Yellow Lady 옐로우 레이디

Lee Alam 이아람

Copyright © 2024 이아람 (Lee Alam)

Originally published by Safehouse Inc.

Russian edition is published by arrangement

with Safehouse Inc. through BC Agency, Seoul

© Корнеева И., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Остров Тэчхондо[1].

Осень 1936 года

Теплые солнечные лучи уже несколько дней не могли победить затянувшийся дождь. Холодные капли, острые как коготки дикой кошки, и леденящий холод пронизывали до костей. Рыбаки маленького острова Тэчхондо с населением, не превышающим и тысячи человек, были заняты подготовкой к зиме.

Пока взрослые работали в порту, дети играли на пустыре с южной стороны, откуда еще не ушло тепло солнечных лучей. В отличие от своих сверстников, проживающих на материке, коим выпала возможность иногда посещать школу благодаря стараниям миссионеров или получивших университетское образование взрослых, для детей острова, которых можно было по пальцам пересчитать, подобное представлялось чем-то очень далеким и нереальным.

Юные островитяне не знали, что такое чтение книг, и сутки напролет проводили время, гоняя по лесам или играя группами по три-пять человек. Иногда помогали чинить рыболовные сети. Однообразная жизнь – тихая и спокойная, как чашка теплого чая, когда один день похож на другой, а все серьезные мировые дела обсуждаются исключительно взрослыми.

Однако с некоторых пор привычный уклад жизни детей острова сильно изменился. Причиной тому стала незнакомка, прибывшая на лодке с материка. Облаченная в европейский костюм, она привезла с собой целую стопку книг. Девушка остановилась в доме старушки Хван и часто бродила по окрестным полям и лесам.

Каждый раз, убегая на этом маленьком, казалось, размером с ладонь, острове к ручью, где днем можно было поспать в каком-нибудь укромном месте, побегать по оврагам или поиграть в салки, дети встречали эту таинственную незнакомку. Она носила странную прическу в виде конского хвоста на макушке и широкие брюки, напоминающие мужские, что заставляло местных бабушек неодобрительно перешептываться ей вслед. Но и это было еще не все. Девушка часто поднималась в горы. На голове у нее была плоская шляпа, за плечами – какой-то деревянный ящик, а в руке она держала палку, к которой было привязано что-то, очень напоминающее часть рыболовной сетки.

– Она точно сумасшедшая.

Так говорила заводила местной детворы, девочка по имени Сокчу. В прошлом году весной ей исполнилось тринадцать. Ее отец работал в японской китобойной компании, благодаря чему семья не бедствовала.

– Она не могла сама сюда приехать. Ее выгнали из дома и сослали на этот остров.

Но для сумасшедшей изгнанницы девушка выглядела слишком хорошо. Наручные часы, цепочка и множество других дорогих вещей, стиль одежды, непривычный для местных, но как с иголочки. Если приглядеться, на ней был аккуратный европейский костюм для активного отдыха и красивый макияж, как у современных городских девушек в кино. Взрослые считали девушку элитой, ссылаясь на то, что она из очень богатой семьи и даже за границей училась.

Старожилы острова без стеснения показывали на нее пальцем и обсуждали все недостатки, когда девушка посреди дня шла по улице, широко шагая в мужских брюках, шляпе и с сачком в руках. Постепенно в душах детей любопытство победило неприятие к незнакомке. Но это вовсе не означало, что они могли запросто остановить ее и спросить, чем она здесь занимается и зачем приехала. К счастью, у девушки была юная спутница. Девочка по имена Окхва.

Местная детвора считала ее типичной столичной воображалой. Она была одета как школьница – черная юбка и белая блуза в традиционном стиле, а на поясе украшения, сплетенные из тесьмы. У нее были две пары обуви, которые она носила по очереди: европейские туфли и корейские традиционные резиновые комусин[2]. Европейская пара из черной кожи на каблуках была очень похожа на обувь ее наставницы.

Окхва довольно быстро нашла общий язык с жителями острова. Она, словно птичка, порхала по деревне и тараторила без умолку. Все знали, что в этом году ей исполняется двенадцать лет и весной она собирается поступать в столичную школу для девочек. Быстро разнеслась и новость о том, что помощницей к этой приезжей даме ее пристроили дядя и тетя, у которых в Пусане было свое дело. Но местную детвору интересовала не столько Окхва, сколько эта городская чудачка. Поэтому однажды будущую школьницу позвали на разговор.

– Кто эта женщина, с которой ты постоянно ходишь? – начала девочка по имени Сорэ, младшая дочь в семье хозяина масляной лавки.

Окхва огляделась, округлив от удивления глаза, будто ее заинтересовал вопрос, и ответила:

– Вы ради этого меня сюда позвали?

– Да. Она твоя сестра?

Окхва рассмеялась.

– Сестра? Разве мы похожи? Нет, она мне не сестра. Она моя наставница.

– Наставница?

– Наши родственники знают друг друга. Она учится в Америке, а сейчас вернулась в Чосон[3]. Пока она здесь, я буду ее сопровождать. Это поможет мне расширить кругозор, а потом она подготовит меня к вступительным экзаменам в престижную школу для девочек.

Удивление и зависть мелькнули во взгляде Сорэ. Для местных ребят даже поездка в Японию казалась несбыточной мечтой. А тут Америка. Учиться у такого человека…

– Вот это да! Получается, вы вдвоем путешествуете по стране?

– Это не путешествие, а рабочая поездка. Она вернулась в Корею весной и сейчас занимается изучением насекомых, наблюдает за ними и собирает образцы. Она говорит, что на острове другая экосистема, не такая, как на материке, и здесь обитают уникальные экземпляры. Она соберет свою коллекцию и повезет ее обратно в Америку, чтобы показать в университете.

– Изучает жуков? Очень странно, – продолжила растерянно Сорэ.

– Не жуков, а насекомых. Она энтомолог. В Америке она занимается пчелами. В детстве, путешествуя по Европе, она посещала выставки, ходила в музеи, встречалась с учеными и мечтала изучать насекомых. Обучаясь в колледже в Японии, получила приглашение из американского университета и уехала туда. Она столько всего уже выучила, что знает все. Сейчас она занимается со мной японским, естествознанием и английским. Думаю, я точно поступлю в школу для девочек с первого раза.

Окхва рассказывала все это с энтузиазмом, от которого веяло высокомерием. Детвора с завистью слушала ее рассказы, но старалась это не показывать. Они завидовали и незнакомке, которая училась за границей, и девочке, которая говорила о поступлении в школу. Сейчас они стоят рядом и разговаривают, но пройдет буквально год, и их ровесница будет учиться в столице, наполненной удивительными вещицами, носить стильные европейские костюмы, вдоволь пить кофе, который островная детвора никогда не пробовала, смотреть фильмы и гулять с одноклассницами по городу.

– Как маленькая – стоит тут и хвастается заслугами другого человека, – прошептала с недовольным видом на ухо подруге Сокчу.

– Что ты сказала?

Увидев разъяренное лицо Окхвы, Сокчу поняла, что шептала слишком громко. Но отступить на глазах у своих товарищей она не могла, поэтому, нахмурив брови, продолжила, пытаясь еще больнее уколоть собеседницу:

– Чем ты недовольна? Я сказала, что ты хвастаешься чужими заслугами, будто они твои.

– Когда это я хвасталась?

– Была в Европе, училась в Америке… Что это по-твоему? Сама скромность? Она не твоя семья, тебя ей отдали. Получается, ты служанка, а не ученица.

– Нет! Я буду с ней только до тех пор, пока не поступлю в школу. Я же говорила, что меня мама к ней направила учиться.

Сокчу усмехнулась, словно подловила рассказчицу на лжи:

– Послушай! Ты только что говорила, что тебя отправила тетя, а теперь утверждаешь, что мама. Не сходится. Похоже, у вас в семье закончились деньги и тебя продали в служанки.

Окхва дрожала от злости, но не могла возразить ни слова. Уверенная, что выиграла в этом споре, Сокчу заговорила еще громче и увереннее:

– Все, что ты нам тут наговорила, обычное вранье. Уедешь в столицу и поступишь в школу? Да конечно! Тебе повезет, если не станешь кисэн[4].

Сорэ выдохнула. Окхва поднялась с места.

И тут дорогу им преградил мальчик. Ростом не такой высокий, как Сокчу, но, похоже, самый взрослый в компании. Его старший брат работал в городе, и уже только за это он снискал уважение товарищей. Звали его Инхван.

– Эй, вы двое, хватит уже… – послышался ломающийся голос парнишки. Он злобно посмотрел на Сокчу и продолжил: – Джин Сокчу! Ты должна извиниться…

– Я?.. – начала Сокчу, но, поймав на себе гневные взгляды, повернулась к Окхве и извинилась, демонстрируя при этом всем своим видом, что делает это не по собственной воле: – Прости.

Окхва ничего не ответила. На обратном пути в деревню она шла отдельно от общей группы, с силой пиная ногой камни вдоль обочины и не скрывая обиду и злость. Вдруг кто-то позвал ее по имени. Обернувшись, она увидела, что за ней бегут Инхван и Сорэ.

– Как твой друг, я тоже должен извиниться. Прости, пожалуйста! – первым заговорил Инхван.

– Эта Сокчу не думает, что говорит. Не бери в голову, – продолжила Сорэ. Она постаралась улыбнуться и спросила очень по-свойски: – А ты куда идешь?

– Встретиться с наставницей, – выпалила Окхва, давая понять своим видом, что не намерена вести дружескую беседу.

– Это та самая, которая увезет в Америку наших насекомых? А что она там с ними будет делать?

– Не знаю. Наверное, покажет иностранным ученым, которые ничего про них не знают. Там много интересного.

– Это неправильно, – сказал Инхван, сделав серьезное лицо.

Сорэ пыталась жестами намекнуть другу, что не стоит продолжать.

– Мой старший брат по рекомендации одного из миссионеров учился в университете в Кёнсоне[5], – не обращая внимания на попытки Сорэ, продолжил Инхван. – А сейчас работает в газете и пишет статьи про наш народ. И знаешь, что он говорит? Главная сила корейского народа – это знания. Поэтому все образованные люди должны посвятить свою жизнь просвещению и наставлению других. Правильно воспитанный человек не будет увозить наших насекомых и показывать чужакам.

– Слушай! Иди куда шел, – резко ответила Окхва на раздражающую ее тираду.

– Сейчас очень опасно одной идти вверх по склону – придется идти вместе. Недавно дождь прошел, и земля скользкая.

– Сорэ меня проводит, а ты иди своей дорогой.

– Как я вас двоих отпущу? Вам обеим по двенадцать лет. А если что случится?

Окхва отвернулась и пошла вперед, ускоряя шаг. Инхван молча шел сзади, выдерживая дистанцию.

Подниматься по размытой дождем тропинке было действительно очень сложно. Любой шаг давался с трудом. Окхва так хотела уйти подальше от своего преследователя, что перестала смотреть под ноги и в какой-то момент, уже задыхаясь от усталости, поскользнулась.

– Ой! Окхва, аккуратно!

Сорэ подхватила ее под руку и спасла от падения с крутого склона. Инхван тут же оказался рядом. Вдвоем они помогли ей встать на ноги.

– Ты как? Все в порядке?

Девочка застыла на месте с каменным лицом. И это была реакция вовсе не на поступок ее новых друзей. Взгляд Окхвы был направлен вниз, на густые заросли на склоне холма.

– Вы это видите?

Сорэ посмотрела, куда дрожащим пальцем показывала Окхва, и застонала от ужаса. Инхван застыл на месте. Недалеко от тропинки, по которой они шли, лежал труп пожилого мужчины. Его кожа была синюшного цвета, а глазницы кишели личинками мух. В это же время раздался свисток, и на склоне появились двое представителей японской полиции.

– Эй, ничего не трогайте! – закричал тот, что постарше, и грубо оттолкнул детей.

Он говорил по-корейски, но интонация оставалась японской. Его напарник, в красивой форме с золотыми узорчатыми пуговицами, посмотрел вниз и спросил по-японски:

– Это то, о чем я думаю?

– Да, именно так, – кивнул в ответ тот, что постарше.

– А этот пацан? – Полицейский в мундире с золотыми пуговицами направил свой суровый взгляд на Инхвана.

– Он младший брат главного подозреваемого.

Полицейский нахмурился и продолжил:

– Этого еще не хватало!

– И что нам теперь делать?

Окхва знала японский и могла уловить, о чем говорили полицейские. Сопровождавшие ее ребята стояли как вкопанные, не понимая, что происходит, и лишь смотрели друг на друга глазами, полными страха. Старший по званию в мундире с золотыми пуговицами кивнул подчиненному и сказал:

– Забираем его с собой. Есть у меня опасения, что подозреваемый сегодня покинет остров.

– А эти двое?

Окхва, встретившись взглядом с полицейским, машинально съежилась от страха. На самом деле было понятно, что они ему были не нужны. Мужчина отмахнулся от детей как от назойливых мух, что порой слетаются на еду.

– Оставь их. Скоро сюда прибудет следователь. Он займется трупом и отправит их на все четыре стороны.

Девочки, не в силах даже сдвинуться с места, смотрели, как полицейские тащили под руки бедного Инхвана.

В лесу было очень тихо. Кёнэ сидела в траве, затаив дыхание, с сачком в руках. Она очень любила такие моменты. Собирать насекомых – тяжелое, но полезное занятие, которое к тому же дает прекрасную возможность вырваться из шума и суеты повседневности. А здесь всегда тихо. Спокойно и безопасно. Возникает приятное ощущение, что в этом мире остался только ты и насекомые.

Для тех, кто изучает насекомых, остров – это настоящий кладезь тайн и сокровищ, ведь он способен сохранить свою уникальную экосистему. Они скрыты повсюду: под землей, в трещинах коры деревьев, на камнях. Они кусаются, жалят, роют туннели, откладывают яйца, охотятся. Именно ради них Кёнэ приехала на этот остров и проводит тут время, ползая в траве, в непонятных позах, все свое время. После дождя резко похолодало, и, может быть, сегодня тот самый последний день, когда еще можно собрать несколько экземпляров для коллекции. С наступлением зимы придется вернуться в Кёнсон и приступить к анализу собранного материала.

Вдруг навстречу вылетела пчелка, разрезая крыльями холодный воздух. Ее красивое полосатое брюшко смотрелось ярким драгоценным камнем в лучах уходящего солнца. Кёнэ ни разу не встречала такой вид пчел в Америке. Пчелы, в отличие от других насекомых, заботятся о своем потомстве, строят для них дом и охраняют его. Нашей пчелке не суждено было совершить свой обратный полет. Кёнэ в мгновение ока взмахнула сачком и поймала ее. И пока та не опомнилась, быстро отправила желтую красавицу в стеклянную банку. Было слышно, как дрожат за толстым прозрачным стеклом ее крылья. Кёнэ положила заветную емкость в специальную сумку, достала из-за пазухи блокнот и сделала несколько записей.

– Госпожа! Госпожа, подождите! – услышала она за спиной и обернулась на крик.

Перед ней с раскрасневшимся лицом стояла Окхва. Она задыхалась и крепко держала за руку подругу. Судя по их внешнему виду, они больше часа бродили по лесу. Кёнэ посмотрела на испачканные землей и глиной красивые туфли, когда-то купленные по случаю в городе. Окхва их обожала и носила очень аккуратно. Если предстояло много ходить пешком или выезжать за город, в ход шла обычная повседневная обувь: традиционные резиновые тапочки комусин с заостренным, чуть приподнятым носком или плетенные из соломы традиционные корейские сандалии чипсин. На сегодня таких планов не было.

Кёнэ положила обратно блокнот и ручку, приготовившись выслушать рассказ девочек. Обе едва сдерживались, чтобы не расплакаться.

– Что случилось? И кто эта девочка?

– Это Сорэ. Она живет в доме напротив. Но речь не о ней. Инхвана забрали в полицию.

Когда Окхва говорила «напротив», то имела в виду комнату, которую снимала Кёнэ, проживая здесь на острове. Хозяйка дома, старушка Хван, выглядела намного старше своих лет. Первое время для нее было ужасно непривычно видеть свою постоялицу в брюках, гоняющуюся по горам за насекомыми, но со временем она перестала обращать на это внимание и жила своей жизнью, как будто и не было никого постороннего в доме.

Окхва очень нервничала, переполняемая эмоциями, что очень мешало Кёнэ понять, кто такой Инхван и почему он в полиции.

– Послушай! Тебе надо успокоиться. Выдохни и расскажи все по порядку. Начни с самого главного.

Перепуганная девочка отдышалась и, крепко сжимая руку в кулак, начала говорить:

– Я шла к вам навстречу вместе с ребятами, Инхваном и Сорэ, вверх по склону. На той же дороге мы неожиданно обнаружили труп мужчины. Было очень страшно, и мы остановились. Но тут откуда ни возьмись появились полицейские и забрали Инхвана.

– Молодец! Я все поняла. Вы узнали погибшего? И почему Инхван оказался в полиции? Но самое главное – кто такой этот Инхван?

– Я не знаю погибшего. Только слышала в разговоре полицейских, что Инхвана забрали, чтобы он не предупредил старшего брата и тот не сбежал. А сам Инхван – это деревенский мальчишка. Я с ним сегодня в первый раз встретилась.

– Можно я тоже расскажу, что знаю? – вмешалась в разговор Сорэ.

Кёнэ понимала, что Окхва очень напугана и вряд ли сможет что-то еще добавить, поэтому разрешила незнакомой девочке, которая намного лучше знала жизнь острова, присоединиться к их разговору. Вот что удалось вывести из ее рассказа.

Сорэ сразу узнала погибшего. Конечно, это было непросто, учитывая мертвенно-бледный цвет кожи и ползающих по трупу личинок. Но жителей деревни можно пересчитать по пальцам, поэтому все друг друга хорошо знали. Погибшим оказался вдовец Ким, который жил в северной части острова. Репутация у него была не лучшая, и все знали, что он обычный трепач и пустозвон. Мало того, что он должен был денег половине деревни, так еще и напивался каждый день до чертиков, а потом бродил по деревне и вел себя неадекватно.

Полная противоположность старшего брата Инхвана. Он был добрый, вел правильный образ жизни и у окружающих снискал только похвалу и уважение. Молодой человек родился на острове, получил образование благодаря поддержке одного из миссионеров и даже нашел хорошую работу, устроившись корреспондентом в редакцию одной из крупнейших газет «Чосон Чунан Ильбо». Работал он тоже с большим старанием и исправно отправлял семье деньги, а раз в год обязательно навещал родителей. Приезжая в родную деревню, привозил подарки для соседских мальчишек и помогал тем, кто оказывался в тяжелой ситуации. Но с выпивохой Кимом отношения у них не заладились. Причиной тому были ужасные оскорбления, которые тот позволил себе в адрес родителей Инхвана и его брата. Все жители деревни, которые видели, в каком состоянии был Ким, в один голос утверждали, что вины молодого человека здесь никакой не было.

Кёнэ внимательно выслушала этот подробный рассказ и добавила с задумчивым видом:

– Полицейские, скорее всего, думают, что именно брат Инхвана убил этого Кима.

– Он не мог. Он очень хороший человек. Даже вчера с дороги, весь больной, сразу отправился поприветствовать родителей, – ответила Сорэ с таким лицом, будто вот-вот заплачет. Но в глазах Кёнэ вместо сочувствия блеснул огонек азарта.

– Пока не важно, хороший он человек или плохой. Когда, говоришь, он приехал? Вчера?

– Да, все верно. Что-то случилось в Кёнсоне, и он приехал сюда поправить здоровье. Корабль прибыл вчера днем.

– Ты знаешь полицейских, которые забрали Инхвана?

Сорэ не поняла, к чему был этот вопрос, и замотала головой. На острове не было полицейского участка, а лишь один почтенного возраста служитель закона – японец, присланный с материка для поддержания порядка. Сорэ знала его в лицо. Но там был второй, очень похожий на старшего по званию, в форме с золотыми пуговицами. Его девочка видела впервые.

– Того, с золотыми пуговицами, я не знаю.

– Хорошо. Так, а который сейчас час?

Кёнэ по привычке стала рыться в кармане, пытаясь найти часы, но потом заметила их на запястье и улыбнулась своей забывчивости. Она все никак не могла привыкнуть к ним, прекрасно сидящим на ее изящной руке. Такие часы были намного удобнее карманных для прогулок по лесу, к тому же мода на них дошла и до Кореи, а девушки с таким странным, по мнению простого обывателя, аксессуаром уже не вызывали неодобрительных взглядов. Постепенно они перешли из числа предметов роскоши в обычную повседневную жизнь.

– У нас есть еще время. Девочки, за мной!

Дорога, по которой они спускались, была узкой и извилистой. Ливни сделали свое дело, и теперь местами идти по ней было очень опасно.

Кёнэ шла впереди и время от времени посматривала на девочек. Окхва шла очень осторожно.

– Госпожа, вы поможете ему? – спросила она, аккуратно ступая шаг за шагом.

– Ты сейчас о ком? Помочь Инхвану? Так он же не подозреваемый. Здесь все понятно. – Кёнэ говорила размеренно.

Сорэ продолжила с недовольным лицом:

– Полицейские пытают в своих камерах не только подозреваемых. Вы разве об этом не знаете?

– Прекрасно знаю. На этом острове нет полицейского участка. Следовательно, для проведения официальной процедуры допроса арестованного положено отправить на остров Пэннёндо[6]. Сегодня, судя по расписанию, после четырех уже ни одно судно в море не выйдет. А из жителей деревни вряд ли кто-то согласится одолжить конвоирам свою лодку, тем более что арестованный – всеми уважаемый достойный молодой человек.

– Так вы поможете или нет?

– Надо встретиться с полицейскими. Но для начала стоит переодеться! – спокойным голосом ответила Кёнэ, демонстрируя запачканные грязью штаны.

Когда они спустились с горы, солнце уже село за горизонт. Маленькая морская деревушка погрузилась в ярко-синие сумерки. Все трое шли на свет маленького ручного фонарика, который достала из сумки Кёнэ. Подойдя к дому, где они вместе с Окхвой снимали комнаты, заметили, что хозяйка на улице о чем-то обеспокоенно разговаривала с какой-то женщиной. Это была мама Сорэ.

Как только она увидела дочь, лицо ее тут же побледнело. Женщина с силой схватила бедную девочку за руку и больно ущипнула.

– Где ты была? Инхван уже дома.

– Дома? – неожиданно вмешалась в разговор Окхва.

– Да. Он дома. А ты кто такая? – окинула ее взглядом мама Сорэ.

– Эта девочка снимает у меня комнату, – ответила хозяйка дома, старушка Хван.

Мама Сорэ не успела даже перевести взгляд на Кёнэ, как дочь схватила ее за руку и выпалила:

– Мам, вот эта госпожа сказала, что поможет брату и …

Кёнэ прервала фразу со словами:

– Уже поздно. Нам всем лучше разойтись по домам. Прошу прощения за опоздание вашей дочери. Дети вышли меня встречать, но на обратном пути мы задержались, потому что дорогу размыло.

Сорэ растерянно наблюдала за происходящим. Кёнэ, словно намекая на их общую тайну, слегка сдавила плечо девочки и, улыбаясь, подтолкнула ее к матери.

– Окхва, ты тоже заходи в дом. Мы еще успеем поужинать.

Несмотря на попытки Сорэ задержаться еще на какое-то время, мама увела ее за собой. Старушка Хван громко шмыгнула носом на эту дерзкую просьбу постояльцев об ужине, но все же приготовила простые закуски.

– Ешь и иди спать. Я могу задержаться.

Окхва пристально посмотрела на Кёнэ, но вдруг словно пришла в себя и выбежала на улицу. Кёнэ дошла уже до середины двора.

– Госпожа, вы куда?

– Поговорю с полицейскими.

Не успела Кёнэ договорить, как Окхва почти повисла у нее на руке, умоляя:

– Я пойду с вами.

Кёнэ держала в руке фонарик, но в темноте она не могла разглядеть выражение лица подопечной.

– Две головы лучше, чем одна! Ведь правда? – настаивала Окхва, тяжело дыша от волнения.

Тишину прервал голос Кёнэ:

– Ладно, пойдем. Здесь не столица, думаю, тебе можно выходить в такой поздний час.

Полицейского участка на острове не было, не было и гостиниц. До приезда сюда Кёнэ через своих знакомых нашла дом, где можно было снять комнату. Что касается участка, то ближайший был на соседнем острове Пэннёндо, и у тех, кого отправляли сюда следить за порядком, могло и не быть времени на поиски жилья. Поэтому логично было предположить, что вновь прибывший страж порядка остановился у того, кто здесь служит уже давно. Так они оказались у дома, где жил полицейский. Кёнэ громким голосом позвала хозяина. На ее крики вышел молодой мужчина.

– Что надо посреди ночи? – заговорил он по-корейски.

– У нас есть информация о человеке, которого нашли мертвым в лесу.

Уверенный тон девушки заставил мужчину измениться в лице.

– Что? Девушка, полицейское расследование – это вам не шутка. Не говорите ерунды, уходите!

Кёнэ вдруг заговорила на беглом японском, делая вид, что не боится полицейского, не обращая внимания на его разгневанный вид:

– Вы здесь главный?

– Я служу в полиции и направлен сюда для расследования из соответствующего управления, – ответил мужчина на ломаном японском. Похоже, он кореец.

Кёнэ вспомнила, как газеты писали о желании корейцев служить в японской полиции и об экзаменах, которые они сдавали, чтобы попасть на службу.

– Я хочу поговорить с начальником. Меня зовут Хан Кёнэ. Много говорить смысла нет. Просто передайте ему, что я знакома с Танака Такэо.

На этот раз она говорила по-корейски. В этот же момент несколько денежных купюр незаметно оказались в руках полицейского. Но он вдруг начал громко кричать:

– Ты хочешь подкупить полицию Великой японской империи этой ничтожной суммой?

Пересчитав купюры, мужчина замешкался. Кёнэ успокаивающим тоном продолжила разговор:

– Никто не пострадает! Очень вас прошу, помогите…

Через какое-то время на улицу вышел японец, раздраженно потирая переносицу. Он внимательно посмотрел в глаза девушки, а потом на то, как она была одета. Кёнэ успела переодеться, выбрав для встречи с полицейским аккуратное дорогое платье, хотя понимала, что визит будет недолгим.

– Мне передали, что вы знакомы с господином Танака, начальником службы полиции. Это правда?

Вопрос был с нотками предостережения от неправильных ответов.

– Да, можно и так сказать, – ответила Кёнэ чересчур довольным голосом. – Скорее с ним знакома не я, а мой старший брат. Вот уже несколько лет он занимается производством стали. В этом году на празднование юбилея брат пригласил начальника службы полиции господина Танака. Также в списке почетных гостей были представитель японской фармацевтической компании господин Морияма Мине, директор известного универмага «Хвасин» Пак Хынсик и несколько членов палаты представителей, чьи имена я вам назвать не могу. Не могу сказать, что с начальником полиции мы давние приятели. Все, что нас связывает, – это несколько встреч и пара писем.

Окхва совершенно не понимала всей значимости подтекста, скрытого в названиях должностей, и какую роль они играли на политическом олимпе в период японской оккупации Корейского полуострова. Роль начальника управления, который контролировал работу полиции на всей территории Кореи, масштаб и авторитет компании, на юбилей которой приглашали столь влиятельных чиновников генерал-губернаторства, а также значение слова «сталь» в контексте стратегических интересов страны, находящейся на пороге войны… Но она обратила внимание на внешний вид полицейского и успела заметить, с каким трудом он сдерживал раздражение.

– Чего вы хотите? – спросил мужчина.

– Позвольте взглянуть на тело.

– Если это ради праздного любопытства, то я буду вынужден отказать. Зрелище не из приятных и уж тем более не для богатеньких девушек из приличной семьи.

– Можете думать что угодно. Но перед тем как уехать учиться в Америку, я три года изучала медицину. И сейчас мною движет не праздное любопытство, а желание помочь.

– Офицер Хван, подойдите сюда, – вздохнул с облегчением полицейский и подозвал своего подчиненного.

Полицейские вошли в комнату, переоделись в форму и вышли. На кителе того, кто хорошо говорил по-японски, блестели круглые золотые пуговицы.

В деревне говорили, что у погибшего Кима не было семьи. Он никогда не был женат, родители умерли, а братья уже лет десять как уехали на материк, и связь с ними оборвалась. В этой маленькой деревушке никто не был готов позаботиться об умершем. Тело просто оставили в заброшенном сарае, и теперь оно стало всеобщей головной болью. Оставлять его здесь надолго было нельзя, даже несмотря на прохладную погоду и то, что сам сарай находился в укромном тенистом месте.

Полицейский японец, стоя перед трупом, сделал жест рукой, как бы давая разрешение приступить к работе. Кёнэ в одной руке держала фонарик, другой убрала ткань, закрывающую лицо покойника. Оно было мертвенно-белым.

Глаза покойного были широко открыты, глазные яблоки изъедены личинками мух. Кёнэ внимательно рассматривала тело. Через мгновение она протянула руку, чтобы отодвинуть накрывающую его ткань.

– Не трогайте! Мы сняли с него всю одежду, чтобы понять причину смерти.

Кёнэ подчинилась и опустила руку. Она и сама была рада такому указанию, понимая, что так убережет Окхву от необходимости смотреть на обнаженного мертвого мужчину.

По словам Сорэ, Киму не было и пятидесяти. Но по внешнему виду казалось, что ему уже далеко за шестьдесят. Всем было понятно, что жизнь у него была сложная. Седые растрепанные волосы, перепачканные грязью, широко открытый рот, лицо искажено в какой-то глупой гримасе. По всему телу синяки и ссадины, которые наверняка появились в результате падения. Рука и пальцы сломаны, вмятина в черепе, личинки только на лице – больше на теле их нигде не было.

Кёнэ подняла сломанную руку покойного и внимательно осмотрела. Под грязными ногтями были темные слипшиеся волокна, очень похожие на древовидные корни пуэрарии или похожего растения. Кёнэ опустила руку и достала из-за пазухи блокнот и ручку. Японец скривился, глядя на то, как молодая девушка, подхватив стержнем пера несколько личинок, перенесла их себе в блокнот и рядом с каждым образцом провела черту. Затем она каждую измерила, внимательно осмотрела бледные тельца и вернула их на место. Абсолютно спокойно Кёнэ положила блокнот с ручкой во внутренний карман, наклонилась к трупу и понюхала запах изо рта, не обращая внимания на то, что подумают окружающие.

– При нем были личные вещи?

Полицейский показал в угол сарая, где валялась старая тряпичная котомка с вещами, больше похожая на мусор. Дешевые сигареты, замызганный кусок ткани, используемый вместо носового платка, недопитая бутылка крепкого алкоголя.

– Ну что, уважаемая светило медицины. Вы что-нибудь нашли? – невозмутимо спросил полицейский.

– Я не врач.

– Вы же сами сказали, что изучали медицину?

– Я недоучилась… Но причину смерти сказать могу. Вот она! – Кёнэ указала на вмятину в черепе.

– Как мы предположили, в результате ссоры завязалась драка и погибший получил камнем по голове.

– Но такая травма может возникнуть и в результате падения. Почему вы решили, что это не несчастный случай?

– У нас есть свидетель, который видел все своими глазами.

Кёнэ округлила глаза, демонстрируя интерес к услышанному.

– Свидетель? Кто он?

– Офицер Хосои Хадзиме. Он командирован сюда следить за порядком. Единственный полицейский на острове.

– Позвольте поговорить с ним.

– Уже глубокая ночь, – грубо ответил старший инспектор.

– Я, наверное, выгляжу в ваших глазах легкомысленной и даже подозрительной, но я даю слово: если позволите мне встретиться с офицером, утром уже будете знать всю правду по делу и завтра сможете покинуть остров.

По реакции японца можно было предположить, что либо он поверил этой чудачке, либо не мог противостоять ее напору. Он приказал охранять этих двоих, хотя точнее будет сказать троих, включая покойника, и ушел. Вскоре вернулся с офицером Хосои, тоже японцем в возрасте с признаками облысения. Войдя в сарай, офицер поздоровался с Кёнэ и спросил:

– Итак, о чем вы хотели меня спросить?

Офицер был крайне вежлив, что придавало ситуации странное настроение. Обычно офицеры так себя не вели, если их собеседник был корейцем. Японские полицейские даже самого низкого ранга всегда чувствовали превосходство над каждым, будь то хоть сам начальник уездного города. Кёнэ, сдерживая эмоции, ответила, делая вид, что не в первый раз встречает обходительного стража порядка:

– Я слышала, что вы видели происшествие своими глазами.

– Не происшествие, а преступление.

С улыбкой на лице офицер поправил девушку в выборе терминов, оценив при этом ее внешний вид.

– Вы, похоже, долго жили за границей!

Кёнэ лишь пожала плечами в ответ и произнесла:

– Господин офицер, вы можете рассказать все, что видели?

– Нет причин скрывать что-то от вас, – улыбнулся в ответ полицейский. – Это произошло вчера ночью. Мне не спалось. Я оделся и вышел на улицу. Тем более от моряков с китобойной компании я слышал, что ночью здесь стало небезопасно. Дождь как раз закончился, и я понимал, что дороги наверняка размыты, но решил все же сделать обход.

Знаете вы или нет, я не местный, но живу здесь давно. В Корее уже двадцать лет, а в этой деревушке – восемь. Я знаю все тропы, которыми пользуются местные жители. На одной из них и услышал странный звук, доносящийся откуда-то снизу. Сначала подумал, что это какое-то животное. Но звери не спускаются туда, где ходят люди. Посветил фонариком на место, откуда доносился звук, и увидел бледное лицо мужчины. Я узнал его. Это был Со Чжеха. Я знал, что он живет в Кёнсоне, но не удивился, когда услышал, что он вернулся домой, прибыв на судне с острова Пэннёндо. Ситуация мне показалась подозрительной, поэтому я достал ручку и блокнот, чтобы все записать. Я не сводил глаз с мужчины. Спросил, что он там делает и приказал не двигаться. В этот момент он напал на меня.

Офицер прервал рассказ, поднял рукав и показал фиолетовый синяк на левой руке.

– Он выше меня и сильнее. Ему всего двадцать пять. А еще при нем была лопата. Я уже давно в полиции, но не сообразил сразу, как избежать удара. И пока я катился по склону, нападавший успел скрыться. Потом уже, когда пытался подняться, увидел белые зрачки с этими ужасными личинками и от неожиданности закричал. Труп человека с пробитым затылком, наполовину прикопан землей. Сразу понятно, что́ Со Чжеха делал ночью в лесу. Он пытался закопать труп.

При слове «труп» офицер указал на тело покойного Кима.

– Как только я опознал убитого, стало понятно, что здесь произошло. Не секрет, что погибший был в плохих отношениях с семьей Со. Этого никто не знает, но он занял у них большую сумму денег и, как обычно, отдавать не собирался. И как только глава семейства попросил вернуть хотя бы часть денег, потому что они очень понадобились, все это и случилось. Ким сам пришел к ним в дом, нагрубил хозяйке, используя самые отборные ругательства, и разбил глиняные горшки, где хранились соусы и соленья. Это произошло буквально месяц назад. Сказать, что у них были плохие отношения, – это не сказать ничего. И Со встречался с должником, скорее всего, как раз по этому вопросу. Весьма вероятно, что перепалка перешла в драку. Я бы не смог задержать преступника в одиночку, поэтому попросил прислать подкрепление из управления полиции острова Пэннёндо. Спасибо им, что быстро отреагировали. И мы вместе с прибывшими полицейскими арестовали подозреваемого. В сарае рядом с домом мы нашли ту самую лопату со следами крови. Подозреваемый пытался доказать, что тогда встречался с кем-то, но все это сплошная ложь. Есть люди, которые видели, как он, переполняемый гневом, шел на встречу с Кимом. Это все.

– Вот это да!

Офицер махнул рукой, как бы отказываясь от похвалы, но она была ему приятна.

– А вы можете показать мне блокнот, в котором делали те записи? Это же часть вашего обмундирования?

– Нет, это моя личная вещь. Вот, возьмите.

Полицейский достал из кармана черный блокнот. Кёнэ тут же его открыла и прочитала последние записи. Несколько слов на японском черными чернилами:

На другой строчке надпись гласила:

Начало записи было сделано аккуратным почерком, чего нельзя было сказать об остальной части текста.

– А почему такая разница? Небрежно написанные иероглифы все растеклись по бумаге от воды.

– Сначала я просто наблюдал и записывал, что делал Со. А потом, уже после падения от удара, я пытался собраться с мыслями. Руки дрожали, и я не мог писать, – ответил офицер с улыбкой.

Беседа закончилась, время близилось к рассвету. Дул прохладный ветерок. Кёнэ захотела поговорить с инспектором управления. Как только она попросила остальных удалиться, мужчины вышли на улицу и закурили. Окхва осторожно закрыла дверь сарая. Они остались втроем: Кёнэ, инспектор и покойный. Хотя нет, Окхва тоже осталась внутри. Но никто на это не обратил внимания.

– Есть еще один вопрос, который не дает мне покоя. Что в полиции делают с теми, кто предоставляет заранее лживую информацию вышестоящему руководству?

– Вы спрашиваете очевидные вещи. Разумеется, за это предполагается определенный вид наказания.

– Значит, я тоже не могу заведомо лгать. Мне кажется, надо отпустить арестованного Со. Ким не жертва убийства, он просто подвернул ногу.

После этих слов инспектор, вместо того чтобы разозлиться или просто проигнорировать мнение незнакомой ему девчонки, принялся нервно теребить золотые пуговицы на кителе.

– Я где-то слышал ваше имя.

– Вы интересуетесь энтомологией?

– Нет, но я жил в Токио семь лет назад. А вы – та самая девочка из истории с красноногими жуками.

Лицо Кёнэ застыло от удивления. Инспектор продолжал разглядывать ее и никак не смутился этой реакции. Он прищурился и сказал:

– Говорили, что благодаря вашему вмешательству все причастные к тому делу полицейские, включая начальника управления, оказались в очень неприятном положении. Но я думаю иначе.

– Я не имею никакого отношения к тому делу.

– В подобных случаях скромность не украшает. Объясните мне, почему вы думаете, что он просто подвернул ногу. Я внимательно слушаю.

История с красноногими жуками получила такое название и огласку стараниями одного неопытного журналиста. И у инспектора было неправильное понимание того, что там произошло. Кёнэ тогда была очень глупа и наивна. И вся та ситуация была не более чем недоразумением. Но объяснять это сейчас было бесполезной тратой времени. Японцы, а особенно представители мужского пола, да еще и полицейские, не любят, когда нарушают очерченные ими границы. Кёнэ показала пальцем на труп и сказала:

– Если предположить, что офицер Хосои прав, то Ким был убит два дня назад. Ничего странного не замечаете? Посмотрите на его глаза.

Кёнэ смотрела на уже помутневшие глазные яблоки трупа. Инспектор подошел и наклонился к телу. В сарае на какое-то мгновение воцарилась абсолютная тишина.

– Они мутные, – произнес инспектор.

– Это же странно. Если бы вы изучали медицину, то знали бы, что такого быть не может.

– Я знаю. Через двенадцать часов после смерти зрачки тускнеют. Через день или два становятся мутными. В чем проблема?

Кёнэ достала одну личинку и подняла ее извивающееся тельце на свет.

– Проблема в них.

– В личинках?

Сложно было понять, от чего скривилось лицо инспектора. То ли от того, что молодая девушка запросто голыми руками взяла с трупа личинку, то ли от того, что он никак не мог понять, что здесь не так. Кёнэ не пыталась разгадать причину такого поведения инспектора. Ей было все равно.

– Здесь говорили, что день смерти потерпевшего и день прибытия на остров подозреваемого совпадают. Но когда я услышала, что на теле обнаружены личинки, я поняла, что здесь что-то не так. Есть свидетельства о том, что, когда офицер обнаружил труп, на нем личинки уже были. И в этот же день восемнадцатого числа в четыре часа дня на остров прибыл подозреваемый. Это был единственный корабль в тот день, поэтому этот факт неоспорим. Идем дальше. Офицер обнаружил тело в восемь часов вечера. Но личинки, даже при очень теплой погоде, так быстро появиться не могут. Им нужно как минимум часов восемь. Даже если представить, что подозреваемый побежал в лес, как только ступил на остров, и убил потерпевшего, при такой температуре, как сейчас, личинки за четыре часа появиться не могут.

Инспектор попытался возразить:

– А если представить, что офицер Хосои видел не личинки, а других насекомых? Тело пролежало в земле какое-то время. А там насекомых полным-полно. Можно принять их за личинок.

– Можно и так рассуждать. Но есть и другая странность. Личинки мухи достигают в длину восемнадцать миллиметров. По истечении нескольких часов после смерти насекомые откладывают яйца, личинки появляются и проходят три стадии развития перед тем, как окуклиться. Размер личинок на трупе соответствует второй стадии, но чтобы вырасти до такого размера, им необходимо четыре дня. А при такой прохладной погоде времени потребуется еще больше. Если настаивать на вашей версии, то с момента смерти прошло всего двадцать шесть часов. Но и это еще не все. Посмотрите на эту чешуйку. Это предпоследняя линька в цикле развития насекомого, при которой куколка превращается во взрослое насекомое. Перед нами полный жизненный цикл личинки. На него уходит шесть дней. Но, по моим предположениям, этот человек умер девять дней тому назад.

Инспектор вновь наклонился к трупу, внимательно рассматривая личинок. Он был в замешательстве и просто молчал. В его взгляде появилось обоснованное сомнение, но не по отношению к молодой девушке. Он опять посмотрел на дверь сарая.

– Но тело не выглядит так, будто пролежало там уже девять дней, – пробормотал инспектор.

– А вы когда-нибудь видели трупы?

– Я изучал этот вопрос, но вижу труп первый раз. Через неделю после смерти уже начинают разлагаться ткани. Разве нет?

– Я думаю, причина в том, что потерпевший умер перед тем, как закончились дожди. Он же пошел в лес абсолютно пьяным. Поднимаясь по тропинке, подвернул ногу. Отсюда и синяк на руке. При падении еще и о камень ударился. Вот вам и повреждение черепа. Я не знаю, как обстоят дела в нижней части тела, но думаю, что вероятность наличия ссадин очень велика. Девять дней назад на острове начались дожди и не прекращались двое суток. В горах были оползни, дороги размыты. Я даже не могла выйти понаблюдать за насекомыми. Обвалившаяся глина накрыла тело толстым слоем. А как вы знаете, в таких условиях тело разлагается почти в восемь раз медленнее.

Инспектор задумался на мгновение и вдруг спросил:

– Хорошо, если предположить, что подозреваемый просто обнаружил тело, зачем он напал на полицейского и скрылся? Если он знал, что невиновен, тогда зачем?

– Офицер Хосои солгал, что видел подозреваемого. Я думаю, что он обнаружил тело во время обхода и решил повесить убийство на него. Не ешьте плоды дерева, под которым закопан яд. Наверняка вы слышали это выражение. – продолжила Кёнэ. – Это главное правило тех, кто занимается сбором материалов. Доказательствам, собранным офицером Хосои, верить нельзя. Он рассказывал, как заметил подозреваемого и посветил ему в лицо фонариком. Но как, держа в одной руке фонарик, а в другой блокнот, получится еще и записать ручкой текст?

В прибрежных водах острова было много китобойных шхун. Стоило подойти ближе, и можно было услышать звук пара от перегретых котлов и лязг гарпунов. Кёнэ стояла в порту и ждала корабль. Окхва отошла на минутку, чтобы поздороваться со старушкой Хван. Женщина всегда относилась к Кёнэ без особого уважения, но теперь, когда она узнала, что эта девушка помогла спасти молодого человека от ложного обвинения, ее отношение к ней изменилось в лучшую сторону. Она уже не обращала внимания, что́ носит ее постоялица – брюки или юбку. Кёнэ особо не тревожили эти изменения в отношении хозяйки. Она молча смотрела вдаль за горизонт, как вдруг увидела рядом чью-то тень. Молодой парень стоял, опустив руки по швам, слегка поклонился и заговорил, когда их взгляды встретились.

– Вы Хан Кёнэ? – спросил он.

Молодой человек был хорош собой, в красивом костюме европейского кроя, каких не носили деревенские мужчины. Добрые карие глаза и манера говорить, в которой не слышались нотки островного диалекта.

– Меня зовут Со Чжеха, – сказал незнакомец, протягивая правую руку. – Я очень торопился, когда узнал, что вы сегодня уезжаете. И мне несказанно повезло, что я вас застал.

Кёнэ огляделась по сторонам. В порту не было ни людей, ни признаков прибытия судна. Она встала и пожала его руку.

– Корабль пока не пришел. Вас спокойно отпустили?

Молодой человек слегка нахмурил брови, как будто вспомнил что-то не особо приятное.

– Все благодаря вам. Утром оформили все бумаги, но извинений так и не последовало. А офицера Хосои отправили обратно в управление, где ему грозит наказание за дачу ложных показаний. Можно считать это возмещением морального ущерба.

Молодой человек выглядел больным. Лицо не просто бледное, а мертвенно-белое, и капельки пота на лбу, несмотря на прохладную погоду. Легким кивком Кёнэ пригласила его прогуляться до края пристани.

– Поговорим?

Пока они шли, Кёнэ делала вид, что не замечает ни его хромоты, ни облегчения в глазах. Они присели на камни, и молодой человек заговорил первым.

– Да, отношения с Кимом были плохими. Но они не идут ни в какое сравнение с тем, что произошло между мной и офицером Хосои. Когда он, объединившись с китобойной компанией, пытался отобрать у местных их лодки, подсунув договоры на несправедливых условиях, я был единственный, кто встал на защиту местных. В тот день, прибыв на остров, отправился в офис компании с требованием четких разъяснений, но ничего не добился.

– Если что-то подобное опять произойдет, говорите, что были дома, и попросите семью или соседей подтвердить это, пусть и лжесвидетельством. Показания ближайших родственников и членов семьи не рассматриваются как особо надежные, но это лучше, чем просить кого-то чужого.

Со Чжеха удивленно посмотрел на собеседницу. Выражение лица было такое, словно он услышал то, о чем даже подумать не мог. Кёнэ пожала плечами и спросила:

– Почему вы так смотрите на меня?

Молодой человек тут же отвел взгляд, осознав, что неприлично смотреть так пристально на девушку.

– Простите, но я даже представить не мог, что вы можете такое сказать.

– Вы же меня сегодня впервые видите?

– Да. Но я читал о вас в газете.

Кёнэ тяжело вздохнула и вспомнила ту заметку про красноногих жуков. Все только об этом и говорили. Но продолжение разговора было совсем о другом.

– Я говорю о вашей колонке в авторитетной газете «Тона Ильбо»[7].

Колонка в газете. Это словосочетание вызвало у Кёнэ воспоминания о том времени, когда несколько лет назад она работала с центральной газетой, где молодая девушка в течение восьми недель вела авторскую колонку на тему «Человек и дикие пчелы». К сожалению, читателям это было неинтересно – отрицательных комментариев было гораздо больше, чем положительных. Все они сводились к тому, что подобные исследования – не более чем увлечение богатенькой девчонки и не имеют никакой практической значимости. Уже через пять недель тема пчел ушла на второй план, уступив место попытке автора опровергнуть все критические замечания.

– Я читал вашу колонку и всегда думал, что вы настоящая идеалистка, человек, не замечающий проблем современного мира.

Кёнэ нахмурила брови:

– Это не похоже на комплимент.

– Ни в коем случае. Это я пытаюсь выразить словами мои спутанные мысли. Для меня важны идеи просвещения и независимости народа. Я считаю, что это самое главное. Все, что вы делали: изучали тему, анализировали результаты, писали об этом, – ни в коем случае не воспринималось как несерьезное увлечение богатенькой девочки или как авантюра с желанием рассказать о себе всему миру.

Волны разбивались о пристань и разносились в воздухе пеной брызг. Казалось, море репетировало с ними какой-то танец. Пена вздымалась, и во все стороны разлетались холодные капли. На мгновение звук моря окутал собой весь пустынный порт.

– Не надо искать причин для того, чтобы заниматься любимым делом. Когда я узнаю что-то новое, наблюдаю за пчелами, изучаю их, я испытываю радость. Меня успокаивает звук их крыльев, а их окрас для меня дороже любых драгоценных камней. Если спросите меня почему – я не знаю. Для меня наука – это не средство, это цель. И не надо пытаться найти какую-нибудь глупую причину моим действиям.

– Я понял. Вы выбрали науку. Прошу прощения, если вас обидел. Но не попытка ли это уйти от реальности? Даже если вы говорите, что нет. Ведь люди могут так подумать.

– Мне все равно, что подумают обо мне другие.

– Правда? Сложно поверить, что в нашей стране – да и во всем мире – есть люди, свободные от мнения других и от общественного давления в целом.

Молодой человек произнес это так, словно и не ждал ответа, а просто пробормотал что-то под нос. Кёнэ опять нахмурилась, но его это не остановило. Парень сделал паузу, вытер со лба пот и продолжил свою мысль:

– Мне кажется, вы настоящий ученый. Но сегодня заниматься исследованиями в отрыве от мира и общества невозможно. Как невозможно и жить одному вдали от происходящего. Я думаю, вы это знаете не хуже меня. Но на самом деле я хотел сказать совершенно другое… Я бесконечно благодарен вам за то, что вы обратили внимание на ситуацию и помогли мне, хотя у вас не было никаких причин, кроме науки. Спасибо большое за все, что вы для меня сделали.

Теперь уже Кёнэ, не отрывая взгляда, смотрела на своего собеседника. На линии горизонта показался корабль. Он быстро приближался к берегу. Она пыталась что-то сказать, но так и не решилась произнести. Кёнэ стало стыдно за себя, и она отвела взгляд.

– Я сделала это, чтобы чем-то себя занять и чтобы другие увидели то, что было у них под носом, а они не замечали, – пробормотала девушка.

Со Чжеха слегка улыбнулся этим словам. Тут на дороге появилась Окхва. Она семенящей походкой направлялась в порт. Кёнэ резко встала.

– Мне пора. Поздравляю с освобождением.

Кёнэ жестом попросила молодого человека не вставать. Чжеха был очень слаб – движения давались ему с большим трудом. Он, наверное, единственный в деревне, кто получил современное образование. С его просветительскими взглядами Чжеха был как бельмо на глазу у местной полиции, но вряд ли это сутки в камере так подорвали его здоровье.

Уже с того самого момента, когда она услышала, что парень, проработав в одной из центральных газет, вдруг возвращается на родину, Кёнэ догадывалась, что предположения о его причастности к событиям в Берлине были правдой.

Окхва вернулась с полной котомкой еды. Улыбаясь, она обняла Кёнэ и без умолку рассказывала о том, что за еду ей надавали взрослые и что Кёнэ тоже обязательно должна поесть. Со Чжеха наблюдал, как они садились на корабль, и не ушел, пока они не вышли в море. Через какое-то время он попытался встать, но, застонав от боли, снова сел. Как и предполагала Кёнэ, он работал в фоторедакции одной из крупнейших газет «Чосон Чунан Ильбо». Молодой человек ни разу в жизни не пожалел о том, что участвовал в работе с фотографиями летней Олимпиады в Берлине 1936 года, но возникшие в результате этого трудности подорвали его здоровье. Потом еще этот арест и сутки в камере усугубили состояние. Сил у него хватило только на то, чтобы дойти от дома до порта.

К счастью, скоро в порту появился его младший брат Инхван. Он прибежал в порт и как завороженный смотрел вслед уходящему кораблю.

– И не надо делать такое лицо. Я пришел сказать спасибо.

Инхван повернулся к брату и произнес:

– Там еще девочка была. Ты с ней тоже разговаривал?

Молодой человек покачал головой, вспомнив, что Окхва пришла позже. Инхван что-то пробормотал себе под нос, видно было, что он расстроен.

– Надо было извиниться, перед тем как она уехала.

Со Чжеха первый раз видел младшего брата в таком состоянии. Он хотел было спросить, что случилось, но потом передумал. Порой становится легче, когда вы доверяетесь кому-то, а бывает, и наоборот. По лицу было заметно, что Инхван не особо расположен сегодня к разговору. Да и Со Чжеха уже с трудом выносил порывы холодного морского ветра.

– Слушай, братишка, проводишь меня до дома?

Перед тем как уйти, Со Чжеха еще раз посмотрел на море. Корабль, направляющийся к Инчхону, уже превратился в маленькую точку. Оторвав взгляд от синей глади, Со Чжеха заковылял домой, опираясь на плечо брата.

26 марта 1937 года

Весна уже началась, но март в этом году был необычайно холодным. Порой можно было услышать в разговорах местных жителей, что зима еще не закончилась в этих краях и холода сковали все вокруг.

Постепенно эта фраза распространилась по деревне уже с другим смыслом, и в основе ее был заложен образ полицейских в форме, патрулирующих город.

Догадливые быстро обратили внимание на то, что полицейских на острове становится больше. А самые смелые предположили, что очень скоро на территории Маньчжурии между Китаем и Японией вспыхнет военный конфликт. И даже те, кто вообще никогда ничего не замечал, почувствовали тяжелое напряжение, повисшее в воздухе.

В один из дней той холодной весной 1937 года во дворе государственного университета Кёнсона на скамейке сидел молодой человек и читал газету. На вид ему было чуть больше тридцати, а его элегантный внешний вид не раз заставил прохожих обернуться. Новый безупречно выглаженный костюм, поверх него длинное пальто цвета индиго, а рядом на скамейке – изящная темная шляпа. На руке у незнакомца блестели хорошие часы. Похоже, началась перемена, и вокруг скамейки группами толпились молодые люди, которые вышли из аудиторий подышать свежим воздухом. Все они были студентами медицинского факультета. В основном это были японцы, но отдельной компанией недалеко стояли и корейцы – их было чуть больше трети от общего числа. Девушек среди студентов не было. Поодаль под уличным фонарем стояли двое, и тот, кто постарше, вдруг начал разговор:

– Ты слышал? Эта странная девка недавно вернулась в Кёнсон и сняла для себя всю гостиницу.

– Ты о ком?

– Эта, помнишь? Леди в желтом. Жила в Америке и вот вернулась.

Тот, что помладше, кивнул в ответ и достал еще одну сигарету.

– Та самая из семьи Хан. Сколько слышу «Леди в желтом», никак не привыкну. Ужасно странное прозвище.

– Насколько я знаю, она занимается изучением пчел и постоянно ходит в желтом. Поэтому и прицепилось к ней это. Но точно не уверен. Говорят, она получила это прозвище в Америке, а наши не стали ничего менять.

– Это ладно… А почему она вернулась?

– Изучать местных насекомых. Но мне кажется, это лишь предлог. Ей уже двадцать шесть, а она все еще не замужем. Вот родственники и забеспокоились.

– Там тоже есть мужчины.

– И что теперь, выходить за белого?

Молодой человек ничего не сказал и быстро сделал затяжку. По лицу было видно, что разговор для него не особо приятен.

Второй, не обращая на это внимание, продолжал:

– Слышал, у нее есть жених. Но и это стало вызывать сомнения – уже несколько лет откладывают свадьбу. Не хочет он, наверное, на ней жениться или какая другая проблема есть.

Какой-то пошлый намек был в этой фразе, и он вызвал улыбку на лице говорящего. Студент, стоящий рядом, случайно услышав разговор, тоже улыбнулся, понимая, о чем речь. Неудобно было только тому, что помладше. Но он все равно заставил себя улыбнуться. Они докурили и направились к зданию факультета, проходя как раз мимо скамейки. В этот момент стильный парень поставил одному из них подножку. Раздался странный хлопок, и старшекурсник, который только что улыбался, распластался на земле.

– Прошу прощения, – сказал незнакомец, но в его голосе не было и намека на искренность.

Лежащий на земле студент был вне себя от злости.

– Что это было?

– Ничего страшного. Бывает. Простите за беспокойство, – вмешался тот, что помоложе. Затем он схватил своего товарища за руку и потащил за собой. Незнакомец посмотрел на них и направился к главному зданию. Упавший поднялся на ноги, с силой отряхнул пыль с одежды и обратился с вопросом к товарищу:

– Ты что сделал?

– Хватит уже. Мы были неправы в этой ситуации. Ты что, не знаешь, кто это был?

– Да кто, черт возьми? Сотрудник исследовательской лаборатории профессора Сайто? От силы местный преподаватель. И что, теперь каждому кланяться?

– Не в этом дело…

Незнакомец отошел уже слишком далеко и не слышал, о чем эти двое разговаривали. Он небрежно сложил газету, сунул ее за пазуху и вошел в здание. Внутри было довольно тепло. Незнакомец поднялся по узкой лестнице и направился к лаборатории.

Там никого не было. Перемена еще не закончилась. Молодой человек снял шляпу, повесил пальто и принялся наводить порядок в шкафу с химикатами. Он был единственный кореец среди всех сотрудников лаборатории, поэтому большую часть работы приходилось делать заранее. Увидев слой пыли на колбах, он очень расстроился.

Тщательно протирая каждую и стряхивая пыль, он услышал звуки приближающихся шагов. Дверь открылась, и в лаборатории появился профессор Сайто. Это было неожиданно. Ведь сегодня у него был выходной. Профессор обрадовался, увидев молодого человека, и помахал в знак приветствия.

– Дорогой мой товарищ! Ты как раз вовремя! – сказал он по-японски.

Молодой человек отложил емкости и почтительно склонил голову в приветствии.

– Все хорошо, присядь. Ты обедал?

Профессор вытащил стул и сел напротив собеседника. Они поговорили о еде, о делах лаборатории. Молодой человек поинтересовался, все ли хорошо дома, и профессор с гордостью рассказал об успехах старшего сына. О том, как он отлично сдал вступительные экзамены в Токийский университет. Но неожиданно профессор сменил тему и сам начал задавать вопросы:

– Ты ведь тоже учился в Токийском университете?

– Да, я там учился и по рекомендации профессора приехал сюда.

– Значит, ты квалифицированный специалист. Мне очень повезло, что ты работаешь здесь, – добавил профессор с улыбкой.

Но было понятно, что все это пустые слова. Молодой человек лишь кивал головой, улыбаясь через силу. Когда он пришел сюда на работу, профессор пообещал написать ему рекомендацию и помочь устроиться на работу на госслужбу. Со временем про свое обещание он благополучно забыл.

– Да, тебе очень повезло с учителями. Ведь ты наверняка еще и в юриспруденции разбираешься?

– Только основы.

– Этого достаточно, не такое уж и сложное дело.

Последние слова были больше похожи на разговор профессора с самим собой. Но молодой человек не мог сдержать любопытства.

– Хотите меня о чем-то попросить? – спросил он.

– Да, сегодня в городе произошло убийство. Там есть некоторые странности. Полиция хочет раскрыть это дело как можно быстрее, прежде чем газеты поднимут шум. Меня попросили провести вскрытие.

– Вы упомянули про некоторые странности. Погибший – известный человек?

– Нет, жертва – обычная девушка. Певичка, исполняющая шлягеры. Меня попросили, но, как уже говорил, последнее время я хочу больше времени проводить с семьей, пока сын не уехал. Ты сможешь вместо меня это сделать?

Молодой человек вновь почтительно кивнул и произнес:

– Не переживайте, я все сделаю.

Профессор улыбнулся, похлопав собеседника по плечу.

– Спасибо. Я тебе никогда не говорил, но ты для меня как сын. Тело сейчас здесь, в патологоанатомической лаборатории университета. Дождись полицию и уже вместе с ними отправляйся на место.

Профессор ушел, а молодой человек убрал все емкости в ящик и вышел из кабинета. Он не собирался дожидаться полицейских. Не хотелось идти с ними под пристальными взглядами окружающих. Больше его волновали слова о странностях, связанных с преступлением. Что там было такого необычного, о чем надо предупреждать заранее?

Надев халат, молодой человек вошел в комнату – на столе лежал труп молодой женщины. Для начала тридцать минут он потратил на осмотр тела, но не обнаружил ничего необычного. Женщину задушили. Возникло предположение, что полицейские специально намекнули на странности, чтобы профессор точно пришел на вскрытие. Молодой человек вышел из кабинета, сложил все вещи на стол и начал мыть руки. Тщательно намылив ладони, он ополоснул под водой каждый палец, каждый ноготь и даже запястье. Вдруг кто-то постучал в дверь. Это был дежурный по зданию.

– Господин, пришел полицейский.

Намного раньше, чем ожидалось. Стрелки на часах приближались к двенадцати. С чего вдруг они стали такими активными? Молодой человек положил часы в карман и привел в порядок внешний вид. Как только он пригласил гостей войти, дежурный ввел в комнату полицейского и молодую девушку. Увидев ее, молодой человек от удивления широко открыл глаза. От девушки такой реакции не последовало. По крайней мере, внешне она удивления не показывала.

– Вы Ким Тона. Верно? – спросил японец-полицейский у молодого человека, который едва оторвал взгляд от девушки и кивнул в знак приветствия. Полицейский протянул ему руку. – Сато Масита. Приятно познакомиться.

Тона рефлекторно схватил руку полицейского и сказал, что тоже очень рад встрече. Сато прокашлялся и представил свою спутницу.

– Разрешите представить. Хан Кёнэ, дочь уважаемого человека Хан Санчжу. Занималась изучением насекомых в Америке. Учитывая всю специфику этого преступления, мы обратились к ней за помощью. Надеюсь, вы не будете против ее участия?

– Нет. Конечно нет! – выпалил Тона и помотал головой.

Он боялся быть неправильно понятым. Ведь, с одной стороны, могло показаться, что он просто игнорирует присутствие девушки, а с другой – позволяет себе не отрываясь на нее смотреть. На самом деле это было всего лишь обычное удивление неожиданной встрече. Две вещи волновали Тона на данный момент больше всего: нет ли пятен на халате и длина его щетины. Неожиданно ход его мыслей прервался, и в душе парень даже посмеялся над собой. Ведь сейчас самое главное было то, что они снова встретились. Но Кёнэ стояла с равнодушным видом. Было непонятно, что она чувствует.

– Давно не виделись, Тона! Мне сказали, что вскрытие будут проводить на территории университета. Уже есть результаты?

– Вы помните, что я здесь работаю?

– Конечно, вы же сами мне писали об этом в письме в июне прошлого года.

Сердце Тона забилось сильнее. Он и представить не мог, что эта девушка, которой он никогда не был интересен, до сих пор помнит его слова. Все это время полицейский стоял рядом и странно поглядывал на молодых людей.

– Вы знакомы?

– Да, это мой жених. Удивительная встреча!

Инспектор Сато не мог скрыть удивления. Он взял фуражку, слегка склонив голову, попросил прощения за бестактность и вышел, чтобы дать им время поговорить наедине.

– Когда ты вернулась?

– Около месяца назад. Прости, что не сообщила.

– Не стоит извиняться. Я знаю, насколько ты занята исследованиями, – сказал Тона, глядя Кёнэ в глаза, и осторожно добавил: – И при своей занятости ты берешься помогать полиции? Настолько особенный случай?

– Совершенно верно. Сказали, что им нужна помощь специалиста. Но я предупредила, что смогу выделить совсем немного времени.

Тона никак не мог разобраться, ведь Кёнэ занималась изучением насекомых, а если точнее – пчел.

– Смерть потерпевшей наступила не от укуса пчелы. Ее задушили. Как ты можешь помочь расследованию?

– Это долгая история, – ответила Кёнэ, поглаживая сумку.

Тона пожал плечами и продолжил:

– Длинная эта история или нет, мне все равно. Что бы ты ни рассказала, я с интересом послушаю.

За шесть часов до этого. 9 утра.

Кёнэ настроила микроскоп. Отрегулировав резкость изображения, она рассмотрела брюшко пчелы и четкие очертания ярких желто-черных полосок. Кёнэ не отрывала глаз от окуляра и одновременно делала какие-то записи. С прошлой зимы она начала использовать свою уютную комнату в качестве лаборатории. Чистота и порядок не были определяющими для нее. Будь то съемная комната в старом доме в Америке, университетская лаборатория, каюта на корабле, пересекающем Тихий океан… Ощущения тепла и уюта Кёнэ давали образцы ее коллекции насекомых.

Интересно, что глаза пчелы, как и ее дом, имеют форму шестигранников. В природе это самая удобная форма. Кёнэ внимательно рассматривала пчелу через окуляр.

Здесь только мы вдвоем. Ты и я. Образец и исследователь. Кроме нас, ничего не существует. Очень тихий и безопасный мир.

Кёнэ улыбнулась и пошевелила рукой.

Раздался стук в дверь, на который она не обратила внимания. Через какое-то время он повторился с новой силой. И только на третий раз, нахмурившись, Кёнэ оторвалась от микроскопа и велела зайти.

Дверь открыла женщина средних лет в национальном костюме. Это была хозяйка гостиницы. Раньше это был дом. Похоронив мужа, женщина купила здание и переделала в хорошую гостиницу достойного уровня. Каждый раз, когда хозяйка заходила в комнату Кёнэ, она не могла сдержать удивления. Для нее та была юной девушкой, несмотря на возраст. Двадцать шесть лет, конечно, многовато, но пока не замужем, по мнению хозяйки, можно считаться девушкой. Правда, это не дает право совсем не заботиться о себе.

Поначалу хозяйка пыталась ругать постоялицу за беспорядок, но, учитывая, что плата за аренду всего дома приходила регулярно и в полном объеме, женщина смирилась и уже ничего не требовала. Надо отдать должное, Кёнэ хотя бы здесь следила за своим внешним видом и носила только то, что не вызывало вопросов. Не то что на острове.

Сидя за столом и не поворачивая головы, Кёнэ спросила:

– Вы зачем пришли?

Женщина сначала испугалась от неожиданности, но потом увидела на столе около микроскопа несколько маленьких зеркал и удивилась еще больше. Они были не украшением стола и не предназначались для макияжа. Они лежали в ряд по направлению к двери. В них можно было увидеть, кто вошел в комнату. На лице хозяйки легко читалось: «Она и правда чудачка! Как и говорят».

– Первый раз вижу так много насекомых!

Хозяйка дошла до середины комнаты. Сложно было пройти мимо всех этих лапок и глаз, но уж очень ее заинтересовали сверкающие на свету крылья и чешуйки.

– Они не такие противные, как я думала. А есть бабочки? Или что-то похожее?

– Здесь только пчелы. Другие насекомые в соседней комнате. Я больше всего люблю пчел.

Кёнэ заметила в руке хозяйки белый лист бумаги. Женщина благополучно забыла, зачем пришла и что́ держала в руке.

– Кёнэ, вам телеграмма. Утром принесли, – сказала хозяйка и передала телеграмму девушке. Та хотела было ее открыть, но остановилась.

– От кого телеграмма?

– От брата.

Было заметно, что у Кёнэ не было желания продолжать разговор. Женщина стояла с растерянным видом, а потом сменила тему, поинтересовавшись, спустятся ли девушка и ее соседка на завтрак. Кёнэ ответила, что сегодня она завтрак пропустит, но попросила приготовить что-нибудь для ее юной спутницы.

После ухода хозяйки Кёнэ еще несколько раз заглянула в микроскоп, но потом бросила это занятие, подняла голову и провела ладонью по лицу. Умиротворение, которое она ощущала во время своих исследований, уже давно было нарушено. На столе лежала смятая телеграмма.

Отправителем был старший брат. Кёнчжин был в тесных отношениях с японцами и считался известной личностью в светских кругах. Он был знаменит тем, что помогал сестре оплачивать учебу в университете. Многие относились к подобному довольно скептически. И по выражению лица хозяйки тоже было заметно, что она не понимает Кёнэ. Кёнчжин исправно оплачивал сестре жилье. Он мог быть плохим человеком, но в том, что он хороший брат, сомнений не было.

Кёнэ двумя пальцами подняла телеграмму, будто это был мусор, и несколько раз прочитала текст. Если перефразировать цитаты брата и максимально упростить текст, можно получить следующее:

Как долго наша прекрасная незамужняя дама собирается разъезжать по заграницам, впустую тратя время? Хватит портить репутацию семьи разными слухами! Раз уж ты все равно вернулась, выходи замуж и живи как все!

Текст телеграммы ничем не отличался от тех, что Кёнэ получала, живя в Америке. Но только теперь брат был совсем рядом, и от его наставлений будто исходила некая угроза. Спокойная жизнь закончилась.

«На самом деле, если бы не дедушкино завещание, он бы давно уже перестал оплачивать учебу», – подумала про себя Кёнэ, прикусив губу.

Кёнчжин считал ее учебу бесполезным занятием. Отец полностью разделял мнение сына. Возможность молодой девушке получить образование возникла только благодаря дедушке.

В свое время он работал в Министерстве финансов, что считалось большой честью и гордостью для семьи. Он не разделял новых прогрессивных взглядов о том, что женщины должны учиться. Но очень любил Кёнэ. Его родная внучка, его плоть и кровь, была для него важнее всех других выдающихся и имеющих огромный потенциал представительниц женского пола.

Он отправил ее в школу, потом на стажировку в Японию и даже не отказал в просьбе продолжить учебу в Европе. Он все еще помнил ее маленькой девочкой, которую с большой любовью носил на спине летними вечерами. Кёнэ что-то щебетала, как маленькая птичка, и демонстрировала незаурядные способности, читая древние конфуцианские трактаты. По указанию дедушки старший брат отправился в Европу сопровождать свою младшую сестренку.

Особого счастья от этой идеи молодой человек не испытывал, но и не был настолько глуп, чтобы сказать об этом в лицо отцу и дедушке. У него было много планов на наследство. Путь в Европу начинался в России, проходил через Германию и Францию и завершился в Англии. Кёнэ решила не упустить шанса, который выпадает только раз в жизни, и старалась гулять как можно больше, не обращая внимания на просьбы брата посидеть спокойно в гостинице.

В Париже на второй день она встретилась с девушкой в красивой шляпе, украшенной перьями по последнему писку моды. Оказалось, она тоже приехала сюда учиться из Азии. Они вместе провели целый день. Новая знакомая показала здание парламента, площадь, а также привела туда, где собирались такие же, как она, студенты из Китая и Кореи. Кёнэ, смышленая, но не имеющая подобного жизненного опыта, была готова к новым впечатлениям. Вечером обладательница модной шляпки познакомила ее с молодым ученым-биологом, который пересек Атлантический океан, чтобы читать лекции в Парижском университете. В этот же вечер он показал Кёнэ свою коллекцию насекомых и был очень рад такому интересу к науке со стороны юной девушки. Она сразу поняла основную суть исследований жизни жуков, задавала интересные вопросы, вызвав тем самым теплое чувство зависти к своей сообразительности. Кёнэ даже удалось получить визитку. Она крепко сжала ее в руке и не отпускала, даже когда старший брат кричал на нее в гостинице, после того как она вернулась уже далеко затемно. Кёнэ все сделала правильно. На этом небольшом кусочке бумаги был указан адрес, по которому она отправила несколько писем, а потом документы. И как результат получила учебу в Америке.

Замужество. Кёнэ спокойно перечитывала каждое слово в телеграмме. Брак. Когда-нибудь это произойдет, но только не сейчас. Это не означало, что Кёнэ не любила своего жениха. Тона был очень хорошим. Они познакомились во время учебы в Японии. Он был какой-то идеальный, начиная с отношения к своему делу и заканчивая внешним видом. Не каждой девушке может так повезти в жизни. Но вопрос был не в том, кто станет ее избранником. За кого бы Кёнэ ни вышла замуж, сделав этот шаг, она потеряет часть себя.

Бесконечные мысли о том, что придется отдать кому-то в залог свою жизнь, вгоняли Кёнэ в депрессию. Сначала это был дедушка, потом отец, теперь старший брат. И всё должно было закончиться на будущем муже? Она очень хотела получить совет, но не знала, кому можно довериться. Кёнэ уже давно уехала из Кореи, а все новые связи и знакомства здесь так или иначе сводились к брату и семье.

Неожиданно для себя она вспомнила о дяде, младшем брате отца. Он поддерживал просветительские идеи о доступности образования для женщин и даже просил Кёнэ помочь, чтобы Окхва тоже училась, несмотря на то, что отец девочки был категорически против. Дядя разорвал в свое время отношения с семьей, потому что не поддерживал японский режим. А после того как отец получил должность советника, единственным человеком, с кем продолжилось его общение, была Кёнэ. Она уже давно жила за границей, поэтому была далека от политической ситуации в Корее.

Если обратиться к такому человеку за советом, он сможет многому научить. И здесь вопрос не в знаниях и связях. Для Кёнэ он – первый взрослый, кто осознанно ушел из семьи.

В дверь тихо постучали. Кёнэ сначала не обратила внимания, уверенная, что это опять хозяйка. Но услышав за дверью низкий голос, тут же вскочила и открыла дверь. В коридоре стояла элегантная пожилая женщина. Хозяйка дома, не скрывая любопытства, наблюдала за происходящим из-за спины гостьи. Она могла легко догадаться, что испытывала ее постоялица в этот момент, если ей вдруг даже стало сложно дышать.

– Давно не виделись, Кёнэ! – сказала женщина мягким, без эмоций голосом, который звучал словно из далекого детства.

Ответа не последовало. Как Кёнэ могла забыть, что в ее жизни, помимо дяди, оборвавшего все связи с семьей, был еще один человек.

Есть люди, которые не стареют, а набираются мудрости. Их жизнь не идет к закату, когда здоровье и зоркость глаз уже не те. Они как сосуд, который с годами наполняется проницательностью; как растущее ввысь священное дерево – обрастают все новыми и новыми жизненными историями.

Чон Огёп тоже относилась к таким людям. На ней был традиционный корейский ханбок, но он сильно отличался от того, что носила хозяйка гостиницы. Женщина следила за модой, и ее костюм соответствовал последним веяниям. Удлиненная кофта чогори и укороченная юбка ярких цветов. Гостья была в костюме, который Кёнэ когда-то раньше уже видела дома. Он был точно такой же, с длинной юбкой, верхней курткой и короткой чогори нежного нефритового цвета. Длинные белоснежные волосы – именно белоснежные, а не просто белые, – были аккуратно собраны в пучок, хотя можно было представить, как бы красиво они смотрелись волнами на плечах. И это была стать не от природы, а воспитанная годами на протяжении всей ее жизни.

Традиционная корейская одежда ассоциировалась у Кёнэ с коконом тутового шелкопряда. Безупречный, чистый, мягкий шелк в том состоянии, когда рука человека еще не коснулась его.

– Сколько мы с тобой не виделись, подумать страшно! – произнесла гостья низким голосом, сделав глоток.

– Прошло уже двенадцать лет.

Видно было, что Кёнэ испытывает определенное неудобство, но гостья делала вид, что не замечает этого.

– Давненько! Но знаешь, я следила за новостями о тебе и поэтому даже не успела понять, что мы с тобой так давно не встречались.

Гостье было уже далеко за семьдесят, но она сидела прямо, с большим достоинством держа в руках чашку с чаем. Сама Кёнэ к своему напитку даже не притронулась. У нее было жесткое правило: никаких жидкостей рядом с образцами. Это не нарушалось никогда, и присутствие столь почтенной гостьи не могло стать исключением.

– Что за дело вас привело ко мне?

Кёнэ уехала из дома почти семь лет назад. Она отправилась в Америку, когда была студенткой колледжа в Токио. Можно было сказать, что треть жизни она провела за границей. Когда Кёнэ уезжала в Японию, ей было всего девятнадцать лет. Она до последнего стояла на палубе корабля, уходящего из Пусанского порта. Кёнэ придумала для себя оправдание, что это было лишь для того, чтобы не находиться с братом в одной каюте. Но на самом деле она до последнего надеялась, что Чон Огёп придет повидаться с ней на прощание. Надеялась, хотя знала, что прошло уже пять лет с тех пор, как та уехала.

Кёнэ стояла на палубе, растирая онемевшие от холода пальцы рук, и с сожалением смотрела вдаль, пока порт не скрылся из вида.

– Сегодня утром в районе Кахведон обнаружили труп. Ты знаешь об этом?

Странно было услышать этот вопрос вместо ответа или какого-то оправдания.

– Не знаю, – односложно ответила Кёнэ.

– Убита девушка. В этом деле есть кое-что, что тебя заинтересует.

– Вы о чем?

– Если тебе интересно, сходи туда. Мне кажется, в полиции будут рады, если ты им поможешь.

Кёнэ недовольно нахмурила брови. Столько свободного времени у нее не было.

Она смогла спокойно доучиться в Америке благодаря финансовой поддержке семьи и преподавателям, свободным от предрассудков. Профессор Рэнди Филгрим, с которым Кёнэ познакомилась в Париже, стал для нее наставником, пока она жила в Америке. В детстве он переболел полиомиелитом и до тридцати трех лет, пока не прошел курс реабилитации, вообще не мог ходить. Именно он посоветовал Кёнэ вернуться на родину и заняться региональными исследованиями. Здесь, в Америке, она сидела как в клетке, без признания заслуг и результатов, сталкиваясь с постянными отказами научных журналов принять работы к публикации.

В тот момент Кёнэ изучала довольно сложную тему, раскрывающую особенности языка танца медоносных пчел Ápis melliféra. Особый интерес могли вызвать опубликованные результаты исследований обитающих только в Азии редких видов шершней и шмелей. «Очаровательная девушка-исследователь с Азиатского континента представит мистических насекомых из своей коллекции!»

Стоило только подумать о чем-то подобном, как тут же становилось неприятно на душе, но, с другой стороны, даже такой заголовок мог принести пользу.

– Я не частный детектив и не репортер, гоняющийся за подобными новостями, возбуждающими общественность. У меня много своих дел.

– Сходи один раз. Ради меня, – произнесла гостья очень искренне, поставив чашку на стол. Кёнэ впервые в жизни видела ее такой.

– Я хочу услышать причину!

– Если ты согласишься сходить, я расскажу.

– Хорошо, один раз схожу.

Кёнэ неохотно согласилась. На лице гостьи воцарилось выражение спокойствия. А Кёнэ почувствовала, как застучало в висках.

– Где, вы говорите, это произошло?

– Район Кахведон. Самое обычное место, ничего особенного.

Взгляд гостьи остановился на одежде Кёнэ. Это был тоненький белый халат, который она привезла из Америки.

– Тебе понадобится время на сборы, я подожду.

Гостья оделась и вышла из комнаты. Кёнэ замерла на месте, опершись о спинку стула. Подол белоснежного халата слега помялся, пока она сидела. Девушка поднесла тыльную сторону ладони ко лбу, чтобы охладить лицо. Чон Огёп всегда поступала именно так. Она появлялась, когда ей было надо, говорила, что хотела, и исчезала, когда ей было удобно.

Кёнэ раздраженно переоделась и нанесла на лицо светлую, почти белую пудру, взяла большую сумку, наиболее подходящую к своему внешнему виду, и спустилась по лестнице. Гостьи нигде не было видно. На первом этаже мирно беседовали Окхва и хозяйка гостиницы.

Они часто так делали. У девочки кроме учебы не было других развлечений – только бродить по зданию, осматривать комнаты или просто болтать с этой милой женщиной. Выходить из гостиницы ей было запрещено.

– Она оставила адрес и ушла.

На столе лежала записка. Кёнэ пробежалась по ней глазами, но забирать с собой не стала.

– Что это за женщина?

– Моя бабушка, – коротко ответила Кёнэ.

Окхва растерялась, но быстро пришла в себя, стараясь скрыть удивление на лице. Она была очень смышленой девочкой. Указав пальцем на адрес в записке, Окхва спросила:

– Можно я пойду с вами?

Кёнэ лишь покачала головой, давая понять, что это плохая идея. Окхва недовольно надула губы. С тех пор как они приехали в Кёнсон, прошло уже три месяца, а если посчитать еще время, которое потратили за завершение дел по сбору образцов и информации о насекомых, то все четыре. Это был достаточно утомительный период для девочки-подростка, которая все время была вынуждена сидеть в номере гостиницы.

– Но ведь это хороший район. Даже отец не был бы против.

Окхва недавно сдала вступительные экзамены в школу для девочек на отличные баллы. Любой родитель, желающий дать образование своему ребенку, мог бы гордиться. Однако отец девочки был не из тех, кто мечтал о таком будущем для нее.

Он запер дочь в комнате, когда та сказала, что хочет учиться в школе, и запретил общаться с подругами. Мама и младший брат помогли Окхве сбежать в город к тетке, но отец последовал за ней. Тетка передала девочку в руки родного дяди Кёнэ, а тот в свою очередь попросил племянницу позаботиться о девочке. Кёнэ согласилась, потому что ей как раз нужна была помощница в путешествиях и полевых исследованиях. С приходом зимы они вернулись в город, чтобы обработать весь собранный материал. И теперь Окхва целями днями сидела в номере гостиницы.

Кёнэ прекрасно понимала состояние своей юной спутницы, но не могла взять ее с сбой на место преступления. Ведь она несла за Окхву ответственность.

– Я знаю, что тебе скучно. Но потерпи немного. Скоро вместе пойдем на праздник в честь начала учебного года, – сказала Кёнэ и погладила девочку по голове.

Школа для девочек была организована по типу школы-интерната. Если ребенок туда попадал, то никакой, пусть даже самый грозный отец не мог ничего сделать. Учителя школы уже не раз имели дело с родителями, которые хотели забрать дочерей и выдать их замуж. Окхва согласилась остаться в гостинице.

Она спустилась проводить Кёнэ и, убедившись, что хозяйка не идет следом, шепотом задала вопрос, который не давал ей покоя. Она какое-то время прожила с дядей, сейчас живет с Кёнэ и знала еще о нескольких членах этой семьи.

– Скажите честно, кто была эта женщина? Вы же говорили, что ваша бабушка умерла. Причем обе…

26 марта, 11 часов утра

Кёнэ взяла сумку и вышла из повозки рикши. Первое, что бросалось в глаза, – это огромная толпа, которая уже собралась вокруг дома. Большинство глазевших были жителями соседних домов. Среди них можно было разглядеть несколько человек с блокнотами в руках и в европейских костюмах. Перед воротами стоял патруль.

Вдруг в толпе послышался крик. Мальчик трех-четырех лет выглянул из-за забора и упал, поскользнувшись. Он прикрывал рукой опухший глаз и плакал. Патрульный прикрикнул на него и оттолкнул ногой. Прибывший на место офицер полиции осадил патрульного. У офицера была красивая форма, а слева на поясе висел кортик – атрибут принадлежности к сержантскому и младшему офицерскому составу японской полиции. Патрульный несколько раз поклонился старшему по званию и замер на посту.

Кёнэ отдала рикше несколько купюр и попросила подождать ее. Тот поклонился и остался на месте. Она подошла к офицеру, который снял фуражку, чтобы вытереть пот со лба, хотя на улице было прохладно. Конечно, ему не было жарко.

– Здравствуйте! – сказала девушка.

Офицер обернулся. Сначала он посмотрел на ее лицо, потом на одежду. Так делали все. По внешнему виду было понятно, что эта девушка из богатой семьи. На ней были пиджак и длинное пальто. Шедевры, которые пересекли пространство и время. Один из них принадлежал известному дому «Шанель». Кёнэ использовала одежду, как насекомые используют свой окрас. Бывало, что иногда яркие цвета помогали лучше, чем скромность.

Так они простояли какое-то время, изучая внешний вид друг друга. На рукаве офицерской формы была вышита одна полоска и две звезды, что говорило о принадлежности его к высшей должности и званию.

– Вы по какому делу? – спросил офицер, стоя с фуражкой в руках.

Кёнэ и сама не понимала цель своего приезда. В голове крутились вопросы о том, зачем она здесь, зачем бабушка ее позвала, да и где сама бабушка? Прибыв к месту, Кёнэ искала ее взглядом в толпе, но так и не увидела. Она решила сама все выяснить. Тем более что не в ее характере было ждать, когда кто-нибудь ответит на все интересующие ее вопросы.

– Я приехала помочь с расследованием. Меня зовут Хан Кёнэ. Я училась в Японии и Америке. Изучала медицину и насекомых.

Офицер широко открыл глаза от удивления и радостно протянул руку, что было хорошим знаком.

– Хан Сачжун ваш отец? Очень рад!

Все сложилось наилучшим образом. Иногда удача поворачивалась к Кёнэ лицом. Может быть, на том далеком острове Тэчхондо имя ее отца уже никому ничего не говорило, но здесь, в городе, оно все еще срабатывало. Хотя никогда не было почетным. Кёнэ сдержала ухмылку.

– Сато Маситакэ, инспектор управления полиции. Я помню вашего отца и очень ему признателен, – сказал он на хорошем беглом корейском.

Кёнэ пожала мужчине руку и показала взглядом на дом, где стоял патруль.

– Что здесь произошло?

Инспектор пробормотал что-то невнятное. Но она уже не в первый раз сталкивалась с недоверием к своей персоне. И ответила в привычной для таких случаев манере:

– Можете не отвечать, я примерно догадываюсь.

– О чем догадываетесь? Мы только отправили начальству сводный отчет в министерство. Кроме полиции в этом деле задействован еще один человек, но он находится под нашим наблюдением. Можете рассказать, что вы знаете и откуда?

Вокруг дома стоял высокий забор. Вход контролировали патрульные. Журналистов оттеснили подальше. Разумно было усомниться в том, что эта девушка что-либо знала о происшествии.

– Конечно, я могу рассказать. Но только пообещайте, что если сочтете мои объяснения разумными, то позволите мне войти внутрь.

Инспектор задумался, потирая подбородок, но потом решил, что это никак не навредит следствию, и кивнул.

– В этом доме жила девушка. Одна. Возрастом лет двадцати, максимум тридцати. Ее убили ночью или сегодня утром. Но по какой-то причине полицейские не могут попасть на место происшествия. Все верно?

Инспектор нахмурил брови:

– Да, все правильно. Но от кого вы узнали?

Что-то Кёнэ узнала от бабушки. Об остальном догадалась сама. Однако разумным решением было не раскрывать источник, а рассказать только свою часть.

– Это небольшой традиционный корейский дом, но в современном стиле. Он построен в форме буквы П, где внутренние комнаты и хозяйственные пристройки находятся под одной крышей. В таких домах обычно живут незамужние финансово независимые дамы. Вдобавок, осмелюсь высказать мысль, людям всегда интереснее наблюдать за женщинами, чем за мужчинами. Поэтому, судя по количеству зевак, хозяйка дома женщина. Если бы у нее были братья или другие родственники мужского пола, они бы вышли на улицу и разогнали всех этих любопытных. Но никто не вышел. Значит, делаем вывод: девушка жила одна. Если девушка не замужем, не составляет особого труда предположить ее возраст. А на факт убийства навели полицейские и журналисты, особенно их количество. Если бы это было ограбление или телесные повреждения, и тех и других было бы намного меньше. И думаю, нет необходимости объяснять, как я догадалась, что полицейские не могут войти в дом.

Кёнэ указала на стражей порядка, столпившихся у ворот дома.

– Можете предположить, почему мы не можем зайти в дом?

– Конечно, могу. В доме пчелы. Даже самый смелый мужчина не решится прыгнуть в рой этих разъяренных насекомых.

Инспектор окинул взглядом окрестности. Они с Кёнэ стояли вдали от дома на расстоянии в семьдесят шагов. Если бы они оказались рядом, можно предположить, что эта девушка услышала бы назойливое пчелиное жужжание. Но они стояли слишком далеко.

– Как вам это удается? – спросил инспектор почти шепотом.

– Это же очевидно, даже объяснять не надо.

Кёнэ показала на мальчика, который сидел на дороге и плакал. Это был тот самый мальчик, который хотел перелезть через забор и разведать обстановку. Один глаз у него опух до размера каштана. От укуса пчелы.

– Как я уже говорил, на месте происшествия – рой пчел, – произнес инспектор. – Жертва – молодая женщина двадцати двух лет, певица, известная под псевдонимом Чхонхи. Надо поговорить с домработницей. Она приезжая. Молодая девушка лет четырнадцати. Именно она обнаружила тело сегодня утром и сообщила в полицию. Но когда мы прибыли на место, здесь появились пчелы. Со слов домработницы, пчелы были и утром, но не так много, и они были не такие свирепые.

– Это из-за солнечного света. Тело нагревается, и они начинают двигаться активнее. Простите, что прервала вас.

Инспектор Сато махнул головой. По его лицу было видно, что он очень устал.

– Ничего страшного. Если есть что сказать, говорите. Говорите и не думайте ни о чем. Нам сейчас необходима помощь специалиста. Проклятье. Я вижу эти заголовки центральных газет: «Несчастная молодая певица погибла от нападения пчел». Посмотрите на этот рой журналистов!

Инспектор закрыл глаза рукой.

– Сегодня в вечерней газете это будет главной новостью. Учитывая еще и политическую обстановку в стране под японским протекторатом. Мы должны охранять покой граждан. Ради страны, ради авторитета полиции. Такие происшествия здесь вообще нежелательны.

Кёнэ не могла скрыть недовольства. К счастью, инспектор этого не заметил. Полицейские устрашающе размахивали дубинками, чтобы контролировать толпу зевак около дома.

– Надо срочно решить вопрос с пчелами. Уже столько времени прошло. С телом надо работать сразу, – застонал инспектор от безысходности.

– Я могу помочь, – сказала Кёнэ, приободрившись.

Они объединили усилия. Инспектор приказал подчиненным принести все, что было необходимо со слов его собеседницы: солому, спички, перчатки, носовой платок. Потом выбрали пару самых крепких полицейских, закрыли им руки и лицо, намочили пучки соломы и подожгли их, создавая дымовую завесу. После этого взяли метелки и вошли в дом. Обессиленных от дыма пчел можно было легко собрать с пола. Сато и Кёнэ тоже вошли в дом после того, как там и во дворе уже был наведен порядок. К месту происшествия их сопровождали двое полицейских. Необходимо было взять несколько образцов. Но Кёнэ не торопилась этого делать. Здесь не остров, где все всё знают, здесь большой город. Могли появиться разные слухи, стоило только зайти чуть дальше. Поэтому она предпочла не предпринимать активных действий, а просто помогала советами.

Кёнэ накрыла лицо платком и осмотрелась. Она уже давно жила за границей, и традиционный корейский дом был ей совершенно не знаком. Перед входной дверью гладкий камень, широкая веранда, раздвижные двери из специальной белой бумаги. Деревянные столбы, черная черепица и где-то между коньками крыш – возвышающаяся труба. Это был традиционный дом, построенный в современном стиле, и некоторые элементы декора тоже более-менее соответствовали времени. Комнату и двор соединял коридор, на веранде стояли кресло-качалка и небольшой столик в европейском стиле.

Глядя на трубу от теплого пола и дорожку, ведущую на задний двор, могло показаться, что это были две постройки, а не одна. При входе во двор через ворота можно было увидеть две комнаты и маленькую кухню, расположенные в ряд друг за другом. Справа находилась веранда, большая кухня, кладовая и две комнаты. Рядом с маленькой кухней было обустроено специальное место для хранения чанов с соусами. Весь дом был обнесен высоким забором.

Красивый дом. Если не считать пчел, облепивших каждый его уголок. Огромная черная туча, издающая угрожающие звуки, облетела весь двор и приземлилась на столб. Кёнэ внимательно изучала обстановку. Самое большое количество этих насекомых скопилось в небольшой комнате справа.

Ни один нормальный человек не испытывал желания войти в самое сердце зловещей тучи. Все представление об этих существах сводилось к ядовитому жалу и острым челюстям. Но они производят мед. Поэтому, если вы этот мед любите, надо научиться не бояться пчел. Совсем юный полицейский, что-то бормоча себе под нос, грубо смахнул несколько насекомых в мешок.

– Как вас всех сюда занесло?

Молодой человек не знал, что инспектор подошел совсем близко.

– Рядовой Ким, что вы сейчас сказали?

Осознав, что инспектор все это время был у него за спиной, полицейский переменился в лице.

Ким опустил голову, как будто его ударили, и, заикаясь, ответил:

– Ничего особенного, господин инспектор!

К тому времени пчелы во дворе дома немного успокоились. Но в комнате их еще было огромное количество. Инспектор указал туда.

– Если ничего особенного, то заканчивай дурака валять и угомони пчел там в доме, в комнате с трупом. И товарища с собой возьми.

Ким отправился исполнять приказ инспектора. Он готов был убить своего товарища, который и сам будто готовился встретить смерть, направляясь в эту страшную комнату. На удивление, они ловко справились с поставленной задачей и даже не испугались. Ким так старался выгнать всех пчел через широко открытое окно, что даже забыл о распоряжении инспектора собрать несколько экземпляров для анализов.

Кёнэ в это время внимательно рассматривала обессиленных от дыма пчел во дворе дома, аккуратно поднимая их пинцетом с земли.

Ранняя весна еще не время для их появления. Скорее всего, это были шершни, которые могли прятаться под потолком дома, или дикие пчелы. Оставалось ответить на вопрос: почему они покинули улей? Но после внимательного изучения нескольких особей выяснилось, что это медоносные пчелы Apic cerana, которые обычно живут на пасеках в корейских деревушках. Кёнэ опять нахмурилась.

Все это было странно, но не невероятно. Даже если это одомашненная пчела, она может встречаться и в дикой природе. Погруженная в мысли, Кёнэ подобрала еще несколько насекомых. Потом дождалась, пока двое полицейских выйдут из комнаты, растирая красные от дыма глаза, и отправилась в дом, к телу жертвы.

Все произошло в небольшой комнате напротив кладовой. Если входить через ворота, то она будет по правую руку, где недавно было больше всего пчел. Глядя на мебель, можно было представить, что находишься в европейской гостиной. Японское кресло и журнальный столик валялись перевернутые на полу, на стене висел ковер, украшенный латунными бабочками. Разлетевшийся на осколки проигрыватель с пластинкой, похоже, раньше стоял на столике. Ногой можно было нащупать осколок лампы, но ее самой видно не было. В комнате царил ужасный беспорядок. Если только это не те двое с красными глазами, которые гоняли по комнате пчел, устроили здесь бардак, значит, кто-то другой, очевидно, здесь что-то искал.

По комнате то тут, то там летали жужжащие пчелы. Несколько даже сидели на трупе около журнального столика. Они были очень похожи на зеленых падальных мух. Кёнэ опустилась на колени и осторожно согнала пчел с лица покойной.

Молодая девушка была обычного телосложения. Сообщили, что ей двадцать два, но она выглядела намного моложе. Черные волосы красиво зачесаны назад. Из одежды – традиционный костюм белого цвета. Она была очень красива, но теперь смотреть на изуродованное смертельными муками лицо было невыносимо. На шее видны темные синяки и царапины. Кёнэ осмотрелась и нашла на полу веревку. Ее толщина полностью совпадала со следами на шее жертвы. Наклонившись к телу, Кёнэ заметила под ним кусок белой ткани. Это был носовой платок. Обычная, ничем не примечательная вещь, как и веревка. Кёнэ поднесла платок к носу и почувствовала резкий специфический запах опиума.

Трупное окоченение уже наступило, тело невозможно было согнуть, зубы жертвы были плотно стиснуты. Кёнэ хотела проверить рот и горло, но не смогла раскрыть челюсть. Она еще раз осмотрела труп. Царапины на шее очень были похожи на следы от ногтей. Кёнэ внимательно осмотрела руки жертвы. Ухоженные ногти, дорогое кольцо. Однако кончики пальцев были повреждены, и под ногтями обнаружились кусочки кожи.

Кёнэ объединила все эти подсказки. Убийца хотел воспользоваться платком с опиумом. План провалился, и тогда он задушил жертву. Девушка сопротивлялась и расцарапала себе шею. Но веревку ослабить не смогла. Кёнэ еще раз прошлась по комнате. Здесь было две двери: одна вела на веранду, другая – во двор. Замков не было.

Исчезли драгоценности. Домработница сказала, что из кладовой пропали деньги, и в комнате она не увидела некоторых дорогих вещей. Что пропало и сколько, еще предстоит выяснить, опрашивая свидетелей. Очень похоже на ограбление. Но были вопросы к грабителю.

Инспектор Сато стоял в дверном проеме и с серьезным видом осматривал место преступления.

– Вы видели тело? – спросила Кёнэ.

– Конечно. Молодая девушка. Очень жаль. Что это у вас в руке? – продолжил инспектор.

– Это золотое кольцо.

– Если бы здесь был вор, вряд ли он оставил бы золото.

Кёнэ в очередной раз осмотрела комнату. Она искала улей. Пчелы были. Колония пчел была. Наверняка среди тех, кто попал под метелку, была и пчелиная матка. Но где же сам улей? Ответ не заставил себя долго ждать. Кёнэ обнаружила щель в потолке и посмотрела на инспектора.

– Позовите сюда самых сильных полицейских.

В комнату вошли те же двое. Потирая слюной следы от укусов пчел на шее, они с неохотой начали ломать потолок. Кёнэ с инспектором наблюдали за процессом, отойдя в сторону.

Вскоре потолочная панель отвалилась, и один из участников операции очень осторожно просунул голову в образовавшееся отверстие, но тут же вылез обратно со спокойным лицом.

– Там ничего нет.

– Этого не может быть.

Кёнэ оттолкнула полицейского и залезла сама. Улей должен быть там.

Но полицейский был прав. Над потолком было пусто. Кёнэ обыскала весь дом, но улей так и не нашла. Это было очень странно. Она опять вернулась на место преступления и проверила потолок. Как будто это поможет и несуществующий улей появится.

Когда глаза привыкли к темноте, Кёнэ увидела какой-то странный комок. Оторвала пинцетом кусочек. Для ученого, занимающегося пчелами, здесь не могло быть неожиданностей. Пчелиный воск. Он был очень маленький. В этот момент Кёнэ задумалась, остановившись около тела жертвы. Девушка лежала на полу с открытыми глазами, зрачки были черные и абсолютно пустые.

– Не хотите выйти подышать свежим воздухом? – спросил осторожно инспектор Сато.

Он предложил это, взглянув сначала на тело жертвы, а потом на Кёнэ, которая показалась ему очень расстроенной. Она не успела ответить, что не пойдет, потому что увидела на улице силуэт пожилой женщины в традиционном костюме нефритового цвета.

Кёнэ разглядела ее среди полицейских, которые, словно призраки, бродили по двору, среди зевак и журналистов, собравшихся вокруг дома, словно жуки-могильщики. Это была она – та, кого она называла бабушкой. В этой огромной толпе людей она тихо стояла, словно валун в водах ручья. Они встретились взглядами, женщина кивнула и отвернулась.

– Да, хорошо. А сейчас извините меня. Я на минутку.

Кёнэ бросилась к воротам. Старушка шла медленно, чтобы ее смогли догнать. Повернув за угол, они оказались в переулке. На удивление тихое место. И только теперь бабушка заговорила:

– Ее настоящее имя было Сона, а не Чхонхи. Ли Сона.

– Вы ее знали?

– Я знала ее бабушку. Я тоже была кисэн. Мы были подругами. – Чон Огёп говорила очень тихо.

Она стала кисэн еще задолго до рождения Кёнэ. Но девушка мало что знала о том времени. Такие истории обычно не рассказывают при детях, и дети сами потом восстанавливают их по крупицам из шепота взрослых.

– Тогда мы с бабушкой убитой собирались бежать в Шанхай. Мы были уверены, что сможем заработать на жизнь, потому что она хорошо танцевала, а я могла готовить целебные отвары и знала иглоукалывание. Но мы даже на корабль подняться не успели. Нас поймали в Инчхоне.

Что было дальше, Кёнэ знала. Попытка побега считалась серьезным преступлением для кисэн. Это влекло за собой большие проблемы. Но Чон Огёп постигла другая участь. Она была одной из тех, кто приглянулся дедушке Кёнэ, а потом она стала его любовницей. Вместо наказания за побег.

Законная жена дедушки ничего не имела против, и они даже поладили. А после того как она умерла, Чон Огёп взяла на себя некоторые бытовые вопросы семьи. Для многих родственников, начиная с родителей Кёнэ, это было не совсем приемлемо. После смерти дедушки она лишилась покровительства главы семейства и покинула дом. Вернулась в Кёнсон и стала жить одна. Это все, что знала Кёнэ об этой женщине.

– Я любила эту девочку как родную дочь. Своих детей у меня нет. Но даже если бы были, я не любила бы их так, как ее. Найди того, кто ее убил.

Кёнэ была ученой, но не сыщиком, о которых часто писали газеты. И она собиралась отказаться, но что-то помешало ей произнести это слово. Тяжелый воздух города, всплывающее перед глазами лицо убитой девушки, громкий голос полицейского, доносящийся через высокий забор. И сквозь весь этот водоворот чувств на нее смотрели потускневшие с возрастом серые глаза на морщинистом лице пожилой женщины. Это были те же глаза, которые она видела в детстве. Красивые, полные достоинства и любви, по-прежнему молодые.

– Я его найду, – ответила Кёнэ, будто давая обещание самой себе.

Чон Огёп закрыла глаза. Она сделала глубокий вдох, потом короткий, словно пыталась успокоиться, потом вновь открыла глаза и сказала:

– Спасибо. – Это прозвучало искренне, как никогда. – Если ты поймаешь убийцу, жители города поймут, что ты готова активно помогать соотечественникам.

– И будут хорошо относиться к девочке из прояпонской семьи!

Старушка приподняла брови от удивления. Похоже, эти слова стали для нее неожиданностью. Неужели она и правда думала, что эта девочка будет жить спокойно, ни на что не обращая внимания? Пока Кёнэ занималась самоедством, Чон Огёп неуверенно спросила:

– Я могу тебе чем-то помочь?

Кёнэ не поняла, в чем заключался вопрос: то ли бабушка хотела поучаствовать в поимке преступника, то ли попытаться помочь решить личные проблемы названой внучки.

– Бабушка, вы о чем?

– Ты не думай, что я сидела сложа руки все это время. У меня есть знакомые и в редакциях газет, и в крупных компаниях. Думаю, мои связи пригодятся в этом деле.

Кёнэ догадалась, что все это время речь шла все-таки о преступлении. Горько улыбнувшись, она сказала:

– Я все поняла. Если мне что-нибудь понадобится, я обязательно сообщу.

Когда Кёнэ вернулась в дом, инспектор Сато давал указания своим подчиненным. Заметив Кёнэ, он подошел к ней и произнес:

– Думаю для проведения вскрытия отправить тело в лабораторию университета. Как вы и просили, пчел, которых здесь собрали, тоже везут туда. Инспектор Ёсида сопроводит вас. Прибудете на место, проверьте собранный материал.

– Я могу присутствовать при вскрытии?

– Наблюдать? Я вас правильно понял?

Кёнэ быстро пыталась найти аргументы, чтобы убедить Сато. Она сможет быть полезной потому, что у нее был опыт помощи полиции в Токио и потом на острове. Если понадобится, она вспомнит все, что изучала по медицине. Но ничего из передуманного за эти мгновения ей не пригодилось. Инспектор кивнул и сказал:

– Хорошо.

– Правда? – смущенно переспросила Кёнэ.

– А у меня есть причина вам отказать? У вас есть поговорка: «Во время посадки риса и кошкины лапки в помощь». Что плохого в том, что у нас будет еще одна думающая голова? К тому же вы не следователь. Здесь мы без вас справимся.

Было странно, что все оказалось проще, чем ожидалось. Только бы не вляпаться в историю.

– Есть условие. Я не знаю, официальным будет ваше присутствие на вскрытии или нет, но вы не должны ничего от нас скрывать. Факты, ваши догадки, какие-то мелкие детали – мы должны знать обо всем. И тогда я тоже предоставлю вам всю необходимую информацию.

Сато говорил очень строго, придавая особую значимость словам, но на самом деле в этом не было ничего особенного и сложного. Небольшое условие, которое доставило радость и снимало чувство тревоги.

– Конечно. А можно поговорить с тем, кто первым обнаружил труп?

Инспектор Ёсида проводил спутницу не в университет, а на задний двор дома. Здесь на камнях рядом с большими глиняными горшками для хранения соусов сидела домработница убитой девушки. Такая же юная, как Окхва, старше максимум года на три-четыре. Она сидела одна, и на ее щеках были заметны следы слез.

Кёнэ попросила инспектора оставить их одних. Он остался на кухне. Достаточно близко, чтобы слышать, о чем они говорят, и достаточно далеко, чтобы не давить своим присутствием. Кёнэ присела рядом с девушкой, та съежилась от страха.

– Я ничего плохого не делала. Мадам всегда была очень добра ко мне. Я …

– Я здесь не для того, чтобы тебя в чем-то обвинять, – прервала ее Кёнэ. – Ты была первой, кто обнаружил тело хозяйки?

Девушка попыталась что-то сказать, но вместо этого вновь разрыдалась, и теперь уже было совсем ничего не разобрать. У Кёнэ появилась возможность лучше рассмотреть юную девушку. Кожа чистая, много ссадин и царапин по телу, тонкие руки и ноги. По внешнему виду была похожа на провинциалку. Скорее всего, она была тем ребенком, которого отправляют в город, чтобы меньше было голодных ртов в семье. Тогда было понятно ее состояние. Умерла ее любимая хозяйка, и как будто оборвалось что-то важное, жизнь потеряла смысл. Слезы, как горошины, катились по ее щекам. Казалось, сегодня девочка уже не успокоится. Ситуация выходила из-под контроля. Кёнэ украдкой посмотрела на инспектора. Он как ни в чем не бывало спокойно сидел на кухне, будто давая Кёнэ разрешение поступать, как она считает нужным. Помочь в этой ситуации он никак не мог. Успокоить плачущую девушку у полицейского вряд ли бы получилось. Поразмыслив немного, Кёнэ села поближе, обняла девочку и начала тихонько поглаживать по спине, утешая.

– Зачем так убиваться? Она что, и правда к тебе так хорошо относилась?

Девушка, не переставая плакать, медленно кивнула. Она что-то бормотала, но это больше напоминало рыдания. В общих чертах можно было разобрать, что она раньше работала за еду посыльной в каком-то ресторане, а потом случайно оказалась в этом доме. Здесь девочка жила в тепле и сытости, у нее была хорошая зарплата и даже своя комната.

Но утром она проснулась и обнаружила свою хозяйку мертвой. Дом был полон пчел и японских полицейских, что страшнее шершней. Они разговаривали на своем непонятном языке, до смерти напугали девушку вопросами о том, что она видела, она ли убила хозяйку и что от них скрывает.

Когда девушка закончила, слез уже почти не было. Казалось, ей стало намного легче после того, как она все выплеснула. Кёнэ, приложив максимум усилий, старалась говорить мягким и спокойным тоном.

– Наверное, тебе очень тяжело. А как тебя зовут? Меня – Кёнэ.

– Чисон. Это значит «верность». Про мое имя еще и пословица есть: «Истинная верность поражает Небеса». Но в жизни я просто Чисон.

– Хорошее имя, и звучит красиво, – сказала Кёнэ, осторожно взяв девушку за руку.

У нее не было опыта успокаивать плачущих, но сегодня появилась уверенность в своих силах.

– Что бы там ни было, ты должна все рассказать. Только так мы сможем поймать убийцу. Ты же хочешь, чтобы преступник предстал перед судом?

Девушка изо всех сил закивала головой, вытирая последние слезы. Кёнэ решила не упускать момент и тут же произнесла:

– Тогда рассказывай все и очень подробно.

– Мадам на днях очень сильно простудилась. – Чисон начала рассказывать, продолжая всхлипывать время от времени. – Она семь дней не выходила на улицу, отдыхала дома. Ее друзья, сотрудники студии звукозаписи, где она записывала пластинку, присылали письма или записки, в которых просили ее оставаться дома. Но было несколько человек, кто все-таки пришел лично.

– Кто были эти люди?

Чисон закатила глаза и стала загибать пальцы.

– Их было трое: Ким Ёнсун, Ли Ёнхак, Ким Ханиль.

– Был кто-то еще кроме этих троих?

– Я знаю все о жизни хозяйки. Пока она болела, я все время была рядом, если не считать времени, когда ходила за врачом, потом еще за покупками и как-то в полдень выходила в город по поручению хозяйки. Но даже когда меня не было дома, к ней никто не приходил. И кстати, те трое приходили каждый по своему делу. Первым был директор агентства, где раньше работала хозяйка, господин Ли Ёнхак. Скорее всего, из-за работы. Ханиль, молодой человек, который работал в торговой компании. Он любил хозяйку. Пришел, принес жидкую рисовую кашу для восстановления сил. И Ким Ёнсун, художница… Я так и не поняла, зачем она приходила. Ее визит был внезапным, я даже растерялась. Наверное, странно говорить об этом только сейчас, но у них были плохие отношения. Но хозяйка, даже будучи в больном состоянии, встала с постели и пообедала с гостьей. И еще…

Голос девушки затих, и она опустила глаза. Кёнэ тоже заметила, что у рассказчицы куда-то пропала уверенность и ее охватило замешательство. Видно было, что Чисон переживала, не сболтнула ли лишнего и имела ли вообще право все это рассказывать. Может, она что-то не заметила и потом еще придется расплачиваться. Точно так выглядели должники, которые брали у отца Кёнэ деньги и потом не могли вернуть долг. И слуги, попадавшие под горячую руку старшего брата. Она ненавидела это выражение лица. Но именно его порой видела в зеркале, когда боролась за выживание в Америке. Кёнэ заботливо погладила собеседницу по руке.

– Все хорошо. Я никому не скажу, о чем ты сегодня рассказала. Это не то, о чем стоит беспокоиться.

Чисон покраснела, то ли от слез, то ли от чувства стыда за свою нерешительность.

– Они ссорились за обедом. Я была на кухне. Потом раздался шум, и я зашла в комнату, боясь показаться бестактной. Открыв дверь, я увидела, что в комнате царил хаос. Стол был перевернут. Еда разбросана по полу, а вместе с ней ложки, палочки для еды и осколки разбитой посуды. Я поняла, что стол перевернула гостья, и в результате брызги горячего супа попали на ногу хозяйке. Она объяснила все обычной случайностью и попросила принести мокрое полотенце и тряпку. Мне пришлось подчиниться. Но перед тем как закрыть дверь, я услышала колкую фразу гостьи в адрес хозяйки. Она, словно предупреждая, говорила, что если и дальше продолжать так жить, то можно и на лезвие ножа нарваться.

Это было поистине пророческое заявление. Чисон вспомнила хозяйку, и ее глаза вновь наполнились слезами. Но взглянув на Кёнэ, она сделала глубокий вдох, успокоилась и продолжила разговор.

– А ты знаешь, почему у них испортились отношения?

Чисон медленно помотала головой. Кёнэ не надеялась на положительный ответ и перешла к следующему вопросу:

– А когда ты в последний раз видела хозяйку?

– Вчера в семь часов вечера. У нее все еще был нездоровый вид, и она сказала, что ляжет спать на два часа раньше. Убедившись, что она заснула, я еще несколько часов поделала домашние дела, потом выпила пустырника, потому что у меня болела голова, и около десяти легла спать.

– В комнате рядом с воротами?

– Нет, там я спала до прошлого года. Хозяйка первое время переживала, что я там мерзну, поэтому приказала топить и в маленькой, и в большой кухне. Но этой зимой, чтобы сэкономить дрова, она разрешила мне перебраться в дом, поближе к ее комнате. Мы всегда покупали достаточно дров, и дома всегда было тепло. Вчера, перед тем как лечь спать, я растопила печь, потому что днем на улице было холодно. – Чисон замешкалась, но потом произнесла: – Я должна еще кое-что добавить. Я очень чутко сплю. Меня дома постоянно ругали за это. Говорили, стоит матери уронить иголку во дворе, как этот ребенок уже не спит. У ворот еще сломался замок, и они стали издавать странный звук каждый раз, когда их открывали. Кто бы ни зашел домой, я сразу просыпалась. Стоило только кому-то подойти к воротам.

– Получается, прошлой ночью ты ни разу не проснулась?

– Да, ни разу.

Жертва ночью спала в своей комнате, а тело нашли в соседней. Комнаты хозяйки и домработницы находятся рядом. Значит, она должна была услышать, как хозяйка выходит из комнаты, раз и правда просыпается от каждого шороха. Очевидно, Чисон переоценила свои способности.

– Когда ты обнаружила тело?

– Утром. Примерно в половине восьмого. Я приготовила завтрак и пошла будить хозяйку, но ее не было в комнате. Тут я услышала этот странный жужжащий звук и отправилась в комнату напротив.

В ее глазах опять появились слезы. Кёнэ неловко протянула руку и похлопала девочку по спине.

– Спасибо, ты нам очень помогла.

– Правда? – Эти слова будто придали Чисон уверенности. Она задумалась на какое-то время и опять заговорила: – Не знаю, поможет вам это или нет. Только что полицейские заставили меня внимательно осмотреть вещи хозяйки и проверить, все ли на месте. В кладовой действительно кое-что пропало.

– Что именно?

Кёнэ уже знала, что из дома пропали некоторые ценные вещи, поэтому особых ожиданий не испытывала. Но ответ ее удивил. Чисон, загибая пальцы, четко называла каждый предмет.

– Серебряная шпилька, двойное нефритовое кольцо, пять или шесть пар серебряных и золотых колец, наручные часы, сборник стихов и перламутровая шкатулка с изящной инкрустацией в виде цикады. А еще пропали восемьдесят тысяч вон.

– Как ты все это запомнила?

– У меня хорошая память. Ювелирные украшения были в комнате хозяйки. Шпилька и кольца хранились в одном ящике. Сборник стихов и часы – на столике. Шкатулка стояла в особом месте. Я не знаю, что там было внутри, но она сама по себе была очень дорогая. Деньги были в кладовой.

Кёнэ задумалась на минуту и потом спросила:

– А ты помнишь, когда приходили те трое?

– А как же! Ёнсун приходила днем, и они вместе обедали. Хозяйка говорила, что болеет и никого не хочет видеть, но та все равно пришла. Директор Ли Ёнхак приходил вчера в восемь часов утра. Он был чем-то взволнован, посидел час и сразу ушел. После него часа в четыре примерно приходил Ханиль. Он передал кашу, взглянул на хозяйку и сразу ушел.

Чисон рассказывала все очень подробно, потом вдруг смутилась, почесала голову и продолжила:

– Я всегда стараюсь следить за временем и все запоминать. С разрешения хозяйки я хожу на занятия в вечернюю женскую школу, и наша учительница говорит, что корейцы по натуре своей очень непунктуальны. Когда предлагаешь собраться вместе, один приходит утром, другой вечером. Но если сложить по одному потерянному часу от каждого жителя страны, то получится тридцать тысяч часов. А время сегодня – это важная сила. Если его не тратить впустую, а четко соблюдать, мы сможем сбросить с себя это колониальное настоящее и быть свободными. Разве не так?

– Еще пара вопросов напоследок. Хозяйка боялась пчел? Может, просто их избегала? У нее не было аллергии на укусы этих насекомых? Не видела, чтобы она задыхалась, а место укуса сильно опухало или краснело?

Девушка покачала головой.

– Ничего такого я от нее не слышала. Она боялась ползающих насекомых с большим количеством ног, а пчел и бабочек нет.

На этом они закончили разговор. Кёнэ вышла во двор. Полицейские уже почти завершили все необходимые процедуры. Инспектор Ёсида куда-то исчез. Кто-то из стражей порядка окликнул Кёнэ по-корейски.

– Тело увезли в университет для проведения процедуры вскрытия. Инспектор поехал в качестве сопровождающего.

Толпа зевак вокруг дома мало-помалу рассосалась, все понимали, что смотреть уже не на что. Лишь несколько журналистов, еще надеясь на что-то, не торопились уходить. Стараясь не попадаться на глаза полицейским, к Кёнэ подошли мужчина и женщина средних лет. Было видно, что мужчине эта затея не особо нравилась, но женщина настойчиво тянула его за собой. Так пара добралась до заветной цели.

– Вы та самая кореянка, которая помогает японцам? Так в толпе говорили журналисты, – начала разговор незнакомка. – Не пугайтесь. Мы живем в соседнем доме. У нас текстильный магазин в этом районе. Но это неважно. Мой муж видел что-то странное этой ночью. Может, это как-то поможет следствию. С японцами мы бы не стали разговаривать, а вам готовы рассказать.

Женщина говорила громко, так, чтобы ее муж с недовольным лицом слышал каждое слово. Потом она вытолкнула его вперед и поставила перед собой. По их одежде и правда было видно, что у них магазин. Ткань была очень хорошего качества. Но сочетание цветов выдавало отсутствие вкуса. Выглядело так, будто они просто выбрали самую дорогую ткань и сшили себе одежду. Мужчина смотрел на Кёнэ с каким-то подавленным выражением лица.

– Что вы видели?

– Да ничего особенного, – замешкался мужчина, но не смог устоять под строгими женскими взглядами и продолжил: – Я же говорю, ничего особенного. Проснулся очень рано сегодня. Заснуть не получилось, и я вышел на улицу покурить. Моя жена не переносит запаха дыма. Было очень холодно, поэтому я быстро сделал несколько затяжек и уже собирался зайти в дом, но увидел мужчину перед домом убитой девушки. Входная дверь и калитка были открыты настежь. Казалось, что хозяйка сейчас выйдет и пригласит гостя в дом. Мужчина стоял во дворе, взвалив что-то на спину. Было темно, и я не мог разглядеть, что именно. Я не видел его лица, только то, что происходило. Они зашли в дом и закрыли дверь. Я подумал, что неприлично незамужней девушке приводить по ночам гостей, но не стал вмешиваться. Решил зайти утром и поговорить с ней об этом.

– Во сколько примерно это было?

Мужчина вздохнул и почесал затылок.

– Думаю, часа в два ночи. Вернувшись в дом, я посмотрел на наши новые настенные часы. Они показывали как раз это время.

Тут в разговор вмешалась его супруга:

– Нельзя, наверное, такое говорить о покойной. Но в ее доме бывало много мужчин. Я бы на самом деле обратила внимание на ее домработницу. С виду она, конечно, хорошая, но кто знает, что у нее в душе. Вчера вечером девчонка перешептывалась около забора с какой-то старухой.

Кёнэ вернулась на задний двор, но там никого не было, кроме полицейских.

– Не видели здесь девушку? – спросила она на корейском, остановив одного из них.

На его лице были видны следы от укусов пчел. Он сморщил лицо и ответил на японском:

– Вы о ком?

– Чисон, домработница. Только что была здесь, – ответила Кёнэ на хорошем японском.

Полицейский резко поднял глаза и произнес:

– Она сказала, что ее ждут, и ушла. Инспектор сказал, что ее уже допросили и можно отпускать.

– Не знаете, куда она пошла?

– Не знаю, – отрезал полицейский и ушел.

Кёнэ огляделась по сторонам и направилась в комнату домработницы.

Здесь было очень уютно и тепло. Личных вещей почти не было. Только сложенные ровной стопкой одеяла и небольшой комод, в котором аккуратно лежали вещи. Вот и все убранство. В складках одежды были спрятаны деньги. Сумма небольшая. Скорее всего, заработанные деньги, которые Чисон не тратила и пыталась накопить. Кёнэ уже собиралась выходить, как вдруг обнаружила на комоде пузырек из-под лекарств.

Но на бутылочке мутного коричневого цвета не было никаких надписей. А там, где обычно должна быть этикетка с названием, остались следы ее существования. Пузырек был чем-то заполнен на треть. Кёнэ открыла крышку и понюхала содержимое.

Когда Кёнэ вышла из комнаты, к ней подошел инспектор Сато.

– Поедемте в университет вместе. – Взглянув на Кёнэ, он изменился в лице и спросил: – С вами все хорошо?

– Да, все в порядке. Мы сразу едем на вскрытие?

– Конечно. Думаю, вам будет интересно узнать результаты.

Инспектор был прав. Было бы странно сейчас отказаться поехать на вскрытие. Кёнэ последовала за ним к машине, припаркованной у ворот дома. Перед тем как сесть в нее, инспектор схватил девушку за руку.

– Вы нашли еще что-нибудь на месте преступления?

Под этим пристальным взглядом, пронзающим ее насквозь, у Кёнэ подкатил ком к горлу. Инспектор был не так уж прост. В свои сорок лет он многого добился по службе, хорошо говорил по-корейски. Мужчина потратил много времени и сил, чтобы выглядеть достойно в глазах нынешней власти. Пока Кёнэ училась в Америке, она чаще чувствовала на себе пренебрежительные взгляды, чем такие пристальные. Когда она пыталась занять в том обществе свое место, окружающие не проявляли открытой враждебности, а лишь ограничивались уничижительными взглядами и комментариями.

– Семейная пара, проживающая по соседству, видела, как девушка выходила из дома около двух часов ночи. Значит, в это время она еще была жива.

Инспектор Сато, анализируя полученную информацию, посмотрел на Кёнэ и ослабил хватку.

– Получается, своим они готовы рассказать больше. Спасибо.

Они сели в машину. Кёнэ устроилась на заднем сиденье, а инспектор сел рядом с водителем. Пока они ехали, она крепко сжимала через сумку тот пузырек. Это было тонизирующее средство из комнаты домработницы. Кёнэ внимательно следила за полицейскими и аккуратно спрятала пузырек глубоко в сумку. Никто ничего не заметил.

26 марта 1937 года.

Университетская лаборатория

– Имя жертвы – Ли Сона. Но она больше известна под псевдонимом Чхонхи, – начал объяснять инспектор в патологоанатомической лаборатории университета. – Какое-то время она была кисэн, но в девятнадцать лет оставила это занятие и стала певицей. Пела она неплохо, даже смогла продать несколько пластинок и заработать на этом. Но это был не единственный источник дохода. Помогло ее умение управляться с деньгами. Красивая певица, бывшая кисэн, давала деньги в долг под проценты. Наверняка были люди, кто ее ненавидел. Но пойти на убийство… Это ведь тоже довольно затратное дело. Нанести небольшую царапину и то сложно, не говоря уже о том, чтобы убить. Убийство всегда оставляет следы.

Тона краем глаза взглянул на Кёнэ, с головой ушедшую в свои мысли. Он пытался отговорить ее от участия во вскрытии.

– Тебе правда это надо? Смотреть, как они вскроют труп и будут исследовать внутренности, – спросил он взволнованным голосом.

Но она все-таки пошла в лабораторию. Получив разрешение от руководства полиции, Кёнэ не могла лишить себя этой возможности, даже несмотря на уговоры жениха. Тона посмотрел на часы, висящие на стене лаборатории, и зафиксировал время.

– Приступим.

Сначала Тона внимательно осмотрел тело.

– Укус пчелы может быть смертельным? – неожиданно спросил инспектор Сато.

– Если будет сильная аллергическая реакция или какой-то особый случай. Но обычный укус пчелы для человека не смертелен. Тем более медоносной пчелы, которых мы видели в доме жертвы. А судя по рассказам свидетелей, у Соны не было аллергии на укусы пчел.

– Да, вы правы. Жертва умерла не от укуса, ее задушили, – сказал Тона, указывая на рану на шее. Затем, осмотрев запястья и лодыжки, он добавил: – Никаких следов от веревки на руках и ногах.

– Это могло быть самоубийство?

– Следы на шее при попытке задушить себя отличаются от тех, что остаются, когда душит другой человек. Посмотрите на шею. Рана от веревки очень глубокая. Видите, она неровная и прерывистая. Значит, преступник душил ее сзади. Жертва сопротивлялась. Похоже, между ними даже была борьба. Это видно по рукам жертвы. Вы нашли орудие убийства?

– Да, на месте преступления. Это веревка. Лежала рядом с телом.

– Веревка, говорите. Совпадает с раной на шее. Но это совершенно обычная веревка. Сложно будет по ней искать убийцу.

Тона продолжил вскрытие. Он наклонился, чтобы осмотреть уже помутневшие глаза жертвы и открытый рот. Когда с трупа девушки сняли одежду, инспектор сразу окинул взглядом обнаженное тело. И в тот самый момент, когда показалась грудь, изо рта жертвы выпал кончик языка и закрыл нижнюю губу.

Мертвые ничего не чувствуют. И в этот момент вместо Чхонхи чувство стыда испытала Кёнэ. Ее внутренний голос повторял, что это не унижение, а лишь необходимая для науки процедура. Но тогда почему она испытывала чувство стыда? Настроение было испорчено, и она отвела взгляд в сторону.

– Следов изнасилования нет. Судя по состоянию мышц и помутнению роговицы, с момента смерти прошли примерно сутки, – сказал Тона.

– Преступление произошло прошлой ночью. Домработница сказала, что видела хозяйку в семь часов вечера. А если принять во внимание рассказы свидетелей, то все произошло после двух часов ночи.

– Тогда будем считать, что смерть наступила между двумя и пятью часами ночи. На бедре у жертвы небольшой ожог первой степени, скорее всего, от супа или горячего напитка. Больше ничего необычного. Приступаю к вскрытию.

– Подожди.

Оба мужчины посмотрели на Кёнэ. К горлу подступил ком слез. Ее жених проводит вскрытие, и он здесь главный. Инспектор пытается как можно быстрее раскрыть дело. Им обоим все равно, что чувствует в это время единственная среди них девушка. Кёнэ все время будто балансировала между симпатией и безразличием.

– Можно я сама один раз осмотрю тело?

Тона немного отошел в сторону. Кёнэ посмотрела на тело и на какое-то время успокоилась. Этому мертвому человеку, а точнее мертвой девушке, было двадцать два года. У нее были какие-то желания, будущее, о котором она мечтала. А кто-то ворвался в дом, задушил ее и за какие-то несколько минут все это разрушил. Разбил вдребезги и исчез неизвестно куда. Если она не начнет сейчас думать о том, кто и зачем это сделал, то это навсегда останется тайной. Кёнэ принялась спокойно изучать тело.

– Нашли что-то новое?

Девушка не ответила. Она достала пинцет, направила его в рот покойной и достала маленькие, незаметные глазу, осколки стекла. Инспектор стоял с растерянным видом.

– Что это?

Тона, поймав на себе взгляд инспектора, лишь непроизвольно пожал плечами. Кёнэ осторожно положила осколок на поднос.

– Во рту и на языке есть небольшие раны. На языке это порезы, а вот на уголках рта раны похожи на повреждения в результате трения.

Тона наклонился и еще раз осмотрел лицо трупа. В уголках рта, как и говорила Кёнэ, были маленькие раны. Настолько маленькие, что их практически невозможно было увидеть, если не приглядываться. Было заметно, что кожа содрана каким-то предметом.

– Действительно, раны такие, будто по ним прошли каким-то маленьким предметом. Какая ты молодец!

Инспектор почесал голову.

– На месте преступления мы нашли платок, пропитанный опиумом. Этим платком усыпили жертву.

Тона покачал головой.

– Платок не подходит ни по размеру, ни по расположению повреждений. Его могли использовать как кляп, чтобы жертва не кричала.

«Но ее не связывали», – подумала про себя Кёнэ. Она поняла, что придется показать и остальные ее находки.

– Вот здесь видно, что срезаны волосы. Можно предположить, что это не попытка подровнять или изменить прическу, – сказала Кёнэ, указав на то место, где у жертвы был срезан большой клок волос.

– Женщины и правда более внимательны.

Инспектор Сато не скрывал восхищения. Тона в это время сложил в конверт для улик осколки стекла, а затем описал в журнале характерные признаки ран во рту жертвы и срезанные волосы.

Больше никакой информации вскрытие не показало. Обнаруженный перелом гортанного хряща лишь еще раз подтвердил версию, что причина смерти – удушение. Остальные части тела были без повреждений. Инспектор Сато, наблюдая за процессом, предложил передать в лабораторию голосовые связки жертвы для проведения исследований во имя развития науки. Тона не смог скрыть отвращение.

– Инспектор, давайте каждый будет заниматься своим делом. Вы – расследовать преступления, а мы – думать о процветании науки. Не зря говорят: за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

Инспектор дернул бровями, не в состоянии скрыть свое недовольство. Кёнэ почувствовала облегчение. В глубине души она понимала, что инспектор, говоря о голосовых связках, имел в виду совершенно другое. Ходили слухи, что японские врачи, приезжая в Корею для исследований, вырезали и забирали с собой в качестве образцов половые органы девушек кисэн.

– Кёнэ, ты в порядке?

– Да. Все хорошо, – ответила она, опершись о стену коридора.

Процедура вскрытия была долгой и мучительной. Тона скальпелем разрезал тело жертвы, а инспектор внимательно наблюдал за процессом. Как только все закончилось, Кёнэ, пошатываясь, вышла из лаборатории. Прислонившись лбом к холодной стене, она пыталась выровнять дыхание. С ней все было хорошо. Она чувствовала себя намного лучше, чем та задушенная девушка, чье обнаженное тело лежало сейчас на столе. Вся жизнь Кёнэ была намного лучше, чем жизнь многих корейских девушек.

Какой же хам этот инспектор! Предложил взять органы для образцов. И он еще сопровождал меня все это время.

Процедура вскрытия завершилась, и инспектор, получив отчет, направился в участок. Покинув душное помещение, Тона еще долго злобно смотрел на окна лаборатории, как будто инспектор все еще был там. Кёнэ приложила руку ко лбу, чтобы снять ощущение головокружения. Глотнув свежего воздуха, она почувствовала, что приходит в себя.

Он был моим сопровождающим. Чтобы попасть на место преступления, необходимо разрешение полиции. Обязательные формальности, не более. Но впредь я буду ходить одна.

Тона повеселел на глазах. Он стоял, разглядывая Кёнэ, и уже собирался что-то сказать, но с улицы послышался шум. Кто-то громко кричал. Было похоже на драку.

Они вышли на улицу и увидели, что инспектор и какой-то молодой человек хватают и толкают друг друга. Парень был похож на корейского рабочего. Он вцепился в горло инспектора, что-то выкрикнул и ударил его по щеке. Удар был такой силы, что соперник закачался и упал на землю. Мужчина подошел ближе. Инспектор, казалось, не мог прийти в себя от удара, но как только увидел, что на него вот-вот нападут, вскочил и сам бросился на обидчика. Они будто слились воедино, катаясь по земле и поднимая клубы пыли.

Очень скоро инспектору удалось одержать верх. Он придавил шею парня дубинкой и что-то громко прокричал. Тот пытался вырваться, беспорядочно нанося удары, но железная хватка инспектора не давала ему ни единого шанса. Наконец инспектор встал, но вместо того, чтобы поколотить соперника дубинкой или арестовать, пнул его ногой и прогнал прочь.

Молодой человек скрылся из виду, инспектор осмотрелся по сторонам, опасаясь, что кто-то видел сцену драки. Потом он заметил порванный конверт с отчетом по вскрытию, посмотрел на небо, тяжело вздыхая, привел себя в порядок и снова отправился в здание медицинского факультета.

– Вы еще не ушли! – радостно прокричал инспектор, когда встретил на лестнице Кёнэ и ее спутника.

Тона улыбался в ответ, стараясь не показывать, что он только что забежал в здание.

– У Кёнэ закружилась голова, и мы вышли на свежий воздух.

Инспектор посмотрел на девушку на ступеньках и громко рассмеялся.

– Девочке из хорошей семьи, наверное, было тяжело следить за вскрытием. Прошу прощения, но должен ненадолго похитить вашего жениха.

– Меня? А что случилось?

– Ничего серьезного. Я споткнулся, пока шел, и порвал отчет. Составьте новый, будьте добры.

– Конечно. Пройдемте в офис.

– Кажется, я помешал двум влюбленным сердцам, – шутливо произнес инспектор.

Тона отрицательно замахал рукой.

– Дела важнее. Кёнэ, извини, что не смогу проводить. Увидимся!

Кёнэ проводила взглядом этих двоих. Инспектор прихрамывал на левую ногу. Было ясно, что ему досталось от того парня. Даже во сне невозможно представить, как молодой корейский рабочий дерется с японским полицейским. Еще сложнее вообразить картину, когда полицейский отпускает его после драки. Кёнэ много думала об этом, но ответ так и не нашла.

Вечер 26 марта. Комната Кёнэ

Иногда случается, что незначительные события меняют нашу жизнь. Это может быть мысль, человек, иногда предмет. Сначала они кажутся вполне обычными. Очень маленькими и не особо важными. Но они не отпускают. Ты не можешь отвести взгляд, не можешь их игнорировать. Проблема размером с песчинку сначала вселяет страх, а потом этот страх поедает твое тело и душу.

Именно такие мелочи беспокоили Кёнэ в первые дни учебы в Америке. Например, мысль о том, что отец прикажет вернуться и она должна будет последовать его воле. Студенты, которые смеялись над ее английским и называли шпионкой. Было в этом списке и место для американской невкусной жирной пищи. Все это усиливало ее тревогу в сотни раз. Незаметно маленькая проблема вдруг превратилась в огромную гору проблем. Кёнэ не могла даже пошевелиться, опасаясь, что, если она отвернется хотя бы на мгновение, эта гора раздавит ее.

Сейчас этот маленький пузырек казался такой же большой проблемой. Он был похож на чудовище из древнего предания. Стоит отвернуться, как он тут же станет в сто раз больше, поймает кого-нибудь и убьет. Тона поставил пузырек на стол.

– Ты права, это опиум. Говоришь, он был в комнате домработницы?

В пузырьке, который Кёнэ нашла в доме, сохранился запах опиума. Она была бы рада ошибиться, но Тона, который был врачом, пришел к таким же выводам. Девушка вытерла ладонью лицо и тихо сказала:

– Если я передам это инспектору, они будут ее допрашивать, – а потом добавила угрюмо: – Скорее всего, так и будет.

На месте преступления обнаружен носовой платок, пропитанный опиумом. Самый главный подозреваемый в этом деле – человек, который проживал в одном доме с жертвой и первым обнаружил тело, кто знал все ее привычки и у кого в комнате был найден пузырек с опиумом. Отношения между ними: работодатель – наемный работник. Будет очень странно, если полиция не арестует Чисон.

Но если представить, что она и есть убийца, то непонятно, зачем девушка пропитала опиумом платок, когда можно было подмешать яд в еду. Усыпить человека с его помощью не так уж и просто. И здесь преступник просчитался. При осмотре на теле жертвы обнаружены признаки сопротивления. Этот пузырек на самом деле ловушка, но не для преступника, а для Чисон. Тона внимательно рассмотрел пузырек и сказал:

– Похоже, содержимое этого пузырька наносит урон не жертве, а домработнице. – Он показал на обрывок этикетки на пузырьке. – Он принадлежит фармацевтической компании. Судя по этикетке, это аптека «Чхониль». В таких пузырьках они продают тонизирующие средства. Сейчас оно очень популярно благодаря рекламе, в которой рассказывают, что в состав включен натуральный мед. Запах опиума едва уловим, потому что его специально смешали с лекарственным средством. Остается только понять, это произошло случайно при производстве лекарств или кто-то смешал их намеренно.

Эти умозаключения полностью совпадали с выводами Кёнэ. За исключением одного – из-за долгого отсутствия в стране она не имела никакого представления о компании-производителе.

– Абсолютно точно, эта хрупкая девушка не стала бы использовать веревку или платок. Применение физической силы не для нее. Получается, что преступник использовал лекарство, чтобы усыпить домработницу, зная, что та чутко спит.

Тона застыл на какое-то время и добавил:

– Значит, это было спланированное убийство. Кто-то хорошо знал дом, настолько, что мог подмешать что-то в лекарство хозяйке. Надо сообщить об этом в полицию!

Теперь это было очевидным. Обнаружив в комнате домработницы опиум, Кёнэ начала подозревать именно девушку. Тона развеял ее сомнения, разложив по полочкам все факты. Но в полиции с этими доводами могли и не согласиться.

Несколько лет назад в одном из столичных районов обнаружили отрубленную голову ребенка. Расследование ни к чему не привело. Но сейчас полицейские сделают все, чтобы поймать преступника и закрыть дело как можно быстрее. Никто не хочет испортить популярный пропагандистский лозунг, как новая система миропорядка в Азии сделает Корею безопасной для жизни.

Одна маленькая улика – и эта хрупкая провинциальная девочка может подвергнуться жестокому допросу. Или, что еще хуже, они заставят ее подписать признание и сделают виновной. Факты об арестах, пытках и насилии со стороны японской полиции в отношении корейцев не были тайной уже до того, как Кёнэ уехала из страны.

– Сообщим, когда будет нужно. Но только после того, как выясним, кто убийца.

– Я понял, о чем ты. Что будешь делать с пузырьком?

– Надо избавиться от него, но только так, чтобы в полиции не узнали.

– Тогда отдай мне. Есть один способ. Я смешаю его с нашими пузырьками из лаборатории и выброшу. Никто не догадается.

– Спасибо.

Тона, немного смутившись, взял пузырек, завернул его в носовой платок и спрятал за пазуху.

– Что будешь делать?

– Инспектор Сато считает, что это было убийство на почве ревности.

– Ты тоже так думаешь?

– Недостаточно данных. Я пока ничего не думаю. – Тона выдержал короткую паузу и продолжил: – Я еще вчера хотел тебе это сказать. Если ты продолжишь собственное расследование, я хотел бы тебе помогать. Всегда хорошо, когда рядом есть врач, которому можно доверять…

– Я тоже изучала медицину в Токио.

– Но хирургия и судебная медицина – это разные вещи. Тем более ты недоучилась. Бросила и уехала в Америку.

– Что было, то было.

Кёнэ понимала, что помимо своей молчаливости Тона обладал и другими полезными в этом деле достоинствами. Участие мужчины в таком деле расширяет возможности. Тем более что официально он – ее жених, и это позволит не думать, кто и что скажет. Тона сразу все понял по лицу Кёнэ и улыбнулся в ответ.

– То есть ты мне разрешаешь?

– А как же твоя работа в лаборатории?

Тона пожал плечами.

– Профессор Сайто уже однажды поручил мне провести вскрытие. Не думаю, что он будет против, если я и дальше буду вовлечен в это дело. Тем более что сейчас в лаборатории у меня нет никаких важных дел.

Это была чистая правда. Когда Кёнэ работала в одной из таких лабораторий, до того как познакомилась с профессором, ей тоже не поручали ничего важного.

– Хорошо, тогда начнем с ближайшего окружения жертвы.

Следующие несколько дней Кёнэ была очень занята. Перед тем как полностью погрузиться в расследование, ей пришлось закончить срочные дела и пару раз забежать в полицейский участок, чтобы помочь с уликами. Еще надо было понять, какие образцы пчел описать и отправить отчет профессору в Америку, а какие сохранить как улику с места преступления для местной полиции.

В день, когда нашли тело, инспектор Сато был немногословен, но кое-что из его предположений сбылось. Убийство девушки стало главной темой газетных заголовков. В одном из вечерних номеров опубликовали статью о том, что в собственном доме была убита молодая певица. Заголовок гласил: «Красавица и загадочные пчелы-убийцы». Он был главным в газете. Кто-то из журналистов озвучил версию убийства на почве страсти и рассказал, что жертва когда-то была кисэн. А газеты, в которых описывали интервью с одним из якобы прошлых клиентов жертвы, Кёнэ даже не читала. Она и без того знала, кто такие кисэн и как была устроена их жизнь.

В Корее существовала так называемая система кванги. По ней кисэн были приставлены обслуживать государственные учреждения. Это могли быть якбан кисэн, которые работали в королевских клиниках при дворе, но иногда их приглашали для развлечения мужчин из высших классов на банкетах и торжествах. Санбан кисэн в основном занимались тем, что все двенадцать месяцев в году шили одежду для высокопоставленных чиновников. Они были практически государственными крепостными. И даже после пятидесяти, растеряв всю свою женскую привлекательность, они оставались в положении рабынь. После реформы Кабо[8] в Корее был издан закон об отмене системы кванги. Закон приняли, но система осталась. Девушки ушли в народ.

Очень скоро они создали свою первую организацию и разработали новую систему, согласно которой девушка сначала проходила специальную подготовку и потом отправлялась на работу в один из ресторанов, с которым заключала договор. С одной стороны, теперь девушки могли собираться вместе и высказывать свое мнение, с другой – они становились товаром и за ними постоянно следили. Иными словами, это было больше похоже на агентство услуг, чем на серьезную организацию.

В Кёнсоне таких посреднических агентств было четыре. Чхонхи тоже принадлежала одному из них, не такому известному, но довольно крупному.

Навстречу гостям спустился молодой человек.

– Директор просил передать, что примет вас.

Разумеется, что в этом агентстве работали только женщины, но директором был мужчина, которого звали Ли Ёнхак. По возрасту чуть больше сорока, набриолиненные волосы, уложенные на одну сторону, недоверчивый взгляд.

– Ко мне уже приходили из полиции. Какая у вас там должность? Советник?

– Мы не работаем в полиции. Мы оказываем консультативную экспертную помощь. Этот молодой человек – врач. Он проводил вскрытие. Сейчас мы работаем с ближайшим окружением жертвы.

Директор агентства все с тем же недовольным выражением лица сказал, подкручивая усы:

– Тогда это не эксперт называется… Ладно, я все понял. Но если честно, я даже не знаю, что еще могу такого рассказать. Она уже несколько лет здесь не работала. А как и на что жила, мне совершенно не интересно.

– Тогда зачем вы к ней приходили?

– Были некоторые нерешенные вопросы с момента ее ухода.

– Вопрос денег?

– Конечно, денег. Вы думаете, наше агентство – это просто кружок при женской школе? – спросил директор, заметно нервничая. – Мы – серьезная организация. Боюсь, что вы меня неправильно поняли. Деньги – это тоже пустяковый вопрос. Ради этого не стоит убивать. Особенно такую девушку, как Чхонхи.

Если смотреть объективно, она не была какой-то выдающейся личностью. Жила небедно. Этого было достаточно, чтобы забыть о прошлом, встретить какого-нибудь мужчину, выйти замуж и создать семью. Не более того. Ни о каком влиятельном положении в обществе речи не было. Но директор так нервничал, будто и правда убили важную личность.

– Не надо так переживать. К вам ведь уже приходили полицейские?

Директор молча кивнул с невозмутимым видом.

– Просто расскажите все то, что рассказали им. Разумеется, я могу получить данные и в управлении, но для полной картины лучше все выслушать лично, не правда ли? Я знаю, что она с двенадцати лет училась в вашей школе кисэн и уже с пятнадцати лет работала. Вы были одним из ее учителей. Расскажите, какой она была.

Директор спросил взглядом, можно ли закурить, и, получив одобрение собеседников, тут же зажег сигарету и глубоко затянулся.

– Она из бедной семьи. Но очень добрая девочка.

Голос его стал более сиплым из-за дыма.

– О мертвых лучше говорить в прошедшем времени.

– Да, так будет лучше.

Директор тяжело выдохнул и продолжил:

– Насколько я знаю, ее бабушка была кисэн. Но мать – нет. Окружающие то и дело уговаривали бабушку отдать внучку к нам. Что могла заработать эта старая женщина? Накоплений у нее особо не было. Но она долго не поддавалась уговорам. На последние деньги она в свое время открыла небольшое кафе, но прибыли едва хватило, чтобы выдать дочь замуж. Через какое-то время зять умер, оставив дочь. Как вы догадались, это была Чхонхи. Потом здесь построили железную дорогу, народу стало меньше, и бизнес пришлось закрыть. Мать Чхонхи, в отличие от бабушки, которая была кисэн, никогда не противилась такому будущему для своей дочери. И знаете, что случилось после смерти бабушки? Девочку отправили в школу кисэн. Но все, чему она там научилась, – это воровать. Думаю, будучи внучкой кисэн, она была уверена, что это самый легкий способ заработать на жизнь.

Директор говорил будто с насмешкой. Кёнэ в глубине души стало противно. Алкоголь, песни, торговля чувствами казались для него самым простым бизнесом. Она знала, что даже под страхом голодной смерти не смогла бы этим заниматься. Естественно, у нее в жизни такой выбор никогда не стоял. Во-первых, ей было больше двадцати лет, во-вторых, она окончила институт, в-третьих, была из достойной семьи, у нее был отец и старший брат. Кёнэ усмехнулась про себя, не понимая, кому была адресована эта улыбка.

Директор привычным жестом поправил усы и продолжил:

– Чхонхи вскоре взяла себе псевдоним и в пятнадцать начала работать у нас. Она прекрасно пела, у нее даже было прозвище – Соловей. Голос был такой, что стоило один раз услышать, и потом ты готов был отдать любые деньги, только бы услышать ее еще раз. Гости превозносили ее талант, говорили комплименты. Похоже, они и стали причиной ее высокомерия.

– Высокомерия?

– Чхонхи была чиста душой и телом, совсем не похожа на кисэн. Но контракты с радио и студиями звукозаписи принесли ей славу. Вот тогда она сильно изменилась. Стала покупать не по статусу дорогие вещи, увлеклась роскошными украшениями. Если бы она на этом остановилась, наверное, сохранила бы еще свою красоту. Но что вдруг заставило ее заниматься ростовщичеством, ума не приложу. Чхонхи давала деньги в долг тем, кому они были срочно нужны. Отдавали ей уже с процентами.

– Я знаю, что это значит, – уверенно ответила Кёнэ.

Директор пожал плечами и продолжил:

– Что, молодая девушка, вы можете об этом знать… Мой вам совет: никогда не связывайтесь с такими людьми. Как только Чхонхи почувствовала вкус денег от продажи пластинок и процентов с долгов, она сошла с правильного пути. На этом все.

Кёнэ перевернула страницу в блокноте. Перед тем как приехать, она заранее собрала информацию о людях из окружения жертвы и законспектировала в свой блокнот. Часть информации девушка получила через инспектора, часть добыла сама. Директор сидел нахмурившись. Он не видел, что написано в блокноте. Но было заметно, что это заставляло его нервничать. Кёнэ захлопнула блокнот – она все и так помнила. Не было необходимости подсматривать в записи.

– Значит, говорите, на этом все?

– Да.

– Но вы не рассказали о вашей ссоре с убитой прошлой ночью.

– Мы до сих пор не выплатили ей деньги. Я приходил договориться о дате и способе передачи денег.

Директор слишком поздно понял, что Кёнэ специально назвала их вчерашнюю встречу ссорой, а он без задней мысли ответил на вопрос. Но тут же сообразил и добавил:

– Не думаю, что нашу встречу можно назвать ссорой. Мы все взрослые люди, соблюдаем правила приличия, ведя разговор.

– Можете рассказать подробнее?

– Да там нечего рассказывать. В тот день я на пару минут заглянул к Чхонхи, примерно в обед, чтобы предупредить о том, что выплата немного задерживается. Я слышал, что она неважно себя чувствует. Цвет лица, помню, был не очень здоровый. Поэтому я пробыл буквально минуту и сразу ушел. Отправился в офис и здесь работал до ночи. Время было позднее, вернуться домой я не мог, поэтому заночевал у сотрудника, который живет здесь неподалеку. О том, что случилось с Чхонхи, я узнал утром из газет. Для меня это был настоящий шок. Очень печально все это.

– Полицейским вы рассказали то же самое?

– Конечно.

Кёнэ вздохнула и спросила:

– Господин директор, перед тем как прийти сюда, я встретилась с некоторыми из ваших подопечных.

Кёнэ говорила о кисэн из агентства, в котором Чхонхи работала первое время, где ее еще помнили. Разумеется, чтобы добыть их адреса и имена, она обратилась за помощью к своей названой бабушке.

– То, что я услышала от них, отличается от вашей истории. Как я знаю, агентство заключало несправедливые контракты с девушками. В ответ на это кисэн решили выйти из агентства и создать свою организацию. Чхонхи им помогала. А про ваш визит домработница сказала, что вы приходили не в обед, а забежали в спешке примерно в семь часов утра и пробыли в доме около часа. Не сходится это с вашей историей о том, что вы заскочили буквально на минуту, чтобы решить один пустяковый вопрос.

У директора забегали глаза. Кёнэ строго посмотрела на него и заговорила беспристрастно, но в голосе ощущалась угроза:

– Могу с уверенностью сказать, что японская полиция не жалует свидетелей, которые заведомо говорят неправду.

Директор агентства пристально смотрел на девушку, пытаясь затушить сигарету, будто вдавливая ее в пепельницу. Дым все еще висел в кабинете. Тона, весь в напряжении, стоял рядом, будто защищая Кёнэ.

Потирая грубыми пальцами виски, директор, наконец, заговорил:

– У меня не было злого умысла что-то скрывать. Просто я подумал, что это не особо важно.

– Не вам решать, что важно.

Лицо директора потемнело от злости.

– Когда сразу несколько девушек уходят в непростое для агентства время, надо научиться ждать, – пытаясь держать себя в руках, громко произнес он. – В тот день у меня была единственная цель – определить день выплаты. Многие из тех, кто вышел из агентства, доверились Чхонхи. Но поверьте, я не имею никакого отношения к ее смерти. Убивать человека из-за этих копеек? Я мог заплатить любую сумму. Просто нужно время. Могу показать нашу бухгалтерскую книгу.

Кёнэ знала, насколько по-разному может звучать один и тот же факт в зависимости от того, кто о нем говорит. Благодаря помощи бабушки ей удалось встретиться с некоторыми девушками, которые работали в агентстве вместе с Чхонхи. Все в один голос высказывали свое возмущение.

«Будь он проклят до третьего колена! – сказала в сердцах одна из девушек. – Когда попадаешь в агентство, платишь взнос в размере двадцати вон, потом каждый месяц еще по пятьдесят. Что он делал с этими деньгами? Другие агентства тоже брали с девушек деньги. Но этот еще ухитрялся забирать половину суммы, которую платил ресторан за оказание интимных услуг, в качестве гонорара за посредничество. Больше, чем в других агентствах. Обидно и несправедливо, но мы все равно соглашались. Разговаривал с нами, будто мы ничего не понимаем. Постоянно твердил, что если мы вот так сразу получим большую сумму, то мигом все потратим. Так он объяснял, почему хранит наши деньги у себя, и проценты тоже. В квитанции за интимные услуги приписывал к сумме свой процент, а потом вычитал из наших зарплат и складывал к себе в карман. Но это были наши деньги. Забирать то, что мы заработали, несправедливо! Я столько раз просила вернуть деньги, но каждый раз он находил повод и откладывал встречу. Наконец Чхонхи решилась взять на себя это дело. И что в итоге…»

– Бухгалтерскую книгу лучше показать полиции.

Директор опять потемнел в лице.

– Думаете, надо рассказать об этом японцам?

– Если там все в порядке, нет причин волноваться.

Директор пристально смотрел на Кёнэ, словно на букашку. Он не подал виду, но в душе хотел выругаться на эту девку из семьи японских прихвостней.

Кёнэ тоже не хотела раскрывать все карты инспектору. Не только директор испытывал неприязнь к японской полиции. Но одна она не справится. Проверку бухгалтерских книг или обыск в агентстве лучше поручить профессионалам. И к тому же у нее уже был один секрет – человек, о котором она не рассказала полиции. Скрывать двоих – это слишком.

– Полиция, наверное, больше склоняется к версии преступления на почве ревности? – неожиданно сказал директор. Не дождавшись ответа, он продолжил, раздраженно кивая головой: – Я тоже читаю газеты. Да, мы с Чхонхи поругались. Но я знаю, что она не заслужила такой смерти. Никто не должен так умирать. Знаю, что уже потерял доверие и вы не верите моим словам, но все-таки я скажу. С ней нельзя было не считаться. И это не из-за денег или связей. Чхонхи была очень упряма. Ее настойчивость пугала, и она не умела отступать. Она была очень непростой. Мы знакомы много лет, но я до конца так и не понял, что Чхонхи за человек. Если будете искать убийцу среди ее окружения, приглядитесь к женщинам, а не к мужчинам. У нее было много подруг, но и врагов было предостаточно.

Кёнэ и Тона вместе направились к одному из сотрудников того самого агентства, где работала Чхонхи. Их встретили его жена и сын. Женщина без колебаний ответила на все вопросы.

– Да, в тот день директор ночевал у нас. Они пришли вместе с моим мужем, поужинали, выпили три-четыре бутылки настойки и примерно в час ночи пошли спать. Я постелила ему в гостевой комнате. На следующий день рано утром он ушел на работу.

– А ваш гость отлучался куда-нибудь во время ужина или ночью?

– Нет, такого не было. Они весь вечер только ели и пили, потом легли спать. Все на моих глазах. Я бы заметила его отсутствие.

Старшая дочь, вернувшись с рынка, повторила все слово в слово. На вид девочке было лет двенадцать, и, конечно, она не могла досконально помнить все, что случилось в тот вечер. Но она точно повторила время, когда директор пришел и когда лег спать. Стало понятно, что в ночь убийства он был в доме своего сотрудника.

– Почему мы думаем, что он не выходил? Спать они легли в час ночи, в два часа пришла старшая дочь затушить огонь и видела его спящим. Получается, у директора был целый час. За это время он мог дойти до места преступления и вернуться обратно, – высказал предположение Тона.

– Дом его сотрудника находится в районе Намсан, а дом Чхонхи – на другом берегу реки. Ночью ни рикши, ни транспорт не работают. Обернуться за час туда и обратно просто невозможно, – возразила Кёнэ.

Тона задумался на мгновение и потом произнес:

– Значит, Ли Ёнхак не преступник.

– Не торопись с выводами. Даже если его там не было, он мог кого-то заставить или подкупить. У него был мотив. Новое независимое агентство, которое хотели открыть девушки, могло составить ему конкуренцию.

Вечером Кёнэ и Тона отправились в небольшую лапшичную. Девушка ела через силу с одной лишь целью просто заполнить желудок. Она с головой погрузилась в процесс работы палочками и поэтому не сразу поняла, что Тона все это время пристально смотрел на нее.

– Что? – спросила Кёнэ и положила палочки.

– Ты о чем?

– Мне показалось, ты что-то хочешь спросить.

Тона попытался ответить, но слова опять превратились в обычное бурчание. Кёнэ ждала, пока он, глядя в стол, соберется с мыслями и начнет говорить внятно.

– Ты так держалась сегодня! Я не ожидал!

– Удивлен?

– Ты уехала из страны восемь лет назад. Я думал, что все здесь для тебя уже чужое.

– Конечно, я ничего не знаю о здешней жизни. Но я навела справки, перед тем как идти к директору агентства, – ответила Кёнэ без лишних эмоций.

Она верила, что любой может добиться результатов, потратив определенное количество времени и сил. Будь то работа, учеба или расследование убийства. Единственное – не всем выпадает равное количество того самого времени и сил. «Неисправимая идеалистка», – бормотал про себя Тона.

– Когда ты успела встретиться с девушками из агентства?

– На следующий день после убийства – вчера. Предлогом была смерть Чхонхи, но я столько необычного узнала о жизни в этих агентствах. А найти их я смогла благодаря помощи одного человека, которому они доверяют.

Кёнэ не хотела рассказывать о своей названой бабушке. Не то чтобы не могла, но это все еще была немного запретная тема. Нет на корейской земле такого мужчины, который бы считал, что жених может положительно расценить общение будущей жены с любовницей ее деда. К счастью, Тона сменил тему и не стал ничего выяснять.

– Нашла еще что-нибудь касательно убийства?

– Почему ты спрашиваешь?

– В надежде, что ты мне расскажешь. Я хочу помочь и не делать каждый раз удивленное лицо, слушая твои версии. А как я смогу это сделать, если ничего не знаю.

Кёнэ сделала глоток воды и ощутила едва уловимый привкус сырой рыбы. Привыкая к жизни в далекой чужой стране, так хотелось домашней еды. Пропаренный тофу, приготовленные на гриле золотистые кусочки говядины, хрустящие огурцы с кислинкой в кунжутном масле, перемешанные с красным перцем. Больше всего в Америке она мечтала о чашке горячего риса. Одна ложка корейского риса – и можно отказаться от хлеба, сыра и масла.

Но вернувшись на родину после долгого отсутствия, понимаешь, что знакомая с детства еда стала чужой. Лапша пересолена и отдает рыбой, слишком крупно нарезанный чеснок в салатах, теплая вода из колодца, не соответствующая санитарным нормам. Кёнэ старалась есть, не показывая, что ей не нравится еда, но все равно смогла осилить только половину порции лапши. Тона съел все, его тарелка была пуста.

– Сама я пока ничего не обнаружила. Сразу после вскрытия мы отправились в полицию изучать улики, которые удалось собрать. Среди образцов, что они принесли с места преступления, мы нашли пчелиную матку.

– Тебе это кажется странным? Ты же сама говорила, что у пчел так заведено: одна колония – это одна семья. Среди них есть воины – это когти и зубы, рабочие – это кровь и мясо, и королева – воспроизводство потомства. Они живут как один организм.

Тона говорил фразами из статей газетной колонки, которую когда-то вела Кёнэ. За соседним столиком сидел мужчина средних лет. На фразе «воспроизводство потомства» он нахмурился и злобно посмотрел на парня.

Кёнэ улыбнулась и продолжила:

– Ты молодец! Но вопрос не в том, что у пчел есть королева. На месте преступления она была не одна. Полицейские обнаружили четыре особи. А учитывая их незнание и неумение собирать образцы, думаю, что их там было намного больше.

– Что в этом странного?

– Мы не нашли там улей. Если представить, что это были пчелы, случайно залетевшие с улицы, то, скорее всего, это медоносные, которые отделились от семьи и теперь передвигаются в поисках нового дома. Но сейчас прохладно, пчелы себя так не ведут в такую погоду. А на месте преступления было четыре новых семьи. Это очень странно.

Кёнэ замолчала на время, задумчиво постукивая указательным пальцем по столу.

– Тебе кажется, что преступник специально выпустил пчел?

– Другого объяснения этому я не вижу. Иначе почему это были медоносные пчелы, которых обычно разводят на пасеках, и почему их было так много. Похоже, кто-то принес соты и выпустил этих пчел.

Тона нахмурил брови. По его лицу было видно, как он старается переварить информацию.

– Для чего он это сделал?

– Не знаю. Может, это послание? Какой-то намек? Или символ неизвестной нам организации.

– Может, это какой-то извращенец, испытывающий сексуальное возбуждение при виде пчелы на теле женщины?

– Какая богатая фантазия!

– Нет, у меня с этим все плохо. Сейчас на прием к врачу приходят пациенты с разными проблемами. Среди них много странных. Некоторые могут укусить или ударить, есть такие, кого надо связывать. Обычным людям такое понять сложно.

Мужчина средних лет, который все это время сидел за соседним столом, вдруг сморщился, встал, заплатил и быстро направился к выходу. Его порция лапши так и осталась нетронутой. На самом деле преподавателям медицинского колледжа тоже было неловко затрагивать неудобные темы, особенно перед студентками. Смеяться запрещалось. Научные знания, не более того. Они же сами за это боролись. Вот вам и равноправие в науке. Почему перед студентками надо избегать темы сифилиса и того, как он передается? У слова даже появился эвфемизм – «женская болезнь». Кёнэ улыбнулась, вспоминая учителей и коллег-исследователей с их попытками обойти такие темы всеми возможными способами.

– Ты улыбаешься? – заметил Тона.

– Интересно рассказываешь, – коротко ответила Кёнэ.

Тона смутился и добавил:

– Как хорошо, что у тебя улучшилось настроение.

30 марта

Теперь в гостинице часто можно было увидеть посыльных. Они приносили документы или передавали сообщения. Чаще всего они выполняли поручения инспектора Сато, бабушки Кёнэ или журналистов. Но однажды пришел человек с новостями из родительского дома. Кёнэ закрылась в лаборатории и просидела там шесть часов, делая вид, что ее нет. К счастью, он быстро ушел. Иногда девушка просила, чтобы Окхва получала за нее письма, если была очень занята. Так было и в тот день, когда пожилой посыльный принес письмо от родственников. Он странно посмотрел на девочку, от чего той стало не по себе. Окхва забрала письмо и, громко хлопнув дверью, поднялась наверх, захватив по дороге утреннюю газету. Кёнэ стояла посреди хаоса, царившего в лаборатории, и с мрачным лицом читала полицейский отчет, который ей принесли сегодня утром.

– Госпожа, вам письмо.

Кёнэ, не поворачивая головы, протянула руку и забрала письмо.

– Спасибо.

– Хорошо спали сегодня?

Ответа не последовало. Окхва посмотрела на опухшее лицо Кёнэ, ее покрасневшие глаза и нахмурилась.

– Не спали, значит.

– Вздремнула немного. Вот, посмотри, – указывая на какую-то надпись в углу отчета, сказала Кёнэ. Окхва прочитала японские иероглифы.

– Это связано с агентством Ли Ёнхака.

– Да, инспектор конфисковал бухгалтерскую книгу и сейф. В них не было ни денег на выплаты девушкам, которые ушли из агентства, ни ценных бумаг.

Окхва вспомнила, как Кёнэ рассказывала эту историю, опуская какие-либо обескураживающие подробности. Деньги всегда были серьезным мотивом для убийства.

– У него был повод убить Чхонхи.

– И нет никаких доказательств, что он нанял другого человека. Для этого нужны очень большие деньги. А сам он этого сделать не мог.

Отложив отчет, Кёнэ глубоко вздохнула, вспомнив про письмо в руке. Она разорвала конверт и прочитала. Окхва в ожидании сжала в кулаки дрожащие пальцы. Кёнэ оторвала взгляд от письма. Окхва, едва сдерживая любопытство, спросила:

– Это связано с агентством?

Кёнэ покачала головой, аккуратно сложила письмо и убрала в сумку.

– Вот как. Значит, я лгунья? Ну, зато я преуспела в этом деле. Позови хозяйку. Мне надо сделать телефонный звонок.

Телефон был роскошью, а дома, где он был установлен, можно было пересчитать по пальцам. Наличие аппарата стало одной из причин, по которой Кёнэ выбрала именно эту гостиницу. В доме ее жениха телефона не было. А вот в университете он был. В это время Тона должен был работать у себя в лаборатории. Как только раздался звонок, парень поднял трубку. Кёнэ сообщила время и место встречи. Он пообещал все закончить в течение тридцати минут и приехать. Кёнэ выпила молока с медом вместо завтрака, умылась холодной водой и быстро переоделась в выходное платье.

– Я опять остаюсь здесь? – недовольно спросила Окхва.

Сбегая по лестнице, Кёнэ лишь помахала ей рукой.

Тона, как и договаривались, ждал ее перед главным корпусом медицинского факультета. Кёнэ тут же начала объяснять на ходу:

– Ким Ёнсун является деятелем культуры и в то же время она – автор научных работ. Сейчас ей сорок один год. В юности изучала скульптуру и историю изобразительного искусства, была на стажировке в Японии. Вернувшись на родину, участвовала в общенациональных выставках и дважды становилась лауреатом премий. У мужа несколько ювелирных магазинов в районе Чонно. Несколько лет назад он продал свой бизнес и купил долю в универмаге «Хвасин»[9], что сделало его богатым человеком. Они живут в тридцати минутах ходьбы от дома Чхонхи. Я несколько раз отправляла ей письма с просьбой встретиться по делу об убийстве их соседки, но она не отвечала. Поэтому я написала мужу и предложила увидеться, но уже под другим предлогом.

Они почти добрались до места, когда Тона заговорил:

– А что ты ему предложила?

– Я написала, что собираюсь поехать в Японию, и попросила помочь советом.

Тона в этот раз был менее решительным. Расследовать дело, в котором фигурируют кисэн, и обманывать приличного бизнесмена с красавицей женой – абсолютно разные вещи.

– Чтобы встретиться с его женой, надо было поискать другой способ. – Тона произнес это будто в упрек.

– Я не хотела врать, – ответила Кёнэ безапелляционно. – Но она почти не появляется на мероприятиях. Ни на собраниях художников, ни на светских раутах. Единственное, что я знаю: она пересылает средства в сообщество студенток, обучающихся за границей. Если только там ее поймать.

Тона отрицательно покачал головой.

– Я не корю тебя за ложь. Просто ты не все знаешь. Тебя не было в Корее, и ты не можешь знать, о чем все судачили.

– Ты про что?

– Причина, по которой Ким Ёнсун не появляется в обществе. Как ты уже говорила, она училась на скульптора за границей. Это было лет двадцать назад, поэтому, можно сказать, она твоя соратница. Перед тем как уехать, она вышла замуж. Супруг любил ее до безумия, готов был все отдать за жену. Уже с первых дней учебы Ким Ёнсун начала отчаянно бороться за права женщин. Она была активной сторонницей идеи «Хорошая жена, мудрая мать». Если помнишь, в свое время это был очень популярный лозунг среди молодых девушек. Главная идея заключалась в том, что жена – это не собственность мужа, а хозяйка в семье и одновременно мать, которая растит будущее поколение, поэтому она имеет равные права и так же несет ответственность за семью. Но на этом история не заканчивается. Проблема была в их младшей дочери. Она была еще более свободолюбивой, чем мать. Уже в школе она начала встречаться с парнем. Свободная любовь, без каких либо семейных договоренностей и сватовства. Родители были категорически против этих отношений и тем более брака и заперли дочь дома. Парень несколько раз приходил с ними поговорить.

– И ему дали от ворот поворот.

– А девочка проткнула себе лицо шпилькой.

Кёнэ оторопела, забыла, что хотела сказать.

– После этого они отправили дочь за границу. Муж потратил огромные суммы на то, чтобы быстро закрыть судебное дело. В газетах об этом тоже почти не писали. Поэтому Ким Ёнсун и не выходит в общество.

За этими разговорами они подошли к дому. Он сочетал в себе классические традиции европейского и корейского стилей, а также элементы делового модерна. Двухэтажный, больше и роскошнее, чем родительский дом Кёнэ. Все было очень лаконично, без мелких дорогих украшений. Каждый кирпич, каждая доска были на своем месте. В гостиной их ждал мужчина, скорее всего, муж Ким Ёнсун.

– Разрешите представиться, Кан Хакчин.

Худой, с прищуренными взглядом и бледной кожей, он был похож на пресмыкающееся, которое питается насекомыми. Было ощущение, что в одном теле сосуществовали нежность и хитрость, нерешительность и сила. Возможно, он так выглядел из-за тех сплетен, о которых рассказал Тона.

– Моя супруга приболела. Но с ее разрешения я готов ответить на все вопросы.

Тона с его добродушным миловидным лицом уловил на себе подозрительный взгляд хозяина особняка.

– Это Тона, мой жених. Сопровождает меня, чтобы ничего не случилось.

Звучало это как оправдание, но неприятный взгляд хозяина тут же пропал.

– Понятно, пройдемте в мастерскую. Там нам будет удобнее.

Кан Хакчин проводил гостей и поднялся на второй этаж, чтобы уточнить у жены, сможет ли она спуститься.

Воспользовавшись этим, Кёнэ огляделась вокруг. Все было очень аккуратно, удобно и красиво. На полке стояли гипсовые головы и бюсты. Все как один со спокойным, умиротворенным выражением лица. Огромный кусок дерева в центре комнаты подчеркивал творческую атмосферу этого места. Это была незавершенная деревянная статуя Будды на верстаке. По мягким изгибам и вырезанным углублениям можно было сложить весь образ. Рядом с верстаком лежал листок бумаги.

1 марта 1937 года. Будда Майтрея, храм Кымсанса

Около статуи в кучу были собраны маленькие фигурки – образцы будущих статуй. Некоторые сделаны из дерева, другие были желтые и полупрозрачные. По запаху оказалось, что это пчелиный воск. Кёнэ повернулась к другой стене. Там стоял шкаф с книгами по искусству. Большая часть была на японском языке, но попадались и на английском. Рядом со шкафом были прикручены несколько медных пластин размером с ладонь. Кёнэ отодвинула одну и увидела внутри гравюру. Сложно было понять, на что это было похоже. Она открыла еще одну и вздрогнула. На гравюре были изображены сплетенные между собой обнаженные тела мужчины и женщины. Абстракция выглядела больше вульгарно, чем эротично или красиво. Тела были в такой позе и под таким углом, которые человек никогда принять бы не смог. Лица тоже были искажены. Фигура в центре издалека напоминала женскую, по ее уродливо искривленному лицу текли слезы. Необычное изображение в ярких красках под медной пластиной выглядело как произведение искусства.

– Что с тобой?

Тона подошел ближе. Кёнэ ответила, что все в порядке, и спрятала изображение. Но картина никак не выходила из головы.

Послышался скрип, и в комнату в сопровождении мужа зашла Ким Ёнсун в национальном корейском костюме. Красавицей она не была, если не считать аристократичный бело-нефритовый цвет лица. Она посмотрела на Кёнэ и остановилась.

– Вы и есть та девушка, которая писала мне письма?

– Да, меня зовут Хан Кёнэ.

Ёнсун посмотрела на мужа, и он тут же подал ей стул. Кёнэ тоже села. Ей помог Тона.

– Вы здесь работаете? – непринужденно начала разговор Кёнэ.

Женщина кивнула, не выражая особо желания что-либо говорить.

– Слышала, вы изучали искусство в Японии. Там многому можно научиться.

Ёнсун слегка улыбнулась и произнесла:

– Это вряд ли. Япония такая же отсталая страна, как и Корея.

– Но ведь все говорят, что Токио – великий город, – сказала Кёнэ, делая вид, что ничего не знает о той жизни.

Ёнсун сморщила нос и ответила:

– Токио – да. Корейцы обычно бывают именно там и в Киото, а потом только ими и восхищаются. Стоит отъехать чуть-чуть и посетить Иокогаму, и вы увидите земляные полы в домах и сгорбившихся людей и почувствуете повсюду запах нечистот. Все современные просветительские идеи приходят с Запада, Япония лишь встречается с ними чуть раньше, чем Корея, благодаря своему географическому положению.

Похоже, Ёнсун была из тех, кто проявлял явную нетерпимость к Японии. Однако не часто встретишь людей, которые утверждают, что Япония – отсталая страна. Более того, Кёнэ не говорила о том, что хочет туда поехать учиться. Заметив растерянность в глазах гостей, женщина стала говорить спокойнее.

– Это просто мои мысли. А вы планируете там учиться? Нашли организацию, которая сможет помочь?

– Я слышала, что в Японии есть Объединение корейских студенток.

В свое время Кёнэ было сложно подружиться с ними из-за прояпонской репутации отца. Ее постоянно мучили сомнения: выйти из состава организации или все-таки остаться.

Но в самом начале девушки, конечно, ей помогли. Были готовы поддержать Кёнэ, несмотря на ее семью, только ради просвещения корейских женщин и народа в целом.

Ёнсун продолжила разговор с чувством удовлетворения:

– Я тоже в самом начале была членом этого объединения. Мы приглашали руководителей мужского объединения в качестве консультантов.

– Сейчас юношей уже больше не приглашают.

– Да, это одно из правил организации. Что бы ни говорили, но судьба мужчин и женщин складывается по-разному. Поэтому впредь общение происходило только между членами объединения и старшие помогали младшим.

– Так вы и познакомились с Чхонхи? Чтобы помочь ей как старшая?

В комнате воцарилась гробовая тишина. Кёнэ заметила, каким испепеляющим взглядом смотрел на нее хозяин дома.

– Мне кажется, вам обоим пора уходить, – резко произнес он.

– Дорогой, все хорошо.

Кан Хакчин с обеспокоенным видом посмотрел на жену. Кёнэ очень удивилась, заметив, как взгляд рептилии может вдруг стать таким теплым и заботливым. Ёнсун взяла мужа за руку, почувствовав ее на своем плече. Наверное, хотела его успокоить.

– Вы пришли по делу Чхонхи? – вдруг спросила женщина, словно это были просто мысли вслух.

– Да, у меня есть несколько вопросов. В тот день…

Ёнсун подняла руку, будто просила немного помолчать, давая понять, что не сможет продолжить разговор. Она несколько раз осмотрела Кёнэ с головы до ног и наклонилась к мужу.

– Оставьте нас, пожалуйста.

– Ты в порядке?

Даже после того как Ёнсун кивнула, какое-то время он еще колебался, но потом все-таки сдвинулся с места, прихватив с собой Тона, лишая Кёнэ, как ему казалось, возможности запугать его жену. До смерти встревоженный парень молча последовал за Хакчином, искоса поглядывая на шпильку в волосах хозяйки.

– Как только я увидела тебя в своей мастерской, мне стало интересно, зачем надо было врать, чтобы встретиться со мной, уважаемая Хан Кёнэ?

– Вы меня знаете?

Ёнсун улыбнулась.

– Тебя невозможно не знать. Среди девушек всех восьми провинций нашей страны не так много тех, кто учился в Америке. Так что ты хочешь узнать о Чхонхи, госпожа Хан?

– Вы были в ее доме за шесть дней по убийства. Зачем вы приходили? Что вас связывает?

Ёнсун выдержала паузу. Ее глаза смотрели куда-то сквозь скульптуру Будды и холст. Она словно задумалась о чем-то.

Это были просто мысли, воспоминания? Или она придумывала способ обмануть собеседницу? Худшее, что могло произойти, это ее попытка оправдать свое появление в том доме или придумать какую-нибудь нелепую отговорку. Кёнэ внимательно следила за Ёнсун в ожидании ответа. Тишину нарушил необычно сдержанный голос и слова, которые слетали с красных от помады губ:

– Мы были подругами. Но мне всегда хотелось ее убить.

– Вы же знаете, что Чхонхи мертва? – Голос Кёнэ дрожал, но лицо Ёнсу, напротив, было очень спокойным.

– Да, я знаю. Как это все ужасно.

– Но вы только что…

– Хотеть кого-то убить и убить на самом деле – две абсолютно разные вещи. Вы уже достаточно взрослая, чтобы понимать это.

Сидя на стуле, Ёнсун была выше Кёнэ, поэтому смотрела будто свысока. И даже если бы было наоборот, чувство, что на тебя смотрят сверху, никуда бы не ушло. Ощущение не из приятных. Даже манера уверенно говорить не спасала от чувства превосходства собеседника. Кёнэ чувствовала себя так, словно перед ней была мама или тетя с их безоговорочным правом вмешиваться в жизнь.

Девушка откашлялась, напрягла голос и сосредоточилась, отбросив волнение и эмоции. «Возьми себя в руки! Думай объективно! Действуй как исследователь!» – повторяла Кёнэ снова и снова. Эту мысль она усвоила, когда еще училась в Америке и слушала лекции по основам научных знаний. Здесь главным запретом было проецировать собственный опыт и чувства на объект своего научного интереса.

– В компании, где Чхонхи записывала пластинки, у меня был свой человек. Однажды мы встретились, когда она пришла на запись. Обменялись парой фраз, но потом это переросло в нечто большее. Мы обе знали, что в Корее к женщинам относятся несправедливо. Но в некоторых аспектах наши мнения не совпадали. Я была уверена, что, во-первых, женщина должна быть хорошей матерью и с умом воспитывать детей, будущее страны. Во-вторых, она должна быть мудрой хозяйкой. В-третьих, быть верной женой. Выполнение всех этих обязательств и предполагает наличие прав. Чхонхи считала мои взгляды «устаревшей феодальной глупостью» и утверждала, что нам нужен более прогрессивный подход, а не мои древние постулаты.

Ёнсун засмеялась. Смех был какой-то нервный.

Выполняя обязательства матери, домохозяйки, жены, вы обретаете права. Это было похоже на слоган, о котором говорил Тона перед тем, как мы сюда пришли.

«Хорошая жена, мудрая мать». В начале 1910 года, когда Кёнэ была еще совсем маленькая, первые корейские девушки, вернувшиеся после обучения в Японии, открыли для себя эту философию. Они отстаивали идеи о том, что женщина – не собственность мужа и, являясь полноправной хозяйкой, она должна получать новые знания, умения и навыки, чтобы обучать своих детей. В то время эта идея стремительно развивалась. Среди корейского населения были те, кто критиковал ограничение прав женщин, но сейчас об этом уже почти не говорили.

– Вам не нравилось, что Чхонхи критикует ваши взгляды?

– Да, мы спорили, но оставались подругами. Судя по всему, вы уже знаете. Тот самый мой маленький недостаток. Чхонхи недавно узнала о нем. Вместо того чтобы скрыть этот секрет, она рассказала о нем. Было такое чувство, что меня предали, и я прекратила общение. Мы не виделись целый год.

– Тогда зачем вы приходили к той, с кем не общаетесь уже долгое время? Тем более накануне убийства.

Кёнэ вспомнила слова Чисон о том, что Ёнсун приходила и они с хозяйкой вместе обедали.

– Вы всё видите односложно.

– Значит, вы не испытывали неприязнь к Чхонхи?

– Я ее ненавидела. Но это мешает разделить трапезу?

Кёнэ, например, совсем не хотелось садиться за один стол с ее страшим братом.

– Отвечайте прямо. Не уходите от ответа.

Ёнсун посмотрела на собеседницу довольно странным взглядом, и с этого момента голос ее стал более напористым:

– Это не имеет отношения к делу. И я не обязана об этом рассказывать.

– Я помогаю полиции в расследовании дела. И мне ничего не стоит намекнуть им, что вы что-то скрываете.

– Меня просили передать сообщение от студии звукозаписи. Поскольку менеджером там работает муж моей сестры, я подумала, что смогу выполнить эту просьбу.

Кёнэ вспомнила осень прошлого года и совет, который она дала человеку на острове. Ради семьи или близкого друга можно дать ложные показания. Она нахмурилась и продолжила:

– Где вы были ночью двадцать пятого марта?

– Ночь, когда убили Чхонхи? Я все время была дома с мужем.

Сначала зять, теперь муж. На самом деле Кёнэ понимала, что, если ей самой придется давать ложные показания, первым, кого она вспомнит, будет жених. Взрослый, достойный мужчина.

Ёнсун продолжила разговор, будто успокаивая Кёнэ мягким спокойным голосом. По выражению лица женщины было совершенно непонятно, что она чувствовала в тот момент.

– Если вы настроились поиграть в прогрессивных сыщиков, стоило бы узнать больше. Вы же совершенно ничего не знаете о жертве! – Ёнсун изобразила на лице улыбку, полную материнской заботы, и добавила таким мягким голосом, что со стороны можно было поверить в ее искренние переживания: – Это я тебе как дочери советую.

Однажды Кёнэ прочитала в одной из газет заголовок «Улица Чонно – центр Кёнсона и главная артерия города». В средневековой Корее периода Чосон это место процветало под названием Унчжонга и являлось центральной улицей северной части города. Но в период японской оккупации былая слава угасла, потому что японцы стали строить дома на южном берегу ручья Чхонгечхон вниз по течению и сосредоточили здесь все важные объекты, включая дом генерал-губернатора. Время шло, и все вернулось на круги своя. На улице Чонно стали появляться новые современные здания, и район вернул себе былую значимость. По улице ходили трамваи, ездили автомобили, появлялись театры, кафе, японские чайные дома, где управляющими были молодые актрисы. Завсегдатаями этих мест стали старшеклассники в строгой школьной форме, сотрудники компаний в европейских костюмах, городские гуляки в элегантных туфлях (они подкладывали под пятку мочалки для мытья посуды, чтобы казаться выше) и молодые девушки, прохаживающиеся вдоль улиц с зонтиками от солнца.

У Ким Ёнсун имелись веские причины затаить обиду на жертву, но не было алиби, чтобы доказать, что в ту ночь она находилась в другом месте. Их дома располагались достаточно близко, чтобы посреди ночи успеть сходить туда и обратно. И силы у этой хрупкой на первый взгляд женщины было достаточно, чтобы в одиночку задушить человека. Всё возможно, если у тебя есть ум и богатый муж.

– Ким Ёнсун больше попадает под подозрение, чем директор агентства Ли Ёнхак, – сказал Тона, когда они уже шли по улице.

Кёнэ понимала, что в душе чувствовала себя неловко по отношению к Ёнсун. Это так же, как с изучением медоносных пчел. Немецкие ученые, принадлежащие к нацистской партии, пришли к заключению, что пчелы очень преданные создания и могут принести себя в жертву ради семьи. Американские ученые утверждали, что пчелы являют собой яркий, достойный подражания пример демократического устройства общества. И те и другие ошибались. Пчелы – это просто пчелы. Те, кто их изучает, не должны проецировать на насекомых свои взгляды. Нельзя считать, что Ёнсун убийца, только из-за личной неприязни к ней.

Они вернулись в гостиницу. В комнате, обставленной в европейском стиле, которая раньше была гостиной, Кёнэ дожидался мужчина в очках. Хозяйка металась рядом, не зная, что делать. Кёнэ вошла в комнату, и мужчина тут же встал. Лицо его было ей не знакомо, но атмосфера, которую он создавал своим присутствием, и его поведение, когда он кланялся, невозможно было ни с чем спутать

– Кто вы? – резко спросила Кёнэ.

К счастью, на первом этаже, кроме них, никого не было.

– Не стоит бояться. Меня послал Хан Кёнчжин.

– Мой брат?

Кёнэ не видела его уже год, если не считать той встречи по случаю ее возвращения на родину. Он постоянно был в командировках в Маньчжурии и Японии, и ему не составило бы особого труда повидаться с сестренкой, которая тоже была в разъездах по стране, собирая своих насекомых. На этот раз командировка была длительная, и Кёнэ думала, что не увидит брата до отъезда.

Мужчина мило улыбнулся и сказал:

– Хорошо, что вы оба здесь. У меня для вас сообщение.

Кёнэ поняла, почему мужчина казался таким знакомым. Он был похож на тех, кто окружал брата: посыльные, полицейские, адвокат, судья, сотрудники компании – все они были одинаковые. Осмотрительные, хитрые, сильные мира сего или приближенные к ним – у них у всех было одно выражение лица, без стыда и совести. Сквозь толстые стекла очков на нее смотрели желтые зрачки.

– Ваш брат хочет с вами встретиться. Прежде всего со своей сестрой, конечно. Он очень за вас переживает.

– Не стоит ему так переживать за меня.

Кёнэ говорила с готовностью постоять за себя. Незнакомец глубоко вздохнул, как вздыхают отцы непослушных дочерей, и произнес:

– Ну зачем вы так? Слухи разносятся очень быстро. Даже я, обычный адвокат, и то уже в курсе всех дел.

Гость достал из-за пазухи газету с ярким заголовком «Очередной гротеск в Кёнсоне: пчела или человек? Какова причина смерти молодой певицы средь бела дня» и начал читать вслух.

Незнакомец покачал головой, будто потерял дар речи, и протянул Кёнэ газету. Как раз под его пальцем была маленькая фотография девушки на месте происшествия.

– Ваш брат сейчас в командировке, решает вопросы с оплатой. Вы оба прекрасно знаете, что он за человек. Он очень не любит, когда семья попадает в газеты. Я тоже не хочу его огорчать. Было бы здорово завершить все это до его возвращения – шестого апреля. Вы оба приглашены вечером в семейный особняк. Поужинаем и заодно обсудим дела.

Незнакомец поклонился и вышел. Пока Тона не прижал ладонь к ее щеке, Кёнэ и не заметила, что прокусила до крови губу.

Кёнэ сидела одна в комнате под мерцающим светом лампы. Стояла глубокая ночь. На столе лежало письмо, которое она должна была отправить в Америку. Дел было много, но девушка никак не могла к ним приступить. И спать совершенно не хотелось, хотя прошлую ночь она провела без сна. Кёнэ уже несколько часов сидела молча, уставившись в темное окно. Слышался шум дождя и разбивающихся о подоконник капель.

Она опять погрузилась в мысли. Но те, вместо того чтобы идти вперед, уходили все глубже и глубже, крутились, словно водоворот, и утягивали ее за собой, не позволяя продвинуться вперед. Под тяжестью холодной темной воды в центре этого водоворота лежал человек. Имя Хан Кёнчжина говорило само за себя. Мертвенно-бледный, он лежал в темной воде и открывал рот, словно рыба: «Я же говорил тебе, сиди спокойно!»

Кёнэ тряслась от холода. Кто бы что ни говорил, он был не на ее стороне. Она это точно знала. Но в то же время слышала в душе чей-то голос: «Всегда смотри на мир позитивно. Стакан наполовину полон». Своеобразный способ защиты себя от внешнего мира.

Неужели мой старший брат против меня? А как же деньги на учебу и жизнь, которые он регулярно отправлял, пока я училась в Америке. Может, я просто так помню, что в детстве было много плохого? Сейчас у него в руках моя доля наследства. Но для меня ли он так старается?

Голос, которому хотелось довериться без оглядки, отдавался в животе. Кёнэ свернулась калачиком, закрыла глаза и затаила дыхание. В голове опять крутились прежние мысли. Невинный коварный голос постепенно исчез, но вернулись воспоминания. Это случилось в Японии. Кёнэ тогда было девятнадцать лет.

1929 год. Токио, Япония

Полицейский Соитиро, самый младший по званию на своем участке, оказался однажды в очень затруднительной ситуации. Высокопоставленный чиновник Министерства юстиции был обнаружен мертвым в подведомственном ему районе. В качестве подозреваемого был задержан рикша, и казалось, что дело уже закрыто. Но утром в участок пришла девушка и потребовала встречи с тем, кто занимается этим делом. Ее плохой японский выдавал в ней корейскую студентку, которая приехала в Токио учиться. Поэтому правильнее было бы назвать эту ситуацию не затруднительной, а раздражающей.

– Выслушайте меня хотя бы раз. Квон не преступник, – говорила студентка сердитым голосом.

По выражению лица было понятно, что ее одолевают смешанные чувства. С одной стороны, разочарование, что она не может выразить все, что хочет, на чужом языке; с другой стороны – отчаяние, что дежурный полицейский ее совершенно не слушает.

– Соитиро, вот она и популярность!

Дежурный, подшучивая над коллегой, дважды с ног до головы осмотрел девушку, чье лицо уже побагровело от злости. Соитиро был обычным деревенским парнем, всегда держался в стороне, и стоило ему только подумать, что у кого-то есть повод над ним подшутить, он выходил из себя.

– Не говори ерунды. Сумасшедшая девка. Лучше помоги выгнать ее отсюда.

– Эй, послушай! – Девушка резко ударила Соитиро по руке, сжимавшей ее плечо.

Парень воспринял это как унижение, а потом еще больше разозлился, услышав насмешки коллег, и со всей силы оттолкнул ее. Девушка упала на пол. Именно в этот момент в участок вошел инспектор Хасэгава. Это было худшее стечение обстоятельств для Соитиро.

– Что за шум? – Хасэгава нахмурил брови, над которыми виднелся белый шрам, и злобно посмотрел сначала на девушку, а потом на растерянного Соитиро.

– Ничего особенного. Эта девушка пришла в полицию и устроила скандал. Мы как раз собирались выпроводить ее.

– У вас тут чиновника застрелили!

Хасэгава одним своим взглядом заставил Соитиро окаменеть. Тот собирался схватить девушку за шею, но рука так и осталась висеть в воздухе, и он тут же спрятал ее за спину.

– А вы почему так кричите? – Хасэгава посмотрел на девушку уже более спокойно. Он был из семьи военных, в его движениях и голосе читалась стать, которой никогда не достичь таким, как Соитиро.

Девушке было совершенно не до этого. Она смотрела ему прямо в глаза и стряхивала пыль с колен.

– Два дня назад в складском помещении универмага было обнаружено тело высокопоставленного чиновника. Так вот, ранение не огнестрельное. У меня есть информация, которую полиции стоит учесть в этом деле.

Соитиро пожалел, что сразу не выгнал девушку на улицу. Несколько дней назад нашли тело чиновника Минамото Ичиро. Труп обнаружили на складе дорогого универмага с огнестрельным ранением в левой руке.

Начальник местной полиции инспектор Икеда тут же организовал оперативно-разыскные мероприятия. В результате был задержан местный житель, кореец по фамилии Квон, который во время преступления был рядом с жертвой. Главная версия держалась на том, что подозреваемый не испытывал особой симпатии к убитому, потому что тот был крайне строг со своими подчиненными. А перед тем как Минамото пропал, их видели вместе в одном из переулков недалеко от универмага.

Полиция обыскала дом подозреваемого и нашла оружие с места преступления. Столь быстрые результаты получили одобрение начальства, и теперь следователи отрабатывали версию причастия к этому делу диверсионных групп.

Инспектор Хасэгава не видел причин выслушивать этот бред. Несмотря на то что у него были не особо хорошие отношения с инспектором Икеда, причитания девушки, одержимой маниакальным желанием доказать, что подозреваемый не виновен, не могли смягчить его твердый характер.

Окинув девушку оценивающим взглядом, будто пытаясь что-то рассчитать в голове, он все-таки обратился к ней с вопросом:

– Доказательства есть?

Она кивнула в ответ без малейшего колебания. Инспектор жестом пригласил ее следовать за ним.

– Хорошо, давайте послушаем.

Девушка уверенно проследовала в кабинет вслед за инспектором. Лязгнул ключ, дверь закрылась, и вся суета осталась за ней.

Кабинет инспектора был маленький, без излишеств. Тем не менее этого было достаточно, чтобы заставить молодую студентку нервничать. Инспектор медленно сел на свое место, но не предложил этого девушке.

– Минамото Ичиро родился в уважаемой семье и был прекрасным госслужащим, работал во благо своей страны. И ты хочешь сказать, что убийца еще на свободе?

– Да.

– Тогда говори.

Она подошла широкими шагами, совсем не типичными для девушки, к инспектору и что-то положила на стол. Это был маленький пузырек. Внутри находилось несколько жуков. Они сидели без движения, будто неживые.

– В газетах пишут, что Минамото Ичиро умер от потери крови. Подозреваемый Квон, являясь членом одной из радикальных организаций, преднамеренно заманил его в переулок и выстрелил в руку. Потом спрятал тело на складе универмага. У него дома нашли охотничье ружье и определили, что это и есть орудие убийства. Вам не кажется это странным?

Девушка неожиданно подняла обе руки и изобразила, будто целится в инспектора.

– Смотрите! Я сейчас держу то самое ружье с места преступления. Если у человека есть твердое намерение убить кого-то, куда он будет стрелять?

Она вскинула воображаемое ружье, целясь инспектору прямо в сердце. Тот нахмурился, перехватил ее запястье и властно отвел руку в сторону. Кёнэ мгновенно сменила позицию, изображая защитный жест, словно прикрывалась от наставленного на нее оружия.

– Разве обычный человек, штатский, не попытается инстинктивно прикрыть жизненно важные органы? Минамото Ичиро никогда не служил в армии, у него не было боевого опыта. А значит…

Девушка ткнула пальцем в то место на руке, где у жертвы зияло сквозное ранение. А потом прикрыла этой рукой грудную клетку, где по ее предположению было сердце.

– У винтовки хватит силы аккуратно пробить руку насквозь. Но в районе груди нет ни единой царапины. Более того, на одежде нет ни пулевого отверстия, ни следов опаления – а они обязательно остаются при выстреле в упор или с близкого расстояния. Странно, не правда ли? И что это за убийца, который, имея при себе ружье, стреляет в руку и ждет, когда жертва умрет от кровопотери? Я бы выстрелила сразу в голову – один раз, и все.

На самом деле все, о чем говорила эта девочка, инспектору и самому казалось сомнительным. Если бы не это, вряд ли он пригласил бы ее к себе в кабинет.

Начальник полиции проводил допрос жестко, утверждая, что подозреваемый принадлежит к одной из диверсионных группировок. Инспектор Хасэгава в душе считал, что все это не более чем несчастный случай. В его версии было больше смысла. Скорее всего, произошла ссора, ружье выстрелило случайно и пуля задела Минамото. Слабый здоровьем чиновник от шока упал в обморок. Подозреваемый растерялся, не находя себе места от страха. В таком состоянии он спрятал тело на складе. В итоге получилось, что он его убил тем, что не оказал пострадавшему первую помощь. У Минамото действительно были проблемы со здоровьем.

Икеда вместо того, чтобы прислушиваться к себе, был готов выдать за правду любую фантастическую версию. Может, решение осудить Квона было связано с желанием подобраться к той самой организации. Инспектор Хасэгава всегда расстраивался, что таких выскочек, как Икеда, считают профессионалами. Радость в его жизни появилась с приходом этой девочки и ее доказательств несостоятельности версии Икеды.

– Убийца – не человек, а этот жук.

– Что? – не задумываясь, выкрикнул Хасэгава.

Девушка подняла банку и потрясла ею перед лицом инспектора.

– Если быть точнее, это настоящие жуки-мертвоеды Silphidae – подсемейство жесткокрылых насекомых из семейства мертвоедов Nicrophorus. У меня были определенные сомнения, и я обыскала весь склад. В говядине, завезенной из Германии, я обнаружила личинки тех самых жуков. А как раз на днях читала статью об этих жуках, опубликованную в американском журнале. Они могут стать большой проблемой для производителей консервов. Когда они поедают человеческую плоть, на теле остаются следы, которые можно спутать с пулевым ранением. Поэтому на теле жертвы ранение не сквозное, а изъеденное жуками.

Весь этот рассказ звучал как абсурд, но он смог разрешить одно противоречие. Газеты об этом не писали, да и в полиции обо всем знал ограниченный круг лиц. На месте происшествия не нашли пулю.

– Если это не пулевое ранение, тогда в чем причина смерти?

– Я тоже не знаю. Но если проведут вскрытие…

Инспектор нахмурился.

– Предлагаешь приставить нож к горлу высокопоставленного чиновника только ради того, что развеять сомнения по обвинению какого-то рабочего?

Девушка прокашлялась и сказала уверенным голосом:

– Дело не в Квоне. Конечно, покойного уже не вернешь, и я понимаю чувства членов его семьи, которые против вскрытия. Но ведь мы научно мыслящая нация. Я встречалась с семьей подозреваемого. Он бил свою жену. А когда доходил до ручки, брал в руки ружье, которое когда-то принадлежало его отцу, и угрожал жене и детям. Но однажды она тайком спрятала патроны. Умоляю, посмотрите это дело еще раз.

Инспектор вспомнил, что патроны, которыми стрелял подозреваемый, нашли в его доме в детских вещах. Знать про обыск он не мог, прятать патроны туда, откуда их потом с трудом достанешь, глупо. А то, что их спрятала жена, звучит более правдоподобно. Инспектор погрузился в размышления.

Если смерть чиновника действительно произошла по другой причине и подозреваемый, как утверждал начальник отделения полиции, вовсе не является членом диверсионной организации, а всего лишь обычный рабочий, который представлял опасность только для собственной жены, то по делу появляется новая версия, совершенно отличная от предыдущей. Но самое главное, что больше не придется смотреть на этого напыщенного самодовольного начальника местного отделения полиции.

– Как тебя зовут? – спросил инспектор более мягким тоном.

– Хан Кёнэ.

– Ты студентка? В таком юном возрасте в чужой стране. Твое стремление к учебе очень похвально.

Инспектор резко повернул голову. Минамоно Ичиро был из знатного рода, и положение его семьи в этом городе нельзя было проигнорировать. Вскрытие влекло за собой определенные проблемы. Он предложил девушке сесть.

Жена Квона склонила голову перед Кёнэ, которая ей в дочки годилась, и крепко сжала девушке руку.

– Спасибо вам, большое спасибо.

Ее мужа подозревали в принадлежности к диверсионной организации, и приходилось нескончаемо отвечать на вопросы полиции. По выходным женщина работала кухаркой в доме, где Кёнэ снимала комнату. Она часто плакала, пытаясь объяснить, что муж не был настолько смелым, чтобы присоединиться к движению.

Вскрытие показало, что причиной смерти стало кровоизлияние в мозг. Полиция выслушала показания Квона, проанализировала еще раз показания свидетелей, и оказалось, что чиновник просто не выдержал нервного напряжения, пока кричал на провинившегося подчиненного. Полиция пришла к заключению, что вина Квона заключается лишь в том, что он, испугавшись, бросил потерявшего сознание чиновника в одном из зданий около универмага. Конечно, в этом деле еще оставались вопросы, а именно: было ли рукоприкладство со стороны чиновника и толкал ли его Квон, когда сопротивлялся ударам. Но жена Квона была счастлива уже от того, что прекратились бесконечные допросы и обыски.

Дверь неожиданно открылась, и в комнату широкими шагами, не разуваясь, вошел крепкий взрослый мужчина. Это был старший брат Кёнэ. Его лицо было искажено от гнева. Девушка не успела ничего сказать, как он с размаху ударил ее по щеке.

– Ты вообще понимаешь, что творишь?

Голос его звучал будто издалека. Лицо горело, боль была такая, что в голове звенело, но Кёнэ ничего не чувствовала.

– Пойти в полицию и заставить провести вскрытие трупа чиновника из Министерства юстиции. Ты представляешь, что́ теперь будет со мной из-за твоих выходок?

Сначала она испугалась, потом рассердилась. Но самым сильным чувством в этот момент была обида.

«За что? – подумала Кёнэ. – Почему он меня ударил? Я помогла снять ложные обвинения с нашего соотечественника и докопалась до истины. Мне кажется, я достойна похвалы. Почему он так поступил?» От волнения ей стало трудно дышать.

– Брат, послушай…

– Замолчи. Дядя покойного занимает пост заместителя министра. Теперь нам с отцом будет очень сложно развивать здесь дело. И все из-за тебя. Я все рассказал отцу, он сказал два месяца не давать тебе денег.

– Но есть еще кое-что…

Он снова влепил ей пощечину.

– Если бы не завещание деда, давно бы уже отправили тебя обратно в Корею. Посиди, подумай.

Мужчина с силой постучал ей пальцем по лбу. Кёнэ взглядом попросила жену Квона уйти. Женщина, которая все это время, сложив перед собой руки, благодарила девушку за спасение супруга, опустила голову и отвела взгляд, отчаянно делая вид, что ничего не происходит.

Брат продолжал ругать Кёнэ за ее поведение, но она не слышала ни единого слова. После того как он ушел, женщина поклонилась и, будто оправдываясь перед Кёнэ, вышла из комнаты.

Девушка сидела не шелохнувшись. Аккуратный столик для еды, разложенные на полу подушки, цветок, о котором Кёнэ заботилась с такой любовью, а под ним – книги и письменные принадлежности. Глубокая неестественная тишина и покой, как часто бывает после сильного урагана. Она поднялась, но ноги подкосились, и Кёнэ снова упала. Она так и пролежала на полу, не в состоянии найти ни сил, ни причину подняться.

В ту сумму, которую ей обычно присылали на жизнь, не входила плата за проживание. На самом деле то, что его дочь с портфелем в руках ходит по улицам Токио, уже негативно влияло на репутацию отца. Какое-то время Кёнэ провела, не выходя из комнаты. Однажды раздался стук в дверь.

– Простите за беспокойство. Хан Кёнэ дома?

Это был незнакомый мужской голос. Он говорил по-корейски. Кёнэ не ответила. Незнакомец какое-то время еще постоял у двери, о чем-то перешептываясь с хозяйкой, но через несколько мгновений ушел.

Время шло. Солнце уже клонилось к закату, и на улице потемноело. Кёнэ почти ничего не ела все эти дни и не выходила из дома. Её мучила жажда. Она осторожно направилась к кухне, но, увидев сидящего на полу с закрытыми глазами мужчину, съежилась от страха и отступила. Мужчина открыл глаза.

– Вы кто?

– Я…

Мужчина встал, немного пошатываясь. Ноги не слушались из-за долгого сидения на полу. Он покраснел от смущения и сказал:

– Меня зовут Ким Тона. Я учусь на медицинском факультете Токийского государственного университета. Вы не пришли на дружескую встречу иностранных студенток, и девочки стали волноваться. Отбросив нормы приличия, я пришел вас проведать. Как вы себя чувствуете?

Старший брат Кёнэ тоже учится в Токийском университете. Это имя – Тона – она слышала и, казалось, видела его обладателя несколько раз на собраниях.

– Со мной все хорошо.

Кёнэ повернулась, и именно в этот момент Тона, запутавшись в собственных ногах, упал.

В его связке книг она увидела знакомые иероглифы.

Тона достал газету и протянул Кёнэ. На ее страницах можно было увидеть объявления, небольшие рассказы, стихи, среди которых мелькало и ее имя. В заметке рассказывалось о том, как молодая девушка, умело применив на практике полученные знания, смогла доказать невиновность корейского рабочего, который был несправедливо арестован и многого успел натерпеться.

Это отличалось от обычных слухов о том, что Кёнэ – дочь меркантильного торгаша, который продался японцам, и ей давно пора перестать жить на его деньги. Перелистывая страницы газеты, Кёнэ почувствовала на пальцах легкий налет белой пыли.

– Хотите? – спросил Тона и протянул девушке небольшой мешочек с белыми круглыми конфетами. Это были традиционные сладости из пропаренного риса, похожие на ириску, – ёт. Кёнэ взяла кусочек и покрутила между пальцев. Конфета тоже оказалась в пыли.

– Она пыльная.

Тона смущенно улыбнулся.

– Я их прятал за книжным шкафом. Я снимаю недорогую комнату. Хозяйский сын иногда неожиданно заходит ко мне и съедает все, что находит.

Кёнэ положила конфету в рот и почувствовала сладость. И тут же в животе проснулось забытое на время чувство голода. Странная тоска охватила Кёнэ, и по щекам потекли слезы.

– С вами все в порядке?

Обескураженный сложившейся ситуацией, Тона не знал, что делать, и нежно похлопал Кёнэ по спине. Она потом еще долго плакала в его объятьях. Ей было до слез обидно постоянно слышать, что она дочь спекулянта, да еще и кореёза. Грустно было и от того, что попытка постоять за себя расценивалась как хамство, а игнорирование оскорблений – как безответственность. Но главной причиной печали было чувство голода.

– Скучаешь по дому? – спросил Тона, когда Кёнэ почти успокоилась.

– Нет, я не хочу туда возвращаться. – Ее голос осип. Кёнэ склонила голову и сказала:

– Я хочу уехать навсегда куда-нибудь подальше отсюда.

Тона погладил ее по плечу. Это был последний день уходящего года. Кёнэ уже довольно долго сидела с закрытыми глазами в своей комнате в чужой стране.

– Послушай! – прошептал Тона тихим голосом. – Я немного сочиняю стихи. Мы иногда собираемся и читаем вслух. Там, конечно, не выдающиеся поэты, но есть люди, интересующиеся литературой. Может, ты тоже как-нибудь придешь? Мы не так часто собираемся. Иногда выезжаем вместе куда-нибудь или просто гуляем.

– Выезжаете? – непроизвольно спросила Кёнэ, хоты намерения присоединиться к группе у нее пока не было.

– Да. На прошлой неделе мы гуляли по улице Гиндза, – бодро начал Тона. – Иногда посещаем буддийские храмы в окрестностях города. В хорошую погоду за городом необыкновенно красивое небо. Смотришь на него и понимаешь, что небо одинаковое что в Корее, что в Японии. В прошлом году небольшой группой ездили в Киото.

Тона все не умолкал. В какой-то момент Кёнэ поняла, что она не вслушивается в смысл его слов, а просто наслаждается красивым низким тембром голоса. Он еще долго оставался в ее памяти.

31 марта 1937 года. Снова Кёнсон

Кёнэ всю ночь приводила в порядок мысли и уснула только под утро совершенно измотанная.

Сон был прерывистый. Открыв глаза, она на секунду подумала, что находится в своей комнате в Америке. Голоса прохожих и крики торговцев заставили Кёнэ вспомнить, что она в Корее, лежит и смотрит на светло-голубой потолок.

Новость о том, что отец умер, она услышала таким же ранним утром. Солнце еще не полностью поднялось над линией горизонта, а люди уже начинали новый день. Кажется, тогда было светлее. Такие же электрические лампочки, но почему-то светили ярче. Кто-то постучал в дверь и передал телеграмму. Под ярким светом бумага выглядела чуть бледнее обычного.

Отец умер, срочно возвращайся.

Вот и весь текст. Когда возвращаться? Почему возвращаться? Когда похороны? Насколько придется остаться? Ни ответа, ни объяснения. Кёнэ не вернулась. Дорога в Корею через Тихий океан заняла бы больше месяца и к тому времени все церемонии уже бы закончились. Естественно, никто из родственников не принял ее доводов.

Отец вписал дочь в завещание без каких либо условий, кроме одного – выйти замуж за достойного корейского мужчину. Поскольку девушкам с ее статусом не составляло особого труда создать семью, условие было чистой формальностью. Кёнэ сразу могла забрать свою долю наследства. Японский вариант закона уважал волеизъявление наследника, но в корейской глубинке все еще чтили традиционные подходы к данному вопросу.

Кёнэ была далека от замужества, на родину не приезжала и даже на похоронах отца не смогла появиться. Ситуация разворачивалась не в ее пользу.

Кёнчжин во время отсутствия сестры стал главой семьи и временно забрал под свой контроль ее долю наследства, пообещав выплатить всё до копейки, как только она выполнит волю отца.

Было бесполезно просить брата отдать деньги сейчас. Он посылал ей каждый месяц на жизнь, но по сравнению с тем, что Кёнэ должна была получить, это была капля в море.

– Кошмар какой. Вы как? – спросила хозяйка гостиницы с удивлением в голосе.

Глядя на лицо женщины, Кёнэ поняла, что ей очень не понравился молодой человек, который был у них вчера. Но не стала это комментировать. Плату за проживание в гостинице исправно присылал старший брат.

– Уже через сутки лицо будет сиять. Не тратьте силы. Ваш брат очень за вас переживает. Мужчины не умеют это показывать.

Кёнэ лишь молча слушала.

До района Хехва, где жила бабушка Чон Огёп, было недалеко, но Кёнэ решила взять рикшу. Настроения идти пешком не было. Были даже мысли поехать на такси, хотя она знала, что это обойдется в стоимость мешка риса. А деньги можно было потом попросить у брата.

Прибыв на место, Кёнэ неожиданно вспомнила, что не предупредила о поездке жениха. Уходила второпях, потом пыталась поймать рикшу. Придется сказать ему уже постфактум. Он принимал спокойно любые ее поступки.

Но вот реакцию бабушки Кёнэ предугадать не могла. Набравшись смелости, девушка принялась громко стучать в ворота. На шум вышел человек, чье появление стало для нее полной неожиданностью.

– Госпожа Хан Кёнэ.

Перед ней, вытирая руки о фартук, стояла домработница убитой Чхонхи.

– А ты как здесь?

Чисон смотрела растерянно, словно не понимала, почему ей задают подобный вопрос.

– Я здесь работаю. С тех пор, как умерла госпожа.

Бабушка дружила с Чхонхи. После смерти матери девушка осталась совсем одна. Поэтому не было ничего странного в том, что заботу о ней взяла на себя Чон Огёп. Но вот только Кёнэ об этом ничего не знала. Зациклившись на мысли о том, что бабушка когда-то была кисэн, она получила список всех девушек, связанных с Чхонхи, и на этом успокоилась. Ёнсун была права, информации для проведения расследования было слишком мало.

Кёнэ хотела спросить, дома ли бабушка, но, заглянув в бегающие глаза Чисон, чувствовавшей себя не в своей тарелке под строгим взглядом, решила действовать на опережение.

– Чисон, ты должна мне кое-что рассказать.

– Я?

– В твоей комнате было лекарство, в состав которого входит опиум.

Чисон застыла с открытым ртом.

– Что?

– Поэтому ты и не смогла проснуться в ту ночь, когда убили хозяйку. Помнишь, ты говорила, что чутко спишь? Мне кажется, преступник незаметно подмешал тебе опиум. Надо быть осторожнее. И хотя ты никак не связана с преступником, на месте происшествия был обнаружен платок со следами опиума. Полицейские станут подозревать тебя.

Чисон впервые осознала всю серьезность ситуации. В одно мгновение ее охватил страх.

– Вы расскажете об этом полиции? – почти простонала от страха Чисон.

– Пузырек сейчас у меня. Пока ты вне подозрения.

Девушка выдохнула с облегчением. Но лицо по-прежнему было бледным. Она вся дрожала. Кёнэ не хотела больше вмешиваться в расследование, но беспокоилась за Чисон. Именно поэтому она должна была все выяснить.

– Кто мог подмешать тебе опиум? Он либо преступник, либо соучастник.

Выражение ужаса на лице служанки говорило само за себя.

– Это мой отец…

– Отец?

Кёнэ думала, что родители девушки умерли или живут в какой-нибудь далекой глубинке. Чисон склонила голову и произнесла тихим голосом:

– Мой отец опиумный наркоман. В тот вечер он приходил занять денег, но я не дала, сказав, что у меня их нет. На следующий день, когда умерла хозяйка, он послал кого-то мне в помощь. Но накануне вечером заходил в мою комнату. Отец никому не сможет причинить вред. К тому же в ту ночь он напился, но не смог заплатить за алкоголь, поэтому всю ночь провел рядом с хозяином заведения.

Теперь понятно, кого в тот вечер видела супружеская пара, проживающая по соседству с убитой. Человеком, с которым виделась Чисон, был ее отец, явившийся в очередной раз одолжить денег. Кёнэ потерла ноющие от напряжения виски. Этот мужчина, конечно, не убийца, но его поступок совершенно не делает ему чести. Просить у дочери, молодой незамужней девушки, денег на наркотики.

– Как зовут этого… твоего отца?

Ему подходило любое описание: наркоман, пьяница, бездельник, неуч, гуляка.

Эта девочка, о которой Чон Огёп заботилась, как о своей дочери, чуть не погибла от рук собственного отца. При мысли об этом горькое раздражение заполнило душу Кёнэ, оттесняя гнев. И, что странно, направлено оно было не на никчемного мужчину, а на Чхонхи.

Прежде чем Кёнэ прочувствовала все, о чем думала, – и значит, до того, как ее охватило чувство стыда, – около дома резко затормозила машина. Из нее с каменным лицом вышел инспектор Сато в сопровождении двух полицейских. Инспектор показал на Чисон и спросил:

– Офицер Ёсида, это она?

Именно он в ту ночь подвел Кёнэ к этой девочке. Второй полицейский грубо схватил Чисон и вытащил ее на улицу. Она беспомощно дрожала от испуга.

– Стойте! Что вы делаете?

Вместо ответа инспектор схватил Кёнэ за руку и припечатал к стенке. Казалось, он вот-вот сломает девушке запястье.

– Вы не сдержали обещания, госпожа Хан!

– Вы о чем?

– Мы разрешили вам участвовать в этом деле в обмен на договор делиться новой информацией с полицией!

Инспектор затряс перед ней конвертом с уликами. Содержимое было знакомым. Пустой пузырек из-под лекарства Чисон.

– Мы получили анонимное письмо. Офицер Ёсида вспомнил, что видел его в комнате домработницы в тот день на месте убийства.

От его слов у Кёнэ дыхание остановилось и замерло сердце. В голове она пыталась прокрутить весь ход событий, чтобы понять, как это могло случиться. Но ничего не получалось. Тона рассказал? Нет, это полный бред. Тогда как они нашли этот несчастный пузырек?

– Я сделала это, будучи уверенной, что Чисон не убийца! – выдавила из себя Кёнэ.

– Вы скрыли от нас информацию!

По спине побежал холодный пот. Инспектор какое-то время злобно смотрел на Кёнэ, как на врага, а потом отпустил ее руку и с силой оттолкнул. Девушка больно ударилась спиной о стену и беспомощно рухнула на землю.

– Только из уважения к вашему отцу я не буду вас арестовывать. Но больше не попадайтесь мне на глаза.

Полицейские схватили под руки Чисон и потащили в машину. От страха она почти не двигалась, не в силах произнести ни слова в свое оправдание. Машина с визгом тронулась с места и скоро исчезла из вида, оставлял за собой клубы пыли. Кёнэ не могла подняться с земли. Чон Огёп с аккуратно собранными в пучок седыми волосами вышла на улицу и долго смотрела вдаль, куда полицейские увезли бедную девочку, а затем произнесла:

– Заходи, тебе нужно согреться.

Кёнэ казалось странным, что Чон Огёп имеет для нее такое значение. Ведь она жила в их семье только до тех пор, пока Кёнэ не исполнилось четырнадцать лет. Чон Огёп не была к ней особо добра и даже наводила ужас, когда та была совсем маленькая. Разговаривать друг с другом они стали, когда девочку начали учить грамоте. Кёнэ много читала, ее кругозор расширялся, и она уже стала понимать некоторые фразы, которые порой срывались с уст Чон Огёп. Девочка была единственная, кто реагировал на ее жалобы и высказывания. С этого момента женщина поняла ее место и роль в своей жизни. Кёнэ тоже думала, что Чон Огёп ее любит, до тех пор, пока та не ушла из их семьи. Теперь уверенности в этом не было. Если бы бабушка ее действительно любила, считала если не семьей, то хотя бы близким другом, она бы не ушла. После смерти дедушки госпожа Чон, взяв лишь свои драгоценности, уехала в Кёнсон, не написав Кёнэ ни строчки на прощание.

Вся проблема была в том, что они встретились, когда Кёнэ была еще совсем маленькой. Иногда то, что произошло с нами в детстве, мы помним всю жизнь. Кёнэ пыталась подавить раздирающие ее печаль и гнев, смятение, обиду и переживания теплым чаем. Не помогало. Она не выдержала и резко поставила чашку на стол.

– Я успокоилась, – резко сказала Кёнэ.

Чон Огёп, как всегда, была спокойна, как гладь тихого озера. Это раздражало еще больше.

– Вы такая спокойная…

Только что на глазах Чон Огёп полиция арестовала близкого ей человека. Кёнэ смутно помнила жизнь в Корее, но даже она знала, что полицейские не проявляют жалости при допросе. Чон Огёп знала об этом гораздо лучше.

– Несправедливость иногда случается в этой жизни, – пробормотала старушка.

Кёнэ ухмыльнулась и стала осматривать комнату. Дорогая ширма, дерево бонсай, керамические вазы, картины. Драгоценности, которые Чон Огёп забрала с собой, помогли ей устроиться в городе. Она всегда была умной женщиной. Старушка поймала взгляд Кёнэ и, нахмурив седые брови, сказала:

– Дело не в деньгах.

– Наверное, вы правы.

– Вот только я не могу понять. Людям на нас наплевать. Никому и дела нет. Только если это не убийство или что-то жестокое,

Здесь она была права. Но имела ли Чон Огёп право говорить такое? Благодаря своей красоте ей удалось войти в богатую семью и избежать наказания. Дедушка всегда был на ее стороне, и даже после его смерти ей разрешили забрать золотые украшения. Жизнь ее была непростой, но она не умерла и не жила в нищете. Ей повезло намного больше, чем другим девушкам, которые работали с ней. Так же, как и Кёнэ. Поэтому если люди говорят, что девчонка из богатого дома не имеет права открывать рот, значит, и Чон Огёп тоже.

– Хорошо, что это дело вызвало общественный резонанс.

Хоть это и прозвучало как сарказм, Кёнэ быстро поняла свою ошибку. Она молчала и тихо наблюдала. Если бы можно было переиграть пословицу. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Никому бы и в голову не пришло следить за языком. Чон Огёп не стала кричать или злиться. Но лучше бы она это сделала. Наступившая тишина была короткой, но Кёнэ она показалась вечностью.

Чон Огёп первой нарушила молчание:

– Несколько лет назад задушили подругу жертвы, она была ей как сестра. Меня не было тогда в Корее, я ничего не знала. В газетах об этом не писали. Убитая девушка работала кисэн, и полиция не слишком старалась найти убийцу. Судя по следам от укусов на груди, девушка подверглась сексуальному насилию. Но кому это было нужно? Кто-то втихую даже посмеивался над случившимся. В итоге дело так и не раскрыли. Не удалось выяснить, кто ее убил и почему. Сона очень переживала. Мне тоже было нелегко. Поэтому я попросила именно тебя помочь разобраться во всем.

Кёнэ сидела тихо, потом опустила голову, не в силах произнести ни слова.

– Адвокат моего брата предупредил, чтобы я не вмешивалась в это дело.

– Невысокий мужчина в очках?

– Откуда вы его знаете? – с подозрением спросила Кёнэ.

Кёнчжин не испытывал теплых чувств к любовнице своего деда, и ни о какой дружбе и речи быть не могло.

– Я зарабатываю на жизнь тем, что отправляю нужных людей в нужные места. Крупная компания расширяется и ищет консультантов, тогда они идут ко мне. Известный коллекционер каллиграфии хочет найти человека, который интересуется такими работами, значит, он тоже придет ко мне. В таком деле надо знать всех профессионалов этого города. Жена того адвоката пару раз брала у меня деньги в долг. Надо постараться сделать все до того, как твой брат вернется.

Именно это Кёнэ и хотела услышать, но вместо радости ощутила, что ее будто вывернули наизнанку. Действительно, Чон Огёп вырвалась из этой семьи раньше Кёнэ. Просто ушла. Потом нашла этот прекрасный дом в центре города и неплохо обустроила свою жизнь. Кёнэ ждала именно такой помощи. И Чон Огёп действительно могла ей помочь. Жаль, что не помогла раньше.

– У меня есть к вам несколько вопросов.

Чон Огёп хорошо знала отца Чисон. Его звали Ким Пхаллак. Как и предполагала Кёнэ, он был мошенником. То и дело приходил к дочери за деньгами. Когда девочка переехала в дом к Чон Огёп, та запретила ей сообщать свой новый адрес. Но Чисон не выдержала и рассказала.

– Она очень добрая девочка. Для своих сделает все, чего бы ей это ни стоило. Плоть свою отдаст, чтобы накормить ближнего, настолько она была преданной. Сона пыталась повлиять на ее характер, но человек так быстро не меняется.

– Помните, Сона просила вас познакомить ее с кисэн из того агентства, которых вы знали? Можете рассказать?

– Я не очень много знаю о ее жизни, – грустно ответила Чон Огёп.

И это была очень искренняя тоска, которая возникает, когда понимаешь, что уже потерял близкого человека, а при жизни совершенно его не знал. Кёнэ знала это чувство. Она испытывала то же самое, когда Чон Огёп исчезла из ее жизни.

– Сона оставила это занятие, перестала работать кисэн и стала певицей. У нее сразу появилось много свободного времени. Она часто ходила в один чайный дом в районе Чонно. Но это было не совсем подходящее для нее место. Там собирались мужчины и женщины, представители рабочего класса, и какие-то полукриминальные типы. Были и студенты, члены организаций, борющихся за независимость. Я пыталась на нее повлиять, отговорить ходить туда, но она только обижалась.

Кёнэ вышла из дома своей названой бабушки и отправилась искать места, где обычно собирались городские гуляки. Прежде всего ее интересовали подвалы или какие-нибудь тайные комнаты, где можно было раздобыть опиум или морфий. Кёнэ рассчитывала найти, что ей нужно, за несколько дней, но уже на закате в одном из кабаков встретила человека, который знал, где находится отец Чисон.

– Он сейчас наверняка в районе ручья Чхонгечхон. Там есть местечко, где готовят очень вкусные лепешки пиндэтток[10].

За столом, причмокивая, сидел мужчина в старой одежде. В знак благодарности Кёнэ протянула ему несколько купюр. Он посмотрел на девушку с обидой за такой поступок, но деньги взял. В этом месте одежда Кёнэ уже не защищала ее от посторонних взглядов. Она была как белый мотылек на черном дереве.

– А зачем такая девушка, как вы, ищет этого проходимца? Если вам нужен морфин, надо искать в другом месте. Этот мошенник сначала продаст, а потом будет вымогать деньги, угрожая, что выдаст вас полиции. Ничего святого у него нет.

Кёнэ нашла Пхаллака. Это была шумная и грязная забегаловка. Пьяные мужики компаниями по три-пять человек распивали традиционную корейскую настойку. Кёнэ услышала громкий, разрывающий весь этот шум смех.

– Полиция арестовала твою дочь, а ты тут сидишь и веселишься?

– Что? Чисон арестовали?

Под тусклым светом лампы показались узнаваемые черты лица. За столом сидело трое. Пхаллак попытался сделать удивленные глаза, но снова разразился смехом, пытаясь спросить, когда это случилось.

– Так ей и надо. Эта девка никакого уважения не проявляла к тому, кто ее родил. Вот теперь государство ее научит жизни.

– Вот это я напился! – вдруг заговорил мужчина в грязной шляпе.

– А почему ее задержали? – спросил третий, он был более-менее трезвый.

– За что забрали, спрашиваешь? Я им позвонил и сказал забрать ее в полицейский участок. Я у нее деньги просил, а она даже с места не сдвинулась. Вот и поделом ей! Не знаю, чем она подкупила врача университетской больницы, чтобы там кое-что спрятать.

– По телефону? А откуда у тебя в этой дыре телефон? – опять пробурчал мужчина в шляпе.

А третий зацепился за другое слово:

– Кое-что? Ты что, отдал ей опиум?

Он закатил глаза, огляделся и сказал почти шепотом:

– А опиум теперь где?

– Ты шутишь? Правда поверил ему?

Покраснев от злости, отец Чисон с размаху отвесил собутыльнику в шляпе подзатыльник.

– Эй, дураком меня считаешь? А ты думаешь, откуда я достаю морфин? У меня повсюду есть тайные лазейки. И в больнице тоже. – Он грозно посмотрел на самого трезвого из них и добавил: – Разговор не об этом. Морфин я ей не отдавал.

Его собеседник уже потерял интерес к этой теме и продолжал пить.

– Пусть так. А за что тогда арестовали?

– Он здесь ни при чем! Это все из-за того происшествия. Бедная девочка. По-моему, она уже не работает в том доме, где женщина умерла от укусов пчел.

В этот момент кто-то резко схватил Пхаллака за горло и ударил кулаком по лицу. Мужчина пронзительно взвыл. Две фигуры повалились и стали кататься по грязному полу. Остальные двое, увидев заваруху, в которой избивали их главаря, бросились разнимать мужчин, оттащив их по разным углам. Но Пхаллак вновь набросился на обидчика с криком:

– Да откуда ты взялся?

Не успел он договорить, как Кёнэ схватила старый стул и ударила его по спине. Мужчина упал. Тем временем нападавший уже отбился от тех двоих и нервно отряхнул с себя пыль.

Из-за плохого освещения в этой убогой забегаловке казалось, что всё вокруг хаотично движется по кругу. Отец Чисон лежал на полу, скорчившись от боли. Остальные посетители, перешептываясь, наблюдали за происходящим или предпочли вообще не вмешиваться, сделав шаг в сторону. Двое товарищей пострадавшего в драке молча переглядывались, а хозяин заведения стоял с недовольным видом, подсчитывая взглядом разбитую посуду и стулья. На полу лежала сумка, уже покрытая пылью, будто она всегда здесь была. Ее бросил нападавший, перед тем как начать драку. Книги, журналы, печатные издания и другое содержимое было разбросано. Кёнэ подняла листок.

– Спасибо за помощь!

Кёнэ застыла от удивления, узнав в парне, протягивающем ей руку, того самого юношу, который напал на инспектора Сато в тот день, когда они проводили процедуру вскрытия.

Прошло уже тридцать лет с того момента, как Корея стала колонией Японии. Теперь в японском генерал-губернаторстве полиция занимала одну из главных позиций. Движение 1 марта 1919 года[11] пошатнуло японское правительство, и оно ослабило контроль над Корейским государством, но не отказалось от господства. На короткий период они снизили градус напряжения, чтобы от перегрева возмущение народа не полилось через край.

Инспектор Сато верил, что каша все равно приготовится, даже если на какое-то время уменьшить под ней огонь. Судьба Кореи не изменилась.

Когда Сато, будучи еще совсем молодым, был направлен на службу в Кёнсон, большую часть госслужащих генерал-губернаторства составляли полицейские. Именно они являлись ядром кадрового состава в управлении страной. И Сато очень гордился должностью инспектора, которая, по его мнению, играла ключевую роль в работе ведомства. Большинство его коллег не могли подняться до таких высот. Инспекторов назначал непосредственно сам генерал-губернатор по поручению императора Японии. И это не могло сравниться ни в авторитете, ни в окладе с другими позициями из списка должностей в полиции, такими как рядовой полицейский или тюремный надзиратель.

Демонстративно разминая плечи, инспектор приступил к допросу подозреваемой. Ею была Чисон. Девушку привели утром. Уговаривая и запугивая ее, Сато получил признательные показания, что тот пузырек принадлежал ей. Но от кого она его получила, Чисон так и не рассказала. Склонив голову в комнате для допросов, она повторяла как попугай, что не знает, откуда в пузырьке опиум. Инспектор устал в который раз слушать одно и то же и решил выйти на улицу подышать свежим воздухом. Глядя на луну, он на какое-то время погрузился в свои мысли и не заметил, как к полицейскому участку подошли трое корейцев.

Компания была очень странная. Женщина и двое мужчин. Женщина была в костюме европейского кроя, а ее волосы были аккуратно собраны в пучок. Один из сопровождавших ее мужчин был молод, другой – уже в возрасте. Оба были в поношенной одежде. Молодой мужчина волок за собой второго. Женщина шла впереди, а ее спутники чуть поодаль. Только когда они подошли ближе, инспектор заметил их. Взгляд его остановился на молодом человеке с дерзким выражением лица.

– Добрый вечер, инспектор! – сказал он.

Кёнэ махнула рукой и произнесла:

– Это Ким Пхаллак, безработный. Отец девушки, которую вы допрашивали утром. Это он подмешал ей в лекарство опиум.

– Отойдем на минутку?

Инспектор Сато со всей злости ударил кулаком по забору. В переулке за зданием полиции никого не было. Но инспектор все время оглядывался по сторонам.

– Вы что делаете?

– Пытаюсь помочь следствию. Он признался, что давно хотел совершить ограбление того богатого дома. Дочь отказалась ему помогать, поэтому Ким Пхаллак, зная, что она очень чутко спит, подмешал в лекарство опиум. Но в тот вечер он напился, надебоширил в одной забегаловке и остался у хозяина. По-моему, достаточно, чтобы отпустить Чисон.

– Поверить показаниям отца и отпустить дочь?

– Не все семьи представляют идеал гармонии. И вы это прекрасно знаете, инспектор. Или мне называть вас Ким Ханён?

Кёнэ изобразила милую улыбку на лице.

– Например, мой отец! Не знаю, что такого он сделал для вас, что вы так добры ко мне. Каким бы могущественным отец ни был, мне ужасно интересно, что помогло превратить корейца в японца?

У инспектора затряслись руки.

Сначала это было просто желание изменить свою жизнь. Все чиновники невысокого ранга генерал-губернаторства были более обходительны с теми, у кого были японские имена. Конечно, кто-то плевал им в спину, но открывающиеся перспективы позволяли не обращать на это внимание. Ким Ханён, теперь инспектор Сато, всем представлялся как господин Канэда, прибывший из Осаки. Это не вызывало ни у кого сомнения, потому что он бегло говорил по-японски. Но, как говорится, жадность – как река: чем дальше, тем шире. Молодой человек на этом не остановился. Поменяв имя, он захотел стать японцем. На его пути как раз и появился отец Кёнэ, который давно искал способ завязать знакомства среди полицейских. С корейцем, у которого знаешь слабое место, намного проще, чем с японцем. Прибыв в Пусан, отец Кёнэ нашел данные на японского рабочего, который умер от неизвестной болезни, и заплатил за оформление документов. Так Ким Ханён стал Сато Масита.

Отец Кёнэ предлагал поменять фамилию одним росчерком пера. Вместо Сато можно было написать Канэмура или Канэда. Но Ханён отказался. Новое имя его полностью устраивало. Фамилия Сато одна из самых распространенных в Японии, к тому же начальник полиции, где он служил, тоже был Сато.

– Нет никаких проблем в том, что я кореец. Если на это был расчет, то он провалился, – ответил Сато, стиснув зубы.

– Правда?

Конечно нет. Менять корейскую фамилию на японскую или менять ее так, чтобы она звучала как японская, было противозаконно. Японцы не хотели общаться с корейцами будто с людьми одного круга. Да и сами корейцы, лишившись родины, не могли потерять еще и нацию. Но такая ситуация длилась недолго. Если расширяется территория государства, должно увеличиваться и население.

Если мы доживем до войны, то корейцам не только разрешат брать японские фамилии, но и сделают это обязательным. Быть пойманным в такой ситуации уже не страшно. Инспектор свято в это верил.

Кёнэ продолжала улыбаться, но больше это походило на усмешку.

– Я разговаривала с вашим младшим братом. Кажется, его зовут Ким Ханиль. В ту ночь двадцать шестого числа он был категорически против вскрытия тела жертвы. Сона была его возлюбленной. Он считал, что вскрытие – это второе убийство, поэтому пришел в университет. Мне было очень интересно, почему вы молча стерпели его удары, не издав ни звука. Вы действительно не переживаете, что откроется правда с именем? Или станет известно, что ваш младший брат – член социалистической партии, отстаивающей права корейцев?

Тот зимний вечер, когда инспектор узнал, что его брат придерживается социалистических идей, стал худшим днем в его жизни. Утром все должно было закончиться как страшный сон, но брат вернул инспектора в реальность, подтвердив слухи.

Все было против него. Фотография, что осталась у брата, – их последний снимок перед тем, как инспектор покинул отчий дом. Земляки, которые могли опознать его на этом фото. Даже собственная речь: акцент выдавал в нем не японца из Осаки, а самозванца. Кто-то, быть может, и списал бы это на особенности памяти, но риск был слишком велик. История с его происхождением висела на волоске.

Именно поэтому инспектор, стиснув зубы, вытаскивал брата из камеры после каждого задержания. В Японии и на всех ее территориях, включая Корею, социалистические идеи были запрещены законом. Участие любого члена семьи в этом движении бросало тень на всех родственников. Инспектор, которого считали чистокровным японцем, мог лишиться всего. От волнения голос инспектора охрип, но через силу он заговорил:

– Кто в это поверит?

– Вы прекрасно все понимаете, лучше меня…

Если бы Кёнэ решила подать на инспектора заявление в полицию, то все закончилось бы для него гораздо хуже, чем для брата. Для начала эту историю надо было донести до тех, кто мог повлиять на судьбу инспектора. Сато сжал кулаки, так что костяшки побелели.

– Чего вы хотите? – наконец заговорил инспектор.

Каждое слово звучало, будто он харкал кровью.

– Выслушайте показания отца девочки. Проверьте все и проведите обыск.

– Хорошо, – вынужден был согласиться Сато.

– Вся процедура с Чисон должна пройти по закону. Не вздумайте применять силу. Я хорошо знаю, как чувствуют и ведут себя женщины после побоев.

Инспектор Сато злобно посмотрел на Кёнэ и сказал, еле сдерживаясь:

– Хорошо…

Они вернулись к центральным воротам полицейского участка. Ким Ханиль стоял, удерживая отца Чисон, и с кем-то спорил. Это был Тона.

– Кёнэ, как ты? Все хорошо? Целый день тебя ищу!

Лишь в этот момент Кёнэ ощутила неловкость. Они договорились вести это дело вместе, а она, ничего не сказав жениху, одна отправилась на задержание этого пьяницы. И только сегодня поняла, что должна была его предупредить. Если бы Ханиль не узнал от ее бабушки про этот план, одна бы она его не задержала.

Ким Ханиль передал задержанного старшему брату, во взгляде читалось презрение. Инспектор не обратил на это внимание. В этот момент задержанный как-то странно посмотрел на Кёнэ и ее жениха.

– Послушайте! Если хотите, чтобы я говорил, что надо, платите больше.

Инспектор влепил мужчине затрещину, чтобы тот замолчал, и потащил его в участок. Тона удивленно посмотрел на происходящее и тихо произнес:

– Ты подкупила его, чтобы он дал ложные показания? Но почему инспектор никак не отреагировал?

– Нет, конечно!

– Но он только что…

– Тона, ты же обещал всегда быть на моей стороне?

– Конечно.

– Если я говорю «нет», прими это как «нет». И не спрашивай меня про инспектора.

Казалось, Тона был уже не в том приподнятом настроении, что прежде. Ханиль с улыбкой посмотрел на них, затем подошел и похлопал Кёнэ по плечу.

– Здорово вы его напугали! Спасибо!

Тона резко схватил его руку и убрал с плеча своей невесты.

– Что вы себе позволяете?

– Это лишь жест благодарности. Корейцы обычно так благодарят друг друга – и еще руки пожимают. Если не знали, запоминайте.

Ханиль поднял руку и похлопал собеседника по плечу. Интонация в его голосе была такая, будто он разговаривал с маленькими детьми.

– Почему вы мне не сказали, что знаете задержанного?

– Вы ошибаетесь. Я его в первый раз вижу, – грубо ответил Тона.

– Ты его знаешь?

– Нет, конечно. Это лишь его домыслы. – Тона пыхтел от злости.

– Не вмешивайтесь в это дело! – произнес Ханиль и холодно посмотрел на собеседника.

– Я первым начал расследовать дело об убийстве женщины по имени Сона.

– Сона?

– Чхонхи – это ее сценический псевдоним. А Ким Ханиль был ее любовником, – вмешалась в разговор Кёнэ.

– И разделял ее взгляды на жизнь, – угрюмо прошептал Ким Ханиль. Это было слишком откровенное признание. Непонятно было, то ли он не осознавал всей опасности того, что значит быть сторонником этого движения, то ли просто корчил из себя ярого социалиста.

– Об этом вообще можно говорить вслух? В наши дни очень опасно быть в этом замеченным.

– И то правда. Кричать об этом не стоит, конечно. И Сона бы не умерла. Если бы я о ней ничего не рассказал, никто бы так и не узнал ничего. Не знали бы, о чем она думала, чем занималась, каким была человеком. Она прятала в доме своих соратников, а все называли ее дешевкой, принимающей в доме посторонних мужчин. Сона помогала нашей организации деньгами, а слухи ходили, что она тратит их на роскошь. Простите, что наговорил лишнего.

– Все хорошо, – ответил Тона, но выражение лица говорило совершенно иное.

– Вы сказали, что нашли в этом деле нечто подозрительное.

– Да. Когда вы ударили по спине этого пьянчугу. Сейчас покажу. Только пусть этот… – Ханиль перестал рыться в сумке и подозрительно посмотрел на Тона. – Я ему не доверяю.

– Что?

– Послушайте, это Ким Тона. Он врач и мой жених. Помогает в расследовании этого дела. Я ручаюсь, что ему можно верить. – Кёнэ специально не стала говорить, что именно он проводил вскрытие. Ведь Ханиль даже напал на полицейского, чтобы помешать этой процедуре.

– Хорошо, я понял. Вот. – Он достал из сумки журнал из двенадцати страниц. Обычное печатное издание. Только не было указано издательство. – Мы печатаем это для членов нашей организации. У нас нет цели стать чем-то значимым в литературе.

– Это больше похоже на агитационную прессу.

Своим комментарием Тона заставил собеседника вспылить:

– Послушайте, назвать журнал агитационной газетенкой – это уже слишком!

– Ваша пролетарская газета тоже особо не помогла в развитии корейской литературы.

– Оставьте при себе эти пуристические мысли. Игнорируя действительность, чего вы добились для страны, восхваляя традиции древней литературы?

Кёнэ, не обращая внимания на словесную перепалку, открыла журнал. В основном там были стихи и прозаические произведения. Временами попадались строчки, пропагандирующие социализм, но все в пределах разумного. Она быстро пробежалась глазами и остановилась на одном имени. Чхонхи.

Сона была не из тех, кто стремился к славе. Обычная жанровая проза о мужчине по имени Ким Чхонбон, который приехал в Кёнсон и столкнулся с трудностями. Слабый и наивный человек со смешным именем. Поступает в известный японский вуз и оканчивает химический факультет. На протяжении всего произведения главный герой подшучивает над женщиной, которая дает ему частные уроки. В одном рассказе этот Ким отдает все свое имущество хозяину ресторанчика, в другом хвастается перед кисэн незаконными хищениями в фармацевтической компании, где работал его тесть.

Кёнэ прочитала абзац, где главный герой жалуется на свои жизненные обстоятельства, и ощутила странное чувство дежавю. Ким Чхонбон.

– Смешное имя. «Тысяча горних пиков», если дословно. Да и иероглифы странные какие-то, – сказал Тона, заглядывая через плечо.

И он был прав. Кёнэ уже давно не пользовалась иероглифами, поэтому не сразу сообразила. Иероглиф «бон» – горная вершина – в имени был написан неправильно. Если была попытка написать это имя корейским способом, то был бы другой иероглиф со значением «гора». А если писать на японский манер, то в этом иероглифе была одна недостающая часть. Сона сама придумала иероглиф.

– Мы хотели исправить, но Сона написала именно в таком виде. Да, в общем, это и не важно, – резко ответил Ханиль.

– Что подозрительного в этом тексте?

Обычная смешная история. Единственная странность – произведение немного выбивалось из общей темы сборника. Ханиль почесал голову и сказал:

– Не в рассказе дело. После ее смерти я заходил в дом, чтобы забрать документы. Я точно знал, что они хранятся в сейфе в гостиной. Но их там не было.

– Какие-то важные документы?

– Особо важных не было, но их содержание я вам раскрыть не могу. Все самое ценное Сона отправила мне отдельно за несколько дней до убийства. Подозрительно то, что вместе с документами исчезла и рукопись. Может, и нет никакой связи между ними, но теперь я сомневаюсь.

Ханиль потемнел в лице. Кёнэ догадалась, в чем дело.

– Переживаете, что к этому могут быть причастны члены вашей организации?

– Основная цель журнала – привлечь новых членов в партию. Поэтому мы не пишем настоящие имена и открыто не заявляем о проблемах. О связи документов и журнала знали только свои.

Кёнэ еще раз просмотрела рассказ и ощутила какую-то неловкость, которую не могла объяснить. Прежде было такое же ощущение. В самом начале сбора образцов насекомых для коллекции она поймала несколько видов бабочек. Но потом пару дней мучилась и не могла их рассортировать. Эту проблему помог разрешить ее научный руководитель, профессор американского вуза. Указывая на коллекцию, сформированную Кёнэ, он сказал: «Это не разные виды. Внешне – разные, но все же один вид».

Кёнэ забыла о возможности мутации. Представители одного вида могут выглядеть абсолютно по-разному, отличаясь возрастом, сезоном и временем существования. Самый простой пример – комары и их личинки. Они отличаются всего лишь возрастом, но выглядят как совершенно разные насекомые. С другими видами то же самое. Бабочка тигровый глаз, например, имеет разный окрас в зависимости от времени года. Даже одна и та же особь выглядит по-разному. Иногда и опытный специалист может этого не заметить.

– Сона рассказывала, как она придумала свой псевдоним?

– Нет. Но не составит труда догадаться, вот я и не спрашивал.

– Не составит?

Тона, который все это время, нахмурившись, внимательно рассматривал текст, вскрикнул, будто догадался о чем-то:

– Ким Кичжин[12].

Кёнэ впервые слышала это имя. Тона все объяснил:

– Один из известных авторов и деятелей Корейской федерации пролетарского искусства. Очень влиятельная личность.

– Да, но он нас предал. – Ханиль переключил тему разговора, и Тона опять нахмурил брови:

– Еще рано говорить о предательстве.

– Это еще не конец. Читая этот рассказ, понимаешь, что знаешь каждый его шаг. Он называл себя Канэмура Мине. Когда в период генерал-губернаторства урегулируют ситуацию с именами корейцев, сразу же начнется политика смены имен. Сона не принимала высказывание этого автора о том, что националист становится националистом, а коммунист – коммунистом.

– Подождите. А почему это имя указывает на Ким Кичжина? – Кёнэ не успевала за разговором.

И Тона объяснил:

– Псевдоним Ким Кичжина – Пхальбон, или Восемь Пиков. Его японское имя – это вариация его настоящего корейского. Иероглиф «ким» в сочетании с иероглифом «деревня» дает японское звучание «канэмура», а псевдоним «пхальбон» в японском варианте звучит как «мине». Если разобрать на части и потом снова соединить имя, псевдоним и имя главного героя произведения, получается Ким Пхальбон или Ким Чхонбон.

– Ким Кичжин и его прототип Ким Чхонбон похожи?

– Нет, они разные. Канэмура изучал литературу, а не химию, работал корреспондентом, а не клерком. Он не был женат. Не ходил по трактирам. Но за что мы его невзлюбили, так это за то, что, дослужившись до высокой должности, он встал на сторону японского правительства.

Было очень странно писать рассказ с критикой его прояпонских действий. Поэтому все осталось на уровне разговоров.

Кёнэ водила рукой по страницам журнала, ощущая пальцами выпуклые буквы. Ким Чхонбон, Канэмура, сатира, популярная литература, химия, дополнительный элемент в иероглифе… Неожиданно все звенья головоломки сложились, и пришло понимание.

– Морияма Мине?

– Если только Сона не ошиблась, это похоже на игру слов. На протяжении всего повествования главного героя называют по имени. Если не брать во внимание фамилию, а посмотреть на имя и соединить иероглифы, получится «морияма», а если иероглиф «бон» написать и прочитать по-японски, получится «мине».

Морияма Мине. Кёнэ была с ним знакома. Он был в числе приглашенных на торжественном приеме, который устраивал ее брат. Он, как и герой произведения, окончил химический факультет престижного японского вуза и работал в компании тестя. Кёнэ продолжала о чем-то думать.

– А откуда вы знаете это имя?

– Он приятель моего брата. Вы знакомы?

– Нет, я лично не знаком. Но это имя есть в списке рассылки журнала.

Ханиль достал из кармана записную книжку. В ней был список.

– Японцам тоже отправляют?

– Среди них тоже есть наши единомышленники. Ничего удивительного.

Напротив имени Мориямы Мине был написан адрес. Южная часть города, где в основном и проживали японцы.

На улице уже стемнело. Морияма Мине жил в добротном двухэтажном доме. Слуги еще не спали. Когда они подошли к воротам, Кёнэ увидела, как в окне второго этажа промелькнула чья-то фигура и быстро исчезла. Слуга все время косился на поношенную одежду, в которой был Ханиль, но, решив, что он посыльный этих двух господ, не сказал ни слова. Тона оглядел гостиную и увидел на столике фотографию Мориямы.

– Я узнал его. Когда я учился на медицинском факультете Токийского университета, он был студентом факультета химии.

– Что он за человек?

– Я знал только, что он японец. Мы учились в разных корпусах. Но в университете ходили слухи, что он беспринципный и расчетливый тип. Ко всему прочему он вступил в свободные отношения с девушкой из очень знатного рода, и это его никак не беспокоило.

Ханиль хмыкнул себе под нос.

– Забавный парень! Свободные отношения – это способ, который позволяет освободить девушек от феодального гнета, и твое личное касается только тебя.

– Это социалистическая позиция?

– Не обязательно. Среди нас очень много сторонников и с консервативными взглядами в отношении женщин. Сона часто говорила об этом. В нашем кругу мы в шутку называли ее «Леди Энгельс».

Кёнэ резко остановилась.

– Леди Энгельс?

– Вы же не знаете! Мы часто называли девушек нашей организации, особенно с прогрессивными взглядами, которые выступали за отношения по зову сердца, «Леди Маркс» или «Леди Энгельс». Были и такие, кто использовал эти идеи для собственных низменных целей, но Сона сама просила ее так называть. Очень смешное прозвище. Но все к нему привыкли.

Кёнэ незаметно сжала кулаки. В той манере, с которой Ханиль произносил словосочетание «Леди Энгельс», были отчетливо слышны нотки нежности и привязанности.

– Похоже, вы ее очень любили.

– Да. Если честно, до сих пор не могу принять случившееся. Такое ощущение, что это чья-то плохая шутка. Кажется, если приду к ней в гости, она выйдет навстречу. Сона была надежной, на нее можно было положиться.

Ханиль совсем поник. Кёнэ вспомнила слова инспектора о том, что Сона в последнее время многим из своего окружения давала в долг. Можно было предположить, что это деньги для соратников по социалистическому движению, которое занимало все более прочные позиции в мире.

Служанка спустилась со второго этажа. Ее застывшее лицо не выражало никаких эмоций.

– Приношу извинения, но господин Морияма не встречается по таким пустякам. И он просил передать, что в Корее существуют строгие нормы этикета, по которым недопустимо являться ночью без предупреждения.

Ханиль недовольно скривил лицо и произнес:

– Своим делом займитесь!

Он оттолкнул женщину и уверенно поднялся по лестнице. Сотрясая воздух громкими криками, она не смогла остановить дерзкого гостя столь крупного телосложения и через несколько мгновений замолчала, взглядом умоляя гостей внизу утихомирить их товарища. Но вместо этого Кёнэ тоже бросилась вверх по лестнице. Тона, чуть замешкавшись, последовал за ней.

Дверь в комнату была заперта на замок. Ханиль громко постучал, но ответа не последовало. Кёнэ приложила ухо к двери. В комнате послышалось странное шуршание и явные признаки присутствия человека.

– Там кто-то есть? – спросил Тона.

Кёнэ утвердительно кивнула. Он огляделся, увидел окно и стал снимать верхнюю одежду.

– Что ты делаешь?

– Когда мы подходили к дому, я увидел окно той комнаты. Можно попробовать залезть через него.

– Это второй этаж!

– При падении с такой высоты не умирают.

Ханиль посмотрел на смельчака и сказал с улыбкой:

– Вот ты смешной!

Кёнэ с замиранием сердца смотрела, как Тона медленно пробирался вдоль стены. Завернув за угол, он исчез из поля зрения. Через несколько минут послышался звук бьющегося стекла, затем раздались крики, шум борьбы и что-то повалилось на пол.

– Ломаем дверь!

Выкрикивая ругательства, Ханиль принялся ногами бить в дверь, но она не поддавалась. Служанка, в отчаянии обхватив голову руками, причитала что-то по-японски. Кёнэ быстро огляделась по сторонам. На глаза ей попался маленький железный табурет. Она схватила его и ударила по дверной ручке. После нескольких неудачных попыток ручка сломалась и упала на пол. Ханиль резко открыл дверь.

В комнате было очень душно, несмотря на холодную погоду. В наполненной жаровне ярко горели угли. Между ними почти рассыпались в пепел остатки сгоревшей бумаги, а рядом лежала раскрытая шкатулка. Тона удерживал на полу бледного мужчину с растрепанными волосами и царапиной на лице. Кёнэ дрожащей рукой подняла с пола шкатулку. Небольшого размера, декорированная перламутром шкатулка с цикадой.

«Серебряная шпилька, двойное нефритовое кольцо, пять или шесть пар серебряных и золотых колец, наручные часы, сборник стихов и перламутровая шкатулка с изящной инкрустацией в виде цикады. А еще пропали восемьдесят вон».

В голове звучали слова домработницы Чисон. Ханиль, будто прочитав мысли Кёнэ, пробормотал:

– Здесь Сона хранила документы. Это ее вещи.

Морияма дернулся и выкрикнул по-японски:

– Подождите! Я могу все объяснить.

Тона еще крепче схватил его за запястье и заломил руку за спину. Послышались жалобные стоны.

– Мы не нуждаемся ни в каких объяснениях. Вызываем полицию!

От этих слов Морияма побледнел.

В кабинете полицейского участка было довольно темно, но приятно прохладно. Для подозреваемого в убийстве места было более чем достаточно. Морияма сидел в углу, обхватив голову руками. В сумраке комнаты его бледное лицо напоминало лицо покойника.

Работник Мориямы, испугавшись полиции, рассказал, что в день убийства двадцать пятого числа его хозяин, разгневавшись, куда-то ушел, примерно в полночь, а вернулся под утро, держа в руках какой-то сверток размером с человеческую голову, и все содержимое спрятал дома. Так обычно поступают воры. В итоге Морияма был арестован на основании представленных показаний и улик, обнаруженных в его доме. Но его посадили не в камеру, как преступника, а в отдельную комнату, которая использовалась как склад и куда обычно сажали корейцев по предварительному обвинению. Тона был категорически против, когда Кёнэ предложила встретиться с подозреваемым один на один.

– Это очень опасно. Мы не знаем, что он может выкинуть.

Инспектор Сато дал разрешение на встречу только для одного. Тона остался наедине со своим гневом, а Кёнэ вошла в комнату. Морияма все так же сидел на стуле, обхватив голову руками. Она молча наблюдала за ним. Мужчина был такого же возраста, что и Тона, правда, меньше ростом и более худощавый, но достаточно сильный, чтобы перелезть через забор дома убитой девушки. На пальце виднелась ороговевшая мозоль – след от частого использования ручки.

Он не выглядел как человек, использующий физическую силу. Убийца душил жертву, стоя у нее за спиной, и для этого особо не надо прикладывать усилий. Если правильно выбрать угол, такое может сделать даже ребенок. Кёнэ села напротив.

– Сона писала про вас в своих рассказах?

Морияма, не двигаясь, покосился в ее сторону. Он тоже пытался разглядеть девушку, как и она его. Кёнэ продолжила:

– Вы приехали в Корею, но вляпались во что-то и потом убили человека, чтобы замести следы?

– Я никого не убивал, – сказал, наконец, Морияма дрожащим голосом.

– Если вы не убивали, то как вещи убитой оказались в вашем доме?

Морияма замешкался, закрыл глаза и заговорил, будто исповедуясь:

– Потому что я был там той ночью.

– Это можно считать признанием? – строго спросила Кёнэ, постукивая пальцем по столу.

– Нет.

– Но звучит не иначе как признание в совершенном преступлении.

– Послушайте, я невиновен. Мы с вами не знакомы. Виделись на одном торжестве. В списке имен был единственный кореец – ваш брат. Странно, что за ним сразу следовало ваше имя. Не хотите узнать, что там говорили о вас?

Кёнэ было совершенно не интересно. Но она согласилась послушать, только чтобы Морияма продолжил говорить. Обычно, начав разговор, собеседник уже движется по инерции, и тогда можно услышать много интересного. Морияма сделал паузу, словно перед чем-то очень важным.

– Если бы вы были мужчиной и не сбежали из страны, то смогли бы добиться гораздо больших успехов, чем ваш брат.

Кёнэ не смогла сдержаться. Ее громкий смех вогнал собеседника в краску. Продолжая смеяться и делая вид, что вытирает выступившие от смеха слёзы, девушка произнесла:

– Это лучшая похвала.

– Я просто хотел оценить ваши выдающиеся способности. Вы не пожалеете, если выслушаете меня.

– Думаю, в этом нет необходимости.

– А я думаю, есть. Наша компания занимается поставками морфия в армию. Насколько я знаю, ваша фирма тоже пытается заключить контракт. Но для корейской компании это будет непросто.

– Это дела брата, не мои.

Холодный ответ Кёнэ заставил собеседника занервничать. Новый контракт мог принести компании и самой Кёнэ, даже без особого ее участия, огромную прибыль. Вероятность военного конфликта на территории Маньчжурии уже ни у кого не вызывала сомнения.

– Это не мое дело, но …

Кёнэ, скрестив руки на груди, ничего не ответила. Морияма сразу понял, что́ она хочет сказать. Он склонил голову с таким выражением лица, будто его оскорбили.

– Если вы мне поможете, я сделаю все что захотите. Только скажите.

Кёнэ не знала, что будет дальше, но ситуация, когда мужчина, склонив перед ней голову, просит о помощи, не была ей неприятна. Она сделала вид, что думает.

– Говорите.

На лице Мориямы появилась надежда, как у потерпевшего бедствие, когда он в океане видит корабль.

– Докажите мою невиновность, пожалуйста.

Кёнэ не ответила. Морияма, отбросив сомнения, начал свой рассказ:

– Мы были знакомы с Чхонхи. Я знаю, что вы называете ее Сона. Я занимался производством морфия, долго жил в Корее без жены, познакомился с разными людьми, появились какие-то связи. Та девушка, с которой я познакомился и чье имя я не могу назвать, обратилась ко мне за помощью. Мы общались как друзья. Она собиралась поехать в Японию учиться. Мы сблизились на этой почве, и я даже что-то рассказывал о компании, где работаю. Но я правда думал, что она меня даже не слушает. И я не говорю о том, что она как-то незаконно завладела этой информацией.

Я видел несколько раз их вместе, Чхонхи и ту девушку. Толком мне ничего не объяснили, просто сказали, что они подруги. Встретились где-то на собрании любителей чтения. Как бы там ни было, Чхонхи как-то узнала об этом и стала вымогать у меня деньги за молчание. Это была абсурдная клевета. Я отказался платить. Тогда она начала писать в этом низкосортном журнале рассказы и присылать мне. Конечно, вы можете спросить: о чем переживать, если ты невиновен, – но на каком-то этапе руководство компании решило приехать посмотреть, как тут идут дела. Я очень переживал из-за сложившейся ситуации, и это снова и снова сводило меня с ума.

Очередной номер журнала мне обычно присылали в конце месяца. Дата приближалась, и меня это выводило из себя. Именно в тот вечер я напился и ночью решил пойти развеяться от гнетущей тоски. Я бродил бездумно по улицам без какой-либо конкретной цели, а когда пришел в себя, оказалось, что я недалеко от дома Чхонхи. Если честно, я не знаю, что сказать о том, почему так случилось. Сам не могу понять. Может, я еще был пьян, может, все дело в этих узких улочках, похожих одна на другую. Я не отдавал себе отчета и незаметно пробрался в дом. Может, хозяйка забыла закрыть ворота, но и калитка тоже была не заперта. Для меня все сложилось как нельзя кстати. Я зашел внутрь с одной мыслью – найти рукопись – и наткнулся на труп Чхонхи.

Даже сейчас, когда думаю об этом, я не знаю, что делать. И тогда я запаниковал. В том беспорядке, который царил в комнате, я импульсивно схватил шкатулку, в которой было что-то похожее на документы, и убежал. На следующий день утром, протрезвев, я раскаялся в содеянном. О ее смерти писали газеты, общественность была взволнована, полиция проводила обыски… Если бы я знал, все бы оставил как есть.

Морияма тяжело вздохнул, будто умирал от разочарования. Кёнэ нахмурилась.

– Все ваши импульсивные поступки похожи на хорошо продуманные. Зашли в открытые ворота, сожгли документы, напали на моего спутника…

– Я просто очень испугался. Вы ворвались ко мне с тем, кто знал ту женщину, поэтому захотелось быстро что-то предпринять. Кстати, у меня есть что рассказать о нем. Каким бы я ни был сомнительным типом в ваших глазах, но кто бы не закричал, увидев, с каким страшным лицом смотрит на тебя человек, только что пробравшийся по стене к твоему окну. Он разбил его и оказался в комнате. Конечно, это очень подозрительно, что я пытался сжечь документы, но это была попытка обезопасить себя.

– Теперь вы просите меня доказать вашу невиновность? – холодно отреагировала Кёнэ. В ответ на это Морияма рассмеялся, словно демонстрируя, что у него больше нет слов.

– Я не про убийство. Меня это не особо интересует.

– Не интересует? Вы же знаете свое положение.

– Знаю. Но даже если удача отвернется от меня и мою вину докажут, срок не будет очень долгим. Тесть знает многих судей в этом генерал-губернаторстве. Я переживаю за другое. Мой корейский, конечно, не так уж хорош, но за эти несколько дней я изучил все, что было в шкатулке. Рукописи я не нашел, но обнаружил много других странных документов. Очень скоро приедет мой тесть. Рукопись сама по себе не представляет никакой ценности, но он может разгневаться из-за сплетен о моей измене жене. Найдите эту рукопись. Я имею право ее получить. Я сделаю все, что скажете.

– Рукопись, говорите.

Кёнэ хотела выдохнуть с облегчением, но сдержалась, чтобы не показать эмоций. Выходит, Морияма не имеет отношения к убийству. Смерть Соны никак не могла ему помочь. Кёнэ тут же расстроилась.

– Раз для вас это так важно, надо было просто дать денег и выкупить ее, – пробормотала девушка раздраженно.

Если найти рукопись важнее, чем быть подозреваемым в убийстве, можно было просто заплатить. Для обеспеченного мужчины подчиняться угрозам какой-то кореянки более унизительно. Морияма замолчал, вызывая у Кёнэ какое-то странное чувство, и внимательно смотрел в глаза собеседницы.

– У меня есть несколько вопросов, – сказала она.

– Если вы исполните мою просьбу, то можете спрашивать о чем угодно.

– Я поняла. Если найду рукопись, я вам сообщу.

Тут его лицо осветилось. Кёнэ сказала, что обязательно свяжется по поводу рукописи, но речи о том, что она будет активно ее искать, не шло. Кроме того, девушка не упомянула, вернет она рукопись или избавится от нее.

– Когда вы обнаружили тело, что было вокруг?

– Я был в растерянности и вряд ли что-то смогу рассказать, но я помню, что она лежала на полу. На шее – отчетливые темно-синие следы от веревки, а в комнате царил ужасный беспорядок. Я подумал, что в доме уже побывал грабитель.

– Как вели себя пчелы?

– Пчелы?

– Да, на месте происшествия были пчелы. Они сосредоточились где-то в одном месте или летали по всему дому? Разумеется, вы не специалист и не обязаны все знать, но, может, вы заметили что-то странное или услышали странные звуки?

Морияма на какое-то мгновение замешкался. Эмоции на лице были чересчур искренними, Кёнэ даже засомневалась, может, он все же говорил правду.

– На самом деле я понятия не имею, о чем все вокруг говорят. Когда я пришел, никаких пчел там не было. Если бы они там были, я сбежал бы не раздумывая и всего этого не случилось бы.

Двое мужчин с крайне недовольным выражением лица ждали Кёнэ на улице. Один был в пальто европейского стиля, другой в полицейской форме. Забавно, что оба были корейцами. Инспектор помахал Кёнэ и произнес:

– Следуйте за мной.

Комната, куда он ее привел, была хранилищем улик. Все улики по делу об убийстве были собраны здесь. Орудие убийства, образцы пчел, воск, который обнаружили на потолке, пузырек с лекарством, куда подмешали морфий, шкатулка из дома Мориямы. Взгляд Кёнэ упал на вещь, которую она видела впервые. Инспектор надел кожаную перчатку и показал небольшой деревянный ящик. Это был улей, который используют для разведения домашних пчел. На столе стояло четыре таких ящика.

– Полиция обыскала лес рядом с домом и нашла вот это.

Инспектор указал на драгоценности, которые пропали из дома убитой. Все они были как один большой комок грязи. Кёнэ, взяв носовой платок, вытащила из кучи маленькую книжку. На обложке виднелась размытая надпись.

«Белый камень», 1936 год.

– Достаточно увидели? – резко спросил инспектор.

– Нет наручных часов.

Из списка вещей, о которых говорила домработница, здесь не было часов. Небольшого размера наручные часы, которые часто носили современные женщины того времени.

– И еще деньги.

Чисон говорила, что из кладовой пропали восемьдесят вон. Немаленькая сумма.

– Все эти вещи нашли у ручья. Можно предположить, что Морияма забрал их с собой, чтобы изобразить ограбление, и по дороге выбросил. Часы могло унести течением – они маленькие и легкие. А деньги он наверняка потратил.

– Все это нашли в одном месте?

Инспектор неожиданно нахмурил брови и сказал:

– Теперь вы и сюда хотите вмешаться?

– Есть причина, по которой вы обязаны мне ответить.

Инспектор бросил на Кёнэ суровый взгляд и ответил:

– Нет, драгоценности нашли у ручья, а ульи – недалеко от дороги.

Девушка положила сборник стихов обратно на стол к уликам.

– А теперь, вы двое, выходите.

Инспектор выпроводил обоих из комнаты.

Стояла поздняя ночь. Воздух был холодный, а звезды тусклым светом указывали дорогу. На придорожной полосе уже никого не было. Кёнэ и Тона слышали звуки своих шагов и дыхания.

Кёнэ знала, когда Тона злился. Он все еще не мог простить, что она пошла на разговор с подозреваемым. Но и до этого были случаи, когда девушка подвергала себя опасности. Кёнэ об этом не думала. Первым заговорил Тона:

– Ты сделала все, что хотела? – Голос звучал очень строго, с нотками недовольства.

– Нет, – кратко ответила Кёнэ.

Она понимала, что ничего в мире не может длиться вечно. Когда-нибудь любовь и терпение Тоны закончатся. Но сейчас она не могла не думать об убийстве, и у нее не было сил утешать парня или разговаривать с ним покладисто.

Наблюдательность и склонность к размышлениям были отличительной чертой ее характера. А сочувствие, признательность и доброта не входили в этот список.

И на этот раз первым отошел в сторону Тона. Он выдохнул и спокойным тоном сказал:

– Пора бы повеселеть. Убийцу же поймали.

– Поймали?

У Кёнэ не было намерения сомневаться или спорить. Обычная реакция, естественный порыв после долгих раздумий. Тона находился в замешательстве. Понять, что творилось в голове Кёнэ, было просто невозможно.

– Так Морияма арестован. Он же и есть преступник. Пришел в дом жертвы в бешенстве, ведь она унизила его в том журнале, и убил. А чтобы отомстить еще сильнее, запустил на место преступления пчел. Японская фармацевтическая компания, подражая корейской, разрабатывает лекарство, в состав которого входит мед. Думаю, у него был шанс принести с собой улей.

Все эти выводы Тона сделал по обрывкам фраз от полицейских, которые слышал, пока ждал Кёнэ. Она была поражена его способностью за такое короткое время собрать воедино разбросанные по крупицам факты и составить сценарий развития событий на основе услышанного мимоходом от незнакомых людей. У Тона, очевидно, был особый талант.

– Унизила, говоришь, – бормотала Кёнэ.

Полицейские должны составить новую версию. Если директор той самой фармацевтической компании не бросит в этой ситуации своего зятя, то полиции будет не просто предъявить ему обвинение. Но даже если удастся доказать вину и довести дело до суда, вряд ли судья и присяжные, которые все как один японцы, вынесут обвинительный приговор, сломав таким образом жизнь их молодому соотечественнику из-за того, что какая-то презренная певичка умерла.

– Жалкий тип, – неожиданно произнесла Кёнэ.

– В каком смысле?

– Да этот Морияма. Просил переквалифицировать предъявленное обвинение под расточительство и незаконное присвоение чужих средств. Оказывается, он все врал. Неужели я выгляжу такой наивной?

– Ты о чем сейчас? Он что-то тебе рассказал?

Кёнэ в двух словах пересказала разговор с арестованным в одном из помещений полицейского участка.

– Его история о том, что он случайно оказался в ту ночь у дома убитой, – абсолютная ложь.

Служанка уже все доказала своими показаниями. В ночь убийства тесть Мориямы собирался приехать в Корею. Он должен был прибыть на последнем поезде в Кёнсон, поэтому в доме с утра царила суета. Не сложно представить, как нервничал Морияма.

– Но как-то нелогично все складывается. Каким бы он ни был идиотом, зачем напиваться до беспамятства именно в тот день, когда к тебе в дом приезжает глава семейного клана твоей жены?

Он ждал до полуночи на городском вокзале. В итоге тесть не смог приехать из-за проблем со здоровьем, и вместо него отправили сотрудника компании. Тот, в свою очередь, приехал раньше, потому что последний поезд отменили. Но Морияме ничего об этом не сообщили. Таково было личное распоряжение его тестя, как казалось Кёнэ. Наверное, его и правда не особо любили в семье. Морияма простоял столбом на безлюдном вокзале, а когда узнал, что произошло, едва сдержал гнев.

– После такого только в трактир, – неуверенно предположил Тона, но Кёнэ покачала головой.

– Его служанка сказала, что около полуночи Морияма вышел ненадолго проветриться. И вернулся домой в два часа ночи. В общей сложности путь от вокзала до места происшествия занимает один час, и потом еще час пешком, чтобы вернуться домой. Если представить, что Морияма был в доме жертвы, то, значит, сразу, как только зашел, должен был возвращаться. Заходить куда-либо еще времени не было. А он наверняка шел к Соне, чтобы запугать или предложить сделку. И предметом разговора должна была стать не эта абстрактная рукопись, а конкретные доказательства хищений средств компании.

– Тогда это еще раз доказывает, что он и есть преступник.

На широком ночном небе мерцали яркие звезды. Казалось, что все проблемы этого бренного мира не больше чем лишенные смысла песчинки. Ночь делала свое дело. В темноте все выглядело каким-то бессмысленным: и полицейские, которые рыскали по дому убитой; и провинциальная девочка, которой пришлось вынести столько всего; и директор агентства, ворующий деньги у кисэн; и художница, презирающая современных женщин; и молодой социалист, и даже старушка, убитая горем из-за смерти девочки, которая была ей как дочь.

Единственный источник света – луна; единственное движение в мире – мотыльки и бабочки-однодневки. Далекие от круговорота рождения и смерти этого мира, они просто жили по закону природы.

– Морияма не преступник, – вдруг сказала Кёнэ.

– Это из-за пчел?

– И из-за них тоже. Он с уверенностью утверждал, что на месте убийства не было пчел. Если тебя уже поймали, какой смысл врать о простой банальности, которая никак не повлияет на приговор?

Кёнэ не могла объяснить, по какой причине Морияма вообще оказался втянут в это дело.

– Послушай, жизнь не книга, где все просто и понятно. Возможно, не получится выяснить, почему там были пчелы. Но я не ищу точных ответов. Я ищу правильные. А еще – настоящего преступника, который убил девушку, – уверенно ответила Кёнэ.

В очередной раз стало понятно, что биология – это не отдельно развивающаяся наука, как, например, физика или математика. Живые существа замысловаты по своей природе. Одно явление требует нескольких толкований, так как связано со всеми аспектами жизни.

Вокзал, дом жертвы и дом подозреваемого. Если пешком по очереди дойти до каждого места, это займет чуть больше двух часов. Здесь в показаниях служанки и самого Мориямы не было никаких слабых мест. Трамваи в это время уже не ходят, машину он не водит. Оставалось идти пешком. Морияма был в доме жертвы в промежутке между часом и половиной второго ночи и, как утверждает он сам, видел труп хозяйки дома.

По словам соседа, в два часа ночи он видел Сону живой. Тогда непонятно, что видел Морияма. Бессмысленно утверждать, что он ее убил, а теперь врет. И даже если предположить, что он действительно убил Чхонхи, а теперь дает ложные показания, все равно не сходится. В тот момент, когда сосед видел хозяйку живой, Морияма уже был у себя дома.

Кёнэ казалось, что она упускает что-то важное. Но никак не могла обнаружить источник этих сомнений. Если бы только понять, можно было сразу все решить. Она приложила ладонь ко лбу. Что-то не сходится. Это ощущение не отпускало на протяжении всего расследования. Что сделать, чтобы найти ответ?

В этот момент чья-то рука нежно обхватила ее. Тона смотрел на девушку с заботой. Кёнэ до боли сжала кулаки, так что на внутренней стороне ладоней выступила кровь. Тона тотчас же взял ее руки в свои. Брови обессиленно опустились вниз.

– Я давно не видел тебя счастливой.

– Ты про расследование? – нахмурилась Кёнэ.

– Нет, я в целом про все время, пока ты здесь, в Корее. Если честно, по пальцам можно пересчитать те дни, когда ты искренне была счастлива, с того момента, как мы познакомились. Мне казалось, что в Америке ты сможешь зарядиться энергией, по крайней мере, так это ощущалось в письмах. – Тона держал ее за руку и вдруг неожиданно произнес: – Ты мне нравишься.

Даже в темноте было видно, как он покраснел.

– Я должен это сказать, пока не стало слишком поздно. Я очень хочу всегда тебе помогать. У меня почти ничего нет, и предложить я могу столько же. Но обещаю служить тебе верой и правдой. Может, нам стоит пожениться до возвращения в Америку?

Замужество помогло бы решить многие проблемы. Во-первых, старший брат смог бы передать Кёнэ долю наследства, окружающие перестали бы шептаться за спиной о том, что она до сих пор одна.

Кёнэ, ничего не ответив, повторяла про себя одно слово – возвращение.

«Эгоистка», – послышался чей-то голос. «Я знаю», – подумала Кёнэ.

– Почему бы и нет. Я не против.

Собственный голос показался Кёнэ чужим. Но Тона был счастлив получить согласие. И даже в такой момент он оставался спокойным.

Они не спеша возвращались по ночным улицам и сами не заметили, как оказались у гостиницы. Тона поцеловал ее в губы и попрощался. Кёнэ все это время была погружена в свои мысли. Проходя мимо комнаты, где жила Окхва, она услышала ее размеренное ровное дыхание. Она задержалась на какое-то время и поднялась в свою комнату.

На следующий день Кёнэ отправилась к дому названой бабушки. Старушка ее внимательно выслушала и тихо покачала головой. Кёнэ сначала показалось, что она плачет. Но через мгновение она подняла голову – на лице не было никаких следов слез.

– Я благодарна тебе. Ты молодец!

Кёнэ сначала показалось, будто старушка не поняла смысл того, что она ей только что рассказала. Морияма не был преступником. Даже если предположить, что это так, невозможно объяснить время убийства и пчел на месте преступления. Были еще детали, не поддающиеся объяснениям. Кёнэ не смогла разгадать загадку этого преступления, а потому у Чон Огёп не было оснований испытывать благодарность.

– Но, бабушка…

Старушка покачала головой, словно просила не продолжать.

– Преступника поймали. Причину убийства выяснили. Этого достаточно. Теперь надо сделать так, чтобы наказание настигло его в полном объеме. За это тебе не стоит переживать.

– Но ведь он не преступник. Вы не понимаете?

Старушка ответила тихо, но очень уверенно:

– Мужчина по имени Морияма Мине и есть преступник. Хватит об этом. Той ночью…

С улицы послышался чей-то голос:

– Госпожа, к вам пришли.

Старушка замолчала, в дверях показалась голова слуги.

– Я же сказала никого не впускать!

Увидев рассерженную хозяйку, он тут же недоуменно склонил голову.

– Простите. Но пришел адвокат Чхве. Сказал, что ему обязательно надо с вами встретиться.

На пороге стоял опрятный мужчина средних лет. На нем был костюм с элементами европейского стиля, а в руке он держал коричневый кожаный портфель.

Чон Огёп с недоумением смотрела то на гостя, то на Кёнэ. А затем повернулась к девушке и сказала:

– Подожди во дворе, пожалуйста.

Кёнэ поняла, что у бабушки есть важные дела.

Какое-то время она простояла во дворе дома, но бабушка ее так и не позвала. Кёнэ собралась прогуляться вокруг дома, чтобы убить время, но вдруг заметила за воротами двух мужчин, похожих на сопровождающих или помощников адвоката. Говорили они почти шепотом.

– Что это он сегодня так сюда торопился?

– А как еще? Сумма наследства-то немаленькая.

– Скорее всего, дело не в сумме, а в странных условиях исполнения завещания. Он нервничает и хочет быстрее с этим закончить.

Кёнэ привела себя в порядок и осмотрелась по сторонам. Ни прислуги, ни работников не было видно поблизости. Она быстро, но в то же время стараясь не показывать спешки, направилась к воротам.

– Вы пришли вместе с адвокатом?

Как только она появилась, мужчины оторвались от стены и, выпрямившись, поприветствовали ее взглядами. По внешнему виду Кёнэ было понятно, что она не служанка и не постоялица.

– Да. Именно с ним.

– Я внучка хозяйки дома. Вы не знаете, по какому делу к нам пришел адвокат? Он только что пытался объяснить нам это в комнате, но все как-то очень сложно. Я не поняла ни слова. Он попросил подождать на улице. Единственное, что я запомнила, что Сона оставила бабушке наследство. Все остальное для меня темный лес.

Кёнэ покачала головой. Один из парней, уверенный, что в этом нет ничего секретного, пожал плечами и ответил:

– Мы просто помощники, сами мало что знаем. Но если хотите, можем дать некоторые пояснения…

По его словам, адвокат хранил у себя завещание, собственноручно написанное убитой, и пришел, чтобы его огласить. Сона просила в случае ее смерти не вскрывать завещание до поимки преступника и исключить из наследства того, кто им окажется.

Исключение из завещания – это серьезный вопрос. Сегодня право наследования не противоречит устоявшимся корейским традициям, и, что вполне естественно, убийца не может быть субъектом наследования. Но проблема здесь в том, что завещание оглашается после того, как вина преступника доказана. Даритель, возможно, был не очень хорошо осведомлен обо всех юридических тонкостях и не определил, что́ делать с имуществом до того, как преступник будет пойман. Худший вариант развития событий – если дело перейдет в разряд нераскрытых. У жертвы не было ни семьи, ни родственников, значит, ее имущество признается выморочным и его наследует государство. Это настоящая головная боль, поскольку все расходы оплачиваются согласно стоимости и к имуществу нельзя будет и пальцем прикоснуться.

Адвокат посчитал переживания клиентки особенностями женского темперамента и принял ее условия, только чтобы успокоить. Но он никак не думал, что Сону действительно убьют, а его усилия никак не окупятся. Как рассказал его помощник, адвокат был настоящим профессионалом старой закалки и не мог себе даже представить, что можно нарушить волю покойника. Новость об официальном аресте Мориямы появилась прошлой ночью. Адвокат узнал об этом по своим каналам и срочно прибежал, чтобы решить эту головную боль.

– Там есть пункты о том, чтобы по чуть-чуть раздать людям из ближайшего окружения и оплатить долги. Но бо́льшая часть ушла бабушке.

– Похоже, сумма и правда очень большая.

Помощники адвоката озвучили цифры. Они впечатлили даже Кёнэ, которая и сама была из богатой семьи.

Поблагодарив собеседников, девушка вышла за ворота. Когда она впервые услышала, что Сона шантажирует Морияму и просит деньги, то решила, что причиной тому было ее плохое финансовое положение. Но, как оказалось, она ошибалась. В деле открылись новые подробности. Теперь необходимо учитывать наследство жертвы. Кёнэ бесцельно бродила по округе, пытаясь собраться с мыслями. Она понимала, что снова и снова кружит на одном месте. С головой погрузившись в размышления, девушка совершенно не думала о том, куда идет и зачем. Но в тот момент, когда ноги уже несли ее к дому бабушки, она увидела на улице знакомый силуэт женщины. Это была хозяйка гостиницы. Увидев Кёнэ, она побежала ей навстречу.

– Где вы были? Мне сказали, что вы ушли. Хорошо, что я вас нашла.

Глядя на смущенное выражение лица взрослой женщины, Кёнэ подумала, что не оплатила проживание. Но реальность оказалась намного хуже.

– Приехали родители Окхвы. Отец, как мне показалось, очень зол. Окхва попросила сходить за вами.

Кёнэ лишь на минуту замешкалась и еще раз взглянула на дом бабушки, возвышающийся, как древняя реликвия.

Когда Кёнэ прибежала в гостиницу района Тондэмун, то сразу увидела супружескую пару средних лет. Они громко стучали в дверь комнаты, где жила Окхва, Это были родители девочки, каждый немного похож на свою дочь. Но если быть более точным, это она была похожа на них, на этого разъяренного мужчину и на женщину с испуганным выражением лица, стоящую рядом.

– Я тебе ноги переломаю! Где ты этому научилась, дрянная девчонка?

Кёнэ бросилась по коридору, широко шагая, будто по горам в поисках новых насекомых. Мужчина обернулся на звук шагов.

– Вы?! – крикнул он и злобно посмотрел на Кёнэ.

– Прошу прощения, а вы кто?

Мужчина нахмурил брови.

– Кто я? Я отец маленькой девочки, которую вы похитили.

Все-таки нашли. Кёнэ пыталась понять, где они себя выдали. Наверняка их могли заметить те зеваки около гостиницы. Но могли проболтаться и посыльные или подчиненные инспектора, которые не раз приходили сюда после обнаружения тела.

Занятия в школе для девочек должны начаться пятого апреля. Окхва уже сдала все экзамены и показала прекрасные результаты. Тетушка из Кёнсона пообещала оплатить учебу. Все складывалось идеально. Если только исключить этого мужчину, который стоял перед Кёнэ.

– Дорогой… – вдруг осмелилась заговорить мать девочки.

Было не совсем понятно, то ли она пытается успокоить своего супруга, то ли показать дочери, что ее жизнь под присмотром другой женщины никто не считает похищением. Мужчина цыкнул, злобно посмотрел на жену, и она тут же замолчала. Кёнэ так и осталась в неведении, что же хотела сказать эта женщина.

Кёнэ повернула голову, будто предлагая взглянуть на дверь комнаты, где жила Окхва. Она была вся раскурочена, словно специально. Наверное, сначала была попытка психологически воздействовать на ребенка, закрывшегося в комнате, а потом уже перешли к действиям.

– Воры! Я пришел увидеть свою дочь. У вас что, нет родителей?

– Послушайте! Как такое можно говорить! – не выдержав, закричала хозяйка гостиницы.

Мужчина съежился, но потом, стыдясь своей минутной слабости, побагровел от злости.

– Уходите! Иначе я вызову полицию! – сказала Кёнэ уверенно.

Это было больше похоже на блеф. Вряд ли инспектор Сато Масита отправит к ней наряд из-за такого пустяка. Кроме того, ради Кёнчжина и его теневых дел не стоило допускать сюда японскую полицию.

– Хотите звать – зовите. Все эти японские прихвостни чьи-то сыновья или отцы. Посмотрим, как они арестуют человека, который приехал к собственной дочери.

Теперь блефовать начал разъяренный отец. Все понимали, что сегодняшняя разборка не для полиции. Для Кёнэ все происходящее в коридоре выглядело не более чем неинтересной игрой или затянувшейся пьесой. Обе стороны знали, что полиция не будет их слушать. И каждый из участников сцены понимал, что оппоненты тоже все видят, знают и понимают. Но никто не хотел отступать, продолжая врать и запугивать противника. Со стороны это выглядело как театр абсурда.

Мужчина сделал шаг назад, проведя рукой по седым волосам. Он выдохнул и заговорил с мольбой в голосе:

– Послушайте. Не знаю, поверите мне или нет, но я приехал сюда с мыслями о дочери. Думаю, девяти классов девочке достаточно. Но она, видите ли, хочет идти дальше. Она так замуж не выйдет. А если и удастся найти жениха, то кому в доме нужна образованная невестка? Я не могу смотреть на то, как ее жизнь летит в пропасть.

В его словах была доля истины и убежденности в том, что он лучше знает, как должна жить его дочь. Но так он выглядел менее достойно, чем когда кричал и стучал ногой в дверь.

– Не знаю, о чем вы говорите. Я здесь живу одна. Кроме меня и хозяйки, в гостинице никого нет, – ответила Кёнэ решительно.

– Хотите сказать, у меня галлюцинации?

Все это время он был уверен, что через закрытую дверь разговаривает с дочерью, если крик, конечно, можно назвать разговором. Но сейчас, вне себя от гнева, он обратился к хозяйке:

– Можно мне ключи, пожалуйста?

Женщина замешкалась, поглядывая на Кёнэ, но потом достала из кармана бронзовый ключ. Перед тем как открыть дверь, Кёнэ еще раз демонстративно посмотрела на отца девочки. Вскоре послышался лязг замка, и дверь спокойно открылась. Комната была пуста.

Отец девочки недоверчиво заглянул под кровать, несколько раз попытался открыть глухое окно, но комната по-прежнему была пустой. Ничего не менялось. Кёнэ стояла в углу, сложив руки на груди.

– Получается, вы разговаривали с галлюцинацией, – язвительно заметила Кёнэ.

Смущенная женщина вывела под руку своего разгневанного супруга, а Кёнэ отправилась к себе в лабораторию, прихватив немного еды и сладостей. Окхва сидела в углу, укутавшись с головой в старую шаль, которую зимними вечерами носила Кёнэ. Этот дом, который хозяйка переделала в гостиницу, был построен одним корейским предпринимателем. Когда-то он вложил большие деньги в золотые прииски, но все потерял и был вынужден продать дом за бесценок. Еще в самом начале строительства он мечтал построить что-то красивое в традиционном стиле и обратился в архитектурное бюро. Потом уже в готовой резиденции самой большой комнатой оказалась спальня хозяина, можно сказать, даже слишком большой для одного человека. После ремонта уже в переделанном под гостиницу помещении из спальни сделали две полноценные комнаты.

Между разделяющей перегородкой и стеной оставили небольшое пространство, где мог протиснуться маленький ребенок. Скрываясь от отца, Окхва почти все время проводила в этой гостинице и однажды, обнаружив за шторой ту самую щель, рассказала о ней Кёнэ. А та попросила хозяйку в будущем сделать ремонт и все убрать. Особой пользы в перегородке не было. Но Окхва смогла проявить смекалку и, услышав разговоры, тут же пролезла через нее в лабораторию Кёнэ.

– Голодная? – спросила девушка, но Окхва не ответила, молча сидя в углу.

Кёнэ несколько раз предложила чай со сладостями, но девочка лишь покачала головой. Она выглядела грустной. Кёнэ смутно догадывалась о причине такого состояния.

Чувство потери. Что может быть хуже? Чувство отчаяния от того, что уводят из-под носа все, во что ты верил и мог унести с собой. Его можно сравнить с душевной болью, возникающей, когда тебя изгоняют с родного места, ставшего частью тебя. Кёнэ верила, что бабушка ее любит, но у той были другие приоритеты. В груди защемило от боли.

Кёнэ удалось убедить Окхву выпить горячего чая с медом. На все другие предложения она лишь качала головой, а потом и вовсе ушла в свою комнату. Кёнэ, обессиленная, упала в кресло. Возвращаясь в Корею, она предполагала, что это будет непросто. Но она так думала лишь о трудностях, которые могут возникнуть во время путешествия по стране в одиночку в окружении бесчисленного количества насекомых, которых еще нужно поймать и распределить по видам. И уж точно никто не предполагал, что придется переживать это чувство неопределенности. Но то, что старший брат будет вставлять палки в колеса, было вполне ожидаемо.

Вдобавок ко всему еще и Чон Огёп. Возвращение на родину случилось в самый тяжелый период. Кёнэ вздохнула, откинулась на спинку стула и закрыла лицо руками от света. В темноте перед глазами проплывали лица людей. Убитая Сона, инспектор Сато, он же Ким Ханён, Тона и лицо бабушки. Она, будто насмехаясь, то появлялась, то исчезала.

«Преступник не пойман», – крутилось в голове. Она пыталась убедить себя. Верила или нет в это Чон Огёп, значения не имело. Важно было то, что они по-разному смотрели на ситуацию. Кёнэ предстояло выяснить причину. То ли у них сложились разные точки зрения, то ли бабушка знала что-то, чего не знала Кёнэ. Убийца все еще был на свободе, спокойно гуляя по улицам города.

Надо было еще кое-что сделать. Это было так же важно, как поймать убийцу. Кёнэ, поглядывая на дверь комнаты, где жила Окхва, села за стол, достала лист бумаги и принялась писать письмо.

1 апреля, утро

Последнее, что запомнила Окхва в тот день, был потолок комнаты. Мокрый, он раскачивался из стороны в сторону, как морские волны. Открыв глаза, она поняла, что заснула на какое-то время, а теперь проснулась. Солнце было уже высоко. Окхва потерла опухшие от слез глаза.

Когда отец пришел в гостиницу, он не сразу озверел от злости. Он искал ее. Приехал в Кёнсон, провел свое расследование и в итоге узнал, что в гостинице около Тондэмуна живет похожая по описаниям девочка. Они встретились, и отец предложил ей вернуться домой. Окхва первая начала злиться и задавать вопросы, почему он не отпускает ее в школу. С этого момента ситуация стала накаляться.

Как только появляется мысль, что во всем виноват ты сам, становится невыносимо от угрызений совести, которые изъедают твою душу. Кто знает, может быть, отец и изменил бы свое мнение, если бы с ним поговорили спокойно. На этот раз ситуацию пережили, но теперь было непонятно, что делать дальше. Тетушка заплатит за учебу, на церемонию в честь начала учебного года Окхва придет, но что делать, если разгневанный отец придет в общежитие и заберет ее оттуда? А если устроит скандал, ее выгонят из школы. Ведь в каждой школе есть свод правил, которым должны следовать все учащиеся без исключения.

«Значит, теперь я не смогу пойти в школу», – думала Окхва.

После таких мыслей ей захотелось умереть, в глазах стояли слезы. Кто-то постучал. Пока она шмыгала носом, Кёнэ, не дожидаясь ответа, открыла дверь и вошла в комнату.

– Проснулась?

Окхва быстро вытерла слезы. Кёнэ подождала немного и продолжила:

– Одевайся, давай сходим куда-нибудь.

Весь день был полон неожиданностей. Когда они пришли в гостиную, стол уже был накрыт. Здесь было все, что любила Окхва: жареная селедка, аппетитное тушеное мясо, суп. В завершение обеда подали чай. Окхва забыла о том, что у нее не было аппетита, и съела все, что предложили.

После обеда они отправились в кино. Это было большое здание с залом на пятьсот мест. Окхва была удивлена, что рядом с гостиницей есть такое место. Она смотрела украдкой на высокие потолки, разглядывала широкие кресла, понимая, что эта атмосфера намного лучше, чем сам фильм. Но как только включился проектор, мысли куда-то улетучились. Они смотрели на игру усатого американского актера и хохотали весь фильм. Настроение сразу улучшилось.

Следующей точкой был универмаг. Кёнэ покупала здесь одежду для своей юной спутницы.

– Зачем мы сюда пришли? – спросила Окхва в кафе на первом этаже универмага.

Принесли чашку горячего кофе. Среди посетителей, слонявшихся по магазину, большинство были состоятельные замужние женщины, половина из которых оказались японками. Временами доносились голоса детей, которых они привели с собой.

– Общежитие – это само собой. Но ты должна знать, как можно проводить и свободное время. Во время учебы у тебя появятся друзья, вы будете куда-то ходить вместе. Тебе нужна одежда для таких случаев.

Кёнэ говорила так, будто точно знала, что ее юная спутница будет учиться в школе. Окхва молча жевала печенье и не могла поддержать разговор, потому что сама еще не была уверена в том, что сможет учиться и получить на это разрешение отца.

Кёнэ взглянула на часы.

– Заодно убьем время, пока ждем.

– Ждем?

– Да. Не знаю, кто сказал, но сейчас в нашей стране самое главное – это следить за временем.

День закончился посещением школы. Окхва, стоя у порога, еще какое-то время не решалась войти, но потом сделала первый шаг. Дежурный поговорил с Кёнэ и вежливо открыл дверь.

Семестр закончился – на школьном дворе стояла тишина. Но кое-где еще были признаки жизни, потому что не все воспитанницы разъехались по домам. Проходя мимо спортивного зала, Окхва услышала крики. Девочки занимались спортом. В школе была сильная команда по волейболу. Сердце забилось сильнее в такт этим громким звукам, доносившимся из спортзала.

В кабинете главного здания было чисто. По стульям, выставленным вдоль стены, было понятно, что гости здесь бывают часто. Окхва зашла в кабинет одна и села на заранее приготовленный для нее стул. Волосы стояли дыбом от страха.

– Та самая Ли Окхва.

Женщина, которая сидела напротив, своим поведением чем-то напомнила маму. Окхва замешкалась и лишь кивнула.

– Я изучила твои документы. Ты родом из провинции Кёнсан?

– Да, все верно.

– У тебя прекрасные результаты вступительных экзаменов. И рекомендательное письмо замечательное.

Письмо, о котором она говорила, было не от Кёнэ, а от родного дяди девочки. Он помог племяннице окончить среднюю школу и теперь делал все, чтобы она перешла на следующую ступень обучения.

– Я что-то сделала не так? – спросила Окхва тревожным голосом.

Она вдруг стала волноваться, потому что именно в этом кабинете отсеивали кандидатов. А что, если она не прошла? Учительница очень удивилась ее словам, будто услышала что-то неожиданно странное.

– Нет. Почему ты так думаешь? Все хорошо с документами. Детей с такими хорошими результатами не так много. Я очень рада, что ты будешь у нас учиться.

– Тогда почему я здесь? – Голос девочки стал совсем тихим и безжизненным.

Учительница, чтобы как-то ее успокоить, продолжила говорить учтиво:

– Вот об этом я и переживаю. Когда я в свое время училась в школе, многие родители выступали против образования для девочек. Дети из богатых семей приезжали в школу в паланкине, чтобы избежать встречи с окружающими. Если преподаватель был мужчина, на потолке вешали ткань и делили комнату на две части, чтобы не допустить зрительного контакта между ним и ученицами. Столько воды уже утекло, столько всего изменилось, а мы все еще переживаем, что не сможем приступить к учебе. Иногда несправедливости тоже случаются.

Голос был мягкий, но очень решительный. Окхва поймала себя на мысли, что он очень похож на голос ее тети.

– Я пригласила тебя, потому что вчера приходила Хан Кёнэ. Мы поговорили, и я пообещала проследить, чтобы ты поступила в нашу школу. Но наши ученицы старших классов как-то узнали об этом и теперь хотят показать тебе школу. Даже остались в общежитии ради этого. Пойдешь?

Учительница вела себя так, будто не переживала и не сомневалась, что Окхва придет сегодня в школу. Будущая ученица уже не плакала. Повода для этого у нее больше не было.

Все это время, пока Окхва была в учительской, Кёнэ оставалась на школьном дворе. Главный корпус школы строили западные миссионеры, и, наверное, поэтому это кирпичное здание очень напоминало строение европейского стиля. Кёнэ ухмыльнулась от мысли, что в средневековой Корее просвещение и образование, особенно женское, большей частью были в руках западных миссионеров.

На первом этаже здания находилось специальное помещение, где выращивали растения для использования на занятиях по естествознанию. Дверь была открыта. Кёнэ с интересом рассматривала стеклянные стены и крышу. Скорее всего, это было сделано специально для повышения температуры. В помещении в основном были тропические растения. Ни один самый современный прибор не сравнится по эффективности с энергией солнечного тепла. Погруженная в мысли, Кёнэ вдруг остановилась в центре оранжереи.

– Госпожа Хан Кёнэ?

В дверях стояла женщина в красивом традиционном костюме. Она была на несколько лет старше. Если бы незнакомка не обратилась к ней по имени, можно было подумать, что это мама одной из учениц, которая приехала повидать свою дочь. В школу принимали с двенадцати лет, но девочки приходили сюда, когда им уже было четырнадцать. Незнакомка вполне могла быть матерью одной из них, как и сама Кёнэ. Ей уже давно пора было выйти замуж.

Кёнэ услышала покашливание, покраснела, понимая, что пауза с ее стороны затянулась.

– Простите.

– Ничего страшного. Я помешала вашему осмотру. И как вам? Конечно, мы не можем сравниться с американским университетом, но мы стараемся поддерживать наших воспитанниц в различных областях передовых наук.

Незнакомка, скорее всего, была учительницей. Большая часть преподавателей школы были женщинами.

– И это уже неплохо.

Кёнэ не лукавила. Получить такое оборудование для школы было непросто.

– Я знала, что вы придете сегодня. Тягаться с вами мне будет сложно, но я тоже член научного сообщества. Изучаю растения и животных. Может, пройдем в лабораторный класс?

Класс, казалось, сочетал в себе кабинет химии и музейный гербарий. В углу вдали от солнечного света стояла металлическая мебель. Большие шкафы для хранения образцов насекомых. Рядом на широком столе сложены отдельные коробочки для каждого вида, размером меньше, чем ящик для насекомых. Все выглядело так, будто образцы перекладывали из маленьких в большие ящики. В основном это были белые бабочки и жуки.

– Раскладываете образцы?

– Да, отправляем в музей естественной истории.

Ответ был весьма неожиданный. До того как Кёнэ уехала из страны, здесь не то что музея естественной истории, вообще никакого музея не было. В Тэджоне существовал научный императорский комплекс, но он полностью оправдывал свое название и демонстрировал достижения японской науки. Корейские насекомые там не выставлялись.

– Музей при университете Валенсии в Испании. Они обратились через Ассоциацию Эсперанто[13] с просьбой подарить им несколько образцов наших насекомых.

Теперь ее слова имели гораздо больше смысла. Несколько лет назад в музее университета Валенсии произошел сильный пожар, в результате которого пострадало большинство биологических образцов. Научный руководитель Кёнэ также получил письмо с просьбой пожертвовать образцы. Он не ответил, но многие откликнулись. Учительница, надеясь на понимание, присела за стол. Кёнэ задумалась о том, как тесен мир. Даже из Кореи, которая во всем мире считалась отсталой страной, можно получить полезную информацию, находясь на противоположной стороне земного шара. Раньше такое и представить себе было невозможно.

– Как вам они?

Насекомые в ящиках были знакомы Кёнэ. Часть из них она видела в Америке. Но были и уникальные экземпляры, которые живут только на территории Корейского полуострова. Несколько коробок были еще не подписаны. Кто знает, может, это виды, впервые открытые учительницей.

– Так все аккуратно.

Сам ящик был сделан из прочной кленовой древесины, а образцы были приклеены к пробковой доске, чтобы ни один не выпал или не раскрошился. Видна была рука профессионала. И образцы были подобраны идеально для экспозиции. Это были жуки, известные как амбарные вредители, и белые бабочки.

– Вы позвали меня, чтобы показать образцы?

– Нет.

Кёнэ подумала, что это может быть разговор о науке или о возможностях уехать учиться за границу. Но учительница затронула совсем другую тему.

– Я слышала, что вы получили ученую степень в Америке и теперь вернулись домой.

– Это не так. Я приехала в Корею за образцами насекомых. Совсем скоро возвращаюсь обратно.

Кёнэ специально сделала акцент на последних словах.

– Значит, вы вернулись не навсегда? – переспросила учительница.

– Пока этого в планах не было.

– Но ведь когда-то придется?

– Здесь наши мнения не совпадают.

Женщина замолчала на некоторое время, но потом продолжила:

– Мы собираемся открывать школу для девочек в Пхеньяне. Учителями хотели бы видеть женщин. А тех, кто занимается естествознанием, единицы. Поэтому я и спрашиваю вас.

Кёнэ не для того не спала ночами, чтобы работать в школе для девочек. Она не могла произнести это вслух, когда перед ней учительница. Но для педагога не составило особого труда считать с ее лица легкое раздражение.

– Не видите себя в школе?

Кёнэ не исключала и такого ответа. Но учительница упорно продолжала:

– Школа в Пхеньяне будет похожа на настоящую старшую ступень общеобразовательного учреждения. Образовательный процесс здесь будет выстроен согласно рекомендациям генерал-губернаторства, и после окончания девочки смогут поступать в университет. Нам очень необходима эта школа именно сейчас.

– Замечательный план.

– Сегодня вы привели девочку, нашу потенциальную ученицу. В стране очень мало девушек, имеющих возможность учиться. Сколько таких, как Окхва?

Кёнэ была уверена, что это никого не касается. Она переживала только за одну девочку по имени Окхва. Ведь она пообещала заботиться о ней. Остальные Кёнэ не интересовали. То же самое было с ее решением поймать преступника, – даже если бабушка будет злиться, подозревать ее в чем-то и устраивать допросы. Только в этом случае она сможет вернуться в Америку, не испытывая угрызений совести.

Никто не знает, что чувствовала в этот момент учительница, но она настойчиво продолжала:

– Работая учительницей, можно добиться очень многого.

– У меня другое мнение.

– Мы из разных семей, это понятно.

В этих словах, казалось, был легкий намек на сарказм. У Кёнэ забилось сердце. А потом она почувствовала тошноту. Но не от общения с этой милой женщиной, а от слова «семья». Семья, в которой ее глава дослужился до министра, не вызывала теплых чувств. Если бы не дедушкино наследство, они бы вернули ее в Корею и выдали замуж за подходящего им молодого человека. И жили бы все вместе, заискивая перед японцами. В воспоминаниях Кёнэ мама всегда страдала неврозом, отец был мошенником, а старший брат бандитом. Благородство рода кануло в лету. Она очень хотела быть от них подальше.

Кёнэ постепенно шла к пониманию себя. Ничего нового не открывалось. Она всегда все про себя знала, просто делала вид, что нет. И она не собиралась ехать учиться в Америку.

Но в итоге пришлось бежать. Те, кто критиковал ее за этот поступок, не знали истинной его причины, но суть действия уловили правильно. Вот почему она до мурашек не любила слушать других. Все было неправда, за исключением одного. И это нельзя было послушно принять.

– Корея – неподходящее место для занятий наукой. Вы недавно сказали, что являетесь членом научного сообщества. Сколько там корейцев?

– Сейчас около двадцати человек.

Принимая во внимание среднестатистические размеры таких сообществ, можно предположить, что они составляли от десяти до двадцати процентов.

– А сколько женщин? Если точнее, сколько кореянок? Боюсь предположить, что только вы.

– Америка, по-вашему, прекрасное место для молодой кореянки и занятий наукой?

Конечно нет. Иначе бы к ней не прилипло это жуткое прозвище – «Леди в желтом» – еще в самом начале учебы.

– По крайней мере, там лучшая материально-техническая база.

– Разве это столь важно для естествознания?

– Я занимаюсь биологией. Важен ли здесь материально-технический аспект? Сейчас корейское общество не в том состоянии, когда оно может свободно заниматься наукой. В Японию учиться отправляют даже учителей. Наука и образование – это не только наш воздух, они еще и существовать отдельно от нашего мира не могут и всегда оказывают влияние на ту или иную сферу жизни. Ученых-естественников в патриархальном обществе Древней Кореи часто сравнивали с королевой пчел.

– Да, до Батлера[14].

Учительница взглянула на выражение лица Кёнэ и улыбнулась.

– Удивлены? Я тоже ездила учиться за границу. И читала Батлера. У нас здесь, как ни странно, можно найти иностранные книги. И на самом деле есть то, что можно сделать только здесь.

– Не могу себе представить.

– Как вы знаете, естествознание сегодня – это наука, которая сильна своим региональным компонентом. Изучение насекомых Корейского полуострова может стать дорогой к выдающимся результатам. Сегодня на конференциях корейские ученые, которые не всегда могут похвастаться качеством подготовки, в то же время демонстрируют неплохие результаты. И, как вы сегодня говорили, можно работать в школе.

«Какой хороший повод. Маленькие дети. Воспитатели будущего страны! Все, что мы не сможем решить, решат наши будущие поколения! Как минимум, наверное, Тона будет счастлив, если я останусь здесь работать», – подумала Кёнэ с долей иронии.

Разгадала ли учительница ее мысли, но она продолжила разговор очень обходительным голосом, словно протягивая руку к примирению:

– Не поможете мне перенести образцы?

Кёнэ покачала головой. Учительница пожала плечами и склонилась к ящику. Мастерски работая пинцетом, она переносила один экземпляр за другим. Кёнэ наблюдала украдкой, делая вид, что ей это неинтересно, и вдруг обнаружила ящик с пчелами.

– Можете посмотреть. Только не трогайте руками сами образцы, – сказала учительница, не поднимая глаз.

Кёнэ какое-то время не решалась, но потом взяла коробку. Образцы были сделаны очень хорошо, но все они были одного вида – обычная медоносная пчела. Обычный экспонат для музея. Чаще всего их использовали, когда рассказывали школьникам о пчеловодстве или сельском хозяйстве. Шесть ног, тело состоит из трех частей, лапки, покрытые волосками, толстое брюшко, на котором виден воск. Кёнэ сама не заметила, как сложила у себя в голове весь этот текст, будто для занятия. Но потом настроение у нее испортилось и она отказалась от этой мысли.

Воск. Кёнэ нахмурила брови. Она не понимала, почему прочитать книгу Чарльза Батлера было столь важно и значимо. Он жил в семнадцатом веке. Если интересно, можно, конечно, и прочитать. Пчелиная королева, воск, температура. Тема исследования уже такая очевидная в наши дни. Лучи послеобеденного солнца отражаются в окнах и слепят ярким светом. Воск, температура, солнечный свет.

Кёнэ уронила ящик. Учительница повернула голову, подпрыгнув от неожиданности. К счастью, Кёнэ успела его поймать на лету, ударившись о стол. Учительница еще раз проверила, что образцы не пострадали, забирая ящик из трясущихся рук Кёнэ. Еще раз внимательно проверила каждый образец, облегченно выдохнула, повернулась и увидела бледное как воск лицо Кёнэ.

– Вы в порядке?

– Простите, можно я пойду?

– Уже? Окхва еще не закончила.

– Как закончит, передайте, чтобы возвращалась в гостиницу. Хотя нет. Будет лучше, если вы ее проводите. Очень вас прошу. В долгу не останусь.

– Не стоит беспокоиться! Я ее провожу, нашу будущую ученицу.

– Спасибо.

Кёнэ только сейчас поняла, что даже не спросила имя собеседницы. В этот момент она протянула руку.

– Пак Люсия. Предложение еще в силе. Свяжитесь со мной, если передумаете.

В доме бабушки Кёнэ столкнулась с Чисон в тот момент, когда она выходила из кухни. Лицо опухло и покраснело от слез. Кёнэ позвала ее. От неожиданности та подпрыгнула на месте и спросила:

– Госпожа Хан! Вы откуда здесь?

Вместо ответа Кёнэ сделала очень серьезное лицо и сказала:

– Мне надо задать тебе несколько вопросов. Только отвечай честно.

Чисон оторопела. Было видно, что ей немного не по себе.

– В ту ночь бабушка была там?

Кёнэ было достаточно посмотреть на лицо девочки, чтобы понять, что ее догадки подтвердились.

Было несколько знаков. Но Кёнэ их упустила.

Будь она более рациональной, наверняка бы поняла, что бабушка приходила не ради встречи с ней. Полиция никого не пропускала на место убийства. Как тогда она узнала о том, что произошло? Кёнэ предположила, что Чисон сообщила ей об этом. Поспешные выводы. Такого в жизни совершать нельзя.

Для Кёнэ бабушка всегда была человеком-загадкой. Потому что она действовала вне законов, принятых в их семье. Она могла повлиять даже на дедушку, который был самым главным в доме. Она могла ходить по кухне, но не вмешиваться в то, что там происходило. Ей было запрещено посещать учебные классы, но она уже давно перечитала все эти книги. Это была она – Чон Огёп.

Но сейчас Кёнэ исполнилось двадцать шесть лет. Она уже не была тем ребенком, который прятался в амбаре и считал лапки у проползающих мимо сороконожек.

Чарльз Батлер наблюдал за тем, как рабочие пчелы производят воск из восковых желез в брюшных сегментах. Пчелы пережевывают воск, который выделяется из желез, до тех пор, пока он не станет прозрачным, и тщательно формируют из него ячейки, из которых состоят соты колонии.

Пчела может производить воск на тринадцатый день жизни. Это очень энергозатратный процесс, поэтому пчелы начинают его, только когда уверены, что жить в этом месте будут долго.

Кусочек воска, который нашли на месте преступления, был доказательством того, что пчелы как раз собирались строить новый улей. Но температура упала до нуля в ту ночь. А пчелы умные существа. И вряд ли бы они покинули свои ульи на пасеке и стали строить новые при таких низких температурах. Кроме того, не было признаков роения. Они могут, конечно, собраться в одном месте и поддерживать температуру движением мышц и крыльев, но воск появляется только при температуре выше тридцати градусов.

В комнате, где нашли труп, всю ночь горел огонь. Причина поддержания температуры в помещении была не совсем понятна, особенно если учесть, что хозяйка и Чисон жили в разных частях дома и каждая комната отапливалась отдельно. Если задуматься над вопросом, когда корейцы начинают отапливать комнату для приема гостей, ответ будет очевиден. В день их визита.

Но в тот вечер Сона никого не ждала. Чисон, приехав из деревни, еще не обзавелась друзьями в городе. Ее отец в это время был в трактире. Значит, был еще кто-то, о ком Чисон не рассказала полиции, кто мог спокойно прийти в дом ночью и кто раньше всех узнал о смерти хозяйки. По всем признакам это была Чон Огёп.

– Да, точно. Решила прийти встретиться с ней на рассвете.

Наконец, Чисон заговорила:

– Она предложила встретиться. Это было очень неожиданно. Я не знала причину. Чон Огёп ездила в Инчхон. Сказала, что вернется на последнем поезде, как закончит дела. Хозяйка отправила меня спать пораньше, я проверила огонь в печи и легла. В тот вечер госпожа пришла. Она сказала, что позаботится обо мне, и попросила никому не говорить, что приходила. Не хотела лишних вопросов. В тот день отменили последний поезд.

Нет, подумала Кёнэ. Последний поезд отменили за сутки до этого. Пассажиры получили извещение и могли пересесть на другой поезд. Так же, как и сотрудник фармацевтической компании тестя Мориямы Мине, который прибыл вместо него. Огёп специально приехала раньше.

Надо с ней поговорить. Надо послушать ее объяснения либо оправдания. У Кёнэ было на это право.

– А где сейчас бабушка?

Чисон ответила, запинаясь, делая вид, что пытается вспомнить:

– А вы разве не встретились?

– Что ты имеешь в виду?

– Госпожа сказала, что пошла на встречу с вами. Примерно час назад.

Час назад Кёнэ как раз была в школе. Она задумалась, прикусив губу.

Позже, вспоминая этот момент, Кёнэ пыталась понять, почему умный и хладнокровный человек постоянно совершает одну и ту же ошибку. А потом топчется на месте, будучи уверенным, что стало намного лучше, и в итоге подчиняется эмоциям, кипящим, как магма вулкана, в попытке найти правильный ответ.

Тогда тоже были знаки. Но Кёнэ их совсем не замечала.

Люди шептались на улице. Прохожих было больше, чем обычно, и многие были напуганы. Но они боялись не японских полицейских или жизненных невзгод, а чего-то более фундаментального и первобытного. Звуки вздымающегося пламени, клубы дыма, волны обжигающего жара. Пожар был такой силы, что говорили, будто его видно из центра города.

Кёнэ ничего не понимала. В какой-то момент она осознала, что бежит. Она задыхалась, пот струился по спине. Был полдень. Она мчалась со всех ног с растрепанными волосами, словно обезумевшая. Вряд ли бы в мире нашелся кто-то, способный это повторить.

Тот самый дом, который молодая девушка, рано ставшая вдовой, купила и переделала в гостиницу, тот самый дом, который когда-то построил напоказ, а потом продал за бесценок предприниматель, вложивший все свои деньги в золотые прииски, был охвачен пламенем.

Позже на вопрос журналистов, зачем она вбежала в горящий дом, Кёнэ промолчит. В документах полиции будет отражено, что она пыталась спасти образцы насекомых, которые были в ее кабинете. Но на самом деле она стояла перед пламенем и совершенно не думала ни об образцах, которые собирала целый год, ни о материалах исследований, ни о ценных книгах, ни даже о своей названой бабушке. Все мысли были о том, во сколько Окхва вернулась в гостиницу. Кёнэ вбежала в ворота, охваченные пламенем, и вдруг услышала раздирающий крик, доносящийся из толпы:

– Кёнэ, Кёнэ! Успокойся!

Чья-то сильная рука схватила ее, и девушка упала на землю. Она пыталась отбиться ногами, но кто-то удерживал ее, скрутив руки и не давая подняться. Кёнэ не понимала, что происходит. Она пыталась разглядеть того, кто ее остановил, но казалось, что мозг не воспринимал информацию. Все лицо было в саже, на щеке следы от ногтей, словно вот-вот побегут слезы.

Кто это? А, это Тона. Почему он меня удерживает? Почему у меня кожа под ногтями? Сона так же умирала? Почему я не дышу? Кто сдавливает мое горло? Сона испытала то же самое?

Никто не давил на горло. Дышать было сложно из-за дыма. Приехали пожарные. Огонь бушевал долго, от дома остались только черные обгоревшие руины. Все это время Тона крепко обнимал Кёнэ, не позволяя ей, словно бабочке, полететь на пламя.

Чон Огёп жила уже очень давно. Она видела, как разрушается страна, возрождается и рушится снова. Застала смерть вана[15], видела, как разгневанный народ с государственными флагами в руках встал на защиту независимости, заполонив улицы города. Видела, как эти события забылись, что-то пересматривалось, кого-то сажали в тюрьму, забывали обо всем, потом опять вспоминали. Такая вот неспокойная жизнь. Среди этих событий самым печальным был арест после неудачной попытки сбежать. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Затылок был мокрым. По лбу текла кровь, из-за чего все вокруг было окутано красной пеленой. Чон Огёп с трудом подняла голову. Огонь тянулся вверх, словно языком с жадностью поглощая все на своем пути, разбрасывая клубы дыма в попытке поджарить все живое вокруг.

Огонь из бутылки, брошенной поджигателем, перекинулся на стол и уничтожил то, что там было, превратив в гору пепла.

Чон Огёп протягивала руки, пытаясь ползти среди языков пламени. В ней еще была сила. Наверное, если не будет сил встать, она выползет из этой западни. Пока не стало слишком поздно. Надо обязательно предостеречь Кёнэ, рассказать о человеке, который на нее напал. Сона погибла от его рук, теперь и ее названая внучка была в опасности.

Чон Огёп ползла, тяжело дыша. В этот момент в углу комнаты что-то задрожало. Очень похожее на свернутый комок одежды. На полу лежала маленькая девочка. Она еще подавала признаки жизни. У Чон Огёп чуть сердце не остановилось. Девочка еще была жива.

Когда ребенок появился в углу комнаты, Чон Огёп очень удивилась, но не смогла повернуть голову. Она по очереди смотрела то на открытую дверь, то на девочку. В последний момент с трудом доползла до нее и накрыла своим телом. И тут же на них обрушился потолок.

Запах масла

Запах кунжутного масла был повсюду. Где-то жарили рыбу и мясо, готовили суп на рыбном бульоне с белыми рисовыми клецками, варили осьминога в большой железной кастрюле.

В канун Нового года по лунному календарю женщины были заняты подготовкой стола. Носили из кладовой то соус из морепродуктов чоткаль, то сладковатый рисовый напиток сикхе. Мужчины готовили поминальный стол для кормления духов предков. Генерал-губернатор провозгласил своим указом празднование Нового года по европейскому стилю, критикуя старомодные, отставшие от жизни обряды, связанные с лунным календарем. Но именно этот Новый год считался корейцами настоящим праздником.

Запах масла кружил в воздухе. Люди суетились, бегали – каждый был занят своим делом. Поэтому в доме не сразу заметили исчезновение младшей внучки, так горячо любимой всеми. Стоял поздний вечер, обряд поминовения предков завершился, и можно было выдохнуть.

Как гром среди ясного неба! Больше всех досталось старшей невестке за то, что не уследила за ребенком. Старший сын, который выслушал упреки отца, молча поглядывал на жену. Все распределились на небольшие группы и отправились на поиски. Пока они с факелами в руках искали девочку в лесу, у колодца, маленькая Кёнэ пряталась в амбаре. Устав плакать, она уснула. Проснувшись, испугалась темноты и снова заплакала. Так повторялось несколько раз. Кёнэ плакала, засыпала, просыпалась и опять плакала. Вдруг услышала мужской голос. Он звал ее. Но она побоялась выйти, испугавшись наказания за свой поступок. А еще можно было получить от старшего брата. Съежившись, Кёнэ осталась сидеть в амбаре. Голос удалялся. Когда стало совсем тихо, дверь неожиданно открылась.

Кёнэ вскрикнула и закрыла глаза. Но в амбаре было по-прежнему тихо и темно. Не было ни яркого света, ни криков «Нашлась!». Она осторожно открыла глаза. Перед ней с факелом в руках стояла Чон Огёп. Здесь, в дверях, под светом огня в красивом национальном костюме, даже несмотря на седину и появляющиеся морщинки, она была самой красивой из всех, кого Кёнэ встречала в своей жизни. На фоне темноты ночи, держа в руках единственный источник света, она была похожа на дух, мудрый и добрый, как из волшебной сказки. Она тихонько подошла к испуганной девочке и села рядом.

– Ну и что с пальцем?

Среди девушек в Корее существовало поверье. Если на Новый год по лунному календарю уколоть иголкой руку, потеряешь палец. Ходили суеверия, что пальцы начнут гнить и отваливаться по одному. Поэтому ни в день Нового года, ни за день до него нельзя было заниматься шитьем.

Кёнэ было очень интересно узнать, действительно ли такое может случиться. Встав пораньше, она взяла мамину шкатулку с нитками и, пока никто не видел, попробовала сделать несколько стежков. Оставалось только ждать. Действительно ли палец начнет гнить? Когда это случится? Процесс начнется через несколько дней или сразу после шитья? Первым сгниет палец, который коснулся иглы? А если все десять пальцев были задействованы, с какого пальца все начнется?

Кёнэ не знала, что шелковую ткань, на которой теперь красовались ее неровные стежки, мама берегла еще с самого замужества. И теперь она, уставшая от подготовки к празднику, очень разозлилась на дочь и сильно ударила ее по ладошке. Испугавшись последующего наказания и с болью обиды, Кёнэ выбежала из дома и спряталась в темном пустом амбаре.

Она смотрела на ладонь. Все было в порядке, только пальцы немного опухли и покраснели. Уже потом, повзрослев, она сможет сказать, что доказала несостоятельность суеверий. Тогда в амбаре Кёнэ не знала таких слов, но десять пальцев своей собеседнице показала. Она была уверена, что бабушка в этот момент улыбнулась, хотя в темноте разглядеть ее реакцию было сложно.

– Надо выходить? – спросила Кёнэ испуганным голосом.

Бабушка молча закрыла дверь. Вместе со скрипом в амбар вновь пришла темнота. И лишь благодаря слабому лунному свету и какому-то шуршанию, похожему на признаки присутствия человека, Кёнэ понимала, что бабушка села рядом.

– Необязательно это делать прямо сейчас. Давай посидим еще.

Звук часов наполнял больничную палату повышенной комфортности. Кёнэ не слышала этого. Мыслями она была где-то далеко. Не могла даже примерно предположить, сколько прошло времени, не говоря уже о том, чтобы слушать, как бегут стрелки.

Окхва даже после окончания лечения лежала на кровати словно мертвая. Сразу после пожара ее отвезли в государственную больницу неподалеку. Но потом перевезли в частную, чтобы избежать встречи с отцом, который приехал в город, как только узнал о случившемся.

В пустой палате он пришел в ярость, плакал и громко кричал:

– Это все из-за вас!

Кёнэ не смела ничего возразить. Разъяренный, он готов был наброситься с кулаками, но Тона успел его удержать.

Решение перевезти пациентку без сознания было принято тетей девочки. Оно было обосновано необходимостью обеспечить племяннице спокойное существование подальше от свирепого отца. Кёнэ не возражала, для нее самым главным было то, что больница находилась не так далеко. С тех пор как случился пожар, она словно пала духом.

По заключению лечащего врача, состояние пациентки не давало поводов для беспокойства. Дыхание было ровное, несмотря на то, что она надышалась дымом. Потолок упал довольно быстро, что позволило избежать скопления дыма. Окхва была вся в бинтах, но, к счастью, на лице шрамов не было. Чон Огёп вовремя накрыла ее собой.

Окхва лежала в одноместной палате, а все расходы взяла на себя ее тетя. Поэтому, когда раздался звук открывающейся двери, Кёнэ подумала, что женщина пришла навестить свою племянницу. Но это был другой человек. У Кёнэ от неожиданности даже перехватило дыхание.

Кёнэ стояла в коридоре перед больничной палатой, опустив голову. Тона подбежал к ней, вид у него был взволнованный. Он позвал ее тихо по имени, но никакой реакции не последовало. Молодой человек искренне переживал, что Кёнэ винит его в том, что произошло во время пожара. Но сам Тона не мог спокойно стоять и смотреть, как девушка бросилась в горящий дом. Он еще раз тихо позвал ее по имени:

– Кёнэ, с тобой все хорошо?

– Спрашиваешь, все ли со мной хорошо? – В ее голосе прозвучали металлические нотки.

Она уже давно ничего не говорила, только молча сидела в палате. Тона винил себя за этот неуместный вопрос. Конечно, ничего хорошего сейчас быть не могло.

– Прости меня.

Молодой человек с трудом произносил слова. Кёнэ была вымотана последними событиями, но Тона набрался смелости и сказал:

– Кёнэ, сегодня шестое апреля.

Сегодня Кёнчжин вернулся в Корею. Он ждал ее в их родительском доме. Кёнэ все это время находилась в больнице, глядя пустыми глазами на маленькую девочку. Было видно, что она забыла про их с братом договоренность. Неожиданно Кёнэ спросила:

– Ты читал сегодняшние газеты?

– Газеты?

Тона покачал головой. Он был так занят, что времени на чтение прессы у него совсем не было. Кёнэ тихо выдохнула.

– Понятно, идем.

Она встала. Теперь в замешательстве был Тона.

– Если тебе сложно, можно и не ходить. Я поеду один и расскажу твоему брату о том, что произошло.

– Думаешь, твои слова смогут его убедить?

Тона не смог подобрать подходящего ответа.

– Просто будь со мной рядом. Понял?

Кёнэ выглядела очень слабой, словно вот-вот упадет в обморок. Тона схватил ее за руку со словами:

– Да, конечно!

Родительский дом Кёнэ был большим и красивым. Строение делилось на две части, лицевую – в европейском стиле и внутреннюю – в традиционном корейском. В европейской части принимали гостей, а жизнь домочадцев протекала в привычной обстановке традиционного корейского дома. В списках гостей значились чиновники высоких рангов генерал-губернаторства, директора японских компаний и кидзоку – представители высших слоев корейского общества. После смерти отца Кёнчжин жизнь семьи тоже перенес в европейскую часть дома, а традиционной уже никто не пользовался. В связи с этим работникам пришлось заново обустраивать комнаты, покупать и устанавливать новую мебель.

Молодой хозяин дома считал европейский стиль более изящным и удобным. Все лучше, чем проводить всю жизнь на полу, словно какой-то жук. Но в то же время он приспособился и к стилю японского дома.

Подражая европейскому стилю, в доме установили огромное количество мебели, слабо напоминающей домашнюю. Здесь даже стало трудно дышать. Всякий раз, когда Тона входил в дом, он задавался вопросом, почему Кёнэ постоянно находит оправдания и придумывает разные уловки, чтобы держаться от него подальше.

Кёнчжину было около сорока, и разница в возрасте с сестрой была похожа на разницу между дядей и племянницей. Говорили, что у них еще был младший брат, но он умер в раннем детстве от болезни. Деталей Тона не знал. Ему всегда было не по себе от разговоров о том, что Кёнчжин умело внушал людям страх, пользуясь своей солидной внешностью, помноженной на его положение и состояние. У него были острые черты лица и низкий грубый голос.

– Насколько я понимаю, ты продолжаешь вмешиваться в расследование дела об убийстве той кисэн, – начал разговор Кёнчжин во время их совместного обеда.

Кёнэ промолчала. С самого начала она лишь формально ответила на вопрос о том, как у нее дела, и даже когда Тона, стараясь избежать неловкой ситуации, рассказывал какие-то незначительные истории, не проронила ни слова. Она ограничилась буквально парой фраз, обращенных к персоналу, прислуживающему за столом.

Кёнэ молча взяла палочками немного салата из морской капусты.

– Ответь мне, – холодно произнес Кёнчжин.

– Что? – неохотно ответила Кёнэ с таким видом, будто у нее болел живот.

– Что? И это все? Почему ты продолжаешь туда вмешиваться?

Он был не из тех, кто пытается скрыть свои эмоции в кругу семьи. Даже дураку было понятно, что Кёнчжин злится. И с закрытыми глазами можно было восстановить его разгневанное выражение лица и с закрытыми ушами представить недовольство в голосе. Кёнэ положила палочки на стол.

– Это была просьба бабушки. Обстоятельства сложились так, что полиции нужна была помощь. На месте происшествия были пчелы.

Кёнчжин нахмурился. Он не дослушал окончание фразы, которое больше было похоже на оправдание.

– Бабушки? Ты до сих пор продолжаешь ее так называть?

– Она была в браке с нашим дедушкой. Как мне еще ее называть?

Кёнчжин стукнул по столу, так что работники съежились.

– Никакого воспитания! Ты этому научилась, уехав за океан?

Тона тут же вмешался в разговор:

– Успокойтесь, пожалуйста. В кои-то веки семья собралась вместе!

Кёнчжин смотрел на собеседника, с трудом изображающего улыбку на лице, и попытался уничтожить его взглядом. Теперь искры ярости полетели в его сторону.

– Что ты улыбаешься? Ты говорил, что занимался вскрытием. Почему не отговорил ее совать нос в это дело?

– Но ведь в итоге Кёнэ поймала преступника и все закончилось. Не сердитесь.

Тона говорил очень медленно. Кёнчжин сдержал короткую улыбку.

– Преступника? Ты сейчас о том самом зяте директора японской фармацевтической компании?

– Да, все верно. Теперь люди с большим уважением смотрят на Кёнэ.

– Это стадо никогда не понимает, что делает.

Кёнчжин немного успокоился. Кёнэ сидела за столом злая, держа в руках палочки для еды. Старший брат смотрел на нее пронизывающим взглядом.

– Все закончилось, проехали. Но если ты еще хоть раз вляпаешься во что-нибудь подобное, будь готова к тому, что мы перестанем общаться.

Трапеза закончилась в атмосфере холода и отчужденности. Кёнчжин, недовольно поглядывая то на Кёнэ, то на ее жениха, вдруг сказал:

– Ты уходишь! А ты, сестренка, остаешься. Нам надо поговорить.

Тона колебался, не желая расставаться с Кёнэ. Она держала его за руку, пытаясь успокоить. Тона повернулся, пытаясь найти понимание в глазах Кёнчжина.

– Все хорошо? – Он говорил очень тихо, но последовавшая реакция Кёнэ ничего не вызвала, кроме удивления. Девушка улыбнулась. Впервые с начала разговора.

– Да, не переживай. Скоро закончим.

Тона на какое-то мгновение был сбит с толку таким ответом. Кёнэ внимательно следила за братом и притянула своего жениха, держа его обеими руками за рубашку. Будто сама хотела ее надеть. Ее губы, скользнув по его щеке, достигли уха. Она что-то шепнула, очень коротко. Тона замер на секунду в недоумении и потом расслабился.

– Когда планируете свадьбу?

Кёнчжин задал этот вопрос, как только они зашли в кабинет. На полках было очень много еще не прочитанных книг, а на элегантном столике работники аккуратно разложили свежие газеты. Тона посмотрел на них краем глаза и ответил:

– Думаем пожениться летом.

Изначально планы были на май. Но теперь, когда все образцы сгорели, не было необходимости спешить.

– Долго ждать, – отрезал Кёнчжин.

– Но ведь свадьба – это очень серьезное событие.

– Есть что-то, что может помешать церемонии?

– Вам не о чем беспокоиться! – Тона отрицательно помахал рукой.

Кёнчжин расположился в кресле, удобно облокотившись на спинку, и жестом пригласил собеседника присоединиться. Сидя в кресле, Тона все так же посматривал на газеты. Его внимание привлекла статья под заголовком «Смерть в опиумном притоне – в деле появился анонимный свидетель».

– Разбираетесь в опиуме?

– Что? – спешно переспросил Тона.

– Вы же врач, основы-то должны знать.

– Да, конечно.

– Теперь о деле, но это конфиденциальная информация. Директор японской фармацевтической компании завтра-послезавтра уходит в отставку. Был кандидат на его место, человек недалекий, но он сейчас в тюрьме благодаря усилиям твоей невесты. Вот я и подумал, а не создать ли нам новую компанию, которая будет заниматься лекарствами. А еще было бы хорошо заполучить государственный контракт. Для корейских предприятий это большая удача. Но даже если не получится, можно будет построить бизнес на продаже морфия. Возьмешься за дело?

– Хорошая идея, – ответил Тона машинально.

– Правильно. Когда вы поженитесь, ты сможешь распоряжаться состоянием Кёнэ по своему усмотрению. Можно будет потратить на свое дело. Так что не расслабляйся.

Кёнчжин продолжал что-то рассказывать о ведении бизнеса, но Тона мыслями был уже где-то в другом месте.

Дежурный по зданию, ощущая неловкость, озадаченно чесал затылок. Сгорбленная спина и кривые руки говорили о том, что в юности он много трудился на тяжелой работе.

– Вообще, этого делать нельзя, но я вам доверяю. – С этими словами он передал ключи. – Что бы ни случилось, я не смогу помочь. Если вас поймает хозяин, действуйте по обстановке.

– Поняла, – коротко ответила Кёнэ и, прислушиваясь к удаляющимся шагам смотрителя, закрыла дверь в комнату.

Очень скромное пространство. Для комнаты в общежитии места было достаточно, но здесь помещались только кровать, книжный шкаф и письменный стол. Спрятать что-либо было практически невозможно. Для начала Кёнэ простучала ногами каждый дюйм пола. Он был скрипучим, но ничего подозрительного не заметила. Она внимательно осмотрела кровать, потом шкаф, в котором стояли книги по фармакологии и литературе в каком-то особом порядке, вытащила их, чтобы проверить все полки, но ничего не обнаружила, кроме пыли.

Под кроватью был только чемодан. В нем лежали два старых мужских костюма и пара ботинок. Кёнэ поочередно открыла ящики стола, но и там не нашлось ничего подозрительного. Письменные принадлежности и тетрадь, коробочка с леденцами, носовой платок, еще что-то по мелочи. Кёнэ отодвинула стол и обследовала его заднюю стенку. Она прощупала одеяло и матрас, но и здесь ничего не нашла. Девушка взяла в руки линейку.

Если измерить всю мебель в комнате, это не займет много времени. Рука остановилась на втором ящике стола. Внутренняя и внешняя часть отличались по размеру. Проведя рукой по дну ящика, Кёнэ нащупала следы от царапин. Аккуратно двигаясь по контуру, она попыталась просунуть в щель пальцы. Она очень старалась не шуметь. Оказалось, что у ящика двойное дно. В невинно чистом интерьере комнаты обнаружились женские украшения со следами побагровевшей от времени крови, пузырек с крысиным ядом, прядь волос и наручные часы с порванным ремешком.

Кёнэ осторожно кончиком пальца разделила волосы в найденной пряди. Они были разной длины. Это были волосы разных людей. Посмотрела на часы. Циферблат размером с перепелиное яйцо. Видно, что это дорогая, изящная вещь, часть гардероба современной женщины.

Ремешок был разорван, будто его мягкую кожу кто-то просто перекусил зубами. На стекле циферблата была трещина, а стрелки не двигались. Они показывали одиннадцать тридцать утра. Кёнэ взяла часы и поднесла ближе к глазам.

Вдруг неожиданно раздался звук поворота ключа в двери. Вряд ли это был дежурный. Он был довольно грузный и не смог бы тихо пройти по коридору. Вернулся хозяин комнаты. Кёнэ вскочила с места, но не было ни окна, ни места, где можно спрятаться. Дверь открылась. На пороге стоял Тона.

Она в первый раз видела у него такое холодное выражение лица. Кёнэ схватила часы. Звук стрелок напоминал удары пульса. Тик-так, тик-так. Двое долго пристально смотрели друг на друга, не двигаясь.

Первым пошевелился Тона. Он медленно закрыл дверь, не спуская глаз с Кёнэ.

С самого начала в этом деле было несколько очевидных подсказок, которые я просто не заметила.

Не знаю, подходит ли словосочетание «очевидные подсказки» к этому делу. Но не думаю, что можно легко подобрать слова, уместные для описания трагедии.

Я была уверена в том, что пропавшие часы жертвы забрал преступник, ведь мы нигде не могли их найти. Пчелы, воск, часы… Расскажу, как мне удалось решить эти загадки.

Во-первых, сборник стихов, который пропал вместе с драгоценностями. «Олень», 1936 год издания. Цена – две воны, немаленькие деньги по тем временам. Тираж – сто экземпляров, и уже через год цена для желающих приобрести эту книгу выросла в десять раз. Чисон называла этот сборник просто книжкой, несмотря на его ценность. Я тоже, когда впервые увидела его, и подумать не могла, что это что-то особенное. И в отчете инспектора Сато о нем не говорится ничего особенного. Для обывателя книга выглядела как ничем не примечательный, не имеющий особой ценности сборник стихов. Но преступник очень естественно забрал книгу вместе с другими драгоценностями. Значит, он разбирается в творчестве корейских литераторов. Значит, он был образованный. И он не мог быть японцем, не привыкшим к корейскому языку. Исходя из этого можно было предположить, что отец жертвы и Морияма Мине исключаются из списка потенциальных подозреваемых.

И раз уж зашел разговор, можно уделить отцу убитой девушки чуть больше внимания. Он был второй подсказкой. В ту ночь, когда мы передали его инспектору, он громко кричал, глядя на меня:

– Если хотите, чтобы я говорил, что вам надо, платите больше.

Мне эти слова показались странными, потому что я ни разу не просила его лгать и никогда не давала денег. Отец жертвы и был тем самым человеком, который подмешал опиум домработнице. Я лишь немного его припугнула, чтобы получить признания. Но он рассказал их не мне, а другому человеку. Тему подкупа мы не обсуждали, хотя сомнения на этот счет были.

Третьей подсказкой были раны на теле жертвы. На месте преступления шея убитой была опухшей, а в помещении, где проводилось вскрытие, опухоль спала. Я подумала, что это вполне естественный процесс, ведь прошло уже какое-то время. Если бы я спросила у патологоанатома, он бы ответил то же самое. Я всегда считала себя умной девушкой, но в тот момент не смогла почувствовать, что человек рядом со мной и есть преступник. Ким Тона.

А теперь все по порядку. Я не покидала палату после пожара не из-за угрызений совести. Я хотела защитить эту девочку. Рана на ее голове говорила о том, что удар нанесли не сзади, а спереди. В тот день она видела преступника, а он наверняка планировал все закончить до того, как она проснется. Поэтому я не могла оставить ее одну. И пока я была в палате, с собой у меня был нож. И это не фигура речи. Американские складные ножи прочные. Они очень удобны для установки ловушек Малеза[16] во время ловли летающих насекомых.

Пока я была в больнице, до меня дошла новость, что отец убитой девушки тоже умер. Теперь я могла на какое-то время оставить пациентку одну в палате. Об этом я расскажу чуть позже. Как бы там ни было, я попыталась выяснить причину смерти подозреваемого. В состоянии опьянения он выпил крысиный яд, уверенный, что в пузырьке опиум, что и привело к летальному исходу.

Все это выглядело странно. Наркоманы иначе применяют опиум. Пьют обычно лекарство, в состав которого входит вещество, но под присмотром врача. Странным было и то, что крысиный яд оказался во флаконе из-под лекарств. Его собирались похоронить быстро. Поэтому я тут же отправилась на встречу с патологоанатомом, который проводил вскрытие.

Знаете, что было самое смешное? Он узнал меня первым. Он тоже учился на медика, только курсом ниже, чем Тона. Получить от него информацию было сравнительно легко. С его слов, во время процедуры вскрытия в помещении «случайно» оказался Тона. Он узнал покойного и рассказал, что тот был опиумным наркоманом и вымогал у собственной дочери деньги. Преисполненный чувством справедливости наказания, молодой врач, проводивший вскрытие, зафиксировал причину смерти как несчастный случай. Несложно было убедить его в том, что для человека с таким послужным списком процедура вскрытия, организованная по всем правилам, вовсе не обязательна. Позже он признался, что покойный не был в состоянии опьянения.

Пропавшие часы, воск на потолке, смерть бабушки… Все это наводило меня на мысль, что преступник – Ким Тона. Его участие в смерти того наркомана стало не более чем дополнительным фактом в моей версии. Но я все ждала, потому что пока не могла ответить на вопрос, как он убил певицу.

В этой части повествования есть две главные героини. Благодаря им можно кратко изложить оставшуюся часть истории. Первая героиня – моя бабушка.

После пожара Тона решил, что я была не в себе и с головой ушла в заботу о моей юной спутнице. Именно этим я и воспользовалась и начала спокойно действовать, не попадаясь ему на глаза. Первое, что я сделала, проверила завещание, которое оставила Сона. Бабушка пришла ко мне именно после того, как узнала его содержание. Если бы я не ушла в тот день и дождалась окончания ее разговора с адвокатом, то у нее не было бы необходимости приходить ко мне. И она была бы еще жива.

Все хорошо. Почти заканчиваю. Время очень важно.

В этой истории время особенно важно.

Я думала, что придется побороться с адвокатом за право узнать, что́ в завещании, но все оказалось намного проще. Бабушка получила наследство по завещанию Соны, а я – по завещанию бабушки.

Завещание Соны было очень простым. Основная часть имущества перешла бабушке и Ким Ханилю. Он воспринял это наследство не как акт любви, а как возможность для развития организации. Сам он об этом не говорил, конечно. И просил об этом не упоминать в газетных статьях. В этом случае у них могли возникнуть проблемы.

Кроме того, какая-то сумма денег досталась домработнице. Были еще несколько слов для людей близкого круга. Сона написала, что долги и суммы, которые она одалживала под высокие проценты, можно не возвращать. В списке должников был и Ким Тона.

Деньги. Всегда одно и то же. Скука! Но это многое объясняет. Тона взял в долг крупную сумму. Насколько я знаю, его отец был заядлым игроком и семья всегда жила в долгах. Говорили даже, что мать из-за этого покончила с собой. Я делала вид, что не знаю всего этого, но Тона очень переживал во время помолвки. Хотя и я не была идеальной невестой, но моя семья вряд ли допустила бы, чтобы я оказалась в нищете. Может, он доказал моим родственникам свою состоятельность деньгами. Не знаю.

В день, когда случился пожар, бабушка уже знала содержание завещания и увидела там имя моего жениха. Именно поэтому она и пришла ко мне. Думаю, поджог и убийство, которые Тона совершил в моем кабинете, стали роковой случайностью. Они оба пришли, чтобы поговорить со мной. И если представить, что Тона догадался, что бабушка подозревает именно его… Получается вполне логично, что человек, который выбрал убийство в качестве решения своей проблемы, сделает это и второй раз.

Мотив понятен. Осталось выяснить, как он совершил это преступление. Ответить на этот вопрос помогла наша вторая героиня. Она же помогла мне незаметно ускользнуть из больницы, когда у меня появился шанс осмотреть тело наркомана. Человек, который приходил к убитой накануне дня смерти. Художница Ким Ёнсун.

Когда она пришла в палату, я очень удивилась. Тогда я никому не доверяла. Выжидала, понимая, что Тона или его сообщники скоро нападут и на меня. Я знала про того наркомана, но ничего не знала о других. Поэтому рефлекторно схватилась за нож. Ким Ёнсун с печальным выражением лица произнесла:

– Примите мои соболезнования.

Она осторожно подошла. Я отодвинула стул подальше от кровати, предложила ей сесть и поинтересовалась причиной визита.

– Вы спрашивали, зачем я приходила к убитой накануне ее смерти? Я пришла все рассказать.

Я растерялась и спросила еще раз:

– Почему именно сейчас вы изменили свое мнение?

– Я слышала, как вы называли Чон Огёп бабушкой.

Это не был ответ на мой вопрос. Но я не могла не съязвить по этому поводу:

– Не знала, что вы были близки с моей бабушкой.

Она тут же ответила:

– Нет. Совершенно нет. Вам не кажется странным называть так любовницу дедушки?

Я всегда думала, что Чон Огёп не особо везло в жизни, и никогда ее не понимала. Наверняка на моем лице отразились все эти мысли. На мой вопрос, зачем приходить ради того, чтобы сообщить мне эти подробности, Ким Ёнсун ответила, что я слишком зацикливаюсь на мелочах. Затем глубоко вздохнула и продолжила:

– Девушка, которая называет Чон Огёп бабушкой, наверняка находится в непростых отношениях с Хан Кёнчжином. Я ничего не сказала в прошлый раз именно потому, что вы его сестра.

На этой фразе сердце забилось сильнее.

– Хотите сказать, брат тоже имеет к этому всему отношение?

Если так, то докопаться до правды будет сложнее. В какой-то степени я даже была благодарна этой женщине. Я не знала, что она сделает дальше. Просто выдохнет с чувством сожаления или скажет что-нибудь с сарказмом, а может, просто подтвердит, что все знает. Но она замешкалась и произнесла:

– Этого я не знаю.

Я дала понять, что не понимаю. Ким Ёнсун продолжила:

– Я тоже не понимаю. Все говорят, что вы очень умная. По крайней мере, уж точно умнее меня. Но не можете раскрыть это дело. Я приходила к ней в тот вечер, потому что хотела кое-что обсудить. Я вам сейчас расскажу.

И Ким Ёнсун начала повествование.

Для лучшего понимания объясню: мой брат собрал небольшую группу влиятельных людей для проведения светских раутов. Я их называла вечеринками. Поводы для встреч были разные. В прошлом году, вернувшись из Америки, я тоже участвовала в чем-то подобном, но без особого желания.

Так вот, муж Ким Ёнсун владел долей бизнеса в универмаге «Хвасин» и был знаком с его проектировщиком Пак Хынсиком. По меркам моего брата, он был не очень богат, но у него были нужные связи. Поэтому Кёнчжин несколько раз приглашал бизнесмена к нам в дом и каждый раз предлагал взять с собой супругу. В очередной раз тот уже не смог отказать и предложил супруге присоединиться к нему в ответ на приглашение. Ким Ёнсун согласилась, но отнеслась к этому визиту больше как к обязательству.

На самом деле на всех этих встречах было не особо весело. Женщина просидела в пустой комнате, а потом вышла на улицу. На обратном пути гостья забыла дорогу и оказалась в той части дома, которая была построена в традиционном корейском стиле.

Отец жил здесь до самой смерти. Брат не использовал эту часть дома и часто говорил, что хочет перестроить ее в японском стиле. Ким Ёнсун подробно не описывала, что там увидела, отметила лишь, что было темно и безлюдно. Вскоре она нашла дорогу и заторопилась к двери, но тут услышала голоса.

Сама она, конечно, заверила меня, что не любит подслушивать чужие разговоры. Поэтому хотела быстрее уйти, но услышала знакомое имя. Чхонхи.

Не самое распространенное имя, согласитесь.

Фразы из-за двери доносились обрывками, и было совершенно непонятно, о чем идет речь. Но среди всего потока можно было разобрать: «одинокая женщина», «среди ночи», «легкий», «опиум», «незаметно». Этого было достаточно, чтобы понять, что готовится какой-то заговор. Ничего не оставалось, как затаить дыхание. Судя по голосам, это были мужчины. Ким Ёнсун испугалась. Вдруг один из них стал говорить что-то шепотом. Она почти ничего не слышала, поэтому подошла поближе. Сосредоточившись на том, чтобы разобрать шепот, она вдруг услышала как гром среди ясного неба:

– Ее надо убить!

Именно это сказал тот голос.

Когда Ким Ёнсун впервые встретилась со мной, она сказала, что тоже желала смерти Чхонхи. Скорее всего, это был просто тактический ход, чтобы посмотреть на мою реакцию. А сейчас после всей этой истории она сказала:

– Пока не услышала этот разговор, думала, и ухом не поведу, узнав, что Чхонхи умерла. Но потом поняла, что должна вмешаться. Ненавидеть человека и желать ему смерти – это одно, но строить конкретные планы на убийство – это совсем другое. Как небо и земля. Разволновавшись, я побежала к дому с одной только мыслью – как можно скорее встретиться с ней.

Ким Ёнсун слышала разговор, но не видела тех, кто планировал убийство. Если они находились в этом доме, значит, это кто-то из членов семьи, друзей или наемных работников. Скорее всего, последнее.

Вы правы. Теперь вы научились делать выводы.

Ким Пхаллак был одним из наемных рабочих у моего брата. Кёнчжин использовал разные способы ведения бизнеса. Не было ничего странного, что они иногда были не совсем законные. Как в случае с наркоманом, которого он использовал в качестве посыльного. Естественно, брат сам не занимался этими работниками. Ким Пхаллак был нанят на работу сотрудником моего брата и принадлежал к низшей категории работников. Наверняка Кёнчжин даже не знал, как он выглядит. Естественно, что и работник не знал о проблемах в наших с братом взаимоотношениях.

Благодаря Ким Ёнсун я узнала, что Тона работал с подельником и что Сона знала о грядущей опасности. Похоже, Ким Пхаллак тоже был замешан в этом деле. Он был в доме в ночь убийства. Носовой платок, пропитанный опиумом, был нужен для того, чтобы усыпить или довести до обморочного состояния спящую хозяйку. Когда человек спит, он не может оказать сопротивление. Доводить до бессознательного состояния проснувшуюся девушку, когда она еще и размахивает ногами, совершенно нелогично.

Это и была та самая переменная в задаче. Сона, почувствовав опасность, проснулась.

Люди часто совершают ошибки в непредвиденных ситуациях. Тона изучал медицину, но если бы он знал, что Сона проснется, вряд ли бы выбрал такой способ убийства.

Носовой платок был ошибкой. Сона сопротивлялась. Она ударила нападавшего по руке и попыталась освободиться. Но в конечном итоге разница в силе и комплекции сделала свое дело. Тона задушил свою жертву.

Но даже умирая, Сона думала не о себе, а о моей бабушке. Она будет первой, кто обнаружит труп, а значит, сразу попадет в список подозреваемых, а потом окажется на допросе в полиции. Вряд ли она со своим слабым здоровьем сможет это вынести. Бабушка решила приехать в город на последнем поезде, который прибывает в полночь. Сона умерла до наступления полуночи. Поэтому она разбила свои часы, чтобы зафиксировать время смерти. Но не для того, чтобы указать на преступника, а лишь для того, чтобы спасти от подозрений бабушку. Но в это время женщина уже была в городе и пришла к дому чуть раньше обозначенного времени. Она обнаружила тело, чуть было не натолкнувшись на убийцу.

До этого уже заводили дело, в котором была жестоко убита девушка, а преступника так и не поймали. Бабушка ее знала. Никто не хотел бы пережить такое дважды. Очень прискорбно, когда жизнь человека вот так заканчивается, без какой-либо причины.

Обнаружив тело, бабушка, вместо того чтобы сообщить в полицию, решила вовлечь меня в это дело. У нее дома остановился на несколько дней один пчеловод, которого она привезла в город, чтобы представить руководству коммерческого отдела фармацевтической компании. Это был старик из нашего городка, которого все знали как «Повелителя пчел». Бабушка хотела привезти его на место преступления. Но пока их не было, в доме побывал Морияма Мине. Увидев труп, он быстро схватил шкатулку и убежал. После этого в дом вернулась бабушка и вместе с тем пасечником выпустила пчел из ульев, которые он привез. Все это было сделано для того, чтобы появился повод пригласить в дело меня. Ведь именно этим бабушка и занималась, подбирала нужных людей. И в этот раз она сделал все это ради погибшей девушки.

Я думаю, теперь понятно, что за женщину видел сосед около дома в два часа ночи. Он принял бабушку за свою соседку. Сона была почти той же комплекции и носила похожую накидку. Мужчина, которого он видел рядом, естественно, был пасечник, «Повелитель пчел».

Тона должен сесть в тюрьму. Но как это сделать…

Естественно, в это трудно поверить. Девушка, которая обвиняет своего жениха. Кстати, упустила одну важную деталь, простите. Решила, что это само собой разумеется.

Очень кратко о том, как я вычислила, что Тона и есть преступник.

Помните, где были часы жертвы?

Представьте себя на месте жертвы. Вы знаете, что сейчас вас убьют. Сопротивление не принесло результата. Если так пойдет дальше, то женщина, которая была тебе как мать, попадет под подозрение полиции. В руках у тебя только твои часы. Остается только их разбить.

Но что будет после того, как ты умрешь? Любой, кто увидит разбитые часы, решит, что это улика. Классический трюк. Значит, убийца обязательно заберет их себе. И ты никак не сможешь этому помешать.

Сона проглотила часы, чтобы убийца, Тона, не смог их забрать. Но они не попали в желудок. И во время вскрытия часов не нашли. И следов повреждений, которые могли появиться, когда часы пытались достать, на теле тоже не было.

Когда я приехала на место преступления, труп еще не окоченел, но, даже заметив припухлость на шее, не возникло желания проверить и осмотреть рот жертвы. Полиция перевезла тело в лабораторию университета. Сопровождающими были двое полицейских, один кореец, другой японец. Даже будучи сотрудниками одного участка, они не могли похвастаться хорошими отношениями. Японец думал, что все корейцы высокомерны, а кореец был уверен, что японцы вмешиваются в дела страны, совершенно ее не зная. Я встретилась с каждым из них отдельно. Каждый в течение часа поливал сослуживца грязью, но никто из них не сказал, что кто-то прикасался к трупу. Скорее даже наоборот: пока они ехали в университет, внимательно следили за телом. Получается, что до начала официальной процедуры быть рядом с телом и проводить действия, требующие медицинских знаний, мог только один человек.

Ким Тона, человек, который и проводил вскрытие.

Краткой истории не получилось.

У журналистов газеты «Чосон Чунан Ильбо» были специальные места, где они встречались с информаторами. У каждого журналиста свое. И если вам не доверяли, то и не приглашали на встречу. Бывали случаи, когда приходили люди, специально завербованные компетентными органами генерал-губернаторства.

Он часто попадал на встречу с подобными людьми, поэтому у него тайных мест было намного больше, чем у других журналистов. Он часто менял места встреч и никому об этом не говорил. Эта привычка сохранилась даже после того, как он перешел в газету поменьше из-за инцидента с японским флагом. Но сейчас он впервые разговаривал с женщиной-информатором дома. В этот момент он подумал, как же хорошо, что он не женат. И здесь он больше беспокоился не о себе, а о репутации гостьи.

– Вы меня понимаете? – спросила она.

Они встретились один раз в прошлом году на его родном острове Тэчхондо. Может, потому, что он прокручивал эту встречу в голове бесконечное количество раз, все было свежо в памяти, будто случилось вчера. Может быть, поэтому он не растерялся, когда увидел ее на пороге дома со словами «Мне есть что рассказать» и впустил. Ему показалось, что у нее действительно есть информация. Он принялся искать ручку.

– Да, я все понял. Но, как неспециалист, я бы хотел кое-что уточнить.

– Говорите.

– А вы не рассматривали вероятность, что часы взял не Ким Тона, а кто-то другой, еще до того, как началось расследование?

– Конечно. Помимо того, что я видела на месте преступления, показания пасечника доказывают, что преступник не мог изъять часы.

Журналист снова взял ручку.

– Расскажете мне об этом?

Кёнэ передала рассказ пасечника.

Я спал ночью. Но тут посреди ночи пришла хозяйка, сказала, что надо идти, и попросила взять с собой улей. Мы прибыли на место, на полу лежал труп девушки. Я, конечно, растерялся, но подумал, что госпожа знает, что делает, поэтому не стал задавать лишних вопросов, просто делал, что она говорила. Мы зашли в комнату, чтобы выпустить пчел, и я увидел на шее жертвы припухлость. Мне стало любопытно, и я заглянул ей в рот, он был открыт. Там что-то было. Госпожа начала ругаться, сказала ничего не трогать, и я оставил все как было. После этого я выпустил пчел, спрятал улей так, чтобы потом можно было его легко найти, и вышел на улицу, следить, чтобы никто не зашел в дом.

– Ему стоит доверять?

– Я хорошо его знаю. Мы жили в одной деревне. Он потомственный крестьянин, скромный и честный человек. Всю жизнь занимался сельским хозяйством, собирал дикий мед и свой домашний, а затем продавал на рынке. Бабушка помогла ему выдать дочь замуж, и с тех пор он никогда не отказывает ей в помощи.

Журналист оперативно записывал все в свой блокнот. Маленькая комната была наполнена звуками пишущего пера.

– Я все понял. Этого достаточно, чтобы убедить редактора. Как вы и просили, в газете выйдет статья о том, что был найден анонимный свидетель, который знает правду о смерти наркомана, подозреваемого в убийстве.

– Если я опубликую все в газете, Тона решит, что свидетель – это его товарищ по университету.

– Я понимаю намерение вытащить восемнадцатого числа вашего жениха на улицу, но зачем в поисках улик влезать в его дом? Мне кажется, он уже все уничтожил.

– Он по натуре такой человек, любит оставлять себе сувениры на память.

Звучало странно. Тона любит оставлять себе сувениры? Они были в отношениях какое-то время, и она думала, что все о нем знает. От этой мысли становилось немного не по себе.

– Очень похоже на игру в карты, – сказал журналист.

Кёнэ открыла рот, словно хотела что-то сказать, но потом передумала. Журналист, записывая каждое слово как одержимый, ни на что не обращал внимания.

– А если он не увидит статью? Или увидит, но не придет. Что тогда?

– Придет. Я постараюсь сделать так, чтобы пришел, – ответила Кёнэ.

«19 апреля 1937 года

Тона смял лист газеты. Он и не надеялся, что с тех пор, как было заведено уголовное дело, будет возможность получать свежую прессу. Но его задела не устаревшая статья, а поведение Кёнэ, которая бросила ему эту газету, словно бродяге милостыню.

В комнате свиданий в самом углу сидел надзиратель, который следил за ними.

– Я читала твое признание, – сказала Кёнэ, поднимая газету.

Ей казалось, что оно было написано под давлением со стороны инспектора Сато. Он не скрывал радости, что смог арестовать этого докторишку, лишившегося алиби, а не зятя высокопоставленного чиновника.

По словам дежурного в общежитии, Тона покинул комнату в ночь убийства под предлогом поручения от профессора. Кроме того, инспектор добился показаний от товарищей того наркомана, которые утверждали, что Тона приходил к нему и они о чем-то договаривались. Полиция обнаружила там иглы для опиума.

Тона, понимая, что проиграл эту битву, смиренно признался в совершении преступления, вместо того чтобы сопротивляться, тем самым оградив себя от избиений и стараясь не ухудшать свое положение.

– Ты признался в убийстве бабушки и в нападении на мою ученицу, эту маленькую девочку.

Тона действительно признался в том, что напал на Чон Огёп, встретившись с ней в кабинете Кёнэ. Тогда он уже понимал, что она догадалась о его мотивах и причастности к убийству.

Районный суд вынес приговор: двадцать пять лет лишения свободы. Учитывая убийство трех человек и причинение тяжкого вреда здоровью ребенка, можно считать, что приговор был мягким. Следователи не смогли доказать его причастности к пожару, что также считается серьезным преступлением. Тона до последнего утверждал, что все загорелось от свечи, которая упала во время борьбы.

Кёнэ не оставляла в кабинете свечей. Но она не явилась в суд, чтобы опровергнуть его показания. Какая бы ни была причина: шок, чувство злобы или ощущение предательства, это сыграло на руку обвиняемому.

– Тебя что-то смущает в моем признании?

Тона делал вид, что для него это не особо важно, но в то же время постоянно думал о том, откажется ли Кёнэ подавать апелляцию в кассационный суд, если у нее не хватит сил сложить вместе все детали его признания. Если что-то пойдет не так, срок наказания не сократится, а, наоборот, увеличится.

Кёнэ сидела с хладнокровным видом совершенно без эмоций. От этого Тона испытывал еще больший дискомфорт. Лучше бы она кричала, спрашивала, почему он ее предал, злилась и плакала. Какая девушка может сидеть с таким лицом, понимая, что парень, с которым она провела восемь лет, оказался убийцей. Он не мог понять действий Кёнэ, отчего ненавидел ее еще больше.

– На твоем месте я бы не только отрицала поджог, но и факт нападения на двух жертв. В таком случае суд ограничился бы десятью годами лишения свободы.

Сидя за решеткой, Тона скривил какую-то нелепую гримасу и рассмеялся. Абсолютно непредсказуемая женщина. Надзиратель в углу угрожающе стучал по столу, пока Тона не отошел от решетки. Кёнэ сидела, скрестив руки на груди, и никак не реагировала.

– Ты и правда очень интересная личность, Кёнэ. Я знал с самого начала, что ты отличаешься от других. Ты пришла сюда дать мне этот совет?

Кёнэ покачала головой и едва заметно улыбнулась.

– У меня есть к тебе несколько вопросов.

– Если у меня будут ответы, я все расскажу. В память о наших отношениях.

Тона ласково улыбнулся. Он готов был доиграть спектакль по пьесе об их любовных отношениях. По сценарию Кёнэ хотела получить свою долю наследства, а он – заручиться твердой поддержкой. Ему всегда было интересно, знает ли девушка о том, что они просто играют свои роли. Глядя на нее сейчас, он мог было предположить, что Кёнэ все знала с самого начала.

– Если причиной убийства были долги, почему ты у меня не попросил помощи? Я никогда не говорила, что мне жалко для тебя денег.

– Но у тебя не так много средств, которыми можно воспользоваться до свадьбы. В итоге мне бы пришлось обратиться к твоему отцу или брату. А они и так были не в восторге от того, что я нищий. А если бы они узнали, что у меня еще и огромные долги… Наверняка помолвку бы сразу расторгли, и я не получил бы ничего.

Это было вполне разумное оправдание.

– Зачем ты устроил пожар в моем кабинете? Это же не входило в твои планы, – продолжила Кёнэ.

– Пожар в кабинете – случайность. Хорошо, давай представим, что пожар был подстроен. Тогда цель поджога – уничтожить все образцы и заставить тебя остаться в Корее. Может, я этого и хотел, находясь там, но тогда получается, что бабушку я убил заодно, пока решал вопрос с пожаром?

Глядя на дрожащие веки Кёнэ, как бы странно это ни звучало, он будто испытывал удовлетворение. Тона, чтобы случайно не наговорить лишнего, слегка прикусил язык.

Кёнэ отдышалась и посмотрела на надзирателя. Тот сидел с равнодушным видом, уставившись в газету.

– И напоследок еще один вопрос.

Тона неторопливо кивнул, будто приглашая ее продолжить. Кёнэ подошла ближе к решетке. Молодой человек спросил, не боится ли она, что он ее задушит. Тона прижался к решетке. У девушки была какая-то особая привлекательность. То же самое он испытал, когда она прошептала ему на ухо имя Ким Пхаллака в доме ее брата. Если бы он не знал, что журналиста, которому Кёнэ помогла в прошлом году на острове Тэчхондо, зовут Со Чжеха и не испытал бы эффект дежавю, прочитав имя автора статьи, можно было бы подумать, что они на тайном свидании.

Кёнэ что-то прошептала. Как тогда в доме ее брата. Так мягко, что посторонний человек мог бы принять ее слова за любовное признание своему избраннику.

– Почему ты думаешь, что я не замечаю твоей лжи?

Сердце сжалось, в висках громко застучало, но внешне Тона старался выглядеть спокойным.

– О чем ты? Я не понимаю.

– Ты медленно учишься. Позволь мне объяснить, хотя бы из уважения к нашей прежней любви. Говорить только часть правды – это тоже ложь.

Во рту пересохло. Он не мог догадаться, какую ошибку совершил, на чем прокололся.

Тона помнил дрожь тела, которая передавалась от веревки в ту ночь. То чувство, когда жертва отчаянно сопротивлялась, а потом обмякла. Он чувствовал, как тряслись от волнения руки, а сердце разрывалось в груди. Для начала он отправился за драгоценностями, чтобы изобразить ограбление. Вытаскивать часы, которые она успела проглотить, Тона решил после того, как перестанут дрожать руки.

Это был глупый поступок. Пока он бродил по комнате, открылись ворота и кто-то вошел. Он не знал, кто это был и сколько человек. Самая большая вероятность, что это ночной посетитель. Тона второпях побежал к забору, перелез через него и сбежал. Если бы он знал, что это пожилая дама, он бы и ее убил.

Тона всю ночь мучился, что не успел вытащить часы. Ему удалось ухватиться за ремешок, но часы остались на месте. На следующий день поручение профессора Сайто провести вскрытие трупа было настоящим везением. А также то, что все факты об этом деле он мог узнавать напрямую от Кёнэ. Но именно она привела его к краху.

– Знаешь, почему Сона хотела встретиться в ту ночь с моей бабушкой? Настоящую причину убийства? Почему Сона общалась с людьми, у которых в обычной жизни с ней не было точек соприкосновения? Твоим мотивом были не деньги, а что-то более опасное.

Бабушка, приехав в город, сразу отправилась в дом убитой. Это было настолько важно, что она не могла ждать до утра. И когда Ким Ёнсун пришла предупредить об опасности, Сона не удивилась. Она знала, кто и почему сейчас выжидает удобного случая.

Ким Ёнсун говорила, что, когда они были подругами, она показывала девушке медицинские записи работников универмага. Санитарно-эпидемиологическая служба генерал-губернаторства уделяла большое внимание «гигиене населения». Здесь был один очень интересный момент. Список, к которому Сона проявила такое внимание, состоял полностью из фамилий чернорабочих небольшой компании, которых объединяло одно общее дело. Когда погибла ее подруга, все эти люди, на тот момент проживавшие в общежитии неподалеку от места преступления, сразу попали в список подозреваемых.

Когда Сона получила предупреждение об опасности, она через свою домработницу передала несколько важных документов и их копии адвокату Чхве. Девушка намеренно не рассказывала об этом поручении полиции. Среди документов, переданных адвокату, была та самая рукопись, которую так упорно искал Морияма. Как я выяснила, Сона требовала вовсе не деньги. Она хотела получить записи о состоянии здоровья некоторых людей.

Морияма мог это сделать через свои связи в фармацевтической компании. Он постоянно был в стрессе, потому что никак не мог найти информацию по нескольким высокопоставленным чиновникам. В итоге ему это удалось, но к тому времени Сона уже была мертва.

Все эти люди навещали ее убитую подругу, когда та еще работала кисэн в трактире. Сона искала убийцу девушки. Она продолжила расследование, обнаружив в нем много интересного.

Зачем было забирать часы? Это был вопрос, не требующий ответа. В Америке в криминологии уже выдвинута гипотеза, пока не подтвержденная практикой, о том, что некоторые преступники хотят забрать с собой с места преступления так называемый сувенир. Вопрос был только в том, какие именно преступники.

Однажды преступившие закон такое делать не будут. Им нет необходимости разделять для себя преступления, совершенные один или максимум два раза. Сувениры забирают те, кто планирует свои злодеяния, совершают их несколько раз, не останавливаясь после первого. Те, кто, совершив убийство, убивает снова, а потом ищет новую жертву.

– В твоем ящике с двойным дном была прядь волос и женское украшение. Сона была не первой жертвой? Ее убитая подруга… Не секрет, что у твоего отца была вторая семья. Жить с кисэн не такой уж и грех. Она была любовницей твоего отца. Сона дружила с ней. Но девушку убили именно в тот год, когда умерли твои родители.

– Не пойму, на что ты намекаешь, – резко среагировал Тона.

– Я не намекаю. Я уточняю. Сона знала, что ты уже однажды совершил преступление. У нее были доказательства. Ты убил ее, чтобы заполучить эти доказательства, а не из-за денег.

На теле первой убитой девушки были обнаружены следы зубов. Полиция назвала это половым извращением и начала проверку с рабочих, проживающих неподалеку. Основанием к таким действиям было лишь то, что они простые работяги или обычные корейцы, необразованные мужланы с подобными наклонностями. Но расследование ни к чему не привело. Скорее всего, это и входило в планы преступника.

Не существует двух одинаковых зубных рядов. Так же, как и отпечатков пальцев. В Корее судебная система была только в стадии своего зарождения, и поэтому полицейские фиксировали описания отпечатков зубов, но не думали использовать их в качестве доказательств. Сона действовала самостоятельно. Не выбирая способов и средств, она добыла больничные карты всех подозреваемых и в итоге нашла того, кому принадлежали отпечатки зубов на теле девушки.

Тона слегка улыбнулся за решеткой:

– А ты и правда умная.

Кёнэ нахмурилась и ответила:

– Как же быстро ты это понял.

– Это не сарказм. Мы плохо расстались, но я действительно искренне любил тебя. Пусть даже и совсем чуть-чуть.

Это была одна из главных причин ее беспокойства. Она никогда не отвечала Тона взаимностью. Кёнэ испытывала умиротворение рядом с ним, они писали друг другу письма, потом случилась эта помолвка, на которую она согласилась под давлением брата. Девушка очень надеялась, что когда-нибудь изменит свое отношение к этому молодому человеку. Но все это было до того, как Тона совершил то, за что оказался за решеткой.

– Мне очень неловко. Я не могла ответить тебе взаимностью. Но теперь я поняла. Это не потому, что я черствая и бездушная. Проблема в тебе.

Тона молчал с застывшим лицом. Кёнэ сидела, сжав ладони в кулаки. Она была рада, что он их не видит из-за цементной стены.

– Ты очень жалок. Все это время пытался мне угодить. Так назойливо намекал на свадьбу. Пытался убедить мою семью принять наши отношения. Как я понимаю, не из-за большой любви ко мне, а ради возможности стать частью богатого клана. Не хочу даже спрашивать, за что ты ненавидел подругу Соны. Причина очевидна. Может, это ненависть к себе самому?

Тона чувствовал себя подавленным, лицо скривилось в презрительной гримасе от всех этих слов. Вдруг промелькнуло некое чувство освобождения. Кёнэ поняла, что ненавидит этого человека. Несколько раз повторила она про себя эти слова, и в этом теперь была ее сила.

– Не имея ни гроша за душой, испытывая страх перед отцом, ты убил человека, выместив свою злобу. Скольких ты еще мог убить? На самом деле меня не волнует, сколько еще жертв на твоем счету. Ты глупый, невежественный дурак.

– Пять человек, – ответил Тона сквозь зубы. Белые, ровные стиснутые зубы. – Обычно я отрезал прядь волос. В этот раз появилось что-то интереснее, и я решил это забрать. Если не считать тех двух и Ким Пхаллака, в итоге получается пять человек. Их можно не объединять в одно дело. Сколько бы лет ни прошло, я выйду отсюда, найду тебя, и тогда их будет шесть.

Кёнэ на мгновение задержала дыхание, а потом разразилась смехом.

Получив предупреждение об опасности, Сона отправила адвокату медицинские записи убийцы и копии отчетов по происшествию. Тона не знал о существовании копий, но осознавал такую возможность. Даже после того, как документы исчезли, он все бродил по дому. И когда висел на окне в доме Мориямы, ждал, пока он сожжет все документы.

Кёнэ понимала, как можно использовать копии, попавшие к ней в руки.

– Насколько я понимаю, в полиции составили признание, основанное на лжи. Но сейчас вскроются факты остальных убийств, и тогда тебе грозит смертная казнь или пожизненное заключение.

Кёнэ встала и собиралась выйти из комнаты, но потом вдруг о чем-то задумалась и заговорила вновь, как ни в чем не бывало интересуясь самочувствием собеседника:

– Живот не болит?

Тона злобно посмотрел на нее. На животе все еще была повязка. Именно сюда вошел американский складной нож. Если бы не прибежал журналист, Кёнэ могла оказаться в соседней камере.

Кёнэ и Тона молча смотрели друг на друга. Оба прекрасно понимали ситуацию, и каждый знал, что их глубина и степень понимания находятся на одном уровне. Тона повернул руку, закрыл дверь, большим пальцем нажал кнопку и запер замок. Обратной дороги не было.

Он мог сбежать, убедить Кёнэ или придумать оправдание. Среди всех возможных вариантов он выбрал иное – напасть на Кёнэ. Она должна была ответить тем же.

В этой крохотной комнате невозможно было избежать столкновения. Тона был выше ее на двадцать сантиметров и крупнее. Для него было странным, что Кёнэ не испугалась и не пытается сбежать. Она стояла ровно, наблюдая за каждым движением бывшего жениха. Кёнэ понимала, что последнее слово будет за ней, но не хотела в этой ситуации поворачиваться к противнику спиной. Таких случаев больше не представится. Ее уникальным преимуществом было и то, что никто не знал, что она принесла с собой. Ощутив неловкость, Тона внимательно наблюдал за ее поведением и вдруг остановился на мгновение. Дальше было как в плохой дешевой пьесе – грустное лицо и мягкий, вкрадчивый голос.

– Кёнэ, есть способ все вернуть?

«Есть, – подумала Кёнэ. – Если женщины, которых ты убил, воскреснут, можно будет все вернуть». Кёнэ молча посмотрела на молодого человека. Он глубоко вздохнул, словно и правда искренне сожалел о сделанном.

– Да, наверное, ты права.

В этих словах звучало полное понимание происходящего, роль доброго и заботливого жениха на этом закончилась. Он подбежал к Кёнэ и схватил за горло. Огромные, огрубевшие руки с силой давили на артерию. Он сбил девушку с ног и повалил на пол. Голова и спина, казалось, треснут от боли. Но это были мелочи по сравнению с тем, что она не могла дышать.

Кёнэ понимала, как ей повезло, что Тона начал действовать именно так, как она и предполагала. Сона умерла от удушения, ее подруга тоже. Все предполагаемые жертвы, за исключением пожилой Чон Огёп и юной спутницы Кёнэ, были задушены или как минимум имели следы удушения на теле. Привычки не исчезают так просто. Пока Тона душил Кёнэ, их тела сблизились. Они стали похожи на любовников, как когда температура тел смешивается в одной точке. Легкие с трудом наполнялись воздухом, по щеке скользило горячее влажное дыхание.

Тона был настолько поглощен происходящим, что на мгновение забылся. Кёнэ старалась не замечать боль во всем теле, затрудненность дыхания и боль в сердце. Она выхватила из кармана складной нож и вонзила его в противника.

Тона не понял, что произошло. Но тело отреагировало сразу. Он тут же рефлекторно отпрянул от боли, выдохнул и сделал еще шаг назад. Кёнэ одной рукой убрала его ослабленную руку, другой выдернула нож. Из раны заструилась кровь и окрасила одежду. Тона, шатаясь, упал на пол.

Было больно. Тот самый нож, которым они разрезали веревки, когда ставили ловушки для насекомых, ветки деревьев и лозу, иногда толстые кожаные ремешки шлемов. Такие ножи могли иметь при себе рабочие, которые выходили на работу в ночные смены и шли на завод по ночным переулкам, а также девушки, которые жили в домах с тонкой дверью и решетками.

Тона весь съежился, отчаянно пытаясь закрыть рану, из которой текла кровь. Кёнэ восстановила дыхание и теперь смотрела на него с презрением.

Она промахнулась. Хотела ударить по почкам. Если задеть артерию, при существующем уровне медицины у пострадавшего не будет шансов. Взгляд девушки, переполненный гневом и волнением, остановился на бледной шее жертвы. Сонная артерия пульсировала, посылая кровь к голове. Кёнэ снова достала нож. Приближаясь к убийце, она ощущала лишь бешеный стук своего сердца. Все окрасилось алым, будто глаза налились кровью.

Кёнэ не видела, что дверь открылась, потому что стояла к ней спиной. Чжеха, оценив обстановку, тут же схватил девушку за руку.

Он дышал с трудом. Характерным признаком его болезни было постоянное ощущение удушья. В результате осложнений, полученных во время работы с полицией в качестве консультанта, он не выдержал физических нагрузок. Он знал, что легкие могут не выдержать, но примчался сюда как сумасшедший. Попытался схватить руку Кёнэ, но сил уже не было.

– Не смейте! – едва успел произнести Чжеха.

Обливаясь потом и тяжело дыша, он склонил голову, но не отпускал руку. Он всем телом повис на руке Кёнэ. Ее рука была в крови, словно грязь облепила со всех сторон. Но грязной казалась не рука, а сама кровь.

Чжеха медленно отдышался. Пока он вытаскивал нож из рук Кёнэ, все происходящее казалось ему чем-то нереальным и даже странным.

Май 1937 года

– Хан Кёнэ? – кто-то окликнул ее возле больницы.

Кёнэ молча смотрела на свои руки. Прошло довольно много времени с тех пор, как она помыла руки, но раздражение не проходило уже несколько недель. Она думала о том, насколько меньше или больше было бы это раздражение, если бы Чжеха не вмешался и она бы довела дело до конца.

После того как Тона был арестован, Окхва пришла в себя. Ее тетушка уже приезжала к ней несколько раз, и они долго разговаривали. Окхва согласилась на встречу с отцом. Главным условием было то, что он не будет мешать ее поступлению в школу. Отец очень переживал и мучился мыслями, что Окхва не захочет его видеть даже после происшествия. Потом он передал через свою старшую сестру письмо для дочери. Кёнэ мельком видела содержание. Оно было переполнено мольбами о прощении и сердечной болью, настолько, что не хватило места написать про разрешение на учебу.

– Нет таких родителей, которые могли бы победить своих детей, – сказала хозяйка гостиницы, вздыхая.

Кёнэ понимала, что эта женщина очень привязалась к своей юной постоялице. Не понимала почему, но это было так. Цвели тополя, и пух летал повсюду, как снег. Человеком, который позвал Кёнэ, была Ёнсун.

– Что-то случилось? – озабоченно спросила девушка.

Ёнсун помогала ей следить за женихом, но она была ей так же неприятна, как отец Окхвы. Иногда встречаются в жизни люди, с которыми у вас полная несовместимость. Ёнсун была одной из них.

– Я просто пришла узнать, как у тебя дела.

Кёнэ чуть было не сказала вслух, что они не в тех отношениях, чтобы интересоваться, как дела. Вместо этого она дважды кивнула, демонстрируя, что все хорошо.

– Сожалею, что так все получилось. Предательство – это всегда больно. Особенно от человека, которому доверял, – продолжила Ёнсун, явно ощущая неловкость.

Доверие. Кёнэ казалось, что их отношения не были построены на доверии. Их связывала не любовь, а привязанность. Может быть, тогда, восемь лет назад, между ними и вспыхнуло чувство влюбленности, но со временем оно исчезло, не выдержав испытания расстоянием. А предательство убило его окончательно.

– Со мной все хорошо, правда.

Кёнэ не хватало сил, чтобы убедить даже саму себя. Ёнсун просто кивнула и предложила пройтись. Повод отказать сразу на ум не пришел, поэтому пришлось идти.

Ёнсун знала безлюдные места. Кёнэ предположила, что она пока не избавилась от привычки избегать людей, хотя город знала очень хорошо.

– Представляю, какой у тебя в голове кавардак…

И она была права. Но не из-за предательства жениха. С этим Кёнэ разберется. Образцы и материалы, которые хранились в гостинице, превратились в гору пепла. Спальня хозяйки находилась на первом этаже и поэтому не сильно пострадала в пожаре, кроме того, все ее имущество было застраховано. Но страховка не включала имущество постояльцев. Даже если бы можно было компенсировать что-то деньгами, старания Кёнэ были уже бесполезны.

Невозможно начать все сначала. Как только Тона арестовали, старший брат перестал отправлять ей деньги, а американский профессор прислал телеграмму, в которой просил поторопиться с результатами исследований. Кёнэ не обратила внимание на опасность остаться без средств к существованию, но на телеграмму отреагировала и написала ответ. Короткий текст на английском языке объемом в десять символов вчера ночью отправился в Японию, а оттуда – уже через Тихий океан. Это были ее последние деньги.

– В общих чертах я знаю ситуацию и хочу помочь, если ты не против.

– Мне?

– Думаешь, мне нельзя доверять? – сказала Ёнсун резко.

– Не то чтобы я вам не доверяю. Вот только… – заговорила Кёнэ, словно оправдываясь.

Она не могла себе даже представить, зачем и как Ёнсун будет ей помогать. Но об этом умолчала.

– Можешь пожить у меня, – коротко ответила Ёнсун.

Кёнэ нахмурилась.

– У меня пока есть где жить.

– Я слышала, что у тебя испортились отношения с братом.

Что правда, то правда. Двенадцать лет назад завещание дедушки вступило в силу. Кёнэ отправили учиться в Америку. Все знали, что старший брат сделал для этого все, что было в его силах. Глава семейства просил не жалеть средств на обучение его внучки. Но это не означало пожизненное содержание.

Кёнэ пока ни о чем не думала. Ни о том, что Чон Огёп ушла из дома сразу после смерти деда, словно ее выгнали оттуда. И это несмотря на то, что на момент смерти она была самым близким ему человеком. Ни о том, что ее учеба до сегодняшнего дня была возможна только благодаря тому, что отец строго следовал последней воле деда, прописанной в завещании. Все это помогло Кёнэ выстоять в непростой ситуации. Но она была как будто под гипнозом.

– Я не переживаю по этому поводу. Наши отношения никогда не были хорошими.

– Тогда тем более переезжай ко мне. Мой племянник приедет на лето. Очень хороший молодой человек. Не пьет, с женщинами ведет себя прилично. Работает в Шанхае. Думаю, вы найдете общий язык.

Кёнэ многое хотелось сказать, слова вертелись у нее на языке. Такое ощущение бывает летом, когда идешь по проселочной дороге и неожиданно в рот попадает рой мошкары. Она понимала, о чем думала Ёнсун, но в какой-то момент ей вдруг стало очень смешно. Может, потому, что она долго сдерживала себя, и теперь полилось все то, что Кёнэ не собиралась говорить.

– Я не понимаю, почему вы… – произнесла вдруг она.

«Почему вы меня не понимаете?» – хотела сказать Кёнэ, но сдержалась. Ведь она тоже не понимала поступков Ёнсун. Она предлагает брак как универсальное решение проблемы, но сама даже представить не может, что чувствует и как живет молодая женщина, которая разорвала отношения с семьей.

Глядя на лицо своей собеседницы, Кёнэ сожалела о том, что не смогла промолчать. Она выглядела очень грустной. Не злой, не расстроенной, а именно грустной. Такой, словно пыталась за раз пережить и почувствовать все, что произошло. Было видно, как она страдает.

Выдержав паузу, Ёнсун заговорила:

– Чхонхи тоже говорила, что не понимает меня. Когда слушала мою историю, как я ткнула парня в лицо шпилькой, когда училась в Японии. Там был один студент, который по пятам ходил за мной. Ему было все равно, что я замужем, он продолжал настойчиво писать мне письма. Умолял встретиться хотя бы раз. А если нет – покончит с собой. Я никак не реагировала. Закончив учебу, я вернулась домой и обо всем забыла. Знаю, у тебя нет детей, но ты представь. Моя единственная дочь, которую я вынашивала под сердцем, в один прекрасный день приводит мужчину, за которого якобы собралась замуж. Он работает учителем в школе-интернате. А теперь подумай и скажи, какое отношение он имел к тому юноше, что преследовал меня в Японии?

Ёнсун говорила шепотом, казалось, что ей трудно дышать.

– Я старалась понять, но когда мы остались вдвоем, он показал, что ничуть не изменился, и сказал, что полюбил мою дочь, потому что любит меня. Это так романтично. Чхонхи не могла понять, почему я молчала. Она говорила, что я должна была рассказать всю правду. И если я не смогу, она сделает это за меня. Но моя девочка была такая юная. И я не могла даже представить, что будет с моей семьей, если об этом узнают. К счастью, муж все это прекратил еще до того, как вышла статья. Но я была очень зла на Чхонхи.

В этом не было ничего удивительного. Кто-то наверняка сказал бы, что это отсроченное чувство вины за то, что я тогда отказала ему. Кто-то говорил бы, что надо утешить и понять его. А кто-то отпустил бы похабную шутку о любовном треугольнике, когда мужчину что-то связывает и с матерью и с дочерью.

– Мне очень жаль, – выдавила из себя Кёнэ.

Они шли по тропинке от больницы к лесу. По мере того как они поднимались, высаженные вдоль аллеи тополя постепенно сменялись дубами и березами. Дойдя до поворота, Кёнэ предложила передохнуть – казалось, что ее спутница вот-вот упадет без сил. Они сели рядом на большой гладкий камень.

– Мне искренне жаль, если мое предложение тебя оскорбило. Мне кажется, что я стараюсь, но в глазах таких молодых девушек, как ты и Сона, могу казаться странной.

Кёнэ вдруг поймала себя на мысли, что Ёнсун назвала Чхонхи не ее сценическим именем.

– В день, когда умерла Сона, я отказалась помогать, скорее всего, из-за ревности. Все, что я делала, было таким незначительным – не то что ты. На твоей стороне наука, медицина, все имеет смысл и значение.

Изобразительное искусство было единственной доступной сферой для женщин в Корее. Картины не угрожали их репутации. У Кёнэ вновь возникло желание что-то сказать. И в этот раз она не сдержалась.

– Учеба за границей – это больше развлечение, чем опыт.

Ёнсун странно на нее посмотрела и произнесла:

– Ты это о чем?

– Настоящая наука – как государство с четкими границами и территориями. Попасть в лабораторию было само по себе непросто. Найти интересную стоящую тему – еще сложнее. Я занималась лишь тем, что ловила насекомых, делала образцы и делила их на виды. Нельзя сказать, что другие этого не делали, но я всегда была в списках, потому что у меня тонкие руки и хорошее зрение. Это занятие отнимает много времени и сил, но особого внимания на тебя не обращают.

– Всем бывает трудно.

– Знаете, как меня называли? – спросила Кёнэ в ответ.

– Конечно.

– А почему?

– Когда я впервые услышала, подумала, что тебя так называли, потому что ты любишь желтый цвет в одежде. Потом решила, что это из-за пчел.

Кёнэ рассмеялась.

– В университете те, кто придумал мне это прозвище, тоже рассказывали эту версию. Когда корейцы меня об этом спрашивали, я тоже предпочла эту историю правде. Думаю, слушать про желтых пчел приятнее, чем про то, что меня так называли, потому что я кореянка.

Во взгляде Ёнсун промелькнуло понимание, и она тяжело вздохнула и прошептала себе под нос:

– Нелегко тебе было.

– Да, нелегко, – резюмировала Кёнэ. – Меня не расстроило ваше предложение. Я обязательно к вам загляну, пока буду в Корее. Знакомить меня с племянником не обязательно.

– Собираешься пробыть еще какое-то время в городе?

– Нет. Пока я здесь, семья будет контролировать каждый мой шаг. Я уеду. Если не в Америку, то в Пхеньян. Меня пригласили учителем в школу для девочек. Но жизнь на этом не заканчивается. Это лишь остановка на время, но не навсегда. Надо немного подождать.

Так думала Кёнэ.

Легкий ветерок колыхал густую зелень. Вокруг было очень тихо, когда даже насекомые в траве еще спали. Ёнсун молча сидела. Кёнэ, спускаясь по склону, остановилась на какое-то мгновение, чтобы насладиться этим умиротворением, прежде чем снова начать жить.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Остров в Желтом море, близ которого проходит Северная разграничительная линия, отделяющая территорию КНДР от территории Республики Корея.

Корейская обувь с коротким заостренным носом; напоминает современные балетки, но отличается более твердой формой.

Историческое название Республики Корея в период японской оккупации, продлившейся с 1910 по 1945 год.

Артистки, обученные пению, музыке, танцам и ведению бесед с целью развлечения мужчин из высших классов; могли оказывать интимные услуги. Для того чтобы стать кисэн, нужно было пройти обучение в специальной школе. В прежние времена в такие школы девочек могли продать, чтобы поддержать жизнь в бедной семье. Обычно это делали представители особого низкого класса – чхонмин – или разорившиеся свободные люди.

Историческое название Сеула, столицы Южной Кореи, использовавшееся в период японской оккупации.

Один из так называемых пяти северных островов в Желтом море, рядом с которыми проходит Северная разграничительная линия. В настоящее время находится очень близко к границе с Северной Кореей.

Одна из трех газет (совместно с «Чосон Ильбо» и «Чунан Ильбо»), основанных японской колониальной администрацией в 1920 году в рамках политики «культурного управления». Во времена японской оккупации придерживалась умеренно правых взглядов.

Реформы Кабо (1894–1896) представляли собой масштабные преобразования в корейском государстве Чосон, инициированные в ответ на восстание Тонхак и усиленные влиянием Первой японо-китайской войны. Ключевым политическим итогом стало провозглашение полной независимости Кореи от Китая и утверждение абсолютной власти короля Коджона. В социальной сфере реформы отменили рабство и сословное деление, ввели минимальный возраст для брака, установили всеобщую воинскую повинность и запретили пытки. Среди административных новшеств: использование национального алфавита хангыль в документах, а позднее, в 1896 году, переход на григорианский календарь и основание почтовой службы. Однако несмотря на прогрессивный характер, реформы проводились прояпонским правительством и в конечном счете способствовали усилению влияния Японии в регионе.

Универмаг, основанный в районе Чонно в 1931 году. Из пяти крупнейших магазинов в Кёнсоне этот был единственным, которым управлял кореец. – Прим. автора.

Обжаренные в масле лепешки из бобовой основы с добавлением острой капусты кимчи и мяса.

Народное восстание корейцев против японской колониальной оккупации. Было подавлено японской армией и привело к смене политики, выразившейся в так называемом культурном управлении.

Ким Кичжин (29 июня 1903 – 8 мая 1985) – поэт и критик периода японской оккупации. Также был известен под псевдонимом Пхальбон, а не под своим настоящим именем. Будучи писателем с социалистическими взглядами, внес вклад в создание KAPF (Корейская ассоциация пролетарских художников), но в период японо-китайской войны (1937–1941) проявил прояпонские настроения, поддерживая политику генерал-губернаторства и войну на Тихом океане. – Прим. автора.

Искуственный международный язык, созданный польским ученым Л. Л. Заменгофом в 1877 году. Он положил начало движению эсперанто, цель которого наладить взаимопонимание между народами, говорящими на разных языках, а также национальное освобождение, борьба с дискриминацией и построение мирных отношений. – Прим. автора.

Чарльз Батлер (1571–1647) – английский писатель, священник и исследователь. Известен как «отец английского пчеловодства». Его наиболее известная работа – «Женская монархия»; в ней он изложил экологию пчелиной матки в пчелиной колонии. Он наблюдал за пчелами, производящими воск в местах его выделения. Он один из первых ученых, кто утверждал, что пчелиная матка – самка. – Прим. автора.

Последними правителями Чосона были Коджон и его сын Сунджон. Ходили слухи, что причиной смерти Коджона, который отрекся от престола в пользу сына, стало отравление японцами. Сунджон стал последним императором Чосона и, подписав в 1907 году Новый японо-корейский договор о сотрудничестве, формально лишил себя и страну всех юридических прав. По его доверенности в 1910 году премьер-министром Ли Ванёном был подписан Договор о присоединении Кореи к Японии, что положило конец правлению династии Чосон. День смерти Сунджона в 1926 году стал поводом к появлению Движения 10 июня – череды студенческих демонстраций против японской оккупации.

Конструкция в форме палатки, используемая для отлова летающих насекомых. Палатка, закрепленная на земле, собирает насекомых в цилиндр с инсектицидом. Была изобретена Рене Малезом в 1934 году. – Прим. автора.