Chochana Boukhobza. LES FEMMES D’AUSCHWITZ-BIRKENAU

Я уже не помню, как и от кого семь лет назад я услышала имя Розы Роботы. Меня потрясли героизм и решительность, которые продемонстрировала в последние часы жизни эта 22-летняя девушка, замученная до смерти и вздернутая на виселице вместе с тремя соратницами.

В течение почти восьми месяцев эти еврейские узницы проносили пакетики с несколькими граммами пороха из основного лагеря Освенцима в Биркенау, чтобы помочь Sonderkommando[2] взорвать крематории и остановить геноцид своего народа. День за днем им удавалось проносить порох, несмотря на проводимые СС обыски у выхода из оружейного завода и у ворот Биркенау. Девушки действовали в обстановке такой секретности, что их не успели ни в чем заподозрить ни информаторы, ни СС. Один из летописцев Sonderkommando, Залман Левенталь, запечатлел героизм девушек, написав на куске бумаги, который успел спрятать перед тем, как его убили: «[…] Мы добились успеха благодаря усилиям и самоотверженности нескольких еврейских девушек <…>, которые раздобыли для нас немного пороха».

Я начала с чтения небольшой брошюры, опубликованной Мемориальным музеем Холокоста в США (ММХ), в которой были приведены несколько строк о судьбах этих узниц – Розы, Регины, Эстузии и Алы. Краткая биография каждой сопровождалась довоенной фотокарточкой. В память о тех, чья жизнь безвременно оборвалась в Освенциме, на территории мемориала «Яд Вашем» воздвигнута стела.

Чтобы больше узнать о Розе и ее подругах, я проследила судьбу выживших, которые могли бы рассказать мне о них.

Это напоминало поиск иголки в стоге сена. Я не знала, как и с чего начать. Какие музеи, какие историки могли навести меня на след свидетелей произошедшего?

И все же довольно быстро я нашла свидетельства, собранные в 1990-х годах ММХ и Фондом Спилберга, в базы данных которых внесены почти 50 000 выживших узников – мужчин и женщин. Перед войной Роза возглавляла левое сионистское движение в своем родном городе – польском Цехануве. Подопечные, которых она защитила в лагере смерти, поведали о некоторых ее геройских поступках. Многие женщины знали ее имя или присутствовали при казни, хотя никогда не разговаривали с ней и непосредственно не получали от нее помощи.

Однако этого было недостаточно. В истории лагеря все еще было много неизвестного, а из-за «отбрасываемой им тени» к некоторым свидетельствам не имелось доступа либо они оставались неясными. Женщины сообщали: «Я была на Участке I, Участке II, Участке BIIG». Что они имели в виду? Что это были за лагеря? Где они располагались? Объяснения – если они есть – остаются краткими и нечеткими, настолько болезненны для узниц воспоминания. Некоторые дополняют свои рассказы лагерным жаргоном или терминами на немецком: Lagerälteste, Läuferin, Blockführerstube, Lagerstrasse… Эти выражения сбивали с толку всех, кто участвовал в послевоенных судебных процессах.

Мне нужно было побывать в этом лагере и выслушать больше женщин, чтобы понять, через какой ад им пришлось пройти. Так я на семь лет «оказалась» в Освенциме-Биркенау. Поиски затягивались, но терпение мое не иссякало. Я изучила протоколы процессов, прошедших в Нюрнберге (1945), Берген-Бельзене (1945), Кракове (1947), Франкфурте (1963 и 1965), Иерусалиме, на котором судили Эйхмана (1964), и, наконец, Лондоне (1964), где присутствовали врачи и жертвы их экспериментов, чтобы свидетельствовать против своих палачей. Я обращалась к материалам крупных архивных центров по изучению Шоа[3] – Государственного музея Освенцима-Биркенау, мемориала «Яд Вашем», Дома борцов гетто, Мемориала Парижского Шоа и ММХ в Вашингтоне. Я дважды побывала в Биркенау, читала воспоминания тех, кто сумел выжить несмотря ни на что, изданные в тех странах, где они поселились.

Некоторые важные тексты исчезли из французских библиотек или никогда не переводились на французский язык. Бывало, обнаруживалось, что единственный драгоценный экземпляр сохранился лишь в США или Германии. Я считала настоящим подарком возможность его заполучить.

Когда я начала писать эту книгу про женский лагерь в Биркенау, существовало всего несколько исследований на данную тему, написанных людьми, увлеченными историей женского оркестра под управлением Альмы Розе, или же учеными и врачами, полными решимости осудить эксперименты врачей СС в 10-м блоке Освенцима. Однако не существовало ни единой монографии на французском языке, где описывались бы те три жесточайших года, когда женщин как еврейского, так и нееврейского происхождения переправляли в лагеря смерти. На тот момент ни разу не проводилось отдельных исследований на тему того, как были организованы женские лагеря, в то время как работа мужских была широко задокументирована и проанализирована. Складывалось впечатление, что история женщин-узниц осталась в тени истории мужских лагерей.

Я погрузилась в целый океан свидетельств. Выживших просили рассказать только о тех событиях, прямыми свидетелями которых они были, не приводя различные слухи и домыслы. Когда они оказались в лагере? Некоторые помнили день отправки конвоя, но не дату его прибытия в лагерь; другие столь успешно полвека подавляли свою травму, что помнили только атмосферу, царившую в поезде, и селекцию на перроне.

Однако личные номера, выбитые у узниц на предплечье, могли восполнить эти пробелы. Освенцим – единственный лагерь смерти, где заключенным делали татуировки. Узники обязаны были показать предплечье нацистам, прежде чем их отправят на работу, в тюрьму, в другой лагерь или на смерть. Этот номер был их именем, их единственным удостоверением личности.

В ходе исследований я в конечном итоге обнаружила имена немецких узниц, перевезенных из немецкого же лагеря Равенсбрюк, и конвоя словацких евреек, которым 26 марта 1942 года выпало несчастье стать первыми заключенными женского лагеря Биркенау. Из 7000 словачек, прибывших с марта по июль 1942 года, выжило около трехсот человек. Сохранились их свидетельства на словацком, английском, немецком и иврите. Именно они стали моими первыми гидами по лагерю. В их воспоминаниях я читала о том, как лагерь постоянно расширялся и какую жестокость проявляли СС по отношению к все более многочисленным толпам узниц, которых свозили в лагерь.

Свидетельства немецких и австрийских узниц найти было сложнее. Из этих 999 женщин, первых пленниц лагеря, выжило менее сотни: большинство умерло от тифа. Коммунистов и последовательниц свидетелей Иеговы вызвали для дачи показаний в суд на один из шести трибуналов, прошедших в Равенсбрюке. Преступницы, воры и «асоциальные элементы» предпочли молчать, за исключением заключенных лагеря Берген-Бельзен[4].

Я методично искала номера заключенных и их изображения в фотобазе Государственного музея Аушвиц-Биркенау (польск. Państwowe Muzeum Auschwitz-Birkenau). Мне удалось обнаружить имена тех, кто составлял «элиту» лагеря – секретарей, женщин-музыкантов, тряпичниц со складов Канады[5], «старост» бараков, капо, женщин-врачей, медсестер, ученых. Только они могли описать эту машину смерти и своих палачей. Их свидетельства крайне важны, поскольку они работали под руководством СС. Бывшие узницы смогли назвать их имена и дать описание, что помогло арестовать некоторых эсэсовцев.

Но все эти свидетельства – с пробелами: важные сцены наполовину стерлись из памяти заключенных или подавлены ею в попытке преодолеть травму и начать новую жизнь, создав семьи. Некоторые события память воспроизводит или реконструирует спутанно. Слова, воспоминания словно упираются в защитный барьер, а амнезия говорит о травме, которая никогда не излечится. Не будем забывать и про ассоциативные цепочки, ведь все женщины – узницы Освенцима побывали в нескольких лагерях, прежде чем освободиться, и они упоминают их в одном и том же предложении: «В Биркенау я помню… А в Равенсбрюке…» Необходимо выслушать все рассказы десять, двадцать раз, чтобы понять, как этим женщинам, много раз стоявшим на пороге смерти, каждый раз удавалось спасаться.

Чтобы получить общее представление об Освенциме, я собрала множество историй и сравнила их, восполняя пробелы и восстанавливая картину. Чего не скажет одна, прошепчет другая, и сцена прояснится. Это необходимый труд, потому что перспектива меняется в зависимости от работы, которую женщина выполняла в лагере. Рассказ секретаря одного из эсэсовцев в общем лагере Освенцим охватит иные моменты, чем рассказ секретаря отдела кадров из Биркенау. Первая занималась оформлением свидетельств о смерти, вторая принимала вновь прибывших – бритых, татуированных, ошарашенных, – чтобы зарегистрировать и присвоить личный номер.

Точно так же отличается взгляд врачей и тех, на ком ставили опыты. В суде узницы-врачи заявляли, что у них с первых минут было ясное – медицинское – видение ситуации, адекватное ей. Они поняли, что столкнулись с этической проблемой, и стали искать способы уклоняться от приказов СС и сражаться за спасение собственной жизни, не калеча подруг. Вторые, ставшие добычей нацистских врачей, способны говорить только о своих личных страданиях, о боли, которую испытали. Рассказ одних объективен, других же – субъективен.

Постепенно перед моими глазами выстроилась сложная архитектура женского лагеря Биркенау – единственного лагеря смерти, куда СС свозило и евреев, и представителей других национальностей. Распутывая сеть историй, часто изложенных на языке, которым свидетель владеет далеко не в совершенстве, я обнаруживаю множество видов сопротивления: кто-то делится своим хлебом, кто-то укрывает больную, кто-то нарушает правила лагеря, фактически спасая чью-то жизнь.

Чтобы поведать историю этого лагеря, для начала нужно вернуться к моменту его основания, 26 марта 1942 года. В тот день в Освенцим с разницей в несколько часов должны были прибыть два конвоя. Утром тысячу немок и австриячек, перевезенных из лагеря Равенсбрюк, высадили в нескольких сотнях метров от мужского лагеря. Их выбрали, чтобы сделать надзирателями за словацкими еврейками в возрасте от 15 до 25 лет, которые должны были прибыть в полдень. Менее чем за месяц в десять блоков запихнули 6000 словачек. С мая 1942 года в лагерь прибывают женщины из всех оккупированных нацистами стран. Польки, француженки, бельгийки, голландки, русские, украинки, – еврейского и нееврейского происхождения, любых возрастов, из разных социальных слоев, разговаривающие на разных языках. Некоторые из них имеют определенные политические взгляды и сопротивляются, но подавляющее большинство было схвачено и отправлено в Освенцим и не представляло себе, что их ожидает. Столкнувшись с насилием, крошечными пайками и побоями, они быстро сдавались.

Освенцим – лишь первый этап на их ужасающем пути. Четыре месяца спустя тысячи этих женщин насильно переместят на три километра дальше, в то место, которое впоследствии станет лагерем смерти Биркенау, одним из подразделений комплекса лагерей. Условия ухудшатся – там нет ни воды, ни уборных, а надежда однажды выйти живыми терпит крах, когда женщины обнаруживают, что их жизнь находится в руках СС. Они все понимают, что им дана отсрочка. Пока они жили в мужском лагере Освенцим, СС проводили сортировки тайно. Некоторые подозревали о роковой судьбе своих подруг, увезенных на грузовиках, но хотелось верить, что их перевели в другой лагерь, менее жестокий. Но в Биркенау отрицать действительность было уже невозможно. После убийств первых месяцев «втихую» отравление газом больных и изможденных стало проводиться ежедневно, систематически, беспощадно. А в 1943 году врачи СС запустили программу стерилизации.

Наконец, в 1944 году, когда немцы почти проиграли войну, депортировали венгерских евреек. С ними обращались по-скотски и разместили их, полуголых, в Mexico, последнем женском лагере, созданном в огромном комплексе Биркенау.

Как сопротивляться в лагере, в котором запущена программа уничтожения людей?

«Мы отвечали нацистам дерзостью. Мы осознали, что они могли убить нас только один раз. И когда некоторые эсэсовцы, пораженные нашими голубыми глазами и светлой кожей, спрашивали: “Вы еврейки?” Мы отвечали им: “Да, еврейки. Еврейки и гордимся этим”». Так рассказывала Фрэнсис Манджел Тэк в своих показаниях, собранных Фондом Спилберга, 13 сентября 1996 года. Эти слова не могут не трогать. Несмотря на страх смерти, признать свою личность, свое происхождение! Фрэнсис было 20 лет, когда ее вырвали из крохотной деревеньки в Словакии и депортировали в Польшу в июне 1942 года. Как эта юная девушка сумела подавить страх перед СС и не отступиться?

Пережив стадии шока и уныния, женщины расправляли плечи. Они становились друг для друга лагерными сестрами. «Нужны сильные и слабые. Слабые выживают благодаря сильным, а сильные – благодаря слабым, которых защищают», – так расскажут многие выжившие. Спасая сестру, подругу, порой ребенка, женщины находили причину прожить еще один день. Они выжили благодаря любви!

Женщин распределяют по разным типам команд. Те, кто должны работать над расширением лагеря, сталкиваются с самим тяжелым трудом и самыми суровыми климатическими условиями. Те, кому посчастливилось найти работу в помещении благодаря образованию, а позже – связям, составят костяк Сопротивления.

Самые образованные женщины, владеющие двумя или даже тремя языками, назначены нацистским руководством на должность секретарей. Вся административная работа комплекса Освенцим-Биркенау, сколь это ни парадоксально, окажется в их руках. Сохраняя строжайшую тайну, они станут подделывать ежедневные списки перекличек, спасая своих подруг от газовой камеры. Другие переписывали списки лагерных номеров и прятали эти документы в кувшинах, закопанных в землю. Третьи, работавшие в Bauleitung, управлении строительством лагеря, скопировали чертежи крематориев.

А еще были девушки из команды «Канада». Чтобы получить золото и алмазы отправленных на смерть евреев, СС создали команды женщин, которым была поручена сортировка одежды, обуви, сумок и других вещей заключенных. Этим женским командам, работающим под надзором часовых и всесильного коменданта лагеря Рудольфа Гесса, удастся вынести со складов крохи золота и бриллиантов для обмена на хлеб и лекарства; они с риском для жизни пронесут обратно в лагерь бюстгальтеры, шерстяные изделия и небольшие предметы, которые позволят их подругам выжить. А часть этой добычи они передадут лагерному Сопротивлению на приобретение оружия.

Женщины-врачи, гинекологи и биологи, назначенные помогать нацистам в их экспериментах на подопытных, откажутся сотрудничать. Вспомним о сети Сопротивления, созданной Розой Роботой и ее подругами. Если бы 7 октября 1944 года удалось взорвать крематорий, в этом была бы и их заслуга.

Каждое свидетельство этих женщин добавляет нам крошечную, но такую драгоценную деталь, помогающую восстановить винтики огромной и чудовищной машины смерти. Когда русские войска окажутся на подходе, СС попытается уничтожить все следы, взрывая крематории и сжигая архивы.

Слова этих женщин – основа общего рассказа. Мне хотелось дать слово жертвам, но также и их палачам, сидящим на скамье подсудимых и заикающимся перед судьями. Показать, как изо дня в день была организована жизнь лагеря, как узники жили и выжили, продемонстрировать их силу, их солидарность, но также и конфликты, подавление одних другими, которые могли бы привести к тому, что Примо Леви называет «серой зоной». Я стремилась к тому, чтобы вывести женщин Освенцима из тени, назвать их имена и описать то, что они делали.

Бывшему заключенному Герману Лангбейну предстояла в Иерусалиме встреча с несколькими выжившими, которые, увидев его, обнялись, «полные радости и смеха». И он не понял, почему. А причина была проста. Эти женщины поклялись выжить, чтобы рассказать истории тех, кто был убит: «Расскажите ее за нас! Не забывайте нас! Живите за меня! Живите и говорите о нас!» – умоляли погибшие. Выжившие сдержали свою клятву! Они пережили нацистов. Они рисовали, писали, рассказывали о лагере. Они создали семьи, произвели на свет детей и дали сыновьям и дочерям имена свсвоих погибших родственников. У каждой из них вокруг головы, словно корона, имена пропавших без вести. Имена близких. Потому что, как писала историк Аннет Вевьорка, подытоживая выпавшие на их долю испытания: «Во времена нелюдей иногда просто быть человеком – уже героизм».

Aktion 14f13: программа ликвидации больных или инвалидов из числа узников концлагерей.

Arbeitseinsatz: бюро труда.

Arbeitsführer: офицер СС, возглавляющий бюро труда.

Aufname: отдел регистрации заключенных.

Aufseherin: часто переводится как «надзирательница СС» концентрационных лагерей и лагерей уничтожения. Эти немки не входили в состав СС, однако они проходили обучение и получили звания, которые давали им власть над заключенными.

Bauleitung: Управление по архитектуре и строительству.

Block: двухэтажное кирпичное здание.

Blockführerstube: караульное и административное помещение СС.

Blockova: главная по блоку; блоковая.

Blockspeer: запрет на выход из блока.

Gesondert untergebracht (GU): «отдельно размещенные». Кодовое название, используемое для обозначения людей, которых травили газом сразу после прибытия, без регистрации в лагере.

Hauptbuch: общий реестр, в котором перечисляются имена заключенных в хронологическом порядке поступления в лагерь.

«Канада»: склад, где хранится все имущество вновь прибывших.

Капо: заключенный, выполняющий роль руководителя рабочей команды.

Kommandantur: местонахождение и административные службы командования лагеря.

Команда: рабочая команда.

Lagerälteste: заключенный, возглавляющий лагерь.

Lagerführer: начальник лагеря охраны Освенцима.

Lagerhaus: здание, использовавшееся в качестве склада для хранения довольствия СС.

Lagerhutte: крик, объявляющий о комендантском часе.

Lagerkapo: руководитель капо.

Lagerstrasse: центральная улица лагеря.

Läuferin: заключенная, используемая в концентрационных лагерях в качестве посыльной для передачи в блоки приказов СС.

Meldung: дисциплинарный рапорт.

Mischling: человек, родившийся от смешанного союза.

Numerbuch: книга с перечислением всех регистрационных номеров узников.

Oberaufseherin: руководительница Aufseherinnen.

Politische Abteilung: политический отдел.

Rapportführer-Rapportführerin: служащий/ая СС, отвечающий/ая за ежедневные переклички и отдел бюро трудовых ресурсов.

Rapportschreiberin: заключенная, ответственная за организацию работы бюро трудовых ресурсов.

Rassenschande: буквально «осквернения расы» (нем.). Дискриминация и запрет смешанных браков и союзов.

Revier: сокращение на языке лагерей от слова Krankenrevier, больничный кабинет (госпиталь).

РСХА: Центральное управление безопасности рейха (Reichssicherheitshauptamt). Отвечало за борьбу против всех «врагов» режима, объединяло в себе все репрессивные ведомства.

Schutzhaftlagerführer: начальник лагеря предварительного заключения. Звание СС, характерное для концентрационных лагерей и лагерей уничтожения. Schutz подчинялся коменданту лагеря, управлял заключенными и контролировал их.

Sonderbau: «специальный дом», бордель.

Sonderbehandlung (SB): «особое обращение». Кодовое название людей, исключенных из лагерных регистрационных книг.

Sonderkommando: команда, отвечающая за запуск вновь прибывших в газовые камеры, затем транспортировку тел в крематории, а также сбор всех ценных вещей жертв.

Spucke: команда «плюющих».

Stabsgebäude: здание, на обоих этажах которого проживают Aufseherinnen. В его подвалах эсэсовцы организовали общежития для секретарш из заключенных, мастерские швейных команд и прачечные.

Standesamt: бюро записи актов гражданского состояния.

Volksdeutsch: буквально «немецкий народ», «фольксдойче». Относится к немецкоязычному населению, проживающему за пределами Германии и Австрии.

Zellenbau: тюрьма.

Zentralsauna: здание, построенное летом 1943 г. рядом с крематориями IV и V и березовой рощей, для приема вновь прибывших и для дезинфекции одежды.

Эти звания существовали только в СС. В приведенном ниже списке указаны их эквиваленты во французской армии и РККА.

АННИ БИНДЕР: чешская заключенная, коммунистка; депортирована в Освенцим в марте 1942 года. При открытии лагеря была назначена регистрировать узниц, стала секретарем Иоахима Цезаря.

КЛОДЕТТ БЛОХ: прибыв в лагерь 24 июня 1942 года с конвоем № 3 из Дранси, эта француженка-биолог была переведена в подлагерь Райско[6], под командование Иоахима Цезаря.

АЛИНА БРЕВДА: польская гинеколог, депортирована в Освенцим 21 сентября 1943 года. Приписана к 10-му блоку, отказалась участвовать в экспериментах.

ДАНИЭЛЬ КАЗАНОВА: французская коммунистка, участница Сопротивления, прибыла в Биркенау с конвоем 31-тысячниц[7] 27 января 1943 года. Стала заведующей стоматологическим кабинетом. Быстро установила контакт с подпольным сопротивлением, чтобы доставать медикаменты. Умерла от тифа 8 или 9 мая 1943 года.

КИТТИ ФЕЛИКС: эту молодую еврейку депортировали в апреле 1943 года в возрасте 16 лет. Побывала во многих командах и в конечном итоге оказалась в «Канаде» Биркенау, расположенной неподалеку от крематория.

СОНЯ ФИШМАНН: родилась в Вене в семье отца-еврея и матери-нееврейки, Mischling[8]. Депортирована в ноябре 1942 года, секретарь доктора Шумана и доктора Виртса.

ВЕРА ФИШЕР: словацкая еврейка, депортированная в апреле 1942 года. Занимала различные должности, была назначена в цыганский табор заботиться о детях. Ключевой свидетель экспериментов Йозефа Менгеле.

СИЛЬВИЯ ФРИДМАН: прибыла с первым словацким конвоем в марте 1942 года. Благодаря диплому медсестры получает место в больнице. Ассистент доктора Клауберга в 10-м блоке Освенцима, в котором проводились эксперименты над людьми.

АЛА ГАРТНЕР: депортирована из гетто Бендзин (Польша) в августе 1943 года, назначена секретарем директора оружейного завода. Входила в группу евреек, которые воровали порох и передавали его мужскому еврейскому Сопротивлению. Арестована после восстания Sonderkommando, подверглась пыткам и была повешена за две недели до освобождения лагеря, в январе 1945 года.

МАРГАРЕТА ГЛАС: венская еврейка, прибыла в Биркенау 7 мая 1943 года. Стала медсестрой в больничном блоке. После назначения заведующей блоком спасала женщин от газовой камеры.

ЦИПОРА ГУТНИЦ: родом из Польши, эта молодая девушка скрывалась во Франции, где была членом сети тайной армии Сопротивления. Депортирована с конвоем № 58 из Дранси, прибыла в Биркенау 31 июля 1943 года. Переведена в экспериментальный блок.

АДЕЛАИД ОТВАЛЬ: французский психиатр, дочь пастора, была арестована и депортирована с конвоем 31-тысячниц 24 января 1943 года. Направлена в экспериментальный блок, отказалась сотрудничать с врачами СС. Удостоена звания Праведника народов мира[9].

МАГДА ХЕЛЛИНГЕР: прибыла со вторым словацким конвоем в марте 1942 года. Занимала разные должности, прежде чем стать заведующей экспериментальным блоком № 10 в Освенциме, а затем Lagerälteste[10] венгерских заключенных.

РАЯ КАГАН: уроженка Украины, переехавшая в Париж в 1937 году, эта молодая интеллектуалка была участницей Сопротивления. Депортирована с конвоем № 3 из Дранси, прибывшим в Освенцим 24 июня. Эта девушка, говорящая на пяти языках, становится секретарем лагерного бюро регистрации актов гражданского состояния.

ЭРНА КЕМПЕРМАНН: заключенная-немка из концлагеря Равенсбрюк[11], прибыла в Биркенау в марте 1942 года и оставалась там до декабря 1943 года. Затем работала на свободе под наблюдением в городе Освенцим. Ей было поручено вести Hauptbuch, справочник с указанием идентификационных номеров, фамилий, имен, дат рождения и национальности узниц.

СЛАВКА КЛЕЙНОВА: польская беженка во Франции, она присоединилась к тайной армии еврейского Сопротивления. Прибыла в Освенцим 31 июля 1943 года, где была назначена врачом блока № 10. Там она знакомится с Аделаидой Отваль. По просьбе главы мужского Сопротивления пишет отчет о происходящем в блоке.

ШТЕФФИ КУНКЕ: прибыв с немецкими узницами в марте 1942 года, эта австрийка занимает должность руководителя бюро трудовых ресурсов, которое ежедневно пересчитывает живых и мертвых. Она придумывает систему, которая позволяет запутывать учет и спасать женщин из команд с самыми тяжелыми условиями от газовой камеры. Подружилась с узницами-еврейками. Умерла от тифа в январе 1943 года.

ЭЛЛА ЛИНГЕНС: депортирована 20 февраля 1943 года. Обладатель степени доктора права, уроженка Вены, она только начала изучать психоанализ, когда их с мужем арестовали за помощь евреям. Пользуясь привилегированным положением узницы-врача, стремилась спасти своих подруг по несчастью от истребления.

ВАНДА МАРОССАНЬИ: полька, арестована гестапо в 1941 году вместе с родителями за помощь партизанам. Прибыла в Освенцим в июне 1942 года. Становится секретарем Бюро труда, распределяющего женщин по различным командам и назначающего работы.

АНТОНИНА (ТОСЯ) ПЕНТКОВСКАЯ: прибыла в Освенцим с первым конвоем участников польского Сопротивления нееврейского происхождения 27 апреля 1942 года. Одна из главных фигур Сопротивления польских женщин в лагере.

АУРЕЛИЯ (ОРЛИ) РАЙХЕРТ: узница-коммунистка, прибыла в Освенцим в марте 1942 года. Стала старостой лазарета. Сблизилась с узницами-еврейками, работавшими в лагере, пыталась спасать больных.

РОЗА РОБОТА: депортирована во время ликвидации гетто Цеханув, прибыла в Освенцим в ноябре 1942 года. Организовала сеть женщин, выносящих порох с оружейного завода лагеря. Арестована после восстания Sonderkommando 7 октября 1944 года. Подверглась пыткам, повешена 6 января 1945 года.

АЛЬМА РОЗЕ: родилась в семье музыкантов из Вены, скрипачка, получившая признание перед войной. Сбежала из нацистской Германии, опасаясь за свою жизнь из-за еврейского происхождения. Была арестована в Дижоне, отправлена в Дранси в конце декабря 1942 года. Депортирована в Биркенау 17 июля 1943 года с конвоем № 57. Мария Мандель доверила ей руководство женским оркестром.

АЛИЗА САРФАТИ: 15-летняя гречанка, прибывшая с 9-м конвоем из Салоник 17 апреля 1943 года. Назначена подопытной в блок № 10.

ГЕРДА ШНАЙДЕР: немецкая коммунистка, в заключении с 1933 года. Прибыла в лагерь с конвоем в марте 1942 года. Работала в бюро трудовых ресурсов, затем стала заведующей больницей.

МАРГИТА ШВАЛЬБОВА: прибыла со вторым словацким конвоем. Стала ключевой фигурой в больнице женского лагеря.

КАТЯ ЗИНГЕР: прибыла со вторым словацким конвоем. В марте 1942 года становится заведующей бюро трудовых ресурсов – ключевая должность в лагере, до нее занимаемая лишь лицами нееврейского происхождения. Единственная еврейка на столь важной должности, спасла множество женщин.

СЕСТРА АНГЕЛА: узница-немка, заключенная в тюрьму за «оскорбление фюрера». Депортирована в Освенцим в марте 1942 года. Кастелянша больницы. Умерла 23 декабря 1944 года.

ХЕЛЕН (ЦИПИ) СПИТЦЕР: Прибыла в Освенцим со вторым словацким конвоем в марте 1942 года. Помогает Кате Зингер в ее спасательной миссии.

ХАНКА (АННА) И ЭСТУСЯ (ЭСТЕР) ВАЙСБЛУМ: сестры 15 и 19 лет, депортированы из Варшавского гетто. Переведены в Биркенау в сентябре 1943 года, приписаны к оружейному заводу лагеря. Присоединяются к подпольному движению Розы Роботы, добывающему порох для Сопротивления. Эстуся арестована и повешена вместе с Розой Роботой, Алой Гартнер и Региной Сафирштайн 6 января 1945 года. Ханка не попалась, ей удалось выжить в лагере.

ЭНА ВАЙС: депортирована в апреле 1942 года. Первоначально выполняла работу медсестры, затем становится главврачом женской больницы. Несомненно, одной из первых среди евреек поняла, как сопротивляться СС и оказывать на них относительное влияние.

МАЛА ЦИМЕТБАУМ: прозвана героиней Освенцима (есть тысячи историй об этой молодой бельгийке из Польши), прибыла в Биркенау 15 сентября 1942 года. Владела несколькими языками, что позволило ей стать переводчицей и нарочным, свободно передвигаться по лагерю и контактировать с СС. Совершила попытку побега вместе со своим возлюбленным-заключенным. Они были пойманы, подвергнуты пыткам и казнены в сентябре 1944 года.

СЕСТРЫ ЦИММЕРШПИЦ: четыре сестры – Фрида, Роза, Маргит и Мальвина, депортированные с первым словацким конвоем 26 марта 1942 года. Быстро поняли, что для выживания в лагере необходимо получить хорошие должности. Пользовались слишком большим влиянием, за это были арестованы и казнены СС.

Нацисты

ГАНС АУМАЙЕР (1906–1948): с января 1942 по декабрь 1943 года по приказу Рудольфа Гесса занимал должность коменданта (шуцхафтлагерфюрера) мужского лагеря Освенцим. Осужден в Кракове, приговорен к смертной казни. Казнен в 1948 году.

ТЕРЕЗА БРАНДЛЬ (1902–1948): Aufseherin, надзиратель за заключенными. Прибыла в Освенцим в марте 1942 года, участвовала в сортировке для отправки в газовые камеры, жестоко обращалась с заключенными. Приговорена к смертной казни, повешена в 1948 году.

ИОАХИМ ЦЕЗАРЬ (1901–1974): возглавлял сельскохозяйственные предприятия комплекса Освенцим-Биркенау, проводил агрономические исследования по выращиванию кок-сагыза[12], необходимого для производства резины. Пользовался абсолютной властью в подлагерях Бабице, Харменсе, Буд и Райско.

КАРЛ КЛАУБЕРГ (1898–1957): гинеколог. Стерилизовал узниц-евреек, чтобы разработать метод массовой стерилизации. В 1948 году приговорен к 25 годам лишения свободы, освобожден через несколько лет. Затем снова арестован, умер в тюрьме до суда.

МАРГО Дрекслер (1908–1945): Aufseherin (надзиратель), в лагере с марта 1942 года, получила прозвище «Zimbata» («торчащие вперед зубы») за уродливую внешность. Служила в бюро трудовых ресурсов; выжившие свидетельствовали о ее жестокости. Казнена в июне 1945 года.

МАКСИМИЛИАН ГРАБНЕР (1905–1948): возглавлял политический и полицейский отдел Освенцима-Биркенау с 1940 по 1943 год, обвинен в том, что составлял карточки заключенных, устанавливал гражданское состояние погибших и с помощью лагерной полиции выслеживал, пытал и убивал участников Сопротивления и тех, кто пытался сбежать. Кроме того, контролировал работу газовой камеры. Приговорен к смерти, повешен в 1948 году.

ИРМА ГРЕЗЕ (1923–1945): Aufseherin Равенсбрюка, в Биркенау с марта 1943 г. Прозвана «гиеной» Освенцима. В 1945 году приговорена к смерти через повешение.

РУДОЛЬФ ГЕСС (1901–1947): комендант комплекса Освенцим-Биркенау с 1940 по 1943 год. Уволен в 1943 году за коррупцию, возвращен в мае 1944 года для надзора за депортацией и умерщвлением в газовых камерах венгерских евреев. Казнен в Освенциме в 1947 году.

ЙОХАННА ЛАНГЕФЕЛЬД (1900–1974): Oberaufsehrin[13] руководит командой Aufseherinnen при создании женского лагеря с марта 1942 года и до его перемещения в октябре 1942 года. Участвует в сортировках и отправках в газовую камеру.

МАРИЯ МАНДЕЛЬ (1912–1948): преемница Йоханны Лангефельд на посту Oberaufsehrin. Внушала страх своими садизмом и жестокостью. Казнена в 1948 году.

ЙОЗЕФ МЕНГЕЛЕ (1911–1979): врач СС, сортирует заключенных для газовых камер и осуществляет смертельные медицинские опыты над детьми-близнецами цыганского и еврейского происхождения. После войны бежит в Южную Америку, где умирает, так и не представ перед судом.

ПАУЛЬ ГЕНРИХ МЮЛЛЕР (1896–1945): Schutz лагеря – сокращение от Schutzhaftlagerführer (шуцхафтлагерфюрер), звание, существовавшее в концлагерях и лагерях смерти. Подчинялся коменданту лагеря, контролировал заключенных и управлял ими.

ХОРСТ ШУМАН (1906–1983): директор центра уничтожения в период действия программы Aktion T4, участвует в опытах по стерилизации с использованием рентгеновских лучей. Бежал в Гану, экстрадирован в 1966 году. Судебный процесс над Шуманом начался 23 сентября 1970 года во Франкфурте. Симулировал сердечный приступ, в результате чего был освобожден по состоянию здоровья.

ГАНС ШТАРК (1921–1991): направлен в Освенцим в 1940 году. Отвечал за прием заключенных в мужском лагере, а затем и в женском. В августе 1965 года осужден за как минимум сорок четыре случая убийства и приговорен к 10 годам лишения свободы. Освобожден из тюрьмы в 1968 году.

ЭДУАРД ВИРТС (1909–1945): главный врач СС в лагере Освенцим-Биркенау с сентября 1942 года по январь 1945 года. Руководил врачами СС в лагере. Создал 10-й экспериментальный блок и управлял его работой. Покончил жизнь самоубийством в 1945 году.

Комплекс лагерей Освенцим-Биркенау в 1945 г.

Политическому руководителю Словакии Войтеху Туке[14] потребовалось всего три недели, чтобы хладнокровно ликвидировать еврейскую молодежь своей страны. Три недели, чтобы подготовить родителей к «тихому» расставанию со своими детьми. В морозных первых числах марта 1942 года Тука приказывает лидерам еврейских общин страны объявить в синагогах, что холостые юноши и незамужние девушки в возрасте от 15 до 25 лет должны три месяца послужить, чтобы помочь своей обескровленной родине. В назначенный день молодым людям надлежит явиться в призывной центр своего города или деревни, с вещами и ранцем с провизией на три дня – сухофрукты, вяленое мясо и хлеб, – потому что по прибытии на объекты организационные проблемы могут привести к нехватке еды. Однако правительство предусматривает возможность освобождения от призыва для профессоров и преподавателей.

Каждое домохозяйство должно было заполнить специальный формуляр на своих детей. Лишь немногие семьи побегут спасать отпрысков от «службы своей стране». Евреи стремятся доказать правительству, что они патриоты. Однако после 3 сентября 1940 года представителей этой национальности исключили из школ, университетов и конфисковали у них имущество – дома, фабрики, заводы и банковские счета. А с сентября 1941 года сотни мужчин были отправлены в трудовой лагерь.

Евреи не знают, что 2 декабря 1941 года Тука встретился в Братиславе с послом Третьего рейха Гансом Лудином и обязался выплатить немцам по 5000 крон (500 рейхсмарок) за каждого еврея, депортированного из Словакии[15]. Эту колоссальную сумму надлежало, конечно же, изъять у евреев[16].

На протяжении трех недель новостей не поступало. А 20 марта семьям сообщили, что девушки уезжают первыми. Ополченцы из военизированной организации «Глинки»[17] придут за ними на следующий день, обходя дом за домом.

* «Труд освобождает» (нем).

Пока словацкие еврейки учатся жить в угнетении, среди насилия, Лангефельд создает структуру лагеря и распределяет должности в команде: бывшая чиновница Марго Дрекслер отвечает за контроль над командой регистрации, Эльфриде Кок будет управлять прачечной, Луиза Шульц – кухней, Элизабет Фолькенрат и ее сестра Гертруда Венигер – заведовать пошивочной. В течение нескольких месяцев эти Aufseherinnen будут распределены по разным должностям.

Управление кадров – мозг этой машины. В мужском лагере оно свое. И в женском оно тоже должно быть. Лангефельд назначает Терезу Брандл ответственной за переклички (Rapportführerin) и Управление кадров, расположенное в блоке № 4. Нацисты помешаны на подсчетах количества узников. Они считают даже мертвых. На обеих ежедневных перекличках каждая блоковая должна объявить общее количество девушек на вверенном ей участке, указать, сколько из них «на ногах»[53], сколько больных и умерших. Полученная общая цифра затем сравнивается с суммой из «Книги учета» Kommandantur. Если данные двух перекличек не сходятся, перекличка повторяется до того момента, пока они не совпадут; после этого по команде свистка все могут расходиться, а кухня получает информацию о том, сколько порций нужно приготовить. Если все же результаты подсчетов отличаются, эсэсовцы переворачивают лагерь вверх дном, чтобы найти пропавшую узницу. Никакие оправдания не принимаются. Оставили в туалете, уснула от усталости, избита или убита – заключенные быстро понимают, что эти две переклички – священны. Их жизнь зависит от того, как быстро они появятся по сигналу тревоги, подаваемому свистками.

Лангефельд делает назначения среди заключенных из Равенсбрюка, которые станут элитой лагеря: уроженка Берлина 32-летняя Ева Вайгль[54], направленная в Прагу Германской коммунистической партией для поддержки Сопротивления и арестованная гестапо, получает статус управляющей лагеря и нарукавную повязку с надписью «LA»[55]; Берта Теге и Луиза Мауэр сохраняют свои должности Läuferin, Гертруда Фринк (772) назначена блоковой больницы, Герда Шнайдер (586) берет на себя управление блоком № 4, штаб-квартирой бюро трудовых ресурсов, ее помощницей становится Штеффи Кунке. Выбор Лангефельд лукав: все эти женщины – коммунистки. Oberaufseherin знает – они сделают все возможное, чтобы защитить женщин от побоев. Они попытаются убедить их в том, что дисциплина и послушание могут спасти их жизни. Капо, с другой стороны, – зеленые и черные треугольники. Они будут беспощадно руководить трудом невольниц.

Свидетельницы Иеговы отправляются трудиться в дома офицеров СС, которые платят Гессу 30 марок в месяц за их услуги. Oberaufseherin доверяет этим верующим женщинам, которые отказываются от побега, так как ожидают освобождения с Небес.

Две округлые, нежные последовательницы этого верования были направлены на работу к самому Рудольфу Гессу. Софи Штиппель[56] (619), 50 лет, уроженка Мангейма, становится его поваром. После смерти дочери Аманды в 1929 году эта лютеранка преодолела свое горе благодаря общине свидетелей Иеговы, которая приняла ее в свои ряды и поддерживала. Софи продолжила проповедовать учение Свидетелей, после того как Гитлер запретил секту. Она знала, на что идет. По доносу соседа в 1936-м она была приговорена к заключению в лагере Моринген, где познакомилась с 47-летней Эммой Кюблер (339), которая помогала Гессу с уборкой и стиркой. Уроженка Базеля, мать троих детей, Эмма Кюблер владела мясной лавкой на юге Германии. В 1936 году ее арестовало гестапо за передачу в Швейцарию листовок и документов. Женщины вместе побывали в лагерях Лихтенбург и Равенсбрюк.

На третье утро в барак с еврейскими женщинами врывается Aufseherin. Она выбирает узниц наугад и бросает им повязки. Некоторые, как Янка Бергер (2653), отказываются ее надевать. Те же, кто согласились, стали главными в жилых помещениях для заключенных и ответственными за порядок. Они подчиняются немке, старшей по блоку, которая приказывает секретарю и нескольким уборщицам принести и раздать еду. Получившие повязки не знают, что обзавелись работой «под крышей», которая защитит их от преследований капо и суровых условий.

На четвертый день во время переклички перед насквозь замерзшими женщинами появляется гигант с багровым лицом любителя пива. SS-Hauptscharführer Генрих Шварц[57], 44 года, уроженец Мюнхена, пробовал выучиться на фотографа, прежде чем в 1931 году вступить в СС. Получив назначение в баварскую полицию, служил в Дахау и Маутхаузене. В женском лагере Освенцима Шварц возглавил бюро труда.

Шварц шествует сквозь ряды узниц, число которых приближается к трем тысячам: тысяча с волосами и две тысячи обритых. Громким голосом он объявляет: «Мы ищем парикмахеров! Прачек! Поварих! Нам нужны секретари и бухгалтера! Явитесь в блок № 4, чтобы зарегистрировать свою профессию». Свисток Aufseherinnen оповещает об окончании переклички.

«Освенцим был словно новый город, где все нужно было создавать заново», – объясняет Эльза Вальднер (3931), уроженка польского Цешине, города, разделенного на две части рекой Олза. После захвата Польши немцами Эльза перешла реку, полагая, что найдет спасение на территории Чехословакии.

Кандидатки сотнями направляются в блок № 4, где регистрируют свои номера. Секретарей и бухгалтеров принимают в комнате на нижнем этаже, где эсэсовцы из Politische Abteilung дают им тест на знание стенографии, чтобы убедиться в профессиональном соответствии. Тех, кого выбирают эсэсовцы, отправляют в душ, затем им выдают полосатую форму и шарф.

В сопровождении капо часть узниц покидают женское отделение, чтобы предстать перед Максимилианом Грабнером, который должен подтвердить их назначение в Politische Abteilung. Грабнеру не потребовалось много времени, чтобы понять, что эти секретарши, талантливые и запуганные, могут заменить заключенных-поляков, которые служили у него писарями.

Сохранились имена трех девушек-секретарей. Двух Грабнер оставляет для Kommandantur – Эдит Грюнвальд (3508), 23 лет, уроженку Холице, и Лилли Тоффлер (4738), 22 лет, из Прешова. Они значатся в Регистратуре[58], но ничего не смогут нам рассказать: Лилли будет расстреляна в 1943 году в блоке № 11, а Эдит[59], заключенная на три года в польскую тюрьму после Освобождения, откажется говорить. Но Янка Бергер и Рене Веселы (2069), работавшие в отделе позже, дадут показания. Янка рассказывает: «Я считала быстрее машины». И Рене вторит ей: «В Освенциме не было компьютеров. Но у нас имелась лишь минута, чтобы разыскать запрошенное СС дело заключенного».

Девушки из Регистратуры на основе двух перекличек должны рассчитать количество живых в мужском и женском лагерях. Эта перепись основана на строгой классификации личных карточек (красных для мужчин, белых – для женщин), лежащих в выдвижных ящиках[60]. Данные рассчитываются путем вычитания числа смертей за день. Цифра, зафиксированная в Регистратуре, представляет собой абсолютную точку отсчета, что подтверждается карточками из выдвижного ящика. В СС ответственные за перекличку должны будут выяснить ее, даже если придется держать узниц на ногах в течение нескольких часов. Но расчеты быстро оборачиваются головной болью, потому что каждые два-три дня в лагерь прибывают около тысячи заключенных, а число смертей продолжает расти.

Карточки умерших с датой смерти и аббревиатурой хранились в ящиках вместе с карточками живых. Их хранили в Регистратуре, чтобы иметь возможность впоследствии ответить на вопросы гестапо, в частности, о гражданском статусе покойных и членов их семей.

Еврейки со временем поймут, что нижний этаж Kommandantur представляет собой первый круг лагерной администрации.

Зал Регистратуры охраняет Unterscharführer Карстенсен Лоренц Кристиан, 50 лет, родом из Вальсбюлле (Германия). Он – человек старой закалки, бывший сержант полиции, имеющий лишь свидетельство об окончании начальной школы. В 1940 году он вступил в СС и служил в лагерях Флоссенбюрг и Маутхаузен, перед тем как оказаться в Освенциме.

Этот огромный зал переходит в коридор, в котором расположены три кабинета. В первом сидит 22-летний эсэсовец Герберт Киршнер, бывший служащий и правая рука Грабнера. Второй кабинет называется Отделом досье[61]. На каждого узника ведется свое собственное дело, подвешенное на стержне в железном шкафу. Если у тех евреев, которые виновны лишь в национальной принадлежности, в нем лежит только форма допуска, то у арестованных по политическим причинам и преступников досье представляют собой пухлые тома. Там содержатся фотография заключенного, сведения о его образовании и профессии. Если человек преступник, то добавляются материалы его дела, если он арестован по политическим мотивам – отчеты гестапо. Там же лежат письма, не пропущенные цензурой, независимо от того, написаны ли они самим заключенным или отправлены ему родственниками. Папка с досье дополняется отзывами капо о его поведении и отчетами СС, в которых перечисляются правонарушения: кража хлеба, картофеля, сигарет, курение во время работы, запрещенные предметы, обнаруженные при обыске, сведения о телесных наказаниях, количество дней, проведенных в изоляторе 11-го блока, лагерной тюрьме. Третий кабинет – Отдел умерших. Когда папок с досье становится слишком много, их связывают и отправляют вниз – в подвал и архив. Работу по сортировке досье выполняли пятеро польских узников-билингвов. Когда Грабнер решит, что административной работой будут заниматься только еврейки, он оставит Феликса Мылика (92) и Виллибада Пайека (26790).

Наконец, третья узница-секретарь, Сари Вакс (1550), уроженка Прешова, миниатюрная, светловолосая и сообразительная, приписана к бюро регистрации актов гражданского состояния (Standesamt) – зеленому бараку, пристроенному к крематорию.

Эти три молодые девушки отделены от остальных евреек и живут в блоке № 4, предназначенном для заключенных из Равенсбрюка, составляющих элиту лагеря: Lagerälteste, Läuferinnen, секретарш Регистратуры и свидетельниц Иеговы. Им больше не разрешается бывать в бараках, где живут их сестры по несчастью, или даже заговаривать с ними. Девушки имеют доступ к секретной информации[62], за разглашение которой им грозит смертная казнь.

На шестой день после того, как открылся женский лагерь, Лангефельд назначает заключенных из Равенсбрюка управлять только что созданной ею в блоке № 3 больницей. Помимо сестры Ангелы (512), весь остальной персонал – коммунистки: медсестра Эмми Томас и блоковая Гертруда Фринк находились в заключении с 1934 года, капо Орли Райхерт (502) – с 1936-го, домработница Анни Блюмауэр (443) – с 1940-го.

Затем Лангефельд требует, чтобы узницы-еврейки сообщили, есть ли среди них врачи и медсестры. Словачки молчат.

Маргита Швальбова (2675)[63], 28 лет, уроженка города Липтовски и четвертый ребенок отца, который трудился на мельнице, решается сделать шаг вперед. Лангефельд пристально смотрит на нее. Швальбова описывает это следующим образом: «Oberaufseherin была дородной старухой из СС. Если бы я встретила ее на улице в мирной жизни, я бы подумала: вот женщина из среднего класса, заботливая мать нескольких детей». Почему она так долго не отвечала? – спрашивает Лангефельд. Швальбова бормочет, что она не врач и не медсестра, ее отчислили в начале пятого курса университета. Она не объясняет, почему, эсэсовка и так знает – из-за еврейского происхождения.

Лангефельд отправила Швальбову в блок № 3, к доктору фон Бодману, чтобы он оценил ее знания перед тем, как назначать в больницу.

«Фон Бодману было около 35 лет. Он был грузным, лысым, носил очки. Он напоминал ветеринара и вел себя соответственно», – написала Швальбова после освобождения. И добавила: «Он считал, что знает все на свете, и обращался с заключенными как со слугами». Фон Бодман задает Швальбовой вопросы и принимает в больницу. Как только он уходит, какая-то немка с пришитым к робе регистрационным номером 512 протягивает ей белую блузку: «Я сестра Ангела, ответственная за форму одежды здесь. Прошу следовать за мной».

Когда они переступили порог комнаты, к новенькой поворачиваются две женщины, занятые инвентаризацией аптечного шкафа. Швальбова предлагает свою помощь. Список лекарств готов быстро: несколько тюбиков мази против зуда, бинты, таблетки «Элеудрон» – быстродействующий противомикробный препарат, используемый для лечения людей и скота, древесный уголь против диареи и красные таблетки «Пронтозила» – антибактериальное средство, открытое в 1932 году в лаборатории компании «Байер». Обезболивающие отсутствуют. Перечень медицинского оборудования минимален: один стетоскоп, два или три скальпеля, несколько щипцов, одни из которых тонкие, хирургический нож, две пары ножниц, нитки и иголки для ушивания ран, шприцы разных размеров. Нет ни тонометра, ни перчаток, ни медицинских ламп.

Персонал спит на первом этаже. Палаты для больных находятся в полуподвальном помещении, больные лежат на двухъярусных кроватях под присмотром медсестер-нацисток в черных платьях и белых фартуках. «Медсестра СС Фрида[64] избивала пациентов», – рассказывает Швальбова.

В третьем блоке Маргита сближается с немками из Равенсбрюка. «Когда вас арестовали?» – спросила я. «В 1934-м». Швальбова признается: «В 1934 году? Как я жила в то время, как мы все жили? Мы относились ко всему слишком равнодушно, слишком беспечно! Концентрационные лагеря, гестапо? Мы дрожали, услышав эти слова, до мурашек по коже. Моим первым другом стала сестра Ангела Ауч, 42 года. Она рассказала мне, что отсидела в лагере три года за оскорбление фюрера и подстрекательство населения к восстанию. Но она была аполитична».

Сестра Ангела, уроженка Рёллеккена, из конгрегации сестер Святой Троицы, ордена, посвятившего себя работе с бедняками, – воплощение невинности. Вплоть до того, что на ее широком голубоглазом лице появилась улыбка, когда Брасс ее сфотографировал.

10 августа 1940 года, отправляясь в деревню за молоком, сестра Ангела остановилась перед несколькими женщинами, которые обсуждали немецкий корабль, затопленный союзниками у берегов Норвегии. Узнав о гибели десятков моряков, она вздохнула: «Гитлер, какое бедствие!» Один из жителей деревни, нацист, бросился в гестапо, чтобы донести на нее.

Когда двумя днями позже ее арестовали следователи гестапо, сестра Ангела была потрясена. Ее заключили в тюрьму в Инсбруке за «оскорбление фюрера» и через семнадцать дней отправили в Равенсбрюк, где отняли специальное религиозное одеяние.

К 3 апреля 1942 года, через восемь дней после прибытия первого конвоя, под стражей в Освенциме содержатся 4758 заключенных. Секретари регистрационной команды, назначенные Грабнером, перегружены, царит ужасный хаос.

Катя Зингер (2098) носит на предплечье повязку, которая означает – она одна из старост камер блока № 9. Она родилась 15 декабря 1920 года в городе Марикове, в еврейской семье с пятью детьми. Катя заканчивала обучение по специальности «управление» в Оломоуце, недалеко от Братиславы, когда ее схватили.

Пока подруги по несчастью погружаются в отчаяние, Катя пытается понять, какое место она может занять в механизме лагеря. Подчиниться? Выступить против? Предложить свои услуги? Эти три вопроса будут преследовать ее, но дадут некоторое преимущество по отношению к другим девушкам. Катя подмечает звания офицеров СС, их обязанности и взаимодействие с немецкими заключенными, которые выполняют их приказы.

Она отмечает для себя, что Ева Вайгль, старшая из заключенных, передает приказы Oberaufseherin Йоханны Лангефельд блоковым; каждая Aufseherin несет ответственность за один блок и они подотчетны только старостам блока, которые носят красную нарукавную повязку с черной буквой «B». У капо повязки желтые.

Будучи блондинкой с мелкими белыми зубами, Катя уверяет всех, что она не еврейка и арестована по ошибке. Она обладает способностью внушить доверие и быстро становится популярной. Катя умеет улыбкой заставить себя слушаться, а ее слова другие узницы принимают в качестве знака расположения к ним. Когда девушки возвращаются в барак, измученные работой, там чистота, еда распределяется справедливо и царит покой. Влияние Кати на словачек растет с каждым днем.

Гесс и Лангефельд сходятся во мнении, что еврейки должны работать наравне с мужчинами. На восьмой день все, за исключением секретарей и нескольких девушек, обслуживающих блоки, отправлены на работы за пределами лагеря. Капо просто указывают на них своими дубинками. Родные и двоюродные сестры, подруги разлучены. Тех, кто отказывается, подвергают побоям.

Каждая колонна предстает перед сестрами Шварц, стоящими рядом с решеткой, фиксируя число узниц, уведенных капо, и место, куда они отправляются. В сопровождении эсэсовцев, Aufseherin и ее собаки они проходят ворота под выкрики капо, задающей темп.

Первыми в Биркенау отправляются команды по разбору завалов. Едва они покидают лагерь, как надзирательница приказывает: «Стоять! Разувайтесь!» Узницы должны идти в шахматном порядке и маршировать босиком по маршруту Кайютез, привязанные друг к другу. «Мы не привыкли ходить босиком. Наши ступни кровоточили», – свидетельствует Габриэла Браун (1337)[65].

Освенцим от деревни Биркенау отделяют 3 км, но этот марш-бросок – болезненный и мучительный – длился нескончаемо долго. В конце концов шеренги узниц прибывают на место, занятое домами, разрушенными в результате бомбардировок 1939 года.

«Обувайтесь!»

Вдали русские военнопленные воздвигают ограду лагеря, другие узники ставят бетонные столбы. Десятки столбов валяются на земле. Девушки и не думают о побеге. Они не говорят по-польски, головы у них обриты, одеты они в русскую форму. Куда им бежать?

Капо открывает дверь небольшого дома, назначает одну из узниц раздавать кирки и тачки, затем распределяет работу: тридцать девушек вынимают кирпичи, двадцать – вытаскивают стропила, еще тридцати приказано выстроиться в цепочку и загружать все это в тачки.

Девушки голыми руками передают по цепочке камни. Ладони болят, разрушаются ногти, ломкие от скудного питания, – узницы вкалывают как машины. Бывает, ошибаются, и камень падает на ногу или повреждает руку. Тяжелораненых не лечат, их просто уволакивают прочь. Заключенные с тачками должны катить их к сараю, где другие разгружают их содержимое. Все это – двери, окна, черепица и кирпичи – будет использовано заново.

Одна из капо назначает группу узниц на разбор разрушенных домов. Она указывает на ствол дерева и приказывает использовать его в качестве тарана. «Когда стена рухнет, девушки, стоящие впереди, погибнут под ее завалами, а остальным будет дарована лишь отсрочка», – рассказывает 21-летняя Розе Вайс из Травны, отправленная в лагерь вместе со сводной сестрой Эдит 17 лет. «Тех, кто отказывался нести таран, избивали до тех пор, пока они не подчинятся», – свидетельствует Маргарет Шлазингер (2693).

Эдита Фридман (1970) с сестрой Леей была приписана к «водной команде», отвечавшей за доставку воды из реки Вислы. «Мы должны были выложить илистое дно реки камнями. Это был бессмысленный труд. Через несколько дней нам приказали снова переложить камни». Каждый вечер эти измученные женщины выходили из реки и в своей мокрой одежде занимали места в строю, где их ожидала перекличка.

Aufseherin Эльфриде Кок, 27 лет, вступившая в ряды СС десятью годами ранее по совету тети, взяла на себя управление командой прачек.

Этта Циммершпиц и ее сестра Фанни (1755) маршируют в колонне из сотни заключенных, по пять человек в ряд. Они проходят мимо трех зданий – Kommandantur, административного корпуса и больницы, и доходят до Stabsgebäude, два этажа которого отданы под жилье для Aufseherinnen.

Узниц отправляют в подвалы, где комнаты, просторные и глубоко расположенные, с толстыми стенами, следуют одна за другой. Первую комнату превращают в мастерскую для команды швей, которая должна чинить русскую форму, выдаваемую вновь прибывшим. «До Освенцима я работала на машинке с электроприводом, что было редкостью в то время», – объясняет Аранка Рознер (1190). Форма была рваной и окровавленной. Из двух комплектов удавалось сшить лишь один.

Прачек отправили в подвалы, превращенные в постирочную, где из стен сочилась влага, а пол всегда был залит водой. В больших чанах, наполненных холодной водой, замачивали форму Aufseherinnen. Куртки и юбки были помечены ярлыками с именами хозяек. Кружевное и атласное белье следовало стирать в теплой воде. Горе той узнице, которая повредит эту одежду.

Во второй комнате в огромных котлах кипятили простыни, штаны и нижние рубашки. Их вынимали палкой, бросали на деревянную доску и терли вручную. Женщины работали молча, кожа их пальцев сморщилась от мыла и пара, поднимавшегося из больших котлов.

Последняя комната зимой использовалась для сушки белья. Под потолком тянулась металлическая проволока, расположенная так высоко, что приходилось вставать на табуретки, чтобы развесить белье.

В свете закатного солнца колонны босиком возвращаются в женский лагерь. Сотни девушек маршируют, поддерживая своих раненых подруг и по четверо таща на носилках мертвых.

Польские узники наблюдали прибытие молодых евреек, красивых и хорошо одетых. Теперь поляки проходят мимо колонн скелетов со сморщенными лицами и ногами в язвах. Менее чем за месяц девочки-подростки превратились в онемевших от побоев замарашек.

Антони Матерковски (6015), впоследствии вице-губернатор Хелмского воеводства, вспоминал: «Каждый день десятки узниц возвращались с работы, умирающие, измученные тяжелым трудом, голодом и побоями. Аумайер стоял со свитой офицеров и унтер-офицеров у главного входа в лагерь под надписью Arbeit macht frei и с удовольствием наблюдал за большой процессией. Некоторые мужчины пытались помочь девушкам, пряча хлеб, ведро воды, пару перчаток.

Численность заключенных продолжает расти. С бритыми головами, в робах все девушки – на одно лицо. Продовольственные пайки уменьшаются. «Эсэсовцы заметили, что первые несколько дней мы почти не ели. Они уменьшили пайку хлеба; суп стал жидким, почти без мяса», – вспоминает Этта Циммершпиц. 9 апреля, в первый день Песаха, несмотря на испытываемый голод, девушки решили не есть хлеб. «Мы пошли на это ради наших родителей», – объясняет Берта Беркович (1048), уроженка Банска-Штьявницы. Мы твердили себе, что скоро нас освободят».

Лишенные сахара, соли и мучного, девушки заметно исхудали. Чтобы выжить, нужно оказаться в первых рядах при раздаче еды. Те, у кого не хватает сил, чтобы отстоять свое место в очереди, ложатся спать на пустой желудок. И в рядах этих голодающих женщин, которые больше не в силах часами стоять в очереди за миской горячего супа, вспыхивают драки.

Когда у девушек прекращаются менструации, распространяется слух, что эсэсовцы подсыпают в суп порошок Avo, чтобы вызвать аменорею.

У заключенных больше нет сил мыть лицо и руки перед едой: очередь к раковинам слишком длинна, а необходимость отдыхать слишком настоятельно заявляет о себе. Девушки говорят себе: какой в этом смысл, если приходится проводить день и ночь в этой русской форме, мокрой и покрытой грязью? Но некоторые из них отказываются сдаваться. Чтобы не потерять человеческий облик, они жертвуют часом сна, отстирывая одежду, и просят своих подруг из швейной команды залатать дыры в форме.

«Катя Зингер, – рассказывает Рене Веселы, – ввела правило: чтобы получить суп, ты должна умыться. Это спасло наши жизни!»

Постепенно некоторые девушки начали «организовывать» свой быт. «Когда миновал первый шок, мы стали набивать свои подстилки соломой, чтобы согреться», – рассказывает Хелен Шпитцер. «Из тряпок, отданных нам швеями, сшили мешочки, чтобы класть туда куски хлеба и носить на шее», – объясняет Алисия Рот (1287). Этот драгоценный хлеб раздавали только по вечерам. Нужно было научиться делить его на две порции, чтобы съедать один кусок вечером, а другой – в обед на следующий день. И самое главное – хорошо прожевывать его, кусочек за кусочком, крошка за крошкой.

Самые находчивые затачивают на камне кусок листового металла и делают себе ножи. Они также отдают себе отчет, что их жизнь зависит от немки-капо, которая водит их на разборку зданий. Некоторые 20-летние девушки демонстрируют лидерские качества, другие ведут себя покорно или впадают в апатию. Те, кто принадлежал к сионистским или религиозным молодежным движениям и знал о важности солидарности, собираются вместе, чтобы оценить ситуацию.

Спустя две недели после создания женского лагеря Хедвига Гесс, жена коменданта лагеря, подала новое заявление в бюро труда. Она нашла двух свидетелей Иеговы для присмотра за своими детьми и уволила немецкую гувернантку и польскую домработницу, которые трудились на нее в течение нескольких месяцев. Вместе с Софи Штиппель и Эммой Кюблер на вилле коменданта теперь служат четыре свидетельницы Иеговы. Им не приходится далеко ходить на работу – заборы из колючей проволоки граничат с садом Гесса. Хедвига Гесс выгоняет свободную польку Янину Щурек, которая шила на нее, чтобы не платить, и подает заявку на узницу из бюро труда. Так как все свидетельницы Иеговы уже были распределены между семьями офицеров СС, Шварц предложил ей словацкую еврейку Марту Фукс (2043), хозяйку салона по пошиву одежды в Братиславе. Хедвига Гесс поселила молодую женщину у себя на чердаке и приказала переделывать одежду, взятую из чемоданов заключенных.

Еврейская швея работает выше всяческих похвал. Хедвига Гесс вернулась через две недели с новой охапкой одежды. Марта Фукс оглядывает эту гору и бормочет, что она могла бы шить быстрее, если бы у нее была помощница. К тому же у нее есть кузина-швея. Она могла бы подогнать наряды под супругу коменданта.

Хедвига Гесс записывает идентификационный номер кузины. И на следующий день застенчивая брюнетка, 19-летняя Херта Фукс (4787), уроженка Травны, поднимается вместе с Мартой по лестнице на чердак коменданта.

Марта и Херта Фукс отвечают за создание нарядов для Хедвиги Гесс.

Заинтригованные звуками «клюк, клюк, клюк», ежедневно доносящимися до них со дня приезда, словачки из 10-го блока решили найти их источник. Шум доносился из блока № 11. Окна, выходящие на него, заколочены досками, но, прильнув глазами к отверстиям от сучков, девушки пытаются понять, что же им запрещено видеть. Они обнаруживают обычный пустой двор, огороженный черной стеной. Тогда они продолжают караулить и ждут, когда же снова раздастся «клюк, клюк, клюк».

В конце концов они видят мужчин в рубашках, босиком марширующих к черной стене. «Клюк, клюк, клюк». Мужчины падают, их грудь пробита пулями.

В лагере убивают людей. Кто? И почему? Они предупреждают Фриду Циммершпиц, свою блоковую, которая спешит сообщить об этом немкам из Равенсбрюка.

Эрна Кемперманн поведала на Франкфуртском процессе: «Еврейка из блока № 10 пришла предупредить меня. Она сказала: “Хотите кое-что увидеть? Тогда следуйте за мной”». Эрна пошла за Фридой. «Я вошла в 10-й блок, дрожа от отвращения, потому что блок, где жили еврейки, кишел вшами и паразитами». Не давая Эрне времени расспросить о закрытых ставнями окнах, Фрида Циммершпиц просит ее заглянуть в отверстие в одной из досок. «Я увидела груду обнаженных мужских трупов. Эти мужчины были расстреляны. Затем заключенные схватили трупы и бросили их на тележку для сельхозработ. Я отвернулась, и меня стошнило от ужаса».

Эрна Кемперманн сообщила о случившемся своим подругам по несчастью, которые решили попытаться выяснить подробности.

Однажды Рахель Фаркас (4494), 19 лет, подслушала, как офицер СС объяснял своему коллеге, что нужно сделать для получения увольнительной. «Застрели одну из девушек! И скажи, что ты помешал ей сбежать».

Эсэсовец так и поступает. Он набрасывается на заключенную и хватает ее за воротник робы. Она испускает мучительный крик, но ей удается освободиться. Эсэсовец ловит ее за лодыжку и тащит за собой под звук трескающегося черепа. На фоне этого шума еще слышны отчаянные крики о помощи. Он поворачивается и стреляет жертве в сердце.

Девушки из команды смотрят на это, окаменев. Но юная Нойфельд реагирует. Она высокая, худая, с заостренными чертами лица. Ее голова дурно выбрита «парикмахером», лохмотья висят, развеваясь на костлявом теле, она похожа на пугало, которых словацкие дети устанавливают на полях, чтобы отпугивать скворцов. Нойфельд разводит руки в стороны, поворачивается к словачкам из Гуменне, Братиславы и Стропкова и призывает: «Не работайте на эсэсовцев, не делайте для них ничего! Восставайте! Умирайте стоя!»

Солдат целится в нее и стреляет. Пуля попадает узнице в живот. По возвращении в лагерь труп девушки укладывают перед блоком № 1, а раненую Нойфельд доставляют в больницу блока № 3.

Орли Райхерт командует уложить девушку на койку, сестра Ангела разрывает простыню на полосы, чтобы вытереть кровь. Но врывается фон Бодман, выкрикивая приказы. Маргита Швальбова подчеркивает: «Нам не разрешили ее лечить. Мы должны были оставить ее на полу и смотреть, как она истекает кровью».

После нескольких госпитализаций в психиатрическую клинику Орли Райхерт попыталась освободиться от бремени Освенцима, записав свои воспоминания. Она так описывала фон Бодмана: «Его руки были руками мясника, глаза – заледеневшими окнами. Достаточно было увидеть его однажды, чтобы утратить всякую надежду».

Двое убийц получают награду и увольнительную.

Прельстившись вознаграждением, эсэсовцы идут вразнос. Число смертей на разборах завалов все растет и растет. Женщины-заключенные, изодранные собаками, получают пули в голову. Гиммлер понимал, что нападения собак вызывают большую покорность, чем побои со стороны капо.

Еврейки страдали от бессонницы, анорексии и поведенческих расстройств. Смирившись, молча сносили побои и отдавали свою пайку хлеба капо, чтобы купить хотя бы день покоя. Их подруги по несчастью пытались их успокоить и даже выполнять за них работу, но они были бессильны спасти девушек.

А еще были те, кто ради выживания превращался в настоящих гадюк. В третьем блоке, населенном в основном апатичными и ранеными узницами, требуется все больше медсестер. Больница может помочь женщинам только словами утешения. Но команда больницы усиливается. Маргите Швальбовой удалось уговорить фон Бодмана принять в штат свою двоюродную сестру Эну Вайс, которая три года изучала медицину, прежде чем ее отчислили с факультета, и 30-летнюю Эдиту Бокову из Жилины, единственного в больнице дипломированного врача, а также еще двух или трех медсестер.

Каждую неделю Лангефельд и Шварц собирают капо и блоковых для подведения итогов. Орли Райхерт сообщает, что в аптеке закончились лекарства. Когда их можно будет достать? Лангефельд говорит, что нескоро. Больничному персоналу придется обходиться тем, что осталось. И медикаменты должны выдаваться исключительно немкам.

«После убийства Нойфельд, – рассказывает Маргита Швальбова, – фон Бодман начал убивать неизлечимо больных пациенток[66] инъекцией фенола в сердце. А мне медсестра СС Эрика поручала отвозить эти трупы в морг, расположенный в подвале третьего блока». Когда Грабнер и Аумайер решили отправить к ним тележку, которую толкали заключенные польки, девушкам пришлось поднимать трупы и вывозить их из блока.

На глаза эсэсовцам попадались узницы с округлившимися животами. Фон Бодман решил принять меры. «Фон Бодман делал женщинам аборты. Женщины могли быть на третьем или восьмом месяце беременности – ему было все равно. Около двадцати заключенных третьего блока прошло через его руки. Все они скончались в больнице от заражения крови», – рассказывает Маргита Швальбова.

А еще бывали странные приказы: узницам назначались операции, в которых они не нуждались. Катарина Фельдбауэр (2851), 20 лет, уроженка Сеницы, благодаря Маргите сумела попасть в больницу на пару дней. «В третьем блоке было пятнадцать больных евреек. Медсестра СС Эрика[67] спросила, у кого не удален аппендикс. Я подняла руку, не понимая, что означает этот вопрос. Я больше не могла выносить этой жизни: либо больница, либо смерть. Эрика выбрала трех девушек. Польский заключенный, доктор Василевски[68], прооперировал нас». Операции проводились в блоке № 21 мужского лагеря и закончились септическим шоком. «Сестра Ангела поддерживала нас, заботилась и присматривала за нами, – продолжает Катарина. – Две другие девушки через некоторое время умерли». Катарине удалось выжить. Она была очень слаба, но фон Бодман решил, что она слишком долго занимает койку, и выписал девушку.

Инъекции фенола в сердце, ненужные операции и аборты встревожили медицинский персонал, который поспешил предупредить евреек: «Не ходите в Revier[69], это опасно. Только если вы серьезно больны». Медсестры понимали страшную истину: больница не была предназначена для лечения. Ее целью было заманивать слабых и раненых и убивать, чтобы эсэсовцам не приходилось выискивать их там, где их прятали подруги[70].

Узницы старались следовать этому совету. Чтобы вылечить диарею, они глотали подгоревший хлеб; для лечения ран прикладывали к ним тряпку, смоченную мочой. Им нужно было справляться самим, даже если раны причиняли боль. «И в особенности если раны были серьезными, – говорит Эдита Бокова. – Но если вы приходили в воскресенье, вас могли лечить тайно».

В этот день женщины из медицинской бригады принимали узниц в прачечной. «Сестра Ангела, – рассказывает Маргита Швальбова, – заранее кипятила воду и готовила бинты. Сестра присматривала за дверью, пока девушкам оказывали помощь. Медсестры прикладывали к вывихам пакеты со льдом, наносили мазь на ссадины на ногах, раздавали таблетки. Рузена Грабер (1649) подтверждает слова Маргиты: «Многие из этих немок помогали нам. Тайком. Среди них были осужденные по самым разным статьям. За оскорбление расы, проституцию, по политическим мотивам. Но среди них встречались и замечательные женщины».

Через месяц после создания женского лагеря, 27 апреля, с разницей в несколько часов в Освенцим прибывают два конвоя с польскими женщинами. Первый автозак остановился перед Aufseherin Дрекслер, которая приняла 69 узниц, доставленных из краковской тюрьмы Монтелупих.

Деревенские и городские жительницы, студентки, представительницы рабочего класса, – эти женщины распространяли листовки, передавали приказы, оружие и деньги, организовывали встречи с агентами. Они молчали под пытками и держались вместе в тюремных камерах. Их возглавляла Антонина – Тося – Пентковска (6805), которую они называют своей «матерью». Темноволосая, черноглазая, 42 года, во время Первой мировой она была офицером связи и медсестрой. После перемирия в первый раз вышла замуж и родила сына, Романа Вежбицкого. После оккупации Польши Тося и ее второй муж прятали в своей квартире оружие и укрывали евреев. Гестаповцы арестовали их 31 марта 1941 года. Ее мужа и сына, 17-летнего Романа, гестаповцы отправили в Освенцим, а ее заперли в тюрьме Монтелупих.

Тося Пентковска рассказывает: «Мы видели этих юных узниц, словацких евреек, одетых в русскую форму. Их головы были обриты, они были истощены – страшное зрелище. <…> Во время допросов нас пытало гестапо, нас долго держали в тюрьме, но мы не могли поверить, что скоро станем такими же, как они. Они выглядели как персонажи фильма ужасов».

Второй конвой с 70 женщинами прибыл после полудня из Тарновской тюрьмы. Среди них была 40-летняя Зофья Чайковская (6873), ставшая первым дирижером женского оркестра в Освенциме.

С полек снимали украшения и одежду, но их вещи складывали в бумажные пакеты с регистрационным номером, и еврейки смотрели на это с изумлением. Затем полькам выдали лагерную форму. Divide et impera! Разделяй и властвуй! Такова была стратегия СС, чтобы между разными группами узниц не завязывались связи. Замысел СС заключался в том, чтобы в каждой общине создавалась своя атмосфера, чтобы каждая община заботилась о своих членах и ненавидела другие. Затем эсэсовцы выбирали из этих общин нескольких узниц, которым предлагали некоторые привилегии.

Полькам бреют подмышки и лобки, но оставляют волосы на голове. Однако четверых из них все же обрили налысо, что видно на снимках[71]. Не взбунтовались ли они во время регистрации?

В составе этих двух конвоев было несколько евреек, арестованных за подделку документов или контрабанду нескольких луковиц и мешка муки, купленных на черном рынке[72]. Грабнер приказал обращаться с ними как с нееврейками: им не должны были брить головы, им полагалась лагерная форма и платок. Однако они должны были пришить на свою форму по два треугольника: желтый, потому что они еврейки, и красный, поскольку, по мнению СС, они совершили политические преступления.

Словацкие еврейки начали подозревать полек в том, что они стукачки на службе СС. Был дан наказ: не приближаться к полькам. Однако позже словачки выяснили, что польские еврейки получили «особое» обращение, так как были арестованы гестапо.

Полек поселили в блоке № 8. Станислава Старостка – Стефания, Стеня (6865)[73], 25 лет, бухгалтер, брюнетка, была выбрана Лангефельд в качестве блоковой, поскольку говорила по-немецки. Она была арестована гестапо в январе 1940-го в Тарнове и приговорена к смертной казни, но приговор был заменен пожизненным заключением.

В то время как Старостка носила нарукавную повязку, остальные были назначены в водную команду или команду по расчистке полей. Польки понимали – чтобы выжить, нужно работать в помещениях: в кухонной команде, в администрации, больнице, швейной мастерской.

Обнаружив в начале мая, что женщины в регистре перечислены не в алфавитном порядке[74], Грабнер выбрал двух польских секретарей из управления кадров мужского лагеря и приказал им следовать за собой в женский сектор.

Лангефельд, предупрежденная одной из Läuferin, подбежала и напомнила начальнику Politische Abteilung, что она отказывается принимать мужчин в «своем» лагере, независимо от того, являются они офицерами СС или нет. Но Грабнер знал, как поставить коменданта женского лагеря на место. Притаившись за окнами четвертого блока, немки пытались осмыслить происходящее: присутствие двух заключенных-мужчин, неподвижно стоящих на Lagerstrasse, и разговор между Oberaufseherin женского лагеря и начальником Politische Abteilung. В лагере нужно быть в курсе всего, а потом делать вид, что ничего не знаешь.

Два поляка в сопровождении Грабнера вошли в четвертый блок. «Эти заключенные, – объявил Грабнер, – объяснят вам правила работы нашей администрации. С этого момента вы будете придерживаться нашей системы»[75].

Людвиг Раевский (4217) и Ян Тренбачовски (9504) будут работать в женском отделении в течение трех недель. Оба принадлежали к лагерному движению Сопротивления, и им удавалось информировать Лондон о злоупотреблениях нацистов. Они были единственными узниками – наряду с возившими мертвых на тележках и «парикмахерами», – кто мог наблюдать условия содержания женщин. И они пользовались любым моментом, когда Дрекслер, руководящая работой администрации, отвлекалась, чтобы нашептывать узницам советы и передавать информацию, а затем повторяли вслух свои объяснения, которые можно было свести к нескольким словам: сортировать вновь прибывших в алфавитном порядке, прежде чем заполнять их анкеты и присваивать им регистрационный номер; заводить карточки в нескольких экземплярах, потому что каждое лагерное отделение – Kommandantur, бюро кадрового управления, склад одежды, лазарет и секретариат СС должны получить по копии для своих досье.

Немецкие заключенные протестовали против этой дополнительной работы, особенно из-за того, что им приходилось записывать данные от руки аккуратным почерком, так как Грабнер требовал, чтобы все было написано разборчиво.

Книгу учета женского лагеря (Hauptbuch) доверили Эрне Кемперманн. В этом журнале были перечислены в порядке прибытия все узницы с указанием номера, имени, фамилии, даты рождения и национальности. Для Грабнера эта книга – главный источник информации на случай, если карточка потеряется или заключенный сбежит.

И еще одно важное нововведение: Unterscharführer CC Ганс Штарк, сотрудник регистрационного отдела мужского лагеря, назначен Грабнером руководителем женского секретариата. Штарк поступил на службу во 2-ю бригаду «Мертвая голова», SS-Totenkopfverbände, в 16 лет. Через полгода он стал часовым в Заксенхаузене, где был самым молодым солдатом в своей роте. Начальство завершило его обучение, отправив на «стажировку» в Бухенвальд и Дахау. Штарк, переведенный в 1940 году, в возрасте 19 лет, в Освенцим, заявил на Франкфуртском процессе, что он «поддался внушению». По приказу начальства он убивал мужчин, женщин и детей у черной стены 11-го блока и участвовал в отравлении заключенных газом[76]. Один человек, которого нужно было убить, десять, сто… враги Рейха не имели для него ни лица, ни имени.

Штарк пристает к секретаршам. Немки отказываются терпеть домогательства этого эсэсовца, который сопровождает любой приказ взмахом пистолета. У них за спиной годы лагерной жизни, они гнили в подземельях. Но еврейки трепещут при каждом его появлении, и Штарк развлекается, терроризируя их. Он пинает Флору, словацкую еврейку, и вышвыривает ее из кабинета, приказывая сто раз выкрикнуть его имя.

На Франкфуртском процессе Эрна объяснила, что он приказал ей считать крики Флоры. Чтобы положить конец мучениям девушки, она сказала Штарку число, превышающее реальное. Впав в ярость, эсэсовец потребовал, чтобы она сама сто раз прокричала: «Я должна уважать начальство!» Эрна пожаловалась Еве Вайгль, Lagerälteste, которая донесла эту историю до Лангефельд. Oberaufseherin ответила: «Единственные приказы, которые вам надлежит выполнять, – мои».

Когда Штарк потребует показать ему записи, Эрна попытается помешать. Бюро завалено работой, и Oberaufseherin запретила ей тратить время. «Я думала, он взорвется». Штарк вцепился в пистолет, но в этот момент в кабинет вошли Грабнер и Аумайер. «Когда Грабнер был рядом, Штарк сдерживался, понижал голос».

Яростно сверкая глазами, Грабнер обратился к Эрне Кемперманн. «Ты! Ты следишь за актуальностью Hauptbuch, так?» Она тихим голосом уверила его, что так и есть. «Хорошо! Продолжайте в том же духе! Следуйте за нами, Штарк».

На следующий день Штарк сообщил Эрне, что «с Флорой покончено и она следующая. А повод он найдет».

«Еще, – рассказывают выжившие словачки, – в лагерь заезжали черные грузовики, которые увозили больных и раненых в другой лагерь». Гермине Хиршлер (2531)[77], 21-летней уроженке Прешова, пришлось испытать это на собственном опыте. У нее была травма ноги, и она услышала, как по дороге с работы домой ее капо кричала: «Больные узницы! Больные узницы!» «В тот день начались перевозки на черных грузовиках. <…> Нас было около двухсот женщин в грузовике, и я была единственной молодой девушкой среди пожилых. Oberaufseherin обратила на нее внимание. Что она делает в грузовике? «А, – ответила доктор-словачка, – у нее небольшой разрыв связок, но она быстро встанет на ноги».

Лангефельд приказывает «молодой хромой девушке» покинуть грузовик. А увезенные не возвращаются. В конце концов узницы поймут, что уехавших на грузовике отравили газом.

В показаниях Гермины Хиршлер не указан день, когда ей удалось избежать смерти, но выжившие рассказывают, что «черные грузовики» появились 19 апреля[78], когда с четвертым словацким конвоем в Освенцим были депортированы семьи. В тот день в женскую секцию попали 536 женщин и младенцев, в то время как их братья, отцы и мужья были распределены между Аушвицем и Биркенау. Некоторые даже оказались на втором этаже 11-го блока, где женщины-заключенные из 10-го блока умудрялись их окликнуть, несмотря на то, что окна были заколочены досками[79].

При появлении матерей с детьми словачки упали духом. Те, кто упрямо верил, что через три месяца сможет вернуться домой, осознали абсурдность этой надежды и искали спасения, совершая самоубийства: они кидались на находящиеся под напряжением заборы из колючей проволоки. Подруги по несчастью обнаруживали их на рассвете на проводах: сгоревшими дотла. А однажды утром Рузена Амсель (1031) упала в обморок, поняв, что ее двоюродная сестра Лаура бросилась на забор.

Через несколько часов Грабнер приказал капо снять с забора несчастных женщин. В Освенциме самоубийство считалось преступлением. Тех, чья попытка не удавалась, подвергали наказанию. Заключенные называли смерть от удара током «лазать по проводам». Перед тем как обугленные тела отцепили, их сфотографировал эсэсовец Бернхард Вальтер.

Эдмунд Чихоцкий (654), участник подпольного Сопротивления, отвечал за ежедневную уборку кабинета Грабнера, между 05:00 и 06:30. «Это позволяло мне, – говорит он, – просматривать его бумаги». У Чихоцки был комплект ключей, выточенный его товарищами из слесарной бригады. Он открывал ящики, читал и запоминал конфиденциальные документы. «Я обнаруживал фотографии, на которых были запечатлены инциденты, произошедшие в лагере. На одном из снимков была женщина, схваченная у забора, находящегося под напряжением. На другой – в узницу, бегущую к ограждению, стреляет со сторожевой вышки из винтовки солдат. Эти фотографии доказывают, что над жертвами совершались настоящие расправы, ведь заключенная с последней фотографии фактически закончила свою жизнь дважды.

Вновь прибывших сортируют на площади, где проводятся переклички. Женщин, пригодных для работы, распределяют по блокам № 9 и 10; матерей с маленькими детьми изолируют в 6-м блоке и запирают в комнатах, где они получают совсем мало еды, даже меньше, чем остальные. Ходят слухи, что их отправят в другой лагерь в нескольких километрах от Освенцима.

Габриэла Браун рассказывает: «Матерей с маленькими детьми поместили в отдельный блок. Никто не видел, кто они и откуда. Среди этих узниц были – как я узнала позже – моя сестра и ее сын четырех с половиной лет. Их всех отравили газом. Это было первое применение газа к еврейкам в Освенциме.

Узницы, за исключением работавших в секретариате, теряли счет времени, они помнили только драмы, трагедии и травмы. Этта Циммершпиц помнит день, когда чей-то голос назвал ее по имени, но не дату. Голос доносился из 6-го блока, к которому запрещалось приближаться. Девушка убедилась, что поблизости нет капо, и подошла к окну. Ее двоюродная сестра, запертая в блоке с двумя сыновьями, умоляла принести ей воды. Этта поспешила выполнить просьбу.

На следующий день Этта встретила двух узниц Равенсбрюка, которые шепотом поведали ей, что мать и дети были убиты в газовой камере. «Я подумала про себя: что за антисемиты придумали такую историю!» Но когда Этта зашла в прачечную, она увидела женские платья и детскую одежду, липкую от крови, которые капо приказала ей выстирать. «Я узнала платье своей сестры и костюмчики ее сыновей. Я понюхала одежду, но не почувствовала запаха газа. Они пахли кровью, слюной и мочой». Этта обменивается взглядом со своей сестрой Фанни, которой она передала ужасные слова немок. Сестры потрясены. Что все это значит? Где их двоюродная сестра? Где дети? Почему матери из шестого блока ночью исчезли?

Наряду с Бертой Теге, Луиза Мауэр, вероятно, – первый человек, который может обозначить дату начала геноцида евреев[80].

Для нее все началось одним майским днем. Луиза Мауэр, 36-летняя уроженка города Хохгайм-на-Майне, в 1930 году вступила в коммунистическую партию; была арестована в 1933-м, затем снова – в 1935-м. 16 сентября 1939 года отправлена в лагерь Равенсбрюк, где работала уборщицей, потом блоковой, затем была назначена Läuferin. В 1942-м в Равенсбрюке ее и Берту Теге вызвали в кабинет Лангефельд, которая приказала докладывать ей о заболевших. Заключенные поняли, что Oberaufseherin просит их заняться селекцией среди своих же подруг по несчастью. И они отказались подчиниться. «Эта роль не для нас», – ответили они Лангефельд, которая приняла их доводы и поручила своим Aufseherinnen отбирать больных.

Луиза Мауэр вспоминает, что в начале мая[81] Лангефельд издала указ о Blockspeer – о заключении женщин в блоки. Луиза обошла весь лагерь, приказывая узницам запереться в своих камерах. Вернувшись в контору, она застала там лишь Берту Теге. Остальные заключенные и эсэсовцы, работавшие в отделе, исчезли. Внезапно две Läuferinen увидели на Lagerstrasse колонну женщин, детей, стариков и больных в сопровождении солдат СС. Колонна направлялась ко входу в некое подобие элеватора[82], как назвала его Луиза Мауэр. Затем двое эсэсовцев, закрыв лица противогазами, бросили содержимое ящика в шахту и удалились. «Несколько мгновений спустя воздух наполнился ужасающими криками, которые постепенно смолкли. И тут мы поняли, – говорит Луиза Мауэр, – что только что стали свидетелями убийства трехсот человек». Мауэр сообщила об этой сцене Йоханне Лангефельд, которая побледнела. «Ради бога, никому не рассказывайте о том, что вы только что видели. Иначе вас ждет та же участь».

Берта Теге и Луиза Мауэр – не идиотки. Они понимают, что предупреждение Лангефельд серьезно и что следует хранить молчание. Стоит им заговорить, и они умрут. Но они не могут молчать. Они чувствуют, что убийства будут продолжаться, и дела будут становиться только хуже. В лагере тайно истребляют людей. Как рассказать об этом еврейкам? Как предупредить их о том, что их ждет?

Каждый вечер после того, как уходят Aufseherinnen, немки-политзаключенные с тревогой советуются друг с другом. Они обмениваются новостями и пытаются проанализировать и понять их. Что происходит в Освенциме? Точечная селекция, как в Равенсбрюке, или массовые убийства беспрецедентного масштаба? В этих лихорадочных беседах принимают участие Орли Райхерт, Штеффи Кунке, Ева Вайгль, Луиза Мауэр и Берта Теге.

Маргите Швальбовой удается внушить доверие Орли Райхерт, которая приглашает ее на эти встречи. Впервые в жизни молодая женщина присутствует при разговорах о политике, и эти целеустремленные и мужественные немки производят на нее глубокое впечатление: «Штеффи Кунке и Герда Шнайдер первыми поняли, какой должна быть наша миссия, которой мы впоследствии стали придерживаться: стремиться к тому, чтобы ставить людей с прогрессивными взглядами и сильным характером на руководящие должности. Речь шла не только о том, чтобы сохранить жизнь как можно большему числу узников, но и о том, чтобы избавиться от всех приспешников СС, которые использовали свое положение в корыстных целях и эксплуатировали других заключенных».

Штеффи Кунке рассказывает еврейкам об ожесточенной борьбе коммунисток в Равенсбрюке за уменьшение власти преступников и о том, насколько им стало легче, когда они согласились быть назначенными на должности блоковых и капо: насилия стало меньше и сформировалось, пусть робкое, но сопротивление. «Мы должны взять под свой контроль лагерь в Освенциме. Мы должны! Должны!» – повторяла она.

Маргита Швальбова привела на эти встречи сначала одну подругу, потом вторую. Катя Зингер, Вера Фишер, Хелен Шпитцер, Фрэнсис Шпитцер, Фрэнсис Манджел Тэк, сестры Циммершпиц, все те, кто занимал какую-либо «должность», кто сформировал авангард и ядро словацкого Сопротивления, так как они первыми смогли преодолеть психологический шок от прибытия в Освенцим. «Мы поняли, что должны общаться со “старыми” узницами, – рассказывает Хелен Шпитцер. – Нам пришлось многому научиться, причем очень быстро. Поэтому те из нас, кто владел немецким, начали опрашивать женщин из Равенсбрюка – политических узниц, не преступниц. Они провели в тюрьме долгие годы. У них был опыт выживания в лагерных условиях. Эти женщины помогли нам».

Такие встречи сближают Штеффи Кунке и Маргиту Швальбову, которая с любовью описывает подругу: «Благодаря атлетической фигуре, орлиному профилю и черным волнистым волосам она производила впечатление человека решительного, твердого и зрелого. Походкой и осанкой она напоминала рабочих во время первомайских маршей. Ее рукопожатие подтверждало это впечатление».

Женщины стали беседовать о политике, а затем доверились друг другу. 34-летняя Штеффи Кунке, поэт, философ и преподаватель, родилась в Вене в чешской семье и в 20 лет вступила в Социалистическую партию рабочей молодежи. Там она встретила Ганса, своего мужа-еврея. Пара, арестованная после аншлюса[83], была заключена в тюрьму без суда и следствия. Ганс оказался в Бухенвальде, Штеффи – в Лихтенбурге[84]. В 1939 году Штеффи перевели в Равенсбрюк, где назначили блоковой. Этой должности она лишилась в тот день, когда отказалась доносить на заключенную, которая прятала под матрасом марки. Даже после 25 ударов плетью Штеффи продолжала хранить молчание. Лангефельд приговорила ее к наказанию, но Штеффи не сдавалась. Ее наказание длилось два года.

Фрэнсис Манджел Тэк (4225), 20-летняя уроженка крошечной деревеньки Ломничка, рассказывает: эсэсовцы осознали, что заключенные с зелеными и черными нашивками не способны управлять нашими блоками. Сестры Циммершпиц сказали эсэсовцам: «Дайте нам командовать девушками». Так Циммершпиц получили должности. Фрэнсис добавляет: «Выжившие словачки обязаны своими жизнями сестрам Циммершпиц. Если бы преступницы из Равенсбрюка сохранили власть в блоках, они бы съели нашу еду и уморили нас голодом».

Семейная история Фрэнсис Манджел Тэк – это история судьбы. Осиротевшая в 14 лет, мать Фрэнсис, Мария, воспитывала четырех своих братьев. Чтобы отблагодарить дочь, отец предложил ей пожить месяц в Соединенных Штатах. Она прожила там семь лет, вышла замуж и родила двоих детей. «Мой отец настоял на том, чтобы побывать в Словакии. Мама купила билеты, рассчитывая провести там короткий отпуск. Но отец отказался возвращаться в США». Еще четверо детей родились в Словакии, но, благодаря отцу, получили американское гражданство.

Фрэнсис вела в своей деревне спокойную жизнь, пока ее и Розинку, младшую из братьев и сестер, не увезли в Освенцим с четвертым словацким конвоем. Розинка была слишком мала, чтобы попасть в список. Но она так плакала и отказывалась уходить, что бойцы забрали и ее[85].

По окончании регистрации, обрив и искупав новоприбывших в чане с грязной водой, Фрэнсис и остальных девушек отправили в седьмой блок. «Меня с 230 девочками поселили на чердаке. Мне повезло. Мы помогали блоковой приносить суп, резать хлеб и раздавать маргарин. Спали на соломе. Но чердак был просторным, и каждой из нас удалось получить немного уединения».

Благодаря невесте одного из братьев – имя которой она не называет[86] – Фрэнсис Манджел Тэк в одночасье выросла. «Она была полькой и прекрасно говорила по-французски. Ей удалось создать порядок. Она говорила: постройтесь, молчите, и вы получите свою пайку. Она научила меня руководить. Потому что я ничего не умела, я только что окончила школу, нигде не бывала, у меня было мало опыта общения с людьми, я был наивной и застенчивой».

Фрэнсис поняла, что все работы в лагере делятся на две категории: административную, включавшую уборку бараков и территории, сбор мусора, чистку туалетов и душевых, а также секретарскую работу; и уличную – снос зданий, земляные работы, переноску камней и работу в полях Райско, владении недалеко от Биркенау, которое было превращено в огромную сельскохозяйственную ферму.

Менее чем за месяц в Освенциме было зарегистрировано 6783 женщины – на девятьсот больше, чем в Равенсбрюке с территорией, превышающей женское отделение Освенцима в 10 раз. В то же время эсэсовцам потребовалось два года, чтобы заключить в лагерь 15 000 поляков.

Дни становились длиннее. Снег таял, земля прогревалась. Для женщин, измученных двумя ежедневными перекличками, весна означала надежду. Так было ровно до того дня, когда эсэсовец Шварц выбрал пятнадцать самых красивых словачек, приказав отвести их в душевую.

Ализа Розенблюм (1369), 19 лет, была примечательна разноцветными глазами: левый был коричневого цвета, правый – голубого. Ее родную сестру Йолену не отобрали, но двоюродную, 16-летнюю Эдиту Розу (1370) – да. Линда Райх, которая отказалась выполнять хозяйственные работы, пряталась в бараке. Она рассказывает: «Блоковая сказала мне – иди с девочками! Поверь мне, ты не пожалеешь».

С необыкновенной радостью девушки впервые с момента своего приезда вымылись, затем надели синие комбинезоны и покрыли бритые головы белыми платками в черный горошек. Эсэсовец заставил их покинуть женский лагерь и пройти несколько минут пешком. Они оказываются в небольшом лагере с забором из колючей проволоки и сторожевыми вышками по всем четырем углам. Здесь располагаются склады, называемые «Канадой», где стоят пять бараков и старый кирпичный дом. Вход сюда строго запрещен всем, кто здесь не работает.

Когда девушки встают вокруг большого стола, подъезжают грузовики, груженные чемоданами, которые подпрыгивают на кочках. За машинами, преследуемые капо и эсэсовцами, бегут узницы. Женщины узнают соседок и подруг из своих деревень. Некоторые забираются на грузовики, открывают чемоданы и высыпают их содержимое на расстеленные на земле одеяла. Когда капо решают, что одеяла достаточно заполнены, заключенные, которых подвергают оскорблениям и побоям, должны закинуть тюк себе на плечи, подбежать, чтобы высыпать содержимое к ногам евреек, и затем бегом отправляться за новым грузом. Эти перемещения имеют свое объяснение: чемоданы и сумки отправляются в барак под названием «кожевенная фабрика».

Капо из Равенсбрюка, Рита Штоссель (620), черный треугольник, руководит действиями евреек, которых она разделила на несколько групп «тряпичниц». Первая группа должна была прощупать подкладку, подолы и плечики одежды и вывернуть карманы. Найденное золото, серебро и драгоценности следовало просунуть в прорезь запертого на висячий замок сундука. В задачи второй группы входило спороть «звезды», третьей – отделить дорогую одежду и потом отсортировать ее на женскую, мужскую, детскую. Узницы складывали партии из десяти рубашек, десяти пар брюк, десяти платьев, перевязывали и ставили на них идентификационный номер заключенной. После дезинфекции эти партии упаковываются и грузятся на поезда, отправляющиеся в Рейх. Текстиль и меха доставлялись ассоциациям и городским управам Германии, которые распределяли их среди семей, лишившихся всего из-за бомбардировок союзников. Именно в Освенцим от них стекались просьбы о предоставлении постельного белья, пальто, предметов домашнего обихода, инструментов и других вещей.

Юные словачки за всю свою недолгую жизнь никогда не сталкивались с таким количеством дорогих вещей. Но для этих голодающих заключенных единственным чудом были хлеб, печенье или кусочек шоколада, найденные на дне карманов. Продукты питания были жизненно необходимы, в то время как драгоценности…

Их первым порывом было схватить краюху хлеба и сгрызть. Некоторые девушки стоят на страже, чтобы другие могли поесть. Когда приближается офицер СС или капо, они шепчут «Zex» – шесть по-словацки. Однако это срабатывает не всегда. В этом на собственном горьком опыте убедилась Ализа Розенблюм. Когда ее поймали за едой, она получила дубинкой по уху. Из уха хлынула кровь и потекла по щеке. «В следующий раз будет Meldung [рапорт]!» – крикнула капо. Ализа усвоила урок и несколько месяцев не ела найденное. Но ее спутницы набирались смелости и приносили в лагерь белье, носки, иголки, щипчики для ногтей, ножницы и мочалки, которые они засовывали в комбинезоны, запихивали в ботинки, прятали под язык.

Благодаря девушке из «Канады» Рене Корнрайх удалось «организовать» себе бюстгальтер. «Эта маленькая роскошь изменила мою жизнь. Моя грудь, на которой выступало раздражение от грубой ткани, стала меньше болеть». Вера Фишер (5236), 21-летняя уроженка города Нове-Место-над-Вагом, рассказывает: «Мы завшивели, каждый день убивали вшей целыми пригоршнями. Обнаружив, что насекомые не умеют проникать через хлопковые волокна, мы принесли несколько лоскутов в лагерь, чтобы ночью прикрывать грудь».

У эсэсовцев загорались глаза при виде потока продовольствия, иностранной валюты и драгоценностей; они стали одержимы этими сокровищами и мечтали осыпать подарками жен и невест. Но эти богатства были для них недоступны. Комендант, часовые, офицеры и врачи СС подписали документ, в котором говорилось: «Мне грозит смертная казнь, если я украду имущество, принадлежащее евреям».

«Только евреям разрешалось иметь дело с этими сокровищами. И это был наш шанс. Благодаря им мы смогли подкупить эсэсовцев», – говорит 18-летний Вальтер Розенберг[87], назначенный в команду «Канада».

Всего за несколько недель пять складов «Канады» превратились в пещеры Али-Бабы: там имелись драгоценные ковры, картины, музыкальные инструменты, подсвечники, канделябры и еда в кувшинах и горшках. Помимо этого, там хранились сотни бутылок спиртного, завернутых в полотенца и лежащих на дне чемоданов. Склады, несмотря на ежедневные поставки в Рейх, заполнялись в ритме прибытия конвоев с евреями. Сокровища множились.

Четыре сестры Циммершпиц осознали важность «Канады». Они надеялись собрать сокровища, которые позволили бы им осуществить опасный проект: «Они первыми из евреек задумались о побеге. Но чтобы подкупить эсэсовцев, требовалось золото, много золота», – вспоминает Фрэнсис Манджел Тэк.

Поэтому, когда Шварц запросил заключенных для работы в «Канаде», сестры Циммершпиц выбрали самых решительных. Вера Фишер сначала работала вместе с матерью на сборе свеклы в Райско, но сестры Циммершпиц заприметили ее и отправили в «Канаду». «Они дали моей матери работу уборщицы в 10-м блоке. В обмен на это я должна была воровать вещи из “Канады” и отдавать им часть».

Как бы ни казалось это необычным для евреек, четыре сестры Циммершпиц грубо обращались со своими невестками и кузинами. «Они устроили нас в “Канаду”, но больше не хотели с нами разговаривать», – вспоминает Этта Циммершпиц. «Они относились к родственницам холодно».

Из-за чего произошел разрыв отношений? Из-за того, что четыре сестры получили власть в лагере? Или оттого, что они оказались на стороне эсэсовцев? Позже родственницы осознали, что сестры таким образом решили защитить их, именно избегая общения.

Эсэсовцы обнаружили, что девушки угощаются едой на складах и обменивают бриллианты на хлеб. Они устроили личный досмотр, отбирая присвоенное у ворот маленького лагеря. Вера Фишер рассказывает: «Эсэсовец Виглеб ждал нас у ворот. Однажды я украла немного масла. Виглеб сделал мне знак выйти вперед, и мне пришлось выбросить содержимое своих карманов. Виглеб разразился хохотом, крича всем: “Эта девка испражняется маслом!”» Радуясь собственной шутке, Виглеб разыграл из себя великодушного хозяина и пропустил девушку, но предупредил, что в следующий раз, доведись ему поймать ее на краже, ей придется отведать плети[88].

Виглеб и его приятели, которые тоже хотят получить свою долю, заставляют девушек совершать мелкие кражи. «Узницы, которые искали сокровища, познали, что такое золотая лихорадка, – отмечает поляк Бернхард Чардыбон, капо “Канады” с июля 1942 по ноябрь 1943 года. – Выполняя приказы эсэсовцев, девушки подвергались огромной опасности. Если их ловили на том, что они пытались вынести какой-либо предмет со склада, их приговаривали к смерти. Эсэсовцы никогда не защищали заключенных, пойманных на месте преступления».

В действительности почти все сделки проходили через капо. Эсэсовцы были соучастниками, предлагая девушкам защиту и поблажки, в то время как капо манипулировали женщинами либо кнутом, либо пряником. В обмен на драгоценности и бутылки с алкоголем, часы и духи еврейки получали хлеб или лекарства. Некоторые соглашались на сделку из страха быть избитыми, чтобы не вылететь из команды или чтобы прятать больных подруг под грудой одежды.

Третьим каналом добычи сокровищ владел Рудольф Гесс. Для этого комендант обращался к заключенной Элеоноре Ходис.

Уроженка Вены, 39-летняя Элеонора Ходис, брюнетка с вьющимися волосами и выступающим лбом. Была ли она когда-то красивой? На фотографии, приколотой к бланку заявления о помощи, датированного 1949 годом, изображена женщина с изуродованным лицом. Из заявления следует, что Ходис с 1921 по 1927 год училась на медицинском факультете и что она владеет четырьмя языками: немецким и итальянским в совершенстве, английским и французским – с трудом. Действительно ли Ходис имела медицинское образование, или она придумала себе биографию?

Мы знаем лишь, что сложности у нее начались после аншлюса. Как-то эсэсовцы остановили ее на блокпосту и, заметив на ней значок НСДАП, отвезли в штаб-квартиру гестапо. После расследования и восьми месяцев заключения выяснилось, что Ходис никогда не была членом партии. Нацисты не любят, когда их символы «заимствуют». Ходис приговорили к двум с половиной годам тюрьмы за «злоупотребление, попытку совершить мошенничество, присвоение ложного звания с целью совершения измены».

Доктору Вибеку, помощнику нацистского судьи Конрада Моргена, который записывал ее показания по делу о коррупции в июле 1944 года, Элеонора Ходис заявила, что содержалась в Равенсбрюке с 5 декабря 1941-го[89] до отправки в Освенцим в составе конвоя Лангефельд.

Ее свидетельские показания[90] на пятнадцати страницах, упоминавшиеся на Нюрнбергском и Франкфуртском процессах, на протяжении десятилетий слово за словом анализировали историки. «Несмотря на некоторые несоответствия, в них содержится жизненно важная информация, которую мог знать только тот, кто находился в самом сердце системы Освенцима», – отмечает бывший узник лагеря Герман Лангбайн. Из показаний мы узнаем, что по прибытии Ходис незамедлительно была назначена в регистрационную команду. «Я оформляла еврейку Катю Зингерову»[91], – утверждает она.

Когда Хедвиг Гесс обратилась в бюро труда с просьбой найти ей вышивальщицу, Шварц направил к ней Ходис. «Она попросила меня починить ковер, и я работала два дня. В полдень мне подали роскошный обед, достойный лучших ресторанов, приготовленный поваром Софи Штиппель». Рудольф Гесс подошел к ней, указал на красный треугольник и сообщил, что правила лагеря запрещают ему принимать «политических» в своем доме. По этой причине Гесс должен был указать ей на дверь. Но Ходис вернулась на следующий день, чтобы отреставрировать «два гобелена, несколько автомобильных подушек и шелковый ковер». Ходис утверждает, что в тот день комендант попытался ее поцеловать, и она, испугавшись последствий, сумела отстраниться.

Вскоре Ходис была назначена в команду, которую она не называет. «Когда комендант входил в женский лагерь, он вызывал меня. Или приходил ко мне в контору. Он говорил о делах и как-то необычно смеялся. Я отвечала ему тем же, потому что, признаться, он меня привлекал».

Хотя Ходис скрывала свои махинации, узники Освенцима говорили: «Эта женщина была очень известна; у нее водились золото и драгоценности. Она находилась под личной охраной Гесса. <…> Ее прозвали “Нора Диамант”», – рассказывал капо Хьюго Брайден (15093) на Франкфуртском процессе. Гесс осыпал Ходис милостями: он предоставил ей отдельную комнату в 4-м блоке, разрешив украсить ее коврами, и выдал Ausweis, позволяющий ей покидать лагерь, чтобы «гулять по городу Освенцим».

Между этими двумя не могло быть и речи о романе или сексе. По крайней мере, пока. Золото, серебро, драгоценные камни важнее, чем интрижка. Оба преследуют одну и ту же цель: разбогатеть. А у Ходис есть еще одна надежда – освобождение. Ausweis позволил бы ей сбежать. Но Ходис слишком умна, чтобы рисковать. Она знает, что Гесс перевернет вверх дном Польшу, Австрию и Германию, чтобы ее найти.

Она довольствуется тем, что ждет обещанного им освобождения, наслаждаясь почтением, которое вызывает у эсэсовцев, капо и сокамерниц, ведь те понимают, защита какого высокого уровня ее окружает.

Знойный день 24 июня, берег реки Сола, протекающей недалеко от лагеря. Настолько жарко, что эсэсовцы, которые болтают с капо из Равенсбрюка, забывают, что должны надзирать за командой из 200 полек, которым поручено вязать пшеницу в снопы. Янина Новак (7615), вышивальщица, 25 лет, уроженка города Бендув, скрывается в высокой траве.

Исчезновение Новак обнаруживается при пересчете узниц перед возвращением в лагерь. Эсэсовец бежит предупредить Грабнера. Сирена, висящая на старом театре, оглушительно ревет. Грабнер расставляет большую цепь дозорных и отправляет отряды солдат и собак на поиски беглянки, в то время как Шварц рассылает телеграммы в гестапо в оккупированных странах.

Когда сенокосная команда добирается до лагеря, женщины предстают перед Рудольфом Гессом, Грабнером и Аумайером. На допросе у следователей из Politische Abteilung польки клянутся, что ничего не видели, что они работали. Тося Пентковска вспоминает: «Они приказали нам построиться в шеренгу и с криками и оскорблениями объявили, что примерно 20 из нас должны будут умереть. Мы стояли неподвижно, глядя гестаповцам прямо в глаза».

Ожидая пока Берлин утвердит приговоры, Гесс приказал узницам оставаться в шеренгах. Наконец, пришел ответ, что узницы должны остаться в живых, но их головы следует обрить. «Нас охватило неописуемое смятение, – рассказывает Тося Пентковска. – Эти женщины, мужественно ожидающие смерти, не выдержали. Они кричали, что не хотят терять волосы, впадали в отчаяние и рыдали. Больше всего другого они боялись оказаться обезображенными».

Сенокосная команда в сопровождении Aufseherin Эльфриды Рунге и «черных треугольников» из Равенсбрюка была отправлена в деревню Буды в 5 км от Освенцима, превращенную в лагерь для наказаний. Полек обрили, а на следующий день отправили чистить пруды, рыть канавы и выдергивать камыш.

Гесс распространил этот приговор на всех польских женщин – как тех, кто уже находился в лагере, так и тех, кому предстояло туда попасть. Но Брасс совершил невозможное, фотографируя своих сестер по несчастью, – наделил их красотой святых.

Только одна привилегия теперь отличала полек от евреек: полосатая лагерная форма.

В сумерках 24 июня конвой № 3 из Дранси прибыл в Освенцим. Слишком занятые охотой за беглой Яниной Новак, эсэсовцы не разгружали поезд до раннего утра. Наконец открыв двери, они обнаружили среди тысячи пассажиров 66 женщин, определенных в тюрьму Турель капитаном СС Даннекером, доверенным лицом Адольфа Эйхмана[92], отвечающим за депортацию французских евреев.

Обнажившись перед парикмахерами и эсэсовцами, они произвели фурор. Клодетт Блох (7983) вспоминает: «Гесс покинул свой кабинет в Kommandantur, чтобы полюбоваться на это диво – покрытые лаком ногти французских евреек с обритыми головами». Женщины подвергались саркастическим замечаниям и издевкам со стороны эсэсовцев, которые с идиотской ухмылкой повторяли: «Ach, Paris. Ach, Paris».

Женщины из третьего конвоя были зарегистрированы как «француженки», несмотря на то, что некоторые из них родились в Берлине, Франкфурте или Кишиневе. «СС интересовала только страна, из которой тебя депортировали», – объясняет Рая Каган (7984).

Рая родилась в Харькове (Украина), ей было семь лет, когда родители после погрома бежали в литовский Вильнюс. Получив степень магистра в области истории христианских культов, выйдя замуж, разведясь и год изучая древние рукописи в монастыре, в 1937-м она переехала в Париж, чтобы получить степень доктора философии в Сорбонне. Ее судьбу решило письмо, забытое в комнате, где во время изготовления бомбы были убиты два бойца Сопротивления. И гестапо поместило ее в Турель. Выйдя на Lagerstrasse, Рая в изумлении остановилась: «Какие-то девушки танцевали “хору”[93]», – пишет она в своих воспоминаниях[94].

Семь бараков, отведенных под спальные помещения, были переполнены. Женщин, прибывших из Дранси, отправляли в одну из деревянных построек, которые Лангефельд распорядилась возвести между кирпичными блоками для размещения своих работниц. Блоковой у «француженок» стала Роза Циммершпиц (1487), в обязанности которой также входило бегать по лагерю с криком «Lagerhutte!», извещавшем узниц о наступлении комендантского часа.

На следующий день 14 женщин, прибывших из тюрьмы Турель, выстроились в три ряда перед четвертым блоком. Им приказали ждать Oberaufseherin, которая придет их допрашивать.

Наконец Лангефельд решила покинуть свой кабинет. «Высокая, пожилая, седовласая, она была похожа на директрису школы», – вспоминает Рая Каган. Лангефельд спрашивает у сидящих в первом ряду: «У тебя есть диплом вуза? Ученая степень? Ты работала в конторе? Обескураженная Рая несколько секунд медлила с ответом. Лангефельд дала ей пощечину. Узница пробормотала по-немецки, что у нее «диплом по философии». Лангефельд отмахнулась от нее. Несмотря на докторскую степень по биологии, Клодетт Блох не прошла отбор. Врач Тамара Иссерлис, 24 года, родившаяся в Сен-Клу в русской семье, и философ Соня Вейсбейн, 49 лет, уроженка Кишинева, также получили отказ. «Нам нужны секретарши со знанием немецкого», – говорит Лангефельд, которая в итоге выбирает Раю Каган, говорящую на пяти языках, Генриетту Болотин, уроженку польского Прушкува, владеющую тремя языками, а также Хелен Мела и Леонору Кауфман, уроженок Франкфурта, владеющих двумя языками. Остальные получают назначение в команды, занимающиеся работами на улице.

Четыре женщины, выбранные Лангефельд, приняли душ и облачились в полосатые платья и черные фартуки. Надев на голову белые чепцы, они отправились в Kommandantur с одной из Aufseherin, которая растолковала им, как вести себя в присутствии начальника Politische Abteilung: «Выходите вперед, вытянув руки вдоль тела, и слушайте, что он говорит, не задавая никаких вопросов».

Женщин представляют Грабнеру, который вскакивает на ноги и вглядывается в них. На Франкфуртском процессе Рая Каган укажет: «Он сказал нам: “Все, что вы здесь делаете, слышите и видите, должно оставаться тайной. Я запрещаю вам рассказывать о своей работе в лагере или даже говорить о ней между собой. Если вы нарушите этот запрет, мы вас уничтожим!”» Грабнер оставляет Элен и Лоретту в Kommandantur, а Раю Каган и Генриетту Болотин отправляет в Standesamt, бюро регистрации актов гражданского состояния. Для Раи бюро с подобным названием – служба, которая регистрирует рождение, браки и смерть. Но для чего, спрашивает про себя девушка, оно нужно в Освенциме[95]?

Женщины переступают порог Standesamt – казармы, выкрашенной в зеленый цвет. Первая комната, у входа, используется как помещение для допросов, проводимых следователями Politische Abteilung, которые подвергают заключенных пыткам.

В этом отделении оставались работать два поляка: капо команды, Клеофас Крупка (727), худой и желчный Volksdeutsch[96] в очках, по прозвищу Лео, и Роман Тауль (1108), 25 лет, бывший командир скаутов и патриот. Тауль пылает ненавистью к эсэсовцам, но ему удается обманывать их выражением покорности на лице.

В бюро под охраной двух эсэсовцев и техническим руководством капо Лео, которому приходилось выносить значительное давление начальника отдела, эсэсовца Вальтера Квакернака, 35-летнего уроженца немецкого Зенне, работали десять евреек. Светловолосый, с квадратным лбом и голубыми глазами, Квакернак[97] выносил смертные приговоры, любуясь фотографиями жены и четверых детей, водруженными на его столе.

Очень скоро секретарши Standesamt связали число регистрируемых ими смертей с парой белых перчаток, которые Квакернак надевал перед тем, как уйти на час-другой. Роман Тауль подтвердил их подозрения, шепнув, что Квакернак казнит заключенных в одиннадцатом блоке, что два-три раза в неделю в большом зале крематория он участвует в rozwalka – массовых убийствах мирных жителей – мужчин, женщин и детей, согнанных в группы по 200 человек при помощи гестапо в городе Катовице.

Эльза Вальднер (3923), 26 лет, столкнулась с ним, пролив три капли чернил на документ и испортив его. Квакернак прокричал: «Кто это сделал?». Лео Крупка вынужден был назвать имя виновной. Квакернак с ходу влепил Вальднер пощечину, после чего вернулся в свой кабинет. Эльза Вальднер рухнула в кресло, ее барабанная перепонка была разорвана. При мысли о том, что ее снова отправят в песчаный карьер – огромный раскоп, кишащий женщинами-заключенными, Вальднер испытала ужас, который был сильнее боли. Она уже отработала там несколько недель и знала, что, ослабев от голода, больше в нем не выдержит. «У меня не было другого выбора, кроме как подчиниться и стараться изо всех сил», – говорит она.

Секретариат возглавлял заместитель Квакернака, 20-летний Unterscharführer Бернхард Кристан. Небольшого роста, темноволосый и голубоглазый, Кристан руководит Лео Крупкой и секретарями при помощи дубинки. Он никому не доверяет и подозревает секретарш в саботаже. «Он подслушивал, ходил как волк по коридору и без предупреждения заскакивал в комнаты, чтобы наброситься на всякую девушку, которая поднимет глаза от работы», – вспоминает Рая Каган.

Садист и преступник, Кристан питал страсть к цветам. Лили Рейнер, 24-летняя уроженка Прешова, рассказывает: «Окно его кабинета было украшено растениями. Садоводство было его хобби. Рядом со своими цветами он заново открывал в себе искру человечности».

Кристан смотрит на Раю Каган и Генриетту Болотин, и этот взгляд унизителен для них не меньше, чем тон вопросов. Он повторяет предупреждение Грабнера и поручает Крупке присматривать за девушками.

«Мне потребовалось несколько дней, чтобы уловить суть нашей работы, – поведала Каган на суде над Эйхманом в Иерусалиме и на Франкфуртском процессе, посвященном Освенциму. – В свидетельстве о смерти[98] и в письме с соболезнованиями семьям за подписью коменданта мы должны были написать, что отравленные газом, убитые инъекцией фенола в сердце или расстрелянные узники скончались по причине болезни».

Чтобы помочь секретарям составлять эти лживые письма, врачи СС подготовили список из пятидесяти смертельных заболеваний (не считая заразных, таких как тиф): остановка сердца, пневмония, туберкулез, менингит, септицемия, астма, аппендицит и тому подобные.

Лили Райнер подчеркивает жадность эсэсовцев: «В письме, адресованном семьям, мы должны были добавить, что урна с прахом будет отправлена им за 25 рейхсмарок. Но в урну засыпали не прах конкретного погибшего, а горстку пепла из горы праха кремированных».

В дни, когда списки умерших в Standesamt поступали в большом количестве, секретари получали указание фальсифицировать дату и время смерти жертв. Происходящее в Освенциме должно было оставаться государственной тайной.

Бюро работает по принципу конвейера. «Редакторы» получают полное досье умершего и должны составить проект письма, сплетя воедино биографию заключенного и причины его смерти. Этот черновик передается «корректорам». Эльзе Груен (2084) объясняет: «Мы должны были проверить правильность написания имени и места рождения, сопоставить возраст покойного и причину смерти. Например, в бланке, подписанном врачом СС, в качестве причины гибели маленькой девочки значилось “слабость от старости”. Малейшая пропущенная ошибка считалась саботажем».

Лист отправлялся на утверждение Лео Крупке. После этого черновик передавали машинистке, которая вставляла бланк лагеря в валик печатной машинки и поправляла в соответствии с указаниями Кирхнера поля, интервалы, шрифт.

Шесть месяцев спустя Рая Каган присоединится к Сопротивлению. «Каждый раз, когда в рапорте (Meldung) было написано “застрелен’, я писала “сердечный приступ”».

Эти женщины, называвшие себя «секретарями смерти», жили в состоянии полной психологической подавленности. Они знали число ежедневно умирающих в лагере людей (от всех причин) и работали под крики тех, кого пытали в комнате для допросов.

В конце этапа существования бюро в лагере секретарей перевели в блок № 4, «немецкую казарму», где они подвергались притеснениям и где женщины из Равенсбрюка даже грабили их. Но были и плюсы: помещение для сна было чистым, а на кроватях лежали простыни.

После ночи, проведенной в 5-м блоке, четыре женщины, прибывшие из Дранси, были ошеломлены привилегиями, которые предоставлялись заключенным по линии Politische Abteilung. Заведующая блоком, темноволосая немка невысокого роста по имени Мария Мауль, семь лет провела по тюрьмам и лагерям. Она рассказала новеньким, что они освобождены от переклички на Lagerstrasse: их пересчитывают внутри блока. Одежду им меняют каждое утро, так как эсэсовцы требуют полной гигиены. И в заключение Мауль добавила: «Следите за тем, чтобы не заболеть. Вы потеряете и работу, и место в бараке».

Еда не была обильной, но узниц обслуживали спокойно, в то время как в соседних блоках очереди за супом были местом ссор, слез и обмана. Во время раздачи супа Рая Каган приметила чешскую заключенную Анни Биндер, и женщины обнаружили, что обе увлечены историей и филологией.

Анни Биндер (725), 30 лет, владеет пятью языками и говорит по-французски с небольшим акцентом. Уволенная после подписания Мюнхенского соглашения[99] из Министерства иностранных дел Чехии, она решила «забыть» сдать свой дипломатический паспорт, чтобы помочь друзьям-евреям вывезти деньги из страны. Она доехала до Швейцарии, чтобы положить эти деньги в банк, где познакомилась с еврейским врачом Йиндрихом Эпштейном. Пара была арестована 2 ноября 1941 года за Rassenschande (осквернение расы). Они смогли попрощаться, смотря друг другу в глаза напряженным, горящим взглядом в коридоре штаб-квартиры гестапо, в наручниках, когда его, толкая, вели в одну, а ее – в другую комнату. Эпштейн прокричал ей: «Не забывай меня!» Он был депортирован в Терезин; ее, после нескольких недель тюрьмы, в феврале 1942 года отправили в Равенсбрюк, где приписали к швейной команде, а месяцем позже – в Освенцим.

Голосом, осипшим от тревоги, Каган вспоминает девушек из своего конвоя. Как их спасти от работ в других командах?

Анни Биндер предлагает свою помощь. Она стала личным секретарем Иоахима Цезаря, очень влиятельного офицера СС, столь же влиятельного как Рудольф Гесс. И все потому, что Цезарь подчиняется Гиммлеру, который ожидает от него славы. Заключенные прозвали его Цезарем в честь римского диктатора из-за самоуверенности и того «царства», которое предложил ему Гиммлер. Его власть распространяется на деревни Буда, Харменсе и Бабица, но жемчужина владений – деревня Райско. Этот доктор агрономии в звании генерала пользовался в Освенциме такой же властью, как и Гесс. Гиммлер поручил ему наладить производство натурального каучука из семян кок-сагыза, разновидности одуванчика, украденного у русских во время реализации плана «Барбаросса». Семена привезли в Освенцим для высадки в теплицах Райско. Эта задача настолько секретна, что про нее говорят, только упоминая кодовое название – «4711». И, указывая на пятерых польских узниц[100], сидящих в отдалении, Анни Биндер добавляет: «Эти женщины имеют дипломы в области сельского хозяйства. Их перевезли из Равенсбрюка специальным поездом по просьбе Цезаря для посадки этих семян». Рая Каган бормочет: «Мои подруги – тоже ученые». «Назовите мне их имена и номера», – отвечает Анни Биндер.

Анни Биндер удалось вытащить несколько француженок из «внешних» команд. Так, она добилась, чтобы доктора Тамару Иссерлис приняли в качестве медсестры в блок № 3. Перед тем, как Иссерлис арестовали за то, что она прятала французский флаг под своей желтой звездой, врач опубликовала научную статью о желтухе у детей[101].

По рекомендации Анни Цезарь принимает на работу биологов Клодетт Блох и Аню Литвак, Эммануэль Фремиет, бывшую ассистентку в Коллеж де Франс, но отказывается брать химика Эллу Шлиссер. И все же Анни не сдалась, попросив Шлиссер предоставить ей больше аргументов, чтобы убедить Цезаря.

Элла Шлиссер, 31 год, рассказывает Анни свою биографию. Дочь берлинского мясника, она сбежала из дома в 16 лет, вращалась в среде коммунистов и стала актрисой кабаре. Поняв, что к власти приходят нацисты, в 1930 году Элла бежала в Париж, чтобы изучать химию. Французская полиция арестовала ее в сентябре 1940-го. Пока ее переводили из тюрьмы в тюрьму, Элла поддерживала себя, декламируя стихи Гёте[102].

Анни Биндер обратилась к Иоахиму Цезарю, который выслушал ее с ироничной улыбкой. Разве химия не полезна в агрономии? Разве с ее помощью нельзя рассчитать кислотность почвы или количество азота, необходимого растениям? Цезарь знает, что он всемогущ; одной заключенной в его команде больше, одной меньше – какое это имеет значение, когда сотни женщин умирают в лагере? Он отстраняет Биндер со словами: «Что ж! Попробуем! Если она не подойдет, мы отправим ее обратно».

И вновь благодаря Анни, Каган получает возможность организовать собеседование с Лео для Сони Вейсбейн. Но когда капо из Standesamt диктует ей несколько предложений, а потрескавшиеся пальцы Сони пытаются сомкнуться вокруг карандаша, рядом раздаются крики. В соседней комнате гестапо Катовице ведет допрос. Кнут свистит, жертва кричит, и уверенность философа в себе сходит на нет. Лео говорит: «Нет, у тебя ничего не получается. Ты не можешь сосредоточиться». Соню возвращают в ее блок. Она спрашивает Каган глухим голосом: «Как ты это выносишь?».

В тот вечер Клодетт Блох, Аня Литвак и Элла Шлиссер собрались в комнатушке Анни Биндер и Раи Каган.

Запасы военной формы красноармейцев в конце концов заканчиваются. На полках склада одежды осталось менее пятисот единиц обмундирования. А поезда все еще прибывают. Капо склада предупреждает Лангефельд: «У нас больше нет одежды для новоприбывших». Поэтому со складов «Канады» на грузовиках эсэсовцам доставляют горы невероятного тряпья, которое сваливают у входа в женский сектор: платья из шелка, шифона и кружева, прямые и с драпировками, складками, облегающие, разноцветные, юбки и подъюбники. Поскольку узницам также требуется обувь, в распоряжение эсэсовцев поступают туфли, балетки, мокасины, сапоги, сабо, бальные туфли, лодочки и тапочки, которые выдаются новым девушкам независимо от формы, материала, цвета и размера обуви.

После погружения в цистерну с застоявшейся водой еврейским девушкам наугад выдают слишком тесную, слишком просторную или слишком длинную одежду, с низким вырезом или оборками, а у стойки выдачи обуви – туфельки и сабо, балетки и сандалии. Женщины вынуждены работать, пока их тело сковано этими кандалами, и уже на следующий день их ноги покрываются волдырями, в которые проникает инфекция.

Эсэсовцы насмехаются над тем, что лагерь превратился в карнавал, в огромный цирк за заборами из колючей проволоки. Но Грабнера и Аумайера беспокоило, что женщины носили гражданскую одежду, – они опасались побега. Необходимо было пометить узниц, чтобы их можно было отличить от гражданских. Но как?

Тут-то Хелен Шпитцер и использует свой шанс. Хелен Шпитцер, 24-летняя уроженка Братиславы, в девять лет осталась без матери. Ее отец, портной, снова женился и оставил у себя пятилетнего Сэма, а Хелен отправил жить к бабушке в квартиру на том же этаже. Во втором браке у него родились еще два мальчика[103]. Юная девушка, занимавшаяся гимнастикой, плаванием и лыжами, вступила в ряды сионистского молодежного движения «Ха-шомер ха-цаир», но вскоре СС запретило евреям посещать школы и спортивные учреждения. В июне 1942-го Хелен все еще работала в команде по сносу зданий. Она была маленькой и крепкой, но, как и все ее подруги, которые маршировали босиком в Биркенау, таяла, как свечка.

Хелен, которую в лагере звали Ципи[104], старалась вести себя жестче, она научилась избегать ударов и укусов собак и старалась работать в ритме, который диктовали эсэсовцы. До того дня, когда камин рухнул на девушек, несущих таран. Ближайшие к камину женщины были раздавлены валом кирпичей и либо погибли, либо были тяжело ранены.

«Вернувшись в лагерь, я попросила у Евы Вайгль разрешения работать в другом месте. Вмешалась ли Lagerälteste?» Тем же вечером, во время переклички, Rapportführerin Тереза Брандль предложила художникам откликнуться. Ципи выкрикнула свой номер, и Брандль разрешила ей выйти из шеренги. Хелен объяснила, что она выпускница Братиславской академии изящных искусств и может доказать, что у нее есть талант, создав эскиз.

Ее берут на работу. Приняв душ, переодевшись и повязав на покрасневший от палящих лучей солнца череп платок, Ципи переезжает в блок № 4, потому что теперь она относится к Politische Abteilung. Вручив ей банку красной краски и кисти, Брандль приказывает девушке рисовать на спинках платьев евреек кресты. Работать она должна в отделе регистрации. «Я смешала киноварь со скипидаром и сиккативами[105], чтобы получить хороший цвет. Поначалу я при помощи линейки выводила полосы шириной два сантиметра на спинах моих подруг по несчастью, сверху вниз, от шеи к ногам».

Но метод с линейкой пришелся не по вкусу Брандль, которая приказала Ципи найти другой, если она хочет сохранить работу. Вертикальная линия от затылка до ягодиц, горизонтальная между лопаток, готово. Следующая! Быстрее, быстрее, быстрее. Помечать нужно было тысячи женщин.

Бывшие заключенные Равенсбрюка, которые, переходя из тюрьмы в лагерь, сами становились жертвами жестоких и глупых замыслов эсэсовцев, смеялись, смотря на уходящих еврейских женщин, чьи платья были пропитаны краской. Хорошо, что эсэсовцы не навязывали это унижение им, немкам.

Тереза Брандль также принесла Ципи отрез льна и портативный печатный станок. От словачки требовалось нарезать ткань на узкие полоски и печатать на них регистрационные номера для 7000 узниц, которые должны были исхитриться пришить эти ярлыки к своей одежде. Женщины бросятся лихорадочно искать иголки и нитки – удача для швейной команды, которая воспользуется ситуацией, чтобы «организовать» себе дополнительное питание, установив цену на эти принадлежности в размере половины куска хлеба.

Поезд, отправившийся из Братиславы, 4 июля, в День независимости Словакии, прибывает в Освенцим. В раскаленном вагоне Лилли Зонненфельд, уроженка Брно, которой через двадцать дней должно исполниться 29 лет, прижалась к Эугену, своему любимому мужу. На перроне вокзала брат Эугена вручил им документ за подписью министра внутренних дел Александра Маха[106], в котором говорилось, что чета Зонненфельд «должна быть выведена из состава конвоя по прибытии». Лилли цепляется за это обещание, которое, по ее мнению, даст ей право находиться в Германии и позволит жить в лагере с супругом. Молодая женщина не знает, что их разлучат, как только они покинут вагон, и что она проведет два долгих года, веря в то, что Эуген все еще жив, находясь под защитой документа. Не знает, что будет смеяться над предсказанием цыганки, которая настоит на том, чтобы прочитать линии на ее руке и скажет ей, что «она уплывет за моря, выйдет замуж и родит сына». «Но я уже замужем!» – воскликнет Лилли. Цыганка, которая также прочитала линии на руках спутниц Лилли, уйдет, ничего не ответив. Лилли побежит за ней, упрекая в том, что она отказывается предсказывать судьбу остальным. Цыганка прошепчет: «Как я могу сказать этим женщинам, что они, как и я, никогда не покинут этот лагерь, что они умрут в Освенциме?»

Но в ночь на 4 июля ни будущее, ни настоящее еще не известны, и когда двери вагона наконец открываются, пассажиры, обливаясь потом и погибая от жажды, выходят из вагонов, заваленных трупами.

До этого дня эсэсовцы довольствовались тем, что делили толпу на две шеренги. Женщины и дети на одной стороне, мужчины и подростки – на другой. Затем шеренги направлялись в соответствующие лагеря. Но в тот день эсэсовцы ввели новую систему, которой они станут придерживаться вплоть до эвакуации лагеря. Каждая шеренга должна будет подойти к врачам СС – фон Бодману, Фридриху Энтрессу и Бруно Китту. На пандусе также присутствуют Иоганна Лангефельд, Грабнер, Аумайер, Штарк и три Rapportführer мужского лагеря.

Грузовиков Man[107], припаркованных перед поездом, больше, чем обычно, а машина скорой помощи (Sanka), украшенная красным крестом, стоит на самом пандусе[108]. «Увидев логотип Красного Креста на грузовиках, я успокоилась. Как же я была наивна!» – говорит Лилли Зонненфельд[109]. Узники из команды «Канада», ответственные за сбор чемоданов с пандуса и укладку их на грузовики, поражены. Почему так много врачей? И почему так много машин? Неужели в этом поезде узников намного больше, чем в предыдущих?

Сначала эсэсовцы ведут колонну женщин и детей вперед к врачам, которые мановением руки отправляют пожилых женщин и матерей с детьми в одну сторону, а здоровых и крепких – в другую. По рядам работников «Канады» пробегает слово «селекция». Sortierung! По одну сторону – слабые. По другую – рабы, пригодные для работы. Эсэсовцы больше не хотят тратить время, принимая в лагерь бесполезные рты.

Поначалу селекция проходит гладко. Затем ситуация ухудшается. Женщины отказываются разлучаться со своими престарелыми матерями. Эсэсовцы нервничают из-за жары и света прожекторов. Они несколько раз стреляют в толпу, которая успокаивается в надежде на пощаду.

Эрвин Бартель (17044), секретарь в мужском лагере, расскажет на Франкфуртском процессе, что прибытие конвоя 4 июля опустошило его, потому что с того дня «записи» должны были измениться. «Штарк вошел в кабинет, его глаза остекленели, а мундир был покрыт пылью. Он опустился на стул и приказал подать себе воды. Затем он велел мне написать телекс, чтобы проинформировать бюро Главного управления имперской безопасности Рейха[110] о том, что конвой прибыл. РСХА хотело быть в курсе всего происходящего, и переписка между Ораниенбургом и Освенцимом велась ежедневно и непрерывно».

В первой строке телекса Бартель записывает количество мужчин, женщин и детей: одна тысяча человек. Во второй строке указано количество заключенных, принятых в лагерь: 264 мужчины и 108 женщин. «Штарк приказал мне произвести вычитание и подвести итог на третьей строке, за которой последуют слова Gesondert untergebracht, написанные отдельно».

Сердце Бартеля бешено стучит, когда он выводит «628», затем формулу. Куда подевались эти люди? Но вопросы задавать запрещено. Штарк выхватывает у него бумагу и комкает ее, выкрикивая, что ему нужны только две буквы – GU, только GU!

Бартель повинуется. Штарк ставит на бланке свою подпись и передает его Грабнеру, который должен поставить свою. Результаты приводят в ужас. В этот день в лагерь приняты лишь 10 % от первоначальной численности конвоя. После аббревиатуры SB, означающей Sonderbehandlung (специальное лечение), слово-прикрытие, означающее «казнь», Освенцим вводит новый код в ежедневной переписке с Берлином для обозначения количества пассажиров, которые никогда не будут зачислены в лагерь, никогда не будут зарегистрированы как прибывшие на пандус. Они просто будут убиты в газовой камере, как только сойдут с поезда.

До самого своего отъезда из Освенцима Бартель писал телекс по каждому прибытию конвоя, в котором сообщал о количестве мужчин, женщин и детей, отправленных на смерть, и о количестве пассажиров, принятых в лагерь. Вскоре он заметил, что телексы, отправляемые из Ораниенбурга, были подписаны неким Артуром Либехеншелем[111]. «Когда он приехал в лагерь в 1943 году, мы поняли, что он собой представлял».

В июле 1942-го в переполненный женский лагерь конвои без устали следовали один за другим. Тысячи вновь прибывших высыпали на перрон, и эта масса делилась на три шеренги: две небольшие, состоящие из молодых и крепких мужчин и женщин, которых эсэсовцы отводят в лагерь, третью составляли все остальные, которых отправляют к грузовикам, направлявшимся в «красно-белые дома»[112], где людей травят газом.

Дежурные отряды СС вызывали к пандусу каждую ночь. Несмотря на ненависть к евреям, эсэсовские часовые мучились от невыносимой тревоги. Регулярно перед их глазами повторялись душераздирающие сцены с криками, лаем собак и светом прожекторов. Для поднятия морального духа эсэсовцев Грабнер решает выдавать тем из них, кого назначают на пандус, премию. Вместе с половиной бутылки шнапса, сигаретами и дополнительным пайком эсэсовцы «проглатывают» угрызения совести и сотнями вызываются добровольцами. Алкоголь удесятеряет их жестокость и цинизм. У всех них на уме только одно: отстоять наряд и напиться.

Лангефельд сообщает секретарям управления кадров, что Гиммлер объявил о своем визите в Освенцим. «Гиммлер едет!» – пронеслось по баракам. Словацкие девочки-подростки были заинтригованы. Этте Циммершпиц было 11 лет, когда эсэсовцы конфисковали у евреев радиоприемники. Она не знает, кто такой Гиммлер. Она спрашивает у капо, отбывавшей срок в Равенсбрюке, а ныне – в Освенциме за кражу велосипеда: «Кто такой Гиммлер?» Капо смотрит на нее, словно на сумасшедшую: «В каком мире ты живешь?» «В лагерном», – отвечает Этта.

Aufseherinnen приказывают убрать в бараках, потому что Гиммлер может захотеть осмотреть корпуса. Клодетт Блох вспоминает: «Нам приходилось немыслимо много убирать, в частности, драить плитку, в ущерб уходу за больными в лазарете».

17 июля 1942 года[113] в 15:15 самолет с Генрихом Гиммлером и немецкими бизнесменами на борту приземлился на летном поле аэропорта Катовице. Делегация была принята комитетом по встрече почетных гостей, сформированным Рудольфом Гессом и Иоахимом Цезарем; затем все расселись по автомобилям и направились в Освенцим, украшенный огромными флагами со свастикой.

Программа двухдневного визита была очень насыщенной: посещение завода IG Farben, который будет производить синтетический каучук, теплицы в Райско, а также остановка перед 2-м бункером[114] в Биркенау (фермерским домом, покрытым белой штукатуркой), чтобы присутствовать при отравлении газом голландского конвоя. Каждый этап визита запечатлен на память фотографами-эсэсовцами лагеря, Бернхардом Вальтером и Эрнстом Хофманом. Будут сделаны сотни снимков, но двум нацистам не разрешат фотографировать убийство голландских евреев. После этого этапа программы начнутся торжества. По дороге на прием Гиммлер прикажет Гессу впредь сжигать трупы, потому что, предупреждает он, санитарная обстановка может стать катастрофической.

На второй день Гиммлер посетит склады «Канады», конюшни, мясную лавку и пекарню, а затем пройдет через ворота с надписью «Arbeit macht frei» между Гессом и Цезарем, вместе с влиятельными промышленниками в летних костюмах, которые явились, чтобы договориться о стоимости труда рабов в день.

Чтобы развлечь Гиммлера, Лангефельд организовала избиение дубинками. Aufseherinnen поставили десять узниц перед десятью табуретами. Гнетущая тишина опустилась на ряды женщин. Рая Каган вздрагивает при виде одной из француженок из своего конвоя[115]. Этта Циммершпиц кусает губы, узнав «двух девушек из Попрада».

Раздаются крики «Achtung! Achtung!». В женский сектор входит маленький тщедушный человечек в черной эсэсовской форме, которая, казалось, висела на его теле, как на вешалке. Лангефельд поднимает указательный палец. Зеленые треугольники сгоняют узниц с табуреток, Aufseherinnen поднимают хлысты.

Прижавшись к окнам третьего блока, за поркой наблюдает персонал больницы. Маргита Швальбова пишет: «Женщин с поднятыми юбками привязывали к деревянной балке. Двадцать пять ударов кожаной плетью, оплетенной колючей проволокой. И тысячи узниц, которых заставили смотреть на это. Страшный свист, затем крик: раз! – С какой силой, с какой мощью Aufseherin наносит удары – два! Не знаю, что было хуже во время этой порки – звериный рев избиваемых женщин или молчание пораженных ужасом узниц, стоящих в шеренгах по пять человек».

Лицо Гиммлера озаряется сладострастной улыбкой. Порка доставила ему удовольствие. Что ж, в женском лагере все идет как полагается. Избитых женщин, лишившихся сознания, тащат за собой преступницы из Равенсбрюка; ноги жертв волочатся по земле. Позднее Гиммлер, по словам Гесса, рекомендовал, чтобы в дальнейшем порка производились не Aufseherinnen, а капо.

В тот день Лангефельд просит Гиммлера об освобождении шести заключенных из Равенсбрюка. Гиммлер хочет знать, изменились ли их убеждения. Он задает им лишь один вопрос: «Что вы думаете о национал-социализме?» Эмми Томас ответила: «С 1934 года все, что я вижу, – это тюрьма и лагеря. Какое у меня может быть мнение?[116]». Гиммлер обратился к Луизе Мауэр. Жена коммуниста ответила: «С 1933 года я не видела ничего, кроме тюрьмы и концлагерей, и у меня исключительно отрицательное мнение о национал-социалистическом государстве[117]». Двумя неделями ранее, когда Мауэр лежала в больнице, больная сыпным тифом, фон Бодман хотел убить ее, сделав укол фенола. «Я выжила благодаря Эмми Томас, которая уговорила его оставить меня в живых».

Вернуться в Равенсбрюк[118] разрешат только Берте Теге, с условием, что она будет молчать об Освенциме. Остальные, освобожденные год спустя с определенными ограничениями, еще год отбывали наказание за пределами лагеря. Эмми Томас проработает прислугой у фон Бодмана до 1944 года; Фридерика Молотокас покинет Биркенау в 1944-м, месяц проработав в госпитале СС в Освенциме; Эрна Кемперманн останется в Биркенау до декабря 1943 года, затем проработает, оставаясь под наблюдением, в городе Освенцим, откуда сможет помочь Еве Вайгль тайком отправлять письма 10-летней дочери.

На допросе у американцев в январе 1946 года Лангефельд написала: «Я показала рейхсфюреру несколько досье. Гиммлер отдал приказ майору Рудольфу Гессу, чтобы ни одному руководителю, заместителю руководителя или сотруднику СС не разрешалось входить в женский лагерь, и в особенности начальнику лагеря превентивного задержания Аумайеру.

О каких досье шла речь? В которых содержались документы об отношениях Гесса и Ходис, вызвавших скандал в лагере? О кражах, совершенных Гессом, Грабнером и Аумайером в «Канаде»? Ведь Лангефельд не возражала против селекции и применения газа. Единственное, что объединяло ее с Рудольфом Гессом, – патологическая ненависть к евреям. Маргарет Бубер-Нойман сообщает, что «лицо Лангефельд превращалось в гримасу, когда с ней заговаривали о евреях».

Визит Гиммлера подходит к концу. Под впечатлением от преобразований в лагере, который он в предыдущий раз посещал 1 марта 1941 года, Гиммлер повысил Гесса до Obersturmbannführer и напомнил ему о целях: расширять лагерь Биркенау, уничтожать непригодных для работы евреев, способствовать росту Райско и поставлять рабов для Круппа[119], который создавал в Освенциме оружейный завод.

Гесс попытался воспользоваться ситуацией. Он пожаловался на беспорядок в женском лагере, подчеркнул, что Лангефельд отказывается ему подчиняться, и потребовал ее заменить. Гиммлер категорически возражал против этого. «Женским лагерем должна руководить женщина. И нужно назначить одного из руководителей СС ей в помощь». Но кто из руководителей согласился бы работать под началом женщины? Гиммлер также сказал: «Если царит хаос, наведите порядок. Применяйте суровые наказания: женщин-заключенных, которые воруют, курят, попадаются вместе с мужчинами, следует пороть, приговаривать к блоку № 11, отправлять в карцер или беспощадно расстреливать[120]».

Последнее «Heil Hitler!» на летном поле аэропорта Катовице, и Гиммлер со свитой исчезают в недрах самолета.

«По собственной инициативе, – заключает Гесс, – я быстро перевел женский лагерь под ответственность Schutzhaftlagerführer»[121]. Этим «Schutz»[122] был Пауль Генрих Мюллер, командир 2-й Wachkompanie[123]. Мюллеру, уроженцу города Киля, было 46 лет, и он имел опыт боевых действий на полях Первой мировой войны. Когда смолкли пушки, он прошел курс обучения на электрика, немного поучился предпринимательству и в 1933-м вступил в СС. «Он был тираном и безжалостным убийцей», – утверждают оставшиеся в живых люди, работавшие под его руководством. Мюллер был полон решимости навести в женском секторе порядок.

Рая Каган вспоминает: «Мюллер созвал собрание немок-капо, чтобы объяснить им, как уничтожать евреек. Они вернулись в 4-й блок, возбужденные, как дикие звери. На следующий день капо стали обращаться с еврейками по методу Мюллера». Ципи подтверждает: «Я присутствовала при том моменте, когда Мюллер приказал капо проявлять жестокость». Буквально сразу начались беспощадные репрессии. «Во время переклички, – добавляет Рая Каган, – Мюллер вызвал десять свидетельниц Иеговы, пожилых женщин». Больше всего Каган удивилась, увидев, как эсэсовец обрушил свою ярость на седоволосых женщин. «Он бил их, после чего топтал сапогами».

Каган не знает, что этих женщин подвергали гонениям в Равенсбрюке, чтобы заставить их салютовать нацистскому флагу. Лангефельд решила перевезти их в Освенцим, чтобы защитить. Узнав об их привилегированном положении, Пауль Генрих Мюллер решил, что их сопротивление недопустимо. И пагубно. Выжили ли эти женщины? «Они были в таком состоянии, что я не думаю, что им удалось долго продержаться», – заключает Рая Каган.

Гесс писал в своих воспоминаниях: «После визита Reichsführer, Standartenführer Блобель[124] из службы Эйхмана принес приказ Гиммлера: все братские могилы опустошить, а трупы сжечь».

Гесс потребовал, чтобы братские могилы были вскрыты. Трупы были выкопаны командой, состоящей из молодых евреев, а затем сожжены под руководством Франца Хёсслера и Отто Молля.

По свидетельству Гесса: «В конце лета мы начали их сжигать. <…> Мы обливали тела отработанным маслом. Позже использовали метанол. Это продолжалось без перерыва, днем и ночью. К концу ноября все братские могилы были опустошены».

Инфекция из вскрытых ям распространялась по лагерю, вызывая эпидемии.

Вплоть до 8 августа конвои следовали один за другим, без перерывов. Женский лагерь был переполнен. Подвалы и чердаки завалены спящими на полу женщинами, на регистрацию стояли огромные очереди, а Aufseherinnen все больше нервничали. Чтобы справиться с этим наплывом, пришлось нанять десяток новых секретарей.

Дженни Шпритцер (1291), 35 лет, отправленная в землеройную команду, воспользовалась своим шансом. Ее история – свидетельство того, как целые семьи отчаянно бежали в надежде найти убежище. Уроженка Львова, Шпритцер выросла в Берлине. После прихода Гитлера к власти она бежала вместе с мужем и семьей деверя в Роттердам; а когда немцы оккупировали Голландию, мужчины семьи потратили целое состояние, чтобы получить визы на Кубу. Но чтобы добраться до острова, им нужно было сесть на судно, пришвартованное во Франции. Вся родня загрузилась на поезд, следующий в Марсель, до которого они так и не добрались, потому что их интернировали в Пуатье, где Дженни чудом удалось вызволить из лагеря сына. На следующий день она и ее семья оказались в поезде, загруженном в Анже, из которого они высадились в Освенциме 21 июля.

Дженни Шпритцер обнаруживает, что ее блоковая имеет определенный вес и относится к ней с уважением. «Я стенографистка и владею несколькими языками. Я бы хотела работать в управлении. Вы можете мне помочь?» Тронутая вежливостью Шпритцер, блоковая отвечает, что сделает все, что в ее силах. «Она дала мне чистое белье, белый платок на мою лысую голову и – я едва могла в это поверить – обувь и чулки».

Дженни начинает работать в отделе регистрации, где тридцать женщин трудятся в две смены, чтобы справиться с потоком новоприбывших. Необходимо было нанять больше секретарей, но Шпритцер тщетно умоляла капо Регину принять на работу свою невестку, племянницу и еврейку Дуню Уриссон (10308)[125], 32 лет, бойца Сопротивления из батальона Фоша, с которой она подружилась во время пребывания в поезде.

Нора Мейер Удевальд (10255), 17 лет, прибыла с конвоем Дженни Шпритцер и в последний момент была выбрана для работы в отделе, который занимался снабжением продовольствием и обмундированием гарнизона СС – TWL[126]. Нора, носящая короткую стрижку с аккуратным пробором, родилась в Гамбурге. Затем ее семья эмигрировала в Антверпен. Когда немцы вторглись в Бельгию, ее отец был отправлен в лагерь Сен-Сиприен в Восточных Пиренеях. Мать продала свои драгоценности и купила билеты на поезд, чтобы присоединиться к нему. Выданные одним из проводников, мать, Нора и ее маленький брат оказываются в тюрьме города Ангулем. В Освенциме мальчика сажают на грузовик. Нора умоляет сначальника бюро взять на работу свою мать. «Эсэсовец пообещал, но ничего не сделал».

В начале августа Рудольф Гесс и Иоганна Лангефельд готовят женщин к переезду в Биркенау. Они решили выполнить эту задачу за четыре дня, так как нужно было организовать кухню и проконтролировать доставку продуктов питания из одного лагеря в другой. В Освенциме все уже было отлажено, тогда как в Биркенау еще не было ничего. Эсэсовцы планировали действовать быстро, потому что женщины продолжали бежать из подлагеря Буды[127]. Эсэсовцы даже опасались восстания, которое поддержали бы заключенные-мужчины.

В бюро трудовых ресурсов обстановка была напряженной, уровень стресса – невероятно высок. Секретари должны были регистрировать вновь прибывших, готовить бумаги к двум ежедневным перекличкам, инвентаризировать архив, маркировать и подшивать секретные документы и упаковывать досье на заключенных в коробки.

Регистратура Kommandantur вела свою картотеку, но женский лагерь должен был взять с собой собственную. Две команды секретарей по очереди, днем и ночью, разбирали бумаги под неустанным надзором капо, которые боялись, что их привлекут к ответственности за ошибки, допущенные их отделом.

Руководители лагеря договорились, что секретари покинут Освенцим последними вечером в воскресенье, 9 августа.

На следующий день грузовики доставят документы в 22-й блок Биркенау.

Какое количество женщин оставалось в живых в августе 1942 года в лагере Освенцим? Сколько из них умерли от голода, побоев или от пуль? Трудно оценить эти цифры. Мы лишь знаем, что последние 359 женщин, ступивших на землю Освенцима, прибыли 3 августа из Питивье[128]. В их числе была Берта Фальк (14148), 31-летняя уроженка румынского Галаца, имеющая степень бакалавра по общей химии. Берта, обладательница высокого лба и каштановых волос, проживала в Париже неподалеку от велодрома Вель-д’Ив[129] и была помещена в него перед тем, как ее отправили в Питивье.

4 августа, когда Рудольф Гесс решил, что 268 голландских женщин, отобранных из конвоя в Вестерборке, будут сразу отправлены в Биркенау, начались серьезные беспорядки. Для Гесса не имело значения, что кухни еще не были оборудованы: женщины просто попостятся четыре дня, и все.

Фрэнсис Манджел Тэк рассказывает историю этого провала. Она входила в одну из первых шеренг женщин, отправленных в Биркенау, где еще ничего не было готово и где к ограждениям, по ее словам, еще не было подведено электричество. «Эсэсовцы забросили нас в лагерь и ушли. Мы, заключенные, остались одни, совершенно одни. Оставался лазарет. Гертруда Фринке, блоковая больницы, была предупреждена: больных будут перевозить в новый лагерь на грузовиках».

Понимали ли Гертруда Фринке и Орли Райхерт, что эти женщины обречены? Немки утверждают, что они советовали еврейкам уходить из больницы. «Говорите, что выздоровели. Уходите!»

Шарлотта – Лотта – Френкель (2065)[130], 19 лет, одна из немногих, кто прислушался к их советам. Депортированные со вторым словацким конвоем, Лотта и ее сестры Эрика и Лилли были определены в команду по разбору зданий под началом бывшей проститутки, капо с черным треугольником, 26-летней Урсулы Рате (494). Как-то в июне Лотта раньше закончила свою работу. «Я побежала помогать сестрам. Но капо избила меня и отправила в команду наказаний».

Когда Лотта вернулась, Урсула Рате преобразилась. Девушка встретила Лотту с улыбкой. Лотта бросила на нее неуверенный взгляд, пытаясь понять, в чем ловушка. Но Урсула продолжила смотреть на нее благосклонно и стала поручать легкую работу. Однако Лотта недолго смогла пользоваться благосклонностью капо. Она заболела менингитом, «болезнью, – по словам Швальбовой, – которая приняла характер эпидемии и выкашивала заключенных». Лотта отказывалась ложиться в больницу, несмотря на мигрень и рвоту. Когда она упала в обморок во время переклички, сестры положили ее на одеяло и отнесли в третий блок.

Она все еще мучилась от боли, когда появился офицер СС и крикнул: «Кто тут способен бегать?». Лотта встала и назвала свой номер, ее примеру последовали еще около тридцати узниц. Эсэсовцы дали им разрешение покинуть больницу. Все остальные, у кого не хватило духу солгать, у кого не было сил бегать под солнцем, остались в кроватях.

Вернувшись в свой барак, Лотта Френкель узнала, что ее сестры отправились в Биркенау. «Как тебе удалось покинуть больницу? – спросила ее блоковая. – Ты счастливица, поверь мне!»

В дальнейшем, чтобы покинуть больницу, требовалось получить приказ за подписью фон Бодмана, который отказывался выпускать больных под предлогом того, что в лагере может вспыхнуть эпидемия тифа. Девушки с травмами рук, страдающие от солнечного удара или дизентерии или мечтающие об отдыхе, 15, 18 и 20 лет, были заперты в блоке № 3 и должны были уповать на свою счастливую звезду.

В четверг, 6 августа, Лангефельд объявила, что команды больше не будут выходить на работу на стройки в Биркенау. Не могло идти и речи о том, чтобы смешивать этих узниц с теми, кто там находился. Несколько тысяч женщин остались без дела. «В один из дней ни одна из шеренг не выполнила никакой работы. Никто не знал, почему. В любом случае перерыв шел на пользу. Женщины могли прилечь на матрас и отдохнуть в течение дня», – говорит Дженни Шпритцер.

«Многие были удивлены этой мерой, некоторые были в восторге, но я боялась. Женский сектор превратился в “лагерь кочевников”», – пишет Рая Каган.

Женщины снова могли перевести дыхание. После утренней переклички одни пользовались возможностью вычесать вшей, другие встречались с подругами. Толпа задерживалась, чтобы поболтать, на Lagerstrasse, пока эсэсовцы и капо продолжали опустошать лагерь, барак за бараком. К 9 августа в Освенциме остались только прачки и секретари. В полдень Рае Каган удалось уговорить охранника отвести ее в бывшее женское отделение. Она хотела увидеться с Аней Литвак, которая находилась в больнице, в постели.

Часовой пытался ее прогнать, но по волшебному слову Politische Abteilung ее впустили. Lagerstrasse была захламлена лохмотьями, мисками и одеждой. Рая вбежала в третий блок: «Аня горела в лихорадке. Я попыталась найти Тамару Иссерлис». Но на пороге больницы Рая в изумлении замерла, наблюдая дикую сцену, разворачивающуюся на Lagerstrasse: Аумайер, уперев кулаки в бедра, криками подбадривал капо, которые грузили полуголых пациенток на грузовик. Тех, кто сопротивлялся, обзывали «старыми козами, ослицами и шлюхами», их били и бросали в кузов, как мешки с мукой.

Вся команда больницы выстроилась у стены. Со слезами на глазах, сжав кулаки, медсестры смотрели на женщин, за которыми они наблюдали и ухаживали ночь за ночью. Рая встречает взгляд Тамары, веки той сужаются, чтобы предупредить Раю – капо ее заметили. Женщина толкает Каган: «Чего тебе нужно? Что ты тут ищешь?» Рая Каган убегает, эсэсовец, с которым она пришла, следует за ней по пятам. В это же время часовой сообщает Элеоноре Ходис, что ее ждут в доме коменданта. «10 августа Рудольф Гесс организовывал на своей вилле вечеринку в честь моего дня рождения».

Воскресенье, 9 августа 1942-го. Мужской оркестр начинает чествовать гостей Рудольфа Гесса и Элеоноры Ходис, когда последние женские команды, прачки, гладильщицы и секретари из Politische Abteilung покидают Освенцим.

Rechts, links, rechts. Женщины идут в свой новый лагерь. Один из эсэсовцев кричит: «Мы не на похоронах! Пойте!» Голоса узниц поднимаются в раскаленном воздухе. Перед ними простирается бесплодный, зловещий, без деревьев или домов, пейзаж, усыпанный сторожевыми вышками. Освещенная ослепляющими лампами, на фоне пейзажа выделяется башня Биркенау с двумя окнами, сверкающими, как глаза, с аркой, открывающейся, словно пасть.

Колонна проходит через ворота, которые узницы-коммунистки прозвали Бранденбургскими[131]. Шеренга за шеренгой женщины входят в лагерь, где стоит такая вонь, что им кажется, будто они проходят через огромный писсуар.

«Эсэсовцы в ужасе кричали: “Stinken nach Scheisse [Здесь воняет дерьмом!] ” Скорее, мы хотим вернуться в Освенцим!» – рассказывает Рая Каган.

В Освенциме у бараков были черепичные крыши и окна на каждом этаже; аллеи были залиты бетоном, с помощью бечевки на них была нанесена разметка. В Биркенау бараки были бывшими конюшнями, дороги представляли собой утрамбованную землю, и кругом простирались канавы.

«Условия в Освенциме были тяжелыми, но условия в Биркенау превосходили любые предположения. Лагерь представлял собой огромную строительную площадку», – рассказывает Катя Зингер.

Под заборами, к которым было подведено электричество, находились дренажные канавы, полные воды, которые служили канализацией, а таблички рядом гласили: «Осторожно, высокое напряжение. Смертельно опасно»[132]. Прибитые к столбам череп и скрещенные кости повторяли предупреждение.

Прачки и швеи направляются к кирпичным блокам для евреек. Секретари из Politische Abteilung присоединяются к сотрудницам управления кадров в блоке № 22. «Этот блок был деревянным, с трехэтажными кроватями. Каждой узнице полагалась кровать и два ватных одеяла. Первое использовалось как матрас, вторым мы накрывались. В бараке не был уложен пол, от грязной земли веяло сыростью, но блок № 22 в Биркенау был раем», – вспоминает Дженни Шпритцер.

В середине сентября 1942 года в женском лагере появились два врача.

Врач СС Хорст Шуман в серой форме люфтваффе был высоким мужчиной, его грудь была увешана орденами. Его левая щека была покрыта гнойниками[172]. Второй мужчина, толстый и невысокий, чье тело было упаковано в легкий костюм, а лицо перечеркнуто очками в толстой оправе, с лысиной, скрытой под тирольской шляпой, был доктором Карлом Клаубергом.

Медики, сопровождаемые Рудольфом Гессом и офицерами из Bauleitung, вошли в блок № 30, у входа в женский лагерь. В этом деревянном блоке было две двери: одна со стороны фасада, другая – сзади.

На следующий день бригада каменщиков начала укладывать на землю бетон, разделив пространство на две неравные части. В начале октября первый этап работ был завершен; песок, бетон, тачки и строители исчезли. Каменщики успели шепнуть женщинам, что обязательно вернутся. А хорошо осведомленная капо сказала женщинам, что блок будет поделен между Шуманом и Клаубергом.

10 октября грузовик с двумя огромными рентгеновскими аппаратами производства компании Siemens[173] остановился перед женским лагерем. Компания направила квалифицированных рабочих, чтобы установить аппараты в блоке № 30, а также двух инженеров для наблюдения за сборкой: Германа Люфта, прибывшего из Берлина, и Людвига Гера, который возглавлял офис Siemens в Гляйвице[174]. Люфт заявил 10 декабря 1964 года на суде над Шуманом: «В течение трех или четырех дней я объяснял Шуману, как использовать аппарат, затем вернулся в Берлин».

Для каких целей будут использоваться эти аппараты? По лагерю, как всегда, склонному к оптимизму, распространяется слух: они предназначены для лечения больных тифом. Но для этого необходимо было еще поработать. Чтобы машины не перегревались, их нужно было подключить к водяному насосу в дальнем конце мужского лагеря. Между двумя лагерями должна была пролечь канава длиной в несколько сотен метров. Осенние дожди задержали ее рытье, тем более что это должны были делать женщины.

Хорст Шуман стал проявлять нетерпение. Он пожаловался Гессу, который, в свою очередь, послал записку в управление строительством – Bauleitung. Начальник управления, Haupsturmführer СС Карл Бишоф[175], сухо отрапортовал, что команда из 100 женщин уже четыре дня копает канаву, чтобы подсоединить рентгеновский аппарат 30-го блока к насосу, но никаких успехов на этом пути не достигнуто. Если ничего не предпринять, настаивает Бишоф, вода может замерзнуть. Он заключает: «Работы по рытью канавы должны быть завершены как можно скорее, чтобы ввести рентгеновскую станцию в эксплуатацию. По техническим причинам нынешнее решение – временное. Необходимо набрать эффективную рабочую силу, и руководство женского лагеря должно обеспечить выполнение работ в кратчайшие сроки».

Напряжение нарастает. Эсэсовцы наседают на капо. Инженер Людвиг Гер начинает раздражаться. Он хочет вернуться в Гляйвиц и требует предоставить кого-то из бывших заключенных, который мог бы заменить его в обслуживании машин. Ему присылают чеха Станислава Шлензака (39340) из команды электриков. Гер объяснил ему, как работают машины, научил, как устранять неисправности, и снабдил руководством по эксплуатации, приказав изучить его. На лагерной фотографии изображен молодой круглолицый парень со вздернутым носом, выпирающим подбородком и бритой налысо головой.

Станислав Шлензак возвращается в Освенцим в подавленном состоянии. Эти машины не будут лечить больных, они будут служить дьявольскому проекту. У Шлензака нет выбора. Если он откажется от работы, ему грозит одиночное заключение в блоке № 11 или смерть. Вечером Шлензак рассказывает о своих страданиях Михалу Куле (2718)[176], своему другу и соседу по бараку, назначенному в слесарную команду. Он показывает ему инструкцию и рассказывает, что эти машины должны облучать заключенных радиоактивными лучами.

Впоследствии Шлензак будет уничтожен эсэсовцами в Маутхаузене 3 апреля 1945 года из-за того, что слишком много знает (он был «носителем секретов»), но показания Кулы дают представление о мощности устройств и принципах их работы: «Аппараты устанавливались на бетонном основании и ездили по металлическим рельсам. Их мощность составляла 250 000 В и 40 мА. Кабели, соединяющие кабину с аппаратами, охлаждались жидкостью, циркулирующей внутри благодаря медной спирали, погруженной в бак с водой. В блоке стоял ртутный выключатель, защищающий машины от перегрева».

Кула не просто передает слова друга. Через несколько месяцев ему самому предоставится возможность изучить принципы работы устройств. «В специальном кабинете стоят два рентгеновских аппарата, соединенные кабелями с бронированной кабиной с двойной свинцовой стенкой толщиной 5 мм. В ней находился пульт управления Rentgenbombe[177]». Именно в этой кабине за свинцовым стеклом сидел Шуман. Кула добавляет: «Женщин усаживают на табуретку между двумя аппаратами, фильтр Rentgenbombe направлен в нижнюю часть спины, в то время как фильтр второго аппарата находится на животе. Напряжение и скорость потока, а также время экспозиции контролировались Шуманом. Для мужчин Шуман использовал только один аппарат».

После эсэсовца Иоганна Кремера Шуман был вторым врачом, проводившим в лагере эксперименты на людях. 3 октября 1942 года Кремер оставил в своем дневнике запись: «Сегодня я зафиксировал свежий живой материал человеческой печени, селезенки и поджелудочной железы». 10 октября: «Извлечение свежего живого материала из печени, селезенки и поджелудочной железы, зафиксировано». 12 октября: «Свежий живой материал из печени, селезенки и поджелудочной железы больного, страдающего желтухой». А в записи от 17 октября объясняется слово «свежий»: «Извлечение свежего живого материала из печени, селезенки и поджелудочной железы после инъекции пилокарпинина»[178].

Кремер ждал, пока медсестра СС (Хлер) закончит вводить фенол в сердца заключенных, и когда эти люди умирали, он вскрывал их плоть, извлекая органы, в которых еще была кровь.

Соня Фишман оказалась в доме доктора Хорста Шумана в то время, когда лечила свои кровоточащие ноги. Соня, родившаяся 25 ноября 1921 года в Вене, была единственной дочерью владельца угольной компании и матери-нееврейки. У нее было счастливое детство, пока родители не развелись. Выйдя замуж за еврея, ее мать в 1938 году нанесла оскорбление какому-то нацисту и бежала из страны вместе с новым мужем. Будучи беженкой во Франции, она выслала две визы своему бывшему мужу, что позволило бы ему покинуть Австрию вместе с Соней. Правда, отец уедет один, поскольку вмешается семья его бывшей жены, имевшая влиятельные связи в Рейхе: оставь нам ребенка, мы за ним присмотрим. В течение двух-трех лет у Сони все было относительно хорошо. Гестапо арестовало ее в 1941 году, продержало день или два, но потом отпустило. Девушка не знала, что за ней ведется наблюдение.

В июле 1942 года, когда Соня возвращалась из Франции, где навещала отца, она была арестована за шпионаж в пользу этой страны и помещена в тюрьму на полтора месяца, а затем вместе с другими подозреваемыми отправлена в Прагу. «Они допрашивали меня, ставя лицом к стене, и после короткого пребывания в тюрьме отправили в Освенцим, куда я прибыла 11 ноября в 4 часа утра».

В тот день доктор СС Кремер записал в своем дневнике: «Выпал первый снег, и ночь выдалась морозная». Двадцать шесть женщин, прибывших на этом маленьком «политическом» транспорте, начали процедуру регистрации на рассвете. Соне Фишман (24253), родившейся от смешанного брака (Mischling) и имевшей статус пребывания в гестапо, не брили голову. Ей нанесли татуировку, выдали униформу, деревянные башмаки и чулки, но подвязать их было нечем.

Благодаря «политическому» статусу ее фотографировал Брассе из службы идентификации. На трех фотографиях мы видим нежное овальное личико с ореолом каштановых волос, ниспадающих до плеч. Высокий и округлый лоб, бледный цвет лица и глубоко посаженные черные глаза. Когда Соня прибыла в лагерь, она весила 40 кг. На следующий день «хрупкая и прекрасная»[179] девушка босиком отправилась на плантации Райско выкапывать брюкву. Всего через несколько дней ходьбы по камнями на окровавленных ногах Сони не осталось живого места. К тому же она потеряла один из башмаков. Вернувшись в лагерь, девушка набралась храбрости и обратилась к капо, заведующей складом одежды. Бывшая узница Равенсбрюка Фрэнси Шмидт ударила ее ногой и выгнала вон. Одна из узниц увидела слезы Сони и отвела в медпункт.

«Эна Вайс и Маргита Швальбова продезинфицировали мои раны и сказали вернуться через два дня». Соня не возвращается. Она боится, что ей придется отдать за лечение свою пайку хлеба. Однако девушку нашли. В то время как женщины обрабатывают раны Сони, Хорст Шуман входит в медпункт и приказывает отправить к нему владеющую немецким секретаршу для уборки в его кабинете. После ухода Шумана Эна предлагает эту работу Соне. «Она сказала: “Если у тебя имеется голова на плечах, завтра же иди к нему”. Я не знала, кто он такой и чем занимается». Лицо девушки светлеет при мысли о том, что ей больше не придется шагать в Райско, борясь с порывами ветра.

Стоит Соне предстать перед доктором Хорстом Шуманом, который вдвое выше ее ростом и больше весом, как он тут же берет ее на работу. Она должна будет исполнять секретарские обязанности, подметать комнату и поддерживать огонь в печи.

Шуман принимает ее на работу 25 ноября, в день ее рождения. Вскоре к Соне присоединилась уборщица, 21-летняя Казимира – Казя – Топор (25923)[180], депортированная вместе с матерью и тремя сестрами. Девушки подружились и стали сестрами по лагерю. Это произошло прежде всего из чувства солидарности, потому что Шуман приказал им жить затворницами в блоке, порог которого не разрешалось пересекать даже эсэсовцам. Им разрешалось выходить из блока лишь чтобы принести угля – в случае Кази – или чтобы ненадолго заглянуть в бюро трудовых ресурсов – в случае Сони, чтобы передать туда одну из записок Шумана, в которой он требует свою ежедневную норму «подопытных кроликов». Затем эта записка передается в бюро труда, которое приказывает капо (мужчинам и женщинам) принести «части» в блок № 30.

«Подразделение Шумана, – объясняет Соня Фишман, – состояло из спальни, маленького зала ожидания и комнаты с рентгеновскими аппаратами, затемненной шторами. Я должна была записывать номера, имена и возраст заключенных – мужчин и женщин – и заставлять их ожидать, совершенно обнаженных. Моя работа заключалась в том, чтобы впускать и выпускать их».

Одетый в форму героя люфтваффе, где он прослужил всего два месяца, ни разу не побывав на фронте, Шуман впускает женщину (или мужчину) в комнату, усаживает на табуретку и укрывается в своей кабинке, чтобы «обстрелять» рентгеновскими лучами интимные места подопытного. «У него имелись разные пластины для женщин и мужчин», – сообщает Соня Фишман.

Шуман отправлялся на работу с самого утра. Он обходителен с Соней, но девушка отвечает ему односложно. Изредка он кладет в корзину для мусора сигареты – строго запрещенные для женщин, и остается только удивляться, зачем он это делает, – и хлеб. Девушка отказывается прикасаться к этим подаркам. Шуман делает вид, что ничего не заметил, и продолжает делать свои приношения. Затем начинается работа. «Процедура длилась несколько минут. Поэтому всего за несколько часов он мог стерилизовать большое количество заключенных», – заключает Соня.

36-летний Хорст Шуман родился в городке на востоке Германии – Галле-на-Заале. Он был опытный мастер эвтаназии и принудительной стерилизации. Сын врача и сам неумелый врач, в 1934 году Шуман начал блестящую карьеру преступника в качестве главного врача спецподразделения гестапо, прикрепленного к суду по делам о наследственном здравоохранении Галле, где он отдает приказы о стерилизации людей, страдающих кретинизмом, шизофренией, слепотой и наследственной глухотой. Эти меры затронули тысячи граждан и обошлись казне в миллионы рейхсмарок.

С началом войны Шуман записался в качестве врача в люфтваффе, но через два месяца был призван для работы над проектом Aktion T4, в первом центре применения газа в Графенеке, Гомадинген (там были умерщвлены 10 634 человека). Он также работал в замке Зонненштайн, где уничтожал пожилых и больных людей. В июле 1941[181] года Шуман прибыл в Освенцим, чтобы набрать 575 больных или немощных. Среди них был Роман Вержбицкий, сын Тоси Пентковской. Все эти узники были убиты.

Шуман не был радиологом, но знал об опасности облучения рентгеновскими лучами. Он знал, что должен оставаться в защищенной кабине, когда облучает «подопытных кроликов». «Он сказал нам, – объясняет Соня Фишман, – что радиус действия лучей составляет около тридцати метров и что мы должны защищать себя от их воздействия, укрываясь в других комнатах в блоке». На этом его знания заканчивались. Шуман, который хвастался Гиммлеру, что может стерилизовать евреев, не убивая их, не знал, в каких дозах и как долго следовало подвергать «подопытных» воздействию, чтобы вызвать некроз их репродуктивных органов.

Однако доктор надеялся открыть эти показатели, тренируясь на неисчерпаемом лагерном «материале». В группе из 20 заключенных всех облучали по-разному. Шуман варьировал интенсивность и время воздействия. Он начал с коротких отрезков времени и низких уровней облучения для первых женщин, затем увеличивал дозы для остальных. Эти данные он записывал в свой блокнот, с указанием номера пациента, его возраста и изменений в его состоянии после облучения. Шуман считал, что эталонные показатели будут найдены, когда он сравнит определенное количество данных.

Поначалу женщин не приводили насильно, а заманивали обещанием места в хорошей команде. Aufseherinnen объявили во время переклички, что разыскиваются медсестры. Девушки пришли – как настоящие медсестры, так и те, кто решил ими прикинуться в надежде, что их наймут на работу «под крышей» до наступления зимы, – и те, кому еще не исполнилось и 20 лет.

Рахель Фаркас, 19 лет, родилась в Румынии, выросла в словацком Кежмароке. Когда за ней явились бойцы «Глинки», она только что перенесла операцию. Бойцы утверждали, что ее конвой отправят на шоколадную фабрику, Рахель сказала себе: «Я с этим справлюсь». Вместо шоколада ее ждал Освенцим.

В Биркенау Рахель работает в команде переносчиков трупов. Работа медсестрой, спасение жизней вместо сбора трупов – звучит заманчиво. Рахель не может вспомнить, что с ней делали в тридцатом блоке, она помнит только боль, которую почувствовала, когда вышла наружу. «Когда я вернулась в свой блок, тело горело, как в огне. Ко мне подбежала Эна Вайс. Она повторяла: “О, Боже! Боже мой! Боже мой! Что они с тобой сделали?”» Рахель рвало, ее трясло от жара, низ живота горел. До самого Освобождения она не понимала, что ее стерилизовали[182].

Ленка Герцкова (7848), 32-летняя уроженка Прешова, более точна в показаниях. «В комнате царила полутьма. Мне велели сесть между двумя пластинами, которые так сильно холодили живот и спину, что я подумала – они сделаны из железа[183]. Включили свет, и я услышал жужжащий звук, словно побежал электрический ток. Затем мне велели одеться и выходить». После этого эксперимента Ленку выберут на место секретаря в Standesamt.

По лагерю поползли слухи. Машины в тридцатом блоке вызывают болезни, рвоту и смерть. Словачки и староста 27-го блока, Адела Гутман, предупредили девушек из своего блока, которые попрятались, как только явилась капо со списком. Когда число добровольцев сократилось, нацисты изменили тактику. Капо пришла в блок голландок, которые не говорили ни на одном из главных лагерных языков и которых никто не мог предупредить, и приказала замужним женщинам выйти вперед. Их отправили в 30-й блок.

Мужчины – все евреи и здоровые – тоже были стерилизованы. Шуман облучает только одно яичко, второе во время облучения защищено свинцовой пластиной. По словам Сони, «мужчин стерилизовали больше, чем женщин».

Я написала в музей Siemens, прося информацию о машине, которую использовал Хорст Шуман. Архивариус Кристина Фалькенберг прислала мне комплект из четырех фотографий, уточнив, что этот аппарат датируется 1938 годом. Покрытый белой эмалью, он состоит из колонны с ручкой, поднимающей и опускающей большую лампу, оснащенную колесиком, которое позволяет поворачивать лампу вправо или влево. На третьей фотографии лампа установлена под стулом. На четвертой – лампочка прикреплена к влагалищу женщины, лежащей на кровати с согнутыми ногами. Это тот самый аппарат, который Siemens отправил в Биркенау? И если это он, то почему женщины говорят о излучающих железных пластинах?

Рвота – первый клинический признак облучения рентгеновскими лучами. Затем на отекшей коже облученных появляются волдыри. Клетки тканей погибают. Сами женщины тоже, испытывая мучительную боль. Выживших облучают снова.

Шуман принялся за составление точного статистического анализа: Гиммлер с Siemens с нетерпением ждали результатов. Гиммлер – чтобы выяснить, будет ли этот метод действенен для массовой стерилизации низших рас, а Siemens – чтобы разрабатывать более эффективные рентгеновские аппараты.

В декабре 1942 года, когда команда «Канада» выстроилась для переклички вдоль барака, Aufseherin выбрала из нее 30 девушек – «Ты, ты и ты» – и приказала им следовать за ней в тридцатый блок. Среди отобранных оказались словацкие еврейки Юдит Кахан, Лотта Френкель и Браха Беркович (4245) – 21 год, уроженка Цепы, высокая блондинка с голубыми глазами.

Лотта Френкель умоляла эсэсовку: «У меня понос, я не могу больше терпеть. Мне нужно пойти облегчиться». Aufseherin, которая не собиралась терпеть отвратительный запах от обделавшейся девушки, согласилась. Лотта Френкель бежит прятаться в уборную. Но ее спутницы оказались в ловушке. Браха Беркович вспоминает: «Мы ждали в очень, очень жаркой прихожей. Когда подошла моя очередь, я вошла внутрь и встала перед чем-то, что напоминало рентгеновский аппарат. Затем врач сказал мне уходить. И вдруг из-за жары мне стало плохо».

Первыми были вызваны Браха Беркович и Юдит Кахан[184], которые страдали от тошноты, рвоты и головной боли; но они получили лишь слабые дозы. Браха Беркович утверждает: «Адела Гутман предупредила меня, что у женщин, которых вызывают для этих экспериментов, не будет детей. Я испугалась и поспешила перейти в другую команду». Но другие девушки, подвергшиеся воздействию более сильного излучения, получили необратимые повреждения.

После потери менструаций, кошмара абортов, страха перед 25-м блоком, ужаса быть отобранными в газовую камеру женщины сталкиваются с «ожогами» 30-го блока. Сколько девушек выжило? Сколько из них умерло?

«Эти устройства, – заявил Гер 14 августа 1964 года во время процесса над Шуманом, – были лечебными аппаратами для облучения раковых клеток. Я знаю от доктора Шумана, что все люди из первой группы, которая состояла из 350 человек, умерли после облучения рентгеновскими лучами»[185].

Это число, несомненно, было бы больше, если бы не случалось «поломок». Соня Фишман рассказывает: «Збишек и Шлензак, двое польских заключенных, научили меня, как саботировать работу аппаратов. Все, что мне нужно было сделать, – это повернуть рычаг подачи воды. Без воды ток не шел. Збишек и Шлензак и сами боялись, но знали, что программа была такой: сначала евреи и цыгане, следом поляки». Шуман вызвал этих двух электриков, которые сделали вид, что ищут причину поломки. Но однажды Шуман застает Соню за разговором с одним из поляков[186]. «В наказание я должна была весь день простоять на коленях перед дверью, а поляка перевели во Флоссенбюрг».

Спустя месяц работа тридцатого блока была остановлена. «Я проработала у Хорста Шумана с 25 ноября по 20 декабря, – рассказывает Соня Фишман. – 20 декабря Шуман был госпитализирован в Катовице с сыпным тифом. Затем заболела Казя, а через два дня слегла и я». Без Шумана, который управлял рентгеновскими аппаратами, установка перестала работать. Эксперименты прекратились.

Изолированное положение 30-го блока привело к тому, что Соню и Казю не заметили лагерные власти. Девушки страдают от помутнения зрения, выпадения волос горстями, лихорадки и потери слуха. Мать Кази по ночам пробирается в блок и с одинаковым рвением заботится о своей дочери и о Соне. Она кормит их с ложечки, дает пить, вытирает липкий пот со лба. Благодаря тщательному уходу девушки восстанавливают силы. Соня Фишман признается: «Без Кази я бы умерла!»

После войны Казя назвала свою дочь именем женщины, которая стала ее лагерной сестрой.

После катастрофически жаркого лета, когда с неба не упало ни капли воды, наступила осень, а с ней пришли ледяные рассветы. Девушкам приходится часами стоять на сильном ветру, по пути на работу подходить к воротам, опасаясь безжалостного взгляда Таубе, который отбирает для блока № 25 узниц, страдающих от обморожений и язв во рту. А те, кого Таубе все же пропускает, страдают от гриппа, тифа и пневмонии.

Однажды утром на улице температура достигает минус десяти градусов. Идеально, чтобы умерщвить больше женщин, не тратя при этом «Циклон Б». «Когда наступила зима, – вспоминает Рена Корнрайх, – “они” отобрали у нас русскую форму и выдали длинные робы из мешковины. Всю зиму мы ходили только в этой одежде, без нижнего белья». Приходилось выбирать: съесть свой хлеб или поменять его на шерстяное пальто. «Имея грязный и неопрятный вид, ты не можешь рассчитывать на приличную работу. А имея доступ только к лагерной еде, не можешь себе ничего купить, чтобы не простудиться», – говорит Рахель Фаркас. Женщины дрожат, трясутся, стучат зубами. Они обматывают вокруг груди мешки из-под цемента, но холод все равно пронизывает до костей. «Я почти стала “мусульманкой” и ходила босиком, – говорит Ханка Шиллер. – Мала, бельгийка, сказала мне: “Не опускайся. Не ешь хлеб и купи себе обувь”».

Проще сказать, чем сделать. Тысячи девушек зависят от трехсот узниц, работающих в «Канаде», ведь только от них можно получить кусок мыла, пару трусиков, отрез шерстяной ткани или зубную щетку. Поэтому узницы из одного блока решают разрезать свои одеяла на полоски, чтобы хотя бы обмотать ими свои тела под платьями. Эсэсовцы, говорили они себе, никогда не посмеют убить нас всех. Узнав об их уловке, немка-блоковая побежала к надзирателям, чтобы прикрыть себя.

Эсэсовцы выстраивают виновных перед блоком, вызывают блоковых и «комнатных». Магда Хеллингер рассказывает: «Мандель заявила: “Заключенные устроили саботаж. Они уничтожили немецкую собственность. И вы не пытались их остановить. Поскольку вы ни на что не годитесь, вы все отправитесь в газовую камеру”».

Магда решает, что в газовую камеру можно отправиться только один раз. Так что она может смело высказать то, что у нее на уме. Она делает шаг вперед, щелкает каблуками, выкрикивает свой номер и просит разрешения высказаться. Эсэсовцы в знак согласия кивают головой.

Магда восклицает: «Зачем они это сделали? Потому что каждое человеческое существо, пока оно живо, старается сделать свою жалкую жизнь хоть немного менее жалкой. С момента прибытия в лагерь женщины носили одно и то же платье день и ночь, пока оно не износится… Им холодно, когда они уходят на работу, они замерзают, когда возвращаются вечером в лагерь. И если бы вы были этими женщинами, вы бы сделали то же самое!»

Магда делает шаг назад, ее голова словно охвачена огнем. Речь попадает в цель. «К моему великому удивлению, один из самых больших садистов встал и сказал: “Она слишком много болтает, но в этом что-то есть. Давайте выдадим Schücken [отбросам] новую одежду. Посмотрим!”»

Так Магда Хеллингер открывает для себя, что эсэсовцы уважают узниц, которые им противостоят. Она понимает, что те, «кто много болтает», нужны им для осуществления планов. Это их сторожевые псы. Те, кто тянет за собой остальных и благодаря кому функционирует лагерь.

На следующий день ошеломленные узницы получают новые робы. Самое время. Неделей позже женщины проснулись в море сверкающей белизны. Крыши, аллеи, – все было занесено снегом. Тося Пентковска вспоминает: «Первым делом мы стали бросать снежки в сторону блока № 25, чтобы дать этим заключенным воды». Снег вскоре стал грязным от того, что на нем топтались тысячи женщин, тонувших по колено в снежной каше, чтобы добраться до места переклички. Их дыхание поднималось навстречу непрерывно падающим хлопьям.

Дороги стали непроходимыми, но лагерь должен функционировать. В Биркенау и Райско были организованы женские бригады для заготовки дров и уборки снега. Капо выдали узницам стальные лопаты, но без перчаток. И, работая без шапок, платков и шарфов, заключенные сгребали снег и наваливали его по обе стороны Lagerstrasse, словно стены, чтобы создать проходы между блоками и освободить доступ к дверям.

Ванда Мароссаньи, 24-летняя уроженка польского города Щавнице, была арестована гестапо в 1941 году вместе с отцом, матерью Еленой и пятнадцатью другими поляками за то, что они помогли партизанам переправиться через границу. «Мы с мамой провели четыре месяца допросов, закованные в наручники и запертые в ванной. Отца отправили в Освенцим, маму и меня – сначала в тюрьму Тарнув, а в июне – тоже в Освенцим». Связи, которые ее отец-адвокат обретет в мужском лагере, позволят в ноябре создать в женском лагере бюро труда (Arbeitseinsatz). Ванда наряду с полькой Люцией Собалак (7534) и словацкой еврейкой Эдитой Фридман (1837) станет одной из трех секретарш в этом бюро, которым будет управлять немецкая проститутка Герда Радзувейт (489).

Ванда Мароссаньи рассказывает: «Мы работали в Blockführerstube [зарезервированом для администрации], у входа в Биркенау». Их бюро будет соседствовать с бюро Марии Мандель, с которым они будут контактировать ежедневно до самой эвакуации.

Приказы приходили из Освенцима, их доставлял польский заключенный Ежи Позимский (1099)[187], передающий им бумаги с заданиями для капо. В этих приказах подробно расписывалась работа, которую требовалось выполнить, и количество заключенных, которых нужно было набрать в каждую команду. Благодаря этим трем узницам и заботливому участию Позимского, женщинам из первых конвоев, с четырехзначными номерами, стали доставаться лучшие должности.

Работу бюро контролировал Фредерик Штевиц, который съездил кулаком по зубам Мароссаньи, и Макс Хольц, 34-летний претенциозный болван, заведовавший складом стройматериалов, прежде чем начать руководить организацией работы женщин.

Сесилия Орлеан[188] обратилась к окружавшим ее верующим узницам: «Завтра шаббат Хануки, давайте зажжем свет». На печи топили пайки маргарина. Из кусков ткани женщины крутили фитили, надеясь отодвинуть тьму, которая их окружает, и призвать на помощь Божественное Присутствие, как во времена Маккавеев.

Но, проснувшись в ту субботу, заключенные обратили внимание на странную, незнакомую тишину. Хлеб, который они начали жевать, застрял в горле, стоило им услышать крик, распространявшийся, как лесной пожар: «Общая перекличка!» Глаза женщин расширились от ужаса. «Общая перекличка!» Словно сигнал к расправе.

Только медсестры, женщины-врачи и секретарши – бюро регистрации, секретариат лазарета – освобождаются от участия в этом собрании. Эти узницы спешат к окнам, чтобы наблюдать, волнуясь и задыхаясь, за своими подругами, проходящими через большие ворота к обширному полю (Wiese). Тех, кто отказывался подчиняться, тащили капо.

Снег падает на бедно одетых заключенных, выстроившихся по пять в ряд и по двести в колонну, перед эсэсовцами, которые пересчитывают их и называют через громкоговорители идентификационные номера. Как только подсчеты достигают итоговой цифры, женщин начинают пересчитывать снова. Они часами стояли, без еды и воды, на холоде, который кусал лицо, проникал под легкую одежду и обжигал пальцы ног в промокающих сабо. Узницы применяли приемы, отработанные во время ежедневных перекличек. «Я потирала спину девушке впереди меня, а та, что стояла за мной, согревала меня своими руками», – рассказывает одна из них. «Я пела про себя», – бормочет другая. «Я притоптывала ногами», – говорит третья. Глаза заключенных не отрываются от длинных шерстяных накидок Aufseherinnen, которые совершают обход, выкрикивая номера. Высокие блестящие сапоги защищают их ноги, толстые перчатки обхватывают пальцы, а шарф – шею. Сколько еще нужно продержаться? Тех, кто опускается на колени, кто падает лицом вниз на землю, поднимают и тащат в грузовики, которые везут их в газовую камеру. За ними следуют другие грузовики. «Я насчитала семнадцать штук», – говорит полька Анна Яхнина (25990), 28-летняя уроженка Цехоцинека. Ева Тихауэр (20832), уроженка Берлина, которая приняла французское гражданство и была депортирована с парижским конвоем № 36, подтверждает: «Женщин увезли на семнадцати грузовиках. Живые кричали изо всех сил. Они кричали о смерти».

Это безумие длилось целый день. Словачка Хелен Штерн (2282), 24 года, уроженка Пезинока, пришла на Wiese, едва оправившись от тифа. Весь день она еле держалась на ногах, но умудрялась не упасть. В сумерках измученные выжившие должны были пройти последнее испытание, чтобы завоевать право на жизнь: они должны были добежать до женского лагеря между двумя барьерами из сапог эсэсовцев, которые били их и производили отбор, цепляя тростью за шею. Хелен собирает последние силы, чтобы пробежать дистанцию. В это же время приходит солдат с каким-то сообщением, и эсэсовцы отворачиваются. Хелен Штерн проходит мимо них. «Некоторые девушки сказали мне: “Ты заняла место здоровой узницы, которая могла бы выжить”». Вдруг подъезжает телега с кучером, который выбрасывает из нее шарфы, перчатки и платки: девушки быстро их подбирают. Хелен смотрит ему вслед и спрашивает, кто этот человек. Ей отвечают: Мартин Кляйн[189]. Хелен еще не знает, что этот заинтересовавший ее человек позже станет ее мужем.

«Количество обреченных, – говорит Маргита Швальбова, – было настолько огромно, что 25-й блок был переполнен. Эсэсовцам некуда было отправлять сотни женщин». Надзиратели ждут грузовики, которые все не едут. Но не может быть и речи об освобождении евреек, полек и даже двух пойманных по ошибке немок, отобранных для газовой камеры. «Эсэсовцы окружили сотни этих узниц собаками и капо и держали их за лазаретом», – объясняет Маргита.

Орли Райхерт, капо больницы, решает, что этих женщин необходимо спасти. Переносчики трупов, которых можно узнать по белым нарукавным повязкам с красным кругом, были единственными узницами, которым разрешалось передвигаться по лагерю. Орли просит их отдать свои повязки медсестрам, которые подойдут к кордону СС и бросят их женщинам. Те, кому удастся их подобрать и надеть, смогут спастись. Переносчики трупов тут же поснимали свои повязки.

«Орли Райхерт пыталась подойти поближе, – говорит Маргита Швальбова. – Aufseherinnen узнали ее и прогнали, осыпав оскорблениями». Попытка Орли провалилась, но медсестры спешат на помощь женщинам, и некоторым благодаря этой уловке удастся выбраться из кордона. «Вдруг, – говорит Маргита Швальбова, – мы увидели 18-летнюю Ольгу, бегущую к нам, преследуемую собаками и СС. Ей удалось схватить повязку. Но у нее не было никаких шансов, совсем никаких. В этот момент появилась Ангела, потащила ее в сторону бельевого помещения, открыла шкаф и бросила туда малышку».

Таубе собирает переносчиков трупов, чтобы выяснить, кто отдал девушке свою повязку. Рэйчел Фаркас признается. Ее избивают и отправляют в штрафную команду. А Ольга? Маргита Швальбова сообщает: «Ольга, спрятанная в шкафу, кашляла и горела от лихорадки, у нее была пневмония. Медицинская бригада самоотверженно пыталась ее спасти и даже исхитрилась отправить в подлагерь. Но девушка, напуганная и раздавленная психологически, в конечном итоге покончит жизнь самоубийством».

Выжившие еврейки и нееврейки собраны в одном и том же блоке. Ева Тихауэр вспоминает: «Мандель обратилась к нам с речью, сказав: “Вы были выбраны, чтобы жить”». Число жертв было огромным: выжило менее 500 словачек. Польских евреек убили почти всех. Лония Киршенбаум (25702) из Цеханува рассказывает, что из тысячи женщин из ее блока в живых осталось только три. Польки нееврейского происхождения также заплатили высокую цену.

Оставшиеся в живых продолжают мучаться. Маргита Швальбова продолжает: «Мы жили в изоляции. Бочки с супом подносили прямо к двери. Опорожнялись мы в ведра. Прошло три дня. Пока эсэсовцы дезинфицировали блоки, женщины-заключенные в секретариате лазарета без устали “обрабатывали” огромную кипу свидетельств о смерти, чтобы отправить их в бюро регистрации актов гражданского состояния для составления ритуального письма с соболезнованиями». У выживших больше нет сомнений: впереди их ждет только смерть.

Эдита Фридман тихо говорит: «С этого дня у нас появилась связь с лагерным Сопротивлением. Мы не были ни живыми, ни мертвыми. Голова работала, разум действовал. Но тела… Мы перестали думать о том, что переживали что-то несправедливое или безумное, мы перестали быть людьми. Шли туда, куда нам говорили, просто проходя через селекции».

Фрэнсис Манджел Тэк добавляет: «После той общей переклички мы, словачки, перестали чего-либо бояться, дерзили нацистам. Мы понимали, что они могут убить нас только однажды, а до этого мы должны противостоять им. И когда некоторые эсэсовцы спрашивали, удивляясь нашим голубым глазам и белой коже: “Вы еврейки?”, мы отвечали: “Да, еврейки. На протяжении многих поколений. Мы еврейки и гордимся этим”». И серьезным голосом Фрэнсис добавляет: «После этого многие женщины пытались скрыть свою этническую принадлежность, чтобы выжить. Но словацкие еврейки так не поступали».

На Краковском процессе Oberaufseherin Мария Мандель так пыталась объяснить свои действия: «Чтобы восстановить порядок, я должна была провести инвентаризацию заключенных. Для этого, с согласия политического отдела и при сотрудничестве с ним, были проведены две переклички»[190]. После некоторого молчания она добавила: «Эти переклички заняли много времени и растянулись на целый день. <…> Я не помню, получали ли узницы, которые оставались стоять, какую-либо пищу. Я категорически заявляю, что ни одна узница не умерла во время той воскресной переклички. Единственное, что происходило, – некоторые от истощения падали в обморок. Их живыми отправили обратно в лагерь. Больных заключенных отделили от здоровых и изолировали в блоках № 25 и 26».

На четвертый день эсэсовцы выпустили оставшихся в живых. Узницы выходили одна за другой, вставая в ряды по пять человек и колонны по сто. Их привели в старый зал для приемов, который был отремонтирован и в торжественном открытии которого они, видимо, участвовали; с иронией, свойственной женщинам Биркенау, узницы прозвали этот зал «сауной».

Идея этой сауны пришла в голову новому главному врачу лагеря Освенцим-Биркенау, Эдуарду Виртсу, ответственному за борьбу с тифом. Можно предположить, что среди эсэсовцев, претендовавших на звание врачей, Виртс проявил гуманность и решил предоставить женщинам право регулярно мыться. Однако у этой сауны было лишь две функции: здесь обривали вновь прибывших заключенных и наносили им татуировки, и здесь же мылись женщины-заключенные из «элитных»[191] команд, которые, по причине того, что работали рядом с эсэсовцами, получили право на душ.

Построенная из кирпича, сауна состоит из коридора, где женщины раздеваются, и двух огромных комнат, разделенных водонепроницаемой дверью. В первой комнате, в которой две узницы, отвечающие за «котельную», поддерживают пар, поливая водой раскаленные камни, от пола до потолка тянутся деревянные лавки. Анна Яхнина описывает ужас, охвативший ее от сильного жара: «Избивая палками, они заставляли нас взбираться на самые высокие лавки. Удушающая жара была невыносима, пар заслонял все вокруг; казалось, там не было воздуха. При помощи палок и кнутов эсэсовцы подталкивали плотную толпу женщин все выше и выше. Толпа пыталась уклониться от ударов, создавалась безумная давка. Женщины падали в обморок на своих подруг. Гестаповец, надеясь загнать еще больше узниц наверх, кладет длинный железный прут в печь, ждет, пока он накалится, и прижимает его к узнице, сидящей ближе всех к нему <…>. Некоторые женщины сильно обожжены».

По сигналу СС открывается водонепроницаемая дверь, женщин отправляют во вторую комнату, где на них выливают ледяную воду.

Маршрут заканчивается в последней, самой маленькой комнате, которая служит местом регистрации и нанесения татуировок.

Общую перекличку пережило около 3000 узниц. В последующие дни составы рабочих команд изменили, и лишь немногие женщины, еврейки и нееврейки, вернулись на свои должности.

Однажды утром Рита Штоссель, капо «Канады», вскрикнула от радости, увидев на Lagerstrasse сестер Меллер. В команде по сносу зданий она не раз устраивала тяжелую жизнь Циби и Ливии, которые продолжали прокрадываться по ночам, чтобы набрать воды из «умывальников». Бывшая проститутка обнимает девушек, восклицает при виде того, как они исхудали, и записывает их в свою команду. Сестры идут к Освенциму, ослепленные своей удачей.

Капо могут, руководствуясь своими прихотями, записать девушек в свою команду или выгнать из нее, помочь остаться в живых или написать рапорт, чтобы отправить в штрафную команду.

Пораженные богатством складов, сестры были способны думать только о еде. На третий день Циби обнаруживает в кармане какой-то одежды французскую монету. «Циби решила отдать ее Рите в знак благодарности. Она тут же отошла от стола и сунула монету Рите в руку». Рита Штоссель никогда не забудет этот подарок. А поскольку СС требовалась секретарша на склад, она позвала Циби и прошептала ей: «Ты печатаешь на машинке быстрее ветра. Ты поняла?»

Циби сообщают, что она должна составить опись партий одежды, составленных ее подругами по команде. Система проста: она должна записать на бумаге в столбик количество джемперов, брюк, платьев и юбок партиями по 10 штук. Но подушечки ее пальцев покрылись мозолями. Ее ногти были сломаны о каменные цепи. Ее пальцы настолько огрубели, что их невозможно сомкнуть вокруг карандаша. Как тогда печатать на машинке? Но Циби старается, ее сердце колотится. Жизнь Ливии в ее руках!

Конвои движутся без перерыва: идет ли дождь или светит солнце, имеют ли они вид поездов или автобусов с решетками на окнах.

16 декабря 1942 года Ромуальда Цесельская (27184), 48 лет, уроженка города Гонбин, вместе с 25 другими женщинами была отправлена из тюрьмы Монтелупич в Биркенау на автобусе с решетками на окнах. Ромуальда и ее муж Феликс[192] помогали евреям, как могли: раздавали еду и одежду, снабжали фальшивыми документами, чтобы те имели возможность бежать из гетто, прятали в своих квартирах и магазинах. В пути Ромуальда думала лишь об одном: что ей удастся воссоединиться с мужем, который был заключен в Освенцим летом 1942 года.

После того как Ромуальда и ее подруги по несчастью раздеваются, проходят процедуру бритья и посещают сауну, их передают блоковой. «Наши номера не были зарегистрированы, когда мы вошли в блок. В 1942 году никто не знал, в каких бараках находятся заключенные, главное – общее число должно было сходиться», – вспоминает она. На следующий день капо собрала женщин, чтобы отвести их на работу, когда заметила узницу, пытавшуюся сбежать. «Ее поймала капо и избила, потом подоспел и эсэсовец и тоже отколотил девушку. Снег вокруг ее головы окрасился кровью».

Капо ведет свою команду за барак и приказывает им собрать полные фекалий миски, вмерзшие в снег. Заключенные начинают разбивать лед своими деревянными башмаками. «Узницы, страдающие диареей, не успевали дойти до уборной. Поэтому они испражнялись в миску, которую незаметно бросали за бараком. Без миски они испачкали бы постель или пол, и блоковая избила бы их».

Неделей позже в Биркенау прибывает конвой из Плонского гетто. В лагерь приняты только 256 женщин, среди них – две сестры Козица, 20-летняя Ханка (27475) и 18-летняя Белла (27476).

Наблюдая за раздачей платьев и деревянных башмаков, Белла Козица, которая все знает о польских зимах, понимает, что не может выжить в такой обуви. Крадясь, как кошка, она возвращается в раздевалку. «В куче одежды и вещей, оставленных девушками, я нашла свои сапоги и нож. Обрезала голенище до нужной высоты в надежде, что эсэсовцы не заметят». Позже Белла узнает, что ее могли убить за совершение двух преступлений: за то, что она вернулась в раздевалку, и за то, что она забрала свои сапоги. Но в суматохе, среди криков, слез и побоев Aufseherinnen и капо не заметили ее отсутствия. Разместившись в блоке № 8 вместе с другими узницами из своего конвоя, Белла замечает буквально раздувшуюся девушку, страдающую от жажды. «Она объяснила мне, что распухла от жажды и что у нее нет сил пойти на кухню попросить стакан воды». Белла, еще не зараженная токсичным лагерным поведением «каждый сам за себя», решает ей помочь. «Когда я подошла к кухне, одна из заключенных подписывала документ на получение бочки с кофе». Женщина спросила Беллу, может ли она помочь донести бак вместе с другой узницей в обмен на хлеб. Белла согласилась. Одна впереди, другая позади, они понесли свою ношу по Lagerstrasse. Женщина, подписавшая документ, останавливается перед огороженным стеной блоком, открывает дверь и просит двух носильщиц поставить груз во двор. «То, что я увидела, неописуемо. Двор был завален трупами и скелетами. По ним бегали крысы. Женщины кричали, умоляя: “воды, воды”».

Белла Козица, возможно, одна из немногих заключенных в Биркенау, которая побывала в блоке № 25 и вышла оттуда живой. Вернувшись в свой блок, она дала жаждущей стакан воды.

Заключенные живут надеждой на то, что руководство лагеря все же даст им дополнительную еду и день отдыха на Рождество. «Ведь, в конце концов, – восклицает Ханка Шиллер, – даже эсэсовцы празднуют Рождество». И надежды узниц стали крепнуть, когда немцы привезли в женский лагерь огромную ель, установив ее на Lagerstrasse и украсив гирляндами и разноцветными игрушками.

Ель была сверкающей и великолепной. Ханка Шиллер вспоминает: «Вечером 24-го числа эсэсовцы выстроили нас на перекличку вокруг зажженной елки». Немки стояли отдельно от всех остальных и пели Stille Nacht. Затем полькам разрешили спеть рождественскую песню на польском языке».

Внезапно узницы замечают женщину с двумя детьми 7 и 9 лет. Новость передается из уст в уста: жительницу деревни неподалеку от Освенцима эсэсовцы обвинили в краже кролика. Ее арестовали вместе с детьми, один из которых был слепым. Прерывающимся от рыданий голосом Ханка Шиллер рассказывает историю о том, как мать и двое детей были приговорены к смерти: им в сердце вонзили шприцы с фенолом.

Рождественская ночь омрачается темной тенью. Но следующий день будет еще мрачнее. После переклички эсэсовцы отдали приказ Blockspeer, означающий, что все заключенные должны оставаться в своих бараках. Ханка Шиллер вспоминает: «Мы поняли, что что-то должно произойти. И вдруг из мужского лагеря донеслись крики». Речь Ханки становится отрывистой. «Я была в блоке № 13, откуда все было видно. У эсэсовцев не бывало выходных. Поэтому они устроили игру. Заключенные должны были носить в карманах песок и камни, а немцы их били и стреляли в них. Они назвали это «ночь свободной охоты». И они стреляли и стреляли. Это было ужасно, и я понятия не имею, скольких они убили».

В канун Нового года заключенные «организуются». Тося Пентковска решает, что необходимо спасти от забвения имена убитых полек. «В 1942 г., вернувшись из штрафной команды в Будах, я связалась с Моникой Галицей (6814), женщиной из моего конвоя. Я попросила ее подсчитать количество полек, погибших в лагере. Моника Галица приняла это предложение с энтузиазмом. Она начала записывать имена убитых полек и передавала мне эти списки. Это длилось почти два года. Списки погибших отдавались мне в разное время, и я прятала их в различных местах».

Так было положено начало «Книге умерших польских узниц». Книги, опасной для того, кто ее ведет, и для того, кто прячет эти бумаги. Но обе женщины продолжают свою деятельность, несмотря на обыски, которые СС устраивает неожиданно.

Сионистки тоже держат совет. Они знают, что после войны возвращение в страну, где они родились, окажется невозможным. Единственная дорога, повторяют они, – та, что ведет в Палестину. Однажды вечером к ним приходит Мала Циметбаум. Она ловит взгляды Леа Шёвиц (3992), 20-летней уроженки польской деревни Вола Михова. Леа – старшая из семи детей в семье польских евреев. Одна из ее сестер перед войной поселилась в Палестине, и Леа готовилась присоединиться к ней. В то же время она активно участвовала в молодежном движении «Ха-шомер ха-цаир». «По воскресеньям в Освенциме мы, девушки из «Ха-шомер ха-цаир», пытались установить контакт с другими сионистками или коммунистками. Мы встречались и говорили о Палестине, а о лагерных условиях – как можно меньше».

Понимающий взгляд, которым обмениваются эти две женщины, говорит о гневе, который они испытывают, о боли, которая разрывает их на части, о желании жить, переполняющем их. Мала и Леа родились в Польше. Их объединяет родной язык. «Мы пройдем через это», – шепчет Мала. «Может быть. Если восстанем», – возражает Леа.

Мала понимает, что только что нашла себе поддержку. Когда наступит тот самый день, Леа пойдет с ней до конца.

«Осенью 1942 года, – вспоминает Маргита Швальбова, – администрация лагеря искала техника-радиолога нееврейского происхождения. Эсэсовцы не смогли найти квалифицированную узницу, которая соответствовала бы их “расовым” требованиям. Поэтому они назначили меня работать радиологом в блоке № 30».

Маргита Швальбова была отправлена к Клаубергу в конце декабря 1942-го, когда она ухаживала за своей подругой Штеффи, больной тифом, и умоляла ее держаться. «Клауберг начал с того, что проверил, умею ли я пользоваться радиологическим аппаратом, который, кстати, был моделью для диагностики»[193]. В отделении две комнаты: в первой – гинекологический стол и аппарат для радиологии; вторая, обставленная кроватями, используется как спальня для узниц – «подопытных кроликов».

Принимая Маргиту на работу, Клауберг сказал, что ее перемещения будут ограничены блоком № 30. Если поймают за пределами блока, ее ждет смертная казнь. И этот приказ вступает в действие немедленно. Клауберг исчез и вернулся в Биркенау только после празднования Нового года.

Мелания Шейнова, 22-летняя словачка, прибывшая в Освенцим в марте 1942 года, свидетельствует: «В январе 1943-го на перекличку явился гражданский. Мы узнали, что он собирается отобрать пятьдесят женщин, не сказав нам, с какой целью, не объяснив, зачем». Мелания обнаженной проходит мимо Клауберга. «Он спросил, сохранились ли у меня месячные. Я ответила, что нет. Он отослал меня». Клауберг уточняет свои критерии: ему нужны узницы с регулярными менструациями или рожавшие.

Маргита Нойман, 34-летняя уроженка словацкого города Бытча, ключевой свидетель из блока № 30, признается: «В январе 1943 года во время переклички медбрат СС [Ниржвицкий], которого мы называли Медведский (медведь)[194], указал на некоторых женщин. Он был известен тем, что убивал узниц уколом фенола в сердце. Он спросил, сколько мне лет. Я ответила. Он уточнил, рожала ли я, я ответила утвердительно. Он выбрал двенадцать женщин, двух из которых позже отослал». Катя Зингер подтверждает: «Вначале узниц, отправленных в блок Клауберга, было всего около десяти».

Маргита убеждена, что ее послали на смерть. К своему удивлению, она обнаруживает себя и своих спутниц в сауне, и ей дают новую одежду.

Тюремный медицинский персонал заинтригован – почему выбрали именно этих десятерых. Но в своих предположениях медики далеки от того, чтобы представить себе ужасную реальность: Гиммлер создал конкуренцию между Шуманом и Клаубергом, чтобы они разрабатывали способы для массовой стерилизации «низших» рас. Шуман – путем облучения, Клауберг – введением во влагалище определенного вещества.

Чтобы прояснить происходящее, Эна Вайс решила запустить в тридцатый блок «шпиона». Она договаривается с Сильвией Фридман. Жизнь не была благосклонна к Сильвии: «Мне было 9 месяцев, когда родители эмигрировали в Соединенные Штаты, и 7, когда моя мать, Призка Моухова[195], рассталась с отцом, чтобы вернуться в Словакию».

Призка Моухова переехала к одной из своих сестер и записала дочь в «украинскую»[196] школу. Отец денег не присылал. Призка возила дочь из дома в дом: несколько дней у одной родственницы, несколько – у другой. «У меня никогда не было семейной стабильности», – говорит Сильвия Фридман.

Когда немцы оккупируют Словакию, Призка укрывается в Венгрии, оставив 15-летнюю дочь у одной из сестер. В 1940-м Сильвии удается стать ассистентом еврейского врача, который работает тайно, чтобы обойти указ, запрещающий ему заниматься медициной. «Он научил меня делать уколы и перевязки». Девушка обязана доктору своим коротким введением в профессию медсестры[197]. Сильвия Фридман, мечтавшая уехать в Палестину, посещала группу «Ха-шомер ха-цаир». В марте 1942 года она решила уехать в Венгрию, чтобы избежать трудового лагеря. В отместку бойцы «Глинки» арестовали семью ее тети. Сильвия сдалась в плен, чтобы спасти родственников. «Люди из “Глинки” избили меня, сломали зуб и отобрали американский паспорт». Прибыв в Освенцим с первым словацким конвоем, Сильвия видела, стоя на пандусе, как убивают ее дядю-врача. До июля она работала в составе команды по разбору каменных завалов. Заболев пневмонией, девушка попала в 3-й блок. После выздоровления Эна Вайс приняла ее на работу в качестве медсестры. «Это была работа под крышей. А польские заключенные, которые забирали мертвых из больницы, передавали нам на носилках хлеб и лекарства». С тех пор Сильвия чувствовала себя в долгу перед Эной.

Давая показания прокурору в Праге 3 июля 1957 года во время суда над Клаубергом, Сильвия Фридман высказалась кратко: «Доктор Эна Вайс поручила мне задание: в экспериментальном отделении врач проводил эксперименты над еврейками. Моя задача состояла в том, чтобы помогать этим женщинам и поддерживать связь с француженкой под кодовым именем Сара. Я предоставляла ей отчеты и информацию о том, что мне удалось узнать. Она тайно передавала мне лекарства и инструменты, минуя доктора Клауберга».

Пятьдесят лет спустя в интервью Фонду Спилберга Сильвия объяснила, почему Эна Вайс обратилась к ней с такой просьбой. «Эна сказала мне: “Движение Сопротивления ищет смелых девушек. Хочешь ли ты получить эту работу?” Я ответила: “Я не умею делать рентгенографию”. Эна ответила: “Попробуй прикинуться дурочкой, и тебе это сойдет с рук”. Я согласилась». Сильвия добавляет: «Пароль был Lager, лагерь».

Приняв душ и переодевшись в чистую одежду, Сильвия Фридман отправилась в отделение Клауберга, где, по ее словам, были прикованы к постели пять женщин, в том числе полька, словачка и голландка. Сильвия – красавица. Знавшие ее женщины единодушны: высокая, блондинка с голубыми глазами, она притягивала внимание, несмотря на худобу и бритую голову. Клауберг, любитель красивых женщин, решает взять ее на службу.

Маргита Нойман вспоминает, как Сильвия устраивала их в комнате, не сказав, через что им придется пройти. «Я утешала себя тем, что перед смертью хоть одну ночь посплю в чистом месте. Это было в субботу», – завершает она свои слова. Той ночью Маргита и ее спутницы подавили свое беспокойство, наслаждаясь тишиной в комнате, удобными кроватями и теплом от печки. Клауберг отдал приказ отапливать свое отделение. Он не хотел тратить время на «подопытных кроликов», которые умрут во время процедуры.

Клауберг вернулся через несколько дней, чтобы приступить к работе. Сильвия Фридман рассказывает: «Клауберг открыл свой чемодан. В нем лежали пистолет и флакон». Затем она описывает процесс: «Женщина лежала на спине с раздвинутыми коленями. Клауберг вводил во влагалище маточное зеркало. Затем он набирал содержимое флакона шприцом, от которого отходил гибкий катетер». Сильвия Фридман разводит руки, чтобы показать размер шприца: более 30 см.

«Клауберг вводил катетер в шейку матки заключенной и впрыскивал свой препарат. Он исследовал полость матки и фаллопиевых труб с помощью сальпингографии[198] и делал несколько снимков. Моя роль сводилась к тому, чтобы включать и выключать аппарат», – говорит Швальбова.

Легко понять, почему Клауберг искал рожавших или регулярно менструировавших женщин: шейка матки открывается – слегка – только во время менструации или у рожавших. В противном случае ввести катетер практически невозможно.

Маргита Нойман продолжает: «Сильвия Фридман сначала вызвала в соседнюю комнату Лилиану Рупперт. Когда Лилиана вышла из комнаты, она держала руки на животе, согнувшись, и стонала. Испуганная Маргита подошла к Клаубергу. «В темной комнате стоял большой рентгеновский аппарат. Доктор Клауберг приказал мне лечь на гинекологический стол, и я наблюдала, как Сильвия Фридман готовит шприц для инъекций с длинной иглой. С помощью нее Клауберг сделал мне укол в матку. Казалось, что мой живот разорвется от боли. Я закричала, и меня было слышно во всем блоке».

Клауберг разозлился, оттолкнул Маргиту и пригрозил отправить обратно в лагерь. Проходили часы, Маргите становилось все хуже: появились озноб и жар. Когда «лечение» завершилось, Клауберг собрал свой чемодан и приказал Сильвии измерять температуру «пациенток» три раза в день и вести их медицинские карты, указав дату операции и любые изменения в состоянии здоровья: появление жара, боли, кровотечения, состояние живота при пальпации. Маргита Нойман жалуется на воспаление. Вероятно, так реагируют яичники. Сильвия Фридман выходит из блока, набирает горсть снега и растирает им живот Маргиты. Больше у нее ничего нет. Клауберг оставил ей мало лекарств. Она говорит, что женщины лежали в постели и дремали в темном блоке, где электричество имелось только в операционной.

Узницы-врачи и медсестры были обеспокоены. Чем занимается Клауберг? С Шуманом было все ясно: женщин, облученных рентгеном, немедленно отправляли обратно с обожженной кожей. «Подопытные кролики Клауберга» должны были оставаться в блоке. Проходят недели. Ситуация осложняется тем, что женщины заключены в блоке № 30, а Сильвия Фридман, которой удается присоединиться к ним, повторяет то, что любезно сообщил ей доктор Клауберг: он известен своими исследованиями в области фертильности. Таким образом, в течение нескольких месяцев медицинский персонал будет убежден, что Клауберг искусственно оплодотворяет женщин. Абсолютный парадокс для врачей-евреек, которые продолжают делать аборты, чтобы спасти беременным жизнь.

Карл Клауберг родился в сентябре 1898 года в Вупперхофе, в скромной семье. Его отец, алкоголик и охотник за юбками, открыл в Киле магазин оружия и столовых приборов. Невысокого роста (152 см), толстый и агрессивный, Карл Клауберг унаследовал от отца страсть к оружию. Ему нравилось натачивать клинки и стрелять из пистолетов. Клауберг начал изучать медицину, однако Первая мировая война прервала его учебу. 16 ноября 1916 года его призвали на военную службу; через год он попал в плен к англичанам и оставался там до сентября 1919-го. По возвращении в Германию Клауберг возобновил учебу, подвергаясь насмешкам и унижениям со стороны своих сверстников, представителей крупной буржуазии. Война и плен оставили свой отпечаток на Клауберге, который вскоре стал известен своими вспышками гнева и алкоголизмом.

В мае 1925 года, несмотря на дурную репутацию, доктор Клауберг вошел в преподавательский состав медицинского факультета Кильского университета имени Кристиана Альбрехта. В 1928-м он лечил там 19-летнюю Фриду Риммель от опухоли, которая привела к удалению обеих фаллопиевых труб. Затем он женился на девушке. Клауберг хотел детей и был одержим проблемой неизлечимого бесплодия своей жены. Гинеколог начал проводить исследования по лечению немок, страдающих привычными выкидышами. Фармацевтическая компания Schering предоставила ему колоссальный кредит. Клауберг начал с экспериментов над животными, затем стал набирать бедных пациенток из больниц и вводить им женские половые гормоны, несмотря на риск спровоцировать рак. Исследования Клауберга привели в 1937 году к созданию Proluton C, средства для предотвращения выкидышей. Этот прогестагенный препарат был выпущен на рынок компанией Schering и имел огромный успех.

Полный амбиций, Клауберг 1 мая 1933-го вступил в НСДАП. Годом позже нанявшая его клиника женских болезней при Кёнигсбергском университете получает одобрение Министерства внутренних дел Рейха на стерилизацию умственно отсталых и больных шизофренией женщин. Теперь Клауберг «играет» сразу на двух досках: он лечит своих пациенток-немок и стерилизует тех, кого Рейх признал неполноценными.

Личная жизнь Клауберга также разворачивается на двух фронтах. Одержимый желанием иметь детей, он заводит роман с Ильзе Гейер, своей секретаршей. Когда у нее наступает беременность, Карл предлагает своей супруге Фриде усыновить ребенка. Та соглашается, но затем отказывается от своих слов. Ситуация в семье ухудшается, начинаются истерики и угрозы развода. Но они сохраняют брак. При этом связь с секретаршей продолжается. Клаубергу удается навязать законной жене жизнь в любовном треугольнике[199]. Ильза Гейер подарит ему сына и дочь.

Клауберг, которому было присвоено почетное звание Gruppenführer СС, сделал все возможное, чтобы добиться встречи с Гиммлером. 30 мая 1942 года Карл написал ему: «Кто особенно заинтересован в подобных вещах в Германии и кто мог бы мне помочь, так это вы, мой дорогой Reichsführer. В том же, что касается “отрицательной демографической политики”, необходим переход от экспериментов на животных к экспериментам на людях». 7 июля 1942 года Клауберг был наконец приглашен в кабинет Reichsführer в штаб-квартире в Восточной Пруссии, чтобы объяснить свои намерения.

Это была решающая встреча, поскольку она проходила в присутствии Рихарда Глюкса, генерального инспектора концентрационных лагерей. Клауберг получил разрешение продолжить свои эксперименты в Освенциме. Об этой встрече был составлен пространный отчет: «Reichsführer СС обещал Gruppenführer СС проф. Клаубергу [sic], что концлагерь Освенцим будет предоставлен в его распоряжение для проведения экспериментов на людях и животных. Цель состоит в том, чтобы, используя несколько базовых опытов <…>, разработать процедуру, которая позволила бы стерилизовать людей незаметно для них самих. Когда результаты этих опытов будут готовы, Reichsführer СС представит новый отчет, с тем чтобы затем приступить к осуществлению стерилизации еврейских женщин на практике. <…> Reichsführer СС настаивает на том, что это операция высшей степени секретности, обсуждение которой должно вестись исключительно узким кругом лиц. Сотрудники, участвующие в испытаниях или обсуждениях, должны обязаться держать происходящее в тайне»[200].

Во время допроса на суде Клауберг решил взять на себя ответственность за собственные действия. Он заявил: «Гиммлер меня не вызывал. Я обратился к нему из научного интереса. Поэтому я проводил стерилизацию исключительно в частном порядке по собственной инициативе[201]». В концлагере вопросы этики утратили для врачей всякий смысл[202]. Клауберг дошел до того, что утверждал, будто спас жизни своих подопытных, выбрав их для экспериментов.

Поляк Иржи Берановский (2094) был назначен техником по обслуживанию рентгеновского аппарата в блоке Клауберга. Женщинам было запрещено покидать блок № 30, однако для обслуживания оборудования были наняты двое заключенных из Освенцима: Шлензак на рентгеновские аппараты Шумана и Берановский для оборудования Клауберга.

Иржи Берановский установил контакт с Сильвией: «Однажды, – рассказывает она, – один человек прошептал “Lager” и оставил мне ведро с двойным дном. Я засунула туда несколько фотографий и документов. Не знаю, что с ними сталось». Иржи подтверждает показания Сильвии: «Я встречался с Сильвией», – говорит он. Он также рассказывает, что Эна Вайс попросила его достать инструменты для абортов, потому что, по его словам, «когда беременная рожала ребенка, им обоим делали инъекцию фенола. Именно этого хотела избежать доктор».

Свидетельство Берановского демонстрирует, до какой степени Эна Вайс боялась столкнуться с наплывом беременных узниц.

Какой препарат использовал Клауберг? Швальбова описывает «бутылку, наполненную белым веществом и снабженную этикеткой с номером». Существует два контрастных вещества, непроницаемых для излучения: йодипин, имеющий коричневый цвет, и сульфат бария, который имеет белый цвет и вызывает в тканях воспалительные реакции. Клауберг утверждает, что в блоке № 30 стерилизация не проводилась. Он просто тестировал различные контрастные средства для рентгенографии, такие как йодипин и белый неоронтиум (барий, новый препарат), чтобы проверить, какой из них может обеспечить наилучшие снимки матки и фаллопиевых труб, без каких-либо стерилизующих добавок.

Однако его версии противоречат два факта: накладные из лаборатории компании Schering от 5 ноября 1942 г[203]., в которых упоминаются препараты с различными дозами формалина, смешанные с новокаином, а также полная стерильность Маргиты Нойман и Сильвии Фридман, которая заявила при даче показаний: «В Биркенау я сама подверглась экспериментам, о которых расскажу позже; я сообщу также о том, как они проводились над женщинами доктором Клаубергом».

Всех поразило утверждение Клауберга: «Данная инъекция безболезненна, если у женщины нет менструальных расстройств. Контрастная жидкость попадает в брюшную полость через фаллопиевы трубы без каких-либо побочных эффектов. Температура и белые выделения не являются побочными эффектами. Органы не могут получить повреждений, если только эти инъекции не выполняет “неуклюжий” человек. Единственное условие – использование стерильных инструментов».

Менее чем через месяц после открытия отделения Клауберга одна из «пациенток» подхватила тиф. Клауберг прервал свои эксперименты, предупредил лагерное начальство и пожаловался Гиммлеру на невыносимые условия работы.

Эсэсовские врачи отказались превращать 30-й блок с его дорогостоящими аппаратами в палату для смертельно больных. Они приказали медицинскому персоналу оставаться на своих местах, а пациенток Клауберга перевели в блок № 27, где содержали евреек. Маргите Нойман удалось выжить. «Я была свидетелем смерти матери четверых детей и еще одной, Анны, матери троих детей. Они умерли в результате экспериментов доктора Клауберга». Сильвия Фридман подтверждает смерть одной из пациенток Клауберга. «Женщина умерла в блоке № 27 от септицемии после лечения у Клауберга. Я говорила об этом с Клаубергом. Ему было все равно. Медицинский персонал надеялся, что 30-й блок в конце концов закроют».

Но Клауберг не отказался от своего проекта. Совсем наоборот. «Профессор»[204] приставал к Гиммлеру с просьбами об улучшении условий труда. В марте в блок № 30 были отправлены четверо новых узниц. Они опасались худшего. Но их не выбрали в качестве «подопытных кроликов». Эсэсовцы решили таким образом усилить медицинскую команду в экспериментальном блоке.

Только Маргите Швальбовой удастся покинуть блок № 30. «Мне сказали, что женщины будут переведены в 10-й блок Освенцима и что они будут уничтожены. Мне нужно было придумать, как вернуться на свою прежнюю работу». Потребовалось вмешательство Орли Райхерт, чтобы возвратить Швальбову в больницу, и врачи СС удовлетворили просьбу капо. «С тех пор, – рассказывает Швальбова, – моим главным связным стал Давид Шмулевский, член Сопротивления из мужского лагеря»[205].

Беременным еврейкам и нееврейкам грозят одинаковые муки: умереть в газовой камере вместе с ребенком или принести его в жертву, чтобы выжить. Эдит Вальдман (6344), отобранная в 30-й блок, сумела выбраться через окно. Но она так и не простила себе, что вместе с лагерными подругами утопила младенца, чтобы дать его матери шанс выжить.

Медсестра Анна Яхнина рассказывает об убийстве нееврейских новорожденных: «Немецкая узница Клара принимала роды, а затем топила детей в своей комнате в 24-м блоке. Если дети были здоровыми и красивыми, она начинала переживать. Она жаловалась на то, что ей приходится так поступать, но что она могла поделать? Это был приказ, и, в конце концов, она была всего лишь заключенной».

Клару приговорили к заключению в Равенсбрюк за выполнение подпольных абортов. В лагере Биркенау эсэсовцы назначили ее ответственной за умерщвление польских младенцев. Анна Яхнина вспоминает. «В блоке № 23 у женщины случился выкидыш на 7-м месяце, но ребенок выжил. Блоковая, немка Мия, отнесла его в лазарет, чтобы ему сделали укол. Никто не захотел этого делать, поэтому немка вернулась в свой блок и бросила ребенка заживо в горящую печь». Эту историю подтверждает Кристина Новак (24467).

Польки называют упомянутую блоковую «Черной Мией», несомненно, из-за нашивки в виде черного треугольника. Ирена Янковска (22524), дочь полицейского, содержится в этом же бараке. Травмированная злодеяниями блоковой, Ирена клянется, что если выживет и однажды родит дочь, то сделает все, что в ее силах, чтобы она стала врачом.

Примерно с конца декабря 1942 года бюро трудовых ресурсов переживает серьезный кризис. Все началось с того, что Штеффи Кунке упала в обморок. Секретарши бюро, которые перевезли Rapportschreiberin в Revier для немок, сообщили, что Штеффи больна тифом. Маргита Швальбова не отходила от нее ни на шаг. «В бреду она называла имена своих лагерных сестер: “Номера, номера… Хильда отравлена газом, Эдит и Мария тоже. Иоганн и Вилли казнены”».

Штеффи Кунке выздоровела, но осталась отстраненной: ее глаза омертвели, а волосы поседели. В секретариате царил хаос. «Переклички были ужасно долгими, – говорит Ханка Шиллер, – и общее число женщин, выстроившихся в шеренги, никогда не совпадало с числом узниц в лагере. Секретарши регистрационного бюро были измучены криками и угрозами. Каждый день находили мертвых узниц в разорванных куртках с неразборчивыми регистрационными номерами». Ханка Шиллер также вспоминает: «Дрекслер кричала, указывая на тела: “Кто эта женщина? Кто может сказать мне ее имя?” Знавшие покойницу, отказывались сообщать. Ежевечерне Дрекслер была вынуждена делать в реестре запись: “двенадцать неопознанных тел”».

В середине января Штеффи Кунке умерла. Дрекслер пришлось назначить на ее место одну из заключенных. Но кого выбрать? И вот однажды секретарши немецкого, польского и еврейского происхождения узнают, что вместо Штеффи Кунке выбрана Катя Зингер, несмотря на трудности с немецким языком.

Катя – первая еврейка, занявшая столь важную должность.

Катя Зингер училась на курсах управляющих, когда ее арестовали эсэсовцы. Таким образом, направление ее учебы подходило для организации работы секретариата. Но она была еврейкой, хотя постоянно повторяла, что это не так. «Как только я попала в лагерь, я сразу поняла, что с нами произойдет», – говорит Катя.

Почему Дрекслер (с одобрения Мандель) назначила на высшую должность в лагере дочь народа, который эсэсовцы сжигали дотла? «Они обе считали, что я арийка или, может быть, Mischling».

Насколько мне известно, до нас дошли лишь три свидетельства Кати Зингер. Первое, подписанное ее фамилией в замужестве, Веленская[206], было записано в апреле 1957 года в пражском суде по делу Клауберга и посвящено опытам; второе было получено чешкой Сюзан Черняк-Шпатц (34042) и связано с Катиной работой в лагере; третье опубликовано Отто Краусом и Эрихом Кулькой в книге «The Death Factory»[207] («Фабрика смерти»). В нем она ничего не рассказывает о том, какое положение занимала в лагере, и просто описывает свою жизнь заключенной.

В первых двух свидетельствах отмечены небольшие расхождения. В первом Катя объясняет: «Отобранная для отравления газом, я стояла перед газовой камерой, когда меня случайно узнал учитель из Оломоуца. Он вызволил меня и назначил писарем в бюро трудовых ресурсов. Так я узнала о некоторых действиях доктора Клауберга». Отвечая на вопросы Сюзан Черняк-Шпатц, Катя Зингер сказала: «В Освенциме я узнала одного из эсэсовцев, одного из моих преподавателей с курсов управляющих в Оломоуце. Я заговорила с ним. Он начал с того, что дал мне пощечину, мою первую пощечину в Освенциме. Я не заплакала и надерзила ему в ответ. Только тогда он узнал меня. Когда у тебя обрита голова, никто не узнает тебя сразу. Он спросил: “Катерина?” Он кивнул и повернулся на пятках. Но я уверена, что это он мне помог. Через несколько дней меня повысили до ответственной должности». И она добавляет: «В момент создания в женском лагере царил такой хаос, что кто угодно мог получить должность Rapportschreiberin. Единственной моей проблемой было то, что я не говорила по-немецки. Но я подружилась с одной девушкой, Хелен Спитцер [Ципи]. Я сказала ей: “Послушай, ситуация катастрофическая, но если ты мне поможешь, мы, может быть, справимся”». Ципи подтверждает, что она согласилась помогать Кате, когда нужно будет обращаться к Мандель.

На протяжении пяти десятилетий после Освобождения имя Кати Зингер не упоминалось, хотя должность, которую она занимала в течение полутора лет, сделала ее ключевым свидетелем происходящего в женском лагере. Но время от времени ее имя всплывало. На суде над Эйхманом Вера Фишер назвала имя Кати и должность, но израильский судья задал лишь один вопрос: «Она была еврейкой?» «Да», – ответила Вера Фишер. Судья не стал копать дальше.

В 1995 году Этта Циммершпиц упомянула о ней в Израиле, после чего снова замкнулась. Узнав, что еврейка занимала такую должность, журналисты забросали Этту вопросами. «Была ли она еврейкой? Каковы были ее обязанности?» Этте удалось отвлечь их внимание, просто сказав: «Увы, в этом году мы ее потеряли».

Замешательство Этты заинтриговало меня. Кто была эта Катя, о которой уже упоминала Вера Фишер? Где можно найти выживших, которые могли бы рассказать о ней? В итоге я обнаружила свидетельства трех полек[208], в том числе бесценные показания, данные в 1996 году участницей Сопротивления Ханкой Шиллер, в замужестве Паларчик. Этта с Ханкой были первыми, кто заговорил о Кате.

Четыре года спустя в разговоре с историком Джоан Рингельхайм Ципи упомянула о работе, которую она выполняла вместе с Катей, и добавила, что попросила Сюзан Черняк-Шпатц (34042) провести интервью с Катей Зингер. Встреча проходила в одном из гранд-отелей Праги. И Ципи гневно добавила: «Сюзан, как обычно, много говорила сама и мало давала высказаться Кате».

Почему же те, кто работал с Катей Зингер пятьдесят лет назад, решили заговорить о ней сейчас? В 2017 году, во время съемок фильма в Освенциме, я обратилась в музей за фотографией Кати Зингер. Снимок я получила, но архивариус счел нужным уточнить: «Это коллаборационистка».

Изучая три снимка, сделанные службой идентификации, я наткнулась на ряд нестыковок. Блондинка с завитыми щипцами волосами, со светлыми глазами и спокойной улыбкой, на фотографиях Катя изображена в белой блузке с отложным воротничком, черном платье в белый горошек и черной робе. Какого года эти фотографии? Они сделаны не в день ее прибытия в Освенцим. В показаниях Кати сказано, что ее обрили наголо. И мы должны ей верить. И почему на этих фотографиях нет надписи «KL Auschwitz», или «Jude», или номера Кати?

Позже я обнаружила фотографии польских узниц без номеров. Неужели Брасс забыл? Или это произошло по иной причине? Но эти три фотографии Кати, сделанные в лагере, свидетельствуют о привилегированном положении. Жаль, что в фототеке отсутствует снимок, сделанный через несколько дней после прибытия девушки с конвоем. Но все фотографии евреек исчезли, их сожгли нацисты перед эвакуацией лагеря. Можно предположить, что ради выживания Катя Зингер играла в игру эсэсовцев.

И тем более меня смутили слова архивариуса музея Освенцима, что у меня был перевод[209] книги бригадира Давида Шмулевского (27849), написанной на идише, под названием «Воспоминания о Сопротивлении в Освенциме-Биркенау»[210]. В конце книги Шмулевский перечисляет мужчин и женщин, участвовавших в лагерном Сопротивлении, как евреев, так и неевреев, в алфавитном порядке. Все эти имена были написаны «на слух», и мне потребовались месяцы, чтобы разобраться, кто есть кто. Но в конце концов мне удалось идентифицировать имена врачей мужского и женского пола, участников Сопротивления еврейского, польского и немецкого происхождения и членов французских бригад. Имя Кати, написанное как Зингер, значится в этом списке. В нем также значатся Орли Райхерт, Маргита Швальбова, Мала Циметбаум и Райя Каган[211].

Свою работу в бюро трудовых ресурсов Катя Зингер начала с обращения к словачкам за поддержкой. Она сказала им, что хочет набрать смешанную команду, состоящую из евреек, полек и немецких коммунисток. На кого из неевреек могут положиться еврейки, не опасаясь уничтожения?

«В январе 1943 года, – рассказывает Ханка Шиллер, – Катя Зингер пришла в наш польский блок. Конечно, я знала Катю, но не была знакома с ней близко. Мы сели – она, главная по блоку и я. Две польки слушали Катю с ошеломленным вниманием. Она начала с того, что рассказала нам: “Немки из Равенсбрюка, черные треугольники, – наши капо и блоковые, причиняют нам большие страдания. Они бьют нас, воруют у нас и доносят на нас”. И я должна сказать, что слова Кати было чистой правдой».

Катя Зингер в общих чертах описала полькам свой план. «Она сказала нам: “Тиф уничтожил большое количество заключенных из Равенсбрюка. Свободных должностей много. Рабочие команды остались без капо, а блоки – без блочных. И я не хочу назначать на ответственные должности только евреек”». Предложение Кати было простым: еврейкам и полькам необходимо заключить союз.

Польки молча переглядываются. Стоит ли им принять предложение или отказаться? Обе женщины понимают, что Катя интересовалась ими и знает, что они не антисемитки. Но они принадлежат к общине, которая и в лагере испытывает сдержанные чувства и даже ненависть к еврейкам. Чтобы завоевать уважение своих подруг, им нужно будет разобраться с чувствительными моментами. К тому же заключить союз с Катей означает заставить работать машину нацистов – пусть и во благо.

Но предложение Кати Зингер – их единственный шанс изменить ситуацию. Видя их колебания, Катя понимает, что ее предложение имеет слабые стороны. Мандель и Дрекслер должны будут утвердить предложенные имена. Решение нужно принимать срочно, ведь Мандель и Дрекслер могут назначить жестоких заключенных. Затем Катя уходит. Ханка Шиллер сообщает, что союз был принят, но пришлось ждать несколько недель, пока Дрекслер утвердит имена.

Тем временем Ципи приступает к колоссальному труду. Катя Зингер поставила ей задачу: создать досье по именам, номерам и профессиям всех заключенных в лагере. Катя без труда обосновывает работу Ципи: для того чтобы провести перепись заключенных, нужно обойти барак за бараком. Это единственный способ определить живых и мертвых. Дрекслер ничего не остается, как согласиться. Ципи приступает к работе. Она просматривает два лагерных архива: Numerbuch (реестр по номерам) и Hauptbuch (общий реестр), в которых перечислены номера и имена узниц в хронологическом порядке, по дате прибытия. В этих двух реестрах умершие отмечены крестиком или буквами «SB», если они были убиты газом.

Эта работа преследует две цели. Ципи поясняет: «Чтобы отправить уязвимых заключенных в хорошие команды, мы должны были показать, что их профессия может пригодиться лагерю». Вторая – и более важная – цель состоит в том, чтобы собрать воедино регистрационные номера тех, кто умер с момента создания женского лагеря. Их все копируют в секретное досье. Катя Зингер и Ципи надеются, что благодаря идентификационным номерам мертвых им удастся спасти живых узниц. Еще одна цель Кати – сократить продолжительность двух перекличек в день. Она хочет не испортить систему, внеся беспорядок в записи, а, напротив, «смазать шестеренки». Если она передаст эсэсовцам точный список живых женщин, продолжительность перекличек сократится. И число умирающих от холода и истощения в конечном итоге уменьшится.

Ципи вспоминает: «Мы выдали секретарше каждого блока по тетрадке. Они должны были записывать в него имена и номера вновь прибывших в день их заселения. Каждый вечер мы раздавали блоковым листы бумаги, испещренные цифрами. У них была лишь одна задача: вычеркнуть номера женщин, умерших в этот день, отправленных в блок № 25 или госпитализированных. Мы называли эту систему Vor-Appel, предварительная перекличка».

Катя объясняет: «Мы переводим Vor-Appel как “листы присутствия”. Благодаря им эсэсовцам нужно было только проверять имена (в каждом блоке), необходимость называть наши номера во время переклички отпадала. Затем они проверяли списки для больницы, для Буны [Освенцим III—Моновиц] и для Stabsgebäude, потому что мы получали ежедневный отчет о количестве женщин, работавших вне Биркенау». И Ципи утверждает: «Благодаря листам присутствия мы смогли сократить время проведения перекличек».

Ханка Шиллер это подтверждает: «Кате удавалось поддерживать в лагере порядок. Для эсэсовцев это было просто чудо <…>. Мы заранее знали, сколько женщин проживает в том или ином блоке. Конечно, это требовало труда. Кате помогали женщины из бюро трудовых ресурсов и Ципи. Но именно она упростила подсчет женщин-заключенных».

Катя продолжает переговоры с узницами из бюро. Только у них есть возможность назначать женщин в хорошие команды. Ванда Мароссаньи говорит: «Катя хорошо относилась к полькам. И мы помогали ей». Ослабевших женщин переводили в хорошие команды или подлагеря».

Фрэнсис Манджел Тэк говорит: «Мы научились организовать переклички. Я ставила здоровых женщин в первые шеренги, а самых слабых – в последние. Я жила в 19-м блоке, затем в блоках № 20 и 21. Когда эсэсовцы заканчивали подсчеты в одном из блоков, слабые девушки из соседнего барака проскальзывали туда, где уже произвели подсчеты, а им на смену приходили сильные девушки».

Катя Зингер знает о существовании Малы Циметбаум, молодой еврейской переводчицы, которую так хвалят женщины. Ципи свидетельствует: «Катя сказала: “Приведи ее ко мне”». Ципи не присутствовала на встрече Кати и Малы. Но она обнаруживает, что Мала получила повышение и назначена Läuferin, что она будет помогать двум словачкам, Сали Нозицех и Герте Рот.

У Läuferinnen завидное положение. Они носят синие платья в белый горошек, украшенные воротничком, хорошо обуты, и эсэсовцы обращаются с ними должным образом. Läuferinnen перемещаются между Биркенау и Освенцимом, чтобы передать важные документы и срочные поручения тому или иному эсэсовцу, и в итоге они в курсе всего происходящего в лагерях. «Телефонная связь была ненадежной. Все приказы передавались Läuferinnen», – объясняет Ципи.

В ожидании, когда ее примут, Мала подслушивает разговоры эсэсовцев и передает информацию Кате Зингер. После селекций медперсонал обращается за помощью именно к Мале. Врачи передают ей досье на выздоравливающих женщин, отобранных для газовой камеры. Мала бросается в бюро, чтобы попытаться спасти их от смерти[212]. Она знает, что ей придется блефовать, прибегать ко лжи и уловкам. Маргита Швальбова объясняет: «Мала сказала врачу СС, что Мандель приказала ей исключить некоторые имена из списка SB: эти женщины были блоковыми, горничными, банщицами, другими словами, квалифицированным персоналом, необходимым для лагеря. Лагерный врач в большинстве случаев соглашался, иногда – лишь частично, но, как ни странно, он никогда не ставил под сомнение слова Малы. Она считалась такой надежной! Дело в том, что Мала никогда не пыталась войти с ними в те близкие отношения, перед которыми женщины в подобном положении не могли устоять. Такое поведение позволило ей получить доверие эсэсовцев. Они воспринимали это как уважение и послушание».

В некоторые дни Мала светилась от радости. Десять, двадцать жизней были спасены. Но были и дни, когда этого сделать не удавалось, когда врач СС соглашался помиловать лишь немногих. Или вообще никого.

Некоторым узницам удалось покинуть Биркенау и перебраться в Stabsgebäude в Освенциме.

В январе 1943 года Урсула Рате рассказала Лотте Френкель, что лагерные власти ищут бухгалтера и что она сообщила им ее номер. Урсула сказала мне: «Вас пять претенденток, все словачки, но возьмут только одну. Так что покажи все, на что ты способна».

Лотту ввели в кабинет Макса Зелля, высокого, грузного мужчины с суровыми глазами. С октября 1942 года Макс Зелл сменил Шварца на посту начальника бюро труда всего комплекса Освенцим-Биркенау-Моновиц[213]. Родившийся в 1893-м в Кельце, портной по образованию, Зелл вступил в подразделение СС «Черная голова». С 1939 по 1941 год он служил в женском лагере Равенсбрюк в качестве Schutz, затем его перевели в Освенцим. Лотте Френкель неизвестно, что еврейские секретарши уже много лет звали Зелля «Розовый Поплин» – с того самого дня, когда он, проходя по бюро Standesamt, заметил плохо спрятанную розовую поплиновую блузку, которую одна из девушек только что «организовала». Зелль поднял блузку и грозным голосом потребовал, чтобы секретарши, не отрываясь от работы, ответили, почему в кабинете лежит эта «вещь». «О! – ответила одна из них, опустив глаза, – мы используем ее, чтобы протирать пыль на полках». Макс Зелл с отвращением отбросил блузку и вышел из комнаты.

«Он спросил меня, – говорит Лотте Франкель, – сколько знаков я умею печатать в минуту. Я понятия не имела, и ответила, что 150. Он посмотрел на меня с удивлением и сказал: “Ну, мы это проверим”. Зелль позвонил в колокольчик и, обратившись к мужчине-заключенному, распорядился принести пишущую машинку».

Лотте Франкель захлестывают эмоции. Сто пятьдесят знаков! Что заставило ее придумать эту невероятную, недостижимую цифру? Ее руки уже давно не касались клавиатуры, и она дрожит от страха. В это время входит эсэсовец, наклоняется к Зеллю и шепчет ему на ухо несколько слов. Лотте отпускают. Она проходит мимо высокого человека в гражданской одежде, который врывается в офис Зелля. Пять узниц, которые надеются получить эту должность, остаются стоять у стены во время этой беседы, которая длится полчаса.

Когда человек в гражданском выходит, женщины узнают, что они все приняты. Безо всяких испытаний. Совершенно чрезвычайная ситуация. Человеку, ворвавшемуся в офис Зелля, нужны квалифицированные секретари, и немедленно.

Пять девушек доставляют в Stabsgebäude. «Нам словно бросили спасательный круг», – говорит Лотте[214]. На следующий день девушки узнали, что будут работать на Deutsch Erd-und Steinkerke, «Управление песка и цемента», компанию, созданную в 1938 году эсэсовцем Освальдом Полем, командующим WVHA, Центральным управлением экономики и администрации рейха. Компания, работающая в основных концентрационных лагерях, должна была использовать труд заключенных в изготовлении стройматериалов для крупных строительных проектов Рейха. В Освенциме ею руководил Unterscharführer Эрих Руппрехт, который расхаживал по лагерю в гражданской одежде.

На Руппрехта работали шесть девушек. Три из них родились в Братиславе: Юлия Шлемм, Берта Бенау и Лотте Френкель. Хелен Штерн была из Пезинок, Рузенка Кляйн – из Нитры, а Этта Бергер – из Банска-Стьявницы. Они оставались на своих должностях вплоть до эвакуации лагеря.

В Биркенау, белом от снега и тумана, наступил рассвет 27 января 1943 года. Пикеты СС выстроились на платформе, рассчитанной на четырехвагонку. Этот же поезд, вышедший из Компьена утром 24-го, был намного длиннее. На него погрузили 1466 человек, но накануне отправления французская полиция привела еще 222 заключенных из Роменвиля, шестерых – из Френа и двух – из накопителя, и запихнули их в четыре ведущих вагона. Это были женщины нееврейского происхождения[215]. Некоторые из них были коммунистками, но не все. Лавочницы, конторские служащие, школьные учительницы, фотожурналистки, акушерки, психиатры. Одна из них выступала в качестве посредницы в торговле с немцами. Среди них было восемь подростков моложе 16 лет.

Когда поезд совершил остановку в Германии, на станции Галле-на-Зале, мужские вагоны были отцеплены и отправлены в Заксенхаузен, а женские продолжили свой путь в Биркенау. При разгрузке никакой селекции не было.

«Эсэсовцы заставили нас идти пешком», – вспоминает Шарлотта Дельбо (31661). Земля была покрыта льдом, а чемоданы были тяжелыми». Багаж француженок не попал на склады «Канады», куда принимали только вещи евреев. Чемоданы и сумки были отправлены в четвертый блок, а эсэсовцы сказали арийским заключенным, что они смогут получить их обратно при освобождении.

Познакомившись с лагерем, с его заборами и мертвецами, француженки вспоминали Марсель Мишеа, беременную, которая должна была приехать в составе их конвоя и осталась во Франции благодаря Даниэль Казанове, подстрекавшей своих спутниц устраивать шум и отказываться садиться в автобусы, пока их подругу не вычеркнут из списка[216].

Чтобы придать себе смелости, француженки запели Марсельезу. Алиса Витербо (31822), 48 лет, вела общий хор своим сопрано. Уроженка Египта, она пела в Парижской опере, но ее карьера оборвалась из-за автокатастрофы. Деревянная нога не спасла ее от депортации. «Немцы никак на нее не отреагировали», – говорит Мари-Клод Вайян-Кутюрье (31685).

В отличие от них, узниц лагеря переполняли эмоции. Ханка Шиллер разрыдалась. Маргита Швальбова вспоминает, как ее била дрожь, когда француженки кричали: «К оружию, граждане!» Словачки, немки, бельгийки, польки или депортированные из Франции, – тысячи женщин знают мелодию и слова этой песни, которая со времен Французской революции распространилась по всей Европе.

Француженки входят в сауну. Первая комната кишит Aufseherinnen в сапогах и длинных черных плащах. Шарлотта Дельбо (31661) пишет: «Капо начала зачитывать список француженок. Читала она плохо, спотыкалась на именах. Ей решила помочь Мари-Клод Вайян-Кутюрье, свободно говорившая по-немецки: “Она говорит нам, что мы должны выстроиться в алфавитном порядке”. <…> Капо кричит: “Стоматологам выйти вперед!”». Даниэль Казанова (31665), 34 года, делает шаг вперед. Уроженка Аяччо, известная в Сопротивлении под псевдонимом «Гарнье», эта молодая женщина была дружелюбной и деятельной. В 1934 году она была избрана в руководство подразделения коммунистической партии для молодежи и основала «Союз молодых девушек Франции», организовала сбор средств в пользу детей Испании в 1936-м, а после того, как в 1939 году партию запретили, она устраивала подпольные встречи членов комитета и руководства. Даниэль попала в ловушку, расставленную французской полицией, когда принесла еду в убежище, в котором скрывались ее друзья Маи и Жорж Политцер.

Эдуард Виртс спрашивает ее с притворной вежливостью: «Не хотите ли возглавить стоматологическую клинику лагеря?» Даниэль Казанова кивает, радуясь возможности облегчить боль своих подруг по заключению. Ее не бреют и ведут в блок № 30[217]. Виртс, который продолжил изучать досье, назначил психиатра Аделаид Отваль (31802) в блок немецкой женской больницы. «Вы врач, вы мне нужны!» «Я не врач, я психиатр», – отвечает Хаутваль. Виртс только улыбается. Ей также не будут брить голову.

Француженки рассказывают заключенным, которые делают им татуировки, последние новости: немцы окружены под Сталинградом. Их капитуляция неминуема. После сауны француженок, одетых в полосатую униформу, отводят в карантинный блок, которым заведовала Магда Хеллингер. «Катя Зингер, Rapportschreiberin, попросила меня помочь француженкам выжить в польском холоде. Я не знала по-французски ни слова. Я ответила, нет, ради бога. Но Катя настояла: эти женщины – писатели, медсестры, врачи… Вы должны научить их выживать». Магда Хеллингер продолжает: «Когда я познакомилась с француженками, я спросила, говорит ли кто-нибудь по-немецки. Переводчиком стала Мари-Элиза Нордман (31687)»[218].

Хеллингер предложила проводить ежедневные занятия гимнастикой, чтобы научить женщин держаться прямо во время переклички. Магда вспоминает с полуулыбкой: «Девочки говорили: “Эта сумасшедшая Магда хочет просыпаться на полчаса раньше, чтобы заниматься спортом с француженками”. Но я была вознаграждена за это позже, в Равенсбрюке»[219].

Чтобы доказать Aufseherinnen, что их боевой дух не угасает, на следующий день француженки собрались на Lagerstrasse. «Мы танцевали, с трудом поднимая свои измазанные грязью башмаки», – вспоминает Аделаид Отваль.

Три дня спустя француженок фотографировали. Всех, за исключением Аделаид Отваль, Даниэль Казановы и Мари-Клод Вайян-Кутюрье, которой удалось получить работу на диетической кухне вместе с 40-летней Анни Блюмауэр. Эта кухня обеспечивала больных немцев белым хлебом и супом, обогащенным овсяной мукой. Еврейки и польки не имели на это права. Но баварская коммунистка Анни Блюмауэр, осужденная в 1940 году за антиправительственные высказывания, не собиралась ограничиваться ролью, отведенной ей СС, и приносила белый хлеб и овсяный суп в еврейские блоки. С лагерной фотографии на нас смотрит блондинка с короткой стрижкой и светлыми глазами.

Цепочка шокирующих событий продолжилась для француженок, когда 7 февраля 1943 года[220] в Биркенау завыла сирена, сопровождаемая коротким пронзительными свистками Aufseherinnen. Общая перекличка! Евреи и неевреи должны снова бежать к лугу, к Wiese. Ханка Шиллер рассказывает о панике среди полек, с которыми общалась Катя Зингер. Им уже довелось пережить селекцию 5 декабря, они знали, какие опасности им угрожают. «Мы сходили с ума от страха. Но Катя Зингер сказала: “С вами ничего не случится. Я обещаю, что уберу ваши имена из списков”». Эта простая фраза говорит нам о двух вещах: о том, что Дрекслер еще не утвердила список Кати Зингер. И что Катя собирается воплотить свою задумку в жизнь: исключить из списков женщин, обреченных на газовую камеру.

Шарлотта Дельбо объясняет: «Было минус 18 градусов. На входе в лагерь висел градусник, на котором можно было увидеть температуру, когда проходишь мимо». Achtung! Построенные в пять рядов по двести человек в каждом, женщины стояли, словно окаменев. Приказы эсэсовцев, озвученные через громкоговорители, гулко отдавались в ледяном воздухе. «В тот день, – писала Шарлотта Дельбо, – снег искрился… Девушки топали ногами, терли друг другу спины, хлопали руками, чтобы не замерзнуть, смотрели на грузовики с трупами и живыми людьми, выезжающими из лагеря, где освобождали 25-й блок, чтобы отвезти груз в крематорий. <…> Гесс прибыл верхом, объехал построения, проверил, насколько ровно они стоят; как только он появился, все эсэсовцы принялись выкрикивать приказы, которые нельзя было разобрать».

Aufseherin Элизабет Хассе решила, что все делается слишком медленно. «Она сама села за руль и повела грузовик к газовой камере. Пока эсэсовцы обыскивали бараки, происходило массовое убийство», – рассказывает Ханка Шиллер.

В сумерках раздался свисток, возвещающий о возвращении в лагерь.

На Краковском процессе Элен Соломон (31684) показала: «Нам приказали вернуться в лагерь и бежать единым строем. Мы онемели от холода. Певица Алиса Витербо, у которой был деревянный протез, стояла рядом со мной. Я знала, что она не сможет бежать. Тогда мне казалось, что достаточно просто избежать ударов плетью. Я не знала, что на карту поставлена наша жизнь. Я сказала Алисе держаться за мою куртку, и что мы будем бежать так быстро, как только сможем. Едва мы миновали ворота, они принялись бить нас палками, поэтому мы побежали еще быстрее, но Oberaufseherin Мандель заметила, что Алиса цепляется за меня, и сбила нас с ног. Алису Витербо отправили в 25-й блок».

Число женщин, отобранных при селекции, вновь возросло. Но некоторые уже воспользовались своим шансом. Станислава Ковальская (30538), 29-летняя уроженка Радома, рассказывает: «Aufseherin СС Хассе выхватила меня из шеренги палкой и приказала бежать к слабым заключенным. Вся эта группа была окружена Aufseherinnen и капо, вооруженными дубинками, которые организовали заслон. Внутри него бурлила толпа. Некоторые умоляли выпустить их, другие пытались протиснуться. Вдруг одна из девушек-эсэсовок поскользнулась. Возникла суматоха, и мне удалось убежать в сторону блоков». В тот день погибла тысяча узниц. Алиса Витербо и тринадцать француженок были заперты в блоке № 25 вместе с сотнями евреек. Мари-Клод Вайян-Кутюрье свидетельствовала на Нюрнбергском процессе[221]: «Тут же была сформирована команда женщин, в которую входила и я, для сбора трупов, которыми был завален Wiese».

Двумя днями позже француженок отправили в 26-й блок. «Блоковой у француженок, – рассказывает Ханка Шиллер, – была ужасная Стеня Старостка, полька, судимая в Берген-Бельзене. Поскольку я говорила по-французски, а они не знали ни одного из основных языков лагеря, я пошла проверить, как они, и попробовать помочь им».

На процессе Старостка ответила: «Блок № 26 было контролировать труднее других <…>. Мне пришлось руководить преступниками, заключенными с зелеными треугольниками <…>. Мне приходилось бороться с ними».

Тем же вечером в блок вошла одна из капо с криками: «Тут есть химики и биологи?» Десять француженок подняли руки – они были предупреждены Мари-Клод Вайян-Кутюрье и Даниэль Казановой о том, что им нужно записаться в команду ученых в Райско. Капо переписала их номера.

Но француженки живут в муках. Окна их барака выходят на блок № 25, где слышны крики осужденных женщин. Старостка предупреждает француженок: «Если цените свою жизнь, не приближайтесь к нему! Те, кто будут шастать вокруг 25-го блока, разделят участь осужденных».

Проходят дни. Грузовики не едут.

Аннет Эпо (31724), 40-летняя уроженка Ла-Рошели, чье кафе, служившее для связи с Сопротивлением, было разрушено. Во Франции у Аннет остался сын Клод. Ночь за ночью она вздрагивает от каждого крика. «Мы должны пойти и дать воды женщинам из 25-го блока», – повторяет она. – Происходящее бесчеловечно! Мы не можем сидеть сложа руки и ничего не делать!» Подруги пытаются ее урезонить. Но Аннет вспоминает, как 54-летняя Ноэми Дюран (31727) читала ей прощальное письмо, которое муж послал ей перед расстрелом. Может ли она позволить Ноэми умереть от жажды? Аннет Эпо бежит наполнить стакан водой. Встав перед крошечным окошком в стене ограждения, она кричит: «Ноэми, я здесь, ответь мне!» Ее застает врасплох Таубе. «Таубе приказал открыть 25-й блок и швырнул ее внутрь», – рассказывают француженки.

Для всех узниц произошедшее с Аннет Эпо стало ошеломляющим ударом. В ловушке 25-го блока находилось пятнадцать их подруг. Кошмар продолжается до 20 февраля. После 13 дней ожидания грузовики выстраиваются в очередь перед блоком. Эсэсовцы оцепляют вход. Блоковая охотится за голыми женщинами, «уже мертвыми или едва живыми». <…> Они кричат. Мы не разбираем их слов. Мы кричим глазами, не веря тому, что видим. Мы замурованы во льду, в тишине, – пишет Дельбо, добавляя – Аннет Эпо вышла, обнимая Ноэми».

Аннет, которой удается закричать, протягивает руки к Даниэль Казанове в слезах: «Даниэль, вверяю тебе своего сына!» Дантист ответила, растерявшись: «Я обещаю!» Увы, она не смогла сдержать свое обещание. Проходя мимо морга, француженки вскоре увидели протез, валявшийся на снегу. Они были уверены, что деревянная нога принадлежала Алисе Витербо.

20 февраля 1943 года 34-летняя Элла Лингенс (36088) из Вены была депортирована в Биркенау. Дочь землевладельца, стройная и светлокожая, с голубыми глазами, она выглядела как гранд-дама. Получив степень доктора права, Элла начала изучать медицину, собираясь стать психоаналитиком. Когда нацисты аннексировали Австрию, Элла и ее муж Курт решили помочь своим еврейским друзьям. «Если кому-то нужна помощь, мы никогда не откажем» – таков был их девиз.

Они доказали это во время Хрустальной ночи[222], в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г., когда спрятали в своих домах десять человек[223]. На следующий год Лингенсы переехали в усадьбу барона Карла фон Мотесицкого[224], который помогал евреям покинуть страну. Всех троих предали; они были арестованы 13 октября 1942-го, оказавшись в отеле «Метрополь», штаб-квартире венского гестапо, и подверглись допросу. Элла Лингенс и барон были отправлены в Биркенау и сошли на пандус в 3 часа утра. Остаток ночи заключенные из конвоя провели в регистрационном блоке. Было холодно. Какая-то женщина подошла к печке и зажгла ее. «В то время я думала, что мы и пальцем не должны шевелить, чтобы помочь нацистской машине. В последующие дни я поняла, что те, кто осмеливается нарушать правила, принятые в обычной жизни, имеют шанс выйти на свободу», – признается Лингенс, которая обнаружила, что, когда речь идет о выживании, отношения с другими превращаются в: «Будет холодно тебе или мне? Выживешь ли ты или выживу я?» Она добавляет: «Эта необходимость вопиющего эгоизма довлела над всеми заключенными».

На рассвете женщин отправили в сауну. Эсэсовец Клаус, руководящий регистрацией, приметил Лингенс, которую не обрили, потому что она врач и гражданка Рейха, – худая, с голубыми глазами, сухим серым лицом и ртом, полным золотых зубов. Он отправил уроженку Вены в блок для политических заключенных – неевреек. «Я с самого начала находилась на особом положении, и я была избавлена от самого худшего», – признается она.

Через несколько дней в Освенцим-Биркенау был переведен врач СС и дантист Вернер Роде. Высокий и сильный мужчина, Роде начал набирать вес из-за злупотребления алкоголем. Он узнает, что Элла Лингенс в летнем семестре 1938-го училась на том же медицинском факультете медицинской школы в Марбург Лан, что и он. «Это не заставило меня почувствовать себя ближе к нему, но заставило его почувствовать себя ближе ко мне». Поскольку Роде облегчал ей жизнь в лагере, Лингенс стала вызывать подозрения у коммунисток Равенсбрюка, которые принялись ее избегать. «Первые несколько месяцев моими единственными подругами были польки и еврейки».

22 февраля 1943 года уроженка Варшавы 40-летняя Зофья Беда (30583), приписанная к Буде, сумела бежать. Грабнер бросил в погоню за ней роты эсэсовцев и решил наказать женщин, чтобы продемонстрировать, какой опасности своим побегом они подвергают подруг по заключению. Ромуальда Цешельская вспоминает: «Эсэсовцы приказали нам встать на колени. Грабнер спросил, кто знает беглянку. Никто не произнес ни слова. Он велел нам посмотреть на лица присутствующих женщин и сказать, кто пропал. Снова тишина. Затем нам приказали поднять руки. Мы стояли на коленях с поднятыми вверх руками, пока они подсчитывали количество женщин в лагере».

Ромуальда подчеркивает, что они оставались в таком положении, пока не приехал эсэсовец на мотоцикле. «Они утверждали, что схватили ее, но мы не поверили. Мы вернулись в лагерь с тяжелым сердцем, не зная, удался ли ее побег».

Грабнер распорядился, чтобы всем заключенным-нееврейкам, кроме немок, сделали татуировки. «Лились слезы, раздавались стоны. Каждая узница думала о том, как этого избежать», – заканчивает Ромуальда. Нарцисс Килан признается: «У меня есть маленькая татуировка». На допросе у судьи Ремигиуша Мошиньского 1946 года Янина Садзиковская (8037) демонстрирует шрам, бугрящийся на коже: «Я отказалась делать татуировку. Тогда мне облили руку бензином, обожгли это место огнем и на ране вытатуировали мой номер».

Этот побег ставит Катю Зингер в опасное положение, поскольку Грабнер начинает проверку документов и книг бюро трудовых ресурсов. Следователи быстро обнаруживают нарушения в архивах. Катя Зингер защищается, объясняя, что ее назначили, чтобы разобраться в беспорядке, и что она передала ему список заключенных, которые могли бы помочь. Послание услышано. Дрекслер подписывает список Кати Зингер. Мандель организует в блоке № 12, помпезно называемом «образцовый», новую команду, и тут же назначает Клару Пфёрч Lagerälteste женского лагеря[225].

Пфёрч родилась в 1906 году в Хофе, в 13 лет начала работать текстильщицей. В 1924-м вступила в коммунистическую партию. Она была арестована в 1936 году, затем снова – в 1938-м, и приговорена к двум годам тюремного заключения политическим судом, занимавшимся делами немцев, подозреваемых в измене нацистскому режиму. В Равенсбрюке она занимала должность Läuferin. Пфёрч дала себе имя Лео, щеголяла в мужской одежде и уже начала склоняться на сторону той силы, которая доминировала над ней. Именно поэтому Мандель и решила перевести ее в Биркенау. Пфёрч описывают как «жестокую садистку» ее же подруги по заключению, которых она заставляла становиться на колени и била плетьми, когда эсэсовцы приказывали ей применять эти наказания[226].

Одним мартовским утром Тося Пентковска и Ханка Шиллер приступили к работе в бюро трудовых ресурсов. Тося все еще была слаба. Она, как и еще несколько полек, подверглась экспериментам, вызвавшим жар и тошноту, но так никогда и не узнает, что сделали с ней эсэсовские врачи. Обе женщины медленно вошли в свой новый блок. Как работать с врагом? Как можно нырять в воду, когда ты не чувствуешь дна? Как подчиняться приказам, противоречащим твоей этике? Катя Зингер успокаивает их: «Взвешивайте любые слова, которые будете говорить эсэсовцам. Будьте сдержанны. Мы найдем способ нарушить определенные инструкции».

Тося Пентковска принята на работу уборщицей. Преимущество ее непритязательной и скромной должности очевидно: она в кабине пилота. Она может спасти своих подруг, передав их имена Ванде Мароссаньи, которая поможет им получить места в хороших командах. Тося тут же предлагает имена бывших связных, часть которых работали в расформированной команде Эффингера. Именно так Нарцисс Килан была принята в бюро. «Нас было двенадцать. Среди нас были чешские и словацкие еврейки, одна этническая чешка и четыре польки.

Набор на работу продолжается. Заключенная Каролина Вилиньская (6881) становится секретарем Мандель, другие нанимаются в регистрационную команду, например, 23-летняя Зофья Батор (37255)[227], только что поступившая в лагерь, или Мария Свидерская (28019), 38 лет. Положение полек в больнице тоже улучшилось. На работу была официально принята доктор Янина Вегирская (8296), к ней присоединились другие женщины. Все они сохранили свои рабочие места вплоть до эвакуации лагеря. Их показания на судебных процессах в Кракове и Франкфурте-на-Майне крайне важны для понимания того, что происходило в женском лагере.

Элла Лингенс рассказывает: «До моего прибытия в лагерь Aufseherinnen снова и снова проверяли, пересчитывали узниц, а женщины вынуждены были простаивать там, под открытым небом, бесконечно. До того дня, когда должность получила Катя Зингер, умная еврейка, которая в гражданской жизни много считала на счётах. По крайней мере, цифры на бумаге теперь были “вычислены” верно».

«В марте было решено создать образцовый блок, – объясняет Ханка Сциллер. – Я не помню, кому пришла в голову эта идея. Мандель поселила нас в 12-м и назначила к нам немецкую блоковую, “красный треугольник” Бертль Вагнер. До встречи с ней я не знала, что в лагере содержатся немецкие коммунистки».

Это доказывает, что немки для полек были в принципе табуированы. Катя предлагает Ханке Шиллер стать помощницей блоковой. Выбор Ханки, которая ни слова не говорила по-немецки, был тонким решением. Польки подчинились ей. А Ханка принялась за изучение ненавистного языка. «В 12-м блоке находились Läuferinnen, секретарши из бюро регистрации и бюро труда. Позже к ним присоединились оркестрантки. Он отличался от других бараков своей исключительной чистотой. Мы получили смену одежды, зубные щетки и красивые одеяла, поступившие с голландским конвоем. Этот блок стал центральным местом лагеря. Когда в Биркенау приезжали большие делегации эсэсовцев, нам разрешалось их посещать».

Первый свет во мраке женского лагеря зажегся в марте 1943 г. Линии в лагере начали сдвигаться. И за те 1,5 года, что Зингер пробыла начальником бюро трудовых ресурсов, польки и немки помогали спасать жизни евреек. Ханка Шиллер объясняет: «Как могло случиться такое волшебство? Процесс сортировки сопровождался слезами и смятением. Блоковая записывала регистрационные номера на листках бумаги и передавала их Кате. Когда эти номера нужно было напечатать, их заменяли номерами девушек, которые уже погибли…» Именно так началось спасение.

Ванда Мароссаньи подтверждает то, как проходил этот процесс: «Катя Зингер должна была записать номера женщин, которые были отобраны во время селекций. Их ставили в сторону, а блоковая записывала их номера». Катя, к ее огромной чести, подменяла номера. И эсэсовцы не находили идентификаторы женщин, обреченных на смерть.

Было бы невозможно вносить «мертвые» номера в списки, которые должен был заверять Грабнер, без участия некоторых неевреек. В этом нет сомнений. Катя и Ципи доверили им свои планы. Все, кто согласился принять в этом участие, знали, что им грозит смертная казнь, если эсэсовцы обнаружат уловку. Катя Зингер рассказывает: «Хотя к газовой камере было приговорено 500 женщин, в нее попало только около 100. Остальные были “мертвыми номерами”. Нацисты так и не раскрыли нашу хитрость. Одна из женщин, которую мы спасли, разыскала меня после войны. Она попала в лагерь с одним из первых конвоев, а теперь жила в Иллинойсе и проделала весь путь до Праги, чтобы повидаться со мной. Она рассказала, что дважды попадала в список на уничтожение в газовой камере и что мое вмешательство спасло ее. Я не узнала ее, потому что имела дело только с номерами живых и мертвых».

Катя Зингер не назвала имени женщины. Но эта выжившая была в базе данных Фонда Спилберга. Ее звали Элейн Морткович (4701), она родилась в 1925 году в городе Вранов-над-Топлёу. В 1946-м она вышла замуж за члена Sonderkommando Леона Вельбеля. «Я никогда не забывала Катю. И совершила эту поездку, чтобы отдать ей дань уважения».

Перед тем как попрощаться с Катей, Элейн просит ее о совместной фотографии. На снимке две выжившие женщины, каждой около пятидесяти, улыбаются в камеру. Эта фотография и три антропометрических снимка из лагеря – единственные снимки Кати Зингер, которыми мы располагаем.

20 марта 1943 года после пяти дней и пяти ночей пути на Judenrampe остановился состав из 40 вагонов. Ликвидация евреев Салоник, греческого портового города, прозванного «Малым Иерусалимом», началась 6 февраля 1943-го с прибытия в город Haupsturmführer Алоиза Бруннера и Дитера Вислицени[228]. За полтора месяца двум эсэсовцам удалось организовать гетто недалеко от железнодорожного вокзала, в районе, известном как «Барон Хирш», в нескольких переулках, огороженных колючей проволокой и охраняемых пятью сторожевыми башнями. Затем «волнами» по 5000 человек евреев запирали в гетто. Быстро сломленных теснотой и болезнями, узников первой волны 15 марта погрузили на поезд; их сменяли все новые и новые волны до тех пор, пока Салоники не были полностью очищены от евреев.

20 марта в Освенциме на пандусе развернули заслон, состоящий из значительного количества солдат. СС не знает, как справиться с массой людей, не понимающих ни одного из лагерных языков. Politische Abteilung обратилось с призывом разыскать переводчика с греческого, но добровольцев не нашлось. Стоило эсэсовцам открыть двери вагонов, как полные надежд пассажиры хлынули на пандус. Для того чтобы их отъезд прошел мирно, СС обещало им дом в этой «новой стране» и даже довело фарс до того, что выдало людям свидетельства о праве собственности.

Сальватора Кунио[229], служившего переводчиком сопровождению СС в течение пяти дней путешествия, отводят в сторону. Наконец хоть кто-то, кто говорит на обоих языках! Сальватор уточняет, что его жена Хелла родилась в Лейпциге, и что его сын и дочь, которым он инстинктивно прибавляет лет, тоже говорят по-немецки. Офицер собирает вместе всех Кунио, с испугом наблюдающих за селекцией. «Эти сцены были ужасающими», – расскажет 16-летняя Эрика.

Сальватору Кунио было 24 года, когда на Лейпцигской ярмарке фотографии, куда он отправился, чтобы купить фотоматериалы, он встретил Хеллу Леви, 18-летнюю студентку-медика, которая последовала за ним в Салоники. Кунио мог поехать со вторым или третьим конвоем, но Хелла, в отчаянии от санитарных условий в районе Барон Хирш, настояла на том, чтобы отбыть с первым же поездом.

Judenrampe опустела, прожекторы погасли, а Кунио все еще ждали. Перед ними остановилась машина Красного Креста и забрала их. Машина уезжает в ночь, останавливается, чтобы высадить Сальватора с сыном, и продолжает свой путь к Stabsgebäude. Водитель-эсэсовец стучит в дверь. Ему открывает Мария Мауль. Эсэсовец приказывает ей присматривать за семейством Кунио до дальнейших распоряжений и исчезает. Мария повинуется, заинтригованная этими необритыми еврейками в собственной одежде, которые не прошли через формальности регистрации. Разбуженные звуком их голосов, секретарши выходят из своих спален и засыпают гречанок вопросами. «Они нарассказывали нам историй про оборотней, – говорит Эрика. – Утром за нами пришли, чтобы отвести в Биркенау».

Так, Эрика и Хелла присоединяются к женщинам из своего конвоя, ночевавшим в ангаре. Никто из них еще не прошел регистрацию. Выросшие у моря, на солнце и ветру, девушки из Салоник молоды и энергичны, обладают глубокими черными глазами, напоминающими оникс. Эсэсовец Клаус вручает Хелле пачку досье и поручает ей помочь женщинам заполнить их красивым каллиграфическим почерком.

Рене Бивас (38761), 23 года, находится на третьем месяце беременности. Благодаря множеству слоев одежды это незаметно. Вместе с двумя своими невестками – Эстер, которая также беременна, и Флорой (38762), Рене пытается утешить Меркаду, переживающую за пятерых сыновей, увезенных на грузовиках. Хелла Кунио советует Рене и Эстер Бивас скрывать свое положение. Затем, с помощью дочери, она приступает к работе[230].

После того как гречанки прошли процедуру регистрации и им были сделаны татуировки, Хелла (38911) и Эрика (38912) получили свои номера. Их отправили в «образцовый блок», а всех остальных – в карантинный. Из-за плохого питания и легкой одежды гречанки вскоре начали страдать кровавой диареей и болезнями легких. Принадлежащие им бутылки с оливковым маслом, связки инжира и банки с халвой очутились на складах, но женщинам из «Канады» удалось спрятать несколько этих незнакомых им продуктов и пронести обратно в лагерь. Выжившие с благодарностью вспоминают инжир и халву, которые облегчили им голод и позволили сотням женщин выжить.

Конвои из Салоник следовали один за другим с частотой «один поезд каждые два дня». Хеллу Кунио брали на пандус, чтобы она переводила вопросы врачей СС вновь прибывшим. Aufseherinnen предупредили ее: «Попытаешься кого-то предостеречь – умрешь». Хелле Кунио редко удавалось посоветовать девочкам-подросткам накинуть себе лет или предупредить, чтобы они не садились на грузовики.

Работа Эрики заключается в том, чтобы помогать секретарям в бюро сортировать файлы. Девочка-подросток, не понимающая акцент словацких и польских секретарш, допускает множество ошибок. Однако секретарши прикрывают ее и выполняют за нее работу.

Как-то мартовским утром в 1943 году Oberaufseherin Мария Мандель появилась в блоке № 12 бюро трудовых ресурсов, благоухая парфюмом, с уложенными в прическу волосами. Узницы вытянулись по струнке и щелкнули каблуками. Мандель объявила им о своем решении: в ее лагере должна звучать музыка. Для этой цели необходимо найти дирижера и музыкантов нееврейского происхождения. Ходили слухи, что Мандель поспорила с комендантом мужского лагеря Биркенау, Иоганном Шварцхубером, что она сможет создать женский оркестр, столь же успешный, как и мужской. За несколько часов пари превратилось в навязчивую идею: Мандель мечтала о том, как ее колонны пройдут через лагерные ворота стройным шагом.

Кто предложил кандидатуру Зофьи Чайковской (6873)? Тося Пентковска? Эта гипотеза звучит правдоподобно, потому что Зофья Чайковская и Тося прибыли в Освенцим в один тот же день; обе женщины оказались в одном и том же положении и столкнулись с одинаковыми проблемами. Скромная учительница музыки из средней школы Тарнова, Зофья утверждает, что является родственницей великого композитора Чайковского, – простительное хвастовство для женщины, которая была арестована и подвергнута пыткам в сентябре 1940 года за участие в демонстрации против закрытия коммерческого училища в родном городе.

Антропометрические фотографии, сделанные в апреле 1942-го, показывают женщину, облик которой отмечен двумя годами заключения. Вытянутое лицо в обрамлении черных волос. Губы плотно сжаты, она смотрит в объектив камеры взглядом, который говорит: «Вы меня не получите!» Зофья испытывает к нацистам глубокую ненависть и задыхается от негодования, когда узнает, что ее включили в список на эту должность. Услаждать слух нацистов музыкой? В каких-то нескольких метрах от крематориев? Никогда! Позже Зофья соглашается, что лучше играть музыку, чем дробить камни. Женщины-музыканты получат в оркестре шанс выжить. Благодаря незатейливым маршам им больше не придется выполнять изнурительную работу. А переехав в образцовый блок, к секретаршам и Laüferinnen, они получат в свое распоряжение душ, односпальную кровать и по два одеяла.

Мария Мандель оценивающе смотрит на Зофью и дает ей месяц на создание оркестра. Необходимые ноты и инструменты предоставит дирижер оркестра мужского лагеря. Зофья заручается согласием двух своих подруг по Тарновской тюрьме. Когда гитаристка Стефания Бухальская (6877), 53 лет, по прозвищу Пани Фаня, прибыла в лагерь, она страдала лишним весом и обладала черной шевелюрой. Теперь ее кожа обвисла, а волосы побелели. Она нуждается в отдыхе. Вторая женщина, ставшая жертвой доноса любовницы мужа, – участница Сопротивления Ядвига Коллак (6882), 25 лет, – играет на барабанах, тарелках и фортепиано.

Но что можно сделать с двумя гитарами и барабаном, когда мужской оркестр в Биркенау состоит из сорока музыкантов? Зофья бегает из блока в блок, чтобы найти других заключенных, владеющих инструментами. Она обнаруживает мандолинистку Марию Мос (8111), 26 лет, брюнетку с высоким лбом, обритой головой и слегка длинным носом, больной, лежащей на соломенном тюфяке. Мария рекомендовала еще Ядвигу Заторскую (36243), 27 лет, скрипачку и связную Сопротивления, захваченную при переходе границы, и Александру Макарову (38115), 25 лет, русскую гитаристку.

Шесть оркестранток составили список немецких маршей и репетировали в блоке № 12, бюро управления трудовыми ресурсами. Они не питали иллюзий, полагая, что большая толпа никогда их не расслышит.

Шли дни. Срок, отведенный Мандель, подходил к концу. И однажды утром с тяжелым сердцем шесть женщин сели перед воротами, чтобы сыграть марши. Это была катастрофа. Звуки трех гитар, мандолины и скрипки были заглушены порывами ветра. Пронзительные крики капо перебивали барабанную дробь, и команды проходили через ворота беспорядочно, не в ногу. Мандель кричала, что это саботаж. Почему нашлось всего шесть плохих музыкантов, в то время как в лагере проживает тысяча женщин?

Вероятно, ситуацию вновь спасла Катя Зингер, заявив: «Решение есть. Когда-то евреи были выдающимися музыкантами». Мандель подавляет свою ненависть к евреям и спрашивает, как найти этих женщин. Ей спешат сказать, что все, что нужно сделать, – это обратиться к секретарям, которые регистрируют прибывающих женщин, к капо и Läuferinnen, которые бывают в карантинном блоке. Тех, кто придет, прослушает Зофья.

Поскольку еврейкам теперь разрешено присоединиться к оркестру, Ципи рассказывает Зофье, что играет на мандолине. Девушка понимает, что ее «работа» висит на волоске. Со дня на день эсэсовцы могут решить, что рисовать кресты на спинах новоприбывших – занятие, которое занимает у нее лишь несколько часов в день. Она знает, что находится во власти прихотей Мандель, которая может предложить ее работу одной из своих фавориток. Если Ципи хочет выжить, ей нужно заняться чем-то еще, сделаться незаменимой. Мандель приняла Ципи в оркестр и отправила их с Зофьей на встречу с Адамом Копичинским (25294), дирижером оркестра Освенцима. Ципи вспоминает: «Он отвез нас на склад “Канады”, откуда мы смогли забрать несколько инструментов».

Адаму пришлось развеять последние сомнения Зофьи, рассказав ей, что́ он будет репетировать после Освобождения: «Каждое воскресенье, в то время как пламя и дым поднимались из трубы крематория, мы играли перед виллой Гесса фрагменты опер, оперетт, маршей и танцев». Инструментов стало больше, но необходимо было найти женщин-музыкантов. Решение пришло с 37-м берлинском конвоем.

Транспорт, прибывший к пандусу 20 апреля 1942 года, заслуживает нескольких слов. В честь дня рождения фюрера гестапо решило подарить ему «Judenrein» – город без евреев. Оно выследило последних остававшихся евреев в столице и ее пригородах, собрало их вместе и посадило на поезд. В одном из поездов ехала воспитатель детского сада и музыкант, владеющая скрипкой и гитарой, 34-летняя Шарлотта Грунов, чей муж не переживет селекцию. Шарлотта не могла знать, что через два года после прибытия в Освенцим, 20 апреля 1945 года в лагере Берген-Бельзен разговор с ней продолжительностью 6 минут 50 секунд запишет журналист BBC, Патрик Гордон Уокер, который объезжал освобожденный лагерь и брал интервью у выживших. Она не знала, что ее голос будет путешествовать во времени и пространстве, даже когда она кричит: «Мы знали только, что когда выберемся отсюда, нам придется рассказать всему миру обо всем, через что мы прошли, иначе не сможем дальше жить».

В этом поезде ехали и другие юные девушки-музыканты. Они входили в группу немецких евреев, проживавших в Нойендорфе, одном из коллективных хозяйств (Harchara Landwerk), созданном общиной для подготовки к жизни в кибуце. Все они родились в светских семьях, члены которых считали себя скорее немцами, чем евреями, и даже исключительно немцами. Но, поскольку с приходом нацизма еврейской молодежи, исключенной в 1933 году из учебных заведений, запретили посещать сады, театры и кинотеатры, они обратили свой взор в сторону Палестины. Чтобы покинуть Германию, им нужно было получить паспорт и разрешение на выезд[231], которые власти Рейха выдавали неохотно. Время шло. Документы так и не выдали.

В 1941 году нацисты обнародовали закон, запрещающий евреям иммигрировать, и ввели принудительный труд. Еврейские фермеры оказались рабами Рейха. Мужчины работали в лесном и сельском хозяйстве, женщины – в швейных, трикотажных и гладильных мастерских. По вечерам все собиралась вместе, слушали музыку и стихи. Накануне депортации молодежь из Нойендорфа разрезала флаг организации на части, которые торжественно распределила между собой. «Каждый спрятал этот фрагмент в обувь, поклявшись восстановить флаг», – говорит их лидер. В Биркенау преподавателей отправляли в газовые камеры, а молодежь принимали в лагерь[232].

После регистрации девушек перевели в карантинный блок[233]. «В блок с криком: “Кто умеет играть на музыкальных инструментах? Кто умеет петь?” вошла капо», – рассказывает Хильде Грюнбаум (41912), 20-летняя уроженка Берлина. Хильде отозвалась. Ее отец, прозванный «королем суконщиков», владел магазинами льна. Он был депортирован в польский трудовой лагерь, а ее мать схватили, когда она пыталась продать на черном рынке собственные драгоценности. Оставшись один на один с миром, девочка-подросток обрела в Нойендорфе семью. Зофья Чайковская вручила ей скрипку и приняла в оркестр, несмотря на то что Хильде играла как школьница, со словами: «Главное – играть в такт! Это то, что нужно немцам, – ритм!» Зофья призывает ее приглашать подруг вступать в оркестр. «Скажи им, чтобы присоединились к оркестру, они не пожалеют». Хрупкая Сильвия Вагенберг (42021), 15 лет, и ее сестра Карла (42020), флейтистки из Нойендорфа, также были приняты в оркестр.

Понукаемая Мандель, Зофья Чайковская снова входит в карантинный блок с призывом: «Кто умеет играть на музыкальных инструментах?» Эстер Леви повторяет, что она пианистка. «Зофья Чайковская сказала мне: “Если ты умеешь играть на аккордеоне, я тебя возьму”. Я взяла инструмент. И заметила, что клавиши работают так же, как на фортепиано, что кнопки обозначают басы. Я сыграла Du hast Glück bei den Frauen Bel Ami[234]. И она приняла меня».

Эстер Леви (41948) настолько миниатюрна, что подруги прозвали ее Kümel, или «Кроха». Она родилась в эльзасском Сен-Луи, а выросла в Саарбрюккене. Ее отец, кантор синагоги и преподаватель религии в гимназии для девочек, настолько увлекался оперой, что назвал старшую дочь Тоской. Когда Саарбрюккен стал в 1935 году частью Третьего рейха, отец Эстер переехал в Ульм. В 1935-м Саарбрюккен вошел в состав Третьего рейха, отец переехал в Ульм. Его арестовали во время Хрустальной ночи и подвергли беспощадным побоям. Он хотел эмигрировать, но границы были закрыты; мать Эстер погрузилась в депрессию. В 1941 году родителей Эстер депортировали в Ригу, а сама она в возрасте 17 лет вернулась в кибуц Нойендорф. Через год гестапо приказало ей освободить квартиру родителей и даже прислало специальное разрешение на проезд в поезде. Два офицера гестапо поставили ее перед опечатанной дверью квартиры: «Можешь взять два одеяла, остальное должно остаться здесь». Эстер ответила, что ей нужны только фотографии, и она их получила. Но без рамок! «На этом все, – рассказывает она. Они отвезли меня на вокзал, и я вернулась в Нойендорф».

Эстер вместе с женщинами из оркестра попала в образцовый блок. «Там было чисто. Мы спали на кроватях. Но пайки были такими же». Зофья Чайковская отказалась действовать на стороне нацистов. Она постоянно повторяла: “Мы делаем то, что должны, и не более того”». Но Мандель это не устроило. Она хотела большего, она хотела лучшего.

Ханка Шиллер рассказывает: «Нам потребовалось много времени, чтобы заставить Oberaufseherin Мандель понять, что женские оркестры – это не духовые оркестры, что женщины в лагере могли организовать только камерный оркестр, состоящий из скрипок, виолончелей и других инструментов, но не труб. Но, по крайней мере, у нас были тарелки, которые задавали ритм. Так появился этот оркестр. Он начал играть, и все прошло хорошо».

В апреле 1943 года в Биркенау был запущен в эксплуатацию первый из четырех крематориев, заказанных у компании Topf et Söhne («Топф и сыновья») в Эрфурте. Гесс впервые использовал его для умерщвления евреев из Салоник. После сдачи остальных трех крематориев, деятельность «красного и белого домов» завершилась[235]. Белый дом вернулся в строй через год. Красный демонтировали.

Казнь с помощью газа, происходившая вдали от лагеря, стала реальностью. Можно было разглядеть языки пламени, поднимающиеся из дымохода, в воздухе витал запах сжигаемых тел. А пепел убитых стали использовать для удобрения огородов Райско и для того, чтобы вымостить длинную дорогу вдоль заборов женского и мужского лагерей. С мешками, привязанными к животу, женщины должны были погружать руки в пепел и рассыпать его перед собой. Вечером они возвращались в лагерь с лицами, покрытыми сажей.

Кристиан Шаруа (31650), 28 лет, подпольное имя «Сесиль», уроженка Кале, присоединилась к сети FTP в Париже: она переносила чемоданы, набитые наборными буквами из свинца, и искала укрытия для своих товарищей. Она рассказывает: «Поначалу тебе страшно, в голове сидит мысль о том, что всех этих людей сожгли, но, поскольку тебе идти на работу 6 или 7 км, ты стараешься больше не думать об этом».

В апреле, когда этот ужас был в самом разгаре, пришло известие: Гиммлер приказал прекратить отравление газом заключенных-неевреев. Из этой когорты продолжали уничтожать только умалишенных, решение по которым принимала комиссия Aktion 14f13. Гиммлер настаивает. Все неевреи должны жить, даже если для этого им месяцами нужно лежать в больнице. А детей неевреев, родившихся в лагере, больше не будут убивать вместе с матерями.

Грабнер крайне озадачен. Он сделал татуировки всем узницам. Как отличить неевреек от евреек во время селекции? Чтобы распознать обрезанных мужчин, достаточно спустить с них брюки. Но как быть с женщинами? Для этого Грабнер, Аумайер и Гесс решают татуировать под номером треугольник[236]. Евреек снова вызывают к татуировщикам. «Я спряталась, чтобы избежать новой татуировки, – рассказывает Ципи. И мне удалось сбежать. На самом деле все еврейки – конторские служащие из Politische Abteilung были освобождены от этой меры, что подтверждают руки выживших[237]. Забыли ли про них лагерные власти? Считал ли Грабнер, что эти женщины жили под постоянным наблюдением и не могли совершить что-то неправильное? Об этом мы никогда не узнаем.

Нееврейки из бюро трудовых ресурсов, избежавшие газовой камеры, могли предать Катю Зингер. Но солидарность победила. Польки решили хранить ей верность. «Нашим покровителем, нашей главной была Катя. Она была важна для нас, потому что сочувствовала полькам и защищала нас», – говорит Нарцисс Келан.

Находясь вдали от Биркенау и стремясь продолжить свои эксперименты, Клауберг изводил Гиммлера, Рудольфа Гесса и лагерного врача – Эдуарда Виртса. Через два месяца Гесс сообщил ему, что в Освенциме будет создан экспериментальный блок № 10, но он станет многопрофильным. «Подопытных кроликов» будут отбирать на пандусе – на этом настоял Клауберг – и распределять между четырьмя врачами: Хорстом Шуманом, Карлом Клаубергом, Эдуардом Виртсом и врачом СС Бруно Вебером. Клауберг согласился, и Гесс приказал эвакуировать из десятого блока заключенных-мужчин.

«Мы будем работать до тех пор, пока живы наши дети». Этими словами бактериолог и философ Людвик Флек приветствовал эсэсовцев, которые пришли забрать его и его рабочую группу в Освенцим. Действие происходит 4 февраля 1943 года на фармацевтической фабрике «Лаокоон» в львовском гетто[238]. Флек, 47-летний уроженец Львова, лысый и коренастый, противостоял эсэсовцам, окруженным членами своей лаборатории, бывшими сотрудниками профессора Рудольфа Вайгля[239], специалиста по сыпному тифу. Эсэсовцы соглашаются. Их просили сохранять вежливость и не противоречить требованиям ученых. Они просто указывают на грузовик, припаркованный у входа. В него усаживаются восемь взрослых и двое детей.

Эта история началась со статьи, опубликованной в выпуске газеты гетто от 12 мая 1942 года. В ней сообщалось, что Флек разработал сыворотку против сыпного тифа, использовав для нее мочу инфицированных пациентов. Бактериолог СС Бруно Вебер, 28 лет, уроженец Трира, узнав об этом, приказав перевести всех работников лаборатории на завод «Лаокоон» и ждать указаний.

Вебер вернулся в Германию, получив докторскую степень по бактериологии в Соединенных Штатах. Он не думал о том, что вот-вот начнется война. Чтобы избежать отправки на линию фронта, он предложил Берлину создать в Освенциме лабораторию биологических исследований, чтобы спасти немецкую армию от тифа. Ученые-узники вложили бы в эту задачу свои знания, «подопытные кролики» – свои тела и кровь.

Проект получил поддержку Эдуарда Виртса и колоссальное финансирование со стороны СС и вермахта. Так в Освенциме появился филиал гигиенического института[240]. Он должен был располагаться в Райско. Но строительство зданий под него затянулось. Пока они возводились, Вебер оснастил свою лабораторию в блоке № 10.

Еврейские ученые были настроены работать медленно, поскольку Бруно Вебер намеревался избавиться от них, как только в них отпадет необходимость. Команда Людвика Флека, бактериолога и философа (100966)[241], состоявшая из четырех супружеских пар и двух детей, вызвала изумление в Освенциме. Лагерное Сопротивление было крайне удивлено. Когда бывший заключенный Эрвин Кюне (77133)[242] рассказывал об этом чуде на Франкфуртском процессе, судья с трудом ему поверил. Поскольку этих людей нужно было где-то разместить, Вебер решил, что четверо мужчин будут ночевать в блоке № 20, а женщины и дети – в 10-м. 27 марта Людвик Флек и его команда приступили к работе на чердаке блока № 10. Их задачей была разработка методик диагностики тифа (тест Вейля – Феликса), сифилиса (тест Вассермана), дизентерии (тест Грубера – Видаля) и малярии. Образцы крови и мочи для дальнейшего исследования были взяты у заключенных 20-го блока.

Флек рассказывает: «Моей задачей было проведение бактериологических исследований. Я получил пронумерованные образцы и должен был предоставить результаты. Это была стандартная работа, типичная для бактериологической лаборатории, и если бы не постоянные селекции людей в больнице для отправки в газовые камеры, можно было подумать, что образцы крови, мочи и фекалий брались для лечения пациентов. Это было лишь еще одной из дьявольских нелепостей жизни в Освенциме».

Микробиолог Анна Зееман (34965)[243] добавляет: «Работая под руководством Флека, я отвечала за серологические реакции и тесты Вассермана. Наш саботаж заключался в том, чтобы не сообщать эсэсовцам о положительных результатах анализов, которые для заключенных означали бы смерть».

Соня Фишман первой покинула блок № 30: «В начале февраля 1943 года меня направили в блок № 10 для работы секретарем Виртса». Сильвия Фридман свидетельствует: «Однажды доктор Клауберг прибыл в Биркенау и приказал нам упаковать материалы из блока № 30. Это было в апреле 1943 года. Переведены были: Фелиция Плешувская (29875), 30 лет, торговка, Евгения Левин, Ядвига Кочиньская (38318), 34 лет, уроженки Вены, конторские работницы, и Илона Вохрызкова, 28 лет, депортированная из Терезинского гетто». Фелиция уверяет: перевод состоялся 3 апреля.

Магда Хеллингер убеждена, что ее направили в блок № 10 за то, что она побелила известью – полученной от еврейского кучера – наружные стены карантинного блока. «Вместе с девушками из блока, вооружившись тряпками и вениками, мы побелили стены, вымазанные экскрементами». На следующий день один из эсэсовцев обвинил ее в попытке подать сигнал самолетам союзников. «Катя Зингер прибежала ко мне с криком: “Что ты наделала? Ты хочешь умереть?”»

Магда Хеллингер родилась в ортодоксальной семье, и в голове у нее звучало предсказание, которое раввин сделал ее родителям, когда ей было 8 лет: «Этот ребенок будет служить своему народу». Это предсказание стало актом веры. По ее словам, оно придало мужества «противостоять мучителям и защищать женщин». Магду Хеллингер вызвала Мария Мандель, объявившая, что назначает ее на должность блоковой 10-го блока в Освенциме. Словачка попыталась отказаться: «Я ответила: „Я не гожусь для этой работы! Я не врач!“» Oberaufseherin ограничилась тем, что приказала ей собрать в помощь себе команду из пятнадцати девушек.

Магда продолжает: «Я выбрала уязвимых словачек, которым предложила работу в помещении. Среди них была Розинка, которая помогла мне справиться с тифом».

Эдуард Виртс выбрал для блока № 10 медсестер, блоковую, уборщиц и секретаря. Но ему нужен был врач. В соответствии с замыслом Гиммлера, Виртс хотел, чтобы женщин лечила женщина. Его выбор пал на Аделаид Отваль – Хейди, родившуюся в 1906 году в эльзасском Хохвальде. Она была дочерью пастора, младшей из шести детей. Врач-невропатолог Отваль основала в Страсбурге Les Hirondelles, дом для детей, оказавшихся в трудной жизненной ситуации. Она переехала в Швейцарию в 1937-м, но с началом войны вернулась во Францию. Виртс изучил досье, хранящееся в Politische Abteilung. Он выяснил, что неприятности начались, когда она на демаркационной линии заступилась за еврейскую семью, с которой дурно обращались французские жандармы. Отваль отправили в Буржскую тюрьму, после пребывания в которой интернировали в Питивье, где она заботилась о еврейских детях, вырванных из рук матерей.

После ликвидации Питивье Отваль перевели в лагерь Боне-ла-Роланд, затем в тюрьму Роменвиль и, наконец, депортировали в Биркенау. Француженка высоко ценила медицину. Во время работы в больничном блоке для немецких узниц у нее возникли язвы на ногах, и ей пришлось три недели провести в постели.

Когда Виртс вызвал ее, она еще не до конца оправилась. С застывшим лицом Отваль внимает главному врачу, который спрашивает: «Вы хотите заниматься гинекологией?» Аделаид колеблется. Она слышала об экспериментах Шумана в блоке № 30 от Даниэль Казановы, чья стоматологическая практика занимает две комнаты в блоке Клауберга. «Я решила проверить, какие процедуры применяет СС, и дала на это свое согласие». В ответ Виртс сказал: «Садитесь в машину. Немедленно едем». «Машина, – говорит Отваль, – уже была заполнена еврейками, предназначенными для 10-го блока».

В Освенциме Магда Хеллингер и ее команда обнаружили, что стена, некогда отделявшая мужской лагерь от женского сектора, разрушена. Но окна, выходящие на 11-й блок, все еще заколочены. Соня Фишман водит узниц по блоку и показывает отведенные им помещения. Все туалеты и умывальники остались на своих местах, однако спальные комнаты на первом этаже были переоборудованы в медицинские кабинеты. По правой стороне коридора от входной двери находятся помещение для дежурства Aufseherinnen, кабинет врача, кабинет Клауберга и фотолаборатория для проявки рентгеновских пленок. С левой стороны расположены две процедурные, одна из которых использовалась для переплавки золотых зубов, извлеченных изо рта жертв. Две комнаты напротив отвели Веберу. Одну – для серологической, другую – для гистологической лабораторий. За ними следовала небольшая спальня для тюремного персонала, операционная и палата интенсивной терапии. Все врачебные кабинеты были заперты. Для «подопытных кроликов» предназначались две большие общие спальни на втором этаже.

Магду вызывает эсэсовец Эдуард Виртс, который молча изучает ее. Белая кожа, голубые глаза и тонкий прямой нос Магды поразили нацистского врача, который закричал, думая, что сможет манипулировать ею: «Вы не еврейка! Этого не может быть». Магда ответила: «Я такая же еврейка, как и все узницы в этом лагере». И чтобы показать, что она не готова предать своих подруг, добавила: «Если 10-й блок – это больница, то нам нужны одеяла, мыло и ночные рубашки для женщин».

На следующий же день, по ее словам, она получила одеяла и мыло, а также женские ночные рубашки нелепых размеров, слишком длинные или слишком короткие.

Кто такой Виртс?

Соня Фишман ненавидела его. Его секретарь, узник Герман Лангбайн (60355), считал его эсэсовцем, на которого можно повлиять. Рудольф Гесс, в своих мемуарах резко критикующий эсэсовцев, пишет: «За десять лет службы я никогда не встречал лучшего человека, чем он». Последнее слово – за британским офицером, который должен был допрашивать Виртса после ареста: «Для меня большая честь пожать руку человеку, убившему четыре миллиона человек». В ту ночь Виртс, не выдержав людского суда, совершил в своей камере попытку самоубийства, заявив в прощальном письме о своей невиновности. Он умер через два дня, 20 сентября 1945 года.

Эдуард Виртс родился в 1909 году в Герольдсхаузене, Бавария. Его отец был предпринимателем и всячески поощрял занятия трех своих сыновей медициной. В 1934-м Виртс вступил в СС, получил докторскую степень в Государственном управлении Тюрингии по расовым вопросам в 1936 году, после чего поступил на работу в университетскую клинику г. Йена, где принимал участие в принудительной стерилизации.

Когда началась война, Виртс служил военным врачом в полку Ваффен-СС, дислоцированном в Норвегии; в середине августа 1941-го он находился на русском фронте.

Получил ли Виртс ранения? Были ли у него проблемы со здоровьем[244]? Весной 1942 года он был отправлен в тыл и вошел в состав l’Inspection KL [Konzentration Lager], которая отбирала в лагерях больных, подлежащих уничтожению.

Проведя три месяца в Дахау и два в Нойенгамме, 1 сентября 1942-го Виртс был переведен в Освенцим на смену доктору Швелу, претенциозному денди, умершему от тифа. Сразу после прибытия Виртс дал разрешение на проведение экспериментов. 30 июля 1947 года на Краковском процессе доктор Кремер предъявил ему серьезные обвинения: «Меня интересовали изменения, происходящие в человеческом организме в результате недоедания. Я обсуждал это с Виртсом, который сказал, что я могу взять свежий, живой материал у заключенных, которых уничтожают инъекциями феноловой кислоты. Чтобы выбрать подходящих испытуемых, я отправился в последний блок справа (блок № 28), где заключенные проходили медицинский осмотр. <…> Врач СС решал, есть ли у пациента шанс на выздоровление или он уже непригоден к работе, должен ли он отправиться в лазарет, лечиться ли ему амбулаторно или он подлежит уничтожению. Офицеры СС уводили тех, кого врач приписывал к последней группе. Врач СС в основном осматривал тех, у кого был диагноз «общее истощение». Я подробно изучал этих заключенных и, когда один из них заинтересовывал меня степенью истощения, я отдавал приказ медсестре оставить этого пациента для меня и сообщить, в какой день ему сделают смертельный укол».

Девятый конвой из Салоник прибывает на Judenrampe в субботу 17 апреля 1943 года. В гетто «Барон Хирш» в Салониках после отбытия первого конвоя прошел слух: подростков разлучат с родителями, если только они не женаты и не являются кормильцами семьи. Сотни юношей и девушек бросились к раввинам, чтобы заключить фиктивный брак. Накануне депортации 15-летняя Ализа Сарфати вышла замуж за сына соседа. «После церемонии мой муж вернулся к своей семье, а я – к своей. Я не знаю, что с ним сталось». На следующий день поезд выехал из Салоник и повез ее в Освенцим. «Мы прибыли в Освенцим в субботу перед Песахом, “великой субботой” – chabbat hagadol, которую празднуют в новой одежде и с песнями. Когда двери вагона открылись, я увидела собак. Они были огромными, размером с осла».

Женщинам, которые останавливаются перед ним, Эдуард Виртс задает лишь один вопрос: «Frau oder Fräulein?» Ализа отвечает: «Frau». Ее отсылают в сторону. «Нас было около ста человек. Среди нас были также три матери со своими дочерьми».

Огромную толпу быстро сортируют под лай собак. Чтобы добраться до обещанного дома, родители и брат Ализы забираются на грузовик. Брат зовет ее поехать с ними. Ализа отказывается. Она хочет остаться с подругами. И после пяти дней, проведенных в вагоне поезда, ей необходимо размять ноги, подышать свежим воздухом. Поэтому мать кричит ей: «Прикрой волосы платком!» Ведь у Ализы длинные, совсем светлые волосы, что необычно для страны, где женщины смуглы и похожи друг на друга. Девочка-подросток повинуется. Она не знает, что всю оставшуюся жизнь будет слышать последние слова, которые прокричала ей мать».

Сотню гречанок на рассвете отправляют в Освенцим. Обычно по воскресеньям польские узницы отдыхают. Однако Аумайер приказывает Aufseherin Элизабет Рупперт вызвать медсестер из блока № 10, чтобы побрить гречанок. «После стрижки их волос у меня на руках образовались мозоли», – рассказывает Соня Фишман.

Ошеломленные процедурой приема в лагерь, женщины, словно сомнамбулы, бредут к блоку № 10. Ализа объясняет: «Все блоки были открыты, кроме 10-го. Он был не только закрыт, но и окружен забором»[245]. Внутри царила такая темнота, что пол казался блестящим, как зеркало.

Гречанок заселили на второй этаж. «Там было три ряда трехъярусных нар. Кровати были объединены, так что на каждом ярусе могли спать по четыре женщины. Проходы были такой ширины, чтобы через них мог пройти только один человек.

Позднее, когда врачи СС выкрикивали номера узниц, «подопытные кролики» прятались под кроватями. Эсэсовцам приходилось угрозами заставлять их вылезти. И, когда женщины наконец появлялись, их избивали.

Немногие выжившие после экспериментов в 30-м блоке Биркенау были заперты во второй общей комнате, но женщинам удавалось общаться. «Мы спросили двух или трех голландок: “Вы еврейки? Мы хотим увидеть своих родителей”. Голландки печально покачали головами». То немногое, что было сказано шепотом и что, как им казалось, они поняли, заставляет девушек из Салоников окаменеть, погрузиться в свою боль. «Вечером следующего дня начался Песах. С тех пор с приближением праздников я впадаю в истерику. В этот день погибли мои родители», – говорит Ализа Сарфати.

Погрузившись в траур, гречанки оплакивают гибель своих семей, исполняя греческие песни, как в церквях поют «Реквием». У них чистейшие, трогательные голоса. Они наконец поняли, что их намереваются использовать в качестве подопытных.

В барак заходят татуировщики, чтобы нанести на предплечья гречанок идентификационный номер и треугольник. Ализа Сарфати (41544), Эльвира Перес (41557), Дора Варсано (41614), Фортуни – Фофо-Бехар (41573)[246] перенесли процедуру, никак на нее не отреагировав. «Нам сказали выучить номер наизусть и на немецком, потому что от этого зависела наша жизнь», – подчеркивает Ализа Сарфати.

Десятый блок превращается в Вавилонскую башню. Гречанки говорят по-гречески, немного по-французски и по-латыни. Словачки, работающие в конторе, владеют немецким и словацким. Чтобы поговорить друг с другом, им приходится использовать жестикуляцию.

Пока ни один врач, ни Шуман, ни Клауберг, ни даже Виртс не приближался к гречанкам, помещенным в карантин. Но Аделаид Отваль, медсестры и уборщицы завалены работой. Они должны записать даты последней менструации, измерить давление и взять кровь на анализ. Как помочь девушкам? Можно ли им помочь? «В блоке царит атмосфера невыразимой тревоги и ужаса. В некоторые дни простые предварительные обследования, такие как анализ крови на реакцию Борде – Вассермана (проверка на сифилис), уколы в мочку уха для определения группы крови, становятся причиной слез и нервных припадков. Ужас молодых гречанок тем сильнее, что они не знают, что с ними делают, не понимают смысла манипуляций, которые наблюдают. Приходится постоянно их успокаивать и давать объяснения необъяснимому».

Четкие действия психиатра и движения ее рук, исполненные доброты, успокаивают девушек из Салоник. Ализе Сарфати описывает Аделаид одним-единственным словом: «Королева!»

Затем образцы крови отправляют в группу профессора Флека. Аделаид Отваль рассказывает: «Мы дружим. Несмотря на запрет, мы часто встречаемся. Они очень мне помогают. Они всегда готовы тайно сделать анализы, о которых я прошу. Для них это нелегкая задача. Заполняя официальные результаты проведенных анализов, они должны учитывать последствия для заключенных. Начальник лаборатории, заключенный-поляк, – известный бактериолог, человек очень умный и нравственный. Его пессимизм не знает границ».

Гречанкам также приходилось защищаться от побоев баварской Aufseherin, 30-летней истеричной Элизабет Рупперт[247], которая приходила из Stabsgebäude утром и возвращалась туда вечером, запирая дверь на ключ.

Когда 22 апреля, через пять дней после гречанок, из лагеря в Мехелене[248] прибыл двадцатый конвой, в стенах вагонов были обнаружены отверстия от пуль и дыры, проделанные молотками. Трое участников брюссельского Сопротивления[249], в распоряжении которых были два пистолета, решили совершить нападение и предупредили молодых сионистов, что им нужно было пронести в поезд и инструменты, проделать в вагонах дыры и помочь людям бежать: 231 пассажир смог выпрыгнуть из поезда, 23 из них были убиты, а 95 – схвачены. Но 113 человек смогли буквально раствориться в воздухе.

«Я знал о готовящемся нападении, – вспоминает медбрат Луи Михельс, отвечающий за медицинский вагон. – Но я решил не оставлять тридцать стариков, больных женщин и младенцев. Луи – Лоет – Михельс[250] и Има ван Эссо, 23 лет, пытались по фальшивым документам пробраться из Амстердама в Швейцарию. Однако их предал проводник, и они были заключены в мехеленский лагерь, где объявили себя мужем и женой. Когда началась стрельба, Луи и Има не стали убегать. Они остались с больными. Эсэсовцы забросили в санитарный вагон тяжелораненого, но в отсутствие медикаментов Луи ничем не смог ему помочь. Эсэсовцы снова отправили поезд, оставив дверь санитарного вагона открытой.

22 апреля 1943 года, по прибытии в лагерь, Михельс обратился к врачу СС: «Я привез сюда тридцать больных. А это моя жена, медсестра». Эдуард Виртс направил Иму к 110 женщинам, отобранным для блока № 10. Михельса на грузовике доставили в Моновиц.

Новыми подопытными стали уроженки Вены, такие как Хелен Нудель и Берта Рейг, а также бельгийки и польки. И даже голландки, например, 52-летняя Мария Кемпнер (42617), арестованная вместе с дочерью, и Бранко ван Тейн, 42-летняя фармацевт, которую отправят работать в аптеку 10-го блока.

Има ван Эссо (42646) рассказывает: «Аделаид Отваль уже работала там, когда появилась я. Она героиня. Это слово, слишком часто употребляемое, высокопарно, однако полностью ей подходит». Она добавляет, что снова встретилась с тремя выжившими голландками из блока № 30 лишь две недели спустя. Некоторые женщины из мехеленского конвоя покинут 10-й блок. Одну из них зовут Йоханна Ингвер (42609). Она беременна, но не знает об этом. Ее шурин Вильгельм Ингвер выпрыгнул из поезда и выжил. Ее супруг находится в мужском лагере. В мае Йоханна Ингвер узнает, что покидает 10-й блок. «Меня вместе с пятнадцатью другими девушками перевели в госпиталь СС в Освенциме». У этого «чудесного» перевода была причина: напуганный ужасающими санитарными условиями в женском лагере Биркенау, врач СС Бруно Китт[251] попросил об этом. Виртс назначил его руководить больницей СС. Китт немедленно потребовал предоставить уборщиц, и эсэсовцы взяли их из ближайшего блока № 10.

В двух письменных свидетельствах Йоханны Ингвер есть пробелы[252]. Йоханна рассказывает, что в течение трех месяцев работала в госпитале СС вместе с Ангелой Ауч. Узнав о беременности Йоханны, Бруно Китт решил перевести ее в штрафную команду в Биркенау. Благодаря Орли Райхерт Йоханна Ингвер была направлена в больничный блок в качестве медсестры. Она родила в Биркенау и вспоминает, подавленная горем: «Три дня я держала на руках своего ребенка. Потом у меня на глазах его бросили в печь».

«С самого первого дня, – утверждает Магда Хеллингер, – я хотела привнести в свой блок немного радости. Чтобы утешить этих женщин, одетых в нелепые рубахи, я попросила их провести показ мод». Такие «вечера» регулярно повторялись после ухода Aufseherin. Когда «подопытные кролики» не кричали от боли, узницы устраивали получасовые шоу. Все, кто могли, пели, танцевали, выступали с юмористическими сценками. Актриса Мила Потасинка[253], прибывшая с мехеленским конвоем, показывала сценки.

Словачка Маргита Нойман получила работу уборщицы у Магды Хеллингер. Но, то ли пережив в результате стерилизации психологическую травму, то ли будучи таковой в глубине души, она сторонилась своих спутниц и даже проявляла по отношению к ним жестокость, за что вскоре получила прозвище «Тигрица».

«Подопытных» в подвальном помещении пересчитывают утром и вечером, за исключением тех, кто после экспериментов прикован к постели. Бочки с супом и хлеб ставят перед дверью парни из обслуги блока № 20, которые дают о себе знать стуком в дверь, после чего вынуждены уходить. Многие мужчины пытались, несмотря на опасность, пробиться к женщинам, чтобы поговорить с ними. Однако Aufseherin не теряла бдительности и прогоняла их ударами кнута по лицу. Все же нескольким заключенным-мужчинам удалось проникнуть в десятый блок и выяснить у женщин подробности происходящего[254].

В 10-м блоке скопилось то количество узниц, которое три доктора СС определили для себя как необходимое для начала экспериментов. Виртс отбирал на пандусе пожилых женщин, замужних и совсем молоденьких девушек, чтобы удовлетворить потребности всех трех отделений. Первые предназначались для продолжения его собственных исследований в онкологии, вторые – для Клауберга, третьи – для Шумана.

Аделаид Отваль настороже. Ей предстоит работать с Виртсом, но какова роль других отделений в блоке? Объяснения словацких медсестер, работавших в 30-м блоке, приводят ее в замешательство. Сильвия Фридман не владеет специальной терминологией и не знает основ медицины, чтобы описать увиденное и то, что от нее требуют делать. «“Медсестры” – это просто обозначение, а не название профессии, их выбирали из числа узниц», – утверждает Отваль. Но вскоре ситуация изменится. Аделаид рассказывает: «Когда прибыл конвой из Мехелена, гречанкам было приказано выстроиться перед Aufseherinnen. Таким образом, опыты начались 22 апреля, с гречанок.

«Во время переклички объявили несколько личных номеров. Aufseherin сказала: «Не прячьтесь среди других! Это карается смертью», – вспоминает 18-летняя Женя Гольдгихт (42576), депортированная вместе со своей 38-летней матерью из Мехелена. Фелиция Плешувская (29875) заявляет: «Все узницы блока № 10 должны были пройти обследование у Вирта. Тех, кто не подходил, отправляли в отделение Клауберга. Я подслушала разговор Виртса с Клаубергом, они договорились, что сначала узницы должны пройти через опыты первого, а затем – второго».

Соня Фишман объясняет: «Изначально кольпоскопию[255] проводил Виртс, но так как он был перегружен административной работой, назначил вместо себя доктора Отваль и обучил ее выполнять процедуру». Она приняла участие в четырех экспериментах.

Таким образом, Аделаид Отваль видела происходящее изнутри. Она может доказать то, о чем говорит, потому что присутствовала при этом. Ее свидетельство имеет решающее значение, ведь она врач и не еврейка. Ее объяснения позволяют проследить за действиями Эдуарда Виртса.

Она пишет: «По прибытии в блок № 10 меня ожидала целая серия новых опытов. Мне предстояло работать ассистентом доктора Виртса. “Цель” эксперимента заключалась в том, чтобы обнаружить с помощью кольпоскопического [sic] исследования (микроскоп помещается перед вульвой) предраковые состояния шейки матки. Ее осматривали в естественном состоянии. Затем брался мазок с реагентами. Первым была уксусная кислота. Если в шейке матки присутствуют изменения, она приобретает белесый цвет. Второй реактив – соединение йода, не вызывающее никаких изменений».

Француженка признается, что позволила себя обмануть. Диагностика рака матки на ранних стадиях не приносит женщинам ничего, кроме пользы. И она решила приложить все усилия, чтобы понять, как пользоваться кольпоскопом, незнакомым ей инструментом, доставленным в Освенцим братом Виртса, «немцем с ласковыми серо-голубыми глазами», которого отправил в лагерь начальник, профессор Ганс Хинзельман. Аделаид наблюдает, как Виртс проводит биопсию, то есть берет образец ткани для гистопатологического исследования. Она задает вопросы. Где будут анализироваться образцы? Виртс отвечает: «В гинекологической клинике “Асклепиос Альтона” в Гамбурге».

Мировое медицинское сообщество с 20-х годов XX века ищет способ лечения рака матки на ранней стадии. В 1928 году американский врач греческого происхождения Георгиос Папаниколау предложил неинвазивный метод диагностики. Все, что требовалось для него, – собрать остатки клеток со слизистой оболочки влагалища и изучить их под микроскопом. В том же году венский врач Вальтер Шиллер создал йодный тест (окрашивание portio[256] раствором йода) и посоветовал взять соскоб подозрительных участков кожи с помощью остроконечной кюретки для анализа. В 1933-м увлеченный этой темой профессор Ганс Хинсельман создал исследовательское подразделение в больнице «Асклепиос Альтона». Кроме того, совместно с фирмой Leitz, производителем микроскопов, он разработал кольпоскоп. С помощью этого оптического прибора с мощным источником света можно было исследовать шейку матки[257]. Но прибор давал настолько скудный обзор, что Хинсельману пришлось решать эту проблему, проводя манипуляции с шейкой матки при помощи тонких щипцов. Эта процедура вызывала кровотечение и приводила к страданиям пациентки. Хинсельман надеялся, что сможет решить эту проблему, совершенствуя метод на еврейских узницах.

Именно на этих «подопытных кроликах» Виртс, которому ассистировали Соня Фишман и Фелиция Плешувская, научил Аледаид Отваль пользоваться кольпоскопом? Отваль не называет никаких имен[258]. Но благодаря показаниям, полученным после войны, мы знаем имена женщин, переживших эту процедуру. Чана Купферминк (42603), 29 лет, депортированная из Мехелена, заявила, что, по словам Виртса, он обнаружил у нее полипы на шейке матки[259] и внутренние разрывы после родов. «Но у меня не было никаких проблем с брюшной полостью ни до, ни после родов. Тем не менее доктор Виртс настоял на операции». После вмешательства Чана страдала от боли. Через 1,5 месяца ее, корчившуюся от боли, Виртс отправил обратно в Биркенау.

По словам 34-летней Рухлы Циглер (42645), Виртс прооперировал ее, а затем отправил обратно в Биркенау, несмотря на то, что она страдала от боли. Паула Вайснер (42672), 29 лет, уроженка Румынии, бежавшая в Бельгию, пережила частичное удаление матки. Затем ее «приберегли» для Клауберга, сделавшего ей в матку пять инъекций. Беатрис Мольо (41580), 36 лет, уроженка Салоник, отправленная в 10-й блок с 18-летней дочерью, рассказывает: «Они проводили эксперименты над нами обеими. Через три месяца мою дочь отправили в газовую камеру. По словам одной из узниц, которая работала медсестрой, мне удалили один из яичнков. Через два-три месяца после операции, проведенной Виртсом, на мне ставили новые опыты, на этот раз Клауберг. Они были крайне болезненными».

Аделаид хватило участия в четырех операциях, чтобы составить свое мнение о происходящем. Три подозрительных диагноза заставили ее понять, что женщин использовали в качестве подопытных для исследований Виртса: «В сомнительных случаях нам надлежало действовать так же, как в доказанных, – мы были обязаны удалять шейку матки, в то время как достаточно было простого иссечения пораженной части. <…> Речь однозначно не шла о лечении. <…> Результаты биопсии даже не сообщались женщине».

Отваль сделала свои выводы. Вмешательства Виртса противоречили медицинской этике. «Я присутствовала при том, как Отваль сообщила, что не будет продолжать работу», – говорит Соня Фишман. Зная, что 29 апреля Соня уже окажется в Биркенау, Аделаид Отваль менее чем за неделю удалось избавить себя от экспериментов.

Во время проходившего в Кракове процесса над Гессом Фелиция Плешувская (29875) рассказала: «Из нескольких сотен биопсий, взятых Виртсом и отправленных в Гамбург, только немногие оказались положительными. Узницам же сообщили, что все было сделано для их же блага, чтобы узнать, разовьется ли у них рак в будущем или нет». Единственный положительный момент этих операций заключался в том, что они проводились под наркозом.

Фелиция Плешувская продолжает: «По моим подсчетам, подобное “лечение” в отделении Виртса прошли не более 250 женщин. Все процедуры, включая взятие соскобов с шейки матки, проводились под эвипаном. Если пациентку не удавалось усыпить, ее не оперировали. Ни одно из вмешательств не закончилось смертельным исходом. После операции женщина около десяти дней оставалась в больничной палате. После выздоровления ее переводили в общую спальню на первом этаже. Вскоре отправляли в женский лагерь Биркенау».

Согласно воспоминаниям Аделаид Отваль, в первый день ее «инициации» в операционной главный врач Эдуард Виртс сообщил, что ей также предстоит работать с Клаубергом. По ее словам, единственного взгляда, брошенного на него, было достаточно, чтобы об этом сотрудничестве больше не упоминалось. Обеспокоенная Отваль решила изучить то, что делал Клауберг. «Речь шла вовсе не об оплодотворении, а о стерилизации путем введения в матку разъедающей жидкости, призванной вызвать непроходимость фаллопиевых труб. Стерилизация проводилась в один-три этапа, в зависимости от полученного результата. Интервал между этими этапами составлял от одного до нескольких месяцев. После операции для оценки успешности метода проводился рентгенологический контроль. Эти инъекции были болезненными, поскольку выполнялись при помощи электрической помпы. Результаты были ужасающими».

Начав работать в 10-м блоке, Клауберг вверяет Сильвии Фридман рентгеновский аппарат. «Клауберг поинтересовался у меня, умею ли я им пользоваться, я ответила отрицательно, но могу научиться». Он объяснил Сильвии, как задвинуть кассету под гинекологический стол, чтобы записать рентгеновские снимки, и как их проявлять в находящейся по соседству камере-обскуре. Полька Евгения Левин, 24 года, родом из Гродно, бывшая подопытной в блоке № 30, становится ассистенткой Сильвии. Так же, как это происходило в 30-м блоке Биркенау, Клауберг появляется в блоке № 10 только один или два раза в неделю. Обычно он звонит в лагерь перед своим прибытием и требует подготовить «пациенток».

Ализа Сарфати сообщает: «По любому Achtung женщин забирают. Их вызывают по номеру, и они исчезают в комнате “профессора”. Причем все они – рожавшие». Женщины, «приписанные» к Клаубергу, должны выстроиться в коридоре и стоять у двери до тех пор, пока за ними не придет Сильвия Фридман.

Продавщица чулочно-носочных изделий Двойра Бинсток (42567) рассказывает, что в первый день своей очереди ожидали 133 женщины. Это живодерство. Клауберг вводит свой препарат и облучает пациентку. Женщины следуют одна за другой, до самого вечера, как на конвейере, без остановки. Двойра получает инъекцию, затем ей делают рентген. За ней следует Тола Нейман (42653), 29 лет: «Мне сделали инъекцию из двадцати-тридцати кубиков препарата, введенных через канюлю. Мои желудок и почки были полностью парализованы». Дождавшись своей очереди, в кабинет входит 31-летняя Хинда Тененбаум[260], убитая горем из-за смерти дочери, застреленной у нее на глазах. Муж Хинды спрыгнул с поезда. Над нею проводят те же манипуляции. На выходе она сталкивается с Темерой Блахман (42653)[261], уроженкой города Лодзь, 31 год, арестованной гестапо за сопротивление и избитой в подвале. Далее следует Тауба Вольф (43585), 37 лет, уроженка Польши, которую одиннадцать дней продержали в мехеленской тюрьме, пораженная видом «фельджандармов, которые расстреливали людей, как кроликов, когда те прыгали» с поезда. Герта Нойман (42669), медсестра, 23-летняя уроженка Франкфурта, вступившая в фиктивный брак в надежде избежать депортации, входит в кабинет Клауберга, в то время как одна из девушек выкрикивает ее имя. Клауберг реагирует немедленно. «Он сказал: “Герта? Возьми ее медсестрой. Герта была моей первой любовью!”». Но прежде чем назначение Герты было утверждено, Клауберг сделал ей инъекцию, одну-единственную, которой оказалось достаточно, чтобы сделать ее стерильной. После освобождения Герта Нойман побывает у целой армии гинекологов, пытаясь забеременеть. Безрезультатно.

Фелиция Плешувская объясняла на Краковском процессе: «В отделении Клауберга процедуры часто проводились по несколько раз над одной и той же женщиной. В отделении Виртса такого не было. Там манипуляции проводились лишь однажды».

Процедура Клауберга делилась на четыре этапа. Сначала женщине вводился контрастный препарат. Затем Клауберг исчезал, оставив Сильвии подробные инструкции: она должна была вызвать всех женщин на следующий день и сделать им рентгеновский снимок, чтобы проверить, не просочился ли контраст в брюшную полость. Через неделю контрастный препарат полностью поглощался организмом. Клауберг стерилизовал женщину, вводя в матку «стерилизующее» вещество, изготовленное лабораторией Schering, и проверял на экране монитора, попал ли препарат в фаллопиевы трубы. Заключительный этап наступал через 4–8 недель. Клауберг проверял стерильность путем повторного введения в матку контрастного вещества. Если оно больше не проникало в фаллопиевы трубы, непроходимость труб указывала на то, что женщина стала стерильна.

Легко понять, почему Клауберг отправлял некоторых женщин обратно в Биркенау после первого же этапа. Благодаря контрастному препарату Клауберг выявлял у них признаки менопаузы. Такие пациентки для его протокола не подходили. Профессор отправлял их в Биркенау мучиться от боли. И умирать.

Если Клаубергу требовалось от 10 до 15 недель, чтобы стерилизовать женщин, то почему некоторые из них оставались в экспериментальном блоке до мая 1944 года, а кто-то даже до эвакуации в январе 1945-го? Выдвигались несколько версий. Первое предположение озвучила Аделаид Отваль: «Иногда врачи СС хотели работать с одними и теми же подопытными и делали все возможное и невозможное, чтобы их заполучить. После Клауберга они переходили Веберу». Вторая причина заключалась в том, что медицинский персонал, работающий в 10-м блоке, пытался спасти подопытных, внося их в списки Вебера для проведения простых исследований, например анализа мокроты.

В 30-м блоке Биркенау Сильвия Фридман и Маргита Швальбова пытались определить, что собой представлял «препарат» Клауберга. Аделаид Отваль в 10-м блоке также пыталась разгадать секрет состава: «Профессор приносил свой маленький пузырек с ядовитым препаратом в портфеле и ревностно охранял его. Все попытки выяснить точный состав средства оказались тщетными. Некоторые считали, что это, должно быть, формалин[262]. Моментальный эффект от инъекций бывал разным. Для многих женщин они стали причиной мучительных страданий. У них наблюдались скачки температуры с явными признаками воспаления органов. Этим процедурам подверглось множество узниц. Некоторые из них, ставшие медсестрами в блоке, были выбраны из числа первых жертв. Они надеялись, что благодаря нынешней работе над ними не станут проделывать эти операции во второй или третий раз. Но потом пришел официальный приказ подчиниться. И что же я сделала? Я быстро открыла ампулы Prontosil (сульфаниламид красного цвета) и высыпала содержимое на гигиенические салфетки: во время месячных женщин освобождали от этой операции. Профессор поймался на эту уловку, по крайней мере, на первый взгляд…» Но как насчет следующего раза? И почему тогда профессор требует, чтобы у женщин были регулярные месячные, отказываясь их стерилизовать во время кровотечения?

Выжившие рассказывают, что Клауберг терпеть не мог проводить процедуры над женщинами во время менструации. Тем не менее существует и научное объяснение.

В то время как мы ничего не знаем о том, что представляло собой «вещество» Клауберга – барий это был или формалин – мы знаем, что иногда он использовал в качестве контрастного вещества йод, йодипин. Этот препарат, запатентованный лабораторией Merck в 1896 году, получают путем воздействия хлорида йода на кунжутное масло. Практически идентичный препарат во Франции был открыт Марселем Гербе. Но только в 1920-х было обнаружено, что и йодипин, и липиодол являются рентгеноконтрастными и могут быть использованы для выделения определенных участков тела на рентгеновских снимках. С его помощью Клауберг может непрерывно наблюдать (рентгеноскопия[263]) проникновение контрастного вещества в полость матки.

Однако йодипин смертелен для женщин в трех случаях: при повышенном уровне гормонов щитовидной железы, аллергии на йод и на фоне менструации. Йод вызывает анафилактический шок; Клауберг не хочет искажать результаты своих исследований и предпочитает ждать.

Шуман оправился от тифа. Он лично приходит в 10-й блок и всегда выбирает девочек-подростков. Ализа Сарфати рассказывает: «Через две недели после прибытия я услышала утром: “Achtung”! И свой номер!» Выбор пал на двадцать девочек-подростков из Салоник. Среди них – Фортуни Бехар, 18 лет, Белла Маллах (41452) и Дора Версано. Они вышли из блока № 10 по пять человек в ряд, возгглавляемые Aufseherin Элизабет Рупперт. Проходя через ворота Биркенау, они видят работающих неподалеку девушек из Салоник. Менее чем за месяц их подруги превратились в скелеты. Две группы девушек скрепя сердце машут друг другу. Отобранные входят в 30-й блок. «Едва мы оказались внутри, услышали крик: “Раздевайтесь!” Затем эсэсовка затолкала нас в темную комнату и заперла дверь», – говорит Ализа.

В воздухе витает запах лекарств. Девочки-подростки в ужасе решают, что находятся в газовой камере, и прижимаются друг к другу, чтобы умереть, сцепившись в объятиях. «Дверь открылась, и доктор Шуман вызвал Фофо Бехар. Она последовала за ним. Дверь закрылась». Ализа прилипла к замочной скважине. «Мне было видно только ноги». Через пятнадцать минут Фортуни Бехар выходит из кабинета, и вызывают Беллу Маллах. «Когда вышла она, вызвали меня. Шуман положил мне на живот “планку”[264], а на спину – “доску”. Затем он заперся в своей кабинке», – поясняет Ализа Сарфати, добавляя: «Я не почувствовала никакой боли». Двадцать гречанок сменяют друг друга в кабинете Шумана. Ализа вспоминает: «Вдруг Фортуни Бехар сильно побледнела. У нее началась рвота. Потом тошноту почувствовала Белла Маллах».

Узницы возвращаются в Освенцим, раздавленные страданиями. «Мы видели, как девушки возвращались из Биркенау в 10-й блок, – говорит Михал Кула. – Они шли согнувшись, держась за животы».

Встревоженная Аделаид Отваль требует, чтобы их уложили в кровать. На следующий день кожа на животе и ягодицах чернеет или становится багровой. Отваль смазывает мазью поврежденные места и следит за состоянием пациенток. Ализа подчеркивает: «Восемь девушек из моей группы находились в тяжелом состоянии. Я помню Элеонору, которая высохла изнутри. Под пристальным взглядом Шумана, который молча изучал ее, она превратилась в скелет». Остальные двенадцать узниц через несколько дней поправились.

«Шуман, – рассказывает Ализа, – пополнил нашу группу восемью новыми девушками, и мы вернулись в 30-й блок Биркенау». Среди этих девушек была 17-летняя Жермен Берахо (41570), чей отец был расстрелян в Греции, а мать с пятью младшими сестрами отправлена на грузовиках. Жермен рассказывает: «В комнате находилось множество приборов. Мне что-то положили на живот, и все вокруг поплыло». Ализу облучали три раза. «Из тех, кого облучали трижды, в живых осталось лишь двое».

Рассказывает Аделаид Отваль: «Каждый раз эти крошки возвращаются вечером испуганные, с симптомами перитонита. Их рвет, они жалуются на мучительные боли в животе. Многие вынуждены проводить в постели недели и даже месяцы, долгое время страдая от проблем с пищеварением, рвоты и непереносимости пищи. Многие страдают от обширных ожогов, вызванных облучением и требующих постоянных перевязок. Они терпеливы, их юность трогательна, и хочется защитить ее от подобных вещей».

Когда к Шуману вызывают девушек из Мехелена, Соня Фишман решает, что ей больше этого не вынести. «Узнав, что освободилось место в стоматологическом блоке, я написала Oberaufseherin запрос на возвращение в Биркенау. Мой запрос был удовлетворен». Соня даже не потрудилась сообщить Виртсу о своем отъезде. «Он был так взбешен, что я ушла без его разрешения, что на следующий день заявился в Биркенау, требуя отправить меня в штрафную команду». Соня заключает: «Я много контактировала с Виртсом, и считаю его одним из самых жестоких преступников, хладнокровным садистом. После войны он покончил жизнь самоубийством, и я не понимаю, почему его деятельность в лагере Освенцим не была предана огласке. Чтобы защитить его семью?»

Из всех женщин мехеленского конвоя, прошедших через эксперименты Шумана, я обнаружила свидетельства только двоих. Первое – Имы ван Эссо, которая, должно быть, входила в эту группу. Она сказала Магде Хеллингер, что она медсестра: в результате ее имя было исключено из списка. Вторая – Женя Гольдгихт: «Около тридцати из нас были направлены к Шуману, который осмотрел нас. Он отверг примерно десяток женщин, включая мою мать, которую посчитал слишком старой. Его интересовали только молодые». Мать Жени отправили в газовую камеру. Группу Жени пешком повели в Биркенау. «Там мы выстроились в ряд, одна за другой. До этого я никогда не видела рентгеновской установки. Там были две огромные стойки с деревянными блоками на каждом конце. Мы должны были оказаться между двумя деревянными блоками: один на животе, а другой, на той же высоте, на спине. Виртс говорил нам: “Садитесь, выходите”. Это все». Женя, которую вызвали второй, получила только облучение. «Я ничего не почувствовала. Но у четвертой началась рвота, а пятая держалась за живот. На обратный путь в два километра ушло полтора часа, потому что девочки не могли идти».

Эсэсовец Бруно Вебер продолжал вербовать ученых еврейского и нееврейского происхождения[265]. Но ему нужны были и женщины. И наибольший интерес у него вызывала патологоанатом Янина Ковальчик (32212).

Одним майским утром этот офицер СС направляется в инфекционный корпус № 24, этот переполненный ад. Он вызывает на улицу Янину Ковальчик. Услышав свой номер, полька окаменела от ужаса, решив, что ее вызывают, чтобы отправить в штрафную команду, поскольку несколькими часами ранее она, доведенная до предела, призывала Бруно Китта лично осматривать пациентов, покрытых вшами. Китт в ужасе убежал, чтобы продезинфицировать себя и попросить Виртса отправить его подальше от Биркенау. Янина Ковальчик на пятом месяце беременности: наказание могло бы стать фатальным в этом случае.

Сохранилась фотография Янины, арестованной гестапо за «патриотическое воздействие на своих учеников», сделанная Брассе. На снимке у нее светлые глаза, округлое лицо, густые темные волосы, которые ей удалось сохранить, поскольку она врач. На фото она в очках, которые вскоре потеряет. Магда Хеллингер помогла ей в карантинном блоке, наняв в качестве санитарки – работа, которая спасла ее от разбора каменных завалов. Янина никогда не забудет, как та утешала ее. Женщины стали подругами.

1 мая 1943 года Янина предстала перед Вебером – стройным, элегантным и высокомерным. Доктор читал ее досье, хранящееся в Politische Abteilung. Из документа он узнал, что в диссертации Янины описывались случаи смерти, вызванные поражением лимфатических узлов у больных туберкулезом, но Веберу и так это было известно. Знал он также, что муж Янины, хирург, борется как лев, чтобы добиться ее освобождения из Освенцима.

Вебер сообщает Янине, что отправляет ее в 10-й блок, и добавляет, что ему необходим письменный отчет о ее работе. Полька презрительно говорит: «Как только Вебер воспользовался услугами гистопатолога, он смог заработать деньги. Благодаря аналитической работе, которую я проводила для него, он сделался незаменимым и смог избежать отправки на линию фронта».

На какую работу приняли Янину Ковальчик? На Краковском процессе она свидетельствовала: «Один из экспериментов заключался в удалении части влагалища и матки и последующих гистологических анализах материалов. Некоторые из этих препаратов были отправлены мне на исследование, чтобы проверить, нет ли у пациенток начальных стадий рака. Узницам сообщили, что они должны быть счастливы, будучи прооперированными на ранней стадии рака. Нужно упомянуть, что для этих экспериментов отбирались в основном еврейки, иногда это были мать и дочь. Мне известен случай, когда матери было 40 лет, а дочери – 17, и обе они подверглись этой операции».

Янина Ковальчик смело противостоит Веберу. «Я – ученый, но я не могу работать без соответствующей научной литературы, без ознакомления с тем, что было сделано в этой области до настоящего времени». Он ответил: «Вы получите научную литературу. Нас интересуют предраковые состояния, рак на ранних стадиях. Я сказала, что не понимаю, о чем он, что эти инструкции слишком расплывчаты, а мне нужна четко сформулированная задача. “Да, она будет четкой”. Больше он никогда не заговаривал со мной об этом. Мне удалось заполучить в свои руки список женщин, которым были сделаны операции, но я не думаю, что стоит предавать его огласке».

На той же неделе Вебер принял на должность лаборантки польку Полу Бек, 27 лет, уроженку Цешина, которая стала ассистентом Анны Зееман, Натальи Умшвайф, фрау Майзель и Эрнестины Флек. Все женщины работали в серологическом отделении Вебера. Переливания крови, которые приказывал делать Вебер, вызывали у них беспокойство. Он хотел выяснить, можно ли женщинам с одной группой крови вливать кровь другой группы, изучить изменения в скорости агглютинации в зависимости от возникающих шоковых состояний. Отваль называет подобные опыты «псевдомедицинской гематологией». Пола все рассказала Отваль, которой восхищалась, и француженка, набравшись смелости, отправилась на поиски Вебера. «Я сообщила доктору Веберу, что не выношу вида крови, и мне удалось избежать этой работы».

«Когда я поняла, – пишет Отваль, – что эта затея не имеет никакой научной ценности и что цель Вебера никоим образом не заключалась в помощи женщинам, я отказался продолжать сотрудничество».

Француженка-психиатр попросила Виртса о встрече. «Я сослалась на язвы у меня на ногах, которые еще не зажили. Рассказала о них доктору Виртсу, и он согласился без возражений». Виртсу нужно было найти гинеколога на замену Аделаид Отваль. Врачи СС хотели, чтобы женщин «лечили» женщины. Судя по всему, Виртс так и не нашел замены, так как его выбор пал на гинеколога-еврея Максимилиана Самуэля.

Макс Самуэль родился 18 сентября 1880 года в Кёльне; в 1904-м получил докторскую степень по гинекологии в Страсбурге. Поработав ассистентом в женской консультации в Позене, Самуэль переехал в Кёльн. Когда началась Первая мировая война, он в качестве офицера-медика был направлен во 2-й батальон 30-го Рейнского пехотного полка. История этого полка, написанная в 1925 году, рассказывает о битве при Аргонне. Имя доктора Самуэля упоминается в ней дважды. В первый раз – при описании атаки на французские позиции 15 января 1915-го, во время которой было уничтожено более половины полка (из 1500 человек погибло 879): «Батальонный врач, доктор Самуэль, отличился тем, что спасал раненых на передовой». Во второй раз – 2 июля 1915 года: «Раненые, как немцы, так и французы, ночью были доставлены в лагерь, где неутомимый доктор Самуэль отказывался отдыхать, пока не перевяжет и не отправит в тыл последнего из них».

Самуэль был награжден орденом Дома Гогенцоллернов с короной и мечами, который присуждается крайне редко. Существует снимок, на котором Самуэль обменивается рукопожатием с наследным принцем.

По окончании войны Макс Самуэль женился на Хедвиг Маркс, которая родила ему троих детей: двух девочек и мальчика. Слава гинеколога множилась. Он читал лекции в Кёльне, руководил женской клиникой, а также писал статьи, посвященные гинекологическим заболеваниям. Вместе с немецким фармакологом Хельмутом Визе[266] Самуэль изобрел эвипан, барбитурат короткого действия, благодаря которому пациенты не нуждаются в общей анестезии во время хирургических операций. С приходом к власти нацистов карьера Самуэля оборвалась, и в 1933 году он лишился права заниматься медицинской практикой. Его единственными пациентками были еврейки. На следующий день после Хрустальной ночи Макс Самуэль отправляет старшую дочь, Ханну Лизу, в Лондон, а сыновей – в Льеж. Однако младшая дочь, 15-летняя Лизелотта, остается с ним. 19 ноября 1938 года двое гестаповцев вломились к Самуэлю, которому удалось сбежать через заднюю дверь. Он пересек немецкую границу, спрятавшись под брезентом грузовика, перевозившего мясо, и поселился в Брюсселе, где в декабре к нему присоединились жена и дочь.

В июне 1942-го, когда ношение желтой звезды стало обязательным, Самуэль принял решение бежать в Швейцарию. Ему пришлось пересечь Бельгию, Люксембург и восточную Францию, чтобы добраться до швейцарской границы. Прибегал ли Самуэль к услугам проводников? Мы знаем только то, что в середине августа семью арестовали в Бельфоре, переправили в Дранси и 31 августа 1942 года с 26-м конвоем депортировали в Освенцим.

Поезд остановился в Козеле, в 80 км от Освенцима. Двести человек были выгружены для работы в подлагере. Затем состав продолжил путь в Освенцим, куда прибыл 2 сентября 1942 года. В лагерь были приняты только 12 мужчин и 27 женщин, среди них – Макс Самуэль и его дочь Лизелотта. Хедвиг Самуэль, как и 750 остальных пассажиров, отправили в газовые камеры.

Самуэлю было 62 года. Почему его оставили в живых? Узник Герман Лангбайн считает, что его спасла награда. Но многих евреев, награжденных Железным крестом, безжалостно отправили в газовую камеру (как отца Хеллы Кунио). Упомянул ли Самуэль о том, что он гинеколог, во время селекции? Возможно, но в тот период пожилые еврейские врачи не считались «полезными» для СС.

Секретарь, Дуня Уриссон, говорит, что его имя было помечено как важное в списке депортированных из Дранси, и, вероятно, она права. Но возможно также, что Виртс, знакомый с эвипаном, узнал имя его изобретателя и решил держать ученого при себе.

Макс Самуэль (чей личный номер находился между 62897 и 62908) первоначально был назначен врачом в лагерь Моновиц (Освенцим III), где он познакомился с женихом Имы ван Эссо, Лоэтом Михельсом: «Самуэль был главным врачом Буны до того дня, когда за ним пришли эсэсовцы»[267]. Ализа Сарфати помнит, как Макс Самуэль вошел в 10-й блок: «Этот высокий, сутулый старик с бритой головой и лицом, перекрытым пенсне, сделал несколько шагов в коридор и закричал: “Почему эти женщины в таком состоянии? Следите за тем, чтобы содержать их в чистоте!”».

Самуэлю предстояло провести биопсию шейки матки, назначенную Виртсом. Има ван Эссо, которая ассистировала доктору в операционной, утверждает: «Самуэль выполнил для Виртса около тридцати portio vaginalis <…>. Пациенткам дали так мало эвипана, что после нанесения последних швов они пришли в себя и должны были идти пешком из операционной в палату».

Ядвига Кочиньская рассказывает, что Виртс продолжал выполнять определенные операции. Потому что Ядвига, которая больше не могла выносить переплавку золотых зубов в стоматологическом блоке, умоляла Фелицию Плешувскую рекомендовать себя Самуэлю. «В первые шесть недель я работала в стоматологической лаборатории, затем меня назначили медсестрой. Я ухаживала за больными узницами в двух комнатах в блоке № 10, на первом этаже и, при необходимости, присутствовала на хирургических операциях, проводимых доктором Виртсом или, чаще всего, его ассистентами: врачом из узников, доктором Самуэлем, и врачом-француженкой, я помню только ее имя: Адельгейт»[268].

Во время суда над Гессом в 1947 году Макса Самуэля все еще не трогали. Герман Лангбейн и Аделаид Отваль тогда еще не написали своих мемуаров, а историк Роберт Джей Лифтон, обвиняющий его в сотрудничестве с СС, еще не провел своих расследований о преступлениях нацистских врачей. На суде Янина Ковальчик защищала Самуэля: «Я разговаривала с доктором Самуэлем. Он поведал мне, что во время первых экспериментов почти вся область влагалища была вырезана, что является очень серьезным увечьем, и он даже сказал мне, что, когда присутствовал на операциях, объяснил немецкому врачу, что достаточно вырезать небольшой фрагмент. Но я при этом не присутствовала».

Попал ли Самуэль в то место, которое Примо Леви назвал «серой зоной»? Если да, то когда? И зачем он так поступил? Ради спасения своей жизни? Или ради спасения жизни своей дочери Лизелотты, которую держали в Биркенау? Чтобы спасти женщин 10-го блока? По всем трем причинам?

Лангбайн упрекнул старика в том, что тот много оперирует, чтобы выслужиться перед Виртсом. Аделаид Отваль была настолько встревожена, что отказалась ассистировать ему во время операций. В то же время два его ассистента в операционной никогда не обвиняли его в том, что он убивает женщин или пытается угодить эсэсовцам. А Пола Бек утверждает: «Самуэль делал все, что мог, чтобы не причинить женщинам вреда».

Фелиция Плешувская будет рисковать жизнью, чтобы дать Самуэлю то, чего ей не хватает для понимания происходящего. На Краковском процессе она расскажет: «Я украла пленку из рентгеновского аппарата в комнате Клауберга и показала ее нашему врачу [Самуэлю], который расшифровал мне ее содержание».

Самюэль попросил Аделаид Отваль помогать ему. Француженка признает: «Мои отношения с доктором Самуэлем становились все более напряженными. Он отвечал за несколько видов операций и, несмотря на мой отказ помогать ему в чем-либо, хотел заставить меня делать хотя бы наркозы. Поначалу я испугалась и позволила научить себя делать один-два наркоза, но затем отказалась продолжать».

Этот страх лишь возрастает из-за глухих взрывов, доносящихся из 11-го блока. Каждый раз женщины бросаются к стенам и приклеиваются к щелям. «Мы хотим знать. Знать все», – плачет Отваль. Кто знает? Может быть, несмотря на все, среди нас останется хотя бы несколько выживших. Мир должен узнать, что здесь произошло». Однажды ужас достигнет своего апогея. Доктор Вебер придет за своим ведром и перчатками и скажет: «Если кто-нибудь спросит, что случилось с перчатками, скажите, что они там, где должны быть». Через несколько минут раздадутся выстрелы. Мужчин, младенцев и четырех женщин застрелят на глазах узниц, которые смотрели на это через щели в досках чердака. «Тела женщин унесли на носилках, а когда вернули, от них были отрезаны большие куски плоти», – пишет Отваль. И добавляет: «Узницы, работавшие в лаборатории, начали кое-что подозревать. Они обнаружили в культуральных бульонах куски мяса с кожей без волос… Позже подозрения подтвердились. Мы узнали, что, украв мясо, предназначенное для производства культурального бульона, доктор Вебер придумал заменить его человеческой плотью». Доктор СС Мюнх, ассистент Бруно Вебера, назовет это «маленькой шалостью», чтобы наказать умирающих от голода ученых за то, что они осмеливались есть мясо из культурального бульона[269].

Отваль ничего не выдумывала, ничего не изобретала, ничего не преувеличивала. Эсэсовец Пери Броад в своем отчете подтверждает: «После казней в крематории или 11-м блоке часто даже мертвых не оставляли в покое. Кто-то из врачей СС, обычно Haupsturmführer СС Китт или Obersturmführer СС Вебер, набрасывался на еще теплые трупы и срезал мясо с бедер и ягодиц для бактериологических культур в Институте гигиены».

Что мы знаем о 10-м блоке Биркенау? Катя Зингер, руководящая переписью узниц в женском лагере, рассказывает: «Как только определенное число женщин покидало блок Клауберга, число узниц восполнялось, так, что блок был всегда полностью укомплектован. Мне это известно, поскольку я записывала информацию о женщинах, которых прямо с пандуса забирали в блок Клауберга. Я получала их номера с пометкой, что эти женщины были помещены в блок Клауберга. Узницы, которых выпускали оттуда, умирали в течение двух-трех дней, максимум – недели. Они были ко всему безразличны, но рассказывали, что им делали какие-то уколы в репродуктивные органы и облучали. Пусть их не отправляли в газовую камеру, они быстро угасали, потому что не могли справиться с лагерной обстановкой, их организм и нервная система были ослаблены инъекциями, которые им вводили».

Тем не менее в попытке спасти «подопытных кроликов», которых отправили обратно в Биркенау, была проявлена огромная солидарность. Этих женщин назначали медсестерами – среди них были Толя Нейман, Хелена Тененбаум (42682), Хана Купферминц и Рухла Циглер.

Однажды Шуман прекратил отбирать женщин в блок № 10. Никто не знал, в чем причина, тем более что он продолжал облучать тестикулы еврейских заключенных. Ответ можно найти в пространных показаниях Михала Кулы (2718): «В мае 1943 года сломался насос, управляющий одним из рентгеновских аппаратов в 30-м блоке. Согласно книге учета слесарных работ, я должен был его починить, так как Слензак порекомендовал меня Шуману. Шуман выдал Ausweis, что позволило мне попасть в женский лагерь».

Михал Кула говорит, что разобрал два насоса, а затем решил их испортить. «Я намеренно установил один из них таким образом, чтобы он сломался и его нельзя было бы отремонтировать с помощью инструментов, которые имелись в нашей слесарной мастерской. В результате этого одна из машин вышла из строя навсегда. Шуману пришлось отправить насос на ремонт в Германию. «С этого момента, – говорит Михал Кула, – женщин больше не стерилизовали, потому что из двух аппаратов работал только один. Но мужчин продолжали стерилизовать до сентября 1944 г.»[270].

Это заявление так меня удивило, что я просмотрела показания выживших узниц. Пришлось взглянуть фактам в лицо. Ни одна из узниц не рассказала, что подвергалась облучению в блоке № 30 после июня. Последние «подопытные» Шумана были отобраны из ста греческих узниц, поначалу доставленных в Биркенау, а затем отправленных в блок № 10. Среди них были три девушки из первого конвоя из Салоник: Флора Бивас (38762), Дора Коэн (38782) и Ригеса Ази (38768), и две из седьмого конвоя: Голда Темин (40204) и Лисси Бераха (40574). Их мученичество вот-вот должно было начаться.

В июне 1943 года Клауберг попросил у Гиммлера новый рентгеновский аппарат – и получил его. Оснащенный стеклянным столом, он представлял собой ультрасовременную модель. В финансировании поучаствовала компания Schering, которая внесла 15 000 рейхсмарок[271] на его покупку. 7 июня Клауберг написал Гиммлеру: «Разработанный мною метод безоперационной стерилизации женщин почти доведен до совершенства. Он осуществляется с помощью однократной инъекции у входа в матку и может быть проведен во время обычного гинекологического осмотра, известного любому врачу. <…> Что касается вопроса, который вы, рейхсфюрер, задали мне почти год назад, – о том, как быстро можно будет стерилизовать таким образом тысячу женщин, то я могу дать вам ответ уже сегодня. А именно: если эксперименты, которые я провожу, продолжатся, как это было до сих пор, – а нет причин думать, что это будет не так, – то не за горами то время, когда я смогу сказать, что врач, подготовленный для этой цели, в месте, оборудованном соответствующим образом, со вспомогательным персоналом в количестве десяти человек (число вспомогательного персонала соответствует желаемой скорости), то весьма вероятно, что за один день можно будет стерилизовать несколько сотен – или даже тысяч – женщин»[272].

Весеннее солнце согревает лагерь. Врачи из блока № 10 замечают, что их «подопытные кролики» угасают. Потерять их означает рисковать результатами. Они разрешают измученным экспериментами женщинам дышать свежим воздухом, прогуливаясь по блоку. Затем соглашаются разрешить женщинам выйти за пределы лагеря в сопровождении офицеров СС и австрийского медбрата-коммуниста Карла Лилла (60356), 35-летнего уроженца Карлсбада, товарища Германа Лангбейна по лагерю Заксенхаузен, который, должно быть, и предложил его кандидатуру Виртсу. Отваль «один или два раза» принимала участие в этих вылазках. На прогулке женщины оказывались в окрестностях крематориев. Месяц спустя тех, кто хотел «выйти», занесли в список: они должны были стать «продуктивными». Фармацевт Бранко ван Тийн учит их распознавать ягоды и растения. Она высушит собранные узницами травы, чтобы использовать их для приготовления лекарств.

Женя Гольдгихт рассказывает: «Отваль была женщиной сдержанной, спокойной до невозмутимости. Мы часто пересекались с ней в туалетах в цокольном этаже и беседовали. Она советовала нам: “Если вы выходите из лагеря с командой по сбору трав, собирайте и ешьте одуванчики”. От нее Женя узнала, что одуванчики обладают мочегонными свойствами и выводят токсины. Во время этих прогулок Женя познакомилась с Эме Обёфом (45934), французским коммунистом, прибывшим в лагерь в составе так называемого конвоя 45 000. Молодые люди поженятся после войны.

29 июня 1943 года 130 новых узниц, отобранных из конвоя, прибывшего из Германии, вошли в 10-й блок. Среди них были беременная женщина, а также Рут Даттель[273], которая несла на руках своего четырехлетнего сына Пьера. Некоторые из прибывших рассказывали, что на пандусе мальчик обратился к Аумайеру, назвав его «дядей» и сообщив ему, что хочет есть. Ошеломленный Аумайер оставил мальчика в живых. По словам Имы ван Эссо, дитя пощадил Виртс, потому что тот напомнил ему его собственного сына. Но эти истории – лишь один из тысяч лагерных слухов, которыми пытались объяснить необъяснимое: ребенка, оставленного в живых при селекции на пандусе. Ильзе Нуссбаум (47579)[274], 30-летняя уроженка Люнена, дочь мясника, выросшая без матери, подтвердила, что один из эсэсовцев, имени которого она не называет, заметил Рут и ее сына и отправил их в группу, предназначенную для 10-го блока.

Для женщин блока Пьер стал талисманом. «Его мать была умной и с чувством юмора. Она знала, как сделать так, чтобы ценили ее саму и любили ее ребенка», – говорит Има ван Эссо. К Пьеру прониклась даже Aufseherin. «По правде говоря, – сообщает Има, – маленький Пьер был очень умен. Он убегал и прятался, стоило ему почувствовать опасность».

Немецкие еврейки становятся «подопытными» Клауберга. Ильзе Нуссбаум рассказывает о болях, сменявшихся лихорадкой, о молодых гречанках, которые пели, чтобы придать себе мужества, и о бесконечных занятиях вязанием, которыми эсэсовцы теперь нагружали женщин, чтобы не оставлять их без дела. Каждое утро к дверям приносили корзины с клубками шерсти и точными указаниями от СС: вязать носки, джемперы, шарфы. «Я вязала неидеально и боялась, что Aufseherin меня накажет», – объясняет Ильзе, которая вместе с несколькими другими женщинами решила поправить свое положение. «Мы находились в мужском лагере, поэтому писали письма о своих страданиях, которые нам удавалось вынести из блока, и это вызывало большой отклик среди заключенных. В тот день, когда в блок прислали сантехника для ремонта трубы, Ильзе позвала его. Тот спросил: «Мы знакомы?» «Конечно», – ответила она, улыбаясь еще шире. Макс Канал стал ее защитником и взял в привычку приносить ей ведро с двойным дном, в котором лежали сигареты, еда и даже одежда. Когда лагерь эвакуировали, он предложил спрятать ее. Но молодая женщина отказалась.

Пока Клауберг хвастался перед Гиммлером успешностью своего метода, блок № 10 стоял на пороге новой опасности. О первом этапе рассказывает Аделаид Отваль: «В июне к нам прибыла группа из ста человек – из лагеря Биркенау, не прямо с поезда. Их отсортировали как “пригодных для работы”. Но состояние их здоровья было довольно плачевным, поскольку они уже провели некоторое время в лагере. Вскоре там началась вспышка тифа». Впервые с момента создания 10-го блока и несмотря на рекомендации Клауберга «подопытные кролики» не были отобраны на пандусе.

Отваль не может изолировать пациентов. Изолировать – значит заявить о том, что они больны. А она понимает, что, узнай Виртс о случае сыпного тифа, он способен отправить в газовую камеру всех женщин 10-го блока, даже здоровых. У Отваль нет другого выбора, кроме как оставлять больных среди здоровых. «Чтобы их присутствие не так бросалось в глаза, я установила кровати на верхнем этаже. Но число заболевших тифом должно было вырасти. Изолировать больных не представлялось возможным, а средства дезинфекции не соответствовали ситуации. К счастью, эсэсовцы – за исключением Клера[275], никогда не осмеливались подниматься на второй этаж».

Выздороветь удалось всем женщинам, это мы знаем точно. «Однако, – пишет Отваль, – цикл экспериментов над ними был далек от завершения. Среди них – греческие и немецкие еврейки. Некоторых выбрал Шуман[276]. Других, например, Рахиль Ханен (38821), отправили к Виртсу, а затем к Клаубергу. Но многие женщины были выбраны с очень конкретной целью: они, как Белла Элалуф (38790) или Алегра Амар (45058), имели еврейское телосложение». 11 июня двое мужчин в сопровождении врача СС Энтресса ворвались в блок № 10. Янина Ковальчик вспоминает: «Состоявшая из немцев комиссия поднялась на второй этаж и приказала десяткам женщин раздеться до гола, а мы ждали внизу, чтобы узнать, что они собираются с ними делать. Сначала нам сказали, что для целей антропологического исследования отбирают только худых, потом старых, потом тучных и, наконец, с какой-то особой формой носа. Я не понимала, почему для этого требуется, чтобы женщины представали перед ними голыми».

История со временем узнает имена этих двух людей, которым удалось заставить немецкий послевоенный суд поверить, что они всего лишь выполняли «рутинную» работу, о целях которой не имели ни малейшего представления. Они с такой положительной стороны представили свою деятельность, что не были осуждены.

Одним из них был этнограф Бруно Бегер[277], 32 года, уроженец Франкфурта. Вторым – антрополог и Obersturmführer СС Ганс Фляйшхакер, 31 год, уроженец Эрфурта. Присланные Ahnenerbe, исследовательским институтом СС, основанным 1 июля 1935 года, они должны были провести отбор людей «еврейского типажа». Руководителем проекта был Sturmbannführer СС Август Хирт, профессор анатомии, ставший директором Reichsuniversität Strassburg[278], который обратился к Рудольфу Брандту, личному врачу Гитлера: «У нас имеется коллекция черепов почти всех рас и народов. Однако у нас лишь небольшое количество образцов еврейской расы. Война, продолжающаяся на Востоке, дает нам возможность восполнить этот пробел. Завладев черепами еврейско-большевистских комиссаров, которые и являются прототипом этих отвратительных, но очень характерных недолюдей, мы получим в свое распоряжение научный материал». Бегер впоследствии в свою защиту говорил так: «Меня попросили выделить как можно больше разновидностей еврейства».

«Подопытных кроликов» из блока № 10 вызывают к Бегеру и Флейшхакеру, которые объясняют им суть своего исследования, добавляя, что оно безопасно. Им нужно только сделать слепок головы и произвести замеры носа, рта и глаз. Это распространяется и на заключенных-мужчин.

Има ван Эссо рассказывает, что, почувствовав угрозу, она пошла вперед, опустив глаза. Магда Хеллингер, сопровождавшая женщин из 20-го блока, из любопытства попросилась поучаствовать. С ее головы сняли слепок.

Поскольку нацистов преследует страх подцепить тиф, кандидаты сдают кровь на анализ. Проведя замеры, заключенных отправляют обратно в блоки. Доктор Самуэль, поняв, что дело дурно пахнет, не замедлил сообщить об этом окружающим[279].

Бегер насчитал 79 мужчин и 31 женщину с ярко выраженными этническими чертами. Затем вместе со своим помощником он покинул лагерь.

После его отъезда из Берлина пришла депеша, предписывающая Politische Abteilung подготовить некоторых заключенных к немедленному переводу. Аделаид Отваль и Магда Хеллингер получают приказ запереть 31 женщину в комнате на нижнем этаже. При мысли о том, что они смогут покинуть Освенцим, эти узницы наполняются радостью и надеждой. «Мы не осмелились открыть им глаза», – говорит Отваль. Но актриса Эмилия Потасинская[280] в приступе тревоги барабанит в дверь, умоляя ее выпустить. Магда Хеллингер отпирает дверь. «Несмотря на риск, я согласилась ее выпустить». Еще одна женщина просит покинуть группу, повторяя, что не хочет оставлять свою сестру. Магда освобождает и ее.

В полдень 31 июля к дверям блока № 10 прибыл эсэсовец с приказом в руках. Aufseherin Моника Миклас, грымза с деформированной зобом шеей, приказала Магде Хеллингер подготовить женщин. Не теряя невозмутимости, Магда выстраивает их в ряды по пять человек. Затем она наблюдает, как колонна движется по Lagerstrasse, ожидая, что их остановят раньше, чем они достигнут ворот лагеря. Но эсэсовцы не пересчитали «подопытных кроликов». Они не могут себе представить, чтобы блоковая осмелилась нарушить приказ. Так 86 человек покидают Освенцим. В поезде эсэсовцы решают пересчитать заключенных. Мужская группа в полном составе. А вот среди женщин двух не хватает. Поезд не хочет поворачивать назад. Сопровождающим приходится дождаться прибытия в лагерь Нацвайлер-Штрутхоф в Эльзасе, чтобы сообщить о случившемся коменданту Йозефу Крамеру, который отправляет в Освенцим телекс. Когда Грабнера и Виртса проинформировали о сложившейся ситуации, их гнев не знал границ. Как эти две женщины могли исчезнуть? Кто за это в ответе? Кто виноват? Aufseherin Моника Миклас немедленно составляет отчет о происшествии и обвиняет в халатности блоковую Магду Хеллингер.

Судьба этих 86 человек[281] станет известна после Освобождения. Допрошенный в Берген-Бельзене Йозеф Крамер[282] признался: «Профессор Август Хирт приказал мне отравить этих евреев газом, после чего отправить ему тела в Страсбургский анатомический институт для изучения».

Янина Ковальчик долгое время колебалась между двумя чувствами: Аделаид Отваль – коллаборационистка или наивное создание, не понимающая поступков эсэсовцев? Она избегает Аделаид и скрывает свое отношение к ней, пока однажды не выдерживает и идет на откровенный разговор. «Я утратила контроль над собой и выложила ей все начистоту. Она закрыла глаза и сильно побледнела. Затем Аделаид пошла к лагерному врачу [Виртсу] и спокойно сообщила ему, что больше не будет работать в блоке № 10».

Аделаид изящно скроет в воспоминаниях, которые напишет после войны, обиду, которую ей нанесли. Она ограничится тем, что укажет, что ее вызвал к себе Виртс после того, как об ее отказе сообщил Самуэль. «Вы отказались помогать в операциях и делать наркозы?» – пишет Отваль. – Почему вы отказались?» – «Это противоречит моим убеждениям». В кабинете присутствуют свидетели. Виртс сохраняет спокойствие: «Разве вы не видите, что эти люди отличаются от нас? – В этом лагере много разных людей. Но мне и в голову не придет стерилизовать Вас». Виртс теряет дар речи. Француженке разрешают покинуть отделение.

Магде Хеллингер удалось перехватить протокол, подписанный Виртсом, в котором француженка приговаривалась к одиночному заключению в блоке № 11. Она поняла, что ситуация была очень серьезной. «Камеры в 11-м блоке были узкими и низкими. А Аделаид Отваль отличалась высоким ростом. Он приговорил ее к верной смерти. Магда Хеллингер послала записку Кате Зингер с просьбой немедленно перевести француженку в Биркенау. Записка Хеллингер пролежала непрочитанной несколько дней, потому что в Биркенау царила суматоха. Хеллингер и Отваль подвергались большой опасности. В то же время 55 женщин конвоя № 58 из Дранси отобрали на пандусе на основании данного ими ответа на вопрос Виртса: «Frau oder Fräulein?». Одиннадцать из них принадлежали к организации FTP-MOI, еврейской группе сопротивления[283].

Когда эти женщины вошли в блок, в котором им надлежало принять душ и лишиться волос, бригадир Руди Гебель (9500), которому было поручено собирать волосы, с испугом уставился на брюнетку с голубыми глазами. Он узнал в ней врача Славку Клейнову, которая в каталонской больнице спасла его ногу от гангрены.

Полька Славка Клейнова (52325), 30-летняя уроженка города Кельце, из-за numerus clausus, дискриминировавшего еврейских студентов в Польше, поступила на медицинский факультет Пражского университета. Окончив учебу в 1937 году, она присоединилась в Праге к медицинской команде, которая собиралась доставить испанским республиканцам машину скорой помощи, приобретенную на пожертвования. Так Клейнова оказывается в больнице в Беканиссиме, тогда еще относящегося к Каталонии, в эпицентре гражданской войны. Когда война была проиграна, Клейнова пересекла границу, оказалась во Франции и начала работать в госпитале Эубонн, будучи бойцом FTP-MOI.

Руди Гебелю удалось поговорить с ней, после чего он поспешил предупредить лагерное Сопротивление.

Славка Клейнова и Аделаид Отваль прониклись симпатией друг к другу: 2 августа в блоке № 10 они открыто поговорили. «Наш разговор состоялся в операционной. Она рассказала мне о событиях в 10-м блоке, добавив, что мы никогда не выйдем из лагеря живыми. Немцы не оставят в живых ни единого свидетеля». Славка Клейнова спрашивает, что же им делать. Она никогда не забудет ответа Аделаид: «В то короткое время, что у нас осталось, мы должны поступать по-человечески».

В бюро трудовых ресурсов Биркенау наконец обнаруживают записку Магды Хеллингер. И начинается настоящая битва. Катя Зингер сообщает о случившемся Орли Райхерт. Они организуют операцию по спасению Аделаид Отваль. «Однажды мы услышали шум на нижнем этаже, – рассказывает Женя Гольдгихт. – Мы увидели, как двое эсэсовцев ведут Аделаид к воротам лагеря». Другие узницы рассказали, что она отказывалась от любой работы. Это означало для нее смертный приговор.

Магда Хеллингер никому не говорила о том, что сделала, даже Янине Ковальчик, которая спустя годы напишет о шоке, который испытала, увидев Аделаид Отваль выходящей из 10-го блока: «Мое сердце перестало биться, когда я услышала эту новость. Я забыла, что нахожусь в Освенциме, где жизнь и правила бесчеловечны. Руководство лагеря не просто хотело наказать или унизить ее. Они желали ее смерти и поэтому отправили ее в Биркенау».

В Биркенау Отваль отправили к Орли, которая пытался убедить ее подчиняться приказам. Психиатр оставалась непреклонной. Орли дала ей снотворное. Затем узницы советуются друг с другом. Что сказать Виртсу, который будет искать Отваль? Стоит ли вписать ее в перечень лиц конвоя с Mischlinge, который должен покинуть Освенцим в ближайшие несколько дней? Или нужно дать всему успокоиться в надежде, что главный врач в конце концов забудет о француженке? Однако женщины понимают, что Виртс затаил обиду.

Орли Райхерт решает предъявить Виртсу правдоподобную причину: заболевшую тифом Отваль срочно отправили обратно в Биркенау, чтобы она не заразила «подопытных» в блоке № 10. Виртс принимает это объяснение. Или делает вид, что принимает. По словам Отваль, в конце концов в ноябре 1943 года она и вправду заболела тифом.

Пройдя курс «лечения сном», психиатр спокойно вернулась к своим обязанностям в больнице. Но до самой смерти[284] ее будет мучить назойливый вопрос: «И по сей день я спрашиваю себя: можем ли мы, для того чтобы сохранить “чистую совесть”, позволить кому-то другому взять на себя задачу, которая в будущем может стать для него источником страданий. У меня нет ответа на этот вопрос».

Еще две женщины покинули 10-й блок с разницей в несколько часов. Первой стала Магда Хеллингер. Она предстала перед следователем Politische Abteilung Вильгельмом Богером, который потребовал объяснить, почему две узницы, выбранные Бегером, остались в блоке № 10. Хеллингер продолжала стоять на своем, несмотря на то что он повторял свой вопрос – и, несомненно, бил ее, – она не знает. Богер приговорил ее к восьми дням одиночного заключения. «Aufseherin Ирма Грезе забрала меня обратно в Биркенау». Вторая – доктор Янина Ковальчик. Вебер отпустил ее – неслыханное решение, если учесть, как редко власти лагеря кого-то освобождали. Янина подписывает пункт о неразглашении, соглашается писать статьи для Вебера, которые он будет подписывать своим именем, и 8 августа 1943 года покидает Освенцим. Янина будет рожать в окружении семьи.

Перед своим возвращением в 10-й блок Освенцима Аделаид Отваль смогла снова увидеться с Даниэль Казановой. «Я нашла ее изменившейся, бледной, опухшей. Она рыдала всю ночь, зная о судьбе, ожидавшей ее подруг. <…> Она разработала для себя целую программу: найти им “работу”, воровать для них лекарства и продукты, делиться с ними своим пайком и, самое главное, оказывать им постоянную и надежную моральную поддержку изо дня в день».

Казанова решила помочь всем женщинам лагеря, а не только тем, кто прибыл с ее конвоем. Поэтому она пожимает руки медсестрам и врачам, представляясь и спрашивая, чем она может быть полезна. Маргита Швальбова вспоминает: «В светящихся черных глазах этой корсиканки сверкали решимость, чувство локтя, искренность. Даниэль была молчалива. И все же за короткое время она стала знаковой фигурой не только для француженок, но и для всех, кто ее знал. Она обладала врожденной способностью находить общий язык с женщинами независимо от социального класса, к которому они принадлежали, политических убеждений и моральных устоев. Она входила в бараки, кишащие вшами, оставалась у постели зараженных тифом, держала за руки больных и умирающих, отчаянно сражаясь за каждую жизнь».

У Даниэль есть напарница, подруга Маи Политцер, которая устроилась медсестрой. Обе они присоединились к Швальбовой и ее движению Сопротивления, чтобы доставать лекарства.

Благодаря Казанове во время переклички 23 марта прозвучали четыре номера из французского «конвоя 31 000»: Элен Соломон, Мари-Элиза Нордман, Мадлен Одру (31660), 28 лет, учительница, дочь сельскохозяйственного инженера, и Мадлен Дешавассин (316639)[285], 43 года, инженер-химик, готовившая взрывчатку для своей группы FTP. Все эти женщины были переведены в Stabsgebäude, где воссоединились с Клодетт Блох. Ева Тихауэр рассказывает: «Клодетт Блох удалось включить в группу француженок».

Клодетт была знакома с некоторыми из них. В Париже она занималась в одной лаборатории с Мари-Элизой Нордман, а с остальными познакомилась в мае 1942 года в тюрьме Санте, перед тем как все они были депортированы. Клодетт Блох теперь была не просто заключенной, а руководителем лаборатории, и все благодаря… микроскопу. Как это ни удивительно для доктора агрономии, но Цезарь не знал о важности этого прибора. Он обнаружил его в чемодане одного из евреев и привез в Райско. Понимая, что микроскоп может спасти узников-ученых, Клодетт поспешила научить Цезаря им пользоваться. С помощью лезвия бритвы она сняла полоску кожицы с корня кок-сагыза – одуванчика, из которого добывают латекс для производства каучука, добавила каплю воды, каплю красителя и зажала между двумя предметными стеклами. Затем она предложила Цезарю заглянуть в окуляр микроскопа, чтобы понаблюдать за клеточной тканью.

Что было известно о наблюдениях в микроскоп в 1943-м? Встречалась ли Клодетт Блох с бежавшим из Берлина после пожара в Рейхстаге химиком Эрвином Чаргаффом, получившим место в Париже? Чаргаффом, которому предстояло в 1945 году открыть структуру ДНК и сформулировать законы, которые носят его имя? В любом случае Клодетт Блох удалось поразить Цезаря. «Я заявила ему, что, обладай я лучшим оборудованием и небольшой командой ученых, могла бы создать лабораторию, достойную этого названия». И добавила: «До этого момента мы просто высаживали образцы, полученные из Украины, и каждое новое поколение было хилее, чем предыдущее, давало все меньше и меньше латекса». Препарируя стебли, объясняла Клодетт, «женщины могли бы определить, какие из них наиболее богаты латексом, и выращивать только те, которые дают наилучший урожай». Амбициозный Цезарь разрешает Клодетт отправиться на склады «Канады» на поиск микроскопов и оборудования, необходимого для создания современной лаборатории. Клодетт попадает в «Канаду». Ошеломленная богатствами складов, она совершает ошибку, «организовав» себе несколько трусиков[286], и на неделю оказывается в одной из камер 11-го блока.

Казанова потребовала и получила «переводчицу», 24-летнюю еврейку Фелину Кайтак (26801); запросила второго хирурга, Марию Ханель (38996). Зубы у заключенных из-за авитаминоза и побоев выпадали с впечатляющей скоростью. Мария Зосника, 17 лет, родившая в Париже в польской семье и депортированная в феврале 1943 года, проходила лечение в стоматологическом кабинете. Она рассказывает: «У меня болел зуб. Даниэль Казанова была стоматологом и коммунисткой, нееврейского происхождения. Она щипцами вырвала мне зуб […]. У меня во рту оставалось не так много зубов. У нас ничего не было. Ни зубной пасты, ни щеток».

29 апреля 1943 года, через двенадцать дней после прибытия греческого конвоя, Соня Фишман становится секретарем стоматологического блока Биркенау. Из шести женщин, работавших в отделении, только две оставят показания. Первая – Мария Ханель. Она объяснит, что стоматолог СС Карл-Хайнц Тойбер[287], который проводит селекции на пандусе, «позволил нам оказывать такую стоматологическую помощь, как установка фарфоровых пломб, что было строго запрещено». Вторая – Ханси Зильберштейн (37215), 19-летняя уроженка Берлина. Высокой, стройной и темноглазой Ханси было всего 9 лет, когда Гитлер пришел к власти. Ее отец, владелец магазина тканей, был арестован во время Хрустальной ночи. Когда магазин конфисковали, отец, чтобы прокормить семью, стал шить шляпы, мать нанялась помощницей садовника, а Ханси начала учиться на помощника воспитателя еврейской школы. Затем всю семью, включая брата Ханси, отправили работать на фабрику, где они и трудились до самой депортации.

После отбора, по дороге в Биркенау, Ханси удалось завоевать симпатии охранника, который прошептал ей: «Скажи, что ты работала в стоматологическом кабинете». Сердце Ханси колотится. Стоит ли прислушаться к этому совету? Но ей нечего терять. Она указывает эту профессию в анкете, и шансы выжить возрастают. «Мне не обрили голову и назначили в 30-й блок в качестве ассистентки стоматолога. Там я познакомилась с Даниэль Казановой, ее помощницей Фелиной и Эллен Варбург (26661), немецкой еврейкой. Стоматологическое отделение состояло из комнаты ожидания с ведром для нужд, процедурного кабинета, оборудованного инструментами, привезенными евреями, и палатой с шестью кроватями и столом. Рядом с этим отделением находилась комната, заполненная рентгеновскими аппаратами».

Даниэль Казанова доверила Ханси книгу учета посещаемости. В течение дня девушка записывала в нее имена и личные номера пациентов, а также вид полученного лечения. Каждый вечер она была обязана оставлять этот список на охране. Самой же Даниэль полагалось давать описание всех произведенных манипуляций, – удаление зубов с местной или общей анестезией, пломбирование, удаление зубных отложений и установка мостовидных протезов. Пациенты в знак благодарности оставляли медикам картофелину или кусочек хлеба.

Когда Ханси Зильберштейн подхватила тиф, коллеги прятали ее, чтобы защитить. «После моего выздоровления заболела Даниэль Казанова. Через несколько дней она скончалась. Эсэсовцы заменили ее Ханной Марией Ганзель». Некоторые француженки утверждают, что 1 мая 1943 года Даниэль Казанову начало трясти. Врач СС Вернер Роде госпитализировал ее в немецкий женский блок и ввел вакцину. Несколько дней Даниэль боролась с лихорадкой. Она скончалась между 8 и 10 мая. Маргита Швальбова заключает: «Даниэль умерла, не потеряв веру в новую жизнь, в нового человека, борясь до последней минуты. Мы должны были продолжить эту борьбу в заданном ею направлении, в нашем направлении. Мы думали об этом, Даниэль, когда брали твою холодную руку, чтобы подержать ее в последний раз».

В то время, когда в Освенциме происходили эти события, положение Рудольфа Гесса становилось шатким. В лагерь прибыл назначенный Гиммлером судья с полномочиями, дающими ему полный доступ ко всему, – Sturmbannführer СС Георг Конрад Морген, 34-летний уроженец Франкфурта-на-Майне, сын железнодорожного рабочего. Морген изучал юриспруденцию и вступил в ряды СС в 1933 году. После начала войны Морген, ставший доктором права[288], был призван в дивизию «Викинг» и оказался на Восточном фронте. Он обладал продолговатым лицом, на котором выделялись пухлые губы, имел преждевременные залысины. Непреклонный взгляд судьи смотрел на мир из-за круглых очков.

Морген начал свою карьеру в июле 1942 года. Гитлер с Гиммлером, раздраженные коррупцией в СС, поручили ему расследовать финансовые преступления офицеров в лагерях уничтожения[289] и назначили сотрудником управления уголовной полиции Рейха (Reichskriminalpolizeiamt, RKPA).

Во время допроса на Нюрнбергском процессе Конрад Морген старался не касаться Биркенау. Он упоминал лишь Освенцим и Буну: «Никто не знает этих лагерей лучше меня: я посещал их несколько раз, и всегда без предупреждения».

Девятнадцать лет спустя, на Франкфуртском процессе, Морген гораздо подробнее объяснил, почему его отправили в Освенцим. «Внимание сотрудников почтовой службы привлекла небольшая посылка, отправленная военной почтой. Они вскрыли ее и обнаружили внутри три золотых шарообразных слитка». Дело оказалось на столе судьи Моргена. «Это было грубо сплавленное в шар стоматологическое золото высокой пробы. Один шар был размером с два кулака; второй – намного меньше, третий – еще меньше. Но речь шла о килограммах золота, которые, после сожжения тел узников, должны были отправиться в Рейхсбанк»[290].

Конрад Морген навел справки. «Вес золотой пломбы не превышает нескольких граммов. Тысяча граммов – это смерть тысячи человек. И в зависимости от оценок – был ли золотым один зуб из двадцати, из пятидесяти или из ста, необходимо было умножить полученный вес золота на это число, следовательно, конфискованный груз представлял собой результат смерти двадцати тысяч, пятидесяти тысяч или ста тысяч человек». Судья остался потрясен вовсе не геноцидом евреев: их истребление было узаконено Гитлером. Нет, его заставили содрогнуться масштабы хищения, поскольку это золото было предназначено для того, чтобы пополнить казну Рейха. Морген мог бы уладить этот вопрос, арестовав медбрата СС, который отправил эту посылку жене. Но три золотых слитка указывали на существование сети, в которую входили офицеры с высокими званиями. И он хотел выявить всех виновных.

Морген предстает перед Гессом. Последний принимает его столь сухо, что его описание как командира с «каменным лицом» не оставляет сомнений в его причастности к делу. «Он приказал одному из Haupsturmführer провести меня по лагерю и показать все, что я хотел увидеть. Я начал с начала конца, а именно с пандуса Биркенау». Морген обыскал квартиры женатых офицеров и комнаты унтер-офицеров. Во всех них было обнаружено золото. Эсэсовцы были арестованы.

Пери Броад писал в июне 1945 года: «Гиммлер направил в лагерь специальную комиссию, во главе которой стоял доктор Морген. В качестве главных офицеров в Освенциме его сопровождали Obersturmführer Реймерс, Haupsturmführer Барт и Haupsturmführer доктор Дреер. Все они были сотрудниками гестапо. Злоупотребления в Освенциме дошли до того, что из административного блока были украдены деньги. Тем не менее, учитывая пугающее количество чемоданов, все еще содержащих неучтенные суммы, невозможно было даже определить, сколько чемоданов похитили воры, не говоря уже о том, сколько они похитили денег.

Приезд судьи имел и другие последствия. Хедвиг Гесс держала в своем доме слишком много узниц, хотя Рейх разрешал не более двух на один дом члена СС. Гесс боялся, что из-за этого его прижмут к стенке. Вынуждал ли он жену расстаться с еврейскими швеями – с Хертой и Мартой Фукс? Как бы то ни было, решение было найдено. На втором этаже Stabsgebäude была организована швейная мастерская под управлением кузин Фукс. 25 марта эти француженки покинули Биркенау, к ним присоединилась коммунистка Алида Делассаль (31659), 36 лет, уроженка Фекана, страдающая гемофилией, чей муж был казнен в Мон-Валериане, и Мари-Луиз Коломбен (31963), 23 лет, связная FTP, все еще оплакивающая смерть своего ребенка, умершего от дифтерии в 1939-м.

Измученную голодом и побоями Мари-Луиз пятью днями позднее отправили в карантин, после чего она начала работать в швейной мастерской. Алида проработает в ней пять месяцев. Около тридцати еврейских женщин – в том числе Браха Беркович, облученная в ходе экспериментов Шумана – должны были шить свадебные платья для Aufseherinnen и парадные платья для жен офицеров СС.

Словачка Манси[291], постоянный парикмахер Хедвиг Гесс, спасла многих женщин, пока завивала волосы жены начальника лагеря. Она нахваливала ей таланты своих подруг – швей, корсетниц и кружевниц, которых пыталась вытащить из Биркенау. Манси смогла спасти Габриэлу Браун, заявив, что ее шерстяные изделия, столь же шикарные, сколь и уютные, помогут детям коменданта перенести суровую польскую зиму. Появление Габриэлы вызвало удивление среди женщин Stabsgebäude: вследствие истощения ее лицо было покрыто длинными волосами.

Кинорежиссер Ванда Якубовская (43513)[292] была арестована в октябре 1942 года за участие в коммунистическом движении и заключена в тюрьму Павяк Варшавского гетто. Когда тюрьма Павяк стала центром еврейского восстания, СС поспешила перевести заключенных в Биркенау[293]. Ванда Якубовская рассказывала в 1998-м: «Немцы подожгли гетто. Мы видели пламя. Охваченные огнем фрагменты попадали в нашу камеру через окна. Комната была раскалена, и вонь стояла ужасная. Покинув это адское пекло, мы испытали чувство облегчения, хотя знали, куда нас отправляют. В Биркенау Ванда Якубовская сказала, что она фотограф. Ее отправили дробить камни. Кинорежиссер сблизилась с немецкими коммунистками из Равенсбрюка, которые определили ее на работу секретарем в больничный блок для женщин нееврейского происхождения. Там она подружилась с Гердой Шнайдер, Lagerälteste больницы. «Мы с Гердой сдружились. Благодаря ей я выучила немецкий, поскольку она не знала никакого другого языка».

Именно тогда в больнице разразился скандал. На одной и той же койке лежали две узницы: умирающая и выздоравливающая от тифа. Элла Лингенс пишет: «Умирающая получила из дома продуктовую посылку, а выздоравливающая забрала ее себе. Женщины на соседних нарах видели, как она ест чужую еду. Они сообщили об этом случае кражи Lagerälteste больницы – немецкой коммунистке». Герда – сложный персонаж, вызывавший противоречивые чувства. Ханка Шиллер признает, что немка была храброй, но добавляет: «Она перестала быть нормальным человеком. Она находилась в тюрьмах с 1933 года, она избивала женщин». По свидетельству Геновефы Улан, Герда защищала ее, когда врач СС обвинил Геновефу в том, что она симулирует усталость и болезнь. Другие говорят, что Герда советовала им: «Работайте медленно. Не тратьте свою энергию на СС». Рассказывали также, что как-то Герда запрыгнула на грузовик с овощами и бросала узницам картофелины.

Настроенная против нацистов, Герда Шнайдер считала воровство преступлением против своих же товарищей. Лингенс продолжает: «Lagerälteste не стала кричать на девушку, не стала ее бить, лишь серьезно сказала: “Мы не будем сообщать об этом врачу СС, мы решим этот вопрос между собой[294]. <…> Ты совершила грех против коллектива, ты искупишь его работой на коллектив. Будешь работать уборщицей”».

Элла Лингенс вмешивается, приводя два аргумента. После тифа человек испытывает неудержимый голод[295]. Она это знает, она через это прошла. Уборщица же должна быть сильной, чтобы носить ведра экскрементов и бочки с едой. Виновница все еще слаба. Наказание может убить ее. Но Герда Шнайдер непреклонна. Через несколько дней молодая «воровка» умирает от сердечного приступа. Ее смерть приводит медперсонал в бешенство. Одни утверждают, что Герда поступила справедливо, другие шепчутся, что она повела себя безжалостно. Узнав о произошедшем, врач СС Вернер Роде, которого, должно быть, забавляла смерть такого количества людей, решает взять правосудие в свои руки. Он увольняет Герду, которую прозвали Мама и Мутти, и отправляет ее блоковой в Райско. Коммунистка берет с собой в ссылку подругу Ванду Якубовскую.

Ее преемницей на посту Lagerälteste больницы становится Орли Райхерт. С лицом Мадонны и сердцем, разбитым из-за геноцида, проводимого нацистами, Орли живет на грани срыва и носит при себе пузырек с ядом, с которым никогда не расстается.

Аурелия – Орли Райхерт родилась 1 июля 1914 года в Берелле, на севере Франции. Ей был всего лишь месяц, когда разразилась Первая мировая война. Из-за немецкого происхождения ее семью арестовали. Мать и шестеро детей были интернированы вплоть до 1916 года, отец – до перемирия. Высланная из Франции, мать поселилась в Трире; тем временем орец Орли, Август Торгау, воссоединяется с семьей, основывает коммунистическую ячейку и записывает детей в Коммунистический союз молодежи Германии (KJVD).

Аурелия была арестована в 1934 году за распространение листовок, затем освобождена. Она сочеталась браком с Фридрихом-Вильгельмом (Фрицем) Райхертом, строителем и коммунистом. Узнав, что Фриц вступил в штурмовые отряды, Аурелия разошлась с мужем, который донес на нее в гестапо. Ее посадили в женскую тюрьму Зигенхайн в Германии, где она провела четыре года, три из которых – в одиночной камере. По окончании срока нацисты отправили ее в Равенсбрюк, а затем – в Освенцим.

В апреле прибыл конвой из Германии. В нем были 77 мужчин и 123 женщины, которые не проходили селекцию, поскольку их прислало гестапо.

Выбивая номер 39933 на левой руке узницы, словацкий татуировщик спрашивает, сколько ей лет. Роза Феликс, отец которой – словак, отвечает на словацком: 50 лет. Татуировщик восклицает: «Каким чудом вас приняли в лагерь?» Роза рассказывает свою историю и историю дочери Китти (39934), 16 лет, своего второго ребенка.

Ее муж, Кароль Феликс, руководил предприятием по производству сельскохозяйственной техники в польском Бельско. У пары водились кое-какие деньги, и Китти записали в монастырскую школу. За два дня до оккупации Польши Кароль, бывший капитан австро-венгерской армии, смог вместе с семьей сесть на один из последних поездов в Люблин – фатальный выбор, потому что в 1941 году нацисты создали в городе гетто. Кароль отправляет сына в Россию, получает у священника фальшивое свидетельство о крещении на фамилию Добжинская для жены и дочери и рассказывает им о своем плане вывезти их из Польши. Эсэсовцы арестовывают на улицах поляков нееврейского происхождения, чтобы угнать их на работы в Германию, и их должны были арестовать во время одного из таких «котлов» на улицах, перекрытых немцами, которые устанавливали ловушки и забирали попавших в них людей, чтобы допросить или угнать на работы. Кароль Феликс не мог поехать с женой и дочерью. Ему было сделано обрезание, что сразу же выдавало его происхождение.

Мать и дочь последовали плану, но были схвачены на улице вместе с сотнями других полек. Среди арестованных в тот день было несколько евреек[296]. Их отвезли в немецкий Биттерфельд на литейный завод IG Farben, где в воздухе висела алюминиевая пыль, проникающая в легкие. Розе и Китти Феликс, говорящим по-немецки, поручили секретарские обязанности, остальные занимались обслуживанием станков. В 1943 году одна из заключенных донесла немцам на евреек, трудящихся на заводе. Расследование выявило тринадцать нарушительниц. Их отправили в Освенцим, как преступниц.

Тронутый историей Розы Феликс, татуировщик обещает помочь. Мать и дочь встречаются в карантинном блоке, где женщинам дают мало еды и целый день держат взаперти. «Эсэсовцы всегда мыслят эвфемизмами, – указывает Китти. – Карантин был невольничьим рынком для отбора самых сильных». Китти Феликс понимает, что спасение придет от мертвых. «Я сказала матери: “Давай выкопаем трупы и возьмем их хлеб”». Мысль Китти вовсе не кощунство. Она помогает нам понять одну из величайших тайн выживания: живые прячутся под мертвыми, чтобы спастись от своих убийц, живые едят хлеб мертвых, чтобы выжить. Китти и Розе удается дожить до конца карантина. Татуировщик, который не забыл Розу, пришел, чтобы сказать ей: «Ты слишком стара, чтобы выжить во внешних командах. Мне удалось включить тебя в больничную команду». Мать и дочь вынуждены расстаться. Китти уговаривает мать смириться.

Роза становится уборщицей, а позже получает работу привратницы, которая сортирует поступающих. Благодаря должности матери девушка каждое утро после переклички пробиралась в больничный корпус, чтобы скрыться от работы в каменной команде. Девочка-подросток ухаживала за больными, хотя ее никто об этом не просил. Маня Фельдбаум, 21 года, переведенная из гетто в польском Заверче, рассказывает: «Я подхватила тиф и оказалась в больнице. Там я познакомилась с Китти Феликс. Они с матерью были медсестрами в Revier. Я была так больна, что не могла есть самостоятельно. Китти кормила меня, повторяя: “Ешь, иначе тебя отправят в газовую камеру”. Она также переворачивала меня с боку на бок, чтобы не было пролежней».

Однажды наступает день, когда Китти, замеченная капо, не может больше приходить к Розе в больницу. И вот тогда она начинает перемещаться от команды к команде и прибегать к ряду уловок, чтобы выжить: ее посылают копать картошку, где она ворует картофелины – тяжелые, покрытые землей, – засовывая их себе под мышки. «Благодаря одной заключенной, которая работала в другом месте, за картофелины я могла купить все, что мне было нужно». Когда Китти получила назначение в команду переноски трупов, она забирала обувь и платки мертвых женщин и обменивала их на хлеб. «Ни один заключенный не способен выжить на лагерной пище, по крайней мере, не более трех недель. Нам приходилось дополнять свой рацион. Заключенные, которым это не удавалось, превращались в скелеты. А я хотела жить!»

Наилучшим решением, по воспоминаниям Китти, было создать «группу из нескольких подруг». Девушки расходятся, чтобы обменивать то, что у них есть, и снова собираются вместе, чтобы делить то, что удалось получить. У них есть всего полчаса, чтобы совершить свои сделки – пока не вернулись команды, пока молчат свистки и еще не началась перекличка. Перед уборными и в некоторых переулках слышно бормотание: «Кому ботинки? Свитер?» И тут же перешептываются покупатели: «У кого есть ножницы, носки, трусики?» Гомон усиливается, когда приходят польки из «хлебной» команды – девочки-подростки с животами, раздутыми от скрепленных резинками мешочков, набитых едой, которую они украли. Ливия Меллер вспоминает, как она бегала на «рынок», чтобы купить сигареты, хотя, застань ее Таубе или одна из Aufseherin, ее могли приговорить к смерти. Но она была «настолько сыта» всем этим, что смаковала во время переклички последние несколько затяжек.

После переклички черный рынок вновь продолжает работу, при свете луны, несмотря на то что он представляет опасность как для продавцов, так и для покупателей. На счету каждая минута. Девушки живут как канатоходцы: нарушить правила – смерть, но и подчиниться им – смерть. Многие из этих маленьких групп пропадают, но постоянно возникают новые. Тех, кого замечает СС, уничтожают в газовых камерах.

«Жить, – говорит Китти, – означает улавливать опасность, приспосабливаться к ситуации и в нужный момент находить нужные слова».

7 мая 1943 года конвой из 132 мужчин и 66 женщин, сформированный гестапо в тюрьме[297] Терезинского гетто, прибыл в Освенцим, миновав селекцию. Все пассажиры были приняты в лагерь благодаря тому, что на них существовало заведенное гестапо досье. Маргарета Глас (42246) из Вены, 32-летняя дочь меховщика, представителя еврейской буржуазии, восклицает, шагая к сауне: «Ради всего святого, где я? Это же тюрьма “Синг-Синг”!». Комендант маленькой крепости Терезин предупредил ее: «Там, куда вы направляетесь, дольше четырех месяцев не выживают». Маргарета намерена это опровергнуть. «Эсэсовцы будут уничтожены раньше нее».

Несмотря на запрет покидать карантинный блок, Маргарета Глас ходила по лагерю в поисках, повторяя: «Мне нужна работа». Она назвалась химиком и нашла себе место. Затем она свалилась с тифом. Маргита Швальбова поместила ее в немецкий женский блок № 10. Едва встав на ноги, Глас захотела вернуться на работу. «Но врач СС Тило раскусил меня, задав несколько вопросов. Орли, узнав об этом, решила, что мне оказала покровительство одна из полек, и приказала вывести меня из лазарета». Маргарета быстро отреагировала. «Душа Орли отражалась на ее лице. Она была маленькой, хрупкой, с большими темными глазами, носом с горбинкой и выразительным ртом. Я сказала ей: «Lagerälteste, у тебя красивое лицо, но брови немного густоваты. Я бы их выщипала!». Орли громко рассмеялась. Став свидетельницей сотен тысяч смертей, она приняла решение выпить пузырек яда, чтобы избавиться от этого кошмара. А тут кто-то говорит с ней про удаление волос. «Она спросила меня: “С чего ты это взяла? – Я косметолог. Я прошла курс в салоне Елены Рубинштейн в Праге. Сядь, пожалуйста, и позволь мне заняться твоими бровями”. Одна из девушек принесла пинцет. Я выщипала Орли брови и протянула ей зеркало».

Орли принимает ее на работу в больницу медсестрой. Глас со своим ротиком в форме сердечка и небольшой расщелиной между зубами покорила весь персонал, который дал ей прозвище «Долли». Когда капо Франси Шмидт потребовала, чтобы ей сделали массаж, Маргарета согласилась, однако говорит про Шмидт следующее: «Мне не понравилась эта женщина. Она была немкой, очень холодной, чрезвычайно расчетливой».

Спустя 21 день после своего прибытия в Освенцим Маргарета через сарафанное радио узнала о новом конвое из тюрьмы Терезинского гетто. Медсестрам было запрещено покидать территорию больницы, но Глас поспешила в сауну. Кто знает, возможно, кто-то из женщин встречал ее мужа и может что-то сообщить о нем.

История Георга и Маргареты – это история безумной любви. Девушке было 16 лет, когда на одном из чаепитий она познакомилась с красивым и надменным 21-летним юношей, монархистом и антисемитом. Георг родился в чехословацком Чикове, в семье крестившихся евреев. Любовь с первого взгляда была взаимной. Но когда Георг объявил о своих намерениях родителям, те не согласились, потому что девушка была еврейкой. «Я хотела за него замуж, и у меня все получилось», – говорит Маргарета. Пережив ампутацию ноги в результате несчастного случая на охоте, Георг вернулся в родной город, и Маргарета последовала за ним. Их «сожительство» длилось долго. Семья Георга сдалась. Свадьба состоялась. Из любви к мужу Маргарета выполняла его капризы: она брюнетка, а он требовал, чтобы она перекрасилась в блондинку, потому что это выглядит по-арийски. Он не хранил ей верность, был меланхоличен и склонен к приступам отчаяния. Но она страстно любила его.

Когда Маргарета зашла в сауну, к ней подошла какая-то женщина: «Вы знаете миссис Глас?». Я ответила: «Это я». «У меня грустные новости. Ваш муж прибыл с нашим конвоем. Он стремится умереть, но не хочет, чтобы вы теряли надежду. Его принесли в лагерь на носилках». Маргарета хорошо знала своего супруга: он страдал депрессией, пытался покончить с собой в 1941 году. В отчаянии молодая женщина бежит в лазарет и стучится в дверь кабинета врачей СС. Роде был на месте. Глас следует процедуре и выкрикивает свой номер. Роде спрашивает, что ей нужно. И она, дрожа от волнения, говорит: «Herr Haupsturmführer, прошу, помогите мне, иначе я сегодня же покончу с собой. Мой муж только что прибыл в лагерь». Вернер Роде смеется: «О чем Вы меня просите?» Маргарета отвечает: «Могу я попросить отнести моему мужу мой хлеб и зубную щетку?». Роде берет зубную щетку и хлеб и идет в карантинный блок мужского лагеря. Он называет имя Георга Гласа (124694) и сообщает ему: «Ваша жена жива. Она прислала Вам эту посылку».

Маргарета признается, что не знает, почему Роде помог ей. «Потому что я не показывала свой страх… или потому, что у меня не было массивного носа».

Инвалид Глас был принят в лагерь благодаря тому, что на него имелось досье гестапо, однако Роде знает, что тому не выжить в Биркенау. Любовь прекрасной Долли к калеке, должно быть, тронула его и пробудила искру человечности. Роде приказал принять Георга Гласа в Институт гигиены доктора Вебера и на машине скорой помощи отправил его в Освенцим. Это назначение спасло Гласу жизнь во время заключения.

Маргарета продолжала поддерживать мужа, отдавая ему хлеб. Помогая их любви, Орли отправляла ее в Освенцим на «задания». «В то время, – вспоминает Маргарета, – у Георга не было протеза. Он ходил на костылях с подогнутой штаниной». Маргарета подходит к мужу и дает ему немного хлеба. Георг кладет хлеб в карман, и тот проваливается в его пустую штанину. Этот маневр не ускользнул от внимания эсэсовца, который бросился к ним. «Он начал страшно кричать. Я испугалась, заслонила собой мужа и произнесла: «Herr Oberscharführer, я принесла ему хлеб, это мой паек. Я медсестра, и у меня есть на это право». Глас завершает свой рассказ словами, что дальше эсэсовец пошел своей дорогой. «С нами ничего не случилось. Это было чудо».

8 мая 1943 года полек, работавших в прачечной Stabsgebäude, отправили обратно в Биркенау, где сообщили, что отныне они будут трудиться в Райско, в команде по «селекции растений». Научный отдел вырос с шести женщин до 150.

В течение месяца эти заключенные перемещались туда и обратно между Биркенау и Райско, припрятывая в одежде овощи для своих подруг. В конце концов их перевели на постоянное место жительства в фермерское хозяйство[298]. «1 июня Райско официально открылся», – пишет Мари-Элиза Нордман. Этот новый лагерь, состоящий из пяти блоков, был окружен забором, к которому не было подведено напряжение, по ночам освещался прожекторами, установленными на сторожевых вышках, на которых, однако, не было часовых. Два блока использовались в качестве жилья. Три других были задействованы для кухни, душа и туалета; кроме того, в них сортировали корни кок-сагыза. Главной над узницами оставалась Мария Мандель, которая периодически наносила визиты в лагерь. Поваром назначают одну из свидетельниц Иеговы, а помощником повара – слесаря Шарлотту Дауриат (31756), уроженку города Орадур-сюр-Вайрес.

После поражения под Сталинградом Гиммлер приказал ускорить темпы производства каучука. Для продолжения войны транспорт Рейха нуждался в шинах. Каучук стал таким же ценным материалом, как золото. Результаты нужны были любой ценой. Кок-сагыз рассматривался как решающий актив, и Райско превратился в стратегическое место для его выращивания. В июле 1943 года Гиммлер добавил в свой послужной список название новой должности: «специальный уполномоченный по вопросу производства растительного каучука».

Под управлением доктора Хайнца Шаттенберга, «подлого эсэсовца», как называли его женщины, команда Райско была разделена на шесть групп: первая под руководством эсэсовца Германа Греля работала в теплицах (в нее входили Шарлотта Дельбо, Шаруа, Пупетта); вторая занималась экспериментальными культурами, ее членами были Юзефа Кивалова (6792)[299], Зофья Гроховальская и Рива Криглова; третью, группу химиков, возглавляла немка Рут Вейнман – новая жена Цезаря, которой помогала врач Мари-Элиза Нордман. Их задача заключалась в том, чтобы проанализировать состав почвы, измерить ее кислотность, определить необходимое количество удобрений, найти методы извлечения каучука, оценить его предполагаемое процентное соотношение и, наконец, изучить микробиологический состав целлюлозы в корне.

Четвертая группа – персонал лаборатории ботаники. Возглавляемая врачом СС Бёме, ассистенткой которого была Клодетт Блох, она включала также двух француженок, Мадлен Диссубрей (31660) и Элен Соломон. В их задачу входило выполнение поперечных срезов корней и отбор здоровых растений с наибольшей урожайностью. Подруги попросили Мадлен наладить связь с коммунистами из 45-тысячного конвоя. Пятая группа состояла из ученых микробиологической лаборатории. Шестая включала в себя три подразделения: фотолабораторию, в которой работали Ванда Якубовская и Инге Шлезингер-Кохман из Франции; мастерскую рисунка, в которой были задействованы польская коммунистка Ванда Ладневская (38091) и словачка Эва Габаньи (4737); и, наконец, швейную мастерскую, ответственную за укрытие растений.

«Своей жизнью я обязана одуванчику», – насмешливо говорит Ева Тихауэр. Эти растения, зимой высеваемые в теплице, весной пересаживались в открытый грунт. Каждая узница отвечала за тысячу саженцев. Она должна была пронумеровать их, записать дату появления первых листьев, описать цветок, зафиксировать его высоту, количество бутонов и дату появления семян, которые после сбора надлежит положить в пакет с указанием номера растения и точного количества семян.

Перед цветением эсэсовец Хайнц Шаттенберг отбирал несколько растений и помещал их в небольшие стеклянные теплицы для опыления. Узницы делали это вручную, вооружившись кисточками, которые они должны были дезинфицировать спиртом после каждой процедуры. Юзефа Калата (6792), 19 лет, прибывшая в лагерь 26 апреля 1942 года, объясняет: «Каждой выдавали маленькую бутылочку со спиртом. Когда на нас никто не смотрел, мы “забывали” дезинфицировать растения и приберегали спирт для праздников».

Семена этих «особых» растений собирали, упаковывали, пронумеровывали и регистрировали. По осени корни выкапывали и сортировали. Три недели спустя, после высыхания, корни разрезали по длине, взвешивали, нумеровали и погружали в стеклянные флаконы, заполненные жидкостью и помещенные в большие емкости для стерилизации. Через 20 минут эти корни помещали в аппарат с присосками, где их трясли, отделяя каучук. Женщины должны были замерить, сколько резины осело в каждой пробирке, и проверить, какое из растений дало наилучший урожай. Оставшиеся корни затем отправлялись на IG Farben для производства синтетического каучука. Каждый этап процесса выращивания растения фотографировался или зарисовывался.

24 мая 1943 года 32-летний врач СС Йозеф Менгеле был переведен в Биркенау на должность главного врача цыганского лагеря. Менгеле родился в Гинзбурге, Германия, и был старшим из трех детей богатого торговца сельскохозяйственной техникой. Его отец, Карл, католик, националист и ветеран Первой мировой войны, вступил в НСДАП в мае 1933 года; вскоре за ним последовал и Йозеф, в возрасте 24 лет получивший докторскую степень по философии и продолжающий изучать медицину. В январе 1937 года Менгеле стал ассистентом барона Отмара фон Фершуера[300] – генетика, увлеченного вопросом наследования аномалий, который руководил Университетским Институтом наследственной биологии и расовой гигиены во Франкфурте-на-Майне. Менгеле, протеже Вершуера, защитил две диссертации, которые продемонстрировали его увлечение аномалиями человека: «Морфологическое исследование передней части нижней челюсти у четырех расовых групп» и «Исследование расщелин губ и нёба».

В июне 1940-го Менгеле был включен в состав санитарного корпуса клиники Касселя и направлен в дивизию «Викинг», которая принимала участие в Холокосте и потерпела сокрушительный разгром под Сталинградом. Получив ранение на русском фронте, Менгеле обрел характеристику «смело идущий в бой», поскольку спас товарищей, доставив их в тыл.

Отработав полгода в качестве эксперта расовой службы Главного управления СС по вопросам расы и поселения, Менгеле прибыл в Биркенау в лучах славы, с тремя орденами на кителе. Его назначение главным врачом цыганского лагеря не было результатом случайного стечения обстоятельств. Наставник Менгеле, профессор Вершуер, должен был провести исследование антропологии евреев и цыган. Вершуер ждал результатов. Лагерь, в котором работали Кремер, Клауберг, Шуман, Вебер, Бегер и Менгеле, превратился в огромное поле для экспериментов над людьми.

Вера Фишер рассказывает: «Эльфрида, капо, подбежала ко мне со словами, что в лагерь назначен необыкновенно красивый врач СС». Но прошло всего несколько дней, и женщины содрогнулись от ужаса, столкнувшись с ним.

Когда 31 мая 1943 года Менгеле вступил в должность, 10 000 человек уже были заключены в цыганский лагерь (BIIE) с 26 февраля, и семьи продолжали прибывать – с детьми, включая младенцев, и своими кибитками. Цыганский лагерь – лишь часть огромного пространства, которое построили сотни заключенных под надзором капо и которое возвышалось параллельно мужскому (BIB) и женскому лагерям (BIA). Этот новый прямоугольник – такой же длины, как и первый, но почти втрое больше.

Двое польских заключенных, Тадеуш Йоахимовский (3720) и Тадеуш Сыманский[301], в марте получили задание зарегистрировать цыган. Образ жизни цыган остался загадкой: СС разрешали семьям находиться вместе, не брили наголо, позволяли сохранять одежду и драгоценности, на которые цыгане покупали еду[302]. Тадеуш Йоахимовский объясняет: «На протяжении трех дней мы регистрировали цыган. И все это время люди вынуждены были стоять перед своими блоками от утренней переклички до вечерней. Когда перепись была завершена, эсэсовцы отправили в газовую камеру 1700 человек – больных сыпным тифом и выходцев из Белостока». Цыганам набивали номера новой серии, с буквой «Z», за которой следовал порядковый номер, затем их вносили в регистр. Позже их на несколько месяцев оставили без присмотра. В лагере не хватало воды, санитарные условия были ужасающими. Но для лечения родителей с детьми не было назначено ни единого врача или медсестры.

Следователь Пери Броад восседает в кабинете охранников, расположенном у входа в цыганский лагерь. Рая Каган рассказывает: «Его прозвали “цыганский король”». Броаду 22 года, у него лицо интеллектуала, маленькие мышиные глазки, продолговатый нос и пальцы музыканта – длинные и тонкие. Броад разработал новый метод допроса бунтовщиков и беглецов. Он мягко допрашивал их и улыбкой понимания добивался признания. «Этот эсэсовец был опасен», – заключает Регина Лебенсфельд, секретарь Броада в цыганском лагере в 1944 году.

Менгеле не торопился с выбором медицинской команды. Людвика Вежбицкая из Польши (35918) говорит: «В июне 1943 года, спустя несколько месяцев после создания цыганского лагеря, доктор Менгеле закончил набирать группу узниц для работы медсестрами в находящихся в его ведении больничных блоках <…>. Эти блоки были огорожены: 30-й отведен для женщин, 32-й – для мужчин. На задворках 32-го Менгеле разместил свою лабораторию».

В цыганский лагерь было назначено 30 врачей и 60 медсестер. Детей отделили от родителей, перевели в блоки № 29 и 31 и поместили под надзор еврейских и немецких узниц. Словачка Мальвина Герлих рассказывает (8979): «Я отвечала за отделение, где жили 25 детей».

Менгеле также нуждался в женщинах-врачах, которые бы занимались узницами женского пола. Труды 48-летней уроженки Нюрнберга, педиатра и аллерголога Люции Адельсбергер (45171) хорошо известны в Соединенных Штатах. Она работала в Институте Коха в Берлине и была исключена из него в 1933 году по причине еврейского происхождения. Узнав об этом, Гарвардский университет предложил ей должность, от которой Люция отказалась, поскольку ей не разрешили въехать в Штаты с матерью, парализованной в результате инсульта. «Я не хотела оставлять ее в руках бандитов и убийц». Мать Люции умерла за несколько дней до депортации, которая состоялась 19 мая 1943 года. «На пандусе отобрали трех женщин-врачей, потому что мы были нужны для цыганского лагеря».

Какого числа эти врачи были переведены в цыганский лагерь? В своих воспоминаниях Люция пишет – «сразу после того, как сошли с поезда». В безвременье лагеря немногие заключенные способны датировать события. Мы точно знаем, что в то время Менгеле еще не был переведен в Биркенау, и медиков отправили в цыганский лагерь только через несколько недель. В конце концов они встречаются с врачом СС. Адельсбергер не называет его имени, но мы понимаем, что это Менгеле. «Он принял нас всех вместе, почти любезно, и показался мне очень приятным человеком. Он не стеснялся в выражениях, рассказывая нам о болезнях, свирепствовавших в цыганском лагере, расписал наши ежедневные обязанности и щедро пообещал необходимые инструменты и научную литературу – перед тем, как исчезнуть». Цыгане были выбраны по причине того, что у них существуют три языковые группы: самую большую по численности составляли немецкие и австрийские цыгане, вторая состояла из богемских и третья – из польских.

Наступает день, когда трех женщин сопровождают от ворот к воротам с двумя собаками и Aufseherin, которая сообщает караульным пароль. Пройдя через ворота лагеря, Адельсбергер видит два ряда по девятнадцать бараков, разделенных переулком. Справа блоки пронумерованы четными цифрами; слева – нечетными. «Lagerstrasse полна мужчин, женщин и детей в цветастой одежде и платках. Слышны разговоры, крики, смех. Завидев караульного, все смолкают и бросают подозрительные взгляды, но затем снова принимаются за свои дела. Можно было подумать, что мы пришли в лагерь в канун деревенского праздника»[303].

Врачей размещают в предпоследнем бараке, куда эсэсовцы запихивали больных женщин и детей. У стен – трехэтажные деревянные нары. Каждые нары служили лежанкой для одной цыганской семьи. По словам Тадеуша Йоахимовского, красное одеяло закрывало «вход» в нишу, которая становилась «домом».

«Староста блока – профессиональная канатоходка: симметричное лицо овальной формы, смуглая кожа и бархатистые черные волосы. В своем белом тюрбане, завязанном спереди крест-накрест, она напоминала индийскую заклинательницу змей», – говорит Люция Адельсбергер.

Адельсбергер встретила немка Лора Динер[304], 35 лет, родившаяся в Гуэне в семье рабочих, которая должна была ей помогать. Лоре было 6 лет, когда отец погиб на войне, и 10, когда ее мать умерла от туберкулеза. Она выросла в детском доме. Компартия, в которую она вступила в 1929 году, заменила ей утраченную семью. Лора была арестована во время раздачи листовок и отправлена в Равенсбрюк. Назначенная руководителем барака с польками, она понесла наказание за то, что разрешила им читать молитвы. Наказание заключалось в том, что Лангефельд внесла ее в список конвоя, отбывающего 26 марта 1942 года. «Лора была настолько добра, что предложила нам свою койку. С ней рядом могла уместиться только одна из нас, две другие разместились на соседней. У Лоры имелась белая простыня и чистое, удобное одеяло; несмотря на то, что нам не нравилось спать с кем-то, мы приняли ее предложение с благодарностью», – вспоминает Люция Адельсбергер.

Условия в 30-м блоке внушали ужас. Ошеломленная Люция пытается объяснить, что грязные помещения кишат вирусами, и что для борьбы с болезнями и эпидемиями требуется порядок и чистота. Ее не понимают и не слышат. Ее тревога только возрастает, когда цыгане едят, готовят, стирают или вытирают ноги на низком кирпичном постаменте, где она лечит абсцессы и делает уколы.

Врачи и медсестры бессильны. Менгеле выдавал минимум медикаментов и совсем ничего для борьбы с тифом, снижения температуры или избавления от сыпи. «Недоедание, тиф, дизентерия, чесотка и нома[305] были бичом лагеря». Лекарств было мало – два пакетика камфоры и флакончик с настойкой наперстянки нужно было растягивать на неделю. Менгеле также требовал точных записей температуры и температурных кривых. За игнорирование требования наказывали двадцатью пятью ударами плетью. Вместо того чтобы посвятить себя пациентам, врачам приходилось тратить время на измерение температуры. «Медперсонал, запуганный побоями, вынужден на каждой перекличке объявлять точное количество больных, которое постоянно меняется, поскольку люди приходят и уходят или погибают». Смертность среди цыган была столь высока, что Менгеле решил предоставить для размещения больных шесть новых блоков.

Команда «Канады» продолжает перемещаться туда-сюда между Биркенау и складами Освенцима. Хелена Цитронова (1971) – позже сфотографированная улыбающейся для антропометрической службы[306] – больше не справлялась. В мае 1943 года она все еще работала во внешних командах. Несмотря на все усилия, ей не удалось найти место получше. Благодаря помощи подруг она могла пополнять крайне скудный лагерный паек, но каждую ночь приходилось спать на соломенном тюфяке, и она повторяла себе, что не доживет до своего 21-го дня рождения, 26 августа. Уроженка словацкого города Гуменне, одна из семи детей, своей страстью к пению Хелена была обязана отцу – кантору в синагоге. Он и научил ее всему: как модулировать голос, как сделать так, чтобы он звучал чисто, словно вода, журчащая на скалах, как держать ноту.

Как-то вечером подруга сообщила ей, что одна девушка из «Канады» только что умерла. Из чувства солидарности, характерного для словаков, она отдала ей одежду умершей. «Надень ее форму, накинь на голову ее платок и попытай счастья». Чтобы присоединиться к этой элитной команде, нужно было правильное обмундирование. Несмотря на опасность, на следующий день Хелена внедрилась в колонну из 300 женщин и зашагала в сторону Освенцима. Капо Рита не заметила девушку в отряде, однако, стоило ей увидеть нарушительницу за рабочим столом, ее лицо исказилось от гнева. Рита хочет помогать только тем, кому сама решила помочь. Она встает перед Хеленой и разражается гневной тирадой. Как Хелена посмела «внедриться» в ее команду?

По счастью, рядом не было эсэсовцев, которые могли бы отвести девушку обратно в Биркенау. «Ожидание ничего не изменит, – заверила меня Рита. – Я составлю Meldung, и тебя переведут в штрафную команду. Хелена Цитронова молчит. Она знает, какие последствия повлечет за собой этот доклад: она будет обречена на смерть от истощения. Aufseherin Ирма Грезе, начальница этой команды, открыла для себя новое удовольствие: посылать евреек за чем-нибудь за периметр лагеря, чтобы их расстреляли дозорные. Те, кому удавалось спастись, были настолько истощены, что эсэсовцы подбирали их у ворот 25-го блока. «Но мне было все равно. По крайней мере, я провела хороший день в помещении».

В тот день свой 21-й день рождения отмечал Rottenführer СС Франц Вунш[307], появившийся на свет 21 мая 1922 года в австрийском Дразенхофене. Сын высокопоставленного нацистского офицера, Вунш вступил в СС в возрасте 18 лет. Полученное на Восточном фронте ранение колена сделало его хромым, и Вунша решили отправить в Освенцим, где в сентябре 1942-го он был назначен начальником складов «Канады». «Он был безжалостен к заключенным. Одна нога у него была короче другой, и он использовал здоровую ногу, чтобы раздавать заключенным жестокие пинки», – объясняет Этта Циммершпиц. «Во время обеденного перерыва, – рассказывает Хелена Цитронова, – капо Рита спрашивала, кто хочет спеть или продекламировать что-нибудь в честь день рождения “начальника”. Ольга, одна из девушек команды, предложила станцевать. Для этого освободили один из столов, на котором была сложена одежда, и Ольга принялась танцевать. Я не хотела петь, но капо заставила меня. И я запела для Вунша, опустив голову – я не могла смотреть на его форму. Я плакала, когда пела, и когда я замолчала, Вунш мягким тоном сказал мне “Bitte”, приглашая спеть еще раз. Девочки твердили: “Пой, пой – может быть, он позволит тебе остаться здесь”».

Хелена спела немецкую песню, которую выучила в школе. «Вот так он заметил меня, – говорит она, – и влюбился. Пение и голос спасли меня». Этта Циммершпиц рассказывают, что словачки пребывали в состоянии шока. «Она пела для него». Недопустимое для религиозной девушки поведение. Вунш просит капо Риту обращаться с девушкой по-доброму и оставить ее в команде «Канада».

Фрида Медина (41094), 23 года, прибывшая с восьмым конвоем из Салоник, призналась, что ей тоже доставило сложности поведение Вунша.

Не обращая внимания на перешептывания и критику остальных девушек, Хелена Цитронова продолжит привлекать внимание и вызовет огромный скандал. Но она поможет своим подругам попасть в «Канаду».

Этта и Фанни Циммершпиц в тот день еще не знали, что им оставалось работать на складах всего несколько дней.

Четверо сестер Циммершпиц приобрели значительную власть и влияние в лагере. Их кузина, Этта Циммершпиц, рассказывает: «Фрида и Роза стали блоковыми, третьей, Маргит, удалось попасть в бюро трудовых ресурсов, четвертая, Мальвина, заняла должность Läuferin». Положение, занимаемое Маргит, позволяло ей записывать в хорошие команды – и прежде всего в «Канаду» – самых смелых женщин, придумывавших невероятные способы для того, чтобы вынести со склада ювелирные украшения и драгоценные камни.

Сестры Циммершпиц считали, что они близки к цели: им удалось скопить немало и они смогут сбежать. Девушкам пришлось изучить лагерь, его размеры, ворота, отметить, в какие часы стоит наибольшее количество часовых, создать сеть из эсэсовцев и капо, которую они щедро спонсировали: все они обещали помощь. Сестры осознают, что побег будет лишь первым из долгой серии испытаний, которая их ждет. Обратный путь домой полон опасностей: четверо татуированных, лысых словачек – добыча, выследить которую проще простого. Они должны будут раздавать направо и налево золото, доллары и драгоценности, чтобы убедить жителей польских деревень пойти на риск и дать им приют.

«Кузины Циммершпиц пригласили нас в свою комнату. Они вели себя обходительно и мило, улыбались. Когда мы прощались, они говорили: “Скоро мы снова будем счастливы! Вот увидите!”»

На следующий день во время переклички было объявлено: семья Циммершпиц арестована.

Переносчица трупов Маргарет Беккер (1955) рассказывает: «Они вели дневник. Эсэсовцы нашли его. Той, что вела его, отрезали руки, а три ее сестры были казнены вместе с ней». Фрэнсис Манджел Тэк резюмирует: «Они приобрели слишком большую популярность. Иными словами, стали слишком обременительны для СС и особенно для Oberaufseherin Марии Мандель, охочей до кремов, духов, меховых палантинов и драгоценностей; для Мандель, которая делала вид, что спускает их с крючка, чтобы заполучить то, что ей было нужно». Гизела Фурман расскажет: «Все это случилось из-за Мюссгеллер, немецкой капо из сауны, сводни из мюнхенского борделя. Это она сдала сестер СС».

Лишь немногие из узниц говорят, что их тронула кончина четырех сестер. Словачки, хоть и поддерживали друг друга, с горечью описывали их злодеяния. Они рассказывают, что получали от них пощечины, говорят о нанесенных обидах, о проявленном к ним презрении. Хелен Штерн возмущается: «Они были злыми: били дубинками других девушек, и те, кто им не нравился, попадали в газовую камеру». Эдит Вальдман хранит, как занозу в сердце, их страшные слова: «Здесь ты не Эдит Вальдман, ты просто номер!» А Рузена Грабер, 19 лет, из Снина, вспоминает, как ей было больно, когда в то время, как она выздоравливала после тифа, одна из сестер бросила ей: «Как? Ты еще не умерла?»

Изменило ли сестер Циммершпиц общение с эсэсовцами? Намеренно ли они били своих подруг? Действительно ли они отправили мать Веры Фишер и других женщин в газовую камеру? Или они просто пытались обмануть эсэсовцев, ведя себя агрессивно в их присутствии? Ведь некоторые перешептываются, что сестры Циммершпиц снабжали золотом еврейское Сопротивление лагеря. Кем же они были? Героинями? Девушками, одержимыми желанием стать свободными, которые в конце концов перешли черту и стали как эсэсовцы?

СС стремится уничтожить всех находящихся в лагере представителей семьи Циммершпиц, которые еще живы, как при прополке сорняков. И Реестр позволил выявить четверых из них: девушек вызвали в Kommandantur Освенцима для допроса. Этта, Фанни, Зденка (сестра Фрэнсис Манджел Тэк, муж которой был из Циммершпицев), и Марта Мангель (1741), одна из кузин сестер Циммершпиц, в ужасе слышат, как эсэсовец выкрикивает их номера. Что говорить? О чем нужно молчать? И что с ними сделают? Что их ждет? Подземелье? Газовая камера? «Нас сопровождали с предосторожностями, чтобы мы не могли перекинуться друг с другом словом. Стоило заговорить на словацком, СС заподозрило бы нас в заговоре; если бы мы говорили по-немецки, они бы нас поняли», – делится Этта.

Фанни, сдержанная и скромная девушка, решает ответить на вопросы следователей, потому что ее сестра Этта в приступе афазии не способна произнести ни слова. Когда Этта открывает рот, из него не доносится ни звука. «Моя сестра сказала следователям: “Мы двоюродные сестры, наши отцы – братья, но мы никогда друг друга не понимали. Наша семья религиозна, их семья – придерживается либеральных взглядов. И с момента поступления в лагерь они обращаются с нами жестоко. Вы можете это проверить”».

Следователь из Politische Abteilung не замедлил убедиться в этом. Он узнает, что четыре сестры, гордые и надменные, создали пропасть между собой и своими родственницами, и отправляет девушек обратно в Биркенау со словами, что вызовет их позже для дальнейшего расследования.

Этта, зеленоглазая брюнетка, рассказывает об ужасном конце четырех сестер. По ее словам, сначала девушек отправили в Буды, а затем – в 11-й блок. «Сначала они убили старшую, Розу, и вторая, Фрида, проклинала их, крича: “Однажды мы будем отомщены!” Немцы изрезали ее бритвой, а раны посыпали пеплом. Затем они убили Маргит, которая предсказала, что им придется дорого заплатить за свои злодейства. Эсэсовцы хотели сохранить жизнь Мальвине, самой младшей, и отправить ее обратно в лагерь, чтобы заставить страдать. Но Мальвина упала к их ногам, умоляя прикончить ее. И эсэсовцы выполнили ее просьбу»[308].

Выяснили ли каратели с помощью пыток местонахождение сокровищ? Узнать это невозможно. «Мы узнали о смерти сестер от людей из Sonderkommando, которых вызвали в Освенцим, чтобы забрать трупы», – продолжает Этта Циммершпиц. «Они рассказали, что всю дорогу пели молитвы и читали кадиш перед тем, как кремировать девушек»[309].

Кузины сестер спешат к Кате Зингер, которая советует им «исчезнуть». «Она сказала нам: “Не ходите на работу. Оставайтесь в бараках”». Катя приказала словацким блоковым спрятать девушек, чтобы спасти от смерти последних оставшихся в живых членов этой большой семьи[310].

Этта говорит, что они послушались Катю. «Нас приговорили к двойному наказанию – заперли в лагере и в бараке». К сожалению, никто не расспрашивал Этту после того, как она дала показания в Израиле. Она рассказала лишь, что они с сестрой стали уборщицами и оказывали «услуги», требовавшиеся Кате или словацким блоковым. «Läuferin приходили к нам, говоря, что какая-то из девушек была слишком больна, чтобы присутствовать на перекличке, и нужно было проскользнуть на ее место в шеренге ее блока, чтобы подсчеты сошлись». Aufseherinnen считали узниц по пять человек. Они не смотрели на лица, только на силуэты. Когда количество женщин совпадало с числом, указанным в списке присутствия, они направлялись к шеренге из другого барака и считали тех, кто в ней. Тогда гибкие и молчаливые выжившие сестры Циммершпиц словно тени перемещались к другому блоку, чтобы заменить собой тех, кто был не в силах подняться с постели.

Таким образом, несмотря на существование системы подсчета, созданной Грабнером, в ней открылись лазейки. Женщины найдут способ спрятаться в этот момент. Полька Нарцисс Келан подтверждает, что пожилая женщина, родственница Кати Зингер, которая работала в бюро трудовых ресурсов, никогда не ходила на переклички, так как была слишком слаба, чтобы стоять часами напролет. Ее по очереди подменяли молодые девушки. Словачка Цильвия Вахтер восклицает: «Катя спасла столько пожилых женщин!»

О смерти сестер Циммершпиц нам расскажет одна из женщин лагеря Элеонора Ходис.

Судья Морген продолжает осмотр лагеря, а Рудольф Гесс трепещет при мысли, что судья может узнать о той судьбе, которую он уготовил Элеоноре Ходис.

16 декабря 1942 года около часа ночи комендант посетил австрийку. Гесс ворвался к ней в камеру, освещенную лишь небольшой лампой, чтобы признаться, что она ему нужна. Ходис клянется, что была в ужасе от этого признания и пыталась выиграть время. Но тщетно. Чтобы скрыть их связь, комендант приказал перевести ее в камеру № 16, дверь которой можно было запереть изнутри. Ходис не давала согласия, но у коменданта были все права, в том числе право первой ночи. «В общей сложности наша сексуальная связь длилась четыре или пять ночей. В феврале 1943 года, почувствовав тошноту, Элеонора Ходис кричит, чтобы позвать охранника. Заключенный-хирург Владислав Деринг[311] (1723) осматривает ее и сообщает о беременности. Он дал ей две таблетки, вызывающие аборт, но доложил об этом Гессу, который решил убить любовницу, заморив ее голодом. «Меня отвели в темную камеру, в которую проникала лишь струйка воздуха. В этой яме можно было либо стоять, либо опускаться на колени, чтобы поменять положение[312]. Ходис томили там девять недель, давая три дня кофе и хлеб, а на четвертый – миску горячего супа.

26 апреля 1943 года дверь в камеру Ходис открылась. Это Морген обнаружил женщину и потребовал ее освобождения? Или Гесс приказал вывести ее из камеры до того, как шпионивший повсюду Морген найдет ее?

На Нюрнбергском процессе Морген заявил: «Я избавил эту женщину от пыток. Отвез ее в мюнхенскую клинику, которой заведовал католический орден, и мало-помалу завоевал ее доверие. Узница дала все нужные показания. По результатам был составлен и подписан протокол». Но во время суда нацисты жонглировали в своих показаниях правдой и ложью[313].

Ходис, разумеется, могли выпустить из камеры, но не из 11-го блока. Она говорит: «26 апреля меня вывели из камеры и перевели в другую». Ее физическое и психологическое состояние было настолько тяжелым, что она потребовала длинную спицу, чтобы сделать аборт. Затем, испугавшись боли, сдалась. Она оставалась в 11-м блоке – и все еще беременной – еще два месяца. «26 июня, в день, когда меня освободили из 11-го блока, расстреляли сестер Циммершпиц», – рассказывает она. Это последнее свидетельство о дате казни четырех сестер в Освенциме.

Ходис сделали аборт в женском немецком больничном блоке. Лингенс, ухаживавшая за ней, отозвалась о ней так: «Она была настолько лицемерной, что невозможно было понять, что скрывалось за ее романтическими историями, хотя то, о чем она рассказывала, вполне могло произойти».

Гесс вспоминает, что идея создания борделя возникла в сентябре 1942 года, когда визит в Освенцим нанес Obergruppenführer Освальд Поль[314]. Чтобы стимулировать рабочую энергию капо, старост блоков и заключенных-неевреев, Поль предложил создать для них определенные льготы, прежде всего – сделать доступными сигареты и «проституток». 15 мая 1943-го Гиммлер легитимизировал «бордель». Нацисты, обожавшие слово «прикрытие», назвали его Sonderbau, или «особый дом».

Через несколько дней заключенные Освенцима узнают от Рудольфа Гесса о создании борделя, предназначенного для обладателей нарукавных повязок (кроме евреев и русских). Эти люди должны были заполнить Sprungkarte («карту допуска») и заплатить 2 рейхсмарки[315] за пропуск: 40 пфеннигов выдавались заключенной, а остальные шли на содержание «дома».

Из блока № 24, имевшего внешнюю лестницу, выселили узниц. «Клиенты» смогут попасть на верхний этаж, не проходя через главную входную дверь, которая ведет к общим спальням на первом этаже, все еще занятым заключенными.

Помещение разделено на две секции. Первая разбита на небольшие «любовные» комнаты, в каждой из которых имеется биде, проточная вода и немного мебели. Вторая часть пространства отведена под общую спальню женщин.

Schutz Франц Хёсслер отвечает за набор «добровольцев». Во время переклички он объявил, что кандидатки после шести месяцев работы будут освобождены. Некоторые женщины, в частности арестованные за проституцию, вызвались выполнять эту работу. Однако число претенденток было столь небольшим, что в конечном итоге эсэсовцы выбрали по досье других девушек.

Дуня Уриссон объясняет: «СС поручили Пери Броаду отобрать для борделя 24 молодые немки, трех полек и двух русских. Он изучал досье и был вне себя от радости, когда в деле той или иной узницы обнаруживал запись “проституция”. Он любил повторять: «У нас каждый заключенный работает по своей специальности, поэтому мы – образцовый лагерь <…>. У нас для заключенных предусмотрены все удовольствия. И даже эти. Позже мы построим бассейн, спортивный парк, кино и театр”».

Девушек сопроводили в Освенцим, облачив их в шелковые наряды, найденные в «Канаде», напудрили, причесали и поселили в Sonderbau. Юзеф Пачинский (121), постоянный парикмахер Гесса, рассказывает: «Каждую ночь, после окончания рабочего дня, бордель брали штурмом. Каждого “клиента” сначала осматривал врач СС, определяющий состояние его здоровья. В том случае, когда проблем не выявляли, мужчина вносил входную плату и получал номер комнаты. Посетителям не дозволялось выбирать женщину в соответствии со своим вкусом. Единственной сексуальной позицией, одобренной Гиммлером, была миссионерская, и на наслаждения отводилось всего двадцать минут. Глазок на дверях позволял эсэсовцам убедиться, что половой акт соответствует разрешенному».

Когда прозвенит колокольчик, «клиент» должен впрыгнуть в брюки и выбежать из комнаты, чтобы снова попасть на осмотр к врачу. В свою очередь, женщина должна воспользоваться биде в целях предотвращения беременности и венерических заболеваний.

Sonderbau каждую ночь кишит эсэсовцами. Одни приходят, чтобы полюбоваться, другие – чтобы напиться, третьи – собрать информацию или пошпионить.

Теперь мужской лагерь Освенцима окружен тремя «островами» женщин: «мученицами» в блоке № 10, «женщинами легкого поведения» в блоке № 24 и секретаршами из Stabsgebäude, которых узницы за белые чепчики прозвали «монашками».

Черный «Мерседес» с тонированными стеклами подъезжает к лагерю Майданек. На задних сиденьях тихо переговариваются Obersturmführer Макс Зелль, начальник бюро трудовых ресурсов, и Бруно Китт, лагерный врач. Два лагеря разделяют 350 км. Эти офицеры СС покинули Освенцим на рассвете и прибыли в Майданек до полудня. Они хотят отобрать молодых и энергичных евреек для завода в Буна-Моновице и шахт в Явожно, где евреи буквально мрут как мухи. Зелль приказал врачу Майданека зарезервировать для него 6000 заключенных, мужчин и женщин, и предупредил о своем прибытии, объяснив, что хочет проверить качество «товара». Эсэсовцы решили поторопиться с выполнением задачи, чтобы затем весело провести время в Люблине.

Решение Зелля и Китта удивляет. Зачем путешествовать так далеко, чтобы отбирать евреев, если они тысячами прибывают на пандус Освенцима? И что тогда, убивать тех, кто был принят в лагерь?

Лагерь Майданек, расположенный в пригороде, защищен сторожевыми вышками, забором высотой несколько метров, находящимся под напряжением и охраняется ротами СС. Месяцем ранее туда были отправлены последние жители и бойцы Варшавского гетто, уцелевшие после подавления восстания.

Эсэсовцев принял комендант лагеря, который объявил, что уже отправил 1700 евреев в трудовой лагерь в Радоме. Зелль взорвался. Да они смеются! Промышленность Буна-Моновиц и шахты Явожно важнее лагеря в Радоме. Комендант в ответ на это сообщает, что в его распоряжении все еще имеется партия из 3800 заключенных. Начинается отбор. Зелль и Китт маршируют вдоль шеренг и осматривают изможденных людей, чьи номера нарисованы на фрагменте металла, свисающем с шеи на куске проволоки. Тех, на кого Китт указывает большим пальцем, капо оттаскивают в сторону. Выбранная группа насчитывает несколько сотен человек. Затем офицеры направляются в женский лагерь. Там они в основном отбирают девочек-подростков младше 18 лет.

Через два часа эсэсовцы определили те 2000 человек, кого они считали пригодными для работы. Остальные не представляли для них интереса. Когда они уже возвращались к машине, нарочный сообщил, что звонили из Освенцима и просили еще тысячу заключенных.

Еще тысяча! Капо снова выстраивают евреев, и процесс селекции возобновляется[316]. Зелль и Китт не знали, что они отправляют в Освенцим бомбу замедленного действия, которая взорвется через полтора года. Эти 3000 евреев привезут с собой в лагерь дыхание Сопротивления.

Женщины прибывали в Биркенау, покрытые коксовой пылью. «Эсэсовцы думали, что мы африканки», – говорит Дова Эпштейн (46890), 19 лет, которая шла, держась за руку своей сестры Ализы. Другие женщины рассказывают, что слышали, как эсэсовцы называли их «негритянками». Дова рассказывает: «Поскольку все летние каникулы я проводила у тети в Цехануве, меня узнала одна девушка, родом оттуда. Мы спросили ее, какую профессию назвать. Она ответила: «Скажите, что вы медсестры». Дова кивает. Она детская медсестра и работала в гетто с Янушем Корчаком.

Той ночью Дова рассказала подругам о восстании в гетто: «Я откликнулась на призыв Мордехая Анелевича[317] и посещала тайные собрания. Мы никогда не собирались больше пяти человек. Встречи всегда проходили на разных квартирах. Меня даже научили стрелять – на примере деревянного пистолета – и драться». Как ее арестовали? «Мы десять дней прятались в подвале, выходя только ночью, чтобы найти еду. 29 апреля эсэсовцы подожгли здание»[318]. Кашляя, отплевываясь, ослепнув от дыма, обитатели подвала вышли, подняв руки в знак того, что они сдаются.

Другие женщины поведали о том, как еврейские бойцы оказывали сопротивление эсэсовцам в течение месяца, и их слова вселяют в души узниц надежду. Восстание возможно! Но это было в гетто. А как действовать в Биркенау?

Роза Робота (24961), 21-летняя уроженка Цеханува, брюнетка с пронзительным взглядом, слушает рассказы о стычках с эсэсовцами, сжав кулаки. Восстание в Варшавском гетто открыло для нее мир невероятных возможностей. Лидер движения «Ха-шомер ха-цаир» для подростков 13–15 лет, она получила среднее образование и готовилась к отъезду в Палестину, когда 1 сентября 1939 года Рейх напал на Польшу. Цеханув, расположенный недалеко от прусской границы, был захвачен на второй день боев. Как только страна была оккупирована, евреев заставили носить нарукавные повязки и выполнять принудительные работы. Роза и ее сестра, назначенные прислугой в доме командира СС, перенесли множество унижений, но Роза находила время, чтобы собирать свою группу. После прибытия в Биркенау ей удалось вовлечь в нее всех девушек из своего отдела. Уцелевшие вспоминают: «Роза научила нас выживать. В Цехануве она научила нас ползать и прятаться».

Стремясь спасти Дову Эпштейн от команды по разбору камней, Роза Робота обращается к Ципи. Дову устраивают уборщицей в блок № 27. «Я отвечала за вынос мертвых по утрам и получение бочек с супом утром, днем и вечером».

Дова очень быстро соглашается помочь Розе Роботе. С тех пор как Роза начала работать на складе одежды, она никогда не уходит из него без одного-двух предметов одежды для своих подруг. Роза помогает девочкам из Цеханува: она и в лагере остается их любимым лидером, который и до войны умел собрать их вместе – будь то для совместного пения или прогулок. Она также помогает узницам из гетто Коло, Млавы, Плоньска.

Вероятно, Роза Робота действовала в одиночку, пока в июне 1943 года Дова Эпштейн, которая благодаря своей повязке могла передвигаться по лагерю, не стала ее первой сообщницей. Девушки «организуются»: в 9 утра и в 13 дня, в сопровождении капо Фрэнси Шмидт и Aufseherin Терезы Брандл, узниц из раздевалки направляют в туалеты рядами по пять человек. «Перед тем как покинуть склады, Робота повязала себе вокруг талии несколько предметов одежды», – рассказывает Дова, которая ждала Розу в туалете.

Розе и Дове удается приблизиться друг к другу в круговороте толкающихся узниц, чтобы пройти в уборную первыми. Роза отдает свою добычу Дове, которая быстро обвязывается ею и бежит прятать ее под тюфяк. Вдвоем они становятся смелее и крадут найденные в одежде золото и серебро, которые передают Сопротивлению мужского лагеря[319].

Иногда женщины прятали послания в карманах фартуков, которые были широко распространены в лагере. Когда из Майданека прибыл второй конвой девушек, отобранных Зеллем, в Биркенау возникла новая мода. Галине Грынштайн (48693)[320], уроженке Варшавы, было всего 14 лет. Ее мать и брат погибли в газовой камере Майданека. Впервые попав на перекличку, она была очарована. «В Освенциме ходила мода на очень красивые фартуки с оборками, которые шили гречанки. Все женщины хотели себе такой же. <…> Потому что люди, пока в них теплится хоть капля жизни, хотят красиво одеваться, и даже заниматься любовью. Надежда умирает последней». Галина еще очень молода, но она знает все о тяготах жизни, об облавах. Во время восстания в Варшавском гетто она две недели прожила в убежище; граната, брошенная в окно, заставила ее и ее товарищей выбраться из подвала. Зелль выбрал ее, потому что ее мать в поезде сняла туфли на высоких каблуках с умершей и дала их девочке, взяв с нее обещание никогда с ними не расставаться. Спустя 70 лет после освобождения из лагеря Галина призналась, что в Биркенау ее преследовал только один вопрос: успеет ли она впервые поцеловаться перед тем, как умереть?

В ту же минуту, когда Магда Хеллингер была арестована и предстала перед следователем Богером, в Биркенау Мария Мандель вызвала к себе в кабинет, расположенный в караульном помещении СС, словачку Гутман (1848)[321], 36-летнюю уроженку города Дурдошика. Вот что рассказывает Гутман: «Летом 1943 года меня назначили блоковой 10-го блока. Я знала, что это был блок доктора Клауберга. Он был начальником, а все остальные врачи подчинялись ему».

Сразу по прибытии у Гутман состоялся разговор с доктором Самуэлем, который рассказал ей о своих переживаниях. «Он объяснил, что Клауберг и Шуман попросили его дать оценку их экспериментам, и что, как только эта научная работа будет завершена, его казнят. Я попыталась развеять его страхи».

Гутман будет управлять блоком № 10 в течение шести-семи месяцев; затем сможет уйти оттуда благодаря Хеди Блюм из Bauleitung, которая обеспечит ей место в этом бюро. Выжившие из 10-го блока никогда не упоминают ее имени, вероятно, потому что она вела себя сдержанно и толерантно. Но кто-то должен управлять 10-м блоком, и эта ответственность ложится на подругу Гутман Маргиту Нойман, ее помощницу. Уцелевшие женщины из 10-го блока единодушны: «Наша блоковая была тигрицей». Иными словами, она пользовалась у них авторитетом.

Пока Адела Гутман обустраивается на новом месте, женщины из конвоя № 58, прозванные «французской колонией», проходят множество обязательных обследований – анализы крови, мочи и даже рентгенографию. «Мы были готовы выдержать пытки, – говорит 31-летняя Ева Гольгевит. – Мы выдержали жесткие допросы после ареста, но Освенцим сломил нас. С моей первой ночи в 10-м блоке надежда обрести свободу почти иссякла». Ее подруга, с которой она скрывалась в Париже, Ципора Гутниц (52243), объясняет: «Нас посетили на первом этаже, в общей комнате “для ожидающих”. В помещении напротив нашего кричали от боли “использованные”. Видели бы вы, что СС сделали с этими юными гречанками. Им было не больше 16 лет, а они умирали, были похожи на старух, изможденные, с мертвыми глазами».

Одиннадцать бойцов отряда «Солидарность» FTP-MOI пытаются оценить ситуацию. Среди них Ривка Гринберг (52318), 33 года, учительница, мать двоих детей, которая отвечала за размещение детей из депортированных семей в сельской местности; Эстер Багински, 35 лет, коммунистка, подавленная потерей сына и арестованная за то, что имела несколько продовольственных карточек; Роза Бессерман, 36 лет, швея, с ребенком 9 лет; Мира Хонел, 37 лет, машинистка компании Felix Potin, замужем за депутатом-коммунистом Гененделом Гольдштейном, арестована с поддельными документами в комнате Евы Гольгевит; Хадасса Лернер[322], 31 год, которая изготавливала бомбы вместе с мужем-бригадиром Борухом Лернером[323]. Рейд, проведенный гестапо в Париже месяцем ранее, оказался для сети фатальным. Было арестовано 70 человек, которых подвергли жестоким допросам в парижской штаб-квартире гестапо на улице Соссе. Бойцов Сопротивления, уличенных во владении оружием, подвергали пыткам, после чего расстреливали; женщин приговаривали к депортации[324].

Что делать? Как избежать увечий от эсэсовцев? Врач Славка Клейнова свидетельствует: «Я провела в блоке № 10 в качестве подопытной полтора месяца. Затем Виртс дал мне работу в Институте гигиены доктора СС Бруно Вебера». Клейнова стала отвечать за переливание крови, вероятно, благодаря Герману Лангбейну, который бежал из Австрии после аншлюса, чтобы воевать в Испании.

Клейнова выбрала своей помощницей Хадассу Лернер и назначила в аптеку Малку Гуттерма, чтобы помогать Бранко Тийн, которая перенесла в блоке № 21 операцию на лице и так никогда не оправится.

Через две недели после прибытия – «Achtung!» Выстроившись в ряд на нижнем этаже, женщины из конвоя № 58 получают информацию о том, к каким врачам их направили. Школьную учительницу Ривку Гринберг направляют в отделение Виртса. «Самуэль ввел мне во влагалище гинекологическое зеркало. До этого меня накачали препаратом, который вызывал регулярное головокружение и кровотечение, а также желтые выделения. Самуэль дождался этой реакции, чтобы провести некую процедуру, о которой я ничего не могу сказать, так как боли не было, но во время нее были сделаны рентгеновские снимки. Все это заняло одно утро». Виолетте Леман (52327) 35 лет. Ей Самуэль удалил матку и оба яичника, после чего она прошла процедуры у Клауберга. После войны осматривавший ее врач оставил краткую запись: «Выздоровление пациентки более не представляется возможным».

Услышав свой номер, Ципора Гутниц бросается вверх по лестнице. Она врывается в спальню, заползает под кровать и кричит подруге: «Садись сверху. Если за мной придут, не выдавай, где я!» Одна медсестра за другой пытаются вытащить ее из укрытия. Маргита Нойман послана остановить комедию. «Тигрица стрелой ворвалась в комнату с криком: “Если номер 52143 не выйдет, вы все получите Meldung. И окажетесь в газовой камере”».

Ципора выходит из своего убежища. Тигрица избивает ее, тащит вниз по лестнице и забрасывает в кабинет Самуэля. Когда медсестра подходит к ней, чтобы сделать укол, Ципора кричит: «Отстаньте от меня! Не трогайте меня!» Вмешался сам Самуэль: «Он попросил меня успокоиться и сесть. Затем он хотел положить свою руку на мою, но я не позволила».

Ципора миниатюрная и худая от истощения, но ничто не способно поколебать ее волю. Уроженка Польши, в 16 лет она вступила в фиктивный брак, чтобы иммигрировать в Палестину. Прожив восемь лет в кибуце, эта идеалистка решила присоединиться к тем, кто воевал за свободу Испании. Когда она приехала во Францию, война уже закончилась: страну контролировал Франко, а бригады отступали к Пиренеям[325]. В Париже Ципора стала сожительствовать с Вальдемаром Гутницем, румынским евреем, вступившим в Иностранный легион для борьбы с нацистами. Вальдемар был захвачен в плен, а Ципора, все еще не имея документов, обнаружила, что беременна. Она записывается на курсы Красного Креста, чтобы научиться лечить раненых. Однажды Ципора упала и оказалась в больнице. «Врачи не могли поставить диагноз. Роды стали ужасным испытанием: был разрыв промежности, а швы были наложены плохо; да и денег на молоко для ребенка не было». В этот момент Ципора встретила Еву Гольгевит, переживающую те же муки, с грудным сыном; муж Евы находился в шталаге[326]. Обе женщины стали членами MOI.

Сеть попросила Ципору собирать деньги и раздавать активистам талоны на питание и фальшивые документы в пяти округах Парижа. Два года она перемещалась по столице, ускользая от полиции. За месяц до ареста у Евы и Ципоры появилось нехорошее предчувствие, и они передали детей няне. В тюрьме Рокетт, перед посадкой на автобус до Дранси, Ципора набросала короткую записку: «Передайте моему ребенку, что его родители были евреями и погибли за Францию».

«Самуэль показал мне мой рентгеновский снимок. Он объяснил, что у меня было опущение матки[327] после родов и ему пришлось меня прооперировать, потому что если бы меня отправили в каменную команду, я бы не выбралась». Он невозмутимо спросил: «Что бы ты сделала на моем месте?» Ципора ответила: «Ты стар. Если бы я была тобой, вместо того, чтобы калечить прекрасных молодых девушек, я бы покончила с собой, приняв яд». Самуэль пробормотал – да, да. «Затем он внезапно наклонился ко мне и положил маску на лицо».

Когда Ципора очнулась, Самуэль стоял перед ней и шептал Виртсу: «Какая превосходная операция!» В то же время из 11-го блока донеслись выстрелы. Ципора Гутниц утверждает, что в тот день было казнено около сотни заключенных. А в это время девочки в десятом блоке, обезумев от ужаса, истекали кровью.

После саботажа Кулы Шуман больше не может облучать узниц. В блоке № 10 ни одна из женщин-врачей не подозревала о том, что произошла диверсия[328]. Не подозревал об этом и Шуман. Но этот эсэсовский врач, который соперничает с Клаубергом, решил проверить результаты его экспериментов. Он потребовал подвергнуть овариэктомии пять облученных гречанок. Шуман попросил Самуэля произвести эти операции[329]. Аделаид Отваль объясняет: «Удаление одного из яичников выполняют либо с использованием срединной лапаротомии, либо через горизонтальный надлобковый разрез – это делалось для того, чтобы продемонстрировать разные виды операций, хотя само вмешательство предполагает больший риск нагноения».

Выбор пал на номера Ализы Сарфати, Фортуни Бехар, Жермены Берахо, Голды Темин и Беллы Маллах. Ализа обратилась с вопросом к медсестре, и та ответила: «Мы собираемся разрезать вам живот». Расстроенная девочка-подросток наивно ответила: «Но зачем? Я же не беременна!», убежала и спряталась под кроватью. Шуман, ожидавший внизу, бросился по лестнице и ворвался в комнату, размахивая револьвером: «Ползи, как собака, или я буду стрелять!» Кто-то перевел эти ужасные слова Ализе, и она выползла из своего укрытия. «Я была в истерике, выла, как животное».

Этих девочек прооперировали в один и тот же день? Или на протяжении нескольких дней? Судя по словам Жермены Берахо, ее прооперировали в конце августа или начале сентября, поскольку «в операционной присутствовала доктор Фрида»[330].

Удаленные яичники помещают в бутылку с формалином и отправляют в стороннюю лабораторию.

Аделаид Отваль резюмирует: «Первые операции показали, что от облучения страдал в основном кишечник. Осознав свою ошибку, Шуман продолжил работу с меньшими дозами радиации. Встречались смертельные случаи, различные осложнения, обострение туберкулеза легких из-за отсутствия предварительного обследования, плеврит и нескончаемые нагноения».

Ализа Сарфати рассказывает: «Когда я очнулась, около кровати стоял доктор Самуэль. Он погладил меня по голове и сказал: “Если выживешь, вспоминай меня”». Ализа Сарфати родит двоих детей. Она не только никогда не забудет его, но и не прекратит попыток обелить имя старого гинеколога.

Из объяснений Ализы Сарфати становится ясно, что Самуэль провел овариэктомию при помощи горизонтального разреза живота. Швы снимают через неделю. Но кожа, обожженная рентгеном, не будет заживать. В рубец попадет инфекция, рана станет хронической и заполнится гноем. «В качестве повязки использовали туалетную бумагу, кожу скрепили английской булавкой».

Голда Темин[331] говорит в своих показаниях: «Мне сделали анестезию хлороформом. Я очнулась через два часа после операции. Не знаю, что со мной делали. Но доктор Самуэль сказал мне: “Если тебе удастся выжить, ты будешь как все остальные женщины, которых я прооперировал”. Он добавил, что разрезал и зашил обратно мой живот. Это все, что он мне сказал. Он заботился обо мне каждый день в течение трех месяцев».

Жермен Берахо – последняя из пяти прооперированных девушек: «Комната была полна офицеров СС в белых халатах, масках и перчатках. Я была накрыта простыней, за исключением гениталий. Мне сделали наркоз, но он оказался недостаточно сильным. Самуэль разрезал мне живот посередине. Мне наложили восемьдесят швов, шрам все еще видно. Когда я очнулась, гинеколог был рядом. Он сказал по-испански: «У тебя снова будут месячные. Но никому об этом не говори. Если у тебя родится сын, назови его моим именем». У Жермен Берахо будет четверо сыновей, и старшего она назовет Самуэлем.

Фофо Бехар, 18 лет, у которой будет четверо детей, пообещает то же самое. Мы ничего не узнаем про Беллу Маллах (41452), и вскоре поймем, почему.

В то время как Жермен Берахо оставалась в 10-м блоке, потому что у нее воспалился шрам, десять гречанок, все еще с трудом стоящих на ногах, были отправлены в Биркенау. Среди них Ализа Сарфати и Фофо Бехар. Все они начинают работать в команде по разбору каменных завалов.

Осенью Виртс потребовал задокументировать действия Самуэля фотографиями. Старик вынужден подчиниться. И портретисту блока № 26, Вильгельму Брассу[332], отвечающему за фотосъемку[333], который, вероятно, еще никогда не имел отношений с женщиной, остается только действовать в соответствии с приказом.

Фотограф предстает перед Самуэлем, который объясняет ему, что он должен сделать крупные планы. «Доктор Самуэль сказал мне, что Виртса, который занимался исследованием рака, интересовали белые пятна на матке» «И на глазах страдающего Брасса Самуэль погружает женщину в сон и извлекает матку, которую удерживает двумя щипцами».

Захваченный грандиозным проектом, который он намеревается создать, – «Женской клиникой» в Кёнигсберге, Клауберг все реже появляется в блоке. Но он полон решимости продолжить свои эксперименты. Поскольку он никому не доверяет – ни своим коллегам-врачам, которые могут украсть его драгоценную формулу, ни женщинам-врачам из заключенных, он обращается к Scharführer Бюннингу, поступившему в лагерь в качестве вспомогательного медицинского работника, который в своей гражданской жизни был брадобреем. Клауберг объясняет Бюннингу свой метод и поручает ему стерилизовать «подопытных кроликов».

Через сорок дней после прибытия в лагерь Генриетта де Йонг (56015), 25-летняя уроженка Амстердама, была отправлена в операционный зал Клауберга. «Они положили меня на стеклянную пластину в темной комнате. Меня держали две неопытные медсестры: одна – за голову, другая – за ноги. Человек, делавший мне уколы, был парикмахером, работавшим ассистентом профессора Клауберга, офицера СС из Берлина»[334].

В сентябре Славка Клейнова успевает спасти Еву Гольгевит, внеся ее в список доктора Мюнха, ассистента доктора Вебера. «Мне ввели в область груди нечто, от чего у меня поднялась температура. В месте, где мне сделали укол, кожа опухла и покраснела». Что это был за препарат? Ева не знает. Она знает только, что Клейнова работала под нажимом эсэсовцев, но определила границу, которую нельзя переступать. Когда она считала, что переливание крови опасно, проливала пробирку с кровью на пол или подменяла этикетки. «Многие женщины прошли через сотни процедур забора крови в разных случаях, – свидетельствует Генриетта де Йонг. – Каждый день в течение недели им откачивали небольшое количество крови. Эти женщины получали небольшую дополнительную порцию мяса».

Клейнова предложила Веберу провести эпидемиологическое исследование туберкулеза на основе анализа женской мокроты. Вебер согласился. Так появилась команда Spucke[335]. Клейнова составила список наиболее уязвимых пациенток, чтобы избавить их от рук Бюннинга. Теперь они принадлежали Веберу и были – до поры до времени – недоступны для Клауберга. Каждое утро мокроту с предосторожностями уносили офицеры СС в Райско. Этот дерзкий опыт мог привести Клейнову в 11-й блок. Но девушка понимала, что многие абсурдные вещи могут казаться эсэсовцам приемлемыми и уместными – до тех пор, пока они не имеют ничего общего с человечностью.

Когда конвой от 16 сентября из Вестерборка (Нидерланды) прибыл на пандус, заключенные в Освенциме узнали, что союзники вошли в Италию, и преисполнились надежд. Для 10-го блока были отобраны 100 женщин из конвоя, в том числе одна беременная, Марианна Барант, не знавшая о своем положении. Мужей женщин-врачей отправили в Освенцим.

Врачи СС изменили тактику. Теперь они раздают «подопытным» форму согласия на участие в медицинских экспериментах. Рене Крамер (62501), 22-летняя уроженка Кёльна, бежавшая в Амстердам, рассказывает: «Они спросили, у кого имеются золотые зубы, и выдали нам бланки согласия на эксперименты». Я подписала. Положение было ужасающим, но я хотела жить». Рене было 17 лет, когда она встретила 19-летнего Фрица Крамера, чрезвычайно красивого и богатого юношу. Молодые люди поженились в 1942 году. «Евреям все еще разрешалось сочетаться браком, но не в мэрии. На востоке Амстердама был расположен зоопарк, там стояло двухэтажное здание. Там мы и поженились».

Увидев Рене Крамер, доктор Самуэль, заикаясь, произнес: «Я не ожидал увидеть тебя здесь, дитя мое!» Двадцатью годами ранее, в Кёльне, Сэмюэль принимал роды у ее матери. «Роды проходили плохо. Самуэль сказал моему отцу: “Я могу спасти или мать, или ребенка!” Отец выбрал маму. Но Самуэлю удалось сохранить жизнь нам обеим».

Вскоре Рене понимает, что Фриц, ее муж, находится в том же лагере. «Окна были заколочены, но в них проглядывалась часть улицы. Фриц смотрел на наше окно. Он искал меня». Другие мужья тоже не отрывали глаз от досок, которыми были заколочены окна 10-го блока. Среди них был Макс Беньямин, известный кёльнский педиатр, и психиатр Эдуард де Винд (150822), который был потрясен, узнав, что его жена содержится в экспериментальном блоке[336]. Как им увидеться? Как им общаться друг с другом? Каким зверствам подвергались их жены?

Голландцы из различных конвоев Вестерборка быстро перегруппировались. Доктор де Леу, прибывший в августе, сообщил Эдуарду де Винду, что его жена, врач, находится в блоке № 10. «Профессор Самуэль обещал не забирать мою жену. Возможно, он сможет помочь вашей». Де Винд встречается с Самуэлем, «сутулым мужчиной со старомодным пенсне на носу» и с тревогой спрашивает его: «В Освенциме продолжаются эксперименты над женщинами?» Гинеколог отвечает, защищаясь: «Бывают эксперименты, которые крайне неприятны, возможно, даже вредны для женщин, в них участвующих, но те, что провожу я, сильно от них отличаются. Я беру образец ткани со слизистой оболочки шейки матки, которую затем изучаю под микроскопом <…>. Но я могу помочь вашей жене. Я внесу ее в свой список. Так она не окажется в чужих руках».

Самуэль держит свое слово. Фридель назначают медсестрой.

Женщины толпились у окон, мужчины стояли на Lagerstrasse. Де Винд даже встретится с Луи Михеелсом, переведенным из Буны в Освенцим и выглядывающим Иму ван Эссо[337]. Эти пары пойдут на любые уловки, чтобы поддержать друг друга. Женщины посылают мужьям хлеб, чтобы у них не было истощения; мужчины отправляют женам еду, чтобы они не голодали.

Узнав, что дежурные трижды в день подносят бочки с едой к дверям 10-го блока, Эдуард де Винд предлагает себя в добровольцы. Его предупреждают, что усилия напрасны: ему никогда не разрешат войти внутрь или приблизиться к жене. Но, одержимый мыслью об этой двери, к которой ни один заключенный не может подойти без значимого повода, де Винд готов на все, лишь бы снова увидеть Фридель и поговорить с ней. И ему удается передавать ей короткие сообщения, которых со временем становится все больше. Бетти Кана, чей муж находился в лагере, рассказывает: «Мы обнаружили, что среди мужчин существует своего рода соревнование, кто принесет нам еду. И нам удалось наладить с ними связь».

Из-за плохой погоды команда по сбору трав редко выходит на улицу. А когда женщины все же появляются, все вокруг словно электризуется. Одним взглядом пары пытаются сказать друг другу: «Не бойся, я люблю тебя, свобода близко». На протяжении нескольких месяцев де Винд довольствуется этими посланиями, пока однажды, оттолкнув охранника, не бросается по коридору, а затем вниз по лестнице. На полпути его ловят и избивают дубинкой. Де Винду удалось избежать отправки в штрафную команду благодаря защите капо, тронутых силой его любви.

Варшавянка Алина Бревда, 38 лет, родилась в семье стоматологов. Поступила на лингвистический факультет в Нанси из-за numerus clausus[338], наложенного на евреев в Польше. Вернувшись в Варшаву, она наконец добилась права изучать медицину и получила докторскую степень в июне 1930 года. После этого она год стажировалась в Париже, в акушерском отделении больницы Бретонно под руководством профессора Мецгера, и восемь месяцев в гинекологии у профессора Жан-Луи Фора. Затем Бревда вернулась в Варшаву и начала работать. После вторжения немцев в Польшу она оказалась в гетто, где вместе с матерью заботилась о своих соотечественниках. Мать Алины скончалась от тифа.

В апреле 1943 года Алину депортировали в Майданек, где эсэсовцы разрешили ей организовать медицинское отделение для узниц-евреек. Летом 1943-го эсэсовцы отправили туда из Освенцима 500 молодых гречанок. Бревда вспоминает: «Эсэсовцы сказали, что эти 14–18-летние девушки заразились малярией, и хотели использовать их в качестве “подопытных кроликов”, чтобы испытать на них новый вид лечения». Бревде удалось доказать, что эти заключенные больны тифом и могут заразить других узниц и эсэсовцев. Она сумела изолировать и вылечить их. «Многие умерли, но болезнь не распространилась». В Берлин был отправлен рапорт, в котором о ситуации сообщалось Виртсу. Эсэсовцы сообщили Алине, что ее вызывают в Освенцим. Но, предупрежденная гречанками о ситуации в Биркенау, Бревда согласилась на перевод лишь при определенных условиях: она не хотела, чтобы ей брили голову, и отказалась носить еврейский номер (треугольник). Ее требования были приняты. Алина прибыла в лагерь 21 сентября в сопровождении Oberaufseherin Майданека Эльзы Эрих[339]. «Сначала меня отправили в Биркенау, где не знали, что со мной делать. Прочитав документы, которые я везла с собой, эсэсовцы поняли, что я работаю на Виртса, но нужно было ждать его приказов, потому что он был в отъезде. И мне сказали, что меня отправят в 10-й блок».

«А что такое 10-й блок», – спросила Алина? Никто не захотел отвечать. Бревда (62761) идет к Аделаид Отваль, которая из предосторожности молчит. «Она сказала мне, что в Освенциме продолжаются гинекологические эксперименты, она не хочет там оставаться и не хочет говорить об этом, потому что боится». В конце концов одна из лаборанток согласилась кое-что нам рассказать. «Она сказала, что десятью месяцами ранее было отобрано определенное количество женщин с регулярными месячными. Их поместили в специальный блок Биркенау, а затем перевезли в Освенцим». Через два дня Бревда в сопровождении конвоя СС доставили в Освенцим. И как раз в тот момент, когда в 10-й блок привезли сотню евреек из Голландии, она слегла с пневмонией.

Болезнь продолжалась около десяти дней. Поправившись, Бревда наконец познакомилась с коллегами. Ей пришлось потрудиться, чтобы успокоить их подозрения, связанные с тем, что она поступила в 10-й блок с волосами и без треугольника с номером. «Я все объяснила Клейновой, которая поначалу относилась ко мне настороженно. Она рассказала мне, что женщин облучали рентгеновскими лучами, и что такие эксперименты проводились и над мужчинами. Она не назвала фамилию доктора Шумана. Думала, что эти эксперименты проводил доктор Клауберг»[340].

Бревда обходит общие комнаты, внимательно осматривая женщин, обнаруживает раны гречанок. «После облучения на их животах образовались раны треугольной формы длиной пять сантиметров, с основанием восемь сантиметров; ожог был продолговатым».

Эдуард Виртс наконец-то появился и может встретиться с Алиной. Ей придется заменить Самуэля и проводить биопсию шейки матки. Ей удается хитрить. «Я уже осмотрела девушек этого блока». Виртс удивленно спрашивает: «Всех девушек?» Виртс поворачивается к Самуэлю и приказывает передать ключ от операционной Бревде, которая прерывает его: «Я не хирург, я не умею оперировать». Виртс делает вид, что не слышит. В конце концов она прислушается к голосу разума и выполнит приказы Виртса. А он громким голосом объявляет в коридоре охране СС, что Бревда теперь главный медицинский начальник в блоке. «Благодаря этому объявлению всякий раз, когда Aufseherinnen позволяли себе грубить мне, я напоминала, что по приказу Виртса я отвечаю за блок, и говорила, что доложу об их поведении главному врачу». Бревда говорит, что этого было достаточно, чтобы они изменили свой тон.

Поскольку голландки составляли самую многочисленную группу, врачи поселили их в одной комнате; отвечала за них голландский доктор Фрукье де Леу (55999)[341], 27-летняя уроженка Арнема. Славка Клейнова и Алина Бревда взяли на себя вторую общую комнату, в которой жили гречанки, француженки, немки и бельгийки.

Самуэль, смирившись, отдает Алине Бревда ключ от операционной. Она вспоминает: «Он провел меня в комнату, закрыл дверь и сказал, что мое появление означает, что его жизни пришел конец». Он считал себя покойником, потому что ему были известны секреты нацистов.

Бревда молча слушает. Она знает, что не в ее силах чем-то ему помочь. И без сомнения, говорит она себе, ему пора уходить, его сотрудничество с нацистами длится уже слишком долго. Увидев, что он не получит никакой поддержки, Самуэль объясняет женщине, в чем именно заключалась его работа: «Он сообщил мне, что проводит исследования с применением кольпоскопа. С его помощью доктор брал клетки с шейки матки. Если он находил отклонения, делал иссечение шейки матки. Передо мной был потерянный старик».

Оказавшись в изоляции, без поддержки, Самуэль вел себя неосторожно. Он слишком много разговаривал. Многочисленные свидетели сообщают о таких случаях. Рене Крамер слышала, как он сказал немецкой матери, приехавшей навестить своего сына, часового в лагере: «Расскажите о том, что увидите!» Изумленная женщина уставилась на него. Нажаловалась ли она руководству лагеря? Это невозможно проверить. Но скорее всего, да.

Вызванный в качестве свидетеля на Франкфуртский процесс Эрвин Кюне (77133) заявил, что Самуэль рассказал немецким и австрийским заключенным из комнаты, в которой он жил, об экспериментах, проводившихся в блоке № 10. Судья с недоверием переспросил: «Вы утверждаете, что Самуэль открыто говорил об экспериментах в 10-м блоке?»

Одна из узниц 10-го блока утверждает, что Самуэль поведал ей: из женщин, отобранных этнологом Бегером, сделали «мумий». Дуня Уриссон, назначенная секретарем следователя Politische Abteilung Ганса Дрейзера, сообщает: «Самуэль пришел ко мне за разрешением написать дочери, живущей в Швейцарии, и получил его. Дрейзер спросил его, продвигаются ли эксперименты. “Да, – неосмотрительно ответил Самуэль. – Думаю, я смогу завершить их очень скоро”». После этого, по словам Дуни Уриссон, из Берлина был прислан немецкий врач. Он ознакомился с заключениями Самуэля и поставил в конце отчета свое имя, после чего исчез. Этот отчет ускорил конец Самюэля.

Однако теперь, когда он не отвечает за многочисленных заключенных, Самуэль опасается Германа Лангбейна, секретаря Виртса. Самуэль, который боится, что его предадут, не знает, что Лангбейн – один из лидеров лагерного Сопротивления. Нельзя не поразиться слепоте и одиночеству старика. За пять месяцев в лагере ему не удалось найти ни одного союзника.

Аделаид Отваль не доверяла ему и отказывалась помогать во время анестезии. Лангбейн подозревал его в превышении количества операций, установленных СС, и беспокоился, что тот выказывает «рвение». «Я осторожно указал ему на то, что заключенный, участвующий в экспериментах на людях, должен делать не больше необходимого». Самуэль стал защищаться, со словами, что знает, что он должен делать. Лэнгбейн утверждает, что сразу же сменил тему. «Из-за реакции старика я решил, что рискованно заговаривать об этом снова и более откровенно».

Виртс не спускает со старого доктора глаз. Лангбейн рассказывает, что однажды, когда он записывал письмо под диктовку эсэсовца, Виртс прервался, чтобы спросить его напрямик, что он думает о Самуэле. «Я не спешил с ответом, потому что каждый раз, когда Виртс спрашивал меня о заключенном, этого человека повышали до еще более важной должности». Лангбейн высказался сдержанно. К его удивлению, Виртс ответил, что он тоже невысокого мнения о Самуэле. «Затем он продолжил диктовать».

Самуэль предпринимает последнюю попытку: он пишет письмо Гиммлеру. Герман Лангбейн говорит: «Я прочитал это послание, потому что письма, написанные заключенными, должны были доставляться в канцелярию в незапечатанном виде. Доктор Самуэль умолял Гиммлера пощадить его дочь: 19-летняя Лизелотта была депортирована вместе с ним в Биркенау. В письме он напоминал свои заслуги в Первой мировой войне, что он был ранен на фронте и награжден. И просил освободить дочь в счет этих заслуг». Герман Лангбейн так завершает свой рассказ: «Через несколько дней доктор Самуэль исчез из лагеря и позже был объявлен мертвым». Эдуард де Винд более конкретен: «Однажды в четверг, когда я принес кастрюли с супом в блок № 10, обнаружил, что узницы находятся в состоянии паники». В записке его жены Фридель сообщалось, что в то утро Самуэль ушел со своей смены по приказу Виртса: «Ходят слухи, что его отправили в Биркенау, чтобы он отобрал новых “подопытных кроликов”. Но девочки уверены, что с ним случилось что-то плохое». Сигаар Соетендорп (63229), 23 года, родом из Амстердама, рассказывает: «Доктора Самуэля вывели двое эсэсовцев как раз в тот момент, когда он собирался оперировать мою подругу. Он так и не вернулся. Врачи СС сказали, что он был арестован за саботаж. Во время операций он делал лишь незначительные разрезы».

Оказавшись на скамье подсудимых в первый раз, Деринг заявил: «Самуэля убрали, потому что он был стар, бесполезен и весь покрыт экземой». Однако на суде в Лондоне в 1965 года Деринг озвучил другую версию: «Самуэль вел себя высокомерно, слишком много знал и спорил с другими врачами». По мнению Славки Клейновой, «доктор Самуэль был ликвидирован, потому что слишком много знал. Он никогда не отказывался делать операции». Ализа Сарфати вспоминает: «В конце концов немцы обнаружили, что Самуэль не выполнял приказов. Например, в моем случае он удалил яичник и половину матки вместо того, чтобы удалить ее целиком. Позже врачи СС отозвали в Освенцим некоторых гречанок, уже отправленных в Биркенау, чтобы снова прооперировать их». Гинеколог Марион Амар, с которой я беседовала о ее случае, подсказала мне, что у Ализы, должно быть, была двурогая матка. Самуэль очистил ее от некротических тканей, и Ализа получила возможность рожать. Де Винд подтверждает, что между Самуэлем и Клаубергом произошла ссора, о которой ему рассказала Фридель.

В лагере ходили слухи, что доктор Виртс приказал казнить гинеколога, но никто не знает судьбу Самуэля наверняка. Расстреляли ли его в 11-м блоке? Был ли он отравлен газом, как утверждает Клейнова? Версии ходят разные, но какая из них верная?

После смерти Самуэля отделение Виртса прекратило свою работу. Алине Бревде не придется проводить ни кольпоскопий, ни гистерэктомий. Она ограничится тем, что будет помогать своим подругам и оказывать им врачебную помощь. И Клауберг ничего ей не прикажет.

3 ноября 1943 года развернется драма в двух актах. В блоке № 10 появится Шуман и прикажет Алине Бревде удалить гречанкам яичники. Она ответит, что она гинеколог, а не хирург. Шуман будет настаивать, «сколько времени займет операция?» Слишком осторожная, чтобы спорить с врачом СС напрямую, Бревда просто преувеличит продолжительность операции: «полтора часа». Шуман ответит, что знает хирурга, который может сделать эту операцию за десять минут, чем поразит ее.

Часом позже, «Achtung!», в блок № 10 были вызваны 10 узниц, включая Беллу Маллах и Голду Темин, уже прооперированных Самуэлем. Белла Маллах в отчаянии билась головой о стены. Нескончаемые переживания сломили ее и физически, и морально. Голда Темин с губами, побелевшими от страха, бежит за Шуманом, протестуя против операции под предлогом того, что ее уже оперировал Самуэль. Эсэсовец кричит ей: «Самуэль kaput! Твоя операция была проведена не по правилам!»

Девушки бегут по лестнице. В общих комнатах возобновляются сцены игры в прятки. «Из Revier приехали четыре медсестры и собрали женщин», – рассказывает Алина Бревда. В то время как гречанок отправили мыться перед операцией, гинеколог узнает, что овариэктомию собирается проводить заключенный Деринг в блоке № 21.

Хирург, специалист по акушерству-гинекологии, Владислав Деринг был старым другом Бревды. Они познакомились в 1926 году на медицинском факультете. Она тогда была еще студенткой, а он уже интерном, но они знали друг друга, потому что Деринг был влюблен в ее лучшую подругу. После оккупации Польши Деринг вступил в Сопротивление. Он был арестован гестапо 15 июля 1940 года и через месяц депортирован в Освенцим. Работая во «внешних» командах, Деринг заболел дизентерией и был помещен в больницу. Узнав, что он хирург, эсэсовцы назначили его санитаром, которым он трудился до июля 1941-го, когда врач СС Энтресс доверил ему операционную 21-го блока и ее журнал – сине-зеленый фолиант в переплете, в котором должны были тщательно фиксироваться все манипуляции. Деринг провел свою первую операцию 22 февраля 1942 года, она значится под номером 14139. Он продолжал вносить в журнал номер, фамилию и имя заключенного, имя ассистента и анестезиолога, тип наркоза и наименование операции.

На Лондонском процессе 1964 года Деринг заявил, что провел в лагере 3925 операций: грыжи, абсцессы ягодиц, предплечья, лица, колен, фурункулы на носу. Сорок шесть операций были проведены без анестезии. Во время 11 из них было удаление яичников и абсцесса молочной железы; в оставшихся речь шла об удалении яичек. Все операции без анестезии были проведены на еврейских заключенных. На слушаниях Деринг защищал себя. Он заявил, что согласился удалять органы, чтобы предотвратить развитие рака у облученных заключенных, что он был членом подпольного Сопротивления и обеспечивал медикаментами товарищей по заключению[342]. И добавил: «В августе 1943 года доктор СС Эдуард Виртс познакомил меня с доктором Клаубергом. Я знал его как профессора гинекологии и по медицинским публикациям[343]. Клауберг уточнил мою специальность, и я ответил: гинекология. Обрадованный, Клауберг повернулся к Виртсу и воскликнул: “Вот человек, которого я искал!”» Деринг продолжает: «Клауберг вернулся ко мне через пятнадцать минут и сказал: “Я просмотрел ваше дело. С таким досье вам никогда не выйти из лагеря. Но я могу освободить вас, предложив работу в своей клинике в Кёнигсберге[344]”».

Совпадение? Но разве в Освенциме можно говорить о совпадении? Через несколько дней Деринг был назначен Lagerälteste лагерной больницы Освенцима. Эта должность позволяла ему оперировать только в тех случаях, которые нацисты считали «деликатными». В их число входило удаление органов[345].

Двух первых гречанок, Элеонору Малали (41579) и Дору Варсано (41614), отвели в блок № 21. Элеонора Малали, 18 лет, вышла замуж за восемь дней до депортации, но супружество так и не было консумировано. В комнате ожидания ее встретили две тюремные медсестры. Первая заставила ее сесть и наклониться, вторая держала ее голову между своими коленями. Затем они воткнули ей в спину иглу, чтобы сделать спинальную анестезию. Элеонору затащили в операционную, где ожидали пять человек: Шуман в форме люфтваффе, польские хирурги Деринг и Грабчинский (83864) и два польских медбрата, один из которых помогал хирургам, а другой занимался инструментами. На то, чтобы анестезия подействовала, требуется от 10 до 15 минут. Связанная Элеонора Малали лежит на столе. «Нижняя часть моего тела ничего не чувствовала, но я была в сознании. Я до сих пор вижу светящийся экран над своим лицом[346]».

Гречанки кричали настолько громко, что медбрат пошел за Алиной Бревдой, чтобы та попыталась их успокоить. Молодая женщина бросается в операционную. Деринг отрывисто приказывает ей сесть у головы «пациентки». Со своего места Бревда не видит место, которое оперируют. Она берет руку Элеоноры в свою и наблюдает за действиями хирургов. «Я почувствовала, что доктор Бревда стоит у меня за спиной. Она гладила меня по щеке и утешала, повторяя: “Не бойся, дитя мое”». Элеонору выносят на носилках. В операционную заходит Дора Варсано. Она помнит лампу над собой и ободряющие слова Алины.

Операции следуют одна за другой в том же темпе, без перерыва, без смены перчаток и инструментов; первые пять проводит Владислав Деринг, ему ассистирует Ян Грабчинский; последние пять – Грабчинский, которому ассистирует Деринг[347]. Беспокойство Бревды продолжало расти, поскольку, мысленно проанализировав жесты хирурга, она отметила, что «после удаления яичника Деринг не ушивает маточную трубу».

Пятая девушка, Дора Коэн[348], вспоминает: «Стол был наклонен таким образом, что моя голова оказалась внизу». Через двадцать лет в рамках Лондонского процесса ее осмотрит профессор Никсон как самую пострадавшую из восьми женщин, присоединившихся к гражданскому иску: «У нее шрам не больше дюйма, кожи почти не осталось, позвоночник почти можно нащупать пальцем». 20-летняя Голда Темин – девятый «подопытный кролик». Анестезия на нее не подействовала, или же ее эффект быстро сошел на нет. Голда, девушка из богатой семьи, вступила в брак, который не был консумирован. Она получила образование и умеет играть на фортепиано. В лагере Голда быстро научится говорить по-немецки. В операционной девушка кричит от боли. Деринг бьет ее в грудь и оскорбляет по-немецки, чтобы заставить замолчать: «Грязная еврейка! Дай мне закончить работу!» Голда свидетельствует: «Я чувствовала себя так, словно меня разрезали и что-то удалили внутри. Месячные больше не приходили. Они сделали из меня животное!»[349]

Белла Маллах была десятой и последней из прошедших через это. Когда гречанок вернули в 10-й блок, их окружили врачи. «Самая младшая, Белла, была в очень тяжелом состоянии, – рассказывала на Лондонском процессе Славка Клейнова. Вид у нее был синюшный, едва можно было нащупать пульс». Опасаясь внутреннего кровоизлияния, Славка осталась дежурить возле нее, пока, обессиленная, не заснула. Утром Бревда и Клейнова обнаружиди, что Белла умерла. Еще одна девочка, Буэна Битран, умерла двумя днями позже. Восемь других «подопытных» борются за выживание. Их шрамы кровоточат. Бревда отправляет одну записку за другой Дерингу, который отказывается приезжать. Она говорит: «В аптеке 10-го блока не было никаких лекарств, только бумажные бинты. Девочек тошнило, а я не могла им помочь. Я постоянно умоляла Деринга достать мне сульфаниламиды. Он был главным врачом лагерной больницы. Он мог достать все что угодно[350]».

Деринг появится на пятый день. Бревда расскажет ему о смерти двух гречанок. Доктор никак на это не отреагирует. Он зайдет в комнату, но не осмотрит ни одну из женщин. «Он не подошел к ни к одной из нас», – говорит Лисси Берача[351]. «Он не сказал мне ни слова, и я ему тоже», – свидетельствует Флора Бивас. Дора Варсано[352] рассказывает: «Когда доктор Бревда рассказала ему о моем состоянии, он вернулся к моей кровати и сорвал повязки». Атмосфера в 10-м блоке была наэлектризованной. «Подопытные кролики» вздрагивали от каждого крика. Софи Лихтенштейн (62466)[353], уроженка Амстердама, заявила под присягой: «Жалобные стоны 16-летних гречанок были невыносимы».

Мученическая гибель девушек должна быть предана забвению, как смерть тысяч жертв врачей СС. Однако о ней стало известно, когда Владислав Деринг обнаружил сноску в знаменитом романе «Исход», опубликованном в 1958 году[354], гласившую: «В блоке № 10 доктор Виртс использовал женщин в качестве “подопытных кроликов”, доктор Шуман стерилизовал их, удаляя органы и облучая рентгеном, докутор Клауберг изымал яичники, а доктор Деринг провел семнадцать тысяч хирургических “экспериментов” без анестезии[355]». Почувствовав себя оскорбленным, Деринг подал в суд за клевету на Леона Юриса и его британских издателей. В ходе продолжавшегося два года судебного разбирательства издатели предлагали извинения и финансовую компенсацию, от которой Деринг высокомерно отказался. Он хотел суда!

В апреле 1964 года, когда судебный процесс наконец открылся, около тридцати свидетелей из Израиля, Соединенных Штатов, Австрии и Польши в течение восемнадцати дней давали свидетельские показания[356]. Среди них были три женщины-врача из 10-го блока – Аделаид Отваль, Славка Клейнова и Алина Бревда, два хирурга из 21-го блока – Владислав Деринг и Ян Грабчинский, восемь выживших девушек, искалеченных 3 ноября, и шесть стерилизованных. Государственный музей Освенцим-Биркенау прислал реестр 21-го блока в качестве доказательства. В роли экспертов были привлечены английский анестезиолог – чтобы определить, применялась ли анестезия, и профессор Никсон, гинеколог, для обследования восьми женщин.

Деринг признает, что каждая овариэктомия длилась всего 10–12 минут, и что он не считал необходимым использовать часть брюшины для покрытия культи после удаления матки.

Вот заключение профессора Никсона[357], вызванного для дачи показаний: «Связывание пациентки ремнями – нестандартная практика. Пациентка должна предварительно получить препараты и пребывать в спокойном состоянии. Чтобы выполнить овариэктомию, вы устанавливаете зажимы, перерезаете ножку, удаляете яичник и перевязываете культю, чтобы предотвратить кровотечение из магистральных артерий. Затем используете часть брюшины в качестве лоскута, чтобы закрыть культю. Не мыть руки или не менять инструменты – преступная халатность. A овариэктомия под спинальной анестезией должна длиться от 20 минут до получаса. Скорость тут не играет в пользу пациентки, разве что в случае кровотечения. Шрамы, наблюдаемые у женщин, слишком короткие». И наконец, в случае Голды Темин – единственной, у кого два шрама – один горизонтальный, сделанный Самуэлем, другой вертикальный, сделанный Дерингом, профессор Никсон уточняет: «Горизонтальный шрам длиннее и зажил лучше».

На Лондонском процессе был поднят острый вопрос: может ли врач проводить неэтичную медицинскую процедуру для спасения собственной жизни? Славка Клейнова выражает свое мнение: «Существует четыре степени реакции врача: полностью отказаться от сотрудничества; не выполнять приказ, который наносит вред здоровью человека, не говоря об этом прямо; выполнять приказы и, наконец, выполнять их с рвением[358]».

Восемь выживших, искромсанных Дерингом, навсегда останутся бесплодными. Большинство из этих женщин впоследствии усыновят ребенка[359].

Эксперименты продолжаются. Рашель Шелли Тертаас (63237), 21 год, стерилизованная Клаубергом, описала рентгеновский аппарат как «инструмент инквизиции». Рашель – девушка боевая. Она мастерит бюстгальтеры за кусок хлеба. Однажды уборщица просит ее укоротить пальто. В подоле Рашель обнаруживает золотой медальон с драгоценным камнем. В 10-м блоке его не спрячешь. Рашель удается уговорить уборщицу позволить ей погладить пальто втайне от всех в прачечной мужского лагеря. Этих нескольких минут хватает, чтобы договориться с польским заключенным. Рашель обменивает медальон на питание в течение шести месяцев. Узник сдержал слово и каждую неделю приносил ей провизию. «Девушки думали, что я завела любовника». Рашель не единственная, кто ищет, как утолить свой голод. Одна девушка, косметолог, предлагает массаж с маргарином в обмен на хлеб, который она меняет на восемь сигарет Zorba, чтобы тайком курить. «Те, кого еще не призвали, должны были что-то придумать», – заключает Элизабет Хофстеде, 21-летняя уроженка Роттердама, вступившая в фиктивный брак с… евреем в надежде выбраться из сложившейся ситуации. «Я почувствовала ритм блока, перекличек, тревогу ожидания, страх перед операциями. Те, кто читал книги, пытались их пересказать, те, кто знал музыку, напевали ее. И когда мы что-то обсуждали, спрашивали друг друга: это что-то опасное? Мы умрем от этого? Будут ли последствия? Каковы будут последствия, если мы выживем? Мы не знали. Все внутри нас застывало. Мы не могли постоянно думать об этом, потому что перестали бы жить. Мы просто принимали все как есть».

В декабре 1943 года Герман Лангбейн попросил Славку Клейнову написать рапорт об экспериментах, проведенных в блоке № 10.

С помощью Перель Цирлы (Перельки) Славка пишет короткий отчет на листе, используемом для записи результатов экспериментов лаборатории. Этот смелый отчет позволяет нам понять, что в течение полугода женщины-врачи могли только наблюдать последствия экспериментов. Секреты врачей СС до сих пор не раскрыты. «Последняя операция Шумана состоялась три месяца назад. <…> Пациентки Шумана остаются калеками на всю жизнь. В настоящее время у профессора Клауберга сто семьдесят пять пациенток. Невозможно сказать наверняка, что он с ними делает. Все, что мы знаем: он впрыскивает одному ему известную жидкость в полость матки». Но выводы Клейновой о его работе проливают свет на положение дел[360]. Славка пишет: «Лаборатория Института гигиены определяет группы крови женщин и забирает больше крови у самых здоровых. Эта кровь затем используется для приготовления тестовой сыворотки, с помощью которой определяется группа крови[361]. За полгода было привлечено более ста пятидесяти доноров, а среднее количество собранной крови составляет от ста до ста пятидесяти кубических сантиметров. Женщины, у которых забирают кровь, получают дополнительный паек супа и порцию хлеба с колбасой. В настоящее время проводятся новые эксперименты: проверяют слюну на наличие агглютининов, используемых при определении групп крови. Отделением руководит доктор Мюнх. Подопытным делают внутрикожные инъекции растворенного стрептококкового токсина, чтобы затем проверить наличие признаков воспаления. Эти эксперименты не вызывают необратимых последствий».

Поезда приходят один за другим, выгружая все новых и новых узников. Освенцим-Биркенау превратился в огромный комплекс подлагерей, окруженных колючей проволокой, переполненный мужчинами и женщинами без детей и без родителей, которых преследует мысль о предстоящей кончине в газовой камере.

А эсэсовцы тем временем продолжали расширять Биркенау. В лагере BII, после цыганского отделения, появилось новое отделение: архитектурное бюро сдало в эксплуатацию секцию BIID, состоящую из тридцати блоков. Эсэсовцы решают переселить людей туда.

Примерно в середине июля руководители блоков получили приказ собрать своих заключенных и маршировать, блок за блоком, в новый лагерь. Они должны были миновать ограждения из колючей проволоки, пересечь пустую территорию протяженностью 800 и шириной 40 метров, которую каждое воскресенье выравнивали десятки команд, состоящие из гречанок, голландок, бельгиек и француженок, идущих плечом к плечу, локоть к локтю, с лицами, покрытыми пеплом. Одним приходилось отбрасывать с пути останки погибших, в то время как другие, запряженные в каменный каток, отвечали за утрамбовку дороги. Ханка Козица (27475) вспоминает: «Песок был таким белым. Я была поражена. Потом я нашла несколько костей. Мне объяснили, что это пепел из крематориев».

Теперь мужчин и женщин разделяет пропасть. До этого они имели возможность общаться через забор и помогать друг другу хлебом, обувью, лекарствами, перебрасывая их через проволоку. Теперь, для того чтобы увидеться друг с другом, приласкать друг друга хотя бы взглядом, нужно дождаться, пока колонны пересекутся по дороге на работу.

Мужской лагерь опустел; Мария Мандель заявляет Кате Зингер, что женский следует разделить на две части: трудоспособных заключенных переведут в BIB, бывший мужской. Лагерь BIA преобразуют в больницу и карантинный лагерь. Катя Зингер доносит информацию до врачей, медсестер и санитарок: им придется жить вместе с пациентками. Больница становится замкнутым пространством, потому что ворота, разделявшие мужской и женский лагеря, будут закрыты, за исключением воскресенья. Для узниц это новый удар. Они больше не смогут поддерживать отношения с друзьями и родными.

Переводу женщин предшествует масштабная дезинфекция, блок за блоком. Депортированный из Дранси боец еврейского Сопротивления Маха Равин рассказывает: «Мужская команда пришла в наш лагерь и установила между блоками большие чаны с дезинфицирующей жидкостью <…>. Это было в июле 1943 года. В назначенный день, в 2 часа ночи, состоялся общий сбор. Нам пришлось нести к месту дезинфекции свои соломенные тюфяки и одеяла. Тысяча женщин тащила свои матрасы и одеяла, им приходилось до трех раз ходить туда-обратно. Затем, к нашему величайшему ужасу, нам пришлось полностью раздеться и свалить одежду в кучу, которую мы окунули в дезинфицирующий раствор. Мы были такими же голыми, как в тот день, когда появились на свет. Мы перестали стыдиться нацистов во время многочисленных сцен, в которых они обращались с нами как с подопытными. В наших глазах они больше не были людьми. Но в лагере находились заключенные-мужчины из дезинфекционной команды, и наша гордость была задета».

Затем женщины зашли в сауну. Пока их хрупкие тела подвергались жестокому воздействию обжигающего пара и ледяного душа, нацисты дезинфицировали их блок. В 5 часов вечера женщинам выдали мокрую одежду: рвение, с которой они ее забирали, не поддается описанию. Эсэсовцы приказали бросить одежду на крышу, чтобы просушить. В ту ночь узницы спали голыми на досках без одеял.

Ханка Шиллер никогда не забудет дату перемещения: «Мы переехали 20 июля, за день до моего дня рождения». «Переезд в бывший мужской лагерь проходил в два этапа», – объясняет Северина Шмаглевска. Команды, отвечающие за уборку и снабжение лагеря, начали с того, что забрали постельные принадлежности, одеяла и мешки с едой из кухни. Когда все было готово, колонны трудоспособных женщин промаршировали через большие ворота лагеря BIB. Через их новый лагерь проходила Lagerstrasse, и состоял он из 27 жилых блоков, морга, кухни, сауны и пяти уборных, расположенных вдоль левого забора.

Северина пишет: «… огромные березы, которые раньше виднелись издалека, теперь рядом». За этим березами скрыты крематории и пламя, вырывающееся из дымоходов. Женщина добавляет: «Старый мужской лагерь – это зеркальное отражение женского. Но если в лагере А только 25-й блок был окружен стенами, то в лагере B многие бараки были окружены мрачным кирпичным забором»[362]. Узниц распределили по блокам, сохраняя сегрегацию между еврейскими и нееврейскими женщинами, в то время как сотрудников бюро трудовых ресурсов направили в блок № 4.

За несколько дней до переезда произошел важный инцидент. Вот что рассказывает Ханка Шиллер: «Бертль Вагнер, немку-блоковую бюро трудовых ресурсов, застала врасплох Aufseherin в тот момент, когда она передавала письмо своему любовнику, перешедшему из лагеря BIB в лагерь BIIB. Такое считалось непростительным. Ее отправили в штрафную команду». Требовалась срочная замена Бертль. Катя Зингер предложила Дрекслер и Мандель поставить на эту должность Ханку Шиллер. «Эти две эсэсовки никогда бы не назначили меня блоковой 4-го блока, – говорит Ханка. – Дрекслер ненавидела меня. Катя всегда была буфером между нами».

Катя Зингер предложила гениальный вариант. Полька Ханка Шиллер честна, обладает мягким и дипломатичным характером, но тут сработал фактор «национальности». Около 50 остающихся в живых узниц Равенсбрюка уже имеют работу. Они не рассматриваются. А если бы на должность была назначена еврейка, равновесие, царящее между общинами в бюро трудовых ресурсов, было бы разрушено. Польская еврейка и боец Сопротивления Пелагия Левиньска, 37 лет, утверждает: «Немцы стремились к тому, чтобы в лагере не создавалось никаких общин. Чтобы мы не могли ужиться друг с другом, организоваться, выполнить план. Они создавали такие бытовые условия, которые унижали бы нас морально и сеяли между нами семена неприязни, ненависти».

Выбрав Ханку Шиллер, Катя попала в точку. Ей удалось успокоить национальные настроения и защитить подпольщиков. Элла Лингенс утверждает: «Польки занимали важные посты в администрации лагеря: они были умны, энергичны и честны; они считали, что имеют право управлять лагерем. Для них Освенцим был польским лагерем, местом, где уничтожали польскую интеллигенцию, значительное число польских аристократов и представителей Сопротивления. Им нужна была работа, где они могли бы с помощью лжи пристраивать, защищать и прикрывать своих соотечественников. Они были бессильны против немецких капо, которых поддерживали эсэсовцы, и почти не конфликтовали с более малочисленными группами – французами, югославами и так далее. Но у них бывали стычки с еврейками». Заключенная Анна Павелчинская (44764), ставшая после войны социологом, подтверждает это, но уточняет, что жесткая борьба за власть – лишь отчаянная форма сопротивления: «Стратегия спасения, состоящая в передаче лучших мест в структуре лагеря близким, применялась повсеместно. Близость определялась по национальности. Языковые и культурные барьеры были настолько сильны, что в экстремальной ситуации в концлагерях ни на кого нельзя было рассчитывать в долгосрочной перспективе, кроме как на человека той же национальности». Но Анна признает, что «национальные противоречия усиливались каждый раз, когда возникали реальные конфликты интересов в отношении завоевания господства в структуре лагерной власти одной нации».

Ханка Шиллер с иронией заключает: «В тот день началась моя новая карьера».

«Войдя в 4-й блок, мы тут же отпрянули назад, – говорит Ципи. Мужчины оставили его в ужасном состоянии, кишащим вшами». Секретарши из бюро трудовых ресурсов пожаловались Мандель, что блок прогнил. Их аргумент всегда был одним и тем же: «Если заболеем мы, то заболеют и эсэсовцы». Мандель вызвала дезинфекторов, которые пришли в противогазах, распылили газ, закрыли двери и ушли. Прошло несколько часов, но воздух был по-прежнему непригоден для дыхания. «Всей команде отдела трудовых ресурсов предостояло спать на одеяле под звездами той ночью и в две последующие», – говорит Ципи.

Противостояние с СС продолжается. «Мы потребовали сделать в блоке ремонт. Эсэсовцы не согласились. Они не хотели видеть в женском лагере мужчин. Мы дали им понять, что бюро трудовых ресурсов должно работать в определенных условиях, что мы, женщины, не знаем, как поменять окно, заделать дыру в крыше или устранить перебои в подаче электроэнергии. Если мы будем жить в плохих условиях, это отразится на работе. Эсэсовцы согласились с приведенными нами доводами», – продолжает Ципи.

Мария Мандель приказывает сделать ремонт. «Блок, – объясняет Ханка Шиллер, – был разделен на две части. В первом находилось бюро, во втором была спальня для секретарей. Каждой выделили шкаф для хранения личных вещей. Две секции переоборудовали в спальни – одну для Кати, другую для меня, так как я стала блоковой. А одну кладовку переделали в чертежный кабинет и предоставили Ципи. В нем находился стол и полки для хранения графических материалов». Ципи отрицает, что обращалась с просьбой об этом. Мандель создала это помещение для сбора ежемесячной статистики, которую требовал Берлин и которую ни один немецкий заключенный не смог собрать с момента создания женского лагеря.

«Все стало возможным, когда парни получили право приходить в лагерь на работу, – объясняет Ванда Мароссани. Они платили золотом солдатам, охранявшим нас. Наши мальчики стали нам помогать. Они сделали двойное дно в ящиках для инструментов, чтобы прятать там еду». А Северина Шмаглевска добавляет, что письма и лекарства для любимых женщин доставлялись таким же образом.

Но лагерь состоит из противоположностей. И в самом сердце массы, умирающей от холода, голода, болезней и газа, скопилась горечь. Участница Сопротивления Пелагия Левинская пишет: «Словно в небольшом государстве, в лагере была создана социальная организация, которая – не случайно – основывалась на гитлеровской теории о народе, хозяевах и их государстве. В самом низу вновь созданных социальных слоев находилась огромная серая масса тех, кто тяжело работал. А на вершине – правящий класс: чиновники из заключенных. У них было все, включая право на любовь[363]. <…> Если материальное положение лагеря улучшалось, то от этого выигрывали прежде всего капо и высшие классы».

Симон Ализон (31771), по прозвищу Пупетта, 18 лет, отмечает: «Среди “видных” или “протежируемых” членов лагерной иерархии были немецкие коммунисты, мужчины и женщины, находившиеся в заключении на протяжении десяти лет. <…> Все они занимали важное положение и носили под тюремными платьями шелковое нижнее белье, чулки из того же материала и одежду хорошего качества. Ночью они спали на простынях, в изящных рубашках, у них были ночники. Наша защитница [Даниэль Казанова] жила в месте для привилегированных, имела те же преимущества и в своем зубоврачебном кабинете носила туфли, которые она меняла на пару прочных лыжных ботинок, поверх толстых шерстяных носков, когда выходила в лагерную грязь».

Но Симон Ализон добавляет, поскольку понимает токсичную цель этих привилегий: «В отличие от большинства заключенных, мужчин и женщин, которые выполняли какую-то функцию в лагере, [Даниэль Казанова] никогда не играла на стороне эсэсовцев. <…> Она была первым шансом на спасение для конвоев».

Мари-Элиза Нордман говорит: «Когда ты находишься на самом дне, ты ничего не можешь сделать для других. Но, когда ты немного спасешь свою шкуру, – тут уже надо выбирать».

Женщины из бюро трудовых ресурсов решают помогать другим. Всеми возможными способами. Подменяя, как Катя Зингер и Ципи, номера еврейских узниц, обреченных на смерть; собирая важные документы, как Тося Пентковска и женщины в ее сети; помогая самым обездоленным, таким как Станислава Рахвалова (25281) и Роза Робота.

Ханка Шиллер поясняет: «Мы должны были выполнять приказы СС, но продолжать помогать заключенным. И постоянно искать нужный баланс».

Сокращение времени перекличек остается главной целью Кати Зингер. Поскольку женщины были сгруппированы в блоках по этническим группам, Катя предложила Дрекслер собрать узниц из одной и той же команды в одном блоке, вместо того чтобы смотреть, как они стекаются по утрам из разных блоков. Кроме того, по ее словам, лагерь Освенцим уже был организован подобным образом. Ремесленники, будь то евреи или поляки, были сгруппированы вместе. Мандель, казалось, приняла a priopri этот принцип, но на практике по-прежнему отказывалась разрешить еврейкам и немкам нееврейского происхождения проживать под одной крышей.

Ципи приказано указывать ежемесячные изменения показателей в женском лагере[364] на больших листах миллиметровки. «Кривые разных цветов должны были демонстрировать количество узниц, их национальность, число рабочих команд и места их расположения: количество трудоспособных женщин в Райско, “Канаде”, подлагере Харменсе, количество женщин в Stabsgebäude, в 10-м блоке Освенцима, отправленных в штрафную команду». Она также должна была строить кривые, которые бы информировали офис Эйхмана о том, сколько женщин приковано к постели, в связи с какой болезнью, поправилась ли узница или умерла.

Конфиденциальные данные об убийствах в газовых камерах предоставлял ей отдел Politische Abteilung. Ципи стала одной из немногих узниц, которые месяц за месяцем узнавали общее число живых женщин, а также тех, что умерли естественной смертью или были отравлены газом. Эта информация считалась секретной. Но она без колебаний раскрывает ее. «Благодаря этой статистике я была в курсе событий, происходивших в Биркенау и его подлагерях. Я снимала копию с каждого отчета и передавала эту секретную информацию тем, кому она могла пригодиться».

Лампа в «чертежном ателье» иногда горит до рассвета – непонятная аномалия в лагере, погруженном во тьму. Но эсэсовцы понимали всю сложность этих расчетов и разрешали так поступать. «Иногда я заканчивала свою “официальную” работу и снятие копии в шесть часов утра. Мандель хотела в конце каждого месяца отправлять в Берлин красивую диаграмму с восемнадцатью или двадцатью различными кривыми. И ей было все равно, когда, как и почему я так работаю».

Подруги Ципи не знают, чем она занимается. Блоковая Ханка Шиллер признается, что ничего не знала: «По сути, никто из нас не хотел ничего знать. Чем меньше мы информированы, тем было лучше».

В остальное время Ципи ходит по лагерю, раздавая регистрационные номера для вновь прибывших, и как чумы избегает Rapportführerin Дрекслер.

Как-то, идя по Lagerstrasse, она заметила беседующих Катю Зингер и Дрекслер. Ципи попыталась ускользнуть, но Дрекслер заметила ее. «Komm! Komm! [Подойди! Подойди!» – прокричала она ей. Ципи пришлось подчиниться. Она щелкнула каблуками, выкрикнула ритуальную фразу: «Заключенная 2286, к Вашим услугам». Дрекслер пристально смотрит на нее и пронзительно кричит: «У тебя слишком короткое платье. Я хочу, чтобы завтра ты надела более длинное, поняла?» Дрекслер поднимает руку, чтобы дать ей пощечину. «Я успела сделать шаг в сторону и убежать». «Только Кате Зингер удавалось успокоить Дрекслер», – утверждает Ханка Шиллер.

Пользуется ли Ципи привилегиями? Она повторяет, что питается лагерным супом и хлебом, что позволяет ей выживать, и иногда получает дополнительную еду из посылок умерших полек, как и другие узницы из бюро трудовых ресурсов. Она договаривается со своей лучшей подругой, ортодоксальной еврейкой, которая отказывается употреблять мясо, и обменивает свой хлеб на ее колбасу.

В конце июля 1943 года Мандель пропадает. Франца Хёсслера повышают до должности Schutz женского лагеря. Оба лагеря (трудовой и больничный) теперь находятся под его командованием. «Я не знаю, почему Мандель исчезла из лагеря на несколько недель», – говорит Ханка Шиллер. Хёсслер с важным видом обходит лагерь, заглядывая во все блоки, на кухню, в больницу, и требует, чтобы заключенные называли его «папа»[365].

Катя Зингер берется за три жизненно важные проблемы женского лагеря: воду, отопление и гигиену. Хёсслер не обращает внимания на проблему воды. Тем не менее, поскольку он гордится тем, что является специалистом по отоплению, приказывает оснастить все блоки печами – на что потребуется некоторое время – и разрешает бюро трудовых ресурсов увеличить численность команды по уборке лагерей на 50 девушек. Мальвина Герлих, которая состояла в этой команде, рассказывает, что женщины были вооружены железными прутами, на который они накалывали мусор, буквально заваливший весь лагерь.

2 августа Магда Хеллингер, к своему большому удивлению, покинула лагерь Освенцим в сопровождении Aufseherin Ирмы Грезе[366], после того как следователь Вильгельм Богер назначил ей восьмидневное «одиночное заключение». И всю дорогу к месту заключения Магда твердила себе: «Если меня не запрут в 11-м блоке, я окажусь в штрафной команде». Она не знала, что с тех пор, как женщин перевели в лагерь BIB, для узниц появилась своя «черная дыра», подземелье, которое они именуют «бункером».

Станислава Рахвалова, секретарь «приемной» команды, поясняет: «Это подземелье находилось во 2-м блоке[367] лагеря BIB. Оно было выстроено из камня и имело 2 метра в высоту. В него умещались лишь два человека. Чтобы туда попасть, нужно было пролезть через отверстие на уровне земли, как в конуру. Внутри – кромешная тьма и нехватка воздуха, потому что входное отверстие закрывается заслонкой». По утверждению Рахваловой, длительность наказания зависела от серьезности проступка. «Самый короткий срок – четыре часа. <…> Перед тем как запустить узницу в камеру, надзирательница Элизабет Хассе могла даже облить ее ледяной водой».

Каждый вечер после окончания переклички Хеллингер приходится пробираться в это подземелье, похожее на саркофаг. По утрам, как только она выползает оттуда, ей приходится присутствовать на перекличке, а затем идти опорожнять уборные. Эта работа изнурительна для узницы, которая ночью хотя бы имела возможность спать, но смертельно опасна для женщины, которая не спала всю ночь, без воздуха и света, в крайнем страхе. Магда говорит, что ей помогали польские заключенные. «Они знали, что я защищала “подопытных кроликов” в блоке № 10, и выполняли эту работу за меня». Однако более чем вероятно, что это Катя Зингер договорилась с заключенными, чтобы освободить Хеллингер от этого занятия. «Польские ребята просили Катю поместить их жен и сестер в хорошие команды. Она ни в чем им не отказывала; всегда была приветлива и добра. И они оказывали ей определенные услуги», – рассказывает Ванда Мароссаньи. Точно известно, что Магда Хеллингер могла поспать и восстановить силы к вечерней перекличке. Пытка подземельем продолжалась восемь дней. «Затем Катя назначила меня на секретарскую работу».

Маргита Швальбова, назначенная в лагерь BIA, превращенный в больницу, объясняет, как он был организован. «Блоки с 4-го по 30-й стали медицинскими отделениями. Вход располагался на месте лазарета, напротив блока № 28. Блоки не имели никаких отличительных знаков. Печь имелась только в 27-м». Врачи Вернер Роде, Йозеф Менгеле, Гельмут Феттер и Хайнц Тило[368] вызвали в свое бюро Lagerälteste Орли Райхерт, главного врача Эну Вайс и команду женщин-врачей. Им рассказали о новых отделениях: дизентерийном, инфекционных заболеваний, психических заболеваний, малой хирургии и хирургии. За каждой женщиной-врачом закрепили определенный блок, которым она заведовала совместно с блоковой: одна отвечала за лечение, другая – за порядок и дисциплину. По приказу врачей СС женщины-врачи начинали с того, что сортировали пациенток по типу болезней. Женщин заставляли вылезать из коек и помещали в соответствующую палату.

Но сначала их следовало вымыть. И это был хаос. Медсестра Анна Яхнина объясняет: «В июле 1943 года пациенток доставили к блоку, и они целый день лежали на полу с температурой сорок. Жара стояла такая, что нам, здоровым женщинам, приходилось покрывать голову – солнце палило нещадно. Больные часами лежали на улице – страдая от лихорадки или ужасно распухшие. Врач в белом халате стоял посреди всего этого, сложив руки». В конце концов врач СС разрешил медсестрам разместить больных. Сколько человек погибло во время этой сортировки? Сосчитать невозможно. После реорганизации ничего не изменилось. В блоках по-прежнему нет воды, нехватка лекарств. Больница – это огромный блеф. Маргита Швальбова утверждает: «Аптеки не было. Лекарства нам доставляли из Освенцима. Они поступали в лазарет, откуда попадали к врачам, которые должны были расписаться в журнале при получении, и на каждом рецепте указать номер узницы». В блоке малой хирургии вскрывали абсцессы, ушивали раны, откачивали гной из фурункулов на ягодицах, вызванных побоями СС, – все это без анестезии и перчаток. Возможности стерилизовать инструменты не было. Чтобы очистить инструменты, врачам приходилось довольствоваться несколькими каплями Sagrotan (мыла), разведенными в миске с водой.

«Больных было так много, – говорит Анна Яхнина, – что медсестры тратили свое время на то, чтобы принести бочки с супом, чтобы всех накормить. Хорошо обращались только с немецкими пациентками. Им выделяли отдельную палату, давали лекарства, лучшую еду – белый хлеб и ячменный суп, приготовленный на кухне, которой заправляла Анни Блюмауэр с помощью Мари-Клод Вайян-Кутюрье. Анни продолжала раздавать добавку к пайку тем пациенткам, которые в них нуждались».

Консультации начинаются на рассвете и заканчиваются, когда опускается ночь. Поток пациенток не иссякает. Лечить нужно было как тех, кто еще не поправился, так и тех, кто продолжал прибывать. И ситуация с санитарией снова становится катастрофической. Яхнина объясняет: «Создавая двенадцать больничных корпусов, доктор Роде надеялся разделить больных. Но все это было было только в теории. На 300 человек медицинского персонала приходилось 5000 пациенток. И каждые два-три дня штат сокращали под предлогом, что с больными работает слишком много узниц. В результате одна медсестра обслуживала две палаты, в каждой из которых лежало по 90 женщин. Работу медсестер часто выполняли врачи».

Врачи СС бродили по этому огромному медицинскому бараку, делая вид, что интересуются судьбой больных, но прежде всего для того, чтобы отбирать евреек. Смотрительница блока № 24 (инфекционные болезни) Хелена Грунт (37625) рассказывает: «В августе 1943 года Вернер Роде прибыл в блок в сопровождении Эны Вайс, которая делала все возможное, чтобы евреек, хотя бы на время, не отбирали и не “пускали через дымоход”». Детей, рожденных еврейками, продолжают убивать. Хелена Грунт все еще тяжело переживает то, что блоковая, бывшая акушерка Клара, продолжает топить еврейских младенцев, рожденных здесь. «Она была очень крупной женщиной», – описывает ее Ванда Мароссаньи.

Аделаид Отваль, вновь приступившая к своим обязанностям в больнице, беспомощно наблюдает за шокирующими селекциями Менгеле. Она горько говорит: «Порядки доктора Менгеле правили и в больнице, и в лагере. Это царство ужаса, самого что ни на есть садистского, самого что ни на есть изнурительного. Этот психопат полностью непредсказуем. С пугающей радостью он решает провести большую селекцию, а в следующее мгновение дарит конфету одной из своих любимых близняшек».

Наступает день, когда Менгеле подходит к Отваль и предлагает выполнять его приказы. Психиатр довольствуется тем, что отвечает, глядя ему в глаза: «Я обязана это делать?» Менгеле, не говоря ни слова, улыбается и поворачивается на каблуках.

Чтобы раздобыть лекарства, врачи и медсестры присоединяются к Маргите Швальбовой и сети подпольного Сопротивления. Их поставляют мужчины из «Канады»: крадут лекарства из багажа вновь прибывших. «Май Политцер и Даниэль Казанова, входившие в сеть, мертвы. Мы продолжили нашу работу с Орли Райхерт, Мари-Клод Вайлан-Кутюрье, Марией Эрделевой, Евой Нойман, Бойкой Тайхнеровой».

Элла Лингенс объясняет: «Я имела возможность в непосредственной близости наблюдать за поведением нашего главного врача, Эны Вайс. Самое поразительное в этой женщине, которой не исполнилось и 30 лет, было ледяное самообладание, с которым она скрывала бездонную ненависть к немецкому командованию. <…> Она держала их на расстоянии, давая почувствовать свое презрение, но не переходя границы вежливости». Она гениальным образом сделала эсэсовцев зависимыми от себя, убедив, что без нее все рухнет. Ей даже удалось заставить СС публично порицать антисемитские высказывания асоциальных немецких заключенных. Элла Лингенс присоединяется: «Одной из женщин, спасших больше всего жизней, безусловно, была Эна Вайс».

После войны Эна Вайс отказалась говорить на тему лагерей и переехала в Австралию. Нам не хватает ее свидетельств, как и слов Кати Зингер. Почему эти «королевы лагеря», как называет их Элла Лингенс, выбрали для себя молчание? Потому что понимали, что их свидетельства не принесут пользы[369]? Потому что им нужно было похоронить эти четыре года в лагере, чтобы возродиться в новом мире?

В конце августа 1943 года доктор Элла Лингенс узнает, что ей придется покинуть общую спальню и переселиться в небольшую комнату с пятью коллегами. «Четверо из них были польками: Эрнестина Михаликова из Кракова (44833), Зофья Кончковская из Гдыни (46442), Ирена Бяловна (43117) и Селина Чойнацкая (63647). Единственной еврейкой была Элла Кляйн». Лингенс наслаждается этой камерностью и понимает, как ей повезло. «Мы попали в узкий круг – менее пятисот женщин, которые получили такую привилегию».

1 августа в двух городах близ Освенцима-Биркенау – Бендзин и Сосновицы – началась ликвидация гетто. Предчувствуя его неминуемый конец, местная молодежь построила подземные убежища, обзавелась оружием и восстала, имея скудные ресурсы. СС окружили оба гетто плотным оцеплением. Незабываемая дата для секретарей Politische Abteilung, поскольку Богер и эсэсовцы вернулись с грузовиками, забитыми посудой, мебелью, оборудованием для стоматологических кабинетов. Рая Каган говорит: «Оба здания Politische Abteilung напоминали мебельные склады. Чего там только не было». Женщины из Бендзина и Сосновиц несколько месяцев спустя сыграют решающую роль в лагерном Сопротивлении.

В августе 1943 года Орли Райхерт, Lagerälteste больницы, предприняла попытку самоубийства, проглотив пузырек с ядом, который носила в кармане. Ее спасла Маргарета Глас, которая вошла в комнату и закричала, прося о помощи. «Я нашла ее на полу, хрипящей в агонии». Маргита Швальбова рассказывает: «В тот день, когда Орли пыталась покончить с собой, воздух был напоен горящим золотом. Она пролежала без сознания два дня и две ночи. Анни Блюмауэр неподвижно просидела у ее постели, заботясь, полная решимости спасти Орли от смерти». Когда Орли очнулась, подруги потребовали у нее объяснений. Орли призналась, что больше не может жить в этом театре призраков и трупов, больше неспособна выносить смерть, царящую в лагере.

Эсэсовец Вернер Роде обвинил Маргарету Глас, что она подстрекала Орли совершить этот поступок. Чешка пала духом. Через несколько дней Тони, заключенный из Равенсбрюка, отвечавший за аптеку, сообщил ей плохие новости: «Мне очень жаль, но вас отвезут в Освенцим на операцию. Операцию? По поводу чего? Из-за неудавшегося самоубийства Орли? Глас глубоко убеждена, что это так. Для нее эти два события связаны. На самом деле доктор СС Энтресс решил попрактиковаться в проведении небольшой операции. Изучив досье гестапо на Маргарету Глас, он обнаружил, что тюремный врач Терезинской тюрьмы, осматривавший ее перед отправкой в Освенцим, оставил запись: «Уплотнение в груди».

Прибывает машина скорой помощи. Медсестры и врачи обнимают Маргарету и прощаются с ней, ведь все понимают, что Долли рискует умереть. Девушка забралась в автомобиль Sanka[370], который высадил ее перед 21-м блоком Освенцима. В операционной, где ее готовили к операции узницы, все медсестры-польки, она слышит их бормотание: «Какая хорошенькая. Но она еврейка и всегда ей и останется». «Мне приказали лечь, и связали». Затем вошел доктор Энтресс.

Haupsturmführer СС Фридрих Энтресс, 29-летний уроженец Познани, служил в Освенциме с 1941 года. Стройный, высокий и сероглазый, он получает прибавку к жалованью благодаря компании Bayer, которая поручила ему испытать свои фармацевтические препараты на заключенных[371]. В тот день Энтресс приказал: «Деринг, приходите мне ассистировать».

Маргарету Глас оперируют без наркоза. Деринг советует: «Herr Haupsturmführer, Вам следует сделать надрез здесь и еще один здесь». Были ли на врачах маски? Надели ли они перчатки? Стерилизовали ли инструменты? Маргарета не уточняет. Когда Энтресс разрезал ей скальпелем правую молочную железу, она потеряла сознание от боли. Когда Глас пришла в себя, Деринг прошептал: «Herr Haupsturmführer, Вы позволите мне подойти?» Глас добавляет, поскольку знает характер Деринга, которого она без колебаний назвала антисемитом и который, как ей было известно, по приказу Шумана без сомнений удалял пациентам тестикулы: «Если бы Деринг не попросил зашить меня, Энтресс продолжил бы разрезать мне грудь, чтобы заглянуть внутрь нее».

Когда Деринг ушивает операционную рану, боль так сильна, что Маргарета Глас кричит, что есть силы. Она не знает, как долго длилась операция. Энтресс выходит из операционной, небрежно бросив: «Дайте ей две таблетки». Она лежала, истекая кровью, на операционном столе, когда Lagerälteste лазарета, немецкий политзаключенный Людвиг Вёрль[372], «который делал все возможное, чтобы помочь евреям, – говорит она, – бросился к ней». Вёрль ждал, пока Энтресс уйдет, чтобы проверить, в каком состоянии «они оставили Долли, и жива ли она еще». Маргарета Глас умоляет его привести к ней мужа. Вёрль бежит за Георгом и дает супругам уединиться. Она вспоминает, что Георг вошел, опираясь на костыли, и пробормотал: «Мой бедный ангел, ты должна жить!»

Сигналит припаркованная у 21-го блока машина скорой помощи. Маргарету перевозят в Биркенау, ее тело сотрясает лихорадка. Орли Райхерт и Эна Вайс вбегают и приказывают: «Дайте ей Prontosil, у нее жар». Проходят дни. Маргарета Глас бредит. Когда она приходит в сознание, врач СС Вернер Роде, склонившись над ней, произносит вслух: «Глас вела себя мужественно перед лицом врага. Я назначаю ее старшей 12-го блока».

Вечером после операции Владислав Деринг записал в сине-зеленом[373] журнале 21-го блока Освенцима имя узницы, номер и характер проведенной операции. Он оставляет примечание: «Без анестезии».

Маргарета становится блоковой 12-го блока больничного лагеря, где подчиняется приказам врача Эллы Кляйн. «В этом блоке не хватало бинтов, мы видели, как по ранам ползали черви. У нас не было градусника. Некоторые были на связи с доктором Эпштейном из цыганского лагеря, он присылал лекарства. О, как ужасно стонали больные и умирающие!» Маргарету, кипящую от горя и ненависти, отвели в сторону Орли Райхерт и Эна Вайс: «Орли сказала мне: “Иди сюда, мы тебе все объясним”».

Орли Райхерт и Эна Вайс рассказывают ей, как надо спасать евреек. Стратегия проста: «Перед приходом эсэсовцев для селекции пациенток женщин нужно было переложить. Умирающих клали в передней части блока, остальных прятали в задней». Глас говорит: «Мы с Орли и Эной делали это очень умело. И порой эта уловка срабатывала».

Роде и Менгеле решили запретить эсэсовцам всех рангов, включая Мандель и Хёсслер, посещать больничный лагерь без своего разрешения. Врачи СС намеревались контролировать все селекции, как на пандусе, так и в больнице. Маргарета вспоминает: «Однажды я вошла в комнату Орли, Эны и Грете Гамбургер. Уже наступил вечер, все они были курящими. В лагерь попадали сигареты Josma, которые приносили польские гражданские лица. Мы услышали чьи-то тяжелые шаги. Орли крикнула: “Тушите свет, эсэсовцы!”. Я выключила свет и осталась стоять. Вошла Мандель и сказала мне: “Ты, еврейка, что ты делаешь здесь с арийками?” Я ответила: “Простите, я хотела занести им туфли”. У меня в руках была пара обуви. Она потянула меня за волосы, которые были короткими – у Мандель была собака, крупная собака – и страшно избила кнутом. И тогда я впервые почувствовала, как внутри что-то восстает, и подумала: “Ответь ей тем же, бей ее, прикончи ее! Я больше не могу!”. Она все избивала и избивала меня, пока не брызнула кровь». Женщины подняли потерявшую сознание Маргарету и уложили ее на тюфяк. Глас так завершает свою историю: «А на следующий день они рассказали Менгеле, что из лагеря в лазарет пришла одна из Aufseherinen и несправедливо избила до смерти узницу. Менгеле ответил: “Этого не должно быть”. И он бы сделал выговор Мандель. Поди пойми его, этот Освенцим».

Когда женский лагерь делили надвое, СС постановили, что в каждом лагере необходима своя Lagerälteste. Выбор пал на Стеню Старостки. Как и Клара Пфёрч – Лео – она будет носить повязку с надписью «LA». На суде в Берген-Бельзене она пояснила: «Выписавшись из больницы после перенесенного тифа, я стала Lagerälteste. В то время все капо, старосты блоков и Lagerälteste были немками. Я была единственной полькой-Lagerälteste. Дрекслер назначила меня в конце августа 1943 года. За долгое время пребывания в лагере я узнала правила. Старалась выполнять свою работу, хотя испытывала страх, потому что в лагере большинство узниц составляли польские еврейки и польские арийки. Управление было в руках немок. Нам нужны были узницы, которые будут защищать наши жизни, и прежде всего, представительницы нашей национальности. Я поняла, что смогла бы помогать другим заключенным, если бы занимала руководящую должность».

Однако полька Розалия Шпарага, 26 лет, оспаривает ее слова: «Стения сделалась Lagerälteste. Это была наивысшая должность в лагере, на которую мог претендовать заключенный. Те, кто выступал против нее, рисковали умереть. Она докладывала Aufseherinnen о любом проступке. Найдя стихотворение про Освенцим, написанное узницей Дада, она передала его Aufseherinnen, несмотря на наши мольбы этого не делать. В результате Дада была приговорена провести год в штрафной команде и полтора месяца – в бункере»[374]. Ей вторит полька Мария Синовская, 24 лет: «Старостка любила наказывать следующим образом: узницы должны были встать на колени и поднять вверх руки, в которых они держали камни. Она била заключенных до тех пор, пока они не теряли сознание, что приводило к их смерти». Она была садисткой, и именно поэтому ее назначили старшей по лагерю».

Летом 1943 года сердца секретарш из Politische Abteilung переполняли большие надежды. Все началось с того, что Грабнер с разницей в десять дней получил два письма. Первое привело его в состояние крайнего возбуждения. Глава Politische Abteilung вызвал к себе руководителей отделов – Квакернака, Киршнера и Кристана. «Мы узнали о случившемся от Гермины Хиршлер, секретаря Квакернака», – объясняет Рая Каган. Регистратор из города Ольденбурга написал: «Не закралась ли ошибка в подсчетах Standesamt Освенцима? Как в таком маленьком местечке может быть такое большое количество смертей?» Секретари с трепетом переглядываются. Наконец-то кто-то заметил! Неужели существование Освенцима перестанет быть государственной тайной?

С получением второго письма их надежды становятся еще сильнее. На этот раз свои вопросы к Освенциму направила администрация земли Тюрингия: «Регистратор актов гражданского состоянии Освенцима, несомненно, отмечает лишние смерти. Вам нужно суммировать все случаи гибели с 1870 года, когда регистрация актов гражданского состояния в немецких городах стала обязательной».

В результате консультаций между собой начальники Politische Abteilung СС пришли к следующему решению: «Они придумали „ключ 180“, – пишет Рая Каган, – <…> новую номенклатуру. Идея Грабнера заключалась в том, чтобы регистрировать одного мертвого арийца из 180. Это решение передали во все отделения лагеря».

В Kommandantur Освенцима эсэсовец Карстенсен вызывает секретаршу-еврейку Аранку Поллак (4777), 47 лет, работающую в регистратуре. В ее обязанности входит уничтожение файлов гестапо на мертвых. Аранка Поллак рассказывает: «Scharführer Карстенсен приказал мне вызвать Рене Веселы, чтобы она помогла мне очистить стеллажи от досье SB. Мы должны были связать документы и отнести в подвал. Рене и я спустились туда вместе с одним из эсэсовцев. В подвале царил такой хаос, и мы принялись наводить порядок. Внезапно погас свет. Пятнадцать минут мы сидели в темноте и ждали, что кто-нибудь придет и выведет нас. Но прежде я попрощалась с папкой мужа и поцеловала его подпись. У меня было такое чувство, будто я похоронила его».

Мария Зуманская (29940), 37 лет, зеленоглазая брюнетка из женского лагеря Биркенау, была принята на работу в бюро трудовых ресурсов. На Краковском процессе она даст следующие показания: «В августе и сентябре 1943 года я работала в секретариате Мандель. В то время мне передали тысячи дел еврейских узниц, умерщвленных газом. Мне приказали соскрести лезвием бритвы буквы SB [Sonderbehandlung – «особое обращение»], при этом потребовали хранить подробности моей работы в тайне. В освободившемся месте в документах я должна была вписать Verstorben [умерший]. Я быстро сообразила, что цель таких действий состояла в том, чтобы скрыть смерть женщин, приговоренных к газовой камере». Мария добавляет: «Мандель и Хёсслер лично проверили эти досье, чтобы убедиться, можно ли обнаружить подделку».

Ядвига Будзыньская, 26 лет, поступившая в лагерь 21 января 1943 года, была назначена капо Джульеткой в регистрационную команду. Ядвига говорит очень четко: «Мертвых помечали маленьким крестиком. Поначалу крестики “естественных” смертей и смертей SB отличались цветом – одни были красными, вторые – черными. Позже такие пометки запретили, как и целый ряд других вещей, которые могли бы служить веским доказательством, подтверждающим преступления немцев. Смерть помечалась только датой (независимо от того, была ли узница задушена, застрелена или умерла естественной смертью), а иногда – крестом, как в Numerbuch».

На еврейку Евгению Глину (7435)[375], поступившую в Освенцим 11 мая 1942 года, имелось досье гестапо, поэтому она смогла остаться в команде «раздевалки». 10 августа 1943-го она увидела своего отца, только что прибывшего в лагерь, которого СС отправили в газовую камеру. Обезумев от горя, Евгения бросается в его объятия. Капо разлучает отца и дочь и составляет Meldung. Девушку отправляют в камеру 11-го блока. На Краковском процессе она рассказала: «У меня было две недели ужасных страданий». Но этот приговор посчитали недостаточным. Евгению приговорили к штрафной команде, в которой узницы должны были в течение трех месяцев расчищать леса и прокладывать дороги.

Лола Серор (39403), 17 лет, из Салоник, прижигала пулевое ранение в плечо, нанесенное ей часовым. Друзья сообщили, что видели ее отца. Любовь дочери сильнее смерти. Лола кладет в ведро три картофелины и бежит к указанному месту. «Я видела его. Он заметил меня. Там стояло много немцев с собаками. Мне было очень страшно. Я бросила три картофелины. Не знаю, поднял ли отец хоть одну. Они все были такие голодные. Я начала плакать. И отец тоже начал плакать. Сердце колотилось в груди. Я хотела пойти и поговорить с ним».

Отец Лолы умрет от дизентерии. Девушке удастся увидеться и с братом. Отправленный в женский лагерь для проведения ремонтных работ, он прошепчет имя сестры. Лола примчится, невзирая на опасность. Брат прошепчет ей: «Ешь все, что тебе дают, хорошее или плохое. Пожалуйста, ешь!» Больше она его не увидит.

В августе Мандель и Хёсслер объявили: «Еврейские заключенные с арийской кровью, подойдите к своим блоковым!» Женщины извещены. Чего от них хотят? Им отвечают, что впереди перевод в новый лагерь.

Музыкант Эстер Леви, на три четверти еврейка, которая с трудом оправилась от тифа, отказывается записываться. «Я не хотела бросать подруг из Нойендорфа. Но они уговорили меня ехать. Я должна была выжить, чтобы стать свидетелем». Эстер Леви соглашается. Mischlinge придется предстать перед Менгеле обнаженными, и он решит, смогут ли они вынести переезд. «Я была вся в фурункулах. Не имела ни единого шанса. Но Орли вылечила меня и тем спасла». Через шесть недель Mischlinge загоняют в блок ожидания.

Эрна Корн (50462), 20-летняя уроженка Пфальца, была депортирована из Кёльна в июле вместе с матерью. «Нас везли в Освенцим в пассажирском поезде с забитыми окнами и запертыми снаружи дверьми. Это были настоящие камеры. После мучений карантина, где нам давали очень мало еды, эсэсовцы отправили нас с мамой чистить рыбные пруды в Харменже[376]. Наш путь пролегал между двух крематориев, II и III. Мы видели, как гнили на солнце сотни трупов». От работы в воде Эрна Корн стала хиреть. Костлявая, в нарывах, трясущаяся от ревматизма, она была замечена эсэсовцами, которые отправили ее в 25-й блок. «Мы вышли во внутренний двор. Нам пришлось раздеться, бросить все, что было на нас, в кучу, – платья, обувь, очки. Женщины рвали на себе волосы, бились головой, бросались на колени. Я сказала себе: если увижу солнце в последний раз, значит, я буду жить. Это был абсурд. Как я могла поверить, что спасусь? Но я хотела в это верить, пусть вероятность этого и была крайне мала». Сидя на земле, Эрна Корн смотрит на небо и не обращает внимания на крики и толкотню. Приехал грузовик, чтобы забрать женщин из блока № 25. Эрна слышит, как выкрикивают ее номер. Она встает, как во сне, и идет навстречу голосу. «Эсэсовец держал в руках карточку. Он схватил меня за руку, сравнил мой номер с номером на карточке и сказал: “Грязная еврейка, тебе повезло больше, чем того требует здравый смысл”. И вывел меня оттуда». Отец Эрны Корн, скончавшийся в 1931 году, был христианином. Эсэсовцы прочесывали лагерь, чтобы чтобы найти тех, кто заявил, что рожден в смешанном браке. Эрну предупреждают: ей нельзя больше видеться с матерью. Она нарушает этот приказ. «Наше прощание было душераздирающим».

В конвое из семидесяти женщин, 15 сентября отправляющемся в Равенсбрюк, находятся чешская врач-педиатр Зденка Недведова (32624) и коммунистка Ирмгард Адам: после Освобождения она заявит на Клару Пфортш, которую застала за убийством еврейского ребенка.

Mischling Соня Фишман не попадет в этот конвой. Ее вызовут в Венский суд, чтобы она ответила на обвинения в шпионаже в пользу Франции после визита к отцу в июле 1942 года. Неважно, что она уже находится в лагере: судебное разбирательство должно идти своим чередом. Грабнер приказал ей подписать документ о неразглашении, «но я не хотела молчать», – заявляет она. Под конвоем эсэсовцев ее отправили в Вену и заключили в тюрьму, где Сонина татуировка произвела фурор. Начальник тюрьмы вызвал ее к себе и задал несколько вопросов. Она рассказала ему все. Он отправил ее обратно в камеру.

В сентябре 1943 года Алисия Рот подслушала, как капо шептались о том, что в бюро трудовых ресурсов ищут Läuferin. Девушка побежала к Кате Зингер и попросилась на это место. Катя с определенной долей раздражения ответила, что назначать Läuferinnen могут только СС. Алисия решила попытать счастья с Ципи, которая, в свою очередь, прячется за статистикой: словачки, говорит она, уже занимают слишком много должностей, нужно дать эту возможность другим национальностям.

Тогда Алисия решает обратиться к Rapportführer СС Антону Таубе. «Он был худшим из нацистов, издевался над женщинами, бил их кнутом, который носил в сапоге», – утверждает она. Девушка мажет скулы кирпичной пылью и за десять минут до переклички высматривает эсэсовца на Lagerstrasse. «Я преградила ему путь. Он мог оттолкнуть меня, как тряпичную куклу, или проехать по мне. Но мне уже нечего было терять». Нацист остановил свой велосипед в двух метрах от узницы, которая стояла наготове, выкрикивая свой номер. Удивленный ее появлением, эсэсовец опустил одну ногу на землю. «Herr Unterscharführer! Вы единственный, кто может мне помочь!» «Помочь тебе? Я? Повтори свой номер!» Четыре цифры! Лишь четыре цифры. Таубе понял, что она прибыла с первым словацким конвоем. Невозможно определить ее возраст, она слишком измучена: выглядит лет на сорок, а ей, должно быть, двадцать. Зеленые глаза, длинноватый нос, щеки вымазаны красным. Хрупкие плечи, истощенные руки, плоская грудь, прерывистое дыхание. Она пережила тиф, большую селекцию декабря и февраля. Алисия продолжает, стараясь говорить по-немецки как можно лучше: «Да простит меня господь за то, что я преградила Вам путь. Я слышала, что вы ищете Läuferin. Поскольку я говорю на нескольких языках, могу пригодиться для этой должности». Таубе продолжает рассматривать ее. Наконец он произносит: «Сходи к Кате. Скажи ей, что я согласен дать тебе эту работу». Алисия Рот бормочет слова благодарности. Таубе садится на велосипед и уезжает. Алисия вбегает в 4-й блок и подходит к Кате Зингер, говоря, что Таубе назначил ее Läuferin. Катя в ужасе. Почему Таубе прислал к ней эту девушку? Rapportschreiberin, опасаясь, что за ней шпионит СС, обменивается быстрым взглядом с Ципи. Все узницы в бюро трудовых ресурсов были участницами польских или еврейских сетей Сопротивления. Все они занимались подпольной деятельностью. Что же им делать?

Но Катя слишком умна, чтобы не согласиться с решением Таубе и отказать в работе его протеже. Она отвечает: «Мне нужно письменное распоряжение!» Алисии Рот приходится снова бросаться за помощью к Таубе. Но Мала Циметбаум решает проблему, предложив на это место Лею Шейовиц. Тем же вечером Таубе входит в ее блок. Дежурная предупреждает об этом блоковую, которая кричит: «Achtung! Achtung!». Девушки быстро выстраиваются. Селекция после переклички? Таубе стоит на пороге и направляет свой фонарик в заднюю часть блока. Блоковая поднимает фонарик и светит им на измученных женщин, которые скрипят зубами и переглядываются. Пристальный взгляд. Он проходит мимо Алисии, которую уже забыл, и указывает на Лею Шейовиц. «Я столько раз счищала грязь с колес велосипедов Aufseherinnen, что могла бы прикручивать их обратно с закрытыми глазами. Наконец-то я смогу дышать».

Алисия Рот опустошена. Менее чем через несколько дней ее отберут для газовой камеры. И мысль об этом заставляет ее бросить вызов СС. Алисия заново ставит на кон свою жизнь, но на этот раз перед подругами и вопреки лагерному закону, согласно которому обращаться к нацистскому офицеру в присутствии блоковой запрещено. Она делает шаг вперед и выкрикивает: «Катя Зингер требует письменное распоряжение о назначении меня на должность Läuferin». Таубе бросается в сторону Алисии. Он смотрит на одетую в лохмотья девушку и вспоминает ее. Он понимает, что Катя Зингер не хочет назначать эту девушку. Да и он, наверное, тоже не хочет. Но если он не напишет распоряжение, власть Кати Зингер станет еще сильнее. Она нужна ему, но должна понимать, кто здесь главный. И Алисия Рот может ему в этом помочь. Поэтому Таубе приказывает блоковой: «Завтра утром как можно раньше приведи этих двух девушек к Кате. Пусть их вымоют, переоденут и дадут им должность».

Нацист исчезает. Блоковая подходит к Алисии, дает ей пощечину и уходит, бормоча: «Вот так история!» Катя Зингер смиряется с поражением и выписывает два документа: первый позволяет Алисии принять ванну, второй – дает доступ в раздевалку, чтобы она могла получить лагерную форму. «Моя жизнь изменилась. Мне удалось вылечить опухшие лимфоузлы под мышками, я сплю в настоящей кровати и ем паек, которым гнушаются польки из 4-го блока». Алисия выздоравливает. Ей нужно быть в форме, потому что работа Läuferin изнурительна. Нужно бегать по лагерю целый день, чтобы передавать сообщения из одного блока в другой.

Назначение Алисии Рот встряхивает 4-й блок. Ее отношение к немцам вызывает недовольство у узниц. Но никто не смеет упрекнуть ее в этом, опасаясь донесения в СС. Только Мала Циметбаум сталкивается с ней каждый раз, когда видит, как та торопится к машинам СС, припаркованным перед зданием бюро трудовых ресурсов. «Она сердито сказала мне: “Зачем ты открываешь им дверь? Ничего для них не делай!”». Алисия Рот пытается оправдаться: нет, она не ведет себя подобострастно. «Мне ничего не стоило открыть им дверь… В этом нет ничего такого!»

Ципи с Катей решают, что история Алисии Рот не должна повториться. И чтобы СС не могли навязать им ни одной узницы, они предупреждают Мандель. Ципи берет эту задачу на себя. «Я сказала Мандель, что бюро пытается работать с женщинами, у которых имеются нужные навыки, но наше пространство для маневра ограничено, потому что СС сами присылают нам узниц. Стоит ли нам их нанимать?». Мандель немедленно отвечает: «Впредь, если женщина приходит, умоляя о должности, говори ей, чтобы он шла ко мне и только ко мне. Я сама ей займусь».

Мала Циметбаум, Салли Нозицех (2085) и Леа Шейовиц, три Läuferinnen, решают перебраться в 6-й блок, в котором живет Роза Робота и команда «раздевалки». Катя Зингер возражала, указывая, что условия их жизни ухудшатся. Но девушки настояли на своем решении.

Эти три девушки, связанные с сионистскими движениями, сошлись с Розой Роботой. Мала и Леа говорят по-польски, поэтому между ними не было языкового барьера. Каждый вечер по несколько часов, которые превращались в бессонные ночи, они размышляли о сложившейся ситуации, разрабатывали планы побега и восстания. Нужно было что-то делать, чтобы остановить эти преступления. Да, но что они могли сделать? «Мы решили напасть на одного из эсэсовцев и отобрать у него оружие», – рассказывает Леа. Они понимали, что нападение было обречено на провал. Какой смысл убивать одного эсэсовца, когда вокруг еще четыре тысячи? Но одной-единственной цели может быть достаточно, чтобы продолжать жить.

Läuferinnen не единственные, кто сошелся с Розой Роботой. Ципи тоже заметила ее. Перед войной в Польше состоялся международный сбор участников движения «Ха-шомер ха-цаир», и на нем присутствовала Ципи. Воспоминание об этом свело их вместе. «Мы немного поговорили. Я сказала, что она может просить меня об услугах. И она это делала. Иногда она просила найти для какой-нибудь девушки работу получше. И я выполняла ее просьбу. Время от времени Робота приносила мне бинты или трусики – большую роскошь, – и я отдавала их девочкам, которые в них нуждались».

Музыкант Альма Розе (50381), родившаяся в Вене 3 ноября 1906 года, была зарегистрирована в Освенциме 20 июля под фальшивым именем и с фальшивой датой рождения, но с указанием своей настоящей профессии: скрипачка. В списках заключенных, покидающих лагерь Дранси с 57-м конвоем, мы находим родившуюся 8 ноября 1906 года скрипачку Обну ван Левен.

Альме почти удалось скрыться от нацистов. В 1938-м, после аншлюса, ее отец, изгнанный из оркестра по причине еврейского происхождения, бежал в Англию, где дочь присоединилась к нему, бросив свое имущество. Чтобы материально поддержать отца, скрипачка согласилась в 1939 году провести гастроли по Европе.

С началом войны, а затем оккупации выступления Альмы Розе были ограничены еврейскими салонами в Голландии, где рейды нацистов следовали один за другим. В первые дни эта женщина, которая при рождении была крещена в протестантизме, а затем перешла в католичество, думала, что она защищена. Когда опасность возросла, она заключила фиктивный брак с Августом ван Левеном Бумкампом; однако, когда жизнь стала невыносимой, она решила по фальшивым документам перебраться в Швейцарию. Альму Розе арестовали в Дижоне 14 декабря 1942 года в двух часах езды от границы.

На протяжении восьми месяцев ее держали в Дранси, а затем посадили на поезд в ад, где по прибытии Эдуард Виртс отобрал ее вместе с одиннадцатью другими узницами для 10-го блока Освенцима. Има ван Эссо была поражена до глубины души, увидев, как Розе входит в блок. «Я сразу же узнала ее. Она давала несколько концертов в салоне моих родителей в 1941–1942 годах». Има бежит предупредить Магду Хеллингер, бормоча, что в блок поселили великого музыканта. Ее нужно защитить. И, чтобы убедить блоковую, Има ван Эссо кратко излагает биографию Розе. Мать Альмы, Юстина, была сестрой Густава Малера; ее отец, Арнольд Розенблюм, на протяжении полувека был концертмейстером Венского филармонического оркестра. А сама Альма играла на скрипке Гваданьини 1757 года.

Магда Хеллингер отправляет сообщение Кате Зингер: «Найди мне скрипку». «Скрипку принесли через несколько дней», – говорит Магда, которая не сможет присутствовать на концерте Альмы, так как будет под арестом. Но Има ван Эссо свидетельствует: «Альма играла в 10-м блоке по вечерам, после того как уходили эсэсовцы».

Была ли Альма Розе искалечена Клаубергом во время своего пяти- или шестинедельного пребывания в 10-м блоке? Свидетельства отсутствуют. Но если бы это было так, она бы призналась в этом Маргите Швальбовой и Маргарете Глас, двум своим близким лагерным подругам. Как же ей удалось избежать экспериментов эсэсовских врачей? Нам известно, что медсестры и врачи имели право вычеркивать имена из списков. И вполне вероятно, что Има ван Эссо, Самуэль, Славка Клейнова и Фрукье де Леу сделали все все возможное, чтобы спасти Альму.

Когда Альма Розе покинула 10-й блок? Эстер Лёви утверждает: «Я не была знакома с Альмой Розе». Поскольку Mischlinge покинули Биркенау 15 сентября, мы можем предположить, что Альму Розе забрали из 10-го блока за несколько дней до отправления конвоя с Mischlinge, который прибыл в Равенсбрюк 16-го числа.

Ходят слухи, что нацисты отчаянно пытались найти скрипачку из 57-го конвоя, и что в конце концов они поверили в ее гибель в газовой камере. Не стоит также забывать, что 20 июля – когда прибыл конвой Альмы – женский лагерь переехал. Затем бюро трудовых ресурсов наконец разыскало скрипачку-виртуоза и представило ее Мандель. Обе они были австрийками, но их разделяла пропасть: социальное происхождение, образование, устремления и характер. Одна – музыкант, вторая – карьеристка-убийца, строящая из себя меломанку.

Альма начала с концерта перед небольшой группой эсэсовцев. И мы можем представить ее боль, когда она исполняет первые такты пьесы, – она, которая с 1933 года призывала венских музыкантов отказываться выступать перед нацистами. Восхищенная Мандель аплодировала и благодарила. Затем, не думая ни о чем, кроме престижа, который ее поступок принесет ей самой, она немедленно назначила Альму дирижером вместо Зофьи Чайковской. Раз Альма Розе уже дирижировала женским оркестром в Вене, пусть она возглавит его в лагере!

Гречанку Бониту Ассаэль (42393) вместе с сестрой Лили взяла в оркестр Зофья Чайковская. Бонита – аккордеонистка, Лили – замечательная пианистка, но, поскольку в женском лагере нет фортепиано, Лили инстинктивно схватила аккордеон, начала играть, и Зофья ее приняла. Сестры, родившиеся в семье музыкантов, невысокого мнения о руководителе оркестра. «У нее начисто отсутствовал талант. Иногда она останавливалась посреди музыкального произведения, чтобы съесть кусок хлеба». Бонита помнит тот день: «В сопровождении эсэсовца в комнату вошла женщина с обритой головой. Она села к скрипачкам. Казалось, она не знала нотной грамоты. На следующий день Альма исполнила “Чардаш” Витторио Монти. Мы потеряли дар речи. Она возглавила оркестр, и все изменилось».

Узнав об отставке Зофьи, польки возмутились. Ципи говорит: «С Чайковской чуть не случился нервный приступ». Затем она с облегчением узнала, что становится блоковой музыкального блока. Она избавилась от стресса и напряжения, связанных с необходимостью делать оркестровки. Женщины достигли взаимопонимания. Чайковская выступила в качестве посредника между Альмой Розе и польками. Ципи добавляет: «Зофья Чайковская прошла через пытки, у нее случались приступы жестокой истерики, и, находясь в нервном состоянии, дрожа, она, например, била девушек». От занятий музыкой освободили еще одну оркестрантку – Стефанию Бухальскую (6877), владеющую гитарой и мандолиной, лицо которой было изуродованно тифом, а волосы в лагере поседели: теперь она раздавала еду.

Музыканты свидетельствуют, что Альма требовала и добивалась от Мандель ряда привилегий. Хильда Грюнбаум вспоминает: «Альма Розе просила отдельный блок и улучшенные условия». Сильвия Вагенберг добавляет: «Альма требовала, чтобы блок отапливался и имел пол, в противном случае инструменты могли пострадать от перепадов температуры. Скажи она, что это нужно для нас, эсэсовцы бы ей отказали».

Теперь женщины-музыканты занимаются исключительно музыкой. Означает ли это, что раньше эти узницы работали и в других командах? Мы никогда этого не узнаем. Хильде Грюнбаум указывает на одно жизненно важное требование нового дирижера: «Альма Розе потребовала не проводить в оркестре селекций. Потому что нет смысла создавать оркестр, если его будут подрывать селекциями, стоит девочкам заболеть. Так что, если девушки попадали в больницу, им ничто не угрожало». Только одна женщина из оркестра была отправлена в газовую камеру. Речь идет о берлинской флейтистке Шарлотте Кронер[377] (47511), 58 лет, которая подхватила тиф, и спасти ее от гибели было невозможно. Ее сестра Хелен (47512), альтистка, тоже умерла, но произошло это в Берген-Бельзене.

В состав женского оркестра теперь входят струнные – скрипки, гитары и мандолины, духовые – флейты, кларнет и пикколо, аккордеоны, барабан и перкуссия, а также певица Лотта Лебедова (5007), бывшая артистка пражской Оперы-Комик. В коллективе тридцать женщин. Мрачный репертуар, выбранный Зофьей Чайковской, не представляет интереса для Альмы Розе. Необходимость играть немецкие марши, чтобы сопровождать выход из лагеря и возвращение команд, разбивает ей сердце. С первых же минут она поняла, что этот оркестр никуда не годится. Из толпы выделялись два или три музыканта: маленькая аккордеонистка Бонита Ассаэль, знающая десятки песен наизусть, и две сестры Кронер, создавшие в недавнем прошлом в Берлине свой оркестр. Остальные были измождены голодом. А две бельгийские скрипачки, взятые Зофьей, были слишком молоды: Элен Вьерник было 15 лет, а Фанни Корнблум – 16.

Альме пришлось обдумать ситуацию. Посколько ее почитали и защищали Хёсслер и Мандель, она могла выжить в лагере, не истощая себя, давая концерты один или два раза в неделю. Однако этот выбор означал, что оркестр скоро распустят. И музыканты, будь то еврейки или польки, вернутся к работе в командах. Но как строить из себя диву, когда юным девушкам придется вернуться в рабство? Чтобы спасти узниц, многие из которых моложе 20 лет, Альма Розе должна поднять этот разношерстный коллектив на исключительный уровень и объединить инструменталисток в ансамбль. «Мы нужны эсэсовцам!» – повторяет она. Как достичь этого уровня? Через работу! Если вы не родились с талантом, музыка в конечном итоге все равно проникнет в пальцы.

Альма Розе выбрала второй вариант. Она отказалась стать игрушкой эсэсовцев. Либо они пройдут через это вместе, либо вместе умрут. Музыка – это убежище[378], защита от смерти. Заключая своих музыкантов в ноты, словно в пузырь, Альма хочет не дать им развалиться. Она решает научить их тому, чем владеет сама, – репертуару, технике, а главное – показать этой разношерстной группе, как играть в унисон. Чтобы успешно справиться с этой задачей, ей пришлось потратить колоссальное количество энергии – дирижируя оркестром, обогащая репертуар, сочиняя инструментовки, ведь в этом оркестре все было сделано на скорую руку, не было ни виолончели, ни контрабаса, ни медных духовых. Требовались абсолютные сплоченность и послушание. Но ставка была прекрасна, ставкой была жизнь.

Виолетт Зильберштейн (51937), 18 лет, родилась в Румынии, выросла в Булонь-сюр-Мер, затем переехала в Гавр. Зофья Чайковская ее не взяла. Когда Альма возглавила оркестр, подруги убедили ее попробоваться еще раз. В дождливые и промозглые ноябрьские дни молодая девушка наконец-то прошла прослушивание. Альма Розе слушала, как она исполняет «Графиню Марицу» Имре Кальмана. «Она не была в восторге, но сказала мне: “Я возьму тебя на испытательный срок в восемь дней”. Она говорила по-французски». Виолетт довольствовалась этим обещанием, которое тем не менее не давало ей права проживать в музыкальном блоке лагеря B. Каждый вечер юной девушке приходилось возвращаться в лагерь А, пробираясь по грязи, чтобы вернуться к подругам. Во время этого испытательного срока у нее украли башмаки. «Чайковская показала мне ведро с водой, стоящее перед дверью 12-го блока, чтобы я смывала грязь с подошв, прежде чем войти. И мне приходилось мыть ноги ледяной водой». Грязь, ведро, страх перед газовой камерой, донос любовника тети, который нашел способ избавиться от надоедливой любовницы, на их семью, уничтожил по прибытии в лагерь родных Виолетт… Ведро «переполняется» болью воспоминаний. Девушка разражается слезами. «В тот день Альма сказала мне: “Все в порядке, я возьму тебя”. Так я попала в оркестр».

Это случилось очень вовремя. Через две недели Виолетт подхватила сыпной тиф и на шесть недель оказалась прикованной к больничной койке. Несмотря на то что ее не было в больничном блоке в тот период, она дала наиболее точное его описание. «Треть 12-го блока использовалась в качестве почтового отделения[379]. Там хранились посылки польских узниц до того, как их раздавали. Остальная часть блока была отдана под оркестр. Она была разделена на две части: в задней – спальные комнаты, где у каждой женщины имелась своя кровать, простыни, подушка и хорошее шерстяное одеяло. В передней части располагалась музыкальная комната длиной 8 м и шириной 6, то есть около 48 квадратных метров. Пол был покрыт деревом, чтобы инструменты не упирались в землю. Для дирижера был построен небольшой подиум, чтобы музыканты, сидящие полукругом вокруг нее, могли следить за ее палочкой».

В распоряжении оркестранток были три стола, чтобы есть за ними свой суп, и каждой была выделена полка для хранения мыла, шарфа, нижнего белья и смены формы. Руководство лагеря предоставило столы для переписчиц и стойки для инструментов. У Альмы Розе и блоковой Зофьи Чайковской были отдельные комнаты.

«Ходили слухи, что новая дирижер собирается дать свой первый концерт в воскресенье днем. Мы отнеслись к этим слухам с подозрением, но пошли, потому что по воскресеньям в послеобеденное время были свободны. Концерт начался между корпусами больничного городка на довольно широком пространстве. Фоном служило бескрайнее голубое небо. С самых первых тактов мы затаили дыхание <…>, колючая проволока исчезла», – вспоминает Маргита Швальбова.

Воскресные концерты превратились в ритуал. «Мы давали концерты на нейтральной территории между лагерем А и лагерем В. Некоторые узницы приходили послушать нас. Другие ни за что на свете не пришли бы послушать музыку», – говорит Виолетт Зильберштейн.

От оркестранток требовалось одеваться с такой же тщательностью, как если бы они выступали на большой сцене. Сильвия Вагенберг вспоминает: «На нас были синие юбки и белые блузки, но без панталон».

Элла Лингенс насмешливо замечает: «Мы прозвали эти концерты “звуковолновой терапией”, потому что их организовали в то время, когда лекарства были в дефиците. Но, по крайней мере, это вносило некоторое разнообразие; и когда мы прогуливались по лужайке в наших белых блузах или в своих лучших летних платьях[380], мы могли немного напрячь воображение и притвориться, что это выступление напоминает концерт в санатории. Оркестр играл легкую музыку, комические хиты старой звезды австрийского music-hall Leopold. Они приводили публику в восторг, и иногда до нас долетали смех и шутки».

Алисия Рот рассказывает: «Альма Розе отбивала такт маленькой палочкой и жаловалась, что она слишком тяжелая. Это смешило нас, потому что девушки таскали камни, толкали тачки с песком, работали в воде, выдергивали сорняки».

Мандель постоянно присутствует на концертах. Элла Лингенс рассказывает: «Мандель была красивой женщиной – высокой, широкоплечей, сильной <…>, она управляла в общей сложности более чем двадцатью тысячами узниц. Она по-настоящему любила две вещи: музыку и детей. По отношению к еврейке, дирижеру нашего лагеря – великой скрипачке Альме Розе – она испытывала искреннее уважение и что-то наподобие дружеских чувств: она все время повторяла ей, что та попадет в газовую камеру последней».

Альма Розе защищает своих музыкантов, но по музыкальному блоку распространяется болезнь. Артистки заболевают одна за другой. У флейтистки Хильде Грюнбаум возникнут проблемы с шеей, и она больше не сможет играть. Затем, подхватив тиф, она потеряет остроту слуха. «Альма Розе дала мне должность переписчицы. У нас были только партии фортепиано, и нам пришлось писать переложения для гитар и скрипок», – вспоминает она.

Собрав воспоминания выживших музыкантов, мы можем представить себе объем их репертуара. Виолетт Зильберштейн рассказывает: «Альма играла Сарасате[381], знаменитые венские вальсы – “Голубой Дунай”, “Легенды венского леса”, “Императорский вальс”, так что в репертуаре были вальсы Штрауса. Мы играли произведения Шраммеля[382], мелодии наших кабачков с берега Марны, которые были весьма очаровательны, как, например, “Когда цветет белая сирень”. Эсэсовцы снабжали нас партитурами популярных песен – например, Цары Леандер и Марики Рёкк[383], к которым мы делали оркестровки. Из классики мы исполняли военные марши, “Серенады” Шуберта и “Турецкий марш” Моцарта».

Альма Розе продолжала набор оркестранток. Она взяла двух мандолинисток из Бендзина, Машу Пиотрковску (52674) и Рахелу Зельманович (52816)[384], а также аккордеонистку Флору Якобс (61278). Затем в оркестр были приняты две польки, а именно певица Ева Стойовская (64098) и Хелена Дунич (64118), 28 лет, уроженка Львова, стройная блондинка и виртуозная скрипачка. «До войны мне довелось быть в зале, когда Альма Розе и Васа Прихода исполняли концерт Баха для двух скрипок в сопровождении Львовского филармонического оркестра. Во время регистрации я сказала, что училась в Консерватории по классу скрипки. Секретарь ответила: “Это хорошо, у нас здесь есть оркестр”». Альма назначила Дунич первой скрипкой оркестра. Хелена помнит его «необычный состав».

Альма заставляет девушек работать по восемь часов в день. «Они должны быть готовыми к каждому концерту», – повторяет она. Просила ли ее Мандель играть перед узницами по воскресеньям? Или Альма сама хотела подарить больным и умирающим незабываемый момент возвышенного и свободы, но прежде всего для того, чтобы не оставить музыку в руках эсэсовцев, играя для колонн, которые уходили на работу. Альма Розе, должно быть, чувствовала, что выжившие будут помнить только те марши, которые исполнялись перед воротами. Однако нет уверенности, увы, что ее идею поняли заключенные, возмущенные тем, что музыка играла в тот момент, когда тысячи людей, включая детей, превращались в дым.

Еврейка Анна Фефферлинг (35133) родилась в Варшаве. Нацисты заперли ее вместе с мужем, родителями и маленьким сыном в гетто. В июле 1942 года ее отца и мужа арестовали и расстреляли. Матери Анны удалось бежать с ребенком из Варшавского гетто и найти убежище в городе Пшисуха[385], где Анна смогла с ними воссоединиться. Но передышка была недолгой. В отсутствие Анны эсэсовцы расстреляли бабушку и ребенка. Анна нашла убежище в Радомском гетто. В январе 1943 года ее арестуют, вероятно, когда она выйдет за едой, и 12 февраля 1943-го отправят в Биркенау.

Молодая женщина беременна. Она хочет жить. Она заявляет секретарю суда, что ее зовут Анна Кац, что она не еврейка. Ее светлые глаза, каштановые волосы, тонкие черты лица и красота поражают нацистов. Женщине не стали брить голову. И даже сфотографировали в 26-м блоке Освенцима с повязкой «PP» – польская политическая узница.

В марте 1943 года, прямо во время переклички, Анна на глазах подруг родила мальчика. Девушкам удалось затащить мать и маленького Джозио в блок. Анна вспоминает: «Четыре месяца спустя, во время переклички, собака одной из Aufseherin нашла моего ребенка и принесла в пасти своей хозяйке». Подруги пытались ее удержать, но обезумевшая от горя Анна Кац больше никого не боялась. Ее старший ребенок был убит, как и мать, отец и муж. Если ее ребенку суждено умереть, она умрет вместе с ним. Анна с криком бежит через ряды и бросается к Хёсслеру, повторяя: «Это мой сын, мой сын, если вы убьете его, я тоже хочу умереть!»

Франц Хеёсслер размышляет. Женщина совершила серьезный проступок. Она должна была заявить о ребенке, а не скрывать его. Этот проступок заслуживает наказания. Но эта женщина – политическая заключенная, и Хёсслер должен подчиниться приказу Берлина: оставить ребенка и мать в живых. На левой ноге младенца выбивают номер 155910. Анне было разрешено жить с сыном до самого освобождения[386].

Анна Фефферлинг была не единственной заключенной, родившей ребенка во время долгих часов переклички. Другие беременные еврейки скрипели зубами и сжимали ноги, дети вылетали из их утробы, как ракеты, на глазах у тысяч узниц и эсэсовцев. Катарина Фельдбауэр (2851) рассказывает: «Я помню гречанку Полу. На перекличке она родила мальчика, такого красивого, такого чистенького. Эсэсовцы кричали: “Эта еврейская шлюха родила ребенка!” Сестры Полы ответили: “Она не шлюха, она женщина!”» Несколько узниц принесли носилки. Мать и ребенка отправили в газовую камеру.

Рене Бивас из Салоник вместе с двумя невестками, Эстер и Флорой, была назначена в команду по разбору завалов. «Мы ходили на работу босиком, ботинки вешали на грудь, завязывая шнурки. Мы работали как каторжные». У Рене остался на виске шрам от камня, которым ее ударили. Вернувшись в лагерь с лицом, залитым кровью, она обратилась к еврейскому врачу, которая зашила рану. Менее чем через месяц после прибытия Рене Бивас внезапно перестала маршировать, побледнев. Она пошатнулась и наклонилась, положив одну руку на живот, другую – на область почек. Одна схватка и судорога сменяли другую. Рене Бивас вцепилась в перекладину двери, крича от боли. Меркада поспешила к ней на помощь и уложила на низкую кирпичную стену, повторяя: «Тише, дочь моя, дитя мое, успокойся». Быстрая пальпация брюшной полости подтвердила, что у Рене преждевременные роды. Тогда гречанки собираются вокруг нее, сгибают ноги Рене, берут с собой тряпки, бегут предупредить блоковую, чтобы принесли таз с водой. Рене Бивас рассказывает: «Женщины кричали “Появилась голова! Появились ноги!”». Потом вышел весь плод. Через несколько дней невестке Рене, Эстер, врач СС сделал аборт, дав девушке таблетку. Когда Эстер выходит из больницы, она похожа на серую тень, пугающе худую. Она говорит о своем ребенке и ходит кругами. На следующей селекции врачи СС отправляют ее в газовую камеру.

С тех пор как женский лагерь расширили, эсэсовцы не перестают теряться в его «географии». Где расположен такой-то блок? В лагере BIA? В лагере BIB? Они обращаются к секретарям бюро трудовых ресурсов для объяснения маршрута, требуют, чтобы их отвела на место одна из Läuferin. «В то время ни один из блоков не был пронумерован», – объясняет Ципи, которая добилась, чтобы СС подготовили план двух женских лагерей. Этот план был четким в ее голове, но проект – всего лишь предлог для того, чтобы оставить ощутимые следы. Когда свобода позовет, этот план поможет сбить эсэсовцев с толку.

Ципи начинает с того, что замеряет блоки и расстояния между ними. Она записывает эту информацию в блокнот, рисует эскизы, пытаясь соблюдать масштаб. Мандель отправляет план на утверждение в Kommandantur. Его принимают. Женщины вешают его на стену в бюро трудовых ресурсов. «Эсэсовцы были в восторге. Они экономили драгоценное время».

Тогда Ципи делает следующий шаг. «Я решила создать трехмерный макет лагеря, отобразив на нем цвета, в которые были окрашены блоки. На этот раз я ни у кого не спрашивала разрешения. У меня были все необходимые материалы: клей и картон». Как-то Мандель и Хёсслер ворвались к ней в чертежное бюро. «Мандель спросила меня, чем я занята. Я объяснила. Хёсслер сказал: “Продолжайте, это интересно”. Но он наложил два ограничения: на макете не должно было быть крематориев, и я имела право показывать только женские лагеря». Не могло быть и речи о том, чтобы расширить макет, включив в него мужской лагерь (BIID), лагерь для цыганских семей (BIIE), лагерь для еврейских семей из Терезина (BIIB) и мужской больничный лагерь (BIIF).

Проходят недели. Наконец Ципи открывает дверь своего бюро, чтобы продемонстрировать макет. На доску размерами 2 м в длину и 80 см в ширину она приклеила сделанные из картона блоки с крышами, дверьми и окнами, разделенные Lagerstrasse, уборные, кухню и сауну. «Для того чтобы все выглядело более реалистично, я насыпала на пол немного земли. Эта работа заняла у меня три месяца. Мне помогала одна из узниц». Ципи позаботилась о том, чтобы сделать сторожевые вышки и заборы из колючей проволоки, вплоть до ламп, установленных на бетонных столбах. «Анри Порембски собрал простую электрическую цепь. Стоило коснуться определенных проводов, и в “лагере” загорался свет».

Макет произвел на нацистов впечатление. «Мандель настолько воодушевилась им, что взяла макет в свой кабинет и выставила на стеклянном столе».

Катя Зингер рассказывает: «Когда в лагерь приезжало руководство СС, Ципи демонстрировала ему свой макет и страницы со статистикой. Этого было достаточно, и они больше не требовали посещать лагерь».

В наши дни этот макет выставлен в Освенциме[387].

Все мужчины были переведены из лагеря BIB. Все… кроме Генриха Порембского (5008), которого эсэсовцы оставили в лагере, несмотря на то что он превратился в женский. Генрих Порембский родился в 1911 году в румынском Сольце, но был польским гражданином; его арестовали во время «котла» в городе Тарнув, и, после непродолжительного пребывания в тюрьме, 8 октября 1940 года отправили в Освенцим.

Порембский переходил из одной команды в другую. В феврале 1942 года он был назначен в команду из десяти электриков, которым поручили подвести ток к забору Биркенау и оснастить каждый третий столб 100-ваттной лампой. Первые несколько недель мужчины возвращались в Освенцим вечером. Но объект был столь важен, что команде было приказано разместиться в Биркенау. С этими квалифицированными мастерами обращались хорошо, но русские военнопленные, работавшие с ними рука об руку, жили в скотских условиях. «Русских кормили плохо, спали они на досках без одеял, им не выдавали миски для супа. А больных убивали», – вспоминал Порембский на Франкфуртском процессе.

В воскресенье происходили сцены, напоминающие «Божественную комедию» Данте. Порембский и его товарищи, находясь под защитой своего статуса электриков, не должны были ни о чем волноваться. Но каждое воскресенье, запертые в своих блоках, они вне себя от ужаса слушали, как скакали пьяные эсэсовцы, организовывавшие охоту на русских военнопленных, и их вопли радости, когда узники падали, как кролики, подкошенные пулей[388]. С тем же крайним зверством, поощряемым лагерным начальством, будут уничтожены французские и словацкие евреи, отправленные в Биркенау в конце марта 1942 года[389].

В августе 1942 года, после того как ток к заборам был подведен, бригаду мастеров отправили обратно в Освенцим. В Биркенау остался только Порембский. Эсэсовцы поручили ему обслуживать электрические заборы в новом лагере. «Электрифицированные ограждения подвергались большим климатическим колебаниям и нуждались в постоянном ремонте», – объяснил Порембский на Франкфуртском процессе. В задачу Генриха, сопровождаемого одним их эсэсовцев, входило исправление повреждений в любое время суток. Позже его назначат ответственным за обслуживание водяного насоса, который снабжал водой 30-й блок и крематории.

Порембский рассказывает: «Во время первой акции я находился в соседней комнате. Некоторые евреи проглотили таблетки “Циклона Б”, чтобы спасти часть группы. В отчаянии они пытались повредить электрооборудование. Через полтора часа эсэсовцы открыли дверь в газовую камеру и расстреляли тех, кто находился между жизнью и смертью». Он продолжает: «Эсэсовцы приказали команде электриков устранить повреждения. От потолка до пола протянули проволочную сетку, чтобы до гранул “Циклона Б” нельзя было добраться».

С этого момента Порембский стал отвечать за обслуживание крематориев. Он входил внутрь, а конвой СС должен был дожидаться его у ворот[390]. Поляк все видит, он в курсе всего. На Краковском, а затем на Франкфуртском процессах он рассказывал, как люди из Sonderkommando, отвечавшие за удаление золотых зубов, запихивали эти коронки в горло трупам, чтобы они не достались эсэсовцам. «Вот почему после сожжения трупов в пепле находили золото».

Осенью 1942 года Порембский был завербован Людвигом Раевским и присоединился к подпольному Сопротивлению. Ему было поручено получать из рук Sonderkommando фотографии, документы и золото и передавать их Константы Ягелло (4507)[391]. Сопротивление хотело приобрести оружие.

Порембский – «носитель тайны» и в любой момент может быть расстрелян эсэсовцами. Но этому осторожному и молчаливому поляку удается стать для них незаменимым. «В мои обязанности входило обслуживание водяного насоса лагеря BIB и крематориев IV и V, обслуживание двигателей всех крематориев и ограждения». Польки из отдела кадрового резерва решают установить с ним контакт, используя отключение электричества в своем блоке как предлог, чтобы заманить его к себе.

Порембский становится постоянным посетителем бюро, и женщины – еврейки и польки – дают ему ласковое прозвище Генио, маленький Генрих. Они снабжают его всей информацией, какая есть в их распоряжении. Но Порембскому было необходимо место для организации определенных встреч. И чертежное бюро Ципи представляет для него огромный интерес.

Ципи рассказывает: «Каждый день он приходил ко мне с новой просьбой. Я знала, что он не дурак. Поэтому, даже если его просьба казалась мне глупой или странной, не задавала вопросов. Он, в свою очередь, рассказывал о ситуации на фронте, потому что нам не разрешалось читать газеты»[392].

Ципи утверждает, что не знала о подпольной деятельности Генио. Они просто доверяли друг другу. Появление Порембского в 4-м блоке и его неоднократные встречи с Ципи оправдывались тем, что он делал свет для макета, над которым девушка работала.

Порембский, Ципи, Катя и Тося пытались помочь влюбленным, а также разлученным супругам: «Женский лагерь был огромным. От мужского его отделяла дорога. Мужья и жены общались друг с другом с помощью писем», – говорит Тося Пентковска. Ципи добавляет: «А некоторые встречи организовывались в моем чертежном бюро».

Когда осенние дожди и штормы обрушились на Освенцим-Биркенау, в лагерь в сопровождении Гесса и Хёсслера прибыла группа немецких промышленников, чтобы отобрать рабов. После поражения в Сталинградской битве 2 февраля 1943 года немецкие промышленники утверждали, что для победы в войне полезнее будет убивать евреев на работе, чем истреблять в газовых камерах. Кроме того, Красная армия переходит в наступление, и ситуация становится критической для германских заводов в захваченных восточных районах, которые некогда процветали благодаря евреям из гетто, превращенным в рабов. Этим фабрикам пришлось передислоцироваться в безопасное место. Руководство Висленских объединенных металлобрабатывающих предприятий[393], расположенных в Закопане (Польша) и изготавливающих детонаторы для вермахта, отправило в Берлин срочную депешу с просьбой перевести их в безопасное место. Сообщение пришло как раз вовремя: Гесс уже несколько месяцев находится в состоянии противостояния с компанией Krupp. Спор между ними заключается в следующем: в 1942 году Krupp построила в Освенциме здание 120 м в длину и 180 м в ширину. Компания должна была оснастить завод, нанять 1500 рабов и оплатить за их работу лагерному начальству по 4 рейхсмарки в день за человека. Но 5 марта 1943 года завод Krupp в Эссене подвергся бомбардировке со стороны союзников. И хотя 20 апреля Krupp отправила в лагерь квалифицированных специалистов[394], а затем доставила машины, которые установили 253 заключенных, корпорация продолжала постоянно откладывать открытие завода. Рудольф Гесс, теряющий деньги, забрасывал компанию ультиматумами.

В начале августа Освенцим выставил компании Krupp счета за установку оборудования. Теперь же компания получила извещение, что Висленским предприятиям требуется эвакуация. Экономическое и административное управление СС (WVHA) предлагает Фридриху Круппу три решения: взять на себя Висленские объединенные металлобрабатывающие предприятия, продать производство или создать консорциум. Ответа не последовало. В конце августа WVHA потеряла терпение: 15 сентября договор с компанией Krupp был расторгнут, здание завода передано Висленским объединеным металлобрабатывающим предприятиям, которые обязались не только переехать немедленно, но и снабжать армию Рейха миллионами детонаторов ежемесячно. Согласно договору, производство должно было начаться 1 октября 1943 года. В Освенцим прибыли грузовики. Подпольное Сопротивление лагеря немедленно отправило закодированное сообщение об этом польским партизанам.

Инженерам-строителям Висленских предприятий поручено отобрать тысячу заключенных, половину которых, по приказу Берлина, должны составлять женщины. Причина такого паритета только одна: Берлин убежден, что с ними риск саботажа минимален. Элла Лингенс пишет: «Руководители кадровых служб крупных компаний приехали в лагерь, чтобы отобрать женщин для своих заводов. Нам было странно видеть людей в гражданской одежде. Они приходили со смущенными лицами; женщинам пришлось выстроиться в шеренгу, потому что они хотели выбрать только сильных молодых девушек; они щипали их за мышцы ног и рук, чтобы убедиться в наличии мускулатуры».

Отобрать 500 женщин – дело небыстрое. Поскольку на улице шел дождь, Хёсслер и Гесс, заботясь о комфорте прибывших, решили, что набор будет проходить в сауне. «Нам посоветовали сказать, что мы механики и умеем формовать детали. Меня и мою сестру Эстузию выбрали», – свидетельствует Ханка Вайсблум (48150).

Промышленники отобрали девушек из гетто Бендзина, Нойендорфа и Майданека; некоторые были гречанками, как Ализа Сарфати и Белла Торезми (39752). «Мы прошли дезинфекцию. Затем нам выдали полосатую форму и куртку. Я не помню, получили ли мы нижнее белье и обувь. Но мы были чистыми. Это было начало l’Union», – рассказывает Ильзе Беловиц из Нойендорфа.

Девушки из l’Union жили во 2-м блоке женского лагеря (BIB). Узницам сказали, что они будут работать попеременно в две 11-часовые смены, не считая времени на дорогу в Освенцим и обратно – при любой погоде. Некоторые не знали, чем им предстоит заниматься. Ханка Вайсблум заявляет: «Мы думали, что будем ремонтировать велосипеды».

На следующий день, в сопровождении Oberkapo Марии, дневная смена зашагала в Освенцим, чтобы добраться до фабрики, расположенной рядом с мужским лагерем. Ханка и Эстузия (48149) Вайсблум идут рядом в шеренге из пяти девушек. Их родители, глухонемые от рождения, познакомились в специализированной школе. Отец – Якоб, несмотря на инвалидность, добился успешного положения в обществе. Семью можно увидеть на довоенной фотографии: Якоб во фраке, с меховым воротником, в цилиндре и с тростью с серебряным набалдашником; его жена в длинном платье и красивом пальто; пару окружают дочери – Сабина, Эстузия и Ханка. Сабине вместе с мужем удастся покинуть Польшу.

Эстузия мечтала стать танцовщицей, но война разрушила ее мечты. В Варшавском гетто Якоб, чтобы прокормить семью, вырезал из дерева кресты. Ханка, которой на тот момент было 14 лет, вступила в «Ха-шомер ха-цаир» и по ночам тайком выскальзывала из дома, чтобы клеить плакаты на стенах гетто. Семья была в составе последней группы, отправленной из Варшавы в Майданек, где отца и мать по прибытии отравили газом.

Переступив порог, женщины оглохли от рева машин. Узниц встречает гражданский бригадир из немцев, который с документами в руках рассказывает каждой о ее работе и о рабочем месте. Йоханна Ингвер, травмированная убийством своего ребенка, была записана в эту новую команду; тех, кто владел немецким и обладал хоть какими-то познаниями в секретарском деле и бухгалтерии, направили в контору. Остальных приписали к сборочному цеху или цеху по нарезке резьбы. Самые сильные работали на прессах. А девочек-подростков, таких, как Ханка Вайсблум, отправили в сборочный цех проверять мельчайшие детали: «За каждым столом восемь девочек сидят, вооружившись прибором, чтобы с точностью до сотой миллиметра проверить зубцы деталей, переходящих из рук в руки». Эта работа была легкой и монотонной. Бракованные детали следовало бросать в ящик под столом.

Эстузию разлучили с сестрой. Бригадир отослал ее и еще шесть других девушек. Илзе Беловиц рассказывает: «С самого начала я работала с Рухлой (Розой) Грюнапель, Эстузией Вайсблум из Варшавы, Региной Сафирстайн из Бендзина, Ингой Франк из Нойендорфа и Лорой Кацвор; после смерти последней ее заменили на Зенку Фришлер».

Когда всем девушкам нашли работу, за этой небольшой группой пришел бригадир и по длинному коридору отвел их в заднюю часть фабрики. Он отпер дверь и ввел девушек в комнату, которую он называет Pulvarum, что означает «пороховая».

«Это была глухая комната размером 10 на 6 метров. На столах у одной из стен стояли шесть прессов. В комнате работали шесть или семь девушек. Все одного возраста. Никого, кроме нас, внутрь не пускали. Только бригадиру фон Энде, главе Pulvarum, и еще одному человеку было разрешено переступать порог. Мы были изолированы от других узниц», – рассказывает 18-летняя Роза Грюнапель (54387), уроженка Затора, чей отец, еврей-хасид, входил в состав делегации, принимавшей перед войной президента Польши, когда тот наносил визит в этот город.

Женщины, наконец, узнают, на какую работу их назначили. Илзе Беловиц продолжает: «Каждая из нас должна была сидеть перед станком и наполнять маленькие стальные патроны, называемые Verzögerungen [детонаторы][395]», которые Роза Грюнапель описывает так: «Маленький, как пешка, Verzögerung использовался для приведения орудия в действие. Его полость была 2 см в диаметре».

Девушкам выдали миниатюрную ложку и миску, наполненную взрывчатым порошком, похожим на крупную темно-серую, почти черную, соль. Они повторяют одни и те же движения. Гильзу нужно заполнить под прессом, опустив рычаг так, чтобы заряд уплотнился. «В этом и заключалась наша работа».

Последний пункт, объясненный бригадиром, имеет важнейшее значение. Каждая гильза должна быть заполнена больше, чем необходимо, чтобы пресс утрамбовал порох до самого дна. Когда работа выполнена, пресс выбрасывает излишки, которые падают на стол. Эти излишки называются «Abfall», отходы, при падении теряют свои свойства и становятся не столь взрывоопасными. Девушки должны были собирать их и выбрасывать в корзину, предназначенную для этой цели. В течение нескольких месяцев в Pulvarum работают в две смены, дневную и ночную. В ночную смену трудятся Мала Вайнштейн и Белла Торезми. Роза Грюнапель продолжает: «Каждое утро Энде раздавал девушкам определенное количество пороха. В конце дня несколько сотен набитых патронов должны были быть разложены по размерам на маленьких подносах».

За десять минут до сирены, возвещающей об окончании работы, фон Энде входил в Pulvarum, чтобы проверить, как работают узницы. Он выбирал наугад несколько патронов и взрывал их. Регина Сафирстайн, назначенная капо Pulvarum, должна была помогать ему и находиться рядом во время этой проверки.

Девушки имеют право на ошибку. Бригадир допускает от пяти до десяти бракованных патронов в день. Если узницы укладываются в эту квоту, фон Энде доволен и никого не наказывает. «Но при превышении этого числа все приходилось переделывать, и нам урезали продовольственный паек. Поэтому мы прилагали все усилия, чтобы хорошо выполнять свою работу». Иными словами, чтобы не умереть с голоду.

Чтобы помочь девочкам, Регина Сафирстан придумывает, как моментально различать бракованные патроны, и кладет их на подносы так, чтобы скрыть от глаз бригадира. «Регина была тихой девушкой невысокого роста. Перед депортацией она успела выйти замуж».

Выжившие, мужчины и женщины, распределенные на завод l’Union, признают, что условия труда у них были лучше, чем во внешних командах. Но работа – все равно рабство для постоянно недоедающих заключенных, которые трудятся на пределе своих сил и с которыми обращаются как с людьми второго сорта. За каждый цех отвечает бригадир, сидящий в стеклянной конторе, который подходит к тем, кто медлит или отрывается от работы. За ошибки следует публичное наказание плетьми, называемое «представлением». Заключенные обязаны выполнять план, снижение производительности карается, перерывы контролируются. Соблюдается строгая дисциплина: разговоры запрещены, как и хождение в туалет вне отведенного для этого времени.

Каждая отвечает за станок, на котором работает: поломка оборудования – саботаж. Бригадир отказывается верить, что остановка могла быть вызвана неисправной деталью или сбоем в системе. Всегда виновата рабыня. Несчастные случаи (ампутация пальцев или руки тоже приводила к остановке станка) назывались саботажем, а раненых узниц безжалостно выгоняли из команд. Измученные шумом и грохотом станков, узницы работали в загрязненном воздухе, который застаивался в здании. «Желтый порошок витал в воздухе. Поднимающиеся и опускающиеся прессы непрерывно издавали оглушительный шум», – объясняет Ханка Вайсблум.

Завод был разделен на две секции: первая отведена для заключенных, почти все из которых были квалифицированными мастерами, – слесарями и литейщиками, обслуживавшими станки; во второй трудились заключенные, занятые на сортировке и ремонтных работах.

Словачки также трудились в l’Union. Среди них Ружена Биллиг (2870), 24-летняя уроженка Топочан. Она вспоминает: «В октябре 1943 года всех санитарок вызвали в бюро трудовых ресурсов. Выбрали двадцать девушек, среди которых была я, моя сестра Хелена и моя подруга Вера». Веру определили в «транспортный» отряд; Ружену назначили заместителем капо дневной смены. Ей надлежало явиться в Politische Abteilung, подписать договор и надеть черную нарукавную повязку с надписью Heeres abnahme, что означало «Принята в армию». Она руководит третьим отрядом, в который входят 100 девушек. Каждый отряд сопровождает эсэсовец. Место Ружены – в конце стола. При помощи вольтметра она должна проверять, правильно ли кольцо прикреплено к катушке. Она говорит: «Если нет, то сборка признается некачественной, и кольцо нужно заново прижимать к катушке». Pulvarum располагается позади стола с катушкой.

Китти Феликс слышала призывы эсэсовцев к женщинам идти работать на оружейный завод, но не подала свою кандидатуру. «Я не хотела работать на заводе, где производят боеприпасы. Но я знала, что команды там делятся на две смены – ночную и дневную». Девушка измучена и страдает. Ее работа в команде переносчиков трупов кормит ее, но повергает в ужасные страдания. Китти придумывает новый план. «Я заметила, что ночная смена из l’Union возвращается в лагерь как раз к перекличке». Китти удалось «купить» полосатую форму и красный шарф, как у работниц l’Union. Утром, когда прозвучали свистки, возвещающие об окончании переклички, Китти поспешила во второй блок и, смешавшись с толпой женщин, уходящих на работу и возвращающихся в постель, проскользнула на соломенный тюфяк между четырьмя девушками. А вышла из барака только тогда, когда раздался сигнал к вечерней перекличке. Затем она побежала обратно в свой блок, чтобы ее посчитали. Это опасный план, Китти знает. Но девушке-подростку так удалось продержаться несколько месяцев. Она живет в двух слоях одежды: лагерной форме и тряпках, которые ей выдают в лагере.

23 октября 1943 года на пандус прибывает небольшой конвой, отправленный из лагеря Берген-Бельзен[396]. По другим версиям, конвой прибыл из Варшавы[397]. Его пассажиры – «неприкасаемые», они защищены своей национальностью, поскольку их страны подписали с Рейхом соглашения о нейтралитете. Но они евреи. И СС, желая их уничтожить, отправляют их в Биркенау: это, конечно, фарс, поскольку узников отправляют в пассажирском поезде. Стоит людям выйти из вагонов на пандус, как их всех без селекции отправляют в газовую камеру.

Об изложенном ниже событии, которым женщины гордятся, но которое вызвало шок среди заключенных и эсэсовцев, ходят десятки историй.

Как обычно, в тот день внутри крематория толпилось множество эсэсовцев. Их роль заключалась в том, чтобы контролировать людей, врать им, уверяя, что после душа и ночного отдыха они смогут снова сесть на поезд и продолжить путь в конечный пункт назначения. Rapportführer мужского лагеря, Йозеф Шиллингер, 33 года, уроженец Вьё-Брисаха (Германия), работал в Освенциме с 1940 года. Невысокий, коренастый, со светло-русыми волосами и голубыми глазами, он внушал заключенным ужас своим садизмом. Тадеуш Боровский (119198) описывает его следующим образом: «Он наносил удары рукой, тяжелой как дубина, без труда ломал челюсти и умел бить до крови <…>. Он вызвал панику среди женщин, цыган и видных [привилегированных] женщин в раздевалке <…>. Он посещал крематории и с удовольствием наблюдал за людьми, набитыми в газовую камеру».

Никто точно не знает, что произошло в тот день в комнате для раздевания. Все случилось в одно мгновение, в атмосфере, полной шума и страха. В попытках рассказать о произошедшем по лагерю разлетелась тысяча и одна версия случившегося. Некоторые утверждают, что Шиллингер пытался заставить танцовщицу Франческу Манн раздеться, а она ответила, что не обнажается перед мужчинами. Другие утверждают: она понимала, что с ней произойдет, и решила взять с собой на тот свет одного или двух своих палачей. Достоверно известно лишь, что ей удалось украсть револьвер Шиллингера и что она выстрелила ему в живот, а потом направила оружие на эсэсовца Эммериха, ранив его в ногу.

Когда раздались выстрелы, возник невообразимый шум. «Эсэсовцы испугались, вывели людей из комнаты и застрелили женщину. <…> Когда в лагере узнали о смерти Шиллингера, случился взрыв радости!» – рассказывает командир Sonderkommando Шломо Драгон. Другие свидетели подтверждают, что эсэсовцы, находившиеся в раздевалке, отреагировали, включив сирену тревоги. Штурмовики СС бросились в крематорий, открыв огонь по толпе. Была кровавая бойня. Когда восстановилась тишина, эсэсовцы вошли внутрь, чтобы оценить ситуацию. Шиллингера и Эммериха эвакуировали на машине скорой помощи. Шиллингер умер во время транспортировки[398], Эммерих[399] остался хромым.

«На следующий день, когда эсэсовцы выразили свое восхищение мужеством этой женщины, мы плакали от переполнявших нас чувств», – рассказывают выжившие члены Sonderkommando.

В своих мемуарах Гесс рассказывает об этом восстании в раздевалке. Но, верный самому себе, он не упоминает, что женщина, да еще и еврейка, пристрелила двоих эсэсовцев. «Конвой прибыл из Бельзена, примерно две трети, в основном мужчины, были в газовой камере, а оставшаяся треть – в раздевалке. Когда пришли три или четыре заместителя начальника СС <…>, чтобы ускорить процесс раздевания, начался мятеж. Электрические кабели вырвали, эсэсовцев повалили. Одного из них зарезали, и у всех отобрали оружие. Когда в помещении стало совсем темно, началась дикая перестрелка между охранниками у выхода и заключенными внутри[400]. Прибыв на место, я приказал закрыть двери и остановить умерщвление первой партии узников. Затем я вошел в комнату с несколькими охранниками, которые держали факелы; мы собрали заключенных в углу, откуда их по отдельности выводили в другое помещение крематория и расстреливали по моему приказу».

В отместку за смерть Шиллингера часовые CC открыли беспорядочный огонь из пулеметов по заключенным Биркенау, убив 13 человек и тяжело ранив четырех; еще 42 получили легкие ранения.

1 декабря 1943 года секретари Politische Abteilung узнали об аресте Ганса Аумайера. На его место был назначен Unterscharführer СС Хоффман. Через несколько часов после этого за превышение полномочий сняли и Максимилиана Грабнера. Его заместитель, 30-летний Ханс Шурц, уроженец австрийского города Санкт-Сальвадор, сменил его на посту главы Politische Abteilung. Невысокого роста (165 см), плотный, с красноватым лицом, Шурц был колесным мастером. После аннексии Австрии он вступил в ряды СС и начал свой стремительный карьерный взлет.

Заключенные Освенцима также узнают, что Рудольф Гесс, на которого пала тень после ареста Грабнера и Аумайера, покинул лагерь. Гесса перевели в другое место, но его жена и пятеро детей решили продолжать жить на вилле. Чтобы замять скандал, перевод был представлен как повышение по службе. Пери Броад так комментирует эти перемены в своих воспоминаниях: «Грабнер был арестован. Комендант Гесс отделался ложной присягой». На Франкфуртском процессе судья Морген дал понять, что не смог предъявить ему обвинение. Рапорт, который он представил Гиммлеру, привел лишь к аресту Грабнера, Аумайера и нескольких подчиненных Гесса. Судья спросил его: «Почему вы не выдвинули обвинение против Гесса?» Морген ответил: «Расследование, которое я проводил против Гесса, я не вносил в свой личный блокнот, а лишь сообщил о нем всем старшим членам СС и посоветовал им предать его суду. Гесс принадлежал к Экономическому управлению, и предать правосудию его мог лишь Поль [командир WVHA]. Только Поль мог принять решение начать против него расследования. И пока я находился на своем посту, он этого не сделал».

Отныне комплекс Освенцим-Биркенау-Моновиц делится на три части. Каждый лагерь теперь возглавляет свой комендант. В Освенциме Гесса сменяет Артур Либехеншель. Он собирает заключенных и обещает прекратить казни в 11-м блоке. Некоторые ему поверили. Члены подпольного Сопротивления отнеслись к его словам с недоверием. По их мнению, эта «новая политика» скрывала в себе ловушку. «Подозреваемых просто стали переводить в Биркенау и расстреливать там». Соню Фишман, с которой сняли все подозрения в шпионаже, вернули в Освенцим и назначили секретарем Либехеншеля. Она должна была печатать его письма и вести специальную тюремную книгу заключенных, отправленных в 11-й блок за нарушение распорядка.

Лагерем Биркенау теперь руководил Obersturmbannführer Фридрих Хартьенштайн, 38-летний немец[401]. В его обязанности входил конроль за Хёсслером, комендантом женских лагерей, и комендантами существующих лагерных отделений BII (BIID – для мужчин, BIIE – для цыган, BIIB – для чешских семей из Терезинского гетто).

Словачку Веру Фишер, которая однажды заставила Таубе плакать, на мотоцикле доставляет в цыганский лагерь эсэсовец в каске и больших очках, закрывающих лицо. «Он попросил меня обхватить его за талию, и мы поехали в сторону лагеря BIIE». Когда это было? В конце 1943 года? Начале 1944-го? Вера Фишер, увы, не уточняет дату.

Мотоцикл останавливается. Эсэсовец ссаживает Веру и приказывает ждать Менгеле, который приезжает на машине, одетый в белое, в перчатках, на лице вымученная улыбка. Молодая женщина уже имела с ним дело, когда ее назначили блоковой в блок, где жили нееврейки. Тогда Менгеле вызвал ее к себе в кабинет, возмущенный наличием вшей в блоке. Она ответила: «Да, это я приношу туда вшей». Менгеле в ответ назвал ее «черным ядом» и в гневе разбил об стол линейку. Узнал ли сейчас Менгеле тот самый «черный яд»? Он довольствуется тем, что уточняет у нее – она староста блока цыганских детей.

Вера Фишер обнаруживает около 60 ребят, вырванных из рук матерей, бегающих по кругу, плачущих и кричащих. «Те, кто только начинал говорить, бормочут польские и немецкие слова. Малыши испражняются на пол». Вера говорит, что ее взяли на эту работу, потому что она владеет польским и немецким и написала в анкете: «воспитатель детского сада». Йозеф Менгеле приказывает ей поддерживать в блоке порядок и исчезает.

У каждого ребенка своя кровать и постельное белье. Только близнецы – по приказу Менгеле – спят вместе. Их хорошо кормят, младших – молочной кашей и белым хлебом, старших – рисом и курицей. Они даже получают полдник – хлеб и шоколад. «В этом блоке не было воды – ни в нем, ни в других блоках Биркенау. Каждое утро Менгеле приказывал капо доставлять нам бутылки с минеральной водой».

Дети не только сытно накормлены, но и хорошо одеты. Новой блоковой выдают коробки с чистыми трусами, одеждой, пижамой. Испачканную одежду уносят в тех же коробках. В то время как в цыганском таборе царила абсолютная нищета, к этим детям относились как к особам королевской крови. Но почему?

Менгеле нанимает санитарок. Некоторые из них – цыганки, другие – из женского лагеря. Как настоящая воспитательница детского сада, Вера Фишер одевала детей, успокаивала и развлекала привезенными Менгеле игрушками: куклами, домино, книгами. Она организовала все так, чтобы старшие дети могли помогать младшим.

В Иерусалиме, на суде над Эйхманом, Вера Фишер, трепеща от наплыва эмоций, сообщит, что была свидетелем только одного опыта Менгеле. Близнецов Гидо и Нина, один из которых был горбуном, забрал из блока эсэсовец. Через несколько дней детей вернули, сшитых в области спины. Швы кишели вшами. Плач детей был невыносим, они стонали, как раненые животные. Капо, осужденная когда-то за убийство, увидев этих детей, принялась плакать».

Взволнованная Вера предпочла не вдаваться в детали этой истории во время дачи показаний. Более подробно она рассказала об увиденном в своих показаниях фонду Спилберга: Стения, мать детей, достала морфий, чтобы избавить их от страданий[402]. Менгеле вернулся на следующий день и потребовал показать ему детей. Вера сказала, что они мертвы. Обезумев от ярости, Менгеле изгнал ее из блока и приговорил к штрафной команде.

Веру Фишер возвращают в женский лагерь. Но Катя Зингер не бросила ее. Она назначит ее в секретариат регистратуры. Медсестры и врачи узнают о печально известных экспериментах Менгеле и, встречаясь с ним, каждый раз содрогаются от ужаса.

На лагерь обрушилась зима. Девушки из оркестра, несмотря на холод, должны были играть без перчаток, аккомпанируя уходящим на работу командам. Бонита Ассаэль (42393) вспоминает: «В углу комнаты стоял контрабас, который привез с собой один еврейский музыкант». До этого момента Альма отводила роль баса мандолинам, но звучание ее не устраивало. Скрипачка попросила Мандель, чтобы один венский музыкант давал Боните Ассаэль уроки игры на контрабасе. Уроки продолжались два месяца. Девушка-подросток потихоньку продвигалась вперед. На короткий миг она смогла увидеть брата, который играл в мужском оркестре Биркенау; он исчезнет навсегда в суматохе эвакуации.

С момента своего прибытия Альма Розе отчаянно пыталась найти виолончелистку, и Oberaufseherin Мария Мандель приказала отделу регистрации срочно уведомить ее, если эта профессия появится на одной из карточек. 27 ноября 1943 года в отделе сработал сигнал. Анита Ласкер (69366) рассказывает: «Я стояла голая в раздевалке с зубной щеткой, когда ко мне подошел офицер СС и спросил, кто я по профессии. Мой ответ – виолончелистка – вызвал большой ажиотаж. Меня отвели в сторону, и пришлось ждать, пока они не закончат с остальными. Я совершенно не представляла, что со мной собираются делать. Но я поняла, что считалась чрезвычайно ценной находкой».

Анита Ласкер, 18 лет, родилась в Бреслау[403], Верхняя Силезия, в семье, где было три дочери. Ее отец был адвокатом, а мать – скрипачкой. Старшей сестре удалось бежать в Англию. В апреле 1942 года родителей Аниты депортировали в Люблин; 16-летнюю Аниту и 15-летнюю Ренату отправили в детский дом и обязали работать на бумажной фабрике в пригороде. Поскольку евреям запрещалось пользоваться общественным транспортом, сестрам приходилось покидать детский дом в 4 часа утра и идти на фабрику пешком, чтобы заступить на смену, которая продолжалась с 6 утра до 2 часов дня.

Обе сестры свободно говорят по-французски. Столкнувшись с французскими военнопленными, вынужденными работать на фабрике, они помогают им совершать побег, снабдив фальшивыми документами. В сентябре 1942 года девушки решают бежать из Бреслау. Вернер и Рут Крумме, друзья девушек, настояли на том, чтобы проводить их до вокзала. Но на перроне их ждали эсэсовцы. Сестер Ласкер заперли в тюремной камере. На суде, больше похожем на пародию, они были осуждены за шпионаж в пользу Франции, подделку документов и помощь врагу. Аниту приговорили к восемнадцати месяцам бреславской тюрьмы. Ренату – к трем с половиной годам в тюрьме города Яуэр. Затем Аниту отправили в Биркенау. Она не имела информации о судьбе своих друзей, и прошло несколько месяцев, прежде чем она узнала, что Вернер Крумме (99166)[404] был назначен служащим в бюро трудовых ресурсов Освенцима вместо сбежавшего Отто Кюселя, и что он помогает молодым евреям получить работу получше.

Вдруг появляется Альма Розе, «в длинном пальто из верблюжьей шерсти», рассказывает Анита Ласкер. Девушку, брюнетку с большими черными глазами, привели в музыкальный блок и попросили сыграть несколько тактов на трехструнной виолончели. «Я не играла несколько лет и нервничала. Но меня приняли». По правилам, Анита должна была провести карантин в лагере BIA, но Альма вмешивается, и девушка присоединяется к остальным музыкантам в 12-м блоке BIB. Анита понимает, что ей дали шанс выжить. «Эсэсовцы заказали нам сшитые по меркам белые куртки, которые мы должны были надевать, когда в лагерь приезжали руководители СС или важные персоны». И добавляет: «В нашем блоке христианки и еврейки жили вместе. Это вызывало всевозможную вражду, потому что польские христианки проявляли неумолимую ненависть к еврейкам, прежде всего немецким, и тот факт, что важные должности в оркестре были отданы еврейкам, лишь умножал эту ненависть».

На Рождество 1943 года Альма Розе решила дать концерт. Заключенные в лагере хотели верить, что для них это последнее Рождество за колючей проволокой. Швальбова вспоминает: «Альма организовала концерт. Она играла для больных. <…> Альма смотрела на меня, ее сверхчувствительные пальцы ласкали струны. Поняли ли слушательницы, о чем был этот концерт? Альма вложила в эту музыку всю свою душу. Ужасная, кровоточащая, сковывающая боль отзывалась в звуках вместе с пламенной мольбой Альмы: “Оставайтесь людьми, помните о красоте, о благородстве, они вернутся! Я тоже истекаю кровью, но я в это верю!”».

В тот день в Освенциме у секретарши Лили Зонненфельд поднялась температура. Капо Эдит Грюнвальд отправила ее в больницу Stabsgebäude, где ее осмотрела врач Янина Костюшко (36319), немедленно переадресовав в хирургический корпус № 21 мужского лагеря. Лили понадобилась срочная трепанация сосцевидного отростка[405], проведенная профессором Василевским из Варшавского университета. «Он был отличным хирургом, – пишет Лили Зонненфельд. На протяжении всей операции, которая длилась час десять минут, мы на французском языке обсуждали современную французскую литературу. После операции Василевский сказал мне: “Сегодня я впервые проникся уважением к еврейской женщине. И если бы я знал, как вы себя проявите, я бы дал вам наркоз”. Думаю, любые комментарии излишни».

Лили Зонненфельд спасена. Но в Биркенау персонал Revier пребывает в трауре. Элла Лингенс рассказывает: «Когда разразилась вторая эпидемия [тифа], для Анни Блюмауэр нашли хорошую вакцину. Ей сделали прививку. Однако вскоре после этого она заболела и умерла. Немецкие узницы восприняли известие о ее смерти с глубокой и неподдельной печалью. Девушки приносили сосновые ветки, цветы, у ее изголовья лежали венки и даже стояли две свечи».

В декабре 1943 года Архитектурное бюро завершило строительство 30 новых деревянных складов. В них должны были храниться вещи евреев, убитых в газовых камерах. Склады были большими: 3 м в ширину и 10 в длину. За ними было построено Т-образное здание, которое эсэсовцы именовали Zentralsauna, где принимали новоприбывших, маршрут которых теперь был расписан: их отравляли в «грязный контур», где брили и мыли, а затем в «чистый контур», где выдавали одежду, регистрировали и наносили татуировки.

Захава Голдбергер, 25 лет, из словацкого города Михаловце, решила рискнуть. Захава без колебаний называет себя «крикуньей». С момента прибытия в лагерь 20 апреля 1942 года она думала лишь о том, как спасти свою младшую сестру Мирьям от смерти; ей трижды удавалось вытащить ее из блока № 25, заплатив за жизнь сестры хлебом или подкупив СС. Ее смелость, энергия и мужество впечатляли даже эсэсовцев, которые назначили ее блоковой в цыганском лагере, где она подхватила тиф. «Я раздулась, как лягушка», – говорит она.

В начале 1944 грда Захаву Гольдбергер отправили в Харменсе, и она воспользовалась возможностью, чтобы подняться на крышу и послушать новости с фронта по радио, украденному у эсэсовцев. Но сначала она написала длинное и горькое письмо своей семье в Михаловце, которое решила передать с одним из эсэсовцев. «Он был из моего города и служил в лагере. Он собирался в отпуск, и я попросила его взять письмо для моей семьи. Он согласился».

Несколько еврейских узниц попытались отправить родственникам весточки через эсэсовцев из своих городков, которые, казалось, сочувствовали их положению. Некоторые рассказывают, что после Освобождения они смогли убедиться – их письмо добралось до адресата. Но код, выбранный узниками Освенцима для описания уничтожения – например, «я встретила в лагере такого-то и такого-то человека, который умер много лет назад» – не был понят. Их семьи полагали, что воспоминания о дорогом сердцу умершем свидетельствовали о наплыве меланхолии.

Некоторые рассказывают, что когда эсэсовец постучал в дверь и передал письмо, их родственники подумали, что это ловушка, и отказались его брать, поклявшись, что не знают отправителя.

Но письмо Захавы вызвало большой переполох в ее общине[406]. Яхет Грегор, один из свидетелей, рассказывает: «Это случилось в один из дней между Рождеством и Новым 1944-м годом. Мы принимали дома друзей, когда к нам в смятенных чувствах ворвались Гарри Шварц и Штафи Кляйн. Они получили письмо из Освенцима. Сын Сороцина служил в СС и был охранником в Освенциме. Он принес письмо от Захавы Гольдбергер, адресованное Гарри Шварцу, и брошюру, переплетенную в материал зеленого цвета.

Письмо было написано на словацком языке и содержало слова о том, что, если ему что-то непонятно, он должен проконсультироваться с доктором Вихтом. Гарри не понял, что это значит, однако, прикоснувшись к конверту и обложке книги, мы обнаружили кусочек шелковой бумаги с буквами на иврите. Символы были столь крошечными, что мы с трудом могли их разглядеть. А прочитав письмо, поняли, какое несчастье постигло наш народ. У нас было свидетельство очевидца».

Вот что говорилось в письме: «Мы уверены, что вы ничего не знаете о том, в каком мы аду. Из первого конвоя в живых осталось всего несколько человек. Нас везли не на работу, а в лагеря смерти. Мы хотим рассказать вам правду о нашей жизни, которая ужасна. Здесь собрали евреев со всех стран Европы. Транспорты с десятками тысяч евреев прибывают каждый день и каждую ночь. До лагеря добираются лишь немногие. Стариков, детей, матерей и даже молодых людей везут, как скот на бойню, в грузовиках. Там, подвергая их боли и агонии, которые невозможно себе представить, их бросают в огонь. Ночью хуже всего. Но кто знает, может быть, в тюрьмах живется лучше. Мы работаем полуголыми, нас бьют, охранники травят нас собаками. Уходя на работу, мы не знаем, вернемся ли обратно.

В наших подушках полно вшей, которые вызывают множество болезней. Медицинская помощь отсутствует. Каждый день перед блоками валяются сотни трупов. Эти люди умерли от побоев, голода и болезней. Мы ничего не чувствуем, мы больше не люди. Они превратили нас в зверей. Я говорю не только о евреях, но и о тысячах арийцев, которые живут и умирают точно так же. Тот, кто не жил здесь, не сможет понять, как нас физически “выжимают” до полуночи, а утром мы умираем и больше не можем встать. Здоровые также подвергаются массовому истреблению. Мы присутствуем при конце нашего народа.

Мы не хотим так умирать и не можем больше подавлять свои чувства. Это первая весточка, которую мы посылаем. Если вы прочитаете эти слова, знайте, что мы ждем ответа. Если вы не в состоянии оказать нам реальную помощь, пришлите несколько слов, чтобы ободрить наши души. Не забывайте, что здесь молодые евреи, юноши и девушки, ждут весточки от своих братьев.

Крепости вашим рукам».

В январе 1944 года в женских лагерях BIA и BIB проживали 27053 узницы[407]. Маша Равин работала медсестрой в блоке № 18 больничного лагеря (BIA).

Она рассказывает: «Лагерь находился в ужасном состоянии: в нем не было ни проточной воды, ни канализации, он был переполнен трупами и вшами. Повсюду правили тиф, чесотка и дизентерия <…>. В начале января разнеслась весть. Готовилась чудовищная селекция. Всех еврейских пациенток в корпусах 5, 11, 12 и 18 должны были отравить газом». Поскольку пациентки нееврейского происхождения считались неприкасаемыми, эсэсовцы вычищали евреек.

Маша Равин описывает эту селекцию. Блоковые должны были забаррикадировать заднюю дверь и выпускать девушек через переднюю. «Процессия ужасала: грязные, пошатывающиеся, похожие на скелеты тела, цепляющиеся за стены, кровати или печи <…>. Эсэсовцы отобрали 4750 женщин. Эне и Орли после бесчисленных аргументов и невероятных уговоров удалось спасти 140 из них.

Среди медсестер стали распространяться призывы к порядку. Еврейские женщины «организовались», закопав вокруг своих блоков ножницы, щипцы, молотки, чтобы подготовиться к восстанию против своих палачей.

Маша Равин рассказывает: «Revier стал излюбленным местом для наших подпольных действий. Атмосфера там была не такой гнилой, как в лагерных командах. Возможно, потому что там не было капо, этого отравленного продукта системы концлагерей, которым нацисты поручили пробудить в заключенных самые низменные инстинкты, чтобы они поедали друг друга, как свирепые звери, и заставить их деградировать до необратимого состояния. Сами эсэсовцы не появлялись на территории Revier ежедневно, только по случаю рейдов медицинской комиссии или “высокой комиссии по селекции”».

Как и все врачи СС, Фриц Кляйн должен был на пандусе отбирать «непригодных» и дважды в неделю осматривать на предмет здоровья женщин из борделя. На процессе в Берген-Бельзене он оправдывался как мог: «Работавшие в борделях делали это добровольно. В мои обязанности входило отбирать девушек для этой работы, и ко мне привели около пятнадцати узниц. Я выбрал десять лучших, по моему мнению». Но главной задачей Фрица Кляйна было отправлять больных в газовые камеры. И он усердно выполнял порученное. Элла Лингенс спросила, как он может предавать свой врачебный долг. Он ответил: «Моя клятва Гиппократа приказывает мне извлечь гангренозный аппендикс из человеческого тела. Евреи – это гангренозный аппендикс человечества. Поэтому я их извлекаю».

Лингенс стала избегать его как чумы: «Польские [женщины-врачи], к которым он питал пристрастие, пытались убедить его назначить меня главным врачом вместо еврейки Эны Вайс. Я дала им всем понять, что никогда не буду участвовать в антисемитском заговоре. Я любила Эну и была в долгу перед ней. Я пошла к ней и заверила в своей верности. Она знала меня уже год и видела, что я по-прежнему поддерживаю ее. Она знала, что я попала в лагерь, потому что пыталась помочь евреям. Но все было напрасно. С того самого дня, как стало ясно, что доктор Кляйн предпочитает меня ей и что ее положение находится под угрозой, она дала мне почувствовать свое вполне понятное негодование».

Поведение Фрица Кляйна сделало его настолько непопулярным, что блоковые больничного лагеря решили «извлечь» его самого. В первый и единственный раз за всю историю лагеря женщинам-заключенным удалось изгнать нацистского врача. Они подкупили медсестру СС едой и сигаретами и попросили донести на Кляйна властям за «чрезмерную близость с узницами-врачами». Кляйна перевели в цыганский лагерь. «Мы избавились от самого опасного антисемита. Я не знаю, обращался ли он с цыганами столь же жестоко», – заключает Элла Лингенс.

Однако Кляйн успел совершить зло. Эна Вайс больше не доверяет Лингенс. «Эна Вайс продолжала вести себя ожесточенно, даже когда на смену доктору Кляйну пришли другие врачи СС, которыми она заправляла. Я все так же ее ценила, пусть иногда и возражала против ее мер, понимала ее реакцию. Я понимала ее от всего сердца: “Выходит, она такая же, как и все остальные. Не было ничего, чего я бы не простила еврейской узнице Освенцима. Но мне было больно”».

В январе 1944 года две артистки, арестованные за участие в Сопротивлении и депортированные из Дранси с конвоем № 66, подружились в вагоне поезда. Пианистка и певица Фаня Гольдштейн, 36 лет, еврейка по отцу, выступала в барах под именем Фаня Фенелон. Клер Монис, 21 год, член Свободных французских сил[408], была артисткой кабаре и киноактрисой. Фенелон пишет: «Мы пели в вагоне, попивая кофе, и обсуждали: “Посмотрим, где мы окажемся”».

Во время регистрации в Биркенау обе женщины назвали себя «певицами». Два дня спустя в карантинный блок вошли вооруженная палкой блоковая и одна из капо. Они назвали регистрационные номера Фани Фенелон (74862) и Клэр Монис и отвели их в 12-й блок жилого лагеря (BIB). Фенелон казалось, что она грезит. «Я увидела около сорока хорошо одетых девушек и женщину, стоящую на подиуме и держащую в руке дирижерскую палочку. У каждой девушки был музыкальный инструмент: флейта, скрипка, гитара или мандолина <…> Вдоль одной из стен стоял большой стол, заваленный партитурами и бумагами, вокруг которого сидели женщины, переписывая партитуры. Пол блестел, стены были чистыми и белыми, повсюду горело электричество – бесценная благодать».

Когда Фенелон пела арию из «Мадам Баттерфляй», в музыкальный блок зашла Мандель. Обе певицы были приняты на работу. И, по утверждению Фани, Мандель осталась настолько очарована ее голосом, что присела перед ней, чтобы надеть на нее обувь.

В январе музыканты играли без перчаток, аккомпанируя командам, отправляющимся на работу и возвращающимся после нее. «Стоял такой холод, – рассказывает Бонита Ассаэль, – что перед воротами по очереди играли две аккордеонистки, потому что их пальцы превращались в сосульки».

Фенелон уточняет: «Наша сцена, расположенная на пересечении лагерей А и B, состояла из четырех ступеней и нескольких рядов стульев: эстрада! Мы заняли свои места. <…> По какой бы дороге, по какой бы улице не шли заключенные, они проходят мимо нас. Теперь я осмеливаюсь взглянуть на них. <…> В лохмотьях, пробираясь через грязь и снег, стараясь не споткнуться, время от времени поддерживая друг друга – одно из немногих прав, которые у них остались – шеренги узниц тянутся к выходу <…>, взгляд ненависти или презрения – как удар ножом; оскорбление – как плевок. “Трусихи! шлюхи, предательницы!” – кричит одна из узниц. Другие пожимают костлявыми плечами, выступающими из лохмотьев. Некоторые женщины даже не поднимают головы, просто проходят мимо, равнодушные, отрешенные от ненависти и любви, на пороге смерти. Но именно те, кто улыбается мне, ранят больше всего; их понимание ранит так же, как их соучастие, которого я не заслужила».

Когда дул ветер, лил дождь или шел снег, воскресный концерт проходил в сауне, «месте без окон». Альма Розе и ее оркестр играли перед аудиторией, состоящей из эсэсовцев с одной стороны, медперсонала и Läuferinnen в центре и пациенток на другом конце помещения. Им случилось выступать в блоке для умалишенных. «Это были единственные женщины в лагере, которые аплодировали нам», – замечает Фенелон.

Фаня просит Альму Розе исполнить первую часть Пятой симфонии Бетховена. Музыканты быстро выучили тему, состоящую из трех коротких нот и одной длинной – «та, та, та, там», которыми открывались программы лондонской радиостанции, а здесь записывались азбукой Морзе буквой V, означающей Победу. Эсэсовцы не уловили связи с мелодией «Свободной Франции» на BBC. Для них это был Бетховен, бог.

Опубликованный в 1976 году рассказ Фани Фенелон[409] привлек внимание общественности к существованию в аду женского оркестра. По общему признанию, условия в музыкальном блоке были комфортными, с отоплением и индивидуальными кроватями, но о равенстве речи не шло, пусть никого из оркестра и не отправили в газовую камеру. В этом замкнутом месте, где музыка должна была дарить жизнь и скреплять коллектив, неравенство начиналось того, что попадало в желудок. Анита Ласкер пишет: «Некоторые польки нееврейского происхождения получали продовольственные посылки. Они образовали отдельную группу. Получение посылки означало не только улучшение питания. Для нас, евреек, отказ в праве получать посылки означал, что мы были отрезаны от внешнего мира и обречены на неминуемую смерть в камерах крематория». Пытаясь забыть о голоде, оркестрантки еврейского происхождения начали «питаться словами». Фенелон пишет: «Мы обсуждали воображаемые пиры, праздничные трапезы <…>. Настоящее смешивалось с выдумкой, фантазии достигали немыслимых масштабов». Но вскоре этого стало недостаточно. Аллерголог Люси Адельсбергер проанализировала боль от голода: «Каждый, кто испытал настоящий голод, знает, что это не просто отдельное животное ощущение в желудке, а боль, сокрушающая нервы, атака на личность целиком. Голод делает человека порочным и подрывает его характер».

Конфликт достиг точки невозврата, когда Зофья Циковяк предложила полькам нееврейского просхождения, получающим посылки, делиться с соотечественницами, которые их не получают. Раздел происходил на глазах у евреек, с которыми делиться не стали. Скрипачка Хелена Дунич признает, что атмосфера была напряженной, но она объясняет постоянные ссоры между двумя группами языковым недопониманием и теснотой помещения, где ютились оркестрантки.

Напряженность нарастала. Фенелон описывает происходившее, рисуя портреты своих подруг и позаботившись о том, чтобы изменить их имена и фамилии. Фаня и не подозревала, что ее книга будет препарирована историками, которые будут стремиться, как в игре в поиск сокровищ, выяснить, кто есть кто. Ее дружба с Монис в лагере распалась. Она описывает Клэр в оскорбительных выражениях – «жирная», «продажная», она «продала свое тело за кусок хлеба». Клэр вышла из лагеря живой, но публикация уничтожила ее. Клэр стала не единственной жертвой острого пера Фенелон. Альме Розе и девушкам оркестра тоже досталось. Альму Розе Фенелон обвинила в том, что та склонила голову перед СС[410]. Чайковская была «идиоткой», пани Фаня – «куском сала». Виолетт Зильберштейн утверждает: «Книга Фенелон не отражает всей ситуации [в оркестре]. Она продемонстрировала невероятную мифоманию, манию величия и страсть к преувеличению».

Напряжение, раздирающее оркестр изнутри, действует Альме на нервы. Она впадает в ярость: кричит, ругается и размахивает палочкой, когда одна из девушек пропускает ноту или такт. «Одни оркестрантки ее обожали, другие терпеть не могли. Ничего необычного. У нас были отношения, как у матери и дочери», – настаивает Ципи. В январе того года никто не подозревал, что Альма сражается с болью.

Вражда между еврейками и нееврейками обостряется. Маргита Швальбова пишет: «Сначала клеветали только шепотом, но в конце концов на нее обратила внимание Oberaufseherin. Альме приказали предстать перед ней. Ее обвинили в благоволении к еврейским узницам оркестра, которые, как утверждают злые языки, играли хуже, чем арийки».

Фенелон обвинила Альму Розе в том, что она изводила оркестранток оскорбительными требованиями. Ципи придерживается другой точки зрения. Скрипачка опасалась за жизнь девочек из своей этнической группы: «Альма боялась эсэсовцев, потому что они были непредсказуемы».

Бедствия Альмы Розе достигли своего апогея «с уничтожением чешского конвоя Фреди Хирша. Я не знаю, как Альма выжила в ту ночь», – говорит Маргита Швальбова[411]. Маргарета Глас вспоминает: «Альма Розе часто говорила мне со своим венским акцентом, слегка в нос: «Я не могу больше видеть этого. Как возможно, чтобы весь мир наблюдал за этим. Где американцы и англичане? Почему они оставляют нас здесь гнить?” Я все время говорила ей: “Альма, ты должна приспосабливаться, иначе пропадешь”. Я просила ее не быть такой чувствительной. Но Альма никогда не могла быть пленницей. Она не умела бороться, да и больше не хотела. Для нее это был настоящий ад».

Zentralsauna, построенная рядом с крематорием IV, запущена в строй. Нацисты сообщили в бюро трудовых ресурсов, что парикмахеры, служащие, татуировщики и команда раздевалки должны работать там, так как вновь прибывшие в лагерь должны будут проходить через это здание, чтобы выполнить формальности по регистрации в лагере.

Команда Роботы отвечала за раздачу одежды на «чистой»[412] стороне. Роза переместилась ближе к крематориям. И к Sonderkommando. Теперь она могла обмениваться взглядами со своими друзьями детства, Залманом Левенталем и Янкелем Вроной, и доставать послания, которые они прятали для нее под камнями.

Эти люди с декабря 1942 года жили словно под гипнозом. Позже, 4 марта 1943 года, сто депортированных с конвоем № 49 из Дранси были отобраны для работы в крематориях. Троим из них предстояло сыграть важную роль в событиях жизни лагеря: художнику Давиду Олеру, Янкелю Гендельсману[413] и Йозефу Варшавскому[414]. Последние двое родились в Польше, увлеклись политикой и входили в парижское Сопротивление. Они поставили перед собой цель: уничтожить газовые камеры. В составе Sonderkommando создается ячейка Сопротивления с паролем «Nequoma!» [Месть!]

С помощью девушек из Цеханува Роза наращивает активность. Она устраивает в женском лагере сеть подпольных ячеек. Без помощи в лагере ничего не добиться. Маня Кон (25718), 24 года, рассказывает: «Это была девушка из моего города. Она “организовала” много золота и одежды. К нам приходили мастера, чтобы делать ремонт. Их деревянный ящик для инструментов имел двойное дно, и так мы выносили ценные вещи». Роза поняла – чтобы оставаться незамеченной, нужно делать вид, что выполняешь приказы, никогда не жаловаться и заниматься делом без пустой болтовни.

Пока Робота старалась изо всех сил, 29 февраля 1944 года в Освенцим прибыл Obersturmbannführer СС Адольф Эйхман, 38-летний уроженец Золингена (Северный Рейн-Вестфалия). Бывший коммивояжер американской нефтяной компании, он стал одним из самых активных деятелей по уничтожению евреев. Под фуражкой, обшитой галунами и украшенной черепом со скрещенными костями, пронзительно сверкали глаза, выдавался длинный нос и тонкий, как нитка, рот. С момента вступления в СС в 1933 году карьера Эйхмана стремительно шла в гору. Начав как простой офицер связи, через четыре года он оказался в Палестине, куда был направлен для изучения возможности депортации туда европейских евреев. В 1938-м в Вене он руководил высылкой австрийских евреев; в 1939-м – был отправлен в Прагу с той же целью. В 1941 году он возглавил Департамент по делам евреев РСХА под кодовым названием «Отделение IV B4 Amt IV» – самое сердце реактора геноцида.

Эйхман несколько раз посещал Освенцим. На этот раз, однако, он приехал с двойной миссией: потребовать ликвидации сентябрьского конвоя 1943 года, размещенного в чешском семейном лагере BIIB[415], и проверить оборудование в газовых камерах.

Утром 4 апреля Альма Розе не встала с постели. Оркестрантки побежали предупредить Aufseherin, которая сообщила о проблеме Мандель. Маргита Швальбова немедленно бросилась к постели скрипачки. «Они пришли сообщить мне, что у Альмы жар. Я кинулась к ним. Ее рвало. Температура поднялась до 39,4, но никаких других видимых симптомов не было». Швальбова узнает, что накануне скрипачка побывала у Франси Шмидт, капо раздевалки, по ее приглашению. «Что вы ели вчера? “Я пила водку”. Я потрясена. Альма говорила мне, что не переносит алкоголь и никогда не пьет. А алкоголь в лагере – это метиловый спирт».

Альму Розе доставляют в 12-й блок лагеря BIA (больничный лагерь), где за ней ухаживает русский хирург Олпатова. С наступлением ночи состояние Альмы ухудшилось. Ее тело покрылось синяками, и она впала в кому. «Врачи, вызванные к ее постели, – рассказывает Маргита, – не знали, что у нее: тяжелая форма сыпного тифа, менингит или отравление». Для спасения Альмы Розе делается все возможное, и даже – по приказу Менгеле – люмбальная пункция. «Но спинномозговая жидкость оказалось чистой», – свидетельствует Маргита. Альма Розе ненадолго приходит в сознание, а затем очень быстро бьется в конвульсиях, к отчаянию врачей, которые понимают, что надежды нет. «Неврологические осложнения», – бормочет Швальбова.

Оркестрантки, с тревогой ожидающие новостей о своем руководителе, делятся на две группы, еврейскую и нееврейскую. Раздор и горечь, царящие между этими женщинами, вызывают слишком сильное напряжение, чтобы они могли объединиться, даже в разгар драмы.

В музыкальном блоке появляется Läuferin. «Все кончено! Она умерла». Девушки разражаются рыданиями. «Мы не хотели бросать ее в братскую могилу, – говорит Маргарета Глас. Я набралась храбрости и попросила у эсэсовки [Дрекслер], однажды избившей меня, носилки. Мы накрыли Альму белой простыней, а затем отнесли ее в блок, где трупы забирали грузовики». Фаня Фенелон утверждала, что эсэсовцы положили Альму в гроб, Ципи категорически отрицает это.

Маргарета Глас говорит: «Альма умерла от менингита. Я многое знаю, потому что оставалась с ней. Альма Розе не могла и не хотела бороться. Она умерла в моем блоке». Швальбова и Глас предложили обоснованные медицинские версии. Но лагерь отказался их принять. Смерть Альмы оставалась необъяснимой загадкой как для заключенных, так и для эсэсовцев.

Ходили слухи, что Франциска Шмидт из зависти отравила скрипачку-виртуоза. Фаня писала: «На следующий день после смерти Альмы фрау Шмидт исчезла из “Канады”, и больше ее там не видели. Она исчезла с территории Биркенау». Была ли Шмидт казнена или освобождена? Я не нашла никаких свидетельств о ее дальнейшей судьбе.

Вместо Альмы Розе СС назначило главой оркестра русскую пианистку Соню Виноградову. Но у нее ничего не вышло. Она не умела дирижировать. Альма умерла, а вместе с ней и дисциплина. Невидимая нить, которую Альма успела перекинуть через пропасть, пытаясь протащить через ад самых юных девочек, евреек, порвалась. Группа, которую она так старалась объединить, распадается, каждая женщина возвращается к своим навязчивым идеям – голоду, одиночеству, страху смерти. Разлад между еврейками и нееврейками с каждым днем становится все сильней, а уровень оркестра, репертуар которого насчитывал более двухсот произведений, опасно падает.

Симона Жакоб[416] (78651), 16-летняя брюнетка с зелеными глазами и кожей, бронзовой от солнца Ниццы. В Дранси им сказали: «Вы едете в Питчипой»[417]. Когда 13 апреля 1944 года они прибыли с 71-м конвоем из Дранси, у Симоны было три преимущества. На пандусе ее вместе с матерью Ивонн и сестрой Милу оставили в живых. Таким образом, она не была в лагере одна. И это первое преимущество юной девушки, которая никогда не простит себе, что подвела семью, когда гестапо арестовало ее в Ницце. В этом конвое большинству женщин не брили головы. «Все то же самое, но психологически совсем, совсем по-другому», – вспоминает она.

Попав в карантин, Симона быстро подружилась с двумя узницами своего возраста, с разницей всего в несколько месяцев, – Марселин и Жинетт. Три девочки-подростка заняты на земляных работах и копают канавы. Иногда они осмеливаются спрятаться в блоке. Они еще не знали, что рискуют отправиться в крематорий. Симона никогда не забудет своих лагерных сестер, с которыми они быстро расстались, потому что (вот он, третий козырь), на Симону обратила внимание влиятельная узница: «Я помню некую Стению, польку нееврейского происхождения, которая мне помогала. Я до сих пор удивляюсь, почему. Она была не просто капо, она была начальницей лагеря. Депортированная проститутка или осужденная за уголовное преступление, влиятельнее капо».

Ужасная Стефания (Стения) Старостка, которая заставила говорить о себе, помогавшая СС проводить чистки, раздавая Meldungen, восклицает, заметив ее: «Ты слишком красива, чтобы умереть! Это физическая красота или что-то другое, проявленность в мире, внутренняя сила?» Стения добавляет: «Я собираюсь кое-что сделать для тебя». И она предлагает отправить маленькую француженку подальше от крематориев, в небольшой лагерь Бобрек, в 4 км от Биркенау. «Если мы уйдем, то все трое», – ответила Симона.

Для того, чтобы их перевели, мать и две ее дочери должны были пройти перед Менгеле обнаженными. Перед депортацией Ивонн сделали операцию. Она в плохом состоянии, и ей грозит смерть. Но Стения полна решимости спасти жизнь молодой девушке, на которую она обратила внимание, поэтому она, волнуясь, ведет переговоры. «Мне кажется, я единственный человек, кому она действительно помогла». Миллион детей в возрасте до 18 лет были уничтожены нацистами. Кем бы они стали, если бы выжили? Симона оставила свой след в истории Франции и судьбе женщин: благодаря ей был принят закон Вейль[418], Марселин Лоридан стала кинорежиссером, Жинетт Колинка однажды украсила рынок Обервилье своим киоском с чулочно-носочными изделиями.

В марте 1943 года Вернер Крумме[419] (99166), 34-летний уроженец Дортмунда, нанялся служащим в бюро труда Освенцима. На Франкфурктском процессе Крумме объяснит: «Моя задача состояла в создании команд путем отбора квалифицированных рабочих из числа заключенных. Я должен был комплектовать команды почти каждый день, потому что люди умирали, физически таяли, их убивали при попытке бежать либо забивали до смерти. Мне приходилось заполнять эти пробелы вновь и вновь. Если сравнивать с гражданской жизнью, я был кем-то вроде директора бюро по трудоустройству».

Работая в блоке № 16, Крумме подделывал списки отобранных при селекции, прятал больных евреев в лазарете, а юных записывал в хорошие команды[420]. Пинхас Заблудович (73980), 18 лет, уроженец города Цеханув, рассказывает: «Он был красивым мужчиной. Он сказал мне, что помог двум девушкам бежать во Францию, что его жена-еврейка и их сын находились в Биркенау. Он подружился со мной[421] и определил в предназначенную для эсэсовцев “новую прачечную”, которая только что была построена рядом с блоком № 21, напротив блока № 11. Моя задача была проста: следить за тем, чтобы машинки не ломались. Я попросил его помочь двум моим братьям. И он пообещал подыскать им хорошие команды».

Очень немногих евреев зачислили в лагерь Освенцим, почти исключительно предназначенный для польских военных и членов Сопротивления. Но 7 ноября 1942 года электрик Пинхас Заблудович посоветовал двум своим братьям – Ноа (73982) и Ханану (73981), прибывшим в Биркенау, которые не владели этой специальностью, назваться электриками. Месяц спустя вместе с примерно сотней молодых людей из Цеханува, поголовно ремесленниками, братьев перевели из Биркенау в Освенцим. «В этом лагере имелись вода, чистая одежда и не было вшей. Просто день и ночь. Братья Заблудович делили один соломенный тюфяк, а я занимал другой», – рассказывает Годель Зильбер (73978), который назвался слесарем.

Капо электриков вскоре обнаруживает, что Ноа и Ханан некомпетентны. Он оставляет Пинхаса и назначает его братьев в команду сортировочной станции – огромного вокзала, где поезда с материалами разгружали на спины людей. Работа шла в быстром темпе, спины гнулись под тяжестью мешков с песком и цементом. Эта команда была одной из самых смертельно опасных в лагере. Мужчины быстро превращались в «мусульман» и отправлялись в газовую камеру Биркенау. Ноа, с его широкими плечами и мускулистым торсом, был мощным, его рост составлял метр девяносто пять. Он крепко держался на ногах и помогал выжить Ханану, щуплому парню среднего роста.

В Освенциме мужчин разделили в соответствии с профессиями. Ноа и Ханан жили в блоке № 17, Пинхас – в № 16, но каждый вечер все три брата встречались с мужчинами из Цеханува. Проходят месяцы. Вернер Крумме ничего не предлагает двум братьям, но назначает одного из друзей Пинхаса, Моше Кулька, 17 лет, в новую прачечную, затем его дядю, изможденного старика, в гладильную[422]. Несколько месяцев Пинхас и Моше работали молча, не подозревая о том, что прачечная была одним из центров подпольного Сопротивления лагеря.

В январе 1944 года Вернер Крумме сообщил Пинхасу, что ему удалось пристроить его братьев. Ноа вспоминает: «Однажды вечером один из врачей сказал несколько слов начальнику блока, который выкрикнул призыв к селекции. “Alles Jüden, Aufstehen!” [“Все евреи, встать по стойке смирно”]. Мы должны были пройти перед врачом с голым торсом». Носильщики из блока № 17 были сильными и выносливыми, потому что отбор был беспощадным. Ноа продолжает: «Врач записал мой номер и номер Ханана, хотя с нами все было в порядке. Мы стали очень переживать».

На следующий день начальник блока задержал двух братьев. Их товарищи вышли на работу, и лагерь опустел. Появляется Вернер Крумме и ведет их в 24-й блок, первый этаж которого был отведен под бордель; на цокольном этаже одну треть занимал музей редких и ценных предметов, украденных из еврейских конвоев, вторую – мастерская польских художников, а последняя треть использовалась как общежитие для «привилегированных» узников – мясников, пекарей, музыкантов, и капо, которые все были поляками. Они ели, когда были голодны, и получали посылки из дома.

Братья узнают, что их назначили прислугой. «Нам дали “должность”. Работа началась в тот самый момент, прямо в блоке», – говорит Ноа. А Пинхас объясняет: «В этот блок евреев не брали. Однако Ноа был белокурым и голубоглазым, и поляки его приняли». В тот день, как обычно, на кухне объявили по громкоговорителю, что прислуга должна забрать бочки с супом на кухне. «Я сказал своему брату Ханану: “Пошли!”». Когда они называют номер своего блока, повара удивляются. Блок № 24 никогда не приходит за супом. Что происходит?» Ноа реагирует мгновенно. Он отвечает, что ситуация изменилась. Теперь блок будет приходить за своей едой. И он несет бочки с супом в блок Пинхаса. Чистое безумие. Но возможность накормить товарищей была слишком привлекательна, чтобы ее упускать. Ноа вспоминает: «Я сказал официанту: “Юзек, этот суп останется здесь до возвращения Пинхаса, и раздадим его после переклички”».

Как только перекличка завершилась, Ноа собрал своих друзей из Цеханува и разлил по плошкам суп. «Суп был таким густым, – вспоминает он, что если бы мы воткнули в него половник, он бы остался стоять. Это была не вода. Это была еда».

На этом Ноа не остановился. Он связался с 33-летним Мотлом Бергсоном, также из Цеханува. Пробыв в Заксенхаузене в течение двух лет, Бергсон установил такие прочные связи со своими товарищами по заключению, что, по прибытии в Освенцим, его тут же определили на хлебный склад. «Мотл, сколько буханок хлеба ты можешь выделить нашим братьям?» И Мотл Бергсон каждый вечер вносил свою долю. Дов Галек (73634) подтверждает, что раздачи супа и хлеба повторялись изо дня в день. Во главе группы встает Мордехай Беловец, 33 года, из гетто Млавы, отличающийся спокойствием и пользующийся авторитетом.

Исраэль Гутман[423], 20 лет, уроженец Варшавы, утверждает: «Солидарность группы из Цеханува впечатляла. Когда я познакомился с ними, они уже некоторое время помогали друг другу». Исраэль входил в штаб Анелевича на улице Мила, 18, в Варшавском гетто. Во время посещения убежища Сопротивления он был пойман в ловушку эсэсовцами, которые окружили здание и пустили в подвальное окно удушающий газ. Будучи раненным, Гутман вместе с товарищами был отправлен в Майданек.

Впечатленные его статусом бойца Сопротивления, за Исраэлем ухаживают заключенные врачи лагеря. Через три недели он вместе с товарищами встал в ряд перед эсэсовцем Максом Зеллем и доктором Бруно Киттом, прибывшими отобрать рабов для Освенцима. Гутман не был выбран ни на первом, ни на втором отборе: он был в слишком плохом состоянии. Тогда под покровом ночи Исраэль пробрался в ангар, в котором были заперты отобранные узники. Сначала его отправили в Буну, а затем в больницу Освенцима, поскольку он ни на что не годился.

Гутман должен был оказаться в газовой камере Биркенау, но его прятала и кормила польская медсестра, впечатленная его рассказами о восстании в гетто. Поправившись благодаря заботам медсестры, Гутман поступил в слесарную команду l’Union и присоединился к группе Сопротивления из Цеханува, участники которой продолжали действовать солидарно: каждый должен был помогать остальным выжить, внося свой вклад хлебом, лекарствами или одеждой.

Эта удивительная – и уникальная – солидарность привлекла внимание капо Бруно Баума (118359)[424], 33 лет, уроженца Берлина, коммуниста и Mischling. Электрик по профессии, Баум был арестован в 1935 году вместе с Эрихом Хонеккером, будущим президентом Германской Демократической Республики; его переводили из одной тюрьмы в другую, пока 24 апреля 1943-го не депортировали в Освенцим. Движение лагерного Сопротивления сразу же признало его. В августе 1944 года он возглавил движение.

Бруно Баум организовал встречу с Ноа Заблудовичем. «Он сказал мне: “Я собираюсь дать тебе задание. Мы освободим тебя от работы в 24-м блоке и переведем в команду электриков Bauleitung. Вы будете каждый день ходить в Биркенау. Там тебе нельзя будет ничего записывать, но ты должен запоминать, сколько конвоев прибывает каждый день, сколько людей отправили в газовые камеры, сколько было зачислено в лагерь. Чтобы выполнить это задание, тебе нужно будет установить связи с вольнонаемными гражданскими поляками, работающими в лагере. Придется подружиться с ними, приобрести через них оружие, сколько бы они ни запросили, и доставить его в Освенцим. Затем кто-то придет и заберет это оружие”». Ноа молча слушает, спрашивая себя, как ему удастся все это выполнить.

На следующий день кто-то из служащих бюро труда – вероятно, Вернер Крумме, – перевел Ноа в команду электриков, в то время как Ханан сохранил свою ценную должность прислуги 24-го блока.

В Биркенау неприятности Ноа начались, когда начальник капо Альвин Фойгт (29) стал распределять работу между мужчинами. Грузный гигант, Фойгт когда-то владел в Гамбурге автомобильной мастерской. В 1934 году он был осужден за сутенерство и отправлен в Заксенхаузен, где его вместе с 29 «зелеными треугольниками» выбрал эсэсовец Палицш для управления заключенными в только что созданном лагере Освенцим. Но многие, в том числе и Герман Лангбайн, утверждают, что Фойгт пытался помочь своим товарищам, а не вредить им. Среди прочего, он передавал узкому кругу доверенных людей новости с фронта, услышанные по радиоприемникам, которые эсэсовцы отправляли в мастерскую по ремонту электрооборудования.

Пребывая в уверенности, что капо во все посвящен, Ноа бормочет, что хотел бы попросить его об одолжении. «Он ответил мне страшным голосом: “О каком?”. Я сказал ему, что в лагере BIID [мужском] у меня есть двоюродный брат, которого я не видел с тех пор, как оказался здесь. Позвольте мне повидаться с ним». Эти слова заставили взвиться капо, который принялся кричать: «Кем ты себя возомнил? Ты пришел работать или гулять?» Ноа не стал настаивать и поспешил выполнить порученную ему работу.

На следующий день, вернувшись в Биркенау, Ноа понял, что капо получил адскую взбучку от одного из членов лагерного Сопротивления. Не успел он прошептать «Капо!», как тот пробормотал: «Беги, поторопись!». Ноа отправляется в путь, минуя группу трудящихся слесарей по металлу. Обнаружив среди них своего друга Годеля Зильбера, Ноа бросается к нему. Взволнованные, они обнимаются, затем Ноа рассказывает ему о проблеме: «Я сказал: “Годель, мне нужно подкупить капо”. Годель тут же выдал мне женские часики из белой платины с бриллиантами, добавив: “Если вам понадобится что-то еще, просто дайте мне знать”».

Ноа возвращается к капо, который выкрикивает приказы, расставив ноги и упираясь кулаками в бедра. Шепнув: «Возьми!», Ноа встал у него за спиной и вложил часы в его ладонь. «Осознав ценность подарка, капо был ошеломлен и оставил меня в покое».

Где Годель Зильбер мог достать столь ценные вещи? И как он мог так щедро раздавать их?

В Освенциме Годель Зильбер первоначально был назначен в команду по «разборке самолетов». Работа заключалась в разборке самолетов союзников, сбитых на территории Рейха. Технику эсэсовцы перевозили по железной дороге в Освенцим, в открытых вагонах, со сложенными крыльями, впоследствии разрезали, чтобы извлечь из них сталь и двигатели.

Жизнь Годеля улучшилась, когда он вступил в слесарную команду Михала Кулы. Мягкий и интеллигентный, Годель Зильбер становится другом Эдека Галинского[425] (531), который вместе с Веславом Келаром мечтает сбежать из лагеря (290). Мастерская находится под наблюдением Rottenführer СС Эдуарда Любуша, 21-летнего уроженца Бельско, который всегда ищет, где бы взять денег, и строит новые планы, как бы их найти.

«Внезапно в начале 1944 года евреев забрали из слесарной мастерской и отправили на работу в Биркенау», – рассказывает Михал Кула. Покинуть Освенцим пришлось не только слесарной команде. Электриков, сантехников и плотников также перевели. Эдеку Галинскому удалось узнать, в чем дело. Ему сказали, что Bauleitung строит новый лагерь для заключенных, который будет предназначен для размещения тысяч новых узников.

Галинский добровольно уходит с евреями из слесарной мастерской и просит Келара найти способ присоединиться к ним. Галинский убежден: из Биркенау бежать будет легче. Они уже составили план: они сыграют в эсэсовца и заключенного. Галинский возьмет на себя роль эсэсовца, а Келар будет его пленником. Оставалось только найти реквизит. Поэтому, прежде чем покинуть Освенцим, Галинский решается подкупить начальника мастерской СС Эдуарда Любуша. Веслав Келар после войны рассказывал о переговорах Эдека с эсэсовцем, о сумме, которую тот согласился заплатить ему за форму, ремень, кобуру и пистолет. Любуш пошел на сделку, не сказав, как и когда он передаст эти вещи. И с сердцем, преисполненным надежд, «старый номер» Галинский переехал в мужской лагерь Биркенау вместе со своим другом Годелем Зильбером.

Команду сварщиков и слесарей отправили в строящийся лагерь, который эсэсовцы называли «BIII». Сотни заключенных устанавливали бетонные столбы, разматывали двойной ряд колючей проволоки, возводили блоки на гигантской территории, которая вскоре будет прозвана заключенными «Мексикой». Работа слесарей заключалась в изготовлении и сварке стальных арок для лагерных фонарей. «Я должен был взбираться на цементные столбы, чтобы сваривать арки, на которые устанавливались фонари, освещающие лагерь. Нужно было сделать две арки, одну сверху, другую снизу», – объясняет Годель.

Sonderkommando размещалась в 13-м блоке мужского лагеря (BIID). Их блок был окружен стеной, но Годель Зильбер обнаружил, что в этой команде работают двое его друзей, Янкель Вробель и Залман Левенталь[426]. Поначалу они просто обменивались понимающими взглядами, пока не наступил тот день, когда Залман Левенталь, вызванный в крематорий, чтобы устранить неисправность, не бросил Годелю несколько слов: «Нам нужны оружие и взрывчатка». Зильбер ответил «Я готов. Я в деле». В лагере все покупается за золото. Люди из Sonderkommando снабжали Годеля часами и украшениями, которые жертвы прятали в одежде, прежде чем войти в газовую камеру.

Годелю придется использовать их, чтобы подкупить эсэсовцев и заплатить свободным полякам, которые снабжают его оружием. Все осознают: чтобы восстать против гарнизона СС и взорвать крематорий, нужны гранаты, бензин для разжигания огня и пистолеты. Где их найти? Годель Зильбер связался со своими бывшими товарищами из команды по разборке самолетов. «В кабинах пилотов мы иногда находили пистолеты. Но мы едва ли могли доверять русским. Они были настолько несчастными, что некоторые пили топливо из баков и напивались». Скрипач Антони Гольба, арестованный гестапо за помощь евреям, работал в команде по разборке самолетов и подтверждает: «В команде было 70 % евреев, 10 % русских, остальные – поляки»[427]. «Русские… Те немногие, кто выжил, убили себя. В двигателях находилась смесь масла и спирта. Русские пленные выкачали эту смесь, выпили во время обеденного перерыва и умерли через три дня, ослепнув и страдая от ужасной боли».

Несмотря на препятствия и трудности и благодаря золоту, полученному от Sonderkommando, удалось купить несколько пистолетов, которые спрятали по всему Биркенау и Освенциму в ожидании всеобщего восстания. Годель Зильбер рассказывает: «Я доверил это оружие Дову Галеку, который закопал его в Освенциме, в сарае для инструментов». Галек подтверждает его показания.

Для того чтобы иметь возможность проводить встречи, ячейка Сопротивления Sonderkommando нуждалась в защите высокопоставленного товарища. Однако в январе 1944 года Август Брюк умер от сыпного тифа, и начальником всех капо крематориев был назначен еврей Яков Каминский. Каминский некоторое время жил в Цехануве. «Он правильно обращался со своими людьми. Когда появлялся кто-то из эсэсовцев, он кричал на нас, но он был хорошим человеком», – заявил на Франкфуртском процессе участник Sonderkommando Филипп Мюллер (29236). Тем не менее люди колебались. Должны ли они посвятить Каминского во все происходящее? Годель Зильбер говорит: «В конце концов мы решили рассказать ему о наших планах».

И Каминский сразу же принял в их деятельности активное участие. Положение позволяло ему передвигаться по лагерю и общаться с членами подпольного Сопротивления. Он передал евреям «Канады», которые разгружали на пандусе чемоданы, драгоценный приказ: спасать матерей. Яков Фреймарк (87245), 20 лет, уроженец города Сувалки[428], рассказывает: «Каминский сказал нам: “У вас есть шанс спасти каждую вторую жизнь. Когда мать несет младенца на руках, когда молодая женщина протягивает руку к ребенку, попросите ее отдать младенца или ребенка пожилой женщине”. Мы послушались. Но это сломило нас». Шарль Напарцек (65710)[429], депортированный в возрасте 18 лет вместе со своим братом Раймондом с 36-м конвоем из Дранси, задыхается от горя, объясняя: «Нам дали задание помочь женщинам „затеряться“ в толпе, чтобы дать им возможность попасть в лагерь». Анри Борлан, сам переживший Биркенау, который проводил беседу, попросил его объяснить. «Женщины с маленьким ребенком были обречены <…>, их сразу отправляли в газовую камеру». Анри Борлан продолжает спрашивать: как реагировали женщины, у которых забрали детей? Шарль вздрагивает, его взгляд тускнеет, затем он пытается скрыть свои чувства, отпивая воду из стакана[430]. В конце концов ему удается облечь мысль в слова: «Как реагировали женщины? Наверняка они видели в нас бандитов».

С тех пор при каждом прибытии конвоя заключенные «Канады», несмотря на опасность, шептали девочкам-подросткам: «Скажи, что тебе 18 лет», молодым женщинам – «Не садись в грузовик», матерям – «Отдай ребенка бабушке». Юношам они говорили: «Скажи им, что ты ремесленник».

Заключенные на фабрике l’Union не знают, что они изготавливают. Исраэль Гутман (128067) заверяет: «Я никогда не видел готовой продукции. У нас были только крошечные детали, которые нужно было обрабатывать. Но когда эти детали собирали вместе, что представляло собой это оружие? Гранату? Снаряд? Это была загадка. Работа была полностью засекречена».

Тем не менее мужчины знают одно: на фабрике находится порох. И с ним могут работать только еврейские женщины. Гутман, который научился в Варшавском гетто делать бутылки с зажигательной смесью, пытается установить контакт с узницами из Pulvarum. «Мы не могли подойти к этим девушкам. Они находились под постоянным наблюдением СС. Во время обеда они ели отдельно. Немногочисленные попытки подойти к ним заканчивались неудачей. Женщины убегали со всех ног, опасаясь, что их застанут за разговором капо или офицер СС».

Группе Сопротивления из Цеханува пришлось принять очевидное: только узнице из Биркенау было под силу объяснить женщинам, что порох можно использовать для взрыва зданий крематориев, чтобы спасать их же народ. В дело вступает Ноа Заблудович. Его подруга детства, Роза Робота, лидер «Ха-шомер ха-цаир», возможно, сможет убедить этих узниц. Ловко опросив заключенных в лагере BIB, Ноа в конце концов узнает, что девушка работает в Zentralsauna. Их воссоединение длится всего ничего, они словно идут по лезвию бритвы. Ноа объясняет ситуацию. Я сказал ей: «Ты должна подружиться с женщинами из l’Union. В Pulvarum трудятся только еврейки. Нам нужен порох».

Когда состоялась эта встреча? Ноа считает, что это было в начале 1944 года, не уточняя месяц, потому что его не спрашивали. Но благодаря рассказу Марыси Славцека, важного звена в этой цепи, мы можем сказать, что эта встреча имела место до 5 апреля 1944-го.

Полька Марыся Славцека (52758), 18 лет, урожденная Рухла (Роза) Слабески, из Сосновиц[431]. Блондинка маленького роста, но смелая и решительная. Прибыв в Биркенау 3 августа 1943 года, в самый разгар жары, она присутствовала при том, как ее мать упала в обморок и умерла от сердечного приступа. Девушкам из ее конвоя после регистрации не выдали ни миски, ни ложки, ни одеяла – факт, подтвержденный десятками выживших. Марыся прислушалась к советам старших. Чтобы купить эти вещи, она осталась без хлеба. Проработав несколько недель на износ в команде «Висла», женщины которой строили плотину для изменения течения реки, она была зачислена в команду раздевалки. Это случилось как раз вовремя. Молодая девушка достигла предела истощения – таких на лагерном жаргоне именовали «мусульманками». Работа под крышей дает ей новую надежду.

Однажды вечером Марыся обнаруживает, что ее одеяло украла словацкая блоковая Ева, и у девушки буквально стынет кровь. Она понимает, что ей не хватит сил купить еще одно. А без одеяла выжить невозможно. Поэтому она обращается к главной по блоку. Лишь немногие женщины осмеливаются противостоять своей блоковой. Но Марыся Славцека больше ничего не боится. Ей было 13 лет, когда Германия аннексировала Польшу. Она работала в Chops – созданных эсэсовцами швейных мастерских. Девушка научилась пробираться из гетто Сосновиц, пряча свою звезду под камень, на фермы, чтобы покупать там яйца и овощи. А когда гестаповцы арестовали и избили ее, она настаивала на том, что она не еврейка, что ее зовут Марыся Славцека, так что ее отпустили. Этот псевдоним она инстинктивно назвала во время регистрации в Биркенау. Секретарь выдала ей красный треугольник и зарегистрировала как арийку.

Именно благодаря этой истории боли и мужества за плечами Марыся требует вернуть одеяло. Ева отвечает: «Я оставлю его себе! Оно тебе не понадобится! Ты скоро умрешь!» Вне себя от ярости, Марыся ударила ее по лицу. Эта пощечина была нанесена на глазах у всех узниц. Бунт против блоковой – серьезное преступление, наказываемое двадцатью пятью ударами плетью, карцером 11-го блока или отправкой в штрафную команду. Ева отступила. С помощью плети она могла бы прикончить эту худышку. Но какой смысл марать руки, если об этом может позаботиться один из эсэсовцев? Ева обещает Марысе Meldung, «достойный ее проступка».

Но Марысе Славцека повезло. Подруга предупредила капо Франси Шмидт, которая немедленно вмешивается. Эта женщина имеет дурную репутацию, но она защищает своих девушек изо всех сил, особенно если они не еврейки. Франси сказала капо: «Если ты посмеешь написать Meldung, поплатишься. Эсэсовцы не должны вмешиваться в наши дела. Эта девушка будет наказана. Но нами!». «На меня набросили одеяло и избивали ногами и кулаками. Но меня не передали эсэсовцам».

Сцена, дату которой Марыся не указала, произошла до исчезновения Франси Шмидт в апреле. И за ней с интересом наблюдала Роза Робота, которая опросила узниц из Бендзина и Сосновиц. Кто эта девушка? Ей ответили, что еврейка, на идише ее зовут не Марыся, а Рухля. В следующее воскресенье Роза подходит к Марысе и шепчет: «Пойдем со мной на улицу, мне нужно с тобой поговорить!» Девушки уединяются. «Она сказала мне: “Ты хочешь умереть без надежды или с надеждой?” Я ответила: “С надеждой!” Робота добавила: “Ты согласишься присоединиться к группе Сопротивления?” Я ответила, что с нетерпением жду этого момента. Роза заметила, что это крайне опасно. Но я была готова! Опасно было в Биркенау. Роза спросила меня, не знаю ли я какую-нибудь девушку из l’Union. Я ответила, что знаю – Алу Гартнер, из Бендзина. Я пошла к Але и спросила ее: “Хочешь больше хлеба?” Она ответила “да”. И я договорилась о ее встрече с Розой».

Сцена вновь разворачивается в тихом уголке лагеря. Робота пристально смотрит на Алу Гартнер и задает вопросы о ее деятельности на фабрике. Ала Гартнер, 32 лет, отвечает, что ее назначили секретарем управляющего фабрикой l’Union, поскольку она говорит по-немецки.

До нас дошла довоенная фотография этой молодой женщины: она снята в шляпе и улыбается в камеру. Приятное лицо с тонкими чертами и четко очерченными бровями, широкий рот с пухлыми накрашенными губами. Но за полгода Ала изменилась. Она соглашается достать информацию, но просит за это хлеба. Не из корысти. Хлеб – это жизнь. Чем лучше ты питаешься, тем сильнее можешь противостоять любой опасности.

То немногое, что мы знаем об Але Гартнер, почерпнуто из ее продлившейся два года переписки с 16-летней Салой Кирхнер. В 1940 году обе были отправлены в лагерь Гепперсдорф в Германии[432]. Ала заботилась о девочке-подростке до тех пор, пока ее не отправили обратно в гетто Бендзина, откуда она регулярно писала своей подопечной. Сала Кирхнер хранила ее письма, закопав их в землю[433]. В своих последних письмах Ала Гартнер писала, что 22 мая 1943 года вышла замуж за Бернхарда Хольца, ее муж был назначен в еврейскую полицию гетто. Последнее письмо Сала получила 15 июля 1943-го. «У нас все хорошо, и мы должны ехать в лагерь. Сегодня прекрасный день, мы в хорошем настроении и возлагаем большие надежды на будущее». 2 августа 1943 года супруги были депортированы в Освенцим.

Ала Гартнер соглашается на задание, которое предлагает ей Робота: связаться с узницей из Pulvarum и убедить ее достать немного пороха с завода l’Union. Как Роза Робота и Марыся Славцека найдут хлеб, который потребовала Ала Гартнер? Марыся объясняет, что девушки из раздевалки разработали код. Если заключенная шепчет «Chaber» («василек» по-польски), остальные понимают, что могут забирать одежду, не опасаясь обыска со стороны Aufseherin Брандль. Эту одежду они отдавали женщинам из своих гетто и конвоев или продавали за хлеб.

Пока Ала Гартнер выясняет, кто в Pulvarum согласится контрабандой вынести порох (и это займет несколько дней, а то и недель), женщин из команды раздевалки подвергают селекции. «Однажды, – рассказывает Марыся Славцека, – в наш блок вошел Менгеле. О его приходе объявила блоковая. Женщины сняли свои куртки и с обнаженной грудью продефилировали перед эсэсовцем, “который напевал арию”». Менгеле, который хотел увидеть зубы женщин, раздвигал им губы своей палочкой. У Марыси были черные, распухшие десны. Согнув указательный палец, Менгеле поманил ее вперед. «Когда Менгеле помахал мне рукой, я подумала, что все пропало, меня отправляют в газовую камеру. Он сказал мне: “У тебя цинга. Зубы шатаются”». Своим спокойным, собранным голосом Марыся добавляет: «Менгеле обладал дьявольской красотой».

Менгеле спрашивает ее: «Jüden?» и постукивает палкой по красному треугольнику, нашитому на куртку. Ошеломленная Марыся не отвечает. Нацист умеет заставлять своих узников терять дар речи, и он неправильно истолковывает ее молчание. С улыбкой, похожей на гримасу, он заверяет, что вылечит ее. Она должна будет раз в два дня являться в лазарет на инъекции. Затем Менгеле делает ей знак отойти в сторону. Девушки молча одеваются. Тех, кого отобрал Менгеле, окружают сестры и подруги, пытаясь их утешить.

Через несколько часов за Марысей приходит Мала Циметбаум, чтобы сопроводить ее в Освенцим. Она объявляет, что Менгеле поручил проверить досье Марыси. Следователи из Politische Abteilung должны убедиться, что ее красный треугольник не был результатом ошибки секретаря. «Мала сказала мне: “Они спросят тебя, еврейка ты или нет. Ответь, что тебя арестовали во время облавы. Что ты так и не поняла, почему оказалась в лагере. Эсэсовцы больше не травят газом арийцев. Если ты получишь Meldung, они накажут тебя побоями, отправят в бункер или в штрафную команду. Но это лучше, чем газовая камера».

Марыся следует совету Малы и сохраняет свой красный треугольник. Она рассказывает: «Каждые два-три дня я приходила в блок Менгеле, и медсестра вводила мне его чудодейственное средство. Но Роза тем временем позвонила Годелю, который снабдил ее ампулами с витаминами. И я вылечилась. Менгеле был доволен. Встретив меня на Lagerstrasse, он назвал меня “Маленькой Цингой”».

Никаких новостей от Алы Гартнер не поступает. Робота решает связаться с девушкой, которую из-за зубной боли отправили в Zentralsauna. Хая Кройн (27342), 29 лет, из Плоньского гетто, была отправлена в Буды в ноябре 1942 года. Когда в феврале 1944-го ее щека распухла от абсцесса и она не могла выполнять свои секретарские обязанности в маленьком лагере, одна из Aufseherin отвела ее в Биркенау. Но прежде чем ее начали лечить, Хае пришлось отправиться в душевые Zentralsauna, чтобы вымыться. Там она познакомилась с Давидом Шмулевским, они оказались из одного города. «Давид подкупил капо, чтобы я работала в здании уборщицей. Там я познакомилась с Розой Роботой из Цеханува. И мы подружились».

Робота зря волновалась. Ала Гартнер обещала помочь. И она сдержала свое слово. Первая девушка, с которой она связывается, – Мала Вайнштейн, работающая в Pulvarum в ночную смену. Разумный выбор, потому что ночью эсэсовцы не так строго следят. «Она сказала мне: “Я хочу с тобой поговорить”. Мы не были знакомы, но я согласилась последовать за ней». Гартнер привела Малу во внутренний двор фабрики и произнесла, сразу переходя к суди дела: «Я знаю, что ты потеряла троих сестер. Знай, что ты можешь отомстить за их смерть. Ты работаешь в Pulvarum, а нам нужна взрывчатка». Мала Вайнштейн спрашивает: «Мы – это кто?» Ала Гартнер ответила, что если она согласится сотрудничать, то ей расскажут подробности. «Ала организовала мне встречу с Розой Роботой и одной блондинкой, чье имя я забыла, она работала в раздевалке».

Эта блондинка – Марыся Славцека.

«Роза объяснила мне, что у Sonderkommando был план по уничтожению крематориев, но она не назвала ни единого имени. Той ночью мы договорились о стратегии на следующие несколько дней. Затем мы с Алой вернулись в свой блок. Я не верила, что этот план сработает. Восстание в Освенциме казалось невозможным. Но мне нечего было терять. И я обнаружила, что теперь у меня есть цель».

Малу Вайнштейн предупредили, что порох сначала нужно «протестировать» на небольшом образце. Годель Зильбер объясняет: «Мы хотели быть уверены, что порох будет взрываться. Поэтому испытали его силу в крематории». Журналист, бравший у него интервью, спросил: «В крематории, со всеми эсэсовцами, которые там были? И их не насторожила детонация? Запах серы?» Годель Зильбер отвечает: «Мы начали с того, что включили в крематории все вентиляторы, а затем подожгли в спичечном коробке щепотку пороха». Крематорий – шумное место. Зал для применения газа находился в подвале, а печи – на первом этаже. Лебедки скрипели, вентиляторы вращались, заключенные, поднимающие тела, кряхтели от усилий, эсэсовцы выкрикивали в адрес своих рабов оскорбления, принуждая работать быстрее. В этой атмосфере, среди шума и криков, порох сдетонировал; запах серы остался незамеченным из-за запаха жженой плоти. «Порох был хорош, и мы дали понять, что сеть может начинать свою работу».

Мала Вайнштейн получила положительный ответ. Она должна добыть как можно больше пороха. «Это было вовсе не просто. Бригадир жаловался, что я трачу слишком много пороха. Он взвешивал вещество, прежде чем выдать нам, и знал, сколько гильз я должна заправить. Поэтому я крала ложку или две пороха из миски каждой из своих подруг и добавляла в свою. Несмотря на осторожность Малы, капо Регина Сафирстайн, сидевшая рядом с ней, стала подозревать девушку. «Я знала, что могу на нее положиться, и поэтому ввела ее в курс дела». Шокированная Регина упрекает Малу в том, что она действовала одна, не поставив ее в известность. Затем, говорит Вайнштейн, “Регина решила поддержать меня”».

Помощь Регины заключалась в том, чтобы она определенным образом раскладывала гильзы на подносе – хорошие спереди, бракованные под ними, чтобы пройти тесты Энде. Затем Регина принимает участие в контрабанде. Мысль о взрыве крематория крутится в головах у девушек день и ночь. Все они оплакивают уничтожение своих семей. Все они знают, что рано или поздно их ждет смерть.

Мала Вайнштейн решает найти себе новую сообщницу. Ее выбор падает на Эстузию Вайсблум, которая показалась ей самой надежной и заслуживающей доверия. Но Эстузия отреагировала с неохотой. И попросила несколько дней, чтобы все обдумать, прежде чем дать ответ. Она боялась не за себя, а за свою младшую сестру Ханку. Ханка всю оставшуюся жизнь будет винить себя в том, что втянула сестру в это дело. «Эстузия сказала мне, что с ней связалась сеть Сопротивления. И она отказалась присоединиться. Я рассердилась. Почему ты отказалась? Она ответила: “А что будет с тобой, если меня заберут?” Ханка разозлилась: “Нужно сделать что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы избавиться от этого жалкого существования. Если будет восстание, мы должны участвовать, мы должны помочь”». Эстузия хранила молчание, Ханка смягчилась и предложила ей провести эксперимент. «Завтра я возьму пустую коробку и подойду к двери Pulvarum. Если нас остановят и попросят объяснить, в чем дело, я не буду настаивать. У нас будет доказательство того, что наблюдение слишком строгое». А как же капо, которая следит за столом? Ханка отвечает, что немка Альма влюблена и большую часть времени проводит в беседах с мужчиной своего сердца. «Но Альма была непредсказуема. Когда у нее с возлюбленным что-то не ладилось, она набрасывалась на нас».

На следующий день обе девушки принялись за дело. Ханка схватила коробку, которую Эстузия передала ей, не взглянув на нее, и дала сестре ту, что подготовила она. Ханка возвращается на свое место и продолжает работу. Aufseherin и капо Альма, которые ходят в противоположных направлениях вокруг рабочего стола, ничего не заметили. Поощряемая сестрой, Эстузия крадет немного порошка и отдает ей. «Эстузия спрятала в коробке небольшое количество пороха, завернутого в куски ткани, перевязанные ниткой. Ала [Гартнер] встречалась со мной в уборной. И мы делили порох между собой, чтобы вынести его». Вернувшись в лагерь, Эстузия отдала порох Роботе, с которой Ханка никогда не встретится – условие, несомненно, поставленное старшей сестрой, чтобы защитить младшую.

Украсть порох – это одно дело. А принести его в лагерь – совсем другое. Каждый вечер с замиранием сердца, на ватных ногах девушки подолгу ждут в очереди, пока эсэсовцы осмотрят их подруг в каждом ряду, прежде чем вызвать одну из них, приказать раздеться и обыскать. Мала Вайнштейн объясняет: «При входе и выходе с фабрики мы подвергались обыску. Но самым страшным был обыск, ждущий нас у ворот лагеря Биркенау. Не раз нам приходилось избавляться от с таким трудом собранного пороха. Сердце у меня колотилось. Немцы окружали нас, как ищейки. В лагере мы передавали порох Але, которая относила его Рухле [Роза Робота]». Именно от нее получали порох бойцы Sonderkommando.

Как Роза передавала порох Годелю Зильберу? «Она проносила его во влагалище», – в слезах бормочет Годель. И эта уверенность показывает, до какой степени эта юная девственница, подвергшаяся стольким обыскам со стороны эсэсовцев, поставила спасение своего народа выше собственной жизни.

Девушки, которые носят порох – Ханка, Эстузия, Регина, Мала, Ала, – никогда не ходят вместе. Если одну из них схватят, остальные смогут пройти. Они знают, что нескольких граммов, собранных ими, не хватит, чтобы взорвать здания, что нужно красть еще, что время на исходе, потому что евреев убивают сотнями ежедневно.

Через несколько недель эсэсовцы решили расформировать ночную смену Pulvarum. Малу Вайнштейн перевели в отдел распыления. «Контрабанда пороха легла на плечи Эстузии и Регины. Именно они рассказали мне, что члены Sonderkommando «организовали на своем рабочем месте небольшую лабораторию и использовали материалы, которые мы для них доставали, для изготовления пуль и определенного типа гранат. Эта сеть снабжала Биркенау».

Но была создана и еще одна сеть. Исраэль Гутман и Иегуда Лауфер (43938) также переносили порох в Освенцим. Гутман рассказывает о леденящем страхе, охватившем их у ворот Освенцима, где, как и в Биркенау, рабочие фабрики подвергались перед входом в лагерь выборочному обыску. Однажды вечером их чуть не поймали. «Мы с Иегудой были в середине колонны, ожидавшей входа в лагерь. Эсэсовцы начали обыскивать людей. Иегуда сказал мне, что спрятал “продукт” в сигарете, что у него не было времени переложить его в двойное дно миски. Поэтому я сыграл на все сто. Я притворился очень взволнованным, чтобы привлечь внимание, и эсэсовцы обыскивали меня снова и снова, пока Иегуда проходил мимо».

Итак, два потока. Один – в Освенцим, другой – в Биркенау. И каждый из них не знает о существовании другого! Но все было еще сложнее. Хая Кройн хотела быть в центре событий: она связалась с 15-летней девочкой, которую знала только по имени, Батшеба. «Она дала мне цилиндр с кольцами взрывчатки. Чтобы вынести его с фабрики, мы положили его в консервную банку и затем привинтили железными винтами. Мальчики остались довольны. Им был нужен этот цилиндр, как пояснила мне Роза Робота, наша связная. Тогда я организовала еще одну подпольную сеть, которая действовала через Ривку Ледор, секретаршу, юро инвентаризации. Эту операцию провели с помощью девушки по имени Ирка. Она прятала порох в отделе распыления, куда по конвейеру поступали готовые детонаторы. Еще я хотела завербовать Эстузию. Она сообщила мне, что уже в деле».

Самое необычное заключается в утверждении Ривки Ледор (65066), что к ней, помимо Хаи, обращались также Регина и Эстузия. «Моя работа заключалась в том, чтобы проводить на фабрике инвентаризацию деталей, которые мы получали, деталей, которые производили, и тех, что отправлялись на фронт. Через несколько месяцев ко мне обратились Регина и Эстузия, работающие в Pulvarum. Регина сказала: “У тебя есть возможность хранить взрывчатку, которую мы воруем… мы не можем ее вынести. Ты можешь сказать “нет”, поскольку это опасно, есть риск быть пойманными”. Я ответила “да”».

Годель Зильбер и другие заключенные, в том числе некий полковник Бородин, начали изготавливать зажигательные гранаты. Ресурсы были настолько ограничены, что им пришлось прибегать к архаичным методам, вероятно, восходящим к окопной войне. Они наполняли контейнеры (бутылки или консервные банки) порохом и острыми стальными гвоздями и помещали в контейнер взрыватель, который при поджигании подрывал контейнер: в результате железо и огонь разлетались в пределах определенного радиуса. Эти взрывные устройства Годель Зильбер производил в сарае для инструментов, который эсэсовцы выделили его команде.

Годель Зильбер рассказывает: «Я мог бы сваривать по 40–50 дуг в день на столбах для установки фонарей, которыми лагерь освещался по ночам. Но я сваривал только пять. Остальное время я в своем сарае нарезал латунь на тонкие стружки. Но вскоре я столкнулся с новой проблемой». У мужчин были порох, гвозди, полоски латуни, чтобы делать гранаты, но контейнеров – бутылок или банок – катастрофически не хватало. Бойцы Сопротивления лихорадочно искали их в лагере. «Тогда я использовал лампочки, которые ставили на столбы». Годель, рассказывая, помогает себе жестами, чтобы объяснить, что лампочки имели форму колокола. Однако быстро выясняется, что количество собранных ламп ничтожно. Вся работа была впустую. У них ничего не получилось. Восстание было обречено на провал. «В конце концов, мы поняли, что порох, даже в больших количествах, никогда не сможет взорвать эти крематории, построенные из твердого бетона, – говорит Годель. – Если Sonderkommando поднимет восстание, она будет уничтожена, ее заменят на других ребят, а газовые камеры крематориев будут продолжать свою работу. Мы придумали другой способ. Эсэсовцы дали сварщикам два газовых баллона – один с кислородом, другой с ацетиленом. Однажды меня вызвали на работу в крематорий, я взял эти два баллона с собой и отдал их Янкелю Вроне, стекольщику из моего города. А он нашел способ их припрятать. Идея заключалась в том, чтобы использовать эти два баллона для взрыва здания. Все, что требуется сделать, – это поднести к ним огонь, и все взлетит на воздух».

Годелю Зильберу приходится оправдываться перед своим капо за потерю этих баллонов. «Я подкупил его золотом. Он закрыл глаза на их потерю и достал мне новые баллоны». Эксперименты по уничтожению крематориев продолжались, до тех пор, пока однажды через «Бранденбургские ворота» Биркенау, между лагерями BI и BII, не прогрохотал поезд. Он состоял из тридцати вагонов. В нем находились венгерские евреи. Эта новость разнеслась по лагерю в мгновение ока. Надежды больше не было.

Чтобы избежать принудительных работ на протяжении трех месяцев, введенных в марте 1942 года президентом Словакии Войтехом Тукой, сотни молодых словацких евреев бежали в Венгрию. Это имело под собой некоторые основания: несмотря на то, что страна присоединилась к Оси в сентябре 1940-го и в конце 1941 года напала на Югославию, регент Миклош Хорти не требовал от евреев носить желтую звезду. Речь шла о выборе между чумой и холерой.

Миклош Хорти пришел к власти в 1920 году и ограничил прием еврейских студентов в университеты. В 1938 и 1939-м, объединившись с Гитлером и не сделав ни единого выстрела, ему удалось вернуть территории Закарпатья и Трансильвании, потерянные в ходе Первой мировой войны. Чтобы отблагодарить фюрера, он начал закручивать евреям гайки: сначала запретив им нанимать на работу неевреев, а во второй раз, в том же году, изгнав их с рабочих мест в промышленности, торговле и медицине. В 1942 году Хорти направил Вторую венгерскую армию – полмиллиона человек – на Восточный фронт, чтобы поддержать армию Рейха.

В 1944-м Хорти понял, что ситуация меняется, и начал подписывать с союзниками сепаратный мирный договор. Но предупрежденный своими шпионами Гитлер срочно вызвал его 14 марта 1944 года в замок Клесхайм под Зальцбургом; 19 марта три дивизии СС вышли из Вены, Словакии, Хорватии и Сербии, чтобы встретиться в Будапеште. Вторжение носило кодовое название «Операция Маргарита».

Эсэсовцы вошли в страну, не встретив никакого сопротивления[434]. Для решения еврейского вопроса была создана команда Эйхмана[435], подразделение, состоящее из 150 человек, которое 21 марта высадилось в Будапеште и разместилось в отеле «Астория». В команду входили: Дитер Вислицени (отвечал за депортацию евреев из Салоник), Теодор Даннекер (отвечал за депортацию евреев из Франции, Болгарии, Фракии и Италии), Антон Бруннер (ликвидация евреев Вены), Зигфрид Зайдль (первый комендант Терезина) и заместитель Эйхмана Франц Новак[436].

Назначенный 22 марта премьер-министром пронацист Дёме Стояи стал марионеткой СС.

Венгерские конвои привели к психологическому преображению еврейских узников. Масштабы геноцида и промедление польского Сопротивления, которое постоянно откладывало день восстания, заставили их осознать, что они предоставлены самим себе. И могут полагаться только на себя.

С июня 1943 г. Sonderkommando готовилась к столкновению с мощным гарнизоном СС лагеря. «Это заняло у нас год», – говорит 20-летняя Лония Киршенбаум (27502) из Цеханува, одна из «бегунков» Розы Роботы. «Это заняло много долгих месяцев, – пишет Залман Левенталь в тексте, который тщательно спрячет[494]. – Именно поэтому благодаря усилиям и самоотверженности нескольких еврейских девушек, которые работали над [неразборчиво] боеприпасами [неразборчиво], чтобы дать нам немного материалов, которые должны были пригодиться нам в [неразборчиво] укрытии и [неразборчиво] в самом сердце [неразборчиво]».

Давиду Шмулевски понадобится еще много месяцев, чтобы украсть фотоаппарат из «Канады II». Член Sonderkommando Альберто Эррера, родившийся в Лариссе и работавший в крематории V, в августе 1944 года тайком сделает на территории крематория три снимка при содействии Альтера Файнзильберга, еще одного члена Sonderkommando. На одной из этих фотографий изображена группа женщин, бегущих голыми по роще Биркенау, а на другой – трупы, сваленные на земле, предназначенные для сжигания в яме. Пленку спрятали в тюбике зубной пасты и передали польскому Сопротивлению, доверившему ее польскому вольнорабочему, который 4 сентября 1944 года передал пленку краковским партизанам.

«Мы знали, – говорит Филип Мюллер, – что у нас не было никаких шансов выбраться живыми». Взрывчатку, бутылки с бензином, коктейли Молотова, сделанные Годелем Зильбером и Бородиным[495], распределили и спрятали в женском лагере (BIB), мужском лагере (BIID) и в Освенциме. Словачка Эдита Фридман рассказывает, как хранила бутылки с бензином под своим тюфяком. Словачка Цилька Вахтер и бельгийка Лола Брифтрегер – обе очень активные участницы сети Розы Роботы – рассказали, как прятали бутылки с коктейлями Молотова под горами одежды в раздевалке и закапывали их за жилыми блоками.

Восстание Sonderkommando опиралось на помощь девушек из «Канады II». «Жены некоторых членов Sonderkommando жили в нашем маленьком лагере (BIIG). Они разговаривали с мужьями через забор. Мужья даже предупредили их, что восстание назначено на определенный день», – объясняет Линда Райх. Жены должны были поджечь одежду на складах и вызвать огромный пожар.

Несмотря на обыски, доносы, бдительность эсэсовцев, невероятные женщины – истощенные, беззубые и измученные побоями, принесли «словно колонна муравьев, несколько граммов взрывчатого порошка», – говорит участница Сопротивления Полетт Сарси. Другие крадут ножницы, секаторы, ножи, куски пил и листового металла и приносят их в лагерь в полых буханках хлеба. Ханка Вайсблум рассказывает, что она попросила ножницы у капо l’Union и получила их. «Он подошел к моему столу и без слов протянул мне буханку хлеба. Когда я вернулась в лагерь, обнаружила, что внутри лежали ножницы. <…> Мы с ужасом думали о последствиях, но не настолько, чтобы не действовать. Мы считали, что не сможем выжить. Была огромная разница между ужасом перед страданиями [под пытками] и ужасом умереть ни за что». В женском лагере BIA «силуэты», не останавливаясь, проходят перед еврейскими женщинами и шепчут им, чтобы они зарывали в землю все, что отрубает, и все, что режет.

Каждая девушка знает только двух женщин: ту, которая ее завербовала, и ту, которая должна стать ее сообщницей. Таков приказ Розы. Многие из выживших говорят, что никогда не знали, что их подруга или сестра сыграли хоть какую-то, пусть даже самую незначительную, роль в восстании. Это стало известно только после Освобождения.

Содружество между заключенными, как мы уже говорили, начинается в тюремной камере, в набитом вагоне, в команде, в переполненной койке блока. Они потеряли своих родителей, братьев и сестер. Дружба становится сильнее, чем кровные узы. Когда одна просит о помощи, другая беспрекословно подчиняется. Именно так словачка Марта Биндингер (1511) носила порох, не зная, что именно она носит. «В апреле-мае Эстузия [Вайсблум] дала мне небольшой легкий пакет и попросила хранить его до тех пор, пока она или кто-то другой не придет за ним. Пакет был завернут в тряпки. Его забрала Роза Робота. Так происходило несколько раз. Роза берет пакет из моих рук, улыбается и уходит, не сказав ни слова. Однажды Эстузия сказала мне, протягивая новый пакет: “Мы сможем покинуть эту дыру!”». Цилька Вахтер говорит: «После смерти [сестры] Сары мне больше нечего было терять. И когда порох понадобился, я отдала его Годелю[496]». И добавляет: «Блоковая Маргарет Кремски помогала младшим девочкам. Многие узницы присоединились к сети Роботы. Регина Ледор, Эстузия и Ханка Вайсблум, Ала Гартнер, Ривка Сафирштайн, Роза Груенапель, Зенка Фришлер, Хая Кройн – самые известные, но и другие молодые девушки согласились выступать в роли переносчиц».

В бельгийскую сеть входили Гиза Вайсблюм, Сара Голдберг, член советской шпионской сети «Красный оркестр» Лола Брифтрегер, Сара Гутфройнд и Чана Ганкарская, все прибывшие с конвоем № 21 из Мехелена и назначенные, благодаря Мале Циметбаум, в обувную команду. Часто, вскрывая полые подошвы, они обнаруживали золото и драгоценности, которые им удавалось красть и передавать Саре Гутфройнд, которая, в свою очередь, отдавала их Мале, выступавшей в роли посредника.

В Освенциме Иегуда Лауфер и Исраэль Гутман продолжали получать граммы пороха. «Мы приносили “порошок” Моше Кульке из Цеханува, который передавал его Бруно Бауму», – пишет Иегуда Лауфер.

Архитектор из Праги Вера Фолтынова (42808), 38 лет, была арестована гестапо в родном городе в апреле 1943 года вместе с мужем и членами Национального Сопротивления. После короткого пребывания в тюрьме Терезин она была отправлена в Биркенау, куда прибыла 22 апреля. Брюнетка, энергичная и политически активная, эта молодая женщина не позволила эсэсовцам сломить себя. Первым делом она отметила для себя постоянную опасность, которой подвергались женщины, бегавшие по лагерю, где кругом встречались канавы. На Краковском процессе она заявила: «Я бы хотела описать вам систему канализации в больнице и в лагере. Это был канал длиной около 120 м и шириной 3 м, окруженный деревяшками, которые служили помостками. Если пациентка была настолько больна, что не могла держаться на ногах и падала в канаву, ее отправляли в газовую камеру, так как это обходилось дешевле, чем выдавать ей чистую одежду».

Благодаря тому, что у гестапо имелось досье на нее, Вера поменяла несколько работ: в качестве медсестры она присутствовала при чудовищной селекции, организованной Менгеле для искоренения сыпного тифа[497], затем была сортировщицей в блоке посылок для заключенных. Ципи удалось организовать ей работу в блоке посылок, где 20 декабря Вера встретилась с отцом. Эсэсовец Бантрок застал отца и дочь в объятьях друг друга и избил обоих. Отец потерял сознание и через несколько дней умер. 30 декабря Ципи устроила Веру на работу в бюро Bauleitung. «Наше бюро отвечало за подготовку различных расчетов, касающихся крематориев, за подготовку планов бараков на складе “Канады”, а также за проектирование улиц. В конце 1944 года меня попросили сделать несколько чертежей, демонстрирующих Postenkette [цепочку хранения]. Я также подготовила список материалов для строительства крематория».

К Вере Фолтыновой (42808) обратились Отто Краус и Эрих Кулька, два чешских участника Сопротивления – один еврей, другой нет, – и одновременно полька Кристина Хорчак. Веру попросили принести планы крематориев или хотя бы скопировать их. Она ответила, что постарается. Для этого завербовала еще одну сообщницу, еврейку Валерию Валову. Это было рискованное дело, требующее стальных нервов – остается только удивляться, как им удалось его провернуть. Реализация заняла несколько недель. «Мы смогли скопировать предварительные планы крематориев, чтобы их можно было переправить за пределы лагеря. Мы были уверены, что никогда не выберемся из этого ада, но хотели, чтобы однажды о нем узнал весь мир». Три оригинала, каждый из которых хранился в двух экземплярах в архивах Bauleitung, будут переданы Тосе Пентковской.

В то же время в лагере распространяли инструкцию, переданную Малой Циметбаум и Розой Роботой[498]: «Откажитесь пассивно встречать свою смерть! Те, кого выбрали на селекции, должны бежать к колючей проволоке и быть расстрелянными часовыми». Дине Блектиной (24692), «бегунку» Розы Роботы, едва исполнилось 12 лет, когда ее депортировали в Биркенау. В лагерь ее приняли благодаря находчивости подруги, которая от ее имени ответила на вопрос врача СС, уточнившего возраст Дины. Дина вспоминает, всхлипывая: «Роза пришла в наш блок в одно из воскресений 1944 года. Она сказала нам: “Слушайте меня внимательно! Не задавайте никаких вопросов и делайте, как я вам говорю! Если однажды вас заставят забираться на грузовики, идущие в крематорий, вспомните, что я вам сказала! Прыгайте с грузовиков и бегите к электрическим заборам! Не идите в крематорий живыми!”» Дина добавляет: «Никто не понимал, зачем она приказывала нам так поступать. Я не знала, что Роза участвует в Сопротивлении».

Заключенные увлеченно следили за новостями с фронта. Известие о каждом освобожденном городе или стране вселяло в них надежду. В Биркенау им приносили новости Генрих Порембский и Давид Шмулевский. Работниц l’Union информировали их товарищи, которые шептали им сквозь зубы имена городов, освобожденных союзниками. В Райско женщины прятали под камнями послания, возвещающие об освобождении Франции, Брюсселя и Люксембурга. В то же время секретарям в Standesamt удавалось следить за событиями на фронте. «Мы дожидались, – рассказывает Рая Каган, – когда Кристан уйдет на обед в столовую, чтобы зайти в его кабинет и просмотреть его газеты на немецком языке».

Новость о высадке союзников в Нормандии всколыхнула Биркенау. «Это сказка? Нет, об этом рассказала Мала», – пишет Фаня Фенелон. «Мы узнали о высадке от польских и французских заключенных, работавших на огородах и во фруктовых садах», – говорит Клодетт Блох, все еще находящаяся в Райско. «В фермерской деревне Цезарю сообщают о высадке союзников, и эсэсовцы словно сходят с ума. Нарочные снуют во всех направлениях. Райско был полностью дезорганизован», – говорит голландец Йохан Бекман (45218), 25 лет, родившийся на индонезийском острове Борнео и депортированный вместе с братом с конвоем французских коммунистов. Бекмана, назначенного в бюро Bauleitung, попросили передать сообщение словенке Ноэми Трпин (75040), с которой он незнаком. Бекману достаточно одного взгляда: ясные глаза, улыбка, сверкающие зубы – она прекрасна. Это была взаимная любовь с первого взгляда. Бекман возвращается в Освенцим потрясенным. Молодые люди снова увидятся в заключении лишь однажды, ненадолго, в Райско, но поклянутся друг другу в верности. Через два года Йохан найдет следы Ноэми и женится на ней заочно. Чтобы вывезти девушку из Югославии, он напишет письмо Тито, умоляя его выдать жене паспорт и разрешить ей присоединиться к нему в Париже. Тито согласится. Через три года после высадки союзников в Нормандии Ноэми на «Восточном экспрессе» прибудет в Париж.

Берта Фальк теряет всякую осторожность. Назначенная в команду ученых Райско, она пишет стихотворение об освобождении Парижа. Стихотворение будет обнаружено во время земляных работ в июле. Эсэсовцы заставят ее перевести текст. В конце концов Берту отправят в одну из камер 11-го блока. На Краковском процессе Берта Фальк допрашивала сидящую на скамье подсудимых Марию Мандель: «Вы помните заключенную 14184, которую хотели отправить на смерть, потому что она описала в стихотворении освобождение Парижа союзниками?» Мандель хранила молчание. Берта продолжила свои показания: «Мария Мандель кричала: “Ты пробыла в заключении два года и до сих пор не поняла, что живой ты отсюда не выйдешь!”».

Узницы Цезаря в Райско жестоко расплачивались за каждый проступок: за кражу лука француженку Жермен Пикан изгнали из команды; за «организацию» трусиков Клодетт Блох на неделю заперли в 11-м блоке; Аню Биндер отправили в камеру на несколько дней за то, что она осмелилась отправить сообщение Йозефу Габису; Лилли Тоффлер в 11-м блоке застрелили.

Ученые решают спасти Берту Фальк. Они знают, что умолять Цезаря бессмысленно: эсэсовец отказывается защищать своих заключенных. Единственное решение – манипулировать его второй женой, Рут Вайнман, которая потребовала, чтобы Берта и Мари-Элиза Нордман написали ей докторскую диссертацию. Мари-Элиза предстала перед женой Цезаря и сообщила, что именно Берта обладает большей частью данных, отсутствие которых поставит под угрозу написание научной работы. Им срочно нужно найти узницу, которая сможет провести исследования с нуля.

Мари-Элиза уходит и бросает «микро-Ванду» – прозвище, данное жене Цезаря за научную посредственность, – бледнеть от тревоги. Мария Мандель и Рут Вайнман, ни одна из которых не хочет терять лицо, приходят к соглашению. Фальк не приговорят к смертной казни. Ей предстоит пребывание в штрафном изоляторе с 14 июля по 5 октября, но раз в неделю будут приводить в кабинет для написания диссертации под наблюдением Августа Богуша[499], злобного и отвратительного офицера СС.

Леа Шиовиц утверждает, что Мала Циметбаум решилась бежать в 1943 году. После истребления венгров это стало для нее навязчивой идеей. Сжав кулаки, содрогаясь, Мала наблюдает за вереницей людей, тянущихся к крематорию. Как и все Läuferinnen, которые должны охранять двери, Мала видит все и не может никому помочь. Даже подать воды измученному жаждой ребенку. Как же убежать? Подруги продолжают твердить ей, что она полезна в лагере, помогает женщинам, но им не удается ее успокоить.

Шли дни, и трагические сцены повторялись. Первый луч надежды – сирена тревоги, из-за которой эсэсовцы, как безумные, бегут к убежищам. Над лагерем пролетают самолеты союзников. Но самолеты улетели, не сбросив бомб на крематории. Руководство лагеря принимает решение уменьшить освещение. Окна затемнили, прожекторы на сторожевых вышках приглушили. В l’Union, Zentralsauna и на складах «Канады II» с приходом сумерек наступает темнота, заключенные работают с налобными фонарями. В l’Union девушки, измученные тусклым светом, засыпают, и все чаще происходят несчастные случаи, все чаще руки попадают в дробилку или станком отрезает пальцы.

Когда новость о высадке союзников в Нормандии разлетелась со скоростью метеорита, Эдек Галинский попросил Малу достать ему пропуска и пароли. Он хочет сбежать. Каков его план? Он объясняет, что у него есть форма и пистолет. Замаскировавшись под эсэсовца, он пойдет за Веславом Келаром, как будто сопровождая его на стройку. Первая цель – сарай Антония Шимлака, вольнонаемного поляка, работающего в лагере. Дальше они посмотрят.

Эдек – умный, красивый и пылкий. Годель Зильбер познакомил его с Малой, когда они пришли выполнить работы в женском лагере. Между этими двумя зародилось чувство, которому они не хотели давать название, но которое постепенно прибывало, словно вода в колодце. «Иногда они встречались в нашем блоке, и каждый раз этот момент был уникален. Она заходила внутрь, он заходил через несколько мгновений, они смотрели друг на друга, но оставались на расстоянии, и это расстояние, казалось, объединяло их. Они не прикасались друг к другу, не разговаривали», – говорит Фаня Фенелон. С помощью друзей и членов Сопротивления пара получила больше возможностей для встреч. Медсестра Анна Стефанская (6855), 24 лет, свидетельствует: «30-й блок был наименее заметен из караульного помещения. В 1943 году доктор СС Роде запретил эсэсовцам заходить в лагерь из-за инфекционных заболеваний. У Михала Кулы, который отвечал за обслуживание оборудования, были ключи от рентгеновского кабинета. Благодаря этому Мала и Эдек могли там встречаться».

Мала соглашается достать пропуск. Но она умоляет Эдека взять ее с собой. Узнав, что она станет частью команды, Келар решает отказаться от побега. «Троим смысла бежать не было. Мала была еврейкой. Антони Шимлак, из деревни Козы, колебался».

В какую страну хотела убежать Мала Циметбаум?

В Словакию? Во Францию? Несмотря на все вопросы журналиста, из-за волнения и плохого английского Годель Зильбер, который помог Мале подготовить побег, не смог объяснить, какому плану она собиралась следовать. Он лишь сказал: «Мы достали Эдеку офицерские значки. Он не мог подойти к воротам как простой часовой. Солдаты не позволили бы ему покинуть лагерь».

Келар и Галинский назначили дату побега на субботу 24 июня, потому что по субботам наблюдение в лагере было не таким строгим. «В это время, – утверждает Леа Шиовиц, – эсэсовцы всегда были пьяны». Если посмотреть на список Кассы и список капо Лео Глазера, можно заметить, что между 18 и 25 июня 1944-го в венгерских конвоях, направлявшихся в Биркенау, наступил перерыв. После всех этих дней, наполненных криками, слезами и зверствами, на лагерь снизошло некое подобие спокойствия.

24 июня двое молодых людей пережили несколько тяжелых часов. Ципи вспоминает: «Мала ночевала в блоке № 6, отведенном для команды раздевалки. Я зашла туда в обед. Блок был пуст, одна Мала лежала в постели. Ее парень Эдек стоял рядом. Я подумала, что у нее снова приступ малярии. Я спросила о ее самочувствии, Эдек стоял рядом, Мала выглядела нормально. Он навещал ее. Я ушла». Мала вскакивает с кровати, чтобы закончить приготовления. Гиза Вайсблум рассказывает: «Мала была спокойна, она застегнула на животе пояс, в котором было спрятано платье, не помеченное красным крестом».

Собрав воедино свидетельства Леи Шиовиц, Гизы Вайсблум и Веслава Келара, каждый из которых, словно тень, следует за Малой или Эдеком, готовящимся к побегу, мы можем реконструировать последние минуты жизни этой пары в Биркенау. В полдень, когда караульный СС покидает лагерь на мотоцикле, и пока заступает его сменщик, Мала и Леа входят в караульное помещение лагерной больницы. Мала выходит, одетая в синий комбинезон, как у сантехников, и несет на голове тазик, а Эдек надевает форму СС, которую прятал на картофельном складе. Пара встречается на Lagerstrasse. Эдек проходит в трех метрах от Малы. Молодая пара подходит к воротам, за ними наблюдают их друзья, сидящие на канализационных трубах и досках. Эдек пересекает большую цепь часовых и выкрикивает пароль.

Во время вечерней переклички сирена сначала срабатывает в мужском лагере. Двое заключенных считаются пропавшими без вести: Эдек Галинский и Тадеуш Блада (169495). Вторая сирена звучит в женском лагере: пропала Мала. Орли Райхерт пишет: «Сегодня по всему лагерю Биркенау шепчутся люди: “Вы слышали? – Что случилось? – Мала, бельгийская еврейка, убежала в форме СС [sic][500] со своим товарищем из мужского лагеря. – Слышишь, гудит большая сирена”». Начинается поисковая операция.

Двоюродная сестра Малы, ее бельгийские подруги, все люди, которым она помогла, не сдерживают радости. А Юлия Кац (46645), 19 лет, прибывшая с конвоем № 55 из Дранси, помнит, как пела «Bon voyage»[501]. Дважды спасенная Малой француженка Луиза Алькан воскликнула: «Мала сбежала! Это просто чудо! Надеюсь, у нее все получится! Кто-то постоянно сбегает из лагеря, но в основном это мужчины!».

Узницы говорят, что Дрекслер беспокоилась. «Она думала, что Мала лежит в канаве после приступа малярии. Начались поиски». Когда эсэсовцы поняли, что Мала и Эдек сбежали вместе? В тот день сбежавших было трое. На следующий день, 25 июня, в телексе за номером 6351 Крамер сообщил в гестапо о побеге «Малки [sic] Циметбаум, рост метр шестьдесят пять, каштановые волосы, серые глаза, владеет французским, фламандским, английским, немецким, польским языками. Отличительная черта: татуировка на левом предплечье 19880». Второй телекс под номером 6352 указывает на «побег Эдуарда [Эдека] Галинского, рост один метр семьдесят сантиметров, светлые волосы, говорит по-польски, татуировка на левом левом предплечье 581, и Тадеуша Блады, рост один метр семьдесят сантиметров, светлые волосы, говорит по-польски, татуировка 169495».

Если их не поймают в течение трех дней, значит, их уже не поймают, повторяют заключенные. Орли Райхерт пишет: «Тысячи сердец желали этому побегу добра. Тысяча больших пальцев, сжатых в ладони, желали Мале успеха. Ведь Мала – знакомое нам имя, мы все любим ее, эту подругу, всегда готовую помочь каждому, которая ходит туда-сюда целыми днями по лагерю, не болтая лишнего, и которая спасла жизни сотням людей. Всегда с улыбкой, всегда оптимистичная, всегда дружелюбная». Маргита Швальбова убеждена, что «Мала, знакомая с самыми сокровенными тайнами лагеря, Мала, любимица лагерных властей, бежала с доказательствами, чтобы предупредить международную общественность о беспрецедентном преступлении, творимом в Биркенау […]». Она добавляет: «Допросы и обыски следовали один за другим. Всех Läuferinnen отправили обратно и перевели в изнурительные команды. Сали, Леа, Херту и Алисию допрашивал следователь Вильгельм Богер, который давал им пощечины. «После этого, – говорит Леа Шиовиц, – нас отправили динамитом взрывать руины. Нам пришлось бегать как безумным, потому что взрыватели, которые нам выдали, были очень короткими».

Надо было набрать новых Läuferinnen. Мандель приказывает блоковым назвать полиглоток. Словачку Ружену Амсель приняли на работу первой. «Моя работа заключалась в том, чтобы открывать ворота. Я ничего не могла донести до новоприбывших. Они верили немцам, а не узницам. Они не хотели думать о том, что шагают на смерть».

Второй стала Элен Персиц (78738), 32 лет, уроженка Российской империи. Она приехала в Берлин в возрасте 4 лет, вышла замуж в 17 лет, затем сбежала в Ниццу. Элен говорит на шести языках. Блоковая отправляет ее к эсэсовке Руйтерс, которая дает ей работу Малы. Элен, переодетую в голубое в белый горошек платье Läuferinnen, переводят в 4-й блок. Она обнаруживает, что статус позволяет ей пригласить в свой блок подругу на ночь, получить дополнительную еду или перевести одну из женщин в хорошую команду. «Я увидела, как одна из моих подруг зашла в блок № 25. Я спросила у врача СС, значится ли она в списке приговоренных к крематорию. Он взглянул на список и ответил утвердительно. Я спросила, можем ли мы ее выпустить. Врач согласился и зачеркнул номер. Он вывел мою подругу из 25-го блока. Теперь мы понимаем, что Мала в полной мере пользовалась этими привилегиями, чтобы помогать своим подругам».

Третья Läuferin – Рената (70159), сестра виолончелистки Аниты Ласкер. Сестры нашли друг друга в лагере… благодаря обуви. Прибыв в Биркенау через неделю после Аниты, Рената вспоминает: «В кабинете регистрации я заметила на ногах секретаря черные ботинки с красными шнурками. Я спросила ее: “С каким конвоем прибыли эти ботинки?” Секретарь ответила: “О, они принадлежат девушке, которая сейчас в оркестре”. Я сказала: “Это моя сестра”. Она привела Аниту, и мы крепко обнялись». Рената Ласкер вспоминает: «Мандель дала мне эту должность, потому что она, должно быть, подумала: если одна будет здесь, другая не убежит. Я носила записки, которые эсэсовцы передавали друг другу». Четвертой девушкой была венгерка. Рая Каган сообщает только ее имя – Манси.

Неделю спустя Антони Шимлак передает Келару сообщение от Эдека: он избавился от своей эсэсовской формы, с ним все хорошо. Мала и Эдек продолжают считаться без вести пропавшими. Их побег побуждает мечтать заключенных, которым нужны истории любви, рассказы о героизме, о связи между общинами, чтобы помогать держаться в этом смертоносном мире.

Шли дни. 7 июля, окрыленные докладом делегата Международного Красного Креста Мориса Росселя об условиях жизни в Терезинском гетто, эсэсовцы приказали уничтожить чешский семейный лагерь. На карту была поставлена судьба 10 000 человек. В последний момент Менгеле принимает решение отправить самых здоровых людей на заводы Рейха, которые нуждались в рабочей силе. Возмущенная Маргарета Глас присутствует при этом. «Менгеле снял свой пояс и положил на стол. Не говоря ни слова, он отобрал две тысячи женщин[502], а всех остальных отправил налево. Я сказала Орли: “Посмотри на его пистолет. Мы можем убить его”. Орли ответила: “Ты с ума сошла?”. А Эна прошептала: “Если мы это сделаем, лагерь взорвется”. И я решила поджечь наш блок: он был сделан из соломы. Блок моментально сгорел».

21 июля происходят еще два побега. Ежи Белецки (243), 23 лет, назначенный слесарем на мукомольный завод, спасает из лагеря смерти Цилю Цибульску (29558). Он заметил ее в мельничной мастерской, где она чинила мешки. Сначала они разговаривали, прижавшись ртами к трещинам в стене. Он сделал ей несколько небольших подарков. Через несколько месяцев Белецки предложил ей сбежать. С помощью товарищей молодой человек получил пропуск и эсэсовскую форму и изобразил сцену, как солдат конвоирует пленного на строительную площадку. Stabsgebäude был в смятении. «Впервые из здания сбежала девушка», – отмечает Рая Каган. Белецкому и Циле вовремя удалось сбежать. Узнай они, что Эдека и Малу схватят, решились бы они на побег?

27 июля 1944 года в 17:30 Крамер отправил триумфальную телеграмму в полицию региона: «В ответ на запросы 6351 и 6353, Галинский и Циметбаум задержаны и с 26 июля находятся на посту Белиц [Бельско-Бяла]. Поиски прекратить». Беглецов привезли в Освенцим и заперли в двух камерах 11-го блока. Узнав о том, что их отправили в заключение, начали трястись те, кто им помогал. Келар, эсэсовец Любуш, Антони Шимлак, Леа Шиовиц и Гиза Вайсблюм готовятся к тому, что их вызовет Богер и подвергнет пыткам на Saukel – на «качелях»[503].

Уроженка Берлина Лили Майерчик (19332) прибыла вместе со своей сестрой Хелен в конвое Малы Циметбаум. Обе работали клерками в Politische Abteilung. В 1944 году Лили стала секретарем Богера. Она рассказывает: «Допросы проходили в нашем бюро. Мала никого не выдала. Нам удалось переговорить с ней в коридоре, хотя это было категорически запрещено». Харизма Малы была настолько сильной, утверждают секретарши отдела записи актов гражданского состояния, что Богер даже не стал ее третировать. Дженни Спритцер говорит: «[С Эдеком] обращались иначе, чем с Малой. Когда я впервые встретила его в коридоре, я подумала: “Какой он красивый, и какие у него утонченные руки”. Форма на нем была порвана, и он передвигался босиком. Но он встал прямо, поприветствовал нас и сказал: “Поцелуйте от меня Малу. Передайте ей, что со мной все хорошо”. Несмотря на все усилия, им не удалось заставить поляка признаться, что у них с Малой были отношения».

Так как доказательств причастности трех Läuferinnen не было, эсэсовцы в конце концов отпустили их из штрафной команды и перестали разыскивать сообщников пары.

Как нашли влюбленных? Повествования противоречат друг другу. Никто не слышал их признаний. Рассказывают разные истории, некоторые из них шиты белыми нитками.

Одна из историй кажется правдоподобной: готовясь пересечь границу, пара наткнулась на блокпост, и солдаты узнали юношу и девушку. Только капо из 11-го блока, еврей Яков Козальчик (93830)[504], смог рассказать нам крупицу правды. Исраэль Гутман объясняет: «Козальчик был мощным, крупным, расторопным евреем <…>. Он работал палачом. Когда немцам нужно было повесить заключенного, они поручали это Козальчику. Прошел слух, что он пытается помочь евреям, отправленных в изоляторы 11-го блока. Туда попадали немногие евреи. Туда помещали только тех, кто был замешан в политических заговорах: <…> заключенного, создавшего сеть, заключенного, который пытался установить контакт с партизанами за пределами лагеря, когда была обнаружена сеть для совершения побегов».

Молчаливый и дружелюбный, великан выхаживает Эдека после пыток, и позволяет паре иногда воссоединяться по ночам. Яков родился в Крынках в 1902 году и осиротел в возрасте 8 лет. Он отправился в Соединенные Штаты на океанском лайнере, который оказался на Кубе. Яков работал на острове носильщиком, прежде чем снова попытать счастья, на этот раз успешно. Он стал, по его утверждению, тренером немецкого чемпиона мира по боксу, Макса Шмелинга[505]. Останься Козальчик в Соединенных Штатах, он следил бы за войной издалека. Но судьба сыграла с ним злую шутку. Присоединившись к цирку, Яков отправился в турне по Европе. Он женился и осел в своем родном городе Крынки, где во время операции «Барбаросса» батальон СС обнаружил его поднимающим стокилограммовую неразорвавшуюся бомбу. В январе 1943 года Козальчик был депортирован в Освенцим.

Начало Варшавского восстания польских партизан против немецких оккупационных войск 1 августа[506] 1944 года ознаменовало конец цыганского лагеря. В нем находилось более тысячи женщин и детей. Расформирование цыганского лагеря (BIIE) началось с того, что в трех лагерях Биркенау (BI, BII и BIII) заключенных закрыли в блоках. Маша Равин вспоминает: «Запертые в своих блоках, мы прислушивались к звукам снаружи. Время тянулось бесконечно. Вдруг двигатели грузовиков заревели на полном ходу». Эсэсовец Бонигут, который не может спасти цыган, решает сказаться больным, чтобы не участвовать в резне.

Штурмовики СС по громкоговорителю вызывают к воротам врачей и медсестер. Поляков отправили в штрафную команду, а евреев заперли в одном из блоков цыганского лагеря[507]. Врач Люси Адельсбергер сообщает: «Дорога в лагерь была перекрыта вооруженными винтовками эсэсовцами. Они плотными рядами стояли по обеим сторонам Lagerstrasse». В теплую туманную ночь Адельсбергер удалось добраться до блока с больными детьми. Как только она вошла внутрь, эсэсовцы забаррикадировали дверь. Доктор оказалась в компании двух изможденных медсестер, детей с блестящими от жара глазами и двадцати пяти матерей, которые ухаживали за своими детьми, больными ветрянкой и скарлатиной. Женщины обнимали малышей, утешали, их сердца сжимались от грохота идущей охоты. Голоса, то близкие, то далекие, пронизывают, как волны, деревянные стены. Женщины рыдают или молятся под рев приезжающих и уезжающих машин СС. В тишине раздаются крики подростков: «Предатели! Ублюдки! Убийцы!».

Когда наступила тишина, двери блока распахнулись, и внутрь ворвались эсэсовцы. Адельсбергер так завершает свой рассказ: «Людей вытаскивали из кроватей и тащили на улицу. Эсэсовцы и четверо польских заключенных работали вместе, каждый вел свой собственный счет. Мы беспомощно наблюдали. Эсэсовцы засовывали под матрасы палки, прочесывали с фонарями каждый уголок блока. Затем они снова заперли двери и исчезли вместе со своими жертвами».

15-летнюю Алису Лок[508], родившуюся в венгерском городе Шарвар, всегда будут преследовать воспоминания о той ночи. Ее глаза затуманены от слез; спрятавшись в своей койке в лагере С, она дрожит от страха. «Цыганский табор находился очень близко к нашим баракам. Мы слышали все – крики, плач, – когда их уводили. Цыгане знали, куда их увозят».

Ципи сдерживает слезы, рассказывая об убийстве цыган Дэвиду Бродеру, который брал у нее интервью в 1945 году в лагере для перемещенных лиц, организованном американцами в Фельдафинге, Германия. «Всю ночь напролет я слышала крики отчаяния. Девушки, работающие в лагере BIIG, рассказали нам, что детей живыми бросали в пламя».

Уничтожение продолжается вплоть до блока близнецов. Менгеле должен был принести их в жертву. Мартина Пузына свидетельствует: «В рабочей комнате четырнадцать цыган ожидали под пристальным взглядом эсэсовца, горько рыдая. Доктор Менгеле не сказал нам ни слова. Он приготовил десятикубиковый шприц и еще один – пятикубиковый. Первый он наполнил эвипаном, а второй – хлороформом. Затем принесли первого ребенка, 14-летнюю девочку. Менгеле приказал мне раздеть ее и положить на стол для препарирования. Затем он сделал ей инъекцию эвипана в правую руку. Когда ребенок уснул, он нащупал левый желудочек и ввел в него 10 мл хлороформа. Девочка, несколько раз дернувшись, умерла, и Менгеле отнес ее в морг. Все близнецы были умерщвлены таким же образом».

В ту же ночь произошла еще одна драма. Филипп Мюллер рассказывал на Франкфуртском процессе: «Капо Якова Каминского разбудил Отто Молль под предлогом того, что тот нужен в цыганском лагере (BIIE). По дороге Молль выстрелил ему в голову. Узнав о смерти Каминского, ячейка Сопротивления в Sonderkommando решила, что все кончено, что эсэсовцы узнали о планах их восстания. Что Молль собирается уничтожить их без всякой пощады. Но ничего не произошло. По мнению историков, убийство Каминского, вероятно, стало результатом соперничества между капо различного происхождения. Однако в качестве меры безопасности эсэсовцы решили перевести людей из Sonderkommando на чердаки соответствующих крематориев. Теперь ячейка Сопротивления разделилась. Некоторые ее члены жили в крематориях слева от Zentralsauna, другие – справа».

На следующий день после уничтожения цыган 35 француженок[509] узнали, что их увезут со следующим конвоем. Восемь француженок уже покинули Биркенау в январе 1944 года[510], но никто не знал, по какой причине. Этих женщин поместили в карантин в блоке на входе в лагерь. Мари-Клод Вайян-Кутюрье благодаря своим связям в бюро трудовых ресурсов узнала, что их должны были отправить в Равенсбрюк. 14 августа к ним присоединились семь последних выживших[511] из 31-тысячного конвоя. Среди них были и женщины-ученые. Пятьдесят француженок покинули Биркенау. Сорок девять из них пережили войну.

В то время как с 9 августа Лодзь, последнее крупное гетто Польши, опустошают, и поезда с его жителями прибывают к пандусу один за другим, Rapportschreiberin бюро трудовых ресурсов становится мишенью Герхарда Палича, одного из самых опасных эсэсовцев лагеря.

Теоретически Катя сексуально неприкосновенна для эсэсовцев. Она еврейка, даже если утверждает обратное. У эсэсовцев не было сомнений в ее принадлежности. А приказ Гиммлера был таков: всякие любовные или сексуальные отношения между еврейкой и арийцем, тем более офицером СС, строго запрещались[512].

Говорить, что эсэсовцы никогда не применяли насилия по отношению к еврейкам – просто фарс. Участник Sonderkommando Залман Градовский описывает отвратительные изнасилования, совершаемые карателями в крематориях. «Oberscharführer Форст прикасался к половым органам каждой молодой женщины, проходившей обнаженной в газовую камеру. Были случаи, когда эсэсовцы всех званий засовывали пальцы в половые органы красивых молодых девушек». Судья Морген становился свидетелем того, как часовых в караульном помещении обслуживали еврейки, превращенные в сексуальных рабынь. Не говоря уже о педофилии, которой занимались нееврейские капо по отношению к еврейским подросткам («pipel»). Но не пойман – не вор.

Когда Палич кладет глаз на Катю, девушка оказывается в безвыходной ситуации: если она скажет «да», она пропала, если скажет «нет» – тоже. Ханка Шиллер считала, что должна сказать «нет» и пожаловаться Мандель. Ципи быстро замечает странное присутствие Rapportführer Герхарда Палича в блоке № 4. Она обращается к девушке: «“Катя, что он здесь делает?”. Она ответила: “Он пришел навестить меня”. Я сказала: “Катя, он убийца”. Она посмотрела на меня, не говоря ни слова. Из-за этого случая мы постепенно охладели друг к другу». Катя вспоминает конфронтацию с Ципи. Но она отрицает, что молчала. «Ципи всегда была со мной откровенна. Однажды она спросила: “Ты его любишь?” Я ответила: “А что в нем можно любить?”»

Довольствовался ли Палич простым флиртом? Принуждал ли он девушку подчиниться? Катя Зингер говорит Ципи, что она, раз так вышло, хочет воспользоваться тем, что у нее появился защитник. «Я добавила, что мы могли бы помочь многим. Но если бы его взяли, меня бы взяли тоже. Благодаря ему я смогла помочь нескольким заключенным в мужском лагере. Они сообщали, что кому-то нужна помощь, и благодаря Паличу я могла это сделать. Он спрашивал меня, почему я помогаю им, а я отвечала: “Это мой народ”. Обычно это были словаки или чехи, не политические заключенные».

На фотографии, снятой Брассом, Палич – высокий, стройный и светловолосый, в черной униформе и в высоких сапогах. У Брасса был приказ ретушировать фотографии эсэсовцев: он должен был стирать морщины, прятать темные круги и мешки под глазами, убирать живот, чтобы он не торчал из-под мундира, и представлять их в лестном виде – делать снимок воина нового порядка. Заключенные же описывают Палича без прикрас: Rapportführer среднего роста, тучный, его бледное лицо искажено последствиями злоупотребления алкоголем. Саксонскому фермеру Паличу было 20 лет, когда он вступил в отряд «Мёртвая голова».

Его назначили в лагерь Ораниенбург, который открылся через день после Дахау, а затем отправили в Лихтенбург и Заксенхаузен. Этот офицер СС не отличался особым умом, но быстро продвигался по службе. В мае 1940 года в Заксенхаузене ему было приказано отобрать 30 узников, совершивших некогда серьезные преступления, и доставить их в Освенцим, чтобы они командовали польскими заключенными и «ломали» их. Палич стал «железной рукой» Гесса. Начиная с ноября 1941 года он хладнокровно расправляется во дворе блока № 11 с участниками Сопротивления и семьями с детьми, словно с зайцами, попавшимися на хозяйском поле. Его преступления подробно описаны в десятках показаний, хранящихся в Государственном музее Освенцим-Биркенау.

В своих мемуарах Гесс изображает отвращение: «Он совершил больше всего убийств, пуская жертве пулю в шею. Я наблюдал за ним несколько раз, но никогда не мог уловить ни малейшего движения чувств. Он выполнял свою ужасную работу спокойно и хладнокровно, безо всякой спешки, с бесстрастным лицом. И за все время его службы в газовых камерах я ни разу не видел ни малейших признаков садизма. Вероятно, он был настолько эмоционально закален, что мог убивать снова и снова, не задумываясь о своих действиях».

Когда жена Палича в ноябре 1942-го скончалась от тифа, он потерял опору. Свободная полька, присматривавшая за его двумя детьми, клянется, что слышала, как он кричал от боли. Гесс жалуется, что горе сделало Палича неуправляемым, что он связался с бандитами, стал воровать золото и драгоценности со складов, а сеть обезумевших от страха заключенных, которые слепо служили ему, сделала его очень влиятельным. Гесс заключает: «Со смертью жены он потерял последние внутренние устои, последние запреты. Он начал пить без ограничений и постоянно вступать в сексуальные связи. Женщины, особенно охранницы, сменяли друг друга на выходе из его квартиры. Прежде я никогда не слышал, чтобы он был в таком замечен. Вероятно, это привело его к связи с латышской еврейкой в Биркенау, где он в конце концов был арестован».

Как всегда, Гесс умудряется перепутать истории. Он знает, что латышку звали Вера Лукан[513]. Блоковая из блока № 30 цыганского лагеря, Вера, вероятно, стала любовницей Палича по принуждению. «Но когда цыган отравили газом, – рассказывает Катя Зингер, – Палич ее не спас. Я говорила ему, что так поступать нельзя. Он ответил, что не может этому помешать». Цыган уничтожили 2 августа, и Палич, видимо, начал крутиться вокруг Кати на следующий день после того, как была убита его любовница.

Палич недолго наслаждался своим новым завоеванием, про которую постоянно повторял, что «она похожа на его жену». Его вызвали в Брно, в Чехословакию. Катя ухватилась за возможность попросить его об одолжении передать письмо ее сестре, которая была замужем за неевреем. «Он должен был поехать туда, чтобы расстрелять 20 человек, приговоренных к смерти. Ципи помогла мне написать письмо, в котором мы рассказали обо всем: о лагере, о нехватке еды, о краденых посылках с продовольствием, о газовых камерах. Я подписала письмо “Мачинка”».

В августе 1944 года[514] в поезде, едущем в Брно, Палич словно прозрел. Для него стали очевидны совершенные преступления. «Он написал мне, что больше не согласен убивать людей!» Стало ли это личное письмо – прочитанное цензорами, но переданное Кате в рамках игры в кошки-мышки, обычной для гестапо, – причиной падения эсэсовца? Именно отказ Палича подчиняться приказам вызвал гнев эсэсовцев и обвинения в его адрес? Или и то и другое?

В Брно Палича арестовали и обыскали. Письмо, которое он вез с собой, было обнаружено. Убийцу отвезли обратно в Биркенау. Заключенные видели, как его вели к блоку № 11, разжалованного, в фуфайке, с наброшенной на плечи курткой. Ему предъявили обвинение в Rassenschande, и он должен был в карцере дожидаться суда.

Заключенный Александр Горецкий поведал на Краковском процессе: «Во время пребывания в блоке № 11 Палич написал письмо Свирчине[515], участнику Сопротивления, который зачитал его мне. Палич просил у поляков прощения со словами: “Пусть Бог поможет мне покинуть этот бункер, чтобы я мог заставить Гесса заплатить; это он велел мне делать все, и требовал новых и новых жертв”. Затем Палич попросил у заключенных хлеба, чтобы выжить в бункере».

В Брно сестру Кати вызвали в гестапо. Девушка не понимала по-немецки. Гестаповцы дали ей одного из бывших одноклассников в качестве переводчика. Ей сказали: «Вот письмо для тебя. Кто такая Мачинка?». Переводчик же сказал ей по-чешски: «Скажи им, что ты не знаешь». К сожалению, она ответила: «Это моя сестра, и я не получала от нее известий уже три года».

Сестру Кати отправили в крепость Терезин, ее мужа заключили в тюрьму, а их ребенка поместили в детский дом. Этим письмом Катя, сама не зная того, спасла им жизнь: депортация словацких евреев возобновилась ускоренными темпами. Через две недели словацких евреев уничтожили в Биркенау. Рене Веселы получит от Sonderkommando сообщение “родители”, что означало просьбу объявить траур. Хелена Цитронова, обезумев от горя, обратилась к Вуншу, чтобы спасти от газовой камеры свою сестру, которая была депортирована вместе с ребенком. Вуншу удалось спасти сестру, но ребенок погиб. Ливия и Циби Меллер объединенными усилиями вытащили свою 15-летнюю сестру из лагеря BIIB, бывшего лагеря для чешских семей, но потеряли родителей, бабушек и дедушек. Выжившие в первых словацких конвоях испытают глубокое и неизлечимое горе. Ханка Шиллер и Ванда Мароссаньи с рыданиями вспоминают душераздирающие крики татуировщицы Эдит Линкс, которые она адресовала сестре, бегая вдоль забора, «отдай ребенка маме, отдай ребенка маме».

Катю арестовали и отправили в камеру в 11-м блоке. Ханка Шиллер рассказывает: «Катя совершила чрезвычайно тяжкое преступление. Мандель и Дрекслер были в ужасе, когда ее понизили в должности. Каролина Вилиньская, секретарь Мандель, сказала мне, что эти две эсэсовки сошли с ума и хотели объявить Катю арийкой».

Как долго Катя Зингер оставалась в 11-м блоке? 2 сентября под охраной Aufseherin ее отправили поездом в лагерь Штрутхоф. Ханка вспоминает: «Две ее двоюродные сестры, Бошка и Эльсинка Люстиг, вызвались поехать с ней. Остальное я узнала от самой Кати. Они взяли с собой золото. Неизвестно, сколько и как им удалось провезти его контрабандой. В любом случае, им это удалось. По дороге, как мне рассказывала Катя, они вели переговоры с Aufseherin, у которой с собой было два документа. Первый был приказом о переводе Кати из Освенцима в Штрутхоф, второй предписывал по прибытии отравить Катю в газовую камеру. Кате удалось убедить эсэсовку передать только приказ о переводе в другую тюрьму. Ей пришлось подкупить Aufseherin золотом и намекнуть, что русский фронт приближается».

Броня Шнайдер, 19-летняя уроженка Лодзи, которая пробыла в Биркенау всего пять дней, находилась в составе этого конвоя. «Вместе с Катей, Бошкой и Эльсинкой 5 сентября мы прибыли в Штрутхоф – полторы тысячи девушек. Нас распределили по трем блокам – 21, 22 и 23. Условия были ужасающими. Мы спали на полу. Не было ни кроватей, ни одеял, давали очень мало еды». В Штрутхофе Катю Зингер зарегистрировали под номером 82501.

В Биркенау Катю заменила Риа Вольф, одна из Mischling. Катя была уверена, что это Риа на нее донесла.

Во время Освобождения выжившие словачки попросили Ванду Мароссаньи и Ханку Шиллер защитить Катю, ничего про нее не рассказывая. Чешские суды (и суды других стран) разыскивали девушек, которые работали на СС, но Катя, как говорили они, не заслуживает судебного преследования. Польки согласились. Катя спасла сотни еврейских и польских жизней. Они чувствуют себя перед ней в долгу. И они сдержат свое слово. Ханка Шиллер решит, что не имеет права называть Катино имя, и начнет рассказывать, как Катя противостояла СС, только через год после ее смерти.

Утром 12 сентября капо объявила команде завода l’Union, которые готовились идти на работу: «Собирайте свои вещи». А ночной смене, возвращавшейся с работы, сказали: «Поворачивайтесь, вы возвращаетесь в Освенцим».

Две женские команды покидают Биркенау. Подозревали ли эсэсовцы, что порох переносят контрабандой? Нет. Управляющие l’Union попросили коменданта Рихарда Баера перевести своих работниц в Musterlager. Этих узниц изматывали перемещения между Освенцимом и Биркенау. Их энергия должна была идти на изготовление как можно большего количества детонаторов. «В команду l’Union входило почти 800 заключенных. Их разместили в блоках № 4 и 5, носивших имя фабрики. <…> Эти женщины прошли сортировку. Оставляли только самых сильных», – сообщает Рая Каган.

В тот день поставки взрывчатого порошка прекратились. На следующий день самолеты союзников сбросили бомбы на Musterlager. Бомбы разнесли в щепки блок СС, а их взрывы разрушили один из блоков, где жили секретари Politische Abteilung. Под обломками погибло почти 180 эсэсовцев. Была убита секретарь бюро трудовых ресурсов Хеди Винтер и тяжело ранена Янка Бергер из отдела регистрации. Специально направленные команды заключенных извлекали из-под завалов живых и мертвых эсэсовцев.

15 или 21 сентября – дата точно неизвестна, но гораздо вероятнее 21 сентября, так как 15-го числа эсэсовцы все еще расчищали завалы в Musterlager, – Малу и Эдека доставили из 11-го блока в их лагеря, где были установлены виселицы.

Маша Равин рассказывает: «Однажды вечером, после переклички, всех еврейских заключенных собрали на Lagerstrasse. Эсэсовцы вытолкнули Малу в центр сборища, ее руки были заведены назад и закованы в цепи». Малу повесили в женском больничном лагере (BIA). Маргита Швальбова уточняет: «Казнь состоялась перед воротами обоих лагерей». Орли Райхерт пишет: «Мы увидели, как ее ведут, издалека. Слева был начальник бюро труда [Йохан Руйтерс], справа – начальник лагеря [Мандель]. Она шла прямо, наша Мала, насмешливо улыбаясь. Ее бьют, ее пинают, а она все продолжает улыбаться». Мандель начинает зачитывать приговор. В то же время Мала, отказывая эсэсовцам в праве лишить себя жизни, перерезает вены на запястье. Что касается Эдека в мужском лагере, то он опрокидывает табуретку одной ногой и падает в пустоту, не дав эсэсовцам времени себя повесить.

«Мала спрятала лезвие в шарф. Если бы женщины не закричали “Ой!”, Мала могла бы завершить начатое», – говорит Läuferin Сали Нозицех. Однако крик настораживает Unterscharführer СС Йохана Руйтерса, который поворачивается к Мале. Он замечает, что из ее руки хлещет кровь.

Маргита Швальбова описывает эту сцену: «Руйтерс выкручивает кровоточащую руку Малы назад. На глазах у тысяч заключенных она бросает ему в лицо свой свободный кулак. Эсэсовцы бросились на Малу, связали ее, сломали ей руку. Они не знали, что делать: сцена устрашения, которую они подготовили, провалилась». Сали Нозицех подтверждает: «Руйтерс сломал ей руку, чтобы забрать лезвие, а Мандель кричала: “Пусть сгорит заживо!”». Орли Райхерт идет дальше: «Глава бюро трудовых ресурсов рванул ей руки со страшной силой, ее плечи выскочили из суставов. Мала стояла, ее руки безжизненно свисали».

Хор заключенных предлагает так много вариантов этой истории! Если некоторые детали и кажутся преувеличенными, то только потому, что Мала не жила жизнью обычной узницы. Она – та, кто сбежал из лагеря, кто отказывался говорить под пытками и, прежде всего, та, кто саботировал постановку своей смерти, дав пощечину своему палачу и забрызгав его своей кровью.

Ее доблесть и страдания, причиненные ей эсэсовцами, вознесут ее образ и превратят ее в символ. Маргита Швальбова рассказывает, что было дальше: «Начался хаос. Потребовались носилки. Малу понесли в Revier». Леа Шиовиц поговорила с Орли: «Было решено облегчить страдания Малы. Врач[516] сделал ей укол». Орли ничего не рассказывает об этом. Маргита утверждает: «Прибежала Oberaufseherin Мандель, посмотрела на Малу с пугающей ненавистью и прорычала: “Это зверье отправится в дымоход живьем!”». Малу бросают на тачку, которую Леа и Ливия Меллер под присмотром эсэсовцев должны были толкать к крематорию. О том, чтобы пройти через женский лагерь, не могло быть и речи. Конвоиры приказали девушкам идти другим путем. «Мы прошли мимо чешского семейного лагеря и мимо мужского лагеря. Мала всю дорогу бредила». Чтобы успокоить заключенных, которые кричат о своем горе и бегут вдоль заборов, чтобы увидеть тачку, увозящую Малу, вызывают эсэсовцев. Дисциплину восстанавливают с помощью кнута.

Мужество Малы возымело действие. Женщины воодушевлены, они понимают, что даже если не прибегать к оружию, не пытаться бежать, но сказать «нет» – это тоже форма сопротивления.

Барбара Фишман рассказывает, как перед Йом-кипуром передавалась команда. Она не знает, кто ее придумал и как она распространилась по лагерю: «Йом-кипур начинается сегодня вечером. Завтра – пост!». «В ту ночь в моем блоке и во всех других блоках женщины пели Коль Нидрей[517]. На следующий день, после переклички, принесли бочки с кофе. Никто к ним не притронулся. В полдень принесли суп. Никто не подошел. Тогда команда эсэсовок решила сама раздавать еду. Я была первой в своем ряду. Я положила руки за спину. Эсэсовка погрузила ковш в бочку и выплеснула содержимое мне в лицо, назвав меня Schwein! Суп стекал по моему лицу, и мне хотелось его слизнуть, потому что там было полно картошки и кусочков мяса. Но я этого не сделала. Вторая девушка тоже сказала Nein, и следующие – Nein. На протяжении всего моего заключения в Освенциме и других местах, это был единственный раз, когда я сказала “нет” еде, которая была жизнью. Я чувствовала, что могу отказаться от того, что противоречит моим убеждениям». Коммунистка Полетт Сарси отмечает: «Религиозные евреи отказывались есть. Эсэсовцы предложили нам добавку. Мы ответили “нет, мы получили свой паек”. Тогда эсэсовка вылила содержимое бочки на землю. С тех пор религиозные еврейки проявляют к нам уважение».

7 октября команда польских пожарных закончила обедать. Зигмунд Соболевский (88) получил эту вожделенную должность, поскольку прибыл в Освенцим в составе первого конвоя. «В субботу, 7 октября, было 13:08, когда нас вызвали. Мы подумали, что случился пожар, потому что были вызваны все три команды. Обычно на тушение пожара направлялась лишь одна. Если возгорание было большим, то на помощь вызывали вторую. Мы пробежали через ворота Arbeit, чтобы попасть в гараж. Со всех сторон стекались эсэсовцы в касках. А когда эсэсовцы надевали каски, это означало, что произошло нечто опасное. Десятки грузовиков, десятки мотоциклов с колясками с эсэсовцами, вооруженными пулеметами: все они на невероятной скорости мчались в сторону Биркенау и крематориев». Пожарные тоже мчали с бешеной скоростью, понукаемые эсэсовцем Энгеншаллем[518].

«Когда мы прибыли на место, крыша крематория уже обрушилась. <…> Вокруг крематориев была буквально зона боевых действий[519]». Эсэсовцы продолжали прибывать со всех сторон. Некоторые люди из Sonderkommando пытались бежать, прорываясь через ограждения, другие дрались и противостояли солдатам, бросая самодельные бомбы. Бегущие эсэсовцы и свистящие пули доставят Зигмунду Соболевскому незабываемую радость. Он ждал этого момента четыре года! Он всю жизнь будет рассказывать о взрыве крематория, но и о жестокой участи, которую эсэсовцы уготовили повстанцам. «Эсэсовец Вильгельм Клауссен, возглавлявший бюро регистрации мужчин, с ужасающим выражением лица заставлял заключенных из Sonderkommando раздеваться и ложиться животом на пол, и стрелял им в затылок. Эсэсовцы на мотоциклах с колясками догоняли тех, кто прорвался за ограждение, и возвращали их обратно к Клауссену. Высокие кожаные сапоги Клауссена были забрызганы кровью».

Каратели нанесли ответный удар так быстро, что женщины из «Канады II» не успели ничего предпринять, ни убежать, ни поджечь бельевые склады. Свидетель восстания – пожарная команда – стала носителем секретов. Поляки возвращаются в Освенцим, опасаясь, что их расстреляют эсэсовцы. Но их товарищи из бюро кадров быстро переводят их из Освенцима.

Что же произошло? Восстание вспыхнуло за несколько часов до времени, запланированного ячейкой Сопротивления. В час дня немцы собрали людей из крематориев IV и V и вызвали 300 человек, якобы для того, чтобы перевести их в другой лагерь. Но Sonderkommando была заранее предупреждена лагерным Сопротивлением: теперь, когда количество конвоев уменьшилось, нацисты собирались сократить численность Sonderkommando[520]. В ответ на это ее члены стали бросать в эсэсовцев молотки и камни. Некоторым удалось убежать в крематорий V, надеясь спрятаться там, а другие побежали поджигать крематорий IV. В это же время эсэсовцы, сопровождавшие Дова Пайсиковича и его товарищей, которые приносили бочки с супом из лагерной кухни, заметили огонь, вырывавшийся через крышу. Они заперли всех мужчин в крематории III в одной комнате и объявили тревогу по Освенциму. В крематории II заключенные напали на своих охранников и бросили в печь Oberkapo Карла Кевента с еще одним эсэсовцем и убили еще одного. Несколько десятков человек, вооруженных гранатами, сумели сделать дыру в ограждении и сбежать.

Взорвался ли крематорий IV из-за пороха? Филипп Мюллер рассказывает: «Янкель Врона поджег крематорий». Несколько человек из Sonderkommando, которым удалось добраться до крематория, были убиты. Те люди из Sonderkommando, которым удалось скрыться, рассказывают, что «к стене положили соломенные тюфяки и подожгли». Годель Зильбер уверен в одном: «Порох не был достаточно мощным, чтобы взорвать бетонные стены. Янкель Врона взял кислородный баллон и бросил его в печь. Взрыв получился невероятно сильным».

Восстание было подавлено менее чем за четверть часа. Женщины видят, как два бойца из Sonderkommando выскакивают из их блоков, которые оказались весьма ненадежными убежищами. Эсэсовцы обыскивают женские жилые бараки. Линда Райх (1173) вспоминает: «Вильгельм Телль и еще один эсэсовец загнали их в блок, крича, чтобы мы убирались». «Мужчин из Sonderkommando обнаружили и жестоко пытали, прежде чем расстрелять».

Рене Карассо, в девичестве Гани, родилась в Превезе, небольшом городке на побережье Ионического моря; прибыла в Биркенау в апреле 1944 года. Ее муж находился в Освенциме, а трое братьев – в Sonderkommando. Рене, работавшая в «Канаде», вспоминает: «Внезапно слева и справа от нас засвистели пули. Вокруг бегали солдаты с собаками и оружием, кричали и ругались. Мы не понимали, что происходит, принялись то смеяться, то плакать, думая, что союзники на подходе и именно из-за этого поднялся весь шум. Эсэсовцы приказали нам вернуться в лагерь, заперли в блоке и велели молчать». Тем временем пули продолжали лететь направо и налево. Суматоха продолжалась в течение нескольких часов. В конце концов Рене Карассо догадалась, что Sonderkommando подняла восстание. «Трое моих братьев работали в ней, и это был их конец»[521].

Ночью завыла сирена, возвещающая о воздушном налете. Лония Киршенбаум утверждает: «Небо было все в самолетах». В результате восстания погибли трое и были ранены двенадцать офицеров со стороны СС[522]; а со стороны Sonderkommando были убиты 451. Среди убитых значились лидеры восстания Залман Градовский из Гродно и Йозеф Доребус, депортированный из Дранси с 49-м конвоем[523].

В одном из документов Politische Abteilung содержится информация о восстании и побеге членов Sonderkommando. «Побег мужчин начался в 14 часов 7 октября. Они бежали из крематория II, перерезали сетку ограждения и добрались до Райско. Семьдесят человек были схвачены и расстреляны. Четырнадцать до сих пор числятся пропавшими без вести. И мы должны их найти».

Марта Биндингер вспоминает: «В тот день, когда в Освенциме завыли сирены, объявляя о восстании, Эстузия сказала мне, и лицо ее преобразилось от радости: “Ты слышишь, ты слышишь? Начинается!”»

Исраэль Гутман вспоминает: «Когда Sonderkommando взбунтовалась, мы были ошеломлены! Мы не знали, что они достали порох. Что порох из l’Union попадал в Биркенау, и они его получили». Иегуда Лауфер добавляет: «Порох, полученный организацией Сопротивления, по плану Бруно Баума предназначался для польского подполья». Он должен был быть использован для всеобщего восстания. Я никогда не видел этого плана. Знал только, какова будет моя задача, если восстание начнется. Я должен был убить Scharführer Volksdeutsch l’Union. К сожалению, восстания не случилось».

Нам известны имена женщин из Pulvarum, которые достали порох, и тех, кто доставлял его в Биркенау, – Ханка, Эстузия, Ала, Батшеба, Рузия, – но кто передавал его мужчинам? Исраэль Гутман утверждает, что он был на связи с Хадассой Тальмон и Лусией Ферстенберг. Они оставляли пакетики с несколькими граммами пороха в надежном месте. Но кто поставлял порох этим двум узницам? Роза Грюнапель не признавалась, что это делала она. Кто же тогда? Это была Регина? Эстузия? Мала Вайнштейн утверждает: «Позже я поняла, что Эстузия была самой активной и смелой из нас троих. Ей пришла в голову идея украсть порох из несгораемого сейфа, где тот хранился. Сейф находился в комнате рядом с той, в которой мы работали, и ключ от него всегда был у бригадира. Иногда он оставлял его на столе или забывал запереть сейф. Эстузия умела воспользоваться невнимательностью бригадира».

Уходя с фабрики после окончания смены, узницы узнают о восстании Sonderkommando. Роза Грюнапель вспоминает, что почувствовала укол в сердце: «Ко мне, пританцовывая, подошла одна из девушек. Она произнесла: “Крематории взорваны”». А Зенка Фришлер добавляет: «Из душевой нам был виден огонь».

В тот день в Биркенау под угрозой оказалась одна из женских команд. Юдит Швач (A6876), 24 лет, прибыла из гетто венгерского города Шаторальяуйхей. Вначале она работала в дорожной команде вместе с итальянской журналисткой Лианой Миллу (A5384), с которой они стали подругами. Затем вместе с другими 150 девушками Юдит получила розовый шарф. В обязанности «розовой» команды входило мытье окон караульных башен, которые обугливались от дыма костров. Поскольку им приходилось ходить за водой без сопровождения, отмечает Юдит, к ручью около «Канады II», они стали связными. Женщины «Канады» передавали через них лекарства и записки для своих близких. «Чтобы добраться до ручья, нам нужно было пересечь забор. Когда мы шли, то видели сидящих людей, которые не могли представить себе, какая судьба их ожидала». Молодая девушка не сводит глаз с играющих детей, пока за группой не приходит эсэсовец, чтобы увести ее вниз по лестнице в крематорий. Она замечает угрюмых, пассивных подростков, которым было поручено ухаживать за цветами, посаженными перед крематорием, с приказом не произносить ни слова и не подавать никаких знаков жертвам, сидящим среди деревьев. «Эти мальчики находились в ужасном душевном состоянии, сердца их были разбиты, они были очень одиноки. Во время празднования Суккота[524] вдруг начался переполох. Мы выглянули в окно. Мы увидели заключенного, который висел на электрическом заборе, чтобы перерезать его. Затем из Крематория IV раздался громкий взрыв, за которым последовали огонь, крики, стрельба. Эсэсовцы бежали и стреляли в каждого, кто двигался. Мы лежали на земле, закрыв лица руками». На караульной башне появился эсэсовец. Он обнаружил пятерых девушек, лежащих на земле лицом вниз, и приказал им присоединиться к узницам на другой башне. «Эти команды слишком много знают», – сказал охранник.

Женщины ожидали, что их расстреляют. Но инстинктивный порыв спрятать лица, закрыв их руками, спас им жизнь. Охранник, должно быть, отметил это в своем отчете, указав что узницы ничего не видели, потому что девушек из «розовой» команды вскоре переведут в новый лагерь.

Охота на сбежавших членов Sonderkommando возобновляется на рассвете. Двенадцать человек направились к Висле, но они шли кругами. Когда наступила ночь, они спрятались в сарае под Райско. Эсэсовцы, выслеживавшие их, обнаружили беглецов и подожгли сарай из огнемета. Повстанцы были сожжены заживо или застрелены при попытке к бегству. Пощадили только мужчин, запертых в крематории III, потому что эсэсовцы все еще нуждались в них. На Франкфуртском процессе Дов Пайсикович так описал итоги произошедшего: «В результате восстания были уничтожены крематории IV и V. Эсэсовцы назначили двадцать человек из нас сжигать наших товарищей».

Провалилось ли восстание? Польская журналистка Анна Павелчинска пишет: «Победа была одержана в другом измерении. Это была победа мира ценностей». Регистратор Рая Каган рассказывает: «На мой стол легли 96 свидетельств о смерти евреев из Гродно, Греции и России. На них было написано: “Уничтожены после попытки побега”. Эти свидетельства о смерти – доказательства восстания Sonderkommando. Я рассматривала их с любовью и уважением».

СС начинает расследование, им руководит следователь Ганс Дрейзер, который получает улики, собранные кинологической бригадой среди еще дымящихся обломков крематория IV. Он должен выяснить, как и от кого Sonderkommando получила оружие.

Эсэсовцы ожидали восстания польских заключенных с тех самых пор, как был построен Освенцим. Они следили за узниками и нейтрализовали целые сети, арестовывая и подвергая пыткам руководителей в Standesamt, а затем казнили их у черной стены 11-го блока. Осознавая, что в лагере постоянно появляются новые лица, следователи Politische Abteilung Вильгельм Богер, Ганс Дрейзер и Карл Брох вербовали стукачей и платили им хлебом или привилегиями. Эсэсовец Лахманн маскировался под заключенного и ходил по блокам, подслушивая разговоры.

Но эсэсовцы не предвидели, что может случиться восстание евреев и особенно Sonderkommando. Кто мог им помочь? Каратели все сделали для того, чтобы создать вокруг них враждебную атмосферу. Через несколько часов следователи обнаружили в обломках порох. Он мог быть получен только с фабрики l’Union.

Сеть Розы Роботы больше не имела возможности поддерживать связь с участницами Сопротивления с фабрики. «Когда 7 октября 1944 года вспыхнуло восстание Sonderkommando, мы уже находились на новом месте», – вспоминает Зенка Фришлер из Pulvarum.

Обеспокоенные участницы Сопротивления из Биркенау поспешили уничтожить все следы. «У нас все еще хранились пакеты со взрывчатым порошком, спрятанные под горами одежды, и бутылки, наполненные бензином, под нашими кроватями, – рассказывает Цилька Вахтер. – Нужно было срочно избавиться от них». Лола Брайфтрегер (51911) бросила свою бутылку с зажигательной смесью в отхожую яму, а потом, испугавшись, посреди ночи решила пойти и вернуть ее обратно.

Утром 9-го числа фабрику l’Union окружили эсэсовцы. «Вся армада эсэсовцев появилась на фабрике», – рассказывает Юлия Кац. Следователи из Politische Abteilung разошлись по цехам. Узницы были начеку, их сердца замерли. Иегуда Лауфер, Исраэль Гутман, немецкие и польские политические заключенные – все они в чем-то виновны: саботаж станков, кража инструментов, контрабанда пороха. Они знают, что эсэсовцы не проявят милосердия. Арестованных будут пытать. Их привяжут к Saukele Богера, подвесят за запястья к балке, вырвут ногти, и в конце концов они выкрикнут имя одного или нескольких сообщников, и целые цепочки участников Сопротивления будут уничтожены.

В женских цехах узницы, работающие в Pulvarum, те, кто помогал прятать порох, его доставлять, те, кто знал, и даже те, кто не знал, но в конце концов стал о чем-то догадываться, с пересохшими ртами и бьющимися сердцами избегают смотреть друг на друга. А есть те, кто пытается хоть что-то сделать, пусть совсем немного, что-то небольшое. Элизабет Эренфельд (80059) из венгерского города Шаранд, назначенная на контроль качества, однажды подозревалась в саботаже. Ей удалось сохранить работу благодаря капо Новаку, политическому заключенному, который доказал, что ее станок был неисправен. Но прошлое работает против Элизабет. Паула Штерн (42008) с сионистской фермы в Нойендорфе ничего не знала о сети, организованной Розой Роботой, но она демонстративно выбросила несколько хороших деталей, утверждая, что что они не соответствуют требованиям. Если это видели, на нее могли донести.

В тот день эсэсовцы не подозревали женщин. Насколько им было известно, контрабанду пороха организовали мужчины, либо ради Сопротивления, либо ради того, чтобы подзаработать. Эсэсовцы пришли за еврейским капо из Хорватии, Драготином Шульцем. Рая Каган вспоминает: «Капо Шульц был арестован». Его с помощью побоев и криков конвоировали в Standesamt. По какой причине, спрашивали эсэсовцы, у него был ключ от Pulvarum?

Драготин Шульц в конце концов признает, что Pulvarum служил ему местом для встреч. Он приводил туда женщин – всегда разных – на час или два. Не нужно уточнять, что женщины никогда не давали на это согласия. Капо освобожден, с него сняты все обвинения. Нацистов не интересуют истории о сексе[525].

Десятого числа произошло новое событие. Участник Sonderkommando Янкель Гендельсман, один из последних живых руководителей ячейки Сопротивления, Янкель Врона, поддерживавший связь с Розой Роботой, и шестеро русских, прибывших из Майданека в феврале 1944 года, пытались взорвать оставшиеся крематории, чтобы завершить начатое. Эсэсовцы застали их врасплох. Четырнадцать мужчин были отправлены в 11-й блок. «Все они, как один, заявили, что ничего не знали о заговоре», – пишет Рая Каган. Расследование застопорилось. Дунья Уриссон объясняет, что расследование было разделено между ее начальником и Карлом Брохом. «Дразер отвечал за расследование на фабрике l’Union, а Брох должен был заниматься заключенными Sonderkommando – тремя польскими евреями и одним французским[526]. Они были жестоко избиты на Saukele. Брох хотел знать, кто им помогал и с кем они поддерживали связь. Ему требовались имена».

Поскольку четырнадцать человек из Sonderkommando отказались признаться, Ганс Шурц, глава Politische Abteilung, приказал расстрелять их в крематории II. Когда узники выходили из грузовика, русские, которым уже нечего было терять, бросились на эсэсовцев и сумели ранить двух из них, в том числе Unterscharführer СС Йозефа Экхардта. Тогда эсэсовцы пришли в ярость. Последовали жестокие репрессии. Десятки заключенных – мужчин и женщин – были подвергнуты пыткам, в то время как комендант Баер принимал меры для защиты оружейного завода. Было проведено собрание капо. Им объявили, что дорога к l’Union, по приказу Гиммлера, должна быть огорожена проволочным забором. Немедленно были возведены заборы, между которыми оставили проход, достаточно широкий, чтобы по нему могли двигаться ряды из пяти заключенных. и их конвоиров. Этот маршрут станет известным как Löwengang, проход львов, поскольку заключенные, идя по нему, шептали друг другу: «Эсэсовцам капут!».

Карл Брох, 40-летний уроженец Золингена, бывший телефонист. Получив ранение, с конца 1941 года работал в допросных Освенцима и принимал участие в чистках 11-го блока, расстреливая заключенных. Еврейские секретари, постоянно слышавшие крики замученных, ненавидели его. «У Броха был рост и походка гориллы», – говорит Рене Веселы. Ирен Майтен (2564), 28 лет, из отдела досье, добавляет: «Зверь Брох, убивающий заключенных, был огромным как слон». А Дуня Уриссон замечает: «В подчинении у Броха находились трое эсэсовцев, в чьи обязанности входило отыскивать и арестовывать правонарушителей. Горе было тому, кто попадал в его руки! Он бил со страстью <…>, заключенные редко выходили с его допросов живыми». Методы Броха, с помощью которых он добивался от «преступников» признания, были просты: «Плеть – лучший переводчик! Она говорит на всех языках!» – повторял он присутствующим на допросах.

Обладая широким лицом, густыми бровями, узкими глазами и ртом, полным запущенных зубов, этот человек наводил на заключенных ужас. У каждого следователя в Politische Abteilung была своя зона ответственности. В задачи Вильгельма Богера входило предотвращение побегов, выслеживание беглецов и разрушение сетей, связывающих узников с внешним миром. Ганс Дразер, владеющий несколькими языками, отвечал за ответы на запросы Международного Красного Креста. Карл Брох занимался теми, кто воровал картошку, масло или золото. Тех, кого приводили к нему, он «отделывал» одним и тем же образом.

Давая показания со скамьи подсудимых Франкфуртского процесса, Карл Брох пытался запутать суд, смешивая правду с ложью. Он утверждал, что начал вести дело лишь через пять недель после взрыва крематория. «Ганс Дразер совершенно не продвинулся в расследовании». Председатель суда спросил, как удалось продвинуться ему самому. Брох ответил: «Я сказал себе: изготовление гранатт требует наличия динамита или пороха. Динамит и порох был только на одном заводе. Я пошел туда, а там был сейф. Вот что я там нашел: большой старый сейф, в котором хранились эти материалы – порох или динамит, я не знаю. Рядом работали только девушки. Я записал их номера и вызвал на следующий день. Потом спросил, как долго они там проработали, и сказал, что они должны были все знать. Они назвали мне свои имена. <…> Я допросил их. Их было семь, если я не ошибаюсь».

Карл Брох признается, что пытал евреек из Pulvarum, чтобы «докопаться до корней организации». Он хотел выявить членов сети и недостатки в системе. Как этим девушкам удалось украсть и вынести порох, несмотря на досмотры на выходе с завода и у ворот Биркенау? Кому они передавали порох? Кто отвечал за его доставку в Sonderkommando? И, прежде всего, кто был вдохновителем этой сети?

Роза Грюнапель утверждает: аресты на заводе произошли через две недели после взрыва крематория, примерно 19 октября. «Эсэсовцы изолировали нас, и крайне уродливая Aufseherin по прозвищу Лягушка была приставлена нас охранять». Эсэсовцы знали номера женщин из Pulvarum. Они могли бы обыскать их в их блоке, но рассчитывали вызвать волну ужаса, арестовав узниц на глазах у полутора тысяч мужчин и женщин. Страх перед пытками может заставить заключенного спонтанно донести на себя самого, чтобы избежать страданий.

Одну за другой девушек приводят в комнату для допросов. Побои и вопросы сменяют друг друга. Белла Торезми из Салоник просто повторяет «Ich verstehe nicht», «Я ничего не знаю». «Они привязали нас к стулу и делали нам уколы, а я все твердила Ich verstehe nicht. Я действительно ничего не знала». Затем допросам подверглись Эстузия Вайсблум и Регина Сафирстайн.

Роза Грюнапель говорит: «Они, конечно, били меня, но не так сильно, как других, которые истекали кровью». Зенка Фришлер пишет: «Я до сих пор не знаю, почему Эстузия была арестована, а ни Роза [Грюнапель], ни я сама – нет. Регина была нашей капо и отвечала за Pulvarum. Но почему Эстузия? И все же они обе были допрошены Политическим отделом и брошены в карцер».

В течение следующих нескольких дней количество арестов выросло. Была арестована Ала Гартнер. Никто не знает, как эсэсовцы связали ее с девушками из Pulvarum. Некоторые утверждают, что Ала отправила послание своему мужу, заключенному из Буны. Другие – как Исраэль Гутман – говорят, что она позволила заманить себя в ловушку капо Mischling Югену Коху, который якобы строил ей глазки. Даря ей подарки, он, как говорят, добился ее доверия. «Иегуда Лауфер хотел, чтобы чтобы Юген Кох присоединился к группе из Цеханува. Я не согласился. Когда эсэсовцы пришли на завод, мы заметили, что он разговаривает с ними, что он может везде ходить без ограничений». Герта Фукс, уроженка Вены, 20 лет, ставшая подругой Алы, утверждает: «Я встретила [Алу] в уборной <…>. Ее глаза были затуманены, щеки покрыты красными пятнами, а рот неудержимо дрожал, будто она вот-вот заплачет. Она сказала: “Мне так страшно, Герта”. Она была в ужасном состоянии, поняла, что попала в ловушку негодяя <…>. На следующее утро, когда мы вернулись в лагерь, ее арестовали».

Арест Алы Гартнер будет иметь далеко идущие последствия, несмотря на то что в первые дни эсэсовцы задержали и пытали многих женщин[527]. Например, Эрну Маркович (57848), 23-летнюю уроженку города Освенцим. В течение трех месяцев она работала медсестрой в блоке № 10, помогая в операционной доктору Самуэлю, затем ее перевели в l’Union. Поскольку она говорила на немецком и польском, Франц Хёсслер вызвал ее в комендатуру, чтобы сообщить, что он предлагает ей «должность». «Он заставил меня подписать форму о неразглашении и выдал нарукавную повязку с надписью Aufname [зарегистрирована]. Я так и не поняла, что это значит». Эрна утверждает, что эсэсовцы не давали ей никаких привилегий. Ее роль заключалась в наблюдении за работой команды, которая должна была хранить в ящиках детонаторы. Она подверглась жестокому допросу. «Они спросили меня: “Pulvarum – это ваш отдел?” – Да, но мне никогда не разрешалось входить внутрь. И я не знала имен людей, которые там работали. Каждый раз, когда я говорила “нет”, меня били. И удары были такими сильными, что у меня с левой стороны выпали зубы». Эсэсовцы изменили стратегию. «Они выстроили передо мной Алу Гартнер, Регину Сафирстайн и Эстузию Вайсблум. “Вы работали с ними? – Нет! – Но вы их знаете? – Да, я их знаю. – Вы крали порох? – Нет!” Каждый раз, когда я отвечала “нет” или “не знаю”, эсэсовцы избивали девушек, повторяя вопросы. Девочки были в крови и синяках». Журналистка спрашивает, кто ее пытал. «Я не знала этих эсэсовцев, ни по именам, ни в лицо. Я была так напугана, что не смогла бы их описать».

Словачка Бланка Гольдштейн (5874), уроженка Кежмарока, оставила пронзительный, но, к сожалению, неточный рассказ о своей жизни. Она прибыла в Освенцим с одним из первых конвоев вслед за своими сестрами, Леа и Эстер. После смерти Леа от тифа Бланка и Эстер завербованные Цилькой Вахтер, присоединились к сети Розы Роботы. Бланка утверждает, что на них донесла девушка из Минска[528]. Сестер арестовали 1 ноября 1944 года и поместили в одну из камер 11-го блока, где уже находились четыре узницы. «Я знала двух из них. Но мы не осмеливались говорить друг с другом, потому что боялись, что нас подслушают. Капо Яков тайком приносил нам еду и твердил, чтобы мы держались. Эсэсовцы отвели нас в Kommandantur на допрос. Мы ответили, что ничего не знаем. Они били нас резиновыми дубинками, как полицейские: сестру на моих глазах и меня на глазах сестры, чтобы сломить. Вечером нас вернули в камеру, мы были не в состоянии даже пошевелиться. На следующий день побои возобновились».

Какую роль играли Бланка и ее сестра в группе Сопротивления? Срывающимся от эмоций голосом пожилая женщина бормочет, что отказывается вдаваться в подробности, так как не хочет приукрашать свою роль в то время, как подруги пострадали больше нее. Она хочет говорить только о своей безграничной любви к сестре. Восемь дней спустя эсэсовцы отвезли Бланку обратно в Биркенау, оставив Эстер в камере. «Это была их стратегия, направленная на то, чтобы заставить говорить ее или меня». Два долгих дня Бланка размышляет, что она должна сказать или сделать, чтобы спасти сестру от смерти. «К счастью, Эстер освободили и отправили обратно в лагерь. Но четыре девушки остались в тюрьме, потому что они не могли… Больше не могли этого выносить. Они остались и заговорили».

Та, которая заговорила – а официально обвинить Алу Гартнер невозможно, – не может назвать ни регистрационный номер главаря сети, ни фамилию. Только имя. И название команды. В команде раздевалки значатся две Рухлы: Марыся, защищенная именем, названным при регистрации, и Роза (Рухла) Робота.

В бледном свете зимнего утра во время переклички по Lagerstrasse на полной скорости мчится автомобиль из лагеря BIB и останавливается перед площадью, на которой проходит перекличка. Из машины в сопровождении своих приспешников выходит Карл Брох. Заключенные узнают его массивный силуэт. Когда он появлялся в Биркенау, это означало обязательный арест кого-то из женщин. Брох шепчет несколько слов, и один из эсэсовцев выкрикивает номер. Роза Робота[529]! Марыся Славцека помнит, как почувствовала, что у нее холодеет кровь. «Мы стояли бок о бок на площади для переклички. Роза развязала узел на фартуке, и он упал в грязь. Затем она с высоко поднятой головой пошла к машине. Мы стояли в поле на перекличке, – говорит Маня Кон из Цеханува. – Она могла заговорить. Она могла заявить на нас. Но она просто шла с застывшим лицом, давая нам понять, что будет молчать».

Двое эсэсовцев схватили девушку, заломили ей руки и затолкали в автомобиль. Узницы из того же города, что и Роза – Маня Кон, Лония Мосак, Ирка Фрайман (25673), – наблюдают за происходящим, храня тягостное молчание. После переклички, когда раздаются свистки, сигнализирующие о том, что можно расходиться, Марыся Славцека наклоняется и поднимает фартук: «Я нашла на дне кармана клочок бумаги. Я не пыталась его прочитать. Сунула его в рот и проглотила».

Уроженка Варшавы Фела Грымбаум[530] рассказывает, что Робота просила сшить для нее двадцать фартуков, и сейчас она едва не сходит с ума. «Я закричала, как животное. Я делила с ней койку. Я шила ей фартуки. Я знать не знала, что моей жизни угрожает опасность». Ципи подтверждает: «Роза каждую неделю давала мне новый фартук. Я сказала, что не нуждаюсь в этом. Я не знаю, что могла переносить в своих карманах».

Когда машина Броха остановилась перед 11-м блоком, несколько человек из Цеханува заметили Розу Роботу и предупредили Ноа Заблудовича: «В тот же день капо из бункера зашел в новую прачечную, чтобы сообщить Моше Кульке о том, что четыре девушки помещены в бункер и что он поклялся спасти одну из них». Ячейка цеханувцев собралась, чтобы проанализировать ситуацию. «Мы были опустошены, – признается Исраэль Гутман. Мы ожидали ареста. Девочки из Pulvarum не знали о существовании Иегуды Лауфера. На нас не были выбиты имена, а номер запомнить трудно. Чтобы заявить на кого-то, нужно знать этого человека в лицо. Но Робота могла назвать имя Ноа, и по этому следу эсэсовцы могли выйти на нас».

На следующий день девушки предстали перед Standesamt. Рая Каган рассказывает: «Одна из евреек стояла перед дверью Карла Броха, прислонившись головой к стене. Другая в таком же положении стоит перед входом в его кабинет». Атмосфера в секретарском бюро была невыносимой. Один из методов Броха – изнурять заключенных многочасовым стоянием у стены, прежде чем впустить их в комнату для допросов.

Тем же вечером Брох послал своего секретаря, Лизель Помпер, поговорить со своими подругами. «Он сказал, чтобы я предупредила вас, что ходить по коридору и разговаривать с узницами, ожидающими за дверью его кабинета, запрещено. Эсэсовец Пах увидел, что одна из ожидающих повернула голову в сторону одной из секретарш. Он намерен доложить об этом Шурцу».

В бараке раздаются крики. Рая Каган рассказывает, как после войны она получила письмо «от единственного свидетеля, который знал всю правду». Этим свидетелем была одна из секретарш Politische Abteilung, которая присутствовала на допросах и заставляла четырех девушек подписывать протоколы. Каган должна была пообещать не упоминать ее имя. Кто эта секретарша? Броху помогали три женщины. Иногда сама Рая Каган, иногда Лизель Помпер и, наконец, Марыля Обстфельд (8569)[531], назначенная сначала к Богеру, затем к Вестфалю и Броху и воскликнувшая на Франкфуртском процессе: «Брох был большим негодяем!». Поведение Марыли взволновало суд. Богер сидел на скамье подсудимых, но его присутствие все еще пугало ее. В конце концов судья спросил ее, не потеряла ли она кого-нибудь из родных, и Марыля прошептала: «Да, братьев, сестер, мать и многих других». Травма, полученная в Освенциме, была настолько сильна, что Марыля стала испытывать острые приступы паники. Она падает в обморок в лифте и страдает от агорафобии. Кроме того, Марылю арестовали за пять дней до свадьбы с поляком нееврейского происхождения, который умер в концлагере. Поскольку у гестапо имелось на нее досье, Марылю сфотографировали. На снимке у нее длинное, костлявое и покрытое шрамами лицо – поскольку над ней издевалось гестапо, обвинившее ее в Rassenschande.

Этот анонимный секретарь сообщил Рае Каган, что «четвертой была 21-летняя еврейка из Польши, которая занимала высокую должность на складе одежды». «Когда девушку привели в первый раз, Брох попросил меня уйти. Ему пришлось ударить ее, потому что она отказалась открыть рот. Через несколько часов мне приказали вернуться в бюро и написать отчет. Я нашла девушку избитой и в шоковом состоянии. Ее одежда была разорвана, проглядывала неприкрытая грудь, но девушка на это не реагировала».

В конце концов Робота заговорила, несомненно, по совету Якова. Она сказала, что ее связной – участник Sonderkommando Янкель Вробель. Брох поспешил в 11-й блок, чтобы его допросить. Однако ничего узнать не удалось. Вробель был расстрелян вместе с Янкелем Гендельсманом и русскими по приказу Шурца несколькими днями ранее.

«Брох не хотел ее отпускать. Он желал знать, сколько пороха было украдено, и имена ее сообщниц. Поэтому он отправился к ней в карцер».

В Биркенау моральный дух женщин совсем упал. Марысю Славцеку преследовала мысль о том, что она может попасть в руки Броха живой. Лежа в темноте с открытыми глазами, неотступно думая о том, что она расколется под пытками, Марыся готовится к смерти. «Об аресте не могло быть и речи. Я решила покончить с собой, если назовут мой номер. Я решила бежать к забору. чтобы часовой застрелил меня с вышки. Бессонные ночи продолжаются до тех пор, пока не приходит сообщение от Якова Козальчика: Роза никого не выдала.

«Поначалу мы сомневались, можно ли доверять Якову, – говорит Марыся Славцека. – Но он оказался замечательным! Он лечил подвергшихся пыткам девушек».

Нескольким участникам Сопротивления из Биркенау удается найти убежище. Цилька Вахтер обратилась за помощью к своим подругам из бюро трудовых ресурсов, которые внесли ее в список узниц, переводимых в другой лагерь. Годелю Зильберу выпал такой же шанс. «Товарищи убедили ответственных лиц в бюро трудовых ресурсов [мужского] лагеря BIID. Им удалось отправить меня в другой лагерь». Марысю Славцека тоже перевели. «Меня отправили в Освенцим [в Musterlager]. Я стала переписчицей в оркестре». Знала ли она нотную грамоту? «Это было несложно. Мне все объяснили, и я переписывала партии». Оркестр, как сообщает Каган, иногда играл в большом зале в блоке Клауберга, который ранее полностью прекратил свою деятельность. Это подтвердила «подопытный кролик» Рене Дюринг, которая села за пианино и сыграла по памяти несколько фрагментов из оперы Франсуа Адриена Буальдье «Белая дама».

Ханка Вайсблум потеряла всякую осторожность. Она подошла к бельгийскому еврею, которого знала как члена Сопротивления Освенцима. «Я сказала ему: “Я сестра Эстузии, что…?” Он пробормотал: “Уходи, нас не должны видеть вместе. Все, с кем ты разговариваешь, подвергаются опасности”». Мужчина не ошибся. На следующий день двое эсэсовцев пришли на завод и назвали регистрационный номер Ханки. Капо Мария привела ее в кабинет бригадира-немца. Сидя на краешке стула со склоненной головой, девушка-подросток подверглась допросу со стороны двух эсэсовцев, которые использовали старую технику «доброго полицейского», говорящего мягким голосом, и «злого», который угрожает и стучит кулаком. Ханка отвечает «да», «нет», «не знаю», «не понимаю». Мария дает ей пощечину. «Мы все знаем». Что они знают? Ханка поднимает глаза. «Лучше расскажи нам все. Твоя сестра призналась!» «Призналась в чем?». «Что она крала порох». Ханка разражается рыданиями: «Моя сестра ничего не совершала. Она присматривает за мной». Эсэсовцы пытаются добиться от нее признания. Но Ханка худа, ее лицо истощено, глаза, напоминают два черных шара. Ее слабость и молодость играют в ее пользу. Немцы заканчивают, прерывая допрос. На время.

Узнав, что Ханка привлекла внимание следователей, Марта Биндингер начала беспокоиться. «Я сходила с ума. Была так встревожена, что не могла работать. Мало того, что девушка-подросток находилась в смертельной опасности, так еще она могла потянуть за собой тех, кто помогал ей доставать порох в Pulvarum[532]». Марте удалось связаться с Яковом Козальчиком. Великан посоветовал положить Ханку в больницу, где он мог бы с ней поговорить. «Я пошла к Галине Тетмайер, чтобы меня госпитализировали. Она спросила: “Что с тобой? Я ответила: “У меня грипп”. Она сказала: “Нет, из-за гриппа я не могу тебя принять”. И отправила меня обратно. Я не увидела ни Эстузию, ни Якова». Дни пролетали, но новостей не было.

1 декабря Ханке исполнилось 16 лет. Словачка Марта Биндингер приготовила рисовый «торт», который никто не смог попробовать, поскольку, когда она поставила его остывать на подоконник, его украли. Но самый большой подарок состоялся, когда дверь открылась и на пороге появились Эстузия и Регина. Их освободили. Сестры обнялись. Ханка будет вспоминать этот незабываемый момент каждый свой день рождения, и будет помнить лицо сестры, обезображенное побоями, ее опухшие веки, потрескавшиеся губы и покрытое синяками тело.

Почему немцы, которые никогда не отпускают свою добычу, выпустили двух молодых женщин из 11-го блока? И только их? Потому что Робота и Гартнер все еще находились в карцере! Потому что Брох, внимательно следящий за Эстузией и Региной, надеется, что ему удастся вывести из тени их сообщников?

Со слезами на глазах Эстузия призналась сестре: они с Региной рассказали Броху, что передавали порох мужчинам из Sonderkommando, погибшим при восстании. Они сказали, что делали это ради хлеба. Притворяясь, что действовали ради наживы, девушки могли отрицать свое участие в Сопротивления и так защитить своих товарищей и подруг. Яков, который ходил от одной к другой, чтобы ухаживать за ними и кормить, помог девушкам внести последние штрихи в рассказ, не пропустить ни единой детали.

Зенка Фришлер говорит: «Когда я хотела поговорить с Региной, она оттолкнула меня со словами: “Умоляю, не подходи ко мне. Я под наблюдением”».

Проходят дни. Ноа и его спутники каждое утро просыпаются в уверенности, что до конца дня их арестуют. Они думают о Роботе, которая продолжает хранить молчание и на которой, должно быть, живого места нет. Ноа Заблудович рассказывает: «Однажды утром Яков зашел в прачечную, чтобы передать Моше Кульке новое сообщение: “Сегодня, в девять вечера, Ноа должен прийти в 11-й блок. Она хочет его видеть”».

Моше Кулька родился и вырос в Цехануве. Он знает, кто такая «она». Назначается сбор еврейской ячейки Сопротивления Освенцима. «Выйти ночью на улицу в Освенциме, было!.. – рассказывает Исраэль Гутман. – Заходить в бункер! Довериться Козальчику! Беседовать с ней в камере бункера! И он пошел туда!».

Ноа Заблудович – человек, неподвластный смерти. Когда у него появляется идея, никому не под силу его переубедить. В Цехануве, несмотря на опасения родителей, он согласился работать по фальшивым документам, предоставленными одним из Volkdeutsch, и почти два года водил грузовик, помогая евреям в гетто Млава и Макув недалеко от Цеханува. За несколько недель до депортации евреев из своего города он оскорбил офицера СС, избивавшего еврея, после чего скрылся. Его нашли, посадили в тюрьму и приговорили к смерти. Пинхас целовал сапоги командира гестапо, умоляя его отпустить брата. Эсэсовецос освободил Ноа за день до того, как евреев отправили из Цеханува в Освенцим. Он был убежден, что, куда бы Ноа ни отправили, его ждала смерть. Ноа выжил. А в 1944 году он даже решил бежать из Освенцима – и, без сомнения, так бы и поступил, ссли бы не Пинхас, который вмешался, умоляя его подумать о последствиях: «Ты знаешь, что они сделают с твоей семьей, если тебя поймают. Так что забудь об этом. Пожалуйста, забудь».

Пинхас, который крепко спит, не знает, что его брата «пригласили» в 11-й блок. В назначенный час Ноа выходит на Lagerstrasse. Ему нужно пройти через два переулка, чтобы добраться до 11-го блока. Лагерь освещен тускло, но караульные на сторожевых вышках следят за перемещением теней и получили приказ стрелять при малейшем подозрительном движении. Ноа, прижимаясь к стене, поднимается по трем ступенькам в блок смерти. «Яков пришел за мной и провел внутрь 11-го блока. Там находился Blockfhürer, эсэсовец. Козальчик сказал, что я его двоюродный брат, парикмахер. И попросил меня на идише: “Побрей его как следует”. <…> И вот он подошел к шкафу и достал бутылку шнапса, жестом показывая, чтобы я не пил. Он наполняет три стакана, Prost[533]. Мы пьем за здоровье, и я проливаю содержимое своего стакана на пол, он снова наполняет стаканы, бутылка пуста, он идет за другой, его глаза закатываются, он падает в кресло и засыпает. “Ноа, пойдем!” – обращается ко мне Яков. Он хватает связку ключей, большую такую, и спускается по лестнице, и из каждой камеры, на всех языках, слышится: Яков, спаси меня, Яков, помоги мне, Яков! Он подходит со мной к двери одной из камер, открывает ее, заталкивает меня внутрь, закрывает камеру и исчезает. И я вижу страшную картину. Яков получил приказ от главы СС оставить этих женщин голыми, без одеял. Роза лежала на земляном полу, одна в крошечной камере размером два на два метра. Потолок и стены были забрызганы кровью. Я посмотрел на нее и тихо заговорил. “Ты здесь?” Я заверил ее, что да».

Юноша остается стоять, устремив взгляд на стену, из стыдливости, из отчаяния. Он не смеет взглянуть на обнаженную, истекающую кровью женщину, скорчившуюся на грязном полу. Роза бормочет: «Передай им вот что: я сделала то, что должна была. Я знала, чем рискую. Передай им, что я последняя, кого они посадят в карцер. После меня никто не спустится туда. Передай им: “Hazak ve ematz” [Будьте храбрыми и мужественными]».

Дверь открывается. Ноа, пошатываясь, выходит. Яков запирает дверь на ключ.

Исраэль Гутман завершает рассказ: «Он передал нам послание Розы. Она сказала, чтобы мы не боялись, она не сломается. И она нас не выдала!».

Восстание Sonderkommando вызвало волну шока. Кипора Гутниц была назначена ночной медсестрой в женский блок для умалишенных. «Они кричали по ночам и издавали пронзительные вопли. Эсэсовцы держали там сумасшедших, чтобы сводить с ума других пациенток. Их забавляло, как они запрыгивают на верхние койки, откуда на женщин сыпался дождь мусора и кирпичи». Медсестра Анна Яхнина подтверждает: «От криков сошедших с ума женщин нас бросало в дрожь».

В октябре в больничном лагере был издан декрет об ограничении передвижений. Женщины должны были оставаться запертыми в блоках, завесив окна одеялами. Готовилась новая селекция. «Когда прибывали грузовики, отобранные пациентки с помощью медсестер должны были забираться внутрь», – объясняет Ципора Гутниц.

Ципора подошла к Орли Райхерт и сказала: «Я не буду помогать Aufseherinnen выводить пациенток из блока. Лучше я сама сяду в грузовик». Орли попросила ее соблюдать благоразумие и подчиниться приказу. Вместо этого Ципора велела медсестрам раздать пациенткам палочки и ложки. «Защищайтесь, бейте, кричите, орите, вам нечего терять». Когда раздался крик «Jüden! Aufstehen! [Еврейки! Встать]» и эсэсовцы и капо вошли в блок, чтобы отобрать больных, они обнаружили, что женщины сидят на кроватях, кричат во все горло и бьют по койкам тем, что им удалось раздобыть. «Крики и вопли продолжались два часа, – рассказывает Ципора. – Было понятно, что у женщин что-то происходит. Но никто не знал, что именно». Капо и эсэсовцы вышли. После этого воцарилась смертельная тишина.

Маргита Швальбова подтверждает: «В октябре, во время отбора в Revier, впервые в истории женского лагеря Биркенау еврейские медсестры отказались вести пациенток к грузовикам. И именно глаза Малы, глубокие в своей ненависти, непобедимые в своем унижении, ее смерть, в преддверии которой она не теряла твердости духа и желания сражаться, – именно ее смерть дала нам силы, чтобы вновь стать людьми, достойными называться этим словом».

Белла Козица рассказывает: «В новой сауне я работала на грязной стороне, то есть там, где женщины раздеваются. Однажды туда пришла мать с 8-летней дочерью. Не знаю, как ребенку удалось пройти через [селекцию]». Узницы, растроганные присутствием ребенка, расспросили мать, которая объяснила, что они прибыли из лагеря в Плашуве. «Поскольку немцы не всегда были рядом, нам удалось спрятать ребенка в душевой, под большой кучей одежды. Когда мать ушла мыться и никто не смотрел на нас, вынесли ребенка из сауны. Мы сказали девочке: “Беги, беги!”. Мать воссоединилась с ребенком в лагере».

Окончание этой истории рассказывает Лилли Блау, 27 лет, уроженка Абауйсанто. Она прибыла в Биркенау в начале мая и была помещена без татуировки в лагерь С. Впервые увидев Ирму Грезе, Лилли Блау решила, что она очень красива. «Я подумала про себя: у этой женщины в руках должны быть цветы, а не хлыст!» Но однажды утром перекличка затянулась, потому что одна из узниц пропала. Лилли рассказывает, заливаясь слезами: «Они обыскали весь лагерь, пока не нашли эту женщину, слишком больную, чтобы принять участие в перекличке. Она прятала в нашем блоке свою дочь. Aufseherin Ирма Грезе – позже я узнала ее имя – нашла девочку и вытащила наружу. Стоявший рядом с ней эсэсовец держал в руке трость. Она взяла у него трость и надела на шею девочки: тащила ребенка тростью, до тех пор, пока малышка не умерла».

Блоковая Вера Фишер рассказывает похожую историю о другой маленькой девочке, спрятанной в блоке, которую Грезе нашла и отправила в газовую камеру. Вера Фишер спасала женщин необычными способами, например, окрашивая им седину отваром из луковой шелухи и краснокочанной капусты. «Их волосы становились фиолетовыми. Но фиолетовые волосы всегда лучше, чем седые».

В лагере BIA оказались двое детей: маленькая Юдит Кормес, 7 лет, которую прятала Маргарет Глас, добившаяся должности Läuferin, и пятилетний мальчик Зиги Мейер, спасенный Фрэнсис Манджел Тэк. «У Зиги были голубые глаза и длинные светлые волосы. Его мать умерла в Revier. Он называл меня мамой!».

В «Мексике» томятся тысячи женщин. К венгеркам добавились женщины из Лодзи, последнего крупного гетто, опустошенного эсэсовцами. Когда перестали работать газовые камеры, эсэсовцы собирали оставшихся в живых в сауне. Станислава Рахвалова рассказывает: «Осенью 1944-го они массово, по несколько тысяч в день, отправляли женщин на работу на заводы Рейха. В нашем бюро напечатали список, в котором значились только фамилия, имя и дата рождения. Конвой со списком отправлялся на указанное место работы. Руководство лагеря всегда тщательно выполняло заказы компаний на рабочую силу, и Политическое бюро всегда проверяло транспорты, покидающие лагеря, чтобы убедиться в их соответствии приказу по количеству и качеству».

Женский оркестр влачил жалкое существование. Новый дирижер Соня Виноградова, не способная повести за собой музыкантов, сдалась. «Мы играли только тот репертуар, который разучили с Альмой», – рассказывает Элен Вьерник (51848). Концерты в больничном лагере (BIA) больше не проводились. Теперь эсэсовцы не приходили послушать музыкантов. Сильвия Вагенберг (42021) говорит: «Эсэсовцы давали нам работу. Мы должны были по несколько часов в день вязать».

1 ноября в музыкальный блок вошла эсэсовка и прокричала: «Jüden Aufstehen!». Еврейки покинули блок под молчание неевреек. Никакого прощания не было. «После врачебного осмотра нас погрузили в вагон для скота», – сдержанно резюмирует Анита Ласкер. Фаня Фенелон более словоохотлива: «Пять по пять! Был отдан приказ маршировать. Дождь под светом прожекторов создавал плотную завесу света <…>. Мы покинули лагерь B и направились к пандусу, где останавливались конвои. Там ждал поезд; нас втиснули в деревянный вагон без крыши над головой. И снова оркестр отделили от остальных, мы были одни. Посередине стояла печка, а рядом с ней сидели два старых солдата вермахта. Они были в плащах, лица скрывались под сталью касок <…>; один из них держал винтовку, а другой забрасывал в печь дрова. Мы стояли, прижавшись друг к другу. Земля задрожала под ногами, и поезд пришел в движение: Биркенау медленно удалялся. После воздушных налетов свет в лагере приглушили, и только красноватое небо указывало на его местонахождение. Все кончилось, мы ехали сквозь ночь, а дождь перестал лить». Поезд, покидавший Биркенау, увозил в одном из вагонов Анну Франк и Ренату Ласкер, сестру виолончелистки, которой разрешили уехать вместе соркестром.

Несколькими днями позже оркестранток нееврейского происхождения перевели в Musterlager.

Конвои больше не прибывают. Число женщин в лагере Биркенау сократилось до 14 206 узниц[534], включая женщин и детей, привезенных в Биркенау после Варшавского восстания.

Эсэсовцы решили ликвидировать лагерь BIIG «Канады II». «Тряпичниц» небольшими группами перевели в Musterlager. Белла Козица рассказывает: «Они отобрали пятьдесят девушек и отвели нас в только что построенный лагерь. Там имелись кровати, постельное белье, душ и подвал. Лагерь был построен ради Красного Креста. Когда приезжали его представители, нужно было продемонстрировать им, что с заключенными хорошо обращаются. Нас отправили работать в старую “Канаду”. Это было пустое помещение, заваленное старой одеждой. Нам велели перебрать ее и нарезать на полоски. Больше работы не было».

Два женских лагеря опустошили, чтобы позволить – наивысший обман со стороны СС – командам сантехников провести водопровод и сделать уборные[535], заставив мир поверить, что женщины жили в хороших условиях. Но эсэсовцы отделяли больных узниц от здоровых. Заключенные трудового лагеря (BIB) были переведены в бывший лагерь для чешских семей (BIIB). Больных под дождем отправили в бывший цыганский лагерь (BIIE). Маша Равин отмечает: «Это была процессия призраков. Впереди шли медсестры и санитарки, тащившие на примитивных, наскоро сколоченных, носилках самых тяжелобольных пациенток. Те, кто мог ходить, шли за носилками в сопровождении эсэсовцев».

Орли Райхерт удалось уговорить Менгеле организовать прачечную, чтобы собрать вместе медсестер и истощенных коммунисток. Маша Равин объясняет: «Орли поставила во главе команды прачечной Ирену Щипорскую (44779), которую представила Менгеле как капо. Мы могли проводить вечерами подпольные собрания, не рискуя раскрыть тайну деятельности нашего движения».

Сегрегация продолжалась: евреи жили в одних кварталах, неевреи – в других.

В конце этого мучительного дня Элла Лингенс встретила Марию Мандель, которая сказала ей: «Вы поедете в Дахау. В девять часов в бюро охраны». Сердце Лингенс остановилось. Через час она должна была уехать. Но Менгеле отказался ее переводить. Лингенс рассказывает о возражениях Менгеле: «Мандель не имеет права вмешиваться в дела больницы. Она мне ничего не доложила. У меня слишком мало врачей. Я отказываюсь Вас отпускать». Время шло, и поезд вот-вот должен был покинуть лагерь. Элла с трудом сдерживалась. Внезапно Менгеле сдался: «Если вы этого хотите, я не стану препятствовать вашему счастью».

Поляки, узники Освенцима с 1940 года, загружаются в вагоны для скота. Поехать с ними в темном вагоне? Они не знали женщины уже много лет. Что, если? Элла, ненавидящая нацистов, решает сесть в вагон с войсками СС. Поезд отъезжает. Она уверена, что наконец-то свободна. Ее сын расскажет позднее, что душа ее осталась узницей Освенцима. Преследуемая призраками лагеря, Элла умрет с криком: «Нет, нет, не отправляйте меня в газовую камеру!».

В разгар непрерывных обстрелов – свидетельства наступления Красной армии – 23 декабря сирена возвестила о новом воздушном налете союзников. Эсэсовцы попрятались. Бомбы разнесли в щепки новый госпиталь СС, построенный в Биркенау в июле 1944 года. При расчистке завалов узницы обнаружили тело сестры Ангелы Ауч, скончавшейся от сердечного приступа[536]. Сестра Ауч, которая помогла стольким женщинам, никогда не увидит свободы. Но все те, кому она помогла выжить, останутся верны ее памяти. Маргита Швальбова пишет: «Она подвергала себя опасности тысячу раз, но ни разу не колебалась. Ни на мгновение».

Повсюду чувствуются приготовления к скорому бегству. Заключенные заканчивают демонтаж крематория. Каждая деталь – дверь, решетка, лебедка – пронумерована, упакована и погружена на грузовики для транспортировки в лагерь Гросс-Розен в Силезии. Эсэсовцы приказали еврейским секретарям сформировать цепочку для выноса урн с прахом из крематория в Освенциме. Их опустошат в реку Сола.

Во всех бюро трудовых ресурсов перед секретарями появлялись эсэсовцы и просили их сдать лагерные журналы регистрации.

Женщины твердили друг другу, что смерть оборачивается и теперь наступает эсэсовцам на пятки. За несколько дней до Рождества Нора Мейер Удевальд впервые оказалась в бюро одна. «Я подошла к коротковолновому радио и повернула ручку. Мой куратор-эсэсовец застрелил бы меня, если бы застал за этим». Нора с восторгом слушает сводку новостей, в которой сообщается, что русские приближаются. к Будапешту и готовятся окружить город. «Впервые за три года я разрыдалась. Затем я выключила радио и вышла из кабинета, вытирая слезы».

Это была незабываемая рождественская ночь. В бывшем цыганском лагере врачи и медсестры подходили к заборам, чтобы послушать, как оркестр в мужском лагере играет джаз. Музыка «дегенератов» врывалась в холодную ночь. Эсэсовцы не возражали. Доктор Люция Адельсбергер рассказывает: «Женщины выстроились вдоль забора, кричали “Браво!” и аплодировали. Никто из часовых не стрелял в толпу. Запертые, словно дикие животные, мы знали как никто другой, что значит быть “за забором”».

4 января 1945-го слесарь Михал Кула узнает, что Станислава Шлензака, электрика, отвечающего за обслуживание аппаратов в 30-м блоке, переводят в Маутхаузен вместе с пятью капо нееврейского происхождения[537] из Sonderkommando. Кула спешит в Биркенау, где ему удается разыскать Шлензака. «Шлензак собрал важные документы против Хорста Шумана: схемы рентгеновских аппаратов, руководства с фотографиями, объясняющие, как ими пользоваться, и список “подопытных кроликов” Шумана. Перед тем как Шлензак вошел в сауну, я попросил его отдать мне эти документы на хранение. Но он настоял на том, чтобы взять их с собой; когда он вышел, его портфеля не было». Шлензака расстреляли в Маутхаузене вместе с капо крематориев 3 апреля 1945 года.

Земля горит под ногами эсэсовцев. В последней агонии существования лагеря они арестовывают Регину Сафирштайн и Эстузию Вайсблум. Хёсслер и Баер решают казнить четырех девушек, замешанных в краже пороха. В течение нескольких дней, Яков пытается спасти девушек, умоляя офицеров СС дождаться разрешения Берлина, прежде чем их повесить. Ответа их Берлина не последовало, и майор Ричард Баер оставил приговор в силе.

4 января команда плотников возвела в Musterlager помост и две виселицы. 6 января, после утренней переклички, Oberaufseherin Элизабет Фолькенрат[538] приказала женщинам в Musterlager выстроиться в ряд и наслаждаться «зрелищем», в то время как вокруг помоста был организован кордон эсэсовцев. Через несколько минут в сопровождении охранников появились две женщины. Узницы понимают, что будут присутствовать при казни. Та же сцена повторилась вечером, перед уходом ночной смены.

Розу Роботу, Регину Сафирштайн, Алу Гартнер и Эстузию Вайсблум вешают по двое. Но кого из них повесили утром? А кого вечером? Некоторые узницы все же помнят, что Робота кричала на идише: «Nequama! Отомстите!».

Никто, даже Ханка Вайсблум, не знает, когда казнили Эстузию – утром или вечером. И с кем. Находясь на пределе, вне себя от слез и горя, виня себя в смерти старшей сестры, которую она подтолкнула к бунту, девушка-подросток окружена подругами, которые, объединив усилия, оттаскивают ее от окна. Ханка падает в обморок. «Она могла бы выжить, как я. Но я думала, что мы все умрем!».

Версии оставшихся в живых расходятся. Эти расхождения показывают, насколько женщины, вынужденные быть свидетелями казни, делали все возможное, чтобы не смотреть. Вот почему одни говорят, что были повешены две женщины, другие – что их было три; одни утверждают, что на повешенных были длинные черные платья, другие – что платье было белым, и что женщин вели к виселице босиком, с руками, связанными за спиной колючей проволокой. Но все одинаково утверждают, что Oberaufseherin Элизабет Фолькенрат поднялась на трибуну и что Хёсслер зачитал приговор. Ильзе Беловиц, работавшая в Pulvarum и не имевшая понятия о заговоре, обвинила себя в том, что ничего не видела, ничего не знала и ни в чем не участвовала. «Никакие слова не могут описать героический поступок девушек Освенцима, участвовавших в Сопротивлении. Пока мы изо всех сил старались выжить, мужчины и женщины рисковали своими жизнями ради спасения наших».

Узницы утверждают, что видели, как Яков Козальчик и две женщины шли по дороге, окруженной с обеих сторон пикетами солдат. Якову пришлось их повесить.

Смерть одной из узниц не была мгновенной. Секретарь Рене Веселы (2067) убеждена, что это была Эстузия Вайсблум, любимица Якова, который, в надежде, что ее помилуют, повесил ее не так, как надо: «Эстузия умирала долго. Ее тело дергалось, рот открывался, чтобы набрать воздуха, глаза расширились». Тогда Яков бросился к ней. Чтобы положить конец ее страданиям, он надавил ей на плечи и свернул шею.

Затем заключенным приказали промаршировать перед виселицами перед тем, как они вернутся в свои команды.

Канонады с каждым днем раздаются все ближе. Час за часом прибывают депеши, рассказывающие о местоположении русских. Однажды утром советские войска оказываются в двух днях марша от Освенцима, и их наступление неумолимо. Майор Рихард Баер приказывает заминировать крематории и разместить добычу, отобранную у евреев, на грузовики, которые уезжают, увозя в Рейх огромное состояние.

Узницы задаются вопросом – что им делать? Уходить или спрятаться в лагере? Бежать или, наконец, восстать? Небольшие группы повсюду тревожно советуются друг с другом. Женщины в нерешительности спрашивают мнения мужчин. Должны ли они бежать? Или остаться? Мужчины отвечают, что столкнулись с той же дилеммой. Но добавляют, что переход в другой лагерь смертельно опасен. Из-за снега и мороза дорога будет непроходимой, и самые слабые погибнут в пути. В то же время оставаться в лагере не менее опасно: до прихода русских придется жить без воды, без хлеба и дров.

Эсэсовцы пускают слух о том, что лагерь заминирован, чтобы его опустошить. Тысячи людей все же решают подчиниться и покинуть его. На рассвете 18 января эсэсовцы поняли, что путь к отступлению отрезан. Они собрали капо и блоковых, сообщив им, что эвакуация начнется немедленно. До конца дня весь лагерь должен быть опустошен, добровольно или принудительно. Менгеле загружает свою документацию в машину и уезжает. В Райско Цезарь приказывает женщинам выключить воду в теплицах, чтобы защитить трубы от замерзания, и затем отправиться в Освенцим. Еврейка из Кракова, Евгения Гальбрейх, осознав все безумие марша по снегу, прячется на чердаке дома эсэсовца Греля. Она пробыла там несколько дней, а затем нашла убежище у одного из жителей деревни Райско. Лотта Френкель и ее подруги были настолько ценными сотрудницами, что их «шеф», Эрих Руппрехт, погрузил их на грузовик вместе со своей женой, двумя эсэсовцами и одним из гражданских и отвез в Гросс-Розен.

Отряды СС отправились в Биркенау, чтобы собирать узниц, с приказом беспощадно убивать тех, кто будет бунтовать. Эсэсовец Пери Броад вспоминает: «В середине января Освенцим эвакуировали в безумной спешке. Перед всеми зданиями управления пылали костры с документами, а помещения, которые использовались для самого масштабноого уничтожения людей в истории, взорвали динамитом. Под крики эсэсовцев колонны заключенных из разных стран отправились в путь».

В бывшем цыганском лагере, полном больных, царила паника. Эсэсовцы, орудуя палками, опустошали блоки. Все способные ходить должны были уйти. А что с остальными? Надзиратели пожимали плечами. Но через час все должны были быть на улице. Поэтому, несмотря на то, что по Lagerstrasse сновали бронированные машины, из которых раздавалась стрельба, женщины поспешили на склады, чтобы принести охапки теплой одежды, сапоги, хлеб и одеяла, которые они раздавали друг другу.

Ципора Гутниц и ее подруги по MOI приняли для себя решение. «Мы отказались оставить больных и немощных. Орли умоляла нас уйти. Мы ее не послушали». Врачи Ирена Конечна (55037) и Катажина Ланевская (64200) также полны решимости не бросать 2000 больных и умирающих женщин.

Но как только колонны вышли на Lagerstrasse, приказа оставить лагерь не последовало. Шел снег. Дул ветер. Никто не двигался. Это происходило из-за того, что караульные у ворот, которые все еще хотели все контролировать, требовали, чтобы капо назвали им точное количество узниц, которых они уводили. Ближе к полудню появился другой приказ. Сидя на велосипедах, в мундирах, припорошенных снегом, унтер-офицеры кричали, пытаясь ускорить эвакуацию. Ворота широко распахнулись, и началась давка. Заключенные наконец-то переступили порог, который они считали порогом свободы.

В мужском лагере царило оживление. Такая спешка была на руку последним ста выжившим членам Sonderkommando. Надев поверх красных крестов накидки, связанные их подругами, мужчины прошли через ворота и скрылись от эсэсовцев, которые разыскивали их, чтобы расстрелять.

В Освенциме Эдуард де Винд отправляется в Musterlager, чтобы найти Фридель[539]. Он приходит слишком поздно. Женщины уже ушли. Эдуард решает спрятаться на чердаке и записать историю лагеря в блокнот. Несколько дней подряд он лихорадочно фиксирует выпавшие на его долю испытания, невзгоды и воспоминания.

В одной из колонн марширует Ализа Розенблюм, словачка с разноцветными глазами. Сколько бы раз Ализа ни повторяла своим подругам, что четыре дня назад доктор СС Хорст Фишер[540] сделал ей операцию без наркоза, те ничего не хотели слышать. «Они туго перевязали мне живот полотенцем. Я не могла надеть свои кожаные сапоги, но взяла их с собой. На ногах у меня были сабо». Эти сапоги позже пригодятся Габриэле Браун, у которой имеются только дырявые туфли. «Ализе вырезали аппендицит, и она шла в сабо, неся в руках пару сапог. Она была настолько слаба, что не могла в них передвигаться. Я сказала: Ализа, дай мне свои сапоги. И она согласилась».

Маргарета Глас шла в Освенцим в составе колонны, держа за руку семилетнюю Юдит Кормес, которую ей удавалось прятать в своем блоке. Но этих трех километров по снегу и холоду оказалось достаточно, чтобы убедиться – девочка не сможет далеко уйти. Маргарета решила спрятаться в нише. Через час она обнаружила в лагере Георга, который никуда не мог уйти со своей деревянной ногой.

Притаившись в темном углу, обнимая свою маленькую 4-месячную Барбару (79496), 21-летняя полячка Станислава Перончик (67849) ждет. Она была заперта в 11-м блоке на третьем месяце беременности вместе со своим мужем Стефаном, обвиненным гестапо в саботаже на заводе по производству паровозов в Хржануве. Когда пришло время рожать, мужа Станиславы отправили в Маутхаузен, а ее саму – в женский лагерь. Затем за ребенком пришел Менгеле, который трижды вводил младенцу глазные капли. Предупрежденная польскими врачами, Станислава каждый раз промывала дочери глаза. В сумерках она покинула лагерь и пошла по дороге, ведущей домой.

Доктор Ирена Конечна прячется и ждет, окруженная надежными медсестрами. «Группы солдат СС входили в лагерь. Я слышала, что они расстреляли многих еврейских узниц. Затем охранники исчезли». В лагере воцарилась тишина. Она длилась десять дней.

Ева Мюльрад (A13160), обессилевшая, неспособная идти, вместе с четырьмя подругами решила остаться в лагере. «У нас не было электричества и воды. Мы нашли уголь, чтобы отапливать барак. За эти десять дней многие умерли. Найденные нами хлеб и бобы варились на плите по 24 часа. Они не разваривались, но мы их ели».

20 января 1945 года эсэсовец Перхель, начальник бюро трудовых ресурсов женского лагеря, все еще бродил по нему с несколькими военными. Эти люди маскировались под гражданских лиц и убивали еврейских заключенных, прежде чем покинуть лагерь. В то же время команды СС взорвали крематории II и III. Спустя три дня были подожжены тридцать складов «Канады II». Огонь распространился и поглотил украденные у евреев вещи, однако не сумел обратить все в пепел. Шесть бараков устояли[541]. Ночью 26 января был взорван крематорий V, а утром 27 января – крематорий IV.

27 января 1945 года советские войска подошли к Освенциму. Отступающие войска СС пытались их остановить: в результате их действий погибли 299 красноармейцев. Конные разведчики продолжают продвигаться к лагерю, за ними следуют солдаты из 100-й и 322-й стрелковых дивизий 60-й армии Советского Союза.

Около трех часов дня русские войска достигли ограждения, окружавшего Освенцим. Первые разведывательные отряды 100-й пехотной дивизии 106-го корпуса 2-го Украинского фронта Красной армии появились перед лазаретом лагеря Моновиц. В лагерях Освенцим, Биркенау и Моновиц находилось 7000 заключенных, в том числе почти 4000 женщин и 700 детей.

Ева Мюльрад рассказывает: «27-го числа пушки замолчали. В полдень мы увидели русских, одетых в белые комбинезоны». Ирена Щипорская (44779), полька, благодаря Орли Райхерт получившая место в прачечной бывшего цыганского лагеря, говорит: «27 января, в 3 часа дня, одна русская подбежала ко мне с криком: “Ирочка, наши в лагере!”. Но сколько я ни смотрела туда, куда она показывала, я видела только сугробы. Потом один из них зашевелился. Это были солдаты в белых комбинезонах. Мы радостно приветствовали их. Они сказали: “Возвращайтесь в блоки. Лагерь заминирован. Мы вернемся завтра”».

Маргарета Глас вспоминает: «В лагере раздались громкие крики. Это польские заключенные кричали: “Ruski san tutj”! Русские здесь!». Георг пытался ее удержать: «Он кричал мне: “Подожди, подожди, русские могут навредить тебе”. Мы с Юдит вышли из укрытия. Мы увидели русских в белых одеждах. Они прокладывали кабели». Маргарета присоединилась к заключенным на Lagerstrasse и бросилась в объятия одного из солдат. «Мы плакали. Мы опустились на колени перед ними и пожимали им руки. Мы были свободны!».

«Как можно понятным языком описать встречу узников, спасенных от верной смерти, с нашими освободителями?» – вспоминает 33-летняя участница MOI Ривка Гринберг. Советские офицеры и солдаты в лохмотьях, изможденные, замерзающие, но пришедшие с победой, плакали, как маленькие дети, при виде груд трупов перед казармами и похожих на скелеты, умирающих в агонии людей, штабелями лежащих на койках. Заключенные кричали, рыдали и с нежностью касались одежды своих освободителей, чтобы убедиться, что они – настоящие, и целовали им руки.

Маргарета утверждает, что советский комендант освобожденного лагеря был евреем. «Он был вежлив. Он послал русских врачей в блоки, чтобы спасать больных».

Судья Ян Зен, которому было поручено расследовать преступления фашистов в лагере Освенцим[542], пишет: «Больница была расположена в нескольких блоках концентрационного лагеря Освенцим под номерами 12, 13, 14, 22, 23 и 24. Это одноэтажные каменные здания. В больнице находилось 380 пациентов, все бывшие заключенные, чьи имена, даты рождения, регистрационные номера, дата прибытия в Освенцим и религиозная принадлежность были записаны в реестре, разделенном по номерам блоков. Все больные были истощены и страдали от недоедания, большинство из них были прикованы к постели. По словам врача, больные страдали туберкулезом, плевритом, нагноениями, сердечной слабостью, обморожениями и экземой из-за недостатка витаминов, дистрофией и другими болезнями, вызванными условиями жизни в лагере».

Для достоверного подтверждения состояния и внешнего вида пациентов тела следующих людей, проживающих в разных блоках, были осмотрены и сфотографированы судебно-медицинским экспертом Станисласом Дюкловом.

Ева Мюльрад была госпитализирована в 14-й блок и обследована доктором Задиславом Макомаски из Кракова, который поставил ей диагноз «алиментарная дистрофия 3-й степени». В ее медицинской карте, приложенной к протоколу, значилось, что рост пациентки составлял 150 см, в то время как вес – 30 кг. Клара Хелмицкая (44884) из Польши, 30 лет, 155 см и 25 кг, страдала алиментарной дистрофией 3-й степени. Немка Герда Рауш (75710), 22 лет, уроженка Вроцлава [Бреслау], страдала алиментарной дистрофией и туберкулезом. Бетти Спиноза (A27858), 36 лет, уроженка Амстердама, 155 см, 30 кг, – недоеданием. Маргарет Кантор (76660), 36 лет, – алиментарной дистрофией и флегмоной на правом предплечье, в результате побоев. Мария Хиршфельд, 20 лет, – дистрофией и язвами на коже. Дениз Мартер (A5556), 16 лет, уроженка Марселя, пальцы правой ноги оторваны, пальцы левой заживают, но деформированы. Цили Аппель (A7278), уроженка Ижака, – истощение и потеря мизинцев ног. Жанетт Апаризио (A7180), 41 года, – тяжелое состояние на грани смерти.

Ева Мюльрад провела в больнице десять месяцев. Она не знает, что случилось с другими женщинами.

Русские сфотографируют бойцов MOI перед воротами с надписью «Arbeit macht frei».

Ageron, Charles-Robert, Nora, Pierre, Les Lieux de memoire, Gallimard, col. Quarto, 1997.

Azema, Jean-Pierre, Bedarida, Francois, La France des annees noires, Le Seuil, 1990.

Aziz, Philippe, Les Medecins de la mort, 4 tomes, Editions Farnot, 1975.

Bernd, Steger, Gunter, Thiele, Wald, Peter, Der dunkle Schatten. Leben mit Auschwitz. Erinnerungen an Orli Reichert-Wald, Schuren, Marburg, 1989.

Brown, Daniel Patrick, The Camp Women. The Female Auxiliaries Who Assisted the SS in Running the Nazi Concentration Camp System, Schiffer Military History, 2002.

Browning, Christopher, Nazi Policy, Jewish Workers, German Killers, Cambridge University Press, 2000.

Bruttmann, Tal, La Logique des bourreaux. 1943–1944, Hachette Litteratures, 2003; Auschwitz, Paris, La Decouverte, collection «Reperes: histoire», 2015.

Bruttmann, Tal, Hordler, Stefan, Kreutzmuller, Christoph, Un album d’Auschwitz. Comment les nazis ont photographie leurs crimes, Paris, Seuil, 2023.

Cesarani, David, Adolf Eichmann. Comment un homme ordinaire deviant un meurtrier de masse, Tallandier, 2010.

Chauvet, Didier, Irma Grese et le proces de Belsen. Une surveillante SS des camps de concentration condamnee a mort, L’Harmattan, 2017.

Czech, Danuta, Auschwitz. Chronicle 1939–1945, Henry Holt & Co, 1997.

Didi-Huberman, Georges, Images malgre tout, Paris, Editions de Minuit, 2003.

Grief, Gideon, We Wept Without Tears. Testimonies of the Jewish Sonderkommando from Auschwitz, Editions Yad Vashem, 1999.

Gutman, Israel, Berenbaum, Michael, Anatomy of the Auschwitz Death Camp, USHMM, 1994.

Halioua, Bruno, Les Medecins d’Auschwitz, Perrin, 2022.

Hilberg, Raul, La Destruction des Juifs d’Europe, Fayard, 1988.

Klodzinski, S., Laboratorium instytutu higieny SS w Oświęcimiu. Bulion z miesa ludzkiego (The Laboratory of the SS Institute of Hygiene in Auschwitz. Broth from Human Flesh), Oświęcim, Przegląd Lekarski, 1969.

Kogon, Eugen, Der SS Staat: Das System der deutschen Konzentrationslager, Kindler Verlag, 1946.

Lang, Hans-Joachim, Die Frauen von Block 10. Medezinische Versuche in Auschwitz, Hoffman und Verlag, 2011; Die Namen der Nummern wie es gelang die 86 Opfer eines NS-Verbrechens zu identifizieren, Hoffmann und Campe Verlag, 2004.

Langbein, Hermann, Hommes et femmes d’Auschwitz, Tallandier, coll. Texto, 2019.

Liblau, Charles, Les Kapos d’Auschwitz, La Pensee universelle, 1974.

Levisse-Touze, Christine, Grynberg, Anne, Giraudier, Vincent, Memoires de deportes. Histoires singulieres de la deportation, La Decouverte, 2003.

Lower, Wendy, Comment les femmes allemandes ont participe a la Shoah, Tallandier, coll. Texto, 2019.

Macadam, Heather Dune, 999. Histoire des premieres jeunes femmes juives deportees a Auschwitz, Hugo Doc, 2020.

Muller-Hill, Benno, Science nazie, science de mort. L’extermination des Juifs, des Tziganes et des malades mentaux de 1933 a 1945, Editions Odile Jacob, 1989.

Newman, Richard, Kirtley, Karen, Alma Rose. De Vienne a Auschwitz, Notes de nuit, 2018.

Ourisson, Dounia, Les Secrets du Bureau politique, Amicale d’Auschwitz, 1946.

Pauley, Bruce F., Hitler and the Forgotten Nazis, The University of North Carolina Press, 1987.

Phillips, Raymond, Trial of Josef Kramer and Forty-Four Others (The Belsen Trial), William Hodge and Company, Limited, 1949.

Poliakov, Leon, Breviaire de la haine, Calmann-Levy, 1947; Auschwitz, Julliard, coll. Archives, 1964.

Ritvo, Roger A., Plotkin, Diane M., Sisters in Sorrow. Voices of Care in the Holocaust, A&M University Press, 1998.

Sehn, Jan, Le Camp de concentration d’Auschwitz-Birkenau. Oświęcim Brzezinka, Varsovie, Wydawnictwo prawnicze (Ed. juridiques), 1946.

Shelley, Lore, Secretaries of Death. Accounts by Former Prisoners who Worked in the Gestapo of Auschwitz, Sengold, 1986; Criminal Experiments on Human Beings in Auschwitz and War Research

Laboratories. Twenty Women Prisoners’ Accounts, Mellen Research University Press, 1991; Auschwitz. The Nazi Civilization. Twenty-Three Women Prisoners’ Accounts. Auschwitz Camp, Administration and SS Enterprises and workshops, University Press of America, 1992; The Union Kommando in Auschwitz, University Press Of America, 1996.

Wieviorka, Annette, Deportation et genocide, entre la memoire et l’oubli, Plon, 1992; Auschwitz, 60 ans apres, Robert Laffont, 2005.

Adelsberger, Lucie, Auschwitz. A Doctor’s Story, Northeastern University Press, 1995.

Alcan, Louise, Le Temps ecartele, Imprimerie centrale commerciale, 1980.

Alizon, Simone, L’Exercice de vivre, Stock, 1996.

Antelme, Robert, L’Espece humaine, Paris, Editions de la Cite universitaire, 1947, reed, Gallimard, 1978, 1991.

Birenbaum, Halina, L’espoir ne meurt jamais, S. B. com, 2012.

Bloch-Kennedy, Claudette, Claudette. Auschwitz-Birkenau 1942–1945.

Recherche en laboratoire, Ed. de la Librairie J.-J. Rousseau, 2002.

Borowski, Tadeusz, Le Monde de pierre, Christian Bourgois editeur, 1992.

Buber-Neumann, Margarete, Prisonniere de Staline et d’Hitler. Deportee a Ravensbruck, vol. II, Seuil, 1988.

Delbo, Charlotte, Aucune de nous ne reviendra, Editions de Minuit, 1965; Le Convoi du 24 janvier, Editions de Minuit, 1965; Une connaissance inutile. Auschwitz et apres, tome II, Editions de Minuit, 1970; Mesure de nos jours. Auschwitz et apres, tome III, Editions de Minuit, 1971.

De Wind, Eduard (Eddy), Terminus Auschwitz. Journal d’un survivant, Michel Lafon, 2020.

Fenelon, Fania, Sursis pour un orchestre, Stock, 1976.

Glas Larsson, Margareta, Ich will reden. Tragik und Banalitat des Uberlebens in Theresienstadt und Auschwitz, Edition Molden, 1981.

Goldgicht Oboeuf, Genia, Genia et Aime. Survivre ensemble a Auschwitz, Editions Alisio, 2020.

Gurewitsch, Brana (ed.), Mothers, Sisters, Resisters. Oral Histories of Women Who Survived the Holocaust, University of Alabama Press, 1998.

Hart, Kitty, Return to Auschwitz, Ed. Harper Collins Distribution Services, 1983.

Hautval, Adelaide, Medecine et crimes contre l’humanite, temoignage ecrit en 1946, revu par l’auteur en 1987, Actes Sud, Paris, 1991.

Hellinger Blau, Magda, The Nazis Knew My Name, Atria Books, 2022.

Hoss, Rudolf, Le Commandant d’Auschwitz parle, La Decouverte, 2004.

Kagan, Raya, Nashim be-lishkat ha-gehinom, Editions Meravyah, 1947.

Kertesz, Imre, Kaddish pour l’enfant qui ne naitra pas, Actes Sud, 2003.

Kielar, Wiesław, Anus Mundi. Cinq ans a Auschwitz, Les Belles Lettres, 2020.

Kolinka, Ginette, Retour a Birkenau, Grasset, 2019.

Krojn Cohen, Haya, Khi Oti Itah (Emmene-moi avec toi), Ministry of Defense Publishing House, 1995.

Levi, Primo, Si c’est un homme, Buchet-Chastel, 1961.

Lewinska, Pelagia, Vingt mois a Auschwitz, Editions Nagel, 1945.

Lingens-Reiner, Ella, Prisoners of Fear, publie par Victor Gollancz, Londres, 1948.

Loridan-Ivens, Marceline, Perrignon, Judith, Et tu n’es pas revenu, Grasset, 2015.

Micheels, Louis, Docteur 117.641. Une memoire de l’Holocauste, Belles Lettres, Coll. Confluents psychanalytiques, 1990.

Pilecki, Witold, Le Rapport Pilecki. Deporte volontaire a Auschwitz 1940–1943, Champ Vallon, 2014.

Perl, Gisella, I Was a Doctor in Auschwitz, International University Press, 1948.

Ravine, Macha, Tout voir et ne rien oublier. Le temoignage retrouve d’une resistante juive a Auschwitz, Editions du Rocher, 2023.

Rosenstock, Odette, Terre de detresse. Auschwitz-Bergen-Belsen, L’Harmattan, 2012.

Rousset, David, Les Jours de notre mort, Editions du Pavot, 1947, reed. Fayard, coll. Pluriel, 2012; L’Univers concentrationnaire, Editions du Pavot, 1947, reed. Editions de Minuit, 1989.

Sarcey, Paulette, Taieb Karen, Paula. Survivre obstinement, Tallandier, 2015.

Sedel, Fred, Habiter la nuit, Metailie, 1990.

Silberstein-Jacquet, Violette, Les Sanglots longs des violons de la mort, Oskar Editeur, 2007.

Spritzer Schaner, Jenny, Ich war nr.10 291. Als sekretarin in Auschwitz, Edition Rothenhausler, 1994.

Stojka, Ceija, Auschwitz est mon manteau. Et autres chants tziganes, Editions Bruno Doucey, coll. En resistance, 2018.

Veil, Simone, L’Aube a Birkenau, Les Arenes, 2019; Seul l’espoir apaise la douleur, Flammarion, 2022.

Venezia, Shlomo, Sonderkommando. Dans l’enfer des chambres a gaz, Lof, 2009.

Weiss, Lotte, My Two Lives, Sydney Jewish Museum, 2003.

Wiesel, Elie, La Nuit, Gallimard, 1958.

Zywulska, Krystyna, I Came Back, Dobson, London, 1951.

Jakubowska, Wanda, La Derniere Etape, Pologne, 1947.

Lanzmann, Claude, Shoah, 1985; Un vivant qui passe, 1997; Les Quatre Soeurs, 2018.

Levy, Pierre Oscar, Premier convoi, 1992.

Munk, Andrzej, Lesiewicz, Witold, La Passagere, Pologne, 1963.

Wieviorka, Annette, 14 recits d’Auschwitz, MK2/INA, 2002.

HHStA: Hessisches Hauptstaatsarchiv, archives du Land de Hesse.

USHMM: United States Holocaust Memorial Museum, Washington.

Les noms des survivantes sont suivis de leurs noms d’epouses sous lesquels elles ont temoigne.

Adelsberger, Lucie: Auschwitz. A Doctor’s Story, op. cit.

Alcan, Louise: Le Temps ecartele, op. cit.

Alizon, Simone: L’Exercice de vivre, op. cit.

Amsel Schwartz, Ruzena (Rose): USC Shoah Foundation, 22 mai 1995.

Anis Schwarz, Irene (Irka): in Shelley, Lore, Secretaries of Death…, op. cit.

Assael Lennon, Yvette (Bonita): USC Shoah Foundation, 12 fevrier 1995.

Bartel, Erwin: Proces de Francfort, deposition, 27 aout 1964.

Baum, Bruno: Widerstand in Auschwitz. Bericht der internationalen antifaschischen Lagerleitung, VVN Verlag, 1949.

Beck Plotnicka, Pola: in Shelley, Lore, Criminal Experiments on Human Beings in Auschwitz…, op. cit.

Becker Rosenberg, Margaret: USC Shoah Foundation, 25 avril 1996.

Behar Mordoh, Fortunee (Fofo): USC Shoah Foundation, 25 mars 1998.

Belowitz Michel, Ilse: in Shelley, Lore, The Union Kommando in Auschwitz, op. cit.

Ben Sasson Aliciguzel, Esther: filmee en 1976, pour la tele Kube7; USC Shoah Foundation, 23 mai 1997.

Beraho Pitchon, Germaine: IUSC Shoah Foundation, 7 septembre 1997.

Beranovsky, Jiři: Wiener Library, PIII_h_n° 870.

Berger Nagel, Jeannette (Janka): in Shelley, Lore, Secretaries of Death…, op. cit.; USC Shoah Foundation, 20 fevrier 1995.

Berger Weiss, Irene: USC Shoah Foundation, 13 mars 1995.

Bergson, Motl: Deposition aupres du tribunal de Cracovie, 25 avril 1947, APMA, NTN 719/47, musee d’Etat d’Auschwitz-Birkenau.

Berkovic Kohut, Berta (Braha): USC Shoah Foundation, 6 decembre 1996.

Berkovitch Lautman, Bertha: USHMM, RG-50.091.0032, 23 janvier 1985.

Binder Urbanova, Anni: in Shelley, Lore, Auschwitz. The Nazi Civilization…, op. cit.; USC Shoah Foundation, 19 avril 1996.

Bindinger Cige, Marta: in Shelley, Lore, The Union Kommando…, op. cit.

Binstock, Dwojra: Wiener Library, no P. III. h., no 1051.

Birenbaum Neumann, Eva: USC Shoah Foundation, 4 juin 1996.

Blektina Saltzman, Dina: USC Shoah Foundation, 22 decembre 1996.

Bloch-Kennedy, Claudette: Claudette…, op. cit.

Bohm, Gisela: Proces de Francfort, 19 novembre 1964.

Braun Truly, Gabriela: USHMM, RG-50.462.0050, 27 mai 1990.

Breiden, Hugo: Proces de Francfort, 23 mars 1964.

Brewda Bialostocka, Alina: in Shelley, Lore, Criminal Experiments on Human Beings in Auschwitz…, op. cit.; Wiener Library P. III. H 1061; Lire aussi R. J. Minney, I Shall Fear no Evil. The Story of Dr Alina Brewda, William Kimber Editeur, 1966.

Broad, Pery: Memoires redigees dans le camp de Gorleben en juin 1945.

Voir Auschwitz vu par les SS, musee d’Etat d’Auschwitz-Birkenau, 1991.

Broch, Karl: Deposition au proces de Francfort, 2 novembre 1964.

Buber-Neumann, Margarete: Prisonniere de Staline et d’Hitler, op. cit.

Budziaszek, Maria: 9e jour du proces de Cracovie, 1947, IPN GK 196/163, p. 339–343.

Budzyńska Magnuszewska, Jadwiga: APMA-B, Testimonies Collection, vol. 66, musee d’Etat d’Auschwitz-Birkenau.

Byczynski, Wiesława: Gazetta Wrocławska, 29 janvier 2012.

Cieslik-Ciesielska, Romualda: Deposition au proces de Cracovie, 1947, IPN GK 196/100 p. 6–14.

Citronova Tehori, Helena: USC Shoah Foundation, 6 juillet 1997.

Clauberg, Carl: Procedure d’enquete du parquet superieur de Kiel, 1957, 2 Js 3484/55.

Czardybon, Bernhard: Temoignage devant le juge d’instruction Jean Sehn, 11 septembre 1946; proces de Cracovie, IPN GK 196/137, et 12e jour du proces de Cracovie, 1947, IPN GK 196/164, p. 351–364.

Davidovics Ginsburg, Ibolya: USC Shoah Foundation, 20 novembre 1997.

De Jongh-van Zuiden, Henrietta: USC Shoah Foundation, 8 aout 1995.

Delbo, Charlotte, Aucune de nous ne reviendra, op. cit.

Dering, Władysław: Proces de Londres, 1964.

De Wind, Eduard (Eddy): Terminus Auschwitz, op. cit.

Eisenberg, Ludwig: USHMM, RG-50.407.0054, 8 mai 1996.

Epztain Peeri, Tova (Dova): USC Shoah Foundation, 7 juillet 1996.

Esso, Ima van: Shoah Foundation, 1er septembre 1995; in Shelley, Lore, Criminal experiments on Human Beings…, op. cit.

Falk, Bertha: Deposition au proces de Cracovie, 1947.

Farkas Berman, Rachel (Rose): USC Shoah Foundation, 12 novembre 1997.

Feldbauer Grunstein, Katarina: USC Shoah Foundation, 16 mai 1996.

Feldbaum Weindling, Mania: Midwest Center for Holocaust Education, 2013.

Feldbrand Kane, Aranka: UCS Shoah Foundation, 23 avril 1995.

Fenelon, Fania: Sursis pour un orchestre, op. cit.

Fischmann Fritz, Sonja: USC Shoah Fondation, 5 octobre 1998;i n Shelley, Lore, Criminal Experiments on Human Beings…, op. cit.

Fischmann Traub, Barbara: USC Shoah Foundation, 27 mars 1995.

Fisher Alexander, Vera: Deposition au proces de Jerusalem, session 71, 1961; deposition au proces de Francfort, 6 avril 1964; USC Shoah Foundation, 20 mars 1997.

Fleck Ludwik: Yad Vashem, 0-3/650, 3 fevrier 1958.

Fogel Weiss, Irene: USHMM, RG-50.999.0678, 27 mars 2019;

USHMM, RG-50.030.1076, 20 mai 2020.

Foltynova, Vera: A-BSMA, Testimonies Collection, vol. 78, p. 192–193, musee d’Etat d’Auschwitz-Birkenau; proces de Cracovie, IPN GK196/162, p. 245-251.

Frajman Zygmuntowicz, Irka: USHMM RG-50.030.0435, 30 mai 1996.

Frankel Weiss, Charlotte (Lotte): USC Shoah Foundation, 1er mars 1996; in Shelley, Lore, Auschwitz. The Nazi Civilization, op. cit.

Friedman Bitton-Jackson, Livia: USC Shoah Foundation, 31 mai 1995.

Friedman Grosman, Edita: USC Shoah Foundation, 23 janvier 1996.

Friedman Kulik, Margaret: USC Shoah Foundation, 11 decembre 1997.

Friedman Valo, Edita: USC Shoah Foundation, 18 juillet 1996.

Friedman Vesela, Silvia: Deposition contre Schumann, SPR 475/68, 1er juillet 1968 a Prešov devant le juge Vojtech Majoros pour la Cour de justice de Ludwigsburg; Wiener Library, P. IIIh n° 659, 3 juillet 1957; proces Clauberg, 3 juillet 1957; USC Shoah Foundation, 9 aout 1996. Ce temoignage m’a ete traduit par le Dr Jana Nyifova, que je remercie infiniment.

Freimark, Jacob: USC Shoah Foundation, 24 novembre 1997.

Frischler Langer, Eugenie (Zenka): in Shelley, Lore, The Union Kommando…, op. cit.

Fuchs Mayer, Herta: USC Shoah Foundation, 31 juillet 1996.

Fucks Ligeti, Herta: Yad Vashem, Testimonies, Diaries and Memoirs Collection, file number 2069.

Furman Sokolov, Gisela: USC Shoah Foundation, 30 janvier 1997.

Galek, Bernardo (Dov): USC Shoah Foundation, 3 mai 1996.

Gani Carasso, Renee: USHMM, RG-50.233.0014, 13 mai 1992.

Gehr, Ludwig: HHStA, Abt. 631a, n° 541.

Geringer Schloss, Eva: USC Shoah Foundation, 9 octobre 1996.

Glas Larsson, Margareta, Ich will reden…, op. cit.

Glina, Eugenia: Lettre au procureur general au tribunal national supreme de Cracovie, 1947.

Goldberger Kugler, Zahavah: USC Shoah Foundation, 16 decembre 1996.

Goldgicht Oboeuf, Genia: Genia et Aime. Survivre ensemble a Auschwitz, op. cit.

Goldman, Helen: Proces de Francfort, 3 septembre 1964.

Goldstein, Esther: Proces Eichmann, Jerusalem, session 70, USHMM, Film ID: 2224.

Goldstein Seifter, Blanca: USHMM, RG-50-477.1774, 28 janvier 1980. Je remercie sa niece Madeleine Isenberg de m’avoir donne les matricules de Blanca et d’Esther.

Golgevit, Eva: in Shelley, Lore, Criminal Experiments on Human Beings in Auschwitz…, op. cit.

Graber Knieza, Ruzena: USC Shoah Foundation, 19 aout 1997.

Grese, Irma: Proces de Bergen-Belsen, 1945.

Grochowalska Abramowicz, Zofia: in Shelley, Lore, Criminal Experiments on Human Beings in Auschwitz…, op. cit.

Gruen, Else: in Shelley Lore, Secretaries of Death, op. cit.

Gruenapel Meth, Rose: in Shelley, Lore, The Union Kommando in Auschwitz…, op. cit; Voir aussi Gurewitsch, Brana (ed.), Mothers, Sisters, Resisters, op. cit.; USHMM, RG-50.477.1578, 15 juin 1981.

Grunbaum Simha, Hilde: ISC Shoah Foundation, 24 juin 1998.

Grymbaum Fonti, Fela: USC Shoah Foundation, 3 mars 1998.

Gutman, Israel: Voir Gutman, Israel et Berenbaum Michael, Anatomy of the Auschwitz Death Camp, op. cit.; USHMM, RG-50.120.0056, 21 novembre 1991.

Guttman, Rene et Renate: American Masters, 1er janvier 2003.

Gutnic, Cypora: USHMM, RG-50.146.0015, 20 octobre 1998.

Hanel, Maria: Temoignage devant le juge Jan Sehn, 12 septembre 1947, Varsovie. Felix Hart-Moxon, Kitty: Voir Retour a Auschwitz, documentaire de Cristobal Jacques, Halphen Philippe, Lemercier Aimee, 1967; USC Shoah Foundation, 9 juin 1998; Kitty Hart, Return to Auschwitz, Ed. Harper Collins Distribution Services, 1983.

Hautval, Adelaide: Medecine et crimes contre l’humanite, op. cit.

Heinovitz Paskus, Regina: USC Shoah Foundation, 12 aout 1996.

Hellinger Blau, Magda: USC Shoah Foundation, 28 aout 1996; USHMM, RG-50.030*0030, 11 juin 1990; in Shelley, Lore, Criminal Experiments on Human Beings…, op. cit. Et son autobiographie, The Nazis Knew My Name, Atria Books, 2022.

Herbst, Elisabeth: Deposition n° 281, volume II, 5, proces de Bergen-Belsen, octobre 1945; deposition en hebreu, Yad Vashem.

Hertzkova Belanova, Magda (Lenka): HHStA, Abt., 631a /537; USC Shoah Foundation, 16 septembre 1996.

Het Karr, Cornelis (van): Proces de Francfort, 1er octobre 1964.

Hodys, Eleonore: Archives Arolsen.

Hoss, Rudolf: Le Commandant d’Auschwitz parle, op. cit.

Jachnina, Anna: The Polish Research Institute Archiv, Lund.

Joachimowski, Tadeusz: APMA-B, vol. 13, p. 56-80, musee d’Etat d’Auschwitz-Birkenau.

Kagan, Raya: Nashim be-lishkat ha-gehinom, Editions Meravyah, 1947;

deposition au proces Eichmann, session 70, 9 aout 1961, disponible sur le site de l’USHMM; deposition au proces de Francfort, 31 juillet 1964.

Kalata Jozefa: in Shelley, Lore, Criminal Experiments on Human Beings in Auschwitz…, op. cit.

Kaufman, Perel: USC Shoah Foundation, 28 mai 1997.

Kaufman, Zlata: Affidavit 48 presente le 16e jour du proces de Bergen-Belsen, 4 octobre 1946.

Kempermann Krafft, Erna: Interrogatoire judiciaire du 6 janvier 1964 a Aurich, 4 Ks 3/63; deposition au proces de Francfort, le 2 novembre 1964.

Kielan, Narcyza: USHMM, RG-50.488.0042, 11 juillet 1998.

Kirshenbaum Mosak, Lonia: USHMM, RG-50.549.02*0045, 7 juin 1990, 17 juillet 1990; USC Shoah Foundation, 5 avril 1995.

Klein Brown, Pearl (Pessel): USC Shoah Foundation, 22 fevrier 1996.

Kleinova, Slavka: Wiener Library. P. III. h. No. 624.

Koczynska, Jadwiga: Deposition au proces de Cracovie, 3 septembre 1947.

Kohn, Mania: USHMM, RG-50.243.0018, 16 juillet 1985.

Koper, Helen: Deposition au 23e jour du proces de Bergen-Belsen, 1945.

Korn-de Vries, Erna: USC Shoah Foundation, 18 janvier 1998.

Kornreich Gelissen, Rena: USC Shoah Foundation, 24 janvier 1996.

Kosciuśzko, Stefania: Temoignage au proces de Cracovie, 1947.

Kosica Goldberg, Hanka: USC Shoah Foundation, 22 janvier 1996.

Kosica Sobol, Bella: USC Shoah Foundation, 22 janvier 1996.

Kousal Mangel Tack, Frances: USC Shoah Foundation, 13 septembre 1996.

Kowalczyk, Janina: 9e jour du proces de Cracovie, 20 mars 1947, dossier no NTN 719/47.

Kowalska, Stanisława: APMA-B, vol. 46, p. 98, musee d’Etat d’Auschwitz-Birkenau.

Kramer, Josef: 20e jour du proces de Bergen-Belsen, mardi 9 octobre 1945, volume II.

Kremer, Johann Paul: Proces de Cracovie, 30 juillet 1947; Auschwitz vu par les SS, musee d’Etat d’Auschwitz-Birkenau, 1991.

Krojn Cohen, Haya: Khi Oti Itah, op. cit. Il m’a ete transmis par Onn Zabludovitz, le petit-fils de Noah Zabludowicz, que je remercie.

Kuhne, Erwin: Proces de Francfort, 17 septembre 1964.

Kula, Michal: Audition devant le juge Jan Sehn, 11 juin 1945, IPN GK196/83, p. 66–109; deposition, 4e jour du proces de Cracovie, 15 mars 1947, IPN GK196/107 p. 7-63.

Kupferminc, Chana: Proces-verbal n° 204/45, 22 juin 1945, enregistre par Martin Hinkens, commissaire principal a la Surete de l’Etat, Belgique.

Langefeld, Johanna: Rapport d’arrestation, NAW RG 338-000-50-11, Ravensbruck, vol. II, dossier 3, NARA.

Langer Jurkovic, Irene: USC Shoah Foundation, 18 aout 1996. Lasker Wallfish, Anita: USHMM, RG-50.149.0053, 19 mars 1991.

Lebensfeld Steinberg, Regina: Deposition au proces de Francfort, 28 septembre 1964; in Shelley, Lore, Secretaries of Death, op. cit.

Ledor, Rivka: USC Shoah Foundation, 17 mars 1996.

Lengyel, Olga: USC Shoah Foundation, 28 aout 1998; Souvenirs de l’au-dela, Editions Le Bateau ivre, 1946.

Lewinska, Pelagia: Vingt mois a Auschwitz, op. cit.

Lingens-Reiner, Ella: Prisoners of Fear, op. cit.

Loewendorff-de Haff, Cornelia: HHStA, file 631 a 556er 990.

Lok Cahana, Alice: USHMM RG-50.030.0051, 4 decembre 1990.

Lowy Bajarano, Esther: USC Shoah Foundation, 3 aout 1996.

Majerczyk, Lily: proces de Francfort, 17 avril 1964.

Markowicz, Erna: Le nom de famille d’Erna a ete orthographie differemment. On la trouve sous le nom d’Erna Markowicz Ellrat, USHMM, RG-50.120.0035, 28 mars 1993; Erna Markowicz Elrat: UCS Shoah Foundation, 24 aout 1995.

Marossanyi, Wanda: USHMM, RG-50.488.0039, 10 juillet 1998.

Materkowski, Antoni: deposition au proces de Cracovie, 16 septembre 1947, IPN GK 196/153, p. 167-171.

Medina Kovo, Frieda: USC Shoah Foundation, 20 novembre 1996.

Meller Ravek, Livia: UCS Shoah Foundation, 22 avril 1996.

Meyer Udewald, Nora: in Shelley, Lore, Auschwitz. The Nazi Civilization, op. cit.

Micheels, Louis (Loet): USC Shoah Foundation, 16 novembre 1997; Voir son autobiographie, Docteur 117.641, op. cit.

Molotokas, Friederika: Deposition au proces de Francfort, 15 octobre 1964.

Morgen, Konrad: Proces de Nuremberg, affidavit du 19 juillet 1946; interrogatoire devant le tribunal militaire de Nuremberg, 7 et 9 aout 1946; proces de Francfort, 9 mars 1964.

Mortkovic Welbel, Elaine: USC Shoah Foundation, 30 mars 1995.

Muller, Filip: proces de Cracovie, 1947, et proces de Francfort, 5 octobre 1964.

Napartsek, Charles, J’ai vecu l’extermination des Juifs d’Europe au «Canada», op. cit.; voir aussi 14 recits d’Auschwitz, op. cit.

Neumann, Margita: Wiener Library P. III. h, n° 863.

Neumann Rokach, Herta: USC Shoah Foundation, 29 aout 1995.

Neyman, Tola: Proces-verbal, n° 208/45, enregistre le 28 juin 1945 par Martin Hinkins, commissaire a la Surete de l’Etat Belgique.

Nussbaum Arndt, Ilse: USC Shoah Foundation, 26 janvier 1997.

Ourisson, Dounia: Les Secrets du Bureau politique, op. cit.

Paczynski, Jozef: USHMM, RG-50.488.0168, 16 juillet 2002.

Pawelczynska, Anna: Wartosci a przemoc (Valeurs et violence), Varsovie, University of California Press, 1979.

Perl, Gisella, I Was a Doctor in Auschwitz, op. cit.

Persitz, Helene: USC Shoah Foundation, 13 juin 1995.

Piątkowska, Antonina (Tosia): Wspomnienia oświęcimskie, Krakow, Wydawnictwo Literackie, 1977; 3e jour du proces de Bergen-Belsen, 14 mars 1947, IPN GK 196/106, p. 104–122.

Piekut-Warszawska, Elżbieta, «Reminiscences of a nurse», Auschwitz Anthology. In Hell They Preserved Human Dignity, International Auschwitz Committee, 1971, vol. II.

Pleszowska, Felicja: deposition devant Edward Pęchalski, procureur adjoint a la Cour d’appel de Cracovie, 24 octobre 1946; 11e jour du proces de Cracovie, 5 decembre 1947.

Pollak, Aranka: in Shelley, Lore, Secretaries of Death, op. cit.

Porębski, Henryk: Deposition, proces de Cracovie, 28 fevrier 1947, IPN GK 196/162, p. 314-320 et IPN GK 196/144, p. 134-138; proces de Francfort, 18 septembre 1964.

Portal, Alvin: The Polish Research Institute Archiv, Lund.

Pressburger, Otto: USHMM, RG 50.120.0341, 1er avril 1998.

Przetocka, Helena: Proces de Cracovie, 1947, IPN GK 196/139, p. 207-208.

Rabinowitz Kay, Lola: USC Shoah Foundation, 25 mai 1995.

Rajewski, Ludwig: Deposition au proces de Cracovie, 12 mars 1947, IPN GK 196/67, IPN GK 196/105.

Ravine, Macha, Tout voir et ne rien oublier, op. cit.

Reich Breder, Linda (Libusha): USC Shoah Foundation, 17 juillet 1990 et 20 novembre 1996.

Reichert Wald, Aurelia (Orli): Voir Bernd Steger, Gunter Thiele, Peter Wald, Der dunkle Schatten. Leben mit Auschwitz, op. cit.

Reiner Honig, Lili: USC Shoah Foundation, 14 decembre 1997.

Rose Goldman, Edith: USC Shoah Foundation, 10 avril 1995.

Rosenstock, Odette: Terre de detresse, op. cit.; voir aussi 14 recits d’Auschwitz, op. cit.

Roth Jakubovic, Alicja: USHMM, 27 aout 2002.

Tau, Roman: in Shelley, Lore, Secretaries of Death, op. cit.; 7e jour du proces de Cracovie, 1947, IPN GK 196/163, p. 87-101.

Taub Medy, Eva: USC Shoah Foundation, 8 septembre 1995.

Themin Eliezer, Golda: USC Shoah Foundation, 12 fevrier 1997.

Trębaczowski, Jan: Proces de Cracovie, 1947, IPN GK 196/85.

Sarcey, Paulette, Paula. Survivre obstinement, op. cit.

Sarfati Baruch, Aliza: USHMM, RG-50.120*007; in Shelley, Lore,

Criminal experiments on Human Beings…, op. cit.

Scheinova, Melanie: Wiener Library, P. III. h, n° 878.

Schlesinger-Kochman, Inge: in Shelley, Lore, Criminal Experiments on Human Beings in Auschwitz…, op. cit.

Schnaider Peter, Bronia: USC Shoah Foundation, 17 avril 1996.

Schwacs Rubinstein, Judith: USC Shoah Foundation; voir ses memoires, A cry in Unisson, Fondation Izraeli, 2020.

Schwalbova, Margita: USC Shoah Foundation, 8 mai 1996; Elf Frauen. Leben in Wahrheit. Eine Arztin berichtet aus Auschwitz-Birkenau 1942–1945, Ploger, 1994; in Ritvo Roger A., Plotkin Diane M., Sisters in Sorrow…, op. cit.

Sehn, Jan, Le Camp de concentration d’Auschwitz-Birkenau…, op. cit.

Seror-Putt, Lola: USC Shoah Foundation, 27 novembre 1996.

Shlazinger Miler, Margaret: USC Shoah Foundation, 15 decembre 1995.

Shyovits-Karbi, Lea: USC Shoah Foundation, 4 janvier 1998.

Silber, Godel: USC Shoah Foundation, 3 mai 1995.

Silberstein-Keating, Hansi: USC Shoah Foundation, 10 decembre 1997.

Silberstein-Jacquet, Violette, Les Sanglots longs des violons de la mort, op. cit.

Singer Velenska, Katerina (Katya): Deposition au tribunal de Prague pour le proces Clauberg, avril 1957; et conversation avec Susan Cernyak-Spatz, 21 juillet 1991; voir Kraus, Otto, Kulka, Erich, The Death Factory, Pergamon Press, 1966; Wiener Library, P. III.h., no 881.

Slabeski Miron, Ruchla (Vered): USC Shoah Foundation, 28 avril 1998.

Sobolewski, Sigmund: USC Shoah Foundation, 17 mai 1998.

Soetendorp, Sigaar: Wiener Library, No. P. III. h. № 826; Shelley, Lore, Criminal Experiments on Human Beings…, op. cit.; USC Shoah Foundation, 9 avril 1996.

Solomon, Helene: 17e jour du proces de Cracovie, 11 decembre 1947; in Shelley, Lore, Criminal Experiments on Human Beings…, op. cit.

Sonnenfeld Kopecky, Lilli: in Shelley, Lore, Secretaries of Death, op. cit.; In the Shadow of the Flames. Six Lectures of Holocaust, Center for Research in Social Change, Emory University, 1982.

Spritzer Schaner, Jenny: Deposition au proces de Francfort, le 20 avril 1964; Ich war nr.10 291. Als Sekretarin in Auschwitz, op. cit.

Spitzer Tichauer, Helen (Tsipi): Interview de David Broder, camp de Feldafing (Allemagne), 1947; USHMM, RG-50.146.0026, 23 janvier 1984.

Starostka, Stanisława (Stenia, Stefania): Proces de Bergen-Belsen, 1945.

Stern Kuban, Helen: USC Shoah Foundation, 5 juin 1995.

Swiderska Swieratowa, Maria: Proces de Francfort, 25 mai 1964.

Synowska, Maria: Affidavit au proces de Bergen-Belsen, 1945.

Szczurek, Janina: APMA, T. 34, ref. Osw./Szczurek/700, k. 5, R13, janvier 1963, musee d’Etat d’Auschwitz-Birkenau.

Szmaglewska, Seweryna: Dymy nad Birkenau, Czytelnik, 1945; deposition au proces de Cracovie, 1947, IPN GK 196/165, p. 122–135.

Szparaga, Rozalia: Affidavit au proces de Bergen-Belsen, 1945.

Szyller Palarczyk, Hanka: Proces de Francfort, 1964-1965; deposition au proces de Francfort, 15 octobre 1964; USHMM, RG-50.030.0376 et RG-50.030.0376, 19 aout 1996.

Teege, Berta: 6e proces de Ravensbruck, interrogatoire du 3 septembre 1947, JAG 334.

Tenenbaum, Hinda: HHStA, Abt. 631a, n° 540, 16 mai 1956.

Tertaas Weisman, Rachel: USC Shoah Foundation, 3 mars 1996.

Torezmi Yehuda, Bella: USC Shoah Foundation, 16 decembre 1996;

USHMM RG-50.1200172 le 27 juin 1992. Son prenom est orthographie differemment dans les deux temoignages.

Tytoniak, Anna Stefanska: «Jesień 1942 roku w szpitalu kobiecym w Brzezince (Automne 1942, a l’hopital pour femmes de Birkenau)», Przegląd Lekarski (Revue Lekarski), Oświęcim, 1986.

Vaillant-Couturier, Marie-Claude: Tribunal militaire international de Nuremberg, 28 janvier 1946.

Valdman Bronet, Edith: USC Shoah Foundation, 25 novembre 1997.

Van der Hoeck-Vries, Celine: proces de Francfort, 12 avril 1965.

Van Thyn, Rozette: USC Shoah Foundation, 10 octobre 1996.

Vardi, Tsipora: USHMM, RG RG-50.120.0161, 11 fevrier 1992.

Vesely Gluck, Renee: USC Shoah Foundation, 11 fevrier 1997; in Shelley, Lore, Secretaries of Death, op. cit.

Vohryzkova, Ilona, Wiener Library, doc. no P. III. h., no 882.

Wachter Silber, Cilvia (Cilka): USC Shoah Foundation, 3 mai 1995.

Wacjblum Heilman, Anna (Hanka): USHMM, RG-50.030.0258, 10 aout 1994; USC Shoah Foundation, 22 fevrier 1996. Voir aussi Heilman, Anna, Never Far Away. The Auschwitz Chronicles, Sheldon Schwartz, 2001.

Wagenberg Berger, Carla (Tamar): USHMM, RG-50.120.0011, novembre 1992.

Wagenberg Kalif, Sylvia (Shulamit): USC Shoah Foundation, 9 decembre 1997.

Waldner Turteltaub, Elsa: USHMM, RG-50.462.0072, 14 juillet 1987.

Wallach, Julia: Grands entretiens patrimoniaux, Memoires de la Shoah, INA.

Weinstein, Mala: in Shelley, Lore, The Union Kommando, op. cit.; lire aussi Miyeme Hamered Be-Auschwitz (Aux temps de la revolte d’Auschwitz), Yad Vashem, vol. 34, 1965.

Weiss, Hertsik, Lotte: Memories of Lifetime, manuscrit donne a l’USHMM, 1996. My Two Lives, op. cit.

Wierzbicka, Ludwika: APMA-B, vol. 8-7 p. 90-93, musee d’Etat d’Auschwitz-Birkenau.

Zabludowicz, Noah: USC Shoah Foundation, 12 janvier 1997; in Shelley, Lore, The Union Kommando, op. cit.; deposition au process Eichmann, RG-60.2100.033 | Film ID: 2032.

Zabludowicz (Zabludovitz), Pinhas: USHMM, RG-50.120*0175, 15 septembre 1992.

Zimmerspitz Neuman, Eta: USHMM, 16 fevrier 1995.

Zosnika Schwartzman, Marie: USHMM, RG-50.120.0242, 12 aout 1994.

Zumanska, Maria: APMA-B, Fonds des memoires, vol. 95, p. 12–14, musee d’Etat d’Auschwitz-Birkenau.

Zywulska, Krystyna, I Came Back, op. cit.

Страницы 19–31: Все права защищены. За исключением фотографий Ванды Мароссаньи, Антонины Пятковской, Аурелии Райхерт, Кати Сингер и сестры Ангелы Ауч: Государственный музей Освенцим-Биркенау.

Эта книга никогда бы не появилась на свет без помощи верных друзей, поддержавших мои исследования.

Я хотела бы выразить свою искреннюю благодарность д-ру Зине Коэн и Максимилиану Гюнневиг-Мёнерт, без которых я никогда не смогла бы получить книги и документы на немецком языке, необходимые для данного исследования. Зина и Макс потратили свое свободное время и отпуска, чтобы перевести материалы и сделать к ним аннотации.

Я также хотела бы поблагодарить замечательный коллектив библиотеки Американского университета в Париже, которая совместно с Центром изучения геноцида, прав человека и предотвращения конфликтов разместила Архивы визуальной истории Фонда Шоа. В ее коллектив входят Майкл Стоупел, Юлия Лупу, Лили Сервель, Хорхе Соса, Салли Мюррей, Дениз Гени, Коди Шварц, Моника Тингай, Изабель Дюпюи и доктор исторических наук Констанс Парис де Боллардьер. В течение почти семи лет, два-три раза в неделю, они с добротой и дружеским расположением принимали меня в своих прекрасных, всегда полностью оснащенных, помещениях, чтобы я могла с комфортом выслушать свидетельства выживших. Все они стали мне дорогими друзьями.

Я также хотела бы поблагодарить Эреза Леви из центра «Medem».

Я также хотела бы поблагодарить всех моих друзей, которые рецензировали этот текст. Я хотела бы упомянуть Авиву Коэн, Жереми Аллуша, доктора философии Клео Колломб, преподавателя Университета Париж-Сакле Франсуазу Казальс, Эммануэля Девина, Эммануэля Хехта, преподавателя Университета Париж-Сакле, Мириам Боккара и Франсуа Шошона.

Я хотела бы поблагодарить всех, кто помог мне разрешить вопросы, которые я считала важными и необходимыми, и кто связал меня с людьми, которые могли бы дать мне ответы. Спасибо историку Клодин Монтейль, познакомившей меня с архивистами музея «Siemens», и Кристине Фалькенберг, из медиаархива Музея Рентгена, которая прислала мне четыре фотографии аппарата, использовавшегося Хорстом Шуманом. Спасибо также Франс Гене, познакомившей меня с гинекологом Марион Амар. И спасибо гинекологу Жоэль Бломберг.

Я также хотела бы выразить самую искреннюю благодарность семье Ноа Заблудовица: Ави, его сын, радушно принял меня в своем доме в израильском Холоне. Он рассказал мне о своем отце и о воспоминаниях, написанных на иврите немногими выжившими из Цеханува. Онн, внук Ноа, сделал все необходимое, чтобы отправить их мне.

Спасибо Соне Бакка, работающей в Венской библиотеке и приславшей все документы и свидетельства о «подопытных кроликах» Клауберга, которые были мне нужны, чтобы изучить и проанализировать их и сделать достоянием общественности.

И, наконец, спасибо Рашель Грюнштейн, моему редактору. В течение долгих месяцев мы разговаривали о женщинах Освенцима-Биркенау, реконструируя их истории, вместе боролись за то, чтобы превознести этих доблестных женщин, стремясь быть как можно вернее их памяти, их страданиям и мужеству.

Я хотела бы поблагодарить Мари Лерой, нашего литературного директора, за то, что она согласилась взять этот текст и опубликовать его. Она согласилась с его формой и стилем. Нужно было проявить смелость, чтобы решиться напечатать эти истории, которые представляют собой нечто среднее между рассказами и свидетельскими показаниями. Мари обладала должной силой и мужеством.

Освенцим – комплекс концентрационных лагерей, в состав которого входил и лагерь смерти Аушвиц II (Биркенау). Нацистская администрация преимущественно использовала название «Аушвиц» (нем. Konzentrationslager Auschwitz), в справочных изданиях СССР и современной России используется название концентрационного лагеря «Освенцим». Автор книги использует название «Аушвиц-Биркенау». Нисколько не уменьшая трагический путь автора издания и всех узников лагеря, с большим трепетом относясь ко всем деталям повествования и к памяти о трагедии, нашему читателю мы предлагаем более привычное название «Освенцим», используя «Биркенау» для детализации. Освенцим был освобожден советскими войсками 27 января 1945 года. День освобождения был установлен ООН как Международный день памяти жертв Холокоста (прим. ред.).

Зондеркоманда (нем. «специальный отряд») – название ряда различных формирований специального назначения в нацистской Германии (прим. ред.).

Шоа (ивр. бедствие, катастрофа) употребляется евреями для обозначения действий нацистов, осуществлявших планомерное уничтожение еврейского народа как этноса (прим. ред.).

Нацистский концентрационный лагерь в провинции Ганновер (в наши дни – на территории земли Нижняя Саксония) в миле от деревни Бельзен и нескольких километрах к юго-западу от города Берген (прим. пер.).

Разговорное название складов с вещами убитых в концлагере (прим. ред.).

Подлагерь Освенцима, расположенный в деревне Райско, в нескольких километрах от основного лагеря. 12 июня 1943 года на территории Райско был построен специальный лагерь для узниц, работавших на растениеводческое хозяйство. До этого момента заключенные ходили на работы пешком из основного лагеря (прим. ред.).

Конвой 31-тысячниц – депортационный конвой, который 24 января 1943 года отправился из французского Роменвиля в концентрационный лагерь Освенцим. Среди перевозимых им женщин было много членов Коммунистической партии и участниц Сопротивления. Конвой получил свое название из-за того, что женщинам, прибывшим в Освенцим, были присвоены номера от 31625 до 31854. Это был единственный конвой, доставивший женщин из французского Сопротивления в Освенцим (прим. пер.).

Мишлинги (нем. Mischlinge – «смешанные», «полукровки») – расовый термин времен нацистской Германии, обозначавший людей, имевших предков как «арийского», так и «неарийского» (в частности еврейского) происхождения (прим. пер.).

Праведники народов мира – почетное звание, присваиваемое израильским Институтом Катастрофы и героизма «Яд Вашем». Лауреаты получают именную медаль и Почетную грамоту, их имена увековечивают в Яд Вашем на Горе Памяти в Иерусалиме. Звание присваивают неевреям, спасавшим евреев в годы нацистской оккупации Европы, Катастрофы (Шоа) с риском для собственной жизни (прим. пер.).

Лагерная староста (нем.).

Равенсбрюк – крупнейший женский концлагерь в нацистской Германии. Располагался в 90 км к северу от Берлина, вблизи одноименной деревни (прим. пер.).

Кок-сагыз – многолетнее травянистое растение рода Одуванчик семейства Астровые, каучуконос. В естественных условиях растение произрастает в Средней Азии (прим. пер.).

Старшая надзирательница (нем.).

Родился 4 июля 1880 года в г. Банска-Штьявница, казнен 20 августа 1946 г. в Братиславе. Тука был главным идеологом военизированной организации «Родобрана» («Защита Родины»), созданной по примеру фашистского ополчения в Италии. В 1929 г. Тука был приговорен к тюремному заключению, «Родобрана» была запрещена. В 1938-м Туку выпустили из тюрьмы, и по образцу «Родобраны» 8 октября 1938 г. была создана «Глинкова гвардия», ультранационалистическое ополчение. Провозглашенное 14 марта 1939 г. словацкое государство стало игрушкой в руках Гитлера, который потребовал от него военного и экономического сотрудничества, а в 1942-м – депортации евреев.

С марта по октябрь 1942 г. пятьдесят восемь конвоев депортируют в лагеря Освенцим и Майданек 57 628 словацких евреев.

Перед депортацией еврейские семьи должны были заполнить форму под названием Vermögenserklarung и перечислить все свои активы.

Гвардия Глинки – военизированная организация фашистского и антиеврейского толка Словацкой народной партии в 1938–1945 годах. Свое наименование получила в честь Андрея Глинки (прим. ред.).

В этом городе проживали три еврейские семьи. Отец Берты, хасид, отец семерых детей, работал лесничим.

Фанни и Магду депортируют в Биркенау в 1944 г. Они выживут.

Вот имена тех, кому было всего 14: Элла Грюнвальд и Рузена Гехтова.

SS-Totenkopf, дивизия СС «Мертвая голова».

Все нарицательные существительные и воинские звания на немецком языке можно найти в глоссарии в конце книги.

Aufseherin в переводе с немецкого означает «надзирательница». Я буду использовать только немецкий язык при описании женщин, служивших в Освенциме-Биркенау. Слова «охранница» или «надзирательница» кажутся мне неуместными. В Биркенау, Майданеке, Берген-Бельзене Aufseherinnen служили режиму, истребляющему людей. Они не просто «следили» или «охраняли» заключенных, они забивали заключенных насмерть дубинками, участвовали в сортировках и отправляли в газовые камеры сотни тысяч женщин. Все те, кто служил в Освенциме, – военные преступники.

В апреле 1941 г. была запущена программа Aktion 14f13. 14f – кодовое обозначение для слова «смерть», а 13 – для обстоятельств смерти. Эта программа действовала до августа 1943 г. в Бернбурге и Зонненштейне. Она привела к убийству более 50 000 человек.

Ее дальнейшая судьба неизвестна.

В конечном итоге Лангефельд заменит Мария Мандель, старшая надзирательница в тюрьме Равенсбрюк.

Левой, правой, левой (нем.) (прим. пер.).

Это здание используется и в наши дни в качестве офиса Государственного музея Освенцим-Биркенау.

Рудольф Гесс. Комендант Освенцима, La Découverte, 2004. Автобиография написана по совету адвокатов во время содержания под стражей в краковской тюрьме в ожидании приговора. Первое издание опубликовано Государственным музеем Освенцим-Биркенау в 1959 г.

Невозможно назвать имена всех коммунисток, прибывших 26 марта 1942 г. в составе конвоя из Равенсбрюка. Вот те, которые мне удалось найти: Стеффи Кунке, Берта Теге, Луиза Мауэр, Анни Биндер, Эмми Томас, Ева Вайгл, Гертруда Фринке, Анни Блюмауэр, Герда Шнайдер, Аурелия (Орли) Райхерт, Бертль Вагнер, Ангела Ауч, Анни Нойман, Лоре Дирнер. Почти все они спасли множество еврейских женщин. Их имена с благодарностью приводят выжившие в своих мемуарах и биографиях. Но солидарность между религиозными, политическими и этническими группами в лагере будет довольно редким и всегда индивидуальным явлением.

Ганс Аумайер (1906–1948), SS-Lagerführer (начальник лагеря Освенцим), заменил в январе 1942 г. эсэсовца Карла Фрича. Арестован британцами весной 1945 г., экстрадирован в Польшу, предстал перед судом в Кракове. Приговорен к смертной казни. Казнен в 1948-м.

По свидетельству Берты Теге.

«Внимание!» или «Будьте осторожны!»

Обвиняемые, приговоренные нацистским трибуналом к определенному сроку, остаются узниками системы концлагерей на неопределенное время.

Цифры в скобках обозначают номера узниц, которые мне удалось найти. Они сообщаются только при первом упоминании.

Немецкая национальная железнодорожная компания, основана в 1920 г.

Архив Государственного музея Освенцим-Биркенау.

Мы сохраняем орфографию показаний Сильвии Фридман-Веселы из архивов Венской библиотеки и орфографию ее интервью Фонду Шоа при Университете Южной Калифорнии.

Нам встречалось это имя в орфографиях Drechsler, Dreschler. Мы выбираем орфографию Drexler.

Здание таможни.

Truppenwirtschaftslager (нем.) – лагерь снабжения войск СС.

Lagerhaus (нем.) – склад, амбар.

Stabsgebäude (нем.) – здание штаба.

В продолжении нашего рассказа мы будем называть корпус 3 только его немецким названием, Stabsgebäude, что означает «здание для персонала». Использование слова «персонал» могло бы привести к путанице.

Unterkunft (нем.) – проживание, расположение.

²1 июля 1944 г. Ежи Белецки и Цецилия Цибульска совершили успешный побег из Unterkunft. Следует добавить, что этим комплексом зданий управляли заключенные, работавшие под надзором СС.

Свидетелей Иеговы, которых преследовали в Равенсбрюке, в конце концов стали ценить. Они получили Ausweis, который позволял им свободно выходить за пределы лагеря, поскольку эсэсовцы поняли, что эти верующие женщины смирились со своей участью и отказались от мысли о побеге. Вот свидетели Иеговы из конвоя 26 марта 1942 г., чьи фотографии и регистрационные номера мне удалось найти: Элизабет Эймс (11), Эмма Кюблер (339), Софи Штиппель (619) и свидетели Иеговы (623, 677, 691).

BV (Begrenzte Verurteilung), что буквально означает «ограниченный приговор», с иронией переделывали в Berufsverbrecher, «профессиональный (е) преступник (и)». У этой категории немок и австриек национальность не указывалась. Для полек, словачек и т. д. нееврейского происхождения, прибывших позже, указывались первые буквы названия страны: P (Польша), S (Словакия) и т. д.

Свидетели Иеговы на немецком языке известны как Internationale Bibelforscher Vereinigung (Международное библейское общество изучающих Библию), отсюда и аббревиатура IBV.

Она получила прозвище «Muskeller» (переделка ее фамилии со словом «мускулы»). Крупная и сильная, она была капо 1-го блока, а затем сауны, и оставалась ею до самого конца.

Сохранилась единственная фотография первого словацкого конвоя. На ней изображена заключенная 1474, чье имя не было найдено в архивах Государственного музея Освенцим-Биркенау.

Вило Юркович, ее жених, был доставлен в лагерь одновременно с ней.

Другими словами, женщины, присутствовавшие на перекличке.

Ева Вайгль Лаубе умерла 30 декабря 1968 г., ее здоровье было подорвано годами пребывания в лагере. В 1981-м ее имя было присвоено дворцу для детей и молодежи по адресу Штубенраухштрассе, 14, Берлин.

LA: Lagerälteste.

Wilhelm Kreutz, Karen Strobel, Der Kommandant und die Bibelforscherin. Rudolf Höss und Sophie Stippel. Zwei Wege nach Auschwitz (Комендант и свидетель Иеговы. Рудольф Хесс и Софи Штиппель. Два пути в Освенцим.), Schriftenreihe Marchivum, 2018. Ее муж, Фридрих Штиппель, в 1943-м потребует развода, который получит 11 января 1944 г.

Во время процесса над гарнизоном лагеря Нацвайлер-Штрутхоф в 1946 г. приговорен французским судом к смертной казни.

Сопоставимы с Регистрационными книгами судебной полиции.

Еврейские узницы обвинили Эдит Грюнвальд в жестоком обращении. Поскольку доказательств оказалось недостаточно, ее освободили после трех лет тюремного заключения.

Каждую карточку вкладывали в досье. Кроме того, карточки Регистратуры были рассортированы по категориям «переведенные заключенные», «заключенные, подлежащие исправлению» и «освобожденные заключенные».

Номер на регистрационной карточке отсылает к досье заключенного.

Носители секретной информации: Geheimnistrager.

Доктор Яна Нифова, анестезиолог из больницы в Мо, перевела для меня это важное свидетельство, за что я ее благодарю.

Фрида Ширдеван. Ее присутствие подтверждает вольнонаемная медсестра и участница Сопротивления Мария Штомбергер, которая добровольно вызвалась работать в Освенциме, чтобы проверить слова двух заключенных, за которыми она ухаживала. «Фрида Ширдеван была позором нашей профессии», – говорит Мария. См. ее показания на Краковском процессе по делу Гесса, день 13, 25 марта 1947 г., IPN GK 196/111, стр. 55–78. Многие выжившие также упоминают в своих свидетельствах нацистскую медсестру Эрику из-за жестокости и садизма по отношению к пациентам.

Это свидетельство меня ошеломило. Поначалу я предполагала, что эта мера применялась только к еврейским женщинам в первых словацких конвоях. Но ее продолжали применять во всех Aussenkommandos, внешних командах, вплоть до эвакуации лагеря 18 января 1945 г. Еврейки шли на строительные площадки с обувью, перекинутой через плечо. От этого освобождались те, кто работал в командах «Канады», командах секретарей и командах завода боеприпасов l’Union в Освенциме.

Тех, у кого температура падала недостаточно быстро.

В 3-м блоке служило несколько нацистских медсестер, в том числе Фрида Ширдеван.

Доктор Василевски (13503) – хирург-ЛОР, прикрепленный к 23-му блоку 23-го мужского лагеря.

Больница по-немецки – Krankenrevier. На лагерном жаргоне это слово сократили.

Доктор Андре Леттих, депортированный из Дранси, писал: «Нацистская медицина, какой я ее видел, была не чем иным, как фикцией: с одной стороны, ее целью была расправа над депортированными, а с другой – это была мера предосторожности, чтобы после победы Германии нацисты могли предъявить досье на своих пленных и доказать, что их лечили должным образом». См.: 1942. Convoi n° 8, Édition du Retour, 2014.

Анна Лесняк (6835), Анна Косек (6837), Розалия Банидо (683), Теофила Теранска (6852).

Евреи Кракова были заперты в гетто с 1941 г., и эти женщины, вероятно, пытались выйти из него, чтобы достать пропитание своим семьям.

Старостку будут судить на Берген-Бельзенском процессе за жестокое обращение и коллаборационизм с СС. Ее приговорят к десяти годам тюремного заключения.

Доказательством тому служат два конвоя женщин, вывезенных из тюрем в Монтелупихе и Тарнове – в их списках указаны почти все фамилии. Недостает лишь фамилий евреек.

Показания Людвига Раевски и Яна Тренбачовски на Краковском процессе 1947 г.

Первые казни с помощью газа состоялись в Освенциме в декабре 1941 г. Эсэсовцы собрали 600 советских военнопленных и 250 больных заключенных для испытания газа «Циклон Б», не зная, какова его смертельная доза. По словам заключенных, мужчины умирали почти два дня. Далее эсэсовцы использовали для умерщвления своих жертв крематорий Освенцима.

В мае Гермина станет секретарем Politische Abteilung.

Это произошло через 24 дня после прибытия первого словацкого конвоя. В своей книге «The Death Factory», Pergamon Press 1966, Ота Краус и Эрих Кулька датируют маем 1942 г. первую казнь с помощью газа в фермерском доме, известном как «красный дом», который был превращен во временную газовую камеру.

См. показания словака Отто Прессбургера, USHMM.

Вполне вероятно, что умерщвление газом, описанное следователем Пери Броадом в его отчете за июнь 1945 г., произошедшее, по его словам, в апреле (без указания года) в крематории Освенцима.

Заключенный Генрих Порембски (5805) 28 февраля 1947 г. дал следующие показания перед следственным судьей окружного суда в Свиднице, Польша: «В конце апреля 1942 г. в одном из кирпичных фермерских домов в Биркенау была сооружена газовая камера».

Вероятно, крематорий Освенцима.

12 марта 1938 г. вторглись в Австрию.

Ганс Кунке был застрелен в 1939 г.

Сестра Фрэнсис, Розинка, прибыла со следующим конвоем.

Ее имя нам сообщила Этта Ландау: Лейка Лендерер.

7 апреля 1944 г. Вальтер Розенберг (44070) – после Освобождения Рудольф Врба, его псевдоним среди партизан, – и Альфред Ветцлер (29162) решили бежать. В течение трех дней они прятались в Биркенау в убежище. Словацкий участник Sonderkommando Филип Мюллер (29236), из того же конвоя, что и Альфред Ветцлер, передал им информацию о применении газа, которую молодые люди запомнили. Им удалось добраться до Словакии, и они попытались оповестить евреев и весь мир, сделав доклад об Освенциме, известный как «Доклад Врбы—Ветцлера».

Словацкий еврей Вальтер Розенберг, он же Рудольф Врба, назвал эсэсовца Рихарда Виглеба «Королем “Канады”». Вот его свидетельство: «Он избивал заключенных спокойно, без ярости и рвения, свойственных его помощникам, пока узница не падала, истекая кровью, более ни на что не годная». Виглеб погиб на Восточном фронте 12 марта 1944 г.

Ходис продержали в тюрьме более полутора лет, после чего отправили в Равенсбрюк.

Показания Ходис были опубликованы в рапорте о Дахау, подготовленном полковником Уильямом Уилсоном Куинном. Озаглавленные «EH» (инициалы Элеоноры Ходис), они занимают пятнадцать страниц (с 46-й по 60-ю) и представляют собой самый длинный раздел рапорта.

Катю Зингер.

Алис Курубль, нееврейского происхождения, была арестована за солидарность с евреями и интернирована в тюрьму Турель. В своей книге «Amie des Juifs» (Париж, Bloud et Gay, 1946) она рассказывает об условиях отправки первых 66 женщин, экстрадированных из тюрьмы Турель и депортированных в Дранси. «В нашем общежитии две пустые кровати: Сони и Раи. Свидетелями чьего ухода нам еще предстоит стать?»

Еврейский народный танец-хоровод (прим. пер.).

Свидетельства Раи Каган многочисленны, точны и важны. Невозможно процитировать их все. Рая Каган провела последние тринадцать лет своей жизни в полном молчании. Как могли еврейки танцевать в Освенциме? Но Аделаид Отваль, депортированная вместе с французскими коммунистками, сообщила, что в Биркенау они тоже водили хоровод и танцевали в грязи 28 февраля 1943 г., чтобы придать себе мужества.

В Освенциме был заключен только один брак: австрийский коммунист и бригадир Рудольф Фримель (25173) 18 марта 1944 г. сочетался браком с испанкой Маргаритой Феррер Рей, которую приняли в лагерь с 3-летним сыном. Фотография, сделанная Брассе, сохранилась до сих пор. Фримель был повешен 30 декабря 1944 г. за то, что помог бежать четырем товарищам.

«Фольксдойче» (нем. Volksdeutsche) – обозначение этнических немцев, которые до 1945 года жили в диаспоре, то есть за пределами Германии.

Он был приговорен к смерти на втором Берген-Бельзенском процессе и казнен в октябре 1946 г.

Свидетельство о смерти содержало фамилию, имя, дату и место рождения умершего, а также место, дату и время смерти. Его подписывал главный врач лагеря в том случае, если заключенный или заключенная умерли в больнице естественной смертью. Для умерших от рук эсэсовцев и для отравленных газом секретари должны были «придумать» причину смерти.

Мюнхенское соглашение 1938 года («Мюнхенский сговор») – соглашение между Германией, Великобританией, Францией и Королевством Италия, составленное в Мюнхене 29 сентября 1938 года и подписанное в ночь с 29 на 30 сентября того же года рейхсканцлером Германии Адольфом Гитлером, премьер-министром Великобритании Невиллом Чемберленом, премьер-министром Франции Эдуаром Даладье и премьер-министром Италии Бенито Муссолини. Соглашение предусматривало, что Чехословакия в течение 10 дней освободит и уступит Германии Судетскую область.

Ванда Дутчиньская (7449), Мария Рачиньская, Эмилия Гошковская, Янина Куковская (7453). Из пяти имен известны только эти четыре (см.: Danuta Czech, Auschwitz. Chronicle 1939–1945 (Данута Чех «Освенцим. Хроника 1939–1945»), Henry Holt & Co, 1997). К ним присоединились Зофья Гроховальская (7943), уроженка Варшавы, 40 лет, из знатной семьи.

Tamara Isserlis, Des formes douloureuses de l’ictère catarrhal chez l’enfant (Тамара Иссерлис «Болезненные формы катаральной желтухи у детей»).

Элла Шлиссер покончила с собой в 1947 г. в Берлине, устроив самосожжение в психиатрической лечебнице, в которой пребывала. Ей посвящена пьеса, поставленная в 1990 г. в Берлине, под названием «Das Verlorene Paradies» («Потерянный рай»).

Отец, мачеха и двое детей от второго брака были убиты в Освенциме. Сэм вступил в ряды Сопротивления.

Уменьшительное от древнееврейского имени Ципора.

Высушивающее средство (прим. пер.).

В 1941 г. Александр Мах разрабатывал план создать концентрационные лагеря в Словакии, но отправка евреев в Польшу была признана более целесообразной.

Вилли Вильдермут, водитель одного из грузовиков Man и Sanka (машина скорой помощи), дал показания на Франкфуртском процессе и на полицейском допросе 7 мая 1961 г. в Оппенвайлере, 4 Ks 2/63, основное дело, том 49, стр. 8904.

Машина скорой помощи везла канистры с «Циклоном Б».

Гесс объяснит, что из-за нехватки грузовиков в Освенциме у него не было другого выбора, кроме как использовать машины скорой помощи для перевозки канистр с «Циклоном Б».

^«Никто не думал о том, что оскверняет символ Красного Креста, когда машины скорой помощи ехали к газовым камерам с приговоренными к смерти и с самим газом. Ни один врач не возражал. Даже очень чувствительный доктор Виртс никогда не затрагивал передо мной эту тему, и я тоже никогда не думал об этом». См.: Höss, op. Cit (См.: Гесс, цит. по).

Созданное в 1939 г. Гиммлером и перешедшее в подчинение Obergruppenführer СС Рейнхарда Гейдриха, Reichssicherheitshauptamt (Главное управление имперской безопасности, РСХА) было образовано методом слияния государственных репрессивных органов (гестапо, Kriminalpolizei) и СД, службы безопасности СС. Его целью была борьба со всеми «врагами» режима, в частности с евреями, которыми занималось управление Е IV B-4, возглавляемое Адольфом Эйхманом.

Артур Либехеншель стал комендантом Освенцима в ноябре 1943 г.

Два крестьянских дома, весной 1942 г. превращенные в газовые камеры. Первый был из красного кирпича, второй – выкрашен в белый цвет.

Визит Гиммлера в Освенцим совпал с облавой «Вель д’Ив» в Париже (16–17 июля 1942 г.). Эта поездка подробно описана в официальном дневнике Гиммлера.

По словам Рудольфа Гесса, белый фермерский дом (бункер 2) был введен в эксплуатацию 1 июля 1942 г.

Рая Каган не называет имени заключенной из 3-го конвоя. Попутчицы Раи были уничтожены. Выжили только шестеро женщин: Рая Каган, Генриетта Болотин, Эльга Шлиссер, Эстера Соларц, Рывка Шпепшман и Клодетт Блох.

Эмми Томас, арестованная в 1934 г., шесть лет содержалась в одиночной камере женской тюрьмы в Яворе, Силезия.

См.: Hanna Elling, Women in the German Resistance (Ханна Эллинг «Женщины немецкого Сопротивления»), Röderberg-Verlag, 1981, p. 120–133.

Бывшая узница Равенсбрюка Цецилие Нейдек 10 декабря 1964 г. дала следующие показания на Франкфуртском процессе: «Берту Теге отправили обратно в Равенсбрюк и назначили Lagerälteste».

«Фридрих Крупп АГ» или «АГ Крупп» (нем. Fríedrich Krupp AG или AG Krupp) – крупнейший промышленный концерн в истории Германии, созданный в 1860 году. В период Второй мировой войны концерн Krupp был основным поставщиком танков, САУ, артиллерии, пехотных грузовиков, разведывательных и штабных автомобилей для немецкой армии (прим. пер.).

Цитируется по: Гесс, указ. соч.

Администратор заключенных, отвечающий за порядок, дисциплину и чистоту в лагере.

Schutz – на лагерном жаргоне сокращение от Schutzhaftlagerführer.

Рота караульных, отвечающая за внешнюю безопасность и внутреннюю территорию лагеря.

Будучи командиром Einsatzgruppen, он, среди прочих убийств, организовал массовое уничтожение евреев в Бабьем Яру, Украина, 29 и 30 сентября 1941 г. С июля 1942-го вплоть до конца 1944-го Блобель по поручению Гиммлера уничтожал все следы массовых убийств.

В 1946 г. Дуня Уриссон написала книгу Les Secrets du Bureau politique («Секреты политического бюро»), опубликованную организацией Amicale d'Auschwitz. Только посвящение текста: «Памяти Ариэля Уриссона, моего мужа, убитого в газовых камерах Освенцима-Биркенау 18 сентября 1942 года», указывает на имя автора. В этом фундаментальном труде, который в наше время практически невозможно разыскать, рассказывается о работе Politische Abteilung.

Truppenwirtschaftslager (нем.) – лагерь, обслуживающий воинские части (прим. пер.).

29 июля из Буды сбежали три женщины: Алисия Зарыткевич из Польши (7585) и две немки из Равенсбрюка, Паулина Гурска и Эрика Краузе (858). См.: Danuta Czech, Auschwitz. Chronicle 1939–1945 (Данута Чех «Освенцим. Хроника 1939–1945», соч. цит. по).

Питивье (фр. Pithiviers) – город и коммуна во Франции, в департаменте Луара Центрального региона. Расположен на расстоянии ок. 84 км на восток от Парижа (прим. пер.).

«Вель д’Ив» (фр. Vélodrome d’Hiver – «зимний велодром», сокращенно Vel d’Hiv) – велодром в центре Парижа. Сюда 16–17 июля 1942 года в результате рейда французской полиции по приказу правительства Виши и под контролем гестапо со всего Парижа свозили еврейских женщин, детей и стариков и держали здесь перед отправкой в лагеря смерти (прим. пер.).

Такое редко бывает, но сохранилась лагерная фотография Лотты. В ее автобиографии, «My Two Lives» («Две мои жизни»), в которой содержится множество документов из лагеря, включая снимки ее убитых сестер, есть также фотография, на которой изображена Лотта, работающая за своим столом, с белым платком на голове.

Бранденбургские ворота (нем. Brandenburger Tor) – триумфальное сооружение в центре Берлина. Единственные сохранившиеся из восемнадцати бывших городских ворот, главный символ города.

Vorsicht. Hochspannung Lebensgefahr (нем.).

Француженки? (фр.).

Дебора Лифшиц (1907–1942), депортирована с конвоем № 34 из Дранси 18 сентября 1942 г. Рая Каган вспоминает, что Клодетт Блох сообщила ей о смерти Лифшиц 10 октября. Была ли Лифшиц одной из жертв расправы в Будах 5 октября? Была ли она отобрана 4 октября вместе с 1800 других женщин для отправки в газовую камеру? Каган и Лифшиц родились в Харькове; они познакомились в тюрьме Турель, куда Дебора была переведена 2 марта 1942 г.

Один из них выкрашен в белый цвет («белый дом»), другой – из красного кирпича («красный дом»).

Лохбауэр была приговорена к десяти годам тюремного заключения. Судьба Краузе неизвестна.

Показания на Краковском процессе врача Янины Костюшко (36319), которая работала доктором в Stabsgebäude.

Фильм, снятый полькой Вандой Якубовской, депортированной в Биркенау в апреле 1943 г., вышел на экраны в 1947-м.

Его присутствие и даты подтверждены записями в дневнике врача СС Иоганна Крамера.

Стефания Костюшко умерла 11 января 1943 г.

Мужчинам сделали татуировки раньше женщин. Русским военнопленным и евреям первых конвоев из Дранси и первых двух словацких конвоев татуировки на груди наносили по прибытии в лагерь (см.: Отто Прессбургер, ITV USHMM). Эсэсовцы изменили систему, чтобы номер можно было считать быстрее. С этого момента и мужчинам, и женщинам делали татуировки на левом предплечье.

Людвиг Айзенберг упоминается в отчете Врбы. После освобождения он взял себе имя Лу Соколов. С ним беседовала Киттиа Альтманн (A25441), которая родилась в Бендзине и была депортирована в Освенцим в июне 1944 г. (USHMM).

Левит, 19–28 «Не накалывайте на себе письмен» (Синодальный перевод Библии). Согласно Библии, дети Израилевы не должны были подражать соседним народам, которые носили татуировки (имена или символы).

См.: Эббо Демант «Освенцим. Прямо с пандуса. Кадук, Эрбер, Клер. Трое преступников, согласно протоколу», 1979.

Штарк, которому не дает покоя отец, покидает Освенцим, чтобы вернуться к учебе. Через полгода он возвращается в Освенцим.

На Франкфуртском процессе он не упомянет, что сменил свою фамилию Дзерзан, тем самым скостив себе два года службы в Освенциме.

Mattoni – чехословацкая марка газированной минеральной воды, которую Гиммлер закупал для СС.

Жопа мира (лат.).

Пациенток пересчитывали в больничных корпусах.

Польский врач Роман Зенктеллер в мужском лагере, слишком дороживший своей жизнью, сдавал всех больных тифом, глазом не моргнув.

Аналогично спасали больных тифом и в мужском лагере. Рудольф Врба, которого спасли товарищи, рассказывает об этом в своей книге «Я спасся из Освенцима» (Je me suis évadé d'Auschwitz, Rudolf Vrba, Ramsey, 1998).

Команда депортированных, которых заставляли извлекать трупы из газовых камер.

Йом-кипур – самый важный из отмечаемых праздников в иудаизме, день поста, покаяния и отпущения грехов (прим. пер.).

В мужском лагере такая же система применялась в блоке № 7.

Процедура была абсолютно идентичной для узников мужского пола. Блок № 7 возглавлял заключенный Виктор Мордовски.

Небольшой город на востоке Словакии (прим. пер.).

Сохранилась фотография Урсулы Рате: это брюнетка с волосами средней длины и большими черными глазами.

Мемуары Пери Броада, написанные в лагере Горлебен в июне 1945 г. См.: «Auschwitz vu par les SS» («Освенцим глазами эсесовцев»), Государственный музей Освенцим-Биркенау, 1991. В книгу также входят мемуары Гесса, дневник врача СС Иоганна Пауля Кремера и приложения к судебному процессу.

Впоследствии получила прозвище «Королева топора».

Эсэсовцы Вальтер и Хофман.

Данута Чех, Освенцим. Хроника 1939–1945, указ. соч.

Хоэнлихен – бывший санаторий в 90–100 км к северу от Берлина. Был построен в 1902 году для детей, больных туберкулезом. В середине 1930-х главный врач клиники Карл Гебхардт переоборудовал санаторий в ортопедический центр. Также некоторыми высокопоставленными нацистскими чиновниками, в том числе Г. Гиммлером, клиника стала использоваться как место отдыха.

Цитируется по: Маргарита Бубер-Нойман.

Эмма Циммер была приговорена к смертной казни на седьмом Равенсбрюкском процессе в Гамбурге 21 июля 1947 г. Она была казнена через повешение Альбертом Пьерпойнтом 20 сентября 1947 г.

Йоханна Борман была приговорена к смертной казни на Бельзенском процессе.

Cäsar: кодовое имя для Цезаря, использованное Кремером.

Бруно Китт был приговорен к смертной казни британским военным трибуналом за убийства, пытки и жестокое обращение и был казнен 8 октября 1946 г. в Хамельне.

Катя Зингер и Ципи усовершенствовали эту стратегию, которая использовалась до сентября 1944 г.

Бюро Bauleitung отвечало за планирование строительных работ в комплексе Освенцим-Биркенау, включая жилые блоки, крематории и газовые камеры. В нем работали архитекторы СС и заключенные архитекторы, отвечавшие за составление планов и надзор за строительными площадками.

Мужского и женского лагерей.

Таубе пережил такой же «надрыв» с заключенной Евгенией Хальбрейх (29700), 24 лет, которая прибыла в Биркенау вместе с матерью в январе 1943 г. Чтобы спасти свою мать от блока № 25, она спросила Таубе: «Ты знаешь, что значит „мать“? Он изменил свой тон. Я не знаю, почему эти слова так подействовали на чудовище», – так заявила 27 апреля 1945 года и 7 августа 1996 года Фонду «Шоа» Евгения Хальбрейх, участница Сопротивления в Краковском гетто. После различных перипетий и смены команды она займет должность в кадровом бюро Райско. Показания Хальбрейх поражают своей точностью.

По словам Маргиты Швальбовой, он страдал чем-то вроде рожистого воспаления, кожной инфекции; другие утверждают, что у него был шрам.

В 1847 г. Вернер Сименс основал немецкую мультинациональную компанию, работающую в четырех основных отраслях: энергетике, строительстве, промышленности и биомедицинской инженерии. В 1942 г. компания Siemens разместила свой завод в южной части лагеря Равенсбрюк и использовала рабский труд узников.

Этот город в Силезии, южной части Польши, по-немецки называется Гляйвиц, а по-польски – Гливице.

См.: Jean-Claude Pressac «Auschwitz. Technique and operation of the gas chambers», New York, The Beate Klarsfeld Foundation, 1989 (см.: Жан-Клод Прессак, Освенцим. Техника и эксплуатация газовых камер, Нью-Йорк, Фонд Беаты Кларсфельд, 1989). Изучая нацистские документы – и не обращаясь к свидетельствам выживших, – полученные Красной армией в Освенциме, Жан-Клод Прессак обнаружил документ, подписанный Карлом Бишоффом и отправленный в Берлин 29 января 1943 г., в котором, забыв о кодах прикрытия, Бишофф упоминает «газовый погреб» крематория II.

Показания Михала Кулы имеют важнейшее значение, поскольку он объясняет, что слесари должны были выковать все принадлежности (решетки, арматуру, крюки, лебедки, кочерги), которые использовались в крематориях. Лагерное начальство также приказало им изготовить сетки, закрывавшие трубы, по которым поступал «Циклон Б», чтобы жертвы не могли съесть его гранулы, спасая своих детей (см. показания Х. Порембского).

Рентгеновский аппарат.

Фенола.

Согласно показаниям Веслава Келара. Келар – автор книги «Anus Mundi. Cinq ans à Auschwitz» («Жопа мира. Пять лет в Освенциме»), Robert Laffont, 1980. Келар рассказывает о расширении лагеря и геноциде.

Этот лагерный снимок существует.

В то время Гесс еще не использовал газ «Циклон Б» для отравления слабых и больных.

Рахель Фаркас, в замужестве Берман, никогда не сможет иметь детей.

В своих показаниях против Шумана Сильвия Фридман подтверждает слова Ленки. По ее словам, «это были тяжелые железные пластины».

Впоследствии Юдит Кахан была назначена в бюро трудовых ресурсов.

Читайте «Le Monde juif, Centre de documentation juive contemporaine» («Еврейский мир, Центр современной еврейской документации»), 1970/3, 59, p. 53–54, где приводится список членов комитета, созданного против Шумана. В нем фигурируют имена Хаутваля, Леттиха, Лангбейна и других. Это показывает, насколько важен был суд над доктором для выживших в лагере. Но адвокатам Шумана удалось остановить процесс под предлогом плохого состояния здоровья обвиняемого, и он спокойно дожил до конца своих дней, скончавшись десятилетие спустя.

Вероятно, это был Збишек. Мне удалось найти лишь это имя.

Музей «Яд Вашем» удостоил Ежи Позимского звания праведника.

Словачка Сесилия Орлеан, представительница движения «Бейт-Яаков», сильно опекала молодых девушек в стремлении сохранить им жизнь. Ее цитируют многие выжившие.

Мартин Кляйн (43975), родился в Кошице в 1917 г., был кавалеристом словацкой армии. Отправлен в концлагерь Майданек, затем переведен в Освенцим, где назначен кучером. Член еврейского сопротивления лагеря, он спасал людей, раздавая им хлеб. После освобождения сменил фамилию на Кубан.

На Краковском процессе Мандель говорила об «общих селекциях», прошедших в субботу, 5 декабря 1942 г. и в воскресенье, 7 февраля 1943 г.

На лагерном языке их называют «выдающимися».

После Освенцима Феликс Цесельски (83751) был перемещен в Маутхаузен. Он не выжил. 2 мая 1967 г. «Яд Вашем» присвоил супругам звание «Праведники народов мира».

Маргита Швальбова проводит различие между рентгеновскими аппаратами Шумана и радиологическим аппаратом Клауберга.

Женщины изменили фамилию Нежвицкий на Медведский. Прозвище Medvede в переводе со словацкого означает «медведь». До войны эсэсовец Ганс Нержвицкий работал официантом в кафе. После короткого обучения на медбрата его отправили в Освенцим, где он творил зверства в женском лагере, убивая узниц фенолом.

Призка Моухова была отправлена в Биркенау с венгерским конвоем в мае 1944 г. Она воссоединилась со своей дочерью, Сильвией Фридман, в блоке № 10 и жила в блоке Клауберга. Она дважды давала показания – Венская библиотека P.III.h. No. 876 и No. P.III.h. No. 548.

Невозможно проверить, действительно ли это была украинская школа.

Евреям было запрещено посещать учебные заведения.

Рентгенографическое исследование полости матки и фаллопиевых труб (salpigx: греч. – труба) матки. Процедура была впервые применена в 1921 г. Сикардом и Форестье. Врач вводит в матку препарат, который препятствует прохождению рентгеновских лучей, чтобы получить более точные изображения.

Обе женщины регулярно появлялись в Освенциме. Госпожа Клауберг была сфотографирована с мужем во время торжественного открытия нового госпиталя СС в Биркенау в сентябре 1944 г.

Отчет о встрече между Гиммлером, Гебхардтом, Глусом и Клаубергом, 7 июля 1942 г., Barch NS 19/1583, p. 45.

В материалах Кильской высшей прокуратуры по делу Клауберга за 1957 г. содержатся его показания и протоколы допросов о жизни и деятельности гинеколога. Он был обязан хранить тайну, что объясняет, почему женщинам запрещалось покидать блок.

В 1931 г. правительство Веймарской Германии запретило проводить эксперименты без осознанного согласия подопытного.

Прокуратура Киля.

В Освенциме только Клауберга называли «профессором».

Давид Шмулевски (27849), польский еврей, уроженец Плоньска, воевал в Испании в польско-еврейской бригаде Нафтали Бодвина, имевшей собственный флаг и гимн. Бригадой командовал Эммануэль Минк (28413), депортированный с первым конвоем со станции Ле-Бурже. Бригадиры, бежавшие во Францию во время Ретирады, были переданы немцам и 27 марта 1942 г. депортированы в Освенцим. Давиду и Эммануэлю повезло, так как их не отобрали в Sonderkommando, как их товарищей: Даниэля Отсбаума и Альтера Файнзильберга (27675). Эммануэлю Минку удалось выжить. Смотрите фильм «Первый конвой», режиссер Пьер Оскар Леви, Франция, 1992 г.

Катерина Зингер-Веленска и Сьюзен Черняк-Спатц встретились в пражском отеле Intercontinental 21 июля 1991 г.

Otto Kraus и Erich Kulka, The Death Factory, Pergamon Press, 1966.

Ханка Шиллер станет блоковой кадрового бюро, Ванда Мароссаньи – секретарем бюро трудовых ресурсов, а Нарцисс Келан – секретарем кадрового бюро.

Я хотела бы поблагодарить Эреза Леви из центра Medem за перевод и за время, которое он мне посвятил.

Zikhroynès fun vidershtand in Oyshwitz Birkenau («Воспоминания о Сопротивлении в Освенциме-Биркенау»), под редакцией Давида Шмулевски, 1984.

Давид Шмулевский называет имена и других женщин, поступивших в лагерь в 1943 г.: Мари-Клод Вайян-Кутюрье, Даниэль Казанова, Ванда Якубовска, врачи Элла Лингенс, Аделаид Отваль и др.

В своей книге «Prisoners of Fear» («Узницы страха», Gollancz, 1948) немецкая врач и член Сопротивления Элла Лингенс подтверждает неустанную борьбу за спасение женщин, приговоренных к газовой камере.

Также известны под названиями Освенцим I, Освенцим II, Освенцим III.

На снимке, сделанном в лагере, видно, как она пишет за столом, с головой, покрытой белым платком.

Следует отметить, что этот поезд не был поездом РСХА, т. е. не был включен в список еврейских конвоев, отправлявшихся из Франции.

Марсель Мишеа родила в тюрьме и была депортирована в Равенсбрюк.

Напомним, что Шуман и Клауберг приостановили свои эксперименты в этот период. Стоматологический кабинет был организован в отделении Клауберга.

Мари-Элиза Нордманн-Коэн была президентом организации «Ассоциация бывших узников Освенцима» с 1950 по 1991 г.

Магда Хеллингер рассказывает, что, когда она прибыла в переполненный лагерь Равенсбрюк, француженки, которых она учила выживать в Биркенау, обеспечили ее едой и кроватью и тем самым спасли ей жизнь.

Дата установлена в Освенциме на основе лагерных архивов Францишеком Пайпером и Терезой Свебоцкой в книге «Концентрационный лагерь и лагерь смерти», Государственный музей Освенцим-Биркенау, 2010 г.

Видеозапись показаний Мари-Клод Вайян-Кутюрье на Международном военном трибунале в Нюрнберге 28 января 1946 г. можно посмотреть в интернете. Закончив давать показания, Мари-Клод Вайян-Кутюрье подошла к скамье подсудимых, чтобы, как она выразилась, «посмотреть в глаза палачам». Ее жест вызвал минутную панику.

Хрустальная ночь, или Ночь разбитых витрин, – еврейский погром (серия скоординированных нападений) по всей нацистской Германии, в части Австрии и Судетской области, 9–10 ноября 1938 года, осуществленный военизированными штурмовыми отрядами и гражданскими лицами (прим. пер.).

Девяносто один еврей был убит, 7800 – заключены в тюрьму, а 4000 депортированы. Среди тех, кто нашел убежище у Лингенсов: Алекс Кестен, Элли Херцфельд, Анни Федерн и ее муж Франц Урбах, изобретатель инфракрасной фотографии, Бернхард Визенфельд, Эрика Фельден и многие другие.

Карл Вольганг Франц фон Мотесицки родился 25 мая 1904 г. в Вене. Коммунист, психоаналитик и ярый противник нацизма, он умер от тифа 25 июня 1943 г. в Освенциме. «Яд Вашем» посмертно присвоил ему звание Праведника.

Ева Вайгль стала работать на фон Бодмана.

См. рассказ Северины Шмаглевской «Dymy-nad-Birkenau», 1945 г. Клару Пфёрч опознала в 1948 г. Ирмгард Адам Конрад, которая добивалась ее экстрадиции в немецкую зону, контролируемую французскими властями. 6 октября 1949 г. Пфёрч была приговорена французским военным судом в Растатте к смертной казни за жестокое обращение с другими заключенными. Орли Райхерт решила – несмотря на яростное сопротивление своих бывших подруг по заключению в Равенсбрюке – спасти ее, выступив перед военным судом Растатта 18 мая 1949 г. с двумя аргументами: бывшую Lagerälteste Биркенау приговорили к более суровому наказанию, чем самых жестоких эсэсовцев, и нацисты манипулировали Пфёрч. Верховный комиссар Андре Франсуа-Понсе в марте 1950 г. заменил приговор пожизненным заключением. Пфёрч была освобождена в 1957 г.

Зофья Стемпень-Батор нарисует своих подруг по заключению. Мы обязаны ей изображением Малы Циметбаум в ореоле светлых волос.

Специальное подразделение по делаем евреев в Солониках находилось в Венгрии, откуда Эйхман поручил организовать депортацию венгерских евреев в Освенцим.

Kounio – написание, выбранное его дочерью Эрикой в автобиографии. Но ее фамилия была изменена на Cougnio судебными секретарями на Франкфуртском процессе, куда Хелла (Хелене) была вызвана для дачи показаний 17 июля 1964 г.

Четыре женщины из первого конвоя из Салоник – Флора Бивас, Коэн Дора (38782), Рахель Камхи (38831) и Жермэн Берахо (38880) через несколько недель были отправлены в Освенцим в качестве «подопытных кроликов».

Учителя были лишены возможности преподавать в соответствии с Законом о профессиональном чиновничестве (Gesetz zur Wiederherstellung des Berufsbeamtentums), принятым в 1933 г.

Клара Грюнвальд (1877–1943), основательница школы Монтессори в Германии, которая преподавала на ферме Hachshara Landwerk в Нойендорфе, по прибытии в Освенцим была убита.

Три молодые девушки, в том числе Лоре Вайнберг (42014), 20 лет, уроженка Любека (Германия), вступили в команду секретарей Politische Abteilung. Лоре, которую с нежностью описывает Рая Каган, задокументировала пережитое в женском лагере Освенцим-Биркенау после Освобождения, написав четыре больших рассказа, которые она составит и опубликует под своим именем в замужестве, Лоре Шелли.

Песня Тино Росси: «Милый возлюбленный, милый любимый, милый друг//Безумно, каждый день, милый друг//Ты влечешь за собой// Женщину, которая тихо// Поклялась упасть в твои объятия// Твоя сила так велика, милый друг// Твоя сила – в смехе, милый друг/ Твое сладкое очарование покорило// Все сердца большого Парижа// Милый возлюбленный, милый любимый, милый друг».

В своих показаниях мужчины-заключенные и члены Sonderkommando Биркенау называют крематории по номерам с 1-го по 4-й. В немецких документах они значатся под номерами от 2-го до 5-го, поскольку эсэсовцы присвоили крематорию в Освенциме № 1, чего не знали заключенные, прибывшие после августа 1942 г. Мы остановились на принятой историками нумерации СС.

Судя по всему, мужчинам не делали татуировку-треугольник.

См. татуировку Ирен Майтен Вайс (2654), ITV, Фонд Шоа при Университете Южной Калифорнии, 13 марта 1995 г.

Переименован немцами в Лемберг.

«Яд Вашем» удостоил Рудольфа Вайгля звания Праведника народов мира.

Гигиенический институт СС был основан в 1939 г. для борьбы с рисками для здоровья, которым подвергались немецкие солдаты.

Людвик Флек – автор важного труда «Возникновение и развитие научного факта», опубликованного на немецком языке в 1935 г.

Судья-председатель: «Сколько лет было детям?» Свидетель Эрвин Кюне: «Пять, четыре. Достаточно взрослые, чтобы ходить. Там не было детей ни младше, ни старше». Франкфуртский процесс, 17 сентября 1964 г.

Цитата из книги Людвика Флека «Erfahrung und Tatsache» («Опыт и знание»), Собрание сочинений, Suhrkamp Verlag, 1983.

См. книгу Konrad Beischl, Dr med. Eduard Wirths und seine Tätigkeit als SS-Standortarzt des KL Auschwitz, Edition Königshausen & Neumann, 2005. Байшль воспроизводит «оправдательное» письмо Виртса. Он разделяет «положительные» действия Виртса в отношении нееврейских заключенных и убийства евреев. Посмотрите также документальный фильм, посвященный Виртсу, чтобы попытаться разобраться в его личности: «Dr Eduard Wirths, SS-Arts in Auschwitz», режиссер Рольф Ортель, 1975 г. В этом документальном фильме приведены свидетельства Имы ван Эссо и Фридель Куве (бывшей жены Эдуарда де Винда).

Слова Ализы Сарфати подтверждают многие женщины. Забор вокруг блока 10 начинался в середине переулка между блоками 9 и 10 и тянулся до середины аллеи между блоками 10 и 11.

Здесь я перечисляю имена тех женщин, которые подвергнутся последовательным экспериментам. Восемь выживших узниц были вызваны для дачи показаний на Лондонском процессе, который вел бывший польский заключенный, доктор Деринг, против писателя Леона Уриса. Написание фамилии Fortunee (Фортуни), жены Мордоха, меняется в зависимости от того, идет ли речь о записях Деринга (Bachar) или об интервью 25 марта 1998 г., выложенного на сайте Фонда Шоа (Behar).

После войны ее держали в одной камере с Мандель; их обеих можно лицезреть в коротком видео.

Город в Бельгии (прим. пер.).

Юра Лившиц (1917–1944), Жан Франклемон (1917–1977) и Робер Майстрио (1921–2008).

Луи (Лоет) Михельс стал психиатром. В своей автобиографии «Prisonnier 117641» («Заключенный 117641», Belles Lettres, 1990) он называет свою невесту в ту пору Норой в целях конфиденциальности. Има ван Эссо, напротив, говорит более свободно.

Китт утверждал на процессе, что никогда и близко не приближался к узницам. Однако существуют не только противоречащие его заявлению свидетельства выживших и Пери Броуда, но и свидетельство о смерти, подписанное им 23 марта 1943 г. на имя 15-летней школьницы Чеславы Квоки.

Ее показания на Франкфуртском процессе и письмо, написанное Элле Лингенс, были доверены мне сыном Эллы, Анри Жюдой, родившимся после Освобождения. Хочу поблагодарить его за доверие.

Ее имя встречается на открытке из десятого блока, подписанной двадцатью узницами из лагеря Мехелен.

Александр Лебедев (88349), врач и советский военнопленный, был одним из тех, кто пытался всеми силами поговорить с ними. На суде во Франкфурте 1 октября 1964 г. он рассказал о своих неоднократных попытках установить контакт с женщинами из десятого блока. Врач Винд также предпринимал неоднократные попытки увидеться со своей женой.

Кольпоскопия – гинекологический метод исследования с проведением детального осмотра шейки матки при помощи микроскопа особой конструкции (прим. пер.).

Влагалищная часть шейки матки, известная как portio vaginalis, выступает над передней стенкой влагалища.

От слов colpo-, что означает принадлежность к влагалищу, и scope – «осматривать».

В своих исследованиях, посвященных блоку № 10, историкам на протяжении почти полувека приходилось довольствоваться лишь указанием инициалов «подопытных кроликов».

Полипы шейки матки – это доброкачественные опухоли, они редко приводят к раку.

В ее показаниях от 16 мая 1956 г. приводятся шокирующие подробности. Ее муж сломал ребра, прыгая с поезда. Ему удалось убежать, но его схватили. В последний раз она видела мужа в Освенциме, когда он прибыл с одним из последних конвоев, отправленных в лагерь. Он спрыгнул с грузовика и был застрелен.

См.: Marion Schreiber, Twentieth Train. The True Story of the Ambush of the Death Train to Auschwitz (Марион Шрайбер «Двадцатый поезд. Правдивая история о засаде Поезда смерти в Освенцим»), Grove Press, 2005.

Водный раствор, содержащий формальдегид.

В настоящее время от этого подхода отказались, поскольку он приводит к чрезмерному облучению пациента рентгеновскими лучами.

Ализа Сарфати говорит на иврите. Из этого становится понятно, как сильно не хватает слов, чтобы передать то, что чувствовали женщины в темноте.

Сто пятьдесят узниц будут направлены в Институт гигиены.

Виз указывает, что у «канарейки глубокий сон наступает через восемь минут, и животное полностью пробуждается через тридцать минут».

Лоэт Михельс был отправлен в Освенцим в июле 1943 г. По его словам, через два месяца Самуэль был расстрелян по приказу Виртса.

Аделаид Отваль.

См.: Lore Shelley, Criminal Experiments on Human Beings in Auschwitz and War Research Laboratories. Twenty Women Prisoners’ Accounts (Лоре Шелли «Преступные эксперименты над людьми в Освенциме и в военных научно-исследовательских лабораториях. Рассказы двадцати узниц»), Mellen Research University Press, 1991. Доктор Мюнх, помилованный в 1947 г. на Краковском процессе, с радостью ответил на длинную анкету, составленную Лоре Шелли. Французский журналист Пьер Мерме обманул его, заманив в ловушку и разрушив фасад «хорошего нациста», который ему удалось создать в лагере.

Начиная с июня ни в одном из свидетельств выживших не упоминается об облучении женщин в 30-м блоке. Шуман продолжал свои эксперименты, облучая исключительно тестикулы мужчин.

Допрос Клауберга, заявление от 3 сентября 1956 г. Заявление Ганса фон Беринга, 14 июня 1956 г. Архивы компании Schering, B13–0737.

Письмо Клауберга Гиммлеру, 7 июня 1943 г., Barch NS 19/1583, стр. 49–50.

Рут Даттель Фридхофф. Муж Рут Даттель, отправленный в Буну, впоследствии был отравлен газом. Пьер Даттель был разлучен с матерью во время эвакуации. Мать и сын воссоединятся после восьми лет разлуки.

Ильзе Нуссбаум и Рут Даттель после Освобождения откроют совместный ресторан.

Йозеф Клер предстал во Франкфурте перед судом. Вспомогательный медицинский персонал, а затем «дезинфектор», 19 августа 1965 г. он был приговорен к пожизненному заключению. Освобожден в 1988 г. по состоянию здоровья, умер спустя семь месяцев.

Гречанки, имена которых я упоминала ранее.

Бруно Бегер скончался в возрасте 98 лет. Суд над ним состоялся во Франкфурте 6 апреля 1971 г. За соучастие в смерти 86 евреев он был приговорен к трем годам лишения свободы, но приговор был заменен на условный срок. Бегер не провел в тюрьме ни дня. В 1986 г. он опубликовал в издательстве Schwartz брошюру о своих встречах с далай-ламой – Mes rencontres avec un océan de sagesse («Мои встречи с океаном мудрости»).

Рейхсуниверситет в Страсбурге.

Свидетельство «подопытного кролика», прибывшей в лагерь в сентябре 1943 г.

Эмилия Потасинская-Вайслик, 29 лет, уроженка Варшавы. Попав в мехеленский лагерь, заявила, что она швея. Список конвоя № 20 из Мехелена можно увидеть в книге Marion Schreiber, The Twentieth Train, op. cit. (Марион Шрайбер «Двадцатый конвой», указ. соч.). Имя Эмилии значится в нем под номером 1090. Ее имя также фигурирует на открытке, коллективно подписанной в 10-м блоке женщинами из этого конвоя.

Благодаря Анри Анрипьеру, 40-летнему эльзасцу, который ассистировал Хирту и давал показания на суде в Нюрнберге над врачами СС 19 декабря 1946 г. См.: Raphael Toledano, Henri Henrypierre. De Lièpvre à Nuremberg, itinéraire d’un témoin des crimes (Рафаэль Толедано, Анри Анрипьер. «Из Льепвра в Нюрнберг: История одного свидетеля преступлений»), Annuaire de la Société d'histoire du Val de Lièpvre, 2013. И Le nom des 86 («Имя 86-и»), документальный фильм режиссеров Эммануэля Хейда и Рафаэля Толедано, производство Dora films, 2014.

Приводится по: Йозеф Крамер, 20-й День процесса, вторник, 9 октября 1945 г., том II.

Организация MOI («Трудящиеся-мигранты»), связанная с коммунистической партией, совершала теракты и распространяла листовки в Париже. В нее входили члены «Красной афиши». За ними охотилась 2-я бригада Генерального управления, которая арестовала почти всех бойцов MOI в конце лета 1943 г.

Аделаид Отваль покончит жизнь самоубийством.

Разведка, обнаружившая ее в апреле 1942 г., дала ей прозвище «Святая Мишель».

Эсэсовцы запрещали еврейкам носить нижнее белье.

В июне 1941 г. Карл-Хайнц Тойбер возглавил в Дахау стоматологическое отделение. В ноябре 1942 г. его перевели в Биркенау, где с середины декабря 1942 г. до середины июля 1943 г. он возглавлял стоматологическое отделение женского и цыганского лагерей. См.: Ernst Klee, La Médecine nazie et ses victimes (Эрнст Клее «Нацистская медицина и ее жертвы»), Solin, 1999.

Автор книги Kriegspropaganda und Kriegsverhütung («Военная пропаганда и предотвращение войны»), Leipzig, Universitätsverlag R. Noske, 1936.

Морген расследовал около семисот дел о хищениях и убийствах и добился двухсот обвинительных приговоров, ни разу не затронув тему геноцида евреев. 7 августа 1946 г. в Нюрнберге он попытался очистить имя СС, намекнув, что ужас, царивший в лагерях, был вызван действиями коррумпированных еврейских заключенных. Но он выдвинет тяжелые обвинения против Кристиана Вирта, инспектора центров убийств операции Рейнхардт, т. е. Треблинки, Собибора, Люблина.

Центральный банк Германии с 1876 по 1945 г.

К сожалению, мне не удалось обнаружить фамилию Манси.

После Освобождения Ванда Якубовская сняла о Биркенау черно-белый фильм «Последний этап», над которым работала в тесном сотрудничестве с коммунисткой Гердой Шнайдер, написавшей сценарий. Это был первый фильм, действие которого происходило почти исключительно в Биркенау. Фильм вышел на экраны французских кинотеатров в 1948 г.

Конвой состоял из 400 мужчин и 107 женщин, спешно вывезенных эсэсовцами из Павяка. Все женщины были сфотографированы (личные номера с 43488 по 43593). Однако сохранилась только одна антропометрическая фотография – заключенной 43592. Фотография Якубовской не сохранилась.

Мы увидим, что позже эту фразу слово в слово повторит капо раздевалки Франси Шмидт, когда нужно было наказать молодую участницу еврейского сопротивления, которая даст пощечину своей блоковой.

«Побочным эффектом тифа является усиление аппетита во время выздоровления», – пишет бывшая узница Освенцима Люси Адельсбергер в книге A Doctor's Story («История одного врача»), Northeastern University Press, 1995.

В том числе Лола Рабинович (39940), 18 лет, сбежавшая из Люблинского гетто вместе со своей сестрой, и Сильвия Хехтман (39931), 16 лет, с сестрой Лили.

В тюрьме гетто Терезин держали повстанцев и подозреваемых в участии в Сопротивлении.

«Ученые, работавшие с Вебером, были размещены в трехстах метрах от женщин», – объясняет Мари-Элиза Нордман, назвавшая имена некоторых врачей, которых через год перевели в Райско: Лаудау, Левин, Леттих, Кляйн. Мари-Элиза также подчеркивает, что Вебер получал для них из Вермахта или крал из имущества евреев сложное оборудование.

По словам Юзефы Киваловой, установка имела место 13 июня.

Вершуер защищал Йозефа Менгеле 10 мая 1946 г., написав такие слова: «Ассистент моего бывшего института во Франкфурте, доктор М. […], был против своей воли направлен работать врачом в больнице концлагеря Освенцим. Каждый, кто был с ним знаком, знает, как он был недоволен этим приказом и как пытался добиться отправки на фронт, к несчастью, тщетно. О его работе известно лишь то, что он старался исполнять обязанности врача и помогать больным». См.: Benno Müller-Hill, Science nazie, Science de mort. L’extermination des Juifs, des Tziganes et des malades mentaux de 1933 à 1945 (Бенно Мюллер-Хилл «Нацистская наука, Наука смерти. Уничтожение евреев, цыган и душевнобольных в 1933–1945 гг.»), Odile Jacob, 1989.

Memorial Book. The Gypsies at Auschwitz-Birkenau («Памятная книга. Цыгане в Освенциме-Биркенау», Munich, Saur, 1993).

Второй семейный лагерь был создан в сентябре 1943 г. в лагере BIIB для чешских евреев, депортированных из Терезина. Планировка чешского лагеря была идентична цыганскому: два ряда блоков, расположенных друг напротив друга, разделенных Lagerstrasse. Но семьям чешских евреев не разрешалось жить вместе. Мужчин размещали в одном ряду блоков, женщин – в другом.

Книги регистрации кадрового бюро цыганского лагеря показывают, что в Биркенау было зарегистрировано более 22 411 цыган, 6000 из которых были детьми; 363 ребенка родились в лагере и умерли вскоре после рождения (Данута Чех, указ. соч.).

О Лоре Динер был снят документальный фильм Die Stationen der Lore Diener («Станции Лоры Динер») (BRD 1975). Заболев тифом в цыганском лагере, Лоре Динер удалось выздороветь. Ее сразу же выпустили из лагеря. Она не знает, почему. После Освобождения, сломленная и измученная, молодая женщина выживала, продавая билеты на поезда. Несмотря на ее неоднократные просьбы, немецкое правительство не согласовало выплату ей компенсации за годы пребывания в лагере.

Бактериальная инфекция, разъедающая ткани щек.

Она присутствует на десяти фотографиях, найденных в альбоме, известном как «Альбом Лили Якоб», на которых изображены заключенные мужчины и женщины, сортирующие одежду жертв. См. главу XI.

Австриец, вступил в СС в возрасте 18 лет, был переведен в Освенцим 19 сентября 1942 г. Руководил в Биркенау командой «Канада».

Политический узник Юзеф Кулиш, заключенный в 11-м блоке, свидетельствует: «В конце 1943 г. я видел, как мучители избивали трех женщин, подвесив их к потолку вверх ногами. Женщин обливали водой и избивали. Я слышал, как Грабнер приказал мучителям продолжать избиение». (Краковский процесс, 1947 г., IPN GK 196/137, стр. 366–368).

Молитва за умерших.

Самюэль, их брат, станет единственным выжившим в семье из восьми детей.

В 1947 г. доктор Деринг был включен в список военных преступников Организации Объединенных Наций по просьбе польского, французского и чехословацкого правительств. В Англию был направлен запрос о его экстрадиции. Правительство Великобритании на девятнадцать месяцев задержало Деринга в Брайтоне и провело расследование. Он был освобожден 30 августа 1948 г. В письме Министерства внутренних дел говорилось, что «недостаточно доказательств, чтобы обосновать его выдачу польскому правительству в качестве военного преступника». Доктор Деринг продолжил карьеру хирурга и даже получил награду.

Этот карцер (Stehbunker) был размером с телефонную будку.

Все они лгали. На Нюрнбергском процессе Морген осмелился сказать, что ответственность за ситуацию в Освенциме несут евреи. При этом он старался не упоминать Биркенау.

Поль был начальником административно-хозайственного управления СС (РСХА) и отвечал за эксплуатацию труда и имущества заключенных.

Заключенные получали деньги от своих родственников.

26 июня 1943 г. 1052 заключенных были отобраны эсэсовцем Максом Зеллем и доктором Киттом: 426 мужчин (126377–126802) и 626 женщин (46797–47422). Только один человек, Лейбко Понзек, родившийся 1 февраля 1914 г., сумел сбежать во время перевозки. Галина Грынштайн, жена Биренбаума, уроженка Варшавы, была вместе с матерью переведена в Майданек (которая будет там убита); Галине было всего 14 лет, когда она прибыла в Биркенау. Во время сортировки она уверенно заявила, что ей 17.

С 19 апреля Мордехай Анелевич (1919–1943) наряду с Мареком Эдельманом и Павлом Френкелем возглавлял восстание в Варшавском гетто. 8 мая, осознав, что битва проиграна, он покончил жизнь самоубийством в своем бункере по адресу улица Мила, 18. Павел Френкель погиб в бою. Эдельман через канализацию сумел пробраться в нееврейский квартал Варшавы.

Мареку Эдельману принадлежат следующие слова: «Это не немцы заставили нас сдаться, а огонь».

Еврейский участник Сопротивления Годель Зильбер подтвердил рассказ Довы Эпштейн.

В марте 2001 г. она была удостоена звания «Человек единения 2001 года», учрежденного польским Советом христиан и евреев.

Иржи Берановский так завершает свои показания «Насколько я знаю, Сильвия Фридман, Этта Гутман и Катя Зингер – вот те люди, которые дадут наиболее точные показания о деятельности доктора Клауберга». То же самое говорит в своих показаниях Берта Беркович Кохут, облученная Шуманом: «Этта Гутман, безусловно, дала много показаний на эту тему, потому что она действительно знала, что там происходило».

Рая Каган и Хадасса Лернер были знакомы до лагеря.

Пара была арестована 20 июня 1943 г. После допросов Хадасса была отправлена в Дранси, а Борух Лернер расстрелян.

В конвое № 58 участниц сопротивления FTP-MOI было гораздо больше. Но только одиннадцать женщин из группы смогли пройти сортировку по вопросу «Frau oder Fräulein?».

Ципора Гутниц не называет дату своего прибытия во Францию, но можно предположить, что она приехала туда в период между апрелем и июнем 1939 г.

Шталаг – общее название лагерей германских вооруженных сил, люфтваффе и кригсмарине для военнопленных из рядового состава во время Второй мировой войны.

Это называется гистероцеле, или опущение матки. Опущение тазовых органов во влагалище деформирует стенку влагалища. Спасибо гинекологу Марион Амар, пояснившую мне этот процесс.

Давая показания на Лондонском процессе в 1964 г., доктора Отваль, Брюда и Клейнова по-прежнему об этом не знали. Поскольку Кула давал свои показания на польском языке, маловероятно, чтобы они узнали об этом. Никто из историков не упоминает об этом саботаже.

Удаляли ли эти органы также женщинам из мехеленского конвоя?

Это, должно быть, Фрукье де Леу, прибывшая 26 августа 1943 г., или Фрида де Винд, прибывшая в сентябре.

Именуемая «Мартой» – имя для прикрытия во время Лондонского процесса.

Заключенные утверждают, что в июле 1943 г. Берлин приказал им прекратить фотографировать поляков и евреев, поскольку фотооборудование обходилось слишком дорого. Снимали только «арийских» заключенных. Спасенный от уничтожения банк фотографий доказывает, что польские женщины были сфотографированы до номера 89265, а мужчины – до 202373.

С осени 1943 г. по лето 1944 г. Брассе поручали «особые задания»: фотографировать группы обнаженных евреек и цыганок прямо, в профиль и со спины. Еврейка из Афин ослепила Брасса своей красотой. Поляку удалось разговорить ее. Брасс знал, что эти женщины были обречены на смерть. Почти все эти фотографии были уничтожены эсэсовцами перед эвакуацией, за исключением снимков четырех обнаженных истощенных девушек. Брасс рассказывает, что его охватил стыд, когда он снимал их.

Свидетельство Генриетты де Йонг бесценно, поскольку в нем приводятся имена некоторых ее спутниц: Юул Блейн, Хенни Ваз Диас (Амстердам), Нетти Ван дер Лаан (Амстердам), Лизье Роет (Амстердам), Лиентье Нордт (Амстердам), Сельма Боуман (Хильверсум), Риэль Ливендаг (Амстердам). См. Венский институт Wiener Institut.

Spucke (нем.) – плевок.

Эдуард де Винд, врач и психиатр, отправился в лагерь Вестерборк «добровольно», в надежде спасти свою мать, которая находилась там в заключении. Когда он приехал, ее уже депортировали. Де Винд решил остаться в лагере, чтобы лечить заключенных. Там он встретил Фридель и женился на ней. Когда в январе 1945 г. лагерь был эвакуирован, он спрятался на чердаке и в один прием записал историю своего заключения в Освенциме. «Дневник выжившего» – один из немногих текстов, написанных в лагере, наряду с текстами Градовского, Лангфуса и Левенталя, членов Sonderkommando. Де Винда можно критиковать не только за то, что он изменил имена некоторых заключенных (например, де Хонд вместо де Леув), и в том, что он называл себя Гансом, но и в том, что он сохранил другие имена и фамилии (Фридель, Самуэль). После освобождения Освенцима де Винд остался в лагере, чтобы ухаживать за больными. Он воссоединился с Фридель, но его жена, стерилизованная Клаубергом, пережила травму. В конце концов пара рассталась.

Де Винд в своей книге называет его Адриаансом. Мы понимаем, что речь идет о Луи Михеельсе, потому что де Винд добавляет: «Его жена Има работала медсестрой в 10-м блоке».

Процентная норма (лат.) (прим. пер.).

В показаниях Алины Бревда имя Эльзы Эрих (Ehrich) записано как Эрлих (Ehrlich). Эльза Эрих в мае 1940 г. прошла подготовку в Равенсбрюке. Она стала Rapportführerin. После перевода в Майданек в октябре 1942 г. она принимала участие в сортировках. После того как отвела Бревда в Биркенау, она стала Aufseherin в Плазуве. Приговорена к смертной казни на втором процессе по делу лагеря Майданек в Люблине 10 июня 1948 г., казнена 26 октября 1948 г.

Это заявление подтверждает, что Шуман перестал появляться в 10-м блоке для отбора «подопытных кроликов» после саботажа Михала Кулы.

Фрукье и Симон де Леу, оба врачи, свидетельствовали об экспериментах, последствия которых они видели лично. Симон де Леу умер от туберкулеза в 1947 г. (библиотека Вернера/Werner Library).

Деринг заявляет, что это был акт сопротивления: «Эсэсовцы позвали меня, чтобы я ввел фенол в сердце заключенного, но я отказался». Он добавляет, что отказ не имел для него никаких последствий. Другими словами, он мог отказаться удалять женщинам яичники, но посчитал операцию необходимой для спасения их жизней.

Удивительное объяснение! Ведь Деринг ни слова не говорит о 10-м блоке Клауберга, который существовал в мужском лагере с апреля 1943 г.

Клауберг сдержал свое слово. В январе 1944 г. Деринг был переведен из лагеря Освенцим в клинику Клауберга в Кёнигсберге. Он стал заключенным, находящимся на свободе под надзором. Он не пытался бежать, чтобы защитить свою жену, которая по-прежнему содержалась в тюрьме Павяк. После Освобождения русские арестовали Деринга и на девять месяцев заключили в тюрьму. Затем ему удалось найти убежище в Лондоне.

Очередность женщин, прооперированных 3 ноября: Малали Элеонора (41579), Варсано Дора (41614), Ази Ригеза (38968), Бераха Лисси (40574), Коэн Дора (38782), Мордо Рахель (43339), Битран Буэна (41397), Бивас Флора (38762), Голда Темин (40204), Маллах Белла (41452). Отметим, что Буэна Битран и Белла Маллах были прооперированы хирургом Грабчинским, которому ассистировал Деринг.

Лондонский процесс. Mavis Hill et Norman William, Auschwitz in England (Мэвис Хилл и Норман Уильям «Освенцим в Англии»), Edition MacGibbon and Klee, 1965.

Дневник блока № 21, Государственный музей Аушвиц-Биркенау.

На Лондонском процессе.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Софи Лихтенштейн, цит. по Эрнст Клее, Auschwitz. Täter, Gehilfen, Opfer und was aus inhen. Ein Personenlexicon, Ed. E. Fisher, 2013.

Роман американского писателя еврейского происхождения Леона Юриса.

Leon Uris, Exodus, Doubleday & Company, 1958, rééd. Robert Laffont, 2002.

В Соединенном Королевстве этот процесс стал первым, посвященным преступлениям нацистов. Он открылся 13 апреля 1964 г. в Лондоне под председательством судьи Лоутона с участием двенадцати присяжных. 7 мая 1964 г. присяжные Высокого суда обязали писателя Леона Юриса выплатить доктору Дерингу полпенни (самая мелкая британская монета) в качестве возмещения ущерба. Деринг, в свою очередь, был обязан оплатить судебные издержки, которые составили 20 000 фунтов, и ему было отказано в праве на апелляцию. Решение судьи о выплате издержек было связано не с вердиктом, а с упрямством Деринга, который получил извинения и компенсацию в размере 500 фунтов стерлингов от издателей британского издания «Исхода». В 1951 г. Деринг отправился в британский протекторат Сомали. Там он в течение десять лет работал директором больницы, заботясь о малоимущих пациентах. Министерство колоний наградило его медалью Британской империи, которую он получил в 1960 г.

Лондонский процесс, указ. соч.

Там же.

Ализа Сарфати Барух признается в своих мемуарах, что последние три выжившие 3 ноября 1943 г. живут с диализным мешком и что она сама больна раком.

Изучая ее отчет о действиях Клауберга, Виртса и Шумана, становится понятно, что секрет блока 10 охранялся настолько строго, что самой Клейновой не удалось раскрыть тайное средство доктора Клауберга.

Венский ученый Карл Ландштейнер в 1901 г. открыл группы крови и создал первую систему их классификации, известную как ABO.

Блок 2 – Sonderkommando, блок 7 – «комната смертников» для мужчин.

У немецких узниц из Равенсбрюка были любовники. Им просто нужно было следить, чтобы были Aufseherin не застали их врасплох.

В мужских лагерях Биркенау и Освенцима узники выполняли эту работу с первых месяцев пребывания в лагере. Рудольф Кауэр объяснил на Франкфуртском процессе, что он получил доступ к конфиденциальной информации, когда в 1943 г. его попросили подготовить для Берлина эту статистику.

Поразительна потребность Хёсслера и Альбрехта в том, чтобы их называли «папой», и потребность Менгеле зваться «дядей».

Ирма Грезе, Берген-Бельзенский процесс. См. Также: Daniel P. Brown, The Beautiful Beast. The life and crimes of SS Aufseherin Irma Grese (Дэниел П. Браун «Прекрасный зверь. Жизнь и преступления Aufseherin СС Ирмы Грезе»), Ventura, 1996.

Бывший блок Sonderkommando, до перевода в 11-й блок нового мужского лагеря (BIID).

Хайнц Тило, родился в 1911 г., получил образование гинеколога. Прибыл в Освенцим в июле 1942 г. и прослужил в нем до октября 1944 г.; принимал участие в ликвидации лагеря для чешских семей. Затем был переведен в Гросс-Розен. Покончил жизнь самоубийством 13 мая 1945 г.

Аделаид Отваль, Элла Лингенс и медсестра Свободного немецкого сопротивления Мария Штромбергер, которые давали показания, тщетно пытаясь привлечь к ответственности врачей СС, в конце концов устали и погрузились в молчание.

Sanka: аббревиатура от Sanitätsauto, автомобиля с символом Красного Креста, который должен был доставлять пациентов для проведения операций в госпитале СС и в котором также перевозили «Циклон Б». На Франкфуртском процессе один из водителей этой Sanka был арестован после дачи показаний, поскольку судьи посчитали его виновным в преступлениях против человечества.

Доктор Фридрих Карл Герман Энтресс оставался в Освенциме до октября 1943 г., после чего был отправлен в Маутхаузен. Приговорен американским военным трибуналом к смерти. Казнен в мае 1946 г.

Людвиг Вёрль, Lagerälteste больничного лагеря, был удостоен звания Праведника народов мира «Яд Вашем». В конце августа 1943 г. эсэсовцы, которые считали, что он слишком снисходителен к еврейским заключенным, решили наказать его, отправив в 11-й блок до конца ноября 1943 г.

Журнал учета операций, проведенных в 21-м блоке, хранится в Государственном музее Освенцим-Биркенау.

«Бункер» следует понимать как одну из камер в 11-м блоке.

Ее лагерная фотография сохранилась.

Два вспомогательных лагеря располагались в деревне Харменже (нем. Harmense), примерно в 2 км от Биркенау.

Обе сестры до ареста скрывались в Берлине. Они были депортированы в Биркенау 28 июня 1943 г. с 13-м конвоем из Берлина. Ни одной не удалось выжить.

В то же время Фреди Хирш из Чехии создал в семейном лагере (BIIB) детский блок, где дети играли и читали стихи, чтобы забыть о том, что они в лагере. Швальбова скажет, что Альма Розе не могла смириться с уничтожением этих детей 8 марта 1944 г. и что ее сердце было разбито.

Почтовым бюро управляла Aufseherin Элизабет Фолькенрат.

Ирония Эллы Лингенс – она намекает на легкие платья, которые женщины носили при любой погоде. Кроме того, Альма Розе не провела ни одного лета в Биркенау.

Пабло де Сарасате, испанский скрипач и композитор (1844–1908).

Иоганн Шраммель (1850–1893), автор 274 сочинений, в том числе марша «Wien bleibt Wien», который композитор посвятил Вене.

Цара Леандер (1907–1981) и Марика Рёкк (1913–2004), актрисы, которые также были обязаны своей славой нацистскому кино.

Ее брат был одним из представителей молодежи, поднявшей восстание против эсэсовцев в гетто Бендзина. По прибытии в Биркенау он был направлен в Sonderkommando. Пал смертью храбрых во время восстания 7 октября.

В 100 км от Варшавы.

После Освобождения Анна с трехлетним Йозио уедет во Францию. В апреле 1954 г. Анна Фефферлинг-Гомес написала заявление под присягой и рассказала свою историю (доступна для чтения в Венской библиотеке Холокоста, n° 1656/3/8/674). Расследование, проведенное Государственным музеем Освенцим-Биркенау, 22 ноября 1957 г. подтвердило эти факты; к письму музей приложил к несколько документов: антропометрические данные Анны и фотографию Йозио в тюремной форме. У 2-летнего Йозио на куртке нашита бирка с номером заключенного. В музее сообщили, что Йозио был зарегистрирован в Numerbuch женского лагеря 27 июня 1943 г. Данута Чех поясняет, что татуировка Йозио была сделана 4 октября 1943 г., в то время как родился он 18 апреля 1943 г.

Не знаю, правда ли это.

Данута Чех, указ. соч.

См. фильм «Первый Конвой», указ. соч.

Сантехников и слесарей также вызывали в крематории для ремонта неисправностей или систем в печах, используемых для сжигания трупов.

Константа Ягелло (чье имя фигурирует среди участников Сопротивления в книге Давида Шмулевского, указ. соч.) сбежал 27 апреля 1944 г. и присоединился к группе партизан, чтобы организовать побег других заключенных. Расстрелян эсэсовцами 27 октября 1944 г. во время рейда по поиску беглецов.

Заключенным-неевреям, таким, как Лангбайн, Лилль и Бургер, эсэсовцы позволяли читать газеты.

Основанная в 1887 г. компания Metallplakate Fabrik, производившая упаковку и рекламные щиты в промышленном районе Дрездена, в 1940 г. решила принять участие в нацистских военных программах. Так появилась компания Weichsel Union Metallwerke (Висленские объединенные металлобрабатывающие предприятия).

Крупп решил организовать предприятие в Бреслау, отправив туда станки и технический персонал.

Буквально: замедлитель, также известный как детонатор. Система воспламенения содержит зажигатель и замедлитель/детонатор, которые приводят к взрыву гранаты.

Место отправки этого конвоя подтверждено Государственным музеем Освенцим-Биркенау.

Арье Фукс заявил на Франкфуртском процессе: «Конвой прибыл из Варшавы. Мы узнали об этом через двадцать минут на пандусе от Unterscharführer’а Эффингера».

См.: Tadeusz Borowski, Le Monde de pierre (Тадеуш Боровский «Каменный мир»), Libretto, 2015. Ежи Табо (27273), польский врач и участник Сопротивления, бежавший из Освенцима 19 ноября 1943 г., упомянул об этом случае в своем 19-страничном отчете, не назвав имени героини.

Обершарфюрер Эммерих, ученик пекаря, 27 лет, переведенный в Освенцим в 1940 г., с июня 1942 г. был назначен помощником Шварца. Летом 1943 г. он руководил уничтожением евреев в газовых камерах. Судья СС Морген обнаружил в комнате Эммериха золото, украденное с трупов жертв, и приказал арестовать его. Приговоренный к заключению в бункер, Эммерих был освобожден без вынесения приговора. 22 мая 1945 г. он умер от тифа. Жена обрисовала его заслуги в положительных красках и получила вдовью пенсию. Показания бывшего узника Освенцима привели к началу расследования в отношении Эммериха. В последовавших за этим показаниях Эммерих описывался как безжалостный зверь. Военная пенсия вдовы была отменена, а имя Эммериха – удалено с мемориальной доски в 2017 г.

Гесс намекает, что пленные были вооружены. Это утверждение опровергается последующими фразами.

Он был подвергнут суду и казнен в Меце 20 октября 1954 г.

Такое же решение было принято Рут Элиас в 1944 г., когда после родов Менгеле приказал ей не кормить новорожденного, чтобы проверить, как долго проживет некормленный ребенок. Смотрите документальную серию «Четыре сестры» Клода Ланцмана, Arte, 2018, в который входят четыре фильма. Первая часть посвящена Рут Элиас.

До 1945 г. город был немецким.

«Яд Вашем» удостоил Вернера Крумме звания Праведника народов мира.

Гнойное воспаление ячеек сосцевидного отростка – осложнение гнойного воспаления среднего уха (прим. пер.).

Еврейская община в Михаловце, показания Яхета Грегора, 9 октября 1966 г.

Данута Чех, указ. соч.

Вооруженные силы французского патриотического антинацистского и антифашистского движения «Свободная Франция» времен Второй мировой войны (прим. пер.).

Sursis pour un orchestre («Отсрочка для оркестра»), Stock, 1976.

Фаня Фенелон утверждает, что Альма Розе стояла перед Крамером по стойке «смирно», когда он входил в музыкальный блок. Это совершенно невозможно. Альма умерла 4 апреля 1944 г., а Йозеф Крамер был переведен в Биркенау 6 мая 1944 г., чтобы организовать уничтожение венгерских евреев.

В ночь с 7 на 8 марта, как пишет Маргита Швальбова в книге Elfe Frauen, Leben in Wahrheit. Eine Ärztin berichtet aus Auschwitz-Birkenau 1942–1945 («Женщины-эльфы, Жизнь в правде. Отчет врача из лагеря Освенцим-Биркенау 1942–1945 гг.», Plöger, 1994.

«Чистая» сторона – это комната, где вновь прибывшие получают лагерную форму, где их регистрируют и наносят им татуировки.

Янкель Гендельсман, родился в польском Радоме, прибыл во Францию в 1931 г. Он симпатизировал коммунистам, но в партии не состоял. В 1936 г. Гендельсман был назначен секретарем ассоциации Naye Press («Новая пресса»). В оккупированной Франции он присоединился к Сопротивлению и организовал профсоюз перчаточников для проведения забастовки, в результате которой было остановлено производство ста шестидесяти тысяч перчаток для немецких солдат на Восточном фронте. Он был депортирован вместе со своей женой Беллой, которая умерла в лагере, сообщает Маха Равин. Залман Левенталь описывает его как «бывшего студента Сандомирской ешивы. Позже <…> мои товарищи, которые были заклятыми коммунистами, называли меня “парень из ешивы” или “мальчик из ешивы” или “социалист мозаичного вероисповедания". И это правда! Я испытывал огромное уважение к ним, моим товарищам».

Йозеф Варшавский – псевдоним Йозефа Дорембуса (Доребус), родившегося в 1906 г. в Жирардуве. Кожевник, активист коммунистической организации, с началом войны он бежал из Польши во Францию и вступил во французскую армию. В 1940 г. его отправили в Германию в качестве заключенного, но вернули во Францию, так как был болен. Варшавский немедленно присоединился к Сопротивлению. Арестован гестапо вместе с женой Пессой в своем парижском доме; прибыл в Биркенау с конвоем № 49 из Дранси и был сразу же назначен в Sonderkommando. Залман Левенталь описывал его как «очень умного человека, с прекрасным характером, культурного, спокойного, но полного огненного боевого духа».

3791 человек – мужчины, женщины и дети – убиты в ночь с 8 на 9 марта.

Симо́на Жакоб, в замужестве Вейль (13 июля 1927, Ницца – 30 июня 2017, Париж) – французский и европейский юрист, политик и писательница. Министр здравоохранения Франции (1974–1979) и (1993–1995). Председатель (1979–1982) и депутат Европарламента (1979–1993) (прим. пер.).

Слово на идише, которое можно перевести как «место, которого нет». В Дранси оно означало «лагерь уничтожения», не называя их прямо.

Закон Вейль, официально именуемый «Закон от 17 января 1975 года о добровольном прерывании беременности», касается декриминализации абортов во Франции. Закон был обнародован 17 января 1975 года сроком на пять лет. Продлен без ограничения срока законом, принятым 31 декабря 1979 года.

В 1964 г. «Яд Вашем» удостоил Крумме звания Праведника народов мира.

После того как его жена была отравлена газом, Крумме снова признали «годным к военной службе». Он был освобожден из Освенцима 7 июля 1944 г. и отправлен на фронт.

Братьев Заблудович во время марша смерти разлучили. При Освобождении они оказались в разных лагерях, и их фамилии писались с разницей в несколько букв (Zabludowicz/Zabludovitz), как это было со многими выжившими, чьи имена второпях записывали служащие.

Согласно свидетельству Давида Шмидта.

Исраэль Гутман стал одним из главных историков Шоа в Израиле.

Бруно Баум возьмет на себя руководство группой Сопротивления (Kampfgruppe) после ареста ее предводителя, Эрнста Бургера, который пытался бежать с четырьмя заключенными и был повешен эсэсовцами 30 декабря 1944 г. После войны он вспоминал о еврейской сети Сопротивления в Цехануве, он называл ее участников «сионистами» и говорил, что в нее входило триста человек. Исраэль Гутман с улыбкой уточняет, что их было всего тридцать.

На одной из фотографий, сделанных службой идентификации, Галинский и Любуш работают перед кузницей.

Один из трех известных летописцев Sonderkommando, наряду с Градовским и Лангфусом. См. книгу Des voix sous la cendre. Manuscrits des Sonderkommandos d’AuschwitzBirkenau («Голоса под пеплом. Рукописи участников Sonderkommando Освенцима-Биркенау»), Calmann-Lévy-Memorial de la Shoah, 2005.

Sonderkommando, по словам Белы Блау, мужа Магды Хеллингер, который в ней работал, насчитывала почти тысячу человек.

Белосток.

Карл Напарцек объясняет, что евреи, работавшие на пандусе и вынужденные хранить абсолютное молчание, составляли «первую Sonderkommando». Члены второй работали в крематориях. Стоило им заговорить, и их бы убили. Один из них заплатил жизнью за то, что открыл рот, потому что женщина, с которой он говорил, подошла к Менгеле и сказала ему: «Я знаю, вы собираетесь нас убить».

Многие выжившие, чтобы не плакать во время интервью, пили воду, словно у них пересохло в горле. Но «рекордсменом» среди всех стал Пинхас Заблудович, брат Ноа.

Это вымышленное имя спасло ей жизнь в Биркенау после восстания Sonderkommando. Перед Второй мировой войной в Сосновце проживало почти 30 000 евреев, что составляло 20 % местного населения.

Один из трудовых лагерей, организованных эсэсовцем Альбрехтом Шмельтом.

В 2014 г., перед смертью, Сала Киршнер подарила своей дочери коробку из-под обуви, в которой она хранила триста пятьдесят открыток, фотографий и писем, в том числе полученных от Алы Гартнер, которая защищала ее в Гепперсдорфе, перед возвращением в Сосновец. Эти письма были опубликованы дочерью Салы Энн, затем на их основе был поставлен спектакль. Ann Kirschner, Sala’s Gift. My Mother’s Holocaust Story (Энн Киршнер «Дар Салы. История моей матери во время Холокоста»), Simon and Schuster, 2006.

Хорти заявил венграм, посетив замок Клессхайм: «Гитлер упрекает Венгрию в том, что она не приняла необходимых мер для решения еврейского вопроса. Поэтому нас обвиняют в том, что мы не соблюдали желания Гитлера, а меня – что я не согласился на массовое уничтожение евреев». Raul Hilberg, Destruction des Juifs d’Europe, Fayard, 1988 (Рауль Хильберг, «Уничтожение евреев Европы»), Fayard, 1988.

Sondereinsatzkommando Eichmann SEK. См.: Hans Safrian, Eichmann’s Men (Ханс Сафриан «Люди Эйхмана»), Cambridge University Press, 2010.

Франц Новак координировал отправку конвоев с евреями на Восток. Элла Лингенс и Герман Лангбайн свидетельствовали против него на процессе 1964 г. Новак заявил: «Для меня Освенцим был просто железнодорожной станцией».

В численном отношении евреи Венгрии вместе с евреями Карпат и Трансильвании представляли собой вторую по величине еврейскую общину Европы перед Второй мировой войной.

Берегшаш, Мункач, Унгар, Виноградов, Хуст, Тиачев, Фелсовио, Сигет. Закарпатье было аннексировано Хорти в 1939 г.

Орадя, Клуж (Коложсвар), Брашов, Сибуй, Таргу-Муреш, Надьваград, Кошице (Касса). Румынская Трансильвания была передана Венгрии под давлением Гитлера в 1940 г.

Имена венгерских жандармов, управлявших этими гетто, известны.

«Эти данные были опубликованы доктором Микулашем Гаско», – сообщает выживший Габор Хирш из Бекешчабы в книге «Passeurs de mémoires. Mémoires de survivants de l’Holocauste» («Носители памяти. Мемуары выживших в Холокосте»), 15 volumes, Université de Bâle, 2009.

В октябре 1944 г. более 50 000 евреев были вынуждены трудиться в качестве рабов на строительстве фортификационных сооружений; 15 000 из них погибли.

7503 человека.

Поезда, с которыми прибыли Примо Леви и участица Сопротивления Лиана Миллу.

Лагерное Движение Спротивления отправляет в Краков сообщение о том, что эсэсовцы пытаются стереть следы своих преступлений.

Показания Филипа Мюллера, члена Sonderkommando, на Краковском процессе 1947 г. и на Франкфуртском процессе 5 октября 1964 г.

Дов Пайсикович (A3076), 20 лет, прибыл из гетто Мункач, был направлен вместе со своим отцом в Sonderkommando через два дня после прибытия. Шломо Венеция был отобран из греческого конвоя.

Государственный музей Освенцим-Биркенау утверждает, что последний регистрационный номер, выданный еврейской женщине, – A29354.

Эстер Бен Сассон Алисигюзель была отправлена в блок Клауберга в октябре 1944 г.

Селин ван дер Хок также рассказала о том, какие испытания выпали на долю выживших, вызванных для дачи показаний на Франкфуртском процессе 1965 г.: «Суд проходил в помещении местной ассоциации (Gallus). За обедом с нами в одной комнате сидели несколько военных преступников. Они еще не были осуждены. В комнате ожидания свидетелей мы также сидели вместе со свидетелями защиты, эсэсовцами и другими подонками». Свидетельства, опубликованные AFVN (Antifascistische oud-verzetsstrijders Nederland).

Среди этих девушек были Ханка Козица с сестрой Беллой, Китти Феликс, поэтесса Кристина Живульская, Линда Райх и десятки словачек, прибывшие в первых конвоях.

Готфрида Вайзе будут судить в 1986 г. в региональном суде городе Вупперталь.

Зарегистрирована в лагере под именем Паулин Красуцки.

«Вон» (нем.) (прим. пер.).

Клод Ланцманн рассказывает об ослеплении и антисемитизме Росселя в своем документальном фильме «Un vivant qui passe» («Живой человек, который проходит мимо») (1997).

Шуман прекратил облучать женщин в 10-м блоке; Виртс прекратил свои исследования раннего рака.

Среди этих женщин были две словачки, Эдит Тригер Энгландер (6066), 20 лет, уроженка Вельки-Шариша (свидетельствовала на Берген-Бельзенском процессе против Ирмы Грезе) и девушка, арестованная в день своей свадьбы. Остальные женщины известны только по именам: Алисия, Марыся и т. д.

Это был не первый случай, когда Läuferinnen были призваны блокировать доступ в лагерь. Алисия Рот вспоминает, как им пришлось стоять перед воротами лагеря во время отравления газом конвоя Фреди Хирша, прибывшего в сентябре 1943 г., люди из которого были оставлены в живых в чешском семейном лагере до ночи с 7 на 8 марта 1944 г.

Он утверждает, что смог записать только число мужчин. Чтобы получить общее количество принятых в лагерь, его необходимо умножить на два, поскольку женщин, принятых в лагерь, было примерно равно по численности мужчинам.

Список Глазера хранится в «Яд Вашем». В нем значатся 142 венгерских конвоя (16 мая – 11 июля) и 137 касских (14 мая – 9 июля).

Архив Аролсона.

Таким образом, две девушки остались в живых; в их учетных карточках указаны имена в замужестве.

Сохранился снимок Вершуера, осматривающего пару близнецов. Archiv zur Geschichte der Max-Planck-Gesellschaft, Berlin.

Доктор Янку Векслер (74154), депортированный из Дранси вместе с женой с 42-м конвоем, летом 1943 г. был направлен в 32-й блок лагеря BIIE. В 1973 г. он написал три статьи об экспериментах Менгеле в цыганском лагере, опубликованные в журнале Gavroche, № 707. Он рассказывает: «Менгеле позвонил мне. “Вы видели семью Мехау? Гетерохромия?” – “Да, господин Lagerartz”». Затем он сказал мне: «Когда придет время, вы аккуратно извлечете глаза, аккуратно положите их в контейнеры и отправите в Берлин для исследования пигментов радужной оболочки. Это вопрос генетики, доминантной и рецессивной наследственности, и т. д.». Векслер добавляет: «Чтобы изменить цвет радужки, им (младенцам, детям и пожилым людям) впрыскивали неизвестные химические вещества. Они вызывали абсцессы у взрослых, слепоту (полную или частичную) у детей и смерть у младенцев. После экспериментов детей убивали, а их глазные яблоки препарировали. Кроме того, известен случай убийства детей из-за того, что у одного из близнецов один глаз был голубым, а другой – серым. В этих случаях во внимание принимались только глазные яблоки».

Антонина Пентковска спрятала эти документы под полом 4-го блока, после чего отдала их Зофье Гаврон Прайзнер (44097), та, в свою очередь, передала их вольнонаемному, который отвез их семье Зофьи. После войны Пентковска доверила эти листки кардиналу Стефану Адаму Сапьехе, опубликовавшему их, а затем отправившему в Главную комиссию по расследованию нацистских преступлений.

Арест Зофьи Коссак-Шатковской, которая была известна и любима в Польше, вызвал взрыв негодования. Друзьям удалось вывезти ее из Биркенау 1 апреля 1944 г., но она оставалась под домашним арестом. После освобождения, в 1946 г., она написала книгу «Z otchłani wspomnienia z lagru» («Из бездны: воспоминания о лагере»).

Находился за 32-м блоком цыганского лагеря.

Для мальчиков они проводились в мужском больничном лагере (BIIF).

Мария Зомбирт в Ernst Klee (Эрнст Клее), указ. соч.

У 35 пар близнецов стоит пометка французского конвоя. Согласно Дануте Чех, 250 тысяч женщин из конвоя Одетт имели номера от A5420 до A5626.

7 июля 1944 г. узники чешского семейного лагеря были приговорены к умерщвлению газом. Ее родители были убиты.

После Освобождения лагеря Рената и Рене были разлучены и усыновлены разными семьями. Они воссоединились только в 1950 г. в США.

Показания, данные 18 мая 1945 г. судье Яну Сену, который отметил, что допрашивал заключенного с треугольником. Пометка служащего: «Свидетель представил документ, озаглавленный: “Мой опыт пребывания в концентрационном лагере Освенцим с 30 июня 1944 года до ухода немцев 25 января 1945 года”».

На лагерном жаргоне «проволока» означает ограждение из колючей проволоки.

Сельскохозяйственный праздник, в который люди подносили Богу каравай из первой пшеницы, свежие финики и прочие плоды, чтобы получить благословение Всевышнего на будущий урожай. Также Шавуот – это праздник вручения евреям Торы – Божьих заповедей (прим. пер.).

Фраза, которую можно сравнить с фразой, которую произносили словаки в Освенциме 26 марта 1942 г.: «Если мы будем работать, то останемся в живых».

24 мая 2000 татуированных венгерок (A5729—A7729); 18 июня: 100 татуировок; 8 июля: 2000. 11 июля депортация была закончена. Затем эсэсовцы отобрали из лагеря С и «Мексики» определенное количество женщин, чтобы принудить их работать в лагере или отправить на работу в Рейх. И вот окончательные подсчеты: 20 июля: 817 женщин; 26 июля: 2000; 31 июля: 427; 3 августа: 193; 8 августа: 1414, 2446; 10 августа: 1999. Эти венгерские женщины были единственными, кому в лагере был присвоен номер.

Вальтер, вызванный для дачи показаний на Франкфуртском процессе 13 августа 1964 г., яростно отрицал, что является автором этих фотографий. (См.: ilhelm Brasse et Maria Anna Potocka, Wilhelm Brasse, Fotograf 3444. Auschwitz 19401945, Вильгельм Брассе и Мария Анна Потоцка «Фотограф 3444. Освенцим 19401945», Revolver Publishing, 2011.) Следует отметить, что заключенных фотографировали постоянно. Дженни Шпритцер и Рая Каган рассказывают, что в апреле 1943 г. была сфотографирована команда секретарей. Медсестра Яхнина сообщает о фотографиях, сделанных в лагерной больнице (BIA) и о постановочных фото, которые там снимали. Женщины «Канады» были сняты на фоне свертков и чемоданов. Эдек Галинский был снят в слесарной мастерской и т. д.

Она прожила два месяца без регистрации: татуировку ей сделали 25 июля. На момент освобождения Лили Якоб была единственной выжившей в семье из восьми человек. На Франкфуртском процессе 2 декабря 1964 г. она давала показания под своей фамилией в замужестве, Лили Зельманович.

Это фотография 173.

Молодые люди из конвоя из Пшемысля (Польша) в сентябре 1943 г. попытались напасть на эсэсовцев с ножами, но их нападение было быстро подавлено, а они сами – убиты.

Через три месяца после прибытия в Биркенау Эстер будет переведена в другой лагерь.

14 апреля 1944 г. восемь с половиной тысяч евреев из гетто г. Шимлеу-Силванией были согнаны в школьные дворы и на кирпичные заводы под открытым небом. В начале июня их депортируют в Биркенау.

На некоторых фотографиях, сделанных эсэсовцами, видны шлейфы дыма, поднимающиеся в небо.

Судебные заседания проходили в гимназии Люнебурга. Судья, прокурор и адвокаты защиты были британцами. Председательствовал генерал-майор Берни-Фиклин, в состав суда входили бригадный генерал Казенове, полковник Ричардс, подполковник Морриш и лейтенант Маклей. Грезе была повешена 13 декабря 1945 г., в один день с Элизабет Фолькенрат и Иоханной Борман.

Родился 1898 г. в Хаг-ин-Обербайерн, Бавария. Президент Немецкого Красного Креста, личный друг Гиммлера и ответственный за медицинские эксперименты над женщинами-заключенными в Равенсбрюке. Казнен 2 июня 1948 г.

Фриц Зюрен, комендант Равенсбрюка с 1942 г., заявил в Раштатте, что в период с 1942 по 1945 г. в Равенсбрюке было подготовлено почти 3500 Aufseherinnen. Зюрен был казнен 12 июня 1950 г. в Баден-Бадене.

По словам Ольги Ленгиель, этого французского коммуниста звали Морис Лекер.

Гизелла Перл называет имена врачей Шарлотты и Розы, умерших в 10-м блоке, а также имена четырех медсестер: Магды, Мины, Леонор и Шарлотты.

После Освобождения Гизелла Перл узнает, что ее муж и сын были убиты, и попытается отравиться. Ее отправят на лечение в один из французских монастырей. В 1947 г. она переедет в США. Однако ее заподозрят в сотрудничестве с нацистами и подвергнут интенсивным допросам, после чего оправдают, и она получит американское гражданство. Гинеколог по образованию, Гизелла Перл сталнет специалистом по лечению бесплодия и поможет появиться на свет почти трем тысячам детей. 28 июля 1953 г. она отдаст дань уважения Магде Хеллингер в газете на венгерском языке Új Kelet, выходящей в Тель-Авиве. Она напишет следующее: «Наша Lagerälteste, наша Магда, была справедливым человеком. Она боролась как праведник». Ольга Ленгиел так выскажется о Магде Хеллингер: «Молодая воспитательница детского сада из крошечного чешского городка теперь господствовала над тридцатью тысячами узниц лагеря».

«Мексика» была закрыта в октябре 1944 г.

Адина Фишер, 15 лет, из г. Дунайска-Стреда, и многие девушки, депортированные из гетто Комарно, например, Эдит Кляйн, 16 лет, или Лили Шварц, 18 лет.

Этот порядок применялся с самого открытия женского лагеря. Вспомните первое применение газа в апреле 1942 г., невольными свидетелями которого были немки Луиза Мауэр и Берта Теге.

Рукописные записи Залмана Левенталя, стр. 108, аннотированный фрагмент 53. Эти записи, запертые в коробке и зарытые в землю, были найдены в поврежденном состоянии в 1961 г.

Его имя фигурирует в свидетельствах многих участников восстания.

После Освобождения они поженятся.

См. рассказ Эллы Лингенс об этом трагическом эпизоде в лагере.

Бруно Баум давал такие же указания – по словам нескольких свидетелей – в мужском лагере Освенцима.

На суде в Кракове его приговорят к смертной казни.

Когда Орли Райхерт писала об этом в 1953 г., она знала, что это утверждение было ложным. Но она пересказывала то, что говорили в лагере в то время.

«Хорошего путешествия!» (фр.) (прим. пер.).

Менгеле отобрал 3080 чехов, в том числе 2000 женщин. Danuta Czech (Данута Чех), указ. соч.

Качели Богера: К потолку на цепях на высоте один метр подвешивалась перекладина. Обнаженный заключенный перегибался через перекладину, его запястья привязывали к лодыжкам, при каждом покачивании ему наносили удары.

Яков Козальчик (93830) (встречается как написание Kozalczyk, так и Kozalchik), центральный и неоднозначный персонаж из 11-го блока, прибыл в Освенцим с конвоем из гетто Соколка 26 января 1943 г. Чтобы выжить, он становится палачом 11-го блока, вешая приговоренных к смерти заключенных или относя их на руках к черной стене; при этом он помогал заключенным. Он помогал женщинам, арестованным за за кражу пороха. В 1946 г. он сел на корабль «Бирия», но был заключен в тюрьму британцами на Кипре. Скончался в Израиле от сердечного приступа в 1953 г. По его истории и истории его сына, который не очень хорошо был знаком с отцом, поскольку жена гиганта ушла от него, узнав, что Козальчик был капо в Освенциме, в 2015 г. был снят документальный фильм режиссера Рони Нинио «Дело Козальчика».

Допрошенный после войны чемпион мира по боксу Шмелинг оспаривал этот факт (об этом сообщает Лангбайн).

Немецкие власти готовились к восстанию с 20 июля 1944 г.

Перед ликвидацией цыганского лагеря Тадеуш Йоахимовский крадет два реестра бюро трудовых ресурсов, которые закапывает с помощью двух заключенных, Иренеуша Пьетшика и Генрика Порембского.

Алиса Лок Кахана станет известной художницей. В 2006 г. одна из ее работ, «No Names» («Без имен»), будет включена в постоянную экспозицию коллекции современного религиозного искусства Музея Ватикана.

Среди них Аделаид Отваль и Шарлотта Дельбо.

Среди них Пупетт Ализон.

Среди них Мари-Элиза Нордман, Мадлен Диссубрей, Элен Соломон, Мадлен Дешавассин.

Это правило имело такое важное значение, что неевреи, нарушавшие это табу, оказывались в маргинальном положении. Эсэсовцу Либехеншелю пришлось вести упорную борьбу, чтобы получить право сочетаться браком со своей второй женой, виновной, в глазах СС, в том, что у нее был любовник-еврей.

См. показания Феликса Аманна на Франкфуртском процессе, подтверждающие эту версию.

В рассказах о Паличе утверждается, что он был арестован в июне 1944 г. Однако убийство Веры Лукан 2 августа 1944 г. и тот факт, что в июне Катя еще работала в отделе трудовых ресурсов, доказывают, что эта дата неточна. Их арестовали в августе. Палич погиб на фронте в декабре 1944 г.

Бернард Сверчина, один из главных руководителей Сопротивления в Освенциме, был повешен 20 декабря 1944 г. вместе с тремя товарищами.

Возможно, Эна Вайс.

Молитва, которую читают в Йом-Кипур.

Георг Энгельшалль, вызванный для дачи показаний на Франкфуртском процессе 16 июля 1994 г., вышел из зала в наручниках в сопровождении двух жандармов, поскольку его подозревали в массовых преступлениях.

Пожарные бригады выслал Рихард Баер. Это не помешало ему заявить: «Я командовал только лагерем Освенцим I. Я не имел никакого отношения к лагерям, где применяли газ. Я не имел на них никакого влияния. Это происходило в Биркенау II. Этот лагерь не находился в моем подчинении».

В тот день было расстреляно 663 человека.

Братья Гани вели себя героически, как и другие греки из Sonderkommando. Не представляется возможным привести имена всех тех, кто пал в бою.

Unterscharführer Рудольф Эрлер, 40 лет, Вилли Фриз, 23 лет, Йозеф Пурке, 41 года.

Другие члены ячейки Sonderkommando погибли: Юзеф Дересинский из Гродно, Айзик Кальняк из Ломы, Лейб Пануш из Ломжи, Лейб Лангфус из Макува.

Восстание Sonderkommando вспыхнуло на седьмой день праздника Суккот, известного также как праздник сбора плодов.

Заключенные считают, что этот мужчина должен понести ответственность за свои проступки по отношению к женщинам. «Шульц был убит в Маутхаузене заключенными», – рассказывает Иегуда Лауфер.

Выжившие говорят, что их было 14, Каган утверждает, что 12, Уриссон – что 9. Это говорит о том, насколько нацисты замалчивали это восстание.

Почти 70 человек были арестованы. См.: Danuta Czech (Данута Чех), указ. соч.

Эта девушка из Минска упоминается в многочисленных свидетельствах.

Некоторые источники утверждают, что она была арестована 10 октября, через три дня после взрыва крематория. Другие утверждают, что ее арестовали в ноябре или даже в начале декабря. Марыся Славцека не называет дату.

Ее показания, взятые 3 марта 1998 г. Фондом «Шоа» при Университете Южной Калифорнии, очень путаны и часто непонятны.

Марила Обстфельд Розенталь дала показания на Франкфуртском процессе 13 марта 1964 г.

Ханка настаивает, что каждая девушка знала только имя своей напарницы.

Prost (нем.) – ваше здоровье.

Danuta Czech (Данута Чех), указ. соч.

Их можно увидеть и сегодня при посещении Биркенау.

Папа Франциск причислил ее к лику Преподобных.

Вацлав Липка (2520), Мечислав Морава (5730), Юзеф Ильчук (14916), Владислав Бискуп (74501), Жан Агрестовский (74545).

Элизабет Фолькенрат предстала перед судом на двадцать третий день Берген-Бельзенского процесса. Она отрицала свое участие в селекциях и клялась, что не знала о казни газом. По ее словам, она просто наблюдала за почтовым блоком (12-й блок, лагерь BIB). Она признала только то, что «конфисковывала еду у заключенных, когда те получали слишком много». Была приговорена к смертной казни британским военным судом и повешена в тюрьме Хамелин 13 декабря 1945 г. Альбертом Пьерпонтом.

Фридель выжила. Скончалась в январе 2003 г.

Хорст Фишер был сиротой и воспитывался родственниками. Он вступил в ряды СС в 1933 г., а в 1937 г. получил диплом врача. Был отправлен на Восточный фронт, вернулся в тыл больной туберкулезом. В ноябре 1942 г. был переведен в Освенцим, участвовал в селекциях на пандусе и отправлял заключенных в газовую камеру. Был женат, имел четырех детей. Был арестован Штази после того, как в течение двадцати лет проработал под вымышленным именем сельским врачом. Суд над ним, проведенный в Восточной Германии в 1965 г., привлек большое внимание СМИ. Фишер, надеявшийся на помилование, признался во всем. Был казнен в июле 1966 г.

В них было найдено 1 185 345 предметов мужской и женской одежды, 43 255 пар обуви, 13 694 ковра, горы протезов и очков. Государственный музей Освенцим-Биркенау.

Ян Сен проводил свое расследование тщательно и скрупулезно. Он опросил сотни выживших и подготовил обвинительное заключение против Рудольфа Гесса. Для изучения лагеря и злоупотреблений, совершенных эсэсовцами, были также привлечены эксперты. Затем Ян Сен написал свой отчет и опубликовал его в «Правде», № 109, 7 мая 1945 г., после чего приложил его к документации Нюрнбергского процесса. Jan Sehn, Le Camp de concentration d’Auschwitz-Birkenau (Ян Сен «Концентрационный лагерь Освенцим-Биркенау»). Oświęcim. Brzezinka, Varsovie, Wydawnictwo prawnicze (Éd. juridiques), 1946.