Как тебя там? — говорит он, надеясь что алкоголь и ярость еще не до конца затмили собой сознание здоровяка: — погоди! Стой!

— … хы! — здоровяк не ответил, бросаясь на него. Виктор поднырнул под руку, мысленно отметив что все же двигается новоявленный «берсерк» не так уж уверенно и скоординированно, все же алкоголь дает о себе знать. И в атаку он бросается одним и тем же способом, а значит в следующий раз можно выждать до последнего и потом — провести встречный удар, собрав в одной точке соприкосновения кулака с челюстью — энергию своего удара и его движения навстречу. Должно выйти…

— Маша! Держи пас! — раздается крик откуда-то сбоку, Виктор отпрыгивает назад и оглядывается. Лиля Бергштейн «подвешивает» белый мяч чехословацкой фирмы «Gala» вверху над Машей Волокитиной и лучший бомбардир «Металлурга» — взвивается в воздух! На долю секунду Виктор забывает обо всем, с раскрытым ртом глядя как она — рубит рукой по мячу в великолепной подаче!

— Тууунц! — звенящий удар! Мяч ударяет прямо в лицо «берсерка» и тот — застывает на месте, удивленно таращась в пространство маленькими глазками. Мяч, ударившись о его лицо и отбросив голову назад — взвивается свечкой вверх, исчезая в ночном небе. Здоровяк — трясет головой, приходя в себя. Эх, сейчас бы второй удар сразу за первым, думает Виктор, но я не успеваю, я слишком далеко, мне три шага до него, даже если в прыжке, а с прыжка силы удара нет, не успеваю, не успеваю…

— Маша! — снова крик Лили.

— На месте! — отзывается Волокитина и Виктор оглядывается еще раз. Либеро «Красных Соколов» несется через всю поляну куда-то в сторону, но зачем⁈ И тут он — видит, как с темного ночного неба вниз летит белый метеор, а внизу к нему уже летит Лиля Бергштейн, «Железный Канцлер», лучшая либеро области. Летит, чтобы принять мяч в падении, кажется что она не успеет…

— Н-на! — она чуть подкручивает мяч кончиками пальцев, так, чтобы Маше Волокитиной было бы легче ударить по нему, управляя направлением и скоростью удара. Принимает мяч в полете, падая на траву.

— Пас! — выкрикивает Айгуля: — Машка!

— Вижу! — и снова в небо взлетает Волокитина Мария… взлетает и обрушивает свой лучший удар по диагонали вниз!

— ТУНЦ! — звенящее эхо от удара разлетается по поляне и «берсерк» — покачнувшись, встает на колени, а потом, через одну, невыносимо долгую, секунду — падает ничком. Лицом на траву.

— Ура! — вскакивает на ноги Бергштейн: — мы выиграли! Очко сборной команде «Сокол-Металлург»! Машка, ты лучшая! У тебя удары как молотом! Машка, я хочу от тебя ребенка!

— Отстань дура! — отбивается от нее Волокитина: — уймись уже!

— Витька, с тобой все в порядке? — к нему подбегает Айгуля: — ты как? Он тебе не… сломал чего-нибудь? Такой здоровяк! Мне за тебя так страшно было… кто это такие вообще⁈

— Монтажники. — неохотно отвечает Волокитина: — я ж думала, что нормальные. Они не из области, значит про меня не знают. Маслова к ним подкатила… кстати, а где Маслова⁈

— Вот тут они! Здесь они на нас напали! Сюда, товарищ милиционер! — раздается громкий голос и на поляну выбегает Алена Маслова, а вслед за ней — милиционер в синей рубашке и фуражке. На поясе у милиционера — белая кобура.

— Вот! — говорит Алена и оглядывается вокруг. Милиционер в свою очередь окидывает все взглядом и присвистывает.

— Три тела. — говорит он: — так и запишем. Мертвые или пьяные? Кто убийца? — его взгляд останавливается на Викторе: — ага, и подозреваемый у нас уже есть. Пройдемте, гражданин.

— Да живые они! Живые! Наверное… — говорит Лиля Бергштейн: — если только Маша его не убила последним ударом, но даже так — было круто!

— Пожалуй я все-таки буду теперь тебя называть «Смертоносная Богиня Волейбола», — задумчиво говорит Алена, глядя на лежащего здоровяка: — но как⁈

— Я ей мяч подвесила! — тут же хвастается Лиля: — как люстру на девятой четверти! Раз! Как будто в «конфликтную» зону ударяешь! А она — рааз! Удар-метеор! Бац! Шмяк! А я — снова за мячом, вниз! У земли едва успела взять! Снова — в люстру! Маша — в воздух! Бац! Шмяк! Снова — шмяк! И все! Но! Было круто!

— Вот в участке все и расскажете. Под протокол. Кто у вас бац, а кто шмяк. Сейчас я наряд вызову….

В отделении пришлось задержаться. И даже не сколько для того, чтобы протокол составить, потому что после выяснения того факта что все участники конфликта с одной стороны поголовно пьяные, а с другой стороны сплошь трезвые — протокол составлять не стали. А вот поздороваться с местными звездочками волейбола захотел буквально каждый. Капитан милиции, пожилой мужчина с висячими усами и забавной фамилией Тарапунько — даже самолично их всех в кабинет завел и чаю вскипятил. Почти полчаса с Волокитиной и Масловой говорил о том, что советский спорт — самый спортивный и советский во всем мире, о том, что сейчас спортсмены конечно не те, что в его время, а в его время — не то, что нынешнее племя, вот. И про то, что «Красные Соколы» сейчас просто на пике формы и Синицына у них — ого! Так что нам, Комбинатовским — нужно подтянуться. Угощал всех присутствующих печеньем из большой хрустальной чаши и обещался обязательно на матч-реванш прийти и поболеть за Комбинат. Лиле Бергштейн же говорил, чтобы та не расслаблялась, потому что Комбинатские — они ого! Вон, Волокитина и Маслова у них, Салчакова та же неплохо себя показала и вообще. Так что «Красным Соколам» нужно подтянуть защиту, ведь как против Волокитиной играть, с ее-то ударом⁈ Вон у пьяного монтажника на лице волейбольный мяч отпечатался, он, наверное, килограмм сто двадцать весит, а она его вырубила… и главное как! Защитила своего парня… как не ее парень? А чей? Общий? Ах, для повышения результатов команды? Он, Тарапунько Михаил Борисович, капитан милиции и про новые методы ничего не слышал, но в свое время в деревнях было заметно сразу, как у молодух парень появлялся, да. Румяная становилась и энергичная, конечно же, сила природы. А тут — советский спорт! Чего не сделаешь для результата…

Маша Волокитина показала себя во всей красе, была спокойна и дипломатична, все объяснила и в нужном свете представила «представляете, такой здоровяк на нас попер! А мы слабые девушки, хоть и спортсменки, а Витька он вообще любовник, а не боец!». Выразила благодарность нашей советской милиции, которая в отличие от их заграничной полиции — всегда на защите прав трудящихся стоит. Сказала, что усы у капитана милиции шикарные и что даже жаль, что кольцо у него на пальце сигнализирует что давно и бесповоротно занято сердце простого советского милиционера, а то девчата все одинокие и так не хватает настоящих мужчин, которые могут защитить… а не которых защищать приходится — и при этом весьма демонстративный взгляд на Виктора бросила.

Виктор сказал, что это все инсинуации, и чтобы товарищ милиционер не верил всему что тут говорят, потому как он просто помощник тренера, а не вот это все. Да и любовник из него хреновый, нету у него девушки пока. И со здоровяком Мерзлихиным из третьей монтажной бригады он бы и сам разобрался, вот.

Капитан милиции только головой покивал, но видно было, что без души, дескать мели Емеля, твоя неделя. Конечно, после драки-то можно говорить, что «я бы ему да кааак показал бы», да только «бы» мешает. А по факту получается, что четверо девушек своего парня в парке от нападок защитили — во всех смыслах. И физически и так сказать морально. Чтобы не стыдно ему было. И вообще он в милиции вот уже двадцать лет как работает, так что насмотрелся на всякое и уж кому доверять — с первого взгляда видит. Вот кому тут верить, когда с одной стороны уважаемая спортсменка, звезда области, мастер спорта и передовик производства, а с другой — сомнительный тип гражданской наружности. Вот его, капитана милиции, была бы воля — он бы его в «обезьянник» посадил бы на сутки-другие. До выяснения.

Но поскольку его никто не спрашивает, а товарищей монтажников всем коллективом уже принял местный вытрезвитель, то и задерживать никого он не собирается, вот только у него где-то совершенно случайно фотография команды «Металлурга» есть, не могли бы уважаемые спортсменки подписать? Автограф, но не для него, конечно же, у него есть… племянник, который очень интересуется.

Вот так Виктор и четыре амазонки и оказались за железными воротами местного районного отделения милиции — с чувством облегчения и какого-то товарищества, что ли. Хотя вроде и боятся им было нечего, ну чего бы им в милиции сделали?

— Ладно. — говорит Маша Волокитина: — погуляли и хватит. Не задалась у нас прогулка. Я на сегодня тебе больше мужиков искать не буду, Маслова, так и знай. Все, сосать соску и в люлю, на бочок.

— Да я и сама не собиралась уже никого искать. — говорит Алена: — но расходится чего-то не хочется и…

— Кстати, Маш! — Лиля торжественно вручает Волокитиной белый кожаный мяч, выигранный ею в аттракционе: — вот! С днем рождения тебя! Расти большой и иди за своей мечтой! Хотя когда ты в Москву уедешь или там в Ригу или Вильнюс — мне тебя будет не хватать.

— Точно. У тебя же день рождения, а мы и не приготовили никакого подарка. — говорит Айгуля: — жаль что ты раньше не сказала, я бы торт организовала. Настоящую «Прагу», у них там делают.

— А у меня дома есть портвейн, айда ко мне! — предлагает Лиля: — отметим!

— Ну нет, Бергштейн, второй раз ты меня на такое не купишь! — Волокитина поднимает мяч и разглядывает его: — надо же, чешский. Качественная кожа… а чего это он весь измазанный? Что это?

— Так сопли и кровь. — пожимает плечами Айгуля: — ты с первого разу ему сопатку разбила а вторым ударом — все размазала. Это ерунда, потом дома тряпкой в теплой воде все смоешь. А мяч хороший. И почему ты не хочешь к Лиле в гости пойти?

— Да хватило с меня прошлого раза. Девчата не ведитесь на это, у нее дома этого портвейна — завались! А у нас тренировки… в понедельник.

— Ну так не завтра же… — колеблется Айгуля: — успеем проспаться…

— Это ты с ней не пила! — возражает Волокитина: — а я в тот раз из реальности на три дня выпала!

— Так день рождения же. — уговаривает ее Маслова: — Лиля права, надо бы отметить, а где мы ночью что возьмем? В рестораны не пробиться, там очереди, да и одеты мы просто. И денег с собой нет.

— У меня дома конфеты есть. «Птичье молоко». — говорит Лиля и Айгуль тотчас оказывается рядом с ней.

— Лиля! — говорит она: — я с тобой вот прямо срочно дружить начинаю! Все, отныне дружба на века! Вы, как хотите, а мы с Лилей пойдем к ней домой твое день рождения отмечать, Маша. Неудобно будет, если именинницы не будет. Пошли с нами. Ну пожалуйста! Я «Птичье молоко» обожаю! А много? Коробка? Две?

— А портвейн какой? — спрашивает Алена: — надеюсь не «три топора»?

— «Массандра» у нее. Это все ее поклонники ей тащат с ликеро-водочного кооператива. — говорит Волокитина: — и вообще, вы на чьей стороне?

— Знаете, я пойду, пожалуй, — говорит Виктор: — спасибо что выручили из отделения, ну и там на полянке. Было круто и…

— Стоять! — Айгуля хватает его за локоть: — куда намылился? Мы сейчас днюху нашего бомбардира отмечать будем! Как и положено советским спортсменам!

— Ну так я тут при чем? — пытается соскочить с темы Виктор: — я ж пока даже не помощник тренера до понедельника. И вообще мимокрокодил.

— Вот ты на него посмотри. — прищуривается Айгуля: — мы тебя там на полянке спасли? Спасли. И в отделении тоже. Что бы ты без нас делал, Полищук⁈

— Без нас он бы в эти неприятности не влип. — сухо комментирует Волокитина: — ты чего к парню пристала, Салчакова? Девушка не должна быть навязчивой.

— Не, не, не. Айлгуля права! — мотает головой Маслова: — если все вместе — то и дальше все вместе! Коллективом! Вместе встряли — вместе и отметили. Как один! — она поднимает сжатый кулак в воздух: — слышали притчу про веник? По отдельности мы слабы, но все вместе мы как сжатый кулак! Тем более что «Массандра»… после нее и голова болеть не будет! А в мужиках я сегодня разочаровалась, так что нужно и горе залить, а у тебя передо мной должок, Волокно, не забыла?

— Точно! — подпрыгивает на месте Лиля Бергштейн: — ну, раз уж все решили, то айда ко мне! У меня и гитара есть!

— А ты, Полищук, с базара не спрыгивай! — говорит Айгуля: — верно, Масло говорит — все вместе. Если уж мы тебя спасли, то мы тебя теперь пользовать будем как захотим, верно я говорю, девчата?

— Конечно! — кивает Алена: — один на всех и все на одного! Бери своего Витьку и пошли к Лиле. Я же там ни разу не была, не то что Машка. Маша?

— Ай, да черт с вами. — говорит Волокитина, беря свой мяч под мышку: — но сразу предупреждаю, что пить не буду. И пьяные приколы ваши не потерплю, особенно твои, Лилька! Слышишь⁈

— Все за мной! — издает боевой клич Бергштейн и разворачивается, вскидывает руку вверх в победном жесте: — не отставать! Сегодня у нас выходной!

За короткое время кухня в однокомнатной квартиры сталинской постройки преобразилась, во-первых, Волокитина помыла ей всю посуду, которая стояла в раковине, потому что «у меня же еще тарелки есть, зачем мыть, если есть еще?». Во-вторых Виктор совершил набег на комнату-склад, подобрав там все, что нужно было для «днерожденного» торта на быструю руку, а также раздобыв совершенно новенький кухонный фартук, который, судя по виду и не надевали ни разу.

Была открыта первая бутылка «Массандры», бокалов дома у Лили не нашлось, но зато был ящик (конечно же) граненных стаканов, которые Волокитина тут же ополоснула и вытерла начисто новеньким вафельным полотенцем. И Алена Маслова подняла граненный стакан с «Массандрой» и сказала, что они тут сегодня собрались Машкин день рождения отметить, но она раньше Лилю знала только как противницу на площадке, а она оказывается мировая девчонка, так что давайте первый тост за знакомство, а уже потом будем Машу поздравлять.

Чокнулись, выпили. Виктор залпом проглотил свою порцию и надел через голову кухонный, фартук из белой клеенки с изображением каких-то фруктов, завязал его за спиной и закатал рукава, достал небольшой эмалированный тазик и тут же смешал в нем яичный порошок с водой, отмерив нужное количество все тем же граненным стаканом. Все манипуляции он проводил прямо на кухонном шкафчике с посудой, не занимая стол, за которым и происходило основное действо.

— Нет, вот есть что-то успокаивающее в том, когда смотришь как мужчина на кухне и в фартуке возится. — говорит Алена, наливая всем еще по одной: — так и должно быть. Kinder, Küche, Kirche, в средние века женщин вообще из кухни не выпускали, а теперь наш черед настал. Я вот если найду себе мужика — запру его на кухне и пусть домашними делами занимается.

— Зачем? — удивляется Лиля: — скучно же будет. Девчонки, а я только что вспомнила! — и она срывается с места и исчезает.

— Как зачем, — говорит Алена ей вслед: — потому что нормального мужика только выпусти в город как к нему такие как вы тут же клеиться начинают! Неет, за свое счастье нужно бороться. Я вот думала у меня с Серегой Холодковым выйдет, ан не свезло. Кобель. Совсем как Витька.

— А чего Витька сразу? — отзывается Виктор, замешивая тесто: — я, между прочим, никого не трогаю, примус починяю. То есть торт делаю.

— Это правильно. — кивает Волокитина: — девушки спасли парня от дракона, теперь он им тортик приготовит. Так сказать, целомудренная версия старой сказки для детей.

— Вот! — на кухне снова появляется Лиля, в руке она несет трехлитровую банку: — венгерский компот со сливами! Кисленькие! Я там оставила пару банок, если что с похмелья хорошо будет!

— Маша, и чего ты раньше не говорила, какая у тебя подруга классная! — тут же расчувствовалась Айгуля и отобрала банку у Лили: — смотри, она все предусмотрела! А открывашка где?

— А зачем открывашка? — Лиля отбирает банку обратно и ставит ее на стол. Примеривается и поднимает руку вверх. Виктор на мгновение замирает, уж больно знакомое движение…

— Ха! — и либеро «Красных Соколов» ударяет локтем прямо в центр жестяной крышки!

— Бергштейн, ты с ума сошла⁈ Поранишься же! — отодвигает ее в сторону Волокитина: — ты чего⁈

— Все. — отвечает Лиля: — если ударить в центр крышки, то края поднимутся. Сейчас там можно пальцами или ножом подцепить и все… я всегда так открываю.

— Идеально выполненный ороси хидзи атэ. — качает головой Виктор, отряхивает руки от муки и протирает полотенцем, берет банку и двумя большими пальцами — толкает поднявшийся край крышки, легко открывая ее: — поистине ты человек многих талантов. Не удивлюсь если Лиля сейчас будет у бутылок горлышки ребром ладони отбивать.

— Бергштейн, я, кажется, ясно сказала — без пьяных приколов! — грозит ей пальцем Волокитина.

— Так я и не пьяная еще! — возмущается та.

— А это нужно исправить! — подхватывает Алена и поднимает граненный стакан, наполовину наполненный «Массандрой»: — давайте выпьем за нашу Машу! Лучшая бомбардир! Классная диагональная! Прекрасная добивающая! Правда на распасовке и подвесе у нее не руки а крюки какие-то, но тут уж ничего не попишешь. У всех свои недостатки. Зато! Она замечательная подруга. Вот просто не подруга, а сокровище, как из «Острова Сокровищ», так и тянет ее на необитаемый остров вывезти и прикопать поглубже чтобы никто не нашел…

— Сейчас я вазочку найду и туда компотика налью! — суетится Лиля: — у всех налито? Алена! У Маши стакан пустой.

— Так Маша же сказала — «я пить не буду, алкоголички». А ты смотри-ка уже стакан высосала… — говорит Алена, а Виктор — подхватывает бутылку и наливает половину граненного стакана, стоящего перед Машей.

— Сперва я так и хотела. — говорит та: — но потом поняла, что я весь вечер на ваши пьяные рожи смотреть без наркоза и анестезии буду. А к такому меня жизнь не готовила. Мы вчера «сырникам» продули, а сегодня Кайзер нас в парке нашла! Колесо обозрения сломалось! Какие-то пьяные оболтусы пристали! Чуть Витьку нашего не покалечили!

— Но, но! — Виктор отрывается от выкладывания теста в формочку: — вы просто его спасли! Если бы не вы, то я бы… ого!

— Вот и я об это, что — ого. Или — увы? — Маша поднимает свой стакан: — и вообще, давайте я скажу.

— Во! Пусть именинница скажет!

— Тихо ты!

— Сама помолчи, не видишь, Маша говорит!

— Девочки не ссорьтесь, у меня еще компот есть!

— А ну замолчали, курицы дранные! — Волокитина встает со своего места и взмахивает стаканом: — и ты, помощник тренера Полищук — слушай сюда, хватит спиной к нам стоять. Я тост говорить буду!

— О… ну все. — тихо говорит Айгуля: — а я говорила, что ей пить нельзя… всего стаканчик пропустила…

— Наоборот! Она пьяная — такая классная! — блестит глазами Лиля Бергштейн: — у меня еще портвейна есть!

— Тихо вы! — шипит на них Алена: — Чапай слово говорить будет!

— Спасибо, Петька. Или ты Анка-пулеметчица? — задумывается Волокитина и машет рукой: — неважно. Что я хотела сказать. Мы — проиграли. В пух и прах. Я тебя ненавижу, Бергштейн. Какого черта ты настолько хороша, а? Ты же мне в парке сегодня идеальный мяч два раза подвесила, я только сегодня поняла как ты Синицыной помогаешь. И Кондрашовой. Всем «Красным Соколам». Девчата! — она поднимает свой стакан: — вот оно! Я нашла его! Вот! — и она упирает палец свободной руки в Лилю: — посмотрите на нее! Что вы видите?

— Лилю вижу. — говорит Алена: — а что, у тебя со зрением худо стало?

— Нет. — качает головой Волокитина: — думайте!

— Лично я вижу красивую девушку с потрясающим талантом. Наверное, она и художественной гимнастикой могла бы запросто заниматься и фигурным катанием. — говорит Виктор, открывая духовку и поставив туда две формы с тестом: — у нее же все получается. Я ее еще в тот раз на танцах в парке заметил, тогда просто подумал — как хорошо танцует. А сейчас понимаю, что у нее все хорошо получается.

— А ты подхалим, Полищук. — прищуривает свой глаз на него Волокитина: — подхалим и дамский угодник, да еще и уверенный в себе и смешной. Не, девки, с ним точно нужно ухо востро держать, иначе не заметишь, как уже голая и в постели. Но — нет! Салчакова!

— Да? — моргает Айгуля: — что сразу Салчакова? Я не пьяная еще!

— Что ты видишь, глядя на эту ненавистную Бергштейн⁈

— Хм. — Айгуля рассматривает Лилю вблизи: — у нее кожа гладкая. Как будто совсем пор на ней нет. Она как мраморная статуэтка, даже потрогать захотелось. Лиля, можно я тебя потрогаю?

— Трогай! — разрешает Лиля: — можешь везде трогать. Только осторожно, а то я щекотки боюсь. И… нет, только не там! Ха-ха-ха, отстань! Прекрати!

— Неверный ответ. Салчакова, прекрати ее мацать, я понимаю, что ты кочевница и привыкла все с меча и наскоком брать, славянских девушек насиловать, но она из Тевтонского Ордена, убери свои степные лапы! Никто из вас не видит, а я скажу — мы с вами вчера не против Синицыной и Кондрашовой играли. Не против «Красных Соколов». Вот наш враг! — она тычет пальцем в смеющуюся Лилю: — если ее не будет, то от «сырников» ничего не останется! Нужно ее уничтожить!

— Как ее уничтожить? — спрашивает Алена: — не то, чтобы я против была, но она ж быстрая и сильная. Кроме того, у нее портвейна ящик.

— Берштейн! — повышает голос Волокитина и Лиля тут же замолкает и вытягивается по струнке.

— Рядовая Бергштейн прибыла! — подносит она руку к виску в воинском салюте.

— К пустой голове руку не прикладывают. И не рядовая, а «рядовой». Звание не склоняется, Бергштейн. Если бы тебя в ЦСКА взяли и звание присвоили ты что — младшая лейтенантка была бы? Неа.

— О! Меня уже в звании повысили! Младший лейтенант Бергштейн прибыла! То есть — уже была тут! В ваше отсутствие и наше присутствие нам вас очень не хватало, товарищ генерал Маша!

— Не машкай мне тут! В общем, слушайте сюда! У меня есть план, Бершштейн, мы тебя споим! Нас трое, а ты одна!

— Меня тоже считайте! — поднимает руку Виктор: — если что мне пьяные девушки очень нравятся. И чем больше — тем лучше. Пьяные девушки это хорошо.

— Ой, не накликай беду, добрый молодец, — прищуривается Волокитина: — не видел ты еще хорошо пьяных красных девиц. А давайте и Витьку напоим? И изнасилуем.

— Ура! — поднимает свой стакан Алена Маслова: — напоить и изнасиловать! Всех!

— Эй, это мои слова должны были быть! — возмущается Айгуля, но свой стакан поднимает вслед за ней: — это я степная кочевница! Мои предки между прочим триста лет Русь под игом держали, у меня опыт есть. От прадедов.

— Тихо, курицы! — прерывает их Волокитина: — Мы пьем не за это! Мы пьем за то, чтобы Лильку от нас наконец в высшую лигу забрали.

— Ура! В высшую лигу! — радуется Алена: — так мы выпьем уже или нет? У меня рука устала стакан держать!

— Рука бойца колоть устала. И ядрам пролетать мешала гора кровавых тел… — цитирует Виктор, вытирая руки о полотенце: — в самом деле, Лилю с руками любая команда союзного уровня оторвет. Вот только хорошо ли ей там будет…

— Ей везде хорошо. Все, вздрогнули! — и Волокитина опрокидывает свой стакан со всей лихостью, свойственной советским спортсменам. Все следуют ее примеру. Виктор ставит стакан на стол и оглядывается на духовку, отслеживая время и температуру.

— А я вот в свое время изрядно удивилась как после сборов с командой в первый раз на пьянку попала. — говорит Айгуля: — думала, что советские спортсмены не пьют. А они оказывается еще как пьют. Почище чем монтажники сегодняшние.

— Спортсмены пьют ого как. У нас же нагрузки экстремальные, значит и выпить нужно соответственно. — Алена наливает всем еще по одной: — закусывать не забывайте, товарищи. А то вырубитесь раньше времени. А у нас впереди еще много тем для обсуждения. Я вот, например считаю что нужно Лилю к нам переманить. А что?

— Не пойду я! — мотает головой Лиля: — вы классные, но у меня команда же! Девчонки! Мы так хорошо играем!

— И где эти девчонки? — разводит руками Алена и оглядывается по сторонам: — как так получилось, что в выходной все твои «сырные» подружки куда-то разбежались, а ты одна осталась? Ага, вот то-то же! Если квасить нужно, так лучше нашей команды не сыскать! Представляешь, в паре с Машей играть, а? Будешь ей мячи подвешивать над сеточкой, а она такая — в воздух, вжуууух! И бац! А ты такая — ого!

— Не, бесполезно. Она в тройке с Синицыной и Кондрашовой как влитая. А у нас из добивающих кто хорош? Федосеева? Так она на распрыг тяжелая, видела как Кондрашева прыгает и рубит сверху? — качает головой Айгуля: — у них троечка сыграная, им еще парочку такого же уровня и все, районный, областной и региональный турниры можно вообще закрывать, чего там ловить всем остальным? Вы видели как у них восьмерка работала на площадке?

— Восьмерка? А, Меньшикова Таня! — сияет Лиля улыбкой: — она классная девчонка!

— Все у тебя классные. А она — рукожопка пока еще, деревянная по пояс, как вкопали, так и стоит. — ворчит Айгуля: — чего в ней классного? Ты еще скажи что Витька классный.

— Я между прочим тут сижу. Портвейн открываю. Новую бутылку.

— Ты не понимаешь, Салчакова. — вступает в разговор Волокитина: — это их стратегия. Я же видела, как их восьмерка дергается. Как ты там говоришь ее? Меньшикова? Ну так вот — эта Меньшикова — на мяч дергается, но с места не сходит, понимаешь?

— Не понимаю. Да ты лей, лей, я скажу, когда хватит…

— Она — видит как мяч летит, даже реагирует, но потом — сдерживает себя и на месте остается. Они специально ее так ставят, чтобы она Лильке не мешала. Кроме этих троих, все остальные на площадке — статисты. Они реагируют только когда мяч прямо в них летит, а на подбор в конфликтных зонах даже и не дергаются, предоставляют все Кайзеру. Понятно?

— Аааа…. — тянет Айгуля и бросает взгляд на Лилю: — я тебя еще больше уважать стала. Ничего себе, так ты получается за всю команду тянешь? Нет, положительно, повезло тебе что ты девушка. Была бы ты парень, я бы в тебя влюбилась без памяти.

— Неправда это… — тихо говорит Лиля и опускает голову: — это… не стратегия. Просто девчонки решили со мной лбами не сталкиваться на подборе, вот и все.

— Врать ты не умеешь, Лилька. Врать и в хате своей убираться, вечно у тебя тут срач. И где Иисус, кстати? Чего-то я его не вижу.

— Иисус? — Алена моргает глазами: — мы уже настолько пьяные, что за теологию решили поговорить? Я не сильно разбираюсь, но разве он не на небе где-то там? И вообще я атеистка и комсомолка… или наоборот — комсомолка и атеистка?

— Куда-то подевался. — отвечает Лиля: — я ему по квартире сырные крошки разбросала и тарелочки поставила с водичкой, найдет — поест.

— Так вот откуда этот запах, а то я уж подумала, что ты сама начала плесневеть, Бергштейн.

— Иисус?

— Он у тебя помер уже поди.

— Живой он! Наверное… если бы помер, то запах пошел бы, а пока не пахнет. — Лиля втягивает воздух ноздрями: — пахнет… вкусно пахнет! Чем это так вкусно пахнет?

— Коржи готовятся. — отвечает Виктор: — еще минут пятнадцать, наверное. Потом проверю.

— Да кто такой этот Иисус⁈ — не выдерживает Алена.

— Вымышленный персонаж из Библии. Сын божий и все такое. Ходил по воде, обращал воду в портвейн, накормил пятью хлебами кучу народу. Сын плотника, но непорочное зачатие. Был распят, воскрес. И видимо у Лильки дома где-то сырными крошками питается… — говорит Айгуля: — нас этому в университете учили. Уж ты-то должна знать, а еще комсомолка.

— Это ее хомяк. — Волокитина кивает Виктору: — а ты не спи, помощник тренера, наливай давай. Не видишь, девушки с пустыми стаканами сидят. Зачем мы тебя спасали, в конце концов? Чтобы эксплуатировать!

— А я надеялся, что для процедуры изнасилования. — отвечает Виктор и наливает еще портвейна всем сидящим.

— Нет, погодите, а почему — Иисус? Зачем хомяка так называть? Что за…

— Так он у нее умер один раз, а потом воскрес. — отвечает Волокитина: — а Лилька девка впечатлительная, нарекла его Иисусом с тех пор.

— Если вопрос в воскрешении, то можно было Лазарем назвать. И вообще в мифологии достаточно воскресших. Даже в сказках вон Иван Царевич живой и мертвой водой пользуется. — добавляет Айгуля: — а портвейн хороший. Как водичка пьется. Или компотик.

— Это штука коварная, тут увлекаться опасно. — говорит Виктор, разглядывая свой стакан на просвет: — пьется то оно легко, а потом как даст в голову. Или ноги отнимутся. С молодым вином, кстати именно так — пьешь, пьешь, все вроде нормально и голова светлая, только весело немного, а потом — встать не можешь. Ноги подкашиваются.

— Хватит трепаться. Как говорится, девушки-медики пьют до потери пульса! — поднимает стакан Алена.

— Медики точно пьют по страшному. У меня подруга на меде учится, недавно в город приехала, такое рассказывала… — бормочет себе под нос Айгуля.

— Девушки-химики пьют до потери реакции! — продолжает тост Алена: — так выпьем за девушек-физиков, которые пьют до потери сопротивления! И за Машку с Лилькой! Ура!

— Ура, конечно, но кому тут сопротивляться? — прищуривается Айгуля: — Витьке что ли? Да он… даже и не пристает. Обидно.

— Сейчас с тортом закончу и начну приставать. — успокаивает ее Виктор: — а то если начну прямо сейчас приставать, то коржи сгорят.

— Так. — говорит Волокитина: — тпру! Придержали лошадей. Аленка, ты куда гонишь, уже четвертый стакан и вторая бутылка. Тихо! А то мы так торта и не увидим, а у меня между прочим день рождения.

— И Витька обещал начать приставать!

— Ребята надо верить в чудеса… — поет Лиля Бергштейн перебирая пальцами по струнам своей гитары: — когда-нибудь осенним утром ранним — над океаном алые взметнутся паруса и скрипка пропоет над океаном!

— Не три глаза, ведь это же не сон! — подхватывает Маша: — и алый парус правда гордо реет!

— В той бухте, где отважный Грей нашел свою Ассоль! В той бухте, где Ассоль дождалась Грея! — продолжают они уже хором: — в той бухте, где отважный Грей нашел свою Ассоль, в той бухте, где Ассоль дождалась Грея!

Последний сильный аккорд и Лиля — затихает. Откладывает гитару в сторону. Осматривает свои пальцы.

— Не могу долго играть. — говорит она: — кончики пальцев болеть начинают. Струны жесткие.

— У тебя еще и голос есть. И на гитаре играть умеешь. Ненавижу. — говорит Волокитина и роняет голову на руки. Виктор осматривает окружающий его мир, прилагая усилия к тому, чтобы кухня перестала вертеться и кружиться перед его глазами. Наверное, он все-таки перебрал с портвейном. Впрочем, если бросить взгляд в угол и сосчитать количество оставшихся бутылок в нем… становится понятно, что советские спортсмены не ищут легкий путей и не терпят компромиссов.

За кухонным столом спит Алена Маслова, либеро «Колокамского Металлурга», на ее плече пускает вниз слюни из полураскрытого рта Айгуль Салчакова, Маша Волокитина только что уронила голову на руки и, кажется, даже захрапела… так что последними выжившими тут остались он и Лиля. И ладно он, в конце концов он мужчина и весит больше всех тут собравшихся, девушки в волейболе хоть и были высокими, но стройными, даже Айгуль и Маша не больше шестидесяти кило весили точно… а такие миниатюрные как Алена и Лиля и вовсе под пятьдесят. И при этом Лиля Бергштейн умудрилась на ногах остаться и даже на гитаре играет… и в такт попадает. Попадает же?

— Заснула. — с непонятной ноткой в голосе сказала Лиля: — сейчас я… — она встает и убирает гитару в угол, рядом с ополовиненным ящиком портвейна и уходит в комнату. Виктор смотрит ей вслед с тупой настойчивостью алкоголика, понимающего что ничего интересного тут нет, но отводить взгляд в сторону — слишком много мороки.

— И как я тут оказался? — задает он сам себе вопрос: — и что я тут делаю? Надо бы домой пойти, поздно уже… и сколько вообще времени? — он вертит головой, пытаясь найти часы на стене, но от этого движения ему становится худо, голова кружится, и он замирает, пытаясь переждать головокружение.

— Вот. — возвращается Лиля и накрывает плечи Волокитиной клетчатым пледом: — а то замерзнет еще. Потом отнесешь ее на кровать, ладно? Сможешь? Я помогу, буду ноги держать.

— Конечно. — кивает он: — давай прямо сейчас, а то я домой пойду.

— И куда ты собрался? — спрашивает его Лиля. Спрашивает неожиданно серьезно, да и глаза у нее трезвые и ясные. Виктор собирает себя в кучу, усилием воли заставляя вести себя сообразно правилам поведения в обществе, не пускать слюни изо рта, не падать на пол и все такое.

— У меня дом есть, понимаешь? — говорит он, поднимая палец и тыча им куда-то вверх. Задумывается, глядя на свой палец. Верно, думает он, как там китайцы говорят? Из-за пальца ты не видишь планету. Хороший у него палец. Указательный. Можно указывать. Как там мистер Тоуд говорил «я им укажу!».

— Кому укажешь? — Лиля кладет подбородок на ладонь своей левой руки, оперев ее локоть на столешницу.

— Им. — отвечает Виктор: — мистер Тоуд так говорил, понимаешь? Сурки захватили его поместье, знаменитый Жаббсхолл и мистер Барсук вместе с дядюшкой Рэтом помогали ему выкинуть сквоттеров. Кстати, мистер Тоуд тебе бы понравился, у него машина есть. Много машин. Но ездить он не умеет и всегда попадает в аварии. Ик!

— А. — говорит Лиля: — ясно. А с Машей ты как познакомился?

— С Машей? — Виктор смотрит на спящую Волокитину: — да в общем-то случайно. У нее хороший удар и она говорит правду в лицо. Ты знаешь, как арии воспитывали своих детей по Геродоту? Они учили их трем вещам — скакать на лошади, стрелять из лука и ненавидеть любую ложь. Кажется, что Машу воспитали степные народы ариев по Геродоту. Вот…

— У нее есть удивительная способность. — тихо говорит Лиля: — видеть тебя.

— Тоже мне способность. — говорит Виктор: — я вот тоже тебя вижу. Вот ты тут сидишь, а я тебя вижу. Я — Супермен?

— Видишь меня? — Лиля отстраняется от стола: — правда? А ну-ка… — она поднимает руки заводит их назад и стягивает с себя футболку через голову. Раз и готово.

— Ну? — спрашивает она: — что ты теперь видишь, Полищук?

— Эээ? — Виктор пялится на Лилю и подыскивает слова в голове. Что он видит? Сиськи? Пожалуй, некуртуазно так говорить. Бюст? Пожалуй, слишком куртуазно.

— Я вижу красивую девушку, которая играет за либеро «Красных Соколов» и не носит под футболкой бюстгальтера. — говорит он: — во как! Я справился?

— Почти. — Лиля снова надевает футболку на себя, к вящему разочарованию Виктора: — ты ж не меня видишь, а мою грудь. Все вы такие… кто-то видит сиськи, кто-то — волосы, кто-то — как я хорошо играю. А Маша… она не помнит, но я волейбол из-за нее выбрала. Она — всегда меня видела. Всю меня, настоящую меня, понимаешь? — Лиля наклоняется к спящей Волокитиной и убирает с ее лица выбившийся локон: — такая она. Она кажется грубой, но на самом деле глубоко внутри она очень ранима. Скажи, Полищук, вот ты — меня видишь? Видишь Машу? Твою Айгулю? Знаешь вообще, что в семье у нее творится? Почему Масловой так срочно парень нужен? Ничего ты не видишь. Позвали тебя с собой красивые девчонки ты и побежал, виляя хвостиком.

— Ну уж и хвостиком. — обижается Виктор. Задумывается.

— Не обижайся. — вздыхает Лиля: — мне просто обидно, что никто не видит какая Маша классная. Она же просто невероятная. Умная… такая умная. И добрая. Очень добрая. В тот раз нечаянно моего хомяка раздавила… перепугалась и ночью же убежала. Где она в три ночи другого хомяка достала — только она сама и знает. Думала, что я — расстроюсь. А я хомяков с двенадцати лет держу, знаю, что у них век короткий и мрут они как мухи. А она… под утро притащила другого, пыталась скрыть что прежний помер и нового за него выдать. Они ж похожие все. Вот ты, Витька — сможешь среди ночи в городе хомяка достать?

— Наверное не смогу. Будет трудно. — кивает Виктор: — хотя не знаю. Все зависит от того, насколько мне это нужно, потому что скорей всего меня потом посадят за кражу и взлом с проникновением.

— А вот ей очень было нужно чтобы я не расстроилась. — Лиля снова наклоняется над Волокитиной и смотрит на нее как-то по-особенному. Улыбается.

— Она классная. Порой я жалею что мы с ней — в разных командах. — говорит Лиля и у нее на лице снова появляется улыбка, только на этот раз она отличается от прежней улыбки Лили Бергштейн, это не сияющая широкая улыбка «оторви-и-выбрось», а печальная улыбка человека, который смирился с потерей.

— Но потом думаю — наверное это и хорошо. — продолжает она: — может быть если бы мы играли вместе я бы ей быстро надоела. Я… надоедаю людям. Все говорят что меня слишком много и что я — раздражаю. Мне все равно что они все говорят… но если бы Маша так ко мне отнеслась, я бы…

— Погоди. — Виктор поднимает палец и снова залипает на него, изучая обкусанный ноготь. И когда он успел ноготь на указательном пальце себе обкусать? Впрочем, неважно…

— Погоди. — продолжает он: — ну так она буквально так тебе и сказала «раздражаешь». Я не пытаюсь тут кайфоломом выступать, но ведь так и было.

— Она так не считает. — качает головой Лиля: — на самом деле она меня любит. Где-то глубоко внутри.

— Нет, ну я признаю, что она к тебе неровно дышит. — соглашается Виктор: — что есть, то есть. Если человек так много говорит «ненавижу тебя, Бергштейн», а сама к тебе в гости идет и вообще ее действия противоречат словам… наверное она пытается отрицать свои чувства.

— Вот! — сияет Лиля: — слушай, а ты мировой парень, Витька! Я сразу поняла что мы с тобой подружимся! Говори!

— Что?

— Ну говори дальше! — она ерзает на стуле и придвигается чуть ближе: — что ты только что говорил! Что она отрицает свои чувства ко мне!

— Ну так это на поверхности плавает. Не бином Ньютора… — пожимает плечами Виктор. Лиля молча поднимает бутылку «Массандры», покачивает ею в воздухе, дабы убедиться, что та еще не пустая и — наливает портвейна в его стакан.

— Ну. — говорит она: — пей давай. Вон там твоего торта еще кусочек остался, кушай. А потом говори.

— Не, если я еще выпью, то тоже в бревно превращусь. — мотает головой Виктор: — ты вот лучше скажи, как ты еще на полу не валяешься?

— Не знаю. Меня алкоголь с детства не берет. — отвечает Лиля: — сколько не пью… разве что спать захочется потом. А ты, Витька с базара не спрыгивай. Ну-ка говори, что ты там про Волокитину и меня думаешь.

— Так а что думать. Ты ей нравишься. И она тебе тоже. — Виктор отчаянно зевает, едва не вывернув себе челюсть: — … и эээ… ну совет да любовь, кто же против.

— Да погоди ты! — сердится Лиля: — а то сейчас портвейн отберу! Погоди! Ты с самого начала! Что я ей — нравлюсь, вот!

— Да ты и сама знаешь!

— Ну и что! Сейчас драться буду!

— Ладно! Ладно… чего там? Ах, да… ну так вот — ты ей нравишься.

— Аргх!

— Все, все, больше не буду. Понял. — Виктор поднимает руку вверх, сдаваясь на милость победителя: — давай по существу. Кстати, кто-нибудь тебе говорил, что ты очень миленькая когда сердишься?

— Витька!

— Да все уже. Так, с чего я взял что ты ей нравишься, взгляд со стороны — тебе же это нужно, верно?

— Да!

— Ну так вот — видно. Она еще в парке такая «вражеский вымпел на зюйд-зюйд-ост!», а сама на дорожке осталась. Если бы там кто-то шел с кем она точно встречаться не хотела бы, она бы просто на в сторону уволокла молча и все. И никто бы кстати не пикнул бы, Маша Волокитина лидер не только на площадке.

— А я что говорю! Маша — классная! — ликует Лиля и нетерпеливо ерзает на стуле: — дальше давай!

— А потом, когда ты пропала, ну побежала тот мячик выигрывать — по-моему она в тот момент расстроилась немного. Я тогда не понял, а сейчас понимаю. — говорит Виктор: — наверняка себе уже нарисовала картину как вы вместе у тебя на квартире зависаете, а ты — раз и исчезла. Хороший ход, Бергштейн! — он поднимает свой стакан и они с Лилей — чокаются. Отпивают. Некоторое время молчат. Лиля засовывает в рот кусочек «днерожденного» торта и облизывает пальцы, категорически отказываясь иметь дело с вилкой.

— Классный торт. — говорит она с набитым ртом: — и ты классный, Витька. Я сперва думала, что ты — гад морской, но потом одумалась. Ты же к Маше клинья не подбиваешь? Нет? Вот и хорошо… давай я тебе с Айгуль помогу. А ты мне с Машей! Мы с тобой будем друзья. Заговорщики. Карбонарии, вот! Но ты — говори, говори…

— Не, у нас с Айгуль нет ничего. Я ей даже не сильно нравлюсь. — говорит Виктор: — это у нее шуточки такие.

— Значит у тебя уже кто-то есть. — прищуривается Лиля: — ладно не буду пытать, захочешь — сам расскажешь. Ты лучше скажи мне, если я ей нравлюсь, почему она от меня всегда убегает?

— Потому что ты напористая очень. — говорит Виктор и пододвигает к себе тарелку с тортом: — гляди-ка, весь хмель выветрился. Этот твой портвейн — быстро пьянеешь и быстро трезвеешь. Если не заснуть, конечно…

— Тихо! — Лиля отбирает у него тарелку с тортом: — а ну нечего рот свой занимать, когда ты мне говорить тут должен! Это почему я слишком напористая⁈

— А я откуда знаю? Родители тебя такой воспитали, гены у тебя, среда окружающая, детские травмы, психологические паттерны, я откуда знаю? Вон иди к дедушке Фрейду или к Юнгу там, им мозги и трахай, а я тебя, Лиля в первый раз вижу. И сиськи твои. Кстати — очень красиво было.

— Витька! Не делай мне нервы! — взвывает Лиля Бергштейн: — ты не умничай, ты пальцем покажи!

— А? — Виктор смотрит в глаза Лили и вздыхает. Серьезно девушка настроена, что сказать. Когда у девушек в глазах такое пламя то сразу хочется как минимум чтобы в радиусе досягаемости не было острых и режущих предметов. А еще — тупых и тяжелых. В общем ничего, что может нанести тебе травму с последующим летальным исходом. Моментально в море так сказать.

— В общем так. — говорит он: — я сейчас слишком пьян для лекции о человеческих взаимоотношениях, так что постараюсь кратко. Вот смотри… — он с силой трет лицо руками: — смотри…

Он опускает брови вниз и делает умоляющее и «жалкое» лицо, падает на колени перед Лилей и начинает сбивчиво шептать: — Богиня моя! Лучшая либеро на свете! Ты просто воплощение женственности и советского спорта! Ты лучшая! Ты великолепна! Ты моя единственная! Отдайся мне прямо на кухонном столе! Давай поженимся, заведем себе кучу детишек и свяжем свитер с оленями! Я буду ухаживать за тобой! Буду целовать песок по которому ты ходила!

— Ты чего⁉ — глаза у Лили становятся округлыми и она — отодвигается от него.

— Вот. — говорит он уже нормальным голосом, вставая с колен: — отталкивает, верно? Парадокс сознания — как только кто-то у твоих ног, так он тебе сразу не интересен. Даже если нормален. Если бы я действительно тут «хвостиком помахивал», как ты говорила — я бы точно всех оттолкнул. Вы мне нравитесь, даже если эстетически смотреть — здоровые, юные и красивые девушки. Приятные и умные. Задорные. Время с вами приятно проводить… если вовремя свои границы отстоять. Но как только я бы начал к вам всем приставать — тут же отлуп бы получил. Так и ты — слишком ты к Маше липнешь.

— Но… а как иначе? Мы с ней и так редко видимся! Для меня каждый раз как праздник!

— А ты сделай так чтобы виделись почаще, но при этом дай ей больше свободы. И вообще… сделай вид что не сильно в ней заинтересована.

— Это как? — хмурится Бергштейн.

— Как-как… насчет «видеться почаще» — тут уж сама придумай. Например, кружок какой-то вместе посещайте. Или что еще. Даже просто на выходных встречайтесь. Но как друзья-приятели и ничего больше. Будет просто идеально, если ты ей еще и скажешь будто влюбилась в какого-нибудь парня. И от нее отстань, не наседай со своими «классно, классно».

— Так. Погоди-ка… — Лиля убегает в комнату, оттуда доносится грохот и невнятные ругательства. Она снова появляется на кухне, но уже с блокнотом и карандашом в руках, прическа сбита в сторону и на волосах висит серая паутина.

— Так и знала, что у меня есть где-то блокнот. — говорит она, открывая его и садясь рядом с Виктором: — давай помедленнее, Склифосовский, я записываю. Итак… видеться почаще, но не наседать. Понятно. Сделать вид, будто влюбилась в парня… сделано.

— Эээ… ну ты быстрая. — удивляется Виктор степени своего воздействия на неокрепшие умы юных волейболисток.

— Я скажу будто в тебя влюбилась. — говорит Лиля: — а что? Удобно же! Будто все перепили и заснули, а мы с тобой переспали, и я поняла, что ты — мужчина моей мечты. Только попробуй отказаться, ты же мою грудь видел! И кстати я могу тебе еще портвейна налить. И торт еще остался…

— Только этого мне не хватало…

— Утро красит ярким светом, стены древнего Кремля… — проворчал Виктор, открыв глаза. Некоторое время собирался с мыслями, вспоминая кто он такой вообще и где находится. И что тут делает. В памяти всплыли вчерашние события — и то, как они застряли на колесе обозрения и то, как встретили Лилю Бергштейн, которая оказалась настоящей оторвой. И как Маша Волокитина вырубила здоровяка из монтажников и как они потом сидели в отделении и выслушивали капитана милиции со смешной фамилией… а потом, конечно, отправились на квартиру к Лиле отмечать день рождения Маши. Лиля достала портвейн, а он — нашел у нее муку и яичный порошок, чтобы тортик сделать и с момента как он выпеченные коржи из духовки достал — он ничего больше не помнит. Вернее — вспоминает, но как-то урывками. Как будто фотоаппаратом со вспышкой фотографировал — хлоп! Они чокаются граненными стаканами и Алена Маслова кричит «на брудершафт!» и лезет целоваться, вытягивая свои пухлые губы, вымазанные в чем-то красном, не то соусе, не то в компоте. Хлоп! Айгуля Салчакова танцует на кухне танец живота, задрав футболку и показывая, как под гладкой и смуглой кожей перекатываются мышцы пресса — завораживающее зрелище. Хлоп! Айгуля — курит, она нашла где-то среди залежей товаров блок сигарет «Стюардесса» и закурила. Виктор удивляется, а она говорит, что курит только когда выпьет. Или в карты проиграет. Или когда сексом много занимается… вот если сразу с тремя монтажниками, то конечно курит, как после такого не закурить?

Виктор закрывает глаза вспоминая. Они пели песни хором и им даже в стенку не стучали, все-таки хорошая звукоизоляция в этих «сталинках». Ну или соседей дома не было. Потом… потом он отчетливо помнит грудь Лили Берштейн — небольшую, но аккуратную, с маленькими коричневыми сосками, округлые, скульптурные формы достойные резца Родена или Микеланджело. Откуда? Как? Трогал ли он ее за грудь? Потому что руки вроде помнят эти округлые и упругие формы. Они в карты на раздевание играли? Или все-таки…

Он поднимает голову, пытаясь вспомнить, но в этот момент понимает что у него совершенно затекла рука. Повернувшись, он видит копну золотых волос совсем рядом.

— Маша, спи, куда собралась. — раздается сонный голос: — сегодня выходной у тебя.

— Ээ… так я не Маша. Я — Витя. — говорит Виктор, чувствуя себя немного неудобно. То ли потому что оказался в постели с Лилей Бергштейн, то ли потому что он не Маша, а может быть потому, что только сейчас начал чувствовать как что-то мягкое касается его бока. И это мягкое, и упругое — явно не футболка… и даже не бюстгальтер.

— Витька? — Лиля поднимает голову и изучает его в упор сонным взглядом. Зевает во весь рот: — Ааа… Витька. Точно. Вспомнила. Да какая разница, у тебя тоже выходной. Спи давай.

— Да я бы с удовольствием. — честно признается Виктор, потому что лежать в кровати вместе с Лилей — одно удовольствие, она мягкая и теплая, а волосы у нее пахнут каким-то цветочным ароматом, хотя изо рта конечно не ландышами пахнет после вчерашнего. Ну так у любой девушки пахло бы не розами и лавандой после такого количества портвейна. Самое главное тут в том, что Виктор совершенно точно лежит без трусов и судя по тому, как Лиля прижимается к нему всем телом — на ней тоже ничего нет.

Он роняет голову на подушку и смотрит в потолок. Ну вот, думает он, хорош. Сам-то себе что говорил — «я осознанный человек, мне под сраку лет, чего я только не видел за свою жизнь, мне все эти ваши сексуальные переживания не интересны, я уже переболел этим делом. Не заманишь сиськой мясистой, как говорится». А сам? Вот первая вечеринка с портвейном и он уже в постели с Лилей Бергштейн, которую он уважает как лучшую либеро области и вообще яркую личность и индивидуальность. Нет, если сам секс прошел как следует — то все хорошо… но ведь он и не помнит ничего! А это уже обидно. Нет, спрашивать у Лили «а у нас был секс»? Или чего хуже — «а тебе понравилось» — он точно не будет. Какой девушке приятно будет узнать, что парень с утра ни черта не помнит? Так что — изображаем из себя счастливого болванчика, улыбаемся и машем. Кстати… а с чего это Лиля решила именно с ним? Она же Машу любит… или она ее платонически любит, а потребности у нее как у всех?

— А… девчонки где? — спрашивает он наконец: — домой ушли?

— Ты чего? — снова поднимает голову Лиля и сдувает с лица упавший золотой локон: — ты ж им на кухню матрас притащил и всех уложил, что не помнишь? Еще говорил «хорошо, что у тебя на кухне столько места». Кстати, ты хомяка моего придавил, сволочь.

— О нет. Иисус мертв? — Виктор вспоминает хомяка. Точно, было такое.

— Иисус жив. Иисус жил. Иисус будет жить. — Лиля снова зевает, едва не выворачивая челюсть: — или это про Ленина? Спи, короче. У меня выходной и я твердо намерена провести его в кровати. И не дергайся, ты такой теплый. Кстати, а что это за штуковина у тебя… там? Ого!

— Заткнитесь уже! Дайте поспать человеку. — раздается недовольный голос из-за спины у Виктора и он замирает. Знакомый голос…

Он медленно поворачивает голову, но ему не хватает гибкости позвоночника, голос раздается сзади. А на его руке лежит голова Лили… хотя она — тоже поднялась и вытянула шею.

— Ложись, Витька! — раздается ее горячий шепот почти в самое ухо: — боевая тревога! Этого я не предусмотрела! Чего делать будем⁈

— В смысле? — не понимает Виктор. У него очень болит голова, он не понимает что происходит, а еще его мучает адский стояк, и тот факт что Лиля прижимается к нему голым телом — ни черта не облегчает ситуацию. У него в голове сейчас вообще никаких мыслей, кроме непристойных…

— Тихо. — она кладет ладонь на его голову и прижимает ее к подушке. Замирает. Она лежит так близко, что Виктор, кажется, чувствует, как бьется ее сердце — тук-тук, тук-тук. Упругая и нежная плоть прижимается к нему сбоку и ему сейчас почти физически больно от того, что он не может рвануть ее к себе и… но нет. В конце концов это он управляет своим телом, а не наоборот. Если Лиля захочет — то он с удовольствием исполнит все, чего требует его молодой организм, истосковавшийся по женскому телу. А если нет… то нет. И нечего себя мучать мыслями вроде «а если бы». Хотя его ладонь непроизвольно скользит по ее телу… какая у нее гладкая кожа.

— Кажется она снова заснула. — шепчет Лиля: — Витька, ты чего, не помнишь, о чем мы вчера договорились? Мы договорились что я в тебя якобы влюблюсь! Что мы с тобой будто бы переспали!

— Будто бы? — переспрашивает Виктор, испытывая легкое разочарование: — а чего ты без трусов тогда?

— Для достоверности! — горячий шепот ему в ухо кажется возбуждает его еще больше: — я и с тебя трусы стянула. Кстати — хороший размерчик. Вполне себе. Я думала, что с утра девчонки проснуться, начнут нас искать, а мы с тобой в одной постели голые. Ясно же, что случилось. Верно?

— Ээ… ну вообще-то можно было сделать все еще более достоверным. — шепчет в ответ Виктор и его рука поднимается к Лилиной груди: — самый лучший способ — вовсе не обманывать. Надо было переспать и все.

— В общем я так и хотела, но ты вырубился. — отвечает Лиля: — все-таки много портвейна выпил.

— Проклятый портвейн. Алкоголь зло. — сокрушается Виктор.

— … но как с нами в кровати Маша оказалась? Ума не приложу… — шепчет Лиля: — да погоди ты ко мне лезть со своими лапами! Она же сейчас проснется!

— Разве это не есть самое лучшее алиби? Вот она проснется, а мы прямо тут сексом занимаемся? Вот идеальное преступление! — говорит Виктор, не спеша «убирать свои лапы», четко зная, что интонация, когда действительно хотят, чтобы лапы убрал — немного другая.

— … ты меня отвлекаешь. Мне Маша нравится. — говорит Лиля, но уже не так уверенно: — и… ммм… да убери ты свои ручища! Думать мне мешаешь!

— Зачем такой красивой девушке думать о чем-то с утра? С утра нужно расслабиться… и…

— Ааах… слушай, ну только туда не лезь своими пальцами… отстань, скотина, я же сейчас описаюсь! — сердится она и кусает его за плечо своими маленькими, но очень острыми зубками.

— Ах так!

— Ай! Убери руки, чудовище!

— Господи, да заткнетесь вы наконец или… — за спиной у Виктора поднимается всклокоченная голова Марии Волокитиной, лучшего бомбардира области. Она трет глаза и зевает, потом ойкает и вскакивает, прижимая одеяло к груди.

— Вы чего⁈ — глаза у нее округляются.

— Машка, холодно же. — говорит Лиля: — ты все одеяло с нас стянула.

— Вы голые! — Волокитина тычет в них пальцем: — вы трахались!

— Да мы только начали… — вздыхает Виктор и Лиля тут же — бьет его по голове.

— Не слушай его. — говорит она: — мы всю ночь этим занимались. Витька — классный! Я решила, что влюбилась в него.

— Охренеть. Что, серьезно? — Волокитина осела на кровать, прислонившись спиной к стенке: — это ты сейчас серьезно, Лилька? Полищук, а ты свой срам прикрой! Размахиваешь тут…

— Не моя вина что он так стоит… к тебе бы так прижались таким телом. — ворчит Виктор, набрасывая на среднюю часть тела уголок одеяла: — вот теперь будет палатка. Или вигвам.

— Мы его на помойке подобрали, от очистков очистили, а он нам теперь тут фигвамы рисовать будет. — Лиля Бергштейн зевает и садится в кровати по-турецки, скрестив ноги и Виктор снова любуется ее идеальной, словно выточенной из слоновой кости, ладной фигурой. Какие изгибы… как там один алкоголик Веничка из электрички говорил — «припасть к ее телу и пастись, пастись среди лилий, ровно столько, чтобы до смерти изнемочь!» Сокровенные изгибы тела Лили Бергштейн заслуживали воздаяния осанны в храмах и богослужений, заслуживали быть описанными в легендах и сказаниях, быть проклятыми евнухами и теми, кто ненавидит женскую власть над мужчинами и конечно — никогда не быть им посчитанными, ибо любой, кто начнет считать эти изгибы — потеряется в сладкой истоме и забудется среди лилий.

— Лилька и Витька. С ума сойти. — Волокитина, запускает пятерню в волосы и с силой чешет себе голову: — охренеть. Полищук! Ты совсем охамел⁈

— А?

— Ты мою подругу соблазнил, скотина ты эдакая!

— Я старался. — признается Виктор: — это было нелегко, но я приложил все усилия. Кстати, я был бы не против еще раз соблазнить. Раз пять, наверное. Или шесть.

— Хватит уже. — Лиля больно ударяет его кулачком в плечо: — всю ночь кувыркались, а тебе все мало? Кобель.

— Мда. — вздыхает Виктор: — вот черт. Конечно, как я мог забыть эту ночь и все… кувыркания.

— У меня голова кругом идет. — говорит Волокитина: — но ты скотина, Полищук. Как ты мог вообще⁈

— Да ты на него не наседай, Маша. — защищает его Лиля: — у нас по обоюдному согласию. Вернее, ну это я его в постель затащила. Потому как влюбилась.

— Чего? — на лице у Волокитиной появляется выражение Станиславского. Понятно, думает Виктор, она ей не верит. И то верно, зря Лиля так сказала… сперва постель — потом любовь. Для девушки именно такой порядок будет верным, а не наоборот. Она же знает, что Лиля больше к ней тянется, а не к парням.

— А… ну и ладно. — Маша справляется со своими внутренними сомнениями: — радость-то какая. Правда перед Айгулей неудобно, но я с ней поговорю. Полищук, а ну признавайся, ты Салчакову тоже… того? Скотина!

— Не было у нас ничего с Айгулей. — протестует Виктор. Хочет добавить «да и с Лилей ничего не было», но взглянув на Лилю, которая прищуривает на него глаз — удерживается от этой реплики.

— Лиля? Маша? — дверь в комнату открывается и на пороге вырастает Айгуля, которая отчаянно зевает и чешет свой живот: — вы где? И… — ее взгляд натыкается на них и она — замирает на месте. Некоторое время смотрит на них, оценивая обнаженную Бергштейн, которая сидит, по-турецки нисколько не скрывая от широкой общественности свои скульптурные формы, Виктора, который накинул угол одеяла на середину тела, построив вигвам. И конечно на сидящую у стены Волокитину, которая, кстати тоже не отличается обилием одежды — на ней спортивный лифчик. Внизу — собранное к ногам одеяло.

— Алена! Маслова! — наконец приходит в себя Айгуля и кричит, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от живописной композиции «Обнаженные в квартире»: — иди сюда! У нас тут групповуха!

— Серьезно⁈ — раздается голос Масловой: — а чего меня не позвали?

— Нет тут никакой групповухи. — вздыхает Волокитина и поворачивает голову к Лиле: — Бергштейн, мы с тобой кажется договаривались насчет пьяных приколов!

— А жаль. — тихо говорит Виктор. Поднимает голову, натыкается на яростный взгляд Волокитиной и тут же вскидывает руки, сдаваясь: — да ладно! Я ничего не говорил. Меня все устраивает.

— Конечно тебя все устраивает. Обесчестил мою подругу, скотина. Ты вообще в курсе что она до тебя вообще почти девочкой была⁈ Нецелованная!

— А?

— Бэ! Хоть бы спросил сперва. Все, обесчестил — женись!

— Но я…

— Тпру! Маша, остановись. — поднимает ладошку Лиля: — давай не будем.

— Но ты же сама мне говорила, что девочка до сих пор была! Говорила⁈ — наседает Волокитина. В дверях появляется Алена Маслова, спешно натягивающая футболку.

— Где групповуха? — спрашивает она. Айгуля тычет пальцем и Маслова замирает рядом с ней.

— Ух ты! — говорит она: — в первый раз групповуху вижу! Витька молодец!

— Маслова! — возмущается Айгуля и Алена тут же поправляется.

— Ну то есть кобель, конечно. — говорит она: — почище Сереги Холодкова кобель. Но все равно молодец. Так их! Трахать «Красных Соколов»! Начнет с либеро, а там и всех остальных! Особенно эту Синицыну нужно драть как сидорову козу! Три дня подряд, чтобы ходить потом не смогла!

— Масло, заткнись! — повышает голос Волокитина: — Полищук, это что такое? Лиля…

— Да погоди ты. — морщится Лиля: — переспали — это еще не повод для женитьбы и…

— О чем ты говоришь, Лиля! — всплескивает руками Волокитина: — это вон для Салчаковой или Масловой не повод…

— Эй!

— А вот сейчас обидно было!

— … а для тебя совсем другое дело! Ты же вообще с парнями не мутила до сих пор! Даже не целовалась! Я уж думала, что ты извращенка какая! Вон у Масловой каждый месяц новый парень, для нее точно не повод!

— Точно обидно.

— … а для тебя — это событие! И для меня тоже! И если Полищук отказывается в загс идти…

— Никуда я не отказываюсь. — отвечает Виктор: — Лиля мне нравится. Как я уже и говорил — она замечательная. А когда я ее без одежды вижу, так и вовсе…

— Говорила я что он опасный… эх, ну да ладно. — машет рукой Маша: — торопиться со свадьбой не будем, но теперь вы официально парень и девушка. Любовь-морковь, все дела.

— А… а почему только они вдвоем — парочка? — поворачивает Алена голову к Айгуле: — разве они не «троечка» теперь? Или как это?

— Все-таки ты кобель, Полищук. — говорит Айгуля: — не была бы я за Лилю рада, я бы тебя пнула сейчас. И все еще хочу пнуть.

— У Витьки такие мускулистые руки… и грудь. И плечи. — задумчиво говорит Алена Маслова: — и смотри как там топорщится. Руки-то поверх одеяла… значит размерчик недетский. Лиля, у тебя ничего не болит там? Витька здоровый и у него здоровенный, не порвал тебя? Маша, а ты как? Не болит ничего?

— Я тут при чем? — бурчит Волокитина: — вы чего?

— Так если ты не причем тут — что ты с ними в постели делаешь? — задает вопрос Маслова: — да еще и в таком виде? Это у вас что — советская шведская семья?

— Ну тебя к черту, Малова. — Волокитина встает и тут же — снова прикрывается одеялом. Садится. Вокруг наступает тишина.

— Неожиданно. — говорит Лиля, глядя на Волокитину во все глаза: — а ты как без трусов оказалась? Витька?

— Я тут совершенно не при чем!

— … я бы остался, но у меня правда дела. — говорит Виктор, оборачиваясь. В полуоткрытой двери стоит Лиля Бергштейн, за ней — Алена Маслова и Айгуля Салчакова. Волокитиной нигде не видно, обнаружив что на ней с утра трусов нет — она заалела как маков цвет и собрала свои вещи, да домой рванула на третьей космической скорости, они даже попрощаться не успели. Алена и Айгуля выразили желание помочь Лиле с уборкой и вообще, по-женски пошептаться о чем-то. При этом на него бросали взгляды… многообещающие. От таких взглядов мурашки по спине бегать начинали. Виктор же намеки понимает, а потому сказал, что уже опаздывает и все такое. Собрался сам. Девчонки пошли его провожать и все было бы нормально, если бы не тот факт, что Лиля, увидев, как он взгляд от ее тела отводит — решила все же его потроллить на прощание, а потому все что она на себя надела — это мохнатые тапочки на ноги, да в простыню замоталась. Айгуля сперва на нее шипела, дескать, прикройся Бергштейн, а потом и шипеть перестала, рукой махнула. Нравится голой ходить, ходи, твоя квартира. Так что сейчас в полуоткрытых дверях своей квартиры стояла Лиля, дразня Виктора всеми своими изгибами, едва прикрытыми простыней.

— Ладно, давай прощаться, пора мне уже. — говорит Виктор: — все было очень… познавательно.

— Мужики пошли… — складывает руки на груди Алена Маслова: — ты ему самое дорогое, а он — «познавательно». Да ты молиться на нее должен, Полищук! Смотри, какая девчонка! Лучшая либеро области!

— Портвейн ящиками! Своя квартира! — добавляет Айгуля.

— Я и собираюсь. Вот только до дома дойду и алтарь построю.

— Мы же теперь… «пара». — Лиля подмигивает при слове «пара», выделяя его особенно: — давай, поцелуемся на прощание. — и она подается вперед, вставая на цыпочки, прикасается губами к его губам… поднимает руки и… простыня скользит с ее плеч и падает вниз, на пол и…

В этом момент гремит замок в дверях напротив и звонкий девичий голос, который так похож на тот, что произносит по утрам «Пионерскую Зорьку» — говорит: — Ой! Виктор Борисович⁈

Виктор вздыхает. Поднимает простыню и укутывает Лилю, прикрывая ее обнаженное тело. Оборачивается.

— И тебе доброе утро, Нарышкина. — говорит он: — так ты тут живешь?

Совет Мудриц 8-го «А» класса.

— Витька, ты чего завис-то? — толкает его в плечо Батор: — так хреново, да? Так ты второй день подряд пьешь, алкоголик, а еще учитель физкультуры. Ты вон в зеркало на себя посмотри, типичный маргинал. И как с такими как ты строить общество будущего?

— А? — Виктор фокусирует взгляд на Баторе. Они стоят в умывальной, а Виктор вот уже несколько секунд стоит с занесенной зубной щеткой.

— Ну, хорошо, что ты вчера со Светкой не зависал, тут ты молодец. Внял просьбам и нуждам коллектива. Ты же бабник, Витька. А она… — Батор качает головой: — она заслуживает лучшего! Например, такого как я. А что? Я, между прочим, не просто водила, а профессионал высшего разряда, могу и с прицепом ездить и автобусы водить. На доске почета вишу. И в социалистическом соревновании на человеко-километры на третьем месте. Был бы на первом, но Юркину приписывают дополнительные, у него Зинка в заготконторе работает, ставит пробег выше. И, кстати — я верный. Вот ты как не выйдешь в город у тебя вокруг тут же девицы сомнительной внешности и репутации появляются, а у меня такого нет…

— Да? — машинально спрашивает Виктор и все же начинает чистить зубы, думая о том, что умывальник в коммунальном общежитии для молодых специалистов для него как точка отсчета, как бы не завершился день, начинается он всегда одинаково — с этого вот самого умывальника. Нет, если Ашот Варгиевич сегодня на работе появится, то нужно будет у него прокладку выцыганить и кран починить, чего они тут возле одной раковины толкутся как трудящиеся Мозабмика в пустыне у колодца Учкудук.

— Да. — твердо говорит Батор: — потому что вокруг меня девушек вообще нет. Ни сомнительной наружности, ни… вообще никаких! Сволочь ты Витька.

— Почему это? — вяло удивляется Виктор, сплевывая раковину и набирая воду в сложенные ковшиком ладони.

— Потому что успехом у женщин пользуешься, вот почему. — говорит Батор: — и чего они все в тебе нашли? Мышцы и у меня есть, вон. — он сгибает руку в локте и демонстрирует свой бицепс: — видал! Да я гирю в шестнадцать килограммов могу одной рукой, вот так…

— Круто. — соглашается Виктор и полощет рот. Сплескивает лицо холодной водой.

— И я тебя умнее. Вот что ты знаешь о апории дихотомии в парадоксальных афоризмах, а? Вот то-то же. Я между прочим много читаю и сам изучаю! И стихи пишу.

— Правда что ли? — удивляется Виктор, промывая щетку под краном: — стихи?

— Не веришь? Как там… тебя так сильно я люблю, что тут же сброшусь по рублю! Рифма, во!

— Теперь понимаю, почему девушки тебя как огня боятся. Ты им стихи свои читаешь. — вздыхает Виктор: — а в остальном ты прав, конечно. И вообще, чем меньше женщину мы любим — тем больше нравимся мы ей. Ты, Батор, нормальный парень, но с давлением сильно уж пережимаешь. Не стоит сразу же…

— Что ты понимаешь! Сколько крови, сколько песен за прекрасных льется дам! Если не завоевывать сердце женщины — для чего еще нужен мужчина! — Батор поднимает руку вверх и тычет указательным пальцем куда-то в потолок: — только в пылу любовной битвы и выковывается сталь моей истинной любви!

— О, господи. — Виктор хватается за голову: — пожалуйста, не ори ты так, у меня голова раскалывается.

— Это портвейн. — кивает Батор: — или чего вы вчера там пили с Федоссевыми? Нашел с кем связаться, Витька, старший брат там вообще алкаш алкашом, из трезвяка не вылезает. Кроме того — сиженый за хулиганку.

— Да не сидел он. — морщится Виктор: — у него приводы были по малолетке, а потом в СИЗО недельку пробыл, пока подозревали.

— Все равно. Нашел с кем пить. Кстати, а у нас со Светкой сегодня свидание! — выдает Батор: — потому как ты ее разочаровал. Интересно чем?

— О. Привет орлы! — в умывальную входит бодрый Гоги Барамович Зурабишвили в семейный трусах, белой майке и с полотенцем через плечо: — ранее утро, а наш вчерашний пациент уже на ногах. Честно говоря думал, Витька, что ты сегодня на работу не пойдешь. Привет, Батор!

— И наше вам с кисточкой. — отзывается Батор, пока Виктор молча — освобождает место перед раковиной: — а что это он «пациент»? Его вчера в отделении приняли?

— Еще как! Сам Михал Борисыч этим Дон Жуаном занимался. — довольно хохотнул Гоги и хлопнул Виктора по плечу: — но силен, брат! Вот прямо как я в молодости, я же в Тбилиси ни одной красотки не пропускал!

— Да мы просто в парке гуляли… — оправдывается Виктор: — а там Алена и Маша с какими-то монтажниками связались…

— Ха. Не умеешь ты рассказывать, товарищ Полищук, у тебя из уст самая красивая легенда станет книгой инвентаризации. Скучной, предсказуемой и с недостачей в пять лет лишения свободы. — упирает руки в бока Гоги Барамович: — слушай сюда, Батор, чего этот скромный учитель физкультуры вчера учудил. Для начала, — и он поднимает палец вверх: — не такая древняя, но уже такая легендарная легенда о том, как на обычного, понимаешь, советского педагога упало благословение Купидона!

— О, господи. — говорит Виктор: — а мне еще побриться нужно, у меня же школа сегодня. Ученики ждут, а я в таком виде…

— Стоять! — Батор придерживает его за локоть: — что-то тут воняет. Прогнило что-то в Датском Королевстве, принц Гамлет. Стой, пусть вон Гоги Барамович расскажет, почему это ты у нас Дон Жуан и откуда тут купидон. Что-то не нравится мне это… предатель!

— Чего это я предатель? — Виктор открывает мыльницу и ставит ее на соседнюю раковину, достает помазок и мочит его кончик в текущей из единственного рабочего крана воде.

— Слушайте, помолчите, э? Я же Легенду рассказывал. — повышает голос Гоги, вешая полотенце на гвоздь, вбитый в стенку: — про то, как один очень грустный бог любви и разврата летел над нашим городским парком культуры и отдыха, понимаешь. И вот уже почти прицелился он в товарища заведующего городской библиотекой Мазурина Тимофея Зазубовича…

— Не бывает таких отчеств. — на пороге умывальной появляется Светлана, она уже одета в синюю спецовку и синюю же кепку: — а, привет Батор.

— Привет, Светка! — сияет улыбкой тот: — а давай сегодня на свидание сходим?

— Ну тебя, Батор, ты ж к каждой девушке клеишься. — отвечает девушка и переводит взгляд на Виктора: — вот ты скотина, Полищук, а? Кобель, одно слово. Я, конечно, тебя обещала с Лилькой познакомить, но чтобы такое… чтобы я после такого хоть с кем-нибудь тебя познакомила еще раз…

— Да что происходит вообще? — спрашивает Батор: — чего он натворил такого? Я тоже хочу!

— … и могущественный, но озорной Бог Любви уже почти прицелился в ответственного сотрудника городской библиотеки, между прочим — партийного! — поднимает палец Гоги Барамович: — но в этот момент какая-то птичка пролетела совсем мимо и все его драгоценные стрелы любви рассыпались из колчана вниз! И попали в руки коварного и злобного товарища Полищука, который и стал объектом обожания для целой волейбольной команды! Попали в маленькие, скрюченные, но достаточно мускулистые руки, понимаешь! И тогда поддалось его черное сердце соблазну и начал он эти стрелы… ну допустим метать. Как дротики. Или купидон лук тоже уронил: — Гоги задумывается: — сложная история, понимаешь.

— Просто втыкал, как кинжалы? — предполагает Виктор, взбив пену на кусочке мыла и теперь нанося ее на подбородок. Коварная щетина выросла на его лице меньше чем за сутки… все же высокий у этого организма тестостерон, молодость, половая зрелость, расцвет сил, все дела…

— Ээ… нет. Стрелу как кинжал не воткнешь, она достаточно гибкая должна быть. — отвечает Гоги: — ну да ладно. История об этом умалчивает. В любом случае из обычного учителя и скромного советского служащего с… ты же у нас еще комсомолец? Да, с комсомольским билетом у серда — он превратился в того, кто может заставить в себя влюбится кого угодно! И первой своей стрелой сразил сердце своей девушки! Этой, которая приходила сюда, с косичками и такими озорными, блестящими глазками, как ее там… ну которая высокая…

— Ты про Айгулю говоришь? — Виктор осматривает лезвие опасной бритвы на предмет остроты. Править ее сейчас времени нет, и так опаздывает.

— Светка ну где ты⁈ — в дверях появляется Марина. Она тут же тычет пальцем в Виктора: — ага, кобель заявился! Дон Жуан и Казанова Колокамского разлива! Я думала ты порядочный, а ты еще хуже чем Холодок!

— Да чем это я хуже⁈ — удивляется Виктор.

— Холодок по крайней мере совесть имел и каждой девушке говорил, что она — единственная. — заявляет Марина: — а ты сразу со всеми гуляешь, вот! Кто ты после такого?

— Ээ… хороший платонический друг? — пробует почву Виктор, встав поближе к тусклому, потрескавшемуся, видавшему виды зеркалу. Изучает свою физиономию и подносит лезвие бритвы к подбородку.

— И так скромный, но коварный школьный учитель физкультуры стал повелителем сердец всех молодых девушек! Эх, сейчас бы бутылочку киндзмараули… сугуни нарезать, да с колбаской сырокопчёной и под такой тост и не выпить грех! — заканчивает свой спич Гоги Барамович и набирает воду в сложенные ладони. Опускает голову и отфыркивается как морж, брызги холодной воды летят во все стороны.

— Не смеши мои носки, Полищук. — прищуривается Светлана: — платонический друг он. Ты — кобель. Мне Лилька все рассказывает, так что я про вашу тусовку у нее на хате знаю. И что ты там со всеми был… платоническим другом. Вот такой платонический друг всей волейбольной команды.

— Как волейбольной команды? — спрашивает Батор: — в смысле — волейбольной команды? Вы чего?

— Смех смехом, но вот то, что тебя от монажников девчонки спасли — вот что действительно смешно. — хохочет Гоги, открывая кран: — Михал Борисыч так и сказал, говорит в первый раз вижу, чтобы девчонки парня защищали, да еще и толпой. Батор, если протокольными фразами, то наш с тобой товарищ вчера умудрился покорить сердца амазонок из волейбольной элиты города и области. Я сам потом протокол читал.

— Светка! Мы же опаздываем! — дергает свою подругу за рукав Марина: — потом еще успеем на него накричать, а сейчас у нас автобус уйдет, будем пешком топать!

— Я с тобой еще не закончила, Полищук! — заявляет Светлана и девушки спешно покидают умывальную комнату.

— Ох, тяжела ты шапка Мономаха… — добавляет Гоги, выпрямляясь и утирая лицо полотенцем: — с одной стороны завидно, что ты такой популярностью у девушек пользуешься, а с другой стороны… — он качает головой: — ох и непросто тебе сейчас придется, товарищ Витька. Но как говориться, любишь трахаться, люби и конфликты улаживать. И ухаживать. Тебе одних цветов на всех своих баб купить — разоришься.

— Да не было у меня ничего. — защищается Виктор: — я просто с ними посидел. Ну, выпили, поговорили, пошутили и все. Спать.

— Тогда еще хуже. — безапелляционно заявляет Гоги: — тогда ты брат, совсем дурак.

— Это еще почему? — Виктор аж замер с бритвой в руке.

— Да потому что последствия не отличаются. — отвечает Гоги Барамович: — и чего ты со своей опасной бритвой вечно? Я вот электробритву люблю, у меня «Харьков». Раз и все, даже морду мочить не нужно, потом одеколоном спрыснул и готов к труду и обороне. А ты если поторопишься или там рука дрогнет с похмелья — пол-лица себе отрежешь.

— Эй! Витька! Что за дела⁈ — говорит Батор: — я не понял! Ты опять себе где-то новых баб нашел⁈ И мне не сказал⁈ А еще друг, называется!

— Во-первых не нашел. А во-вторых, ты же только что меня врагом человечества называл? — уточняет Виктор, начиная вести лезвие бритвы вдоль подбородка, чувствуя легкое шуршание… все же отросла щетина, отросла…

— Не, если ты теперь знакомый с волейболистками, то ты теперь мой лучший друг! — заявляет Батор: — хочешь я тебе одеколон свой отдам? Тот который «Коза Ностра», яблоком пахнет? Вот насовсем отдам, ей-богу. Ты только познакомь!

— И в-третьих. Гоги Барамович, я не понял, о чем это ты? В смысле — «последствия не отличаются»? — задает вопрос Виктор. Гоги тем временем выпрямляется и перебрасывает полотенце через плечо, бросает на него быстрый взгляд и вздыхает.

— Понимаешь, мой юный и наивный друг, женщине без разницы, было у вас что-то или нет. — говорит он: — если она уже себе в голове все придумала, то будет вести себя так, как будто все уже было. Вот и получается, что если женщина себя уже так ведет, а у вас ничего не было — то ты дурак. Обязательства уже есть, а права свои ты не реализовал. Тем более, если женщин — несколько. Ты же брат не Фигаро, слуга двух господ и не Труффальдино из Бергамо. Порвешься. — Гоги становится неожиданно серьезным: — а это, брат, нехорошо. Как бы ты не крутился, но кому-то будет больно. Так что, если у тебя до сих пор ничего не было — ты уж определяйся. Нельзя все время по грани ходить. Всякое может случится.

— Витька, ты его не слушай. — говорит Батор: — все можно. Вот у тебя оказывается куча красивых девушек знакомых и ты ни с кем не крутишь шуры-муры — это же великолепно! Для меня больше вариантов!

— Совсем ты Батор женщин не понимаешь. — вздыхает Гоги: — если там вокруг Витьки организованная группа лиц без предварительного сговора образовалась, то тебе там ничего не светит. Там уже и Витька неважен, у них свое соперничество идет, кто выиграет — тот потом его и бросит. Кому он нужен-то? Тут сама игра важна, понимаешь? А ты… Разве что пожалеет тебя кто…

— Ну и пусть! Я согласен на секс из жалости! Я — жалкий! Да ты знаешь сколько я женскую грудь в глаза не видел⁈

— У груди есть глаза? — тихонько произносит Виктор, смывая пену с лица: — мсье знает толк в извращениях.

— Да что ты говоришь! — Батор делает шаг вперед и разворачивает Виктора к себе, внимательно изучает его лицо: — а теперь скажи мне что не видел вчера босую женскую грудь⁈ А⁈

— Ээ… — захваченный врасплох Виктор моргает. Если так вдуматься — то видел. Даже несколько раз. И проснулся в обнимку с голой Лилей Бергштейн… и, черт возьми, в штанах тесно становится от такого воспоминания… нужно срочно отвернуться!

— Вот. — тычет в него пальцем Батор: — предатель. Правильно Светка про тебя говорит, кобель ты и всегда вокруг тебя куча девиц сомнительного поведения. Познакомишь? Ну пожалуйста! Я же передовик производства, мне жениться пора!

— Ты бы на Марину взглянул. — советует ему Гоги: — или у нас в отделе есть девушка по имени Тамара. Вах, — царица! Давай познакомлю?

— Видел я вашу Тамару. Она весит сто кило и у нее усы. — отвечает Батор: — зачем мне такое счастье? А вокруг Витьки всегда красотки, одна другой круче. Не, я этого волка позорного так не оставлю, слышишь, Витька? Знакомь своего друга, не видишь, плохо мне?

— Правильно Гоги Барамович говорит. — откликается Виктор: — и Марина хороша, да и насчет Тамары подумай. Она ж и похудеть может, а усы сбрить легко.

— Зачем ей худеть? — искренне удивляется Гоги: — такая замечательная фигура, вай, зачем ее портить? Девушки должны быть… в теле. Как Рубенс писал, а он толк в женской красоте точно знал. Или там малые голландцы. Худая женщина у тебя только в одном случае — если ты хреновый добытчик, Батор. Как только она стала твоей — нужно ее хорошо кормить, чтобы она стала женственной. А эти волейболистки у Витьки — да на них без слез не взглянешь. Их запереть дома и кормить! Чахохбили, хинкали, чашушули, хачапури по-аджарски… эх, опять кушать захотел, а ведь только что завтракал. Яичницей… — грустит Гоги.

— Сволочи вы. Оба. — говорит Батор: — вам-то хорошо, у Витьки девушки есть, а Гоги так вообще на Наташке женат. А я?

— Тра-та-та-та! — в дверь умывальника просовывается рыжее чудо и расстреливает всех из воображаемого пулемета: — вы все убиты! Дядя Витя, а почему вы — кобель?

— Катька! — несется крик по коридору из кухни: — а ну-ка отстань! Дай людям спокойно помыться!

— Ашот Варгиевич! Принимай аппарат! — Виктор кладет на деревянную поверхность стойки, разделяющей помещение склада на две части — замотанный в старую клетчатую рубаху пистолет системы Марголина: — всю неделю за него переживал, понимаешь! Я ж в общаге живу, а у меня там по коридорам такая шумела́ рыжая носится, так что… — он осекается, увидев, как прорезиненная занавеска из плащ-палатки — откидывается и оттуда выглядывает девушка с круглым лицом и испуганными глазами. Она смотрит на Виктора и моргает.

— Здравствуйте… — говорит Виктор, поспешно убирая сверток со стойки: — а Ашот Варгиевич где? Извините, а вы наш новый завхоз?

— Что⁈ Нет! Нет… что вы. — девушка отчаянно мотает головой делает круглые глаза: — я вовсе не завхоз. А дедушка приболел немного, у него с печенью что-то случилось, в больницу увезли, он вот попросил на работу к нему зайти и забрать кое-что. Вот я и зашла, а теперь найти не могу.

— Дедушка, да? — Виктор сопоставляет этот факт с тем, что Ашот Варгиевич брал на работе отгул для того, чтобы свою внучку на вокзале встретить, и кивает. Не нужно быть семи пядей во лбу чтобы понять от чего именно прихватило печень у завхоза, ветерана и партийного человека, уважаемого всем коллективом школы. Встретил внучку и на радостях расслабился, позволил себе коньячку накатить… наверное.

— Меня зовут Виктор. Я учитель физкультуры в третьей школе. — представляется он: — а что врачи говорят? Когда он поправится?

— … что? А… ну говорят, что ничего страшного, только поберечься нужно бы. И чтобы не беспокоили, а то он все порывался на работу побежать. — отвечает девушка. Виктор изучает ее внимательным взглядом. Вот не сказала бы что внучка Ашота Варгиевича, так он нипочем бы и не сообразил. Ни капельки схожести. Славянская девушка с чуть округлым овалом лица, обычная рязанская барышня из средней полосы России, про таких Тургенев книги писал. Разве что вот косы до пояса нет, короткая стрижка, русые волосы. Синее платье, разноцветные пластиковые браслеты на руке, почти коричневая от загара кожа, белые полоски от бретелек купальника на плече, светлые сандалии на ногах.

— Ой! Меня Милой зовут. То есть… Мила я, вот. — говорит девушка, опуская взгляд: — извините, совсем забыла представиться. Я внучка деда Ашота.

— Это я уже понял. Приятно познакомиться, Мила. — вздыхает Виктор: — слушай, Мила, а насчет меня твой дедушка ничего не говорил? Что вот мол этот Полищук должен вещь сдать на склад под роспись?

— Ничего не говорил. — мотает она головой: — сказал только, чтобы я его тетрадь коричневую принесла и коробку из-под печенья.

— А… ну и ладно. — Виктор убирает сверток с пистолетом системы Марголина и тремя магазинами в свою сумку. Вся эта ситуация его напрягает, однако и сдать оружие внучке Ашота Варгиевича он не может. У кого брал — тому и отдай. Вот поправится старый завхоз, выйдет на работу — тогда и можно будет от ответственности избавиться, а пока… наверное нужно половицы в комнате поднять и под них спрятать, не годится сверток в холодильнике держать. В целлофановый пакет завернуть, предварительно смазать и положить, раз уж получается, что на неопределенный срок хранения.

— Пойду я пожалуй. — говорит он: — у меня скоро уроки начнутся, а Ашоту Варгиевичу привет передавай, Мила.

— Погодите! — девушка прикусывает губу и прижимает руки к груди, словно актриса в трагическом амплуа на сцене провинциального театра: — Виктор, помогите мне пожалуйста! Я… я уже час его тетрадь коричневую ищу и никак найти не могу! А дедушка будет волноваться! А ему волноваться никак нельзя сейчас! Я же на медицинском учусь, я знаю!

— Насколько я помню — на первом курсе. — ворчит про себя Виктор и вздыхает: — коричневую тетрадь? Так вот же она… — он тычет пальцем в большой журнал учета, который лежит на самом виду. Журнал обтянут темно-коричневой кожей, поверх которой приклеена надпись «Книга учета».

— Это? — девушка наклоняет голову: — но это же не тетрадь, а книга учета! Слишком большая для тетради.

— Берите ее. Он ее именно коричневой тетрадью называл. — отвечает Виктор. Он-то прекрасно понимает зачем Ашоту Варгиевичу, лежащему на больничной койке нужна, книга учета. Если вдруг он задержится на этой самой больничной койке, то могут и ВРИО, то есть — временно исполняющего обязанности назначить. Судя по обстановке на складе полным-полно неучтенки и излишков. Однако без книги учета это никак нельзя установить. Так что такой документ лучше рядом с собой хранить. На самый худой конец, если Ашот Варгиевич даже уволится — он эту книгу с собой заберет и остатки по складу примут по факту описи имущества. Что, конечно ужас-ужас, ведь тут неучтенного имущества полным-полно, но зато никто никаких претензий к нему не выкатит. А вот если по книге учета, по выведенным остаткам склад передавать, то всплывут неудобные вопросики, например вот откуда у вас на складе, товарищ завхоз — лишние комплекты ОЗК или там два ящика коньяка, например. И это только навскидку.

— Правда? — девушка сразу светлеет лицом, тут же прижимает книгу к груди: — спасибо! Огромное вам человеческое спасибо, Виктор! Я… тогда я побежала к дедушке в больницу! — и она действительно бежит! Проскальзывает мимо Виктора и уносится в дверь!

— Эй! — Виктор спешит за ней, догоняя в коридоре: — куда⁈ Стой! Да погоди ты!

— Что?

— А дверь кто закрывать будет? Это же склад, тут строгая отчетность, а ты убежала куда-то! Где ключи⁈

— Ключи? Ах, да, ключи… ключи там на столе! Закройте двери пожалуйста! — и она уносится вдаль по коридору. Виктор смотрит ей вслед и только головой качает. Заходит назад в вотчину Ашота Варгиевича, склад-подвал-бомбоубежище. На секунду испытывает сильное желание положить куда-то сюда сверток с пистолетом, избавившись наконец от давящего чувства ответственности, но потом берет себя в руки. Нельзя так. Вот положит он оружие на склад, а ну как Ашот Варгиевич не вернется, а уволится? Придет новый и задаст резонный вопрос — а где у вас Виктор Борисович, доверенное и выданное на руки оружие, а именно пистолет системы Марголина с заводским номером 035864? Как это «вернул на склад», а где запись? И все.

Найдя на столе связку ключей, он запирает склад и кладет ключи в свою сумку, перебрасывает ее через плечо и спешит в свой кабинет.

В коридоре второго этажа его ловит Маргарита Артуровна, которая сразу же хватает его за руку в районе бицепса.

— Витя! — говорит она: — на эти выходные у нас на школьной площадке краеведческая экскурсия, помнишь?

— Помню конечно. — откровенно врет Виктор. Ни черта он ни помнит, у него вообще события последних дней все из головы выбили, особенно эта шумела́ Бергштейн со своими скульптурными формами, он все же не железный, у него гормоны и тело молодое, а она — будто создана чтобы сбивать с пути истинного и одним своим видом отрицать любые попытки целибата. Подумать только — она к нему всю ночь прижималась этими своими изгибами… да как он заснул вообще⁈

— Ну так вот. — продолжает Маргарита Артуровна, нещадно тиская его бицепс: — Альбина Николаевна никогда в такие походы не ходит, и на этот раз не пойдет. Поход факультативен, тут как у Шолохова в «Поднятой целине», колхоз дело добровольное. Так что половина из учеников не пойдет, наверное. Как всегда, никакой инициативы, а еще будущие комсомольцы! — возмущается она, а ее пальцы продолжают стискивать его руку.

— Их можно понять. — говорит Виктор: — все-таки летние каникулы, а они в школу ходят. Самые несчастные из всех учеников это те, что на каникулах к школе привязаны.

— Школа — это не концентрационный лагерь, а место где рады каждому ученику, ходить в школу должно быть радостно и приятно. Вот я в свое время обожала в школу ходить. — Маргарита Артуровна на секунду замолкает и поднимает глаза к потолку: — так о чем это я? Ах, да! Выезжаем в шесть ноль ноль от школы, автобусом до Карасевки, потом пешком до Утиного озера, там есть место куда в прошлом году ходили. Палатки разобьем и переночуем. На следующий день — пройдем до карстовых пещер и Провала, нужно будет ученикам лекцию о родном крае прочитать, но это я на себя возьму. А ты смотри, чтобы никто никуда не лез как в прошлом году, когда Мазуркин и Леонтьев в пещеры подались, два часа их искали. По учебному плану за тобой обучение гражданской обороне и нормативам ГТО, а потом можно дать всем возможность покупаться и в волейбол поиграть. Песни у костра и все такое. Ты, кстати, на гитаре играть умеешь?

— Неа, — чистосердечно признается Виктор: — в городском зоопарке как раз медведь убежал в тот день как я родился. И по ушам мне пробежался. Или это цирковой был?

— Жаль. — Маргарита Артуровна еще раз стискивает его бицепс, и он непроизвольно напрягается: — ах, да. Утром как все соберутся у школы — проверишь рюкзаки у мальчиков, а я — у девочек. Но у мальчиков в первую очередь, чтобы они опять спиртное с собой не взяли. Каждый год проверяем и каждый год… все равно проносят. — она вздыхает: — так что внимательнее! Когда костер, ночь, мальчики и девочки вместе, а тут еще и спиртное! Всякое может случиться…

— Ну, допустим случиться может не всякое, а вполне определенное. — пожимает плечами Виктор: — и оно все равно рано или поздно случится, так сказать зов природы. Я скорее за то, чтобы перегибов на местах не было, а у мальчиков и девочек все равно общие темы для общения найдутся.

— Виктор Борисович! — возмущается Маргарита Артуровна, на секунду перестав тискать его бицепс: — прекратите немедленно! Они же дети еще!

— Четырнадцать лет самым младшим. — замечает Виктор: — раньше в таком вот возрасте уже вовсю и воевали, и замуж выдавали, а у нас все они — «еще дети». Выращиваем мы инфантильное поколение, Маргарита Артуровна.

— Варварство какое! Все это было до того, как Советская власть пришла. Детям нужно счастливое детство! Никакого спиртного, и чтобы все было в рамках приличия! Как и положено в средней школе номер три! — ее пальцы впиваются в его бицепс.

— Хорошо, хорошо… — кивает он: — хорошо, нет проблем. Обязательно все сделаю. Обыщу, найду, конфискую. Сам все выпью.

— Виктор Борисович!

— Вылью. Вот прямо на землю вылью, честное комсомольское, Рита, хватит мою руку тискать.

— Кстати, палатки нужно у Ашота Варгиевича на складе взять. — говорит она, отпуская его руку: — палатки… составь сегодня список кто из твоих пойдет. На четыре человека одна палатка. Ну и что там нужно еще? Ты же мужчина, Вить, возьми что нужно… топор там… а ученикам доведи чтобы взяли с собой картошки, будем в углях запекать. В школьной столовой нам паек на два дня соберут, нужно будет распределить кто и что несет.

— Хорошо. — говорит он: — Ашот Варгиевич кстати в больницу лег, а ключи пока у меня. Я под акт соберу что нужно.

— Ашот Варгиевич в больнице? С ним все в порядке? — хмурится Маргарита Артуровна и ее ловкие пальцы тут же вцепляются в бицепс Виктора.

— Видел его внучку, говорит, что ничего страшного, скоро поправится. — отвечает он: — но если не успеет до конца недели выйти, то акт оформим, палатки соберем и что там еще нужно.

По коридорам школы раскатывается звонок и Маргарита — выпускает его руку и отскакивает в сторону.

— Ой. — говорит она: — я же опаздываю! Все, потом поговорим! Готовься к походу! Составь список кто пойдет! И скажи, что не дай бог я у кого алкоголь найду!

— Обязательно. — он провожает ее взглядом и спешит в свой кабинет. Как он и предполагал — шум из кабинета слышен в коридоре. Ну конечно, звонок прозвенел, а учителя еще нет в кабинете, чем не повод пошуметь? Как там говаривал Тартарен из Тараскона — «дэвайте шумэть!».

— Здравствуйте! — говорит он, входя в кабинет и окинув класс строгим взглядом. По крайней мере он постарался, чтобы его взгляд показался строгим. Пока шум затихал, а ученики рассаживались по местам — он быстро пробежался по головам. Ага, вот сидит и ест его взглядом активистка и будущая комсомолка с чересчур активной жизненной позицией, Елизавета Нарышкина. Ее в свою очередь сверлит взглядом Володя Лермонтович, рыжий и конопатый, всегда хулиганистый непоседа. Рядом с Елизаветой — Инна Коломиец, легкоатлетка, в свои пятнадцать у нее стройные и сильные ноги, взрывная сила, позволяющая стартовать на стометровке на два корпуса впереди всех остальных. Эти двое подружки не разлей вода. На задней парте заложил руки за голову Артур Борисенко, у него нарочито безразличное лицо.

Он ищет взглядом дальше и находит Яну Баринову, при взгляде на которую у него невольно екает сердце и сохнет во рту. Яна сегодня одета в белую блузку и темно-синюю юбку, на ней большие очки с роговой оправой и сейчас она так напоминает себя в будущем, вернее — в его прошлом. Именно такой он ее и помнит, в белой блузке, и в больших очках… может даже этих самых.

Рядом с ней сидит Оксана Терехова, эти двое сдружились и часто проводят время вместе. Сама Оксана девочка крайне не спортивная, с явным дефицитом веса и отсутствием аппетита, Виктор все время замечает что на обеденном перерыве она никогда котлету не ест, да и суп едва-едва клюет, как птичка. Однако она очень умная, порой даже слишком. Как-то он слышал от нее довольно жесткие и циничные высказывания для четырнадцатилетней девочки. И если по Нарышкиной и Коломиец было видно, что эти двое выросли в нормальных семьях, где уважали детей как личностей, прислушивались к их мнению и в целом не травмировали детскую психику больше необходимого, то вот по Тереховой это вовсе не было ясно. С такими вот высказываниями она скорее всего уже успела чего-то насмотреться… и судя по тому, что говорили ученики и учителя о ее семье за глаза — это было объяснимо. Отец Оксаны работал не то врачом, не то санитаром в местной психушке, был горазд выпивать. Про ее мать ничего никто не знал, однако ее отец частенько оказывался клиентом местного вытрезвителя, а еще — привлекался за хулиганку, потому что в пьяном виде был горазд подраться. Скорее всего так же являлся и семейным тираном, «кухонным боксером», однако его жена об этом молчала, никаких заявлений не подавала, не желая сор из избы выносить. Тем не менее по глазам девочки, Ксюши Тереховой — было многое понятно. Она всегда смотрела на мужчин с некоторой опаской. Так те, кого покусали собаки уже больше не могут считать их милыми меховыми игрушками, а всегда опасаются острых клыков. Оксана опасалась мужчин. Это все, что нужно было знать о ее семье. Если четырнадцатилетняя девочка опасается мужчин… этого было достаточно.

— Итак. — говорит он, дождавшись пока в классе не наступит тишина: — рад вас всех видеть сегодня. У меня есть объявление. Как вы все знаете в следующие выходные у нас краеведческая экскурсия и поход в лес и на озеро. Как сказала мне Маргарита Артуровна, колхоз дело добровольное, так что сейчас отправлю по рядам листок, куда попрошу вписать имена и фамилии тех, кто захочет отправиться в этот поход. И… — он замечает что Коломиец тянет руку вверх: — да, Инна, что ты хочешь спросить?

— Виктор Борисович, мне кажется это к вам. — говорит Инна, вставая с места и указывая ему за спину. Виктор оглядывается. За окном школьного кабинета на втором этаже он видит улыбающееся лицо Лили Бергштейн, либеро «Красных Соколов». У него начинает дергаться глаз.

— Пожалуйста подождите. — говорит он и спешит к окну, распахивает его и хватает Лилю за руку: — ты с ума сошла⁈ Тут же почти четыре метра высоты!

— Привет! — Лиля вспархивает на подоконник и соскакивает с него на пол, обнимает его и целует в щеку: — ты чего такой бука? Мы же теперь пара! У нас сегодня свидание, вот прямо сейчас. После обеда тренировки будут, так что мне некогда, а до обеда я к тебе решила заскочить, а то Машка не поверит же. Ты ей на вечерней тренировке расскажи все. Мы же договаривались, помнишь?

Это только кажется, что второй этаж — невысоко. Школа номер три была размещена в новом здании, с высоким «нулевым этажом» в пол-окна. На нулевом этаже размещались кабинеты химии, лаборатории, слесарные и столярные мастерские, услада для трудовика, хозяйственные помещения и конечно бассейн, который вот уже пятый год никак не могли запустить. Уже ниже был минусовой этаж, вотчина Ашота Варгиевича, бомбоубежище, переделанное в склад.

Тем не менее это означало что окна даже первого этажа расположены довольно высоко, а уж второго — и подавно. Практически на четырех метрах от земли…

Виктор выглянул в окно и только головой покачал. И как эта ненормальная сумела влезть на второй этаж по стене здания? Ладно бы тут была водосточная труба, но она вон там, на углу находится, от нее сюда еще два окна… а стена из белого, силикатного кирпича, зацепиться не за что…

— Что там интересного? — вместе с ним в окно выглядывает Лиля, высовывается едва не по пояс и он поспешно втаскивает ее назад и закрывает окно. Вздыхает и разминает переносицу пальцами.

— Как ты сюда влезла вообще? — задает он ей вопрос: — тут же четыре метра от земли и совершенно гладкая стена!

— Совершенно гладких стен не бывает. — безапелляционно отвечает Лиля Бергштейн.

— Это цитата! — вскакивает со своего места Оксана Терехова: — это же цитата, да⁈ Это Ирия Гай сказала⁈

— Ирия Гай, дочка знаменитого конструктора Самаона Гая. — хмыкает Лиля: — значит ты тоже читала «Гай-до»? А как тебя зовут?

— Оксана! Меня зовут Оксана. Обожаю Ирию Гай! Вы — вылитая Ирия Гай!

— Ну нет. — качает головой Лиля: — она высокая же.

— У нее светлые волосы и лиловые глаза, она в совершенстве владеет своим телом! Как иначе вы смогли по стене сюда забраться⁈

— Э… — Лиля смущенно чешет себе затылок: — честно говоря я по водосточной трубе поднялась на угол, а потом по карнизам. Это довольно легко, если баланс соблюдать. Не так уж и сложно. О! Лиза! И ты тут! Привет! — она машет рукой Нарышкиной, на лице у которой отражаются сложные чувства.

— Извините! — со своего места встает Инна Коломиец: — а какие у вас отношения с нашим учителем? — Виктор прямо-таки слышит в ее голосе ударения на словах «у вас» и «нашим учителем».

— Коломиец. Сядь на место. — говорит Виктор. Это все нужно пресекать вот прямо сейчас. Развели тут базар-вокзал, сейчас весь урок в фестиваль народной самодеятельности превратиться. Кроме того, интересоваться личной жизнью учителя…

— Мы с ним теперь пара. — перебивает его мысли Лиля Бергштейн: — потому что Волокитина не верит. Я ей говорю, что собралась замуж выходить, а она такая — «все ты брешешь, Бергштейн», а я такая — «сама ты брешешь». А она Станиславского включила, не верю, говорит и все тут. Потому что с таким говорит характером как у тебя Бергштейн, ты замуж никогда не выйдешь, а я ей и говорю, что меня Витька на свидание сегодня позвал, а она такая, мол сбегай за газировкой, врунишка. Нет, вы слышали? Я — врунишка⁈ — она садится на учительский стол и скидывает с ног белые кроссовки, поджимает ноги под себя, устраиваясь по-турецки и совершенно игнорируя тот факт, что на ней короткая теннисная юбка. По классу пробегает шумок, мальчишки застывают с выпученными глазами. Виктор вздыхает. Вот что с этой Бергштейн сделаешь? Урок женской анатомии для подростков в таком возрасте чреват воспаленным сознанием. Вот с места не сойти, а образ короткой теннисной юбки и того, что на мгновение сверкнуло под ней — запечалится в сознании всех мальчишек восьмого класса так, что потом раскаленным железом не выжжешь.

— Так что теперь я и Витька — парочка. Наверное, даже муж и жена, вот. — продолжает Лиля, раскачиваясь взад и вперед, словно индийская заклинательница змей: — а у меня тренировка после обеда, так что я не смогу на свидание пойти… а вечером ты уже должен обо всем Маше рассказать. У вас же по вечерам ваши медитации групповые? Наши как узнали — тоже хотят. Говорят, что ты Салчакову хорошо натянул, она просто жгла на товарищеском. Ой! — она прижимает ладонь ко рту: — мне же говорили, чтобы я про это не говорила!

— Ну да. И что, хоть раз такое подействовало? — Виктор окончательно прекращает попытки выровнять ситуацию и восстановить свое реноме, а также продолжать урок. Уже понятно, что урок сорван, а весь класс с удовольствием слушает Лилю, испытывая неподдельный восторг. Мальчишки — от созерцания ее загорелых ножек, сложенных по-турецки на столе, которые открываются чуть больше, чем следует каждый раз, когда она раскачивается взад и вперед в такт своим словам, а девчонки — от сладости взрослых сплетен про отношения.

— Что именно? — не понимает Лиля.

— Чтобы тебя попросили промолчать о чем-то, и ты промолчала? — уточняет он. Лиля задумывается. Ненадолго, буквально на секунду. Потом светлеет лицом и качает головой.

— Ни разу! — гордо сообщает она. Виктор вздыхает. Двойной агент из Бергштейн так себе. Впрочем, и одинарный агент из нее вряд ли получится. При всех своих прочих достоинствах она не считала нужным ничего скрывать и не скрывала. Слишком уж много остальных талантов, так что Цао Цао или Медичи из нее не получится, не станет она интриги плести, скучно ей будет.

— Итак. — повышает голос Виктор: — и о чем же мы узнали сегодня, класс? О том, что не стоит приводить свою девушку на работу, иначе у вас никакой работы не получится. Коломиец? — он кивает в сторону девушки, которая снова тянет руку вверх.

— Виктор Борисович, так это правда? — спрашивает она у него: — все-все правда⁈

— Я не знаю о чем ты… — начинает было он, но она — перебивает его.

— Про то, что позавчера у вас с волейболистками было! С целой командой! — выпаливает она и Виктор морщится. Он так и знал, что шила в мешке не утаишь. Вот как увидел, что из соседней квартиры Нарышкина выходит — так и понял, что все. Репутации конец. В смысле — конец репутации скромного физрука и начало легенды о Колокамском Казанове, который волейболисток в постель целыми командами укладывает. А уж если принять во внимание поправку на коэффициент гиперболизации слухов, то через какое-то время начнут рассказывать, что он тут вообще все команды регионального состава… того. Предотвратить это уже невозможно, потому-то он и не стал с утра отводить Лизу Нарышкину в сторону за локоток и просить, чтобы она никому не рассказывала — все равно расскажет. Не удержится теплая водичка на язычке, обязательно поделится сенсацией со своими подружками, к гадалке не ходи. Если бы он ее о таком попросил это бы привело только к тому, что эти сведения кроме грифа «СЕНСАЦИЯ!» приобрели бы еще гриф «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО! ПЕРЕД ПРОЧТЕНИЕМ СЖЕЧЬ!». А с таким вот грифом информация через сплетни и слухи распространится в два раза быстрей. Ничто так не способствует распространению как слова «ты только никому не говори!». Вот только скажи такое и скорость передачи информации по сарафанному радио вырастает в разы.

Так что помешать распространению информации он уже не сможет. Однако он может направить ее, взять контроль над самой информацией, если сейчас он все скажет верно, правильно расставит акценты, то сенсация станет не такой уж и скандальной. Нужно оставить элемент сенсации, иначе люди не поверят, не будут распространять ее, станут распространять скандальную версию. Однако оставив этот элемент сенсации (как же — сама Бергштейн и какой-то физрук!) — убрать оттуда нарратив «Казановы» и что «вы представляете, он со всей командой переспал!». Тем более что отрицать факт прощания с Лилей в стиле «ню» у ее дверей он никак не может, Нарышкина все своими глазами видела, да и сама Бергштейн пока не возражает против того, что они теперь пара… и на этом он сможет выстроить свою версию. Любовь с первого взгляда, вот. Такие истории всем нравятся, в это все поверят. И так он уберет акцент с того, что «всю команду». Были рядом другие девушки из команды «Металлурга», но они так, подруги. А у них с Лилей — любовь. Так что он сейчас аккуратно возьмет нарратив в свои руки и…

— Неправда! — выпаливает Лиля, которая аж раскачиваться на его столе перестала: — что за чушь такая!

— И в самом деле. Вот откуда такие слухи берутся — «с целой командой». — подхватывает он. Все-таки молодец Лиля, понимает, когда что сказать нужно, не только спортивные у нее таланты, но и в социалку может, недооценил он ее… правильно, нужно сейчас акценты расставить и сказать, что не было ничего такого, а у них двоих любовь с первого взгляда, все прилично. Это же школьники, они поверят. Да и потом — действительно же не было ничего!

— Вот-вот. — кивает Лиля: — неправда все. Лиза ты же сама все своими глазами с утра видела, да?

— А? — Нарышкина видит, как все оборачиваются к ней и краснеет: — я ничего такого не видела! — защищается она, закрывая лицо руками: — просто с утра из квартиры вышла, а там такое! Простыня упала! Я и не видела ничего!

— Простыня действительно упала. — хмурится Лиля: — моя вина, извини. Но мы же с тобой обе девочки, так что ничего страшного. Это же как в баню ходить, там все голые. Правда я тебя еще голой не видела, давай сходим в субботу в баню вместе?

— Извините! Мне в туалет нужно, срочно! — с места вскакивает рыжий Лермонтович и уносится прочь из класса, при этом лицо у него почему-то красное, как будто раков в кипятке варили. Рыжие вообще легко краснеют, думает Виктор, провожая его взглядом. Но, пожалуй, с откровенностью ментальной картинки, которую Лиля загружает в неокрепшую подростковую психику и правда перебор. Как теперь мальчишки из класса сегодня спать будут?

— Лиля! — повышает голос он голос, стараясь взять весь этот бардак под контроль: — пожалуйста хватит!

— Чего? — она моргает глазами: — ах, да! Точно! Так вот… — она снова поворачивается к классу: — все это враки про то, что Витька с целой командой. Лиза сама видела, что у меня дома и Салчакова была и Маслова, а Волокитина еще раньше убежала. А они все из «Металлурга», команды Комбината, а я из «Красных Соколов», а «Соколы» — от молокозавода выступают. Так что это целых две команды, а не одна. — говорит она, поднимая палец вверх: — поняли! Вот такой у вас учитель, цените и восхищайтесь!

— Лиля! — шипит Виктор, осознавая, что все его планы по мягкому направлению нарратива в приличное русло только что потерпели фиаско.

— Ой! — она снова прижимает ладошку ко рту: — точно! Ты же говорил мне чтобы я об этом никому не рассказывала! Извини, забыла! — глядя в ее смеющиеся глаза, он только зубы стиснул. Ну конечно, забыла она. Теперь-то уже никто ему не поверит, чтобы он не говорил.

— А и ладно. — машет он рукой: — упавший в реку дождя не боится. Плевать. Это твоя репутация на кону, Лиля. Мне-то что, парень он и есть парень, мне такие вот слухи только на руку, имей в виду.

— И верно… — грустит она: — надо было мне промолчать. Но ты же сам говоришь, что со мной это не работает. А с другой стороны, про меня давно в городе всякое говорят, это ты за свою репутацию бойся, нашел с кем связаться!

— Все, хватит мне тут бардак устраивать. И со стола слезай. — говорит он: — у меня уроки еще. Я бы с удовольствием с тобой на свидание сходил, но работа же. Уволят меня, как пить дать уволят. А твое влияние на молодежь исключительно растлевающее, Бергштейн. Давай вечером сходим. Ну или завтра.

— Ага, давай. — легко соглашается девушка, поджимая под себя ноги руками: — но только ты Маше расскажи, что мы уже встречаемся, а то она мне не поверила. Говорит, что я себе надумала, а такой как ты с такой как я в жизни не стал бы встречаться. Она тебя скучным считает, представляешь?

— Ну так я и есть скучный. Кыш со стола, это мое рабочее место…

— После той ночи я так не считаю. Ты интересный. Любой другой мужчина на твоем месте совсем по-другому бы себя вел. — серьезно говорит Лиля и Виктор видит как кончики ушей у всех присутствующих существенно удлиняются в попытке уловить подробности. Он примерно понимает в чем дело. Лиля Бергштейн очень симпатичная и невероятно обаятельная девушка. Конечно же за ней куча парней ухлестывает, но все они едва рядом с ней оказываются — либо дар речи теряют, либо наоборот — начинают руки распускать. С ее провокационной манерой общения это и немудрено. Парни начинают думать, что она легкодоступная и что можно уже в трусики лезть и… получают отлуп. Потому что ей нравится Маша Волокитина, а дружелюбная она сама по себе. С учетом как она со словами обращается и насколько откровенна в общении — то отлуп парни получают весьма и весьма болезненный. Любая красивая девушка должна уметь говорить «нет» и чего-чего а Лиля Бергштейн это умеет. Он же, видя, как она относится к Маше Волокитиной иллюзий ни тогда, ни сейчас не испытывал и не испытывает. Они могут быть хорошими друзьями с Лилей, но не более. Да и вообще, он никогда не забывает о том, что в его классе учится Яна… конечно никакого обета целомудрия он ей не давал и не знает как именно жизнь дальше сложится, но пока он не готов во все тяжкие бросаться. Тем более, что у него есть задача, а все эти отношения только все усложнят. Так что с самого начала он относился к Лиле как к другу, немного держа дистанцию, а это сразу же считывается. Лиле неудобно рядом с мужчинами, все сразу хотят ее в физиологическом смысле, это создает напряжение в воздухе. А с учетом ее характера — ей такое нелегко дается. А тут Виктор, которому от нее ничего не нужно. Этого достаточно, чтобы она заинтересовалась. И как только поняла, что рядом с ним — безопасно и что он не будет выбирать момент чтобы к ней под юбку потными ручонками залезть — так и расслабилась. Включила его в свой внутренний круг доверенных лиц. К которым можно на работу на второй этаж через окно залезать.

— Ладно, пожалуй, я пойду тогда. — Лиля спрыгивает со стола и подбирает свои белые кроссовки: — рада познакомиться с твоими учениками.

— Извините! — вскакивает с места Оксана Терехова: — а может вы с нами в субботу поедете? В поход? Я бы очень хотела с вами поговорить! Вы такая классная!

— В субботу? Ну конечно пойду! — кивает Лиля: — выходные вместе с Витькой. Вот тогда Маша точно поверит!

— Виктор Борисович! — дверь в класс открывается, заглядывает Альбина Николаевна, которая держит за локоть Володю Лермонтовича: — ваш ученик по коридорам носится во время уроков и… — она замолкает, увидев Лилю, которая натягивает кроссовки и притопывает ими.

— Альбина Николаевна, а это Лилия Бергштейн, мастер спорта и лучшая либеро области из команды «Красные Соколы». — представляет ее Виктор: — я пригласил ее в школу, чтобы она как действующий спортсмен поделилась с ребятами тем как проходят будни и тренировки советских спортсменов.

— Привет! — Лиля одаряет Альбину Николаевна ослепительной улыбкой: — рада знакомству. Ну, мне пора! — она обнимает Виктора и смачно влепляет поцелуй ему прямо в губы. Отскакивает, открывает окно и стремительно скрывается за ним, прежде чем он успевает ее удержать!

— Есть же лестница, негодяйка ты эдакая! — кричит он ей вслед: — убьешься же!

— … боже мой, она, наверное, разбилась! — вскрикивает Альбина, прижимая руки к груди: — там же совершенно гладкая стена!

— Совершенно гладких стен не бывает! — поднимает палец Оксана Терехова.

Главки с булавку

— Значит так. Это у нас Полищук Виктор Борисович, новый старший помощник тренера. Да, должность именно так и звучит, Маслова. Посмотрим, как он справится, дадим парню испытательный срок. — говорит Валерий Сергеевич, представляя Виктора команде. На крытой волейбольной площадке внутри спортивного комплекса Комбината сейчас стоят оба состава «Колокамского Металлурга», основной и запасной.

— Да мы уж знаем как он справляется. — усмехается Айгуля Салчакова, складывая руки на груди: — ему только дай волю, так справится с кем угодно. Его нужно с самолета на голову потенциального противника сбрасывать…

— Салчакова. И ты туда же. — морщится тренер: — в общем парня не обижать, а то предыдущий вон как убежал от вас. Вы же девушки, а ведете себя как старослужащие в казарме стройбата. Особенно Маслова и Салчакова.

— Вы это про Бледного Пажа Тимофея? — поднимает голову Алена Маслова: — да никто его не трогал, нужен он кому больно!

— И при чем тут Салчакова? Чуть что сразу Салчакова, а я вообще его не трогала! — говорит Айгуля: — даже подзатыльника ни разу не вкатила, это вон девчонки развлекались…

— Вы советские спортсменки! Комсомолки! А Волокитина и Федосеева и вовсе партийные! — повышает голос Валерий Сергеевич: — а ведете себя как лахудры на рыбном рынке! Что за манера трещать как сороки и накидываться на новеньких как стая чаек⁈ Тимофей Анатольевич нормальный тренер… был. Просто не приспособлен он для работы с женским коллективом, ему бы мужскую сборную по футболу, а не… — он осмотрел всех присутствующих и вздохнул: — вы же как те два отделения, что старшине Васкову были присланы — непьющие вроде и по женскому полу никак, но только все одно и гимнастерки у вас топорщатся в местах воинским уставом не предусмотренных, да и волосы вон. — он машет рукой и вздыхает. Поворачивается к Виктору и разводит руками.

— Значит так. — говорит он: — буду с тобой кристально честен, Вить. Прошлый помощник тренера сбежал от нас. И позапрошлый тоже. Все сбежали. А все потому, что женщин-тренеров нет у нас в области пока, а молодой парень на такой должности да с этими… — он бросает быстрый взгляд на девчат, которые стоят в расслабленных позах и еще раз вздыхает: — с этими вот металлургами… в общем постоянно какой-то конфуз выходит. Один вон зашел в раздевалку после матча невовремя и…

— Поскользнулся он! Пол был скользкий! — выдает Салчакова: — пол скользкий и не надо заходить, когда все полуголые!

— Травму получил. Сразу и физическую, и сердечную, значится. Дуплетом. — качает головой Валерий Сергеевич: — жалко парня, надежды подавал. Да и тренер бы из него хороший получился бы, кабы не этот случай.

— Поскользнулся? Нужно тапочки на резиновой подошве носить, пол кафельный, если будет вода — немудрено и поскользнуться. — Виктор внимательно изучает лицо Айгули Салчаковой, ее нахмуренные брови говорят о том, что неспроста прошлый помощник тренера поскользнулся, ой неспроста. Судя по всему, добавили люди добрые. Это только кажется, что оказавшись внутри женского коллектива, так сказать «среди девчонок один поросенок» — ты в цветочном саду будешь нежиться в сладкой неге и так сказать пастись среди лилий как Веничка Ерофеев. Вот уж дудки. Женские коллективы куда как жестче чем мужские, это в мужском себя поставить не сложно. Зашел, увидел самого здоровенного и сразу ему в лоб. Подрались, посидели-покурили, помирились и все. Ты — свой. А если навалял ему — то еще и старший. Намного проще дело со взводом головорезов иметь чем с коллективом юных девиц. С головорезами ты по крайней мере хоть отбиваться сможешь, а тут… вот зашел тренер невовремя в женскую раздевалку и ведь момент рабочий, иногда нужно прямо в раздевалке все закрепить, особенно если между матчами. Всех одевать, выводить и строить только для того, чтобы пару слов сказать — неправильно и неэффективно, но и вот так влететь, когда Салчакова там без трусов стоит, например… а рост, весовая категория и скорость реакции у девушек-волейболисток позволяли такую оплеуху влепить, что и потеряться можно.

— Второго я специально взял чтобы мухи не обидел и в сторону женского пола даже и не смотрел, во избежание конфуза. — продолжает Валерий Сергеевич: — дык затравили его девчата. Прозвали Бледный Паж и давай заставлять то сумки за ними таскать, то еще чего. Ну после того, как они его в душевую затащили чтобы он им полотенца подавал — он и уволился. И ведь главное — молчат все! — тренер обводит притихших девчат взглядом: — вот что вы за люди, Маслова и Салчакова!

— Чего сразу Салчакова-то⁈

— Думаете я не знаю кто его заставлял за газировкой бегать? Развели тут… бабовщину. Почище чем в стройбате, прости господи. Вас всех руководство завода терпит и все ваши выходки с рук спускает только пока вы результат даете! Хрен с ним с Тимофеем Анатольевичем, не может вида голой жопы перенести — ну и скатертью дорога! — повышает голос Валерий Сергеевич, упирая руки в бока: — но чтобы результат был! Вот вам новый помощник тренера, сами об этом просили, но чтобы сумки не заставляли таскать! И в душ его с собой не брали! Больше я вам новых не буду находить, попрошу из литейного цеха парочку мужиков прислать, будет вам весело!

— Из литейного не надо. — говорит Маслова: — они же отбитые все. И грубые.

— И пахнут! — вставляет Салчакова.

— Значит так. — прерывает их тренер: — можете хоть на голове стоять, но покажите мне результат! И мне все равно как! Результат, вашу мамочку растудыть! Салчакова себя хорошо показала на товарищеском, а раз так, то значит слушаемся нашего нового помощника тренера, Виктора Борисовича и делаем все как он скажет. У Салчаковой во время матчей всегда руки тряслись…

— Валерий Сергеевич! Что вы такое говорите!

— Помолчи, Салчакова, ты как в рейтинговых участвуешь — так трясешься как будто лихорадку схватила. Так что Виктор Борисович чудо сотворил. Уж как — не знаю и… — он нахмурил брови: — и знать не желаю!

— Да не было у нас ничего!

— Знать не желаю. — твердо ставит точку тренер: — но чтобы результат был! Что ты с ними делать будешь, Вить — знать не желаю но дай мне результат. Я эти новомодные течения не сильно понимаю и в жизни на такое бы не пошел, но нас пятую компанию подряд то «сырники», то «химики» в асфальт раскатывают, понимаешь? Футбольную команду «Металлурга» знаешь? Не знаешь? Вот то-то и оно! Нету больше футбольной команды «Колокамский Металлургический Комбинат». Была, да сплыла вся. Руководство завода решило, что хватит позориться, понимаешь. Раз за разом проигрыши, какой в том смысл? Мы вот держимся, потому что в финалы стабильно выходим и медали завсегда берем, но «Красные Соколы» и «Колокамский Химик» нас раз за разом мордой в грязь со всего размаха! И главное — ну можем же! Вон, Волокитина у нас есть, Маслова как либеро неплоха, Салчакову сейчас хоть на подбирающего, хоть на связующего, хоть на добивающего… Федосеева и Чамдар… да и в запасном составе у нас есть таланты, но все никак не развернемся. Общий уровень у команды хороший, но как с «химиком» или молокозаводом встретимся — так опять двадцать пять. — он разводит руками: — я уже и шаманов с Алтая сюда привозил и экстрасенса какого-то… раз уж традиционными способами не получается. Одна надежда на твои медитации. И что там у тебя еще такого, что потом девчата результат дают? Все, все, не объясняй! — он поднимает руки вверх: — не надо! А то еще услышу что-то, чего как старший тренер и партийный человек слышать не должен.

— Да нет у меня никакой особой техники. — говорит Виктор: — методика проверенная, хоть и новаторская. Вы уже технически подготовлены на уровне от великолепного до невероятного, вам только психическое состояние выправить…

— Значит так. — прерывает его Валерий Сергеевич: — вот и отлично. Знаешь, что делать — приступай. У меня для тебя официальное разрешение делать с этими… — он еще раз бросает взгляд на девчат и вздыхает: — «металлургами» — все что необходимо для достижения результата. Нужно их в ледяную воду бросать — бросай. Нужно на балконе повесить сушиться — повесь. Хоть по бразильской системе работай, но результат мне дай. У нас через месяц будет жеребьевка на отборочные матчи, чует мое сердце что мы с «Красными Соколами» или с «Химиками» еще на отборочных столкнемся.

— Чертовы «Химики». Гадкие «Соколы». — ворчит себе под нос Алена Маслова.

— Если кого из извечных соперников еще на отборочных одолеем, то всем премия будет. Крупная. И не только денежная, найдем что подарить, в конце концов Комбинат наш — союзного значения. — добавляет Валерий Сергеевич: — но чтобы не обосрались! Обосремся — разгонят команду, чует мое сердце. Так что… на тебя надежда, Вить, а я пойду пожалуй домой. Я уже старый, не след мне тут оставаться, видеть что вы тут творить будете. Все, продолжайте тренировку, исполняйте все указания Виктора Борисовича, увидимся завтра на утренней пробежке. — и Валерий Сергеевич делает шаг назад.

Виктор обводит глазами девчат, которые смотрят на него — кто с любопытством, кто откровенно враждебно, а кто-то — как Айгуля — с хитринкой в глазах и улыбкой на губах.

— Вопросы есть? — спрашивает он и видит как Алена Маслова подпрыгивает и тянет руку вверх.

— Вить! А Вить! Скажи нам а как у Кайзер получается такие мячи принимать? Когда Машка лупит своими пушечными, а та хоть бы хны — принимает! И вывешивает потом для своих над сеточкой, словно бы в пионербол играет! С нулевым спином!

— Как это у нее получается? Ну сперва я тоже не понимал, думал, что раскручивать мяч в противоположную сторону, каждый раз рассчитывая скорость и направление вращения — невозможно. И впоследствии убедился в этом. По крайней мере ни один человек такого не сможет. — говорит Виктор: — вот, например у Маши Волокитиной каждый удар мяч с разным спином и скоростью выходит, как тут приноровиться?

— Значит и ты не знаешь. — вздыхает Алена Маслова: — а я-то думала что хоть кто-то знает. Железный Кайзер у «сырников» остается загадкой.

— Я не говорил, что не знаю. — отвечает Виктор и оглядывает собравшуюся команду. Все внимательно смотрят на него и сейчас было самое время проявить себя. Девушки хотят ответов…

Вопрос заданный Аленой Масловой важен и интересен — о том, как это Лиля Бергштейн из «Красных Соколов» любой удар с любым спином в нулевой переводит. Он и сам какое-то время голову над этим ломал — как это у нее получается? Вот только что летел мяч с такой скоростью что аж дух захватывает, да и с вращением справа налево и сверху вниз по диагонали, и вот уже она его обрабатывает и одним толчком подвешивает для доигровщика над сеткой — и никакого вращения у мяча уже нет! В следующую секунду мяч летит уже медленнее, заметно медленнее, а вот вращение у него сумасшедшее, такие мячи просто дотронувшись до руки — сразу за границы площадки улетают, а она снова его над сеткой подвешивает в том же самом месте и снова с нулевой скоростью вращения! Вот как⁈

Виктор оглядел присутствующих. Все смотрели на него. Сейчас у него был шанс заработать несколько очков авторитета, столь необходимых в его работе. Он кивнул Алене.

— Я не говорил, что я не знаю. — повторил он: — я лишь сказал, что рассчитывать каждый раз направление спина и его скорость, а также скорость мяча в реальном времени — невозможно. Даже у Лили бы голова лопнула, а ее голова дорога мне по сентиментальным соображениям.

— Знаем мы по каким соображениям она тебе дорога. — ворчит Салчакова, складывая руки на груди.

— Так вот… кто-нибудь заметил, как именно либеро «Красных Соколов» мяч принимает? — задает вопрос Виктор: — каким способом?

— Обычным. Двумя руками сверху. — отвечает Алена и оглядывается: — так же, девчонки? Я что-то ни разу ее не видела, чтобы снизу мячи принимала…

— Молодец. — кивает Виктор: — наблюдательная. Да, она никогда не принимает мяч снизу. Всегда принимает сверху. И секрет того, что, принимая мяч она нивелирует любой спин в том как именно она это делает. Алена — брось мне мяч. — просит он. Маслова молча наклоняется, подбирает один из мячей на краю площадки и аккуратно бросает его Виктору. Он легко принимает мяч сверху на кончики пальцев, амортизируя его и отправив обратно. Алена — ловит мяч двумя руками и вопросительно смотрит на него.

— Нулевой спин, верно? — задает он вопрос: — что не удивительно, потому что у твоего мяча тоже не было вращения. А теперь — так же брось его мне, но с сильным вращением, задавай любой спин, только бросок такой же сделай.

— Хорошо. — Алена раскручивает мяч и бросает его Виктору по такой же дуге. Он снова принимает его на кончики пальцев и снова отправляет обратно. Алена снова ловит его и хмурится.

— Теперь поняла? Снова нулевой спин, никакого вращения у мяча нет, хотя ты мне бросила мяч с довольно сильной раскруткой. — говорит он.

— Ты остановил вращение мяча. Просто остановил его и все. — пожимает плечами Алена: — но это же был довольно медленный мяч! Ты просто… — она вдруг застывает с открытым ртом.

— Ага, наконец дошло. — констатирует факт Виктор и поворачивается к остальным: — Лиля Бергштейн, либеро «Красных Соколов» не рассчитывает скорость и направление вращения мяча в воздухе, она просто обладает техникой остановки любого вращения во время приема. Касаясь мяча кончиками пальцев в полете она — сопровождает его по траектории, сгибая руки и даже пальцы, делая так, чтобы мяча в конце концов коснулась вся ладонь! Она останавливает вращение, тормозит его, делая любой спин — нулевым. И уже отсюда — спокойно подвешивает мяч для добивающего или исполняет иную технику в зависимости от ситуации на поле.

— Погоди. Постой! — Алена поднимает руку: — то есть она успевает не просто отбить мяч, а — именно принять его как амортизатор? Сопроводить его назад, останавливая вращение? Но… как это возможно вообще⁈ Мячи очень быстрые бывают!

— Именно потому разгадка тайны Железного Канцлера ничем ей не угрожает. — вздыхает Виктор: — да, ее техника на самом деле не такая уж и таинственная и секретная. Но исполнить ее может только она сама. Пока ты бросаешь мне мяч по дуге — я могу показать, как она обрабатывает мяч… брось еще разок, пожалуйста. — просит он Алену и та немедленно выполняет его просьбу. Виктор — принимает мяч на кончики пальцев, сопровождая его по дуге назад, сгибая локти и принимая кожаную поверхность уже на ладонь, останавливая вращение и уже потом — выстреливает мяч вверх. Все свои движения он нарочно преувеличивает, показывая, как именно он принимает мяч, что какое-то время мяч движется так же как и двигался — по траектории, даже несмотря на то, что он уже его принял. И только когда локти уже совсем согнуты, а мяч лежит в ладонях как в корзине — он выбрасывает его. Еще медленнее — когда мяч практически замирает, останавливается в его руках и только потом…

— Вот так. — говорит он: — но я не смогу сделать это быстро. Маша… — он поворачивается к Волокитиной: — можешь в меня пробить скоростной с правосторонним спином?

— Не вопрос. Только лицо не подставляй. — отвечает Волокитина: — Масло, подвесь мне свечку.

— Ага. — Алена снова наклоняется за мячом: — только ты уж аккуратнее, Маш. Витька только сегодня к нам пришел, если ты его в больницу отправишь, то о нас дурная слава пойдет по городу.

— Мне осталась одна забава, пальцы в рот и веселый свист, прокатилась дурная слава, что похабник я и скандалист. — декламирует Маша: — не ссы, Вазелинка, не убью я твоего Витьку. Ах какая смешная потеря, много в жизни смешных потерь…

— Есенина значит любишь… — Алена подкидывает мяч прямо над Марией и та — взвивается в воздух словно птица! На долю секунды Виктор забывает обо всем, раскрыв рот и глядя как в воздухе парит лучшая бомбардир области… и удар!

— Тонц! — со звонким ударом мяч улетает куда-то в сторону, а Виктор едва удерживается на ногах, пальцы рук обжигает вспышка боли.

— Ну вот… — говорит он и разводит руками в стороны, стараясь не показать, что ему больно это делать: — как видите, принять удар от Маши я не могу. Не успеваю за ее скоростью. А Лиля — успевает. Проще говоря… никакой загадки в том, что может делать Лиля Бергштейн нет. Она просто очень быстрая, вот и все. Остановить спин-вращение медленного удара такой техникой может каждый. Остановить такое же вращение обычного сильного удара — смогут лишь некоторые из нас. Например, вот Алена или Айгуля. Но остановить пушечный удар Маши… — он качает головой: — наверное только Бергштейн и может. Она даже… — он показывает отшаг назад: — даже назад отступает во время приема, понимаете? Вот я сейчас попробовал и чуть не упал. Неустойчивое положение во время приема мяча всегда чревато… но только не для нее.

— Все-таки она Моцарт. — качает головой Алена Маслова: — вот до чего же завидно. Ладно, я поняла.

— Еще вопросы? — Виктор обводит всех взглядом. Айгуля Салчакова поднимает руку, он кивает ей, разрешая говорить.

— Скажите, Виктор Борисович. — неожиданно официально и на «вы» обращается она: — вы же все это ради нашей команды делаете? Соблазнили Железного Кайзера ради нас, чтобы секреты выведать?

— Что?

— … и еще один вопрос. Там скоро с командой химзавода играть будем, так вы и Женьку «Горыныч» Протасову, которая связующая у «Химиков» тоже — того? — в глазах у Айгули вспыхивают искорки, а Виктор вздыхает, вспоминая что предыдущие помощники тренера на этой должности и месяца не проработали.

— И будем его звать Георгий Победоносец, ибо он дракона завалил… — задумчиво говорит Алена Маслова: — держит в руце копие, тычет змея в жопие…

— Сегодня будет долгий день… — качает головой Виктор: — очень долгий день. Как же я рад работать с вами девчата…

После знакомства и вечерней медитации с командой Виктор отпустил всех по домам, да и сам собрался. Ситуация в команде была ему понятна, действительно девушки молодые, энергии тут через край, все спортсменки, все активные и даже агрессивные — соревновательная игра же. Тут без толики агрессии никак. Напористые и весьма смелые. С такими палец дай — по локоть откусят. Не заметишь, как на голову залезут. Первый помощник тренера не понял куда он попал и попытался было подмять девчат под себя привычным способом, просто авторитетом задавить, как с мужиками. Не вышло. Это с мужчиной можно один на один выйти, а что ты с девушкой сделаешь, которая в открытую тебя саботировать будет? Кроме того, как бы ты ни пытался это скрыть, но если есть между вами химия, если возбуждает тебя девушка — то она это мгновенно считывает. И тут же — манипулировать начинает. Тут потянет, здесь надавит… и это одна! А их тут — два десятка почти. Валерий Сергеевич с ними справляется потому как возраст у него, скорей всего его и не возбуждает уже ничего, да и привык он дисциплину держать у себя в голове. А вот первый помощник у него не справился. Тут ведь как — коготок завяз, всей птичке пропасть. Только дай слабину и все — уже тебе на голову залезли, гнездо свили и насрали сверху. Женщины, как и мужчины тоже стремятся власть обрести, только методы у них разные.

Так что принцип номер один для помощника тренера — ни в коем случае не спать со своей командой. Нет, даже еще более строго — ни в коем случае даже не думать об этом. Вот чтобы даже намека в глазах не было. Стоишь ты в женской раздевалке после матча, они там все уже с себя все стягивают, а ты — как ни в чем не бывало морду тяпкой состроил и по делу говоришь. Потому что это они тебя проверяют, дразнят, из себя выводят. В каком-то смысле сами пилят сук, на котором сидят, потому как еще одного помощника им потом снова искать придется, но и поделать с собой они ничего не могут, в природе заложено власть над мужчиной обретать, особенно если он — один в женском коллективе. Поневоле тут соревновательный инстинкт включается, так что он не удивится если они потом специально перед ним дефилировать голышом будут. Слава богу, что у него теперь официальная отмазка на все случаи жизни есть — Лиля Бергштейн, которая теперь его возлюбленная. Якобы возлюбленная. И если на кого угодно эти нимфы волейбольной команды могли и сверху вниз посмотреть, и фыркнуть, то на нее-то никто не посмеет. Потому что знают кто она такая. А был бы он официально свободный — пришлось бы в два раза хуже. Так по крайней мере из уважения к Железному Кайзеру и женской солидарности не будут совсем явные провокации устраивать.

В то же самое время — нельзя и совсем мягким с ними быть, второй помощник, этот Тимофей Анатольевич, все правильно понял про взаимоотношения полов в команде и выключил у себя половое влечение, ну или его девушки в принципе не интересовали или он кремень был — неизвестно. Вот только был слишком мягким и снова позволил себе на голову залезть, но уже не как мужчина женщине, а просто как слабый сильному. Результат — его действительно перестали воспринимать как мужчину, что в какой-то степени конечно победа. Но перестали воспринимать и как человека. Как субъекта, скажем так. А переход из категории «суъект» в категорию «объект» означает переход из категории «человек свободный» в категорию «instrumentum vocale», то есть «говорящий инструмент» как называли римляне своих рабов. А что? Мнение неважно, что сказал — то и делает. Вот и сделали девчата из Тимофея Анатольевича вешалку для полотенец и мальчика на побегушках. И не то, чтобы девчата из «Металлурга» такие уж гадкие были, нет. Это общий паттерн человека — если вы не отстаиваете свои границы, то у вас их и не будет. И тут тоже все как в дикой природе — не сумеешь сразу себя в коллективе поставить, потом выправить все будет очень трудно. Иногда — невозможно. Вот и уволился Тимофей Анатольевич.

Но Виктору нужна эта дополнительная ставка, нужны деньги, нужны связи. Прошел почти месяц, а он так и не сдвинулся со своего прежнего места и статуса. Как был учителем физкультуры в школе, так и остался. С зарплатой в восемьдесят шесть рублей, если округлить в сторону увеличения. И пока еще Советский Союз живет и здравствует, никакого вертикального социального лифта ему не светит. В девяностые — да, у него есть гигантское преимущество перед наивными и не хлебнувшими капитализма с рыночной экономикой гражданами, там он может что угодно сделать. Цех открыть, завод приватизировать, скупив ваучеры, металл за границу продавать или там водку паленую в киоске продавать — все будет цвести и пахнуть. Там одна проблема будет — масштабирование бизнеса и чтобы маслину из бандитского ствола не поймать. Потому как выступающий гвоздь в стенку вбивают завсегда, а если ты быстро поднялся, то и братки к тебе быстрей придут. И как не крути, а придется с ними сотрудничать, а сотрудничая — все равно между группировками попадаешь, разве что свою создавать. Что еще хуже. Но об этом он подумает, когда время придет, а пока — ему нужны эти дополнительные полставки помощника тренера.

Задумавшись об этом, он собрал свою сумку и перекинул ее через плечо. Пошел к выходу по полутемным коридорам спортивного комплекса, вечером технички из экономии энергии гасили две третьих освещения, оставляя гореть только каждую третью лампочку.

На крыльце спортивного комплекса Комбината он увидел стоящих и о чем-то увлеченно беседующих Айгулю Салчакову и Алену Маслову.

— О! Витька! — оборачивается к нему Алена: — ты чего так задержался?

— Я ж тоже переодеваюсь. — говорит он, похлопывая по сумке, перекинутой через плечо.

— Серьезно? — она окидывает его взглядом: — а так и не скажешь. Спортивка…

— Это — уличная спортивка. — поясняет он: — а в сумке — спортивка для занятий. На первый взгляд они не отличаются, но на самом деле внимательный глаз отличит одну от другой. Кроме того, они и пахнут иначе… нельзя же заниматься в том, в чем ты пришел.

— Ужас. — говорит Айгуля: — а я тут жду тебя чтобы вместе домой пойти, а ты оказывается спортивки по запаху отличаешь.

— Надеюсь, что только свои. — добавляет Алена: — был у меня как-то парень, который тоже… брр! — она ежится, передергивая плечами: — не хочу вспоминать! Пошли уже.

— В самом деле. — говорит Виктор и они идут по тропинке, вымощенной белым мрамором (богат и щедр Комбинат, да!) к пропускному пункту. Сидящий за мутноватым стеклом вохровец молча кивает им, пропуская через «вертушку» и вот они уже на улице города.

— Все, я пошла. — говорит Алена Маслова: — мне все равно в другую сторону. Но если что, то сегодня было интересно, Вить. Думаю, что ты у нас задержишься, не то, что предыдущие. А и кстати — ты же с Лилей общаешься, да?

— Сегодня только встречались. — признается Виктор, вспоминая что «совершенно гладких стен не бывает», и как она только не разбилась, негодяйка такая…

— А что она про меня говорила? — интересуется Алена: — в смысле не как про женщину или там подругу, а про игрока? Я же тоже либеро, тоже в красной майке на площадке стою…

— Про тебя? — Виктор пытается вспомнить что именно говорила Лиля и не может.

— Понятно. — скучнеет Алена: — значит она меня как соперницу и не видит…

— Да погоди ты. — говорит Виктор: — сейчас вспомню, что она там…

— Ну и пусть. — прищуривает глаза Алена: — буду тренироваться. Вот просто адски буду тренироваться! И ты тоже меня научи! Я ей покажу что труд и терпение превосходят прирожденный талант! Терпеть ее не могу! О! — она вдруг останавливается и моргает глазами: — слушайте, а я ведь начала наконец понимать Машку Волокно. Вот значит, как она к ней относится и вот почему терпеть не может и любит одновременно. Смотри-ка, оказывается мы с Машкой одинаковые…

— Чего вы все на ней зацикленные. — вздыхает Айгуля, беря Виктора под руку: — у нас впереди матч с «Химиком», а там свои монстры. Протасова Женька, Сайфутдинова Алана и эта, новенькая из прибалтики, как ее там… белобрысая такая. Ладно Лилька, она такая одна у «сырников», а что с «химиками» делать?

— Я с Протасовой и Сайфутдиновой ни разу даже словом не перекинулась. — замечает Алена: — они для меня все равно что инопланетяне, а вот с Лилей мы позавчера вместе портвейн пили. Она теперь для меня не просто абстрактный противник, а самая настоящая соперница. Раньше я не замечала ее, ну либеро и либеро. Хороша в защите, команду свою тянет и все такое… раньше я не видела какая она… знаешь, что, Витька? Съезжайся с ней поскорее. Чего ждать? Квартира у нее есть, будешь как сыр в масле кататься, вон какая девка…

— Тебе-то какая разница, коли они съедутся? — спрашивает Айгуля, держа Виктора за локтевой сгиб: — или ты задумала что?

— Говорят, когда медовый месяц у молодых, то они только этим и занимаются. — понижает голос Алена: — а аппарат у Витьки здоровенный, мы же видели. Глядишь он ее за месяц и сотрет…

— Не знаю… — с сомнением в голосе тянет Айгуля: — ты ж эту Бергштейн видела, это скорее она Витьку сотрет, за месяц-то…

— Между прочим я тут стою. — говорит Виктор: — могу и смущаться начать. Покраснеть там… или что в таких случаях делают.

— Бесстыжий ты, Полищук. — качает головой Алена: — но этой Лильке как раз такой и нужен, она и сама бесстыжая. Вот была бы она у нас в команде, этот Бледный Паж отсюда на второй день вылетел бы, а он почти две недели продержался. Рекорд!

— Если Витька и Лилька съедутся и поженятся, то он с нами работать не сможет. — замечает Айгуля: — ему руководство молокозавода не даст, это же конфликт интересов. Как же так, муж их лучшей либеро тренером у соперников работает. Не, нельзя им жениться сейчас, а то мы без помощника тренера опять останемся. Мало ты в прошлый раз Тимофея Анатольевича обижала…

— Я⁈ А кто его за газировкой гонял⁈

— Интересная у вас жизнь. — кивает Виктор: — но мне и правда пора уже. Завтра в школу с утра, но про подробности издевательств над предыдущим помощником тренера я обязательно как-нибудь послушаю. Надо же знать, чего меня ждет.

— Не прибедняйся, Полищук. — прищуривается Алена: — правильно про тебя Волокно говорит, ты опасный. С виду рохля рохлей, а вон, даже Лильку охмурил. Буду от тебя подальше держаться, а то еще забеременею случайно… а потом мне Бергштейн голову проломит. Все, я пошла, завтра увидимся. Осторожней с ним там, Салчакова, а то потом с Железным Кайзером драться придется.

— Сама не кувыркнись, Маслова. — они расходятся в разные стороны. Алена живет в районе слободы, так что ей от проходной Комбината вверх и налево, а им — вниз. Некоторое время они идут молча, потом Айгуля начинает задумчиво играть его пальцами на руке.

— Скажи, Вить. — говорит она, рассеянно глядя по сторонам: — это вы с Лилей специально договорились что якобы парочка? Но для чего? Ты бы ее вряд ли уговорил, значит это ей нужно… неужели чтобы Машку ревновать заставить?

— Ничего подобного. — Виктор прекрасно знает древнюю истину, освоенную еще Цао Пи и Екатериной Медичи — никогда не признавайся. Вот просто отрицай все до конца. Чистосердечное признание еще никому не помогло. Но эта Айгуля… умная, зараза!

— Я же вижу, как она на Машку смотрит. А раз так, то ты ей для прикрытия нужен. Но и ты молодец, конечно, на поводу у нее пошел. Нельзя было отказать? Как ты теперь себе девушку искать будешь? Настоящую? У нас в городе с Лилей никто соперничать не будет. Словосочетание «Лилькин парень» — это же как клеймо, от тебя все прочие девчонки шарахаться будут, никто с Кайзером связываться не захочет, она ж бешеная и без царя в голове. Такая и пырнуть может и яду подсыпать, никто ж не знает, что у вас это все не серьезно. — продолжает Айгуля, подбрасывая его ладонь своей рукой и ловя обратно. Получаются такие вот аплодисменты — подбросила, поймала ладошкой — хлоп.

— А мне сейчас как раз ничего и не нужно. — говорит Виктор: — вполне такие отношения устраивают.

— Это потому что предыдущая тебе сердце разбила и в Москву уехала? — понимающе кивает Айгуля: — да ну, нашел по кому горевать. Анжела твоя та еще шалашовка была.

— Ты-то откуда знаешь? — удивляется Виктор.

— Город у нас маленький, все про всех знают. — отвечает Айгуля: — так что и про тебя с Лилькой будет всем известно моментально. Я даже думаю, что уже всем все известно. Даже тем, кто за команды местные не болеет и что такое волейбол слыхом не слыхивал. Уверен что тебе весь этот геморрой нужен?

— Да нормально все. Лиля девушка хорошая, порой даже слишком. Рядом с ней может быть страшно, иногда стыдно, но всегда — весело. — отвечает Виктор: — чем не подруга по жизни. Кроме того… мне сейчас на пользу будет статус именно занятого будет.

— А. Ну тогда понятно. — говорит Айгуля: — я и забыла что ты у нас школьный физрук и тебе сидеть неохота по статье «совращение малолетних» или как она там называется.

— С чего это ты тут…

— А с того, что следят за нами, товарищ Полищук. И если это не агенты царской охранки, а ты не товарищ Ульянов со свежим выпуском газеты «Искра» под мышкой — то эти девицы скорее всего твои ученицы. — улыбается Айгуля и крепче сжимает ему руку: — тихо, тихо, тихо. Не поворачивайся, спугнешь. Видишь, я тебя понимаю. Крепкий и красивый парень в школе… старшеклассницы кипятком писаются наверное. Вот только путь ты выбрал неверный, товарищ Полищук со своей «Искрой».

— Это еще почему? — он скашивает взгляд, чуть повернув голову и видит группку из нескольких девчат, которые делают вид что усиленно изучают старые афиши на бетонной стене. Ну конечно. Нарышкина и ее компания. Все тут — Коломиец, Терехова и Баринова. Конспираторы…

— Да потому что трюк «его сердце занято Лилей Бергштейн» действительно всех женщин вокруг отпугивает. Всех взрослых женщин, у которых есть мозги и чувство самосохранения. Но подросткам… — она качает головой: — вспомни что делают подростки если что-то им недоступно, да еще и запрещено? Ах, да, а еще если твоя девушка сама Лилька, то это же вот такенный знак качества у тебя на лбу! «Значит хорошие сапоги, надо брать». — передразнивает она секретаршу Верочку.

— Ну… а какие у меня были варианты? — отвечает Виктор: — сама знаешь, молодость и целеустремленность — страшное сочетание. Есть у меня в классе одна такая одаренная и тем и другим, Лиза Нарышкина. Девушка красавицей вырастет, да и сейчас уже красотка. Умная, развитая не по годам, но вбила что-то себе в голову и все тут. Кстати, ты же ее видела, это она на лестничной клетке напротив Лили живет.

— То есть ты хочешь сказать, что она видела как ты с этой бесстыжей Бергштейн на лестничной клетке обжимался? — хмыкает Айгуля: — ай да девчонка! Ну все, Полищук ты попал как кур в ощип. Видела я ее глаза… действительно очень целеустремленная девочка. Как там — нас бросала молодость в сабельный поход, нас кидала молодость на кронштадтский лед! Вырастет — будет такая хищница… знаешь, что — а ты ей поддайся.

— Чего⁈

— А чего? Для молодой девочки это первая связь, а так у нее фокус с тебя пропадет. Ну… или нет. Тогда у тебя вообще две дороги отсюда будут — или в загс или в прокуратуру, понимаешь. — снова передразнивает персонажа из фильма Айгуля.

— Не надо в прокуратуру… — машинально отвечает Виктор.

— Сам не хочу, понимаешь… — разводит руками Айгуля. В прозрачном вечернем воздухе смех разносится особенно далеко.

Летние вечера в провинциальном городе были похожи как близнецы — мгновенно наступающие сумерки, теплый и прозрачный воздух, загоревшиеся фонари ночного освещения вдоль бульваров, влюбленные парочки и молодые мамаши с колясками, гуляющие по дорожкам парка и рядом с ним, на центральных улицах. Где-то играет музыка и слышны взрывы хохота, какая-то компания с гитарой и бутылкой портвейна устроилась прямо на детской площадке, слышен заливистый женский смех.

Четверо подружек неторопливо идут по бульвару, так и не наговорившись всласть за весь день, впереди вышагивает Нарышкина Лиза, заложив руки с портфелем за спину и опуская каждую ногу так, словно печать на мостовой ставит. Рядом с ней, заложив руки за голову идет Инна Коломиец, за ними — двое. Оксана Терехова и конечно же Яна Баринова, все четверо уже подруги не разлей вода.

— Не ну вы видели⁈ Видели⁈ Я же потом специально вниз спустилась и посмотрела! Там четыре с половиной метра наверное! — продолжает восхищаться Оксана Терехова, ее глаза блестят лихорадочным блеском, словно два драгоценных камня в сумерках: — чистая Ирия Гай! Настоящая вестерианка! Вот бы с нее носки снять, наверняка у нее там шесть пальцев!

— Чего? Какие еще шесть пальцев? — хмурится Инна Коломиец, оборачиваясь: — ты это о чем?

— Ну ты даешь! А еще «Технику Молодежи» читаешь! — всплескивает руками Оксана: — Ирия же инопланетянка с планеты Вестер! Эти инопланетяне отличаются от людей только тем что на ногах у нее шесть пальцев. А она когда кроссовки сняла и на учительский стол села, то у нее на ногах белые носки были, так что не посчитать… а жаль. Я уверена, что у нее на ступне шесть пальцев!

— Гай-до в «Технике Молодежи» не публиковалась. Она в «Пионерской правде» по частям выходила. — поправляет Оксану Яна Баринова: — я ее там читала. Очень интересно. Но я себе Ирию Гай немного другой представляла. Тетя Лиля она скорее, как сама Алиса Селезнева — такая же взбалмошная и на подъем легкая.

— Тетя Лиля… — ворчит Лиза Нарышкина: — какая она тетя? Да она всего на сколько лет нас старше? Лет на семь?

— Ты же сама говорила, что она старая. — замечает Инна: — что совсем старая.

— Это я раньше говорила. До того, как решила, что она мне теперь как сестра. — поясняет Лиза: — я с ней соревноваться никак не могу, уж слишком она… такая. Но мне и не нужно. Я буду ей как младшая сестра и она меня в семью примет.

— А вы видели, как Лермонтович из класса выскочил как эта Ирия Гай на стол Виктора Борисовича забралась? — задает вопрос Инна Коломиец: — как будто его кипятком ошпарили. Уверена, что у него кровь из носа брызнула!

— Мальчишки такие идиоты. — авторитетно заявляет Оксана: — на переменах под лестницей толкутся, ну той, что в столовую ведет. Там же ступеньки не сплошные, а просто плиты из мраморной крошки, снизу видно кто идет. Пытаются под юбку заглянуть, уроды.

— Пусть пытаются. — машет рукой Инна: — я на летних все равно юбки не ношу, да и Лизка вон в джинсах ходит. А у Яны там шорты спортивные.

— А если кто из девчонок не знает? — возражает ей Оксана: — и вообще, неправильно это. Подглядывать.

— Говорит та, кто за парнями в мужской раздевалке подсматривала. — хмыкает Инна: — молодая и озабоченная лицемерка Терехова. За кем ты там подсмотреть хотела? Не за Поповичем же? Я так понимаю, что у нас только одно место для фанатки физрука есть. Кто тебе там понравился так, а?

— Ты не понимаешь! — защищается Оксана и машет руками: — это другое! У меня научный интерес был! В смысле… ну интересно же как у них там все… потому что анатомический атлас все в разрезе показывает и в черно-белом еще!

— Тю… — протягивает Инна: — что ты парней голых не видела еще? Ну ты даешь, Терехова. Тебе сколько лет уже? Четырнадцать? Пятнадцать? Так старой девой и останешься.

— Ой, сама-то! — огрызается Оксана: — можно подумать, что знаешь уже все!

— А я еще на прошлых летних каникулах в лагере насмотрелась. — заявляет Инна: — ничего интересного, это я тебе как доктор говорю. Я даже пробовала… всякое. Целовалась там и вообще. Так что опыта у меня уж всяко побольше.

— Это просто потому что ты дылда. — говорит Оксана: — у тебя вон все как выросло, даже грудь почти как у Барыни. Вот тебя и принимают за взрослую.

— Сдалась тебе моя грудь. — отвечает Яна Баринова: — я ее, между прочим, постоянно утягивать пытаюсь, а она все растет и растет. Вот куда? Я уже и капусту есть перестала совсем, хотя обычно бигус люблю, особенно если с копченными сосисками и беконом.

— Скажи, Барыня, а ты уже целовалась? — обращается к ней Оксана: — и как? Ну, в смысле — приятно или как? И кто тебе из парней в классе нравится?

— Давай лучше у Инны спросим. — дипломатично перенаправляет фокус внимания Яна: — она сама говорит, что все уже пробовала. Инна, расскажи, а? С кем у тебя было?

— С вожатым из соседнего отряда. — не стала чиниться Инна: — такой высокий и красивый, а волосы кудрявые, русые. Красавчик, одним словом. Ему другая вожатая из нашего отряда глазки все строила, а он за мной ухаживал. Стихи по вечерам читал, пару раз я даже ночью через окно из расположения отряда убегала, а мы с ним на озеро купаться убегали. Представляете, ночью! Луна светит как бешеная, а мы с ним вдвоем! Но ничего такого не было, он и не приставал даже.

— И когда же вы тогда…

— Вот если ты помолчишь хоть секундочку, Терехова, то все и узнаешь. — сердится Инна: — что за манера перебивать меня постоянно!

— Да мне просто интересно! — поднимает руки вверх Оксана: — продолжай, интересно же, ну!

— Точно, ты ее не слушай, это у нее от восторга. — добавляет Яна: — у меня вот тоже ничего не было, хотя в детском садике мальчики нам свои писюны показывали, баш на баш.

— Баш на баш?

— Ну это когда они нам покажут, а мы — им.

— И ты показывала?

— Все показывали!

— Хватит! — сердится Инна: — да кому интересно кто там кому чего в детском садике показывал! В детстве все по-другому! Вон фотографии младенцев везде есть, моя мама вечно всем гостям показывает мою фотку, где я только в распашонке лежу… ужас какой! Стыдно!

— Моя тоже. — кивает Яна: — что это за манера такая своих детей позорить? Такие вот фоточки нужно сжечь, выставить огнеметный взвод и пепел по воздуху развеять! Чтобы не позориться! Я вот прямо в красках представляю себе, что вот когда я себе парня заведу и он ко мне домой придет, с мамой знакомиться, а она ему сразу под нос эту вот фотку! Да я ж со стыда сгорю!

— А у меня и фоток таких нет… вроде. — говорит Оксана тихо: — только одна из роддома, но я там закутанная в одеяло, одни глаза видно.

— Как же тебе везет. — вздыхает Яна: — я бы давно эту фотку порвала да в унитаз спустила, но мама не дает!

— Тихо! — шипит Лиза спереди: — тихо! Смотрите! Вон там! — она протягивает руку и указывает куда-то вперед: — видите⁈

— Что? — не понимает Инна, глядя туда куда указывает ее подруга.

— Вон там! У проходной Комбината! — тычет пальцем Лиза: — прячемся!

— Да зачем⁈ — Инна оглядывается и видит, что у проходной Комбината стоят трое. Мужчина и две девушки. Мужчина кажется знакомым. Она вглядывается в него и охает. Это же их учитель физкультуры, Виктор Борисович! Но что он тут делает и почему с ним две девушки? Одна — высокая, кажется даже чуть выше него, нет, определенно — выше. И вторая — ниже почти на голову. И ни одна из них не похожа на ту, которая днем в их класс по «совершенно гладкой стене» забралась.

— Это же Попович! — ахает Терехова: — но… кто эти девушки? И почему он с ними, а не с Ирией Гай⁈ Он что, уже изменяет⁈ Какие все-таки мужики сволочи! А она такая классная!

— А ну-ка спрятались! — Лиза заталкивает всех за угол: — нужно проследить за ними! Это… это же те самые девушки что с ними на квартире были! Вон та узбечка с длинными косами и эта, которая невысокая…

— Узбечку зовут Айгуля Салчакова. А мелкая это Алена Маслова, тоже либеро как и Лиля, только за Комбинат играет. — говорит Инна: — мне дядька все рассказал про них. Но каков Попович! У него такая девушка теперь, а он уже с другими заигрывает!

— Может мы лучше про то как Инна в летнем лагере с вожатым целовалась послушаем? — осторожно предлагает Яна: — следить за взрослыми как-то… неуютно.

— Лиза права. — говорит Оксана: — а что если он Ирию Гай обижает и за ее спиной с этой узбечкой встречается? Вон, смотри, одна ушла, а он ее провожать принялся. Вдвоем идут, да еще она его под ручку взяла… стерва! Разлучница!

— Ты вообще на чьей стороне, Терехова⁈

— Мне Ирия Гай нравится! Но я на твоей стороне! Зачем тебе еще соперницы, у тебя и так их хватает! — спохватывается Оксана, выглядывая из-за плеча Лизы: — Альбина Николаевна та же… или Ирка из девятого «бэ».

— Ирка? Которая чулки черные носит и юбку подрезала? Она же вроде с Костей Горюновым ходит, который заместитель председателя школьной комсомольской ячейки? Они еще видик в красном уголке крутят по вечерам… — отзывается Инна: — а что с ней не так?

— Говорят, что она тоже вокруг Поповича крутится, а Горюнова бросила. — поясняет Оксана: — потому что он козел и с Нинкой на свиданку ходил, которая из школьной ВИА. На ионике играет.

— Уж Ирке из девятого «бэ» я нипочем не проиграю. — твердо говорит Лиза: — все, они пошли дальше, идем за ними. Старайтесь в глаза не бросаться, делайте вид что мы тут по делу и вовсе за ними не следим.

— По какому такому делу мы тут? — уточняет Инна: — потому что у меня тут никаких дел нет. Да и какие дела могут быть у школьниц возле проходной Комбината?

— Родителей встретить с работы? — предполагает Оксана: — если бы кто-то из наших родителей работал на Комбинате…

— У меня отчим там работает. — находится Яна: — в администрации завода.

— Да какая разница! Кто у вас спрашивать будет, вы чего⁈ Просто идем за ними и не палимся! — сердится Лиза Нарышкина.

— Хорошо, хорошо… — закатывает глаза Инна: — идем, идем. Просто это глупо — за Поповичем и его бабами следить. В субботу мы все вместе в поход пойдем, там на него насмотришься.

— Ага. Вот только Терехова, блин, пригласила с нами и Лилю. Гостеприимная ты наша, вот кто тебя просил⁈ — Лиза тычет Оксану в бок указательным пальцем: — кто тебя просил⁈

— Ай! Хватит! Ну нравится мне Ирия Гай, ничего не могу поделать! — защищается Оксана: — не тыкай меня! Ты не понимаешь, она же просто чудо!

— Никакая она не Ирия Гай! Никакая не инопланетянка с планеты Вереск! — повышает голос Инна.

— Вестер! Вестер а не Вереск! — в свою очередь повышает голос Оксана.

— Да всем все равно! Нету никаких инопланетян! Это все фантастика, Кир Булычев написал и в «Пионерской правде» опубликовал, вот и все! Хватит тут себе воображать черте-что, Терехова!

— Все начинается с воображения! И… — тут Оксана замолкает. Оглядывается. Прямо перед ними стоит, сложив руки на груди Виктор Борисович, а рядом с ним — та самая высокая девушка с длинными и тонкими черными косами.

— И почему я не удивлен. — раздается его голос: — четверо неуловимых мстителей снова пошли в отрыв. Что вы тут делаете так поздно? Скоро уже одиннадцать будет, а вы по улице шарахаетесь.

Виктор оглядел застигнутых на месте преступления девчат. Они выглядели виноватыми, даже вечно дерзкая Инна Коломиец и та взгляд потупила. Ситуация его больше смешила, но все равно вид нужно было сделать крайне суровый и строгий. Чтобы знали.

— Эээ… а мы просто гуляли. И совсем про время забыли. — говорит за всех Яна Баринова: — не ругайтесь пожалуйста, Виктор Борисович.

— Да я в общем и не ругаюсь. — отвечает он, подумав о том, что Яна всегда такая была — готовая за всех отвечать. Взять на себя вину и вести переговоры. Что и не удивительно, она уже полностью сформированная личность… дальше паттерны просто закрепятся и усилятся. Как там? Пробираясь до калитки, полем вдоль межи — Дженни вымокла до нитки вечером во ржи… очень холодно девчонке, бьет девчонку дрожь, замочила все юбчонки идя через рожь. Если кто-то звал кого-то сквозь густую рожь и кого-то обнял кто-то — что с него возьмешь? И кому какое дело, если у межи целовался с кем-то кто-то вечером во ржи…

— Но все равно я вас всех лучше по домам провожу. — говорит он, стряхивая с себя паутину воспоминаний, очарования голоса Яны и стихотворения шотландского поэта: — Айгуля, ты тогда домой сама иди, а я эти неуловимых мстителей доставлю в руки царских жандармов-родителей, как и положено штабс-капитану Овечкину. Неуловимые мстители наконец пойманы.

— Давай вместе их проводим. — отвечает девушка с длинными и тонкими черными косичками и озорно взблескивает глазами: — все лучше, чем ты один будешь ходить. А если что случится, то я тебя защищу, раз уж у нас сегодня ни Волокитиной ни Бергштейн рядом нет. Как можно мужика одного по ночному городу отпускать? Вон такая как Маслова появится — как отобьешься?

— Продолжаешь меня подкалывать, а? — качает он головой: — ну да ладно. Хочешь по городу походить вечером — твой выбор. И… — он не успевает закончить. Рядом с ними останавливается милицейский бобик, на секунду ослепив их фарами. Виктор невольно подбирается. Они что-то незаконное сделали? Да вроде нет. Просто стоят тут и все. Другое дело, что не должны девочки так поздно ночью гулять… хлопает дверца и из машины выходит милиционер, его лица Виктор не может разобрать из-за света фар.

— Витька-джан! — раздается знакомый голос: — а я смотрю, кто ночью не спит, у кого совесть не чиста? А он всех девушек города вместе собрать решил, а?

— Гоги Барамович! — узнает своего соседа Виктор: — а ты какими судьбами?

— Да на усиление отправили, понимаешь. Из Южлага дернулись рецидивисты, в побег подались. — говорит Гоги и поправляет брезентовый ремень на плече. Только сейчас Виктор отмечает необычный вид своего соседа. Обычно он в синей рубахе и штанах с лампасами, даже кобуры на поясе не носит, а сегодня — в бронежилете и со сферой шлема на голове, через плечо перекинут ремень АКСУ или как этот автомат ласково прозвали в девяностые — «Ксюхи». На поясе — брезентовый подсумок для запасных магазинов.

— Это опасно? — спрашивает Айгуля и Гоги поворачивается к ней.

— А я тебя знаю. — говорит он: — ты же в тот раз за Витькой в общагу приходила. Айгуля, верно? Меня Гоги зовут, я Витькин сосед и в целом мировой парень. А насчет беглых преступников можешь не переживать, пока тут стражи закона и порядка — вы в безопасности! — он подбоченивается. Айгуля окидывает его скептическим взглядом и тот немного сдувается, поправляет автомат на плече.

— Ну а если серьезно, то скорее всего они уже из области исчезли. Какой смысл им тут торчать… — говорит он: — дороги, конечно, перекрыли, но пока схватились, пока то да се… — он машет рукой: — поди уже в Московской области.

— Гоги Барамович! — говорит Виктор: — слушай будь другом, развези моих учениц по домам, а? Пешком мы будем час мотыляться а то и два. А им завтра в школу.

— Что? Так эти девушки — школьницы? Современное поколение акселератов… — бормочет Гоги и откашливается: — конечно отвезу. Давайте все в машину. Витька с Айгуль на заднее сиденье, а школьниц я в клетку посажу. Для так сказать осознания, чтобы не гуляли по ночам…

— Очень педагогично. — кивает Виктор: — а может у вас в отделении еще и камера свободная есть?

— Камеры всегда есть. — авторитетно заявляет Гоги Барамович: — но только для избранных. Как там — много званых, но мало избранных. Ты уж извини, Вить, но твоим ученицам я пока только стакан с решеткой в уазике могу предложить. Но все включено и вообще услуга «люкс». Домчим всех домой с ветерком, нечего по ночам шляться.

— Вот спасибо, Гоги Барамович, выручил! — радуется Виктор: — девочки! Забирайтесь в машину!

— Виктор Борисович! Я в клетку не полезу!

— Терехова заткнись и полезай!

— Виктор Борисович! А Баринова дерется!

— В самом деле может все же их в салон посадить. — сомневается Айгуля: — а мы с тобой можем и пешком пройтись…

— Товарищ милиционер, не отпускайте их одних! У него Ирия Гай есть, а он с… этой!

— Весело живете, Витька-джан. — качает головой Гоги: — не позавидуешь…

Главки с булавку

Он стоял под высоким деревом и смотрел вдаль, на раскинувшуюся у ног зеленую равнину, в воздухе стоял дурманящий аромат летнего луга. Вдохнув полной грудью, он наконец поворачивается и протягивает руку Яне, которой только что исполнилось двадцать пять лет.

— Все-таки Бартам прекрасен в это время года… — говорит он: — останешься здесь со мной? Навсегда? У нас будет свой тихий домик на окраине города у озера, свой садик и удобная кухонька. Оставайся, любимая…

— Витька! Витька, вставай! — говорит Яна и трясет его за плечо: — вставай давай! Сколько дрыхнуть можно! Вставай!

— Погоди… — улыбается он: — ты мне еще не дала ответ, озорница. Иди сюда, я тебя поцелую…

— Витька! Отстань, скотина! Ах ты так! Получай! — в глазах вспыхивает, и Виктор падает куда-то далеко, в груди захватывает дух, и он ударяется об твердую поверхность со всего маху!

— Ай! — он ощупывает твердую поверхность. Ага, это пол. Он открывает глаза и ощупывает себя. Вроде все на месте, но что это было?

— Витька! Ты проснулся? — шипит рядом кто-то. Виктор поднимает голову и в слабом свете, проникающем сквозь шторы, видит какое-то белое пятно. Чье-то лицо? Но чье?

— Батор? — произносит он: — а ты чего тут делаешь⁈ Который час вообще?

— Четыре часа утра! Вставай! Ты сколько спать вообще можешь⁈ Да еще храпишь, идиота кусок! — повышает голос его сосед: — еще раз полезешь целоваться я тебе снова врежу!

— Так ты меня еще и ударил! — Виктор нащупывает на голове значительную шишку: — Батор, скотина! А ну пошел прочь из моей комнаты, дай выспаться! Я тебе сейчас как наваляю!

— Витька! Тихо! — шипит на него Батор: — тихо! У нас в общаге сам знаешь какие стенки тонкие, чего ты орешь-то! Люди спят кругом!

— Конечно, они спят! Я — спал, пока ты ко мне не вломился! Чего тебе нужно вообще в три часа ночи⁈

— Четыре! Утро уже!

— Четыре это нихрена не утро! Это глубокая ночь! — Виктор садится на полу и чешет пострадавшую макушку: — нахрена ты меня ударил вообще?

— Ты ко мне с губищами своими полез, скотина такая! А я не такой!

— О, господи, да заткнитесь вы уже! Поспать дайте! — стучат в стенку справа: — кому какая разница, какой ты там!

— Я не такой, чем вы там слушаете! Он первый начал! — повышает голос Батор.

— Батор, насрать. — говорят из-за стенки: — умри уже. Мне уже сегодня с утра на работу, а если ты…

— Уаааааааа!!!

— Самира! Алтынгуль снова проснулась! Кто по ночам орет⁈

— Это снова Витька из седьмой!

— Да не я это! Это Батор ко мне приперся!

— Батор какого черта тебе не спится, а⁈

— ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ УЖЕ! — гремит голос, который Виктор не узнает. Реально страшный голос. Только по направлению звука… страшный голос идет из комнаты Абдулаевых… но это совершенно точно не Нурдин. Да и не Алтынгуль, которой от роду даже году не исполнилось. Неужели… Самира?

В звенящей тишине он перевел взгляд на Батора, который тоже выпучил глаза и затих.

— Самира Нурлановна? — прошептал он одними губами. Батор молча кивает и прижимает палец к губам. Кивает, мол следуй за мной. Виктор только вздыхает и натягивает треники, вставляет ноги в тапочки и молча выходит за ним. В коридоре они крадутся вдоль стены, потом так же молча — спускаются вниз. Во дворе их встречает утренняя прохлада и Виктор невольно ежится, майка-алкоголичка не сильно-то и спасает от холода, в ней только по вентиляционным шахтам небоскреба «Накатоми Плаза» ползать с зажигалкой в руке, отбиваясь от террористов с австрийским акцентом. А от утренней прохлады провинциального сибирского города белая майка-алкоголичка не спасает совсем. Скорее дань приличию.

Наконец Батор останавливается, зайдя за кирпичное здание трансформаторной будки во дворе, оглядывается по сторонам и тянет из кармана пачку сигарет. Молча протягивает Виктору, тот так же молча качает головой. Батор достает пачку спичек, вставляет сигарету в рот. Чиркает спичкой, прикуривает. Пламя от спички озаряет его лицо в утренних сумерках, делая его похожим на суровое лицо памятника героям Брестской крепости, которое по ночам освещают красными прожекторами.

— Так и чего тебе надо? — прерывает затянувшееся молчание Виктор: — чего приперся ни свет ни заря ко мне в комнату?

— Тут такое дело, Вить. — Батор отводит взгляд в сторону: — ты не подумай, я все понимаю. То есть… в общем так… с самого начала же нужно начать. Как бы его выразить… — он чешет затылок: — вот ведь, дикость какая. Жан Жак Руссо знаешь, как говорил? Это… типа тысяча дорог ведет к заблуждению и лишь одна к истине, вот. — он снова затягивается и с тоской смотрит на небо, которое потихоньку начинает заливаться алой краской зари.

— Угу. — Виктор складывает руки на груди и прислоняется спиной к кирпичной стенке трансформаторной будки. Отчаянно зевает, потому что рань-прерань, спать охота как из пушки.

— А мне сегодня еще на работу ехать. — делится Батор: — сегодня аврал объявили, наши план по человеко-километро-часам опять не выполнили, говорят премии лишать будут. А у меня карбюратор на сто тридцатом барахлит, снимать нужно и продуть, а не носиться между карьером и заводом по убитой дороге. Ты вот знаешь, что такое вибрационная болезнь, Витька? То-то же. Редкий водитель большегруза до своей пенсии доживает здоровым, я так сказать свое здоровье на алтарь всесоюзной стройки приношу, для будущих поколений и все такое. Эх… — вздыхает он и снова затягивается сигаретой.

— Угу. — кивает Виктор и снова зевает. Он уже понял, что пока Батор не выговорится — к делу он не приступит, а перебивать его и вопросы уточняющие задавать, типа «какого хрена ты меня в четыре утра поднял чтобы о Жан Жаке Руссо поговорить⁈» — только растянет эту болезненную процедуру. Лучше уж помолчать и подождать пока его сосед сам ниточку беседы в нужное русло выведет. Быстрей будет.

— Вот ты скажи, Полищук, у тебя баб много — как ты с ними справляешься, а? — спрашивает Батор: — что ты такого делаешь? Я же слежу за тобой, ты, падла такая, жрешь в три горла, довольный ходишь, лыбу вон на тридцать два по всей шайбе давишь, вчера тете Глаше помогал вареники на кухне лепить, счастливый ты конь. А ведь у тебя… мы с Гоги Барамовичем со счету сбились… дай-ка сообразить… — он вытягивает вперед свою руку, распопырив пальцы во все сторону: — вот смотри… Айгуля высокая, которая за тобой в общагу приходила, красотка и спортсменка, тебя на голову выше. Эта, которая училка в шляпе, как ее там, со сложным именем… потом Гоги говорит, что за тебя в парке четыре девицы дрались, это уже шесть… да еще та, которая в бежевом плаще, это семь. А ты ходишь довольный, скотина такая!

— Угу. — машинально говорит Виктор и зевает. Сталкивается с яростным взглядом Батора и поднимает руки: — то есть ужас какой, конечно. Поступки несовместимые со статусом комсомольца и все такое.

— Да насрать мне на комсомол! — вскипает Батор: — ты мне скажи, как это у тебя получается⁈

— Ээ… в смысле? Я и сам не знаю. И потом, Батор, вот зафига тебе столько баб? От них одни непрятности…

— Знаю! Именно поэтому… мне и не нужно много! Я хочу знать как хотя бы с одной справится!

— В смысле? — хмурится Виктор: — я думал ты сейчас как Гоги — будешь просить открыть секрет «стрел Купидона» и рецепт «Как кадрить девушек щелчком пальца».

— Да не. Я уже понял, что это… как там говаривал Демосфен — берегись своих желаний, вот. — Батор гасит сигарету об кирпичную стенку трансформаторной будки и чешет в затылке.

— Ни Демосфен, ни Жан Жак Руссо такого не говорили… — машинально замечает Виктор: — это ты сам все придумал.

— Ой, заткнись, Витька. Ты вообще физрук, что ты в классике понимаешь. Твое дело — ноги на ширине плеч, раз-два… — сердится Батор: — в общем как его… у меня свидание было со Светкой, вот!

— Ну и прекрасно. — пожимает плечами Виктор: — она хорошая девушка. Умная, в институте учится. Не гляди что в малярной бригаде работает, она далеко пойдет. Да и жена из нее что надо будет. Совет да любовь. Или ты на мою комнату нацелился? Не надо, вам предприятие свою комнату выделит в малосемейке, как только поженитесь.

— Что за бред ты несешь, Полищук⁈ — шипит на него Батор: — ты себя сам слышишь вообще⁈

— А что? Не понравилось? То есть ты такой «поматросил и бросил» нашу Светлану? Ну так у меня для тебя дурные новости, она тебе это припомнит. Человек она незлобивый, обязательно отомстит, а чтобы не забыть — в книжечку тебя запишет. В черную. Земля тебе пухом товарищ Кривогорницын Батор Маданович. — Виктор снова зевает. Рановато все-таки…

— Млять. Полищук. Ты издеваешься? Сейчас я тебе точно врежу.

— Только попробуй. Я тебе уже аванс простил, ты и так меня по голове стукнул. Вот только попробуй, Батор, я тебе голову в задницу вобью. — предупреждает его Виктор: — у меня вчера тоже день был не сахар, надо мной целой командой потешались, а у меня психика хрупкая.

— Витька! — повышает голос Батор: — ты не понимаешь! Я бы на ней прямо сейчас женился!

— Ну. — моргает Виктор: — я ж говорю — совет да любовь, испачканные простыни потом во двор вывесите, загс по будням и выходным работает с девяти до пяти, вперед. Только свою комнату я вам не уступлю, так и знай.

— … бросила она меня. — отводит взгляд в сторону Батор: — я ничего не понимаю! Как так? Витька!

— Чего?

— Чего-чего! Бросила она меня, говорю тебе! И… ну не делается так! Если сразу не нравился, так чего на свидание пошла⁈

— Ну… не понравилось свидание? Она тебя прямо на свидании послала? — осторожно спрашивает Виктор.

— Да в том-то и дело, что нет! Все нормально было! Мы с ней даже к ним в комнату потом пошли, Маринка же в деревню уехала на три дня, все было нормально!

— Погоди-ка… так вы… — Виктор прищуривается: — а я думал что за звуки вечером… это кровать скрипела?

— Мы что идиоты? — обижается Батор: — на полу все было, чтобы не скрипеть, сам знаешь какие у нас стены, все слышно. Она рот руками себе зажимала, чтобы не стонать и все было хорошо, но потом она вдруг плакать начинает и… вот… — он разводит руками: — что делать, Вить? Я ее люблю.

— Не любишь ты ее, Батор, это у тебе запущенный случай спермотоксикоза.

— Щас как дам!

— А ты за советом пришел или люлей огрести хочешь? — Виктор на всякий случай слегка отодвигается от своего буйного соседа.

— За советом. Но ты меня не обзывай, ты же педагог, а выражаешься как грузчик на пристани. — отвечает Батор, сжимая кулаки: — и Светку не обижай, а то точно врежу. И никому чтобы! Не хочу, чтобы про нее трепались!

— А ты джентльмен, Батор. Неожиданно. — вздыхает Виктор: — кто бы мог подумать, а? Так и чего у вас там произошло со Светкой?

— Ну я ж тебе все сказал — мы с ней в кино сходили. А я на этот фильм ходил уже. — сопит сосед: — вот и положил руку на ее руку… не подумай, случайно вышло. Подлокотник между креслами один, вот и… а потом… — он разводит руками: — как-то вот так вышло… матрац на полу раскатали. И… ну вот.

— Очень содержательно. — кивает Виктор.

— Да чего ты прикопался! — не выдерживает Батор: — было все! Но потом она — в слезы, а меня за дверь! Почему⁈

— Ага. — говорит Виктор: — она тебя за дверь, а ты вместо того, чтобы спать — пошел ко мне в комнату. Вот теперь цепь событий мне наконец стала понятна. Слушай, Батор, шел бы ты спать и не морочил людям головы. А со Светланой завтра… ну то есть сегодня вечером после работы поговори. Русским языком и через рот, а не подавая странные сигналы дрожанием левой икры, ты ж не Наполеон в конце концов.

— Вот что ты за человек, Полищук. К тебе за советом в трудный час, а ты…

— Какой у тебя трудный час, Батор⁈ Ты только на моих глазах ее уже полгода добиваешься, а тут тебе дали наконец, пойди и съешь лимон, чтобы лыба на лице не проступала так явственно. И самое главное — вот какого черта ты ко мне приперся за советом, я тебе что — Дом Советов? Или там справочная по матримониальным ритуалам в современном обществе на этапе развитого социализма⁈ — складывает руки на груди Виктор: — ты чего, Кривогорницын? Вон лучше у Гоги Барамовича спроси, у него счастливый брак и Наташка довольная ходит, а у меня у самого девушки нет, а Анжела меня три месяца назад бросила, какой из меня советчик!

— Не свисти, Полищук, есть у тебя девушка. Даже несколько. Это ты все от широкой общественности скрываешь, как буржуй какой-то. Истина она всегда выплывет, она как покойник в старорусских обрядах на масленицу, а весна покажет кто где насрал как снег растает. И вообще, я же к тебе всей душой, как товарищ к товарищу, а ты… эх. — машет рукой Батор: — что за судьба у меня такая? Я же Светку люблю, а она вечно мне Маринку подсунуть пытается…

— Ну так, наверное, в этом и причина. — предполагает Виктор: — она хотела такого красавца как ты для своей лучшей подруги сохранить, но не выдержала и сорвалась. Это… ну как если бы она торт на день рождения Марины хранила, а потом сама все съела — вот и заплакала. А теперь видеть тебя не может, потому что ты у нее как тот торт — символ ее слабости и падения.

— Че, правда?

— Не могу точно знать. Я ж не доктор. Предполагаю.

— Предполагаешь… а что еще можешь предположить? — оживляется Батор: — что эти двое получается сейчас из-за меня подерутся? Ну как из-за тебя волейболистки в парке! Серьезно?

— Да не дрался никто из-за меня! Гоги Барамович как всегда все гиперболизирует! Его же хлебом не корми, дай историю рассказать! «Однажды, давным-давно, одна маленькая, но очень гордая птичка-физкультурник» — передразнивает говор своего соседа-милиционера Виктор: — все было совсем по-другому!

— Да погоди. Лучше скажи что ты там раньше говорил! Что получается я Светке так понравился, что она меня приберегала для Марины, но потом не выдержала и сорвалась?

— Эээ… это только гипотеза. Возможно — несостоятельная. Не выдерживающая критики и экспериментов в лабораторных условиях. — говорит Виктор.

— Точно. Все-таки ты голова, Витька! — радуется Батор: — точно, так все и было. Вот чего она разревелась! Наверное такая сидит сейчас и думает «вот я дура, сорвалась и всего Батора себе заграбастала, какая же я подруга после этого!». Бедная девочка. — он качает головой: — вот до чего доводит мнительность и органичность.

— Органичность? Ты хотел сказать — ограниченность?

— И это тоже. — Батор прячет пачку сигарет в карман и хлопает Виктора по плечу: — а ты голова, Витька! Не зря вокруг тебя столько баб вьется, как мотыльки на огонь летят! Верно говорят что ум — это самый сексуальный орган у мужика! Так держать. Ну а я пойду к Светке все ей скажу!

— И… чего именно ты ей сказать хочешь? — прищуривается Виктор, предчувствуя нехорошее.

— Как чего? Скажу, что она зря переживает, меня и на нее, и на Маринку хватит! — гордо выпрямляется Батор.

— Ой, дурааак… — стонет Виктор: — да погоди ты… может лучше потом с ней поговорить, а? Может отложишь хотя бы до вечера?

— Как говорил Ли Сун Цзы, великий китайский полководец — куй железо пока горячо! Чего откладывать до вечера? Там девушка плачет!

— А если она плачет, потому что ей ваш секс не понравился? Или потому, что писюн у тебя маленький? — предполагает Виктор: — давай сперва разведданные соберем, а? Вот куда ты на саблю с голой пяткой?

— Хватит шуточки свои шутить, Витька. Вот порой человек человеком, а порой шуточки свои несмешные и глупые шутишь. — укоризненно качает головой Батор: — я все понимаю, ты ревнуешь, но имей совесть. Ты же комсомолец и у тебя своих баб полно. Все, я к Светке пошел!

— Аве Цезарь, morituri te salutant… — вздыхает Виктор ему вслед и задумывается — не перекрестить ли спину товарища Кривогорницына Батора Мадановича, но по зрелом размышлении все же отказывается от этой мысли. Он же комсомолец в конце концов.

Глава 15

А мы ему по морде чайником!

А мы ему по морде чайником!

Кипятильником, паяльником!

И научим танцевать!

(Президент и Амазонка сингл «In the face with a kettle»)

— Ну ты даешь, Витька… — качает головой Гоги Барамович: — ну я конечно подозревал что у тебя не все просто в личной жизни, но чтобы вот так. Это что же получается, товарищ Полищук, куда тебя не кинешь, там вокруг тебя сразу какие-то инсинуации получаются.

Виктор только вздыхает и головой качает. Подпирает подбородок ладонью и изучает вырезанное на деревянной поверхности неприличное слово.

— Нет, если не хочешь говорить, так и не говори. — покладисто соглашается Гоги Барамович, наливая ему в стакан из большой бутылки с надписью «Денатурат» красного вина. Пододвигает стакан к нему. Виктор молча берет стакан и поднимает его. Гоги поднимает свой и они соприкасаются краями стаканов, в воздухе повисает тонкий музыкальный звон, ласкающий душу каждого советского алкоголика. На этот музыкальный звон тут же оглядываются все во дворе, пожилые пенсионеры, играющие в домино, Лепольд Велемирович и Затопченко из третьей квартиры, а также деклассированные личности в виде алкоголика Женечки, который поднимает голову с явным интересом. Тут же откуда-то появляется грустный Батор, на лице которого расцветает темно-синий фингал с оттенками желтого по краям. Он молча садится с ними за стол и достает откуда-то из кармана складной жестяной стаканчик, также молча раскладывает его и ставит на стол.

— День сегодня… — говорит он: — на работе снова план провалили. А я ведь говорил им что мне карбюратор надо промыть. С бензином. А они — езжай, Кривогорницын, план давай. Даешь пятилетку в три года и все тут. А что у меня рана сердечная, так всем насрать. И это в эпоху развитого социализма, эх! — он машет рукой и поводит носом по воздуху, принюхиваясь: — а чего в бутылке, Гоги Барамович?

— Вино молодое. С родины привез. — говорит сосед-грузим и закручивает правый ус, подбочениваясь: — будешь?

— В моем положении не выпить было бы крайне немудрым поступком. Как говаривали классики марксизма, диалектика положения диктует мне выпить. Кто я такой, чтобы против диалектики идти? — Батор пододвигает свой складной стакан вперед: — а кроме того у меня вопрос. К тебе Гоги, а не к этому предателю, который меня в лапы этой злобной фурии толкнул!

— Вот как. — сосед-грузин поднимает бутыль и наливает красного вина в складной стаканчик Батора: — только с утра она была богиня Диана и вообще «вышла из мрака младая, с перстами пурпурными Светка!» — декламирует он: — а вечером уже злобная фурия. Сердце водителя склонно к измене и к перемене как ветер мая… — выдает Гоги либретто из оперы.

— Это все Витька виноват! — Батор разом заглатывает свою порцию вина.

— Эй! А тост? — огорчается Гоги: — мы же не алкоголики, чтобы без тоста… у нас скромное сообщество интеллектуалов и индивидов. Так сказать, клуб моральной взаимопомощи, а ты прямо стаканами глыкаешь! Если хочешь напиться, понимаешь, то это вон туда… — он кивает в сторону деклассированных элементов общества, откуда к ним уже выдвигается алкоголик Женечка.

— Да я чтобы на одной волне с вами быть. — оправдывается Батор: — а как мне еще быть⁈ Меня Светка знаешь как… — он осторожно прикасается к фингалу и морщится: — а все этот советчик, Витька! «Ступай к Светке, скажи ей что можешь и с Маринкой и с ней!» — передразнивает он.

— Не говорил я такого! — повышает голос Виктор: — я ж наоборот сказал, чтобы ты от нее отстал и дал мысли в порядок привести! А ты такой «пойду, поговорю!» Донжуан недоделанный. Какой девушке понравится, что ты такой «меня на всех хватит»⁈ Дурак совсем?

— Извините, джентльмены. — возле столика вырастает деклассированная личность алкоголика Женечки. Женечка держится достойно и только сглатывает при виде большой бутыли вина, его тощий кадык дрожит под бледной, словно куриной кожей.

— Прошу простить мое невольное вмешательство, однако хотел бы обратить ваше просвещенное внимание на тот факт, что данный индивид с утра совершенно никак не был замаран в суете бытия. — поясняет он: — ну нету ничего. А трубы горят. Даже одеколону в магазинах не продают. Да и денег на одеколон нету. А ведь ежели смешать одеколон «Тройной» и одеколон «Саша», то на выходе мы получим коктейль «Александр Третий»…

— Ладно, садись, болезный. — машет рукой Гоги: — но чтобы меру знал. Если будешь бузить, то лично тебе по голове настучу.

— Как можно! Как можно… бузить. Я и насилие — несовместимы по природе своей. Я интеллигент в третьем поколении, маман была учителем музыки, а дед — директором лицея. Только я вот… философ. А кому сейчас философы нужны? Не время философствовать, время строить социализм… — алкоголик Женечка достает из кармана граненный стакан и любовно дышит на него, протирает платочком, извлеченным на свет из внутреннего кармана замызганного пиджака. Платочек когда-то был белым, а сейчас имеет все пятьдесят оттенков от серого к темному.

— Давай по новой налью всем. Только без тоста чур не пить. — говорит Гоги и тянется за бутылкой: — и все-таки, Витька, что там у вас в школе произошло? Ты и Давид из-за училки этой подрались? Да ты не ссы, я тебя не сдам, Давид уже сказал, что заявление писать не будет, ему это в падлу. Говорит, что сам поскользнулся и упал. Да только так упал — мое почтение. — он качает головой: — переломался весь. Михал Борисыч говорит, что за всю свою жизнь такое вот падение только раз видел… и это с пяти метров на бетон. А тут в школе…

— Опять? — вяло интересуется Батор: — снова за этого негодяя девчонки дерутся? Сколько можно уже? Вот что в нем такого есть, чего во мне нет?

— Не знаю кто там и с кем дрался, знаю только что молодой парень из Саркисянов пострадал. Давид зовут. Ты бы с ними поосторожней, Вить. — обращается к нему Гоги: — они у нас год всего как, дороги строят, видел, наверное, на выезде заасфальтировали все. Так-то нормальные ребята, но этот Давид как бельмо на глазу. Заявление они писать не будут, но могут и подкараулить.

— Да и ладно. — пожимает плечами Виктор: — что уж поделать. Ситуация такая была, Гоги Барамович, пришлось пойти на обострение.

— Мне крайне неловко привлекать внимание просвещенной общественности, но трубы горят, джентльмены. — напоминает о себе алкоголик Женечка, держа стакан с вином в дрожащей руке: — давайте сперва вздрогнем, а уж потом я все объясню. У меня дар к объяснению, я же философ.

— Что же… философ. Давайте выпьем за нашего друга Батора, который с утра как кур в ощип угодил, а? — поднимает стакан Гоги: — всю ночь нам с Наташкой спать не давали, понимаешь! Сперва шу-шу-шу, потом как отбойный молоток — тум-тум-тум! Ты думаешь, если ты Светку на полу валяешь, то не слышно ничего, да? А потом — как давай орать как будто режут тебя! Устроили нам понимаешь драму в трех действиях и одной пощечине…

— Это не пощечина была. — мрачно буркает Батор и прикасается к фингалу: — у Светки удар поставленный… наверное на бокс ходила… кааак сожмет кулак и кааак даст мне! У меня аж искры из глаз! А чего я такого сказал-то⁈ Я в любви признавался! Что за бабы пошли!

— … я сейчас сдохну, если мы не выпьем. — честно признается алкоголик Женечка: — вот прямо тут сдохну. У меня и так муки танталовы как я вино вижу, а выпить не могу…

— Все. За друзей! Вздрогнули! — командует Гоги и они — выпивают. Некоторое время все молчат. Алкоголик Женечка и вовсе глаза прикрывает, прислушиваясь к своему организму и его реакции на молодое грузинское.

— Так я чего сказать хотел. — поворачивается Гоги к Виктору: — ты лучше с этими дорожниками не связывайся. Как увидишь — на другую сторону улицы переходи. И уж тем более драться не вздумай. У них понятия о чести нет совсем — могут и сразу накинуться со всех сторон, а могут и пырнуть. А у нас и так в этом полугодии пара ножевых есть по городу, нечего статистику портить. Хочешь себе нож в почку заполучить — лучше в следующем году, хорошо?

— Удивительно что этот Давид — дорожник. — говорит Виктор: — ты бы его видел. В белом… ну то есть в бежевом костюме, черная рубашка и белый же галстук. Ребята в школе его «Негативом» кличут. Какой из него дорожник, он лопату-то в руках держал хоть раз?

— Так он же сын бригадира. Эти ребята будто табором по стране катаются и дороги чинят. А он на папиной «Волге» ездит. — отвечает Гоги: — но пару раз я его на дороге видел, да.

— Хорошо пошла. — наконец открывает глаза Женечка: — но маловато. Однако я уже готов к дискуссии «почему он а не я». Наливайте еще.

— Ты лошадей не гони, бывший интеллигентный человек. — поднимает палец Гоги: — у нас тут не…

— Да, да, я понял. — перебивает его Женечка и поворачивается к Батору: — я так понял, молодой человек, что суть вашей претензии к мирозданию заключается как раз в этом извечном вопросе? Кто виноват и что делать.

— Да знаю я кто виноват! Это все Витька! — Батор стучит жестяным стаканом с надписью «Ессентуки, скважина номер 18» по столу, стаканчик тут же складывается, превращаясь в набор жестяных колечек.

— Да, да. Я везде виноват. И Польшу в тридцать девятом я захватил и армянский геноцид младотурками устроил и первозданный хаос возродил. — кивает Виктор: — вали с больной головы на здоровую. Какого черта ты вообще к Светке поперся? Только у вас все налаживаться стало, как ты со своими подкатами к Марине!

— Женщины. — Гоги поднимает бутыль с вином: — давай по-новой, а то не клеится у нас разговор. Маловато видимо паров алкоголя в организме. Батор, а ты чего Светке такого сказал, что она тебя в глаз? Да еще сразу после любовных игрищ? Это ж постараться нужно было. Ты что, сказал ей что она — бревно в постели? Или там «твоя старшая сестра круче»? Или «на троечку сойдет»?

— Да ну вас. — сдувается Батор и снова раскладывает свой стаканчик из жести: — бабы эти еще. Сами не понимают чего хотят. Вот Витька — живой пример. Он же некрасивый и глупый, а они к нему клеются. Вот почему, а? Никто не знает… загадка природы. Это как вот… почему синий кит срет в воду желтизной, а выхухоль своих детенышей поедает? Загадка. Зачем детей жрать, если еда есть? Или там вот у девушки полно кавалеров вокруг — и красивые есть и умные, и богатые, так нет она выберет самого стремного и будет с ним носиться, совсем как Самира со своим Нурдином. Она же и красивая и вообще — настоящая русская женщина, не в смысле национальности, но в смысле — коня на скаку остановит и в горящую избу войдет. А он к ней как к говну относиться. В карты играет и по бабам ходит, совсем как Витька.

— Я в карты и играть толком не умею.

— Значит со вторым пунктом возражений нет? — прищуривается Гоги: — вай, опасный ты человек, Витька. Тебе как раз такую как твоя Лилька и надо, она тебя обуздает. Эх, не повезло тебе с ней… разобьет она тебе сердце, как вазу китайскую кувалдой — бац! И только осколки по стенкам. Давайте тост скажу! О разбитом сердце. Тем более что у нас тут все такие.

— Это все неконструктивно. — подает голос алкоголик Женечка: — это у вас заблуждения от недостатка информации. Вы как те слепцы что слона встретили и можете судить о целом только исходя из своих собственных ощущений. Это когда один держит слона за хвост и говорит, что слон похож на веревку. Другой за ногу и говорит, что слон как колонна. А на третьего слон насрал и тот искренне считает, что слон — это куча дерьма. Вы, мой дражайший друг Батор — как раз в положении слепца на которого насрал слон. А на самом деле слон — понятие выше вашего осознания… но я вам помогу, друг Батор. Ваши изначальные установки не корректны в основе своей. Наливай!

— Ээ… нет! — Батор закрывает ладонью стакан алкоголика Женечки: — пока не объяснишь все путем — никакого алкоголя, алкоголик!

— Это тавтология. — замечает Виктор: — никакого алкоголя алкоголику. Грустно. А у меня вот вопрос, Женечка. И Гоги Барамович тоже. Вот скажите… теоретически — чего ей от меня нужно, а? Я же вижу, что мы с этой Альбиной ну не пара никак. И она это понимает. И в тот раз меня отшила уже. Ладно в классе — испугалась что этот Негатив на ней блузку порвал, вот и прибежала, но потом-то чего?

— Негатив к ней приставал значит? А ты у нас — рыцарь Айвенго значит? Мало ты ему прописал…

— Да не я один. Альбина тоже успела его пару раз пнуть. И Оксана Терехова. Вот от кого не ожидал, вроде худая, а с боевым духом девчонка. — кивает Виктор: — но не об этом речь. Вон у Батора тоже кризис. А все, потому что ему Светки мало. А Светка такая… мне бы хватило. Всем бы хватило, а он как тот медведь в зоопарке, что на бегемота пырится. Хлебалом бы таким медку хапануть…

— Товарищи трудящиеся. — к ним подсаживается сосед, который уже закончил партию в шахматы за соседним столом, он достает свой крученный, разноцветный мундштук из оргстекла: — доброго вечера. О чем речь?

— У вас стакан есть, Леопольд Велемирович? — задает вопрос Гоги: — а то у нас тары свободной нет.

— Таки разве ж это проблема, уважаемый Гоги Барамович: — разводит руками Леопольд Велемирович: — в столь уважаемом обществе? Я вообще человек непьющий, но видит бог, не пьем, а лечимся. Секунду. — он раскладывает на столе шахматную доску и достает пластиковую фигурку ладьи. Переворачивает ее и демонстрирует что фигурка — полая. Ставит ее на стол и пододвигает к Гоги. Тот уважительно качает головой.

— Все-таки до чего интересно с вашим поколением, Леопольд Велемирович. — говорит он: — у вас всегда все схвачено.

— Вы меня с мысли не сбивайте. — поднимает палец Виктор: — давайте этого типа осуждать. Светки ему мало, Маринку ему подавай. Ты чего, Батор, совсем⁈ Видел какая Светка замечательная? Она, между прочим, в политехе учится и на стройке работает. А ты — водила, прости господи. Она вот институт свой закончит и инженером будет, у нее зарплата твоей в два раза больше будет, а такими как ты она будет командовать на производстве. У нее и амбиции есть и характер. А ты? Если и растешь, то только вширь, пузо вон отращиваешь, животновод… — он тычет его пальцем в живот и Батор — отодвигается.

— Да знаю я! — говорит он: — знаю я что она классная! Сам все видел ночью… какие у нее эти… — он описывает руками в воздухе полукружья: — амбиции. Упругие и две штуки сразу. Но у Маринки тоже амбиции есть! Мы пока со Светкой в их комнате… там на спинке стула бюстгальтер висел, розовый такой и по размеру понятно, что не Светкин, Светка он высокая и стройная, а Маринка — ниже ростом, но… — он снова описывает полукружья, на этот раз побольше: — вот такие! Колоссальные сиськи! Как представлю, что за богатство в этом лифчике прячется…

— Всех баб не перетрахаешь, мой друг Горацио. — замечает Виктор: — все это тщета и суета сует, Батор.

— Всех не перетрахаешь. — соглашается с ним Батор: — но уж попытаться-то можно? И потом — кто бы говорил⁈ Сколько у тебя баб у самого? У нас с Гоги Барамовичем уже национальный вид спорта — всех твоих женщин считать! Я лично уже дюжину насчитал! А у меня одна! Была…

— Sic transit gloria mundi… — вздыхает Виктор: — и так проходит слава земная… наслаждайся тем, что у тебя есть, а не гонись за призрачным успехом.

— Так у меня теперь и нет ничего. — грустит Батор: — видал фингал? Это ж она со всей души мне зарядила…

— На самом деле это хороший признак. — говорит Гоги, наливая всем вина: — была бы она к тебе равнодушна — ударила бы не так сильно. А тут… даже кулак довернула… явно неравнодушна к тебе.

— Ты ему дурные идеи в голову не вкладывай. — предупреждает Виктор: — он же все понимает на свой лад. Пусть погрустит немного, а уж потом мириться идет, а то…

— Гоги Барамович! — сияет Батор: — так что ты говоришь⁈ Значит она ко мне — неравнодушна⁈ Я сейчас же пойду к ней и…

— В этот раз я тебя точно перекрещу…

Маленькая девочка приходит из детского сада вся в слезах.

Встревоженная мать спрашивает: — Что случилось, доченька?

— Мне страшно! Воспитательница весь день пугала: съест КПСС, съест КПСС…

Девочки сидят за столом, Оксана глядит в пространство, Лиза ее обнимает и гладит по спине. В воздухе повисло неловкое молчание. Такое, которое хочется срочно разрушить, сказать хоть что-то лишь бы не висела эта неуютная, неловкая, неуместная тишина, напоминающая о чем-то нехорошем. Но пауза длилась недолго — телевизор заговорил вновь, диктор расставлял ударения, повышал и понижал голос, играя тембром и заставляя слушателей переживать события древней легенды.

— … строго король промолвил — пытка обоих ждет, если не скажете черти, как вы готовите мёд! — звучит голос из телевизора, а на экране мелькают и сменяют друг друга картины советских художников в стиле абстракционизма — преувеличенно темны тона, распяленный в гневном крике рот короля и двое маленьких людей перед ним — старший и младший. Отец и сын.

— А вот если бы тебя немцы поймали — выдала бы ты Большую Военную Тайну? — спрашивает Яна, глядя в телевизор: — я вот всегда себе такой вопрос задаю.

— Если бы я знала Большую Военную Тайну — это было бы интересно. — отвечает Инна: — что это за тайна такая, которую всем подряд рассказывают? Из меня же шпион в тылу врага как из Поповича балерина. А он танцевать не умеет, информация стопроцентная.

— Если фашисты бы поймали нас, то Инна первая им бы все рассказала. — усмехается Лиза: — она у нас человек материалистичный. И даже бочку варенья, и корзину печенья не нужно — она сама проболтается, потому что теплую водичку на языке удержать не может никогда.

— Вот уж неправда. — говорит Инна: — неправда!

— Да, конечно. А сколько ты продержалась чтобы всем не рассказать, что Терехова за парнями подглядывала? Или в тот раз — когда Виктор Борисович с Айгулей встретился? Да тебе тайну расскажи — так ты всем на следующий день все разболтаешь. Советская разведчица… не, Штирлица из тебя не выйдет.

— Потому что я — Анка-пулеметчица! Тра-та-та-та-та! — Инна стреляет в воображаемых врагов из воображаемого пулемета.

— Дурынды. — качает головой Оксана Терехова: — если фашисты и правда вас поймают, то вы все расскажете. Под пытками все рассказывают. Вот только толку от того не будет никакого, потому что как они убедятся, что вы правду им говорите, а не придумываете? Вон Инна когда о чем-то говорит — от себя сверху еще больше половины придумывает. Вот и будут пытать пока не помрете, а кроме того, всем фашистам нравится молоденьких советских школьниц пытать. Они вас насиловать по очереди будут, как Зою Космодемьянскую. Слышали небось, что у нее одну грудь отрезали?

— Я видела ее фото после смерти. — тихо говорит Яна: — у нее груди и не было почти. Или так сняли? Но… вот ребята и девчата из «Молодой Гвардии» — не выдали же никого! Олег Кошевой, Ульяна Громова, Люба Шевцова…

— Яна не начинай… — вздыхает Оксана: — а как же Кулешов, Громов и Почепцов? Они всех и выдали, и я уверена, что никто из них сначала не хотел товарищей предавать, а вот как пытать начали… читали вообще, что с молодогвардейцами сделали фашистские звери? Не поверю, что была такая необходимость их пытать. Немецким палачам просто это нравилось. Надеюсь их всех потом советские солдаты расстреляли.

— Все-таки раньше такие люди были. — говорит Лиза: — великие. Сильные. Герои. А мы чего? В гастрономе очередь отстоять и то ворчим. Хорошо, что войны нет и больше не будет, но это только благодаря всем тем, кто на той войне погиб.

— … И вдруг голосок раздался: — «Слушай, шотландский король, поговорить с тобою с глазу на глаз позволь! Старость боится смерти. Жизнь я изменой куплю, выдам заветную тайну!» — карлик сказал королю. Голос его воробьиный резко и четко звучал: — 'Тайну давно бы я выдал, если бы сын не мешал! Мальчику жизни не жалко, гибель ему нипочем… мне продавать свою совесть, совестно будет при нем.

Пускай его крепко свяжут и бросят в пучину вод — а я научу шотландцев готовить старинный мед!..' — говорит диктор.

— Как шотландский король не понял. — качает головой Инна: — никакой отец не будет просить убить своего сына чтобы выдать тайну. Он же отец.

— Отцы тоже разные бывают, — говорит Оксана: — очень разные.

— … я иногда не понимаю эту балладу. — говорит Яна, глядя в телевизор: — всех пиктов убили шотландцы, ничего от них не осталось… ну вот научили бы они шотландского короля как готовить это вересковый мед, ну и что? Хоть какое-то культурное наследие осталось от народа. Мы бы сейчас знали кто это такие, пили бы этот чудесный напиток… и отец с сыном живыми бы остались…

— А если бы фашисты пришли и всех советских людей убили, а ты одна рецепт советского кваса бы знала? — задает вопрос Инна Коломиец: — что вот прямо взяла бы и выдала? Пусть пьют, оккупанты, пусть окрошку делают?

— Почему всегда всех убивать нужно? Не умеют люди в мире жить. Такое впечатление что только СССР хочет мира во всем мире. — вздыхает Яна: — а рецепт кваса какой вообще? Его вроде из хлебных корок делают? Я могу только рецепт чая выдать… как его заваривать. Ну еще у нас с мамой чайный гриб есть…

— Сильный шотландский воин мальчика крепко связал и бросил в открытое море с прибрежных отвесных скал. Волны над ним сомкнулись. Замер последний крик… И эхом ему ответил с обрыва отец-старик: — «Правду сказал я, шотландцы, от сына я ждал беды. Не верил я в стойкость юных, не бреющих бороды. А мне костер не страшен. Пускай со мной умрет моя святая тайна — мой вересковый мед!» — заканчивает диктор.

— Да хватит уже мрачными сидеть! — не выдерживает Лиза, встает и выключает телевизор: — еще и по телеку ужасы какие-то показывают. Давайте не будем о грустном, в самом деле! Развели тут фашистов на кухне у Яны, кошмар! Давайте о чем-нибудь веселом.

— Например о том, что в субботу у нас поход. А Лиза с нами сроду в походы не ходила. — складывает руки на груди Инна: — всегда у нее «дела» находились. Или больной сказывалась. Но в эту субботу она точно пойдет, даже рюкзак приготовила. Почему бы?

— Потому что Тэм Гленн в поход пойдет. — понимающе кивает Яна и не увидев понимая на лицах своих подружек уточняет: — ну как же! Виктор Борисович!

— Любишь ты, Барыня своих иностранных поэтов. — говорит Оксана: — а ну расскажи нам про этого Тэм Гленна. Я в первый раз слышу.

— Правда? Сейчас… это не поэт. Это персонаж из шотландского народного стихотворения. — отвечает Яна: — там точно про Лизу написано!

— Про Лизу? Кстати, ты знаешь, что вас с Нарышкиной в школе уже называют Барыня с Боярыней? — прищуривается Инна: — потому что Нарышкины — боярский род.

— Вот про это я и говорила. Нельзя тебя, Коломиец в тыл врага пускать, ты там первого же эсэсэвца найдешь, за рукав схватишь и все-все расскажешь. Радует только что Большую Военную Тайну тебе и правда никто не доверит. Кроме того, не боярский, а дворянский. Бояре — вон Тереховы.

— Неправда. Бояре в Нарышкиных тоже были. Я и то больше про твоих предков знаю.

— Тихо! Дайте Яне про Тэма Гленна рассказать! — шикает на них Оксана Терехова: — хватит уже собачиться.

— Хорошо. — Яна откашливается и встает: — стихотворение шотландское народное. Написано Робертом Бернсом. «Тэм Гленн». — она поднимает глаза вверх и с чувством начинает читать:

Едет мужик на «Жигулях». Сломался у него «Жигуль». Остановился, он, под капот залез, ничего не понимает, вроде все в порядке. Стоит, голосует. Останавливается один, дай-ка, говорит гляну что у тебя. Тоже под капот залезает. Все, говорит в порядке, но карбюратор не работает и все. Не понимаю, может у тебя тайна какая-то? Да нет у меня никакой тайны — отвечает мужик. Хорошо, следующий останавливается и тоже под капот. Все в порядке, говорит, но не заводится… у тебя, что — тайна какая-то есть, мужик? Да нету никакой тайны, сердится тот. Уже третий водитель останавливается и тоже под капот. Все в порядке, мужик… но не заводится. У тебя, наверное, тайна есть какая-то, а? Потому что карбюратор не пашет, хоть убей. Хорошо! — кричит мужик, хорошо! Ну есть у меня тайна! Ну сплю я с сестрой своей жены, но причем тут карбюратор — хоть убей не понимаю!

— Салчакова — слишком низко ныряешь, работай от перемещений, не ленись! Федосеева — ну куда ты лезешь в конфликтную зону? Зачем? Там Алена подберет, а так ты ей всю игру портишь. Чамдар, молодец, хорошо. Но над распрыжкой работать нужно. Волокитина… — Валерий Сергеевич качает головой: — нет претензий. Как всегда на пике формы, Маша. Но распасовка у тебя отвратительная. Добивающая и диагональная из тебя просто супер, но вот пас передать — как школьница, ей-богу.

— Так она и не должна пасы передавать. — говорит Алена Маслова: — наша Смертоносная Богиня Волейбола не для того свою ягодку растила, чтобы пасы передавать.

— А ты Маслова — на ногах подвижней будь. Видишь же, что Валя дергается, не давай ей шанса, окажись там раньше, тогда она дергаться не будет. — припечатывает ее тренер.

— Ага. — бурчит себе под нос Алена: — чтобы Валька меня зашибла при приземлении?

— Ладно, — хлопает в ладоши Валерий Сергеевич: — Витя, подойди пожалуйста. У меня объявление.

— Иду. — Виктор становится рядом с ним и расставляет ноги на ширину плеч, привычка учителя физкультуры. Закладывает руки за спину и оглядывает стоящих перед ним девчат. Полный состав «Металлурга», Волокитина Мария, 3-й номер, лучшая бомбардир области, Салчакова Айгуля, 14-й, Маслова Алена, 9-й, Чамдар Ай-Кыс, которую все звали Анна — для удобства и потому что ей не нравилось, когда ее «Кыс-кыс» называли. Номер шесть на футболке. Федосеева Валя, сестра двух братцев, высокая и сильная амазонка с номером двадцать три. И Изьюрева Александра, «Папина Дочка», девятнадцатый номер. Запасной состав тут же… четыре девушки, Наташа Маркова, номер тринадцать. Остальные — Ольга, Лера и Диана, молодые девушки, которых пока не пускали на площадку во время рейтинговых матчей.

— Значит так. — говорит Валерий Сергеевич, в свою очередь закладывая руки за спину и прохаживаясь вдоль строя девчат «Металлурга»: — на следующей неделе к нам в область приедут «Крылья Советов», основной состав. На шестидесятилетие Комбината пригласили. Пригласило наше руководство, так что нам их и принимать.

— Так мы уже месяц об этом знаем. — говорит Маслова: — я уже и фотки приготовила. Для автографов. Хочу, чтобы Солодухина подписала — она тоже либеро как и я!

— Да, об этом было известно заранее. — кивает тренер: — но только сегодня выяснилось, что руководство смогло договориться о тренировочном матче. То бишь, товарищеском.

— С «Крылышками»⁈ — неясный гул удивления, изумления и недовольства.

— Да, с «Крылышками». — твердо говорит тренер: — это редкая возможность улучшить наши результаты и…

— Да нас по тарелке размажут. — говорит Маслова, выражая общее мнение: — надеюсь хоть при закрытых дверях? Чтобы не стыдно было потом лицо на улице показать.

— Нет. Товарищеский матч пройдет в нашем спорткомплексе, посещение будет свободным. — разводит руками тренер.

— Ну все. Хана нам. — вздыхает Алена.

— Валерий Сергеевич. — поднимает руку Айгуля Салчакова: — а… зачем? Ну то есть мы все хотели бы с «Крылышками» встретиться, но не так. Совместная тренировка это одно, но товарищеский матч… мы же им продуем. Они же команда союзного уровня, а мы на областном.

— Никто и не ожидает что вы выиграете. — говорит тренер: — или там достойную конкуренцию составите. И вообще — это не от меня зависит, моя бы воля я бы конечно такую игру никогда не поставил, особенно перед началом жеребьевки на региональные. Но руководство завода…

— Ой, Валерий Сергеевич, да хватит вам! Так и скажите, что Рудольфыч все придумал! — выкрикивает Маслова: — кошке игрушки, мышкины слезки.

— Точно. — складывает руки на груди Волокитина: — а ведь я только решила больше не проигрывать. Он бы еще нас в чан с пираньями бросил.

Тут же все присутствующие заговорили разом, перебивая друг друга. И о том, что заместитель директора Комбината, Соломон Рудольфович постоянно так делает, устраивает себе шоу из разряда гладиаторских боев, ладно бы это «Химик» местный был или как в тот раз, когда из другой области привезли сборную всей области… дрим-тим лучших. Но сейчас — команда «Крылья Советов»! И что у половины команды форма не идеальная, потому, как только набирать стали, к турниру региональному готовится, а тут нате, здрасьте.

— Тишина! — поднимает руку тренер: — а ну замолчали все! Маслова! Салчакова! Хватит базар-вокзал разводить. В следующую пятницу играем с «Крылышками» и все тут. Приказ руководства. Потом в субботу и воскресенье они нам тренировку проведут и уедут. Никого не убьют, не зарежут и не съедят, чего ноете как бабки старые? Все уже решено, нужно только подготовиться. Может еще покажете себя хорошо, кого-то в высшую лигу пригласят, так что не надо тут… все же мечтают в Москву уехать. Старайтесь. У меня все, Витька — принимай бойцов.

— Но…

— Слышать ничего не желаю. В следующую пятницу чтобы готовы все были! — и тренер поспешно удаляется. Виктор только взглядом его провожает. Качает головой. Приказ руководства значит. Конечно, команда уровня «Крылья Советов» раскатает «Металлурга» и даже не заметит… и да, для руководства это действительно часть шоу — выставить девчат на заведомо тяжелый бой в проигрышной позиции. Может даже и поспорили там, наверху с каким именно счетом они продуют «Крылышкам», всухую или нет. Понятно, что никто не ждет от местной команды Комбината что они не то что выиграют, а хотя бы достойную конкуренцию составят… это понятно. Вот только одного не учитывают в руководстве — что это не пешки, а люди. Моральный дух команды в кулак собирать после двух поражений подряд в товарищеских матчах… трудно будет. Очень трудно. Более того, если их не просто разгромят, а вытрут ими пол на спортивной площадке… а ведь ими вытрут пол. Невероятно трудно играть под таким давлением, проще уж сдаться сразу. Ведь все равно не выиграешь, это как головой об стенку биться, в чем смысл? Такими вот затеями руководство завода своей же команде хуже делает.

Валерий Сергеевич на самом деле все это понимает, потому и убежал — чтобы перед девчатами не краснеть. Оставил его на растерзание, а что он, Виктор может девчатам сказать? Он еще раз обвел стоящих девчат, которые уже разбились на кучки, обсуждая горячую тему. Выглядели они подавленными. Все, кроме Волокитиной. Маша Волокитина выглядела очень злой, сжимала кулаки и явно выискивала глазами кого бы пнуть или ударить. Он откашлялся.

— Какая замечательная возможность. — сказал он: — показать себя на союзном уровне.

— Скорее обосраться на союзном уровне. — скептически замечает Алена Маслова: — Вить, ты чего? Это же «Крылышки»! Ты вообще видел их игру? По телеку показывали! Рябова Юлия, Казиева Сабина, Наташка Мордвинова, бывшая из «сырников», Руднева Настя — это же легенды!

— Даже если мы тут сборную области соберем — все равно нами пол вытрут. — говорит Айгуля Салчакова: — вытрут и в угол бросят. Нет, умом я понимаю, что такое вот нам на пользу, но как же не хочется проигрывать!

— Папа снова расстроится. — говорит Саша Изьюрева: — он всегда расстраивается, когда мы проигрываем. Вслух ничего не говорит, но очень расстраивается. Мне-то что, я знаю, что мы им не ровня, а вот он…

— Дядя Гриша расстроится, угу. — кивает Чамдар Ай-Кыс: — жалко его. А ты его на матч не води. Хотя он же все равно узнает…

— Митяй с Серегой напьются опять. — говорит Валя Федосеева: — сколько можно уже.

— Я не собираюсь проигрывать. — выпрямляется Волокитина: — Я. Не. Собираюсь. Проигрывать! Слышите⁈ Хватит одного раза в этом сезоне. Все, баста. Хватит. Я не проиграю больше ни одной игры! Чего сопли распустили, а⁈ Сашка!

— А⁈ — Изьюрева поднимает голову: — чего?

— Если мы не проиграем, то твой отец не будет расстраиваться. Даже если вничью сведем — уже не будет.

— Если мы вровень с «Крылышками» сыграем, то он просто вне себя от счастья будет. — качает головой Саша: — но как мы можем с такой командой…

— Мы будем выигрывать. — сжимает кулак Волокитина: — слышите, девчата? Выигрывать! И… Витька — эту речь так-то ты должен толкать, чего ты у стены стоишь как гимназистка!

— У тебя отлично получается. — отвечает Виктор: — я согласен с тобой. Нет смысла выходить на площадку, если ты не надеешься на победу. Если не веришь в нее.

— Вера может двигать горы. Она — колоссальная баба. — ворчит себе под нос Маслова: — здоровенная такая, как наша Валька Федосеева.

— Заткнись, Вазелинчик, давай Витьку послушаем. — гудит Федосеева и кладет руку ей на плечо, отчего фигура Масловой заметно перекашивается на одну сторону.

— Не дави на нее, она и так мелкая, — замечает Виктор: — совсем в пол вдавишь, что делать будем?

— Это я мелкая⁈ — Алена стряхивает руку Вали со своего плеча: — я⁈ Да, я мелкая, но чтобы вы знали — мал золотник да дорог!

— Заткнись, Масло, — говорит Волокитина и переводит взгляд на Виктора: — я не собираюсь больше проигрывать, понятно тебе, Витька⁈ Ты со мной или как Валерий Сергеевич и Рудольфыч — в кусты?

— Конечно я с тобой- кивает Виктор: — я тоже не очень-то люблю проигрывать.

— Руку давай. — Маша Волокитина берет его за руку и поворачивает голову к остальным: — мы с Витькой проигрывать не собираемся. А вы?

— А я чего? — Алена Маслова пожимает плечами и кладет свою руку поверх рук Маши и Виктора: — я тоже не люблю проигрывать. И вообще — не попытаемся, не узнаем. В конце концов не боги горшки обжигают.

— Там Наташа Мордвинова. — говорит Айгуль Салчакова и кладет свою руку сверху на руку Алены: — она в основном составе «Крылышек» играет. Она же раньше за молокозавод выступала, все мы помним, как Маша ее не раз и не два на жопу сажала. Так что… они тоже люди.

— Я с вами. — Саша Изьюрева кладет свою руку сверху: — не хочу папу расстраивать снова. Хочу чтобы он улыбался. Наизнанку вывернусь, но все сделаю.

— Меня считайте. — Валя Федосеева делает шаг и кладет свою ладонь на Сашину руку: — они очень сильные, но это не повод сдаваться.

— Ненавижу проигрывать. — говорит Волокитина, пока все остальные молча присоединяются к ним: — ненавижу и не собираюсь. И если для того, чтобы выиграть нужно тренироваться — я буду. Нужно медитировать — я буду медитировать. Нужно Витьку Полищука трахнуть — я его трахну. Я его так трахну, что он имя свое забудет.

— Если для победы команды это нужно, то я готов и имя забыть. — хмыкает Виктор: — я уже понял что никто из собравшихся не хочет проигрывать «Крылышкам» в следующую пятницу.

— И раз! — говорит Алена, раскачивая все руки вверх и вниз: — и два! И… ТРИ! МЫ БУДЕМ ДРАТЬСЯ! УРА!

Все подхватывают ее крик, отпуская руки и поднимая их вверх.

— Девчата, вы лучшие! — кричит Алена: — я вас всех люблю! Ура!

— Это конечно весело. — повышает голос Волокитина: — но я до сих пор плана на игру не вижу. Витька, поможешь?

— Это моя работа. — пожимает он плечами: — так, погодите секунду. Давайте все переоденемся и обсудим стратегию и тактику… вот только где? Тренерская закрыта, да и тесно там… а в раздевалке вашей стола нет, да и неудобно…

— Пошли ко мне. — говорит Маша Волокитина и поворачивается к остальным: — девчата, не расходимся! Душ, переодеваемся, потом ко мне идем. Будет у нас военный совет в Филях, как у Кутузова.

— Чур я Багратион! — тянет руку Алена Маслова: — или не, Наполеон! И легким манием руки на русских двинул он полки! Ай! Машка!

— Ты за чью сторону играешь, вообще⁈

— Маш у тебя тесно, ты ж в городской квартирке живешь. Айда лучше ко мне, у нас двор есть. Сейчас тепло, там за столом и сядем, под вишнями. — говорит Федосеева Валя: — и Митяя с Серегой можно будет за газировкой гонять. Мама только обрадуется…

— А мне пока нужно пару звонков сделать… — говорит Виктор.

Примерно через час вся команда собралась дома у Вали Федосеевой, прямо в дворе. Валя вместе с братьями и родителями жила в большом деревянном доме со своим двором, во дворе росли вишни и ранетка. Большой деревянный стол был вкопан в землю, рядом с ним стояли скамейки и стулья. Валя сказала, что за этим столом даже как-то свадьбу сыграли — женили непутевого Митяя, да только что толку? Какая девушка с ним долго выдержит? Вот и ушла Галя от него к путейцу, а стол вот — остался. Мама Вали, улыбчивая полная женщина — тут же засуетилась и на столе откуда-то появились сладости и чашки с чаем, в летней кухне жарко запылал огонь, потому что «девочки же голодные». Несмотря на все уверения что они не голодные и что им нужно вес в норме держать. Откуда-то появился Митяй с Серегой, они увидели, что творится и только глаза выпучили. Митяй поздоровался с Виктором и сказал, что команда «Металлурга» в полном составе у него дома — это просто мечта. И что он теперь неделю мыться не будет, в память о знаменательном дне, потому что Алена Маслова, когда здоровалась — обняла его и по спине похлопала! А Маша Волокитина — руку пожала! Вообще все ему руку пожали и вот ее-то он точно теперь мыть не будет.

Тем временем девушки из команды — расселись вокруг стола и Алена уже запустила руку в вазу с печеньем и конфетами.

— Теперь о стратегии. — говорит Виктор, раскладывая на столе лист бумаги: — у нас просто прекрасная диагональная и замечательная добивающая. В чем разница между нами и командами уровня «Крыльев Советов»?

— В том, что у них лучшие тренера, квартиры в Москве и вся форма на заказ шьется где-то в Югославии? — предполагает Алена Маслова.

— Нет. Айгуля правильно сказала, что та же Наташа Мордвинова была взята в основной состав «Крыльев» отсюда, из Колокамска. И вы с ней играли неоднократно, она просто человек. Да хороший игрок, отличный игрок, но ее можно победить. У нас тоже есть отличные игроки — вон Маша, Алена и Айгуля например. Однако у таких как «Крылья» всегда есть преимущество… и это — количество. Сколько партий мы можем отыграть прежде, чем Маша и Алена — устанут? Две максимум. У нас помимо основного состава — всего четверо запасных. Если матч затянется, а он неминуемо затянется… и вот тогда их свежие игроки будут выходить против наших, которые уже три партии подряд на площадке. Потому они в конечном счете всегда выигрывают таких как мы. Комбинат не может себе позволить три десятка игроков держать, у нас состав — слезки. Так что на время матча нам нужно набрать состав.

— Чего? И откуда мы состав наберем? — хмурится Алена: — да еще таких игроков? У нас вон… Маркова Наташка надежды подает, а Лера с Дианой вовсе криворучки, уж не обижайтесь, девчата.

— Мы не обижаемся. — говорит Лера: — мы ж запасной состав, все понимаем. У меня в голове даже нет на площадку против «Крылышек» выходить. Да, Ди?

— А я бы вышла. — говорит Диана: — вышла бы, вот. Правда проигрывать все равно неохота…

— Вот такие у нас юниоры. — Маслова складывает руки на груди: — понятно что у «Крылышек» преимущество по количеству. Они таких как Наташка Мордвинова понабрали по регионам и теперь как патроны в обойме меняют. А мы откуда нормальных игроков возьмем? Я знаю, что после второй партии устаю сильно, но уж извините, я не Железный Кайзер, чтобы по площадке летать!

— Именно об этом я и хотел сказать! — поднимает палец Виктор: — у меня есть идея…

Главка с булавку

— Говорит Маяк! Местное время шесть часов! — раздается бодрый голос диктора за стенкой, и Виктор переворачивается на другой бок. Открывает глаза. За стенкой звучат первые аккорды советского гимна и слышится протяжный зевок. Интересное дело, думает Виктор, соседская девочка Алтынгуль, годовалый младенец — никогда не просыпается от сигнала радио. Вот если голос подать, то сразу проснется и в крик, голосистая малышка, будущая оперная певица, не иначе.

Виктор садится и чешет голову. Морщится от того, что все тело затекло, надо бы ему дома хотя бы раскладушку завести, а то каждый раз вот так на полу спать — спина болит.

Он разминает плечи круговыми движениями, стараясь двигаться тихо. За стеной тем временем звучит «… партия Ленина — сила народная, нас к торжеству коммунизма ведет!»

Виктор встает и отчаянно зевает. Снова чешет голову. Глядит на свою кровать, отмечая, что Марина во сне удивительно похожа на нимфу с картины Уотрехауса «Гилас и нимфы», на ту, которая первая из воды подается навстречу обреченному аргонавту. И даже бретелька с плеча упала… он заботливо накрывает ее одеялом. Подтягивает выше пояс своих треников и еще раз зевает. Берет с комода зубную щетку, опасную бритву и мыло. Круглую коробочку с зубным порошком засовывает в карман тренировочных штанов, в другой карман отправляется помазок из беличьей шерсти. Перекидывает полотенце через шею, и во всеоружии — выходит в коридор. Прикрывает за собой дверь. Идет в умывальную, по дороге кивнув Леопольду Велемировичу и пожелав доброго утра, здоровья и хорошего настроения.

В умывальной у зеркала стоит сосед Гоги и тщательно изучает свою физиономию, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Увидев отражение Виктора в зеркале — поворачивается и кивает ему головой.

— Физкульт-привет физруку. — говорит он: — так чего ты решил насчет летнего лагеря? Скоро там смена начнется, а людей нет. Пойдешь? А то я директору обещался… говорил ему что есть у меня на примете джигит один…

— Доброе утро, Гоги Барамович. Пока не знаю. — признается Виктор: — тут на меня свалилось все… и все в кучу. Я пока даже в ближайших своих планах не уверен. Пока уверен только в том, что на выходные пойду с классом в поход, так сказать на краеведческую экскурсию. А в следующую пятницу товарищеский матч у девчат с Комбината, вот и все. Что за пределами этих сроков — без понятия. Мне бы день простоять и ночь продержаться, товарищ Зурабишвили, пока кавалерия на подмогу не подойдет.

— Вай, понабрал ты обязательств, Витька. — качает головой сосед Гоги: — у нас говорят так — что бы глаз ни делал, выше брови не прыгнет. А ты как будто все успеть собрался. Сплошная общественная нагрузка, да еще и девушку себе завел — оторви и выбрось. Такой одной достаточно чтобы мозг съесть, а ты продолжаешь по бабам ходить. Нехорошо поступаешь, товарищ Полищук… вот проснешься утром, а голова в тумбочке, генацвале. Видел я таких как твоя Лилька, у нее же тормозов в принципе нет, совсем без царя в голове. Такие и любят, и ненавидят от всей души, так что ты уже как-нибудь свои примитивные инстинкты обуздай. А то я же тебе говорил, что у нас по району в этом полугодии план по убийствам выполнен, нам только твоего расчлененного трупа не хватает… меня премии лишат, слушай. А мы с Наташкой уже решили что венгерскую стенку купим. Так что… ты уж протяни до сентября хотя бы, а то и до новогодних праздников.

— Что за бред, Гоги Барамович. Откуда такие сведения? Вот так и рождаются нездоровые сенсации, женщину с бородой видели или там летающие тарелки вместе с йети. — Виктор подходит к умывальнику и складывает на фарфор раковины зубную щетку, мыльницу с мылом и бритву. Открывает кран и намыливает руки.

— Отрицаем значит. — складывает руки на груди сосед: — как сказал господин вахмистр солдату Швейку, спокойствие — мыльный пузырь, но деланное спокойствие — это corpus delicti. То бишь состав преступления. Запираясь, вы только усугубляете свое положение, товарищ Полищук, раскайтесь в содеянном, сотрудничайте со следствием и признайте вину, это облегчит наказание. Суровая, но справедливая кара настигнет преступника повсюду, товарищ физрук.

— Вот как? Я буду все отрицать. Требую адвоката. — Виктор набирает в ладони холодную воду и опускает свое лицо вниз. Отфыркиваясь, умывается, вытирает физиономию полотенцем и выпрямляется. Сует зубную щетку под струю воды и опускает ее щетиной вниз в коробку с зубным порошком. Чистит зубы.

— Значит будем запираться. — кивает сосед Гоги: — ну-ну. Следствие всегда выходит на след, от того его и называют следствием. А давай-ка мы с тобой, товарищ Полищук, пройдемся по известным следствию фактам.

— М? — издает невнятный звук Виктор, продолжая чистить зубы.

— Этот неорганизованный звук я буду трактовать как согласие. — говорит сосед: — итак по пунктам… — он поднимает руку и загибает первый палец на ней: — у тебя уже есть девушка. Зовут ее Лилия Бергштейн, она играет за молокозавод, верно?

— Мммм! — утвердительно мычит Виктор и набирает полный рот воды. Выплевывает все в раковину и ставит щетку рядом с круглой коробочкой с надписью «Зубной Порошок». Вытирает рот одним концом полотенца, свисающим с шеи.

— Это кто ж меня выдал. — спрашивает он: — хотя и так все ясно. Батор, трепло несчастное. Сплетник.

— Можно подумать вы прямо скрывались. — хмыкает Гоги: — ты ж к ней через окно вчера лазил! Да полгорода уже знает. Тоже мне секрет Полишинеля или бином Ньютона. Единственное что я в толк тут не могу взять — как это такая как она такого как ты выбрала? Я в волейболе как свинья в апельсинах разбираюсь, но и мне ясно что вы не пара. Это как свинопас и принцесса, вот только в той сказке свинопас был на самом деле принцем, а ты… ну не принц, Полищук, с какого конца на тебя не посмотришь… а с некоторых ракурсов так и даже на свинопаса не тянешь, тот по крайней мере ответственный член общества и свою работу выполняет, по бабам не бегает.

— До чего же интересно среди интеллигентных людей жить. — вздыхает Виктор, взбивая мыльную пену помазком прямо на куске мыла в мыльнице: — вот все тебе с утра расскажут. У кого еще есть возможность узнать, что ты свинопас прямо пока утренние процедуры принимаешь? А тут — только нос из своей комнаты высунешь, так уже обругали… одна радость с такими соседями.

— Никто тебя не ругает. Я факты привожу. — пожимает плечами грузин: — смотри, да? Вчера ты к своей девушке через окно залезал, вай, молодец. Хвалю. Когда Батор вчера рассказал, я даже обрадовался, хотел к тебе зайти с вином, но мне Наташка запретила, говорит, что я тебя плохому обучаю. Или ты на меня дурно влияешь…

— Угу. — Виктор помазком наносит мыльную пену на свою физиономию, стараясь распределить ее равномерно. С тоской думает о том времени, когда достаточно нажать на кнопку и у тебя на ладони пена или гель для бритья — столько, сколько тебе нужно. Эх…

— Ладно, переходим к второй стадии Марлезонского балета. Скажите-ка, товарищ обвиняемый, вы не отрицаете, что у вас тесная связь с товарищем Бергштейн? Нет? Ну и отлично. А тот факт, что у вас в комнате товарищ Миронова Марина Сергеевна вчера ночь провела? Если вернее, то период с часу ночи и до… — он демонстративно поднимает руку, будто ищет на ней часы: — до настоящего времени.

— Что? — рука Виктора замирает в воздухе и он вздыхает: — вот ничего от широкой общественности не утаить. А откуда ты знаешь, Гоги Барамович? Вроде в коридоре никого не было…

— Здесь я задаю вопросы, товарищ Полищук! Эх, нету лампы, чтобы тебе в лицо светить… — сокрушается сосед: — ну так что? Признаешься в том что бабник? И главное такая у него девушка. Такая красавица, вай! — Гоги складывает пальцы правой руки в щепотку и вытягивает губы вперед: — Мммм! Такую красотку только на винодельню дяди Вахтанга отправлять! Чтобы она своими нежными ножками там виноград давила! Лично такого вина куплю десять ящиков! А ты уже ей изменяешь, Витька, совести у тебя нет! И Марина — представь как она себя чувствовать будет потом!

— Тихо! — прижимает палец к губам Виктор: — не ори ты так, Гоги Барамович! У меня выхода не было. Я вообще тут что-то вроде скорой помощи и кассы взаимовыручки, благотворительная организация!

— Если товарищ Полищук будет сотрудничать со следствием, то ему потом скидка будет. — подается вперед Гоги, его глаза весело блестят: — давай, колись Витька! Что у вас с Маринкой случилось? И кстати, лучше бы чтобы твоя Лилька про это не узнала, она ж бешеная. Ее в команде Феррум Кнопка кличут.

— Да знаю я как ее кличут. — закатывает глаза Виктор: — в общем так было… вчера мне в дверь ночью постучались, а я не спал как раз — готовился к матчу, голову ломал над схемами. Открываю дверь, а там Марина стоит, зареванная вся. Спрашиваю что случилось…

— Вот так? То есть к тебе пришла заплаканная дэвушка, а ты ее — в коридоре стоять оставил, э? — взволновался Гоги, который, когда волнуется — начинал говорить с сильным акцентом. Когда спокойно говорит и не торопиться — никакого акцента нет, но стоит ему из себя выйти и вместо «девушка» сразу же «дэвушка, э!» получается.

— Ну… я сперва не сообразил… — признается Виктор, запустив руку в волосы на затылке: — но потом сразу же пригласил пройти в комнату. В общем что… Батора поздравить можно, вот.

— В смысле? — не понимает Гоги.

— В том смысле что Марина с деревни вернулась ночью и в комнату свою зашла, а они же вместе со Светланой живут. Ну и…

— Таааак… — прищуривается сосед: — тааак, продолжай, Полищук.

— В общем Марина говорит, что в их комнате Батор и Светлана в обнимку на полу спали. Из чего я сделал вывод, что все у Батора теперь в порядке. — говорит Виктор и осматривает свою физиономию в зеркало: — у меня сейчас пена засохнет к черту, так что я бриться буду параллельно, Гоги Барамович, уж не взыщите.

— Да делай что хочешь! Такой поворот… — сосед хмурится: — но как она у тебя там оказалась?

— Сказала, что спать ей негде сегодня и попросила матрац дать, чтобы на кухне себе постелить, а я кровать уступил. На полу спать кстати очень неудобно, вся спина затекла. — Виктор примеривается и оттягивает кожу на щеке пальцами левой руки, правой сбривая пену вместе с щетиной.

— Тюю… — тянет сосед Гоги: — никакой романтики. А я уж думал что ты изменяешь своей Лильке и скоро придется твой изувеченный до неузнаваемости труп из канализационного колодца доставать… забит до смерти волейбольным мячом — такое я еще в протоколе не писал.

— Добрый ты, Гоги Барамович. Добрый и душою чистый, сразу же плохое в человеке предполагаешь. — говорит Виктор, продолжая бриться.

— Значит у Батора со Светкой все сложилось. — кивает Гоги и вдруг — замирает. Поворачивается к Виктору.

— Погоди-ка. — говорит он: — а чего Маринка в таком разе зареванная была? Погоди…

— Не могу сказать. Это… как его — без комментариев, вот. — отвечает Виктор, смывая пену с лезвия бритвы под краном: — не моя тайна и…

— Вот оно что! — Гоги ударяет кулаком о раскрытую ладонь: — получается Маринка действительно по Батору сохла, а тут Светка ее на повороте обошла, а еще подруга называется! Так же?

— Ээ… без комментариев.

— Ну конечно! — радуется Гоги своей догадке: — от следствия не уйдешь. Все понятно теперь. И почему она к тебе пошла — тоже. Ты, кстати, знаешь что Светке нравишься?

— Чего⁈

— Ну нравился. Наверное в прошедшем времени теперь, раз уж она с Батором. Но нравился. — Гоги поднимает палец вверх: — восстановим цепь событий, товарищи. В полночь с зловещим звуком проворачивается ключ в замке двери. Входит Марина, она вернулась с деревни, привезла с собой варенье и соленое сало, как и всегда, когда она приезжает от деда Гриши. Она тащит тяжелые саквояжи…

— У нее рюкзак туристический. Неплохой кстати… — отмечает Виктор, вытирая лезвие бритвы об свисающий конец полотенца: — надо бы у нее попросить на выходные, когда в поход пойдем.

— … не перебивай, Витька, следствие ведут знатоки… итак, утомленная дорогой, но счастливая от того, что вернулась домой — она открывает дверь в свою комнату и видит там — предательницу! Ее лучшая подруга, змея, которую она пригрела на груди — соблазнила невинного парня Батора и…

— С «невинным парнем» это ты маху дал. — говорит Виктор: — Батор и «невинный»? Да на нем пробы ставить негде. И если он еще не трахает все что шевелится, так это потому, что ему не дают. Он точно действует по методике «солдат, если это нельзя съесть, выпить или выкурить — трахни это!».

— Вай, какой поклеп на своего брата-соседа возводишь, Витька. Как есть невинный наш Батор. У него если и были девушки, то очень мало. Он же не знает совсем как с ними обращаться. — качает головой сосед Гоги: — знал бы — нэ угодил бы в такую харанги… то есть ловушку. Опытный донжуан — это ты, Витька. Завел себе кучу девчонок, понимаешь, но никому ничего не обещаешь, со всеми друзьями хочешь остаться, хочешь номер два у них быть, чтобы нектар с их пальчиков слизывать без последствий. Коварный тип гражданской наружности, вот ты кто. А Батора пальчиком поманили и все. Пропал парень. Вот как его после такого — опытным называть, э? Неет, как есть нэвинный он. Цветик-колокольчик, ни разу ни динь-динь. Может у него Светка вообще первая…

— С этой стороны я и не думал. — признается Виктор, промывая помазок и стряхивая его в раковину: — а ведь точно. Попал парень как кур в ощип. Но может и хорошо, чего уж тут. Ему все равно нормальная девушка не помешает, а Светлана — нормальная. Аккуратная и толковая. Все у нее на своих местах, не то, что у… моей. — слово «моей» он произнес с паузой, задержавшись на нем. Может ли он называть Лилю «своей»? С точки зрения легенды, по которой они пара — конечно может. Но лучше не увлекаться, маска имеет обыкновение прирастать к лицу, не отдерешь.

— Вот значит. Кажется мне что Маринка к тебе ночью постучалась нэ только потому, что спать негде было. Она могла к кому угодно постучаться — все бы приютили и поняли, да. Вот к нам с Наташкой или там к Нурдину с Самирой. К тете Глаше лучше всего было бы, она же девушка, а тетя Глаша в своей комнате только с Катькой живет. Но она именно тебя выбрала, э? Понятно почему. Отомстить. Светка с Батором, а она к тебе… но рожа твоя с утра не сияет, значит ничего не было. Молодец, Витька, сдержался. — кивает сосед Гоги: — вот прямо молодец. Только нам тут не хватало драки на почве бытовой ревности и двух покалеченных. Статистику портить нашему отделению, понимаешь…

— Двух покалеченных? Думаешь вот прямо Светлана с Мариной с друг другом подрались бы? — Виктор заканчивает утренний туалет и вытирает лицо полотенцем: — из-за нас с Батором. Да ну. В жизни не поверю.

— Когда я говорю «двух покалеченных», я не про девчонок. — усмехается Гоги Барамович и наконец отлипает от кафельной стенки умывальной комнаты: — я про тебя и Батора говорил. Ладно, все выяснили… ты только Марину из своей комнаты тихонечко выпроводи, не нужно нам скандалов…

— Доброе утро, Виктор Борисович! — у самой школы его нагнала неугомонная Лиза Нарышкина.

— И тебе доброго утра, Елизавета. Я уже говорил, что у тебя чудесный голос? — спрашивает Виктор у девочки: — вот прямо как будто меня «Пионерская Зорька» окликнула.

— Говорили уже. — надувает губы Нарышкина: — но это так себе комплимент, Виктор Борисович. Сказать девушке, что она — «Пионерская Зорька». Пфф!

— А ты быстро учишься. Причем дурному. — качает головой он. Действительно, девочке четырнадцать лет, скоро пятнадцать будет, а она себя уже ведет как полноценная женщина, с полпинка пытается мужчину в чувство вины вогнать. Вроде и не делал ничего, а уже виноватый. Ой, лиса… то ли еще будет когда этот нежный бутончик распуститься и начнет своим ароматом всех самцов в округе привлекать. Смело можно сказать, что Лиза Нарышкина из ранних цветочков. Тех самых, что потом такие ягодки дают…

— Виктор Борисович! — хмурится Лиза: — вот с самого утра вы меня ругаете уже!

— Тебя не ругать — совсем от рук отобьешься. — замечает он: — что решила — пойдешь в поход? В прошлом году не ходила, я список видел.

— То прошлый год. — машет она рукой: — а то этот. В прошлом году вас с нами не было. Да и я еще маленькая была, ничего не знала. А теперь все знаю.

— Понятно. В этом году ты уже большая и все-все знаешь. — вздыхает он. Они заходят во двор школы и стоящие во дворе школьники — провожают их взглядами.

— Конечно! — сияет она и дистанция между ними как-то уж очень сокращается. Еще чуть-чуть и она его под руку возьмет. Ну уж нет, думает Виктор, мне эта работа нужна еще… хотя, с другой стороны, может и пес с ней, с этой школой? Перейти на полную ставку помощника тренера, на Комбинате платят в два раза больше, да и престиж опять-таки — тренер у команды, а не физрук в школе. Что же до Яны, то самое главное, что он теперь знает где она живет и какое-никакое знакомство с ней имеет. Всегда можно предложить факультативно в спортзал Комбината ходить или еще что — он придумает. Сейчас же главная задача у него — связями обрастать и ресурсы копить… а работа в школе ни тому ни другому не способствует, скорее наоборот.

— Я все-все знаю! — понижает голос Лиза Нарышкина, опасно прижимаясь к Виктору справа: — все, что нужно! Как все делается и почему…

— Ну если ты все знаешь… а скажи-ка мне, Нарышкина, сколько притоков у Енисея? — спрашивает Виктор у девочки, и она на секунду останавливается, открыв рот.

— А? — говорит она и моргает глазами.

— Более пятисот. — отвечает на свой собственный вопрос Виктор: — вот так вот. А говоришь, что все знаешь.

— Да не об этом! — вскипает Нарышкина, ее лицо покрывается красными пятнами, на глазах выступают слезы. Виктор смотрит на нее и вздыхает. Нужно и девчонку понять, думает он, она тут храбрости набралась поговорить с ним, да не просто поговорить, а именно пофлиртовать с двусмысленностями и прочими инструментами женского обаяния, а он ей про притоки Енисея. Вот сейчас моральную травму получит и станет как Лилька Бергштейн, которой только Волокитина и нравится. Может ее тоже в школе физрук отшил?

— И в этом тоже. — говорит он: — поверь мне Лиза, есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Так что лично я не осмеливаюсь сказать, что я знаю все… в любой сфере человеческих отношений. Да вообще в любой сфере. Так что не расстраивайся, Лиза, я и сам лечу по приборам, так сказать.

— Вы… извините! — Лиза прячет лицо в ладонях, а ее уши предательски пылают: — извините! Я не хотела вам мешать! Я же вам совсем не нравлюсь, да?

— Ох. — вздыхает он и тянет ее за руку: — давай-ка отойдем, Лиза. Боюсь мне придется расставить все по своим местам.

— Да я уже поняла все! — на глазах у девочки выступают слезы. В таком виде ее на урок никак нельзя пускать…

— И снова — не стоит думать, что ты все знаешь. Давай отойдем… — он тащит ее за собой. В школе широкие и светлые коридоры, никаких закутков, но Ашот Варгиевич еще не вышел на работу, а у него есть ключ от подвала. Так что он открывает замок, тянет на себя тяжелую дверь, щелкает переключателем, включая освещение и пропускает Лизу вперед.

— Садись. — говорит он, указывая на единственный обшарпанный стул, сам устраивается у стойки, сложив руки на груди. Лиза молча садится и опускает голову вниз, не осмеливаясь смотреть по сторонам.

— Ладно. — говорит он: — давай начистоту, Лиза. Ты очень красивая девушка прямо сейчас и я уверен что вырастешь еще большей красавицей.

— Никогда мне не стать такой как Лиля! — мотает она головой: — никогда!

— Ну… люди все разные. Не обязательно быть на кого-то похожим. — отвечает он: — я вот тоже никогда не стану таким как Лиля, но не расстраиваюсь из-за этого.

— Что? — она поднимает голову.

— Я говорю, что ты прекрасна по-своему. И ты мне очень нравишься. Своим умом, силой воли, целеустремленностью, лидерскими качествами, тем как ты умеешь дружить. Я же вижу, как девчонки в классе к тебе тянутся. Ты не отталкиваешь их, а помогаешь вырасти. Например, ту же Яну Баринову. Ты же знаешь, как вас теперь зовут в классе?

— Ха. Конечно. Барыня и Боярыня.

— А ведь с самого начала она тебе не понравилась. Но ты все равно преодолела себя и приняла ее в ближний круг. Ты умеешь дружить, ты верная и лояльная, Лиза. Ты умная и целеустремленная, у тебя все в жизни получится, я уверен. Потому тебе и не стоит тратить драгоценное время своей юности на преследование призраков. У нас с тобой разница в возрасте и…

— У Гете была связь с шестнадцатилетней девушкой, когда ему было девяносто!

— И это решительно не тот пример, которому нужно следовать!

— А Джульетте вообще тринадцать было!

— Вот об этом я и говорю. — вздыхает Виктор и качает головой: — ты умная. Вот как с тобой спорить? Все знаешь. Всегда говорил, что старшеклассники — лучшие люди страны, потому что еще не позабыли классиков, не стали циниками и прагматиками и имеют свежий, не зашоренный взгляд на вещи, а самое главное — все еще идеалисты. Ладно, давай по гамбургскому счету. Ничего не выйдет.

— А? — она сжимается на стуле, прижимая руки к груди: — я вам все-таки не нравлюсь? Это понятно… после Лили-то…

— И дело не во внешности. Ты красавица. Это уже мои внутренние заморочки. Возраст… ну тоже, наверное, не при чем, вон в Саудовской Аравии и в восемь лет замуж выдают, а на Руси раньше в двенадцать — невеста. Однако времена меняются, хотя согласен что современная акселерация дает плоды. С точки зрения физиологической вы уже готовы к размножению, взрослые все — что мальчики, что девочки. Но с точки зрения социальной — вы еще дети. Как итог — вашу половую неприкосновенность защищает Уголовный Кодекс. А я еще не готов к тому чтобы садится в тюрьму по такой статье, да и тебе не понравится если меня посадят. — выдает он свой «самый задний» аргумент. Нарышкина может спорить с ним до морковкина заговенья, совершенно не понимая, что о таком не спорят. В будущем она научится уходить с гордо поднятой головой в случае отказа, вселяя чувство сожаления и сомнения в сердце оппонента, но пока она еще ребенок, вот и силится одержать верх в споре. Хотя о чем тут спорить? И как она вообще себе представляет победу в споре? Что он такой «да, ты права, Нарышкина, раздевайся»? Даже если бы она была взрослой — так дела не делаются. Нельзя девушке навязываться, и не потому, что выглядит со стороны дурно, а потому что только хуже сделаешь, а результата не добьешься. Потому-то девушка, даже зная, что парень не догадывается о ее чувствах — первая не должна сигналы подавать. Дать себя уговорить — вот что она должна сделать. А для этого и служит высокое искусство флирта… которым Нарышкина уже владеет, вот только применить не догадалась.

И все это она конечно же однажды поймет. Когда-нибудь. Но сейчас у него есть один очень простой способ — сослаться на закон. Да, не он этот закон придумал, но dura lex — sed lex. То есть закон суров, но он — дура. То бишь дурак. То бишь — существует в реальности и никак не может быть отменен по капризу конкретной Лизы Нарышкиной, которой бы со сверстниками по подъездам целоваться да на речку бегать, а не вот это все…

— То есть все, что нас разделяет — это закон? — медленно спрашивает Лиза, опустив голову.

— Этого более чем достаточно. — уверяет ее Виктор: — я законопослушный гражданин… — выговаривая эту фразу он прислушался к себе. Странно, даже смеяться не тянет, подумал он, впрочем, в этом времени так и есть — он законопослушный гражданин, ничего нелегального не делал… даже подрался всего раза два. И то — никто заявления не написал, значит и факта не было.

— Закон… — тянет Лиза: — уголовный кодекс РСФСР… я почитаю! — она вскидывает голову, ее глаза блестят нездоровым блеском: — я все узнаю! Но даже если так — всего четыре года! Нет, скоро мне уже пятнадцать будет, значит всего три года!

— … пу-пу-пу… — выдыхает Виктор: — ты чем слушала вообще?

— Вы же сами говорили, что я — умная! — встает с обшарпанного стула Лиза и смотрит на него с твердой уверенностью во взгляде: — и я все поняла. Вы правы, Виктор Борисович… или вернее… ты прав, Витя…

— Нарышкина!

— Я не буду больше вас так называть. — выпрямляется она: — но я все поняла. Я вам нравлюсь, вы сами сказали. Значит все что нам нужно — это подождать. Я почитаю законы и буду готова.

— Боги… — вздыхает Виктор. Ее не переупрямить, думает он, ну и ладно. Ну и черт с ним. Пусть будет три года. Как говорил Ходжа Насреддин — за это время либо шах умрет либо ишак. В конце концов ишак может научится говорить. В нашем случае — три года это колоссальный срок для ребенка. Во взрослом возрасте время летит как стрела, три года промелькнут — не заметишь. Но для Лизы Нарышкиной эти три года — целая вселенная, за это время она сама так изменится, что себя потом не узнает. И все эти детские клятвы… мало ли в чем кто клялся в четырнадцать. Сам Виктор в таком возрасте хотел космонавтом стать… в летное училище поступить. Когда настал срок — он даже пытаться не стал. Какой там космонавт, он поступил на юридический. Так что смело можно соглашаться с Лизой, чтобы не сломать ей чего в хрупкой психике, а там она и сама откажется от этой идеи. Три года — большой срок для четырнадцатилетней девушки.

— Хорошо. — говорит Виктор: — я рад что мы с тобой друг друга поняли, Лиза. Давай в школе все останется по-прежнему, чтобы внимания не привлекать. Вот, возьми платок, вытри слезы. Все хорошо?

— … наверное. — она аккуратно вытирает глаза его носовым платком: — да. Все хорошо. Раньше было хуже, но сегодня я наконец с вами поговорила и все выяснила. Я обязательно вырасту, Виктор Борисович, вот увидите!

— Конечно увижу, куда ж я денусь. — сказал Виктор, думая о том, что из школы нужно срочно увольняться. Хоть к черту на кулички, но увольняться. Куда-нибудь, где все участники процесса совершеннолетние. На лесоповал, например. Кругом одни суровые мужики и бензопила «Дружба», совершенно платоническое изделие.

Они выходят из склада Ашота Варгиевича и Виктор закрывает за собой дверь. Отправляет Лизу вперед, а то еще увидят, как они вместе из подвала поднимаются, опять сплетни пойдут. Вот никак у него не получается прекратить объектом для сплетен становиться.

Выждав некоторое время, он поднимается на первый этаж и идет по коридорам, размышляя о том, что произошло. В конце концов все должно было к этому и прийти, думает он, Лиза девушка целеустремленная и пока твердого «нет» не услышит — не откажется от своей затеи. И даже услышав это самое твердое «нет» — будет еще пытаться переубедить. Первая девичья влюбленность — штука страшная и как правило безнадежная. Девочки в таком возрасте обычно влюбляются в каких-нибудь артистов эстрады и кино, девочки СССР поголовно млели от Гойко Митича, который играл «Верную Руку», или Митхуна Чакраборти, «Танцора Диско», от Вячеслава Тихонова «Штрилица» или там от Михаила Боярского, который «Д'Артаньян». Чуть позже появится группа «Ласковый май» или «На-на», все эти мальчики-красавчики. Влюбляться в призрака, в образ на экране тяжело, но имеет под собой одно важное преимущество — ты не встретишься с объектом своего обожания в жизни. А значит и чувство постепенно угаснет. Место Гойко Митича в девичьем сердечке займет какой-нибудь Пашка из соседнего двора, который умеет играть на гитаре и смешить незатейливыми шуточками. Однако если таковой объект обожания — вот тут рядом…

Он качает головой. Нет, положительно увольняться нужно из школы, к чертовой бабушке. Надо будет с Валерием Сергеевичем поговорить о полной ставке. С глаз долой — из сердца вон. И не надо тут «мол старшеклассницы испугался». Да, испугался. Лиза Нарышкина — очень целеустремленная девушка. Настойчивая и терпеливая. Да еще и умная. Кого и бояться, как не таких вот… настойчивых и умных.

Он вздыхает. А ведь сегодня у них первая совместная тренировка будет, он попросил Лилю привести к ним Юлю Синицыну, Черную Птицу «Красных Соколов». Пораньше сегодня освободится и сразу на Комбинат, чтобы девчата не передрались… они там все горячие. Уговорить Синицыну с ними вместе сыграть на товарищеском матче против «Крыльев Советов» — та еще задача, но он уверен, что справится. Если ее раньше девчата не раздраконят, та же Маслова и Салчакова, двое неизменных заводил всех конфликтов в команде и за ее пределами. А если он хочет из школы уволится и на полную ставку выйти в Комбинат — то нужно себя хорошо на этом матче показать. Так что… хорошо хоть одной проблемой меньше. Решил он ее наконец, не будет теперь Нарышкина свои намеки густым слоем на каждое свое слово намазывать, и то хлеб. Жалко что пришлось по живому резануть, но так лучше. Три года это все равно что навсегда и Лиза наверняка это понимает. Немного походит и смирится со статус кво, начнет жить нормальной жизнью… прекратит испытывать ненужные иллюзии и тщетные надежды…

— Ну⁈ — спрашивает Инна Коломиец, прижимая Лизу к стене: — ты и правда сказала⁈ Правда⁈ Ну ты поехавшая, Нарышкина! А он что⁈

— Она и правда сказала? — не отстает Яна Баринова: — Лизка! Скажи, чего было-то⁈ Я сейчас умру от любопытства!

— Ты совсем с ума сошла, Боярыня! — заявляет Оксана Терехова: — ты чего⁈ В школе к нему приставать!

— Вот вы курицы. — говорит Лиза и упирает руки в бока: — а знаете что произошло? Он меня за руку взял и потащил в подвал! У него оказывается ключ от подвала есть, от склада завхоза!

— Что? Вот прямо взял и потащил⁈

— Ага! — с гордостью говорит Лиза: — так страстно! Он такой сильный! Если бы он меня в подвале к стене прижал и такой… мол жить без тебя, Нарышкина не могу… давай поженимся…

— Ой, не придумывай, Лиза! У него есть кого прижимать… целый набор есть. На любой вкус — и высокие и пониже и брюнетки, и блондинки и даже Ирия Гай. — машет рукой Оксана Терехова: — чего ты выдумываешь!

— Я выдумываю⁈ Да все так и было! Он меня за руку и в подвал. И даже дверь за нами запер! А потом… потом… — Лиза опускает голову и краснеет: — потом как прижмет к стене! На самом деле!

— Чего⁈

— Врешь, Боярыня!

— Лиза!

— Да мамой клянусь! Вот прямо прижал и говорит — я тебя люблю, Нарышкина, но закон есть дура. То есть суров. Вот если бы не закон, говорит, я бы тебя прямо тут, на этом драном брезенте…

— Брешешь!

— Да клянусь!

— А ты чего⁉

— А я такая — нет, говорю, Виктор Борисович, не для вас мама ягодку растила… подождете три годика, вот тогда и приходите! — задирает нос Лиза. Девочки смотрят на нее со смешанными чувствами. На лице у Яны написано восхищение и любопытство, Инна моргает глазами будто не понимая что именно ей следует испытывать, а мордашка Оксаны выражает крайний скепсис.

— Серьезно? — выдыхает Яна: — вот ты смелая! Ты же одна с ним была! Один на один! В подвале! А если бы он… ну если бы он решил не ждать три года, а прямо там? Он же с тобой все что захочет сможет сделать!

— Точно. Изнасиловать и убить. Или сперва убить, а потом изнасиловать. — кивает Оксана Терехова: — а что⁈ Чего вы на меня уставились? Я сразу поняла, что он извращенец!

— Угу. Чтобы Попович кого изнасиловал — сперва его нужно изнасиловать. — говорит Инна: — он по-моему будет спрашивать «удобно ли тебе лежать? Не жмут ли веревки? Все ли хорошо, Нарышкина?» — передразнивает она учителя.

— В любом случае мы теперь с ним пара. — заявляет Нарышкина: — официально.

— А три года?

— Тю. Сколько этих трех лет…

— Вот она! Привела! — торжествующе говорит Лиля Бергштейн, либеро «Красных Соколов» и по совместительству — официальная девушка Полищука Виктора Борисовича. Она выставляет руки, демонстрируя миру и городу высокую девушку с густой гривой темных волос, одетую в темно-коричневый пиджак и брюки. Под пиджаком у девушки белая блузка, на лице — очки. И вообще, если бы не ее рост, то Юлю Синицыну, форварда «Красных Соколов» легко можно было перепутать с бухгалтером или по-старому — счетоводом из какого-нибудь отдела по статистике при министерстве. Однако Юля Синицына, «Черная Птица» — была слишком известна в узких кругах болельщиков и их знакомых для того, чтобы ее перепутали с кем-либо. Синицына — это Синицына и все тут. Даже те, кто не знал ее в лицо, хоть краем уха, но слышали о «Черной Птице» Красных Соколов.

— Здравствуйте! Меня зовут Виктор, я помощник тренера у «Металлурга», очень приятно познакомиться. — говорит Виктор и протягивает руку. В стране Советов все равны и ручки целовать не принято, а вот обменяться крепким, рабоче-крестьянским рукопожатием при встрече…

— Юлианна. — пожимает его руку в ответ девушка, блеснув стеклами очков. Виктор приподнимает бровь. Вот как. Юлианна. Не Юля, не Юлия даже, а Юлианна. Необычное имя. Другая девушка наверняка звала бы себя Лианна, например, не допуская сокращения своего имени на «Юля» или тем паче «Юлька». Потому что Юля — это обычно. А вот Лианна уже звучит необычно. Девушки этого времени любили все экзотическое, даже порой имена меняли. Это уже позже, заметно позже всякие вычурные имена типа «Анжела» или там «Изабелла» уже ассоциировались не с кружевами и барокко позднего Версаля, а скорее с сотрудницами сауны, но в этом времени такие имена еще были в моде.

— Присаживайтесь. — он отодвигает стул — сперва для Лили, затем — для Юлианны Синицыной. Немного покатав в голове имя, он приходит к выводу, что Юле если и употреблять не «Юля», а «Лианна», то придется и фамилию менять. Потому как «Лианна Синицына» совсем не звучит. Скорее тогда Лианна Мизанж… Ле мизанж, конечно же.

Встреча высоких договаривающихся сторон произошла в кафе «Вишенка», за столиком в углу, где можно было укрыться за большой кадкой с разлапистым фикусом, не привлекая лишнего внимания. Просить Лилю привести Синицыну в спорткомплекс Комбината было бы слишком, еще ни о чем не договорились, а сразу в логово врага ступить… лучше сначала на нейтральной территории встретиться.

— Юлька идти не хотела. — выдает Лиля, сразу придвигая к себе стакан с яблочным соком: — говорит у нее режим и тренировки. Но я-то знаю, что она после обеда в библиотеку бежит! Подкараулила ее за углом. А она такая — Бергштейн, ты чего⁈ А я такая — а куда ты намылилась! Ну и… — она кивает головой на Синицыну, которая даже сидит по стойке «смирно», ноги вместе, руки — на коленках, спина прямая.

— Извините что так вышло. — говорит Виктор: — но нам нужно было с вами поговорить. Я не отниму у вас много времени. Лиля вам ничего не рассказывала?

— Кха-ха-ха! — давится яблочным соком Лиля: — Не, как можно! Я — могила. Никто пока не знает о товарищеском матче между вами и «Крылышками»! — говорит она во весь голос, громко и отчетливо и Виктор видит как за соседними столиками люди начинают поворачивать головы к ним. Вздыхает. Если и была какая-то конспирация, то нет ее уже.

— «Крылья Советов»? — переспрашивает Юля Синицына: — товарищеский матч. Интересно.

— Ну… как и сказала Лиля, руководство Комбината договорилось с ними о товарищеском матче. — говорит Виктор: — иллюзий мы тут сильно не строим, понятно, что разница в уровне, да и состав у них полный. Однако если мы с вами объединимся, то сможем хотя бы достойное сопротивление оказать. Чем черт не шутит, может и выиграем даже. Эдакая сборная нашей области получится.

— … — девушка наклоняет голову вбок, внимательно изучая его.

— Юлька! Да ты не понимаешь! Это же не «Металлург» против «Крылышек». Это же наша область против команды из высшей лиги! — не выдерживает Лиля: — наши против ихних! Ихние против наших!

— Их. — поправляет свою коллегу по команде Юля, сверкнув стеклами очков: — правила русской речи не допускают использования слов «ихний» или «евоные». Это не склоняется. Ты или говоришь «наши против них», либо употребляешься «Они против наших». И я не вижу тут наших. Мы с тобой, Бенгштейн, играем за команду гормолзавода, именуемую «Красные Соколы». А Виктор — помощник тренера в «Колокамском Металлурге». Наша команда уже играла против них. Они — наши соперники. Так что и говорить не о чем. — она отодвигает от себя стакан с соком, откидывается на спинку стула и складывает руки на груди.

— Ваша точка зрения понятна. — говорит Виктор: — а теперь позвольте мне привести свои аргументы. И если у меня не получится убедить вас… — он пожимает плечами: — конечно будет очень жалко, но что поделать. Наша местная, областная команда сыграет товарищеский матч с командой высшей лиги… без вас. — он внимательно следит за мимикой своей собеседницы и при словах «без вас» — у Юли Синицыной меняется лицо. Совсем чуть-чуть, едва уловимо, она морщится так, будто ей мешает назойливая мошка над ухом, жужжит и жужжит… аргументы для этого разговора Виктор вынашивал почти сутки. Что получали девушки из команды гормолзавода от этой игры? В первую очередь — славу. Или даже скорей репутацию. Мало быть самым крутым игроком в своей лиге, нужно еще чтобы тебя заметили сверху. Порой могло быть так, что кого-то не замечали годами, хотя человек талантливый и даже гениальный, а что толку, если рекрутеры тебя не заметили? Спортивная колонка в газетах полна такими вот историями, когда какой-то тренер или вовсе случайный человек из команды где-нибудь в глубинке приметил некое дарование на матче среди местечковых команд и предложил место в высшей лиге… а ну как не был бы он на том матче? Ну вот пропустил и не пришел? Сколько спортсменов мирового уровня обязаны своей славой и карьерой именно тому, что их — заметили? А уж на товарищеском матче с командой из высшей лиги как минимум будут их рекрутеры, да и тренера заметят. Чего еще нужно девушке из команды местного предприятия, тремя уровнями ниже, чем высшая лига? Тут даже до республиканского чемпионата как до Пекина в эротической позе пешком, а чего уж говорить о всесоюзном уровне…

Вдобавок у «Красных Соколов» свои счеты к «Крыльям Советов» должны быть, именно туда в позапрошлом году ушла Наталья Мордвинова, звезда команды гормолзавода. Прямиком из местечковой команды отдельного предприятия на всесоюзный уровень — не хухры-мухры. Девчонок с такого уровня могли еще на уровень сборной области вытащить, но чтобы прямо в дамки — редкость. И у оставшихся девчат обязательно есть желание показать «Крылышкам» кузькину мать, да и самой Наташе Мордвиновой тоже показать все на что способны. Встретиться в турнирной сетке с такой командой было невозможно, да и товарищеский матч тоже был маловероятен, руководство Комбината наверное на все кнопки понажимало, квартир в Москве купило тренерскому составу «Крылышек» или автомобили подарило… словом нечисто что-то было в самом факте такого матча. Однако для девушек из «Красных Соколов» этот факт давал единственную возможность встретиться с «Крыльями Советов» и своей бывшей подругой по команде на поле боя.

А еще конечно же — каждый такой матч давал возможность вырасти как спортсмену. Как говорят в таких случаях — ты никогда не станешь сильнее сражаясь с теми, кто слабей тебя заведомо. Чтобы стать сильней — нужно сражаться против сильнейших и никак иначе.

Так что у Виктора было довольно много аргументов к нынешнему разговору и это не говоря о том, что руководство Комбината согласилось выплатить денежные премии «командированным специалистам» за участие в матче. В десятикратном размере. Руководство конечно понимало, что шансов мало, но… надежда умирает последней и на инициативу Виктора с девушками из команды — дало «добро». Однако сейчас, сидя напротив Юли Синицыной и глядя ей в глаза, Виктор понял, что эти доводы все равно не сработают. Значит придется идти «от противного», доказывая обратное и дав ей возможность самой убедить себя.

— С чего это ты взял, что я буду выслушивать твои аргументы? — говорит тем временем Юля Синицына, по-прежнему сидя с прямой спиной и с руками, скрещенными на груди: — Меня сюда Лиля затащила, я была против. Я выслушала вашу бредовую идею и конечно же отказала. О чем еще разговаривать? Гормолзавод и Комбинат — извечные соперники на площадке и вне ее. Если ты думаешь, что можешь переманить наших девчонок… соблазнить нас посулами или денежными премиями…

— И в мыслях не было! — поднимает руки Виктор.

— Точно! — радостно кивает Лиля Бергштейн: — он соблазняет совсем другим! Сразу в койку тащит!

— Лиля, ты не помогаешь! — вздыхает Виктор.

— И не должна была! — улыбается она: — я тебе Синицу притащила? Притащила. Дальше ты сам разбирайся… ты же мужчина, соблазняй давай. Я в тебя верю!

— Боги… ладно. Давай по пунктам, ничего если на «ты»? Ну и хорошо. — кивает он Юле Синицыной, слегка обалдевшей от такого панибратства: — вот, смотри, мы и не собираемся выиграть, как тут выиграешь, если против тебя команда из высшей лиги? Да «Крылышки» даже на международные соревнования катаются и вполне на уровне себя показывают. Даже если они запасным составом будут играть — все равно нас раскатают по асфальту, втопчут и не поморщатся. Вот как можно против «Крыльев Советов» командой местного предприятия играть? И неважно, гормолзавод или Комбинат — уровень у нас примерно один. Местечковый.

— Вероятность выиграть против «Крыльев Советов» составляет ноль целых девять сотых процента. — говорит Юля и снова сверкает стеклами очков. Интересно, думает Виктор, а на игре она — линзы контактные носит? Или тут нет еще линз? Диоптрии у очков есть, заметно искажение света, а это значит что когда она на площадку без очков выходит… как она играет вообще с таким зрением?

— Вот и я говорю, что ситуация безнадежная. — вздыхает Виктор, опуская плечи. Он уже понял что возражать Синицыной бесполезно, она искренне считает себя всегда правой, а вот принять ее точку зрения, чтобы она в свою очередь — встала на твою сторону…

— Но не стоит опускать руки, помощник тренера. — продолжает Юля: — у вас в команде достаточно хороших игроков. Мария Волокитина — одна из лучших диагональных, ее удар отражается только в двадцати целых и сорока пяти сотых процентов. Салчакова Айгуля, чьи показатели заметно выросли на последнем матче, ее эффективность составила шестьдесят два процента по сравнению с прежними сорока девятью и двумя сотыми — это очень быстрый рост. Федосеева Валя… тяжеловата на распрыг, но очень вынослива и сильна, типичная тягловая лошадка для всей команды, ее привыкли недооценивать, но именно она спасает и тянет всех, когда промахивается Волокитина или лажает Маслова. Кстати, Алена Маслова, как либеро — полный отстой, слишком много суетится и нервничает, от чего устает очень быстро. Неэффективно тратит энергию, слишком эмоциональна для этой роли в команде. Но на роли связующей она будет намного лучше себя чувствовать, да и команде больше профита принесет. Остальные у вас — балласт, тянут команду назад. Если бы вы не товарищеский матч играли, а по троечкам короткий матч-пойнт, то могли вы выиграть, но на долгой дистанции с полным составом на площадке… — она качает головой: — шансы минимальные.

— Ого! — Виктор смотрит на нее с уважением. Столько информации о команде соперников… такое еще можно на уровне высшей лиги, но на местечковом хорошо если про свою собственную команду знаешь столько, но про другую — это уже слишком много информации. Причем знает соперников в лицо и по фамилиям, составила свое мнение и собрала статистику. Да из нее в будущем прекрасный тренер своей команды выйдет!

— Вот поэтому я буду на этой роли в товарищеском! — вскидывается Лиля Бергштейн: — прикинь! Алену на связующую поставим, а я в красной майке! Если «Крылышки» основной состав выставят — то я с Солодухиной Лерой встречусь! Либеро против либеро! Один на один! Девчонка на девчонку! Тада-да-дам! Тада-да! Та-дааааа! — она вскакивает со стула и насвистывает мелодию Эннио Морриконев из «хороший, плохой, злой», шевеля пальцами рук над воображаемой кобурой с «Миротворцем» полковника Кольта воображаемого сорок пятого калибра. По воображаемой пустыне прокатывается воображаемый перекати-поле.

— И Лера такая — напротив в пончо стоит и зубочистка у нее в углу рта и шляпа — во! — показывает Лиля размеры шляпы, разводя руки в разные стороны: — а я такая — ну, что же, вот мы и встретились, Грязный Билл… ээ… нет, вот мы и встретились, Грязная Лера… пожалуй она обидится, если я ее Грязная Лера буду называть, а? А что если «Кровавая Лера»? А? Звучит же?

— Даже в этом случае у нас нет шансов. — говорит Виктор. Он уже понял игру Юли, уговорить ее невозможно, но вот если она сама увлечется идеей…

— Шансы есть всегда, помощник тренера. — сверкает очками Юля: — ты завербовал Бергштейн, она гениальная либеро, закроет вам дыру на этом месте. Маслову в связующие, Волокитину и Салчакову на площадку в своих ролях… вам еще двое нужны на площадку, а общим составом — десять игроков. Допускается четырнадцать игроков всего в команде… если вы с «Химиками» поговорите и Протасову оттуда вытащите…

— «Химик» на сборы всей командой укатил. — говорит Виктор: — да и не знаем мы оттуда никого. Нет, это безнадежно. В конце концов область утрется перед высшей лигой, как и должно быть… зря я это все… — он разводит руками: — от судьбы не уйдешь.

— Нет никакой судьбы. — снова сверкает очками Синицына: — это все ненаучный бред. Нет невыполнимых задач, есть только правильный подход и тщательное планирование. Я могу довести вероятность выигрыша вашей команды до… скажем десяти процентов. Или даже до двадцати.

— Да ну? Как это возможно вообще? — делает вид что сомневается Виктор, тщательно скрывая улыбку.

— Неверующий. Фома. Все элементарно, Бергштейн на либеро, Кондрашеву в основной состав как доигровщика, Волокитина на диагонали как нападающая, Маслова связующая, Салчакову ставим как центрального блокирующего и меня. Я могу и на передней линии работать и на второй. Убираются слабости и дырки команды в защите. Выравнивается общий уровень игроков… при таком составе можно смело играть с командой из высшей лиги на одном уровне. Победы это не гарантирует, но то, что по крайней мере вы окажете достойное сопротивление — это однозначно. Вероятность девяносто шесть целых и семь сотых процента. — говорит Юля, подаваясь чуть вперед.

— Что толку об этом говорить. — машет рукой Виктор, захлопывая ловушку: — все равно это невозможно… кто же сможет Кондрашову уговорить на поле вместе с нами выйти.

— Невозможного не бывает. Бывает халатность, расхлябанность и неверие в себя. — отвечает ему Юля: — со Светкой я сама поговорю. Она сделает так, как я скажу.

— Правда? — Виктор все еще выражаем некоторое сомнение на лице.

— Я так сказала. — Юля встает из-за стола: — как я сказала — так и будет. Бергштейн!

— Да? — поднимает голову Лиля.

— Хватит сок халявный хлебать, пошли глянем на команду мечты.

— А? — она хлопает ресницами: — куда?

— Ну не зря же вы меня сюда притащили, время детское, значит «Металлурги» еще тренируются. Пошли знакомиться. — Юля Синицына поправляет свои очки: — раз уж нужно против «Крылышек» выступить, Наташке показать, что и мы тут не лаптями щи хлебаем…

— Ты смотри-ка, уговорил. — улыбается Лиля Бергштейн: — ай да Витька, ай да сукин сын! Мертвого уболтаешь! Теперь понятно как ты меня в койку затащил! Имей в виду, Полищук, я ревнивая!

— Что ж ты на себя наговариваешь…

— Все-таки круто у вас на Комбинате все сделано! Целый спорткомплекс отгрохали, с бассейном и крытыми дорожками, несколько залов, большой стадион… а у нас только спортзал в здании завода и все. Даже в общие душевые ходить приходится, в заводские, а они на втором этаже. — говорит Лиля и вертит головой по сторонам, осматриваясь: — ну конечно, у Комбината деньги есть! И возможности куда как круче.

— Спорткомплекс у Комбината и правда знатный. — не стал кривить душой Виктор. Действительно, на здание спортивного комплекса краснознаменный металлургический комбинат имени Марата Казея средств не пожалел. Огромное здание, крытый стадион с полем для мини-футбола, бассейном и даже небольшим катком, несколько залов для волейбола и баскетбола, зал для тяжелой атлетики, борцовский зал с мягким покрытием на полу и конечно же зал для занятий единоборствами, в основном все же — боксом, много груш и два ринга с канатами, комнаты отдыха и душевые, бильярдные и финская сауна с массажным кабинетом — тут было все. В средствах и связях Комбинат стеснен не был, предприятие союзного значения.

Тем удивительней было то, что женская команда по волейболу, собранная Комбинатом — не стала безусловным лидером в области. И это, не говоря о команде комбината по футболу, которая вообще все сливала до такой степени, что руководство даже приняло решение расформировать команду, чтобы не позориться. Впрочем, в спорте одного наличия денег маловато будет. В городе не было второго такого же спорткомплекса как у Комбината, был городской бассейн, был крытый каток для хоккеистов, отдельно были и залы для игровых видов спорта. Но чтобы все в одном месте — такого конечно же не было.

— … Салуза Секундус. — говорит Виктор сам себе под нос: — или как говорил товарищ Мао — чем хуже, тем лучше. Так и выращивают настоящих бойцов — в худших условиях.

— Что? — спрашивает Лиля: — ты о чем?

— Значит так. — говорит Виктор, невольно чувствуя себя немного тренером команды Валерием Сергеевичем, у которого присказка «значит так» отвечала за все на свете. Не знаешь, с чего начать? Вместо «здравствуйте товарищи» или там «приветствую всех присутствующих» или даже «добрый вечер, дамы» — говори «значит так». Звучит солидно и как будто в теме разбираешься, сразу располагает к доверию. В конце концов человек, который вышел на пересечение взглядов всех присутствующих и сказал «значит так» — обязательно понимает чьто он делает, не так ли? Он обводит взглядом всех собравшихся. На полу в борцовском зале, на мягких матах сидят девушки из команды Комбината и двое из «Красных Соколов», неугомонная Бергштейн и сосредоточенная Синицына, вот хоть фото на память делай, иначе никто в такое вот не поверит. Исконные соперницы и смирно сидят рядышком, как там «вода и камень, лед и пламень не столь различны меж собой…»

— У меня был длительный разговор с вашим тренером. — продолжает Виктор: — и могу вам сообщить, что остаток времени перед товарищеским матчем в субботу мы проведем все вместе. Времени на самом деле немного, полторы недели или одиннадцать дней, включая сегодняшний, а он уже заканчивается. Все вы тут спортсменки и все прекрасно понимаете, что за десять дней невозможно изменить никого из вас в достаточной степени, ни нарастить мышцы, ни усилить сухожилия. В субботу вы все выйдете на площадку против одной из лучших команд высшей лиги. Выйдете такими же как и сейчас — с теми рефлексами, что были выработаны за годы тренировок, с тем телом, что создавали всю свою карьеру. Этого мы с вами не изменим, потому что у нас очень мало времени.

— Какая-то хреновая у тебя мотивирующая речь получается, Вить. — чешет голову Айгуля Салчакова: — я думала ты пободрее что скажешь. Вот Масло постоянно говорит, что мы проиграем, если бы я хотела про это послушать, я бы лучше ее нытье послушала…

— Можно подумать я… — начинает было Алена Маслова. Виктор поднимает руку, желая прекратить перепалку в зародыше.

— Секунду… — говорит он, но Алена продолжает говорить, не слушая его.

— … чего-то такого сказала! Да все об этом же думают! Тут вопрос только — вкатают нас «Крылышки» в асфальт мгновенно и в сухую или решат поиграть как кошка с мышкой. — продолжает Маслова: — а какие у нас шансы⁈ Правильно он говорит, за десять дней ничему не научишься толком, а если и научишься, то только себя запутаешь. На каком уровне мы сейчас играем — на таком и будем, а то и хуже! Ты сама даже на товарищеских матчах трясешься, представь себе сколько людей в субботу будет⁈

— Да ты нарываешься, Вазелинчик!

— Алена! Айгуля! Вы чего⁉

— А НУ-КА ЗАТКНУЛИСЬ! — раздается голос и все сразу же затыкаются. Переводят взгляды на Машу Волокитину, которая встала рядом с Виктором.

— Как говорит Валерий Сергеевич — значит так. — складывает Маша руки на груди: — заткнулись, курицы. Я не знаю… кстати, а как тебя по отчеству, Вить? — поворачивается она к нему.

— Сегодня с утра еще Борисовичем был. — отвечает он.

— Ну так вот. — Маша снова поворачивается к остальным: — я не знаю, чего Виктор Борисович сказать хочет, но с этого момента он наш тренер, ясно⁈ Я понимаю, что у половины из вас с ним личные отношения уже установились, но если еще раз услышу во время занятий обращение «Витька», то голову оторву! Понятно⁈ На «гражданке», вне спорткомплекса хоть на голове стойте, но во время занятий… — она обводит всех тяжелым взглядом: — я не шутила, когда сказала, что мне — надоело проигрывать, слышите⁈

— … да я чего… — тихонько бормочет себе под нос Алена Маслова: — я ничего. Я вообще молчу…

— Все, я уже заткнулась. — поднимает руки Салчакова, видимо прочитав в тяжелом взгляде Волокитиной прямую угрозу своей безопасности и жизнедеятельности.

— … извините. — Маша переводит свой взгляд на Синицыну: — это к ним, не к… вам. Я имею в виду обращение «курицы» и все такое.

— Извинения приняты. — кивает Синицына: — дисциплина важна. Субординация — основа основ. Если будет бардак, то мы с этой мелкой сразу уходим.

— Эй! Сама ты мелкая!

— С этой Бергштейн. — поправляется Синицына и сверкает стеклами очков: — пожалуйста продолжайте.

— … Виктор Борисович? — Маша Волокитина отступает назад, тем самым словно оставляя его одного перед всеми.

— Спасибо, Маша. — он думает, что ему повезло с Волокитиной, если бы не она, то пришлось бы наводить порядок самому, а это значило бы неминуемое отдаление с командой, пусть даже бессознательное. В любом случае она дала ему шанс и стоит им воспользоваться.

— А знаете, я согласен с Аленой. — говорит он: — да, у нас мало времени и мы не сможем изменить наши физические параметры, нашу скорость, силу и выносливость, наработанные рефлексы и многое другое. Но как говаривал Наполеон — на войне моральный фактор соотносится с физическим как три к одному. Десять дней — более чем достаточный срок для того, чтобы изменить ваше моральное состояние, ваше отношение к этому матчу и к вам самим.

— Моральное состояние? — переспрашивает Алена Маслова.

— Вазелинчик, заткнись. — роняет Волокитина: — вот просто заткнись и все. Тебе вон даже Птица-Синица сказала, что твоя эффективность ниже плинтуса, сгоняй за газировкой. И ты тоже жопу прижми, Салчакова, вечно вы все в базар-вокзал все превращаете.

— Да я-то тут причем⁈ — возмущается Айгуля: — вечно Салчакова и Маслова во всем виноваты!

— … в качестве примера могу сказать что та же Айгуль может играть на очень высоком уровне. На уровень выше высшей лиги страны. — говорит Виктор и все вокруг снова замолкают.

— Это только потому что вы спите вместе… Ай! Машка! — Алена хватается за ухо: — только не по голове! У меня так сотрясение будет!

— Заткнись, Вазелинчик, вот просто завались. Слушай тренера, пока я из себя не вышла. — говорит Волокитина и показывает своей коллеге кулак: — все вообще заткнулись, дайте уже ему сказать нормально, развели тут бардак.

— Спасибо конечно, Маш, но если можно — не бей Алену больше по голове. — говорит Виктор: — она и так не сильно хорошо соображает, а если ты ее все время по голове бить будешь, то у нас потенциал всей команды упадет. И да, Алена Маслова — тоже может играть на уровне игроков высшей лиги.

— С ней ты вроде не спал. — складывает руки на груди Волокитина: — откуда такие выводы… Виктор Борисович?

— И ты тоже можешь играть на этом уровне. — кивает Виктор: — вы все можете. Разница в мышцах, сухожилиях и внутреннем строении у вас и у игроков «Крылышек» — минимальна. Ее фактически и нет. Более того, я уверен, что та же Бергштейн по своим физическим данным даже превосходит многих из них. Да, более тренированные и сыгранные в команде. С лучшими результатами. Уверенные в себе. Но… как мы помним — на войне моральный фактор кроет физический. Так что если мы за эти десять дней сможем вырастить свою уверенность в себе, уверенность в товарищах по команде, убрать все страхи и беспокойства, справится с тревожностью и неуверенностью в себе, то мы можем и победить. — он обводит всех присутствующих взглядом. Задумались. Уже неплохо. Видит, как Юля Синицына поднимает руку и кивает ей.

— Да? Что-то хотела спросить? — говорит он.

— Справится со страхами и неуверенностью. — говорит Юля: — у меня нет ни того ни другого. Значит ли это что мне не нужно участвовать в занятиях?

— Нет. — качает он головой: — во-первых, как говорила Ирия Гай — не существует совершенно гладких стен, точно так же и не существует людей без страхов. До твоих мы еще доберемся. Я не буду учить жить без страха, я сам так не умею. Я дам инструменты как справляться со своими внутренними драконами. И во-вторых, даже если было бы так — все равно нам нужна еще и сыгранность команды. Почему сборные и все эти «команды мечты» порой играют так хреново, хотя в них лучших игроков собирают? Да потому что не сыгранности, нет доверия, нет этого бессознательного единого понимания, нет команды как таковой. Так что… придется посещать. Надеюсь, это не станет проблемой?

— Нет. — отвечает Синицына: — я поговорю с тренером. Уверена, что он не будет возражать. Более того, если у вас есть секретная методика по подготовке к ответственным матчам — он даже будет настаивать, чтобы я участвовала.

— Среди нас шпионка! — тычет в нее пальцем Алена Маслова: — слышали, да⁈ Она все запишет в свою тетрадку, а потом против нас и будет использовать!

— Отлично. — кивает Виктор: — потому что сегодня мы будем раскрывать Великую Тайну Железной Кайзер! Всем будет полезно.

— Это да. — важно кивает Лиля: — обычно я свою тайну никому не выдаю, но Витька, гад, как-то выпытал ее из меня… ой! То есть — Виктор Борисович, извини, Маша.

— Тебе можно. — ворчит Волокитина: — все знают, что вы парочка. И никто не понимает, что ты в нем нашла.

— Это политика двойных стандартов. Как Лильке, так все можно, а как я — так сразу по голове. — ворчит Алена, потирая голову: — обидно, да.

— Все! На занятиях я тоже буду к Витьке только «Виктор Борисович» обращаться. И на «вы»! — говорит Лиля: — как все!

— Виктор Борисович. Выдавайте уже секрет этой Бергштейн, чтобы мы все как она начали играть. И даже лучше. — подает голос Чамдар, смуглая девушка с двумя черными косами: — это, наверное, непристойности какие, да? А то Салчакова отказывается говорить, чем вы там все вместе занимались, что после этого у нее показатели выросли, а у Масловой — упали.

— Да не было у нас ничего! — взвивается в воздух Айгуля: — что вы напридумывали! Алене на слово верить — это ж себя не уважать. Первая сплетница в команде! Ай!

— Салчакова. Чамдар. Заткнулись.

— Спасибо Маша. А можно… все то же, но без насилия? — интересуется Виктор: — и я же просил — не по голове. Ну… на худой конец по заднице можно, но без фанатизма.

— Машка — деспот. — жалуется Салчакова: — еще и дерется больно. У меня между прочим брат боксом занимается, научил меня кое-чему, вот. Мы тут все равные, а ты дерешься. Кто тебя за старшую… ай! Ай, отпусти, хорошо-хорошо, ты старшая! Отпусти, синяк будет!

— Ну правда, Маша. — говорит Виктор: — что за манера все силовым способом решать? Мы тут все товарищи, давай разговаривать. Вот если есть конфликт, то сели и поговорили, что именно тебя не устраивает.

— Меня не устраивает то, что мы проигрываем пять игр подряд. — складывает руки на груди Волокитина: — а эти курицы только и знают, что сплетни таскать и перышки друг другу чистить. Развели тут гостиную высшего света, бездельницы. Маслова и Салчакова на виду просто, а другие что? Федосеева, ты на два кило поправилась, может хватит уже булочки жрать как не в себя? Изьюрева, что за выкидоны и синяки под глазами, все знают, что ты по ночам не спишь ни хрена! Это между прочим на всей команде сказывается. Чамдар, устроилась за спиной у Салчаковой, спряталась думаешь? А ты… — Волокитина переводит взгляд на безмятежную Лилю: — бесишь меня просто!

— Зато я тебя люблю! — улыбается Лиля Бергштейн в ответ: — мне Витька… ой, то есть Виктор Борисович все объяснил. Про компенсацию и вытеснение, сублимирование и прочее.

— Какой интересный обзор. — поправляет очки Синицына: — Мария, ты безжалостна к своим сокомандникам. Я так понимаю, что конкурс популярности тебе не выиграть. Это неправильно, Мария. Неэффективно. Ты должна поддерживать дружеские отношения со своими товарищами по команде, это повышает результаты. Вот как я например — мне эта Бергштейн так же как и тебе не нравится совершенно. Однако я поддерживаю с ней дружеские отношения для лучшей сыгранности. Даже знаю когда у не день рождения и как зовут ее хомяка. Запомни, Мария, люди ценят человеческое отношение.

— Охренеть. — разводит руками Волокитина: — меня Синицына учить будет как по-человечески с людьми обращаться. Да ты сама ничего не знаешь, Черная Птица. Знаешь как тебя твои же девчата в команде зовут между собой?

— … Вить… то есть Виктор Борисович — ты ничего с этим делать не собираешься? — спрашивает Айгуля: — эти двое сейчас подерутся же.

— И хорошо. — говорит Виктор: — я обязательно дам вам всем такую возможность, но чуть попозже. А пока давайте вернемся к обсуждению Секрета, который в общем не сильно и секрет. В чем он заключается? Вот скажи мне Айгуля, все тут говорят что ты на рейтинговых матчах результат сильно хуже показываешь чем на тренировках, почему так?

— Не знаю. — опускает голову девушка: — я изо всех сил стараюсь! Готовлюсь, тренируюсь, занимаюсь. Отрабатываю движения, отрабатываю связки, распрыжку… в два раза больше чем обычно! Я на усиленный режим тренировок за две недели до матча выхожу! Бегаю по утрам, а после тренировок в свободное время — снова тренируюсь!

— Это кстати один из ответов на вопрос. — говорит Виктор: — ты слишком много тренируешься. Усталость накапливается, отдыхать очень важно. Отдыхать и расслабляться. Но самый важный фактор того, что ты обычно показываешь результаты на матчах хуже чем на тренировке — это твой внутренний настрой. Ты слишком серьезно относишься к матчу. Нагнетаешь себя, загоняшься, представляя худшие сценарии и переживая по этому поводу.

— Да как не переживать, если матчи рейтинговые идут!

— Если бы переживания помогали, то я бы ничего против не имел, переживай на здоровье. — отвечает Виктор: — но переживания никак не помогают. Более того — мешают. Из-за страха облажаться, под тяжестью ответственности — ты перегораешь. Тревога убивает твою нервную систему и в результате ты выходишь на площадку уже вымотанная, а во время матча — показываешь худший результат. Ни на одной тренировке ты так плохо не играешь как во время матча. Знаешь, о чем это говорит? У тебя просто невероятный потенциал! Ведь сейчас ты играешь едва ли на десять процентов от того на что способна!

— С этой стороны я на нее не смотрела… — говорит Маша Волокитина: — так Салчакова у нас — непризнанный гений?

— Скорее нераскрытый. — кивает головой Виктор: — и она не одинока. Просто у нее самый выраженный случай предигрового мандража. Если просто убрать все эти нервы и тревогу…

— Но как⁈ Это и есть секрет Железной Бергштейн? Это… как мы медитации проводили?

— Для начала расскажу анекдот. — Виктор садится перед девушками по-турецки и понижает голос. Устанавливается тишина, слышно даже как кто-то позади тяжело дышит.

— Умирает старый пчеловод. — начинает Виктор: — вот собрал он всю семью вокруг, а семья большая, дети, внуки, много всех. Вот умирает он и говорит, поднимая палец к небу… — он поднимает руку, изображая старого пчеловода: — «запомните, потомки мои! Все фигня, главное — пчелы. Пчелы кормят нас, поят и обеспечивают, заботьтесь о пчелах! Все — херня по сравнению с этим!». Ну тут он падает в постель и корчится в агонии, вот прямо… — Виктор закатывает глаза и вываливает язык, по рядам проходят смешки.

— Когда приходит в себя, то говорит «выйдите все, останьтесь только дети и внуки мои мужского пола!» — продолжает Виктор: — и остаются только дети и внуки, прямые наследники так сказать. Он снова палец вверх поднимает и такой «запомните дети и внуки мои! Все в этой жизни херня, чушь и белиберда! Главное — это пчелы. Смысл жизни и хлеб насущный, все ответы и все вопросы — это пчелы! Заботьтесь о них!». И снова старый пчеловод падает в постель и корчится в агонии…

— Какой интересный анекдот. — пробормотала себе под нос Маслова, но на нее тут же шикнули.

— И вот в третий раз приходит в себя пчеловод и поднимает палец, выгоняет всех, оставляя только своего любимого внучка. И поднимает палец, а внучек и говорит «дедушка, не переживай! Я все запомнил! Все херня, главное — пчелы!». Замирает старый пчеловод, смотрит в пространство и говорит: — «А и пчелы херня!». — заканчивает историю Виктор. По рядам прокатываются смешки, кто-то крутит головой, кто-то улыбается.

— Так вот, Великий Секрет этой Лили Бергштейн заключается именно в этом. — продолжает он, убедившись, что все отсмеялись: — она не воспринимает ничего серьезно. То, что для вас всех ответственный матч — для нее просто веселая игра. Вы все — работаете, а она — играет. Вот и весь секрет… а теперь к тому, как этого добиться…

Он обвел всех взглядом. Девушки сидели на мягких матах в борцовском зале и смотрели на него. Короткая пауза, во время которой он собирался с мыслями. У них есть десять дней… если с глубоким погружением, то восемь. Идеальный конечный результат по Альшуллеру — за эти восемь дней раскрыть потенциал каждой из них и сплотить в одну команду, действующую как единое целое. Или хотя бы — сделать так, чтобы они смогли играть на площадке без лишнего мандража, так как на тренировке. Убрать страх и тревожность, позволить им быть спокойными во время ответственного матча. Что же касается единой команды… то за такой короткий срок это вряд ли получится на высоком уровне, однако ему на руку играет то, что они — уже спортсменки, они уже играют в командном виде спорта и прекрасно понимают, что такое команда. В отличие от тех же единоборцев, которым можно рассчитывать только на себя, они знают, что колонна движется со скоростью самого медленного члена команды. Однако старая школа коллективизма действует с обратной стороны, не дает позитивного подкрепления, а скорее усиливает страхи — ты должен соответствовать, иначе ты подведешь всех своих товарищей. Даже пионерская клятва звучит в конце так «а если я нарушу эту торжественную клятву, то пусть меня постигнет суровая, но справедливая кара от руки моих товарищей!». А самая светлая песня из фильма «Гостья из будущего» звучала так — «слышу голос, голос спрашивает строго — а сегодня что для завтра сделал ты?». И при этом Прекрасное Далеко почему-то может быть очень суровым и его приходится упрашивать не быть жестоким. Не строгим, а именно жестоким. Вот так.

Каждая из этих девушек — боится не только и даже несколько за себя. Каждая из них боится в первую очередь подвести других. Потому что их так учили. Не думать о себе. Не думать о своей боли, своих травмах и переживаниях, а выдать результат. Если нужно, то сломав себя по дороге, если нужно — бросившись грудью на амбразуру вражеского дота, прикрыть товарищей. Так и воспитывались советские люди, сам погибай, а товарища выручай, на миру и смерть красна… все эти рассказы про партизан и советских разведчиков, героев войны, все это как будто порождало эдакую жертвенность. Мальчишки и девчонки хотели погибнуть за родину, умерев в бою, прикрывая отход товарищей, поводя раскаленным стволом пулемета из стороны в сторону и считая последние патроны…

Однако именно эта серьезность и постоянная тревога подвести других — сковывают движения спортсменов на площадке во время ответственного матча и чем выше ставки — тем тяжелее им играть. Сегодня только первый день, нет, первый вечер и ему нужно для начала растопить лед…

— Я понимаю, что вы все переживаете из-за будущего матча. Команда из высшей лиги в нашем провинциальном городе, и вы против них. Соберется весь город, посмотреть на наш позор. Самое обидное что это даже не позор будет, никто и не ожидает от нас победы. Если мы хотя бы вровень с ними продержимся — это уже будет чудо. Но никто не ожидает от нас чуда. Ведь чудес не бывает… на чудо можно только надеяться, но не ожидать его. — говорит Виктор: — поэтому мы не будем ожидать чудес, а будем работать над тем, что мы можем сделать здесь и сейчас. Кто знает, как едят слона?

— Запекают на костре? — подает голос Алена Маслова, поднимая руку с места.

— Слона едят по кусочкам, Маслова. — отвечает ей Маша Волокитина.

— Именно. Спасибо, Маша. Слона действительно едят по кусочкам, вот и сегодня мы начнем с одного из таких кусочков. Что мешало Айгуле показывать лучший результат на рейтинговых матчах? Тревожность, а если упростить — то страх. Страх перед ответственностью, страх подвести всех вас, своих подруг и товарищей по команде. Поэтому мы начнем со страха. Кто готов рассказать о своих страхах? — Виктор обводит всех взглядом. Девушки переглядываются, но никто не решается заговорить первой. Вверх тянется рука. Лиля, ну конечно же.

— Тренер, я боюсь насекомых! — звонко говорит она: — особенно пауков, больших таких, с длинными и тонкими ногами. Как их там… коси-ножки?

— Сенокосцы. — поправляет очки Синицына: — и это не пауки, хоть они и похожи на пауков. Но есть и пауки с длинными ногами, это пауки-долгоножки.

— Я тоже боюсь пауков, тренер! — поднимает руку Алена Маслова: — вот как представишь, что ты спишь себе ночью, а по тебе паук ползет… бррр! Ужас какой!

— Пауки меня тоже пугают. — вставляет Айгуля Салчакова: — однажды в деревне я утром встала, а у меня на простыне один лежит… уже раздавленный. Фу.

— Чего его боятся, если ты его уже раздавила? — удивляется Валя Федосеева: — он уже мертвый же. Боятся можно живых и ядовитых.

— Ну спасибо, Айгуля… — говорит Лиля: — теперь я сегодня точно не засну. Буду пауков в постели искать!

— Спите спокойно, все пауки на ночь к Берштейн сбегутся. — хмыкает Алена Маслова: — если она их искать собралась.

— Это просто прекрасно. — говорит Виктор: — но я не о страхе перед пауками. Что пугает вас на поле?

— Полевые пауки? — хмурится Алена: — жесть какая!

— Мы можем уже отойти от чертовых пауков? — вздыхает Виктор: — пожалуйста!

— Пчелы. — подает голос до сих пор молчавшая Чамдар.

— Пчелы? — все поворачиваются к ней и она кивает.

— Пчелы. — говорит она. Все кивают.

— Точно, пчелы. Ты права, подруга. — дает ей пять сидящая рядом Саша Изьюрева.

— Кто-нибудь боится чего-то не связанного с насекомыми? — спрашивает Виктор: — кто-нибудь?

— Акулы. — говорит Алена Маслова: — акулы. Точно. Вот я когда в Сочи была, там тигровых акул нет, а я все равно глубоко не лезла. Там катраны водятся, но если они стаей соберутся и сговорятся, то потом… ай! Машка!

— Заткнись, Вазелинчик. Тренер не про то говорит.

— Маша, я тебя умоляю, не бей больше Алену по голове. — замечает Виктор: — бей по… мягким частям тела. А вообще лучше отказаться от насилия внутри команды. Проявляйте его снаружи. Вон как Митяй и Серега у Федосеевой.

— Опять они натворили чего? — хмурится Валя Федосеева: — мало я им за прошлый раз наваляла…

— Болото. — подает голос Айгуля Салчакова: — когда… засасывает.

— Болото! Точняк! — кивает Алена: — болото! Сперва ты такая наступила не туда, а потом раз и проваливаешься по колено! И вот ты уже по пояс в болотной жиже! А потом тебя засасывает еще глубже! И еще! А тебе нужно было дойти до своих и рассказать, что фашисты высадились в тылу! Хватит меня бить, Машка! Ты вот никого так часто не бьешь как меня! Вон, Синицыну ударь, она вообще наш идейный враг, а ты своих лупишь!

— Маша, спасибо за то, что прислушалась. — кивает Виктор: — хотя конечно было бы лучше вовсе без рукоприкладства обойтись, но если честно, то лучше по заднице чем по голове. Алена, думаю, что Айгуля не про настоящее болото говорила.

— А про что она говорила? — Алена потирает пострадавшее мягкое место.

— Почему бы тебе не спросить у нее? — пожимает плечами Виктор. Алена оборачивается назад и смотрит на Айгулю, которая сидит по-турецки, скрестив ноги с независимым видом. Вслед за Аленой — поворачиваются все остальные, их взгляды перекрещиваются на девушке.

— Что ты имела ввиду на самом деле, Салчакова? — спрашивает у нее Алена.

— Вот ты играешь. — говорит Айгуля, схватившись руками за ноги и слегка раскачиваясь на месте: — думаешь что все идет как надо. Нормально все идет, может даже хорошо. Но потом что-то идет не так. А потом — что-то еще. И еще. И ты пытаешься сражаться, бороться с этим, но чем сильнее ты стараешься, чем сильнее напрягаешься, тем глубже тебя засасывает, понимаешь? Ты барахтаешься, пускаешь пузыри ртом, борешься изо всех сил, но… ты все глубже. Пока ты не задыхаешься и уже не можешь двигаться… и это уже захлестнуло тебя с головой. Ты в болоте, в трясине, в зыбучих песках… — она замолкает, опустив взгляд вниз. По рядам проходит тихое перешептывание, шепот понимания. Кто-то кивает головой, кто-то вздыхает, сидящая рядом с Айгулей Саша Изьюрева — кладет ей руку на плечо, подбадривая.

— Глубоко. — говорит Алена, она неожиданно серьезна: — действительно глубоко, Салчакова.

— Кто-нибудь еще — поделитесь своими страхами? — говорит Виктор, выждав пока все переварят сказанное Айгулей. Девушки переглядываются.

— Вернуться на завод. — тихо бормочет себе под нос Алена Маслова.

— Говори громче, Вазелинчик. — толкает ее в плечо Волокитина и на этот раз Алена не обижается, не протестует. Она вздыхает и поднимает голову.

— Да как бы не секрет. — говорит она: — я ж самая мелкая в команде, да и либеро из меня… так себе. Вон Лилька на площадке как будто капельку ртути на пол пролили — и там и сям сразу одновременно… а меня из рабочего коллектива выдвинули. Всех остальных по ДЮСШ нашли, таланты и дарования, а я просто играла в волейбол на Первое Мая хорошо, вот начальник цеха и присоветовал Валерию Сергеевичу. А я возвращаться на завод в горячий цех не хочу. И не потому, что работы боюсь, нет. Просто… стыдно будет перед остальными, вот. Наверное, я просто трусиха.

— Выйти в тираж. — говорит Маша Волокитина: — перестать играть. Стать тренером в какой-нибудь ДЮСШ, ты только не обижайся, Вить. Я этого страсть как боюсь. Выйти в тираж и перестать играть, а вместо этого стать… ну как ты.

— Не обижаюсь. — отвечает он: — не всем дано быть тренерами. Кто-то еще?

— Вернуться домой. В Чигирик. В эту чертову деревню и работать там техничкой в школе. — говорит Чамдар Ай Кыс: — ничего не добившись.

— В Кызыл-Джар. — кивает Айгуля.

— На рынок. — говорит Саша Изьюрева. Все оборачиваются к ней, она пожимает плечами.

— В тюрьму. — коротко роняет Валя Федосеева и на несколько мгновений в воздухе застывает тяжелая, звенящая тишина. Виктор откашливается, привлекая внимание.

— Правда в том, что в следующую субботу вам дан шанс. — говорит Виктор: — шанс показать себя. Для кого-то это шанс быть замеченным рекрутерами из высшей лиги, для кого-то это шанс стать лучше, а кто-то просто не хочет проиграть. И вы все — боитесь не справится. Боитесь облажаться. Мы все боимся. Я — тоже боюсь. Но когда мы все испытываем один и тот же страх — мы можем справиться с ним вместе. Потому что страх — один, а нас много.

— … если с другом буду я, а медведь — без друга? — хмыкает Лиля Бергштейн.

— Именно! — Виктор поднимает палец вверх: — поэтому все наши занятия будут посвящены тому, как преодолеть свой страх и укрепить связь внутри команды. Понять тех, кто с тобой рядом. Вот например — вы все уже знакомы, однако Лиля и Юля — это гости из другой команды, так что тут и связь не такая крепкая. Вы еще не доверяете друг другу. В нормальной обстановке потребовались бы годы чтобы научиться действовать сообща и доверять друг другу, но я попрошу вас уложиться в эти восемь дней.

— Почему восемь? — спрашивает Лиля: — у нас же одиннадцать дней впереди…

— Потому что за сутки до матча нужно отдохнуть. Еще сутки — чтобы переварить все, что с нами произошло за это время. Ладно, давайте приступим к упражнениям. Я сразу говорю что тренироваться мы будем по минимуму — лишь бы форму поддержать, наша задача — сформировать команду и стать спокойными. Итак… первая задача… садитесь тесней, ближе и в круг. Да, вот так… еще ближе. Вы должны касаться друг друга локтями. И не по-турецки. Не скрещивайте ноги, а по-японски, садитесь на пятки, так чтобы справа и слева от вас были партнеры по команде, угу.

Виктор поправляет и рассаживает девушек так, чтобы они образовали тесный круг лицами наружу. Делает шаг назад и осматривает всех.

— Так хорошо. — кивает он: — а теперь слушайте задание. Я даю команду, по этой команде вы должны встать на ноги, поднять руки вверх и сделать два шага по часовой стрелке, то есть вправо. Одновременно, разумеется. Все понятно? Тогда… начали! — он взмахивает рукой. Девушки переглядываются, кто-то встает на ноги, кто-то остается на месте…

— Маслова! Салчакова! Вы чего творите! Куда торопитесь! — говорит Волокитина: — Федосеева — вставай, чего расселась! Бергштейн, а ты чего — уже все, что ли⁈

— Это не эффективно. — подает голос Юля Синицына: — какой бардак.

— Так не годится. — качает головой Виктор: — давайте все с начала.

— Секундочку. — говорит Волокитина и поворачивается ко всем: — значит так. Делаем все по команде, курицы. Я говорю «раз» — и все встаем на ноги. Говорю «два» и все поднимают руки вверх. Говорю «три» и все делают шаг вправо. Не просто вправо, а по кругу. Всем все ясно?

— Все должно быть сделано по одной команде. — возражает Синицына, поправляя очки: — это довольно простое упражнение. Я командую «старт», и все одновременно встают и поднимают руки, тут же, без перерыва — делают два шага по часовой стрелке.

— Синицына, если у тебя в команде все гении, то у меня в команде… — Маша окидывает всех взглядом и чуть снижает свой тон: — не гении. Им команды простые нужны. Задача в том, чтобы все сделать одновременно, вот и все. Если отдать только одну команду, то все обязательно запутаются, вон Маслова правую и левую руки перепутает или Салчакова споткнется там.

— Да при чем тут Салчакова опять!

— Вить… то есть Виктор Борисович! — тянет руку Лиля.

— Кстати, я не настаивал на обращении по имени-отчеству. Можно просто по имени. — говорит Виктор: — к чему формальности.

— Вить, я немного не понимаю к чему это упражнение… — Лиля хмурится и наклоняет голову: — какое-то оно… глупое. Мы же тут все спортсменки, а ты… два шага вправо, как будто в детском садике.

— А вам нужно просто справиться с ним. Потом я объясню для чего оно.

— Ладно. — Маша Волокитина оглядывается по сторонам, убеждаясь, что все смотрят на нее: — все слышали? Синицына — ты что-то сказать хочешь?

— Да. Твоя метода не эффективна и даже немного оскорбительна для людей хотя бы со средним уровнем интеллекта. Но раз уж мы находимся в… такой среде. — Юля осматривается вокруг и качает головой: — теперь я вижу, что именно нравится Бергштейн в вашей команде. Вы примерно на одном уровне.

— А у Юльки очки без диоптрий. — выдает Лиля: — она их для выпендрежа носит, чтобы умной казаться! А так у нее зрение стопроцентное!

— Бергштейн!

— Короче. Заткнулись все. — повышает голос Волокитина: — вы все курицы, включая Синицыну и Бергштейн. Слушайте меня. Повторяю, для особо одаренных — по команде «раз» все встают на ноги. «Два» и все поднимают руки вверх. «Три» и все делают шаг вправо. По часовой. Все ясно?

— У меня есть возражения. — сверкает очками Синицына и Волокитина вздыхает.

— Ну хорошо. — говорит она: — командуй ты. Будешь подавать команды. «Раз, два, три».

— Я бы скорее предложила версию попроще. «Встать!», затем «Руки вверх!» и «Шаг вправо!» а затем еще раз «Шаг вправо!» — говорит Синицына: — а то у тебя получается три команды, а действия четыре, обязательно кто-то на втором шаге собьётся. А нам нужна абсолютная синхронность.

— Хорошо. — пожимает плечами Волокитина: — скомандуешь ты?

— Нет. — качает головой Синицына: — это твоя команда, тебе и командовать. Я просто предложила как все сделать эффективней и с большим КПД.

— Ладно. Спасибо, Юля. Еще будут предложения, вопросы, жалобы? — Волокитина обводит всех взглядом.

— У меня нога затекла так долго сидеть.

— Заткнись, Вазелинчик. Чем раньше мы справимся, тем лучше. Все, мы готовы, тренер. — Маша поворачивается к Виктору и тот кивает.

— Хорошо. — говорит он: — приступайте.

— И… встать! — командует Волокитина и все девчата одновременно встают на ноги. Виктор смотрит как они двигаются под команды Маши и думает, что впереди еще много работы, но начало уже положено. Выявлены стихийные лидеры внутри команды, распределены роли, все готовы сотрудничать…

— Поднять руки! Шаг вправо! Шаг вправо! — под потолком борцовского зала звучит командирский голос.

— Все. — говорит Маша: — мы справились, тренер?

— Вы справились. — кивает Виктор: — и чуть позже я объясню, что это было за упражнение и для чего оно было нужно. Кстати, имейте ввиду, что в эту субботу вы все идете вместе со мной в поход.

— Что⁈

— Ой, я все-таки пойду с тобой в поход!

— Какой еще поход⁈

— Тренер! А я пауков боюсь!

— Девушка, пойдёмте с нами в поход.

— Какая я вам «девушка»⁈ Я уже два раза в поход ходила!

Петька с остервенением строчил из пулемёта, не давая белым подняться в атаку. Неожиданно пулемёт замолчал.

— Василий Иванович, патроны закончились!

— Ну и что, Петька⁈ Ведь ты же коммунист!

И пулемёт застрочил с новой силой….

Танцуют поручик Ржевский и Наташа Ростова.

— Поручик, прошу прощения, но что Вы ищите на моей спине?

— Вашу грудь-с, мадмуазель…

— Так она же спереди, поручик!

— Я там уже искал-с.

— В твоем возрасте, Сидоров, Александр Македонский уже полмира завоевал!

— Ну, Светлана Михайловна, так у него и учителем были не вы, а Аристотель!

© анекдот

— Уймись, отрок, так мы всю физику куями обложим…

© народное творчество

Спал Виктор плохо. Во сне к нему постоянно приходила Маринка и требовала, чтобы он наконец-таки на ней женился как честный человек. На ней и на Светке, потому что они подруги, а у него в паспорте все равно еще место есть. Тут же откуда-то появлялась толстая тетка с завитыми в бигудях светлыми волосами, с лицом пескаря и накрашенными губами. На тетке был серый костюм со значком «Передовик производства» а в руках она держала красную папку с надписью «ЗАГС».

— Совет и любовь! — говорила тетка: — дал бог зайку — даст и лужайку. В очередь на дачный участок станете, библиотеку зарубежной фантастики и Жигули-шестерку предприятие выдаст как молодой семье. Седло для коровы и цветной телевизор «Рубин»!

А Виктор держал свой паспорт и тупо пялился на страницу «семейное положение», где была расчерчена таблица с графами «первая жена», «вторая жена» и так до самого низу, где стояла цифра тридцать три. Отдельно была выделена строчка «любимая жена господина».

— В чешуе как жар горя! Тридцать три любимых жены! — распиналась тетка-пескарь, а Марина и Светлана начинали превращаться в русалок, их ноги сливались воедино в рыбий хвост и начинали блестеть золотой чешуей. Виктор попытался было закричать, но смог только глотать воздух ртом. Спохватившись, он обернулся к ближайшему зеркалу — увидел вместо своего лица — рыбье!

Тут он и проснулся, хватая воздух ртом и оглядываясь вокруг.

— Ты чего дергаешься? Спи давай… — ворчит Лиля рядом, и он облегченно вздыхает. Кошмар приснился, думает он, просто кошмар. Никакого рыбьего лица… он осторожно потрогал щеки и нос, все на месте, никаких жабр. И ЗАГСа никакого нет, тетки с лицом пескаря и русалок Марины и Светланы. И слава богу.

— Сколько времени? — сонно спрашивает у него Лиля, повернув голову.

— Полшестого. — машинально отвечает он, взглянув на часы, освещенные тусклым светом утренней зорьки. Летом светает рано.

— Спи давай. — бормочет Лиля и ворочается, придвигаясь чуть поближе: — рано еще.

— Ага. — он закрывает глаза. Некоторое время думает, что именно делает Лиля в его кровати, а потом приходит к выводу, что это просто сон. Очередной сон, сразу после сна про тетку-пескаря из ЗАГСа и превращение соседок Марины и Светы в русалок. А если это сон, то…

Он опускает руку вниз и нащупывает упругое бедро Лили, которое она закинула ему на живот. Удивительно реалистичный сон, подумал он, поглаживая гладкую кожу. А если…

— Прекрати. — сонно бормочет Лиля: — щекотно же.

— Ну уж нет. — говорит Виктор: — раз уж ты мне приснилась, то все. Буду с тобой делать все что захочу. Сперва сниму с тебя… хм, а и снимать ничего не надо! — радуется он: — значит буду сейчас…

— Отстань, Витька!

— Какая ты теплая… прямо-таки горячая…

— Куда ты… говорю тебе — спи давай!

— Витька! Мы же с тобой платонические друзья… ммм… Витька! Руки убери и… ай, ну и ладно. Черт с тобой. — сдается Лилька: — только нежнее будь, куда ты лапищами своими…

— Витька! — в дверь стучат. Ну как стучат — короткий стук и дверь распахивается. Виктор вспоминает что вчера Марина со Светой уходили, и он конечно щеколду забыл закрыть, да и зачем ее закрывать? От широкой общественности ему прятать нечего… было еще вчера.

— Витька, что делать, а? — в комнату врывается Батор: — представляешь, Светка мне… аа… — он замирает на пороге и моргает глазами. Сглатывает.

— Здравствуйте. — говорит он каким-то другим голосом: — ээ… доброе утро.

— Ja, guten Morgen, Herr Wachtmeister. — поднимает голову Лиля: — мне сегодня поспать видимо не дадут…

— Извини, Вить. — медленно говорит Батор: — я ж не знал. Доброе утро и… ну я тогда на кухню пошел. Кофе вам поставить?

— Я кофе не пью. — серьезно говорит Лиля: — мне врач запретил. Говорит если я еще и кофе буду пить, то у него сердце не выдержит. Витька, вставай давай. Я, собственно, чего к тебе пришла — сказать, что Синицына с утра за тобой заедет. У нее же машина есть, завод подарил. Цвета кофе с молоком. Или сафари. В общем бежевая такая. Все, давай вставать. И… вот куда ты руками…

— Такой сон испортили. — вздыхает Виктор и не думая убирать руки: — между прочим у меня тоже потребности Бергштейн. Иди-ка сюда…

— Ой, отстань уже! Люди смотрят… — Лилька выпрыгивает из кровати и оглядывается: — и куда я свою одежду бросила? А! Вот!

— … тогда я чай сделаю. С лимоном и сахаром… — Батор исчезает, закрывая за собой дверь, видимо все же решив проявить деликатность и не пялится на Лильку, которая как раз нагнулась за лежащим на полу бюстгальтером.

— Ты как ко мне в комнату попала, Ирия Гай? Хотя, чего я спрашиваю, совершенно гладких стен не бывает, так? — вздыхает Виктор, чувствуя, что определенная часть анатомии у него сейчас напряжена как флагшток Краснознамённого имени Октябрьской Революции какого-нибудь эсминца под названием «Напряженный». Вообще, глядя на эту легкомысленную Бергштейн так и подмывало поймать ее когда она в очередной раз наклонится за каким-нибудь предметом одежды и… оставить ее в таком вот виде. Он берет себя в руки и медленно выдыхает. Судя по всему, рано или поздно у них с Лилей все же дойдет дело и до триариев, но не сегодня. Хотя прогресс уже есть… он хмыкает.

— Чего ржешь? — настороженно оборачивается Лиля, оборачиваясь и надевая лямки бюстгальтера на плечи, заводя руки за спину: — это ты надо мной смеешься, Полищук? Признавайся!

— Да так, анекдот вспомнился. — Виктор откидывается на подушку, созерцая картину «одевающаяся нимфа из местной волейбольной команды»: — это когда в Англии, в клубе один джентльмен рассказывает — знаете, какой случай со мной вчера произошел? Стук в дверь, я открываю, а на пороге юная красавица, вся промокшая под дождем, вода с бедняги так и течет. Вся замерзла и дрожит. Ну конечно же я пригласил ее в дом и предложил ей горячую ванну и теплую пижаму. Но она все еще дрожала, и я конечно же налил ей бокал бренди и усадил у огня. И тут она говорит «знаете, сэр, мне все еще холодно», скидывает с себя пижаму, и совершенно голая садится ко мне на колени и прижимается всем телом. Клянусь, джентльмены, не пройдет и полгода, как эта юная леди будет моей!

— Смешно. — говорит Лиля, натягивая трусы: — если это намек, Полищук, то я согласна. Я ж не зверь какой. Просто мне с парнями… ну не получается у меня. Я в какой-то момент паниковать начинаю и… ну плакать. Извини. Мне Маша нравится, а ты Вить — очень хороший друг. Влечения у меня никакого к тебе нет, но, если тебе что надо — ты скажи. Сделаю что смогу. Хочешь, «голландский штурвал» сделаю? Меня Алена научила!

— Да? Ладно, с этим мы что-то придумаем. — зевает Виктор: — правда мне придется теперь сперва успокоиться, прежде чем по коридору вот так идти. С торчащим впереди бивнем, как у носорога.

— Это же не рог. — наклоняется Лиля: — там же не кость? Или кость? Точно кость? Показалось что очень твердое что-то…

— Как сказал профессор анатомии молодой студентке — то что это кость вам показалось, ну а с размером… просто повезло. Ладно. — Виктор откидывает одеяло и садится на кровати: — как бы не хотелось испытать твои, Бергштейн силы в освоении науки непристойностей от Масловой, но и правда вставать пора. Только одна просьба, Лиль, прикрой свою анатомию пожалуйста, а то у меня и так утренний стояк, а тут еще ты в неглиже…

— Хорошо! Как скажет господин! Наступило утро и Шахерезада прекратила дозволенные речи. Пойду на кухню, там мне чай с лимоном и сахаром обещали… — Лиля сгребает остатки одежды в кучу и выскальзывает за дверь. За дверью слышится восторженный писк и возмущенный возглас тети Глаши — «Катька! Прекрати бегать по коридору и… ой!». Судя по всему, тетя Глаша и Лиля встретились. Ну а с Катькой в коридоре любой сталкивается, она как электрон, частица-волна, везде и нигде.

Виктор только головой покачал, собрал в кучу все свои мыльно-рыльные принадлежности и неспешно поплыл в умывальную, про себя подумав, что эта Лилька — словно шаровая молния с утра. Вот если весь объем Лили наполнить нитроглецирином, то согласно расчетам — нужно четыре таких объема чтобы выделилась вся Лилина энергия. А это если в тротиловом эквиваленте, то примерно тонна. Бам и нету коммуналки.

В умывалке перед зеркалом стоит Светлана, с белым вафельным полотенцем, перекинутым через шею, в серой футболке, пижамных штанах и тапочках системы «ни шагу назад». Она разглядывает свое лицо в зеркало под разными углами. Рядом с Светланой переминается с ноги на ногу и ее подруга Марина, она вытирает лицо полотенцем и оборачивается.

— Доброе утро, Вить. — говорит Марина: — уже встал.

— Я-то да. А вы куда? — удивляется Виктор: — у вас же выходной сегодня.

— А мы в город. — говорит Марина: — решили пораньше встать, чтобы времени не терять, говорят сегодня в ЦУМе сапоги выбросят, попробуем очередь занять пораньше, глядишь и получится что урвать, мне сапоги нужны. И Светке тоже. Любовь приходит и уходит, а обувь классная нужна.

— Это не моя идея. — тут же открещивается Светлана и зевает: — я бы еще массу подавила, минут так шестьсот. Это все Маринка, она у нас бодрая как Феррум Кнопка.

— Кстати, вы же с Лилей знакомые еще по школе? Подруги детства? — кивает Виктор, становясь рядом со Светой и выкладывая свои принадлежности на фанерную полочку. Когда-то эта полка была стеклянной, но хрупкие вещи в коммунальной квартире живут недолго. Так что теперь вместо стеклянной полочки под зеркалом была фанерная плашечка, покрытая разводами от мыльной воды. На нее он и выложил коробку с зубным порошком, помазок, мыло в синей пластиковой мыльнице и наконец опасную бритву.

— Ну я бы не сказала, что мы с Бергштейн прямо подруги-подруги. Ее порой слишком много бывает, если ты понимаешь, что я имею в виду. — говорит Светлана, заканчивая изучать свое лицо в зеркале: — но иногда с ней весело время провести. Учились мы в разных классах, просто школа одна была.

— А мне Лилька нравится. — выдает Марина: — тебе Витька повезло с ней. Не вздумай ей изменять, слышишь!

— Началось. — говорит Виктор, становясь к раковине: — она, кстати, на кухне сейчас. Если хотите поздороваться…

— Кто на кухне? — не понимает Светлана.

— Лиля. Она за мной зашла с утра, потому что выезд у школы. Все вместе собираемся и…

— Гдэ этот джигит⁈ Гдэ этот красавчик? Гдэ этот орел⁈ — в умывальную врывается Гоги и обнимает ошалевшего Виктора за плечи, отстраняется, смотрит на него и снова прижимает к груди: — вах, красавчик! Орел! Джигит!

— Мы вам не мешаем? Можем выйти. — поднимает бровь Светлана, Марина кивает и добавляет, что она тоже может выйти, чтобы не мешать проявлениям мужской любви и всему такому.

— Да вы не понимаэтэ! — от волнения в голосе у Гоги прорезается сильный грузинский акцент: — Батор же с утра к нэму в комнату зашел, а там… вах, картина маслом! Наконец Комбинат все-таки трахнул Железного Кайзера! У меня слезы, клянусь! Кайзер в постели у Витьки! Вах, красавчик, одолел немецкую военную машину! Прямо грудью под танк! Герой!

— У меня не комната, а проходная… — бормочет Виктор, высвобождаясь от крепких объятий Гоги Барамовича и твердо решив все же взять с собой этот чертов пистолет, потому что его комната давно уже не является приватной территорией. И потом, он же дубликат ключа Марине дал, а она со Светой собирается на танцы, парней искать, а вдруг найдет кого и в комнату приведет? В смысле — если найдет, то уж обязательно в комнату приведет.

— Погоди! Тпру! Стой! Гоги Барамович, я не поняла… — поднимает руку Марина как примерная ученица на уроке: — то что Батор с утра пойдет к Витьке плакаться, это мне сразу ясно стало. Но насчет какого-то фашиста в постели у Витьки…

— Не было никакого фашиста. — вздыхает Светлана, и вешает полотенце на плечо: — Гоги говорит, что Лилька у Витьки в постели с утра проснулась, а Витька нам тут горбатого лепит, что она якобы «с утра за ним зашла» и на кухне кофе пьет.

— Ей кофе нельзя, врач запретил. — говорит Виктор, набирая холодную воду в подставленные ладони: — а Батор — трепло. И когда он все успел растрепать?

— Рано или поздно все тайное становится явным. От коллектива ничего не утаишь. — говорит Гоги Барамович: — и… Вах, а чего скрывать-то? Это дурные поступки скрывают, а подвигами нужно гордиться! Это же победа всего Комбината! Все болельщики «Металлурга» тебе теперь выпивку поставят, Вить!

— Мужики. — качает головой Марина: — вот как вы можете так рассуждать? Это любовь, интимное чувство между двумя людьми… а если бы Лилька вас услышала? Вы бы ее чувства ранили… Светка скажи им!

— А чего Светка сразу? — пожимает плечами Светлана: — это ж Лилька. Ей всегда было на общественное мнение плевать. Знаешь как она в школу ходила? Половину головы выбрила и ходила. Юбку срезала почти под попу, уши под серьги первая проколола, причем на левом ухе сразу три дырки сделала. У Лильки принципы простые — стыд глаза не выест, брань на воротах не виснет и это как его… безумству храбрых поем мы песню. Она ж буревестник как в том стихотворении. А ты, Марина — глупый пингвин, который робко прячет…

— Обзываться с утра будешь⁈

— Витька! Ты чего так долго? — в дверях появляется Лиля, уже одетая. В руке у нее белая фарфоровая чашка, а за спиной маячит Батор с обалдевшим лицом.

— Привет, Кнопка. — Светлана поворачивается к ней и демонстративно игнорирует Батора. Батор — сдувается. Марина — закатывает глаза. Гоги фыркает так, словно подавился, но тут же делает спокойное и серьезное лицо.

— Давайте общие собрания на кухне проводить, а? Там и места побольше. — предлагает Виктор, намыливая помазок: — а то понабились в умывальную, а никто не умывается кроме меня. Отвлекаете.

— В самом дэле. — говорит Гоги: — этот придурошный опасной бритвой бреется, еще отрэжет себе что лишнее. А ведь только за ум взялся. Мадмуазель… — он галантно берет руку Лили и целует ей кончики пальцев: — вы неотразимы сегодня. И что вы нашли в нашем Витьке — ума не приложу, но всем сердцем одобряю. Ему такая красавица на пользу, а то болтается как… цветок в проруби, если простите мнэ такую мэтафору.

— А я вас знаю! — веселится Лиля: — вы же в отделении в тот раз были! Советовали куда в следующий раз бить хулиганов чтобы те сразу обделались! Вы же за Комбинат болеете?

— Мои личные предпочтэния в командах никоим образом нэ отражаются на восхищении такой красавицей и спортсменкой как вы, уважаемая Лиля!

— Комсомолкой. Она еще и комсомолка. — уточняет Виктор от зеркала, натягивая кожу шеи пальцами и занеся бритву: — и ступайте уже на кухню.

— В самом дэле… прошу вас, уважаемая дэви. А скажитэ пожалуйста, у вас с Витькой все серьезно или как? Нэ для меня, друг интересуется… — и компания уходит из умывальной, оставив Виктора одного. Он же аккуратно поводит лезвием бритвы по шее, стряхивает мыльную пену, подставляет бритву под струю холодной воды и натягивает кожу пальцами с другой стороны.

— Бежать тебе надо Витька. — раздается голос, и он вздрагивает от неожиданности, шипит, порезавшись и оглядывается. Оказывается, Светлана не ушла со всеми, видимо решив игнорировать Батора до конца.

— Предупреждать нужно… — ворчит он, разглядывая порез в зеркало. Кровь бодренько бежит, смешиваясь с белой пеной. Придется бумагу брать и залеплять, чтобы остановить… но сперва нужно добрить эту сторону…

— Я говорю — бежать тебе нужно, Вить. — говорит Светлана: — я ж ее со школы знаю. Никогда у нее отношения ничем хорошим не заканчивались. Лучше держись-ка ты от нее подальше… хотя видимо уже поздно. Раз уж она с утра у тебя в постели оказалась — точно поздно. Постарайся все же не сильно к ней привязываться… Лилька она девка неплохая, вот только чувств у нее сложных не бывает. Она идет по жизни маршем, а ты Вить — как будто цветы нюхать собрался. Не по дороге вам.

— И… обязательно учту. — говорит Виктор, смывая пену и кровь со своего лица: — а что у вас с Батором? Помиритесь?

— Да ни в жизнь. Скотина такая…

— Понятно. — Виктор вытер лицо полотенцем, аккуратно промокнул вокруг пореза: — ладно, пошли чай пить. С лимоном.

Пока пили чай, тетя Глаша вместе с Гоги Барамовичем выпытывали у Лили какие у нее намерения относительно Виктора и когда свадьба намечается. Лиля держалась как стойкий оловянный солдатик и делала вид что не понимает намеков, а может действительно не понимала, говорила, что она давно уже ему предлагала ему вместе жить, но он все кочевряжится. Тетя Глаша руками всплескивала и головой качала осуждающе, бросив на Виктора такой взгляд, будто он преступник с плаката «их разыскивает милиция». Гоги тоже головой покачал и сказал, что он никогда особых иллюзий насчет Витькиного интеллекта не испытывал, но тут уж и вовсе клейма ставить некуда. Когда такие вот предложения поступают, товарищ Полищук, нужно чемоданы паковать, а то ведь передумают.

Виктор пил чай с лимоном и думал о том, что шапка Мономаха — довольно тяжелая штуковина, потому как верно сказал Гоги Барамович — льгот и привилегий от статуса «Лилькин парень» у него еще никаких нет, а вот обязанностей и ответственности уже хоть завались. Плюс отпугивает она от него всех остальных как тараканов дустом. С другой стороны — ну и ладно, все равно времени нюхать цветы нет, дел полно, а если учитывать какая скоро в стране жопа наступит — то и вовсе не стоит расслабляться. Действовать нужно. Кооператив организовать и джинсы шить или там водку паленую гнать, беспроигрышное решение. Джинсы первое время нарасхват будут, а водка у населения всегда спросом пользовалась и будет пользоваться. По крайней мере еще лет тридцать так точно. Как время подойдет, и товарищ Горбачев объявит об ускорении, гласности и перестройке — так и приватизация скоро настанет. Набрать ваучеров и Комбинат выкупить? Как вариант. А что? Крупное металлургическое предприятие, просто собрать работников всех цехов, сказать, что вот, дескать давайте вложимся в свой завод, товарищи. Это он сумеет, сказать речь, повести за собой, убедить что он знает что делать и как всем обеспечить хорошую жизнь. А потом как все — распродать оборудование и цеха, внутри спорткомплекса сделать вещевой рынок-барахолку, остатки металла в Китай отправить за валюту, вот и рецепт как стать миллионером…

Вот только неохота людей обманывать. В металлургии Виктор понимает как свинья в апельсинах, но даже с его куцыми знаниями он понимает, что в ближайшие двадцать лет такой вот завод никому нахрен не нужен будет. И дело не в том, что жадные предприниматели хотели страну развалить и распродавали заводы по кусочкам, вместо того чтобы оздоравливать и продукцию выпускать. Наверняка были и такие, которые хотели продолжать работать, выпускать велосипеды «Десна» и магнитофоны «Берестье». Однако с момента как откроются границы никакая внутренняя продукция не выдержит конкуренции с зарубежной. А экономика страны рассчитана на союзное экономическое пространство, тот же Колокамский Металлургический Комбинат наверняка убыточен и держится только на военных заказах, нет, если вот прямо сейчас на международный рынок оружия выйти и начать продавать продукцию Комбината за рубеж — то, наверное, можно в плюс выйти, да только кто же тебе даст? В девяностые продавали и танки и самолеты, но под видом «лома», законодательство так и не изменилось, продавать оружие за рубеж могли только государственные предприятия. Да и комплектующие к продукции со всего Союза поставлялись, как тут выпускать, когда деталей нет? Если бы Виктор был чудо-менеджером вроде Каупервуда, то и в этом случае скорей всего пришлось бы половину рабочих уволить и половину оборудования продать и переквалифицироваться на то, чтобы детские санки из спутниковых тарелок клепать…

Так что… по большому счету взять Комбинат под свой контроль — не такая уж и проблема. Если участвовать в программе приватизации и убедить большую часть рабочих доверить голоса от акций. Страна пока что — край непуганых идиотов, наивных людей, которые верят, что рыночная экономика — это лекарство от всего. Что такое «рейдерский захват» тут и слыхом не слыхивали, в душе не чают. А для него пройтись по цехам и пообещать работягам дивиденды с акций, выписать от них доверенности, потом на акционерном собрании одним разом сместить директора, переписать устав и… все. Предприятие станет его собственностью. Номинально — он будет всего лишь директор, но фактически станет распоряжаться Комбинатом как своим. Сможет продать все — от оборудования и сырья до земли и зданий. Большинство так и сделало, так и создавались капиталы новой России… более того — и выбора-то особого не будет. Комбинат работает только тогда, когда сырье есть. Если встанут рудники и шахты (а они встанут) — встанет и Комбинат. Так что рынок на месте нынешнего спорткомплекса и спортсмены ушедшие в рэкет или там вещи с Турции везущие — это реальное будущее.

И… неохота ему этим заниматься. Во-первых врать, глядя людям в глаза неохота. Да, он может их всех тут развести на деньги, продать и купить прежде, чем они рот откроют, потому что наивные советские люди пока еще. Рынок еще не выдавил на их лицах печать недоверия к ближнему. Что тут говорить, у них в коммуналке даже двери никто в свою комнату не закрывает путем. А во-вторых, свою новую жизнь, новый шанс, выпавший ему по неизвестным, каким-то кармическим или космическим причинам — он не хочет провести вот так. На совещаниях, подписывая документы, всегда занятый, сауны с девицами и бандитами, сперва — с бандитами, чуть позже — с прокурорами. Обязательно вступить в новую партию, которая займет место КПСС, демонстративно выйти из рядов комсомола, начать ходить в церковь, сперва превозносить Запад и его ценности, потом также демонстративно — плевать на них. С высоты прожитых лет он совершенно точно знал, что «и это пройдет». Люди, которые мечутся туда-суда как испуганные рыбки в пруду — умирают уставшими.

Да, он может воспользоваться послезнанием и захватить Комбинат. Может не только Комбинат, а еще, скажем — Гормолзавод. И мясокомбинат, где делают колбасу и тушенку. Захватив предприятия — продать половину оборудования и сырья в Китай и закупить десять вагонов шмоток, тех же китайских джинсов и термосов, продать их тут, параллельно сделав кооператив, который стал бы гнать спирт, разводить его и делать водку. Стать мэром Колокамска, дружить с прокурором и главой Верховного Суда области, ходить с ними в сауну и ржать над их тупыми шуточками. Ах, да, сперва придется ходить в сауну с «братками», которые вырастут как грибы после дождя, быстро вырастут, быстро наберут силу и точно так же быстро — перестреляют друг друга или уедут на долгие срока. Но большинство все же умрет — кто от паленой водки и наркоты, кто от взрыва в заминированной машине, кто от пули киллера. И ради чего? Ради пачки денег и «уставшей» БМВ второй свежести? Ради того, чтобы проституток в сауну вызывать?

Наверное, я уже уставший, думает Виктор, разглядывая ломтик лимона, плавающий в его фарфоровой чашке с чаем. Наверное, пожив один раз вот так — мне не охота повторять тот же путь. Карабкаться за деньгами и успехом. Все время чего-то бояться, несмотря на то что добился, что выбился, что в конечном счете у него все было. Сперва — пули в голову, потом — налоговой проверки и прокуратуры… затем — болезни и старости. Свою жизнь он прожил, потеряв самое главное. Как граф Монте-Кристо решил сперва добиться богатства, славы и успеха, а потом — с триумфом вернуться, чтобы Яна поняла, кого именно она потеряла. Эта вот фантазия долгое время тешила его самолюбие… пока он не узнал, что она умерла. Он — всего добился, всем все доказал, вот только ее уже не было…

— Ты чего такой смурной, э? — толкает его локтем Гоги Барамович: — такой красавица с тобой рядом, а ты грустинку поймал, а? Пэрэживаешь что она с тобой ненадолго? Я и сам за тэбя пэрэживаю, понимаешь…

— Да, нет, все нормально. — говорит Виктор и улыбается, показывая, что с ним все в порядке. Как там говорил Экклезиаст — многие знания, многие печали. Дай птице, поющей в небесах познать хоть толику человеческой мудрости, и она тотчас упадет замертво, ну или сопьется. Будет сидеть дома, пырится в стенку и задумчиво смолить папиросу перед пустым стаканом и початой бутылкой водки. Потому что в восемьдесят шестом, например будет взрыв четвертого энергоблока на Чернобыльской АЭС. Предупредить об этом? Даже если не думать о своей собственной безопасности и безопасности людей, которые близки к нему — это бесполезно. Насколько он помнит, какой-то из руководителей выйдя в ночную смену дал нагрузку больше, чем следовало бы и в результате реактор взорвался. Кого предупреждать? Позвонить на АЭС? Никто ему не поверит, а вот органы могут и заинтересоваться. Все что ему остается — наблюдать как все происходит и стараться прожить свою личную жизнь. Как там — тьма и зло непобедимы, несите свет. Прожить свою жизнь так, чтобы не добавить тьмы и злобы, чтобы принести толику света. И поэтому он не станет захватывать Комбинат во время приватизации. В прошлой жизни он и так сделал много чего такого. Он знает, как это делать. Как вести людей за собой, как обманывать на голубом глазу, как давить и все эти четыреста относительно честных способов отъема имущества. Чего он не знает — так это как прожить жизнь без сожалений, наслаждаясь ее течением и никогда не совершая ничего, о чем можно было бы сожалеть. Как говорят в Индии — когда ты родился, ты — плакал, а все вокруг улыбались. Так вот, жизнь нужно прожить так, чтобы когда ты умирал — все вокруг плакали, а ты — улыбался.

— Вот скажи мне, Гоги Барамович. — говорит Виктор: — как прожить жизнь чтобы не сожалеть ни о чем?

— Ну тут, Вить, два подхода существует. — важно разглаживает усы сосед: — первый солипсический, вон как Маринка живет.

— А? — поднимает голову Марина: — точно! Солипсический. Все вокруг иллюзия, в мире присутствую только я. А вы все мне кажетесь. Я вообще может мозг на тарелочке а ко мне провода подведены, чтобы иллюзии галлюцинировать. Правда почему такая скучная иллюзия и где мои розовые единороги и принц на черной «Волге» — непонятно. Светка, давай быстрее, опоздаем очередь занять, все расхватают.

— Вот. — говорит Гоги: — то есть просто не сожалеть ни о чем и все. Все равно иллюзия. А второй — социалистический. То есть никогда не делать ничего, чтобы с твоей собственной совестью не в ладу было. А уж как ты с ней договоришься — твое дело. В этом же конкретном случае, товарищ Полищук и думать нечего. Переезжай к Лиле и все тут. Народ так сказать не против. А воля народа — воля партии.

— А? — немного сбитый с толку Виктор оглядывается: — ты о чем?

— Ты ж меня спрашивал — переехать тебе к своей зазнобе или нет? Понимаю, для мужчины жить на квартире у девушки — неудобно и не по-мужски. Свою квартиру нужно. Но у нас же социализм, как там говорили классики марксизма и диалектики — все глубже стираются грани между городом и деревней, между мужчиной и женщиной… так что не забивай себе голову. Переезжай.

— Да, Вить, переезжай. Владимир Ильич рад будет. — кивает Лиля и поворачивается к Светлане: — Свет, ты за моим хомяком присмотришь на выходных? Я вроде с Лизой договаривалась, соседской девчонкой, но она тоже с нами едет. Так что…

— У тебя опять дома бардак? — хмурится Светлана: — полы тебе снова мыть я не буду. Свинюшка ты Бернгштейн. У Витьки в комнате и то не так засрано, как у тебя.

— Светка, соглашайся! — встревает Марина: — на выходные в отдельной квартире зависнем!

— Лиля, они у тебя там бардак устроят, ты что! — всплескивает руками тетя Глаша: — ни в коем случае! Еще и приведут кого…

— А пускай приводят. — легкомысленно машет рукой Лиля: — после Светы дома всегда порядок, она даже полы моет. В прошлый раз ковер выбила, правда вместе с хомяком…

— Я сказала, что полы мыть не буду. — складывает руки на груди Светлана: — ключи давай. И с тебя коробка шоколадных конфет, поняла?

— Поняла-поняла. — кивает Лиля: — там, на schrank… на шкафу есть несколько, возьмешь сколько нужно.

— Здравствуйте. — раздается голос, и все затихают. Поворачиваются к двери в коммунальную кухню. В дверях стоит высокая девушка в летнем плаще и темных очках на пол-лица, ее голова покрыта платком и вначале кажется, что это какая-то Грета Гарбо или там Брижит Бардо и Орнелла Мути — настолько такой вот наряд чужд атмосфере коммунальной кухни. Стоящий у окна Батор громко сглатывает. Девушка снимает темные очки, и Виктор наконец узнает Юлю Синицыну.

— Бергштейн, я тебя долго ждать внизу буду? — говорит она: — договорились же в шесть двадцать. А сейчас уже… шесть двадцать пять.

— Юля пришла! — ликует Лиля Бергштейн: — мы уже опаздываем, да?

— Безнадежно. — опускает руку с темными очками Юля и окидывает всех взглядом: — чай пьете? Собирайтесь, оба, ну! Пять минут, время пошло.

— … эээ, доброе утро, девушка… — начинает было Батор, но Юля смеривает его взглядом с головы до пят и качает головой.

— Нет. — говорит она.

— Что? А я еще ничего и не предложил…

— Нет. Вероятность ноль целых и ноль десятитысячных. — говорит Юля и поворачивается к Виктору с Лилей: — жду вас в машине, поторопитесь.

Она уходит. Виктор поспешно допивает свой чай и встает, ему нужно спешить. За спиной Батор спрашивает у Гоги Барамовича, что «вероятность ноль целых и ноль десятитысячных» — это же не совсем отказ, верно? Значит за пределами десятитысячных процента есть вероятность скажем в девять стотысячных, а вот какова вероятность что скажем пуля в пулю точно попадет в бою? Еще меньше! А он, Батор в музее лично вот такую пулю видел, которая в пулю врезалась! Значит есть вероятность! Светлана нарочито громко фыркает и уходит из кухни, потащив Марину за руку.

— Света! Куда! А ключ! — торопится за ней Лиля: — погоди! Ключ возьми!

— Дурак ты Батор. — веско говорит Гоги Барамович: — за десятью зайцами погонишься — по голове от всех получишь.

— Странная у тебя поговорка, Гоги. — обижается Батор: — это ж математика. Чем больше попыток, тем больше вероятностей. Не спросишь — не узнаешь.

— Это не математика, а жизнь. — поднимает палец сосед-грузин: — так, все я на работу. Вечером поговорим. Вот нет у тебя, Батор, житейской сметки и в бабах ты не разбираешься. — он говорил что-то еще, но Виктор уже не услышал продолжения.

Собрав свои нехитрые пожитки он заспешил вниз по лестнице. Во дворе, недалеко от подъезда стояла бежевая «шестерка», с характерными сдвоенными фарами и металлической решеткой радиатора. За рулем сидела Юля Синицына, она коротко нажала на клаксон два раза, привлекая внимание. На переднем сиденье уже устроилась Лиля, потому Виктор уселся назад, предварительно закинув свой рюкзак.

— Ну, с богом. — сказал он: — поехали.

— Лиля, пристегнись. — сказала Юля и Лиля на переднем сиденье завозилась, потянула ремень на себя, наконец защелкнула его и удовлетворенная — откинулась назад.

— У меня тоже очередь на машину подошла. — говорит она: — по льготной очереди стояла, как лучшая доярка, передовик производства твердых сыров и активист. Но у меня прав нет. Наверное уступлю.

— Покупай. — коротко роняет Юля: — потом продашь кому-нибудь. Купишь за пять тысяч, продашь за двадцать пять. Двадцать себе оставишь.

— Зачем мне деньги? — пожимает плечами Лиля: — у меня и так все есть.

— Дура ты, Бергштейн.

Автомобиль трогается с места, и Виктор устраивается поудобней на заднем сиденье. Думает о том, что еще немного и в этой стране совсем не останется таких людей, которые смогут сказать «зачем мне деньги, у меня и так все есть». И наверное Юля Синицына права, можно назвать таких людей дураками, но все же… все же приятно встречать тех, кто не измеряет счастье и свою жизненную миссию в денежных знаках.

По пути они конечно же сделали еще небольшой крюк, чтобы по настоянию Лили забрать Машу Волокитину. Капитан команды «Металлурга» жила в обычной «хрущевке», пятиэтажке выстроенной еще в те времена, когда Никита Сергеевич считал что советские люди в своей квартире будут только спать, потому что все остальные потребности советских людей будут удовлетворятся в других местах. После работы на советском предприятии советские люди пойдут в советские кинотеатры или Дома Культуры, советские библиотеки, кружки и секции. Обедать советские люди будут в советских же столовых на предприятиях, а ужинать — в советских кафе и ресторанах рядом с домом. Вся жизнь советского человека будет не личной, индивидуальной и мелкомещанской, а общественной, коллективной и конечно же советской! Потому то и стали строить «хрущевки», стандартные пятиэтажные здания без лифта и мусоропровода, дешевые и быстровозводимые. На кухне квартиры в такой «хрущевке» можно было вытянуть руки в стороны и упереться кончиками пальцев в противоположные стороны, а разойтись в коридоре для двух полных людей было бы проблемой, впрочем, зачем советскому человеку отдельная кухня?

Однако этим грандиозным планам удалось сбыться только наполовину — урезать жилплощадь советскому человеку уже успели, а вот обеспечить доступные кафе и Дома Культуры с кинотеатрами в шаговой доступности — пока нет. Хотя дешевизна и скорость возведения стандартных пятиэтажек все же позволила огромному количеству советских людей переехать в свою собственную жилплощадь, пусть и маленькую.

Как только машина остановилась во дворе, Лиля тут же выскочила. Постучала в стекло двери Виктору и тот опустил стекло и уставился на нее вопросительным взглядом.

— Вить, ты вперед садись. — сказала Лиля: — ты же мужчина, ты впереди сидеть должен, чего это я запрыгнула… садись вперед, а я пока за Машей сбегаю!

— Ну… ладно, — Виктор поднимает стекло и открывает дверцу. Лиля тем временем убегает в подъезд, мелькая белыми подошвами кроссовок. Виктор садится вперед и бросает быстрый взгляд на Юлю Синицыну, которая расслабленно барабанит кончиками пальцев по рулю.

— Хитрая. — говорит Юля в пространство: — какая хитрая. Но вперед не думает совершенно, на два хода продумывать не умеет.

— Ты о чем? — спрашивает Виктор. Юля чуть поворачивает голову и смеривает его одним быстрым взглядом. Снова поворачивает голову обратно, глядя на дверь подъезда.

— Да так. — загадочно отвечает она и замолкает. Виктор тоже молчит. Лезть в душу к Синицыной вот так с утра? Ну уж нет, спасибо. Помолчишь — сойдешь за умного. Он тоже смотрит на дверь подъезда и думает о том, как именно провести выходные. Самое главное сейчас для команды это отвлечься, прекратить себя накручивать и выходные в летнем лагере, когда рядом озеро и речка — самое то. Утомлять всех тренировками не стоит, но и забывать про тренировочный процесс не дело. Облегченный режим, работа на комбинации и конечно же командная работа. Совместная деятельность, направленная на сплочение коллектива.

Хлопнула дверь. От подъезда к машине шли Лиля и Маша. Маша в тренировочной мастерке синего цвета и с спортивной сумкой через плечо. Лиля подпрыгивала рядом, словно резиновый мячик.

— А вот и мы! — открыв дверь и протискиваясь на заднее сиденье сказала Лиля: — сумку с собой бери, мы потом в багажник переложим… садись давай!

— Привет. — коротко здоровается Волокитина, забрасывая сумку на заднее сиденье рядом с Лилей и садясь туда же сама: — я бы и сама могла дойти…

— Здравствуй. — говорит Синицына, наклоняясь вперед и включая зажигание. Виктор молча кивает Маше, поворачивается назад, пристегивает ремень безопасности, бросает взгляд в зеркальце заднего вида и качает головой. Теперь он понимает, почему Лиля так быстро с переднего сиденья выскочила — как раз чтобы с Машей на заднем удобно устроиться. Будто бы случайно. Так вот о чем говорила Синицына — «хитрая, но вперед не умеет думать». Действительно, была бы совсем продуманная — заранее назад села и подозрений не вызывала бы. Но нет, Лиля не умеет далеко вперед думать, видимо, потому что ей необходимости нету. Эволюцию вырастила Лилю идущей по жизни маршем под бой барабанов и звуки горна, думать вперед на четыре хода нужно только тем, кто не может выиграть с первого же движения. Она как носорог, у него плохое зрение и хреновый слух, но при его габаритах и силе, это не его проблемы.

— Маша, а поехали вместе с нами в машине? — тем временем говорит Лиля позади и Виктор замечает легкую улыбку на лице у Синицыной, которая плавно отжимает сцепление и трогается с места.

Поездка до летнего лагеря заняла два с половиной часа, если вместе со сборами, то все три. Так что по приезду и заселению в корпуса согласно древнему принципу «мальчики налево, девочки направо» у них осталось всего два часа до обеда.

Сам по себе «Орленок» ничем таким особенным от прочих летних пионерских лагерей не отличался, был расположен на берегу небольшого озера с официальным названием «Артейское», в то время как местные называли его Утиным. Рядом же протекала и небольшая речушка, впадающая в это озеро. Перед озером был песчаный пляж, плавно переходящий в покрытую травой поляну. На этой поляне и были расположены корпуса «Орленка», а чуть поодаль начиналась полоса деревьев. Между корпусами были протоптаны дорожки, спортплощадка и небольшой плац были залиты бетоном.

Встречал их заведующий «Орленком», высокий мужчина средних лет с орлиным профилем римского императора, достойным быть выбитым на золотых монетах. Римского императора летнего лагеря звали Анатолием Сергеевичем, и он радушно приветствовал всех.

Он разместил девчонок в большом третьем корпусе с душем и туалетом. Школьников было примерно поровну — шесть девушек и шесть парней, а вот женская волейбольная команда изрядно прибавляла перекосу в гендерном плане — десять человек. Так что женская вотчина оказалась самой большой — третий корпус был в состоянии вместить тридцать человек, туда же были заселены и Маргарита Артуровна вместе с Альбиной Николаевной. Парням же из класса достался гостевой домик на шесть персон. В связи с этим Виктора поселили одного в пустующем четвертом корпусе. Рядом с гостевым домиком, чтобы из окна контролировать парней.

Вместе с заведующим бегали и суетились две женщины — одна постарше, полненькая, как выяснилось — местная завхоз, Тамара Павловна. И вторая — молодая девушка с веснушками по всему лицу и короткой прической. Звали ее Ирина, она была старшей вожатой. Кроме них в лагере уже были отдыхающие, все-таки «Орленок» был рассчитан почти на пять сотен мест.

— В связи с печальными событиями прошлого сезона. — так сказал Анатолий Сергеевич, показывая Виктору его расположение в корпусе, где он мог выбирать из тридцати пустующих кроватей.

Виктор не был склонен доверять слухам, а потому сделал себе заметку потом пораспрашивать заведующего о том, что же тут на самом деле произошло и почему «Орленок» свой первый сезон начал с половиной вакантных мест в корпусах. Насколько он, Виктор знал, места в летних лагерях вокруг города были дефицитным товаром и уходили влет. Да, в Советском Союзе даже обычные семьи могли позволить себе поезду в Сочи или в Грузию, в Краснодарский край и на знаменитые здравницы СССР. Но не на все же лето! Как правило на месяц. А отправить спиногрызов в летние лагеря — это же мечта любого родителя. А тут — озеро, речка, лес, природа, корпуса современные выстроены, столовая, свой крытый спортзал, даже небольшая библиотека, чтобы школьники могли читать литературу, рекомендованную для чтения на каникулах. Почему же половина корпусов «Орленка» пустует?

Нет, Виктор конечно же слышал эту историю про добрую вожатую, которая сводила в душ весь свой отряд, заодно проведя наглядный урок женской анатомии и всего такого… но он не очень-то и верил в эти слухи. Люди склонны преувеличивать, скорее всего бедная девушка перепихнулась с одним воспитанником, что на его личный, Виктора взгляд скорее благотворительность, чем преступление, но Уголовный Кодекс с ним тут не согласен. Да и администрация лагеря тоже. И все вообще. Так вот и родилась легенда о «Доброй Вожатой». Которая в отличие от «Девочки, Которая Утонула Тут Прошлым Летом» или «Проклятом Заброшенном Корпусе» — хоть позитивная.

— Обед через три часа. — сказал Анатолий Сергеевич: — мне звонили с Комбината, сказали, что привезут в термосах, наши повара только разложат все и на столы подадут. Так что решили сдвинуть прием пищи, чтобы не путаться.

— Три часа. — кивает Виктор: — спасибо, Анатолий Сергеевич…

— Просто Толя. — заведующий протягивает руку еще раз: — ни к чему тут политесы, мы с тобой люди взрослые. Мне бы больше мужиков в лагерь… хотя и с ними тоже. Эх… — вздыхает он, пожимая руку Виктора.

— С этими детками… — заведующий качает головой: — мне всего тридцать два года, а видишь, вся голова седая уже? Натерпелся я тут, Вить. Хочешь заведующим стать? Я могу походатайствовать…

— Спасибо, не надо. — твердо отказывается Виктор: — а что так? Неужто так плохо?

— Да один я тут мужчина. — говорит Анатолий Сергеевич: — ты вот что, заходи вечером после отбоя, побалакаем… у меня коньяк есть, армянский, пять звездочек, «Арарат».

— Не вопрос, зайду. — уверил его Виктор: — после отбоя сразу.

— У меня домик отдельный. Сразу за первым корпусом налево, там тропинка. Не заблудишься.

— Виктор Борисович! — звонкий голос сзади. Виктор оборачивается. Ну конечно же Нарышкина.

— Виктор Борисович! А ваши с команды купаться пошли! А нам Ритка не дает! — выпаливает Лиза, переминаясь с ноги на ногу: — а у меня такой купальник шикарный! Красного цвета, болгарский! Хотите посмотреть?

— Вот я об этом. — вздыхает Анатолий Сергеевич и с чувством хлопает Виктора по плечу: — держись, брат. Заходи ко мне вечером, поговорим. Ну а пока… у меня так много дел, так много дел. — и заведующий поспешно отступает, всучив Виктору ключ от его корпуса.

— Лиза! — Виктор поворачивается к Нарышкиной: — ну во-первых, не «Ритка», а Маргарита Артуровна. То, что она у вас не преподает еще ничего не значит, она у нас тоже ШКРАБ.

— ШКРАБ? — хмурится девушка, потом сразу же, без перехода — сияет улыбкой и кивает: — а, вспомнила! «Республика ШКИД», там же это было, да? ШКРАБ — значит Школьный Работник!

— Все-таки старшеклассники — лучшие люди страны, — говорит Виктор и вздыхает: — ну пошли разбираться почему Ритка вас не пускает купаться и твой красный болгарский купальник останется сухим…

— Не понимаю. — говорит Юля Синицына, растягиваясь на шезлонге и опуская темные очки на глаза.

— Чего именно не понимаешь? — спрашивает у нее Маша Волокитина, которая сочла своим долгом все же составить компанию Синицыной, в то время как все остальные уже влезли в теплую воду и вовсю плескались на мелководье. Лето выдалось жарким, а сколько раз она успела покупаться — по пальцам пересчитать можно. По пальцам одной руки.

— Маша! — рядом с ними вырастает эта Бергштейн, которая уже мокрая с головы до ног и сияет своей улыбкой на все тридцать два, а то и побольше, она ж как акула, у нее, наверное, зубы в два ряда растут. Маленькие капельки воды стекают по ее загорелой коже, и Маша думает о том что эта Бергштейн уже все загорелая, и где она загорать успевает? Вот у них — постоянные тренировки, да еще и в крытом зале, а если загораешь, то «офицерским загаром», это когда у тебя лицо и кисти рук загорают, потому что времени нет солнечные ванны принимать. А она эту Бергштейн без одежды видела — у нее везде ровный загар, значит где-то загорает вовсе без одежды. И время и место находит…

— Чего тебе, Бергштейн? — вздыхает она: — иди уже, купайся.

— Я с тобой хочу! — она тянет ее за руку: — ну же! Пошли! Юльку оставь, она все равно мрачной будет.

— Я не мрачная. Я просто не понимаю. — говорит Юля Синицына и достает из своей сумочки солнцезащиный крем и протягивает его Лиле: — намажь мне спину, а то я обязательно сгорю. Солнце сегодня просто сумасшедшее.

— А… — Лилины глаза быстро мечутся туда-сюда между Юлей и Машей: — конечно! Маша, раз ты купаться не идешь, я и тебя намажу! Нельзя сгорать! Рак кожи будет, скажи, Юля.

— Вероятность возникновения рака кожи существенно возрастает. — кивает Юля и раскладывает свой шезлонг, переворачивается на живот, подставляя спину: — только лавтаками такими не мажь, экономнее будь, знаю я тебя. Это заграничный крем, а не «союзпищторг» какой-то.

— Спасибо, откажусь. — говорит Маша. Почему-то от мысли что Лиля будет ей спину кремом мазать — у нее мурашки по коже бегут. Становится неудобно.

— Да ладно тебе. — прищуривается Лиля, выдавливая на ладонь немного крема: — это для здоровья полезно. Или пошли со мной купаться!

— Лучше пусть Юля скажет, что ей не понятно. — переводит тему Маша.

— Мне многое не понятно. — говорит Юля Синицына не поворачивая головы и лежа на животе, пока Лиля втирает ей крем в кожу спины: — вот например что мы тут делаем? Мы же тренироваться должны, у нас в следующую субботу матч, а ты Волокитина и вовсе капитан команды соперников. И еще, Бергштейн, почему на тебе такой купальник? Что это за купальник вообще? Тут пионерский лагерь на секундочку, а ты в таком вот щеголяешь.

— В самом деле. — Маша бросает еще один взгляд на загорелое тело Лили, покрытое мелкими капельками воды: — это ж не купальник а готовый скандал в приличном семействе. Лучше бы уж сразу голая ходила.

— Называется бикини. На западе давно все такое носят. — задирает нос Лиля и сияет улыбкой: — а у меня совершенно случайно еще один есть! Как раз твой размер, Маш, бирюзовый! Твой любимый цвет! Хочешь, подарю?

— Нет, спасибо. — говорит Маша: — я рядом с тобой, Бергштейн почему-то всегда себя неудобно чувствую. Мне даже переодеваться рядом с тобой неудобно.

— И на то есть причины. — бормочет себе под нос Синицына: — уж это-то я понимаю. Я не понимаю, что мы тут делаем? Загораем, купаемся, обед через два часа…

— Через три! — блеснула улыбкой Лиля: — а вы видели, как Валя Федосеева плавает? Как амазонка! Валькирия! У нее мышцы на плечах бугрятся, вот ей-богу! Как будто змеи живые! Как будто ей под кожу питон влез, Двуцветный Скалистый Змей.

— Хорошо, что Масловой тут нет, а то бы обязательно пошлую шуточку сказала бы. Про питона под кожу. — кивает Маша: — ты бы полегче с двусмысленностями, Бергштейн.

— Почему ты все время такая холодная, Маш? — спрашивает у нее Лиля, намазывая кремом уже ноги Синицыной: — вот все время «Бергштейн то, Бергштейн се», а у меня имя есть. Между прочим красивое — Лилия. Я — цветочек.

— И лучше, чтобы ты росла на чужой клумбе. Пусть тебя кто-то другой поливает. — твердо говорит Маша: — вот есть в тебе что-то Бергштейн… чем-то ты меня раздражаешь.

— И это тоже мне понятно. — бормочет себе под нос Синицына: — совершенно понятное чувство. Меня она тоже бесит.

— Выше голову, девчонки! Кстати, а вы слышали, что это — тот самый лагерь, где Добрая Вожатая была в прошлом сезоне!

— Бергштейн. Это уже не ноги… не трать крем понапрасну. Под купальником я все равно не сгорю.

— Ой, я случайно. Маш, переворачивайся на живот, я и тебе спинку намажу… вместе с ножками.

— Иди в пень, Бергштейн. Это же дорогой крем. Юлин. А ты его…

— Пусть мажет. — поворачивает голову Юля: — а то ты назавтра будешь красная как рак и кожа будет клочьями сходить. Вообще с летним солнцем аккуратнее нужно быть, у нас матч в следующую субботу, я не могу допустить чтобы ты заболела, пусть ты и капитан команды соперников. Мажь ее, Бергштейн.

— Так точно, капитан! Сопротивление бесполезно!

— Бергштейн! Что ты… ай! Какая ты сильная оказывается… ладно! Ладно! Но только спину! Чур за задницу не мацать!

— Можно подумать я на такое способна… — говорит Лиля и делает лицо человека, который ни на что такое не способен: — как ты можешь не верить своей подруге. Своей лучшей подруге. Я разочарована, Волокитина.

— Я вот чего не понимаю. — говорит Юля, повернув голову и наблюдая как Лиля — оседлала Машу Волокитину и выдавливает себе немного крема на ладошку: — зачем люди дурацкие слухи распространяют? Насчет той же Доброй Вожатой. Понятно же, что это всего лишь городская легенда…

— Никакая не легенда! — отвечает ей Лиля, занося свои ладошки над Машиной спиной: — точно так все и было! У меня знакомый из отдела рассказывал!

— Чушь. — мотает головой Синицына: — ты видела корпуса здешние? Отряды состоят примерно из тридцати человек. А душевые у них в корпусе на пять. Пять леек. Там в душевую тридцать человек и не влезет. Уже нестыковочка. Далее, средний акт коитуса продолжается около пятнадцати минут, а если перемножить это на количество человек в отряде, то мы получим… мы получим семь с половиной часов постоянного траха. Что физически невозможно, их бы искать стали. Не говоря уже о девушке…

— Не хочу быть кайфоломом, Юль, но где ты пятнадцать минут секса видела, да еще от озабоченного школьника? — поворачивает к ней голову Маша и морщится: — Лилька! Не ерзай у меня по спине, отвлекаешь!

— М-мне… т-тут неудобно… я ниже… спущусь.

— Так вот, Юля, ты вон возьми старшеклассника из нашего автобуса, любого вообще. Отведи его в кустики и разденься. Уверена, одного этого хватит, чтобы у него кровь носом пошла и он все вокруг забрызгал. А ты говоришь «пятнадцать минут». — продолжает Маша: — да и не нужно ей было весь отряд соблазнять, достаточно было двоих-троих и все уже.

— Но слух-то про весь отряд. — возражает Юля: — а я доказываю, что это физически невозможно.

— Да приврали потом, как обычно. — отвечает ей Маша: — приврали, хотя тут ведь как — сгорел сарай, гори и хата. Если девушка страстная попалась, а эти школьники все сразу же кончали… то может и весь отряд. Раз пошла такая пьянка… эх, мне бы отряд пионеров сейчас! Да шучу я, шучу… или нет?

— Если ты твердо намерена повторить подвиг Доброй Вожатой, то у меня будет к тебе просьба — пожалуйста воздержись от этого до следующей субботы. — говорит Юля Синицына: — после нашего матча с «Крылышками» можешь делать что угодно, хоть на голове стоять.

— Да пошутила я, Синицына, ты чего такая серьезная. Мне пионеры без надобности. Мне бы мужика такого, крепкого, знаешь, чтобы сжал в объятьях, а я такая чтобы только пискнуть успела. И чтобы знаешь не спрашивал всякие глупости вроде «тебе нравится?» или там «ты точно этого хочешь?». Чтобы сам хотел и все. И раз — к стене прижал такой и рукой крепкой меня схватил… там. А когда я бы протестовать попыталась — закрыл мне рот поцелуем и все. И на кровать бросил. Эй, Лилька! Хватит по спине ерзать! Я аж вспотела там вся!

— Мгвхвх…

— Бергштейн, у тебя из носа кровь идет. — лениво замечает Синицына: — возьми у меня в сумке салфетки, уймись уже.

— Лиля! Ты мне сейчас весь купальник изгваздаешь! Слезай с меня!

— Мм… сейчас! — Лиля запрокидывает голову, пытается унять кровотечение салфетками. Встает со спины Маши и та — переворачивается на спину, глядит как Бергштейн ходит по песочку, задрав голову и вставив в ноздри маленькие турундочки, скрученные из салфеток.

— И это мне тоже непонятно. — говорит Синицына: — можно же прямо сказать. Обычно она все прямо говорит, а тут…

— Ты о чем? — переспрашивает ее Маша.

— Да так. О, смотри, школьники тоже купаться пошли и с ними этот ваш тренер. Хм. — она сдвигает очки на нос: — а фигура у него ничего так.

— Он между прочим занят. Твоей же коллегой. Забыла? — Маша берет тюбик с кремом: — я плечи помажу, Юль?

— Что? Да, конечно. — кивает та.

— Стоять! — Лиля вырывает тюбик из рук у Маши, она выглядит очень смешно с торчащими из носу белыми клочками от салфеток: — я сама тебя намажу! Пусть кровью вся изойду, но намажу!

— Звучит страшновато, — говорит Маша: — ты меня пугаешь. Юля, что не так с этой вашей Бергштейн?

— Хотела бы я знать, Маша. Хотела бы я знать…

— Знаешь а мне так даже больше нравится, чем в поход ходить, — говорит Лиза Нарышкина, когда рядом с ней на песочек плюхается улыбающаяся Инна Коломиец: — сейчас бы таскались по лесу с рюкзаками за спиной, потели бы, комары нас ели… а тут — лежим на песочке и отдыхаем. Видела, какая фигура у Виктора Борисовича?

— Нарышкина, а ты упертая. — Инна переворачивается на спину и щурится на солнце в зените: — вот просто так не сдаешься, а? Он же тебе русским языком сказал — отстань от меня, хотя бы на три года.

— Ну… вообще-то у Борисенко тоже фигура ничего, как для мальчика. Руки у него такие, с мускулами. Небось представляешь, как он тебя руками этими в темном коридорчике зажимает, а? — хмыкает Лиза, заворачиваясь в большое пляжное полотенце.

— Ваша лошадь тихо скачет, Боярыня Нарышкина. — отвечает ей Инна, приподнимаясь на локтях и вглядываясь в купающихся девушек и парней: — я давно уже по Артуру Борисенко не сохну.

— Значит все-таки сохла. — заключает Лиза.

— Сохла. — соглашается с ней Инна: — но после того, как он у Ксюши книжки попросил — как отшептало. Не знаю почему. Может быть, у меня в подсознании образ идеального мужчины книжек не читает. И вообще не сильно интеллигентный. Вот пока он Лермонтовича поколачивал и вообще такой отстраненный хулиган весь из себя был — он мне нравился. Профиль лица такой, как будто со страниц книжки сошел, говорит мало, всегда готов к насилию… вот такое мне нравится. А он оказывается ботаник, книжки читает…

— Странная ты, Ин. — говорит Лиза: — чем тебе умные парни не угодили? Вон, Лешка Горвинек даже ракетостроением увлекается и стихи пишет. И на тебя глядит постоянно, вот ты только отвернешься, так он на тебя глядит. Умные парни это круто.

— Но не ботаники. — качает головой Инна: — чего, пошли снова купаться? Я только согреюсь немного и…

— Водичка как парное молоко! — рядом с ними садится Яна Баринова: — теплая-теплая!

— Это точно. — кивает Инна и смотрит в сторону озера: — Ксюшу из воды теперь не вытянуть, она вообще никогда не вылезает. До последнего будет плескаться, уже и губы синие, а все равно…

— Ого! — Яна поворачивает голову и понижает голос до шепота: — а вы видели какой купальник на Ирии Гай⁈ Даже меньше, чем на мне в тот раз, в бассейне!

— Канеш. — задирает подбородок Лиза: — я ж говорила, такое сейчас в моде. Мини-бикини называется.

— Это у нее не мини-бикини, а микро-бикини какое-то. — говорит Инна: — все парни вокруг на нее слюни пускают, отвратительно. Мне кажется, что если бы она тут голой ходила — и то не так сильно внимание привлекала бы…

— Ты ее голой не видела. — вздыхает Лиза: — а у меня на сетчатке глаза это выжжено. Как она стоит на лестничной клетке и с Витей целуется, а с нее простыня спадает вниз, как занавес в Большом Театре. Нееет, наши пацаны такого зрелища бы не пережили. Меня вот только то утешает, что через три года у нее сиськи отвиснут и морщинки появятся…

— Вряд ли через три года у нее морщинки появятся, да и грудь у нее не такая большая чтобы…

— Инна! Ты вообще на чьей стороне⁈

— Точно отвиснут. Будут как сморщенные мешочки старухи Изергиль. И вся она сморщится и будет как изюм. — тут же соглашается с ней Инна: — ужас просто что с людьми время делает. А ты только расцветать будешь, Боярыня.

— А мне она нравится. — говорит Яна: — а чего? Видели как она плавает? Как дельфин, ей-богу! Я ни разу не видела, чтобы на обычном озере «баттерфляем» плавали!

— Хватит уже про Лилю Бергштейн говорить. — морщится Лиза: — лучше давайте подумаем, что вечером делать будем. Виктор Борисович же нас к себе приглашал после отбоя.

— Лизка! Никого он не приглашал! Он сказал, чтобы мы в автобусе не бухали, а приберегли выпивку для вечера! Чтобы подушки в Икарусе не заблевали! Только такая долбанутая как ты могла решить, что это — романтическое предложение!

— Знаешь, Ин, вот ты как Фома Неверующий. Как люди, которые не верят в прогресс. В то, что возможны самолеты. Человек испокон веков мечтал летать, а такие ретрограды как ты за одну мысль об этом на костре сжигали. — Лиза складывает руки на груди: — он же сказал «приберегите для вечера»! Что это значит, а? Вот что по-твоему слово «вечер» обозначать может?

— Вечернее время суток? — предполагает Яна.

— Вот именно! Спасибо, Барыня, ты подмечаешь очевидное. Вечер! Приберегите для вечера! Значит он — хочет выпить с нами в неформальной обстановке. А где еще он смог бы такое сделать, а? В городе у него квартира коммунальная, негде. А летний лагерь как раз для такого и создан.

— Я к Виктору Борисовичу в окно не полезу. — говорит Яна: — мне еще за прошлый раз стыдно. Он хороший человек и преподаватель, а мы с водкой к нему в окно лезть будем?

— Во-первых не с водкой, а с ликером «Амаретто», который черемухой пахнет. — говорит Лиза: — а во-вторых…

— И с бутылкой самогона от Ксюхиного отчима. — хмыкает Инна: — то-то он обрадуется, когда нас увидит…

— А во-вторых, ты мне подруга или как⁈ — Лиза садится на песок, скрещивая ноги под собой и глядя на Яну строгим взглядом.

— Платон мне друг, но истина дороже. — отзывается Яна: — конечно я твоя подруга. На то и нужны подруги, чтобы отговорить свою подругу от такой дурацкой затеи. Я даже не знаю, чего больше тут нужно бояться — что не получится ничего или же что все получится. Мало того, что в этом лагере в прошлом году Добрая Вожатая была, так мы сейчас своими руками создадим легенду о Добром Физруке? Не, спасибо. Я с мамой насчет всего этого секса говорила, и она сказала, что первый раз нужно чтобы с любимым человеком. А я еще и не любила никого… нравился мне один мальчик, но то еще в детском садике было…

— Ничего не знаю. — мотает головой Лиза: — вечером после отбоя берем выпивку и лезем в окно к Вите. Он нас не прогонит… не должен прогнать.

— А чего ж ты тогда тут сидишь на песочке, да еще и полотенцем прикрылась? — прищуривается Инна: — почему не выгибаешься на мокром песочке в новеньком болгарском купальнике? Да еще и красного цвета. Я думала ты там будешь фланировать туда и сюда под бдительным взглядом нашего физрука, а то и утонуть попытаешься, чтобы он тебя спас и дыхание изо рта в рот делал…

— А это неплохая идея. — бормочет Лиза себе под нос и качает головой: — но пока тут Лиля Бергштейн в своем купальнике, я с себя полотенце не сниму.

— Понятно. — прищуривается Инна: — не хочешь чтобы тебя с ней сравнивали.

— Ты чего, Лиза. Ты же красивая! И все у тебя на месте. — тут же говорит Яна: — вот все прямо. Мальчики за тобой ходят опять-таки… пошли купаться.

— Ей нужна любовь не мальчика, но мужа. — говорит Инна и потягивается: — ну вы как знаете, а я пошла еще разок окунусь. Пока лето длится — нужно наслаждаться каникулами! Барыня, пошли!

— Ага. Сейчас. — Яна смотрит вслед Инне, которая легко вскочила на ноги и убежала вперед, с размаха нырнула в озеро и поплыла.

— Какие у Инны ноги длинные. — говорит Яна: — и вообще, Лиза, хватит себя сравнивать с Лилей. Она же Ирия Гай, ты что хотела? Вот представь себе что никто бы твоего Виктора Борисовича не любил и не ценил, что тогда?

— Тогда он был бы мой.

— Вон и Лермонтович может твоим быть. Тебе Виктор Борисович только потому и нравится что он популярный и…

— Ой, завались, Барыня. Я его еще тогда полюбила, когда у него ни Лили ни команды волейбольной не было. Когда его эта прошмондовка Анжела бросила. — Лиза кутается в пляжное полотенце так, как будто она мерзнет, хотя на небе ни облачка и солнце припекает будь здоров.

— Прошмондовка. — Яна катает слово на языке: — какая ты злая, Лиза. Хорошо хоть про Лилю так не говоришь.

— Она ж моя соседка. Я ее давно знаю. — отзывается Лиза: — хорошая она. Даже слишком. Раньше я ревновала, а теперь — нет. Она будет мне как старшая сестра, а я буду у них младшей женой.

— Права Инна, упертая ты. — Яна встает: — ну так что? Пошли купаться? Вон, твоя Лиля уже тоже в полотенце закуталась, так что можешь и явить свои телеса миру и городу.

— Вредная ты, Барыня…

— Удивительно, как ты решила в этом году с нами ехать. — говорит Маргарита Артуровна, сидя на разложенном шезлонге и поглядывая в сторону купающихся.

— Да? — говорит Альбина вслух, просто чтобы что-нибудь сказать. Она могла бы ответить Рите что удивительно не это, а то что Рита купальник надела, что вообще в гардеробе у Риты есть купальник и что внутри своего серого пиджака она все еще женщина. Но вслух она ничего такого не говорит. Она выдавливает на ладонь немного крема и аккуратно распределяет его по телу, поглядывая в сторону лежащих неподалеку девушек из волейбольной команды. Если бы не они, то она бы обязательно попросила этого несносного Витьку «намазать ей спинку», но сейчас это вряд ли возможно. Обычно это вызывает дрожь в коленях, сухость в рту и прочие признаки потрясенного самца, но не в этом случае. Альбина умела оценивать себя и окружающих и гордилась тем, что делает это относительно трезво.

И вот сейчас она не без внутренней горечи признавала, что на фоне этих спортивных, подтянутых тел она выглядит блекло. Конечно, они же профессиональные атлетки, ни у кого и грамма жира не видно, под гладкой, блестящей на солнце кожей перекатываются мышцы, а как они двигаются! Конечно, когда девушки — вот совсем такие спортивные, то они парней начинают напоминать, особенно если плоские, но вот таких на песочке и в прибрежной водичке не наблюдалось. Несмотря на общую подтянутость все у этих волейболисток было на месте — и бедра и попа. И все остальное тоже. Когда ты ходишь в одежде, то всегда можно компенсировать недостатки фигуры выбранным стилем. Но когда все в купальниках…

— … какая эта Кайзер все-таки смелая. — продолжает Маргарита Артуровна: — и носа не задирает! Автограф мне дала и мы с ней даже поговорили! И с ней и с Черной Птицей-Синицей! Никогда бы не думала, что буду вот так просто на песочке лежать и смотреть как Железный Кайзер спинку Синицыной кремом мажет! Я парням расскажу в пивнушке — они охренеют!

— Что? — Альбина наклоняет голову. Ей послышалось?

— То есть в клубе по интересам. — тут же поправляется Маргарита: — в клубе расскажу, да. А то тут про Железную Кайзер легенды ходили про то что она дескать и в туалет не ходит, потому как совершенство.

— Интересный у вас клуб. — говорит Альбина.

— А… неважно! Лучше скажи, ты чего решила с нами поехать? Потому что у нас не поход, а отдых на пляже получился, да? — ловко переводит тему косморг школы.

— Именно поэтому. — соглашается с ней Альбина. Ей немного неловко признаваться, что после той драки в школе она опасалась, что Давид все же решит ее навестить, а она одна живет. Почему-то особенно страшно было по выходным… вот она и решила поехать. И то, что этот Витька с ними поехал — вовсе не повлияло на ее отношение! Все-таки трудно в провинции найти джентльмена или просто воспитанного человека, не умеют тут даже разговаривать нормально. Этот Витька — хамло и грубиян, двух слов нормально связать не может и постоянно с шуточками своими идиотскими. Раздражает он ее. Сильно раздражает. Не знает как себя нужно с девушками вести… вот Давид, например ее в рестораны водил и…

Она прикусывает губу от досады. Как так получается, что все мужики вокруг никчемные? Давид поначалу таким хорошим казался, импозантный, образованный, на английском языке фильмы смотрит, всегда двери открывал, целовал руку и букеты цветов дарил. Но стоило один раз отказать, как началось… а этот Витька с самого начала вел себя как придурок, возле ресторана ей сцену устроил как истеричка. Однако потом…

Она вспоминает как стояла за его спиной и почему-то была уверена, что он ее защитит. И как быстро все произошло — как вот Давид только что стоял, грозный, стиснув кулаки и оскалившись как злобный пес, а в следующую секунду — уже лежит на полу. Тихий и совершенно не страшный. Но больше всего ее поразило поведение Витьки. Он не кричал, не угрожал, не визжал и не топал ногами. Его голос остался таким же спокойным, как и всегда. Наверное, потому Давид и не смог распознать надвигающуюся угрозу.

Альбина прежде видела мужские драки и примерно представляла себе как они обычно проходят, но в этот раз никакой драки и не было. Витька, этот деревенский увалень и недотепа — мгновенно разобрался с Давидом. Практически уничтожив его за долю секунды. Такое впечатляло. Конечно, говорила себе она, он же учитель физкультуры, он должен быть физически развитым и сильным. Выносливым так. И драться уметь тоже, наверное, должен.

Но все равно со стороны это выглядело как чудо. Давид же рослый и сильный как бык, когда он ее схватил — она даже дернуться не могла. Хорошо, что пуговицы отлетели и ворот из его рук выскользнул. При мысли что могло бы быть — она зажмуривалась и старалась отбросить эти мысли в сторону. Наверняка бы Давид не пошел бы до конца… или все-таки пошел бы? Сейчас ей было его немного жалко, но в тот момент…

— Повезло Виктору Борисовичу. — тем временем говорит Маргарита и повышает голос: — Лермонтович! Прекрати его топить немедленно! Слышишь! Отпусти его голову! Еще раз увижу — запрещу вам двоим купаться!

— Маргарита Артуровна! Он первый начал!

— Обоим запрещу! — она опускается на шезлонг и вздыхает: — Виктору хорошо, у него в команде все взрослые, хоть кричать на них не нужно. Слышала я что он собирается совсем на Комбинат уходить, все-таки много денег на работе физрука не сделаешь. А тут — тренер команды Комбината… я ж говорю — повезло. И с Железным Кайзером повезло… наверное…

— Наверное? — настораживается Альбина: — а что ты про нее знаешь?

— Лиля Бергштейн, Феррум Кнопка и Железный Кайзер. Игрок она от бога, ой, я же комсомолка, в бога не верю. Скажем так — прирожденный талант у нее. Но это в спорте, а вот в личной жизни говорят она всякая бывает. Ну так это простительно. Гении в обычной жизни обычно безалаберны и небрежны. Альберт Эйнштейн вообще забывал куда что положил и даже где живет.

— Эйнштейн? — Альбина скептически смотрит как девушка, которую они обсуждают — шуточно борется со своей коллегой по команде, наконец заваливает ее на песок и усаживается сверху, начиная щекотать. Никак она не напоминает Эйнштейна… а вот и ее коллега одерживает вверх и садится уже сверху на нее…

— Маша! — звучит голос над пляжем: — я же просил тебя — не по голове! Что она, что Маслова — и так плохо соображают, а ты со своими подзатыльниками!

— А, по-моему, без разницы, что школа, что Комбинат. — делает вывод Альбина: — что на тех кричать, что на этих. Разве что зарплата больше.

— Привет! — бросает сквозь зубы загорелый паренек с волосами цвета соломы и в рубашке с короткими рукавами. Он держит руки в карманах и выглядит очень уверено.

— Привет. — отвечает ему Володя Лермонтович: — чего тебе?

— Новенькие? — паренек вразвалочку подходит к ним и сплевывает в песок.

— Даже если и так, то чего? — выходит вперед Никита Тепляков: — что-то против имеешь?

— Да ничего не имею. — примирительным тоном говорит паренек: — закурить есть че?

— А? — Никита немного теряется, и Володя берет течение разговора в свои руки. Если паренек вот так говорит «закурить не найдется», значит на мировую идет. А чего попусту с местными ссориться? Он находит в кармане смятую пачку сигарет и вытаскивает ее.

— Вот. — говорит он: — держи.

— Ух ты. — паренек разглядывает пачку: — «Тушка». Не «Астра» и даже не «Беломор». Меня Женькой зовут. — он протягивает руку.

— Володя. Это — Никитос.

— Круто, че. Ваши девчонки на озере купались? Какие здоровые… на две головы меня выше.

— Это спортсменки. — вставляет слово Никита: — гарем нашего физрука.

— В смысле гарем? — паренек застывает, не донеся сигарету до рта: — откуда?

— У нашего физрука есть суперспособность, он девок охмуряет. — говорит Никита: — это его девки все.

— Брешешь!

— А вот и не брешу! А еще он Альбину пежит и Ритку-комсорга. И наверное Нарышкину еще вместе с Бариновой. — выдает Никита.

— Не пежит он Нарышкину. — хмурится Володя Лермонтович: — Никитос, а ну-ка слова свои назад забрал!

— Ну хорошо, не пежит он Нарышкину. Но всех остальных — пежит.

— Что и Зинку Ростовцеву тоже?

— А чего ты к Зинке сразу цепляешься?

— Она же тебе нравится, разве нет!

— Да плевал я на нее!

— Огоньку не найдется? — спрашивает паренек, назвавшийся Женькой и Володя лезет в карман за спичками. Находит, открывает коробок, достает спичку и чиркает ею по сернику. Искра, дым и все. Чертыхаясь, выбрасывает ее в сторону, достает еще одну. Снова не зажигается.

— Зеленые головки. Балабановские? — спрашивает паренек Женька.

— У меня нормальные есть. — Никита достает коробок и с одного раза зажигает спичку. Складывает руки «лодочкой», защищая огонек от ветра и протягивает новому знакомому: — на, прикуривай.

— Спасибо. — паренек наклоняется и затягивается. Сдавленно кашляет пару раз и украдкой вытирает покрасневшие глаза.

— Крепкий зараза. Непривычный я к сигаретам. — как будто оправдываясь говорит он: — я больше папиросы курю.

— Ага. — недоверчиво качает головой Никита: — да ты и курить-то не умеешь, вон как кашляешь.

— Умею. — обижается новый знакомый: — еще как умею. Смолю как паровоз. Просто свои папиросы потерял, где-то возле Старого Корпуса. Ходил туда ночью. Один.

— Старый Корпус? Чего это такое?

— А. Вы ж не знаете. — паренек посмотрел на приятелей с плохо скрываемым чувством превосходства и принялся объяснять. Про то, что давным-давно, во время войны еще сюда из Ленинграда эвакуировали блокадных детей. Тогда еще никакого «Орленка» тут не было, а был старый санаторий почти на этом же месте, но чуть дальше в лес. Сейчас от того санатория только один корпус и остался, заброшенный и с выбитыми окнами. Днем-то туда ходить нормально, а вот по ночам… говорят, что среди этих блокадных детей была одна девочка по имени Таня, маленькая и бледная. Тихая и послушная. Только в отличие от других детей, которые радовались тому, что их вывезли из блокадного Ленинграда, эта девочка все время грустила по своим родителям, которые там остались. Ну вот оставили детей в санатории, а потом стали замечать, что дети куда-то пропадать стали. Сперва один мальчик пропал, а потом — другой. Значения этому сильно не придали, потому что беспризорников во время войны тоже хватало, наверное, удрали, чтобы на фронт записаться или домой в Ленинград вернуться. Но когда тетя Зина пропала, повариха, тогда уже забеспокоились. Приехало НКВД с револьверами и в кожаных плащах, стали обыск проводить и в чемоданчике у той девочки нашли серебряное колечко, которое тетя Зина носила. Увезли ту девочку с собой в черной машине и больше никто ее никогда не видел. А после войны выяснилось, что во время блокады никто не мог найти родителей девочки Тани, потому что они умерли. И не от голода или холода, а кто-то им горло во сне перерезал. Но не это самое страшное, а то, что от них почти ничего не осталось, потому что их — съели. И кости обглодали. А на фалангах пальцев ее родителей остались отпечатки маленьких, детских зубов.

— Да что ты брешешь! — не выдерживает Володя Лермонтович: — в блокаду голодно было, но хлеб-то давали всем!

— Пфф… — фыркает новый знакомец: — ничего ты не знаешь. Голод не тетка.

— Советский человек никогда советского человека есть не будет. — убежденно говорит Володя.

— А если капиталиста? — прищуривается новый знакомец: — буржуя какого? Угнетателя рабочих масс? Тогда может?

— Ну…

— И потом девочка была маленькой. Она может и не понимала, что такое «советский человек», но очень хотела есть. И съела. Сперва родителей, что помогло ей продержаться некоторое время, а потом ее эвакуировали, а она тут школьников съела и тетю Зину-повариху. А жила она в том самом Старом Корпусе… говорят тела школьников и тети Зины до сих пор не нашли. Но по ночам слышат оттуда стоны и умоляющие голоса, которые просят вернуть их мясо…

— Тьфу ты! — говорит Никита и отодвигается от нового знакомца: — ты чего баки нам заливаешь? Мне уже один из ваших рассказывал, что там раньше туберкулезный барак был и детей, которые безнадежно больные туда отправляли. И что по ночам они там ходят и просят их вылечить, маму зовут.

— В любом случае в Старый Корпус лучше не ходить. — заключает Женька: — и потом, да, так и есть. Сперва там был туберкулезный санаторий, а во время войны сюда Таню-людоедку привезли.

— Не верю я ни в каких призраков. — говорит Володя и сплевывает сквозь зубы на песок: — нету призраков никаких, чушь это все. Старые бабки придумали, а вы все боитесь. Я вот в это верю. — и он с чувством собственного превосходства вынимает из кармана гранату, чувствуя как ее тяжелый, рубчатый корпус холодит руку.

— Ни хрена себе! — присвистывает паренек с соломенными волосами: — а ну дай позырить!

— Но, но. Руки прочь. — Володя убирает гранату в карман: — видал? Да нам на любого призрака плевать. Разлет осколков до двухсот метров, вот! — конечно же он не собирается говорить новому знакомому что это только муляж с учебно-тренировочным запалом. Пусть впечатлится.

— Ни хрена себе. — повторяет паренек: — ну вы даете, городские. А давайте сегодня туда сходим? Если с гранатой, то не страшно!

— Да как-то…

— Только не говори, что ты зассал, у тебя же граната есть!

— Я зассал? Да ты сам зассал! После отбоя встречаемся у третьего корпуса!

— Идет!

— Здравствуйте. — Виктор постучал костяшками пальцев в дверь: — есть кто дома?

— Входите! — звучит голос изнутри. Виктор толкает дверь и попадает внутрь отдельного домика заведующего детским-оздоровительным лагерем «Орленок». Внутри довольно уютно, даже ковер на стене висит, на тумбочке стоит цветной телевизор, а на подоконнике у окна — несколько горшков с цветами. Анатолий Сергеевич стоит с лейкой у подоконника и глядит на вошедшего опустив голову и сдвинув очки на кончик носа, так чтобы смотреть поверх очков.

— А, Виктор! — говорит он, откладывая лейку: — что-то случилось? Рановато ты пришел, коньяк только после отбоя будет, мне еще вечернюю линейку закрывать.

— Да нет. — качает головой Виктор: — я уточнить хотел насчет шезлонгов, их складывать и сдавать или пусть так и останутся на пляже? Дождь может быть…

— Пусть так и стоят. — говорит заведующий: — по прогнозам никакого дождя не будет, чего таскаться будете. Да и попадут под дождь не беда. Как обед прошел?

— Все отлично. Спасибо, все вкусно было.

— Это же не наша кухня, вам с Комбината везли. — улыбается его собеседник.

— А я спросить хотел, Анатолий Сергеевич, почему у вас так пусто в первую смену. Неужели это из-за слухов о… Доброй Вожатой?

— И вы туда же, Виктор. — морщится заведующий: — ну садитесь, чаю вам налью. Развею так сказать туман заблуждения… не было никакой Доброй Вожатой. Все это слухи.

— Так я и думал. — кивает Виктор: — как-то… нереалистично звучало. Какая девушка…

— Погоди-ка. Тебе с лимоном и сахаром или молоком закрасить? — спрашивает заведующий: — у меня тут вон, пряники есть. Садись, почаевничаем. Обед прошел, ужин впереди, как раз файф-о-клок получается.

— Вы наверное общий язык с Альбиной Николаевной нашли бы. — с уважением произносит Виктор: — тоже человек куртуазный.

— Ай, бросьте. Значит с лимоном… — он споро заваривает чай и бросает в чашку ломтик лимона. Пододвигает к Виктору сахарницу и тарелку с пряниками. Сам садится напротив и наливает себе черного чаю. Некоторое время молчит, пожевывая губу. Виктор так же молча — кладет себе две ложки сахара и помешивает все, глядя на собеседника. Если молчит — значит так надо. Пусть соберется с мыслями.

— В общем не было никакой Доброй Вожатой. — сказал наконец заведующий: — девочка которая все это затеяла вовсе не вожатая была. Старшеклассница из пятого отряда. Вроде из благополучной семьи. Да и все совсем наоборот случилось. — он вздыхает.

— Наоборот? Это как?

— У нас вожатый был. Красивый парень и рослый, вот как ты, Вить. И молодой тоже. Кстати — физкультурник. Борисом звать. И была в пятом отряде девушка по имени Снежана, с такими же глазами, вот как эта пигалица что с утра к тебе прибежала со своим купальником болгарским, красного цвета. — говорит заведующий и отхлебывает крепкого чаю, жмурится и головой качает: — да еще и подружки у нее все в лагере оказались и в одном отряде. Восемь человек в палате, понимаешь, восемь девчонок, все старшеклассницы, кроме Дианы Востриковой. И как-то они все рядом с ним крутились, да ты не подумай ничего, нормальный парень был этот Борька, ничего такого, холостой правда, но все же ничего такого себе не позволял. Даже в деревню ближайшую по девкам да за выпивкой не ходил, комсомолец, все такое. Я тогда не был здесь заведующим, в вожатых тоже ходил. А потом подошло время, когда у Бориса день рождения, ну он как обычно перед сном корпуса свои проверяет. Знаешь, да вечернюю поверку, когда воспитанники стоят у своих коек в пижамах, зубы почистили, ноги помыли, к отбою готовы…

— Представляю. — кивает Виктор. С отбоем в лагерях было строго, потому что по ночам дети могли всякую дичь творить и желательно было их еще днем до такой степени утомить, чтобы с ног валились. Именно поэтому он и настоял на том, чтобы все купались пока купается, пока солнце высоко стоит, ничто так не выматывает как купание. Сегодня вечером все будут спать как убитые. Правда и это не всегда помогало, молодость прерывала все барьеры. Особенно в этом молодые девушки хороши, как не странно. Парни давно спать будут, а у этих самый джаз только начинается. Но формально нужно хотя бы в наличии всех на местах при отбое удостоверится.

— Ну вот, — говорит заведующий: — он к ним в палату заходит, а они как солдаты стоят в ночнушках, каждая у своей койки в ряд. И хором такие, дескать поздравляем вас, Борис Викторович с днем рождения, дарим вам подарок, выбирайте.

— Выбирайте?

— И ночнушки задирают. А под ночнушками ничего. Вот так.

— И он?

— Не. Ну ты что. Нет конечно. Нет. Все-таки комсомолец. Развернулся и ушел. Убежал прямо-таки.

— Молодец. Кремень. — говорит Виктор, про себя подумав что проверять расположение квартета Нарышкиной совершенно точно не будет.

— Молодец-то молодец. — вздыхает заведующий: — да вот только девчонки попались… целеустремленные и упертые. Раздобыли где-то вина, выпили, раздухарились и этой же ночью к нему в комнату залезли. Да еще сперва привязали его к кровати, пока спал…

— Серьезно? — не верит Виктор.

— Сам своими глазами видел — с утра к нему зашел, а от него одна бледная тень осталась, заездили паренька до полусмерти, а такой молодой был… — заведующий качает головой: — говорят в шаге от смерти был. Когда страсть, да еще молодая, да еще перед друг дружкой хвастались, выпимши… видел бы ты какие у него синяки по всему телу были. Ужас. Как под каток парень попал.

— … пожалуй, что так. — Виктор мысленно моделирует ситуацию с квартетом Нарышкиной и, к своему ужасу, не находит ничего, чтобы помешало Лизе с подругами осуществить такую же операцию. Короткий анализ приводит к неутешительным выводам — он тоже может до утра не дотянуть. Чтобы быть выносливым в этом самом смысле — нужно этим самым и заниматься, а у него с момента попадания сюда ничего и не было. Так что… заездят, как пить дать заездят. И… с одной стороны конечно все это неправильно, а с другой что-то так и тянет дверь не запирать…

— Вот если бы он умер… — говорит заведующий: — какая смерть была бы…

— Это да, — еще раз соглашается Виктор: — легендарная смерть. А что с ним случилось-то?

— Что случилось? Да женился он на Снежане, второй ребенок на подходе. Сперва его сажать хотели, да выяснилось, что понесла девка. Так что заявление никто писать не стал, все замяли. Да только он теперь в лагеря ни ногой. Да и Снежана его не отпустит. Лет десять назад это было, да. Я тогда тоже вожатым был, все помню.

— Понятно. А в прошлом году что было? — спрашивает Виктор: — если вы заведующим тогда не были?

— Не знаю. — пожимает плечами Анатолий Сергеевич: — слухи ходят конечно, но я уже директором сельской школы лет пять как работаю. В этом году попросили вместе отпуска сюда выйти, я вышел. По факту тут только воспитанники сбежали и все.

— Сбежали?

— В прошлом году сюда на третий сезон ребята из детского дома заехали. А среди них было парочка пацанов, которые уже на «малолетке» побывали. — говорит заведующий: — то есть в колонии сидели. Сам понимаешь, в колонию несовершеннолетних за чих собачий не сажают. И вот они-то и дали деру.

— Но зачем? — не понимает Виктор: — они же уже не в колонии.

— А кто поймет логику мелкого звереныша? — пожимает плечами заведующий: — сдернули и сдернули. Потом правда тоже начали страшилки по лагерю ходить, дескать их маньяк убил в Старом Корпусе и съел. Но это все бредни, сам знаешь как такие слухи рождаются.

— Это точно. Ну ладно. Спасибо за чай. Узнал много нового. — говорит Виктор, вставая.

— Ты со своими поаккуратнее там. — напутствует его заведующий: — сам видишь, что бывает… нам мужикам нужно вместе тут держаться.

— Ужасы какие рассказываете. — вздыхает Виктор: — даже не знаю то ли боятся, то ли…

— Ты бы тещу Бориса видел, маму Снежаны — у тебя бы сомнений не осталось. — предупреждает его собеседник: — иногда все что может сделать мужчина — это вовремя умереть. С честью. Ну или без…

После ужина девушки из команды собрались в открытой беседке. Все выглядели расслабленными и утомленными. Алена Маслова и вовсе задремала, опустив голову на плечо Айгули. Даже обычно бодрая Маша Волокитина откровенно зевала, прикрывая рот рукой.

Как Виктор и хотел, весь день девушки провели без всяких обязательств. Никто не строил их в колонну по два человека, не проводил тренировки, не заставлял ловить мяч или бегать челночным бегом. Этим девушка не была нужна тренировка, они тренировались постоянно, они тренировались всю свою жизнь. Этим девушкам нужно было отдохнуть. Расслабиться. Некоторое время не думать об ответственности, которая нависла над ними, не думать о карьере и возможностях, о том, что вместе с «Крылышками» сюда обязательно приедут и рекрутеры в высшую лигу. Не думать о том, что будет если они облажаются, не боятся окончания карьеры спортсмена и возвращении в родные пенаты.

— У меня вопрос. — поднимает руку Юля Синицына, которая сидит рядом с Машей Волокитиной. Виктор кивает, мол говори.

— Когда тренироваться начнем? — спрашивает она: — целый день купались, загорали, с пионерами в мяч играли… а тренироваться когда?

— А мы и тренируемся, — пожимает плечами Виктор: — все на свете есть тренировка, если так посудить.

— Тогда почему ты нас не направляешь?

— В этом и был смысл. Вы сами организовались и сами делали то, что вам хотелось, не так ли? — Виктор улыбается.

— Не понимаю. — садится на место Юля и складывает руки на груди.

— Ну ладно, раз уж мы все собрались, давайте поговорим. — Виктор осматривает собравшихся: — предлагаю поговорить о нас. Вернее — о вас. О тех, кто тут присутствует. Что вас отличает друг от друга? Кто начнет? Как говорит наша «англичанка» — лес рук…

— Эта та самая, что на нашу Лильку постоянно зыркала? — подает сонный голос Алена Маслова: — ага, видела я ее… столичная штучка.

— Вот с Алены и начнем. Как говорится, нет ничего более ценного, чем доброволец.

— Аленка! — шипит Айгуля и толкает ее в бок: — просыпайся уже!

— Э? А? О… чем речь? — Алена встает и отчаянно зевает, осматривает всех вокруг и трет глаза кулачком: — ну… что нас отличает? Все тут разные. Валька Федосеева — громила, она меня чуть не утопила, зараза.

— Напрашиваешься, мелочь…

— Это… зато она добрая. И сильная. В тот раз меня на плечах тащила, когда я заснула на вокзале, а у нас автобус подошел. Наташка Маркова — сплетница и кокетка, спит со всеми подряд…

— Эй! Я вообще в запасном составе!

— Чего еще? — Алена чешет в затылке: — да все мы разные. Лиля так и вовсе выделяется, никогда не пойму, что у нее в голове. Говорят, что это я дурная, но вы на нее посмотрите…

— Лилька странная. — заявляет Айгуля Салчакова: — но обаятельная. И что она в тебе нашла, Вить, без обид, но вы же как вода и масло.

— Это диалектика, Салчакова. — подает голос Синицына: — единство и борьба противоположностей. Ты что, диалектику не знаешь?

— А Юля Синицына совсем не такая оказалась, как я ее себе представляла. — продолжает Салчакова: — она такая… рациональная. И спокойная. А когда на площадке против нее стоишь — прямо дрожь в коленках, там она кажется страшной. Как… ну как асфальтовый каток. Ни грамма сомнений.

— «Красные Соколы» страшные, да. — подает голос Наташа Маркова: — и Кондрашова и Бернгштейн. Никогда бы не подумала, что буду купаться рядом с Железной Кайзер! А у нее еще и купальник такой откровенный. Блин, теперь себе тоже такой хочу.

— У меня есть запасной. — поворачивается к ней Лиля: — я предлагала Маше, но она отказалась!

— Ой, да заткнитесь вы уже! — морщится Маша Волокитина: — Маркова ты вообще седьмая на скамейке запасных, сгоняй за газировкой. Вить, что за бардак творится? Тут что, посиделки для всех этих трещоток? Я сюда поехала не для этого!

— Скажи Маша, чем ты и Маслова — похожи? — задает вопрос Виктор: — то, что вы разные — это видно. Но что у вас общего?

— Мы в одной команде играем. — отвечает Маша: — Маслова у нас на либеро, а я диагональная. Выступаем за Комбинат. А еще и она и я любим, когда пенка на кофе есть. Кроссовки у нас одной фирмы.

— Алена? А ты что скажешь? Для начала — в чем различия?

— Между мной и Машкой? Да куча их. — Алена поднимает глаза вверх и начинает загибать пальцы: — мы разного роста, она высокая, я чуть пониже. Она любит Высоцкого слушать, а я Пугачеву, ей нравятся сильные мужики, чтобы такие — ого! А я люблю, когда парень деликатный, такой, нежный, знаете, внимательный. Она постоянно меня по голове бьет! У меня там скоро шишка будет! А я насилия не приемлю, вот. Она грубая и может по матушке послать, а я не такая! Если бы у Вальки Федосеевой такой характер был бы, мы бы все переломанные ходили!

— При чем тут Салчакова опять⁈ — вскакивает было с места Айгуля, но осекается и садится на место.

— Извините. — говорит она.

— А что у нас общего? Ну играем мы за одну команду и все. Пенка на кофе… ну так я люблю послабее, а Машка пьет свой кофе таким густым, что ложка стоит. Кроссовки одной фирмы, ну так у нас у всех одинаковые. — пожимает плечами Маслова.

— Как интересно. — говорит Виктор: — а с Лилей?

— С Лилей? — Алена оглядывается через плечо на сидящую позади Бергштейн: — она быстрая. Я медленная рядом с ней. Она прирожденный игрок и у нее все легко получается. Я ни разу не видела ее грустной, печальной или хотя бы огорчившейся. Даже в тот раз, когда «Красные Соколы» «Химику» с треском продули из-за того, что Наташка Мордвинова перед финалом уехала в Москву. А я вот сильно переживаю, когда мы проигрываем. У меня все внутри опускается.

— Вы просто не знаете ее. — подает голос Синицына: — приглядитесь. Она все время улыбается, но улыбается по-разному. Она и плакать так может — с улыбкой.

— Лиля умеет плакать? — недоверчиво крутит головой Алена: — в любом случае думаю я вам не очень-то и нужна теперь. Когда с вами Лиля — я могу вместе с Наташкой на скамейке запасных сидеть. Как ты там говоришь, Маша — сгонять тебе за газировкой?

— Что ты говоришь, Алена. Ты будешь на связующего стоять. Кроме того, Лиля с нами не навсегда, ты наша либеро и… — Маша не успевает закончить, Алена перебивает ее.

— Вот видишь. — говорит она: — ты это не отрицаешь. Если бы Лиля была в нашей команде, то мне кроме скамейки ничего не светило бы.

— Ээ… да не так плохо на скамейке сидеть! — подает голос Наташа Маркова. Все оглядываются на нее, и она опускает руку и съеживается.

— На самом деле плохо. — бормочет она: — терпеть не могу запасной быть! Мне обидно. Вот почему одним все, а другим — ничего?

— Трудись, тренируйся, не сдавайся и ты своего добьешься. — говорит Айгуля: — не опускай руки, Наташка. Чего ты нюни тут развесила?

— Да что ты такое говоришь, Салчакова! Да я тренируюсь по десять часов каждый день и толку? А кое-кто даже на тренировки не ходит и потом у нее все получается! — вскипает Наташа Маркова.

— Все тренируются. Все работают над собой. Просто у кого-то это получается лучше и…

— Эта кто-то постоянно улыбается, что меня бесит!

— И это понятные чувства. — вздыхает Синицына: — она меня тоже бесит. Бергштейн!

— Да, капитан?

— Может ты перестанешь улыбаться? Сделай серьезное лицо, чтобы девчонкам легче стало. — говорит Синицына и Лиля старательно изображает покер-фейс. Некоторое время все смотрят на нее.

— Нет. — в конце концов нарушает молчание Волокитина: — так еще страшнее. Пусть улыбается.

— Согласна. — кивает Алена Маслова: — как-то не по себе ее видеть без улыбки. Как будто в мире что-то неладное случилось. Ядерная катастрофа там или еще чего…

— Знаете а мне полегчало. — внезапно говорит Наташа Маркова: — прямо вот отлегло. Как я увидела… скажи, Лиля, а ты и правда сейчас старалась не улыбаться?

— Еще как! — сияет улыбкой Лиля: — знаешь как старалась!

— Это… утешает. — кивает Наташа: — то, что даже у тебя есть что-то, что ты никак сделать не можешь. Есть что-то, в чем я превосхожу тебя, Лилю Бергштейн, Железного Кайзера!

— Это в чем же, позвольте поинтересоваться? — складывает руки на груди Волокитина.

— В том, чтобы кислую морду сделать. — поясняет Наташа Маркова: — или там печальную морду. Недовольную морду. В общем — кислую. У меня это на раз-два получается, хочешь покажу?

— У тебя морда всегда кислая, Маркова, послала бы я тебя за газировкой, да мы в лагере. Ты вообще…

— Седьмая на скамейке запасных, да я знаю. Грубая ты, Маш. Не буду я с тобой общаться.

— Да? А что будешь делать? — с внезапным интересом подается вперед Волокитина: — не думай, что ты одна тут такая. Вся эта команда — сплошные нытики и кисейные барышни! Я вот не собираюсь больше проигрывать, даже этим! — она тычет пальцем в Синицыну, которая моргает глазами за большими стеклами своих очков.

— Ура! — вскакивает с места Лиля: — не проиграем!

— Садись, дура, она про нас с тобой говорит. — одергивает ее Юля Синицына: — если они не проиграют, значит мы — проиграем, понятно?

— Ура! Проиграем! — не смущаясь выкидывает кулак вверх Лиля и задумывается: — проигрывать неохота… может не будем? Это не весело…

— Ты смотри-ка… значит есть у нас с тобой что-то общее. — ворчит Волокитина и поворачивается к Виктору: — да, думаю, что есть. Я не хочу проиграть в следующую субботу и эта несносная, раздражающая меня Бергштейн — тоже не хочет.

— Ты не хочешь проиграть. Наверное, можно сформулировать это так — ты хочешь выиграть. Победить. Верно? — наклоняет голову набок Виктор. Формулировка важна. Слова важны. То, в какие слова ты облекаешь свою мысль — очень важно. Не проиграть… тут много вероятностей. Можно, например не прийти на матч и не проиграть. Заболеть и не проиграть. А вот формулировка «победить» — очень определенная. Матч должен состоятся, соперники должны прийти, все должно быть по правилам. И ты должен быть сильнее.

— Да. — коротко отвечает Маша.

— Вот об этом я и хотел поговорить. — наклоняется вперед Виктор: — вы все разные. Совершенно разные. И это не значит, что кто-то хуже, а кто-то лучше. Если поставить Лилю на диагональ или там на блок у сетки — толку от нее не будет совсем. Каждый хорош на своем месте. Кто-то у сетки, кто-то на задней линии. Все разные. Кому-то нравится кофе с пенкой, а кто-то пьет чай, кому-то нравятся мужчины посильнее, а кому-то деликатные цветочки, кому-то трудно заставить себя улыбаться, а кто-то не может без улыбки. Кто-то играет за «Металлурга», а кто-то за «Красных Соколов». Вы все очень и очень разные… но есть то, что объединяет вас всех. Есть то, ради чего мы все сегодня собрались. Общее. — он обводит всех взглядом и делает паузу. Девушки слушают его внимательно, в беседке наступает абсолютная тишина, слышно, как где-то в лесу трещит сверчок.

— Мы все хотим победить в следующую субботу. — говорит он: — мы все хотим этого. А значит не такие уж мы все и разные. Поверните голову направо, поверните голову налево, и вы увидите тех, кто пойдет с вами в бой. Товарищей. Так же как и вы готовых пожертвовать всем, поставить все на кон ради победы. Сегодня здесь нет старших и младших, нет начальников и подчиненных, нет тренера и подопечных. Потому что мы все равны в своем желании. Потому что мы все готовы заплатить за исполнение этого желания.

— Одного желания маловато будет. — подает голос Волокитина.

— Согласен. Но взгляните с другой стороны — а что если желания нет? В самом начале любого пути к любому достижению всегда лежит желание. Можно не добиться, имея желание, но можно ли достичь чего-то, не имея такового?

— Ну я, например могу вырастить себе живот и потолстеть на пять кило, совершенно не желая этого! — говорит Валя Федосеева и он улыбается ей в ответ.

— Вряд ли это можно будет назвать достижением, — говорит он: — хотя даже так ты будешь весьма привлекательной девушкой. Кому-то нравятся рубенсковские формы, а тебе до этого не пять килограмм, а все двадцать пять набрать нужно.

— Лиля! А твой парень с Федосеевой флиртует!

— Пускай. — машет рукой Лиля: — я же уже сказала, что на тренировках он прежде всего тренер! Пусть все делает.

— Мне массаж нужен! — тянет руку Наташа Маркова: — мне и Алене Масловой!

— Мудро. — кивает Маслова: — а ты, Маркова, не промах, сразу меня в союзницы записала, а? Ой! Машка!

— Маслова, Маркова, а ну заткнулись все! — рычит Волокитина: — опять базар-вокзал развели! Давно за газировкой не бегали⁈

— Замечательно, что вы так хорошо ладите в команде. — вздыхает Виктор: — давайте перед сном поиграем в игру на доверие друг другу. Нам понадобится…

— Виктор Борисович! — в беседку вбежала неугомонная Лиза Нарышкина: — а Лермонтович и Тепляков из расположения сбежали! Рита их ищет! За вами послала!

— Да что с ними сделается… ну ладно. Девушки, — поворачивается он к команде: — отбой. В смысле все на сегодня, ложитесь спать и все такое. Я пойду поищу своих арахаровцев, а завтра…

— Ну уж нет. — говорит Волокитина: — если дети пропали, то мы поможем в поисках, верно, девчата?

— У вас режим. И завтра вставать рано, у нас куча дел…

— Мы пойдем с тобой. — Маша Волокитина встает и оглядывает девушек: — у всех есть фонари? Уверена, что есть, мы же в поход собирались. Возьмите фонари, наденьте что-нибудь немаркое и желательно чтобы все тело закрывало, комарья сейчас в лесу будет много. Разделимся на тройки и прочешем окрестности. Сбор через пять минут у столовой, всем взять фонари и переодеться.

— Ну вот и поспали. — зевает Алена Маслова: — а те, кто сбежали — хоть симпатичные?

— Аленка! Это же дети!

— Какие они дети… некоторые меня выше уже… и вообще, это же в этом лагере Добрая Вожатая была?

— Это все слухи!

— Я… кажется знаю, куда они пошли… — говорит Лиза. Виктор наклоняется к ней и заглядывает в глаза.

— В Старый Корпус. Говорят, там призраки водятся. А у Володи с собой граната. — признается она: — он еще в автобусе хвастался.

— Как граната? — удивляется Виктор: — игрушечная?

— Настоящая. Зеленая такая и тяжелая очень. — опускает голову Лиза: — он дал мне подержать… такая, рубчатая вся.

— Охренеть. — говорит Виктор. В то, что мальчишки могли где-то раздобыть гранату — он верил. Колокамск это не только металлургический комбинат и железная дорога, это еще и воинские части, даже секретный городок Колокамск-17, закрытый за колючей проволокой и КПП, в который некоторые жители ходили как к себе домой, потому что в заборе конечно же была дыра. Постоянные учения за городом на полигоне, выстрелы и взрывы напоминали о том, что «мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Так что раздобыть где-то гранату мальчишки могли. И даже взять с собой в поход. Другой вопрос что именно они будут делать в темноте Старого Корпуса если им померещится призрак? Метнут в него Ф-1? Внутри замкнутого пространства это наверняка баротравмы и это если повезет и осколки мимо пролетят…

— Так. — говорит он: — я пошел к Старому Корпусу. Маш, вы поищите в других местах, но только всегда идите с включенными фонарями и подавайте голос, чтобы вас нельзя было перепутать. Чтобы не нервировать пацанов, у страха глаза велики.

— Я с тобой! — подскакивает Лиля.

— Ещё чего не хватало.

— Ну чего? — шепчет Володя Лермонтович, пихая своего товарища локтем в бок: — пошли?

— Погоди, Вовка. А это кто такой, с Женькой? Женя, кто это с тобой? Нас потом не заложит вожатым и Поповичу? — говорит Никита и в сумерках не видно его лица, но Володя понимает, что его друг — хмурится. Щелкает кнопка и включается фонарик, все вокруг жмурятся.

— Ты чего? С ума сошел? Нас увидят! — заполошно вскидывается Женька и отбирает у Никиты фонарик, тут же выключает его: — не включаем фонарики! Идем в темноте, если будете с фонарями идти то издалека нас видно будет! А это — Дюша. Дюша, это Вован и Никитос.

— Че еше за Дюша?

— Ну Дюша. Короче наш человек, не ссыте. Он про Старый Корпус все знает. И вообще про «Орленок», он сюда с первого класса катается, срок мотает каждое лето. Скажи Дюша.

— Привет. — Дюша шагает вперед: — меня Андрей зовут. У меня мамка поваром работала тут, так что первые пять лет сюда катался каждый сезон. Потом она на вахту стала ездить, но в «Орленке» у нее квота осталась. Я тут все знаю.

— Привет. — Володя находит в потемках руку Дюши и жмет ее: — меня Вовкой звать, а это Никитос. Твой друг говорит, что в Старом Корпусе призраки водятся.

— Неправда. — говорит Дюша: — нет там никаких призраков, что он выдумывает.

— А я что говорил! — торжествует Володя: — нету никого.

— Можно и по палатам пойти, пока не хватились. — говорит Никита: — а то от Ритки попадет.

— Че, зассали?

— А чего ссать, если там нету никого?

— Призраков не бывает. — говорит Дюша и сплевывает на землю: — вы чего, третьеклашки в призраков верить? Вы же пионеры! Бога нет, нет и сатаны, нет ни призраков, ни духов, а мертвые не кусаются, так еще капитан Флинт говорил. Вон Жека говорит, что у вас граната есть, а гранаты только на живых действие имеют. Что граната против призрака сделает? Вот то-то же.

— Но если там призраков нет, то что там тогда? — задает вопрос Женька: — ты ж сам боишься к Старому Корпусу ходить!

— Не боюсь, а опасаюсь. — поправляет его Дюша: — это как Бермундский треугольник, где суда пропадают со всей командой, понимаешь? Это же не значит, что там духи есть или призраки. Природный феномен. Например — направленный пучок инфазвука. Там в океане есть остров, пронизанный ходами и пещерами и когда идет отлив — они заполняются, а когда прилив, то вода вытесняет воздух, и он проходит через узкие трубки, словно у органа, это вызывает инфазвук. Это… ну словно труба! Инфазвук идет направленной волной и вызывает приступ паники, люди совершают глупости и топят корабли или там выпрыгивают с борта, самоубийства совершают. Вот и вся загадка. Природный феномен.

— А… ты откуда про Бермундский треугольник знаешь? — осторожно спрашивает Володя.

— Читал где-то. — отмахивается новый знакомец: — но я к чему? К тому что нету никаких призраков, ни в Карибском Море ни в Старом Корпусе.

— Погоди, ты же сам мне рассказывал, что в прошлом сезоне двое мальчишек из лагеря пропали. — говорит Женька: — детдомовские.

— Так это не призрак. Таня-людоедка из тюрьмы вышла и вернулась. Как раз у нее срок должен был подойти. Самый большой срок за преступления который дать можно — это двадцать пять лет. Ну или расстрел, а она тогда маленькая девочка была, кто ж маленькую девочку расстреливать будет, даже если она людоедка. Закона такого нет, чтобы детей расстреливать, даже если они фашисты.

— Таня-людоедка?

— Ну. Двадцать пять лет прошло и ее выпустили, а она теперь взрослая уже. Вернулась туда, где сладкое мясо ела. Говорят, если человек однажды человеческого мяса попробует, то потом на всю жизнь людоедом станет!

— Да брешешь ты все!

— После войны даже процесс был над ленинградскими людоедами! Они продолжали людей есть, даже после того, как война кончилась и уже еды было вдоволь. — уверенно говорит Женька: — у него следователь и спросил — зачем вы дескать мясо человеческое продолжаете кушать, ведь голода уже нет. А тот ему отвечает — вот вы, говорит, молодой человек ели человечину? Нет? Ну значит вы меня не поймете.

— Я вот шоколад люблю. И мороженное. — говорит Никита: — но я же могу не есть их.

— До конца жизни?

— До конца жизни без шоколада было бы трудно. — признается Никита: — а что, человечина на вкус как шоколад?

— Говорят как курятина, только сладкая. — с видом знатока вещает новый знакомый: — конечно разные части по-разному. Это если мясо есть, а если, например сердце или печень — то по другому. Печень наверное с луком тушить нужно и потом с гречкой… а сердце лучше жарить и с картошкой.

— Не, ну без курятины я как-нибудь проживу. — говорит Никита: — особенно без сладкой. Фу!

— Хватит трепаться как девчонки. — говорит Женька: — так что, пошли в Старый Корпус?

— А чего там делать, если призраков там нет? — спрашивает Володя Лермонтович. В Старый Корпус ему неохота и не потому, что он призраков боится. Не боится он никого. Просто… ну темно уже. И Ритка-комсорг, и Попович-физрук ему потом такого нагоняя дадут… но самое главное даже не это. Самое главное то, что граната у него учебно-тренировочная, а не настоящая. А вдруг там и правда Танька-Людоедка? Что он ей сможет сделать? Ну да, хлопает граната громко, но и только. Это ж муляж, макет, она специально сделана так, чтобы никого не убить. Просто хлопок. Громкий, но, наверное, настоящая граната намного громче хлопает. Не хлопает, а взрывается. И осколки разбрасывает. Ну пойдут они в Старый Корпус, выскочит Танька-Людоедка с ножом, кинет он в нее гранату, та хлопнет, а Людоедка его ножом пырнет. И потащит в свое подземное логово, где подвесит на крюк, чтобы он висел и видел, как она из Никиты котлеты крутит… срезает с него мясо кусками и в мясорубку кладет.

— Призраков там может и нет. Но вот Людоедка точно там засела. — убежденно говорит Дюша: — мы подкрадемся и ей в берлогу гранату бросим! Она ее убьет, а про нас потом в газете напишут, в «Пионерской Правде». А может даже в журнале «Огонек». Мол так и так, бесстрашные пионеры обезвредили опасную преступницу-людоедку. И фотографии наши. У Ириски глаза на лоб вылезут.

— Кто такая Ириска? — задается вопросом Володя.

— Да это старшая вожатая наша. — объясняет Женька: — походу у Дюши к ней чувства. Но она классная, я бы вдул.

— Эй! Вдул бы он. После меня. — толкает его в плечо Дюша.

— Ну и ладно. После тебя бы вдул. — покладисто кивает Женька: — все равно после кого. Жалко что она не Добрая Вожатая, я бы с ней в душевую сходил, пусть даже вместе со всем отрядом.

— А, это та, которая Ирина Владимировна? — Володя вспоминает девушку, которая встречала их по приезду в лагерь, такая, с веснушками и прической каре. Чем-то девушка неуловимо напоминала Нину из «Кавказкой Пленницы», только с веснушками и каштановыми волосами. Мозг послушно выдал картинку, когда Нина, связанная по рукам и ногам, извивалась в руках Никулина, Моргунова и Вицины. Он сглотнул. Если представить старшую вожатую вот так… связанную и беспомощную… хотя конечно на месте старшей вожатой и Натальи Варлей ему больше всего Лизка Нарышкина представлялась, как он ее спасет от рук разъяренных бандитов, а она — навстречу ему податься и подставит губы для поцелуя. И все разрешит. Так и скажет — делай со мной что хочешь, Лермонтович, можешь даже не развязывать… но где бандитов взять? Трус, Балбес и Бывалый на горизонте не маячат, да и справится с Бывалым имея в руках лишь мудяж гранаты он не сможет. А вот если он спасет Лизу и весь лагерь от Таньки-Людоедки…

Он представляет, как стоит и принимает поздравления, почему-то на спортивном пьедестале с цифрами. На первом месте стоит он, на втором — Никита Тепляков. А этот Женька — на третьем вообще. Как к нему подходит Попович и вешает медаль на шею и говорит, что вот он Попович, — восхищается Володей. Потому что Володя — смелый и сильный, умный и красивый, настоящий пионер. А он, Попович — всего лишь жалкий червяк под его ногами. После чего Попович плачет и убегает, понимая, что ему тут ловить нечего. А Лиза Нарышкина его взглядом провожает и во взгляде — разочарование. А его, Володю Лермонтовича — тут же куча девушек окружают и все поцеловать хотят и начать встречаться, даже та краля-волейболистка, которая в окно прыгнула. И тут подходит к нему Альбина Николаевна и руку на плечо кладет и говорит, что раньше она не понимала какой все-таки он, Володя Лермонтович — великий человек, не понимала и ей стыдно за это. Потому она ему сейчас пятерку в четверть и за год авансом по своему предмету поставит и еще, если Володя захочет, то может взять ее, Альбину Николаевну в школьном туалете в любое удобное для него время. И Зинка Ростовцева тут же подскочит и скажет, что она, Зина — только сейчас поняла, как она любит его и готова сжать его бедрами и тоже в любое удобное для него время.

И вот тут на глазах у Нарышкиной появятся слезы, и она поймет, что всегда любила только его, только Володю и упадет она на колени и скажет — делай со мной что хочешь, Володя, я сейчас разденусь догола и делай со мной что хочешь, только не бросай… потому что я — глупая баба, а ты — настоящий мужчина и пионер!

— Вовка, ты чего тормозишь⁈ — толкает его в бок Никита и Володя — моргает глазами, отвлекаясь от ярких картинок в голове.

— А? — говорит он: — идем в Старый Корпус!

— Круто. — кивает Женька: — пошли. Как отойдем от лагеря чуток, в лес зайдем — можно будет фонарики включить. Пошли, чё…

Они идут в полутьме, напрягая глаза и периодически спотыкаясь. Наконец, когда огни лагеря скрываются за деревьями, — включают фонарики. Выяснилось, что фонариков всего два вместо четырех. Володя вовсе не брал с собой фонаря, а у Дюши батарейки сели и его фонарь сперва выдал тусклый желтоватый круг, а потом и вовсе погас. Несмотря на совет вынуть батарейки, встряхнуть их, поколотить друг об дружку и снова вставить — фонарик не заработал. Так что пришлось ограничиться двумя фонариками — один у Никиты и еще один у Женьки. Тем не менее свет фонарей вселил в сердце Володи уверенность.

Подумаешь, Людоедка, так думал он, она же как увидит гранату, так и обосрется. Все, кому он ее показывал — очень удивлялись и пугались. Он специально в автобусе ее Нарышкиной показал. Нарышкиной и Коломиец, пусть знают. То-то удивленное лицо было у Лизки… такое же у нее будет, когда он всех победит и притащит связанную Таньку-Людоедку в лагерь. И ему медаль вручат и грамоту, и благодарность объявят. Вот тогда она сразу заплачет и будет за ним таскаться, а он такой — не уберегла ты себя, Нарышкина, не уберегла. И в плащ завернется как граф Монте-Кристо. От таких мыслей сладко сосало под ложечкой и ноги сами собой ускорялись, стремясь вперед.

— Долго еще? — пыхтит сзади Никита: — это же Старый Корпус, почему так далеко от лагеря?

— Это же Старый Корпус не летнего лагеря, а бывшего туберкулезного диспансера, — снисходительно объясняет Дюша: — там где тубдиспансер был — нельзя санатории и летние лагеря строить. Вообще ничего нельзя, там бациллы остаются на сотню лет вперед. Везде там — в воздухе, в почве, в воде…

— Говорят, что тех, кто чахоткой болел на кладбище не хоронили. — добавляет Женька: — а просто рядом с диспансером в ямы закапывали. Представляете сколько там мертвецов в земле лежит? Разве можно там лагерь детский строить?

— В городе на месте, где раньше кладбище было с часовней — Парк Культуры и Отдыха построили и танцульки каждые выходные делают. — замечает Никита: — и ничего. Никаких призраков или рассерженных мертвецов.

— Я ж говорю — нет никаких призраков. Есть или природный феномен или же человеческая деятельность. Как говорил капитан Флинт — бояться нужно живых, а мертвые не кусаются. — заявляет Дюша: — давайте колонной идти. Впереди пусть Жека идет с фонариком, он то знает куда идти.

— Думаешь все-таки там Людоедка есть? — спрашивает у Дюши Володя, просто чтобы спросить. Почему-то идти в темноте неуютно. Свет фонариков сперва вроде помог ему, а потом наоборот — круги света от фонарей как будто сгустили темноту вне этого света. Как будто весь лес вокруг обернулся и стал… гуще? Деревья словно стали плечом к плечу, свысока разглядывая незваных гостей. Володя сглотнул и вынул гранату из кармана. Привычная тяжесть в руке, рубчатый металл приятно холодил ладонь, успокаивая его. Он разогнул усики предохранительной шпильки и проверил, легко ли ходит туда-сюда кольцо. Так чтобы если что — рвануть его одним движением. А потом — поднять руку повыше, чтобы Людоедка видела, что у него в руке — граната. И приказать ей сдаться. Она, конечно, сдастся, а они ее свяжут… и притащат в лагерь.

— Конечно есть. — отзывается Дюша: — а куда бы в прошлом сезон двое мальчишек делись? Детдомовцы, так что никто их сильно не искал, сказали, что они в бега подались, да только я ж их знал. Им тут после детдома сплошная лафа была, они со столовой таскали мармелад и печенье, курили за спортзалом, с девчонками из третьего отряда мутили, а парней поколачивали. Даже ко мне подкатывали, но я-то отпор дал! Не, они отсюда по своей воле нипочем не убежали бы. Тем более что у одного с Зинкой получилось… они после отбоя в беседке сидели постоянно, почти до утра. Зинка потом плакала, говорила, что он хотел ей цветов нарвать. Она ж гербарий собирала, в книжках цветы сушила, а он ей какую-то там орхидею приволок… ну так я слышал. Наверняка у Людоедки в логове нашел, ну или в Старом Корпусе. А там диван посредине стоит, заброшенная комната и диван посередине. Вот он со своим другом и сел на диван, а диван вниз проваливается и там сразу же — большая мясорубка! И все, готовы котлеты из пионеров. Пионерские котлеты.

— Они были пионерами? Ты ж говорил, что детдомовские, да еще и в колонии сидели… — сомневается Никита.

— Ну и что? В колонии тоже в пионеры принимают. Наверное. Да неважно! Пусть будут просто котлеты из детдомовских. Ты чего прицепился-то? — говорит Дюша: — какая разница, как котлеты будут называться? Главное, что там в подвале — мясорубка огромная! И за ней сидит Танька-Людоедка и ждет, когда кто-то на диван сядет.

— Так это легко. Просто на диван не садится и все. — говорит Никита: — ничего сложного.

— А может там весь пол такой — куда не ступишь, везде провалишься. И потом — ну не дура же она. Если не сядешь на диван, так она сама выскочит и ножиком пырнет. В живот, чтобы кровью истекал и мучался, пока она будет твои ножки в мясорубке прокручивать.

— Кости в мясорубке прокрутить — это ж какая мясорубка должна быть. — сомневается Никита.

— Промышленная. Как на мясокомбинате. — говорит Женька: — мне однажды дядька рассказывал, что у них такая стоит, она корову целиком перемалывает, а потом сразу в тушенку. А что вытекает — в гематоген. Гематоген же из бычьей крови делают, не знали? А если кости мелко-мелко перемолоть, то даже полезно, кальций же.

— Вот наверное Танька себе такую в подвал и поставила. Наверное, после выхода из тюрьмы сперва на мясокомбинат устроилась, чтобы кровь пить и мясо сырое есть, а потом поняла что лучше пионерского мяса ничего нету, взяла с собой мясорубку с работы и вернулась сюда. Вот в прошлом году и вернулась. — убежденно говорит Дюша: — почти пришли уже.

Конечно же Виктор знал, как именно нужно поступать в таких случаях, начиная с того, что «необходимо поставить в известность руководстве летнего лагеря» и вплоть до того, что нужно в милицию звонить. Однако он принял решение пока поискать самому… для начала, потому что если поставить в известность руководство лагеря, а именно — Анатолия Сергеевича, то тут полноценный «Лиза Алерт» развернется, весь лагерь на уши поднимут, а по такому факту непременно потом последствия будут как для самого Лермонтовича, так и для его приятеля. Родителей в школу вызовут, а если у пацана и правда с собой боевая граната — то и на учет поставят. И потом — непонятно как она у него оказалась, если он украл что с воинских складов, то парню еще и срок грозить будет. Посадить вряд ли посадят, но уж нервы потреплют. С такого вот небольшого факта вся жизнь потом под откос может пойти… так что он решил что не будет пока шум поднимать, тем более что этот Старый Корпус не так и далеко, судя по Лизиным словам, километра два примерно. Вот если он не найдет там Володю и Никиту, а по возвращению в лагерь узнает, что их все еще нет… ну вот тогда, можно тревогу поднимать.

А пока… рано еще. Ну ушли два пацана в ночь к Старому Корпусу парочку лагерных страшилок проверить про Черную Руку и Зеленую Простыню, что там еще? Гробик на колесиках и пирожки с начинкой из человеческого мяса. Все такие вот страшилки примерно одинаковы и целью имеют исключительно нервы на ночь глядя пощекотать, да потом проверку смелости устроить — а слабо, например на кладбище сходить? В нашем случае — до Старого Корпуса.

Он прибавляет шаг, освещая себе дорогу фонариком. Оборачивается на легкий шорох. Позади него вышагивает Лиля Бергштейн с совершенно невозмутимым видом.

— А ты чего тут делаешь? — говорит он и вздыхает. Посылать ее назад уже поздно, да у нее и фонаря нету, заблудится еще. Больше всего его волнует тот факт, что он не чувствовал ее присутствия и не слышал, как она за ним шла, хотя обычно человек, который идет сперва по дорожке, усыпанной гравием, а потом — по лесу — изрядно шума издает.

— Мне интересно. — говорит она: — ты ж девчонок специально переодеваться и за фонарями отправил, чтобы самому быстро до Старого Корпуса сбегать?

— Умная. Недооценивал я тебя. — качает головой Виктор: — не проведешь тебя на мякине, Бергштейн. Ладно, только под ноги смотри и… ай, да чего я тебе говорю. Ты по лесу лучше меня идешь, вон как двигаешься, ни одна ветка не хрустнула.

— Я в Кёнике вместе с дядей по лесам ходила. — говорит Лиля: — раскопки вели. Там полно мест где раньше бои шли, он меня с собой брал. Так что ходить по лесу я привычная. И копать, если что.

— Надеюсь, что это умение тебе сегодня не пригодится. — сухо говорит замечает Виктор: — а что остальные? Тоже за тобой рванули?

— Не. Они переодеваются и организовываются. Фонарики ищут. Заняты в общем. А я через окно и сюда. — говорит она. Виктор не видит ее лица, но готов поставить на кон свою зарплату за пять месяцев, что она — улыбается.

— Ладно. — смиряется он с неизбежным: — пошли скорей, пока там Рита шуму не подняла. Наверняка ничего страшного, просто мальчишки решили проверку смелости устроить. Если есть заброшенное здание неподалеку от лагеря, то про него дети кучу страшилок придумают. Тем более что в прошлом году двое мальчишек пропали.

— Пропали? — переспрашивает Лиля, легко перепрыгивая через поваленное деревце.

— Заведующий считает, что убежали. Одни сироты были, из детдома, да еще в колонии побывал один из них. Полагает что они убежали… но ты же знаешь как дети на такое реагируют.

— Не знаю. — отзывается девушка: — у меня детей пока не было. Но у нас в команде девчонки обязательно что-нибудь бы придумали. Кроме Юльки. Потому что Юлька серьезная и…

— Да? Серьезная? По ней видно. Действительно, вашу Юлю с толку страшилками не собьешь… — Виктор оглядывается, потому что Лиля замолчала как-то совсем внезапно. Вот только что за спиной шла, тараторила как обычно и замолчала. Луч фонарика скользит по темным стволам деревьев, выхватывая причудливые силуэты и тени, образованные ветками и корягами…

— Лиля? Бергштейн? — повышает голос Виктор: — ты где? — никто не отзывается, и Виктор поневоле чувствует, как по спине пробегают мурашки. Как так возможно вообще? Вот только что рядом шел человек, говорил, улыбался и в следующую секунду — нет его.

— Лиля! Это ты так шуточки шутишь? Прекрати немедленно, нам еще мальчиков искать! — говорит Виктор, понимая, что это чушь. Ну не стала бы Лиля от него в лесу прятаться… может быть если бы они развлекаться пошли или там просто в поход, но если речь шла о чем-то серьезном, вот как сейчас — не стала бы. Не такая она. На первый взгляд Бергштейн взбалмошная и без царя в голове, но как дело до серьезных вещей доходит — она еще никого ни разу не подвела. Так что мысль о том, что она упала на землю, накрылась немаркой и небликующей тканью как ниндзя и лежит, хихикает над ним — мгновенно пропала.

— Лиля! — он поворачивается и идет назад, поводя лучом фонарика по сторонам. Может по следам поймет? Он не следопыт, но вот же то самое поваленное деревце, которое он обошел, а она — перепрыгнула… и вот на земле след, который она оставила приземлившись. Пусть даже она легкая как пушинка, все равно она должна след оставлять.

Луч фонаря скользит дальше, заросли травы, какие-то цветы, усыпавшие длинные стебли…

— …! — кажется он что-то слышит. Виктор раздвигает траву, почва скользит под его ногами и он — падает назад, чтобы удержаться. Прямо перед ним луч фонаря выхватывает темный провал в земле, со всех сторон обрамленный высокой травой, а потому его не увидишь, даже если рядом стоять будешь…

— Витька! — наконец слышит он голос из провала. Опускается на колени и аккуратно подползает к краю провала. Светит туда фонарем. Луч выхватывает из темноты щурящуюся на свет физиономию Лили внизу. Он вздыхает с облегчением и тут же — беспокоится. Какая тут высота? Два метра? Три?

— Ты как⁈ — кричит он: — не ушиблась? Что болит? Как ноги? Руки? Голова?

— Все в порядке! — отзывается Лиля и машет рукой: — сейчас выберусь. Я как наступила в сторону, так и упала и… ой! — она хватается за ногу и оседает вниз: — кажется я лодыжку подвернула.

— Вот черт. — говорит Виктор. Осматривает себя. Хорошо, что он сегодня в обычных штанах, потому что тренировочные водой облил на пляже. Обычные серые штаны — это ремень. Хороший, кожаный, прочный ремень. И длинный. Да и сами штаны тоже как веревка сойдут. Если бы не ее лодыжка, она бы и сама выбралась, в конце концов «совершенно гладких стен не бывает». Но лодыжка…

— Как я играть буду? — огорчается Лиля, сидя на дне ямы и разглядывая свою ногу: — у нас же матч в субботу!

— Нашла чему огорчаться. — ворчит Виктор, оценивая ситуацию. А ситуация аховая. Во-первых, края ямы мягкие и могут осыпаться. Трава на краю заглушает звуки, так что можно рядом пройти и не услышать. Достаточно длинной веревки, чтобы обвязать Лилю и вытащить ее — у него нет. Импровизированная веревка из штанов и ремня — может не выдержать. Она легкая, но все же не пушинка, килограмм сорок-то в ней точно есть, а то и пятьдесят. А если склон обвалится, то они там вдвоем окажутся и не факт, что их найдут быстро. Или вообще найдут. Самый правильный способ — отметить местоположение ямы и вернуться в лагерь, собрать помощь, взять нормальную веревку и уже тогда вытащить ее.

— Ты только меня не бросай, ладно? — говорит Лиля, задрав голову: — а то мне страшно.

— Тебе и страшно? Такое бывает? — говорит Виктор, расстегивая ремень и вытаскивая его из брюк: — разве Железная Кайзер чего-то может боятся?

— Одной остаться. — просто признается Лиля: — мне одной всегда страшно, потому я хомяка дома завела. Когда он где-то шебуршится, я слышу и мне спокойнее становится. Я хотела с кем-нибудь жить, но парни приставать начинают, а девушки не хотят со мной жить. Так что я с Владимиром Ильичем живу.

— Ну ты даешь, Бергштейн. Ладно, давай так попробуем… я сейчас спущу то, что можно назвать веревкой и…

— Я выберусь, я сильная, ты не переживай. — говорит Лиля: — если бы не нога, я бы и так выбралась. Да, наверное, даже с лодыжкой выбраться могу, но боюсь ее еще больше повредить, у нас же в субботу матч.

— Точно. Матч в субботу. И… на вот. Держись. — он опускает вниз импровизированную веревку. Сильно жалеет что рядом нет удобного ствола дерева, за которое можно было хотя бы держаться, если длины веревки не хватает.

— Держу! — отзывается снизу Лиля: — ты — держишь? Я поднимаюсь!

— Тоже держу. — свернутые в жгут серые брюки вздрагивают у него в руке. На удивление, Лиля совсем почти ничего не весит… или ему это кажется?

— Никогда я так не падала… — над краем ямы появляется лицо Лили и она — хватается за его руку, выползает на траву и падает рядом.

— Как твоя нога? — беспокоится Виктор, наклоняясь над ней.

— Болит. — признается Лиля: — но терпимо. Главное больше ее не повредить, а то меня Юлька убьет потом. Такая возможность скажет, Бергштейн, а ты… и убьет. А я молодая, пожить бы еще немного.

— Дай-ка осмотрю. — Виктор аккуратно расшнуровывает кроссовок на левой ноге и приспускает носок. Лиля морщится от боли.

— Опухает. — говорит он, потрогав голеностоп: — но вроде ничего страшного. Нужно лед приложить и ногу в покое оставить. Встать сможешь? Хотя, давай я тебя лучше на себе поволоку.

— Как принцессу?

— Как принцессу. — соглашается Виктор: — но лучше на спине.

— В-виктор Борисович! — раздается голос откуда-то сбоку. Виктор поднимает голову.

— А вот и пропажа наша нашлась. — говорит он: — Лермонтович, Тепляков, ну неужели нельзя было по-тихому из расположения свалить? Обязательно было всех на уши поставить? Какой первый принцип пионера? Не попадаться!

— А… что вы тут делаете? — говорит Володя Лермонтович севшим голосом и Виктор вдруг понимает, что он совершенно без штанов стоит над Лилей и держит в руке ее ногу. Отвечать на вопрос «а что вы тут делаете» в такой позе было совершенно невыгодным делом, а потому он и не стал.

— Вопросы тут задаю я, Лермонтович! — повышает он голос, добавляя в него авторитетности старшего по званию: — значит так, сейчас все вместе идем в лагерь. Я понесу Лилю… вот только штаны надену. А вы, четверо, гвардейцы кардинала — пойдете прямо передо мной, чтобы я вас видел! Чтобы из поля моего зрения ни шагу! Шаг вправо, шаг влево — засчитывается как попытка к побегу! Прыжок на месте — провокация! Лермонтович!

— Да!

— У тебя что, граната боевая есть?

— Нет! Нету у меня никакой гранаты!

— Смотри у меня. — Виктор не грозит пальцем, потому что натягивать брюки и грозить пальцем одновременно — сложновато. Лиля с любопытством крутит головой, разглядывая мальчиков с фонариками.

— Какие вы большие уже. — говорит она: — сколько вам лет? В какой класс ходите?

— В восьмом мы уже.

— Какие молодцы. Вить, дай мне руку, я встану. Я даже, наверное, идти могу, только хромать буду…

— Никаких экспериментов. У нас важный матч в субботу, я тебя понесу. Устану — вон отдам Лермонтовичу и Теплякову, пусть несут. Потому что это залет, товарищи бойцы! — повышает голос Виктор, затягивая ремень: — а эти кто такие?

— Мы из пятого отряда. — отвечает парень: — да мы ничего и не делали. Просто Старый Корпус проверили…

— И ничего там не нашли. — разводит руками Никита Тепляков: — ни мясорубки, ни Таньки-Людоедки. Только насрал там кто-то в углу и все.

— Танька-Людоедка? — Виктор подхватил Лилю, устроив ее на спине и поддерживая за бедра: — ладно пошли к лагерю. Что еще за Танька-Людоедка? Выкладывайте, архаровцы. И дорогу освещайте ровно, чтобы мы с Лилей не завалились… так о чем речь?

— Да это все Женька придумал…

— А вот и неправда! — и Виктор зашагал вперед, глядя под ноги и чувствуя мягкое тепло Лилькиного тела на спине, ее дыхание, которое щекотало затылок и выслушивая Легенду о Таньке-Людоедке. Постепенно деревья стали попадаться все реже, а там появились и огни летнего лагеря «Орленок».

— Опасно тут по лесу ходить. — сказал Виктор, выслушав историю о Таньке-Людоедке до конца: — вот даже Лиля на что у нас Ирия Гай и то умудрилась лодыжку подвернуть. Провал в земле, а по краю — трава растет и не видно ни черта. Днем не видно, не то что ночью. Некоторые сорта лесных орхидей обожают, когда корни наружу повисают, растут на склонах и обрывах вот таких. Так что вполне возможно, что эти ваши мальчики пошли за цветами для девочки-ботанички и упали в такую вот яму. Карстовый провал называется, мы же в поход хотели как раз к пещерам сходить. У нас в регионе есть такие вот области, где земля внезапно провалиться может. Тут даже Лиля не удержалась и упала, а если обычный школьник? Скорее всего при падении еще и сломает себе что-то… а потом — кричи, не кричи, все равно никто не услышит. Трава на краю заглушает звуки.

— Так вот как пропали те два пацана из детдома! — говорит паренек с соломенными волосами: — вы разгадали тайну Старого Корпуса!

— Как я и говорил — никакой тайны нет. — заявляет другой мальчик: — о! Смотрите! К нам бегут! — он тычет пальцем в мельтешение огни фонарей.

— Слушай, Вить, а получается, что ты меня спас, да? — спрашивает Лиля: — как рыцарь! Романтика. Жалко что Маши не было… вот была бы вместо тебя Маша… эх…

— Так ты бы и крутилась рядом с Машей, а не за мной ходила бы. — говорит Виктор: — и вообще, что за разговоры такие? Кто спас — тот и спас. Тому и спасибо и полцарства в придачу и принцессу в жены.

— Рановато тебе жениться. У тебя столько поклонниц в команде. Ты намного больше получишь если торопиться не будешь. Вот я, например уже договорилась с Аленкой, Наташкой и Айгулей!

— О чем это ты договорилась? — настораживается Виктор.

— О том, чтобы они в ночь перед матчем к тебе пришли! За повышением гормонов. Я им сказала что ревновать не буду, что это ради команды. Они сперва не хотели, но я их уговорила. Во имя победы! Как ты там говорил — на что вы готовы ради победы? На все! — она вскидывает вверх сжатый кулак.

— Фхвхыв! — рядом давится слюной Володя Лермонтович. Виктор замечает, что с ними остались только Лермонтович и Тепляков, незнакомые мальчишки из пятого отряда уже исчезли. Молодцы, думает он, все правильно делают, не пойман — не вор. Поди потом докажи, что они по ночам шастали тут, Таньку-Людоедку искали…

— Виктор Борисович! И… Лермонтович, дурак! — как только они ступают на территорию лагеря, под свет фонарей — к ним подскакивает Нарышкина: — люди! Они вернулись!

— Бергштейн! — к ним подбегает Синицына: — что с тобой? У нас матч, а ты ногу подвернула опять⁈

— Лермонтович! Тепляков! — бежит Маргарита Артуровна: — как вы могли⁈ Тепляков, я все твоему отцу расскажу! Он же у тебя военный, а ты! Вы же могли потеряться!

— Стоять сама сможешь? — спрашивает Виктор у Лили и аккуратно опускает ее на землю. Она встает на одной ноге и опирается на подоспевшую Синицыну. Тем временем Маргарита Артуровна налетела на бедных парней как коршун на свою добычу, грозя им всеми карами небесными и вызовом родителей в школу и тем что в комсомол они только через ее охладевший труп вступят и вообще, как ты стоишь Лермонтович⁈ Почему руки в карманах держишь, когда с тобой старшие разговаривают⁈ С этими вот словами Маргарита Артуровна и дернула его за руку, вытягивая ее вверх…

Хлопок! Серебряной рыбкой блеснула в воздухе латунная чека и на гравий дорожки упала рубчатая граната Ф-1…

Эпилог.

Экстренное собрание «Дворянского Гнезда»

Он лежал и смотрел в смутно белеющий где-то там наверху потолок. В голове царила звенящая пустота и легкость, словно бы он парил в мягких и пушистых облаках, высоко над землей. Все тело было легким но все же дыхания не хватало, мышцы и связки болели как после марафона, он определенно чувствовал натертости… вот завтра все болеть будет…

— Слушай, Вить. — легкими касаниями по его груди пробегают чьи-то пальчики: — как тебе? Понравилось?

— Угу. — говорит он, глядя в потолок. Всякая тварь после соития грустна бывает, думает он, но вот грусти нет. Скорее — спокойствие и смирение перед будущими тяготами и лишениями жизни тренера и физрука. Потому что тяготы и лишения обязательно будут, как не быть, детки у него в классе такие, что он еще поседеть до их выпуска успеет… но сейчас он уже не испытывает отчаяния при этой мысли. Если вот так к нему по вечерам в комнату будет Лиля приходить, то… жизнь кажется не такой уж и мрачной. И даже скорее — прекрасной. Великолепной. Замечательной. Он вздыхает. Лиля поднимает голову с его груди и смотрит на него.

— А чего тогда вздыхаешь? — спрашивает она: — да еще так тяжело. Как будто мировую грусть на себе тащишь в одиночку.

— Как твоя нога? — меняет он тему, вовсе не горя желанием объяснять Лиле что она тут не причем и вообще у мужчины окончание процесса вызывает временную апатию и умиротворение, а вовсе не желание прыгать, бегать и веселиться.

— Нормально. Мне ее Маша эластичным бинтом перетянула. Вот! — переворачивается и демонстрирует свою ногу, занеся ее прямо перед самым лицом Виктора.

— Красивая нога. — говорит он, разглядывая ее: — и забинтована аккуратно. Все-таки Волокитина прирожденная мамочка.

— Во! Так ее и буду называть! — сияет Лиля: — Мамочка! Потому что она такая — а где болит Лиля, а как болит Лиля, лежи не беспокойся, Лиля!

— Ну так и лежала бы. — вздыхает Виктор: — то есть я-то, конечно, не жалуюсь, мне очень хорошо, даже слов нет описать как хорошо было, все-таки у тебя талант. Координация и гибкость, сила — вот все у тебя есть. Повезло мне с тобой конечно… повезло. Наверное, даже слишком.

— А мне понравилось. — отвечает Лиля и у нее в глазах загораются искорки: — давай еще пару раз? Говорят, что парням только этого и нужно, а ты уже охаешь, а всего-то сколько… раз шесть было?

— Двенадцать! Лиля! Двенадцать! Это ненормально! Я тебя люблю, ты красавица и тело у тебя как у богини Дианы или лунной принцессы, но дай немного отдохнуть, пожалуйста… — взмолился Виктор.

— Вот интересно. — говорит Лиля: — обычно все ко мне пристают, а я не даю. А вот кому по доброй воле дала — тот в кусты сразу. Иди сюда, Витька!

— У тебя ж нога болит! И я не в кусты, я просто… дай чуток дух переведу. И вообще, если бы тем, кто к тебе приставал ты бы дала вот так двенадцать раз сразу — они бы еще на третьем посыпались бы.

— Знаешь, на твоем месте я бы не сопротивлялась… бороться со мной дело бесперспективное… Да и так, между прочим это сегодня разовая акция, Витька. Ты сегодня рыцарь был, вот и заслужил. Мы с тобой по-прежнему не пара, так что бери пока дают. — говорит Лиля и садится на него сверху, складывая руки на груди: — кроме того я сильнее. И быстрее, даже на одной ноге. То есть и сопротивление бесполезно и убежать ты не сможешь.

— Можно абонемент на месяц выписать? Кто же в один день месячную норму выдает, ты ж спортсменка, должна знать! — говорит Виктор, на самом деле не сильно-то и сопротивляясь. Да и как такому сопротивляться, даже если двенадцатый раз подряд? Никак. Только принять свою долю как положено мужчине — с высоко поднятой головой.

— Я тебе не автобус, чтобы по расписанию ездить! — девушка ударяет его кулачком в грудь: — абонемент ему! Давай, поднимайся, у нас полно времени до утра!

— Да как я встану, если ты на мне сверху сидишь⁈

— А я не с тобой разговариваю. — Лиля опускает голову вниз и он чувствует как ее тело скользит ниже и ниже, как ее бедра оказываются уже у него на щиколотках, а голова опускается…

— Погоди, Лиля. Что ты делаешь…

— Это называется «играть на волынке», меня Маркова Наташа научила… значит так… сперва так…

— Лиля!

— Больно? Терпи, казак, атаманом будешь. И вофоффе, тфоем февте…

— М… мне не больно, очень приятно. Просто я не слышу, что ты там говоришь… хотя, наверное, это и неважно… ай! Лиля! Больно! Ты чего кусаешься⁈

— Ты сказал, что «это неважно»! — Лиля поднимает голову и облизывается: — как это неважно? Я может быть самое важное говорю.

— Честное слово я тебя опасаться начну. — говорит Виктор: — ты и так мне всю спину расцарапала. И плечи покусала.

— Ничего не поделать. — пожимает плечами Лиля: — я страстная девушка. Я когда кого-то люблю, то делаю все до конца. Например, Машу я вообще съесть хочу.

— Теперь понятно, чего она от тебя шарахается. — говорит Виктор: — ты не веди себя как маньячина и она к тебе потянется. Так-то ты красивая и все такое, но когда тебя заносит и в глазах чертики вспыхивают — это пугает. Ты же не хочешь ее пугать?

— Фу. Так скучно. — Лиля поднимает определенную часть его тела и рассматривает ее внимательно и с близкого расстояния: — не работает. Сломался?

— Все с ним нормально. Было. Пока ты за него не взялась. Отдай.

— Все-таки ты жадина, Витька. — Лиля опускает голову на выставленные ладошки, уперевшись локтями в кровать и болтая ногами: — а говорил, что мол всегда готов и ничего не жалко. Мужики — обманщики.

— Ты так говоришь, будто у тебя мужиков никогда не было… мы все примерно одинаково устроены.

— Да не. Были конечно. Только… — Лиля неопределенно машет рукой в воздухе: — как-то не получалось обычно. С тобой получилось. Наверное, потому что ты глаза на меня не пучил. И руками не лез лапать.

— Как не лез? Еще как лез.

— Лез?

— Точно лез. В тот раз, когда на твоей квартире вместе проснулись и…

— Точно, — кивает Лиля головой: — лез же лапами своими грязными и везде меня лапал. Тогда не знаю почему. А я должна знать? Потому что я не знаю, а если я сейчас много думать буду, то у меня голова заболит. А когда я совсем без одежды вот у тебя между ног лежу, то мне думать совсем неохота.

— Да в общем не обязательно. — отвечает Виктор: — ладно, я готов к новому раунду, Лунная Принцесса.

— Точно? Ура! — сияет Лиля: — давай еще разок тебя наградим! Сперва сверху, а потом снизу, а потом…

— Да? Ты чего замолчала? — говорит Виктор. Лиля поднимается и крутит головой.

— Нет. — говорит она: — я конечно все понимаю, любопытно же. И старалась всех в тонусе держать, но чтобы вот так…

— Чего? — не понимает Виктор.

— Ты что не слышишь? — Лиля садится на кровати: — прислушайся. Вот сейчас… слышишь?

— Ээ… нет?

— Глухие вы все в городе. — качает она головой: — как у этой твоей ученицы, которая Лиза и моя соседка — фамилия?

— Нарышкина. — хмурится Виктор: — а она тут при чем? Только не говори, что…

— А у нее подружки есть? Четверо…

— Подружки… у них квартет Нарышкиной. Яна Баринова, Инна Коломиец и Оксана Терехова. Итого четверо их, всегда вместе держатся.

— Не, их пятеро должно быть. — говорит Лиля: — и я не против любопытства, но…

— Да чего они сделали-то? — недоумевает Виктор и Лиля — наваливается на него и зажимает ему рот ладонью.

— Тихо! — шипит она ему на ухо: — они уже рядом! — звучит она настолько убедительно, что Виктор — затихает и прислушивается. Пока он слышит только мерный стук Лилькиного сердца. Вернее будет сказать — ощущает его всем телом, ту-дум, ту-дум, ту-дум. Практически не слышит ее дыхание, только легкое дуновение на шее, там, где она прижалась к нему щекой.

— … слышишь? — шепчет она и он — напрягает слух. Наконец слышит что-то вдалеке. Какой-то шум?

— Тихо! — шепчет Лиля: — давай послушаем… — он сглатывает. Лежать под Лилей приятно и удобно, а еще в голову начинают снова лезть всякие мысли о том, чего же он еще с ней не сделал и как бы все-таки до утра успеть кое-что еще…

— Теперь расслышал? — шепчет она ему на ухо и он — только головой мотает. Нет, не расслышал. Шум какой-то да, но какой.

— Ой, ты такой тугой, Вить. — она слезает с него и опускает ноги с кровати вниз. Смотрит на него.

— Ну чего лежишь. — говорит она: — у меня нога травмированная, придется тебе меня нести снова. А я фонарь возьму, чтобы подсветить. И одеяло. О! У тебя два одеяла, оба возьму, нам без надобности… закутаюсь в них.

— Забраться сюда через окно тебе нога не помешала. — ворчит он, вставая и натягивая сперва трусы, а потом брюки.

— Какой ты мелочный Виктор Полищук. Девушка сгораемая от любви… или любовью? — она задумывается: — как правильно? Сгораемая или снедаемая? Потом у Юльки спрошу. Все, подставляй спину, лошадка.

— А ты одеться не хочешь?

— Глупости. Не хочу. Да и ты мог бы не одеваться. Подставляй спину поехали, тут недалеко.

— Хорошо. Как скажешь. — он послушно присаживается перед ней, и Лиля с ловкостью и грацией кошки тут же забирается на спину. Включает фонарик, освещая все впереди и бьет его пятками в бока.

— Иго-го. — говорит она: — поскакали. Я буду очень разочарована если ты не будешь цокать копытами.

— Ой, иди в пень, Лилька. — морщится он: — сейчас тебя обратно на кровать брошу и изнасилую.

— Обещания, обещания. Все мужчины обманщики. Знаешь анекдот про Серого Волка и Красную Шапочку? Я вот сразу два знаю! Идет Красная Шапочка по лесу, голая совсем, а навстречу ей Серый Волк… Да, вон туда пошли, к выходу из палаты… ага. Чуть присядь, а то я головой треснусь об косяк… Игого! Какая у меня… мускулистая лошадка. Точно не мерин? — вовсю веселится Лиля у него за спиной.

— Куда идем-то?

— В коридор вышли… ага. Направо. Вот в следующую палату или номер… погоди, фонарь сперва погашу, а ты помолчи и послушай… теперь-то слышно?

— А? — Виктор напрягает слух. Действительно, он слышит что-то… какой-то мерный звук… что это? Как будто где-то очень далеко работает какой-то механизм…

— Моторная лодка по озеру плывет? — шепчет он и Лиля на его спине — начинает содрогаться и трястись. Только через некоторое время он понимает, что она так смеется. Просто тихо, зажимая себе рот рукой.

— Лодка! Пффхвхфф! — давится она и содрогается всем телом: — лодка у него! Открывай дверь в палату. Я фонарик включу.

— Ага. — он толкает дверь, а Лиля щелкает фонариком, и он прищуривается, оглядывая соседнюю палату. Четыре койки с матрацами, на одной из которых сидят пятеро девчонок, прижавшись к стене. Впрочем, через дою секунды он понял, что впечатление обманчивое, они не сидят, а практически лежат. Спят с открытыми ртами, а тот звук что он принял за мерное звучание механизма…

— Вон твоя моторная лодка. — говорит Лиля за его спиной: — дрыхнут, красотки. Пять человек, я ж говорила, а ты — «четверо, четверо», да ещё и не слышишь ничего…

— Опасный ты человек, Бергштейн. — Виктор только головой качает, глядя на спящих школьниц: — с тобой только в разведку ходить. И… запах. Только не говори мне…

— Твои ученицы нажрались как поросята и пробрались в корпус чтобы подслушивать. А! Нет, была неправа, вон там и дырка есть в стене. Значит еще и подглядывать за нами. А я думала, чего мне их так хорошо слышно. — говорит Лиля: — давай им одеялом накроем, а то замерзнут.

— Одеяло⁈ Какое им нахрен одеяло! Их же с утра Маргарита Артуровна опять хватится и с ума сойдет! И… так они получается за нами подслушивали⁈

— И подглядывали. — кивает Лиля: — опускай меня, я сама за одеялом метнусь кабанчиком, если ты хочешь бедных детей оставить на холодной панцирной кровати оставить мерзнуть до утра.

— С какого момента они тут⁈

— Ну… примерно, между тем как ты меня простыней связывал и игрой в «строгого учителя и непутевую ученицу». Кстати — весьма тематически вышло. Или педагогически? — Лиля соскальзывает с его спины и прикладывает палец к подбородку, задумываясь: — уверена, что они теперь точно тебе перечить не будут и другим расскажут, что именно ты с непутевыми ученицами делаешь… помнишь, как я кричала «Не надо, Виктор Борисович!» и «только не туда, Виктор Борисович!», «пожалуйста прекратите Виктор Борисович»? А ты такой «иди сюда, Бергштейн, я тебе покажу как на моих уроках спать!». Правда я вот не понимаю, как можно на уроках физкультуры заснуть? Или у тебя такой комплекс — внутри ты хочешь физику преподавать или там русский язык? Я вот в волейбол играть люблю, но могу в теннис или там в водное поло, а…

— Помолчи, Лиля, у меня и без тебя голова раскалывается. — морщится Виктор: — если ты с самого начала знала, что они за нами подслушивают…

— И подсматривают!

— И подсматривают. — соглашается Виктор, зная что ее не переспоришь, легче уж согласиться: — чего же тогда сразу не сказала?

— А чего? Они нам не мешают, а задача учителя — подготовить ученика к взрослой жизни, разве не так? — пожимает Лиля плечами и наклоняется над Нарышкиной, накрывает ее одеялом, стараясь накрыть всех девушек вместе. В ход идет и второе одеяло.

— … ну а увидев через дырочку что ты со мной делаешь — они заранее подготовятся к тому, что жизнь тебе не сахар. И что всегда сильный кто-то найдется, кто тебя к койке прижмет и оттрахает хорошенечко. — продолжает она: — глядишь и вырастут правильными советскими людьми, а не такими извращенцами как я. Или ты. Наши дети должны превзойти нас! — Лиля выкидывает вверх сжатый кулак.

— … ну ты даешь, Лиля. Чем дольше тебя знаю, тем меньше тебя понимаю. — говорит Виктор: — хорошо, ладно, я понял. Ты решила, что молодежь сама потом со своими моральными травмами справляется. А это точно на моральную травму тянет, если бы я в детстве такую вот картину через дырочку в стене подглядел — мне бы потом психолог понадобился бы. Но ладно, решила ты не мешать подрастающему поколению шишки набивать, дескать сами себе злобные буратино… тогда чего ты потом всполошилась?

— Потому что нечего засыпать, когда такое представление идет. — говорит Лиля: ты знаешь, что я в школе играла в спектакле? Между прочим, пользовалась оглушительным успехом! И даже поступать пыталась в театральное, чтобы потом в кино пойти и актрисой стать!

— Дай-ка угадаю… в «Колобке» лису играла?

— Нет! У нас был музыкальный спектакль. По мотивам «Репки».

— Значит, внучка была?

— Это музыкальный спектакль! Там хор был, из овощей. Я… была помидоркой.

— Как мило. Получается, что из-за твоей детской травмы и отсутствия признания как актрисы уже свою моральную травму получило новое поколение. Ну… — Виктор бросает взгляд на Нарышкину: — наверное так лучше, чем если бы тебя не было, а они бы как в той лагерной легенде про Доброго Физрука — через окошко пролезли бы…

— А, получается я тебя от них защитила⁈ Значит теперь я — твой рыцарь? Спасла тебя от участи что горше смерти! — декламирует Лиля и Виктор невольно любуется ее точеным телом. Тут же делает себе замечание, не стоит о таком думать, когда рядом спят твои ученицы, нужно Лилю отсюда уводить, стоит тут голая как Леди Годива… с одним эластичным бинтом на лодыжке.

— Пошли отсюда. — говорит он: — чего уж, пусть спят до утра. Завтра разберемся, утро вечера мудренее. Говорят, что ничего лучше сна для решения проблемы не придумали…

— Кто это сказал, что ты спать будешь, Витька? Ты теперь мне должен. Я тебя спасла, я тебя и использую по прямому назначению. Я злодеек победил, я тебя освободил, а теперь, душа-девица, на тебе хочу жениться! — цитирует стихи Лиля и тычет в него пальцем: — слышал? Никаких оправданий больше! Если бы не я, ты бы, наверное, помер уже… вон та девочка не по годам развита. Почти как ваша Валя Федосеева будет… высокая и сильная.

— Это Зина Ростовцева.

— А у этой такие сиськи! А ну-ка… Ай! Ты чего делаешь⁈ Витька!

— Вот уж лапать своих учениц я тебе точно не дам!

— Тиран! А ведь я тебя спасла! Пошли жениться тогда!

— Ладно.

— До утра еще раз десять точно успеем пожениться.

— А ночи тут довольно долгие… — жалеет себя Виктор.

— … таким вот образом, город Колокамск и металлургический комбинат сыграли важную роль в снабжении Красной Армии необходимым металлом. Эвакуированные из Ленинграда рабочие совместно с местными специалистами работали на станках прямо с колес, под открытым небом, пока стены цехов только-только возводились вокруг них. В трудных условиях приходилось поднимать промышленность нашего города, страна боролась с фашистскими ордами, очень много мужчин ушли на фронт. И тогда к станкам встали женщины и дети, вытачивая снаряды и стволы для артиллерийских орудий… — привычным, «учительским» тоном говорит Альбина, неторопливо расхаживая перед сидящими в открытой беседке школьниками. Школьники откровенно не слушают ее, кто-то ковыряется в носу, кто-то смотрит в потолок, а некоторые и вовсе заснули, даже похрапывают… и в другой ситуации, в любой другой день она бы не дала им спуску. Повысила бы голос и рявкнула «Нарышкина! Баринова! Проснулись! А ну-ка повторили, о чем я сейчас говорила!» — и заставила бы их тут краснеть перед всеми. Но сегодня ей было не до того, сегодня ей и самой хотелось как можно скорей прочитать обязательную часть про подвиг металлургов Колокамска в годы Великой Отечественной и отпустить всех купаться.

А все потому, что и в голове, и на душе у учительницы английского языка царило смятение. Вчерашний день был богат на события и ночью она почти не спала, ворочалась и смотрела в темноту, прислушиваясь к мерному дыханию школьного комсорга Риты, которая наоборот — как только добралась до койки, так упала туда и заснула мгновенно, мертвым сном, как солдат из романов Ремарка.

— … подвиг многих обыкновенных советских людей, которые работали на производстве по двенадцать часов в холоде и голоде, которые помогали фронту, протягивая бойцам на передовой руку помощи… — говорила она, глядя поверх голов школьников в пространство. Говорила почти машинально, слова не задевали мозг, шли изнутри нескончаемым потоком заученного. Она умела так делать, научилась говорить и думать о своем, иначе жить в этой провинции, работать обычной учительницей английского — было бы невыносимо. Давным-давно она научилась пребывать в своих мыслях отдельно, в то время как тело послушно выполняло то, что от него требовалось. Например — читать лекции о трудовом подвиге народа в годы Великой Отечественной Войны. Или слушать докладчика на партийном собрании. Кивать и улыбаться очередному ухажеру из «больших людей», например тому толстому из РОНО, у которого волосы из носа растут…

Мысленно же она была далеко отсюда, где-то в своем месте, где всегда безопасно и уютно. В отличие от комсорга Риты, которая была человеком весьма практичного склада ума и относилась к вероятностям так же, как блондинка к встрече с динозавром — либо встретит, либо нет, Альбина ярко представляла, что именно может быть. Ее мозг просчитывал вероятности, но не в сухом, математическом концепте «вероятности событий», нет. Она именно проживала эти вероятности, мозг не выдавал графики и формулы, он выдавал картинку. Вот потому-то она так испугалась в тот раз, когда Давид порвал на ней рубашку. И вчера, когда учебно-тренировочная граната упала на гравий дорожки — у нее перед глазами тут же вспыхнула картинка как она сидит на этой самой дорожке и смотрит вниз, туда, где ее руки придерживают вываливающиеся из нее внутренности, рассеченные осколками, как жизнь толчками покидает ее тело и как она — валится набок и мир меркнет перед глазами…

В отличие от Риты, которая и не поняла толком что случилось — она пережила собственную смерть. И замерла на месте, не в силах пошевелится, встала столбом и могла только смотреть, как Виктор бросается на эту гранату сверху и кричит что-то страшным голосом, она и подумать не могла что он может так кричать… стыдно самой себе признаться, но когда он упал на дорожку, она… она обрадовалась? Испытала облегчение? Ей совершенно точно стало легче, это она помнит. И даже не потому, что она не умрет, в то время она как-то не задумалась над этим. А потому что своим поступком Виктор как будто снял с нее тяжесть ответственности. Ведь рядом с дорожкой, посыпанной белым гравием стояла не только она. Совсем рядом с Володей Лермонтовичем стояла как вкопанная Ритка-комсорг, дура, которая дергает людей за руки когда в них может быть… граната например. Тут же стояла, поджав одну ногу под себя и опираясь на свою коллегу по команде эта несносная Лилия Бергштейн, звезда волейбола и стерва, как на нее не посмотри. Из корпуса высыпали школьники, ближе всего была Нарышкина Лиза, вместе со своими подругами… в общем если бы граната действительно рванула бы, то…

Так что, когда Виктор бросился на зеленый, рубчатый корпус и придавил его своим телом — она испытала облегчение. Теперь все зависело не от нее. Да, она тут старшая, и да, она тут единственная партийная, так что, наверное, и спрос с нее больше, чем с других, но об этом она тогда не думала. Просто испытала облегчение и стыд. Стыд — из-за того, что испытала облегчение.

— … никогда не будет забыт славный трудовой подвиг сотен тысяч простых советских людей! — заканчивает она свою лекцию и обводит присутствующих взглядом. Володя Лермонтович и его приятель Никита Тепляков сидят прямо и едят ее глазами, просто-таки пример для подражания и самые примерные школьники на всем белом свете. Понимают, что после случившегося нужно себя вести «святее папы римского». Стараются загладить свою вину. Альбина знает, что Виктор убедил Риту не поднимать шума и замять происшествие и сперва Рита не соглашалась, потому что «это же чэпэ!» и вообще, она комсомолка и более того — школьный комсорг, как она может что-то от начальства скрывать. Но после того, как он вскользь заметил, что такое вот «чэпэ» отрицательно скажется и на ее личной карьере, и на итогах социалистического соревнования — она задумалась. И сказала, что никакого ущерба никто не понес, а значит можно с виновниками провести «воспитательные мероприятия» и «разъяснительную беседу». Провести беседу о том, что таскать гранаты в карманах неприемлемо для пионера и вредит карме — взялась сама Рита. Так что после этой лекции все пойдут купаться, загорать и играть в пляжный волейбол до обеда, а эти двое будут выслушивать страдающую Риту, которая и сама бы лучше купалась и загорала.

Альбина вздохнула. Как говорит сам Виктор — «больше в лагерь ни ногой». Она и так все утро старательно игнорирует тот факт, что практически от всех школьников с утра перегаром несет, красные глаза и мятые физиономии. Она искренне надеется, что никто за вчерашнюю ночь не забеременел, хотя ставки на это она, пожалуй, не стала бы делать. Вон, четверка Нарышкиной подозрительно тихая сегодня… значит вчера были очень веселые. Альбина спохватывается и тут же уводит свои мысли в другую сторону, пока ее мозг не начал выдавать яркие картинки что именно могли вчера ночью вытворять пьяные школьницы. Не надо этого, у нее слишком развитое воображение… лучше подумать о том, что вчера вытворял Виктор с этой своей несносной Лилией, которая вовсе не цветочек, если так посмотреть, а скорее кактус — зеленая и с колючками. И ядовитая. Она ее одним взглядом только окинула и ей все ясно стало. Во взгляде этой стервы даже высокомерия не было, она на Альбину посмотрела, как на предмет, как на пустое место.

— Итак. — она откашливается и встает прямо, созерцая грустные лица школьников, которым не терпится побежать на пляж: — давайте обсудим наш сегодняшний урок. Что мы узнали за вчера и сегодня?

— Что только идиот в кармане гранату будет таскать. Даже учебную. — подает голос с места Артур Борисенко, и Альбина вздыхает. Трения между Борисенко и Лермонтовичем никуда не делись, а с учетом ситуации даже усугубились.

— Слышь, ты! — вскакивает было с места Лермонтович, но под ее взглядом тут же тушуется и садится обратно.

— Действительно. — говорит она, лишь бы что-нибудь сказать: — правила безопасности написаны кровью и могло случится всякое. Спасибо, Артур. Кто-нибудь еще? Баринова? Просыпайся.

— А⁈ Я НЕ СПАЛА! НЕ СПАЛА! ПРОСТИТЕ ВИКТОР БОРИСОВИЧ!! —

— Что? — Альбина аж вздрагивает от крика Яны.

— И я не спала! Только не трогайте меня там! — вторит Бариновой вторая девушка, Оксана Терехова, вскакивая с места.

— Заткнитесь дуры! — повышает голос Лиза Нарышкина: — чего орете как на базаре⁈

— С вами все в порядке? — осторожно спрашивает Альбина, разглядывая покрасневшие глаза и мятые физиономии «Дворянского Гнезда»: — может вам к медсестре сходить, в медпункт? Выглядите вы не очень здоровыми…

— С нами все хорошо. — бодро рапортует Нарышкина: — ничего с нами не произошло. Мы здоровые и веселые. У нас все хорошо. Мы сидим и не спим на уроках. Особенно Баринова.

— Я не спала!

— Вот видите. — разводит руками Лиза: — все с ней в порядке.

— А… почему она так дрожит? — спрашивает Альбина и Нарышкина пожимает плечами, мол кто его знает почему Баринова так дрожит, может съела чего-то не того на завтраке.

— Она так дрожит, потому что заснуть теперь боится. — подает голос Инна Коломиец, у которой в покрасневших глазах пляшут веселые чертики: — и, честно говоря, я теперь тоже побаиваюсь. Особенно на уроках Виктора Борисовича. Особенно после вчерашнего у меня перед глазами такие яркие картинки встают…

Вот оно что, думает Альбина, бедные девочки. Понятно почему у них глаза красные, понятно почему они вчера не спали. Они же рядом там были, когда граната упала. У девочек, наверное, как и у нее — развитое воображение, они сразу же себе представили ту же картинку, что и она, получили психологическую травму. И наверняка это все усугубилось чувством вины перед Виктором, который всех спасать бросился, а они все — просто стояли и смотрели, ну совсем как у нее. Потому они теперь и хотят стать лучше, хотят показать ему что слушаются его, заполучил Виктор авторитет среди школьников, и она не может сказать, что незаслуженно. Но что до девчонок, то нужно им сказать что-то успокаивающее, поработать с ними… облегчить им травму. В конце концов она же учитель и она сама в такой же ситуации, так что она сможет подобрать нужные слова. Для начала нужно дать им понять, что они — не одиноки и что такая реакция — естественная. Все боятся смерти, ничего постыдного тут нет.

— Я вас понимаю. — говорит она: — после вчерашнего у меня тоже в голове… яркие картинки встают. — говорит она: — и я испытываю такие же чувства.

— Серьезно? — хлопает глазами Лиза Нарышкина: — и вы тоже, Альбина Николаевна? Но вы же… учитель!

— И что? Учителя тоже люди и мы тоже испытываем чувства. В этом нет ничего стыдного. — говорит она: — абсолютно все на вашем месте такие эмоции переживали бы.

— Ну… не знаю. — говорит Лиза Нарышкина: — мы все по-разному переживаем. Барыня вон вообще в шоке…

— Я не в шоке! Мне… просто страшно! Я… я не думала, что это так выглядит! Страшно! С живым человеком такое вот! — оправдывается Яна Баринова.

— А я… мне нормально. — продолжает Лиза: — Виктор Борисович оказывается такой сильный! И так долго может! Как паровоз! Раньше я думала, что не хватит его на всех, а он оказывается такой… он всех может…

— Да, я понимаю твои чувства, Лиза. — кивает Адьбина. Бедная девочка, думает она, эта травма слишком глубока, воспоминания слишком яркие, не успели еще забыться. Она искренне считает, что Виктор сможет всех защитить. К сожалению, взрослая жизнь совсем другая и никакой, даже самый сильный физрук не защитит тебя от партийного собрания или одинокой пятницы… хотя, наверное, в случае с Виктором он-то как раз в состоянии от этого защитить… взять сильной рукой и прижать к стенке перед учительской и так вот за волосы ее…

Она мотает головой, прогоняя яркие картинки и сосредотачивается на настоящем. Ей нужно поговорить с девочками, пока эмоциональная травма еще не укоренилась окончательно, ей нужно дать им понять, что они не одни и что испытывать страх — это нормально. Пока они сами себя не съели.

— Я понимаю твои чувства. — повторяет она: — но все проживают эмоции по-разному. Яна вот так, а ты — вот так. Конечно, со стороны ситуация кажется смешной, но на самом деле все было довольно серьезно. И я в свою очередь восхищаюсь поступком Виктора Борисовича и считаю это подвигом. Говорят, что в наше время не осталось места подвигу, но на самом деле это не так. Герой — это не медаль на грудь, это состояние души. И дело тут не в том, что он один раз упал на гранату, думая, что спасает нас всех, а в том, что он продолжил работать так же как и всегда — с полной отдачей себя самого процессу.

— Так вы тоже видели⁈ — чему-то удивляется Нарышкина: — как он… процессу отдавался⁈

— Конечно. — кивает Альбина. Виктор, при всех его недостатках все же был хорошим учителем, в этом она отдавала ему должное. И дети его любят и слишком запанибрата он им быть не позволяет, в целом — таким и должен быть физрук. Однажды она слышала от своего преподавателя на кафедре педагогики о том, что физрук в школе обязан занять место значимой мужской фигуры, место отца для всех мальчиков и девочек, растущих в неполных семьях. И Виктор — именно такой, каким она бы хотела видеть своего отца. Или старшего брата. Веселый, но в то же самое время — надежный. И если в обычное время она могла не придавать значения его существованию, но когда Давид оторвал ей пуговицы с ее любимой белой блузки с итальянскими рукавами — она знала кто именно сумеет ее защитить. Наверное, она тоже испуганная девочка, которой нужен рядом вот такой мужчина — с грубоватым юмором и сильными руками. Спокойный и не реагирующий на ее подначки, не ведущийся на все ее женские штучки и капризы, но протягивающий руку помощи тогда, когда она в этой помощи реально нуждалась. Так что она смело может сказать, что видела Виктора во всех ситуациях и знает какой он.

— Конечно же я видела. — продолжает она: — Виктор Борисович в такие моменты просто неостановим и неутомим. И это прекрасная черта характера для советского учителя. Стремление к вершинам педагогической науки и практики.

— Это меня и пугает. — подает голос Яна Баринова: — то что он неостановим и неутомим. А еще — неумолим. А телесные наказания за то, что на уроках заснула — это перебор с педагогической наукой и практикой. Тем более такие. Как она завтра ходить будет? То есть сегодня?

— Видела я ее с утра. Ходит. Правда прихрамывает, но ходит. — говорит Инна Коломиец: — удивительная женщина. Другая, наверное, неделю бы нараскоряку ковыляла… а ей все нипочем.

— Что? — не понимает контекста Альбина: — вы о чем это? Или — о ком?

— А кто Виктора Борисовича видел? — спрашивает Оксана Терехова со своего места: — я нет. Кто-то видел? Ага. Вот то-то же. Тут скорее за него нужно переживать. А прихрамывает ваша Ирия Гай, потому что ногу потянула. Вернее — симулирует что хромает. Сама видела, как она позабыла на какую ногу хромать и стала правую подтягивать, правда потом спохватилась и снова на левую стала прихрамывать…

— Я… вы про Лилию Бергштейн говорите, девочки? Нехорошо личную жизнь вашего учителя за спиной обсуждать… — говорит Альбина, пытаясь понять о чем именно идет речь.

— А как ее еще обсуждать? — спрашивает Яна Баринова: — Виктор Борисович постоянно занят. Я бы в глаза с ним про это поговорила, но после вчерашнего опасаюсь. Видела, что бывает с девочками, которые с ним слишком много говорят… брр! — она передергивает плечами и ежится: — живому человеку внутрь такое засовывать… больно же! Вы бы слышали, как она кричала, бедняжка…

— Барыня, заткнись, ничего ты в колбасных обрезках не понимаешь. — прерывает ее Лиза Нарышкина: — Альбина Николаевна сказала же что тоже все видела и слышала, чего ты тормозишь.

— А. И правда. — кивает Яна: — вы же все видели. Вы, наверное, с другой стороны были, в палате слева?

— Чего?

— А я думаю, чего вы с такими красными глазами с утра, тоже боялись заснуть? — сочувственно говорит девочка: — давайте по очереди друг друга караулить? Если с открытыми глазами сидеть, тогда Виктор Борисович сзади не подберется…

— Чего?!!

— Маша! — и в воздухе повисает белый мяч чешской фирмы «Gala». Взвивается в воздух гибкое и сильное девичье тело и короткий, звонкий звук как от пощечины — разносится над пляжем. Мяч белой молнией проносится над сеткой и отскакивает в сторону, подняв фонтанчик песка.

— Тц. — огорченно говорит Валя Федосеева, вставая и вытряхивая песок из купальника: — поди угадай куда она бить собирается.

— Тут просто сетка ниже. — говорит Алена Маслова: — вот она и лупит прицельно. Раз и все.

— Ладно, проиграли, так проиграли. Пошли на песочке посидим. — Валя подбирает мяч и перекидывает его через сетку, въевшаяся в кровь привычка не давала передавать мяч под сеткой, обязательно нужно было перебросить. Мяч ловит Лиля Бергштейн и улыбается широкой улыбкой.

— Вот глядя на тебя, Бергштейн, так и хочется сказать — ступай лимона поешь. — говорит Алена: — у тебя не лицо, а плакат на первое мая. Как у молодой монашки которая в корзине овощей особо длинный огурец нашла.

— Следующая пара! Импровизированный турнир по пляжному волейболу имени товарища Полищука — продолжается! — звонко оповещает всех Наташка Маркова, которая стоит у сетки со свистком на шее: — кто там следующий? Напоминаю приз — два купона «Загадай Желание», по одному на каждого члена команды! Пока лидирует команда «Летящий Паровоз», или Волокно с Кайзером.

— Толку с ними играть? — задается вопросом Маслова, садясь на теплый песок за пределами импровизированной волейбольной площадки: — на подборе Лилька, на влупе по диагонали — Машка. Лилька! Имей в виду желания загадывать в пределах разумного! Разумного для обычных людей, а не для тебя, мутантка! И у тебя вообще нога же была подвернута!

— Уже прошла! — кричит в ответ Лиля и улыбается: — на мне все быстро заживает! Как на собаке!

— Скорее как на кошке. — ворчит Маслова: — ну кто следующий?

— Салчакова. — со своего места встает Юля Синицына и снимает с головы соломенную шляпку с большими полями. Снимает темные очки и поворачивается к Айгуле, которая сидит на песке, скрестив ноги по-турецки.

— Салчакова, предлагаю временно объединиться в команду, если не хочешь потом желания Бергштейн выполнять. — говорит Синицына: — шансы есть. Ты быстрая и высокая, подобрать и подвесить можешь, а у Бергштейн лодыжка подвернутая, она все равно левую ногу бережет. Волокитина привыкла в спортзале прыгать, на песке ей трудно, она ногами зарывается, непривычно.

— Идет. — кивает Айгуля и встает с песка, отряхивается и наклоняет голову из стороны в сторону, разминая шею: — не хочу желания Лильки исполнять после того, как Маслова ее весь прошлый вечер пошлостям учила, а Витька с утра даже не появился. Мало ли чего она для нас придумает…

— Горе побежденным! — тем временем кричит Лиля, приложив руки ко рту, изображая рупор: — вы все будете страдать под моей железной пятой!

— Витьку жалко. Вот кто страдает. — говорит Айгуля и качает головой: — связался с тобой… ладно, Черная Птица, посмотрим, насколько твоя репутация оправдана. Надерем им жопки!

— Терпеть эту кличку не могу. — Юля поводит плечами, крутит бедрами, растирает коленки, разминаясь: — хватит меня так называть. Сетка тут ниже, чем в зале сантиметров на двадцать, но песок не дает выпрыгивать высоко. — она бросает взгляд на расслабившуюся парочку Бергштейн-Волокитина. Маша Волокитина стоит, уперев руки в бока, а мелкая Бергштейн и вовсе на песок уселась в ожидании оппонентов.

— Ты меня тоже можешь по кличке называть. — пожимает плечами Айгуля, подходя к сетке и примериваясь к ней: — я не обижусь. Лилька, как твоя нога? Точно сможешь играть? Не хотелось бы потом проблем, в субботу на матче.

— Нормально! — сверкает белоснежными зубами девушка, продолжая сидеть на горячем песке пляжа: — все пучком.

— Она устала. — говорит Синицына: — в пляжном волейболе быстрее устаешь, песок на самом деле очень здорово мешает двигаться, особенно — двигаться быстро. С ее манерой игры она сейчас тратит в четыре раза больше энергии, потому и присела. Да еще и нога. Это раз. Во-вторых — она типичная либеро. Быстрая, склонная к стремительным прыжкам и передвижениям, заточенная под подборку мяча и защиту конфликтных зон. И она и Маслова — слишком специализированы. В пляжном волейболе всего два человека в команде, а значит нет ярко выраженных ролей, здесь не нужны либеро или диагональные. Здесь ценится универсальность, поэтому я выбрала тебя, Салчакова, ты самая универсальная в команде. Способна быть на любом месте, а твои показатели в последнее время растут. Подводя итог — с вероятностью в восемьдесят целых и пятьдесят два сотых процента наша команда должна победить. Скорость Бергштейн нивелируется сразу тремя факторами — ее травмой, условиями среды, то есть пляжным песком вместо поверхности зала, а также тем фактом что для нее это уже третий матч. Она выдохлась, я же вижу. К сожалению, на силу и скорость ударов Волокитиной это не влияет, она не так часто двигается, а высота сетки позволяет ей бить сильнее и точнее, но эти факторы имеют значение только когда они атакуют. Тактика на матч следующая — выбить Бергштейн, заставить ее совершать ошибки, Волокитина все равно не будет успевать в защите, а как начнет — столкнется с Бергштейн. Они не работали в паре прежде, это внесет сумятицу в их ряды. С вероятностью семьдесят процентов они начнут испытывать отчаяние. После чего исход матча будет предрешен.

Когда мы с тобой выиграем этот купон, я заставлю Бергштейн залезть на стол и кукарекать. Иных профитов от купона я не вижу. — Юля складывает пальцы вместе и выгибает их вперед, выпрямляя руки: — легче легкого. Учись, Бергштейн, так разум превосходит грубую силу. Это называется — стратегия.

— Ого. — хлопает ресницами Алена Маслова: — а Юлька крутая! Как она все просчитала, а я даже и не поняла ничего сперва. Недаром у нее репутация…

— Итак! Матч века! На песок арены Колизея ступают прекрасные ножки гладиаторов! Первый раз в истории! Черная Птица «Красных Соколов»! Великолепная и безжалостная машина для убийства волейбольным мячом! Вгоняющая лично меня в страх и ужас! Неповторимая! Юля Синицына в своем красном купальнике! — торжественно объявляет Наташа Маркова.

— Это марсала. — поправляет Юля: — цвет называется — марсала. Салчакова, чего возишься, иди сюда.

— Вместе с ней на песок арены нашего Колизея ступает и молодая амазонка с загадочного Востока, гибкая и сильная как пантера, известная под кличкой «Казашка» — Айгуля Салчакова! Их команда будет называться… эээ… ну допустим «Степные Птицы»!

— Эй! А почему мы — «Летящие Паровозы», а они — «Степные Птицы»⁈ — возмущается Лиля со своего места на пляжном песочке.

— Потому что ты — летаешь, а Машка — как паровоз. — объясняет Наташа Маркова: — и вообще, не перебивай, ты мне весь настрой сбиваешь. Вон какая у тебя физиономия довольная, небось скакала на нашем тренере всю ночь? Всю тренировку коту под хвост из-за твоего либидо.

— А я ей говорила — иди, скушай лимон!

— Маркова, ты вообще седьмая на скамейке запасных, завались. — лениво замечает Маша Волокитина: — чего ты к ней привязалась? Хорошо, что она наконец одумалась и свою энергию в нужное русло направила. В Витьку. Так ему и надо. А ты лучше за газировкой сгоняй.

— Грубая ты Машка. Грубая и безжалостная. — вздыхает Маркова: — таких как ты из гестапо за жестокость выгоняют.

— Мне Витьку жалко. — говорит Айгуля: — что за эксплуатация человека человеком? Я его с утра видела, краше в гроб кладут. Можно же как-то нежнее с человеком обращаться? Деликатнее. Тебе Бергштейн, дай волю ты любого заездишь…

— Выиграй купон «Загадай Желание» и сама на нем катайся. — предлагает выход Наташа Маркова: — так и скажешь, мол играем на Витьку, кто выиграет, тот и катается!

— Дура что ли. — ворчит Айгуля, разминая плечо: — сдался он мне. Я просто… в целях общей гуманности. Тем более что после Лильки там и кататься то не на чем…

— … и команда «Степные Птицы» против «Летящего Паровоза»! — повышает голос Наташа Маркова: — на кону купоны «Загадай Желание»! Выигравший может загадать любое желание от каждого участника соревнований, и я не хочу слышать никаких «в пределах разумного»! Это как карточный долог, черт возьми, если проиграла — значит будь добра исполнить. Вот потому-то Машка в команду к Лильке пошла — чтобы если выиграть, то вместе! Мы все понимаем, чего именно могла Лиля загадать если бы она выиграла, а Маша проиграла и…

— Черт. — огорченно качает головой Лиля: — а я об этом не подумала.

— Недалекая ты, Бергштейн. — прищуривается Маша Волокитина: — быстрая и сильная, но недалекая. И чего в тебе Витька нашел… поднимай свою задницу с песка, кто за тебя играть будет?

— … и я даже не буду думать, что именно от нас может загадать Юля Синицына! Никому не пожелаешь попасть под власть безжалостной Черной Птицы! — заканчивает свою речь Наташа Маркова: — первая подача у «Летящего Паровоза»! Начали!

— Тумц! — звонкая пощечина по белому мячу и снова фонтан песка во все стороны.

— Очко! — поднимает руку Наташа Маркова: — очко «Паровозам»!

— Да так нечестно! — возмущается Айгуля: — ты даже еще не закончила, а Машка уже ударила!

— На суд. — коротко бросает Наташа. Девушки, сидящие на песке, переглядываются.

— Да чисто было. После команды уже Машка мяч подбросила. — гудит Валя Федосеева: — чего уж там.

— Нет спора. — добавляет Аня Чамдар: — по крайней мере я не видела.

— Чисто. — кивает Алена Маслова.

— Спора нет. Очко «Паровозам». Право подачи у «Паровозов». Спасибо, Ален. — Наташа следит как мяч возвращается в руки Волокитиной и подносит свисток ко рту.

— Тумц! — снова звонкая пощечина белому мячу, но на этот раз Айгуля умудряется все же взять подачу и… мяч улетает в сторону. Саша Изьюрева успевает вскочить и перехватить мяч в воздухе. Бросает мяч обратно.

— Снова очко «Паровозам»! — повышает голос Наташа Маркова: — пока счет два — ноль в пользу пары Маша-Лиля!

— Здравствуйте! — звонкий голос разносится над пляжем. Маша Волокитина взвешивает мяч в руке.

— Иди отсюда девочка, не мешай. Ну или сядьте там спокойно и не отсвечивайте. — бросает Наташа подошедшим, оглядываясь назад. По тропинке от лагерных корпусов бело-синего цвета — торопятся к воде школьники. Закончились лекции по истории родного края и их наконец отпустили купаться.

— А где Виктор Борисович? — спрашивает подошедшая девочка. Наташа оглядывает ее с ног до головы. Девочка одета весьма модно, на ней футболка с изображением какой-то заграничной группы и надпись не по-русски. Темные очки, джинсовые шорты и сандалии на ногах.

— А ты кто такая? — спрашивает у нее Наташа: — брысь отсюда. Садись вон рядышком с Валей, у нас важный матч идет.

— Лиза привет! — машет подошедшей девчонке рукой Лиля: — выспались вчера? Было интересно?

— … тц! — девочка снимает темные очки, и Наташа видит мрачную мордашку и красные глаза. А еще от девочки явственно так перегаром несет.

— Та самая Нарышкина. — кивает Алена Маслова: — как же наслышана. Витька постоянно про тебя вспоминает.

— Да⁈ — лицо девочки претерпевает удивительную трансформацию, как будто освещаясь изнутри: — и что он про меня говорит?

— Пожалуй я лучше не буду тебе этого рассказывать. А то потом мне Машка подзатыльник пропишет. Опять. Ну и материться при детях нельзя… — осторожно говорит Алена, глядя на трансформации мордашки Лизы Нарышкиной.

— О! Девочка с сисями пришла. — восклицает Лиля и машет рукой: — привет! Я тебя еще вчера заприметила, ты громче всех храпела!

— … — Яна тут же прячется за спину Лизы.

— Не смущай молодежь. — говорит Маша Волокитина: — не видишь, она смущается. Ребенок еще совсем, а ты тут со своими приколами. Эй, «Степные птицы», вы там не заснули еще? Готовы к подаче?

— Тайм-аут. — ставит одну ладонь над другой, так чтобы они образовывали букву «Т» Юля Синицына: — погодите. Салчакова, ты чего творишь? Ты почему ее подачи снизу пытаешься взять, ты же в ее команде, а тут сетка низкая, она даже не прыгая может сверху вниз подачу вбивать. Не принимай ее подачи снизу, так ты не сможешь скорость и спин нейтрализовать. Делай как Бергштейн — присела и взяла верхом, на кончики пальцев.

— Без сопливых скользко! — огрызается Айгуля: — чтобы верхом взять я должна заранее знать куда она бить будет. Мне же нужно оказаться там и еще присесть едва ли не на корточки, это Кайзеру легко, она мелкая, она всегда сверху принимает!

— Поэтому и нужно передвигаться быстро! Быстро! Ты не понимаешь⁈ — говорит Юля Синицына и Айгуль — поворачивается к ней и складывает руки на груди. Тем временем некоторые из школьников останавливаются по пути к озеру и присоединяются к зрителям. Девочка, которая поздоровалась раньше всех — садится рядом с Масловой и смотрит на площадку. Тут же располагаются и ее подружки.

— А… что тут происходит? — спрашивает девочка у Алены и та — поворачивается к ней.

— Открытый турнир по пляжному волейболу. — отвечает она, радостная что нашла свободные уши: — тяжелый матч между «Летящим Паровозом» и «Степными Птицами». На кону купон «Загадай Желание». Можно загадать что угодно.

— Что угодно? — в глазах у девочки загораются огоньки.

— Что угодно. — кивает Алена: — мне вот даже страшно представить, что Юля может от нас всех потребовать. Айгуля вот хочет на свой купон тренера себе забрать… попользоваться…

— Что ты там придумываешь Маслова⁈ — кричит с площадки Айгуля: — я же все слышу!

— А… какие правила? — спрашивает девочка.

— Правила? Ну… кто участвует в турнире — тот готовится выполнять желание выигравшей команды. Но только по одному разу и неважно от кого из победителей. Команды собираем произвольно, дважды одним и тем же составом участвовать запрещается. Черная Птица вон Салчакову выбрала, но пока они проигрывают со счетом два-ноль…

— Тумс! Шлеп!

— Очко!

— … со счетом три-ноль. — поправляется Алена и поджимает губы: — вот если бы Айгуля не нас подслушивала а больше на мяч смотрела…

— Но ведь Виктор Борисович в игре не участвует? — осторожно уточняет девочка. Алена хлопает ее по плечу и улыбается.

— Нам это не мешает. — говорит она: — во-первых он теперь Лилькин парень, а значит ей принадлежит. Ну и потом не навсегда же, так… попользоваться. Впрочем, ты еще маленькая, вырастешь — поймешь.

— Да я и так все знаю! — вспыхивает девочка и отодвигается от Алены, снимая ее руку с плеча: — я все знаю. И повидала в жизни… всякого.

— Ого! — усмехается Алена: — ну тогда вперед. Вон выбери себе партнершу и вперед. Турнир-то открытый. Выиграете — вся команда вам должна будет. Проиграете — и попадете в рабство к безжалостной Черной Птице.

— А давай. — говорит девочке ее подруга: — а чего? В волейбол мы же хорошо играем, нас Виктор Борисович учил!

— Надо понимать, Барыня, разницу между нами и профессиональными спортсменами. — отвечает ей другая, высокая и рослая: — мы только соплями утереться сможем.

— Да ладно тебе, Зина. — морщится первая девушка: — чего ты сразу. Давай попробуем. — она выпрямляется: — я участвую. А выбирать команду можно из кого угодно же? И чтобы по честному все было — нам же фора нужна. Вы взрослые и спортсменки, а мы школьницы. Так что… играем полной командой из пяти человек против двух и… с завязанными глазами пусть играют. Или правую руку за спиной привяжут.

— А ты коварная, мелкая школьница. Но даже так вас под орех разделают, будете для нас газировку носить. — улыбается Алена Маслова: — но мысль интересная. И вам полезно и нам… особая тренировка.

— Тогда мы участвуем. — твердо говорит Лиза Нарышкина: — наша команда — «Дворянское Гнездо».

— Какая ты смелая. — улыбается Алена и вкладывает два пальца в рот, предварительно сложив из них какую-то хитрую фигуру. Оглушительно свистит. Все замирают на своих местах и белый мяч снова катится по песку.

— Очко команде «Паровозов», — машинально говорит Наташа Маркова: — Алена, ты чего?

— У нас пополнение! Команда школьниц хочет зайти в турнир! — улыбается Алена: — я им сказала, что вы с ними будете играть либо с завязанными глазами, либо только левой рукой! Или на одной ноге! Они полной командой — пять человек против двух. В остальном — на общих основаниях.

— На одной ноге я могу. Все равно другая побаливает. — говорит Лиля: — а с кем играем? Лиза, твоя команда? Классно! Выходите после этого матча.

— Опасно недооценивать противника, Бергштейн. — отвечает ей Алена: — а если выиграют? Школьницы тут такие… целеустремленные. Купон «Загадай Желание» на кону.

— Как можно проиграть школьницам? — пожимает плечами Волокитина: — вы только детям дурные мысли внушаете. А потом моральную травму нанесете.

— Этим детям моральная травма уже нанесена.

Назад ехали уже после обеда, ближе к вечеру, когда все накупались и наигрались вдоволь, вернее — почти все. Страдающий Лермонтович вместе со своим приятелем Тепляковым был подвергнут санкциям, для начала вещи «залетчиков» обыскали, найдя там еще два УСМ и десяток учебных запалов, три самодельных дымовых шашки, одну сигнальную ракету и россыпь патронов для мелкашки, целых три (!) рогатки, а еще целую россыпь круглых девятимиллиметровых пуль, стреляных из пистолета Макарова и подобранных школьниками на стрельбище с тем, чтобы из этих самых рогаток стрелять. Все это вместе дало возможность Маргарите Артуровне прочитать новую лекцию на тему «сегодня носит Адидас, а завтра родину продаст», то бишь «а потом вы танк угоните и лишите Красную Армию боевого потенциала» и вообще «однажды унесете снаряд, а он у вас дома взорвется и всю вашу семью убьет». В качестве непосредственно санкций Володю и Никиту заставили сидеть в библиотеке летнего оздоровительного лагеря «Орленок» и читать Достоевского как рекомендованную литературу. Маргарита Артуровна грозилась что потом все проверит.

В свою очередь Виктор конфисковал все оружие и «предметы, конструктивно похожие на оружие», включая два перочинных ножика, один с несколькими лезвиями, отвёрткой и штопором, а второй с черной рукояткой в виде белки, ворча себе под нос, что это похоже на разоружение Германии после Первой Мировой и запрет иметь армию больше, чем предусмотрено Версальским договором. Про себя решил, что уж ножики он парням вернет в городе, как-никак важная вещь для каждого пацана в их возрасте — перочинный ножик, да и денег стоит немалых. Если родители тебе такое не купили (а обычно не покупали), то приобретать такой вот ножичек приходилось самостоятельно, а это либо на завтраках экономить и карманные откладывать — порой по нескольку месяцев! Либо бутылки собирать — есть такой заработок, сходить в парк и бутылки пособирать… но тут мальчишки неизменно сталкивались с конкуренцией в виде городских деклассированных элементов, которых в этом времени было на удивление мало. Никто не сидел и не просил милостыню возле магазинов или на рынке, никто не выставлял напоказ свои беды и проблемы, написанные на картонке, прислоненной рядом, ведь советская милиция боролась с такими проявлениями попрошайничества и тунеядства.

Так что, сидя на комфортабельном сиденье заводского «Икаруса» Виктор разглядывал арсенал школьных хулиганов и террористов, качая головой и поражаясь гибкости и изобретательности детского ума. Чего стоит только «говнограната», которая в теории должна была состоять из целлофанового пакета, достаточного количества… субстанции, в которую и вставляется УСМ с учебным запалом. Слава всем святым, что вместо собственно отходов человеческой жизнедеятельности эти двое использовали клубничный джем, да и растяжку на шкафчик со своими вещами поставили неправильно, так что он без труда обезвредил устройство, но все же! По факту установки растяжки-ловушки на свой шкафчик вынес Лермонтовичу и Теплякову устное замечание — кто же так растяжки ставит? Это же шкафчик, тут достаточно чеку дверцей прижать… зачем нужно леску тянуть? Излишние сложности приводят к тому, что устройство потом не сработает, чем сложнее механизм, тем больше вероятности что обязательно какая-то часть сломается или поведет себя не так как запланировано… что же до малинового джема…

Виктор осмотрел учебный запал, измазанный красной субстанцией, растер ее между пальцев и не удержался — попробовал на вкус. Сладкий. Вкусный джем, тут обычно варенье готовят, а не джем, а вот бабушка у Лермотовича сподобилась и джем сделала, а не варенье.

Оглянувшись назад, он посмотрел в проход между креслами. Когда они ехали сюда, в автобусе царила веселая сумятица, пели песни хором, разговаривали, выглядывали в окна чтобы помахать руками встречным машинам. А вот обратно едут почти в полной тишине, только мотор урчит. Утомившиеся и переполненные впечатлениями школьники спали в сиденьях повышенной комфортабельности, спала Маргарита Артуровна, к вечеру воскресенья заряд социальной батарейки у которой наконец-таки сел и она вырубилась на плече у Альбины Николаевны, которая в свою очередь даже дремала с холодным и строгим выражением лица. На задних сиденьях дружно дрыхла сборная команда за исключением Синицыной, Бергштейн и Волокитиной, которые уехали на Юлиной «шестерке», чтобы в городе пораньше быть. Сразу четыре задних сиденья занимала растянувшаяся Валя Федосеева, она положила голову на колени Алене Масловой, которая спала, прижавшись к стеклу головой, периодически стукаясь об него лбом и просыпаясь. Чуть ближе спали две «Казашки», Салчакова и Чамдар, как их звали «Казашка Большая и Казашка Маленькая». На самом деле обе девушки были из Узбекистана, но это видимо никого не волновало. Да и не так уж сильно они отличались, чтобы одна была Большой, а другая Маленькой, просто Чамдар была чуть ниже Салчаковой. В быту все называли ее Аня, потому что ее имя по паспорту — Ай Кыс — было слишком смущающим, как будто кошку зовут. Кыс-кыс. Так что — Маленькая Аня.

Изьюрева Саша, или «Папенькина Дочка», тоже спала, положив голову на плечо соседки, Наташи Марковой, которая пусть и не была включена в основной состав на площадке и большую часть времени проводила на скамейке запасных, все же играла важную роль в социальной жизни команды, будучи девушкой чрезвычайно активной. Про таких обычно говорят «во всех бочках затычка». Нет таких дел, куда бы она свой нос не сунула и всем потом не рассказала бы.

Виктор поворачивается назад, пересаживается ближе к окну и смотрит на бегущий навстречу пейзаж с зелеными, заливными лугами, покрытыми белыми ромашками, на которых задумчиво паслись коровы, на колхозные поля с золотистой пшеницей, на стальные фермы высоковольтных линий, на мелькающие дорожные знаки. Автобус начинает снижать ход, а мимо окна проплывает знак «Железнодорожный переезд». Скрипнув тормозами автобус останавливается. Из окна виден красно-белый, полосатый шлагбаум и железнодорожный путь, паутина проводов над ним.

Виктор думает о том, что он все сделал правильно и вместо того, чтобы провести выходные в городе, загоняясь на тему предстоящего товарищеского матча с «Крыльями Советов» девчонки переключились и отдохнули, в то же время и тренировки провели, но в игровой форме, никто и не думал, что они — тренируются. Они — играли. Он и сам был изрядно удивлен когда наконец смог отодрать себя от койки и пришел на пляж, то увидел как «Дворянское Гнездо» Нарышкиной вместе с Зиной Ростовцевой — противостоит паре Волокитина-Бергштейн, правда Лиля прыгала на одной ноге, а у Маши были завязаны глаза. Он сразу же оценил потенциал этой игры и тут же предложил ставки повысить и сыграть в такую, волейбольную рулетку по правилам пляжного волейбола. В предоставленную Юлей Синицыной соломенную шляпу с широкими полями были положены клочки бумаги с отрицательными бонусами и перемешаны. Каждая команда случайным образом выбирала себе такой бонус — для каждого человека отдельно, но можно было поменяться. Играть с привязанной правой рукой или на одной ноге, или с завязаным одним глазом, со связанными вместе ногами и так далее. Участие команды Нарышкиной Виктор одобрил, предварительно объяснив девочкам, что если они проиграют — расстраиваться не стоит, в конце концов против них профессиональные атлеты. Ну и Лизе с девочками можно было играть без отрицательных бонусов и впятером против двух. Помимо купона «Загадай Желание» призом в открытом турнире стала бутылка коллекционного коньяка и коробка шоколадных конфет, любезно предоставленные заведующим лагерем, Анатолием Сергеевичем, который тоже выбрался посмотреть. Лиля там тоже какие-то свои купоны разыгрывала, перешептываясь с девчонками из команды и бросая на него многозначительные взгляды, которые он предпочитал игнорировать. И так после вчерашнего ему сперва пришлось в медпункт зайти и выслушать от краснеющей и хихикающей медсестры диагноз «разрыв уздечки», получить тюбик с обезболивающей мазью и совет приложить ледяной компресс и «три дня покоя». Так что лишний раз обращать внимание, о чем там Лиля с девчатами шепчется — он не стал. От греха подальше. В его положении лучше на дно залечь и не отсвечивать. Слишком много счастья — тоже вредно, все хорошо в меру, а именно этого слова Лиля Бергштейн не знала, все у нее было за край, всегда она педаль газа в пол вдавливала… был и у нее предел, конечно, но лично ему этот предел был неизвестен. Этой Бергштейн взвод солдат нужен для удовлетворения в личной жизни, а он, Виктор, пусть и физкультурник, но все же один. Про себя он твердо решил, что предпримет все усилия, чтобы Лиля Волокитину соблазнила, и свой гештальт закрыла наконец. Глядишь и ему легче будет. И вообще, самое главное преимущество групповой оргии заключалось в том, что в отличие от обычного, когда вас только двое, во время оргии ты всегда можешь завалиться куда-то в уголок и тихонечко подремать, а потом всем рассказывать, какой ты половой гигант и как все только благодаря тебе и состоялось.

— Виктор Борисович? — рядом с ним садится Яна Баринова, и он отрывается от созерцания железнодорожного шлагбаума и рельсов со шпалами на высокой насыпи, поросшей бурьяном.

— Яна? — он поворачивается к ней. Удивительно, но она успела загореть за эти два неполных дня на пляже, лицо у девочки потемнело, но не потеряло своей привлекательности, скорее наоборот, теперь она казалась взрослее, старше своих лет. Футболка не по размеру спадала с одного плеча на котором явно виднелся след от купальника, полоска незагоревшей, белой кожи.

— Виктор Борисович, а я спросить хотела. — говорит Яна и поправляет выбившийся из прически локон: — а… как так можно вообще? Мария Владимировна играла с завязанными глазами… это же невозможно. Потом все один глаз завязывали и то трудно было… даже если только один завязать.

— А. Ты об этом… — Виктор трет подбородок пальцами: — тут ничего невозможного нет. Сложно — да. Со стороны невероятным выглядит — тоже да. Человек оценивает расстояние до объекта благодаря стереоскопическому зрению, с одним глазом это сложней сделать. Вот потому девушки которые завязывали себе один глаз могли неверно оценивать расстояние до мяча. Что же до Маши Волокитиной, то тут фокус не в ней.

— Не в ней? Как это не в ней? Она же с завязанными глазами в волейбол играла! Вообще мяча не видя!

— Фокус довольно прост. Дело не в ней, а в Лиле. Именно Лиля умеет взять любой мяч и подвесить его в нужном месте в нужное время. Заметила, как они играли? Все довольно просто — Лиля берет мяч и подвешивает его перед Машей, вовремя окликая ее по имени. Маша же, услышав свое имя — действует, как и всегда, подпрыгивает и вбивает мяч сверху вниз. Она не видит мяча, не видит игры, но ей и не нужно. Она твердо знает, что Лиля подаст ей мяч туда, куда нужно.

— Ого. — впечатляется Яна: — это ж какой опыт нужно иметь… они как сверхчеловеки какие-то.

— Не боги горшки обжигают, Яна. — отвечает Виктор: — они такие же как вы, как ты, как Лиза и Зина. Между прочим, вы держались очень хорошо, я вами горжусь. Почти выиграли два раза.

— Ну да. — говорит Яна и в ее голосе сквозит сарказм: — даже если нас пятеро а их двое и у них руки за спиной связаны или глаза завязаны.

— Тут как в Олимпиаде — главное не победа а участие. Вы показали себя достойно. Кроме того, в следующую пятницу у девчонок ответственный матч, на котором они будут выступать против команды из высшей лиги. Наверное, тоже будут себя чувствовать так же, как ты сейчас. Но никто из них не упал духом. В субботу они выйдут на площадку и сделают все, что в их силах чтобы выиграть. А если проиграют… то проиграют. Но будут знать что они — сделали все правильно, выложились до конца, а значит и сожалеть не о чем. Вот ты — выложилась на площадке до самого конца?

— Я потом еле ноги волочила. — признается Яна: — чуть не померла там.

— Значит и жалеть не о чем. — кивает Виктор, глядя в окно на проносящийся товарный состав. После всего случившегося в лагере он немного по-другому стал смотреть на Яну и на свою роль в ее жизни. Она — не та девушка, в которую он когда-то был влюблен. Ей еще предстоит такой стать и не факт, что она станет именно такой. И он, он тоже не тот молодой парень, старше ее всего на два года. Полный идеализма и радиальных воззрений, готовый на крайности всегда и во всем, нет, сейчас он совсем другой. В свое время та Яна встретила совсем другого человека, того, каким он был тогда. Если по внутренним, субъективным часа и календарям, то того, каким он был сорок лет назад. За это время он стал совсем другим. Как там…

30-й президент США Калвин Кулидж с женой (то есть с первой леди) посетили птицеферму. Во время визита миссис Кулидж спросила фермера, как ферме удаётся производить так много яиц при таком малом числе петухов. Фермер с гордостью пояснил, что его петухи выполняют свои обязанности десятки раз в день.

Объяснять что-либо девушке, которая уже вошла в режим «ты все равно виноват, скотина ты эдакая» — бесполезно. Уж эту простую истину Виктор еще в первой своей жизни усвоил хорошенечко, кстати еще по опыту отношений с Яной. Потому, как и полагается ветерану-триарию новую беду он встретил, не дрогнув и мускулом. Молча открыл шкаф и взял полотенце, коробочку с зубным порошком и зубную щетку. Взял пластиковую мыльницу и перекинул полотенце через плечо. Был вечер и потому он не стал брать с собой помазок и опасную бритву сразу по нескольким причинам. Он слышал что некоторые французы бреются именно два раза в сутки — первый раз утром и второй раз — вечером. Первый раз — для всех, а второй раз — для женщины с которой проведут ночь. Романтичные эти французы, ничего не скажешь. В его же случае опасная бритва и помазок ничем не помогут, потому как спать он сегодня будет один… так что бритва ничем не поможет. А вот опасный и очень острый режущий предмет в руке когда может произойти горячий спор с решительной и очень-очень быстрой девушкой — явно не к месту.

— Итак. — говорит Лиля, раскачивая ногами под столом и наклонив голову. изучающе смотря на него, словно на чемодан без ручки, который и выкинуть жалко и тащить тяжело: — давай-ка с самого начала, кобель и бабник, думаешь соблазнил меня и теперь можно ходить по бабам налево и направо? Как ты мог вообще?

— Кого ты говоришь в школе играла? В овощном хоре? Огурца? — поднимает он одну бровь.

— Помидорку! — возмущается Лиля.

— Вот-вот. Актриса из тебя хреновая. Переигрываешь. Тебя вон с Женькой-алкашом дворовым нужно познакомить, вот где греческая трагедия и надрыв души, — он чешет себе затылок, оглядывая Лилю с головы до ног: — а у тебя больно мордочка довольная и улыбка постоянно на лицо так и лезет.

— У меня лицо такое! И, между прочим, на тот спектакль пришло очень много народа! Был аншлаг! У меня брали автограф!

— Родители? — понимающе кивает Виктор.

— Пфф! Ты скучный. — она складывает руки на груди: — даже не испугался. А почему?

— Ну… во-первых ты же знаешь кто это такая. Вы же вместе в парке были, а ты со Светкой дружишь, значит знаешь, что это Светина подруга Марина. И если бы ты действительно сцену хотела мне закатить, ты бы сказала не «какая-то девка у тебя в кровати», а «почему Марина у тебя в койке».

— Тц. — Лиля прикусывает ноготь на большом пальце: — я как-то не подумала.

— Ты чего приперлась? У тебя ж хомяк дома жрать хочет. И завтра на тренировку.

— Хомяка я проведала, Машку до дома проводила, с Юлькой поболтали, вот я и решила тебя проведать. Кроме того… ты чего, не соскучился разве?

— Неа. — честно отвечает Виктор: — ты, Лиля — совершенно удивительная девушка, красивая, веселая и очень-очень сексуальная и…

— И умная!

— Вот чего нет, того нет…

— Вот ты скотина, Полищук! — она больно бьет его кулачком в плечо: — мог бы разок и соврать. Кроме того, ты не закончил! Ты сказал «во-первых» и все! А где «во-вторых»?

— Чего вы разорались? — бормочет Марина, просыпаясь. Садится на кровати и трет глаза кулачками, зевает во весь рот…

— Добрый вечер, соня. Светлана просила тебя разбудить, у нее с Батором все. — говорит Виктор. Марина сонно кивает, наконец разлепляет свои глаза и с удивлением смотрит на Лилю.

— Лилька! — говорит она: — а ты что тут делаешь⁈

— Я у тебя то же самое хотела спросить! — в глазах у Лили мелькают лукавые искорки, она складывает руки на груди и наклоняется вперед: — что ты, шалашовка, делаешь в постели моего парня, а⁈

— Ой! Извини… все не так как кажется! Я и не… извини меня пожалуйста, Лиль! У нас с Витей ничего не было и…

— Так он тебе теперь еще и Витя! Да как ты…

— Лиля, ну прекрати уже людей пугать. — вздыхает Виктор и Лиля сразу как-то сдувается в размерах. На ее лице расплывается довольная улыбка.

— Вот! — торжествующе говорит она: — вот как надо реагировать, товарищ Полищук! Смешно же! А ты такой холодный — «хреновая из тебя актриса»… обидно, знаешь ли! Я всю жизнь хотела в Щукинское поступить, а меня зарезали! У меня талант, видишь, она же поверила! Это ты просто мужлан и не можешь понять девичей души!

— … а? — слабым голосом говорит Марина и часто-часто моргает глазами, так словно она видит странный сон и очень хочет проснуться.

— Витька, разбудил эту кулему? — в комнату врывается Светлана: — о, Лилька, привет! Чего ты тут делаешь?

— Это я у тебя хотела бы спросить! — снова встает в «позу» Лиля, скрещивает руки на груди и надменно задирает подбородок вверх: — чего это ты врываешься в комнату моего парня ночью. Да еще и так непотребно одетая!

— Ой, иди в жопу, Бергштейн, — отмахивается от нее Светлана: — я тебя как облупленную знаю, никогда ты парней не ревновала.

— Светка не считается. — говорит Лиля, поворачиваясь к Виктору: — она слишком скептичная особа. Она людям вообще не верит. Фома неверующая. Вот Станиславский мне бы поверил, а Светка нет.

— … скажи Лиле, что у меня ничего с ее Витькой не было… — говорит Марина, натягивая одеяло на грудь: — а то мне страшновато…

— Брось, это же Бергштейн. Она никого не любит кроме себя. — отвечает Светлана: — чтобы она кого-то ревновать начала… ну это как минимум Ален Делон должен быть и то не уверена. Она просто любит над людьми издеваться, вот и все. Лилька, это жестоко! Ты вон Марину напугала! Извинись.

— Ээ… — Лиля чешет в затылке: — извини, Марин, не смогла удержаться. Ты так забавно оправдываться начала… я думала, что Витька так будет делать, как в комнату вошла и тебя увидела, так и обрадовалась. Дай-ка, думаю, засаду ему устрою, то-то он перепугается… а он скучный.

— После летнего лагеря меня уже ничем не напугать. По крайней мере в течении недели это точно. — говорит Виктор, про себя думая что еще непонятно от чего у него теперь будет посттравматический синдром, то ли от этой чертовой гранаты, выпавшей из кармана Лермонтовича, то ли от Лильки и квартета Нарышкиной. Вслух он этого, однако не говорит, потому что остатки инстинкта выживания подсказывают ему что это не самое лучшее что он сейчас может сделать. Самое лучшее — это заткнуться и пойти в умывальную, помыть морду лица, почистить зубы, сполоснуть ноги в холодной воде и вернувшись — обнаружить что в его комнате никого уже нет, все рассеялись как дым, как мираж. Потому что спать уж очень охота.

— … если ты не сердишься, то я пойду, пожалуй, — говорит Марина, вставая с кровати и придерживая одеяло спереди руками, будто монашка или Гюльчатай перед товарищем Суховым из «Белого солнца пустыни». Про себя Виктор отметил, что наедине с ним Марина ничего сильно не скрывала, а тут…

— Иди, я тебе постель застелила. — говорит Светлана: — белье новое постелила, будешь спать как королевишна. И все таки, Лилька, ты чего пришла среди ночи? Серьезно что ли в Витьку влюбилась?

— Угу. — скромно шмыгает носом девушка, опуская взгляд вниз и теребя край своей мастерки: — давеча изволил он меня соблазнить да испоганить ручищами своими грязными, что теперь делать девице, когда судьба ее поломана… вот и пришла я просить Виктора свет Борисовича жениться, как честного человека, а он…

— Лилька, ступай в пень. Серьезно говорить не хочешь? — сердится Светлана.

— А я серьезно может. — упирает руки в бока Лиля: — что у меня чувств быть не может? Я такая же как и все.

— Вот сильно сомневаюсь. Если тебя ножом в пузо ткнуть, то он, пожалуй, погнется. Ты ж Феррум Кнопка. Железная. Клички в школе просто так не дают. Ладно, не хочешь говорить — не говори. И правда не мое дело. — Светлана пожимает плечами: — оставайся со своим любимым Витькой наедине, я пошла с Маринкой мириться. Хорошо, что ты пришла, а то ее отсюда не выковырять было бы… спокойной ночи. Ну или чем вы там заниматься будете. — дверь за Светланой закрывается, звучат легкие, удаляющиеся шаги.

— Ладно, пока я не пошел умываться, говори… — Виктор поворачивается к Лиле.

— Что говорить? — она моргает своими чистыми как утренняя роса и очень-очень искренними глазами. Слишком искренними, чтобы он ей поверил.

— Чего тебе нужно. — отвечает он: — вот не поверю что ты пришла чтобы бедную Марину в стресс вогнать.

— Получилось забавно. — улыбается она: — мне понравилось. Но вообще я хотела тебе сюрприз сделать. Слушай, а помнишь, я тебе говорила, что все то, что в лагере было — разовая акция?

— Еще как помню. Очень даже помню. — уверенно говорит он. Конечно жаль, что такая красивая и спортивная девушка больше никогда не будет греть его постель, но он понимает концепцию свободы воли. Что он может с этим сделать? К батарее на цепь пристегнуть? Так эта Лиля Бергштейн свободолюбивая как ветер, она лучше сама себе руку отгрызет как волк, попавший в капкан. Скорее всего в этом и заключается одна из причин, по которой у нее отношения не заводились — не желает она быть скованной. Жаждет свободы всем своим естеством, желает жить на полную. Этим она, кстати, очень Яну напоминала, ту Яну, которую он когда-то знал. Она тоже хотела свободы и ветра в лицо, давить на газ, горевать и смеяться на полную, ведь тормоза придумали трусы.

Он еще раз бросает взгляд на Лилю. Она снова устроилась на столе, снова опустила одну ногу вниз и неторопливо качает ею. Вторая ногу разместила ступней на столе и оперлась на нее подбородком. Все в ней дышало юностью и силой. То, что произошло в лагере — было прекрасно, хотя и несколько… болезненно. Он понимал, зачем она это сделала. Ему нужно было переключиться после того, как он фактически пережил свою смерть. Граната, выпавшая из кармана Володи Лермонтовича была учебно-тренировочной, но вот ужас, который он испытал, увидев, как она катится по гравию дорожки — был самым настоящим. И мысли, которые пронеслись у него в голове, пока он лежал на животе, вдавливая зеленый, рубчатый корпус в гравий, стискивая его и надеясь, что это все просто кошмарный сон и что все это всего лишь ему кажется. И звон у него в ушах, который не проходил даже тогда, когда стало понятно, что последующий хлопок — ничего ему не сделал. Даже когда его перевернули — не смогли забрать гранату из его сжатых пальцев, пришлось вести его до дома Антона Сергеевича и отпаивать сперва чаем, а потом коньяком… даже тогда он едва слышал, что ему говорят из-за этого звона. Лиля увидела это и решила помочь ему — по-своему. И она все сделала правильно, после той ночи у него наконец прекратился этот звон в ушах, он как будто снова стал замечать мир вокруг… но с его стороны было бы эгоистично считать, что она ему что-то должна. Она и так сделала для него очень многое. Все же понятно, она любит Машу, а он — просто удобная легенда рядом. И он благодарен ей за то, что между ними было. Как там говорят — «не плачь, из-за того, что прошло, улыбнись, потому что это — произошло». Все это — было и нужно быть благодарным за это а не жаловаться и ныть из-за того, что оно прошло. Вон у царя Соломона было зеркало, на котором было написано «все пройдет». Однажды он был сильно расстроен из-за Царицы Савской, и снова прочитав эту бессердечную надпись — в сердцах разбил зеркало. Стекло осыпалось, а из-под него выглянула другая надпись. «И это пройдет» — гласила она. Царь Соломон рассмеялся и повелел восстановить зеркало и надпись.

— Я все помню, Лиля. — говорит он: — у меня и в мыслях не было менять формат наших отношений. Все понимаю. Я твоя легенда, у тебя свои цели. Когда я соглашался на это — я знал на что иду. Так что я не собираюсь нарушать соглашение и начинать упрашивать тебя стать моей реальной возлюбленной или там жениться. Как ты и сказала — это была разовая акция. Но мне она очень понравилась. Могла бы и не ехать ко мне на ночь глядя, я все понимаю и буду вести себя на тренировках как обычно, не переживай.

— Класс. — кивает Лиля: — здорово что ты все понимаешь, Вить. Это… реально упрощает положение. Я думала, что будет скандал, а я так не люблю скандалы. Понимаешь… я и Маша… ну мы как бы предназначены друг для друга, понимаешь? Ты уж извини. И потом, я на тебе сорвалась, а у меня каждый раз как я срываюсь потом проблемы наступают.

— Проблемы? — Виктор смотрит на нее так, как будто видит ее в первый раз. Кажется, он начинает понимать, что отношений у Лили нет не только потому, что она свободолюбива как ветер, а еще и потому что педаль тормоза либеро «Красных Соколов» не замечает принципиально. Казалось бы — красивая девушка, все у нее есть, но ее слишком много. А если допустить что и в сексуальной сфере она такая же… то все встает на свои места. Лиля ничего не делает наполовину, она делает все по принципу «еще круг за морскую пехоту». А теперь представим себе среднестатистического парня, с которым на первом же свидании переспала такая вот Лиля и заездила его едва не до смерти. Что сделает парень? Правильно, во-первых, посчитает ее шлюхой, а во-вторых — постарается держать дистанцию и еще всем вокруг расскажет. Скорей всего что-то в этом роде и произошло в ее школьные годы, в результате чего Лиля и была вынуждена сменить свой любимый Кёник на Колокамск. Слухи расходятся быстро, пикантные сухи подобного рода — вообще мгновенно.

Как не крути, а Кёнигсберг все же круче Колокамска, все же европейский город, в отличие от глухой провинции. А если учитывать, что где-то в этот же период времени Лиля как и все подростки экспериментировала со своим телом и своими желаниями… становится ясно, что на новом месте ей пришлось блюсти свою репутацию. Вот потому она и обрадовалась, почувствовал, что Виктор — не предаст ее доверия и не станет ее домогаться или там ходить и слухи про нее распускать. Они с ней — товарищи и партнеры по преступлению и этой ей намного важнее чем какой-то секс или отношения. Он далек от мысли что она никогда прежде сексом не занималась, конечно же занималась… вот только скорей всего потом наступали неблагоприятные последствия. Вот потому-то она и сорвалась с места через весь город ночью — чтобы постараться нивелировать эти последствия, убедиться, что в их отношениях — ничего не поменялось. И он, Виктор — будет последней сволочью, если решит воспользоваться слабостью или благодарностью этой девушки. В конце концов никто не заставлял ее прийти на помощь в трудный момент, но она пришла. И даже сумела найти нужные слова. Такой друг и правда дороже чем самый лучший секс. Он покачал головой, чувствуя, как комок подступил к горлу. Ты можешь не боятся, Лиля, подумал он, я никогда не предам твоего доверия. Девушки могут появляться и исчезать, любовь приходит и уходит, но такая дружба останется. По крайней мере я хочу дружить с ней, она может казаться взбалмошной и порой даже бесчувственной, но когда тебе тяжело, когда трудно — она всегда придет на помощь и найдет нужные слова.

— Спасибо. — говорит он и наклоняет голову: — спасибо тебе, Лиля. Ты совсем не такая, какой хочешь казаться. Не такая, как о тебе думают. Совсем другая. Спасибо тебе. И спасибо судьбе что свела меня с тобой. Никогда не думал, что однажды такое скажу, но твоя дружба и твое доверие значит для меня гораздо больше, чем все остальное. Так что… давай останемся друзьями, как ты и хотела.

— Это тебе спасибо, Вить. За то, что все понимаешь. — говорит она и легко спрыгивает со стола. В два быстрых шага она оказывается совсем рядом, встает на цыпочки и целует его в щеку, закидывает руки на шею и смотрит в глаза. Он смотрит в ответ. Она очень серьезна сейчас. И… или это снова лукавые искорки на самом-самом дне ее блестящих глаз?

— Знаешь, Вииитяяя… — насмешливо тянет она слова: — а ведь сутки еще не истекли… если это разовая акция…

— Лиля? — моргает Виктор, окончательно убедившись, что вот эти отблески в ее темных глазах — это не от лампы, это самые настоящие чертики.

— Акция длится сутки. Как минимум сутки. Сутки еще не истекли. Куда это ты собрался? — она удерживает его на месте.

— В умывальную! Мне нужно…

— Мне нравятся грязные мужчины, Полищук…

— Лиля у меня там все болит! И опухло!

— Опухоль сейчас как раз к месту… пригодится.

— Лиля!

— Виктор!

— Лиля!

— Будем имена повторять? Я могу так всю ночь…

— … —

— Виктор Борисович! Что это с вами? Вы заболели? — участливо спрашивает его Маргарита Артуровна, она же «Ритка-комсорг». Виктор кривится и отрицательно качает головой. Присаживается на край стула, чтобы не побеспокоить себе натертое и порванное и протягивает Маргарите листок бумаги.

— Вот. — говорит он: — заявление. Отгул на… до конца недели. По… семейным обстоятельствам.

— Ааа… — понимающе тянет Маргарита Артуровна и в ее глазах загораются огоньки, от вида которых Виктор слегка вздрагивает, уж больно они похожи на такие же огоньки в глазах совсем другой девушки и обычно такие вот огоньки ничего хорошего не сулили… даже если сначала казалось, наоборот.

— Так вы наконец решили пожениться с Бергштейн! — Маргарита Артуровна расплывается в улыбке: — это же… прекрасно! Совет да любовь! Если успеете расписаться до конца месяца, то попадете на подписку полного собрания сочинений Дюма для молодых семей, там и «Три мушкетера» и «Двадцать лет спустя». А еще я вас поставлю в очередь на дачный участок за городом, через годик глядишь и ваша очередь подойдет!

— Как у вас все быстро… — поражается Виктор, не успевший даже ничего возразить.

— У вас все быстро. — поправляет его комсорг, поправляя очки и строго смотря на него: — но я вас понимаю, Виктор Борисович. Вернее — понимаю именно тебя.

— Да? — Виктор, который и сам себя не сильно понимал в последнее время — решил прислушаться. Вдруг да что-нибудь толковое скажут. Все-таки мудрость народная неиссякаема, не живет человек один, а всегда в обществе, да в трудовом коллективе.

— Конечно. — уверенно кивает Маргарита Артуровна и смотрит на него с каким-то трудноуловимым выражением лица, не то жалея его, не то переживая за него. Неужели так видно, как Лилька надо мной издевалась вчера ночью — задается вопросом Виктор и тут же — отбрасывает эту мысль. Не должно быть, он с утра холодной водой обливался, компресс со льдом прикладывал, две чашки кофе выпил и даже трусы не надел, чтобы не натирало, а просто бинтом замотал. Как там говорят, худшая болезнь — это геморрой, ни себе посмотреть, ни людям показать. В его случае все было не так печально, он хоть сам посмотреть мог, но вот тащить пострадавшее хозяйство к врачу он наотрез отказался… в лагере еще ладно, там он как будто поленом ушибленный был, да и не так стыдно было.

В самом деле, думает он, выше голову, Витька, ты же мужик! Тебе такая красивая девушка дала, будь горд и мужествен, неси знамя своей непокобелимости и покобеляй! Так сказать, выше, дальше, сильнее, девиз советских атлетов, а ты тут от одной либеро уже спекся. А ну как придется перед соревнованиями всей команде уровень гормонов природным способом поднимать? Вот на таком уровне должен быть тренер у женской волейбольной команды! Не жалеть живота своего ради победы… и тем более остальных членов тела.

— Я тебя понимаю. — сочувственно говорит Маргарита Артуровна, наклоняясь вперед: — это же сама Лиля Бергштейн! Железная Кайзер! Лучшая либеро в области! Гений своего поколения! Столько энергии! Столько силы и грации в каждом движении! Она никогда не отступает и не сдается!

— Неожиданно. — говорит Виктор, с невольным уважением глядя на школьного комсорга: — так ты оказывается все поняла. — он качает головой. Все же работа школьного комсорга — это в первую очередь работа с людьми и пусть на первый взгляд Рита была немного нелюдима и в школе ее часто за глаза «Синим Чулком» называли, но она оказывается — весьма эмпатична. По одному взгляду понять, что в их «отношениях» Лильки стало слишком много — это прямо уровень. Наверняка она так же поняла и то, что они в парочку только играют, а Лиля на самом деле по Маше Волокитиной сохнет, поняла, что вчера Лиля все-таки настояла на своем… пусть и в ограниченном объеме, поняла почему он сидит на стуле одной ягодице, подвесив пострадавшее хозяйство и вторую ягодицу в воздухе… Школьный комсорг пугает своей аналитикой и осведомленностью…

— Но ты должен удержать свои животные инстинкты, Вить. — серьезно продолжает Маргарита Артуровна и немного краснеет: — я… я понимаю, что это личное, но я же о тебе беспокоюсь! О ваших отношениях! Понимаешь⁈

— Ээ… не очень. — признается Виктор: — животные инстинкты? — он едва не добавил, что единственный животный инстинкт, который его охватывает теперь при виде Лили — это инстинкт самосохранения, выраженный в реакции «бей или беги». Впрочем, в его случае и то и другое бесполезно. Бить ее он не может, а сбежать от нее даже пытаться бесполезно, она даже на одной ноге его догонит и не запыхается. Остается третья реакция, парадоксальная реакция, реакция антилопы в момент, когда ее хватает лев — «замри». Некоторые антилопы в такой момент просто замирают, прикидываясь уже мертвыми, в надежде что лев не станет ее есть, потому как лев не падальщик и трупами не питается. Если при этом всем еще и обделаться… впрочем это редко помогает. Лиля всяко поумней льва будет, не поленится сводить в ванную и лично отшеркать… во всех смыслах. Он сглатывает. Берегитесь своих желаний, а?

— Животные инстинкты. — кивает Маргарита Артуровна: — я же все понимаю, Вить. Она — красивая и талантливая, и очень привлекательная для противоположного пола. Я понимаю, что тебя так и тянет непристойности с ней делать всякие, для того ты и торопишься брак заключить!

— А?

— Я ж тебя насквозь вижу. — уверенно продолжает школьный комсорг: — тебе лишь бы телом ее овладеть. А Лиля — не такая! Она существо больше духовное и непристойностей этих не понимает просто.

— Серьезно? — Виктор начинает испытывать изрядный скептицизм в аналитических способностях Маргариты Артуровны.

— Витя… — она наклоняется к нему и кладет свою руку на его плечо: — сдержи свои низменные потребности. Не нужно торопиться. Когда придет время — все будет. Не торопитесь расписаться, запланируйте свадьбу как положено, можно в школьной столовой, например. День выберете, платье свадебное ей купите и тебе тоже костюм нормальный, а не твой тренировочный из которого ты не вылезаешь. Понимаешь, для каждой девушки свадьба — это особенное событие, событие о котором она будет вспоминать всю свою жизнь. Это для тебя лишь бы на не залезть, лишь бы похоть свою потешить, и я тебя не осуждаю, Вить, ты же парень, хоть и комсомолец. — она стискивает его плечо: — но пожалуйста сдерживай себя. Не нужно ее принуждать к близости. Я же понимаю, что она как честная и порядочная девушка сказала тебе что только после свадьбы, а ты и решил лошадей пограть и расписаться уже на этой неделе. Заявление на отгулы я конечно подпишу, твой класс сама поведу, раз уж ты мне помог с лагерем и стенгазетой, но я тебя умоляю — не нужно давить на Лилю насчет… ну этого… — она снова отводит взгляд и слегка краснеет.

— Мы с тобой точно про одну Лилю говорим? — осторожно начинает Виктор, потому как он только с утра расстался с чрезвычайно довольной Лилей, которая пообещала, что оставит его в покое… на какое-то время. Какое именно — вот что его интересовало. Потому как отказаться от всех этих языческих обрядов в исполнении Бергштейн он конечно же не мог, пусть даже ему и было больно. Умом, наверное, понимал, но вот с телом были проблемы… проклятый механизм запускался вновь и вновь, потом становилось больно и механизм сдувался, но потом боль утихала, а Лилька наоборот — распалялась и… «ты же комсомолец, Петька! И пулемет застрочил с новой силой!». Вот такими вот волнами.

Так что в настоящий момент бытия Виктор Борисович Полищук в невинность, непорочность и чувство меры у Лили Бергштейн не верил вот нисколечко.

— Я про нее все знаю! — гордо выпрямляется Маргарита Артуровна: — и что она в школе училась не очень и что пыталась в Щучку поступать и что парней у нее никогда не было, несмотря на слухи, которые по городу ходят. Ты вот с ней сколько? Недели не прошло. А я за ней уже год слежу!

— Следишь?

— Ну не так, чтобы с биноклем и в плаще… так только в начале было! — смущается школьный комсорг: — а потом уже не было! То есть было, но почти не было… в общем забудь! Я про что говорю — что я ее знаю, а ты нет! У нее такой талант! Она бы в жизнь не стала растрачиваться на… ну все такое!

— Талантливые люди талантливы во всем, а? — хмыкает Виктор: — а что, если она и в этом талантлива? Даже слишком талантлива? Вот ты мне скажи, Рита, как поступить, если ты скажем… мазохист при дворе Влада Цепеша?

— А?

— Вот, понимаешь, сажают значит тебя на кол, Рит. А ты комсомолка, конечно, но такая не совсем хорошая комсомолка. Прямо скажем, извращенка-комсомолка. Нравится тебе, когда тебе больно, например, комсомолка-извращенка-мазохистка…

— Ты чего, Вить⁈ — школьный комсорг подается назад.

— Я к примеру. Гипотетически. — Виктор кладет руки на стол и ложится поверх них, уперевшись лбом в столешницу: — то есть в теории. У тебя же есть воображение, Рита, ты ж комсорг, такие как ты впереди планеты всей. Ну?

— Я… против таких вот вещей… но, наверное, представить себе могу… — тихо говорит Маргарита Артуровна: — а… какой вопрос был вообще? Как старший товарищ я всегда помогу если ты запутался. Уж лучше я, чем ты бедную Лилю мучать будешь своими глупостями!

— Да? — Виктор повернул голову и окинул школьного комсорга оценивающим взглядом. Та забеспокоилась и прижала к груди картонную папку с надписью «входящие» и номером «4» в уголке. Немного отодвинулась от него, выставив папку как римский легионер свой скутум, защищаясь от варваров-галлов в медвежьих шкурах.

— Н-не смотри на меня так, животное. — сказала она: — то есть я хотела сказать — возьмите себя в руки Виктор Борисович!

— Типичная цундере. — вздыхает Виктор: — так о чем это я? Ах, да. Мазохистка-комсомолка при Владе Цепеше «Пронзателе». Вот попала ты ему на глаза да под горячую руку, и он такой «казнить вот эту, которая плохие стенгазеты делает и социалистическое соревнование проиграла»…

— Что ты такое говоришь! Не проиграем мы соцсоревнование! А за стенгазету у нас второе место по городу! Сам же статью туда писал! — возмущается Маргарита Артуровна.

— Ну хорошо. — соглашается с ней Виктор: — вот скажем наоборот, буржуй этот Влад Цепеш и угнетатель народных масс… которым он безусловно и был. И казнить тебя решил наоборот — за то, что стенгазету ты хорошую выпустила. Второе место в городе заняла. И социалистическое соревнование выиграла. И вообще хорошая комсомолка, активистка и все такое.

— Тогда ладно. — успокаивается Маргарита Артуровна и поправляет очки: — тогда его классовая ненависть ко мне ясна и понятна. Равно как и бессильная злоба мирового империализма, обреченного на поражение в мировой революции.

— Вот-вот. — кивает Виктор: — и значит сажают тебя на кол, а ты не только комсомолка, но и мазохистка, не забыла? И тебе вроде как больно, но и приятно в тоже самое время. А на кол не то, чтобы до конца сразу сажают, а тыкнут и откатят, мучают, империалисты и капиталисты, терзаемые классовой ненавистью, понимаешь? То есть вроде как больно, конечно, но и приятно…

— А… ты это к чему, Вить? — осторожно спрашивает его Маргарита Артуровна: — ты вообще о чем?

— Да я так… вопрос тут возникает, понимаешь? — Виктор поднимает голову и смотрит прямо на нее: — вот что делать? Позволять дальше себя… тыкать или нет? Потому, как и приятно конечно, но и больно. Очень больно. Но приятно.

— Тебе к врачу нужно сходить. — говорит Маргарита Артуровна: — ты же больной. Бредишь вон. Если тебе больно, значит больно. Если приятно, то приятно. Вот и все.

— Как я тебе завидую. — вздыхает Виктор: — вот было бы и у меня все так просто.

— Ты просто все усложняешь. А отгул я тебе дам, но только на эту неделю. У нас смена скоро заканчивается, так что на конец смены выходи, а то будет прогул. И… если вы там и правда «Крылышки» обыграете, то я тебе… я тебя на серию «Классики современности» в очередь поставлю! Вот!

— Круто, чё. — кивает он: — ладно, пойду я тогда. Спасибо что вошла в положение и разрешила отгул взять.

— Так я же знаю, что вы тренироваться будете, к товарищескому матчу готовиться. — моргает школьный комсорг: — просто ты уж будь так добр, не приставай к Лильке со своими грязными мыслишками и руки от нее подальше держи. Она тебе доверяет, не смей злоупотребить этим доверием!

— Все-таки мы с тобой про разных Лиль говорим. — Виктор встает со стула. Дверь в учительскую распахивается, входит Альбина Николаевна. Ее взгляд останавливается на Викторе.

— Добрый день. — говорит она: — Виктор Борисович наконец-таки изволил посетить сию юдоль скорби. А я думала что ты теперь целыми днями будешь кушать виноград из пальчиков волейбольных гурий.

— Если бы. — вздыхает он: — злоба дня довлеет. Да и виноградом объестся можно запросто. Зеленый он и кислый.

— На взгляд-то он хорош, да зелен — ягодки нет зрелой: — тотчас оскомину набьёшь. — понимающе кивает Альбина, цитируя басню Крылова: — хоть видит око — зуб неймет. Хорошо, что ты здесь, там как раз родители Лермонтовича и Теплякова пришли. Наверное, будет лучше если ты с ними поговоришь, а не Рита.

— Провести разъяснительную беседу с родителями об воспитании их детей, о том, где они упустили и недоглядели, поставить на вид и заклеймить как предателей советской родины — это моя обязанность! — вскидывается Маргарита Артуровна.

— Вот именно поэтому будет лучше если Витя эту беседу проведет. — кивает Альбина Николаевна: — в конце концов он и пострадал больше всех, ушибся когда падал на дорожку… да и последствия тоже были… болезненными. — она метает острый взгляд на Виктора, который все еще сидит на стуле одной ягодицей. Он прищуривается и наклоняет голову, вглядываясь… так и есть, у Альбины тоже искорки в глазах пляшут.

— За последствия я как раз не уверен, то ли благодарить, то ли жаловаться. — ворчит он, осторожно вставая со стула, чтобы не привлекать излишнего внимания своей неестественной позой: — вот если ты, Альбина была бы… ах, да ты же партийная у нас. Была бы коммунисткой-мазохисткой к примеру…

— Я такая и есть. — отвечает она, не моргнув и глазом: — потому что только мазохист может летом со старшеклассниками заниматься целыми днями.

— Он тебе сейчас про Влада Цепеша «Пронзателя» будет рассказывать. — жалуется школьный комсорнг: — я правда не понимаю, но очень страшно. Говорит на кол тебя посадят и будет больно. А потом приятно. Или сперва приятно, а потом больно?

— Горькими слезами по вам всем дедушка Фрейд плачет. — говорит Альбина: — а тебе Витька к врачу нужно.

— И я ему говорила! К психиатру! Чтобы взялись за него, пока катушка окончательно не съехала! Он же с детьми работает. И за Лилю Бергштейн страшно теперь…

— Я вообще-то больше имела в виду уролога… — Альбина снова кидает красноречивый взгляд Виктору ниже пояса: — но и психиатр там явно лишним не будет. А за Лилю вашу… тут скорей за Виктора нужно опасаться, верно я говорю, товарищ Полищук?

— Я так рад что подробности моей личной жизни известны тут почти всем. — с сарказмом отзывается Виктор: — не приходится даже ничего говорить, все уже в курсе. Кроме Риты разве что.

— Рита у нас цветок невинный, не смей ее портить. Ну так что, пойдешь встретишься с родителями наших залетчиков: — Альбина подходит к окну и выглядывает наружу: — вон они, стоят и разговаривают… мама Лермонтовича, и рядом с ней — мама и папа Теплякова Никиты. И… — она вдруг замолкает и меняется в лице. Прикусывает губу и поспешно отворачивается от окна. Виктор выглядывает в окно вслед за ней и видит черную «Волгу», стоящую напротив ворот школы.

Новенькая черная «Волга» с тонированными в кромешную тьму стеклами стояла на другой стороне улицы, напротив ворот в школьный двор. С того места, где стоял Виктор ее было хорошо видно, на фоне бело-голубых, мозаичных стен домов и побеленных снизу стволов деревьев, обычных для сибирских городов тополей, черная «Волга» выделялась таким чужеродным предметом, словно капля грязного машинного масла на белом свадебном платье невесты. Металлическая решетка радиатора, круглые фары, угрожающе смотрящие в никуда, зловещая темнота тонированных стекол, гладкие и лакированные поверхности, словно на катафалке.

Виктор бросил еще один взгляд за окно и повернулся к родителям, которые пришли на «разъяснительную беседу».

Видеть взрослых людей, которые сидят за партами — странно само по себе. Нет, парты не были им совсем уж маленькими, парты были нормальными, им не пришлось втискивать себя за парту и сидеть там, задирая колени. В конце концов некоторые современные дети и повыше будут. И все равно, когда взрослый человек сидит за партой в душе у Виктора начинался легкий диссонанс. Чему учить взрослого человека? Вот, например папа Никиты Теплякова — среднего возраста мужчина в темно-зеленом кителе с погонами майора и петлицами танковых войск, с орденскими планками на груди, с металлическим ромбом КВВТИУ — Киевского Высшего Военного Танково-Инженерного Училища. С эмалированным, тяжелым значком «Гвардия». Николай Александрович Тепляков, майор танковых войск, командир войсковой части за номером пятьдесят четыре двести тридцать три, отдельного ремонтного батальона. Суровое лицо, будто вырубленное из камня, большие, тяжелые руки, которые он сложил на парте перед собой. Руки у майора Теплякова тоже как будто были вырезаны из камня, из темного гранита с прожилками, это не были руки старшего офицера, который сидит где-то в штабе, это были руки работяги из гаража — широкие лапы, привычные к труду. Едва заметная траурная каемка под ногтями говорила о том, что майор Тепляков примчался в школу прямиком с работы, где он наверняка руководил починкой какого-нибудь супер-танка, руководил-руководил и не выдержал — скинул китель, переоделся в рабочее х/б и сам полез крутить гайки и стучать молотком, показывая своим подчиненным как надо. Майор Тепляков был тем самым советским офицером, которым пугали своих детей в Западной Европе, словно сошедшим с плаката «Посетите СССР, пока СССР не посетил вас!», выглядывающим из люка бронированного монстра с красной звездой на борту.

Рядом его жена, невысокая и миниатюрная, словно из романа Джека Лондона «Маленькая хозяйка большого дома», будто бы вышедшая из той самой эпохи где войны еще были куртуазными, а кавалеры — галантными, где барышни неизменно знали французский язык и играли на пианино, в ту эпоху где ее кружева и рюшечки и белый шейный платок с бледно-розовыми цветками еще были к месту и даже в моде. Ее маленькое кукольное личико и аккуратно подведенные глаза, белый платок в руке, которым она то и дело промокала выступившие слезы… глядя на нее совершенно точно можно было сказать, что Никита Тепляков пошел в папу. Потому что вот ничего он не унаследовал от своей мамы, которая была больше похожа на игрушечную фарфоровую куколку, одетую в столь неуместные для эпохи строительства развитого социализма кружева. Она вся была немного… неуместна и беспомощна, как кукла среди игрушек для мальчиков, всех этих оловянных солдатиков, ракетных установок, истребителей и танков, пожарных машин, пластиковых ППШ, пистолетов Маузера, мечей Ильи Муромца и зеленых шлемов с красной звездой на лбу.

Видимо это в свое время и привлекло к ней внимание младшего лейтенанта Теплякова — ее неуместность и беспомощность. Виктор видел, как они вошли в класс… ее муж открыл перед ней дверь, как и полагается галантному кавалеру, однако сперва окинул быстрым взглядом помещение и только потом — отступил в сторону, пропуская ее. В эпоху куртуазности так не делали. Это скорее въевшаяся в кровь привычка оберегать и защищать. Сам майор был из тех, про которых Симонов писал в своем стихотворении — ничто на свете не может нас вышибить из седла, такая уж поговорка у майора была.

— Меня попросили провести эту беседу. — осторожно выбирая слова начал Виктор. Меньше всего он хотел, чтобы в результате этой беседы дома у Тепляковых и Лермонтовичей начались репрессии. Он не разделял точки зрения Маргариты Артуровны о том, что «сегодня носишь адидас, а завтра Родину продашь», в том смысле, что вот сегодня ребята гранату где-то нашли (учено-тренировочную, но все же!), а завтра стырят ядерную боеголовку и взорвут ее где-то под Колокамском, устроив третью мировую, апокалипсис и конец света. Вообще из Маргариты Артуровны, не будь она комсомолкой, вышел бы отличный инквизитор, она свои таланты в землю зарывает. Ее легко было представить себе в средневековой камере пыток, склонившейся над раскрытым «Молотом Ведьм», и указывающей что если грешник согрешил один раз, то до продажи своей души Сатане и чтению священных текстов задом наперед, полетов на шабаш и всех этих оргий с козлобородыми сатирами — один шаг. Сегодня ты забыл молитву, а завтра продал душу Дьяволу.

Однако же и совсем спустить с рук все произошедшее не выйдет. И не только потому, что все это видели и если попытаться замять, то дело неминуемо вылезет и нанесет ущерб карьере Маргариты Артуровны и всех остальных взрослых участников — начиная от заведующего и заканчивая лично им, Виктором Борисовичем Полищуком, чья обязанность как раз и заключалась в том, чтобы предварительно осмотреть вещи мальчиков перед поездкой. Наказание должно было быть хотя бы для того, чтобы Никита Тепляков и Володя Лермонтович — не уверовали в свою безнаказанность. Сделал косяк — неси ответственность. Все по-взрослому. Потому Виктор не хотел устраивать из происшествия трагедию, но и не собирался все сиропом и патокой обливать, дескать и не было ничего.

— … извините. — в дверь класса заглянула девушка, вернее это Виктор сперва решил что это молодая девушка-студентка: — можно войти? Я… чуть задержалась.

— Да? — только когда она вошла — он опознал ее по одежде. Он уже видел ее — из окна учительской, когда стоял рядом с Альбиной Николаевной, глядя на черную «Волгу», стоящую напротив школы, а она — стояла внизу, беседуя с родителями Никиты Теплякова. Значит она — мама Володи Лермонтовича. Темно-синее платье, белое ожерелье из искусственного жемчуга, такие же серьги в ушах, высокая прическа, сумочка через плечо, а в руке — книга.

— Конечно, присаживайтесь… — торопится Виктор, поняв, что сделал непозволительно долгую паузу, рассматривая вошедшую гостью. Женщина кивает, но не садится. Она идет прямо к нему и протягивает руку, глядя прямо в глаза.

— Евгения. Я — мама Володи Лермонтовича. — говорит она, раскатывая «р» как-то по-особенному, грассируя этим звуком, слегка картавя, так, что получается не «эр», а скорее мягкое «грр», будто кошка, которая пригрелась у теплой батареи замурчала. Он пожал ей руку, отметив про себя что рукопожатии мамы Володи было на редкость твердым и сильным, не такого ты ожидаешь, когда обмениваешься рукопожатием с женщиной.

— Я — Виктор. Веду летнюю площадку у Володи. — в свою очередь представляется он, не желая обременять себя отчеством «Виктор Борисович», он же явно младшее ее, она выглядит будто молодая студентка, но она — мама Володи, а значит она его старше. Даже если она родила сына в пятнадцать — все равно она старше. Она представилась просто по имени, так что и ему со своим отчеством тут лезть как-то неудобно. Все же она — не ребенок. Интересно, что за книга у нее в руке?

— Ну вот мы и познакомились. — с каким-то внутренним удовлетворением говорит женщина, отпуская его руку: — Володя мне столько про вас рассказывал.

— А наш ничего не рассказывает, представляете! — всплескивает руками жена майора Теплякова: — вот ничего! Женя, садись рядышком, вот тут…

— Спасибо, мне тут удобнее. — женщина кладет на первую парту свою книгу — обложкой вниз, так что Виктор не может прочесть название. Книга явно старая, обложка потертая, страницы поведены волнами так, что видно — она в свое время то ли под дождь попала, то ли ее в ванной читали.

— Значит так. — Виктор снова цитирует старшего тренера «Металлурга», Валерия Сергеевича: — наверняка вы слышали о том, что произошло. В связи с этим меня и попросили встретиться с вами и обсудить текущую ситуацию. В общих чертах — Володя и Никита откуда-то достали… вот. — он открывает ящик стола и выкладывает все содержимое Братского Арсенала — посмотрите.

На столе вырастает выставка в стиле Хемингуэя — «Прощай оружие». Тут и два ударно-спусковых механизма в сборе, десять учебных запалов, три шарика закатанных в оберточную бумагу с точащими короткими запалами из пустого стержня от шариковой ручки, забитого серными спичечными головками. Картонный тубус сигнальной ракеты с маркировкой и цифрами на корпусе и алюминиевой винтовой крышкой. Два складных ножика — один многофункциональный, а второй с одним лезвием. Россыпь круглых стрелянных свинцовых путь от пистолета Макарова в медной оболочке — судя по всему это были боеприпасы для рогатки. Были и рогатки — целых три штуки. Сделанные из крепких веток, обработанные и зашкуренные, рукояти обмотаны где синей, а где черной изолентой, резинки — из нарезанного лентами противогаза, замотанные суровыми нитками, кожаная пятка, куда вставляется боеприпас.

Виктор берет рогатку в руку и вертит ее, примеряясь. Рогатка сделана на совесть, эта — самая мощная, с двумя резиновыми жгутами с каждой стороны. Он натягивает ее, чувствуя сопротивление.

— Вот засранцы. — багровеет майор Тепляков, вставая из-за парты и подходя к столу: — ты смотри, чего наделали…

— Коля! — всплескивает руками его жена: — Коля, не выражайся!

— Извини. Хотел сказать — сорванцы. — тут же поправляется майор Тепляков, протягивает руку и берет одну из круглых, девятимиллиметровых пуль со стола, разглядывает ее со всех сторон.

— А это, надо полагать, боеприпас. — задумчиво говорит он и обращает внимание на рогатку, которую держит в руках Виктор: — двойной жгут. Интересно, как далеко…

— Порядка ста метров запросто. — отвечает на незаданный вопрос Виктор: — я уже пробовал. И баллистическая дуга довольно пологая из-за скорости. С такой рогаткой можно на мелких грызунов охотиться.

— А дома ничего не делает… — качает головой майор Тепляков: — и по трудам у него тройка.

— Не знаю кто это сделал, но сделано на совесть. — кивает Виктор: — классная рогатка. Мне бы такую в детстве.

— У нас в детстве не было таких материалов. — майор кладет пулю обратно на стол и берет одну из рогаток: — ты смотри, так вот куда у меня моток изоленты пропал. Интересно, откуда они замшу взяли? Характерный цвет…

— Могу пролить свет на это обстоятельство. — подает голос с места Евгения, мама Володи Лермонтовича: — судя по всему это моя старая дубленка. Давно я ее в кладовку убрала…

— Боже мой! — прижимает ладони к щекам жена майора Теплякова: — дубленка! Это же вещь! Милочка, это ужасно!

— Ну… она все равно была старая. — пожимает плечами Евгения: — хотя я ее продать хотела или подарить кому. А сейчас…

— Безобразие. — твердеет лицом майор Тепляков: — если нужен кусок кожи, могли бы ко мне в батальон подойти, а не резать одежду бедной девушки.

— Ладно вам. — по лицу у Евгении скользит улыбка: — я же не голой осталась.

— Женечка!

— Все равно. — упорствует майор Тепляков: — безобразие. И… — он кладет рогатку на стол. Берет УСМ в сборе и подносит к лицу: — где-то они достали учебную гранату. Выменяли на мои значки со старого кителя. За пропажу значков Никита уже наказан. Сегодня вечером беседа будет проведена снова.

— Пожалуйста не надо. — говорит Евгения: — у вас такой замечательный сын. Нельзя все решать физическим насилием.

— А как иначе? — искренне удивляется майор Тепляков: — мы же уже говорили на эту тему. Если вовремя не дать ремня, то ребенок от рук отобьется.

— Но… у него такие чудесные глаза! Ваш Никита очень талантливый!

— Пока все его таланты реализуются только в том, чтобы нервы нам трепать. — отвечает майор Тепляков: — извините что прервал вас, Виктор. Пожалуйста продолжайте.

— Я вас не задержу надолго. — говорит Виктор: — давайте будем считать, что я провел беседу и поставил на вид. Воспитание внутри семьи — это ваша прерогатива, равно как и выбор меры воздействия. Моя задача донести до вас некоторые факты. И… вот. — он придвигает складные ножи к родителям: — черный Никиты, а красный с множеством инструментов — Володи. Все же это имущество, они денег стоят. Заберите с собой.

— Понятно. — майор Тепляков забирает нож с рукоятью в виде черной, пластиковой белки и кладет его в карман: — в таком случае я полагаю, что мы свободны?

— Да, конечно. Спасибо что пришли. Эта беседа не более чем формальность. — уточняет Виктор: — так что не переживайте. А дети у вас и правда талантливые… посмотрите какие они сделали рогатки. Знаете, о чем это говорит? О том, что когда им что-то интересно, когда их что-то захватывает — они в состоянии быть очень усидчивыми и терпеливыми, в состоянии приложить очень много энергии. Продумать каждое свое действие. Эти рогатки… особенно вот эта. — он поднимает самую мощную, с двойным жгутом: — вы представляете сколько сюда вложено труда и сколько было неудачных попыток? Посмотрите как подобран даже цвет ниток, вырезаны выемки под жгуты, сама форма рогатки, они явно выбирали ветку с учетом того, как она лежит в руке… а вот тут крепился откидываемый упор на предплечье, чтобы при натяжении кисть не уходила назад. По этой рогатке уже многое можно сказать и о Никите и о Володе. Знаете, мы ругаем своих детей, когда они нарушают правила, но мы хотим, чтобы они были смелыми, хотим, чтобы мыслили шире, раздвигая границы возможного. Вот они так и делают.

— Вы говорите так, как будто не хотите, чтобы их наказали за случившееся… — говорит Евгения со своим грассирующим «гррр».

— Я и не хочу. — отвечает Виктор: — но вам все равно придется. Выберите что-нибудь символическое, но не суровое. Они должны знать, что нельзя попадаться и что за каждое действие наступает ответственность. Но наша задача — дать понять это а не сломать. Володя и Никита — настоящие друзья и замечательные ребята. Уверен, что они вырастут… может и не гениями, но хорошими людьми. По крайней мере у них есть все задатки.

— Хм. — майор Тепляков наклоняет голову, задумавшись: — в первый раз встречаю такого учителя как ты, Виктор. Что же, ремня по заднице этот засранец все равно получит…

— Коля! Не выражайся, прошу тебя!

— … но за то, что конструкцию не продумал. — он берет в руку рогатку со стола: — вот эта, например — явно влево будет забирать. И кто же изолентой рукоять заматывает, ладонь потеть будет. Конструктор… раз такой изобретательный, будет летом туалет на даче строить, навыки приобретать.

— Физический труд это прекрасное решение. — кивает Виктор: — спасибо, что поняли меня.

— Бывай, физрук. — они обмениваются рукопожатиями, и майор Тепляков вместе с семенящей вслед за ним супругой покидают классную комнату. Стазу становится как-то тише и легче дышать. Присутствие майора в помещении как будто сгущало воздух. Виктор вздохнул и перевел взгляд на сидящую Евгению, маму Володи Лермонтовича. Она взглянула на него в ответ и они — встретились взглядами. На долю секунды, которая почему-то показалась слишком длинной. Он первый отвел взгляд в сторону, почему-то ему стало неловко.

— И… вы можете идти, Евгения. Я вас не задерживаю. — говорит он: — беседа проведена. Если вы не будете жаловаться на меня в районный отдел народного образования о том, что вместо полуторачасовой беседы мы поговорили пять минут. Наверняка у вас есть свои дела.

— Есть. — говорит Евгения и встает из-за парты. Подходит к учительскому столу и берет в руки красный складной ножик: — а я и не знала, что он себе ножик купил. Тяжело без отца мальчика воспитывать…

— … понимаю. — Виктор тут же мысленно ругает себя за эти казенные слова. «Понимаю» — как он может понимать? Он что, мать-одиночка? Не был, не привлекался, не участвовал, не замечен, ну и не надо тут из себя строить будто понимает. Не понимает он, вот и все.

— То есть… — начинает было он и снова осекается. Сказать «на самом деле я не понимаю»? Еще глупее. Хватит уже позориться. И чего он так нервничает? Это же просто встреча с родителями учеников… правда она почему-то совсем не выглядит как будто у нее есть сын-подросток. Молодо выглядит. Однако вокруг Виктора в последнее время полно молодых и привлекательных девушек, чем же она отличается от них всех? Он сглатывает.

— Извините. — говорит он, лишь бы что-нибудь сказать и перевести тему разговора: — что у вас за книга? Я заметил, что она довольно зачитана…

— Книга? А… — она протягивает книгу ему: — вот.

— Флобер. — читает он на обложке затертые буквы: — госпожа Бовари.

— Взяла у подруги почитать. Неожиданно увлекательно. — говорит Евгения и убирает книгу в сумочку: — что же… приятно было познакомиться… былинный богатырь.

— Что?

— Алеша Попович, так кажется? — легкий намек на улыбку пробегает по ее губам: — вы даже про подвиг свой не рассказали. Я думала, что герои просто обязаны всем рассказать, иначе как же все узнают, что вы герой?

— Прошу меня простить… у меня дела…. — Виктор бросает взгляд на окно, где-то там внизу стоит черная «Волга».

— Не буду задерживать. — Евгения закидывает сумочку на плечо и следует к выходу из классной комнаты. У дверей останавливается и оборачивается, окидывая его пристальным взглядом: — спасибо вам, Виктор. Я ценю вашу заботу о моем сыне. Вы неравнодушный человек. Понимаю что вы очень заняты, но если однажды… — она не заканчивает фразу и исчезает. Виктор смотрит ей вслед. Вот и что с тобой такое, Полищук, думает он, что с тобой такое? Это — мама одного из его учеников, да она молодо выглядит, но у нее в глазах нет восторженности молодой девчонки, она уже знает как именно устроен мир, это взгляд человека, который повидал дерьма на своем жизненном пути, но не сломлен и продолжает идти вперед и это — привлекает. Но он-то! Ему и самому под сраку лет, если ментально, а не физически… и у него вокруг цветков полным-полно, зачем на соседние клумбы заглядываться? Кроме того, за окном стоит черная «Волга», действуя на нервы Альбине, которая тот еще цветочек, но все же его коллега и…

Тут его взгляд падает на самую мощную рогатку, с двойным жгутом. Мощная рогатка, россыпь свинцовых пуль в медной оболочке со стальным сердечником…

— Сто метров… — говорит он вслух: — можно на мелких грызунов охотиться. Например — на крыс…

— Барев дзес, Мариам-майри! — он здоровается с матушкой Мариам, которая поворачивает голову, отрываясь от готовки и вытирает руки о фартук.

— Бари ерико, Наполи! Как ты изменился, совсем жених стал! Иди сюда, я тебя обниму. — матушка Мариам открывает свои объятия ему навстречу, он наклоняется к ней и чувствует прикосновение сухих матушкиных губ к своему лбу. Она отстраняется и снова окидывает его взглядом с головы до ног.

— Когда свадьба-то будет? — спрашивает она: — нашел себе невесту? А то у моих знакомых есть дочь, такая умница и красавица, в МГУ учится, три языка знает уже. Такая невеста, такая невеста, что прямо с руками того и гляди оторвут. Сколько тебе уже можно бобылем-то ходить? Солидный человек, да еще в таком месте работаешь!

— Я вот полгода как уволился оттуда, Мариам-майри. — отвечает он. Матушка Мариам всплескивает руками.

— Вот тебе и раз. Шат вата, шат вата… а я-то всем рассказываю, что у меня племянник в КГБ работает! А что так? Зарплата низкая? Или с начальством храктером не сошелся?

— Да так как-то получилось… — уклончиво отвечает он: — дядя Гурам дома?

— Дома конечно, где ж ему быть… ты проходи, проходи, сейчас на стол накроем, а Гурам вместе с Давидом в саду.

— Спасибо, Мариам-майри.

— Поговорил бы ты с Давидом, ой шат вата, шат вата… совсем неразумый стал. — качает головой матушка Марима: — непутевый растет, ой непутевый. Не то что ты, Наполи, вот правду говорят, что имя силу дает… недаром назван так.

— Я бы поспорил с этим утверждением. — хмыкает он: — имечко мне родители выбрали конечно. В школе проходу не было.

— Ой ну и ладно, зато хорошим человеком вырос. Все, ступай, ступай, Гурам и Давидом тебя ждут. — машет на него матушка Мариам и он идет в сад, у двери надевает гостевые тапочки и ступает на посыпанную белым камнем садовую дорожку, идет через яблоневый сад дяди Гурама к деревянной беседке. В беседке сидят двое, сам дядя Гурам, властный, седой мужчина с темным лицом, как будто вырезанным из мореного дерева, лицом, испещренным морщинами, с бровями, которые сошлись на переносице, создавая впечатление что он всегда хмурится. Но он-то знает дядю с самого детства, двоюродный брат — это как родной, а дядя в семье — почти как отец. Потому он знает, что первое впечатление о дяде Гураме обманчиво. Он может быть и суровым, да. Но помнил его совсем другим.

Напротив дяди Гурама сидел его сын, Давид и вид у него был самый что ни на есть непрезентабельный — с гипсом на руке и лицом с желтоватыми следами от сходящих синяков. Эту историю ему уже рассказал дядя Гурам и другие дядья. Давид с детства очень сильно болел и в первые шесть лет его жизни поговаривали что он долго не протянет. Поэтому с самого детства его все баловали, все дозволяли, а матушка Мариам так и вовсе с него просто пылинки сдувала. После того, как Давиду исполнилось десять, а потом и четырнадцать — стало ясно что помирать он не собирается, а неведомые болезни от него отступили куда-то за горизонт и что теперь Давид будет жить и жить, добра наживать и возможно их всех еще переживет. Однако отношение матушки Мариам и дяди Гурама к своему сыну как к хрупкой фарфоровой вазе — осталось. Нелегко привычки поменять. В то же самое время Наполи не был избалован излишним вниманием и рос как сорная трава, ему довольно часто приходилось отстаивать себя кулаками… и все, потому что его родители дали ему такое имя! Как, по-вашему, будут относиться в школе к ребенку с именем Наполеон?

— Барев дзес, Гурам-айрик! — говорит он, ступая на деревянный настил беседки: — как ваши дела?

— Ооо, сам Наполи-джан пожаловал! — вскидывает руки дядя Гурам, грузно поднимаясь со своего плетенного кресла: — какая честь нашему дому! Как дела у твоего уважаемого отца и твоей матушки? Как твоя сестренка и братья?

— Все хорошо, Гурам-айрик. — они обнимаются и целуются, все-таки родные люди. Давид строит кислую физиономию и кивает из своего угла. Наполи и Давид никогда особенно дружны не были, несмотря на то, что у них так принято, что двоюродные братья, кузены — всегда как родные. Однако же и с родными братьями не всегда дружат… хотя терпеть их приходится. Давид недолюбливал Наполи, а Наполи платил ему той же монетой. Почему Давид недолюбливал его — он не знал. Но совершенно точно знал почему ему тот не нравится. Сам Наполи рос средним братом и потому был ответственным за младших и терпел от старшего. Гамлет, старший брат (а родители у них особо заморочились на именах для своих отпрысков, видимо решив усложнить им жизнь с самого начала) — уже лет пять как женился и стал секретарем парткома, но по-прежнему считал себя вправе и подзатыльников надавать младшим и авторитетом задавить. Сам Наполи для себя решил, что пойдет в армию, вопреки установившемуся мнению, что в армию сразу после школы ходить «неприлично» было, никто из семьи в армию не ходил, Гамлет вон военную кафедру закончил при институте и был уже лейтенантом запаса. Но Наполи все же пошел в армию, специально завалив экзамен в Томский Государственный Университет и отказавшись от предложения дяди Баграма «поговорить» с нужными людьми в приемной комиссии. В итоге получил больше, чем ожидал, еще на распределительном пункте умудрившись подраться с какими-то москвичами, назвавшими его «чуркой». Присутствовавший на пункте в тот момент «покупатель» сказал что вот такие ему и нужны и забрал с собой, как выяснилось позже — в отдельный десантно-штурмовой батальон. Так Наполи и попал в дружеский Афганистан, выполняя свой интернациональный долг в составе ограниченного контингента войск. После службы в армии он смог поступить в институт и в конце концов действительно работал в КГБ, но карьера там не сложилась и сейчас приехал к дяде Гураму в сибирский город Колокамск. Дядя Гурам довольно давно зазывал его к себе, говоря, что ему очень не хватает близкого помощника, а на Давида положиться он не может.

— Все хорошо. — говорит он дяде Гураму: — Отец как на родину вернулся, так и осел там. Мама очень довольная, все у них хорошо. Гамлет с женой второго ребенка ждут, а сестра в восьмом классе учиться, но говорит то будет в Москву поступать, на торговый. Александр в институт поступил, пока учится на «отлично».

— Шат лава! Это хорошо. Да ты садись, садись, сейчас Мариам с девочками на стол накроют… — говорит дядя Гурам, не торопясь начинать разговор по сути. Невежливо сразу о делах говорить, тут ведь как — нужно сперва справиться о здоровье уважаемого гостя и его родителей, братьях и сестрах, поделиться своими новостями, выпить кофе и раскурить кальян, откушать чем Бог послал, а во время трапезы говорить о делах и о том, почему дядя Гурам его к себе вызвал тоже никак. И только когда они устроились играть в нарды на открытой веранде большого дома дяди Гурама, когда Давид уже ушел к себе, сославшись на занятость и когда в пузатые бокалы плеснули немного янтарной жидкости, оставляющей на прозрачных стенках «женские ножки», только тогда дядя Гурам немного расслабился и пригладив седые усы — вздохнул. Покачал головой.

— Видел что с Давидом, да, — сказал он, не спрашивая, а скорее утверждая. Наполи только головой кивнул, мол видел. Привлекать внимания и спрашивать «а что это такое с тобой, Давид-джан произошло такого» — он не стал. Если будет нужно — ему скажут. Но вообще, по характеру синяков и руке в гипсе он почему-то был уверен что Давид не в бетономешалку попал и не на стройке упал неудачно. Сроду Давид не умел работать и не любил работать. Как всякий мажор он предпочитал кататься по городу на отцовской машине и девок клеить… из-за чего скандалы постоянно происходили. Когда ума нет, а гонору за край — рано или поздно тебе рожу начистят. Сибиряки в этом отношении люди своеобразные — долго терпят, но уж если довел, то получи и распишись. Наверняка Давид наставил рога кому-то из местных, а нравы в провинции простые, тут никто вокруг да около ходить не будет, вот и сидел он как побитая собака — весь в синяках и с рукой в гипсе.

— Видел. — вслух говорит он: — что случилось, Гурам-айрик? Подрался он с кем-то?

— Да тут такое дело. — морщится дядя Гурам, поставив пузатый бокал на стол, рядом с резной доской для игры в нарды: — поколотили его сильно. В школе. Он там за какой-то шмарой стал ухлестывать, прости господи. Вот сколько ему говорил, чтобы остепенился уже и невесту себе хорошую нашел, из наших. Есть у меня на примете хорошая семья, знаешь же Аракелянов?

— Стоит ли насильно его женить? — сомневается вслух Наполи: — не средние века же, в советской стране живем. Домостроя больше нет.

— Может и не в средние века, а традиции уважать нужно. — говорит дядя Гурам: — ты сам посмотри на местных девок, разоденутся как шлюхи, ходят, всем все показывают, спят с кем попало направо и налево. Мне такая невестка не нужна, тем более что и не женится он на такой. Он же так… бегает по девкам как павлин разодетый. И кто ему мешает с прошмандовками путаться? Только сперва женись и ребенка мне сделай, наследника, а уже потом…

— Ох. — вздыхает Наполи. Он не разделяет таких взглядов, у него у самого девушка русская, по крайней мере она так себя называет, хотя наполовину татарка. И именно она скорей всего и подпадает под определение дяди Гурама «прошмондовка». Но вслух он этого конечно же не говорит, что толку со старшими спорить? Это все остальные в СССР живут, а они — в семье, где все вопросы по семейному и решаются. Не вынося сор из избы.

— Так что случилось-то? — спрашивает Наполи, понимая, что рассуждения дяди Гурама на тему «как раньше было хорошо а теперь плохо» и что все современные девушки выглядят как легкомысленные женщины, зарабатывающие себе на жизнь через постель — можно бесконечно.

— Давид говорит, что хотел защитить эту прошмандовку от какого-то физрука. Такой, здоровенный лоб под два метра, настоящая горилла. Местные говорят что каратист. Он там у себя в школе приставал к учительнице этой… и как таких вот шалашовок к преподаванию детям допускают? Чему она может девочек научить? А чему может научить мальчиков? Ничему хорошему! Совсем как та вожатая из лагеря… боз похоцаин молодая…

— Кто приставал?

— Физрук этот. Изнасиловать ее видимо пытался, а ты же знаешь как Давид у нас воспитан, он хороший мальчик. Мимо несправедливости не пройдет, хотя у него здоровье хрупкое, сам помнишь. Нет, чтобы милицию вызвать ну или просто мимо пройти, ну изнасилует этот физрук-горилла эту похоцаин, ей наверное не впервой. И зачем он полез… — дядя Гурам качает головой: — ай, не надо было.

— И… это его физрук так отделал? — уточняет Наполи. Уточняет, потому что не верит дяде Гураму. Он-то давно Давида знает и чтобы тот прямо бросился девушку защищать? Тем более против «гориллы»? Давид если и побьет кого, так только того кто заведомо слабее. Дядя Гурам просто этого не видит, как отец он видит в Давиде только лучшее…

— Ха. — кивает дядя Гурам: — он самый. Но это полбеды. Давид никуда обращаться не стал, в больнице сказал, что упал. Как выписался — взял Арсена и Петроса, решили с этим борзым физкультурником потолковать душевно. Я бы знал — сразу бы запретил, мало нам тут проблем с местными… но разве ж меня кто спросил? Поехали они к школе этой, а там… окна им прострелили.

— Что? Прострелили? — удивляется Наполи. Картинка из американских боевиков, когда припаркованной машине ведут ураганный огонь из полностью автоматических «Томпсонов» гангстеры в черных костюмах, черных шляпах и в плащах — решительно не вязалась с провинциальным городом Колокамском. Выстрелы в центре города посреди белого дня… да о таком он бы точно знал несмотря на то, что только что приехал.

— Ранили кого-то? — спрашивает он: — или…

— Да нет. — кривит морщинистое лицо дядя Гурам: — все обошлось. То ли предупредить хотели, то ли так вышло. Знаешь что? Пошли я тебе все покажу… — и дядя Гурам, кряхтя, встает с места. Делает жест «следуй за мной». Наполи идет за ним, они обходят дом, ступая по дорожке, усыпанной белым камнем, заворачивают за угол. Дядя Гурам гремит засовом, открывая металлическую, крашенную в серый цвет, дверь гаража. Внутри стоит черная «Волга». Внимание Наполи приковывает аккуратная дырочка в стекле задней двери. Все стекло покрыто мельчайшими трещинками, ну конечно, думает он, стекла автомобилей из закаленного стекла, кроме ветрового, они должны рассыпаться в мелкие осколки, такие вот стеклянные кубики, чтобы никого не поранить при аварии. Ветровое сделано из триплекса. И если бы не тонировка, то заднее стекло разлетелось бы такими вот кубиками и было бы непонятно, чем именно его разбили. Но пластиковая пленка тонировки сослужила сразу две службы, сдержав осколки стекла от рассыпания. Во-первых, сразу же обозначила размеры предмета, который пробил стекло, а во-вторых — его скорость. Камень не пробил бы пластиковую пленку, пусть и разбил бы стекло. Рукой такую скорость объекту не придашь. Более того, если бы кидали камень, то выбрали бы побольше, помассивнее, никто не станет кидать камушек…

Он наклоняется к отверстию и внимательно изучает его. Слишком большое для пули пять сорок пять. Семь шестьдесят два? Он открывает дверь и рассматривает салон изнутри, в поисках отверстия в кожаной обивке заднего сиденья и ничего не находит.

— Вот. — говорит дядя Гурам и протягивает ему руку. На его ладони лежит небольшой предмет, который Наполи тотчас узнает. Пистолетная пуля калибра девять миллиметров.

— Куда она попала? — спрашивает он и дядя Гурам только головой качает. Говорит что нашли ее потом в ногах внизу и только потому, что искали. Если бы не тонировка, если бы не эта темная пластиковая пленка они бы так и не узнали, что это был именно выстрел… потому что не было никакого выстрела. По крайней мере сидящие в машине ничего не услышали. Наполи, еще раз осматривает салон автомобиля, прикидывая примерную траекторию полета пули и уточняя кто и где сидел.

— Кто она такая, эта девушка, за которой Давид бегал? — спрашивает он дядю Гурама еще раз. Выслушивает еще раз все характеристики «прошмандовки», пропуская мимо ушей моральные аспекты про «развратных девок» и короткие юбки до ушей, а также что «раньше такого не было». Кивает головой. Рассматривает пулю, внимательно изучая нарезы на оболочке. Пуля выпущена из пистолета, это совершенно точно. Возникает всего два вопроса, первый — почему никто не услышал выстрела и второй — почему пробив стекло и пластиковую пленку тонировки пуля ничего больше не повредила?

Он вертит в руках пулю и передает ее обратно дяде Гураму. Потом они идут обратно на веранду, и дядя Гурам вызывает Давида, который описывает этого физрука — высокий, здоровенный и спортивный, а момент нападения он так и не запомнил, очнулся, а он уже в «Скорой помощи» лежит. Каким бы мажором не был Давид, но он все же довольно крепкий, вырубить его с одного удара, да не просто вырубить, а руку сломать…

— Так что скажешь, Наполи-джан? — спрашивает его дядя Гурам: — что тут у нас? Ты же нам поможешь? Ведь ты и в Афганистане служил и в КГБ работал…

— Гурам-айрик. — говорит Наполи: — лучше пока оставить и этого тренера и эту девушку в покое. Есть у меня очень нехорошее ощущение что этот физрук не простой.

— Он у меня бабу увел и меня покалечил! — вмешивается в разговор Давид: — а ты хочешь это так оставить⁈ Наполи, ты как был…

— Давид, погоди. — поднимает руку дядя Гурам и Давид осекается, не решаясь спорить с отцом: — а ты, Наполи, объяснись пожалуйста.

— Объясниться… Гурам-айрик, скажите, вы когда в последний раз учителя физкультуры в школе видели? Кто там обычно работает? Пенсионеры да доходяги. Колокамск — город с секретными военными частями, да и Комбинат у вас тут союзного значения. Знаете как ЦРУшники наших разведчиков среди персонала посольств отличали? Очень просто — если спортивный, если нет животика и может подтянуться больше десяти раз — значит из ГРУ или КГБ. В этом городе обязательно есть внедренные агенты. А третья средняя школа — самое место для них, дети всех военных туда ходят. Чтобы не выделяться физической формой устроили его физруком, хитро конечно. Вот только не бывает таких вот физруков, чтобы каратэ знали, бокс еще ладно, но каратэ… — он качает головой.

— Этот физрук — из Конторы? — задает вопрос дядя Гурам.

— Может да, может нет. Конторские не единственные игроки. Есть армейская контрразведка, есть служба безопасности Комбината, есть глубокие двойные агенты из МВД… да мало ли кто. Если хотите остаться живыми то лучше подальше держаться. Это… — он снова забирает тяжелую пулю у дядя Гурама и вертит ее в пальцах: — это предупреждение. Для тех, кто поймет. Не поймете, в следующий раз это будет в чьей-то голове.

— Ты… не преувеличиваешь, мой мальчик? — осторожно спрашивает дядя Гурам.

— Я уже видел такое. Не было звука, значит пистолет был с глушителем, боеприпас с уменьшенной пороховой навеской, чтобы никого не убить и нанести минимум повреждений. Как раз для предупреждения… однако если без стекла и в упор — то энергии такой пули хватает для того, чтобы убить человека, но не пробить его навылет. Это оружие киллера, Гурам-айрик. И он в этот раз снизошел до того, чтобы объяснить вам — не лезьте. Скорее всего у него тут какое-то свое задание и лишний шум ему ни к чему. А Давид наверняка хотел его у школы подкараулить… представляете что бы было?

— И… ты говоришь, чтобы мы ничего не делали?

— Я сам за ним понаблюдаю. И скажу, что делать. Ведь вы меня затем сюда и позвали, Гурам-айрик. Чтобы семья была в безопасности…

Яна сидела за столом в своей комнате, склоняясь над книгой и пытаясь сосредоточиться на ее содержании. Приключения Дон Кихота и его верного оруженосца казались ей чем-то очень далеким и не имеющим никакого отношения к реальности. Неинтересным. Вздохнув, она отодвинула от себя книжку и открыла журнал, который ей дала почитать Лиза Нарышкина. Журнал был тяжелым, на глянцевой обложке было написано «Burda moden fashion magazine», под названием — фотография улыбающейся женщины в ярком, сиреневом платье с белыми и оранжевыми линиями, как на картинах абстракционистов. Через плечо женщина в сиреневом платье перекинула ветку пальмы, на конце которой были широкие и зеленые листья, на голове у нее была соломенная шляпа с такими широкими полями, что под ними могли укрыться от солнца сразу несколько человек.

— Romantic whites… — читает Яна обложку: — романтический белый — номер один in summer. То есть романтический белый цвет номер один для лета? А почему на обложке девушка в сиреневом? Так нелогично. Ре… рефрешенли брайт, каррибеан принтс… а это я вообще не понимаю. Ну, брайт — значит яркий, а все остальное… ага, вот! Ваканшэн, или вакейшн вардроб. Ну это ясно, гардероб для каникул… или в отпуск. Мне бы…

В этот момент она слышит, как проворачивается ключ в замке входной двери. Вскакивает с места и спешит в прихожую, успевает включить свет до того, как дверь откроется.

— Мама! — говорит она, подхватывая тяжелую сумку у самого пола: — а я ужин приготовила! Пюре с котлетой!

— Какая ты у меня умница, Яся. — выдыхает мама и улыбается, привалившись к дверному косяку: — молодец. Дай-ка я обувь скину и сразу же тебя обниму!

— Мама! Ну я уже не маленькая! — протестует Яна, но дает маме обнять ее поцеловать в лоб: — мама, сумка тяжелая. Давай я ее на кухню унесу…

— Погоди-ка. — мама останавливает ее и достает из сумки какой-то сверток коричневой бумаги, перетянутый бечевкой: — вот, это я тебе по распределению достала, кофточка симпатичная. Правда я не знаю, не будет ли она слишком мала для твоей грудки…

— Померю сейчас! — кивает Яна: — только вот сумку на кухню у несу. А ты руки мой пока и кушать садись.

— Как быстро время бежит, — качает головой мама и улыбается: — вот уже ты мне говоришь «мой руки и садись кушать», а ведь когда-то была воот такой! Помнишь ты говорила «кухать» вместо кушать? Воот такая малюсенькая была.

— Не помню я такого. Не помню — значит не было. — Яна утаскивает сумку на кухню. Ставит тяжелые стеклянные бутылки с молоком в холодильник, прячет пакеты с рисом и гречкой в шкаф. Разматывает полотенце, которым накрыла кастрюлю чтобы та не сильно остыла и накладывает в белую фарфоровую тарелку картофельное пюре. Сверху кладет две котлеты. Про себя сокрушается что так и не научилась делать хороший подлив, все таки суховато получается…

— Выглядит вкусно. И пахнет тоже вкусно. Божественный аромат еды приготовленной собственной дочерью. — говорит мама, появляясь в дверях кухни: — вот зачем я тебя рожала и воспитывала, чтобы ты мне ужин готовила. Вот буду старой — перееду к тебе с твоим мужем, будешь мне готовить. А я буду за внуками присматривать.

— Ну мама! Какие еще внуки! — возмущается Яна, подняв крышку чайника и убедившись, что в нем есть вода: — не будет никаких внуков. Я сперва карьеру сделаю. Вон Лиза хочет дипломатом стать, а Инна — в космос полететь. Ксюша хочет на медика отучиться. — она включает чайник в розетку и открывает хлебницу, достает оттуда буханку белого хлеба и кладет его на деревянную доску. Нарезает его тонкими ломтями.

— После того, как все вы станете врачами, космонавтами и дипломатами — все равно я буду ждать внуков. — твердо говорит мама и садится за стол: — никуда от этого не деться. Я вот тоже технологом по обработке стали хотела стать, а стала твоей мамой. Ну и технологом тоже, разумеется. Неужели тебе в школе никто из мальчиков не нравится?

— Мама! — вспыхивает Яна, прекращая нарезать хлеб.

— Я уже тридцать пять лет как мама. Масло из холодильника достань.

— Неправда! Мне только четырнадцать, так что ты мама четырнадцать лет! — находится Яна: — это если бы я сказала что ты Светлана Николаевна, тогда да, тридцать пять. А вот мама ты только четырнадцать лет, вот. И вообще, мне все это неинтересно. Мальчишки в школе такие дураки все. Лермонтович постоянно с Борисенко дерутся, а еще Лермонтович ту гранату в лагерь притащил, идиота кусок.

— Ну не знаю… в твоем возрасте нормально уже интересоваться парнями, вот твои подруги уже интересуются же…

— Мама! Да не интересуются они. Просто Инна… она вроде как на Артура Борисенко немного запала, но ничего серьезного.

— А Лиза? Которая отличница и всегда такая из себя модница? Она то уж точно с кем-то крутит, а? — прищуривается мама, пододвигая к себе тарелку с пюре и котлетками. Она наклоняется и втягивает воздух полной грудью: — ах, какой запах. Отдам я тебя на кулинарные курсы, будешь поваром. У тебя талант!

— Тоже мне талант, котлеты из холодильника разогреть. — ворчит Яна: — это же ты котлеты делала, я только картофельное пюре сообразила.

— И пюре тоже замечательное. Что наверняка тебе поможет в деле заведения моих внуков, ведь путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

— Неправда. Ксюша говорит, что кратчайший путь к сердцу мужчины — через грудную клетку. Через ребра и кости грудины, вот. — Яна выключает засвистевший чайник и наливает в чашку заварку, добавляет кипятка, кладет дольку лимона и две чайные ложки сероватого сахара. Перемешивает все, стараясь прижимать лимонную дольку ложечкой, чтобы выдавить сок. Ставит чашку на стол перед мамой.

— Какая ты умная. — качает головой мама: — все-то ты знаешь. Мне уже нечему тебя учить. Скоро больше меня станешь.

— Неправда. — бурчит Яна: — тебе всегда будет чему меня научить, ты же старше. И всегда будешь старше.

— Как это нехорошо с твоей стороны, Яся, напоминать своей маме о возрасте. Между прочим в прошлый раз на пляже нас приняли за двух сестер. Помнишь? — мама дует на чашку с горячим чаем.

— Просто ты очень молодо выглядишь. — говорит Яна, наливая чаю себе и присаживаясь напротив: — конечно кто же поверит, что ты моя мама. Еще немного и тебя уже за младшую сестру принимать будут.

— Ой лиса… — качает головой мама: — знаешь как меня умаслить, хитрюга. Вот поужинаем сейчас и пойдем кофточку мерить. Должна быть как раз… правда на тебя трудно найти по фигуре… и в кого ты такая удалась, уже больше чем у меня…

— Мама!

— Это же хорошо, доча. Мальчики такое любят. Сможешь выбрать кого захочешь. Только сперва маме покажи кого выбрала, мама тебе все расскажет.

— Не собираюсь я никого показывать. И вообще, мои подруги все тоже больше о карьере думают.

— Даже Лизочка? — мама поворачивает вилку ребром и разламывает котлету на две части, поддевает одну и отправляет в рот. Жует, подняв глаза к потолку и кивает сама себе.

— В следующий раз в фарш побольше хлеба нужно положить. — говорит она: — будет воздушнее… так о чем это я? Ах, да, Лизочка же по вашему Поповичу сохнет, разве нет?

— Это не считается. Это у нее иллюзии и заблуждения. Если вон Ксюше Гойко Митич нравится и Ирия Гай это же ни о чем не говорит? Это… ну воспаленное сознание у Лизки, вот и все.

— А я когда в школе училась у нас тоже была одна девочка, которая по физруку сохла. Да честно говоря, все по нему сохли, ну девочки. Он высокий был и статный, правда без левой руки, с протезом, но зато с орденом после войны. Седой такой и мужественный… и без жены. И я тоже немного на него заглядывалась. Девочки обычно не на сверстников обращают внимание а на тех, кто постарше.

— То есть у Лизки все нормально? Между ней и Поповичем разница в возрасте почт десять лет, а она говорит что у Гёте любовница шестнадцатилетняя была, а ему тогда уже девяносто стукнуло! А я ей говорю что это все равно ненормально и встречаться нужно с ровесниками! А она мне Пушкина цитирует, представляешь? Любви, говорит, все возрасты покорны и все тут.

— … но юным, девственным сердцам ее порывы благотворны, как бури вешние полям. — декламирует мама: — твоя подруга права, нет в мире такого закона чтобы вот прям год к году встречались. Просто вы еще дети и…

— Мы не дети! Я уже взрослая! Я уже знаю все! Мне все уже рассказали! — протестует Яна: — и вообще, Джульетте тринадцать лет было! Меньше чем мне!

— И ничем хорошим это все не закончилось! — парирует мама: — всему свое время. Дружить с мальчиками это одно, а все остальное — когда вырастешь.

— Ты мама, сама себе противоречишь. То тебе внуков подавай, то ничего нельзя. — ворчит Яна: — как я тебе внуков сделаю, если ничего нельзя?

— Охо-хо-хо… — вздыхает мама: — ладно насчет внуков я пошутила. Не надо торопиться, Яся. Дети — это серьезно. Вот будет у тебя семеро по лавкам, ты и работать толком не сможешь и учиться. И вообще, замуж выходи только когда на ноги твердо встанешь, знаешь как я с тобой намучалась? Первые три года мы с тобой из больниц вовсе не вылезали, только выпишут, как ты снова заболеешь. Думала с ума сойду. Но ничего, ты вон какая выросла… умница и красавица. И подружки у тебя хорошие все, и Лиза и Инна с Ксюшей. Я рада что ты так быстро себе друзей в новой школе нашла. Скучаешь по старой?

— Да не очень. Тут лучше. — отвечает Яна, чувствуя себя немного неловко. Каждый раз когда мама так ее хвалила она чувствовала себя неловко, как будто не была достойна такой похвалы. Так что она поспешила перевести тему разговора.

— Мам, так значит все нормально, — спрашивает она: — ну с Лизой и Поповичем? Десять лет разницы…

— Ну если они подождут лет пять, то да. Все нормально. Чем старше становишься, тем меньше внимания разнице в возрасте придаешь. — говорит мама, продолжая терзать несчастную котлету: — но обычно школьная любовь остается в школе. Хотя физрук у вас молодец конечно. Я его видела в тот раз, молодой и симпатичный… хм. Может мне самой к нему подкатить? Хотела бы называть его папой?

— Мама! Фу! Как ты можешь вообще⁈

— Да пошутила я. — отмахивается мама.

— Не шути так! Кроме того у него уже есть девушка. Волейболистка какая-то, Ксюша говорит, что очень хорошая спортсменка, она к нам на второй этаж через окно залезла, представляешь⁈ Так что теперь у нее подпольная кличка Ирия Гай, суперженщина. Она клевая и красивая, а еще двигается так, как будто пантера, мягко но быстро. И… все мальчишки в классе на нее тут же запали, а она в лагере в таком купальнике ходила, что все видно! Вот прямо ничего не скрывает! Ууу… — Яна грозится кулаком: — бедная Лизка аж с лица спала, ходила вся бледная и в красных пятнах. Такой стресс для нее был. Вот как с такой конкурировать? Я бы не смогла, эта Бергштейн лучше меня или Лизки раз в десять наверное…

— Не стоит себя недооценивать. — замечает мама, поднимая вилку вверх, словно учитель — указку: — и ты и Лизочка очень привлекательные девушки, а любовь это вообще не про красоту.

— Да я знаю что про секс все!

— И кто тебя такому учит, а?

— Все я знаю! Мне Инна рассказала. Она уже занималась этим… в летнем лагере.

— И как тебя после такого в летний лагерь отпускать?

— Да я не сильно-то и хотела… в городе останусь. Тут тоже речка есть, мы с Лизой договорились на велосипедах до нее кататься. — складывает руки на груди Яна: — чего я в летнем лагере не видела…

— С учетом того, что я отпустила тебя всего на два дня, а ты приехала уже с перегаром изо рта…

— Мама! Ну я же сказала что больше не буду! И мне не понравилось вовсе! И на вкус противно и голова потом кружиться. И тошнит.

— Вот. Именно поэтому я и не хочу чтобы ты с отношениями торопилась. — говорит мама, опуская вилку и строго глядя на нее: — не потому что мне жалко. А потому что если слишком рано это все попробовать, то потом послевкусие может остаться… мерзкое. На всю жизнь.

— Хотя в тот момент было очень весело… — задумчиво говорит Яна, вспоминая лагерь и то, как они давясь смехом — отбирали друг у друга термос с выпивкой, а потом — крались вдоль забора к корпусу где проживал Виктор Борисович…

— Ты испортила мне весь педагогический момент. — вздыхает мама: — вот что ты за ребенок.

— И я, наверное, никогда сексом заниматься не буду. — говорит она твердо: — на вид это очень больно… кроме того у меня тело так изгибаться не может… у Ирии Гай может, а у меня точно что-нибудь сломается. И она так стонала, как будто ее режут, ну конечно если такой здоровяк как Попович сверху навалится и…

— Что? — мама начинает часто-часто моргать, а из ее ослабевших пальцев вниз падает вилка: — ты… что⁈

— … да в лагере мы подкрались и подсмотрели. — признается Яна: — за Поповичем и Ирией Гай, а они как раз этим самым занимались.

— Яна!

— Прости-прости! — Яна сжимается и зажмуривается: — было очень любопытно!

— ….

— И почти ничего не видно было! Только луна из окна светила и ночник! Да я и не видела ничего такого!

— Яна… — вздыхает мама и качает головой: — ну ты даешь. И почему тебя Лиза не остановила? Она же у вас председатель пионерской ячейки, отличница, активистка и староста класса.

— Лизка? Да она самая первая и предложила! — Яна сдает подругу с потрохами. Она знает что мама на самом деле не сердится и на самом деле у нее — мировая мама. Вон девчонки со своими родителями даже поговорить откровенно не могут, а она от своей мамы ничего не скрывает. Потому что мама все понимает… может и наругать, но легче уж от нее нагоняй получить чем что-то от нее скрывать. В прошлой школе у Яны вовсе не было друзей и только разговоры с мамой помогали ей чувствовать себя немного легче, так что она привыкла делиться всеми своими секретами именно с мамой. Мировая у нее все же мама.

— Лизочка? Поверить не могу. В тихом омуте черти водятся… — качает головой мама: — кто бы мог подумать.

— И самая первая в окно полезла. И дырку в стене расковыряла тоже она. — Яна продолжает топить Нарышкину: — хотя второй была Ксюша. Она от Ирии Гай тащится как удав по стекловате, вот и любопытно было посмотреть.

— Нельзя за чужими людьми в такие моменты подглядывать. — строго говорит мама: — неужели непонятно?

— Виктор Борисович наш учитель! Никакой он нам не чужой. А для Лизки так и вовсе ее несчастная любовь. Она вообще предлагала ему «подарок» сделать и…

— Даже слушать дальше не буду, а то у меня сердце остановится… какой «подарок» еще?

— Как Доброму Вожатому сделали! Но я сразу сказала, что не буду участвовать, и Инна тоже сказала что не будет, но посмотрит, а Ксюша сказала — «а давайте подсмотрим», и тут мы…

— Точно Ксюша сказала? — прищуривается мама, глядя на Яну.

— Эээ… точно-точно. Вот прямо преточно. Мам, ты что, думаешь я такую инициативу могла высказать? Чтобы за собственным учителем подглядывать в такие интимные моменты? У меня есть воспитание, и я знаю где границы проходят и…

— Значит ты это предложила, да?

— Ээээ… почти. Вырвалось у меня! Я же не думала что они вот прямо послушаются! На все Лизкины предложения они такие «нет, не пойдет», а тут «Яна, ты гений!». Я не виновата, что родилась с таким даром убеждения!

— Оратор. — кивает мама: — у меня дочь — Цицерон и Аристотель. Правда ни тот ни другой за своими учителями не подглядывали. Яся, нельзя за людьми подглядывать и подслушивать. Это еще хорошо что ваш учитель вас не поймал…

— О, он был очень занят. Очень-очень занят. Делал больно бедной Лиле. Она так плакала…

— Думаю все же что он не делал ей больно. Даже совсем наоборот… — осторожно говорит мама: — и… как долго он делал все это?

— Да часа два подряд точно! Я думала с ума сойду!

— Хм… вот как. Надо будет поговорить с вашим учителем…

— Мама! Не надо! Не говори что мы подглядывали!

— Конечно. Не беспокойся, доча, я тебя не выдам.

— А… о чем ты тогда хочешь с ним поговорить?

— … вырастешь — поймешь.

— Ну мама!

Белой молнией мяч мелькает в воздухе, его траектория неумолима как молнии Зевса — сверху вниз, с высоты прыжка Айгули Салчаковой над сеткой — вниз, вниз! Кажется что ничто не может предотвратить его стремительный полет к покрытию площадки, но вот у него на пути откуда-то вырастает фигурка Лили Бергштейн и белая молния превращается в обычный мяч, который мягко подвисает в воздухе.

— Маша! — короткий выкрик.

— Здесь! — прыжок, удар! И мяч, направленный рукой Маши Волокитиной ударяется о площадку за спиной у Алены Масловой, которая только руками разводит, оставшись на месте и даже не успев дернуться. Разве можно рукой поймать белую молнию?

— Куток жаляб скей! — выдает Айгуля Салчакова и топает ногой: — опять!

— Салчакова снова ругается. — машинально говорит Алена Маслова и складывает руки на груди: — как с ними играть вообще?

— Хватит. Пожалуйста, подойдите все сюда. — говорит Виктор, хмурясь. В игре у Бергштейн и Синицыной был только один существенный недостаток. А у него слишком мало времени, чтобы это исправить. Придется импровизировать…

Тем временем девушки из команды собираются вокруг него, он окидывает всех быстрым взглядом. Все еще свежие, достаточно сил для игры, на лбу у Алены блестят мелкие капельки пота, Айгуля промокает лицо полотенцем.

— Следующее задание. — говорит Виктор, глядя на стоящих напротив него девушек: — выстроиться по росту в одну колонну.

— … серьезно? — поднимает бровь Алена Маслова: — какое сложное задание, очуметь. Так мы точно «Крылышек» под скамью запасных запинаем, с такими-то заданиями. Ой! Машка!

— Заткнись, Солидольчик и тренера послушай.

— Спасибо, Маша. — некоторое время Виктор колеблется стоит ли в очередной раз добавлять к своему «спасибо» еще и сакраментальное «хватит ее по голове бить, она и так не очень сообразительная», но потом решает все же удержаться от повторения. В конце концов если всех все устраивает, то кто он такой, чтобы традиции в спортивном коллективе менять? Спортсмены люди суеверные и если для победы в матче нужно Маслову подзатыльниками угощать, то уж лучше ей шлем на голову купить.

— Все верно, задание простое. — продолжает он, слегка повысив голос, чтобы слышали все девушки. Спортсменки столпились вокруг Виктора на тренировочной площадке, выслушивая его инструкции. Комбинат все же был предприятием всесоюзного значения и легко выделил для своей волейбольной команды гостевые домики в подшефном заповеднике. Тут был и теннисный корт и бассейн с сауной и комфортабельные номера и конечно же волейбольная площадка. Чего тут не было — так это крытого спортзала, но он сейчас и не был особо нужен. В это время года в окрестностях Колокамска было ясно, сухо и тепло — почему бы и не проводить тренировки на улице. Тем более что Виктор отдавал себе отчет, что в волейболе он сам разбирается как свинья в апельсинах, то есть поскольку-постольку. Девушки, которые стоят сейчас перед ним — профессионалы и знают все сами. Все что ему нужно — это работать с моральным фактором и помочь им сработаться в одной команде. При всех достоинствах пары «Бергштейн-Синицына», девушки из «Красных Соколов» откровенно плохо работали в команде. И если Лиля еще могла работать с Волокитиной и зачастую работала только с ней, намеренно выделяя ее из всех остальных, то Юля Синицына как будто и не замечала потуги остальных девушек в команде. И это грозило стать настоящей проблемой. Почему порой сборная «дрим-тим», так называемая «Команда Мечты», куда собирают всех самых лучших — проигрывает обычной команде? Да потому как раз, что обычная команда играет в своем составе годы, все знают всех, все сыгрались и понимают чего именно можно ожидать от партнера рядышком. В то время как идея собрать вместе всех лучших игроков в ожидании что они всех порвут — не такая уж и блистательная, как кажется на первый взгляд. Со стороны — да, прекрасная мысль! Берем лучшую либеро, к ней — лучшую связующую, туда же диагональную и блокирующую… вуаля, элита элит, команда, которая всех танком давить будет. Так заманчиво совместить вместе мобильность Железной Кайзер и пушечные удары Волокитиной, работу на задней линии от Черной Птицы, блокирование от Большой Казашки и добивающий удар-копер от Светланы Кондрашовой. Казалось бы, вот он рецепт успеха. Сюда бы еще добавить связующую из «Химика» и все. Но Виктор уверен, что если собрать такую гипотетическую сборную области, то такая команда проиграет хорошо сыгранной команде, тем же «Красным Соколам» или «Металлургу». Потому, что для сыгранности, слаженности команды, для того, чтобы люди узнали друг друга, поняли на что способен каждый, начали доверять своим партнерам — нужно время. Которого у него не было.

И глядя на то, как Лиля в очередной раз подвешивает мяч именно для Маши Волокитиной, хотя Айгуля Салчакова совсем рядом, как Юля Синицына ни капельки не сомневаясь в своих способностях и своем праве — забирает мяч из конфликтной зоны, едва не столкнувшись с Валей Федосеевой — он начинал серьезно сомневаться в том, насколько хорошей идеей было пригласить этих двоих участвовать в матче. По крайней мере своим основным составом «Металлург» хотя бы своих не травмировал столкновениями и конфликтами внутри коллектива, а тут… хорошо что Валентина быстро среагировала и остановилась на полном ходу, а то у них тут точно травма была бы. И судя по разнице в размерах и весовой категории — травмировали бы именно Синицыну. Потом обязательно слушок пойдет что они тут специально это все подстроили чтобы Черную Птицу «Красных Соколов» из строя вывести…

Каждая по отдельности и Лиля и Юля — были очень сильными спортсменками, со своей спецификой. Но волейбол — командная игра, тут какой бы звездой ты ни был — в одного сыграть не получится. Может действительно этой Бергштейн лучше в теннис уйти и не парится? Вот где вид спорта рассчитанный на одиночных звезд. Наверняка она отлично смотрелась бы в теннисной короткой юбке на корте…

— Виктор Борисович? — Маша Волокитина толкает его в бок и он — прогоняет из головы картинку с Лилей в белой теннисной юбке, открывающей ее сильные, загорелые ноги.

— Опять о бабах своих думает. — комментирует Айгуля Салчакова: — когда у него морда лица такая довольная и хитрющая, значит о бабах думает. Лилька! У него снова лицо такое!

— Пускай думает. — машет рукой Лиля Бергштейн: — я не ревнивая. Если он о тебе думает, так мы с ним вместе можем подумать.

— Значит так. — говорит Виктор и устанавливается тишина. Эта грозная фраза-паразит была усвоена им от Валерия Сергеевича, старшего тренера команды, она безотказно действовала на умы юных спортсменок, заставляя их прислушаться и прекратить лишние препирательства. Сам Валерий Сергеевич махнул рукой на тренировки девушек, сказав только, что «все равно опозоримся» и «ты у нас молодой, у тебя сердце крепкое, ты и будешь ответственным». После чего благополучно свалил домой, а по слухам — не совсем домой, а к одной грудастой продавщице гастронома, на прощанье строго-настрого запретив Виктору перегружать команду, потому что с «Крылышками» матч товарищеский будет, в рейтинговой таблице не учитываемый, а у них начало сезона на носу, там придется биться всерьёз, да еще и после позора поражения на своем поле. А позор неминуем, что ты против команды из высшей лиги сделаешь? Разве что в лужу сесть как синхронистки на Олимпийских играх — без лишних брызг и не расплескивая воду вокруг. Проиграть с достоинством и потом спокойно начала сезона ожидать. Так то не вздумай мне девчонок травмировать, Полищук — так сказал старший тренер, передавая Виктору свой тяжелый, металлический свисток, такой же атрибут власти тренера, как держава и скипетр с короной — атрибут власти короля.

С этими вот инструкциями Виктор вместе с остальной командой а уже знакомом «Икарусе» от Комбината и приехал в гостевые домики. Цель у него была простой, вырвать девушек из родной, привычной среды, не оставлять их наедине со своими мыслями о том, как всесокрушающа и непобедима команда из высшей лиги, а позволить им напитаться энергией и уверенностью друг от друга и провести это время хорошо. Чтобы они были заняты чем-то не слишком утомительным, но в то же самое время — веселым. В идеале — чтобы это помогло девушкам сыграться, понять друг друга, даже начать доверять товарищам по команде. Пока у него получалось не очень…

— Значит так. — повторил он: — хватит тут бардак разводить. По свистку все быстро выстроились колонной по росту. И… — не давая девушкам возможности собраться или обсудить — он подносит к губам тяжелый тренерский свисток и дует в него. Тут же — нажимает на кнопку секундомера, демонстративно смотрит на циферблат, мол время пошло. Сперва неохотно, замедленно, а потом чуть быстрей, поторапливаемые пассионарной руганью Волокитиной — девушки выстраиваются по росту. Виктор выразительно смотрит на низ и качает головой.

— Я же сказал — в колонну. — говорит он: — не в шеренгу, а именно в колонну. Одна за другой.

— Все! — тут же повышает голос Маша Волокитина: — напра… во! Раз, два! — девушки синхронно поворачиваются, образуя колонну. Виктор нажимает кнопку на циферблате.

— Итак… почти тридцать секунд. Двадцать девять с хвостиком. Уверен чт вы можете лучше. Так что теперь мы будем пробовать улучшить этот результат. Никто не уйдет с площадки пока мы не уложимся в эти тридцать секунд. Кажется легким?

— Ээ… — говорит Алена Маслова: — ну… так это легко. Маша, не трогай меня, пожалуйста!

— Точно. Не понимаю, чему это нас научить может. — кивает Айгуля Салчакова.

— Да, вы правы. Усложним задание. Вчера ночью я и Лиля подготовились к этому упражнению и… — говорит он, открывая молнию на своей сумке.

— Так вот чем они оказывается занимались всю ночь. — сухо комментирует его действия Айгуля: — подготовкой. Вот как это теперь называется. Волокитина, уйди в пень от меня со своими руками уже! Сколько можно! Ты как тиран вообще уже стала со своим «не хочу проигрывать!», у меня скоро одни синяки по всему телу будут!

— Итак! — Виктор открывает сумку и достает оттуда черные ленты: — это повязки на глаза. Все завязывают себе глаза и выполняют эту же команду по свистку, но предварительно я вас разведу в стороны и раскручу, чтобы вы потеряли ориентацию в пространстве. Ах, да, чуть не забыл — разговаривать тоже запрещено.

— Что⁈

— И как мы должны…

— Это чушь собачья! Машка! Прекрати уже!

— Заткнись Солидольчик. Бери повязку.

— Тиран! Самодура! Ай! Виктор Борисович, а она щипается! За… нежные части!

— Нет у нее нежных частей!

— Интересная идея. — комментирует Юля Синицына, взяв повязку: — с завязанными глазами и без команды…

— А я знаю как!

— Значит так! Все разобрали повязки и завязали себе глаза. Маркова! Наташа, иди сюда, будешь мне помогать. Ага, вот так. — Виктор раздает повязки. Девушки шушукаются, кто-то смеется, кто-то что-то тихо ворчит себе под нос, но глаза завязывают. Рядом хихикает Лиля Бергштейн.

— Все завязали? Ага. Сейчас я вас расставлю по площадке, Наташа помоги мне пожалуйста. После того, как расставишь девчат — раскрути их в стороны. Что? В любую сторону, неважно по часовой или против. Ага. — он берет за руку Лилю и отводит ее к краю площадки, она послушно следует за ним, ее глаза завязаны, но на губах играет улыбка. Интересно, думает он, в каких мы все-таки отношениях? Она говорит ему, чтобы он себе голову не забивал, но как тут не забивать себе голову? Это еще хорошо, что у него жизненный опыт за спиной в лишнюю жизнь, а обычный молодой парень с ней давно бы с ума сошел с такими вот эмоциональными качелями, то ночью вдруг придет в неглиже чтобы «вознаградить героя», то вдруг «между нами ничего не изменилось, это разовая акция, товарищ Полищук», а потом «акция продолжается сутки» и… нет, положительно любой другой на его месте точно бы крышей поехал в сторону теплых краев как перелетные птицы. Он же сам сохраняет относительно здравый ум и твердую память только потому что еще с первой жизни понял что пытаться понимать женщин умом бесполезно, а другими частями тела — очень больно. Тут легче всего принимать все их действия и реагировать на них со стоицизмом достойным Марка Аврелия и конечно же Сократа, у которого была очень сварливая жена. Кстати последний специально себе Агриппу выбрал, чтобы «характер усмирить» и научиться «договариваться с людьми». Насколько Виктор знал, договориться с Агриппой у него так и не получилось. Сердце красавицы склонно к измене и к перемене как ветер мая… как тут логикой разберешься? Сегодня она так, а завтра эдак и никаких предпосылок нет. Это погоду люди научились предсказывать, а женщин до сих пор не могут.

— Стой тут. — он ставит Лилю на место в углу площадки и раскручивает ее на два оборота против часовой стрелки. Он уверен, что Лиля не упадет и быстро сориентируется, но испытание-то командное… научиться работать всем вместе, вот в чем задача. Лиля обладает быстрой реакцией, отличным вестибулярным аппаратом и умеет пройтись по дорожке, усыпанной белым гравием так, что ни один камушек звука не издаст. Но сейчас все эти умения будут работать против нее, она слишком быстро сориентируется, остальные не будут успевать за ней, а договориться о сотрудничестве вслух никак нельзя.

— Жди свистка. — инструктирует он ее и она — кивает в ответ. Снова улыбается. Виктор идет за другой девушкой, на этот раз он берет за руку Валю Федосееву. Валентина одна из тех девушек, с которыми Виктор знаком пока только формально, как тренер. Она высокая, как и большинство девушек из команды, но при этом выглядит намного внушительней чем остальные. Ее ноги в бедрах выглядят больше чем талия Лили, она широка в плечах, а под кожей на плечах и предплечьях бугрятся мускулы… она не выглядит как мужеподобные бодибилдерши на стероидах, нет, она скорее настоящая амазонка, валькирия с картин Бориса Валеджио и Паоло Серпиери, сильная, натянутая как струна, но при этом всем — женственная. Она красива, но красотой зрелой, сильной женщины, а не подростка, она скорее Гера чем Афина или Диана.

Он берет ее за руку и делает шаг в сторону. Сдвинуть ее с места намного сложнее чем Лилю, но она — послушно следует за ним. Ее глаза закрывает черная повязка, на открытой части лица — никакой улыбки, она серьезна и сосредоточена. Он снова повторяет процедуру. Наконец, расставив всех девушек по площадке в случайных местах он поворачивается и окидывает всех взглядом.

— А мне завязывать глаза не надо? — спрашивает у него Наташа Маркова.

— Не надо. — говорит он. Наташа печально вздыхает и он опускает руку ей на плечо. Он понимает о чем она думает. Как говорит Маша «Маркова ты седьмая на скамейке запасных, сгоняй за газировкой». Но сейчас дело не в том, что Наташу Маркову вряд ли выставят на поле в матче против «Крылышек», вся эта суета по сути для двух человек — Лили Бергштейн и Юли Синицыной, которые так и не стали своими в этой команде. Что и неудивительно, слишком мало времени прошло…

— Итак! — повышает он голос и все головы синхронно — поворачиваются к нему, на источник звука.

— По свистку — начинаем. — говорит он: — еще раз повторяю цели упражнения. Как можно быстрей выстроиться в колонну по росту. При этом запрещено разговаривать и снимать повязку с глаз. Если все понятно — кивните головой. Ага. Ну, с богом! — он подносит к губам тяжелый тренерский свисток и с силой дует в него, издавая пронзительную трель.

На площадке тут же происходит черт-те что и Виктор начинает переживать что он вот только вчера пообещал Валерию Сергеевичу что не будет на тренировках никого травмировать…

— Пожалуйста берегите себя! — произносит он вслух: — Наташа, там Алена и Саша лбами столкнулись, посмотри, что у них… — он смотрит как девушки передвигаются по площадке раздвигая впереди себя руками, словно при игре в жмурки, вот уже несколько из них нашли друг друга. Но найти друг друга — самая легкая часть процесса. Им предстоит на ощупь и не переговариваясь сперва уточнить кто есть кто и кто за кем стоит, а потом — договориться и выстроиться в колонну. И все это — в полной темноте, без возможности сказать «встань за мной» или там «строимся тут». Как они справятся с задачей?

Тем временем Саша Изьюрева, которая потирает лоб после столкновения с Масловой — приседает вниз, чтобы завязать шнурки на кроссовках наощупь. На нее натыкается Айгуля, которая тут же спотыкается и валится набок, прошипев еще парочку проклятий на родном языке, снова что-то про «куток» и «скей».

— Да что за игра такая⁈ — не выдерживает Алена: — как вообще можно в колонну собраться если не видишь ни черта?

— Заткнись, Маслова. — подает голос Волокитина: — соблюдай тишину, сказано же.

— Но… ага! — торжествует Алена: — Машка, тиран, зато ты меня сейчас ударить не сможешь!

— Будто я тебя не запомню. — отвечает Волокитина: — хватит тренировку саботировать и… ой! Что это… кто это⁈ А ну перестать хватать меня за…

— Ой, я совершенно случайно! — подает голос Лиля Бергштейн: — так это ты? А я думала кто другой. Я же не вижу ничего!

— Лилька, отпусти мои… ну-ка лапы свои убрала! Лилька!

— Вам нужно многому научиться… — качает головой Виктор: — мы здесь надолго…

— Валя! Валентина! Да погоди ты! — она несется по коридору, не чуя под собою ног! Валя Федосеева кажется обманчиво тяжеловесной, но чтобы догнать ее в коридоре между корпусами нужно приложить усилия, что неожиданно…

Она ускоряется, прибавляя ход, белые кроссовки так и мелькают в воздухе… прыжок! Оттолкнувшись от стены — она легко обходит Валю на повороте и останавливается прямо перед ней.

— Валя! — говорит она и наконец понимает почему девушка не обернулась, когда она позвала ее — в ушах у спортсменки наушники, а в руках она держит «Walkman», портативный проигрыватель от «Sony».

— Лиля? — Валентина Федосеева, блокирующая и защитница команды «Колокамский Металлург» — снимает с головы наушники: — чего тебе? Ты чего носишься как оголтелая?

— Валь, дело есть! — оглядывается по сторонам Лиля Бергштейн и берет ее под руку: — давай-ка отойдем…

— Вот шумела́, — качает головой Валя, но позволяет себя увлечь в сторону, за угол. Они выходят на улицу. Все еще светло, летом темнеет поздно, а у спортсменок режим, девчатам уже в десять часов от зевоты начинает челюсти сводить, а в одиннадцать и вовсе пора баиньки.

— Валь, ты же с Машей Волокитиной в номере вместе? — не то спрашивает, не то утверждает Лиля. Чтобы никому не было обидно двухместные номера в гостевых домиках были разыграны по жребию, бумажки с именами опускались в широкополую соломенную шляпу Юли Синицыной и перемешивались, а потом извлекались оттуда попарно. Вале Федосеевой выпала честь разделись свой двухместный номер с Машей, такова судьба в лице руки тренера.

— … угу. — кивает Валя: — а ты с Аней Чамдар? Она тихая, только пахнет от нее… — Валя неопределенно вертит в воздухе пальцами: — травами какими-то. Как в аптеке. Но приятно. Мятный такой запах. А чего?

— Тут вот какое дело, — Лиля шаркает ножкой и обходит Валю вокруг, словно кошка миску со сметаной: — а давай поменяемся, а? А я тебе… что хочешь достану! Хочешь, коробку конфет, «Золотой Якорь»? Или коньяка бутылку, хорошего, армянского, пять звездочек…

— А ты видимо Машку толком не знаешь, стрекоза мелкая. — хмыкает Валя, складывая руки на груди: — она знаешь, как храпит? И командует постоянно. Я бы на твоем месте с Чамдар чалилась. Она девка не вредная. Говорит мало. Будто и нет ее вовсе. Кроме того. Что ты в ней нашла вообще? Она ж тебя гонять будет. В хвост и гриву. Характер у нее — вредный. Голос — вредный. Сама — вредная. У нее только подача полезная.

— Ну пожалуйста!

— Да ради бога, что мне с тобой драться что ли за койку? — Валя Федосеева слегка повела плечом и в этом движении было столько силы и грации, что Лиля отступила на шаг и окинула ее внимательным взглядом.

— Ого. — сказала она: — Валька, а тебе говорили, что ты — красивая? Ты же как скульптура Родена, у тебя каждый мускул под кожей видно.

— Пытаешься подлизаться, Бергштейн? Бесполезно. А врать нехорошо.

— Врать?

— Ты на себя взгляни, Феррум Кнопка. Я слишком уж большая, а мужчин это отпугивает. Ну или извращенцев всяких привлекает… мелких. Чтобы я им на лицо села.

— Ух ты! И ты садишься⁈

— Знаешь, Бергштейн, шла бы ты в пень, а? — Валя разворачивается, чтобы уйти по своим делам, но Лиля идет вслед за ней, выглядывая сбоку

— Погоди! Погоди… слушай, а это правда, что ты в тюрьме сидела за то, что подралась на дискотеке с пятью пьяными хулиганами и троих убила, а двоих покалечила⁈ Скажи, а как это — человека убить? Правда, что вся жизнь перед глазами проносится? А в тюрьме ты была главная? Это правда, что… — тараторит Лиля, забегая вперед. Валентина останавливается и смеривает ее одним пристальным взглядом. Прищуривается.

— Иногда мне кажется, что ты совсем поехавшая, Феррум Кнопка. — говорит она и делает шаг вперед, наклоняется так, чтобы ее глаза находились на уровне глаз этой либеро.

— Мне так часто говорят. — кивает Лиля, нисколько не смущенная тем фактом, что Валя нависает над ней горой плоти. Валя усмехается про себя. Она знает, что ее рост и ее… физическое присутствие так близко — обычно подавляет людей. Достаточно вот так сделать шаг вперед, ближе, еще ближе… и наклонится, прищурив глаза, посмотреть серьезно и в упор… и все. Даже мужчины невольно делали шаг назад, сглатывали, отводили глаза в сторону, освобождая проход. Не все. Те, кто покрепче наоборот — сжимали кулаки и напрягались, тоже невольно. И только эта Бергштейн как будто не заметила угрозы, щедро разлитой в воздухе. Птичка божия, не иначе. Как там пела Наташка Маркова — «птичка божия не знает ни заботы, ни труда, хлопотливо не свивает долговечного гнезда…». Вот и Феррум Кнопка «Красных Соколов» такая же легкомысленная птичка, которая гнезд не вьет, не сеет и не пашет, о завтрашнем дне не задумывается, потому что нечем. Разве в этой очаровательной головке есть место раздумьям? Когда Валентина вот так угрожающе наклонялась вперед и смотрела прямо в глаза то перед ней и здоровенные мужики тушевались, а эта Бергштейн как будто и не заметила ничего…

— Странная ты. — делает вывод Валя: — брысь под лавку, мелкая, не путайся под ногами. Все, я пошла в кают-компанию… Наташка Маркова гитару привезла с собой. — она выпрямляется и все-таки идет по своим делам, игнорируя эту странную либеро.

— А Юля Синицына говорит, что ты — становой хребет команды. — Лиля тут же пристраивается рядом и шагает в ногу с ней, подпрыгивая при каждом шаге и заглядывая ей в лицо.

— Угу.

— Она говорит, что все смотрят на Волокитину и на Маслову, на Салчакову, а ты — последняя линия обороны.

— Ты тоже так считаешь?

— Неа. Мне Маша Волокитина нравится. Она кааак — вжух! Потом — бдыщь! И — бам! — Лиля показывает руками как именно «вжух» и куда именно «бам».

— Не мельтеши. — морщится Валентина: — раздражаешь, мелкая.

— Ты большая. У тебя такие руки сильные, с мышцами… — Лиля начинает мять бицепс правой руки у Валентины, приблизив лицо совсем близко, разглядывая ее руку с вниманием профессора биологии только что обнаружившего в дельте Амазонки диковинное растение или животное, которого до сих пор не знал научный мир.

— Отвали, Кнопка. — Валя аккуратно берет Лилю за голову и отставляет в сторону, словно стакан с водой: — мешаешь.

— А почему у тебя клички нет? Ну то есть тебя, конечно, зовут за глаза Валькирией, но что толку, если все сокращают до «Валька»? Давай тебе кличку придумаем? Ну типа «Убийца Троллей»! Или «Вдоводелка», а? У тебя такие руки… наверное такими руками легко людей душить… ты одной ладонью можешь… — Лиля берет руку Вали и прикладывает ее ладонь к своей шее: — вот видишь? Ты одной рукой мою шею обхватываешь, только пальцы сжать и… кхэ! Кха! Кхааа!

— Не суй пальцы в розетку. — говорит Валентина, удовлетворенно глядя как маленькая либеро кашляет, схватившись за горло: — и как ты жива до сих пор с такими вот замашками? Скажи а медведю в пасть ты тоже голову засунешь?

— Кха! Ну ты сильна! — Лиля откашливается и поднимает голову, в ее глазах вспыхивает чистая детская радость: — а еще раз⁈ Давай!

— Дура ты, Кнопка.

— Это мне часто говорят.

— Знаешь ты меня бесить уже начинаешь.

— И это мне тоже часто говорят.

— Ну, сама напросилась… — беззлобно ворчит Валентина, взмахивая рукой. Профилактический подзатыльник имени Маши Волокитиной, первое педагогическое средство в команде, как говорит Витька Полищук, новый тренер — «не по голове, у нее и так там немного осталось». Но у этой Бергштейн мозгов вовсе нет, судя по всему, там кость, так что парочка подзатыльников не повредят…

Рука Вали проносится в воздухе, она качается на носках пальцев ног, удерживая равновесие. Она прикусывает губу. Чертова Кнопка!

— Ой. — говорит Лиля: — ты, кажется, поскользнулась.

— Да что ты говоришь, мелочь… — глаза у Вали нехорошо сужаются, она чувствует как со дна души поднимается та самая темная ярость, плечи расправляются, а кровь начинает бить в виски медными молоточками — тук, тук, тук-тук.

— А ну-ка иди сюда… — она приседает и делает короткий шаг вперед. Она знает, что многие недооценивают ее способность двигаться быстро. Они видят ее размеры, видят как она ходит, как двигается, как пододвигает стул — и думают что она медленная и неповоротливая… но это не так! Она специально двигается вот так, постоянно сдерживая себя. Но если пошла такая пьянка…

— Ха! — она мгновенно оказывается рядом с Бергштейн, успевая увидеть, как расширяются ее зрачки от удивления. Сейчас она схватит эту надоедливую либеро за шкирку и втолкует ей, что шутить с номером «двадцать три» команды «Металлурга» не стоит. Слишком уж расслабилась эта Бергштейн…

— Играем в салочки? — раздается голос Лили и Валентина — стискивает зубы, разворачиваясь. Она двигалась на пределе своих возможностей! Так быстро, как только могла! И все равно эта Бергштейн — быстрее. Она успела не только увернуться, но и зайти сзади, коснувшись ее плеча. Издевается!

— … грррр… — Валя выдает тихий рык из глубины гортани и выпрямляется. Нужно держать себя в руках. Она все еще может поймать эту надоедливую либеро… но только если даст себе волю до конца, снимет все предохранители, позволит красной пелене заполнить глаза, а она поклялась сама себе что больше никогда так не сделает. Потому что в прошлый раз Валерий Сергеевич ее действительно еле-еле вытащил…

Она выпрямляется и закрывает глаза. Набирает воздуха в грудь и выдыхает. Выдыхает до конца, напрягая мышцы живота и поднимая диафрагму, выжимая из себя остатки воздуха. Хааа… вот так…

— Хааа… — раздается рядом. Валентина — открывает один глаз. Ну так и есть. Эта Лиля тоже стоит рядом, закрыв глаза и шумно дышит, подражая ей. Неожиданно ей стало смешно. На кого я тут рассердилась, думает она, на Бергштейн? Она же как золотая рыбка — все забывает, обид не помнит и не понимает как атмосферу читать. Социальная аутистка, чтоб ее…

Она снова набирает воздуха в грудь и выдыхает. Успокаивается. Открывает оба глаза. Усмехается.

— Знаешь, Кнопка, а ты мне нравишься. — говорит она: — ты смелая. Безбашенная вообще. Пошли в кают-компанию вместе? Маркова на гитаре знаешь, как играет?

— Пошли! — легко соглашается Лиля: — а в салочки больше играть не будем?

— Мы можем в другую игру поиграть. Только в ней двигаться нельзя. Правила простые. Ты стоишь смирно и не двигаешься, а я тебе подзатыльник отвешу.

— Ну нет, ты мне мозги выбьешь, у тебя руки вон какие!

— У тебя мозги есть, Кнопка?

— Еще какие! У меня пятерка была по алгебре!

— Готова поспорить что учитель математики у вас в школе был молодой мужчина, да?

— Откуда ты знаешь? — озадачивается Лиля и Валентина хмыкает.

— Все-таки ты большой ребенок, Кнопка. Нет. Маленький ребенок. Раньше я думала что ты просто карлик, а ты оказывается просто шестиклассница, которая прокралась в команду «Красных Соколов». Какой позор, мы проигрываем школьной команде… — качает головой Валентина: — ну все, пошли уже в кают-компанию.

— А…

— Никого я не убивала, все это враки. Подралась, это да. Тренер меня вытащил… с тех пор не дерусь.

— А…

— Да, с моими руками можно тебя придушить запросто. Вот так, хрусть и все.

— А…

— И это неправда что я якобы с плюшевым медведем сплю. И что во сне разговариваю — тоже неправда.

— Но…

— И то, что мои братья дома коллекцию фотографий команды в купальниках хранят — тоже неправда. Хранили. Я нашла и люлей им надавала, а фотографии уничтожила. В печке сожгла.

— Ух ты! А Машкина фоточка тоже была? В купальнике?

— А ты довольно простая, а, Бергштейн?

— Чего?

— Да так, мысли вслух. Пришли. — Валентина толкает дверь с надписью «кают-компания» и ярко-синим рисунком морского штурвала. Гостиный зал в санатории Комбината был стилизован под кают-компанию на морском судне, а окна оформлены в виде больших иллюминаторов, у стены стояло пианино, полукругом были выстроены стулья, а в центре оставалось пространство для сцены. По всей вероятности, кают-компания также служила и кинозалом, об этом говорил большой белый экран на стене. Внутри кают-компании уже сидели девчонки из команды, а Наташка Маркова перебирала струны гитары пальцами и ее голос звенел, поднимаясь ввысь.

— … утром ранним… над океаном алые взметнутся паруса, и скрипка пропоет над океаном! — поет она и все подпевают ей, раскачиваясь в такт песни.

— Не три глаза, ведь это же не сон., — Наташа кивает вошедшим: — и алый парус вправду гордо реет, в той бухте, где отважный Грей нашел свою Ассоль в той бухте, где Ассоль дождалась Грея…

— В той бухте, где отважный Грей нашел свою Ассоль, в той бухте, где Ассоль дождалась Грея! — подхватывают сильные девичьи голоса: — в той бухте, где отважный Грей нашел свою Ассоль, в той бухте где Ассоль дождалась Грея!

Наташа бьет по струнам в последний раз и глушит их ладонью, наклонив голову и замерев. На секунду наступает тишина, в воздухе все еще висит очарование песни и видение парусника с алыми парусами… потом она поднимает голову и улыбается.

— Это была песня про любовь, как и заказывали! — говорит она и магия алых парусов пропадает, развеивается. Кто-то хлопает Наташу по плечу, кто-то говорит что нужно спеть про то, «как здорово что все мы тут сегодня собрались», кто-то тайком утирает слезы, выступившие из уголков глаз. Она ударяет по струнам.

— Хорошо что тренировки не такие адские как у Валерия Сергеевича. — говорит Алена Маслова: — он бы нас загонял нафиг, сейчас бы все с ног валились.

— Это сделано специально. Чтобы мы расслабились и отдохнули перед матчем. Тренироваться изо всех сил в последний момент бессмысленно. — говорит Юля Синицына: — а вот такие события укрепляют психоэмоциональную связь в команде.

— А они тебя еще Черной Птицей называют. Тебя нужно «Синий Чулок» называть. — вздыхает Алена: — какая ты все-таки… сухая.

— Сухая, мокрая. Главное, что эффективная. — говорит Маша Волокитина: — мне Юля нравится, она без толку не трещит, в отличие от тебя, Солидольчик.

Валентина садится на стул, Лиля исчезает, чтобы появится рядом с Волокитиной. Валентина только усмехается. До чего же надоедливая эта Бергштейн, думает она, надоедливая, мелкая, все время перед глазами туда-сюда… она краем глаза заметила, что эта либеро — склонилась над Машей и уже что-то шепчет ей прямо на ухо, а Маша — улыбается. На секунду стало как-то… неприятно. Но она тут же одернула себя. Какая мне разница, подумала она, какая разница. Что там у этой Кнопки в голове и на сердце — ей-то что с этого? Даже слепой сразу заметит что эту Бергштейн к Волокитиной тянет как на якорной цепи, это только Машка ничего не понимает… ну или делает вид что не понимает.

— Просто нечего нам больше терять, все нам вспомнится на Страшном Суде, эта ночь легла как тот перевал, за которым исполнение надежд… — бьет по струнам Наташка Маркова: — просто прожитое прожито зря, не зря… но не в этом, понимаешь ли соль…

Поздно ночью в коридоре гостевого домика доски едва прогнулись под чьей-то легкой ногой. Прогнулись, но не скрипнули. Не скрипнула и дверь, которая едва-едва приоткрылась. В открывшийся проем проскользнула легкая тень и только колебание воздуха могло бы выдать присутствие незваной гостьи в номере гостевого домика. Лиля Бергштейн (а это конечно же была она) — бестелесной тенью скользила над полом к своей цели. На полпути от двери она остановилась и нахмурилась. Наклонилась. Подняла с пола что-то мягкое. Ночь стояла безлунная, света почти не было, но она определила на ощупь что это была большая плюшевая игрушка. Наверное медведь. Стараясь не шуметь, она мягко опустила игрушку обратно на пол и сделала еще несколько шагов. Протянула руку. Ага… вот и кровать… она сглотнула, чувствуя, как во рту все пересохло. Долгие две секунды она мялась у кровати, не решаясь, но потом — резко выдохнула и решительно сделала шаг вперед. Села на краешек кровати. Еще раз сглотнула, пытаясь смочить сухое как бумага горло. И… если тихонько лечь и пристроится вот так…

Чья-то сильная рука схватила ее и прижала, да так, что едва не выдавила весь воздух из легких!

— … ой! — тихо пискнула она, чувствуя, как стальные мышцы этой руки не дают ей и шанса на освобождение. Тут же что-то большое, тяжелое и горячее — придавило ее. Нога, подумала она в панике, она закинула на меня ногу!

— … — она напрягалась, пытаясь высвободится. Тщетно. Сталь мускулов даже не дрогнула, когда она приложила все усилия. Наконец она расслабилась. Сдула упавшую на лицо прядь волос. Подумала позвать на помощь или разбудить ту, кто сжимает ее в каменных объятиях, но… тогда они соседку разбудят… она сглотнула.

— Валя? — прошептала она: — Валя? Проснись… это я! Я… ну кровать перепутала! Валя! Валя⁈

— Мммгмм… — сонно пробормотала ей на ухо Валентина Федосеева и прижала ее к себе покрепче.

— А… говорила, что не спишь с плюшевым медведем… — выдавила из себя Лиля: — и что во сне не разговариваешь…

— Ммм… — нога Валентины обвилась вокруг бедер Лили и та — вздохнула, смиряясь со своей участью. Постаралась расслабиться, глядя в темноту. Подумала о том, что она сама балда, кровать перепутать… и что нужно постараться выспаться, раз уж все так вышло… а еще о том, что Валя спит совсем без ночнушки и что у нее, наверное, температура, вон какая горячая…

— Жарко. — шепчет она невидимому в темноте потолку: — и в туалет хочется…

Свою кличку Айгуля Салчакова не любила. Хотя бы потому, что никакая она не «Казашка», у нее мама из Узбекской ССР. Отца она толком не помнила, а вот отчим тоже из Ташкента, так что даже если пойти на поводу прозвища по национальной составляющей, то она никак не «Казашка», а скорее «Узбечка». Тем более что и Аню Чамдар тоже называли «Казашкой», хотя и она тоже узбечка. Более того, если Чамдар была «Маленькая Казашка», то Айгуля почему-то «Казашка Большая», хотя между ними не такая уж большая разница в росте. Ирония заключалась в том, что если бы Аня Чамдар была, например якутка, то на них один ярлык бы не навесили.

Так что на прозвище она не отзывалась принципиально и сердилась на тех фанатов, которые выкрикивали такое с трибун во время матчей. Вообще вся ситуация выглядела как-то странно, даже невероятно и нереально. Чтобы они играли в одной команде с Юлей Синицыной и Лилей Бергштейн, пусть даже на один матч? Да у тех, кто в спорткомплекс придет — глаза на лоб вылезут, заклятые враги вместе на одной стороне, это как увидеть, что пехоту Ланкастеров прикрывает тяжелая рыцарская кавалерия Йорков, не бывает такого! При такой мысли — дух захватывало. Когда совсем рядом стояла Черная Птица «Красных Соколов», стояла как и все — переминаясь с ноги на ногу и готовясь принять мяч — она чувствовала себя как во сне. Юлия Синицына — вот она, протяни руку и дотронешься. Ладно эта Бергштейн, чтоб ее, к ней она уже привыкла, она не такая как все, Феррум Кнопка, Шаровая Молния и Железный Кайзер, от нее можно ожидать чего угодно. Она может и восстание против правительственных войск вести в какой-нибудь африканской стране и на северный полюс в экспедицию пойти и вообще дел натворить. НО Синицына…

И в отличие от всех этих, пускающих слюни фанатов, Айгуля Салчакова совершенно точно знала на что способна Синицына, потому что она всегда стояла напротив нее, потому что это была ее работа — противостоять Черной Птице. С которой она никогда не справлялась хоть сколько-нибудь удовлетворительно. Пушечные удары, невероятно точные и хитро закрученные подачи, управление мячом в полете, когда он несется так быстро, что как будто размывается в пространстве, невероятный прыжок вверх, когда Синицына — загораживает солнце для своих соперников, находясь в воздухе, словно большая, хищная тень — вот за что ее прозвали Черной Птицей.

И Айгуля прекрасно помнит свои ощущения в те моменты, когда ей приходилось стоять на принимающем конце подачи Черной Птицы «Красных Соколов». Неуверенность в своих силах. Сомнения в том, достаточно ли она хороша. Проклятая дрожь в коленках, тот самый тремор про который Маслова говорит «снова ты Салчакова как чихуахуа трусишься…». А в тот самый момент когда Черная Птица взлетала в воздух, заслоняя солнце своей тенью — обреченность. Понимание того, что она уже ничего не сможет сделать.

Айгуля сотни раз говорила сама себе что и Синицына и Бергштейн — всего лишь люди. Такое же человеки как и все остальные, не боги горшки обжигают, у них есть все человеческие слабости, в конце концов они так же потеют, у них сбивается дыхание, они совершают ошибки, ходят в туалет, они — обычные девушки, живущие в Колокамске, просто играющие за команду соперников. Вот только убедить себя в этом было не так легко, потому что Юля Синицына, которая сидит рядом с тобой за столом или Лиля Бергштейн, которая проворачивает очередную шалость — это одно, к этому она уже начала привыкать. Но когда они выходят на площадку и начинают играть всерьез, то вместо обычно отстраненной и холодной Юли, вместо веселой и странноватой Лили на покрытие площадки ступают Черная Птица и Железный Кайзер. Когда они играют в паре — у них попросту нет слабых мест. Железным катком они вминают в пол всех, кто осмелится противостоять им, любой мяч на их стороне сразу же перехватывается, обрабатывается и выстреливает на другую сторону площадки, да не просто так. А в самое неудобное место, под самым неудобным для принятия углом, практически с любым спином и скоростью.

И за все время что Айгуля играла в команде «Колокамского Металлурга» ее антагонистом, ее архиврагом была именно Черная Птица, которая разгромила ее в первый же год, проехалась по ее самолюбию и самооценке, вдребезги растоптав имеющиеся иллюзии о том, что она играет хоть сколько-нибудь хорошо…

Айгуля прикусывает губу, вспоминая этот эпизод своей жизни, как после матча они выстроились в шеренгу и обменивались рукопожатиями и как Синицына даже не взглянула на нее, протянув свою руку. Она как сейчас помнит холод этого рукопожатия… как будто к полированному металлу прикоснулась. И после того матча она навсегда запомнила блеск металла в глазах у Черной Птицы, холодные и сильные пальцы, которые стиснули ее ладонь… она сглотнула.

Холодная ладонь опустилась на ее плечо и она — вздрогнула. Отшатнулась в сторону, резко обернулась, опрокидываясь на уже застеленную кровать.

— Что с тобой? — с легкой долей озабоченности в голосе спрашивает ее соседка по номеру: — все в порядке? Может к врачу сходим?

— Н-нет! — говорит Айгуля, мысленно ругая себя за то, что вот так отреагировала. С другой стороны — а как иначе⁈ Она с самого начала этого дурацкого жребия знала что рука Виктора вытянет из соломенной шляпы ее имя вместе с именем ее заклятого архиврага. Конечно же она разделила номер с Черной Птицей!

— Твое здоровье — это не только твоя ответственность. — говорит Юля Синицына, наклоняясь вперед и Айгуля — невольно отворачивается чуть в сторону.

— Здоровье каждого игрока — это дело всей команды. — продолжает Синицына, не обращая внимания на то, что Айгуля отталкивается ногами и забивается в угол кровати: — потому что если ты не можешь играть на площадке из-за состояния здоровья — ты подведешь всех. Один за всех и все за одного. Я не напрашивалась в ваш зоопарк, но коль скоро мы все тут в одной лодке, то будь добра следить за своим здоровьем. А то ты нервная какая-то…

— Я… — Айгуля сглатывает. Думает о том, что ей нужно сохранить хорошие отношения с Синицыной и что сейчас не время прошлые обиды ворошить, что сейчас они в одной команде и разборки внутри команды — это не то, что они себе позволить могут. Это вон Машка Волокитина все время всех задирает и бедную Наташку Маркову за газировкой гоняет… а она не такая.

— Извини. — говорит она наконец: — я… обязательно покажусь врачу. — не может же она сказать, что само присутствие этой Синицыной рядом ее корежит.

— Хорошо. — кивает эта Синицына и давление исчезает, а она сама — отступает от кровати на пару шагов: — давай умывайся, скоро завтрак.

— Ага. — Айгуля смотрит как ее соседка перекидывает через шею белое махровое полотенце и берет с собой несессер с умывальными принадлежностями. На Юле Синицыной короткие красные шортики и белая футболка, под которой совершенно отчетливо угадывается отсутствие бюстгальтера. Ну конечно, кого ей тут стесняться… сейчас если со стороны на нее взглянуть — обычная девушка. Даже и не красивая, если без очков и косметики. Симпатичная, миловидная, но не более.

Айгуля колеблется. Она вдруг вспоминает свой разговор с Машей Волокитиной, еще в первый раз, когда она — заступилась за Наташку Маркову, дескать чего ты тут дедовщину развела, пусть ты капитан команды, но не по-комсомольски вот так со своими товарищами поступать! «Маркова, ты седьмая на скамейке запасных, сгоняй за газировкой!». Это между прочим — обидно. Но Маша только усмехнулась и сказала, чтобы она не в свое дело не лезла и заткнулась. А еще что Наташе Марковой так полезно, если бы с ней тут все носились как с писаной торбой, говоря только комплименты — так она бы расклеилась и себя жалеть начала. А ее в тонусе держать полезно. И всех вас. А самое важное тут — не держать ничего в себе, Салчакова, мы тут одна команда и если кто-то будет в себе обидки держать, то до добра это не доведет, понимаешь? Я говорю всем что я думаю, все говорят что они думают и мы с эти уж как-нибудь разберемся, потому что мы — одна команда. Это как семья, Салчакова, все семьи счастливы одинаково, а несчастны — каждая по-своему. Я не хочу жить в несчастной семье и если ты сейчас думаешь, что я тут эту философию развела только для того, чтобы продолжать подзатыльники раздавать… то ты права. Подойди-ка сюда, умненькая ты наша… получай. Носи этот подзатыльник с гордостью, Салчакова, но если вдруг потеряешь — не стесняйся, подходи, я тебе еще выпишу, у меня их много…

Тогда Айгуля даже обиделась немного, но потом поняла, что Маша все делает правильно — не держит в себе ничего, что могло бы омрачить отношения между девчатами в команде.

Она сглотнула, глядя на то, как Юля Синицына — наклоняется и копается в своем чемодане. Она до сих пор так и не простила ее. И… разве этому ее учила Волокитина? Нужно высказаться… или нет? Если она сейчас выскажет все свои претензии к Черной Птице — смогут ли они потом играть вместе? Это слишком ответственный матч, слишком ответственный и…

Она вдруг вспоминает этого раздражающего Витьку, который ничего серьезно не воспринимал и его анекдот про пчел. И пчелы тоже херня — вот какая мораль. Нет ничего серьезного в мире и в жизни, а если она не выскажется, то будет потом жалеть всю оставшуюся жизнь. Что может случиться самое страшное? То, что Черная Птица откажется выходить на площадку с ней? Ну… и ладно! То есть, плохо, конечно, а с другой стороны и ладно. Другие выйдут, она вполне может себе позволить на скамейке запасных вместе с Наташкой посидеть. Будет с ней в ладоши хлопать и за своих переживать, так может и лучше будет. Она набирает воздуха в грудь…

— Юля? — говорит она, сама не узнавая своего голоса.

— Да? Что такое? — Синицына выпрямляется и поворачивается к ней, из уголка ее рта торчит рукоятка зубной щетки, она как будто курит странную сигарету. Из-за этого ее речь звучит невнятно.

— Юля… я с тобой поговорить хотела. — говорит Айгуля, как будто бросаясь в холодную воду. Решительно.

— Говори. — разрешает Синицына: — я слушаю.

— Эээ… — решительность куда-то испаряется, оставив Айгулю наедине с Черной Птицей в своем номере. Она сглатывает.

— Ну? Забыла, что хотела сказать? Значит ничего важного. Ладно, я мыться. — и Синицына исчезает за дверью ванной комнаты.

Открывается кран, шумит вода. Айгуля ругает себя за нерешительность.

Вот она дура, не надо было ждать, нужно было сразу встать и сказать… например так «Синицына, ты такая высокомерная и сквозь губу со всеми разговариваешь и смотришь свысока! Почему ты такая⁈». Нет, нет, так нельзя, Витька говорил, что нельзя других обвинять, так только резкой защитной реакции добьешься… нужно говорить про свои чувства. Например «Юля, мне было очень обидно в тот раз, когда ты после матча даже словом меня не удостоила, как будто я улитка какая-то. Или слизень!». Да, про себя говорить… что она испытывает при взгляде на Юлю. А она испытывает злость. И обиду, да. Наверное, даже боится ее, опасается… но не физически, не того, что Синицына сейчас на нее наброситься и кости переломает… такого рода угроза порой от Вали Федосеевой исходила, а от Синицыной — нет. Она опасается ее на площадке. Того, что в сравнении с ней она выглядит очень бледно. А когда в одну команду собирают таких звезд, то ей, Салчаковой — самое место на скамейке запасных вместе с Марковой за газировкой бегать. Вот чего она опасается…

— Место свободно. — говорит Юля Синицына, выходя из ванной комнаты и утираясь белым махровым полотенцем: — давай теперь ты. Потом на завтрак пойдем. По дороге к Волокитиной в домик зайдем, поднимем их.

— Хорошо. — про себя Айгуля решает все же поговорить с Черной Птицей по дороге.

Она проходит в ванную комнату, умывается, разглядывает свое отражение в зеркало, думая о том, что рядом с Синицыной нелегко даже дышать полной грудью, а ее вместе с ней поселили… удружил Витька, ничего не скажешь! Да и сам он хорош, прикидывался таким телепенем, а смотри-ка, недели не прошло как в постель к Лильке залез. А ведь она его первой увидела! И вообще все права имеет… не то, чтобы она нуждалась в мужском внимании, в конце концов у нее даже свой клуб поклонников имеется, выбирай кого угодно… но тут-то он один. Несправедливо. Как будто этой Лильке мало мужиков, все и так на нее слюни пускают. Ну конечно, она мелкая, мужики такое любят.

— Ты там скоро? — стук в дверь ванной комнаты: — я уже пошла!

— Иду! — Айгуля срочно заканчивает умывальные дела, вытирает лицо полотенцем и выскакивает из ванной комнаты. Они вместе выходят из гостевого домика. Раннее утро, Синицына всегда встает ни свет ни заря, раньше всех. По дороге на завтрак, в столовую — они обычно заходят в домик к Волокитиной и Федосеевой.

Марина Козлова, корреспондент издания «Вечерняя Правда Колокамска»

Виктор Борисович Полищук,

временно исполняющий обязанности старшего тренера команды «Колокамский Металлург»

Три приятеля за столом разговаривают и один

другому говорит, вот в детстве мол объелся манной кашей

аж до блевоты, с тех пор на кашу смотреть не могу.

Второй говорит, да, у меня такая же ерунда с макаронами.

Третий выслушал их всех и плечами пожимает:

— Странно, сколько с водки не блевал, все пью и пью…

— Наверное вы гадаете зачем я вас всех собрал в одном месте? — говорит Виктор, наклоняясь вперед и обводя присутствующих взглядом.

— Я знаю! — поднимает руку Лиля: — у меня есть догадка!

— А я и гадать не собираюсь. — складывает руки на груди Валя Федосеева: — все равно сейчас расскажешь.

— Не тяни кота за хвост, — советует ему Маша Волокитина: — чего надо-то?

— Что же. Поднимите руки, кто в курсе что Айгуля немного побаивается Синицыну? Ага… — Виктор оглядел «лес рук» и вздохнул: — получается, что только я не в курсе. Юля, ты вот руку подняла — ты сама тоже знала?

— Конечно. — кивает Синицына: — это и было моей задачей. Салчакова слишком хороша на связке, ее нужно было подавить.

— Так ты специально это все делала⁈ — вскидывается Алена Маслова: — вот серьезно⁈

— Маслова, заткнись. — машинально говорит Волокитина и поворачивается к Синицыной: — как это возможно вообще?

— Элементарно. Вы, люди, такие примитивные. — Юля Синицына поводит плечом и поправляет очки: — например тебя — не напугаешь, ты не Салчакова. Но сейчас ты злишься. Чтобы вывести тебя из себя мне ничего и делать не нужно, ты сама себя заводишь. Немного времени спустя ты сама себя возбудишь до такой степени что начнешь меня ненавидеть. Что будет тебя выводить из себя каждый раз, когда мы будем играть на одной площадке. Более того, зная, что я именно этого и хочу — ты будешь злится еще больше. Как итог — совершать больше ошибок. Мое появление на площадке станет для тебя триггером, видя меня ты будешь играть хуже. Неважно что, страх или ненависть — если это мешает вам играть, то мне это на руку. Квод эрата демонстратум.

— Да она саботажница! — всплескивает руками Алена: — девчонки, давайте ей темную устроим! Она продолжает за «сырников» играть даже сейчас, разрушает нашу команду изнутри!

— Никто не будет темную устраивать. — говорит Виктор: — и… Валя, пожалуйста придержи Машу, чтобы она не натворила тут…

— Руки уберите! Слышь, Синицына, а ну пошли выйдем!

— Маша не надо!

— А НУ ТИХО! — повышает голос Виктор и все — замирают. Останавливаются прямо на месте. Он откашливается.

— Пожалуйста присядьте. — говорит он: — жопы прижали все, ну! Волокитина, сидеть! Заткнулись все! Глаза на меня! К вашим половым драмам мы еще вернемся, а пока выслушайте тренера, чтобы черти вас всех в аду драли! Развели тут бардак! Вы же взрослые женщины, а ведете себя как в детском саду, что за инфантильность⁈ Синицына, а тебе обязательно нужно было ворон дразнить⁈ Молчи, не усугубляй уже! — он хватается за голову и закатывает глаза: — вот и как из вас прикажете команду делать, горячие вы мои?

— Ты, Вить как хочешь, а я с этой Синицыной на одном гектаре рядом срать не сяду. — выражает всеобщее мнение Алена Маслова: — она же змеюка подколодная, а мы ее на груди пригрели… а все из-за Лильки Бергштейн, та просто солнышко лесное, вот и подумали, что и эта тоже такая же…

— Пожалуйста не надо ругаться. — говорит Лиля тихонько: — я терпеть не могу, когда ругаются.

— Аленка права. — подает голос Волокитина, вставая с места: — черт с ним, не буду я с Синицыной драться, но как с ней играть теперь прикажешь? Она же как рак — разъедает нашу команду изнутри. Я раньше думала, что она просто кажется холодной стервой, а она на самом деле еще хуже.

— Не желаю этого выслушивать от той, которая всех в своей команде подзатыльниками угощает. — встает со своего места Юля Синицына: — вы все тут просто клоуны, позволяете этой Волокитиной собой помыкать. Если из-за кого-то эта команда и проигрывает, так из-за тебя, Волокитина, ты капитан команды и пока ничего разумного кроме «заткнись, Солидольчик» или «Маркова, сгоняй за содовой» — я не слышала!

— Маша, стой! Маша не надо!

— Опусти меня, я ей втащу сейчас!

— В самом деле, — говорит Виктор, укоризненно глядя на побледневшую Юлю: — тебе еще многому нужно учиться в деле выживания. Вызывать всеобщее негодование в тесном коллективе… тебе еще играть с ними.

— Это мы еще посмотрим! Даром мне не дался ваш товарищеский матч! — встряхивает головой Синицына, наконец справляясь с собой и стараясь не смотреть в сторону Волокитиной: — контракт с «ЦСКА» у меня уже есть в кармане, а вы все… Бергштейн!

— А?

— Собирайся, мы пошли отсюда.

— Но… — Лиля сжимается и опускает голову.

— Я вещи собирать. Чтобы через десять минут готова была. — Синицына выходит из помещения, хлопнув дверью напоследок. Наступает тяжелая тишина. Все переглядываются, но никто не говорит и слова.

— Ну… дела. — наконец нарушает тишину Алена Маслова: — это что такое получается? Плакала наша сборная?

— Мне она с самого начала не понравилась. — говорит Аня Чамдар: — высокомерная и стерва.

— Зря ты меня держала, Валька. — ворчит Маша Волокитина, высвобождаясь из тесных объятий своей подруги по команде: — надо было ей втащить. У-у, саботажница…

— Меня больше беспокоит что она все заранее продумала. — говорит Саша Изьюрева: — это получается что она бедную Айгулю до цугундера намеренно доводила? И к нам в команду вступила только чтобы нас всех довести до белого каления, и чтобы мы теперь хуже играли каждый раз как ее на площадке увидим? С этой точки зрения даже Лиля может быть специально засланным казачком, чтобы мы тут все расслабились… она получается и Витьку соблазнила специально⁈ Лилька, ты тоже змеюка подколодная, тоже саботажница⁈ А ну-ка раскрой свои истинные мотивы!

— А? — слабо пискнула Лиля, стараясь сделаться как можно меньше: — но я… у меня нет никаких мотивов!

— Ей тоже темную устроим. — предлагает Алена Маслова: — чтобы неповадно было. Чтобы каждый раз как нас на площадке видела — тряслась от страха. Вполне в духе этой Синицыной. Держи ее, Валя…

— Не буду я Лилю держать.

— Да по вам сейчас можно «Повелителя Мух» ставить. — качает головой Виктор: — вы так и не поняли самого главного посыла в словах Юли.

— Какой там самый главный посыл? То, что мы все дуры, а она — продуманная интриганка? То, что теперь не только Салчакову при ее виде трясти будет, но и нас всех?

— … — Виктор вздыхает. Встает со своего стула и делает два шага вперед. Закладывает руки за спину и оглядывает всех присутствующих. Все смотрят на него, кто-то вопросительно, кто-то — с темной яростью в глубине глаз. Есть и любопытство, есть и гнев, но больше всего — раздражения. В углу моргает удивленная Лилька, которая слегка напряглась, он это по глазам видит. Все-таки она может быть на редкость легкомысленной, но куда ветер дует — чувствует интуитивно.

— То, что может сделать Синицына, да кто угодно кроме нее — это ее выбор. Их выбор. Но как именно должны себя чувствовать мы при этом — это уже наш выбор. Да, она может сделать что-то для того, чтобы Салчакова ее боялась, но боятся или нет — Айгуля выбрала сама. Никто не в силах заставить вас испытывать те или иные эмоции. Вы сами выбираете что именно испытывать.

— Это как еще? — хмурится Алена Маслова: — как это — выбирать? Вот скажем, человек тебя обижает постоянно, бьет там и ругает, так я конечно же его ненавидеть буду, это же естественно! Как тут можно выбрать радость и любовь, когда тебя обижают?

— Маша Волокитина тебя постоянно бьет и ругает, так что ты ее ненавидишь? — прищуривается Виктор.

— Не ну, Маша — это другое…

— Вот смотри, родители детей часто наказывают, в том числе и физически. Ругают, бьют… что же получается нужно своих родителей ненавидеть?

— Но…

— Мы сами выбираем какие чувства нам испытывать. Вот и сейчас, Юля Синицына показала нам не только ключ к исправлению нашей Айгули, но и возможность роста для всех нас. Если бы она была на самом деле саботажница, то уж всяко продумала бы свои действия куда как лучше. Например, раскрылась бы только во время матча, саботировав результаты, ну или перед самым матчем, когда у нас не было бы времени чтобы провести дэмэдж контрол…

— Чего⁈

— Не было бы времени что-либо исправить. — поправляется Виктор: — видно же что она больше строит из себя злодейку чем ею является. Ей скорей нравится ощущать себя Мориарти и такой… продуманной личностью, которая все контролирует. Но на самом деле она скорей выдает действительное за желаемое. Айгуля сама загналась по ее поводу, сама себя напугала и в стресс вогнала, вошла так сказать в воронку катастроф, а Юля попросту потом сказала «а я так и хотела». И я не хотел входить в психоанализ Синицыной, но она вовсе не суперзлодейка и не профессор Мориарти, она просто хочет казаться таковой.

— Но… но зачем? — недоумевает Алена Маслова: — зачем ей казаться такой?

— Это тема уже совсем для другого разговора. — вздыхает Виктор: — но как правило все эдакое происходит от страха. Страха что не контролируешь ситуацию, страха показаться слабой, страха показать свое истинное «я». Для того мы и нужны друг другу — чтобы справляться с этими страхами вместе. И сейчас речь не о Юле Синицыной, с которой конечно же нужно будет поговорить потом и…

— Как потом? Она же вон, решила уехать, пошла вещи собирать. И Лильку забрать с собой хочет. Лиля! А ты чего? С ней поедешь? — Алена поворачивается к Лиле. Та — мотает головой.

— Никуда я не поеду. — говорит она: — я… я не люблю, когда мои друзья ссорятся, но я все равно никуда не поеду. И вы на Юлю не злитесь, она… ну она сложная. Но хорошая! Внутри. Где-то очень глубоко.

— Тебе все люди хорошие, Бергштейн. — ворчит Алена Маслова: — ты, наверное, и Гитлера бы простила… и испанскую инквизицию…

— И что мы делать будем, если Синицына уедет? — задается вопросом Наташа Маркова.

— Что-что. Играть будем. — говорит Маша Волокитина: — если Синицыной не будет — будем играть. Если Бергштейн себе ногу сломает или подвернет, ночью на Витьке напрыгавшись — все равно будем играть. Будем играть, слышите⁈ Будем играть даже если только половина состава останется, даже если небо упадет на землю и реки потекут вспять — будем играть! Кто бы не ушел от нас — мы будем играть! А ты, Наташка — можешь радоваться, значит тебя со скамейки запасных снимут и на площадке появишься. Понятно?

— Эээ…

— Играть будем, дура ты! Понятно⁈

— Да понятно, конечно, понятно. Чего тут не понять… орать-то зачем? — бурчит себе под нос Наташа Маркова: — все понятно, как не понять… будем значит играть.

— Ну вот и все. — Маша поворачивается к Виктору: — так зачем ты нас сегодня собрал-то? Чтобы Юлька нам гадостей тут наговорила и дверью на прощанье хлопнула?

— А? Нет. Я хотел, чтобы мы собрались и приготовили для Айгули блюдо из ее детства, понимаете? Ну и, честно говоря — хотел, чтобы Юля ей помогла… ну раз не вышло, то не вышло.

— С Синицыной все ясно. — кивает Маша: — а блюдо чего не приготовить? Кстати, а сама она где?

— Я ее на лечебный массаж пристроила, сказали, что час минимум будут ее массировать, а потом еще полчаса лежать. — говорит Лиля: — тут все схвачено. Жаль, что массажист тут всего одна, но можно друг друга тоже… массировать. Для расслабления гипертонуса мышц очень полезно, вот так. А я, кстати — обучалась медицинскому и расслабляющему массажу! Раз такое дело, то могу вечером помочь команде… а то тетка массажистка уходит домой, у нее всего четыре часа работы, представляете?

— О! У меня воротниковая зона и трапеции забиты. — отзывается Валя Федосеева, поведя могучими плечами: — разомнешь?

— Ээ… — Лиля бросает взгляд на Машу Волокитину: — Маш, а у тебя как с воротниковой зоной? Или, ну там, гипертонус мышц бедер?

— И бедра у меня тоже подзабились. — кивает Валя: — значит вечером я к тебе приду, Бергштейн, жди.

— Маша!

— Что? Не, у меня все в порядке, спасибо.

— Тц…

— И вот тут на спине просто какой-то ком из мышц, разомнешь мне его… и ноги тоже.

— …

— Вот, смотри, вот тут… — Валя Федосеева садится рядом с Лилей и тянет футболку через голову, обнажая спину: — вот тут, видишь? Прямо комок какой-то…

— Валька! Тут же мужчина! Хватит оголяться!

— Какой он мужчина, он же тренер. Вить, тебе ничего, что я без футболки?

— Уверяю тебя, Валя, что я видел не только женщин без футболки, но и без всего прочего, меня ты уже не удивишь… хотя плечи у тебя довольно мускулистые…

— Валя, дай потрогать!

— А ну заткнулись все! Витя, так что там по Айгуле? — говорит Маша и все затихают. Алена Маслова, которая потянулась было щупать бицепс на руке Федосеевой — повернула голову. Лиля Бергштейн, которая наоборот — постаралась отодвинуться от Вали, тоже повернула голову.

— Да я думал что на машине Юли кто-то сможет до города сгонять, купить там на базаре чего не хватает на кухне. — говорит Виктор: — а вышло вот так. Ну да ладно, придумает что-нибудь…

— Можно на Лешкином мотоцикле сгонять. — говорит Лиля: — он быстрый. Туда и обратно.

— На чем? — удивляется Виктор: — у тебя мотоцикл есть?

— У меня нету. — отвечает Лиля: — у Лешки есть. Модный такой и быстрый. Он хвастался что за полчаса до города может доехать.

— У Лешки? Кто такой Лешка?

— Ну… Лешка! Длинный такой, фотограф. Который Маринке помогает.

— Лиля, я понимаю, что тебе кажется, будто ты все объяснила, но на самом деле это не так. — терпеливо говорит Виктор: — кто все эти люди? Я никого из них не знаю. Девчонки, а вы знаете? Тоже нет? Лиля!

— Что?

— Кто это такие? И откуда у Лешки мотоцикл?

— А я откуда знаю, откуда у него мотоцикл? Купил, наверное. Ну или в лотерею выиграл, пять из двадцати пяти, например, хотя там призы денежные… выиграл деньги и купил! Или в наследство там достался. Вот был у него старый дед, но катался на новеньком современном мотоцикле «Ява», вот он и помер… блин, а я даже соболезнования не выразила, вот дура-то! Надо было сразу сказать, что соболезную! Дед у него, наверное, всю войну прошел, а вот дорожное движение не пережил. А! Или подарили! На день рождения! — сияет Лиля: — точно! Нужно его с днем рождения поздравить! Ой, а у меня и нету ничего!

— О, господи. — Виктор усилием воли сдержал свои глазные яблоки от закатывания в потолок: — Лиля! Кто это такие вообще, эти Марина и Леша? И как они нам помогут, если они в городе, а мы тут? Или ты им позвонить можешь?

— Марина — работяжка, ей уже редакционные тексты доверяют и на вторую страницу статьи писать. А ведь она всего год как работает и уже на хорошем счету. — говорит Лиля: — вот прямо молодец девчонка, но у нее парня нет, потому что она Лешке не дает. А Лешка за ней ухаживает что сил нет, а она ни в какую. Мне кажется ему нужно порешительней быть. Напористее, понимаешь? Вот как ты ко мне утром на квартире приставал, помнишь? Еще Маша с нами в постели была и она…

— Лилька! Заткнись немедленно!

— Ой! Маша, чего ты дерешься!

— Сколько раз я говорил — не по голове, встряхнешь же. — вздыхает Виктор: — и вообще, видели бы меня сейчас маститые тренеры, боже, боже. Я поощряю рукоприкладство в команде…

— Ты бы вообще молчал, Полищук, сперва свою девушку научись в рамках удерживать… — шипит на него Маша Волокитина: — чтобы не болтала почем зря! У меня имидж!

— Это проигранная битва, Маша и ты это знаешь. Удерживать ее в рамках — добро пожаловать, я тебе даже рамок на базаре куплю, попробуй. И вообще не об этом сейчас. Давайте Марине и Лешке звонить в Колокамск, пусть Лешка твой там и купит нам все нужное, а мы ему деньги потом вернем, нужно нашей Айгуле плов сварганить…

— Звонить? — хмурится Лиля: — да как на дерево позвонишь?

— А?

Она лежала на массажном столе, чувствуя мягкое сопротивление поролонового мата под лбом и щеками, глядя на кафельный пол с развеселыми цветочками через отверстие для лица. Массажистка только что ушла, накрыв ее простыней и сказав, чтобы она полежала вот так еще минут десять и только потом собиралась… а еще чтобы не двигалась резко и поберегла себя в течение дня. И чтобы теплее одевалась, нельзя после массажа застудиться, обязательно заболеешь. Так что она лежала и лениво разглядывала цветочки на кафельной плитке. В голове было удивительно пусто и спокойно после того как Марина Михайловна, массажист со стажем, размяла совершенно все мышцы и связки в организме. Идти куда-то не хотелось совсем, особенно учитывая, что там — эта Синицына. Она закрыла глаза и вздохнула, вспоминая их недавнюю стычку. Все-таки Юля — ветеран, у нее в зачете четыре кубка области и на региональном уровне она выступала, ее уже армейцы к себе приглашают, а она…

Чьи-то ловкие пальчики пробежали по ее, накрытой простыней спине. Она открыла глаза и увидела, что на кафельных цветочках стоят чьи-то ножки в резиновых сланцах. Маленькие такие ножки, а каждый ноготь на аккуратных пальчиках был покрыт изумительным бледно-розовым лаком.

— Бергштейн. — сказала она вниз, в сторону кафельного пола, керамических цветочков и изумительного бледно-розового педикюра.

— Салчакова. — откликнулись откуда-то сверху: — как тебе массажик? Марина Михайловна просто супер, у нее руки волшебные. Я попросила, чтобы она тебя особенно промяла, потому что у тебя зажатости по всем телу… — ловкие пальчики между тем пробежались по спине, опустились чуть ниже… и Айгуля с легким изумлением почувствовала, как эта Бергштейн — ущипнула ее за ягодицу!

— Эй, руки прочь! — возмутилась она, поднимая голову: — слышишь, мелкая⁈ А то сейчас встану и как наваляю!

— Ты сперва соберись в кучу. — посоветовала эта вредная Бергштейн, не собираясь убирать свои руки: — после массажа Марины Михайловны так сразу не соберешься кому-то валять. Так что ты пока в полной моей власти, Салчакова, вот! Что хочу, то с тобой и сделаю. А фантазия у меня богатая…

— А… ну и черт с тобой. — Айгуля опускает лицо вниз, разглядывая кафельный пол и ноги либеро в резиновых сланцах: — но ты не расслабляйся, я запишу все. В маленькую черную книжечку. Чтобы потом припомнить. Застану тебя вот такой же — беспомощной на массажном столе и…

— Как страшно. Слушай, Ая, а что ты с Юлькой не поделила? Ну то есть, понятно что Юлька она не душа компании вообще, но ты с ней как кошка с собакой вообще… — пальчики на ее спине замерли, словно ожидая ответа. Айгуля вздохнула. Говорить и двигаться не хотелось. Хотелось закрыть глаза и заснуть, только сперва отогнать от себя эту назойливую Бергштейн, что в каждой бочке затычка.

— Ты где такой лак для ногтей нашла? — спросила она вместо ответа на вопрос: — бледно-розовый…

— Нравится? Это мне ребята с кооператива подогнали, говорят, что настоящая Франция. Есть еще ярко-красный, а есть алый, ну типа «Алые Паруса», как у Грина. Хочешь, тебе подарю? Тебе какой цвет нравится? У меня еще бордовый есть, но это все…

— Удивительная ты девушка, Лилька. — бормочет Айгуля себе под нос: — и все-то у тебя легко получается. Витьку вот себе забрала… а я ведь его первая нашла.

— Так забирай! Только у него сперва спроси, а то я предложила Алене и Наташке Марковой его для повышения гормонального фона перед матчем, а он говорит, что так не делают. Что у него душа есть, а вам, говорит, только одно от мужчин нужно, а он так сотрется… Наташка говорит, что он себе цену набивает и что если бы мы на улице мужиков для поднятия гормонального фона искали бы, то там понабежало бы полгорода, а вторая половина завидовала бы. Правда про нас тогда точно гадости говорили бы так, что пришлось бы снова место жительства менять и…

— Снова? Что значит — «снова»? — Айгуля попыталась нахмуриться, но когда лежишь лицом вниз и кожу на лбу и щеках оттягивает в стороны мягким поролоновым валиком — хмуриться затруднительно.

— Ай, не обращай внимания. — ноги в резиновых сланцах с пальчиками и бледно-розовым педикюром исчезли из поля ее зрения. Она почувствовала прикосновения к ногам, сперва — к икрам.

— У тебя тут все тааак забито. Расслабься.

— Я на массажном столе после сеанса. У меня все расслаблено. Ты то чего приперлась, Бергштейн? Подружки твоей тут нет. — ворчит Айгуля. Ловкие пальчики скользят вниз и разминают ей ступню… неожиданно приятно.

— Юлька Синицына посралась с остальными. — вздыхает Лиля откуда-то сзади и сверху: — вещи собирает. А я осталась. Я с ней несогласна, но и ссориться на пустом месте…

— Что значит на пустом месте⁈ — Айгуля от возмущения приподняла голову и повернула ее назад, чтобы увидеть эту наглую Бергштейн: — да ты знаешь, что она сделала⁈ Она… да она… — девушка задыхается от негодования. Вот как объяснить этой Лильке? Ей же все в жизни легко давалось, она сразу с золотой ложкой во рту родилась, вон и тренер говорит, что есть «выигрыш в генетической лотерее», она и быстрая, и сильная и двигается так, словно каплю ртути на площадку уронили — тут и сразу же там! Против нее и Синицыной играть — как против стены бетонной, никакой надежды нет. Она при этом всем еще и гулять умудряется, каждую пятницу-субботу на танцах в парке зажигает и портвейн из горла глушит! Конечно, если ты такая, так тебе и делить с окружающими нечего, то-то она веселая и легкая в общении и все у нее друзья!

— … не понимаешь ты ничего. — наконец говорит Айгуля и садится на массажном столе, прикрывая простыней свою грудь. Конечно, думает она про себя, вот как донести до этой Бергштейн что такое — работать в плавильном цеху и одновременно учиться в вечерке? Когда никто в тебя не верит, с самого детства она — сплошное разочарование. Салчакова то, Салчакова сё… никто ее не замечает. Всем подавай звезд, ту же Черную Птицу, холодную и неприступную как Снежная Королева или Железную Кайзер, Лильку Бергштейн, яркую, красивую и всегда позитивную, Машку Волокитину, Наташку Мордвинову, Светку Кондрашову… и никто никогда не обращает внимания на нее… она просто Казашка и все. Ирония судьбы — даже кличка, которую ей дали фанаты — не оригинальная! Потому что нету Кайзер большой или малой, зеленой или красной, но у них в команде она — Большая Казашка! Она даже клички своей собственной не заслуживает! Как это объяснить Бергштейн?

— А ты объясни. — неожиданно серьезно говорит Лилька: — Витька всегда говорит, что язык нам для того и дан чтобы друг друга понимать. А если говорить «ты не понимаешь», то так и гориллы могут. А ты не горилла. Это Валька Федосеева — горилла, знаешь какая она сильная? Уу… — девушка поводит плечами и ежится: — как схватит — не вырвешься… чуть не задушила.

— Ха, — хмыкает Айгуля, поправляя волосы на голове: — слышала я про то, что ты к Вальке клинья подбивала… ты чего, серьезно⁈ То есть тебе девушки нравятся? Подай-ка мне бюстгальтер, вон там, на стуле висит.

— Да неправда все! — мотает головой Лиля: — вовсе не нравятся! Я… просто случайно! Я к Витьке ночью шла и заблудилась!

— Серьезно так ты от курса отклонилась. — кивает Айгуля, принимая белый спортивный бюстгальтер из рук Лили: — и как ты в пионерском лагере ночью в палате полной разгоряченных пионеров не оказалась вообще? Вполне в твоем духе было бы… а потом мы бы выслушивали очередную легенду лагеря «О Доброй Волейболистке».

— И… ладно. Лучше уж в палату с озабоченными подростками чем к Вальке в лапы. — говорит Лиля, протягивая Айгуле ее футболку: — так что ты хотела мне объяснить? Чего я не понимаю?

— Чего ты не понимаешь? — Айгуля застегивает спортивный бюстгальтер спереди и проворачивает его застежкой назад, продевает руки, закидывая бретельки на плечо. Смотрит на Лилю. Задумчиво прикусывает губу. Думает о том, что вот такой взгляд как у нее — открытый и задорный, веселый и в то же время наивный — бывает только у детей. Причем у тех детей, которых ценили и хвалили с самого детства. А она… она вдруг вспоминает как давным-давно она с такой радостью ожидала когда дядя Амир приедет на свадьбу сестры матери и приготовит свой знаменитый плов в большом казане, с изюмом и барбарисом, такой сладкий, что его можно было есть вместо торта или конфеты, такой вкусный, что его можно было есть целый день и даже объевшись — все равно хотеть еще немного. Такой ароматный, что на запах приходили все соседи в округе, приходили и затевали неспешные разговоры, садясь прямо на ковер и хваля мастерство дяди Амира, принося с собой гостинцы и раскуривая большой кальян в гостиной… а плов всегда ели с большой фарфоровой тарелки, отделанной золотом и согласно легенде — когда-то принадлежащей самому султану Сулейману.

Она вспоминает как она, десятилетняя восторженная девочка — несется по коридору с улыбкой, неся в руках большое синее блюдо с готовым пловом для гостей… и как катится кубарем, споткнувшись об оставленную кем-то в коридоре обувь… как во все стороны летят осколки драгоценной синей тарелки вперемешку с пловом. Она разбила синюю тарелку! Мало того, что оставила всех без угощения, так еще и драгоценную синюю тарелку разбила… она помнит, как на нее смотрит мама — с разочарованием во взгляде. Как на нее смотрят, качая головой, как будто говоря «а чего вы от нее ожидали? Она даже блюдо с кухни принести не может нормально, криворукая». На ее мать смотрят с жалостью, мол дал бог такое дитя…

А ей говорят, что она — неумеха, на ровном месте спотыкается, какая еще обувь, нет в коридоре никакой обуви, уважаемые гости не могли в коридоре обувь оставить, ты что, дура? Ты смотри-ка, она еще и оправдываться пытается! Ты знаешь вообще, сколько продуктов сейчас коту под хвост пустила, а? Мало того, что мать опозорила, гостей без еды оставила, так еще и вину переложить пытается! Какая бесстыжая! Вон, он твой обед, на полу, собирай и ешь! Да не тяни в рот ничего, выбрось, никто с пола не ест, дурочка. Вы посмотрите на нее… и дядя Амир, который со вздохом встает и говорит, чтобы все подождали, что он сейчас еще приготовит, чтобы не кричали на девочку, она маленькая еще, ничего, ничего… а ее мама извиняюще склонялась перед всеми и оправдывалась, заставляя и ее извиняться…

И почему-то от слов дяди Амира становилось еще обиднее, а мама больно ударила ее по голове, и она разрыдалась прямо там, закрыв лицо и убежав во двор… она сидела, спрятавшись за сараем на дереве до самой ночи. В тот день ей так и не досталось ни горсточки плова… и с тех пор он ей в горле комом вставал. Вот так она и росла, никто никогда не хвалил ее за достижения или победы, она всегда была «неумехой» и «криворучкой». И когда ее пригласили играть за команду Комбината — мама удивилась. Не похвалила, не сказала, что она гордится дочкой и ее достижениями, нет. Она — удивилась. Так и сказала «неужели там у вас на Комбинате нормальные люди кончились? Ты же ничего не умеешь, опять нас подведешь.».

— Как тебе объяснить? — повторяет она, глядя в глаза Лили Бергштейн: — да не поймешь ты, везучая. Все-то тебе легко дается. Не у всех судьба такая, понимаешь? Это ты у нас Моцарт волейбола, а мы все — Сальери. Ну как ты нас поймешь?

— Легко. — говорит Лиля: — я умная. Иногда бываю. Так и Витька говорит, мол я альтернативно одаренная, так что ты говори, а я пойму. А если не пойму, так ты два раза объясни.

— Скажи мне, Лилька, ты в жизни когда-нибудь сомневалась? В себе например? В том, сможешь ли? В том — достойна ли всего что у тебя есть или ты просто — самозванка, а люди в тебя поверили, а ты всех их обманываешь… а? — Айгуля надевает футболку и встряхивает волосами, собирая их на затылке в «конский хвост».

— Сомневалась? Конечно! — девушка сияет искренней улыбкой, на которую больно смотреть: — конечно сомневалась! Вот например — взять крем-соду или тархун? Или там когда кофточку выбираешь, какого цвета? А если не пойдет? И…

— Вот-вот. — кивает Айгуля: — вот они, твои сомнения. В жизни ты, Бергштейн в себе не сомневалась, вот и весь ответ. Так что не поймешь ты меня. А Синицына твоя — стерва и все тут.

— Юлька хорошего хочет. Она просто тебя драконила, чтобы ты сильнее стала. Сомнения свои преодолела. Понимаешь… — Лиля морщит нос и чешет в затылке: —.. Юлька сразу сказала что ты — слабое звено и…

— Чего⁈

— Ты только не сердись! Она сказала, что тебе нужен враг, иначе ты не вырастешь. Что ты типа… как там — не веришь в себя и что это из тебя выбить нужно. И что ты… ой, я наверное говорить дальше не буду, и так наговорила… — Лиля прижимает ладони ко рту, испуганно глядя на Айгулю.

— Это я — слабое звено⁈

— Была. Раньше. Теперь, когда в тебе бушует праведный гнев — уже больше нет. Вот видишь, она помогла тебе! Ты ее больше не боишься!

— Да я ей голову отверну! Где она⁈ — Айгуля вскакивает с массажного стола: — а ну говори, где эта стерва!

— Марина Михайловна сказала «никаких резких движений» и… ой! Отпусти, Ая! Отпусти, больно же! Ты… какая быстрая оказывается…

— Говори, ну! — Айгуля приблизила свое лицо к Лилькиному, нахмурившись и крепко держа девушку за плечо.

— Какая ты сильная… хм… если тебя раздраконить, то ты и быстрее и сильнее становишься, буду знать. — кивает Лиля, нимало не смущаясь тем фактом, что Айгуля трясет ее словно тряпичную куклу: — но… начинай движение в сторону большого пальца.

— Чего⁈

— Вот так. — Лиля легко выворачивается из руки Айгули: — всегда можно уйти из захвата в сторону большого пальца. О! А давай ты снова меня схватишь? Вот, на… вот так рукой и…

— Ты совсем поехавшая, Бергштейн? — Айгуля вздыхает. Боевой настрой куда-то пропадает и несмотря на то, что Лиля показывает, как именно ее хватать и за что именно — желания нет совсем. Она надевает шорты, всовывает ноги в кроссовки и перекидывает полотенце через плечо, выходя из массажного кабинета. Следом за ней как привязанная — идет эта Бергштейн.

— Знаешь а меня в школе тоже все дразнили. — говорит она: — в школе вообще плохо когда ты отличаешься от других.

— Скажи мне. — хмыкает Айгуля: — у себя на родине меня звали «русской», потому что я из смешанной семьи и языка родного толком не знала. А тут меня звали «узкоглазой», потому что я не русская. В общем нигде не своя, везде чужая.

— Зато теперь у тебя есть я. — серьезно говорит Лиля: — и остальные девчонки. И Юля Синицына. Твой архивраг.

— Откручу я ей голову. — говорит Айгуля, шагая по коридору: — вот ей-богу.

— Синицына так-то сама кому хочешь открутит. — беспокоится Лиля: — ты только не дерись с ней. А то я не буду знать за кого болеть и кто бы не выиграл — расстроюсь.

— Ха. — хмыкает Айгуля, чувствуя, как ей становится легче. В самом деле, после того как Юля сказала, что она все это делала умышленно — ее отпустило. Ведь если Синицына, Черная Птица — признала ее своим врагом, если она делала это все — значит признала. Даже испугалась. А разве можно пугаться кого-то, кто тебя боится сам? Сковывающий ее липкий страх перед Синицыной — как будто куда-то улетучился. Это как будто она — признала ее. Признала ее существование, заметила и… даже испугалась. И этого уже было достаточно. Конечно, вслух она никогда такого не скажет, никогда! Вслух она скажет только одно…

— Я ей еще покажу. — говорит она, идя по коридору к столовой: — она мой враг навсегда! Я ее по тарелке размажу!

— Конечно. — кивает Лиля: — только на площадке пожалуйста. Ну или на рапирах, как и положено благородным леди, я маски достану у меня знакомые есть в секции фехтования…

— Да плевать вообще. — откликается Айгуля, чувствуя себя свободной и легкой, чувствуя как мир вокруг — становится понятным и простым. И даже в воздухе витают знакомые ароматы… как же вкусно пахнет!

— И что у нас на обед сегодня, не знаешь? — спрашивает она, идя по коридору.

— Мне сказали, чтобы я тебе не говорила. — отзывается Лиля: — я и так тебя почти четыре часа задерживала. Сперва у массажиста, а потом…

— Чего? Это что еще за заговор? — она толкает дверь и проходит в столовую. Прямо на пороге ей в голову ударяет такой знакомый аромат… сладкий и притягательный… от него во рту сама собой выделяется слюна…

— Что это? — она останавливается и видит, что остальные девчата из команды — оборачиваются к ней. Тут же стоит и Виктор, который улыбается ей, той самой теплой улыбкой от которой его так и хочется прибить… изменщик.

— Чего вы тут устроили? — спрашивает она, подходя к ним. На столах уже накрыто, но тарелки пустые. В воздухе витает запах, и она уже знает, что именно находится под серебристой крышкой в центре стола, кота в мешке не утаишь. Потому что пахнет зирой, пахнет куркумой и барбарисом, такие знакомые запахи… но это всего лишь значит, что она — не будет сегодня обедать. Потому что с тобой самого дня она не ела плов… и сегодня не будет. Из-за глупой синей тарелки? Конечно нет. Потому что помнит этот вкус разочарования во взглядах всех окружающих и…

— Мы сегодня приготовили для тебя, Айгуля. — говорит Виктор: — вот прямо всей командой готовили. И Алексей с Мариной тоже помогли.

— Спасибо. — сухо говорит она. Они же не виноваты, думает она, они не знают, они старались…

— И кстати… посуду тоже для тебя особую приготовили. — говорит Виктор, убирая серебристую крышку со стола. Он говорит что-то еще, что-то еще говорят и остальные, говорит Маша Волокитина, говорит Аленка Маслова, по плечу ее хлопает Валя Федосеева. Но она — не слышит. Она смотрит на белую-белую скатерть. На скатерти стоит синяя тарелка, разбитая и склеенная… а по стыкам нанесена золотая краска. Вот Виктор поднимает крышку над кастрюлей и накладывает первую ложку плова в синюю тарелку… которая, кажется, стала еще лучше от того, что ее сперва разбили, а потом склеили. И она — вдруг понимает что именно ей хотят сказать этим простым жестом. Что иногда нужно что-то разбить, чтобы потом склеить. Что все можно исправить. И что все они, все они — собрались сегодня и сделали все это для нее. Для того, чтобы она наконец поняла эти простые истины.

К горлу подкатил комок. Она села, не чувствуя под собой ног, села и уставилась на синюю тарелку с золотыми прожилками трещин на ней. Она — засмеялась, сперва тихо, про себя, а потом — громко, во весь голос. Как же все просто… нужно было только заклеить…

Она все смеялась и смеялась, а в груди как будто кто-то открыл дверь в прекрасное далеко, а плов был самым вкусным, какой она только ела в жизни… она ела и плакала, чувствуя, как слезы катятся из глаз…

— Верный сын партии: как тренер Полищук ведёт волейболисток Комбината к новым трудовым победам! — говорит Марина и задумчиво прижимает карандаш к между носом и верхней губой: — например так. И… эээ… вот! Под знаменем судьбоносных заветов XXVII съезда КПСС, под бодрящие фанфары социалистического соревнования, шагает вперёд наш родной Металлургический Комбинат! И в авангарде этого движения — женская волейбольная команда, которую ведёт к новым свершениям истинный мастер, педагог и борец с воинствующим империализмом — Виктор Полищук!

— Он же не борец. — Лиля Бергштейн наклоняет голову набок: — и даже не боксер. Хотя… а может и занимался борьбой, по крайней мере удерживать на месте точно умеет, вот так за волосы хватает и…

— Ты чего, дура? — поднимает голову Наташа Маркова, прекратив возиться со шнуровкой на своих кроссовках: — это и не борьба вовсе. По таким видам спорта еще не придумали соревнований, чтобы спортивно-эротические игры Доброй Воли были. Или в твоем случае — Игры Доброй Неволи.

— Я не дура. У меня документ есть. — отзывается Лиля: — я проверяться ходила. У меня повышенная возбудимость и высокий интеллект. Врачи говорят, что слишком высокий, поэтому мне с вами скучно. Вот уйду от вас к шахматистам…

— Каждая тренировка под его мудрым руководством — это не просто отработка ударов и подач, это школа мужества, дисциплины и беззаветной преданности делу партии! С какой прозорливостью товарищ Полищук разгадывает коварные замыслы соперников! С каким большевистским упорством он воспитывает в своих подопечных волю к победе, закаляя их дух в горниле социалистического спорта! — тем временем декламирует Марина и склоняется над листом бумаги: — вот! Его методы — это синтез передовой советской педагогики и революционной страсти! Он не просто учит волейболу — в своей кузнице трудовых резервов он закаляет характеры, готовые и на спортивный подвиг, и на трудовой героизм у станка! Разве не об этом говорил Генеральный секретарь ЦК КПСС на XXVII съезде? Разве не к таким вершинам зовёт нас светлое будущее коммунизма?

— Как-то многовато у тебя съезда КПСС… и что еще за трудовые резервы? — спрашивает Маркова: — Марина… ты же Петьку Пить знаешь, да? И Слона с Ирой? Я у Ивановых на квартирниках бываю, они про тебя говорили.

— Ага. Лешка про тебя говорил. Ты вот что… — Марина поворачивается к девушкам, которые сидят рядом на скамейке: — меня писать статьи на вторую страницу «Вечерки» не надо учить. Если я в тексте съезд КПСС и его руководящую роль в деле гегемонии мирового пролетариата раз пять не упомяну — не пропустят статью. Идеологическая составляющая должна быть, это не у вас на площадке, — рукомашество и дрыгоножество ваше. Прыгаете за мячом и все тут… никакой идеологии, приходится все придумывать. И вообще, уговор есть уговор. Я вам Лешку с мотоциклом отдала, а вы мне помогаете статью про команду написать и про соревнования в субботу!

— Товарищеский матч. И в воскресенье.

— Ой, вообще без разницы! Вы мне должны! Кроме того, я чуть с дерева не упала, когда эта ваша ненормальная на ветку запрыгнула! — Марина тычет карандашом в Лилю. Та аккуратно забирает карандаш из ее пальцев.

— Не люблю, когда острым тычут. — признается она: — сразу не по себе. А что до уговора — так спрашивай что угодно, всю правду расскажу.

— Кхм-кхм! — выразительно кашляет Наташа Маркова.

— Всю правду это хорошо. — кивает Марина: — карандаш отдай. Итак… что же там? Ах, да, у меня даже конец уже заготовлен. Слушайте — и вот уже волейболистки Комбината, вдохновлённые мудростью тренера Полищука, рвутся в бой, готовые биться до последней капли пота за честь родного коллектива! Их победы — это не просто спортивные достижения, это триумф советского образа жизни, это живое воплощение ленинских идеалов! Так держать, товарищ Полищук! Пусть ваши смелые тактические решения и неугасимый огонь сердца коммуниста ведут команду к новым рекордам, достойным эпохи развитого социализма! Вперёд, к новым подвигам — во имя Родины, во имя партии, во имя светлых идеалов коммунизма! Как вам, а?

— Круто. — говорит Маркова: — только Витька не коммунист вроде пока. Комсомолец. Зато Синицына коммунистка. И Волокитина. Лилька, а ты? Хотя, о чем я, Лилька точно комсомолка… кто ж тебя примет в партию, когда ты такая…

— Итак! Сенсация! — Марина снова тычет карандашом в Лилю, Лиля снова отбирает его у нее: — эй! Верни карандаш! Он казенный! Имущество редакции «Вечерки», чтобы ты знала, спортсменка ты необразованная!

— Ты в нее карандашом не тычь и все. — советует ей Наташа Маркева: — а то вовсе перестанет отдавать. Она не любит, когда в нее тычут, сразу нервная становится. Будешь тыкать — убежит по своим делам, а Синицына сразу сказала, что с прессой дел иметь не будет. И так чудо что мы ее уговорили остаться…

— А что у вас тут вообще произошло? Зачем вам Лешка и его «Ява»? — Марина поджимает ноги под себя, садясь по-турецки и чувствуя себя следователем по особо важным делам, который вышел на след особо опасного преступника.

— На вокзал слетать. — говорит Наташа Маркова: — чтобы специи купить и риса ферганского, ну такого, который не просто белый, а немного бурый… там еще красная такая полосочка, которая зернышко вдоль делит. Витька говорит, что такой рис даже на вкус отличается. Чтобы плов сварить. Я и не знала сколько всего для простого плова нужно.

— Хорошо, что он тебя не слышит. — кивает Лиля: — а то бы обязательно накинулся бы с лекцией что «не бывает простого плова, а то, что вы в столовой едите — вообще рисовая каша с мясом».

— Это точно. — соглашается с ней Наташа: — Витька сам не свой становится когда о плове говорит.

— Да не только о плове. Он вообще такой становится, когда о кухне рассуждает. Хорошо готовит. — отвечает Лиля: — в первый раз как у меня дома был — торт быстро приготовил, представляешь? Пока мы с девчонками пили портвейн — раз и приготовил. Вкусный и красивый.

— Это в тот раз, когда вы с Волокитиной, Масловой и Салчаковой у тебя дома зависли? Когда оргия была, а перед этим вы монтажников в парке избили и хотели изнасиловать? — понимающе кивает Маркова: — как же помню, Аленка рассказывала, что она твоего хомяка раздавила случайно.

— Так вот кто на Ильича сел! — вспыхивает Лиля: — он потом два дня болел и ничего не ел!

— Оргия? Монтажников избили? — очки у Марины запотевают, она поспешно протирает их краем рубашки, оттянув его в сторону: — пожалуйста подробнее… пресса нуждается в деталях происшествия…

— Да враки это все. — говорит Лилька: — монтажники просто не узнали Машу Волокитину в парке, вот и все. Ты бы видела, как она им по морде — раз! Кааак подпрыгнет в воздух и сверху вниз — раз! — она взмахивает рукой: — хрясь! Бум! Шмяк! Аленка такая и говорит, мол теперь я тебя не Волокно буду звать, а Смертоносная Богиня Волейбола! А тут милиция! Светка вызвала, говорит насилуют, а кто их насиловать будет, они пьяные и уже в отрубе! А мяч белый — весь в соплях и кровище, вот. Потом бутылку газировки взяли у прохожего и отмыли… чистенький теперь. Мы на нем лицо нарисовали, такое — с улыбкой до ушей. А Маслова на Ильича села… ууу… не прощу! — она трясет в воздухе кулаком: — пойду и десерт у нее съем.

— Между прочим ты и так у Аленки хлеб отбираешь. — говорит Наташа: — она ж в нашей команде либеро, а с тобой в составе она вместе со мной на скамейку запасных сядет… за газировкой гонять. Так что ты на нее не дави сильно-то, у нее и так стресс.

— И все-таки… что там с оргией? — осторожно задает вопрос Марина: — вы обещали всю правду рассказать! Я вам Лешку отдала в рабство вместе с его «Явой», а вы его еще не вернули…

— Рабство отменили высочайшим указом в одна тысяча восемьсот шестьдесят первом еще. — отмахивается от нее Маркова: — Александр Второй отменил. И, между прочим, оргия, это не то, о чем ты тут себе надумала всякое. Вообще, были мероприятия по… эээ… выправлению гормонального фона у спортсменок. То есть Организация Регуляции Гормонально-Интервальных Явлений, вот. ОРГИЯ — это аббревиатура. Скажи-ка Бергштейн!

— Так и есть! — кивает Лиля: — у нас на молокозаводе таких не делают, у нас тренер старенький, он помрет в процессе, наверное, а Витька — он орел! Может! И тебя, Марин — тоже сможет! Если ему волю дать, он так может, что ого! Правда стирается быстро…

— Вы мне голову не морочьте! — сердится Марина: — признавайтесь! Секретные методы тренировок, да⁈ Особые тайные технологии майя, ацтеков и древних йогов, позволяющие реализовать скрытый потенциал, верно же? Этот, как его — гипноз⁈ Я от вас не отцеплюсь, имейте в виду!

— Надо было Машу Волокитину оставить. — говорит Маркова: — она бы тут мигом порядок навела…

— Маша сказала, что ты — первая сплетница, а у меня «язык без костей», вот нам с прессой и общаться. — напоминает ей Лиля: — кроме того все же были заняты, помогали Вите готовить, а я готовить не умею. Вот ты — умеешь?

— Умею! Я яичницу готовлю и омлет.

— Боже. Меня ваши кулинарные таланты не интересуют. Дайте мне сенсацию. Вот как так получилось, что «сырники» и «железяки» вместе стали играть? Смешанный состав сборной команды против «Крыльев Советов» — вот что меня интересует. И почему? Мне Лешка все про вас рассказал, и что гормолзавод — это «сырники», а Комбинат — это «железяки», потому что «Металлург», и что вы друг друга терпеть не можете, а я видела сегодня что все у вас нормально. Как вы все вместе собрались? У вас же здоровое соперничество и социалистическое соревнование, разве нет? — спрашивает Марина, снова склоняясь над листом бумаги: — и не тяните кота за хвост, у меня времени до завтра, с утра статью сдавать! Меня Семен Семеныч убьет же! И, кстати — вот Лешка приедет, так еще и фоточки сделаем! В купальниках!

— В купальниках? Это еще зачем? — хмурится Наташа Маркова: — у меня и купальника то нету…

— Ладно, в этих ваших обтягивающих топиках и шортах тоже можно. Если красивую фотку сделаю, то на первую полосу попаду! У вас же тут все категории «А плюс», так что все будут нашу газету читать! Вырежут страницы и будут приклеивать на стены. И вообще, вот вы «Советский Спорт» читаете? Думаете они каждый раз в регионы своих корреспондентов посылают? Да вот ничего подобного, они снимки у местных редакций выкупают, особенно если качество высокое. У Лешки фотоаппарат «Зенит М», с набором объективов и пленка не «Свемовская», а чешская, цветная. Так что сфотаем всех вас, кто выше «А» по шкале вдуваемости и…

— Какой-какой шкале? — переспрашивает ее Наташа Маркова: — что еще за категории?

— Ээ… — говорит Марина, понимая, что дала маху, разгласив секретную информацию о наличии рейтинга вдуваемости. Но слово не воробей, вылетит — не поймаешь, так что она вздохнула и оторвала кончик карандаша от листа бумаги и поерзала, устраиваясь поудобнее.

— Советскими учеными, была изобретена субъективная шкала оценки привлекательности для противоположного пола индивидов женского пола, — сказала она, наморщив нос и вспоминая то, что ей объяснял Лешка: — изобретена была академиками Мантуровым и Перегиримом при участии аспиранта Ивановой в одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году и…

— Ого. — впечатляется Наташа Маркова: — это Петька Пить и Слон — советские ученые-то? Не смеши мои колготки.

— Да нет конечно. Это эти балбесы, придумали на квартирнике, я думала что ты в курсе, — поясняет Марина: — типа создали единую систему. Правда почему-то там Бергштейн категории «А плюс», а я вот даже на «Б» не тяну. Обидно. Считаю все субъективным мнением.

— Лилька «А плюс»? Хм, значит по алфавитной системе… — задумывается Наташа: — а я с каким рейтингом?

— Ээ… не знаю. — честно признается Марина: — мы про Каренину говорили, ну ту, которая с телевиденья, разведенная. Прогноз погоды ведет. И про Лилю Бергштейн. А из волейболисток еще Айгулю Салчакову отметили — на «А». Остальные говорят рейтинг «Б» и ниже…

— Чего⁈

— Это не моя шкала вообще! Я ничего не придумывала! — тут же оправдывается Марина, выставив ладони перед собой: — что за шкала такая! Дикость какая-то! Рейтинги они будут присваивать, как будто мы кобылы племенные! Мы — советские женщины! Равенство и братство! Постулаты развитого социализма вообще предполагаю стирать грань между мужчиной и женщиной, между городом и деревней, между общественным и личным, а они тут! Я на твоей стороне, Наташ! Пусть мы и познакомились только сейчас, но я скорее с тобой, чем со Слоном и Петькой Пить!

— Категория «Б»⁈ Это я-то⁈ Лилька, а что в тебе такого вообще? — Наташа поворачивается к Лиле и окидывает ее внимательным взглядом: — ты и ростом ниже и вообще… ну я с Петькой Пить поговорю… рейтинг у него… шкала вдуваемости…

— На то и меньше мой алмаз гранитной темной глыбы, чтобы дороже во сто раз ценить его могли бы. — парирует Лиля: — и вообще, мужчина не должен зависеть от длины своего клинка, так Витька говорит. Говорит, что главное — умело им пользоваться, пока не стерся.

— При чем тут мужчина? Ты же девушка!

— А ты только что сказала, что мы стираем грани между городом и деревней!

— … бред какой-то. И почему меня должен волновать какой-то непонятный рейтинг. Не волнует он меня вовсе!

— Ну правда, девочки. — взмолилась Марина: — давайте уже начнем над статьей работать! У меня времени не так много, мне еще редактировать все потом и про съезд КПСС вставлять везде…

— Надо бы поинтересоваться, есть ли у Витьки твоего тоже рейтинг внутренний. И какие кто там места занимает. И почему ты, Бергштейн, категории «А плюс», а у меня даже «Б» нет! Только потому, что я на скамейке запасных сижу⁈ Не жить Петьке и Слону! И Ирка с ними туда же!

'Волейболистки Комбината готовы к бою!

Товарищеский матч против «Крыльев Советов» — испытание мужества и духа!'

Салчакова Айгуля Эрес-ооловна,

номер 14 в сводной сборной команде «Стальные Птицы».

На пути к своему домику в гостевом комплексе Комбината Виктор был пойман Изьюревой Сашей, которая сделала большие глаза и потащила его за рукав в сторону домике Марии Волокитиной, потому что «капитан хочет слово молвить». Почему импровизированный «совет в Филях» должен был пройти столь поздним вечером, практически ночью — Саша не сказала. В домике у капитана команды было уютно и светло, на столе были разложены подшивки журналов «Советский Спорт» и «Волейбол», тут же лежали листы бумаги с нарисованными на них тактическими схемами и розыгрышами партий. По столу то там, то тут лежали разноцветные карандаши и белый ластик с изображенным на нем слоном. Над столом, держась за голову, сидела Маша Волокитина. Она даже не повернула головы, когда Саша притащила Виктора.

— Добрый вечер. — говорит Виктор: — не спится? Все жжешь полуночное масло в светильниках?

— А? — Маша подняла голову и несколько раз моргнула, восстанавливая фокус взгляда, обнаружила Виктора и немного расслабилась: — что еще за масло?

— Так говорят — «жжет полуночное масло». Раньше же светильники на масле были. — объясняет Виктор: — так что отсюда, наверное, и выражение «масло гонять».

— Ты откуда взялся?

— Как откуда? Саша сказал, что ты меня искала. А что, нет? Так я пошел тогда…

— Нет! Стой! Погоди… — Маша берет себя за переносицу указательным и большими пальцами: — точно… Саш ты где его нашла-то?

— Он от домиков администрации шел. — сдает его Саша: — уже пьяный.

— Так уж и пьяный. — обиженно говорит Виктор: — по пятьдесят грамм на рыло буквально… Павел Михалыч да Петровна. Ну и три молоденьких поварешки… итого шестеро на поллитра, это сколько будет? Мало. Я трезвый как стеклышко. Вы вот бича с моего двора не видели, Евгешу, я его вообще ни разу трезвым не видел, всегда под мухой, но интеллигент в третьем поколении!

— Боже. — говорит Маша: — хорошо, что ты его нашла. Хорошо, что он до своего домика дойти не сумел. Это ты, Сашка молодец, хвалю. Вот можешь иногда.

— Да ладно. — скромничает Саша Изьюрева: — у меня папка порой тоже так накатить любит, я уж поведение алкоголика интуитивно понимаю, куда он пойдет и чего делать будет.

— А вот сейчас обидно было. Какой же я алкоголик?

— Алкоголик и бабник. — припечатывает его Маша Волокитина: — дал же господь и партия нам тренера. Если бы не я, да не Сашка, то страшно подумать… садись вот тут и будем думать. Должна же от тебя польза какая-то быть, не все тебе водку пить и Лильку за ляжки жмакать.

— По-моему у вас, барышни, предубеждение какое-то по отношению ко всем мужчинам и ко мне в частности. — Виктор пристраивается за стол и смотрит на разложенные листы бумаги и журналы: — и о чем речь?

— О том, что делать будем, товарищ Полищук. «Крылья Советов», команда высшей лиги. Были чемпионами страны в семьдесят восьмом, несколько раз уходили с серебром и бронзой. Правда с тех пор прошло времени немало и состав команды обновился полностью, зато главный тренер остался все тот же. — говорит Маша Волокитина, нависая над разворотом журнала «Советский Спорт» и разглядывая фотографии игроков команды «Крылья Советов»: — теперь они совсем не те уже…

— Может и не те, но все равно уровень у них выше нашего на две головы. — вздыхает Саша Изьюрева: — и не то, чтобы я в девчонок не верила, но это же высшая лига! Профессионалы.

— Вы тоже профессионалы. — говорит Виктор, пододвигая к себе журнал с фотографиями игроков: — вам деньги за игру платят. Пусть вы и числитесь как рабочие горячего цеха или там мастера-плавильщики, но на самом деле ваша работа — это игра. Смело можете считать себя профи. Пусть и уровнем пониже. Маша, а ты чего не спишь ночь же на дворе? Я-то понятно, я от Михалыча возвращался, мы с ним за победу парочку рюмок подняли, а ты чего? Спала бы…

— Не могу я спать. И… нельзя тебе пока к себе в домик.

— Что? Почему?

— Не задавай дурацкие вопросы, Полищук! Нельзя, значит нельзя! Вот лучше… смотри, капитаном у «Крылышек» — Казиева Сабина, на вид горячая штучка с этническим колоритом, но на самом деле — продуманная стерва, совсем как Юлька Синицына у нас. Фанаты дали кличку «Профессор», потому как продумывает ход матча заранее и очень редко когда ошибается в своих прогнозах. Говорят, у нее папа — профессор в Академии Наук, высшая математика, что-то в этом роде.

— На фото ничего такая. — оценивает фотографию на газетном листе Виктор: — я бы с такой потанцевал в парке культуры и отдыха…

— Это я такое говорить могу, а ты — тренер! Соберись, Витька! Ты чего такой расслабленный⁈ — сердится Маша: — послезавтра… нет, уже завтра — матч ответственный, а ты расслабленный, водку пьешь ходишь с какими-то непонятными…

— Почему непонятными? Между прочим Павел Михайлович — твой преданный поклонник, просил фотку подписать… знаешь как они за нас болеют? И почему водку? Не было никакой водки, это настойка, на лесных ягодах. Здоровье поддерживает. Кроме того, там такая… веселая поварешка была, с глазами такими… эх. Говорит если выиграем, то отдастся… — Виктор зевает, едва не вывихнув себе челюсть: — и вообще, утро вечера мудренее, пойду-ка я к себе и…

— Нет! Стоять! — Маша припечатывает его короткой фразой: — нельзя тебе к себе! Давай лучше соперников разберем! Сашка! Сгоняй к Витьке в домик и разгони там всех быстро!

— А? Кого? — хмурится Виктор: — я один живу в домике, кого там разгонять? Никого там нет.

— Вот и я о том же. — туманно отвечает Маша Волокитина: — все-таки я капитан команды, а ты — тренер, вот давай посидим хотя бы двадцать минут. Сашка — мухой! — она делает страшные глаза и Саша Изьюрева — тут же вскакивает на ноги, поспешно кивает головой и стремительно исчезает, тихонько притворив за собой дверь.

— … и о чем я? — повышает голос Маша, прерывая всякие попытки Виктора задать вопрос: — Ах, да. Казиева Сабина или «Профессор Крылышек», капитан команды, центральная блокирующая. Авторитарная и хладнокровная стерва, еще одна Юлька, только на национальном уровне. Кто там еще? Ах, да, Екатерина Громова, конечно же «Громовая Катька» или попросту «Гром». Номер десять. Доигровщица, вот она точно горячая штучка, очень импульсивный игрок… пришла в волейбол из гандбола, совсем как Бергштейн — та тоже в волейбол не играла раньше. Валерия Солодухина, либеро, номер три, либеро. Кличка — «Спасатель». Вытаскивает даже самые безнадежные мячи, фанаты ее обожают… говорят, что верующая, носит серебряный крестик.

— Очень полезные сведения. — Виктор склоняется над журналом «Советский Спорт» за декабрь прошлого года: — и откуда у тебя такая информация? Тут точно ничего такого не написано.

— Кто владеет информацией — владеет миром. — туманно говорит Маша Волокитина: — а вообще столько сплетен в среде профессиональных спортсменов ходит… все всех знают. Не отвлекайся, Витька, у нас шансов не так уж и много… мизерные шансы у нас если честно. Надеюсь, что по приезду в город они там в дороге скумбрией копченной отравятся и животами заболеют или простудятся и вирус подхватят. Иначе как? Хорошо ты Аю из ступора вывел, ладно, признаю, провел работу, но остальные? У Масловой с Марковой вообще какая-то хрень на уме! И ты тоже хорош! Ходишь тут в своей футболке, светишь торсом как на пляже… а у нас все спортсменки, повышенные нагрузки физические, гормоны опять-таки выделяются! Я бы тебя отпустила в твой домик, тут бы тебе и конец настал!

— Правда? Да ну… — говорит Виктор осторожно: — да чего такого-то? Если кому нужна предварительная разрядка перед соревнованиями так я… ну ладно. За команду! Так-то оно мне сильно не нужно, но я же ответственный советский тренер! Мне эти все ваши гормональные штучки никуда не уперлись, но раз надо — то надо. Давай тогда я в самом деле домой отправлюсь, глядишь застану еще кого… исключительно пользы для. Не потому, что кобель, хотя кобель конечно же, чего отрицать, но я ж не для себя! Я ж не эгоист какой, понимаю все… раз девчонкам так надо — так я пойду и все сделаю! Сколько их там? Да сколько бы ни было! Это… вспомним подвиги дедов и отцов. После войны говорят с мужиками в деревнях трудно было, так мой дед там сразу восемь семей завел! Костерили его конечно страшно, мол бабник и все такое, но он же не для себя, он же для страны старался! Как мог демографию поднимал, скромный герой, никогда себя не жалел, все для людей. Мы должны брать пример с таких людей, ну и потом, яблоко от яблони недалеко падает, это генетическая предопределённость. Пойду-ка я девчонок проведаю, раз уж они так удачно ко мне зайти решили…

— Кобель, как есть кобель. — вздыхает Маша: — и как Лилька с тобой связалась? Хотя два сапога пара, о чем это я… и на твоем месте я бы не радовалась, Полищук, если сейчас пойдешь туда — до утра можешь и не дожить. Потому что со мной в домике обычно Валя Федосеева спит, а сейчас ее тут нет, смекаешь, брат-храбрец? Должна быть, а нету…

— Если ее тут нет… — Виктор старается удержать свою фантазию в узде, у него это не получается и он слегка бледнеет.

— То где-то она наверняка есть… — продолжает его мысль Маша: — наверняка тебя караулит у домика. Там-то тебе и конец настанет. Каак выпрыгнет она на тебя и все. Песец котенку.

— Да ладно тебе… — неуверенно говорит Виктор: — Валька она конечно… фигуристая и мощная, зато настоящая валькирия. И симпатичная она… рубленный профиль, крепкие мышцы шеи… Ей бы двуручную секиру и в шкуру волчью одеть — вылитая натурщица для Бориса Валеджио получится. Не надо меня Валей пугать. Хотя… — он пожимает плечами: — я тебя понял, Маш. Ты скорее о команде беспокоишься и о том, какой у них в душе потом раздрай будет, с учетом того, что Лилька тут же в команде. Понял, понял. Жаль конечно такой случай упускать… эх… Валя Федосеева… а кто там еще? Маслова и Маркова, конечно же? Мда… такой шанс раз в столетие выпадает, Волокитина.

— Конечно же. — кивает Маша: — и это твое личное дело, но с Наташкой ты лучше не связывайся вот совсем. Девушка она хорошая, но теплую водичку на языке никогда не удержит. Если ты с ней чем займешься, то завтра весь Комбинат будет знать, чем именно, в каких позах и сколько раз. И родинки у тебя по всему телу посчитают. Особенно те две на заднице.

— Ладно. — еще раз вздыхает Виктор: — давай об игре тогда, раз уж нельзя мне пока в домик свой идти. Что там у тебя?

— Анастасия Руднева, номер шесть, центральная. Кличка — «Тень». Иногда, в шутку ее называют «Призрак Коммунизма». Тихая и незаметная, но эффективная. Правая рука Сабины Казиевой, говорят, что все тактики разработаны именно этими двумя. Больше о ней ничего не знаю. Следующая — Прокопьева София, номер восемь, связующая… середнячок, высокая, хорошие прыжки, болельщики зовут ее «Кузнечик» — за манеру подпрыгивать на месте даже во время перерывов. Она как резиновый мячик — прыг-скок, прыг-скок.

— Симпатичная. — Виктор разглядывает фотографию Софьи в «Советском Спорте»: — и родинка у нее на щеке. Кстати — а ты откуда про мои родинки знаешь?

— Кто обладает информацией — владеет миром, Полищук. Уж чего-чего а информацию о твоей заднице достать нетрудно, не больно-то ты ее и прячешь. Следующая — Юля Рябова, номер пять, доигровщица. За несоответствие кукольной внешности наивной девочки и жесткую манеру игры ее зовут «Темный Ангел». Больше ничего не знаю, хотя кличка пафосная. «Темный Ангел», почти как «Падший Ангел». Дьяволица. А по фото и не скажешь…

— Действительно, как будто школьница наивная и молодая… у меня вон Зина Ростовцева есть в классе, она и то постарше выглядит. Хотя конечно, акселераты нынешние уже в двенадцать на двадцать выглядят.

— И наконец Арина Железнова. Новенькая в команде, молодая, только после школы. Кличка «Букварь», уж не знаю за что. Манера игры — непредсказуемая, неожиданная. Она здорово оживила игру «Крылышек», команда обрела второе дыхание. Про нее говорят, что она — тихий гений, непредсказуемый вундеркинд и все такое. Шутка ли — попасть в высшую лигу прямиком из школы! Говорят, что ей даже восемнадцати не было когда «Крылышки» ее к себе забрали, с ней мама на соревнования летала, потому что в самолете нужно с опекуном лететь. Кстати, атака «Тихий Вихрь» — это ее фишка, ее изобретение. Она как наша Бергштейн — игрок-интуитка, гений своего поколения. Даже интересно что произойдет если эти двое встретятся.

— Ну хоть у этой внешность соответствует возрасту. — говорит Виктор, разглядывая фотографию: — сразу видно, что девчонка еще. Хотя талант, конечно, талант. На таком уровне играть…

— Именно. Вот такой уровень у наших противников, Вить. А у нас… — Маша машет рукой: — в голове черте-что! Поперлись среди ночи в твой домик, тьфу! Недотрах у них! А еще комсомолки все! Вот у меня между прочим тоже парня уже почти полгода нет и ничего же, терплю. И вообще, за команду нужно переживать, а не блядствовать!

— У нас не было достаточно времени для подготовки. — тихо говорит Виктор: — ты же помнишь какое было настроение в команде сперва. Все, что сейчас мы делаем — скорее импровизация. Вытянуть команду на новый уровень — возможно, но не за такое короткое время. Для этого полгода нужно, а у нас времени было — с гулькин нос. Все, что мы могли сделать — помочь девчатам справиться с мандражом и волнением и по возможности сплотить команду. Я считаю, что мы сделали все что могли и даже немного больше.

— Наташа Мордвинова. — роняет Маша Волокитина, скрещивая руки на груди: — знаешь ее?

— Которая раньше за «Красных Соколов» играла? Слышал. Лиля про нее рассказывала.

— Да, она самая. Завтра она тоже будет. Наташа Мордвинова, номер четыре, диагональная. Кличка… ее еще в Колокамске прозвали «танком», так и кличут. Она и есть танк, ну или каток асфальтовый. Это когда мы против Бергштейн и Синицыной стоим — кажется, что перед стенкой бетонной, а когда с ними Наташка была — то, как будто стенка эта на тебя едет, как каток, который асфальт укладывает. — говорит Маша: — вот, прямо едет и все. До того, как ее «Крылышки» в основной состав взяли она и была капитаном «сырников». Думаю, что Синицына согласилась с нами сыграть в одной команде только из-за Мордвиновой, у них в свое время конфликт вышел, чуть не разбежались. — Маша откидывает упавший на лицо локон, заправив его за ухо: — есть мысли, великий стратег? Я не собираюсь проигрывать завтра.

— Никто не собирается. Но проигрыш проигрышу рознь, знаешь ли… — Виктор снова зевает: — и все-таки утро вечера мудренее, капитан. Пойду я спать, наверное, там Саша всех уже разогнать успела…

— Знаешь что? А давай-ка ты лучше тут спать ляжешь. Я за тобой присмотрю, а то там тебя найдут еще. — говорит Волокитина: — вон там на диванчике и устраивайся. А я тебе одеяло дам. Как Валька вернется — так и пойдешь домой. Если вернется.

— Есть у меня нехорошее чувство что ты меня проконтролировать хочешь… — говорит Виктор и отчаянно зевает: — а и пес с ним. Лягу на диванчике… в самом деле устал как собака. Но учти, Волокитина, ты видишь перед собой героя, способного на такой подвиг ради команды — не пойти в свой домик, где меня Маслова и Маркова ждут. Вместе с Федосеевой.

— Салчакову туда же добавь. — ворчит Маша: — вот, бери одеяло и подушку, заваливайся на диван, Казанова.

— Еще и Салчакова! Высокая и красивая девушка-волейболистка… — Виктор зевает и мотает головой: — хотя может оно и к лучшему. Я сейчас все равно уже никакой, только опозорился бы… но в следующий раз…

— Спи уже, кобелина. — вздыхает Маша Волокитина: — я свет выключу. Оно мне вообще нужно за тобой присматривать? Если бы не Лиля — нипочем не стала бы. Уверена что эта стрекоза даже спасибо мне не скажет.

— Это потому что ты ей нравишься, а не я.

— Глупости какие. Спи давай.

Волейбольная команда «Крылья Советов»

— Ты смотри, что эта гадина понаписала про нас! — трясет в воздухе газетой Наташа Маркова: — нет, вы гляньте! Инсинуации! Будто Витька с нами всеми спит, а он даже не собирался!

— Маркова, ты седьмая на скамейке запасных в команде рабочего коллектива предприятия, сгоняй за газировкой лучше. — откликается Маша Волокитина: — не могут такое в газете написать. Цензоры не пропустят. У нас, конечно, свобода слова, но в определенных рамках. Как в областной газете могут написать, что в местной волейбольной команде оргии практикуют? Да у них кровь из носа пойдет и глаз вытечет. В прошлом году эту историю про Добрую Вожатую из пионерского лагеря так и не написали же, отделались короткой заметкой. Ты лучше вон девчонкам с матрасами помоги. Витька! То есть Виктор Борисович, твою же мать, все время забываю, как к тебе правильно обращаться… Виктор Борисович, а это вот прямо обязательно? Всем вместе ночевать в последнюю ночь перед матчем, да еще тут? — она выпрямляется и обводит взглядом пустой зал спортивного комплекса «Металлург».

— Обязательно. — отвечает ей Виктор: — вот прямо обязательно. Я вас сейчас по домам отпущу и весь боевой настрой, который мы по крупицам собирали — посыплется как песочек. Будете сегодня все вместе ночевать. Вещи кому какие нужны или сменная обувь там или мишку плюшевого из дома нужно — скажите, вам привезут. Но ночуем сегодня все вместе и вот тут… — он в свою очередь обводит пустые трибуны и площадку с волейбольной сеткой в центре взглядом. Упирает руки в бока. Глубоко вдыхает. Улыбается.

Они приехали в город уже вечером, после шести. По предварительной договоренности с руководством им без всяких вопросов выделили и задние спорткомплекса в полное распоряжение и матрасы с бельем и ужин в термосах, никто даже пикнуть не попытался. Руководство комбината в лице Соломона Рудольфовича, заместителя директора по производству — понимало, что победить команду из высшей лиги невозможно по определению, и надеялось хотя бы на достойное сопротивление. Однако в сердцах людей всегда живет безумная надежда на чудо. На то, что «настанет день, настанет час, настанет миг…» и что этот тот самый день, час и мгновение, когда «кипит гранит, пылает лед и легкий пух сбивает с ног!». Что чудо произойдет именно с ними, именно сейчас. А для чуда — ничего не жалко. Потому Соломон Рудольфович отдал приказ чтобы никто не перечил тренеру команды, а в связи с тем, что Валентин Сергеевич фактически самоустранился, то человеком, которому на короткое время стали доступны все ресурсы Комбината — стал Виктор. Он вполне мог бы заказать на ужин жаренного слона и мог быть уверен, что волшебники из отдела связей со смежниками — тут же связались бы с ближайшим зоопарком, а в плавильном цеху отлили бы самую большую в мире сковороду. Но, как и всегда, эта власть была авансом и после матча с него обязательно спросят — если они проиграют с разгромным счетом. Если смогут показать себя достойно — не спросят. Ну а если победят… что ж, победителей не судят, победителей награждают. Это как с Царем Дождей у Фрейзера — смог дождь обеспечить — молодец, вот тебе трон, лучшая еда, богатство, красивые девушки и вообще все что пожелаешь. Не смог — значит следующим кандидатом на жертвоприношение дабы умаслить Бога Дождя — будешь именно ты. Тяжесть ответственности так сказать. Именно поэтому старший тренер и самоустранился, было бы глупо считать, что его не интересует слава или не волнует то, что Виктор фактически стал ВРИО тренера. Конечно же нет, старшими тренерами люди без амбиций не становятся, тем более в такой команде — при предприятии союзного значения. Валерий Сергеевич и сам мог бы использовать ресурсы Комбината, просто он понимал, что потом вся тяжесть ответственности за слитый всухую матч ляжет именно на него. А ему такое вот никак не нужно, за такое и снять с должности могут, если совсем обосраться… а должность старшего тренера команды Комбината — это вам не хухры-мухры, это не как в школе — подписка на классиков зарубежной прозы и очередь на вступление в садоводческое общество, чтобы дачный участок получить. Нет, старший тренер команды Комбината — это квартира в центре города, это автомобиль вне очереди и не какой-нибудь «Запорожец» или даже «Москвич», а самая настоящая «Волга», это льготный отпуск в санатории Комбината в Ялте, это отоваривание напрямую с базы Комбината, где всегда есть роскошь, недоступная обычному советскому гражданину, от кроссовок и магнитофонов с цветными телевизорами до сырокопчёной колбасы, «Птичьего молока» и армянского коньяка.

Так что лишаться должности Валерий Сергеевич не собирался, а Виктору все равно терять нечего, либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Потому-то Валерий Сергеевич и последовал примеру пятого прокуратора Иудеи, всадника Понтия Пилата — он умыл руки.

В свою очередь Виктор знал, что, если сейчас отпустить ту же Айгулю домой — она неминуемо столкнется со своей матерью, которая двумя привычными словами сломает всю вновь обретенную уверенность. Кризис столкновения с реальностью неминуем, но для команды лучше если он произойдет уже после товарищеского матча. Сейчас он не может допустить чтобы моральный дух команды пошел вразброд, хрупкий баланс только-только достигнут, потом это все обязательно развалится, нынешнее единство ложное, оно должно рассыпаться, подвергнуться испытаниям и только потом — пересобраться в истинное единство, в настоящую команду, но у них мало времени. Сейчас важно отыграть матч, а уже потом разбираться с неминуемым кризисом внутри команды. Да и… после матча команды в ее прежнем виде уже не будет. Как минимум Лиля и Синицына уйдут обратно, так что…

— … а ну отдай! — Волокитина отбирает газету у Наташи Марковой, разворачивает ее и быстро пробегает глазами: — чего ты врешь, Маркова? Нигде тут не пишут, что Витька… то есть Виктор Борисович со всеми нами спит! Или мы с ним…

— Как не написано⁈ Вот тут же… сейчас… — Наташа становится за плечом у Маши и тычет пальцем: — вот тут! Так прямо и написано…

— … В последнее время в спортивных кругах всё чаще обсуждаются «инновационные подходы» одного из тренеров к мотивации подопечных. Говорят, что его воспитанники демонстрируют «особую преданность делу» и «невероятную самоотдачу», хотя методы достижения таких результатов вызывают вопросы. По неофициальным данным, некоторые спортсменки «получают индивидуальные задания», далёкие от стандартных тренировочных норм. «Личные беседы после занятий», «углублённая психологическая поддержка» и «стимулирующие практики» — всё это, якобы, входит в арсенал наставника. Коллеги по цеху намекают, что подобные «эксперименты» могут «подрывать моральные устои коллектива». Отдельные воспитанницы, правда, утверждают, что «результаты говорят сами за себя», но так ли оправданы «неортодоксальные методики»?Впрочем, официальных жалоб пока нет — возможно, из-за «боязни потерять перспективу». Спортсменки демонстрируют явное улучшение результатов, тренер же остается неженатым, так что морально-этические вопросы отступают перед необходимостью поддержать советский спорт. — зачитывает вслух Волокитина и хмурится: — где тут написано, что мы оргии проводим?

— Так тут прямо и написано! Прямым текстом! Ты чего, Волокитина, газеты читать не умеешь⁈ «Личные беседы» и «чрезмерно индивидуальный подход» всегда говорит, что кто-то с кем-то спит! А если добавить «неортодоксальные методики», так это вообще обозначает извращения! Это… ну как если написано, что директор завода «допустил перекосы в руководстве» — это значит что его уволили. А если воровал, то «нарушил принципы социалистического хозяйствования». При этом если пишут, что «принял на себя ответственность за допущенные ошибки» — значит посадили, но ненадолго. Потому как признал вину. Но вот если в газете сказано, что «выбыл из рядов трудящихся», то тут от восьми до пятнадцати дали. — рассуждает Наташа, подняв палец вверх.

— Как любопытно. — останавливается возле нее Виктор: — а ты откуда столько всего знаешь, Наташ?

— У меня дядя секретарем райкома пятнадцать лет работает. — отвечает Маркова: — я все знаю. И про пионерский лагерь и Добрую Вожатую ты неправа, Маш. Написали они про это. Я как сейчас помню заметку в «Вечерке» о «Непедагогических методах воспитания». Как там… было… ага, «произошел инцидент», «вожатая проявила излишнюю инициативу», «нетрадиционный способ закалки характера» и…

— Как сообщили в комитете по делам молодёжи, ситуация была взята на контроль сразу после поступления сигналов. Вожатую освободили от должности за нарушение норм педагогической этики. В настоящее время с отрядом работает психолог, помогая подросткам правильно осмыслить полученный жизненный опыт. Руководство лагеря подчеркивает, что подобные случаи — исключение, и в целом коллектив остаётся верен принципам здорового и нравственного воспитания молодёжи в духе марксизма-ленинизма и заветов XXVI съезда ЦК КПСС. В ближайшее время будет усилен контроль за подбором кадров и проведён ряд профилактических мероприятий. — сухо цитирует оказавшаяся рядом Синицына и складывает руки на груди: — чего уставились? У меня память абсолютная, я ничего не забываю.

— Ты мутант, Синицына. — говорит Маша Волокитина: — как есть мутант. И ты и Бергштейн твоя тоже. Чем вас там на молокозаводе кормят вообще? Выработали секретное молоко от бешеных коров?

— Не желаю ничего слышать от человека, который нарушает законы физики. — парирует Синицына и поправляет свои очки.

— Как это я законы физики нарушаю?

— Ты при прыжке висишь в воздухе дольше чем положено. Я замеряла. Почти секунду с лишним. Это невозможно. Значит ты — нечеловек. Предлагаю тебя в академию наук сдать, для опытов. — с серьезным лицом говорит Синицына. С таким серьезным, что Маша на секунду даже теряется, но потом краснеет и стискивает кулаки. Закрывает глаза и шумно выдыхает. Расслабляется. Открывает глаза.

— Шутить начала. — наконец говорит Маша Волокитина: — это радует. А то я думала, что у тебя чувство юмора вовсе атрофировано, а у тебя просто шуточки такие тонкие, что и не видно с первого взгляда. Со второго, между прочим, тоже видно. Даже с микроскопом не видно.

— Виктор Борисович! — окликает его Валя Федосеева, которая идет к ним с двумя свернутыми матрасами — по одному на каждом плече: — а где расстилать-то? Тут места ого как много. Можно в любом месте?

— Можно в любом. — кивает Виктор: — но лучше на площадке матрасы раскатать. Мы перед сном побеседуем.

— Только побеседуем? — прищуривается Валя. Виктор невольно сглатывает и отступает назад на полшага.

— Только побеседуем. — твердо говорит он: — и не мне надо тут с газетой этой. Дешевые сенсации и нездоровые тенденции, преувеличения и манипулирование низменными человеческими страстями. Мы тут все советские люди и все такое. Двадцать седьмой съезд ЦК КПСС и так далее. Пятилетку в три года.

— Даже советским людям иногда трахаться нужно. — пожимает плечами Валя Федосеева: — ну да ладно, я вот там себе постелю. Если что, ты знаешь где я буду… тренер Витька… — и она удаляется, как-то по-особому поводя широкими бедрами, каждое из которых в объеме как талия у их либеро.

— Не то, чтобы я подвергала авторитет тренера сомнению… которого у тебя, кстати нет. Авторитета, не сомнений. — говорит Волокитина, провожая взглядом Валю: — но… как-то это странно. Ночевать на площадке в спорткомплексе, там же где мы завтра играть будем. Как-то… ну не знаю. Обычно же когда идешь на площадку — невольно собираешься. А тут чего? Вот встанем мы все с утра — с помятыми мордами и все такое… а уборщицы сюда рано приходят. В шесть вообще. И что? Я даже собраться не сумею… а тут с «Крылышками» играть.

— Мне тоже непонятно. То есть неудобно. — подает голос Наташа Маркова: — я думала, что с утра придем. Зачем тут ночевать? Есть же гостиница при заводе и вообще… на полу спать…

— Зачем? Я хочу подчеркнуть одну важную вещь, Наташ. Такую о которой можно и забыть, когда приходишь сюда с утра. Вы тут хозяева, девчата. Как бы ни были круты игроки «Крыльев Советов», но они тут — гости. Дома и стены помогают, слышали же? Ну так вот, здесь вы… — он обводит окружающее пространство: — здесь вы дома. Это — ваш дом. А они тут — гости. И гости должны вести себя соответственно.

— Они не гости, они оккупанты. — фыркает Маркова: — какие же это гости, когда хотят нам по щам навалять?

— С ними Наташка Мордвинова! Будет весело! — проносится мимо Лиля Бергштейн, которая нахлобучила на голову подушку так, чтобы та напоминала головной убор Наполеона Бонапарта.

— Иногда я за нее волнуюсь. — говорит Маша Волокитина, провожая Бергштейн взглядом: — слышала я что Мордвинова со скандалом уходила из «сырников».

— Мы не «сырники» а «Красные Соколы». — поправляет ее Синицына: — официальное название команды «Красные Соколы». Я ж вас «Железяками» не называю, хотя вы от Комбината играете.

— Ты лучше скажи, что там у вас с Мордвиновой произошло, что Кайзер бегает как в попу ужаленная? — меняет тему разговора Волокитина: — что там случилось?

— Переход Мордвиновой в команду высшей лиги был воспринят игроками неоднозначно. Излишняя эмоциональная привязанность вредит командной игре. — отвечает Синицына: — каждый спортсмен имеет право на профессиональный рост, однако этот переход был оформлен без должного внимания к интересам коллектива.

— Кажется я начала понимать ваш птичий язык. — задумчиво говорит Волокитина: — погоди, ты хочешь сказать, что Лилька восприняла перевод Наташи как что-то очень личное, может даже считает, что она ее предала. Потому-то она сама в высшую лигу не стремиться, хотя у нее и предложения есть, верно?

— Излишняя эмоциональность вредит командной игре… — Наташа Маркова потирает подбородок: — Юля хочет сказать, что Наташа была для Лильки наставником и другом, потому Лилька очень болезненно восприняла ее уход.

— Как отмечают в команде, между опытным капитаном и начинающей спортсменкой сложились особые отношения наставничества. «Наталья Владимировна действительно уделяла Лилии повышенное внимание, — делится один из членов тренерского штаба. — Их рабочие контакты часто выходили за рамки стандартного тренировочного процесса». По неофициальной информации, именно эта «излишне тесная психологическая связь» стала причиной нынешнего охлаждения в отношениях между спортсменками. «Когда человек, которому ты безоговорочно доверял, вдруг уходит без предупреждения — это всегда удар», — поясняет наш источник близкий к команде. Тренерский штаб в настоящее время работает с Бергштейн, помогая ей переосмыслить ситуацию и направить эмоции в спортивное русло. — декламирует Юля Синицына, поправляя свои очки: — вот так бы написали про это в «Вечерней Правде Колокамска».

— Если тебя из команды попрут, то с голода ты не умрешь. Готовая корреспондент «Вечерки», на голову круче Марины. — Наташа Маркова с восхищением смотрит на Синицыну: — ты прямо говорить птичьим языком умеешь, а та слова подбирала.

— В общем из-за этого Бергштейн даже провожать ее не пришла, как мне потом рассказывали. — говорит Синицына: — для нашей Кайзер такое нетипично, обычно она обид не держит.

— Что значит «мне потом рассказывали»? — зацепилась за деталь Наташа: — в смысле? Ты тоже не пришла на проводы своего собственного капитана?

— А смысл? — пожимает плечами Синицына: — она же перестала быть капитаном моей команды.

— Вы двое — точно мутанты. — кивает Маша Волокитина: — все у вас не как у людей. Ладно, Бергштейн я на поруки возьму, воспитаю из нее человека, но что с тобой делать — ума не приложу.

— Ладно, хватит лясы точить. — говорит Виктор и повышает голос: — Лиля! Прекрати немедленно! Свалишься — убьешься же!

— Нипочем она не убьется. — комментирует Маша, задрав голову вверх: — ее дустом травить нужно, так ее не убьешь.

— Все, собираемся все вместе! — Виктор хлопает в ладоши: — у нас до встречи с «Крылышками» восемнадцать часов осталось. В круг! Лиля, спускайся уже! Салчакова, оставь Маслову в покое пожалуйста! Все в круг! Сейчас поговорим, а потом — медитация и спать.

— Круто! Все вместе на площадке спать будем!

— Все-таки Марина в своей статье права была. — говорит Маша: — точно все вместе тут спим. Кто нас потом замуж возьмет?

— У тебя, Волокитина, фан-клуб с половину города, выбирай оттуда кого хочешь. Это меня никто потом никуда не возьмет. — грустит Наташа Маркова: — кстати, а вы слышали, что за «Крылышками» повсюду их фанаты катаются? Называют себя «бортпроводники» и синие пилотки носят… говорят, что они им услуги всяческие оказывают, ну там вещи таскают, костюмы стирают и гладят и все такое. Говорят, что даже особый массаж делают!

— Такие же враки, как и про нас. Вечно напридумывают черте-что…

— Дыма без огня не бывает! Вон Витька с Лилькой, да и вас с ним с утра застали и…

— Цыц, Маркова! Ты седьмая на скамейке запасных, сгоняй за газировкой.

Завтра у них ответственный день. Завтра с утра они встанут, примут душ, позавтракают, разомнутся и встретятся с командой из высшей лиги. Если ты хочешь расти — всегда играй с соперником, который превосходит тебя, это факт. Однако нет абсолютных истин в подлунном мире, как сказал бы старина Билли, и эта истина верна лишь отчасти. Проиграть в пух и прах, без возможности оказать нормальное сопротивление — не поможет прогрессу. Если пятиклассник выйдет на ринг против мастера спорта по боксу, то он даже не поймет, что случилось. Единственный урок, который можно будет вынести из неравного соревнования — никогда больше не попадай в такие ситуации.

Виктор оглядывает собравшихся вокруг девушек. Они расстелили матрасы прямо в центре площадки, рядышком. Уселись на них, кто-то по-турецки, а кто — полулежа, словно знойная гурия в саду Старца Горы или отдыхающая девушка на песчаном пляже, Салчакова Айгуля уселась по-японски, в классическую «сейза», поджав ноги под себя, как и положено воспитанной девушке. Лиля Бергштейн скрутилась в какую-то немыслимую позицию из йоги, положив подбородок на колено ноги и обхватив себя руками. Все внимательно смотрели на него, в огромном и полутемном помещении спорткомплекса, наступила тишина. Были погашены почти все лампы, которые обычно освещали проходы между трибунами и подсвечивали выходы, горело лишь несколько ламп прямо над центром площадки.

— Что же, это была насыщенная неделька. — говорит Виктор. Кто-то фыркает, кто-то улыбается, девушки переглядываются между собой. Неделька и правда выдалась насыщенной, сам Виктор успел на таких эмоциональных качелях покататься, что дай боженька. Два дня в себя приходил после той гранаты на белом гравии дорожки в пионерском лагере… коньяком отпивался, так и алкоголиком стать недолго. Потом — Лилька со своими фокусами… и вообще. Он чувствовал себя так, будто стал еще старше. Какое-то время после переноса сознания он думал, что вернулась молодость — молодое тело, гормоны, кипящие в крови, непосредственные и быстрые реакции. Но после этой недели возраст будто снова вернулся к нему. Нет, тело все еще было молодым, да и гормоны никуда не делись, та же Лилька не даст соврать… но вот в душе что-то перевернулось. И сейчас он хотел передать это чувство всем остальным в команде, чтобы на них снизошло то же вселенское спокойствие, что и на него тогда. Завтра с утра они встанут, скатают матрасы, унесут их в кладовку, пойдут гурьбой в душ, потом — в столовую на завтрак. А потом их будет ожидать самый важный матч в их карьере. Для большинства из девушек встреча с «Крыльями Советов» — это вершина карьеры. Большинство из них никогда не выйдут за пределы региона… даже Маша Волокитина, которая уже играет на уровне высшей лиги, но — старовата для этой самой высшей лиги. Рекрутеры, подбирая потенциальных игроков для своих команд, ищут в первую очередь перспективных и молодых. Тех, кто сможет раскрыть свой потенциал и играть в высшей лиге еще как минимум лет десять. Маша, которой уже под тридцатник — позднецвет. Она уже раскрылась полностью, у нее впереди максимум пять лет активной игры, дальше возраст начнет сказываться. Потому — нет. Из тех, кто сейчас сидит на площадке на уровень союзных соревнований могут выйти разве что Юля Синицына и Лиля Бергштейн. Ну и Салчакова Айгуля — если не скатится обратно в самобичевание и трястись перестанет. На месте рекрутера Виктор даже скорее Айгулю выбрал, чем Синицыну или Бергштейн, потому что Салчакова способна на многое, у нее и антропологические данные для волейбола и координация потрясающая, она сильная и выносливая, если дать человеку возможность выправить свои психологические моменты — она засияет как звезда. Синицына же… с ней те же проблемы что и с Волокитиной — она уже раскрылась, выше ей не вырасти. Да, это уже довольно высокий уровень, но глядя на нее уже ясно что она может, а глядя на Салчакову — совершенно непонятно что из нее вырастет, какой игрок. Что же до Бергштейн, то у нее все в порядке и координацией и со скоростью, выносливостью, силой, да чем угодно. Она как спортивный автомобиль в ряду семейных минивэнов, так она отличается от всех, но… ее подводят антропологические данные. Если проще, то она невысокого роста, мелкая для волейбола на высшем уровне. Это не мешает ей быть очень полезной на площадке, но ей приходится прикладывать вдвое больше усилий, чтобы компенсировать свой рост. Он-то понимает, что такая как она — жемчужина для любой команды, но современные тренера привыкли на все смотреть через призму профессиональной пригодности и выбирать потенциальных игроков от антропометрии. И еще один недостаток Лили — она не прикладывает достаточно усилий. Воспринимает все как игру. Она играет в волейбол, в то время как остальные — работают. Определенно ей нужно в теннис уйти, там и игра не командная, и характер ее проявится более ярко.

Что же до остальных… он обводит взглядом всех собравшихся. Валя Федосеева, сильна и вынослива, но слишком тяжела и массивна для высшей лиги. Чамдар Аня, дубль-копия Салчаковой, все то же самое, но чуть-чуть хуже и это чуть-чуть — ее проклятие. Никто ее и не видит на площадке, она — «Мелкая Казашка». Изьюрева Саша — стабильность, спокойствие, рабочая лошадка. Папина дочка, ее отец на каждой игре бывает. Вот потому-то Саша и обладает той самой непоколебимой уверенностью в себе, какой обладают только те девочки, у которых был сильный и любящий отец. Она искренне уверена, что самая красивая и самая-самая в мире, ведь папа постоянно твердил ей это. Саша не пропадет, она, пожалуй, самая эмоционально стабильная в команде, но вот высшая лига ей не светит. В какой-то мере она тут похожа на Лилю — ей не нужно выкладываться на полную, она тоже идет по жизни играя, но вот причины разные. Алена Маслова… быстрая, но недостаточно. Ловкая, сильная, умеет играть на своем месте, но… недостаточно, недостаточно, недостаточно. По сравнению с Лилей она как будто на месте стоит и это ее на самом деле глубоко задевает. Особенно учитывая тот факт, что Лиля и не старается особенно. Всем остальным, включая Наташу Маркову, высшая лига не светит ни в каком виде. Разрыв в качестве игры между игроками одной команды на уровне регионов — колоссальный. Тех же «Красных Соколов» вообще три человека тянут — Синицына, Бергштейн и Кондрашова. Все остальные у них — чисто статисты, на площадке постоять. Было бы возможно сокращенным составом на площадку выходить — они бы втроем и выходили, остальные им только мешаются.

Так что все понимают, что завтра у них самый важный матч во всей их карьере, за всю жизнь. Волнуются, переживают, пусть и делают вид что спокойны. На самом деле спокойной тут можно назвать разве что эту Бергштейн, которая идет по жизни смеясь и скорей всего искренне не понимает, чего тут волноваться — выиграем, так выиграем, проиграем так проиграем, что в первый раз что ли? И Машу Волокитину, которая наполнена угрюмой решительностью. Но у Волокитиной, в отличие от Лили — спокойствие самурая, спокойствие человека, который уже смирился с собственной смертью, суровое спокойствие человека, который принял свою судьбу.

— Итак. — говорит он: — завтра у нас ответственный матч.

— Скажи нам что-нибудь что мы не знаем… — бормочет себе под нос Алена Маслова и замолкает под недовольным взглядом Маши Волокитиной.

— Да, мы все это знаем. — Виктор усаживается поудобнее: — но я хотел бы поговорить с вами о том, что будет после.

— После? — хмурится Айгуля Салчакова, которая внимательно слушает его, наклонившись вперед.

— После того, как… — начинает было Алена Маслова и снова замолкает, отодвинувшись в сторону от Волокитиной.

— Да. После. Неважно, выиграем мы или нет, но завтра обязательно настанет и пройдет. Это неизбежно, нам не остановить время. Пройдет день, два, три, неделя, месяц… и все забудут этот матч.

— Если нас размажут как вареную картошку по тарелке — то не забудут. — ворчит Алена Маслова: — такое долго помнят.

— А чего тут помнить? Проиграли и проиграли… — пожимает плечами улыбающаяся Лиля: — зачем худое вспоминать? Помнить нужно хорошее!

— Легко тебе говорить…

— Хорошо. Пройдет год. Два года. Три. Думаешь кто-то будет об этом вспоминать? — Виктор поднимает бровь, повернувшись к Алене. Она задумывается. Чешет подбородок.

— Ну… через три года… могут и помнить, если совсем облажаемся… а вот через пять лет…

— Пусть будет пять лет, — кивает Виктор: — пусть будет пять лет.

— Да через пять лет и нас-то никого в команде не останется. — говорит Алена: — все кто куда денутся.

— И что же ты будешь делать через пять лет? — спрашивает Виктор.

— Я? Ну… — Алена оглядывается по сторонам: — а чего сразу я-то? Вон, другие тут есть… например, Изьюрева Саша. Саш, ты что делать будешь через пять лет?

— Замуж выйду. — отвечает Саша Изьюрева, ни секунды не поколебавшись с ответом: — выйду замуж и у меня будет дочка. И сын. И муж, высокий и красивый, который меня любит очень. А еще я закончу институт заочно.

— Замуж? — глаза у Алены заблестели: — а… уже есть кто на примете? Почему мы не знаем?

— Пока нет, но он меня обязательно найдет. — уверенно говорит Саша: — как иначе. А ты что делать будешь?

— Ну… — Алена снова чешет подбородок: — а я, наверное, тоже тогда замуж выйду. Да! За красивого мулата, вот. И будет у нас большой белый дом и участок с вишнями в палисаднике. Только рожать я пока не буду. Маша, а ты? Ты чего делать будешь через пять лет?

— Не знаю. — отвечает Маша Волокитина: — это так важно? Зачем это все?

— Хорошо. — говорит Виктор: — представьте себе, что после завтрашнего матча пройдет десять лет. Что вы все будете делать?

— Десять лет? Как много… эй, Лилька, а ты чего молчала? Ты чего делала бы через пять или десять лет? — Алена поворачивается к Лиле, которая смотрит вверх с задумчивым выражением на лице.

— Я буду в Африке. — отвечает девушка, продолжая смотреть в далекий потолок: — всегда хотела туда. А через десять лет самое время чтобы туда уехать. Буду животных изучать. Поведение и места обитания павианов, например.

— Чего?

— А что? Буду в пробковом шлеме и бежевой рубашке с гориллами дружить! И трудящимся Африки помогать сбросить иго империалистических колонистов! Надо будет попросить Витьку научить меня стрелять…

— Ну ты даешь… — Алена разочарованно садится обратно на свой матрас: — хотя чего я от тебя ждала, Бергштейн, у тебя все не как у людей. А я вот, наверное, тогда совсем прочно буду замужем и тоже детей рожу… двоих. Мальчика и девочку, как Салчакова вон. А у нее наверное штук пять к тому моменту будет. Да чего говорить, через десять лет все, наверное, замуж выйдут и детей нарожают, ну кроме Бергштейн, она с гориллами в Африке будет тусить как доктор Айболит.

— А я не собираюсь замуж. — твердо говорит Валя Федосеева: — чего я там не видела. Я лучше по миру буду путешествовать. К Лильке в Африку поеду, вот.

— Точно! Приезжай! — улыбается Лиля: — будем вместе горилл изучать!

— Ну Валька если костюм волосатый наденет так, и сама за гориллу сойдет… Ай! Валя! Отпусти! Прости! Прости! Я пошутила!

— Валя, положи Алену обратно. — вздыхает Виктор: — она пошутила. Она тебя любит на самом деле. Я о чем говорю — вот через десять лет вряд ли кто вспомнит чем именно закончился завтрашний матч, верно?

— Это точно. — говорит Алена, поправляя взлохмаченную прическу и одергивая футболку: — тогда уже всем давно пофиг станет.

— Хорошо. — Виктор смотрит на девушек: — а представьте себе, что будет через двадцать лет. Где вы будете, что вы будете делать. Будете ли вы вспоминать как именно вы сыграли завтрашний матч…

— Да через двадцать лет мы будем вспоминать его с улыбкой, даже если проиграем завтра. — говорит Алена: — верно же я говорю, товарищ Кайзер?

— Мы обязательно выиграем. — говорит Лиля: — потому что с нами Маша! С ней вместе мы обязательно всех победим! Правда же? Маш?

— Мушкетеры или двадцать лет спустя. — подает голос Маша и все замолкают: — через двадцать лет я перестану играть в волейбол. А еще я, наверное, умру в сорок, так что меня не будет. Как вы там будете вспоминать завтрашний матч — ваше дело.

— Ты чего, Маш⁈ — вскакивает на ноги Лиля: — как можно так⁈

— Умерла в сорок. Чтобы навсегда остаться в памяти красоткой. — кивает Алена: — понимаю, я так-то тоже не планирую до семидесяти жить, лучше помереть в тридцать пять.

— Погодите, как-то мрачновато это все. — говорит Айгуля: — вы чего, в самом деле? В сорок уже помирать собрались. У меня прадедушка еще живет вовсю, а ему, между прочим, девяносто пять! Он даже курит еще и вино пьет.

— Среднестатистическая продолжительность жизни женщины в Советском Союзе — семьдесят три года. — говорит Синицына и поправляет свои очки: — причины умирать раньше срока я не вижу. Возможно я буду не столь привлекательна внешне, но меня это волновать не будет. Пусть мои внуки страдают.

— Чтобы у тебя были внуки, Синицына, нужно чтобы у тебя были дети. — складывает руки на груди Айгуля: — а чтобы у тебя были дети, нужно чтобы нашелся кто-то, кто тебя трахать будет и от страха не умрет.

— Да, уж. — качает головой Виктор: — мы пришли сюда куда раньше, чем я ожидал.

— А чего ты ожидал? — задает вопрос Лиля: — видишь, как все мрачно стало! Скажи лучше что-нибудь веселое!

— Веселое? Не наш стиль, девчата. Ладно, я согласен с Лилей, умирать через двадцать лет вовсе не обязательно. Да и через пятьдесят, наверное, тоже… но я совершенно уверен в том, что через лет семьдесят-восемьдесят большинство из нас уже не будет топтать землю. А через еще лет десять — никого не останется. Все мы умрем к этому моменту, да.

— Я вот умирать не собираюсь. — говорит Лиля: — найду эликсир бессмертия и вечной молодости.

— Советские ученые наверняка придумают что-то для продления срока жизнедеятельности граждан СССР. — пускает блик стеклами очков Синицына.

— Надеюсь, что так. — пожимает плечами Виктор: — однако пока таких эликсиров не найдено и способов перенести сознание в ЭВМ тоже не открыто… а значит мы можем смело предположить, что через какую-то сотню никого из нас уже не будет. Как я уже сказал — время идет неумолимо и у нас нет способов его остановить. Что бы мы не делали — настанет этот день, ровно через сто лет — неминуемо настанет.

— … ну правда, Вить, мрачновато получается…

— Но в этом есть и хорошая сторона.

— И какая же?

— Всем будет плевать на какой-то товарищеский матч, который состоялся сто лет назад. Нам так уж точно…

— Уж утешил! — Лиля упирает руки в бока, сидя на своем матрасе: — что еще за хорошая новость такая⁈ Ты чего нас пугаешь тут?

— И правда. Что за новости такие хорошие? — хмурится Волокитина: — вовсе не новость и не хорошая. Что всем плевать будет на наш матч через столько лет — разве это новость?

— И даже мы с вами, если все же останемся в живых — вряд ли будем вспоминать с каким счетом прошел этот мачт. Но я уверен — что все же будем вспоминать кое-что другое. В памяти останется самое важное. Знаете, люди перед смертью редко когда жалеют, что проиграли какой-то там матч или там не заработали денег, не прославились, не стали большими начальниками. Перед смертью все обычно жалеют о том, что мало времени проводили со своими близкими людьми. Родными и друзьями. И я уверен, что через сто лет, если кто-то из нас все еще останется в живых — не будет жалеть о счете на табло. В памяти останется только самое важное… то, что в этот день сто лет назад мы вышли на площадку все вместе. Плечом к плечу. В памяти останется то, что мы поддерживали друг друга и сделали все, что от нас зависело, что мы ни на миг не дрогнули и не пали духом. В памяти друг у друга останемся мы. Все мы. — Виктор обводит девушек взглядом: — я не знаю, что будет после смерти, но если и есть потусторонний мир, то я буду помнить всех вас и на том свете. Важно не то, кто выиграл, а кто проиграл. Важно то, что мы играем все вместе. Никто не играет один, понимаете? И завтра, когда на эту самую площадку ступят наши соперники из «Крылышек» — это тоже не будет важным. Ничто не будет важным.

— И пчелы — херня?

— Именно.

Будка теле-радио трансляции над трибунами спорткомплекса «Красный Металлург»

Капитан команды «Крылья Советов», Казиева Сабина, номер 9 на майке

— Происходит невероятное! Невероятное! Черная Птица «Красных Соколов», Юля Синицына, сегодня выступающая в красно-черных цветах «Металлурга» в очередной раз, оправдывает свое прозвище! Номер десять на майке, темная тень хищной птицы, падающей с небес прямо на голову противников, вселяющая страх и панику в сердца игроков команды соперников! Первая партия выиграна местной командой, нашими девчатами, товарищи зрители и слушатели! Кто мог предположить такой результат еще сегодня утром? Никто, отвечу я и буду прав, потому что нельзя ожидать от команды высшей лиги от «Крыльев Советов», что они сольют первые шесть очков всухую. Однако, как и учили нас классики марксизма-ленинизма, знание есть объективная реальность, данная нам в ощущениях!

— Послушай Женя, но как это вообще возможно? Я думала, что после того, как игроки «Крыльев Советов» поймут с кем имеют дело — все переменится. Ты же сам говорил, что уровень подготовки игроков высшей лиги и наших областных команд различается как небо и земля, так что я ожидала реванша, а команда гостей между тем проигрывает уже шестое очко!

— Это заслуга трех факторов. И первым можно считать психологическую игру Синицыной, которая продолжает морально уничтожать противника, пользуясь тем, что уже вывела их из равновесия. Если ты заметила, то последние три подачи уже она ведет себя с демонстративным пренебрежением, перекидываясь словами со своими товарищами по команде, а то и откровенно улыбаясь… те, кто знает Юлю близко могут подтвердить, что на самом деле она очень редко улыбается и практически никогда не позволяет себе вести себя расслабленно на площадке. Все это лишь часть психологической войны, нацеленной на то, чтобы продолжать выводить игроков команды соперников из равновесия. В авиации есть такое понятие «воронка катастроф», если пилот самолета совершает ошибку, как правило это ведет к следующей ошибке. Человек начинает нервничать, суетиться, порой паниковать — и совершает еще одну ошибку! Словно бы каждое из действий ведет вниз по спирали, закручивающейся в воронку катастрофы. Так и тут — совершив первую ошибку «Крылышки» не сразу сообразили с кем имеют дело и не сразу собрались, пропустили второй мяч, а тут уже начали суетиться и дергаться, а это привело к тому, что они не смогли собраться!

— Пока на площадке перерыв и команды меняются местами, я хотела бы упомянуть что, Ордена Трудового Красного Знамени Металлургический Комбинат нашего города был построен в нелегкие годы Великой Отечественной Войны, когда оборудование и специалисты прибыли в Колокамск из осажденного Ленинграда. Практически на пустом месте за короткое время был выстроен завод и уже через два месяца первые снаряды и танки были отправлены на фронт. В послевоенное мирное время Комбинат выпускает трактора и комбайны, столь нужные для восстановления страны, поднимается целина, вспахиваются миллионы гектаров нашей необъятной родины. Сейчас Металлургический Комбинат Колокамска — это флагман тяжелой машиностроительной промышленности страны, уверенно ведущий за собой в светлое будущее коммунизма, согласно заветам партии и указаниям правительства!

— Да, да, конечно, Тамара. Полностью согласен со всем сказанным, действительно Комбинат в настоящее время является градообразующим предприятием… однако давай вернемся на площадку. Вторая партия начинается. Право подачи у «Кыльев Советов», мяч у Арины Железновой, она новый игрок в команде и о ней пока известно не так много. Тем не менее ходят слухи что Арина — так называемый «гений поколения», про нее говорят что такие как она рождаются сразу с мячом в руке… посмотрим на что она способна и… Удар! Товарищи, что это было⁈ Кто-нибудь успел увидеть мяч⁈

— Что случилось? Женя?

— Один-ноль, Тамара, один-ноль. Так я и думал. Так и думал, но боялся сказать вслух… боялся сглазить…

— Женя?

— Передай мне таблетки… так я и думал, Тамара. «Крылья Советов» — одна из самых сильных команд в национальном рейтинге. Их можно было застать врасплох, застать врасплох и давить в течении первой парти, это максимум чего можно было бы добиться, бросив все силы на атаку и совершенно забыв про защиту… но такая тактика продержится недолго. Одну партию, первую партию. Теперь «Крылышки» воспринимают соперников серьезно, они собрались. За время перерыва Казиева сумела вернуть в команду спокойствие и восстановить боевой дух. Посмотри на их лица, Тамара. Они сердиты, но сосредоточены. Больше нет улыбочек и расслабленности, больше нет лишних движений и шуточек на площадке. Теперь мы действительно видим перед собой команду из высшей лиги. Они преодолели первую растерянность, преодолели гнев и суетливость, прекратили дергаться от психологической игры Синицыной. Обрати внимание на поведение и самой Синицыной, Тамара. Видишь — она тоже прекратила играть в свои игры, а значит поняла, что больше не сможет вытягивать команду соперников на эмоции. Теперь остается только класс игры. Шелуха содрана, смыта течением матча, мяч снова у Железновой!

— Женя, я посмотрела списки команд. Эта Железнова — она совсем еще молодая! Ей восемнадцать исполнилось только-только. Она должна в университет поступать… а она играет в волейбол за команду в высшей лиге!

— Я же говорю — вундеркинд. Рекрутеры «Крылышек» нашли ее в какой-то ДЮСШ Олимпийского резерва.

— Она не такая высокая как остальные… всего метр восемьдесят. Выглядит тоньше, но… как высоко она прыгает!

— Подача в прыжке! Да! В этот раз я успел заметить, что она делает! Она вкручивает мяч влево и делает траекторию короче! За счет прыжка — посылает мяч по прямой в левый угол площадки! Но такой номер больше не пройдет, мяч приняла Кайзер! Пас! Пайп! Нет, не прошло, не прошло, уважаемые зрители и слушатели, не прошло… очко команде «Крылья Советов». Два ноль во второй партии, всерьез взялись за дело игроки команды соперников, профессионалы, ветераны, прожженные волчицы высшей лиги!

— Женя, успокойся. Мы тут в комментаторской будке относимся с равным уважением ко всем советским спортсменам, спорт объединяет.

— Очень объединяет, Тамара. Но пайп не получился несмотря на то, что на пайп была заряжена Салчакова, четырнадцатый номер — не получился! Блок, вы видели какой блок поставили «Крылышки»? Как будто они знали заранее кто и куда будет пайповать! Более того…

— Что такое пайп, Женя?

— Тамара… спортивный комментатор, твою же за ногу…

— Женя!

— Нужно уметь читать игру!

— Женя, среди наших слушателей есть и такие, кто не знает, что такое «пайп» или «крест» или «волна». Наша задача как комментаторов — популяризировать спорт среди массового зрителя, быть может, среди мальчишек и девчонок, которые нас слушают уже есть завтрашние Железновы, Синицыны или Бергштейн!

— Пайп, по сути, та же «волна», только в ней центральный блокирующий должен пойти на связующего, чтобы отвлечь блок игроков команды соперников на себя, а связующий должен прокинуть передачу за голову, за игрока третьей зоны, чтобы дать возможность доигровщику разбежаться с шестой зоны и вколотить удар в площадку, когда блок команды соперников уже будет падать вниз. Видела, как Салчакова взлетела вверх⁈ Размахнувшись руками, с разбегу в три-четыре шага! Никогда раньше не прыгала она так, а я местные матчи «сырников» с «железяками» не пропускаю!

— То есть пайп не прошел, потому что «Крылышки» выставили защиту вовремя?

— Да. В точку. Капитан команды, Казиева Сабина — разгадала комбинацию еще в момент, когда Бергштейн показала три пальца за спиной и…

— Три пальца?

— Тамара!

— Женя!

— … существует система знаков, уважаемые зрители и слушатели. Существует система знаков, которыми игроки коммуницируют друг с другом, передают информацию так, чтобы соперники не поняли. Либеро красно-черных показала за спиной три пальца, еще в момент атаки соперников… и рванула с места уже уверенная в том, что ее поняли и что ее товарищи выстроят комбинацию за ее спиной. Так и вышло, вперед рванула Федосеева, она самая крупная в команде, когда такой игрок резко выдвигается вперед, это поневоле привлекает взгляд. За ее спиной приготовилась к настоящей атаке Салчакова Айгуля… но все это пропало втуне, так как «Крылышки» не среагировали на Федосееву, несмотря на ее внушительные габариты. И выставили блок в момент, когда в воздух взмывала уже Салчакова, перекрыв ей варианты огневого решения. Пайп хорош, когда его не разгадали, но если его уже разгадали… видишь ли когда Федосеева рванула вперед — она перекрыла видимость не только соперникам, но и нашим. Выпрыгивающая вслед за ней Салчакова не могла видеть готовящийся блок и увидела площадку целиком только в момент выхода на атаку. А там у нее уже и вариантов не оставалась… только попробовать пробить блок силой в надежде на очередное чудо. И вот результат — два ноль. Два ноль, уважаемые слушатели, два ноль.

— Ужасно. То есть конечно же мы уважаем всех советских спортсменов, но все равно болеем за наших. А сейчас нашу команду размазывают по площадке как мягкое масло с джемом. Я переживаю за девчат, как они там… держитесь, девчата! Не сдавайтесь!

— Я спокоен за нашу команду в этом плане, Тамара. Посмотри, их лица безмятежны. В отличие от соперников сегодня «Стальные Птицы» Комбината держатся молодцом, будто бы и не придавая значения важности этой игры.

— Странно. Если бы это было наоборот — я бы, наверное, поняла, в конце концов матч товарищеский, рейтинг у «Крыльев Советов» не упадет, а у «Стальных Птиц» — не повысится. Тем более что и команды такой пока фактически нет… она не зарегистрирована в Государственном Комитете СССР по физической культуре и спорту. Это собранная на один матч команда, так что ничто не изменится в таблице рейтингов.

— Снова подача! Арина Железнова! И снова наша либеро подбирает немыслимую подачу Железновой! Шестой номер, Чамдар! Снова Бергштейн! И… доигровщик Салчакова! Удар!

— Очко! Это точно очко? Женя!

— Очко-очко, Тамара, даже не сомневайся! Два-один! Два-один! Матч продолжается, девчата с Комбината еще поборются за свою победу!

12-й номер команды «Крылья Советов», Железнова Арина

— Я могу выйти! — говорит Лиля, запрокинув голову вверх, из носа у нее торчат ватные трубочки, уже пропитанные красным цветом: — могу! Сейчас только отдышусь…

— Не надо. — говорит Виктор. У Лили сотрясение, по зрачкам видно, ее треморит, и чего-чего, а сыграть нормально она теперь точно не сможет. Виктор уверен, что удар был нанесен намеренно, с целью вывести либеро из игры. Короткий, резкий удар предплечьем, сверху вниз, за счет преимущества в высоте, уходящий под выставленные руки, прямо в лицо. Если бы такой удар получила та же Федосеева — то скорей всего даже не поморщилась бы. Ну нос в кровь разбила бы, но не больше. У Вали масса, у Вали развитые мышцы шеи как у молодого бычка, ей бы так голову не тряхнуло. А Лиля — полторашка с бараньим весом, вот и получила сотрясение. При сотрясении самое главное первым делом человеку покой обеспечить и не кантовать его, на площадку выпускать нельзя ни в коем случае.

— Лежи. — говорит Виктор: — ты сделала все что могла, отдохни.

— Но там же девчонки!

— Ложись и лежи. — он осторожно помогает ей устроиться на скамейке в раздевалке, подложив под голову свою свернутую мастерку: — а после матча я тебя домой отвезу. На служебной машине.

— Не хочу домой!

— А куда ты хочешь?

— К Маше хочу. Или к тебе. Не хочу одна оставаться… — серьезно говорит Лиля и открывает глаза, глядя прямо на него.

— Как скажешь. Поедешь к Маше. Только у нее спрошу.

— А как я узнаю, что на поле твориться? Я же тут со скуки помру.

— Я с тобой останусь. — подается вперед Наташа Маркова: — до меня все равно очередь не дойдет, а я с собой радио взяла. Там вовсю трансляция идет на волне местного «Маяка». Тамарка Каренина комментирует и еще какой-то… Рикелов, что ли. А Тамарка со своим рассталась, представляешь? Как раз перед игрой! Говорят, что он с малолетними близняшками-цыганками закрутил, а они его на продажу квартиры развели!

— Вот видишь, у тебя тут свое радио будет. — говорит Виктор: — так успокойся и попытайся восстановиться. Не двигайся много, лежи с компрессом на голове. Может статься так, что придется тебя снова на площадку выпускать. — кривит душой он. Ни за что на свете он ее сегодня на площадку не выпустит, ей лежать нужно. Но если сказать ей что ее могут еще выставить на площадку, и что ей нужно срочно восстанавливаться — тогда она будет лежать смирно, а не направлять свою энергию на то, чтобы его переубедить. А ей сейчас как раз нужно лежать смирно, слава богу Наташа Маркова есть… она ей тут заскучать не даст. Посадить Лилю на скамейку в зале он не может, она будет отвлекать девчонок своим видом, в команде уже поднялась волна гнева, ни к чему усугублять. Волейбол — это не бокс, тут голова нужна ясная, волейбол на таком уровне — это комбинации и тактика, холодный расчет и постоянная командная работа, тут эмоции только помешают. Вот потому-то так эффективно сработали психологические трюки Синицыной, она вывела из себя команду соперников, расшатала их сперва на растерянность, а потом — на злость.

Он прибавляет ходу, опасаясь, что на площадке за время его отсутствия произошло что-то непоправимое. Никто не станет останавливать матч полностью из-за травмы одного игрока, волейбол игра командная, спорт высших достижений не для слабаков, травмы случаются, но как говаривал Фредди Меркьюри — шоу маст гоу он. Спектакль должен продолжаться, чтобы не произошло, в этом смысле со времен Колизея мало что изменилось, толпа жаждет крови и зрелищ и кровь на раскаленном песке арены входит в программу соревнований. Впрочем, никто не умер и это уже хорошо. Что же до сотрясения, то это пройдет. Неделя-другая покоя, вправить голову у костоправа или на физиотерапию походить и все будет в порядке.

— Тренер! — он едва успевает выйти из коридора в огромный зал спорткомплекса, как к нему подскакивает Алена Маслова: — мы вторую партию продули! Пятнадцать-три! Перерыв! — и его волокут за рукав на площадку, где стоят, образуя небольшой круг, девчонки из команды — Маша Волокитина, Айгуля Салчакова, Валя Федосеева, Аня Чамдар и конечно же Синицына, Черная Птица «Красных Соколов». На другом конце площадке, отгороженные сеткой стоят соперницы, он бросает короткий взгляд на высокую девушку с красным номером «двенадцать» на бело-синей футболке. Железнова Арина. Руки сложены на груди, одна нога выставлена вперед, во всей позе сквозить самоуверенность, вызов и дерзость. Да, я такая, словно бы говорила она. Виктор покачал головой. Вундеркинд, чтоб ее…

— Вить. — кивает ему Маша: — ну как она там? Жить будет?

— Жить будет. — успокаивает ее Виктор: — правда на скрипке играть уже больше не сможет.

— Что?

— Впрочем она и до этого на скрипке играть не умела. — пытается пошутить Виктор. Выходит скверно.

— Мы тут планируем ответку. — говорит Айгуля: — я предлагаю пальцы блокирующей сломать, я знаю как. Во время блока у них блокирующая руки вперед над сеткой тянет, вы мне повыше пас подайте, а я рубану мячом прямо по пальцам, чтобы знали.

— А еще можно выманить эту двенадцатую к сетке, чтобы поближе встала и я ей прямо рукой всеку, будто бы по мячу. — гудит Валя Федосеева: — будет знать как нашу Кнопку забижать. Мне и мяч-то не нужен… она все напоказ делает, так и я могу.

— Давайте-ка их после матча подкараулим? — предлагает Алена Маслова: — или нет, вовсе в раздевалку их ворвемся и отпинаем как собак бешеных. А что? Это наш зал, в их раздевалку можно через душевую пройти, возьмем вон палки гимнастические и пойдем! Тоже мне высшая лига! Чур мне ту дылду с косичкой!

— Успокоились все. — говорит Виктор и все сразу замолкают: — у нас травмированный игрок, это да. Мы не знаем, сделано ли это умышленно… — он пережидает недовольное гудение и повторяет: — не знаем. Такое могло и случайно выйти.

— И что ты предлагаешь? — Маша Волокитина складывает руки на груди.

— Я предлагаю выиграть. — отвечает Виктор: — если это все же сделано умышленно…

— Да как пить дать она это специально, тварь такая!

— … если это сделано умышленно, то причиной является то, что вы начали выигрывать у команды из лиги, понимаете? Они вынуждены включать в свой арсенал и такие приемы, потому что — боятся вас. Можно опуститься до их уровня и превратить товарищеский матч в грязную игру с травмами и дракой. Можно даже после матча в гостиницу к ним сходить, дурное дело нехитрое. Но мы тут играем в волейбол и если кто-то и хочет отомстить за Лилю, то лучшей местью будет победа. Победа, для которой нам не потребовалось жульничать или прибегать к таким вот методам. Понимаете?

— Да, это им как серпом по яйцам. — кивает Маслова и тут же поднимает голову: — а мы сможем? Вторую партию проиграли почти всухую…

— А вот на это все свои ресурсы и нужно бросить. — отвечает Виктор: — я могу сказать вам одну вещь, о которой вы скорее всего и не задумались. Времени не было, вы были заняты, я понимаю. Но… вы уже выиграли, девчата.

— Что? — поднимает голову Маша Волокитина: — Вить, ты о чем?

— Да! О чем ты, тренер?

— Мне тоже интересно. — складывает руки на груди Айгуля Салчакова: — как это — мы уже победили?

— Так. — отвечает Виктор и оглядывается: — оглянитесь. Я узнавал, вместимость спорткомплекса три с половиной тысячи мест… но он забит битком, сегодня здесь тысяч пять человек, сидят друг на друге практически, все проходы заняты.

— Все видят наш позор. — кивает Айгуля: — угу, я уже думала об этом. Мама мне всю плешь проест опять…

— Вспомните, с каким настроем вы узнали об этом матче. Никто из вас не верил, что мы сможем хотя бы заставить команду из высшей лиги напрячься. Точно так же и все пришедшие сегодня болеют за вас, но не испытывают особых надежд… поправка — не испытывали. До того момента, пока Юля не открыла счет. Пока вы не выиграли первую партию почти всухую. Понимаете? Вы уже заставили команду из высшего эшелона напрячься и играть всерьез, даже применять грязные трюки. Все это видят, люди же не слепые. Никто теперь не скажет, что «Крылья Советов» тут легкой прогулкой отделались. Посмотрите на своих болельщиков, они уже увидели чудо. Чудо, которое вы им показали. И самое главное — что это никакое не чудо, девчата. Это — закономерность. Да, вы так хороши. Я бы создал из вас сборную команду и пошел куда дальше! В первую лигу, в высшую лигу, на национальный чемпионат, на международные соревнования, да хоть куда.

— Не все тут за нас болеют. — ворчит Алена Маслова кидая взгляд на трибуны, туда, где обосновались бело-синие цвета, туда, где сидят болельщики в синих пилотках, так называемые «бортпроводники Крылышек».

— А ты посмотри на них внимательно. — усмехается Виктор: — они как на иголках сидят. Им вы тоже показали чудо, вот только для них это катастрофа. Увидеть, как их любимая команда скатывается до таких грязных трюков в товарищеском матче против провинциальной команды, которая даже в первую лигу заявок не подавала…

— Ну да. — кивает Айгуля Салчакова: — частушки свои похабные они еще в первой партии кричать перестали, прижали жопы и сидят молча.

— Вот. Так что отставить мысли о кровавой мести, наша месть будет подана холодной, как и положено. Играем. Играем как следует, от души. Помним, что мы уже выиграли и…

— Так если мы уже выиграли… что нам делать? — хмурится Алена Маслова: — если мы уже добились чего хотели?

— Все равно играем. — отвечает Виктор: — просто трястись уже не нужно, вы сделали все правильно, сделали все, что могли. Показали гостям, где раки зимуют, показали всему городу что вы не пальцем деланные, показали все. Теперь только играть. Спокойно. Хладнокровно. С умом. Теперь по тактике — в следующую партию они расслабятся, уже привыкли вас без Лильки гонять…

— Эта мелкая стрекоза настоящая шаровая молния на площадке. — кивает Валя Федосеева: — без нее трудно. Аленка старается, но все равно так как у стрекозы не получается.

— Я стараюсь!

— Так я об этом и говорю…

— Это товарищеский матч, потому никаких пяти партий. Три партии. Одну вы выиграли, одну проиграли, следующая — решающая. Кто выиграет эту партию — тот и победитель. Хотел бы вам напомнить, что выигрыш в товарищеском матче ничего вам не принесет. Никаких очков повышения рейтинга в турнирной таблице, никаких призовых, никаких медалей… может и не стоит так стараться, а? Вы уже доказали, что чего-то да стоите… — Виктор позволил себе улыбнуться, оглядев девчат. Никто не кивнул головой, соглашаясь с ним, наоборот — напряглись, сжали кулаки, сузили глаза…

— Я не собираюсь проигрывать этот матч. — говорит Маша Волокитина: — ни этот, ни следующие. Оставь свои придурошные психологические трюки, Полищук и скажи, как нам выиграть. Как проиграть мы и сами знаем. На что мы тебя тут как тренера держим? Отрабатывай свой хлеб и благосклонность Бергштейн.

— Вот. Значит мне Лильку от команды выделили, авансом. Буду знать. Натуральный обмен… хм… а мне нравится. Еще такие же есть?

— Я б тебя треснула, Полищук, да нас снимают со всех сторон… в раздевалке тресну.

— Ладно, я понял. Хотите выиграть? Я не знаю как.

— Что?

— Витька!

— Хватит шутить уже!

— Нет, я серьезно. Я не знаю как. Вы сделали все, что могли, застали их врасплох. Они н сумели противостоять вашему порыву в первой партии. Все опасались, что будет в конечном счете три-ноль по партиям и вообще мучительный позор, но нет. Вы вывезли одну партию, но вывезли за счет неожиданности и в какой-то части — за счет стервозности нашей Синицыной.

— Спасибо.

— Пожалуйста, Юль. Ты хоть и змеюка, но ты — наша змеюка.

— Правильно ее.

— Но теперь ваши соперники уже не допустят такой ошибки как в начале матча, они уже предупреждены что расслабляться не стоит. И играть по стандартам и правилам, по тактическим схемам против них — бесполезно. К этому они готовы.

— Хочешь сказать у нас вообще шансов нет?

— Шансы есть всегда. Как говорил Суворов — «удивил — значит победил». Помните игры в лагере? Трюки что нам Айгуля показывала, ее «Апогей»? Айгуля? — Виктор поворачивается к ней: — а на площадке такое сможешь?

— Но… а такое вообще по правилам?

— Наверное где-то нас и засудили бы… но не на нашей площадке, не в нашем городе. Прямого запрета на прикосновения игроков друг к другу в правилах нет, я читал, так что… — Виктор разводит руками: — неожиданность. Сюрприз. Это и есть ваше преимущество.

— А. Твоя сказочка про белых медведей в зоопарке Сухуми. — кивает Айгуля: — поняла. Выйти за рамки. Играть так, как никто не ожидает. Что же… я готова. Валя, поддержишь меня? Мне нужны твои сильные ноги.

— Угу. — кивает Валя Федосеева: — я эластичным бинтом выше колена перетяну, чтобы удобнее было.

— Я мяч подвешу, крикну что пайп. — говорит Маша Волокитина.

— Никто тебе не поверит. — фыркает Синицына, которая молчала до этого момента: — ты ж обычно у нас главный калибр. Я подвешу мяч, а ты на обманку слетаешь… капитан.

— … хорошо. — Маша выпрямляется, обводя всех взглядом: — всех касается! У кого есть такие же долбанутые наработки как у Салчаковой с ее «Апогеем»? Давайте сюда, придумаем как применять. Будет сюрприз.

— Кстати, была я в зоопарке, в Сухуми, нет там никакого вольера с белыми медведями, Витька. Врешь ты все. — добавляет Айгуля Салчакова: — придумываешь на ходу. Обезьяны есть и бурые медведи с тиграми, а белых нет. Им там жарко.

— Правда никогда не должна стоять на пути хорошей истории. — вздыхает Виктор: — надо бы зоопарк другой придумать… Ташкентский? И вообще сейчас не об этом. Так какие трюки у кого в рукаве еще есть?

— «Песочный человечек». — говорит Алена Маслова: — Аня Чамдар делает, я видела.

— «Наш ответ Керзону». Это если с крученой подачей, играли бы на открытом воздухе не сработало бы, а в зале — сработает! Потому что лампы в глаза светят, мяч они не увидят. — говорит Аня Чамдар: — а давайте Сашу Изьюреву выпустим на площадку, у нее получается «Сопельку» делать на излете, ни у кого так не выходит.

— «Апогей» Салчаковой, «Песочный Человечек» Чамдар и «Наш ответ Керзону»… а что за «Сопелька»? — хмурится Маша.

— Это как «Атресоль», только с вращением против шерсти, так чтобы выкатывалась под ноги… хрень получается, но неожиданная. На раз точно прокатит.

— Перерыв заканчивается. — говорит Виктор, глядя как команда соперников выстраивается на площадке: — решения принимайте на площадке. И да, начните с «Апогея», дайте прикурить как следует. Помните — вы уже выиграли, можете позволить себе повеселиться. Покуражиться. Сделать то, что раньше не делали. Дайте волю своим диким фантазиям, девчата! Не сдерживаем себя.

— Уверена, что такую фразу Лилька часто от тебя слышит. — хмыкает Айгуля, окатив Виктора маслянистым взглядом: — дать волю своим диким фантазиям… хм…

— Салчакова, хватит на Витьку слюни пускать, мы сейчас в «Апогей» играть будем, это твоя игра, твоя комбинация… и если нас из спорта после этого не попрут, вот тогда и делай с ним что хочешь… только у Лильки сперва спроси. — хлопает в ладоши Маша Волокитина: — построились, курицы, ну!

— Мы «Стальные Птицы»!

— Построились! Мне плевать из какого вы материала… хоть из пенопласта.

— Грубая ты все-таки, Машка…

Виктор стоит за краем площадки и смотрит на то, как Маша Волокитина готовится ввести мяч в игру. Она подбрасывает его на ладони и перекидывается двумя словами с командой, проговаривая последние распоряжения.

— … не зевать, курицы! Работаем. Маслова, выплюнь жвачку, Салчакова не спи! Федосеева, на тебя вся надежда. И…

Короткий свисток от судьи, дающий команду к началу третьей партии, а также сигнал к подаче. С момента свистка и до момента, когда белый мяч взлетит в воздух у Маши есть восемь секунд. Юля «Черная Птица» Синицына умеет тащить эти восемь секунд как удав по стекловате — медленно, выматывая нервы каждым движением, подавая в самый последний момент… но Маша подает мгновенно, едва только замолкает свисток — в воздух взмывает белый мяч! Звонкий шлепок ладонью по коже!

На этом этапе игры Виктор уже не испытывает надежды на то, что крученная подача Волокитиной пройдет «с нуля» и точно — со стороны бело-синих мяч принимает третий номер, Валя Солодухина, либеро «Крылышек». Она обрабатывает мяч и передает его назад, связующая бело-синих с номером «восемь» на футболке — принимает его и тут же перекидывает вперед, а из-за ее спины вперед вырывается десятый номер, Катя Громова, которая пытается вбить мяч в площадку на стороне противника, но Алена Маслова успевает подхватить мяч.

Сердце у Виктора падает куда-то вниз. Сейчас! Мяч у нашей команды… он и не ожидал что такая возможность предоставится в первые же секунды третьей партии, но раз уж мяч у нас…

— Сейчас! — кричит Маша Волокитина: — ну!

— Есть! — над сеткой взмывает Аня Чамдар, прикрывая собой приготовления команды, привлекая к себе внимание соперников и даже взмахнув рукой, будто мяч сопровождает, но это слишком легкая обманка, никто на такое не поведется, «следи за мячом» — это первое чему учат юных волейболисток на площадке.

Тем временем мяч у Волокитиной, она передает его вперед, но… слишком высоко! Это практически «свечка», мяч уходит высоко вверх, почти под потолок спорткомплекса… такие свечки дают аут. Виктор не следит за выражениями лиц соперниц, но он знает что они — расслабляются. На такой высоте никто не перехватит мяч… это аут, очко в пользу «Крылышек», очко незаслуженное, просто соперники сами зевнули. Ну оно и понятно, третья партия, игра на выносливость, давление колоссальное, ответственность давит на плечи, аж дышать тяжело… усталость накопилась, вот и стали ошибки делать — так сейчас думают игроки «Крылышек».

В воздух взлетает Юля Синицына, взмахивая рукой и заставляя соперниц собраться… за две партии она уже успела приучить соперниц воспринимать ее всерьез, но мяч слишком высоко, и никто из бело-синих даже не пытается выставить блок, бессмысленно, да и зачем? Нужно ждать пока тот опустится, чтобы последовала последняя, третья передача… и она, судя по всему, будет спонтанной, легкой. Так думают игроки «Крылышек» и Виктор не может их винить за такие мысли. Потому что предположить, что кто-то сможет выпрыгнуть на такую высоту — глупо. Никто не сможет.

— Здесь! — Валя Федосеева приседает на одно колено, выставив ногу, обмотанную эластичным бинтом выше колена, Айгуля Салчакова несется к ней, в три прыжка преодолевая площадку и взмахивая руками как птица перед взлетом!

— Ха! — в воздух взмывает Айгуля «Казашка» Салчакова, взлетает на немыслимую прежде высоту! Приходится задирать голову, чтобы увидеть, как она — взлетает ввысь как стремительная птица! Выше, выше и выше! Использовав согнутую в колене ногу своей коллеги по команде — она взмывает ввысь и оказывается выше летящего мяча! Взмах рукой!

Виктор успевает заметить выражения лиц игроков команды соперников. Это неверие. Это изумление. Они не верят своим глазам, они не понимают, что делать, и только Арина Железнова, пресловутый «гений поколения» — срывается с места, пытаясь успеть, пытаясь достать, оказаться там, где…

— Тунц! — звонкий удар мяча о покрытие площадки! Все замирают. Звучит второй удар о площадку — это опускается сверху Айгуля, опускается и перекатывается в сторону, погашая энергию падения. Вскакивает на ноги и трясет хвостиком на голове, улыбается широкой улыбкой.

Звучит запоздалый свисток судьи, наконец засчитавшего очко и зал взрывается криками и свистом!

— Молодец! — пытается перекричать крики оваций Виктор: — молодец! Прямо сверху! Как молотком вбила!

Что-то кричит капитан команды соперников, Казиева Сабина, она машет рукой, протестуя. Объявляется тайм-аут. Судья взмахивает рукой, приглашая представителей команд к себе и Виктор вместе с Машей Волокитиной подходит туда, где стоит судья, капитан команды соперников и их тренер, седой мужчина с тяжелым взглядом. Виктор не знаком с ним лично, но он знает кто это. Симонов Вячеслав Михайлович, бессменный главный тренер «Крылышек» с самого момента создания команды.

— … что это такое вообще⁈ — возмущается Сабина Казиева, высокая девушка со смуглой кожей и большими черными глазами: — это нарушение правил!

— Таково ваше мнение. — кивает судья и поворачивается к Виктору с Машей: — а вы что скажете?

— Скажу, что играть нужно лучше. — прищуривается Маша: — выскочки столичные.

— Мария хотела сказать, что никакого нарушения правил не было. — переводит с «Машкиного» на человеческий Виктор: — в правилах прямого запрета нет, да и вышло все случайно… одна из девчат оказалась в зоне прыжка, а вторая не успела ногу убрать. Если каждое такое действие считать нарушением правил, то играть вовсе станет невозможно.

— Это нарушение! Она выпрыгнула едва ли не до потолка! Как такой мяч брать, если он сверху вниз, почти перпендикулярно падает⁈ — вспыхивают черные глаза капитана «Крылышек» и в голове у Виктора почему-то сразу же звучит песенка про то, что «в городе Сочи темные ночи». При чем тут Сочи и темные ночи? Разве что — черные очи? Он мотает головой, выкидывая оттуда и Сочи и все остальное.

— Играть нужно лучше, курицы. — высказывается Маша Волокитина: — это я тебе еще за Лильку не предъявила, столичная штучка.

— Мария хочет сказать, что нарушения правил не было. — стоит на своем Виктор: — а мячи падающие вертикально в волейболе не редкость, скажем после высокой «свечи».

— Но они тогда просто падают сверху вниз, а тут — вертикальный удар! Сверху вниз! — горячится Сабина: — с ускорением! Это не волейбол уже, это какой-то антригравитационный вид спорта получается! Спейсбол!

— Я правильно понимаю, что уважаемые коллеги жалуются на сложность взятия мяча? Только поэтому они считают это нарушением правил? — осторожно уточняет Виктор: — как это работает вообще? Вам сложно мяч взять, и вы такие сразу «ой, правила нарушили»?

— Да как ты… — капитан команды соперников вскипает и подается вперед, сжимая кулаки, но ее тренер опускает тяжелую ладонь ей на плечо и она — останавливается. Отступает. Выдыхает, глядя в сторону.

— Я же тебе говорил. — вздыхает тренер «Крылышек»: — осади, Сабина. Они правы. Учись играть в таких обстоятельствах. Все, иди. — он отпускает плечо и смотрит ей вслед, пока она уходит к команде. Поворачивается обратно и разводит руками.

— Горячая. — говорит он: — приношу свои извинения. Мы снимаем заявление о нарушении правил и готовы продолжать игру.

— Возражений нет? Вот и хорошо. — кивает судья: — займите свои места, я возобновлю матч.

— «Стальные Птицы», да? — тренер «Крылышек» смеривает взглядом Виктора и Машу: — а вы молодцы. Нам повезло что не рейтинговые сегодня. И прошу прощения за Арину Железнову, она… молодая еще. Не понимает ни черта.

— Если вы со своими соплячками сами справиться не можете — присылайте, я им мозги-то вправлю, — отвечает Маша: — Вить, пошли, чего с ними разговаривать.

— Мария у меня тоже горячая. — разводит руками Виктор: — но я с ней согласен. Продолжаем игру. — он разворачивается и следует за Машей.

— Что там дальше? «Песочный Человечек»?

— Наша подача. С обратки разыграем в Чамдар, пусть покажет класс. А то она у нас всегда такая скромная. — хмыкает Маша в ответ: — Младшенькая…

Виктор занимает свое место за площадкой. Краем глаза отслеживает какое-то движение и поворачивается. Ну конечно…

— И чего тебе не лежится в раздевалке? — ворчит он вслух.

— Шутишь? Когда у наших третья партия? — отвечает ему Лиля. На голове у нее повязка, выглядит она как командарм Щорс, раненный в голову после сражения с петлюровцами.

— Она не лежит. — сообщает ему Наташа Маркова: — я ей все последние сплетни рассказала, а ей хоть бы хны. Хочу, говорит посмотреть на наших, не могу. Грозилась мне физическим насилием, а ей сейчас нельзя физическое насилие творить, у нее голова стряхнута.

— Не буду я в раздевалке лежать. — говорит Лиля: — через мой труп. Я буду здесь сидеть. И вообще мне уже лучше. Выпусти меня на площадку, а?

— Через мой труп. — откликается Виктор: — у тебя сотрясение. Ты что, собралась себе еще хуже сделать? Да и нос разбит, дышать через рот будешь? Парочку прыжков и тебя вырвет прямо на площадке. Раз пришла — сиди и смотри.

— Ладно. — неожиданно соглашается она с Виктором: — ладно… а что было и какой счет? И…

— Тихо! Подача! — прерывает ее Наташа и они замирают, следя за тем, как мяч в руке у Маши Волокитиной снова превращается в белую молнию! Со стороны соперников подачу принимает Солодухина, она перебрасывает ее за голову, в воздух взмывает Катерина Громова, но со стороны Виктору видно, что это «волна», что доигровщица зависает в воздухе только для того, чтобы прикрыть Наташу Мордвинову, которая подбирается ближе в два шага и как только Громова опускается вниз, вместе с блоком защитников — выпрыгивает выше, ударяя по мячу! Свисток судьи, очко «Крылышкам».

— Ты же видишь, что творится! — говорит Лиля: — Аленка молодец, но она не успевает. Она слишком большая для либеро, ей скорости не хватает. Выпусти меня, а я буду себя вести хорошо, а? Перестану тебя Витькой называть, буду обращаться по имени-отчеству. Салчакову тебе в постель подложу. Перестану тебя на мороженное разводить… на два дня.

— Рано. — отвечает Виктор: — ты выдохнешься. Если и выпускать тебя, то под конец, когда Аленка окончательно выдохнется. Сейчас пока рано. Как ты себя чувствуешь?

— Да все в порядке, подумаешь мячик в лицо прилетел, я на тренировках от Юльки сильнее получала, у нее рука тяжелая. — отмахивается Лиля: — а то мы уже очко проиграли…

— Подача от «Крылышек». На подаче — Мордвинова. — говорит Наташа Маркова и Лиля — наклоняется вперед, глядя на площадку.

— Наташа кажется еще выше стала. — говорит она: — высокая и ладная такая. Форма «Крылышек» ей к лицу. Белое и синее ей идет. Освежает. — Лиля привстает со скамейки и прикладывает ладони к лицу, словно рупор.

— Маша! На единичку! Снизу! — кричит она, белой молнией в воздухе мелькает мяч и Волокитина едва успевает взять «тяжелый» мяч из подачи Мордвиновой.

— Сейчас «Песочный Человечек» будет. — предсказывает Маркова, глядя как Чамдар выдвигается вперед в третью зону.

— Интересно, почему это так назвали? — удивляется Виктор, глядя как мяч переходит к Федосеевой, которая «подвешивает» мяч прямо над сеткой для мощной атаки. Как будто на «волну» с разных сторон площадки берут разгон Салчакова и Чамдар. Первой в воздух взмывает Айгуля Салчакова, взмахнув рукой она пролетает мимо мяча, но этот трюк просчитан командой соперника, защитники не торопятся и подпрыгивают для отражения атаки только тогда, когда в воздухе оказывается Чамдар с вскинутой для атаки рукой, прогнувшись в пояснице для вящей силы удара. Синхронно с ней взлетают и блокирующие, перекрывая ей траекторию удара! На долю секунды, кажется, что они замирают в воздухе, в высшей точке своего прыжка — с одной стороны сетки тройной блок из шести рук, перегораживающих все возможности огневого решения, мастерский блок, убивающий любую возможность силовой атаки. С другой стороны сетки — Аня Чамдар, так называемая «Младшая Казашка», летит, прогнувшись в пояснице, отведя руку для мощного, силового удара… кажется это мгновение можно вырезать и вставить в учебник в качестве иллюстрации для статьи «безнадежная силовая атака» и «как ставить хрестоматийный блок». Никакая атака сейчас не пройдет, три пары рук, мастерский блок, нет, нет, никто не сможет пробить такую защиту…

Но Аня Чамдар вдруг — касается мяча другой рукой! Оставив правую руку отведенной для силового удара — левой она легко касается мяча, движением кисти посылая его вниз, вдоль вытянутых рук мастерского тройного блока! Вниз, вниз, вниз! Мяч падает вниз, не летит белой молнией как обычно от мощных ударов спортсменок, а падает, падает медленно, но неотвратимо, вдоль вытянутых в защитном блоке рук, вдоль их тел, вдоль ног, вниз… и наконец ударяется о площадку, отскакивает.

— Ха! — выкрикивает Чамдар, приземляясь на площадку и выбросив руку вверх: — получилось!

— Вот почему это «Песочный Человечек». — говорит Наташа Маркова, кивая на Аню Чамдар: — видел? Когда она вот так встает — то как песочные часы у нее фигурка.

— Ай да Аня. На секунду я и сам подумал, что она сейчас пробьет в блок. — говорит Виктор: — ты смотри какие таланты у нас под носом. Прогнулась в прыжке и руку отвела…

— Так она еще и не то умеет, просто ей в прошлом году девчонки сказали, чтобы она так не делала, потому как темную устроят. — делится Наташа Маркова: — у нее стиль игры такой… обманками. А у нас город маленький, нам такое тут не надо. Все трюки — это ее рук дело, даже «Апогей» для Салчаковой она придумала, просто ей самой такое не потянуть у нее прыжок низковат, взрывной силы ног не хватает немного.

— Серьезно? Не знал. — Виктор делает себе заметку — поговорить с Аней Чамдар. Оказывается, она такое вот вытворять может, но ей тут охоту отбили. Оно и понятно, действительно играют они в малой лиге, в области, тут все всех знают, а за такие «художества» можно и по лицу после матча схлопотать. Однако на уровне высшей лиги нет никаких запретов, нет подлых трюков, есть военная хитрость. Если она умеет в такое… у девчонки большое будущее как тактика и методиста. Может она и не умеет так прыгать как Салчакова, бить как Волокитина, мыслить, как Синицына и быть «везде и нигде» как Лилька, но когда она взлетела вверх — даже он поверил что она сейчас силовую атаку ударом сверху запулит. Аня Чамдар умеет владеть своим телом как лицедей из театра — так, что веришь. Игроки высокого класса читают игру на подсознании, исходя из мгновенного анализа положения тела соперниц, из мельчайших изменений в мимике… и действуют исходя из этого. Времени чтобы мыслить критически в спорте высоких достижений нет, тело реагирует так, как ты его приучил, на рефлексах. И тут Чамдар обыгрывает игроков высшей лиги своими движениями… их высокий класс игры, их умение читать игру и соперниц — играет против них же. Школьная команда по волейболу смогла бы принять этот мяч, они еще не умеют читать игру, они не прочли бы полет Ани в воздухе, они просто были бы готовы к любому повороту, а вот «Крылышки» со своим умением — прочли, предугадали, выставили тройной блок и ошиблись… и даже сделать ничего не успели. Потому что Чамдар до конца правую руку отведенной назад держала.

— Это только начало. — говорит Наташа: — не знаю чему там в высшей лиге учат, но у нас до прошлого года и не такое бывало. Пока Светка Кондрашова и наша Маша не сговорились что играть будут без грязных трюков… о! Смотри, Сашка Изьюрева «Сопельку» провернула!

— А? — Виктор смотрит как белый мяч прокатывается по сетке, прокатывается за зону площадки и только «Крылышки» расслабляются, решив, что мяч ушел в аут — как он скатывается с сетки, ударяясь о штангу стойки и отлетает назад, звонко шлепнувшись о площадку. Он поднимает бровь. Аут? Да нет, стойка — это часть сетки. Значит вот как «Сопелька» выглядит…

— Пожалуй я выпустил дракона сегодня. — ворчит он себе под нос: — вы так всех с ума сведете своими трюками.

— Я тоже хочу! Витька! Выпусти меня уже! Я… я тебе хомяка подарю! От сердца оторву!

— Сиди смирно, у тебя сотрясение.

— Я знаю как «Молот Любви» делать! Выпусти меня, и мы выиграем! Клянусь!

— Аут! — судья поднимает руку, показывая, что «Сопелька» Саши Изьюревой не прокатила и стойка не была засчитана как часть сетки. Виктор прикусывает губу.

— А если не выпустишь, я всем скажу, что у тебя маленький!

— У него и правда маленький⁈ — округляет глаза Наташа Маркова.

— Мужчина не должен зависеть от длины своего клинка. Ладно… — Виктор внимательно оглядывает Лилю с головы до ног: — точно все в норме? Не вздумай мне помереть на площадке.

— Не помру! — сияет Лиля: — задача солдата не умереть за свою Родину, а сделать так, чтобы противник умер за свою!

— …

— Третья партия, уважаемые зрители и слушатели! Напоминаю, что трансляция матча идет как на канале областного телевиденья «Колокамск ТВ», так и на радиоволнах станции «Маяк» в диапазоне сто три эфэм! Прямо сейчас начинается третья партия, не побоюсь этого слова — ожесточенного товарищеского матча между командой от нашего металлургического Комбината, «Стальные Птицы» и «Крыльями Советов». А с вами я, Тамара Каренина и мой соратник и партнер Евгений Рикелов, мастер спорта международного класса и трижды бронзовый чемпион Европы. Скажи, Жень, ты ведь не ожидал такого накала в товарищеском матче?

— Знаешь, Тамара, товарищеские матчи бывают разными. Я напомню тебе что суперсерии между сборной Канады и СССР в семьдесят втором и семьдесят четвертом тоже были сериями товарищеских матчей. Результаты тех серий не были рейтинговыми, не было медалей и кубков, не было постаментов и проникновенных речей. Результатами тех матчей были сотрясения и выбитые зубы, даже парочка переломов! Вот потому-то девчонки не играют в хоккей! Но и сегодняшний матч между командой Комбината и «Крыльями Советов» не уступает тем играм по накалу страстей и переживаниям, уже есть травмированные игроки, наши соболезнования номеру тридцать три, Лиле Бергштейн. Она одна из самых многообещающих игроков области, при этом также держит золото области в большом теннисе с прошлогодних соревнований, многосторонне развитая девушка. Надеюсь, с ней все в порядке.

— Я тоже надеюсь на это. Скажи Жень, насколько часто подобное случается в профессиональном волейболе и… я слышала несколько выкриков из толпы в сторону Арины Железновой. По-твоему, она сделала это нарочно?

— Не берусь судить, Тамара. Наша будка находится достаточно далеко и всех деталей отсюда я не вижу, но то, что удар мячом в лицо получила именно Железная Кайзер в момент, когда она так нужна своей команде — вряд ли можно списать на простую случайность. По крайней мере я видел улыбку на лице у Арины «Гения Поколения» Железновой и эта улыбка не была доброй. Впрочем, она еще совсем молодая, это понятно. Талантливая молодежь порой забывает о том, что…

— Что советский спорт это не про призы и награды? Что спорт в СССР — это способ воспитания духа и тела, формирования будущих поколений строителей коммунизма?

— И это тоже. Но в первую очередь про то, что волейбол — это командная игра и недопустимо тянуть одеяло на себя. Дай волю этому такому талантливому молодняку, и вся игра превратится в сплошную выставку собственного «эго». К слову сказать поступок Арины вызвал возмущение не только на трибунах, но и в команде Комбината. Посмотри с какими лицами девчата вышли на площадку… лично я бы поостерегся. Мяч у Марии Волокитиной, капитана команды «Колокамский Металлург» и сборной «Стальные Птицы Колокамска», она умело совмещает обе должности, в ее глазах играет дьявольское пламя, Мария Волокитина по примеру знаменитого Третьяка взяла себе номер три на футболку. Говорят, что к Марии давно уже присматриваются рекрутеры команд высшей лиги в том числе армейцы, которых в прошлом году опять повозила лицом по земле свердловская «Уралочка»… впрочем хватит об этом… подача! Мяч у Солодухиной, либеро «Крылышек» отбивает его… волна! Волна! Обманка! Громова! Нет, не прошел мяч, девятый номер, Маслова, вышедшая на замену Бергштейн — поднимает тяжелый мяч почти у самого пола! Волокитина ставит свечу, ай-яй-яй, уважаемые зрители, как так можно, зря, зря… впрочем оно и понятно, напряжение матча, давление на психику, мяч слишком высоко для атаки и… что это⁈ Вы видели⁈ Нет, вы видели⁈ Салчакова, мы любим тебя! Айгуля Салчакова, номер четырнадцать на футболке и номер один в наших сердцах!

— Я не понимаю… Женя, что случилось? Ну то есть, я понимаю, что «Стальные Птицы» забили мяч, но что за ажиотаж?

— Мяч спорный, Казиева останавливает игру, объявляет тайм-аут, но это невероятно! Невероятно, уважаемые зрители! Этого нет в учебниках! Айгуля Салчакова прыгнула почти на три метра вверх, оттолкнувшись от подставленной ноги номера двадцать три, Федосеевой. Словно от ступеньки! Расчет и точность движений! Скорость и сила! Я никогда не видел такого прыжка!

— Но… разве это разрешено? Использовать свою коллегу по команде как подставку для прыжка?

— Это товарищеский матч, Тамара! Товарищеский. И раз уж «Крылышки» позволяют себе такие грязные трюки как выведение из игры либеро местной команды, то наши могут позволить себе ответить вот таким образом. Конечно, итоговое решение за судьей, но я сомневаюсь что судья не зачтет этот мяч, уж больно нагло себя «Крылышки» ведут. Здесь вам не Москва, тут и схлопотать по морде в раздевалке можно.

— Женя!

— Это неспортивное поведение, уважаемые зрители и мы не поощряем такое. Никаких разборок после матча в раздевалке! По крайней мере сделайте все так, чтобы не было никаких доказательств вашего участия, наш город — это город воинской и трудовой славы, город спортивных достижений, если вы будете каждую команду так встречать, то к нам и не приедет потом никто, если будет доказано что это кто-то из уважаемых зрителей или слушателей что-то кому-то сломал в раздевалке.

— Да, уважаемые зрители. Напоминаю, что спортсменки команды соперников тоже советские люди. Мне тут сказали, что возле гостиницы Холодков ошивался, а это недопустимо! Какое мнение останется у гостей нашего города? Стыд и срам!

— Тот самый Холодков? Хотя… может быть его «Крылышки» с собой заберут…

— Женя!

— Судья поднимает руку, спора по мячу нет! Представители команд расходятся по местам, кстати, пользуясь случаем могу представить нового тренера команды «Стальные Птицы», это некий Полищук. Несмотря на то, что его основная работа учитель физкультуры в третьей школе, он прекрасно справляется со своими обязанностями. Насколько я понимаю это его первый матч в качестве тренера команды такого уровня. Что же, молодым везде у нас дорога…

— Про него ходят весьма пикантные слухи…

— Да?

— О, да. Конечно же мы не можем озвучивать такие вещи в эфире, однако говорят, что у Виктора и одной из его воспитанниц самый настоящий роман!

— Надеюсь, что когда ты говоришь «воспитанниц», Тамара, ты имеешь в виду не школьниц из третьей школы…

— Конечно нет! Говорят, что между Виктором и Лилей Бергштейн отношения, выходящие за рамки рабочих! А еще говорят что новые методы тренировок и повышения гормонального фона у наших спортсменок…

— Это необоснованные слухи, Тамара! И… даже если все это правда — то все это оправдано! Ты же видишь на каком уровне играют наши девчата! Чтобы там с ними не делал тренер — если это дает результат, значит это оправдано. Взгляни на Салчакову, она в жизни так не играла, она словно раскрылась сегодня, как прекрасный цветок, распустилась и вцепилась в противника как тигрица! Если эти методики дают такой результат, то их следует внедрять на всех уровнях — от институтов и ДЮСШ, и до олимпийских команд на высшем уровне!

— Ээ… ну я бы не была столь категорична… все же есть понятие репутации и…

— Эти девушки прежде всего — советские спортсменки, готовые ко всему ради результатов и своей команды! Именно им, молодым и дерзким строить коммунизм! Поднимать целину, возводить ДнепроГЭС и прокладывать БАМ. Что такое репутация, когда нужна победа — одна на всех, мы за ценой не постоим!

— Если с этой точки зрения…

— А другой точки зрения нет, Тамара. Советский спортсмен сделает все, что необходимо для победы своей команды.

— Хм. Интересно все же как именно проходят такие тренировки, все же Полищук один, а в команде их… сколько? Шестеро на площадке и вон на скамейке запасных еще…

— Численность команды ограничена четырнадцатью игроками. Однако у региональных редко когда полный состав, в «Стальных Птицах» заявлено всего восемь игроков, если «Крылышки» продолжат выбивать игроков…

— Восемь девушек и один тренер… интересно как подходят такие тренировки. Думаю, что я обязательно постараюсь сделать журналистское расследование этого феномена!

— Никто никогда не выдаст тайны эффективных методик тренировок, Тамара, можешь об этом забыть. Если и существует такой способ, то он может быть перекуплен другой командой только вместе с тренером… скажем если после матча рекрутеры «Крыльев Советов» обратятся напрямую к молодому тренеру с предложением о работе. Однако… мяч снова в игре! Удар! Обратите внимание, с какой грацией и изяществом… Солодухина! Громова! Ай-яй-яй, товарищи, ай-яй-яй! Очко команде соперников, Громова великолепно разыграла «волну», с нашей стороны Маслова видела куда прилетит мяч, но было уже поздно, все же Маслова медленнее чем Железный Кайзер, Бергштейн и прозвали так, потому что она словно бы закрывает свою площадку непробиваемым, железным щитом! Конечно, Алена Маслова старается, но играть как Бергштейн она не может просто физически, у них разница в анатомическим строении, Маслова выше и больше, Бергштейн выжимает все из своей комплекции, вот почему «Крылышки» вывели из строя именно ее. Жестокая игра, жесткие нравы, и как говорил мой коллега на матче в Канаде такой хоккей нам не нужен!

— Женя, посмотри, тридцать третья вернулась! Лиля Бергштейн. Сидит на скамейке запасных, с повязкой на голове, но все же вернулась! О чем-то спорит с тренером!

— Тут и думать не надо, о чем она спорит. Конечно же хочет вернуться на площадку, ее чувства совершенно понятны. Это уже тренеру решать, выпустить ее на площадку или нет. С одной стороны без нее команда вчистую продула вторую партию, да и сейчас пропускает обидные мячи, а с другой здоровье важнее. Мы все бы хотели снова увидеть Бергштейн на площадке сегодня, но это решение должен принять тренер.

— Должно быть трудно отказать в просьбе своей девушке… это так романтично…

— Тамара, прекрати. Никакой романтики. Нам нужно побеждать, оставь романтику для театра оперы и балета, тут жесткий и даже жестокий поединок двух команд, каждая из девушек тут поставила на кон свою репутацию, годы упорных тренировок, пот, боль, слезы и кровь. Никто не собирается сдаваться, сегодня все пойдут до конца, какой бы он ни был. Ой-ёоо! Ты видела⁈ Номер шесть на футболке, кто это?.. дай-ка мне лист с игроками… ага, некая Чамдар Ай-Кыс, какое странное имя…

— У нашей команды очко! Мы выиграли розыгрыш! Шестой номер молодец! Такая смуглая девочка с косичками!

— Чамдар Ай-Кыс, никогда про нее не слышал… но сейчас она показала себя! Обманула защиту «Крылышек», замахнувшись правой рукой в прыжке и в то же самое время — легко послав мяч прямо вниз, под руками блокирующих — левой. Левой рукой! Она взяла мяч в воздухе и мягко положила его между сеткой и тройным блоком! Великолепно! Не знаю кто она такая, но явно талантливая девочка… она играет в основном составе «Металлурга», но я ее раньше не замечал…

— На вид она довольно неприметная девочка… но такая молодец!

— Мне тут подсказали, это «Младшенькая» из двух казашек «Металлурга», всегда находилась в тени Салчаковой, но сегодня и она показала себя во всей красе. И если это заслуга каких-то особых тренировок Полищука, то волейболистки со всей области должны к нему в очередь выстроится, а рекрутеры из высшей лиги начать обивать его порог с выгодными предложениями! Все-таки есть какой-то секрет у этого Полищука, есть какая-то тайная методика тренировок…

— Интересно, а результаты повышаются только в волейболе? Как насчет других видов спорта? Или… как насчет актрис? Телеведущих? Хм…

— Тамара не вздумай! Это наш областной актив! Нечего растрачивать Полищука по актрисам! У нас сборная по теннису и водному поло отстает!

— Да я и не собиралась! Это… теоретический вопрос. И потом, культура тоже важна, не менее важна чем этот ваш спорт! У нас есть и драмтеатр и художественный оперы и балета и театр при университете… область должна быть представлена на национальном уровне! Не надо культуру в загон ставить, советский человек — это не только спортсмен, но и глубоко думающий, чувствующий и понимающий человек, читающий Достоевского, Толстого, Тургенева, знающий не только классиков литературы, но разбирающийся в музыке, театре и балете! Одними мышцами не решить все вопросы, встающие перед нами в эпоху развитого социализма!

— Счет три-два, с перевесом в одно очко в пользу нашей команды, это решающая партия, а Полищук видимо решился. Он объявляет тайм-аут, в то время как Бергштейн разминается у края площадки, она уже размотала повязку с головы, так что по всей видимости она планирует снова выйти на поле. Да, так и есть, с площадки уходит номер девять, Алена Маслова, она «дает пять» Бергштейн и усаживается на скамейку запасных, а Бергштейн — занимает ее место на площадке. Как я уже и говорил, наши девчата — настоящие спортсмены, гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей!

— Но… насколько это безопасно для самой Бергштейн? Она получила такой удар, все лицо в крови было, она же вот просто пластом лежала на площадке, я думала, что не встанет…

— Наши девчата крепче железа. А вообще это конечно решать тренеру и раз Полищук решил, что она выдержит дальнейшую нагрузку матча, то так тому и быть. Мы с тобой находимся слишком далеко чтобы принимать такие решения.

— Да я уверена, что она его уговорила! Сделала глазки вот тааакие и губки бантиком и все!

— Кхм… и это тоже не исключено. Недаром ее прозвали «Железной Кайзер», она всегда умела настоять на своем. В команде «Красных Соколов» она входит в «железный треугольник» из Кондрашовой, Синицыной и Бергштейн, благодаря этой троице «Красные Соколы» почти не знали поражений на всех уровнях. Даже удивительно что гормолзавод не выставляет «Красных Соколов» в первую лигу, с их-то результатами, хотя тащить на себе команду из лиги — это довольно затратно. Не факт, что гормолзавод может себе такие траты позволить…

— Наша красавица Бергштейн снова на площадке! Уверена, что сейчас все женщины области болеют за нее, хотя в пятницу на танцах она здорово всех нас раздражает…

— Да? И чем же?

— Ай, тебе не понять, Жень.

— Женщины.

— Мужской шовинизм неистребим. Мы должны идти к светлому будущему строителей коммунизма и…

— Мяч снова в игре! Подачу перехватывает вышедшая на замену Кайзер! Удар! Ого!

— Она изменила свой стиль! Раньше она так не делала! Что это?

— Как я и думал, Тамара. Как я и думал… полагаю что Лиля восприняла действия Арины слишком близко к сердцу, а в результате мы имеем вот это… конечно же мы как советские люди не поощряем насилие в спортивных соревнованиях в любой форме…

— Так этой Железновой и надо!

— … полагаю, что большинство зрителей с тобой согласится, Тамара, но как ведущие мы должны были бы выразить осуждение… если бы это было результатом умышленных действий. Но конечно же это не так. Кто мог бы предсказать такую траекторию полета мяча и отскок его прямо в лицо Арине Железновой? Так что это просто случайность, такая спортсменка как Бергштейн никогда бы себе не позволила срывать игру пытаясь травмировать игроков команды соперников. Нет, конечно нет, тем более что удар пришелся с отскока, видите, с Железновой все, в порядке, она остается в игре. Всего лишь попадание мяча, такое случается… снова подача! Солодухина, Громова, опять Бергштейн! И…

— … и снова случайность?

— Ну конечно же случайность! Конечно. Как можно просчитать траекторию мяча прямо в лицо Железновой? Невозможно. Наверное.

— На этот раз ей досталось серьезно. Она лежит на полу…

— Советские медики приведут ее в порядок. Все-таки у Железновой есть характер и упорство, она отказывается уйти с площадки. Я искренне надеюсь, что Бергштейн наконец успокоится и прекратит свои попытки методично превратить лицо Железновой в отбивную… в конце концов два раза подряд уже трудно назвать случайностью…

— А, по-моему, она это заслужила. Эти столичные фифы слишком уж расслабились. Да, наша команда играет на областном уровне, ну и что? Это не повод так себя вести! После матча я обязательно возьму у Лили интервью!

— Мяч в игре! Снова! Солодухина! Все-таки либеро у «Крылышек» не зря хлеб ест! Прокопьева, Громова! Удар! И… ну елки-палки… Бергштейн!

— На этот раз кажется у Железновой точно сотрясение будет…

— Тайм-аут! — кричит тренер со стороны «Крыльев Советов», для наглядности накладывая ладонь одной руки над другой, образовав букву «Т». Виктор выдыхает, он и сам бы хотел тайм-аут объявить…

— Лиля! А ну иди сюда! — машет он рукой, подзывая к себе невысокую либеро: — ты чего мне там устроила, а?

— Кто я⁈ — широко распахнутые глаза, длинные ресницы, пухловатые, чуть приоткрытые губы и невинность во взгляде. Виктор мотает головой, избавляясь от наваждения. Эта девушка… эта невысокая девушка умудряется выпрыгивать над сеткой и в одно касание — якобы выставляя блок — направлять мяч точно в голову своей обидчице. Хотя… какая она уже теперь обидчица, тут непонятно кто кого уже обижает. Какая нужна скорость и точность расчетов прыжка и траектории мяча, чтобы не просто его на ту сторону направлять, а в конкретное место? В подвижную мишень?

— Ты зачем в третий раз Железновой в лицо мячом? Ну ладно один раз случайность, второй раз — совпадение, ну третий-то раз зачем⁈

— Чтобы знала. — говорит как-то незаметно оказавшаяся рядом Маша Волокитина: — чтобы точно знала, что не случайность и не совпадение.

— Это… просто невероятное стечение обстоятельств! — говорит Наташа Маркова: — как можно мяч в полете с блока отбить прямо в лицо? Невозможно. Так не бывает. Никто ничего не докажет.

— Кстати, да. — кивает Маша: — такого точно не бывает. Даже если кто будет пытаться повторить — не получится. О, нас с тобой судья зовет, Вить. Наверное, ругаться будет. Лилька, в самом деле, твою за ногу, хватит уже эту Железнову тиранить! Не был бы товарищеский матч нас бы точно дисквалифицировали.

— Вот же… — Виктор качает головой, глядя на эту невозмутимую Бергштейн. Кажется, он начал понимать почему она — «Феррум Кнопка» и «Железная Кайзер». Это только с первого взгляда кажется, что Лилька — вся такая позитивная, яркая и веселая, эдакая девочка-картинка. Но если ей что в голову взбредет — никто не в состоянии ее с пути свернуть, она будет идти до конца, как носорог. Что кажется забавным, учитывая ее габариты. Но на самом деле ни черта не смешно, потому что когда у Лильки в голове что-то щелкает, то выключить это назад уже не получится. Та же самая Маша Волокитина, ясно же что та ответных чувств к ней не испытывает, кто другой уже смирился бы, но Лилька не такая, будет давить на газ, даже если для этого ей придется черте-что вытворять, в команду сборную записываться, делать вид что с Виктором крутит… а самое главное то, что не переубедить ее. Вот и сейчас — стоит, смотрит, глазами моргает, вроде бы все слышит, но все равно же сделает по-своему! Неуправляемая…

— Иногда так охота тебя по попе ремнем отшлепать… — вздыхает он и машет рукой: — ладно. Пошли, Маш. Нас на военный совет заждались…

— Ууу… Лилька! Не была бы у тебя голова встряхнута уже, я бы тебе подзатыльник отвесила. — грозится Волокитина: — все-таки у тебя мозгов как у твоего хомячка.

— Вы идите. — осторожно говорит Наташа Маркова: — а я с ней посижу… ей же по голове прилетело, может поэтому она…

— Не защищай ее. Она всегда такая была.

— У меня голова болит. Вот тут и вот тут еще…

— А ты не прикидывайся! После матча я с тобой еще поговорю! Вить! И ты с ней поговори! Совсем от рук отбилась!

— Можно подумать она когда-то была к рукам прибита…

— Что⁈

— Ничего, Маш, ничего. Я обязательно с ней поговорю.

— Развели тут бардак… зла на вас не хватает. Все, пошли…

Раздевалка спорткомплекса «Металлург» после товарищеского матча